Жорж Сименон

Маньяк из Бержерака. Дом судьи. Мегрэ и человек на скамейке

Le fou de Bergerac

© 1932 Georges Simenon Limited, all rights reserved

La Maison Du Juge

© 1940 Georges Simenon Limited, all rights reserved

Maigret et l’homme du banc

© 1952 Georges Simenon Limited, all rights reserved

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2012

Маньяк из Бержерака

Глава 1

Пассажир, который не мог уснуть

Случайности на каждом шагу! Еще накануне Мегрэ и сам не знал, что его ожидает дорога. Впрочем, наступило время, когда Париж становился ему в тягость: месяц март с легким привкусом весны, с ярким и уже хорошо пригревающим надоедливым солнцем.

Мадам Мегрэ на пару недель отправилась в Эльзас к сестре, которая ожидала ребенка.

В среду утром комиссар получил письмо от бывшего коллеги по судебной полиции, два года назад ушедшего на пенсию и обосновавшегося в Дордони.

«…Имей в виду, что, если тебя занесет каким-нибудь ветром в наши края, ты обязательно должен провести несколько дней у меня. Моя старенькая служанка перестает ворчать только в том случае, когда дом полон гостей. Кстати, начинается сезон ловли лосося…»

Незначительная деталь заставила Мегрэ задуматься: приятель использовал для письма бланк; сверху на нем была изображена небольшая усадьба, украшенная двумя круглыми башенками. Рисунок сопровождался надписью: Ля Рибодьер, Виллефранш-в-Дордони.

В полдень из Эльзаса позвонила мадам Мегрэ. Она сообщила, что роды ожидают ближайшей ночью, и добавила:

– Можно подумать, что наступило лето… В садах расцвели деревья!

Случай… И снова случай… Немного позже Мегрэ заглянул в кабинет шефа, чтобы немного поболтать.

– Кстати… Вы еще не побывали в Бордо с проверками, о которых у нас как-то был разговор?

Пустяковое дельце. Ничего срочного. При случае Мегрэ нужно было съездить в Бордо, порыться в городском архиве.

Невольная ассоциация: Бордо – Дордонь.

В это мгновение солнечный луч упал на хрустальный шар, служивший шефу пресс-папье.

– Отличная мысль! Я как раз закончил все дела…

* * *

Вечером он сел в поезд на вокзале Орсэ, взяв билет первого класса до Виллефранш. Кассир предупредил его, чтобы он не забыл о пересадке в Либурне.

– Если, конечно, вы не окажетесь в спальном вагоне, который прицепляют к другому составу на станции пересадки…

Мегрэ не обратил внимания на эти слова. Полистав газеты, он отправился в вагон-ресторан, где и просидел до десяти вечера.

Вернувшись в купе, он увидел, что занавески задернуты и включен ночник. Оба сиденья оккупировала пожилая супружеская пара.

Он обратился к проходившему мимо проводнику:

– У вас, случайно, не найдется свободного спального места?

– В первом классе нет… Хотя, думаю, во втором найдется местечко. Если, конечно, вам все равно…

– Черт возьми, еще бы!

Через минуту Мегрэ уже тащил свой саквояж по коридорам. Проводник распахивал одну дверь за другой, пока наконец не обнаружил купе, в котором оказалась занятой только верхняя полка.

Здесь тоже были задернуты занавески и горел ночник.

– Включить вам верхний свет?

– Спасибо, не нужно.

В купе царит влажная, почти тропическая жара. Откуда-то доносится негромкий свист, похожий на утечку пара из дырявой трубы отопления. Кто-то ворочается на верхней полке, ворочается и громко вздыхает.

Комиссар разувается, стараясь не шуметь, снимает куртку и жилет. Едва улегшись, он достает котелок и прикрывает им голову, потому что его беспокоит легкий сквозняк, дующий невесть откуда.

Трудно сказать, заснул ли он. Во всяком случае задремал. На час, может, на два. Все это время он наполовину бодрствовал. В полусне им постоянно владело чувство тревоги. Может быть, из-за жары, с которой боролся сквозняк?

Нет, скорее, из-за человека наверху, который не переставал ворочаться.

Сколько раз в минуту он переворачивался с боку на бок? А ведь он находился как раз над головой Мегрэ. При каждом его движении Мегрэ хотелось заткнуть уши.

И дыхание у него было тяжелым, словно у больного.

В итоге раздраженный Мегрэ поднялся и вышел в коридор, где принялся шагать взад-вперед. К сожалению, в коридоре было слишком холодно.

Снова купе, снова полусон, искажающий мысли и ощущения.

Впечатление полной оторванности от окружающего мира. Погруженность в атмосферу кошмара.

Кажется, человек на верхней полке приподнимается на локте и наклоняется, чтобы рассмотреть попутчика.

В то время как Мегрэ не находит в себе мужества, чтобы пошевелиться. Полбутылки бордо и две рюмки дорогого коньяка, выпитые в вагоне-ресторане, свинцовым грузом лежат в желудке.

Ночь кажется бесконечной. На остановках до купе доносятся смутные голоса, шаги в коридоре, хлопанье дверей. Начинаешь волноваться, двинется ли поезд дальше.

Кажется, что человек наверху плачет. Временами он перестает дышать. Потом неожиданно начинает сопеть. Переворачивается. Сморкается.

Мегрэ жалеет, что не остался в своем купе первого класса вместе с пожилыми супругами.

Он засыпает. Потом просыпается. Снова засыпает. Он больше не может терпеть. Он кашляет, чтобы прочистить горло.

– Прошу вас, постарайтесь вести себя потише.

Ему неловко, потому что голос звучит гораздо резче, чем хотелось бы. А если человек просто болен?

Тот не отвечает. И не двигается. Вероятно, он изо всех сил старается избежать малейшего шума.

И у Мегрэ внезапно мелькает мысль: действительно ли это мужчина? Ведь это вполне может быть и женщина. Он же не видел своего соседа! Его невозможно разглядеть в узком пространстве между полкой и потолком вагона.

Жара становится удушающей. Мегрэ пытается отрегулировать радиатор, но тот явно испорчен.

Уф! Только три часа ночи.

На этот раз он должен уснуть!

Но сна ни в одном глазу. Он нервничает почти так же, как его попутчик. И выжидает.

Ладно! Он попробует еще раз…

И Мегрэ заставляет себя дышать равномерно и считает до пятисот, надеясь погрузиться в сон.

Но мужчина на самом деле плачет! Возможно, он приезжал в Париж на похороны! Конечно, все может быть иначе – это бедняга, работающий в Париже и получивший плохую весть из провинции: его мать больна, а может быть, даже скончалась… Или что-то с его женой… Мегрэ чувствует угрызения совести: он был так груб с ним… Кто знает? Иногда к поезду прицепляют катафалк…

А тут еще сестра жены в Эльзасе, которая вот-вот должна родить! Надо же – три ребенка за четыре года!

Мегрэ спит. Поезд останавливается, потом снова трогается. С оглушительным грохотом он проносится по металлическому мосту, и Мегрэ внезапно открывает глаза.

Он лежит неподвижно, уставившись на свисающие перед ним ноги. Человек на верхней полке сидит. Он зашнуровывает туфли, стараясь избежать малейшего шума. Сейчас Мегрэ впервые видит хоть что-то, относящееся к соседу по купе. Несмотря на тусклый свет ночника, он замечает, что у того лакированные туфли, частично закрывающие голень. А вот носки у него из серой шерсти и, похоже, ручной вязки.

Человек замирает. Может быть, он прислушивается к дыханию Мегрэ, изменившему ритм? Комиссар снова начинает считать.

Но ему это плохо удается, потому что он заинтересованно смотрит на руки, завязывающие шнурки. Они дрожат так сильно, что человеку приходится несколько раз начинать один и тот же узел.

Поезд, не останавливаясь, проскакивает какую-то небольшую станцию. Сквозь занавески видно мелькание фонарей.

Человек спускается! Происходящее все больше и больше напоминает кошмар. Он мог бы спуститься обычным способом, но, по-видимому, опасается получить еще один выговор и поэтому все усложняет. Его нога долго пытается нащупать приставную лесенку. Несколько раз он рискует сорваться. Наконец, он внизу, повернувшись спиной к комиссару.

Выходит из купе, забыв закрыть за собой дверь, и устремляется по коридору.

Если бы не открытая дверь, Мегрэ, конечно, попытался бы воспользоваться возможностью уснуть. Но ему приходится встать, чтобы закрыть ее. И он смотрит в ту сторону, куда побежал мужчина.

Он едва успевает накинуть куртку, забыв про жилет.

Потому что незнакомец в конце коридора распахнул двери вагона. И сделал это не случайно! В этот момент поезд притормаживает. Сбоку от железной дороги тянется лес. Редкие облака освещены спрятавшейся за них луной.

Скрежещут тормоза. Поезд значительно снизил скорость: с восьмидесяти километров до тридцати, если не меньше.

Мужчина прыгает – и исчезает за склоном насыпи, по которой он, должно быть, съехал на спине. Мегрэ, не теряя времени на размышления, прыгает следом. Поезд в это время еще больше замедлил ход, и он ничем не рискует.

Мгновение в пустоте. Он падает на бок и катится вниз. Сделав несколько оборотов, останавливается, уткнувшись в ограду из колючей проволоки.

Красные огни удаляются, грохот колес затихает.

Комиссар ничего не повредил. Он встает. Попутчик лежит метрах в пятидесяти от него. Похоже, что он пострадал сильнее, потому что только сейчас начинает с большим трудом подниматься на ноги.

Совершенно нелепая ситуация. Мегрэ не понимает, какая сила заставила его выпрыгнуть из поезда, в котором его вещи продолжают мчаться к городку Виллефранш в Дордони. Он ведь даже не представляет, где очутился!

По сторонам видны деревья – похоже, это большой лес. За кустами едва заметна светлая полоса дороги.

Но почему мужчина не шевелится? Можно только различить, что он стоит на коленях. Может быть, он увидел своего спасителя? Или покалечился?

– Эй, вы!.. – кричит Мегрэ, пытаясь нащупать револьвер в кармане куртки.

Он не успевает достать его. Ослепительная красная вспышка. И он ощущает удар в плечо еще раньше, чем слышит выстрел.

Все продолжалось доли секунды. Человек вскакивает на ноги, бежит через заросли, пересекает дорогу и исчезает в темноте. Мегрэ разражается проклятиями. У него на глазах выступили слезы, но не от боли, а от удивления, бешенства, растерянности. Все произошло так быстро! И теперь он оказался в таком жалком положении!

Он роняет револьвер и наклоняется за ним. Его лицо искажает гримаса боли из-за раны в плече.

Вернее, дело несколько в другом: он ощущает, как при каждом биении сердца струйка крови вытекает из перебитой артерии.

Он не решается гнаться за мужчиной. Он вообще не осмеливается шевельнуться. И он даже не в состоянии подобрать свой револьвер.

Влажные виски, горло перехвачено судорогой. Его рука поднимается к плечу и наталкивается на что-то липкое. Он сжимает плечо и старается нащупать артерию, чтобы остановить кровотечение.

Сознание Мегрэ затуманивается, и ему кажется, что поезд остановился в километре от него и стоит, стоит очень долго. Это тревожит его, и он напряженно вслушивается в наступившую тишину.

Чем может помочь ему остановка поезда? Тишина пугает, словно внезапно возникшая вокруг него пустота.

Наконец стук колес возобновляется. Вдали, между стволами деревьев, мелькает красный огонек.

Потом он исчезает.

Мегрэ стоит, держась за плечо левой рукой. Да, он ранен в правое плечо! Пытаясь пошевелить правой рукой, он слегка поднимает ее, но рука тут же падает, став вдруг невероятно тяжелой.

Со стороны леса не доносится ни звука. Похоже, что мужчина затаился в кустах и даже не пытается скрыться. Но если Мегрэ выйдет на дорогу, не начнет ли тот стрелять, стараясь прикончить его?

– Идиот, несчастный идиот! – бормочет Мегрэ, чувствуя себя совершенно беспомощным.

Но что заставило его спрыгнуть с поезда? Утром Ледюк, старый приятель, будет ждать гостя на вокзале в Виллефранш. Его служанка наверняка уже приготовила что-нибудь вкусное из лосося.

Мегрэ идет вперед. Вернее, едва передвигается. Через каждые три шага останавливается, трогается дальше, снова останавливается.

Впереди он различает только дорогу, которая кажется чуть более светлой, чем ночь; она пыльная, как летом. Кровь продолжает стекать по плечу, хотя уже не так сильно, как вначале. Зажав рану, Мегрэ почти остановил кровотечение, и рука теперь стала неприятно липкой.

За свою жизнь он уже был ранен трижды. Но сегодняшнее ранение особенно сильно действовало на него. Ему временами казалось, что он уже находится на операционном столе. И он предпочел бы стерпеть любую, даже самую сильную боль, только бы не чувствовать, как из него вместе с кровью медленно вытекает жизнь.

Так глупо погибнуть здесь ночью, в полном одиночестве, даже не имея представления, где находишься! К тому же он оказался без вещей, которые поезд увозит все дальше и дальше от него!

Но будет еще хуже, если мужчина начнет стрелять! Наклонившись вперед, Мегрэ шагает как можно быстрее, несмотря на головокружение. Он замечает табличку дорожного указателя. Луна освещает только конец надписи: 3,5 км.

Что там, через три с половиной километра? Какой-нибудь город? Или деревня?

Впереди раздается мычание коровы. Небо слегка посветлело. Ясно, в той стороне восток! Скоро наступит рассвет!

Похоже, что незнакомец скрылся и не подкарауливает его. Вероятно, он не захотел добивать раненого. Мегрэ прикидывает, что у него хватит сил минуты на три-четыре, и старается шагать равномерно, словно в строю, считая шаги, чтобы ни о чем не думать.

Корова, замычавшая впереди, наверняка находится на ферме. Фермеры обычно встают очень рано… Значит…

Он чувствует, как струйки крови текут по правому боку под рубашкой. Они уже просочились под ремень на поясе.

Кажется, впереди виден свет. Но теперь он очутился на вспаханном поле, и идти стало гораздо труднее. Ноги вязнут в рыхлой земле. Он натыкается на оставленный в поле трактор.

– Эй, кто-нибудь!.. Помогите!.. Скорее!..

Это «скорее» вырвалось у него от отчаяния. Он прислоняется к трактору. Поскользнувшись, опускается на землю. Слышно, как неподалеку открывается дверь, виден фонарь, покачивающийся в чьей-то руке.

– Скорее!

Только бы этот человек, который идет к нему и приближается все быстрее, догадался, что нужно остановить кровь! Левая рука Мегрэ разжимается и бессильно падает на землю рядом с ним.

– Раз… два… Раз… два…

И с каждым словом из раны вытекает очередная струйка крови…

Смутные образы, чередующиеся с пустотой. На каждом из них – отпечаток ужаса, порожденного кошмаром.

Четкий ритм… Стук лошадиных копыт… Солома под головой вместо подушки. Справа – вершины деревьев, уплывающие назад…

До сознания Мегрэ доходит: его везут в повозке. Уже совсем рассвело. Повозка медленно катится по дороге, обсаженной платанами…

У него открыты глаза, но он старается не шевелиться… В поле его зрения попадает мужчина. Он неторопливо шагает, помахивая кнутом.

Это что, кошмар? Мегрэ не разглядел лица человека в поезде. Тот запечатлелся у него в памяти как неясный силуэт в лакированных туфлях и носках из серой шерсти…

Почему же ему кажется, что везущий его фермер – это человек из поезда?

Он видит лицо в морщинах, пушистые светлые усы, густые брови… Бледные глаза смотрят прямо вперед. Мужчина не обращает внимания на раненого.

Где он?.. Куда его везут?..

Пошевелив рукой, комиссар ощущает нечто странное на груди. Похоже, это тугая повязка. Потом мысли начали путаться в его голове как раз в тот момент, когда яркий луч солнца внезапно ослепил его, упав на лицо.

Затем сбоку появились дома, белые фасады домов… Широкая улица, залитая светом… Шум голосов сзади, как будто за повозкой следует толпа… Но он не различает отдельных слов… От тряски ему становится плохо…

Наконец тряска прекращается… Теперь повозка плавно покачивается; он никогда раньше не испытывал подобного ощущения…

Его укладывают на носилки… Виден идущий перед ним человек в белом халате… Позади захлопывается железная калитка, за которой шумит толпа… Кто-то пробегает мимо…

– Несите его прямо в операционную!

Он не может повернуть голову. Не может думать. Может только смотреть.

Процессия пересекает парк с расположенными тут и там небольшими зданиями из белого кирпича. На скамейках сидят люди в одинаковой серой одежде. У одного перевязана голова, у другого – нога… Суетятся санитарки…

В его вялом сознании, несмотря на все усилия, никак не может сложиться слово «больница».

Куда пропал фермер, похожий на человека из поезда?.. Резкая боль… Его поднимают по лестнице… Как больно…

Когда Мегрэ снова очнулся, он увидел мужчину, который моет руки и строго поглядывает на него.

Его словно что-то толкнуло в грудь… У мужчины небольшая бородка и густые брови! Кажется, он похож на фермера… Кроме того, он напоминает и человека из поезда!..

Мегрэ открыл рот, но не смог произнести ни слова. Мужчина с бородкой спокойно сказал:

– Положите его в третью палату. С ним никого не должно быть, потому что полиция…

При чем тут полиция? Что он имеет в виду?..

Потом люди в белых халатах снова несли его через парк. Такого яркого солнечного света комиссар, казалось, никогда не видел: слепящий, жизнерадостный, словно освещающий даже самые потаенные закоулки!..

Его уложили в постель. Вокруг белые стены. И жара, почти такая же сильная, как в поезде.

Откуда-то доносится голос:

– Комиссар спрашивает, когда он сможет…

Но ведь комиссар – это он, не так ли? А он ничего не спрашивал! Все это очень странно!

Особенно удивительным кажется поразительное сходство фермера с врачом и человеком из поезда!

Но разве у человека из поезда была бородка? А усы? А густые брови?

– Разожмите ему зубы… Хорошо… Так, хватит…

Это доктор вливает ему в рот какую-то горькую микстуру.

Наверное, яд, черт возьми, чтобы его прикончить!

Когда вечером Мегрэ пришел в себя, сестра, дежурившая возле него, вышла в коридор, где ожидали пять человек: комиссар полиции Бержерака, следователь, прокурор, секретарь суда и судебный медэксперт.

– Можете зайти! Но доктор предупредил, чтобы вы не слишком его утомляли. Впрочем, у него такой странный взгляд, что я не удивлюсь, если он окажется сумасшедшим!

И мужчины переглянулись с понимающими улыбками.

Глава 2

Пять разочарованных мужчин

Ситуация очень напоминала мелодраму, которую разыгрывали плохие актеры: перед тем как уйти, медсестра улыбнулась, бросив последний взгляд на Мегрэ.

Этот взгляд означал: «Я оставляю его вам!»

Палату заполнили пятеро мужчин; все они улыбались, каждый по-разному, но во всех улыбках сквозило нечто угрожающее. Можно было подумать, что они притворялись, и делали это нарочно для того, чтобы разыграть Мегрэ!

– Проходите, господин прокурор…

Невысокий человек с прической ежиком и грозным взглядом, без сомнения, отработанным специально, чтобы гармонировать с профессией. И сколько холода, сколько недоброжелательности в его глазах!

Прокурор прошел перед кроватью Мегрэ, бросил на него короткий взгляд, и, словно выполняя какой-то ритуал, встал возле стены, держа в руке шляпу.

За прокурором прошел следователь, с ухмылкой посмотревший на раненого, и остановился возле своего начальника.

Затем секретарь суда… Теперь возле стены стояло уже трое мужчин с видом заговорщиков!.. И вот к ним присоединился судебный медэксперт!..

В стороне пока еще оставался комиссар полиции, толстяк с выпученными глазами, которому в этом спектакле, по всей видимости, предназначалась главная роль.

Оглянувшись на остальных, он медленно опустил руку на плечо Мегрэ.

– Вот ты и доигрался, приятель!

В другой обстановке это выглядело бы на редкость забавно. Но Мегрэ даже не улыбнулся. Почувствовав неясную тревогу, он нахмурился.

Конечно, они беспокоятся о нем! Ему казалось, что граница между реальностью и сном была крайне расплывчатой, и с каждым мгновением она стиралась все больше и больше.

Сейчас перед ним явно разыгрывалась пародия на следствие! Комично выглядевший комиссар полиции улыбался с хитринкой.

– Признаюсь, я очень рад, что смог наконец-то увидеть тебя!

Остальные мужчины, замершие возле стены, смотрели на него, не отрываясь.

Мегрэ вытащил руку из-под простыни с протяжным вздохом, вызвавшим удивление у него самого.

– Ну, и кого ты выбрал на эту ночь?.. Еще одну женщину? Или юную девушку?..

Только теперь Мегрэ сообразил, что ему нужно многое сказать, чтобы прояснить ситуацию, и, поняв это, испугался. Он был слишком измотан. Его клонило ко сну. Все тело болело…

– А, оставьте… – машинально пробормотал он, вяло махнув рукой.

Они ничего не поняли. Он повторил совсем тихо:

– Оставьте! Завтра…

Он закрыл глаза, и в его воображении тут же смешались лица прокурора, судьи, врача, комиссара и секретаря, из образов которых возникло существо, походившее одновременно на хирурга, фермера и человека из поезда.

На следующее утро он уже сидел в постели – точнее, почти лежал, опираясь на подложенные под спину две подушки – и наблюдал за медсестрой, которая суетилась в солнечных лучах, занимаясь уборкой палаты.

Симпатичная девушка, крепкая, высокая – типичная агрессивная блондинка. Она то и дело посматривала на раненого, одновременно вызывающе и опасливо.

– Скажите… Вчера действительно ко мне приходили несколько господ?

Она свысока глянула на него и ухмыльнулась:

– Зря стараетесь, со мной это не пройдет!

– Но, послушайте… Скажите, зачем они приходили?

– Мне запрещено разговаривать с вами. И хочу сразу предупредить: все, что вы мне скажете, я обязана передавать им.

Забавно, но Мегрэ испытывал нечто вроде удовольствия от этой ситуации. Так бывает ранним утром, когда видишь сон, который хочется досмотреть прежде, чем окончательно проснешься.

Солнце сияло так ослепительно, как бывает только в сказках о феях. По улице проскакала группа всадников, и когда они завернули за угол, торжествующе пропели трубы.

В этот момент сестра проходила рядом с кроватью, и Мегрэ, у которого на языке вертелось множество вопросов, попытался ухватить ее за полу халата, чтобы привлечь внимание.

Сестра обернулась, дико вскрикнула и убежала.

Ближе к полудню ситуация начала немного проясняться. Когда врач менял Мегрэ повязку, в палату зашел комиссар полиции. На нем была совершенно новая соломенная шляпа и ярко-синий галстук.

– Вы даже не полюбопытствовали заглянуть в мой бумажник? – вежливо поинтересовался у него Мегрэ.

– Вы прекрасно знаете, что у вас не было бумажника!

– Тогда все понятно. Позвоните в судебную полицию. Вам скажут, что я – дивизионный комиссар Мегрэ. Если же вы торопитесь, то позвоните моему коллеге Ледюку, у него дом в местечке Виллефранш… Но прежде всего скажите, где я нахожусь?

Однако ему не удалось переубедить полицейского, на лице которого по-прежнему играла недоверчивая улыбка. Он даже подтолкнул локтем хирурга, подмигнув ему.

Вплоть до появления Ледюка, прибывшего на стареньком «форде», окружающие относились к Мегрэ крайне сдержанно.

Но в конце концов им все же пришлось признать, что Мегрэ – это Мегрэ, а не маньяк из Бержерака!

Щеки Ледюка были покрыты здоровым румянцем, и у него был цветущий вид мелкого рантье. С тех пор как ушел в отставку, Ледюк старался не курить ничего, кроме пенковой трубки, черешневый мундштук которой выглядывал из нагрудного кармана.

– Вот вкратце о происходящем. Я ведь живу не в Бержераке, но каждую субботу приезжаю сюда на рынок. Находясь здесь, всегда обедаю в отеле «Англетер»… Так вот, около месяца назад на дороге нашли мертвую женщину… Точнее, убитую: она была задушена. И если бы только это! Убийца, настоящий садист, задушив женщину, вонзил ей в сердце длинную тонкую иглу!..

– Кто эта женщина?

– Ее зовут Леонтина Моро. Жила на ферме Мулэн-Неф. Убийца ничего не взял у нее.

– И он не?..

– Следов насилия не оказалось, хотя убитая была молодой и красивой. Преступление совершилось поздним вечером, когда женщина возвращалась домой от своей родственницы. Но это было только начало! В другом случае…

– Значит, было два убийства?

– Если точнее, то два с половиной… Второй жертвой оказалась девочка шестнадцати лет, дочь начальника вокзала. Она решила прокатиться на велосипеде и… Ее нашли в таком же состоянии, как и первую…

– Тоже вечером?

– На следующее утро. Но преступление было совершено вечером… А третьей оказалась горничная из отеля, которая возвращалась от своего брата – он работает путевым обходчиком и живет в пяти-шести километрах отсюда. Женщина шла пешком. Неожиданно кто-то схватил ее сзади и повалил на землю… Но на этот раз он имел дело с крепкой особой: ей удалось извернуться и вцепиться зубами в руку нападавшему. Тот выругался, отпустил ее и скрылся… Она толком не разглядела его, так как видела только со спины.

– Это все?

– Да, все! Люди убеждены, что имеют дело с маньяком, который скрывается в окрестных лесах. Никто и мысли не допускает, что им может оказаться какой-нибудь житель города… И когда фермер сообщил, что нашел вас возле леса, все решили, что вы и есть убийца, раненый при попытке совершить очередное преступление…

Ледюк говорил весьма серьезно. Похоже, он не хотел замечать комичность ситуации.

– К тому же, – добавил он, – есть люди, которые будут стоять на своем.

– Кто занимается расследованием?

– Прокуратура и местная полиция.

– Слушай, дай мне поспать.

Конечно, виной этому была слабость, потому что Мегрэ постоянно неудержимо клонило ко сну. Он чувствовал себя хорошо только в полудреме, лежа с закрытыми глазами и повернувшись лицом к солнцу, лучи которого пробивались сквозь закрытые веки.

Теперь у него появились новые персонажи, и в своем сознании он мог оживлять их, как ребенок оживляет оловянных солдатиков, которых достает из коробки. Фермерша тридцати лет… Дочь начальника вокзала… Горничная из отеля…

Он вспоминал лес, высокие деревья и светлую дорогу, представлял нападение, валяющуюся в пыли жертву и убийцу с длинной иглой в руке…

Просто фантастика! Трудно представлять такое в палате, слушая доносящиеся с улицы звуки мирной жизни. Вот кто-то под самым окном Мегрэ минут десять терзал стартер, прежде чем завел двигатель. А это подъехал хирург на своей быстрой послушной машине, которой сам управлял.

Вечером, в восемь часов, когда уже было включено освещение, врач склонился над Мегрэ.

– Скажите, насколько это серьезно?

– Ну, потребуется время… Пару недель постельного режима.

– А не мог бы я, скажем, устроиться в гостинице?

– Вам здесь не нравится? Конечно, если найдется человек, чтобы ухаживать за вами…

– Послушайте! Между нами, что вы думаете о маньяке из Бержерака?

Врач некоторое время молчал. Мегрэ добавил:

– Вы тоже считаете, как многие горожане, что это сумасшедший, живущий в лесу?

– Нет, я так не думаю!

Черт возьми! У Мегрэ было достаточно времени, чтобы проанализировать все, что он узнал, вспомнить несколько похожих преступлений, с которыми он имел дело или о которых слышал.

– Это человек, который в обычной жизни ведет себя, как вы или я, не так ли?

– Это весьма вероятно!

– Иначе говоря, вполне возможно, что он живет в Бержераке, работает здесь…

Хирург как-то странно посмотрел на Мегрэ. Казалось, он смущен и колеблется.

– У вас есть какие-нибудь соображения? – продолжал Мегрэ, не сводя глаз с лица врача.

– У меня их много… То одно, то другое… Сначала я обдумываю их, а потом с возмущением отбрасываю… Снова обдумываю… Если рассматривать людей под определенным углом, любого можно подозревать в нарушениях психики…

Мегрэ засмеялся.

– И вы перебрали всех жителей города! Начиная с мэра, или даже с прокурора, и до последнего бродяги… И конечно, не забыли ваших коллег, каждого служащего госпиталя…

Нет! На лице хирурга не было и тени улыбки.

– Минутку… Не шевелитесь… – Он зондировал рану с помощью тонкого длинного стержня. – Все гораздо страшнее, чем вы думаете…

– Сколько жителей в Бержераке?

– Где-то около шестнадцати тысяч. Все, что я знаю, наводит меня на мысль о том, что маньяк относится к высшим слоям местного общества. И даже…

– Разумеется, игла, – буркнул Мегрэ, скривившись, потому что действия хирурга причинили ему боль.

– Что вы имеете в виду?

– Игла, проникшая прямо в сердце два раза подряд без малейшего отклонения, говорит об определенном знании анатомии.

Врач молчал с озабоченным видом. Он закончил перевязку плеча и выпрямился с облегченным вздохом.

– Значит, вы предпочитаете устроиться в гостинице?

– Да… Я вызову сюда жену.

– И вы хотите заняться этим делом?

– Конечно!

Дождь мог все испортить. Но ни капли дождя не выпадало по меньшей мере недели две.

Мегрэ был помещен в лучший номер гостиницы «Англетер» на втором этаже. Кровать придвинули вплотную к окну, так что он мог наслаждаться видом на центральную площадь и наблюдать, как тень на протяжении дня медленно перемещалась с одной стороны площади к другой.

Мадам Мегрэ воспринимала ситуацию точно так, как она воспринимала все остальное: не нервничая и ничему не удивляясь. Она оказалась в этом номере лишь час назад, но уже превратила его в свою комнату, расставив все по своему усмотрению и сделав его более уютным.

Точно так же она вела себя два дня назад, находясь у постели ожидавшей ребенка сестры в Эльзасе.

– Ты бы видел, какая у нее родилась девочка! Она весит около пяти килограммов!

Мадам Мегрэ расспрашивала хирурга:

– Доктор, что ему можно есть? Как насчет куриного бульона? Но вы должны запретить ему кое-что: трубку! И конечно, пиво! Я уверена, он в любой момент может попросить, чтобы я принесла ему…

На обоях, которыми был оклеен номер, чередовались замечательные цвета – красный и зеленый. Кроваво-красный и ядовито-зеленый! Длинные полосы, которые под лучами солнца, казалось, звенели, словно струны!

Мебель из покрытой лаком болотной сосны была просто отвратительной, да к тому же весьма неуверенно державшейся на слишком хрупких ножках.

Большая комната с двумя кроватями. Старинный камин, которому было около двухсот лет, с засунутым в него дешевым современным радиатором.

– Я только не могу понять, зачем ты спрыгнул с поезда вслед за этим человеком… Ты же мог упасть на рельсы… Кстати, знаешь, что я придумала? Я приготовлю тебе лимонный крем. Надеюсь, они позволят мне пользоваться здешней кухней…

Дневные сны теперь стали более редкими. Даже с закрытыми под лучами солнца глазами Мегрэ обычно посещали мысли, ставшие довольно ясными.

Он продолжал перебирать в уме персонажи, созданные или воссозданные его воображением.

Первая жертва – фермерша. Интересно, замужняя?.. С детьми?..

– Она была замужем за парнем из фермерской семьи и не очень ладила со свекровью. Та считала ее кокеткой, надевавшей шелковое платье, чтобы доить коров…

Терпеливо, любовно, подобно тому, как художник работает над картиной, Мегрэ рисовал в воображении портрет женщины, представляя ее ухоженной, довольно соблазнительной, с аппетитными формами, привнесшей в дом родителей мужа элементы современного быта – к примеру, каталоги парижских модельеров.

Она возвращалась из города… Он отчетливо видел дорогу… Все дороги здесь должны быть похожи: по обеим сторонам растут высокие, дающие густую тень деревья… Проезжая часть покрыта очень белой меловой пылью, которая словно подрагивает под лучами солнца…

Потом эта девочка на велосипеде.

– У нее был парень?

– О нем мне ничего не известно. Она каждый год проводила две недели каникул в Париже у тетки…

Постель была влажной от пота. Хирург навещал комиссара дважды в день. После завтрака приезжал на своем «форде» Ледюк. Он неловко маневрировал под окнами, стараясь припарковаться у обочины.

На третий день он появился, как и комиссар полиции, в соломенной шляпе.

Очередной визит нанес прокурор. Он принял мадам Мегрэ за служанку и протянул ей трость и котелок.

– Надеюсь, вы простите нам это недоразумение… Но так как при вас не оказалось документов…

– Да, мой бумажник пропал. Но вы садитесь, мой дорогой…

Вид у прокурора всегда был очень агрессивный. Он ничего не мог с этим поделать. Такое выражение его облику придавали короткий нос картошкой и усы, казавшиеся слишком жесткими.

– Это весьма скверное дело, способное нарушить спокойствие в нашем прекрасном городе. Лучше бы оно случилось в Париже, где господствует порок. Но здесь!..

Черт возьми! У него тоже были густые брови! Такие же, как у фермера! Как у доктора! Седые брови, которые Мегрэ автоматически приписывал человеку из поезда!

И у него была трость с резным набалдашником из слоновой кости.

– В общем, я надеюсь, что вы быстро поправитесь и у вас не останется плохих воспоминаний о пребывании в наших краях!

Это был всего лишь визит вежливости, и прокурор поспешил откланяться.

– У вас прекрасный врач… Это ученик Мартеля. Жаль, конечно, что…

– Жаль что?..

– Это я так… Не беспокойтесь. До свидания. Я попрошу ежедневно сообщать мне о вашем здоровье.

Мегрэ с удовольствием отведал лимонный крем – настоящий кулинарный шедевр. Но его сильно раздражал доносившийся из ресторана соблазнительный аромат трюфелей.

– Неслыханно! – восклицала его жена. – Они используют трюфели так, словно это жареный картофель! Можно подумать, что трюфели стоят здесь какие-то гроши! Даже в меню за пятнадцать франков…

Затем настала очередь Ледюка.

– Садись, дружище. Немного крема?.. Нет? Скажи, что тебе известно о личной жизни моего врача? Ведь я даже не знаю, как его зовут…

– Это доктор Риво! Я мало что могу сказать о нем… Так, слухи… Он живет с женой и свояченицей. Соседи говорят, что эта свояченица для него все равно, что вторая жена… Но, конечно…

– А прокурор?

– Господин Дюурсо? Тебе уже рассказали?..

– Давай, выкладывай!

– У него есть сестра, вдова капитана дальнего плавания, и она сумасшедшая. Говорят, что он поместил ее в психиатрическую больницу из-за денег…

Мегрэ наслаждался. Его старый друг с недоумением наблюдал, как тот смотрит, прищурившись, на площадь.

– Что еще?

– В общем, ничего! В таком маленьком городке…

– Только видишь ли, старина, этот городок совсем не такой, как другие! Это город, в котором орудует маньяк!

Мегрэ казалось забавным, что Ледюк всерьез обеспокоен.

– Маньяк на свободе! Маньяк, который только иногда становится маньяком, а все остальное время ведет себя как ты, как я…

– Твоя жена не слишком скучает здесь?

– Она потрясла местных поваров! Она то дает кулинарные рецепты шеф-повару, то записывает его советы… Кстати, может быть, именно шеф-повар и является маньяком!

Ощущение, что ты чудом избежал смерти, пьянит, словно крепкое вино. И теперь ты выздоравливаешь, о тебе заботятся… И при этом все происходит в какой-то нереальной обстановке…

К тому же ты можешь заставлять работать свои мозги, хотя твое поведение и походит на праздное занятие…

Тебе приходится изучать город и его окрестности через окно, находясь в постели гостиничного номера…

– Здесь есть муниципальная библиотека?

– А как же, черт возьми!

– Отлично! Будь другом, сходи туда и найди для меня все, что имеет отношение к психическим болезням, извращениям и маниакальным состояниям. И захвати телефонный справочник. Это очень полезная книга, в ней столько информации… Потом узнай, достаточно ли длинный шнур у телефона внизу, и не могут ли они время от времени приносить его сюда.

Потом Мегрэ снова овладевала сонливость; она захватывала его, словно зараза, добираясь до каждой клеточки тела.

– Ну хорошо… Имей в виду, завтра ты обязательно пообедаешь со мной. Завтра ведь суббота…

– А мне надо будет купить на рынке козу! – сообщил Ледюк, нахлобучивая соломенную шляпу.

Когда он ушел, Мегрэ уже дремал, и дыхание его стало ровным, как у крепко спящего человека.

Ледюк поймал в коридоре первого этажа доктора Риво. Он отвел его в сторону и, немного поколебавшись, спросил:

– Доктор, вы уверены, что эта рана не повлияла… не отразилась на умственных способностях моего друга? По крайней мере мне кажется… Не знаю, как вам сказать… Но вы понимаете меня?

Врач неопределенно пожал плечами.

– Он ведь неглупый человек, не так ли?

– Еще бы, у него прекрасно работает голова, хотя по внешнему виду этого и не скажешь.

– Вот как?.. – И хирург двинулся вверх по лестнице с задумчивым видом.

Глава 3

Билет второго класса

Мегрэ выехал из Парижа в среду после полудня. Ночью он схлопотал пулю неподалеку от Бержерака. В госпитале он провел четверг и пятницу. В субботу приехала из Эльзаса его жена, и Мегрэ обосновался вместе с ней в большом номере на втором этаже гостиницы «Англетер».

В понедельник мадам Мегрэ неожиданно спросила мужа:

– Почему ты купил билет на поезд, не воспользовавшись своим правом бесплатного проезда?

Было четыре часа дня. Мадам Мегрэ, не умевшая сидеть без дела, в очередной раз принялась наводить порядок в комнате.

Светлые шторы на окнах были приспущены, за их полупрозрачным экраном по-прежнему кипела бурная жизнь.

Мегрэ, куривший одну из первых трубок, с удивлением взглянул на жену. Ему показалось, что она, ожидая ответа, старательно отводит взгляд в сторону. К тому же на ее щеках выступил смущенный румянец.

Вопрос был нелепым. Разумеется, как и все комиссары криминальной полиции, он обладал правом бесплатного проезда в первом классе по всей территории Франции. И он воспользовался этим правом, покидая Париж.

– Присядь-ка рядом со мной! – проворчал он.

Жена почему-то колебалась. Тогда он едва ли не силой заставил ее опуститься на край постели.

– А теперь рассказывай!

В его усмешке сквозила хитринка, и мадам Мегрэ, заметив это, еще больше засмущалась.

– Мне не стоило задавать тебе этот вопрос. Но я все же спросила, потому что временами ты ведешь себя довольно странно.

– Значит, и ты тоже!

– Что ты имеешь в виду?

– Они все считают, что я странный тип, и в глубине души не очень-то верят моей истории о приключении в поезде. А теперь…

– Вот именно! Только что я поправляла коврик в коридоре перед нашей дверью, и вот что нашла…

Даже поселившись в гостинице, она носила передник – для того, чтобы чувствовать себя как дома, по ее словам. Она извлекла из кармана передника небольшой квадратик картона. Это был билет второго класса Париж – Бержерак. Судя по дате, он был продан в прошлую среду.

– Возле коврика… – задумчиво произнес Мегрэ. – Возьми, пожалуйста, бумагу и карандаш…

Ничего не понимая, она подчинилась, не скрывая своего недоумения.

– Пиши… Прежде всего, хозяин гостиницы, который зашел в девять утра узнать, как я себя чувствую… Потом явился хирург, когда еще не было десяти… Имена пиши в столбик! В полдень заходил прокурор, и в тот момент, когда он прощался, заглянул комиссар полиции.

– Еще был Ледюк, – неуверенно добавила мадам Мегрэ.

– Правильно! Запиши и Ледюка! Это все? Конечно, в списке должен оказаться любой служащий гостиницы и любой постоялец, который мог обронить билет в коридоре.

– Это не так!

– Почему?

– Потому что в этом конце коридора нет других номеров, кроме нашего! Да, билет мог еще уронить тот, кто подслушивал под дверью!

– Набери номер начальника вокзала!

Мегрэ не знал ни города, ни вокзала, ни тех мест, о которых ему рассказывали. Тем не менее внутренним взором он уже видел настоящий Бержерак, и в этой картине не было пробелов.

В путеводителе «Мишлен» он нашел карту города. Оказалось, что гостиница находится в самом центре. Площадь, которую он видел из окна, была Рыночной площадью. Справа едва виднелся угол здания – это был Дворец правосудия.

В путеводителе говорилось: «Гостиница “Англетер”. Первая категория. Номера от 25 франков. Обеды от 15 до 18 франков. Фирменные блюда: трюфели, гусиная печенка, жаркое из дичи, лосось из Дордони».

Дордонь была с другой стороны здания, и Мегрэ не мог ее видеть. Но он знал, как выглядит эта река, благодаря комплекту почтовых открыток. Еще на одной открытке он увидел вокзал. И он знал, что находившийся на противоположной стороне площади «Отель де Франс» был конкурентом «Англетера».

Он представлял улочки, вливавшиеся за городской чертой в дороги, подобные той, по которой он притащился в Бержерак.

– Начальник вокзала у телефона!

– Спроси у него, сошел ли кто-нибудь с парижского поезда в четверг утром?

– Он говорит, что нет.

– Ладно, это все!

С полной уверенностью можно было сказать, что билет принадлежал человеку, который спрыгнул с поезда перед остановкой в Бержераке и затем стрелял в комиссара!

– Знаешь, что тебе нужно сделать? Сходи-ка к дому господина Дюурсо, прокурора. А потом к дому хирурга…

– Зачем?

– Просто так. Чтобы потом рассказать мне, что ты там увидела.

Мегрэ остался в одиночестве и воспользовался этой счастливой возможностью, чтобы превысить норму разрешенных ему трубок. Приближался вечер, и площадь окрасилась в розовые тона. Один за другим возвращались из рабочих поездок коммивояжеры, которые оставляли свои машины на парковке перед гостиницей. С первого этажа доносился стук бильярдных шаров.

В светлом зале настало время аперитива; шеф-повар в белом поварском колпаке время от времени заглядывал туда на минутку.

«Почему человек с поезда спрыгнул во время движения, рискуя пострадать, и почему он выстрелил, когда заметил, что кто-то последовал за ним?»

В любом случае он был знаком с обстановкой, поскольку соскочил именно тогда, когда поезд начал тормозить!

И если он не доехал до вокзала, то поступил так только потому, что железнодорожные служащие знали его! Но этого было недостаточно для доказательства, что он и был убийцей фермерши из Мулэн-Неф и дочери начальника вокзала!

Мегрэ помнил, как беспокойно вел себя его сосед по купе, как неровно он дышал, как замирал после тяжелых вздохов.

– В это время Дюурсо должен находиться в прокуратуре, где просматривает парижские газеты или копается в досье… Хирург обходит палаты вместе с медсестрой… Комиссар полиции…

Мегрэ не торопился. Обычно в начале очередного расследования его охватывало нетерпение, сходное с головокружением. Он с трудом переносил период неопределенности. Спокойствие наступало лишь после того, как он начинал угадывать истину.

На этот раз все было иначе, наверное, из-за его состояния.

Разве врач не сказал ему, что он сможет встать не раньше чем через две недели и что даже тогда ему нужно быть очень осторожным?

Времени у него было более чем достаточно. Долгие дни для того, чтобы, лежа в постели, мысленно восстанавливать настоящий Бержерак со всем его населением.

– Надо бы позвонить, чтобы в номере включили освещение!

Но ему было лень шевелиться, поэтому жена, вернувшись с задания, застала его в полной темноте. Окно было распахнуто, и через него в комнату вливался свежий вечерний воздух. Площадь была ярко освещена окружавшими ее гирляндами фонарей.

– Ты хочешь подхватить воспаление легких? Это же надо додуматься – оставить открытым окно, когда…

– Ну, что у тебя?

– Что у меня? Я полюбовалась на эти дома! Не понимаю, как это может тебе пригодиться.

– Давай же, рассказывай!

– Господин Дюурсо живет в доме с другой стороны Дворца правосудия, на площади, почти такой же большой, как эта. Внушительное двухэтажное здание. На втором этаже – большой каменный балкон. По-видимому, там находится его кабинет, потому что в комнате горел свет. Еще я видела слугу, закрывавшего ставни на первом этаже.

– Дом не показался тебе мрачным?

– Что ты имеешь в виду? Это обычное большое здание, такое же, как любое другое. Впрочем, оно и в самом деле выглядит несколько мрачно. Я обратила внимание, что на окнах висят бархатные шторы гранатового цвета. За каждую из них наверняка отдали не меньше двух тысяч франков. Бархат мягкий, шелковистый, спадающий большими складками…

Мегрэ был в восторге. Небольшими мазками он корректировал образ дома, сложившийся в его воображении.

– А слуга?

– Что слуга?

– Он носит полосатый жилет?

– Правильно!

Мегрэ был готов аплодировать: солидный, серьезный дом с дорогими бархатными портьерами, с большим каменным балконом, с антикварной мебелью! И слуга в полосатом жилете! И прокурор в куртке, серых брюках и лакированных туфлях, с седыми волосами, подстриженными ежиком.

– Вообще-то ты прав – он на самом деле носит лакированные туфли!

– Туфли на пуговицах! Я это заметил вчера.

Человек в поезде тоже был в лакированных туфлях. Но были ли они на пуговицах? Или на шнурках?

– А как дом доктора?

– Он оказался почти на окраине. Это настоящая вилла, которых полно на здешних пляжах…

– Английский коттедж!

– Вот именно! Низкая крыша, подстриженный газон, множество цветов… Красивый каменный гараж, белый гравий на дорожках, зеленые ставни, фонарь из кованого железа… Ставни были раскрыты… Я разглядела его жену, сидящую за вышивкой в гостиной.

– А свояченица?

– Она чуть позже приехала на машине вместе с доктором. Совсем юная девушка, очень красивая, прекрасно одетая… Можно подумать, что она живет в большом городе; я уверена, что наряды ей доставляют из Парижа…

Но какое отношение это имело к маньяку, нападавшему на женщин и душившему их, чтобы потом нанести удар иглой в сердце?

Мегрэ даже не пытался думать об этом. Он довольствовался тем, что расставлял людей по своим местам.

– Ты никого не встретила по дороге?

– Ни одного знакомого лица. Похоже, что горожане не любят гулять по вечерам.

– Здесь есть кинотеатр?

– Я видела один на боковой улочке. Там идет фильм, который я смотрела в Париже три года тому назад.

Ледюк приехал утром около десяти; он оставил свой старенький «форд» перед гостиницей и постучался в дверь номера Мегрэ. Тот как раз был занят чашкой бульона, приготовленного его женой на кухне гостиницы.

– Все нормально?

– Садись! Нет, не сюда, не на солнце… Иначе ты будешь заслонять мне вид на площадь.

С тех пор как Ледюк оставил службу, он заметно располнел. И выглядел более мягким, более осторожным, чем когда-то.

– Что сегодня твоя кухарка приготовила на завтрак?

– Котлеты из ягненка под соусом… Я стараюсь избегать тяжелой пищи.

– Еще бы! Кстати, тебе не довелось в последнее время бывать в Париже?

Мадам Мегрэ быстро повернулась к беседующим, удивленная такой резкой сменой темы. Ледюк тоже с беспокойством взглянул на коллегу.

– Что ты имеешь в виду? Ты же хорошо знаешь, что я…

Разумеется, Мегрэ хорошо знал, что… Он внимательно рассматривал его лицо с небольшими рыжими усиками. Потом стал незаметно присматриваться к грубым охотничьим башмакам на его ногах.

– Между нами, как у тебя здесь с любовными делами?

– Перестань! – вмешалась мадам Мегрэ.

– Ни в коем случае! Это очень важный вопрос! В деревне обычно не удается обеспечить себя удобствами, характерными для города… Да, у тебя есть кухарка… Сколько ей лет?

– Шестьдесят пять! Ты видишь, что…

– Больше никого?

Сильнее всего смущало то, что Мегрэ абсолютно серьезно задавал вопросы, которые обычно произносят ироничным, игривым тоном.

– Не нашлось ни одной пастушки в окрестностях?

– Есть племянница кухарки, которая иногда появляется у нас, чтобы немного помочь тетке.

– Сколько ей? Лет шестнадцать? Или восемнадцать?

– Девятнадцать. Но…

– И ты… В общем, вы…

Ледюк растерялся, не представляя, как ему себя вести, а мадам Мегрэ, смутившаяся еще больше, чем он, быстро отошла в сторону.

– Ты слишком нескромен!

– Короче, я прав?.. Ладно, ладно, старина!..

Мегрэ больше не думал о сказанном. Через несколько секунд он пробормотал:

– Дюурсо не женат… Значит ли это?..

– Сразу видно, что ты приехал из Парижа! Говоришь об этом так, словно в мире нет ничего более естественного. Может, ты думаешь, что прокурор всем рассказывает о своих шалостях?

– Но, поскольку все всегда всем известно, я уверен, что ты в курсе его похождений.

– Я знаю только то, о чем говорят.

– Вот видишь!

– Господин Дюурсо один или два раза в неделю ездит в Бордо… И там…

Мегрэ продолжал изучать своего коллегу, и на его губах блуждала странная улыбка. Когда-то он знал совсем другого Ледюка, без этих осторожных фраз, без чересчур сдержанных жестов, без характерных для провинциала опасений.

– Знаешь, что тебе нужно сделать, раз уж ты можешь свободно передвигаться? Тебе придется провести небольшое расследование, чтобы выяснить, кто отсутствовал в городе в предыдущую среду. Подожди! Я не имею в виду всех жителей. Меня в особенности интересуют доктор Риво, прокурор, комиссар полиции, ты и…

Ледюк вскочил. Уязвленный словами Мегрэ, он смотрел на свою соломенную шляпу, как мог бы смотреть человек, собирающийся резким движением нахлобучить ее на голову и покинуть помещение.

– Нет, с меня хватит твоих шуток! Впрочем, я не знаю, что ты придумал… После этой раны ты… В общем, ты ведешь себя ненормально!.. Ты можешь себе представить, как я в этой глуши, где все всем известно, буду расследовать деятельность прокурора Республики? Да еще и комиссара полиции! И это буду делать я, не имеющий сейчас никакого официального положения!.. Я уж не говорю о твоих намеках…

– Подожди, Ледюк! Сядь и выслушай меня!

– Мне некогда, я спешу.

– Да постой, говорю! Сейчас ты все поймешь! Здесь, в Бержераке, есть человек, который в повседневной жизни выглядит как совершенно нормальный гражданин, наверняка имеющий какое-то занятие. И вот этот человек, одержимый приступом безумия…

– И ты меня тоже относишь к числу вероятных убийц! Ты думаешь, я не понял смысла твоих вопросов? Твое желание во что бы то ни стало узнать, есть ли у меня любовница… Потому что ты считаешь, что человек, лишенный таких связей, больше других способен на…

Ледюк всерьез рассердился. Он раскраснелся, его глаза сверкали.

– Этим делом занимается прокуратура и местная полиция! Меня это не касается! И если ты собираешься встревать в то…

– …в то, что меня не касается!.. Тем хуже!.. Но теперь представь, что через несколько дней – два, три или чуть больше – твою маленькую подружку девятнадцати лет находят с иглой в сердце…

Ледюк не стал ждать продолжения. Он схватил шляпу и с такой силой натянул ее на голову, что солома затрещала. Затем он вышел из комнаты, резким движением захлопнув за собой дверь.

Мадам Мегрэ, словно ожидавшая этого сигнала, подошла к постели мужа, встревоженная и взволнованная.

– Что тебе сделал Ледюк? Я редко видела, чтобы ты с кем-либо вел себя так некрасиво. Можно подумать, будто ты на самом деле подозреваешь, что…

– Знаешь, что тебе придется сделать? Он вернется, может быть, даже сегодня, в крайнем случае завтра. И я уверен, что он извинится за свой внезапный уход. Впрочем, ладно! Я попрошу тебя съездить к нему в Ля Рибодьер на ужин.

– Чтобы я… Но…

– А теперь будь так любезна, набей мне трубку и немного приподними подушку…

Через полчаса, когда доктор зашел проведать раненого, Мегрэ довольно заулыбался. Он доброжелательно обратился к вошедшему:

– Ну, и что же он вам сказал?

– Кто?

– Мой коллега Ледюк… Он был так встревожен! Не сомневаюсь, что он попросил вас провести психиатрическую экспертизу. Нет, доктор, я не сошел с ума. Но…

Тут Мегрэ пришлось замолчать, потому что ему в рот засунули термометр. Пока ртуть поднималась, хирург снял повязку и принялся осматривать рану, которая, по его мнению, затягивалась слишком медленно.

– Вы чересчур много двигаетесь!.. Тридцать восемь и семь… И мне не нужно спрашивать, курили ли вы: в комнате полно дыма.

– Доктор, вы должны полностью запретить ему курение! – вмешалась мадам Мегрэ.

Но муж не обратил на ее слова внимания и заговорил о своем:

– Скажите, доктор, через какие промежутки времени наш маньяк совершал свои преступления?

– Постойте-ка… Первое было месяц назад… Второе примерно через неделю… В следующую пятницу случилось третье, неудавшееся, и…

– Знаете, доктор, что я думаю? Все говорит о том, что мы находимся накануне очередного покушения. Скажу больше: если в ближайшее время ничего не произойдет, то только потому, что убийца чувствует, что за ним следят. Но если покушение состоится…

– И что тогда?

– Тогда можно будет действовать путем исключения. К примеру, если вы в тот момент будете находиться в этой комнате, то станет ясно, что вы тут ни при чем! Допустим также, что прокурор в это время будет в Бордо, комиссар полиции в Париже, а мой друг Ледюк черт знает где…

Врач пристально посмотрел на раненого.

– Таким образом вы сможете сузить круг возможного…

– Нет, вероятного!

– Это одно и то же! Вы ограничитесь небольшой группой людей, которых вы увидели возле своей постели после операции…

– Не совсем так, поскольку я не назвал секретаря! Я ограничу круг подозреваемых теми, кто посетил меня в течение вчерашнего дня и кто мог нечаянно выронить возле номера билет на поезд. Кстати, где вы были в прошлую среду?

– В среду?

Смущенный доктор судорожно копался в памяти. Он был человеком активным, амбициозным, еще довольно молодым, с точными движениями и элегантной походкой.

– Думаю, что… Постойте… Я ездил в Ля Рошель, чтобы…

Он замер, увидев улыбку комиссара.

– Может быть, я должен рассматривать эти вопросы как допрос? В таком случае предупреждаю вас, что…

– Успокойтесь! Поймите, я целыми днями нахожусь в полном бездействии, хотя привык вести весьма активный образ жизни. Поэтому я придумал для себя небольшое развлечение. Игру с маньяком! Нет ничего невозможного в том, чтобы доктор был маньяком, или в том, чтобы маньяк был доктором. Говорят же, что почти все психиатры сами являются клиентами своих коллег. И нет ничего невозможного в том, чтобы прокурор Республики был…

Замолчав, Мегрэ услышал, как врач негромко спросил у его жены:

– Скажите, а он ничего не пил?

Самое интересное началось после ухода доктора. Мадам Мегрэ нахмурилась и подошла к мужу.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? Нет, в самом деле! Я больше не понимаю тебя!.. Ты хочешь, чтобы люди подумали, будто маньяк – это ты? Так и будет, если не станешь вести себя иначе! Доктор ничего не сказал только потому, что он хорошо воспитан. Но я почувствовала, что он… Скажи, чему ты улыбаешься?..

– Нет-нет, ничего особенного. Смотри, какое солнце! Эти красные и зеленые полосы на ковре!.. И женщины на площади… Только послушай, как они кудахчут!.. Эта маленькая желтая машина лимонного цвета похожа на большое насекомое… И этот аромат гусиной печенки!.. Но вот беда! В этом городе есть маньяк. Посмотри, какая красивая девушка! У нее такие крепкие ноги – наверное, она живет в горах… И маленькие груди, похожие на груши… И вдруг именно ее этот маньяк…

Мадам Мегрэ внимательно посмотрела на него и поняла, что он больше не шутит, а говорит совершенно серьезно и в его голосе звучит тревога.

Он взял жену за руку и закончил:

– Видишь ли, я уверен, что несчастья в этом городе не закончились! И я всей душой стремлюсь к тому, чтобы не позволить этой красивой девушке, такой цветущей сегодня, завтра оказаться в катафалке, сопровождаемом людьми в траурной одежде. В этом городе, под этим солнцем, находится безумец! Маньяк, который разговаривает с окружающими, который смеется, ходит по этим улицам…

Помолчав, он негромко произнес:

– Дай-ка мне все-таки трубку!

Глава 4

Маньяки встречаются

Мегрэ выбрал свое самое любимое время дня – девять часов утра, когда солнце сияет таким особенным, удивительным светом. Именно в девять часов просыпается жизнь на большой площади, и ее ритм постепенно набирает обороты: начиная со скрипа дверей, распахнутых хозяйкой, с громыханья колес повозки и до стука быстро открывающихся ставен.

Из окна номера он видел пришпиленное к стволу платана объявление, одно из тех, которые велел развесить по всему городу:

«В среду, в девять часов, в отеле «Англетер» комиссар Мегрэ готов выплатить премию в сто франков любому, кто сможет сообщить ему сведения о преступлениях, совершенных в Бержераке и предположительно являющихся делом рук маньяка».

– А я должна оставаться в номере? – поинтересовалась мадам Мегрэ, которая даже в гостинице ухитрялась работать почти так же, как в Париже.

– Можешь остаться, если хочешь.

– Мне что-то не очень хочется! Впрочем, вряд ли кто-нибудь придет.

Мегрэ улыбался. На часах еще не было и половины девятого, когда он, набивая трубку, прислушался и пробормотал:

– А вот и первый посетитель!

Послышался шум мотора старого «форда», который легко можно было узнать, как только машина начинала подниматься на мост.

– Почему Ледюка не было вчера?

– Мы с ним обменялись мнениями. И разошлись во взглядах на дело маньяка из Бержерака. Но он сейчас будет здесь!..

– Кто, маньяк?

– Нет, Ледюк. Но и маньяк тоже! Может быть, даже несколько маньяков! Это, так сказать, вопрос из области математики… Такое объявление оказывается невероятно привлекательным для умалишенных, людей с болезненным воображением, для невротиков, эпилептиков… Заходи, Ледюк!

Ледюк даже не успел постучать в дверь. Он выглядел немного смущенным.

– Ты почему-то не заглянул ко мне вчера.

– Да, действительно! Извини, так получилось… Добрый день, мадам Мегрэ… Мне пришлось заняться поисками водопроводчика, чтобы починить прохудившуюся трубу… Надеюсь, тебе стало лучше?

– Все в порядке! Если не считать того, что у меня совершенно одеревенела спина… Ты видел мое объявление?

– Какое объявление?

Это было явной ложью, и Мегрэ едва не сказал ему об этом. Но все-таки решил избежать излишней жестокости.

– Ладно, садись. Шляпу можешь отдать жене. Через несколько минут у нас будет много посетителей. И я готов дать руку на отсечение, что среди них окажется и маньяк.

В дверь постучали. Это мог быть только кто-то из обитателей гостиницы, потому что площадь последнее время оставалась безлюдной. В номер вошел хозяин гостиницы.

– Извините… Я не знал, что у вас посетитель… Я по поводу объявления…

– Вы хотите что-то сообщить мне?

– Я? Нет, конечно!.. Понимаю, что вы подумали!.. Если бы мне было что-нибудь известно, я давно рассказал бы вам… Я просто хотел спросить, нужно ли пропускать к вам всех, кто появится?

– Конечно, конечно, пусть проходят!

И Мегрэ посмотрел на хозяина, чуть прищурившись. У него вошло в привычку смотреть на всех таким образом. Может быть, потому, что в последнее время он упрямо старался бывать на ярком солнце.

– Вы можете оставить нас.

И тут же обратился к Ледюку:

– Забавный тип! Силен, полон жизни, а его розовая кожа так обтягивает физиономию, что, кажется, вот-вот лопнет на щеках…

– Это парень с пригородной фермы. Он начал с удачной женитьбы на хозяйке гостиницы. Ему тогда было лет двадцать, а ей – сорок пять…

– И что потом?

– Это уже его третья жена! Какой-то рок! Они умирали одна за другой…

– Он скоро вернется.

– Почему?

– А вот этого я не знаю! Но он обязательно придет, когда здесь соберется народ. Под каким-нибудь предлогом… В эти минуты прокурор, должно быть, выходит на улицу, застегивая свою куртку. Что касается доктора, готов поспорить, что сейчас он бегом проносится по палатам, чтобы как можно быстрее завершить утренний осмотр.

Не успел Мегрэ закончить фразу, как из боковой улочки появился господин Дюурсо, торопливо шагающий к гостинице.

– Вот и третий!

– Почему «третий»?

– Ну, как же: хозяин гостиницы, прокурор и ты.

– Ты опять? Послушай, Мегрэ…

– Тихо! Лучше открой господину Дюурсо, он не решается постучать.

– Я вернусь через час-другой, – сообщила мадам Мегрэ, уже надевшая шляпку.

Прокурор церемонно поприветствовал ее и пожал руку комиссару, старательно отводя взгляд.

– Мне сообщили о вашем эксперименте. Я и до этого хотел повидать вас. Само собой разумеется, что вы действуете как частное лицо. Несмотря на это, я хотел бы посоветоваться с вами, учитывая, что сейчас ведется следствие…

– Садитесь, прошу вас. Ледюк, помоги господину прокурору освободиться от шляпы и трости. Кстати, господин прокурор, я как раз говорил Ледюку, что здесь сейчас должен появиться и сам убийца… Отлично! Вот и комиссар; он посмотрел на часы и собирается пропустить стаканчик, прежде чем подняться сюда…

Все так и произошло. Комиссар вошел в гостиницу, но добрался до номера только минут через десять. Он очень удивился, увидев прокурора, и смущенно пробормотал:

– Я подумал, что должен…

– Черт возьми, Ледюк, постарайся раздобыть стулья! Посмотри в соседнем номере… Наши клиенты начинают собираться. Только никому не хочется оказаться первым.

Трое или четверо горожан прогуливались по площади, то и дело посматривая в сторону гостиницы и стараясь не выказывать беспокойства. Они дружно проводили взглядами машину доктора, резко затормозившую возле самого входа.

Несмотря на весеннее солнце, всем трудно было скрывать нервозность. Как и предшественники, доктор заметно смутился, увидев заполненный посетителями номер.

– Настоящий военный совет! – пошутил он, криво улыбнувшись.

Мегрэ отметил про себя, что доктор плохо выбрит, а его галстук завязан гораздо небрежнее, чем обычно.

– Вы полагаете, что следователь…

– Он уехал в Сент для допроса и вернется только вечером.

– А его секретарь? – поинтересовался Мегрэ.

– Не знаю, взял ли следователь его с собой… Погодите! Вот он, как раз выходит из своего дома! Секретарь живет прямо напротив гостиницы, на втором этаже дома с голубыми ставнями…

Шум шагов на лестнице. Похоже, поднималось сразу несколько человек. За дверью послышался шепот.

– Открой, Ледюк.

В этот раз на пороге оказалась женщина. Это была служащая гостиницы, которая едва не стала третьей жертвой маньяка. Она по-прежнему работала здесь. За ней робко следовал смущенный мужчина.

– Это мой жених, он работает в гараже. Он не хотел, чтобы я приходила, считая, что чем меньше говорить о случившемся…

– Заходите! Вы, жених, тоже… Конечно, вместе с хозяином гостиницы.

Тот неловко топтался на площадке, держа в руках свою белую шапочку.

– Я только хотел узнать, как моя горничная…

– Входите, входите! А вас как зовут, моя дорогая?

– Розали, месье… Но я не знаю, как насчет вознаграждения… Потому что я… Вы же знаете, что я уже рассказала все, что знала…

Ее жених недовольно проворчал, глядя в сторону:

– Если, конечно, это было правдой!

– Разумеется, это было правдой! Я ничего не выдумала…

– Конечно, ты не выдумала и историю с клиентом, который собирался жениться на тебе! И история о твоей матери, которую украли цыгане, тоже не была выдумкой…

Девушка явно рассердилась, но старательно сдерживала раздражение. Это была крестьянка крепкого телосложения, пышущая здоровьем. Ее волосы из-за спешки пришли в беспорядок, и когда она принялась поправлять их, стали видны влажные от пота подмышки, покрытые рыжими волосами.

– Я рассказала все, как было. На меня кто-то набросился сзади, я почувствовала его руку под подбородком… И я укусила эту руку изо всех сил… Да, между прочим, у него на пальце было золотое кольцо…

– Вы не видели его лица?

– Он сразу же бросился в лес, я видела его только со спины. И я поднялась с трудом, потому что…

– Значит, вы не сможете узнать его. Именно это вы и сказали следователю на допросе, не так ли?

Розали упрямо молчала, и в выражении ее лица было что-то угрожающее.

– А кольцо вы сумеете опознать?

Взгляд Мегрэ скользнул по рукам присутствующих: по пухлым пальцам Ледюка, носившего тяжелый перстень, по длинным тонким пальцам доктора, на одном из которых было обручальное кольцо, а также по бледным, с потрескавшейся кожей, рукам прокурора, торопливо извлекшего из кармана носовой платок.

– Это было обыкновенное золотое кольцо!

– И вы не представляете, кто мог напасть на вас?

– Месье, уверяю вас… – начал жених Розали, вытирая пот со лба.

– Говорите же!

– Я не хочу, чтобы у нас были неприятности. Розали добрая девушка, я говорю это в ее присутствии. Но она каждую ночь видит сны. Иногда рассказывает их мне. Потом, через несколько дней, она убеждает себя, что увиденное во сне случилось с ней на самом деле. Это как истории из романов, которые она читает…

– Будь добр, Ледюк, набей мне трубку!

Посмотрев в окно, Мегрэ увидел человек десять, собравшихся в группу и что-то негромко обсуждавших.

– Итак, Розали, у вас непременно должны быть какие-то соображения…

Девушка молчала. Мегрэ заметил, что ее взгляд на мгновение задержался на прокуроре, и в который раз обратил внимание на его лакированные туфли на пуговицах.

– Передай Розали ее сто франков, Ледюк! Извини, что использую тебя в качестве секретаря…

Потом обратился к хозяину гостиницы:

– Вы довольны этой работницей?

– Как горничную мне ее не в чем упрекнуть.

– Хорошо! Пригласите других посетителей.

В номер проскользнул секретарь, остановившийся возле стены.

– А, это вы… Садитесь же.

– У меня мало времени… – пробормотал доктор, доставая из кармана часы.

– Не беспокойтесь, вы все успеете.

Мегрэ, раскуривая трубку, взглянул на появившегося на пороге открытой двери юношу в лохмотьях, со спутанными волосами и гноящимися глазами.

– Надеюсь, вы не станете… – пробормотал прокурор.

– Заходи, мой мальчик! Ну, и когда у тебя был последний приступ?

– Всего неделю назад он выписался из больницы! – пояснил доктор.

Несомненно, парень страдал эпилепсией; в сельской местности таких людей называют деревенскими дурачками.

– Что ты хочешь рассказать мне?

– Я, что ли?

– Да, ты! Ну, рассказывай!

Но парень, не произнеся ни слова, неожиданно заплакал. Через несколько мгновений у него начались судорожные рыдания, предварявшие начало припадка. Потом он произнес несколько невнятных фраз:

– Всегда говорят, что это я… А я ничего не сделал!.. Я клянусь!.. И почему мне не дают сто франков, чтобы я купил себе костюм?..

– Сто франков! Следующий! – скомандовал Мегрэ.

Терпение прокурора явно было на исходе.

Комиссар полиции бросил, приняв непринужденный вид:

– Если бы муниципальная полиция действовала подобными методами, то, возможно, на ближайшем совещании…

В углу комнаты Розали и ее жених негромко спорили. Хозяин гостиницы выглянул на площадку, прислушиваясь к доносившимся снизу звукам.

– Вы на самом деле надеетесь что-то выяснить таким образом? – вздохнул Дюурсо.

– Я?.. Ничего подобного!

– Но тогда…

– Я только обещал, что маньяк будет здесь, и весьма вероятно, что так оно и есть.

Вошли три человека. Путевой обходчик рассказал, что три дня назад видел, как чья-то тень мелькнула среди деревьев и исчезла при его приближении.

– Эта тень ничего вам не сделала?

– Ничего!

– И вы не разглядели, кто это был? Ладно, сойдет на пятьдесят франков!

Среди присутствующих хорошее настроение сохранял только Мегрэ.

На площади собралось уже человек тридцать. Разбившись на группы, они не сводили глаз с окон гостиницы.

– Ну, а ты?

Это относилось к ожидавшему очереди старику крестьянину со свирепым взглядом, одетому в траурную одежду.

– Я отец первой жертвы. Так вот! Я пришел сказать вам, что если я доберусь до этого чудовища, то я…

Почему-то он тоже обращался главным образом к прокурору.

– У вас есть соображения?

– Соображений, может, у меня и нет! Но вот что я хочу вам сказать! Человеку, потерявшему дочь, никто ничего не сделает! Вообще, вам стоило бы заглянуть туда, где уже что-то произошло… Я знаю, что вы не местный… Вы просто не в курсе… Здесь кто угодно подтвердит, что у нас случалось такое, о чем посторонним ничего не известно…

Доктор встал, охваченный нетерпением. Комиссар полиции оглядывался по сторонам с видом человека, который ничего не хочет слышать. Что касается прокурора, то тот словно окаменел.

– Спасибо, старина.

– И мне не нужны ваши франки, ни пятьдесят, ни сто… Но если когда-нибудь вы заглянете ко мне на ферму… Вам любой укажет, где я живу…

Не спросив, нужно ли ему остаться, крестьянин опустил плечи и вышел, ни с кем не попрощавшись.

Наступившая после его ухода тишина затянулась. Мегрэ с озабоченным видом приминал здоровой рукой пепел в трубке.

– Дай-ка мне спички, Ледюк.

В общем молчании было нечто патетическое. Казалось, что толпившиеся на площади люди тоже старались вести себя как можно тише.

Поэтому все услышали хруст гравия под ногами старого фермера.

– Замолчи, прошу тебя! Слышишь? – неожиданно громко произнес жених Розали. Девушка, то ли смирившаяся, то ли растерявшаяся, смотрела прямо перед собой.

– Ладно, господа, – вздохнув, произнес Мегрэ, – мне кажется, что все не так уж плохо.

– Все это мы уже выяснили во время допросов! – заметил комиссар, вставая и разыскивая взглядом шляпу.

– Но на этот раз присутствовал маньяк!

Мегрэ говорил, не глядя на окружающих, уставившись на свое стеганое одеяло.

– Как вы считаете, доктор, после того, как приступ проходит, маньяк может вспомнить то, что делал?

– Да, почти всегда.

Хозяину гостиницы пришлось стоять посреди комнаты, и это его очень смущало, потому что своей белой одеждой он невольно притягивал взгляды присутствующих.

– Ледюк, сходи посмотри, есть ли еще кто-нибудь в очереди.

– Прошу прощения, но я очень спешу! – сказал доктор. – В одиннадцать часов у меня консультация, и речь идет о жизни человека…

– Я пойду с вами, – пробормотал комиссар полиции.

– А вы, господин прокурор? – поинтересовался Мегрэ.

– Ну… Я… Да, я…

Последние несколько минут Мегрэ выглядел недовольным. Он то и дело с нетерпением поглядывал на площадь. Внезапно, когда присутствующие уже встали, собираясь уйти, он приподнялся в постели, воскликнув:

– Ну, наконец-то! Минутку, господа… Мне кажется, сейчас будет что-то новенькое.

Он смотрел на бегущую по направлению к гостинице женщину. Доктор, который со своего места тоже видел ее, с удивлением произнес:

– Это же Франсуаза!

– Вы знаете ее?

– Это сестра моей жены. Наверное, позвонил один из больных… Или несчастный случай…

Кто-то бегом поднимался по лестнице. Послышались встревоженные голоса. Распахнулась дверь, и в комнату вбежала молодая женщина. Задыхаясь, она огляделась.

– Жак!.. Комиссар!.. Господин прокурор!..

На вид ей не было и двадцати лет. Хрупкое, нервное, прекрасное существо.

Ее платье было в пыли. Корсаж надорван. И она то и дело хваталась руками за горло.

– Я… Я видела его… Он меня…

Никто не шевельнулся. Девушка говорила, запинаясь. Она сделала несколько шагов к доктору.

– Посмотри!

И она показала ему горло, на котором были видны ссадины.

– Там… В лесу Мулэн-Неф… Я гуляла, и вдруг какой-то мужчина…

– Я же говорил, что мы сегодня что-нибудь узнаем, – пробормотал Мегрэ, к которому вернулась его обычная невозмутимость.

Ледюк, хорошо знавший своего бывшего коллегу, с удивлением посмотрел на него.

– Так вы все-таки видели его? – продолжал Мегрэ.

– Очень недолго! Не знаю, как мне удалось освободиться от его хватки… Мне кажется, что он споткнулся о корни дерева. Я воспользовалась этим и ударила его…

– Опишите его внешность.

– Не знаю… Наверное, какой-то бродяга… Одет как крестьянин… Большие оттопыренные уши… Раньше я его никогда не видела.

– Он скрылся?

– Он понял, что я сейчас закричу… Как раз на дороге послышался шум мотора… Он кинулся в заросли.

Дыхание девушки постепенно успокаивалось. Одну руку она держала на горле, другой прикрывала грудь.

– Я ужасно перепугалась! Наверное, если бы не шум машины… Я бросилась бежать, и бежала, не останавливаясь…

– Простите, но вы были поблизости от вашей виллы?

– Я знала, что там нет никого, кроме моей сестры.

– Вы находились слева от фермы? – спросил комиссар полиции.

– Сразу за заброшенным карьером.

Комиссар обратился к прокурору:

– Я отправлю людей прочесать лес… Возможно, мы еще можем успеть.

Доктор Риво выглядел раздосадованным. Нахмурившись, он смотрел на девушку, опиравшуюся на стол, чтобы удержаться на ногах. Ее дыхание стало более ровным.

Ледюк постарался поймать взгляд Мегрэ, и когда ему это удалось, он не стал скрывать иронии:

– Похоже, случившееся доказывает, что этим утром маньяка среди нас не было.

Комиссар полиции поспешно спустился вниз и повернул направо, к мэрии, где находился его кабинет. Прокурор медленно протирал свой котелок обратной стороной рукава.

– Мадемуазель, как только следователь вернется из Сента, я прошу вас зайти к нему, чтобы оставить ваше заявление и подписать протокол.

Он протянул Мегрэ сухую ладонь.

– Надеюсь, мы вам больше не нужны!

– Разумеется! Вообще-то я и не надеялся, что вы снизойдете до этого визита…

Мегрэ кивнул Ледюку, который понял, что пора избавляться от посетителей. Розали и ее жених все еще продолжали негромко препираться в углу комнаты.

Когда Ледюк с улыбкой подошел к постели Мегрэ, то с удивлением увидел, что комиссар чем-то встревожен.

– Что случилось?

– Ничего!

– Мы так и не узнали то, что хотели.

– Мы узнали слишком много! Набей-ка мне еще одну трубочку, пока жены нет рядом…

– Мне казалось, что маньяк должен появиться здесь этим утром.

– Черт возьми!

– Тем не менее…

– Не будем спорить, старина. Самое страшное – еще одно убийство – не случилось. Потому что на этот раз…

– Что ты говоришь?!

– Не старайся понять… Ну, хорошо! Кстати, вот и жена – она как раз идет через площадь. Сейчас начнет ругать меня за то, что я слишком много курю, и отберет табак. Спрячь его скорее под подушку…

Ему было жарко. Кажется, у него даже кровь прилила к лицу.

– Ладно, тебе пора идти. Телефон оставь возле меня.

– Я собираюсь пообедать в гостинице. Сегодня здесь готовят гусиную печенку. Я зайду попрощаться с тобой после обеда.

– Как тебе угодно. Кстати, эта малышка… Помнишь, та, о которой ты рассказывал… Вы давно… Ты давно ее не видел?

Ледюк вздрогнул, посмотрел в глаза приятелю и проворчал:

– Ну, знаешь, это уже слишком!

И вышел, забыв на столе свою соломенную шляпу.

Глава 5

Лакированные туфли

– Да, мадам. В гостинице «Англетер». Разумеется, вы не обязаны приходить…

Ледюк только что ушел. Мадам Мегрэ поднималась по лестнице. Доктор, его родственница и прокурор остановились возле стоявшей на площади машины Риво.

Именно с мадам Риво, находившейся в одиночестве у себя дома, разговаривал сейчас по телефону Мегрэ. Когда он попросил ее прийти в гостиницу, то ничуть не удивился, услышав встревоженный голос на другом конце провода.

Мадам Мегрэ, снимавшая шляпку, услышала только конец разговора.

– Это правда, что было еще одно нападение? Я встретила людей, которые торопились к Мулэн-Неф…

Мегрэ, погруженный в свои мысли, не ответил жене. Он чувствовал, что обстановка в городе постепенно меняется. Новости здесь распространялись быстро, и все больше горожан устремлялись к левой стороне площади, откуда начиналась улица, ведущая к месту происшествия.

– Там должен быть пешеходный переход, – пробормотал Мегрэ, уже неплохо разбиравшийся в топографии города.

– Правильно. Это длинная улица, которая сначала выглядит так же, как все другие, а потом превращается в грунтовую дорогу. Мулэн-Неф находится за вторым поворотом. Впрочем, там нет никакой мельницы[1], а стоит большой белый дом, чья-то ферма. Когда я проходила мимо, там как раз запрягали волов. Во дворе было полно всякой птицы, в том числе несколько великолепных индюшек…

Мегрэ слушал с видом слепого, которому описывают окружающий пейзаж.

– У них большой земельный участок?

– Здесь измеряют землю в моргах[2]. Мне сказали, там двести моргов, но я не представляю, сколько это будет по-нашему. Сразу за полем начинается лес. Немного дальше – перекресток с шоссе, которое ведет к Периге…

Наверное, жандармы уже на месте, а вместе с ними несколько полицейских из Бержерака. Мегрэ хорошо представлял, как они бродят среди кустов, словно выслеживая зайца. На дороге уже собралась толпа любопытных, на деревья вскарабкались ребятишки…

– А теперь можешь идти. Если ты не против, вернись туда.

Мадам Мегрэ не стала спорить с мужем. Выходя из гостиницы, она встретила молодую женщину, посмотревшую ей вслед с удивлением и, кажется, неудовольствием.

Это была мадам Риво.

– Присаживайтесь, прошу вас. Приношу свои извинения за то, что побеспокоил вас, тем более по такому пустячному поводу. У меня почти нет вопросов, которые я мог бы задать вам! Это настолько запутанное дело…

Он не сводил глаз с посетительницы, и та застыла, словно загипнотизированная его взглядом.

Мегрэ это показалось странным, но он не испытывал замешательства. Комиссар и раньше догадывался, чем мадам Риво может заинтересовать его, но теперь видел, что эта особа представляет гораздо больший интерес, чем он предполагал.

Ее сестра Франсуаза была утонченной, элегантной женщиной, и ничто в ней не выдавало жительницу деревни или небольшого городка.

Мадам Риво была гораздо менее привлекательна; ее вряд ли можно было назвать красивой. Возрастом лет двадцати пяти – тридцати, среднего роста, довольно полная. Ее наряд наверняка был сшит местной портнихой, а если это было платье известной фирмы, то она просто не умела его носить.

Самым необычным в ее облике были глаза, беспокойные и тревожные. Тревожные и одновременно покорные.

Когда она смотрела на Мегрэ, он чувствовал, что она чего-то боится, но не решается действовать. Несколько преувеличивая, можно сказать, будто она постоянно ждала, что ее вот-вот ударят.

Представительница мелкой буржуазии. Таких женщин называют приличными дамами. Она машинально теребила носовой платок, которым, при необходимости, вытирала глаза.

– Скажите, мадам, вы давно замужем?

Она была не в состоянии сразу ответить на вопрос. Вопросы пугали ее. Ее все пугало.

– Пять лет, – прошептала она невыразительным голосом.

– До замужества вы жили в Бержераке?

И опять она некоторое время смотрела на Мегрэ, прежде чем ответить.

– Я жила в Алжире с матерью и сестрой.

Мегрэ колебался, стоит ли продолжать разговор, потому что чувствовал: любое слово способно довести ее до паники.

– Доктор Риво тоже жил в Алжире?

– Он там два года проработал в больнице.

Мегрэ обратил внимание на руки гостьи. Ему показалось, что они плохо соответствовали ее мелкобуржуазному облику. Эти руки много работали. Но не так-то легко было свести разговор к этой детали.

– Ваша мать…

Он замолчал. Мадам Риво, сидевшая перед окном, неожиданно встала, и на ее лице появилось выражение ужаса. Одновременно с этим послышался стук закрывшейся дверцы автомобиля.

Из машины выскочил доктор Риво. Он вбежал в гостиницу и резко постучал в дверь.

– Вы здесь?

Он обратился прямо к жене, не глядя на Мегрэ, и слова его прозвучали сухо и отрывисто. Потом он повернулся к комиссару.

– Не понимаю… Вам понадобилась моя жена? В таком случае вы могли…

Женщина сидела, опустив голову. Мегрэ смотрел на доктора с легким удивлением.

– Но почему вы сердитесь, доктор? Мне просто захотелось познакомиться с мадам Риво. К сожалению, я сам не в состоянии передвигаться, вот я и…

– Допрос окончен?

– О допросе не может быть и речи, это всего лишь мирная беседа. Когда вы вошли, мы как раз разговаривали об Алжире. Вам нравится эта страна?

Разумеется, спокойствие Мегрэ было притворным. Несмотря на неторопливую речь, в этот момент он пустил в дело всю свою энергию. Комиссар внимательно наблюдал за сидящими перед ним: за мадам Риво, которая, казалось, готова разрыдаться, и за доктором, оглядывающимся вокруг с видом человека, который хочет обнаружить следы того, что здесь могло произойти, и пытается в этом разобраться.

Участники разговора старались что-то скрыть. Происходило нечто ненормальное.

Что же скрывалось? И где?

Кстати, некая неестественность наблюдалась и в поведении прокурора. Но все было крайне смутным, неопределенным.

– Скажите, доктор, вы познакомились с будущей мадам Риво, когда она стала вашей пациенткой?

Доктор метнул взгляд на жену.

– Позвольте мне сказать, что это не имеет особого значения. Если вы не возражаете, я отведу жену в машину и…

– Очевидно…

– Что очевидно?

– Нет, ничего! Простите! Я не заметил, что говорю вслух… Любопытное, однако, дело, доктор! Любопытное и пугающее. Чем дальше я продвигаюсь, тем больше оно меня пугает. А вот ваша свояченица очень быстро восстановила хладнокровие после такого страшного потрясения! Это очень, очень энергичная особа!

Доктор Риво застыл на месте, встревоженно ожидая продолжения. Может быть, он подумал, что Мегрэ знает гораздо больше, чем говорит?

Едва комиссар почувствовал, что в деле наметилось определенное продвижение, как внезапно все рухнуло: разрабатываемые им теории, жизнь в гостинице и даже жизнь в городе.

Все началось с появления на площади жандарма на велосипеде. Он промчался вдоль ряда зданий, направляясь к дому прокурора. В этот же момент зазвонил телефон, и Мегрэ снял трубку.

– Алло, говорят из больницы. Доктор Риво еще у вас?

Доктор нервным движением схватил трубку, выслушал собеседника и опустил трубку с потрясенным видом. Он был так взволнован, что несколько мгновений оставался на месте, тупо глядя в пространство.

– Его нашли, – сказал он наконец.

– Кого?

– Этого человека! По крайней мере его труп… В лесу возле Мулэн-Неф!

Мадам Риво, переставшая что-либо понимать, переводила взгляд с одного собеседника на другого.

– Меня спросили, не могу ли я произвести вскрытие. Но…

Пораженный возникшей у него неожиданной мыслью, он с подозрением уставился на Мегрэ.

– Когда на вас напали… Это ведь случилось в лесу… Вы защищались… Вы выстрелили, по крайней мере один раз…

– Я не стрелял.

У доктора появилась еще одна мысль, и он судорожно схватился за голову.

– Этот человек скончался довольно давно… Но тогда каким образом на Франсуазу сегодня утром?.. Идем же!

