Жорж Сименон

Записки Мегрэ. Первое дело Мегрэ. Петерс Латыш (сборник)

Les memoires de Maigret

© 1950 Georges Simenon Limited, all rights reserved

Première Enquête de Maigret

© 1948 Georges Simenon Limited, all rights reserved

Pietr-le-Letton

© 1930 Georges Simenon Limited, all rights reserved

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2012

* * *

Записки Мегрэ

Глава 1

В которой я без сожаления пользуюсь представившимся случаем и наконец рассказываю о моем знакомстве с неким Сименоном

Случилось это в 1927 или 1928 году. У меня плохая память на даты, и я не отношусь к тем людям, которые самым тщательным образом хранят письменные свидетельства всех своих дел и поступков – штука весьма распространенная в нашей профессии и, как показывает практика, крайне полезная, а для некоторых порой и прибыльная. Лишь совсем недавно я вспомнил о тетрадях, куда моя жена без моего ведома и даже украдкой вклеивала газетные статьи, касающиеся моей персоны.

Я, без сомнения, даже мог бы указать точную дату – и все из-за одного дела, которое принесло нам в том году немало хлопот, но у меня не хватило мужества пролистывать все эти тетради.

Да какая разница! К тому же в отношении погоды мои воспоминания точны. Это случилось в один из дней поздней осени, один из бесцветных дней, выкрашенных только серой и белой краской, один из тех дней, которые я называю «канцелярскими», потому что создается впечатление, будто бы в столь тусклой и унылой атмосфере не может произойти ничего интересного; в конторе в такой день от скуки хочется вытащить на свет все документы, покончить с рапортами, давно валяющимися на столе, и быстро, хотя и без энтузиазма, разобраться с текущими делами.

Если я и настаиваю на этих серых тонах, лишенных объемности, то не потому, что питаю слабость к ярким цветам, а только затем, чтобы подчеркнуть, насколько будничным было это событие само по себе – событие, утонувшее в обыденных делах и поступках бесцветного дня.

Было около десяти часов утра. Совещание закончилось четверть часа тому назад: на этот раз оно оказалось коротким.

В наши дни даже малосведущая публика в общих чертах представляет, чему посвящены оперативные совещания в криминальной полиции, но в ту далекую пору большая часть парижан затруднилась бы ответить, какое ведомство расположено на набережной Орфевр.

Ровно в девять часов утра звонок приглашает всех руководителей различных служб проследовать к начальнику полиции, в его большой кабинет, окна которого выходят на Сену. В подобных собраниях нет ничего неординарного. Многие направляются туда, покуривая трубку или сигарету, зажав под мышкой те или иные документы. Рабочий день еще толком не начался, и потому каждый из присутствующих хранит едва уловимый аромат кофе с молоком и круассанов. Пожимаем друг другу руки. Неспешно беседуем, дожидаясь, пока все соберутся.

Затем каждый по очереди вводит патрона в курс дел, которые произошли в его секторе. Некоторые остаются стоять, иногда у окна, и смотрят на автобусы и такси, снующие по мосту Сен-Мишель.

Вопреки распространенному мнению речь идет не только о преступниках.

– Как здоровье вашей дочери, Приоле? Корь?

Я припоминаю, как однажды служащие полиции со знанием дела обсуждали всевозможные кулинарные рецепты.

Конечно, разговор касается и более серьезных проблем: например, глупостей, которые регулярно совершает сын депутата или министра, причем молодой человек продолжает их делать с явным удовольствием, и потому юнца необходимо срочно приструнить без лишнего шума. Или мы говорим о богатом иностранце, который недавно поселился в роскошном отеле на Елисейских Полях и чье присутствие несколько беспокоит правительство. Или о маленькой девочке, найденной несколькими днями ранее на улице, за которой пока не явился никто из родственников, хотя фотографии малышки опубликованы во всех газетах.

Все присутствующие в кабинете – профессионалы, и происшествия они рассматривают только с профессиональной точки зрения, обходясь без лишних слов, так что все сразу же выглядит крайне простым. Таковы наши будни.

– Ну что, Мегрэ, вы до сих пор не арестовали вашего поляка с улицы Бираг?

Я спешу заявить, что ничего не имею против поляков. И если мне приходится частенько упоминать о них, то вовсе не потому, что дело в некой жестокости или развращенности упомянутой нации. Причина в том, что именно в ту пору Франция, испытывающая нехватку рабочей силы, ввозила поляков тысячами и отправляла их на северные шахты. В Польше желающих уехать находили где придется, порой вербуя целые деревни – мужчин, женщин, детей, – и набивали ими поезда, как в былые времена набивали вагоны чернокожими трудягами.

Надо отметить, что большая часть поляков выполняет свою работу самым добросовестным образом и многие из них стали уважаемыми гражданами Франции. Но, как и следовало ожидать, среди них нашлась небольшая группа людей, которая время от времени доставляет хлопоты полиции.

Рассказывая обо всем этом, быть может, немного бессвязно, я пытаюсь погрузить читателей в атмосферу, царившую в нашем ведомстве в тот период.

– Я бы хотел, патрон, еще два или три дня последить за ним. Он до сих пор не вывел нас на своих сообщников. Но в конечном итоге, рано или поздно, это случится.

– Министр теряет терпение, и все из-за газетных статей…

Ох уж эти газеты! Высокопоставленные чиновники всегда страшатся газет и общественного мнения. Преступление еще толком не успело произойти, а от нас уже требуют, чтобы мы во что бы то ни стало нашли виновного.

Всего через несколько дней нам заявляют:

– Посадите за решетку кого угодно, неважно кого, а за это время общественный интерес к делу уляжется.

Возможно, к этой теме я вернусь позже. Впрочем, в то утро речь шла не о поляке; говорили о преступлении, совершенном абсолютно новым способом, – а подобные вещи случаются редко.

Три дня тому назад на бульваре Сен-Дени в самый полдень, когда большая часть магазинов закрывается на обед, напротив небольшой ювелирной лавки остановился грузовик. Какие-то люди выгрузили из него огромный ящик и положили прямо перед дверью магазинчика, после чего сели в грузовик и уехали.

Сотни парижан прошли мимо этого ящика, не обратив на него никакого внимания. Ювелир, вернувшись из ресторана, где он заморил червячка, нахмурил брови.

И когда владелец магазина отодвинул ящик, оказавшийся подозрительно легким, он заметил, что в его стенке, прилегающей к двери, прорезано отверстие. Точно такое же отверстие красовалось и в самой двери; разумеется, все витрины были разграблены, пропал и сейф.

Расследования подобного рода не приносят славы, но требуют долгих месяцев кропотливой работы и привлечения большого количества людей. Грабители не оставили никаких следов и ни единой компрометирующей улики.

Поскольку подобный метод оказался совершенно новым, было бесполезно использовать картотеку и искать среди той или иной категории злоумышленников.

Все, что у нас имелось, – это большой, ничем не примечательный ящик, и вот уже целых три дня добрая дюжина инспекторов посещала все мастерские, изготавливающие ящики, и, как оказалось, подобные изделия можно встретить в любой из них.

Итак, я вернулся в свой кабинет и начал составлять рапорт, когда прозвучал звонок внутреннего телефона.

– Это вы, Мегрэ? Не могли бы вы зайти ко мне на минутку?

В этом тоже не было ничего удивительного. Каждый день (или почти каждый день) патрон вызывал меня в кабинет, и отнюдь не всегда для того, чтобы обсудить дела; начальника полиции я знал с раннего детства, он частенько проводил отпуск рядом с нашим домом в Алье и был другом моего отца.

В моих глазах он всегда оставался «большим начальником» и настоящим патроном в полном смысле этого слова, ведь именно под его руководством я начинал службу в криминальной полиции, и он не то чтобы покровительствовал мне, но всегда внимательно и ненавязчиво наблюдал за моими успехами. И именно он, одетый во все черное, в неизменном котелке, в одиночестве направлялся под пули к дверям пустующего дома, который вот уже два дня удерживал Бонно и его банда, оказывая сопротивление полиции и жандармерии.

Я говорю о Ксавье Гишаре, человеке с насмешливым взглядом и длинными седыми волосами, как у поэта.

– Войдите, Мегрэ.

В то утро дневной свет был настолько тусклым, что на столе патрона горела лампа под зеленым абажуром. Войдя, я увидел молодого человека, сидящего в кресле у стола; при моем появлении он поднялся и протянул мне руку, когда нас представили друг другу.

– Комиссар Мегрэ. Месье Жорж Сим, журналист…

– Не журналист, а романист, – улыбаясь, возразил молодой человек.

Ксавье Гишар тоже улыбнулся. Мой начальник имел в запасе палитру самых разнообразных улыбок, отражающих все оттенки его настроения и мыслей. Также Гишар обладал изрядной долей иронии, но понимали ее лишь те, кто действительно знал патрона; другие же порой принимали его за весьма наивного человека.

Патрон заговорил со мной со всей серьезностью, как если бы речь шла о крайне важном деле или об очень значительной персоне.

– Месье Симу необходимо ознакомиться с работой криминальной полиции, ему это нужно для написания романов. Как он мне только что рассказал, большая часть человеческих драм разыгрывается именно в этом здании. Он также объяснил, что ему не столь важны детали механизма расследования – эти подробности он уже смог почерпнуть из документов, – как желательно знать все о той обстановке, в которой проходят операции.

Я лишь изредка поглядывал на молодого человека. Ему было около двадцати четырех лет, худой, волосы почти такие же длинные, как у патрона; но главное, что я мог о нем сказать, – ему чужды сомнения, и прежде всего он не сомневается в самом себе.

– Я полагаю, что вы согласитесь показать гостю наше скромное учреждение, Мегрэ?

Уже направляясь к двери, я услышал, как вышеупомянутый Сим произнес:

– Прошу прощения, месье Гишар, но вы забыли сказать комиссару…

– Ах да! Вы правы. Месье Сим, и он это подчеркивает, не является журналистом. Поэтому мы ничем не рискуем: он никогда не разместит в газетах материалы, которые не должны подвергаться огласке. Он обещал, хотя я его об этом и не просил, использовать все, что он здесь увидит или услышит, исключительно в своих романах, причем в совершенно измененной форме, чтобы не создавать нам никаких сложностей.

Также я слышу, как патрон важно добавляет, склоняясь над корреспонденцией:

– Вы можете доверять ему, Мегрэ. Он дал мне слово.

Я уже тогда почувствовал, что неизвестный писатель сумел заговорить зубы Ксавье Гишару, и впоследствии получил этому доказательства. Итак, месье Сим очаровал моего патрона не только молодой дерзостью; существовала еще одна деталь, о которой я узнал позднее. Дело в том, что кроме службы у начальника полиции была еще одна страсть – археология. Он состоял членом нескольких научных обществ и написал внушительный труд (который я никогда не читал) об истоках возникновения района, на месте которого раскинулся Париж.

Как оказалось, наш Сим об этом знал – я частенько спрашиваю себя, было ли это случайностью – и завел беседу об археологии.

Вероятно, поэтому патрон обратился лично ко мне? Почти каждый день на набережной Орфевр кто-нибудь вынужден «принимать гостей». В основном речь идет о высокопоставленных иностранцах, так или иначе связанных с полицией своей страны, иногда просто о влиятельных избирателях, прибывших из провинции и гордо размахивающих удостоверением своего депутата.

Все это стало обыденным. Экскурсия по криминальной полиции напоминала осмотр исторических памятников, и кто-то даже придумал короткую, но скучную речь, которую каждый сотрудник выучил почти наизусть.

Но обычно всем этим занимаются простые инспекторы, и должна прибыть действительно фигура первой величины, чтобы к «экскурсии» подключили начальника отдела.

– Если вы хотите, – предложил я, – сначала мы поднимемся в службу антропометрии.

– Я бы предпочел начать с вестибюля, если вас это не сильно затруднит.

Тут я первый раз удивился. Впрочем, мой спутник произнес эту фразу самым обезоруживающим тоном и, застенчиво взглянув на меня, пояснил:

– Понимаете, я хотел бы пройти тем же путем, по которому обычно следуют ваши подопечные.

– В таком случае нам следует начать с камеры предварительного заключения, так как большая часть подозреваемых проводит ночь именно там, а затем, уже утром, их доставляют в отдел.

Сим невозмутимо сообщил:

– Я посетил ее прошлой ночью.

Он не делал никаких записей. При нем не было ни блокнота, ни ручки. Несколько минут он постоял в застекленном зале ожидания, где в черных рамках висели фотографии полицейских, погибших при исполнении задания.

– А сколько в среднем их погибает в год?

Затем он пожелал осмотреть мой кабинет. Так уж случилось, что именно в это время рабочие затеяли там ремонт. Я временно занимал кабинет на антресольном этаже, представляющий собой яркий пример старого канцелярского стиля, с неизменной пылью, массивной мебелью из черного дерева и печью, растапливающейся углем, – их и сейчас еще можно встретить в зданиях некоторых провинциальных вокзалов.

Именно в этом кабинете я начинал свою карьеру, именно здесь я просидел пятнадцать лет, работая инспектором, и признаюсь, что до сих пор испытываю нежные чувства к этой большой печи. Зимой я любил набивать ее до отвала углем и смотреть на раскаленный красный чугун.

Это была не столько моя причуда, сколько маленькая хитрость, уловка. Посреди трудного допроса я вставал и начинал медленно перемешивать угли, затем с грохотом подкидывал полную лопату топлива, и проделывал все это с таким простодушным видом, что допрашиваемый был совершенно сбит с толку и не мог оторвать от меня глаз.

И хочу вам признаться, что, когда я переехал в свой новый, современный кабинет, оснащенный центральным отоплением, я не раз с грустью вспоминал о моей старенькой печке, но даже и не подумал просить разрешения – мне бы все равно отказали – забрать ее с собой.

Я приношу извинения, что столь подробно останавливаюсь на таких мелочах, но я и сам еще толком не знаю, куда выведут меня мои записи.

Гость внимательно осмотрел мои трубки, пепельницы, часы из черного мрамора, стоящие на камине, маленькую эмалированную раковину за дверью и полотенце, которое всегда пахло мокрой псиной. Он не задал ни единого вопроса, касающегося работы. Казалось, что документы интересовали его меньше всего.

– Если мы поднимемся по лестнице, то попадем в лабораторию.

Здесь он тоже рассеянно окинул взглядом частично застекленную крышу, стены, пол, манекен, которым мы пользуемся для восстановления некоторых деталей преступления, но его не заинтересовала ни лаборатория сама по себе, ни сложная аппаратура, с помощью которой здесь проводились исследования.

По привычке я хотел дать некоторые объяснения:

– Увеличивая примерно в сотни раз любой письменный текст и сравнивая его…

– Я знаю. Знаю.

И в этот момент он, будто между прочим, спросил меня:

– Вы читали Ганса Гросса?

Я никогда раньше даже не слышал этого имени. Впоследствии я узнал, что речь шла об австрийском следователе, который в 1880 году основал первую кафедру научной криминалистики в Венском университете.

Что касается моего гостя, то он прочел два солидных труда этого ученого. Он вообще много читал, в том числе большое количество книг, о существовании которых я даже не подозревал, и их названия молодой человек цитировал самым равнодушным тоном.

– Следуйте за мной по этому коридору, я покажу вам картотеку, в которой хранятся…

– Я знаю. Знаю.

Он начал меня раздражать. Складывалось впечатление, что меня оторвали от дел только для того, чтобы романист смог осмотреть стены, потолки и полы полицейского управления, а затем, взглянув на всех нас, составить некий инвентарный список.

– В этот час в службе антропометрии настоящее столпотворение. Должно быть, с женщинами уже закончили. Настала очередь мужчин…

Около двадцати совершенно голых мужчин, задержанных ночью, ожидали своей очереди, чтобы их измерили и сфотографировали.

– В конечном счете, – заявил молодой человек, – мне осталось лишь взглянуть на специальную медсанчасть при камерах предварительного заключения.

Я нахмурился.

– Посетителям туда вход запрещен.

В этом мало кому известном кабинете преступники или подозреваемые предстают перед судебно-медицинскими экспертами, которые проводят с ними несколько психологических тестов.

– Поль Бурже имел привычку присутствовать на подобных сеансах, – спокойно ответил мой гость. – Я попрошу разрешения.

Одним словом, у меня остались весьма тусклые воспоминания об этом человеке, столь же тусклые, как и тот далекий день. И если я не сделал ничего, чтобы поскорее завершить его визит, то лишь потому, что месье Сима порекомендовал сам патрон, а еще потому, что у меня не было никаких важных дел и надо было хоть как-то убить свободное время.

Когда мы вновь вернулись в кабинет, молодой человек сел и протянул мне кисет с табаком.

– Насколько я понял, вы тоже курите трубку. Мне всегда нравились люди, курящие трубку.

Как обычно, на моем столе лежала добрая полудюжина трубок, и писатель принялся изучать их с видом знатока.

– Над каким делом вы работаете в настоящее время?

Профессионально, сухим тоном я рассказал молодому человеку о ящике, оставленном на пороге ювелирной лавки, и заметил, что в этом случае преступники использовали совершенно новую технику.

– А вот и нет, – перебил меня месье Сим. – Подобная техника ограбления применялась восемь лет тому назад в Нью-Йорке, коробку положили перед магазином на Восьмой авеню.

Должно быть, он гордился собой, но, следует отметить, при этом не выглядел зазнайкой. С самым серьезным видом романист курил трубку, будто пытаясь прибавить к своему возрасту еще десяток лет, чтобы держаться на равных с тем зрелым человеком, каковым я уже был в те годы.

– Видите ли, господин комиссар, профессионалы меня не интересуют. Их психология очевидна, в ней нет никакой загадки. Это просто люди, выполняющие свою работу, вот и все, далее – точка.

– Кто же вас интересует в таком случае?

– Обычные люди. Такие же, как вы или я, которые в один прекрасный день совершают убийство, не планируя его заранее.

– Таких очень мало.

– Я знаю.

– В основном это убийства из ревности…

– Убийства из ревности мне тоже неинтересны.

Вот и все, что отложилось в моей памяти от этой встречи. Я вскользь упомянул о весьма хлопотном деле, которое мне довелось расследовать несколькими месяцами ранее, упомянул потому, что речь шла не о профессионалах, а о некой девушке и жемчужном ожерелье.

– Я благодарю вас, господин комиссар. Надеюсь, что буду иметь удовольствие встретить вас снова.

Что касается меня, то я подумал: «Очень надеюсь, что нет». Прошли недели, месяцы. Однажды, в самый разгар зимы, мне показалось, что по большому коридору криминальной полиции вышагивает тот самый Сим.

Следующим утром на моем столе рядом с ежедневной почтой я обнаружил маленькую книжицу с безобразно иллюстрированной обложкой – такие книги часто можно увидеть в газетных киосках или в руках девушек-простушек. На обложке красовалось название: «Девушка с жемчугами», имя автора – Жорж Сим.

Эта книга не вызвала у меня ни интереса, ни желания прочесть ее. Я вообще мало читаю и уж никогда не увлекался бульварными романами. Даже не знаю, куда засунул эту брошюрку, напечатанную на плохой бумаге, – вероятно, швырнул в корзину. Несколько дней я не вспоминал о ней.

Но вот однажды, снова утром, я нашел на столе еще одну книжку, мало чем отличающуюся от предыдущей, и отныне ежедневно рядом с моей корреспонденцией появлялся новый экземпляр издания.

Довольно долго я не обращал внимания на то, что все мои инспекторы, и особенно Люка, порой поглядывают на меня беспричинно веселыми взглядами. В конце концов однажды в полдень, когда мы отправились с Люка пропустить по стаканчику в ресторан «Дофин», мой помощник, долго ходя вокруг да около, выпалил:

– Вот вы и стали героем романа, патрон.

И достал из кармана книгу.

– Вы читали?

Люка признался, что это Жанвье – в ту пору самый молодой инспектор моей бригады – каждое утро кладет мне на стол эту книжонку.

– В общих чертах этот персонаж действительно напоминает вас. Сами увидите.

Он был прав. Герой романа походил на меня, как карандашный рисунок, сделанный рукой карикатуриста-любителя на мраморной столешнице, походит на живого человека из мяса и костей.

В книге я стал более толстым и грузным, чем был на самом деле, но благодаря этому приобрел, если так можно выразиться, удивительную весомость.

Что касается самой истории, то она изменилась до неузнаваемости, и в романе мне довелось использовать самые неожиданные методы расследования.

В тот же вечер я застал мою жену с книгой в руках.

– Мне ее вручила молочница. По всей видимости, в ней рассказывается о тебе. Но я еще не успела прочесть ни страницы.

Что я мог сделать? Ведь, как и обещал пресловутый Сим, он не написал статью в газету. Он не написал даже серьезную книгу. Это была всего лишь маленькая книжонка, которой было бы смешно придавать большое значение.

Да, он использовал мое настоящее имя. Но писатель мог бы возразить, что на свете существует отнюдь не единственный человек, носящий фамилию Мегрэ. Я лишь пообещал себе, что встречу его крайне сухо, если уж судьбе будет угодно свести нас снова. Но в глубине души я был уверен, что молодой человек никогда больше не переступит порог криминальной полиции.

Однако я ошибся. Однажды, не дожидаясь вызова, я постучал в дверь патрона, чтобы спросить у него совета по поводу одного дела, и Гишар отреагировал мгновенно:

– Входите, Мегрэ. Я как раз собирался вам звонить. Ко мне зашел наш друг Сим.

На лице друга Сима не было ни тени смущения. Напротив, он казался чрезвычайно довольным. Во рту писатель держал трубку совершенно невероятных размеров.

– Как дела, господин комиссар?

Гишар пояснил:

– Месье Сим только что прочел мне отрывок из книги, как бишь ее… Она посвящена нашей конторе.

– Я в курсе.

Глаза Ксавье Гишара смеялись, и на сей раз он, кажется, потешался надо мной.

– Затем месье Сим перешел к весьма существенным вопросам – я полагаю, они заинтересуют и вас. Он вам сам сейчас все изложит.

– Все очень просто. До сих пор во французской литературе (мы не будем говорить о редких исключениях) преступники и злоумышленники выглядели эдакими симпатягами, а полицию осмеивали и представляли в самом невыгодном свете.

Гишар согласно кивнул.

– Все именно так, не правда ли?

Да, дело обстояло именно так. Не только в литературе, но и в повседневной жизни. Я сразу же припомнил один эпизод, причем весьма неприятный, относящийся к самому началу моей карьеры в полиции, когда я еще патрулировал улицы. Я намеревался задержать вора-карманника прямо у выхода из метро, когда он вдруг принялся вопить, я уж и не помню что, возможно: «Держите вора!»

И мгновенно на меня набросилось около двадцати человек. Я объяснил им, что служу в полиции и что убегающий тип не кто иной, как вор-рецидивист. Я не сомневаюсь, что они поверили мне. Но при этом сделали все возможное, чтобы задержать меня, таким образом позволив моей «рыбке» ускользнуть в открытое море.

– Итак, – вновь взял слово Гишар, – наш друг Сим намеревается написать серию романов, где полиция будет представлена в истинном свете.

Я скривился, и это не ускользнуло от патрона.

– Почти в истинном свете, – поправился он. – Вы понимаете меня? Эта его книга – всего лишь набросок того, что он собирается написать.

– Он воспользовался моим именем.

Я полагал, что молодой человек смутится, принесет извинения. Ничего подобного.

– Надеюсь, что вы не обиделись, господин комиссар. Но это оказалось сильнее меня. Когда я представляю себе персонажа с определенным именем, я уже не в силах ничего изменить. Я тщетно пытался сложить всевозможные слоги, чтобы заменить фамилию Мегрэ. В конечном итоге пришлось отказаться от подобной идеи. Иначе это был бы не мой персонаж.

Он так спокойно произнес «мой персонаж», и самое странное, что я не возразил – возможно, из-за Ксавье Гишара и его искрящегося смехом взгляда, который он не сводил с меня.

– На этот раз речь идет не о бульварном романе, а о… Как вы это назвали, месье Сим?

– Полухудожественное произведение.

– И вы рассчитываете, что я…

– Я хотел бы узнать вас получше.

Я уже упоминал: ему были чужды сомнения. И полагаю, что именно в этом заключалась его сила. Думаю, благодаря ей Сим сумел подключить к своей игре моего патрона, который искренне интересовался любыми образчиками рода людского и который сообщил мне совершенно серьезно:

– Ему всего лишь двадцать четыре года.

– Мне трудно придумать персонаж, если я не знаю, как он ведет себя на протяжении всего дня. Например, я не смогу написать о миллиардерах, пока не увижу хотя бы одного из них в халате, поедающего вареное яйцо на завтрак.

Все это случилось так давно, но я по сей день задаюсь вопросом, по какой загадочной причине мы слушали его, не хохоча.

– Итак, вы хотели бы…

– Узнать вас получше, понаблюдать за тем, как вы живете и работаете.

Разумеется, патрон не отдавал мне никаких приказов. В противном случае я, без сомнения, заартачился бы. Какое-то время мне еще казалось, что Гишар меня разыгрывает, ведь он остался верным сыном Латинского квартала, а в ту пору Латинский квартал обожал подобные каверзы.

Быть может, для того чтобы сделать вид, будто я не принимаю всю эту затею всерьез, я равнодушно пожал плечами и сказал:

– Приступайте, когда захотите.

Обрадованный Сим вскочил.

– Прямо сейчас!

Повторю еще раз: теперь, по прошествии многих лет, все это может показаться смешным. В то время доллар стоил совершенно невероятных денег. Американцы прикуривали сигары от банкноты в тысячу франков. Чернокожие музыканты буйствовали на Монмартре, а богатые дамы в возрасте позволяли аргентинским жиголо воровать у них драгоценности во время танцевальных вечеринок.

Роман «Холостячка» печатался астрономическими тиражами, полиция нравов была сыта по горло оргиями в Булонском лесу, которые она не всегда осмеливалась прерывать, боясь побеспокоить «расшалившихся» работников иностранных консульств.

Женщины носили короткие стрижки и короткие юбки, мужчины щеголяли ботинками с заостренными носами и брюками, обтягивающими лодыжки.

Я отлично понимаю, что это ничего не объясняет. Но все это – часть общего целого. Я снова вижу юного Сима, входящего утром в мой кабинет, словно он уже стал одним из инспекторов полиции. Романист приветливо бросает: «Не обращайте на меня внимания», и усаживается в углу.

Он по-прежнему не делал никаких записей. Задавал мало вопросов. Он скорее имел привычку высказывать собственное мнение. Как он мне объяснил впоследствии – но это вовсе не означает, что я ему поверил, – реакция человека на какое-либо утверждение может рассказать о нем много больше, чем ответ на четко сформулированный вопрос.

В полдень, когда мы – Люка, Жанвье и я – шли на аперитив в ресторан «Дофин», что случалось частенько, он следовал за нами.

По утрам, во время оперативного совещания в кабинете нашего патрона, он всегда оказывался сидящим где-нибудь в уголке.

Это продолжалось несколько месяцев. Когда я спрашивал Сима, что он пишет, молодой человек отвечал:

– Все те же популярные романы, ведь я должен зарабатывать на жизнь. С четырех до восьми часов утра. В восемь часов мой рабочий день заканчивается. Я приступлю к написанию полухудожественных произведений только тогда, когда почувствую, что готов.

Уж и не знаю, что пришло ему в голову, но однажды, после того как в одно из воскресений я пригласил писателя отобедать на бульвар Ришар-Ленуар и представил его жене, молодой человек вдруг прекратил визиты на набережную Орфевр.

Было даже как-то странно больше не видеть, как он сидит в углу, встает, когда встаю я, постоянно следует за мной по пятам, посещая все отделы, которые посещаю я сам.

Весной я получил весьма неожиданное приглашение:

«Жорж Сим имеет честь пригласить Вас в следующий вторник в сквер Вер-Галан на церемонию спуска на воду его корабля «Остгот», освящение которого проведет господин кюре из собора Парижской Богоматери».

Я туда не пошел. Впоследствии от патрульных полицейских я узнал, что в течение трех дней и ночей целая банда бесноватых молодчиков гуляла на борту корабля, пришвартовавшегося в самом центре Парижа и расцвеченного яркими флагами. Однажды, пересекая Новый мост, я увидел упомянутый корабль; у подножия мачты сидел мужчина в фуражке капитана дальнего плавания и печатал на машинке.

Уже на следующей неделе судно исчезло, и сквер Вер-Галан обрел свой привычный вид.

Около года спустя я получил еще одно послание, на сей раз написанное на одной из наших дактилоскопических карточек.

«Жорж Сименон имеет честь пригласить Вас на антропометрический бал, который состоится в “Буль-Бланш” по случаю запуска серии его детективных романов».

Сим превратился в Сименона.

А скорее всего, ощутив себя отныне значительной персоной, литератор вернулся к своей настоящей фамилии.

Я не стал этим озабочиваться и не пошел на пресловутый бал, но на следующий день узнал, что его посетил сам префект полиции.

Узнал из газет. Все в тех же газетах, причем на первой полосе, сообщалось, что комиссар Мегрэ «с шумом ворвался в детективную литературу».

В то утро, когда я прибыл на набережную Орфевр и поднимался по парадной лестнице, я видел одни лишь насмешливые улыбки и веселые лица; многие спешили отвернуться, завидев меня.

Мои инспекторы делали все возможное, чтобы сохранить положенную им серьезность. Коллеги на оперативном совещании общались со мной с каким-то новым, нарочито подчеркнутым уважением.

Лишь патрон вел себя как обычно и с рассеянным видом поинтересовался:

– А вы, Мегрэ? Какие у вас сейчас дела в производстве?

В магазинчиках квартала Ришар-Ленуар не было такого торговца, который бы не счел своим долгом продемонстрировать газету с моей фамилией, напечатанной крупным шрифтом, моей жене и взволнованно спросить:

– Это действительно ваш муж, не правда ли?

Увы, это был я!

Глава 2

В которой речь идет о правде, именуемой «голой» и ни у кого не вызывающей доверия, а также о правде «подправленной», кажущейся более правдоподобной, чем существующая реальность

Когда многие узнали, что я пишу эту книгу, а издатель Сименона предложил мне опубликовать ее, даже не прочитав, еще до того, как была закончена первая глава, – бóльшая часть моих друзей отнеслась к моему замыслу одобрительно, хотя и с некоторой долей скептицизма. Я не сомневаюсь, что они думали: «Вот и Мегрэ взялся за перо!»

Действительно, в течение нескольких последних лет по крайней мере трое моих бывших коллег, принадлежащих к тому же поколению, что и я, написали и выпустили свои мемуары.

Спешу заметить, что они следовали старинной традиции полицейских Парижа, благодаря которой на свет появились воспоминания Масе и великого Горона, в свое время возглавлявших Сюрте[1]. Что же касается наиболее блистательного полицейского, легендарного Видока, то он, к несчастью, не оставил собственноручно написанных мемуаров. Основываясь на них, можно было бы сравнить его с портретом, созданным литераторами, которые вывели его под собственной или же под чужой фамилией, как это сделал Бальзак, наделив своего героя именем Вотрэн.

Я нисколько не стремлюсь примерять на себя роль защитника своих коллег. Я лишь мимоходом отвечаю на замечания, которые нередко слышу.

– Что их читать, – говорят мне. – Им приходилось прикладывать совместные усилия и трудиться втроем, чтобы разгадать загадку любого нашумевшего преступления.

И тут же приводят в пример дело Месторино, которое недавно наделало так много шума.

Однако я могу сказать, что и сам участвовал в этом процессе, потому что дело подобного масштаба требует совместной работы всех полицейских служб. Что же касается финального допроса, знаменитого допроса, длящегося двадцать восемь часов, допроса, который сейчас так любят припоминать, – то нас в нем участвовало даже не четверо, а, по крайней мере, шестеро человек, последовательно сменявших друг друга, и каждый из нас задавал одни и те же вопросы, формулируя их самым невероятным образом, и каждый раз одерживая пусть крошечную, но победу.

После работы в подобных условиях было трудно определить, кто из нас и в какой момент сумел нажать на нужный рычаг, запустивший весь процесс, который привел к столь необходимому признанию.

Впрочем, я спешу заявить, что название «Мемуары» выбрано не мной. Мы перебрали множество слов и попросту не нашли ничего более подходящего.

Тем же образом дела обстоят и с подзаголовками (я увидел их лишь в гранках) – кажется, именно так называются фразы, открывающие очередную главу книги. Издатель попросил у меня разрешения добавить их задним числом, как он тактично выразился, «по типографским причинам», но в действительности, я думаю, это было сделано для того, чтобы слегка оживить мой текст.

Среди множества обязанностей, лежащих на моих плечах на набережной Орфевр, вероятно, с наибольшей серьезностью я относился к составлению рапортов. Быть может, это как-то связано с наследственным пристрастием к точности и скрупулезности, которое я перенял от отца?

Я часто слышал шутку, ставшую почти классикой:

– В отчетах Мегрэ главное место отводится скобкам.

Вероятно, это потому, что я вечно стремлюсь объяснить все и вся, ведь даже самая маленькая деталь не кажется мне ни простой, ни никчемной.

Если вы ждете от этих мемуаров рассказа о делах, которые мне приходилось распутывать на протяжении всей моей карьеры, то, боюсь, я разочарую почтенную публику.

За те полвека, что я прослужил в полиции, вряд ли наберется более двадцати действительно сенсационных дел, и я уже упоминал о некоторых из них: дело Бонно, дело Месторино, еще дело Ландрю, дело Саррэ и несколько других.

И мои коллеги, а в некоторых случаях мои бывшие начальники, не раз подробно рассказывали о них.

Что касается других расследований, запутанных и интересных, но не попавших на страницы газет, то Сименон взял на себя труд описать их.

И тут я подхожу к главному, к тому, что я пытался донести до читателя с того самого момента, как взялся за эти записки, то есть хочу объяснить подлинные мотивы, заставившие меня засесть за мемуары, которые на самом деле не являются мемуарами – и лучше, чем когда-либо, понимаю, что не знаю, как все это выразить.

Некогда я прочитал в газете, что Анатоль Франс, который, судя по всему, был человеком большого ума и всегда умело использовал иронию, позировал художнику Ван Донгену, а когда портрет был закончен, не только отказался забрать его, но и запретил мастеру показывать его публике.

Приблизительно в то же время знаменитая актриса затеяла сенсационный процесс против карикатуриста, который настолько исказил ее черты, что дама сочла это оскорбительным и наносящим ущерб ее карьере.

Я – не академик и не звезда сцены. И не думаю, что я наделен чрезмерной обидчивостью. За все годы службы я не направил ни одного опровержения в газеты, которые не скупились на критику, рассказывая о моих расследованиях, поступках или методах ведения дел.

Конечно, в наши дни отнюдь не все заказывают свои портреты художникам, но почти каждый, в той или иной ситуации, сталкивался с фотографами. И могу предположить, что каждый отлично помнит тот дискомфорт, который он испытывал, глядя на свое собственное изображение, страдающее некоторой неточностью.

Вы понимаете, что я хочу сказать? Мне немного неловко, что я так настаиваю на этом. Я знаю, что коснулся весьма важной и очень личной темы, а также, что редко со мной случается, боюсь показаться смешным и нелепым.

Я полагаю, что не обратил бы никакого внимания, если бы автор наделил меня чертами характера, совершенно не похожими на мои собственные, даже если бы прибегнул к откровенной клевете.

Но я вновь возвращаюсь к сравнению с фотографией. Объектив фотоаппарата не допускает полного несоответствия. Изображение отличается, но не существенно. И если вам зададут прямой вопрос, вы частенько не сможете указать пальцем на ту или иную деталь, которая вас покоробила, объяснить толком, что не принадлежит вам, что вы не признаете своим.

Итак! В течение долгих лет именно такое чувство я испытывал из-за сименоновского Мегрэ; каждый день я видел, как он жил, вырастал рядом со мной, пока дело не дошло до того, что одни совершенно искренне интересовались, не копирую ли я привычки литературного героя, а другие – действительно ли я ношу фамилию своего отца или же позаимствовал ее из романа.

С грехом пополам я пытался объяснить, что сначала все казалось мне вполне невинным, что эта игра не должна была привести ни к каким серьезным последствиям.

Сам возраст мальчишки, которого достопочтенный Ксавье Гишар однажды представил мне в своем кабинете, скорее вызвал у меня желание пожать плечами, нежели ждать подвоха.

И лишь спустя несколько месяцев я осознал, в какой переплет попал, понял, что я никогда из него не выберусь, и даже исписанные мною страницы не смогут меня спасти.

– На что вы жалуетесь? Вы знамениты!

Да, я знаю! Знаю! Так может говорить лишь человек, не прошедший через все это. Я не могу не признать, что в некоторые моменты жизни, в некоторых обстоятельствах это не так уж и неприятно. И дело не только в самолюбии. Часто это весьма полезно по причинам практического порядка. Посудите сами! Я всегда могу получить лучшие места в поезде или в переполненном ресторане, мне не надо стоять в очереди.

В течение стольких лет я никогда не протестовал, тем более не посылал опровержения в газеты.

И я не стану утверждать, что внутри меня все кипело, что тормоза грозили сорваться в любую секунду. Это было бы преувеличением, а я ненавижу преувеличения.

Я даже не клялся самому себе, что в один прекрасный день выплесну все, что наболело, выражу это спокойно, без злобы или обиды; то есть просто скажу то, что должен сказать, и поставлю точку раз и навсегда.

И вот этот день наступил.

Почему это все-таки окрестили «Записками»? Повторю еще раз, что не несу никакой ответственности за название, это слово выбрал не я.

Ведь в действительности речь идет не о Месторино, не о Ландрю и не об адвокате из Центрального массива, который уничтожал тела жертв, погружая их в ванну, наполненную негашеной известью.

Я всего-навсего хотел сопоставить персонаж с персонажем, правду с правдой.

А сейчас вы узнаете, что некоторые понимают под словом «правда».

Это случилось в самом начале нашего знакомства, во времена антропометрического бала, который предшествовал, как и некоторые другие мероприятия, отличающиеся той или иной степенью зрелищности и хорошего вкуса, запуску серии книг, которые сегодня принято называть «первые Мегрэ», а именно двух томов, именовавшихся «Висельник из Сен-Фольена» и «Господин Галле скончался».

Не стану скрывать: я сразу же прочел обе книги. Как сейчас вижу Сименона, входящего на следующий день в мой кабинет, еще более уверенного в себе, если это вообще возможно, но при этом все же с некоторым беспокойством во взгляде.

– Я знаю, что вы хотите мне сказать! – заявил он, прежде чем я успел открыть рот.

И, меряя шагами кабинет, пояснил:

– Я отлично знаю, что мои работы пестрят техническими неточностями. И нет никакой надобности их подсчитывать. Знайте, они необходимы, и я сейчас обосную свою точку зрения.

Я не запомнил в деталях всю его речь, но одна фраза отложилась в моей памяти почти дословно, и именно эту фразу Сименон часто повторял впоследствии, испытывая наслаждение, не лишенное садизма:

– Истина никогда не кажется правдоподобной. Я говорю не только о литературе или живописи. Я даже не стану приводить в пример дорические колонны, линии которых выглядят строго вертикальными, но это впечатление создается за счет того, что пропорции колонн искажены. Если бы они действительно были совершенно прямыми, то наш глаз воспринимал бы их утолщенными в центре, вы понимаете меня?

В то время Сименон еще любил блеснуть эрудицией.

– Расскажите любую историю первому встречному. Если вы не приукрасите ваш рассказ, его сочтут невероятным, искусственным. Исказите слегка свою историю, и она станет более правдоподобной, чем сама реальность.

Он выделил последние слова, как будто бы речь шла о сенсационном открытии.

– Вот в чем суть – творить более правдоподобно, чем сама природа. Итак, я сделал вас более правдоподобным, чем вы есть на самом деле.

Я лишился дара речи. В ту секунду несчастный комиссар, которым я был, комиссар, «менее правдоподобный, чем на самом деле», не нашелся что ответить.

Что же касается Сименона, то он продолжил лекцию, приправляя ее избытком жестов и капелькой бельгийского акцента. Он доказывал, что все мои расследования в его изложении стали более правдоподобными – возможно, он сказал «более точными»? – чем я сам мог бы подумать.

Во время наших первых встреч, осенью, писатель уже не страдал от недостатка уверенности. Когда же пришел успех, месье Сим переполнился самоуверенностью, она переливалась через край, и он вполне мог бы поделиться ею со всеми нерешительными людьми земного шара.

– Следите за моей мыслью, комиссар…

Итак, обращение «господин» он решил опустить.

– В настоящем расследовании участвует пятьдесят, а то и больше человек, и все они заняты поиском виновного. По следу преступника идете не только вы и ваши инспекторы. По тревоге поднимается вся полиция, вся жандармерия страны. Ведется патрулирование вокзалов, портов и границ. Я уж не говорю об осведомителях, секретных полицейских агентах и, тем паче, о дилетантах, которые зачастую принимают активное участие в поимке злоумышленника. А теперь попытайтесь дать правдивую картину всего этого столпотворения на двухстах или двухстах пятидесяти страницах романа! Да здесь не хватит и многотомной саги, а читатель уже через несколько глав потеряет нить повествования, и в голове у него будет полная каша. Но кто в действительности не дает воцариться хаосу, кто каждое утро приходит на набережную Орфевр, чтобы указать каждому его место и не дать сбиться со следа?

Сименон с видом триумфатора ткнул в меня пальцем.

– Это – вы, и вам это прекрасно известно. Это тот, кто руководит расследованием. Я отлично знаю, что комиссар криминальной полиции, глава специальной бригады не бегает по улицам, чтобы лично допросить консьержей или торговцев вином. Я также отлично знаю, что, за редким исключением, вы не проводите ночи, сбивая подошвы ботинок, на пустынных улицах города, под проливным дождем, дожидаясь, пока загорится то или иное окно, хлопнет та или иная дверь. Тем не менее вам хорошо известно, как это происходит, как будто бы сами сидели в засаде. Разве я не прав?

Что ответить на это заявление? С определенной точки зрения оно казалось вполне логичным.

– Следовательно, упрощаем! Первое и наиглавнейшее правило гласит: правда должна быть простой. Вот я все и упростил. Я сократил количество винтиков в механизме, которым вы управляете, но при этом результат остался неизменным. Вместо пятидесяти более или менее анонимных инспекторов, суетящихся в этом хаосе, я сохранил лишь трех или четырех, но каждый из них наделен своей индивидуальностью, своим характером.

Я попытался возразить:

– Остальные недовольны.

– А я пишу романы не для нескольких дюжин служащих криминальной полиции. Когда автор пишет книгу об учителях, что бы он ни делал, недовольными останутся десятки тысяч учителей. То же самое произошло бы, если бы кто-нибудь взялся описывать жизнь начальника станции или машинистки. Так на чем мы остановились?

– На различных видах правды.

– Я пытаюсь вам доказать, что моя правда – единственно верная. Хотите еще один пример? Нет никакой необходимости проводить все дни напролет в этом здании, как это делал я, чтобы узнать, что криминальная полиция, являющаяся частью полицейской префектуры, имеет право вести дела только в пределах Парижа, и лишь в некоторых случаях – в департаменте Сена. Однако в романе «Господин Галле скончался» я рассказываю о расследовании, которое велось в Центральном районе Франции. Вы ведь туда ездили, да или нет? Разумеется, да.

– Я туда действительно ездил, и это правда, но в то время, когда…

– В то время, когда вы весьма недолго работали не на набережной Орфевр, а на улице Соссэ. Но зачем морочить голову читателям всеми этими административными тонкостями? Иначе в начале каждой книги, повествующей об определенном расследовании, необходимо будет давать пояснения: «Это происходило в таком-то году. Следовательно, Мегрэ в это время служил там-то». Позвольте мне закончить…

Он строго придерживался своих воззрений, но понимал, что намеревается затронуть мое слабое место.

– Скажите, вот вы по всем вашим привычкам, вашему поведению, вашему характеру являетесь человеком набережной Орфевр или улицы Соссэ?

Прошу прощения у всех моих коллег из Сюрте, среди которых у меня немало добрых друзей, но я не открою никакой тайны, утверждая, что между этими двумя ведомствами всегда существовало, мягко говоря, некое соперничество.

Следует также отметить, и Сименон с самого начала это понял, что в ту пору существовало два типа совершенно разных полицейских.

Те, кто служил в ведомстве на улице Соссэ, напрямую зависящем от министерства внутренних дел, в той или иной мере были вынуждены заниматься делами, связанными с политикой.

Я их ни в чем не упрекаю. Я лишь признаюсь, что если говорить обо мне, то я предпочитаю с подобными вещами не связываться.

Наше поле деятельности, работников набережной Орфевр, возможно, более ограниченно, мы ближе к низам общества. Мы и в самом деле довольствуемся тем, что занимаемся всевозможными злоумышленниками – всем тем, что включает в себя понятие «полиция» с уточнением «уголовная».

– Вы не можете не согласиться со мной, что вы – человек набережной Орфевр. Вы этим гордитесь. И что же! Именно я превратил вас в человека с Набережной. Я попытался создать истинное воплощение сотрудника криминальной полиции. И стоит ли из-за подобных мелочей, объяснимых лишь вашим помешательством на точности, делать созданный образ менее четким, попутно объясняя, что в таком-то году по ряду причин вы поменяли одно ведомство на другое, что позволило вам работать во всех уголках Франции?

– Но…

– Минуточку. В день нашего знакомства я заявил вам, что являюсь романистом, а не журналистом. Я также отлично помню, как обещал месье Гишару, что никогда не стану болтать лишнего и не допущу в моих произведениях даже малейшей бестактности, которая сможет нанести вред полиции.

– Я знаю, но…

– Черт побери, Мегрэ, да дослушайте же меня!

Впервые он назвал меня по фамилии. И впервые этот мальчишка велел мне замолчать.

– Я изменил все фамилии, кроме вашей и еще двух-трех ваших сотрудников. Я не поленился и изменил все названия населенных пунктов. Иногда, ради пущей предосторожности, я менял все детали, касающиеся семейных отношений персонажей. Я упрощал все, что можно было упростить: вместо четырех или пяти допросов, проведенных вами, я описывал только один; я оставлял две или три версии преступления, хотя у вас вначале их было не менее десяти. Да, я утверждаю, что прав именно я и что лишь моя истина верна. Я принес вам доказательства.

И Сименон указал на кипу книг, которые он положил на мой стол сразу же по приходу и на которые я не обратил до сих пор никакого внимания.

– Это книги, написанные за последние двадцать лет специалистами по вопросам уголовного права, достоверные рассказы, та самая правда, с которой вы так носитесь. Прочтите их. Большинство дел, столь скрупулезно описанных в этих изданиях, вам знакомо. И что же? Готов держать пари, что вы их не узнаете, и все из-за стремления авторов к ложной объективности, к той правде, которая всегда, слышите, всегда должна быть простой. А сейчас…

Ну, довольно! Я предпочитаю сразу перейти к признаниям. Именно в тот момент я осознал, что ему удалось задеть мое больное место.

Черт побери, он был прав, прав во всех пунктах, которые только что перечислил. Мне было решительно наплевать, что писатель сократил количество инспекторов, что он отправил меня ночью под дождь вместо моих подчиненных, что вольно или невольно перепутал Сюрте с криминальной полицией.

А вот что меня задело больше всего и в чем я не хотел признаваться даже себе самому – это…

Боже мой, как же трудно! Вспомните о том, что я писал о господине, разглядывающем свою фотографию.

Возьмем такую деталь, как шляпа-котелок. Пусть я выставлю себя на посмешище, однако признаюсь, что эта дурацкая мелочь заставила меня страдать больше, чем все остальные описания, вместе взятые. Когда юный Сим впервые явился на набережную Орфевр, в моем шкафу действительно хранился котелок, который я надевал лишь в крайних случаях: на похороны или официальные церемонии.

Но так уж случилось, что в моем кабинете висела фотография, сделанная несколькими годами ранее во время не помню какого конгресса. И на снимке я был изображен в этой проклятой шляпе.

Чего мне стоит даже в наши дни слышать от совершенно незнакомых людей, которым меня представляют, сакраментальную фразу:

– Ну надо же! Вы сменили шляпу.

Что касается знаменитого пальто с бархатным воротником, то по этому поводу Сименону однажды пришлось объясняться не со мной, а с моей женой.

Не буду спорить, у меня было подобное пальто. Возможно, у меня их было даже несколько, как и у любого мужчины моего поколения. Вероятно, мне приходилось году в 1927-м, в особенно холодный или дождливый день, снимать с вешалки одно из этих старых пальто.

Я не франт. Мода меня мало заботит. Но, быть может, именно из-за этого я ужасно не люблю выделяться из толпы. И мой скромный портной-еврей с улицы Тюренн также не желает, чтобы прохожие на улице оборачивались мне вслед.

«Разве я виноват, что вижу вас именно таким?» – мог бы ответить мне Сименон, словно художник, который наделяет натурщика кривым носом или косящими глазами.

Только вот вышеуказанному натурщику не приходится проводить всю свою сознательную жизнь рядом с этим портретом, а тысячи людей не начинают свято верить, что у него и в самом деле кривой нос или косые глаза.

Но в то утро я не стал делиться с Сименоном этими мыслями. Стыдливо глядя куда-то в пространство, я произнес:

– Разве было необходимо упрощать и меня тоже?

– Сначала – конечно, да. Нужно, чтобы публика привыкла к вам, к вашему силуэту, к вашей походке. Мне удалось подобрать точное слово! В настоящий момент вы пока только силуэт: спина, трубка, манера двигаться, ворчать.

– Спасибо.

– Постепенно появятся другие детали, вот увидите. Я не знаю, сколько времени для этого потребуется. Мало-помалу вы заживете более сложной, насыщенной жизнью.

– Это успокаивает.

– Например, до сих пор никто ничего не знает о вашем семейном укладе, в то время как бульвар Ришар-Ленуар и мадам Мегрэ составляют добрую половину вашей жизни. Пока вы только звоните домой, но скоро читатель вас там увидит.

– В халате и домашних тапочках?

– И даже в постели.

– Я ношу ночные рубашки, – иронично заметил я.

– Знаю. Это дополнит образ. Даже если бы вы любили пижамы, я бы все равно вырядил вас в ночную рубашку.

Я до сих пор задаюсь вопросом, чем бы мог закончиться этот разговор – вероятно, яростным спором, – но тут мне сообщили, что некий осведомитель с улицы Пигаль хочет поговорить со мной.

– В конце концов, – сказал я Сименону, когда он, прощаясь, протянул мне руку, – вы собой довольны.

– Пока еще нет, всему свое время.

Разве я мог объявить писателю, что отныне запрещаю использовать мою фамилию? По закону – да. И это бы послужило поводом к началу того, что многие называют «истинно парижским процессом», во время которого я бы выставил себя на посмешище.

Да, персонаж Сименона сменил бы имя. Но, тем не менее, он все равно остался бы мной – точнее, упрощенным мной, который, если верить автору, постепенно будет усложняться.

Самое ужасное, что этот тип не ошибся, и каждый месяц в течение долгих лет я обнаруживал на книжных обложках фотографии Мегрэ, который все больше и больше походил на меня.

И если бы только в книгах! Я появился в кино, на радио, а позднее и на телевидении.

Странное чувство – видеть на экране, как ходит, двигается, говорит, сморкается некий господин, претендующий на то, что он и есть вы; господин, позаимствовавший некоторые ваши привычки, изрекающий фразы, когда-то произнесенные вами при обстоятельствах, которые вы отлично помните, порой в обстановке, тщательно воспроизведенной до последней мелочи.

Первого экранного Мегрэ сыграл Пьер Ренуар, и в данном случае было сохранено определенное портретное сходство. Правда, я стал несколько выше и стройнее. Конечно, его лицо сильно отличалось от моего, но манера поведения, жесты были удивительно похожи – я заподозрил, что актер тайком наблюдал за мной.

Несколькими месяцами позже я уменьшился на двадцать сантиметров, но все, что потерялось в росте, вернулось ко мне в дородности; в исполнении Абеля Таррида я предстал перед публикой тучным и простодушным, столь округлым и мягкотелым, что напомнил себе воздушный шарик, который вот-вот взлетит к потолку. Я уже не говорю о самодовольном подмигивании, призванном подчеркнуть мои «гениальные» идеи и хитрости!

Я не смог досидеть до конца фильма, но на этом мои злоключения не закончились.

Без сомнения, Гарри Баур – великий актер, но он был старше меня на добрых двадцать лет, и лицо его имело выражение добродушное и трагическое одновременно.

Не важно!

После того как я постарел на двадцать лет, чуть позднее я почти на столько же помолодел вместе с неким Прежаном, которого мне не в чем упрекнуть – впрочем, как и всех остальных актеров – и который необычайно походил на нынешних молодых инспекторов, но не на сотрудников моего поколения.

И наконец, совсем недавно я снова располнел, да так, что чуть не лопался, и при этом свободно заговорил по-английски, в чем мне помог Чарльз Лоутон.

Итак, из всех исполнителей роли Мегрэ нашелся лишь один, кто обманул надежды Сименона и счел, что моя правда стоит больше, чем правда романиста.

Это был Пьер Ренуар, который не стал водружать на голову злополучный котелок, а нарядился в совершенно обычные шляпу и пальто, которые носит любой служащий, независимо от того, работает он в полиции или нет.

Я заметил, что пишу в основном о мелочах, о незначительных деталях: о шляпе, о пальто, о печке, топящейся углем. Вероятнее всего, это оттого, что именно подобные мелочи шокировали меня сильнее всего.

Никого не удивляет, что мужчина со временем превращается в старика. Но стоит какому-нибудь господину подрезать кончики усов, как он сам себя не узнает.

На самом деле правда заключается в том, что я хотел сначала покончить с этими «незначительными деталями» и лишь затем сопоставить сущность обоих персонажей.

Если Сименон прав, что вполне вероятно, то моя истина покажется безликой и путаной рядом с его замечательной упрощенной – или подправленной – правдой и я буду выглядеть старым брюзгой, который пытается переписать собственный портрет.

Но уж если я начал с одежды, то теперь просто необходимо следовать выбранной теме, хотя бы ради моего собственного спокойствия.

Недавно Сименон спросил у меня – к слову, он тоже изменился и совсем уже не походил на того мальчишку, которого я встретил однажды у Ксавье Гишара, – итак, как я уже сказал, Сименон спросил у меня с легкой усмешкой:

– Ну что? Как вам новый Мегрэ?

Я попытался ответить ему его же словами:

– Вырисовывается! Но по-прежнему лишь силуэт. Шляпа. Пальто. Но на сей раз это его настоящая шляпа. Настоящее пальто! Возможно, потихоньку появится и все остальное: руки, ноги и – кто знает? – даже лицо! Быть может, он и думать начнет самостоятельно, без помощи романиста.

К этому времени Сименон уже почти сравнялся возрастом с тем комиссаром Мегрэ, которым я был, когда мы встретились впервые. В ту давнюю пору он относился ко мне как к человеку зрелому, а в глубине души почитал стариком.

Я не стал его спрашивать, что он думает по этому поводу сейчас, но не смог удержаться от ехидного замечания:

– А вы знаете, что с годами вы начали ходить, курить трубку и даже разговаривать, как ваш Мегрэ?

Это было правдой, и я полагаю – многие со мной согласятся, – что это стало действительно сладкой местью.

Как будто бы в конце концов он стал путать меня с собой!

Глава 3

В которой я попытаюсь рассказать о бородатом докторе, оказавшем значительное влияние на жизнь моей семьи и, в конечном итоге, на выбор моей профессии

Сомневаюсь, удастся ли мне на этот раз найти верный тон, ведь сегодня утром я уже заполнил корзину для бумаги методично разорванными страницами.

А вчера вечером я намеревался вообще бросить это занятие.

Пока моя жена читала написанное днем, я наблюдал за ней, притворяясь, будто увлечен ежедневной газетой. В какие-то моменты мне казалось, что она удивлена; затем, почти дойдя до конца, мадам Мегрэ начала бросать на меня изумленные, может быть, даже укоризненные взгляды.

Окончив чтение, вместо того чтобы сразу что-то сказать, она медленно убрала рукопись в ящик, и прошло довольно много времени, прежде чем она наконец произнесла с напускным равнодушием:

– Можно подумать, что ты его недолюбливаешь.

Мне не надо было спрашивать у жены, о ком она говорит, но теперь настала моя очередь удивиться, и я взглянул на супругу округлившимися глазами.

– Что ты такое говоришь? – воскликнул я. – С каких пор Сименон перестал быть нашим другом?

– Да, конечно…

Я пытался понять, что на нее нашло, и постарался вспомнить, что я такого понаписал.

– Возможно, я ошибаюсь, – добавила мадам Мегрэ. – Нет, конечно, я ошибаюсь, раз ты так говоришь. Но когда я читала некоторые пассажи, у меня появилось чувство, что ты затаил на него злобу. Пойми меня правильно. Не ту яростную злобу, в которой легко признаться, а что-то скрытое, тайное, то, чего…

Она не договорила. Но я закончил за нее: «стыдишься».

Бог свидетель, когда я писал, мне даже в голову не приходило ничего подобного. Я не только всегда поддерживал с Сименоном самые теплые дружеские отношения, также он очень быстро стал другом семьи, и наши редкие летние поездки мы посвящали встречам с ним, какой бы район Франции он ни избрал для проживания: Эльзас, Поркероль, Шарант, Вандею – все и не упомнишь. Вполне вероятно, что я согласился на полуофициальную поездку в США только для того, чтобы встретиться с Сименоном в Аризоне, где он в ту пору жил.

– Я клянусь тебе… – начал я самым торжественным тоном.

– Я тебе верю. Но, боюсь, тебе не поверит читатель.

Я не сомневаюсь, что это целиком моя вина. Я редко прибегаю к иронии, так как убежден, что это получается у меня весьма неуклюже. А ведь на самом деле я просто хотел непринужденно, как бы в шутку – возможно, из-за некоторой стыдливости – обсудить больную тему, некоторые факты, заставляющие в той или иной мере страдать мое самолюбие.

В конечном счете все, что я пытался сделать, – это сравнить один образ с другим, противопоставить персонаж не его тени, а его копии. И Сименон первым поддержал меня в моих начинаниях.

Я добавлю, для того чтобы успокоить мою супругу, которая в вопросах дружбы проявляет чудеса верности, что Сименон, как я уже писал об этом ранее в несколько иных выражениях, пытаясь шутить, больше ничуть не походил на того молодого человека, чья агрессивная самоуверенность коробила меня. Напротив, в настоящее время писатель стал более молчаливым, а когда заговаривает, в его голосе порой сквозит смутная неуверенность, особенно когда речь заходит о вещах глубоко его волнующих, и он уже опасается высказываться категорично, добиваясь, и я готов в этом поклясться, моего одобрения.

Исходя из всего вышесказанного, стал бы я подшучивать над ним? Ну, разве что самую капельку. Но, без сомнения, подобное случилось в последний раз. Уж слишком удачно сложились обстоятельства, и я просто не смог удержаться.

В сорока томах, посвященных Сименоном моим расследованиям, можно насчитать не более двадцати упоминаний о месте моего рождения и моей семье; есть там несколько строк, касающихся моего отца – управляющего поместьем, упоминание о колледже в Нанте, где я некоторое время учился, а также короткий рассказ о двух годах, которые я посвятил медицине.

А ведь я говорю о том же человеке, которому понадобилось около восьмисот страниц, чтобы поведать о собственном детстве вплоть до шестнадцатилетнего рубежа. И неважно, что он превратил свою жизнь в роман, а выдуманные персонажи не всегда походили на реальных людей; писатель искренне верил, что его герой может раскрыться целиком и полностью лишь в компании своих родителей, дедушек и бабушек, дядьев и тетушек, которых он детально описывает, не забывая об их болезнях, крошечных недостатках и даже о соседской собачке, чей портрет занял целых полстраницы.

Я не жалуюсь, и если позволил себе это маленькое отступление, то лишь для того, чтобы заранее защититься от обвинений в том, что я слишком много внимания уделяю своему семейству.

По моему разумению, человек без прошлого – не совсем человек. Ведя множество расследований, мне случалось посвящать больше времени семье и окружению подозреваемого, чем ему самому, и частенько я находил ключ к разгадке тайны именно благодаря им.

В книгах сказано, что я родился в Центральной Франции, близ Мулена, но я не припоминаю, чтобы хоть где-то говорилось, что поместье, в котором мой отец служил управляющим, занимало около трех тысяч гектаров, и на них располагалось не менее двадцати шести ферм, сдаваемых в аренду.

И не только мой дедушка, которого я отлично помню, был одним из этих арендаторов; три поколения семьи Мегрэ возделывало эту землю.

Когда мой отец был еще юным, эпидемия тифа унесла почти всю семью, включая семь или восемь детей. Выжили двое: мой отец и его сестра, которая впоследствии вышла замуж за булочника и обосновалась в Нанте.

Почему мой отец отправился в лицей Мулена, отступив от многолетних традиций? Я склонен полагать, что на него повлиял деревенский кюре. Но мой родитель так и не порвал с землей, и после двух лет учебы в сельскохозяйственном училище он вернулся в деревню и поступил на службу в поместье в качестве помощника управляющего.

Я до сих пор испытываю определенную неловкость, рассказывая об отце. Мне все время кажется, что люди подумают:

«Он сохранил о своих родителях детские воспоминания».

И я не раз задавался вопросом, не ошибаюсь ли я, не дает ли осечку мой аналитический ум.

Но мне случалось встречать и других мужчин, очень похожих на моего отца, особенно среди людей его поколения и его социального круга, который я бы назвал «промежуточным».

Если говорить о моем деде, то он никогда не обсуждал ни обитателей поместья, ни их поведение, ни их права и привилегии. Что он думал на самом деле, мне так и не довелось узнать. Я был еще ребенком, когда дед умер. Тем не менее я убежден, вспоминая отдельные его высказывания и, главным образом, красноречивое молчание, что его согласие с любыми поступками хозяев не было пассивным, что это было даже не согласие, не смирение, а, напротив, скрытая гордость, неразрывно связанная с развитым чувством долга.

Именно такие чувства таились в душах людей, подобных моему отцу, – чувства, замешанные на сдержанности, на стремлении к благопристойности, которую многие принимали за смирение.

Я как сейчас вижу своего отца. Я сохранил все его фотографии. Он был очень высоким, очень худым, и его худоба подчеркивалась узкими брюками, перехваченными ниже колен кожаными крагами. Я не помню отца без этих кожаных краг. Они стали для него чем-то вроде униформы. Мой отец никогда не отпускал бороду, но носил длинные рыжеватые усы, в которых зимой серебрились крошечные кристаллики льда. Когда он возвращался домой, я целовал его, и эти льдинки щекотали мне щеки.

Наш дом располагался во дворе поместья, прекрасный двухэтажный дом из розового кирпича, он возвышался над приземистыми строениями, в которых проживало несколько семей слуг, конюхов, сторожей, чьи жены, по большей части, работали тут же, в усадьбе, прачками, портнихами или помощницами на кухне.

В этом дворе мой отец считался кем-то вроде верховного правителя, мужчины разговаривали с ним с особым уважением, снимая фуражки.

Приблизительно раз в неделю, с наступлением ночи или вечером, он садился в двуколку и в сопровождении одного или нескольких арендаторов отправлялся на какую-нибудь далекую ярмарку продавать или покупать скотину, с которой он возвращался домой лишь на закате следующего дня.

Его кабинет находился в отдельном здании; на стенах были развешаны фотографии быков и лошадей, получивших всевозможные премии, календари ярмарок, а самое почетное место почти всегда занимали высыхающие по мере смены сезонов роскошные снопы зерна, собранные на помещичьих землях.

Около десяти часов утра отец пересекал двор и направлялся собственно к усадьбе. Он огибал многочисленные здания и поднимался к парадному подъезду, порог которого никогда не переступала нога простого крестьянина, и некоторое время оставался в массивных стенах хозяйского дома.

В сущности, эту процедуру можно приравнять к утренним оперативным совещаниям в криминальной полиции, и ребенком я с гордостью наблюдал, как мой отец, всегда прямой, без тени раболепия, поднимался по ступеням, ведущим к заветному подъезду.

Он мало говорил, редко смеялся, но когда ему случалось расхохотаться, окружающие с удивлением слушали его юный, почти детский, задорный смех и поражались тому, что отец умеет радоваться самым наивным шуткам.

Он почти не пил, в отличие от большинства мужчин, с которыми я был знаком. Во время каждой трапезы специально для него на стол ставился небольшой кувшинчик легкого белого вина, разбавленного водой. Вино делалось здесь же, в поместье, из собственного винограда. Я никогда не видел, чтобы отец притрагивался к какому-либо другому спиртному напитку, даже на свадьбах или похоронах. На ярмарках, где он был вынужден посещать таверны, ему приносили из буфетной чашку кофе, до которого он был особенно охоч.

Отец всегда представлялся мне зрелым мужчиной, даже пожилым. Когда умер дедушка, мне было пять лет. Что касается дедушки и бабушки с материнской стороны, то они проживали более чем в пятидесяти километрах от нашего дома, и мы ездили к ним два раза в год, так что я их почти не знал. Они не были фермерами. Мамины родители держали бакалейную лавку в довольно большом поселке; к этой лавке, как часто бывает в деревне, была пристроена небольшая таверна.

Сейчас я не возьмусь утверждать, что именно из-за этого наша семья так и не сблизилась с родственниками матери.

Мне еще не исполнилось и восьми лет, когда я осознал, что мама беременна. Обрывки фраз, удивленный шепоток – и я догадался, что это событие оказалось весьма неожиданным, ведь после моего рождения врачи утверждали, что новая беременность практически невозможна.

Все эти события я восстановил значительно позднее, кусочек за кусочком складывая обрывки детских воспоминаний.

В те времена в соседней деревне, побольше, чем наша, практиковал врач с рыжей заостренной бородкой, который звался Гаделль – Виктор Гаделль, если я ничего не путаю. О нем много болтали, причем всегда с самым таинственным видом, и, возможно, из-за всех этих разговоров, а также из-за его бороды мне, ребенку, он казался чуть ли не самим чертом.

В его жизни произошла драма, настоящая драма. Для меня она стала первой, с которой я столкнулся, и произвела на меня неизгладимое впечатление, особенно если учесть, что эта драма непосредственно отразилась на нашей семье и на моем будущем.

Гаделль пил. Он пил больше любого окрестного крестьянина, пил не время от времени, а каждый день, начиная утром и останавливаясь лишь к ночи. Он пил так много, что в жаркой комнате, где он находился, распространялся тяжелый алкогольный дух, вызывающий у меня отвращение.

Кроме того, он совершенно не следил за собой. Можно даже сказать, что он всегда ходил грязным.

Как могло случиться, что этот человек стал другом моего отца? Это было для меня загадкой. Но факт остается фактом: Гаделль частенько приходил к нам в дом поболтать с отцом, и у него даже появилась привычка сразу по приходу брать в застекленном буфете графинчик водки, который держали специально для него.

Тогда я почти ничего не знал о первой трагедии, разыгравшейся в жизни врача. Жена доктора Гаделля забеременела, наверное, в шестой или седьмой раз. В моем понимании она была уже старухой, хотя в то время ей должно было быть около сорока лет.

Что случилось в тот день? Кажется, Гаделль вернулся домой более пьяным, чем обычно, и, дожидаясь родов, продолжал пить прямо у изголовья кровати жены.

Ожидание затянулось. Детей отвели к соседям. К утру роды еще не начались, и невестка, проведшая ночь в доме, отлучилась, чтобы взглянуть, как обстоят дела в ее семье.

Кажется, кто-то слышал вопли, грохот, беготню в доме доктора. Когда люди зашли в комнату, Гаделль плакал в углу. Его жена умерла. Ребенок тоже.

И много позже я не раз слышал, как деревенские кумушки шептали друг другу на ухо, иногда возмущенно, иногда потрясенно:

– Настоящая бойня!..

В течение долгих месяцев случай, происшедший с Гаделлем, был у всех на устах; как и следовало ожидать, местное общество разделились на два лагеря.

Одни – и таких оказалось большинство – предпочитали отправляться в город, чтобы проконсультироваться с врачом, хотя дорога предстояла неблизкая; другие – безразличные или доверчивые – продолжали обращаться к бородатому доктору.

Мой отец никогда не откровенничал со мной на эту тему. Поэтому я до сих пор теряюсь в догадках.

Одно я знаю точно: Гаделль не перестал бывать у нас. Он, как и прежде, между визитами к больным заходил к нам домой и привычным жестом тянулся к упомянутому графинчику с золотым ободком.

Впрочем, пил он меньше. Утверждали, что больше никто не видел врача пьяным. Однажды ночью его вызвали принять роды на отдаленную ферму, и Гаделль с честью выдержал испытание. Возвращаясь домой, доктор завернул к нам, и я помню, каким мертвенно-бледным он был; я снова вижу отца, пожимающего руку Гаделлю с несвойственной ему горячностью, как будто бы он хотел подбодрить друга, сказать ему: «Вот видите, все не так уж безнадежно».

Потому что мой отец не мог оставлять людей без надежды. Я никогда не слышал, чтобы он выносил безапелляционное решение, даже когда паршивая овца всей нашей области, некий арендатор, горлопан и наглец, о нечестных делах которого отец был вынужден сообщить владельцу поместья, обвинил моего родителя уж и не знаю в каких грязных махинациях.

Мой отец не сомневался: если бы после смерти жены и ребенка рядом с доктором не оказалось человека, способного протянуть ему руку помощи, Гаделль бы пропал.

Отец протянул ему руку. Поэтому когда моя мать ходила беременной, некое чувство, труднообъяснимое, но для меня совершенно понятное, заставило родителя идти до конца.

Однако он принял меры предосторожности. Два раза на позднем сроке беременности маму возили в Мулен на консультацию со специалистом.

Подошло время родов. Конюх, вскочив верхом на лошадь, помчался за доктором прямо посреди ночи. Мне запретили покидать дом, и я остался запертым в своей комнате, не находя себе места от волнения: как и любой другой деревенский мальчишка, я очень рано узнал о подобных вещах.

Моя мать умерла в семь часов утра, когда вставало солнце. Несмотря на потрясение, первое, что я заметил, спустившись в столовую, был графинчик с золотым ободком, сиротливо стоявший на столе.

Так я остался единственным ребенком в семье. У нас в доме поселилась соседская девушка, чтобы заниматься хозяйством и заботиться обо мне. Доктор Гаделль больше никогда не бывал у нас, а мой отец ни разу и словом не обмолвился о случившемся.

Вслед за этой трагедией потянулись серые, монотонные дни, которые я вспоминаю с трудом. Я ходил в деревенскую школу. Мой отец все больше и больше замыкался в себе. Ему исполнилось тридцать два года, и только теперь я осознал, как молод он был тогда.

Я не протестовал, когда в двенадцать лет меня отправили в лицей Мулена, где я стал интерном[2], ведь никто не смог бы возить меня в город каждый день.

Я провел в лицее несколько месяцев. Там я был несчастен, чувствуя себя инородным предметом в этом новом мире, который казался мне враждебным. Но я ничего не говорил об этом отцу, который каждый субботний вечер забирал меня домой. Я никогда не жаловался.

Должно быть, он все понял сам, потому что совершенно неожиданно на пасхальные каникулы к нам приехала сестра отца, муж которой открыл булочную в Нанте. Я догадался, что речь шла о плане, все подробности которого были обговорены в письмах.

К тому времени моя румяная тетя начинала понемногу расплываться. У нее не было детей, и это ее безмерно огорчало.

В течение нескольких дней она смущенно вертелась вокруг меня, как будто бы надеясь приручить.

Тетка много рассказывала о Нанте, о своем доме, расположенном прямо у порта, об удивительном аромате теплого хлеба, о муже, который проводил всю ночь в пекарне, а затем весь день отсыпался.

Она старалась выглядеть веселой. Но я сразу обо всем догадался. И смирился. Однако я не люблю слово «смирился», поэтому, если быть более точным, я согласился.

Воскресным утром, после мессы, во время прогулки по окрестностям у нас состоялся долгий разговор с отцом. Впервые он беседовал со мной как с мужчиной. Он говорил о моем будущем, о том, что в деревне невозможно получить образование, а также о том, что если я вернусь в интернат в Мулене, то буду лишен семейного тепла.

Сегодня я знаю, о чем он думал. Он убедил себя, что общество человека, каким он стал, замкнувшегося в себе и живущего лишь собственными мыслями и воспоминаниями, вредно для подростка, у которого вся жизнь впереди.

Я уехал с тетей, а сзади в двуколке, везущей нас на вокзал, подпрыгивал огромный чемодан.

Мой отец не плакал. Я тоже.

Вот, пожалуй, и все, что я помню об отце. Все те годы, что я жил в Нанте, я был прежде всего племянником булочника и его жены и почти привык к добродушному мужчине, чью волосатую грудь видел почти каждый день в алых отблесках печи.

Все каникулы я проводил у отца. Не осмелюсь сказать, что мы стали чужими. Но у меня появилась собственная личная жизнь, собственные устремления, собственные проблемы.

Отец остался человеком, которого я безмерно уважал и любил, но которого я больше не пытался понять. Это продолжалось долгие годы. А быть может, так было всегда? Я склонен думать именно так.

Когда во мне проснулось любопытство, оказалось, что вопросы, которые я так хотел задать, задавать уже поздно, и я упрекал себя за то, что так и не сделал этого, пока отец был еще тут, на земле, и мог на них ответить.

Отец умер от плеврита в сорок четыре года.

В ту пору я был совсем юнцом и только начинал заниматься медициной. Во время моих последних визитов в поместье я не раз поражался нездоровому румянцу, окрасившему скулы отца, а также лихорадочному блеску его глаз, особенно усиливающемуся к вечеру.

– У нас в семье кто-нибудь болел туберкулезом? – спросил я однажды у тети.

Она ответила с горячностью, будто бы я затронул некую постыдную тему:

– Никогда в жизни! В нашей семье все крепкие, как дубы! Разве ты не помнишь своего деда?

Как раз его-то я и помнил, особенно странный сухой кашель, который дедушка объяснял пристрастием к табаку. А также припомнил, еще глядя на лицо отца, что и скулы деда были словно опалены внутренним огнем.

Точно такой же румянец покрывал и щеки моей тетки.

– Это все потому, что я вечно кручусь в жаркой пекарне! – отмахнулась она.

Тем не менее десятью годами позже тетя скончалась от той же болезни, что и ее брат.

Что касается меня, то, вернувшись в Нант, чтобы забрать личные вещи, перед тем как начать новую жизнь, я долго колебался, однако все-таки отправился домой к одному из моих преподавателей и попросил его обследовать меня.

– Никакой угрозы со стороны легких! – успокоил меня врач.

Два дня спустя я сел в поезд, отправляющийся в Париж.

Моя жена не станет мне пенять, если я вновь вернусь к Сименону и к тому образу, что он создал, наблюдая за мной, так как хочу обсудить некую деталь, которую романист ввел в одной из своих последних книг и которая особенно задела меня.

Да, эта деталь вывела меня из себя – и сейчас я говорю не о ничего не значащих предметах гардероба или других пустяках, о которых я вспоминал скорее со смехом.

Я не был бы сыном своего отца, если бы не принимал близко к сердцу любые нюансы, касающиеся моей профессии и карьеры, а речь идет именно о них.

У меня возникло ощущение, причем ощущение весьма неприятное, что Сименон, объясняя, почему я пошел служить в полицию, словно пытается оправдать меня в глазах публики. И я уверен, что многие читатели считают, будто Мегрэ согласился на эту работу за неимением лучшего.

Действительно, сначала я начал изучать медицину, и нет никаких сомнений, что выбрал эту профессию по доброй воле, меня не подталкивали к принятию подобного решения, как это часто случается, честолюбивые родители.

Прошли годы, и я даже не вспоминал о моем юношеском увлечении, тем более не задавался вопросом, почему я оставил это занятие, как вдруг несколько фраз, повествующих о призвании комиссара Мегрэ, заставили меня задуматься над этой проблемой.

Я не рассказывал об этом ни единому человеку, даже жене. И сегодня мне необходимо преодолеть ложный стыд, чтобы во всем разобраться или хотя бы попытаться это сделать.

Итак, в одной из книг Сименон упоминает о «починщике судеб». Но вовсе не он изобрел столь странное словосочетание, это я обронил его совершенно случайно во время одной из наших бесед.

И вот теперь я спрашиваю себя, а не началось ли все с Гаделля, трагедия которого, как я убедился впоследствии, поразила меня много больше, чем я полагал.

Именно потому, что он был врачом, именно потому, что потерпел поражение, профессия врача обрела в моих глазах небывалую значимость, я наделил медиков могуществом духовенства.

Долгие годы, не отдавая себе отчета, я старался понять драму этого человека, который не смог смириться со своей судьбой.

Я вспоминал, как относился к доктору мой отец, и задавался вопросом, понял ли он то же, что понял я. Быть может, именно поэтому отец во что бы то ни стало хотел подарить ему еще один шанс.

Потихоньку от Гаделля я перешел к другим людям, с которыми был знаком, к людям простым, ведущим незамысловатую жизнь, но которые, однако, были вынуждены день ото дня противостоять судьбе.

Не стоит забывать, что перед вами рассуждения не зрелого мужчины; я лишь пытаюсь передать ход мыслей сначала мальчишки, а затем – подростка.

Смерть моей матери казалась мне настолько глупой, настолько бесполезной трагедией!

И все иные трагедии, с которыми я сталкивался, все неудачи доводили меня до отчаяния, но отчаяния яростного, бешеного.

Неужели никто не может помочь? Неужели следует смириться, что на свете не существует человека более умного или более знающего, чем все остальные, – и такой человек представлялся мне семейный врачом, эдаким Гаделлем, но не потерпевшим поражение, – способного тихо и твердо сказать: «Вы сбились с пути. Подобные действия приведут вас к неизбежной катастрофе. Ваше место здесь, а не там».

Я полагаю, дело именно в этом: в моей душе родилось смутное чувство, что слишком много людей находится не на своих местах, что они стараются играть роли, написанные явно не для них, и потому бедняги заранее обречены на провал.

Только не думайте, что я намеревался в один прекрасный день стать кем-то вроде Бога Отца.

Сначала пытаясь понять Гаделля, затем стремясь объяснить поведение моего отца, я продолжал оглядываться вокруг и задаваться все теми же вопросами.

Вот пример, который вызовет у вас улыбку. В каком-то году нас в классе оказалось целых пятьдесят восемь человек, пятьдесят восемь учеников, принадлежащих к различным социальным кругам, наделенных различными качествами, устремлениями, недостатками. И вот я развлекался тем, что набрасывал, если можно так выразиться, идеальную судьбу для всех моих одноклассников, в уме называя их «адвокат», «финансовый инспектор»…

В конечном счете я дошел до того, что начал придумывать, чем закончится жизнь этих людей и как они умрут.

Возможно, теперь вам будет легче понять, почему мной овладела идея стать врачом. Слово «полиция» в то время не значило для меня ровным счетом ничего, с ним у меня ассоциировался лишь сержант, дежуривший на углу улицы. Если я и слышал разговоры о тайной полиции, то никогда даже не задумывался, чем она занимается.

И вот совершенно неожиданно передо мной встал вопрос о том, чем зарабатывать на жизнь. Я приехал в Париж, не имея ни малейшего представления о профессии, которой хотел бы себя посвятить. Учитывая мое незаконченное образование, все, на что я мог рассчитывать, – это найти место в какой-нибудь конторе. Осознав сей факт, я принялся безо всякого энтузиазма просматривать объявления в газетах. Дядя предлагал мне остаться в булочной и освоить профессию пекаря, но тщетно.

В маленькой гостинице на левом берегу Сены, где я в то время обитал, моим соседом по лестничной площадке оказался человек, чем-то заинтриговавший меня; мужчина приблизительно сорока лет, в котором, один Бог знает почему, я усмотрел некое сходство с моим отцом.

Хотя внешне он был полной противоположностью светловолосому и худому человеку с поникшими плечами, которого я привык видеть в кожаных крагах.

Мой сосед был невысоким, коренастым, темноволосым мужчиной; он рано начал лысеть, но старательно скрывал это, зачесывая волосы вперед на лоб. На его лице красовались черные усы, подкрученные с помощью щипцов.

Незнакомец всегда одевался в черное, отличался аккуратностью и обычно носил пальто с бархатным воротником (что отчасти объясняет появление другого пальто), а также трость с массивным серебряным набалдашником.

Мне думается, что сходство с отцом заключалось в его манере двигаться, слушать, смотреть, ходить, никогда не ускоряя шага, а также в том, что он всегда был сосредоточен на своих мыслях.

Однажды случай свел нас в недорогом ресторанчике, расположенном в том же квартале, что и гостиница. Затем я узнал, что мой сосед ужинает там почти каждый день, и загорелся совершенно необъяснимым желанием познакомиться с ним.

Напрасно я пытался догадаться, чем он занимается. Скорее всего, этот человек был холостяком, раз уж он жил в полном одиночестве в гостинице. Я слышал, как он вставал утром и как возвращался вечером, почти всегда в разное время.

Он никогда ни с кем не встречался, и лишь один-единственный раз я заметил его в компании весьма странного, отталкивающего субъекта, которого в ту пору, не стесняясь, назвали бы апашем[3]. Они беседовали на углу бульвара Сен-Мишель.

Я вот-вот должен был получить место в позументной мастерской на улице Виктуар. Я намеревался отправиться туда на следующий день с письменными рекомендациями, которые запросил у моих бывших преподавателей.

В тот вечер в ресторане, подчиняясь непонятному побуждению, я решительно поднялся из-за стола в тот самый момент, когда мой сосед отложил салфетку – таким образом, я оказался у выхода одновременно с ним и придержал дверь.

Он не мог не заметить меня. Возможно, он догадался о моем желании побеседовать, так как окинул меня самым внимательным взглядом.

– Благодарю, – сказал незнакомец.

Так как я продолжал стоять посреди улицы, он поинтересовался:

– Вы идете в гостиницу?

– Я полагаю… Я не знаю…

Стояла поздняя осень, но вечер выдался чудесным. Невдалеке пролегала набережная, луна поднялась над деревьями.

– Вы один в Париже?

– Да, один.

Он не искал моего общества, он просто согласился на мое присутствие, воспринял его как свершившийся факт.

– Вы ищете работу?

– Как вы узнали?

Он не потрудился ответить, лишь покатал во рту леденец. Вскоре я понял, зачем он это делает. У него дурно пахло изо рта, и он это знал.

– Вы приехали из провинции?

– Из Нанта, но родом я из деревни.

С ним было легко разговаривать, он вызывал доверие. Впервые с момента моего приезда в Париж я обрел собеседника, и его молчание ничуть не смущало меня, должно быть, потому, что я с детства привык к доброжелательному молчанию отца.

Когда я заканчивал излагать свою историю, мы как раз подошли к набережной Орфевр, миновав мост Сен-Мишель.