Он взял жену за руку, и она покорно последовала за ним. Спустившись вниз, он усадил ее в машину. В этот момент к гостинице на такси подъехал прокурор. Жандарм на велосипеде уже исчез. Атмосфера на площади диаметрально изменилась. Утреннее любопытство у горожан сменилось лихорадочным возбуждением, словно ими овладела сильнейшая горячка.

Все, включая хозяина гостиницы, бросились к Мулэн-Неф, так что в городе не осталось никого, кроме Мегрэ, сидевшего с негнущейся спиной в своей постели и не сводившего тяжелого взгляда с площади, согретой лучами солнца.

– Что с тобой?

– Ничего.

Хотя вошедшая в номер мадам Мегрэ видела лицо мужа в профиль, она сразу поняла, что тот поглощен наблюдением за чем-то, происходящим снаружи. Ей не понадобилось много времени, чтобы догадаться, в чем тут дело; она присела на край постели, машинально взяла пустую трубку и стала набивать ее.

– Все в порядке… Я постараюсь подробно рассказать тебе обо всем. Я как раз была там, когда его обнаружили, и жандармы разрешили мне подойти поближе. Лес в этом месте растет на склоне. Вплотную к дороге – дубы, дальше начинаются ели… Там собралось множество любопытных, которые оставили машины внизу, на повороте. Жандармы из соседней деревни стали обходить лес с целью обнаружить тело. Городские жандармы тоже принялись прочесывать лес, и старик фермер из Мулэн-Неф сопровождал их, держа в руке револьвер… Никто не решился возражать ему. Думаю, попадись ему убийца, он мог бы застрелить его.

Мегрэ представил лес, землю, покрытую сосновыми иголками, чередование пятен света и тени, жандармов в мундирах…

– Мальчишка, вертевшийся возле жандармов, закричал, увидев какую-то темную массу под деревом…

– Он был в лакированных туфлях?

– Да, именно так! И в носках ручной вязки из серой шерсти. Я внимательно смотрела на него, потому что вспомнила, как ты…

– Его возраст?

– Может быть, лет пятьдесят… Точно сказать трудно… Он лежал, уткнувшись лицом в землю… Когда его перевернули, я не смогла смотреть на него, потому что… Ну, ты понимаешь… Ведь он лежал там дней восемь, не меньше… Мне пришлось подождать, пока лицо накрыли платком… Я слышала, как кто-то сказал, что его никто не опознал. Он явно не из местных…

– Рана?

– Большая рана от пули в виске… Похоже, что, упав в агонии, он впивался зубами в землю…

– Что там сейчас происходит?

– Поблизости собралось все местное население. Любопытным не позволяют заходить в лес. Когда я уходила, то слышала, что вот-вот должны подъехать прокурор и доктор Риво… Потом тело собирались отвезти в больницу для вскрытия.

Никогда еще Мегрэ не видел площадь такой пустынной.

Единственным живым существом в поле зрения был пес темно-коричневого окраса, гревшийся на солнце.

Часы неторопливо пробили полдень. Из типографии на соседней улице выбежали работники и устремились к Мулэн-Неф, кто пешком, кто на велосипеде.

– Как он одет?

– На нем черное пальто. Остальное сказать трудно, учитывая состояние, в котором он сейчас…

Мадам Мегрэ чувствовала себя неважно. Тем не менее она спросила:

– Может, ты хочешь, чтобы я вернулась туда?

Некоторое время он оставался один. Потом появился хозяин гостиницы, крикнувший ему с тротуара:

– Вы уже в курсе? Жаль, но мне пришлось вернуться, чтобы накормить обедом постояльцев!

Затем была тишина, чистое небо, желтая от солнечных лучей площадь, опустевшие дома.

Только через час, не раньше, с соседней улицы долетел гомон приближающейся толпы; тело перевозили в больницу, и зеваки сопровождали его.

Площадь и гостиница быстро заполнились народом. На первом этаже послышался звон стаканов. Кто-то робко постучался в номер, и на пороге появился Ледюк с неуверенной улыбкой.

– Можно войти?

Усевшись возле постели, он сначала закурил трубку, потом произнес со вздохом:

– Такие вот дела!

И удивился, увидев улыбающегося Мегрэ; повернувшись к нему, комиссар спросил:

– Ну что, ты доволен?

– Но…

– И теперь все довольны! Доктор! Прокурор! Комиссар! Все в восторге от славного фарса, разыгранного этим занудой-полицейским из Парижа! Он во всем ошибался раз за разом, этот фараон! Думал, что он умнее всех, и вел себя так, что порой его можно было принять всерьез, а кое-кто даже испугался…

– Ты, значит, согласен, что…

– Что я ошибался?

– Но ведь этого человека нашли! И его описание соответствует портрету незнакомца, с которым ты встретился в поезде! Я сам видел его. Мужчина среднего возраста, одетый неважно, хотя и с претензией. Он получил пулю в висок, почти в упор, насколько можно судить по состоянию раны…

– Правильно!

– Господин Дюурсо согласен с полицией. Они считают, что человек покончил с собой дней восемь назад, возможно, сразу же после нападения на тебя.

– Возле него нашли револьвер?

– Нашли, но совсем не там, где ожидали. Он оказался в кармане пальто. И в нем недоставало всего одного патрона…

– Это же выстрел в меня, черт возьми!

– Они постараются выяснить это… Если он покончил с собой, то дело весьма упростится. Он знал, что за ним охотятся… Что его вот-вот схватят, и тогда он…

– Но если самоубийства не было?

– Есть другие правдоподобные гипотезы: его мог застрелить крестьянин, на которого тот напал ночью… Потом застреливший испугался, что у него будут проблемы с полицией… Местные нередко делают такие выводы в похожих случаях…

– А что с нападением на свояченицу доктора?

– Об этом тоже был разговор. Можно предположить, что какой-то дурачок изобразил нападение, чтобы…

– Короче говоря, им хочется думать, что с этим делом пора закругляться, – пробормотал Мегрэ, выдохнув дым в виде правильного кольца.

– Это не совсем так! Но всем очевидно, что затягивание расследования не приведет ни к чему хорошему и что в настоящий момент…

Затруднительное положение, в котором оказался приятель, заставило Мегрэ улыбнуться.

– Но есть еще железнодорожный билет, – сказал он. – Нужно объяснить, каким образом он попал из кармана нашего незнакомца в коридор гостиницы «Англетер».

Ледюк некоторое время сосредоточенно смотрел на красный ковер. Потом все-таки решился:

– Хочешь, дам тебе один хороший совет?

– Знаю! Плюнуть на все случившееся! Залечить как можно скорее рану и убраться из Бержерака!

– Нет. Провести несколько дней на вилле Ля Рибодьер, как мы с тобой и договаривались. Я уже посоветовался с доктором, и тот считает, что с некоторыми предосторожностями тебя уже сейчас можно перевезти ко мне…

– А что сказал об этом прокурор?

– Не понимаю, о чем ты.

– Он тоже должен был вставить свое веское слово. Разве он не напомнил тебе, что я являюсь не официальным лицом, а всего лишь пострадавшим, и не могу заниматься этим делом?

Бедный Ледюк! Он так хотел всем угодить, так старался быть любезным со всеми! Но Мегрэ не знал жалости.

– Надо признать, что в административном отношении…

И тут Ледюк собрал в кулак все свое мужество.

– Послушай, старина! Я буду откровенным. Совершенно ясно, что после комедии, разыгранной сегодня утром, ты сильно подмочил свою репутацию. Прокурор по четвергам ужинает с префектом, и он только что сообщил мне, что будет говорить с ним о тебе. Он считает, что ты должен получить особые указания из Парижа. Есть одна вещь, в которой тебя особенно упрекают: раздача банкнот по сто франков. Говорят, что…

– Что я провоцирую всяких отбросов общества выложить всю подноготную.

– Откуда ты это знаешь?

– Что я прислушиваюсь к грязным инсинуациям и, в общем, пробуждаю у горожан дурные мысли… Это так?

Ледюк замолчал. Ответить ему было нечего. Во всяком случае свое мнение он высказал. Помолчав немного, он неуверенно пробормотал:

– Если бы у тебя была хоть какая-нибудь серьезная зацепка! Должен признаться, что тогда я изменил бы свое мнение…

– Нет у меня никаких зацепок! Хотя правильнее будет сказать, что у меня их четыре или пять. Сегодня утром я надеялся, что по крайней мере две из них приведут меня к какому-нибудь результату. И на тебе! Ничего не вышло. Все они лопнули как мыльные пузыри!

– Вот видишь!.. Послушай. Ты допустил еще один промах, возможно, самый важный, потому что в результате у тебя появился серьезный враг… Я имею в виду твою идею позвонить жене доктора. Он страшный ревнивец, и мало кто в городе может похвалиться, что видел ее!.. В лучшем случае он разрешает ей выйти на прогулку…

– И в то же время он любовник Франсуазы! Значит, он может ревновать одну женщину и спокойно относиться к другой?

– Ну, это не мое дело. Франсуаза очень энергичная особа, может появляться где угодно. Она даже сама водит машину. Что же касается законной жены… Короче, я слышал, как Риво сказал прокурору, что он рассматривает твое вмешательство как хамский поступок, добавив, что, когда он пришел за женой в гостиницу, ему очень хотелось преподать тебе урок хороших манер…

– Он выполняет это обещание!

– Что ты хочешь сказать?

– Что он меняет мои повязки и зондирует рану три раза за день!

Мегрэ рассмеялся, и его смех звучал слишком долго и слишком громко, чтобы быть искренним.

Так может смеяться человек, оказавшийся в глупой ситуации, но продолжающий упорствовать, при этом не представляя, как ему выпутаться.

– Ты не собираешься ужинать? Кажется, я слышал, как ты упоминал о жареной гусиной печенке…

И он снова рассмеялся. Перед ним открылось такое замечательное поле для игры! Эта игра могла состояться где угодно: в лесу, в госпитале, на ферме у Мулэн-Неф, у доктора и, может быть, даже у прокурора, в мрачном доме со шторами на окнах. В общем, везде. И его ожидала жареная гусиная печенка, трюфели, а также весь город, которого Мегрэ еще не видел!

А пока он был прикован к постели и к единственному окну в мир, и ему хотелось кричать от боли каждый раз, когда он неосторожно делал резкое движение. Даже трубку он набивал не сам, потому что не мог действовать правой рукой. Этим воспользовалась мадам Мегрэ, установив строгий режим курения.

– Ты обещаешь побывать у меня?

– Обещаю, когда все закончится.

– Но ведь маньяка уже нет в живых!

– Кто знает?.. Ладно, иди ужинать! Если тебя спросят, что я собираюсь делать, отвечай, что ты ничего не знаешь. Ну, теперь за работу!

Эти слова прозвучали так, словно ему предстоял тяжелый физический труд – что-то вроде замешивания теста или копания ямы.

И ему действительно нужно было копать и копать, ведь стоящая перед ним задача была адски тяжелой.

К тому же эта задача была нематериальной. Перед его внутренним взором настойчиво мелькали более или менее расплывчатые лица: высокомерное, с брюзгливым выражением лицо прокурора; встревоженное лицо доктора; преждевременно увядшие черты его бедной жены, которая когда-то лежала в госпитале в Алжире (кстати, от чего она лечилась?); нервное и какое-то слишком решительное лицо Франсуазы… И Розали, которая видела странные сны каждую ночь, чем приводила в отчаяние своего жениха – что, они уже спали вместе? И этот намек на какие-то случаи, которые замял прокурор! И человек в вагоне, который на ходу выпрыгнул из поезда только для того, чтобы выстрелить в Мегрэ и умереть! Ледюк и племянница его кухарки – все казалось таким подозрительным! Хозяин гостиницы, у которого было уже три жены, и можно предположить, судя по его темпераменту, что он способен убить еще двадцать!..

Почему так вела себя Франсуаза?..

Почему доктор?..

Почему так скрытничал Ледюк?..

Почему? Почему? Почему?

И почему кто-то хочет избавиться от Мегрэ, отправив его на виллу Ледюка?

Он снова рассмеялся смехом взрослого человека, а когда через четверть часа вернулась его жена, она застала мужа спящим сном младенца.

Глава 6

Тюлень

Мегрэ увидел тревожный сон. Он находился на берегу моря. Стояла сильная жара, и песок, обнажившийся после отлива, имел цвет спелой пшеницы. Песка вообще было больше, чем воды. Море оставалось где-то очень далеко: до самого горизонта простирались только небольшие лужи между полосами песка.

Действительно ли Мегрэ был тюленем? Вряд ли. Но он не был и китом! Во всяком случае он ощущал себя каким-то очень большим массивным животным с блестящей черной кожей.

Он находился один в бесконечном пространстве под палящим солнцем, прекрасно отдавая себе отчет, что должен любой ценой добраться до воды, до моря, где он наконец станет свободным.

Но он не мог передвигаться. По бокам у него были небольшие отростки, похожие на тюленьи ласты, но он не умел ими пользоваться. И все тело казалось ему каким-то деревянным. Едва он ухитрялся чуть-чуть приподняться, как тут же тяжело падал на обжигавший тело песок.

Но ему необходимо во что бы то ни стало добраться до моря! Иначе он рисковал навсегда увязнуть в горячем песке, оседавшем под ним при каждом движении.

Почему его тело было охвачено непонятным оцепенением? Может, он был ранен охотником? Он ничего не мог вспомнить. И поэтому продолжал без толку ворочаться в песке. Большой, черный, обливающийся потом, беспомощный.

Открыв глаза, он увидел солнечный прямоугольник на полу и жену, сидевшую у стола за завтраком. Она смотрела на него.

Мегрэ сразу же понял, что это неспроста. Так хорошо известный ему взгляд, похожий на материнский, очень серьезный, с оттенком обеспокоенности.

– Ты плохо себя чувствуешь?

В ту же минуту он осознал, что голова его словно налита свинцом.

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Ты всю ночь ворочался. Постоянно стонал…

Встав, она подошла к Мегрэ и поцеловала его.

– Ты неважно выглядишь! Наверное, во сне видел кошмары…

Только теперь он вспомнил про тюленя; его раздирали противоречивые чувства: с одной стороны – глухая тревога, с другой – желание рассмеяться. Впрочем, ему было не до смеха. Все происшедшие события выстраивались в одну цепочку.

Мадам Мегрэ, присевшая на край постели, сказала совсем негромко, словно опасаясь потревожить его:

– Мне кажется, ты должен принять решение.

– Какое именно?

– Вчера вечером я беседовала с Ледюком. Я уверена, что у него тебе будет лучше. Ты сможешь отдохнуть и окончательно поправиться.

Она не решалась посмотреть ему в глаза! Все это было ему хорошо знакомо, и он пробормотал:

– Значит, ты тоже?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты считаешь, что я ошибаюсь, не так ли? Ты уверена, что у меня ничего не выйдет, что…

Из-за внутреннего напряжения он вспотел. Влажные виски, капельки пота над верхней губой…

– Успокойся! Сейчас придет доктор, и он…

Действительно, уже настало время утреннего визита доктора. Мегрэ еще не видел Риво с момента вчерашней сцены, и мысли о новой встрече на мгновение заставили его забыть об остальных заботах.

– Я хочу, чтобы ты оставила нас одних.

– А потом мы уедем к Ледюку?

– Нет, мы никуда не поедем. А вот и машина доктора… Иди же…

Обычно доктор поднимался по лестнице едва ли не бегом, но этим утром он вошел, исполненный достоинства, кивнул мадам Мегрэ, с которой столкнулся в дверях, и положил на стол сумку, не произнеся ни слова.

Утренний визит всегда проходил по одному и тому же сценарию. Пока врач разматывал бинты, Мегрэ совал себе в рот термометр.

Сегодня обычная процедура повторялась без изменений, если не считать начавшегося разговора.

– Разумеется, – сухо сказал доктор, – я выполню до конца свои обязанности перед вами как перед раненым. Но я прошу вас иметь в виду, что с данного момента наши отношения ограничатся только этим. Кроме того, прошу запомнить, что, поскольку вы не являетесь официальным лицом, я запрещаю вам допрашивать членов моей семьи.

Было очевидно, что эти фразы он подготовил заранее. Мегрэ, сидевший с обнаженным торсом, промолчал.

Врач взял термометр и проворчал:

– Все еще тридцать восемь!

Мегрэ понимал, что это слишком высокая температура. Доктор, нахмурившись и стараясь не встречаться с ним взглядом, продолжал:

– Не вспоминая о вашем вчерашнем поведении, я скажу вам как врач, что если вы хотите выздороветь, то вам следует перебраться в более спокойное место. Конечно, вы можете истолковать мой совет иначе… Я сделал вам больно?

Произнося эти фразы, он зондировал рану, в которой были заметны очаги воспаления.

– Нет… Продолжайте…

Но Риво уже сказал все, что хотел. Осмотр закончился в полном безмолвии. Потом доктор молча уложил в сумку инструменты и вымыл руки. Перед тем как уйти, он взглянул Мегрэ прямо в глаза.

Был ли это взгляд практикующего врача? Или это был взгляд свояка Франсуазы и мужа странной мадам Риво?

Во всяком случае в этом взгляде сквозила тревога. Перед уходом он, по всей видимости, хотел что-то сказать, но предпочел промолчать. Затем комиссар услышал, как он что-то негромко сказал мадам Мегрэ, ожидавшей на площадке.

Хуже всего было то, что теперь комиссар вспомнил все подробности своего сна, который, вне всяких сомнений, был предупреждением. И кое-что другое тоже следовало считать предостережением. Сейчас доктор не сказал ничего особенного, но процедура оказалась гораздо более болезненной, чем накануне, и это было плохим признаком. Точно так же, как державшаяся высокая температура!

Он взял со столика трубку и тут же раздраженно бросил ее назад.

Вошедшая в номер жена тяжело вздохнула.

– Что он сказал тебе?

– Он не хочет ничего говорить! Это я пыталась расспросить его. Я поняла, что он советует тебе полностью оставить все дела и отдыхать.

– А что сейчас с официальным расследованием?

Отчаявшись переубедить его, мадам Мегрэ присела на край постели. Судя по ее виду, можно было не сомневаться, что она не одобряет поведение мужа и не разделяет его увлечения этим делом.

– А вскрытие?

– Они определили время смерти с точностью до нескольких часов. Он погиб вскоре после того, как ранил тебя.

– Револьвер, из которого он был убит, так и не нашли?

– Не нашли! Так как этого человека никто не опознал, фотография тела была помещена этим утром в местной прессе. Она попала даже в некоторые парижские газеты.

– Покажи…

Мегрэ взял газету, чувствуя некоторое волнение. Всматриваясь в фотографию, он подумал, что был, по сути, единственным человеком, который видел преступника живым.

Конечно, он не разглядел его лица. Но они провели вместе целую ночь. Он вспомнил тревожный сон – если это был сон! – соседа по купе. Его вздохи, внезапные звуки, похожие на сдерживаемое рыдание…

Потом две ноги, свисавшие с верхней полки, лакированные туфли, шерстяные носки ручной вязки…

Фотография была жуткой, как все фотографии трупов, которым стараются придать схожесть с живым человеком, чтобы облегчить опознание.

Невыразительное лицо. Стеклянные глаза. И щеки, заросшие седой бородкой, что отнюдь не удивило Мегрэ.

Ведь он подумал об этом еще тогда, находясь в одном купе с этим человеком! Почему он представлял его себе не иначе как с бородкой?

Теперь он мог видеть эту бородку, вернее, щетину длиной сантиметра в три, покрывавшую лицо его бывшего попутчика.

– По правде говоря, ведь это дело тебя не касается!

Жена снова атаковала его, хотя и в весьма мягкой форме, словно извиняясь. Она была очень огорчена состоянием здоровья мужа. И смотрела на него так, как смотрят на тяжело больного.

– Вчера вечером я слышала разговоры местных жителей в ресторане гостиницы. Они все против тебя. Ты можешь расспрашивать их сколько угодно, но никто не скажет тебе того, что знает. В такой обстановке…

– Возьми, пожалуйста, ручку и бумагу.

Он продиктовал телеграмму старому товарищу, когда-то работавшему в криминальной полиции Алжира:

«Прошу срочно сообщить в Бержерак сведения, относящиеся к пребыванию в алжирском госпитале доктора Риво пять лет назад. Благодарю от всего сердца. Мегрэ».

Выражение лица мадам Мегрэ было весьма красноречивым. Она написала то, что он продиктовал, но не верила в успех его расследования. Она не верила.

Он чувствовал ее настроение. И это злило его. Он мог принять недоверие со стороны постороннего человека. Но скептицизм жены был непереносим! Поэтому он язвительно сказал ей:

– Прекрасно! Не стоит редактировать текст или сообщать мне свое мнение. Отправь телеграмму в таком виде! И постарайся разузнать, как идет расследование! Об остальном я позабочусь сам!

Во взгляде жены явно сквозило желание помириться с ним, но он был слишком раздражен.

– Кроме того, я прошу тебя в дальнейшем держать при себе свое мнение! И не нужно делиться мыслями с доктором, Ледюком или любым другим идиотом!

Он повернулся на другой бок так неловко, так тяжело, что невольно вспомнил тюленя из сна.

Он писал левой рукой, поэтому буквы получались еще менее разборчивыми, чем обычно. Полулежа в очень неудобной позе, он тяжело дышал. На площади двое ребятишек играли в шарики прямо под окном номера, и ему очень хотелось крикнуть им, чтобы они помолчали.

Первое преступление: свояченица фермера из Мулэн-Неф подверглась нападению на дороге и была задушена, после чего ей в грудь вонзили длинную иглу, достигшую сердца.

Вздохнув, он приписал на полях:

(Время, точное место, телосложение жертвы?)

Он ничего не знал! При обычном расследовании подобные детали можно было получить сразу, без особых хлопот. Теперь же это было почти неосуществимо.

Второе преступление: на дочь начальника вокзала напали, задушили и тоже проткнули сердце длинной иглой.

Третье преступление (неудавшееся): на Розали напали сзади, но ей удалось защититься, и нападавший обратился в бегство. (Видит сны каждую ночь и любит читать романы. Сообщение ее жениха.)

Четвертое преступление: мужчина спрыгивает с поезда на ходу, я преследую его, он стреляет в меня и ранит в плечо. Заметим, что это преступление произошло, как и три предыдущих, в лесу Мулэн-Неф.

Пятое преступление: мужчина убит пулей в голову в том же лесу.

Шестое преступление (?): на Франсуазу напали в лесу Мулэн-Неф, но она заставила нападавшего убежать.

Мегрэ скомкал бумагу и отбросил ее, пожав плечами. Потом взял еще один лист бумаги и написал неровным почерком:

Дюурсо – маньяк?

Риво – маньяк?

Франсуаза – маньячка?

Мадам Риво – маньячка?

Розали – маньячка?

Комиссар – маньяк?

Хозяин гостиницы – маньяк?

Ледюк – маньяк?

Незнакомец в лакированных туфлях – маньяк?

Однако с какой стати в этой истории обязательно должен присутствовать маньяк?

Мегрэ нахмурился, вспоминая первые часы своего пребывания в Бержераке.

Кто тогда говорил с ним о маньяке? Кто сказал ему, что два преступления мог совершить только маньяк?

Доктор Риво!

И кто тотчас же подтвердил его предположение, кто направил официальное расследование в этом направлении?

Прокурор Дюурсо!

А что, если никто даже не пытался отыскать маньяка? Что, если все просто хотели найти логичное объяснение случившемуся?

Например, эти рассказы об игле, которой протыкали сердце, могли быть придуманы только для того, чтобы заставить всех считать, что преступления совершены садистом.

На следующем листе бумаги Мегрэ написал: «Вопросы».

И разукрасил буквы, словно школьник, страдающий от безделья.

1. Действительно ли Розали подверглась нападению или все имело место только в ее воображении?

2. Было ли в действительности нападение на Франсуазу?

3. Если оно имело место, то напал ли на нее тот же убийца, который убил двух первых женщин?

4. Является ли убийцей человек в шерстяных носках?

5. Кто убил убийцу?

Вошедшая в номер мадам Мегрэ бегло взглянула на мужа, отвернулась и принялась снимать пальто и шляпку, после чего присела возле его постели.

Машинально она взяла бумагу, карандаш и, вздохнув, сказала:

– Ну, диктуй!

Несколько мгновений в Мегрэ боролись два желания: устроить очередную сцену, поскольку поведение жены он мог интерпретировать как издевательство или же отреагировать спокойно и добродушно, тем самым восстановив мир в семье.

Он отвернулся, чувствуя себя неловко, как обычно бывало в подобных ситуациях. Жена пробежала глазами написанные им строчки.

– У тебя есть идеи?

– Нет у меня никаких идей!

Мегрэ взорвался. Да, у него не было никаких идей! Да, он был не в состоянии разобраться в этой запутанной истории! Это приводило его в бешенство. Он был близок к отчаянию! Ему хотелось отдохнуть, провести спокойно несколько оставшихся у него свободных дней в имении Ледюка среди уток и кур, слушая умиротворяющие звуки деревенского быта и вдыхая запахи хлева и конюшни…

Но он не хотел отступать! И ему не нужны были советы!

Поймет она это в конце концов? Сможет ли по-настоящему помочь ему, вместо того чтобы упрямо подталкивать к отступлению?

Вот о чем говорила тревога в его взгляде.

И жена ответила ему словами, не слишком часто употреблявшимися в их семье:

– Бедный мой Мегрэ!

Она называла мужа по фамилии только в определенных ситуациях, когда признавала его мужчиной, хозяином, воплощением силы и мозговым центром семьи! Правда, на этот раз она произнесла эти слова недостаточно уверенно, но разве он не нуждался в них, словно ребенок, которому требовалась материнская поддержка?

Вот и все. Трудный момент в жизни супружеской четы остался позади!

– Будь добра, подложи мне под спину еще одну подушку.

Хватит ребячества, с раздражительностью и глупыми чувствами покончено!

– И набей мне трубку!

С улицы доносились голоса споривших мальчишек. Один из них получил затрещину, и теперь в слезах бросился домой, чтобы пожаловаться матери.

– В общем, прежде всего мне нужно разработать план. Думаю, что действовать следует так, словно у нас больше не будет никаких новых данных! Иначе говоря, мы должны опираться на то, что уже знаем, и обязаны проверить все возможные гипотезы, пока одна из них не зазвенит чистой нотой среди какофонии ошибочных.

– Я только что встретила в городе Ледюка…

– Он заговорил с тобой?

– Разумеется! – Она улыбнулась. – Он в очередной раз настаивал, чтобы ты уехал из Бержерака и пожил некоторое время у него. В момент нашей встречи он только вышел из дома прокурора.

– Скажите на милость!

– Он говорил быстро, как будто был чем-то встревожен.

– Ты заходила в морг, чтобы взглянуть на труп?

– Здесь же нет морга. Его положили в камере для арестованных. Возле дверей столпилось человек пятьдесят, так что мне пришлось долго ожидать в очереди.

– Ты обратила внимание на его носки?

– Конечно! Это носки из прекрасной шерсти. Их связали вручную.

– О чем это говорит? Это был человек, ведущий упорядоченную жизнь; по крайней мере у него есть жена или дочь. Или женщина, заботящаяся о нем. Или же он бродяга, потому что бродягам вяжут носки девушки из хороших семей, работающие в благотворительных организациях.

– Только бродяги не путешествуют в спальных вагонах.

– Как правило, мелкие буржуа тоже. Еще реже там можно встретить мелкого служащего. Во всяком случае во Франции. То, что этот человек взял билет в спальный вагон, позволяет предполагать, что он привык к длительным путешествиям. А туфли?

– Туфли фирменные. Их можно купить только в большом магазине.

– Костюм?

– Черный, очень поношенный, но из хорошего драпа, сшит на заказ. Его носили по меньшей мере года три, как и пальто.

– А шляпа?

– Шляпу не нашли. Возможно, ее унесло ветром.

Покопавшись в памяти, Мегрэ не смог вспомнить, была ли шляпа у человека из спального вагона.

– На что еще ты обратила внимание?

– Рубашка была заштопана на воротнике и на рукавах. Тонкая работа.

– Следовательно, об этом человеке заботилась женщина. Бумажник, документы, мелочь из карманов?

– Ничего, кроме очень короткого мундштука из слоновой кости.

Они беседовали естественно и просто, словно два сотрудника. Это означало разрядку после многих часов нервотрепки. Мегрэ неторопливо дымил своей трубкой.

– А вот и Ледюк!

Старый полицейский пересекал площадь, передвигаясь более торопливо, чем обычно, со сдвинутой на затылок соломенной шляпой.

Когда он постучался, мадам Мегрэ открыла ему дверь, но он даже забыл поздороваться с ней.

– Я только что от прокурора.

– Знаю, знаю.

– Да, конечно… Тебе сказала жена… Потом я заглянул в комиссариат, чтобы убедиться, что новость не выдумана. Это что-то невероятное, сногсшибательное.

– Говори, я слушаю.

Ледюк смахнул пот со лба. Машинально опорожнил стакан с лимонадом, приготовленный для Мегрэ.

– Ты позволишь?.. Такое случилось впервые… Естественно, в Париж были отправлены отпечатки пальцев… Ответ только что пришел… И тут такое выяснилось!

– Ну, ну?..

– Наш мертвец ушел из жизни несколько лет назад!

– Что ты несешь?

– Я говорю, что по официальным сведениям этот тип скончался несколько лет назад. Речь идет о некоем Мейере, известном также под именем Самюэль, которого приговорили к смертной казни в Алжире и который…

Мегрэ приподнялся на локте.

– И который был казнен?

– Нет! Скончался в госпитале за несколько дней до казни!

Мадам Мегрэ не смогла сдержать легкую, чуть насмешливую улыбку, увидев светящееся радостью лицо мужа.

Заметив эту улыбку, он чуть было не улыбнулся в ответ, но желание сохранить достоинство одержало верх. Он нахмурился, как и подобало в данной ситуации.

– И что он натворил, этот Самюэль?

– В информации, полученной из Парижа, об этом ничего не говорится. Нам пока пришла только шифрованная телеграмма. Вечером должны прислать копию его досье. Не надо все же забывать, что даже Бертильон[3] признает, что отпечатки пальцев двух людей могут совпасть в одном случае из ста тысяч. Мы вполне могли столкнуться именно с таким случаем.

– Прокурор ломает над этим голову?

– Конечно. Он чрезвычайно озабочен. Говорил, что собирается вызвать бригаду оперативников. Но он боится, что приедут следователи, которые захотят получать инструкции от тебя. Он расспрашивал, насколько важную роль ты играешь в конторе. Ну, и все такое.

– Набей-ка мне трубку, – обратился Мегрэ к жене.

– Но это будет уже третья!

– Неважно! Готов поспорить, что сейчас у меня температура ниже тридцати семи. Самюэль! Лакированные туфли на резинках! Он еврей, а у них обычно очень нежные ноги. И у них настоящий культ семьи – вот вам и вязаные носки! И конечно, культ экономии – потому он и носил один костюм три года. Костюм из стойкого драпа…

Он замолчал.

– Я шучу, дети мои! Но я могу сказать вам и правду! Я пережил довольно трудное время. Стоит только вспомнить об этом странном сне… Однако должен признать, что сейчас тюлень – если, конечно, это не кит – сдвинулся с места… И вы увидите, что он, потихоньку передвигаясь, пройдет дорогу до конца.

И он расхохотался, заметив, с какой тревогой Ледюк посмотрел на мадам Мегрэ.

Глава 7

Самюэль

Две новости пришли почти одновременно, вечером, за несколько минут до визита хирурга.

Первой была телеграмма из Алжира:

«В больницах Алжира доктор Риво неизвестен. С дружеским приветом. Мартэн».

Мегрэ едва успел прочитать телеграмму, как вошел Ледюк. Он постеснялся спросить, что прочел комиссар, но тот бросил:

– Посмотри-ка на это!

Ледюк пробежал глазами телеграмму, покачал головой и вздохнул.

– Что ж, все ясно!

Это означало: «Разумеется, в этом деле не стоит ожидать простых ситуаций! Напротив, сделав очередной шаг вперед, мы каждый раз сталкиваемся с новыми трудностями! И я совершенно правильно считаю, что тебе лучше всего было бы обосноваться со всеми удобствами на вилле Ля Рибодьер».

Мадам Мегрэ вышла. Несмотря на сумерки, Мегрэ не стал включать освещение. На площади зажглись фонари, и ему очень нравилось смотреть в эти часы на их правильные шеренги. Он знал, что самыми первыми зажгут свет в доме, стоящем вторым слева от гаража, и в освещенном окне он увидит силуэт женщины, склонившейся над шитьем.

– У полиции тоже есть новости, – проворчал Ледюк.

Он чувствовал себя неловко. Очевидно, ему не хотелось исполнять роль осведомителя Мегрэ. Вполне возможно, что его даже попросили не сообщать комиссару о результатах официального расследования.

– Есть новости о Самюэле?

– Вот именно! Прежде всего, пришло его досье. А потом из Парижа позвонил Люка, когда-то занимавшийся этим типом, и сообщил некоторые дополнительные детали.

– Рассказывай же!

– Его происхождение точно не известно. Есть некоторые основания считать, что он родом из Польши или Югославии. Словом, откуда-то из тех краев! Молчаливый тип, старавшийся как можно меньше рассказывать о себе окружающим. В Алжире у него было свое дело. Догадайся какое?

– Уверен, что-то весьма невинное!

– Продажа почтовых марок!

Мегрэ обрадовался, потому что это занятие прекрасно соответствовало облику человека из поезда.

– Торговля марками, несомненно, скрывала что-то гораздо более серьезное. Все было так хорошо организовано, что полиция ничего не подозревала, и потребовалось двойное преступление, чтобы… Я повторяю тебе grosso modo[4] то, что Люка рассказал по телефону. Магазин почтовых марок был на самом деле одной из самых крупных мастерских по изготовлению фальшивых паспортов и в особенности фальшивых трудовых контрактов. У Самюэля велась переписка с Варшавой, Вильно, Силезией, Константинополем…

Опустилась темно-синяя ночь. Здания светлыми массами выделялись на темном фоне. С первого этажа доносился обычный для времени аперитива шум.

– Забавно! – произнес Мегрэ.

Но забавным он считал отнюдь не занятие Самюэля. Мегрэ видел иронию судьбы в том, что нити, протянутые когда-то между Варшавой и Алжиром, оборвались в Бержераке.

А забавным ему казалось то, что преступления местечкового масштаба, совершенные в небольшом городке, превращались в дело о международной мафии.

И в Париже, и в других городах ему приходилось сотни раз сталкиваться с такими преступниками, как Самюэль, и он относился к ним с любопытством, смешанным не столько с отвращением, сколько с неловкостью, как если бы они были существами, отличающимися от обычных людей.

Они бывают барменами в Швеции, гангстерами в США, владельцами игорных домов в разных странах, хозяевами гостиниц или директорами театров в Германии, коммерсантами в Северной Африке…

Здесь, на выглядевшей так мирно площади Бержерака, своей многочисленностью и трагичностью своих судеб они словно напоминают о существовании иного мира, страшного своей силой.

В Центральной и Восточной Европе, от Будапешта до Одессы и от Таллинна до Белграда они незаметно присутствуют среди кишащей толпы.

Сотни тысяч голодных евреев ежегодно разъезжались оттуда во все стороны света с детьми на руках, таща за собой и стариков-родителей, заполняя поезда или трюмы пароходов – люди с трагической судьбой и отчаянием на лицах, стремящиеся как можно скорее оставить позади пограничные столбы.

Сегодня в Чикаго поляков больше, чем американцев… Бесчисленные толпы эмигрантов поглотила Франция, и секретари мэрий в небольших селениях должны по буквам произносить фамилии новых обитателей, внося данные о рождении или смерти.

Одни эмигрируют официально, оформив все необходимые документы.

Но есть и другие, которым не хватает терпения дожидаться своей очереди, которые не могут получить визу.

И тогда в дело вступают такие люди, как Самюэль! Множество Самюэлей, знающих все о местах, способных приютить скитальцев, о пограничных вокзалах, о подписях чиновников и гербовых марках.

Самюэли, говорящие на всех языках и диалектах.

Скрывающие свою деятельность за ширмой процветающей коммерции, по возможности, международной.

Удачная находка – продажа почтовых марок!

«Чикаго, господину Леви.

Ближайшим пароходом направляю Вам две сотни редких чехословацких марок с оранжевой виньеткой…»

Разумеется, Самюэль, как и большинство его коллег, занимался не столько марками, сколько людьми!

Во многих «фирмах» Южной Америки именно француженки приносят наибольший доход. Обычно их поставляют из Парижа, с Больших бульваров.

Основной объем дешевого товара идет из Восточной Европы. Деревенские девушки, покидающие родину в пятнадцать или шестнадцать лет, возвращаются лет в двадцать, заработав себе приданое, – или не возвращаются! Всех их ежедневно «приносят в жертву» набережной Орфевр[5].

Мегрэ смущало неожиданное появление Самюэля в бержеракской истории, в которой до последнего времени были замешаны только прокурор Дюурсо, доктор, его жена, Франсуаза, Ледюк, хозяин гостиницы…

Это было вторжение совершенно другого мира с принципиально иной атмосферой…

При этом все дело приобретало совсем другой оборот!

На противоположной стороне площади Мегрэ видел небольшую кондитерскую лавочку; он хорошо помнил все предметы, выставленные в витрине. Немного в стороне располагалась заправочная станция с колонкой и шлангом, который служил исключительно украшением, так как при заправке всегда использовались канистры.

Ледюк рассказывал:

– Это была великолепная идея – обосноваться в Алжире. У Самюэля быстро появилась обширная клиентура, представленная арабами и даже неграми, эмигрантами с юга…

– А его преступление?

– Два преступления! На одном из пустырей были обнаружены тела двух белых людей, которых в Алжире никто не знал. Оказалось, что они приехали из Берлина. При расследовании постепенно выяснилось, что они давно работали на Самюэля. Следствие продолжалось несколько месяцев, но обнаружить доказательства не удавалось. Потом Самюэль серьезно заболел, и из тюремного лазарета его отправили в больницу. Впоследствии сюжет криминальной драмы удалось восстановить почти полностью. Выяснилось, что берлинские друзья Самюэля были недовольны нерегулярной оплатой их услуг. Хитрец Самюэль умудрялся надувать своих сообщников. Ему пригрозили…

– И наш друг убрал их!

– За это его приговорили к смертной казни. Но приговор не был приведен в исполнение, потому что Самюэль скончался в госпитале вскоре после суда… Это все, что мне удалось узнать!

Доктор удивился, обнаружив двух мужчин, сидящих в темноте, и коротким движением руки включил свет. Затем поздоровался, положил медицинский саквояж на стол и снял свое демисезонное пальто. После этого пустил горячую воду из крана умывальника.

– Я оставляю вас, – сказал Ледюк, вставая. – Увидимся завтра.

Он не слишком обрадовался тому, что Риво застал его в номере Мегрэ. Ведь Ледюк был местным! В его интересах было сотрудничать с обоими лагерями, так как всем уже стало ясно, что существуют два лагеря.

– Выздоравливай скорее! До свидания, доктор!

Доктор, намыливавший руки, ответил неразборчивым ворчанием.

– Температура?

– Так себе, – ответил комиссар.

У него было превосходное настроение, такое же, как в начале этой истории, когда он был счастлив, что остался в живых.

– Чувствуете боль?

– Ерунда, я начинаю привыкать…

Последовали обычные действия, всегда одни и те же, превратившиеся в ежедневный ритуал, своего рода традицию.

Во время осмотра, когда лицо доктора находилось очень близко к Мегрэ, тот неожиданно сказал:

– Еврейские черты у вас выражены не очень отчетливо!

Доктор, зондировавший рану, ничего не ответил; даже дыхание у него осталось таким же ровным, как раньше. Закончив осмотр и забинтовав рану, он сообщил:

– Теперь вы можете передвигаться.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что вы перестали быть пленником гостиничного номера. Разве вы не собирались провести несколько дней у вашего друга Ледюка?

Похоже, нервы у него были стальные. Мегрэ наблюдал за ним по меньшей мере четверть часа, но тот и глазом не моргнул, выполняя медицинские процедуры ни разу не дрогнувшими руками.

– С сегодняшнего дня я буду навещать вас через день, а для обычных процедур к вам будет приходить ассистент. Вы можете полностью доверять ему.

– Так же, как вам?

Бывали моменты, хотя и очень редко, когда Мегрэ не мог лишить себя маленького удовольствия бросить подобную короткую фразу с невинным видом, усиливавшим остроту момента.

– До свидания!

Доктор удалился, и Мегрэ снова остался наедине с персонажами драмы, толпившимися у него в голове. Теперь к этой коллекции добавился еще один герой, Самюэль, сразу занявший первое место.

Самюэль, проявивший удивительную, невероятную оригинальность: он ухитрился умереть дважды!

Он ли был убийцей двух женщин, маньяком с длинной иглой?

Если да, то в его поступках просматривались по меньшей мере две странности: во-первых, почему он выбрал Бержерак в качестве сцены для своих выступлений?

Люди его сорта предпочитают большие города, в которых жители более обезличены и, соответственно, существует больше шансов остаться незамеченным.

Однако Самюэля никогда раньше не видели ни в Бержераке, ни вообще в этом департаменте; кроме того, человек в лакированных туфлях не приспособлен жить в лесу подобно опереточному злодею.

Можно ли предположить, что он нашел убежище у кого-то из местных? У доктора? У Ледюка? У прокурора Дюурсо? В гостинице «Англетер»?

Во-вторых, совершенные в Алжире преступления были спланированными, можно сказать, логичными, их целью было устранение ставших опасными сообщников.

Преступления же в Бержераке были совершены маньяком, сексуально озабоченным типом или даже садистом!

Неужели в промежутке между Алжиром и Бержераком Самюэль сошел с ума? Или, руководствуясь какими-то непонятными соображениями, он попытался симулировать помешательство? И использование длинной иглы было лишь зловещим приемом, чтобы обмануть следствие?

– Вот интересно выяснить, бывал ли Дюурсо в Алжире? – задумчиво пробормотал Мегрэ.

Вошла его жена. Судя по лицу, она сильно устала. Бросив шляпку на стол, она рухнула в глубокое кресло.

– Ну и профессию ты выбрал! – вздохнула она. – Когда я думаю, что тебе приходится крутиться таким образом всю жизнь…

– Есть новости?

– Ничего интересного. Я слышала, что из Парижа прислали документы, касающиеся Самюэля. Их держат в секрете.

– Я знаю, что в них.

– Это Ледюк? Молодец, что он все рассказал. Кстати, о тебе здесь не говорят ничего хорошего. Люди сбиты с толку. Одни считают, что история с Самюэлем не имеет никакого отношения к делу маньяка, что Самюэль – просто бедняга, который покончил с собой в лесу, и рано или поздно мы снова услышим об очередном убийстве еще одной женщины…

– Ты побывала возле виллы Риво?

– Да, я была там, но ничего не увидела. Но зато узнала кое-что интересное, хотя, возможно, это и не имеет большого значения. Рассказывают, что на вилле два или три раза появлялась женщина средних лет, довольно вульгарная с виду особа, которую считают тещей доктора. Но никто не знает ни того, где она живет, ни того, жива ли она до сих пор, потому что последний раз она появлялась здесь два года назад.

– Дай-ка мне телефон!

Мегрэ набрал номер комиссариата полиции.

– Это секретарь? Нет, не стоит беспокоить вашего начальника… Скажите мне только, как девичья фамилия мадам Риво… Надеюсь, в моем вопросе вы не видите ничего предосудительного.

Через минуту он с улыбкой повернулся к жене, прикрыв микрофон ладонью.

– Секретарь пошел к комиссару узнать, можно ли дать мне эти сведения! Они совсем запутались! И им явно хотелось отказать мне… Алло! Да… Повторите, как? Босолей? Благодарю вас.

Положив трубку на место, он сказал:

– Прекрасное имя! А теперь тебе будет поручено дело высочайшей важности! Возьми справочник Боттэна[6] и составь список всех медицинских учебных заведений во Франции. Потом позвони в каждое из них и спроси, был ли несколько лет назад выдан диплом некоему Риво…

– Ты думаешь, что он совсем не… Но… Но ведь он лечил тебя!

– Делай то, о чем я тебя попросил!

– Ты хочешь, чтобы я звонила из будки внизу? Я заметила, что в вестибюле слышно все, о чем говорят по телефону…

– Вот и хорошо!

Он в очередной раз остался в одиночестве. Набил трубку, потом закрыл окно: на улице посвежело.

Без особого труда он представлял себе виллу врача и мрачный дом прокурора.

Прежде он всегда с таким наслаждением впитывал ароматы, ощущал саму атмосферу места, с которым было связано следствие!

Вызывает ли сейчас любопытство атмосфера виллы? Скромная, но уютная обстановка. Один из тех домов, о которых побывавшие там говорят:

– Какие счастливые люди живут здесь!

Светлые комнаты, яркие шторы, цветы в саду, блеск медной посуды на кухне… Перед гаражом негромко урчит двигатель машины… Молодая девушка с гибкой фигурой садится за руль… Или это хирург с такими точными жестами…

О чем эти трое могут разговаривать вечерами? Знала ли мадам Риво об отношениях между мужем и сестрой?

Ее нельзя назвать красавицей, и она понимала это! К тому же она больше похожа не на любящую жену, а на мать, отягощенную заботами…

Тогда как Франсуаза просто лучилась жизнерадостностью!

Скрывались ли они вдвоем? Обменивались ли быстрыми поцелуями за закрытыми дверями?

А может, напротив, эта ситуация была раз и навсегда принята всеми членами семьи? Мегрэ приходилось видеть такое в других домах, внешне гораздо более чопорных. Ничего удивительного, что нечто похожее встречалось и в провинции!

Откуда они, эти Босолей? Можно ли считать правдой историю о больнице в Алжире?

В любом случае мадам Риво наверняка принадлежит к простому сословию. Это читалось в ее взглядах и жестах, в незначительных деталях поведения, в манере одеваться…

Две местные женщины… Старшая, даже через столько лет явственно выдававшая свое простонародное происхождение…

И младшая, гораздо лучше приспособившаяся, способная создать обманчивое впечатление…

Может быть, они ненавидели друг друга? Или между ними сложились доверительные отношения? Ревновали ли они друг друга?

А мать этих двух женщин, так редко приезжавшая в Бержерак? Мегрэ, сам не зная почему, представлял тучную матрону, радующуюся тому, что ей удалось так удачно пристроить дочерей, которым она советовала быть как можно покладистей с таким важным и богатым господином, как доктор Риво.

Ей наверняка кое-что перепадало от доктора!

«Я хорошо представляю ее в Париже, в восемнадцатом округе, а еще лучше – в Ницце…»

Обсуждали ли они за обедом нашумевшие преступления?

Если бы он мог хоть разок побывать там, провести у них всего несколько минут! Увидеть стены, безделушки за стеклом, всякие мелочи, брошенные где попало, как бывает в каждом доме… Эти детали так откровенно повествуют о тайной жизни семьи!

И у господина Дюурсо тоже! Потому что между ними существовала связь, невероятно тонкая, пока неясная, но все же существовала!

Все они принадлежали к одному клану! И это можно было доказать!

Мегрэ нажал кнопку звонка и попросил хозяина гостиницы зайти к нему. И сразу огорошил его вопросом:

– Известно ли вам, как часто господин Дюурсо бывает в гостях у семьи Риво?

– Каждую среду. Я знаю об этом потому, что он не берет свою машину, а так как мой племянник работает таксистом…

– Благодарю вас!

– Это все?

Ошеломленный хозяин удалился. А Мегрэ в своем воображении усаживал за накрытый белой скатертью стол еще одного участника обеда: прокурора Республики, который должен был сидеть справа от мадам Риво.

Тут Мегрэ неожиданно сообразил, что именно в среду, точнее, в ночь со среды на четверг он был ранен, когда спрыгнул с поезда, и именно в эту ночь был убит Самюэль!

Значит, они обедали вместе. У него появилось ощущение, что он продвигается вперед семимильными шагами. Он схватил телефонную трубку.

– Алло! Телефонная станция Бержерака? Вам звонят из полиции…

Он говорил резким тоном, так как опасался, что его раскусят.

– Скажите, мадемуазель, был ли у господина Риво разговор с Парижем в прошлую среду?

– Я сейчас посмотрю его счет.

На проверку ушло не больше минуты.

– В два часа пополудни у него был разговор с абонентом 14–67.

– У вас есть список адресов парижских абонентов?

– Я где-то видела его… Подождите, не кладите трубку.

Какая милая девушка! Как любезно она отвечала ему! Мегрэ даже улыбался во время разговора.

– Алло!.. Я нашла. Это ресторан «Четыре сержанта» на площади Бастилии.

– Разговор продолжался три минуты, как обычно?

– Нет! Было три раза по три минуты, то есть всего девять минут.

Девять минут! В два часа! Поезд уходил в три! И вечером, когда Мегрэ вертелся на своем месте в слишком жарком купе, где на верхней полке находился страдающий от бессонницы попутчик, прокурор обедал у Риво…

Мегрэ сгорал от нетерпения. Еще немного, и он спрыгнул бы с постели! Чувствуя, что приближается к разгадке, он знал, что сейчас следует быть особенно осторожным, чтобы не допустить ошибки.

Истина была где-то здесь, совсем рядом. Настал момент, когда нужен был не анализ имеющихся сведений, а интуиция, профессиональное чутье…

Но именно в такие моменты особенно велика опасность броситься сломя голову по ложному пути.

– Так, разберемся в этом… Вот они сидят за столом… Что Розали тогда рассказывала про господина Дюурсо? Несомненно, пылкая страсть несовместима с его возрастом и положением… В небольших городах нельзя даже потрепать девочку по щеке, иначе тебя наверняка сочтут способным на что-то нехорошее… А что Франсуаза? Она принадлежит к тому типу женщин, которые способны воспламенить мужчину определенного возраста… Так-так, значит, они за столом… А мы с Самюэлем в поезде… И Самюэль перепуган до полусмерти… Совершенно очевидно, что он боится… Он дрожит… Он тяжело дышит…

Мегрэ обливается потом. Слышно, как внизу официантки гремят посудой.

Почему он спрыгнул с поезда на ходу? Он думал, что его преследуют, или же его кто-то ждал?

Вот главный вопрос! Мегрэ чувствует это. Он задел основную струну. И он повторяет вполголоса, словно надеясь на ответ:

– Он думал, что его преследуют, или же его кто-то ждал?

Звонит телефон…

В номер влетает жена. Она так взволнована, что не замечает, в каком состоянии находится муж.

– Нужно срочно вызвать врача, настоящего врача! Это ужасно! Это страшное преступление! Когда я думаю, что…

И она смотрит так, словно пытается найти у него на лице зловещие симптомы.

– У него нет диплома! Он совсем не врач! Его нет ни в одних регистрах! Теперь я понимаю, почему так плохо заживает рана, почему у тебя температура…

– Вот именно! – с восторгом восклицает Мегрэ. – Это потому, что он знал: его ждут!

Снова телефонный звонок. В трубке – голос хозяина гостиницы.

– Здесь господин Дюурсо. Он хочет подняться к вам.

Глава 8

Библиофил

Лицо Мегрэ меняется в одно мгновение, принимая постное выражение безразличия ко всему на свете. Именно так выглядит больной, смирившийся со скукой.

Может быть, поэтому меняется и весь облик комнаты. Сейчас она выглядит как дешевый номер с разобранной кроватью, которую почему-то переставили к окну, и теперь на том месте, где она стояла раньше, виден прямоугольник совершенно не затертого ковра. На ночном столике – груда лекарств, рядом небрежно брошена шляпка мадам Мегрэ; сама она в это время зачем-то зажгла спиртовку – наверное, чтобы приготовить отвар.

Все вместе производит весьма унылое впечатление. Раздается негромкий стук в дверь. Мадам Мегрэ открывает прокурору, который, войдя, естественным жестом протягивает ей шляпу и трость и подходит к постели.

– Добрый вечер, комиссар.

Он не выглядит озабоченным. Скорее, это человек, пришедший с вполне определенной целью.

– Добрый вечер, господин прокурор. Садитесь, прошу вас…

Мегрэ впервые видит улыбку на насупленной физиономии господина Дюурсо. Она явно была подготовлена заранее!

– Меня терзают угрызения совести из-за вас… Вы удивлены? Да, я никогда не стремился быть слишком суровым по отношению к вам… Правда, должен признать, что ваше поведение порой бывало очень раздражающим.

Он сидел, положив руки на колени и наклонившись вперед. Мегрэ смотрел ему в лицо широко открытыми глазами, казалось, совершенно лишенными мысли.

– Короче, я решил поставить вас в известность…

Разумеется, комиссар слышал его. Но вряд ли он смог бы повторить хоть одну фразу собеседника. В это время он напряженно анализировал выражение его лица, черточку за черточкой, и даже пытался проникнуть в тайники его мыслей.

Бледное, пожалуй, слишком бледное лицо, седая шевелюра и усы еще больше это подчеркивают… Печень у господина Дюурсо явно здоровая… Он не сангвиник, не подагрик…

С какой же стороны к нему подбиралась болезнь? Нельзя дожить до шестидесяти пяти лет и не иметь ни одного недуга…

«Атеросклероз!» – ответил на свои мысли Мегрэ.

И он присмотрелся к тонким пальцам, шелковистой коже рук и рельефно выступающим жестким, словно стеклянным, венам.

Сухой, нервный, интеллигентный и вспыльчивый человек!

А теперь – где его слабое место, в чем его тайный порок?

Он должен быть! Это угадывалось! Несмотря на демонстрируемое чувство собственного достоинства, в нем было нечто расплывчатое, неопределенное, постыдное…

Прокурор в это время говорил:

– …через два, самое позднее, через три дня расследование будет завершено. Потому что факты говорят сами за себя! Каким образом Самюэль избежал казни и почему кого-то похоронили вместо него – проблема алжирской прокуратуры, если, конечно, ей захочется копаться в старых делах… Но мне кажется, что такой вопрос даже не возникнет…

Временами его голос становился глуше. Это случалось, когда он пытался поймать взгляд Мегрэ, но встречал только пустоту! Он даже начинал подозревать, что тот его не слушает, и задумался, не рассматривать ли такое поведение как скрытую иронию.

Потом он делал усилие, и голос его приобретал твердость.

– Случилось так, что Самюэль, который и до того был не вполне здоров психически, приехал во Францию, где ему пришлось постоянно скрываться, отчего он окончательно свихнулся…Такое случается нередко, доктор Риво подтвердит вам это. Он совершает преступления… В поезде ему кажется, что вы напали на его след. Он пытается убить вас, а затем, окончательно перепугавшись, стреляет себе в голову…

И прокурор добавил с небрежным (пожалуй, даже слишком небрежным) видом:

– Обратите внимание, что я не придаю никакого значения отсутствию револьвера возле трупа… В судебных анналах вы найдете сотни примеров подобного рода. Наверное, мимо проходил бродяга, может быть, даже мальчишка… Это выяснится лет через десять или двадцать. Самое важное, что выстрел был произведен с очень близкого расстояния, это подтверждено результатами вскрытия. Вот, в нескольких словах…

Мегрэ в это время прокручивал в уме: в чем же его порок? Это не спиртное! Не игра! И, как ни странно, комиссар был готов утверждать, что это и не женщины!

Скупость? Что ж, более вероятно! Он легко мог представить себе господина Дюурсо, который, закрыв поплотнее двери, открывает сейф и раскладывает на столе пачки банкнот и мешочки с золотом…

Вообще-то, он производил впечатление одинокого человека!.. Значит, не игра – это порок, в котором участвуют несколько человек. Как в любви, как в пьянстве!

– Господин Дюурсо, вам приходилось бывать в Алжире?

– Кому – мне?

Когда так отвечают на вопрос, то в девяти случаях из десяти это просто попытка выиграть время.

– Почему вы спрашиваете об этом? В моей внешности есть что-то колониальное? Нет, я никогда не бывал не только в Алжире, но и в Марокко. Самым дальним моим путешествием было посещение норвежских фиордов в 1923 году…

– Да… Не знаю, почему я спросил вас об этом… Вы не представляете, как меня ослабила такая большая потеря крови…

Это был старый трюк Мегрэ: резко поменять тему беседы и неожиданно заговорить о чем-то совершенно постороннем.

Собеседник, подозревающий ловушку, пытается разгадать, что скрывается за этим маневром. Он прилагает титанические мысленные усилия, изматывает себя, начинает нервничать и в итоге теряет нить своих мыслей.

– Я говорил об этом доктору. Скажите, кто в их семье занимается кухней?

– Я…

Мегрэ не дал ему времени на то, чтобы собраться с мыслями.

– Если это одна из сестер, то наверняка не Франсуаза. Ее скорее можно представить за рулем шикарной машины, чем склонившейся над кастрюлькой с рагу… Будьте так любезны, подайте мне стакан воды.

Мегрэ, приподнявшись на локте, принял из рук прокурора стакан, но сделал это так неуклюже, что выронил его, и содержимое выплеснулось на господина Дюурсо.

– Простите меня!.. Боже, какой я неловкий!.. Сейчас жена поможет вам… Хорошо еще, что чистая вода не оставляет пятен…

Прокурор был в ярости. Вода, промочившая брюки насквозь, стекала у него по ноге.

– Не беспокойтесь, мадам… Как сказал ваш муж, вода не оставит пятен. Это такие пустяки…

Он даже пытался иронизировать.

От всего, что сказал Мегрэ, да вдобавок еще от этого мелкого инцидента у него окончательно испортилось настроение, с которым он пришел в гостиницу. Он встал, но тут же вспомнил, что сказал еще не все, что собирался.

Правда, теперь он уже не мог играть прежнюю роль, поэтому тон его стал гораздо менее сердечным.

– Что касается вас, комиссар, каковы теперь ваши планы?

– Они остаются без изменений!

– То есть?

– Разумеется, арестовать убийцу! Потом, если у меня останется время, я собираюсь посетить виллу Ля Рибодьер, где должен был оказаться дней десять тому назад.

Господин Дюурсо побледнел от ярости и возмущения. Как?! Ему пришлось решиться на этот визит, рассказать все, что он рассказал, и чуть ли не любезничать с Мегрэ!

И вот после того, как тот облил его – прокурор был уверен, что Мегрэ сделал это нарочно, – он спокойно заявляет: «Я хочу арестовать убийцу!»

И это говорят ему, прокурору, после того как он заявил, что убийцы не существует! Разве это не становится похожим на угрозу? Может, ему стоит уйти, хлопнув дверью?

Ну что ж! Господину Дюурсо удалось изобразить улыбку.

– Значит, вы продолжаете упорствовать, комиссар!

– Знаете, когда лежишь целый день, ничем не занимаясь… Кстати, не одолжите ли мне пару книжек?

Еще один пробный шар. И у Мегрэ сложилось впечатление, что взгляд прокурора стал более тревожным.

– Я обязательно пришлю вам…

– Что-нибудь веселенькое, не так ли?

– Но я задержался у вас, мне пора…

– Жена сейчас подаст вам шляпу и трость. Вы собираетесь ужинать дома?

И Мегрэ протянул прокурору руку, которую тот вынужден был пожать. Дверь за ним закрылась, и Мегрэ продолжал лежать, молча уставившись в потолок. Первой заговорила жена:

– Ты считаешь, что…

– Скажи, Розали все еще работает в гостинице?

– Мне кажется, я только что встретила ее на лестнице.

– Тебе придется сходить за ней.

– Но люди скажут…

– Не имеет значения!

Когда жена ушла за Розали, Мегрэ подумал: «Дюурсо боится! Он боялся с самого начала! Боялся того, что обнаружат убийцу, что проникнут в тайны его частной жизни. Риво тоже боится. И его жена боится…»

Оставалось выяснить, какая связь существовала между этими людьми и Самюэлем, специалистом по фальшивым документам, занимавшимся экспортом в западные страны несчастных беженцев из Центральной Европы.

Прокурор не был евреем, но Риво вполне мог им быть, хотя сомнения в этом у комиссара оставались.

В номер в сопровождении мадам Мегрэ вошла Розали, вытиравшая большие красные руки о передник.

– Вы меня звали?

– Да, дорогуша. Заходи, садись здесь…

– Нам не разрешается сидеть в номерах!

Можно было догадаться, что последует за этим! Перед комиссаром стояла совсем не та жизнерадостная болтушка, какой он увидел ее несколько дней тому назад. Ее, наверное, долго ругали, может быть, угрожали, запугивали…

– Мне нужна от вас небольшая справка. Вы когда-нибудь работали у прокурора?

– Да, я работала у него почти два года!

– Я так и думал! И вы были кухаркой? Или горничной?

– Он ведь мужчина, ему не нужна горничная!

– Да, разумеется… В таком случае вам, наверное, приходилось выполнять тяжелую работу – вытирать пыль, натирать паркет воском…

– Я просто занималась хозяйством.

– Конечно! И поэтому вы не могли не узнать кое-какие секреты хозяина! Как давно это случилось?

– Вот уже год, как я оставила эту работу!

– Иначе говоря, вы и тогда были такой же соблазнительной красоткой, как сегодня… Ну конечно!

Мегрэ не шутил. У него был талант говорить на пикантные темы с удивительно естественным видом. Впрочем, Розали действительно нельзя было назвать дурнушкой. Ее пышные формы наверняка привлекали немало любопытных рук.

– Скажите, а прокурор иногда наблюдал, как вы работаете?

– Этого еще не хватало! Будь это так, я бы заставила его таскать мои ведра и тряпки!

Розали несколько успокаивало то, что в комнате находилась мадам Мегрэ, занимавшаяся какими-то мелкими хозяйственными делами. Она частенько посматривала на нее и наконец не выдержала:

– Мадам, я принесу вам небольшую щетку… У меня есть внизу… А то с этой шваброй вам не очень удобно…

– Прокурора часто посещали женщины?

– Я ничего не знаю!

– Знаете! Говорите правду, Розали! Вы ведь не только красавица, вы еще и умная девушка, поэтому должны помнить, что я был единственным вашим защитником в тот день, когда все накинулись на вас с обвинениями…

– Но наш разговор не кончится ничем хорошим!

– Почему?

– Если я расскажу вам… Прежде всего Альбер, мой жених, лишится будущего, ведь он собирается устроиться работать в администрации… А потом меня упекут в сумасшедший дом! И только потому, что я каждую ночь вижу сны, которые потом рассказываю…

– Вы говорили о каком-то скандале.

– Если бы только это!

– Итак, вы хотите сказать, что господина Дюурсо не посещали женщины! Но он частенько бывал в Бордо…

– Мне плевать на это!

– Тогда вернемся к скандалу…

– Ладно, о нем вам мог рассказать кто угодно… Это все знают… Все случилось два года назад. На почту пришла бандероль, небольшая заказная бандероль из Парижа… Когда почтальон взял ее, он заметил, что на ней не было наклейки с фамилией адресата… Осталась только фамилия отправителя. Бандероль держали на почте целую неделю, ожидая, что кто-нибудь придет за ней… И знаете, что оказалось внутри, когда ее открыли?

Там были фотографии! Но не обычные фотографии… Открытки с обнаженными женщинами… И не только с одними женщинами, а еще и такие, где женщины были с мужчинами…

Несколько дней все ломали головы, кому в Бержераке могли такое прислать. Начальник почтового отделения даже сообщил о бандероли комиссару…

Вот так-то! А через какое-то время пришла еще одна точно такая же бандероль, завернутая в такую же бумагу… И на этикетке был адрес господина Дюурсо!

Мегрэ ничуть не удивился. Ведь он только что пришел к выводу: прокурор предавался своему пороку в одиночестве…

Он закрывался в мрачном кабинете на втором этаже совсем не для того, чтобы считать деньги! Он рассматривал фотографии. И, можно не сомневаться, читал соответствующие книжонки.

– Послушайте, Розали! Обещаю, что нигде не назову ваше имя! Признайтесь, что, когда вы узнали то, о чем только что рассказали, вы поинтересовались содержимым книжных шкафов…

– Кто вам это сказал?.. К слову, те, что внизу, всегда были заперты… Только однажды я заметила, что в замке одного из шкафов остался ключ.

– И что же вы там обнаружили?

– Вы сами знаете! После этого на протяжении многих ночей мне снились кошмары, а к Альберту я не могла подойти больше месяца…

Ага! Вот и объясняются отношения Альберта с красоткой невестой!

– Там были большие толстые книги, не так ли? На хорошей бумаге, с гравюрами…

– Да… И еще… Там было такое, что и представить нельзя…

Только ли в этом заключалась тайна господина Дюурсо? Если так, то его можно только пожалеть! Холостяк, оказавшийся в одиночестве в Бержераке, где он не мог даже улыбнуться женщине, не спровоцировав скандала…

Он находил утешение в том, что стал в некотором роде библиофилом, коллекционировавшим галантные гравюры, эротические фотографии, книги, которые в каталогах уклончиво называют «литературой для знатоков»…

И он постоянно испытывал страх…

Но его тайная страсть не имела никакого отношения к двум погибшим женщинам, тем более к Самюэлю!

Но если именно Самюэль поставлял ему фотографии? Так могло быть? Или нет? Мегрэ колебался. Розали стояла перед ним, переминаясь с ноги на ногу; ее лицо пылало от смущения, и она никак не могла понять, почему так разболталась.

– Если бы здесь не было вашей жены, я никогда бы не осмелилась…

– А доктор Риво часто бывал у господина Дюурсо?

– Очень редко! Обычно они говорили по телефону.

– А кто-нибудь из семьи доктора?

– Только мадемуазель Франсуаза, которая была секретаршей…

– У прокурора?

– Да, у него. Она даже приносила с собой небольшую пишущую машинку в футляре.

– Она занималась судебными делами?

– Не знаю, чем она там занималась, но у нее была какая-то работа, которую она выполняла в маленькой комнате, отделенной от библиотеки занавеской из тяжелого зеленого бархата…

– Так что она… – начал фразу Мегрэ.

– Я этого не говорила! Я ничего не видела!

– И долго это продолжалось?

– Месяцев шесть… Потом барышня уехала к своей матери, в Париж или в Бордо, я точно не знаю…

– Значит, господин Дюурсо не пытался ухаживать за вами?

– Пусть бы только попробовал!

– И вы ничего не знаете! Благодарю вас! Обещаю, что вас никто не будет допрашивать, а ваш жених никогда не узнает о нашем разговоре.

Когда Розали вышла, мадам Мегрэ, закрывшая за девушкой дверь, вздохнула:

– Как это печально! Интеллигентный человек, занимающий такой пост…

Мадам Мегрэ всегда удивлялась, когда ей приходилось узнавать о чем-нибудь некрасивом. Она не признавала существование инстинктов более темных, чем ее инстинкт добропорядочной, верной супруги, страдающей от невозможности иметь детей.

– Ты думаешь, эта девушка ничего не преувеличивает? Если хочешь знать мое мнение, то я скажу, что она просто старается вызывать к себе интерес! Она способна наговорить что угодно, лишь бы только ее слушали! И я готова поспорить, что на нее никто не нападал!

– Я тоже!

– Точно так же, как свояченица доктора! Такая хрупкая женщина… Да ее можно свалить с ног одной рукой! И ей удалось вырваться из рук мужчины?

– Ты совершенно права!

– И я скажу больше! Думаю, что если все это будет продолжаться, то через неделю никто не разберется, где здесь правда, а где ложь! Подобные события заставляют людей включать воображение! И утром они выдают за случившееся то, о чем просто подумали вечером перед сном… Вот уже и господин Дюурсо превращается в негодяя! Завтра тебе расскажут, что комиссар полиции изменяет жене и что… Ну, а ты! Представляешь, что могут порассказать о тебе? Вряд ли есть причины, по которым тебя не обсуждали бы так, как остальных. Скоро мне придется показывать паспорт, если я не хочу прослыть твоей любовницей…

Мегрэ смотрел на нее с мягкой улыбкой. Бедняжка так разволновалась! Ее приводило в ужас все происходящее.

– Вот и этот доктор, который совсем не доктор…

– Кто знает?

– Как это «кто знает»? Я же обзвонила все медицинские училища, все университеты, и нигде…

– Передай-ка мне свой отвар.

– По крайней мере он не повредит тебе, потому что его не прописал лжеврач…

Отхлебывая из кружки, он держал жену за руку. В комнате было жарко. Из радиатора то и дело вырывалась струйка пара со звуком, похожим на мурлыканье кота.

В ресторане закончилось время обеда. Теперь снизу доносился стук бильярдных шаров и костяшек домино.

– Хороший травяной настой – это именно то, что нужно.

– Конечно, дорогая… Хороший настой.

И он поцеловал ей руку, скрывая нежность за пустыми фразами.

– Вот увидишь! Все будет хорошо, и через пару дней мы вернемся домой…

– И ты возьмешься за новое расследование!

Глава 9

Похищение певички

Мегрэ забавлялся озабоченным видом Ледюка, ворчавшего:

– Что ты имеешь в виду, говоря о деликатной миссии, которую намерен мне поручить?

– Называй это миссией, если хочешь, но только ты способен ее выполнить. Послушай! Оставь этот недовольный вид! Речь вовсе не идет об ограблении прокурора или взломе виллы доктора!

И Мегрэ, взяв газету из Бордо, отчеркнул ногтем небольшое объявление.

«По делу о наследстве разыскивается дама по фамилии Босолей, проживавшая ранее в Алжире. Обращаться к нотариусу Мегрэ, гостиница «Англетер» в Бержераке. Срочно».

Ледюк не улыбался. Он смотрел на коллегу с кислым видом.

– Ты хочешь, чтобы я стал фальшивым нотариусом?

В его голосе прозвучало так мало энтузиазма, что мадам Мегрэ, находившаяся поблизости, рассмеялась.

– Нет, конечно! Между прочим, объявление появилось в десятке газет, выходящих в районе Бордо, а также в основных ежедневных парижских изданиях.

– Но при чем тут Бордо?

– Не волнуйся. Лучше скажи, сколько поездов проходит каждый день через Бержерак?

– Три или четыре.

– Сейчас стоит прекрасная погода, без дождей. Есть какое-нибудь бистро вблизи от вокзала? А, есть. Значит, вот твоя миссия: встречать на платформе каждый поезд, пока ты не увидишь мадам Босолей…

– Но я же не знаю ее!

– Я тоже! Мне даже не известно, толстая она или тощая. Но, думаю, скорее всего, довольно полная. Ей должно быть от сорока до шестидесяти лет.

– Но ведь в объявлении сказано, что ей нужно обратиться в гостиницу, и мне не понятно, почему я…

– Все правильно! Только я предполагаю, что на вокзале будет еще некто, стремящийся помешать даме появиться здесь. Теперь понял задание? Обязательно доставить ее сюда. И аккуратно!

Мегрэ никогда не бывал на вокзале в Бержераке, но перед ним лежала открытка с его изображением. Можно было разглядеть залитый солнцем перрон, маленький домик начальника вокзала, склад с оборудованием.

Забавно было представлять, как бедняга Ледюк в соломенной шляпе бродит взад-вперед по платформе, встречая очередной поезд, разглядывая пассажиров и преследуя каждую даму в летах, иногда даже интересуясь, не Босолей ли ее фамилия.

– Я могу рассчитывать на тебя?

– Раз уж это так важно…

И Ледюк удалился с кислым видом. Было слышно, как он долго терзал стартер своей машины, а когда так и не смог завести ее, еще дольше крутил рукоятку.

Через некоторое время в номер вошел ассистент доктора Риво и вежливо поздоровался сначала с мадам Мегрэ, потом с комиссаром.

Это был худой юноша с рыжей шевелюрой, очень застенчивый и постоянно натыкавшийся на стулья, после чего следовали многословные извинения.

– Извините, мадам, где здесь у вас горячая вода?

И тут же, едва не опрокинув ночной столик, опять рассыпался в извинениях.

Осматривая Мегрэ, он то и дело спрашивал его с тревожным выражением на лице:

– Вам не больно?.. Простите… Вы не могли бы еще больше выпрямиться?.. Простите…

Мегрэ улыбался, представляя, как Ледюк пытается припарковать свою колымагу возле вокзала.

– У доктора Риво много работы?

– Да, он очень, очень занят! Он всегда так занят!

– Это весьма деятельный человек, не так ли?

– О, очень деятельный! Я хочу сказать, что это вообще необыкновенный человек! Представьте, в семь утра он начинает бесплатный прием, потом идет в свою клинику… Затем больница… Заметьте, он не доверяет ассистентам, как большинство врачей, а старается все делать сам…

– Вам никогда не приходило в голову, что он, быть может, вовсе не врач?

Ассистент едва не поперхнулся, а потом рассмеялся:

– Вы шутите! Доктор Риво не просто врач – это великий врач! Если бы он перебрался в Париж, то очень быстро сделал бы там превосходную карьеру!

Он говорил искренне. Чувствовалось, что юноша испытывал подлинную убежденность, без каких-либо задних мыслей.

– Вы знаете, где он учился?

– Кажется, в Монпелье. Да, точно, именно там… Он рассказывал мне о своих профессорах… Потом он был ассистентом доктора Мартеля в Париже.

– Вы уверены в этом?

– Я видел у него в лаборатории фотографии доктора Мартеля с учениками.

– Очень интересно.

– Простите! Как только вам в голову могла прийти мысль, что доктор Риво – не врач?

– Так, я случайно подумал об этом…

– Я могу повторить, и вы должны верить мне: это настоящий профессионал! Его можно упрекнуть в одном: он слишком много работает, поэтому быстро расходует энергию. Я часто замечал, что он сильно нервничает…

– Это случилось недавно?

– Да, в том числе и недавно! Но обратите внимание: он позволил мне заменить его только потому, что вы уже практически здоровы! Другой врач поручил бы вас своему ассистенту с самого начала…

– А сотрудники его любят?

– Они восхищаются им!

– Я спросил, любят ли они его.

– Да… Думаю, что… У них нет оснований…

На этот раз в его голосе чувствовалась неуверенность. Очевидно, для ассистента существовало различие между восхищением и любовью.

– Вы часто бываете у него дома?

– Никогда не приходилось! Я каждый день вижу его только в больнице.

– Следовательно, вы не знакомы с его семьей?

Во время разговора продолжались обычные процедуры, последовательность которых Мегрэ давно усвоил. Опущенные шторы несколько приглушали доносившиеся с площади звуки бурлящей за окном жизни.

– У него очень симпатичная свояченица…

Молодой человек притворился, что не расслышал, и ничего не ответил.

– Он часто бывает в Бордо, не так ли?

– Его иногда приглашают туда! Если бы он захотел, он мог бы оперировать где угодно: в Париже, в Ницце, даже за границей…

– Несмотря на его молодость?

– Для хирурга это достоинство! Как правило, хирургов старше определенного возраста не очень любят.

Когда осмотр закончился, ассистент вымыл руки, огляделся и рассыпался в благодарностях перед мадам Мегрэ, протянувшей ему полотенце.

Теперь к портрету доктора Риво Мегрэ добавил новые штрихи. Сотрудники отзывались о нем как о большом мастере. Оказывается, он буквально горел на работе.

Честолюбие? Весьма вероятно! И все же он не хотел перебираться в Париж, где место для него было обеспечено.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила мадам Мегрэ, когда они остались одни.

– Я? Подними, пожалуйста, шторы… Совершенно ясно, что он профессиональный хирург. Он не мог бы так долго обманывать свое окружение, ведь он работает не в кабинете, один на один с пациентом, а в больнице…

– Но его не знают в университетах…

– Подожди, закончим сначала с одним делом. Сейчас я ожидаю Ледюка, у которого наверняка возникнут проблемы со спутницей. Ты не слышала, прибыл ли поезд? Если это поезд из Бордо, есть шансы, что…

– И на что ты надеешься?

– Увидишь! Подай-ка мне спички…

Он чувствовал себя гораздо лучше. Температура опустилась до 37,5, и у руки почти полностью восстановилась подвижность. А самым хорошим признаком было то, что он просто не мог больше оставаться в постели. Он то и дело переворачивался, поправлял подушки, приподнимался, вытягивался…

– Я попрошу тебя сделать несколько звонков…

– Кому?

– Мне нужно знать, где находится каждый из интересующих меня персонажей. Сначала позвони прокурору. Когда услышишь его голос, сразу положи трубку…

Пока жена выполняла это задание, Мегрэ смотрел на площадь, коротко попыхивая трубкой.

– Прокурор у себя!

– Теперь позвони в больницу. Спроси доктора.

Доктор находился на работе!

– Теперь остается позвонить на его виллу. Если трубку возьмет жена, попроси позвать к телефону Франсуазу. Если же трубку возьмет Франсуаза, скажи, чтобы подошла мадам Риво…

Ответила жена доктора. Она сообщила, что сестры нет дома, и поинтересовалась, что ей передать.

– Положи трубку!

Таким образом, несколько заинтригованных непонятными звонками людей должны были заняться выяснением того, кто им звонил.

Через пять минут принадлежащий гостинице автобус вернулся с вокзала с тремя пассажирами и парнем, которому был поручен багаж. Потом подъехал почтальон на велосипеде, доставивший мешок с почтой.

После раздавшегося за углом характерного сигнала клаксона появился «форд» Ледюка. Мегрэ разглядел пассажира на заднем сиденье. Еще кто-то сидел рядом с водителем.

Первым из машины выбрался бедняга Ледюк, оглядевшийся по сторонам с тревогой, как человек, боящийся показаться смешным. Затем он помог выйти полной даме, едва не упавшей ему в объятия. Последней из машины выпрыгнула молодая девушка, сразу же метнувшая злобный взгляд на окно номера Мегрэ.

Это была Франсуаза в кокетливом костюме нежно-зеленого цвета.

– Мне можно остаться? – спросила мадам Мегрэ.

– Конечно. А вот и они… Открой им, пожалуйста.

За дверью послышалось тяжелое дыхание, и в номер вошла полная дама, вытирая лоб платком.

– Значит, здесь находится нотариус, который, кажется, вовсе не нотариус!

Вульгарный голос. И не только голос! Кажется, ей было не более сорока пяти лет. Растолстевшая блондинка с вялым ртом. Очевидно, она еще не избавилась от претензий на красоту, потому что была накрашена так ярко, словно собиралась выйти на сцену.

При беглом взгляде на нее создавалось впечатление, что вы ее уже видели раньше. И тут же догадывались почему: она представляла собой ставший сегодня редким характерный типаж певички, когда-то выступавшей в кабаре. Губы сердечком. Перетянутая талия. Зовущий взгляд. Обнаженные молочно-белые плечи. Своеобразная раскачивающаяся походка, взгляд на собеседника, словно на зрителей с подмостков…

– Мадам Босолей? – галантно поинтересовался Мегрэ. – Присаживайтесь, прошу вас… И вы тоже, мадемуазель…

Франсуаза осталась стоять. Она была готова взорваться.

– Предупреждаю вас, что я буду жаловаться! Мне еще не приходилось сталкиваться с таким безобразием…

Ледюк топтался возле двери с весьма жалким видом; легко было догадаться, что у него не все прошло как по маслу.

– Успокойтесь, мадемуазель. Надеюсь, вы извините меня за желание повидать вашу мать…

– Кто вам сказал, что это моя мать?

Мадам Босолей ничего не понимала. Она то и дело переводила растерянный взгляд с сохранявшего полное спокойствие Мегрэ на Франсуазу, дрожавшую от бешенства.

– Я, по крайней мере, могу предположить это, поскольку вы отправились на вокзал, чтобы встретить ее…

– Мадемуазель пыталась помешать матери прийти к вам! – со вздохом произнес Ледюк, упорно рассматривая ковер.

– И как же тебе удалось справиться с этой проблемой?

Вместо Ледюка ответила Франсуаза:

– Он угрожал нам! Говорил об ордере на арест, словно мы воровки… Пусть он покажет этот ордер, или я…

И она протянула руку к телефонной трубке. Без сомнения, Ледюк превысил свои полномочия. И теперь его терзали угрызения совести.

– Я предполагал, что они могут в любой момент устроить скандал в зале ожидания!

– Минутку, мадемуазель. Кому вы хотите позвонить?

– Кому… Прокурору, конечно…

– Сядьте! И, заметьте, я не мешаю вам звонить. Наоборот!.. Но, возможно, в общих интересах вам не стоит торопиться…

– Мама, я запрещаю тебе отвечать!

– Но я ничего не понимаю! В конце концов, вы нотариус или комиссар полиции?

– Комиссар!

Ее растерянный жест должен был означать что-то вроде: «В таком случае я даже не знаю…»

Было очевидно, что женщина уже встречалась с полицией, и от этих встреч у нее осталось если не почтительное, то, по крайней мере, настороженное отношение к этой организации.

– Я все же не понимаю, почему меня…

– Вам ничто не угрожает, мадам. Сейчас вы все поймете… Я просто хочу задать вам несколько вопросов, только и всего.

– Так что, никакого наследства нет?

– Я пока точно не могу сказать…

– Это безобразие! – буркнула Франсуаза. – Мама, не отвечай ему!

Она не могла усидеть на месте. Ее нервные пальцы терзали носовой платок. Время от времени она бросала на Ледюка ненавидящий взгляд.

– Могу предположить, что по профессии вы лирическая певица?

Он знал, что эти два слова способны затронуть самую чувствительную струну в душе его собеседницы.

– Да, господин комиссар, я пела в «Олимпии» в те времена, когда…

– Мне кажется, я вспоминаю ваше имя на афишах… Босолей… Ивонн, не так ли?

– Жозефина Босолей!.. После того как медики порекомендовали мне перебраться в более теплые края, я предприняла турне по Италии, Турции, Сирии, Египту…

Ах, эти времена кабаре! Он прекрасно представлял ее на убогих подмостках в типичных для Парижа заведениях, посещавшихся преимущественно хлыщами и офицерами местного гарнизона… Закончив номер, она спускалась к публике и обходила столы с подносом в руках, иногда выпивала бокал-другой шампанского с поклонниками…

– Потом вы обосновались в Алжире?

– Ну да! Однако моя первая девочка родилась в Каире…

Франсуаза находилась на грани нервного срыва. Она могла в любой момент наброситься на Мегрэ.

– Полагаю, ее отца вы не знали?

– Простите, я очень хорошо знала его! Английский офицер, приписанный к…

– В Алжире у вас родилась вторая дочь. Это была Франсуаза…

– Правильно. И это стало концом моей артистической карьеры… Дело в том, что после родов я очень долго болела… А когда поправилась, у меня пропал голос.

– И тогда?..

– Отец Франсуазы заботился обо мне, пока его не отозвали во Францию… Он был сотрудником таможенной службы…

Подтвердилось все, о чем догадывался Мегрэ. Теперь он мог восстановить без каких-либо пробелов жизнь матери и двух дочерей в Алжире: мадам Босолей, еще сохранившая привлекательность, завела серьезных друзей. А дочери постепенно выросли…

Разве может показаться странным, что они должны были выбрать ту же дорожку, что и их мать?

Старшей было всего шестнадцать лет…

– Я мечтала, чтобы они стали танцовщицами! Потому что эта профессия далеко не так неблагодарна, как пение! Тем более за границей! Жермен стала брать уроки у одного моего приятеля, обосновавшегося в Алжире…

– Но вскоре она заболела…

– Она вам рассказывала? Да, у нее всегда было слабое здоровье… Может быть, сказалось то, что ей пришлось часто переезжать с места на место, когда она была маленькой… Ведь мне не хотелось оставлять ее с кормилицей… Я сделала для нее нечто вроде колыбельки, которую можно было повесить в купе…

В общем, весьма мужественная женщина! И теперь она прекрасно себя чувствовала! Поэтому не понимала, что могло довести ее дочь до такого состояния! Ведь Мегрэ беседовал с ней так вежливо, был таким предупредительным… Более того, он говорил на простом, вполне понятном для нее языке!

Она была артисткой. Она много путешествовала. Да, у нее были любовники, от которых она родила двух дочерей. Разве в этом есть что-то плохое?

– У дочери были проблемы с легкими?

– Нет, что-то с головой… Она постоянно жаловалась на головные боли… Потом у нее неожиданно начался менингит, и ее пришлось срочно поместить в больницу…

Стоп! Она почувствовала, что ей пора остановиться! До сих пор все, что она рассказывала, относилось только к ней и ее семье. Но теперь Жозефина Босолей подошла к критической точке. Не представляя, что ей следует, а чего не следует говорить, она в отчаянии пыталась встретиться взглядом с Франсуазой.

– Мама, комиссар не имеет права допрашивать тебя! Не смей ему отвечать…

Легко было ей так говорить! Но мадам Босолей прекрасно знала, как опасно вызывать раздражение у полицейского. И ей хотелось, чтобы все вокруг были довольны.

Ледюк, к которому вернулась самоуверенность, бросал на Мегрэ взгляды, в которых читалось: «Процесс пошел!»

– Послушайте, мадам… Вы можете говорить или молчать… Это ваше право. Но это не значит, что вам не будут задавать вопросы в другом, менее приятном месте… Например, в суде присяжных.

– Но я ничего не сделала!

– Вот именно! Поэтому мне кажется, что самым разумным с вашей стороны было бы отвечать на мои вопросы. Что же касается вас, мадемуазель Франсуаза…

Девушка его не слушала. Она схватила телефонную трубку и взволнованно говорила в нее, искоса поглядывая на Ледюка, словно ожидая, что тот в любой момент может попытаться отобрать у нее телефон.

– Алло!.. Он в больнице?.. Неважно!.. Немедленно позовите его!.. Хорошо, тогда передайте ему, чтобы он сейчас же приехал в гостиницу «Англетер»… Да, да!.. Он все поймет… Скажите, что звонила Франсуаза!

Несколько секунд она еще слушала собеседника, потом положила трубку и с вызовом взглянула на Мегрэ.

– Он сейчас приедет… А ты, мама, больше ничего не говори…

Она дрожала, словно от холода, хотя на лбу у нее выступили капельки пота, а влажные волосы на висках склеились прядями.

– Вот так-то, господин комиссар!

– Послушайте, Франсуаза. Разве я мешал вам позвонить? Напротив! Если угодно, я не буду продолжать допрос вашей матери… А теперь хотите совет? Пригласите также господина Дюурсо, он сейчас у себя дома.

Франсуаза, нахмурившись, пыталась понять, в чем скрыт подвох. Потом она заколебалась и, наконец, нервным движением сняла трубку.

– Алло!.. Номер 167, пожалуйста…

– Подойди-ка сюда, Ледюк…

И Мегрэ что-то прошептал ему на ухо. Было заметно, что Ледюк удивлен и даже смущен.

– Ты думаешь, что…

Он быстро вышел из номера, и через минуту все услышали, как он крутит заводную рукоятку своего «форда».

– Говорит Франсуаза… Да, да… Я звоню из номера комиссара. Моя мать приехала… Да, комиссар хочет, чтобы вы подошли к нему… Нет! Нет!.. Клянусь вам, нет!..

Эти «Нет!» она произносила громко и решительно, но в ее голосе явно звучал испуг.

– Говорю же вам, нет!

И она застыла возле стола, держа в руке телефонную трубку.

Мегрэ, закуривший трубку, с улыбкой смотрел на нее, тогда как мадам Босолей старательно пудрила носик.

Глава 10

Записка

В номере воцарилось всеобщее молчание. Потом Мегрэ заметил, что Франсуаза посмотрела в окно, нахмурилась и тут же отвернулась. Ее явно что-то встревожило.

Площадь пересекала мадам Риво, направляясь к гостинице. Обман зрения? Или события, происходящие здесь, окрашивали все в мрачные тона? Во всяком случае даже на расстоянии силуэт мадам Риво вызывал в памяти драматические образы. Казалось, что ее толкает вперед невидимая сила, и она даже не пытается сопротивляться.

Ее лицо, которое вскоре удалось разглядеть, оказалось мертвенно-бледным. Волосы в беспорядке. Пальто расстегнуто.

– А вот и Жермен! – заметила мадам Босолей. – Наверное, ей сказали, что я здесь…

Мадам Мегрэ направилась к двери, двигаясь, словно автомат. Когда она впустила в номер мадам Риво, все поняли, что эта женщина переживает самый трагический момент в своей жизни.

Она старалась сохранять спокойствие и даже попыталась слабо улыбнуться. Но в ее взгляде сквозила полнейшая растерянность. По лицу то и дело пробегала судорога, которую ей не удавалось сдержать.

– Извините меня, господин комиссар… Мне только что сообщили, что мать и сестра у вас, поэтому я…

– И кто же сказал вам это?

– Кто сказал? – повторила она, затрепетав.

Какие они все-таки разные – Жермен и Франсуаза! Мадам Риво была жертвой, женщиной, сохранившей свои плебейские привычки, отчего к ней относились без малейшего уважения. Даже во взгляде смотревшей на нее матери появилось строгое выражение.

– Как, ты не знаешь, кто тебе это сказал?

– О, кто-то из знакомых, встреченных мной по дороге…

– Ты не видела мужа?

– Ах, нет!.. Нет!.. Клянусь, нет!..

Мегрэ встревоженно всматривался в женские лица. Потом он перевел взгляд на площадь, надеясь увидеть возвращающегося Ледюка. Что это могло значить? Комиссар хотел удостовериться, что хирург все еще остается в пределах досягаемости. Он послал Ледюка проследить за доктором и, при необходимости, сопровождать его до гостиницы.

Не обращая внимания на жену, он присматривался к запыленным туфлям мадам Риво, которая, должно быть, бежала по пути к гостинице, и следил за напряженным лицом Франсуазы.

Неожиданно мадам Мегрэ наклонилась к нему и негромко сказала:

– Отдай-ка мне трубку…

Он хотел было возразить, но тут же понял, что дело не в трубке. Он заметил, как из руки жены на покрывало упала небольшая бумажка.

Подняв ее, он прочел:

«Мадам Риво передала своей сестре записку, которую та держит в кулаке».

Залитая солнцем площадь снаружи. Звуки городской жизни, которые Мегрэ узнавал с закрытыми глазами. Мадам Босолей, прямо сидевшая на стуле с видом женщины, хорошо знакомой с правилами хорошего тона. Мадам Риво, которая, напротив, явно не представляла, как себя вести; она походила на школьницу, которую застали за чем-то недозволенным.

– Мадемуазель Франсуаза… – начал Мегрэ.

Та вздрогнула всем телом. На мгновение их глаза встретились. У нее был взгляд умной, решительной особы, не теряющей голову ни при каких обстоятельствах.

– Будьте добры, подойдите ко мне…

Отважная мадам Мегрэ! Вероятно, она догадалась, что сейчас произойдет. Но она успела только начать движение к двери, когда Франсуаза рванулась к ней. Выскочив в коридор, она застучала каблучками по ступенькам лестницы.

– Что с ней такое? – испугалась мадам Босолей.

Мегрэ не шевельнулся. Впрочем, он и не мог шевелиться. Тем более он не мог послать жену преследовать беглянку. Он ограничился вопросом к мадам Риво:

– Скажите, когда муж передал вам записку?

– Какую записку?

Стоило ли продолжать эту тягостную беседу? Мегрэ повернулся к жене:

– Подойди к окну, выходящему на задний двор…

Именно этот момент выбрал прокурор, чтобы появиться на сцене с надменной физиономией. Овладевший им страх придавал его лицу строгий, едва ли не угрожающий вид.

– Мне только что позвонили и сообщили…

– Присаживайтесь, господин Дюурсо.

– Но… Эта особа, которая позвонила мне…

– Франсуаза только что сбежала. Не исключено, что ее придется задержать. Но возможен и иной вариант! Прошу вас, садитесь. Вы, конечно, знакомы с мадам Босолей?

– Я?.. Нет, совершенно не знаком!

Он попытался поймать взгляд комиссара, потому что догадался: Мегрэ говорит для того, чтобы за словами скрыть нечто совсем иное. Казалось, он незаметно следит за спектаклем, который разыгрывается для него одного. Он то поглядывал на площадь, то смотрел на мадам Риво, то прислушивался к чему-то.

Внезапно раздались звуки поднявшейся в гостинице суматохи. Чьи-то ноги загрохотали по лестнице, захлопали двери. Кажется, даже прозвучал выстрел.

– Что такое?.. Что случилось?..

Крики. Грохот бьющейся посуды. Звуки погони где-то на верхних этажах. Разлетевшееся стекло, осколки которого со звоном посыпались на тротуар.

Мадам Мегрэ торопливо вошла в номер, закрыв за собой дверь.

– Кажется, Ледюк там… – задыхаясь, пробормотала она.

– Что – Ледюк? – с подозрением поинтересовался прокурор.

– Машина доктора стояла в переулке за гостиницей. Риво сидел в ней, очевидно поджидая кого-то. В тот момент, когда Франсуаза подбежала к машине и хотела сесть в нее, подъехал Ледюк на своем «форде». Я хотела крикнуть ему, чтобы он поторопился, но он остался в машине… Стало ясно, что у него другой план. Спокойно прицелившись, он прострелил из револьвера покрышку у автомобиля доктора. Те двое растерялись, не зная, что им делать… Доктор вертел головой во все стороны и, когда увидел, что Ледюк подходит к ним с револьвером в руке, бросился в гостиницу, таща за собой Франсуазу… Ледюк побежал за ними… Сейчас они где-то наверху…

– Я по-прежнему ничего не понимаю! – пробормотал побледневший прокурор.

– Вы хотите знать, что здесь произошло? Ничего особенного! Объявление, помещенное мной в газетах, заставило мадам Босолей приехать в Бержерак. Доктор, не желавший моей встречи с ней, послал Франсуазу на вокзал, чтобы та не позволила матери прийти в гостиницу… Предвидя это, я отправил Ледюка на перрон, и он, вместо того чтобы привести ко мне одну даму, привел сразу двух. Как развивались дальнейшие события?.. Объясняю. Франсуаза, понимая, что все пропало, звонит доктору и просит приехать сюда… Я отправляю Ледюка следить за Риво… Ледюк появляется в больнице с некоторым опозданием: доктор уже прибыл домой, где он пишет записку для Франсуазы и заставляет жену отправиться с этой запиской в «Англетер»… Понимаете?.. Потом он подъезжает к гостинице с обратной стороны и ждет Франсуазу, чтобы бежать вместе с ней. Еще пара минут, и план доктора удался бы… Но в это время весьма кстати подъезжает Ледюк, быстро соображает, что тут происходит, и простреливает покрышку у машины Риво…

В этот момент шум в гостинице резко усилился. Он доносился сверху. Что же там происходило?

Внезапно наступила мертвая тишина. Все затаили дыхание, прислушиваясь.

Раздался голос Ледюка, отдававшего наверху какие-то приказания. Понять, какие именно, было невозможно.

Глухой удар… Еще один… Третий… Наконец, треск взламываемой двери…

Все ждали, что последует дальше, и ожидание это было тревожным. Почему наверху все затихло? Почему слышны только шаги одного человека, неторопливо прохаживающегося по комнате?

У мадам Риво расширились глаза. Прокурор нервно дергал себя за усы. Жозефина Босолей была готова разразиться истерическими рыданиями.

– Похоже, их уже нет в живых! – медленно произнес Мегрэ, глядя в потолок.

– Как?.. Что вы говорите?..

Мадам Риво очнулась и бросилась к комиссару с искаженной физиономией и безумными глазами.

– Это неправда!.. Скажите, что это неправда!..

Снова шаги… Распахнулась дверь. Вошел Ледюк. Прядь волос спадает на лоб, куртка разодрана едва ли не пополам, лицо мрачнее тучи.

– Мертвы?

– И он, и она!

Он замер с руками, протянутыми к мадам Риво, направившейся к двери.

– Не сейчас…

– Это неправда! Я знаю, что это неправда! Я хочу увидеть его!

Она задыхалась. Ее мать уже не понимала, как себя вести. Господин Дюурсо тупо смотрел на ковер. В этой компании он выглядел самым испуганным, больше всех потрясенным случившимся.

– Как это так, почему они вдвоем?.. – наконец пробормотал он, обращаясь к Ледюку.

– Я гнался за ними по лестнице, потом по коридору. Им удалось закрыться в одном из номеров прежде, чем я догнал их… Я не смог выбить прочную дверь и послал за хозяином, это крепкий мужчина… А пока я следил за ними через замочную скважину…

Жермен Риво не сводила с него глаз, в которых застыло безумие. Что касается Ледюка, то он пытался встретиться взглядом с Мегрэ, чтобы понять, стоит ли ему продолжать.

Но почему бы и нет? Разве не нужно идти до конца? До конца драмы, до последней правды!

– Они обнялись… Буквально вцепившуюся в доктора Франсуазу била нервная дрожь… Я слышал, как она шептала: «Я не хочу… Только не это!.. Нет!.. Лучше я…» Она вытащила револьвер из кармана пиджака доктора и вложила ему в руку. Я услышал: «Стреляй… Поцелуй меня и стреляй…» В этот момент подбежал хозяин гостиницы, и дальнейшего я уже не видел…

Ледюк вытер лоб платком. Было видно, что у него дрожат колени.

– Когда я склонился над доктором, тот уже не шевелился… У Франсуазы глаза были открыты, я и подумал, что она тоже… Но совершенно неожиданно…

– Что с ней? – с рыданием в голосе воскликнул прокурор.

– Она улыбнулась мне. И… А потом я перекрыл коридор… Там все останется, как было… Кто-то позвонил в больницу…

Казалось, что Жозефина Босолей ничего не поняла. Она тупо смотрела на Ледюка. Потом повернулась к Мегрэ и пробормотала:

– Это просто невозможно!

Все суетились вокруг Мегрэ, неподвижно лежавшего в кровати. Распахнулась дверь, и появилось искаженное ужасом лицо хозяина гостиницы. Когда он заговорил, на всех пахнуло запахом спиртного. Очевидно, он постарался привести себя в чувство приличным количеством рюмок.

– Там доктор… Что теперь…

– Иду, иду! – повернулся к нему Ледюк.

– Вы здесь, господин прокурор?.. Вы уже все знаете? Если бы вы только видели! Невозможно сдержать слезы…У них такие прекрасные лица, что можно подумать…

– Оставь нас! – рявкнул Мегрэ.

– Мне нужно закрыть гостиницу?.. На площади уже собираются любопытные… Комиссара почему-то не оказалось в отделении… Сейчас здесь будут полицейские…

Когда Мегрэ отыскал взглядом Жермен Риво, та лежала на постели мадам Мегрэ, уткнувшись лицом в подушку. Она не проливала слезы, не рыдала. Она только стонала, и ее стоны были похожи на вой раненого животного.

Мадам Босолей смахнула слезы, встала и с удивительной энергией спросила:

– Я могу пройти к ним?

– Подождите… Когда врач закончит осмотр…

Мадам Мегрэ топталась возле Жермен, не находя слов для утешения.

Прокурор произнес со вздохом:

– Я же говорил вам…

В номер долетел шум с улицы. Полицейские, подъехавшие на велосипеде, обращались к собравшимся с требованием расступиться. Слышались протестующие возгласы.

Мегрэ набивал трубку, глядя в окно; он не замечал ничего, хотя мог назвать по имени каждого посетителя кондитерской напротив.

– Мадам, вы оставили в Бордо ребенка?

Жозефина Босолей повернулась к прокурору, словно пытаясь получить совет.

– Я… Да…

– Ему, наверное, года три?

– Два.

– Это мальчик?

– Девочка. Но…

– Дочь Франсуазы, не так ли?

Прокурор встал с решительным видом.

– Комиссар, я прошу вас…

– Вы правы… Я сейчас же… Впрочем, как только я встану на ноги, то сразу же позволю себе нанести вам визит…

Мегрэ показалось, что собеседник вздохнул с облегчением.

– К этому времени все закончится… Да что я говорю? Все уже закончилось, не так ли. Вам не кажется, что ваше место сейчас там, наверху? Или вам нужно сначала посетить прокуратуру?..

Прокурор так торопился покинуть Мегрэ, что даже забыл попрощаться. Он удрал, словно школьник, чудом избежавший наказания.

Едва за ним закрылась дверь, как обстановка в номере изменилась, став менее напряженной. Жермен все еще стонала, не реагируя на утешения мадам Мегрэ, которая пыталась успокоить бедную женщину, прикладывая к ее лбу холодные компрессы. Та отталкивала их нервными движениями, и вода быстро промочила подушку.

Другая женщина, мадам Босолей, сидевшая возле комиссара, тяжело вздыхала.

– Если бы кто сказал мне раньше, что такое может случиться…

Славная женщина, что и говорить! С врожденными высокими нравственными принципами! На протяжении всех лет она считала свою жизнь естественной и вполне нормальной! Разве ее можно было упрекнуть за это?

На ее ресницах появились слезы; скоро они заструились по покрытым морщинами щекам, смывая румяна.

– Да, она была вашей любимицей…

Мадам Босолей не стала стесняться Жермен, которая, впрочем, и не прислушивалась к их разговору.

– И это понятно! Она была такой красивой, такой нежной! И гораздо умнее, чем сестра! Конечно, Жермен в этом не виновата! Ведь она часто болела, поэтому слегка отставала в развитии… Когда доктор решил жениться на Жермен, Франсуаза была слишком юной, ей едва исполнилось тринадцать лет. Конечно, вы можете мне верить или не верить, но я всегда подозревала, что добром это не кончится… Так оно и случилось…

– Под каким именем доктор работал в Алжире?

– Его называли доктором Мейером… Думаю, сейчас нет смысла это скрывать… Впрочем, если уж вы заварили эту кашу, то должны знать все лучше меня…

– Значит, он помог своему отцу бежать из алжирской больницы? Я имею в виду Самюэля Мейера…

– Да, это так. И именно там начались его отношения с Жермен… В отделении больных менингитом было всего три пациента: моя дочь, Самюэль и еще кто-то… И вот доктор ухитрился устроить ночью пожар. Потом он поклялся, что этот третий, который остался в огне и сгорел при пожаре, был именно Мейером, и скончался он еще до пожара… Доктору поверили, это был не такой уж плохой человек… Он больше не захотел иметь дело с отцом, наделавшим столько глупостей…

– Понимаю. Значит, этот третий был внесен в список погибших как Самюэль Мейер… Потом доктор женился на Жермен… И он привез вас вместе с дочерьми во Францию…

– Это случилось не сразу. Некоторое время мы провели в Испании… Доктор долго ожидал документы, которые задерживались…

– А Самюэль?

– Его отправили в Америку, посоветовав больше не показываться в Европе. Он уже тогда выглядел как человек, у которого не все в порядке с головой.

– Наконец, ваш зять получил документы на имя доктора Риво. Он обосновался в Бержераке с женой и свояченицей. А вы?

– Он дал мне кое-какие деньги и настаивал, чтобы я поселилась в Бордо. Конечно, я предпочла бы Марсель или Ниццу… Особенно Ниццу! Но он хотел, чтобы я всегда была под рукой. Он много работал… Несмотря на все, что про него могут сказать, это был хороший врач, который не смог бы навредить больному даже ради…

Чтобы приглушить шум, доносившийся с площади, Мегрэ закрыл окно. Радиаторы работали на полную мощность. Табачный дым заполнял комнату. Жермен продолжала стонать, словно ребенок, и мать пояснила:

– С тех пор как ей сделали трепанацию черепа, с ней стало еще хуже, чем раньше… Она и в детстве была не слишком жизнерадостной… Только представьте! Ребенок, который провел почти всю жизнь в постели!.. Потом начались беспричинные слезы… Она стала всего бояться…

А в Бержераке ни о чем не догадывались! Тревожная, полная трагизма жизнь Жермен как бы влилась в спокойное существование небольшого городка, и все оставалось скрытым от взоров окружающих. Люди повторяли: «вилла доктора», «машина доктора», «жена доктора», «свояченица доктора»… И они видели только уютную красивую виллу, автомобиль известной марки с длинным капотом, молодую, спортивного вида девушку и усталую женщину…

А в это время в Бордо, в типичной для мелких буржуа квартире мадам Босолей спокойно доживала свою бурную жизнь. Эта женщина, всегда вынужденная беспокоиться о завтрашнем дне, женщина, существование которой зависело от мужских прихотей, наконец-то смогла стать дамой, живущей на пожизненную ренту! Вероятно, ее любили соседи. У нее появились привычки, вызывающие уважение окружающих. Она всегда своевременно расплачивалась с поставщиками. Ее часто навещали дочери, приезжавшие в дорогой машине…

Все это она оплакивала сейчас, сморкаясь в слишком маленький носовой платок, почти одни кружева.

– Если бы вы только знали Франсуазу! Послушайте! Когда она приехала ко мне, чтобы родить дочь… Ведь это произошло именно у меня… Ничего, это можно говорить при Жермен! Тем более что она все знает…

Мадам Мегрэ слушала, холодея от ужаса. Все, о чем здесь говорилось, было для нее открытием нового, пугающего мира.

Под окнами остановилось несколько машин. Это подъехали судебно-медицинский эксперт, следователь, секретарь суда и полицейский комиссар, которого наконец нашли на ярмарке в соседней деревне, где он покупал кроликов.

В дверь постучались. На пороге стоял Ледюк, робко глядя на Мегрэ и словно спрашивая взглядом разрешения войти.

– Послушай, старина, нам хотелось бы побыть одним!

Они предпочитали оставаться в обстановке интимности. Но Ледюк все же вошел, приблизился к постели Мегрэ и негромко сказал:

– Если они еще хотят повидать погибших…

– Нет! Нет!

К чему смотреть на них? Мадам Босолей с нетерпением ожидала, когда Ледюк уйдет. Ей так хотелось продолжить свою исповедь! Рядом с этим большим мужчиной, лежащим в постели, она чувствовала себя так уверенно. Он понимал ее. Он ничему не удивлялся. Он не задавал глупых вопросов.

– По-моему, вы как раз говорили о Франсуазе…

– Ах да…Так вот, когда родился ребенок… Но… Конечно, вы не знаете всего…

– Увы, знаю!

– Это она вам рассказала?

– Скажите, господин Дюурсо присутствовал при этом?

– Да! Я никогда раньше не встречала такого нервного, такого несчастного мужчину… Он говорил, что нельзя рожать ребенка, потому что роды могут убить мать… Когда он слышал крики… И, хотя я наливала ему одну рюмку за другой…

– У вас большая квартира?

– Три комнаты.

– Вы позвали акушерку?

– Конечно… Риво не хотел брать на себя одного всю ответственность… Так что…

– Вы живете неподалеку от гавани?

– Совсем рядом, на небольшой улочке, где…

Мегрэ сейчас видел это место так отчетливо, словно присутствовал там. Но одновременно он видел и то, что происходило здесь, рядом с ним.

Риво и Франсуаза, которых доктор с трудом разъединил с помощью людей из погребальной фирмы…

Прокурора, бледного, как та бумага, которую дрожащей рукой заполняет секретарь…

Комиссара полиции, который всего лишь час назад не думал ни о чем, кроме кроликов!

– Когда господин Дюурсо узнал, что это девочка, он заплакал. Потом – и это такая же правда, как то, что я нахожусь здесь, – уткнулся лицом в мою грудь… Я даже думала, что ему сейчас станет плохо… Во время родов я старалась не пускать его в комнату, потому что…

Она снова замолчала, недоверчиво посматривая на Мегрэ.

– Я всего лишь бедная женщина, которая делала все, что могла… Было бы нехорошо воспользоваться этим, чтобы…

Жермен Риво перестала стонать. Сидя на краю постели, она смотрела прямо перед собой с потерянным видом.

Настал самый трудный момент. Было слышно, как переносят тела, уложенные на носилки, то и дело задевая ими за стены.

Тяжелые, осторожные шаги санитаров, спускающихся по ступеням…

И чей-то голос, говоривший:

– Аккуратней, не заденьте перила…

Через какое-то время в дверь постучали. Это опять был Ледюк. От него несло спиртным. Он пробормотал:

– Все закончилось…

И действительно, снаружи раздался шум заработавшего двигателя.

Глава 11

Отец

– Сообщите, что пришел комиссар Мегрэ!

Он улыбался, потому что впервые встал с постели и был счастлив, что может ходить, как все! Он даже гордился собой, словно ребенок, сделавший первые шаги!

Тем не менее его походка была вялой, неровной. Слуга забыл предложить ему сесть, и ему пришлось самому подтянуть к себе стул, потому что он уже чувствовал выступивший на лбу пот.

Камердинер в полосатом жилете! У него физиономия крестьянина, оказавшегося на более высокой общественной ступеньке и невероятно гордого этим достижением!

– Если месье изволит следовать за мной… Господин прокурор немедленно примет вас…

Камердинер не подозревал, что гостю будет не так-то просто одолеть лестницу. Мегрэ цеплялся за перила. Ему было жарко. Он считал ступеньки: семь, восемь…

– Сюда, пожалуйста… Один момент…

Дом оказался именно таким, каким Мегрэ представлял его! Он попал в тот самый кабинет на втором этаже, о котором столько раз думал!

Белый потолок с массивными балками из покрытого лаком дуба. Огромный камин. И книжные шкафы, закрывавшие все стены…

В кабинете никого не было. И шаги услышать было невозможно, так как пол во всех помещениях был застелен толстыми коврами.

Несмотря на непреодолимое желание поскорее усесться, Мегрэ направился к книжным шкафам, содержимое которых от посторонних взглядов скрывала металлическая сетка и плотная зеленая занавеска.

Он с трудом просунул палец в ячейку сетки и сдвинул занавеску в сторону. За ней оказались только пустые полки!

Обернувшись, он увидел господина Дюурсо, внимательно следившего за его занятием.

– Я жду вас уже второй день… Должен признаться…

Удивительно, но казалось, что он похудел килограммов на десять! Впалые щеки, глубокие складки в углах рта.

– Садитесь, прошу вас.

Прокурор явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он не осмеливался поднять глаза на гостя. Наконец, он уселся на свое привычное место за письменным столом, заваленным папками.

Мегрэ понял, что должен проявить милосердие, закончив дело как можно быстрее. Прокурор не единожды ускользал от него. И, в свою очередь, не раз ухитрялся отомстить ему. Теперь господин Дюурсо мог только пожалеть об этом.

Шестидесятипятилетний мужчина, одинокий в этом просторном доме, одинокий во всем городе, где занимал самый высокий пост, одинокий в жизни…

– Я вижу, что вы сожгли все свои книги…

Прокурор промолчал. Но его щеки слегка окрасились румянцем.

– Позвольте мне сначала покончить с юридической стороной дела. Думаю, вы согласитесь, что для этого сейчас самое подходящее время…

Самюэль Мейер был тем, кого можно назвать авантюристом-обывателем; он выглядел обычным коммерсантом, в то время как на самом деле плавал в запретных водах. И мечтал сделать из своего сына высокопоставленную особу.

Сын успешно занимается медициной… Затем доктор Мейер становится ассистентом профессора Мартеля. Вот-вот исполнятся его самые честолюбивые планы…

И тогда в Алжире разыгрывается первый акт драмы. К Мейеру-старшему приходят сообщники. Они угрожают ему… И он отправляет их в мир иной.

Второй акт: все там же, в Алжире. Самюэль приговорен к смертной казни. По совету сына он симулирует менингит, и Мейер-младший помогает ему скрыться. Был ли тот, кого похоронили вместо Мейера-отца, трупом еще до пожара? Мы никогда не узнаем этого.

Мейер-младший, известный теперь под именем доктора Риво, не из тех людей, которым нужно исповедоваться. Это сильная, самодостаточная личность с острым умом и серьезными амбициями. Он знает себе цену и стремится полностью использовать открывающиеся перед ним возможности… Единственная слабость: он влюбляется в девушку с плохим здоровьем и женится на ней. Вскоре наступает разочарование, она больше не интересует его…

Прокурор слушал молча. Эта часть рассказа комиссара не представляла для него особого интереса. Он ожидал продолжения, чувствуя, как где-то глубоко в нем начинает шевелиться страх.

– Мейер, превратившийся в Риво, отправляет своего отца в Америку, а сам устраивается в Бержераке с женой и свояченицей. Теща получает квартиру в соседнем Бордо.

Разумеется, затем происходит то, что должно было произойти… Девушка, оказавшаяся с ним под одной крышей, сначала раздражает его, потом пробуждает в нем интерес к себе и, наконец, соблазняет его… Теперь третий акт драмы. К этому времени прокурор Республики с помощью пока еще не известных мне ухищрений узнает правду о докторе Риво… Это так?

Господин Дюурсо подтвердил без малейших колебаний:

– Да, это так.

– Значит, нужно заставить его замолчать… Риво выясняет, что у прокурора есть довольно безобидная слабость: эротическая литература, для которой применяется расплывчатое определение «издание для библиофилов».

Это увлечение старых холостяков с неограниченными финансовыми возможностями, для которых простое коллекционирование почтовых марок кажется слишком пресным…

Риво пользуется полученными сведениями: он представляет вам свояченицу как опытную секретаршу, она помогает вам в работе с документами и постепенно заставляет вас начать ухаживать за ней…

Извините меня, господин прокурор, но это так просто. Более сложным мне кажется другое: Франсуаза беременна… И она должна убедить вас, что это ваш ребенок, чтобы вы стали полностью послушным.

Риво не хочет в очередной раз обращаться в бегство, менять фамилию, добиваться положения в обществе. Ведь он уже завоевал известность, его ждет блестящая карьера…

План Франсуазы удался. И после того, как она призналась вам, что ждет ребенка, из вас можно вить веревки… Отныне вы никогда не сможете перечить ей! Вы на крючке! Затем – тайные роды в Бордо у Жозефины Босолей, куда вы потом часто приезжаете, чтобы повидаться с ребенком, которого считаете своей дочерью.

– Но ведь это мне сказала сама Жозефина…

Мегрэ старается не встречаться взглядом с прокурором.

– Теперь вы понимаете? Риво – это карьерист, сверхчеловек! Он не желает, чтобы прошлое отравляло ему жизнь! И он действительно любит Франсуазу! Однако стремление спасти будущее оказывается сильнее, и он соглашается, чтобы она – по крайней мере еще раз – снова оказалась с вами… Вот единственный вопрос, который я хотел бы задать вам. Это было один раз?

– Да, только один раз.

– Потом она бросила вас, не так ли?

– Под разными предлогами… Говорила, что ей стыдно…

– Это не так! Просто она любила Риво! Она уступила вам только ради его спасения…

Мегрэ старается не смотреть в сторону собеседника. Он уставился на камин, где пылают три больших полена.

– Вы были убеждены, что это ваш ребенок. И теперь были вынуждены молчать! Вас принимали на вилле Риво. Вы ездили в Бордо, чтобы повидать вашу дочь… Приближалась развязка драмы. В Америке Самюэль – наш Самюэль из Польши и из Алжира – окончательно свихнулся… Он напал на двух женщин возле Чикаго и убил их, вонзив иглу в сердце. Я нашел в архивах сведения об этом. Его начинают разыскивать, и он перебирается во Францию… У него кончаются деньги. Он приезжает в Бержерак, где ему дают деньги с условием, что он снова исчезнет… Но наступает очередной кризис, очередное преступление… Все тот же сценарий: сначала удушение, потом игла… Это было в лесу у Мулэн-Неф, по дороге от виллы доктора к вокзалу… Вы знали тогда правду о происходящем?

– Нет, клянусь вам!

– Он возвращается. Он продолжает… В третий раз покушение ему не удается… Но каждый раз доктор Риво дает ему денег в надежде, что он больше не появится. Он не может положить отца в больницу и тем более не может позволить его арестовать…

– Я говорил ему, что с этим должно быть покончено!

– Вот именно! И он принимает соответствующие меры. Самюэль звонит ему. Сын говорит, что тот должен спрыгнуть с поезда, немного не доезжая до станции…

Прокурор, смертельно бледный, оцепенел, будучи не в состоянии ни шевельнуться, ни произнести хотя бы слово.

– И все заканчивается! Риво убивает отца! Он не выносит тех, кто оказался между ним и блестящим будущим, для которого он был, по его мнению, создан… Даже свою жену, которую намеревался рано или поздно отправить в мир иной. Ведь он любил Франсуазу, от которой у него была дочь. Эта дочь…

– Перестаньте!

Мегрэ встал с таким видом, словно закончился обычный визит к знакомому.

– Что же, это все, господин прокурор.

– Но…

– Это были две яркие личности, понимаете? Они не могли примириться с возникшим перед ними препятствием! У Риво была нужная ему женщина – Франсуаза, которая ради него пошла на связь с вами…

Он говорил сейчас с несчастным человеком, потерявшим способность реагировать на что бы то ни было.

– Теперь влюбленные мертвы. Осталась женщина, не слишком интеллигентная и ни для кого не представляющая опасности – это мадам Риво, которая будет получать пенсию… Скорее всего, она поселится в Бордо вместе с матерью или где-нибудь в другом месте… Эти двое точно будут молчать.

Он взял со стула шляпу.

– Мне пора возвращаться в Париж. Мой отпуск закончился…

Он подошел к книжным шкафам, потом обернулся и протянул руку прокурору.

– Прощайте, господин прокурор…

И когда собеседник кинулся к нему с благодарностью, грозившей превратиться в поток бессвязных слов, он остановил его:

– Забудем прошлое!

Мегрэ прошел к выходу вслед за лакеем в полосатом жилете и очутился на площади, залитой солнцем. Он не без труда добрался до гостиницы и обратился к встретившему его хозяину:

– Сегодня наконец трюфели и местная гусиная печенка… И счет. Мы уезжаем!

Дом судьи

Глава 1

Жена таможенника

– Пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь… – считал Мегрэ.

Он не специально считал. Машинально. В голове было пусто, веки отяжелели.

– Шестьдесят один, шестьдесят два…

Время от времени он поглядывал на окна. Нижняя половина окон кафе «Франция» была матовой, а сквозь верхнюю часть, где стекла были прозрачными, виднелись лишь раскачивающиеся ветви облетевших деревьев на площади. И дождь. Непрекращающийся дождь.

– Восемьдесят три, восемьдесят четыре…

Комиссар стоял посреди зала с бильярдным кием в руке, и его массивная фигура отражалась в многочисленных зеркалах, которыми были отделаны стены кафе. Месье Ле Флем, хозяин заведения, как ни в чем не бывало продолжал партию с самым непринужденным видом. Будто все идет как надо и иначе быть не может. Он то и дело переходил на другую сторону обтянутого зеленым сукном стола, склонялся над ним, выпрямлялся и провожал отсутствующим взглядом катящиеся шары.

– Сто двадцать два… Сто двадцать три…

Зал кафе был просторным. У окна сидела за шитьем немолодая служанка. И все. Только они трое, никого больше! Ах да, еще кошка, пригревшаяся у печки…

А на часах – всего три пополудни! А на календаре – всего тринадцатое января! Мегрэ задумчиво посмотрел на цифру «13», жирно выведенную на листке большого календаря, висевшего прямо за кассой. И длилось все это уже три месяца! И…

Он никогда не жаловался, никому ничего не рассказывал. Даже мадам Мегрэ не знала, почему он вдруг впал в немилость и был сослан в провинциальный Лусон на должность главного комиссара. У каждой профессии есть своя оборотная сторона, и других она не касается.

Мадам Мегрэ тоже была здесь – сидела сейчас в квартире, которую они сняли прямо над магазином, торгующим фортепьяно. И отношения с хозяином успели разладиться, потому что… Впрочем, какая разница!

– До скольких играем? – спросил Ле Флем с целью выяснить, пора останавливаться или можно играть дальше.

– Сто пятьдесят…

Мегрэ медленно затянулся. Давай! Сто сорок семь, сто сорок восемь, сто сорок девять, сто пятьдесят! Все! Шары замерли на зеленом сукне. Белые отливали каким-то неприятным желтым цветом, красные – болезненно-розовым. Кии вернулись в стойку. Ле Флем подошел к разливочной машине, наполнил два стакана, сбил пену деревянным ножом.

– За ваше…

А что еще они могли друг другу сказать?

– Дождь никак не перестанет…

Мегрэ надел пальто, пониже надвинул котелок и через несколько секунд уже шел, глубоко запустив руки в карманы, по пустым, иссеченным дождем улочкам небольшого городка.

Так он добрался до здания полиции, изнутри сплошь обклеенного официальными объявлениями, толкнул дверь в свой кабинет и сморщился от запаха брильянтина, источаемого инспектором Межа. Этот запах нельзя было перебить даже несколькими выкуренными трубками.

В приемной на стуле сидела маленькая морщинистая старушка в чепце, держа в руках огромный вандейский зонт, с которого стекала вода. По полу уже тянулся целый ручеек, будто в полицейском участке побывала шкодливая собака.

– Кто это? – проворчал Мегрэ, заходя за загородку и склоняясь к своему единственному инспектору.

– Это к вам. Сказала, что будет говорить только с вами.

– Как это – со мной? Она знает мое имя?

– Спросила комиссара Мегрэ.

Старушка понимала, что речь идет о ней, и с достоинством поджимала губы. Перед тем как снять пальто, Мегрэ по привычке просмотрел входящую корреспонденцию, сложенную на столе. Все то же самое: парочка поляков, за которыми нужно присматривать по причине отсутствия у них удостоверений личности, лица без вида на жительство…

– Слушаю вас, мадам. Не вставайте, прошу вас… Но сначала ответьте на один вопрос: откуда вы знаете мое имя?

– От моего супруга, господин комиссар, Жюстена Уло. Когда вы его увидите, вспомните обязательно, такие лица не забываются… Он работал таможенником в Конкарно, когда вы расследовали там одно дело. Из газет нам стало известно, что вас назначили в Лусон. А вчера, когда он увидел, что труп из комнаты никуда не делся, он мне сказал…

– Прошу прощения! О каком трупе речь?

– О трупе в доме судьи…

Да, эту старушку сложно было чем-то удивить! Мегрэ наблюдал за ней с вялым любопытством, не сомневаясь в том, что Адин Уло, шестидесяти четырех лет от роду, сидевшая сейчас перед ним, совсем скоро станет его хорошей знакомой, и он будет называть ее Дидин, как все, кто ее знает.

– Прежде всего, должна вам сообщить, что муж мой вышел на пенсию, и мы вернулись ко мне на родину, в Л’Эгийон. Там у меня небольшой домик рядом с портом, унаследованный от покойного дядюшки… Вам, конечно, не приходилось бывать в Л’Эгийоне?.. Я так и думала. В таком случае сложно будет объяснить… Но к кому мне еще обратиться? Уж конечно, не к нашему деревенскому полицейскому, который пьет с утра до вечера и совсем не понимает местных жителей… А мэр занимается только своими мидиями…

– Мидиями? – переспросил Мегрэ.

– Он разводит мидий, как и мой покойный дядюшка, как почти все в Л’Эгийоне.

Глупец Межа почему-то счел нужным хихикнуть. Мегрэ бросил на него ледяной взгляд.

– Не бывает ненужных профессий…

– Разумеется! Продолжайте.

– Сам городок Л’Эгийон находится поодаль от порта, так что у моря расположено всего домиков двадцать, не больше… И самый большой из них – дом судьи.

– Минутку. О каком судье речь?

– Его зовут Форлакруа. Когда-то он был мировым судьей в Версале. Скорее всего, у него случились какие-то неприятности на прежнем месте работы. Я бы не удивилась, узнав, что начальство настояло на его отставке…

Не любила старушка судью Форлакруа! И ничуть не стеснялась во всеуслышание высказывать свое мнение, несмотря на хрупкое сухонькое тельце и сплошь покрытое морщинками лицо!

– Расскажите мне о трупе… Это труп судьи?

– Если бы! Таких, как наш судья, почему-то никогда не убивают, а жаль!..

В добрый час! Мегрэ принял информацию к сведению, а Межа прыснул в носовой платок.

– Если вы не дадите мне рассказать, я собьюсь с мысли… Какое сегодня число? Тринадцатое… Боже правый! Я и забыла…

Старушка поскорее постучала по дереву, затем перекрестилась.

– Значит, случилось все одиннадцатого, позавчера. Накануне вечером у них были гости…

– У кого это – «у них»?

– У Форлакруа… Доктор Бренеоль с женой и дочерью. Вернее, с женой и дочерью жены. Потому что… Нет, так будет слишком долго. Короче, у них был небольшой вечер… Они устраивают такие вечера раз в две недели… До полуночи играют в карты, а потом по всему городку стоит страшный шум, когда они заводят свои автомобили и разъезжаются по домам…

– Не могу не заметить, что вы прекрасно осведомлены о том, что происходит у соседей.

– Я же вам объяснила, что наш дом… Одним словом, дом моего покойного дядюшки находится, так сказать, сразу за домом судьи. Хочешь не хочешь…

В глазах комиссара начинал разгораться маленький огонек, который так хорошо знала и любила мадам Мегрэ. Трубку он тоже теперь курил по-особенному, короткими быстрыми затяжками. Поворошив угли в печке, Мегрэ остался стоять, повернувшись спиной к огню.

– Итак, труп…

– На следующее утро… Одиннадцатого, да?.. На следующее утро мой муж воспользовался тем, что дождь наконец-то ненадолго прекратился, и отправился подрезать яблони. Я держала ему лестницу. Сверху ему было видно все, что находится за оградой. И стоял он как раз напротив второго этажа дома судьи. Одно из окон открыто… Вдруг он быстро спускается и говорит мне: «Дидин…» (Меня зовут Адин, но он привык называть меня Дидин.) Так вот, «Дидин, – говорит он мне, – там, на полу в комнате, кто-то лежит…» – «Лежит на полу? – удивляюсь я. – Зачем кому-то лежать на полу, если в доме полно кроватей?» – «Представь себе! Пойду еще раз гляну…» – И поднимается снова… И снова спускается… Он у меня мужчина непьющий, и когда что-то говорит… Одним словом, человек толковый, недаром тридцать пять лет в таможне прослужил. Смотрю я на него и вижу, что весь день он места себе не находит… После завтрака идет прогуляться и заглядывает в нашу местную гостиницу «Порт». «Странное дело! – говорит он мне по возвращении. – Вчера автобусом никто не приезжал, машин тоже не было…» Извелся весь, понимаете? Еще раз попросил подержать ему лестницу… Сказал, что человек как лежал, так и лежит… Вечером наблюдал за домом, пока все огни не погасли…

– Какие огни?

– В доме у судьи. Кстати, они никогда не закрывают ставни на окнах, выходящих во двор. Не приходит им в голову, что кто-то может их увидеть. Так вот! Судья зашел в комнату и пробыл там долгое время. Муж оделся и побежал на улицу…

– Зачем?

– На случай, если судье вздумалось бы бросить труп в воду! Но он быстро вернулся. «Сейчас самый отлив, – говорит он мне, – пришлось бы бог знает сколько брести по тине». На следующий день…

Мегрэ был поражен. Многое пришлось ему повидать за время работы комиссаром, но эти два старика, таможенник на пенсии и Дидин, подсматривающие из своей хижины за домом судьи, держащие друг дружке лестницу…

– На следующий день труп лежал на том же месте, в той же позе.

Она взглянула на Мегрэ так, будто говорила: «Видите, мы оказались правы!»

– Муж весь день наблюдал за домом. В два часа дня судья вышел прогуляться с дочерью.

– А! У судьи и дочь имеется…

– Расскажу вам о ней в другой раз! Та еще штучка! И сын у него есть… Но так будет слишком долго… Когда месье у нас за спиной перестанет хихикать, я смогу продолжать.

Так его, инспектора Межа!

– Вчера вечером пик прилива пришелся на двадцать один час двадцать шесть минут. Он не мог, понимаете?.. До полуночи обязательно кто-нибудь да бродит по берегу. А после полуночи уже начался отлив. И тогда мы с мужем решили, что он останется присматривать за домом судьи, а я поеду к вам. Я села на девятичасовой автобус… Этот господин заявил мне, что вас сегодня, может быть, вовсе не будет, но я сразу поняла, что он просто хочет от меня избавиться. Муж мне посоветовал: «Скажи комиссару, что это таможенник из Конкарно, тот, у которого глаз косит… Скажи, что я рассмотрел труп через морской бинокль и точно могу сказать, что это был человек не местный и никогда в наших краях не появлявшийся. И что на полу темное пятно, наверняка кровь…»

– Прошу прощения, – перебил Мегрэ. – В котором часу отправляется автобус в Л’Эгийон?

– Уже ушел…

– Межа, сколько туда километров?

Инспектор сверился с настенной картой.

– Около тридцати…

– Вызови такси.

Если выяснится, что у Дидин и ее таможенника случился приступ старческого помрачения рассудка – что ж… Худшее, что ему грозит, – разориться на такси до Л’Эгийона и обратно!

– Вы уж будьте так добры, остановите машину, не доезжая до порта, чтобы я смогла выйти пораньше. Лучше, чтобы нас вместе не видели… Никому не нужно знать, что мы знакомы… У нас в Л’Эгийоне все такие подозрительные! Можете остановиться в гостинице «Порт». В городке всего две гостиницы, и эта лучшая… Там вы после ужина сможете многих повидать… А если снимете комнату, находящуюся над танцевальным залом, то из окон как раз будет виден дом судьи…

– Межа, дадите знать моей жене.

Наступила ночь, и мир, казалось, превратился в сплошные потоки воды. Старушка по достоинству оценила комфортабельное такси, бывшее когда-то роскошным частным автомобилем. Пришла в восторг от хрустальных вазочек для цветов и электрических плафонов.

– Чего только не придумают! Хорошо быть богатым, тут уж не поспоришь…

За окном потянулись осушенные болота… Огромные пустые поверхности, иссеченные каналами. Изредка попадались низенькие фермы, «шалаши», как их называют в Вандее, и коровьи лепешки, которые сушили и использовали в качестве топлива.

В душе у Мегрэ слабо шевелилось что-то, похожее на надежду. Он еще не решался ей верить. Неужели ему так повезет? В такой-то глуши, в сердце Вандеи, куда его сослали?..

– Чуть не забыла! Сегодня пик прилива придется на двадцать два часа пятьдесят одну минуту…

Странно было слушать, как эта старушка божий одуванчик рассуждает, словно заправский инспектор.

– Если он захочет избавиться от тела, то воспользуется этим. Над рекой Ле, у самого порта, есть мост. С одиннадцати часов там будет дежурить мой муж. Если захотите с ним поговорить…

Она стукнула в стекло водителю:

– Высадите меня здесь. Дальше я пойду пешком.

Она растворилась в мокрой ночи, и огромный зонтик разом надулся над ней, будто воздушный шар. Чуть позже Мегрэ уже выходил из такси напротив гостиницы «Порт».

– Вас подождать?

– Нет! Лучше возвращайтесь в Лусон…

Люди в синем, то ли моряки, то ли заводчики мидий. Стаканы с красным и белым вином на лакированных сосновых столах. Кухня. Зал для танцев, открытый только по воскресеньям. И все новенькое, как с иголочки. Белые стены. Потолок из не успевших потемнеть еловых досок. Хрупкая, будто игрушечная лестница. И такая же белая комнатка с железной, покрытой эмалевой краской кроватью и кретоновыми занавесками.

– Это дом судьи, вон там, напротив? – поинтересовался Мегрэ у молоденькой горничной.

Из слухового окна бил свет, освещавший лестницу. Его хотели пригласить в столовую, предназначенную специально для гостей, останавливающихся в гостинице летом, но он предпочел общий зал. Подали устриц, мидий, креветок, рыбу и бараньи голяшки. Мужчины, сидевшие за другими столами, обсуждали дела, связанные с морем, в основном с разведением мидий, в которых Мегрэ ничего не понимал. Слова они произносили с сильным акцентом.

– У вас в последние дни никто не останавливался?

– Уже с неделю никого не было. Хотя, погодите, позавчера… нет, четыре дня назад на автобусе приехал какой-то человек. Сказал, что придет ужинать, но так и не вернулся…

Мегрэ то и дело спотыкался. Берег был усеян снастями, железными сетками, тросами, коробками и раковинами мидий. Вдоль воды в великом множестве стояли бараки, где заводчики мидий держали свое хозяйство. Целый деревянный городок, только без жителей. Каждые две минуты раздавался короткий вой. Как ему объяснили, это на косе Бален острова Иль-де-Ре, по ту сторону пролива, подавали сигнал о густом тумане. По низкому небу скользили, время от времени пересекаясь, два-три размытых луча, растворявшихся в мокрой взвеси.

Поблизости тихо шептала вода. Это приливное течение теснило речку Ле, и вскоре – ровно в двадцать два пятьдесят один, как и сообщила старушка – прилив достигнет своего пика. Влюбленная парочка, несмотря на холод и дождь, стояла, прижавшись к одной из хижин: не двигаясь, они молча слились в поцелуе.

Мегрэ отыскал мост. Нескончаемо длинный деревянный мост. Ширины его едва хватило бы на то, чтобы проехал автомобиль. Он разглядел мачты и лодки, медленно поднимавшиеся вместе с приливом. Обернувшись, увидел освещенные окна гостиницы, откуда только что вышел, и, метрах в ста, еще два освещенных окна – в доме судьи.

– Это вы, господин комиссар?

Мегрэ так и подпрыгнул. Он чуть не наткнулся на пожилого мужчину, который вдруг вырос рядом с ним из темноты. Глаза у него слегка косили.

– Жюстен Уло… Жена сказала… Я уже час тут стою, на случай, если ему взбредет в голову…

С неба лил ледяной дождь. Море у порта дышало холодом. Позвякивали металлические шкивы, и казалось, что в ночи бродили невидимые таинственные создания.

– Позвольте ввести вас в курс дела. В три часа дня я снова поднялся на лестницу: труп еще был в комнате. В четыре часа я захотел снова взглянуть на него до того, как стемнеет… Так вот, труп исчез! Наверное, он спустил его вниз… Скорее всего, держит где-нибудь поближе к двери, чтобы быстро вынести, когда представится такая возможность. Вот интересно, как он его понесет… Судья-то ростом мал, ниже меня… Вот! Как раз с мою жену ростом, и весит, наверное, столько же. А труп, наоборот… Тише!

В темноте кто-то прошел. Заскрипели, одна за другой, доски на мосту. Когда опасность миновала, таможенник продолжал:

– С другой стороны моста находится Ляфот. Это не деревушка даже – так, небольшие летние дачки. Днем увидите. Я узнал кое-что, вам это может показаться интересным… В тот вечер, когда у судьи играли в карты, Альбер приходил повидаться с отцом. Осторожнее!..

На этот раз мимо прошли влюбленные. Они прислонились к перилам моста и стали смотреть на черную воду, бежавшую под ним. У Мегрэ замерзли ноги. Он промочил ботинки. Взглянув на таможенника, комиссар заметил, что тот в резиновых сапогах.

– Вода поднимется до ста восьми… В шесть утра все отправятся к садкам…

Он говорил тихо, как в церкви. Это было и странно, и немного смешно. Мегрэ даже спрашивал себя, не лучше ли было остаться в кафе «Франция», сыграть в карты с хозяином заведения, доктором Жаме и торговцем скобяным товаром Бурдёйлем. А впавший в детство Мемимо сидел бы у них за спиной и время от времени одобрительно кивал бы головой.

– Жена наблюдает за домом с другой стороны…

Значит, старушка божий одуванчик тоже принимала участие в операции?

– Кто его знает! Вдруг он решит погрузить труп в машину, чтобы отвезти его подальше…

Труп! Труп! Да существовал ли вообще этот труп?

Три выкуренные трубки… Четыре… Иногда открывалась и закрывалась дверь гостиницы, слышались голоса, удаляющиеся шаги. Потом огни погасли. Под мостом проплыла лодка на веслах.

– Это старик Барито, отправился ставить верши на угрей. Вернется часа через два, не раньше…

Как старик Барито ориентировался в такой кромешной тьме? Загадка. А совсем рядом, в двух шагах, за узенькой гаванью, чувствовалось море. Оно дышало, вздымалось, постепенно и неудержимо затопляя пролив.

На какое-то время Мегрэ как будто выпал из реальности. Он и сам не понял, как так получилось. Задумался о недавнем слиянии судебной и криминальной полиции, о возникших из-за этого трениях, которые и привели его в Лусон! Его сослали в Лусон, где…

– Смотрите!

Бывший таможенник нервно вцепился в руку Мегрэ.

Ну-ну! Такого просто не могло быть. Одна мысль о том, что эти два старика… Эта несчастная лестница, которую поддерживала Дидин… Морской бинокль… Тщательные расчеты времени прилива…

– Свет погасили…

Не было ничего необычного в том, что в такой час в доме судьи погас свет.

– Идемте… Отсюда плохо видно.

И Мегрэ пошел, ступая на цыпочках, чтобы не скрипнули доски моста. И эта сирена, подвывавшая, будто охрипшая корова…

Вода плескалась почти у самых хижин. Один из идущих задел ногой разорванную сетку.

– Тише!..

И тогда они увидели, как в доме судьи открылась дверь. На пороге показался невысокий человек. Посмотрел направо, налево, скрылся в коридоре.

В следующий момент случилось невероятное. Человек показался снова, согнувшись в три погибели под тяжестью длинного мешка, который он волочил прямо по грязи.

Наверное, ему было очень тяжело. Через четыре метра он уже остановился, чтобы отдышаться. Дверь в дом оставалась открытой. До моря было метров двадцать-тридцать, не меньше.

– Иэх!..

Комиссар отчетливо услышал это напряженное «иэх!», когда человек снова напряг все мускулы, поудобнее перехватив мешок. Шел дождь. Рука таможенника нервно дрожала, вцепившись в широкий рукав пальто Мегрэ.

– Вы видите!..

Видел! Все случилось так, как предсказывала старуха, как предвидел бывший таможенник! Этот человек, конечно, – не кто иной, как судья Форлакруа. А то, что он тащил по грязи, без всяких сомнений, было безжизненным человеческим телом.

Глава 2

«Скажите, старина…»

Суть фантасмагории заключалась в том, что судья ничего не знал. Он думал, что находится совершенно один в этой мокрой ночной тьме. Время от времени луч маяка выхватывал поношенный плащ, фетровую шляпу… Мегрэ даже разглядел сигарету во рту у судьи – правда, дождь ее погасил.

Между ними оставалось не больше четырех метров. Комиссар и муж Дидин стояли возле небольшой сторожки. Они и не думали прятаться. Судья не видел их просто потому, что не смотрел в их сторону. Ему было очень неудобно. Тяжелый мешок, который он тащил, зацепился за стальной трос, натянутый поперек набережной на высоте около двадцати сантиметров. Нужно было каким-то образом преодолеть это препятствие. У судьи никак не получалось это сделать. Он явно не привык к тяжелой физической работе. Ему было жарко, он провел рукой по лбу.

И тут Мегрэ, не особо раздумывая, не выбирая правильного момента, самым непринужденным тоном произнес:

– Скажите-ка, старина…

Судья повернул голову и увидел обоих: огромную фигуру Мегрэ и тщедушного таможенника. Было слишком темно. Распознать выражение лица судьи было невозможно. Прошло несколько долгих секунд. Затем раздался голос. Спокойный, разве что не слишком уверенный голос:

– Прошу прощения! Кто вы?

– Комиссар Мегрэ.

Он сделал шаг к судье, но все равно почти ничего не мог разглядеть. Ноги комиссара почти касались трупа, завернутого, как ему показалось, в мешки. Почему-то в этот момент судья произнес с удивлением и явным уважением в голосе:

– Мегрэ из криминальной полиции?

В окрестных домах спали люди. В той стороне, где ночь шелестела дождем, старик Барито отыскивал под черной водой ямы на дне и расставлял свои верши.

– Пожалуй, так даже будет лучше…

Это снова заговорил судья.

– Не хотите ли зайти?

Он сделал несколько шагов, будто бы совсем забыв о трупе. Вокруг стояла такая тишина, было так на удивление спокойно, что само время текло медленно и лениво.

– Наверное, правильнее будет отнести тело обратно в дом? – с сожалением вспомнил судья.

Он наклонился. Мегрэ помог. Дверь так и стояла незапертой. Таможенник, которого Форлакруа не узнал, остался переминаться на пороге, никак не решаясь войти следом.

– Благодарю вас, Уло! – обратился к нему Мегрэ. – Мы увидимся завтра утром. И я буду весьма признателен, если до тех пор никто не узнает о том, что здесь произошло. Месье Форлакруа, в доме есть телефон?

– Да, но после девяти часов вечера нас не соединяют.

– Минутку, Уло. Позвоните из почтового отделения, попросите соединить с номером 23 в Лусоне. Это гостиница. Попросите к аппарату инспектора Межа и передайте ему, чтобы немедленно ехал сюда.

Вот и все! Теперь в коридоре остались только они вдвоем. Судья включил свет. Снял шляпу, с которой капала вода, плащ… Ночь с ее тайнами отступила за порог. В свете электрической лампы стоял невысокий худощавый человек с правильными чертами лица, обрамленного длинными светлыми, с проседью, волосами. Они были такими тонкими, что невольно возникало подозрение, не парик ли это.

Он посмотрел на свои испачканные руки, потом на мешок. Только теперь Мегрэ заметил, что труп действительно завернут в мешки из-под угля: один был натянут на голову и тело, другой – на ноги. Мешки были небрежно сшиты грубой ниткой.

– Хотите взглянуть на него прямо сейчас?

– Кто это? – спросил Мегрэ.

– Не знаю. Снимайте пальто и проходите, прошу вас…

Судья тщательно вытер руки платком, открыл дверь, щелкнул еще одним выключателем – и они оказались на пороге большой комнаты, в глубине которой потрескивал камин.

Ничего в столь необычный момент не могло поразить Мегрэ больше, чем обволакивающее тепло этой комнаты, залитой мягким светом – такой уютной, так радующей глаз… Деревянные балки на потолке зрительно делали помещение ниже, хотя, чтобы оказаться в комнате, им пришлось спуститься на две ступени. Пол был выложен белыми плитами, на которые были брошены два-три коврика. А вдоль белых стен – полки, бесконечные полки с книгами.

– Садитесь, комиссар. Насколько я помню, вы любите тепло…

На старинном столе – снова книги. Два кресла напротив очага. И дикой кажется мысль, будто за этой дверью, зашитый в два мешка из-под угля…

– Мне очень повезло, что судьба послала мне такого человека, как вы. Хотя, признаться, я не совсем понимаю… Я думал, вы в Париже, и…

– Меня перевели в Лусон.

– На мое счастье. Не думаю, что обычный сотрудник полиции смог бы разобраться и вникнуть… Разрешите?

Из сундука в стиле ренессанс были извлечены серебряный поднос, пузатая бутыль и хрустальные бокалы. При мягком, хорошо продуманном освещении эти предметы переливались удивительно красивыми бликами. В воздухе возникла атмосфера тонкого, изысканного комфорта.

– Бокал арманьяка, прошу вас. На самом деле… Только что пришло в голову… Как этот кривой недотепа-таможенник вообще оказался замешан в дело?

Лишь теперь, в этот самый момент, Мегрэ полностью осознал ситуацию. Он увидел себя со стороны: тело погружено в мягкое кресло, ноги вытянуты поближе к огню, бокал с арманьяком греется в руках. Он понял, что молчит, а говорит и спрашивает этот маленький, утонченный и спокойный человек, который всего несколько минут назад тащил труп, чтобы бросить его в море.

– Прошу прощения, месье Форлакруа, но мне кажется, что пришло время задать вам несколько вопросов…

Судья повернул к нему лицо, на котором застыло выражение удивления и мягкого упрека, и воззрился на комиссара своими незабудковыми глазами:

– Почему? Я думал, вы совсем другой человек. Впрочем… Как пожелаете.

Он больше ничего не добавил. Только вежливым жестом склонил голову, показывая, что весь обращен во внимание. Знакомый Мегрэ жест, указывающий, что собеседник немного туг на ухо.

– Вы только что сказали, что не знаете… этого человека…

Боже правый, как трудно! Насколько сложными становятся самые простые вещи, когда позволяешь себе вот так увязнуть в блаженстве домашнего уюта!

– И я подтверждаю. Я не видел этого человека ни разу в жизни.

– В таком случае почему…

Ну же! Вперед! Мегрэ опустил глаза и чуть не закрыл их, словно больной, которому нужно проглотить горькое лекарство.

– Тогда почему вы его убили?

Он поднял взгляд и посмотрел в лицо судье, с которого не сходило то же выражение удивления и упрека.

– Но, комиссар, я его не убивал! Что вы! Зачем мне было убивать человека, которого я не знаю и никогда в жизни не видел? Я вполне осознаю, что это сложно понять, но вы-то должны мне поверить! И я не сомневаюсь, что поверите!

Самое удивительное, что Мегрэ уже поверил. Этот погруженный в тишину дом, где так уютно потрескивал камин, где в наступившем молчании отчетливо слышался рокот близкого моря, буквально обволакивал его какими-то колдовскими чарами.

– Если хотите, я расскажу вам все по порядку. Еще арманьяка? Мой старый друг, долгое время исполнявший обязанности прокурора в Версале, присылает мне это вино из своего замка в Жере.

– Вы тоже жили в Версале, верно?

– Почти всю свою жизнь. Приятный город. Как будто его жители до сих пор находятся под влиянием Великого века[7]. Думаю, сложно где-либо еще во Франции найти столь изысканное общество в классическом понимании этого слова. У нас был небольшой кружок, который…

Он сделал резкий жест, отгоняющий ненужные воспоминания.

– Неважно… Итак, это был… Минутку, это был вторник…

– Вторник, десятое, – уточнил Мегрэ. – Если я не ошибаюсь, у вас были гости…

Судья тонко улыбнулся:

– Вижу, вы уже в курсе дела. Я только что застал вас в компании Уло… Если вы успели познакомиться с Дидин, меня ничто не удивит: эта женщина лучше меня знает, что происходит в моем доме.

Мегрэ вдруг внимательно огляделся вокруг, будто в этом доме чего-то не хватало.

– Разве у вас нет прислуги? – удивленно спросил он.

– Они здесь не ночуют. Пожилая женщина с дочерью, живут в Л’Эгийоне, приходят каждое утро и уходят сразу после ужина… Итак, мы с друзьями собрались во вторник, как собираемся каждые две недели. Доктор Бренеоль, он живет в километре отсюда, его жена и Франсуаза…

– Франсуаза – дочь мадам Бренеоль?

– Именно. От первого брака. Это совершенно не имеет значения, разве что для Бренеоля…

Снова тонкая мимолетная улыбка.

– Супруги Марсак, живущие в Сен-Мишель-ан-Л’Эрмитаж, чуть запоздали… Мы составили партию в бридж…

– Дочь была с вами?

Минутное колебание, нерешительность. Улыбка исчезла.

– Нет! Она к тому времени уже легла.

– А сейчас?

– Спит.

– Она ничего не слышала?

– Ничего… Я делал все возможное, чтобы производить как можно меньше шума. Итак, во вторник гости разъехались около полуночи…

– И тогда вы приняли еще одного гостя, – подхватил Мегрэ, поворачиваясь к камину. – Вашего сына.

– Да, Альбера. Он пробыл всего несколько минут…

– Сын живет не с вами?

– Он поселился неподалеку от мэрии… Мы несколько расходимся во взглядах на жизнь… Он разводит мидий… Наверное, вам уже сообщили, что это основное занятие местных жителей…

– Не будет ли с моей стороны невежливо поинтересоваться, зачем сын пришел к вам среди ночи?

Судья поставил бокал, помолчал и, наконец, бросил:

– Будет!

Снова молчание.

– Ваш сын поднялся на второй этаж?

– Именно там он был, когда мы встретились…

– Он, конечно, повидался с сестрой, пожелал ей спокойной ночи?

– Нет… Ее он не видел…

– Откуда вы знаете?

– Лучше будет, если я объясню сразу. Учитывая, что вам все равно расскажут. Дело в том, что у меня есть привычка запирать дочь на ночь в ее спальне… Для простоты давайте предположим, что она страдает сомнамбулизмом.

– А зачем тогда сын поднимался на второй этаж?

– Ждал меня. Знал, что внизу находятся гости. Он сидел на последней ступеньке лестницы. Мы коротко переговорили…

– Прямо на лестнице?

Кивок. Вот оно, странное и не совсем правдоподобное, начинает кружить по комнате… Мегрэ залпом допил содержимое бокала, Форлакруа немедленно наполнил его снова.

– Я опять спустился, чтобы закрыть дверь на цепочку. Почти сразу лег в постель, почитал немного и вскоре уснул. На следующее утро я захожу в кладовку для фруктов, чтобы взять… Признаться, мне сложно будет вспомнить, что именно я там искал. Мы называем эту клетушку кладовкой для фруктов, потому что в основном там хранятся фрукты, но на самом деле там много чего находится… Скорее, это обычная кладовка… На полу лежал человек, совершенно мне незнакомый. Он был мертв, его череп был проломлен тем, что вы называете тупым предметом… Я обыскал карманы – обязательно покажу вам их содержимое, – но бумажника не обнаружил. И ни одного документа, который позволил бы установить его личность.

– Чего я не понимаю… – начал Мегрэ.

– Я знаю! И это сложно будет понять! Я не сообщил в полицию. Труп пролежал у меня в доме три дня. Я дождался подходящего прилива, чтобы избавиться от тела посреди ночи, тайком, как убийца… А между тем я говорю вам совершенную правду. Я не убивал этого человека. У меня не было никаких причин это делать. Я понятия не имею, зачем он явился ко мне в дом. Мне даже неизвестно, пришел он сюда сам или кто-то занес в кладовку его труп…

Снова стало тихо. Издалека донеслось тоскливое мычание сирены. В море ходили лодки. Рыбаки вытаскивали на палубы траловые сети, в которых трепыхалась рыба. Интересно, дозвонился ли Уло? Если дозвонился, то невыносимый Межа с его слипшимися от брильянтина волосами сейчас как раз поспешно одевается. Может быть, прервав из-за этого очередное любовное приключение, которыми он так любит хвастать. Если не привирает, конечно…

– Что ж! – вздохнул Мегрэ, окончательно разомлев от тепла и уюта. – Боюсь, на этом все не закончится!

– И я боюсь, – немедленно согласился судья. – Учитывая обстоятельства, то есть раз уж человек все равно был мертв, я подумал, что лучше было бы…

Он не окончил фразу, но выразительно посмотрел в окно. Отлив унес бы тело с собой, и никто больше о нем не стал бы вспоминать! Мегрэ заставил себя пошевелиться, вытянул одну ногу, потом другую и, наконец, выбрался из слишком глубокого кресла. Когда комиссар встал, ему показалось, что он сейчас коснется головой деревянных балок.

– Может быть, все-таки взглянем на него?

Мегрэ не мог не восхищаться этой комнатой с низким потолком, где было так уютно, где каждая вещь стояла именно на своем месте. Он посмотрел вверх: что это за девушка, которую запирают на ночь?

– Можно перенести его в прачечную, – предложил судья. – Это в конце коридора.

Теперь оба старались не запачкаться. Они уже не бродили в ночной сырости. Они вновь стали цивилизованными людьми.

Прачечная оказалась довольно просторной и была выложена красной плиткой. На металлических струнах еще сохло белье.

– У вас есть ножницы? – проворчал Мегрэ, возясь с мешками, с которых стекала черная от угля вода.

Ножниц судья не отыскал, принес большой кухонный нож. Огонь в камине погас. Было холодно. Мокрые пальцы быстро покраснели.

Самым странным было то, что в этой сцене не ощущалось никакого трагизма. Судья не выказывал ни малейшего ужаса при мысли, что сейчас снова придется увидеть лицо человека, которого он собственноручно зашил в мешки. Мегрэ принял самый недовольный, самый ворчливый вид, но истина заключалась в том, что он испытывал чуть ли не удовольствие, с каждой минутой все глубже погружаясь в это новое дело, свалившееся на него как снег на голову в глухом Лусоне, куда его так безжалостно сослали. Он чувствовал себя как морской котик, которого долго заставляли жонглировать мячами в цирке и который вдруг снова оказался среди ледяных просторов северных морей!

Слишком давно не приходилось ему входить в дом вот так, как он только что вошел, и принюхиваться, и ходить туда-сюда, тяжело и терпеливо, до тех пор, пока душа каждого человека и каждой вещи в доме не раскроется перед ним, как книга.

Чего стоит одна Дидин со своим Уло! А сын, ждущий отца в полночь, сидя на верхней лестничной ступеньке!

И есть еще другой! Жертва! Что он увидит, когда разрежет грязные мешки?

Момент оказался почти комичным. От реальности ждешь чего угодно, кроме самой реальности. Когда мешки наконец стянули, открывшееся взорам Мегрэ и судьи лицо было совершенно черным. Разумеется, из-за угля! Это было вполне логично. Но в первый момент оба переглянулись, потому что им пришла в голову нелепая мысль, будто перед ними лежит чернокожий.

– У вас найдется салфетка и немного воды?

Звук воды, шумно льющейся из крана, казалось, заполнил весь дом. Когда он стих, Мегрэ прислушался и уловил другой шум, снаружи. Подъехал автомобиль. Хлопнула дверца. Оглушительной трелью разразился звонок. Быстро сориентировался инспектор Межа, ничего не скажешь!

– Где комиссар?..

И вот он уже стоит перед Мегрэ. С покрасневшим носом, с выбившейся прядью волос.

– Я достаточно быстро приехал? Такси оставить, шеф? Что, действительно покойник имеется? А старушенция где?

Весь его образ, буквально каждая складка одежды хранили не только холодный и влажный воздух, но и деловитую трезвость, которая мгновенно уничтожила царившую в доме атмосферу. Приглушенную атмосферу неопределенности… Межа, со своим звонким тулузским акцентом, был совершенно не чувствителен к такого рода оттенкам.

– Шеф, вы его опознали?

– Ничего подобного!

Мегрэ сам удивился, почему вдруг всплыло это выражение, которое он когда-то любил повторять, расследуя безнадежно запутанное дело, когда глупцы вроде Межа…

– Да, знатно его по голове приложили!

Судья взглянул на Мегрэ, Мегрэ – на судью. Оба подумали одно и то же. Им было жаль ушедшей тишины, такой уютной и домашней. Межа тем временем обыскал карманы и, разумеется, ничего не нашел.

– Как думаете, шеф, какого он возраста? Я был дал лет сорок… На одежде есть марка фирмы? Мне его раздеть?

– Да-да! Разденьте его!

Комиссар набил трубку и начал кругами ходить по прачечной. Он говорил вполголоса, сам с собой.

– Нужно позвонить прокурору при суде первой инстанции, в Ля-Рош-сюр-Йон… Интересно, как он решит…

Судья преградил Мегрэ дорогу и, не отдавая себе отчета, насколько нелепо в сложившейся ситуации звучат его слова, строго сказал:

– Если я попаду в тюрьму, это будет катастрофа.

После этого Мегрэ, наконец, не удержался и выплеснул все, что у него накопилось:

– Скажите-ка, господин Форлакруа… А вам не кажется, что сам этот человек, который внезапно и насильственно лишился жизни и лежит теперь на плитах в вашей прачечной, – это катастрофа? Вам не кажется, что его жена и, возможно, дети, которые сейчас места себе не находят и спрашивают, что с ним случилось, – это катастрофа? И если бы никто никогда так и не узнал бы, куда пропал человек, просто потому, что кое-кто не захотел усложнять себе жизнь, – это была бы еще большая катастрофа?

Он не испытывал даже простой благодарности гостя перед хозяином! Его угостили великолепным арманьяком, тепло камина проникало в него, как живительный бальзам, он целый час провел, лениво наслаждаясь удивительным уютом, – и вот он выступал против хозяина дома, вновь превратившись в сурового комиссара Мегрэ с набережной Орфевр.

Вежливый судья Форлакруа ответил лишь укоризненным взглядом.

– Есть марка! – торжествующе воскликнул Межа. – Погодите, сейчас разберу… Па…Па… Пана…

– Панама! – проворчал Мегрэ, вырывая одежду у инспектора из рук. – Вот что действительно упростит нам дело, правда? Господин, который носит одежду, изготовленную в Республике Панама! Почему же не в Китае?

Чтобы снять ботинки, пришлось разрезать шнурки. Этим тоже занялся Межа – одетый с иголочки мальчик, всегда такой любезный, который теперь делал свою работу так же естественно, как писал бы отчеты, сидя у себя в конторе, по привычке обводя в кружок имена собственные.

– Ботинки из Парижа, бульвар Капуцинов. Каблуки уже немного сбиты. Я бы сказал, что их проносили месяц, не меньше… Как думаете, шеф, кто это? Француз? Мне кажется, что француз. Не бедный, физическим трудом явно не занимался. Посмотрите на руки…

Они оба забыли про ждущее снаружи такси, вокруг которого прыгал, пытаясь согреться, несчастный шофер. Внезапно дверь распахнулась. В коридоре показался человек, такой же высокий и широкий в плечах, как Мегрэ, одетый в огромные резиновые сапоги, поднимавшиеся до самых бедер. Голову его прикрывала моряцкая зюйдвестка. Поверх толстой вязаной фуфайки была натянута куртка из клеенчатой ткани.

Он прошел немного вперед – тяжелый, подозрительный. С ног до головы окинул взглядом Мегрэ, потом Межа, наклонился над телом и, наконец, уставился на судью.

– Что происходит? – проворчал он сердито, почти с угрозой.

Форлакруа обернулся к Мегрэ.

– Это мой сын, – представил он. – Я был бы признателен, если бы вы сами все объяснили…

После этих слов судья быстрыми мелкими шажками вышел из прачечной и направился в комнату, где принимал комиссара.

– Что происходит? – повторил молодой человек, на этот раз обращаясь к Мегрэ. – Кто это? Кто его убил? Вы ведь из полиции, верно? Когда я увидел у порога машину…

Было уже пять часов утра! Альбер Форлакруа направлялся к своим садкам и увидел машину около отцовского дома.

– Шофер сказал, что привез инспектора полиции из Лусона…

Вдруг он нахмурился и сам себя перебил:

– Сестра… Что он сделал с сестрой?

Внезапно он так разволновался, что Мегрэ был потрясен. Неужели… Пока они тут с Форлакруа сидели в мягких креслах, перед потрескивающим камином…

– Действительно, я хотел бы повидаться с вашей сестрой, – проговорил Мегрэ изменившимся голосом. – У вас есть ключ от ее комнаты?

Вместо ответа он увидел только мощное плечо собеседника.

– Межа! Останешься здесь…

Их шаги, сначала на лестнице, а потом в длинном, с множеством углов коридоре, грохотали на весь дом.

– Здесь. Отойдите-ка…

И Альбер Форлакруа плечом выбил дверь.

Глава 3

Эро, первая зацепка

Это был удивительный момент, который Мегрэ запомнил на всю жизнь. Усталость от бессонной ночи, запах мокрой шерсти. Незнакомый коридор, такой длинный, что казалось, будто он уходит в бесконечность. Снова сирена, предупреждавшая о тумане. Когда Альбер Форлакруа вышиб дверь, Мегрэ бросил быстрый взгляд на лестницу и увидел, что судья уже здесь. Он поднялся совершенно бесшумно. За ним, в квадрате лестничного пролета, виднелось лицо Межа…

Дверь поддалась с первого раза, и благодаря инерции гигант оказался на самой середине комнаты.

Зрелище, представшее глазам Мегрэ, было неожиданным. По крайней мере он совсем не это рассчитывал увидеть.

Комната была освещена прикроватным торшером с абажуром из розового, в мелкую складочку, шелка. В кровати в стиле Людовика XVI лежала девушка. Вернее, почти сидела, потому что она приподнялась на локте. Наверное, прислушивалась к тому, что происходило за дверью. Видно, пока она приподнималась, тяжелая, налитая грудь выскользнула из ночной рубашки.

Мегрэ не мог определить, красива девушка или нет. Пожалуй, лицо крупновато, лоб чересчур низкий, а носик детский… Но выразительная линия губ навевала мысли о спелом плоде, а глаза были огромными.

Когда она включила лампу? Когда услышала шаги в коридоре? Или она спала при свете? Неизвестно. Она почти не удивилась, хотя прекрасно видела массивную фигуру Мегрэ в проеме двери и брата, стоявшего посреди комнаты в своих огромных резиновых сапогах.

И, глядя на все это, она лишь тихо и спокойно спросила:

– Что такое, Альбер?

Отец не показывался, но стоял в коридоре рядом с дверью и все слышал. Мегрэ чувствовал себя очень неловко, так как все не мог отвести взгляд от обнаженной груди. Альбер это заметил. Заметил – и не придал значения. Он подозрительно осматривал комнату, подошел к какой-то двери и открыл ее.

Интуиция? Мегрэ, внезапно догадавшись, что эта дверь ведет в ту самую кладовку для фруктов, подошел поближе.

– Что вы ищете? – спросил он.

Молчание. Ничего, кроме брошенного вскользь сердитого взгляда. Вдруг Альбер Форлакруа резко наклонился. И в комнате, и в кладовке на полу виднелись следы. Следы мужских сапог, оставивших круглые грязные отпечатки, которые еще не успели высохнуть.

– Кто это?

Альбер подошел к окну кладовки. Оно было приоткрыто, и через него в комнату струйкой вливался холодный воздух.

Вернувшись в спальню, Мегрэ обнаружил, что девушка полулежит в кровати в той же позе, и грудь ее по-прежнему обнажена. Значит, не далее как сегодня ночью, возможно, пока Мегрэ сидел внизу и пил арманьяк, в этой комнате, в этой кровати был мужчина?

Альбер широким шагом пересек комнату. Мегрэ последовал за ним. В коридоре их ждал судья. Когда они проходили мимо, он пробормотал:

– Как же я теперь буду закрывать ее на ключ?

Сын, пожав плечами и больше ни на кого не обращая внимания, спускался по лестнице. Мегрэ устремился за ним.

– Межа!

– Слушаю, шеф!

– Будешь наблюдать за домом. Снаружи.

Несколько секунд на то, чтобы надеть пальто и дотянуться до шляпы. Еще не рассвело, но порт уже проснулся: отовсюду слышались голоса и шаги.

– Вы мне так и не ответили… Вы знаете, кто этот человек?

Мегрэ сделал вид, что не заметил таможенника, подстерегавшего его у дорожки, и тот был очень разочарован таким пренебрежительным отношением. Альбер не торопился отвечать. Странный парень!

– Я могу отправляться за мидиями? Или вы собираетесь меня арестовать?

– Отправляйтесь за вашими мидиями… Если, конечно, вам нечего мне сказать… Так кто был этот мужчина, чьи следы вы видели в комнате сестры?

Внезапно Альбер остановился и положил тяжелую руку на плечо Мегрэ. Они как раз дошли до кромки воды. Море быстро отступало, оставляя за собой коричневатый, насыщенный водой ил. Мужчины и женщины в коротких мужских штанах, все как один в резиновых сапогах, закидывали пустые корзины в плоские лодки и отталкивались шестами от берега.

– Мужчина? Погодите-ка… Вот он.

Молодой парень, почти такой же крупный и сильный, как Альбер, и так же, как он, одетый, помогал пожилой женщине зайти в лодку и поспешно отталкивал ее от берега.

– Его зовут Эро… Марсель Эро.

Альбер толкнул дверь в ближайшую хижину и вынес несколько пустых корзин.

Горничная в гостинице «Порт» уже проснулась. Когда Мегрэ вошел, она как раз щедро плескала на плитки пола из ведра, начиная уборку.

– Где вы были всю ночь? – удивилась она. – Вы что же, так у себя и не ночевали?

Мегрэ подсел к огню, потребовал кофе, хлеба, колбасы и сыра. Лишь немного насытившись, он спросил, не переставая жевать:

– Вам знаком некий Эро?

– Марсель? – переспросила горничная, да так живо, что Мегрэ посмотрел на нее внимательнее.

– Да, Марсель Эро.

– Это местный парень… А почему вы о нем спрашиваете?

Как бы там ни было, а поверить в то, что девушка к этому Марселю равнодушна, уже было бы затруднительно.

– Он разводит мидий? Женат?

– Что вы!

– Обручен?

– А почему вы у меня спрашиваете?

– Просто так… Мне показалось, что он ухаживает за дочерью судьи.

– Во-первых, это неправда! – воскликнула горничная и сцепила зубы. – Это другие вокруг нее вертятся! Потому что за ней и ухаживать-то не надо. Эта девушка – она, если хотите знать… она…

Горничная все пыталась подыскать словечко покрепче и в конце концов выдала совершенно безобидное:

– Она не бог весть что из себя представляет! Все это знают… И если ее братец по-прежнему будет колотить всех подряд, кто ходит к ней по ночам…

– А разве их много?

– Да почти вся деревня! А однажды она сбежала в Пуатье, где ее нашли в самом непристойном виде!.. Так что если вам наговорили, будто она с Марселем…

– Налейте мне кофе, будьте добры. Еще один вопрос: тот человек, что прибыл в среду на автобусе… Во сколько это было?

– Он приехал на автобусе, который приходит в половину пятого…

– И сразу ушел?

– Предупредил, что придет сюда ужинать. Пошел куда-то в сторону моста, я не видела, уже стемнело…

– Вы его узнаете, если я покажу вам фотографию?

– Может быть…

– Прекрасно! Я иду спать.

Горничная изумленно посмотрела на него.

– Так-так… Сейчас шесть утра. Разбудите меня в восемь, с чашкой очень крепкого кофе… Могу я рассчитывать на вас, барышня? Не сердитесь на меня из-за Марселя?

– А мне-то что за дело до него?

Мегрэ заснул глубоко и сразу. Он гордился этим своим умением – спать где угодно и когда угодно, на время забывая обо всех своих проблемах. А когда горничная, которую звали Тереза, разбудила его, комиссара ждал приятный сюрприз. Все вокруг изменилось. В окно било солнце. В комнату вливались звуки окончательно проснувшейся деревни, полной жизни и какой-то радостной суеты.

– Будьте так добры, принесите мыло, дитя мое. И если где-нибудь поблизости продаются хорошие бритвы, купите мне одну. И кисточку.

Дожидаясь возвращения горничной, комиссар оперся на подоконник и полной грудью принялся вдыхать вкусный холодный воздух, который можно было пить, будто родниковую воду. Так вот он какой, этот порт, показавшийся ему ночью таким безнадежно черным и покрытым липкой грязью! Вот он какой, дом судьи! И хижины у воды…

Все приводило Мегрэ в радостное изумление. Хижины, например, оказались светленькими домиками, выкрашенными в белый, синий и зеленый цвета. Дом судьи чуть ли не светился белоснежными стенами и нежно-розовой черепицей на крыше. Это был очень старый дом. Наверное, за последние несколько веков его перестраивали бессчетное количество раз. Например, со стороны окна кладовой для фруктов комиссар с удивлением увидел широкую террасу, окруженную перилами с балясинами и украшенную огромными зелеными фаянсовыми кувшинами по углам.

Внизу, за садовой оградой, виднелся еще один маленький одноэтажный домик, комнаты на две, не больше. При домике был небольшой палисадник, заборчик… У яблонь стояла лестница. Кто это там, на пороге – уж не Дидин ли, надев белый чепец и сложив руки на животе, смотрела прямо в сторону Мегрэ?

Заводчики мидий уже возвращались. Двадцать, тридцать лодок – странные, совсем плоские суда под названием лихтеры – выстраивались вдоль пристани, где уже рычали многочисленные грузовики, кузова которых быстро заполнялись все новыми корзинами с поблескивающими в них сотнями голубоватых мидий.

– Была только бритва, лежащая в витрине, за три франка пятьдесят сантимов. Продавец уверял, что…

Сойдет и бритва с витрины! Мегрэ больше не хотелось спать. Он был свеж и бодр, будто всю ночь провел в постели. Стаканчик белого перед выходом? Почему бы и нет?

– Вам почистить ботинки?

Конечно! Больше никакой грязи! Только чистые вещи! Мегрэ не мог не улыбнуться, увидев инспектора Межа, до смешного похожего на молодого, насквозь вымокшего петушка, который сушит перышки на солнце.

– Ничего нового, старина?

– Ничего, шеф. Пришли две женщины, одна помоложе, другая постарше… Думаю, что прислуга. Впрочем, смотрите сами…

Три окна на первом этаже были распахнуты. Это оказались окна библиотеки, где Мегрэ и судья провели перед камином предрассветные часы. Пожилая женщина в белом чепце вытряхивала коврики, и мелкая золотистая пыль танцевала в солнечных лучах.

– Судья?..

– Не видел. И дочь не видел. А вот этот старикашка не помолчал и пяти минут, совсем замучил…

Мегрэ взглянул туда, куда указывал Межа, и увидел таможенника. При свете дня глаза его косили еще больше. Он ждал, что его вот-вот окликнут, и готов был прибежать по первому зову.

– Оставайся здесь до моего возвращения. Я ненадолго.

– А можно мне быстренько выпить чашечку кофе?

Можно! Настроение у комиссара было замечательное. Чуть позже он уже входил в здание местной жандармерии и представлялся командиру отделения.

– Прежде всего мне нужно воспользоваться вашим телефоном. Вы не могли бы соединить меня с прокуратурой в Ля-Рош-сюр-Йон?

Прокурора на месте еще не было. Его заместитель выслушал и принял устный отчет комиссара. Затем – звонок в Лусон. Еще два-три звонка.

Отлично! Мегрэ прекрасно справился, нужные колесики завертелись. Конечно, не обошлось и без ностальгии. В Париже у него была целая команда – славные ребята, наизусть знавшие его методы работы; ему даже почти ничего не нужно было им говорить, все делалось будто само собой. Лукас, например, уже установил бы наблюдение за домом, и Жанвье, и Торранс, и ребята из службы криминалистического учета…

Здесь же одного только фотографа пришлось ждать до полудня, а жандарм, которого поставили наблюдать за домом, косился на прохожих с таким выражением лица, что в кафе напротив явно что-то заподозрили.