Мой спутник остановился перед массивной приоткрытой дверью и спросил:

– Не подождете меня несколько минут? Я быстро.

У двери на посту дежурил полицейский в форме. Немного побродив вокруг, я поинтересовался у него:

– Разве это не Дворец правосудия?

– Это вход в помещение Сюрте.

Мой сосед по этажу звался Жакмэн. Он действительно был холост – я узнал это в тот же вечер, пока мы прогуливались вдоль Сены, пересекая по нескольку раз одни и те же мосты, и почти все время рядом с нами возвышалось здание Дворца правосудия.

Жакмэн был инспектором полиции. Он рассказал мне о своей профессии так же кратко, как это сделал бы отец, и в его словах сквозила та же гордость.

Его убили три года спустя, еще до того, как я сам оказался в здании на набережной Орфевр, которое к тому времени обрело в моих глазах небывалое очарование. Это случилось рядом с Порт д’Итали во время драки. Пуля, предназначавшаяся другому, сразила Жакмэна наповал.

Его фотография в черной рамке висит рядом с фотографиями других полицейских, под которыми написано: «Погиб на службе».

Жакмэн мало говорил. Главным образом он слушал меня. Но это не помешало мне уже в одиннадцать часов поинтересоваться дрожащим от нетерпения голосом:

– Вы действительно полагаете, что это возможно?

– Я дам вам ответ завтра вечером.

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы вот так сразу поступить на службу в Сюрте. В ту пору дипломы были еще не в ходу, и каждый желающий служить в полиции начинал с простого патрульного.

Я помышлял лишь об одном: чтобы меня приняли в полицию. Я был согласен на любое звание в любом комиссариате Парижа, я мечтал, чтобы мне позволили познакомиться с тем загадочным миром, в который инспектор Жакмэн дал мне возможность лишь мельком заглянуть.

Перед тем как расстаться на лестничной площадке нашей гостиницы, которую впоследствии снесли, он спросил у меня:

– Вам будет неприятно носить форму?

Признаюсь, в первый момент я опешил и несколько секунд колебался, что не ускользнуло от моего собеседника и, скорее всего, не порадовало его.

– Нет… – тихо ответил я.

И я носил ее, правда, недолго – семь или восемь месяцев. Так как природа наделила меня длинными ногами, я был очень подвижен и отличался худобой, во что сегодня трудно поверить, мне выдали велосипед и, для того чтобы я поскорее выучил Париж, в котором постоянно терялся, поручили доставлять письма в различные правительственные учреждения.

Сименон писал об этом? Что-то я не припоминаю. В течение долгих месяцев, взобравшись на велосипед, я лавировал между фиакрами и двухэтажными омнибусами, в те времена еще запряженными лошадьми, которые наводили на меня небывалый страх, особенно когда они катились по склону Монмартра.

Государственные служащие еще носили сюртуки и цилиндры, те же, кто занимал высокие посты, – и визитки.

Рядовые полицейские в большинстве случаев были людьми не первой молодости, и частенько их красные носы выдавали привычку посидеть в баре и пропустить по рюмочке с извозчиками. Шансонье не упускали случая жестоко посмеяться над ними.

Я не был женат. Моя форма стесняла меня и мешала ухаживать за девушками, и я решил, что моя настоящая жизнь начнется только тогда, когда я войду в здание на набережной Орфевр, и не в качестве разносчика писем, а поднимусь по парадной лестнице как полноправный инспектор.

Когда я рассказал соседу по этажу о моих чаяниях, Жакмэн не улыбнулся, а задумчиво посмотрел на меня и тихо произнес:

– А почему бы и нет?

Тогда я еще не знал, что очень скоро мне придется присутствовать на его похоронах. Мое умение предсказывать будущее того или иного человека оставляло желать лучшего.

Глава 4

В которой я ем птифуры у Ансельма и Жеральдины под пристальными взорами чиновников из Управления мостов и дорог

Интересно, задавались ли когда-нибудь мой отец и дед вопросом, что они могли выбрать иное занятие в жизни, стать не тем, кем стали? Стремились ли они к чему-то другому? Завидовали ли судьбе людей, избравших иную дорогу?

Это странно – прожить так долго рядом с близкими людьми и лишь сегодня понять, что ты не знаешь о них самого главного. Я часто думаю об этом и чувствую себя всадником, остановившимся на границе двух совершенно разных, даже чуждых друг другу миров.

Не так давно мы обсуждали этот вопрос с Сименоном, сидя в моей квартире на бульваре Ришар-Ленуар. Я спрашиваю себя, не было ли это накануне его отъезда в США. Писатель в изумлении остановился перед увеличенной фотографией моего отца, которую он за эти годы не раз видел на стене столовой.

Рассматривая изображение с пристальным вниманием, Сименон время от времени поглядывал на меня, как будто бы пытался обнаружить фамильное сходство. Он стал задумчивым.

– В конечном итоге, Мегрэ, – заявил романист, – вы родились в идеальной среде, в идеальное время, ваша семья эволюционировала, и вы должны были бы стать приказчиком[4], как говорили в былые времена, или, если хотите, служащим высокого ранга.

Его заявление поразило меня, потому что мне уже приходилось думать об этом, правда, я не был столь точен в формулировках и не примерял ситуацию лично на себя, а, скорее, размышлял о моих коллегах, которые вышли из деревенских семей, но затем утратили непосредственную связь с землей.

Сименон продолжал почти с сожалением, как будто бы завидовал мне:

– Я младше вас на одно поколение. Я вынужден обращаться к образу собственного деда, чтобы найти эквивалент вашему отцу. Мой отец уже был служащим.

Моя жена настороженно посмотрела на Сименона, пытаясь понять, к чему он ведет, и писатель непринужденным тоном добавил:

– В обычной ситуации я мог бы попасть в сферу свободных профессий исключительно через черный ход, и при этом оказаться в самом низу. Мне бы еще пришлось потрудиться, чтобы стать участковым врачом, адвокатом или инженером. Или же…

– Или что?

– Я бы превратился в озлобленного бунтовщика. Таких большинство, но ими становятся вынужденно. Если бы все было по-другому, то у нас в стране появилось бы слишком много врачей и адвокатов. Я полагаю, что принадлежу к той социальной прослойке, которая порождает наибольшее количество неудачников.

Не знаю, почему в моей памяти неожиданно всплыл именно этот разговор. Быть может, потому, что я стал рассказывать о начале моей карьеры и пытаюсь проанализировать мои умонастроения того периода.

Я был совершенно один в огромном городе. Я только что приехал в Париж, которого абсолютно не знал и чье богатство бросалось в глаза куда сильнее, чем сегодня.

Меня поражали две вещи: уже упомянутое богатство с одной стороны, и бедность – с другой, и я оказался в числе бедняков.

На глазах целого города узкий круг избранных вел изысканную, праздную жизнь, и газеты пестрели отчетами о делах и поступках людей, которых волновали лишь удовольствия, развлечения и собственное тщеславие.

Но, тем не менее, у меня ни разу не возникло желания взбунтоваться. Я им не завидовал. Я не надеялся, что однажды стану похожим на них. Я не сравнивал наши судьбы.

Для меня они являлись частью другого мира, даже другой планеты.

Я вспоминаю, что всегда отличался завидным аппетитом; когда я был ребенком, о моем аппетите ходили легенды. В Нанте моя тетушка охотно рассказывала соседкам, что однажды она увидела, как я, вернувшись из лицея, умял четырехфунтовую[5] краюху хлеба, что не помешало мне плотно поужинать двумя часами позже.

Я зарабатывал совсем немного и потому постоянно думал о том, как бы утолить этот небывалый аппетит, притаившийся где-то в недрах моего организма. Я не мог позволить себе роскошь посещать террасы знаменитых кафе, расположенных на бульварах, или прельститься витринами магазинов на улице Мира; пределом моих мечтаний были самые обыкновенные прилавки колбасных лавок.

Разъезжая по Парижу на велосипеде в своей униформе, я выучил, где находятся все колбасные лавки, манящие удивительными вкусностями. Планируя тот или иной маршрут, я всегда старался рассчитать время таким образом, чтобы выкроить несколько свободных минут, заскочить в одну из лавочек и купить, а затем и съесть прямо на улице кусок колбасы или кусочек паштета вместе с хлебом, приобретенным в соседней булочной.

Ублажив свой желудок, я ощущал себя счастливым и довольным собой. Я выполнял свою работу со всей возможной добросовестностью. И любое доверенное мне задание полагал чрезвычайно важным. Я даже не задумывался о сверхурочных часах. Я искренне верил, что все мое время принадлежит полиции, и мне казалось естественным, что меня задерживают на работе по четырнадцать или пятнадцать часов кряду.

Если я сейчас упоминаю об этом, то вовсе не для того, чтобы лишний раз похвастать – напротив, я хочу подчеркнуть, что в те годы это было нормальным отношением к работе, эдаким «духом времени».

Мало кто из рядовых полицейских имел образование выше начального. Благодаря инспектору Жакмэну высшие полицейские чины знали – но сам я в то время не догадывался, что кто-то знает, – что я некоторое время учился в высшем учебном заведении.

И потому по прошествии нескольких месяцев я был безмерно удивлен, когда меня назначили на должность, о которой я и мечтать не смел, – на должность секретаря комиссара полиции квартала Сен-Жорж.

В ту пору об этой работе отзывались не слишком-то лестно. О нас говорили, что мы – «псы комиссара».

У меня забрали велосипед, кепи и униформу. Меня также лишили возможности, разъезжая по делам, заглядывать в колбасные лавочки в разных уголках Парижа.

Но в один прекрасный день я смог оценить всю прелесть штатской одежды, когда на бульваре Сен-Мишель меня окликнул знакомый голос.

– Жюбер! – вскричал я.

– Мегрэ!

– Что ты тут делаешь?

– А ты?

– Послушай, я сейчас не могу оставаться на улице. Давай встретимся часов в семь у входа в аптеку.

Жюбер, Феликс Жюбер, был одним из моих товарищей по медицинскому училищу в Нанте. Я знал, что он прервал свою учебу приблизительно в то же время, что и я, но у него были для этого, как я думаю, совершенно иные причины. Не будучи безнадежно глупым, он, тем не менее, не отличался живостью ума, и я припоминаю, как о нем говорили: «Он зубрит до тех пор, пока у него голова не распухнет, но на следующий день все равно ничего не знает».

Это был долговязый костлявый парень с большим носом, резкими чертами лица, рыжими волосами, а его кожу вечно покрывали прыщи, но не те мелкие прыщики, которые приводят в отчаяние безусых юнцов, а здоровенные красно-фиолетовые блямбы, которые Жюбер постоянно покрывал мазями и лекарственными порошками.

В тот же вечер я поджидал его у аптеки, где Феликс работал уже несколько недель. У него не было родственников в Париже. Он жил рядом с Шерш-Миди, у людей, которые предоставляли приют двум или трем пансионерам.

– А ты чем занимаешься?

– Я служу в полиции.

Я как сейчас вижу его фиалковые глаза, светлые, как у девицы, вижу промелькнувшее в них недоверие. Его голос звучал как-то странно, когда Жюбер повторил:

– В полиции?

Он посмотрел на мой костюм, невольно поискал глазами на углу бульвара постового полицейского, как будто хотел сравнить нас.

– Я работаю секретарем комиссара.

– А! Отлично! Я понял.

Что сработало дальше – боязнь людского мнения? Или я просто не смог объяснить, а он не смог бы понять? Но я не признался Жюберу, что еще три недели тому назад носил форму и что больше всего на свете я хочу попасть в Сюрте.

Ему, как и многим другим людям, профессия секретаря виделась прекрасной, достойной, уважаемой; я весь такой чистенький восседал в кабинете, среди книг, с пером в руке.

– У тебя много друзей в Париже?

По правде говоря, кроме инспектора Жакмэна, я толком не был знаком ни с одним человеком. В комиссариате я был новичком, к которому только присматривались, перед тем как принять в свои ряды.

– И подружки у тебя тоже нет? Чем же ты занимаешься в свободное время?

Ну, прежде всего у меня было не так уж много свободного времени. Плюс к этому я много занимался, потому что ради достижения заветной цели решил сдать экзамены, которые были введены не так давно.

В тот вечер мы вместе поужинали. Во время десерта Жюбер обронил весьма многообещающую фразу:

– Необходимо им тебя представить.

– Кому?

– Очень достойным людям. Друзьям. Сам увидишь.

В тот день он ничего толком не объяснил. Я уже не помню почему, но несколько недель мы не виделись. Я вообще мог больше никогда с ним не встретиться. Я не оставил Жюберу своего адреса, а у него не было моего. Идея подождать его у входа в аптеку не приходила мне в голову.

Нас снова свел случай. На сей раз мы столкнулись у дверей «Театр-Франсе»: оба стояли в очереди за билетами.

– Как это глупо! – сказал Феликс. – Я думал, что уже никогда не найду тебя. Я даже не знаю, в каком комиссариате ты работаешь. Я рассказал о тебе своим друзьям.

Он говорил о своих друзьях с таким загадочным и многозначительным видом, что казалось, будто речь идет о неком клане или таинственной секте.

– По крайней мере у тебя есть фрак?

– Да, есть.

Нет необходимости уточнять, что это был фрак моего отца, немного старомодный – ведь он был куплен к свадьбе родителей, – который я перешил по своей фигуре.

– В пятницу я возьму тебя с собой. К восьми часам вечера ты должен быть совершенно свободен. Танцевать умеешь?

– Нет.

– Не страшно. Хотя было бы неплохо, если бы ты взял несколько уроков танцев. Я могу порекомендовать хорошую и недорогую школу. Я сам ее посещал.

На этот раз он записал мой адрес и даже адрес маленького ресторанчика, в котором я привык ужинать в нерабочее время. В пятницу вечером Жюбер уже сидел на кровати в моей комнате и смотрел, как я одеваюсь.

– Я должен ввести тебя в курс дела, чтобы ты не допустил какой-нибудь оплошности. В этой компании мы с тобой будем единственными, кто не принадлежит к Управлению мостов и дорог. В этот круг меня ввел мой дальний родственник, которого я разыскал совершенно случайно. Месье и мадам Леонар очаровательны. А их племянница – самая прелестная девушка на свете.

Я сразу же понял, что Жюбер влюблен и почти силой тащит меня в незнакомый дом исключительно для того, чтобы продемонстрировать предмет своих воздыханий.

– Не бойся, там будут и другие девушки, – пообещал мой приятель. – Очень милые.

Так как на улице шел дождь, а нам хотелось прибыть на место чистыми, мы наняли фиакр; впервые я сел в парижский фиакр не по служебной надобности. Как сейчас вижу наши манишки, белеющие в свете газовых фонарей, и Феликса Жюбера, останавливающего экипаж перед цветочной лавкой, чтобы мы могли вставить по бутону в петлицы фраков.

– Старый месье Леонар, – объяснял Феликс, – его зовут Ансельм, уже десять лет как на пенсии. До этого он принадлежал к высшему руководству Управления мостов и дорог, и его преемники до сих пор обращаются к нему за советом. Отец его племянницы тоже служит в администрации Управления. Можно сказать, что с этим ведомством связана вся их семья.

Жюбер рассказывал об этом учреждении с таким видом, словно для него это был потерянный рай и он готов был отдать все на свете, чтобы вернуть драгоценные годы, потраченные на изучение медицины, и начать свою карьеру заново.

– Ты сам увидишь!

И я увидел. Мы остановились у довольно старого, но богатого и комфортабельного дома, расположенного на бульваре Бомарше, невдалеке от площади Бастилии. Все окна четвертого этажа были освещены, и взгляд Жюбера, выходящего из фиакра, красноречивей всяких слов объяснил, что именно там нас ждут обещанные светские развлечения.

Я чувствовал себя весьма неловко и уже сожалел, что позволил приятелю уговорить меня. Высокий воротник с загнутыми кончиками мешал; мне все время казалось, что галстук-«бабочка» постоянно сбивается на сторону, а одна фалда фрака топорщится, как петушиный хвост.

Лестница была мало освещена, но темно-красный ковер, покрывавший ступени, показался мне роскошным. Окна лестничных площадок были украшены витражами, и такой декор я еще долго считал верхом изысканности.

Жюбер нанес на свое прыщавое лицо особенно густой слой мази, отчего его кожа отливала фиолетовым цветом. С почти священным благоговением мой спутник дернул за шнур, висящий у двери. Из апартаментов долетали обрывки разговора, но не было слышно ни преувеличенно громких голосов, ни смеха, которые обычно являются отличительными чертами оживленного светского собрания.

Нам открыла горничная в белом фартучке, и Феликс, протягивая ей свое пальто, весь светясь от счастья, что он вхож в столь блистательное общество, произнес:

– Добрый вечер, Клеманс.

– Добрый вечер, месье Феликс.

Гостиная была весьма просторной, но не слишком хорошо освещенной, и изобиловала темными драпировками. В соседней комнате, виднеющейся за широким дверным проемом, мебель расставили вдоль стен так, чтобы освободить место для танцев.

Жюбер с покровительственным видом подвел меня к сидящей у камина пожилой даме с седыми волосами.

– Я хотел бы представить вам моего друга Мегрэ, о котором я имел честь вам рассказывать и который горит желанием засвидетельствовать вам свое почтение.

Без сомнения, Феликс репетировал эту фразу всю дорогу и теперь удостоверился, что я поприветствовал даму надлежащим образом, не выглядя при этом чересчур смущенным, – в общем, оправдал его ожидания.

Пожилая дама была очаровательна: хрупкая, с тонкими чертами лица, и я даже несколько растерялся, когда она с улыбкой спросила:

– Почему вы не служите в Управлении мостов и дорог? Я уверена, что Ансельм расстроится.

Ее звали Жеральдина. Ее муж, Ансельм, сидел в соседнем кресле; сидел настолько неподвижно, что казалось, будто его принесли сюда, словно восковую фигуру на выставке. Он был очень стар. Позднее я узнал, что ему далеко за восемьдесят, а Жеральдине восемьдесят только исполнилось.

Полный парень, затянутый во фрак, тихонько наигрывал на рояле, а молоденькая девушка в бледно-голубом платье переворачивала страницы нот. Я видел лишь ее спину. А когда нас представили, я не осмелился взглянуть ей в лицо – настолько смутился от того, что нахожусь здесь, толком не зная, о чем говорить и куда себя деть.

Танцевать еще не начали. На низком столике стоял поднос с сухими птифурами, и поскольку Жюбер бросил меня на произвол судьбы, через некоторое время я оказался прямо у этого столика и – даже сегодня я ничем не могу объяснить свое поведение, уж точно не чревоугодием – принялся уплетать пирожные, хотя совершенно не был голоден и не любил птифуры. Вероятно, я ел, чтобы скрыть неловкость.

Первое пирожное я взял машинально. Затем потянулся к следующему. Кто-то сказал:

– Тише!..

Еще одна девушка, на сей раз в розовом платье, слегка страдающая косоглазием, принялась петь. Она стояла рядом с роялем, опираясь на него рукой; в другой руке певица держала веер.

А я по-прежнему ел. Я не отдавал себе отчета в своих действиях. Я не замечал, что пожилая дама наблюдает за мной с изумлением, и другие гости, обратив внимание на мое поведение, не сводят с меня глаз.

Один молодой человек что-то негромко сказал соседу, и вновь раздался голос:

– Тише!..

Можно было легко сосчитать количество присутствующих девушек: они выделялись светлыми пятнами на фоне черных фраков. Их было четыре. Жюбер, кажется, пытался привлечь мое внимание, не подходя ко мне; несчастный не мог смотреть, как я хватаю птифуры один за другим и сосредоточенно их поедаю. Позже приятель признался, что испытывал жалость ко мне, решив, что я не успел поужинать.

Должно быть, другие гости думали то же самое. Песня закончилась. Девушка в розовом раскланялась, все принялись аплодировать; и только тут я заметил, что вся публика смотрит лишь на меня, стоящего рядом с низеньким столиком, с набитым ртом и очередным крошечным пирожным в руке.

Я чуть было не поддался желанию уйти, не извинившись, исчезнуть, бежать без оглядки из этой квартиры, где собрались такие чуждые мне люди.

Именно в эту секунду в полумраке комнаты я заметил лицо девушки в голубом, и ее взгляд показался таким ласковым, успокаивающим, почти родным. Можно было подумать, что она поняла меня и теперь старалась поддержать.

Вошла горничная с прохладительными напитками. После того как я весьма некстати съел столько птифуров, я не осмелился взять предложенный мне бокал.

– Луиза, будь добра, передай птифуры.

Так я узнал, что девушку в голубом зовут Луизой и что она приходится племянницей месье и мадам Леонар.

Она обошла всех присутствующих и лишь затем приблизилась ко мне. Указав на одно из пирожных с крошечным ломтиком засахаренного фрукта, юная особа произнесла заговорщическим тоном:

– Здесь остались самые лучшие. Пробуйте вот это.

Я не нашелся что сказать и лишь пробормотал:

– Вы так думаете?

Это были первые слова, которыми мы обменялись – я и мадам Мегрэ.

Я отлично знаю, что когда она вскоре прочитает то, что я сейчас пишу, то тихо скажет, пожимая плечами:

– Зачем рассказывать обо всем этом?

В сущности, она в восторге от того образа, который создал Сименон, – образа доброй матушки, которая вечно хлопочет у плиты, следит за тем, чтобы в доме все блестело, и постоянно балует своего мужа – эдакого большого ребенка. Я подозреваю, что именно поэтому она первая удостоила писателя своей дружбы и при этом настолько полюбила его, что стала воспринимать как члена семьи, защищая даже тогда, когда я, в общем-то, и не пытался на него нападать.

Но, как и все портреты, портрет мадам Мегрэ далек от совершенства. Когда в тот знаменательный вечер я познакомился с ней, она была пухленькой девушкой с очень свежим личиком и сияющим взглядом, чем выгодно отличалась от своих подруг.

Что бы произошло, если бы я не начал есть эти злополучные пирожные? Весьма вероятно, что она бы просто не заметила меня среди дюжины других молодых людей, присутствовавших в доме, которые, за исключением моего приятеля Жюбера, служили в дорожном ведомстве.

Эти четыре слова – «Управление мостов и дорог» – и по сей день кажутся нам весьма комическими, и стоит одному из нас произнести их, как второй начинает улыбаться. Если же мы слышим их от кого-то другого, то не можем сдержаться и заговорщически переглядываемся.

Здесь было бы уместно привести всю родословную Шёллеров, Куртов и Леонаров, в которой я всегда путаюсь, несмотря на то, что она представляет родню «со стороны моей супруги», как мы привыкли говорить.

Если вы отправитесь в Эльзас, то от Страсбурга до Мюлуза наверняка услышите об этих семьях. Я полагаю, что этот Курт из Шарахбергхайма еще при Наполеоне установил прямо-таки фамильную традицию – трудиться на благо дорожного ведомства. Кажется, в свое время он был весьма знаменит и затем породнился с Шёллерами, которые также служили в этом ведомстве.

Леонары в свою очередь тоже вошли в семью, после чего отцы и сыновья, братья, зятья и кузены – в общем, почти все представители мужской части семейства стали убежденными приверженцами компании. Они до такой степени дорожили своим статусом, что одного из Куртов, который стал крупнейшим пивоваром Кольмара, сочли отступником.

В тот далекий вечер я всего этого еще не знал, ведь Жюбер сообщил мне лишь общие сведения о семье.

Когда мы вышли на улицу, дождь лил как из ведра, но на сей раз мы отказались от мысли нанять фиакр – впрочем, его было не так-то легко разыскать в этом квартале. В те минуты я почти сожалел о том, что избрал карьеру полицейского.

– Ну, что ты скажешь?

– О чем?

– О Луизе! Я не хочу упрекать тебя, но ситуация, в которой ты оказался, была весьма щекотливой. Видел, с каким тактом она помогла тебе выпутаться из нее, как легко и непринужденно она это сделала? Луиза – удивительная девушка. Алиса Перре, конечно, более яркая, но…

Я не знал, кто такая Алиса Перре. За весь вечер я успел познакомиться только с девушкой в бледно-голубом, которая между танцами подходила ко мне, чтобы поболтать.

– Алиса – это та, которая пела. Я полагаю, что в скором времени она обручится с молодым человеком, сопровождавшим ее. Это Луи, его родители очень богаты.

В ту ночь мы расстались поздно. Когда ливень припускал вновь, мы заходили в очередное еще открытое бистро, чтобы выпить кофе и спрятаться от непогоды. Феликс не желал отпускать меня, ему хотелось говорить и говорить о Луизе, он добивался, чтобы я признал, что племянница Леонаров – лучшая девушка в мире, идеал.

– Я знаю, мои шансы невелики. И все потому, что родители мечтают подыскать ей мужа из Управления мостов и дорог, именно поэтому они и отослали ее к дяде Леонару. Ты понимаешь, в Кольмаре или Мюлузе нет свободных мужчин из этого ведомства, а неженатые сами принадлежат к их семейству. Луиза приехала два месяца тому назад. Она должна провести всю зиму в Париже.

– Она знает?

– Что?

– Что ей ищут мужа в Управлении.

– Разумеется. Но ей все равно. Она очень самостоятельная, ты даже и представить себе не можешь, насколько самостоятельная. У тебя просто не было времени ее оценить. В следующую пятницу постарайся пообщаться с ней больше. Если бы ты умел танцевать, это было бы куда проще! Не хочешь ли взять два-три урока танцев?

От уроков танцев я отказался. И слава Богу! Потому что Луиза, вопреки мнению славного Жюбера, терпеть не могла кружиться в объятиях кавалера.

Через две недели произошел маленький инцидент, которому я в тот момент придал большое значение – и, быть может, он действительно имел большое значение, но в несколько ином смысле.

Молодые инженеры, посещавшие дом Леонара, образовали группу, всегда держащуюся особняком, и использовали в своем кругу слова, которые были совершенно непонятны людям, не принадлежавшим к их сообществу.

Недолюбливал ли я их? Вероятно. Мне ужасно не нравилось то упрямство, с каким они называли меня комиссаром полиции. Это превратилось в игру, которая меня раздражала.

– Эй, комиссар! – мог окликнуть меня кто-то с другого конца гостиной.

Однажды Жюбер и Луиза болтали в уголке рядом с зелеными растениями, которые я вижу как сейчас. Какой-то молодой человек в очках подошел к беседующим и что-то тихо сообщил им, бросая насмешливые взгляды в мою сторону.

Чуть позже я поинтересовался у моего друга:

– О чем он рассказывал?

Тот смутился и пробормотал:

– Ничего.

– Какую-то гадость?

– Я скажу тебе после.

Между тем парень в очках переходил от одной группы к другой и, кажется, зубоскалил надо мной, веселя всех присутствующих.

Всех, кроме Луизы, которая в тот вечер отклонила несколько приглашений на танец и почти все время провела рядом со мной.

Оказавшись на улице, я спросил у Феликса:

– Что он сказал?

– Сначала честно ответь мне: чем ты занимался до того, как стал секретарем комиссара?

– Ну… Я работал в полиции…

– В униформе?

Вот, оказывается, в чем дело! Должно быть, этот тип в очках видел меня в полицейской форме.

Только представьте себе: рядовой полицейский среди этих господ из дорожного ведомства!

– А она что сказала? – Я почувствовал ком в горле.

– Она была великолепна. Она всегда великолепна. Ты не хочешь мне верить, но вот увидишь…

Бедный старина Жюбер!

– Она ему ответила, что тебе, несомненно, форма к лицу, а вот он смотрелся бы в ней нелепо.

И все же в следующую пятницу я не пошел на бульвар Бомарше. Я избегал встреч с Жюбером. Через две недели он сам явился ко мне.

– Кстати, в пятницу кое-кто был обеспокоен твоим отсутствием.

– Кто?

– Мадам Леонар. Она спросила у меня, не заболел ли ты.

– Я был очень занят.

Между тем я был уверен, что если мадам Леонар и справлялась обо мне, то лишь потому, что ее племянница…

Идем дальше! Я не нахожу нужным вдаваться в такие детали. Мне и без того будет трудно добиться, чтобы все, что я только что написал, не отправилось в корзину.

Примерно в течение трех месяцев ни о чем не подозревавший Жюбер играл весьма незавидную роль посредника между нами; впрочем, мы меньше всего на свете хотели его обманывать. Он приходил ко мне в гостиницу и завязывал узел на моем галстуке, уверяя, что сам я просто не смогу одеться. Именно он говорил, завидев меня одного в углу гостиной:

– Ты должен развлечь Луизу. Ты ведешь себя невежливо.

Именно он убеждал меня, когда мы оказывались на улице:

– Ты ошибаешься, полагая, что не интересуешь ее. Напротив, ты ей очень нравишься. Она всегда спрашивает о тебе.

К Рождеству подруга Луизы (та, которая немного косила) обручилась с пианистом, и они перестали бывать на бульваре Бомарше.

Уж и не знаю, то ли поведение Луизы обескуражило других кавалеров, то ли мы были не столь сдержанны, как нам казалось, но, так или иначе, каждую пятницу гостей у Ансельма и Жеральдины становилось все меньше и меньше.

Окончательное объяснение с Жюбером произошло в феврале, прямо в моей комнате. В ту пятницу он не надел фрак, и я сразу же это отметил. На его угрюмом лице застыло горестное выражение, как будто бы он исполнял трагическую роль в «Комеди Франсез».

– Я все же пришел, чтобы завязать тебе галстук! – сообщил он с унылой гримасой.

– Ты сегодня занят?

– Напротив, сегодня я совершенно свободен, свободен как ветер, я еще никогда не был таким свободным.

Он стоял передо мной с белым галстуком в руке и смотрел прямо в глаза.

– Луиза мне все рассказала.

У меня отвисла челюсть. Потому что мне она ничего не сказала. И я ей тоже ничего не сказал.

– О чем ты говоришь?

– О тебе и о ней.

– Но…

– Я задал Луизе вопрос. Вчера я специально пошел к ней.

– Но какой вопрос?

– Я спросил ее, не согласится ли она выйти за меня замуж.

– И она ответила отказом?

– Да, она ответила отказом, сказав при этом, что очень хорошо ко мне относится, что я всегда буду ее лучшим другом, но…

– Она говорила обо мне?

– Напрямую – нет.

– Так в чем же дело?

– Я все понял! Я должен был понять это еще в первый вечер, когда ты ел птифуры, а она смотрела на тебя так… снисходительно. Когда женщина смотрит снисходительно и понимающе на мужчину, который ведет себя не слишком подобающим образом…

Бедный Жюбер! Мы потеряли его из виду почти сразу же, так же, как и всех этих господ из Управления мостов и дорог, кроме дяди Леонара.

Долгие годы я не знал, что сталось с Жюбером. Мне было около пятидесяти лет, когда в Марселе, на бульваре Канебьер, я зашел в аптеку, чтобы купить аспирин. Название аптеки я не прочел. И вдруг услышал возглас:

– Мегрэ!

– Жюбер!

– Чем ты занимаешься? Хотя что за глупый вопрос я задаю, я и так все давно знаю из газет. Как Луиза?

Затем он принялся рассказывать о своем старшем сыне, который, по иронии судьбы, готовился сдавать экзамены в Национальную школу мостов и дорог.

После исчезновения Жюбера вечера на бульваре Бомарше собирали все меньше и меньше народу, и теперь совсем некому было играть на рояле. От случая к случаю за инструмент садилась Луиза, а я переворачивал страницы нот, в то время как одна или две пары танцевали в столовой, сразу ставшей слишком большой.

Мне кажется, я так и не спросил Луизу, согласна ли она выйти за меня замуж. Большую часть времени мы говорили о моей карьере, о полиции, о профессии инспектора.

Я сообщил ей, сколько буду зарабатывать, когда меня наконец-то возьмут на набережную Орфевр, и добавил при этом, что, скорее всего, это случится не раньше чем через три года, а в данный момент моего жалованья недостаточно, чтобы завести достойный дом.

Я также рассказал ей о двух или трех встречах с Ксавье Гишаром, который уже в те времена был большим начальником и который не забыл моего отца, поэтому начал в той или иной степени меня опекать.

– Не знаю, любите ли вы Париж. Как вы понимаете, я буду вынужден провести в Париже всю свою жизнь.

– Но ведь и здесь можно жить спокойно, как в провинции, не правда ли?

И вот наконец однажды в пятницу я не обнаружил на бульваре Бомарше ни одного гостя, а дверь мне открыла сама Жеральдина в наряде из черного шелка. Когда она приглашала меня в дом, ее голос прозвучал как-то торжественно:

– Войдите!

Луизы в гостиной не было. Не было ни подноса с пирожными, ни прохладительных напитков. В город пришла весна, и потому огонь в камине не горел. Казалось, что я явился не ко времени, и стоял со шляпой в руке, стесняясь своего фрака и лакированных туфель.

– Скажите мне, молодой человек, каковы ваши намерения?

Вероятно, это был один из самых тягостных моментов моей жизни. Голос Жеральдины показался мне сухим и суровым. Я не осмеливался поднять глаза и видел лишь ковер в цветных узорах, подол черного платья и выглядывающие из-под него остроносые туфли. Мои уши покраснели.

– Я клянусь вам… – пробормотал я.

– Я не прошу вас клясться. Я спрашиваю, намерены ли вы жениться.

Я наконец посмотрел на нее – и обнаружил, что никогда ранее не видел на лице старой женщины выражения подобного ласкового лукавства.

– Да, конечно!

Кажется – и мне не раз рассказывали об этом впоследствии, – я выпрямился, как оловянный солдатик, и произнес как можно громче:

– Конечно!

В третий раз я почти кричал:

– Конечно, поверьте мне!

Жеральдина все тем же ровным голосом позвала:

– Луиза!

И моя будущая жена, которая стояла за приоткрытой дверью, робко вошла в комнату, такая же пунцовая, как и я сам.

– Ну, что я тебе говорила? – спросила тетя.

– Но почему? – вмешался я. – Неужели она не верила?

– Я не была уверена. Это тетя…

Но давайте опустим продолжение, иначе, я совершенно убежден, моя семейная цензура не пропустит этот эпизод.

Я должен лишь отметить, что старик Леонар проявил куда меньше энтузиазма: он так и не смог простить мне, что я не принадлежу к Управлению мостов и дорог. Очень дряхлый, почти столетний старец, прикованный к креслу многочисленными недугами, глядя на меня, всегда качал головой, как будто бы что-то сломалось в механизме мироздания.

– Вам необходимо взять отпуск, чтобы съездить в Кольмар. Что вы думаете насчет пасхальных каникул?

Именно старая Жеральдина взяла на себя труд написать родителям Луизы. Она отослала не одно письмо («чтобы смягчить удар», как она сама говорила), сообщая последние новости.

На Пасху я смог выпросить лишь сорок восемь часов отпуска. Большую их часть я провел в поездах, которые значительно уступали в скорости сегодняшнему транспорту.

Меня приняли весьма учтиво, но без излишнего восторга.

– Лучшее средство узнать, насколько серьезны ваши чувства, – это побыть некоторое время на расстоянии друг от друга. Луиза останется дома на все лето. Осенью вы снова приедете к нам.

– Мне будет разрешено ей писать?

– Не слишком настойчиво. Например, раз в неделю.

В наши дни все это кажется смешным. Но в те времена многое было по-другому.

Я пообещал себе – и в этом не таилось никакой скрытой жестокости – пригласить Жюбера шафером. Но когда я отправился в аптеку на бульваре Сен-Мишель, чтобы встретиться с приятелем, его там не оказалось, и никто не знал, куда он уехал.

Значительную часть лета я провел в поисках жилья и в конечном итоге нашел квартиру на бульваре Ришар-Ленуар.

– Это временно, пока мы не подыщем что-нибудь получше, понимаешь? Когда я получу должность инспектора…

Глава 5

В которой речь идет обо всем понемногу: о кованых ботинках, об апашах, о проститутках, о душниках, об улицах и вокзалах

Несколько лет тому назад кое-кто из сотрудников завел речь о том, что было бы неплохо основать нечто вроде клуба или хотя бы устраивать ежемесячный ужин, который следовало бы назвать «Ужин кованых ботинок». В результате мы собрались на аперитив в ресторане «Дофин». Долго спорили, чтобы определить, кого следует, а кого не следует допускать в клуб. Всерьез обсуждали, имеют ли право сотрудники другого ведомства (я имею в виду людей с улицы Соссэ) называться «нашими».

После чего, как и следовало ожидать, все осталось по-прежнему. В ту пору среди нас было четыре комиссара криминальной полиции, кто гордился прозвищем «кованые ботинки», которым некогда наделил нас один куплетист и которое молодые инспекторы, едва закончившие школу, использовали в общении между собой, говоря о старых служаках, начинавших рядовыми полицейскими.

Действительно, в былые годы, чтобы продвинуться по службе, недостаточно было просто сдать экзамены. Инспектор, прежде чем получить повышение, должен был истоптать не одну пару башмаков в самых различных полицейских подразделениях.

Нелегко объяснить молодому поколению, что значили для нас все эти прозвища.

«Кованые ботинки» и «усачи» – именно такие слова первыми слетали с губ, когда кто-то заговаривал о полиции.

И, клянусь, я тоже на протяжении многих лет носил кованые ботинки. Не потому, что мне это нравилось. И не потому, что, как намекали карикатуристы, мы считали подобную обувь верхом элегантности и комфорта. Причины были весьма прозаические.

Если быть точным, две причины. Во-первых, заработок полицейского едва позволял сводить концы с концами. Я часто слышу болтовню про радостную, беззаботную жизнь начала века. Молодые с завистью приводят в пример цены той эпохи: сигары «Londrès» по два су за штуку, ужин с вином и кофе за двадцать су.

Они забывают одно: в начале своей карьеры обычный служащий получал меньше ста франков.

Когда я дежурил в общественных местах, то в течение дня частенько проводил на ногах по тринадцать-четырнадцать часов кряду и проходил немало километров, невзирая на погоду.

Так что починка обуви стала одной из наших первых семейных проблем. Когда в конце месяца я приносил жене конверт с зарплатой, она делила его содержимое на небольшие кучки.

– Это мяснику… Это за арендную плату… Это за газ…

И когда ей оставалось сложить последнюю кучку из монет, та неизменно выходила совсем крошечной.

– Это на твои башмаки.

Мы все время мечтали о покупке новых ботинок, но эта мечта еще долго оставалась мечтой. Неделями я не признавался мадам Мегрэ, что мои башмаки прохудились, а подметка стала пористой, словно губка, и постоянно впитывает всю воду с тротуаров.

Но если я сейчас и пишу об этом, то вовсе не с горечью, а, напротив, с улыбкой. Я просто описываю детали, которые помогут вам понять, каковыми были будни простого служащего полиции.

В то время еще не было такси, но даже если бы улицы были забиты автомобилями, они все равно оставались бы для нас недоступными, как и фиакры, которые мы нанимали в крайне редких случаях.

Впрочем, наша работа в бригаде общественного порядка и заключалась в том, чтобы мерить шагами улицы, постоянно быть среди толпы, с утра до вечера или с вечера до утра.

Почему когда я размышляю об этом, то вспоминаю в основном дождь? Можно подумать, что дождь шел годами, что в ту пору сезоны были какими-то иными. Все очевидно: дождь усложнял нашу работу, добавляя массу неудобств. Мокрыми становились не только носки, мокрым было все: рукава пальто, постепенно превращающиеся в холодные компрессы, шляпа, с которой вода лилась ручьями, посиневшие руки, засунутые в карманы.

Улицы освещались гораздо хуже, чем в наши дни. Некоторые дороги на окраинах не были мощеными. Вечерами окна превращались в тусклые желтые квадраты, выделяющиеся на черном фоне. Большая часть домов освещалась керосиновыми лампами, а самые бедные строения – и вовсе свечами.

А еще присутствовали апаши – уличные грабители.

Повелась своеобразная мода – поигрывать ножиком на темных пустырях Парижа, и не всегда ради выгоды, ради кошелька или часов обывателя.

Смысл заключался в том, чтобы доказать самому себе, что ты – мужчина, причем мужчина, наводящий ужас на обывателей и производящий неизгладимое впечатление на уличных проституток, которые в черных плиссированных юбочках и огромных шиньонах поджидали клиентов, стоя под газовыми фонарями.

Мы не были вооружены. Несмотря на распространенное мнение, полицейский в штатском не имеет права носить в кармане револьвер. И уж если в некоторых случаях мы берем с собой оружие, то только под свою личную ответственность и вопреки всем предписаниям.

Молодые служаки не могли себе такого позволить. Существовало большое количество улиц, в основном близ Ла-Виллет, Менильмонтана, Порт д’Итали, куда многие из нас опасались ступать и где шум наших собственных шагов заставлял суматошно колотиться сердца.

Телефон тоже долго оставался мечтой, недоступной нашему бюджету. Даже речи не могло быть о том, чтобы позвонить домой жене и предупредить ее, что я задерживаюсь на несколько часов. Мадам Мегрэ проводила одинокие вечера в столовой при свете газового рожка фирмы «Auer», прислушиваясь к каждому шороху на лестнице и разогревая ужин по четыре-пять раз.

Что касается карикатурных усов, то они существовали на самом деле. Разве мужчина без усов не похож на лакея?

Сначала я носил довольно длинные рыжеватые усы – они были немного темнее усов моего отца, – заканчивающиеся острыми кончиками. Впоследствии мои усы стали короче и начали походить на зубную щетку, после чего и вовсе исчезли.

Впрочем, чистая правда, что большая часть инспекторов щеголяла роскошными усами цвета ваксы, как это можно увидеть на карикатурах. Этот факт связан с тем, что по весьма загадочным причинам профессия полицейского привлекала главным образом уроженцев Центрального массива Франции.

Мало найдется таких парижских улиц, куда не ступала моя нога; будучи всегда настороже, я многое узнал о простом люде, промышляющем «на свежем воздухе»: о нищих, шарманщиках, продавщицах цветов, карточных шулерах, карманных ворах, а также о проститутках и старой пьянице, которая проводит большую часть ночей в полицейских участках.

Ночью я прохаживался по Центральному рынку, по площади Мобер, по набережным и под мостами.

Я также находился в гуще толпы – и это была самая хлопотная работенка, – которая собиралась на ярмарку на площади Наций и на ярмарку в Нейи, на Блошином рынке, на бега в Лоншане, приходила полюбоваться на патриотические демонстрации, военные парады, визиты иностранных правителей, роскошные кортежи и представления бродячих циркачей.

После нескольких месяцев и, тем более, нескольких лет нашей службы в голове формируется целая картотека, в которую заносятся фигуры и лица, оставаясь там навсегда.

Я хотел бы, хотя это и трудно, описать как можно точнее наши взаимоотношения с подобной клиентурой, в том числе и с теми, кого нам не раз случалось доставлять в полицейский участок.

Излишне упоминать, что очень скоро живописные красоты города перестали нас волновать. Мы смотрели на парижские улицы глазами профессионалов, взглядом, который схватывает некую привычную деталь, вычленяет то или иное отклонение и помогает сделать соответствующие выводы.

Когда я начал раздумывать на эту тему, то понял, что больше всего меня поражает связь, возникающая между полицейским и правонарушителем, за которым первый вынужден гоняться. Прежде всего следует отметить, что полицейский, за редким исключением, не чувствует к своей «добыче» ни ненависти, ни даже неприязни.

Правда, жалости он тоже не испытывает, жалости в привычном смысле этого слова.

Наши отношения, если хотите, можно назвать строго профессиональными.

Мы слишком много видим и потому теряем способность удивляться, сталкиваясь с несчастьями и даже с извращенной жестокостью, и это легко понять. Таким образом, несчастья не заставляют сжиматься от сострадания наши сердца, а извращенная жестокость не вызывает праведного гнева.

В нашей среде существует – и Сименон попытался это отобразить, не до конца отдавая себе отчет в происходящем, – как бы парадоксально это ни звучало, нечто вроде родства душ полицейского и преступника.

Я не хотел бы, чтобы меня поняли превратно, наделив мои слова иным смыслом. Безусловно, мы находимся по разные стороны баррикады. И в то же время мы плывем в одной лодке.

И у проститутки с бульвара Клиши, и у инспектора, который следит за нею, одинаково истрепаны ботинки, и у них обоих болят ноги, потому что они вынуждены истаптывать километры асфальта. Они мокнут под одним и тем же дождем, одинаково ежатся, когда дует ледяной северный ветер. Вечер и ночь окрашены для них в одни и те же цвета, и они оба видят изнанку толпы, которая безразлично снует мимо.

То же самое происходит и на ярмарке, где карманный вор шныряет среди все той же толпы. Для него ярмарка, скопление нескольких сотен людей – не праздник, не карусели, не цирковой шатер или сладкий пряник, но определенное количество кошельков, покоящихся в карманах простодушных зевак.

То же самое можно сказать и о полицейском. Как страж порядка, так и правонарушитель с первого взгляда распознают провинциала, который идеально подходит на роль жертвы.

Сколько раз мне случалось в течение нескольких часов следить за каким-нибудь знакомым карманником, например за вором, которого мы прозвали Шнурком! Он знал, что я хожу за ним по пятам, слежу за каждым его жестом. Он знал, что я знаю о его намерениях. И я в свою очередь знал, что он знает, что я рядом.

Его профессия заключалась в том, чтобы любой ценой стащить кошелек или часы, моя – помешать ему это сделать или схватить с поличным.

Что бы вы думали – иногда Шнурок поворачивался ко мне и улыбался. И я улыбался ему в ответ. Порой он даже обращался ко мне с несколькими фразами, тяжело вздыхая:

– Сегодня мне придется нелегко!

Я отлично знал, что Шнурок сидит без сантима в кармане и сможет поесть вечером лишь при условии, что его будет ждать успех.

Он также отлично знал, что я получаю в месяц всего сто франков, что мои ботинки давно просят каши, а дома меня ждет жена.

Я его арестовывал по крайней мере десять раз, очень вежливо сообщая:

– Ты попался!

И он был этому рад почти так же, как и я. Ведь он знал, что в участке сможет поесть и выспаться в тепле. Многие воришки так хорошо знали работников нашей конторы, что частенько интересовались:

– Кто дежурит сегодня ночью?

Потому что одни полицейские разрешали курить, другие – нет. После этого целых полтора года улицы казались мне идеальным местом, потому что меня перевели в крупный магазин. Вместо дождя, холода, солнца, пыли – перегретый воздух, рулоны шевиота, сурового полотна, линолеум и мерсеризованные нитки, и среди этого я проводил все мои дни.

В те времена в проходах между отделами через равное расстояние размещались душники, посылающие снизу вверх жгучий и сухой воздух. Это было весьма кстати, когда входишь в помещение промокшим до нитки. Ты устраиваешься у вентиляционного отверстия, и вокруг тебя тут же распространяется облако пара.

После нескольких часов дежурства я начинал бродить около входных дверей, которые, открываясь, каждый раз пропускали в здание небольшое количество кислорода.

И при этом было совершенно необходимо выглядеть естественно. Казаться обычным клиентом! А это легко, не правда ли, когда весь этаж забит исключительно корсетами, женским бельем и шелковыми лентами?

– Могу ли я попросить вас следовать за мной, не устраивая скандала?

Некоторые сразу же все понимали и, не говоря ни единого слова, понуро шли в кабинет директора. Другие начинали строить из себя святую невинность, пронзительно кричали или пытались закатить истерику.

Однако и здесь у нас тоже появлялась «постоянная клиентура». Будь то Бон Марше, Галерея Лувр или Прентан, среди толпы мы сразу же выделяли знакомые фигуры. В большинстве случаев это были женщины среднего возраста, которые ухитрялись спрятать невероятное количество всевозможных товаров в специальных карманах, нашитых между платьем и нижней юбкой.

Сейчас эти полтора года не кажутся мне чем-то таким уж особенным. Но тогда каждый час, проведенный в магазине, представлялся таким же долгим, как час ожидания в приемной дантиста.

– Сегодня во второй половине дня ты дежуришь в «Галерее Лафайет»? – порой спрашивала моя жена. – Мне там надо купить кое-какие мелочи.

В магазинах мы не разговаривали друг с другом. Делали вид, что незнакомы. Это было чудесно. Я был счастлив наблюдать за тем, как она с гордым видом переходила из отдела в отдел, лишь иногда позволяя себе лукавый взгляд в мою сторону.

Я не думаю, что мадам Мегрэ когда-нибудь размышляла о том, что могла бы выйти замуж за кого-нибудь еще, кроме инспектора полиции. Она знала имена всех моих коллег, с теплотой говорила о сотрудниках с набережной Орфевр, которых никогда не видела, обсуждала их привычки, успехи и неудачи.

Прошло немало лет, и однажды во время утреннего воскресного дежурства я привел свою супругу в знаменитое ведомство на набережной Орфевр. Мадам Мегрэ ничему не удивлялась. Она ходила по зданию полиции, как по собственному дому, ища глазами детали, о которых так много слышала.

Лишь один раз моя жена с изумлением заметила:

– Здесь не так грязно, как я думала.

– А почему здесь должно быть грязно?

– В местах, где обитают только мужчины, никогда не бывает чистоты. Они даже пропитываются особенным запахом.

Я не стал показывать ей камеру предварительного заключения, запах которой ей бы действительно не понравился.

– А здесь, слева, чье место?

– Торранса.

– Это того, высоченного? Я должна была догадаться. Он как ребенок, до сих пор развлекается тем, что вырезает свои инициалы на столешнице. А папаша Лагрюм, тот, который постоянно где-то ходит?

Уж коли я заговорил о ботинках, то поведаю вам историю, которая так растрогала мою жену.

Лагрюм, или папаша Лагрюм, как мы его называли, был старше нас всех, но так и не дослужился до звания выше инспектора. Это был высокий и грустный человек. Летом он вечно страдал сенной лихорадкой, а с первыми холодами у него разыгрывался хронический бронхит и его глухой кашель можно было услышать в любом отделе криминальной полиции.

К счастью, он не часто бывал на набережной Орфевр. Однажды Лагрюм, рассказывая о своем кашле, имел неосторожность обронить:

– Врач рекомендовал мне свежий воздух.

Чем тут же не преминули воспользоваться. У Лагрюма были длинные ноги и большие ступни, поэтому ему поручали самые хлопотные поиски, и бедняга день за днем мерил шагами весь Париж, частенько даже без надежды на нужный результат.

– Это можно поручить только Лагрюму!

Что это значит, понимали все, за исключением этого простака, который с самым серьезным видом заносил поручение в записную книжку, брал зонтик под мышку и уходил, церемонно попрощавшись со всеми.

Порой я задаюсь вопросом: быть может, он отлично осознавал, какую роль ему отводили? И безропотно смирился? Его жена долгие годы тяжело болела, каждый вечер ожидая мужа в их пригородном доме, чтобы он помог ей по хозяйству. А когда его дочь вышла замуж, я полагаю, что именно Лагрюм вставал по ночам, чтобы позаботиться о внуке.

– Лагрюм, ты до сих пор пахнешь детскими пеленками!

Однажды на улице Коленкур убили старую женщину. Банальное преступление, не вызвавшее никакого шума в прессе, так как жертвой оказалась обычная горожанка безо всяких связей, проживавшая на скромную ренту.

Подобные дела – самые трудные. Загруженный работой в магазинах – а приближалось Рождество, – я не принимал участия в расследовании, но, как и все в конторе, был знаком с деталями этого уголовного дела.

Преступление было совершено при помощи кухонного ножа, брошенного там же, в квартире. Этот нож являлся единственной уликой. Совершенно обычный нож, такие продаются в любой скобяной лавке, в универмагах, в ближайших магазинчиках, на рынках. Изготовитель, которого в скором времени разыскали, утверждал, что продал в парижских округах десятки тысяч подобных ножей.

Нож был новым. Его явно купили специально для определенной цели. На его ручке еще отлично виднелась цена, нанесенная нестираемым карандашом.

Именно эта деталь дарила смутную надежду: она могла помочь обнаружить торговца, продавшего орудие убийства.

– Лагрюм! Займитесь-ка этим ножом.

Инспектор завернул улику в кусок газетной бумаги, положил сверток в карман и ушел.

Он отправился в путешествие по Парижу, которое продлилось девять недель. Каждое утро он появлялся в кабинете и каждый вечер снова возвращался туда, чтобы спрятать нож в ящик. Каждое утро все видели, как он засовывает орудие преступления в карман, берет неизменный зонт и уходит, как обычно, раскланявшись с присутствующими.

Я узнал, сколько магазинов в городе – эта история впоследствии стала легендой – торгует такими ножами. Если не брать пригороды, а ограничиться лишь двадцатью парижскими округами, получается умопомрачительная цифра.

А ведь Лагрюм не мог воспользоваться транспортом. Ему нужно было обойти улицу за улицей, дом за домом. В кармане полицейского лежал план Парижа, и он час за часом вычеркивал определенное количество улиц.

Я полагаю, что в конце концов даже его непосредственное начальство забыло, какое поручение он выполняет.

– Лагрюм свободен?

Кто-то отвечал, что Лагрюм на задании, и все забывали о долговязом инспекторе. Как я уже упоминал, все это происходило незадолго до праздников. Зима выдалась дождливой и холодной, мостовые были липкими от грязи, а Лагрюм с утра до вечера шагал со своим бронхитом и своим глухим кашлем, не ведая усталости, не задаваясь вопросом, есть ли в этом хоть малейший смысл.

На девятой неделе, сразу после Нового года, когда стоял трескучий мороз, он появился в управлении в три часа пополудни, как обычно спокойный, мрачный, и в его глазах не промелькнуло ни искры радости, ни малейшего облегчения.

– Патрон у себя?

– Ты что-то нашел?

– Нашел.

Но не в скобяной лавке, не на рынке, не у торговца хозяйственными товарами. Все эти места Лагрюм обошел напрасно.

Нож продали в магазине канцелярских товаров на бульваре Рошешуар. Продавец узнал надпись и вспомнил молодого человека в зеленом шейном платке, который купил оружие более двух месяцев назад.

Торговец дал весьма точное описание подозреваемого, молодого человека арестовали и в следующем году казнили.

Что касается Лагрюма, то он умер на улице, но не от бронхита, а от остановки сердца.

Перед тем как приступить к рассказу о вокзалах, и прежде всего о Северном вокзале, с которым у меня старые счеты, как мне кажется, требующие урегулирования, я вынужден коснуться темы, не слишком-то приятной для меня.

В разговорах, касающихся начала моей карьеры и различных постов, которые я занимал, меня частенько спрашивают:

– А вы когда-нибудь работали в полиции нравов?

В наши дни ее больше так не называют, а целомудренно именуют Бригадой по охране нравственности.

Да что сказать! Конечно, я служил в ней, как и большая часть моих коллег. Совсем недолго, несколько месяцев.

Даже если сейчас я и убежден в необходимости опыта подобного рода, все же о том периоде у меня сохранились одновременно несколько туманные и смущающие воспоминания.

Я уже рассказывал о непринужденных и даже «родственных» отношениях, которые самым естественным образом возникают между полицейскими и теми, за кем они обязаны следить.

В силу обстоятельств подобные отношения возникают и в данной сфере деятельности. Возможно, именно в полиции нравов такие связи особенно крепки. Действительно, у каждого инспектора Бригады по охране нравственности существует своя «клиентура», если ее можно так назвать, и состоит она из весьма ограниченного числа женщин, которых всегда можно обнаружить в одних и тех же местах: на пороге одного и того же отеля, под одним и тем же газовым фонарем, а если проститутка уровнем повыше – на террасе одной и той же пивной.

В ту пору я еще не отличался массивным телосложением и той полнотой, которая пришла с годами, и выглядел моложе своих лет.

Если вы вспомните историю с птифурами на бульваре Бомарше, то поймете, что в некоторых сферах жизни я был весьма робок.

Большая часть агентов полиции нравов держалась накоротке с девицами, чьи имена и прозвища они отлично знали, и возникла даже своеобразная традиция: во время облав, когда проституток грузили в полицейский фургон, изображать из себя отъявленного грубияна, смеясь, обмениваться с задержанными самыми грязными, непристойными выражениями.

Более того, арестованные дамы завели привычку задирать юбки и демонстрировать полицейским зад, что самим девицам, без сомнения, казалось страшным оскорблением, которое они сопровождали вызывающими словечками.

В первое время я постоянно краснел – тогда я вообще легко краснел. Моя стеснительность не осталась незамеченной, ведь эти женщины знали толк в мужчинах.

И совершенно внезапно я превратился если не в предмет особого презрения, то в козла отпущения.

На набережной Орфевр меня никогда не звали по имени, и я искренне убежден, что большинство моих коллег до сих пор его просто не знает. И если бы кто-нибудь спросил мое мнение, то я ответил бы, что не хочу, чтобы ко мне обращались по имени. Хотя я нисколько его не стыжусь.

Возможно, речь идет о мелкой мести инспектора, который был посвящен в это?

В моем ведении находился квартал Севастополь, прилегающий к Центральному рынку. Его облюбовали девицы самого низкого пошиба, и прежде всего очень старые проститутки, которые обрели здесь своего рода убежище.

Здесь же обретались юные служанки, только что прибывшие из Бретани, где они уже прошли свое первое боевое крещение. Так что на моем участке столкнулись две крайности: шестнадцатилетние девчонки, за право покровительствовать которым сражались местные сутенеры, и гарпии без возраста, которые отлично защищались сами.

И вот однажды началась травля, самая настоящая травля. Я шел мимо одной старухи, торчавшей на пороге грязного отеля, когда услышал, как меня окликают, демонстрируя в улыбке испорченные зубы:

– Добрый вечер, Жюль!

Я решил, что она выбрала имя наугад, но пройдя еще немного, был встречен теми же словами.

– Как дела, Жюль?

После, собираясь все вместе, они заходились в отвратительном хохоте и отпускали комментарии, которые невозможно передать на бумаге.

Я знал, как поступили бы многие на моем месте. Они бы сцапали парочку проституток и заперли бы их в тюрьме Сен-Лазар, чтобы у девиц появилось время подумать о своем поведении.

Хватило бы одной демонстрации силы, и, возможно, на меня стали бы смотреть с некоторым уважением.

Но я этого не сделал. Мною руководило не чувство справедливости. И не жалость.

Скорее всего, я не желал играть навязываемую мне роль. Я предпочел притвориться, что ничего не слышу. Я надеялся, что им надоест. Но эти девицы – сущие дети, которые никогда не довольствуются одной шуткой.

О пресловутом Жюле сочинили песенку, которую проститутки принимались петь или кричать во все горло, стоило мне появиться. Другие, когда я проверял их документы, пробовали канючить:

– Не будь скотиной, Жюль! Ты такая лапушка!

Бедная Луиза! В тот период она больше всего боялась не того, что я поддамся пагубному желанию, а того, что могу принести домой какую-нибудь дурную болезнь. Я подцепил блох. Когда я возвращался в нашу квартирку, мадам Мегрэ заставляла меня раздеваться и принимать ванну, а сама в это время чистила мою одежду на лестничной площадке или перед открытым окном.

– Наверное, ты прикасался к ним сегодня. Почисти как следует ногти!

Разве не утверждали знающие люди, что можно подхватить сифилис, отхлебнув из чужого стакана?

Все это было весьма неприятно, но я узнал то, что должен был узнать. Разве я не сам выбрал профессию?

Я бы ни за что на свете не стал просить, чтобы мне подыскали другое занятие. Но мое начальство само приняло необходимые меры: предполагаю, это было сделано скорее из целесообразности, нежели из уважения к моей персоне.

Меня перевели на вокзалы. Если быть более точным, прикрепили к некоему темному и зловещему зданию, которое зовется Северным вокзалом.

Как и в больших магазинах, здесь можно было укрыться от дождя. Но не от холода или ветра, потому что, без сомнения, в мире нет другого такого помещения, в котором гуляло бы столько сквозняков, сколько в зале ожидания Северного вокзала. В течение долгих месяцев я страдал жесточайшим насморком, составив конкуренцию старине Лагрюму.

Только не думайте, что я жалуюсь и из чувства мести выношу сор из избы.

Я был совершенно счастлив. Я был счастлив и когда мерил шагами улицы, и когда следил за так называемыми клептоманами в больших магазинах.

У меня складывалось впечатление, что каждый раз я совершаю крошечный шажок вперед, осваиваю ремесло, сложность которого открывалась мне постепенно.

Например, когда я вижу Восточный вокзал, то не могу удержаться от мрачных мыслей, ведь он напоминает мне о мобилизации. А вот Лионский вокзал, как и вокзал Монпарнас, заставляет меня думать об отпуске.

Северный вокзал, самый холодный и самый загруженный, воскрешает в моей памяти картины тяжелой и упорной борьбы за хлеб насущный. Возможно, потому что именно отсюда уходят поезда к районам, где расположены шахты и заводы?

Утром, вместе с первыми ночными поездами, прибывшими из Бельгии и Германии, обычно появляются несколько контрабандистов и спекулянтов с лицами столь же невыразительными, каким кажется дневной свет, увиденный сквозь толстое стекло.

И это не всегда мелкие жулики. Попадаются профессионалы, наладившие международные контрабандные перевозки, у них есть свои агенты, свои подставные лица, свои подручные; эти люди играют по-крупному и готовы защищаться до последнего.

Как только схлынула первая волна приезжих, наступает очередь пригородных поездов, но они прибывают не из радующих взор деревушек Запада или Юга, а из темных, нездоровых поселений.

В противоположном направлении, а именно к Бельгии, к самой близкой границе, стремятся все те, кто намерен бежать из Парижа по самым разным причинам.

В тусклой, серой монотонности, пропахшей дымом и потом, сотни и сотни людей ждут, волнуются, бегают от касс к камерам хранения, изучают расписание, сообщающее о прибытии и отправлении поездов, что-то жуют, пьют среди скопища детей, собак и чемоданов. Зачастую эти люди почти не спали ночью, боясь опоздать или просто опасаясь наступающего дня, который они проведут уже в ином месте. И каждый день я часами наблюдал за ними, выискивая среди множества лиц наиболее замкнутые, с внимательными глазами; глазами мужчин или женщин, у которых остался последний шанс.

Поезд уже стоит у перрона, через несколько минут он отправится в путь. Осталось преодолеть всего сто метров, а затем протянуть проводнику билет, зажатый в руке. На огромном желтоватом диске часов стрелки двигаются рывками.

Пан или пропал! Свобода либо тюрьма. Или даже хуже.

В моем бумажнике лежит фотография или письменное описание примет, порой одного только уха.

Случается так, что мы замечаем друг друга одновременно, наши взгляды сталкиваются. Почти всегда тот, кого я разыскиваю, понимает все в первую же секунду.

Дальше все зависит от характера человека, от степени риска, которому он подвергается, от его выдержки, от любой самой незначительной детали – закрытой или открытой двери, случайно оказавшегося между нами чемодана.

Некоторые пытаются бежать, и тогда они бегут сломя голову сквозь толпу, которая протестует или расступается, по стоящим вагонам, по путям и по рельсам.

Однажды в течение трех месяцев я столкнулся с двумя мужчинами – один из них был еще совсем молодым человеком, – чье поведение оказалось совершенно идентичным.

Они, что один, что другой, засунули руку в карман, как будто для того, чтобы достать сигареты. И в следующее мгновение, находясь в самом центре толпы, не сводя глаз с моего лица, пустили себе пулю в лоб.

И эти двое так же ничего не имели против меня, как и я против них.

Каждый занимался своим ремеслом.

Они проиграли партию и поставили точку, решив уйти.

Я тоже проиграл эту партию, потому что моя роль заключалась в том, чтобы привести их, живых и здоровых, на скамью подсудимых.

Я видел, как уезжали тысячи поездов. Я видел, как прибывали тысячи других. И каждый раз одна и та же давка, длинные вереницы людей, которые торопятся, сами не зная куда.

У меня это превратилось в манию, как и у моих коллег. Даже если я нахожусь не на службе, если произошло чудо и я в сопровождении супруги уезжаю в отпуск, мой взгляд все равно скользит по лицам в толпе, пока не останавливается на том, кто чего-то боится, хотя и пытается этот страх всячески скрыть.

– Ты идешь? Что случилось?

И пока мы не обоснуемся в своем купе, пока поезд не тронется с места, моя жена никогда не бывает уверена в том, что отпуск действительно состоится.

– Чем ты озабочен? Ты ведь не на службе!

Мне приходилось следовать за мадам Мегрэ, тяжело вздыхая, в последний раз поворачивая голову к загадочному человеку, исчезающему в толпе. И я всегда чувствовал сожаление.

Не думаю, что это как-то связано с профессиональным долгом или стремлением к справедливости.

Я еще раз повторяю, что мы разыгрываем партию, и у этой партии нет конца. Один раз начав играть, очень трудно, а порой попросту невозможно, остановиться.

Доказательство этому – многие сотрудники полиции, ушедшие на пенсию; нередко помимо своей воли они поступают на работу в частное детективное агентство.

Впрочем, это крайняя мера; любой полицейский, которой ворчал все тридцать лет службы, ругая свое полунищее существование, всегда готов вернуться в ряды штатных сотрудников и работать даже бесплатно.

Я сохранил о Северном вокзале самые тягостные воспоминания. Не знаю почему, но я всегда вижу его наполненным холодным и липким утренним туманом, еще не проснувшуюся толпу, покорно бредущую, словно стадо животных, к платформам или к улице Мобеж.

Представителей человеческого рода, которых мне доводилось там встречать, можно отнести к людям, потерявшим надежду, и некоторые аресты, проведенные мной на этом вокзале, оставили в душе чувство острого сожаления, а не чувство профессионального удовлетворения.

И все же, если бы мне пришлось выбирать, я снова занял бы пост на платформах и не согласился бы сесть в поезд самого роскошного вокзала, чтобы уехать в залитый солнцем уголок на Лазурном Берегу.

Глава 6

Этажи, этажи и снова этажи!

Время от времени, почти всегда вследствие политических потрясений, на улицах происходят волнения, которые, однако, больше не являются демонстрацией всеобщего народного недовольства. Можно подумать, что в какой-то момент возникает брешь, открываются невидимые шлюзы и мы видим, как богатые кварталы заполняются существами, о которых здесь и понятия не имели. Эти существа напоминают выходцев из Двора чудес[6], и когда они проходят под окнами, на них смотрят, как смотрели бы на сутенеров и головорезов, появившихся из тьмы Средневековья.

Данное явление получило особый размах после волнений 6 февраля[7], и сильнее всего меня поразило то удивление, которое выразили на следующий день почти все средства массовой информации.

В течение нескольких часов центр Парижа был оккупирован не демонстрантами, а толпой отощавших людей, которые испугали тамошних обывателей не меньше, чем появление стаи голодных волков, и это событие неожиданно огорошило журналистов, которые в силу своей профессии знают «дно» столицы не хуже полиции.

На сей раз Париж действительно ужаснулся. Но уже на следующий день, когда был наведен порядок, город забыл, что «чернь» не уничтожена: она просто вернулась в свои норы.

Разве полиция нужна не для того, чтобы удерживать ее там?

Но все ли знают о том, что существует специальная бригада, которая занимается исключительно двумястами-тремястами тысячами португальцев, итальянцев и выходцев из Северной Африки, которые проживают в Двадцатом округе, а вернее будет сказать – разбили там лагерь, едва владеют французским языком или вовсе не знают его, повинуются иным законам и обычаям?

У нас на набережной Орфевр есть карты, на которых цветными карандашами отмечены своего рода островки, заселенные иностранцами: евреи проживают в районе улицы Розье, итальянцы – в районе Ратуши, русские – в районе улиц Терн и Данфер-Рошеро…

Многие иностранцы стремятся ассимилироваться, поэтому не доставляют никаких хлопот; однако есть и такие – одиночки или целые группы, – которые намеренно остаются в стороне и ведут среди не замечающей их толпы свое особое, никому не понятное существование.

На моем пути не раз встречались люди, причем почти всегда здравомыслящие, хотя и наделенные незначительными и тщательно скрываемыми недостатками или даже пороками, которые обращались ко мне с одним вопросом, и губы их подрагивали в предвкушении ответа:

– Неужели вам не противно?

Они не имели в виду кого-то конкретного; они говорили обо всех тех, с кем нам приходилось иметь дело. Они хотели, чтобы им поведали грязные тайны, рассказали о невиданных пороках, о крайней бедности, предоставив им возможность громко возмутиться, а втайне насладиться обретенными знаниями.

Подобные люди охотно используют слово «дно».

– С чем вы только, наверное, не сталкивались там, на дне?

Я предпочитаю не отвечать им. Я просто смотрю на них особым образом, совершенно бесстрастно, и они сразу же догадываются, что я хочу сказать, потому что обычно смущенно опускают глаза и не настаивают на ответе.

Я многому научился, дежуря в общественных местах. Я учился на ярмарках и в больших магазинах, учился везде, где толпится народ.

Я уже рассказывал об опыте, приобретенном на Северном вокзале.

Но, без сомнения, именно в меблированных комнатах я лучше всего узнал людей, которые так пугают обитателей роскошных кварталов, когда открываются шлюзы.

Здесь нет необходимости в кованой обуви, ведь агентам не приходится преодолевать километры и километры тротуаров. Здесь нужно двигаться, если можно так выразиться, «вверх».

Каждый день я перебирал карточки десятков, сотен гостиниц, чаще меблированных комнат; в подобных домах крайне редко можно обнаружить лифт, и нам приходилось карабкаться на седьмой или восьмой этаж, минуя тесные лестничные клетки, где едкий запах человеческой нищеты разъедал горло.

В больших отелях с вращающимися дверями и швейцарами в ливреях тоже разыгрываются свои драмы, и здесь есть тайны, в которые полиция вынуждена совать свой нос.

Но именно во множестве безымянных гостиниц, которые частенько можно даже не заметить с улицы, прячется в норы кочевой народ. Таких людей трудно поймать в каком-нибудь другом месте, и они редко подчиняются требованиям закона.

Обычно мы ходили туда вдвоем. В особо опасные кварталы порой нас отправлялась целая группа. Чаще всего мы выбирали время, когда большинство постояльцев уже укладывались в постель, то есть где-то после полуночи.

Это напоминало кошмарный сон, который всегда начинался с одного и того же: ночной сторож, хозяин или хозяйка, дремавший за своим окошком, нехотя просыпался и тут же, загодя, принимался оправдываться:

– Вы же прекрасно знаете, у нас никогда не было неприятностей…

Прежде фамилии постояльцев заносились в регистрационные книги. Позднее, когда были введены обязательные удостоверения личности, появились карточки, требующие заполнения.

Один из нас оставался внизу. Второй отправлялся наверх. Иногда, несмотря на все принятые меры предосторожности, кто-то подавал сигнал, и уже на первом этаже мы слышали, как дом пробуждается, словно растревоженный улей. В комнатах начиналась беготня, на лестнице раздавались крадущиеся шаги.

Нам случалось обнаруживать пустую комнату, постель, еще хранящую тепло человеческого тела, и открытое слуховое окно, выходящее на крышу.

Обычно нам все же удавалось добраться до второго этажа, не потревожив постояльцев. И тогда мы стучали в первую дверь, за которой слышалось недовольное ворчание и вопросы на иностранном языке.

– Полиция!

Это слово понятно всем. Люди в ночных рубашках, а порой и совершенно голые – мужчины, женщины, дети – метались в плохо освещенном помещении, пропитанном отвратительным запахом, расстегивали неправдоподобно большие чемоданы, чтобы разыскать паспорт, спрятанный среди вещей.

Надо видеть это беспокойство, застывшее во взглядах, эти жесты сомнамбул и эту покорность, которую можно встретить только среди изгнанников, утративших связь с родиной. Можно ли назвать покорность «гордой»?

Они не испытывали к нам ненависти. Мы были хозяевами. Мы обладали – или они полагали, что обладаем, – самым страшным полномочием: отправить их обратно через границу.

Некоторым, чтобы попасть в нашу страну, потребовались годы изощренной хитрости или смиренного терпения. Они достигли земли обетованной. У них были документы, настоящие или поддельные.

Они протягивали нам эти документы, всегда опасаясь, что мы уберем их в карман. Они инстинктивно пытались задобрить нас, заискивающе улыбались и бормотали несколько с трудом заученных французских слов:

– Месье комиссар…

Женщины почти не испытывали чувства стыдливости, в их взглядах отчетливо читалось колебание, а затем неловкое, едва уловимое движение в сторону смятой постели. Неужели мы не соблазнимся? Неужели это не доставит нам удовольствия?

Однако все эти люди были горды, но я никогда не сумею описать подобную гордость. Гордость дикого зверя?

На самом деле они и вправду напоминали диких зверей, запертых в клетку. Они смотрели на нас, как звери, не зная, ударим мы их или погладим.

Иногда, охваченный паникой, один из них принимался размахивать документами, что-то лепетать скороговоркой на своем языке, жестикулировать, призывая на помощь своих соотечественников, стараясь убедить нас, что он – честный человек, что его внешность обманчива, что…

Некоторые плакали, другие сжимались в комочек в углу, напряженные, будто бы готовые к прыжку, но рано или поздно всегда смирявшиеся.

Проверка личности. Именно так называлась эта процедура на казенном языке. Те, чьи документы оказывались в порядке и не вызывали никаких сомнений, оставались в своих комнатах и закрывали двери со вздохом облегчения.

Остальные…

– Спускайтесь!

Если они не понимали, мы сопровождали слова красноречивым жестом. И они одевались, продолжая что-то бормотать. Они не знали, что должны делать, что из вещей можно взять с собой. Порой, когда мы поворачивались спиной к задержанным, они бросались к тайнику, чтобы забрать свои «сокровища» и спрятать их в карманах или под рубашкой.

В конце концов на первом этаже собиралась небольшая группа иммигрантов, и никто уже не произносил ни слова: каждый теперь думал лишь о себе, о том, как ему защищаться.

В квартале Сен-Антуан существовали гостиницы, где в одной комнате мне случалось обнаружить семь или восемь поляков, большая часть из которых спала прямо на полу.

В регистрационной книге был записан лишь один из них. Знал ли хозяин гостиницы обо всех остальных? Заставлял ли он платить за ночлег каждого из них? По всей вероятности, да, но подобные нарушения почти невозможно доказать.

У незарегистрированных, как и следовало ожидать, документов не оказывалось. Что они делали, когда наступающий день вынуждал их покидать комнату?

Не имея удостоверений, дающих право на работу по найму, они не могли получать регулярную зарплату. Но при этом не умирали с голоду. Следовательно, они что-то ели.

И подобных им насчитывались тысячи, десятки тысяч.

А если мы обнаруживаем деньги у них в карманах, или спрятанными в шкафу, или, что чаще всего, в ботинках? Следовательно, нам необходимо узнать, откуда они взяли эти деньги, а это значит, что неизбежен изнуряющий допрос.

Даже если они понимают французский язык, то притворяются, что не слышат вопросов; они смотрят вам прямо в глаза и кажутся олицетворением доброй воли и желания сотрудничать, и при этом неутомимо твердят о своей невиновности.

Их соотечественников допрашивать бесполезно. Своих они не выдадут. Они будут рассказывать одну и ту же историю.

Однако около шестидесяти пяти процентов преступлений, зафиксированных в парижском округе, совершаются иностранцами.

Лестницы, лестницы и снова лестницы. Мы бегаем по ним не только ночью, но и днем, повсюду натыкаясь на продажных девиц – профессиональных проституток и просто роскошных юных особ, покинувших, бог знает почему, родные страны.

Я знавал одну польку, которая делила с пятью мужчинами номер гостиницы на улице Сен-Антуан. Она постоянно подбивала их на воровство и по-своему вознаграждала тех, кто возвращался с добычей; в это время остальные мужчины, находившиеся тут же, в комнате, с трудом сдерживали ярость, и чаще всего впоследствии набрасывались на обессилевшего счастливчика.

Двое из поляков были огромными, мощными детинами, но их подружка нисколько не боялась соотечественников и управляла ими лишь при помощи улыбок или нахмуренных бровей. Однажды во время допроса, в моем собственном кабинете, я даже не знаю после какой фразы, произнесенной на родном языке, полька преспокойно отвесила пощечину одному из гигантов.

– Вы много чего повидали на своем веку!

Да, я действительно много чего видел: совершенно разных мужчин и женщин, в самых невероятных ситуациях, стоящих на самых разных ступенях социальной лестницы. Видел, записывал, пытался понять.

Но понять не какую-то великую общечеловеческую тайну. Подобная романтическая идея вызывает у меня протест, даже ярость. И это одна из причин, по которой я взялся за перо, желая внести определенную ясность.

Надо признать, что Сименон тоже пытался это объяснить. Но, тем не менее, я чувствовал себя неловко, когда читал в его книгах о некоторых «моих» улыбках, «моем» поведении, которые мне совершенно не свойственны и которые заставили бы моих коллег недоуменно пожимать плечами.

Должно быть, лучше остальных это чувствует моя жена, однако, когда я возвращаюсь с работы домой, она не задает лишних вопросов, какое бы дело я ни вел.

Что касается меня, то я тоже не лезу с откровениями.

Я сажусь за обеденный стол, как любой другой служащий, вернувшийся из конторы. Случается, что я коротко, как бы между прочим, рассказываю о встрече, об опросе, о мужчине или женщине, которых я допрашивал.

И тогда мадам Мегрэ задает вопрос, чаще всего касающийся практической стороны дела.

– В каком квартале?

Или:

– Сколько лет?

Или:

– Как давно она живет во Франции?

Потому что все эти детали со временем стали для нее столь же показательны, сколь и для нас.

Она никогда не расспрашивает меня о побочных обстоятельствах, какими бы гнусными или бередящими душу они ни были. И Бог знает, это не проявление равнодушия!

– А жена навещала его в камере предварительного заключения?

– Сегодня утром.

– Она взяла с собой ребенка?

Мадам Мегрэ уделяет особое внимание тем моим подследственным, у которых есть дети. О причинах этого я не хотел бы упоминать. Было бы ошибочно думать, что у людей, живущих вне закона, у злоумышленников или преступников, нет детей.

Мы приютили у себя маленькую девочку, чью мать я отправил за решетку – ей предстояло провести в тюрьме весь остаток своих дней, – но мы знали, что отец заберет ребенка, как только вернется к нормальной жизни.

Она и сейчас навещает нас. Малышка превратилась в симпатичную девушку, и моя жена с гордостью водит ее по магазинам.

Я еще раз хочу подчеркнуть, что мы не испытываем к нашим подопечным никаких сентиментальных чувств – ни ненависти, ни отвращения, ни жалости – в обычном понимании этого слова.

Мы работаем с людьми. Мы наблюдаем за их поведением. Фиксируем определенные факты. Пытаемся узнать новые детали.

В какой-то степени наши знания можно назвать «техническими».

Будучи еще молодым, я обшарил от подвала до чердака одну подозрительную гостиницу, заходил в каждую комнатушку и заставал там спящих людей, представавших предо мной во всей своей беззащитности; я рассматривал с лупой их документы и мог сказать почти каждому, что ждет его в будущем.

Во-первых, многие лица уже были мне знакомы. Париж – не такой большой город, и в определенных местах часто встречаешь одних и тех же людей.

Во-вторых, некоторые истории повторяются вплоть до мелочей, одни и те же причины приводят к одним и тем же результатам.

Бедняга, прибывший из Центральной Европы, в течение месяцев или даже лет откладывал деньги, чтобы купить в подпольной конторе своей страны фальшивый паспорт. Он беспрепятственно пересек границу и полагал, что все невзгоды остались позади, но через шесть месяцев или максимум через год он неизбежно попадет в руки полиции.

Более того, мы можем мысленно проследить его путь от границы, просчитать, в каком квартале, в каком ресторане, в какой гостинице этот путь закончится.

Мы знаем, что он попытается раздобыть фальшивое или настоящее удостоверение для работы, и все, что мы должны будем сделать, – это отправиться к очередям, которые каждый день выстраиваются перед многочисленными заводами квартала Жавель.

И с чего нам злиться, в чем упрекать его, если он окажется там, где неминуемо должен был оказаться?

То же самое касается и молоденькой служанки, которая впервые пришла потанцевать под аккордеон. Что мы можем ей посоветовать? Вернуться к своим хозяевам и отныне всячески избегать кавалеров, поражающих внешним лоском?

Это ни к чему не приведет. Она вновь вернется. Мы снова встретим ее на другой танцплощадке, а затем однажды вечером – перед дверью гостиницы близ Центрального рынка или площади Бастилии.

В среднем десять тысяч девушек каждый год проходят этим путем, десять тысяч девушек, покинувших родную деревню и приехавших в Париж, где они устраиваются работать служанками, и им требуется всего несколько месяцев или даже несколько недель, чтобы освоиться в городе.

А чем отличается судьба восемнадцатилетних или двадцатилетних юношей, которые в какой-то момент начинают одеваться особым образом, вести определенный образ жизни и проводить вечера у стоек баров?

Вскоре они станут щеголять новыми костюмами, носками и галстуками из искусственного шелка.

И все они закончат в отделении полиции и будут стыдливо отводить глаза после попытки ограбления или вооруженного нападения, если только не пополнят собой ряды угонщиков машин.

Некоторые приметы никогда не лгут, и в конечном счете именно эти приметы, мельчайшие нюансы поведения мы изучаем, когда проходим службу во всех подразделениях, когда измеряем шагами километры тротуаров, когда карабкаемся с одного этажа на другой, когда проникаем в самые жалкие лачуги и бродим среди толпы.

И поэтому прозвище «кованые ботинки» нисколько не задевает нас; напротив, мы им гордимся.

Мало кто из служащих набережной Орфевр к сорока годам не знает в лицо, к примеру, всех карманников города. Мы даже знаем, где их можно найти в такой-то день, по случаю такой-то церемонии или такого-то торжества.

Также мы знаем, например, что в скором времени наверняка произойдет ограбление ювелирного магазина, а все потому, что специалист по подобным кражам, редко попадавшийся с поличным, испытывает недостаток в деньгах. Он покинул отель на бульваре Осман и перебрался в более скромный отель на площади Республики. Уже две недели он не платил по счетам. Женщина, с которой он живет, устраивает ему сцены и давно не приобретала новых шляпок.

Конечно, мы не можем ходить за ним по пятам – чтобы установить слежку за каждым подозреваемым, не хватит всех полицейских Парижа. Но мы держим руку на пульсе. Агенты, дежурящие на улицах, предупреждены и особенно внимательно следят за ювелирными магазинами.

Известно, как работает грабитель. Известно, что он никогда не изменит своим привычкам.

Разумеется, нам не всегда сопутствует успех. Это было бы слишком замечательно. Порой злоумышленника берут прямо на месте преступления. Порой – после приватной беседы с его подружкой, которой внятно объясняют, что ее будущее будет более безоблачным, если она вовремя проинформирует нас о замыслах грабителя.

В газетах очень много пишут о сведении счетов между бандитами, о том, что на Монмартре или в районе улицы Фонтен ночью звучали револьверные выстрелы. Подобные публикации всегда будоражат воображение публики.

Но именно такие преступления доставляют меньше всего хлопот работникам набережной Орфевр.