Мегрэ позвонил. Открыла пожилая женщина.

– Я хотел бы узнать, не соблаговолит ли господин судья…

– Элиза, впустите.

Он стоял посреди большой комнаты, в которой царил идеальный порядок. Все помещение было залито солнечными лучами, проникавшими через три окна.

– Я пришел сфотографировать тело. Надеюсь, вы оставили его в прачечной?

– Сейчас дам ключ… Запер на всякий случай, чтобы прислуга…

– Они ничего не знают?

– Пока нет. Я подумал, что лучше…

– Ваша дочь уже встала?

Праздный вопрос! Разве Мегрэ не слышал звуки фортепьяно, доносившиеся со второго этажа?

– Она тоже ничего не знает?

– И не подозревает…

Никогда прежде Мегрэ не приходилось сталкиваться с таким завидным сопротивлением любым жизненным драмам.

Вот человек, весьма утонченный, образованный и кроткий, окончив партию в бридж, обнаруживает, что сын-гигант ждет его, сидя прямо на лестнице. Это кажется ему совершенно естественным!

На следующее утро этот человек открывает дверь в кладовку и обнаруживает там труп незнакомого человека, погибшего насильственной смертью.

Никакой реакции! Он никому ничего не рассказывает и отправляется на привычную прогулку с дочерью!

Ждет подходящего прилива! Зашивает труп в мешки. И…

В доме у него полиция. Вбегает сын, вне себя от тревоги. Вышибает дверь в спальню дочери. Обнаруживается, что в комнате провел ночь какой-то мужчина.

Полное спокойствие. Горничные приходят, как в любой другой день, в доме проводится неторопливая уборка. Девушка с обнаженной грудью играет на фортепьяно. Отец ограничивается тем, что запирает на ключ дверь в прачечную, где лежит труп…

Фотограф делал свою работу, а судья наблюдал за ним с таким видом, будто нет ничего естественнее, чем посадить мертвого человека и попытаться придать ему схожесть с живым.

– Должен вас предупредить, – проворчал Мегрэ, – что прокурор прибудет около трех часов дня. А пока я попросил бы вас не покидать дом. То же самое касается мадемуазель Форлакруа…

Надо же! Почему ему так странно произносить «мадемуазель Форлакруа»? Не потому ли, что он видел ее в постели с выглядывавшей из корсажа грудью? Не потому ли, что какой-то мужчина оставил на полу в ее спальне грязные следы?

– Могу я спросить, вы разговаривали с моим сыном, комиссар? Рюмочку портвейна не желаете?

– Нет, спасибо… Ваш сын лишь указал мне на некоего Марселя Эро. Вы его знаете.

Судья моргнул. Пару раз щипнул ноздрю.

– Вы тоже думаете, что именно Марсель был в спальне вашей…

Тихий, почти неслышный голос:

– Не знаю…

Дверь в библиотеку была открыта. По-прежнему горел камин.

– Думаю, вы уже все поняли?

Мегрэ не ответил ни да, ни нет. Ситуация была неловкая, особенно учитывая, что говорил он с отцом.

– Именно из-за нее мне пришлось уехать из Версаля и поселиться здесь, в этом доме, много лет принадлежавшем моей семье. Мы иногда проводили здесь несколько летних месяцев…

– Сколько ей было лет, когда вы уехали?

– Шестнадцать. Врачи предупредили, что с возрастом приступы будут только учащаться… Но иногда она ведет себя как совершенно нормальный человек.

Он отвернулся. Пожал плечами:

– Я не стал вам сразу рассказывать… Даже не знаю, на что я надеялся… Теперь вы понимаете, почему я решил, что лучше выбросить труп в море? Люди подумали бы… Бог знает, куда смогла бы завести их фантазия! Не говоря уж о том, что этот глупец Альбер…

– Зачем он приходил в тот вечер?

Поздно. Момент был упущен, судья снова овладел собой. Несколько секунд назад еще можно было подумать, что он растаял и вот-вот пустится в откровения.

Возможно, дело было в том, что Мегрэ задал вопрос слишком прямо? Судья холодно взглянул на комиссара, и зрачки его в свете солнца казались почти прозрачными.

– Нет! Это здесь вообще ни при чем. И это совершенно не имеет значения… Вы действительно не хотите портвейна? Мне друг из Португалии присылает…

Один друг присылает ему арманьяк, другой – портвейн. Создавалось впечатление, что судья делал все возможное в стремлении придать своему образу жизни максимальную изысканность и утонченность.

Чуть отведя в сторону штору, он вдруг увидел прохаживающегося по тротуару жандарма и нервно усмехнулся:

– Это про мою честь?

– Вы же знаете, я не имел права поступить иначе.

Тогда судья вздохнул и внезапно произнес:

– Все это весьма прискорбно, комиссар! Впрочем…

Фортепьяно у них над головами изливало все новые и новые аккорды. Шопен удивительно сочетался с этим богатым домом, где, наверное, так удобно и хорошо было жить.

– До скорого! – неожиданно попрощался Мегрэ с видом человека, волевым усилием отказывающегося от большого искушения.

Местные жители, вернувшиеся с моря, заполнили ресторанчик при гостинице «Порт». Кто из них проболтался первым? В любом случае на Мегрэ, садившегося завтракать в компании Межа, уже посматривали с неприкрытым интересом.

Синие куртки и плащи, начисто вымытые дождем и морскими брызгами, ослепительно блестели. Тереза, малышка-горничная, была явно взволнована. Проследив за ее взглядом, Мегрэ узнал в одной из компаний Марселя Эро. Он пил розовое вино.

Высокий парень лет двадцати пяти, крупный и тяжелый, как все местные жители, особенно в своих необъятных резиновых сапогах. Спокойный взгляд, неторопливые жесты.

В помещении, только что наполненном десятками громких голосов, постепенно наступала тишина. Один за другим люди поворачивались к Мегрэ. Потом отхлебывали из стакана, вытирали губы и пытались найти любую тему для разговора, только бы нарушить неловкое молчание.

Встал и вышел один старик, потом другой.

– Пойду-ка я домой, обедать! А то старуха шум подымет…

Марсель остался в числе последних посетителей. Он сидел, уперев локоть в стол и положив щеку на раскрытую ладонь. Тереза подошла к Мегрэ и спросила:

– Вы любите мукладу?

– Что это?

– Устрицы, запеченные в сливках. Местное блюдо.

– Терпеть не могу сливки, – заявил Мегрэ.

Когда она отошла, на ее месте вырос Марсель. Он подтянул стул с плетеной соломенной спинкой, уселся на него верхом, тронул козырек:

– Можно с вами поговорить, месье комиссар?

Никакой робости. Никакой бравады. Он вел себя совершенно естественно.

– Откуда вы знаете, что я комиссар?

Марсель пожал плечами:

– Ходят слухи… С тех пор как мы вернулись с моря, люди только о том и говорят…

В зале остались два рыбака, которые прислушивались к их разговору, сидя в одном из дальних углов. С кухни доносился звон посуды.

– Это правда, что в доме судьи убили человека?

Под столом Межа чуть дотронулся коленом до ноги Мегрэ. Комиссар, продолжая жевать, поднял голову и спокойно посмотрел на собеседника. Тот и не подумал опустить глаза.

– Правда.

– В кладовке для фруктов?

На этот раз над его верхней губой как будто выступил пот.

– А вы знаете про кладовку?

Марсель не ответил, но быстро взглянул на Терезу, которая несла дымящуюся мукладу.

– Когда это произошло?

– Я хотел бы, чтобы вы сначала ответили мне на один вопрос. В котором часу вы вчера вернулись домой? Вы ведь живете с матерью, верно?

– Альбер что-то рассказал?

– Это я задал вам вопрос.

– Около полуночи…

– Вы всегда покидаете дом судьи в столь ранний час?

Снова быстрый взгляд в сторону Терезы, которая скрылась за кухонной дверью.

– По-разному…

Жаль, что все это происходило во время муклады. Потому что муклада оказалась выше всяких похвал. Мегрэ невольно пытался угадать, что это за легкий привкус… Что же за привкус? Так, буквально капелька… Легкий намек на…

– А во вторник? – спросил он у Марселя.

– Во вторник меня там не было.

Мегрэ нахмурился. Секунду он сидел неподвижно, с отсутствующим взглядом, а потом вдруг торжествующе воскликнул:

– Карри! Готов поспорить на что угодно: сюда добавили карри…

– Вы мне не верите?

– Насчет вторника? Пока не знаю, старина. Откуда же мне знать?..

– Я готов вам поклясться…

Конечно, и ему тоже хотелось верить! Как и судье! Как интуитивно хотелось верить и Альберу!

Но и труп не с неба свалился, вот в чем штука!

Глава 4

На глазах у Республики

Что и говорить, Мегрэ не на что было жаловаться. Все прошло хорошо, просто прекрасно, и месье Бурдейль-Жамине даже соблаговолил промямлить что-то невнятное, по всей видимости означавшее поздравления.

Именно Мегрэ остановил свой выбор на здании мэрии, так как в коридорах жандармерии было слишком темно, пахло кожей, капустным супом и немытым телом. В мэрии оказалось намного просторнее, стены были тщательно выбелены, все сияло чистотой. В одном углу висел флаг, на каминной полке стоял бюст Республики. На зеленом сукне стола лежала стопка свидетельств о браке.

Важных персон было немало, и они подъехали на двух машинах. Сначала прокурор, господин Бурдейль-Жамине, преисполненный такого достоинства, что с трудом снисходил до простых смертных, копошившихся где-то далеко внизу; его заместитель, потом следователь, чьего имени Мегрэ так и не разобрал, секретарь суда, судебно-медицинский эксперт, лейтенант жандармерии.

Вскоре из Лусона прибыли еще несколько лейтенантов, посчитавших необходимым перекрыть чуть ли не всю улицу, так что люди, даже те, кто ничего не знал, начинали потихоньку собираться под окнами.

Тело уже перенесли сюда, во двор. Судмедэксперт попросил разрешения работать на свежем воздухе. Принесли козлы, которые установили вместо скамеек. Наконец, явился и весьма встревоженный доктор Бренеоль. Он был немного знаком с прокурором. Оба сейчас же принялись обмениваться любезностями и обсуждать завещание какой-то дальней родственницы.

Все как один курили. За застекленной дверью, ведущей в банкетный зал, еще висели неубранные после последнего бала бумажные гирлянды, а вдоль стен стояли длинные скамьи для матрон.

– Прошу прощения, господа… Дорогой коллега, разрешите побеспокоить…

Врачи во дворе. Представители администрации – в зале, секретарь суда – перед грудой бумаг. Что до самого мэра, он стоял на пороге с очень важным видом и беседовал с одним из жандармов.

В какой-то момент Мегрэ усомнился, а дойдет ли вообще речь до дела – настолько все присутствующие были далеки от совершившегося убийства. Судья как раз начал новую историю о том, как в прошлом году охотился на уток на косе Л’Эгийона.

– Давайте пока начнем? – предложил Мегрэ секретарю суда.

Комиссар принялся диктовать вполголоса, дабы не потревожить всех этих важных господ. Есть ли какие-нибудь новости с утра? Почти ничего. Разве что Тереза опознала по фотографии человека, который во вторник сошел с автобуса. К настоящему времени шофер тоже его опознал, но не смог вспомнить, где этот человек сел в автобус – в Лусоне или в Триезе.

Фотографии разослали по всем направлениям, раздали всем жандармам. Их будут показывать владельцам гостиниц, кафе и ресторанов. Снимок опубликуют в завтрашних газетах. В общем, обычная рутина.

– Устроите нам знатное расследование, а, комиссар? – снисходительно пошутил судья, будто загодя готовясь поставить Мегрэ отличную оценку.

Вернулись судмедэксперты, без тени брезгливости на лице. Вымыли руки в колонке на заднем дворе мэрии. Тупой предмет, как и было предсказано… Очень сильный удар… Черепная коробка так и лопнула… Сейчас приступим к вскрытию…

Здоровый мужчина… Печень немного увеличена… Наверное, любил вкусно поесть…

– Я совершенно уверен, любезнейший господин прокурор, что мой друг Форлакруа, с которым я в тот вечер играл в бридж, совершенно ни при чем…

– Не пора ли, господа?

Они двинулись пешком, выстроившись в целую процессию, так как не было никакого смысла рассаживаться по машинам. И местные жители потянулись следом! И все это под веселым солнышком…

– Прошу вас, проходите вперед, господин прокурор.

Дверь распахнулась до того, как успели нажать на кнопку звонка. Старая Элиза впустила всех в дом. Судья Форлакруа скромно стоял в углу своей большой библиотеки, и все чувствовали себя крайне неловко, так как не знали, можно ли к нему подойти, поздороваться, пожать руку…

– Я вставил ключи во все двери в доме, господа…

В одном из кресел Мегрэ заметил молодую девушку, Лиз, которая смотрела вокруг удивленными глазами, и луч заходящего солнца ярко подсвечивал несколько прядей ее не менее ярких рыжих волос. Надо же! А ночью он и не заметил, что она рыжая, причем огненно-рыжая.

– Не соблаговолите ли нас проводить, господин комиссар? – со вздохом спросил прокурор, очень светский человек, который чувствовал себя неловко, оказавшись в чужом доме при таких обстоятельствах, и который поскорее пытался покончить с неприятными формальностями.

– Сюда… Вот спальня девушки. Комната судьи дальше по коридору. Вот кладовка для фруктов…

Шестеро мужчин в плащах и в шляпах осматривались, наклонялись, трогали разные предметы, кивали головами.

– В шкафу хранятся инструменты. Вот молоток, который, скорее всего, послужил орудием убийства, но отпечатков на нем обнаружено не было…

– В перчатках?.. – уронил судья с таким видом, будто сказал что-то очень умное.

Вся сцена немного напоминала принудительную продажу частного дома с аукциона. Зайдут ли они в спальню к судье? Мегрэ сам открыл дверь. Комната была средних размеров, обставлена скромно, но со вкусом. Снова это сочетание почти деревенской простоты и изысканности.

Инспектор Межа остался снаружи. Мегрэ поручил ему последить за любопытными, понаблюдать за реакцией людей на происходящее, прислушаться к разговорам. Дидин стояла в первых рядах, периодически качая головой и умело скрывая возмущение, что ее оставили в толпе зевак – ее-то, которая все устроила, все организовала!

Следователь и прокурор, отойдя в уголок, тихо переговаривались. Прокурор кивал, соглашался. Потом подошел к Мегрэ:

– Мне сообщили, что вы хотите на два-три дня оставить главного подозреваемого на свободе… Тонкий, очень тонкий момент, все-таки сокрытие трупа не подлежит сомнению… Что ж! Если вы возьмете на себя ответственность… С вашей репутацией… Мы оставим вам ордер на арест. И, наверное, еще один незаполненный ордер, да?..

Довольный прокурор прикрывал веки. Он так улыбался.

– Пожалуй, господа…

Процессия направилась к выходу. Дела были окончены. Доктор Бренеоль, извинившись, попросил разрешения остаться со своим другом Форлакруа. Остальным же оставалось только рассесться по машинам. Приподнять шляпу на прощание, пожать руки…

Мегрэ глубоко вздохнул.

Уф! Можно было начинать расследование!

Она стояла перед ним, поджав губы – сухонькая, с видом оскорбленного достоинства.

– Когда захотите меня видеть, возможно, я смогу поделиться интересной для вас информацией…

– Ну конечно, мадам Дидин! Знаете что… Я зайду к вам сегодня вечером.

Она удалилась, прижимая к груди накинутую на плечи шаль. Поодаль, тут и там, небольшими группами стояли местные жители. Все смотрели на Мегрэ. Деревенские мальчишки бежали за ним по пятам, и один из них презабавно передразнивал тяжелую походку комиссара.

Маленькая вселенная снова закрывалась. Все формальности окончены, официальные лица разъехались, городок возвращался к своей обычной жизни – с той только разницей, что отныне в его повседневный пейзаж словно резцом будет врезана массивная фигура Мегрэ. Мальчишек гонять бесполезно! К нему скоро и неизбежно привыкнут…

Он заметил мэра на пороге и подошел с ним поздороваться.

– Я тут подумал, господин комиссар… Вам, конечно, понадобится рабочий кабинет… Хотите, я дам вам ключи от мэрии?

Прекрасная мысль! Уютная белая комнатка, куда Мегрэ немедленно и устремился, стараясь скорее привыкнуть к новому рабочему месту. Справа печка. Нужно будет попросить растапливать ее каждое утро и весь день поддерживать огонь. Вот место для трубки, для табака. За окном двор, посреди которого растет огромная липа, чуть дальше – забор и улица, ведущая к морю.

Кто это там шагает так быстро? А! Межа. Он вошел, сильно запыхавшись.

– Слушайте, шеф… По-моему, я кое-что разузнал… Марсель Эро…

– Что?

– Всего лишь слухи, поэтому информация не достоверна… Говорят, что он недавно пошел к своей лодке… Есть у него моторная лодка… И люди видели, как он уплыл в самую глубь бухты, по направлению к Пон-дю-Броль. А дел у него там никаких нет и быть не может: до прилива еще далеко…

На столе стоял телефон. Мегрэ снял трубку.

– Алло, мадемуазель… В Пон-дю-Броль имеется телефонный аппарат?.. Только один… В гостинице?.. Вы не соедините?… Да, комиссар Мегрэ… В ближайшие дни я буду работать в мэрии. Наверное, мне часто придется вас беспокоить…

Он взглянул на электрическую лампочку, желтым пятном висевшую на потолке:

– Межа, вкрутишь лампочку на сто свечей… Алло! Гостиница Пон-дю-Броль?.. Мадам, я хотел бы у вас кое-что спросить… Нет, это не торговец пивом… Вам сегодня днем не приходилось видеть небольшую моторную лодку?.. Да, из Л’Эгийона… Говорите, она пришвартована прямо напротив гостиницы?.. Велосипед?.. Алло! Не вешайте трубку! Он выпил у вас стакан вина?.. Вы не знаете, куда он направился?.. В сторону Марана?.. Спасибо, мадам… Да… Если он вернется… Немедленно свяжитесь с мэрией Л’Эгийона…

Мегрэ устремился к двери. В сгущающихся сумерках он заметил жандарма, собиравшегося возвращаться в Лусон.

– Лейтенант! Не задержитесь на минутку?.. Полагаю, вам знаком Пон-дю-Броль? Что это за место?

– Это в глубине бухты, самое болото. Из бухты к Марану ведет канал, углубляясь в материк километров на десять. Пустынные места, дай бог по одной ферме на каждые два-три километра…

– Будьте добры, пошлите туда своих людей. Нужно отыскать некоего Марселя Эро – крупный парень, под метр восемьдесят, видный такой рыбак, его сложно не заметить… Он приплыл туда на моторной лодке и оставил ее напротив местной гостиницы. Взял велосипед…

– Вы думаете, что?..

– Думать еще слишком рано, лейтенант. Могу я на вас рассчитывать?

Навестить Дидин до или после ужина? Пожалуй, до. Окончательно стемнело. Снова позвякивали снасти на берегу, снова в небе пересекались прожекторы маяков.

Вдоль стены вилась виноградная лоза. Двери и ставни были выкрашены в зеленый цвет.

– Заходите, господин комиссар. Я уже начала беспокоиться, не обидела ли вас чем-нибудь…

С ивового кресла спрыгнула кошка. Уло, сидевший в своем уголке, встал, уважительно вынув изо рта длинную пенковую трубку.

– Садитесь, господин комиссар. Уж придется вам выпить с нами немножко… Жюстен! Возьми стаканы в шкафу.

Она вытерла стаканы. Стол был покрыт клеенчатой скатертью, в углу стояла кровать, придавленная огромной красной периной.

– Уступи кресло комиссару. Ничего-ничего! А то из-за всей этой беготни у меня огонь в печке погас… Можете не снимать шляпу.

Дидин говорила без умолку, но чувствовалось, что думает она совсем о другом, ни на секунду не теряя из виду свою главную цель. Она не садилась. Не зная, куда деть руки, принималась теребить предметы. Так как Мегрэ не выражал желания ей помочь, она наконец решилась спросить прямо:

– Вы нашли ребенка?

Что? В этой истории и ребенок имеется?

– Я так и думала, что вам ничего не расскажут. Местные не очень-то любят распространяться, особенно с чужаками. Конечно, через какое-то время, когда народ к вам попривыкнет… Я лично на вашей стороне, вот и Уло подтвердит… Я видела, что вы говорили с Терезой…

Как это она видела? Неужели подсматривала за Мегрэ в окно? С нее станется! Значит, она с мужем следовала за комиссаром буквально по пятам, отслеживала каждое его движение.

– Старикам вроде нас делать-то особого нечего, есть время и подумать, понимаете? Еще стаканчик?.. Пейте! Это пока никому не вредило. Нет, Жюстен, тебе нельзя. Ты же плохо перевариваешь, сам знаешь…

Она отодвинула бутылку подальше от мужа.

– Сколько бы вы ей дали, Терезе-то? Выглядит совсем молоденькой, правда? А между тем ей года двадцать три. Может, и двадцать четыре, я бы не удивилась… Так вот! С шестнадцати лет она уже бегает за Марселем… Именно! Я видела, он с вами тоже разговаривал… С его-то сложением, да с деньгами, да два дома, садки и все такое – словом, поклонниц у него хватает. А Тереза ничего особенного собой не представляет… Мать ее летом торгует мидиями и устрицами, ходит из порта в порт, по дачам на той стороне залива… И все-таки Тереза своего Марселя в некотором смысле заполучила! Все заметили, что года три назад она заметно поправилась… Но у здешних людей есть гордость. Девушка уехала в город, вроде как на заработки. А когда вернулась через несколько недель, готова поклясться, что она сильно похудела! И уж я-то знаю, куда она наведывается каждый месяц, когда берет два дня отгула… Она ездит в Лусон, где в семье путевой обходчицы живет ее ребенок. Что вы на это скажете?

Сказать пока было нечего. Тереза и Марсель… Что ж! Значит, Тереза держит Марселя на привязи…

– Заметьте, речь идет о событиях трехлетней давности! С тех пор Марсель повадился по ночам залезать через окно в дом судьи. Это, я думаю, вы успели выяснить. Перед ним там кое-кто успел побывать… Да и после, мне кажется, тоже… Только я вам прямо скажу, что думаю: Марсель – это другое дело. Остальные просто пользовались случаем… Понимаете? Такой уж мужчины народ…

Дидин метнула ехидный взгляд в сторону мужа, косившего с самым невинным видом.

– Так вот, я уверена, что Марсель-то как раз влюбился не на шутку и, если бы мог, женился бы на ней, хотя она и не такая, как все… А теперь представьте, что Тереза вызвала кого-то из Лусона – какого-нибудь знакомого, который смог бы за нее отомстить… Дом судьи – это проходной двор, кто хочет, тот и заходит. Взгляните сюда… Уже темно, но белую террасу еще видно. Туда любой мужчина залезет… А дальше остается лишь перешагнуть через подоконник – и вы уже в кладовке, окно там почти всегда открыто. Он может сколько угодно запирать дочь на ключ – это все равно, что пытаться воду в руках удержать…

Мегрэ вздрогнул, внезапно осознав ход собственных мыслей. Вот уже несколько минут, рассеянно слушая монотонный голос Дидин, он невольно позволил воображению нарисовать какие-то смутные, кажущиеся нелепыми картины, еще очень неясные, но, если к ним приглядеться, начинавшие быстро обретать более четкие формы.

«…Дом судьи – это проходной…»

Он вспоминал, как Дидин сидела у него в конторе в Лусоне, слышал ее тихий четкий голос, удивительную, прямо-таки немыслимую точность, с которой она описывала происшедшие события, всю развернувшуюся драму, от и до. А между тем она ее не видела!

Безупречная логика. Расчет времени приливов с точностью до минуты. Целое самостоятельно проведенное расследование, которым мог бы гордиться любой профессиональный полицейский. И наблюдение, которое старики установили за домом – один с парадного входа, другой с черного… Даже морской бинокль!..

Но все равно это было невероятно. Такие мысли нужно гнать, а после еще раз посмотреть на комнату бедных крестьян, на кровать с необъятной периной, на толстые стаканы и клеенчатую скатерть, на белый чепец Дидин…

– Насколько я понимаю, с судьей вы познакомились только после того, как переехали сюда жить?

Зацепило. Он был уверен. Едва уловимая мгновенная растерянность, почти незаметная дрожь.

– Смотря что вы имеете в виду… Мы были знакомы в детстве. Я родилась в доме, который стоит напротив мэрии, а судья приезжал на каникулы к своему кузену. Когда тот умер, Форлакруа унаследовал дом…

– Он приезжал сюда и после того, как женился?

– Не каждый год! – отрезала Дидин.

– Вы были знакомы с его женой?

– Я ее видела. Все видели. Красивая женщина!

– Если не ошибаюсь, вы с Форлакруа приблизительно одного возраста?

– Я на год младше.

– И вы уехали с мужем в Конкарно, а судья окончательно поселился в Версале. Когда же вы вернулись в Л’Эгийон, он уже жил в этом доме и успел овдоветь…

– Он не вдовец, – вдруг заявила старуха.

Мегрэ так резко подался вперед, что даже кресло скрипнуло.

– Жена от него ушла, но он не вдовец.

– Вы уверены?

– Я уверена, что по крайней мере месяц назад вдовцом он не был, учитывая, что я видела его жену своими глазами, как вижу вас сейчас… Она вышла из автомобиля и позвонила в его дверь… Они несколько минут простояли в коридоре, а потом она уехала.

Скажи Дидин ему сейчас номер машины, он бы не удивился. От нее всего можно ожидать!

– Сами виноваты, что не узнали об этом раньше. Вместо того чтобы бегать без толку туда-сюда, могли бы зайти ко мне или поговорить с моим мужем. Теперь-то я могу вам признаться, что он был очень огорчен, очень… Правда, Жюстен? Можешь сказать комиссару… Комиссар сумеет распознать честного человека, которому не в чем себя упрекнуть, а значит, и отмалчиваться нечего. Пейте, господин комиссар… Что вы еще хотели бы узнать? Я многое могу рассказать, вы уж не сомневайтесь… Я могла бы всю ночь рассказывать. Только нужно время, чтобы все вспомнить…

Хватит! Услышанного уже было достаточно, даже слишком! Эта старуха обладала пугающей, прямо-таки дьявольской проницательностью.

– Вот доктор, например… Не знаю, насколько вам это интересно, но ведь они с судьей лучшие друзья… Вы видели его жену? Такая высокая, темненькая, ярко накрашенная и в вульгарных нарядах. У нее дочь от первого брака. Вы ее еще увидите… Очень неказистая девушка… А вот доктор Бренеоль с ума от нее сходит, вечно возит куда-то на машине, а жену оставляет дома. Уезжает как можно дальше… Между прочим, есть тут один человек, могу даже назвать его имя, который своими глазами видел, как они выходили из гостиницы в Ля-Рошель.

Мегрэ встал, измученный, как после долгой пешей прогулки.

– Я обязательно еще вернусь… Спасибо.

Наверное, она решила, что они теперь в некотором смысле сообщники, так как подала ему руку и сделала мужу знак, чтобы тот тоже обменялся с комиссаром рукопожатием.

– Не стесняйтесь, заходите. И можете быть совершенно уверены, что я не говорю ничего, кроме правды…

В доме судьи горел свет только в одном окне. В спальне Лиз. Интересно, легла ли она спать? Мегрэ обошел дом кругом. В этот час горничных уже не было. Только судья и дочь, и никого больше во всем доме…

Комиссар вернулся в уже знакомый ресторанчик при гостинице и удивился, поймав на себе взгляд Терезы. Да, девушка явно очень волновалась! Возможно, пыталась прочесть по его лицу, как далеко продвинулось расследование?

Межа у стойки пил аперитив в компании хозяина заведения.

– Скажите-ка, Тереза, вы знаете, что Марсель отправился в Маран?

– В Маран? – переспросила она тоном человека, пытающегося собраться с мыслями и при этом ничем себя не выдать.

– Так как вы вместе, я подумал, что он мог вам сообщить…

– Он не обязан передо мной отчитываться.

– Что у нас на ужин?

– Суп, камбала и, если хотите, свиные котлеты с капустой…

– Межа, к столу!

У Межа тоже были новости. Жертва, чью фотографию показали во всех гостиницах Лусона, ни в одной из них не ночевал. Надо подождать. Хотя бы до тех пор, пока фотография не появится в завтрашних газетах…

– Шеф, а вам разве спать не хочется?

– Я прямо сейчас и лягу, сразу после ужина. И раньше восьми утра просыпаться не собираюсь.

Он проголодался. Стараясь не слишком задумываться, он наблюдал за ходившей по залу Терезой. Она была ничем не примечательной девушкой немного болезненного вида. Обыкновенная горничная, какую можно встретить в любой гостинице; на них обычно даже внимания не обращаешь: черное платье, черные чулки, белый фартук. В кафе никого не было. Местные жители сидели по домам, ели суп, и сюда вернутся на часок-другой только после ужина.

Раздался телефонный звонок. Аппарат находился под лестницей. Тереза сняла трубку.

– Алло!.. Да… Что ты…

– Это меня? – спросил Мегрэ.

Она слушала.

– Да… да… Не знаю… Мне не рассказывали…

– Кто это? – поинтересовался хозяин с кухни.

Тереза торопливо повесила трубку:

– Никто… Это меня.

Мегрэ уже стоял у аппарата:

– Алло!.. Комиссар Мегрэ, мадемуазель… Скажите, откуда поступил звонок, вы только что соединяли? Что? Из Марана? Спросите точный номер, да… И перезвоните мне, пожалуйста.

Он вернулся за стол. Тереза подала ему ужин, молчаливая и заметно побледневшая. Чуть позже снова звякнул телефон.

– Из кафе? Кафе «Артюр»?.. Соедините меня с жандармерией Марана, мадемуазель. Алло!.. Командир отделения?.. Комиссар Мегрэ. Немедленно отправляйтесь в кафе «Артюр». Знаете, где это?.. Отлично. Оттуда только что звонил человек. Некий Марсель Эро… Препроводите его в здание жандармерии и немедленно сообщите мне.

Тяжелая тишина. Котлеты. Капуста. Тереза уходила на кухню и возвращалась, не решаясь взглянуть на Мегрэ.

Прошло полчаса. Снова зазвонил телефон.

– Алло! Да?.. А!.. Нет… Ждите дальнейших указаний… Именно…

Пауза. Тереза до сих пор не решалась повернуться к Мегрэ, чья широкая спина закрыла все пространство под лестницей. Комиссар положил ладонь на рычажок, оборвав связь, но все равно громко продолжил говорить в трубку:

– Он ранен? Все равно отправьте его в тюрьму Лусона! Спасибо. Всего доброго, командир.

Он тяжело вернулся на свое место, вздохнул, подумал, не заказать ли сыра, подмигнул Межа, а потом, воспользовавшись тем, что Тереза на кухне, прошептал инспектору на ухо:

– Сбежал из кафе сразу после того, как позвонил. Интересно, что он ей сказал…

Глава 5

Кое-кто хочет в тюрьму

Поступил ли он жестоко? Тереза его возненавидела, это точно. Иногда она поглядывала на него с такой неприкрытой злостью, что Мегрэ вынужден был улыбаться ей, и тогда горничная совершенно терялась, не зная, что делать: кинуться и расцарапать комиссару лицо или улыбнуться в ответ.

Больше часа он держал ее, будто пойманную рыбку на леске. Она могла уходить, возвращаться, оставаться на кухне, пытаться поужинать, пристроившись в уголке за дальним столиком, обслуживать клиентов – везде за ней следовал спокойный взгляд Мегрэ.

Может быть, этот взгляд ее и притягивал? Может быть, этот широкий невозмутимый мужчина, покуривавший трубку с рассеянным видом, был все-таки другом, а не врагом?

Она бросалась из одной крайности в другую. То начинала страшно волноваться, то злилась, то, наоборот, пыталась быть как можно любезнее. Сначала, убрав со стола, она поинтересовалась:

– Что вы будете пить?

И как только принесла кальвадос, не выдержала и убежала в коридор, вернувшись с заплаканными глазами, то и дело сморкаясь в платок.

За одним из столиков компания играла в карты. Обслуживая их, она разбила стакан. На кухне встала из-за стола, не съев ни крошки.

В конце концов она подошла к хозяйке. Издалека не было слышно, о чем она говорит, но можно было догадаться по жестам. Тереза притворялась, что ей нехорошо, возводила глаза к потолку. Хозяйка пожала плечами:

– Иди, деточка!

Тереза сняла фартук, проверила, чисто ли в зале, и многозначительно посмотрела на Мегрэ.

– Межа, перед тем как ляжешь спать, убедись, что дом судьи по-прежнему под наблюдением двух жандармов, с парадного и черного хода. И что за домом сына Форлакруа тоже следят.

Комиссар встал из-за стола и поднялся по лестнице, одним боком задевая перила, а другим – противоположную стену. Он заметил, что эта часть дома совсем новая. Деревянные поверхности были слишком светлыми, а побелка на стенах еще не успела обсохнуть и оставляла на одежде белые пятна.

Мегрэ зашел в свою комнату и оставил дверь открытой. Подождал, удивился, почти обиделся, выглянул в коридор и улыбнулся.

Кафе внизу еще будет работать час или два. И пусть Межа строит разные невероятные домыслы, услышав голос комиссара в комнате горничной! Он вошел. Тереза ждала его, стоя прямо посреди своей небольшой спаленки. Она распустила тугой узел на затылке, и длинные темные волосы обрамляли ее лицо. Черты его теперь казались тоньше, носик острее, но и взгляд почему-то стал менее искренним.

Мегрэ, усевшись на край кровати, разглядывал ее и молчал. Ей пришлось заговорить первой:

– Уверяю вас, вы ошибаетесь насчет Марселя. Я знаю его лучше, чем кто-либо другой…

Она все время пыталась подобрать правильные интонации, как актер на сцене, но это у нее никак не получалось.

– В доказательство могу вам сообщить, что этим летом мы собирались пожениться.

– Из-за ребенка?

Она не удивилась:

– Из-за ребенка тоже… И вообще… Потому что мы любим друг друга… Что в этом необычного?

– Необычно то, что вы задумались о свадьбе только сейчас, когда ребенку уже три года. Посмотрите на меня, Тереза… Поверьте, лгать мне совершенно бесполезно. О чем Марсель спрашивал вас по телефону?

Она долго смотрела на него, потом вздохнула.

– Что ж, если я сделаю глупость, тем хуже… Он хотел знать, не нашли ли в карманах какую-то бумагу.

– В чьих карманах?

– Убитого, наверное!

– И что вы ответили на этот вопрос? «Нет»?

– Я подумала, что, если бы нашли что-нибудь важное, пошел бы слух и я бы узнала… Но если Марсель задал такой вопрос, это вовсе не значит, что он убил… Повторяю вам, мы должны были пожениться…

– А между тем он почти каждую ночь залезал в окно к Лиз Форлакруа…

– Он ее не любил!

– Странный способ не любить!

– Мужчины, вы сами знаете… Это была не любовь, а что-то совсем другое. Он мне часто говорил… Это была его слабость, порок, от которого он обещал излечиться…

– Неправда!

Она вздрогнула, ожесточилась:

– С чего вы взяли, что неправда? Вы что, присутствовали при этом? Может быть, неправда и то, что я своими глазами видела, как он выходил от судьи, и не через окно, а через парадную дверь? И судья был с ним очень вежлив? И что он обо всем прекрасно знал?.. И кто из нас после этого лучше, честнее?.. Да, я родила ребенка, это правда. Но я не заманиваю мужчин к себе в спальню…

– Прошу прощения! А когда вы видели Марселя в обществе судьи?

– Около месяца назад. Сейчас вспомню… Незадолго до Рождества…

– И вы утверждаете, что они о чем-то договорились? А что сказал вам Марсель, когда вы потребовали объяснений?

Она снова собиралась солгать: это было видно по чуть дрожавшему кончику носа.

– Сказал, чтобы я не беспокоилась… Что все будет хорошо… Через четыре-пять месяцев мы поженимся и купим домик на той стороне пролива, около Шаррона, где нас никто не знает. Он меня любит, понимаете? У него не было никаких причин убивать человека, с которым он даже не знаком…

Шаги на лестнице, потом в коридоре. Звук закрывающейся двери. Это вернулся Межа, который теперь, насвистывая, раздевался и ложился спать.

– И вам больше нечего сказать, милая моя Тереза? Подумайте. Во всем, что вы сейчас мне рассказали, примерно половина правды и половина лжи. И из-за лжи мне сложно будет поверить вам там, где вы сказали правду…

Комиссар встал. Он занимал слишком много места в этой маленькой комнатке. Вдруг, когда он меньше всего ожидал этого, Тереза бросилась к нему на грудь и разрыдалась.

– Ну-ну!.. – приговаривал Мегрэ, словно утешая ребенка. – Все-все. Расскажите, что у вас на сердце…

Она так громко всхлипывала, что Межа, комната которого располагалась прямо напротив, приоткрыл дверь.

– Успокойтесь, дитя мое, иначе вы переполошите весь дом… Вы не хотите сегодня ничего рассказывать?

Она отрицательно качнула головой, не отрывая лица от груди Мегрэ.

– Вы не правы… Ну что ж! Ложитесь спать. Хотите, я дам вам таблетку, которая поможет уснуть?

Она снова, как ребенок, молча кивнула головой, на этот раз утвердительно. Тогда Мегрэ положил таблетку снотворного в стакан для полоскания рта и налил немного воды.

– Завтра утром все будет гораздо лучше, вот увидите…

Она выпила таблетку; все лицо ее было залито слезами. Мегрэ воспользовался паузой, чтобы тихонько выйти.

– Уф-ф!.. – вздохнул он, наконец-то вытягиваясь на своей кровати, которая, как и комнатка Терезы, не слишком подходила ему по росту.

На следующее утро ударил мороз. Ярко светило солнце. Тереза, подавая комиссару завтрак, сердилась еще больше вчерашнего. Межа отыскал-таки брильянтин у местного парикмахера и теперь источал привычное зловоние.

Мегрэ, сунув руки в карманы, пошел прогуляться. Он разглядывал возвращавшихся с моря заводчиков мидий, полные раковин сетки и корзины, зеленоватое у горизонта море, мост, который он так ни разу и не перешел. За мостом виднелось некое подобие морского курорта с несколькими маленькими дачами, прятавшимися за соснами.

Перед домом судьи прохаживался жандарм. Ставни были открыты. Все это вместе составляло небольшой особый мир, и Мегрэ начинал к нему привыкать. Кто-то с ним здоровался, кто-то подозрительно косился. Повстречался мэр, загружавший корзины с мидиями в кузов грузовика.

– Утром вам пришло несколько телеграмм. Я положил их на стол в кабинете. Кажется, вас еще ждет лейтенант из жандармерии…

Было позднее утро. Сегодня Мегрэ долго и сладко спал. Он спокойно пошел по направлению к зданию мэрии, как когда-то, в периоды затишья, не спеша прогуливался в сторону набережной Орфевр, проходя через кварталы Сен-Антуан и остров Сен-Луи.

Гипсовый бюст Республики стоял на месте. Потрескивала печка. На столе – запечатанная бутылка белого вина и несколько стаканов; наверное, это был жест вежливости со стороны мэра.

Лейтенант жандармерии зашел вместе с Мегрэ. Комиссар снял пальто, шляпу и уже хотел задать вопрос, как вдруг замер, приятно удивленный взрывом детских голосов и смеха, внезапно хлынувших в окно. Оказывается, прямо напротив мэрии располагалась школа, в которой только что началась перемена. Ребятишки высыпали на залитый солнцем двор. Лужи замерзли, и мальчишки, разбежавшись, катались по ним, издавая характерные звуки скользящих по льду башмаков. Мельтешение красных, зеленых, синих шарфов, курток, платков…

– Слушаю вас, лейтенант. Что с Марселем Эро?

– Пока не нашли. Болота в тех местах огромные. Приходится по очереди справляться в одной ферме, потом в другой… В это время года некоторые дороги там вообще непроходимы. Есть фермы, до которых только по воде и можно добраться…

– Что с судьей?

– Тишина и спокойствие. Никто из дома не выходил, никто не входил, кроме двух служанок сегодня утром.

– Альбер Форлакруа?

– Отправился в море, как обычно. Один из моих людей глаз с него не спускает… Особенно учитывая, что у него репутация очень вспыльчивого малого. Иногда на пустом месте такие приступы гнева бывают, что…

Не было ли некоторого позерства в том, что комиссар спокойно грел спину у печки, не торопясь раскуривал трубку, между тем как на столе лежали свежие телеграммы? А может быть, ему просто не хотелось сбиваться с мысли, а делать все по очереди, сначала узнав то, что произошло в Л’Эгийоне, и только потом занявшись новостями из других мест?

Забавно, но первая телеграмма оказалась от мадам Мегрэ:

«Отправила автобусом чемодан сменное белье одежда жду новостей целую».

– Во сколько приходит автобус?

– Минут через десять.

– Будьте добры, велите от моего имени забрать чемодан и отнести его в гостиницу «Порт».

Вторая телеграмма, подлиннее, из Нанта:

«От оперативной полицейской бригады комиссару Мегрэ.

Жертва, найденная в Л’Эгийоне, опознана тчк Доктор Жанен, 35 лет, проживавший на улице Эглиз, Нант тчк Уехал из дома 11 января без багажа тчк Продолжаем расследование тчк Для получения более детального отчета телефонируйте».

Вернулся лейтенант. Мегрэ протянул ему телеграмму, равнодушно заметив:

– А он выглядел старше своего возраста.

Потом комиссар подошел к телефону, покрутил ручку, вежливо поздоровался с работницей почты и попросил соединить его с оперативной полицейской бригадой Нанта.

Старая добрая рутина. Что там дальше? Третья телеграмма, из Версаля – ответ на запрос Мегрэ:

«По последним данным, супруга Форлакруа, урожденная Валентина Константинеско, живет в особняке «Рош-Гриз» на улице Коммандан-Маршан в Ницце».

– Алло!.. Оперативная бригада Нанта? Мегрэ. Попросите, пожалуйста… Гийом?.. Конечно, старина… Хорошо… Быстро вы сработали… Слушаю, да…

Мегрэ никогда не записывал. Если под рукой у него оказывались карандаш и бумага, он начинал вырисовывать абстрактные узоры, не имеющие никакого отношения к делу.

– Эмиль Жанен… Факультет медицины в Монпелье… Очень скромная семья в Руссильоне… Интересная деталь: два года стажировался в госпитале Святой Анны[8]… Значит, специалист по психиатрии… Хо! Хо! Весьма независимый характер… Поступил на службу в качестве морского врача… На какой корабль?.. «Мститель»… «Мститель» три-четыре года назад обошел вокруг света. Да, это объясняет одежду из Панамы… По-прежнему слишком независим… На дурном счету… Возвращается на гражданскую службу… Селится в Нанте и занимается психоанализом…

– Алло, мадемуазель… Еще один звонок, пожалуйста. Будьте добры, срочно свяжите меня с криминальной полицией в Ницце, что у Приморских Альп… Благодарю вас… Конечно, я понимаю, что вы делаете все возможное. Перед отъездом обязательно преподнесу вам коробку шоколада… Вы предпочитаете засахаренные каштаны? Записываю…

И, обращаясь к лейтенанту, произнес:

– Боюсь, как бы мне не пришлось все-таки воспользоваться своим бланком ордера на…

Интуиция? Не успел он закончить фразу, как зазвонил телефон. Дети вернулись в классы. Конечно, это еще была не Ницца.

– Комиссар Мегрэ? Минутку. С вами будет говорить господин прокурор Бурдейль-Жамине.

И снова этот отстраненный голос важного чиновника, не желавшего опускаться до всяких треволнений:

– Его опознали, верно? В сложившихся обстоятельствах лучше было бы… В конце концов, я взял на себя большую ответственность… Ордер на арест еще при вас? Что ж, комиссар, посоветовавшись со следственным судьей, мы пришли к выводу, что разумнее было бы…

* * *

Появился Межа. Устроился в уголке и принялся поглядывать на заманчивую бутылку белого вина.

– Ницца!

– Спасибо… Криминальная полиция?

Комиссар коротко продиктовал инструкции и, закончив, машинально взглянул на листок бумаги, лежавший на столе. Оказывается, пока он разговаривал, набросал карандашом рисунок сочных, полных женских губ наподобие тех, которые встречаются на картинах Ренуара.

Разорвав бумагу на мелкие клочки, он швырнул их в огонь.

– Полагаю… – начал Мегрэ.

В этот момент кто-то пересекал двор. Это была дочь старой Элизы, работавшая с матерью в доме судьи.

– Межа, пригласите.

– Письмо для господина Мегрэ.

Комиссар взял письмо, отпустил девушку и медленно разорвал конверт.

Вот как! Впервые ему довелось увидеть почерк судьи: тонкий, мелкий, терпеливый, какой-то даже чересчур элегантный. Строчки идеально ровные. Бумага строгая, но редкого качества и непривычного формата.

«Господин комиссар!

Заранее прошу простить меня за то, что пишу вам письмо, вместо того чтобы прийти к вам лично в кабинет или в гостиницу. Как вы знаете, мне довольно сложно оставить дочь без присмотра.

Я много размышлял после нашего последнего разговора и пришел к выводу, что мне необходимо сделать несколько признаний.

Я готов встретиться с вами в любое время и в любом месте по вашему усмотрению. Однако вы окажете мне огромную честь, если снова посетите мой дом, хотя, учитывая обстоятельства, это может показаться не совсем уместным.

Думаю, излишне указывать на то, что весь день я проведу дома и буду ждать вас в любое время.

Заранее приношу вам свою благодарность. Примите также, господин комиссар, заверения в моем глубочайшем уважении».

Мегрэ положил письмо в карман, не показав его ни лейтенанту, ни Межа, которые не могли скрыть любопытства.

– Когда привозят утренние газеты? – поинтересовался комиссар.

– Пожалуй, только что привезли. Их доставляют вместе с почтой, а машина как раз прошла под окнами, пока вы разговаривали по телефону…

– Межа, принесешь мне свежий номер? И заодно убедись еще разок, что этим утром к судье, кроме горничных, никто не приходил…

Мегрэ уже не был таким жизнерадостным, как пять минут назад. Взгляд его потяжелел. Он бесцельно переставлял предметы на столе, шагал из угла в угол. Затем посмотрел на телефон и, подумав, снова покрутил ручку.

– Это снова я, мадемуазель. Полагаю, мне придется удвоить количество засахаренных каштанов… Вы уже закончили сортировать почту?.. Она еще у вас?.. Нет ли писем для судьи Форлакруа?.. Скажите, а он сегодня никуда не звонил?.. А ему не звонили?.. Нет? И ни одной телеграммы?.. Спасибо. Да, я жду еще одного очень важного звонка из Ниццы…

Межа вернулся в сопровождении троих мужчин, которых оставил ждать во дворе. Войдя в кабинет, он объявил:

– Журналисты.

– Вижу!

– Один из Лусона и двое из Нанта… А вот местные газеты.

Во всех напечатали фотографию убитого, но ни в одной не было указано (и это вполне объяснимо), что жертву опознали.

– Что им сказать?

– Ничего.

– Вот они рассердятся! Но пообщаться все равно придется: они тоже остановились в гостинице «Порт»…

Мегрэ пожал плечами, подбросил в печку угля и взглянул на часы. Дети уже выходили из школы и направлялись по домам. Что они там тянут, в Ницце? Пригрелись под своим ярким солнышком?

Комиссару никак не давала покоя одна мелочь. Почему судья написал ему именно в то время, когда труп был опознан? Он узнал? И если узнал, то откуда?

Телефон… И снова не Ницца. Это из Марана – сообщали, что так и не смогли напасть на след Марселя Эро; поиски продолжаются…

Прекрасно! Тут наконец-то соединили с Ниццей – в тот же момент… Три голоса в трубке одновременно.

– Маран, вешайте трубку! Вешайте, черт возьми!.. Алло! Ницца?.. Да, Мегрэ. Скажите, указанная дама за последние три недели никуда не выезжала?.. Вы уверены?.. Телеграмм не писала – ни вчера, ни сегодня утром?.. Как?.. Я не расслышал имени… Люше… Ван Уше?.. По буквам… В, Виктор… Ван Усшен… Да, слушаю… Голландец… Какао… Да! Сообщайте мне любые новости. Если меня не окажется на месте, диктуйте моему инспектору.

Окончив разговор, Мегрэ вполголоса, будто говорил сам с собой, пробормотал:

– Жена судьи уже несколько лет живет в Ницце, с неким Горацием Ван Усшеном, сколотившим состояние на какао…

Он откупорил бутылку белого вина, выпил один бокал, затем второй и рассеянно посмотрел на Межа:

– Сиди здесь, никуда не уходи, жди моего возвращения.

Трое журналистов попытались преградить ему дорогу, но комиссар с угрюмым и суровым видом прошел мимо. В гостинице «Порт» как раз пили аперитив перед обедом. Несколько человек немедленно вышли на крыльцо – посмотреть, куда он направляется. Комиссар кивком поздоровался со стоявшим на страже у дома судьи жандармом и дернул звонок.

– Сюда, пожалуйста, – пригласила Элиза. – Господин судья вас ожидает.

В большой библиотеке – такой тихой! такой уютной! – Мегрэ встретил судью. Тот безо всякой видимой причины то и дело сжимал одной рукой другую, да так, что пальцы побелели.

– Прошу садиться, господин комиссар… Только снимите пальто. Боюсь, мне придется задержать вас на какое-то время, а здесь довольно жарко… Не предлагаю вам портвейна, вы наверняка откажетесь.

В его голосе слышалась горечь.

– Что вы!

– Именно так! После того, что я вам расскажу, вряд ли вы станете со мной пить.

Мегрэ опустился в то же кресло, где сидел накануне, вытянул ноги, набил трубку.

– Вам знаком некий доктор Жанен?

Судья замолчал, пытаясь вспомнить. Он действительно рылся в памяти, это не было притворством.

– Жанен?.. Постойте-ка… Нет… Не припоминаю.

– Это человек, которого вы пытались выбросить в море.

Судья сделал странный жест рукой, будто бы говоривший: «Речь не об этом. Это не имеет никакого значения…»

Затем налил портвейна:

– Что ж, в таком случае за ваше здоровье! Я знаю, вы честный человек… Поэтому прежде всего позвольте задать вам вопрос.

Он посерьезнел. Лицо его, обрамленное светло-серыми взъерошенными, как у женщины, волосами, оживилось:

– Если случится так, что я не смогу больше заботиться о своей дочери, вы обещаете мне, как мужчина мужчине, что с ней ничего плохого не случится?

– Полагаю, что… что если произойдет то, чего вы опасаетесь, опека над вашей дочерью будет передана ее матери?

– После того, что я вам расскажу, вы сами поймете: это невозможно. Следовательно…

– Я прослежу за тем, чтобы она жила в самых лучших условиях, если только это не будет противоречить закону.

– Благодарю вас.

Он медленно допил портвейн, поискал в комоде сигареты.

– Вы ничего не курите, кроме трубки, так ведь?.. Прошу вас.

Наконец, глубоко затянувшись и выдохнув первый клуб дыма, он пробормотал:

– Учитывая обстоятельства, я, по зрелом размышлении, пришел к выводу, что мне все-таки было бы лучше провести какое-то время в тюрьме…

Это было неожиданное заявление. В тот же момент над головами у них зазвучало фортепьяно. Судья посмотрел на потолок. Когда он снова заговорил, голос от переполнявших его эмоций стал ниже, словно он пытался сдержать слезы.

– Господин комиссар, я убил человека…

Было слышно, как за порогом жандарм печатает шаг коваными сапогами.

– А теперь? Вы будете допивать свой портвейн?

Он вынул из кармана старинные золотые часы, щелкнул крышечкой.

– Полдень… Мне, признаться, уже все равно. Но если вы захотите сначала пообедать… Я не смею приглашать вас за свой стол.

Он снова налил себе выпить и сел во второе кресло, напротив Мегрэ, поближе к потрескивающему камину.

Глава 6

Две англичанки из Версаля

К часу дня жандарм, который нес вахту у дома судьи, начал беспокоиться. Проходя мимо окон, он старался подойти поближе, чтобы рассмотреть, что делается внутри.

В половине второго он, уже не скрываясь, прилип носом к стеклу и увидел двух мужчин, сидящих в креслах по обе стороны камина. Головы их будто плавали в густых клубах дыма, и это было странное зрелище.

Приблизительно в то же время Мегрэ услышал, как в соседнем помещении позвякивает посуда и переговариваются женские голоса. Он решил, что это Лиз Форлакруа села обедать.

Иногда он закидывал ногу на ногу. Иногда снова их расплетал, чтобы выбить трубку о каблук. На плитах пола уже образовалась кучка пепла. Какая разница, теперь это было неважно. Судья, верный привычке, аккуратно тушил сигареты о пепельницу из зеленого фарфора, в которой уже высилась красноречивая горка бело-коричневых окурков.

Раздавались их спокойные голоса. Изредка Мегрэ задавал вопрос, что-то тихо возражал. Форлакруа отвечал голосом четким, старательным, совсем как его почерк.

Когда в четверть третьего раздался телефонный звонок, оба подскочили от неожиданности. Они совсем забыли о том, что помимо этой библиотеки в мире еще что-то существует. Форлакруа бросил на комиссара вопросительный взгляд, не зная, можно ли ему подойти к телефону. Мегрэ кивнул.

– Алло!.. Да… Передаю ему трубку. Это вас, господин комиссар.

– Алло, шеф… Прошу прощения… Может, это неправильно, но что-то я забеспокоился! У вас, надеюсь, все в порядке?

Судья вернулся в кресло и стал отрешенно теребить свои пальцы, задумчиво глядя на огонь.

– Пришлешь мне машину… Да, немедленно. Чтобы через полчаса была здесь… Нет! Ничего особенного.

И Мегрэ тоже вернулся в кресло.

Когда у порога остановилось такси и Межа позвонил в дверь, комиссар был в библиотеке один. Он мерил ее широкими шагами, на ходу поглощая бутерброд с паштетом. На столе стояла почти пустая бутылка бургундского. В комнате накурено до такой степени, что нечем было дышать.

Межа смотрел на шефа с самым наивным видом:

– Вы его арестуете? Все кончено? Мне с вами?

– Останешься здесь.

– Что я должен делать?

– Возьми лист бумаги… Записывай… Тереза, гостиничная горничная. Супруги Уло, Дидин и ее таможенник. Альбер Форлакруа. И чтобы нашли наконец Марселя Эро, чего бы это ни стоило.

– А остальных, которых вы перечислили? Установить за ними наблюдение?

Шаги на лестнице.

– Можешь идти…

Межа вышел, не скрывая сожаления. Показался судья – в пальто, в шляпе, очень аккуратный, почти педантичный.

– Вы позволите, я позвоню доктору Бренеолю насчет санатория?

В комнате над ними слышались шаги Лиз Форлакруа и обеих служанок.

– Бренеоль, это вы?.. Нет, ничего серьезного. Я просто хочу, чтобы вы мне посоветовали какой-нибудь хороший санаторий недалеко от Ля-Рош-сюр-Йон… Да… Вилла «Альбер Первый»?.. Прямо перед въездом в город?.. Спасибо. До свидания.

Старая Элиза спустилась первой, неся два чемодана, которые были уложены в такси. За ней появилась ее дочь с мелкими свертками и пакетами. Наконец, показалась Лиз, утопая в бархатном, отороченном мехом пальто. За поднятым воротником лица почти не было видно.

Все произошло очень быстро. Лиз с отцом устроились на заднем сиденье, Мегрэ сел рядом с шофером. На углу улицы стояла Дидин и наблюдала за этой сценой. Люди останавливались, смотрели вслед. Путь пролегал по всей главной улице, мимо гостиницы, мимо почты, мимо здания мэрии. На окнах отдергивались занавески. За машиной бежала толпа мальчишек.

Через зеркало заднего вида Мегрэ посматривал, как Лиз и отец держатся за руки. Всю дорогу. Когда они подъехали к Ля-Рош-сюр-Йон, начинало темнеть. Пришлось несколько раз спрашивать адрес виллы «Альбер Первый», прежде чем они отыскали санаторий. Потом ждали директора. Потом смотрели палаты.

Все было белым, слишком белым, как халаты медсестер и директора.

– Седьмая палата… Очень хорошо…

В палату вошли пятеро: Лиз, медсестра, Мегрэ, судья и директор. Вышли трое. Лиз с медсестрой остались по другую сторону двери. Она не плакала. Отец с дочерью даже не обнялись на прощание.

– Через час сюда приедет инспектор полиции. Будет сидеть в коридоре и вести наблюдение…

Еще три километра – и за окнами замелькал город. Показались ворота тюрьмы. Регистрационная книга, кое-какие формальности. По чистой случайности Мегрэ не успел попрощаться с судьей.

Ресторан. Толстая кассирша. Железнодорожное расписание. Кружка ледяного пива.

– Принесите мне письменные принадлежности и сэндвич с ветчиной… А еще кружку пива!..

Он составил официальный рапорт прокурору, набросал несколько телеграмм и едва успел на поезд. С полуночи до двух часов ночи ему пришлось прождать на вокзале Сен-Пьер.

Вокзал Орсэ… В восемь часов утра, умытый и свежевыбритый, комиссар выходил из своей квартиры на бульваре Ришар-Ленуар. Над Парижем поднималось солнце. Мегрэ пересел с одного автобуса на другой в двух шагах от здания криминальной полиции и успел мельком увидеть окна своего прежнего кабинета.

В девять часов утра под холодными, скупыми лучами январского солнца он вышел из машины в Версале и, раскуривая трубку, стал не спеша спускаться по авеню де Пари.

С этого самого момента он как будто раздвоился. С одной стороны, он по-прежнему оставался Мегрэ, комиссаром, впавшим в немилость и сосланным в Лусон. Руки у него лежали в карманах пальто Мегрэ, и курил он трубку Мегрэ.

И окружающий пейзаж был именно версальским утренним пейзажем сегодняшнего дня, а не многолетней давности.

Проспект был почти пуст, особенно в конце, там, где начинались ворота и высокие ограды, за которыми скрывались самые великолепные на свете особняки.

Но в то же время он видел реальность словно на экране кинематографа… Как документальный фильм… Картины сменяют одна другую… И раздается голос диктора, комментирующего происходящие на экране события…

Голос, который слышал Мегрэ, был приглушенным голосом судьи Форлакруа, и невозможно было не наложить образ Версаля на воспоминание о библиотеке в Л’Эгийоне, о камине, о горке пепла на полу и множестве сигаретных окурков в зеленой пепельнице.

«Мы – версальцы в трех поколениях. Отец был адвокатом и всю жизнь провел в особняке на авеню де Пари, который он унаследовал от отца. Белые стены… Въездные ворота, обложенные круглыми камнями… Золоченый герб… Наша фамилия на медной табличке…»

Здесь. Мегрэ увидел дом, но ни герба, ни таблички больше не существовало. Дверь была открыта. Камердинер в полосатом жилете выбивал коврики на дорожке.

«…За воротами – парадный двор, не слишком большой, вымощенный круглыми плоскими камнями наподобие тех, что устилают двор перед Версалем, – их еще называют «королевская мостовая». Трава, пробивающаяся между камнями… Застекленный навес-маркиза… Высокие окна, собранные из маленьких квадратных стекол… И повсюду свет. Через вестибюль, посреди которого стоит бронзовый фонтан, видно сад в духе Трианона[9]: лужайки, розовые кусты… Я родился в этом доме, в нем же родился и мой отец. Многие годы я провел там, не думая ни о чем, кроме искусства и литературы. Любил изысканность и комфорт, был немного гурманом. Не будучи честолюбивым, удовольствовался местом мирового судьи…»

Пожалуй, здесь это было легче понять, чем в далеком Л’Эгийоне.

«Несколько добрых друзей… Путешествия в Италию и Грецию… Неплохое состояние… Красивая мебель, хорошие книги… Когда отец умер, мне было тридцать пять лет, и я оставался холост…»

Камердинер начинал коситься на мужчину в широком пальто, который так пристально смотрел на дом его хозяев. Нет, пожалуй, наносить визит сюда еще рановато.

Мегрэ медленно пошел обратно по проспекту, повернул направо, затем налево, внимательно читая названия улиц, и наконец остановился перед большим четырехэтажным домом, многочисленные квартиры которого сдавались внаем.

– Мадемуазель Доше здесь еще живет? – спросил он у консьержки.

– Вот она! Поднимается по лестнице с сумкой.

Мегрэ догнал даму на втором этаже, когда она поворачивала медную ручку двери. Мадемуазель Доше оказалась такой же старой и ветхой, как весь дом.

– Прошу прощения, мадемуазель… Вы ведь сдаете здесь квартиры внаем, верно? Я ищу человека, который жил в этом доме очень давно, около двадцати пяти лет назад…

Ей было шестьдесят шесть.

– Заходите. Подождите, я выключу плиту на кухне, а то молоко подгорит.

Витражи на окнах. Красные ковры на полу.

– Речь идет о музыканте-виртуозе по фамилии Константинеско.

– Помню! Он жил в квартире, которая как раз над нами.

Значит, это было правдой. И снова на окружающую реальность наложился голос судьи: «Творческая личность, он вел весьма беспорядочный образ жизни. Возможно, не без таланта. В начале карьеры были кое-какие успехи, несколько сольных концертов в Америке… Где-то женился… Родилась дочь, которую он увез, бросив жену. В Версале он провалился, да там и осел, сняв ветхую квартирку и перебиваясь тем, что давал уроки скрипки. Друзья пригласили его как-то в мой дом, когда нам не хватало альта для домашнего музыкального вечера…» Судья чуть ли не покраснел, глядя на свои белые руки, и добавил: «Я немного играю на фортепьяно…»

Пожилая дама между тем говорила:

– Он какой-то сумасшедший был. Подверженный приступам страшного гнева… Иногда бегом спускался по лестнице с дикими воплями.

– А дочь?

Поджатые губы:

– Теперь, когда она вышла замуж… И неплохо вышла, насколько мне известно! За какого-то судью, кажется? Бывают же такие девицы, везет им в жизни, хотя и не самые…

Не самые – что? Мегрэ никогда этого не узнает, потому что дама замолчала.

Больше здесь делать было нечего. Теперь Мегрэ знал. Судья говорил правду.

Валентина Константинеско… Восемнадцатилетняя девушка, полностью сложившаяся, с огромными глазами, каждое утро отправлялась в Париж со стопкой партитур, прижатых к груди, на занятия в консерваторию. Она играла на фортепьяно. Отец так же обучал ее игре на скрипке…

И маленький судья, холостой, чувственный, подстерегавший ее на углу улицы, следивший за ней издали и садившийся на тот же поезд.

Авеню де Пари… Надо же! Камердинер уже вернулся в дом и закрыл за собой дверь – ту самую дверь, в которую Валентина вошла через несколько месяцев в белом подвенечном платье.

Прекрасные годы… Рождение мальчика, потом девочки… Время от времени летом они всей семьей на несколько недель отправлялись в старый фамильный особняк в Л’Эгийоне.

«Уверяю вас, комиссар, я не наивный человек. Я не из тех, кому счастье застит глаза. Сколько раз я вглядывался в нее с беспокойством! Но когда вы увидите ее глаза – они наверняка не изменились, – вы поймете… Сама чистота, свет, невинность! Мелодичный голос. Светло-зеленые и голубые платья, всегда очень нежных, очень нейтральных оттенков, будто она только что сошла с пасторали. Я не смел даже задумываться о том, почему у меня родился такой крепкий мальчик – угловатый, косматый, настоящая крестьянская порода… А дочь очень походила на мать. Потом я узнал, что отец Константинеско, почти не выходивший из дома, был осведомлен… Погодите… Когда это произошло, Альберу было двенадцать лет, Лиз – восемь… В четыре часа дня я отправился на концерт, меня должен был сопровождать друг, написавший множество книг, посвященных истории музыки. Но он слег с бронхитом, и я вернулся домой. Возможно, вам придется увидеть этот дом?.. Там в больших парадных воротах есть маленькая дверца. У меня был ключ. Вместо того чтобы пройти через вестибюль, я поднялся по лестнице, расположенной справа от входа, которая вела прямо на второй этаж, в комнаты. Хотел предложить жене пойти со мной на концерт вместо заболевшего друга…»

Мегрэ нажал на медную кнопку звонка; раздался гулкий звон, как в церкви. Шаги. Удивленный камердинер.

– Будьте добры, я хотел бы поговорить с жителями этого дома.

– С которой из двух дам?

– С любой.

В тот же момент Мегрэ разглядел в окнах первого этажа двух женщин, одетых в пеньюары кричащих цветов. Одна курила сигарету, вставленную в длинный мундштук, вторая – изящную крошечную трубку, глядя на которую Мегрэ не мог не улыбнуться.

– Что там такое, Жан?

Сильный английский акцент. Обеим можно дать от сорока до пятидесяти. В зале, превращенном в ателье, который когда-то, очевидно, был гостиной Форлакруа, в беспорядке стояли мольберты, полотна ярких картин в стиле модернизма, бокалы, бутылки, африканские и китайские предметы искусства, горы старинного и псевдоантикварного хлама… Все это очень напоминало стиль Монпарнаса[10].

Мегрэ представился.

– Входите, господин комиссар. Мы ведь ничего такого не натворили? Моя подруга, мадам Перкинс… Меня зовут Анжелина Доддс… Так по чью вы душу?

Полная непринужденность, немного юмора.

– Могу я спросить, как давно вы живете в этом особняке?

– Семь лет. До нас здесь жил пожилой сенатор, он уже умер. Еще раньше – какой-то судья, как нам рассказывали…

Жаль, что сенатор умер! Он наверняка ничего не стал переделывать в доме, который Форлакруа продали ему вместе с мебелью и кое-какими мелочами. Теперь же диван в китайском стиле, красный с золотом, весь разукрашенный драконами, страшно дисгармонировал с изящнейшим трюмо в стиле Людовика XVI.

Что ж!.. Две типичные англичанки, конечно же, помешанные на живописи, привлеченные престижем Версаля…

– У вас есть садовник?

– Разумеется. Почему вы спрашиваете?

– Могу я попросить его или вас проводить меня в сад?

Они пошли вместе с ним, крайне заинтригованные. Сад действительно напоминал сады Трианона в миниатюре.

«Я сам ухаживал за розами, – говорил судья. – Возможно, этим объясняется тот факт, что я вспомнил о колодцах…»

Три колодца – там, где они и должны были быть. Тот, что в центре, осушен. Наверное, летом в нем растут герани или другие цветы.

– Сударыни, не будет ли для вас слишком большим беспокойством, если я попрошу разрыть один из колодцев? Конечно, это грозит неким беспорядком. Соответствующих бумаг у меня нет, и я не имею никакого права вас принуждать…

– Там что же, сокровища? – рассмеявшись, воскликнули англичанки. – Урбан! Идите скорее сюда и принесите кирку…

А судья, там, в Л’Эгийоне, все так же рассказывал, спокойно и равнодушно, будто речь шла вовсе не о нем: «Вы знаете, что такое очевидное преступление, правда? Вам наверняка приходилось сталкиваться с такими в гостиничных номерах, в меблированных комнатах неблагонадежных районов… Бывают случаи… Думаю, все произошло из-за того, что у мужчины было чересчур заурядное лицо и смотрел он на меня с вызовом. А между тем он был смешон и просто отвратителен – полуголый, с растрепанными волосами, левая щека измазана в помаде… Я его убил». – «У вас с собой был револьвер?» – «Нет, но он хранился у нас в ящике комода, прямо в спальне, и я смог быстро дотянуться… Признаюсь, я сделал это хладнокровно. Я был спокойнее, чем сейчас, когда об этом рассказываю. Думал о детях, которые должны были вернуться из школы… Позднее я узнал, что он был певцом в кафешантане. Некрасивый… Жирные волосы, взбитые в пучок на затылке…»

Мегрэ быстро подошел к садовнику:

– Сначала снимите слой дерна. Думаю, слой небольшой, сантиметров в двадцать. А под ним…

– Камни и цемент, – заявил Урбан.

– Вот именно эти камни с цементом и придется раздробить киркой.

Спокойный голос судьи был похож на голос человека, впавшего в транс: «Я вспомнил о колодцах… Отнес туда мужчину, его одежду и все, что нашел при нем. Колодец был недостаточно широк, тело никак не помещалось, как я его ни складывал… Я завалил его тяжелыми камнями. Высыпал несколько мешков цемента. Но все это неважно…»

Приблизительно в этой части рассказа жандарм прижался носом к стеклу и увидел, как судья пожал плечами: «В мгновение ока моя жена превратилась в фурию. Не прошло и получаса, комиссар, как я многое узнал из ее уст обо всех ее приключениях до нашей женитьбы, о хитростях, на которые она пускалась, о сообщничестве отца… О многочисленных любовниках, о местах, где она назначала им свидания… Она сделалась неузнаваемой… У нее буквально пена пошла изо рта. «Но этого, слышишь, этого я любила!» – кричала она, даже не думая о детях, которые вернулись из школы и могли все слышать. Я должен был вызвать полицию, не так ли? Рассказать правду. Меня бы оправдали. Но мой сын, а главное, дочь прожили бы всю жизнь, зная, что их мать… Я все тщательно и быстро обдумал, поверьте. Удивительно, как ясно начинаешь видеть жизнь в такие моменты. Я дождался наступления темноты. Это было в июне, ждать пришлось очень долго… Я сильнее, чем кажусь на вид. Особенно тогда…»

Одиннадцать часов утра. Земля, подмерзшая за ночь, под лучами солнца покрывалась теплой влагой.

– Что там? – спросил Мегрэ.

– Смотрите сами…

Комиссар склонился над ямой. Увидел что-то грязно-белое, разбитое киркой. Череп…

– Сударыни, еще раз прошу прощения за беспокойство. Уверяю, вас это дело никоим образом не коснется. Речь идет об очень старом преступлении. Я сам возмещу вам убытки, на официальное освидетельствование может уйти какое-то время…

Судья не лгал. Он убил человека. И пятнадцать лет об этом никто не знал, кроме его жены, которая жила на Лазурном Берегу, в Ницце, в особняке «Рош-Гриз», в обществе Горация Ван Усшена, разбогатевшего на какао.

– Стаканчик виски, комиссар?

Ни за что! И тем более не хотелось ему обсуждать это дело!

– Я до полудня должен связаться с версальскими представителями судебной власти.

– Мы вас еще увидим?

Нет, конечно! Он занимался совсем другим преступлением, совершенным в доме, расположенном в городке Л’Эгийон: убийством некоего доктора Жанена.

Казалось, по авеню де Пари рассыпали золотистую пудру – такими тонкими и всепроникающими были солнечные лучи. Но теперь нужно было действовать быстро. Мимо проезжало такси.

– Во Дворец правосудия.

– Но это в двух шагах…

– Ну и что?

Назвать себя. Видеть, как люди смотрят с недоверием и скептицизмом, даже со скукой.

Такое давнее преступление! Неужели действительно была необходимость…

Обедал Мегрэ один, в ресторане «Швейцария», ел кислую капусту. Просмотрел газету, не вникая в смысл того, что читал.

– Официант! Соедините меня с номером 41 в Ля-Рош-сюр-Йон. Полиция, срочный звонок. Минутку… Потом соедините с тюрьмой.

Пиво было превосходным, капуста вполне съедобной; Мегрэ потребовал еще пару колбасок. И что с того, что завтрак совершенно не в стиле Великого века?

– Алло!.. Да… Она не беспокоилась?.. Отлично… Что вы говорите?.. Требовала фортепьяно?.. Достаньте фортепьяно… Организуйте, говорю вам! Под мои гарантии. Отец оплатит любые ее расходы. Только если вы хоть шаг сделаете из этого коридора или если она сбежит через окно…

В тюрьме тоже ничего нового. В одиннадцать часов к судье Форлакруа приходил его адвокат, с которым тот спокойно переговорил. Разговор длился около получаса.

Глава 7

«Спросите у комиссара…»

Как приятно было в восемь часов вновь спуститься по светлой узкой лесенке, в лучах утреннего солнца сияющей перилами из болотной сосны, убедиться, что ресторанчик еще пуст, и сесть за привычный столик, где его уже ждала фаянсовая миска с толстыми стенками, а в ней – домашняя колбаса и креветки, выловленные только сегодня утром.

– Тереза! – позвал Мегрэ. – Кофе.

Кофе принесла хозяйка.

– Тереза пошла к мяснику.

– Скажите-ка, хозяюшка… В порту что-то никого не видно, хотя сейчас отлив. Что, здешние жители боятся холода?

– «Мертвая вода», – ответила хозяйка.

– Как-как?

– К садкам можно подобраться только во время небольших отливов.

– Получается, местные заводчики работают лишь половину времени?

– Что вы! У большинства своя земля, скотина, хозяйство…

Даже Межа был принят радушно, несмотря на брильянтин и нелепый шарф ядовито-зеленого цвета.

– Садись… Ешь… Рассказывай, что ты выяснил у бедной старухи.

Речь шла о матери Марселя. Признаться, Мегрэ с удовольствием переложил на инспектора не слишком приятную обязанность допросить ее.

– …Старый деревенский дом, верно? Ветхая мебель, знававшая лучшие времена… Напольные часы с медным маятником, слегка поблескивающим в полутьме…

– Вот тут-то вы не угадали, шеф. Дом ежегодно перекрашивают. Старую дверь недавно сменили на новую, под кованую сталь. Мебель куплена в большом магазине на бульваре Барбе.

– И первым делом она предложила тебе выпить…

– Да.

– И ты не смог отказаться…

Бедняга Межа спрашивал себя, в чем он провинился, согласившись выпить местного напитка, ароматной мирабелевой настойки.

– Не красней… Я вообще не о тебе…

Возможно, Мегрэ имел в виду самого себя? Когда он ел и пил в доме судьи?

– Есть люди, которые умеют отказывать, а есть такие, которые не умеют. Ты отправился к этой женщине, чтобы взять у нее показания против ее же сына, и начал с того, что выпил мирабелевой настойки. А вот наш судья, по-моему, из тех, кто замечательно умеет отказывать. Кому угодно! Даже самому себе!.. Не пытайся понять… Она плакала?

– Вы же знаете, она почти такая же крупная и сильная, как ее сын… Сначала храбрилась, потом начала говорить со мной свысока. Пригрозила, что, если это продолжится, наймет адвоката. Я спросил, не отлучался ли ее сын в последние дни. Она замолчала в нерешительности. «Думаю, он отправился по делам в Ниор». – «А вы уверены, что в Ниор? А ночь он где провел?» – «Я не знаю…» – «Как это не знаете, если вы живете вместе? Вы позволите осмотреть ваши комнаты? Ордера у меня нет, но если вы откажетесь…» Мы поднялись на второй этаж. Вот там все так, как вы описывали: старая мебель, большие шкафы, сундуки, увеличенные фотографии на стенах… «Какой костюм надевает ваш сын, когда отправляется в город?» Показала. Костюм из синей саржи. Я обыскал карманы. Нашел вот эту записку, из гостиницы Нанта… Посмотрите на дату: пятое января, за несколько дней до прибытия доктора Жанена…

– Не пожалел, что согласился на мирабелевую настойку? – спросил Мегрэ, поднимаясь из-за стола и направляясь навстречу разносчику телеграмм.

Комиссар вернулся со стопкой телеграмм в руке, но, по своему обыкновению, не стал распечатывать их сразу.

– Кстати, знаешь, почему старушка Дидин и этот ее несчастный Уло так ненавидят судью? Я хорошо порылся и докопался до самой истины. Очень простой истины, как вся эта деревня, как тот маяк, что блестит на солнце… Когда Уло вышел на пенсию, а судья переехал в Л’Эгийон, Дидин пошла к нему и напомнила, что в детстве они были знакомы. Затем предложила свои услуги в качестве поварихи и помощь мужа в качестве садовника. Форлакруа, который неплохо ее знал, отказался. Вот и все…

Мегрэ распечатал телеграмму и протянул ее Межа:

«Служивший во флоте Марсель Эро проходил службу на эскадренном миноносце “Мститель”».

– Но судья во всем признался! – воскликнул Межа.

– Вот как? Признался?

– Как же, во всех газетах…

– А ты до сих пор веришь тому, что пишут в газетах, правда?

Мегрэ терпеливо прождал до десяти часов: ничего не делал, бродил среди вытащенных на берег лодок, разглядывал дом… Если он и вернулся пару раз в кафе, чтобы пропустить стаканчик-другой, то лишь потому, что было действительно очень холодно.

Увидев наконец два автомобиля, следовавших один за другим, комиссар не сдержался и улыбнулся. Эта официальность была и трогательной, и смешной одновременно. Два человека, столь рано прибывшие из Ля-Рош-сюр-Йон, были старыми друзьями, говорили друг другу «ты» с тех времен, когда сидели за одной партой, и с удовольствием совершили бы это путешествие вместе, в одном автомобиле. Вот только первый был следственным судьей, которому поручили расследовать преступление в Л’Эгийоне, а второй – адвокатом Форлакруа. Оказавшись в столь щекотливой ситуации, они накануне долго спорили, насколько будет приемлемо…

Оба пожали Мегрэ руки. Господин Куртье, человек средних лет, слыл лучшим адвокатом департамента.

– Мой клиент заявил, что вручил вам все ключи…

Мегрэ побряцал ключами в кармане, и они втроем направились к дому, где у парадного входа по-прежнему дежурил жандарм. Прежде чем войти, следственный судья заметил, вроде бы и мимоходом, но подчеркивая, что ни одна мелочь от него не укроется:

– Вообще-то дом следовало бы опечатать. Но!.. Раз уж месье Форлакруа лично вручил ключи комиссару и попросил его…

Странно было смотреть, как Мегрэ входит в дом судьи, словно к себе домой, знает, куда повесить пальто, проходит в библиотеку.

– Думаю, мы здесь надолго, я разожгу камин…

Не без волнения он снова увидел два кресла напротив очага, пепел из собственной трубки на плитках пола, который так никто и не убрал, и полную сигаретных окурков пепельницу.

– Располагайтесь, господа.

– Мой клиент заявил: «Спросите обо всем у комиссара», – начал адвокат, явно чувствовавший себя неловко. – А значит, господин комиссар, именно вам предстоит рассказать, что случилось с Форлакруа после того, как он убил человека и фактически замуровал его у себя в колодце…

– Проходите, пожалуйста, господин судья, – пробормотал Мегрэ, будто был хозяином дома. – Прошу заметить, что я не рассчитываю на какую-то сенсационную находку. Если я и затребовал обыск дома, то, скорее, чтобы попытаться составить собственное представление о том, как жил судья Форлакруа в последние годы. Обратите внимание, сколько вкуса в каждом предмете мебели, как все они стоят на своих местах, как уместна каждая мелочь…

Форлакруа не сразу уехал из Версаля. Он выставил жену за дверь – запросто, хладнокровно, снабдив ее на дорогу немалой суммой денег.

Мегрэ прекрасно представлял его себе в тот момент: маленький, худой, не теряющий ледяного спокойствия, с лицом, обрамленным светлыми волосами, с четкими движениями нервных рук. Да, как сказал комиссар этим утром, судья был не из тех, кто приемлет то, чего не желает. Дидин довелось испытать это на себе. Несмотря на прошедшие годы, она так и не забыла, с каким холодным спокойствием ее предложение было отвергнуто, хуже того – проигнорировано!

«Она не пыталась остаться с вами и детьми?» – настойчиво спрашивал Мегрэ, когда они с судьей сидели напротив камина.

Конечно, пыталась. Устраивала безобразные сцены! Ползала в ногах… Потом в течение многих месяцев писала ему. Умоляла, угрожала.

– Я ни разу ей не ответил. Впоследствии я узнал, что она живет на Лазурном Берегу с каким-то голландцем…

Дом в Версале он продал. Переехал в Л’Эгийон. И тогда…

– Вы чувствуете атмосферу этого дома? Где все так и дышит комфортом, радостью жизни? – вздохнул Мегрэ. – Долгие годы здесь жил человек, который каждый день, наблюдая за своими детьми, спрашивал себя, его ли это дети… Мальчик подрастал и не мог, в свою очередь, не спрашивать себя, что же случилось с его семьей, куда делась мать, что за тайна окружает его рождение…

Мегрэ открыл дверь в комнату, где до сих пор стояло множество самых разных игрушек, все на своих местах. В углу находилась ученическая парта из светлого дуба.

Чуть дальше была комната Альбера, в шкафу до сих пор висела его одежда. Другой шкаф оказался забит куклами Лиз Форлакруа.

– Лет в семнадцать-восемнадцать Альбер, бог его знает почему, люто возненавидел отца. Не понимал, зачем тот держит сестру взаперти. А причина заключалась в том, что у Лиз уже тогда случился первый приступ… Приблизительно в то же время Альбер нашел одно из старых писем матери, написанных почти сразу после разыгравшейся в доме трагедии. Погодите… Оно должно быть в секретере… У меня есть ключ…

Казалось, в своих руках комиссар держит ключи не только от секретера в стиле Людовика XIV, но и от сердец всех людей, годами живших и страдавших в этом доме. Он курил свою трубку. Следственный судья и адвокат послушно шли за ним. Прикасаясь к определенным предметам, затрагивая определенные темы, Мегрэ проявлял такое удивительное чувство такта, какого никто не ожидал от этого грузного человека с большими руками.

– Можете подшить к делу, – сказал комиссар, не став читать письмо. – Я знаю его почти дословно. Она грозит мужу тюрьмой… Альбер потребовал объяснений. Форлакруа не захотел объясняться. С тех пор они стали словно чужие друг другу… Отслужив в армии, Альбер захотел жить самостоятельно, но какое-то болезненное любопытство не давало ему покинуть Л’Эгийон, и он стал заводчиком мидий. Вы его видели… Несмотря на мощное телосложение, человек он беспокойный, иногда жестокий, типичный бунтарь. Что до девушки…

В дверь позвонили. Комиссар пошел открывать. Это был Межа – с телеграммой в руках и с надеждой на лице, что его пригласят войти. Мегрэ не пригласил. Вернувшись наверх, он заявил:

– Она ответила на мой запрос. Она приедет.

– Кто?

– Мадам Форлакруа… Выехала из Ниццы вчера в полдень, на машине.

Удивительно было наблюдать за Мегрэ. На глазах у его собеседников происходило странное превращение. Он ходил по этому дому, который не был его домом, рассказывал о жизни, которая не была его жизнью, и постепенно в его жестах, в его интонациях начинал видеться не Мегрэ – крупный, тяжелый, невозмутимый, а судья Форлакруа. Сложно было представить себе двух более разных людей, и все же мимолетное сходство порой было столь очевидно, что адвокату становилось не по себе.

– Когда я впервые вошел в этот дом, Лиз была в постели. Смотрите… Вот этот абажур был включен. Форлакруа обожал дочь… Обожал и страдал, потому что оставался в плену сомнения. Какие у него были доказательства, что это его дочь, а не ребенок очередного любовника вроде певца из кафешантана с сальными волосами? Он любил ее еще и за то, что она была не такая, как все; она нуждалась в нем, потому что больше напоминала молодое животное – импульсивное, ласковое, живущее инстинктами. Думаю, что в период между приступами она обладала менталитетом шестилетней девочки: искреннее удивление, благодарность… Каким только врачам не показывал ее отец! Должен признаться, господа, что девочки с таким диагнозом, как правило, не доживают до шестнадцати-семнадцати лет. А если доживают, приступы начинают случаться все чаще… Они становятся угрюмыми, подозрительными. Конечно, местные жители преувеличивают, но достоверно известно, что до Марселя Эро у нее были связи с мужчинами – с двумя, не меньше. Когда же пришел Марсель…

– Прошу прощения! – перебил следственный судья. – Я еще не допрашивал обвиняемого. Он утверждает, что ничего не знал о ночных посещениях Марселем Эро спальни его дочери?

Мегрэ молча посмотрел в окно, повернулся:

– Он знал и не скрывает этого.

Неловкое молчание.

– Значит, этот человек…. – снова заговорил судья.

Адвокат, несомненно, спрашивал себя, как представить и объяснить столь чудовищный факт присяжным заседателям в Ля-Рош-сюр-Йон.

– Он знал, – настойчиво повторил Мегрэ. – Дело в том, что все доктора, к которым он обращался, твердили одно: «Выдайте ее замуж! Это единственный шанс».