Мы знаем почти все о враждующих бандах, нам известно, в каких областях пересекаются их интересы и какие споры между ними возникают. Мы также знаем, кто кого ненавидит и кто на кого затаил обиду.

Одно преступление влечет за собой другое – это как рикошет. В баре на улице Дуэ пристрелили Лучиано? Рано или поздно корсиканцы отомстят. И почти наверняка один из них подкинет нам необходимую информацию.

– Кажется, что-то замышляется против Дэдэ Пошляка. Он это знает и появляется лишь в сопровождении двух громил.

Когда Дэдэ все-таки прикончат, можно почти не сомневаться, что у нас в конторе прозвучит анонимный звонок и нас посвятят во все детали этой истории.

– Одним меньше!

Конечно, мы арестуем виновных, но это не имеет особого значения, потому что эти люди дерутся между собой по причинам, известным лишь им одним, следуя некоему кодексу, который они неукоснительно блюдут.

Именно это имел в виду Сименон, когда во время нашей первой встречи категорически заявил:

– Профессиональные преступники меня не интересуют.

Писатель не знал только одного, но понял это в дальнейшем: мы крайне редко имеем дело с непрофессиональными преступлениями.

Я не говорю об убийствах из ревности, которые по большей части не содержат в себе никакой тайны и являются логическим завершением острейшего кризиса, возникшего в отношениях двух или нескольких людей.

Я также не говорю о поножовщине, которую по субботам или воскресеньям затевают пьяницы в пригородных трущобах Парижа.

Кроме этих происшествий, наиболее распространенными преступлениями считаются убийства двух типов: убийство неизвестной одинокой старушки, совершенное одним или несколькими хулиганами, и убийство проститутки на пустыре.

В первом случае виновнику редко удается ускользнуть от нас. Почти всегда это молодой человек – один из тех, кого я описывал ранее, – который уже несколько месяцев не ходит на завод и желает прослыть «опасным головорезом».

Он уже наметил для себя какой-нибудь табачный киоск, галантерейную лавку или маленький магазинчик на пустынной улице.

Иногда юнец покупает револьвер. Но чаще он довольствуется молотком или разводным ключом.

Почти всегда злоумышленник знаком с будущей жертвой, а в одном случае из десяти несчастная старушка относилась к нему, как к родному сыну.

Он не собирался ее убивать. Он нацепил на лицо платок, чтобы не быть узнанным.

Платок соскользнул, а может, старая женщина принялась кричать.

Он выстрелил. Он ударил. Если уж парень выстрелил, то разрядил всю обойму – первейший признак паники. Если ударил, то нанес десять, двадцать ударов – и не потому что был кровожадным злодеем, как могут подумать многие, а потому что просто обезумел от ужаса.

Наверное, это удивит вас, но когда такой преступник, пытающийся храбриться, предстает перед нами, обычно мы коротко бросаем:

– Идиот!

В редких случаях им удается сохранить голову на плечах. И даже если одному из них улыбнется удача и его судьбой заинтересуется видный адвокат, он все равно получит не менее двадцати лет тюрьмы.

Что касается убийц проституток, то на них мы выходим только чудом. Обычно с такими преступлениями связаны самые долгие, самые безнадежные и самые омерзительные расследования, какие только можно представить.

Все начинается с мешка, который речник совершенно случайно выудил багром из Сены. В мешке почти всегда обнаруживается изуродованное тело. У него может отсутствовать голова, или рука, или ноги.

Проходят недели, прежде чем нам удается идентифицировать погибшую. Обычно речь идет о проститутке не первой молодости, из тех, кто не водит клиентов в гостиницу или в свою комнату, а довольствуется подворотней или темным сквером.

Ее давно не видели на привычном месте, которое с наступлением ночи окутывается тайной и где скользят молчаливые тени.

Те девицы, которые знали убитую проститутку, не желают с нами разговаривать. Когда их допрашивают, они отделываются туманными ответами.

В конечном итоге после упорных поисков нам удается вычислить кое-кого из ее постоянных клиентов. Чаще всего ими оказываются одинокие мужчины, почти отшельники, люди без возраста, оставляющие о себе лишь смутные воспоминания.

Женщину убили ради денег? Маловероятно. Какие деньги у дешевой проститутки!

Возможно, это был какой-то старик, пораженный безумием, или незнакомец из другого района, один из тех сумасшедших, кто, предчувствуя приближение обострения, повторяющегося через равные интервалы времени, четко знает, что ему делать, и принимает все меры предосторожности, о которых другие преступники даже не помышляют?

Мы даже представить себе не можем, сколько в городе таких сумасшедших. В каждой столице мира есть свои маньяки, они наносят удар внезапно, а затем вновь на протяжении долгого времени ведут размеренную, ничем не примечательную жизнь.

Это могут быть весьма респектабельные мужчины, отцы семейства, образцовые служащие.

Никто не знает, как они выглядят, и когда мы случайно арестовываем одного из таких убийц, мы почти никогда не можем предъявить ему убедительное обвинение.

Мы располагаем достаточно точными статистическими данными по разным типам преступлений.

За исключением одного.

Отравление.

В данном случае любые приблизительные цифры неизбежно будут неверными: или завышенными, или заниженными.

Каждые три месяца или каждые полгода в Париже или в провинции, в основном в провинции, в маленьком городке или в деревне врач немного внимательнее, чем обычно, осматривает тело умершего и неожиданно обнаруживает интригующие симптомы.

Я употребил слово «неожиданно», потому что чаще всего это один из его пациентов, за чьей болезнью врач наблюдал уже давно. И вот больной внезапно умирает в своей постели, в лоне семьи, которая выказывает горе, подобающее случаю.

Родственники даже слышать не желают об аутопсии. Врач решается на вскрытие лишь в том случае, если его подозрения достаточно обоснованны.

Или же через несколько недель после похорон в полицию приходит анонимное письмо, в котором излагаются совершенно невероятные на первый взгляд детали.

Я описываю все это так подробно с целью донести до читателя, что только при условии стечения всевозможных обстоятельств можно начать следствие по делу об отравлении. Слишком сложны административные формальности.

Обычно речь идет об охваченной нетерпением жене фермера, которая уже долгие годы ждет смерти супруга, чтобы счастливо зажить с кем-то из работников.

Она просто помогает природе, как напрямик заявляют некоторые из подобных особ.

Иногда, но реже, отравителем становится мужчина, который таким образом избавляется от больной супруги, мертвым грузом повисшей на его шее.

Разоблачить преступника помогает случай. Но как часто случай не срабатывает? Этого мы не знаем и можем только выдвигать гипотезы. В нашем ведомстве, как и в ведомстве на улице Соссэ, многие полагают, что среди убийств, особенно убийств не раскрытых, отравления занимают первое место.

Конечно, есть и другие преступления, которые интересуют писателей и так называемых психологов, но они настолько редки, что составляют лишь малую толику нашей работы.

Но именно о таких злодеяниях узнает публика. Именно о них рассказывал и, я думаю, продолжит рассказывать в своих произведениях Сименон.

Я говорю о преступлениях, совершенных в социальных кругах, где их меньше всего можно было ожидать, и представляющих собой словно бы следствие долгого и незаметного брожения.

Некая улица, чистенькая, зажиточная – улица Парижа или иного города. Люди, у которых есть уютный дом, благополучная семья, достойная уважения профессия.

В принципе, мы не должны были бы даже переступать порог их дома. Зачастую это такой круг, куда нас допускают с великим трудом, где мы неуместны и поэтому чувствуем себя там весьма неуютно.

Но вот здесь кто-то умирает насильственной смертью, и мы тут как тут, звоним в дверь и видим перед собой непроницаемые лица – семью, каждый член которой, кажется, имеет свою тайну.

И в таких случаях не поможет весь опыт, приобретенный за долгие годы дежурств на улицах, вокзалах, в меблированных комнатах. Не поможет и то безотчетное уважение, которые испытывают к представителям власти, к полиции обычные люди.

Никто не боится, что его выдворят за границу. Никого нельзя увезти в кабинет на набережной Орфевр и подвергнуть многочасовому, неспешному допросу.

Перед нами стоят те самые здравомыслящие люди, которые при других обстоятельствах спросили бы нас:

– Неужели вам не противно?

Как раз у них нам и становится противно. Правда, не сразу. И не всегда. Так как расследование дела может затянуться и даже потребовать определенного мужества.

Всегда может раздаться телефонный звонок от министра, депутата или любого другого влиятельного деятеля, который предпримет попытку прекратить следствие.

Но вот понемногу внешний глянец респектабельности начинает трескаться и на поверхность всплывают более или менее отвратительные фамильные тайны, которые семейство решило скрыть от нас и которые необходимо вытащить на свет, не обращая внимания на мятежи и угрозы.

Иногда их бывает пять или шесть человек, и все они дружно лгут по тому или иному пункту, при этом стараясь исподтишка потопить остальных.

Сименон часто описывает меня как брюзгу, человека тяжелого, недовольного всем и вся, который смотрит на людей исподлобья и чьи вопросы порой звучат, как злобный лай.

Да, он видел меня таким, когда я расследовал так называемые «любительские» преступления, которые в конечном итоге всегда оказывались преступлениями, совершенными из корысти.

Нет, на них шли не из-за острой потребности в деньгах. Вернее, не из-за сиюминутной необходимости в деньгах, которая, как я уже говорил, толкала на преступление юных головорезов, убивающих старых женщин.

Речь идет о более сложных, «долгосрочных» интересах, которые заботливо прячутся за фасадами добропорядочности. Часто преступление зреет годами, подготавливается чередой нечистоплотных делишек и темных махинаций.

Когда ты наконец прижимаешь таких людей к стенке и добиваешься признания, состоящего из весьма гнусных откровений, виновный испытывает панический ужас главным образом перед вероятными последствиями.

– Это невозможно, подумайте сами, разве допустимо смешивать с грязью нашу семью? Должен быть какой-то выход.

Увы, часто этот выход находится. Некоторые респектабельные граждане, которые должны были бы отправиться из моего кабинета прямиком в камеру тюрьмы Санте, неожиданно куда-то исчезают. И все потому, что существуют некие влиятельные силы, которым не может противостоять ни инспектор, ни даже комиссар полиции.

– Неужели вам не противно?

Мне никогда не бывало противно, когда я, будучи простым инспектором, дни и ночи напролет карабкался по лестницам грязных, перенаселенных домов с меблированными комнатами, где за каждой дверью таилась нищета или драма.

Слово «противно» не соответствовало и тем чувствам, которые я испытывал, глядя на тысячи и тысячи профессиональных преступников, прошедших через мой кабинет.

Они разыгрывали свою партию и проиграли. Каждый из них старался выглядеть честным игроком, а некоторые, приговоренные к долгому заключению, просили меня навестить их в тюрьме, где мы порой болтали как добрые друзья.

Я также могу вспомнить о тех, кто умолял меня присутствовать при их казни, и именно ко мне был обращен их последний взгляд.

– Я буду держаться молодцом, вот увидите!

Они старались изо всех сил. Не у всех получалось. Частенько я уносил в кармане их прощальные письма, которые я брался передать адресату, порой добавляя несколько слов от себя.

Когда я возвращался домой, моей жене стоило только взглянуть на меня, чтобы тотчас понять, что произошло. И не задавать вопросов.

Что касается других преступников, о которых я предпочитаю не распространяться, мадам Мегрэ также всегда догадывалась о причине моего дурного настроения просто по тому, как я возвращался домой, как садился за стол, как наполнял свою тарелку, и она никогда не настаивала на откровениях.

Все это еще раз доказывает, что она не была предназначена для дорожного ведомства!

Глава 7

В которой описывается утро, звонкое, как сигнал кавалерийской трубы, и молодой человек, который уже не был худым, но еще не стал слишком толстым

Даже сегодня я все еще помню пьянящий вкус и солнечные краски того далекого утра. Дело было в марте. Весна выдалась ранней. У меня уже сформировалась привычка ходить пешком каждый раз, когда выпадала возможность, от бульвара Ришар-Ленуар до набережной Орфевр.

В тот день у меня не было никаких дел вне нашего ведомства и, сидя в одном из самых темных кабинетов всего Дворца правосудия, я занимался классификацией карточек иммигрантов, проживающих в меблированных комнатах. Кабинет располагался на первом этаже, и я оставил приоткрытой небольшую дверь, ведущую во внутренний двор.

Я старался держаться поближе к этой двери, насколько было возможно. Я снова и снова вспоминаю солнце, разделившее двор на две половины – одну светлую, другую темную, – помню и тюремную карету, тоже поделенную на половинки. Время от времени две лошади ударяли копытами о мостовую, на которой позади их ног дымилась в прохладном воздухе свежая куча золотистого навоза.

Уж и сам не знаю почему, но этот двор заставил меня вспомнить перемены в лицее, когда в это же время года воздух неожиданно начинал благоухать и разгоряченная от бега кожа пахла весной.

Я находился в кабинете в полном одиночестве. Вдруг раздался телефонный звонок.

– Не могли бы вы передать Мегрэ, что его требует начальство?

В трубке звучал голос старого клерка, который провел на своем посту около пятидесяти лет.

– Это я.

– Тогда поднимитесь.

Я направился к парадной лестнице, всегда пыльной, но в тот день казавшейся какой-то радостно-нарядной благодаря нахлынувшим на нее косым солнечным лучам – так же солнечный свет заливает церкви. Утреннее совещание только что закончилось. Два комиссара с папками под мышками еще вели беседу прямо у двери кабинета патрона, в которую я намеревался постучать.

В кабинете мне в ноздри ударил запах трубочного и сигаретного табака, оставшийся после участников совещания. Окно за спиной Ксавье Гишара было открыто настежь, и солнце играло на шелковистых седых волосах патрона.

Руки он мне не протянул. Он почти никогда не делал этого у себя в кабинете. Однако мы уже стали друзьями или, если быть более точным, патрон удостоил нас своей дружбы – мою жену и меня. Вначале он пригласил в свою квартиру на бульваре Сен-Жермен меня одного. Он жил в большом новом здании, возвышающемся среди ветхих домов и невзрачных особняков прямо напротив площади Мобер – отнюдь не в самой богатой и престижной части бульвара.

Затем я вернулся туда уже с супругой. Они сразу же поладили.

Несомненно, он прекрасно относился и к мадам Мегрэ, и ко мне, однако, сам того не желая, частенько огорчал нас.

На первых порах, едва завидев Луизу, патрон пристально разглядывал ее талию, а когда мы делали вид, будто не понимаем, к чему он клонит, кашляя, приговаривал:

– Не забывайте, я надеюсь стать крестным отцом.

Гишар был закоренелым холостяком, да и родни в Париже у него не было, не считая брата, который занимал пост главы муниципальной полиции.

– Ну что же вы! Не заставляйте меня ждать слишком долго…

Шли годы. И Гишар сделал неверные выводы. Я вспоминаю, что, сообщив мне о первом повышении зарплаты, мой начальник добавил:

– Возможно, это позволит вам наконец-то подарить мне крестника.

Он никогда не понимал, почему мы краснели, почему моя жена опускала глаза, а я успокаивающим жестом поглаживал ей руку.

В то утро Гишар, восседавший против света, выглядел крайне серьезным. Он не пригласил меня сесть, и я стоял, смущенный тем настойчивым вниманием, с которым патрон изучал меня, окидывая взглядом с головы до ног – так в армии аджюдан[8] изучает новобранца.

– А знаете ли вы, Мегрэ, что начали полнеть?

Мне исполнилось тридцать. Я уже не был таким худым, как раньше; я раздался в плечах, а мое тело несколько округлилось, хотя это трудно было назвать настоящей полнотой.

Но я чувствовал изменения. В то время я сам себе казался каким-то мягкотелым, эдаким игрушечным голышом. Меня это неприятно удивляло, и, проходя мимо витрин магазинов, я исподтишка бросал тоскливые взгляды на собственное отражение.

Вроде бы я и не слишком сильно располнел, но все костюмы сидели на мне отвратительно.

– Да, я полагаю, что начал поправляться.

Я уже намеревался пролепетать оправдания, потому что еще не догадывался, что Гишар просто подшучивает надо мной в своей обычной манере.

– Я думаю, что поступлю правильно, если переведу вас в другое подразделение.

Осталось всего две бригады, в которых я еще не работал: бригада, занимающаяся игорным бизнесом, и финансовая бригада. Последняя была моим кошмаром, как экзамен по тригонометрии в колледже – этот предмет вызывал у меня ужас в конце каждого учебного года.

– Сколько вам лет?

– Тридцать.

– Солидный возраст! Отлично. Малыш Лезюёр займет ваше место в бригаде, инспектирующей гостиницы и меблированные комнаты, а вы поступите в распоряжение комиссара Гийома.

Он нарочно говорил очень тихо, едва шевеля губами, будто бы доверял мне великую тайну. Гишар прекрасно знал, что мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, а в ушах уже зазвучали фанфары.

Так чудесным весенним утром, совершенно особенным утром – и я подозреваю, что Гишар выбрал его намеренно, – осуществлялась мечта всей моей жизни.

Наконец-то я получил место в бригаде особого назначения.

Через четверть часа я уже перенес наверх старый рабочий пиджак, мыло, полотенце, карандаши и некоторые документы.

В большой комнате, предназначавшейся для инспекторов бригады по расследованию убийств, находилось пять или шесть человек, и прежде чем вызвать меня к себе, комиссар Гийом позволил мне обустроиться, словно новому ученику в классе.

– А не пропустить ли нам по рюмочке?

Я не мог сказать «нет». В полдень я, преисполненный гордости, повел своих новых коллег в ресторан «Дофин».

Прежде я часто видел их всех, сидящих за столиком, расположенным неподалеку от того стола, который занимал я вместе с моими бывшими товарищами. И мы все смотрели на инспекторов специальной бригады с затаенной завистью и уважением, как ученики младших классов сморят на старшеклассников, догнавших по росту учителей и держащихся с ними накоротке.

Сравнение оказалось весьма точным, потому что к нам присоединились и Гийом с комиссаром службы общей информации.

– Что вы будете пить? – спросил я.

В нашем уголке мы обычно брали кружку пива, редко аперитив. Конечно, за этим столом все было по-другому. Кто-то сказал:

– Ликер «Мандарин Кюрасо».

– «Мандарин» всем?

Так как никто не возразил, я заказал каждому по рюмке ликера. Именно тогда я впервые попробовал кюрасо. Опьяненный победой, я не чувствовал крепости алкоголя.

– Закажем еще по одной?

Когда снова выдастся столь знаменательный момент, дающий возможность продемонстрировать свою щедрость? Мы заказали по третьему, по четвертому разу. Затем мой новый начальник, в свою очередь, захотел угостить нас.

Солнце заливало город. Улицы купались в солнечных лучах. Женщины, во всем светлом, были очаровательны. Я скользил мимо прохожих. Я поглядывал в стекла витрин и находил себя не таким уж толстым.

Я бежал. Я летел. Я ликовал. У подножия лестницы я уже начал речь, заготовленную для жены.

А на последней ступеньке растянулся в полный рост. Не успел я подняться, как наша дверь открылась – должно быть, Луиза беспокоилась из-за моей задержки.

– Сильно ударился?

Забавно. Именно в ту секунду, когда я поднялся на ноги, я понял, насколько пьян, и искренне этому изумился. Лестница крутилась вокруг меня. Силуэт жены расплывался. На ее лице я видел два рта, три или четыре глаза.

Хотите верьте, хотите нет, но со мной такое случилось впервые в жизни, и мне было так стыдно, что я не осмеливался поднять глаза. Я прокрался в квартиру не как триумфатор, а как нашкодивший кот, и все заготовленные фразы вылетели из головы.

– Я думаю… Я думаю, что немного пьян…

Я с трудом втянул носом воздух. Стол, стоящий у открытого окна, был накрыт на двоих. А я-то намеревался отвести жену в ресторан! Но в ту секунду даже не осмелился это предложить.

В конце концов я почти похоронным голосом произнес:

– Свершилось!

– Что свершилось?

Вероятно, она была готова услышать, что меня выгнали из полиции!

– Меня назначили.

– Куда назначили?

Кажется, на глазах у меня выступили слезы. Слезы досады или все же радости? И я сообщил:

– В бригаду особого назначения.

– Сядь. Я приготовлю тебе чашку крепкого кофе.

Она пыталась уговорить меня прилечь, но я не собирался в первый же день назначения не являться на работу. Я уже не припомню, сколько чашек крепкого кофе проглотил. Несмотря на настойчивость Луизы, я не смог ничего съесть. Только принял душ.

В два часа, когда я прибыл на набережную Орфевр, на моем лице играл нездоровый румянец и глаза подозрительно блестели. Все тело было как ватное, голова совершенно пустая.

Я занял свое место в углу и постарался как можно меньше говорить, потому что голос у меня дрожал и почему-то путались слоги.

На следующий день, как будто для того, чтобы подвергнуть меня испытанию, мне поручили первое задержание. Операцию планировали провести в меблированных комнатах на улице Руа-де-Сесиль. За преступником числилось несколько убийств, и следили за ним на протяжении последних пяти дней. Это был иностранец, если я не ошибаюсь, чех – крепко сложенный мужчина, всегда державшийся настороже и не расстававшийся с оружием.

Задача заключалась в том, чтобы обезоружить убийцу до того, как он начнет сопротивляться. Люди подобного рода при аресте начинают палить по толпе, стремясь уничтожить как можно больше народу, пока не пристрелят его самого.

Чех знал, что доигрался, что полиция наступает ему на пятки, но пока не решается арестовывать.

На улице он намеренно держался в гуще толпы, отлично понимая, что мы не рискнем подвергнуть опасности мирных горожан.

Я должен был сопровождать инспектора Дюфура, который уже несколько дней занимался преступником и изучил все его повадки.

Впервые в жизни мне пришлось прибегнуть к маскараду. Появление в дешевой гостинице мужчин, одетых в строгие костюмы, спровоцировало бы панику, во время которой подозреваемый мог бы скрыться.

Мы с Дюфуром переоделись в старые лохмотья и для пущей правдоподобности не брились на протяжении двух суток.

Молодой инспектор, отлично разбирающийся в замках, проник в гостиницу и изготовил нам превосходный дубликат ключа от комнаты убийцы.

Сами мы заняли комнату на той же лестничной площадке еще до того, как чех вернулся на ночлег. Было чуть больше одиннадцати часов вечера, когда люди из наружного наблюдения подали сигнал, что преступник поднимается по лестнице.

План задержания разработал Дюфур, который уже давно работал в отделе.

Преступник в соседней комнате запер дверь на ключ и улегся на кровать, не раздеваясь, положив в пределах досягаемости заряженный револьвер.

Мы не спали. Ждали рассвета. Если меня спросят почему, я отвечу словами моего коллеги, которому я, изнывающий от нетерпения и желания действовать, задал тот же вопрос.

Услышав, что мы входим, убийца первым делом, несомненно, разбил бы газовый рожок, освещающий комнату. Мы бы оказались в темноте, что дало бы правонарушителю несомненное преимущество.

– На заре преступнику всегда сложнее оказывать сопротивление, – утверждал Дюфур, и впоследствии я убедился в правоте его слов.

Крадучись, мы вышли в коридор. Дом спал. Дюфур со всеми возможными предосторожностями повернул ключ в замке.

Так как я был более высоким и тяжелым, мне предстояло ворваться в комнату первым, что я и сделал. Прыжок – и я уже лежу на мужчине, распростертом на постели, и пытаюсь скрутить его, хватаясь за все, что подворачивается под руки.

Не могу сказать точно, сколько времени длилась наша борьба, но она показалась мне бесконечной. В какой-то момент я понял, что мы катаемся по полу. Прямо перед собой я видел злобное лицо преступника. Лучше всего мне почему-то запомнились большие, поблескивающие зубы. Чех вцепился рукой в мое ухо и пытался его оторвать.

Я не знал, чем занят мой коллега, как вдруг увидел, что черты противника исказились от боли и бешенства. Я почувствовал, как понемногу ослабевает его хватка. Когда я смог оглянуться, то обнаружил инспектора Дюфура, который сидел на полу и выкручивал ногу чеха, и я готов поклясться, что полицейский провернул ее дважды.

– Наручники! – скомандовал мой напарник.

Я неоднократно надевал их на менее опасных особ, например на слишком упрямых девиц. Но силовое задержание я осуществлял впервые, и лязг наручников поставил точку в сражении, которое имело все шансы закончиться для меня весьма плачевно.

Когда люди рассуждают о так называемом нюхе полицейского, или о его методах, или о его интуиции, мне всегда хочется ответить:

– А есть ли нюх у вашего сапожника и вашего кондитера?

И тот, и другой потратил долгие годы на обучение. Каждый из них в совершенстве владеет своим ремеслом, знает все о своей профессии.

Они ничем не отличаются от служащих с набережной Орфевр. Вот почему все рассказы о полицейских, которые я прочитал, в том числе и рассказы моего друга Сименона, не совсем точны.

Мы, сидя в наших кабинетах, составляем отчеты. Об этом многие забывают, хотя написание рапортов тоже является частью нашей профессии. Я сказал бы, что мы тратим намного больше времени на административные дела и всякую писанину, чем на расследование как таковое.

Нам приходится общаться с пожилыми людьми, ожидающими в приемной, которые зачастую выглядят крайне раздраженными и требуют, чтобы их немедленно принял сам начальник полиции. Бесполезно повторять, что у начальника не хватит времени на встречи со всеми посетителями, желающими поговорить с ним лично и полагающими, что их дело – самое важное.

Изо дня в день повторяется одно и то же: уставший канцелярский служащий твердит, словно литанию: «Он настаивает, что это вопрос жизни и смерти».

– Ты примешь его, Мегрэ?

Рядом с кабинетом инспекторов находится небольшая комната, предназначенная для подобных встреч.

– Садитесь. Сигарету?

Чаще всего посетитель еще не успевает сказать, где он работает, к какому сословию принадлежит, а мы уже все знаем.

– Это очень деликатное дело, сугубо личное.

Банковский кассир или страховой агент, человек, привыкший к спокойной и размеренной жизни.

– Ваша дочь?

Речь идет или о сыне, или о дочери, или о жене. И мы заранее можем рассказать слово в слово ту историю, которую он намерен изложить. Нет, его сын не украл деньги из кассы хозяев. Его жена не сбежала с молодым любовником.

Это дочь, прекрасно воспитанная девушка, о которой нельзя сказать ничего плохого. Она не ходила по гостям, жила в отчем доме и помогала матери вести домашнее хозяйство.

Ее подруги столь же серьезны, как и она сама. Она почти никогда не выходила одна на улицу. И вдруг она исчезла, прихватив часть своих вещей.

И что я мог на это ответить? Что каждый месяц в Париже исчезает почти шестьсот человек, что разыскать удается лишь две трети?

– Ваша дочь очень красива?

Он принес несколько фотографий, убежденный, что они помогут поискам. Если она действительно красива – тем хуже, шансы на то, что беглянку найдут, резко сокращаются. Если же она не слишком хороша собой, то, скорее всего, девушка вернется сама через несколько дней или недель.

– Положитесь на нас. Мы примем необходимые меры.

– Когда?

– Сейчас же.

Он будет звонить нам каждый день, по два раза на дню, а нам нечего будет ему ответить, потому что у нас просто нет времени, чтобы заниматься пропавшей девицей.

Почти всегда после короткого расследования мы узнаем, что имелся некий молодой человек, живущий по соседству, или ученик бакалейщика, или брат одной из подруг, и он тоже исчез в тот же день, что и она.

Не можем же мы прочесать весь Париж и всю Францию в поисках сбежавшей девушки! Поэтому уже на следующей неделе ее фотография попадает в коллекцию размноженных снимков, которые рассылаются в комиссариаты, различные полицейские и пограничные службы.

Одиннадцать часов вечера. Телефонный звонок из центра Дежурного полицейского поста, расположенного напротив, в здании муниципальной полиции – туда поступают все телефонные вызовы, и каждый из них записывается на специальном табло, занимающем почти всю поверхность стены.

Из полицейского участка Пон-де-Фландр поступило сообщение, что в баре на улице Криме произошло преступление.

Нам необходимо пересечь весь город. Это сегодня в распоряжении криминальной полиции имеется несколько автомобилей, но в прежние времена нам приходилось нанимать фиакр, позже такси, и мы не были уверены, что затраты на транспорт будут возмещены.

Бар, расположенный на углу улицы, еще открыт, витрина разбита; неподалеку от заведения жмутся малочисленные зеваки: в этом квартале люди предпочитают не попадаться на глаза полиции.

Полицейские в форме уже здесь, как и «скорая помощь»; иногда на место преступления прибывает квартальный комиссар или его заместитель.

На полу, среди древесных опилок и плевков, лежит скорчившийся человек, рука зажимает рану на груди, из которой течет струйка крови, уже образовавшая порядочную лужу.

– Мертв!

Рядом с телом тут же, на полу, валяется чемоданчик, который убитый держал в руке в момент падения. Чемоданчик открылся, из него выпали порнографические открытки.

Встревоженный владелец бара маячит неподалеку, стараясь произвести наилучшее впечатление.

– Все было спокойно, как обычно. У нас приличное заведение.

– Вы его раньше видели?

– Никогда.

Это следовало предвидеть. Даже если хозяин знал погибшего так же хорошо, как родного брата, он все равно будет утверждать, что сегодня этот мужчина пришел в бар впервые.

– Что произошло?

Мертвец – невзрачный мужчина среднего возраста, или, скорее, мужчина без возраста. Его одежда стара, отличается сомнительной чистотой, воротник рубашки черен от грязи.

Бесполезно искать его семью, квартиру, в которой он жил. Этот тип – обитатель второразрядных меблированных комнат, откуда он выбирался в окрестности Тюильри или Пале-Рояль, чтобы торговать непотребными картинками.

– Было еще три или четыре посетителя…

Излишне интересоваться, где они сейчас. Они уже упорхнули и ни за что не вернутся, чтобы дать свидетельские показания.

– Вы их знаете?

– Едва-едва. Видел пару раз.

Черт возьми! Ответы известны заранее.

– Незнакомец вошел и устроился за стойкой бара, прямо напротив убитого.

На изогнутой подковой барной стойке валяются опрокинутые рюмки, в воздухе стоит запах дешевого алкоголя.

– Они не перемолвились ни словечком. Но было видно, что первый испугался. Он уже засунул руку в карман, чтобы расплатиться…

Все верно, оружия при потерпевшем не оказалось.

– Тогда другой, ничего не говоря, вытащил пушку и выстрелил три раза подряд. Он, без сомнения, продолжил бы пальбу, но револьвер заклинило. Тогда он спокойно надвинул шляпу на лоб и ушел.

Показания записаны. И нет нужды ни в каком нюхе. Круг, в котором следует искать убийцу, весьма ограничен.

Торговцев порнографическими картинками не так уж много. И у нас есть сведения почти о каждом из них. Периодически они попадают в руки полиции, отбывают незначительный срок в тюрьме и возвращаются к своему грязному промыслу.

На ботинках мертвеца – его ноги грязные, носки дырявые – стоит торговый знак Берлина.

Убитый – новичок. Должно быть, ему дали понять, что все места в этом бизнесе давно поделены. Или же он был подручным какого-то торговца, доверившего ему товар, а тот присвоил себе выручку.

Расследование займет три, от силы четыре дня, редко больше. Будут сразу же задействованы инспекторы из бригады, занимающейся меблированными комнатами, и уже к следующему вечеру мы узнаем, где проживала жертва.

Полиция нравов получит его фотографию и проведет собственное расследование.

Во второй половине того же дня в окрестностях Тюильри мы арестуем нескольких типов, которые с загадочным видом предлагают прохожим такой же сомнительный товар.

Мы будем с ними не слишком обходительны. В прежние времена с ними обошлись бы еще круче.

– Ты видел этого типа?

– Нет.

– Уверен, что никогда не встречал его?

На чердаке нашего ведомства существует крошечный, очень узкий, очень темный карцер, скорее напоминающий платяной шкаф; он помогает освежить память молодчикам подобного рода, и уже через несколько часов они барабанят в дверь.

– Мне кажется, я вспомнил…

– Фамилия?

– Я знаю только имя: Отто.

Клубок начинает медленно разматываться, но рано или поздно он размотается до конца, как ленточный червь.

– Он педик!

Отлично! Факт, что убитый был гомосексуалистом, еще более сужает круг поисков.

– Он захаживал на улицу Бонди?

Это почти неизбежно. Именно там находится маленький бар, который посещают почти все педерасты, стоящие на самой нижней ступени социальной лестницы. Существует еще один, на улице Лапп, но его предпочитают посещать туристы.

– С кем ты его видел?

Дело почти закончено. Остается только задержать преступника и добиться от него признания, которое он должен подписать.

Не все дела так просты. Иногда расследование длится несколько месяцев. Порой мы арестовываем виновного лишь по истечении лет, и то случайно.

Но всегда, или почти всегда, процедура остается неизменной.

Мы должны изучить.

Изучить среду, в которой было совершено преступление, изучить образ жизни, привычки, обычаи, реакции людей, замешанных в нем, изучить жертву, преступника и рядовых свидетелей.

Мы должны уметь погружаться в их мир, не испытывая удивления, уметь держаться с ними запросто, и, естественно, говорить на их языке.

Эту истину следует помнить, когда речь заходит о бистро близ Ла-Виллет или Порт д’Итали, об арабах, о поляках или об итальянцах с городских окраин, о танцовщицах с площади Пигаль или молодчиках из района Терн.

Эту истину следует помнить, когда речь идет о бегах или азартных играх, о специалистах по взлому сейфов или о налетчиках на ювелирные магазины.

Вот почему мы в течение долгих лет измеряем шагами улицы, поднимаемся по лестницам или подстерегаем воришек в больших магазинах. И это время нельзя считать потерянным.

Как сапожник, как кондитер, мы учимся своему ремеслу, с той лишь разницей, что наше обучение длится почти всю жизнь, потому что круг людей, с которыми нам приходится работать, практически безграничен.

Проститутки, карманники, карточные шулера, воры-профессионалы, заставляющие вспомнить об американских гангстерах, или специалисты по подделке чеков узнают друг друга с первого взгляда.

То же самое можно сказать и о полицейских, прослуживших много лет. И дело не в усах или кованых ботинках.

Я полагаю, что все дело в глазах, во взгляде, в реакции – или, скорее, в отсутствии оной – на людей, на нищету, на отклонение от нормы.

Нравится это авторам романов или нет, полицейский прежде всего профессионал. И государственный служащий.

Он не играет в загадки и разгадки, не приходит в возбуждение от более или менее увлекательной охоты.

Когда полицейский проводит ночи под дождем, наблюдая за дверью, которая не открывается, или за освещенным окном, когда терпеливо ищет на бульварах или террасах кафе знакомое лицо, когда часами допрашивает бледное от ужаса существо, – он выполняет свою ежедневную работу.

Он зарабатывает на жизнь, старается самым честным образом отработать те деньги, которые в конце каждого месяца правительство выплачивает ему в награду за службу.

Я знаю, что моя жена, прочитав эти строки, покачает головой, посмотрит на меня с упреком и, возможно, тихо скажет:

– Ты, как обычно, преувеличиваешь!

Вероятно, затем она добавит:

– Ты сформируешь ложное мнение о себе и своих коллегах.

Она права. Возможно, я преувеличиваю, но делаю это несколько по-другому, чем она думает. Это реакция на шаблонные представления о нашей профессии, которые так меня раздражают.

Сколько раз после появления очередной книги Сименона мои коллеги бросали на меня насмешливые взгляды, когда я входил в свой кабинет!

В их глазах я читал: «Ну надо же! Явился сам Бог-Вседержитель!»

Именно поэтому я так настаиваю на слове «служащий», которое многим кажется унизительным.

Я был им почти всю жизнь. Благодаря инспектору Жакмэну я стал им в ранней молодости.

Как в свое время мой отец стал управляющим поместьем. И я испытываю ту же гордость. И я тоже стремлюсь узнать все о моей профессии и честно выполнять свой долг.

Разница между другими чиновниками и теми, кто служит на набережной Орфевр, заключается в том, что последние в некотором роде балансируют между двумя мирами.

Одеждой, воспитанием, квартирами, манерой поведения они ничем не отличаются от любых других представителей среднего класса. Они так же мечтают о скромном загородном домике.

Тем не менее большую часть своей жизни они находятся в контакте с изнанкой этого мира, с отбросами общества, с подонками, зачастую являющимися врагами социума.

И подобное положение вещей поражает меня, заставляя испытывать дискомфорт.

Я живу в благоустроенной квартире, где меня всегда встречает дивный аромат томящихся на плите блюд, в которой все без изысков, зато уютно и чисто. В окно я вижу такие же буржуазные квартиры, как моя, молодых мам, прогуливающихся с детишками на бульваре, домашних хозяек, отправившихся за покупками.

Конечно, я принадлежу к тому кругу, который принято назвать добропорядочными гражданами.

Но все же я знаком с совершенно другими людьми, я знаю их достаточно близко, чтобы между нами наладился определенный контакт. Девицы, стоящие перед пивной на площади Республики, знают, что я понимаю их язык, разбираюсь в их отношениях. Отпетый хулиган, шныряющий в толпе, тоже это знает.

Как знают и все остальные, кого я встречал, кого я встречаю каждый день и с чьей тайной жизнью соприкасаюсь.

Достаточно ли этого, чтобы возникло нечто вроде родственной связи между преступником и полицейским?

И речь сейчас не о том, что преступников следует поддерживать, одобрять или, более того, прощать. Речь также не о том, что их следует идеализировать, создавать вокруг них некий ореол привлекательной таинственности, как это было модно в эпоху моей юности.

Я говорю о том, что на них следует смотреть как на некую данность, смотреть, вооружившись знанием.

Без любопытства, потому что любопытство быстро притупляется.

И конечно, без ненависти.

Просто смотреть на них как на людей, реально существующих, принимать их как явление и понимать, что ради здоровья общества, ради установленного порядка, который приходится волей-неволей поддерживать, этих индивидуумов следует держать в определенных границах и наказывать, когда они их переступают.

И преступники тоже это знают! И они не имеют к нам претензий. Они повторяют:

– Вы делаете свое дело.

А что они думают о нашей профессии, я предпочитаю не знать.

Разве удивительно, что после двадцати пяти – тридцати лет службы наша походка становится тяжелой, а взгляд еще тяжелее? А иногда в нем появляется пустота.

– Неужели вам не противно?

Нет! Уж точно не противно! Вероятно, благодаря моей профессии я обзавелся прочным запасом оптимизма.

Перефразируя высказывание моего преподавателя закона Божьего, я бы охотно сказал: «Малые знания удаляют нас от человека, многие знания приводят нас к нему».

И именно потому, что я видел самые страшные пороки, я уверился, что они всегда уравновешиваются простым мужеством, доброй волей или смирением.

Отъявленные мерзавцы редки, и большая часть из тех, с кем я столкнулся, к несчастью, находятся вне моей досягаемости, вне нашего поля деятельности.

Что касается остальных, то я всегда старался помешать им, проследить за тем, чтобы они натворили как можно меньше зла или заплатили за то зло, которое уже кому-то причинили.

А что же дальше? Счет оплачен.

И не следует к нему возвращаться.

Глава 8

В которой речь идет о площади Вогезов, о девушке, которая собирается замуж, и о записках мадам Мегрэ

– В сущности, – сказала Луиза, – я не вижу большой разницы.

Когда моя жена читает то, что я написал, я всегда испытываю смутное беспокойство и заранее готовлю ответы на возможные замечания с ее стороны.

– Разницы между чем и чем?

– Между тем, что пишешь ты, и тем, что пишет Сименон.

– А!

– Возможно, мне не следовало озвучивать свое мнение.

– Нет, что ты! Что ты!

Тем не менее если она права, то я напрасно взвалил на себя этот труд. А очень может быть, что она права, и тогда я взялся за дело не с того конца, представив все не так, как задумывал.

Или же пресловутое изречение о «подправленной» и «голой» правде не настолько парадоксально, как можно было бы подумать.

Я старался изо всех сил. Сначала многие вещи казались мне весьма существенными, многие мысли я намеревался развить, но бросил это занятие на полпути.

В моей библиотеке на полках рядами стоят тома Сименона, испещренные моими пометками. Я кропотливо вносил эти пометки синим карандашом, заранее предвкушая то удовольствие, которое я испытаю, исправляя допущенные автором ошибки. И не важно, почему он их допустил: по незнанию, из желания приукрасить рассказ или потому, что не мог набраться мужества позвонить мне, чтобы перепроверить ту или иную деталь.

Ну и зачем все это? Я бы выглядел мелочным брюзгой. В конце концов я и сам поверил, что все это не так уж и важно.

Больше всего меня раздражала привычка писателя смешивать даты, помещать более позднее расследование в начало моей карьеры или, наоборот, превращать моих инспекторов в желторотых новичков, в то время как они уже стали солидными отцами семейства.

У меня даже возникло намерение – признаюсь, впоследствии я от него отказался – при помощи тетради с газетными вырезками, так бережно собираемыми моей женой, восстановить точную хронологию самых важных дел, в расследовании которых я принимал участие.

– Почему бы и нет? – ответил Сименон. – Превосходная идея. Эти исправления можно внести в мои книги при переиздании.

И добавил без малейшей иронии:

– Только, дружище Мегрэ, вам придется быть настолько любезным, чтобы проделать всю эту работу самому, так как я никогда не наберусь мужества перечитать собственные романы.

Итак, я сказал все, что намеревался сказать. И пусть я сделал это неумело, мои коллеги меня поймут – как и все те, кто в той или иной степени разбирается в профессии полицейского. А ведь я и хотел поговорить в основном не о себе, а о нашей профессии.

И все же, надо полагать, я упустил нечто важное. Я слышу, как моя жена осторожно приоткрывает дверь столовой, где я работаю, и входит на цыпочках.

Прежде чем снова уйти столь же тихо, как и вошла, она кладет на стол маленький клочок бумаги с карандашной надписью. Я читаю:

«Площадь Вогезов».

Не могу удержаться от довольной улыбки, потому что эта записка доказывает, что ей тоже хотелось бы исправить некоторые пункты в книгах Сименона (по крайней мере один), и по той же причине, по которой это делаю я: из любви к точности, а быть может, из верности.

Луиза верна нашей квартире на бульваре Ришар-Ленуар, которой мы никогда не изменяли и которую мы сохранили по сей день, хотя приезжаем сюда редко, поскольку живем за городом.

В некоторых книгах Сименон переселил нас на площадь Вогезов, не предоставив разумного объяснения.

Следовательно, я исполняю поручение жены. Это правда, в течение нескольких месяцев мы жили на площади Вогезов. Но это была не наша квартира.

В тот год домовладелец наконец-то решился на ремонт, в котором здание нуждалось уже давно. Рабочие установили вдоль фасада леса, закрывшие окна. Другие рабочие принялись сверлить стены и полы, чтобы провести центральное отопление. Нам обещали, что ремонт продлится не более трех недель. Прошло две недели, а дело не сдвинулось с мертвой точки, и, как назло, в это время рабочие объявили забастовку, срок которой невозможно было предугадать.

Сименон уезжал в Африку, где он должен был провести около года.

– Почему бы до окончания ремонта вам не пожить в моей квартире на площади Вогезов?

Итак, мы переехали на площадь Вогезов, в дом 21, если быть точным, но это никоим образом нельзя рассматривать как измену нашему старому доброму бульвару.

Однажды, тоже без предупреждения, Сименон отправил меня на пенсию, хотя в то время впереди у меня оставался еще не один год службы.

Мы только что купили дом в Мён-сюр-Луар и проводили там выходные, когда я не дежурил. Писатель приехал нас навестить. Окружающий вид настолько очаровал его, что в следующей книге романист предвосхитил события, самым наглым образом состарив меня, и поселил в деревне.

– Это немного изменит атмосферу, – заявил мне Сименон, когда я возмутился. – Набережная Орфевр начала мне надоедать.

Читатель простит мне, что я выделил эту фразу, которая показалась мне невероятной.

Это ему, видите ли, стала надоедать набережная Орфевр, мой кабинет, моя ежедневная работа в криминальной полиции!

Что впоследствии не помешало Сименону – и, вероятно, не помешает в будущем – вновь рассказывать о моих полицейских расследованиях, жонглируя датами и превращая меня то в шестидесятилетнего старика, то в сорокапятилетнего мужчину.

Моя жена снова появилась в столовой. В загородном доме у меня нет кабинета, я не вижу в этом надобности. Когда мне случается работать, я устраиваюсь в столовой, а Луиза хлопочет на кухне, ведь ей это нравится. Я смотрю на мадам Мегрэ, думая, что она хочет мне что-то сказать. Но в ее дрожащей руке зажата еще одна записка, которую она робко кладет передо мной.

На сей раз это список. Подобные списки она пишет мне на страницах, вырванных из блокнота, который я ей принес.

Она вспомнила моего племянника, и я понимаю почему. Речь идет о сыне ее сестры. Однажды, когда в душе юноши полыхал священный огонь, я привел его в полицию.

Сименон не раз упоминал о нем, а затем парень совершенно неожиданно исчез из его книг, поэтому я догадался, что смущало Луизу. Она решила, что некоторым читателям это может показаться двусмысленным и они подумают, что ее племянник наделал каких-то глупостей.

На самом деле все просто. Молодой человек не проявил блестящих способностей, его надежды не оправдались, поэтому он с радостью принял предложение своего тестя, владевшего крупной мыловарней в Марселе, и стал работать на его заводе.

Следующим в списке стояло имя Торранс, толстяк Торранс (я припоминаю, что Сименон убил его вместо совершенно другого инспектора, который действительно погиб прямо у меня на глазах в одном из отелей на Елисейских Полях).

У Торранса не было тестя-мыловара. Зато он отличался редким жизнелюбием и предприимчивостью, а комбинация этих качеств мало совместима с жизнью обычного служащего.

Он ушел из полиции и основал частное сыскное агентство, причем очень серьезное агентство. Я подчеркиваю данный факт, потому что не многим удается организовать действительно хорошую частную сыскную службу. Он еще долго приходил на набережную Орфевр: попросить о помощи, навести кое-какие справки или просто подышать воздухом родного ведомства.

Торранс обзавелся огромной американской машиной, которая время от времени останавливается перед дверью нашей конторы. Каждый раз толстяка сопровождает красивая дама, все время другая, и каждый раз бывший полицейский с неподражаемой искренностью представляет ее нам как свою невесту.

Я читаю третье имя – малыш Жанвье, как мы всегда его называли. Он еще продолжает служить на набережной Орфевр. Интересно, его до сих пор величают «малышом»?

В своем последнем письме он сообщал мне с некой долей уныния, что его дочь собирается замуж за инженера.

И наконец, Люка, который в настоящее время, вероятно, сидит, как обычно, в моем кабинете, на моем месте, и курит одну из моих трубок – ее он со слезами на глазах выпросил у меня на память.

Я дошел до последнего слова списка. Сначала я решил, что это имя, которое мне не удается разобрать.

Тогда я отправился на кухню, где с удивлением обнаружил, что на улице светит яркое солнце. Когда я работаю, то закрываю ставни в столовой, полагая, что полутень создает соответствующую атмосферу.

– Закончил?

– Нет. Здесь какое-то слово, которое я не могу разобрать.

Мадам Мегрэ смутилась.

– Это совсем не важно.

– И все-таки, что это?

– Ничего. Не обращай внимания.

Разумеется, я настоял на ответе.

– Сливовица! – наконец призналась жена, отворачиваясь.

Она знала, что я начну хохотать, и я тут же не преминул это сделать.

Когда речь шла о моем злополучном котелке, о пальто с бархатным воротником, о печи, которую следует топить углем, или о кочерге, я чувствовал, что мое желание все изменить кажется Луизе глупым ребячеством.

Тем не менее моя супруга неразборчиво написала в самом конце списка слово «сливовица», и я полагаю, писала она неразборчиво намеренно, стыдясь своего поступка. С такой же стыдливостью она вносит в список товаров, которые необходимо купить в городе, какую-нибудь мелочь, столь необходимую женщинам.

В своих романах Сименон упоминал о некой бутыли, которую всегда можно обнаружить в буфете на бульваре Ришар-Ленуар. Теперь она имеется и в нашем загородном доме – ее ежегодно привозит из Эльзаса сестра жены. Этот ритуал стал священным в нашей семье.

Так вот, Сименон необдуманно сообщил читателю, что бутылка заполнена сливовицей. А на самом деле в ней малиновая наливка. Ни один эльзасец не спутает эти напитки.

– Я внес поправку, Луиза. Твоя сестра будет довольна.

На сей раз я оставил дверь на кухню открытой.

– Больше ничего?

– Напиши Сименону, что я вяжу носочки для…

– Послушай, дорогая, речь идет не о письме!

– Да, правда. Тогда сделай пометку, что об этом следует упомянуть в письме. И пусть не забудут прислать фотографию, как обещали.

Затем она добавила:

– Я могу накрывать на стол?

Вот, собственно, и все.

Мён-сюр-Луар, 27 сентября 1950 года

Первое дело Мегрэ

Глава 1

Показания флейтиста

Черная балюстрада делила комнату на две части. Со стороны, предназначенной для посетителей, возле выбеленной известью стены, увешанной объявлениями, стояла одна черная скамья без спинки. С другой стороны виднелись столы, чернильницы, стеллажи с пухлыми регистрационными журналами, тоже черные, так что все в комнате было черно-белым. Но самое главное – на листе железа возвышалась чугунная печка, какие сегодня можно встретить лишь на вокзалах небольших городов, с трубой, которая сначала поднималась к потолку, затем изгибалась, шла через всю комнату и исчезала в стене.

Полицейского с румяным лицом, который расстегнул свой мундир и пытался уснуть, звали Лекёр.

Часы с круглой черной окантовкой показывали двадцать пять минут второго. Время от времени потрескивал единственный включенный газовый рожок. Иногда без видимой причины начинала гудеть печка.

На улице спокойствие ночи временами нарушалось все более редкими взрывами петард, песней какого-нибудь пьяницы или шумом фиакра, проезжающего по мостовой.

За столом слева сидел секретарь комиссариата квартала Сен-Жорж и, как школьник, шевелил губами, склонившись над недавно вышедшей брошюрой «Курс описания примет (словесный портрет) для офицеров и инспекторов полиции».

На внутренней стороне обложки чья-то рука вывела печатными буквами: «Ж. Мегрэ».

Уже в третий раз с начала ночи молодой секретарь комиссариата вставал, чтобы помешать угли в печке. Именно об этой печке он будет с ностальгией вспоминать всю свою жизнь и почти такую же увидит однажды на набережной Орфевр, которую позже, когда в помещениях криминальной полиции установят центральное отопление, окружной полицейский комиссар Мегрэ, начальник специальной бригады, сохранит в своем кабинете.

Дело было 15 апреля 1913 года. Криминальная полиция в ту пору еще называлась сыскной. Утром некий иностранный монарх торжественно прибыл на вокзал Лонгшам, где его встретил президент Республики. Правительственные ландо в сопровождении парижской жандармерии при полном параде прошествовали по авеню дю Буа до Елисейских Полей между двумя рядами людей и знамен.

В Парижской опере устроили пышные торжества, на улицах взрывались фейерверки, толпа веселилась вовсю, и шум народных гуляний только начинал стихать.

Полиция была измучена. Несмотря на принятые меры безопасности, предусмотрительно произведенные аресты и достигнутые договоренности с потенциально опасными лицами, все до самого конца опасались взрыва бомбы какого-нибудь анархиста.

Кроме Мегрэ и агента Лекёра в половине второго ночи в полицейском участке Сен-Жорж на тихой улице Ларошфуко никого не было.

Оба подняли головы, услышав торопливые шаги по тротуару. Дверь распахнулась. Молодой мужчина, запыхавшись, озирался вокруг, ослепленный светом газового рожка.

– Где комиссар? – спросил он прерывающимся голосом.

– Я его секретарь, – ответил Мегрэ, не вставая со стула.

Он еще не знал, что с этой минуты начинается его первое в жизни расследование.

Мужчина был светловолосым, щуплым, с голубыми глазами и лихорадочным румянцем на щеках. Поверх фрака было надето серо-бежевое пальто, в одной руке он держал шляпу-котелок, а другой время от времени ощупывал свой распухший нос.

– На вас напали хулиганы?

– Нет. Я пытался помочь женщине, звавшей на помощь.

– На улице?

– В особняке на улице Шапталь. Мне кажется, вам нужно срочно туда отправиться. Он вытолкал меня за дверь.

– Кто?

– Слуга вроде дворецкого или консьержа.

– Может, расскажете все с самого начала? Что вы делали на улице Шапталь?

– Возвращался с работы. Меня зовут Жюстен Минар. Я работаю вторым флейтистом в оркестре «Концерты Ламурё», но по вечерам играю в ресторане «Клиши». Живу я на улице Энгьен, напротив редакции «Пти Паризьен». Каждую ночь я прохожу через улицу Баллю, затем иду по улице Шапталь.

Как добросовестный секретарь, Мегрэ записывал показания блондина.

– Где-то посередине улицы, которая почти всегда безлюдна, я заметил припаркованный автомобиль «Дион-Бутон» с работающим двигателем. За рулем сидел мужчина, одетый в серую кожаную куртку, а его лицо было почти полностью скрыто за темными очками. Когда я с ним поравнялся, на третьем этаже распахнулось окно.

– Вы запомнили номер дома?

– 17-бис. Это особняк с воротами. Все остальные окна были темными. Свет горел лишь во втором окне слева, в том, которое открылось. Я поднял голову и увидел женщину, которая попыталась выглянуть и крикнула: «На помощь!..»

– И что вы сделали?

– Погодите. Кто-то из находившихся в комнате, должно быть, дернул ее назад. В тот же момент раздался выстрел. Я обернулся к автомобилю, мимо которого только что прошел, и тот резко рванул с места.

– Вы уверены, что услышали не звук мотора, а именно выстрел?

– Да, уверен. Я подошел к двери и позвонил.

– Вы были один?

– Да.

– Вооружены?

– Нет.

– И что вы собирались делать?

– Но…

Вопрос настолько сбил с толку флейтиста, что он растерянно замолчал. Если бы не его светлые усы и несколько волосков на бороде, ему вполне можно было бы дать лет шестнадцать.

– Соседи что-нибудь слышали?

– Судя по всему, нет.

– Вам открыли дверь?

– Не сразу. Я позвонил трижды. Затем принялся стучать ногой в дверь. В конце концов я услышал шаги, кто-то снял цепочку, отодвинул засов. Вход был не освещен, но прямо напротив дома стоит газовый фонарь.

Один час сорок семь минут. Флейтист время от времени с тревогой поглядывал на часы.

– Высокий тип в черном костюме дворецкого спросил, что мне нужно.

– Он был полностью одет?

– Ну да.

– В брюках и при галстуке?

– Да.

– И при этом в доме не было света?

– Кроме комнаты на третьем этаже.

– Что вы ему сказали?

– Не помню. Я хотел пройти.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть, что происходит. Он преградил мне путь. Я сказал ему о женщине, звавшей на помощь.

– Его это смутило?

– Он угрюмо смотрел на меня и молча пытался оттеснить к двери.

– Что потом?

– Буркнул, что мне почудилось, что я пьян, что-то еще в этом же роде, а затем из темноты раздался голос, словно говорили с лестничной площадки второго этажа.

– Что именно сказали?

– «Поторопитесь, Луи!»

– А дальше?

– Он принялся толкать меня еще сильнее, а поскольку я сопротивлялся, ударил меня по лицу. Я очутился на тротуаре перед закрытой дверью.

– На третьем этаже все еще горел свет?

– Нет.

– Машина не возвращалась?

– Нет. Может быть, нам уже пора туда пойти?

– Нам? Вы что же, намерены меня сопровождать?

Это было одновременно комично и трогательно: контраст между почти женственной хрупкостью флейтиста и его полным решимости видом.

– Разве не я только что получил по физиономии? Кстати, я подаю жалобу.

– Это ваше право.

– Но нам лучше заняться этим прямо сейчас. Вы не находите?

– Вы назвали мне номер дома?

– 17-бис.

Мегрэ нахмурился, поскольку этот адрес был ему смутно знаком. Он снял с полки один из толстых журналов, полистал его и прочел имя, которое заставило его нахмуриться еще больше.

В этот вечер он был в мундире. Более того, это был его первый мундир. Вышедшая несколько дней назад служебная записка предписывала всему вспомогательному составу полиции по случаю королевского визита быть в форме, потому что каждого из них в любой момент могли вызвать к официальным лицам.

Его серо-бежевое пальто, купленное в магазине готовой одежды, было как две капли воды похоже на пальто Жюстена Минара.

– Идемте! Лекёр, если меня будут спрашивать, скажите, что я скоро буду.

Мегрэ был немного взволнован. Имя, которое он только что прочел в журнале, вселяло в него тревогу.

Ему было двадцать шесть лет, и вот уже пять месяцев он был женат. С тех пор как четыре года назад он поступил на службу в полицию, ему приходилось исполнять самые скромные обязанности, дежуря в общественных местах, на вокзалах, в крупных магазинах, а должность секретаря в комиссариате квартала Сен-Жорж он получил меньше года назад.

Так вот, во всем квартале наибольшим авторитетом пользовалось как раз имя обитателей дома 17-бис по улице Шапталь.

Жандро-Бальтазар. Кофе «Бальтазар». Эти огромные коричневые буквы красовались во всех переходах метро. А по улицам разъезжали фургоны торгового дома «Бальтазар», запряженные четверкой лошадей с роскошной упряжью, и в некотором роде они были частью парижского облика.

Мегрэ тоже пил кофе «Бальтазар». Проходя по авеню Оперы, всякий раз, поравнявшись с оружейной лавкой, он вдыхал приятный запах жареного кофе, выставленного в витрине магазина «Бальтазар».

Ночь была ясной и холодной. На уходящей под уклон улице не было ни души, ни одного фиакра в пределах видимости. Мегрэ в ту пору был почти таким же худым, как и флейтист, так что они напоминали двух подростков, шагающих рядом.

– Надеюсь, вы не пили?

– Я вообще не пью. Мне врач запретил.

– Вы уверены, что видели, как открылось окно?

– Абсолютно уверен.

Впервые за все время Мегрэ действовал самостоятельно. До сих пор он лишь сопровождал своего шефа месье Ле Брета, самого светского комиссара в Париже, при нескольких полицейских облавах, четыре из которых были связаны с судебным констатированием адюльтера.

Улица Шапталь была такой же безлюдной, как и улица Ларошфуко. В особняке Жандро-Бальтазаров, самом красивом здании в квартале, свет нигде не горел.

– Вы говорили, что здесь стоял припаркованный автомобиль?

– Да, как раз на этом месте.

Это было не совсем напротив двери, а чуть выше. Мегрэ, начитавшийся различных инструкций для полицейских, зажег спичку и склонился над мощеной мостовой.

– Вот видите! – торжествующе воскликнул музыкант, показывая на широкую лужу темного масла.

– Пойдемте. Правда, не очень-то правильно, что вы меня сопровождаете.

– Но ведь это я получил по физиономии!

И все же Мегрэ было страшновато. Подняв руку к звонку, он почувствовал, как у него сжалось сердце. Он не знал, на что может сослаться, врываясь в дом посреди ночи. У него не было ни ордера, ни какого-либо другого документа. Можно ли говорить о преступлении, если единственным вещественным доказательством является распухший нос флейтиста?

Как и музыканту, ему пришлось звонить три раза, но стучать в дверь ногой он не стал. В конце концов изнутри послышалось:

– Кто там?

– Полиция! – не очень твердым голосом произнес Мегрэ.

– Одну секунду, схожу за ключом.

Под козырьком раздался щелчок. В особняке зажегся свет. Затем пришлось долго ждать.

– Это он, – подтвердил музыкант, который узнал голос.

Наконец за дверью сняли цепочку, отодвинули засов, и появилось заспанное лицо мужчины, взгляд которого скользнул по Мегрэ и остановился на Жюстене Минаре.

– А, вы его все-таки поймали! – воскликнул мужчина. – Полагаю, он решил еще где-то пошутить?

– Вы позволите нам войти?

– Если считаете это необходимым. Прошу вас не шуметь, чтобы не разбудить весь дом. Следуйте за мной.

Слева, над тремя мраморными ступеньками, располагалась двустворчатая застекленная дверь, выходившая в холл с колоннами. Впервые в жизни Мегрэ оказался в таком роскошном доме, интерьер которого своей величественностью напоминал торжественные залы министерства.

– Вас зовут Луи?

– Откуда вам это известно?

Луи открыл дверь, выходившую не в залы, а в нечто вроде служебного помещения. На нем не было костюма дворецкого. Казалось, он только что встал с постели, поскольку был в белой ночной сорочке с красной вышивкой на вороте и наспех одетых брюках.

– Месье Жандро-Бальтазар дома?

– Который? Отец или сын?

– Отец.

– Месье Фелисьен еще не вернулся. А его сын, месье Ришар, давно спит. Где-то полчаса назад этот пьянчужка…

Луи был высоким и широкоплечим. На вид ему было лет сорок пять, его гладко выбритый подбородок отдавал синевой, глаза были темными, а черные брови – необычно густыми.

Мегрэ нервно сглотнул и произнес, словно бросаясь в воду:

– Я хотел бы поговорить с месье Ришаром.

– Вы хотите, чтобы я его разбудил?

– Именно так.

– Покажите ваши документы.

Мегрэ протянул ему свое удостоверение префектуры полиции.

– Как давно вы работаете в нашем квартале?

– Десять месяцев.

– Вы относитесь к комиссариату Сен-Жорж?

– Так точно.

– Значит, вы знакомы с месье Ле Бретом?

– Это мой шеф.

Тогда Луи произнес с напускным безразличием, в котором сквозила плохо скрытая угроза:

– Я тоже с ним знаком. Я имею честь обслуживать его, когда он приходит сюда на обед.

Он выждал несколько секунд, глядя в сторону.

– Вы по-прежнему хотите, чтобы я разбудил месье Ришара?

– Да.

– И у вас есть ордер?

– Нет.

– Превосходно. Прошу вас немного подождать.

Прежде чем уйти, он достал из шкафа накрахмаленную манишку, ворот и черный галстук. Затем надел висевший на вешалке фрак.

В комнате стоял только один стул. Ни Мегрэ, ни Жюстен не садились. Их окружала тишина. Весь особняк был погружен в полумрак. Это выглядело очень торжественно, очень внушительно.

Дважды Мегрэ доставал свои часы из жилетного кармана. Луи появился только через двадцать минут, все с тем же ледяным видом.

– Прошу вас следовать за мной…

Минар хотел было отправиться вместе с Мегрэ, но дворецкий повернулся к нему и отчеканил:

– А вы останетесь здесь. Если только вы тоже не полицейский.

Мегрэ чувствовал себя неловко. Он считал малодушием оставлять щуплого флейтиста одного. Комната, отделанная темным деревом, на секунду показалась ему тюремной камерой, и он представил, как дворецкий с синеватым подбородком возвращается сюда, чтобы наброситься на свою жертву.

Вслед за Луи он пересек холл с колоннами и стал подниматься по лестнице, покрытой темно-красным ковром.

Горело лишь несколько ламп с желтоватыми прожилками, отбрасывая вокруг широкие тени. Дверь, ведущая на лестничную площадку второго этажа, была открыта. В освещенном проеме двери стоял человек в домашнем халате.

– Мне сказали, что вы хотите со мной поговорить. Входите, прошу вас. Оставьте нас, Луи.

Комната служила одновременно гостиной и кабинетом. Стены были обтянуты кожей, пахло сигарами и духами, аромат которых был незнаком Мегрэ. Сквозь приоткрытую дверь виднелась спальня с разобранной кроватью под балдахином.

Под халатом Ришар Жандро-Бальтазар был одет в пижаму, на босых ногах красовались шлепанцы из юфтевой кожи.

Ему было, по всей видимости, около тридцати лет. Темные волосы обрамляли лицо, которое казалось бы вполне заурядным, если бы не кривой нос.

– Луи сказал мне, что вы относитесь к комиссариату квартала?

Он открыл искусно украшенную коробку с сигаретами и подвинул ее к посетителю, но тот отрицательно покачал головой.

– Вы не курите?

– Только трубку.

– Я не буду предлагать вам закурить, поскольку не выношу запаха дыма от трубочного табака. Полагаю, что, прежде чем прийти сюда, вы позвонили моему другу Ле Брету?

– Нет.

– А! Прошу прощения, я не очень хорошо разбираюсь в тонкостях вашей профессии. Ле Брет часто приходит в этот дом, и, скажу вам сразу, вовсе не в качестве комиссара полиции. Впрочем, в нем так мало от полицейского! Это вполне приличный человек, а его жена просто очаровательна. Но вернемся к делу. Который сейчас час?

Он сделал вид, что ищет часы, и Мегрэ пришлось вынуть из кармана свою серебряную луковицу.

– Двадцать пять минут третьего.

– А светать в это время года начинает около пяти утра, не так ли? Мне это известно, поскольку иногда ранним утром я совершаю конные прогулки по Булонскому лесу… Я думал, что жилище граждан считается неприкосновенным от заката до восхода солнца.

– Это так, но…

Он перебил Мегрэ:

– Заметьте, что я говорю это только для того, чтобы освежить вашу память. Вы молоды и наверняка не так давно в профессии. Это удача, что вы попали к другу вашего шефа. И, полагаю, у вас есть веские основания для вторжения в этот дом. Луи в двух словах рассказал мне суть проблемы. Возможно, человек, которого он вышвырнул за дверь, оказался опасным типом? Но даже в этом случае вы могли бы дождаться утра, не так ли? Присаживайтесь, прошу вас.

Сам он садиться не стал, а принялся расхаживать по комнате, выпуская дым из своей египетской сигареты с позолоченным мундштуком.

– Теперь, когда я преподал вам этот маленький, но заслуженный урок, спрашивайте, что вас интересует.

– Кто занимает комнату этажом выше?

– Простите?

– Я понимаю, что вы не обязаны мне отвечать, во всяком случае сейчас.

– Обязан?.. – повторил Ришар, изображая крайнее изумление.

И Мегрэ, чувствуя, как горят его уши, выпалил:

– В этой комнате ночью кто-то стрелял.

– Да что вы такое говорите? Вы в своем уме?.. Или выпили лишку в связи с народными гуляньями?

На лестнице послышались шаги. Дверь оставалась открытой, и Мегрэ увидел на лестничной площадке силуэт, словно сошедший с обложки журнала «Парижская жизнь», – мужчина, одетый во фрак, плащ и шляпу-цилиндр. Он был худым и старым, и его тонкие усы с загнутыми кончиками были явно крашеными.

Он в нерешительности замер на пороге с удивленным и несколько испуганным видом.

– Входите, отец. Думаю, вас это позабавит. Вот этот месье служит у Ле Брета…

Удивительное дело: хотя Фелисьен Жандро-Бальтазар не выглядел пьяным, вид у него был неуверенный и какой-то странный.

– Вы видели Луи? – продолжил сын.

– Он внизу с каким-то мужчиной.

– Вот именно. Этот пьяница – если только он не псих, сбежавший из клиники Вильжюиф, – некоторое время назад чуть не вышиб входную дверь. Луи спустился, и ему стоило огромных трудов выпроводить проходимца. Теперь месье…

Он сделал вопросительную паузу.

– Мегрэ.

– Месье Мегрэ, который служит секретарем у нашего друга Ле Брета, пришел сюда, чтобы спросить меня… А что вы, собственно, хотите узнать?

– Кто живет в комнате наверху, окно которой второе слева?

Ему показалось, что отец выглядит обеспокоенно, но это было странное беспокойство. С тех пор как Фелисьен Жандро-Бальтазар вошел сюда, он смотрел на своего сына с какой-то опаской и покорностью. Создавалось впечатление, что он все время ждет разрешения Ришара.

– Там живет моя сестра, – наконец произнес последний. – Вы удовлетворены?

– Она сейчас здесь?

Мегрэ смотрел не на сына, а на отца. Но на этот раз снова ответил сын.

– Нет. Она в Ансевале.

– Простите?..

– В нашем замке д’Ансеваль, возле Пуйи-сюр-Луар в Ньевре.

– Значит, ее комната пуста?

– Имею все основания так думать.

И насмешливо добавил:

– Полагаю, вы хотели бы в этом убедиться? Я вас провожу. А завтра обязательно поздравлю нашего друга Ле Брета с тем, что его подчиненные так ревностно относятся к своим обязанностям. Прошу вас, следуйте за мной.

К удивлению Мегрэ, отец тоже пошел за ними, но как-то робко.

– Вот комната, о которой вы говорили. Нам повезло, что она не заперта на ключ.

Он повернул выключатель. Мебель в спальне была из белого лакированного дерева, стены обтянуты голубым шелком. Боковая дверь вела в будуар, и в комнате царил идеальный порядок: похоже, все предметы находились на своих местах.

– Пожалуйста, можете все здесь обыскать. Моя сестра будет рада узнать, что полиция рылась в ее личных вещах.

Не поддаваясь на провокацию, Мегрэ подошел к окну. Плотные шторы были из более темного шелка, чем обои. Он раздвинул их, увидел тюлевую занавеску, предназначенную для смягчения дневного света, и заметил, что краешек занавески защемило оконной рамой.

– Сюда кто-нибудь заходил вечером?

– Возможно, одна из горничных.

– Их несколько в доме?

– Разумеется! – язвительно ответил Ришар. – Их две: Жермен и Мари. Есть также жена Луи, она у нас кухарка, еще есть прачка, но она замужем, поэтому приходит утром и уходит вечером.

Фелисьен Жандро молча переводил взгляд с одного на другого.

– В чем, собственно, дело? – откашлявшись, наконец спросил он.

– Я не в курсе. Поинтересуйтесь у месье Мегрэ.

– Некто, проходивший мимо вашего дома примерно полтора часа назад, услышал, как резко распахнулось это окно. Он поднял голову и увидел испуганную женщину, которая звала на помощь.

Мегрэ заметил, как рука отца судорожно сжала золотой набалдашник трости.

– И что потом? – спросил Ришар.

– Кто-то оттащил женщину назад, и как раз в этот момент раздался выстрел.

– Да что вы говорите!

Жандро-младший с наигранно встревоженным видом огляделся вокруг, притворяясь, будто ищет след от пули на шелковой ткани стен.

– Больше всего меня удивляет, месье Мегрэ (надеюсь, я правильно произнес вашу фамилию?), что, предъявляя такое серьезное обвинение, вы даже не соизволили предупредить свое начальство. Вы сразу примчались сюда, поступив, как мне кажется, несколько легкомысленно. Вы хотя бы навели справки о прохожем с такой богатой фантазией?

– Он внизу.

– Я просто в восторге от того, что он находится под моей крышей! Значит, вы не только ворвались сюда посреди ночи, пренебрегая законами, защищающими свободу граждан, но и привели с собой типа, которого я считаю, мягко говоря, сомнительным. Но поскольку вы уже здесь, для того чтобы завтра представить полный отчет нашему другу Ле Брету, прошу вас произвести все необходимые действия. Полагаю, вы желаете убедиться, что на этой кровати сегодня никто не спал?

Он сорвал сатиновое покрывало, обнажив простыни без единой складки и безупречно гладкую подушку.

– Прошу вас, ищите. Можете обнюхать каждый угол. Надеюсь, у вас есть лупа?

– Это необязательно.

– Прошу прощения. Если не считать Ле Брета, то я знаком с полицией лишь посредством романов. Так вы говорите, что здесь стреляли? Возможно, где-нибудь в комнате спрятан труп? Идите за мной. Давайте поищем вместе! Может быть, в шкафу? Кто знает?

Он открыл шкаф, где на вешалках висели платья.

– И что у нас здесь? А, туфли Лиз. Как видите, она без ума от туфель. Пройдемте в будуар…

Он был очень напряжен и говорил все более саркастичным тоном.

– Так, а эта дверь? Ее заперли сразу после смерти мамы. Но в апартаменты можно попасть из коридора. Идемте. Идемте же! Прошу вас…

Кошмар продолжался целых полчаса. Мегрэ ничего не оставалось, как подчиняться, потому что Ришар не просил, а буквально приказывал. Их блуждание по ночному особняку выглядело еще более абсурдным из-за следовавшего за ними по пятам старого Жандро-Бальтазара, по-прежнему в своем цилиндре, плаще и с тростью в руках.

– Нет-нет! Мы еще не спускаемся. Вы забыли о верхнем этаже на мансарде, где спит прислуга.

Лампочки в коридоре были без абажуров. Потолок шел под наклоном. Ришар принялся стучать в двери.

– Откройте, Жермен! Открывайте, говорю! Неважно, что вы в ночной сорочке. Это полиция.

В дверях появилась довольно полная вспотевшая девица с заспанными глазами. Позади нее виднелась смятая постель, на туалетном столике – расческа с застрявшими в ней волосами.

– Вы слышали выстрел?

– Что?

– Во сколько вы легли спать?

– Я поднялась к себе в десять.

– И вы ничего не слышали?

Вопросы ей задавал Ришар.

– Следующая!.. Откройте, Мари. Успокойтесь, дорогуша, это не имеет никакого значения…

Девчушка лет шестнадцати, накинувшая зеленое пальто на ночную рубашку, дрожала всем телом.

– Вы слышали выстрел?

Она с ужасом смотрела на Ришара и Мегрэ.

– Вы давно спите?

– Не знаю.

– Вы что-нибудь слышали?

– Нет. А что такое? Что-то случилось?

– Ваш вопрос, месье Мегрэ?

– Я хотел бы знать, откуда она приехала.

– Откуда вы приехали, Мари?

– Из Ансеваля.

– А Жермен?

– Тоже из Ансеваля.

– А Луи?

– Из Ансеваля, месье Мегрэ, – насмешливо произнес Ришар. – Я вижу, вам неизвестно, что люди, владеющие замком, как правило, привозят своих слуг оттуда.

– Чья следующая дверь?

– Мадам Луи.

– Ее муж тоже там спит?

– Он спит внизу, в комнате для дворецкого.

Мадам Луи не открывала дольше всех. Она была маленькой, смуглой, очень полной, с подозрительным взглядом.

– Когда прекратится этот шум? Где Луи?

– Внизу. Скажите, вы слышали выстрел?

Она буквально выставила их за дверь, раздраженно ворча. А Ришар продолжал открывать двери в пустые комнаты, кладовки и прочие помещения мансарды. Мегрэ даже пришлось подняться на чердак, откуда он затем спустился на второй этаж и посетил апартаменты отца и сына.

– Остались гостиные. Да-да! Я настаиваю.

Он зажег большую хрустальную люстру, подвески которой слегка зазвенели.

– Ну что, трупа нет? И вроде никто не ранен? Вы все осмотрели? Не желаете спуститься в погреб? Прошу вас обратить внимание, что сейчас пятнадцать минут четвертого.

Он открыл дверь в небольшую комнату: на стуле сидел Жюстен Минар, а в углу стоял Луи с видом охранника, стерегущего пленника.

– Это тот самый молодой человек? Счастлив лицезреть его в своем доме. Полагаю, месье Мегрэ, что теперь я имею право подать жалобу на ложный донос и попытку вторжения в частную собственность.

– Это ваше право.

– Всего вам доброго. Луи, проводите этих господ.

Старый Жандро открыл было рот, но ничего не произнес. Что касается Мегрэ, то ему все же удалось выдавить из себя:

– Благодарю вас.

Луи последовал за ними и закрыл тяжелую дверь.

Они снова оказались на тротуаре улицы Шапталь, растерянные и немного встревоженные, и Мегрэ машинально обернулся к масляному пятну на мощеной мостовой, словно пытаясь зацепиться хоть за что-то существенное.

– Клянусь, что я не пил.

– Я вам верю.

– И я не сумасшедший.

– Конечно, нет.

– Думаете, вам это повредит? Я слышал краем уха…

Так этой ночью Мегрэ обновил свой первый мундир, который слегка жал ему в подмышках.

Глава 2

Ришар солгал

Без десяти девять утра улыбающаяся мадам Мегрэ, источая приятный запах свежести и мыла, раздвинула шторы, впустив в спальню игривые солнечные лучи. Она совсем недавно вышла замуж и еще не успела привыкнуть к виду спящего мужчины с подрагивающими кончиками рыжеватых усов и торчащим ежиком волос, забавно гримасничающего, когда на его лицо садилась муха. Она смеялась. Она всегда смеялась, когда подходила к нему по утрам, держа в руке чашку кофе, а он смотрел на нее спросонья, и во взгляде его было что-то трогательно детское.

Мадам Мегрэ была крепкой молодой женщиной со свежим цветом лица, каких можно частенько встретить в кондитерских или за мраморной стойкой кафе-молочных – толстушкой, пышущей здоровьем, которую муж спокойно мог оставить одну в их маленькой квартире на бульваре Ришар-Ленуар, зная, что она всегда найдет себе занятие.

– О чем ты думаешь, Жюль?

В ту пору она еще не называла его Мегрэ, но уже относилась к нему с уважением, которое было у нее в крови. Такое же чувство она испытывала к своему отцу и наверняка питала бы к сыну, если бы он у нее родился.

– Я думаю…

И он прочел ей текст, который всплыл у него в памяти в тот момент, когда он открыл глаза, поспав всего два часа. Это были выдержки из внутреннего устава полиции:

«Агенты сыскной полиции обязаны посвящать службе все свое время.

Любое начатое расследование или наблюдение должно быть продолжено безотлагательно, без перерыва на отдых в установленные для этого часы и даже дни».

Он ушел из комиссариата в шесть утра, когда заместитель секретаря Альбер Люс прибыл на службу. Воздух на улице был так свеж, а парижские улицы столь привлекательны, что он с удовольствием прошелся пешком и чуть было не сделал крюк через Центральный рынок, чтобы вдохнуть аромат весенних овощей и фруктов.

В эти дни в Париже были сотни, тысячи людей, которые не спали, так же как и он. Визит иностранного монарха должен был продлиться всего три дня, но полиция вот уже несколько недель стояла на ушах, дежуря на вокзалах, в общественных местах и тщательно контролируя иностранцев.

Отделения и комиссариаты одалживали друг у друга людей. Передвижения королевской особы, строго расписанные заранее, не затрагивали квартал Сен-Жорж, поэтому свободные полицейские были направлены в комиссариат квартала Оперы.

Не только анархисты не давали покоя полиции. Были еще сумасшедшие, которых все эти торжества, как правило, выводили из себя; карманные воришки и мошенники, обчищавшие провинциалов, которые приехали в Париж поглазеть на кортеж коронованной особы.

– Это кофе «Бальтазар»? – спросил он.

– Почему ты спрашиваешь? Он плохой?

– Просто интересно, почему ты выбрала именно этот кофе. Он что, лучше других?

– Во всяком случае, не хуже. И потом, здесь есть картинки.

Он забыл об альбоме, в который она старательно вклеивала картинки, находящиеся в пакетах с кофе. На них были изображены разные сорта цветов.

– Если собрать три полных коллекции, можно получить спальню из орехового дерева.

Он помылся в тазу, потому что в квартире еще не было ванной комнаты. Затем поел суп, как привык это делать по утрам в деревне.

– Полагаю, ты не знаешь, когда вернешься?

И он с улыбкой повторил:

– «…не прерываясь на отдых в установленные для этого часы и даже дни».

Мадам Мегрэ знала это наизусть. Она уже надела шляпку и готова была идти. Она любила провожать его до работы, как если бы отводила ребенка в школу, но все же не доходила до самого комиссариата, дабы не смущать его, если им повстречается коллега.

Ровно в десять часов утра кабриолет комиссара остановится на улице Ларошфуко, лошадь будет бить копытом о землю, а кучер возьмет вожжи у своего хозяина. Максим Ле Брет был, пожалуй, единственным комиссаром полиции в Париже, имевшим свой собственный экипаж и проживавшим в престижном районе Монсо, в одном из новых домов на бульваре Курсель.

Перед работой он успевал пофехтовать в спортивном клубе, поплавать в бассейне и побывать в руках массажиста.

Свой рапорт Мегрэ уже положил ему на стол и теперь испытывал смутную тревогу, ведь это был его первый важный рапорт, над которым он старательно трудился до самого утра, стараясь ничего не упустить.

Флейтист Жюстен Минар вернулся вместе с ним с улицы Шапталь. Они остановились возле входной двери.

– Вы женаты?

– Да.

– Ваша жена не будет волноваться?

– Это не имеет значения.

И Жюстен вошел внутрь. Мегрэ записал его показания, музыкант их подписал. Он по-прежнему не торопился уходить.

– А ваша жена не устроит вам скандал?

Жюстен повторил с мягкой настойчивостью:

– Это не имеет значения.

Почему Мегрэ думал об этом сейчас? На рассвете ему пришлось почти выставить флейтиста за дверь. Прощаясь, тот спросил с робостью, смешанной с упрямством:

– Вы позволите прийти вас проведать?

Он подал жалобу на Луи и настаивал на разбирательстве. Все эти документы теперь были аккуратно разложены на столе комиссара поверх ежедневных, менее важных рапортов.

Максим Ле Брет входил в свой кабинет прямо из коридора, поэтому Мегрэ его не видел, а только слышал, и в этот раз сердце у него ёкнуло.

На скамье собрались обычные посетители, в основном бедные люди в оборванной одежде. Он вызывал их по очереди, составлял справки о местожительстве или об отсутствии доходов, записывал информацию о потерянных или найденных вещах, отправлял в кутузку попрошаек, задержанных на бульварах, или уличных торговцев, не имеющих разрешения.

Прямо под часами в черной рамке находился электрический звонок, и когда он зазвонит…

Мегрэ подсчитал, что комиссару понадобится около двенадцати минут, чтобы прочитать его рапорт и показания Минара. Прошло двадцать минут, а его до сих пор не вызвали, лишь легкий щелчок свидетельствовал о том, что его шеф связался с кем-то по телефону.

Кабинет Ле Брета отделяла от зала комиссариата дверь с мягкой обивкой. Из-за нее едва доносился приглушенный звук голосов.

Возможно, Ле Брет звонил Ришару Жандро, в гостях у которого так часто бывал?

Дверь приоткрылась без звонка.

– Мегрэ!

Хороший знак? Плохой знак?

– Входите, голубчик.

Прежде чем сесть за стол, комиссар несколько раз прошелся по комнате, дымя сигаретой. Наконец, он положил руку на стопку документов и, словно подыскивая слова, вздохнул:

– Я прочел это.

– Да, господин комиссар.

– Вы сделали все, что посчитали нужным. Ваш рапорт предельно четок и подробен.

– Спасибо, господин комиссар.

– Там даже есть упоминание обо мне.

Он жестом остановил Мегрэ, который открыл было рот.

– Я ни в чем вас не упрекаю, напротив.

– Я попытался как можно точнее записать все, о чем говорилось.

– Насколько я понял, вы осмотрели весь дом.

– Да, меня водили из комнаты в комнату.

– Значит, вы смогли убедиться, что ничего необычного там нет.

– В комнате, на которую указал Жюстен Минар, тюлевую занавеску прищемило оконной рамой, словно кто-то поспешно захлопнул окно.

– Но ведь это могло случиться когда угодно, не так ли? Нет никаких доказательств, что занавеска не пребывала в таком положении уже несколько дней.

– Отец, месье Фелисьен Жандро-Бальтазар, выглядел очень взволнованным, когда увидел меня в доме.

– Вы написали «испуганным».

– Мне так показалось.

– Я лично знаком с Жандро и встречаюсь с ним несколько раз в неделю в клубе.

– Я знаю, господин комиссар.

Комиссар был красивым мужчиной, очень породистым, и его можно было увидеть на всех светских мероприятиях, поскольку он женился на одной из самых богатых наследниц Парижа. Возможно, именно поэтому, несмотря на свой образ жизни, он заставлял себя регулярно работать. Его веки были покрыты тонкими морщинками, глубокие «гусиные лапки» залегли вокруг глаз, и, возможно, этой ночью, как и многими другими ночами, он спал не больше Мегрэ.

– Позовите Бессона.

Это был единственный инспектор, который остался в комиссариате, пока продолжался королевский визит.

– У меня для вас небольшое задание, старина Бессон.

Он переписал на листок бумаги имя и адрес флейтиста Жюстена Минара.

– Соберите-ка мне информацию об этом господине. Чем быстрее, тем лучше.

Бессон взглянул на адрес, обрадовался, что это находится в пределах Парижа, и пообещал:

– Уже бегу, шеф.

Оставшись вдвоем с Мегрэ, комиссар едва заметно улыбнулся и вполголоса произнес:

– Ну вот. Думаю, пока это единственное, что мы можем сделать.

Сидя за своим черным столом, Мегрэ впервые за все время чувствовал невероятное раздражение, просматривая замусоленные бумаги, выслушивая жалобы консьержей и объяснения уличных торговцев.

В голову ему приходили самые радикальные решения – например, немедленно подать заявление об отставке.

Значит, по мнению комиссара, единственное, что возможно сделать, – это собрать сведения о флейтисте! Почему бы сразу не арестовать его и не выбить нужные показания?

Мегрэ также мог бы позвонить «большому боссу» или отправиться к нему на прием, поскольку он был лично знаком с Ксавье Гишаром, начальником сыскной полиции. Тот часто проводил отпуск неподалеку от родной деревни Мегрэ в Аллье и когда-то дружил с его отцом.

Он не то чтобы покровительствовал Мегрэ, но незаметно наблюдал за ним издалека – или, точнее, сверху – и, судя по всему, именно он в течение четырех лет без конца переводил Мегрэ из отдела в отдел, чтобы тот быстрее разобрался во всех тонкостях профессии полицейского.

«Минар – не сумасшедший. И он не был пьян. Он видел, как распахнулось окно. Он слышал выстрел. А я собственными глазами видел масляные пятна на мостовой».

Он все это выскажет, не выбирая выражений. И потребует…

Неожиданно в его голове родилась одна мысль, и он вышел из комнаты, спустился на три ступеньки и вошел в дежурку, где полицейские в форме играли в карты.

– Скажите, бригадир, все дежурившие ночью сдали свои рапорты?

– Нет, еще не все.

– Мне нужно, чтобы вы задали им один вопрос. Видел ли кто-нибудь из них в нашем квартале «Дион-Бутон» между полуночью и двумя часами? На водителе была серая кожаная куртка и большие очки. Сидел ли еще кто-нибудь в машине, неизвестно.

Тем хуже для комиссара! «Любое начатое расследование или наблюдение…»

Он прекрасно изучил теорию. В сущности, следствие ведет он, будь то Бальтазар или не Бальтазар.

К полудню его стало клонить в сон, но время обеда еще не подошло. В глазах словно застрял песок. Он по два раза задавал посетителям один и тот же вопрос.

Вернулся Бессон, от усов которого пахнуло абсентом, наводя на мысль о прохладном бистро или рассеянном свете террасы какого-нибудь кафе на бульваре.

– Шеф у себя?

Тот уже уехал, и Бессон сел составлять свой рапорт.

– Бедолага! – вздохнул он.

– Кто?

– Музыкант.

И Бессон, пышущий здоровьем мужчина с нежной, сияющей кожей лица, продолжил:

– Во-первых, у него туберкулез, а в этом веселого мало. Уже два года его пытаются отправить дышать горным воздухом, но он ничего и слышать не желает.

Со стороны площади Сен-Жорж раздался стук копыт. Утром у Дома инвалидов состоялось торжественное построение, и теперь войсковые части различных казарм возвращались в свои кварталы. Город по-прежнему был взбудоражен: знамена, мундиры, военные оркестры, разряженные важные особы, торопящиеся к Елисейскому дворцу, где их ждал большой официальный обед.

– Они живут в двухкомнатной квартире с окнами во двор, на шестом этаже без лифта.

– Вы к ним поднимались?

– Нет, поболтал с угольщиком, живущим в их доме, затем с консьержкой, которая оказалась моей землячкой. Каждый месяц она получает жалобы от жильцов: он целыми днями играет на флейте, распахнув окна. Консьержке он нравится. Угольщику тоже, хоть флейтист и задолжал ему за два или три месяца. Что касается его жены…

– Вы ее видели?

– Она проходила мимо, когда я сидел у консьержки. Крепкая брюнетка с огненным взором. В стиле Кармен. Не вылезает из пеньюара и стоптанных туфель, обожает таскаться по окрестным лавочкам. Ходит к гадалкам. Постоянно бранит своего мужа. Консьержка даже утверждает, что она его бьет. Вот бедняга!..

Бессон с трудом вывел несколько фраз, поскольку не был силен в составлении рапортов.

– Я сел на метро и отправился к его шефу в ресторан «Клиши». Там тоже все чисто. Он не пьет. На работу приходит за пять минут до начала. Со всеми любезен, и кассирша его обожает.

– Где он был сегодня утром?

– Не знаю. Но не дома. Консьержка мне сказала бы.

Мегрэ вышел из комиссариата, чтобы съесть пару яиц вкрутую и выпить кружку пива в небольшом баре на площади Сен-Жорж. Когда он вернулся, то увидел на своем столе записку от бригадира.

«Полицейский Жюллиан заметил машину «Дион-Бутон» в половине второго ночи стоящей на улице Мансар напротив дома номер 28. В машине никого не было, кроме шофера, приметы которого совпали с указанным описанием. Автомобиль стоял на улице Мансар около десяти минут, после чего направился в сторону улицы Бланш».

Под часами прозвенел звонок. Мегрэ поспешно поднялся и открыл обитую дверь. Комиссар уже вернулся, и Мегрэ увидел разложенные на столе страницы своего рапорта с пометками, сделанными красным карандашом.

– Входите, голубчик. Присаживайтесь.

Такой благосклонный прием был редкостью, обычно комиссар оставлял своих сотрудников стоять.

– Полагаю, вы целое утро меня проклинали?

Он тоже был в мундире, но его мундир был сшит лучшим портным с площади Вандом, а его жилеты всегда были самых изысканных оттенков.

– Я внимательно перечитал ваш рапорт. Кстати, очень хороший рапорт, я вам, кажется, об этом уже говорил. У меня также состоялась беседа с Бессоном по поводу вашего друга флейтиста.

Мегрэ набрался смелости.

– Жандро-Бальтазары вам звонили?

– Да, звонили, но вовсе не так, как вы думаете. Ришар Жандро был безупречен. Даже если он совсем немного пошутил над вами и вашим усердием! Вы, вероятно, ожидали жалоб с его стороны? Все совсем наоборот. Думаю, вас не удивляет, что он охарактеризовал вас как хотя и юного, но старательного сотрудника. Именно поэтому он распахнул перед вами все двери.

Мегрэ сидел насупившись, а его шеф смотрел на него с тонкой улыбкой, которая была отличительной чертой всех «скептиков» его круга, всех представителей парижского бомонда, как их обычно называли.

– Скажите-ка, мой дорогой, как бы вы поступили на моем месте сегодня утром?

Поскольку Мегрэ молчал, он продолжил:

– Запросить ордер на обыск? Но на каком основании? Поступила жалоба? Да, но не против Жандро. Имеется ли состав преступления? Отнюдь. Быть может, есть труп или раненый? Насколько нам известно, нет. И вы осмотрели дом этой ночью, посетили все его закоулки, видели всех его обитателей, некоторых даже почти без одежды. Поймите меня правильно. Я прекрасно знаю, о чем вы думаете с самого утра. Я дружен с семейством Жандро. Я часто бываю у них в гостях. Я принадлежу к тому же кругу. Признайтесь, что вы меня проклинали.

– Есть свидетельские показания и жалоба Минара.

– Да, флейтист. Я как раз собирался к нему перейти. Около половины второго ночи он попытался силой проникнуть в особняк под предлогом того, что услышал крики о помощи.

– Он видел…

– Не забывайте, что он единственный что-то видел, никто из соседей не поднял тревоги. Поставьте себя на место дворецкого, разбуженного ударами в дверь.

– Простите! Дворецкий Луи был полностью одет, включая галстук, и это в половине второго ночи! И когда Минар звонил в дверь, нигде в доме не горел свет.

– Пусть так. Заметьте, что это снова всего лишь утверждение вашего флейтиста. Допустим. Но разве это правонарушение? Минара вышвырнули за дверь в достаточно грубой форме. А как бы поступили вы, если бы какой-то одержимый посреди ночи ломился в вашу дверь, утверждая, что вы убиваете свою жену?

Он протянул Мегрэ свой золотой портсигар, и тот вынужден был ему напомнить, наверное, в сотый раз, что не курит сигареты. У Ле Брета это было неискоренимой привычкой, проявлением аристократической благосклонности.

– Теперь рассмотрим вопрос с сугубо административной точки зрения. Вы составили протокол, который должен проделать обычный путь, а именно: попасть к префекту полиции, который примет решение, передавать его в прокуратуру или нет. Жалоба флейтиста на дворецкого также отправится проходить все этапы.

Мегрэ не сводил с него недоброго взгляда и снова думал о своей отставке. Он уже догадывался о продолжении.

– Семья Жандро-Бальтазар – одна из наиболее известных в Париже. Любая, самая ничтожная желтая газетенка с радостью воспользуется случаем, если будет допущена хоть малейшая бестактность с нашей стороны.

Мегрэ сухо произнес:

– Я понял.

– И ненавидите меня, не так ли? Вы считаете, что я защищаю этих людей, потому что они влиятельны, богаты и к тому же являются моими друзьями.

Мегрэ намеревался было взять свои бумаги со стола и разорвать их, как ему на это недвусмысленно намекали. Затем он вернется в общий зал и, стараясь писать твердой рукой, составит заявление об отставке.

– А теперь, мой дорогой Мегрэ, должен сообщить вам одну новость.

Это было забавно: дело принимало другой оборот.

– Сегодня утром, когда я читал ваш рапорт, а затем и во время беседы с вами, что-то не давало мне покоя. Словно какое-то смутное воспоминание. Не знаю, бывает ли такое с вами. Чем настойчивее стараешься вспомнить, тем сильнее оно ускользает. Я чувствовал, что это нечто важное, способное в корне изменить дело. В итоге я нашел ниточку, когда отправился обедать. В этот раз я обедал дома, так как у нас были друзья. Глядя на свою жену, я восстановил отсутствовавшее в цепочке звено. Я вспомнил, как она мне что-то говорила по этому поводу. Но что именно? И только в самый разгар обеда меня осенило. Вчера, прежде чем уехать с бульвара Курсель, я спросил ее, как это часто бывает:

– Чем вы будете заниматься после обеда?

И жена мне ответила:

– Собираюсь пить чай в предместье Сент-Оноре вместе с Лиз и Бернадетт.

Бернадетт – это графиня д’Эстиро. А Лиз – это Лиз Жандро-Бальтазар.

Ле Брет замолчал и посмотрел на Мегрэ прищуренным взглядом.

– Вот так, мой друг. Мне оставалось выяснить, действительно ли Лиз Жандро пила чай вчера в пять часов с моей женой в салонах Пиана. Да, пила, жена мне это подтвердила. И Лиз ни словом не обмолвилась о том, что собирается ехать в Ансеваль. Вернувшись сюда, я внимательно перечитал ваш рапорт.

Лицо Мегрэ прояснилось, и он уже открыл было рот с торжествующим видом, собираясь что-то сказать.

– Одну секунду! Не торопитесь. Этой ночью комната Лиз Жандро оказалась пуста. Ее брат заявил вам, что она в Ньевре.

– Значит…

– Это ничего не доказывает. Ришар Жандро не давал вам показаний под присягой. У вас не было никакого ордера и права его допрашивать.

– Но сейчас…

– И сейчас – не больше, чем вчера. Вот почему я вам советую…

Мегрэ уже ничего не понимал. Он словно попал под контрастный душ и не знал, как себя вести. Его бросило в жар. Он чувствовал себя униженным оттого, что с ним обращаются как с ребенком.

– У вас уже есть планы на отпуск?

Он чуть было не ответил грубостью.

– Я знаю, что служащие, как правило, заранее составляют графики выходных и отпусков. Однако если пожелаете, то можете взять отпуск прямо сейчас, с сегодняшнего дня. Я даже думаю, что так у меня на душе будет спокойнее. Особенно если вы не собираетесь уезжать из Парижа. Полицейский в отпуске – это уже не полицейский, и он может позволить себе действия, на которые не дала бы разрешения администрация.

Снова надежда. Но Мегрэ все еще боялся. Он готовился к новому повороту событий.

– Все же, смею надеяться, на вас не будет поступать никаких жалоб. Если у вас появится информация для меня или понадобится что-то узнать, звоните мне прямо домой, на бульвар Курсель. Мой номер вы найдете в справочнике.

Мегрэ снова открыл рот, на этот раз, чтобы поблагодарить, но комиссар уже слегка подталкивал его к двери, а затем, словно внезапно вспомнив о незначительной детали, добавил:

– На самом деле вот уже шесть или семь лет Фелисьен Жандро находится под присмотром членов семьи, словно безрассудный юнец. После смерти матери делами управляет Ришар… Как поживает ваша жена? Она уже привыкла к жизни в Париже и к своей новой квартире?

Мегрэ, пожав сухую руку шефа, очутился по другую сторону обитой двери. Он все еще был ошеломлен и машинально прошел к своему черному столу. Вдруг его взгляд случайно упал на одну из фигур, сидевших на скамье по другую сторону балюстрады, которую Мегрэ называл стойкой.

Это был флейтист Жюстен Минар, одетый в черное, но на этот раз без вечернего фрака и серо-бежевого пальто. Он спокойно сидел на скамье между каким-то оборванцем и полной женщиной в зеленой шали, кормившей младенца.

Музыкант подмигнул ему, словно спрашивая, может ли он подойти к балюстраде. Мегрэ в ответ отрицательно покачал головой, затем сложил свои бумаги и передал одному из коллег текущие дела.

– Иду в отпуск! – сообщил он.

– Отпуск в апреле, да еще когда здесь такая суматоха из-за иностранного монарха?

– Да, в отпуск.

И тот, зная, что Мегрэ недавно женился, спросил:

– Ждете ребенка?

– Нет.

– Значит, заболел?

– Нет, не заболел.

Это казалось все более странным, и коллега покачал головой.

– Ну ладно! Дело твое. Хорошо тебе отдохнуть! Бывают же везунчики…

Мегрэ взял свою шляпу, надел манжеты, которые он снимал перед началом рабочего дня, и вышел за балюстраду, отделявшую полицейских от посетителей. Жюстен Минар с непринужденным видом поднялся со своего места и молча последовал за ним.

Получил ли он взбучку от своей жены, как рассказывал Бессон? Светловолосый, щуплый, с розовыми скулами и голубыми глазами, он старался не отставать от Мегрэ, напоминая бездомного пса, увязавшегося за прохожим.

На улице было солнечно, над окнами развевались флаги. Казалось, воздух дрожит от барабанной дроби и гула труб. Люди выглядели оживленно, и многие мужчины, глядя на шагающие друг за другом войска, невольно сами переходили на строевой шаг.

Когда Минар наконец-то поравнялся с Мегрэ, он заботливо спросил, ступая слева от него:

– Вас уволили?

Видимо, он считал, что полицейского можно уволить так же легко, как флейтиста из оркестра, и расстраивался, что послужил этому причиной.

– Меня не уволили. Я в отпуске.

– А!

Это «А!» прозвучало растерянно. В нем чувствовалось беспокойство и в некотором роде даже упрек.

– Вас предпочли убрать на время, да? Полагаю, они хотят замять дело? А как же моя жалоба?

Голос его стал жестче.

– Они ведь не собираются проигнорировать мою жалобу? Сразу предупреждаю, что я этого не позволю.

– Вашей жалобой уже занимаются.

– Это гораздо лучше! Тем более что у меня для вас новости. Во всяком случае одна новость…

Они дошли до площади Сен-Жорж – спокойной, провинциальной, с небольшим бистро, в котором витал аромат белого вина. Мегрэ не раздумывая толкнул дверь. В воздухе словно повеяло отпуском. Оловянная стойка была начищена до блеска, вино «Вувре» в бокалах переливалось зеленоватым светом, вызывая жажду.

– Вы говорили, что видели в доме двух служанок, не так ли?

– Жермен и Мари, – подтвердил Мегрэ. – Не считая мадам Луи, кухарки.

– Так вот! Там была только одна из них.

В глазах музыканта светилась детская радость, и он больше, чем когда-либо, был похож на верного пса, который принес палку своему хозяину.

– Я разговаривал с молочницей, обслуживающей семейство Жандро. Она живет на улице Фонтен, напротив табачного киоска на углу.

Мегрэ смотрел на него с удивлением и некоторой неловкостью, поскольку никак не мог отделаться от мыслей об оплеухах, которые раздает флейтисту его жена.

– Старшая из служанок, Жермен, с субботы находится в Уазе, где ее сестра ждет ребенка. Я свободен целыми днями, вы понимаете?

– Но как же ваша жена?

– Это не имеет значения, – произнес он с равнодушным видом. – Я подумал, что если вы продолжите расследование, то я, возможно, смогу вам чем-нибудь помочь. Люди, как правило, любезны со мной, сам не знаю почему.

А Мегрэ подумал: «Кроме Кармен!»

– Теперь моя очередь платить за выпивку. Да-да! Если я не пью ничего, кроме минералки, это не значит, что я не могу вас угостить. Вы ведь пошутили насчет отпуска?

Если Мегрэ молча моргнул, это же не означает, что он выдал профессиональную тайну?

– Это хорошо, иначе вы бы меня разочаровали. Я не знаком с этими людьми. И ничего против них не имею. Хотя у их Луи физиономия убийцы, а сами они сказали вам неправду.

Девочка в красном платье продавала свежую мимозу, привезенную из Ниццы, и Мегрэ купил букетик для своей жены, которая видела Лазурный Берег лишь на цветных почтовых открытках с изображением залива Ангелов.

– Вы только скажите, что мне делать. И главное, не волнуйтесь, я не доставлю вам хлопот! Я совершенно не болтлив!

Он смотрел на Мегрэ умоляющим взглядом и с удовольствием угостил бы его еще одним бокалом «Вувре», но не решался.

– В таких домах обычно полно скелетов в шкафу, да только шила в мешке не утаишь. Слуги, как правило, много болтают, и торговцы знают больше, чем нужно.

Машинально, не отдавая себе отчета, что он в некотором роде скрепляет свой союз с флейтистом, Мегрэ вполголоса произнес:

– Мадемуазель Жандро вовсе не в Ансевале, как утверждает ее брат.

– А где же она?

– Поскольку горничной Жермен не было в доме, возможно, в ее комнате я видел Лиз Жандро в ночной рубашке.

При этой мысли ему стало неловко. Он провел свои детские годы под сенью замка, которым управлял его отец, и всегда питал невольное уважение к богатым и знатным людям. И самое странное, что флейтист, похоже, разделял его смущение, молча уставившись в свой стакан минералки с клубничным сиропом.

– Вы так считаете? – наконец взволнованно произнес он.

– Во всяком случае в комнате служанки находилась женщина в ночной рубашке. Полная девица, от которой пахло потом.

И это их тоже смутило, словно девушки благородного происхождения, фамилии которых огромными буквами красуются в переходах метро, не могут пахнуть потом, как обычные деревенские девки.

Оба мужчины, задумавшись о чем-то своем, сидели перед бокалами вина и минералки, вдыхая аромат мимозы и греясь в лучах солнца. Мегрэ даже слегка вздрогнул, когда флейтист вернул его к реальности, произнеся самым непринужденным тоном:

– Итак, каковы наши действия?

Глава 3

Угощение папаши Помеля

«Инспекторам рекомендовано иметь в гардеробе черный фрак, смокинг и пиджак, без коих невозможен доступ на некоторые светские мероприятия».

Так значилось в инструкциях, которые были столь же свежи в памяти Мегрэ, как первое причастие. Но, видимо, эти инструкции составлялись людьми, наделенными чрезмерным оптимизмом. В противном случае им следовало бы дать более подробное определение слову «некоторые».

Накануне вечером Мегрэ примерил свой фрак, намереваясь проникнуть в места, которые посещает семейство Жандро, – например, в клуб Оша или Османа, – но короткое замечание жены быстро вернуло его к реальности.

– Какой ты красивый, Жюль! – воскликнула она, когда он смотрелся в зеркало шкафа.

Она бы никогда не позволила себе насмешки. Вне всякого сомнения, она была искренна. И все же в тоне ее голоса, в улыбке было нечто такое, благодаря чему он понял, что ему не следует выдавать себя за молодого завсегдатая клубов.

С площади Бастилии доносились звуки праздничного шествия. Они стояли у раскрытого окна, обволакиваемые ночной прохладой, и Мегрэ было все сложнее сохранять оптимизм.

– Понимаешь, если у меня все получится, я почти наверняка попаду на набережную Орфевр. А уж там…

О чем еще он мог мечтать? Войти в состав сыскной полиции, быть может, даже в знаменитую «бригаду шефа», как тогда называли бригаду, занимающуюся расследованием убийств!

Для этого нужно было удачно провести следствие, то есть, не привлекая к себе внимания, раскрыть самые сокровенные тайны богатого особняка на улице Шапталь.

Спал он беспокойно и, проснувшись в шесть утра, вновь с иронией подумал о злополучных инструкциях.

«Кепка, шарф и поношенный пиджак, как показывает практика, представляют собой очень эффективную маскировку».

На этот раз, когда он разглядывал себя в зеркало, мадам Мегрэ не смеялась. Она произнесла с ноткой нежности в голосе:

– В следующем месяце тебе следует купить новый костюм.

Это было сказано словно невзначай, мимоходом, но свидетельствовало о том, что его старый пиджак был не намного потрепаннее, чем то, что они называли его выходным костюмом. Иными словами, ему необязательно было маскироваться.

Поэтому он пристегнул воротник, повязал галстук и надел шляпу-котелок.

Погода по-прежнему была прекрасной, словно по заказу для высокого гостя, которому предстояла поездка в Версаль. Сотни тысяч парижан уже направились туда, и вечером парки королевской резиденции будут усеяны грязными обертками и пустыми бутылками.

Жюстен Минар отправился на поезде в Конфлан, где должен был встретиться с Жермен, горничной дома Жандро.

– Если только мне удастся ее разыскать, – сказал он со своей обезоруживающей мягкостью, – я уверен, что она расскажет мне все, что знает. Не знаю почему, но люди всегда раскрываются передо мной.

Около семи утра Мегрэ появился на улице Шапталь и лишний раз порадовался, что не надел кепку и шарф, поскольку первым, кого он встретил, был полицейский из того же комиссариата, окликнувший его по имени.

На некоторых улицах легко спрятаться в толпе, в магазинчиках или кафе, но улица Шапталь к таковым не относилась: она была короткой и широкой, без магазинов, а потому совершенно безлюдной.

Все окна особняка Жандро-Бальтазаров были зашторены, как, впрочем, и большинство других окон улицы. Мегрэ постоял сначала на одном углу, затем на другом, чувствуя себя в высшей степени неуютно, и когда первая служанка вышла из какого-то дома, чтобы отправиться за молоком на улицу Фонтен, ему показалось, что она подозрительно взглянула на него и ускорила шаг.

Наступило самое плохое время дня. Несмотря на солнце, воздух еще хранил прохладу ночи, а Мегрэ не надел пальто, поскольку день обещал быть жарким. Тротуары были абсолютно пустынны. Табачная лавка на углу открылась только в половине восьмого, и Мегрэ зашел туда выпить кофе, который оказался таким плохим, что вызвал тяжесть в желудке.

Вышла другая служанка с банкой для молока, потом еще одна. Казалось, они только что поднялись с постели и даже не успели умыться. Потом кое-где начали подниматься жалюзи, в окнах появлялись женщины в папильотках, бросавшие взгляд на улицу и с неизменным подозрением смотревшие на Мегрэ. В особняке Жандро не наблюдалось никакого движения. Лишь в четверть девятого шофер в черном облегающем костюме подошел со стороны улицы Нотр-Дам-де-Лорет и позвонил в дверь.

К счастью, только что открылся «Старый Кальвадос» – единственное заведение на улице, где можно было укрыться, и располагалось оно на углу улицы Эннер, не совсем напротив особняка Жандро. Мегрэ едва успел перешагнуть порог.

Луи в полосатом жилете открыл ворота и обменялся с шофером несколькими фразами. Судя по всему, ворота оставляли открытыми в течение всего дня. За ними виднелся залитый солнцем двор, немного зелени, гараж и слышался стук копыт, свидетельствующий о наличии конюшни.

– Хотите перекусить?

Тучный краснолицый мужчина безмятежно смотрел своими маленькими глазками на вздрогнувшего от неожиданности Мегрэ.

– Могу предложить несколько ломтиков колбасы с сидром. Лучший способ заморить червячка!

Вот так начался этот день, похожий на те, какие Мегрэ не раз придется пережить за свою карьеру, но тогда его не покидало ощущение, что все это ему только снится.

Место само по себе уже было необычным. На этой улице, где располагались богатые особняки, «Старый Кальвадос» походил на деревенский трактир, о котором просто забыли, когда Париж начал расширяться в эту сторону. Само здание было низким и тесным. Спустившись на ступеньку, посетители попадали в довольно темную прохладную комнату, где тускло поблескивала оловянная стойка со стоявшими на ней, казалось, с незапамятных времен рядами бутылок.

Запах также был особенным. Возможно, он шел из люка в полу, ведущего в погреб.

Пахло чем-то острым, сидром и кальвадосом, старыми бочками, плесенью – и все это смешивалось с ароматами, доносившимися с кухни. В глубине комнаты располагалась витая лестница, ведущая на верхний полуэтаж, и вся обстановка напоминала театральные декорации, а хозяин, круглый, на коротких ножках, с упрямым лицом и маленькими блестящими глазками, ходил взад-вперед, словно актер по сцене.

Разве Мегрэ мог отказаться от того, что ему предлагали? Он никогда еще не пил сидр во время завтрака. Это был его первый опыт, и, вопреки его опасениям, в груди разлилось приятное тепло.

– У меня здесь назначена встреча, – почему-то посчитал нужным сообщить он.

– Да мне-то что! – ответил хозяин и с таким видом пожал своими толстыми плечами, словно хотел сказать: «Я знаю, что это неправда!»

И в его взгляде сквозила такая насмешка, что Мегрэ стало не по себе.

Хозяин тоже завтракал, устроившись прямо за стойкой, поглощая толстые куски колбасы и за четверть часа осушив целый кувшин сидра, который он налил из бочки в погребе.

У Жандро во дворе иногда мелькал шофер, который снял пиджак и мыл из шланга автомобиль, передние колеса которого видел Мегрэ. Но это был не «Дион-Бутон», а черный лимузин с большими медными фарами.

Прохожие по-прежнему встречались редко, лишь несколько служащих направлялись к метро, а служанки и домашние хозяйки торопились к магазинам на улице Фонтен.

Никто не заходил в «Старый Кальвадос»; вскоре на винтовой лестнице появилась невероятно полная женщина в красных тапках и молча скрылась на кухне.

«Полицейские, ведущие наблюдение, больше себе не принадлежат: все их действия определяются поступками субъекта, за которым ведется наблюдение».

На втором этаже особняка раздвинулись шторы. Это была комната Ришара Жандро. Часы показывали девять утра. Хозяин «Старого Кальвадоса» медленно передвигался по комнате с тряпкой в руке, и создавалось впечатление, что он намеренно не заговаривает с единственным посетителем.

– Похоже, меня заставляют ждать, – произнес Мегрэ, стараясь выглядеть как можно более непринужденно.

Это был скорее не бар, а ресторан для постоянных клиентов. На столах лежали скатерти в мелкую красную клетку, под цвет занавесок. Запахи еды проникали через дверь в глубине комнаты, и было слышно, как очищенные картофелины плюхаются друг за другом в ведро с водой.

Почему хозяин и его жена не разговаривали друг с другом? С тех пор как женщина спустилась, они оба – а точнее, все трое – словно разыгрывали какую-то странную пантомиму.

Хозяин вытирал стаканы, бутылки, начищал до блеска стойку, потом задумчиво остановился перед несколькими глиняными кувшинами. Выбрав наконец один из них, он молча наполнил два бокала и показал на часы, висевшие на стене рядом с рекламным календарем, сказав при этом:

– Самое время.

Его маленькие глазки следили за реакцией Мегрэ, пока тот пил его кальвадос; затем он прищелкнул языком и снова взял в руку тряпку, которую цеплял к подтяжкам, когда она была ему не нужна.

В половине десятого шофер Жандро надел свой пиджак, после чего послышался шум заведенного мотора. Автомобиль припарковался возле входной двери, несколько минут спустя в него сел Ришар Жандро в сером костюме с гвоздикой в петлице.

Интересно, хозяин ресторана был обычным простаком? Или, напротив, он давно обо всем догадался? Хозяин посмотрел на проезжающий мимо автомобиль, затем на Мегрэ, слегка вздохнул и продолжил свою работу.

Без пятнадцати десять он снова прошел за свою стойку, выбрал другой кувшин, ни слова не говоря, наполнил две рюмки и придвинул одну из них Мегрэ.

Лишь гораздо позже, к исходу дня, Мегрэ поймет, что у хозяина это было нечто вроде ритуала или мании. Каждые полчаса перед ним оказывалась рюмочка кальвадоса, что вполне объясняло красный цвет лица мужчины и его слезящиеся глаза.

– Благодарю вас, но…

Ну и ладно! Отказаться было невозможно. Во взгляде, устремленном на него, была такая непреклонность, что он счел за лучшее проглотить спиртное, которое уже начало на него действовать.

В десять часов Мегрэ спросил:

– У вас есть телефон?

– Наверху, напротив туалета.

Мегрэ поднялся по винтовой лестнице и увидел маленькую комнату, где стояло всего четыре стола с клетчатой скатертью. Потолок был очень низким. Окна начинались прямо от пола.

Магазин «Бальтазар»… Авеню Оперы… Склады… Набережная Вальми… Дирекция… Улица Обер…

Он позвонил на улицу Обер.

– Я хотел бы поговорить с месье Ришаром Жандро.

– Кто его спрашивает?

– Скажите, что это Луи.

Почти сразу же на том конце провода раздался голос Жандро:

– Алло! Луи?

Голос был встревоженным. Мегрэ повесил трубку. В окно он видел дворецкого в полосатом жилете, который вышел на тротуар и безмятежно курил сигарету. Пробыл он там недолго. Должно быть, услышал телефонный звонок.

Похоже, ему звонил обеспокоенный хозяин.

Что ж! Значит, Ришар Жандро находился у себя в конторе, где он, должно быть, проводит большую часть времени. Луи не возвращался, но ворота были по-прежнему открыты.

В окне третьего этажа, где только что раздвинули шторы, показалось совсем юное лицо. Это была Мари, маленькая востроносая служанка с тощей шеей, как у ощипанной птички, и растрепанными волосами, на которых красовался кружевной чепец. На ней было черное платье и передник горничной, какие Мегрэ видел только в театре.

Он не стал слишком долго задерживаться наверху, опасаясь возбудить подозрения хозяина. В зал он спустился как раз вовремя: третью рюмку кальвадоса ему налили с той же непреклонностью, что и прежде. Вместе с рюмкой хозяин подвинул к нему тарелку с ломтиками колбасы и заявил:

– Я из Понфарси!

Он произнес это слово с такой важностью, словно оно несло в себе некий тайный смысл. Может быть, этим объяснялась колбаса в качестве закуски? Или жители Понфарси принимают по рюмочке кальвадоса каждые полчаса? Он добавил:

– Возле Вира!

– Вы позволите мне еще раз позвонить?

Стрелки на часах добрались только до половины одиннадцатого, а Мегрэ уже вполне освоился в этом ресторане и начал чувствовать себя увереннее и даже игривее. Ему казалось забавным это окно от пола до потолка, в которое с улицы можно было увидеть посетителей в таком интересном ракурсе – снизу.

– Алло! Это дом месье Жандро-Бальтазара?

На этот раз ему ответил мрачный голос Луи.

– Я хотел бы поговорить с мадемуазель Жандро.

– Мадемуазель нет дома. Кто ее спрашивает?

Как и в первый раз, Мегрэ повесил трубку и снова спустился в зал на первом этаже, где хозяин с необычайно важным видом, тщательно обдумывая каждое слово, писал на грифельной доске дневное меню.

Теперь в домах было много открытых окон, из некоторых свисали ковры, которые выбивали над пустой улицей.

Пожилая дама в черном платье и сиреневой вуалетке выгуливала маленькую собачку, которая возле каждого порога поднимала лапу, но ничего не делала.

– Я уже думаю, – тихо произнес Мегрэ с натянутой улыбкой, – что мой приятель забыл о нашей встрече.

Поверил ли ему хозяин? Или он догадался, что Мегрэ из полиции?

В одиннадцать часов во дворе особняка Жандро кучер запряг гнедую лошадь в двухместную карету. При этом Мегрэ не видел, чтобы кучер входил во двор с улицы. И в особняке он тоже не спал – следовательно, можно было предположить, что в доме имеется другой вход.

В четверть двенадцатого спустился Фелисьен Жандро-отец в пиджаке, желтых перчатках, бежевой шляпе, с напомаженными усами и тростью в руке. Кучер помог ему подняться в карету, которая направилась в сторону улицы Бланш. Наверняка старик отправлялся на прогулку по Булонскому лесу с намерением пообедать в своем клубе.

«Инспекторам рекомендовано иметь в гардеробе черный фрак, смокинг и жакет…»

И Мегрэ, глядя на себя в зеркало между бутылками, горько усмехнулся. Может, еще и желтые перчатки? Или трость с золотым набалдашником? А также светлые гетры на лакированных ботинках!

Повезло же ему с его первым расследованием! Он мог проникнуть в любую среду: к мелким буржуа, лавочникам, старьевщикам, бродягам. Ему казалось, что с этим проблем бы не было. Но этот особняк с роскошными воротами, более торжественными, чем вход в церковь, с этой мраморной колоннадой и двором, где начищали до блеска лимузин для одного хозяина, а затем запрягали дорогую лошадь для другого!

Кальвадос! Ничего другого ему не оставалось. Он будет держаться до конца. И пробудет в «Старом Кальвадосе» столько, сколько потребуется.

Мегрэ не видел мадам Луи. Возможно, она не ходила за продуктами каждое утро, поскольку в доме был запас провизии? К тому же господа, похоже, завтракали и обедали вне дома.

Жюстену Минару повезло. Сейчас он был за городом. Ему предстояло встретиться с Жермен Бабёф (ее фамилию сказала молочница), которая гостила у своей сестры, скорее всего, в каком-нибудь добропорядочном уютном домике с садом и курами.

«А как же ваша жена?» – «Это не имеет значения».

А мадам Мегрэ решила сегодня устроить в квартире генеральную уборку!

– Думаешь, стоит это делать? – сказал он ей. – Мы же не собираемся здесь задерживаться! Обязательно найдем жилье в более приятном квартале.

Он даже не догадывался, что через тридцать лет они будут жить в той же самой квартире на бульваре Ришар-Ленуар, расширив ее за счет соседней.

В половине двенадцатого в «Старом Кальвадосе» наконец появились первые посетители: художники в белых блузах, по всей видимости, завсегдатаи, поскольку один из них по-свойски поздоровался с хозяином:

– Привет, Помель!

Они заказали аперитив, который выпили, стоя у бара и изучая меню, после чего сели за столик у окна.

В полдень были заняты уже все столики, и мадам Помель время от времени выплывала из кухни с тарелками в руках, пока ее муж разносил напитки, спускаясь в погреб, поднимаясь из него на первый этаж и шагая с первого этажа на верхний. Большинство посетителей были рабочими с соседних строек; среди них также оказались два извозчика, фиакры которых стояли возле ресторана.

Мегрэ охотно позвонил бы месье Ле Брету, чтобы попросить у него совета. Он слишком много съел, слишком много выпил. Его охватило оцепенение, и будь он в Уазе на месте флейтиста, наверняка устроил бы себе сиесту где-нибудь на траве под деревом, прикрыв лицо газетой.

Он начал сомневаться в себе и даже в своей профессии, которая временами казалась ему ненужной. Разве это достойная работа для мужчины – весь день болтаться в бистро и следить за домом, в котором ничего не происходит? У всех присутствовавших в ресторане было определенное занятие. Люди сновали по Парижу как муравьи, но они, по крайней мере, знали, куда идут!

Никто, к примеру, не обязан был пить каждые полчаса рюмку кальвадоса с типом, взгляд которого становился все более мутным, а улыбка вызывала все большее беспокойство.

Помель насмехался над ним – теперь Мегрэ был в этом уверен. А что он мог сделать в ответ? Пойти и встать на тротуаре, на самом солнцепеке, чтобы его было видно из всех окон улицы?

В памяти всплыли неприятные воспоминания об одном глупом происшествии, из-за которого он чуть было не оставил службу в полиции. Случилось это почти два года назад. Он тогда дежурил в общественных местах и специализировался на карманниках в метро.

«Кепка, шарф, поношенный пиджак представляют собой…»

В то время он еще слепо верил во все эти инструкции. По сути, он всегда в них верил. Это произошло неподалеку от универмага «Самаритен». Он поднимался по лестнице в метро. Прямо перед ним какой-то тип в котелке ловко обрезал ремень дамской сумочки у одной старушки. Мегрэ бросился на него, схватил сумку из черного бархата и вцепился в мужчину, который принялся вопить:

– Помогите, грабят!

И вся толпа тут же накинулась на Мегрэ, а господин в котелке незаметно исчез.

Теперь же он начал сомневаться даже в своем друге Жюстене Минаре. Действительно ли открывалось окно на третьем этаже? А даже если и так? Все имеют право открывать окно посреди ночи. Встречаются также лунатики, которые могут кричать во сне…

«Старый Кальвадос» вновь опустел. Хозяин с женой за целое утро не перемолвились ни словом, каждый молча занимался своим делом, словно в хорошо отрепетированной постановке.

И вот наконец в двадцать минут третьего произошло событие. По улице медленно двигался автомобиль, и это был серый «Дион-Бутон», за рулем которого сидел водитель в кожаной куртке и больших очках.

Автомобиль не остановился возле дома Жандро, но ехал очень медленно, и Мегрэ смог убедиться, что пассажиров внутри нет. Бросившись к окну, он сумел разглядеть и номер: «В. 780».

Он не мог побежать вслед за машиной, которая поворачивала за угол улицы Фонтен. Поэтому остался сидеть с бьющимся сердцем, и меньше чем через пять минут тот же автомобиль медленно проследовал обратно.

Обернувшись к стойке, Мегрэ наткнулся на пристальный взгляд Помеля; о чем тот думает, понять было невозможно. Хозяин ограничился тем, что наполнил две рюмки, подвинув одну своему посетителю.

Автомобиль больше не появился. В эти минуты кордебалет Парижской оперы играл нимф в садах Версаля для всех этих наряженных господ и толпы из сотни тысяч зрителей с детьми на плечах, красными шарами и маленькими бумажными флажками в руках.

А улица Шапталь была сонной. Лишь изредка по ней проезжал фиакр, и стук копыт приглушала мощеная мостовая.

Без десяти четыре показался Луи. Он надел черный пиджак на свой полосатый жилет, на голове красовался черный котелок. Некоторое время он постоял в проеме ворот, закурил сигарету, выпустил перед собой струю дыма, а затем медленно направился к углу улицы Фонтен. Мегрэ увидел, как он вошел в табачную лавку.

Пробыл он там совсем недолго и вскоре уже шагал обратно к дому. На мгновение его взгляд скользнул по вывеске «Старого Кальвадоса», но в ресторане было довольно темно, а на улице слишком солнечно, чтобы он мог узнать секретаря комиссариата Сен-Жорж.

Может быть, он кого-то ждал? Или размышлял, что ему делать дальше? Он дошел до угла улицы Бланш и, судя по всему, заметил там кого-то – кого именно, Мегрэ не мог рассмотреть, – затем ускорил шаг и скрылся из виду.

Мегрэ чуть было не бросился вслед за ним, но его остановила необходимость соблюсти приличия. Он ощущал на себе внимательный взгляд хозяина. Разумеется, следовало дать какое-то объяснение, спросить, сколько он должен, расплатиться, поэтому в тот момент, когда Мегрэ окажется на улице Бланш, дворецкий будет уже далеко.

Тогда ему в голову пришел другой план: спокойно расплатиться с хозяином и, воспользовавшись отсутствием Луи, позвонить в особняк и попросить мадемуазель Жандро или хотя бы юную Мари.

Он не сделал ни того, ни другого. Пока он раздумывал, со стороны улицы Бланш подъехал фиакр. Извозчик в шапке из вареной кожи внимательно всматривался в номера домов и в конце концов остановился возле особняка Жандро. Он не стал слезать со своего сиденья – похоже, ему были даны конкретные указания. Флаг на его таксометре был спущен[9].

Прошло не больше трех минут. В проеме мелькнула мышиная мордочка Мари, ее фартук и кружевной чепец. Затем она исчезла и вернулась с дорожной сумкой, огляделась по сторонам и направилась к фиакру.

Мегрэ не мог слышать через стекло, что она говорит извозчику. Тот, не вставая с места, поднял сумку, которая казалась не очень тяжелой, и поставил рядом с собой.

Мари быстрой неровной походкой вернулась в дом. У нее была тонкая осиная талия, и она выглядела такой миниатюрной, что копна густых волос, казалось, перевешивает и тянет ее назад.

Она скрылась в доме, и секунду спустя появился новый персонаж – молодая женщина, девушка, высокая, крепкая, одетая в темно-синий костюм и синюю шляпку с белой вуалеткой в крупный горох.

Почему Мегрэ покраснел? Потому что он видел ее в одной ночной рубашке в неубранной комнате служанки?

Разумеется, это была не служанка. Это могла быть только Лиз Жандро, которая, несмотря на спешку, держалась с большим достоинством. Слегка покачивая бедрами, она приблизилась к фиакру и села в него.

Мегрэ был так взволнован, что чуть не забыл посмотреть на номер фиакра: 48. Он тут же записал его и снова покраснел под взглядом Помеля.

– Вот так! – вздохнул последний, выбирая очередной кувшин.

– Что – вот так?

– Вот так это делается в порядочных семьях, как они утверждают.

На его лице отражалось ликование, но улыбнуться он все же не удосужился.

– Вы ведь этого ждали, не так ли?

– О чем вы?

Он презрительно скривился и подвинул Мегрэ очередную рюмку. Всем своим насупленным видом он словно говорил: «Играйте в прятки, если хотите!»

Мегрэ, спохватившись, решил вновь вернуть его расположение:

– Это ведь была мадемуазель Жандро?

– Да, месье, кофе «Бальтазар». Полагаю, мы не скоро увидим ее на нашей улице.

– Думаете, она отправилась в путешествие?

Взгляд мужчины стал тяжелым. Он смотрел на молодого посетителя с высоты своих пятидесяти или шестидесяти лет, несчетного количества рюмок, выпитых за всю жизнь с самыми разными людьми и знания всех секретов квартала.

– На кого вы работаете? – внезапно недоверчиво спросил он.

– Ну… ни на кого…

Простой взгляд, говоривший яснее любых слов: «Ты лжешь!»

Затем, пожав плечами:

– Тем хуже для вас!

– А что вы подумали?

– Признайтесь, что вы уже рыскали по нашему кварталу?

– Я? Клянусь вам…

Это было правдой. Он испытывал потребность доказать, что достоин доверия. Хозяин спокойно разглядывал его и, по всей видимости, колебался.

– Я вас принял за друга графа, – вздохнув, наконец произнес он.

– Какого графа?

– Неважно, раз уж это не так. У вас похожая походка, иногда вы так же сутулитесь.

– Вы думаете, что мадемуазель Жандро поехала к графу?

Помель ничего не ответил, потому что наблюдал за Луи, который вновь показался на углу улицы Фонтен. Поскольку он ушел через улицу Бланш, получалось, что он сделал круг, обойдя квартал. Вид у него был довольный. Казалось, он просто прогуливается, наслаждаясь солнечной погодой. Окинув взглядом пустынную улицу, Луи с видом человека, заслужившего бокал белого вина, вошел в табачную лавку на углу.

– Он заходит к вам?

В ответ последовало категоричное, сухое «нет».

– У него гнусная физиономия.

– У многих людей гнусные физиономии, ничего тут не поделаешь.

Мегрэ почудился намек в его словах. А хозяин продолжил, словно разговаривая сам с собой, в то время как с кухни доносился звон посуды:

– Еще бывают люди искренние, а бывают скрытные.

Мегрэ не покидало ощущение, что всего один шаг отделяет его от важных открытий, но, к сожалению, этим шагом было доверие Помеля, насквозь пропитанного кальвадосом. Неужели теперь слишком поздно завоевать его? Видимо, Мегрэ окончательно упал в глазах хозяина, заявив, что не был другом графа. У него сложилось стойкое ощущение, что все утро прошло под знаком недоразумения.

– Я сотрудник частного детективного агентства, – на всякий случай сказал он.

– Надо же!

Ведь его шеф велел ему не впутывать в это дело полицию.

Он решил солгать, чтобы узнать правду. Многое бы он отдал, чтобы в эту минуту быть на двадцать лет старше и выглядеть так же уверенно, как его собеседник.

– Я предполагал, что должно что-то произойти.

– Как видите, произошло.

– Значит, вы считаете, что она не вернется?

Должно быть, он снова промахнулся, так как Помель не без некоторого сочувствия лишь пожал плечами. Тогда Мегрэ попробовал подойти с другой стороны.

– Теперь я угощаю, – заявил он, показывая на глиняные кувшины.

Неужели хозяин откажется с ним выпить? Тот еще раз пожал плечами и проворчал:

– В это время дня лучше откупорить бутылочку вина.

Он спустился за ней в погреб. Мегрэ ощутимо покачивало после всех рюмок кальвадоса, выпитых за день, зато Помель сохранял твердую походку, и лестница без перил, больше походившая на трап, совершенно его не пугала.

– Видите ли, молодой человек, чтобы лгать, нужно быть тертым калачом.

– Вы думаете, что я…

Помель наполнил бокалы.

– Кто мог бы нанять для этого частных детективов? Не граф ведь, правда? И уж точно не господа Жандро, будь то отец или сын. Что касается месье Юбера…

– Какого Юбера?

– Вот видите! Вы даже не знаете семьи.

– Есть еще один сын?

– Сколько, вы думаете, домов на нашей улице?

– Не знаю… Сорок? Пятьдесят?

– Что ж! Посчитайте… А затем постучите в каждую дверь. Возможно, вы найдете того, кто даст вам нужную информацию. А я умываю руки. На улицу я вас не гоню, можете оставаться здесь, сколько пожелаете. Просто сейчас время моего послеобеденного отдыха, а это святое.

За стойкой стоял стул с соломенным сиденьем. Помель уселся на него, повернувшись спиной к витрине, сложил на животе руки, закрыл глаза и, похоже, сразу провалился в сон.

Видимо, удивившись наступившей тишине, его жена высунула голову из кухни, держа в одной руке тряпку, в другой – тарелку; убедившись, что все в порядке, она вернулась к своей посуде, даже не взглянув на Мегрэ, который с виноватым видом уселся возле окна.

Глава 4

Пожилой господин с авеню дю Буа

Они условились с Минаром, что тот, вернувшись из Конфлана, оставит записку на бульваре Ришар-Ленуар, чтобы дать о себе знать.

– Но вам это совсем не по пути! – возразил Мегрэ.

И услышал привычный ответ:

– Это не имеет значения.

Мегрэ не хотелось обескураживать флейтиста, и он спросил очень осторожно:

– А на каком основании вы туда явитесь? И что будете говорить?

Лишь теперь, когда он вспоминал об этом после изнурительного дня, возвращаясь домой по освещенным Большим бульварам, ответ музыканта показался слегка пугающим:

– Что-нибудь придумаю. Не беспокойтесь.

Тем не менее после недолгого уныния, охватившего его после обеда – то ли из-за поведения хозяина «Старого Кальвадоса», то ли из-за немалого количества выпитых рюмок, – Мегрэ стал чувствовать себя гораздо увереннее.

В нем даже происходило нечто новое, доселе неизведанное, и он еще не знал, что этот самый внутренний щелчок уже не будет его удивлять, когда однажды он превратится в живую легенду набережной Орфевр.

А пока это было просто приятное тепло, разливающееся по всему телу и позволяющее идти более уверенным шагом и смелее разглядывать прохожих, полосы света и тени, фиакры и трамваи, проезжающие мимо.

Еще совсем недавно, на улице Шапталь, он сердился на своего комиссара за то, что тот поручил ему вести это расследование; он даже начал думать, что Ле Брет нарочно сыграл с ним злую шутку.

Разве в одиночку можно взять такую крепость, как особняк Бальтазаров? Разве так работают великие сыщики из «бригады шефа»? У них в арсенале масса инструментов: досье, картотеки, многочисленные сотрудники, осведомители! Если бы им понадобилось установить слежку за десятью лицами, они бы направили для этих целей десятерых инспекторов.

Но сейчас Мегрэ неожиданно радовался своему одиночеству, тому, что он сам может рыскать по всем углам.

Он еще не подозревал о том, что однажды это станет его «фирменным» методом и, даже заняв должность начальника специальной бригады и имея в своем распоряжении маленькую армию полицейских, он нередко будет лично сидеть в засаде, вести слежку за подозреваемым на улице, ждать часами в бистро.

Прежде чем покинуть «Старый Кальвадос», где Помель демонстративно выказывал ему полное безразличие, Мегрэ сделал еще два телефонных звонка. Сначала он позвонил в «Урбэн», поскольку фиакр, в который села Лиз Жандро, был выкрашен в цвета этой компании. Ему пришлось долго ждать ответа.

– Сорок восьмой относится к депо Ла-Виллет. Извозчика зовут Эжен Корниль. Он приступил к работе сегодня в полдень и вряд ли вернется в депо раньше полуночи.

– Не знаете, где его можно найти в городе?

– Обычно он стоит на площади Сент-Огюстен, но это, конечно, зависит от количества клиентов. В тех местах есть небольшой ресторанчик под названием «У Центрального массива». Он обычно заходит туда перекусить, как только появляется возможность.

Другой звонок Мегрэ сделал в отдел префектуры, занимающийся автомобилистами, – самому искать в журналах номер машины было бы слишком долгим делом. Поскольку Мегрэ звонил якобы из комиссариата, ему предложили перезвонить.

– Я лучше подожду у аппарата.

Наконец ему сообщили имя и адрес: маркиз де Базанкур, авеню Габриэль, дом 3.

Опять богатый квартал, наверняка снова шикарный особняк, да еще с окнами на Елисейские Поля. Он не мог позволить себе просто прийти и постучать в дверь. По дороге он зашел в табачную лавку, чтобы позвонить по телефону.

– Могу я поговорить с маркизом де Базанкуром?

На том конце провода – надменный голос:

– Вы по личному вопросу?

И поскольку он ответил утвердительно, произнесли:

– Месье маркиз три месяца назад скончался.

Тогда он спросил простодушно:

– А вместо него есть кто-нибудь?

– Простите? Не понимаю. Все его имущество было распродано, только на особняк пока не нашлось покупателя.

– Вы не знаете, кто купил «Дион-Бутон»?

– Один механик с улицы Акаций, возле авеню Гранд-Арме. Я забыл его имя, но думаю, что на той улице есть только один гараж.

В пять часов Мегрэ вышел из метро на площади Этуаль и действительно обнаружил гараж на указанной улице, но тот был закрыт, а в прикрепленной к двери записке значилось: «Спрашивайте рядом».

С одной стороны гаража располагалась обувная мастерская, с другой – бистро. Оказалось, обращаться следовало в бистро. К сожалению, бармен ничего не знал.

– Дэдэ сегодня не было. Вы же знаете, он берется за любую работу. Часто выезжает к клиентам.

– У вас нет его домашнего адреса?

– Он живет в отеле, где-то на авеню Терн, но в каком точно, не знаю.

– Он женат?

Мегрэ так ничего толком и не выяснил, поскольку не решался задавать слишком много вопросов, но у него сложилось впечатление, что Дэдэ был весьма незаурядным господином, и если у такого была спутница, то искать ее следовало на улице между площадями Этуаль и Терн.

Остаток дня Мегрэ провел в поисках извозчика Корниля. Он разыскал ресторан «У Центрального массива».

– Редкий случай, когда он не приходит сюда перекусить.

К сожалению, сегодня был тот самый случай. Поездки Корниля увели его далеко от любимой гавани в Сент-Огюстене.

Когда Мегрэ наконец добрался до дома и вошел в подъезд, консьержка распахнула окошко в застекленной двери и позвала:

– Месье Мегрэ! Месье Мегрэ! У меня для вас что-то важное…

Это была записка, которую следовало прочесть до того, как он войдет в квартиру.

«Не поднимайтесь к себе сразу. Сначала мне нужно с вами поговорить. Я ждал вас, сколько мог. Приходите в ресторан «Клиши». У вас в квартире девушка, с ней ваша жена. Преданный вам, Жюстен Минар».

На улице совсем стемнело. Стоя на тротуаре, Мегрэ поднял голову вверх, увидел зашторенные окна своей квартиры и представил двух женщин, которые сидят в маленькой столовой, служившей одновременно и гостиной. О чем они могли разговаривать? Мадам Мегрэ, насколько он ее знал, должна была накрыть на стол и подать гостье ужин.

Он сел в метро, доехал до площади Бланш и вошел в просторный зал ресторана, где пахло пивом и кислой капустой. В этот момент на эстраде небольшой оркестр из пяти музыкантов исполнял какую-то мелодию. Жюстен играл не на флейте, а на контрабасе и за огромным инструментом казался еще более тщедушным.

Мегрэ сел за свободный мраморный столик, некоторое время поколебался и все же заказал кружку пива и порцию капусты. В перерыве Минар присоединился к нему.

– Простите, что вызвал вас сюда, но мне нужно кое-что рассказать, прежде чем вы ее увидите.

Он был очень возбужден, быть может, немного встревожен, и Мегрэ тоже невольно заволновался.

– Я не догадался, что ее сестра, выйдя замуж, сменила фамилию. Из-за этого я потерял много времени. Ее муж работает на железной дороге. Он проводник и часто уезжает из дома на два-три дня. Они живут в домике, утопающем в зелени, на склоне холма: за палисадником овощные грядки, белая коза привязана к колышку.

– Жермен была там?

– Когда я приехал, они обе сидели перед огромным блюдом с кровяной колбасой, от которой ужасно пахло луком.

– Сестра не родила?

– Пока нет. Они в ожидании. Похоже, это затянется еще на несколько дней. Я представился им страховым агентом, узнавшим о скором прибавлении в семье, и сказал, что это самое лучшее время для оформления полиса.

Скрипач, который был одновременно и дирижером, вывесил карточку с номером следующего произведения и постучал смычком по своему пюпитру. Жюстен, извинившись, поспешил на эстраду. Когда он вернулся, то сразу же продолжил:

– Вы только не волнуйтесь. Думаю, все образуется. Я довольно хорошо подкован в страховом деле, поскольку это конек моей жены. Она считает, что мне осталось жить всего три года и что… Но это не имеет значения! Жермен – довольно привлекательная девушка, в теле, с густой копной волос, которые она безуспешно пытается собрать в пучок, и глазами со странным взглядом… Ну, вы сами увидите. Она не сводила с меня глаз. Принялась расспрашивать, в какой компании я работаю. Я назвал ей одну наугад, и тогда она захотела узнать, кто мой начальник. Она задавала мне кучу других вопросов, и в итоге заявила: «Я три месяца встречалась с мужчиной, который работал в этой же компании. – И затем, без перехода: – Вас Луи послал?»

Жюстену снова пришлось подняться на эстраду, и во время всего венского вальса он не переставал поглядывать в сторону Мегрэ, словно желая его успокоить. Казалось, он говорил: «Не волнуйтесь! Подождите продолжения!»

А продолжение было следующим:

– Я ответил, что Луи здесь ни при чем. «И граф, полагаю, тоже», – быстро добавила она. «Да». – «Что касается месье Ришара… Слушайте, вы, случаем, не человек месье Ришара?»

– Теперь понимаете, что это за девица? Мне пришлось срочно принимать решение. Сестра моложе ее. Вышла замуж всего год назад. Она работала домашней прислугой в квартале Сен-Лазар, где и познакомилась со своим мужем. Жермен не прочь лишний раз удивить ее своими выходками. Если хотите знать мое мнение, это вообще любительница эпатажа. Ей во что бы то ни стало нужно вызвать к себе интерес, понимаете? Наверняка она всегда мечтала стать актрисой. После обеда она закурила сигарету, и было очевидно, что курить она не умеет. В доме только одна комната с большой кроватью, над которой висит увеличенная свадебная фотография в овальной рамке.

«Вы точно не от месье Ришара?»

У нее глаза навыкате, и иногда во время разговора ее взгляд становится неподвижным. От этого мурашки бегут по коже. Такое ощущение, что она внезапно теряет рассудок, но это только кажется, потому что нить разговора она не упускает.

«Видишь, Ольга, – устало бросила она сестре, – как сложно жить в этом мире? Я тебя предупреждала, что все это плохо кончится».

Я спросил ее, когда она собирается вернуться на работу.

«Ноги моей там больше не будет!»

Она продолжала допытываться… И тогда…

Музыка! Взглядом флейтист умолял Мегрэ набраться терпения и не нервничать.

– Вот! Не знаю, правильно ли я поступил, но мне пришлось выложить ей правду.

– Какую правду?

– Что госпожа позвала на помощь, что я получил по физиономии от Луи, что в дом пришли вы и что они показали девицу в ночной рубашке, утверждая, что это Жермен. Она была вне себя от гнева. Я уточнил, что официальное расследование не ведется, что вы занимаетесь этим делом как частное лицо и будете рады с ней встретиться. Я еще не успел закончить, как она принялась одеваться. Я до сих пор вижу, как она в трусах и лифчике роется в своем чемодане, извиняясь перед сестрой.

«Понимаешь, – говорила она ей, – ребенок родится в любом случае, а для меня это вопрос жизни и смерти».

Я растерялся, но подумал, что вам будет полезно выслушать ее. Я не знал, куда ее отвести. И в итоге привел к вам. Я шепотом объяснил все вашей жене на лестничной площадке. Бог мой! Какая у вас приветливая жена! Я попросил ее не отпускать Жермен. Вы сердитесь на меня?

Как на него можно было сердиться? Мегрэ ощущал легкое беспокойство, но все же со вздохом сказал:

– Возможно, это даже неплохо.

– Когда мы с вами увидимся?

Мегрэ вспомнил, что в полночь должен найти извозчика Корниля.

– Возможно, сегодня вечером.

– Если сегодня не получится, я позволю себе зайти к вам завтра утром, ведь я знаю ваш адрес. А! Еще кое-что…

Он смутился и замолчал.

– Она спросила меня, кто оплатит ее расходы, и я сказал… Я не знал, что ответить… Сказал, чтобы она не беспокоилась… Но, знаете, если вам это неудобно, я…

На этот раз Мегрэ ушел, пока звучала музыка, и направился прямиком к метро. Он почувствовал некоторое волнение, увидев под входной дверью своей квартиры полоску света. Ему не пришлось лезть в карман за ключом, потому что мадам Мегрэ всегда узнавала его по шагам.

Она посмотрела на него с понимающим видом и весело сказала:

– Тебя дожидается очаровательная девушка.

Славная мадам Мегрэ! В ее голосе не было насмешки. Она просто хотела быть любезной. Необычная гостья с сигаретой в зубах сидела в комнате перед грязной тарелкой, положив локти на стол. Она пожирала Мегрэ своими огромными глазами. Однако было видно, что ее все еще терзают сомненья.

– Вы правда из полиции?

Он показал ей свое удостоверение, и с этого момента она больше не сводила с него глаз. Перед ней стояла рюмка: мадам Мегрэ, оказывается, достала свою вишневую водку, предназначенную для торжественных событий.

– Ты не ужинал?

– Ужинал.

– В таком случае я вас оставляю. Мне нужно помыть посуду.

Она убрала со стола и ушла на кухню, не зная, следует ли прикрыть за собой дверь.

– Ваш друг тоже из полиции?

– Нет. Не совсем… Мы случайно…

– Он женат?

– Да. Кажется.

Ему было весьма неловко находиться в домашней обстановке наедине с этой любопытной девицей, которая чувствовала себя как дома, запросто вставала, чтобы поправить прическу перед каминным зеркалом, усаживалась в кресло мадам Мегрэ, пришептывая: «Вы позволите?»

Он спросил ее:

– Как давно вы знаете мадемуазель Жандро?

– Мы вместе учились в школе.

– Насколько мне известно, вы родом из Ансеваля? Получается, что вы вместе ходили в школу Ансеваля?

Его удивляло, что наследница империи Бальтазаров училась в маленькой деревенской школе.

– Я имею в виду, что мы обе одного возраста, разница совсем небольшая. Ей в следующем месяце исполнится двадцать один год, а мой день рождения был две недели назад.

– И вы вместе посещали школу в Ансевале? – повторил он.

– Только я. А она обучалась в монастыре Невера. Но это было в то же самое время.

Мегрэ все понял. И с этого момента стал внимательнее относиться к ее словам, отделяя ложь от правды, правду от полуправды и того, что было похоже на правду.

– Вас удивило, что на улице Шапталь что-то случилось?

– Я всегда думала, что это плохо кончится.

– Почему?

– Потому что они ненавидят друг друга.

– Кто?

– Мадемуазель и ее брат. Я четыре года проработала в доме, пришла туда сразу после смерти мадам. Вам ведь известно, что она погибла в железнодорожной катастрофе, когда ехала на лечение в Виттель? Это было ужасно.

Она говорила так, словно лично присутствовала на месте трагедии, когда из-под искореженных вагонов извлекали погибших, которых было чуть больше сотни.

– Вы же понимаете, пока мадам была жива, завещание не имело значения.

– Похоже, вы хорошо знаете семью.

– Я родилась в Ансевале. И мой отец там родился. А мой дед, который был одним из фермеров графа, играл в шары с самим старым месье.

– С каким старым месье?

– Его до сих пор так называют в наших краях. Вы ничего не знаете? Я думала, что полиции известно все.

– Вы имеете в виду старого месье Бальтазара?

– Да, месье Гектора. Его отец был деревенским шорником. А еще звонил в церковные колокола. В двенадцать лет месье Гектор начал торговать вразнос. Он ходил от фермы к ферме с ящиком на плечах.

– Это он основал дело Бальтазаров?

– Да. Что не помешало моему деду до самого конца обращаться к нему на «ты». Месье Гектор долгое время отсутствовал в наших краях. А когда вернулся, был уже богатым, и все узнали, что он купил замок.

– Кому принадлежал замок?

– Графу д’Ансевалю, конечно.

– А графа д’Ансеваля больше нет?

– Один еще остался. Это дружок мадемуазель. Вы не могли бы мне налить еще рюмочку ликера? Его делали в ваших краях?

– Нет, в деревне моей жены.

– Когда я думаю о том, что эта ведьма – я имею в виду не вашу жену – имела наглость притвориться мною и спать в моей постели! Это правда, что вы видели ее в одной ночной сорочке? Она же толще меня! Я могу столько порассказать о ее теле. Ее грудь, к примеру…

– Значит, старик Бальтазар, основавший все дело, выкупил замок д’Ансеваль. Он был женат?

– Да, но к тому времени его жена уже умерла. У него была дочь, красивая женщина, но чересчур гордая. Был также сын, месье Юбер, который за свою жизнь не сделал ничего стоящего. У него очень мягкий характер, в отличие от сестры. Он много путешествовал, ездил за границу.

– Все это происходило еще до вашего рождения?

– Разумеется. Но продолжается до сих пор!

Машинальным жестом Мегрэ достал из кармана записную книжку и принялся записывать имена, словно составляя генеалогическое древо. Он чувствовал, что с такой девицей, как Жермен, без точности не обойтись.

– Значит, начало положил Гектор Бальтазар, которого вы называете «старый месье». Когда он умер?

– Пять лет назад. Как раз за год до своей дочери.

И Мегрэ, подумав о Фелисьене Жандро, который сам уже был «старым месье», удивился:

– Он, наверное, дожил до преклонного возраста?

– Да, ему было восемьдесят восемь. Он жил один в огромном особняке на авеню дю Буа-Булонь. И делами управлял сам, с помощью дочери.

– Не сына?

– Никогда в жизни! Его сын не имел права даже показываться в конторе. Ему выплачивали денежное содержание. Он сейчас живет на набережной, неподалеку от Нового моста. Несерьезный человек!

– Минуточку… Авеню дю Буа… Его дочь вышла замуж за Фелисьена Жандро.

– Именно так. Но месье Фелисьен тоже не имел права заниматься делами.

– Почему?

– Похоже, когда-то давно он пытался… Но оказался игроком… До сих пор играет, проводя почти все время на скачках. Говорят, он что-то напортачил с векселями или чеками. Его тесть даже перестал с ним общаться.

Впоследствии Мегрэ побывает в особняке на авеню дю Буа, одном из самых уродливых и вычурных зданий Парижа, со средневековыми башнями и витражами. Он также увидит фотографию старика с точеными чертами белого как мел лица, длинными седыми бакенбардами, в сюртуке, открывающем две тонкие полоски манишки вокруг черного галстука.

Если бы Мегрэ лучше разбирался в светской жизни Парижа, он бы знал, что старый Бальтазар завещал свой особняк со всеми коллекциями картин государству при условии, что дом превратят в музей. После его смерти об этом много говорили. Больше года эксперты вели ожесточенные споры, и в итоге государство отказалось от завещанного имущества, поскольку большинство полотен оказались подделкой.

Однажды Мегрэ увидит и портрет его дочери, со стянутыми на затылке в пучок волосами, силуэтом в стиле императрицы Евгении и таким же холодным лицом, как у основателя династии.

Что касается Фелисьена Жандро, то его нафабренные усы, светлые гетры и трость с золотым набалдашником он имел честь лицезреть воочию.

– Похоже, старик ненавидел весь белый свет, включая своего сына, зятя и, наконец, месье Ришара, которого хорошо изучил. Исключение составляли лишь его дочь и внучка, мадемуазель Лиз. Он утверждал, что только они удались в его породу, и в связи с этим составил непростое завещание. Месье Бракеман сможет вам рассказать подробнее.

– А кто это?

– Его нотариус. Ему сейчас около восьмидесяти. Все остальные его побаиваются, поскольку он один все знает.

– Знает что?

– Мне не сказали. Все должно открыться, когда мадемуазель Лиз исполнится двадцать один год, поэтому они сейчас так бесятся. Я ни на чьей стороне… Хотя, если бы захотела…

Мегрэ ощутил порыв вдохновения.

– Месье Ришар? – спросил он, подыгрывая ей.

– Да, он долго за мной бегал. Я ему заявила открытым текстом, что он ошибся адресом и лучше ему попытать счастья у Мари.

«Вот она достаточно глупа, чтобы повестись на это», – сказала я ему.

– Он последовал вашему совету?

– Неизвестно. От таких людей никогда не знаешь, чего ожидать. Если хотите мое мнение, они все немного с приветом – уж я-то их изучила!

Когда она говорила это, ее глаза стали еще более выпуклыми, а взгляд приобрел пугающую неподвижность. Она все больше наклонялась к Мегрэ. Казалось, она сейчас схватит его за колени.

– Луи тоже родом из Ансеваля?

– Это сын бывшего учителя. Некоторые утверждают, что на самом деле он сын приходского священника.

– Он на стороне месье Ришара?

– Нет, что вы! Он всю жизнь прислуживает мадемуазель. Со стариком оставался до самой его смерти. Это Луи ухаживал за ним, пока тот болел, и наверняка ему известно гораздо больше, чем другим, возможно, даже больше, чем месье Бракеману.

– Он за вами не ухаживал?

Она расхохоталась.

– Ему пришлось бы сильно постараться! Выглядит-то он мужиком со своей черной шерстью. Но, во-первых, он гораздо старше, чем кажется. Ему лет пятьдесят пять, не меньше. И потом, он уже ни на что не годен. Понимаете? Именно поэтому мадам Луи и Альбер…

– Секунду. Кто такой Альбер?

– Камердинер. Тоже из Ансеваля. До двадцати одного года он работал жокеем.

– Но я обошел весь дом и не видел его комнату…

– Потому что он спит над конюшнями вместе с Жеромом.

– С Жеромом?

– Это кучер месье Фелисьена. Только шофер Арсен уходит на ночь домой, у него жена и ребенок.

Мегрэ торопливо записывал имена, растянувшиеся на всю страницу записной книжки.

– Если кто-то и стрелял в мадемуазель, что меня лично не удивило бы, это мог быть только месье Ришар во время их очередной ссоры.

– Они часто ссорятся?

– Да каждый день. Однажды он так сильно сжал ее запястья, что она потом неделю ходила с синяками. Но она умеет за себя постоять: месье Ришар не раз получал неплохой удар по ногам и даже чуть выше. Но все же могу поручиться, что стреляли не в мадемуазель.

– А в кого же тогда?

– В графа!

– В какого графа?

– Вы что, ничего не понимаете? В графа д’Ансеваля.

– Действительно! Есть же еще граф д’Ансеваль.

– Да, внук того, кто продал замок старому Бальтазару. Это мадемуазель его откопала, уж не знаю где.

– Он богат?

– Он-то? Ни гроша за душой.

– И он бывает в доме?

– Он бывает у мадемуазель.

– Он… То есть…

– Вы хотите спросить, спит ли он с ней? Не думаю, что она вызывает в нем такое желание. Теперь вы понимаете? Они все чокнутые. Грызутся как собаки. Только месье Юбер ни во что не встревает, а брат с сестрицей постоянно пытаются впутать его в это, переманить каждый на свою сторону.

– Вы говорите о Юбере Бальтазаре, сыне старика? Сколько ему сейчас лет?

– Может, пятьдесят, а может, больше. Он очень утонченный, изысканный. Когда приходит в дом, всегда болтает со мной. Послушайте-ка! В это время в Конфлан поезда уже не ходят, а мне нужно где-то спать. У вас здесь найдется кровать для меня?

В ее взгляде было нечто настолько провоцирующее, что Мегрэ закашлялся и невольно посмотрел в сторону кухни.

– К сожалению, у нас нет комнаты для гостей. Мы недавно переехали.

– Вы молодожены?

И эти слова в ее устах прозвучали почти неприлично.

– Я сниму вам комнату в отеле в нашем квартале.

– Вы уже ложитесь спать?

– Нет, у меня еще встреча в городе.

– Вот уж правду говорят, что полицейские редко спят в своей постели. Забавно, вы совсем не похожи на полицейского. Я знавала одного из ваших, сержанта по имени Леонар, он был высоким брюнетом…

Мегрэ предпочел бы этого не слышать. Судя по всему, она знавала многих мужчин, включая страхового агента.

– Думаю, я вам еще понадоблюсь? Я могла бы вернуться на работу в особняк как ни в чем не бывало. И каждый вечер рассказывать вам, что там происходит.

С кухни доносилось позвякивание кастрюль, но вовсе не поэтому Мегрэ решил отклонить предложение Жермен. Она его в буквальном смысле пугала.

– Мы увидимся завтра. А сейчас пойдемте со мной…

Прежде чем надеть шляпку и пальто, она снова поправила волосы перед зеркалом, а затем схватила графин с вишневой водкой:

– Вы позволите? Я столько говорила, столько размышляла! А вы не пьете?

Не стоило рассказывать ей о количестве рюмок кальвадоса, которые ему пришлось выпить в течение дня.

– Я могу еще о многом порассказать. Некоторые люди пишут романы, не пережив и сотой доли того, что я. Если бы я взялась за перо…

Мегрэ зашел на кухню и поцеловал жену в лоб. Она бросила на него веселый, с лукавинкой, взгляд.

– Возможно, вернусь поздно.

И она ответила чуть насмешливо:

– Не торопись, Жюль!

Через несколько домов от бульвара Вольтера располагался небольшой отель. На улице Жермен непринужденно взяла под руку своего спутника.

– Ох уж эти каблуки в стиле Людовика XV…

Черт возьми! Да она чаще все-таки носит сабо!

– У вас очень милая жена. Она прекрасно готовит.

Мегрэ не решался дать ей денег на номер. Он покраснел, когда ночной портье спросил:

– Вам на ночь или на время?

– На ночь. Только для мадемуазель.

Пока служащий изучал свою доску с ключами, Жермен еще больше оперлась на руку Мегрэ, уже без всякого предлога, просто стоя на месте.

– Восемнадцатый. Это на третьем этаже, слева. Подождите, я дам вам полотенца.

Мегрэ предпочитал не вспоминать, как он распрощался с Жермен. Лестница была устлана красной дорожкой. Девушка держала в одной руке два своих полотенца, в другой – ключ с медной бляхой. Служащий вновь погрузился в чтение газеты.

– Вы уверены, что у вас больше нет ко мне вопросов?

Она стояла на первой ступеньке. Ее глаза были более выпуклыми и неподвижными, чем когда-либо. Почему он вдруг подумал о самке богомола, которая пожирает самцов после спаривания?

– Нет. Не сегодня… – пробормотал он.

– Ах да, я забыла, что у вас встреча.

Ее влажные губы насмешливо изогнулись.

– Значит, до завтра?

– Да, до завтра.

Кажется, все было именно так. Мегрэ еще не выработал нужных навыков. Он помнил только запах стираного белья, когда спускался в метро, проходил через автоматические турникеты, ехал в тусклом свете подземки, глядя на силуэты, качающиеся при каждом движении поезда, и лица с сонными взглядами.

Он долго блуждал по пустым, едва освещенным улицам в поисках входа в депо Ла-Виллет. Наконец он увидел просторное помещение, заставленное пустыми фиакрами с поднятыми вверх оглоблями, и ощутил тепло, идущее от конюшни в глубине двора.

– Корниль? Нет, еще не вернулся. Можете его подождать.

Только в половине первого ночи совершенно пьяный извозчик удивленно уставился на него.

– Дамочка с улицы Шапталь? Погодите-ка! Это та, что дала мне франк на чай. И высокий брюнет.

– Какой высокий брюнет?

– Который остановил меня на улице Бланш, черт возьми! Он велел мне ехать на улицу Шапталь и встать напротив дома номер… номер… Никогда не запоминаю цифры… А ведь при моей профессии…

– Вы отвезли ее на вокзал?

– На вокзал? Какой вокзал?

С совершенно мутным взглядом он сплюнул прямо перед собой жевательный табак, чуть не попав на брюки Мегрэ.

– Во-первых, это был не вокзал… Во-вторых… Во-вторых…

Мегрэ тоже сунул ему в руку один франк.

– Это отель напротив Тюильри, на небольшой площади… Погодите. Называется он… Вечно путаю названия… Отель «Дю Лувр»… Нооо! Пошла, милая!..

Метро уже закрылось, автобусы и трамваи тоже не ходили, и Мегрэ пришлось брести домой пешком по бесконечной улице Фландр, а затем по освещенным улицам более оживленного квартала.

Ресторан «Клиши» наверняка был уже закрыт, и Жюстен Минар вернулся в свою квартиру на улице Энгьен, где его ждала сварливая жена.

Глава 5

Первые амбиции Мегрэ

Он брился перед зеркалом, прикрепленным к оконной задвижке в столовой. Это стало входить у него в привычку – следовать за женой со своими туалетными принадлежностями по всем комнатам, возможно, потому, что это был один из лучших моментов их близости. Мадам Мегрэ обладала прекрасным качеством: по утрам она выглядела такой же жизнерадостной и свежей, как и в середине дня. Утренний воздух был наполнен различными звуками и ароматами: до них доносились удары молота из кузницы, ржание лошадей и даже теплый запах лошадиного навоза, когда чистили конюшню расположенной неподалеку компании по перевозке грузов.

– Думаешь, она и вправду с приветом?

– Если бы она осталась в своей деревне, вышла замуж и родила десятерых детей, возможно, это не так бросалось бы в глаза. Хотя, скорее всего, дети наверняка были бы от разных отцов.

– Смотри-ка, Мегрэ! Это не твой друг прогуливается по тротуару?

Он выглянул в окно с намыленной щекой и узнал Жюстена Минара, который ждал его, ничем не выражая своего нетерпения.

– Ты не позовешь его сюда?

– Не имеет смысла. Я буду готов через пять минут. Ты сегодня дома или пойдешь куда-нибудь?

Мегрэ редко интересовался ее планами на день, поэтому она сразу все поняла.

– Хочешь, чтобы я присмотрела за девицей?

– Возможно, мне придется тебя об этом попросить. Мы можем разминуться в Париже, а поскольку ей нужно выговориться, неизвестно, кому она все это выложит.

– Ты сейчас к ней?

– Да.

– Она еще будет в постели.

– Не исключено.

– Держу пари, что тебе будет непросто от нее отделаться.

Когда он вышел из подъезда, к нему тут же пристроился Минар и пошел рядом как ни в чем не бывало:

– Что у нас на сегодня, шеф?

Пройдет немало времени, прежде чем Мегрэ вспомнит, что невзрачный флейтист был первым, кто назвал его шефом.

– Вы ее видели? Получили информацию? Я почти не спал. Как раз в тот момент, когда я собирался уснуть, мне в голову пришла одна мысль.

Их шаги отдавались эхом в тишине бульвара Ришар-Ленуар. Вдали уже виднелось оживление, царившее на бульваре Вольтера.

– Если был выстрел, то понятно, что стреляли в кого-то. И тогда я задался вопросом, попали в него или нет. Я вам не надоедаю?

Как раз наоборот, поскольку этот вопрос Мегрэ тоже себе задавал.

– Представим, что пуля никого не задела. Разумеется, довольно сложно поставить себя на место таких людей… И все же мне кажется, что, не будь там раненого или убитого, они не стали бы утруждать себя организацией всей этой инсценировки. Вы понимаете? Как только меня выставили за дверь, они тут же принялись приводить комнату в порядок, чтобы создать видимость, что там никто не живет. Есть и другая деталь: вы же помните, что в то время, когда дворецкий пытался меня вытолкать, чей-то голос со второго этажа произнес: «Поторопитесь, Луи!» Как будто наверху что-то случилось, не так ли? А если мадемуазель запихнули в комнату горничной, то это только потому, что она была слишком взволнована, чтобы сыграть свою роль… Я свободен целый день. Вы можете отправить меня, куда сочтете нужным.

Рядом с отелем, где ночевала Жермен, располагалось кафе с террасой и столиками из белого мрамора. Официант с бакенбардами, словно сошедший с рекламного календаря, усердно чистил стекла мелом.

– Подождите меня здесь.

Некоторое время Мегрэ раздумывал. Он чуть было не послал Минара наверх вместо себя. Если бы у него спросили, почему ему обязательно надо встретиться с горничной лично, он бы не знал, что ответить. Дело в том, что в это утро ему хотелось быть одновременно повсюду. Он почти с ностальгией вспоминал «Старый Кальвадос» и упрекал себя в том, что не сидит сейчас там и не наблюдает через стекло за происходящим в доме номер 17-бис по улице Шапталь. Теперь, когда он узнал столько нового о его обитателях, ему казалось, что вид Ришара Жандро, садящегося в автомобиль, его отца, идущего к карете, Луи, вышедшего на тротуар освежиться, имел бы для него вполне определенный смысл.

Он также хотел бы оказаться в отеле «Дю Лувр», на авеню дю Буа и даже в Ансевале.

Но дело было в том, что из всех этих персонажей, о существовании которых два дня назад он еще даже не подозревал, в пределах досягаемости был лишь один, то есть одна, и он инстинктивно цеплялся за нее.

Странно, но это чувство уходило корнями в его детские, юношеские мечты. Из-за смерти отца ему пришлось оставить занятия медициной, отучившись всего два курса, но надо сказать, что на самом деле он и не собирался становиться врачом, не чувствуя в себе призвания лечить людей.

Откровенно говоря, не существовало профессии, которой ему действительно хотелось бы заняться. Когда он был еще совсем юным и жил в деревне, ему казалось, что очень многие люди занимают не свое место, выбрали не свой путь только потому, что не знали, куда идти.

И он представлял себе очень умного и, главное, понимающего человека, который был бы, к примеру, одновременно врачом и священником, с первого взгляда определяющим предназначение того или иного индивидуума.

И его ответ на вопрос жены по поводу Жермен был как раз в этом духе: если бы она осталась в Ансевале…

К этому человеку приходили бы на консультацию, как к врачу. Он стал бы в некотором роде «исправителем» судеб. Не только потому, что он умен. Может, ему и не обязательно быть слишком умным? Но прежде всего потому, что он способен поставить себя на место другого человека и мысленно прожить его жизнь.

Мегрэ никогда ни с кем об этом не говорил и даже не решался в это углубляться, потому что даже самому себе боялся показаться смешным. Так и не получив медицинского образования, Мегрэ совершенно неожиданно оказался в полиции. Да такой ли уж это было неожиданностью? Разве полицейские не становятся порой исправителями судеб?

Всю прошлую ночь, то в состоянии бодрствования, то во сне, он жил среди этих людей, о которых не знал почти ничего, начиная со старого Бальтазара, скончавшегося пять лет назад, и теперь он пришел вместе с этим семейством к Жермен, в дверь которой только что постучал.

– Войдите! – ответил сонный голос.

И тут же добавил:

– Погодите! Я забыла, что дверь заперта на ключ.

Она прошлепала босыми ногами по ковру. Жермен была в ночной сорочке, с распущенными волосами до пояса, с тяжелой, налитой соком грудью. Однако проснулась она не только что, а некоторое время назад, поскольку на ночном столике виднелся поднос с остатками горячего шоколада и крошками круассана.

– Мы куда-то идем? Мне одеваться?

– Можете пока прилечь или что-нибудь накинуть на себя. Я просто хочу с вами поговорить.

– Вам не кажется странным, что вы полностью одеты, тогда как на мне только ночная рубашка?

– Нет.

– Ваша жена не ревнива?