– Но есть большая разница между тем, чтобы выдать дочь замуж, и тем, чтобы терпеть такого типа, как Эро…

– Вы полагаете, господин судья, что девушку, страдающую таким заболеванием, легко выдать замуж? Форлакруа предпочел закрыть на все глаза. Он навел справки об Эро. И не мог не заметить, что парень в глубине души порядочен, несмотря на историю с Терезой. Об этом я расскажу в следующий раз… Кстати, Марсель тоже вовсе не был уверен, что ребенок Терезы от него. А она буквально изводила его… В то же время Эро не на шутку влюбился в Лиз. Настолько, что готов был жениться на ней, несмотря ни на что…

Комиссар помолчал, выбил трубку о каблук, мягко продолжил:

– И они должны были пожениться.

– Что?

– Я сказал, что Марсель и Лиз должны были пожениться через два месяца. Если бы вы лучше знали Форлакруа, вы бы поняли… Человек, у которого хватает терпения годами жить так, как он жил… Он долго наблюдал за Марселем. И однажды, когда Эро проходил мимо дома судьи, дверь открылась. Стоя на пороге, Форлакруа тихо сказал замершему от ужаса молодому человеку: «Вы не согласитесь зайти на минутку?..»

Мегрэ машинально запустил остановившийся маятник настенных часов.

– Я знаю, как происходил этот разговор, ведь меня тоже усадили в это кресло напротив камина… Судья наверняка говорил очень степенно. Разливал портвейн по хрустальным бокалам. Сказал… Сказал то, что нужно было сказать: правду о Лиз. Эро был в смятении, не знал, что ответить. Попросил несколько дней на раздумье… Конечно, он готов был принять предложение. Вы же знаете таких людей, господин судья? Простых, сильных, крупных?.. Наблюдали за ними когда-нибудь на ярмарке? Как они заключают сделки?.. Эро вспомнил о докторе, служившем с ним на «Мстителе». Возможно, они были приятелями. Марсель отправился в Нант…

Автомобильный гудок. Долгий, настойчивый, неожиданный. В окно было видно, как к дому подкатил роскошный автомобиль. Шофер в ливрее проворно вышел из машины и поспешил открыть дверцу.

Мегрэ и его спутники как раз находились в комнате, бывшей неким подобием будуара Лиз, посреди которого стояло фортепьяно. Они втроем наблюдали за происходящим во дворе.

– Гораций Ван Усшен! – объявил Мегрэ, указывая на старика, который первым вышел из машины. При этом он двигался так неестественно и порывисто, что напоминал механическую куклу с плохо смазанными шарнирами.

На улице уже начинал толпиться народ. Ван Усшен в своем светлом фланелевом костюме, белых башмаках, широком клетчатом пальто и кепи из белого сукна будто был создан для того, чтобы позабавить местных жителей. Наверное, такой наряд смотрелся вполне уместно на Лазурном Берегу, но в Л’Эгийоне, где даже летние дачники были людьми весьма скромного достатка, он выглядел неожиданно.

Старик был худ и морщинист, как Рокфеллер. Он вообще был на него похож. Вот он протянул руку своей даме. И тогда из машины показалась просто необъятная женщина, с ног до головы укутанная в меха. Она оглядела дом, сначала сверху вниз, потом снизу вверх. Что-то сказала шоферу. Тот подошел к двери и позвонил.

– Если вы не возражаете, друзья мои, давайте не будем пускать голландца. По крайней мере пока…

Комиссар снова пошел открывать. С первого взгляда он убедился, что судья не обманывал: Валентина Форлакруа, урожденная Константинеско, когда-то была очень красива, и глаза у нее до сих пор были удивительные, а губы чувственные, как у Лиз, несмотря на дряблость и морщинки.

– Вот! Я приехала, – заявила она. – Идем, Гораций…

– Прошу прощения, мадам, но пока я прошу войти только вас одну. Полагаю, что и вам так будет лучше, верно?

Оскорбленный Гораций вернулся в машину, завернулся в плед и замер на заднем сиденье, не обращая внимания на разглядывающих его мальчишек.

– Вам знаком этот дом. Если вы не возражаете, пройдемте в библиотеку, там зажжен камин…

– Не понимаю, какое отношение я имею к преступлениям этого человека! – сразу запротестовала она, оказавшись в комнате. – Мы, конечно, женаты, но уже много лет не живем вместе, и чем бы он сегодня ни занимался, меня это совершенно не интересует…

Следственный судья и адвокат тоже спустились вниз.

– Господин следственный судья объяснит вам, что речь идет не о сегодняшних делах, а об истории многолетней давности, когда вы как раз жили вместе…

Комнату постепенно заполнял резкий запах духов. Рукой с ярко-красными ногтями, унизанной кольцами, Валентина Форлакруа открыла портсигар, лежавший на столе, и стала искать спички.

Мегрэ зажег одну и протянул ей.

Судья решил, что самое время вмешаться и сыграть свою роль:

– Мадам, вы, несомненно, знаете, что закон расценивает как сообщничество не только случаи непосредственного участия в преступлении, но и случаи присутствия при нем без последующего заявления властям…

Это была сильная женщина! Форлакруа не преувеличивал. Не торопясь с ответом, она несколько раз не спеша затянулась. Затем распахнула норковое манто, явив глазам присутствующих черное шелковое платье, усыпанное бриллиантами, и медленно обошла большую комнату; остановилась у камина, наклонилась, взяла щипцы и поправила покосившееся полено.

Когда она обернулась, от ее притворства не осталось и следа. Она готова была драться. Глаза уже не были так прекрасны, зато в них появилась цепкая проницательность. Губы напряглись.

– Превосходно! – проговорила она, садясь на стул и опираясь одним локтем на стол. – Говорите, я слушаю. А что до вас, комиссар, то ловушка, которую вы мне устроили, не делает вам чести…

– Какая ловушка? – удивился следственный судья, оборачиваясь к Мегрэ.

– Я бы не стал называть это ловушкой, – проворчал комиссар, гася трубку большим пальцем. – Дело в том, что я отправил мадам телеграмму с просьбой приехать сюда и объяснить визит, который она нанесла мужу около месяца назад. Я хотел бы попросить вас, господин судья, задать ей этот вопрос в первую очередь, если вы не против…

– Вы слышали, мадам?.. Предупреждаю, что в отсутствие секретаря суда наша беседа не может считаться официальным допросом, а господин Куртье, здесь присутствующий, является адвокатом вашего мужа.

Она с презрительным видом выдохнула дым и пожала плечами.

– Я хотела получить развод! – бросила она наконец.

– Почему только сейчас? Почему не раньше?

На глазах у Мегрэ произошло то самое удивительное превращение, о котором рассказывал Форлакруа. В мгновение ока эта важная дама, вся в драгоценностях, превратилась в женщину столь вульгарную, что всем стало неловко.

– Потому что Ван Усшену семьдесят восемь лет, понимаете? – прямо заявила она.

– И вы хотите за него замуж?

– Он решился на это полгода назад, когда племянничек заявился требовать у него денег, в пух и прах проигравшись в рулетку. Спустил сотни тысяч франков…

– И вы приехали в Л’Эгийон… Муж вас впустил?

– Не дальше коридора.

– Что он вам сказал?

– Что не знает, кто я такая, а следовательно, и разводиться нам незачем…

Мегрэ чуть не зааплодировал, настолько ответ был в духе Форлакруа. Он набросал несколько слов на листке бумаги и протянул его судье, так как именно он сейчас имел право задавать вопросы.

– Что вы сделали потом?

– Вернулась в Ниццу.

– Прошу прощения! Вы ни с кем не встречались в Л’Эгийоне?

– На что вы намекаете?

– На вашего сына, например…

Она бросила на комиссара полный ненависти взгляд.

– А я смотрю, этот господин настоящий шпион… Да, я встретила сына.

– Встретили?

– Я пришла к нему домой.

– Он вас узнал через столько лет?

Она пожала плечами.

– Какая разница… Я рассказала, что Форлакруа ему не отец.

– Вы уверены?

– Как в этом вообще можно быть уверенной?.. Сказала, что хотела с ним развестись, но он мне отказал, что он жестокий человек, что на его совести преступление и что если он, Альбер, уговорит его на развод…

– Одним словом, вы постарались перетянуть сына на свою сторону… Денег ему предлагали?

– Он отказался.

– Он обещал вам помочь?

Она кивнула.

– Вы рассказали ему о преступлении отца?

– Нет. Намекнула только, что стоит мне захотеть, и Форлакруа надолго отправится за решетку.

– После вы ему писали?

– Написала, спрашивая, на моей ли он стороне…

– Вы когда-нибудь слышали о некоем докторе Жанене?

– Никогда!

Судья вопросительно взглянул на Мегрэ. Тот пробормотал:

– Полагаю, если мадам устала, мы отпустим ее пообедать? И господин Ван Усшен как будто начинает скучать в машине…

– Я могу считать себя арестованной?

– Пока нет, – ответил судья. – Я лишь попросил бы вас находиться в пределах досягаемости на время дальнейшего расследования. Не могли бы вы оставить мне адрес, по которому вас можно найти в Ля-Рош-сюр-Йон?

– Пожалуйста!.. «Отель двух оленей». Лучший в городе, полагаю…

Все встали. На пороге мадам Форлакруа улыбнулась следственному судье и адвокату, но как будто с трудом сдержалась, чтобы не показать язык или не скорчить рожу Мегрэ, который радостно раскуривал трубку.

Глава 8

Картошечка в золе

– Терц[11] в козырях…

– Грош цена твоему терцу, старичок… Пятьдесят…

– Дай-ка посмотреть! Сейчас побьем твои пятьдесят…

Который был час? Настенные часы остановились. Лампы давно включены… Было жарко. Стопочки успели наполнить и в третий, и в четвертый раз, и запах виноградной водки смешивался с запахом табака и трубок.

– Была не была! Хожу с козыря! – сказал Мегрэ, побивая карту.

– А другого ничего и не придумаешь, комиссар. Даже если у вас там девятка припасена…

Играли то ли четвертую, то ли пятую партию в пикет[12]. Мегрэ курил, откинувшись на спинку стула. Партнером по игре был хозяин заведения, их противниками – два рыбака. Один из них – старик Барито, ловец угрей.

Инспектор Межа, усевшись на стул верхом, следил за игрой.

– Я так и знал, что у вас девятка!

– Скажи-ка, Межа… Ты имя судмедэксперта запомнил?

– Записал в блокнотик…

– Позвони ему. Спроси, нельзя ли определить, за сколько часов до смерти убитый ел в последний раз. И насколько плотно он поел. Понимаешь?

– У кого пятьдесят?.. И тридцать шесть…

Хозяин считал очки. Мегрэ, казалось, с головой окунулся в ленивое безделье, и если бы его сейчас спросили, о чем он думает, он сам бы удивился своему ответу.

Старое воспоминание! Времен расследования дела Бонно, когда комиссар был строен, носил длинные, заостренные на концах усики и бородку, накрахмаленные десятисантиметровые воротнички и цилиндр.

«Видишь ли, мой юный друг, – говорил ему тогда шеф, комиссар Ксавье Гишар, впоследствии возглавивший криминальную полицию, – все эти россказни о полицейском нюхе (газеты как раз расхваливали безошибочный нюх несравненного комиссара Гишара) – просто сказки на забаву почтенной публике. В расследовании преступления самое важное – сразу отделить один факт, а если повезет, то два-три факта, которые установлены с полной достоверностью и сомнению не подлежат, от остальных. Такие факты неизменны, на них можно будет опереться в дальнейшем. А затем нужно тихонько продвигаться вперед, маленькими шажками, будто нагруженную тележку толкаешь. Такая уж у нас профессия. А то, что люди называют нюхом, – просто-напросто удача…»

Как ни странно, но именно благодаря этому воспоминанию Мегрэ согласился сыграть в карты, к бесконечному изумлению Межа.

Когда уехал роскошный автомобиль Валентины Форлакруа и старого голландца, а за ними отбыли и две другие машины, увозя следственного судью и адвоката, Мегрэ несколько минут постоял на улице с чувством странной растерянности. Форлакруа сидел в тюрьме. Его дочь Лиз помещена в клинику. Перед отъездом следственный судья не забыл опечатать дом. Уехал довольный, будто какой-то трофей увозил. Теперь дело было в его руках! В своем кабинете во Дворце правосудия в Ля-Рош-сюр-Йон он приступит к допросам, очным ставкам…

– Ну-ну! – проворчал Мегрэ, заходя в ресторанчик.

Почему он чувствовал себя так, словно чем-то замарался? Разве все не шло должным образом, как обычно? И что это за нелепое чувство зависти?

– Шеф, что теперь будем делать?

– Где список, который я тебе продиктовал?

Дидин с мужем… Марсель Эро… Тереза… Альбер Форлакруа…

– С чего начнем?

Комиссар начал с того, что сел играть в карты.

– Скажите-ка, а тут всегда так трусят?

– Только когда козыри… А в Париже?

– По-разному… Восьмерка.

Когда хозяин в очередной раз подсчитывал очки, Мегрэ вытащил карандаш, записную книжку и, изменив своей привычке никогда ничего не записывать, набросал несколько слов. Он так сильно давил на бумагу, что в конце концов сломал грифель.

«Доктор Жанен приехал в Л’Эгийон во вторник, между четырьмя с четвертью и половиной пятого вечера».

Первый достоверный факт, как сказал бы Ксавье Гишар. Что еще? Следовало бы добавить, что в тот же вечер этот самый Жанен был убит в доме судьи. Но это уже не было достоверным фактом. Судмедэксперт, обследовавший тело через три дня, не смог с точностью определить время смерти. И не было никаких доказательств…

«В среду утром труп Жанена лежал на полу в кладовке для фруктов, в доме судьи».

– Козыри червей… Берете? – спросил комиссара хозяин, удивленно глядя в его большие отсутствующие глаза.

– Пусть будут черви!.. Кто играет?

Хозяин, не желая выказывать неуважения, ограничился традиционным:

– Болван, который спрашивает…

Мегрэ то и дело поглядывал на свой блокнот, где были записаны две коротенькие фразы – единственные достоверные факты во всем деле.

Слышно было, как Межа под лестницей разговаривает по телефону. Почему-то, говоря в аппарат, он произносил слова ужасным фальцетом.

– И?

– Врач перечитал свой отчет. Судя по содержимому желудка, убитый плотно пообедал и неплохо выпил…

Межа не понимал, почему Мегрэ так обрадовался, что вдруг резко откинулся на спинку стула, чуть не упал и вынужден был схватиться за столешницу.

– Скажите, пожалуйста, – пробормотал комиссар, изучая свои карты, – он плотно пообедал, разбойник эдакий!

Не бог весть что, конечно. И все же… Жанен не ел в портовой гостинице, не ел в кафе напротив, а других заведений в Л’Эгийоне не было.

– Терц…

– Какая карта?

– Король… Кстати, а у сына Форлакруа разве грузовичка не имеется?

– Имеется, но он уже две недели как в ремонте.

Никто не заявлял о том, что подвозил Жанена куда бы то ни было. Значит, если он поел…

– Межа, беги к мяснику… Скажите, хозяин, в городке только один мясник?

– Да, и он забивает скотину только раз в неделю…

– Спроси, не покупали ли у него крупный кусок мяса во вторник, между двумя и четырьмя часами?

– Кто?

– Неважно кто…

Межа натянул пальто и со вздохом удалился. Открылась и закрылась дверь, впуская в зал струю холодного воздуха. Тереза вязала, сев поближе к огню. Едва закрывшись, дверь приотворилась снова. Это опять был Межа, делавший комиссару таинственные знаки.

– Что стряслось?

– Шеф, можно на пару слов?

– Погоди… Козырь! Старший треф!.. А вот мой бубновый туз вам не достанется. Вам крышка, господа…

И спросил, поворачиваясь к Межа:

– Что там?

– Дидин на улице стоит… Просит вас пойти с ней… Как будто очень срочно…

– Тереза, подай-ка мне пальто и шляпу. А ты садись на мое место…

Перед тем как выйти на улицу, Мегрэ раскурил трубку. Стояла кромешная тьма. Было очень холодно. Светилось лишь несколько огней да покрытая прозрачными рекламными плакатами витрина бакалейной лавки. Маленькая фигурка Дидин буквально повисла на комиссаре.

– Идемте! Только не вместе… Идите за мной чуть поодаль, чтобы никто не догадался, что я вас веду…

В одной руке она несла полупустой мешок, в другой – небольшой серп, из тех, которыми обычно режут траву для кроликов. Вскоре они прошли мимо дома Альбера Форлакруа, и стоявший на вахте жандарм по-военному отдал комиссару честь.

Время от времени Дидин оборачивалась, чтобы убедиться, что Мегрэ идет за ней. И вдруг она исчезла, словно проглоченная черной дырой, образовавшейся между двумя домами. Комиссар последовал за ней, прямо в темноту. До его руки дотронулась маленькая ледяная ручка.

– Осторожно! Тут стальные тросы…

Днем это место вряд ли выглядело таким таинственным. Но в темноте, следуя за старой сухонькой ведьмой с серпиком и мешочком в руках, Мегрэ никак не мог сориентироваться. Он споткнулся о гору устричных раковин, затем в нос ему ударил сильный и неприятный запах протухшего мусора.

– Шагайте… Здесь проволочная сетка…

Мерзлые кочаны капусты. Они посреди огорода, за домом. Справа и слева тоже были огороды, разделенные заборами из старой проволоки. Неподалеку зашевелилось что-то живое. Кролики в крольчатнике.

– Я пришла нарезать травы для кроликов… – тихо сказала Дидин, вновь устремляясь вперед.

По сути дела, весь городок состоял из одного ряда домов, вытянувшихся вдоль главной улицы. За домами начинались огороды, а позади них был прорыт ров, заполнявшийся морской водой во время прилива. Потом – бесконечные болота.

– Тише… Теперь лучше не разговаривать… Смотрите под ноги…

Она не выпускала его руки. Через несколько мгновений они уже почти бежали вдоль покрытого белой известью забора. Мегрэ увидел слегка мерцающее слуховое оконце и рядом с ним чей-то силуэт. Он узнал таможенника. Старик прижал палец к губам.

Трудно было сказать, что ожидал увидеть Мегрэ. Но, во всяком случае, не ту сцену, что предстала его глазам, когда он заглянул в окошко – сцену тихую, неподвижную, напоминавшую лубочную картинку из тех, что десятилетиями висят на стенах в крестьянских домах, глядя, как одно поколение сменяется другим.

Жюстен Уло отошел, уступив комиссару место у оконца. Оно оказалось настолько низко, что ему пришлось нагнуться. Первое, что он увидел за стеклом, – стоявший на бочке фонарь, ливший в помещение желтоватый свет.

Мегрэ уже понял, что они находятся прямо за домом Альбера Форлакруа. Он заглядывал в небольшой сарай – такие повсеместно располагаются на задворках крестьянских домов. В них обычно сносятся всевозможные пустые бочки, котелки, старые ржавые инструменты, мешки, корзины, бутылки…

В маленькой печке, где, должно быть, готовилась еда для скотины, а под Рождество наверняка жарили свинину, горело несколько поленьев.

Перед печкой сидели двое: один на ящике, другой на перевернутой корзине. Оба были в резиновых сапогах с отворотами у колен, которые у Мегрэ неизменно ассоциировались с тремя мушкетерами.

Оба сильные, высокие, молодые. Два великана в странных одеяниях. Нет, на них была все та же традиционная одежда разводчиков мидий, но в тусклом освещении казалось, что эти два парня сошли со старинной музейной картины.

Один вынимал из кармана сигарету и протягивал второму. Тот тянулся к печке за угольком.

Они разговаривали. Было видно, как шевелятся их губы, но услышать, к сожалению, ничего не удавалось.

Первый молодой человек, тот, что вынул из кармана сигарету и сейчас доставал вторую для себя, был Альбером Форлакруа. Второй, сидевший совсем рядом с печкой, был Марселем Эро, которого Мегрэ узнал с большим трудом – так он зарос светлой многодневной щетиной.

Дидин, прижавшись к комиссару в попытке тоже заглянуть в окошко, прошептала:

– Когда я в первый раз их увидела, они уже сидели вот так не меньше часа. Как раз темнеть начинало. Сын Форлакруа ненадолго выходил за картошкой…

Мегрэ не понял, при чем здесь картошка; упоминание о ней показалось ему нелепым.

– Я не хотела заходить в кафе… Все старалась тихонько поскрестись вам в окошко, но вы играли в карты и не обратили внимания…

Какова мышка! Не достучавшись, она просеменила домой и отправила мужа сторожить!

Интересно, а когда она пошла за травой для своих кроликов, случайно ли оказалась на задворках дома Форлакруа? И если не случайно, то о чем думала, когда пробиралась сюда? Впрочем, не в этом дело. Ее муж отошел на два-три шага и терпеливо ждал.

– Я так и думала, что он вернется, – прошептала Дидин.

– И что встретится с Альбером Форлакруа?

– Тише…

Мегрэ не умел говорить шепотом, поэтому предпочел замолчать.

– Вы их арестуете? Обоих? – прошептала она.

Он не ответил. Не шевельнулся. За спинами у них через равные промежутки загорался маяк на косе Бален, освещая небо своим прожектором, где-то в болотах мычала корова. В портовой гостинице наверняка еще продолжалась партия в пикет, а Тереза с беспокойством спрашивала себя, куда подевался комиссар.

Что же касается этих молодых людей… До сих пор комиссар не замечал, насколько они похожи внешне. Одинаковый образ жизни, соленая вода, морские брызги и ветер придали их коже ровный темно-розовый оттенок, волосы у обоих выцвели…

Оба были массивными и тяжелыми, как все люди, которым изо дня в день приходится бороться с силами природы.

Они курили. Вели неспешную беседу. Глаза их неподвижно смотрели на огонь, и когда Марсель поднялся, чтобы обломком кочерги поворошить что-то в золе, на лице у него отразилась простая, беспечная радость.

Он сказал несколько слов своему товарищу, тот встал и вышел через низенькую дверь. Ему даже пришлось нагнуться. Когда он вернулся, в руках у него было два стакана, которые он наполнил из бочки в углу.

Белое вино! Никогда в жизни Мегрэ так не хотелось белого вина – настолько вкусным оно ему показалось в этот момент. А картошка… Оказывается, картошка там действительно имелась.

На Мегрэ нахлынули детские воспоминания, картинки из книжек Фенимора Купера и Жюля Верна. Он находился во Франции, в самом сердце французской деревни. И в то же время был очень далеко. Эти два молодых человека легко могли оказаться трапперами[13] или выжившими после кораблекрушения моряками на необитаемом острове. Их рабочая одежда была вне времени. А неопрятная густая борода Марселя лишь усиливала сходство.

Своей железкой он вытаскивал из золы черные раскаленные картофелины, и их горячая кожура трескалась под его пальцами, являя желтую дымящуюся мякоть, в которую он тут же вонзал зубы.

В этот момент его товарищ поднялся. Почти касаясь головой потолка, он вынул нож из кармана и срезал две копченые колбасы, висевшие над печкой.

– Что они там делают? – прошептала на ухо Дидин.

Мегрэ снова промолчал. Многое бы он отдал, чтобы разделить этот скромный ужин, попробовать эту запеченную в золе картошку, гладкую от времени копченую колбасу, это вино, казавшееся таким вкусным и прохладным!

Как странно было смотреть на невозмутимый покой и непринужденность этих двух здоровяков, которые и не подозревали, что кто-то следит за каждым их жестом и пытается понять их разговор по движению губ!

О чем они говорили? Одно было ясно: они полностью доверяют друг другу и уверены в самих себе. Оба сидели почти на корточках и ели, нарезая колбасу каждый своим ножиком, как едят крестьяне и моряки. Говорили степенно, не торопясь. Время от времени то один, то другой произносил короткую фразу, после чего оба надолго замолкали.

– Вы их не арестуете?

Мегрэ вздрогнул. Что-то терлось о его ногу. Это оказалась всего лишь собака какой-то охотничьей породы, совсем щенок. Видно, сбежал из соседского домика и теперь ласкается к людям.

– Жюстен!.. – позвала Дидин.

Она указала ему на собаку, которая могла тявкнуть в любой момент. Таможенник взял щенка на руки и куда-то с ним удалился.

А между тем никакого веселья по другую сторону окошка Мегрэ тоже не наблюдал. Напряженности не было, но и радости тоже. Только тяжелое невозмутимое спокойствие. Альбер поднялся, чтобы срезать еще колбасы, и в какой-то момент, когда он повернулся к оконцу, Мегрэ показалось, что его заметили. Но нет…

Наконец, они наелись, вытерли губы, снова закурили. Эро зевнул. Сколько дней ему не удавалось нормально выспаться с тех пор, как жандармы начали за ним охоту? Он поковырялся кончиком ножа в зубах и прислонился затылком к стене.

Форлакруа снова вышел. На этот раз его не было так долго, что Мегрэ забеспокоился. Потом Альбер вернулся, толкнув дверь ногой. Руки его были заняты. На голове он нес сложенный пополам матрац, под мышками – одеяло и подушку. Марсель встал, чтобы помочь. Даже проявил неожиданную чистоплотность: перед тем как разложить матрац, он принес из угла старую метлу и немного подмел утоптанную землю, которая была в этом сарае полом.

Вернулся таможенник, куда-то девавший собаку, и терпеливо остановился неподалеку.

– Вы их не арестуете? – в третий раз спросила подрагивавшая Дидин.

Эро снял куртку из вощеной ткани и сел на землю, чтобы стянуть сапоги. Сняв носки, принялся растирать распухшие ноги. Альбер что-то спросил. Предлагал горячей воды, чтобы вымыть ноги? Мегрэ мог бы поклясться, что так и есть. Марсель еще раз потянулся и, наконец, лег на матрац, испустив такой длинный и глубокий вздох, что, казалось, его было слышно даже на улице.

Альбер Форлакруа взял фонарь, оглядел сарай и нахмурился, увидев оконце. Забыл?.. Нет! Просто в очередной раз убедился, что оно выходит на болота и никого там оказаться не может.

Странный жест – увесистый, но добродушный шлепок по спутанной шевелюре товарища… Огромный, тяжелый, с фонарем в вытянутой руке, он вышел и закрыл за собой дверь.

– Как отсюда можно выбраться? – спросил Мегрэ, отводя Дидин в сторонку.

Она молча указала ему на низкую ограду, окружавшую двор дома Форлакруа.

Тогда комиссар, оставив таможенника сторожить, пробрался обратно, через разбросанные устричные раковины, мусорные ящики, бутылочные осколки; оставив Дидин на улице, он направился в жандармерию.

Мегрэ привел с собой жандарма и поставил его на место Уло. Снова оказавшись на улице, комиссар обнаружил, что Дидин дожидается там, где он ее оставил, по-прежнему с серпиком и мешочком в руках.

– И что вы на это скажете? Похоже, без старой Дидин… Сколько жандармов вы пустили на его розыски, а? Тоже мне, жандармы!..

Она презрительно рассмеялась.

– Но нет, нам трудно навестить старуху, а ведь я могла бы…

– Возвращайтесь к себе, – посоветовал комиссар. – Сегодня вечером… или завтра…

– Или под следующее Рождество! – Дидин не строила себе иллюзий. – Идем, Жюстен. Готова побиться об заклад, они придумают что-нибудь, лишь бы оставить этих двоих на свободе…

Жандарм, стороживший дом Альбера Форлакруа со стороны улицы, уже не прятался в тени, а сразу пошел навстречу комиссару.

– Он вышел? – спросил Мегрэ.

– Смотрите… Видите силуэт под третьим фонарем? Это он. Как раз в кафе заходит…

Несколько минут спустя комиссар входил следом все в тот же ресторанчик у портовой гостиницы. Там играли очередную партию в пикет. Межа, как и следовало ожидать, яростно спорил по поводу каждого хода.

– Говорю вам, когда вы сбрасываете… Комиссар, наконец-то! Скажите, если я иду с червей, значит…

Альбер Форлакруа в полном одиночестве сидел за длинным столом, где уместилось бы и десять человек. Краем глаза он следил за игрой. Тереза поставила перед ним стакан с белым вином, но Альбер не торопился его пить.

– Черт возьми! – проворчал Мегрэ, вспоминая вино, нацеженное из бочки, запеченную в углях картошку и колбасу.

– Шеф, вам уступить место?

– Нет пока… Продолжай.

Комиссар не снял пальто. Он ощупывал карманы, то и дело поглядывая на молодого человека, вытянувшего вперед свои огромные ноги.

Был ли он в форме? Хватит ли ему смелости? Ведь если он сейчас начнет, придется идти до конца, чего бы это ни стоило. Часы на стене по-прежнему стояли. Мегрэ сверился со своими карманными. Семь часов. Тереза накрывала на столы.

Поесть сначала? Или…

– Тереза, налей-ка мне белого! – попросил комиссар.

Да, этому вину далеко было до того, которое так смаковали те двое!

Альбер Форлакруа задумчиво следил за Мегрэ глазами.

– Скажи-ка, Межа…

– Да, шеф… Черт! Забыл сказать – у меня терц…

– И какой!

– Что там с мясником?

– Он только что заходил. Я у него спрашивал… Говорит, что не помнит такого. Что если бы кто-то сделал в тот день большой заказ, он бы обязательно запомнил…

Комиссар все ходил кругами, похлопывая себя по бокам. Спустился по двум ступеням, отделявшим зал от кухни, приподнял крышку над булькающей кастрюлей.

– Хозяюшка, что вы нам сегодня приготовили?

– Телячью печенку а-ля буржуаз. Надеюсь, вы это любите? Как-то не догадалась, надо было вас спросить…

Возможно, это и помогло ему принять решение. Он терпеть не мог печенку ни в каком виде.

– Вот что, Межа… Когда закончишь партию, зайди в мэрию. Там печка еще топится?

– Только что топилась…

Наконец Мегрэ остановился напротив Альбера Форлакруа.

– Не хотите ли немного побеседовать со мной? Не здесь… В моем кабинете. Вы поужинали, я надеюсь?

Альбер молча поднялся.

– Тогда идемте.

И оба ушли в ночь.

Глава 9

«Старая песенка»

Лукасу, Жанвье и любому другому служащему с набережной Орфевр хватило бы одного взгляда, брошенного на Мегрэ, чтобы понять, в чем дело. Такая знакомая, такая говорящая спина комиссара! Она сутулилась? Горбились плечи? Достаточно было показаться этой спине в коридорах здания криминальной полиции, достаточно было Мегрэ молча препроводить в кабинет какого-то человека, и инспекторы понимающе переглядывались: «Хм!.. А вот и главный свидетель пожаловал».

А спустя два-три часа они привычно встречали официанта из соседнего ресторана «Дофин», который нес бутерброды и пиво.

Здесь, в Л’Эгийоне, некому было наблюдать за Мегрэ и его спутником, идущими по улице.

– Вы не подождете минутку?

Комиссар зашел в полную странных запахов маленькую бакалейную лавку, чтобы купить серый табак и спички.

– И дайте еще пачку синих сигарет… Две пачки!

В уголке он заметил конфеты, которые больше всего любил в детстве – забытые, почти засохшие. Купить не решился. По дороге Альбер Форлакруа упорно молчал, стараясь казаться спокойным и непринужденным.

Ворота, двор мэрии – и волна тепла в кабинете: печка так и светилась красным в темноте.

– Входите, Форлакруа. Располагайтесь.

Мегрэ зажег свет, снял шляпу и пальто, подбросил в печку пару поленьев, сделал два-три шага по комнате; на лице его время от времени мелькала озабоченность. Он ходил по кабинету, бесцельно заглядывал то в один угол, то в другой, переставлял вещи с места на место, курил, ворчал, будто ждал чего-то, а оно никак не приходило.

Этим «что-то» была потребность почувствовать себя «в своей тарелке». Так говорил сам комиссар, чтобы не употреблять высокопарное слово «вдохновение».

– Садитесь. Можете курить…

Мегрэ дождался, пока Форлакруа, по привычке деревенских жителей, вынет из кармана одну сигарету вместо целой пачки – он держал ее в куртке открытой и вынимал сигареты по одной, – протянул ему зажженную спичку, хотел сесть и вдруг вспомнил о слуховом оконце; посмотрел в окно, выходящее на улицу, попытался закрыть ставни, но не смог распахнуть окно, поэтому ограничился тем, что опустил пыльные шторы.

– Ну что ж! – вздохнул комиссар, наконец усаживаясь с видимым удовольствием. – Что скажете, Форлакруа?

Начиналась «старая песенка», как говаривали на набережной Орфевр. Альбер держался настороженно. Немного откинувшись назад, так как слишком длинные ноги мешали ему удобно устроиться на стуле, он наблюдал за комиссаром и даже не скрывал своей враждебности.

– Это вы вызвали мою мать? – спросил он, немного помолчав.

Значит, он видел или как она выходила из машины, или как садилась обратно. Значит, видел и голландца Горация Ван Усшена.

– Показания вашей матери были совершенно необходимы, – ответил Мегрэ. – Она сейчас в Ля-Рош-сюр-Йон. И пробудет там несколько дней. Может, повидаетесь с ней?

Пристально глядя на молодого человека, комиссар тем временем думал: «Ты, мальчик мой, насколько ненавидишь отца (или того, кто считается твоим отцом), настолько же безотчетно боготворишь мать…»

И вдруг, без всякого перехода:

– Во время вашей последней встречи она подтвердила, что Форлакруа вам не отец, верно?

– И без того знал! – проворчал Альбер, уставившись на собственные сапоги.

– Готов побиться об заклад, что знали давно… Так-так! И в каком возрасте вы сделали это открытие? Болезненный был опыт, верно?

– Наоборот!

– Вы ненавидели судью Форлакруа еще до того, как узнали, что он вам не отец?

– Я его не любил!

Этот парень был очень осторожен. Взвешивал каждое слово не хуже крестьянина на рынке и, каковы бы ни были его чувства, всеми силами старался не вспылить. Видно, знал за собой склонность к приступам безудержного гнева.

– Так сколько вам было лет, когда…

– Около шестнадцати. Я учился в лицее в Лусоне. Меня забрали домой на несколько дней… Отец, то есть Форлакруа, пригласил из Парижа знаменитого врача. Я сначала подумал, что для сестры, но оказалось, что и для меня тоже…

– Сестра тогда уже была… необычной?

– Не такой, как другие.

– А вы?

Альбер вздрогнул и взглянул комиссару в глаза:

– Никто никогда не считал меня ненормальным. В лицее я учился на «отлично». Врач осматривал меня несколько часов, брал какие-то мазки, анализы… Судья стоял у него за спиной, волновался, был очень возбужден, говорил что-то, чего я не понимал… Вернее, он говорил о группах крови: первая, вторая… Много дней он с нетерпением ждал результатов анализов, и когда наконец пришли документы со штампом какой-то парижской лаборатории, он взглянул на меня холодно и еще холоднее улыбнулся, будто какая-то тяжесть вдруг свалилась у него с плеч…

Альбер говорил медленно, взвешивая каждое слово:

– Я стал расспрашивать старших ребят в лицее… Узнал, что у ребенка обязательно должна быть та же группа крови, что и у родителя. И что в некоторых странах суды даже рассматривают группу крови как доказательство отцовства. Так вот, у меня оказалась не такая группа крови, как у судьи…

Он почти торжествовал, когда говорил это.

– Я думал сбежать из дома, но у меня не было денег. Хотел переехать к матери, но не знал, где она живет, а судья отказывался даже упоминать ее имя. Я продолжил учиться. Отслужил в армии. Когда закончил службу, решил жить так, как живут все местные жители…

– Ваш характер и темперамент побуждали вас заняться грубым физическим трудом, верно? Но скажите мне вот что: зачем оставаться в том же городке, где живет судья?

– Из-за сестры. Я снял дом и стал разводить мидий… Потом пошел к судье и попросил его отпустить сестру ко мне…

– И он, конечно, отказался!

– Почему «конечно»?

Альбер бросил на комиссара подозрительный взгляд.

– Потому что судья, насколько я понял, души в дочке не чает!

– А может, ненавидит! – процедил Альбер сквозь зубы.

– Вы думаете?

– Меня-то он ненавидел…

Он вдруг поднялся:

– Какое отношение это имеет к вашему расследованию? Хотели меня разговорить, так, что ли?

Он пошарил рукой в кармане, однако не нашел сигарет в опустевшей пачке. Тогда Мегрэ протянул ему новую, специально для этого купленную.

– Садитесь-ка, Форлакруа…

– Это правда, что судья признался?

– В чем именно?

– Вы прекрасно знаете, о чем я.

– Он признался в давнем преступлении… Много лет назад, еще в Версале, он застал вашу мать с другим мужчиной и убил его…

– А!

– Скажите, Форлакруа…

Молчание. Тяжелый взгляд на Мегрэ.

– Вы были дружны с Марселем Эро?

Снова молчание. Мэр, согласно установившейся традиции, оставил несколько бутылок вина на столе, и комиссар налил себе выпить.

– Какая разница?

– Никакой. Почти никакой, конечно… Вы приблизительно одного возраста… Он тоже разводит мидий… Вам наверняка часто приходилось встречаться в море, на танцах, например. Я говорю о тех временах, когда он еще не лазил в окно к вашей сестре.

– Да, мы были друзьями…

– Вы жили один, верно? К слову сказать, какое необычное стремление к одиночеству, в вашем-то возрасте! Дом у вас большой…

– Каждый день ко мне приходит женщина, она убирает…

– Я знаю. А кухня?.. Не будете же вы утверждать, что сами себе готовите?

Альбер Форлакруа мрачнел все больше, не понимая, куда клонит комиссар.

– Бывает… Я не гурман, знаете ли… Кусок ветчины, яйца… Сотня мидий перед обедом… Иногда хожу поесть в гостиницу «Порт»…

– Любопытно…

– Что любопытно?

– Ничего… Вы такой, какой есть! Короче говоря, вы живете в Л’Эгийоне отшельником… Вам никогда не приходило в голову жениться?

– Нет.

– А вашему другу Эро?

– Он мне не друг.

– Уже не друг, так ведь? Одним словом, вы рассорились, когда по деревне пошел слух, что он проводит ночи в спальне вашей сестры?

Тревога Форлакруа росла на глазах. В начале разговора, несмотря на свою подозрительность, он не придавал слишком большого значения расспросам Мегрэ. Теперь же он вдруг почувствовал, будто со всех сторон его оплетают тонкие, натянутые, как струны, нити. Чего добивается комиссар? А тот тем временем наливал ему вина, пододвигал пачку сигарет.

– Пейте… Курите… Располагайтесь удобнее… Возможно, нам придется провести здесь какое-то время.

Тогда Альбер Форлакруа поклялся себе (и эта мысль ясно читалась у него на лице): «Я не скажу больше ни слова! Не буду отвечать ни на какие вопросы!»

Мегрэ прошелся по комнате, долго и задумчиво разглядывал бюст Республики.

– Вы не голодны?

– Нет!

– Уже поужинали? А я вот голоден как волк, жаль, не догадался захватить с собой несколько картофелин…

Да! Давай! Вздрагивай, дружище! Ты чертовски хладнокровен, это все уже поняли.

– Итак, вы и Эро, можно сказать, два первых парня на деревне – при вашей-то внешности. Девушки, наверное, вам проходу не дают…

– Мне нет дела до девушек.

– А вот о Марселе такого не скажешь! Даже ребенка сделал! Когда вы узнали, что он спит с вашей сестрой, вы, конечно, пришли в ярость. Не понимаю, как это обошлось такой малой кровью…

– Мы подрались.

– И не один раз, полагаю? Ведь он продолжал… Очень неприятно, конечно. Я плохо его знаю, но вы-то уж точно знаете его намного лучше… Вам не кажется, что Марсель действительно был влюблен в вашу сестру?

– Не знаю.

– Некоторые именно так и считают, между прочим. Поговаривают, что он даже собирался на ней жениться, и с судьей условился… В таком случае вы могли бы помириться, разве нет? Он стал бы вашим зятем. Все-таки очень жаль, что он сбежал, это говорит не в его пользу… Должен признаться, у меня имеется приказ на его арест. Если он не виноват, зачем же было вот так исчезать и скрываться несколько дней на болотах?

Альбер курил одну сигарету за другой. Иногда под окнами раздавались тяжелые шаги – это деревенские жители шли в кафе, чтобы сыграть партию-другую.

А «старая песенка» продолжалась. Время от времени, отворачиваясь от собеседника, Мегрэ замирал с выражением растерянности на лице. Много людей пришлось ему допросить за свою жизнь, самых разных… Озлобленных, хитрецов, ловкачей, изводивших его не хуже, чем он их.

Самый знаменитый его допрос на набережной Орфевр длился двадцать семь часов. Их было трое, сменявших друг друга, чтобы не дать подозреваемому расслабиться ни на секунду.

Но никогда прежде комиссару не случалось работать с такой тяжелой, такой инертной массой, как Альбер Форлакруа.

– Марсель ведь единственный ребенок в семье, верно? А мать овдовела?.. У нее есть какие-нибудь сбережения? Спрашиваю потому, что если его признают виновным, то жизнь бедной женщины…

– О ней можете не беспокоиться. Она побогаче будет, чем многие здешние жители…

– Тем лучше! Поскольку, чем дольше я думаю… Слушайте-ка! Хотите, я вам расскажу, только между нами, что произошло на самом деле? Секундочку, мне нужно позвонить… Чуть не забыл, вот была бы неприятность! Алло, мадемуазель… Это я, да… Мой долг – коробка шоколада… Ах да, совсем запамятовал! Вы предпочитаете засахаренные каштаны! Одним словом, долг мой растет… Я знаю, что вы уже закрыты. И все-таки не согласитесь ли вы связать меня с Нантом?.. Да, с оперативной бригадой… Спасибо, мадемуазель.

Отлично! Нельзя было ослаблять с таким трудом сплетенную тонкую паутинку. Форлакруа нужно было держать в постоянном напряжении.

– Сначала он, конечно, просто хотел развлечься, что вполне объяснимо в его возрасте. Для него не имело значения, что ваша сестра отличается от остальных. А потом он влюбился. Начал подумывать о том, чтобы жениться… Он не делился с вами своими планами?

– Мы с ним не разговаривали!

– Я и забыл! Но раз уж он встретился с вашим отцом, то вполне мог повидаться и с вами: объяснить, что все не так, как вы думаете, что у него серьезные намерения. Что ж! Если вы утверждаете, что он этого не сделал… Алло!.. Да!.. Мегрэ на проводе… Вот что… Я бы хотел, чтобы вы мне оказали одну услугу… У вас есть адрес горничной Жанена?.. Отлично! Слушайте. Это не совсем по протоколу, но… Мне нужно, чтобы она сама согласилась, по доброй воле, иначе придется ждать завтрашнего дня и следственного судью… Я хочу, чтобы вы привезли ее сюда… Да, прямо сегодня. Тут всего двадцать километров… Где?.. Скорее всего, в мэрии… Нет! Не надо ей ничего говорить… Спасибо!

Комиссар повесил трубку и повернулся к Альберу с самым любезным видом.

– Прошу прощения… Пустая формальность, совершенно вылетело из головы… Представим, что жандармы вот-вот схватят Эро. Должны же его когда-нибудь найти, в конце концов! Болота – это все-таки не пустыня… Я как раз подхожу к своей главной мысли… Марсель собирается жениться. Мать наверняка отговаривает его от женитьбы на сумасшедшей девушке. Он, несмотря на всю свою любовь, тоже несколько обеспокоен…

Конечно, в кабинете было очень жарко, печка так и гудела. Но только ли из-за жары на лбу Форлакруа выступили капельки пота?

– Он вспоминает о своем старом приятеле, товарище по службе, с которым они вместе плавали на «Мстителе». Тот живет в Нанте, занимается врачебной практикой. Марсель отправляется к нему… Спрашивает совета… Жанен ничего не может сказать, не осмотрев девушку. Они решают, что доктор приедет в Л’Эгийон взглянуть на Лиз.

Альбер раздавил каблуком сигарету и закурил следующую.

– Согласитесь, это вполне объяснимо с психологической точки зрения. Конечно, я не так хорошо знаю вашего бывшего друга Эро… Но он прежде всего крестьянин, а значит, осторожен от природы. Он готов жениться, но все-таки хочет убедиться в том, что его будущая жена не совершенно безумна… Как вы думаете?

– Не знаю! – сухо сказал Альбер.

– Допивайте вино. До сих пор не проголодались? Мне кажется… Возможно, я ошибаюсь… Но мне кажется, что Марсель не решился поговорить с вашим отцом. Грубо говоря, судья отдает за него свою дочь, но отдает такой, какая она есть… Будем откровенны: если бы девушка была здоровой, нормальной, то вряд ли он выдал бы ее за заводчика мидий.

И тут Мегрэ стал пошлым, грубовато засмеялся, как путешествующий торговец, коммивояжер, рассказывающий сальные истории случайным попутчикам:

– Представьте себе, как наш Эро заявился бы к судье и брякнул: «Договорились! Очень мило с вашей стороны. Я беру вашу дочь, но при условии, что она пройдет предварительную экспертизу…»

Полный ненависти взгляд Альбера. Комиссар притворился, что не заметил.

– Значит, нужно провести осмотр девушки так, чтобы судья ничего не знал. Думаю, именно поэтому решено было назначить посещение на вторник, ведь каждый вечер по вторникам Форлакруа несколько часов кряду проводит в своей библиотеке, за закрытыми дверями, в обществе своих друзей и их жен… Они громко разговаривают. Пьют вино. Смеются. Никто не узнает, что происходит наверху. Вот только одно не дает мне покоя, Альбер… Не возражаете, если я буду вас так называть? Да, кое-что не дает мне покоя… Я понимаю, что Жанен у нас большой оригинал, прямо скажем, сумасброд. Но все-таки есть правила, которым любой врач следует неукоснительно. Давайте вместе проследим, как развивались события, и вы согласитесь со мной: что-то здесь не вяжется…

Комиссару тоже было жарко, он вытер лоб. В этот момент он подумал о том, какая тяжелая работа у актера мюзик-холла, например. Ведь ему нужно на протяжении стольких минут, чего бы это ни стоило, удерживать интерес зрителей и не позволять рассеяться их вниманию…

Перед ним был всего один человек. Но что за неблагодарная публика! Из тех, которые заранее заявляют: «Очень глупо! Меня не проведешь!»

– Слушайте же, дружище мой Форлакруа… Жанен выходит из автобуса. Наверное, Эро назначил ему встречу неподалеку от портовой гостиницы – он ведь не хочет, чтобы кто-то знал об этом посещении. Зачем Жанену было заходить в кафе и заказывать себе ужин на вечер?.. Потом он выходит, встречается с Марселем. К Форлакруа идти пока рано, гости к судье еще не прибыли. Следовательно, до девяти вечера девушку осмотреть невозможно… Скажите-ка, что двое мужчин, Марсель и Жанен, могли делать все это время? Тогда шел дождь. Не представляю, чтобы они бродили в темноте несколько часов кряду, при этом делая все возможное, чтобы в Л’Эгийоне их никто не заметил… К тому же они поели! Жанен, по крайней мере, точно поел, этому есть доказательства (говорю вам по секрету, это все-таки тайна следствия): когда производили вскрытие, в желудке у него обнаружили остатки плотного обеда… Где же они могли так наесться, а?

И Мегрэ, все это время расхаживавший по кабинету, на секунду остановился около Форлакруа, чтобы звонко шлепнуть его по плечу:

– И это еще не все, старина!.. Вот в дом судьи прибывают гости. Бренеоль, его жена, дочь, потом супруги Марсак. Время пришло… Но надо каким-то образом добраться до Лиз – она, как обычно, у себя в комнате, на втором этаже. Марселю, конечно, не впервой, он привык залезать к ней на балкон… Но вот я себя спрашиваю, неужели доктор Жанен, при всей своей оригинальности, тоже полез на второй этаж через балкон? Впрочем, других вариантов нет… А Эро? Полез ли он с ним? Нельзя забывать, что к полуночи, по всей видимости, дело уже было кончено, вы сами привели веские доказательства…

– Я?

– А как же, старина? Забыли ваши собственные показания? Кстати, судья их подтвердил, все вместе и каждое в отдельности. Когда он поднялся на второй этаж, проводив гостей, то есть около полуночи, он увидел, что вы сидите на последней ступеньке лестницы…

Молчание. Еще одна трубка. Еще угля в печку.

– Кстати, а почему, разорвав отношения с судьей, вы оставили у себя ключ от его дома?

– Чтобы навещать сестру…

– А тем вечером вы ее видели?

– Нет!

– И ничего не слышали, верно? Никаких звуков ни из ее спальни, ни из кладовки? А ведь вы сидели, чуть ли не прислонившись к двери этой кладовки!.. Вот я и говорю, что к полуночи уже все было кончено…

Мегрэ большими глотками выпил бокал вина, вытер губы.

– Может показаться, что это полностью снимает подозрения с судьи Форлакруа, но я не стал бы торопиться… Сколько времени вы пробыли в доме, дожидаясь ухода гостей? Не очень долго, полагаю? Вы ведь знаете, во сколько они обычно уходят?

– Минут пять-десять…

– Минут пять-десять… Итак, они играли в бридж. В бридже всегда есть выходящий… Форлакруа, например, мог оказаться выходящим. В этом случае он еще задолго до полуночи вполне мог подняться на второй этаж – убедиться, что все спокойно. И тут он в собственном доме натыкается на незнакомого мужчину. Под рукой оказывается молоток. Он бьет…

– Куда вы клоните? – спросил Альбер Форлакруа.

– Да никуда… Так, рассуждаем. Я очень давно хотел поговорить с вами, обсудить все это… Возникает вопрос: Марсель Эро попал в дом одновременно с доктором или нет?

– Вы меня спрашиваете?

– Бог ты мой, нет, конечно! Вам-то откуда знать? Может, он зашел в комнату вместе с доктором и присутствовал при осмотре девушки. Может быть, просто предупредил Лиз об этом визите. Ведь между приступами она вела себя почти как нормальная, все понимала… Видите, старина, существует множество гипотез, и все они в той или иной степени правдоподобны. Итак, если Эро зашел вместе с доктором, что вполне вероятно, они могли внезапно поссориться… Например, Жанен заявляет: «Вы не можете жениться на этой девушке». А Марсель любит ее! Да, он просил совета. Но вдруг, услышав правду в глаза… С другой стороны, даже ваша сестра могла бы…

– Вы думаете, моя сестра была бы способна…

– Успокойтесь! Повторяю, мы просто рассуждаем! Перебираем все возможности. Жанен осматривает ее, задает подробные и не всегда приличные вопросы, которые врачи считают себя вправе задавать… У девушки начинается приступ. Или просто она пугается, что этот человек помешает им с Марселем пожениться…

Уф! Щеки у комиссара раскраснелись, глаза горели.

– Вот почему мне так интересно знать, был Эро в доме или ждал снаружи. Конечно, бегство делает его главным подозреваемым. Люди не прячутся, когда им нечего скрывать. Вот только если…

Мегрэ сделал вид, что глубоко задумался, и снова похлопал собеседника по плечу:

– М-да! Ему придется ответить на много вопросов, когда мы его все-таки поймаем… Допустим, он остался снаружи. Ждет. Его приятель все не возвращается. Поздно ночью он лезет в окно, проникает в кладовку и видит труп доктора… Эро решает, что его убила Лиз. Начинается расследование. Он боится, как бы не заподозрили любимую девушку. Чтобы отвести подозрения от невесты, Эро делает вид, будто бросается в бега. Неплохой способ выиграть время, а? И при этом завести расследование в тупик?.. Что скажете?

– Ничего не скажу!

– Вы, конечно, понятия не имеете, где прячется Эро… Нет-нет, не отвечайте. Вы были его другом, должны были стать зятем. Ваше нежелание сдавать его полиции вполне объяснимо… Объяснимо с человеческой точки зрения. К сожалению, с точки зрения полиции все несколько иначе… Улавливаете? Допустим, вы повидались с Эро после того, как тот ударился в бега, и ничего не сообщили. Это лишь предположение… Возможно, он даже где-то поблизости… Из всего этого сложно не сделать соответствующих выводов.

– Каких выводов? – медленно спросил Альбер, меняя положение на стуле и закидывая ногу на ногу, не замечая, что пепел от сигареты падает прямо ему на куртку.

– Можно предположить, что вы тоже хотели спасти сестру. Минут пять-десять вы провели на лестнице, но доказательств нет… В тот вечер вы не ходили в кафе, верно?

– После девяти часов – нет…

– Увы, ключ от спальни вашей сестры у вас был. Вы ведь сами сказали, что ключ от дома оставили именно с целью навещать сестру. И он оказался бы бесполезен, если бы внутри… Хотя вы наверняка забыли о ключе, ведь я своими глазами видел, как однажды вы просто вынесли дверь плечом… Может, вы были слишком взволнованы, а может, просто хотели сбить меня с толку?

Молчание. Молодой человек тяжело размышлял, уставившись в пол. Когда он поднял глаза, решение было принято.

– Это допрос?

– Называйте как угодно.

– Я обязан отвечать на ваши вопросы?

– Нет!

– В таком случае мне больше нечего вам сказать.

И он раздавил каблуком очередной окурок.

Мегрэ еще два-три раза прошелся по комнате, убедился, что бутылка опустела, и покрутил ручку телефона.

– А! Вы еще не легли, мадемуазель… Не соедините меня с кафе «Порт»?.. Спасибо!.. Алло! Тереза, это вы?.. Дитя мое, позовите-ка к телефону инспектора Межа… Межа?.. Вот что, старина… Ты не зайдешь к Альберу Форлакруа?.. Пересечешь двор. В глубине увидишь небольшой сарайчик. Там на матрасе спит человек… Нет! Не думаю, что он опасен… Но все-таки будь осторожен. Да, можешь надеть на него наручники, так будет надежнее. И веди его сюда… Именно… Форлакруа?.. Нет, он не будет против… Он здесь. Он не возражает.

Мегрэ, улыбаясь, повесил трубку.

– Инспектор Межа опасался, как бы вы не подали жалобу на нарушение неприкосновенности частной собственности. Конечно, права-то мы не имеем, особенно посреди ночи, без всякого предписания… Сигаретку? По-дружески?.. Будь я на месте инспектора, вряд ли смог бы удержаться от соблазна срезать одну из тех весьма аппетитных колбас, что висят у вас там над печкой.

И мягко добавил:

– Когда вы убили этого человека?

Глава 10

Рецепты старухи Дидин

Задав вопрос, Мегрэ, казалось, совсем забыл о своем собеседнике. Комиссар вынул из кармана часы, медленно, преувеличенно тщательно их завел, отстегнул цепочку и положил их на стол, будто отныне течение времени имело решающее значение.

Потом он стал ждать. Альбер Форлакруа не двигался, почти не дышал. Наверное, ему очень неудобно было сидеть на слишком маленьком стуле, хотелось почесать щеку или нос, изменить положение ног. Но именно потому, что комиссар замер, как изваяние, Альбер упрямо заставлял себя подражать ему.

С того места, где он сидел, нельзя было разглядеть лица Мегрэ, который делал вид, что поглощен созерцанием углей в печке. Иначе Альбер очень удивился бы, увидев, что комиссар улыбается почти мальчишеской озорной улыбкой.

Ерунда! Все это часть профессии, маленькие хитрости, неизменно выбивающие человека из колеи!

Снаружи послышались шаги. Мегрэ спокойно подошел к двери и открыл ее. Перед ним стоял Марсель Эро, руки его были скованы наручниками. Инспектор Межа, раздувшийся от важности и чувства собственной значительности, придерживал арестованного. В тени за их спинами маячил жандарм.

Марсель не казался слишком удивленным, и если хлопал глазами, то лишь потому, что внезапно попал из темноты на свет. Он остался стоять, Форлакруа остался сидеть.

– Отведешь его в соседнее помещение? – попросил Мегрэ инспектора, указывая на Альбера.

Соседним помещением был банкетный зал с выбеленными стенами. Под потолком все так же висели бумажные гирлянды, вдоль стен все так же стояли длинные скамьи для матерей пришедших потанцевать девушек: их так и не убрали после последнего праздника.

– Присаживайтесь, Эро… Через минутку я буду в вашем распоряжении…

Но парень остался стоять. Мегрэ отдавал одно распоряжение за другим, поручал жандарму сторожить Форлакруа, отправлял Межа за бутербродами и пивом.

Все это комиссар делал не торопясь, будто нарочно тянул время. Наверное, Форлакруа и Эро удивлялись такому поведению. Но нити паутины, которые плелись вокруг них до сих пор, наконец-то затянулись намертво.

Было ли у Марселя Эро чувство юмора? Вполне возможно. Он ни на секунду не позволял напускной флегматичности комиссара сбить себя с толку. Следил за Мегрэ глазами, куда бы тот ни направился, и губы его слегка улыбались.

По другую сторону стеклянной двери Форлакруа опустился на скамью, прислонился к стене и вытянул ноги. Жандарм, относясь со всей серьезностью к приказу комиссара, сел напротив и не спускал с задержанного глаз.

– Давно вы прячетесь в доме вашего друга Альбера? – вдруг спросил Мегрэ, глядя в сторону.

Едва услышав свой собственный голос, он понял, что вопросы задавать бесполезно. Выждав несколько секунд, он обернулся к Марселю.

– Я арестован? – уточнил тот, многозначительно поглядывая на наручники.

– Вот постановление, подписанное следственным судьей.

– В таком случае я буду отвечать только судье в присутствии моего адвоката.

Мегрэ оглядел его с ног до головы, не выражая никакого удивления.

– Входи! – крикнул он Межа, который возвращался, нагруженный покупками.

Инспектор разложил на столе паштет, ветчину, хлеб и бутылки с пивом. Потом наклонился к комиссару и попытался что-то прошептать ему на ухо.

– Говори громко! – проворчал Мегрэ.

– Я говорю, Тереза во дворе стоит… Наверное, заподозрила… Сразу спросила меня, не арестовали ли его…

Мегрэ пожал плечами, сделал себе бутерброд, налил пива и снова оглядел Эро с головы до ног. Настаивать было бессмысленно, это комиссар видел ясно.

– Отведи-ка и его в соседнее помещение, Межа. Скажи жандарму, чтобы он не разрешал им переговариваться. А потом возвращайся.

Он расхаживал по кабинету. Ел. Ворчал. Сутулил плечи. Каждый раз, проходя мимо двери, он видел обоих парней, сидевших на скамье в большом белом зале, и жандарма, который наблюдал за ними, насупив брови.

– Все идет как надо, шеф? – спросил Межа, возвращаясь в кабинет.

Он осекся, встретившись взглядом с комиссаром. Бедолага, он еще не привык. Не знал, как себя вести. А Мегрэ продолжал поглощать бутерброд, с какой-то яростью откусывая слишком большие куски; не переставая жевать, шагал туда-сюда, чтобы вновь остановиться перед дверью и посмотреть на двух увальней сквозь стекло.

Вдруг он повернулся к инспектору:

– Приведи мне Дидин…

– Далеко ходить не придется. Когда я возвращался, она дежурила метрах в десяти от входа.

– Пусть идет сюда.

– А Тереза?

– Разве я что-нибудь говорил о Терезе?

Через полминуты старушка уже стояла в зале и с удовольствием рассматривала обоих задержанных. Блестящие наручники на Марселе Эро привели ее в полный восторг.

– Заходите, Дидин. Вы мне нужны.

– Все-таки отыскали этого типа, а?

– Присаживайтесь, Дидин. Пива вам не предлагаю. Или?..

– Я его не люблю. Значит, вы его все-таки арестовали…

– Послушайте, Дидин… И не торопитесь отвечать, потому что это очень важно… Межа, ты или садись, или иди погуляй, только не стой тут истуканом! Вот что, добрая женщина… Представьте себе, что во второй половине дня вам вдруг заявляют, что на ужин у вас будут гости. Приезжий из города. Что бы вы сделали?

Человек, не знающий Дидин, мог бы предположить, что старушка удивится такому неожиданному вопросу, но не тут-то было. У Дидин даже носик заострился, так глубоко она задумалась. Совет не торопиться явно был лишним: вопрос она обдумывала основательно и сосредоточенно.

– А что за гости? – спросила она.

– Почтенные гости…

– И узнала бы я об этом только после обеда? Во сколько?

– Скажем, в четыре с четвертью или в половине пятого.

Мужчины за стеклом – Эро, Форлакруа и жандарм – заглядывали в кабинет, но чувствовали то же, что Мегрэ пару часов назад, стоя у слухового оконца: видно было, как шевелятся губы говорящих, но расслышать что-либо было невозможно.

– Не знаю, правильно ли вы меня поняли. Вы прекрасно знаете Л’Эгийон, местные обычаи… Знаете, где и что из провизии можно купить вот так, если срочно понадобится.

– Курицу резать поздно, – забормотала старуха, будто говорила сама с собой. – Мясо не было бы нежным… К тому же ощипывать и потрошить птицу слишком долго… Комиссар, о каком дне недели речь?

Межа не мог прийти в себя от удивления. Но Мегрэ и не думал улыбаться:

– Вторник.

– Кажется, я понимаю… Речь о прошлом вторнике, верно? Я так и подумала. Даже мужу говорила… Так и сказала: этот человек наверняка где-нибудь поужинал. А раз он не ужинал ни в ресторане, ни у судьи…

– Дидин, отвечайте на вопрос. Что бы вы приготовили ему во вторник?

– Не мясо; скотину забивают по понедельникам, поэтому во вторник мясо еще было бы слишком жестким… Погодите! А во сколько был прилив в этот вторник? Часов в восемь вечера, верно? Значит, Полит был у себя… Я побежала бы к Политу. Он всегда вытаскивает трал во время утреннего прилива. Значит, к полудню во вторник он уже был дома… И если с хорошим уловом…

– Где живет Полит?

– Вы его сейчас не застанете. Он в кафе. Не в «Порте», а в том, что напротив…

– Межа, слышал?

Межа не заставил просить себя дважды и сразу вышел. Старуха продолжала:

– Когда у Полита случается парочка крупных морских языков или хороший солнечник, с этим уже можно что-нибудь сообразить на праздничный ужин. Даже если дома шаром покати. Но… Постойте-ка, комиссар! Кроме Полита есть еще кое-кто… Зависит от того, любите ли вы чибисов… Потому что в таком случае можно забежать и к отцу Руйону, который каждое утро проверяет силки…

Трое мужчин по-прежнему сидели за стеклянной дверью. Форлакруа мрачно смотрел перед собой. Эро, несмотря на наручники, умудрился закурить сигарету и теперь щурился от дыма.

– Вот только чтобы приготовить чибисов, нужны…

Межа уже пересекал зал в сопровождении худого рыбака с острым носом и кирпичным цветом лица, который изумленно остановился перед Марселем.

– Вот те на! Все-таки сдался?

– Входите! – вмешался Мегрэ. – Это вас зовут Политом?

Рыбак подозрительно глянул на старуху. Что такого она о нем рассказала, раз его вызвали в мэрию?

– Вот что, Полит… Попытайтесь вспомнить прошлый вторник.

– Вторник… – бессмысленно повторил рыбак.

– День ярмарки в Сен-Мишеле! – уточнила Дидин. – День прилива высотой сто восемь…

– Ну и что… Что я такого натворил в тот день?

– Напился, как всегда! – не удержалась Дидин.

– Где вы были во второй половине дня?

Неугомонная Дидин тут же ответила за него:

– В кафе, где же еще! Он бы там ночевал, если б мог… Верно, Полит?

– Я просто хотел спросить, не покупал ли кто-нибудь у вас в тот день рыбу? Крупную рыбу?

Форлакруа, сидя в зале, бросил на них мрачный взгляд. Полит подумал, повернулся к Дидин и с обескураживающей искренностью спросил:

– День прилива сто восемь… А ты, случайно, не помнишь?

Вдруг он взглянул на застекленную дверь и хлопнул себя по лбу. Лицо старухи озарила торжествующая улыбка.

– Альбер-то как раз и покупал! – заявил рыбак. – Я помню, потому что он очень торопился… Я как раз доигрывал партию с Дево и Френьем. «Погоди минутку», – говорю я ему. Потом смотрю: у него терпение заканчивается; тогда я велел ему самому взять у меня в лодке то, что понравится.

– Сколько морских языков он взял?

– Точно не знаю. Я разрешил ему брать, сколько нужно. Мы, кстати, до сих пор не рассчитались…

– Это все, что я хотел знать. Можете идти. Вот еще что: скажите, Дидин, а где живет женщина, которая убирает дом Альбера Форлакруа?

– Это как раз его дочь.

– Полита?

– Да. Но она не живет с отцом… Если хотите с ней поговорить, лучше поторопиться, она рано ложится спать. К тому же, радость какая, ребенка ждет. В год по одному рожает, ей-богу! И все от разных…

– Межа! Приведешь ее сюда? Только повежливее с ней, слышишь!..

Комиссар начинал заводиться. Полит на пороге ждал разрешения удалиться, и в конце концов ушел с инспектором, которому указал на домик, где жила его дочь.

– Бывают же такие небрезгливые мужчины! Сами сейчас увидите… Это она еще в порядок себя приведет перед тем, как в мэрию заявиться! В жизни не взяла бы в рот ничего из того, что она готовит…

Дидин удивленно замолчала, обнаружив, что комиссар замер посреди комнаты, ничего не видя и не слыша. В голову ему только что пришла новая, совершенно неожиданная мысль. Он бросился к телефону:

– Мадемуазель, еще не спите?.. Алло!.. Соедините меня с санаторием «Альбер Первый», в Ля-Рош-сюр-Йон. Номер сорок один. Звоните, пока вам не ответят, там обязательно должна дежурить медсестра… Да, благодарю вас…

Мегрэ уже забыл о Дидин, которая спокойно спрашивала его:

– Думаете, это Марсель?.. Если хотите мое мнение, я-то обоих знаю…

– Тихо! – яростно взревел комиссар.

Он не мог отвести взгляд от телефонного аппарата. Сколько часов, сколько дней он пытался нащупать…

– Алло!.. Санаторий «Альбер Первый»?.. Кто у телефона?.. Скажите, мадемуазель, доктор еще на месте?.. Уже ушел домой?.. Не могли бы вы меня с ним связать?..

Щеки у комиссара покраснели, он жевал мундштук и смотрел на Дидин невидящим взглядом, будто не замечая ее.

– Алло!.. Доктор, это вы?.. Вы ужинали?.. Прошу прощения… Комиссар Мегрэ, да… Хотел у вас спросить… Разумеется, вы ее осмотрели… Как?.. Все серьезнее, чем вы предполагали?.. Речь сейчас не об этом… Я хотел спросить: вам не случилось обнаружить чего-то неожиданного?.. Да… Как, вы говорите?.. Вы абсолютно уверены?.. Три месяца?.. Спасибо, доктор… Да, конечно, внесите в официальный отчет… Она стала спокойнее?.. Спасибо… Еще раз прошу прощения за беспокойство.

Мегрэ был на пределе. Увидев, что старуха не сдвинулась с места, он бросил ей:

– Идите, моя бесценная Дидин… Я очень вам благодарен, но пока вы мне больше не нужны.

Дидин нехотя поднялась и осталась стоять:

– А я знаю, что он вам сказал.

– Поздравляю. Идите! Если вам это доставит удовольствие, можете подождать неподалеку, но…

– Она беременна, верно?

Комиссар не верил своим ушам. Эта старуха начинала его пугать!

– Мне некогда с вами разговаривать. Идите! Только, бога ради, не болтайте…

Он открыл дверь и не успел еще ее захлопнуть, как увидел, что Межа возвращается в обществе девушки с засаленными волосами, падавшими ей на лоб.

– Она не хотела идти со мной, говорила, что ложится спать…

В этот момент случилось маленькое происшествие. Увидев свою уборщицу, Форлакруа поднялся, будто захотел вмешаться. Но тут, к сожалению, жандарм тронул его за рукав, и Альбер, взяв себя в руки, сел обратно.

– Так! Зайдите-ка на минутку. У меня к вам всего парочка вопросов. Во сколько обычно вы выходите от Альбера Форлакруа?

– Иногда в три, иногда в четыре часа.

– Значит, по вечерам вы ему не готовите?

– Я ему никогда не готовлю. Он сам себе кашеварит… Нравится ему это!

Девушка произнесла эти слова то ли с насмешкой, то ли с презрением.

– Но посуду, полагаю, моете вы?

– Разумеется! Грязь убирать – это на мне, да… Грязи-то у него в доме хватает! Мужчины все такие замечательные, когда их видишь на улице. Но когда приходится за ними убирать…

– У него часто бывают гости?

– У кого?

– У вашего нанимателя.

– Никогда! Какие у него гости?

– Вам по утрам не приходится мыть большое количество посуды, как после визита гостей?

– На прошлой неделе как раз пришлось…

– В среду утром, верно?

– Может, и в среду… И пепел везде валялся… Они курили сигары…

– Вы не знаете, кто к нему приходил?

Она обернулась к двери и без всякой злобы, машинальным жестом поддерживая живот, ответила:

– А почему вы его самого не спросите?

– Благодарю вас… Можете идти ложиться спать.

– Это он все натворил?

Она не была ни удивлена, ни напугана. Простое любопытство. Она тут же объяснила свой вопрос:

– Я спрашиваю, чтобы узнать, как насчет завтра?.. Приходить с уборкой или нет?

На улице, за воротами, слышались голоса. Люди что-то заподозрили. Собиралась небольшая толпа. Жители городка смотрели на кремовые шторы, за которыми время от времени мелькали тени, и особенно крупной была тень комиссара Мегрэ, чья трубка, если он вставал под определенным углом к свету, вытягивалась до огромных размеров и казалась чуть ли не больше головы.

– По-моему, их обоих арестовали! – заявила дочь Полита, когда ее окружили любопытные. Она так хотела спать, что не стала задерживаться и скоро исчезла во тьме. Слышен был лишь удаляющийся стук ее башмаков по замерзшей земле. Дверь мэрии открылась. Межа пытался разглядеть в темноте лица собравшихся.

– Тереза уже ушла? – спросил он.

Она стояла в сторонке, в тени.

– Что вам от меня надо?

– Заходите! Комиссар хочет с вами поговорить.

Проходя по залу, она посмотрела Марселю прямо в глаза, но только крепче стиснула зубы.

– Заходите, Тереза. Не бойтесь. Я хотел бы задать вам вопрос… Вы знали, что Лиз Форлакруа беременна?

Тереза резко повернулась к двери, и на секунду показалось, что сейчас она с кулаками бросится на Эро, который ничего не слышал и не понимал, что происходит.

– Неправда! – спохватилась она. – Вы хотите меня обмануть…

– Говорю вам, Тереза, Лиз Форлакруа беременна, срок – три месяца.

– Вот почему!.. – пробормотала девушка.

– Что «почему»?

– Почему он хотел на ней жениться…

– Вы признаете, что он хотел на ней жениться? Но вам он никак этого не объяснил? Теперь вы знаете почему… Вы знаете, что…

– А у меня что же, нет ребенка? Чем я хуже дочери судьи? И что, женился он на мне?..

Наверное, наблюдать за ней через стекло было очень любопытно: видно, что она сердится, но непонятно почему.

– Да я ему прямо в тот вечер, во вторник, сказала…

– Да, что вы сказали ему в тот вечер?

– Так и сказала: если он на ней женится, я приду в день свадьбы в церковь, с ребенком на руках, и устрою скандал.

– Прошу прощения… Вы говорили с ним во вторник вечером? Где именно?

Она секунду поколебалась, потом пожала плечами.

– На улице…

– Во сколько?

– Незадолго до полуночи.

– А где именно на улице вы его встретили?

Она снова злобно глянула через стеклянную дверь.

– Я вам скажу… Если это ему навредит, поделом! Когда я ложилась спать, часов в десять вечера, я увидела, что у мадемуазель в комнате горит свет…

– В спальне или в кладовке?

– В спальне.

– Вы точно уверены?

Она усмехнулась:

– Точно! Я достаточно за ними наблюдала! Я попыталась заснуть, но не смогла… Тогда я встала и решила дождаться его на улице.

– Зачем?

– Все за тем же, – устало призналась она.

– Вы пригрозили ему скандалом в церкви? И все?

– Сказала, что покончу с собой прямо у него на глазах…

– И вы бы это сделали?

– Не знаю… Я тихо вышла из дома. Шел дождь. Мне пришлось накинуть на голову пальто… Я не знала, долго ли он там пробудет. Наверное, если бы он слишком задержался, я и на балкон решилась бы влезть…

– И что случилось?

– Я шла и говорила сама с собой, как часто делаю. Перед собой не смотрела, в тот час на улицах уже никого не было. И вдруг на кого-то налетела… Это был он… Я так удивилась, что даже вскрикнула…

– Где он был?

– Рядом с оградой, за домом судьи.

– Что он там делал? Вылезал из окна?

– Нет! Ничего не делал. Как будто подстерегал кого-то. Я спросила его, кого он ждет…

– И что он ответил?

– Ничего! Схватил меня за запястья… Просто в бешенство пришел… «Если я еще раз увижу, что ты за мной шпионишь, – процедил он, – не знаю, что я с тобой сделаю…»

– Во сколько это случилось?

– Говорю же, незадолго до полуночи… Может, в полночь…

– В спальне еще горел свет?

– Не знаю… Оттуда, где мы стояли, не видно, стена загораживает… «Иди спать, стерва! – кричал он. – Слышишь? Если еще раз…» Никогда прежде он на меня так не сердился…

Снова взгляд за стекло. Там, в зале, Эро был по-прежнему спокоен. Наверное, жандарм дал ему еще одну сигарету, которую парень держал поперек – по-другому не позволяли наручники.

– Тереза, подождите поблизости. Возможно, вы мне еще понадобитесь.

Когда за ней закрылась дверь, подал голос Межа:

– Шеф, знаете что… Мне кажется…

– Что тебе кажется?

– Мне кажется, что… что…

Бедолага! Ему очень хотелось быть повежливее, поздравить Мегрэ с результатами. А комиссар смотрел на него так, будто готов был съесть его живьем:

– И что?.. Что же тебе кажется? Отвечай! Может быть, ты найдешь для нас неопровержимые доказательства?.. Иди, купи себе пива! Хотя нет… Принеси мне чего-нибудь покрепче… Кальвадос, ром, все, что угодно… Который час?

Была полночь. За воротами осталось всего трое любопытных, которые, приплясывая от холода, ждали развязки.

Глава 11

Горничная доктора

Шум мотора, звук тормозов, хлопнувшая дверца автомобиля. Через минуту в зал вошли двое инспекторов, сопровождая женщину лет тридцати, растерянно озиравшуюся по сторонам.

– Простите, комиссар… Застряли по дороге… И домкрат сломался… Мы…

– Это она? – спросил Мегрэ, взглядом изучая гостью, которая пыталась рассмотреть все и сразу и поэтому вообще ничего не видела и не понимала.

– Она не хотела ехать, говорила, у нее свояченица больна… Пришлось пообещать, что мы сегодня же отвезем ее обратно.

Вдруг девушка заметила наручники и приглушенно вскрикнула.

– Вы его узнаете? – спросил комиссар. – Посмотрите-ка хорошенько… Этому человеку не приходилось недавно навещать вашего хозяина?

– Я их узнаю… – ответила она, постепенно приходя в себя.

– Вы… как вы сказали? Вы их узнаете?

– Конечно! Узнаю обоих, они вдвоем и приходили…

– И вместе зашли к доктору в кабинет?

– Вместе и зашли… Только не сразу, доктора не было… Я посоветовала им вернуться на следующий день, но они предпочли два с лишним часа просидеть в приемной…

– Ясно! – проворчал Мегрэ. – Вы мне больше не нужны.

– Ее можно увозить? – В голосе инспекторов слышалась досада и некоторое разочарование.

– Как пожелаете. Постойте… Вот Межа как раз несет выпить… Только, боюсь, стаканов на всех не хватит.

И снова рядом с комиссаром оказалась Дидин; она тронула его за рукав и прошептала:

– В шкафу.

– Что в шкафу?

– Стаканы…. Там всегда есть про запас, на случай муниципального собрания… Протереть?

Она все знала! Все видела, все слышала!

Полицейские выпили. Горничная доктора продрогла, поэтому ей тоже немного налили, но, едва отхлебнув, она надолго закашлялась.

Мегрэ все больше выходил из себя. Межа следил за ним глазами, не скрывая беспокойства – настолько комиссар был напряжен. Вдруг Мегрэ распахнул дверь. Инспекторы уже ушли, слышно было, как во дворе заводят машину.

– Иди сюда, ты! – неожиданно грубо закричал комиссар Марселю. – Межа, сними с него наручники. Он выглядит в них полным идиотом. Входи! Межа, закрой дверь. А ты у меня без штучек, понял?.. Довольно уже! Вот именно, довольно…

Это было так неожиданно, что Марсель растерялся.

– Значит, ты у нас самый умный, да? Прямо весь раздулся от гордости, какой ты умный… Точно тебе говорю, посмотри на себя в зеркало! И перестань переминаться с ноги на ногу, будто медведь какой… Чем занимался твой отец?

От изумления Марсель, который не собирался отвечать ни на какие вопросы, пробормотал:

– Мидий разводил…

– И ты мидий разводишь! И наверняка решил, что дочь судьи – это что-то удивительное и распрекрасное, верно? Не догадываешься даже, что полдеревни над тобой смеется, над болваном эдаким… Давно Форлакруа с тобой помирился?

Упорное молчание.

– Ладно! Не отвечай… Хороша физиономия, ничего не скажешь!..

В гневе Мегрэ заговорил так громко, что по другую сторону застекленной двери его не могли не слышать. Возможно, слышно было не все, но общий смысл речи угадывался.

Не переставая говорить, не переставая ходить по кабинету и жевать мундштук своей трубки, комиссар плеснул себе в стакан с такой яростью, что у Межа дух перехватило.

– И правильно, не отвечай!.. К тому же ты слишком глуп, чтобы сказать что-нибудь стоящее… Приключения с Терезой тебе не хватило? Ты ведь чуть на ней не женился, верно? Все это знают… А еще все знают то, чего не знал ты.

– Я знал…

– Что?

– Что она встречалась с другими мужчинами…

– Прекрасно! И не захотел на ней жениться. Уже неплохо… Все-таки понял, что тебя хотят обвести вокруг пальца… Вот только Тереза работает служанкой в гостинице, а мать ее торгует рыбой на улицах. Дочь судьи – дело другое…

Марсель резко помрачнел, и Мегрэ, несмотря на свою деланную ярость, не удержался и глянул на сжавшиеся кулаки великана. Зачем комиссар отвернулся на секунду? Не для того ли, чтобы скрыть улыбку? И не для того ли ему пришлось отхлебнуть большой глоток из своего стакана, чтобы не изменить взятому тону?

– Месье так горд, ведь он у нас любовник мадемуазель Форлакруа, дочери судьи, девушки, играющей на фортепьяно…

– Послушайте, комиссар!

– Вот еще! Ты будешь говорить только в присутствии адвоката, сам сказал. Месье у нас влюбился… Месье одурел от счастья… И когда папаша Форлакруа, подстерегавший за дверью, вдруг пригласил его войти в дом, месье вмиг превратился в растерянного мальца… «Как! Вы любите мою дочь? О чем разговор! Она ваша! Берите… Женитесь…» Так было дело, не правда ли? И великовозрастный дурень, который одним ударом кулака может быка завалить, не видит дальше своего носа… «Конечно, господин судья, я на ней женюсь! Конечно, господин судья, я честный человек, у меня серьезные намерения…» И так он радуется, так он счастлив, что со всех ног бежит к Форлакруа-сыну, который терпеть его не может и который сто раз клялся свернуть ему шею. «Вы плохо обо мне думаете… Я хочу жениться на вашей сестре… Давайте помиримся…»

По ту сторону стекла Форлакруа вытянул шею, стараясь не пропустить ни слова. Дидин с той же целью сдвинулась к самому краю скамьи.

– Так вот, малыш, я тебе сейчас кое-что объясню: они оба обвели тебя вокруг пальца. Все еще не понимаешь, а?.. Думал, они все-таки признали твои достоинства, распахнули тебе свои объятия? И только один человек насторожился – твоя добрая пожилая мать. А ты наверняка еще на нее и рассердился, когда она посоветовала тебе быть осторожнее, не рубить с плеча… «Что ты, мама, Лиз вовсе не такая сумасшедшая, как говорят… Когда она будет счастлива, когда получит должный уход…» И все такое прочее! Вот простофиля!

Комиссар оглядел остолбеневшего парня с головы до ног и вдруг подмигнул Межа. Тот не понял.

– Я уверен, твоя мать – единственная, кто проявил здравый смысл… Но что она могла с тобой поделать, с глупым и горячим парнем? «Пусть ее хотя бы врач осмотрит… А вдруг она все-таки совсем сумасшедшая?» И тут ты вспоминаешь о старом приятеле Жанене. Берешь с собой в город Альбера в качестве свидетеля честности твоих намерений. Если Жанен, осмотрев Лиз, решит, что… Что? Не так все было? Не отвечай! Ты будешь говорить только в присутствии адвоката, не так ли? А Альбер, между прочим, знает, что его сестра беременна…

Марсель шагнул вперед так неожиданно, что Мегрэ не успел отойти. Хотя, может, он и не прочь был, чтобы все произошло именно так? Парень схватил комиссара за грудки и с трудом удержался, чтобы не тряхнуть хорошенько.

– Что вы сказали?.. Что вы только что сказали?..

– Хочешь, чтобы врач из санатория тебе подтвердил? Хоть сейчас. Нужно только позвонить.

– Лиз…

– Беременна, говорю тебе! Бывает! Вот почему судья вдруг так быстро и просто соглашается выдать ее замуж за рыбака, чего уж там… Вот почему Альбер едет с тобой в Нант. Ему не по себе… Он не хочет вместе с сестрой стать посмешищем всего Л’Эгийона. Одна деталь не давала мне покоя… Я все спрашивал себя, неужели Жанен согласился лезть на балкон, чтобы осмотреть пациентку? Нет, конечно! Этого и не потребовалось! У себя его принять ты не можешь, твоя мать в курсе, и тебе не хотелось ее вмешивать… Поэтому вы втроем ужинаете у Альбера. Могу даже сказать, что вы ели: морской язык. Потом к судье съезжаются гости, начинается партия в бридж; путь свободен, и Альбер ведет доктора к сестре. У него есть ключ… Нет ничего проще, чем бесшумно пройти на второй этаж. Я сразу заподозрил неладное, когда он при мне вышиб дверь плечом. Раз уж у него ключ от дома имеется, маловероятно… Но это тебя не касается… Он приводит Жанена к сестре. Ждет. А ты, глупый одураченный добряк, бродишь под окнами, у той самой стены, по которой лазил столько раз…

Мегрэ обернулся к двери и увидел, что Альбер Форлакруа стоит прямо за ней с самым угрожающим видом.

– Переволновался тогда, признайся? Тереза еще вмешалась, начала угрожать… А Альбер с доктором все не спускаются, куда-то запропастились… Я расскажу тебе, что случилось. Осмотрев девушку, доктор идет к Альберу, дожидавшемуся его в кладовке для фруктов. Несложно догадаться, что он ему сказал… Во-первых, он заметил: «Послушайте, ваша сестра ждет ребенка». Потом… Посмотри на него. Нет, не на инспектора… Посмотри за дверь, на его лицо…

Взявшись за ручку двери, Альбер Форлакруа заглядывал в кабинет: лицо его было бледным, над верхней губой блестел пот, ноздри раздувались.

– Заходите, Форлакруа. Так вам будет лучше слышно. Я скажу, что вы услышали от доктора. Вы услышали, что сестра ваша неизлечима, что отдавать ее за честного здорового мужчину – это подлость, что ее место в клинике, а его, Жанена, врачебный долг…

– Неправда… – произнес Альбер бесцветным голосом.

– Что неправда?

– Я его не убивал… Это сестра…

Он все больше наклонялся вперед, будто собирался на кого-то броситься.

– Да, эту историю вы рассказали Марселю, когда спустились к нему уже в одиночестве… Вот только, к вашему сожалению, если бы Лиз убила доктора, ударив его молотком по голове, ей никогда не пришло бы в голову протереть ручку молотка платком. Разве она когда-нибудь в жизни слышала об отпечатках пальцев? Нет, старина, не слышала. Это вы ударили его молотком, ударили в приступе ярости, от которого сейчас как раз пытаетесь удержаться. Доктор сказал вам, что обязательно расскажет правду своему другу Эро. Вы настаивали… Вы хотели, чтобы свадьба состоялась во что бы то ни стало. А потом на вас накатил приступ ярости… И знаете что? Я готов об заклад побиться, что последней мыслью доктора Жанена был вывод о том, что в этой семье не только сестра подвержена приступам сумасшествия и что…

Наконец, Альбер Форлакруа бросился на комиссара. Черты его лица исказились до неузнаваемости, глаза заблестели. Но не успел он вцепиться в Мегрэ, как Марсель схватил его сзади за плечи и оба повалились на пол.