– Нет. Расскажите мне о графе д’Ансевале. Или лучше… Вы знаете дом, всех, кто в нем живет, и тех, кто приходит в гости. Представьте, что там час ночи. Час ночи… В комнате мадемуазель Жандро разгорается ссора. Будьте внимательны… Кто, по вашему мнению, мог находиться в ее комнате?

Жермен принялась расчесывать волосы перед зеркалом, и Мегрэ мог видеть ее рыжие волосы под мышками и розовое тело под полупрозрачной тканью ночной сорочки. Она напряженно думала.

– Луи? – спросил он, чтобы помочь ей.

– Нет. Луи не стал бы подниматься к ней так поздно.

– Погодите. Я забыл об одной детали. Луи был при полном параде: во фраке, белой манишке и черном галстуке. Он обычно ложится поздно?

– Бывает, но тогда он переодевается в домашнюю одежду. Значит, в доме был кто-то чужой.

– А Юбер Бальтазар, дядя мадемуазель Жандро, не мог находиться в комнате своей племянницы?

– Вряд ли он пришел бы к ней в час ночи.

– А если бы вдруг пришел, где бы она его приняла? В гостиных первого этажа, полагаю?

– Нет, конечно. На улице Шапталь так не делается. Каждый живет своей жизнью. Гостиные предназначены только для приемов. Все остальное время каждый сидит в своей норе.

– Ришар Жандро мог подняться к своей сестре?

– Конечно. Он часто так делал. Особенно когда злился.

– Он носил с собой оружие? Вы когда-нибудь видели у него в руке револьвер?

– Нет.

– А у мадемуазель Жандро?

– Секунду. У месье Ришара есть два револьвера, большой и маленький, но они оба находятся в его кабинете. У мадемуазель тоже есть один, с перламутровой рукояткой, он лежит в ящике ее ночного столика. Каждый вечер она выкладывает его на этот столик.

– Она чего-то боится?

– Нет. Просто не доверяет. Как и все ведьмы, она считает, что другие желают ей зла. А какая она скряга, в ее-то годы! Специально разбрасывает по дому мелочь, предварительно посчитав ее, чтобы узнать, воруют ли слуги. Служанка, которая была до Мари, попалась на эту удочку и была уволена.

– Ей приходилось принимать у себя в комнате графа?

– Может быть, не прямо в комнате, а в будуаре, что по соседству.

– В час ночи?

– Вполне возможно. Я читала книгу об английской королеве Елизавете… Знаете, да? Хоть это роман, но наверняка там все правда. Это была холодная женщина, которая не могла заниматься любовью. Ничуть не удивлюсь, если мадемуазель такая же.

Расческа скользила по волосам, а Жермен выгибалась, поглядывая в зеркало на Мегрэ.

– К счастью, я не такая!

– А если бы месье Ришар услышал шум на третьем этаже, он мог бы прибежать со своим револьвером?

Она пожала плечами.

– А зачем?

– Чтобы застигнуть любовника своей сестры…

– Да ему на это плевать. Для таких людей важны только деньги.

Она продолжала вертеться перед ним, не подозревая, что он уже унесся в своих мыслях очень далеко, в комнату на улице Шапталь, пытаясь расставить людей по местам, как в театре.

– Граф д’Ансеваль когда-нибудь приходил со своим другом?

– Возможно, но в этом случае его принимали внизу, а я редко спускаюсь.

– Мадемуазель Лиз звонила ему по телефону?

– Сомневаюсь, что у него есть телефон. Она ему не звонила, он сам иногда звонил, наверняка из какого-нибудь кафе.

– Как она его называла?

– Жаком, а как же еще.

– Сколько ему лет?

– Около двадцати пяти. Он красивый парень, на вид немного хулиганистый. Такое ощущение, что он вечно над всеми насмехается.

– Он мог носить с собой оружие?

– Конечно.

– Почему вы так уверены?

– Потому что он такой. Вы читали «Фантомаса»?

– Месье Фелисьен-отец на чьей стороне – сына или дочери?

– Ни на чьей. А точнее, на моей, если хотите знать. Сколько раз он в тапочках приходил в мою комнату в восемь утра под предлогом пришить пуговицу. Остальным до него и дела нет. Слуги называют его «старым козлом» или «усатым». Кроме Альбера, его личного камердинера, никто его не слушается. Все знают, что он не имеет авторитета в доме. Однажды я ему прямо сказала: «Если будете так возбуждаться, вас удар хватит. Зачем вам это?» Но он не намерен останавливаться. Теперь настала очередь Мари, не знаю уж, что там у них… Послушайте, вас не смущает, когда женщина приводит себя в порядок у вас на глазах?

Мегрэ встал, поискал глазами свою шляпу.

– Куда вы? Вы же не оставите меня одну?

– У меня несколько важных встреч. Скоро к вам придет мой друг, который привез вас сюда.

– А где он?

– Внизу.

– А что же вы не взяли его с собой? Признайтесь, вы что-то задумали! Просто не решаетесь. Это из-за вашей жены?

Она уже налила воды в таз, чтобы помыться, и Мегрэ понимал, что сейчас она сбросит с себя ночную сорочку, бретельки которой при каждом ее движении сползали все ниже.

– Возможно, мы сегодня еще увидимся, – сказал он, открывая дверь.

Жюстен Минар сидел за столиком кафе, греясь в утренних лучах солнца и смакуя кофе со сливками.

– Ваша жена только что приходила.

– Да?

– Как только вы ушли из дома, по пневматической почте[10] пришло письмо. Она побежала за вами, надеясь догнать. Я увидел ее и понял, что она ищет вас.

Мегрэ сел за столик, машинально заказал кружку пива, не подумав о том, что еще раннее утро. Затем вскрыл конверт. Там была записка от Максима Ле Брета.

«Прошу вас зайти утром в комиссариат. Искренне ваш».

Она наверняка была написана на бульваре Курсель, поскольку в комиссариате Ле Брет воспользовался бы специальным бланком. Он всегда отличался склонностью скрупулезно соблюдать формальности. У него имелось по крайней мере четыре вида визиток конкретного назначения: месье и мадам Ле Брет де Плуинек; Максим Ле Брет де Плуинек; Максим Ле Брет, офицер Почетного легиона; Максим Ле Брет, комиссар полиции.

Это послание, написанное его рукой, означало переход отношений комиссара с секретарем на новый, более приватный уровень. Скорее всего, он не сразу решил, что написать вначале. «Мой дорогой Мегрэ»? «Уважаемый господин»? Просто «господин»? В конечном итоге он счел возможным вообще обойтись без обращения.

– Скажите, Минар, у вас действительно есть свободное время?

– Сколько пожелаете!

– Наша барышня наверху. Я не знаю, когда освобожусь. Боюсь, если оставить ее без присмотра, она отправится на улицу Шапталь и наболтает там лишнего.

– Я понял.

– Если вы куда-нибудь с ней пойдете, оставьте мне записку, где вас искать. А если у вас вдруг появятся дела, отведите ее к моей жене.

Четверть часа спустя он вошел в здание комиссариата под восхищенно-завистливыми взглядами коллег. Так обычно смотрят на сотрудников, находящихся в отпуске или на спецзадании, поскольку они чудесным образом вырвались из размеренной повседневной рутины.

– Комиссар у себя?

– Давно уже.

В том, как он встретил Мегрэ, ощущалась та же перемена, что и в записке. Он даже протянул руку своему секретарю, чего обычно не делал.

– Не буду вас спрашивать о результатах расследования, так как полагаю, что вопросы задавать еще рановато. Я попросил вас приехать сюда… Мне очень хочется, чтобы вы поняли всю деликатность ситуации. Конечно, то, что мне становится известно на бульваре Курсель, никоим образом не должно касаться полиции. Но с другой стороны…

Он прохаживался взад-вперед по кабинету и курил сигарету с золотым мундштуком; лицо его было свежим и отдохнувшим.

– Я не хочу, чтобы ваше расследование застопорилось из-за нехватки информации. Вчера вечером мадемуазель Жандро звонила моей жене.

– Из отеля «Дю Лувр»?

– Вам об этом известно?

– Она уехала туда на фиакре во второй половине дня.

– В таком случае… Это все. Я знаю, как бывает сложно добыть сведения о некоторых людях.

Мегрэ вдруг почудилась в его голосе тревога, словно он спрашивал себя, что еще удалось узнать его секретарю.

– Она не планирует возвращаться на улицу Шапталь и, по всей вероятности, отправится в особняк своего деда, чтобы навести там порядок.

– На авеню дю Буа-де-Булонь.

– Да. Вижу, вы многое смогли выяснить.

Тогда Мегрэ набрался смелости и выпалил:

– Могу я узнать, знакомы ли вы с графом д’Ансевалем?

Ле Брет удивленно нахмурил брови, словно пытаясь понять вопрос. Некоторое время он раздумывал.

– А! Да. Бальтазары купили замок д’Ансеваль. Вы ведь об этом? Но я не вижу связи.

– Мадемуазель Жандро и граф д’Ансеваль часто виделись.

– Вы уверены? Любопытно.

– Так вы знакомы с графом?

– Лично – нет, и меня это устраивает. Но я о нем наслышан. Что меня удивляет… Или же они познакомились еще детьми, или она ничего не знает… Боб д’Ансеваль скатился на самое дно. Его не принимают ни в одном доме, он не выходит в свет, и думаю, что Бригада по охране нравственности не раз им интересовалась.

– Вы, случайно, не знаете его адреса?

– Говорят, он посещает несколько баров с дурной славой на авеню Ваграм и в квартале Терн. Возможно, в Бригаде по охране нравственности имеется больше информации.

– Вы мне позволите туда обратиться?

– При условии, что вы не будете упоминать Жандро-Бальтазаров.

Он явно был чем-то озабочен. Пару раз даже тихо произнес вслух:

– Любопытно!

И Мегрэ, совсем осмелев, спросил:

– Как вы считаете, у мадемуазель Жандро нет никаких отклонений?

На этот раз Ле Брет вздрогнул от неожиданности и бросил на своего секретаря строгий взгляд.

– Что, простите?

– Прошу прощения, если неудачно сформулировал вопрос. Теперь я уверен, что той злополучной ночью видел в комнате служанки именно Лиз Жандро. Это означает, что в ее спальне произошло достаточно серьезное событие, раз они прибегли к такому обману. И у меня нет никаких оснований сомневаться в показаниях музыканта, проходившего по улице и услышавшего выстрел.

– Продолжайте.

– Возможно, в особняке той ночью кроме мадемуазель Жандро и ее брата был кто-то еще.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что, скорее всего, третьим лицом был граф д’Ансеваль. Если кто-то действительно стрелял, а в комнате находилось три человека, и одного из них ранили…

Мегрэ в глубине души гордился тем, что смог удивить своего шефа.

– Вы добыли еще какие-то сведения?

– Немного.

– Я полагал, что вам показали весь дом.

– Кроме комнат, расположенных над конюшнями и гаражом.

В эту секунду впервые за все время в воздухе запахло настоящей трагедией. Ле Брет отныне допускал возможность кровавого происшествия, убийства, преступления. И это произошло в его мире, у людей, к которым он ходил в гости, с которыми вращался в одном кругу, и во всем этом была замешана близкая подруга его жены.

Странно, но, увидев своего шефа взволнованным, Мегрэ тоже в полной мере ощутил всю степень драмы. Теперь это была не просто задачка для решения. Речь шла о человеческой жизни, возможно, даже не одной.

– Мадемуазель Жандро очень богата, – наконец со вздохом произнес комиссар. – Она, вероятно, единственная наследница одного из крупнейших состояний Парижа.

– Вероятно?

Шеф, конечно же, знал больше, но светскому человеку Ле Брету явно претила необходимость оказывать помощь комиссару полиции Ле Брету.

– Понимаете, Мегрэ, на карту поставлены очень большие деньги. С самого детства Лиз Жандро знает, что является центром этой маленькой вселенной. Она никогда не была обычной маленькой девочкой, в ней всегда жила наследница дела Бальтазаров. Более того, она ощущает себя духовной последовательницей Гектора Бальтазара.

И он с сожалением добавил:

– Несчастная девушка.

Затем, не скрывая любопытства, спросил:

– Вы уверены в том, что рассказали мне о графе д’Ансевале?

Этот вопрос не давал покоя светскому Ле Брету, и, несмотря ни на что, недоверие брало верх.

– Он часто приходил поздно вечером к мадемуазель Жандро, если не прямо к ней в спальню, то, по крайней мере, в ее будуар на третьем этаже.

– Ну, это совсем другое дело.

Неужели различия между будуаром и спальней было достаточно для того, чтобы он вздохнул с облегчением?

– Позвольте мне задать вам еще один вопрос, месье комиссар. Мадемуазель Жандро когда-нибудь упоминала о своем намерении выйти замуж? Интересуется ли она мужчинами? Как вы считаете, ее можно назвать фригидной женщиной?

Ле Брет не мог прийти в себя от изумления. Он в ступоре смотрел на своего маленького секретаря, который внезапно заговорил с ним в такой манере, да еще о людях, к которым никогда не приближался. В его взгляде ощущалось невольное восхищение и легкое беспокойство, словно он внезапно оказался перед колдуном.

– О ней ходит много слухов. Достоверно известно, что она отклонила самые блестящие партии.

– А о ее любовных похождениях не судачат?

Комиссар определенно солгал, когда ответил:

– Не знаю.

Затем более сухо добавил:

– Уверяю вас, что я не позволяю себе задавать подобные вопросы о приятельницах моей жены. Видите ли, мой юный друг…

Он чуть было не заговорил высокомерным тоном, как, наверное, сделал бы это на бульваре Курсель, но вовремя спохватился.

– …наша профессия требует крайней осторожности и такта. Я даже подумываю…

Мегрэ почувствовал, как по спине пробежал холодок. Теперь у него наверняка отберут это дело и потребуют, чтобы он вновь сел за свой черный стол и целыми днями копировал протоколы в журналы и составлял справки об отсутствии доходов.

На несколько секунд слова комиссара повисли в воздухе. К счастью, государственный чиновник Ле Брет одержал верх над светским человеком.

– Поверьте, в этом деле нужно быть очень, очень осторожным. При необходимости, если вас будет что-то смущать, сразу звоните мне домой. Кажется, я это уже говорил. У вас есть мой номер?

Он написал его сам на листке бумаги.

– Я попросил вас прийти сюда сегодня только для того, чтобы помочь вам ускорить расследование. Я и представить себе не мог, что вы уже так продвинулись.

Однако руки при прощании он ему не подал. Мегрэ снова стал полицейским, который к тому же нарушил спокойствие круга, где в обращении была только эта визитка: «месье и мадам Ле Брет де Плуинек».

Было где-то около полудня. Мегрэ вошел в здание на набережной Орфевр. Слева по коридору он заметил кабинет, все стены которого были оклеены карточками службы сдачи комнат внаем. Он впервые поднимался по широкой пыльной лестнице не в качестве посыльного из комиссариата, как это уже бывало раньше, а, можно сказать, по своему собственному делу.

Вдоль длинного коридора располагались двери с именами комиссаров на табличках, застекленный зал ожидания. Мимо Мегрэ прошел инспектор, сопровождавший мужчину в наручниках.

Мегрэ вошел в кабинет, распахнутые окна которого выходили на Сену. Этот кабинет не имел ничего общего с тем, в котором работал он. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то составлял рапорт; один инспектор, сидя на углу стола, спокойно курил трубку. Жизнь здесь кипела и бурлила в небрежно-дружеской атмосфере.

– Видишь ли, малыш, ты, конечно, можешь поднять картотеку уголовного учета, но я не думаю, что там на него что-то есть. Насколько мне известно, он ни разу не привлекался.

Бригадир лет сорока обращался к нему со снисходительным добродушием, как к абсолютно несведущему человеку. Они находились в кабинете Бригады по охране нравственности. Эти люди прекрасно знали среду, в которой вращался граф д’Ансеваль.

– Скажи-ка, Ванель, как давно ты видел графа?

– Боба?

– Да.

– В последний раз он попался мне на глаза на скачках, и был он там вместе с Дэдэ.

Мегрэ объяснили:

– Дэдэ – это тип, у которого гараж на улице Акаций. А в гараже – всегда одна или две машины. Понимаешь, малыш?

– Кокаин?

– Не без этого. А попутно наверняка еще всякие мелкие делишки. Не считая женщин. Граф, как его все называют, по уши увяз в этом болоте. Мы давно могли бы его взять на паре-тройке безделиц, но решили пока повременить с этим в надежде, что он выведет нас на более крупную рыбу.

– У вас есть его последний адрес?

– А тебе не кажется, что твой комиссар лезет в наш огород? Осторожнее, малыш! Смотрите, не спугните Боба. Не то чтобы нас очень интересовала его персона, но такой парень, плюющий на общественные нормы, может далеко зайти. У тебя что-то серьезное?

– Мне действительно необходимо его отыскать.

– У тебя есть его адрес, Ванель?

И тот, не скрывая презрения человека с набережной Орфевр к мелкой сошке из комиссариатов, с недовольным видом ответил:

– Отель «Дю Сантр», улица Брей. Сразу за площадью Этуаль.

– Когда он был там в последний раз?

– Четыре дня назад я встретил его в бистро на углу улицы Брей. Он был со своей цыпой.

– А как ее зовут?

– Люсиль. Ее легко узнать. У нее шрам на левой щеке.

В комнату с озабоченным видом вошел комиссар, держа в руках бумаги.

– Послушайте, ребятишки…

Увидев незнакомца в кабинете своих инспекторов, он остановился, и взгляд его стал вопросительным.

– Секретарь комиссариата Сен-Жорж.

– А!

И это «А!» вызвало у Мегрэ еще более отчаянное желание стать здесь своим. Сейчас он был никто! Меньше, чем никто! На него не обращали внимания. Комиссар, склонившись к бригадиру, обсуждал с ним детали запланированной на ближайшую ночь облавы в районе улицы Ларокет.

Поскольку Мегрэ оказался неподалеку от площади Республики, он решил зайти домой пообедать, прежде чем отправиться в квартал Этуаль на поиски графа или Люсиль.

Собираясь завернуть за угол бульвара Ришар-Ленуар, он заметил сидящую в ресторане парочку.

Это были Жюстен Минар и Жермен. Он хотел пройти мимо, чтобы не задерживаться с ними. Ему показалось, что флейтист, заметивший его, нарочно смотрел в другую сторону. Служанка мадемуазель Жандро, напротив, постучала по стеклу, и ему ничего не оставалось, как войти внутрь.

– Я боялась, что вы пойдете в отель, а там никого нет, – сказала Жермен. – Ну что, много работы?

Минар, старательно изучающий меню, выглядел как-то пристыженно. Девица, наоборот, просто расцвела. Казалось, цвет ее лица стал ярче, глаза заблестели и даже грудь словно увеличилась в размерах.

– Мы вам еще нужны сегодня? Просто я видела, что в театре «Амбигю» есть дневной спектакль…

Они сидели рядышком на диванчике, обитом молескином, и Мегрэ заметил, что рука Жермен непринужденно лежит на колене музыканта.

Взгляды мужчин наконец-то пересеклись. В глазах флейтиста явно читалось: «Я не мог поступить по-другому».

Мегрэ с трудом сдержал улыбку.

Он обедал наедине с мадам Мегрэ в их уютной столовой на пятом этаже, глядя в окно на маленькие фигуры прохожих.

Они, как обычно, беседовали о всякой всячине, когда мадам Мегрэ неожиданно произнесла: «Держу пари, что она его заполучила!», ни на секунду не допуская мысли о том, что пышногрудая девица могла точно так же заполучить ее мужа.

Глава 6

Маленький семейный праздник

Только в восемь часов вечера, когда газовые фонари высветили перламутровым бисером перспективу улиц вокруг Триумфальной арки, Мегрэ, уже мало веривший в успех, неожиданно лоб в лоб столкнулся с реальностью, которую так искал.

У него осталось приятное воспоминание об этом погожем весеннем дне с таким нежным, ароматным воздухом, что им невозможно было надышаться. Наверняка женщины уже давно ходили без верхней одежды в теплые часы дня, но он заметил это только сегодня, и теперь улицы были расцвечены светлыми блузками, шляпками с ромашками, маками и васильками, а мужчины даже рискнули надеть канотье[11].

В течение нескольких часов он прочесывал узкий сектор между площадью Этуаль, площадью Терн и Воротами Майо. Стоило ему повернуть за угол улицы Брей, как он тут же натыкался на трех женщин в ботильонах на высоких каблуках и в обтягивающей одежде, которые не разговаривали друг с другом, не собирались в группу, а бросались к каждому проходившему мимо мужчине. Они работали как раз у отеля, где жил граф, а возле самого входа стояла еще одна женщина, которая была гораздо толще и спокойнее остальных и предпочитала «охотиться» здесь.

Почему Мегрэ обратил внимание на расположенную напротив прачечную, откуда выходили румяные девушки? Возможно, из-за контраста, бросающегося в глаза?

– Граф у себя? – спросил он в администрации отеля.

Его смерили взглядом с головы до пят. Все люди, с которыми ему пришлось встречаться сегодня, одинаково подозрительно и неторопливо разглядывали его, скорее недовольно, чем презрительно, и нехотя отвечали на его вопросы.

– Посмотрите наверху.

Он уже думал, что достиг цели.

– А какой номер комнаты?

Отвечать не спешили. Он только что дал понять, что не знаком с графом.

– Тридцать второй.

Он поднялся по лестнице, пропитанной запахами человеческого жилища и кухни. В глубине коридора горничная складывала простыни, которые казались еще влажными от пота. Он постучал в дверь. Ответа не последовало.

– Вы к Люсиль? – издали спросила горничная.

– К графу.

– Его нет. Никого нет.

– Не подскажете, где его можно найти?

Видимо, вопрос показался горничной настолько нелепым, что она не сочла нужным на него отвечать.

– А Люсиль?

– Разве ее нет в «Коке»?

Мегрэ снова выдал себя: горничная тут же насторожилась. Если он не знал даже, где найти Люсиль, что ему было здесь нужно?

«Кок» был одним из кафе на углу авеню Ваграм. На широких террасах сидело несколько одиноких женщин, и Мегрэ уловил сходство между ними и теми, кто стоял на углу улицы Брей. Были еще и третьи – они медленно прогуливались до площади Этуаль, затем спускались к площади Терн, останавливаясь у витрин магазинов, и некоторых из них вполне можно было принять за обычных горожанок на прогулке.

Мегрэ искал женщину со шрамом. Пришлось заговорить с официантом.

– Люсиль здесь?

Тот окинул взглядом посетителей.

– Сегодня ее не видел.

– Как вы думаете, она придет? Графа тоже не видели?

– Я уже дня три его не обслуживал.

Мегрэ дошел до улицы Акаций. Гараж был по-прежнему закрыт. Сапожнику с табаком за щекой его вопросы тоже показались неуместными.

– Мне кажется, сегодня утром выезжала машина.

– Серый автомобиль? «Дион-Бутон»?

Для мужчины, жующего табак, это была просто машина, он не смотрел на марку.

– Не знаете, где я могу его найти?

Во взгляде человека, сидевшего в тени своей мастерской, промелькнуло что-то похожее на жалость.

– Я занимаюсь обувью.

Мегрэ вернулся на улицу Брей, снова постучал в дверь тридцать второго номера, и снова ему никто не ответил. Затем он продолжил поиски от «Кока» до площади Терн, посматривая на всех женщин, вглядываясь в их лица и выискивая шрам, так что его в итоге приняли за клиента, который никак не может определиться с выбором.

Иногда он испытывал чувство тревоги. Он упрекал себя в том, что попусту теряет здесь время, пока в другом месте, может быть, происходит что-то важное. Он пообещал себе, как только появится возможность, побродить вокруг магазинов «Бальтазар», проверить, по-прежнему ли Лиз Жандро находится в отеле «Дю Лувр», и непременно понаблюдать за тем, что происходит на улице Шапталь.

Почему он так упорно продолжал поиски? Он видел, как серьезные мужчины, стыдливо опустив голову, входят в отель на улице Брей, словно их тянут туда на невидимом поводке. Выходили они еще более жалкими, с беспокойным взглядом, и торопливо пересекали пустое пространство, отделявшее их от толпы; здесь они наконец чувствовали себя увереннее. А женщины в это время подавали друг другу условные знаки и делились деньгами.

Мегрэ обошел все бары. Он решил взять пример с флейтиста и принялся заказывать минералку с клубничным сиропом, но это быстро ему опротивело, и к пяти часам вечера он вновь перешел на пиво.

– Нет, Дэдэ тоже не было. Он назначил вам встречу?

Везде, во всем квартале он словно натыкался на какое-то тайное сообщество. И только около семи часов кто-то сказал ему:

– Может, он на скачках?

Люсиль тоже нигде не появлялась. В итоге он обратился с расспросами к одной из женщин, которая показалась ему наиболее доброжелательной.

– Может, она «поехала на природу».

Он не сразу понял.

– И часто она ездит на природу?

На него смотрели со смехом.

– С женщинами такое бывает! Не грех и отдохнуть немного…

Три или четыре раза он хотел все бросить, даже спустился на несколько ступенек в метро, но потом все-таки вернулся обратно.

И вот, чуть позже половины восьмого, когда он все так же бродил по кварталу, всматриваясь в лица прохожих, его взгляд случайно скользнул вглубь тихой улицы Тильзит. Вдоль тротуара выстроились фиакры, чей-то автомобиль и, ближе всего к Мегрэ, серая машина, марку и номер которой он сразу узнал.

Это был автомобиль Дэдэ. Внутри никого не было. На углу улицы дежурил полицейский.

– Я из комиссариата квартала Сен-Жорж. Мне нужна ваша помощь. Если владелец этого автомобиля соберется уезжать, задержите его, пожалуйста, под любым предлогом.

– У вас есть удостоверение?

Даже полицейские в этом квартале ему не доверяли! В такое время дня рестораны были заполнены людьми. Поскольку Дэдэ не появлялся в «Коке», что ему еще раз подтвердили, возможно, он сейчас ужинал где-то в другом месте. В одной дешевой забегаловке Мегрэ толкнули и бросили на ходу:

– Дэдэ?.. Не знаю такого!

Никто не знал его и в ближайшей к улице Ваграм пивной.

Два раза Мегрэ приходил убедиться, что машина все еще на месте. Ему хотелось на всякий случай проткнуть одно из колес перочинным ножиком, но его останавливало присутствие полицейского, имевшего гораздо больший опыт службы.

Наконец, он толкнул дверь небольшого итальянского ресторана. И в сотый раз за день задал все тот же вопрос:

– Вы не видели графа?

– Боба? Нет… Ни вчера, ни сегодня.

– А Дэдэ?

Зал был маленьким, с диванчиками из красного бархата, и выглядел весьма элегантно. В глубине виднелась перегородка, чуть не доходившая до потолка, за которой, судя по всему, находился отдельный кабинет. В проеме двери показался мужчина в клетчатом костюме, с ярким цветом лица и светлыми волосами, разделенными пробором.

– В чем дело? – спросил он, обращаясь не к Мегрэ, а к хозяину, стоявшему за стойкой.

– Он спрашивает графа или Дэдэ.

Мужчина в клетчатом костюме прошел вперед, на ходу пережевывая пищу и держа в руке салфетку. Он приблизился вплотную к Мегрэ и спокойно принялся его разглядывать.

– Ну? – спросил он.

И пока Мегрэ подыскивал слова, добавил:

– Дэдэ – это я.

У Мегрэ было припасено несколько вариантов поведения на тот случай, если он все-таки встретится с этим мужчиной, но сейчас ему в голову пришел новый план.

– Я приехал вчера, – неловко произнес он.

– Откуда?

– Из Лиона. Я живу в Лионе.

– Очень интересно!

– Я ищу одного своего друга, товарища по коллежу…

– Если товарища по коллежу, то это точно не я.

– Это граф д’Ансеваль. Боб.

– Неужели?

Он не улыбался, покусывал кончик языка и о чем-то размышлял.

– И где же вы искали Боба?

– Да почти везде. Я не нашел его в отеле.

– Значит, когда вы учились вместе в коллеже, он дал вам адрес своего отеля?

– Я узнал этот адрес от одного друга.

Дэдэ подал бармену едва заметный знак.

– Ну что ж! Коли вы друг Боба, выпейте с нами. У нас сегодня как раз маленький семейный праздник.

И он показал в сторону отдельного кабинета. Стол был накрыт. Из серебряного ведерка торчала бутылка шампанского, вокруг стояли фужеры. Женщина в черном платье сидела, положив локти на стол. Мужчина со сломанным носом и тусклым взглядом медленно поднялся с места с видом боксера, выходящего на ринг.

– Свои, Альбер.

И он обменялся с Альбером таким же загадочным взглядом, как только что – с хозяином ресторана. Он не повышал голоса, по-прежнему не улыбался, и все же создавалось впечатление, что он слегка издевается.

– Это Люсиль, женщина Боба.

Мегрэ увидел шрам на очень красивом, выразительном лице, и как только он склонился в приветственном поклоне, из ее глаз хлынули слезы, которые она вытерла своим носовым платком.

– Не обращайте внимания. Она только что потеряла своего папочку. Поэтому и роняет слезы в шампанское. Анжелино! Еще один фужер и прибор!

Было что-то странное и тревожащее в этом ледяном радушии, наполненном скрытой угрозой. Мегрэ обернулся и четко осознал, что без разрешения этого господина в клетчатом костюме ему вряд ли удастся отсюда выйти.

– Так, значит, вы приехали из Лиона, чтобы встретиться с вашим старым приятелем Бобом?

– Я приехал не специально для этого. У меня дела в Париже. Один друг сказал мне, что Боб живет здесь. Я давно потерял его из виду.

– Давно, говорите… Ну что ж! Ваше здоровье. Друзья наших друзей – наши друзья. Пей, Люсиль!

Она подчинилась, и из-за того, что рука ее дрожала, стекло звякнуло о зубы.

– Сегодня после обеда она получила телеграмму, где сообщалось о смерти ее отца. Это всегда такой удар. Покажи телеграмму, Люсиль.

Она с удивлением взглянула на него.

– Покажи ее месье.

Люсиль порылась в сумочке.

– Должно быть, я оставила ее в своей комнате.

– Вы любите равиоли? Хозяин как раз готовит нам свое фирменное блюдо. Кстати, как ваше имя?

– Жюль.

– Мне нравится это имя. Звучит хорошо. Итак, дружище Жюль, на чем мы остановились?

– Я хотел бы повидаться с Бобом перед отъездом.

– То есть вы уже скоро возвращаетесь в Бордо?

– Я из Лиона.

– Ах да! Лион. Красивый город! Я уверен, что Боб расстроится, если вы так и не встретитесь. Ведь он просто обожает своих друзей по коллежу. Подумайте сами: товарищи по коллежу, как правило, порядочные люди. Ручаюсь, что вы из таких. Люсиль, как ты думаешь, чем месье зарабатывает себе на жизнь?

– Не знаю.

– А ты подумай! Держу пари, что он разводит кур.

Было ли это случайностью? Почему он выбрал именно слово «куры», которым в определенных кругах называют полицейских?[12] Возможно, таким образом он пытался предупредить остальных?

– Я занимаюсь страхованием, – тихо произнес Мегрэ, которому пришлось играть свою роль до конца, потому что ничего другого ему не оставалось.

Им подали горячее. Принесли еще одну бутылку шампанского, которую Дэдэ, видимо, заказал жестом.

– Как забавно все происходит. Приезжаешь в Париж, смутно вспоминаешь о приятеле из коллежа и тут же натыкаешься на того, кто дает его адрес. Другие могли бы искать десять лет, тем более что ни одна живая душа в квартале не знает имени д’Ансеваль. То же самое со мной. Спросите мое имя у хозяина или у Анжелино, которые знают меня не первый год. Они вам ответят, что я – Дэдэ. Просто Дэдэ. Хватит хныкать, Люсиль! Месье еще решит, что ты не умеешь вести себя за столом.

Тип с носом боксера ничего не говорил, только ел и пил с сосредоточенным видом, но время от времени беззвучно смеялся, словно ему очень нравились шутки владельца гаража.

Когда Люсиль бросила взгляд на свои маленькие золотые часы, висевшие на цепочке у нее на поясе, Дэдэ успокоил ее:

– Не волнуйся, успеешь ты на свой поезд.

И объяснил Мегрэ:

– Скоро повезу ее на вокзал, чтобы она не опоздала на похороны. Только представь, как все складывается: сегодня ее папаша отдал Богу душу, а я выиграл на скачках. Денег полные карманы. Вот решил отметить. Жаль, Боба здесь нет, выпил бы с нами.

– Он куда-то уехал?

– Да, Жюль, уехал. Но мы все же постараемся устроить вам встречу.

Люсиль снова принялась рыдать.

– Выпей, дорогуша! Только в вине можно утопить свое горе. Кто бы мог подумать, что она так чувствительна? Вот уже два часа я изо всех сил пытаюсь ее утешить. Отцы ведь должны когда-то нас покинуть, правда? Сколько времени ты его не видела, Люсиль?

– Замолчи!

– Еще бутылочку того же, Анжелино. А суфле? Скажи хозяину, чтобы не испортил суфле. Твое здоровье, Жюль!

Мегрэ не успевал осушить свой бокал, как он тут же наполнялся снова, и Дэдэ почти с угрожающим видом чокался с ним.

– Как зовут твоего друга, который дал адрес Боба?

– Бертран.

– Надо же, какой ловкач! Не только про Боба тебе рассказал, но и в гараж отправил.

Значит, он уже знал, что кто-то рыскал по улице Акаций и задавал вопросы на его счет. Должно быть, он заезжал туда ближе к вечеру.

– Какой гараж? – тем не менее пробормотал Мегрэ.

– Мне показалось, будто ты что-то говорил о гараже. Разве ты не меня спросил, когда пришел сюда?

– Я знал, что вы с Бобом друзья.

– Какие же умные люди живут в Лионе! Твое здоровье, Жюль! По-русски! Залпом! Давай! Что, не любишь так?

Боксер, казалось, наслаждался происходящим, сидя в своем углу. Люсиль, напротив, на время забыв о своем горе, выглядела особенно встревоженной. Два или три раза она бросала вопросительный взгляд на Дэдэ.

Что они собирались с ним сделать? Было очевидно, что у владельца гаража уже созрел какой-то план. Он становился все более игривым – на свой манер, без улыбки, со странным блеском в глазах. Порой он словно ждал одобрения от двух других, как актер, чувствующий себя сегодня в ударе.

«Самое главное – сохранять хладнокровие!» – повторял себе Мегрэ, которого заставляли пить фужер за фужером.

У него не было при себе оружия. Конечно, он был крепким мужчиной, но с двумя такими типами, как Дэдэ и особенно боксер, ему не справиться. Он все отчетливее читал в их взглядах холодную решимость.

Возможно, они догадывались о его принадлежности к полиции. Люсиль могла зайти в отель на улицу Брей, где ей рассказали о настойчивом визитере. Кто знает, может, они его здесь поджидали?

Однако эта тонкая партия была вполне обоснована. Дэдэ заявил, что у него карманы набиты деньгами, и по особому возбуждению, характерному для людей его сорта, было понятно, что он не лжет.

Скачки? Должно быть, он часто там бывал, но Мегрэ мог поклясться, что сегодня ноги его не было в Лонгшаме.

Что касается Люсиль, то она оплакивала вовсе не смерть своего отца, рыдая с почти регулярными интервалами. Почему ее глаза становились мокрыми всякий раз, когда речь заходила о Бобе?

В десять вечера они по-прежнему сидели за столом с полными фужерами шампанского. И Мегрэ продолжал бороться с нарастающим опьянением.

– Не будешь возражать, если я сделаю один звоночек, Жюль?

Телефонная кабина находилась слева, в зале, и со своего места Мегрэ ее видел. Дэдэ пришлось набрать два или три номера, прежде чем он дозвонился до нужного человека. Мегрэ смотрел, как шевелятся его губы, но слов разобрать не мог. Люсиль выглядела обеспокоенной. Боксер закурил огромную сигару и блаженно улыбался, изредка подмигивая Мегрэ.

Сквозь прозрачное стекло кабинки было видно, как Дэдэ дает кому-то указания, медленно, настаивая на определенных словах. На его лице не осталось и следа игривости.

– Прошу прощения, дружище, но я бы не хотел, чтобы ты пропустил встречу со своим другом Бобом.

Люсиль, находясь на грани истерики, разрыдалась в свой носовой платок.

– Вы звонили ему?

– Не совсем, но это все равно, что ему. Я договорился, чтобы вы наконец встретились. Это ведь то же самое, правда? Ты ведь хочешь его увидеть?

Должно быть, эта фраза показалась боксеру очень остроумной, поскольку он пришел в восторг и даже издал нечто вроде восхищенного гогота.

Неужели они думали, что Мегрэ не понимает смысла этих слов? Граф был мертв или находился при смерти. И когда Дэдэ предлагал Мегрэ организовать их встречу…

– Мне тоже нужно позвонить, – произнес он как можно более равнодушно.

Несмотря на рекомендации Максима Ле Брета, он решил предупредить свой комиссариат: обращаться в полицию другого квартала он не решался. Сегодня должны были дежурить Бессон или Коломбани, которые наверняка играли в карты с бригадиром Дюффьё. Достаточно будет немного потянуть время, чтобы они успели доехать и занять наблюдательный пост возле машины.

– Кому ты хочешь позвонить?

– Своей жене.

– Ты привез с собой жену? Какой молодец! Ты слышишь, Люсиль? Жюль у нас мужчина серьезный. Тебе ничего не обломится! И можешь не гладить его ножкой под столом. Твое здоровье, Жюль! Тебе незачем утруждаться, Анжелино позвонит за тебя. Анжелино! В каком отеле остановилась твоя дамочка?

Официант застыл в ожидании и, казалось, тоже получал удовольствие от всей этой ситуации.

– Это не срочно.

– Ты уверен? Она не будет беспокоиться? А вдруг она представит себе бог весть что и поднимет на уши полицию? Еще бутылку, Анжелино! Или нет, пора выпить коньяку. Самое время. В дегустационных бокалах. Я уверен, что наш друг Жюль просто обожает коньяк.

В какую-то секунду Мегрэ подумал о том, чтобы резко вскочить с места и броситься к выходу, но он понимал, что ему не дадут добраться до двери. Оба мужчины, скорее всего, были вооружены. Наверняка у них в зале были друзья или даже сообщники, и официант Анжелино будет не прочь подставить ему подножку.

И тогда Мегрэ успокоился. Ум его обрел ясность и трезвость, несмотря на шампанское и отборный коньяк, которым его усердно потчевали. Иногда он тоже бросал взгляд на свои часы. Еще совсем недавно он служил в вокзальной полиции и знал наизусть расписание основных поездов.

Дэдэ не просто так сказал о поезде. Они действительно собирались уезжать, все трое. Вероятно, у них уже были на руках билеты. Поэтому каждые полчаса количество возможных рейсов сокращалось. Гаврский поезд, который мог доставить их к какому-нибудь теплоходу, отправился десять минут назад с Сен-Лазарского вокзала. Страсбургский поезд должен был отправиться с Восточного вокзала через двадцать минут.

Дэдэ был не из тех людей, кто станет прятаться в какой-нибудь деревне, где его смогут найти. Его машина стояла неподалеку, у тротуара улицы Тильзит.

Они уезжали без багажа. И машину они, наверное, бросят у вокзала.

– Хватит пить, Люсиль. Насколько я тебя знаю, кончится тем, что тебя вырвет прямо на скатерть, а это неприлично. Анжелино, счет!

И, продолжая свою игру, Дэдэ театральным жестом остановил якобы собирающегося расплатиться Мегрэ:

– Даже не думай! Я же сказал, что это небольшой семейный праздник…

Он с гордостью открыл бумажник, распухший от тысячных купюр. Даже не взглянув на счет, он сунул одну из них в руку Анжелино со словами:

– Сдачи не надо!

Он просто наслаждался этой уверенностью в себе!

– А теперь, дети мои, пора в путь. Отвезем Люсиль на вокзал, а потом пойдем к Бобу. Как тебе, Жюль? Тебя не шатает? Наш друг Альбер тебе поможет. Да-да! Держи его за руку, Альбер. А я позабочусь о нашей даме.

Часы показывали половину двенадцатого. Эта часть авеню Ваграм была плохо освещена, светлее было только ниже, возле площади Терн. Хозяин как-то странно посмотрел им вслед, и не успели они сделать и десяти шагов по тротуару, как он поспешно опустил жалюзи, хотя внутри еще сидели два-три клиента.

– Держи его крепче, Альбер. Будет досадно, если он разобьет себе лицо, тогда наш друг Боб вряд ли его узнает. Прошу сюда, дамы и господа!

Если бы на углу улицы был полицейский, Мегрэ позвал бы на помощь, так как не был уверен в том, что его ждет. Ему слишком многое рассказали и показали. Он понимал, что судьба его решилась, как только он вошел в итальянский ресторан.

Но полицейского нигде не было видно. На другой стороне улицы в полумраке прогуливались несколько девиц. На горке, конечной остановке, стоял пустой трамвай с окнами мутно-желтого цвета.

У Мегрэ оставалась надежда, что его спутники не станут стрелять. Им требовалось время для того, чтобы прыгнуть в машину и уехать подальше от квартала, прежде чем поднимется тревога.

Нож? Возможно. Сейчас это было модно. И боксер Альбер крепко держал его за руку под предлогом заботы о нем.

Сейчас Мегрэ сожалел, что не решился проткнуть одно из колес. Если бы он подождал несколько минут, пока полицейский повернется к нему спиной, он смог бы сделать это незаметно.

Было почти двенадцать. Оставалось всего два поезда, готовых к отправлению: один – в Бельгию с Северного вокзала, другой – в Вентимиль, с Лионского вокзала. Но Вентимиль был далеко.

Мадам Мегрэ, наверное, ждала его за шитьем. Жюстен Минар играл на своем контрабасе в ресторане «Клиши», где вывешивалась карточка с номером исполняемого произведения. Интересно, ему удалось избавиться от Жермен? Мегрэ был уверен, что сейчас она сидит там, в ресторане, а музыкант мучается вопросом, что с ней делать дальше.

На улице Тильзит не было ни одной живой души, ни единого фиакра. Лишь серый автомобиль стоял у края тротуара, и Дэдэ, усадив Люсиль на заднее сиденье, сел за руль и попытался завести мотор.

Возможно, они собираются отвезти его в еще более пустынное место на берегу Сены или канала Сен-Мартен, чтобы затем бросить его тело в воду?

Мегрэ совсем не хотел умирать, и в то же время он словно смирился. Конечно, он сделает все возможное, чтобы защититься, но шансов на успех было так мало! Левой рукой он сжимал в кармане связку ключей.

Хоть бы мотор не завелся! Но, несколько раз чихнув, он ровно заурчал, и машина завибрировала.

Кожаная куртка лежала на сиденье, но Дэдэ почему-то ее не надевал. Может, он собирался нанести удар сверху вниз? Или это сделает боксер, который стоял сзади Мегрэ и не отпускал его правую руку?

Развязка неумолимо приближалась, и, вероятно, в эту минуту в голове Мегрэ промелькнуло: «Господи, сделай так, чтобы…»

Словно в ответ на молитву послышались голоса. Двое подвыпивших мужчин спускались по авеню Ваграм. Они были во фраках и черных пальто; засунув набалдашник трости в карман, они шагали, напевая модную песенку, часто исполняемую в кабаре.

– Садись, Жюль, дорогой! – произнес Дэдэ с поспешностью, которую Мегрэ еще успел заметить.

И когда он поднял правую ногу, чтобы сесть в машину, на его голову обрушился сильный удар. Он инстинктивно нагнулся, и это несколько смягчило силу. Перед тем как потерять сознание, он смутно различил приближающиеся шаги и голоса, шум отъезжающей машины.

Открыв глаза, Мегрэ увидел сначала ноги, лакированные ботинки, затем лица, которые в темноте казались мертвенно-бледными. Ему почудилось, что людей вокруг очень много, целая толпа, и лишь чуть позже он с удивлением обнаружил, что его окружает всего пять человек.

Одно из лиц принадлежало толстой безмятежной девице, которая, должно быть, работала на другой стороне улицы и прибежала сюда на шум. Мегрэ проходил мимо нее сегодня несколько раз, и, по всей видимости, ей не повезло, раз она до сих пор искала клиентов. Двое подвыпивших гуляк тоже были здесь, и один из них, склонившись к Мегрэ, повторял как заведенный:

– Ну что, дружище, тебе лучше? Скажи, дружище, тебе лучше?

Откуда здесь взялась корзина и почему так сильно пахнет фиалками? Он попытался подняться на одном локте. Один из мужчин ему помог. И тогда он увидел пожилую торговку цветами, которая причитала:

– Опять хулиганы! Когда это кончится…

Из ближайшего отеля выбежал швейцар в красной ливрее и бросился вниз по улице, крикнув:

– Я за полицейскими!

– Тебе лучше, дружище?

Мегрэ спросил слабым голосом:

– Который час?

– Пять минут первого.

– Мне нужно позвонить.

– Конечно, дружище! Сейчас. Вам принесут телефон. За ним как раз пошли.

У него на голове не оказалось шляпы, а волосы на макушке слиплись. Этот негодяй Альбер, должно быть, воспользовался кастетом. Если бы не два полуночных гуляки, его бы точно прикончили, а если бы он не пригнулся…

Он повторил:

– Мне нужно позвонить.

Ему удалось встать на четвереньки, и кровь закапала с головы на мостовую. Один из мужчин воскликнул:

– Да он пьяный! Вот умора! Он еще и пьяный к тому же!

– Уверяю вас, мне нужно…

– …позвонить. Да, дружище… Вы слышите, Арман? Идите, поищите ему телефон.

А девица возмущенно воскликнула:

– Разве вы не видите, что от удара он повредился в уме? Лучше вызовите врача!

– Вы знаете кого-нибудь в этом квартале?

– Есть один врач на улице Этуаль.

Но уже вернулся запыхавшийся швейцар, а за ним следовали двое полицейских на велосипедах. Все расступились. Полицейские склонились к Мегрэ.

– Мне нужно позвонить, – повторил он.

Это было странно. Мегрэ не чувствовал опьянения в течение всего вечера, но сейчас его язык еле ворочался, мысли путались. Ясной и назойливой оставалась только одна.

Раздосадованный тем, что распластался перед всеми в нелепой позе, не в силах подняться, он пробормотал:

– Полиция… Посмотрите в бумажнике удостоверение… Квартал Сен-Жорж… Нужно срочно позвонить на Северный вокзал… Поезд на Брюссель… Через несколько минут… У них машина…

Один из полицейских подошел к газовому фонарю, чтобы осмотреть содержимое его бумажника.

– Это правда, Жермен.

– Послушайте… Нужно действовать быстро… У них билеты… Женщина в черном платье, со шрамом на щеке… Один из мужчин одет в клетчатый костюм… У другого сломан нос…

– Ты поедешь, Жермен?

Участок находился неподалеку, на улице Этуаль. Полицейский по имени Жермен сел на велосипед. Швейцар, который не все расслышал, переспрашивал:

– Так это что, полицейский?

Мегрэ снова отключился, а один из гуляк с трудом произнес:

– Я же вам говорил, что он пьяный!

Глава 7

Смех мадам Мегрэ

Он все пытался оттолкнуть их, но рука оказалась вялой, бессильной. Он был готов умолять, чтобы его оставили в покое. Или уже умолял? Он не знал. В его голове было столько разных мыслей, что это причиняло боль.

Одна настойчивая мысль преобладала над остальными: ему обязательно должны позволить дойти до конца. До конца чего? Господи, почему людям так сложно понять? До конца!

Но с ним продолжали обращаться как с ребенком или как с больным. Его мнения никто не спрашивал. Но самое обидное, что его положение обсуждали при нем вслух, словно он уже ничего не в состоянии понять. Неужели это все оттого, что он лежал на земле, как большое раздавленное насекомое? Вокруг него были одни ноги! Потом приехала машина «скорой помощи». Он прекрасно понял, что это была машина «скорой помощи», и принялся вырываться. Что же теперь, из-за каждого удара по голове отправляться в больницу?

Он также узнал темные ворота Божонского госпиталя, коридор с электрической лампочкой, свет которой бил прямо в глаза. Люди спокойно ходили взад-вперед, высокий молодой мужчина в белом халате, казалось, с презрением относился ко всему на свете.

Было ясно, что это интерн[13] отделения. Медсестра сбривала Мегрэ волосы на макушке, а интерн рассказывал ей всякие глупости. Он была очень хорошенькая в своем халатике. По тому, как они смотрели друг на друга, Мегрэ подумал, что до его появления здесь они, наверное, занимались любовью.

Мегрэ не смог сдержаться, и его вырвало от запаха эфира.

«Так ему и надо», – подумал он.

Что ему дают пить? Он не хочет пить. Ему надо думать. Разве полицейский на велосипеде не сказал им, что он – тоже полицейский, ведущий важное расследование, конфиденциальное расследование?

Никто ему не верил. Во всем виноват комиссар полиции. Мегрэ не хотел, чтобы его несли на носилках. И почему мадам Мегрэ, торопливо разобрав кровать, расхохоталась?

Он уверен, что она рассмеялась нервным смехом, какого раньше он за ней не замечал. После этого он лежал с закрытыми глазами и слушал, как она ходит по комнате, стараясь не создавать ни малейшего шума.

Мог ли он поступить по-другому? Если бы только ему дали подумать. Ему нужен карандаш и бумага. Все равно, какая бумага, да. Спасибо.

Представим, что вот эта линия – улица Шапталь. Она очень короткая. Так… Сейчас около часа ночи, и на улице никого нет…

Хотя нет, кое-кто есть. Дэдэ за рулем своего автомобиля. Заметьте, что Дэдэ не заглушил мотор. На это может быть две причины. Первая – он остановился на несколько минут. Вторая – он собирается быстро уехать. Машину в прохладную погоду – а в апреле ночи еще холодные – не так просто завести.

Только не надо его перебивать! Итак, линия. Этот маленький квадратик – дом Бальтазаров. Он говорит «Бальтазары», потому что это больше похоже на правду, чем «Жандро». Вся эта история, по сути, связана с семейством Бальтазаров, с деньгами Бальтазаров, с трагедией Бальтазаров.

Если машина Дэдэ стоит на этой улице, значит, на то есть причины. Возможно, он привез графа и теперь должен забрать его.

Это очень важно. Не перебивайте… И не нужно ничего класть ему на голову, и совершенно незачем кипятить воду в кухне. Он очень хорошо слышит, как кипит вода. Здесь все время кипятят воду, и это начинает раздражать, потому что мешает думать.

Интересно, Дэдэ всегда сопровождал графа, когда тот отправлялся к Лиз? Вот что важно знать. Если нет, значит, этот визит в час ночи был особенным и имел определенную цель.

Почему мадам Мегрэ расхохоталась? Что смешного он сказал? Неужели она тоже думает, что он развлекался с девицами?

Это Жюстен Минар спал с Жермен. По всей видимости, она вцепилась в него мертвой хваткой и еще долго будет отравлять ему жизнь. А Кармен? Он ее никогда не видел. Он очень многих людей никогда не видел.

Это несправедливо. Когда проводишь конфиденциальное расследование, у тебя должно быть право встречаться со всеми людьми и видеть их обыденную жизнь.

Пусть ему вернут карандаш. Так, этот квадратик – спальня. Спальня Лиз, разумеется. Бог с ней, с мебелью. Мебель рисовать необязательно. С ней можно запутаться. Только ночной столик, поскольку в его ящике или на нем самом лежит револьвер.

А теперь возможны разные варианты. Лиз была в кровати или еще нет? Ждала она графа или не ждала? Если она уже легла спать, значит, предварительно вынула револьвер из ящика стола.

Не надо давить ему на голову, черт возьми! Совершенно невозможно думать, когда вам давят на голову такой тяжестью.

Как, уже рассвело? Кто это? В комнате какой-то человек, маленький и лысый, он его знает, но не может вспомнить имя. Мадам Мегрэ разговаривает шепотом. Ему в рот засовывают что-то холодное.

Смилуйтесь, господа! Сейчас ему предстоит давать показания в суде, и если он начнет мямлить, Лиз Жандро рассмеется и скажет, что он ничего в этом не понимает, поскольку не является членом клуба Оша.

Нужно сосредоточиться на квадратике. Маленький кружок – это Лиз, ведь в семье только женщины наследуют характер старика Бальтазара, бирюка с авеню дю Буа. Это его собственное мнение, а он, похоже, в этом разбирался.

Тогда почему она бросается к окну, распахивает его и зовет на помощь?

Подождите, месье комиссар… Не забывайте о флейтисте Минаре, потому что он вмешивается в ход событий…

Никто не успевает выйти из дома, когда Минар звонит в дверь. Пока он разговаривает с Луи, с лестницы раздается мужской голос:

«Поторопитесь, Луи!»

И автомобиль Дэдэ трогается с места. Внимание! Он не уезжает совсем. Он объезжает квартал и возвращается. Значит, Дэдэ действительно кого-то ждет.

Когда он вернулся, то просто двигался по улице и наблюдал? Или все же остановился? Сел ли в машину человек, которого он ждал?

Черт побери, его оставят сегодня в покое? Он не хочет больше пить. Хватит уже. Он работает. Вы слышите? Я ра-бо-таю!

Я вос-ста-нав-ли-ваю ход событий!

Ему жарко. Он вырывается. Он не позволит насмехаться над собой. Никому, даже своей жене! Обидно до слез. Ему действительно хочется плакать. Совсем необязательно его так унижать. Если он сидит на тротуаре, это еще не значит, что его следует презирать и высмеивать все, что он говорит.

Ему больше не поручат никаких дел. И это-то давать не хотели. А разве он виноват, что для того, чтобы узнать людей лучше, приходится иногда пить вместе с ними?

– Жюль…

Он отрицательно мотает головой.

– Жюль! Просыпайся…

Чтобы проучить их, он не будет открывать глаза. Он стискивает зубы. У него должен быть суровый вид.

– Жюль, это…

И другой голос произносит:

– Ну что, мой дорогой Мегрэ?

Он забывает о своей клятве. Попытка вынырнуть из забытья похожа на удар головой о потолок, и он машинально подносит руку к голове, наткнувшись на плотную повязку.

– Простите, господин комиссар…

– Это вы меня простите, что разбудил вас.

– Я не спал.

Его жена улыбается и подает из-за спины месье Ле Брета знаки, которых он не понимает.

– Который час?

– Половина одиннадцатого. По прибытии в комиссариат я узнал о происшедшем.

– Они составили рапорт?

Рапорт о нем! Это было унизительно. Он сам обычно составляет рапорты и прекрасно знает, как это делается:

«Этой ночью в одиннадцать часов сорок пять минут мы совершали обход по авеню Ваграм, когда нас позвал некий…»

И дальше:

«…на тротуаре лежал мужчина, представившийся как Мегрэ Жюль-Амеде-Франсуа…»

Комиссар был бодр и свеж, весь в жемчужно-сером с головы до пят, с цветком в петлице. До Мегрэ донесся легкий аромат утреннего портвейна.

– Полиция Северного вокзала успела арестовать их в последнюю минуту.

Надо же! А он о них почти забыл! Ему хочется сказать словами флейтиста: «Это не имеет значения».

Потому что это правда. Главные здесь не Дэдэ, не Люсиль, не, тем более, боксер, который ударил его «тупым предметом по голове», как наверняка указано в рапорте.

Ему неловко лежать в постели перед своим шефом, и он спускает одну ногу с кровати, собираясь встать.

– Нет-нет, лежите.

– Уверяю вас, я прекрасно себя чувствую.

– Врач тоже так считает. И все же вам следует несколько дней отдохнуть.

– Ни за что!

Он понял, что у него попросту хотят забрать дело. Нет, он этого не позволит!

– Успокойтесь, Мегрэ.

– Я спокоен, абсолютно спокоен. И я знаю, что говорю. Я вполне способен передвигаться и выходить на улицу.

– Торопиться ни к чему. Мне понятно ваше нетерпение, но не волнуйтесь, по вашему расследованию будет сделано все, что вы сочтете нужным.

Ле Брет сказал «по вашему расследованию», поскольку сейчас он пришел как лицо неофициальное. Он машинально закурил сигарету и с виноватым видом посмотрел на мадам Мегрэ.

– Не смущайтесь. Мой муж курит трубку с утра до вечера, даже в постели.

– Кстати, дай-ка мне трубку.

– Думаешь, стоит?

– Разве доктор говорил, что мне нельзя курить?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Она сложила на туалетном столике все, что нашла в его карманах. Набив трубку, она протянула ее Мегрэ вместе со спичкой.

– Я вас оставлю, – говорит мадам Мегрэ, направляясь на кухню.

Мегрэ очень хочется вспомнить все, о чем он думал этой ночью. Но в голове – лишь смутные обрывки воспоминаний, и при этом он сознает, что подошел совсем близко к разгадке. Максим Ле Брет сидит на стуле с озабоченным видом. Он становится еще более озабоченным, когда его секретарь медленно произносит между двумя затяжками:

– Граф д’Ансеваль мертв.

– Вы уверены?

– У меня нет доказательств, но я готов в этом поклясться.

– Как он умер?

– Это он получил пулю из револьвера.

– На улице Шапталь?

Мегрэ молча кивнул.

– Вы полагаете, что это Ришар Жандро?..

Вопрос слишком конкретный. Мегрэ пока не готов на него ответить. Он вспоминает о своем квадратике с маленькими крестиками.

– На ночном столике или в его ящике лежал револьвер. Лиз Жандро звала на помощь в окно. Затем ее дернули назад, и раздался выстрел.

– И при чем здесь Дэдэ?

– Он был на улице, за рулем «Дион-Бутона».

– Он признался?

– Это необязательно.

– А женщина?

– Любовница графа, которого все называют просто Бобом. Впрочем, вы это знаете не хуже меня.

Мегрэ очень хотел бы избавиться от этого нелепого тюрбана на голове.

– Где они сейчас? – спросил он в свою очередь.

– Их пока поместили в камеру предварительного заключения.

– Что значит – «пока»?

– На данный момент им инкриминируют только вооруженное нападение на улице. Думаю, им также можно будет предъявить обвинение в ограблении.

– Почему?

– Дэдэ имел при себе сорок девять тысяч франков наличными.

– Он их не украл.

Комиссар, должно быть, догадался, что имеет в виду Мегрэ, поскольку помрачнел еще больше.

– Вы хотите сказать, что ему их дали?

– Да.

– Чтобы он молчал?

– Да. Дэдэ нигде не появлялся весь вчерашний день. Когда он вновь вынырнул на поверхность, если можно так выразиться, он просто сгорал от нетерпения потратить часть денег, распиравших его карманы. В то время как Люсиль оплакивала смерть своего любовника, он отмечал свою нежданную удачу. Я был с ними.

Бедный Ле Брет! Он никак не может освоиться с переменами, происшедшими с Мегрэ. Так обычно бывает с родителями, которые привыкли обращаться со своим ребенком как с маленьким и вдруг видят перед собой взрослого человека с собственными суждениями.

А может… При взгляде на комиссара у Мегрэ начинает зарождаться смутное подозрение, которое постепенно превращается в уверенность.

Ему поручили это дело только потому, что знали (или, по крайней мере, надеялись), что он ничего не раскопает!

События развивались следующим образом. Месье Ле Брет-Курсель, светский лев, совершенно не хотел, чтобы был нанесен какой-либо вред другому светскому льву, его товарищу по клубу, а также близкой подруге его жены, наследнице дела Бальтазаров.

Проклятый флейтист, кто его просил совать нос не в свое дело!

Разве то, что происходит в высших сферах, в частном особняке на улице Шапталь, должно касаться журналистов, прохожих и даже присяжных, которые в большинстве своем – мелкие лавочники или служащие банков?

Но Ле Брет-комиссар не имеет права уничтожить протокол на глазах у своего секретаря.

«Вы понимаете, мой дорогой Мегрэ…»

Корректность. Никакого скандала. Чрезвычайная осторожность. Лучшие условия для того, чтобы Мегрэ ничего не обнаружил. И через несколько дней его встретили бы со снисходительной улыбкой.

«Ничего страшного, не стоит расстраиваться. Вы сделали все, что смогли. В том, что флейтист оказался лунатиком, спутавшим кошмар с реальностью, вашей вины нет. А теперь – за работу! Обещаю, что следующее серьезное расследование будет поручено именно вам».

И теперь Ле Брет, разумеется, обеспокоен. Кто знает, может, он уже сожалеет о том, что Мегрэ вовремя пригнулся, чтобы смягчить удар? Тогда ему пришлось бы провести в постели гораздо больше дней, а может, даже недель.

Как вообще, черт возьми, этот парень смог все раскопать?

Ле Брет покашливает и произносит вполголоса как можно более безразлично:

– По сути, вы обвиняете Ришара Жандро в убийстве.

– Необязательно его. Могла выстрелить и его сестра. Это также мог сделать Луи. Не забывайте, что флейтист позвонил, а затем долго стучал в дверь, пока ему соизволили открыть, и дворецкий был при полном параде.

Наконец-то проблеск надежды! Каким облегчением было бы для всех, если бы оказалось, что стрелял дворецкий!

– Не кажется ли вам, что последняя гипотеза выглядит намного логичнее?

Ле Брет покраснел под пристальным взглядом Мегрэ и скороговоркой произнес:

– Что касается меня, я бы охотно представил это так…

«Он сказал «охотно», какое удачное слово», – мысленно отметил Мегрэ.

– Мне неизвестно, зачем граф приехал в особняк…

– Это было не в первый раз.

– Да, вы мне уже говорили, и меня это удивило. Боб – настоящий сорвиголова. Его отец, даже когда разорился, все же сохранял остатки достоинства. Он жил в небольшой квартире в Латинском квартале и старательно избегал людей, с которыми был знаком в юности.

– Он работал?

– Нет.

– На что же он жил?

– Продавал по мере необходимости оставшиеся у него вещи: картины, какую-нибудь табакерку или фамильную ценность. Возможно, кто-нибудь из бывших приятелей его отца, приезжавших на охоту в замок, тайком направлял ему небольшие суммы денег. Что касается Боба, то он стал настоящим анархистом. Он специально появляется в самых грязных притонах. Какое-то время он даже работал швейцаром в ресторане «Вуазен», куда устроился только для того, чтобы ставить в неловкое положение друзей семьи, от которых принимал чаевые. В конечном итоге он деградировал до компании Люсиль и Дэдэ. О чем это, бишь, я?

Мегрэ не стал ему помогать.

– Ах да. Без сомнения, он отправился той ночью к Жандро с какой-нибудь неблаговидной целью.

– Почему?

– Потому что был в сопровождении Дэдэ, который поджидал его на улице, не заглушая мотора.

– Однако в доме Боба ждали.

– Откуда вам это известно?

– Разве иначе ему позволили бы подняться в комнату девушки? И почему Луи был полностью одет в час ночи?

– Допустим, его ждали, но это вовсе не означает, что он был желанным гостем. Возможно, он действительно предупредил о своем визите.

– Не забывайте, что дело происходило в спальне.

– Пусть так! Я также допускаю, что Лиз была с ним неосмотрительна. Не нам ее судить.

Так-так!

– Возможно, между ними что-то было. Несмотря ни на что, он остается наследником имени д’Ансеваль, и его предки владели замком, впоследствии выкупленным стариком Бальтазаром, который был всего лишь одним из их крестьян.

– Это могло впечатлить внучку торговца вразнос.

– Почему бы и нет? Можно также допустить, что, узнав о том образе жизни, какой он вел, она захотела его спасти.

Почему Мегрэ чувствовал нарастающее раздражение? У него возникло ощущение, что все его расследование стараются представить в искаженном свете. Ему совершенно не нравился вкрадчивый тон комиссара, словно тот пытался внушить ему свои мысли.

– Существует и другая версия, – мягко произнес Мегрэ.

– Какая?

– Что мадемуазель Жандро-Бальтазар захотела добавить к своему состоянию титул. Владеть замком д’Ансеваль, конечно, приятно. Но, может, она чувствовала себя там самозванкой? Я тоже провел свое детство в замке, где мой отец был управляющим. И я хорошо помню, какие усилия прилагали некоторые нувориши, чтобы их пригласили на охоту.

– Вы намекаете, что она хотела выйти замуж…

– …за Боба д’Ансеваля. Почему бы и нет?

– Не буду оспаривать эту версию, но мне она кажется чересчур смелой.

– Горничная так не считает.

– Вы допросили горничную, несмотря на…

Он чуть было не добавил: «…несмотря на мои рекомендации».

Что означало: «Несмотря на мои указания!»

Он этого не сделал, и Мегрэ продолжил:

– Я ее даже в некотором роде похитил. Она сейчас в двух шагах отсюда.

– Она с вами откровенничала?

– Ей известно немногое. Лишь то, что мадемуазель Жандро во что бы то ни стало решила стать графиней.

Ле Брет как будто смирился. Было очевидно, что ему нелегко допустить мысль о том, что кто-то из его круга может поступать недостойно.

– Допустим. Впрочем, это ничего не меняет. Вы же согласитесь, что Боб мог вести себя по-свински.

– Мы не знаем, что именно произошло в ту ночь в комнате Лиз; известно только, что там в кого-то стреляли.

– Вы приходите к тем же заключениям, что и я. Мужчина ведет себя недостойным образом (а мы знаем, что он на это способен). Брат девушки находится в доме, так же как и дворецкий. Она зовет на помощь. Один из них слышит и бросается наверх. Вне себя от негодования, он хватает револьвер, который, как вы сами говорите, лежит на ночном столике.

Мегрэ одобрительно кивнул. Но лишь для того, чтобы тихонько произнести, вынув изо рта трубку, самую лучшую из всех, что он когда-либо курил:

– Что бы вы сделали на месте этого мужчины? Представьте, что вы стоите с револьвером в руке, «еще дымящимся», как любят писать в газетах. На полу лежит мертвый или серьезно раненный человек.

– Если он ранен, я бы вызвал врача.

– Они его не вызвали.

– Из этого вы делаете вывод, что он был мертв?

Мегрэ продолжил свою мысль, не торопясь, словно подыскивая слова.

– В этот момент кто-то стучится в дверь особняка. Это прохожий, услышавший крики о помощи.

– Представьте себе, мой дорогой Мегрэ, очень неприятно вмешивать в свои дела первого встречного.

– С лестничной площадки кто-то кричит: «Поторопитесь, Луи!» Что это может означать?

Мегрэ едва ли отдавал себе отчет, что теперь он задает направление разговору, и в некотором роде они поменялись ролями, а его шеф при этом испытывает нарастающее замешательство.

– Возможно, человек в тот момент еще не умер. Или с Лиз случился нервный приступ. Не знаю. Думаю, что в такие моменты людей охватывает смятение. Луи вытолкал непрошеного гостя на улицу, ударив кулаком в лицо.

– Зря он это сделал.

– Выходит, они не растерялись. Быстро смекнули, что побитый прохожий наверняка обратится в полицию, а та попросит предоставить объяснения.

– Что вы и сделали.

– У них было мало времени. Они могли бы сами позвонить в полицию и сказать: «Вот что у нас случилось. Это не преступление, а несчастный случай. Мы были вынуждены убить субъекта, который нам угрожал». Думаю, вы поступили бы именно так, господин комиссар?

Насколько поменялась ситуация от того, что он был у себя в спальне, в своей кровати, а не в кабинете комиссара! За обитой дверью шефа он не осмелился бы сказать и половины того, что сказал сейчас. Голова у него просто раскалывалась от боли, но это было неважно. Мадам Мегрэ, находившаяся на кухне, наверное, пришла в ужас, слушая его уверенные речи. В них даже сквозила агрессия.

– Вот так-то, господин комиссар! Этого они как раз и не сделали. А решили поступить следующим образом: сначала унесли тело – или раненого. Не знаю куда, возможно, в одну из комнат над конюшней, поскольку именно их мне не показали.

– Это всего лишь предположение.

– …основанное на том факте, что, когда я пришел, тела уже не было.

– А если Боб ушел сам?

– Тогда у его друга Дэдэ вчера не оказалось бы в кармане пятидесяти тысяч франков, а главное, он не решил бы уехать в Бельгию в компании Люсиль.

– Возможно, вы правы.

– Итак, у наших героев с улицы Шапталь на все про все есть около получаса. За это время они успевают навести порядок в комнате, чтобы убрать малейшие следы преступления. Им в голову пришла почти гениальная идея. Лучший способ опровергнуть показания флейтиста и выдать их за пьяные фантазии – убедить всех, что в указанной комнате в настоящее время никто не живет. В этом обмане было еще одно преимущество. Возможно, у Лиз Жандро, несмотря ни на что, сдали нервы. Показать ее в постели, утверждая, что она спит? Или предъявить ее бодрствующей, чтобы она подтвердила, что ничего не слышала? Это было одинаково рискованно. Поэтому ее запихнули в комнату служанки, по счастливой случайности оказавшейся пустой. Разве какой-то ничтожный тип из комиссариата заметит разницу? Достаточно будет сказать, что ее нет дома, что она уехала в свой замок в Ньевре. Ничего не слышали, ничего не видели. Выстрел? Какой выстрел? Где? Люди, шатающиеся по улицам в час ночи, часто бывают неадекватны. Завтра, при свете дня, кто осмелится обвинить Жандро-Бальтазаров?

– Как вы циничны, Мегрэ.

Вздохнув, Ле Брет поднялся.

– Но, возможно, вы правы. Я сейчас же переговорю с шефом сыскной полиции.

– Думаете, это необходимо?

– Если действительно произошло убийство, в чем вы в итоге меня убедили…

– Господин комиссар! – позвал его Мегрэ смиренным, почти умоляющим голосом.

– Слушаю вас.

– Может быть, подождете хотя бы одни сутки?

– Только что вы почти упрекали меня в том, что я до сих пор бездействовал.

– Я вас уверяю, что уже могу встать. Смотрите.

Несмотря на протестующий жест Ле Брета, он вылез из-под одеяла и встал, чувствуя легкое головокружение, смущаясь, что стоит перед своим шефом в ночной рубашке.

– Это мое первое расследование.

– И я хвалю вас за то усердие, которое…

– Если вы сейчас поставите в известность сыскную полицию, это дело завершит «бригада шефа».

– Возможно. Прежде всего, если Боб был убит, следует найти тело.

– Раз уж он все равно мертв, значит, может и подождать?

Они снова поменялись ролями, и на этот раз комиссар отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

Мегрэ, еще недавно такой саркастичный, стоял в ночной рубашке с украшенным красной вышивкой воротом и напоминал большого ребенка, которого собираются лишить обещанной радости.

– Мне не нужна эта штуковина на голове.

Он попытался сорвать с себя повязку.

– Я могу выходить из дома и в состоянии закончить расследование сам. Дайте мне только разрешение допросить Дэдэ и Люсиль, особенно Люсиль. Они уже что-нибудь сказали?

– Сегодня утром, когда дежурный комиссар допрашивал Дэдэ, он спросил: «Жюль жив?» Полагаю, он имел в виду вас.

– Если завтра к этому времени у меня не будет результатов, можете передавать дело в руки сыскной полиции.

Встревоженная мадам Мегрэ приоткрыла дверь и теперь стояла на посту, не сводя глаз с мужа.

В эту минуту в дверь позвонили. Она прошла через комнату, чтобы открыть; на лестничной клетке послышались приглушенные голоса.

Когда она вернулась одна, Мегрэ спросил:

– Кто там?

Она подала ему знак, которого он не понял, но так как он настаивал, ей пришлось сказать:

– Музыкант.

– Ну что ж, мне пора, – сказал Ле Брет. – У меня нет никаких причин отказать вам в вашей просьбе.

– Прошу прощения, господин комиссар. Я бы еще хотел… Учитывая, какой оборот принимают события, а также то, что сыскная полиция все равно это сделает, не могли бы вы мне позволить в случае необходимости обратиться к мадемуазель Жандро?

– Полагаю, что вы оформите все должным образом? И все же будьте осторожны.

Мегрэ сиял. Он услышал, как захлопнулась дверь. Затем, когда он искал свои брюки, в комнату в сопровождении мадам Мегрэ вошел Жюстен Минар. У музыканта был несчастный и встревоженный вид.

– Вы ранены?

– Немного.

– У меня для вас плохая новость.

– Говорите.

– Она сбежала.

Мегрэ еле сдержал смех, настолько забавно выглядел флейтист.

– Когда?

– Вчера вечером, а точнее, этой ночью. Она настояла на том, чтобы пойти со мной в ресторан «Клиши», утверждая, что обожает музыку и хочет послушать, как я играю.

Присутствие мадам Мегрэ приводило флейтиста в замешательство. Она все поняла и снова исчезла на кухне.

– Жермен села на то самое место, где сидели вы, когда приходили ко мне. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Поскольку я целый день не появлялся дома и даже не приходил ужинать, я каждую минуту ожидал появления своей жены.

– И она пришла?

– Да.

– Они подрались?

– Это произошло как раз в перерыве между двумя отрывками. Я сел за столик. Жена сорвала с Жермен шляпку и вцепилась ей в волосы.

– Их выставили за дверь?

– Обеих. Я вернулся на эстраду. Оркестр заиграл музыку, чтобы замять скандал. Это как при наводнениях, знаете? Было слышно, что ссора продолжается на улице. После очередного отрывка ко мне подошел хозяин и попросил разобраться с «моим гаремом», как он выразился.

– Они ждали вас на улице?

– Только одна. Моя жена. Она отвела меня домой. Заперла мои ботинки на ключ, чтобы я не смог выйти. И все же я выбрался час назад, позаимствовав ботинки у консьержки. Жермен больше нет в отеле. Она забрала свой чемодан.

В заключение он спросил:

– Каковы теперь наши действия?

Глава 8

Кто – то молчит, а кто – то говорит без умолку

– Надень хотя бы теплое пальто, доставь мне удовольствие, – попросила мадам Мегрэ.

В то время у него было два пальто: теплое черное с бархатным воротником, которое он носил уже три года, и короткое серо-бежевое, мечта его юности, которое он купил совсем недавно.

Ему показалось, что его жена шепнула на ухо Минару, когда они оба выходили из квартиры: «Не оставляйте его одного!»

Несмотря на то что она немного посмеивалась над флейтистом, он все равно ей очень нравился: она считала его мягким, вежливым и скромным. Небо затянулось легкими облаками красивого бледно-серого цвета. Видимо, скоро хлынет ливень, которого не было уже дней десять, плотные потоки теплого дождя намочат пальто Мегрэ, и оно начнет источать запах мокрой шерсти.

Он держал шляпу в руках, поскольку не мог надеть ее на свою забинтованную голову. Минар отправился с ним к врачу на бульвар Вольтера, где Мегрэ добился, чтобы ему наложили более легкую повязку.

– Вам действительно необходимо ехать в город?

Доктор дал ему картонную коробочку с желтыми пилюлями:

– На случай, если вы почувствуете головокружение.

– Сколько штук можно принять?

– Четыре-пять в день. Не больше. Но лучше бы вы соблюдали постельный режим.

Мегрэ не знал, что ему делать с музыкантом. Он не хотел огорчать его, отсылая домой, хотя теперь больше не нуждался в его помощи.

Тогда он решил отправить его на улицу Шапталь, сделав вид, что дает ему важное задание.

– Почти напротив особняка есть небольшой ресторан «Старый Кальвадос». Сядьте там за столик и наблюдайте за всем, что происходит у Жандро.

– А если вам станет плохо?

– Я же буду не один.

Минар расстался с ним только возле здания тюрьмы на набережной Орлож. В тот момент Мегрэ еще был полон веры в себя и со странным удовольствием вдохнул запах мрачных стен. Все здесь было грязным и омерзительным. Именно сюда каждую ночь полицейские привозили всех подозрительных субъектов, которых задерживали на улицах города или во время облав.

Он вошел в дежурку, где пахло казармой, и спросил, примет ли его комиссар. Ему показалось, что на него как-то странно смотрят. Но он не стал придавать этому значения, решив, что, вероятно, здешние сотрудники считают мелкого секретаря из комиссариата квартала не стоящим их внимания.

– Присядьте.

Полицейских было трое, один из них что-то писал, двое других откровенно бездельничали. Кабинет комиссара располагался рядом, но никто не соизволил предупредить его о визитере; Мегрэ старательно игнорировали, словно он не имел отношения к полиции. Из-за этого он чувствовал себя так неловко, что даже не решился набить свою трубку.

Через четверть часа он отважился спросить:

– Комиссара нет?

– Занят.

– Где люди, которых привезли этой ночью?

Потому что он проходил мимо «обезьянника» и никого там не видел.

– Наверху.

Он не стал спрашивать, можно ли ему туда подняться. Наверху был отдел антропометрии. Там задержанные раздевались и выстраивались в ряд друг за другом. Их осматривали, фиксировали татуировки и особые приметы, после чего, разрешив им одеться, измеряли, фотографировали и снимали отпечатки пальцев.

Интересно, у Дэдэ, стоящего в одном ряду с нищими и бродягами, не пропало желание шутить?

Позже, когда Мегрэ войдет в состав «бригады шефа», он получит право свободно передвигаться по всему зданию.

Задержанных женщин врач осматривал в другой комнате, и если среди них были больные, их отправляли в тюремную больницу.

– Вы уверены, что комиссар все еще занят?

Мегрэ ждал уже больше получаса. Ему показалось, что трое мужчин обменялись насмешливым взглядом.

– Нужно подождать, пока он не позвонит.

– Но он даже не знает, что я здесь. У меня к нему важное дело. Его должны были предупредить.

– Вы ведь из квартала Сен-Жорж?

И один из полицейских, который что-то писал, бросил взгляд на бумагу, лежавшую на его столе.

– Жюль Мегрэ?

– Да.

– Придется подождать, дружище. Ничем не могу помочь.

Из соседней комнаты, где должен был находиться комиссар, не доносилось ни звука. Когда прошло уже больше часа, комиссар все-таки появился, но вовсе не из своего кабинета, а со стороны улицы.

– Это вы секретарь Ле Брета?

Наконец-то о нем вспомнили, и ему больше не придется сидеть на этой скамье, словно какому-нибудь посетителю с улицы.

– Похоже, вас ранили?

– Так, ерунда. Я хотел бы…

– Знаю. Вам нужно допросить некоего Дэдэ. Думаю, он уже спустился. Проверьте, Жерар! Если это так, приведите его в мой кабинет.

И, обращаясь к Мегрэ, пригласил:

– Входите, прошу вас. Мой кабинет на время в вашем распоряжении.

– Мне еще нужно допросить женщину.

– Хорошо. Скажете бригадиру, и он ее приведет.

Было что-то необычное во всем происходящем. Мегрэ представлял себе это несколько иначе, но пока он не видел повода для беспокойства. Он ведь не знал здешних порядков, поэтому находился под впечатлением.

Полицейский привел Дэдэ и вышел вместе с комиссаром. Дверь закрылась.

– Ну что, Жюль?

На владельце гаража с улицы Акаций был вчерашний костюм. У него только отобрали галстук и шнурки, согласно установленным правилам, и теперь он выглядел несколько неряшливо. Мегрэ нерешительно сел за стол комиссара.

– Я рад, что вы легко отделались, – заявил Дэдэ. – Можете спросить у этих господ: прибыв сюда, я сразу справился о вашем здоровье.

– Вы ведь знали, кто я?

– А то!

– А я, – спокойно ответил Мегрэ, – знал, что вы знаете.

– Значит, вы догадывались, что вам достанется? А если бы вас отправили на тот свет?

– Присаживайся.

– Хорошо. Можете мне «тыкать», я не против.

Мегрэ к этому еще не привык, но он знал, что здесь так принято.

– Мне многое известно, поэтому я уверен, что мы сможем найти общий язык.

– Это меня удивило бы.

– Граф мертв.

– Вы полагаете?

– В ночь с 15 на 16 апреля ты привез графа на своей машине на улицу Шапталь и ждал его, не заглушая мотора.

– Не помню такого.

– Открылось окно, закричала женщина, затем раздался выстрел. Тогда ты направился в сторону улицы Фонтен, объехал квартал. Некоторое время постоял на улице Виктор-Массе, затем еще раз проехал по улице Шапталь, чтобы посмотреть, не вышел ли Боб.

Дэдэ смотрел на него с безмятежной улыбкой.

– Продолжайте, – сказал он. – У вас не будет сигаретки? Эти свиньи забрали все, что было у меня в карманах.

– Я курю трубку. Ты знал, зачем граф отправился в особняк.

– Говорите, говорите.

– И ты понял, что случилось нечто скверное. На следующий день, просмотрев газеты, ты ничего особенного не обнаружил. А граф так и не вернулся. Через день – опять тишина.

– Вы меня заинтриговали.

– Ты снова проехал по улице. Затем, догадавшись, что произошло, ты отправился к Ришару Жандро. Но не домой, а в контору.

– И что же я ему, по-вашему, сказал?

– Что за определенную сумму – допустим, в пятьдесят тысяч франков – ты будешь молчать. Поскольку ты знал, зачем Боб отправился на улицу Шапталь, и тебе известно, за что его убили.

– Это все?

– Все.

– И чего вы от меня ждете?

– Ничего. Просто расскажи, что знаешь.

– И что же вы хотите услышать?

– Граф знал семейство Жандро. Он не раз приходил к девушке. Они были любовниками?

– Вы его хоть раз видели?

– Нет.

– Если бы видели, то не задали бы этого вопроса. Он был не из тех, кто упустит такую возможность.

– Они ведь планировали пожениться, не так ли?

– Знаете, а вы мне симпатичны! Я как раз сказал об этом Люсиль: жаль, что этот парень полицейский! Что за идея – податься в сыщики, при вашем-то телосложении и любви к труду!

– Ты что, предпочитаешь тюрьму?

– Чему?

– Если все расскажешь, тебе, возможно, простят то, что ты шантажировал Ришара Жандро.

– Думаете, он подаст на меня жалобу?

– Можно также забыть о покушении на убийство, жертвой которого я стал.

– Послушай, Жюль. У нас с тобой неравные шансы. Не болтай попусту, у меня от этого все внутри переворачивается. Ты славный малый. Может, когда-нибудь встретимся, пропустим вместе по стаканчику. Но здесь мы в разных условиях. Наивный ты человек! Оставят тебя в дураках, как нечего делать!

– Кто?

– Какая разница! Хочу тебе только сказать, что Боб был классным парнем. У него были свои взгляды на жизнь. Кого-то он терпеть не мог, конечно. Но он не был способен на подлость, заруби себе это на носу.

– Он мертв.

– Возможно. Ничего об этом не знаю. А если даже и знаю, это никого не касается. А теперь добавлю по-дружески: оставь ты это дело! Понимаешь? Бросай, Жюль! Ничего я не скажу. Все эти уловки не для тебя. От нас с тобой ничего не зависит. Я ничего не знаю, ничего не видел и ничего не слышал. Пятьдесят тысяч франков? Могу повторить сколько угодно раз: я их выиграл на скачках в Лонгшаме. А насчет того, что мне не выйти отсюда – это мы еще посмотрим!

Он произнес это с легкой усмешкой.

– А теперь, будь человеком, не слишком досаждай бедняжке Люсиль. Она действительно любила Боба. Понимаешь? Можно заниматься проституцией и при этом любить своего мужчину. Не мучай ее, и, возможно, однажды я тебя отблагодарю. Это все.

Он встал со стула и сам направился к двери.

– Дэдэ! – позвал Мегрэ, тоже поднимаясь из-за стола.

– Все! Замолкаю. Больше ни слова.

Дэдэ открыл дверь, позвал полицейских.

– Мы закончили, – сообщил он с насмешливой улыбкой.

Бригадир спросил у Мегрэ:

– Женщину привести?

Она отказалась садиться и, выпрямившись, встала у стола.

– Вы знаете, при каких обстоятельствах погиб Боб?

Она вздохнула:

– Мне ничего не известно.

– Он был убит в особняке на улице Шапталь.

– Вы так считаете?

– У него была еще одна любовница.

– Я не ревную.

– Почему вы не хотите говорить?

– Потому что мне нечего сказать.

– Если бы вы знали, что Боб жив, вы бы не поехали в Бельгию.

Она молчала.

– Почему вы не хотите, чтобы убийца Боба был наказан?

Она закусила губу и отвернулась.

– Для вас важнее несколько банковских купюр, чем месть за Боба?

– Вы не имеете права так говорить.

– Тогда говорите вы.

– Я ничего не знаю.

– А если я вам помогу?

– Я ничего не скажу.

– Вы здесь уже с кем-то беседовали?

Теперь он, кажется, начинал понимать. Его заставили столько ждать вовсе не потому, что комиссар был занят. Наверху Служба криминалистического учета вела переговоры с набережной Орфевр.

И вообще, был ли Дэдэ в отделе антропометрии? Проходила ли Люсиль медицинский осмотр? Теперь он в этом сомневался.

А не сомневался он в одном: кто-то из сыскной полиции их уже допросил.

Когда Мегрэ прибыл сюда, прошло не меньше часа с тех пор, как Ле Брет покинул бульвар Ришар-Ленуар.

В это было сложно поверить, но разве сам Дэдэ не дал понять Мегрэ, что его обвели вокруг пальца?

Он вышел из кабинета, и ему показалось, что полицейские стараются сдержать улыбку. Как нарочно, дежурный комиссар вернулся именно в этот момент.

– Ну что, дружище? Можно поздравить? Они заговорили?

– Что вы собираетесь с ними делать?

– Пока не знаю. Жду распоряжений.

– От кого?

– Сверху, как обычно.

– Благодарю вас.

Оказавшись на набережной под проливным дождем, Мегрэ чувствовал себя настолько подавленным, что снова был готов написать заявление об отставке.

«Наивный ты человек!» – сказал ему Дэдэ с ноткой сочувствия в голосе.

А ведь Мегрэ так мечтал стать частью этого учреждения, откуда теперь вышел с низко опущенной головой и отвращением в сердце!

Он зашел в ресторанчик «Дофин», где за кружкой пива всегда сидели несколько инспекторов с набережной Орфевр. Он знал их в лицо, но сам был для них пустым местом.

Сначала он проглотил одну из пилюль, которые дал ему доктор, в надежде, что это придаст ему сил, а затем сделал большой глоток спиртного.

Он смотрел на них, небрежно сидящих за столом, уверенных в себе, и думал о том, что они имеют право бывать повсюду, что они все знают и обмениваются информацией о текущих делах.

По-прежнему ли он хотел стать одним из них? Разве он только что не убедился, что все это время его представление о полиции было неверным?

После второй рюмки он был готов отправиться прямиком к своему покровителю, шефу полиции Ксавье Гишару, и высказать все, что накопилось у него в душе.

Его обманули. Ле Брет в его спальне выудил из него все сведения. У дверей его ждала машина. Наверняка он сразу отправился на набережную Орфевр, уж ему-то там не пришлось ждать, сидя на скамье.

«Мой секретарь не на шутку разошелся. Он сует нос не в свое дело, у нас будут неприятности».

Кто знает, может, он обратился выше, к префекту полиции, например, или даже к министру внутренних дел?

А может быть, министр внутренних дел тоже был частым гостем в особняке на улице Шапталь?

Теперь Мегрэ был уверен, что ему поручили это дело – да еще с такими рекомендациями соблюдать осторожность! – только для того, чтобы он расшиб себе лоб.

«Хотите допросить Дэдэ? Почему бы и нет? Пожалуйста, мой друг».

Только перед этим владельца гаража как следует обработали. Один Бог знает, что ему пообещали в обмен на молчание. Это было несложно. Он привлекался уже не в первый раз. Что касается Люсиль, то в случае, если она отказалась бы молчать, ее всегда можно было бы запереть на какое-то время в Сен-Лазарской тюрьме.

«Наивный ты человек».

Мегрэ горько усмехнулся.

Они все втоптали в грязь, осквернили его полицию. Мегрэ не задевало, что у него отобрали собственный маленький триумф. Все это было гораздо глубже и больше походило на разочарование влюбленного.

– Официант!

Он хотел было заказать третью рюмку, но передумал, расплатился и встал из-за стола с ощущением, что те четверо провожают его насмешливым взглядом.

Он понимал, что отныне в его присутствии все будет подтасовано заранее. Что ему оставалось делать? Только отправиться к флейтисту. Поскольку в его игре единственным козырем был музыкант. Ведь в первый день именно о Жюстене Минаре Ле Брет велел собрать информацию.

Если Мегрэ начнет выражать свое негодование, все еще решат, что он повредился в уме от удара по голове.

Он сел в проходивший мимо автобус и остался стоять на площадке с насупленным видом, ощущая запах мокрой шерсти от своего пальто. Ему было жарко. Может, у него поднялась температура?

На улице Шапталь он чуть не повернул назад, вспомнив о Помеле, хозяине «Старого Кальвадоса», который тоже смотрел на него сверху вниз.

Кто знает, может, все они были правы? Возможно, он ошибся на свой счет и у него не было никакого призвания к профессии полицейского?

Тем не менее он прекрасно знал, что бы сделал, будь у него развязаны руки! Он обшарил бы все закоулки этого дома, на который сейчас смотрел с тротуара, изучил бы всех его жильцов, и никто больше ничего от него не утаил бы, начиная от покойного старика Бальтазара и заканчивая Лиз Жандро или Луи.

Узнать, что именно случилось в особняке в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое, – отнюдь не самое главное, поскольку это был просто закономерный результат. Изучив намерения и помыслы каждого обитателя дома, он без труда восстановил бы все их передвижения и действия.

Только этот особняк, так же как и тот, что на авеню дю Буа, был неприступной крепостью, двери которой навсегда закрыты для него. При малейшем сигнале тревоги этим людям отовсюду бросались на выручку. Дэдэ неожиданно решил хранить молчание, а Люсиль устояла перед желанием отомстить за своего Боба.

Он поймал себя на том, что идет и разговаривает вслух сам с собой. Пожав плечами, он резко толкнул дверь ресторанчика.

Жюстен был там, стоял у стойки с бокалом в руке. Он стал преемником Мегрэ в обязательном ритуале Помеля, который не выказал никакого удивления при виде вновь прибывшего.

– То же самое, – заказал Мегрэ.

Дверь на задний двор была широко открыта. Ливень заканчивался, в каплях воды уже блестело солнце. Мостовая была мокрой, но чувствовалось, что она быстро высохнет.

– Я знал, что вы вернетесь, – произнес хозяин. – Меня только удивляет, что вы не с теми господами.

Мегрэ резко обернулся к Жюстену Минару, который, замявшись, сказал:

– В доме полно народу. Они приехали где-то полчаса назад.

Машин на улице видно не было. Получается, визитеры прибыли на фиакре?

– Кто они?

– Не знаю; как мне кажется, похоже, что прокуратура выехала на место происшествия. Там какой-то господин с седой бородой в сопровождении молодого служащего, может, прокурор с секретарем?

Судорожно вцепившись в свой бокал, Мегрэ спросил:

– А еще кто?

– Какие-то незнакомые люди.

Жюстен из деликатности не стал озвучивать вслух свои предположения, вместо него проворчал Помель:

– Ваши коллеги. Не из комиссариата. С набережной. Одного я узнал.

Бедный Минар! Он не знал, куда девать глаза. В целом это выглядело так, словно Мегрэ обманул и его, дав понять, что руководит расследованием, и флейтист помогал ему от всей души.

Но теперь оказалось, что Мегрэ – пустое место, его даже не соизволили известить о планируемых действиях.

В очередной раз он хотел развернуться, пойти домой, яростно написать заявление об отставке, а затем улечься в постель. Голова его горела, пронизываемая пульсирующей болью. Хозяин держал на весу бутылку кальвадоса, и Мегрэ молча кивнул.

Что ж! Его надули по полной программе. Они были правы. Он оказался наивным простаком.

– Жермен в доме, – тихо произнес Минар. – Я видел ее в одном из окон.

Черт возьми! И она туда же. Ничего удивительного. Может, служанка и не отличалась особым умом, но, подобно всем женщинам, обладала интуицией. Ей стало ясно, что она встала не на ту сторону и что Мегрэ с флейтистом были лишь марионетками.

– Я иду туда! – внезапно решил он, поставив рюмку на стойку.

Он так боялся передумать, что поспешно пересек улицу. За воротами он увидел двух мужчин, копающих землю в глубине сада. С левой стороны, возле двери, ведущей в холл, стоял на посту инспектор.

– Я из комиссариата квартала, – сказал Мегрэ.

– Придется подождать.

– Подождать чего?

– Пока эти господа закончат свое дело.

– Но расследование вел я!

– Возможно. У меня инструкции, дружище.

Еще один с набережной Орфевр!

«Если я когда-нибудь буду служить в сыскной полиции, – пообещал себе Мегрэ, уже забыв о своем твердом намерении уйти из службы, – клянусь никогда не относиться пренебрежительно к беднягам из комиссариатов».

– Прокурор тоже здесь?

– Все здесь.

– А мой комиссар?

– Я его не знаю. Как он выглядит?

– В сером пиджаке. Высокий, худощавый, с тонкими светлыми усами.

– Не видел такого.

– Кто приехал с набережной?

– Комиссар Бародэ.

Это тот, чье имя, пожалуй, чаще всего мелькало в газетах. Для Мегрэ он был, наверное, самым авторитетным человеком в мире, всегда гладковыбритый, что делало его похожим на дворецкого, с маленькими любопытными глазками, которые, казалось, постоянно смотрят мимо вас.

– Труп?

Полицейский отвечал на вопросы не торопясь, явно оказывая снисхождение.

– Ришар Жандро в доме?

– Как он выглядит?

– Брюнет с длинным кривым носом.

– Да, он здесь.

Значит, Жандро либо не пошел на работу, как обычно, либо в срочном порядке оттуда вернулся.

Как раз в эту минуту на улице остановился фиакр. Оттуда вышла молодая женщина и направилась к двери, возле которой беседовали двое мужчин.

Должно быть, она не заметила Мегрэ.

– Мадемуазель Жандро, – сквозь зубы произнесла она.

Инспектор поспешно открыл перед ней дверь и объяснил Мегрэ:

– У меня были указания.

– Ее ждали?

– Мне просто велели ее пропустить.

– Вы видели дворецкого?

– Он сейчас как раз с этими господами. Вы знакомы с делом?

– Немного, – ответил Мегрэ, проглотив свою обиду.

– Похоже, он был гнусным типом.

– Кто?

– Тот, кого застрелил слуга.

Мегрэ уставился на него, разинув рот.

– Вы уверены?

– В чем?

– Что Луи…

– Да я даже не знаю, кто такой Луи. Просто слышал обрывки разговора. Знаю только, что нельзя допускать скопления народа.

Один из мужчин, копавших в саду, несомненно, тоже полицейский, поравнялся с воротами; второй мужчина, судя по всему, был из здешней прислуги. Руки и ботинки полицейского были перепачканы землей, на его лице застыла гримаса отвращения.

– Ну и видок у него! – произнес он на ходу.

Ему открыли дверь, и он исчез в доме. За то короткое время, пока дверь была приоткрыта, Мегрэ заметил стоявших в холле Лиз Жандро с братом, которые о чем-то разговаривали. Сотрудники прокуратуры, должно быть, находились в одной из гостиных, двери которой были закрыты.

– Вам назначено? – спросил полицейский у Мегрэ, проявлявшего нетерпение.

– Не знаю.

На глазах его выступили слезы. Еще никогда он не чувствовал себя таким униженным.

– Думаю, больше всего они боятся журналистов. Именно поэтому принято столько мер предосторожности. Забавно, мы с женой пьем кофе «Бальтазар». Кто бы мог подумать…

Из дома, видимо, много звонили, так как часто слышались щелчки соединения и телефонные звонки.

– Если вас прислал ваш комиссар, я могу пойти доложить, что вы ждете.

– Не стоит.

Инспектор пожал плечами. Он уже ничего не понимал. Увидев, что Мегрэ проглотил пилюлю, осведомился:

– Нездоровится?

– А вы не знаете, как все это началось?

– Что именно?

– Вы были на набережной Орфевр?

– Да. Я как раз собирался в засаду в квартале Ла-Виллет. Комиссар Бародэ в это время допрашивал одного типа.

– Невысокого, в клетчатом костюме?

– Да. Ловкий парень.

– И комиссару позвонили?

– Нет. Его вызвал к себе главный. В это время я присматривал за парнем. Такой весельчак! Попросил у меня сигаретку, а я их не курю.

– А дальше что?

– Когда месье Бародэ вернулся, то снова заперся ненадолго с этим парнем в клетчатом костюме, а нам велел быть готовыми к выезду.

– Кому – вам?

– Ребятам из бригады. Нас трое, не считая комиссара. Двое других в доме. Тот, что копал – Баррэр, его недавно подстрелили. Месяц назад, при задержании поляка на улице Коленкур.

Для Мегрэ было важно каждое слово. Он представлял себе кабинет инспекторов, дружеское покровительство Бародэ, который ласково называл их «ребятишками».

Почему с ним так несправедливо обошлись? Разве он совершил какую-то ошибку? Или, может, не так взялся за дело? Разве он не старался действовать как можно осторожнее?

Покидая бульвар Ришар-Ленуар, комиссар Ле Брет сделал вид, что дает ему карт-бланш. А сам бросился на набережную Орфевр? А потом, возможно, приехал сюда?

– Дворецкий признает себя виновным?

– Насколько я понял, да. Во всяком случае, физиономия у него неприятная.

– Я уже ничего не понимаю.

– А почему вы считаете, что должны что-то понимать?

Это был, наверное, первый настоящий урок скромности, который получил Мегрэ. Инспектор был старше его, ему уже было за тридцать. В нем ощущалось спокойствие и нечто вроде безразличия, свойственного много повидавшим людям. Он курил свою трубку мелкими затяжками, не пытаясь прислушиваться к разговорам, доносившимся из дома.

– В любом случае это лучше, чем сидеть в засаде бог весть сколько времени в каком-нибудь тупике Ла-Виллет.

У тротуара остановился автомобиль. Оттуда выскочил молодой врач с темной бородкой, держа в руке чемоданчик. Мегрэ узнал его по фотографиям из газет. Это был доктор Поль, судмедэксперт, уже почти знаменитость.

– Где все?

– Сюда, доктор. Труп в саду, но, думаю, вы сначала хотите переговорить с прокурором?

Все проникали в святая святых, кроме Мегрэ, обреченного стоять у ворот.

– Вот увидите, – произнес инспектор, – в газетах этому посвятят всего три строчки.

– Почему?

– Потому!

И действительно, вечером в «Пресс» можно было прочесть:

«В ночь с 15 на 16 этого месяца в частный особняк семьи Жандро-Бальтазар на улице Шапталь проник грабитель. Дворецкий Луи Вио, пятидесяти шести лет, уроженец Ансеваля, Ньевр, убил его выстрелом в грудь».

Мегрэ в это время лежал с температурой тридцать девять, и мадам Мегрэ не знала, как выпроводить флейтиста, который сидел в спальне и более чем когда-либо был похож на потерявшегося пса.

Глава 9

Обед за городом

Это продлилось три дня. Сначала он надеялся, что свалится всерьез и надолго, и это заставит их помучиться. Но все, что он обнаружил у себя в первое утро, осторожно открыв глаза, был обычный насморк.

Тогда он решил сжульничать. Даже перед своей женой было нелепо лежать в постели с насморком, и он принялся стонать, кашлять, жаловаться на боли в груди.

– Я поставлю тебе горчичник, Жюль. Это поможет избежать бронхита.

Она по-прежнему была жизнерадостна и нежно ухаживала за ним. Можно даже сказать, что она его холила и лелеяла. Тем не менее его не покидало ощущение, что она обо всем догадывается.

– Входите, месье Минар, – донесся ее голос из прихожей. – Нет, ему не стало хуже. Просто не слишком утомляйте его, хорошо?

Это означало, что она включилась в игру.

– Какая температура? – озабоченно спросил флейтист.

– Не очень высокая.

Мадам Мегрэ специально не называла цифру, поскольку она была скорее ниже тридцати семи, чем выше.

Она обожала готовить травяные настои, ставить влажные компрессы, варить бульоны и взбивать яйца с молоком. Она также любила тщательно задергивать шторы и ходить на цыпочках, иногда приоткрывая дверь, чтобы убедиться, что он спит.

Бедняга Минар, ставший нежеланным гостем! Мегрэ злился на себя. Флейтист ему нравился, и он был бы просто счастлив доставить ему удовольствие.

Музыкант приходил к девяти-десяти часам утра. Он не звонил в дверь, а осторожно скребся в нее на тот случай, если Мегрэ еще спит. Затем раздавался его шепот, и он входил в комнату, прижимаясь к двери, и робко приближался к кровати.

– Нет-нет, не вставайте! Я просто зашел узнать, как дела. Может быть, вы мне что-нибудь поручите? Я с радостью вам помогу!

Речь уже не шла о том, чтобы играть в детектива. Он был готов оказать любую услугу. Мадам Мегрэ он тоже предлагал свою помощь.

– Давайте я схожу за покупками? Я в этом хорошо разбираюсь, можете не волноваться.

В итоге он «на секундочку» усаживался на краешек стула у окна и оставался там на несколько часов. Если ему начинали задавать вопросы о жене, он бойко отвечал:

– Это не имеет значения.

Вечером он забегал уже во фраке, перед тем как отправиться на работу. Теперь он играл в бальном зале на бульваре Сен-Мишель, и не на контрабасе, а на корнет-а-пистоне[14], что, наверное, было не так-то просто, судя по розовому следу у него на губах.

Каждое утро Ле Брет присылал за новостями дежурного из комиссариата. Консьержка была очень разочарована: она знала, что ее жилец – государственный служащий, но он никогда не говорил ей, что работает в полиции.

– Комиссар просил передать, чтобы вы как следует лечились и ни о чем не беспокоились. Все в порядке.

Он лишь глубже зарывался в свою влажную постель, вдыхая умиротворяющий запах пота. Это был один из способов погрузиться в себя. Он еще не знал, что со временем это войдет у него в привычку и он часто будет так поступать в моменты уныния или затруднений.

Сбой происходил почти по команде. Мысли утрачивали ясность и начинали путаться, как в лихорадочном бреду. Он мягко проваливался в полудрему, и реальность приобретала новые формы, переплетаясь с детскими воспоминаниями; свет и тени в комнате тоже играли в этом свою роль, вплоть до цветов на обоях, запахов с кухни и приглушенных шагов мадам Мегрэ.

Он начинал все время с одного и того же момента, расставлял персонажей, словно шашки на доске: старого Бальтазара, Жандро, отца, Лиз и Ришара, замок д’Ансеваль, Луи, Жермен, маленькую служанку Мари.

Он передвигал их, менял местами. Затем наступал черед Ле Брета, который, покинув квартиру на бульваре Ришар-Ленуар, садился в свою коляску и бросал кучеру: «Набережная Орфевр».

Интересно, как он обращался к большому боссу, Ксавье Гишару, – на «ты»? С этой минуты Мегрэ начинал волноваться. Что говорил ему Ле Брет в просторном кабинете, в котором Мегрэ был всего пару раз и который был для него самым волнующим местом на свете?

«Мой секретарь, этот молодой человек, которого вы мне рекомендовали, занимается одним делом. У меня не было другого выхода, как поручить расследование ему. Боюсь, он наломает дров».

Мог он такое сказать? Вполне возможно. Ле Брет был прежде всего светским человеком. Он каждое утро занимался фехтованием в клубе Оша, посещал салоны, присутствовал на всех премьерах, и его светло-серый цилиндр виднелся на лучших местах ипподрома.

Но Ксавье Гишар?.. Он же дружил с отцом Мегрэ, они были людьми одного круга. Он жил не в престижном Монсо, а в небольшой квартире Латинского квартала, и обществу красивых дам предпочитал чтение книг.

Нет, он не был способен ни на подлость, ни на компромисс!

Однако он вызвал Бародэ. Какие указания тот получил?

И если все было именно так, то разве потому, что Мегрэ в чем-то ошибся? Да, он не закончил свое расследование. Он не знал, кто стрелял в графа. Не знал также, почему. Но он бы к этому пришел.

У него было чувство уверенности, что он проделал хорошую работу в короткий срок. Доказательством служило то, что его комиссар испугался.

Тогда почему?

Газеты уже не писали об этом деле. Его попросту замяли. Тело Боба, наверное, отвезли в морг на вскрытие.

Он снова видел себя во дворе улицы Шапталь, позади всех этих господ, которые не обращали на него внимания. Бародэ, не знавший Мегрэ в лицо, должно быть, принял его за кого-то из домашних. Прокурор, следственный судья и секретарь считали его человеком Бародэ.

Лишь Луи бросил на него насмешливый взгляд. Вероятно, от Жермен он знал о его роли в этом деле.

Он чувствовал себя униженным, подавленным. В какие-то моменты, закрыв глаза, покрывшись испариной, он разрабатывал в голове план идеального расследования.

«В следующий раз я сделаю так и вот так…»

На четвертое утро он неожиданно понял, что ему надоело болеть, и еще до прихода флейтиста поднялся, вымылся, не жалея воды, тщательно побрился и снял повязку с головы.

– Пойдешь на работу?

Ему не терпелось вдохнуть запах комиссариата, сесть за свой черный стол, увидеть жалких посетителей, сидящих на скамье возле белой стены.

– Что мне сказать Жюстену?

Теперь они называли его Жюстеном, как друга семьи, как дальнего родственника.

– Если он зайдет за мной в час, мы сможем вместе пообедать.

Он не надел на ночь свои наусники, и ему пришлось выпрямлять кончики усов горячими щипцами. Большую часть пути он прошел пешком, чтобы вдохнуть атмосферу бульваров, и его обиды постепенно таяли в воздухе весеннего утра.

«Зачем мне тратить время на этих людей?»

Жандро в своей крепости. Характер старика, передающийся по женской линии. Их истории с завещанием. Кто унаследует дело Бальтазаров…

Ведь он понимал, что дело здесь не только в деньгах. По достижении определенной стадии богатства на первое место выходят не деньги, а власть.

Речь шла о том, кому достанется контрольный пакет акций, кто будет возглавлять административный совет. Лиз? Ришар?

Должно быть, это прочно засело в их умах, раз девушка, забыв о своих юных годах, мечтает лишь о директорском кресле, как когда-то это делала ее мать.

Стать во главе дела, получить безграничную власть.

«Пусть сами выпутываются!»

Черт возьми! Именно это они и сделали. И покойника никто не оплакивал, кроме одной проститутки с авеню Ваграм.

Он вошел в здание комиссариата, пожал руку своим коллегам.

– А Бертран пошел к вам за новостями.

Он не стал сообщать о себе комиссару, молча сел на свое место, и лишь в половине одиннадцатого Ле Брет, приоткрыв обитую дверь, заметил его.

– Вы здесь, Мегрэ? Зайдите-ка ко мне.

Он пытался казаться непринужденным.

– Присаживайтесь. Быть может, вам не стоило так быстро выходить на работу? Я хотел предложить вам отпуск для восстановления после болезни. Как считаете, несколько дней за городом пойдут вам на пользу?

– Я прекрасно себя чувствую.

– Что ж, тем лучше! Кстати, как видите, эта история уладилась. Впрочем, поздравляю вас, вы были недалеки от истины. Как раз в тот день, когда я был у вас дома, Луи позвонил в полицию.

– По собственной воле?

– Уверяю вас, подробности мне неизвестны. К тому же это не так важно. Главное, что он признал себя виновным. Должно быть, до него дошли слухи о вашем расследовании, и он понял, что правда все равно выплывет наружу.

Мегрэ неподвижно смотрел на письменный стол, его лицо не выражало никаких эмоций. Чувствуя себя неловко, комиссар продолжил:

– Минуя нас, он обратился сразу в префектуру. Вы читали газеты?

– Да.

– Разумеется, правду немного подкорректировали. Это необходимость, которую вы со временем поймете. Бывают случаи, когда скандал ничего не даст, а голая правда принесет больше вреда, чем пользы. Послушайте меня. Мы оба знаем, что граф не проникал в дом как грабитель. Возможно, его там ждали. Лиз Жандро питала к нему слабость. Я имею в виду, в хорошем смысле этого слова. Не забывайте, что она родилась в замке д’Ансеваль, что между их семьями существовала связь. Боб был сумасбродом. Он опускался все ниже, делая это с каким-то исступлением. И она просто пыталась вытащить его оттуда. Это мнение моей жены, которая хорошо ее знает. Ладно, неважно. Был ли он пьян в ту ночь, как это обычно бывало? Повел ли он себя недостойным образом? Луи достаточно скуп на детали. Его внимание привлекли крики. Войдя в комнату, он увидел сцепившихся Боба и Ришара Жандро, и ему показалось, что в руке графа блеснул нож.

– Нож нашли? – мягко поинтересовался Мегрэ, не сводя взгляда с письменного стола.

Казалось, он разглядывает маленькое пятнышко на его блестящей поверхности.

– Не знаю. Расследование вел Бародэ. Револьвер действительно лежал на ночном столике, и Луи, опасаясь за жизнь своего хозяина, выстрелил. А теперь скажите мне, мой юный друг, кому бы пошел на пользу этот скандал? Публика не приняла бы правды. Мы живем в эпоху, когда определенные общественные классы находятся под прицелом. На карту была поставлена честь мадемуазель Жандро, поскольку пострадала бы именно ее честь. Как бы то ни было, это типичный случай самообороны.

– Вы уверены, что стрелял дворецкий?

– У нас есть его признательные показания. Подумайте сами, Мегрэ. Только представьте, какой резонанс эта история могла вызвать в определенных изданиях и чем все это закончилось бы для девушки, которую можно обвинить лишь в неосмотрительности.

– Понятно.

– Мадемуазель Жандро уехала в Швейцарию подлечить нервы. Вероятно, она будет отдыхать несколько месяцев. Луи оставили на свободе; по всей видимости, дело прекратят за отсутствием состава преступления. Он виноват только в том, что запаниковал и зарыл тело в саду, вместо того чтобы немедленно во всем признаться.

– Он один его закапывал?

– Поставьте себя на место Ришара Жандро. Я вижу, что вы пока не понимаете всей серьезности ситуации, но рано или поздно вы к этому придете. Бывают случаи, когда мы не имеем права…

И пока он подыскивал нужные слова, Мегрэ поднял голову и произнес безразличным, лишенным эмоций голосом:

– Поступать по совести?..

И тогда внезапно Ле Брет стал сухим и высокомерным, каким прежде никогда не был.

– Мне не в чем себя упрекнуть, – отрезал он, – я выполняю свой долг не хуже других. Вы еще молоды, Мегрэ, очень молоды, и это единственная причина, по которой я не могу на вас обижаться.

В полдень в приемной комиссариата раздался телефонный звонок. Инспектор Бессон, поднявший трубку, крикнул:

– Это вас, Мегрэ. Один и тот же тип, звонит уже третий день, в одно и то же время.

Мегрэ взял трубку.

– Алло! Жюль?

Он узнал голос Дэдэ.

– Ну как, вам уже лучше? Вышли на работу? Скажите, у вас еще нет планов на обед?

– А что такое?

– Так, есть кое-какие мыслишки. С того самого дня хочу отвезти вас пообедать за город. Не бойтесь. Заеду за вами на авто. Возле комиссариата останавливаться не буду, поскольку не люблю такие места. Подожду вас на углу улицы Фонтен. Идет?

Бедняге флейтисту снова не повезло.

– Передайте ему, что мне пришлось уйти по важному делу, я встречусь с ним вечером или завтра.

Четверть часа спустя он уже садился в серый «Дион-Бутон». Дэдэ был один.

– Какие у вас предпочтения? Вы любите жареных пескарей? Но сначала заскочим в бар у Ворот Майо, пропустим по рюмочке.

Они и в самом деле зашли в бар, и Дэдэ, не спрашивая Мегрэ, заказал два неразбавленных абсента и принялся капать водой на кусочек сахара, который медленно таял в перфорированной ложечке.

Он выглядел веселым, но глаза оставались серьезными. На нем был его клетчатый костюм, зеленовато-желтые ботинки и галстук ярко-красного цвета.

– Ну что, еще по одной? Нет? Ну, как хотите. Сегодня у меня нет причин спаивать вас.

Сначала они ехали по дороге, затем по берегу Сены, мимо рыбаков, закидывающих удочки со своих лодок, и наконец остановились возле небольшого ресторанчика у самой воды, с садом, где виднелось много беседок, обвитых зеленью.

– Небольшой вкусный обед, Густав. Для начала – хорошо зажаренных пескарей.

И, обращаясь к Мегрэ, пояснил:

– Сейчас он забросит сеть и выудит для нас свежую рыбку.

Затем снова повернулся к хозяину:

– А чем еще порадуешь?

– Как вам петух в розовом божоле?

– Ладно, пусть будет петух.

Дэдэ был здесь как дома: сам сходил в кухню, сам спустился в погреб и вернулся оттуда с бутылкой белого луарского вина.

– Это лучше, чем все аперитивы в мире. А теперь, пока жарится рыба, можете набить свою трубку. Самое время поболтать.

Он счел нужным пояснить:

– Я решил с вами встретиться только потому, что, как я уже говорил, вы мне симпатичны. Вы еще не успели прогнить, как большинство парней из вашей конторы.

Он тоже хотел немного «подкорректировать» правду, Мегрэ это понял. Люди типа Дэдэ отличаются чрезмерной болтливостью, и часто именно это их губит. Они настолько гордятся собой, что постоянно испытывают потребность рассказывать о своих подвигах.

– Где Люсиль? – спросил Мегрэ, ожидавший увидеть ее на обеде.

– Можете мне не верить, но ей действительно очень плохо. Видите ли, она была по уши влюблена в Боба. Жизнь бы свою за него отдала. Для нее это стало настоящим ударом. Сначала она не хотела покидать улицу Брей, потому что там якобы сохранился образ Боба. Вчера я уговорил ее поехать за город. Сам отвез ее, скоро поеду к ней. Ну, хватит об этом! Хотя, может, еще вернемся к этой теме.

Он закурил сигарету, медленно выпуская дым из носа. Вино искрилось в бокалах, листва вокруг беседки дрожала на ветру, было видно, как хозяин, стоя в своей лодке, всматривается в воду, прежде чем забросить сеть.

– Полагаю, вы ознакомились с моим досье и убедились, что я никогда не связываюсь с мокрыми делами. Всякая мелкая работенка – да. Я дважды сидел по полгода и поклялся, что больше этого не будет.

Он пил, чтобы чувствовать себя непринужденнее.

– Вы читали газеты?

И увидев, что Мегрэ молча кивнул, продолжил:

– Вот ведь какие ловкачи! Видели бы вы Люсиль! Она стала белой как мел. Хотела уже помчаться к ним, чтобы вывести на чистую воду. Я ее успокаивал. Повторял: «Что это изменит?» Согласитесь, они втоптали его в грязь. И если бы мне попался этот кривоносый Ришар в каком-нибудь темном углу, где нет полицейских, уж поверьте, мало бы ему не показалось. Он выложил пятьдесят штук и успокоился. Ну что ж! Только между нами, забыв на время о вашей профессии, хочу сказать, что он так дешево не отделается. Рано или поздно мы с ним встретимся. Мерзавцы бывают разными. Таких, как этот, я на дух не выношу. А вы?

– Мне не дали закончить расследование, – тихо произнес Мегрэ.

– Знаю. Не зря же меня загребли.

– Вам велели молчать?

– Да, сказали, чтобы я сидел смирно, а они в долгу не останутся.

Это означало, что они закроют глаза на все грешки Дэдэ, забудут о покушении на убийство и не станут допытываться, откуда взялись в его бумажнике сорок девять тысяч франков.

– Фокус с дворецким меня просто добил. Вы в это верите?

– Нет.

– Отлично! Иначе вы упали бы в моих глазах. Раз уж понадобилось, чтобы кто-то стрелял, пусть это будет слуга. А кто, по-вашему, это сделал? Здесь-то мы можем поговорить по душам? Только учтите, если попытаетесь где-то использовать мои слова, я от всего откажусь. Лично я считаю, что это девица.

– Я тоже так думаю…

– В отличие от вас, у меня на это имеются веские основания. Добавлю, что если она и грохнула Боба, то только по ошибке. Целилась-то наверняка в братца. Потому что они ненавидят друг друга так, как можно ненавидеть только в таких семейках. Жаль, что вы не были знакомы с Бобом. Это был самый классный парень на земле. Как же он их всех доставал! Но без злобы, уверяю вас. Он был начисто лишен злобы. Но то, что он чувствовал, было гораздо сильнее. Он настолько их презирал, что они вызывали у него только смех. Когда за ним начала увиваться эта девчонка…

– Как давно?

– С осени. Не знаю, кто ее навел. Ей стало известно, что Боб после окончания скачек, около половины шестого, появляется в баре на авеню Ваграм.

– И она туда отправилась.

– Представляете? И без вуалетки. Рассказала ему, кто она такая, что живет в замке д’Ансеваль, что он ей интересен, что будет рада принять его у себя.

– Он клюнул?

– Еще как, все у них случилось. Он даже водил ее в известный вам отель на улице Брей. Чтобы посмотреть, как далеко она зайдет, понимаете? Он был красивым парнем. Но она-то не из тех, кто пойдет в такой отель только ради удовольствия. И темперамент при этом – железобетонный. Он не скрывался от Люсиль. Если бы она ревновала его ко всем тем, кто побывал в его объятиях! А вот и наша рыбка. Пальчики оближете.

Он мог принимать пищу и разговаривать одновременно, не сбиваясь ни в том, ни в другом, при этом поглаживая вторую бутылку, которую поставили перед ними.

– Даже не пытайтесь понять. Сам Боб – который, не в обиду будет сказано, был хитрее нас обоих, – и тот не сразу догадался, в чем тут дело. Больше всего его удивляло ее желание выйти за него замуж. Она предложила ему сделку: работать ему не придется, она будет обеспечивать его определенной суммой в месяц на мелкие расходы и все такое. Он пропустил это мимо ушей. Думал, что ей страсть как хочется называться графиней д’Ансеваль. Есть такие люди. Сначала покупают замок, потом подавай им знатное имя и продавай предков. Так мне Боб объяснил.

Он взглянул Мегрэ прямо в глаза и отрезал, довольный тем, что удивил его:

– Так вот! Дело было не в этом.

Он хрустел жареными пескарями, время от времени бросая взгляд на Сену, по которой медленно проплывали баржи, начинавшие гудеть за несколько сотен метров до шлюза.

– Не напрягайтесь. Все равно не догадаетесь. Боб, когда узнал об этом, потерял дар речи. А ведь он знал наизусть всю историю семейства. Знаете, кто придумал эту идею с браком? Старик!

Он торжествовал.

– Согласитесь, ради этого стоило приехать на обед в Буживаль. Вы ведь слышали рассказы о старом сухаре, который хотел оставить свой дом и картины для музея? Если хотите посмеяться, слушайте продолжение. Только всего-то я не знаю. И Боб тоже не знал. Похоже, старик, начинавший как деревенский торговец, мечтал, чтобы его внуки принадлежали к знатному роду. Хотите мое мнение? Для него это было нечто вроде реванша. Потому что ему казалось, что Ансевали не очень хорошо с ним обошлись. Они продали ему замок с фермами и тихо удалились. Ни разу не пригласив его ни на ужин, ни даже на обед. И тогда он добавил в свое завещание условия, которые поставили на уши все семейство. Его дочь еще была жива, когда он помер, но эти люди с их миллионами смотрят далеко. После смерти дочери акции делились на две части: пятьдесят один процент девице и сорок девять – Кривому Носу. Судя по всему, это очень важно, девица получала, как они говорят, большинство голосов. Я в этом слабо разбираюсь. Поехали дальше. Все это должно было произойти, когда ей стукнет двадцать один год.

– В следующем месяце, – сказал Мегрэ.

– Положу себе еще пескарей. Тем хуже, если не останется места для петуха в вине. О чем это я? А! Было одно небольшое уточнение. Если девица выйдет замуж за Ансеваля, тогда она получит все акции и должна будет просто выплачивать братцу сумму, эквивалентную его доле. Это означает, что он больше никогда не будет иметь никакого отношения к кофе «Бальтазар», замку и всему остальному. Бальтазары и Жандро превратятся в Ансевалей и станут древним знатным родом. Боб хорошо разбирался во всех этих штуковинах, и вы не представляете, как его это забавляло.

– Он согласился?

– За кого вы его принимаете?

– Откуда он обо всем узнал?

– От братца. И сейчас вы увидите, как глупо человек может сгинуть. Кривоносый Жандро – не дурак. Он не хочет, как его отец, проводить свое время в клубах и бегать за продавщицами с улицы Мира. Он тоже хочет быть хозяином.

– Я начинаю понимать.

– Нет, вряд ли. Потому что даже Боб не сразу понял. Кривоносый попросил его прийти к нему в контору. Судя по рассказу Боба, она похожа на ризницу, с резным деревом на стенах, готической мебелью и портретом старика во всю стену, который словно насмехается над вами.

По сути, из всего семейства мне симпатичен только этот старикан. Боб говорит, что такой хитрой канальи в жизни не встречал. Это притом, что тот давно умер. Да что уж об этом…

Так вот, братец ему выкладывает всю подноготную. И спрашивает Боба, намерен ли он жениться на его сестре. Боб отвечает, что даже и не собирался. А тот ему отвечает, что, мол, зря, все могло бы неплохо сложиться.

А почему, как вы думаете? Да потому, что Ришар Жандро отвалит кучу денег мужу своей сестры. Столько, сколько ему понадобится. При единственном условии: тот будет таскать повсюду его сестрицу, развлекать ее – словом, делать все, чтобы она перестала интересоваться делами.

Теперь понимаете?

На что Боб отвечает, что не горит желанием этим заниматься. Тогда кривоносый поганец заявляет, что тем хуже для него и что это может ему выйти боком.

Как подумаю, что вы меня чуть за решетку не упрятали из-за полсотни штук этого мерзавца! Но я на вас не в обиде. Вы же не знали.

Теперь их окружал дивный запах петуха в винном соусе, и Дэдэ, забыв о своем обещании, с аппетитом поглощал ароматное мясо.

– Попробуйте это божоле, и вы согласитесь, что было бы глупо лишать себя такой вкусноты и садиться на тюремную диету.

Знаете, чем эта мерзкая рожа собиралась его прищучить? Я говорил, что Боб был классным парнем, но отнюдь не святым. Ему приходилось, как и всем нам, бывать на мели. С детства он был знаком с разными зажиточными людьми. И иногда ради смеха подделывал их подписи на векселях и прочих банковских бумагах.

Ничего плохого в этом не было. Доказательство – люди даже не писали жалоб, и все улаживалось.

Ну так вот, старина Жюль, мерзкая рожа, выкупил, уж не знаю как, всю коллекцию этих бумажек.

«Если вы не женитесь на моей сестре, можете распрощаться со своей свободой. Если женитесь и не будете выполнять моих указаний, также окажетесь в тюрьме».

Вот какой хищник! Даже больше, чем старик!

Клянусь вам, Боб не раз пожалел, что связался с девчонкой и влип в эту историю.

Что до сестрицы, то она очень спешила. Ей нужна была свадьба прямо сейчас, до того, как стукнет двадцать один год. Она забрасывала его записками, телеграммами. Назначала ему свидание за свиданием.

Он то ходил на них, то не ходил. Чаще всего не ходил, и тогда она мчалась к нему на улицу Брей и ждала на углу авеню, не беспокоясь о том, за кого ее принимают. Люсиль хорошо ее знала.

– Когда вы отвезли Боба на улицу Шапталь в ночь с пятнадцатого…

– …он решил покончить с этим, сказав, что он не продастся ни ей, ни братцу.

– Он просил его подождать?

– Не то чтобы просил, но думал, что это не займет много времени. Вам крылышко или ножку? Возьмите еще грибов. Густав сам их собирает на пригорке и солит в банках.

Мегрэ чувствовал себя как нельзя лучше, и божоле после сухого белого вина, возможно, было тому причиной.

– Вы, наверное, гадаете, зачем я вам все это рассказываю?

– Нет.

– Знаете?

– Да.

По крайней мере он это чувствовал. У Дэдэ было слишком тяжело на душе, и он не мог молчать. Здесь он ничем не рисковал. К тому же он вновь получил свободу в обмен на молчание.

Но вот это как раз его и угнетало. Этот обед был способом облегчить свою совесть. А также, показав подлость других, самому выглядеть чище.

Обед в Буживале надолго запомнился Мегрэ, и воспоминание о нем позволило ему в будущем избежать некоторых скоропалительных решений.

– Не знаю, что там случилось, наверху.

Мегрэ тоже не знал, но теперь восстановить ход событий не составляло особого труда. Оставалось только выяснить, должен ли был Ришар Жандро в тот вечер находиться дома. Возможно, в это время он обычно бывал в своем клубе или где-нибудь еще.

Или же – что было бы вполне в его характере – Боб сам позвал его наверх? Почему бы и нет?

Просто для того, чтобы сказать и сестре, и брату сразу все, что он думает об их махинациях.

«Во-первых, я не собираюсь жениться».

Мегрэ, никогда не видевший Боба, уже начал представлять себе его характер и даже внешность.

«У меня нет ни малейшего желания продавать имя, которое я даже не утруждаюсь носить».

Ведь если в окрестностях площади Терн и на ипподроме некоторые называли его графом, большинство его знакомых было уверено, что это прозвище, и не знали его настоящего имени.

Может быть, Лиз Жандро устроила истерику и заговорила о своей чести? А ее брат разозлился?

«А вы лучше заткнитесь! Не то быстро расскажу вашей сестричке, что вы задумали на ее счет».

Успел ли он это сделать? Или Ришар Жандро сразу набросился на него?

Сотни тысяч людей, покупающих кофе «Бальтазар» и наклеивающих, подобно мадам Мегрэ, в альбомы этикетки со всеми видами цветов, даже не догадывались, что их утренний кофе был ставкой в битве, разыгравшейся в комнате на улице Шапталь.

В безнравственной битве, отголоски которой дворецкий, возможно, подслушивал под дверью.

Должно быть, мужчины сцепились в драке, повалились на пол.

Был ли вооружен Ришар Жандро? Он определенно принадлежал к тому типу людей, которые любят наносить удары исподтишка.

– Я считаю, его убила эта дрянь. Не со злости, конечно. Она действительно перепугалась. Не зря же она сначала бросилась к окну, открыла его и позвала на помощь, о чем тут же пожалела. А может, окно уже было открыто? Не помню, я туда не смотрел.

Знаете, я даже думаю, что она в конце концов по-настоящему влюбилась в Боба. Такие вещи обычно заметны. Начала она все это ради выгоды, а потом увлеклась. Не в чувственном плане. Я вам уже говорил, что она как бревно. Но он настолько отличался от всех этих замороженных молодцев из ее круга…

Думаю, когда она увидела, что Боб терпит поражение, а братец пытается нанести ему подлый удар, она потеряла голову и выстрелила. Но, к сожалению, не прицелилась, поскольку не умеет. И попала Бобу прямо в сердце. Может, закажем еще бутылочку? Очень даже неплохое вино. Вот такие дела, дружище Жюль!

Когда я увидел, как какой-то тип ломится в дверь особняка, то решил свалить. Потом вернулся, но никого не было видно. Я предпочел убраться подобру-поздорову.

Мы с Люсиль раздумывали, что делать дальше. Все надеялись, что Боб вернется или хотя бы окажется в больнице.

В итоге я отправился к Жандро в контору. Там я и увидел портрет старика.

Разве было бы лучше, если бы это никому не принесло пользы?

Он так быстро выложил пятьдесят штук! Я тут же пожалел, что не попросил вдвое больше.

Вот ведь семейка!

Вы появились как раз в тот момент, когда мы собирались сваливать. Согласитесь, было глупо позволить себя поймать.

Ваше здоровье, старина!

Они все сделали по-своему. Я уже начинаю к этому привыкать. Но у меня сердце переворачивается, когда я вижу на улице один из их фургонов с лошадьми в богатой упряжи и расфуфыренным кучером.

Хозяин, принеси кофе. Только не «Бальтазар».

Однако пришлось пить именно его, так как другого в ресторане не оказалось.

– Как все это неприятно! – проворчал он сквозь зубы. – К счастью, мы будем жить за городом.

– С Люсиль?

– Она не возражает. У нас пятьдесят тысяч франков, ну, или около того. Я всегда мечтал о небольшом бистро на берегу реки, что-нибудь в этом стиле, где клиентами будут только знакомые. Такое место сложно найти, потому что оно должно находиться не очень далеко от ипподрома. Завтра проедусь по окрестностям Мезон-Лаффит. Туда я как раз отвез Люсиль.

Немного пристыженный, он поспешно добавил:

– Только не подумайте, что мы собираемся стать добропорядочной парой!

Это продлилось неделю. Каждое утро звонок вызывал Мегрэ в кабинет комиссара, которому он представлял ежедневные рапорты. Каждое утро Ле Брет открывал рот, словно собираясь что-то сказать, но в итоге просто отворачивался.

Они общались только на служебные темы. Мегрэ казался более степенным, чем раньше, более тяжеловесным, хотя к тому времени еще не располнел. Он не утруждал себя улыбкой и прекрасно осознавал, что был для Ле Брета живым упреком.

– Скажите-ка мне, голубчик…

Это было в начале мая.

– Когда вы сдаете свой экзамен?

Тот самый курс, который он изучал злополучной ночью, когда флейтист ворвался в его кабинет и в его жизнь.

– На следующей неделе.

– Думаете, сдадите успешно?

– Думаю, да.

Его голос по-прежнему звучал холодно, почти сухо.

– Гишар сказал мне, что вы мечтали попасть на набережную Орфевр.

– Мечтал.

– А что же теперь?

– Не знаю.

– Я считаю, что там вы будете на своем месте, и хотя вы мне нужны здесь, я намерен предпринять некоторые действия в этом направлении.

Мегрэ, у которого к горлу подступил комок, не говорил ни слова. Он был сердит. В глубине души он до сих пор не мог простить их всех: своего комиссара, семейство Жандро, сотрудников сыскной полиции и, возможно, даже Гишара, которого боготворил, как когда-то своего отца.

Однако, если Гишар…

Он смутно сознавал, что правы, к сожалению, были они. Скандал ничего бы не дал. В любом случае Лиз Жандро оправдали бы.

В чем же тогда дело?

Получается, он сердился на жизнь, и его ошибка состояла в том, что он ее не понимал?

Как бы то ни было, он не собирался продаваться. И в долгу у комиссара Ле Брета быть не хотел.

– Я подожду своей очереди, – выдавил он из себя.

На следующий же день его вызвали на набережную Орфевр.

– Все еще сердитесь, дружок? – спросил его главный, положив руку ему на плечо.

Мегрэ не смог сдержаться и, как мальчишка, запальчиво выпалил:

– Это Лиз Жандро убила Боба!

– Возможно.

– Вы об этом знали?

– Догадывался. Если бы это сделал ее брат, Луи бы собой не пожертвовал.

Окна, выходившие на Сену, были раскрыты. Буксиры, тащившие за собой вереницу барж, включали сирену и опускали трубу, перед тем как пройти под мостом. Трамваи, автобусы, фиакры и такси беспрерывно сновали по мосту Сен-Мишель, а тротуары выглядели наряднее благодаря светлым женским платьям.

– Присаживайтесь, мой дорогой.

Урок, преподанный ему в тот день отеческим тоном, не фигурировал ни в одном из учебников о научных методах расследования преступлений.

– Понимаете? Причинять как можно меньше вреда. К чему бы привел скандал?

– К правде.

– Какой правде?

И большой босс подвел итог:

– Можете закурить свою трубку. В понедельник вы приступаете к работе в качестве инспектора в бригаде комиссара Бародэ.

Мегрэ еще не знал, что в один прекрасный день, двадцать два года спустя, ему вновь доведется встретиться с Лиз, у которой к тому времени будет фамилия мужа, итальянского аристократа.

Он также не знал, что она примет его все в той же конторе предприятия Бальтазаров, которую он представлял себе лишь со слов Дэдэ, где он наконец лично увидит портрет старика, по-прежнему висящий на своем месте.

– Месье комиссар, – обратится она к Мегрэ. – Думаю, излишне напоминать вам о необходимости соблюдать секретность…

Сыскная полиция к тому времени будет переименована в криминальную полицию.

И речь пойдет о том, что на канцелярском языке называют: «Расследование в интересах семьи».

– Моя дочь, к сожалению, унаследовала характер своего отца…

Сама она будет спокойной и холодной, как старик Бальтазар, во весь рост красующийся на портрете за ее креслом.

– Она позволила себе увлечься одним безнравственным субъектом, который увез ее в Англию, где добился разрешения на брак. Необходимо любой ценой…

Нет, он тогда не знал, что придется еще раз держать в своих руках честь семьи Бальтазаров.

Ему было двадцать шесть лет. Он хотел немедленно сообщить новость своей жене:

– Меня взяли в «бригаду шефа».

Но это пришлось отложить на потом. На улице его ждал Жюстен Минар.

– Плохие новости?

– Хорошие. Меня повысили.

Флейтист выглядел более взволнованным, чем он сам.

– Вы уходите из комиссариата?

– С завтрашнего дня.

– Это надо отметить!

Они отправились в ресторан «Дофин», в двух шагах от набережной. Инспекторам, сидевшим за кружкой пива, были незнакомы эти мужчины, которые с сияющими лицами пили шипучее вино.

Пройдет несколько дней, и они познакомятся с одним из них. Мегрэ будет с ними на равных. Он станет приходить сюда, как к себе домой, официант будет называть его по имени и хорошо изучит его вкусы.

Домой он вернулся только вечером и сильно навеселе. Они с флейтистом раз десять провожали друг друга от одного угла улицы до другого.

– Твоя жена… – настаивал Мегрэ.

– Это не имеет значения.

– Ты разве не должен быть на своем балу?

– На каком балу?

Он шумно поднялся по лестнице. Когда открылась дверь, он важно сообщил:

– Можешь поприветствовать нового инспектора «бригады шефа».

– А где твоя шляпа?

Он провел рукой по волосам и убедился, что где-то оставил шляпу.

– Вот они, женщины! И запомни, запомни обязательно, потому что это очень важно! Очень важно, слышишь?.. Комиссар тут ни при чем. За мной уже давно наблюдали, а я не знал… Знаешь, что он мне сказал? Большой босс… Он сказал мне… Я не могу тебе повторить всего, что он сказал, но он настоящий отец… Понимаешь, отец…

И тогда она принесла ему домашние туфли и приготовила крепкий кофе.

Тумакакори (Аризона), 30 сентября 1948 года

Петерс Латыш

Глава 1

На вид 32 года, рост 169 сантиметров…

«М. К. К. П. – Парижской криминальной полиции:

Xvzust Cracovie vimontra m ghks triv psot uv Pietr le Letton Breme vs tyz btolem».

Комиссар Мегрэ из оперативной бригады полиции поднял голову, и ему показалось, что гул чугунной печки, стоящей в центре его кабинета и соединенной с потолком большой черной трубой, стал тише. Он отодвинул телеграмму, грузно встал со стула, отрегулировал тягу и бросил три лопаты угля в топку.

Потом, стоя спиной к огню, он набил трубку табаком и попытался ослабить свой пристежной воротничок, который, хоть и был очень низким, все равно давил на шею.

Он бросил взгляд на свои часы: было уже четыре. Его пиджак висел на крючке за дверью.

Медленно подойдя к столу, он перечитал телеграмму и вполголоса перевел:

«Международная комиссия криминальной полиции – Парижской криминальной полиции:

Краковская полиция сообщает о проезде и отбытии в Бремен Петерса Латыша».

Международная комиссия криминальной полиции (М. К. К. П.), резиденция которой находилась в Вене, руководила борьбой с европейским бандитизмом, главным образом обеспечивая взаимосвязь между правоохранительными органами разных стран.

Мегрэ подвинул к себе вторую телеграмму, также составленную на «полкоде» – секретном международном языке, используемом в донесениях между всеми полицейскими центрами мира.

Он перевел прямо с листа:

«Полицейское управление Бремена – Парижской криминальной полиции:

Сообщаем, что Петерс Латыш движется в направлении Амстердама и Брюсселя».

В третьей телеграмме, отправленной из криминальной полиции Нидерландов, сообщалось:

«Петерс Латыш в 11 часов утра сел в «Северную звезду» до Парижа, купе G.263, вагон 5».

Последняя депеша на полкоде, прибывшая из Брюсселя, информировала:

«Подтверждаем проезд Петерса Латыша через Брюссель в 2 часа «Северной звездой» в купе, указанном амстердамской полицией».

На стене за письменным столом висела огромная карта. Мегрэ встал перед ней, грузный и широкий, засунув руки в карманы и держа трубку в углу рта.

Его взгляд скользнул от точки с надписью «Краков» к следующей точке, обозначающей порт Бремен, оттуда – к Амстердаму и Брюсселю.

Он снова взглянул на часы. Двадцать минут пятого. «Северная звезда» сейчас должна мчаться со скоростью сто десять километров в час между Сен-Кантеном и Компьенем.

На границе остановок не будет. Так что скорости поезд не сбавит.

В купе G.263 вагона 5 Петерс Латыш, вероятно, смотрел в окно на пробегающий мимо пейзаж.

Мегрэ подошел к стенному шкафу, открыл дверцу, за которой стоял рукомойник, вымыл руки, причесал свои жесткие темно-русые волосы с чуть заметной сединой на висках, затем кое-как поправил галстук, который ему никогда не удавалось завязать правильно.

На дворе стоял ноябрь. Смеркалось. За окном было видно Сену, площадь Сен-Мишель, плавучую прачечную – и все это в голубом сумраке, который создавали включавшиеся друг за другом газовые фонари.

Он открыл ящик стола, пробежал глазами депешу из Международного бюро криминальной идентификации, расположенного в Копенгагене:

«Парижской криминальной полиции.

Петерс Латыш 32 169 015112 0224 0255 02732 03116 03233 03243 03325 03415 03522 04115 04144 04147 05221… и т. д.»

На этот раз он решил перевести сообщение вслух и даже повторил несколько раз, как школьник, заучивающий урок:

– Приметы Петерса Латыша: на вид 32 года, рост 169 сантиметров, спинка носа прямая, основание горизонтальное, выступание большое, глубина переносицы средняя, ушная раковина малая, положение скошенное, мочка большая, противокозелок выступающий, завиток хорошо выражен, противозавиток прямой, прикус нормальный, лицо овальное, худощавое, брови редкие, светлые, выступание нижней губы, контур нижней губы выпуклый, шея длинная, ореол вокруг зрачка желтый, радужная оболочка зеленая, волосы светлые.

Это был словесный портрет Петерса Латыша, такой же красноречивый для комиссара, как фотография. Из него вырисовывались основные черты: невысокий мужчина, молодой, худой, светловолосый, со светлыми редкими бровями, зеленоватыми глазами, длинной шеей.

К тому же Мегрэ были известны малейшие детали строения его уха, что позволяло безошибочно узнать его в толпе, даже если Петерс Латыш вздумал бы загримироваться.

Он снял с крючка пиджак и натянул его на себя, затем облачился в тяжелое черное пальто и надел на голову котелок.

Мегрэ бросил последний взгляд на печку, которая гудела так, что, казалось, вот-вот взорвется.

В конце длинного коридора, на лестничной площадке, служащей приемной, он велел Жану:

– Не забывай поддерживать огонь!

На лестнице его чуть не сбил с ног ворвавшийся порыв ветра, и ему пришлось спрятаться в проеме, чтобы зажечь трубку.

Несмотря на огромную стеклянную крышу, платформы Северного вокзала продувались ветром насквозь. Несколько стекол были выбиты, и их осколки лежали прямо на рельсах. Электричество работало с перебоями. Люди кутались в пальто.

Около кассы висело не слишком обнадеживающее объявление: «Над Ла-Маншем буря».

Очень взволнованная женщина с покрасневшими глазами провожала сына в Фолькстон. До самой последней минуты она давала ему наставления. Чувствуя себя неловко и смущаясь, он дал обещание ни на секунду не выходить на палубу.

Мегрэ стоял возле платформы 11, где толпа ждала «Северную звезду». Здесь были представители всех крупных отелей, включая туристическое агентство Кука[15].

Мегрэ не шевелился. Остальные нервничали. Молодая женщина в теплом норковом манто, но тонких шелковых чулках ходила взад-вперед по перрону, стуча каблучками.

Комиссар стоял на месте, огромный, внушительный, и от его широких плеч падала большая тень. Его толкали со всех сторон, но он был тверд как скала и даже ни разу не покачнулся.

Вдали показался желтый свет поезда. Сразу же поднялся шум и гам, раздались крики носильщиков, пассажиры начали с трудом пробираться к выходу.

Мимо Мегрэ прошло человек двести, пока его взгляд не выхватил в толпе невысокого мужчину в зеленом дорожном пальто в крупную клетку, тип и покрой которого выдавал в пассажире жителя Северной Европы.

Мужчина шел не спеша. За ним следовали трое носильщиков. Представитель роскошного отеля на Елисейских Полях заискивающе расчищал ему путь.

«На вид 32 года, рост 169 сантиметров… спинка носа…»

Мегрэ по-прежнему не двигался с места. Он пригляделся к уху. Этого ему хватило.

Мужчина в зеленом прошел совсем рядом с ним. Один из носильщиков задел комиссара чемоданом.

В ту же секунду служащий поезда кинулся бежать, бросив на ходу несколько слов своему коллеге, стоявшему на краю платформы, возле заградительной цепи, позволяющей перекрывать проход.

Цепь тут же была натянута. Раздались возгласы протеста.

Мужчина в дорожном пальто был уже у выхода.

Комиссар пыхтел трубкой, делая мелкие торопливые затяжки. Он подошел к дежурному, натянувшему цепь.

– Полиция! Что случилось?

– Преступление. Только что обнаружили.

– В пятом вагоне?

– Кажется, да…

Вокзал жил своей привычной жизнью. Лишь платформа 11 выглядела необычно. На ней оставалось еще пятьдесят пассажиров. И им преградили проход. Они нервничали.

– Пропустите, – сказал Мегрэ.

– Но…

– Пропустите!

Он смотрел, как пустеет перрон. По громкой связи объявили отправление пригородного поезда. Кто-то побежал, боясь опоздать. Перед одним из вагонов «Северной звезды» в молчаливом ожидании стояла небольшая группа людей: трое мужчин в форменной одежде.

Начальник вокзала прибыл первым. Вид у него был важный, хотя и обеспокоенный. Затем по холлу, пробираясь сквозь толпу, провезли носилки, и люди с тревогой провожали их взглядом, особенно те, кто собирался уезжать.

Мегрэ шел вдоль поезда своей тяжелой поступью, не переставая курить. Первый вагон. Второй вагон… Он дошел до пятого.

Именно здесь возле входа толпились люди. Носилки остановились. Начальник вокзала слушал троих мужчин, говоривших одновременно.

– Полиция! Где он?

Все взглянули на него с видимым облегчением. Он с невозмутимым видом протиснулся в середину группы, и тут же все остальные превратились в его свиту.

– В туалете.

Мегрэ поднялся в вагон и справа увидел открытую дверь в туалет. На полу в необычной позе, почти сложенное вдвое, лежало скрюченное тело.

Начальник поезда, стоя на платформе, давал указания:

– Отгоните вагон на запасной путь. Подождите!.. На шестьдесят второй. И сообщите комиссару вокзальной полиции.

Вначале Мегрэ увидел лишь затылок лежавшего на полу мужчины. Потом он сдвинул его надетую набекрень кепку и посмотрел на левое ухо.

– Мочка большая, противокозелок выступающий… – проворчал он.

На линолеуме было несколько капель крови. Он огляделся вокруг. Служащие стояли на перроне и на подножке вагона. Начальник вокзала все еще говорил.

Тогда Мегрэ приподнял голову мужчины и еще сильнее сжал трубку зубами.

Если бы он не видел пассажира в зеленом пальто, направляющегося к машине в компании переводчика из «Маджестика», он еще мог бы усомниться.

Те же приметы: светлые усики «щеточкой» под острым носом, редкие светлые брови, серо-зеленые глаза.

Иными словами, Петерс Латыш собственной персоной!

Мегрэ не мог даже развернуться в этом тесном туалете, где из крана, который забыли закрыть, продолжала течь вода, а из негерметичного стыка вырывалась струя пара.

Ноги комиссара почти касались трупа. Он приподнял его торс и увидел, что в области груди ткань на рубашке и пиджаке прожжена – явно стреляли в упор.

Это выглядело как большое черное пятно с пурпурно-фиолетовыми вкраплениями крови.

Одна деталь привлекла внимание Мегрэ. Его взгляд случайно упал на ногу трупа. Она была неестественно изогнута, как и все тело, которое, похоже, старательно уминали, чтобы закрыть дверь.

Так вот, черный ботинок на ноге был очень простым, дешевым. Он явно уже не раз побывал в починке. Каблук был стерт с одной стороны, и в середине подошвы виднелась круглая дыра, появившаяся от изношенности.

Прибыл комиссар вокзальной полиции, в галунах, и с самоуверенным видом спросил с платформы:

– Что там опять?.. Преступление?.. Убийство?.. Ничего не трогайте до приезда прокурора!.. Внимание!.. Здесь я за все отвечаю!..

Мегрэ с превеликим трудом выбрался из туалета, где чуть не упал, зацепившись за ноги покойника. Быстрым профессиональным движением он ощупал его карманы и убедился, что они были абсолютно пустыми.

Он вышел из вагона с потухшей трубкой, в съехавшей набок шляпе, с пятном крови на манжете.

– Смотрите-ка, Мегрэ!.. Ну, что вы об этом думаете?

– Ничего! Приступайте.

– Это ведь самоубийство?

– Пожалуй… Вы звонили в прокуратуру?

– Как только меня уведомили.

По громкой связи продолжали передавать сообщения. Несколько человек, сообразив, что происходит нечто необычное, издали смотрели на пустой поезд и неподвижную группу людей возле подножки пятого вагона.

Мегрэ, не сказав больше ни слова, покинул вокзал и поймал такси.

– В «Маджестик»!

Ветер дул с удвоенной силой. По улицам проносились вихри, и прохожие, пытаясь удержаться на ногах, качались так, что напоминали пьяных. Где-то с крыши упала черепица прямо на тротуар. Автобусы шли друг за другом.

Елисейские Поля совсем опустели. Начинал накрапывать дождь. Швейцар «Маджестика» ринулся к такси с огромным красным зонтом.

– Полиция! К вам только что прибыл пассажир с «Северной звезды»?

Швейцар тут же закрыл свой зонт.

– Да, был такой.

– Зеленое пальто… Светлые усы…

– Так и есть, обратитесь в администрацию.

Прохожие бросились бежать, чтобы не попасть под ливень. Мегрэ уже успел войти в отель, когда с неба упали первые капли, тяжелые и ледяные.

За стойкой из красного дерева служащие и переводчики всем своим видом выражали безупречную элегантность и корректность.

– Полиция. Мужчина в зеленом пальто. Светлые усы…

– В семнадцатом. Его багаж как раз поднимают.

Глава 2

Друг миллиардеров

Присутствие Мегрэ в «Маджестике» таило в себе нечто враждебное. Он представлял собой чужеродный элемент, который совершенно не вписывался в местную композицию.

Не то чтобы он был похож на полицейских, часто изображаемых в карикатурах. Он не носил ни усов, ни ботинок на толстой подошве. Его одежда была хорошего покроя, из достаточно тонкой шерсти. Наконец, он каждое утро брился и ухаживал за своими руками.

Но сама его фигура выглядела плебейской. Он был массивным, с широкой костью. Его крепкие мышцы вырисовывались под пиджаком, а новые брюки быстро растягивались и теряли вид.

Но, самое главное, у него была своеобразная манера держаться, которая не нравилась даже многим его коллегам. Он возникал, словно глыба, и сразу же начинало казаться, что все будет разбиваться об эту глыбу, независимо от того, движется он или стоит на месте, слегка расставив ноги.

Его трубка по-прежнему торчала в зубах. Он не собирался вынимать ее только потому, что находился в «Маджестике».

Быть может, он умышленно придавал себе этот слегка вульгарный и самоуверенный вид?

Его большое черное пальто с бархатным воротником сразу бросалось в глаза в освещенном холле, где элегантные, окутанные ароматом духов дамы прохаживались взад-вперед среди визгливых смешков, перешептываний и приветствий вышколенных служащих отеля.

Мегрэ это совершенно не беспокоило. Он оставался за пределами всей этой суеты. Звуки джаза, доносившиеся до него снизу из танцевального зала, словно натыкались на звуконепроницаемый барьер.

Когда он начал подниматься по лестнице, лифтер окликнул его и предложил воспользоваться лифтом. Комиссар даже не оглянулся.

На втором этаже кто-то спросил его:

– Вы что-то ищете?

Мегрэ, казалось, этого не расслышал. Он смотрел на коридоры с красными ковровыми дорожками, которые уходили в бесконечность, вызывая головокружение, и продолжал подниматься.

На третьем этаже, засунув руки в карманы, он принялся разглядывать номера на бронзовых табличках дверей. Дверь семнадцатого номера была открыта. Лакеи в полосатых жилетах вносили чемоданы.

Мужчина, успевший снять пальто и казавшийся теперь совсем миниатюрным в своем костюме из пестрой шерстяной ткани, курил папиросу, отдавая распоряжения.

Семнадцатый номер представлял собой не просто комнату – это были настоящие апартаменты: гостиная, кабинет, спальня и ванная комната. Двери выходили на пересечение двух коридоров, где, словно скамейку на перекрестке, поставили широкий полукруглый диван.

Мегрэ уселся на него, оказавшись как раз напротив открытой двери, вытянул ноги и расстегнул пальто.

Петерс Латыш заметил его, но не выказал ни удивления, ни недовольства, продолжая раздавать указания. Когда прислуга закончила раскладывать чемоданы и дорожные сумки на специальные подставки, он сам подошел к двери, чтобы закрыть ее, предварительно бросив взгляд на комиссара.

Мегрэ успел выкурить три трубки и отослать обратно двух коридорных и одну горничную, подошедших узнать, кого он ждет.

Когда часы пробили восемь, Петерс Латыш вышел из своего номера в смокинге строгого покроя, сшитого, по всей видимости, одним из лучших английских портных, и выглядел при этом еще более изящно и опрятно, чем раньше. Он был без шляпы. Его светлые, коротко остриженные волосы начинали редеть, обнажая розовую кожу, а высокие залысины открывали плоский лоб.

Кисти его рук были длинными и бледными. На безымянном пальце левой руки красовался тяжелый платиновый перстень с печаткой, украшенный желтым бриллиантом.

Он снова курил русскую папиросу. Пройдя совсем рядом с Мегрэ, он замедлил шаг, взглянул на него, словно собираясь заговорить, затем с важным видом направился к лифту.

Десять минут спустя он уже был в ресторане и садился за столик мистера и миссис Мортимер-Левингстон, находящийся в центре внимания.

Миссис Левингстон сегодня надела ожерелье из жемчуга, которое стоило не меньше миллиона.

Накануне ее муж оказал финансовую помощь одной из крупнейших французских автомобилестроительных компаний, при этом, разумеется, оставив себе контрольный пакет акций.

Все трое вели оживленную беседу. Петерс Латыш говорил без умолку, негромким голосом, слегка подавшись вперед. Он чувствовал себя абсолютно комфортно и выглядел вполне естественно, не обращая внимания на темный силуэт Мегрэ, виднеющийся в холле за стеклянными дверьми.

В администрации отеля комиссар затребовал список клиентов. В графе, где расписался Латыш, он без удивления прочел: Освальд Оппенгейм, прибыл из Бремена, судовладелец.

Наверняка у него было несколько паспортов, оформленных по всем правилам, а также полный пакет документов как на это имя, так и на множество других.

Также не вызывало сомнения, что он уже встречался ранее с Мортимер-Левингстонами в Берлине, Варшаве, Лондоне или Нью-Йорке.

Возможно, он и в Париж приехал лишь затем, чтобы встретиться с ними и провернуть одну из своих грандиозных афер, на которые был большой мастер.

В его личной карточке, лежащей в кармане Мегрэ, было написано:

«Чрезвычайно хитрый и опасный индивидуум неустановленной национальности, но точно североевропейского происхождения. Предполагается, что он латыш или эстонец; бегло говорит на русском, французском, английском и немецком языках.

Очень образован, считается главарем мощной международной банды, специализирующейся главным образом на мошенничествах.

Эта банда орудовала и в Париже, и в Амстердаме (дело Ван Хёвела), и в Берне (дело Объединения судовладельцев), и в Варшаве (дело Липманна), и во многих других европейских городах, где их действия не были столь однозначно идентифицированы.

Сообщники Петерса Латыша, скорее всего, принадлежат к англосаксонской расе. Один из тех, кто был чаще всего замечен в его обществе и кого опознали, когда он предъявил фальшивый чек в Федеральном банке Берна, был убит при задержании. Он выдавал себя за некоего майора Ховарда из Американского легиона[16], но удалось установить, что это бывший бутлегер[17] из Нью-Йорка, известный в Соединенных Штатах под прозвищем Большой Фред.

Петерс Латыш задерживался дважды. Первый раз – в Висбадене, за мошенничество в крупном размере, в результате которого торговец из Мюнхена лишился полумиллиона франков; второй раз – в Мадриде, за аналогичную аферу, жертвой которой стало высокопоставленное лицо испанского двора.

Оба раза его тактика была одинаковой. Он добивался свидания со своей жертвой, которую, несомненно, убеждал, что похищенные средства находятся в надежном месте и в случае его ареста этих денег никто не найдет.

В обоих случаях жалобы отзывались, и, судя по всему, их податели получали компенсацию.

Впоследствии Петерс ни разу не попадался с поличным.

Возможна связь с бандой Мароннетти (изготовление фальшивых денег, подделка документов) и с бандой из Кельна (так называемая «банда сверлильщиков»)».

В европейских управлениях полиции ходил слух: Петерс Латыш, главарь и банкир одной или нескольких банд, владел несколькими миллионами, размещенными в банках под разными именами, и даже инвестировал их в промышленные предприятия.

Тонкая улыбка играла на его лице, пока он слушал миссис Мортимер-Левингстон, и его изящная бледная рука обрывала ягоды с роскошной кисти винограда.

– Прошу прощения, месье! Не могли бы вы уделить мне минутку?

С этими словами Мегрэ обратился к Мортимер-Левингстону в холле «Маджестика», после того как Петерс Латыш и американка поднялись в свои номера.

Мортимер совсем не походил на спортивных янки. Он, скорее, относился к латинскому типажу.

Он был высоким и худым. Черные волосы на его маленькой голове разделял прямой пробор.

Он всегда выглядел уставшим. Его опухшие синеватые веки нависали над глазами. И это было неудивительно при его изнуряющем образе жизни: он всегда находил время показаться в Довиле, в Майами, в Лидо, в Париже, в Каннах, в Берлине, побывать на своей яхте, обсудить какую-нибудь сделку в одной из европейских столиц и выступить арбитром на самых крупных боксерских поединках Нью-Йорка или Калифорнии.

Он смерил Мегрэ высокомерным взглядом и бросил, почти не разжимая губ:

– С кем имею честь?..

– Комиссар Мегрэ, Первая оперативная бригада.

Мортимер чуть заметно нахмурился и слегка наклонился к комиссару, словно давая понять, что собирается уделить ему не больше секунды.

– Вам известно, что вы только что обедали с Петерсом Латышом?

– Это все, что вы хотели мне сказать?

Мегрэ оставался невозмутимым. Именно эти слова он ожидал услышать.

Он снова засунул трубку в рот – поскольку соизволил ее вытащить, чтобы заговорить с миллиардером, – и буркнул:

– Всё!

Он выглядел довольным собой. Левингстон с ледяным видом прошествовал дальше и вошел в лифт.

Было чуть больше половины десятого. Симфонический оркестр, сопровождавший ужин, уступил место джазу. С улицы начали приходить люди.

Мегрэ еще не обедал. Он остался стоять посреди холла, ничем не выражая нетерпения. Управляющий не переставал издали бросать на него беспокойные и хмурые взгляды. Самые мелкие служащие отеля, проходя мимо него, принимали неприветливый вид и даже старались словно ненароком его толкнуть.

«Маджестик» не мог примириться с его присутствием. Мегрэ по-прежнему являл собой большое неподвижное черное пятно среди позолоты, ярких люстр, вереницы вечерних платьев, меховых манто, надушенных и сверкающих силуэтов.

Миссис Мортимер вышла из лифта первой. Она сменила платье, а обнаженные плечи прикрыла парчовой накидкой, подбитой мехом горностая.

Похоже, она удивилась, не увидев никого внизу, и принялась прохаживаться по холлу, стуча своими высокими золочеными каблучками.

Внезапно она остановилась возле стойки из красного дерева, за которой находились служащие и переводчики, и что-то сказала им. Один из них нажал на красную кнопку, снял телефонную трубку.

С удивленным видом он позвал посыльного, который тут же устремился к лифту.

Миссис Левингстон была не на шутку взволнована. За стеклянной дверью виднелись плавные линии лимузина американской модели, припаркованного возле тротуара.

Вернулся посыльный и что-то сказал служащему. Тот, в свою очередь, обратился к миссис Мортимер. Та возразила. Должно быть, она произнесла:

– Это невозможно!

Тогда Мегрэ поднялся по лестнице, остановился возле семнадцатого номера и постучал в дверь. Как он и ожидал после того, что увидел внизу, ему никто не ответил.

Он открыл дверь и увидел пустую гостиную. В спальне на кровати лежал небрежно брошенный смокинг Петерса Латыша. Один из чемоданов был открыт. Лакированные туфли валялись на ковре, разбросанные в разные стороны.

Пришел управляющий, проворчал:

– Вы уже здесь?

– Ну что? Исчез? И Левингстон тоже!.. Ведь так?

– Не нужно драматизировать. Их нет в номерах, ни одного, ни другого, но наверняка мы сможем найти их где-нибудь в отеле.

– Сколько здесь выходов?

– Три. Один – на Елисейские Поля, другой – на улицу Аркад, и, наконец, служебный – на улицу Понтьё…

– Там есть консьерж? Позовите его.

Управляющий снял трубку. Он был раздражен и набросился на телефониста, который не сразу его понял. Взгляд, которым он поглядывал на Мегрэ, был далек от дружелюбного.

– Что все это значит? – спросил он, пока они ждали прибытия консьержа со служебного входа, где он обычно сидел в маленькой застекленной комнатке.

– Ничего, или почти ничего, как вы любите говорить.

– Надеюсь, речь не идет о… о…

Слово «преступление», кошмар всех владельцев гостиниц в мире, от самых скромных держателей меблированных комнат до управляющих шикарными отелями, было слишком страшным для произнесения вслух.

– Мы это выясним.

В комнату вошла миссис Мортимер-Левингстон и спросила:

– Ну что?..

Управляющий согнулся в поклоне и что-то пробормотал. В конце коридора показался силуэт невысокого старичка с грязной бородой, в плохо скроенной одежде, которая не вписывалась в общий стиль «Маджестика».

Неудивительно, ведь его место было на задворках, иначе его бы тоже одели в красивую униформу и брили каждое утро.

– Кто-нибудь проходил мимо вас?

– Когда?

– Несколько минут назад.

– Да, видимо, кто-то из кухни… Я не обратил особого внимания… Мужчина в кепке…

– Невысокий, светловолосый? – вмешался Мегрэ.

– Да… Кажется… Я не смотрел… Он быстро прошел…

– Больше никого?

– Не знаю… Я выходил, чтобы купить газету на углу улицы…

Миссис Мортимер-Левингстон теряла терпение.

– Ну что?! Вот так вы ищете? – произнесла она, обращаясь к Мегрэ. – Мне только что сказали, что вы из полиции… Моего мужа, возможно, убили… Чего вы ждете?

Во взгляде, которым ее окинул комиссар, был весь Мегрэ. Спокойствие! Равнодушие! Словно он услышал жужжание мухи! Словно перед ним было нечто неодушевленное.

Американка не привыкла к таким взглядам. Она закусила губу, побагровела под слоем пудры и нетерпеливо топнула ногой.

Он продолжал на нее смотреть.

Тогда, доведенная до крайности или, возможно, просто не зная, что еще предпринять в такой ситуации, она устроила истерику.

Глава 3

Прядь волос

Было уже около полуночи, когда Мегрэ приехал на набережную Орфевр. Непогода совсем разбушевалась. Деревья на набережной склонялись под порывами ветра, а вокруг плавучей прачечной плескались волны.

Помещения криминальной полиции были почти пусты. Жан тем не менее восседал на своем месте, в приемной, возвышающейся над коридорами с вереницей пустых кабинетов.

В караульном помещении кто-то громко разговаривал. Из-под некоторых дверей пробивались полоски света: комиссары и инспекторы занимались следственной работой. Во дворе громко заводился двигатель одной из машин префектуры.

– Торранс вернулся? – спросил Мегрэ.

– Буквально перед вами.

– Что с моей печкой?

– Мне пришлось приоткрыть окно, так у вас было жарко. Даже стены стали влажными!

– Закажи мне пива и сэндвичей. Только чтобы хлеб был с корочкой, ладно?

Он толкнул одну из дверей, позвал:

– Торранс!

И бригадир Торранс проследовал за ним в его кабинет. Прежде чем покинуть Северный вокзал, Мегрэ позвонил ему и велел продолжать расследование в этом направлении.

Комиссару было сорок пять лет. Торрансу – всего тридцать. Но в нем уже присутствовало нечто внушительное, благодаря чему он напоминал слегка уменьшенную копию Мегрэ.

Они провели вместе уже не одно расследование и привыкли не произносить лишних слов.

Комиссар снял пальто, пиджак, ослабил галстук. Повернувшись спиной к огню, он некоторое время молча грелся, а затем спросил:

– Ну что?

– В прокуратуре срочное совещание. Криминалисты сделали снимки, но отпечатков пальцев обнаружить не удалось. Кроме отпечатков убитого, разумеется! Они не соответствуют ни одной дактилокарте[18].

– Насколько мне известно, полиция не располагает дактилокартой Латыша?

– Нет, имеется только его словесный портрет. Ни отпечатков, ни антропометрических данных.

– Значит, нет доказательств, что убитый – не Петерс Латыш.

– Но нет доказательств, что это он!

Мегрэ взял свою трубку и кисет, в котором ничего не осталось, кроме коричневой пыли. Машинальным жестом Торранс протянул ему начатую пачку простого табака.

Воцарилась тишина. Слышалось лишь потрескивание разгорающегося табака в трубке. Затем за дверью раздались шаги и позвякивание стаканов. Торранс открыл дверь.

В кабинет вошел официант из ресторана «Дофин» и поставил на стол поднос с шестью кружками пива и четырьмя толстыми сэндвичами.

– Этого достаточно? – уточнил он, увидев, что Мегрэ не один.

– Вполне.

Не переставая курить, комиссар принялся за сэндвичи и пиво, не забыв подвинуть одну кружку бригадиру.

– Что дальше?

– Я опросил всех работников поезда. Они подтвердили, что один мужчина ехал без билета. Убитый или убийца. Предполагается, что он сел в Брюсселе с неположенной стороны. В пульмановском вагоне[19] спрятаться легче, чем в любом другом, благодаря большому багажному отсеку в каждом купе. На участке между Брюсселем и нашей границей Латыш пил чай, листая стопку английских и французских газет, среди которых было много финансовых изданий. Между Мобёжем и Сен-Кантеном он направился в туалет. Метрдотель помнит это, потому что, проходя мимо него, Латыш сказал: «Принесите мне виски».

– А потом он вернулся на свое место?

– Четверть часа спустя он сидел за столиком и пил свой виски. Но метрдотель не видел, как он вернулся.

– И никто после этого не пытался попасть в туалет?

– Представьте себе, одна из пассажирок пыталась открыть дверь! Но ручка не поддавалась. Только по прибытии в Париж одному из работников поезда удалось вскрыть замок, и он обнаружил в нем металлическую стружку.

– Никто до этого не видел второго Петерса?

– Никто! Иначе он привлек бы к себе внимание, поскольку был одет в изношенную одежду, которую вряд ли встретишь в таких роскошных поездах.

– Пуля?..

– Выпущена в упор. Пистолет, калибр шесть миллиметров. По утверждению врача, выстрел вызвал такой ожог, что тот сам по себе мог стать причиной смерти.

– Нет следов борьбы?

– Ни малейших! В карманах пусто.

– Знаю.

– Тем не менее я нашел вот это в маленьком внутреннем кармане жилета, застегнутом на пуговицу.

И Торранс достал из своего портфеля конверт из папиросной бумаги, где на просвет можно было увидеть прядь темных волос.

– Дайте-ка…

Мегрэ не прекращал свою трапезу.

– Волосы женщины или ребенка?

– Судмедэксперт утверждает, что женщины. Я ему оставил несколько волосков, он обещал изучить их как следует.

– Что со вскрытием?

– Закончили в десять. Примерный возраст – тридцать два года. Рост – один метр шестьдесят восемь сантиметров. Никаких врожденных аномалий. При этом одна почка в очень плохом состоянии, что позволяет предположить пристрастие убитого к алкоголю. В желудке содержался чай и почти переваренные остатки пищи, которую пока идентифицировать не удалось. Над этим поработают завтра. По окончании исследований тело направят в судебно-медицинский морг и поместят в лед.

Мегрэ вытер губы, занял свое любимое место возле печки и протянул руку, куда Торранс не раздумывая вложил свою пачку табака.

– Что касается меня, – произнес комиссар, – я видел, как Петерс или тот, кто занял его место, поселился в «Маджестике» и отобедал в компании четы Мортимер-Левингстон, с которыми, похоже, у него была назначена встреча.

– Это те самые миллиардеры?