Комиссар, не заботясь о том, что будет дальше, подошел к столу, налил себе выпить, закурил трубку и вытер лоб.

– Межа, если сумеешь, надень ему наручники… Так будет надежнее.

Задание было не из простых: дравшиеся оказались равными по силе. Форлакруа каким-то образом ухитрился схватить запястье Марселя зубами и вцепился в него, как дикий зверь. Эро не смог сдержать крик. Щелкнули наручники. Межа никак не удавалось поймать вторую руку Альбера и, вконец растерявшись, он неуклюже принялся молотить его по лицу как попало.

По другую сторону двери к стеклу прилипла Дидин: нос ее расплющился, глаза сверкали, тонкие губы довольно улыбались.

– Так что?

– Все, шеф… Готово…

Второе запястье наконец-то оказалось заключено в стальное кольцо наручников.

Марсель Эро, пошатываясь, поднимался с пола, придерживая правой рукой залитую кровью левую кисть. Он, как и комиссар, взялся за бутылку на столе, но не чтобы выпить, а чтобы плеснуть себе на рану. Укус оказался таким глубоким, что обнажилась кость.

Постучался жандарм, приоткрыл дверь:

– Моя помощь не нужна?

И тогда Мегрэ обвел всех присутствующих мгновенно потускневшим взглядом. Посмотрел на Дидин, довольно кивавшую головой, на Межа, который с отвращением оттирал руки от крови, на растерянного жандарма, на Эро, заматывавшего запястье в клетчатый платок…

Альбер Форлакруа с трудом поднимался, вернее, садился… Он так и остался сидеть на полу, впав в полную прострацию. По телу его до сих пор проходили длинные судороги.

Стало так тихо, что послышалось тиканье карманных часов, лежавших на столе. Мегрэ вновь пристегнул их к цепочке. Было два часа десять минут.

– Он заставил меня поверить, что это сделала она, – пробормотал Эро, с глупым видом разглядывая укушенную руку. – И тогда, чтобы отвести подозрения…

Мегрэ почувствовал себя таким уставшим, будто несколько часов подряд держал на плечах весь мир.

– Межа, займешься ими?

Он вышел из мэрии, зажег трубку, медленно прошелся до порта. За спиной слышались семенящие шаги. Море постепенно затопляло берег. Перекрещивались в небе прожекторы маяков. Луна только что взошла, и дом судьи выделялся в ночи белым пятном – странным, таинственным, мертвенно-белым пятном…

Шаги стихли. На углу улицы виднелось два силуэта. Это Дидин встретилась со своим кривым таможенником, который ждал ее. Она говорила ему вполголоса, зябко кутаясь в шаль:

– Вот интересно, а голову ему отрубят?

Чуть позже скрипнула калитка. Они вернулись к себе. Сейчас они вскарабкаются на свою необъятную пуховую перину и, лежа в темноте, долго еще будут шептаться.

Оставшись совсем один, Мегрэ, неожиданно для себя самого, тихонько пробормотал:

– Вот так!..

Все было кончено. Наверное, он никогда больше не вернется в Л’Эгийон. Эта деревня превратится для него в давнее воспоминание, далекий, призрачный пейзаж. Маленький, но с удивительным количеством мелких деталей, какие встречаются внутри стеклянных шаров. Целый мир в миниатюре… И люди в этом мире… Судья в кресле напротив камина… Лиз в кровати, ее припухшие чувственные губы, отливающие темным золотом зрачки, налитая соком грудь… Константинеско в своей квартирке в Версале и его дочь, каждый день отправляющаяся в консерваторию… Старик Гораций Ван Усшен в своих слишком светлых брюках и белом кепи… Тереза, которая все-таки выйдет замуж, чего бы это ни стоило… Вдова Эро, совсем было уверившаяся, что ей предстоит в одиночестве коротать старость в своем доме, к которой вдруг вернется ее сын, простодушный великан…

Из темноты донесся мерный плеск, и комиссар вздрогнул. Но потом вспомнил, что это старик Барито отправляется ставить свои верши на угрей.

И то правда! Во сколько сегодня прилив?

Мегрэ и человек на скамейке

Глава 1

Желтые ботинки

Мегрэ не стоило труда запомнить дату, ведь это был день рождения его свояченицы – 19 октября. К тому же преступление пришлось на понедельник, а на набережной Орфевр давно подметили, что убийства по понедельникам – явление редкое. И наконец, это было первое расследование в текущем году, которое можно было бы назвать «расследованием с зимним привкусом».

Все воскресенье шел дождь, мелкий и холодный; черные влажные крыши и мостовые тускло поблескивали, желтоватый туман, казалось, просачивался в квартиру сквозь щели в окнах. Было так сыро, что мадам Мегрэ сказала:

– Мне бы следовало задуматься о том, чтобы уплотнить оконные рамы.

Каждую осень в течение последних пяти лет Мегрэ обещал себе, что заделает щели в ближайшие выходные.

– Будет лучше, если ты наденешь теплое пальто.

– А где оно?

– Я поищу.

В половине девятого утра на улице было так темно, что свет в квартире не выключали. Пальто Мегрэ пахло нафталином.

Дождь прекратился. Во всяком случае он не был заметен, но мостовые по-прежнему оставались мокрыми, а после того, как по ним прошлись толпы прохожих, покрылись еще и липкой грязью. К четырем часам пополудни, еще до наступления сумерек, тот же желтоватый туман снова окутал Париж, размывая свет уличных фонарей и витрин.

Когда зазвонил телефон, в кабинете не оказалось ни Люка, ни Жанвье, ни малыша Лапуэнта. На звонок ответил корсиканец Сантони, новичок в бригаде; до этого итальянец десять лет работал в отделе, занимающемся игорным бизнесом, а затем – в полиции нравов.

– Это инспектор Нёвё, III округ, патрон. Хочет поговорить с вами лично. Кажется, что-то срочное.

Мегрэ взял трубку:

– Слушаю, старина.

– Я звоню вам из бистро на бульваре Сен-Мартен. Тут обнаружен какой-то тип, убитый ударом ножа.

– На бульваре?

– Нет. Не совсем. В прилегающем тупике.

Нёвё, не первый год служивший в полиции, сразу же догадался, о чем думает Мегрэ. Поножовщина в отнюдь не респектабельном квартале – что здесь может быть интересного? Обычная пьяная драка. Или, возможно, сведение счетов между местными молодчиками, испанцами или выходцами из Магриба.

Поэтому Нёвё поспешил добавить:

– Дело кажется мне не совсем обычным. Думаю, вам лучше приехать. Это между большим ювелирным магазином и лавкой, торгующей искусственными цветами.

– Я приеду.

Комиссар впервые взял с собой на место преступления Сантони. В маленьком черном автомобиле криминальной полиции Мегрэ почувствовал себя неуютно, главным образом из-за одеколона инспектора. Ко всему прочему Сантони носил каблуки, так как был невысокого роста, на безымянном пальце – большой желтый бриллиант, наверняка фальшивый, а волосы его были напомажены.

Черные силуэты прохожих сливались с темными улицами, подошвы хлюпали по грязи мостовых. На тротуаре бульвара Сен-Мартен столпилось около тридцати зевак, двое полицейских в форме не пускали их к месту происшествия. Нёвё, ожидавший Мегрэ, открыл дверь машины.

– Я попросил врача остаться до вашего приезда.

Наступило то время дня, когда в самой густонаселенной части Больших бульваров царило наибольшее оживление. Стрелки светящихся часов, расположенных над входом в большой ювелирный магазин, показывали двадцать минут шестого. В лавке искусственных цветов была освещена только одна витрина, настолько бесцветная и пыльная, что казалось сомнительным, будто сюда вообще кто-нибудь заходит.

Между двумя магазинами находился проход во дворик, каких много в этом районе. Этот крошечный переулок был таким узким, что его трудно было сразу заметить. Освещение отсутствовало.

Нёвё указывал Мегрэ дорогу. Пройдя три-четыре метра по проходу, они обнаружили группу людей, ожидавших прибытия комиссара. У двоих были электрические фонарики. Чтобы рассмотреть лица присутствующих, следовало приблизиться к ним вплотную. Здесь было холоднее, чем на бульваре: по переулку гулял сильный сквозняк. Пес, которого тщетно пытались отогнать полицейские, крутился под ногами.

На земле, у покрытой влагой стены, лежал мужчина: одна рука прижата к туловищу, другая, с бледной кистью, почти перегородила проход.

– Мертв?

Районный врач кивнул:

– Скорее всего, смерть была мгновенной.

Будто в подтверждение его слов луч света от электрического фонаря прошелся по телу убитого и задержался на торчащем из раны ноже. Другой фонарь осветил повернутое в профиль лицо мужчины, открытый глаз и щеку, поцарапанную о каменную стену при падении.

– Кто его обнаружил?

Один из полицейских в форме, который только и ждал этого вопроса, сделал шаг вперед; в темноте его черты виделись неясно. Он был очень молод и потому смущался.

– Я совершал обход района. У меня появилась привычка заглядывать во все тупики, ведь люди часто пользуются темнотой, чтобы заняться всевозможными делишками. Я заметил на земле чье-то тело. Сначала подумал, что это какой-то пьянчуга.

– Он был уже мертв?

– Да. Я так думаю. Но тело еще не остыло.

– В котором часу это произошло?

– Без пятнадцати пять. Я засвистел, чтобы позвать коллегу, затем сразу же позвонил на пост.

В разговор вмешался Нёвё:

– Я принял вызов и немедленно направился сюда.

Районный комиссариат находился всего в двух шагах от места происшествия, на улице Нотр-Дам-де-Назарет.

Нёвё продолжил:

– Я срочно отправил полицейского за врачом.

– Никто ничего не слышал?

– Если и слышал, то я об этом не знаю.

Мегрэ заметил неподалеку дверь, в арочном обрамлении которой горел тусклый свет.

– Это что такое?

– Дверь, ведущая в рабочее помещение ювелирного магазина. Ею редко пользуются.

Перед тем как покинуть набережную Орфевр, Мегрэ сообщил о случившемся в службу криминалистического учета; прибывшие специалисты привезли с собой необходимые материалы и фотографическое оборудование. Как любые другие технические специалисты в криминальном судопроизводстве, они занимались исключительно своим делом, вопросов не задавали, беспокоясь лишь о том, что им приходится работать в таком узком пространстве.

– А что находится в глубине двора? – спросил Мегрэ.

– Ничего. Стены. И одна-единственная дверь, ведущая в здание на улице Меслей, но она давно заколочена.

Мужчину ударили ножом в спину, после того как он сделал около десяти шагов по переулку. Убийца осторожно крался за жертвой, и прохожие, плотным потоком проходящие по бульвару, ничего не заметили.

– Я обыскал его карманы и обнаружил бумажник.

Нёвё протянул кошелек Мегрэ. Один из работников службы криминалистического учета предусмотрительно направил на предмет более сильный электрический фонарь, чем тот, что был в распоряжении инспектора.

Бумажник оказался обыкновенным, не слишком новым, но и не слишком потертым, вполне добротным. В нем лежали три тысячефранковые купюры, несколько банкнот по сто франков, а также удостоверение личности на имя Луи Турэ, кладовщика, проживающего в Жювизи на улице Тополиной, 37. Там также обнаружилась карточка избирателя, выданная на то же имя, лист бумаги с пятью или шестью словами, написанными карандашом, и очень старая фотография маленькой девочки.

– Мы приступаем?

Мегрэ согласно кивнул. Последовали вспышки, щелчки фотоаппаратов. Толпа у заграждения увеличилась, и полиция с трудом ее сдерживала.

Сделав необходимые снимки, эксперты со всеми предосторожностями извлекли нож и поместили его в специальную коробку. Затем они перевернули тело. Присутствующие увидели лицо мужчины лет сорока, на котором застыло безмерное удивление.

Он не понял, что с ним произошло. Он умер, так ничего и не сообразив. В этом удивлении было что-то детское и одновременно трагическое; кто-то в темноте едва подавил нервный смех.

Одет мужчина был чисто и элегантно. Он носил темный костюм, демисезонное пальто, а на его неестественно вывернутых ногах красовались желтые ботинки, совершенно не сочетающиеся с унылыми красками пасмурного дня.

Все, кроме ботинок, было таким банальным, обыденным, что ни один человек на улице или террасах многочисленных кафе Больших бульваров не обратил бы на убитого ни малейшего внимания. Между тем полицейский, обнаруживший тело, сказал:

– Мне кажется, что я его уже видел.

– Где?

– Не помню. Но его лицо мне знакомо. Знаете, он выглядит как один из тех, кого встречаешь каждый день, но не придаешь этому значения.

Нёвё подтвердил:

– Мне он тоже кого-то напоминает. Возможно, работал в этом районе.

Но это предположение не объясняло, зачем Луи Турэ пошел по переулку, ведущему в тупик. Мегрэ повернулся к Сантони, много лет проработавшему в полиции нравов. Несомненно, в этом районе имелось некоторое количество сумасшедших, у которых были особые причины для уединения. Полиция знала их всех наперечет. Порой среди них встречались люди, занимавшие определенное положение в обществе. Время от времени их задерживали. Когда выпускали на свободу, они брались за старое.

Но Сантони покачал головой.

– Никогда не видел.

Тогда Мегрэ решил:

– Продолжайте, месье. Когда закончите, отвезите его в Институт судебной медицины.

И бросил Сантони:

– Поедем, посмотрим на его семью, если таковая имеется.

Будь время более поздним, комиссар, без сомнения, не стал бы лично ехать в Жювизи. Но в его распоряжении находился автомобиль. К тому же Мегрэ был заинтригован явной заурядностью пострадавшего с такой банальной профессией.

Они ненадолго остановились близ Порт д’Итали, чтобы выпить у стойки бара по кружке пива. Затем – шоссе, свет фар, тяжелые грузовики, которые они обгоняли один за другим. На вокзале Жювизи полицейским пришлось обратиться к нескольким прохожим, чтобы узнать, где находится Тополиная улица, и только пятый из них объяснил им дорогу.

– Эта дальше, внизу, где расположены одинаковые дома. Там каждая улица носит имя какого-нибудь дерева. Хотя все они похожи.

Автомобиль проследовал вдоль очень длинной железнодорожной сортировочной станции, где составы вагонов с помощью стрелок перенаправлялись с одного пути на другой. Двадцать локомотивов плевались паром, пыхтели и свистели. Вагоны ударялись друг о друга. Справа от станции раскинулся новый квартал, электрические фонари очерчивали узкие линии улочек. Вдоль них стройными рядами выстроились сотни, а может быть, и тысячи зданий одной высоты, возведенных по одному стандартному проекту. Пресловутые деревья, подарившие названия улицам, еще толком не успели вырасти; тротуары в некоторых местах не были замощены и зияли черными дырами. На пустырях виднелись разбитые палисадники, где увядали последние цветы.

Улица Дубовая… Улица Сиреневая… Буковая… Возможно, однажды здесь будет огромный парк, если только плохо построенные дома, будто собранные из детских кубиков, не развалятся раньше, чем деревья достигнут нормальной высоты. За окнами домов женщины на кухнях готовили ужин. Улицы были пустынны, кое-где попадались магазинчики, тоже новые, как и все вокруг. Казалось, что их держат не ради прибыли, а просто так.

– Попробуй свернуть налево.

Они ездили по кругу десять минут, пока не обнаружили синюю табличку с нужным названием, но дом номер 37 все-таки проскочили, поскольку он почему-то следовал сразу за номером 21. Свет горел только на первом этаже, в кухне. Сквозь занавеси можно было различить силуэт хлопочущей там женщины.

– Ну что же, пойдем! – вздохнул Мегрэ и не без труда вылез из автомобиля.

Комиссар выбил трубку о каблук ботинка. Когда полицейские ступили на тротуар, занавески качнулись и женщина прильнула к стеклу. Она не привыкла к тому, что у ее дома останавливаются машины. Мегрэ преодолел три ступени крыльца. Сосновую дверь с кованой решеткой украшали два маленьких квадратных окна с темно-синими стеклами. Комиссар поискал кнопку звонка. Еще до того, как он ее обнаружил, из-за двери раздался голос:

– Кто там?

– Мадам Турэ?

– Да, это я.

– Я хотел бы с вами поговорить.

Женщина все еще не решалась открыть дверь.

– Полиция, – негромко добавил Мегрэ.

Она сняла цепочку, повернула защелку и сквозь образовавшуюся щель, которая позволяла увидеть лишь часть ее лица, принялась разглядывать мужчин, стоявших на пороге.

– Чего вы хотите?

– Мне надо с вами поговорить.

– А где доказательства, что вы действительно из полиции?

Совершенно случайно в кармане у Мегрэ оказался полицейский значок. Чаще всего он оставлял его дома. Комиссар протянул значок к свету.

– Хорошо. Предположим, что он настоящий.

Мадам Турэ впустила полицейских в дом. Узкий коридор с белыми стенами, плинтусы и двери – из покрытого лаком дерева. Дверь в кухню осталась открытой, но хозяйка провела визитеров в другую комнату и включила там электрический свет.

Приблизительно одного возраста с мужем, она была полнее супруга, но при этом не производила впечатления тучной женщины. Мадам Турэ можно было назвать ширококостной и крепко сбитой, а серое платье и фартук, который она машинально сняла, не добавляли ей изящества.

Комната, куда они вошли, оказалась столовой, оформленной в деревенском стиле; должно быть, она заменяла семье гостиную, где все предметы мебели были расставлены по своим местам, как на витрине магазина или в мебельном салоне. Нигде ничего не валялось: ни курительной трубки, ни пачки сигарет, ни рукоделия, ни даже газеты – ничего, свидетельствующего о том, что люди проводят в этой комнате часть своей жизни. Мадам Турэ не пригласила полицейских садиться, а только рассматривала их ноги, как будто непрошеные гости могли испачкать линолеум.

– Я вас слушаю.

– Вашего мужа зовут Луи Турэ?

Она нахмурила брови, словно пыталась догадаться о цели их визита, и кивнула.

– Он работает в Париже?

– Он заместитель директора торгового дома «Каплан и Цанин», улица Бонди.

– Ваш муж когда-нибудь работал там кладовщиком?

– Да, давно.

– Как долго он занимал эту должность?

– Несколько лет. Но теперь он сам управляет фирмой.

– У вас есть его фотография?

– Для чего она вам?

– Я хотел бы убедиться…

– Убедиться в чем?

И затем добавила недоверчиво:

– С Луи произошел несчастный случай?

Женщина бросила взгляд на кухонные часы: создавалось впечатление, что она прикидывает, где должен находиться ее муж в это время.

– Я все-таки хотел бы убедиться, что речь действительно идет о нем.

– На буфете… – пробормотала хозяйка.

Там стояло пять или шесть фотографий в металлических рамках, среди них – снимки молодой девушки и мужчины, найденного убитым в тупиковом переулке. Только на фотографии он был моложе и одет во все черное.

– Вы не знаете, есть ли у вашего мужа враги?

– Почему у него должны быть враги?

Мадам Турэ на несколько мгновений вышла из комнаты, чтобы выключить газовую плиту, на которой что-то кипело.

– В котором часу он обычно возвращается домой после работы?

– Он всегда садится в один и тот же поезд, отбывающий в шесть часов двадцать две минуты с Лионского вокзала. Наша дочь едет следующим поездом, так как заканчивает работу немного позднее. Она занимает ответственный пост и…

– Я вынужден попросить вас отправиться с нами в Париж.

– Луи мертв?

Она смотрела на них исподлобья, как смотрят женщины, которые не терпят, когда им врут.

– Скажите мне правду.

– Он был убит во второй половине дня.

– Где?

– В тупике рядом с бульваром Сен-Мартен.

– Что он там делал?

– Вот этого я не знаю.

– Когда это случилось?

– Приблизительно после половины пятого, насколько мы можем судить.

– В половине пятого он был у Каплана. Вы говорили с кем-нибудь с его работы?

– У нас не было времени. Кроме того, мы не знали, где он работал.

– Кто его убил?

– Именно это мы и пытаемся установить.

– Он был один?

Мегрэ потерял терпение.

– Не думаете ли вы, что будет лучше одеться и проследовать с нами?

– Что вы с ним сделали?

– В настоящее время его должны доставить в Институт судебной медицины.

– Это морг?

Что тут можно ответить?

– Как же я предупрежу дочь?

– Вы могли бы оставить ей записку.

Женщина задумалась.

– Нет. Мы заедем к моей сестре, и я отдам ей ключ от дома. Она придет сюда и подождет Монику. С дочерью вам тоже нужно будет встретиться?

– Хотелось бы.

– Где она сможет вас найти?

– В моем кабинете на набережной Орфевр. Так будет удобнее всего. Сколько ей лет?

– Двадцать два.

– Вы не можете позвонить ей и предупредить по телефону?

– Во-первых, у нас нет телефона. Во-вторых, она уже наверняка закончила работу и находится сейчас на пути к вокзалу. Подождите меня.

Мадам Турэ поднялась по лестнице, ступени которой поскрипывали, но не от старости, а потому что дерево было слишком непрочным. Казалось, будто весь дом построен из дешевых материалов, у которых вряд ли вообще появится шанс состариться.

Услышав, как хозяйка ходит по расположенной наверху, прямо над их головами, комнате, мужчины переглянулись. Они оба были уверены, что женщина сменит платье на черное и, вероятно, поправит прическу. Когда она спустилась, полицейские вновь обменялись взглядами, потому что оказались правы. Мадам Турэ надела траур. В воздухе витал запах одеколона.

– Мне необходимо погасить свет и выключить счетчик. Вы не могли бы подождать на улице?..

Увидев маленький автомобиль, вдова остановилась в нерешительности, будто испугавшись, что ей не найдется места в салоне. Из соседнего дома за ними кто-то наблюдал.

– Моя сестра живет через две улицы отсюда. На ближайшем перекрестке шофер должен повернуть направо, а на следующем – налево.

Никто не сомневался, что второй дом окажется точной копией первого; и верно, они были похожи, как близнецы. Отличался лишь цвет витражей на входной двери. Здесь стекла отливали абрикосово-желтым.

– Я вернусь через минуту.

Однако мадам Турэ отсутствовала около четверти часа. Она вернулась к машине в сопровождении женщины, которая чертами лица была очень на нее похожа; так же, как вдова, она надела траур.

– Моя сестра будет нас сопровождать. Я подумала, что мы сможем потесниться. Ее муж отправится к нам домой и будет ждать мою дочь. У него сегодня свободный день. Он работает контролером на железной дороге.

Мегрэ сел рядом с шофером. Обе женщины устроились сзади, оставив совсем мало места инспектору Сантони. Время от времени было слышно, как они тихо перешептываются.

Когда прибыли в Институт судебной медицины, расположенный около моста Аустерлиц, тело Луи Турэ, согласно инструкциям Мегрэ, еще не раздевали, а лишь положили на специальный стол. Именно здесь, при ярком свете, комиссар впервые смог рассмотреть и сравнить лица обеих женщин. Сначала, в уличной темноте, он принял их за близняшек. Однако теперь заметил, что сестра была на три или четыре года моложе мадам Турэ, а ее фигура сохранила некоторое изящество, но, по всей видимости, ненадолго.

– Вы узнаете его?

Мадам Турэ зажала в руке платок, но не плакала. Сестра держала ее за руку, словно желая поддержать и утешить.

– Да, это Луи. Мой бедный Луи. Сегодня утром, когда мы расставались, он даже не подозревал…

И вдруг спросила:

– Почему ему не закрыли глаза?

– Сейчас вы можете сделать это сами.

Женщина взглянула на сестру: казалось, они спрашивали друг друга, кто из них должен взять на себя эту скорбную обязанность. В конечном итоге глаза покойному закрыла его законная супруга, и проделала это не без некой торжественности, приговаривая:

– Бедный Луи…

В тот же момент она заметила ботинки, выглядывающие из-под простыни, которой накрыли тело, и нахмурила брови.

– А это еще что такое?

Мегрэ не сразу ее понял.

– Кто надел на него эти ботинки?

– Они были у него на ногах, когда мы его обнаружили.

– Это невозможно. Никогда в жизни Луи не носил желтых ботинок. Во всяком случае последние двадцать шесть лет, с тех пор как мы женаты. Он отлично знал, что я не позволю ему надеть нечто подобное. Ты это видела, Жанна?

Жанна утвердительно кивнула.

– Вероятно, вам следует удостовериться, что вся одежда на покойном месье Турэ принадлежит именно ему. Я так понимаю, у вас нет сомнений в личности этого человека, не правда ли?

– Ни малейших. Но это не его ботинки. Я сама каждый день чищу обувь мужа. Разве я могу ее не узнать? Сегодня утром на нем были черные ботинки с двойной подошвой, он часто носит их на работу.

Мегрэ снял с трупа простыню.

– Это его пальто?

– Да.

– А костюм?

– И костюм тоже. Но галстук не его. Он никогда бы не надел галстук такого кричащего цвета. А этот почти красный.

– Ваш муж вел размеренный образ жизни?

– Более размеренный трудно себе представить, моя сестра может это подтвердить. Каждое утро он садился в автобус, останавливающийся на углу улицы, и ехал на вокзал Жювизи к поезду, который отправляется в восемь часов семнадцать минут. Он всегда проделывал этот путь вместе с месье Бодуэном, нашим соседом, финансовым инспектором. На Лионском вокзале он спускался в метро и выходил на станции Сен-Мартен.

Работник Института судебной медицины сделал знак Мегрэ. Комиссар понял и провел обеих женщин к столу, на котором было разложено содержимое карманов покойного.

– Я полагаю, что вы узнаете эти предметы?

Перед ними лежали серебряные часы с цепочкой, платок без инициалов, начатая пачка сигарет «Галуаз», зажигалка, ключ и, около бумажника, два маленьких голубых картонных прямоугольника.

Именно на этих прямоугольниках остановился взгляд мадам Турэ.

– Билеты в кино, – сказала она.

Мегрэ внимательно изучил билеты:

– Кинотеатр новых фильмов на бульваре Бон-Нувель. Если я правильно разобрал цифры, их использовали сегодня.

– Это невозможно. Слышишь, Жанна?

– Мне это кажется странным, – степенно заявила сестра.

– Не желаете взглянуть на содержимое бумажника?

Мадам Турэ именно так и поступила, после чего снова нахмурила брови.

– Этим утром у Луи не было такого количества денег.

– Вы в этом уверены?

– Каждый день по утрам я проверяю, есть ли у моего супруга деньги в бумажнике. Он никогда не берет с собой больше одной тысячефранковой банкноты и двух или трех купюр по сто франков.

– Возможно, он получил зарплату?

– Сейчас не конец месяца.

– Вечером, когда он возвращался домой, у него всегда оставалась та же сумма в кармане?

– За вычетом трат на метро и сигареты. Что касается поезда, то он покупал абонемент.

Вдова колебалась, убрать или не убрать бумажник покойного в свою сумочку.

– Я полагаю, что он вам еще понадобится?

– До поступления новых данных – да.

– Я совершенно не понимаю, почему на нем чужие ботинки и галстук. И почему в тот момент, когда все это произошло, мой муж находился не на работе.

Мегрэ не стал настаивать на продолжении разговора и попросил мадам Турэ подписать соответствующие документы.

– Вы намереваетесь вернуться домой?

– Когда мы сможем получить тело?

– Вероятно, через день или два.

– Вы думаете проводить вскрытие?

– Возможно, судебный следователь будет на этом настаивать. Хотя вряд ли.

Женщина посмотрела на часы.

– Мы можем успеть на поезд, который отправляется через двадцать минут, – сказала она сестре. И обратилась к Мегрэ:

– Вы не могли бы доставить нас на вокзал?

– Ты не будешь ждать Монику? – удивленно спросила Жанна.

– Она доберется сама.

Они сделали крюк и заехали на Лионский вокзал. Полицейские смотрели, как две почти одинаковые фигуры взбираются по каменным ступеням.

– Упрямая и строгая дама! – проворчал Сантони. – Должно быть, бедняге жилось не слишком-то весело.

– Во всяком случае не с ней.

– Что вы думаете об этой истории с ботинками? Будь они новыми, можно было бы подумать, что он купил их только сегодня.

– Он никогда бы не осмелился. Разве ты не слышал, что она сказала?

– То же самое и с галстуком.

– Мне любопытно узнать, насколько дочь похожа на мать.

Но на набережную Орфевр полицейские отправились не сразу: они заехали в пивную поужинать. Мегрэ позвонил жене предупредить, что сегодня задержится и не может точно сказать, в котором часу будет дома.

Зима проникла и в помещение пивной: на вешалках висели влажные пальто и шляпы, темные стекла запотели.

Когда они вошли в вестибюль криминальной полиции, дежурный сообщил Мегрэ:

– Вас спрашивала какая-то девушка. Кажется, она договаривалась с вами о встрече. Я послал ее наверх.

– И давно она ждет?

– Около двадцати минут.

Туман превратился в мелкий дождь; всегда пыльные мраморные ступени парадной лестницы покрылись мокрыми следами от ботинок. Большая часть отделов пустовала, и только из-под некоторых дверей пробивался приглушенный свет.

– Мне остаться с вами?

Мегрэ кивнул. Уж коли Сантони начал расследование с ним, то и продолжать нужно вместе.

В приемной в одном из кресел расположилась молодая девушка; ее светло-голубая шляпка издали бросалась в глаза. В тускло освещенном помещении конторский служащий читал вечернюю газету.

– Это к вам, патрон.

– Я знаю.

И, обращаясь к девушке, произнес:

– Мадемуазель Турэ? Не соблаговолите ли пройти в мой кабинет?

Комиссар зажег лампу с зеленым абажуром, которая осветила кресло, стоящее напротив стола. В него Мегрэ и усадил девушку, про себя отметив, что она плакала.

– Дядя сообщил мне, что отец умер.

Мегрэ заговорил не сразу. Как и мать, она держала в руке платок, но скатала его в комок и нервно мяла пальцами. Будучи ребенком, Мегрэ любил так же мять кусочек пластилина.

– Я думала, что мама с вами.

– Она решила вернуться в Жювизи.

– Как она?

Что можно было ответить на этот вопрос?

– Ваша мать очень стойкая женщина.

Моника производила впечатление красивой девушки. Она совершенно не походила на мать, хотя тоже была широка в кости, однако благодаря молодости и крепкому здоровью определенная тяжеловесность не была слишком заметна и не портила ее. На девушке был хорошо скроенный костюм, который вызвал удивление у комиссара, поскольку одежду такого качества почти невозможно сшить самой или купить в дешевом магазине.

– Что произошло? – наконец спросила Моника, и у нее на ресницах заблестели капельки слез.

– Ваш отец был убит ударом ножа.

– Когда?

– Во второй половине дня, примерно между шестнадцатью тридцатью и без четверти пять.

– Но как такое могло случиться?

Почему у комиссара возникло ощущение, будто ее словам не хватает искренности? Мать Моники тоже выразила удивление и недоверие, но, учитывая характер вдовы, этого следовало ожидать. В сущности, по мнению мадам Турэ, позволить убить себя в каком-то тупике близ бульвара Сен-Мартен – небывалый позор. Она строго расписала свою жизнь – не только свою, но жизнь всей семьи, – и эта смерть никак не укладывалась в установленные ею рамки. А что уж говорить о желтых ботинках и почти красном галстуке на покойном!

Что касается Моники, то она выглядела скорее настороженной, словно опасалась каких-то вопросов или необходимости в чем-то признаваться.

– Вы хорошо знали вашего отца?

– Но… это очевидно…

– Конечно, вы знали его, потому что каждый ребенок знает своих родителей. Я же спрашиваю, были ли ваши отношения доверительными, случалось ли отцу разговаривать с вами о своей личной жизни, делиться мыслями…

– Он был хорошим отцом.

– Но был ли он счастлив?

– Думаю, что да.

– Время от времени вы встречались с ним в Париже?

– Я вас не понимаю. Вы имеете в виду, сталкивались ли мы с ним на улице?

– Вы оба работали в Париже. Я уже знаю, что вы ездите на разных поездах.

– Мы начинаем и заканчиваем работу в разное время.

– Вероятно, вы могли порой встречаться, чтобы вместе пообедать.

– Да, иногда такое случалось.

– Часто?

– Нет. Скорее редко.

– Вы когда-нибудь заходили к нему на склад?

Девушка колебалась.

– Нет. Мы встречались в ресторане.

– Вы ему звонили?

– Не припоминаю… Вряд ли.

– Когда вы обедали вместе в последний раз?

– Несколько месяцев тому назад. До каникул.

– В каком районе?

– В «Эльзасской пивной кружке», это ресторан на бульваре Севастополь.

– Ваша мать знала об этом?

– Думаю, что я сказала ей. Хотя точно не помню.

– Ваш отец отличался веселым нравом?

– Да, скорее веселым. Я так полагаю.

– У него было крепкое здоровье?

– Я никогда не видела, чтобы он болел.

– Друзья?

– В основном мы ходили в гости к моим тетушкам и дядюшкам.

– У вас их много?

– Две тети и два дяди.

– И все они проживают в Жювизи?

– Да. Недалеко от нас. Дядя Альберт, муж тети Жанны, и сообщил мне о смерти папы. Тетя Селина живет чуть дальше.

– Обе они – сестры вашей матери?

– Да. Дядя Жюльен, муж тети Селины, тоже работает на железной дороге.

– У вас есть молодой человек, мадемуазель Моника?

Девушка слегка вздрогнула.

– Мне кажется, сейчас неподходящее время, чтобы говорить об этом. Я должна посмотреть на отца?

– Что вы имеете в виду?

– Со слов дяди я поняла, что мне придется опознать тело.

– Ваша мать и тетя взяли на себя эту нелегкую задачу. Но если вы хотите…

– Нет. Я увижу его уже дома.

– Еще несколько вопросов, мадемуазель Моника. Встречаясь в Париже с отцом, вам случалось видеть на нем желтые ботинки?

Она ответила не сразу. Возможно, чтобы выиграть время, переспросила:

– Желтые ботинки?

– Если угодно, в ботинках очень светлого коричневого цвета. В мое время подобный оттенок называли, простите за грубое выражение, «цветом детской неожиданности».

– Не могу припомнить.

– Вы также никогда не видели на отце красного галстука?

– Нет.

– Как давно вы ходили в кино?

– Я была в кинотеатре вчера после полудня.

– В Париже?

– В Жювизи.

– Не смею больше вас задерживать. Надеюсь, что вы успеете на поезд…

– …Отправляющийся через тридцать пять минут.

Дочь покойного взглянула на наручные часы, секунду помедлила.

– Доброго вечера, – произнесла она наконец.

– Доброго вечера, мадемуазель. Благодарю вас.

Мегрэ проводил посетительницу до порога и закрыл за ней дверь.

Глава 2

Девица с большим носом

Безотчетно Мегрэ отдавал особое предпочтение той части Больших бульваров, которая протянулась от площади Республики до улицы Монмартр. Именно сюда, на бульвар Бон-Нувель, в нескольких сотнях метрах от которого находился тупиковый переулок, в котором убили Луи Турэ, комиссар почти каждую неделю ходил в кино со своей супругой. Они всегда шли, взявшись под руку, пешком, не торопясь. А прямо напротив места преступления расположилась пивная, где он любил лакомиться шукрутом[14].

Дальше, возле Оперы и церкви Мадлен, бульвары обретали особую элегантность, воздушность. А между воротами Сен-Мартен и площадью Республики они становились похожими на улей, в котором всегда суетилась многолюдная толпа, кипела повседневная жизнь, так что голова шла кругом.

Утро было серым и пасмурным; дождь прекратился, но на улице похолодало. Мегрэ вышел из дома в половине девятого и неторопливым шагом всего за пятнадцать минут добрался до места, где улица Бонди пересекала Большие бульвары, образуя маленькую площадь перед театром Ренессанс. По словам мадам Турэ, именно здесь, в торговом доме «Каплан и Цанин», всю свою жизнь проработал ее муж; здесь же он должен был находиться и накануне.

Указанный номер принадлежал ветхому зданию, фасад которого по всей длине вокруг большого открытого портала был оклеен объявлениями: на черных и белых листах сообщалось об услугах поставщика матрасников, торговца перьями (четвертый этаж, налево, лестница «A»), машинистки, судебного исполнителя, дипломированной массажистки. Консьержка в своей комнатке, расположенной под сводами арки, занималась сортировкой почты.

– Торговый дом «Каплан и Цанин»? – осведомился Мегрэ.

– В следующем месяце исполнится три года, как он не существует, месье.

– В это время вы уже работали здесь?

– В декабре будет ровно двадцать шесть лет, как я здесь работаю.

– Вы знали Луи Турэ?

– Разумеется, я знала месье Луи! С ним что-то случилось? Уже месяцев пять, как он не заходит меня проведать.

– Он умер.

Женщина резким движением отложила письма.

– Такой цветущий мужчина! Что с ним приключилось? Держу пари, что сердце, как и у моего бедного мужа…

– Вчера после полудня совсем недалеко отсюда он был убит ударом ножа.

– Я еще не успела прочитать свежую газету.

По всей видимости, это преступление выглядело настолько банальным, что газеты уделили ему всего несколько строк.

– Кому в голову могла прийти безумная идея убить столь приятного человека?

Эта худенькая и энергичная женщина сама казалась чрезвычайно приятной.

– Более двадцати лет четырежды в день он проходил мимо меня и никогда не забывал сказать несколько любезных фраз. Когда месье Каплан свернул торговлю, бедняга был так потрясен, что…

Она была вынуждена промокнуть глаза и высморкаться.

– Месье Каплан еще жив?

– Если хотите, я дам вам его адрес. Он живет близ Порт Майо, на улице Акаций. Он тоже приятный человек, но несколько по-другому. Думаю, что старый месье Каплан еще жив.

– Чем они торговали?

– Вы ничего не слышали об этой фирме?

Она была поражена, что кто-то мог не знать о торговом доме «Каплан и Цанин». Мегрэ сообщил:

– Я из полиции. Мне необходимо знать все, что связано с месье Турэ.

– Мы называли его месье Луи. Все называли его месье Луи. Большинство даже не знало его фамилии. Если подождете одну минутку…

Сортируя последние письма, женщина бормотала под нос:

– Месье Луи убит! Кто бы мог подумать! Такой человек…

Когда все конверты оказались в ящиках, консьержка набросила на плечи шерстяную шаль и прикрыла дверцу печи.

– Сейчас я вам покажу.

И уже когда они вышли в подворотню, объяснила:

– Три года тому назад это здание должны были снести, чтобы построить на его месте кинотеатр. В ту пору все жильцы получили уведомления о прекращении договора найма, я и сама уже собралась было перебираться к дочери в Ньевр. Именно из-за этого месье Каплан прекратил торговлю. А возможно, еще и потому, что к этому времени дела у него шли не так хорошо, как раньше. Молодой месье Каплан, мы его называли месье Макс, никогда не разделял идей своего отца. Сюда…

Подворотня выводила во двор, в глубине которого возвышалось просторное здание с застекленной крышей, напоминавшее зал ожидания. На облезшей штукатурке еще можно было различить слова: «Каплан и Цанин».

– Двадцать шесть лет тому назад, когда я только поступила на работу, семейства Цанин уже не существовало. Тогда всем руководил старый месье Каплан, который своим видом и особенно бородой так напоминал волхва, что дети на улице оборачивались ему вслед.

Дверь была открыта. Замок сорван. Сейчас все здесь выглядело заброшенным, но несколькими годами ранее это помещение являлось основной частью мира Луи Турэ. Сегодня с трудом можно было представить, как выглядел склад в былые времена. Огромный зал с необыкновенно высоким застекленным потолком; половина стекол разбилась, вторая половина порядком потускнела. Вдоль стен тянулись два этажа обходных галереей, как в крупных магазинах; кое-где еще сохранились остатки стеллажей.

– Всякий раз, когда он приходил навестить меня…

– Как часто это случалось?

– Быть может, раз в два или три месяца, и при этом он всегда приносил мне какое-нибудь лакомство… Каждый раз я обращала внимание, что месье Луи старается заглянуть в старое здание – чувствовалось, что он тоскует. Иногда здесь трудилось по двадцать упаковщиц, а когда наступало время праздников, нередко все задерживались на работе за полночь. Месье Каплан не торговал в розницу, он поставлял свою продукцию на провинциальные ярмарки, продавал его коммивояжерам, уличным торговцам. Здесь всегда хранилось столько товаров, что и сосчитать невозможно, лишь один месье Луи знал, где что лежит. Чего тут только не было: накладные бороды, картонные трубы, разноцветные шары для украшения новогодних елок, серпантин для карнавалов, маски и всевозможные сувениры, которые так любят покупать туристы.

– Месье Луи был кладовщиком?

– Да. Он всегда носил серую блузу. Справа, посмотрите, вон в том углу, находился застекленный кабинет месье Макса. После того как Каплан-отец пережил первый сердечный приступ, он почти не появлялся на складе. У месье Макса была машинистка, мадемуазель Леона, а вон там, в комнатушке на втором этаже, корпел над бумагами старый бухгалтер. Никто и подумать не мог, какой сюрприз готовит им судьба. Однажды средь бела дня – то ли в октябре, то ли в ноябре, но помню, что уже было холодно, – месье Макс Каплан собрал весь персонал и сообщил, что торговый дом закрывается и что он нашел нового арендатора склада. Тогда все были уверены, что уже на следующий год здание снесут, чтобы освободить место, как я вам уже говорила, для кинотеатра.

Мегрэ терпеливо слушал, оглядываясь вокруг и пытаясь представить, как выглядело помещение во времена расцвета фирмы.

– Дом, выходящий на улицу, тоже собирались разрушить. Все жильцы получили уведомления. Некоторые уехали. Другие до последнего цеплялись за свои квартиры, и в конечном итоге оказались правы, потому что и сейчас здесь живут. Здание-то продали, только вот новые владельцы отказываются делать ремонт. Я уж и не знаю, сколько все это продлится. Судебный исполнитель приходит почти каждый месяц. Два раза я уже паковала вещи.

– А вы знакомы с мадам Турэ?

– Никогда ее не видела. Она жила в пригороде, в Жювизи…

– Она и по сей день там живет.

– Вы с ней встречались? И как она вам?

Мегрэ ничего не ответил, лишь слегка скривился, но консьержка поняла:

– Так я и думала. Сразу можно было догадаться, что в личной жизни он не слишком-то счастлив. Смысл его существования составляла работа. Я часто повторяю себе, что для месье Луи это был сокрушительный удар. Да и возраст… В его годы трудно менять образ жизни.

– А сколько лет ему было?

– Сорок пять или сорок шесть.

– Вы не знаете, чем он занимался потом?

– Он мне об этом никогда не рассказывал. Но думаю, что ему приходилось нелегко. Сначала он долго не появлялся. А однажды, когда я, как обычно, отправилась за покупками, заметила месье Луи, сидящего на скамейке. Я была потрясена. Средь бела дня – на скамейке! Это не место для приличного мужчины, вы понимаете, что я хочу сказать? Я чуть было не подошла к бедняге, чтобы поговорить с ним. А затем решила, что поставлю его в неловкое положение, и передумала.

– Когда это случилось, сколько месяцев прошло после закрытия склада?

В здании со стеклянной крышей было холоднее, чем во дворе, и пожилая женщина предложила:

– Не хотите погреться в моей комнатке?.. Когда это было, мне сейчас трудно сказать. Точно не весной, на деревьях еще не появилась листва. Вероятно, в конце зимы.

– А когда вы увидели его в следующий раз?

– Много позже, в самый разгар лета. Больше всего меня поразил тот факт, что на нем были ботинки такого цвета… «цвета детской неожиданности». Почему вы так странно на меня смотрите?

– Не обращайте внимания. Продолжайте.

– Это было совершенно не похоже на него. Я привыкла видеть на нем только черную обувь. Он вошел ко мне в комнатку и положил на стол маленький белый пакетик, перевязанный позолоченной лентой. В нем была плитка шоколада. Он сел вот на этот стул. Я приготовила месье Луи чашку кофе и побежала в магазин на углу, чтобы купить немного кальвадоса. А он в это время присматривал за всем.

– И что он вам рассказал?

– Ничего особенного. Он выглядел счастливым оттого, что может вдохнуть воздух столь любимого им места. Это было заметно.

– Он хотя бы намекал, как сложилась его новая жизнь?

– Я спросила у него, всем ли он доволен, и он ответил «да». В любом случае у него больше не было строгого рабочего расписания, потому что он пришел ко мне утром, часов в десять или в одиннадцать. В другой раз он появился во второй половине дня, и я заметила, что на нем светлый галстук. Я тогда еще пошутила, сказав, что он начал молодиться. Но месье Луи никогда не был человеком, который может рассердиться или обидеться. Затем я спросила его о дочери, с которой никогда не встречалась, но чью фотографию он мне впервые показал буквально через несколько месяцев после ее рождения. Очень редко мужчина так гордится своим отцовством. А месье Луи всем рассказывал о своей дочери и вечно носил в кармане ее фотографии.

Полиция обнаружила в бумажнике покойного только один снимок Моники, на котором она была запечатлена еще ребенком. Никаких новых фотографий.

– Это все, что вы знаете?

– А что еще я могу знать, с утра до вечера сидя взаперти? С тех пор как торговый дом Каплана ликвидирован, да еще и парикмахер со второго этажа переехал, в здании стало совсем безлюдно.

– Вы ему говорили об этом?

– Да. Мы болтали обо всем: о жильцах, которые покидали дом один за другим, о судебных процессах, об архитекторах, которые время от времени появляются здесь и трудятся над планами пресловутого кинотеатра, пока стены дома потихоньку разрушаются.

В ее словах не было горечи. Но комиссар тем не менее понял, что консьержка покинет это здание последней.

– Как это произошло? – в свою очередь спросила женщина. – Он очень страдал?

Ни мадам Турэ, ни Моника не задали этот вопрос.

– Нет, доктор утверждает, что месье Турэ умер мгновенно.

– А где это случилось?

– В двух шагах отсюда, в тупике у бульвара Сен-Мартен.

– Около ювелирного магазина?

– Да. Кто-то следовал за ним по пятам, а когда стемнело, всадил ему нож в спину.

Еще накануне вечером Мегрэ позвонил из дома в лабораторию криминалистической службы; звонил он туда и этим утром. Нож оказался самым обычным, какой можно найти в любом магазине скобяных изделий. Он был совершенно новым, отпечатки пальцев снять не удалось.

– Бедный месье Луи! Он так любил жизнь!

– Он был веселым человеком?

– По крайней мере не из тех, кто привык грустить. Я не знаю, как вам это объяснить. Он со всеми был очень любезен, всегда старался уделить внимание, сказать пару милых пустяков. Но он не пытался понравиться, не требовал, чтобы его ценили.

– Он интересовался женщинами?

– Никогда в жизни! Однако если бы захотел, то мог бы заиметь не одну подружку – уж больно удачным в этом смысле было его место работы. Кроме месье Макса и старого бухгалтера, месье Луи был единственным мужчиной на складе, а женщины-упаковщицы не отличались особой строгостью нравов.

– Он пил?

– Бокал вина, как и все. Время от времени рюмочку ликера после кофе.

– Где он обычно обедал?

– Он не уходил со склада даже в полдень; еду он приносил с собой, завернув ее в вощеную бумагу, я это как сейчас вижу. Он всегда ел стоя, разложив свой нехитрый обед на краешке стола, затем выходил на улицу выкурить трубочку табака, после чего снова брался за работу. Лишь время от времени он покидал здание, и тогда сообщал мне, что у него назначена встреча с дочерью. Но это случалось только в последние годы его службы, когда она стала взрослой девушкой и получила место в конторе на улице Риволи. «Почему вы никогда не приводите ее на склад, месье Луи? – спрашивала я. – Мне так хотелось бы взглянуть на вашу дочь». «Как-нибудь на днях», – обещал он. Но так никогда и не привел ее. Я вот все спрашиваю себя: почему?

– Вы потеряли из виду мадемуазель Леону?

– Нет, у меня есть и ее адрес. Она живет вместе с матерью. Леона больше не работает машинисткой; она открыла маленькую лавочку на улице Клинянкур, на Монмартре. Возможно, расскажет вам больше моего. Месье Луи ее тоже навещал. Однажды, когда я заговорила о Леоне, он сообщил мне, что она торгует товарами для новорожденных и всевозможными детскими вещами. Это странно.

– Что именно странно?

– То, что она продает детские вещи.

В комнатку консьержки за корреспонденцией потянулись первые жильцы. Они окидывали Мегрэ подозрительными взглядами, наверняка принимая его за очередного чиновника, который появился с намерением их выселить.

– Благодарю вас за информацию. Вероятнее всего, я еще вернусь.

– У вас нет предположения, кто мог сотворить подобное?

– Ни единого, – искренне ответил комиссар.

– У него украли бумажник?

– Нет. И часы тоже оставили.

– В таком случае его приняли за кого-то другого.

Чтобы добраться до улицы Клинянкур, Мегрэ надо было пересечь весь город. Он вошел в маленький бар и направился к телефонной кабине.

– Кто у аппарата?

– Жанвье, патрон.

– Ничего нового?

– Все разъехались, выполняя ваши инструкции.

Это означало, что пять инспекторов, поделив между собой районы Парижа, принялись прочесывать магазины скобяных изделий. Что касается Сантони, то ему Мегрэ поручил на всякий случай собрать данные о Монике Турэ. Он должен был быть на улице Риволи, бродя в окрестностях адвокатской конторы «Жебер и Башелье».

Если бы у мадам Турэ имелся телефон в Жювизи, то комиссар позвонил бы ей, чтобы узнать, брал ли ее супруг с собой на работу еду, завернутую в черную вощеную бумагу, в течение последних трех лет.

– Ты можешь прислать мне машину?

– Где вы находитесь?

– Улица Бонди. Шофер может подхватить меня напротив театра Ренессанс.

Следовало бы поручить Жанвье, который сегодня был свободен, опросить торговцев на бульваре Сен-Мартен. Этим уже занимался инспектор Нёвё, но в таком деле, когда положиться можно только на везение, ни один человек не будет лишним.

И если Мегрэ не сделал этого, то лишь потому, что намеревался пройтись по кварталу сам.

– У вас будут еще инструкции?

– Отправь фотографию в газеты. Пусть они продолжают представлять это дело как банальное преступление.

– Все понял. Высылаю машину.

Так как на улице было очень холодно, комиссар вспомнил об упомянутом консьержкой кальвадосе и решил выпить рюмочку. Затем, засунув руки поглубже в карманы, он пересек бульвар и отправился взглянуть на переулок, в котором был убит месье Луи.

Газетные сообщения об этом преступлении и в самом деле не привлекли внимания публики, поэтому никто из прохожих не останавливался, чтобы взглянуть на следы крови на мостовой.

Некоторое время Мегрэ постоял перед одной из витрин ювелирного магазина, внутри которого он заметил пять или шесть продавцов. Тут не торговали роскошными или уникальными изделиями. На большей части украшений, выставленных в витрине, можно было увидеть пометку: «Цена снижена». Здесь было полно всевозможных товаров: обручальные кольца, фальшивые бриллианты (хотя возможно, что и настоящие тоже), будильники, наручные и настенные часы, весьма безвкусные.

Низенький старичок, пристально наблюдавший за Мегрэ из магазина, должно быть, принял его за потенциального покупателя, потому что приблизился к двери с улыбкой на губах, явно намереваясь пригласить его войти. Комиссар предпочел удалиться. Несколькими минутами позже он уже садился в машину криминальной полиции.

– На улицу Клинянкур.

Здесь было не так шумно, как на Бульварах, но и в этом районе обитал простой люд. Лавка с вывеской «Розовый младенец», в которой трудилась мадемуазель Леона, затерялась между мясным магазином, торговавшим кониной, и ресторанчиком для шоферов. Чтобы ее заметить, следовало знать, что ищешь.

Войдя внутрь, Мегрэ был потрясен: особа, вышедшая ему навстречу из подсобного помещения, в котором осталась старуха, сидящая в кресле с кошкой на коленях, нисколько не походила на тот образ, который создал в своем воображении комиссар, представляя себе машинистку Каплана. Почему? Мегрэ не знал. Вероятно, Леона надела фетровые тапочки, потому что двигалась совершенно бесшумно, словно монахиня, и так же прямо держала спину.

Женщина застенчиво улыбалась, и эта улыбка создавалась не только губами, но и всем лицом, поэтому получалась очень мягкой, почти незаметной.

Разве не странно, что ее звали Леона, особенно если обратить внимание на ее крупный закругленный нос, который поневоле заставлял вспомнить о старых львах, дремлющих в зверинцах?

– Что вы желаете, месье?

Она была одета во все черное. Ее лицо и руки выглядели бледными и какими-то безжизненными. От большой печи, находящейся во второй комнате, исходили волны приятного жара; повсюду, на прилавке и на полках, лежали детские вещи из нежной шерстяной ткани, мягкие туфельки, украшенные голубыми или розовыми бантиками, шапочки, платья для крещения.

– Комиссар Мегрэ, криминальная полиция.

– А?

– Один из ваших бывших коллег, Луи Турэ, вчера был убит…

Следует заметить, что именно реакция Леоны на трагическое известие оказалась самой сильной, хотя она не заплакала, не стала искать платок, не закусила губы. Складывалось впечатление, что страшный удар заставил бывшую машинистку застыть, как изваяние, и можно было поклясться, что одновременно с этим остановилось и сердце в ее груди. Мегрэ увидел, как бледные губы Леоны побелели еще больше, сравнявшись цветом с приданым для новорожденного, которое лежало рядом.

– Извините, что сообщил вам это в столь резкой форме.

Она покачала головой, давая понять, что не имеет к комиссару никаких претензий. Пожилая дама в соседней комнате пошевелилась.

– Чтобы обнаружить убийцу, мне необходимо собрать все возможные сведения, касающиеся…

Она кивнула, по-прежнему не произнося ни слова.

– Я думаю, вы хорошо его знали…

После этой фразы ее лицо на мгновение прояснилось.

– Как это произошло? – наконец спросила Леона, с трудом выговаривая слова.

Еще маленькой девочкой она наверняка уже была очень некрасивой и, без сомнения, всегда осознавала это. Леона посмотрела в соседнюю комнату и прошептала:

– Не хотите ли присесть?

– Я полагаю, что ваша мать…

– Мы можем говорить свободно. Мама совершенно глуха. Поэтому она любит смотреть на людей.

Мегрэ не осмелился признаться, что боится задохнуться в комнате, почти лишенной воздуха, в которой эти две женщины вели жизнь отшельниц. Казалось, время здесь остановилось. Леона выглядела дамой без возраста. Быть может, ей едва исполнилось пятьдесят, а быть может, это случилось уже давно. По всей видимости, ее матери было не меньше восьмидесяти, и она смотрела на комиссара живыми глазами любопытной маленькой птички. Свой большой нос Леона явно унаследовала не от нее, а от отца, увеличенная фотография которого висела на стене.

– Я только что от консьержки с улицы Бонди.

– Вероятно, она была потрясена.

– Да. Она любила покойного.

– Его все любили.

При этих словах щеки женщины чуть порозовели.

– Он был очень хорошим человеком, – поспешила добавить она.

– Вы часто с ним виделись, не правда ли?

– Он несколько раз навещал меня. Нельзя сказать, чтобы часто. Он был занятым человеком, а я живу вдали от центра города.

– Вы знаете, чем он занимался в последнее время?

– Я никогда его об этом не спрашивала. Но он выглядел вполне успешным. Я решила, что месье Луи открыл собственное дело, потому что у него не было четкого рабочего графика.

– Он никогда не рассказывал вам о людях, с которыми общался в последние годы?

– Мы беседовали в основном об улице Бонди, о торговом доме Каплана, о месье Максе, об учете товаров. А это было нелегкое дело: на складе ежегодно составляли каталог, содержащий более тысячи наименований.

Леона колебалась.

– Я полагаю, вы видели его жену?

– Да, вчера вечером.

– И что она сказала?

– Что никак не может понять, каким образом на ее муже в момент смерти оказались желтые ботинки. Она утверждала, что это убийца надел их на ее супруга.

Леона, как и консьержка, также припомнила пресловутые башмаки.

– Нет. Он носил их весьма часто.

– Еще когда работал на улице Бонди?

– Позднее. Много позднее.

– Что вы подразумеваете под этим «много позднее»?

– Возможно, он стал носить их только в последний год.

– Вы удивились, когда увидели на месье Луи желтые ботинки?

– Да. Это совершенно не было похоже на его обычную манеру одеваться.

– О чем вы подумали?

– Что он изменился.

– А он действительно изменился?

– Да. Стал другим. Начал по-другому шутить. Он даже мог расхохотаться.

– А разве раньше он никогда не смеялся?

– Смеялся, но не так. Что-то изменилось в его жизни.

– Возможно, в ней появилась женщина?

Это было жестоко, но комиссар был обязан задать этот вопрос.

– Возможно.

– Он откровенничал с вами?

– Нет.

– Он когда-нибудь ухаживал за вами?

Леона горячо запротестовала:

– Никогда! Клянусь! Я уверена, что ему такое даже в голову не приходило.

Кошка покинула колени старухи, чтобы запрыгнуть на колени к Мегрэ.

– Оставьте, – сказал он, когда хозяйка попыталась прогнать животное.

Комиссар не осмеливался закурить трубку.

– Я предполагаю, известие о том, что месье Каплан сворачивает торговлю, стало для всех вас жестоким разочарованием?

– Да, это был тяжелый удар.

– В особенности для Луи Турэ?

– Месье Луи был очень привязан к своей работе. У него сложились определенные привычки. Подумайте сами: он поступил в этот торговый дом рассыльным, едва ему исполнилось четырнадцать лет.

– Откуда он родом?

– Из Бельвиля. Из рассказов месье Луи я узнала, что его мать была вдовой, и именно она однажды представила сына старому месье Каплану. Луи тогда еще ходил в коротких штанишках. Даже в школу не поступил.

– Его мать давно умерла?

– Давно.

Почему у Мегрэ создалось впечатление, что его собеседница что-то скрывает? Она выглядела очень искренней, смотрела прямо в глаза комиссару, однако он чувствовал некое внутреннее напряжение Леоны, как будто она постоянно сбивалась с ритма.

– Мне показалось, что у него возникли трудности с поисками нового места работы.

– Кто вам это сказал?

– Я сделал выводы из рассказа консьержки.

– Когда вам перевалило за сорок, всегда нелегко найти новую работу, особенно если вы не дипломированный специалист. Я и сама…

– А вы долго искали работу?

– Всего несколько недель.

– А месье Луи?

– Он – дольше.

– Вы это предполагаете или знаете точно?

– Знаю.

– Вы с ним встречались в то время?

– Да.

– Вы помогали ему деньгами?

В тот момент Мегрэ не сомневался в этом. Леона производила впечатление человека, обладающего определенными сбережениями.

– Почему вы заговорили об этом?

– Потому что до тех пор, пока я не соберу все сведения о месье Турэ, не пойму, каким человеком он был, чем занимался в последние годы, у меня не будет ни единого шанса разыскать его убийцу.

– Да, помогала, – сообщила бывшая машинистка после некоторого размышления. – Я вам все расскажу, но мне бы хотелось, чтобы это осталось между нами. Главное, чтобы не узнала его жена. Она слишком гордая женщина.

– Вы ее знаете?

– Он мне рассказывал. Мужья ее сестер занимают достойные должности, каждый из них построил по дому.

– Но месье Луи тоже построил дом.

– Он был просто вынужден, ведь этого хотела его жена. Именно она потребовала, чтобы они жили в Жювизи, как и обе ее сестры.

Голос Леоны изменился, в нем зазвучала затаенная обида, и даже злоба, зревшая, по всей видимости, уже давно.

– Месье Турэ боялся своей супруги?

– Он не хотел никого расстраивать. Когда мы потеряли наши места – а это случилось всего за несколько недель до Рождества, – месье Луи просто не решился испортить близким праздники.

– Он им ничего не сказал? Делал вид, что по-прежнему служит на улице Бонди?

– Он надеялся найти новую работу за несколько дней, затем за несколько недель. Ведь у него был дом.

– Я не понимаю.

– Он оплачивал дом в рассрочку, и я поняла, что все очень серьезно: если бы платеж не поступил вовремя…

– Он брал взаймы еще у кого-то?

– У месье Семброна и у меня.

– А кто такой месье Семброн?

– Бухгалтер. Он больше не работает, живет один на набережной Межиссери.

– У него есть сбережения?

– Он очень беден.

– И тем не менее вы оба ссудили деньгами месье Луи?

– Да. Иначе его дом выставили бы на продажу, и вся семья могла оказаться на улице.

– Почему он не обратился к месье Каплану?

– Потому что месье Каплан ничего бы ему не дал. Не тот характер. Когда хозяин сообщил, что закрывает торговый дом, он вручил каждому конверт, в котором лежала заработная плата за три месяца. Месье Луи не решался хранить эти деньги дома, чтобы жена ни о чем не догадалась.

– Она рылась в его бумажнике?

– Я не знаю. Скорее всего, да. Именно поэтому я взялась сберегать его деньги, и каждый месяц месье Луи брал у меня определенную сумму, соответствующую его зарплате. Затем, когда денег не осталось…

– Я понимаю.

– Он мне все вернул.

– Как скоро?

– Через восемь или девять месяцев. Не прошло и года.

– Все это время вы его не видели?

– Где-то с февраля по август.

– И вы нисколько не беспокоились?

– Нет. Я знала, что он не обманет. Но даже если бы он не вернул деньги…

– Он сообщил вам, что нашел новое место работы?

– Он сказал, что работает.

– В то время он уже носил желтые ботинки?

– Да. Иногда он заходил меня проведать. И каждый раз приносил подарок мне и сладости для мамы.

Возможно, именно поэтому старая женщина посмотрела на Мегрэ так разочарованно? Гости, приходящие в дом, всегда приносили старухе гостинцы, а комиссар явился с пустыми руками. Мегрэ дал себе слово, что, если ему придется вернуться в лавку, он обязательно захватит с собой конфеты.

– Месье Турэ никогда не упоминал никаких имен?

– Чьих имен?

– Ну, не знаю. Новых начальников, друзей, приятелей…

– Нет.

– Он не беседовал с вами о каком-то конкретном квартале Парижа?

– Только об улице Бонди. Он часто возвращался туда. Ему было больно видеть, что старое здание до сих пор не снесли. «Мы могли бы проработать там еще не один год», – вздыхал месье Луи.

У входной двери звякнул колокольчик. Леона вздрогнула и по привычке вытянула шею, чтобы посмотреть, кто вошел в лавку. Мегрэ поднялся.

– Не хочу вам больше мешать.

– Я всегда буду рада вашему приходу.

У прилавка стояла беременная женщина. Комиссар взял шляпу и направился к двери.

– Благодарю вас.

Пока Мегрэ садился в машину, обе женщины провожали его глазами, глядя поверх приданого для новорожденных, поверх нежной белой и розовой вязаной одежды.

– Куда едем, патрон?

Было одиннадцать часов утра.

– Остановись у первого попавшегося бистро.

– Так вот оно, прямо напротив.

Однако странная застенчивость помешала комиссару зайти в заведение прямо на глазах у Леоны.

– Сверните за угол.

Он хотел позвонить месье Каплану и разыскать в телефонном справочнике точный адрес месье Семброна, проживающего на набережной Межиссери.

И уж коли Мегрэ начал свой день с кальвадоса, то решил выпить еще одну рюмочку прямо у стойки.

Глава 3

Яйцо всмятку

Мегрэ обедал, сидя в своем углу в ресторане «Дофин». Это был весьма характерный признак: у него не имелось никакой срочной работы, поэтому он мог бы спокойно отправиться на обед домой. В ресторане, как обычно, несколько инспекторов с набережной Орфевр потягивали аперитивы. Когда Мегрэ направлялся к своему столику – а он всегда садился за один и тот же столик у окна, откуда можно было наблюдать за неспешным бегом Сены, – они провожали его взглядами.

Не говоря ни слова, инспекторы, не входившие в его бригаду, переглянулись. Тяжелая походка, хмурое лицо, мрачная рассеянность комиссара – все, что обычные люди приписали бы плохому настроению, много значили для любого служащего криминальной полиции. И если на их лицах играли легкие улыбки, – которые, впрочем, не могли скрыть глубокого уважения, – то лишь потому, что они точно знали: рано или поздно Мегрэ обнаружит человека, совершившего преступление.

– Телятина с грибами и томатами сегодня хороша?

– Да, месье Мегрэ.

Сам того не осознавая, комиссар посмотрел на официанта так же, как смотрел бы на предполагаемого преступника.

– Пива?

– Полбутылки красного бордо.

В нем взыграл дух противоречия. Если бы ему предложили вино, он бы потребовал пива.

Сегодня комиссар еще не появлялся в конторе. Он посетил Семброна на набережной Межиссери, и этот визит несколько выбил его из колеи.

Перед этим Мегрэ позвонил домой Максу Каплану, где ему ответили, что месье Каплан находится на своей вилле в Антибе, и никому не известно, когда он вернется в Париж.

Входная дверь дома на набережной Межиссери располагалась между двумя магазинчиками, которые продавали птиц, и клетки разных размеров оккупировали большую часть тротуара.

– Месье Семброн? – спросил Мегрэ у консьержки.

– На самом верху. Вы не ошибетесь.

Напрасно комиссар искал лифт: его просто не существовало; пришлось преодолеть шесть этажей пешком. Старое здание, темные и грязные стены. Лестничная площадка последнего этажа освещалась верхним фонарем, слева от двери висел красно-черный шнур, напоминавший пояс от домашнего халата. Мегрэ потянул за него. Где-то внутри квартиры раздался негромкий дребезжащий звук. Затем послышались легкие шаги. Дверь открылась, и Мегрэ увидел неестественно вытянутое, бледное, костлявое лицо, с бесцветной многодневной щетиной и слезящимися глазами.

– Месье Семброн?

– Это я. Пожалуйста, входите.

Короткая фраза была прервана приступом глухого кашля.

– Извините. Мой бронхит…

В помещении стоял отвратительный затхлый запах. Слышалось шипение газовой плиты. На огне кипела вода.

– Комиссар Мегрэ из криминальной полиции…

– Да. Я подозревал, что вы придете. Вы или кто-то из ваших инспекторов.

На столе, покрытом цветастой скатертью из разряда тех, которые можно обнаружить только на блошином рынке, лежала утренняя газета, открытая на странице с сообщением о смерти Луи Турэ.

– Вы собирались обедать?

Около газеты стояла тарелка, стакан воды, подкрашенной вином, кусок хлеба.

– Это подождет.

– Прошу вас, не обращайте на меня внимания.

– В любом случае мое яйцо уже переварилось и стало твердым.

И все же старик отправился за ним. Шипение газа прекратилось.

– Садитесь, пожалуйста, месье комиссар. Будет лучше, если вы снимете пальто. Я вынужден слишком сильно топить, и все из-за моего хронического бронхита.

Он был почти таким же старым, как мать мадемуазель Леоны, но не имел близких, которые могли бы заботиться о нем. Вероятно, никто не приходил к нему в гости в эту убогую квартиру, единственной роскошью которой был великолепный вид на Сену, а далее – на Дворец правосудия и цветочный рынок.

– Как давно вы виделись с месье Луи?

Разговор длился полчаса из-за продолжительных приступов тяжелого кашля и невероятной медлительности, с которой месье Семброн ел вареное яйцо.

И что же в конечном итоге получил Мегрэ? Ничего такого, чего бы уже не знал благодаря консьержке с улицы Бонди или Леоне.

Для Семброна закрытие торгового дома Каплана также стало катастрофой, и он даже не пытался искать другое место. За годы работы ему удалось скопить небольшую сумму, и он полагал, что этих сбережений будет достаточно, чтобы достойно встретить старость. Но после девальвации эта сумма оказалась просто смехотворной, ее хватало лишь на то, чтобы попросту не умереть с голоду; вероятно, вареное яйцо было самой существенной пищей, которую бедняга мог позволить себе за день.

– К счастью, я занимаю это жилье уже сорок лет!

Семброн давно овдовел, а детей у него не было, поэтому он ни минуты не колебался, когда к нему пришел Луи Турэ и попросил денег.

– Он сказал мне, что это вопрос жизни и смерти, и я сразу же почувствовал, что так оно и есть.

Мадемуазель Леона также ссудила месье Луи деньгами.

– Он мне вернул их несколькими месяцами позже.

Но разве в течение этих месяцев в голову бухгалтера не закрадывалась мысль, что месье Луи никогда не вернет одолженную сумму? На что бы в таком случае месье Семброн покупал свое ежедневное яйцо?

– Он часто заходил к вам?

– Два или три раза. Первый раз, когда принес деньги. Он подарил мне пенковую трубку.

Старик взял трубку с этажерки. Вероятно, табак он тоже экономил.

– Как давно вы его видели?

– В последний раз это случилось три недели тому назад, на скамейке бульвара Бон-Нувель.

Старого бухгалтера по-прежнему привлекал район, где он проработал всю жизнь, и время от времени он отправлялся в паломничество по любимым местам.

– Вы поговорили с ним?

– Я присел рядом. Месье Луи хотел угостить меня стаканчиком в соседнем кафе, но я отказался. Светило солнце. Мы болтали, глядя на прохожих.

– На нем были желтые ботинки?

– Я не обратил внимания на его ботинки. Мне было не до этого.

– Он рассказал вам, чем занимается?

Месье Семброн покачал головой. Та же застенчивость, что и у мадемуазель Леоны. Мегрэ подумал, что понимает их. Комиссар начал симпатизировать месье Луи, которого видел только мертвым, с удивленным лицом.

– Как вы расстались?

– Мне показалось, что вокруг скамейки кто-то бродит и подает знаки моему собеседнику.

– Мужчина?

– Да. Среднего возраста.

– На кого он был похож?

– На любого другого мужчину, который может присесть на скамью в том районе. В конечном итоге он и уселся на нее, но не заговорил с нами. Я откланялся. Когда я обернулся, они уже разговаривали.

– Их беседа выглядела дружеской?

– Не сказал бы, что они ссорились.

Вот и все. Мегрэ спустился по лестнице, раздумывая, ехать ли ему домой, и в конце концов решил пообедать в своем излюбленном уголке ресторана «Дофин».

Все вокруг казалось серым. Сена лишилась обычных красок. Комиссар заказал к кофе еще рюмку кальвадоса, после чего отправился на набережную Орфевр, где в кабинете его ожидал целый ворох бумаг. Чуть позже позвонил судья Комельо.

– Что вы думаете о деле Турэ? Сегодня утром прокурор поручил его мне, сообщив, что расследованием занимаетесь вы. Я полагаю, это убийство с целью ограбления?

Мегрэ предпочел что-то проворчать в ответ, не сказав ни да, ни нет.

– Семья требует тело. Я не хотел ничего предпринимать без вашего согласия. Вам оно еще нужно?

– Доктор Поль осмотрел труп?

– Он только что представил мне телефонный отчет. Подробное письменное заключение будет сегодня вечером. Нож вошел в левый желудочек, смерть наступила почти мгновенно.

– Никаких других следов? Ранения или удары?..

– Ничего.

– Я не вижу причин, чтобы тело нельзя было отдать семье. Я лишь хотел бы, чтобы всю одежду покойного передали в лабораторию.

– Ладно. Держите меня в курсе дела.

Судья Комельо редко бывал таким благодушным. Вероятно, его хорошее настроение было вызвано тем, что пресса почти не уделила внимания этому делу, и чиновник сделал вывод, что речь идет об убийстве с целью ограбления. А подобные преступления его не интересовали; они вообще никого не интересовали.

Мегрэ помешал угли в печи, набил трубку и около часа потратил на административную работу, комментируя одни бумаги, подписывая другие и делая необходимые телефонные звонки.

– Я могу войти, патрон?

Сантони, как обычно, одетый с иголочки, источал резкий запах одеколона. Коллеги не раз подшучивали над ним:

– Ты благоухаешь, как девица!

Инспектор был оживлен.

– Я полагаю, что напал на след.

Мегрэ равнодушно взглянул на подчиненного. Вид у него по-прежнему был мрачным.

– Прежде всего я хочу сообщить вам, что контора «Жебер и Башелье», в которой работает наша малышка, занимается взиманием долгов по распискам. Не слишком-то солидная фирма. На самом деле они почти задаром выкупают долговые расписки, по которым кредиторы уже отчаялись что-либо получить, и трясут должников. Не столько конторская работа, сколько постоянное посещение «клиентов». Поэтому мадемуазель Турэ бывает на улице Риволи лишь утром, а после полудня ходит по домам.

– Понимаю.

– В основном это простые люди. Те, кто позволяют себя запугать и заканчивают тем, что выкладывают денежки. Я не видел ее начальства. Я ждал снаружи, у входа, старался, чтобы Моника меня не заметила. В полдень по секрету переговорил с ее коллегой, дамой не первой молодости, которая, судя по всему, недолюбливает мадемуазель Турэ.

– Каков результат?

– У нашей Моники есть парень.

– Ты узнал имя?

– Именно к этому я и веду, патрон. Они познакомились приблизительно четыре месяца тому назад, и теперь каждый день вместе обедают в дешевом ресторане на бульваре Севастополь. Он еще совсем молод, ему едва исполнилось девятнадцать. Работает продавцом в большом книжном магазине на бульваре Сен-Мишель.

Мегрэ перебирал курительные трубки, разложенные на столе; не закончив курить первую, принялся набивать вторую.

– Парня зовут Альбер Жорис. Я хотел посмотреть, как он выглядит, поэтому направился к ресторанчику. Там оказалась такая сутолока! Наконец-то я обнаружил Монику, но она сидела за столиком в полном одиночестве. Тогда я устроился в дальнем углу (надо отметить, там отвратительно кормят). Девушка явно нервничала и постоянно поглядывала в сторону двери.

– Он не пришел?

– Нет. Она растягивала трапезу так долго, как только могла. В подобных заведениях обслуживают очень быстро и не любят, когда посетители засиживаются. В конце концов она была вынуждена выйти из ресторана, но еще около четверти часа бродила по улице неподалеку.

– А потом?

– Она направилась к бульвару Сен-Мишель и была настолько озабочена, что не заметила меня, когда я пошел следом. Вы должны помнить этот магазин, он расположен на углу улицы, а коробки с книгами стоят прямо на тротуаре.

– Да, я помню.

– Девушка вошла внутрь, обратилась к одному из продавцов, который отослал ее к кассе. Я мог видеть, как Моника что-то спрашивает, и вид у нее при этом был разочарованный. В конечном итоге она ушла.

– Ты не последовал за ней?

– Я подумал, что следует заняться молодым человеком. Я вошел в книжный магазин и, в свою очередь, спросил у заведующего, знает ли он некоего Альбера Жориса. Он ответил, что знает, но тот работает только по утрам. Я удивился, и тогда заведующий объяснил мне, что они часто нанимают студентов, которые не могут трудиться полный рабочий день.

– Жорис оказался студентом?

– Подождите. Я решил узнать, как долго он работает в книжном магазине. Пришлось сверяться с документами. Парень поступил на службу немногим больше года назад. Вначале он трудился весь день. Затем, приблизительно три месяца тому, сообщил, что намерен заняться изучением права, поэтому будет приходить только утром.

– Ты раздобыл его адрес?

– Он живет вместе с родителями на авеню Шатийон, почти напротив церкви Монруж. Я еще не закончил. Сегодня Альбер Жорис не появлялся на бульваре Сен-Мишель. Прежде с ним такое случалось всего дважды или трижды, и каждый раз он звонил, чтобы предупредить. Сегодня он этого не сделал.

– А вчера он работал?

– Да. Я подумал, что вас это заинтересует, взял такси и поехал на авеню Шатийон. Его родители выглядят достойными людьми, живут в очень чистой квартире на четвертом этаже. Когда я пришел, его мать гладила белье.

– Ты сообщил, что служишь в полиции?

– Нет. Я представился приятелем их сына и сказал, что мне срочно надо его увидеть…

– И она послала тебя в книжный магазин?

– Вы угадали. Она ничего не подозревает. Альбер ушел из дома утром, как обычно, в четверть девятого. Она никогда ничего не слышала ни о каких занятиях юриспруденцией. Ее муж – простой служащий на фирме, торгующей тканями, которая расположена на улице Виктуар. Они не настолько богаты, чтобы оплачивать учебу сына.

– И как же ты поступил?

– Я сказал, что, по всей видимости, мне нужен совершенно другой Жорис. Спросил у хозяйки дома, есть ли у нее фотография сына. Она продемонстрировала мне одну, стоящую на буфете в столовой. Хорошая женщина, ничего не заподозрила. Все, что ее волновало, – это как бы не остыл утюг или не сгорело белье. Я продолжал заговаривать ей зубы…

Мегрэ ничего не сказал, не проявил никакого энтузиазма. Сразу чувствовалось, что Сантони – новичок в бригаде. Все, о чем он говорил, и даже его тон, нисколечко не вязалось с характером Мегрэ и его сотрудников.

– Уходя, я постарался сделать так, чтобы она ничего не заметила…

Комиссар протянул руку.

– Давай.

Черт возьми, он отлично знал, что Сантони стащил фотографию. На снимке был запечатлен худой, нервный молодой человек с длинными волосами. Среди женщин такие слывут красавцами и отлично это осознают.

– Это все?

– Поглядим, вернется ли он сегодня вечером домой?

Мегрэ вздохнул:

– Да, поглядим.

– Вы недовольны?

– Доволен.

Зачем что-то говорить? Сантони вел себя точно так, как и все остальные. Когда инспектор переходит из одной бригады в другую, всегда случается одно и то же.

– Я не стал следить за девушкой, потому что знаю, где ее найти. Каждый день в половине шестого или самое позднее без четверти шесть она возвращается в контору, чтобы сдать собранные суммы и составить отчет. Может быть, вы хотите, чтобы я отправился туда?

Мегрэ колебался; он чуть было не сказал подчиненному, чтобы тот вообще больше ничем не занимался. Но комиссар понимал, что это будет несправедливо, ведь инспектор старался изо всех сил.

– Убедись, что она вернулась в контору, а затем села в поезд.

– Возможно, ее возлюбленный к ней присоединится?

– Возможно. Когда он обычно возвращается домой к родителям?

– Они ужинают в семь часов вечера. В это время он всегда бывает дома, даже если потом ему случается уйти.

– Полагаю, у них нет телефона?

– Нет.

– У консьержки тоже?

– Не думаю. Этот дом не производит впечатления телефонизированного здания. Но я сейчас уточню.

Сантони взял справочник.

– Отправляйся туда после половины восьмого и расспроси консьержку. Фотографию оставь мне.

Уж коли Сантони взял снимок, то его следовало сохранить. Он еще мог пригодиться.

– Вы будете в своем кабинете?

– Я не знаю, где буду, но ты оставайся в контакте с набережной Орфевр.

– А чем мне сейчас заняться? У меня еще почти два часа до того, как Моника появится на улице Риволи.

– Спустись в бригаду, занимающуюся меблированными комнатами. Возможно, у них имеется карточка с именем Луи Турэ.

– Вы думаете, что он снимал комнату в городе?

– А как ты считаешь, где он оставлял желтые ботинки и разноцветный галстук, прежде чем вернуться домой?

– Вы правы.

Два часа тому назад фотография месье Луи появилась в послеобеденных газетах. Это был небольшой снимок, размещенный в углу страницы с пометкой:

«Луи Турэ, убит вчера после полудня в тупике близ бульвара Сен-Мартен. Полиция идет по следу».

Это не соответствовало действительности, но газетчики всегда добавляют подобную фразу. Самое странное заключалось в том, что до сих пор в кабинете комиссара не раздалось ни единого телефонного звонка по этому поводу. А в глубине души Мегрэ надеялся именно на это, из-за чего вернулся на набережную Орфевр и теперь убивал время, заканчивая текущие дела.

Почти всегда в подобных случаях люди считают (порой ошибочно, порой – нет), что опознали жертву. Или же что они видели подозрительную личность, бродившую вокруг места преступления. Большая часть подобных утверждений не выдерживает проверки. Но иногда случается, что именно благодаря им удается установить истину.

Уже три года месье Луи, как называли его бывшие коллеги и консьержка с улицы Бонди, каждое утро уезжал поездом из Жювизи и каждый вечер возвращался туда. Из дому он брал с собой обед, завернутый в вощеную бумагу, и так поступал всю жизнь.

Что он делал после того, как выходил из поезда на Лионском вокзале? Это оставалось тайной.

Понятно, что первые месяцы он, скорее всего, безуспешно искал новую работу. Как и другие безработные, он должен был стоять в очередях у дверей издательств, чтобы после получения свежей газеты отправиться по тому или иному адресу, указанному в объявлении. Возможно, он пытался продавать пылесосы, переходя от дома к дому?

Месье Турэ явно не преуспел в этом занятии, потому что был вынужден занимать деньги у мадемуазель Леоны и у старого бухгалтера.

Затем на несколько месяцев его следы терялись. Месье Луи не только должен был найти зарплату не меньше, чем у Каплана, но еще и расплатиться с кредиторами.

Между тем все это время он каждый вечер возвращался домой как ни в чем не бывало, делая вид, что он весь день трудился, как и прежде.

Его жена ничего не подозревала. Дочь тоже. А также обе его свояченицы. И оба свояка, которые работали на железной дороге.

И вот однажды он пришел на улицу Клинянкур с деньгами, которые был должен мадемуазель Леоне, с подарком для нее и сладостями для ее старой матери.

И это не считая желтых ботинок на ногах!

Существовала ли связь между желтыми ботинками и тем интересом, который Мегрэ испытывал к покойному? Комиссар не хотел признаваться в этом даже самому себе. Все дело в том, что долгие годы он тайно мечтал о ботинках «цвета детской неожиданности». Они были так же модны, как и короткие серо-бежевые пальто.

Почти сразу после женитьбы Мегрэ решился купить желтые ботинки, но, войдя в магазин, находящийся на бульваре Сен-Мартен напротив театра Амбигю, почувствовал, что краснеет. Он не осмелился надеть их сразу, а когда развернул пакет перед женой, мадам Мегрэ несколько натянуто рассмеялась.

– Ты собираешься это носить?

Он так никогда их и не надевал. Мадам Мегрэ сама сдала ботинки обратно в магазин, сказав, что у мужа от них болят ноги.

Луи Турэ тоже купил себе желтые ботинки, и Мегрэ счел это особым знаком, символом.

Прежде всего символом освобождения, и комиссар готов был поклясться, что, надевая эти замечательные ботинки, бывший кладовщик чувствовал себя свободным человеком. Это значило, что до тех пор, пока он снова не переобулся в обычные черные башмаки, жена, свояченицы и свояки не имеют над ним никакой власти.

Был в этом поступке и другой скрытый смысл. Мегрэ купил свои желтые ботинки после того, как комиссар района Сен-Жорж, где он в то время работал, сообщил молодому полицейскому, что ему увеличили заработную плату на десять франков в месяц, на десять полноценных франков той эпохи!

Должно быть, месье Луи тоже ощутил себя богачом с карманами, набитыми деньгами. Именно поэтому он подарил пенковую трубку старому бухгалтеру, отблагодарил людей, которые поверили ему. Внезапно он получил возможность время от времени навещать их, в основном мадемуазель Леону. Также совершенно неожиданно он нанес визит консьержке с улицы Бонди.

Но почему он не сказал им, чем занимается?

И вот однажды в одиннадцать часов утра консьержка заметила месье Луи, сидящего на скамейке на бульваре Сен-Мартен.

Она не решилась обратиться к нему и поскорее ушла, чтобы мужчина не заметил ее. Мегрэ отлично понимал пожилую женщину. Понимал, что ее поразило: скамейка. Такой человек, как месье Луи, всю жизнь работавший по десять часов в день, беззаботно рассиживается на скамейке! Не в воскресный день! Не после рабочего дня! В одиннадцать часов утра, в самый разгар трудовой деятельности во всех конторах и магазинах.

Не так давно месье Семброн тоже повстречал своего бывшего коллегу, и снова на пресловутой скамейке. На сей раз на бульваре Бон-Нувель, в двух шагах от бульвара Сен-Мартен и улицы Бонди.

Это случилось во второй половине дня, но месье Семброн не был столь щепетилен, как консьержка. Хотя, возможно, Луи Турэ заметил его первым?

Бывший служащий склада назначил кому-то встречу? Кто был тот человек, который бродил вокруг скамьи, ожидая приглашения подсесть?