– Именно! После обеда Петерс отправился в свой номер. Я предупредил американца. Мортимер, в свою очередь, поднялся наверх. Судя по всему, они собирались куда-то поехать втроем, поскольку миссис Мортимер довольно скоро спустилась в холл, разряженная в пух и прах. Десять минут спустя стало известно, что оба мужчины исчезли. Латыш сменил свой смокинг на менее приметную одежду. Он надел кепку, и консьерж принял его за кухонную прислугу. Левингстон ушел в чем был, то есть в вечернем туалете.

Торранс ничего не сказал. И в течение долгой паузы отчетливо слышалось буйство урагана за окном и гудение огня в печке.

– Что с багажом? – наконец спросил Торранс.

– Проверили. Все на месте! Одежда, белье, все аксессуары любителя роскоши… Но ни одного документа! Миссис Мортимер утверждает, что ее мужа убили.

Где-то прозвонил колокол. Мегрэ открыл ящик своего стола, куда после обеда сложил телеграммы, касающиеся Петерса Латыша.

Затем он посмотрел на карту и провел пальцем линию Краков – Бремен – Амстердам – Брюссель – Париж.

В окрестностях Сен-Кантена палец ненадолго задержался: убийство.

В Париже линия резко остановилась. Оба мужчины исчезли в самом центре Елисейских Полей.

Оставались лишь вещи в номере и миссис Мортимер-Левингстон с такой же пустой головой, как чемодан Латыша, стоящий посреди его спальни.

Трубка Мегрэ стала издавать настолько раздражающий звук, что комиссар достал из другого ящика стола связку перьев, прочистил ее, открыл дверцу печки и бросил туда грязные перья.

На столе стояли четыре пустые кружки с остатками пены на стенках. Из соседнего кабинета вышел мужчина, закрыл дверь на ключ и пошел по коридору.

– Хоть кто-то отстрелялся! – заметил Торранс. – Это Люка. Он сегодня вечером арестовал двух торговцев наркотиками благодаря одному маменькиному сыночку, который во всем сознался.

Мегрэ помешал угли, выпрямился, лицо его раскраснелось. Машинальным жестом он взял конверт из папиросной бумаги, достал оттуда прядь волос, посмотрел, как они переливаются на свету. Затем снова встал перед картой, где невидимая линия, отметившая маршрут Латыша, явно описывала полукруг.

Зачем из Кракова нужно было подниматься к Бремену, чтобы потом вновь спуститься к Парижу?

Все еще держа в руках конверт с прядью волос, он пробормотал:

– Здесь была фотография.

Это действительно был один из тех конвертов, в которые фотографы упаковывают фотоснимки для клиентов.

Но у этого конверта был не совсем обычный формат: такие фотографии, так называемые «альбомные», теперь делали только в деревнях и маленьких провинциальных городах.

Фотография из этого конверта как раз должна быть одной из таких, размером в половину почтовой открытки, где изображение отпечатано на тонком листке глянцевой бумаги цвета слоновой кости.

– В лаборатории еще кто-нибудь есть? – внезапно спросил комиссар.

– Разумеется! Они должны работать над убийством в поезде, проявлять негативы.

На столе оставалась одна полная кружка пива. Мегрэ осушил ее залпом и надел пиджак.

– Вы со мной? Обычно на таких портретах глубокой печатью наносится имя и адрес фотографа…

Торранс все понял. Они углубились в лабиринт коридоров и лестниц, вышли на верхние этажи Дворца правосудия и добрались до криминалистической лаборатории.

Один из сотрудников взял бумагу, ощупал ее и как будто даже понюхал. Затем он включил яркую лампу и подвинул к себе какой-то непонятный аппарат, установленный на передвижном столике.

Принцип был прост: на чистом листе бумаги, который на определенное время прижимают к листу с напечатанным или написанным текстом, в конечном итоге отображается этот текст.

Невооруженным глазом это различить невозможно. Зато результат становится виден на фотографии.

Поскольку в лаборатории была печка, Мегрэ неизбежно должен был оказаться возле нее. Что он и сделал, простояв там целый час со своей неизменной трубкой, тогда как Торранс не спускал глаз с фотографа и следовал за ним по пятам.

Наконец дверь проявочной комнаты распахнулась.

– Готово!

– Ну что?

– На портрете надпись: Леон Мутэ, мастер художественной фотографии, Бельгийская набережная, Фекам.

Нужно было обладать тонким чутьем профессионала, чтобы различить еле заметный отпечаток на фотографической пластинке, где Торранс, к примеру, видел лишь смутные тени.

– Не желаете взглянуть на снимки трупа? – жизнерадостно спросил фотограф. – Они просто великолепны! А ведь в этом вагонном туалете буквально негде было развернуться! Представляете, нам пришлось подвесить аппарат к потолку…

– У вас есть выход в город? – спросил Мегрэ, показывая на телефонный аппарат.

– Да. После девяти телефонист уходит и меня подсоединяют напрямую.

Комиссар позвонил в «Маджестик», ему ответил один из переводчиков.

– Мистер Мортимер-Левингстон не возвращался?

– Одну секунду, я уточню, месье. С кем имею честь?..

– Полиция!

– Нет, его еще не было.

– Мистер Освальд Оппенгейм тоже?

– К сожалению, да…

– Чем занята миссис Мортимер?

Тишина.

– Я вас спрашиваю, что делает миссис Мортимер.

– Она… мне кажется, она сейчас в баре…

– Иными словами, она напилась?

– Да, она выпила несколько коктейлей, заявив, что не вернется в свой номер, пока не появится ее муж. Простите…

– Что?

– Алло! Это управляющий, – произнес другой голос. – У вас есть новости? Как вы думаете, эта история попадет в газеты?

Мегрэ цинично повесил трубку. Чтобы доставить удовольствие фотографу, он взглянул на еще влажные лоснящиеся снимки, разложенные на сушильном аппарате.

Одновременно он разговаривал с Торрансом:

– Вы, дружище, отправитесь на наблюдательный пост в «Маджестик». Главное, не обращайте внимания на управляющего.

– А вы, шеф?

– А я пойду к себе. В половине шестого утра идет поезд до Фекама. Не имеет смысла возвращаться домой и будить жену. Послушайте… Ресторан, наверное, еще работает. Закажите мне по пути кружку пива.

– Одну? – с невинным видом уточнил Торранс.

– Да, дружище! Официант неглупый парень, так что принесет три-четыре. Пусть добавит к ним несколько сэндвичей.

Они спустились друг за другом по бесконечной винтовой лестнице.

Фотограф, оставшись один, еще какое-то время полюбовался снимками, которые только что напечатал, а затем начал их нумеровать.

Спустившись в ледяной двор, Мегрэ и Торранс распрощались.

– Если вам по какой-либо причине придется покинуть «Маджестик», обязательно оставьте там кого-нибудь из наших! – распорядился комиссар. – При необходимости я буду звонить туда.

Он вернулся в свой кабинет и принялся с такой силой ворошить угли в печке, что чуть не сломал решетку.

Глава 4

Младший офицер с «Морского дьявола»

Еще на станции Ла-Бреоте, куда Мегрэ в половине восьмого утра пересел с железнодорожной магистрали «Париж – Гавр», он ощутил дух Фекама.

Плохо освещенный буфет с грязными стенами и стойкой, где плесневели несколько печений и красовалась пирамида из трех бананов и пяти апельсинов.

Здесь разбушевавшаяся непогода ощущалась сильнее. Дождь лил как из ведра. Чтобы перейти с одного пути на другой, приходилось по колено утопать в грязи.

Подошел маленький, отвратительного вида поезд, собранный из пришедших в негодность вагонов. За окном в бледном утреннем свете мелькали неясные очертания ферм, наполовину размытые полосами дождя.

Фекам! В нос ударил запах трески и сельди. Вокруг теснились груды бочонков. За поездами высились мачты. Где-то слышался вой сирены.

– Как пройти на Бельгийскую набережную?

Нужно было идти прямо, шлепая по вязким лужам, где гнили рыбьи кишки и блестела чешуя.

Мастер художественной фотографии был одновременно лавочником и продавцом газет. Кроме того, он торговал зюйдвестками[20], красными парусиновыми блузами, пеньковыми тросами и новогодними почтовыми открытками.

Тщедушный и бесцветный мужчина, услышав слово «полиция», тут же позвал на помощь свою жену. И эта красивая нормандка уставилась на Мегрэ с вызывающим видом.

– Мне нужно знать, какая фотография лежала в этом конверте.

Это было долго и утомительно. Приходилось буквально клещами вытаскивать из фотографа слова, практически думать за него.

Прежде всего, портрет был сделан не меньше восьми лет назад, поскольку примерно с тех пор фотограф не печатает таких снимков. Он купил новый аппарат формата почтовой открытки.

Кто мог прийти к нему фотографироваться восемь лет назад? Месье Мутэ потребовалось четверть часа, чтобы вспомнить о том, что у него в специальном альбоме хранятся экземпляры всех сделанных когда-либо портретов.

Жена отправилась за альбомом. То и дело в магазин заходили моряки. Прибежали ребятишки и купили конфет на один су. Снаружи скрипели тали[21] судов. Было слышно, как море перекатывает вдоль мола гальку.

Мегрэ полистал альбом, уточнил:

– Молодая женщина с темными, очень тонкими волосами…

Этого оказалось достаточно.

– Мадам Сваан! – воскликнул фотограф.

И он сразу же отыскал портрет. С такой прелестной моделью ему повезло всего один раз.

Женщина была красивой. На вид лет двадцати. Фотография прекрасно помещалась в конверт.

– Кто это?

– Она до сих пор живет в Фекаме. Но теперь у нее своя вилла на склоне утеса, в пяти минутах от казино.

– Замужем?

– Тогда не была. Она работала кассиршей в железнодорожном отеле.

– Напротив вокзала, полагаю.

– Да, вы, должно быть, его видели, когда проходили. Она сирота, из небольшого местечка, здесь неподалеку. Ле-Лож, знаете?.. Однажды она познакомилась с одним приезжим, остановившимся в отеле, иностранцем. Они поженились. Сейчас она живет на вилле с двумя детьми и служанкой.

– Месье Сваан не живет в Фекаме?

Возникла пауза, фотограф с женой переглянулись. Заговорила жена.

– Поскольку это полиция, лучше все сказать, так ведь? К тому же вы и сами узнаете. Предупреждаю, это всего лишь слухи… Месье Сваана почти не бывает в Фекаме. Если он приезжает, то лишь на несколько дней, а иногда вообще бывает здесь проездом.

Первый раз он приехал сюда почти сразу после войны[22]. В то время как раз начали налаживать рыбный промысел в Ньюфаундленде, о котором пришлось забыть на пять лет… Он якобы хотел изучить вопрос и вложить средства в открывающиеся предприятия.

Он утверждал, что родился в Норвегии и зовут его Олаф. Рыболовы, добывающие сельдь, иногда плавают до Норвегии и говорят, что там это распространенное имя.

Тем не менее прошел слух, что на самом деле он немец, промышляющий шпионажем. Поэтому, когда он женился, его жену все обходили стороной.

Затем стало известно, что он моряк и плавает младшим офицером на немецком торговом судне, потому-то и приезжает сюда так редко. Слухи прекратились, но такие люди, как мы, все же предпочитают остерегаться.

– Вы сказали, у них есть дети?

– Двое. Девочка трех лет и грудной младенец, ему всего несколько месяцев.

Мегрэ вынул фотоснимок из альбома и попросил показать, где находится вилла. Идти туда было еще рано.

Два часа он провел, сидя в портовом кафе и слушая разговоры моряков о ловле сельди, которая была в самом разгаре. Пять черных траулеров выстроились вдоль набережной. Рыбу выгружали целыми бочками, и воздух насквозь пропитался ею, несмотря на сильный ветер.

Чтобы добраться до виллы, он прошел вдоль пустынного мола, обогнув закрытое казино, стены которого еще были обклеены афишами прошлого лета.

Наконец он взобрался по крутой тропинке, начинавшейся у подножия утеса. Кое-где мелькала ограда какого-то дома.

Вилла, которую он искал, была из красного кирпича, средних размеров, уютная. Чувствовалось, что в хорошее время года за садом с дорожками из белого гравия тщательно ухаживали. Из окон наверняка открывался красивый вид.

Он позвонил. Датский дог, не издавший ни звука и выглядевший от этого еще более устрашающе, подбежал, чтобы понюхать его через ограду. После второго звонка появилась служанка и, заперев пса, спросила:

– Что вам угодно?

Она говорила с местным акцентом.

– Я хотел бы видеть месье Сваана.

Казалось, она колеблется.

– Я не знаю, здесь ли месье… Сейчас спрошу.

Она не открыла ворота. Дождь по-прежнему лил как из ведра. Мегрэ вымок до нитки.

Он увидел, как служанка поднялась по ступенькам и исчезла в доме. Затем в одном из окон шевельнулась занавеска. Некоторое время спустя девушка вернулась.

– Месье вернется только через несколько недель. Он в Бремене.

– В таком случае я хотел бы поговорить с мадам Сваан.

Она снова замерла в нерешительности, затем все же открыла ворота.

– Мадам не одета. Вам придется подождать.

Она провела комиссара, с одежды которого ручьями стекала вода, в опрятную гостиную с белыми занавесками на окнах и натертым до блеска паркетом.

Мебель была новой и добротной, такую часто можно встретить в мелкобуржуазном интерьере. Она была выполнена в стиле, который в 1900 году назывался «модерн».

Все из светлого дуба. В центре стола – цветы в вазе из «художественной» керамики. Салфетки с английским шитьем.

Из общего стиля выбивался стоявший на круглом столике великолепный самовар из чеканного серебра, который один стоил больше, чем вся меблировка.

Где-то на втором этаже раздался шум. В другом месте, за стенами первого этажа, плакал ребенок, и чей-то голос тихо и монотонно шептал ему успокаивающие слова.

Наконец в коридоре послышались приглушенные шаги и шорох платья. Открылась дверь, и комиссар Мегрэ увидел перед собой молодую женщину, которая наспех оделась, чтобы принять его.

Она была среднего роста, скорее в теле, чем худая, и на ее красивом серьезном лице сейчас читалась смутная тревога.

Тем не менее она улыбнулась и спросила:

– Вы не хотите присесть?

С пальто Мегрэ, а также с его брюк и ботинок стекали тонкие струйки воды, образуя на блестящем паркете маленькие лужицы.

Он не мог в таком виде сесть в бархатное кресло нежно-зеленого цвета.

– Если не ошибаюсь, мадам Сваан?

– Да, месье.

Она бросила на него вопросительный взгляд.

– Прошу прощения за беспокойство, речь идет о простой формальности. Я из полицейского отделения по контролю за иностранцами. В данный момент мы проводим перепись…

Она ничего не ответила. Было непонятно, успокоило ее это сообщение или, наоборот, взволновало.

– Полагаю, месье Сваан – швед, ведь так?

– Нет. Норвежец. Но для француза это одно и то же. Я сама поначалу…

– Он морской офицер?

– Он плавает младшим офицером на «Морском дьяволе» из Бремена.

– Понятно. Значит, он работает на немецкую компанию.

Ее лицо порозовело.

– Судовладелец действительно немец. По крайней мере по документам.

– То есть?..

– Не думаю, что имеет смысл скрывать от вас… Вам должно быть известно, что со времен войны торговый флот находится в кризисном состоянии. Даже здесь вам назовут капитанов дальнего плавания, которые вынуждены из-за нехватки мест наниматься младшими офицерами. Кто-то занимается рыболовством в Ньюфаундленде и Северном море.

Она говорила с некоторой поспешностью, но мягким, ровным голосом.

– Мой муж отказался от контракта на плавание в Тихом океане, где больше работы, поскольку тогда он смог бы возвращаться в Европу только раз в два года. Почти сразу после нашей свадьбы американцы зафрахтовали «Морского дьявола» на имя немецкого судовладельца. Олаф как раз приехал в Фекам, для того чтобы выяснить, нет ли здесь других шхун на продажу… Теперь вы понимаете? Речь шла о контрабанде алкоголя в Соединенные Штаты[23]. На американские средства были основаны крупные компании, их представительства находятся во Франции, Голландии и Германии. В действительности мой муж работает на одну из таких компаний. «Морской дьявол» осуществляет поставки по так называемой «Ромовой дороге»[24]. Так что ничего общего с Германией у него нет.

– В данный момент он в море? – спросил Мегрэ, не сводя глаз с красивого лица, в котором читалась искренность и таилось нечто волнующее.

– Не думаю. Понимаете, эти поездки не так регулярны, как у пассажирских теплоходов. Но я всегда стараюсь приблизительно рассчитать местонахождение «Морского дьявола». Сейчас он должен быть в Бремене или на подходе к нему.

– Вы уже бывали в Норвегии?

– Ни разу! Я, можно сказать, и за пределы Нормандии не выезжала. От силы два-три раза, на несколько дней в Париж.

– С мужем?

– Да. Включая свадебное путешествие.

– Он ведь блондин?

– Да… Почему вы меня об этом спрашиваете?

– С небольшими светлыми усиками, постриженными совсем коротко?

– Да… Впрочем, я могу вам показать его фотографию.

Она открыла дверь и вышла. Мегрэ услышал, как она ходит в соседней комнате.

Она отсутствовала дольше, чем можно было ожидать. И в доме раздавался звук открываемых и закрываемых дверей, странных хождений туда и обратно.

Наконец, она вновь появилась, немного взволнованная, нерешительная.

– Прошу прощения, – произнесла она. – Я не смогла найти эту фотографию. С детьми дома всегда беспорядок…

– Еще один вопрос. Кому вы давали ваш портрет?

Он показал фотоснимок, который взял у фотографа. Мадам Сваан залилась краской и пробормотала:

– Не понимаю…

– У вашего мужа наверняка есть такой снимок?

– Да. Мы как раз обвенчались, когда…

– Больше ни у кого нет этой фотографии?

Казалось, она вот-вот расплачется. Ее губы дрожали, выдавая смятение.

– Нет…

– Благодарю вас, мадам.

Когда он выходил, в прихожую выбежала маленькая девочка. Мегрэ не пришлось вглядываться в ее лицо. Это была живая копия Петерса Латыша!

– Ольга! – недовольно воскликнула мать, подтолкнув ребенка к приоткрытой двери.

Комиссар снова оказался на улице под проливным дождем.

– До свидания, мадам.

Мегрэ увидел ее на секунду в проеме двери, и ему показалось, что он оставляет эту женщину, которую застал врасплох в тепле ее собственного дома, в состоянии глубокой растерянности.

Были также другие признаки тревоги, едва уловимые, почти неразличимые, в глазах молодой матери, закрывающей дверь.

Глава 5

Пьяный русский

Есть вещи, которыми обычно не хвастают, которые вызывают улыбку, если о них рассказать, но при этом требуют определенной доли мужества.

Мегрэ не спал этой ночью. С половины шестого до восьми утра он трясся в вагоне, продуваемом сквозняками.

Приехав в Ла-Бреоте, он вымок до нитки. Сейчас в его ботинках хлюпала грязная вода, выплескиваясь при каждом шаге, котелок потерял форму, а пальто и пиджак были мокрыми насквозь.

Ветер с дождем стегали с такой силой, словно раздавали пощечины. Улочка опустела. Точнее, это была даже не улица, а простая тропинка, спускающаяся по склону между садовыми оградами. Сейчас она превратилась в поток воды.

Некоторое время Мегрэ стоял неподвижно. Даже его трубка в кармане намокла. Вблизи виллы спрятаться было негде. Все, что он мог сделать, – это как можно плотнее прижаться к ограде и ждать.

Если мимо будут проходить люди, они наверняка заметят его и станут оборачиваться. Возможно, ему придется провести здесь много часов. Не было никаких доказательств того, что в доме находится мужчина. А даже если он там, было мало надежды, что ему понадобится выйти.

Тем не менее Мегрэ с угрюмым видом набил свою промокшую трубку табаком и вжался, насколько смог, в небольшое углубление в ограде…

Офицеру криминальной полиции здесь было не место. Это работа для начинающих, не более. Он сотни раз вот так сидел в засаде, когда ему было от двадцати двух до тридцати лет.

С превеликим трудом ему удалось зажечь спичку: коробок совсем размяк. А может, если бы спичка каким-то чудом не загорелась, он оставил бы свою затею?

Оттуда, где он стоял, не было видно ничего, кроме низкой ограды и ворот виллы, выкрашенных в зеленый цвет. Его ноги оказались в колючем кустарнике. В затылок дул холодный ветер.

Фекам был прямо под ним, но он не мог его разглядеть. Он слышал лишь шум моря, да время от времени раздавался вой сирены и звук проезжающего автомобиля.

Он стоял на своем посту уже полчаса, когда какая-то женщина, по виду кухарка, поднялась по тропинке, неся в руках корзину с продуктами. Она увидела Мегрэ лишь в последний момент, когда поравнялась с ним. Этот огромный силуэт, неподвижно стоящий у ограды на улице, насквозь продуваемой ветром, напугал ее до такой степени, что она бросилась бежать.

Видимо, она работала на одной из вилл в верхней части склона. Несколько минут спустя на повороте показался мужчина, издали посмотрел на Мегрэ, затем к нему присоединилась женщина, и они оба вернулись в дом.

Ситуация выглядела нелепо. Комиссар знал, что у него всего десять шансов из ста, что эта затея увенчается успехом.

И все-таки он продолжал стоять, и причиной тому было смутное ощущение, которое он даже не мог назвать предчувствием.

Это была скорее его собственная теория, которую он, впрочем, никогда не развивал и которая так и оставалась неоформленной в его голове – то, что он про себя называл «теорией уязвимого места».

Любой злоумышленник, любой преступник – это прежде всего человек. А потом уже игрок, противник и так далее, и именно этого игрока пытается выявить полиция, именно на него ведет охоту.

Совершено преступление или какое-то правонарушение. Завязывается борьба на основе более или менее объективных данных. Задачка с одним или несколькими неизвестными, которую пытается решить рассудок.

Мегрэ действовал подобно другим. Как и все остальные, он тоже использовал замечательные методы, которые Бертильон, Рейс, Локар[25] и другие изобретатели предоставили в распоряжение полиции и которые со временем стали настоящей наукой.

Но при этом он всегда искал, ждал, подстерегал, когда же откроется «уязвимое место» преступника. Иными словами, когда из-за спины игрока выглянет человек.

В «Маджестике» он видел перед собой игрока.

Здесь же он чувствовал нечто иное. Мирная, упорядоченная жизнь виллы никак не вписывалась в игру Петерса Латыша. Особенно эта женщина и дети, которых видел и слышал Мегрэ, – они принадлежали совсем другому миру, иной системе нравственных и материальных ценностей.

И поэтому он ждал, находясь в весьма мрачном расположении духа, поскольку слишком любил свою чугунную печку и свой кабинет с кружками пенистого пива на столе, чтобы не чувствовать себя несчастным в такую ненастную погоду.

Свой наблюдательный пост он занял, когда на часах было чуть больше десяти. В половине первого он услышал скрип гравия: кто-то шел по садовой дорожке. Калитка распахнулась, и в десяти метрах от комиссара возникла чья-то фигура.

Отступать Мегрэ было некуда. Поэтому он просто стоял неподвижно, расставив ноги, облепленные мокрыми брюками.

Мужчина, вышедший с виллы, поднял потертый воротник старого тренчкота. На голове у него была серая кепка.

В этой одежде он выглядел очень молодо. Засунув руки в карманы, ссутулив плечи, дрожа от резкой смены температуры, он начал спускаться по склону.

Оказавшись почти в метре от комиссара, он замедлил шаг, вынул из кармана пачку сигарет и закурил.

Создавалось впечатление, что он специально осветил свое лицо, чтобы полицейский смог его разглядеть!

Мегрэ пропустил его вперед на несколько шагов, затем направился вслед за ним, нахмурив брови. Его трубка давно погасла. Весь его вид выражал недовольство одновременно с нетерпеливым желанием во всем разобраться.

Потому что мужчина в тренчкоте был похож на Латыша и в то же время не похож! Тот же рост, примерно метр шестьдесят восемь. Ему вполне можно было дать тот же возраст, хотя в этой одежде он выглядел скорее на двадцать шесть, чем на тридцать два.

Ничто не мешало ему быть оригиналом «словесного портрета», который Мегрэ знал наизусть и текст которого лежал у него в кармане.

И все же это был другой человек! Взгляд, например, был более мягким, тоскливым. А зеленовато-серый цвет глаз – более светлым, словно промытым дождем.

У него не оказалось светлых усиков «щеточкой». Но дело было не только в этом.

Мегрэ бросились в глаза другие детали. Его манера держаться не имела ничего общего с выправкой офицера торгового флота. Она даже плохо сочеталась с самой виллой, с тем зажиточным буржуазным образом жизни, воплощением которой был этот дом.

Ботинки у мужчины старые, каблуки стоптанные. Поскольку он приподнял края брюк, чтобы не запачкать их грязью, комиссару были видны его носки из серой шерсти, полинявшие, грубо заштопанные.

Тренчкот был заляпан пятнами. В целом весь облик напоминал хорошо знакомый Мегрэ типаж европейского бродяги. Эти люди почти всегда прибывали с Востока и жили в самых плохих комнатах Парижа, иногда спали на вокзалах, изредка ездили в провинцию третьим классом или зайцем, на подножках и в товарных поездах.

Несколько минут спустя он получил этому подтверждение. В Фекаме, по сути, не было злачных мест. Однако за портом имелось два-три грязных бистро, которые более охотно посещали помощники кочегаров, чем рыбаки.

В десятке метров от этих заведений располагалось вполне приличное кафе, чистое и светлое.

Однако мужчина в тренчкоте не глядя миновал его, с видом завсегдатая вошел в самое неприглядное из всех бистро и облокотился о стойку бара привычным движением, которое не могло обмануть Мегрэ.

Это был непринужденный, простой и вульгарный жест. Если бы комиссар захотел его повторить, у него бы ничего не вышло.

Он тоже вошел внутрь. Мужчина заказал подобие абсента и продолжал молча стоять, с пустым взглядом, не обращая внимания на Мегрэ, вставшего рядом с ним.

В вырезе одежды полицейский увидел сомнительной свежести белье. И такое тоже невозможно подделать! Рубашка, ворот которой был похож на тряпку, явно носилась много дней, а то и недель. В ней спали неизвестно где, потели, мокли под дождем.

Костюм не был лишен элегантности, но нес на себе то же клеймо беспутного бродяжничества.

– Еще!

Стакан был пуст. Хозяин наполнил его, а Мегрэ подал водки.

– Значит, вы снова в наших краях?

Мужчина ничего не ответил, снова залпом выпил свой аперитив и, отодвинув от себя стакан, знаком велел налить еще.

– Не хотите что-нибудь поесть? У меня есть маринованная сельдь.

Мегрэ пробрался к маленькой печке, подставив огню спину, в блестящем от воды пальто похожую на мокрый зонт. Хозяин не сдавался. Подмигнув комиссару, он продолжил, обращаясь к клиенту в тренчкоте:

– Кстати, на прошлой неделе у меня был ваш соотечественник. Русский из Архангельска. Он работал на шведском трехмачтовике, который застрял в порту из-за шторма. Представляете, он даже не успел напиться! У них было столько работы: порванные паруса, две реи сломаны и так далее…

Мужчина, перешедший уже к четвертому абсенту, сосредоточенно пил. Хозяин наполнял стакан, как только тот пустел, и всякий раз заговорщически подмигивал Мегрэ.

– А капитан Сваан с тех пор так больше и не возвращался…

Комиссар насторожился. Мужчина в тренчкоте, проглотив содержимое пятого стакана и ничем его не запив, нетвердой походкой подошел к печке, задев Мегрэ, и протянул руки к огню.

– Давайте свою селедку… – произнес он.

У него был ярко выраженный акцент – русский, насколько мог судить полицейский.

Они стояли рядом, можно сказать, напротив друг друга. Мужчина несколько раз провел рукой по лицу, и его взгляд становился все более мутным.

– Где мой стакан? – нетерпеливо воскликнул он.

Пришлось вложить стакан ему в руку. Он выпил спиртное, не сводя глаз с Мегрэ, и по его лицу скользнула гримаса отвращения.

Эта гримаса была недвусмысленной и не вызывала никаких сомнений. К тому же в качестве подтверждения своего отношения к комиссару он швырнул стакан на пол, схватился за спинку стула и пробормотал что-то на незнакомом языке.

Несколько обеспокоенный хозяин прошел мимо Мегрэ и шепнул ему тихо, но так, чтобы русский мог все слышать:

– Не обращайте внимания! Он всегда такой.

Мужчина расхохотался пьяным смехом. Он упал на стул, обхватил голову руками и сидел неподвижно до тех пор, пока между его локтями на столе не появилась тарелка с маринованной сельдью.

Хозяин потряс его за плечо.

– Ешьте! Вам станет легче.

Тот снова рассмеялся, но так, что это больше напоминало желчное покашливание. Он обернулся, отыскал глазами Мегрэ, с вызовом оглядел его и сбросил на пол тарелку с сельдью.

– Еще абсента!

Хозяин всплеснул руками и проворчал, словно извиняясь:

– Ох уж эти русские!

И покрутил пальцем у виска.

Мегрэ сдвинул свой котелок на затылок. От его одежды шел сероватый пар. Он заказал только вторую рюмку водки.

– Дайте мне селедку! – попросил он.

Он как раз ел ее с куском хлеба, когда русский, пошатываясь, встал и огляделся вокруг, словно не понимал, что ему делать. Затем, глядя на Мегрэ, он рассмеялся в третий раз.

После этого он остановился у барной стойки, взял с полки стакан и вынул бутылку из оловянного бака с холодной водой.

Он сам плеснул себе в стакан, даже не глядя, что наливает, и выпил, прищелкнув языком.

Наконец, он достал из кармана стофранковую купюру.

– Столько хватит, каналья? – спросил он, обращаясь в пустоту.

И подбросил купюру в воздух. Хозяину пришлось вылавливать ее из раковины.

Русский принялся дергать дверную ручку, которая никак не поддавалась. Хозяин захотел помочь своему клиенту, но тот отпихивал его локтями, и между ними завязалась борьба.

Наконец, силуэт мужчины в тренчкоте растаял в дождливой дымке: он направился вдоль набережной по направлению к вокзалу.

– Ну и тип! – вздохнул хозяин, обращаясь к Мегрэ, который расплачивался у стойки.

– Часто он приходит?

– Время от времени. Однажды он провел здесь всю ночь, прямо на лавке, где вы только что сидели. Одно слово – русский! Мне сказали об этом русские матросы, которые были в Фекаме одновременно с ним. Похоже, он получил неплохое образование. Вы видели его руки?

– Вы не находите, что он похож на капитана Сваана?

– А, вы его знаете… Конечно! Не до такой степени, чтобы их перепутать, но все же!.. Одно время я думал, что это его брат.

Светлый силуэт исчез за поворотом. Мегрэ прибавил шаг.

Он нагнал русского, когда тот входил в зал ожидания третьего класса, где рухнул на скамейку, снова обхватив голову руками.

Час спустя они уже сидели в одном купе вместе со скототорговцем из Ивето, который принялся рассказывать Мегрэ занятные истории на местном нормандском диалекте, время от времени толкая его локтем, чтобы он посмотрел на их соседа.

Русский постепенно сползал с сиденья и в итоге скрючился на нем, уронив голову на грудь: рот на мертвенно-бледном лице приоткрылся, и по купе пополз зловонный запах алкоголя.

Глава 6

«У Сицилийского короля»

Русский проснулся в Ла-Бреоте и больше не спал. Экспресс Гавр – Париж был заполнен до отказа. Мегрэ и его спутник остались стоять в коридоре у входа в купе, глядя на проплывающий за окнами туманный пейзаж, постепенно исчезающий в темноте.

Мужчину в тренчкоте, казалось, совершенно не беспокоило присутствие полицейского. На вокзале Сен-Лазар он даже не воспользовался сутолокой, чтобы сбежать.

Наоборот, он медленно, никуда не торопясь, спустился по большой лестнице; заметив, что его пачка сигарет вымокла, купил другую в табачном киоске вокзала и собрался уже было войти в буфет. Передумав, он пошел вдоль тротуара, еле волоча ноги. На него тяжело было смотреть, настолько весь его вид выражал полную отрешенность, одну из тех стадий уныния, когда уже не хочется ни на что реагировать.

От Сен-Лазара до Отеля-де-Виль путь неблизкий. Нужно пересечь весь центр города, а в районе шести-семи часов вечера тротуары заполняются толпами прохожих и по улицам, словно кровь по артериям, бежит непрерывный поток машин.

Сутуля худые плечи, туго подпоясав плащ, забрызганный грязью и жиром, в ботинках со стоптанными каблуками, он брел в толпе по освещенным улицам, шатаясь и натыкаясь на прохожих, не останавливаясь и не оглядываясь.

Он выбрал самую короткую дорогу, свернув на улицу 4-го Сентября через Центральный рынок; судя по всему, он бывал здесь не раз.

Так он дошел до парижского «гетто», центром которого была улице Розье, прошел вдоль магазинчиков с вывесками на идише, мимо кошерных мясных лавок, лотков с мацой.

На повороте возле длинного темного прохода, похожего на туннель, какая-то женщина попыталась было взять его за руку, но тут же отпустила, видимо испугавшись его вида. Он, казалось, ее даже не заметил.

Наконец он вынырнул на улицу Сицилийского короля, асимметричную, с множеством тупиков, улочек и кишащих людьми дворов. Половину улицы заселяла еврейская община, половину – польская. Пройдя еще двести метров, мужчина вошел в узкий холл какого-то отеля.

Над входом висела фаянсовая вывеска «У Сицилийского короля».

Ниже можно было увидеть надписи на иврите, польском и еще каких-то других непонятных языках, возможно на русском тоже.

Рядом располагалась стройка, где виднелись развалины дома, которые пришлось подпереть балками.

По-прежнему лил дождь. Но ветер в эти переулки не проникал.

На четвертом этаже отеля кто-то резко захлопнул окно. Мегрэ, не колеблясь, вошел вслед за русским.

В холле не было дверей, только лестница. Между этажами находилось нечто вроде застекленной комнатушки, где за обеденным столом сидела еврейская семья.

Комиссар постучал, но вместо двери открылось только окошко в ней. Запахло прогорклым маслом. Еврей был в черной ермолке. Его тучная жена продолжала есть.

– Что вам нужно?

– Полиция! К вам только что вошел мужчина, как его имя?

Еврей проворчал что-то на своем языке, подошел к письменному столу, вынул из ящика засаленный журнал регистрации и молча просунул в окошко.

В этот момент Мегрэ почувствовал, что за ним кто-то наблюдает с неосвещенной лестничной площадки. Он быстро обернулся и увидел, как в десяти ступеньках от него блеснул чей-то глаз.

– Какой номер?

– Тридцать второй.

Он полистал журнал, прочел:

«Федор Юрович, 28 лет, уроженец Вильно, разнорабочий, и Анна Горскина, 25 лет, уроженка Одессы, безработная».

Еврей вернулся на свое место и снова принялся за еду с видом человека, совесть которого чиста. Мегрэ постучал по стеклу. Мужчина нехотя встал.

– Сколько времени он здесь живет?

– Около трех лет.

– А Анна Горскина?

– Она была здесь еще до него. Года четыре с половиной…

– На что они живут?

– Там написано: он рабочий.

– Да что вы говорите! – бросил Мегрэ таким тоном, что поведение его собеседника тут же изменилось.

– Остальное меня не касается, разве не так? – почти заискивающе произнес он. – Платит он регулярно. Уходит, возвращается, но я ведь не обязан за ним следить…

– К нему кто-нибудь приходит?

– Иногда. У меня более шестидесяти постояльцев, за всеми не уследишь… До тех пор, пока они ведут себя прилично. Впрочем, вы ведь из полиции, должны знать этот отель. Мои регистрационные книги всегда в порядке. Бригадир Вермуйе может вам подтвердить, он приходит сюда каждую неделю…

Вдруг Мегрэ резко обернулся и бросил:

– Спускайтесь, Анна Горскина!

На лестнице раздался легкий шум, затем послышались шаги. Наконец, в полоске света появилась женщина.

Она выглядела старше двадцати пяти лет, указанных в журнале. Вероятно, причиной была ее национальность. Подобно большинству евреек ее возраста, она располнела, однако при этом не утратила былой красоты. Ее темные глаза с невероятно белыми блестящими белками были восхитительны.

Но в остальном облике ощущалась небрежность, которая портила все впечатление. Ее темные нечесаные волосы сальными прядями спадали на шею. Одета она была в поношенный пеньюар, который при ходьбе распахивался так, что выглядывало белье.

Чулки были завернуты над крупными коленями.

– Что вы делали на лестнице?

– Я здесь у себя дома.

Мегрэ сразу понял, с каким типом женщин имеет дело. Вспыльчивая, дерзкая, конфликтная. При первой же возможности она спровоцирует скандал, переполошит весь дом своим пронзительным визгом, бросая ему в лицо самые немыслимые обвинения.

А может, она чувствовала себя неуязвимой? В любом случае Анна Горскина смотрела на врага с вызывающим видом.

– Отправились бы лучше к своему любовнику, ему сейчас нужна ваша помощь.

– Это мое дело.

Хозяин отеля выглядывал из своего окошка, покачивая головой с неодобрительно-удрученным видом, но глаза его при этом смеялись.

– Когда вы в последний раз видели Федора?

– Вчера вечером. Часов в одиннадцать…

Она лгала! Это не вызывало никаких сомнений! Но давить на нее было бессмысленно. Или тогда нужно крепко взять ее за плечи и отвести в камеру предварительного заключения.

– Где он работает?

– Где считает нужным.

Грудь ее вздымалась под небрежно завязанным пеньюаром. На губах застыла презрительная гримаса.

– Что полиции понадобилось от Федора?

На это Мегрэ тихо сказал:

– Поднимайтесь к себе.

– Пойду, когда захочу! Вы мне не указ!

Зачем отвечать, создавая гротескную ситуацию, которая лишь повредит расследованию?

Мегрэ захлопнул журнал регистрации и протянул его хозяину.

– Ну что, все в порядке? – спросил тот, знаком приказав молодой женщине молчать.

Но она осталась стоять до самого конца, подбоченившись с вызывающим видом, и одна часть ее тела находилась в полумраке, а на другую падал свет из комнатушки еврея.

Комиссар снова посмотрел на нее. Она выдержала его взгляд и пробормотала:

– Вы меня не запугаете.

Он пожал плечами и спустился по узкой лестнице, едва помещаясь между побеленными стенами.

На выходе он столкнулся с двумя поляками в рубашках без пристежных воротничков, которые при его появлении отвернулись. На улице было сыро, мостовая блестела в свете фонарей.

Во всех уголках, в каждом темном переулке, в тупиках и узких проходах угадывалась людская жизнь, скрытая и постыдная. Вдоль стен домов мелькали чьи-то тени. В лавках продавались товары неизвестного назначения с диковинными названиями.

А менее чем в сотне метров отсюда – широкие и светлые улицы Риволи и Сент-Антуан с грохочущими трамваями, яркими витринами, постовыми…

Мегрэ схватил за плечо пробегающего мимо парнишку с большими оттопыренными ушами.

– Позови сюда полицейского с площади Сен-Поль.

Но парень лишь испуганно взглянул на него и ответил что-то невразумительное. Судя по всему, он не знал ни слова по-французски!

Комиссар заметил какого-то оборванца и обратился к нему:

– Вот тебе сто су, отнеси эту записку полицейскому с площади Сен-Поль.

Тот все понял. Через десять минут прибыл постовой в форме.

– Позвоните в криминальную полицию и попросите, чтобы мне как можно быстрее прислали инспектора. Желательно Дюфура.

Ему пришлось ждать еще добрых полчаса. Одни люди входили в отель, другие выходили. Но на четвертом этаже во втором окне слева по-прежнему горел свет.

На пороге появилась Анна Горскина. Поверх своего пеньюара она надела зеленоватое пальто и, несмотря на дождь, была в красных сатиновых сандалиях и без шляпы.

Шлепая по лужам, она пересекла улицу. Мегрэ отошел в тень.

Она зашла в лавку, откуда появилась несколько минут спустя, держа в руках бесконечное количество белых пакетиков и две бутылки, и исчезла в глубине отеля.

Наконец прибыл инспектор Дюфур. Ему было тридцать пять лет; он свободно разговаривал на трех языках, что делало его ценным сотрудником, несмотря на его особенность усложнять самые простые ситуации.

Обычное ограбление или карманную кражу он умудрялся превратить в таинственную драму, в которой в итоге запутывался сам.

Но для выполнения конкретных заданий вроде ведения наблюдения или слежки он подходил прекрасно, потому что обладал недюжинным упорством.

Мегрэ сообщил ему приметы Федора Юровича и его любовницы.

– Я пришлю тебе еще полицейского. Если один из них выйдет, ты последуешь за ним, но здесь обязательно должен кто-то остаться. Понятно?

– Это по делу «Северной звезды»? Здесь ведь замешана мафия, правда?

Комиссар предпочел молча уйти. Четверть часа спустя он уже был на набережной Орфевр. Отправив Дюфуру напарника, он склонился над своей печкой, ругая последними словами Жана, которому не удалось растопить ее как следует.

Его влажное пальто висело на вешалке и словно затвердело, сохраняя форму его плеч.

– Моя жена не звонила?

– Звонила утром. Ей сказали, что вы на задании.

Она к этому уже привыкла. Он знал, что может вернуться домой в любое время, а жена лишь поцелует его и пойдет греметь кастрюлями на плите, после чего накормит каким-нибудь ароматным рагу. И только когда он сядет за стол, самое большее, на что она отважится – это спросить его, подперев подбородок ладонями: «Все в порядке?»

Будь то полдень или пять часов утра, его всегда ждала вкусная еда.

– Что Торранс? – спросил он у Жана.

– Он звонил в семь утра.

– Из «Маджестика»?

– Не знаю. Он спросил, уехали вы или нет.

– А потом?

– Перезвонил вечером, в начале шестого. Просил передать, что ждет вас.

Мегрэ за весь день съел всего одну селедку. Он постоял несколько секунд у своей печки, которая уже начала сыто гудеть, потому что он умел разжечь даже самый плохой уголь.

Наконец, тяжело ступая, он направился к шкафу с рукомойником, где также хранились полотенце, зеркало и чемодан. Он вытащил чемодан на середину комнаты, переоделся в чистое белье и сухую одежду, затем нерешительно провел рукой по небритому подбородку.

– Бог с ним!

Он бросил удрученный взгляд на разгоревшийся огонь, поставил рядом с печкой два стула и аккуратно разложил на них мокрую одежду. На столе с предыдущей ночи остался один сэндвич, и он съел его на ходу. В горле пересохло, но пива, к сожалению, не было.

– Если меня будут искать, я в «Маджестике», – сказал он Жану. – Пусть звонят туда.

И он со вздохом облегчения опустился на сиденье подъехавшего такси.

Глава 7

Третий антракт

Мегрэ обнаружил своего коллегу не в холле отеля, а в номере на втором этаже, где был накрыт отменный стол. Бригадир подмигнул ему.

– Это все управляющий! – воскликнул он. – Он предпочел поселить меня здесь, чтобы я не мозолил глаза внизу. Он почти умолял меня принять его предложение и распорядился подать сюда изысканный ужин.

Кивнув в сторону двери, Торранс тихо произнес:

– Мортимеры находятся рядом.

– Мортимер вернулся?

– Около шести утра. Промокший, грязный, злой, в испачканной то ли известью, то ли побелкой одежде.

– Что он сказал?

– Ничего. Он попытался пройти в номер незамеченным. Но ему сообщили, что в баре его ждет жена. И это было правдой! В конце концов она пригласила чету каких-то бразильцев, и бар не закрывали только из-за них. Она была очень пьяна.

– Что дальше?

– Он побледнел. Скривился. Сухо поприветствовав бразильцев, взял жену под руку и молча отвел в номер. Думаю, она спала до четырех дня. В их номере все это время стояла гробовая тишина. Потом я услышал перешептывания. Мортимер позвонил и велел принести газеты.

– Надеюсь, они не пишут об этом деле?

– Нет! Следуют полученной инструкции. Лишь небольшое сообщение, что в «Северной звезде» обнаружен труп и что полиция предполагает самоубийство.

– А потом?

– Официант принес им свежевыжатый лимонный сок. В шесть часов Мортимер спустился в холл, два-три раза прошел мимо меня с озабоченным видом. Он направил зашифрованные телеграммы в свой банк в Нью-Йорке и личному секретарю, который уже несколько дней находится в Лондоне.

– Это все?

– Сейчас они заканчивают обедать. Устрицы, жареная курица, салат. Мне доносят обо всем. Управляющий очень рад, что запер меня здесь, и готов сделать все, лишь бы я был доволен. Только что он сообщил, что у Мортимеров заказаны места в «Жимназ» на «Эпопею». Четыре действия, автора не помню.

– Что с номером Петерса?

– Ничего! Туда никто не входил. Я закрыл дверь на ключ и засунул в замочную скважину комочек воска, поэтому в номер невозможно попасть без моего ведома.

Мегрэ схватил куриную ножку и начал жадно ее обгладывать, по привычке выискивая взглядом отсутствующую печку. В итоге он уселся на радиатор и спросил:

– Выпить что-нибудь есть?

Торранс налил ему бокал превосходного белого вина, который тот залпом осушил. В ту же секунду в дверь тихонько постучали. На пороге стоял лакей, и вид у него был заговорщический.

– Управляющий просил передать, что мистер и миссис Мортимер приказали подать к входу свою машину.

Мегрэ посмотрел на стол с разносолами точно таким же взглядом, каким в своем кабинете совсем недавно смотрел на печку.

– Я поеду, – скрепя сердце сказал он. – Оставайтесь здесь.

Он слегка привел себя в порядок перед зеркалом, вытер лоснящиеся губы и подбородок. Минуту спустя он уже сидел в такси, ожидая, пока Мортимер-Левингстоны займут место в своем лимузине.

Они не замедлили появиться: он – в черном пальто поверх вечернего наряда, она – укутанная в меха, как накануне.

Должно быть, миссис Левингстон чувствовала себя не очень хорошо, поскольку муж незаметно поддерживал ее под руку. Автомобиль бесшумно тронулся с места.

Мегрэ, не знавший, что в «Жимназе» дают премьеру, с трудом прорвался внутрь. У входа дежурила парижская жандармерия. Несмотря на дождь, зеваки наблюдали, как гости высаживаются из машин.

Комиссару пришлось обращаться к директору, плестись по длинным коридорам, где он выделялся из толпы, потому что единственный из всех был в пиджаке, а не во фраке.

Директор лихорадочно жестикулировал.

– Да я бы с превеликим удовольствием! Но вы уже двадцатый, кто спрашивает, не найдется ли для него «местечко»! Но мест больше нет! К тому же вы не в вечернем туалете!

Его звали со всех сторон.

– Вы видите, что творится! Поставьте себя на мое место!

В итоге Мегрэ пришлось стоять возле двери вместе с билетершами и продавцами программок.

Мортимер-Левингстоны сидели в ложе. Там было шесть человек, среди них – одна принцесса и один министр. К ним постоянно заходили люди. Обменивались улыбками, целовали руки.

Поднялся занавес, и перед взором зрителей предстал залитый солнцем сад. Раздалось шиканье, шепот, торопливые шаги. Наконец, послышался голос актера, сначала неуверенный, затем все более твердый, как того требовал образ.

Но опоздавшие продолжали прибывать. И шиканье возобновлялось. Где-то засмеялась женщина.

Мортимер выглядел еще торжественнее, чем обычно. Держался он с достоинством. Белая манишка выгодно оттеняла желтовато-смуглый цвет его кожи.

Видел он Мегрэ? Или не видел? Билетерша принесла комиссару табурет, который ему пришлось делить с крупной дамой в черном шелковом платье, матерью одной из актрис.

Наступил первый антракт, затем второй. В ложах царило оживление. На лицах читалась наигранная восторженность. Партер и бельэтаж обменивались приветствиями.

В коридорах, в фойе и вплоть до колоннады театр гудел, как разворошенный улей. Шепотом произносились имена махараджей, финансистов, государственных деятелей, артистов.

Мортимер три раза выходил из ложи, мелькнул на авансцене, затем в партере, перекинулся парой слов с бывшим премьер-министром, звучный смех которого разносился на двадцать рядов.

Закончился третий акт. На сцену полетели цветы. Зрители устроили овацию какой-то худенькой актрисе. Раздался грохот откидных сидений, дружное шарканье ног по паркету.

Когда Мегрэ обернулся к ложе американцев, Мортимер-Левингстона там не было.

Четвертый и последний акт. В этот момент те, кто имел возможность, проходил за кулисы и в ложи актеров и актрис. Остальные осаждали гардероб, хлопотали насчет машин и такси.

Мегрэ потерял целых десять минут, безуспешно разыскивая Мортимера по всему театру. Затем, не надев ни шляпу, ни пальто, он вышел на улицу и принялся расспрашивать полицейских, посыльного и жандармов.

Наконец он выяснил, что оливковый автомобиль Мортимера только что уехал. Ему показали место, где он был припаркован: напротив бистро, куда обычно ходили торговцы контрамарками.

Автомобиль направился к воротам Сен-Мартен. Американец не забрал из гардероба свою одежду.

Зрители вышли подышать свежим воздухом, столпившись там, где можно было спрятаться от дождя.

Комиссар с хмурым видом курил трубку, засунув руки в карманы. Раздался звонок. Люди хлынули внутрь. Даже жандармы ушли со своего поста, чтобы посмотреть последний акт.

Большие бульвары выглядели неопрятно, как обычно в одиннадцать вечера. Полосы дождя в свете фонарей стали менее плотными. Из ближайшего кинотеатра вышли последние зрители, внутри погасили свет, убрали рекламные щиты и закрыли двери.

Под фонарем с зеленой полосой толпились люди, ожидая автобуса. Когда он приехал, начались споры, поскольку свободных мест в нем не оказалось. Пришлось вмешаться полицейскому, и он еще долго препирался с особенно негодующим толстяком, даже когда автобус уже ушел.

Вскоре бесшумно подъехал лимузин. Не успел он затормозить, как распахнулась дверца. Мортимер-Левингстон во фраке, с непокрытой головой буквально взлетел по ступенькам и растворился в теплом свете холла.

Мэгре бросил взгляд на шофера: стопроцентный американец, с жестким лицом, выступающей челюстью, неподвижный, словно закованный в свой костюм.

Комиссар приоткрыл одну из обитых дверей. Мортимер стоял в своей ложе. Актер саркастическим тоном бросал отрывистые фразы. Упал занавес. Полетели цветы. Затрещали аплодисменты.

Зрители ринулись к выходу. Вокруг зашикали. Актер назвал имя автора, сходил за ним на авансцену и вывел на середину.

Мортимер целовал руку одним, пожимал другим, дал сто франков чаевых билетерше, которая принесла его пальто.

Его жена выглядела бледной, под глазами – темные круги. Когда они сели в машину, та не сразу тронулась с места.

Пара о чем-то спорила. Миссис Левингстон возражала, нервничала. Ее муж закурил сигарету, раздраженным жестом погасил зажигалку.

Затем он что-то сказал в трубку водителю, и автомобиль тронулся; за ним последовало такси Мегрэ.

На часах – половина первого ночи. Улица Лафайет. Белые колонны церкви Святой Троицы в окружении строительных лесов. Улица Клиши.

Лимузин остановился на улице Фонтен, напротив бара «Пиквик». Швейцар в сине-золотом наряде. Гардероб. Звуки танго за красной портьерой.

Мегрэ вошел в зал и сел за ближайший к двери столик, который, должно быть, всегда был свободен, поскольку стоял на самом сквозняке.

Мортимеры устроились рядом с оркестром. Американец листал меню, выбирая блюда для ужина. Местный танцор склонился в легком поклоне перед его женой.

Она пошла танцевать. Левингстон не сводил с нее глаз. Она обменялась несколькими фразами со своим партнером, но ни разу не посмотрела в ту сторону, где сидел Мегрэ.

Здесь не все были в вечерних туалетах, несколько иностранцев пришли в обычных костюмах.

Комиссар жестом отогнал проститутку, собиравшуюся сесть за его столик. Перед ним поставили бутылку шампанского, которую он не заказывал.

Повсюду свисал серпантин. В воздухе летали ватные шарики. Один из них угодил ему в нос, и он бросил свирепый взгляд на старуху, которая в него целилась.

Миссис Мортимер вернулась на свое место. Танцор, побродив по залу, направился к выходу и закурил сигарету.

Внезапно он поднял красную бархатную портьеру и скрылся за ней. Прошло три минуты, и Мегрэ решил выглянуть на улицу.

Танцора нигде не было видно.

Остаток вечера был долгим и утомительным. Мортимеры плотно поужинали: икра, трюфели в шампанском, омар по-американски и сыр.

Миссис Мортимер больше не танцевала.

Мегрэ терпеть не мог шампанское, поэтому пил его мелкими глотками, только чтобы смочить горло. На его столике стояла вазочка с жареным миндалем, который он имел несчастье отведать, и теперь его мучила жажда.

Он взглянул на свои часы: два ночи.

Бар постепенно пустел. Танцовщица исполнила свой номер при полнейшем безразличии присутствующих. Пьяный иностранец, за столиком которого сидели три женщины, один создавал больше шума, чем все клиенты, вместе взятые.

Танцор, отсутствовавший не более четверти часа, пригласил еще несколько дам. Но сейчас уже никто не танцевал. Чувствовалась общая усталость.

Лицо миссис Мортимер стало серым, веки отливали синевой.

Ее муж сделал знак лакею. Им принесли меха, пальто и цилиндр.

Мегрэ показалось, что танцор, разговаривая с саксофонистом, обеспокоенно поглядывает в его сторону.

Комиссар позвал метрдотеля, который заставил себя ждать. Было потеряно несколько минут.

Когда он наконец вышел из бара, машина американцев поворачивала за угол улицы Нотр-Дам-де-Лорет. Вдоль тротуара стояло с полдюжины свободных такси.

Он направился к одному из них.

Раздался сухой щелчок выстрела, и Мегрэ невольно поднес руку к груди. Он огляделся вокруг, но ничего не заметил, лишь услышал чьи-то шаги, торопливо удаляющиеся по улице Пигаль.

Он прошел еще несколько метров, словно ведомый какой-то силой. К нему бросился швейцар, чтобы поддержать его. Люди вышли из бара посмотреть, что случилось. Среди них Мегрэ успел заметить напряженное лицо танцора.

Глава 8

Игры закончены

Водители, работающие по ночам в районе Монмартра, понимают все с полуслова и даже вовсе без слов.

Когда раздался выстрел, один из стоявших напротив бара таксистов как раз собирался открыть дверцу своей машины, чтобы впустить Мегрэ. Он не знал о его принадлежности к полиции. Хотя, может, догадался по его манере держаться?

На шум сбежались посетители из небольшого бара напротив. За несколько секунд вокруг раненого собралась толпа. Тогда шофер мигом оказался рядом со швейцаром, который поддерживал комиссара, но не знал, что с ним делать. Не прошло и полминуты, как машина рванула с места. Мегрэ находился на заднем сиденье.

Они ехали минут десять, прежде чем остановиться на одной из безлюдных улиц. Водитель вышел из машины, открыл дверцу и увидел, что его пассажир сидит почти нормально, засунув руку под пиджак.

– Как я и думал, ничего серьезного. Куда вас отвезти?

Именно потому, что рана была поверхностной, Мегрэ не мог скрыть боль и на его лице застыла страдальческая гримаса. У него была пробита грудь. Пуля задела ребро и вышла около лопатки.

– Префектура полиции…

Шофер проворчал что-то невразумительное. По дороге комиссар передумал.

– Лучше в «Маджестик». Высадите меня у служебного входа, на улице Понтьё.

Он скомкал носовой платок и приложил его к ране. Через некоторое время Мегрэ заметил, что кровь остановилась.

По мере того как они приближались к центру Парижа, гримаса боли на его лице уступала место тревоге.

Водитель хотел помочь ему выйти из такси, но комиссар отстранил его движением руки и твердым шагом пересек тротуар. В узком коридоре за окошком он увидел дремлющего консьержа.

– Здесь ничего не случилось?

– Вы о чем?

Было холодно. Мегрэ вернулся к такси, чтобы заплатить шоферу, который снова недовольно заворчал, потому что за все свои подвиги получил лишь сто франков.

Мегрэ выглядел впечатляюще. Он по-прежнему держал руку с носовым платком на груди, под одеждой, и одно плечо у него было выше другого. При этом он старался беречь свои силы, поскольку временами на него накатывала слабость: вокруг все начинало расплываться, и ему приходилось делать над собой усилие, чтобы вновь обрести ясность восприятия и точность движений.

Он поднялся по железной лестнице, ведущей к этажам, открыл какую-то дверь, вошел в коридор, заблудился в лабиринте переходов, попал на другую лестницу, точно такую же, как первая, но с другим номером.

Некоторое время он бродил по задворкам отеля. К счастью, на глаза ему попался повар в белом колпаке, который испуганно уставился на него.

– Отведите меня на второй этаж. К номеру мистера Мортимера.

Но, во-первых, повар не знал имен клиентов. Во-вторых, он не мог отвести испуганных глаз от кровавых дорожек, которые оставил на своем лице Мегрэ, когда провел по нему рукой.

Этот здоровяк, блуждающий по узким служебным коридорам в наброшенном на плечи черном пальто, упорно держащий руку на груди, так что оттопыривался жилет и пиджак, – этот странный посетитель лишал его дара речи.

– Полиция! – начал терять терпение Мегрэ.

У него кружилась голова. Рана горела, словно в нее воткнули сотню длинных иголок.

Повар, не оглядываясь, пошел вперед. Вскоре Мегрэ ощутил под ногами ковровое покрытие. Он понял, что покинул служебные помещения и теперь находится непосредственно в отеле. Номера на дверях принадлежали нечетной стороне.

В конце концов он разыскал горничную, напугав ее своим видом.

– Где номер Мортимера?

– Внизу. Но… вы…

Пока он спускался по лестнице, среди обслуживающего персонала со скоростью молнии распространялся слух о странном мужчине, истекающем кровью, который бродит по отелю, словно призрак.

На секунду он прислонился к стене, оставив на ней кровавое пятно; три бордовых капли упали на ковер.

Наконец он увидел апартаменты Мортимера, и рядом с ними – дверь номера, где устроился Торранс. Он подошел к двери, немного пошатываясь, толкнул ее…

– Торранс!

В комнате горел свет. Стол был по-прежнему заставлен едой и бутылками.

Мегрэ нахмурил брови. Его коллеги нигде не было видно. При этом в комнате явственно ощущался какой-то больничный запах.

Он сделал несколько шагов, по-прежнему чувствуя сильное головокружение. И внезапно остановился возле дивана.

Из-под него торчала нога в черном ботинке.

Ему удалось это лишь с третьей попытки. Как только он убирал руку со своей раны, тут же начиналось обильное кровотечение.

В итоге он взял со стола салфетку и подложил под жилет, застегнув его как можно туже. Запах, стоявший в комнате, вызывал у него тошноту.

Он осторожно приподнял один край дивана и развернул его на двух ножках.

Как он и ожидал, там лежал Торранс, скрюченный, с вывернутой рукой, словно ему переломали кости, чтобы уместить в этом маленьком пространстве.

Нижнюю часть лица прикрывала повязка, но концы ее не были завязаны. Мегрэ опустился на колени.

Все его движения были спокойными и очень медленными, вероятно, из-за охватившей его слабости. Нерешительным движением он ощупал грудь. Когда его рука добралась до сердца, комиссар застыл на месте, неподвижно стоя на ковре, не сводя глаз со своего товарища.

Торранс был мертв! Губы Мегрэ дрогнули. Он сжал кулаки. Глаза его увлажнились, и в тишине закрытой комнаты раздалось громкое ругательство.

Все это могло быть гротескным. Но нет! Это было ужасно! Трагично! Немыслимо!

Лицо Мегрэ стало жестче. Он не плакал. Должно быть, просто не мог. Но на его лице отражалась такая ярость, такая боль и одновременно такое удивление, что это было сродни какому-то оцепенению.

Торрансу было тридцать. Вот уже пять лет он работал с Мегрэ, можно сказать, рука об руку.

Рот его был открыт, словно он из последних сил пытался глотнуть воздух.

Как раз над тем местом, где лежало тело, этажом выше кто-то с грохотом снял ботинки.

Мегрэ огляделся вокруг, пытаясь отыскать врага. Дыхание его участилось.

Так прошло несколько минут, и когда он поднялся, то почувствовал, насколько ухудшилось его состояние.

Комиссар подошел к окну, распахнул его, окинул взглядом пустые Елисейские Поля. Он постоял так немного, ловя свежее дыхание ветра, затем подошел к Торрансу и сорвал с него повязку.

Это была камчатая салфетка с монограммой «Маджестика». От нее еще исходил слабый запах хлороформа. Мегрэ стоял с совершенно пустой головой, и лишь несколько смутных мыслей с болезненным звуком натыкались друг на друга в этой пустоте.

Он снова, как совсем недавно в коридоре, прислонился плечом к стене, и черты его лица заострились. Казалось, он вдруг постарел на несколько лет и совсем упал духом. Возможно, именно в этот момент он был готов разрыдаться? Но он был слишком сильным, слишком крупным, сделанным из слишком твердого материала.

Диван стоял поперек комнаты, упираясь в неубранный стол, где в тарелке среди куриных костей лежали окурки.

Комиссар протянул руку к телефону. Однако, не коснувшись трубки, гневно щелкнул пальцами, вернулся к трупу и внимательно посмотрел на него.

С усмешкой, полной горечи, он подумал о предстоящих процедурах, соблюдении формальностей, прокуратуре, необходимых предосторожностях.

Но разве все это имело значение? Ведь речь шла о Торрансе! Это ведь все равно, что он сам!

Торранс, который был своим, который…

Он расстегнул жилет бригадира; под его внешним спокойствием скрывалась такая лихорадочность, что он оторвал две пуговицы. И тогда он увидел то, от чего лицо его посерело.

На рубашке полицейского прямо на уровне сердца виднелась маленькая бурая точка.

Размером меньше горошины! Одна капля крови выступила и застыла в сгустке величиной с булавочную головку.

Лицо Мегрэ с потухшим взглядом исказило выражение такого негодования, которое было невозможно выразить словами.

Это было омерзительно, и в то же время преступник продемонстрировал высокую степень мастерства. Мегрэ не нужно было искать дальше! Теперь он знал, как убили Торранса, поскольку читал об этом методе несколько месяцев назад в одном немецком криминалистическом журнале.

Салфетка, пропитанная хлороформом, за двадцать-тридцать секунд делает жертву беспомощной. Затем убийца неспешно вводит длинную иглу между двумя ребрами, протыкая сердце и лишая человека жизни без шума и крови.

Точно такое преступление было совершено в Гамбурге полгода назад.

Пуля может не достигнуть цели или просто ранить, Мегрэ был тому доказательством. Она создает шум, приводит к кровопролитию.

Игла, которую вводят в сердце неподвижного человека, убивает с математической точностью, без возможных погрешностей.

Комиссар вспомнил об одной детали. В тот вечер, когда управляющий сообщил об отъезде Мортимеров в театр, он обгладывал куриную ножку, сидя на радиаторе, и ему было так хорошо, что он чуть было не отправил в театр Торранса, чтобы самому остаться в отеле.

Эта мысль его взволновала. Он в замешательстве смотрел на своего коллегу, чувствуя себя очень плохо и не понимая, связано ли это с ранением, с пережитым потрясением или с парами хлороформа.

Он даже не думал о том, чтобы начать, как полагается, официальное расследование.

Ведь это был Торранс! Торранс, с которым он раскрыл столько дел за последние годы! Торранс, которому не нужно было ничего объяснять, который понимал его с полуслова, с полужеста!

Торранс, который лежал теперь с открытым ртом, словно хотел вдохнуть еще немного кислорода, отчаянно цепляясь за жизнь! И Мегрэ по-прежнему не мог плакать, чувствуя себя больным, уставшим и совершенно разбитым; плечи его отяжелели, сердце болезненно сжалось.

Он снова подошел к телефону, снял трубку и заговорил так тихо, что его дважды попросили повторить, куда он звонит.

– Мне префектуру… Да… Алло! Префектура? Кто у аппарата?.. Кто?.. Тарро?.. Послушай, малыш… Быстро беги к шефу… Да, к нему. И скажи ему… скажи, чтобы приехал ко мне в «Маджестик». Срочно. Комната… я не помню номер, но его проводят… Понял?.. Нет, больше ничего… Алло!.. Что?.. Нет, со мной все в порядке…

Комиссар повесил трубку, поскольку полицейский начал задавать много вопросов, посчитав, что голос у Мегрэ очень странный, а распоряжение, которое он дал, странное еще больше.

Некоторое время Мегрэ стоял, опустив руки. Он старался не смотреть в угол, где лежало распростертое тело Торранса. Наткнувшись на свое отражение в зеркале, он заметил, что кровь пропитала салфетку. Тогда он с огромным трудом, превозмогая боль, снял с себя пиджак.

Когда час спустя начальник криминальной полиции в сопровождении служащего отеля постучал в номер, дверь слегка приоткрылась и за ней показалась фигура Мегрэ.

– Вы можете идти! – глухим голосом сказал комиссар служащему.

Дверь он открыл только после того, как тот скрылся из виду. И начальник увидел, что Мегрэ до пояса раздет. Дверь в ванную была открыта. На полу виднелись кровавые лужицы.

– Закрывайте скорее, – произнес комиссар, не заботясь о субординации.

На правой стороне груди зияла очень длинная распухшая рана. Спущенные подтяжки свисали на бедрах.

Он качнул головой в сторону угла, где лежал Торранс, и приложил палец к губам:

– Тсс!..

Начальник содрогнулся и взволнованно спросил:

– Мертв?

Мегрэ молча кивнул.

– Вы мне не поможете, шеф? – мрачно попросил он.

– Но… вы… Ведь это серьезно…

– Ерунда! Пуля вышла, это главное! Помогите мне перевязать рану скатертью.

Он переставил посуду на пол и разрезал скатерть на две части.

– Банда Латыша, – пояснил он. – Со мной у них не вышло. Зато вышло с моим Торрансом…

– Вы продезинфицировали рану?

– Да, сначала мылом, потом йодом.

– Значит, вы считаете, что?..

– Теперь я в этом уверен! Игла, шеф! Они убили его иглой после того, как усыпили.

Мегрэ был уже не тем, что раньше. Казалось, вокруг него образовалась тонкая завеса, приглушающая образы и звуки.

– Подайте мне рубашку.

Бесцветный голос. Размеренные, плавные движения. На лице никаких эмоций.

– Я посчитал, что вам необходимо было приехать. Раз речь идет об одном из нас… К тому же мне не нужно шума. Пусть его заберут прямо сейчас. И ни слова в газетах. Вы ведь доверяете мне, шеф?

И все же голос комиссара едва заметно дрожал. Это тронуло его собеседника, и он взял его за руку.

– Конечно, Мегрэ. Что с вами?

– Ничего. Я спокоен, клянусь вам. Думаю, я еще никогда не был так спокоен… Но теперь я должен свести с ними счеты, понимаете?

Начальник помог ему надеть жилет и пиджак. Мегрэ стал бесформенным в своей повязке, которая увеличила его в талии, убрав четкость линий и добавив валики жира.

Комиссар посмотрел на себя в зеркало и саркастически усмехнулся, прекрасно осознавая, что выглядит дряблым и уязвимым. Он был уже не той твердой цельной глыбой, какой любил казаться своим противникам.

Бледное лицо с красными полосами выглядело одутловатым, под глазами стали заметны набухающие мешки.

– Спасибо, шеф. Вы думаете, это возможно?

– Избежать огласки – да. Я предупрежу прокуратуру и лично отправлюсь к прокурору.

– Отлично! А мне пора браться за работу…

Он сказал это, приглаживая растрепавшиеся волосы. Затем он подошел к телу Торранса, постоял в нерешительности и спросил у своего спутника:

– Я ведь могу закрыть ему глаза? Мне кажется, он хотел бы, чтобы это сделал я…

Пальцы его дрожали. Он на какое-то время задержал их на веках покойника, словно хотел погладить. Начальник, нервничая все больше, воскликнул умоляющим тоном:

– Мегрэ!..

Комиссар поднялся и в последний раз оглядел комнату.

– До встречи, шеф. И, пожалуйста, не говорите моей жене, что я ранен.

Его силуэт на секунду заполнил весь проем двери. Начальник криминальной полиции чуть было не окликнул Мегрэ – настолько он был встревожен его видом.

Во время войны его товарищи по оружию прощались с ним с таким же спокойствием, с такой же непривычной кротостью, прежде чем пойти в атаку.

И никогда не возвращались!

Глава 9

Наемный убийца

Международные банды, специализирующиеся на мошенничестве в крупных размерах, редко идут на убийство.

В принципе, можно даже утверждать, что они вообще не убивают, во всяком случае тех, кого решили обокрасть на несколько миллионов. Для этого они используют более изощренные способы, и большинство членов банды – джентльмены, при которых никогда не бывает оружия.

Но иногда им приходится убивать, чтобы свести счеты. Ежегодно где-то происходит одно-два убийства, которые невозможно раскрыть. Чаще всего труп остается неопознанным, и его приходится хоронить под фальшивым именем.

Обычно жертвами становятся предатели, или те, кто наделал глупостей под воздействием алкоголя, или же «шестерка», из-за чьих амбиций банда может утратить завоеванные позиции.

В Америке, где на все имеются свои нормы и правила, такие расправы никогда не совершаются самими членами банды. Для этого прибегают к помощи профессионалов, так называемых наемных убийц, которые в отличие от официальных палачей имеют помощников и установленный тариф.

В Европе тоже нередко пользовались их услугами: достаточно вспомнить знаменитую банду поляков, главари которой не так давно были приговорены к смертной казни. Их не раз нанимали другие преступники, не желавшие пачкать руки в крови.

Мегрэ думал об этом, когда спускался по лестнице, направляясь в администрацию «Маджестика».

– Когда клиент звонит, чтобы заказать ужин, с кем его соединяют? – спросил он.

– Со специальным метрдотелем, отвечающим за обслуживание номеров.

– Ночью тоже?

– Нет. После девяти вечера этим занимается ночной служащий.

– Где он находится?

– В подвальном помещении.

– Отведите меня туда!

Мегрэ вновь спустился в нижнюю часть этого роскошного улья, построенного для тысячи клиентов. Он отыскал служащего, сидящего перед телефонным коммутатором в помещении, прилегающем к кухне. Перед ним лежал журнал регистрации. Сейчас было спокойное время суток.

– Вам звонил бригадир Торранс между девятью вечера и двумя ночи?

– Торранс?

– Полицейский, занимающий голубую комнату рядом с третьим номером, – пояснил на профессиональном языке сотрудник администрации.

– Нет, он не звонил.

– И никто к нему не поднимался?

Рассуждения были простыми. На Торранса напал тот, кто вошел к нему в номер. Чтобы приложить к лицу повязку с хлороформом, убийца должен был оказаться сзади жертвы. И Торранс при этом ничего не заподозрил.

Это мог сделать только официант отеля, либо по вызову инспектора, либо по собственной инициативе предложив, например, убрать со стола.

Мегрэ, сохраняя спокойствие, задал свой вопрос по-другому.

– Кто из обслуживающего персонала ушел с работы раньше положенного времени?

Телефонист удивился.

– Откуда вы знаете? Это простая случайность… Пепито позвонили и сообщили, что его брат заболел.

– Во сколько?

– Около десяти.

– Где он был в это время?

– Наверху.

– На какой аппарат ему звонили?

Чтобы это выяснить, связались с центральным коммутатором. Там утверждали, что никаких сообщений Пепито не передавали.

Дело шло быстро! Однако Мегрэ оставался невозмутимым и мрачным.

– Где его карточка? Ведь она должна у вас быть.

– Это не совсем карточка… Мы не заводим их на официантов, поскольку они часто меняются.

Пришлось идти в секретариат, где в это время уже никого не было. Тем не менее Мегрэ попросил открыть книги регистрации и нашел то, что искал:

«Пепито Моретто, отель Босежур, улица Батиньоль, 3. Принят…».

– Соедините меня с отелем «Босежур».

Ожидая соединения, он опросил другого служащего и узнал, что Пепито Моретто устроился в «Маджестик» по рекомендации одного итальянского официанта за три дня до приезда Мортимер-Левингстонов. Никаких нареканий по работе к нему не было. Сначала он был прикреплен к залу, затем, по его собственной просьбе, переведен на обслуживание номеров.

На том конце провода ответил отель «Босежур».

– Алло! Вы можете позвать Пепито Моретто?.. Алло!.. Что?.. С вещами?.. В три часа ночи?.. Спасибо! Алло!.. Еще вопрос. На его имя приходила почта?.. Никаких писем?.. Спасибо! Это все.

И Мегрэ повесил трубку все с тем же неестественным спокойствием.

– Который час? – спросил он.

– Десять минут шестого.

– Вызовите мне такси.

Он назвал шоферу адрес бара «Пиквик».

– А вы знаете, что он закрывается в четыре?

– Это неважно!

Машина остановилась напротив бара, металлические ставни которого были уже опущены. Из-под двери пробивалась полоска света. Мегрэ знал, что в большинстве ночных заведений обслуживающий персонал, порой насчитывающий более сорока человек, обычно ужинает перед тем, как разойтись по домам.

Трапеза проходит в зале, который только что покинули клиенты, в то время как уборщицы уже принимаются за работу.

Однако он не стал звонить в «Пиквик». Повернувшись спиной к бару, он заметил небольшое бистро на углу улицы Фонтен, куда обычно заходит обслуживающий персонал ночных заведений в перерыве между работой или после ее окончания.

Бистро было еще открыто. Когда Мегрэ вошел туда, трое мужчин, облокотившись о стойку, пили кофе с коньяком и обсуждали свои дела.

– Пепито здесь?

– Давно ушел! – ответил хозяин.

Комиссар заметил, что один из клиентов, который, вероятно, узнал его, знаками просит хозяина замолчать.

– Я должен был встретиться с ним в два, – продолжил он.

– Он был здесь.

– Знаю! Я передал ему сообщение с танцором из бара напротив.

– Жозе?

– Да. Он должен был сказать Пепито, что я не смог освободиться.

– Да, Жозе действительно приходил. Кажется, они о чем-то говорили…

Посетитель, делавший знаки хозяину, нервно барабанил пальцами по стойке. Он побледнел от злости, поскольку этих нескольких фраз было достаточно для прояснения хода событий.

В десять часов вечера или около того Пепито убил Торранса в «Маджестике».

Должно быть, у него имелись точные инструкции, поскольку он сразу же ушел с работы под предлогом телефонного звонка от своего брата, чтобы отправиться в бистро на углу улицы Фонтен и ждать там дальнейших указаний.

В условленное время танцор, которого только что назвали Жозе, пересек улицу и передал ему, как несложно догадаться, очередное задание: выстрелить в Мегрэ, как только тот выйдет из «Пиквика».

Иными словами, два преступления за несколько часов. И двое полицейских, севших на хвост банде Латыша, выведены из игры!

Пепито выстрелил и скрылся с места преступления. На этом его роль закончена. Он остался незамеченным. Значит, вполне может вернуться за своими вещами в отель «Босежур»…

Мегрэ расплатился, вышел из бистро и, обернувшись, увидел, как трое посетителей с недовольным видом что-то высказывают хозяину бистро.

Он постучал в дверь бара «Пиквик», ему открыла одна из уборщиц.

Как он и предполагал, работники ужинали, устроившись за сдвинутыми столами, на которых были видны остатки курицы, куропаток, салатов – всего, что не съели клиенты. Тридцать голов повернулись к комиссару.

– Жозе давно ушел?

– Давно! Сразу после того, как…

Но метрдотель узнал комиссара, которого сам обслуживал, и толкнул локтем говорящего.

Мегрэ не стал разыгрывать комедию.

– Его адрес! И точный, ясно? Иначе у вас будут проблемы.

– Я не знаю… Только хозяин…

– Где он?

– В своем доме, в Ла-Варенн.

– Дайте мне журнал регистрации.

– Но…

– Быстро!

Несколько человек сделали вид, что ищут журнал в ящиках маленького стола, стоящего за оркестровой площадкой. Мегрэ оттолкнул их и сразу же нашел то, что искал:

«Жозе Латури, улица Лепик, 71».

Он вышел так же, как вошел, тяжелой поступью, пока встревоженные официанты рассаживались по своим местам.

Мегрэ был в двух шагах от улицы Лепик. Но дом 71 находился выше, и нужно было долго подниматься по крутой улице. Комиссару пришлось дважды останавливаться, потому что у него перехватывало дыхание.

Наконец он оказался перед дверью, ведущей в меблированные комнаты в стиле отеля «Босежур», только еще более убогие. В ответ на звонок дверь открылась автоматически. Он постучал в круглое окошко, и через некоторое время ночной консьерж вылез из своей кровати.

– Жозе Латури?

Мужчина бросил взгляд на доску с ключами, висевшую у изголовья его раскладушки.

– Не возвращался! Его ключ здесь.

– Давайте сюда! Полиция.

– Но…

– Шевелитесь!

Странно, но факт: никто не осмеливался возражать ему этой ночью. А ведь сегодня в нем не было ни присущей ему суровости, ни жесткости. Возможно, люди интуитивно чувствовали, что его нынешнее спокойствие куда хуже.

– Какой этаж?

– Пятый!

В длинной узкой комнате стоял затхлый запах. Постель была разобрана. Жозе, как большинство ему подобных, должно быть, спал до четырех часов дня, а позже комнаты в гостиницах уже не убирают.

Старая пижама с изношенным воротником и вытертыми на локтях рукавами небрежно брошена поверх простыни. На полу – пара туфель, которые, судя по смятым задникам и дырявой подошве, служили домашними тапками.

В потертой дорожной сумке из искусственной кожи лежали лишь старые газеты и черные залатанные брюки.

Над туалетным столиком – кусок мыла, баночка с кремом, таблетки аспирина и упаковка снотворного.

На полу валялась какая-то скомканная бумажка, которую Мегрэ поднял и старательно разгладил. Ему даже не понадобилось подносить ее к носу, чтобы понять, что в ней был героин.

Спустя четверть часа комиссар, обыскав всю комнату, обнаружил дыру в обивке единственного кресла, просунул туда палец и один за другим вытащил одиннадцать пакетиков того же наркотика, по грамму каждый.

Он сложил их в свой бумажник, спустился по лестнице. На площади Бланш Мегрэ подошел к полицейскому, дал ему необходимые инструкции, и тот занял наблюдательный пост возле дома 71.

Мегрэ хорошо помнил того молодого человека с черными волосами: не очень здоровый на вид жиголо с неуверенным взглядом, который от волнения задел его столик, когда возвращался на свое место после встречи с Моретто.

Он настолько боялся вернуться домой после случившегося, что бросил все свои пожитки и одиннадцать пакетиков, продав которые вполне можно было заработать целую тысячу франков.

Этот рано или поздно попадется: смелостью он явно не отличался и сейчас наверняка где-нибудь дрожал от страха.

Пепито был гораздо хладнокровнее. Возможно, он уже ждал на вокзале отправления первого поезда. А может, подался в пригород или попросту переехал в другой отель.

Мегрэ поймал такси и хотел было назвать адрес «Маджестика». Но подумал, что там, наверное, еще не закончили. То есть тело Торранса еще находилось в комнате.

– Набережная Орфевр.

Проходя мимо Жана, он понял, что тот уже в курсе дела, и отвернулся, словно был в чем-то виноват.

Он даже не подошел к своей печке. Не снял пиджак, не отстегнул воротничок.

В течение двух часов он сидел неподвижно, положив локти на стол, и только когда стало светать, он решил прочитать записку, которую ему, должно быть, принесли ночью.

«Комиссару Мегрэ. Срочно.

Мужчина в вечернем туалете в половине одиннадцатого вечера вошел в отель «У Сицилийского короля» и пробыл там десять минут. Уехал на лимузине. Русский не выходил».

Мегрэ не шевелился. А новости продолжали поступать. Сначала раздался телефонный звонок из комиссариата квартала Курсель.

– Некто Жозе Латури, работавший танцором, был найден мертвым возле ограды парка Монсо. Ему нанесли три ножевых ранения. Бумажник не взяли. Когда и при каких обстоятельствах было совершено убийство, неизвестно.

Как раз это комиссару было известно! Он сразу представил себе, как Пепито Моретто идет следом за молодым человеком, выходящим из «Пиквика». Посчитав Жозе чересчур взволнованным и способным тем самым выдать себя, он убил его, даже не сочтя нужным взять бумажник и документы. Возможно, этим он бросил Мегрэ вызов?

Казалось, убийца говорил: «Хотели выйти через него на нас? Ну так получайте!»

Половина девятого. В телефонной трубке раздался голос управляющего «Маджестика»:

– Алло!.. Комиссар Мегрэ? Это невероятно, неслыханно!.. Несколько минут назад позвонили из семнадцатого номера. Из семнадцатого! Вы помните? Это там, где…

– Освальд Оппенгейм, да… И что?

– Я отправил официанта… Оппенгейм, лежа на кровати как ни в чем не бывало, потребовал принести ему завтрак…

Глава 10

Возвращение Освальда Оппенгейма

Мегрэ сидел без движения два часа. Когда он собрался встать, то с трудом смог пошевелить руками; ему пришлось звонить Жану и просить его помочь надеть пальто.

– Вызови мне такси.

Несколько минут спустя он уже входил в дом доктора Лекурба на улице Месье-ле-Пренс. В приемной ждали шестеро пациентов, но его провели через квартиру и приняли, как только освободился кабинет.

Вышел он оттуда через час. Весь его торс будто одеревенел. Круги под глазами были такими темными, что сам взгляд Мегрэ изменился, словно ему нанесли грим.

– Улица Сицилийского короля! Я скажу, где остановиться.

Издали он увидел двух своих инспекторов, прогуливающихся напротив отеля. Выйдя из машины, он направился к ним.

– Не появлялся?

– Нет. Один из нас двоих всегда был на посту.

– Кто выходил из отеля?

– Низенький сгорбленный старичок, двое молодых людей, женщина лет тридцати…

Мегрэ пожал плечами, вздохнул:

– У старика была борода?

– Да…

Он молча развернулся, поднялся по узкой лестнице и прошел мимо комнатки хозяина. Минуту спустя он уже стучал в дверь номера 32. Женский голос что-то ответил на незнакомом языке. Дверь открылась, и он увидел полуодетую Анну Горскину, только что вставшую с постели.

– Где твой дружок? – спросил он.

Мегрэ говорил сквозь зубы, давая понять, что у него нет времени и что он не станет утруждать себя осмотром комнаты.

Анна Горскина крикнула:

– Убирайтесь! Вы не имеете права!

С флегматичным видом комиссар поднял с пола знакомый тренчкот. Но создавалось впечатление, что он ищет что-то еще. Взгляд его упал на лежащие возле кровати серые брюки Федора Юровича.