Месье Семброн не смог его описать, ведь он не приглядывался к незнакомцу. Тем не менее он сообщил нечто важное: «Он похож на любого другого мужчину, который может присесть на скамью в том районе».

Один из этих типов без определенного рода занятий, которые убивают время, сидя на скамейках бульваров и рассеянно созерцая прохожих. Завсегдатаи района Сен-Мартен нисколько не походят на посетителей других скверов или некоторых парков, например парка Монсури, в котором чаще всего проводят время рантье, проживающие где-то поблизости.

Рантье никогда не усядутся на бульваре Сен-Мартен; в крайнем случае они расположатся на террасе кафе.

С одной стороны – желтые ботинки; с другой стороны – скамейка. И две эти вещи никак не соединялись в голове комиссара.

Но больше всего Мегрэ смущал тот факт, что в половине пятого вечера, в дождливую и сумрачную погоду бывший кладовщик зачем-то направился в тупик, где ему совершенно нечего было делать. При этом некто бесшумно последовал за ним и всадил бедняге нож между лопаток – и все это в десяти метрах от толпы, заполонившей тротуары. Фотография месье Турэ появилась в газетах, но никто не звонил в полицию. Мегрэ продолжал просматривать отчеты, подписывать административные формуляры. За окном начало смеркаться; комиссар был вынужден зажечь лампу. Взглянув на каминные часы, показывающие три часа, он поднялся и снял с вешалки свое тяжелое пальто.

Прежде чем уехать, Мегрэ приоткрыл дверь в комнату инспекторов.

– Я вернусь через час или два.

Не было необходимости вызывать машину. В конце набережной комиссар запрыгнул на подножку автобуса и уже несколькими минутами позже оказался на углу бульвара Севастополь и Больших бульваров.

Накануне в такое же время Луи Турэ был еще жив, он бродил по этому району, и у него оставалось еще несколько часов до того, как он должен был сменить желтые ботинки на черные и направиться к Лионскому вокзалу, чтобы вернуться в Жювизи.

Плотная толпа заполнила улицы. На каждом перекрестке приходилось останавливаться и ждать, чтобы вместе с многочисленными прохожими перейти дорогу, следуя сигналам светофора.

«Вероятно, это та самая скамейка», – подумал Мегрэ, заметив скамью на другой стороне бульвара Бон-Нувель.

Она оказалась совершенно пустой, но вокруг валялась смятая промасленная бумага, в которую, комиссар готов был поспорить, заворачивали колбасу.

На углу улицы Сен-Мартен стояли девицы легкого поведения. Несколько проституток сидели в маленьком баре, где четверо мужчин играли в карты вокруг низкого столика.

Мегрэ узнал силуэт мужчины, примостившегося у барной стойки, – это был инспектор Нёвё. Комиссар замедлил шаг, и одна из девиц решила, что он остановился ради нее. Мегрэ рассеянно покачал головой.

Если Нёвё обосновался в баре, то он уже, скорее всего, покончил с опросом свидетелей. Ведь он работал в этом районе и знал многих его обитателей.

– Как дела? – поинтересовался Мегрэ, заходя в бистро.

– Решили сами взглянуть?

– Точнее, немного прогуляться.

– Я брожу здесь с восьми часов утра. Опросил человек пятьсот.

– Ты нашел заведение, где он обедал?

– Как вы узнали?

– Я не сомневался, что он обедает где-то поблизости, наверняка в одном и том же месте.

– Вон там… – Нёвё указал на небольшой, с виду весьма респектабельный ресторанчик. – У него там даже было свое полотенце.

– И что они говорят?

– Официантка, которая обслуживала месье Турэ (он всегда садился за ее столик рядом со стойкой), оказалась внушительной брюнеткой с растительностью на подбородке. Знаете, как она его называла?

Как будто комиссар мог это знать!

– «Мой малыш»… Именно так она и сказала. «Ну, мой малыш, что вы собираетесь заказать сегодня?» Она уверяет, что он был всегда всем доволен, болтал с ней о том о сем. Но никогда не пытался приударить. У официанток в этом ресторане есть двухчасовой перерыв между обедом и ужином. Выходя из заведения около трех часов, довольно часто она видела месье Луи, сидящего на скамейке. Каждый раз он махал ей рукой. Однажды официантка между прочим заметила: «Надо же, мой малыш, вы не производите впечатления человека, утруждающего себя работой!» Он ответил, что работает по ночам.

– Она ему поверила?

– Да. Кажется, она его обожает.

– Она видела газету?

– Нет. О том, что месье Турэ убили, она узнала от меня. Не могла в это поверить. Ресторан не слишком дорогой, но и не дешевый. Каждый полдень месье Луи заказывал полбутылки старого вина.

– Кто-нибудь еще видел его в этом районе?

– К настоящему времени таких наберется десяток. Одна из проституток, ошивающихся на углу, утверждает, что встречала его почти каждый день. Когда она увидела Турэ впервые, то попыталась предложить ему свои услуги. Он сказал «нет», но сделал это очень деликатно, совершенно не важничая; после этого всякий раз, когда они виделись, девица бросала ему: «Может быть, сегодня?» Это веселило их обоих. Когда проститутка удалялась с клиентом, месье Турэ ей подмигивал.

– Он никогда не уединялся с кем-то из них?

– Нет.

– Они видели его с женщиной?

– Не они. Один из продавцов ювелирного магазина.

– Ювелирного магазина, рядом с которым его убили?

– Да. Когда я показал фотографию продавцам и продавщицам, один мужчина его узнал. «Именно этот человек купил у нас кольцо на прошлой неделе!» – воскликнул он.

– Месье Луи приходил в сопровождении молодой женщины?

– Не очень молодой. Продавец не обратил на нее особого внимания, так как решил, что они женаты. Он только заметил, что на шее у дамы была чернобурка и цепочка с кулоном в виде цветка клевера с четырьмя лепестками. «У нас продаются точно такие же».

– Кольцо оказалось дорогим?

– Позолоченное с искусственным бриллиантом.

– Он что-нибудь еще добавил?

– Они беседовали как обычная семейная чета. Продавец не запомнил, о чем. Ничего интересного.

– Он смог бы ее узнать?

– Не уверен. Она была одета во все черное, носила перчатки. Одну из них чуть не забыла на прилавке после того, как примеряла кольцо. За перчаткой вернулся месье Луи. Женщина ждала его около двери. Она выше его ростом. Это стало заметно, когда на улице месье Турэ взял ее под руку и они направились к площади Республики.

– Больше ничего?

– У меня было не так уж много времени. Я начал сверху, от улицы Монмартр, но не добился там никаких результатов… Да, совсем забыл! Вам знаком продавец вафель с улицы Луны?

На этой улице выпекали вафли практически на свежем воздухе, в крошечной не застекленной лавочке: такие можно встретить на ярмарках, когда каждый прохожий еще издали ощущает сладкий аромат выпечки.

– Продавец сразу же вспомнил месье Луи. Оказывается, он частенько заходил за вафлями, причем всегда покупал три, но не ел их прямо на месте, а уносил с собой.

Свежие вафли были огромными. Реклама утверждала, что это самые большие вафли в Париже, и казалось маловероятным, что после обильного обеда щуплый месье Луи был способен съесть сразу три штуки.

Он не походил на человека, который станет жевать вафли, сидя на скамейке. Возможно, он делил их с женщиной, которой купил кольцо? В таком случае она должна жить где-то поблизости. А быть может, вафли предназначались знакомому покойного, тому, которого заметил месье Семброн?

– Мне продолжать?

– Конечно.

Мегрэ страдал. Как бы он хотел заниматься опросом лично, как в те времена, когда был простым инспектором!

– Вы сейчас куда, патрон?

– Пойду взглянуть на место преступления.

Комиссар ни на что не надеялся. Просто он оказался в ста метрах от того места, где убили месье Луи, и хотел на него посмотреть. Время почти совпадало. Но сегодня исчез туман. Тем не менее переулок казался непроглядно темным, особенно на фоне ярких витрин ювелирного магазина.

Вафли напомнили Мегрэ о ярмарке, и в какую-то секунду у него возникла мысль, что Турэ привела в тупик малая нужда. Но туалет, расположенный прямо напротив переулка, заставил его отказаться от столь малоправдоподобного предположения.

– Если бы я только мог разыскать женщину! – вздыхал Нёвё, у которого от всей этой непрерывной беготни наверняка болели ноги.

Мегрэ, однако, предпочел бы разыскать мужчину, который подсел к месье Луи во время его разговора со старым бухгалтером. Именно поэтому он внимательно рассматривал каждую скамейку. На одной из них расположился старый клошар[15], прихлебывавший красное вино из полупустой бутыли, но речь точно шла не о нем. Иначе месье Семброн так и сказал бы: «Клошар».

Чуть подальше полная провинциалка ждала, когда ее муж выйдет из туалета. Она воспользовалась случаем, чтобы отдохнули ее отекшие ноги.

– На твоем месте я бы меньше занимался магазинами и сосредоточился на людях, сидящих на скамейках.

В начале своей карьеры Мегрэ много дежурил в общественных местах и знал, что у каждой скамьи есть свои завсегдатаи, которые оккупируют ее в одно и то же время дня.

Прохожие их почти не замечают. Редко кто разглядывает людей, сидящих на скамейках. Но завсегдатаи всегда знакомы друг с другом. Разве не случилась однажды показательная история, когда в ожидании приема у дантиста мадам Мегрэ разговорилась с матерью маленького мальчика на скамейке сквера Антверпен и, сама того не подозревая, вышла на след убийцы?

– Вы же не хотите, чтобы я устроил облаву?

– Ни в коем случае! Просто садитесь на скамейки и завязывайте знакомства.

– Хорошо, патрон, – вздохнул Нёвё. Подобная перспектива совершенно не прельщала инспектора: он предпочел бы еще походить.

Нёвё и не подозревал, как сильно комиссар хотел оказаться на его месте.

Глава 4

Похороны под дождем

На следующий день, в среду, Мегрэ вызвали в качестве свидетеля на заседание суда, и он потерял большую часть второй половины дня, ожидая своей очереди в темной и мрачной комнате для свидетелей. Никто и не подумал заранее включить отопление, поэтому присутствующие начали замерзать. Но уже спустя десять минут после того, как повернули кран, стало чересчур жарко и по помещению поплыл запах плохо вымытых тел и никогда не проветриваемой одежды.

Судили некоего Рене Лекера, семью месяцами ранее убившего собственную тетушку ударом бутылки. Подсудимому исполнилось всего двадцать два года, у него было тело рыночного грузчика и лицо отстающего школьника. Почему помещения Дворца правосудия всегда так плохо освещены? Или свет поглощается серостью этого здания?

Мегрэ вышел из здания суда совершенно подавленным. Молодой адвокат, уже снискавший определенную славу в основном благодаря своей агрессивности, нападал на всех свидетелей поочередно.

В случае с Мегрэ он пытался доказать, что обвиняемый признался в преступлении лишь вследствие дурного обращения, которому он подвергался на набережной Орфевр. Это было ложью. И адвокат это отлично знал.

– Не пожелает ли свидетель сказать нам, сколько часов длился первый допрос моего клиента?

Комиссар был к этому готов.

– Семнадцать часов.

– И юноша ни разу не ел?

– Лекер отказался от предложенных бутербродов.

Казалось, адвокат хочет сказать присяжным заседателям: «Вы видите, господа! Семнадцать часов без еды!»

Но разве за это время сам Мегрэ съел хоть что-нибудь, кроме двух бутербродов? И почему-то никого не убил!

– Свидетель признает, что седьмого марта в три часа утра ударил обвиняемого, хотя тот ничем этого нападения не спровоцировал, потому что у бедного мальчика были на руках наручники?

– Нет.

– Свидетель отрицает, что ударил моего подзащитного?

– В какой-то момент я дал ему пощечину, как дал бы своему собственному сыну.

Адвокат ошибался. За это дело надо было браться совсем с другой стороны. Но его занимала лишь реакция судебных заседателей и то, что напишут газеты.

На этот раз он пошел против правил и обратился напрямую к Мегрэ; его голос был одновременно сладким и едким.

– У вас есть сын, господин комиссар?

– Нет.

– У вас когда-нибудь были дети?.. Прощу прощения?.. Я не расслышал ваш ответ…

Комиссар был вынужден громко повторить, что у него родилась дочь, которая не выжила.

Вот и все. Он покинул место свидетеля, выпил стаканчик в баре Дворца правосудия и вернулся в свой кабинет. Люка, закончив расследование, которое вел две недели, подключился к делу Турэ.

– Никаких новостей о юном Жорисе?

– По-прежнему никаких.

Вчера вечером возлюбленный Моники Турэ не вернулся домой, этим утром снова не появился в книжном магазине и не пришел в полдень в ресторанчик на бульваре Севастополь, где обычно обедал со своей девушкой. Именно Люка руководил его поисками, обзванивая вокзалы, жандармерии и пограничные заставы.

Жанвье с помощью четырех коллег продолжал опрашивать торговцев скобяными изделиями в надежде обнаружить продавца ножа.

– Нёвё не звонил?

Мегрэ должен был появиться на работе гораздо раньше.

– Он звонил полчаса тому назад. Будет перезванивать в шесть.

Мегрэ чувствовал себя уставшим. Перед его глазами стояла скамья подсудимых. Рене Лекер, судьи, толпа в плохо освещенном зале, обшитом деревянными панелями. В ушах звучал голос адвоката. Все это ему не нравилось. Как только подозреваемый покидает криминальную полицию и переходит в руки судебного следователя, обязанности комиссара заканчиваются. Но почему все всегда происходит не так, как хотелось бы? Он мог только предполагать, как будут развиваться события. И если бы они зависели от него…

– Лапуэнт ничего не обнаружил?

Каждый из инспекторов занимался своим заданием. Малыш Лапуэнт последовательно обходил меблированные комнаты, все дальше и дальше удаляясь от бульвара Сен-Мартен. Ведь месье Луи должен был где-то менять ботинки. Или он снимал комнату на свое имя, или пользовался чей-то квартирой, возможно квартирой женщины с лисой, которая выглядела его законной супругой и которой он купил кольцо.

Сантони, в свою очередь, продолжал заниматься Моникой, полагая, что Альбер Жорис попытается установить контакт с девушкой или передать ей новости о себе.

Семья еще накануне забрала тело Луи Турэ, воспользовавшись услугами похоронного бюро. Похороны были назначены на следующий день.

И снова Мегрэ подписывал кипы бумаг, отвечал на не интересующие его телефонные звонки. И все же странно, что никто не позвонил, не написал или не пришел в полицию в связи с убийством месье Луи. Складывалось впечатление, что его смерть вообще никого не взволновала.

– Алло! Мегрэ у аппарата.

Голос инспектора Нёвё. Скорее всего, полицейский звонил из бистро, потому что в трубке слышалась музыка, как если бы рядом звучало радио.

– По-прежнему ничего интересного, патрон. Я нашел еще троих человек, в том числе пожилую женщину, которые помнят месье Луи, так как проводят много времени на скамейках Больших бульваров. Они твердят одно и то же: очень милый мужчина, обходительный, всегда готовый завязать разговор. Если верить старой даме, то, вставая со скамейки, он обычно направлялся к площади Республики, но она быстро теряла его из виду в густой толпе.

– Она видела, как он с кем-нибудь встречался?

– Она – нет. А клошар сказал: «Он ждал кого-то. Когда дожидался, они вместе уходили». Но бродяга не смог описать этого человека. Он повторял: «Обычный тип, каких встречаешь каждый день».

– Продолжай, – вздохнул Мегрэ.

Затем он позвонил жене и предупредил, что немного задержится, после чего спустился к подъезду, вызвал машину и продиктовал шоферу адрес в Жювизи. Дул резкий ветер. Тучи висели низко над городом; казалось, что рядом море и приближается шторм. Шофер с трудом разыскал Тополиную улицу. Свет горел не только в кухне, но и в окнах второго этажа.

Звонок не работал. Его отключили в знак траура. Но кто-то услышал, как подъехала машина, и открыл дверь; Мегрэ увидел незнакомую женщину, старше мадам Турэ на четыре или пять лет и похожую на нее.

– Комиссар Мегрэ… – представился он.

Женщина развернулась к кухне:

– Эмили!

– Я слышу. Пригласи его.

Комиссара провели на кухню, потому что в столовой находился гроб. В узком коридоре витал запах цветов и свечей. Несколько человек сидели за столом, на котором были расставлены холодные закуски.

– Извините за беспокойство…

– Хочу представить вам месье Манена, моего зятя, он работает контролером.

– Очень рад…

Манен выглядел напыщенным и глуповатым типом с рыжими усами и выступающим кадыком.

– Мою сестру Жанну вы уже знаете. А это Селин…

Помещение было слишком тесным и с трудом вмещало такое количество народа. Одна только Моника не поднялась со своего места и напряженно смотрела на комиссара. Должно быть, она решила, что Мегрэ приехал именно к ней, чтобы расспросить об Альбере Жорисе. От страха девушка словно окаменела.

– Мой зять Ланден, муж Селин, возвращается сегодня ночью скорым поездом. Он успеет как раз к похоронам. Не желаете присесть?

Мегрэ отрицательно покачал головой.

– Возможно, вы хотите взглянуть на Луи?

Она старалась продемонстрировать комиссару, что все организовано наилучшим образом. Мегрэ проследовал в соседнюю комнату, где в гробу с открытой крышкой покоился Луи Турэ. Хозяйка дома тихо выдохнула:

– Кажется, что он спит.

Комиссар сделал то, что должен был сделать: окунул веточку самшита в святую воду, перекрестился, пошевелил губами и снова перекрестился.

– Он не должен был умереть…

И добавила:

– Он так любил жизнь!

Они тихонько вышли, и мадам Турэ прикрыла дверь. Все ждали отъезда Мегрэ, чтобы вернуться к трапезе.

– Вы намерены присутствовать на похоронах, месье комиссар?

– Да, я буду. Именно по этому поводу я и пришел.

Моника по-прежнему не шевелилась, но это заявление ее успокоило. Казалось, Мегрэ не обращал на нее никакого внимания, и она решила не двигаться, дабы не искушать судьбу.

– Полагаю, что вам и вашим сестрам знакома большая часть людей, которые будут присутствовать на похоронах. А вот я не знаю никого.

– Я понимаю! – заявил Манен таким тоном, будто ему в голову пришла та же мысль, что и Мегрэ.

Повернувшись к остальным присутствующим, он словно хотел сказать: «Вы сейчас все узнаете!»

– Я бы хотел, чтобы в случае, если чье-то присутствие покажется вам странным, вы подали мне знак.

– Вы предполагаете, что убийца явится на похороны?

– Не обязательно убийца. Я стараюсь не пренебрегать никакими мелочами. Не забывайте, что нам почти ничего не известно о последних трех годах жизни вашего мужа, точнее, о той части жизни, которую он проводил вне дома.

– Вы думаете, что у него могла быть женщина?

Лицо мадам Турэ стало суровым, и такое же выражение автоматически появилось на лицах ее сестер.

– Я ничего не думаю. Я ищу. И если завтра вы подадите мне знак, я сразу пойму.

– Любой человек, которого мы не знаем?

Мегрэ кивнул и еще раз извинился за беспокойство. До дверей его провожал Манен.

– Вы уже напали на след? – Он обратился к комиссару как к врачу, который только что отошел от постели больного.

– Нет.

– У вас нет ни малейших предположений?

– Ни малейших. Доброго вечера.

Этот визит несколько развеял мрачное настроение, овладевшее Мегрэ, пока он ждал своей очереди в качестве свидетеля по делу Лекера. В машине, несущейся в Париж, комиссар размышлял о совершенно отвлеченных вещах. Когда двадцатилетним юношей он приехал в столицу, наибольшее впечатление на него произвело беспрерывное бурление большого города, непрекращающееся движение сотен тысяч людей, спешащих в поисках неизвестно чего.

В отдельных, наиболее оживленных кварталах Парижа это бурление было особенно заметным: например, рядом с Центральным рынком, с площадью Клиши, с площадью Бастилии и на пресловутом бульваре Сен-Мартен, где месье Луи встретил свою смерть.

В былые времена в душе Мегрэ возникала некая романтическая лихорадка при мысли о том, что среди этой постоянно движущейся толпы встречаются люди, опустившие руки перед невзгодами судьбы, люди отчаявшиеся, сраженные жизнью, смирившиеся, покорно плывущие по течению.

Впоследствии комиссар научился безошибочно их узнавать, но перестал им удивляться. Гораздо больше его интересовали люди, с виду благополучные, приличные и опрятные, которые день за днем боролись с течением и пытались удержаться на плаву в бурлящей реке жизни, доказывая окружающим и самим себе, что эта жизнь стоит того, чтобы ее прожить.

В течение двадцати пяти лет каждое утро месье Луи садился в один и тот же утренний поезд вместе с одними и теми же пассажирами, зажав в руке обед, завернутый в бумагу, а вечером возвращался в «дом трех сестер», как его назвал про себя Мегрэ. Конечно, Селин и Жанна проживали на других улицах, но они всегда были рядом, закрывая горизонт высокой прочной стеной.

– На набережную Орфевр, патрон?

– Нет. Домой.

В тот вечер комиссар, как обычно, повел мадам Мегрэ в кинотеатр, расположенный на бульваре Бон-Нувель. Дважды под руку с супругой он прошел мимо тупика у бульвара Сен-Мартен.

– У тебя плохое настроение?

– Нет.

– Ты весь вечер молчишь.

– Я не заметил.

Дождь начался в три или четыре часа утра, и даже во сне Мегрэ слышал, как журчит вода в водостоках. Когда он завтракал, полило как из ведра, люди на улицах судорожно вцеплялись в зонты, которые так и норовили вырваться из рук, подхваченные порывами шквалистого ветра.

– Близится День Всех Святых, – заметила мадам Мегрэ.

Комиссару этот праздник всегда представлялся серым, ветреным и холодным, но без дождя; он не мог сказать почему.

– У тебя сегодня много работы?

– Еще не знаю.

– Будет лучше, если ты наденешь калоши.

Мегрэ так и поступил. Пока он ловил такси, успел порядком вымокнуть, и в машине с полей его шляпы капала ледяная вода.

– На набережную Орфевр.

Похороны начинались в десять часов. Мегрэ зашел в кабинет начальника криминальной полиции, но не остался до окончания оперативного совещания. Он ждал Нёвё, который должен был прибыть на набережную Орфевр. На всякий случай комиссар брал его с собой на похороны, ведь инспектор знал в лицо многих обитателей района Сен-Мартен.

– По-прежнему никаких новостей о Жорисе? – спросил Мегрэ у Люка.

Хотя для этого не было сколько-нибудь веских оснований, Мегрэ был убежден, что молодой человек не покидал Париж.

– Ты должен составить полный список его друзей, всех тех, с кем он общался в последние годы.

– Я уже начал этим заниматься.

– Продолжай!

Комиссар увлек за собой на улицу насквозь промокшего Нёвё, появившегося на пороге.

– Отличная погода для похорон! – ворчал инспектор. – Я надеюсь, у них будут машины?

– Конечно, нет.

Без десяти десять они прибыли к дому покойного; входная дверь была обрамлена черным сукном с серебряным кантом. На незамощенном тротуаре стояли люди с зонтиками в руках; дождь размывал желтоватую глину, образуя на дороге тонкие канавки.

Кто-то входил в дом, посещал комнату, где лежал покойник, и снова выходил на улицу с серьезным и значительным лицом, преисполненный осознания выполненной миссии. Здесь собралось около пятидесяти человек, другие укрывались на порогах ближайших домов. Некоторые соседи наблюдали за происходящим через окно, решив выйти под дождь лишь в последний момент.

– Вы не зайдете, патрон?

– Я был там вчера.

– Да, внутри не слишком-то весело.

Нёвё, по всей видимости, имел в виду атмосферу не сегодняшнего дня, а дома в целом. Между тем тысячи людей мечтали о таком жилье.

– Почему они решили здесь поселиться?

– Из-за сестер и зятьев.

Полицейские заметили нескольких мужчин, одетых в форму железнодорожников, так как неподалеку находилась сортировочная станция. Большая часть обитателей поселка так или иначе была связана с железной дорогой.

Прибыл катафалк. Быстрым шагом, неся над собой зонт, подошел священник в стихаре; впереди шел певчий с крестом.

Улица продувалась всеми ветрами, мокрая одежда липла к телу. Гроб тоже сразу намок. Пока семья ждала в коридоре, мадам Турэ все время перешептывалась с сестрами. Возможно, не хватало зонтов?

Сестры были в глубоком трауре, как и оба зятя. За ними следовали молодые девушки: Моника и три ее кузины.

Всего получалось семь женщин, и Мегрэ мог поклясться, что юные особы были похожи между собой так же, как и их матери. Настоящий женский клан, и мужчины вынуждены были помнить, что они в меньшинстве.

Лошади фыркали. Семья заняла место за катафалком. За ними пристроились друзья и соседи – те, кто имел право на первые ряды.

Остальные двинулись нестройным потоком; некоторые брели по тротуарам, пытаясь укрыться от косых струй дождя под навесами домов.

– Никого не узнаешь?

Разыскиваемых в процессии не было. Ни одной женщины, подходившей на роль дамы с кольцом. Какая-то особа куталась в лисий воротник, но комиссар видел, как она вышла из соседнего дома и закрыла дверь на ключ. Что касается мужчин, то никого из них нельзя было представить сидящим на скамейке бульвара Сен-Мартен.

Тем не менее Мегрэ и Нёвё решили остаться до конца похорон. К счастью, вместо долгой мессы священник ограничился тем, что отпустил покойному грехи. Никто не потрудился закрыть двери церкви, и плиты пола моментально стали мокрыми.

Дважды комиссар встречался взглядом с Моникой, и оба раза явственно почувствовал, как она сжимается от страха.

– Мы пойдем на кладбище?

– Это недалеко. Никто не знает, что может произойти.

Чтобы добраться до выкопанной могилы, расположенной в новой части кладбища с едва намеченными тропинками, пришлось брести по грязи. Мадам Турэ внимательно смотрела по сторонам, и каждый раз, замечая Мегрэ, давала ему понять, что помнит о его просьбе. Когда он подошел, как и все остальные, высказать свои соболезнования семье, стоящей у могилы, вдова прошептала:

– Я никого не заметила.

От холода у нее покраснел нос, дождь смыл рисовую пудру. Лица четырех кузин тоже блестели от дождя.

Полицейские еще немного подождали у ограды кладбища, а затем зашли в кабачок, где Мегрэ заказал два грога. Они оказались не единственными посетителями заведения: через несколько минут туда вошли люди, участвовавшие в похоронной процессии. Они притопывали ногами, чтобы согреться.

Из всех разговоров Мегрэ выделил лишь одну фразу:

– Ей не будут выплачивать пенсию?

Сестры мадам Турэ, несомненно, имели право на пенсию, ведь их мужья работали на железной дороге. Строго говоря, месье Луи всегда был для них бедным родственником. Всего лишь кладовщик, который никогда бы не получил пенсии.

– Как же они будут жить?

– Дочь работает. Может быть, сдадут комнату внаем.

– Ты идешь, Нёвё?

Дождь сопровождал их до самого Парижа, он стучал по тротуарам, и казалось, что встречные машины обросли пышными усами из грязи и воды.

– Где мне тебя высадить?

– Все равно. Я еще не решил, что буду делать. Высадите меня на набережной Орфевр, а до комиссариата я доберусь на такси.

Полы криминальной полиции были истоптаны такими же мокрыми и грязными следами, что и полы церкви, в помещении было сыро и холодно. Какой-то тип в наручниках сидел на скамейке перед кабинетом комиссара, занимающегося игорным бизнесом.

– Есть какие-нибудь новости, Люка?

– Звонил Лапуэнт из пивной на площади Республики. Он нашел комнату.

– Комнату месье Луи?

– Он утверждает, что да. Хотя хозяйка не склонна помогать следствию.

– Он собирается доставить ее в полицию?

– Если только вы не предпочтете присоединиться к нему.

Мегрэ решил так и поступить, потому что ему жутко не хотелось сидеть в сыром кабинете.

– Больше ничего?

– Ложная тревога по поводу молодого человека. Думали, что обнаружили его в зале ожидания вокзала Монпарнас. Но это оказался не Жорис, а кто-то, похожий на него.

Мегрэ вызвал маленькую черную служебную машину, и несколькими минутами позже уже входил в пивную на площади Республики, где рядом с печью перед чашкой кофе сидел Лапуэнт.

– Грог! – заказал комиссар.

У Мегрэ возникло странное ощущение, будто часть ледяной воды, льющейся с неба, попала ему в нос, и комиссар готовился к насморку. Возможно, это традиция – подхватывать насморк на похоронах?

– Где это находится?

– В двух шагах отсюда. Я обнаружил его квартиру совершенно случайно, потому что это не дом с меблированными комнатами; во всяком случае он не фигурирует в нашей картотеке.

– Ты уверен, что это именно там?

– Вам следует самому взглянуть на хозяйку. Я переходил улицу Ангулем, чтобы начать обход следующего бульвара, когда в одном из окон заметил картонку с надписью: «Сдается комната». Это небольшое трехэтажное здание, без консьержа. Я позвонил и сказал, что хочу посмотреть квартиру. Хозяйка мне сразу не понравилась. Рыжая женщина не первой молодости, прежде, возможно, привлекательная, но сейчас располневшая, бледная, с поредевшими волосами. Дряблое тело прикрыто пеньюаром нежно-голубого цвета. «Вы ищете комнату для себя? – спросила она, перед тем как решиться распахнуть дверь. – Вы один?» Я услышал, как открылась дверь на втором этаже. Мельком увидел головку симпатичной девушки; она тоже была в пеньюаре и смотрела вниз, облокотившись о перила.

– Дом терпимости?

– Возможно, но может быть, и нет. Хотя я не поручусь, что в былые времена хозяйка не имела отношения к публичным домам. «Вы хотите снять комнату на месяц? Где вы работаете?» В конечном итоге она отвела меня на третий этаж в весьма неплохо меблированную комнату с окнами во двор. На мой вкус, слишком много бархата и шелка низкого качества, да к тому же кукла на тахте. Сразу чувствуется женская рука. «Кто дал вам мой адрес?» Я чуть было не ответил, что увидел объявление. Во время нашего разговора я не мог оторвать взгляд от ее дряблой груди, которая была едва прикрыта пеньюаром, и это меня смущало. «Один из моих друзей, – сказал я. И на всякий случай добавил: – Он говорил, что живет у вас». – «Кто такой?» – «Месье Луи». И в этот момент я понял, что она его знала. Изменилось выражение ее лица. Даже голос изменился. «Первый раз слышу! – сухо бросила она. – Вы имеете привычку возвращаться поздно ночью?» Она явно пыталась отделаться от меня. «Возможно, – продолжал я изображать дурачка, – мой приятель и сейчас дома. Он днем не работает и встает довольно поздно». – «Вы намерены снять комнату или нет?» – «Да, намерен, но…» – «Плата вперед». Я вытащил из кармана бумажник. Затем как бы случайно достал фотографию месье Луи. «Надо же! Вот как раз портрет моего друга». Она лишь мельком взглянула на снимок. «Боюсь, что мы не договоримся», – заявила хозяйка, направляясь к двери. «Но…» – «Если вас не затруднит, спустись сами, а то у меня подгорит обед». Я уверен, что она знала месье Турэ. Когда я вышел из дома, то заметил, как шевельнулись занавески на окне. Она следила за мной.

– Поехали! – скомандовал Мегрэ.

И хотя здание располагалось в двух шагах, они сели в машину, которая вскоре остановилась перед нужным домом. Занавески качнулись вновь. Женщина, открывшая дверь, не соизволила переодеться: на ней был все тот же пеньюар, между тем как голубой цвет ей совершенно не шел.

– Кто там?

– Криминальная полиция.

– Что вам надо? Хотя я сразу заподозрила, что этот молодой проныра хочет впутать меня в какую-то историю! – проворчала хозяйка, окидывая Лапуэнта неприязненным взглядом.

– Будет лучше, если мы войдем и побеседуем внутри.

– О! Я не намерена препятствовать вам. Мне тут скрывать нечего.

– Почему вы не сознались, что месье Луи снимал у вас комнату?

– Потому что молодого человека это совершенно не касается.

Она распахнула дверь в маленькую, жарко натопленную гостиную, где повсюду лежали подушки крикливых цветов с вышитыми на них кошками, сердцами, музыкальными нотами. Плотные шторы почти не пропускали дневной свет, и женщина включила торшер с огромным оранжевым абажуром.

– Чего вы от меня хотите на самом деле?

Мегрэ в свою очередь вытащил из кармана фотографию только что похороненного месье Луи.

– Итак, он действительно снимал у вас комнату?

– Да. Вы все равно узнаете.

– И как давно он стал вашим жильцом?

– Приблизительно два года тому назад. Возможно, чуть раньше.

– А у вас их много?

– Жильцов? Этот дом слишком велик для одинокой женщины. Людям сегодня не слишком-то просто найти жилье.

– Так сколько?

– В настоящий момент – трое.

– И имеется свободная комната?

– Да. Та, что я показала этому мальчишке. Я была права, что отнеслась к нему с недоверием.

– Что вы знаете о месье Луи?

– Тихий, спокойный мужчина, никогда не доставлял никаких хлопот. Работал по ночам…

– Вы знаете, где он работал?

– Я не любопытна, поэтому не спрашивала. Он уезжал вечером и возвращался утром. Он не нуждался в долгом сне. Я частенько ему повторяла, что надо спать побольше, но он отвечал, что все, кто работает ночью, поступают точно так же.

– К нему приходило много людей?

– Что конкретно вы хотите узнать?

– Вы читаете газеты…

На журнальном столике лежала открытая утренняя газета.

– Я сразу же поняла, что вы придете. Но мне нужно быть уверенной, что у меня не будет неприятностей. Я знаю полицию.

Мегрэ уже не сомневался, что в архивах полиции нравов хранится карточка этой женщины.

– Я не кричу на каждом углу, что пускаю к себе жильцов, не даю объявлений. Но ведь это не преступление. Тем не менее, если мне станут надоедать…

– Все будет зависеть от вас.

– Вы мне обещаете? Сначала скажите, каково ваше звание?

– Комиссар Мегрэ.

– Хорошо! Поняла! Все серьезнее, чем я думала. Обычно меня навещают ваши коллеги из полиции нравов…

И она внезапно произнесла столь грубое словечко, что Лапуэнт даже покраснел.

– Да, все верно, я знаю, что его убили. Но больше мне ничего не известно.

– Как он вам представился?

– Месье Луи. И все.

– Он встречался с темноволосой женщиной средних лет?

– Красивая особа, ей не больше сорока, и она умеет себя подать.

– Как часто она приходила?

– Три или четыре раза в неделю.

– Вы знаете ее имя?

– Я называла ее мадам Антуанетта.

– У вас привычка называть всех по имени?

– Я не любознательна.

– Как долго она оставалась наверху?

– Столько, сколько нужно.

– Всю вторую половину дня?

– Иногда – да, а иногда приходила на час или два.

– Она никогда не появлялась утром?

– Нет. Возможно, такое и случалось, но крайне редко.

– У вас есть ее адрес?

– Я его не спрашивала.

– У вас живут в основном женщины?

– Да. Месье Луи был единственным мужчиной, который…

– Между ними были какие-то отношения?

– Вы имеете в виду, любовные? Если вы об этом, то нет. Замечу, что он был не из тех мужчин, которые увлекаются подобными штуками. Хотя если бы захотел…

– Он посещал их комнаты?

– Он с ними просто разговаривал. Время от времени женщины стучались к нему, чтобы попросить спички, сигарету или газету.

– И все?

– Они болтали. Порой он даже играл в белот[16] с Люсиль.

– Она сейчас наверху?

– Где-то шатается уже два дня. С ней такое частенько случается. Должно быть, подцепила какого-то парня… Не забывайте, вы обещали, что у меня не будет неприятностей. И у моих арендаторов тоже.

Мегрэ не стал уточнять, что он ничего не обещал.

– Кто-нибудь еще приходил повидать месье Луи?

– Да, два или три раза, это было совсем недавно.

– Девушка?

– Да. Она не поднималась. Она попросила меня предупредить месье Луи, что ждет его.

– Она сообщила свое имя?

– Моника. Она ждала в прихожей, даже в гостиную заходить отказалась.

– И месье Луи спустился?

– В первый раз они всего несколько минут очень тихо разговаривали, после чего девушка ушла. В другое время он уходил вместе с ней.

– Он не сообщил вам, кто эта особа?

– Нет, только спросил, нахожу ли я ее красивой.

– И что же вы ответили?

– Что она миленькая, как любая девушка в ее возрасте, но со временем превратится в настоящую лошадь.

– Кто-нибудь еще навещал месье Луи?

– Вы не хотите присесть?

– Спасибо. Не стоит мочить ваши подушки.

– Я стараюсь содержать дом в чистоте. Подождите… Однажды приходил молодой человек, но он не представился. Когда я сообщила месье Луи, что его ждет внизу какой-то парень, мне показалось, что он жутко разволновался. Попросил меня пригласить визитера к нему в комнату. Молодой человек оставался наверху около десяти минут.

– Вы помните, когда это было?

– Где-то в середине августа. У меня в памяти всплывают жара и мухи.

– Этот молодой человек приходил еще?

– Однажды месье Луи и этот парень вернулись вместе, словно встретились где-то на улице. Они поднялись в комнату месье Луи. Но молодой человек почти сразу же ушел.

– Это все?

– Кажется, все, что я могу припомнить. Теперь, я полагаю, вы захотите подняться наверх, не так ли?

– Да.

– Комната на втором этаже, прямо напротив той, что я показывала вашему помощничку. Она выходит на улицу, и мы называем ее «зеленой комнатой».

– Я хотел бы, чтобы вы нас сопровождали.

Женщина тяжело вздохнула и не переставала вздыхать, поднимаясь по лестнице.

– Не забывайте, вы мне обещали…

Мегрэ пожал плечами.

– Впрочем, если вам вздумается сделать мне какую-то пакость, в суде я скажу, что ни слова вам не говорила.

– У вас есть ключ?

На первом этаже приоткрылась дверь. Уже поднимаясь, комиссар обернулся и заметил, что на них смотрит совершенно голая женщина с полотенцем в руке.

– У меня есть отмычка.

И крикнула в сторону лестничной клетки:

– Это не из полиции нравов, Иветта!

Глава 5

Вдова полицейского

Должно быть, вся обстановка комнаты была куплена с аукциона. Добротная мебель из орехового дерева была изготовлена в пятидесятых или шестидесятых годах; особое внимание привлекал огромный платяной шкаф.

Больше всего Мегрэ удивила клетка с канарейкой, стоящая на круглом столе, покрытом ситцевой скатертью. Завидев людей, птичка принялась оживленно прыгать. Комиссар вспомнил набережную Межиссери, жилище месье Семброна и готов был держать пари, что Луи Турэ купил птицу после визита к старому бухгалтеру.

– Полагаю, канарейка принадлежала покойному?

– Он принес ее около года назад. Я позволила оставить канарейку, потому что она не поет. Это самочка, которую ему выдали за самца.

– Кто вел домашнее хозяйство месье Луи?

– Я сдаю комнаты с мебелью и бельем, но без обслуживания. Я пробовала, но с этими служанками одни неприятности. А так как у меня живут почти одни женщины…

– Месье Луи сам убирал комнату?

– Он застилал кровать, мыл ванную, вытирал пыль. Раз в неделю я делала исключение только для него и поднималась сюда со шваброй.

Хозяйка продолжала стоять в дверном проеме, и это немного смущало комиссара. Комната не казалась ему обыкновенной. Именно это место месье Луи превратил в свое убежище. Иначе говоря, все вещи, находившиеся в ней, не сочетались друг с другом, но при этом служили для его повседневной жизни и, как это обычно бывает, свидетельствовали о личных, а порой и тайных, пристрастиях владельца.

В платяном шкафу с зеркалом обнаружился всего один костюм, но при этом три пары желтых ботинок, аккуратно размещенных на подставке. Тут же на полке лежала шляпа жемчужно-серого цвета. Она выглядела почти новой, как будто месье Луи купил ее, поддавшись внезапному безумному порыву, в знак протеста против атмосферы Жювизи.

– Он посещал лошадиные бега?

– Не думаю. Мне он никогда об этом не рассказывал.

– А он часто с вами разговаривал?

– Время от времени. Иногда он заходил в гостиную, чтобы поболтать.

– Он был веселым?

– Он казался довольным жизнью.

По-прежнему протестуя против вкусов жены, месье Луи обзавелся халатом в цветных узорах и парой домашних тапочек из красной кожи.

В комнате царил безупречный порядок, каждая вещь лежала на своем месте, на мебели не было ни пылинки. В шкафу Мегрэ нашел начатую бутылку портвейна и два бокала на ножках. На крючке висел непромокаемый плащ.

Мегрэ об этом не подумал. Когда днем шел дождь, а к вечеру прекращался, месье Луи не мог возвращаться в Жювизи в мокрой одежде.

Вероятно, он много читал. На комоде выстроился целый ряд книг: популярные издания, приключенческие романы и только два или три детектива. Должно быть, этот жанр ему не нравился, поэтому детективные романы он больше не покупал.

У окна стояло кресло. Совсем рядом, на журнальном столике – фотография в рамке из красного дерева. На снимке была изображена жгучая брюнетка сорока лет, одетая во все черное. Именно такой ее описал продавец из ювелирного магазина. Вероятно, она была высокой, почти одного роста с мадам Турэ, такого же крепкого сложения, но ее отличало то, что принято называть элегантной изысканностью.

– Это она регулярно навещала месье Луи?

– Да.

В ящике столика Мегрэ нашел и другие снимки, из тех, которые делают в фотографических кабинках. На всех них был изображен месье Луи, на одной – в своей щегольской жемчужно-серой шляпе.

Кроме двух пар носков и нескольких галстуков в комнате не обнаружилось никаких личных вещей: ни рубашек, ни кальсон; никаких документов, старых писем и прочих пустяков, которыми понемногу заполняются ящики комода.

Мегрэ, вспомнив детство и те дни, когда ему случалось что-либо прятать от родителей, взял стул, взобрался на него и взглянул на верхнюю поверхность шкафа. Как и следовало ожидать, там обнаружился толстый слой пыли, на которой темным пятном отчетливо выделялся большой прямоугольник, словно на этом месте лежал конверт или книга.

Мегрэ ничего не сказал. Женщина не отрывала глаз от комиссара, при этом, как и говорил Лапуэнт, ее грудь все норовила выскользнуть из пеньюара, как сбегает из квашни мягкое и жидкое тесто.

– У него был ключ от комнаты?

В карманах покойного обнаружили только один ключ – от дома в Жювизи.

– Был. Но, уходя, он всегда оставлял его мне.

– Другие жильцы поступают точно так же?

– Нет. Но месье Луи сказал, что вечно все теряет, поэтому предпочитал оставлять свой ключ внизу и забирать его перед тем, как подняться в свою комнату. А так как он никогда не возвращался поздно вечером или ночью…

Мегрэ вынул портрет из рамки. Прежде чем уйти, он налил канарейке свежей воды и еще немного побродил по комнате.

– Вероятно, я еще вернусь, – сообщил он.

Хозяйка первой спустилась по лестнице.

– Я думаю, что бесполезно предлагать вам что-нибудь выпить?

– У вас есть телефон?.. В таком случае продиктуйте номер. Возможно, мне потребуется дополнительная информация.

– Бастилия, 22–51.

– Ваше имя?

– Мариетта. Мариетта Жибон.

– Благодарю вас.

– Это все?

– Пока да.

Лапуэнт и комиссар уселись в машину. Дождь и не думал прекращаться, лил с той же силой.

– Остановись на углу улицы, – приказал Мегрэ шоферу и обратился к Лапуэнту: – Сейчас ты вернешься к ней. Я забыл в комнате месье Луи свою трубку.

Мегрэ нигде и никогда не забывал свои трубки. И это при том, что у него в карманах их всегда лежало две.

– Вы сделали это нарочно?

– Да. Ты отвлечешь Мариетту на несколько минут, а затем присоединишься ко мне.

И комиссар указал на маленький бар, в котором к тому же торговали дровами и углем. Войдя в помещение, комиссар бросился к телефону и набрал номер криминальной полиции.

– Люка, пожалуйста… Это ты, Люка? Сейчас же распорядись, чтобы на посту организовали прослушивание номера Бастилия, 22–51…

Затем, ожидая Лапуэнта и потягивая спиртное из небольшого стаканчика, Мегрэ от нечего делать принялся изучать фотографию. Его не удивило, что Луи выбрал любовницу, внешне похожую на его жену. Комиссару было интересно: а характер у нее такой же? Вполне вероятно.

– Вот ваша трубка, патрон.

– Она не собиралась звонить по телефону, когда ты пришел?

– Не знаю. Рядом с ней находились еще две женщины.

– И голая тоже?

– Она накинула пеньюар.

– Можешь пойти пообедать. Встретимся на набережной Орфевр во второй половине дня. Машину я оставлю себе.

Он продиктовал адрес Леоны на улице Клинянкур; по дороге комиссар попросил шофера остановиться у кондитерской и купил там коробку шоколада. Ступив на тротуар, Мегрэ спрятал подарок под пальто. Ему казалось, что в своей тяжелой мокрой одежде он будет выглядеть неуместно, даже нелепо среди воздушных детских вещей, но у него не было выбора. Комиссар неловко протянул коробку шоколада и сказал:

– Для вашей мамы.

– Вы вспомнили о ней?!

Вероятно, из-за влажности в магазине было еще жарче, чем прошлый раз.

– Быть может, вы хотите сами ее вручить?

Мегрэ предпочитал оставаться в магазине, где еще сохранялся иллюзорный контакт с жизнью, кипящей снаружи.

– Мне необходимо показать вам одну фотографию.

Лишь взглянув на портрет, Леона воскликнула:

– Это мадам Машер!

Мегрэ почувствовал удовлетворение. Конечно, это не была одна из тех громких побед, о которых кричат газеты. Так, пустяковый факт. Но именно этот факт доказывал, что комиссар не ошибся в своих выводах о характере месье Луи. Бывший кладовщик не был тем мужчиной, который запросто познакомится с женщиной на улице или в ресторане. Комиссар просто не мог себе представить этого человека, заигрывающего с незнакомкой.

– Откуда вы ее знаете? – спросил он.

– Она работала у Каплана. Недолго. Месяцев шесть или семь. А почему вы показываете мне эту фотографию?

– Она была близкой подругой месье Луи.

– А!

Мегрэ причинял Леоне боль, но не мог ничего поделать.

– Вы не замечали чего-нибудь необычного, когда она оба работали на улице Бонди?

– Я могу поклясться, что между ними ничего не было. Она работала упаковщицей, вместе с еще десятью или пятнадцатью женщинами, в зависимости от времени года. Ее муж служил в полиции, я это отлично помню.

– Почему она оставила работу?

– Мне кажется, ей предстояла операция.

– Благодарю вас. Простите, что снова побеспокоил.

– Вы нисколько меня не беспокоите. Вы виделись с месье Семброном?

– Да.

– Скажите, месье Луи жил с этой женщиной?

– Время от времени она навещала месье Луи в комнате, которую он снимал рядом с площадью Республики.

– Я убеждена, что она была ему только другом, не более.

– Возможно…

– Если бы сохранились ведомости торгового дома, я бы назвала вам адрес, но я не знаю, что с ними сталось.

– Если речь идет о жене полицейского, то я без труда разыщу ее. Вы сказали Машер, не так ли?

– Если только меня не подводит память, зовут ее Антуанетта.

– До свидания, мадемуазель Леона.

– До свидания, месье Мегрэ.

И комиссар спешно ретировался, потому что старуха в соседнем помещении начала двигаться, а у него недоставало мужества видеться с ней вновь.

– В префектуру.

– На набережную?

– Нет. В муниципальную полицию.

Наступил полдень. Служащие выходили из контор и магазинов, но не решались пересечь улицу, чтобы добраться до любимого ресторана. На порогах зданий толпились люди, и в их взглядах читалось унылое смирение. Газеты в киосках размокли.

– Подожди меня.

Комиссар нашел кабинет руководителя отдела кадров и затребовал сведения о некоем Машере. Несколькими минутами позже он узнал, что Машер действительно служил полицейским, но два года назад был убит в уличной драке. В ту пору он жил на авеню Домениль. Вдова получала пенсию. Детей у супругов не было.

Мегрэ взял адрес на заметку. Чтобы сэкономить время и не пересекать Дворцовый бульвар, он связался с Люка.

– Она куда-нибудь звонила?

– Пока нет.

– Ей тоже никто не звонил?

– Никто. К телефону подходила одна из девиц, некая Ольга, что-то по поводу примерки. Звонили с аппарата портнихи, проживающей на площади Сен-Жорж.

Он пообедает позже. Мегрэ довольствовался быстро проглоченным аперитивом и вновь забрался в маленькую черную машину.

– Авеню Домениль.

Дом располагался в самом конце улицы, близ станции метро. Здание выглядело неказистым и каким-то унылым.

– Где мне найти мадам Машер?

– Пятый этаж, налево.

Здесь имелся лифт, который поднимался рывками, совершая робкие попытки застрять между этажами. Медная кнопка звонка, дверь отполирована, на пороге лежит коврик. Комиссар позвонил. И сразу же услышал шаги в глубине квартиры.

– Одну минутку! – крикнули ему через дверь.

Вероятно, дама была в халате и сейчас надевала платье. Она не относилась к тому типу женщин, которые могли бы появиться в пеньюаре даже перед газовщиком.

Мадам Машер молча посмотрела на Мегрэ, и он увидел, что она взволнована.

– Проходите, месье комиссар.

Она была точно такой же, как на фотографии, точно такой же, как ее описал продавец в ювелирном магазине: высокая и сильная, с уверенной походкой, женщина, знающая себе цену. Она узнала Мегрэ. И, разумеется, она знала, почему он пришел.

– Проходите… Я как раз занималась уборкой…

Тем не менее ее волосы были тщательно уложены, на черном платье – ни единой складочки. Паркет сиял. Около двери – два куска войлочной ткани, на которые она ступала, возвращаясь домой в мокрых ботинках.

– Я вам тут все испачкаю.

– Это не имеет значения.

Мебель была не такой новой, как в Жювизи, но такой же начищенной, и в целом обстановка напоминала ту, что была в доме месье Луи – даже такие же безделушки на полках. Над сервантом висела фотография полицейского в рамке, к которой крепилась медаль.

Мегрэ не пытался ее смутить или удивить. Впрочем, его визит не стал для мадам Машер сюрпризом. Он просто сказал:

– Я пришел к вам поговорить о Луи.

– Я была готова к этому.

Она выглядела печальной, но держалась с достоинством, и ее глаза оставались сухими.

– Садитесь.

– Я намочу кресло. Вы были очень близкими друзьями с Луи Турэ?

– Он хорошо ко мне относился.

– И только?

– Возможно, он меня любил. Он никогда не был счастлив.

– Вы уже поддерживали отношения с ним, когда работали на улице Бонди?

– Вы забываете, что в то время мой муж был еще жив.

– Луи не ухаживал за вами?

– Он смотрел на меня точно так же, как на всех остальных женщин, работающих на складе.

– Следовательно, вы встретились позднее, когда торговый дом Каплана уже перестал существовать?

– Через восемь или девять месяцев после смерти моего мужа.

– Вы встретились случайно?

– Знаете ли, той пенсии, которую мне выплачивают как вдове погибшего, не хватает на жизнь. Я была вынуждена искать работу. Еще при жизни мужа мне случалось подрабатывать, например, у Каплана, но не регулярно. Соседка представила меня руководителю отдела кадров Шатле[17], и я получила место билетерши.

– Это именно там?..

– Да, однажды утром. Как сейчас помню, давали «Вокруг света за восемьдесят дней». Провожая месье Луи к месту, я его узнала. Он тоже меня узнал. Больше ничего не произошло. Но он вернулся; он возвращался снова и снова, всегда по утрам, и, войдя, искал меня глазами. Так продолжалось довольно долго, потому что я работаю не каждый день: в воскресенье и еще дважды в неделю. Как-то раз, выходя из зала, он спросил меня, не соглашусь ли я выпить с ним аперитив. Мы наскоро перекусили, потому что вечером я должна была вернуться на работу.

– Он уже тогда снимал комнату на улице Ангулем?

– Полагаю, что да.

– Он сказал вам, что больше не работает?

– Он этого не говорил, лишь предупредил, что каждый день свободен после обеда.

– Вы не знали, чем он занимался?

– Нет. Я была не вправе задавать подобные вопросы.

– Он рассказывал вам о жене и дочери?

– Да, много.

– И что именно он говорил?

– Видите ли, подобные вещи трудно повторить. Когда человек несчастлив в браке и при этом доверяет вам свои секреты…

– А он был несчастлив в браке?

– Жена постоянно его упрекала, особенно когда сравнивала с мужьями своих сестер.

– Я не понимаю, о чем вы.

Мегрэ, разумеется, давно все понял, но ему важно было вызвать женщину на откровенность.

– У обоих были хорошие должности, бесплатные билеты для них и для членов их семей…

– И пенсия.

– Да. Луи упрекали за то, что не честолюбив, за то, что всю свою жизнь довольствуется жалким местом кладовщика.

– Куда вы с ним ходили?

– Почти всегда в одно и то же маленькое кафе на улице Сен-Антуан. Мы разговаривали часами.

– Вы любите вафли?

Женщина покраснела.

– Откуда вы знаете?

– Месье Луи покупал для вас вафли на улице Луны.

– Это уже позже, когда…

– Когда вы начали приходить на улицу Ангулем?

– Да. Он хотел, чтобы я увидела место, где он проводит значительную часть жизни. Он называл его «своей комнатушкой». И очень гордился ею.

– Он не говорил вам, почему начал снимать комнату в городе?

– Чтобы иметь свой угол, пускай и на несколько часов в день.

– Вы стали его любовницей?

– Я часто навещала его.

– Он дарил вам драгоценности?

– Шесть месяцев назад он купил мне серьги, а совсем недавно – вот это кольцо.

Она носила его на пальце.

– Он был слишком добрым, слишком чувствительным. Он нуждался в поддержке. Что бы вы там ни думали, но я была для него прежде всего другом, единственным другом.

– Ему случалось приходить сюда?

– Никогда! Из-за консьержки и соседей. Иначе о нас принялся бы судачить весь квартал.

– Вы видели его в понедельник?

– Около часа.

– Когда это было?

– Сразу после обеда, во второй половине дня. Затем мне надо было сделать кое-какие покупки.

– Вы знали, где он будет в это время находиться?

– Я назначила ему встречу.

– По телефону?

– Нет. Я ему никогда не звонила. Мы договорились во время нашего предыдущего свидания.

– Где вы обычно встречались?

– Почти всегда – в нашем маленьком кафе. Иногда на углу улицы Сен-Мартен и Больших бульваров.

– Он отличался пунктуальностью?

– Да, Луи никогда не опаздывал. В понедельник было холодно, стоял туман. А у меня слабое горло. Поэтому мы пошли в кино.

– На бульвар Бон-Нувель.

– Вы и это знаете?

– В котором часу вы расстались?

– Около четырех часов. За полчаса до его смерти, если газеты указали правильное время.

– Вы не знаете, возможно, у него была назначена встреча?

– Он ничего мне об этом не сказал.

– Он не рассказывал вам о приятелях, о людях, которых посещал?

Она покачала головой и посмотрела на застекленный буфет в столовой.

– Вы позволите предложить вам выпить? Правда, у меня только вермут. Он стоит уже давно, потому что сама я не пью.

Мегрэ согласился из вежливости, чтобы сделать ей приятное; на дне бутылки плавал осадок: должно быть, вермут не трогали со дня похорон погибшего полицейского.

– Когда я прочитала заметку в газете, чуть было не отправилась на набережную Орфевр. Муж часто рассказывал мне о знаменитом комиссаре Мегрэ. Я вас сразу же узнала, потому что неоднократно видела вашу фотографию.

– Луи не говорил о том, что хочет развестись? Не предлагал вам пожениться?

– Он слишком боялся своей жены.

– А дочери?

– Дочь он очень любил. Луи был готов ради нее на все. Между тем мне показалось, что в последнее время он разочарован.

– Чем?

– Это всего лишь мое впечатление. Он часто грустил.

Мадам Машер тоже не выглядела веселой; ее голос звучал монотонно и был лишен каких-либо интонаций. Интересно, это она наводила порядок в комнате на улице Ангулем?

Он не мог себе представить, как она раздевается перед месье Луи, ложится с ним в постель… Он не мог представить ее не то что голой, но даже в чулках и бюстгальтере. Мегрэ значительно лучше представлял их сидящими за столиком в маленьком кафе, о котором рассказала мадам Машер, в приятном полумраке, тихо беседующими друг с другом.

– Он тратил много денег?

– Смотря что подразумевать под словом «много». Он себе ни в чем не отказывал. И получал от этого удовольствие. Если бы я позволила ему делать то, что он хочет, он бы накупил мне невероятное количество подарков, главным образом, ненужных мелочей, которые замечал в витринах магазина.

– Вы когда-нибудь видели Луи сидящим на скамейке?

– На скамейке? – повторила она так, словно этот вопрос очень удивил ее.

Мадам Машер колебалась.

– Как-то утром я отправилась за покупками. Он разговаривал с очень худым мужчиной, который произвел на меня странное впечатление.

– Почему?

– Он напоминал клоуна или комика, только без грима. Я его толком не рассмотрела. Но заметила, что на нем были сильно поношенные ботинки, а брюки внизу совсем обтрепались.

– Вы спросили у Луи, кто это был?

– Он ответил, что на скамейках можно познакомиться с самыми разными людьми, и его это забавляет.

– Вы больше ничего не припомните? Почему вы не пошли к нему на похороны?

– Не осмелилась. Через день или два я собираюсь отнести цветы на его могилу. Я предполагаю, что сторож покажет, где она находится. Газеты сообщат обо мне?

– Разумеется, нет.

– Это важно. В Шатле царят строгие нравы, и я могла бы потерять место.

Мегрэ находился недалеко от бульвара Ришар-Ленуар, поэтому после окончания визита к мадам Машер попросил подбросить его домой, сказав шоферу:

– Пойди где-нибудь перекуси и забери меня через час.

Во время обеда мадам Мегрэ, как обычно, внимательно наблюдала за мужем.

В конце концов она спросила его:

– Что с тобой происходит?

– А что такое?

– Не знаю. Но ты похож не на себя, а на кого-то другого.

– На кого?

– Не знаю. Но ты – не Мегрэ.

Комиссар рассмеялся. Он так много думал о месье Луи, что в итоге стал представлять себя на его месте, копировать его предполагаемую мимику и жесты.

– Надеюсь, ты сменишь костюм?

– Зачем? Я снова промокну.

– Разве ты опять собираешься на похороны?

Он все же надел одежду, которую приготовила жена, и это было так приятно: хотя бы на время почувствовать себя в тепле и уюте.

На набережной Орфевр Мегрэ, прежде чем направиться в свой кабинет, завернул в полицию нравов.

– Ты знаешь некую Мариетту или Мари Жибон? Я хотел бы, чтобы ты покопался в картотеке.

– Она молодая?

– Выглядит лет на пятьдесят.

Инспектор ловко вытащил ящик с желтыми пыльными карточками. Ему не пришлось долго искать. Девица Жибон, уроженка Сен-Мало, состояла на учете в полиции уже одиннадцать лет; она трижды побывала в Сен-Лазар[18] (в то время, когда Сен-Лазар еще существовал). Два ареста за кражу.

– Была ли она осуждена?

– Отпущена за недостаточностью улик.

– Что дальше?

– Подождите. Я возьму другой ящик.

След Жибон также обнаружился в более новых карточках, но и они были десятилетней давности.

– До войны она состояла надзирательницей в публичном доме – в этом заведении, располагавшемся на улице Мартир, якобы предоставлялись услуги массажа. В то время она жила с неким Филиппом Натали по прозвищу Филиппи, который был осужден на десять лет за убийство. Я припоминаю это дело. Их было трое или четверо, в баре на улице Фонтен они расправились с членом враждующей банды. Так и не удалось выяснить, кто именно стрелял, поэтому посадили всех скопом.

– Сейчас он на свободе?

– Умер в Фонтевро.

Эта ниточка никуда не вела.

– На сегодняшний день на нее что-нибудь есть?

– Не знаю. Если она тоже не умерла…

– Не умерла.

– Значит, остепенилась. Может, сейчас занимается благотворительностью в родной деревне?

– Она держит меблированные комнаты на улице Ангулем, но в отделе, занимающемся этой сферой, не зарегистрирована. У нее живут главным образом девушки, но я не думаю, что они занимаются своим ремеслом прямо у нее в доме.

– Я разберусь с этим.

– Я хотел бы, чтобы за ней следили тайком, а также разузнали все о ее жильцах.

– Легко.

– Было бы неплохо, если бы за улицей Ангулем взялся понаблюдать кто-нибудь из полиции нравов. Люди из моей бригады не слишком хорошо знакомы со спецификой.

– Договорились.

Мегрэ смог наконец сесть, вернее, упасть в кресло в своем кабинете – и тут же Люка приоткрыл дверь.

– Есть новости?

– Они не касаются телефонных звонков. По указанному номеру никто не звонил. Но сегодня утром произошел любопытный инцидент. Некая мадам Тевенар, проживающая на улице Гей-Люссака вместе с племянником, вышла из дому, чтобы отправиться на похороны.

– И она тоже?

– Это не те похороны. Дело происходило в ее районе. Во время ее отсутствия квартира пустовала. Когда женщина вернулась домой и направилась в кладовую, чтобы сложить покупки, которые она сделала на обратном пути, то заметила, что оттуда исчезла колбаса, лежавшая там двумя часами ранее.

– Она уверена, что…

– Уверена! Затем, осматривая квартиру…

– Она не испугалась?

– Она вооружилась револьвером, который принадлежал ее мужу. Тот воевал еще в Первую мировую, разрешение имеется. Забавная женщина: маленькая, кругленькая, все время смеется. Так вот, под кроватью племянника она нашла чужой платок и хлебные крошки.

– Чем занимается племянник?

– Его зовут Юбер, он студент. Мадам Тевенар не слишком богата, и днем парень подрабатывает продавцом в книжном магазине на бульваре Сен-Мишель. Вы понимаете, о чем я?

– Разумеется. Тетя сообщила в полицию?

– Да, она спустилась к консьержу, чтобы позвонить в комиссариат. Инспектор тотчас перезвонил мне. Я направил Лероя в книжный магазин допросить Юбера. Молодой человек затрясся от страха, а затем разрыдался.

– Альбер Жорис – его друг?

– Да. Именно Жорис умолял приятеля спрятать его в своей комнате на несколько дней.

– Под каким предлогом?

– Он сказал, что поссорился с родителями и отец якобы так взбесился, что пообещал убить его.

– Неужели последние два дня и две ночи Жорис провел под кроватью?

– Только сутки. В первую ночь он бродил по улицам. По крайней мере так утверждает его приятель. Я разослал информацию во все полицейские участки. Сейчас он должен снова бродить по городу.

– У него есть деньги?

– Юбер Тевенар этого не знает.

– Ты сообщил на вокзалы?

– Все улажено, патрон. Я удивлюсь, если завтра утром он не появится на набережной Орфевр.

Интересно, что сейчас делается в Жювизи? Без сомнения, вдова, ее сестры, их мужья и дочери пообедали все вместе. Разумеется, по случаю похорон обед был торжественным. За столом обсудили будущее мадам Турэ, будущее Моники.

Мегрэ мог бы поклясться, что мужчинам подали крепкие спиртные напитки и они, откинувшись на стульях, чинно, в соответствии с обстановкой, закурили по сигаре.

«Эмили, налей и себе рюмочку чего-нибудь покрепче. Ты должна взбодриться».

Вспоминали ли они о покойном? Скорее всего, отметили, что, невзирая на плохую погоду, на похороны пришло много народу.

И Мегрэ уже почти принял решение поехать туда. Главным образом он хотел увидеть Монику и серьезно побеседовать с ней. Но только не в доме на Тополиной улице. В то же время комиссар не хотел вызывать девушку официальной повесткой.

Задумавшись, он набрал номер хозяев Моники.

– Адвокатская контора «Жебер и Башелье»?

– Жорж Башелье у аппарата.

– Вы не могли бы мне сказать, мадемуазель Турэ будет в конторе завтра утром?

– Разумеется. Сегодня она отлучилась по семейным обстоятельствам, но завтра у нее нет причин отсутствовать. А кто говорит?

Мегрэ повесил трубку.

– Сантони в конторе?

– С утра я его не видел.

– Пометь себе: нужно сообщить Сантони, чтобы завтра утром он был у входа в контору «Жебер и Башелье». Когда появится мадемуазель Турэ, пускай он самым вежливым образом пригласит ее ко мне.

– Сюда?

– Да, в мой кабинет.

– Ничего больше?

– Нет, ничего! Мне надо поработать.

На сегодня хватит с него Луи Турэ, его семьи и любовницы. Если бы Мегрэ не обладал беспримерной ответственностью и добросовестностью, он бы покинул кабинет и пошел в кино.

До семи часов вечера комиссар трудился с таким усердием, словно от его работы зависело будущее всего мира. Он не только разобрался с текущими делами, но и взялся за документы, которые уже несколько недель, а то и месяцев ждали своей очереди, потому что не имели никакой особой значимости.

Когда он наконец-то вышел из здания, у него перед глазами прыгали буквы и строчки. Мегрэ показалось, будто на улице что-то не так; он протянул руку и понял, что дождь закончился. Это создавало странную пустоту.

Глава 6

Нищие

– Что она делает?

– Ничего. Сидит очень прямо, с высоко поднятой головой, и напряженно смотрит перед собой.

В зале ожидания Моника предпочла сесть на стул, а не в кресло.

Мегрэ специально оставил девушку «повариться», как он любил говорить. Когда в девять двадцать Сантони доложил начальнику, что Моника доставлена, комиссар пробормотал:

– Оставь ее в «клетке».

Так Мегрэ называл застекленный зал ожидания с зелеными бархатными креслами. Как и все остальные посетители, Моника Турэ должна была растеряться.

– Как она?

– В трауре.

– Я не об этом спрашиваю.

– Мне показалась, что она почти обрадовалась, завидев меня. Я стоял в двух или трех метрах от двери здания на улице Риволи. Когда она подошла, я направился к ней. «Прошу прощения, мадемуазель…» Она прищурилась и посмотрела на меня. Должно быть, она близорука. Затем воскликнула: «А! Это вы». – «Комиссар хотел вас видеть…» Она не протестовала. Я взял такси, и мы всю дорогу ехали в полном безмолвии.

Кроме того, что прекратился дождь, еще и выглянуло солнце. Из-за влажности дневной свет казался каким-то особенно ярким.

Мегрэ, спешивший на оперативное совещание, издалека увидел девушку, сидящую в углу. Полчаса спустя, возвращаясь в кабинет, он обнаружил ее на том же месте. Через некоторое время комиссар отправил Люка взглянуть на дочь месье Луи.

– Она читает?

– Нет. Просто сидит.

С того места, где находилась Моника, было удобно наблюдать, как работает криминальная полиция. Она видела коридор с многочисленными дверями, видела, как приходят и уходят инспекторы с документами в руках, как они заглядывают в разные кабинеты, уезжают на задания или возвращаются с них. Время от времени полицейские останавливались, чтобы обменяться несколькими фразами по поводу текущего расследования; случалось, что кто-то из них вел заключенного в наручниках или толкал перед собой женщину в слезах.

Других посетителей, прибывших позднее мадемуазель Турэ, приглашали в кабинеты, но она при этом не проявляла никакого нетерпения.

Телефон на улице Ангулем по-прежнему молчал. Неужели Мариетта Жибон что-то заподозрила? Забытая трубка вызвала в ней подозрительность?

Нёвё, дежуривший у дома поочередно с коллегой из того же района, не заметил ничего необычного.

Что касается Альбера Жориса, то было точно установлено, что накануне в шесть часов вечера он еще был в Париже. Агент Дамбуа, который, как и другие полицейские города, получил приметы юноши, именно в это время заметил его на углу площади Клиши и бульвара Батиноль. Молодой человек выходил из бара. Возможно, агент слишком быстро двинулся в его сторону? Как бы там ни было, но Жорис бросился бежать, лавируя среди прохожих. Толпа в этот час оказалась особенно плотной. Дамбуа засвистел, чтобы привлечь внимание коллег.

Но это ничего не дало, да и не могло дать. Полицейские тщетно прочесали весь район. Хозяин бара заявил, что клиент никому не звонил, только съел пять яиц вкрутую с тостами и выпил три чашки кофе.

– Он выглядел очень голодным.

Мегрэ позвонил судья Комельо.

– По-прежнему ничего нового?

– Я надеюсь найти убийцу в течение сорока восьми часов.

– Это то, о чем мы думали? Убийство с целью ограбления?

Мегрэ ответил, что да.

Еще оставался нож. Среди утренней корреспонденции лежало письмо от фирмы, производящей скобяные изделия. С самого начала расследования Жанвье лично занимался поисками, и один из руководителей предприятия сообщил инспектору, что определить, у какого торговца был куплен именно этот нож, практически невозможно. Он не без гордости привел астрономические цифры выпускаемой продукции.

И вот теперь некто, перед чьей подписью стояла пометка «заместитель директора», уведомлял начальника криминальной полиции, что согласно номеру, выбитому на ручке, нож, которым воспользовались на бульваре Сен-Мартен, был частью партии, высланной четырьмя месяцами ранее оптовому торговцу в Марсель.

Следовательно, пять инспекторов в течение трех дней совершенно напрасно опрашивали парижских торговцев. Жанвье был взбешен.

– Что мне делать, патрон?

– Пошли запрос в Марсель. Затем возьми Моера или кого-нибудь из криминалистической лаборатории и отправляйся на улицу Ангулем. Пусть Моер снимает все отпечатки пальцев, которые обнаружит в комнате. Особое внимание уделите платяному шкафу.

В это время Моника все еще ждала приема. Порой Мегрэ посылал кого-то из сотрудников взглянуть на нее.

– Что она делает?

– Ничего.

Люди с более крепкими нервами, чем у этой девушки, выходили из себя после часа ожидания в застекленной «клетке».

Без четверти одиннадцать комиссар вздохнул:

– Пускай ее приведут.

Мегрэ встретил мадемуазель Турэ стоя и извинился.

– Так как я намереваюсь провести с вами довольно длительную беседу, я был обязан сначала покончить с текущими делами.

– Я понимаю.

– Садитесь, пожалуйста.

Она так и поступила, поправила волосы, обрамлявшие лицо, и поставила сумочку на колени. Мегрэ устроился в своем кресле, поднес трубку ко рту, но прежде, чем чиркнуть спичкой, спросил:

– Вы позволите?

– Мой отец курил. Мои дяди тоже курят.

Она казалась менее нервной, менее озабоченной, чем во время первого визита в полицию. Утро было таким солнечным и мягким, что комиссар оставил окно приоткрытым, и в кабинете слышались приглушенные звуки улицы.

– Разумеется, я хотел бы поговорить о вашем отце.

Она кивнула.

– И также о вас и о некоторых других людях.

Моника не спешила ему помочь. Она не сводила глаз с лица комиссара и молча ждала, словно догадываясь, какие вопросы он ей намерен задать.

– Вы очень любите вашу мать, мадемуазель Моника?

Мегрэ намеревался провести допрос тоном «доброго дядюшки», заставить девушку проникнуться к нему доверием и в конечном итоге говорить только правду. Но ее первый ответ вынудил его изменить тактику.

Очень спокойно, как будто это было нечто совершенно естественное, она проронила:

– Нет.

– Хотите сказать, что вы не ладите?

– Я ее ненавижу.

– Могу ли я спросить почему?

Девушка слегка пожала плечами.

– Вы были у нас дома. Вы все видели сами.

– Вы не могли бы уточнить вашу мысль?

– Моя мать думает только о себе, о своей грядущей старости, она высокомерна и скрытна. Ее раздражает, что сестры вышли замуж более удачно, чем она, и всю жизнь мама старается заставить всех поверить, что живет не хуже их.

Мегрэ с трудом сдержал улыбку: девушка говорила так серьезно.

– А вашего отца вы любили?

Несколько минут Моника молчала; Мегрэ был вынужден повторить вопрос.

– Я думаю. Пытаюсь понять свои чувства. Трудно признаваться в них сейчас, когда он умер.

– Вы не слишком-то его любили?

– Он был несчастным человеком.

– Что вы подразумеваете под этим?

– Он не пытался ничего изменить.

– А что он должен был поменять?

– Все.

И внезапно она с жаром воскликнула:

– Жизнь, которую мы вели! Если это можно назвать жизнью… Мне уже давно все надоело, и я мечтаю только об одном: уехать.

– Выйти замуж?

– Не имеет значения. Лишь бы уехать.

– Вы намеревались уехать в ближайшее время?

– Не сегодня завтра.

– Вы говорили об этом вашим родителям?

– Зачем?

– Вы бы уехали, не сказав ни слова?

– А почему бы и нет? Что бы это изменило?

Мегрэ наблюдал за посетительницей с возрастающим интересом, иногда даже забывая потягивать трубку, в результате чего ему пришлось два или три раза снова ее раскуривать.

– Когда вы узнали, что ваш отец больше не работает на улице Бонди? – внезапно спросил комиссар.

Он готовился к бурным протестам, но их не последовало. Моника предвидела его вопросы и заготовила ответы. Только этим можно было объяснить ее спокойствие.

– Около трех лет тому назад. Я точно не помню. Кажется, в январе. В январе или феврале. Было холодно.

Торговый дом Каплана закрылся в конце октября. В январе и феврале месье Луи еще подыскивал место работы. Именно в то время его средства иссякли, и он был вынужден занять деньги у мадемуазель Леоны и старого бухгалтера.

– Вам рассказал об этом отец?

– Нет. Все значительно проще. Во второй половине дня, когда я обхожу клиентов…

– Вы уже работали на улице Риволи?

– Я поступила на службу в восемнадцать лет. Так уж случилось, что один из клиентов, дамский парикмахер, работал в том же здании, что и мой отец. Я заглянула во двор. Было начало пятого. В здании не горело ни одного окна. Я удивилась и расспросила консьержку, которая мне сообщила, что торговый дом Каплана больше не существует.

– Вернувшись домой, вы рассказали обо всем матери?

– Нет.

– А отцу?

– Он не сказал бы мне правды.

– Он имел привычку врать?

– Это трудно объяснить. Находясь дома, он всегда старался избегать сцен, делал все, чтобы моя мать была довольна.

– Он ее боялся?

– Он хотел мира, покоя.

В голосе девушки слышалось презрение.

– Вы решили проследить за ним?

– Да. Но не на следующий день (я была слишком занята), а дня через два или три. Под предлогом срочной работы в конторе я уехала более ранним поездом и ждала отца на вокзале.

– Что он делал в тот день?

– Посетил несколько учреждений, где были объявления о вакансиях. В полдень съел несколько круассанов в маленьком баре, затем устремился к издательству, чтобы прочитать объявления в газетах. И я все поняла.

– Какова была ваша реакция?

– Что вы имеете в виду?

– Вы задавались вопросом, почему он ничего не сказал домашним?

– Нет. Он не смог бы решиться на это. Разразился бы страшный скандал. Мои дяди и тети воспользовались бы случаем, чтобы вновь повторить, какой он безынициативный, затем стали бы лезть с советами. С момента моего рождения я только это и слышу.

– Тем не менее в конце каждого месяца ваш отец приносил домой зарплату?

– Это-то меня и удивляло. Я все время ожидала, что увижу его с пустыми руками. Но вместо этого однажды он сообщил моей матери, что попросил повышения зарплаты и получил его.

– Когда это было?

– Гораздо позже. Летом. Ближе к августу.

– И вы сделали вывод, что ваш отец нашел новое место работы?

– Да. Я хотела выяснить, куда он устроился, и решила снова проследить за ним. Но он по-прежнему не работал. Он гулял, сидел на скамейках. Я решила, что у него, вероятно, выходной, поэтому через две или три недели вновь последовала за ним, намеренно выбрав другой день недели. И тут он меня заметил. Это случилось на Больших бульварах, когда он садился на скамейку. Папа побледнел, некоторое время растерянно смотрел на меня и все-таки подошел.

– Он понял, что вы за ним следите?

– Не думаю. Должно быть, он решил, что я оказалась в этом районе случайно. Он угостил меня кофе со сливками на террасе кафе и завел откровенный разговор. Помню, стояла очень теплая погода…

– Что он рассказал?

– Что торговый дом Каплана закрылся и он оказался на улице, однако предпочел ничего не говорить матери, чтобы не беспокоить ее, ведь он был уверен, что скоро найдет другую работу.

– На нем были желтые ботинки?

– Не в тот день. Он добавил, что сначала все сложилось намного хуже, чем он рассчитывал, но затем уладилось, и теперь он занимается социальным страхованием, при этом новая работа не требует много времени.

– Почему он не сказал об этом дома?

– Разумеется, из-за матери. Она презирает людей, которые ходят от одной двери к другой, продают пылесосы или предлагают страховые полисы. Она называет таких типов ничтожествами, нищими, попрошайками. Узнай она, что ее муж занялся тем же самым, она бы настолько оскорбилась, что превратила бы его жизнь в сущий кошмар и постоянно унижала бы его в присутствии своих сестер.

– Ваша мать прислушивается к мнению сестер, не правда ли?

– Она не желает в чем-либо отставать от них.

– Вы поверили тому, что ваш отец занялся социальным страхованием?

– В тот момент – да.

– А потом?

– Постепенно я начала сомневаться.

– Почему?

– Прежде всего, потому что он зарабатывал слишком много денег.

– Насколько много?

– Не знаю, что вы вкладываете в это слово… Через несколько месяцев он сообщил, что назначен заместителем директора все в той же фирме Каплана и что ему снова повысили жалованье. Я помню, как они обсуждали эту тему. Мама хотела, чтобы он внес изменения в свое удостоверение личности, указав в нем новую должность. Она всегда чувствовала себя униженной оттого, что ее супруг – кладовщик. Папа ответил, что в этом нет необходимости и подобные изменения не настолько важны, чтобы заниматься бумажной волокитой.

– Я предполагаю, что вы с отцом чувствовали себя заговорщиками?

– Когда папа был уверен, что моя мать не видит, он мне всегда подмигивал. Иногда по утрам клал в мою сумочку купюру.

– Чтобы купить ваше молчание?

– Потому что ему нравилось давать мне деньги.

– Вы мне говорили, что вам случалось вместе обедать.

– Все верно. Он назначал мне встречу шепотом, стоя в коридоре. В ресторане он предлагал мне заказывать самые дорогие блюда, иногда приглашал в кино.

– В то время он уже носил желтые ботинки?

– Я видела его в них всего один раз. Когда я спросила, где он переобувается, папа ответил, что по делам службы вынужден снимать комнату в городе.

– Он дал вам адрес?

– Не сразу. Все это длилось довольно долго.

– У вас есть возлюбленный?

– Нет.

– А когда вы познакомились с Альбером Жорисом?

Моника не покраснела, не запнулась. Она была готова и к этому вопросу.

– Четыре или пять месяцев тому назад.

– Вы его любите?

– Мы хотели вместе уехать.

– Чтобы пожениться?

– Когда он достигнет соответствующего возраста. Сейчас ему только девятнадцать, и он не может вступать в брак без согласия родителей.

– А они отказались дать свое согласие?

– Конечно, они бы ни за что этого не сделали.

– Почему?

– Потому что у него нет должного положения в обществе. Его родители только об этом и думают. Как и моя мать.

– И куда вы намеревались отправиться?

– В Южную Америку. Я уже подала заявление на паспорт.

– У вас есть деньги?

– Я скопила немного, откладывая часть зарплаты.

– Когда вы впервые пошли к отцу, чтобы попросить у него денег?

Девушка посмотрела прямо в глаза комиссару и вздохнула:

– Так вы и это знаете!

И тут же добавила:

– Я подозревала. Поэтому и говорю с вами столь откровенно. Я не думаю, что вы негодяй, который обо всем доложит моей матери. Если только вы не похожи на нее!

– Я не намереваюсь беседовать о ваших делах с вашей матерью.

– Впрочем, это мало бы что изменило!

– Вы хотите сказать, что по-прежнему намерены уехать?

– Со дня на день.

– Как вы узнали парижский адрес вашего отца?

На этот раз комиссар был готов к тому, что Моника солжет.

– Его нашел Альбер.

– Следуя за месье Луи?

– Да. Мы все время гадали, чем же он зарабатывает на жизнь. И решили, что Альберу следует проследить за папой.

– Почему вас так это заинтересовало?

– Альбер утверждал, что мой отец занимается какими-то грязными делишками.

– И что бы вам дало это знание?

– В таком случае он должен был обладать немалыми деньгами.

– И вы намеревались попросить у него часть этих денег?

– Некоторую сумму, которой бы хватило, чтобы оплатить билеты на корабль.

– Вы намеревались шантажировать его.

– Вполне естественно, что отец…

– Короче, ваш друг Альбер принялся шпионить за месье Луи.

– Он следовал за ним по пятам целых три дня.

– И что он узнал?

– А что узнали вы?

– Я задал вам вопрос.

– Во-первых, Альбер выяснил, что мой отец снимает комнату на улице Ангулем. Во-вторых, что он не занимается социальным страхованием, а проводит большую часть времени, бродя по Большим бульварам и сидя на скамейках. И еще…

– Что еще?

– Что у моего отца есть любовница.

– И как вы отнеслись к подобному разоблачению?

– Мне бы больше понравилось, если бы его подружкой стала молодая и красивая женщина. Но эта похожа на маму.

– Вы ее видели?

– Альбер указал мне место, где они обычно встречались.

– На улице Сен-Антуан?

– Да. В маленьком кафе. Однажды я как бы случайно прошла мимо и взглянула на нее. У меня было слишком мало времени, чтобы рассмотреть ее детально, но представление составить я успела. Думаю, папе было с ней не намного веселее, чем с моей матерью.

– Затем вы отправились на улицу Ангулем?

– Да.

– И ваш отец дал вам денег?

– Да.

– Вы угрожали ему?

– Нет. Я соврала, сказав, что потеряла конверт с послеобеденной выручкой. И добавила, что если я не верну деньги, то меня уволят с работы и смогут обвинить в воровстве.

– Какова была его реакция?

– Он выглядел испуганным. Потом я заметила на журнальном столике фотографию женщины, схватила ее и воскликнула: «Кто это?»

– И что же он ответил?

– Что это подруга детства, которую он недавно встретил совершенно случайно.

– Вы не считаете, что вели себя подло?

– Я защищалась.

– От кого?

– От всего мира. Я не хочу закончить, как моя мать, в ужасном доме, где все задыхаются.

– Альбер тоже навещал вашего отца?

– Об этом я ничего не знаю.

– А вот сейчас, красавица моя, вы лжете.

Моника посмотрела на комиссара очень серьезно и, наконец, призналась:

– Да.

– Почему вы солгали именно в этом пункте?

– Потому что после убийства моего отца у Альбера могут возникнуть крупные неприятности.

– Вы знаете, что он исчез?

– Он звонил мне.

– Когда?

– Прежде чем исчезнуть, как вы говорите. Два дня назад.

– Он сказал, где собирается укрыться?

– Нет. Он был крайне взволнован. Альбер не сомневался, что его обвинят в убийстве.

– Почему?

– Потому что он ходил на улицу Ангулем.

– Когда вы узнали, что мы напали на его след?

– Когда ваш инспектор начал расспрашивать эту старую каргу, мадемуазель Бланш. Она меня ненавидит. После разговора с ним она хвасталась в офисе, что сказала достаточно, чтобы сбить с меня спесь – именно так она и выразилась. Я пыталась успокоить Альбера, говорила, что скрываться глупо, ведь в этом случае его точно заподозрят.

– Но он не прислушался к вашим доводам?

– Нет. Он был так взволнован, что едва мог говорить по телефону.

– Почему вы уверены, что Альбер не убивал вашего отца?

– А зачем ему было это делать?

И девушка, уверенная в собственной правоте, степенно добавила:

– Ведь мы могли попросить у него любые деньги, которые бы нам понадобились.

– А если бы ваш отец отказался их давать?

– Вряд ли. Альберу стоило лишь пригрозить папе, что он расскажет обо всем моей матери… Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы считаете меня дрянью, но если бы вы провели свои лучшие годы в атмосфере Жювизи…

– Вы видели вашего отца в день его смерти?

– Нет.

– Альбер тоже?

– Я почти уверена, что нет. Мы ничего не планировали на тот день. Мы вместе пообедали, как обычно, и он мне не говорил, что собирается следить за отцом.

– Вы знаете, где месье Луи хранил деньги? Если я все правильно понял, то у вашей матери имелась привычка каждый вечер проводить ревизию его карманов и бумажника.

– Она всегда так поступала.

– Почему?

– Потому что однажды, более десяти лет тому назад, мать обнаружила следы губной помады на папином носовом платке. А сама она никогда не красит губы.

– В то время вы были еще совсем ребенком.

– Мне было десять или двенадцать лет, но я тем не менее отлично помню этот случай. Они не обращали на меня никакого внимания. Отец клялся, что из-за жары одна из женщин-упаковщиц упала в обморок прямо на складе, поэтому он пропитал свой платок нашатырным спиртом и дал ей вдохнуть.

– Я полагаю, что это правда.

– Моя мать ему не поверила.

– Давайте вернемся к моему вопросу, ведь ваш отец не мог возвращаться домой с карманами, набитыми деньгами, которые он никогда бы не заработал в торговом доме Каплана.

– Он хранил деньги в своей комнате.

– На платяном шкафу?

– Как вы узнали?

– А вы?

– Однажды, когда я пришла попросить у него денег, он влез на стул и снял со шкафа желтый конверт, в котором лежали тысячефранковые банкноты.

– Много?

– Солидная пачка.

– Альбер знал о тайнике?

– Это не причина убивать. Я уверена, что Альбер этого не делал. Впрочем, он никогда бы не смог использовать нож.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Однажды я видела, как он порезал себе палец складным ножом и чуть не упал в обморок. Ему делается плохо от одного вида крови.

– Вы спите с ним?

Моника снова пожала плечами.

– Что за вопрос! – бросила она.

– Где?

– Да где угодно. В Париже достаточно гостиниц, предназначенных для этих целей. Не будете же вы утверждать, что полиция этого не знает!

– Итак, резюмируя наш познавательный разговор, я делаю вывод, что вы с Альбером шантажировали вашего отца с целью накопить достаточно денег, чтобы сбежать в Южную Америку.

Она не двигалась.

– Далее я отмечаю, что, несмотря на все предпринятые вами усилия, вы так и не смогли выяснить, откуда берет деньги ваш отец.

– Мы не слишком усердно искали.

– Разумеется, вам был важен лишь результат.

Иногда у Мегрэ появлялось ощущение, что девушка смотрит на него с некоторым снисхождением. Вероятно, она думала, что комиссар криминальной полиции так же наивен, как ее мать, тети и дяди.

– Теперь вы знаете все, – пробормотала Моника, намереваясь встать. – Должно быть, вы заметили, что я не пыталась изображать святую невинность. Мне все равно, какое мнение вы обо мне составите.

Однако что-то не давало ей покоя.

– Вы точно ничего не скажете моей матери?

– Какое это имеет значение, если вы собрались уезжать?

– Подготовка к отъезду займет определенное время. Я бы хотела избежать скандала.

– Я понимаю.

– Альбер несовершеннолетний, и его родители могут…

– Я очень бы хотел побеседовать с Альбером.

– Если бы это зависело только от меня, он был бы в вашем кабинете еще сегодня утром. Альбер ведет себя очень глупо. Я уверена, что сейчас он где-то прячется, дрожа от страха, как заяц.

– Мне кажется, вы не слишком-то им восхищаетесь?

– Я никем не восхищаюсь.

– За исключением самой себя.

– Собой я тоже не восхищаюсь. Как я уже сказала, я защищаюсь.

К чему спорить?

– Вы предупредили моих хозяев, что меня вызвали в полицию?

– Я сообщил им по телефону, что мне необходимо уладить некоторые формальности.

– К которому часу они меня ждут?

– Я не называл конкретное время.

– Я могу идти?

– Не смею вас задерживать.

– Вы собираетесь послать за мной одного из ваших инспекторов?

Мегрэ чуть было не расхохотался, но сумел сохранить серьезность.

– Возможно.

– Он лишь потеряет время.

– Благодарю вас.

Мегрэ действительно отправил инспектора следить за девушкой, хотя был уверен, что это не принесет никаких результатов. Заняться слежкой пришлось свободному от других заданий Жанвье.

Что касается самого комиссара, то добрых десять минут он сидел, положив локти на стол, с трубкой в зубах, и рассеянно смотрел в окно. В конце концов Мегрэ встряхнулся, как делает только что проснувшийся человек, который никак не может отогнать сон, и тихо проворчал:

– Глупая девчонка!

Сам не зная зачем, он направился в кабинет инспекторов.

– Никаких новостей о Жорисе?

Альбер просто обязан связаться с Моникой. Но как это сделать, чтобы его не арестовали? Мегрэ забыл задать девушке весьма немаловажный вопрос. Кто из любовников, Моника или Альбер, хранил у себя сбережения, которые они намеревались использовать для поездки в Южную Америку? Если вся сумма хранилась у парня, то он в данный момент располагал деньгами. В противном случае у него, возможно, не было средств даже на еду.

Мегрэ выждал еще несколько минут, задумчиво бродя из кабинета в кабинет, затем позвонил в контору «Жебер и Башелье».

– Я бы хотел поговорить с мадемуазель Моникой Турэ.

– Одну минуту. Кажется, она только что вернулась.

– Алло! – раздался в трубке голос Моники.

– Не радуйтесь. Это не Альбер, а комиссар. Я забыл задать вам один вопрос. У кого деньги, у вас или у него?

Она поняла.

– У меня.

– Где?

– Здесь. В моем письменном столе, который закрывается на ключ.

– У него есть карманные деньги?

– Если есть, то немного.

– Спасибо. Это все.

Люка подал начальнику знак, что его просят к другому аппарату. Мегрэ сразу же узнал голос Лапуэнта.

– Ты звонишь с улицы Ангулем? – удивился комиссар.

– Не из самого дома. Из бистро, расположенного на углу.

– Что стряслось?

– Я не понял, было ли это сделано специально, но решил вас предупредить. Когда мы прибыли на место, то обнаружили, что комната тщательно убрана. Пол и мебель хорошенько протерли, нигде нет ни пылинки.

– Даже на шкафу?

– И там тоже. У меня сложилось впечатление, что дамочка смотрела на меня с нескрываемой насмешкой. Я спросил у нее, кто и когда произвел уборку. Она ответила, что вчера после полудня обратилась к услугам приходящей дважды в неделю служанки, чтобы сделать генеральную уборку. Вы ей ничего не сказали по этому поводу, а комнату надо сдавать…

Это был просчет Мегрэ. Комиссар должен был предвидеть такой поворот событий.

– Где Моер?

– Все еще наверху. Он хочет убедиться, что не осталось никаких следов, но пока ничего не нашел. Если речь действительно идет о приходящей прислуге, то она проделала весьма внушительный объем работы. Мне возвращаться на набережную Орфевр?

– Не сразу. Узнай имя и адрес служанки. Поезжай к ней. Пусть она тебе расскажет, как было дело, какие указания она получила, кто находился в комнате, когда она убирала…

– Понял.

– Моер может возвращаться. И вот еще… Если заметишь поблизости кого-нибудь из полиции нравов…

– Тут Дюмонсель, я только что с ним говорил.

– Пусть он попросит подкрепления в своем отделе. Я хочу, чтобы полиция установила слежку за каждой из женщин, живущих в этом доме.

– Никто из них не выходил. Там одна сумасшедшая разгуливает по лестнице совершенно голой, а другая девица принимает ванну. Что касается третьей особы, то она, по-моему, не возвращалась в свою комнату уже несколько дней.

Закончив разговор, Мегрэ направился в кабинет начальника полиции, как делал это время от времени. У комиссара не было конкретной причины для подобного визита, он просто хотел поболтать с начальством о текущем расследовании. Он любил атмосферу этого кабинета и всегда обустраивался у окна, откуда открывался вид на мост Сен-Мишель и набережные.

– Устал?

– У меня такое впечатление, что я раскладываю какой-то замысловатый пасьянс. Мне хочется быть одновременно в самых разных местах, а я все время оказываюсь в своем собственном кабинете. Сегодня утром я вел допрос, один из самых…

Мегрэ остановился, пытаясь подобрать правильное слово, но он не находил его. Комиссар чувствовал себя измотанным или, если быть более точным, опустошенным; им овладело нечто вроде уныния, которое появляется с похмелья.

– Это была молоденькая девушка, почти девочка.

– Дочка Турэ?

Зазвонил телефон. Начальник криминальной полиции снял трубку.

– Да, он здесь.

И обратился к Мегрэ:

– Это вас. Прибыл Нёвё с каким-то типом и спешит продемонстрировать вам свою находку.

– До свидания.

В коридоре Мегрэ сразу же заметил крайне взволнованного инспектора, рядом с которым на одном из стульев сидел хилый и бледный мужчина без возраста. Комиссару показалось, что он его уже где-то видел; у него даже возникло впечатление, что он знает этого типа как свои пять пальцев, но при этом не может вспомнить его фамилию.

– Ты не хочешь сначала поговорить со мной? – спросил Мегрэ у Нёвё.

– Это бесполезно. К тому же с моей стороны было бы неосторожно оставлять этого шутника в одиночестве даже на минуту.

Только сейчас Мегрэ заметил, что на запястья мужчины надеты наручники.

Комиссар открыл дверь своего кабинета. Арестованный зашел, немного приволакивая ногу. От него разило спиртным. Нёвё закрыл за собой дверь, повернул ключ в замке и только после этого освободил своего спутника от наручников.

– Неужели вы его не узнаете, патрон?

Мегрэ все еще не мог вспомнить имени, но внезапно его осенило. Мужчина был похож на клоуна, с которого сняли грим: будто резиновые щеки, огромный рот, растягивающийся одновременно в горькой и проказливой улыбке.

Кто во время расследования упоминал клоуна? Мадемуазель Леона? Старый бухгалтер месье Семброн? Кто-то из них видел месье Луи на скамейке бульвара Сен-Мартен или бульвара Бон-Нувель рядом с этим типом.

– Садись.

Мужчина ответил, словно был завсегдатаем криминальной полиции:

– Спасибо, шеф.

Глава 7

Продавец плащей

– Джеф Шрамек, прозвище – Фред Клоун, или Акробат, родился в Рейхенвейере, Верхний Рейн, шестьдесят три года тому назад.

Взбудораженный собственным успехом, инспектор Нёвё представлял своего клиента так, как конферансье объявляет цирковые номера.

– Теперь вы вспомнили о нем, патрон?

Та история произошла по меньшей мере лет пятнадцать тому назад близ бульвара Сен-Мартен, где-то между улицами Ришелье и Друо.

– Шестьдесят три года? – повторил Мегрэ, глядя на мужчину, который ответил комиссару широкой довольной улыбкой.

Фред Клоун выглядел младше, возможно, из-за своей худобы. Казалось, что у него вообще не было возраста, и особенно это подчеркивалось глумливым выражением лица, которое мешало принять арестованного за пожилого мужчину. Даже испуганный, он, казалось, не прекращал насмехаться над окружающими и над самим собой. Вероятно, гримасничанье уже вошло у Шрамека в привычку, и он испытывал насущную потребность вызывать смех.

И самое удивительное заключалось в том, что ему уже было не менее сорока пяти лет, когда история, случившаяся на Больших бульварах, сделала Клоуна знаменитым, и о нем говорили не переставая несколько недель.

Мегрэ снял трубку, набрал внутренний номер.

– Я хотел бы, чтобы вы прислали мне досье на Шрамека, Джефа Шрамека, родившегося в Рейхенвейере, Верхний Рейн.

Комиссар не мог припомнить, как все началось. Было около восьми часов вечера, тротуары Больших бульваров запрудила многочисленная толпа, террасы кафе манили посетителей. Дело происходило ранней весной, поэтому уже стемнело.

Должно быть, кто-то из прохожих заметил слабый свет фонаря, скользивший по стенам темного кабинета одного из зданий на Больших бульварах? Как бы там ни было, но объявили тревогу. Приехала полиция. Как обычно, на улице собрались зеваки, большая часть народу не понимала, что происходит.

В те минуты никто и не подозревал, что им предстоит увидеть увлекательный спектакль, который продлится около двух часов, и сцены в нем будут как драматические, так и комические. Постепенно на тротуаре собралась такая толпа, что полиция была вынуждена установить заграждения.

Неожиданно грабитель, перебегавший из одного помещения в другое, открыл окно, вскарабкался на водосточную трубу и устремился вверх, скользя по фасаду дома, как тень. Когда он забрался на карниз очередного этажа, из окна над ним высунулся полицейский, но преступник как ни в чем не бывало продолжал свое восхождение, в то время как внизу женщины визжали от страха.

Это было одно из самых запоминающихся преследований в истории полиции. Представители закона бегали по всему зданию, поднимались с этажа на этаж, распахивали окна, в то время как грабитель, казалось, исполнял цирковой номер, развлекая публику.

Он первым достиг пологой крыши, куда полицейские никак не решались взобраться. Преследуемый явно не страдал от головокружения, потому что ловко перепрыгнул на соседнюю крышу и, передвигаясь таким оригинальным образом, добрался до угла улицы Друо, а затем исчез в слуховом окне.

Полицейские потеряли преступника из виду, но уже через четверть часа он появился на другой крыше. Зеваки размахивали руками и вопили: «Он там!»

Никто не знал, вооружен ли грабитель, и понятия не имели, что же он натворил. По толпе пробежал слух, что «акробат» убил несколько человек.

Чтобы успокоить разволновавшихся горожан, прибыли пожарные с лестницами, и прошло немало минут, прежде чем фары их машин осветили окрестные крыши.

Когда преступника наконец арестовали на улице Гранж-Бательер, он даже не выглядел утомленным. Довольный собой, мужчина словно насмехался над полицейскими. Когда его сажали в машину, произошло невероятное: он словно угорь вывернулся из рук удерживающих его стражей порядка и скрылся в толпе.

Это был Шрамек. В течение нескольких дней газеты только и писали об этом «акробате», как вдруг совершенно случайно его арестовали на ипподроме.

Еще совсем юным Фред Клоун пришел работать в цирк, который путешествовал по Эльзасу и Германии. Позднее он выступал в Париже на рыночных площадях, если только не сидел в тюрьме за очередное ограбление.

– Я и не подозревал, – сказал инспектор Нёвё, – что он в конце концов поселится в моем районе.

Арестованный со всей серьезностью заявил:

– Я уже давно стал на путь истинный.

– Мне сказали о каком-то высоком и худом типе не первой молодости, которого видели на скамейках в обществе месье Луи.

Разве кто-то не говорил Мегрэ: «Он похож на любого другого мужчину, который может присесть на скамью в том районе…»?

Фред Клоун принадлежал к разряду тех незаметных людей, которые могут часами сидеть на скамейках, ничего не делая, глядя на прохожих или кормя голубей. И никого это не удивит. Он был таким же блеклым, как серые камни тротуаров, и походил на человека, которого нигде никто не ждет.

– Прежде чем вы приступите к допросу, я хочу рассказать, как мне удалось его сцапать. Я зашел в бар на улице Блондель, который расположен всего в нескольких шагах от ворот Сен-Мартен. В этом баре находится отделение городского тотализатора. Все заведение называется «У Фернана». Фернан – бывший жокей, мы хорошо знакомы. Я показал ему фотографию месье Луи; хозяин бара тут же узнал его. «Он часто заходит сюда?» – спросил я. «Нет. Но два или три раза он приходил с одним из постоянных посетителей». – «С кем?» – «С Фредом Клоуном». «С Акробатом? Я считал, что он давно умер или сидит в тюрьме». – «Он жив-здоров, и каждый день после обеда заходит ко мне в бар пропустить рюмку-другую и поиграть на скачках. Правда, я его давненько не видел». – «Сколько дней он не появлялся?» Фернан задумался, затем отправился на кухню расспросить жену. «В последний раз он был здесь в понедельник». – «Вместе с месье Луи?» Вот этого Фернан не смог вспомнить, но он уверен, что не видел Акробата с прошлого понедельника. Вы понимаете, о чем я? Мне лишь оставалось прибрать его к рукам. Я узнал, где можно найти Шрамека. Мне подсказали имя женщины, с которой он живет последние несколько лет, – бывшая зеленщица, зовется Франсуазой Биду. Как только я раздобыл ее адрес, тут же отправился на набережную Вальми, в дом напротив канала. У нее в квартире я и обнаружил нужного мне субъекта. Он прятался в спальне, не покидая ее с понедельника. Прежде всего я нацепил на него наручники, потому что опасался, что он ускользнет.

– Я не так ловок, как раньше! – пошутил Шрамек.

В дверь постучали. Полицейский положил на стол перед Мегрэ толстое досье в желтой обложке. В нем содержалась история Шрамека, вернее, история всех его разногласий с правосудием.

Не спеша, выпуская маленькие облачка табачного дыма, Мегрэ открыл папку.

Он всегда предпочитал допрашивать арестованных именно в это время дня, с полудня до двух часов: большая часть отделов пустует, никто из инспекторов не забегает с вопросами, телефонные звонки не отвлекают. Складывается впечатление, что наступила ночь и во всем здании, кроме тебя, никого нет.

– Ты не голоден? – спросил комиссар у Нёвё.

Так как инспектор молчал, не зная, что ответить, Мегрэ настоял:

– Ты должен поесть. Со временем тебе, вероятно, придется меня сменить.

– Хорошо, патрон.

Скрепя сердце Нёвё удалился, и арестованный проводил его насмешливым взглядом. Мегрэ же раскурил следующую трубку, положил на досье свою широкую ладонь, посмотрел в глаза Фреду Клоуну и тихо произнес:

– Ну, вот мы и вдвоем!

Комиссар предпочитал допрашивать Шрамека, а не Монику. Однако прежде чем начать допрос, он принял необходимые меры предосторожности и закрыл на ключ не только входную дверь, но и ту, что вела в кабинет инспекторов. Затем он взглянул на окно, и Джеф с комичной гримасой прошептал:

– Не бойтесь. Я больше не способен ходить по карнизам.

– Полагаю, ты отлично знаешь, почему здесь находишься?

Акробат прикинулся дурачком.

– Вы всегда арестовываете одних и тех же! – пожаловался он. – Мне это напоминает старые добрые времена. Со мной уже давно такого не случалось!

– Твоего приятеля Луи убили. Не стоит принимать удивленный вид. Ты отлично знаешь, о ком я говорю. Ты так же отлично знаешь, что тебя запросто могут обвинить в этом преступлении.

– Это стало бы еще одной судебной ошибкой.

Мегрэ снял телефонную трубку.

– Соедините меня с баром «У Фернана» на улице Блондель.

И, когда Фернан подошел к телефону, сказал:

– На проводе комиссар Мегрэ. Это по поводу одного из ваших клиентов, Джефа Шрамека, Акробата, да… Я хотел бы знать, он играл по-крупному?.. Как?.. Да, я понимаю… А в последнее время?.. В субботу?.. Благодарю вас… Нет. На данный момент достаточно…

Мегрэ выглядел удовлетворенным. Джеф – встревоженным.

– Ты хочешь, чтобы я повторил то, что мне только что сказали?

– Вам столько всего наговорили!

– Всю свою жизнь ты тратил деньги на скачки.

– Если бы правительство запретило лошадиные бега, этого бы не происходило.

– Вот уже несколько лет ты делаешь ставки в агентстве у Фернана.

– Это официальное отделение городского тотализатора.

– Но тем не менее тебе надо где-то брать деньги, чтобы играть на скачках. Итак, приблизительно два с половиной года назад ты ставил только очень маленькие суммы, иногда даже не имея возможности расплатиться по счету в баре, и Фернан обслуживал тебя в кредит.

– Он не должен был этого делать. Это вынуждало меня возвращаться.

– Затем ты принялся играть по-крупному, иногда ставка была весьма значительной. А несколькими днями позже снова сидел без гроша.

– И что это доказывает?

– В прошлую субботу ты поставил очень крупную сумму.

– А что вы тогда скажете о людях, которые готовы рискнуть всем, ставя на лошадь до миллиона франков?

– Откуда у тебя деньги?

– Я живу с женщиной, которая работает.

– И чем же она занимается?

– Она приходящая прислуга. Время от времени подрабатывает в бистро на набережной.

– Ты надо мной смеешься?

– Я никогда бы не позволил себе этого, месье Мегрэ.

– Слушай внимательно. Мы можем сберечь время.

– Вы знаете, я сделаю все, что угодно…

– Сейчас я объясню, в каком положении ты находишься. Несколько свидетелей видели тебя в обществе некого месье Луи.

– Он добрый малый.

– Неважно. Я говорю не о сегодняшнем дне. Сейчас речь идет о том, что происходило около двух с половиной лет назад. В то время месье Луи потерял работу и страшно бедствовал.

– По себе знаю, что это такое! – вздохнул Джеф. – Отсутствие денег никого не радует!

– Я уж и не знаю, какими заработками ты перебивался в те годы, но готов поверить, что ты действительно жил на то, что приносила твоя Франсуаза. Ты проводил время, сидя на скамейках города. Время от времени рисковал несколькими франками и делал ставки. Ты пользовался кредитами в бистро. Что касается месье Луи, то он был вынужден занимать деньги по крайней мере у двух человек.

– Это доказывает, что на земле существуют бедняки.

Мегрэ больше не обращал внимания на шуточки задержанного. Джеф настолько привык постоянно валять дурака, что не мог отказаться от роли комика. Комиссар терпеливо гнул свою линию.

– И вот внезапно вы оба стали процветающими людьми. Расследование поможет установить точные даты.

– У меня всегда была плохая память на даты.

– И впоследствии ты то играешь по-крупному, то пьешь в кредит. Любой догадается, что ты и месье Луи нашли способ разжиться деньгами, большими деньгами, которые, впрочем, поступали к вам нерегулярно. Хотя этим вопросом мы займемся позже.

– Как обидно. А я так хотел знать способ мгновенно разбогатеть!

– Скоро ты перестанешь смеяться. В субботу, повторяю еще раз, твои карманы были до отказа забиты деньгами, но ты все спустил за несколько часов. В понедельник во второй половине дня твой сообщник, месье Луи, был убит в тупике близ бульвара Сен-Мартен.

– Для меня это большая потеря.

– Ты уже представал перед судом присяжных заседателей?

– Только перед исправительным судом[19]. Много раз.

– Отлично! Присяжные заседатели не относятся к людям, ценящим шутки, особенно когда речь идет о человеке, у которого за спиной имеется такое солидное криминальное досье, как у тебя. Держу пари, что они сразу же придут к выводу, что ты единственный знал обо всех перемещениях месье Луи и имел совершенно определенный мотив, чтобы его убить.

– В таком случае они идиоты.

– Это все, что я хотел тебе сказать. Сейчас половина первого. Мы с тобой одни в моем кабинете. В час дня судья Комельо прибудет на набережную Орфевр, и ты будешь объясняться уже с ним.

– Это, случайно, не коротышка-брюнет с пышными усами?

– Да.

– Мы уже встречались. Он глуп как пробка. Наверное, сейчас он уже не слишком молод?

– Ты сможешь сам узнать у судьи, сколько ему лет.

– А если я не желаю с ним больше встречаться?

– Ты знаешь, что тебе надо сделать.

Джеф Клоун тяжело вздохнул.

– Вы не дадите мне сигарету?

Мегрэ открыл ящик стола и протянул Шрамеку пачку сигарет.

– А спички?

Несколько минут арестованный молча курил.

– Я так полагаю, выпить у вас нечего?

– Ты собираешься говорить или нет?

– Я еще не знаю. Вот сижу и думаю: есть ли мне что сказать?

Это могло длиться вечно. Мегрэ прекрасно знал таких типов. На всякий случай комиссар поднялся и приоткрыл дверь соседнего кабинета.

– Люка! Не хочешь ли съездить на набережную Вальми и привезти ко мне некую Франсуазу Биду?

Внезапно Клоун заерзал на стуле и поднял руку, как школьник:

– Комиссар! Не делайте этого!

– Ты собираешься говорить?

– Я полагаю, что рюмочка спиртного освежила бы мою память.

– Постой, Люка. Не уезжай, пока я тебе не скажу.

И бросил Джефу:

– Ты боишься своей сожительницы?

– Вы обещали мне глоточек спиртного.

Вновь закрыв дверь, Мегрэ достал из шкафа бутылку дорогого коньяка, которая всегда там стояла, и плеснул немного золотистой жидкости в стакан для воды.

– Мне что, придется пить одному?

– Я жду.

– Задавайте вопросы. Спешу заметить, как говорят адвокаты, что я не пытаюсь чинить препятствия правосудию.

– Где ты познакомился с месье Луи?

– На скамейке бульвара Бон-Нувель.

– Как это случилось?

– Как случается на скамейках. Я заметил, что на дворе весна, а он ответил, что на этой неделе воздух свежее, чем на прошлой.

– Это произошло около двух с половиной лет назад?

– Где-то так. Я не отметил дату в своем ежедневнике. Затем через пару дней мы снова встретились на той же скамейке. Казалось, он был счастлив, что может хоть с кем-то поговорить.

– Он сказал тебе, что лишился работы?

– В конечном итоге он поведал мне свою незамысловатую историю о том, что он двадцать пять лет трудился на одного и того же хозяина, а тот, никого не предупредив, взял да и закрыл лавочку. Бедняга не осмелился сообщить об увольнении жене, которая, строго между нами, кажется мне отъявленной стервой; в общем, он продолжал ей врать, что по-прежнему служит на складе. Я полагаю, что он впервые так разоткровенничался, и это его утешило.

– Он знал, кто ты?

– Я лишь сообщил ему, что работал в цирке.

– Что было потом?

– Вы хотите узнать все подробности?

– Все.

– Сначала я хотел бы, чтобы вы почитали мое досье и сказали, сколько раз я был осужден. Я стараюсь понять: если на меня повесят новое дело, грозит ли мне пожизненная ссылка? Это причинит мне массу беспокойства.

Мегрэ сделал то, о чем его просил Акробат.

– Если речь не идет об убийстве, ты можешь отправиться в тюрьму еще два раза.

– Именно так мне и казалось. Но я не был уверен, что ваши и мои подсчеты совпадают.

– Ограбление?

– Все несколько сложнее.

– У кого появилась идея?

– Конечно, у него. Я для этого недостаточно хитер. Как думаете, я заслужил еще несколько глотков коньяка?

– После допроса.

– Он закончится так нескоро… Вы вынуждаете меня излагать события скороговоркой.

Комиссар сдался и плеснул спиртное в стакан.

– В сущности, все началось со скамейки.

– Что ты имеешь в виду?

– Луи был вынужден проводить уйму времени, сидя на скамейке, и он волей-неволей стал изучать торговые точки, расположенные в округе. Вы знаете, на бульваре есть магазин плащей?

– Знаю.

– Скамейка, которая так полюбилась Луи, находится прямо напротив него. Таким образом, сам того не желая, бывший кладовщик изучил привычки всех служащих магазина, узнал, когда они приходят и уходят. И именно это навело его на мысль… Когда совершенно нечего делать, поневоле начинаешь размышлять, строить различные планы, даже такие, которые в принципе не намерен осуществлять. Однажды, просто от нечего делать, он и рассказал мне о таком хитроумном плане. В этом магазине всегда куча народу. Там продают плащи самых разных моделей для мужчин, женщин и детей. Многие изделия развешаны по углам. Есть отделы и на втором этаже. Слева от дома расположен узкий проход, ведущий в маленький тупиковый двор. В этом районе таких много.

Шрамек предложил:

– Хотите, я нарисую?

– Не сейчас. Не отвлекайся.

– Луи мне сказал: «Я вот все думаю, почему никто до сих пор не решился украсть всю выручку магазина. Ведь это так легко!»

– Убежден, что ты сразу же навострил уши.

– Да, меня это заинтересовало. Мой приятель объяснил, что около полудня, самое позднее в четверть первого продавцы просят покупателей покинуть помещение, а затем все служащие отправляются на обед. Владелец магазина, старик с редкой бородкой, обедает неподалеку, в «Негритянской пивной кружке». «Если кто-нибудь из клиентов сможет устроить так, чтобы его заперли в магазине…» Не возражайте. В первую секунду я тоже решил, что это невозможно. Но Луи изучал этот магазин целых две недели. Перед обедом служащие не слишком-то утруждают себя осмотром каждого закоулка и не перебирают тысячи плащей, дабы убедиться, что за ними никто не спрятался. Никому даже в голову не может прийти, что кто-то остался в отделе, вы меня понимаете? В этом и заключается весь трюк. Хозяин, уходя, надежно запирает дверь.

– Конечно, вы решили, что в магазине останешься именно ты? После чего ты вскрываешь замок и смываешься вместе с выручкой?

– Вы ошибаетесь. Именно тут начинается самое забавное. Даже если бы меня сцапали, то не смогли бы осудить: я был чист, как младенец. Да, я опустошал кассу. Затем шел в туалет. Там, прямо над бачком, есть слуховое окошко, в которое не протиснется и трехлетний ребенок. Но зато в него легко пролезет сверток с банковскими билетами. Слуховое окно выходит во двор. Луи как бы случайно заходил туда и подбирал брошенный мною пакет. Я, в свою очередь, ждал, когда вернутся служащие и магазин вновь заполнится покупателями, а потом спокойно покидал помещение, и никто меня не останавливал. Я выходил так же легко, как и входил.

– Как вы делили деньги?

– Поровну. Самым трудным оказалось решиться на преступление. Ведь Луи придумал все это просто так, можно сказать, для развлечения, чтобы мозги занять. Когда я предложил ему попробовать, он был искренне возмущен. Но сама мысль, что он должен во всем сознаться жене, приводила беднягу в отчаяние. Заметьте, что у этого дельца есть масса преимуществ. Да, если я признаюсь, меня можно осудить за ограбление, но не за кражу со взломом и не за покушение на частную собственность – а это два года разницы. Я ведь не ошибаюсь?

– Позднее мы сверимся с уголовным кодексом.

– Я вам все рассказал. Мы с Луи зажили припеваючи, и я не жалею ни о чем. Магазин плащей обеспечил нас деньгами более чем на три месяца. Хотя, если честно, я недолго оставался богатым, и все из-за проклятых кляч, но Луи время от времени подкидывал мне деньжат. Когда мы поняли, что наши средства заканчиваются, мы облюбовали другую скамью.

– Чтобы подготовить новое преступление?

– Метод оказался настолько хорошим, что не имело смысла придумывать что-то другое. Теперь, когда вы знаете о наших уловках, можете поднять архивы и вычислить все магазины, в которых меня запирали. Вторым стал продавец ламп и электрических товаров – магазин располагался чуть дальше, на том же бульваре. Там не оказалось прохода, но окна подсобных помещений выходят во двор здания, стоящего на соседней улице. Мы действовали, как и в первый раз. В этом районе почти нет заведений, туалеты которых не оборудованы крошечными слуховыми окошками, выходящими либо в узкий проход, либо во двор. Только однажды я был пойман продавщицей, которая открыла дверь шкафа, где я прятался. Я прикинулся в стельку пьяным. Она вызвала хозяина, и они вытолкали меня на улицу, угрожая вызвать полицейского. Теперь попробуйте объяснить, зачем мне убивать Луи? Мы были приятелями. Я даже представил его Франсуазе. Я хотел ее успокоить, ведь моя подружка все время спрашивала, где я провожу время. Луи преподнес ей коробку шоколада, и она пришла к выводу, что мой приятель весьма достойный мужчина.

– На прошлой неделе вы снова кого-то ограбили?

– Почитайте газеты. Магазин готового платья на бульваре Монмартр.

– Я полагаю, что Луи убили как раз в тот момент, когда он зашел в тупиковый переулок, чтобы убедиться в наличии выходящего во двор слухового окна в ювелирном магазине?

– Вероятно. Он всегда сам выбирал следующее место для ограбления, в этом Луи разбирался лучше меня. Люди всегда относятся с недоверием к таким типам, как я. Даже если бы я вырядился, как богатый франт, на меня все равно смотрели бы не слишком дружелюбно.

– Кто его убил?

– Вы меня об этом спрашиваете?

– У кого были причины его убить?

– Не знаю. Возможно, у жены?

– К чему жене его убивать?

– Потому что она стерва. Если бы ей стало известно, что он водит ее за нос целых два года, что он завел себе подружку…

– А ты знаком с его подружкой?

– Луи мне ее не представил, но много о ней рассказывал, и как-то раз я видел ее издалека. Он ее очень любил. Такие мужчины всегда нуждаются в тепле, в участии. Да мы все такие, не правда ли? У меня есть Франсуаза. Должно быть, у вас тоже кто-то есть. Они отлично ладили. Ходили в кино или болтали в кафе.

– Она была в курсе ваших делишек?

– Конечно, нет.

– А кто о них знал?

– Прежде всего, я.

– Это очевидно!

– Возможно, дочь. Луи очень переживал за нее, утверждал, что со временем она станет похожа на мать. Моника постоянно требовала у отца денег.

– Ты когда-нибудь был на улице Ангулем?

– Никогда.

– Но ты знаешь, в каком доме жил месье Луи?

– Он мне его показывал.

– Почему ты туда не заходил?

– Я не хотел доставлять ему хлопот. Хозяйка комнаты считала Луи серьезным человеком. Если бы она меня увидела…

– А если бы я сказал тебе, что мы обнаружили отпечатки твоих пальцев в его комнате?

– Я бы ответил, что эксперты ни черта не понимают в своем ремесле.

Шрамек выглядел совершенно спокойным. Он продолжал исполнять свой номер, время от времени поглядывая на бутылку.

– Кто еще знал об ограблениях?

– Слушайте, месье комиссар, я никогда в жизни не лез в чужие дела.

– Ты предпочитаешь, чтобы тебя обвинили в убийстве?

– Это было бы несправедливо.

– Так кто же еще знал?

– Приятель девушки. И я бы не стал ручаться, что он невиновен. Я уж и не знаю, то ли его уговорила Моника, то ли он решился на это сам, но после обеда он постоянно шпионил за Луи. Два раза заявлялся к нему в комнату, чтобы потребовать денег. Луи жутко боялся, что мальчишка поговорит с его женой или пошлет ей анонимное письмо.

– Ты с ним знаком?

– Нет. Я знаю, что он совсем зеленый и что по утрам работает в книжном магазине. В последнее время Луи все время ждал катастрофы. Он утверждал, что это не может длиться вечно, что скоро жена узнает всю правду.

– Он рассказывал тебе о свояках?

– Частенько. Ему всегда ставили их в пример. Объясняли, что Луи ни на что не годный неудачник, тряпка, а не мужчина, ничтожество, что ему лучше вовсе не следовало заводить семью, чем позволять ей прозябать почти в нищете. Я страшно расстроился.

– Когда?

– Когда прочитал в газете, что он умер. Я ведь был совсем недалеко, когда все это случилось. Фернан может вам подтвердить: я как раз допивал свой стаканчик за стойкой бара.

– У Луи имелись при себе деньги?

– Я не знаю, носил ли он их с собой, но за два дня до трагедии мы сорвали большой куш.

– Он имел привычку хранить наличные в карманах?

– В карманах или в своей комнате. Самое смешное, что по вечерам он был вынужден менять ботинки и галстук и только потом садиться в поезд. Однажды он мне рассказывал, как в один из дней забыл надеть галстук и вспомнил об этом только на Лионском вокзале. Но не мог же он купить новый! Необходимо было вернуться домой в том галстуке, который был на нем утром. Бедняге пришлось бегом возвращаться на улицу Ангулем, а потом сочинять, что его задержала срочная работа на складе.

– Почему со вторника ты не покидал квартиру Франсуазы?

– А как бы вы поступили на моем месте? Когда во вторник утром я прочитал статью в газете, то сразу же подумал, что люди видели меня вместе с Луи и не преминут сообщить об этом в полицию. Персонажи типа меня всегда попадают под подозрение.

– У тебя не было мысли покинуть Париж?

– Я просто решил на время затаиться в надежде, что обо мне не вспомнят. А сегодня утром, когда я услышал голос вашего инспектора, понял, что попался.

– Франсуаза в курсе дела?

– Нет.

– А она не задается вопросом, откуда берутся деньги?

– Ну, прежде всего, она видит лишь малую толику – то, что остается после скачек. К тому же она считает, что я по-прежнему ворую бумажники в метро.

– Ты этим занимался?

– Ведь вам не слишком важно, отвечу я на этот вопрос или нет, не так ли? Неужели вы не испытываете жажды?

Мегрэ плеснул арестованному еще коньяка на дно стакана.

– Больше тебе нечего сообщить? Уверен?

– Уверен, как и вы сами!

Мегрэ открыл дверь соседнего кабинета и сказал Люка:

– Отведи-ка его в камеру предварительного заключения.

Затем, глядя на то, как Джеф Шрамек со вздохом поднялся, бросил:

– Все же надень на него наручники.

Когда Акробат повернулся и его резиновое лицо расплылось в проказливой улыбке, добавил:

– Не стоит обращаться с ним слишком грубо.

– Спасибо, месье комиссар. Главное, не говорите Франсуазе, что я проиграл столько денег. Иначе она не станет посылать мне сладости.

Мегрэ надел пальто, взял шляпу и вышел из кабинета, намереваясь перекусить в ресторане «Дофин». Спускаясь по тускло освещенной парадной лестнице, он услышал шум в вестибюле и перегнулся через перила.

Молодой человек с растрепанными волосами бился в руках рослого и крепкого полицейского. На щеке стража порядка виднелась кровоточащая ссадина, он рычал:

– Ты можешь не брыкаться, черт подери? Если будешь продолжать, я отвешу тебе еще одну оплеуху.

Комиссар с трудом сдерживал смех. Потому что задержанный, которого волокли в криминальную полицию, был Альбером Жорисом. Юноша отбивался и вопил:

– Отпустите меня! Я сказал вам, что пойду сам…

Наконец они оба поднялись на площадку, где остановился Мегрэ.

– Задержан на мосту Сен-Мишель. Я его сразу узнал. Когда я попытался его схватить, он бросился бежать.

– Это неправда! Он лжет!

Молодой человек задыхался, его лицо стало красным, глаза блестели. Полицейский схватил Жориса за воротник пальто и встряхнул, как куклу.

– Скажите ему, чтобы он меня отпустил!

Юноша попробовал лягнуть блюстителя порядка, но попал в пустоту.

– Я вам сказал, что хочу видеть комиссара Мегрэ! Я направлялся сюда. Я шел сюда по собственной воле…

Его одежда выглядела помятой, брюки были измазаны засохшей грязью. Под глазами Альбера залегла синева.

– Я – комиссар Мегрэ.

– Тогда прикажите ему меня отпустить.

– Отпустите его, старина.

– Как скажете, но…

Полицейский был уверен, что молодой человек выскользнет у него из рук, словно угорь, и удерет.

– Он со мной грубо обращался… – задыхался Альбер Жорис. – Он обращался со мной как с… как…

Он был в таком бешенстве, что не мог подобрать нужных слов.

Улыбаясь вопреки собственной воле, комиссар посмотрел на кровоточащую щеку полицейского.

– А вот мне кажется, что наоборот, и пострадавший именно он…

Жорис взглянул на стража порядка и только сейчас заметил шрам. Глаза юноши сверкнули, и он воскликнул:

– Так ему и надо!

Глава 8

Тайна Моники

– Садись, маленький поганец.

– Я не поганец, – возразил Жорис.

И, все еще не отдышавшись, добавил более спокойно:

– Вот уж не думал, что комиссар Мегрэ оскорбляет людей, даже толком не выслушав их.

Мегрэ удивился и, нахмурив брови, посмотрел на парня.

– Ты обедал?

– Я не хочу есть.

Ответ обиженного ребенка.

– Алло! – Мегрэ снял трубку. – Соедините меня с рестораном «Дофин»… Алло! Жозеф?.. Это Мегрэ… Ты не принесешь мне несколько сандвичей? Шесть… Для меня с ветчиной… Подожди…

Повернулся к Жорису:

– Ветчина или сыр?

– Мне все равно. Ветчина.

– Пиво или красное вино?

– Воды, если вы настаиваете. Я хочу пить.

– Жозеф? Шесть бутербродов с ветчиной, да потолще, и четыре маленьких кружки пива… Подожди… Захвати-ка еще две чашки черного кофе, самого крепкого, какой у тебя есть… Ты скоро управишься?

Комиссар повесил трубку, но тут же вновь поднял ее и попросил соединить с одним из отделов набережной Орфевр; при этом Мегрэ не сводил глаз с юноши, который, в свою очередь, с любопытством разглядывал комиссара. Жорис выглядел худым, неряшливым, болезненно нервным, как будто питался одним только кофе, а не бифштексами. Впрочем, он был довольно симпатичным, носил очень длинные темные волосы, которые откидывал назад резким движением головы.

Вероятно, от все еще не прошедшего сильного волнения юноша время от времени раздувал ноздри. Опустив голову, Альбер продолжал буравить комиссара взглядом, в котором читался упрек.

– Алло! Больше нет нужды разыскивать Жориса. Пускай сообщат в комиссариаты и на вокзалы.

Мальчишка открыл было рот, но Мегрэ не дал ему возможности заговорить.

– Всему свое время!

Небо снова затянуло тучами. Собирался дождь, наверняка такой же унылый, непрекращающийся ливень, как и в день похорон. Мегрэ закрыл приотворенное окно, затем молча привел в порядок письменный стол, лежащие на нем трубки – так машинистка, прежде чем взяться за работу, приводит в порядок свою пишущую машинку, проверяя бумагу и ленту.

– Войдите! – проворчал Мегрэ, когда в дверь постучали.

Это был инспектор Нёвё, который тихонько просунул голову в кабинет, будучи уверенным, что патрон поглощен допросом.

– Прошу прощения. Я хотел узнать, что…

– Ты свободен. Спасибо.

После чего комиссар принялся мерить шагами кабинет, ожидая официанта из ресторана «Дофин». Чтобы скоротать время, он снова взялся за телефон и позвонил жене.

– Я не вернусь к обеду.

– Я начала это подозревать. Ты знаешь, который час?

– Нет. Но это не имеет значения.

Мадам Мегрэ рассмеялась, но комиссар не понял почему.

– Я пришел с вами поговорить…

– Всему свое время.

Это был третий допрос за день. Мегрэ хотел пить. Его блуждающий взгляд проследовал за взглядом молодого человека и остановился на бутылке коньяка и стакане, которые стояли на письменном столе.

Мегрэ покраснел, как ребенок, и чуть было не начал объяснять, что коньяк из большого стакана пил отнюдь не он, а Джеф Шрамек, который совсем недавно находился на месте Альбера.

Неужели его смутил немой упрек мальчишки? Неужели он боялся, что тот изменит мнение, которое составил о комиссаре Мегрэ?

– Входи, Жозеф. Поставь поднос на стол. Ты ничего не забыл?

Обзаведясь наконец едой, Мегрэ предложил:

– Давай пообедаем.

Вопреки собственному заявлению, Жорис ел с аппетитом, не прекращая с любопытством поглядывать на комиссара. После стакана пива юноша несколько восстановил душевное равновесие.

– Так лучше?

– Спасибо. Но вы назвали меня поганцем.

– Об этом мы сейчас и поговорим.

– Я действительно хотел с вами встретиться.

– Почему?

– Потому что мне надоело прятаться.

– А почему ты прятался?

– Чтобы меня не арестовали.

– И почему же тебя должны были арестовать?

– Вы и сами знаете.

– Нет.

– Потому что я – друг Моники.

– Ты был уверен, что мы сразу же это узнаем?

– Это нетрудно.

– А разве мы должны были тебя арестовать просто за то, что ты – друг Моники?

– Вы хотите заставить меня говорить.

– Черт возьми!

– Вы воображаете, что я намерен лгать, и пытаетесь поймать меня на противоречии.

– Ты это в детективах вычитал?

– Нет. В газетах. Я знаю, как вы беретесь за дело.

– В таком случае зачем ты пришел?

– Заявить вам, что я не убивал месье Турэ.

Мегрэ раскурил трубку и медленно поднес ко рту второй бокал пива. Он сидел за своим письменным столом, на котором стояла лампа с зеленым абажуром. Комиссар зажег ее, и в тот же момент первые капли дождя разбились о подоконник.

– Ты отдаешь себе отчет, что это означает?

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Ты предположил, что мы намерены тебя арестовать. Следовательно, у нас должны быть на то веские причины.

– Разве вы не побывали на улице Ангулем?

– Откуда ты это знаешь?

– Вы неизбежно бы узнали, что месье Турэ снимал комнату в городе. И все из-за его желтых ботинок.

Губы комиссара искривились в легкой усмешке.

– И что дальше?

– Женщина, конечно, сообщила бы вам, что я приходил к месье Турэ.

– И это причина, чтобы тебя арестовать?

– Вы допрашивали Монику.

– И ты считаешь, что она мне все рассказала?

– Меня бы удивило, если бы вы не заставили ее говорить.

– В таком случае почему ты сначала решил спрятаться под кроватью в квартире одного из своих друзей?

– Вы и это знаете?

– Ответь.

– В тот момент я вообще не думал. Меня охватила паника. Я испугался, что меня будут бить и заставят признаться в вещах, которые я не совершал.

– Это ты тоже прочел в газетах?

Разве адвокат Рене Лекера не распинался в суде присяжных о грубости полицейских, разве газеты не опубликовали его откровения? А на самом деле с утренней корреспонденцией Мегрэ получил письмо Лекера, в котором он сообщал, что приговорен к смертной казни и умолял комиссара навестить его в тюрьме.

Мегрэ чуть было не продемонстрировал письмо мальчишке. Но если это будет необходимо, он так и поступит.

– Почему ты покинул свое убежище на улице Гей-Люссака?

– Потому что я больше не мог проводить весь день, лежа под кроватью. Это было ужасно. У меня болело все тело. Иногда мне казалось, что я начну чихать. Квартира такая маленькая, все двери нараспашку, я слышал, как тетя моего друга расхаживает по комнате, и, если бы я шевельнулся, она бы тут же услышала.

– Это все?

– Я хотел есть.

– И что же ты предпринял?

– Я просто бродил по улицам. Ночью пробрался на Центральный рынок и несколько часов проспал прямо на мешках с овощами. Два раза приходил на мост Сен-Мишель. Я увидел Монику, которая выходила из здания криминальной полиции. Я наведался и на улицу Ангулем и еще издалека заметил мужчину, который, скорее всего, следил за домом. Я предположил, что этот человек работает в полиции.

– У тебя были мотивы убивать месье Луи?

– Разве вы не знаете, что я брал у него деньги в долг?

– В долг?

– Хорошо, если хотите, я просил у него деньги.

– Просил?

– Что вы имеете в виду?

– Существуют различные способы просить деньги, и некоторые из них, между прочим, не оставляют человеку возможности отказаться. На французском языке это называется шантажом.

Молодой человек молчал и сверлил взглядом пол.

– Отвечай.

– Я никогда бы ничего не рассказал мадам Турэ.

– Тем не менее ты угрожал рассказать?

– В этом не было необходимости.

– Потому что месье Турэ думал, что ты все расскажешь?

– Я не знаю. Я совсем запутался в ваших вопросах.

И юноша устало добавил:

– Я умираю от усталости и очень хочу спать.

– Выпей кофе.

Альбер подчинился, не спуская глаз с Мегрэ.

– Сколько раз ты приходил к месье Луи?

– Всего дважды.

– Моника знала об этом?

– А что она вам сказала?

– Сейчас речь идет не о том, что сказала Моника, а о том, в чем заключается правда.

– Она знала.

– И что ты сказал?

– Кому?

– Луи Турэ, черт возьми!

– Что мы очень нуждаемся в деньгах.

– Кто это – мы?

– Моника и я.

– Почему?

– Чтобы уехать в Южную Америку.

– Ты признался отцу девушки, что вы намереваетесь купить билеты на корабль и сбежать?

– Да.

– И какова была его реакция?

– В конечном итоге он признал, что это единственный разумный выход из положения.

Что-то не складывалось. Мегрэ понимал, что юноша думает, будто комиссар знает нечто, чего на самом деле не знал. Следовало соблюдать максимальную осторожность.

– Ты не попросил у месье Турэ руки его дочери?

– Нет. Он прекрасно понимал, что это невозможно. Во-первых, я несовершеннолетний, потребуется согласие моих родителей. Во-вторых, даже если бы мне удалось получить согласие родителей, мадам Турэ никогда бы не захотела видеть своим зятем мужчину, не занимающего никакого положения в обществе. Месье Турэ первый посоветовал мне не обращаться к его жене.

– Ты ему признался, что вы с Моникой неоднократно уединялись в меблированных комнатах?

– Я не вдавался в детали.

Молодой человек покраснел еще сильнее.

– Я просто сообщил, что Моника беременна.

Мегрэ не шелохнулся, ничем не выдал своего изумления. Однако он был потрясен. Беременность оказалась единственной вещью, о которой комиссар даже не подумал – он просто не разобрался в психологии парня.

– Сколько месяцев?

– Немного более восьми недель.

– Вы ходили к врачу?

– Я с ней не пошел.

– Но она ходила?

– Да.

– Ты ждал у подъезда?

– Нет.

Комиссар откинулся в кресле и машинально набил очередную трубку.

– И что ты собирался делать в Южной Америке?

– Все что угодно. Я не боюсь трудностей. Я мог бы стать ковбоем.

Альбер произнес последние слова так серьезно, с такой тайной гордостью, что комиссар тут же представил себе здоровенных, почти двухметровых парней, которых он встречал на ранчо Техаса и Аризоны.

– Ковбоем! – повторил он.

– Или я устроился бы на золотой прииск.

– Ну, конечно!

– Я бы что-нибудь придумал.

– И женился бы на Монике?

– Да. Я полагаю, что там это было бы легче сделать.

– Ты любишь Монику?

– Она моя жена, разве не так? И совершенно неважно, что мы не предстали перед мэром…

– И какова была реакция месье Луи, когда он услышал всю эту историю?

– Сначала он не мог поверить, что его дочь на такое способна. Он заплакал.

– Прямо при тебе?

– Да. Я поклялся, что мои намерения…

– …чисты, конечно. И что тогда?

– Он обещал нам помочь. В тот момент у него было совсем немного свободных денег. Он мне их сразу же вручил.

– Где эти деньги?

– У Моники. Она прячет их в своем письменном столе.

– А что с остальной суммой?

– Он обещал собрать деньги ко вторнику. Сказал, что ждет крупную выплату.

– От кого?

– Я не знаю.

– Он сказал тебе, чем занимается?

– Очевидно, он не мог этого сказать.

– Почему?

– Потому что он нигде не работал. Но я не смог разузнать, откуда он берет деньги. Знаю только, что у него был приятель, они действовали вдвоем.

– Ты видел этого приятеля?

– Один раз, на бульваре.

– Высокий и худой, с лицом клоуна?

– Да.

– Он посетил мой кабинет незадолго до тебя, именно ему я наливал коньяк.

– В таком случае вы знаете правду.

– Я хотел бы знать то, что знаешь ты.

– Ничего. Я подумал, что они кого-то шантажировали.

– И ты решил, что не будет никакого вреда, если ты получишь свою долю?

– Нам нужны были деньги, все ради ребенка.

Мегрэ снял телефонную трубку.

– Люка? Ты не можешь на минутку зайти?

И когда инспектор появился в кабинете, произнес:

– Я хочу представить тебе Альбера Жориса. Моника Турэ и он ждут ребенка.

Комиссар говорил самым серьезным тоном, и Люка, который не знал, что и думать, поприветствовал юношу кивком головы.

– Вполне вероятно, что девушка сейчас у себя в конторе, ведь она отсутствовала все утро. Ты сейчас туда поедешь и отведешь Монику к врачу, любому, на ее усмотрение. Если ей все равно, сопроводи ее к доктору из префектуры. Я хотел бы знать, на каком она месяце беременности.

– А если она откажется подвергаться осмотру?

– В таком случае скажи ей, что я буду вынужден арестовать и ее, и ее друга, который сейчас находится в моем кабинете. Возьми машину. Когда узнаешь ответ, позвони мне.

Когда они снова остались одни, Жорис спросил:

– Зачем вы это делаете?

– Потому что мой долг – проверять каждое слово подозреваемого.

– Вы мне не верите?

– Тебе верю.

– Получается, что вы не верите ей?

Раздался очередной телефонный звонок, который позволил Мегрэ уклониться от ответа. Звонок не имел никакого отношения к текущему расследованию. У комиссара интересовались данными одного умалишенного, который несколькими днями ранее приходил в криминальную полицию, а теперь его арестовали на улице, где он собрал вокруг себя целую толпу народа. Вместо того чтобы ответить двумя фразами, как это можно было бы сделать, Мегрэ вел беседу настолько долго, насколько позволяла ситуация.

Повесив трубку, он сделал вид, что забыл, на чем они остановились:

– Ну и что ты теперь собираешься делать?

– Вы убедились, что я не убивал месье Турэ?

– У меня никогда не было сомнений по этому поводу. Видишь ли, не так-то просто, как думают многие, нанести удар ножом в спину. Еще труднее убить человека так, чтобы он даже не успел закричать.

– И вы полагаете, что я на такое не способен?

– Конечно.

Альбер чувствовал себя почти оскорбленным. Конечно, ведь он мечтал стать ковбоем или золотоискателем в Южной Америке!

– Ты отправишься к мадам Турэ?

– Я полагаю, что это придется сделать.

Мегрэ чуть не расхохотался, представив, как этот мальчишка, трясясь от страха, появляется в доме в Жювизи, чтобы просить руки Моники у ее матери.

– Ты думаешь, что теперь она согласится видеть тебя зятем?

– Я не знаю.

– Признайся, что ты немного сплутовал.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ты просил деньги у месье Луи не только для того, чтобы оплатить поездку в Америку. Во второй половине дня, когда Моника покидала контору и начинала обходить клиентов в городе, ты частенько к ней присоединялся. Не так уж трудно выкроить час или два, чтобы уединиться в какой-нибудь недорогой гостинице.

– Да, такое случалось.

– Именно поэтому ты работал в книжном магазине лишь по утрам. А за гостиницу надо платить.

– Мы израсходовали только незначительную часть суммы…

– Ты знаешь, где месье Луи хранил деньги?

Мегрэ внимательно наблюдал за молодым человеком, но тот не колебался ни секунды.

– На платяном шкафу.

– Именно оттуда он достал банкноты, которые затем отдал тебе?

– Да. Но я знал это и раньше, от Моники.

– Я не сомневаюсь, что в понедельник ты не появлялся на улице Ангулем?

– Это легко проверить. Домовладелица подтвердит. Я намеревался пойти туда во вторник к пяти часам.

– Когда вы планировали сесть на корабль?

– Через три недели. За это время мы бы успели оформить визы. Я уже подал заявление на получение паспорта.

– Я всегда считал, что несовершеннолетним для получения паспорта требуется разрешение родителей.

– Я подделал подпись отца.

В кабинете повисло молчание. Жорис нарушил его первым:

– Я могу закурить?

Мегрэ кивнул. Самое забавное, что после кофе комиссару ужасно захотелось сделать глоток хорошего коньяка, но он не решился достать бутылку, которую не так давно убрал в шкаф.

– Вы до сих пор считаете меня поганцем?

– А что ты сам думаешь по этому поводу?

– Я не мог действовать иначе.

– А ты хотел бы, чтобы твой сын поступал так же?

– Я буду воспитывать сына совершенно по-другому. Он не будет…

Телефонный звонок вновь прервал беседу.

– Это вы, патрон?

Услышав голос Нёвё, Мегрэ нахмурился: он не давал инспектору никаких поручений.

– Я нашел припрятанные деньги!

– О чем ты говоришь?

Мегрэ взглянул на Жориса и прервал излияния инспектора.

– Подожди минутку. Я подойду к другому аппарату.

Комиссар вышел в соседний кабинет и на всякий случай послал одного из инспекторов присмотреть за молодым человеком.

– Итак! Теперь я готов тебя выслушать. Ты где?

– В бистро на набережной Вальми.

– И что ты там делаешь?

– Вы рассержены?

– Давай, выкладывай.

– Я подумал, что поступаю правильно. Джеф живет со своей Франсуазой уже целых десять лет. Именно поэтому я сделал вывод, что он привязан к женщине гораздо сильнее, чем хотел нам показать. Вот я и решил заглянуть к ней.

– Зачем?

– Мне показалось странным, что он оставил сожительницу совсем без денег. Значит, у меня был шанс отыскать их у нее в квартире. Джеф и Франсуаза занимают всего две комнаты да небольшую кладовку, которая служит кухней. В спальне стоит железная кровать с медными шарами. Стены побелены, как в деревне, но в квартире очень чисто.

Мегрэ угрюмо ожидал продолжения. Он не любил, когда кто-то из полицейских проявлял излишнее рвение, особенно если он, как Нёвё, не являлся сотрудником его отдела.

– Ты сообщил ей, что Джефа арестовали?

– Я поступил неправильно?

– Продолжай.

– Наблюдая за ее реакцией, я сразу пришел к выводу, что Франсуаза не в курсе, чем занимался ее сожитель. Она решила, что он попался, пытаясь стащить бумажник в метро или автобусе. Надо полагать, с ним такое уже случалось.

Шрамек действительно использовал свой специфический талант для промысла на ярмарочных площадях, и однажды уже был осужден за карманную кражу.

– Несмотря на протесты Франсуазы, я принялся обыскивать квартиру. В конце концов мне в голову пришла идея отвинтить от кровати медные шары. Железные стойки оказались полыми. В двух из них я нашел банковские билеты, свернутые в трубочку. Там оказалась солидная сумма! Франсуаза не поверила своим глазам. «Это надо же, у него было столько денег, и он преспокойно смотрел на то, как я надрываюсь, работая уборщицей. Они ему на пользу не пойдут! Пусть только вернется, сразу узнает, что…» Она никак не могла перестать злиться. Она поносила Джефа самыми последними словами и немного остыла только после того, как я сообщил ей, что Клоун откладывал эти деньги на случай, если с ним что-то стрясется. «Удивляюсь, как это он не проиграл все на скачках!» – ворчала она. Теперь вы понимаете меня, патрон? В прошлую субботу они сорвали крупный куш и поделили деньги между собой. У меня здесь более двухсот тысяч франков. Джеф не мог выиграть такую сумму, особенно у Фернана. Более того, часть денег он, скорее всего, проиграл. Если они делили деньги поровну, то у месье Луи на руках должна была храниться не менее крупная сумма.

– Благодарю тебя.

– Что мне делать с банкнотами?

– Ты забрал их с собой?

– На всякий случай. Я же не мог оставить деньги у Франсуазы.

– Отправляйся к своему комиссару и попроси его оформить все надлежащим образом.

– Я должен был?..

– Черт возьми! Я не поручусь, что адвокаты не станут утверждать, будто мы сами подкинули банкноты в тайник.

– Я совершил ошибку?

– По всей видимости, да.

– Я прошу простить меня. Я хотел…

Мегрэ повесил трубку. В кабинете остался один Торранс.

– У тебя есть работа?

– Ничего срочного.

– Пойдешь к комиссару Антуану. Попросишь, чтобы его люди составили список всех краж, происшедших в магазинах на Больших бульварах приблизительно за последние два с половиной года. Пускай особо отметят ограбления, совершенные во время обеденного перерыва после закрытия магазинов.

Эти кражи не имели никакого отношения к бригаде комиссара Мегрэ и находились в ведении комиссара Антуана, чей отдел располагался в другом конце коридора.

Мегрэ вновь вернулся в свой кабинет и отпустил инспектора, которому поручил следить за молодым человеком. Альбер Жорис закурил очередную сигарету.

– Я бы не сбежал.

– Скорее всего. Но вполне возможно, что ты не устоял бы перед искушением порыться в документах, лежащих у меня на столе. Признайся! Ты бы это сделал?

– Вероятно.

– В этом-то вся разница.

– Я не понял, при чем тут разница?

– Неважно. Просто мысли вслух.

– Как вы намерены со мной поступить?

– В настоящее время мы просто ждем.

Мегрэ посмотрел на часы и решил, что Люка с Моникой уже должны были добраться до врача и сейчас, должно быть, листают журналы в его приемной.

– Вы меня презираете, не правда ли?

Мегрэ пожал плечами.

– У меня никогда бы не появился второй шанс.

– Шанс на что?

– Выбраться из всего этого.

– Выбраться из чего?

Юноша говорил почти агрессивно.

– Я отлично вижу, что вы не понимаете меня. Если бы в детстве вы только и слышали, что разговоры о деньгах, да постоянно видели мать, которая каждый раз начинала дрожать, ожидая конца месяца…

– У меня не было матери.

Мальчишка замолчал; наступившая тишина затянулась надолго. Мегрэ, отвернувшись, стоял у окна и смотрел на дождь, рисующий на стеклах тонкие линии. Затем принялся ходить взад-вперед и, наконец, решительным жестом открыл дверцу шкафа. Комиссар вымыл в эмалированной раковине стакан и налил себе коньяка.

– Предполагаю, что ты не хочешь?..

– Нет, спасибо.

Альбер Жорис прилагал все усилия, чтобы не заснуть. Его щеки раскраснелись, веки налились свинцом. Время от времени он покачивался на стуле.

– Возможно, однажды ты все-таки станешь настоящим мужчиной.

В коридоре раздались мужские и женские шаги. Мегрэ понял, что к нему направляется Моника в сопровождении Люка. Следовало принимать решение. Именно об этом он размышлял на протяжении последней четверти часа. Он мог пригласить девушку в свой кабинет, а мог направить в соседний.

Пожав плечами, Мегрэ открыл дверь. На одежде пришедших тускло поблескивали капли дождя. Моника растеряла большую часть былой уверенности. Заметив Альбера, она на мгновение замерла и судорожно вцепилась в сумку обеими руками, бросив при этом гневный взгляд в сторону комиссара.

– Ты сводил ее к врачу?

– Сначала она не хотела. Я…

– Каков результат?

Жорис поднялся; он смотрел на свою возлюбленную так, словно собирался броситься ей в ноги и вымаливать прощение.

– Никакого.

– Она не беременна?

– И никогда не была.

Альбер не верил своим ушам, не знал, что делать, растерянно глядя на Монику и комиссара. По всей видимости, он собирался с силами, чтобы обрушить свою злость на Мегрэ, которого, без сомнения, считал самым жестоким человеком на земле.

Комиссар, в свою очередь, закрыл дверь и указал девушке на стул.

– Вам есть что сказать?

– Я действительно думала…

– Нет.

– Откуда вы знаете? Вы не женщина.

Она повернулась к молодому человеку:

– Клянусь тебе, Альбер, я на самом деле считала, что у меня будет ребенок.

Голос Мегрэ оставался спокойным, нейтральным:

– И как долго вы так думали?

– В течение нескольких дней.

– А потом?

– Потом я не захотела его разочаровывать.

– Разочаровывать?

Мегрэ посмотрел на Люка, и они вместе вышли в соседний кабинет, закрыв за собой дверь и оставив любовников наедине.

– Как только я сообщил, что ей необходимо показаться врачу, тут же понял, что дело нечисто. Сначала она отказалась. Лишь затем, когда я пригрозил, что арестуют и Альбера, и ее саму…

Мегрэ не слушал. Он все и так знал. В кабинет вернулся Торранс.

– Ты выполнил мое поручение?

– Они работают над списком. Он будет длинным. Уже более двух лет вся бригада комиссара Антуана безуспешно бьется над этими делами. Кажется, что…

Мегрэ приблизился к двери, ведущей в его кабинет, и прислушался.

– Что они делают? – спросил Люка.

– Ничего.

– Разговаривают?

– Молчат.

Комиссар решил зайти к начальнику и ввести его в курс дела. Они поболтали о том о сем. Затем Мегрэ не спеша прошелся по зданию, заглядывая в разные отделы криминальной полиции и беседуя с коллегами.

Когда комиссар вернулся в свой кабинет, он готов был поклясться, что Альбер и Моника за все это время не шелохнулись. Каждый сидел на своем стуле, в трех метрах друг от друга. Лицо девушки выглядело отстраненным, даже жестоким, ее напряженно сжатые челюсти делали ее похожей на мать и теток.

Когда ее взгляд случайно останавливался на молодом человеке, трудно было понять, чего в нем больше – презрения или ненависти.

Что касается Жориса, то он выглядел раздавленным, уничтоженным, его глаза покраснели от недосыпания или от слез.

– Вы свободны, – спокойно сообщил Мегрэ, направляясь к своему креслу.

Первый вопрос задала Моника.

– Это появится в газетах?

– Нет никаких оснований посвящать газетчиков в ваши личные дела.

– Вы поставите в известность мою мать?

– В этом тоже нет необходимости.

– А моих работодателей?

Когда Мегрэ отрицательно покачал головой, девушка облегченно вздохнула, поднялась и направилась к двери, не обращая ни малейшего внимания на Жориса. Положив ладонь на дверную ручку, она повернулась к комиссару и произнесла:

– Признайтесь, что вы сделали это нарочно!

Мегрэ сказал «да». Затем вздохнул:

– Ты тоже свободен.

Увидев, что юноша не шевелится, поинтересовался:

– Ты не побежишь за ней?

Моника уже спускалась по лестнице.

– Вы полагаете, я должен?

– Что она тебе сказала?

– Что считает меня глупцом.

– И все?

– Она добавила, что отныне запрещает мне даже обращаться к ней.

– И что ты думаешь делать?

– Ничего. Я не знаю.

– Ты можешь идти.

– А что я скажу моим родителям?

– Все, что захочешь. Они будут испытывать небывалое счастье от того, что ты снова с ними.

– Вы так думаете?

Следовало вытолкать его вон. Но казалось, что Альбер еще что-то хочет сказать комиссару.

– Иди отсюда, глупец!

– Я больше не поганец?

– Ты глупец! Она права.

Он отвернулся, шмыгнул носом и прошептал:

– Спасибо.

Оставшись в одиночестве, Мегрэ наконец-то смог налить себе стакан отменного коньяка.

Глава 9

Нетерпеливый судья Комельо

– Это вы, Мегрэ?

– Да, господин судья.

Обычный ежедневный звонок; если бы в кабинете находился кто-либо из сотрудников, Мегрэ не преминул бы ему подмигнуть. Он всегда старался говорить особенно вежливо, когда общался с судьей.

– Как там продвигается дело Турэ?

– Двигается! Двигается!

– Вы не находите, что чересчур увлеклись им?

– Вы отлично знаете, что убийства с целью ограбления всегда требуют долгого расследования.

– А вы уверены, что речь идет об убийстве с целью ограбления?

– Вы сами сказали: «Это очевидно».

– Вы верите тому, что рассказал Шрамек?

– Я убежден, что он говорит правду.

– В таком случае кто убил Луи Турэ?

– Кто-то, стремящийся завладеть его деньгами.

– Тем не менее попытайтесь ускорить расследование.

– Я вам это обещаю, господин судья.

Однако Мегрэ ничего не предпринимал, занимаясь двумя другими делами, которые отнимали большую часть его рабочего времени. Три человека, в их числе Жанвье и малыш Лапуэнт, поочередно следили за домом на улице Ангулем. Они дежурили днем и ночью, а телефон квартирной хозяйки по-прежнему прослушивался.

Комиссар больше не вспоминал ни о мадам Турэ, ни о ее дочери, ни о юном Жорисе, который снова весь день работал в книжном магазине на бульваре Сен-Мишель. Можно было подумать, что он никогда их не знал.

Что касается ограбления, то Мегрэ передал все собранные документы своему коллеге комиссару Антуану, который почти ежедневно допрашивал Джефа Клоуна, или Акробата. Иногда Мегрэ встречал его в коридоре.

– Как дела?

– Нормально, господин комиссар.

Было холодно, но дождь больше не шел. Домовладелица с улицы Ангулем не нашла новых жильцов, и две ее комнаты по-прежнему пустовали. Три девушки, живущие у нее, отлично понимали, что за домом следят, и не осмеливались заниматься привычным ремеслом. Они редко выходили на улицу, и то лишь затем, чтобы перекусить в соседнем ресторане или купить немного колбасы. Одна из них время от времени посещала кинотеатр.

– Интересно, чем они занимаются целый день? – спросил однажды Мегрэ у Жанвье.

– Спят, играют в карты или раскладывают пасьянсы. Одна из них, Арлетта, каждый раз, заметив меня из окна, показывает язык. А вчера она сменила тактику: когда увидела меня на тротуаре, повернулась к окну спиной, задрала пеньюар и продемонстрировала мне задницу.

Оперативная бригада Марселя занималась ножом. Искали не только в городе, но и в окрестных населенных пунктах. Полиция также интересовалась людьми, относящимися к разряду «неблагополучных», которые в последние месяцы посещали Париж.

Никто не порол горячку, не появилось никаких очевидных результатов. Однако Мегрэ не забывал о месье Луи. Когда он отправлялся на улицу Клинянкур по другим делам, он не раз останавливал машину перед домом Леоны и преподносил ее пожилой матери специально купленные пирожные с кремом.

– Вы так ничего и не обнаружили?

– Мы найдем преступника со дня на день.

Он не стал говорить ей о деятельности месье Луи.

– Вы знаете, почему его убили?

– Ради денег.

– Он так много зарабатывал в последнее время?

– Он мог позволить себе все, что хотел.

– Бедняга! Погибнуть, когда наконец-то стал жить по-человечески!

Мегрэ больше не навещал месье Семброна, но однажды, встретив его близ цветочного рынка, уважительно с ним раскланялся.

И вот как-то утром комиссару сообщили, что его вызывает Марсель. После долгого телефонного разговора Мегрэ поднялся в картотеку уголовного учета и больше часа провозился с карточками. Затем спустился в архив, где пробыл приблизительно столько же времени.

Было почти одиннадцать часов утра, когда комиссар сел в машину.

– На улицу Ангулем.

Перед домом дежурил малыш Лапуэнт.

– Все в здании?

– Одна из девиц ушла. Сейчас она бродит по близлежащим магазинам.

– Кто ушел?

– Ольга. Брюнетка.

Комиссар позвонил. Штора чуть заметно качнулась. Мариетта Жибон, хозяйка дома, направилась к двери, шаркая домашними шлепанцами.

– Ну надо же! На сей раз к нам заявился большой начальник собственной персоной! Вы решили, что ваших людей, истоптавших все окрестные тротуары, уже недостаточно?

– Арлетта наверху?

– Вы хотите, чтобы я ее позвала?

– Спасибо. Я предпочитаю подняться к ней в комнату.

Мариетта Жибон осталась в коридоре и с беспокойством наблюдала за тем, как Мегрэ поднялся по лестнице и постучал в дверь комнаты, расположенной на втором этаже.

– Войдите!

Девица, как водится, была в одном пеньюаре. Лежа на неубранной кровати, она читала популярный роман.

– Это вы?

– Это я, – подтвердил Мегрэ, водружая на комод свою шляпу и усаживаясь на стул. Арлетта казалась удивленной, но при этом ситуация ее явно забавляла.

– Эта история никак не закончится?

– Она закончится, когда мы обнаружим убийцу.

– А вы его до сих пор не обнаружили? Я считала вас таким ловким и хитрым. Думаю, вас не смущает, что я в пеньюаре?

– Ничуть.

– Конечно, вы должны были привыкнуть.

Не слезая с кровати, девица совершила резкое движение, и тонкое одеяние распахнулось. Видя, что Мегрэ остался безучастным, она бросила:

– Неужели вам совершенно безразлично?

– Что именно?

– Мое тело.

Комиссар не двигался, и Арлетта потеряла терпение. Следующую фразу она сопроводила циничным жестом:

– Хотите?

– Спасибо.

– Спасибо, да?

– Спасибо, нет.

– Ну что ж! Мой старичок… В чем же дело?

– Вас забавляет, когда вы выглядите вульгарно?

– Вы меня еще и учить собираетесь?

Тем не менее женщина запахнула полы пеньюара и села на край кровати.

– Так чего же вы от меня хотите?

– Ваши родители по-прежнему считают, что вы работаете на авеню Матиньон?

– О чем вы говорите?

– Вы год проработали у «Элен и Элен», модистки с авеню Матиньон.

– А затем?

– Я все задаюсь вопросом: ваш отец знает, что вы сменили профессию?

– Вас это касается?

– Ваш отец добрый малый.

– Да, он старой закалки.

– Если он узнает, чем вы занимаетесь…

– А вы намерены ему это сказать?

– Возможно.

На сей раз Арлетте не удалось скрыть волнение.

– Вы ездили в Клермон-Ферран? Видели моих родителей?

– Еще нет…

Девушка поднялась, направилась к двери и, резко открыв ее, обнаружила подслушивающую Мариетту Жибон.

– Да, не смущайся!

– Я могу войти?

– Нет. Оставь меня в покое. И если тебе еще раз придет в голову шпионить…

Мегрэ даже не шелохнулся.

– И что дальше? – поинтересовался он.

– Вот именно, что дальше? Чего вы хотите?

– Вы отлично знаете.

– Нет. Я хотела бы, чтобы вы расставили точки над «i».

– Вы живете в этом доме шесть месяцев.

– Ну и что?

– Большую часть дня вы находитесь под этой крышей и знаете, что здесь происходит.

– Продолжайте.

– Есть один человек, который приходил сюда регулярно, но ни разу не появился после смерти месье Луи.

Зрачки девушки сузились. Она снова встала и еще раз подошла к двери, но на этот раз в коридоре никого не оказалось.

– Как бы там ни было, этот человек приходил сюда не ради меня.

– А ради кого?

– Вы должны знать. Я полагаю, мне лучше одеться.

– Почему?

– Потому что после этого разговора мне здесь не следует задерживаться.

Арлетта сбросила пеньюар, но теперь в ее поведении не было призыва; девушка надела трусики, бюстгальтер, открыла шкаф.

– Я сразу же должна была заподозрить, что все именно так и закончится.

Складывалось впечатление, будто она беседует сама с собой.

– Значит, вы все раскопали?

– Это моя профессия – ловить преступников.

– Вы поймали его?

Надев черное платье, она принялась красить губы.

– Нет еще.

– Но вы знаете, кто он?

– Вот это вы сейчас мне и расскажете.

– Кажется, вы и сами все прекрасно знаете.

Мегрэ достал из кармана бумажник, вынул из него фотографию тридцатилетнего мужчины со шрамом на левом виске. Девица глянула на снимок, но промолчала.

– Это он?

– Думаю, вы сами знаете.

– Я не ошибаюсь?

– Где я смогу укрыться, пока вы его не арестуете?

– Там, где один из моих инспекторов позаботится о вас.

– Какой?

– А кого вы предпочитаете?

– Брюнета с густой шевелюрой.

– Инспектор Лапуэнт.

Убирая фотографию, Мегрэ спросил:

– Что вы знаете о Марко?

– Он любовник квартирной хозяйки. Нам обязательно беседовать о нем именно здесь?

– Где он?

Не отвечая, девушка собирала чемодан, как попало бросая в него одежду и личные вещи. Казалось, она торопилась как можно скорее покинуть здание.

– Мы продолжим разговор в другом месте.

И когда комиссар наклонился, чтобы подхватить чемодан, Арлетта заметила:

– Надо же! А вы галантный кавалер.

На первом этаже в проеме двери, ведущей в небольшую гостиную, стояла Мариетта Жибон. Ее лицо оставалось суровым и неподвижным, лишь в глазах плескался страх.

– Куда это ты собралась?

– Туда, куда меня отвезет комиссар.

– Вы ее арестовали?

Женщина не осмелилась больше ничего спрашивать. Она смотрела, как Мегрэ с Арлеттой выходят из дома, затем направилась к окну и подняла штору. Комиссар положил чемодан в машину и сказал Лапуэнту:

– Я пришлю кого-нибудь сменить тебя. Как только другой инспектор прибудет на место, ты присоединишься к нам в пивной на площади Республики.

– Хорошо, патрон.

Прежде чем сесть в машину, Мегрэ дал инструкции шоферу.

– Поезжайте.

– В пивную на площади Республики?

– Пока да.

Пивная находилась всего в двух шагах от улицы Ангулем. Они устроились за столиком в глубине ресторана.

– Мне необходимо позвонить. Для вас самой будет лучше, если вы не попытаетесь уйти, не попрощавшись.

– Поняла.

Мегрэ вызвал набережную Орфевр, чтобы отдать распоряжения Торрансу. Вернувшись за столик, заказал два аперитива.

– Где Марко?

– Этого я не знаю. Когда вы приходили впервые, хозяйка велела мне позвонить ее дружку и сказать, чтобы он не появлялся, пока она не скажет.

– Когда именно вы передали это послание?

– Через полчаса после вашего отъезда. Я звонила из ресторана на бульваре Вольтера.

– Вы говорили лично с Марко?

– Нет. Я позвонила официанту бара на улице Дуэ.

– Имя?

– Феликс.

– Бар?

– «Покер».

– Мариетта знала, где прячется ее приятель?

– Нет. Она совсем измучилась, так как понимает, что старше его на двадцать лет, а он из тех, которые не пропустят ни одной юбки.

– Деньги у него?

– Не знаю. Но он пришел в тот самый день.

– В какой день?

– В понедельник, когда убили месье Луи.

– В котором часу он появился на улице Ангулем?

– Около пяти. Они заперлись в комнате хозяйки.

– Это она поднималась в комнату месье Луи?

– Вероятно. Я не обратила внимания. Он ушел приблизительно через час. Я слышала, как хлопнула дверь.

– Хозяйка не пыталась связаться с любовником при помощи кого-то из вас?

– Она не сомневалась, что за нами будут следить.

– Она подозревала, что ее телефон прослушивается?

– Она разгадала ваш трюк с трубкой. Мариетта хитрая. Я не слишком-то ее люблю, но она несчастная женщина. Совсем без ума от своего Марко, просто бредит им.

Малыш Лапуэнт обнаружил своего начальника и его подопечную, мирно беседующих за столом.

– Что тебе взять?

Лапуэнт едва осмеливался смотреть в сторону девушки, которая, в свою очередь, с милой улыбкой его разглядывала.

– То же, что и вам.

– Ты отвезешь ее в спокойную гостиницу, возьмешь две смежные комнаты. Не оставляй Арлетту до тех пор, пока я не дам соответствующее распоряжение. Как только устроишься – позвони, чтобы я знал, где ты находишься. Далеко уезжать не нужно; уверен, что в «Современном отеле», расположенном напротив, есть свободные номера. Желательно, чтобы она ни с кем не общалась и ела прямо в комнате.

Глядя, как Арлетта с Лапуэнтом выходят, можно было подумать, что это девушка опекает инспектора.

Расследование длилось еще два дня. Кто-то неизвестный предупредил Феликса, бармена с улицы Дуэ, и тот спрятался у друга. Его обнаружили лишь на следующий вечер.

Потребовалась добрая половина ночи, чтобы заставить Феликса сознаться в своем знакомстве с Марко и назвать его адрес.

Марко покинул Париж и обосновался в пансионате для рыбаков на берегу Сены; в это время года он был там единственным постояльцем.

Прежде чем сдаться в руки властей, преступник успел сделать два выстрела, но никого не ранил. Банковские билеты, украденные у месье Луи, Марко прятал в поясе, который Мариетта Жибон сшила специально для него.

– Это вы, Мегрэ?

– Да, господин судья.

– Как дело Турэ?

– Закончено. В ближайшее время я передам вам убийцу и его сообщницу.

– Кто он? Действительно ли это убийство с целью ограбления?

– Да, именно с целью ограбления. Все было спланировано домовладелицей и ее любовником, головорезом из Марселя. Месье Луи был настолько наивен, что прятал свою добычу на платяном шкафу и…

– О чем вы говорите?

– …он не должен был заметить, что деньги пропали. Марко взялся все уладить. Мы обнаружили, кто продал ему нож. Сегодня вечером рапорт будет у вас на столе…

Это было самой неприятной частью работы. Мегрэ корпел над бумагами всю вторую половину дня, закусив кончик языка, словно школьник.

Вечером, уже после ужина, комиссар вспомнил об Арлетте и малыше Лапуэнте.

– Вот черт! Я кое-что забыл! – воскликнул он.

– Это серьезно? – поинтересовалась мадам Мегрэ.

– Я полагаю, что не слишком. В любом случае подождет до утра. Пойдем спать?

Примечания

«Маньяк из Бержерака»

Дата и место написания: март 1932 года, Ла-Рошель, Отель де Франс и Англия (22–24, ул. Гаргулло)

Издано «Fayard», дата издания апрель 1932 года.

Первое название: «Три смерти в Бержераке»

«Дом судьи»

Дата и место написания: закончено 31 января 1940 года в Ниэль-сюр-Мер (Приморская Шаранта)

Первое название: «Во время отлива»

Предварительная публикация: еженедельник «Les Ondes», 19 номеров с 27 апреля по 31 августа 1941 года.

Издано в сборнике «Мегрэ возвращается…» издательством NRF-Gallimard, в 1942 году.

«Мегрэ и человек на скамейке»

Дата и место написания: с 11 по 19 сентября 1952 года, Шэдоу Рок Фарм, Лейквилл (Коннектикут)

Первые названия книги: «Человек на скамейке» (письмо Свену Нильсону от 20 октября 1952), «Терпение Мегрэ» (желтая обложка), «Мегрэ и тип на скамейке» (предложение для «Figaro»).

Предварительная публикация: «Figaro» с 31 января по 3 марта 1953 года.

Издано «Presses de la Cité», дата издания январь 1953 года.

Сноски

1

Мулэн (фр. Moulin) – мельница. – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Морг – устаревшая единица измерения площади земли в Западной Европе, равная примерно 0,56 гектара.

3

Французский криминалист, разработавший метод идентификации преступников по антропометрическим данным.

4

Grosso modo – в общих чертах, приблизительно (лат.). – Примеч. ред.

5

На набережной Орфевр в Париже находится штаб-квартира французской криминальной полиции. – Примеч. ред.

6

Справочник Боттэна – ежегодный официальный «Указатель торговли и промышленности»; назван по имени основателя этого издания Себастьена Боттэна. – Примеч. ред.

7

Великий век (Grand Siècle) – период во французской историографии, включающий в себя правления трех первых королей династии Бурбонов: Генриха IV Великого (1589–1610), Людовика XIII Справедливого (1610–1643) и Людовика XIV, «короля-солнце» (1643–1715). – Примеч. ред.

8

Госпиталь Святой Анны построен в 1867 году как психиатрическая клиника. В настоящее время – центр нейрохирургии и психиатрии. – Примеч. ред.

9

Большой Трианон (фр. Le Grand Trianon) – дворец, входящий в дворцово-парковый комплекс «Музей Версаля и Трианонов». Славится особой изысканностью садов. – Примеч. ред.

10

Парижский квартал Монпарнас популярен тем, что с начала 20-го века здесь в легендарных кафе и кабачках собиралась творческая интеллигенция. – Примеч. ред.

11

Терц – три последовательные карты одной масти. – Примеч. ред.

12

Пикет – карточная игра. – Примеч. ред.

13

Траппер (англ. trap – ловушка) – охотник на пушных зверей. – Примеч. ред.

14

Известное блюдо эльзасской кухни – квашеная капуста, приготовленная с сосисками, другими колбасными изделиями или мясом.

15

Бродяга, нищий, бездомный.

16

Карточная игра.

17

Театр Шатле – музыкальный театр, самый большой в Париже зал классической музыки. – Примеч. ред.

18

Сен-Лазар – женская тюрьма с 1896 по 1935 г. – Примеч. ред.

19

Суд, рассматривающий дела об уголовных правонарушениях.

Content

Жорж Сименон
Маньяк из Бержерака. Дом судьи. Мегрэ и человек на скамейке

Маньяк из Бержерака

Глава 1 Пассажир, который не мог уснуть

Глава 2 Пять разочарованных мужчин

Глава 3 Билет второго класса

Глава 4 Маньяки встречаются

Глава 5 Лакированные туфли

Глава 6 Тюлень

Глава 7 Самюэль

Глава 8 Библиофил

Глава 9 Похищение певички

Глава 10 Записка

Глава 11 Отец

Дом судьи

Глава 1 Жена таможенника

Глава 2 «Скажите, старина…»

Глава 3 Эро, первая зацепка

Глава 4 На глазах у Республики

Глава 5 Кое-кто хочет в тюрьму

Глава 6 Две англичанки из Версаля

Глава 7 «Спросите у комиссара…»

Глава 8 Картошечка в золе

Глава 9 «Старая песенка»

Глава 10 Рецепты старухи Дидин

Глава 11 Горничная доктора

Мегрэ и человек на скамейке

Глава 1 Желтые ботинки

Глава 2 Девица с большим носом

Глава 3 Яйцо всмятку

Глава 4 Похороны под дождем

Глава 5 Вдова полицейского

Глава 6 Нищие

Глава 7 Продавец плащей

Глава 8 Тайна Моники

Глава 9 Нетерпеливый судья Комельо

Примечания

Сноски