При этом мужских ботинок в комнате не было.

Еврейка, надевая свой пеньюар, окинула его гневным взглядом.

– Вы думаете, раз мы иностранцы…

Мегрэ не дал ей выплеснуть на него свою ярость. Он спокойно вышел из комнаты и закрыл за собой дверь, которую она распахнула, когда он уже спустился на один этаж. Стоя на лестничной площадке, она лишь тяжело дышала, не произнося ни слова. Склонившись над перилами, женщина не сводила с него глаз и внезапно, обуреваемая безудержным желанием хоть что-нибудь предпринять, она плюнула вниз.

Плевок с приглушенным звуком упал в нескольких сантиметрах от комиссара.

Инспектор Дюфур ждал его у выхода.

– Ну что?

– Будешь следить за женщиной. Она-то вряд ли сможет переодеться в старика.

– То есть вы хотите сказать?..

Нет! Ничего он не хотел сказать. У него не было сил вступать в дискуссию. Он снова сел в такси.

– В «Маджестик».

Расстроенный инспектор смотрел ему вслед.

– Сделай все возможное! – напоследок крикнул ему Мегрэ.

Ему не хотелось отчитывать своего коллегу. Не его вина, что он позволил себя обмануть. Разве сам Мегрэ не позволил убить Торранса?

Управляющий ждал на пороге, что само по себе было необычно.

– Наконец-то! Понимаете, я уже не знаю, что мне делать… Тут приезжали за вашим… вашим другом… Меня заверили, что в газеты ничего не просочится… Но этот здесь… Он здесь!

– Никто не видел, как он вошел?

– Никто! Именно это и… Послушайте! Как я вам уже говорил по телефону, он позвонил. Когда пришел официант, заказал себе кофе. Он был в постели…

– А Мортимер?

– Вы полагаете, они связаны? Но это невозможно! Он же известный человек. Министры, банкиры приходили к нему даже сюда…

– Чем сейчас занимается Оппенгейм?

– Только что принял ванну. Наверное, одевается…

– А Мортимер?

– Они еще не звонили. Спят, должно быть.

– Как выглядел Пепито Моретто?

– Да, мне рассказали… Лично я его никогда не видел. Точнее, не замечал. У нас столько работников! Но я навел справки: он невысокий, смуглый, черноволосый, молчал целыми днями.

Мегрэ записал приметы на листке, вырванном из блокнота, положил его в конверт, написал адрес своего шефа. Вместе с отпечатками пальцев, которые наверняка были найдены в комнате, где убили Торранса, этого должно было хватить.

– Попросите отнести это в префектуру.

– Хорошо, месье комиссар.

Управляющий был сама любезность, поскольку понимал, что события принимают серьезный оборот.

– Что вы намереваетесь делать?

Но комиссар уже двинулся дальше. Неуклюже встав посреди холла, он был похож на туриста в исторической церкви, который без помощи священника пытается угадать, что же здесь можно посмотреть.

Лучи солнца озарили холл «Маджестика».

В девять часов утра здесь почти никого не было. Несколько клиентов завтракали за отдельными столиками, читая газеты.

В конце концов Мегрэ уселся в плетеное кресло возле фонтана, который по каким-то причинам сегодня не работал. Золотые рыбки в керамическом бассейне неподвижно застыли в воде, лишь открывая и закрывая рот.

Это напомнило комиссару открытый рот Торранса. Эта картина настолько его взволновала, что он долго еще ерзал в кресле, пока не нашел удобную позу.

Изредка мимо него проходили служащие отеля. Мегрэ следил за ними взглядом, зная, что в любое мгновение может прозвучать выстрел.

Игра достигла кульминации.

То, что Мегрэ установил личность Оппенгейма, то есть Петерса Латыша, еще ничего не значило, и комиссар не очень рисковал.

Латыш практически не скрывался, вел себя вызывающе, уверенный, что у полиции на него ничего нет.

Доказательством тому были следовавшие друг за другом телеграммы, сообщавшие о его перемещении из Кракова в Бремен, из Бремена в Амстердам, из Амстердама в Брюссель и Париж.

Но был еще труп в «Северной звезде»! И самое главное: Мегрэ обнаружил неожиданную связь между Латышом и Мортимер-Левингстоном.

Вот это открытие и было ключевым!

Петерс был бандитом и не скрывал этого, всем своим видом заявляя международной полиции: «Попробуйте поймать меня с поличным!»

Но Мортимера все считали порядочным человеком!

Всего два человека могли выявить эту связь.

И тем же вечером Торранса убили! А Мегрэ получил пулю на улице Фонтен!

Третий персонаж, танцор Жозе Латури, который, скорее всего, ничего не знал, но мог послужить поводом для нового расследования, был устранен.

И тогда Мортимер и Латыш, уверенные в успехе этой тройной расправы, вернулись на свои места. Сейчас они были наверху, в своих роскошных апартаментах, отдавали по телефону распоряжения обслуживающему персоналу, принимали ванну, завтракали, одевались.

Мегрэ ждал их в полном одиночестве, чувствуя себя не очень комфортно в этом плетеном кресле: часть груди онемела, а правая рука почти не двигалась из-за непрекращающейся ноющей боли.

В его власти было их арестовать. Но он знал, что это ничего не даст. В крайнем случае можно будет собрать свидетельские показания против Петерса Латыша, известного также под именем Федора Юровича, Освальда Оппенгейма и наверняка имеющего множество других имен, включая Олафа Сваана.

Но что он может предъявить Мортимер-Левингстону, американскому миллионеру? Уже через час после его ареста посольство Соединенных Штатов направит ноту протеста. Французские банки, финансовые и промышленные компании, акциями которых он владел, поднимут на ноги всех политических деятелей.

Где доказательства? Где улики? То, что он исчез на несколько часов вместе с Латышом?

То, что он ужинал в «Пиквике», а его жена танцевала с Жозе Латури?

То, что инспектор полиции видел, как он заходил в третьесортный отель с вывеской «У Сицилийского короля»?

Все это разнесут в пух и прах! Парижской полиции придется приносить извинения и даже принимать меры, чтобы удовлетворить американское посольство: например, отправить в отставку Мегрэ, во всяком случае для видимости.

А Торранс был мертв!

Должно быть, его провезли на носилках через этот самый холл, при первых проблесках зари. Если только управляющий не добился выноса тела через служебный вход, опасаясь напугать какого-нибудь раннего клиента.

Такое было вполне возможно. Узкие коридоры, винтовые лестницы, где носилки бьются о перила…

Зазвонил телефон за стойкой из красного дерева. Началась суета. Торопливые распоряжения.

К Мегрэ подошел управляющий.

– Миссис Мортимер-Левингстон уезжает. Только что позвонили сверху, чтобы забрали ее багаж. Машина уже пришла.

Мегрэ слабо улыбнулся.

– Каким поездом? – спросил он.

– Она летит на самолете в Берлин из аэропорта Бурже…

Не успел он закончить, как в холле появилась американка в сером дорожном пальто, с сумочкой из крокодиловой кожи. Она шла очень быстро, но уже перед вращающейся дверью не выдержала и обернулась.

Чтобы она хорошо его видела, Мегрэ с трудом встал с кресла. Он готов был поклясться, что она кусала губы, поспешно выходя из отеля, и нервно жестикулировала, отдавая распоряжения шоферу.

Управляющего куда-то позвали. Комиссар остался стоять один возле фонтана, который внезапно начал работать. Должно быть, его включали в определенное время.

На часах было десять утра.

Он еще раз усмехнулся про себя и тяжело, но осторожно опустился в кресло, поскольку при малейшем движении его рана, напоминавшая о себе все чаще и острее, причиняла боль.

– Слабых игроков удаляют с поля…

Потому что это было именно так! После Жозе Латури, которого посчитали слабаком и вывели из игры, нанеся три ножевых ранения в грудь, настала очередь миссис Мортимер, которая тоже была чересчур впечатлительной. Ее отправляли в Берлин. С ней еще милосердно обошлись!

Оставались сильнейшие: Петерс Латыш, одевавшийся бесконечно долго, Мортимер-Левингстон, который вряд ли утратил свой аристократический лоск, и Пепито Моретто, наемный убийца.

Все они, связанные невидимыми нитями, готовились к удару.

Враг был здесь, среди них, в центре постепенно оживающего холла, неподвижно сидящий в плетеном кресле, вытянув ноги и ощущая на лице брызги от фонтана, издающего приятное журчание.

Кабина лифта бесшумно остановилась.

Первым появился Петерс Латыш, одетый в шикарный костюм цвета корицы, с сигарой «Генри Клей» в зубах.

Он чувствовал себя как дома. Он платил за этот комфорт. С непринужденным видом, уверенный в себе, он побродил по холлу, время от времени останавливаясь и заглядывая в витрины, которые крупные торговые дома выставляют в фешенебельных отелях; прикурил от протянутой посыльным спички, посмотрел на табло с последним валютным курсом и остановился в трех метрах от Мегрэ возле фонтана. Поглядев на золотых рыбок, которые казались искусственными, стряхнул пепел с сигары в бассейн и направился в сторону библиотеки.

Глава 11

Суматошный день

Бегло просмотрев несколько газет, Петерс Латыш задержал внимание на старом номере эстонского «Ревалер Боте», видимо оставленном кем-то из клиентов.

Около одиннадцати часов он снова закурил сигару, пересек холл и отправил посыльного за своей шляпой.

Благодаря солнцу, освещавшему половину Елисейских Полей, на улице было достаточно тепло.

Латыш вышел без пальто, в серой фетровой шляпе и медленным шагом дошел до площади Этуаль с видом человека, который просто решил прогуляться.

Мегрэ следовал за ним на коротком расстоянии, даже не стараясь быть незаметным. Повязка сковывала движения, поэтому ему наслаждаться прогулкой было сложно.

На углу улицы Берри комиссар услышал в нескольких шагах от себя тихий свист, однако не придал этому значения. Свист повторился. Тогда он обернулся и увидел инспектора Дюфура, который, отчаянно жестикулируя, пытался дать понять своему шефу, что у него есть важная информация.

Инспектор стоял на улице Берри и делал вид, что рассматривает витрину аптеки, так что со стороны казалось, что его жесты адресованы женской восковой голове, одна щека которой была основательно покрыта экземой.

– Иди сюда! Давай! Быстрее.

Дюфур был одновременно расстроен и возмущен. Он битый час бродил вокруг «Маджестика», применяя самые изощренные уловки для конспирации, а комиссар одним махом выдал его с головой!

– Что случилось?

– Еврейка…

– Вышла из отеля?

– Она здесь. И поскольку вы заставили меня подойти, теперь она нас видит.

Мегрэ огляделся по сторонам.

– Где она?

– В «Селекте». Сидит внутри. Смотрите-ка, занавеска шевелится…

– Продолжай наблюдение.

– Мне уже не прятаться?

– Можешь даже выпить аперитива за соседним столиком, если хочешь.

Потому что на той стадии, которой достигла борьба, играть в прятки было бессмысленно. Мегрэ продолжил свой путь, обнаружив Латыша в двухстах метрах впереди: тот даже не воспользовался заминкой, чтобы сбежать из-под наблюдения.

Да и зачем ему было это делать? Партия разыгрывалась по новым правилам. Теперь противники видели друг друга. Почти все карты были биты.

Петерс дважды прошелся от площади Этуаль до Круглой площади, и теперь Мегрэ изучил его внешность вплоть до мельчайших деталей, окончательно разобравшись в его характере.

Это был худощавый подвижный мужчина, по сути, более утонченный, чем Мортимер, но из другой породы аристократов, выходцев из Северной Европы.

Комиссар уже имел дело с несколькими подобными типажами, и все они были интеллектуалами. Те из них, с кем он общался в Латинском квартале во время своей так и не оконченной учебы на медицинском факультете, были непонятны его практичному уму.

Он хорошо помнил одного из них, худого светловолосого поляка, начавшего лысеть уже в двадцать два года, мать которого у себя на родине работала уборщицей, а сам он в течение семи лет ходил на лекции в Сорбонну в ботинках на босу ногу, съедая в день всего по одному яйцу и куску хлеба.

Он не мог позволить себе купить готовые конспекты, поэтому ему приходилось заниматься в публичных библиотеках.

Он не интересовался ни Парижем, ни женщинами, ни французским характером. По окончании учебы ему предложили место на крупной кафедре в Варшаве. Пять лет спустя Мегрэ увидел его в Париже в составе делегации иностранных ученых: все с тем же чопорным, холодным видом он обедал в Елисейском дворце[26].

Комиссар знавал и многих других. Они были из разных социальных слоев. Но почти все удивляли количеством и разнообразием вещей, которые они хотели познать и которые в итоге познавали.

Учиться, чтобы учиться! Как тот профессор из бельгийского университета, знавший все диалекты Дальнего Востока (а их около сорока), но ни разу не бывавший в Азии и совершенно не интересовавшийся народами, языки которых он с таким упоением анализировал.

Во взгляде серо-зеленых глаз Латыша читалось то же волевое качество. Однако окончательно отнести его к породе интеллектуалов мешали некоторые детали, ставившие все вышесказанное под сомнение.

Сквозь безупречный образ клиента «Маджестика» словно проступала тень Федора Юровича, русского бродяги в тренчкоте.

У Мегрэ была уже не только внутренняя уверенность, но и фактические подтверждения тому, что речь идет об одном и том же человеке.

В день своего приезда, вечером, Петерс исчез из отеля. На следующее утро Мегрэ обнаружил его в Фекаме под видом Федора Юровича.

Оттуда он прибыл на улицу Сицилийского короля. Несколько часов спустя туда же приехал и Мортимер. После этого из отеля вышло несколько человек, включая бородатого старика.

А утром Петерс Латыш вновь занял свое место в «Маджестике».

Самое поразительное, что, помимо внешнего сходства, между двумя этими воплощениями не было ничего общего.

Федор Юрович был типичным славянским бродягой, опустившимся и неуравновешенным субъектом. В этом образе не было ни одной фальшивой ноты. Ошибки быть не может, особенно если вспомнить, например, как он облокачивался о стойку в грязном бистро Фекама.

С другой стороны, ни единой осечки и в образе Латыша, утонченного интеллектуала с головы до пят. Все выверено до мелочей: и то, как он прикуривал сигару у посыльного, и как носил свою роскошную английскую шляпу из серого фетра, и та изысканная небрежность, с какой он прогуливался по Парижу, вдыхая прогретый солнцем воздух Елисейский Полей и разглядывая витрины.

Само совершенство, и не только внешнее! Мегрэ тоже приходилось играть разные роли. Полицейские гримируются и переодеваются не так часто, как принято думать, но иногда это бывает просто необходимо.

Так вот Мегрэ, даже загримированный, все равно оставался Мегрэ в некоторых проявлениях своей личности: допустим, в выражении глаз или характерном подергивании рта.

Например, изображая крупного торговца скотом (такое случалось, и все прошло успешно), Мегрэ играл этого торговца. Но он им не был на самом деле. Он просто создавал образ, надевал маску.

Петерс-Федор был либо Петерсом, либо Федором внутри.

И впечатления комиссара можно было резюмировать так: он был одновременно и тем, и другим, не только в плане внешнего вида, но и по сути.

Он проживал поочередно эти две жизни, такие разные, вероятно, уже давно, а возможно, и всегда.

Это были лишь обрывочные мысли, вертящиеся в голове Мегрэ, пока он неторопливо шел вперед под ласкающими лучами солнца.

И вдруг только что сложившийся в его воображении образ Латыша неожиданно дал трещину.

Обстоятельства, предшествовавшие этому событию, были весьма знаменательными. Латыш остановился напротив ресторана «Фуке» и уже начал было переходить улицу, явно намереваясь выпить аперитива в баре этого шикарного заведения.

Но в последний момент он передумал и продолжил идти по тротуару, затем резко ускорил шаг и свернул на улицу Вашингтон.

Там располагалось бистро, одно из тех, которые встречаются в самых богатых кварталах и предназначаются для таксистов и прислуги.

Петерс нырнул туда. Комиссар вошел следом как раз в тот момент, когда он заказывал себе что-то вроде абсента.

Он стоял перед барной стойкой, изогнутой в виде подковы, которую официант в синем фартуке время от времени протирал грязной тряпкой. Слева от него расположилась группа каменщиков в пыльных спецовках. Справа устроился инкассатор газовой компании.

Латыш шокировал присутствующих своим внешним видом, изысканной роскошью мельчайших деталей туалета.

Было видно, как блестят его светлые усики «щеточкой», редкие брови. Он посмотрел на Мегрэ, но не открыто, а через отражение в зеркале.

И комиссар заметил, как дрогнули его губы и едва заметно затрепетали ноздри.

Чувствовалось, что Петерсу приходится себя контролировать. Сначала он пил медленно, но затем залпом проглотил то, что оставалось в стакане, и пальцем показал бармену:

– Еще!

Мегрэ заказал себе вермут. В тесном баре он казался еще выше и массивнее, чем обычно. И он не сводил глаз с Латыша.

У комиссара создавалось ощущение, что он находится в двух местах одновременно. Как совсем недавно, картинки накладывались друг на друга. Грязное бистро Фекама проглядывало сквозь нынешний интерьер. Петерс словно раздваивался: Мегрэ видел его в дорогом костюме цвета корицы и в то же время в старом плаще.

– Не тормози, давай наливай! – кричал один из каменщиков, стуча своим стаканом по стойке.

Петерс пил уже третий аперитив, и до комиссара доносился анисовый аромат этого напитка опалового цвета.

Служащий газовой компании подвинулся, и оба противника оказались рядом, касаясь друг друга локтями.

Мегрэ был на две головы выше своего соседа. Оба сидели напротив зеркала и смотрели друг на друга из его тусклой поверхности.

Лицо Латыша начинало меняться: сначала затуманился взор. Он щелкнул своими сухощавыми белыми пальцами, показывая на свой стакан, и провел рукой по лбу.

На его лице словно отражалась внутренняя борьба: в зеркале Мегрэ видел то уверенный взгляд клиента «Маджестика», то мятущуюся душу любовника Анны Горскиной.

Но образ последнего ни разу не задержался на поверхности. Он старательно удерживался внутри отчаянной работой мышц. Лишь глаза оставались глазами русского.

Левая рука вцепилась в стойку. Тело шаталось.

Мегрэ решил провести эксперимент. В кармане у него лежал портрет мадам Сваан, который он вынул из альбома фотографа в Фекаме.

– Сколько я должен? – спросил он бармена.

– Сорок четыре су.

Комиссар сделал вид, что роется в своем кошельке, и будто случайно уронил снимок, который упал в лужицу между выступающими краями стойки.

Он сделал вид, что не заметил этого и протянул купюру в пять франков. Но его взгляд впился в зеркало.

Бармен, поднявший фотографию, сокрушенно вытирал ее своим фартуком.

Петерс Латыш сжимал свой стакан, взгляд его стал жестким, лицо застыло.

Затем неожиданно раздался странный хруст, такой отчетливый, что хозяин, подсчитывавший выручку, резко обернулся.

Рука Латыша раскрылась, и из нее на стойку выпали осколки стекла.

Он с такой силой сжал стакан, что просто раздавил его. Из тонкого пореза на указательном пальце сочилась кровь.

Бросив бармену сто франков, он вышел из бара, даже не взглянув на Мегрэ.

Теперь он направился прямиком в «Маджестик». В нем не наблюдалось никаких признаков опьянения. Его фигура была такой же прямой, как вначале, походка такой же ровной.

Мегрэ следовал за ним неотступно, по пятам. Когда они подходили к отелю, он увидел, как от входа отъезжает знакомая машина. Это был автомобиль криминалистической службы, в котором увозили аппаратуру для фотографирования и снятия отпечатков пальцев.

Эта встреча охладила его пыл. На мгновение он почувствовал себя неуверенно, словно лишился точки опоры.

Он проходил мимо «Селекта». Инспектор Дюфур через стекло сделал ему знак, который, видимо, считал зашифрованным, но который совершенно недвусмысленно указывал на столик еврейки.

– Где Мортимер? – спросил комиссар, остановившись у стойки администрации.

– Он только что уехал в посольство Соединенных Штатов на обед.

Петерс Латыш прошел в пустой ресторан и сел за столик.

– Вы тоже будете завтракать? – спросил управляющий у Мегрэ.

– Да, поставьте мои приборы на его столик.

Управляющий поперхнулся.

– На его? Но это невозможно! Зал совсем пустой, и…

– Я сказал, на его столик.

Управляющий не сдавался, бросившись вслед за комиссаром.

– Послушайте! Он устроит скандал… Я могу посадить вас на любое место, откуда его будет так же хорошо видно.

– Повторяю: на его столик.

Только сейчас, передвигаясь по холлу, Мегрэ почувствовал, как же сильно устал. Это была острая усталость, охватившая весь организм и даже все его существо, тело и душу.

Он опустился в то же плетеное кресло, в котором сидел утром. Находящаяся рядом пара – очень зрелая дама и чересчур ухоженный молодой мужчина – тут же вскочила с места, и женщина произнесла нарочито громко, нервно поводя лорнетом:

– В отелях стало невозможно находиться! Вы только взгляните на это…

Этим был Мегрэ, который даже не улыбнулся!

Глава 12

Женщина с револьвером

– Алло!.. Хм… Это ведь вы, да?..

– Да, Мегрэ! – вздохнул комиссар, узнавший голос инспектора Дюфура.

– Тише! В двух словах, шеф… Ушла в туалет. Сумка на столе. Подошел. Там револьвер.

– Она все еще там?

– Да, ест.

Дюфур, стоящий в телефонной будке, наверняка выглядел как заговорщик, делая загадочные пассы руками. Мегрэ молча отсоединился. Он не мог найти в себе силы ответить. Все эти маленькие причуды, над которыми он обычно посмеивался, теперь вызывали у него тошноту.

Управляющий смирился и велел поставить прибор напротив Латыша, который спросил у метрдотеля:

– Кому предназначено это место?

– Не знаю, месье. Я выполняю указание.

Он не стал настаивать. В это время шумное английское семейство из пяти человек ворвалось в ресторан, который сразу утратил свою безжизненность.

Мегрэ, оставив шляпу и тяжелое пальто на вешалке, пересек зал, выдержал паузу, прежде чем сесть, и даже изобразил нечто вроде приветствия.

Но Петерс его словно не видел. Четыре или пять аперитивов, которые он выпил совсем недавно, не оставили и следа. Он был холоден, корректен и точен в движениях.

Ни на секунду не проявив ни малейшей нервозности, он сидел, устремив взгляд вдаль, и чем-то напоминал инженера, решающего в уме техническую задачу.

Пил он мало, выбрав одно из лучших бургундских вин двадцатилетней выдержки.

Завтрак заказал легкий: омлет с зеленью, эскалоп и сметана.

Он ждал смены блюд, положив обе руки перед собой, не проявляя признаков нетерпения и не обращая внимания на происходящее вокруг.

Зал постепенно наполнялся.

– У вас усы отклеились, – внезапно произнес Мегрэ.

Латыш не шелохнулся, но несколько секунд спустя незаметно провел двумя пальцами по губам. Услышанное было правдой, хотя пока не бросалось в глаза.

Комиссар, о невозмутимости которого в префектуре ходили легенды, с трудом сохранял хладнокровие.

И весь остаток дня ему не раз предстояло испытывать свое терпение на прочность.

Конечно, он не рассчитывал, что Латыш как-то скомпрометирует себя, пока находится под наблюдением.

Но утром комиссар стал свидетелем явных признаков паники. И он надеялся своим постоянным присутствием, своей массивной фигурой, затмевающей Латышу свет, спровоцировать его на какие-то действия.

Латыш выпил кофе в холле, велел принести ему легкое пальто, спустился вниз по Елисейским Полям и через два часа вошел в местный кинотеатр.

Вышел он оттуда только в шесть вечера, не обмолвившись ни с кем и словом, не написав никому записки и не сделав ни одного подозрительного жеста.

Уютно устроившись в кресле, он внимательно следил за перипетиями какого-то наивного фильма.

Если бы он обернулся, направляясь после сеанса к площади Оперы, чтобы выпить аперитив, он бы заметил в поведении Мегрэ первые признаки неуверенности.

А быть может, он чувствовал, что комиссар начинает в нем сомневаться?

Это было настолько близко к истине, что, сидя в темноте перед экраном с мелькающими картинками, в которые он даже не вникал, Мегрэ не переставал рассматривать возможность внезапного ареста.

Но он прекрасно понимал, что его ждет в этом случае. Ни одного вещественного доказательства! Зато сколько будет давления на следственного судью, прокуратуру, возможно, даже на Министерство иностранных дел и Министерство юстиции!

Он шел, немного сутулясь. Рана причиняла ему боль, а правая рука все больше немела. А ведь врач ему настоятельно рекомендовал:

– Если боль будет усиливаться, немедленно ко мне! Это означает, что рана воспалилась.

И что с того? Разве у него было время об этом думать?

«Вы только взгляните на это!» – воскликнула утром одна из клиенток «Маджестика».

Да, черт возьми! Ведь это – полицейский, который всеми силами пытается помешать крупным мошенникам продолжать свои подвиги, а также стремится отомстить за своего коллегу, убитого в этом самом отеле!

Это – мужчина, который не имеет возможности одеваться у английских портных, у которого нет времени каждое утро ходить к маникюрше и жена которого, смирившись, вот уже три дня напрасно готовит ему обед, не зная, все ли с ним в порядке.

Это – комиссар первого класса с жалованьем в две тысячи двести франков в месяц, который, закончив дело и посадив убийц в камеру, должен часами сидеть за столом, составляя список своих расходов, прикрепляя к нему чеки и оправдательные документы, а затем еще долго препираться с кассиром!

У Мегрэ не было ни машины, ни миллионов, ни многочисленных помощников. И если он позволял себе привлекать к делу одного-двух полицейских, потом ему приходилось доказывать необходимость этого.

Петерс Латыш в двух шагах от него расплачивался за свой аперитив банкнотой в пятьдесят франков, не требуя сдачи. Это было либо настоящей манией, либо блефом! Затем он вошел в магазин мужской одежды и (разумеется, ради развлечения) целых полчаса выбирал себе дюжину галстуков и три домашних халата, после чего небрежно бросил свою визитку на стойку и направился к выходу в сопровождении заискивающего, с иголочки одетого продавца.

Похоже, рана действительно воспалилась. Иногда все плечо пронзала острая боль, и у Мегрэ ныла грудь, словно желудок тоже вышел из строя.

Улица Мира, площадь Вандом, улица Фобур-Сент-Оноре! Петерс Латыш продолжал свою прогулку.

Наконец, «Маджестик», лакеи которого бросились открывать ему дверь.

– Шеф…

– Опять ты?

Это был инспектор Дюфур, нерешительно топтавшийся на месте, и в глазах его сквозила тревога.

– Послушайте… Она исчезла…

– Что ты несешь?

– Клянусь, я сделал все, что мог! Она вышла из «Селекта». Минуту спустя зашла в дом номер 52, там находится ателье. Я ждал целый час, пока не догадался спросить швейцара. Ее никто не видел в салонах второго этажа. Она просто прошла через здание, там есть выход на улицу Берри…

– Ладно!

– Что мне делать дальше?

– Отдыхать!

Дюфур посмотрел на Мегрэ и виновато отвел взгляд.

– Клянусь вам, я…

К большому удивлению инспектора, комиссар похлопал его по плечу.

– Ты славный парень, Дюфур! Не переживай!

И он вошел в «Маджестик». Заметив кислую гримасу управляющего, усмехнулся ему в ответ.

– Что Латыш?

– Только что поднялся в свой номер.

Мегрэ решил поехать на лифте.

– Третий этаж.

Он набил трубку табаком и, усмехнувшись еще горше, осознал, что не курил уже несколько часов.

Оказавшись перед дверью семнадцатого номера, он без колебаний постучал. Ему крикнули: «Войдите!» Что он и сделал, закрыв за собой дверь.

В гостиной, помимо радиаторов, был еще и камин, но огонь в нем разжигали, скорее всего, в декоративных целях. Латыш, облокотившись на каминную полку, подталкивал носком ботинка какую-то бумагу, явно желая, чтобы она быстрее сгорела.

С первого же взгляда Мегрэ понял, что Латыш уже не так спокоен, как раньше, но комиссар прекрасно владел собой и ничем не выдал своей радости.

Своей огромной рукой он взялся за спинку крошечного золоченого стула на хрупких ножках и, поставив его в метре от камина, уселся верхом.

Возможно, дело было в его трубке, вновь оказавшейся в зубах? Или причиной стала реакция всего его существа на состояние подавленности, скорее, даже нерешительности, которое ему пришлось пережить?

Как бы то ни было, но в эту минуту он был тверд, как никогда. Он стал дважды Мегрэ, если можно так выразиться. Массив, вырубленный из старого дуба, а если быть точнее, из камня.

Он положил оба локтя на спинку стула. И чувствовалось, что, доведенный до крайности, он вполне может взять противника за горло своими огромными ручищами и ударить головой об стену.

– Мортимер вернулся? – произнес он.

Латыш, не сводивший глаз с догорающей бумаги, медленно поднял голову.

– Не знаю.

Его пальцы судорожно сжались, что не ускользнуло от внимания Мегрэ. Он также заметил, что возле спальни стоял чемодан, которого прежде в номере не было.

Это была дешевая дорожная сумка, стоившая не больше сотни франков, которая совершенно не вписывалась в общий интерьер.

– Что внутри?

Латыш не ответил. Только лицо его нервно дернулось. Наконец он спросил:

– Вы меня арестуете?

Казалось, в его встревоженном голосе проскользнуло некое подобие облегчения.

– Не сейчас.

Мегрэ встал, подошел к сумке, подвинул ее ногой к камину и открыл.

Там оказался совершенно новый серый костюм, купленный в магазине: на нем еще висел ценник.

Комиссар снял телефонную трубку.

– Алло!.. Мортимер вернулся? Нет?.. Кто-нибудь приходил в семнадцатый номер? Алло!.. Да… Пакет из магазина одежды на Больших бульварах? Нет, не нужно его сюда приносить…

Он повесил трубку, спросил с хмурым видом:

– Где Анна Горскина?

Наконец-то он чувствовал, что идет в правильном направлении!

– Ищите.

– Иными словами, ее нет в номере. Но она здесь была. Принесла эту сумку и письмо.

Поспешным движением Латыш разбросал пепел от сгоревшей бумаги, так что от него осталась только пыль.

Комиссар понимал, что сейчас не время бросать слова на ветер: он напал на нужный след, но из-за малейшего неверного шага может потерять свое преимущество.

Повинуясь привычке, он встал и так порывисто шагнул к камину, что Петерс вздрогнул и сделал едва уловимый жест, словно защищаясь, но тут же опустил руки и покраснел.

Потому что Мегрэ просто подставил спину огню. Он курил свою трубку мелкими глубокими затяжками.

Повисла долгая тяжелая пауза, наполненная таким глубоким смыслом, что это действовало на нервы.

Латыш был весь как на иголках, но старался сохранять хладнокровие. Вслед за Мегрэ он закурил сигару.

Комиссар принялся расхаживать по комнате, хотел опереться на круглый столик с телефоном, но чуть не сломал его.

Его собеседник не видел, что он нажал на кнопку, не сняв трубку. Результат не заставил себя ждать. Раздался звонок из администрации отеля:

– Алло! Вы звонили?

– Алло! Да… Что вы говорите?

– Алло! Это администрация отеля!

И Мегрэ с невозмутимым видом произнес:

– Алло!.. Да… Мортимер?.. Спасибо! Я к нему сейчас подойду.

– Алло! Алло!..

Не успел он положить трубку, как телефон зазвонил снова. Голос управляющего настаивал:

– Что происходит? Я ничего не понимаю!

– Черт! – выругался Мегрэ.

И посмотрел на Латыша, который сильно побледнел и, похоже, был не против сбежать.

– Ничего страшного! – сказал ему комиссар. – Мортимер-Левингстон вернулся. Я попросил, чтобы меня предупредили.

Он увидел, что лоб его собеседника покрылся испариной.

– Мы говорили о дорожной сумке и письме, которое в нем лежало. Анна Горскина…

– Мы не говорили об Анне.

– Правда? А мне показалось… Что, письмо разве не от нее?

– Послушайте…

Латыш дрожал всем телом. Это бросалось в глаза. Он очень сильно нервничал. Все его лицо, все тело странно подергивались.

– Послушайте!..

– Слушаю! – процедил Мегрэ, стоя спиной к огню.

Его рука скользнула к кобуре. Ему хватило бы секунды, чтобы прицелиться. Он улыбался, но при этом был предельно внимателен.

– Ну что же вы? Я ведь сказал, что слушаю.

Латыш, схватив бутылку виски, пробормотал сквозь зубы:

– Будь что будет!

Налив себе полный стакан, он залпом проглотил его и посмотрел на Мегрэ помутневшим взглядом Федора Юровича; на его подбородке блестела капля виски.

Глава 13

Два Петерса

Никогда еще Мегрэ не видел такого мгновенного опьянения. Правда, он также никогда не видел, чтобы человек залпом осушил полный стакан шестидесятиградусного виски, вновь наполнил его и опять осушил, затем наполнил в третий раз, потряс бутылку и выпил все до последней капли.

Результат был впечатляющим. Петерс Латыш побагровел, секунду спустя побледнел. На щеках, правда, остались неровные пятна. Губы стали бесцветными. Он ухватился рукой за круглый столик, сделал несколько неуверенных шагов и пробормотал пьяным голосом:

– Вы ведь этого хотели?

И рассмеялся странным смехом, в котором было все: страх, ирония, горечь и, возможно, отчаяние. Он опрокинул стул, попытавшись опереться на него, вытер пот со лба.

– Заметьте, сами бы вы не догадались. Это все случайность…

Мегрэ стоял неподвижно. Он чувствовал себя настолько неуютно, что хотел уже положить конец этому жалкому зрелищу, заставив своего собеседника принять или понюхать какое-нибудь средство для протрезвления.

Комиссар присутствовал при таком же перевоплощении, что и утром, но на этот раз оно было в десятки, в сотни раз сильнее.

Всего несколько минут назад он имел дело с уверенным в себе мужчиной, обладающим острым умом и недюжинной силой воли.

С человеком, вращающимся в высшем обществе, обладающим обширными знаниями и безупречными манерами.

А сейчас перед ним был настоящий комок нервов, марионетка в руках обезумевшего кукловода, с судорожно подергивающимся бледным лицом и мутными глазами.

Латыш смеялся! Но, продолжая смеяться и бесцельно бродить по комнате, он как будто к чему-то прислушивался, наклоняя голову, словно пытался услышать что-то у себя под ногами.

А внизу находился номер Мортимера.

– Все было отлично придумано! – хрипло выкрикнул Латыш. – И вы бы ничего не поняли! Только случайность, говорю вам, скорее, даже цепь случайностей!

Он уперся в стену и остался стоять, прислонившись к ней спиной и чуть съехав набок; лицо его исказила гримаса боли, ведь от этого ненормального опьянения, граничащего с отравлением, у него, должно быть, раскалывалась голова.

– Ну же… Попробуйте угадать, пока еще не поздно, какой я Петерс? На вашем языке имя «Петерс» похоже на слово «шут», не так ли?

Зрелище было одновременно отвратительным и грустным, комичным и невыносимым. И с каждой секундой опьянение лишь усиливалось.

– Странно, что они не идут! Но они придут! И тогда… Ну же! Угадайте! Какой Петерс?..

Внезапно его поведение изменилось: он обхватил голову обеими руками, и на его лице отразилось физическое страдание.

– Вы никогда не поймете… История двух Петерсов… Так похоже на Каина и Авеля… Вы, должно быть, католик. А в нашей стране все протестанты, не расстаются с Библией. Но все напрасно… Я-то уверен, что Каин был добрым и доверчивым малым. А вот Авель…

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась.

Мегрэ был настолько взволнован, что с силой сжал трубку зубами.

Ведь в номер вошел Мортимер собственной персоной, в меховом пальто, с оживленным лицом человека, который только что вкусно пообедал в хорошей компании.

Его окружал легкий аромат ликера и сигар.

Не успел он ступить в гостиную, как выражение его лица изменилось. Он резко побледнел. Мегрэ заметил некую асимметрию, трудно поддающуюся определению, которая придавала лицу американца выражение какой-то растерянности.

Чувствовалось, что он только что вошел в здание. Складки его одежды еще хранили запах улицы.

Представление разворачивалось с двух сторон сразу. И комиссар не мог видеть всего.

Он больше смотрел на Латыша, который, успокоившись, пытался вновь обрести ясность мысли. Но было уже поздно. Доза оказалась слишком велика. Он сам это чувствовал и в отчаянном усилии напрягал свою волю.

Гримасы на его лице сменяли друг друга. Должно быть, он видел людей и предметы сквозь искажающую пелену тумана. Отпустив столик, он чуть было не упал, но каким-то чудом удержал равновесие, опустившись до почти критической точки.

– Мой дорогой Мор… – начал он.

Встретив взгляд комиссара, он произнес другим тоном:

– Что ж, тем хуже!.. Тем…

Хлопнула дверь. Послышались торопливые удаляющиеся шаги. Мортимер предпочел поспешно удалиться. В ту же секунду Латыш рухнул в кресло.

Мегрэ одним прыжком оказался у двери. Однако, прежде чем броситься в коридор, он прислушался.

Но среди множества звуков отеля уже было сложно различить шаги американца.

– Я же говорил вам, что вы этого хотели! – запинаясь, пролепетал Петерс и продолжил что-то бормотать на незнакомом языке.

Комиссар запер дверь на ключ, торопливо прошел по коридору и бегом бросился вниз по лестнице.

Он спустился на площадку второго этажа как раз вовремя, чтобы перехватить убегающую женщину. Он ощутил легкий запах пудры.

Его левая рука вцепилась в одежду беглянки, правой он схватил за запястье; пистолет выпал из ее руки, в ту же секунду раздался выстрел, и стекло лифта разлетелось вдребезги.

Женщина отчаянно вырывалась. Она обладала недюжинной силой. Комиссару не оставалось ничего другого, как вывернуть ей руку, и тогда она упала на колени и прошипела:

– Пусти!..

В отеле началась суматоха. Из всех коридоров, входов и выходов доносился непривычный шум.

Первой прибежала горничная в черно-белой униформе, воздела руки к небу и в ужасе бросилась прочь.

– Стоять! – приказал Мегрэ, обращаясь не к горничной, а к своей пленнице.

Обе женщины замерли на месте. Горничная воскликнула:

– Пощадите! Я ничего не сделала…

И с этого момента вокруг начался хаос. Люди прибывали одновременно отовсюду. Управляющий отчаянно жестикулировал, стоя посреди толпы. Чуть поодаль собрались женщины в вечерних платьях, и все это сопровождалось несмолкающей какофонией.

Не обращая внимания на суматоху, Мегрэ наклонился и надел наручники своей пленнице, которая была не кем иным, как Анной Горскиной. Она ожесточенно сопротивлялась. В пылу борьбы у нее порвалось платье и обнажилась грудь, но она все равно была прекрасна со своими сверкающими глазами и искаженным яростью ртом.

– Номер Мортимера! – бросил комиссар управляющему.

Но у того уже голова шла кругом. И Мегрэ один был спокоен среди этих охваченных паникой людей, которые натыкались друг на друга, а женщины к тому же кричали, плакали или топали ногами.

Апартаменты американца находились всего в нескольких шагах. Полицейскому не пришлось открывать дверь: она была распахнута настежь. Он увидел окровавленное тело, которое еще шевелилось на полу.

Тогда он бегом поднялся этажом выше, постучал в дверь, которую сам запер на ключ, ничего не услышал в ответ и принялся открывать замок.

Номер Латыша был пуст!

Дорожная сумка по-прежнему стояла на полу, возле камина, костюм лежал поперек нее.

В открытое окно врывался холод. Оно выходило во двор, узкий, словно колодец. Внизу можно было различить темные прямоугольники трех дверей.

Мегрэ, тяжело ступая, спустился вниз и обнаружил, что толпа немного успокоилась. Среди клиентов оказался доктор. Но собравшихся женщин и мужчин совершенно не интересовал Мортимер, над которым склонился врач.

Все взгляды были устремлены на еврейку, сидевшую в наручниках посреди коридора и посылавшую проклятия и угрозы окружившим ее людям.

Ее шляпа слетела с головы. Сальные пряди волос падали на лицо.

Из лифта с разбитым стеклом вышел один из переводчиков администрации в сопровождении полицейского.

– Уведите, – распорядился Мегрэ.

За его спиной раздались невнятные возгласы протеста. Казалось, комиссар заполнил собой весь коридор.

Тяжеловесный, упрямый, он подошел к телу Мортимера.

– Ну что?

Врач пустился в путаные объяснения: он оказался немцем, плохо говорящим по-французски, и, рассказывая, смешивал два языка.

Нижняя часть лица миллиардера практически исчезла. Вместо нее зияла широкая красно-черная рана.

Тем не менее рот открылся, рот, который уже трудно было назвать ртом, и оттуда вместе с кровью вырвалось бормотание.

Никто ничего не понял: ни Мегрэ, ни врач (который, как позже выяснилось, был профессором Боннского университета), ни стоявшие рядом два-три человека.

На меховом пальто американца виднелся пепел от сигары. Одна рука лежала широко раскрытой, с растопыренными пальцами.

– Мертв? – спросил комиссар.

Врач отрицательно покачал головой, и оба мужчины замолчали.

Шум в коридоре постепенно стихал. Полицейский шаг за шагом оттеснял сопротивляющихся зевак.

Губы Мортимера сомкнулись, затем снова раздвинулись. Врач несколько секунд сидел неподвижно.

– Мертв, да… Это было тяжело.

Кто-то наступил на полу мехового пальто, на которой остался четкий отпечаток подошвы.

В дверном проеме возник полицейский в мундире с серебряными галунами, немного помолчал.

– Какие будут указания?

– Выведите отсюда всех, без исключения, – велел Мегрэ.

– Там женщина кричит…

– Пусть кричит.

И он подошел к камину, в котором не было огня.

Глава 14

Корпорация «Угала»

Каждая нация обладает особым запахом, который зачастую вызывает отвращение у представителей других национальностей. Комиссар Мегрэ уже открыл окно и курил без перерыва, но запах все равно проникал в его ноздри.

Возможно, отель «У Сицилийского короля» был просто пропитан им? Или запах шел с улицы? Он начинал ощущаться, как только хозяин в черной ермолке приоткрывал свое окошко. И усиливался по мере того, как комиссар поднимался по лестнице.

В комнате Анны Горскиной запах был особенно насыщенным. Правда, по всему номеру была разбросана еда. Рыхлая, отвратительно-розовая колбаса, нашпигованная чесноком. В тарелке – жареная рыба, плавающая в терпком соусе.

Окурки папирос. Остатки чая на дне полудюжины чашек.

От простыней, постельного белья, которые казались еще влажными, шел затхлый запах никогда не проветриваемой спальни.

Вспоров матрас, Мегрэ обнаружил серый холщовый мешочек. Из него выпало несколько фотографий и диплом.

На одной из фотографий была изображена мощеная улица под уклоном, вдоль которой выстроились старые дома с островерхими крышами, как в Голландии, но ярко-белые, с резкими черными линиями окон, дверей и карнизов.

На переднем плане – дом с вывеской, буквы на которой похожи одновременно на готический и русский алфавит: «ул. Рютсеп, д. 6, Макс Йохансон, портной».

Дом был просторным. Над коньком крыши виднелась балка, на которой было закреплено устройство для загрузки зерна в амбары. Перед входом располагалось крыльцо из шести ступенек с железными перилами.

На этом крыльце собралась вся семья, окружив мужчину лет сорока, невысокого, седоватого и невзрачного (по всей видимости, самого портного), который старался придать себе важный и невозмутимый вид.

Его жена в обтягивающем сатиновом платье, которое, казалось, вот-вот лопнет, сидела на резном стуле. Она искренне улыбалась фотографу, при этом слегка поджимала губы, чтобы выглядеть более «элегантно».

И наконец, перед ними стояли двое детей, держась за руки. Это были мальчики лет шести-восьми в коротких брюках до середины икры, в черных чулках, с вышивкой на белых матросских воротничках и отворотах рукавов.

Одного возраста! Одного роста! И поразительно похожие друг на друга и на портного!

Тем не менее разница в характерах ребят уже в то время бросалась в глаза.

У одного выражение лица было решительным, и он смотрел в объектив фотоаппарата с агрессией, словно бросая вызов.

Второй украдкой поглядывал на своего брата. В глазах его читались безграничное доверие и восхищение.

На фотографии тиснеными буквами значилось имя фотографа: «К. Акель, Псков».

Второй фотоснимок, чуть крупнее, был еще более показательным. Его сделали во время банкета. На заднем плане – три длинных стола, заставленных тарелками и бутылками, а в глубине, возле серой стены – композиция из шести знамен, гербового щита, детали которого было сложно различить, двух скрещенных шпаг и охотничьего рога.

За столами сидели студенты семнадцати-двадцати лет в фуражках с узкими козырьками и серебряным кантом, из бархата того самого бледно-зеленого цвета, который так любят немцы и их северные соседи.

Волосы юношей были коротко пострижены. У большинства четкие черты лица.

Одни безмятежно улыбались в объектив. Другие протягивали свои пивные кружки странной формы, из обработанного дерева. У некоторых глаза оказались закрытыми из-за магниевой вспышки.

В середине стола на самом видном месте стояла грифельная доска с надписью: «Корпорация “Угала”. Тарту».

По-видимому, это было одно из тех сообществ, которые студенты создают во всех университетах мира.

Стоявший напротив композиции из знамен молодой человек особенно выделялся среди прочих.

Прежде всего, он был без фуражки, и наголо остриженная голова придавала особую выразительность его лицу.

В то время как большинство его товарищей были в обычных костюмах, он был одет в черный фрак, сидевший несколько угловато на узких юношеских плечах. Поверх белого жилета красовалась широкая лента через плечо, наподобие орденской ленты Почетного легиона.

Это были знаки отличия президента сообщества.

Лица большинства присутствующих были обращены к фотографу, однако самые робкие инстинктивно поглядывали на своего юного шефа.

И внимательнее всех на него смотрел его двойник, который сидел неподалеку, даже вытянув шею, чтобы получше видеть его.

Студент с орденской лентой и тот, что пожирал его взглядом, несомненно, были теми двумя парнишками из псковского дома, сыновьями портного Йохансона.

Диплом был написан по-латыни, на пергаменте, в подражание древним документам. С использованием множества архаичных формулировок он посвящал некоего Ганса Йохансона, студента философского факультета, в члены корпорации «Угала».

В качестве подписи значилось: «Великий магистр корпорации Петерс Йохансон».

В том же холщовом мешочке находился второй сверток, перевязанный веревкой, в котором, помимо фотографий, лежали письма на русском языке.

На фотографиях стояла подпись торговца из Вильно. На одной из них была запечатлена пожилая еврейка лет пятидесяти, толстая, хмурая, унизанная жемчугом, словно церковная святыня.

С первого взгляда бросалось в глаза ее очевидное сходство с Анной Горскиной. Впрочем, на другой фотографии была изображена и она сама, в возрасте примерно шестнадцати лет, в шляпке из горностая.

Что касается писем, то профессия отправителя указывалась в них на трех языках: «Эфраим Горскин. Меха оптом. Лучшие шкуры из Сибири. Вильно – Варшава».

Мегрэ не мог перевести содержание текста. Он лишь отметил, что одна фраза, встречавшаяся в нескольких письмах, была жирно подчеркнута.

Положив документы в карман, он в последний раз, для очистки совести, осмотрел комнату.

Здесь слишком долго жил один и тот же человек, поэтому в ней мало что осталось от безликого гостиничного номера.

По любому находящемуся здесь предмету, по пятнам на обоях и даже по белью можно было прочесть всю историю Анны Горскиной.

Повсюду валялись волосы, толстые и блестящие, как у всех восточных женщин.

Сотни окурков. Пустые упаковки из-под печенья и куски самого печенья на полу. Баночка с имбирем. Большая консервная банка с польской этикеткой, внутри – недоеденное гусиное мясо в собственном жире. Икра.

Водка, виски, небольшой флакон с прессованными листьями: по запаху Мегрэ определил, что это остатки необработанного опиума.

Полчаса спустя он был уже в префектуре и слушал перевод писем, фразы из которых запоминал на лету:

«…Ноги твоей матери распухли еще больше…

…Твоя мать хочет знать, отекают ли твои лодыжки после долгой ходьбы, поскольку она считает, что у тебя та же болезнь, что и у нее…

…У нас более-менее спокойно, хотя вопрос с Вильно пока не решен[27]. Мы оказались между литовцами и поляками. И те, и другие ненавидят евреев…

…Можешь узнать что-нибудь о господине Левассоре, проживающем на улице Отвиль, дом 65? Он заказал у меня меха, но не предоставил никаких банковских гарантий…

…Когда ты закончишь учебу, нужно будет выдать тебя замуж, чтобы вы подключились к торговле. От твоей матери уже нет никакого толку…

…Твоя мать больше не встает с кресла. У нее совсем испортился характер. Тебе лучше вернуться…

…Сын Гольдштейна, приехавший две недели назад, говорит, что тебя нет в числе студентов Парижского университета. Я ответил, что это ложь, и…

…Твоей матери пришлось делать пункции, которые…

…Тебя видели в Париже в неподобающей компании. Я требую объяснений…

…Я снова получил плохие новости о тебе. Как только позволит торговля, я приеду, чтобы убедиться лично…

…Если бы не твоя мать, которая отказывается оставаться одна, узнав от врача, что ей недолго осталось, я бы сам приехал за тобой. Приказываю тебе вернуться…

…Посылаю тебе пятьсот злотых на билет…

…Если через месяц не вернешься, я прокляну тебя…»

В дальнейших письмах речь снова шла о ногах матери. Затем приводился рассказ очередного еврейского студента, вернувшегося в Вильно, о том, как Анна живет в Париже.

«..Если сейчас же не вернешься, между нами все кончено…»

И наконец, последнее письмо.

«…На что ты живешь целый год, ведь я больше не посылаю тебе денег? Твоя мать очень несчастна. Во всем случившемся она обвиняет меня…»

Комиссар Мегрэ ни разу не улыбнулся. Он сложил все документы в ящик своего стола и закрыл его на ключ, затем составил несколько телеграмм и отправился к камерам предварительного заключения.

Анна Горскина провела ночь в общей камере.

Под утро комиссар распорядился перевести ее в отдельное помещение. Прежде чем войти туда, он открыл окошко в двери. Анна Горскина, сидевшая на табурете, даже не вздрогнула, лишь медленно повернула голову и смерила полицейского презрительным взглядом.

Мегрэ вошел и некоторое время молча рассматривал ее. Он знал, что бессмысленно ходить вокруг да около, задавать хитроумные вопросы, приводящие порой к невольным признаниям.

Она была слишком хладнокровна, чтобы угодить в подобную ловушку, и комиссар только упал бы в ее глазах.

Поэтому он просто проворчал:

– Ну что, сознаешься?

– Нет!

– По-прежнему отрицаешь, что убила Мортимера?

– Отрицаю!

– А что купила серый костюм для своего сообщника, тоже отрицаешь?

– Отрицаю!

– А то, что ты передала костюм в его номер в «Маджестике» вместе с письмом, где сообщала о своем намерении убить Мортимера, и назначила встречу на улице?

– Отрицаю!

– Что ты делала в «Маджестике»?

– Искала номер мадам Гольдштейн.

– В отеле нет клиентки с такой фамилией.

– Я этого не знала.

– А почему я увидел тебя убегающей с револьвером в руке?

– В коридоре на втором этаже на моих глазах один мужчина стрелял в другого, а потом бросил оружие на пол. Я подняла его, опасаясь, что он захочет выстрелить в меня тоже. И побежала предупредить служащих.

– Ты никогда не видела Мортимера?

– Нет.

– А ведь он приходил в твой отель.

– Там живет шестьдесят человек.

– И не знаешь ни Петерса Латыша, ни Оппенгейма?

– Нет.

– Тебе никто не поверит!

– А мне плевать!

– Продавца, который продал тебе серый костюм, несложно отыскать.

– Пусть приходит!

– Я сообщил твоему отцу в Вильно…

Она вздрогнула, в первый раз за все время. Но тут же ухмыльнулась:

– Если вы хотите, чтобы он сдвинулся с места, вышлите ему также деньги на билет, иначе…

Мегрэ не нервничал и глядел на нее с любопытством, не лишенным некоторой симпатии. Какой у нее был характер!

На первый взгляд, ее показания ни на чем не основывались. Факты, казалось, говорили сами за себя.

Но именно в подобных случаях полиция чаще всего оказывается не в состоянии противопоставить запирательствам обвиняемого вещественные доказательства.

В данном случае их просто не было! Револьвер был незнаком оружейникам Парижа. Значит, ничто не доказывало, что он принадлежит Анне Горскиной.

Она находилась в «Маджестике» в момент преступления? В крупные отели может попасть кто угодно и ходить по нему незамеченным. Она утверждала, что кого-то ищет? Такое вполне могло быть.

Никто не видел, как она стреляла. От письма, сожженного Петерсом Латышом, ничего не осталось.

Косвенные доказательства? Собрать их можно сколько угодно. Но суд присяжных не выносит приговор на основании косвенных доказательств, он и к прямым-то относится с недоверием из страха совершить судебную ошибку, о которой неустанно твердит защита.

Мегрэ разыграл последнюю карту.

– Мне сообщили, что Латыш сейчас в Фекаме.

На этот раз он добился результата. Анна Горскина вздрогнула всем телом. Но, видимо, успокоив себя тем, что это ложь, процедила:

– Ну и что?

– В анонимном письме, которое мы сейчас проверяем, сообщается, что он скрывается на вилле у некоего Сваана…

Она подняла на него свои темные глаза, взгляд которых был очень серьезен, почти трагичен.

Мегрэ машинально взглянул на лодыжки Анны Горскиной и отметил про себя, что опасения ее матери были не напрасны: Анна действительно страдала водянкой.

Через ее грязные, непричесанные волосы просвечивала кожа. Черное платье было испачкано.

В довершение ко всему, над верхней губой темнел пушок.

И все же она была красива какой-то вульгарной, животной красотой. Не сводя глаз с комиссара, презрительно скривив рот, инстинктивно собравшись перед нависшей опасностью, она проворчала:

– Если вам все известно, зачем меня спрашивать?

Тут же в ее глазах сверкнула молния, и она добавила с грубым смехом:

– Или вы боитесь ее скомпрометировать? Я угадала? Ха-ха! На меня-то плевать… Я иностранка, девица, неизвестно на что живущая в гетто. А вот она!.. Ну что ж…

Чувствовалось, что, задетая до глубины души, она уже готова все рассказать. Мегрэ, понимавший, что его настойчивые расспросы могут ее спугнуть, стоял с безразличным видом, глядя в другую сторону.

– А ничего! Вы слышите? – закричала она. – Убирайтесь! Оставьте меня в покое! Ничего, говорю вам… Ни-че-го!

И вдруг она бросилась на пол одним молниеносным движением, которого Мегрэ не мог предвидеть, несмотря на то, что уже имел дело с таким типом женщин.

Истерический припадок! Лицо еврейки исказилось гримасой. Все тело корчилось в судорогах и сотрясалось крупной дрожью.

Красивая еще секунду назад, теперь она была уродливой, вырывая себе волосы пучками, не обращая внимания на боль.

Мегрэ не шелохнулся. Это был уже сотый подобный припадок на его веку. Он поднял кувшин, стоявший на полу. Тот был пуст.

Комиссар позвал охранника.

– Быстро принеси воды.

Минуту спустя он уже лил холодную воду прямо на лицо еврейки, которая задыхалась, жадно открывала рот и смотрела на него, не узнавая, после чего впала в тяжелое забытье.

Время от времени по ее телу еще пробегала дрожь.

Мегрэ опустил кровать, поднятую, как полагается, к стене, поправил тонкий, как блин, матрас и не без труда уложил на нее Анну Горскину.

Он проделал все это без малейшего раздражения, даже с нежностью, на которую его считали неспособным; поправил платье на коленях несчастной, пощупал пульс и, стоя у изголовья, еще долго смотрел на нее.

Сейчас у нее было лицо уставшей тридцатипятилетней женщины. Лоб испещряли мелкие морщины, которые в обычное время были незаметны.

Пухлые руки с дешевым лаком на ногтях были на удивление изящной формы.

Мегрэ задумчиво набил трубку табаком медленными движениями указательного пальца, как человек, который не очень хорошо понимает, что ему делать дальше. Некоторое время он прогуливался по камере, дверь которой оставалась приоткрытой.

Внезапно он обернулся с удивленным видом, не веря своим ушам.

Анна Горскина натянула одеяло на лицо и теперь представляла собой бесформенную массу под тканью неприятно-серого цвета.

И масса эта судорожно вздрагивала. Прислушавшись, можно было уловить приглушенные рыдания.

Мегрэ бесшумно вышел из камеры, закрыл за собой дверь, миновал охранника, но, пройдя с десять метров, вернулся назад.

– Принесите ей еду из ресторана «Дофин»! – скороговоркой произнес он ворчливым тоном.

Глава 15

Две телеграммы

Мегрэ прочел их вслух следственному судье Комельо, который слушал его с тоскливым видом.

В первой содержался ответ миссис Мортимер-Левингстон на телеграмму, в которой сообщалось об убийстве ее мужа.

– «Берлин. Отель “Модерн”. Больна, высокая температура, приехать не могу. Стоунз сделает все необходимое».

Мегрэ горько усмехнулся.

– Понимаете, в чем дело? А вот другая депеша – с Вильгельмштрассе, на полкоде. Перевожу:

«Миссис Мортимер прибыла самолетом, остановилась в отеле “Модерн”, Берлин, где получила телеграмму из Парижа по возвращении из театра. После чего улеглась в постель и вызвала американского врача Пелграда. Доктор прикрывается профессиональной тайной. Нужен ли осмотр специалиста? Прислуга отеля не заметила никаких симптомов».

– Как видите, месье Комельо, эта дама не горит желанием отвечать на вопросы французской полиции. Заметьте, я не утверждаю, что она была сообщницей своего мужа. Напротив. Я уверен, что он скрывал от нее девяносто девять процентов своих деяний. Мортимер был не из тех, кто готов довериться женщине, тем более своей жене. Однако именно она в тот вечер в баре «Пиквик» передала сообщение местному танцору, тело которого теперь лежит в холодильнике судебно-медицинского морга. Возможно, это был единственный раз, когда Мортимеру пришлось обратиться к ней за помощью…

– А Стоунз? – поинтересовался судья.

– Главный секретарь Мортимера. Он обеспечивал контроль различных сделок, которые заключал его шеф. В момент преступления он находился в Лондоне уже восемь дней. Остановился в отеле «Виктория». Я постарался сделать так, чтобы он ничего не узнал. Но позвонил в Скотленд-Ярд и попросил их сходить проверить его персону. Заметьте, когда английская полиция нагрянула в «Викторию», о смерти Мортимера не было известно в Англии, возможно, только в редакциях газет. Тем не менее птичка упорхнула. За несколько минут до прибытия инспекторов Стоунз сбежал…

Судья обвел мрачным взглядом ворох писем и телеграмм, наваленных на его столе.

Смерть миллиардера – событие, волнующее тысячи людей. А тот факт, что Мортимер умер насильственной смертью, встревожило всех тех, у кого были с ним общие дела.

– Думаете, стоит распустить слух об убийстве на почве ревности? – неуверенно спросил месье Комельо.

– Мне кажется, так будет благоразумнее. Иначе возникнет паника на бирже и разорится немало почтенных компаний, начиная с французских предприятий, которым Мортимер совсем недавно оказал финансовую помощь.

– Да, но…

– И это еще не все! Посольство Соединенных Штатов потребует от вас доказательств. А у вас их нет! У меня тоже.

Судья протер стекла очков.

– Так что же?

– Ничего! Я жду новостей от Дюфура, который находится в Фекаме со вчерашнего вечера. Пусть Мортимеру устроят пышные похороны. Что от этого изменится? Будут речи, официальные делегации…

Несколько секунд судья с любопытством смотрел на Мегрэ.

– У вас странный вид, – внезапно произнес он.

Комиссар улыбнулся и ответил доверительным тоном:

– Это морфий!

– Как?..

– Не волнуйтесь! Это еще не вошло в привычку. Простой укол в грудь… Врачи собираются удалить мне два ребра, утверждая, что без этого не обойтись. Но ведь на это нужно столько времени! Придется лечь в больницу на несколько недель. Я попросил у них шестьдесят часов отсрочки. По всей видимости, все, чем я рискую, – это лишиться третьего ребра. Подумаешь, будет на два ребра меньше, чем у Адама! Ну вот, я смотрю, вы тоже считаете это трагедией… Сразу видно, что вы ни разу не общались с профессором Коше, человеком, который копался во внутренностях почти всех королей и сильных мира сего. Он рассказал бы вам, как и мне, что тысячи людей прекрасно обходятся без некоторых частей своего организма… Возьмем, к примеру, премьер-министра Чехословакии. Коше удалил ему почку. Я сам ее видел. Он мне показывал всё: легкие, желудки… А их хозяева продолжают заниматься своими привычными делами в разных уголках мира.

Мегрэ бросил взгляд на часы, тихо пробормотал:

– Чертов Дюфур…

И его лицо посерьезнело. Кабинет судьи утопал в сизых клубах дыма от его трубки. Мегрэ чувствовал себя здесь как дома, сидя на краю стола.

– Думаю, мне лучше самому поехать в Фекам! – наконец вздохнул он. – Через час идет поезд…

– Мерзкое дело! – подвел итог месье Комельо, оттолкнув от себя папку.

Комиссар погрузился в созерцание окутавшего его дыма. Молчание нарушалось, а точнее, сопровождалось лишь потрескиванием трубки.

– Взгляните-ка на это фото! – внезапно произнес он.

Мегрэ протянул судье псковский снимок дома портного с белой островерхой крышей, торчащей под ней балкой и крыльцом из шести ступенек, на котором сидела мать, стоял отец, тщательно следя за своей позой, и двое мальчишек в расшитых матросских воротничках.

– Это в России. Пришлось смотреть по карте. Недалеко от Балтики. Там есть несколько маленьких стран: Эстония, Латвия, Литва… Их с двух сторон окружают Польша и Россия. Границы не совпадают с поселениями народов. Случается, что в соседних деревнях говорят на разных языках. Кроме того, есть еще и евреи, которые рассеяны по всей территории, но представляют собой отдельную народность. Добавьте сюда коммунистов! Постоянные конфликты на границах. Армии супернационалистов… Люди питаются сосновыми шишками и хвоей. Бедняки – более неимущие, чем где-либо еще. Многие умирают от голода и холода. Одни интеллигенты борются за немецкую культуру, другие – за славянскую, третьи – за сохранение местной культуры и древних диалектов… Там есть крестьяне с внешностью лапландцев и калмыков, есть этакие рослые белокурые бестии и, наконец, множество осевших там евреев, которые едят чеснок и режут скотину не так, как остальные…

Мегрэ взял фотографию из рук судьи, который разглядывал ее без особого интереса.

– Забавные ребятишки! – только и смог он сказать.

Протянув ее обратно судье, комиссар спросил:

– Как думаете, которого из братьев я разыскиваю?

У него было еще три четверти часа до отправления поезда. Месье Комельо по очереди переводил взгляд с брата, который, казалось, бросал вызов фотографу, на того, кто отвернулся от объектива, словно ожидая указаний.

– Подобные фотографии удивительно красноречивы! – продолжил Мегрэ. – Странно, что родители и учителя, которые видели этих мальчиков, сразу не поняли их предназначения в жизни. Взгляните на отца. Он был убит однажды вечером, когда на улицах сражались националисты с коммунистами. Он не относился ни к тем, ни к другим – просто вышел в магазин за хлебом… Я чисто случайно узнал об этом от хозяина отеля «У Сицилийского короля», который тоже родом из Пскова. Мать до сих пор живет в том же доме. По воскресеньям она надевает национальный костюм с высоким чепцом, края которого ниспадают с обеих сторон лица. Что касается ребятишек…

Мегрэ замолчал.

– Мортимер, – продолжил он другим тоном, – родился на одной из ферм штата Огайо и начал свою трудовую деятельность с продажи шнурков в Сан-Франциско. Анна Горскина, уроженка Одессы, провела свою юность в Вильно. И наконец, миссис Мортимер – шотландка, в детстве эмигрировавшая во Флориду. Все они в конце концов оказались в Париже… А вот мой отец, к примеру, был егерем в одном из старейших лесных угодий Луары.

Комиссар снова взглянул на часы и показал на того из ребят на снимке, кто не сводил восхищенного взгляда со своего брата.

– А теперь я должен поймать вот этого парня!

Он вытряхнул табак из трубки в ящик для угля и чуть было машинально не подбросил его в печку.

Несколько минут спустя судья Комельо сказал своему секретарю, протирая очки в золотой оправе:

– Вы не находите, что Мегрэ изменился? Он мне показался… как бы это сказать… более нервным, что ли… более…

Не подобрав нужного слова, он раздраженно отрезал:

– Какого черта все эти иностранцы едут к нам?

После чего резким движением схватил дело Мортимера и начал диктовать:

– Записывайте: «Год тысяча девятьсот…»

Если инспектор Дюфур стоял на том же самом месте, что и Мегрэ, ожидавший дождливым утром появления мужчины в тренчкоте, то только потому, что это было единственным укрытием на идущей под уклон улице. За пределами нескольких вилл, построенных на склоне, она превращалась в тропинку и исчезала в скошенной траве.

Дюфур был одет в черные гетры, короткое пальто с хлястиком и морскую фуражку, какие носят в Фекаме все и которую он, должно быть, купил по приезду.

– Ну что? – спросил Мегрэ, приближаясь к нему в темноте.

– Все в порядке, шеф.

Это несколько напугало комиссара.

– Что именно в порядке?

– Мужчина не входил и не выходил. Если он приехал в Фекам раньше меня и проник на виллу, значит, он до сих пор там.

– Расскажи подробно, что здесь происходило.

– Вчера утром – ничего! Служанка ходила на рынок. Вечером меня сменил агент Борнье. Ночью никто не входил, не выходил. В десять часов свет везде погас.

– Дальше.

– Сегодня утром я вернулся на свой пост, а Борнье отправился спать. Кстати, он скоро должен прийти мне на смену… Около девяти часов, как и вчера, служанка отправилась на рынок. Полчаса назад вышла молодая дама. Наверное, скоро вернется. Думаю, отправилась к кому-то с визитом…

Мегрэ ничего не сказал. Он как чувствовал, что от такой слежки будет мало толку. Но сколько бы понадобилось людей для действительно тщательного наблюдения?

Только для присмотра за виллой нужны как минимум три человека. А еще неплохо было бы отправить одного полицейского за служанкой, а другого – за «молодой дамой», как выразился Дюфур.

– Говоришь, прошло полчаса, как она вышла?

– Да. Смотрите-ка! Вот и Борнье. Теперь моя очередь идти ужинать. Я с самого утра съел только один сэндвич, да и ноги все заледенели…

– Иди.

Юный Борнье работал в оперативной бригаде совсем недавно.

– Я встретил мадам Сваан, – произнес он.

– Где? Когда?

– На набережной. Только что. Она направлялась к молу.

– Одна?

– Да, одна. Я хотел пойти за ней, а потом вспомнил, что меня ждет Дюфур. Мол ведь никуда не ведет, далеко ей не уйти.

– Во что она одета?

– Темное пальто, кажется… Я не обратил внимания.

– Я могу идти? – спросил Дюфур.

– Я тебе уже сказал, что да.

– Если что, вы мне сообщите, хорошо? Достаточно три раза позвонить в дверь отеля.

Что еще за глупости! Мегрэ даже не прислушивался. Он скомандовал Борнье:

– Оставайся здесь!

Развернувшись, он быстрым шагом направился к вилле Сваана и со всей силы позвонил в колокольчик на воротах, рискуя его оторвать. Он видел, что на первом этаже, там, где была столовая, горит свет.

Прошло пять минут, но никто к нему так и не вышел. Тогда Мегрэ перебрался через низкую ограду, подошел к двери и принялся стучать по ней кулаком.

Изнутри раздался испуганный голос:

– Кто там?

Одновременно закричали дети.

– Полиция! Откройте!

Пауза. Топтание за дверью.

– Быстро открывайте!

В коридоре было темно. При входе Мегрэ различил светлое пятно фартука служанки.

– Где мадам Сваан?

В эту секунду открылась дверь, и он заметил девочку, которую видел в свой первый визит.

Служанка не шевелилась. Прижавшись спиной к стене, она застыла от ужаса.

– С кем ты встречалась сегодня утром?

– Клянусь вам, господин полицейский…

Она залилась слезами.

– Клянусь вам… я…

– С месье Свааном?

– Нет! Я… Это был деверь мадам… Он попросил передать записку хозяйке…

– Где ты его встретила?

– Напротив мясной лавки. Он поджидал меня.

– Он уже давал тебе подобные поручения?

– Нет… Никогда. Я его видела только в доме.

– А ты знаешь, где он назначил встречу мадам Сваан?

– Я ничего не знаю! Мадам была так взвинчена весь день… Она мне тоже задавала вопросы. Хотела знать, как он выглядит. Я честно ей ответила, что у него вид человека, который вот-вот натворит беды. Когда он приблизился ко мне, я даже испугалась…

Мегрэ развернулся и выбежал из дома, не закрыв за собой дверь.

Глава 16

Мужчина на скале

Новоиспеченный агент Борнье был потрясен до глубины души, когда мимо него, слегка задев плечом, молча промчался его шеф, оставив дверь виллы нараспашку.

Он дважды окликнул его:

– Комиссар! Комиссар!

Но Мегрэ даже не оглянулся. Лишь несколько минут спустя он замедлил шаг, выйдя на улицу д’Этрета, где были прохожие, повернул направо, прошлепал по грязи набережной и помчался в сторону мола, снова перейдя на бег.

Не преодолев и ста метров, комиссар заметил впереди женский силуэт. Он решил срезать угол, чтобы быстрее догнать ее. Неподалеку разгружалось рыболовое судно с висящей на тросах карбидной лампой.

Мегрэ остановился, подождав, пока женщина войдет в круг света, и увидел взволнованное лицо мадам Сваан. Взгляд ее блуждал, походка была торопливой и неловкой, словно она пробиралась через рытвины и только чудом в них не проваливалась.

Комиссар хотел уже заговорить с ней и даже сделал несколько шагов навстречу. Но тут заметил впереди пустынный мол – длинную черную линию в темноте, окруженную с двух сторон пенными волнами.

Именно туда он и устремился. Позади рыболовного судна на берегу не было ни души. Темноту пронзали зеленые и красные огни фарватера. Фонарь маяка, установленный на скалах, каждые пятнадцать секунд освещал большой участок моря, словно вспышкой молнии озаряя обрывистый берег, который появлялся и исчезал подобно призраку.

Мегрэ наткнулся на швартовые тумбы, прошел на мостик, укрепленный на сваях, и его сразу окружил шум прибоя.

Глаза комиссара всматривались в темноту. Он слышал сирену судна, просившего разрешения на выход из шлюза.

Прямо перед ним шумело едва различимое море. Позади остался город со своими лавками и грязной скользкой мостовой.

Он шел быстрым шагом, время от времени останавливался и оглядывался вокруг с возрастающей тревогой.

Местность была ему незнакома, и, вместо того чтобы срезать путь, он сделал лишний крюк. Мостик на сваях привел его к подножию семафора, где были три черных шара, которые он безотчетно пересчитал.

Пройдя чуть дальше, он перегнулся через перила, глядя на широкие пятна белой пены, простирающиеся между верхушками торчащих из воды скал.

Его шляпа улетела. Он побежал за ней, но не догнал: она упала в море.

Чайки пронзительно кричали, иногда на небе вырисовывалось белое крыло.

Возможно, мадам Сваан так никого и не встретила? Или ее спутник успел уйти? Или, быть может, он был уже мертв?

Мегрэ не мог стоять на месте, уверенный, что счет идет на секунды.

Он дошел до зеленого фонаря, обогнул поддерживающие его железные опоры.

Никого! И волны одна за другой со всей силы обрушивались на мол, отступая широкой пенной полосой, чтобы тут же вернуться обратно.

Прерывистое шуршание гальки. Темное здание пустого казино.

Мегрэ искал человека.

Он повернул назад и прошелся по пляжу среди камней, похожих в темноте на огромные картофелины.

Комиссар был на одной высоте с волнами. В лицо ему летели брызги.

Только теперь он заметил, что начался отлив и мол был окружен поясом черных скал, между которыми бурлила вода.

Это было просто чудо, что он разглядел человека. Сначала он принял его за неодушевленный предмет, еще одну неясную тень среди других теней.

Мегрэ присмотрелся внимательнее. Это было на последней скале, там, где волна наиболее горделиво поднимала свой гребень, перед тем как рассыпаться водной пылью.

Да, там определенно находился кто-то живой…

Чтобы добраться туда, комиссару нужно было пролезть между сваями, поддерживающими мостик, по которому он шел несколькими минутами раньше.

Камни были покрыты водорослями. Подошвы скользили. Его слух улавливал множество разнообразных шорохов, похожих на бегство сотни крабов, лопанье воздушных пузырьков или каких-то ягод и неуловимый шелест мидий, до середины облепивших сваи.

Один раз Мегрэ оступился, и его нога по колено провалилась в воду.

Отсюда силуэт не был виден, но комиссар двигался в правильном направлении.

Должно быть, человек пришел сюда, когда уровень воды был еще ниже, поскольку путь комиссару внезапно преградила полоса моря шириной в два метра. Он попытался измерить глубину ногой, пошатнулся и чуть не упал в воду.

В конечном итоге он уцепился руками за перекладины между сваями и повис в воздухе.

Бывают такие моменты, когда меньше всего хочется, чтобы тебя кто-нибудь видел. Поскольку приходится совершать абсолютно не свойственные тебе действия. Ты становишься похож на плохого акробата, но двигаешься вперед за счет появившейся внутри силы. Падаешь и снова встаешь. Барахтаешься в грязи, не заботясь о том, как это выглядит со стороны.

Мегрэ рассек себе щеку и впоследствии не мог даже вспомнить, в какой именно момент: когда упал животом на камни или когда зацепился за гвоздь, торчащий из сваи.

Он снова увидел фигуру человека, но уверенности в этом было уже меньше – настолько этот силуэт был неподвижен и похож на один из тех камней, которые напоминают человеческие очертания.

Пройдя еще немного вперед, комиссар почувствовал, что под ногами плещется вода, а моряком он явно не был.

Он невольно ускорил шаг.

И наконец добрался до скалы, где стоял человек. Он возвышался в метре над ним. Их разделяли каких-то десять-пятнадцать шагов.

Напрочь забыв о револьвере, Мегрэ на цыпочках подобрался к застывшей фигуре, насколько это позволяла почва под ногами, задев ногой несколько камней, которые упали вниз, смешавшись с шумом отлива.

Затем, не готовясь, комиссар решительно прыгнул на стоявшего человека, обхватил согнутой рукой его шею и опрокинул назад.

Оба мужчины чуть не соскользнули с камня, когда на него обрушилась волна, более высокая, чем остальные. Этого не произошло по чистой случайности.

В девяти случаях из десяти это могло закончиться очень плохо.

Мужчина, не видевший, кто на него напал, пытался вывернуться из рук, словно угорь. Голова его была зажата, и он извивался всем телом с поразительной гибкостью, которая в этой обстановке казалась прямо-таки нечеловеческой.

Мегрэ вовсе не собирался его душить. Он просто хотел его обездвижить, опираясь ногой на последнюю сваю. Эта нога удерживала их обоих.

Сопротивление противника длилось недолго. Это была лишь непроизвольная, животная реакция.

Как только к нему вернулась способность соображать, как только он увидел Мегрэ, голова которого касалась его лица, он послушно замер на месте.

Движением век он дал понять, что сдается, и когда его горло освободилось, слабо махнул рукой в сторону волнующегося моря и пробормотал еще неокрепшим голосом:

– Осторожно…

– Не хотите поговорить, Ганс Йохансон? – произнес Мегрэ, впившись ногтями в липкие водоросли.

Впоследствии он должен был признать, что в эту секунду его противник вполне мог сбросить его в воду простым движением ноги.

Это длилось всего мгновение, которым Йохансон, скрючившийся возле первой сваи, не воспользовался.

Позднее Мегрэ также откровенно признался, что ему пришлось какое-то время держаться за ногу своего пленника, чтобы взобраться по склону.

Затем оба в полном молчании направились в обратный путь. Воды заметно прибавилось. В двух шагах от берега их остановила та же водная преграда, которая совсем недавно мешала пройти комиссару, но теперь она стала еще глубже.

Латыш вошел в воду первым, пройдя три метра, поскользнулся, забарахтался в воде, и, отплевываясь, побрел дальше – теперь вода доходила ему до пояса.

Настала очередь Мегрэ. В какой-то момент он закрыл глаза, поскольку ему казалось, что он не сможет удержать на поверхности свое тяжелое тело.

Наконец они добрались до галечного пляжа; вода ручьями стекала с их одежды.

– Она разговаривала с вами? – спросил Латыш таким потухшим голосом, словно уже ничего не удерживало его в этой жизни.

Мегрэ мог бы солгать.

Но он предпочел сказать правду:

– Она ничего не сказала. Но мне все известно.

Они не могли оставаться здесь. Пронизывающий ветер превратил их мокрую одежду в ледяной компресс. Латыш первым начал стучать зубами. При тусклом свете луны Мегрэ увидел, что его губы посинели.

У него не было усов. На комиссара смотрело нервное лицо Федора Юровича, лицо маленького мальчика из Пскова, пожиравшего глазами своего брата. Но теперь в этих глазах, хоть и того же размытого серо-зеленого цвета, застыла жестокость.

С правой стороны виднелся утес с парой-тройкой светящихся точек; это горели огни вилл, среди которых была и вилла мадам Сваан.

И в пронизывающем темноту луче маяка можно было различить крышу, под которой она сейчас находилась с двумя детьми и перепуганной служанкой.

– Идемте, – произнес Мегрэ.

– В комиссариат?

Голос был покорным или, скорее, безразличным.

– Нет.

Мегрэ знал один из портовых отелей, «У Леона», и помнил, что там есть вход, которым пользовались только летом немногочисленные купальщики, приезжавшие на отдых в Фекам. Дверь вела в комнату, где в теплое время года устраивали столовую полулюкс.

Зимой рыбаки довольствовались выпивкой и устрицами с сельдью в зале кафе.

Именно в эту дверь вошел Мегрэ. Вместе со своим спутником он пересек темный зал и оказался в кухне; находящаяся там маленькая служанка от неожиданности вскрикнула.

– Позови хозяина.

Не двигаясь с места, она закричала:

– Месье Леон! Месье Леон!

– Нам нужна комната, – сказал комиссар, когда появился месье Леон.

– Месье Мегрэ! Да вы весь мокрый… Что случилось?

– Комнату, живее!

– Но в комнатах не топят! А грелки будет недостаточно для…

– У вас найдется два халата?

– Разумеется. Мои собственные. Но…

Он был на три головы ниже комиссара!

– Несите!

Они поднялись по крутой, с фантастическими изгибами лестнице. Комната была чистой. Месье Леон собственноручно закрыл ставни и предложил:

– Ну что, грога? И покрепче!

– Да. Но сначала халаты.

Мегрэ снова чувствовал себя больным. От холода раненая сторона груди словно заледенела.

Между ним и его спутником на некоторое время возникла непринужденность, свойственная людям, живущим в одной комнате. Они разделись, стоя друг перед другом. Месье Леон просунул в приоткрытую дверь руку с двумя халатами.

– Дайте мне тот, что побольше! – велел полицейский.

И Латыш принялся их сравнивать.

Протягивая халат комиссару, он заметил промокшие бинты, и его лицо нервно дернулось.

– Это серьезно?

– На днях удалят пару-тройку ребер…

После этих слов воцарилась тишина. Месье Леон, стоявший за дверью, нарушил ее, крикнув:

– Ну как, все в порядке?

– Заходите!

Халат доходил Мегрэ лишь до колена, открывая крепкие волосатые икры.

Латыш, худой и бледный, со своими светлыми волосами и женственными лодыжками был похож в этом одеянии на грациозного клоуна.

– Грог сейчас принесут! Я возьму сушить вашу одежду?

И месье Леон, подобрав две мокрые кучи, с которых стекала вода, крикнул с лестницы вниз:

– Ну, что там? Где грог, Генриетта?

Затем он вернулся в номер и посоветовал:

– Разговаривайте потише. В соседней комнате коммивояжер из Гавра. У него поезд в пять утра…

Глава 17

Бутылка рома

Возможно, было бы преувеличением утверждать, что в процессе большинства расследований между полицией и теми, от кого она призвана получить признательные показания, возникают добрые отношения.

Однако между полицейским и преступником почти всегда устанавливается некая душевная связь, если, конечно, задержанный – не бесчувственное животное. Вероятно, это объясняется тем, что они оба в течение нескольких недель, а то и месяцев занимаются исключительно друг другом.

Следователь старается как можно глубже проникнуть в прошлое обвиняемого, восстановить ход его мыслей, предвидеть малейшие реакции.

И тот, и другой в этой партии ставят на кон свои жизни. И когда они наконец встречаются, то происходит это при достаточно трагических обстоятельствах, которые растапливают вежливое равнодушие, царящее в повседневной жизни в отношениях между людьми.

Случалось, что инспекторы, с трудом поймав преступника, проникались к нему симпатией, навещали в тюрьме и морально поддерживали вплоть до казни.

Это отчасти объясняет поведение обоих мужчин, когда они остались вдвоем в комнате. Хозяин отеля снабдил их переносной печкой, топившейся углем, и чайником, в котором уже закипала вода. Рядом, между двумя стаканами и сахарницей, возвышалась большая бутылка рома.

Они оба замерзли. Кутаясь в позаимствованные халаты, они тянулись к этой печурке, которая была слишком мала, чтобы их согреть.

В позах обоих была та казарменная небрежность, то безразличие к своему внешнему виду, какое возникает лишь между мужчинами, временно перестающими обращать внимание на социальные условности.

Возможно, дело было в холоде? Или в одновременно навалившейся на них усталости?

Ведь игра была закончена! Это было понятно без слов.

Поэтому они сидели, каждый на своем стуле, протягивали руки к теплу и рассеянно глядели на эту синюю эмалированную печку, которая была для них чем-то вроде связующего звена.

Латыш взял бутылку рома и четкими, уверенными движениями приготовил грог.

Выпив несколько глотков, Мегрэ спросил:

– Вы ведь хотели ее убить?

Ответ прозвучал быстро, с той же естественностью:

– Я не смог.

Но при этом все лицо мужчины начало судорожно подергиваться: видимо, такое бывало с ним часто.

Он быстро-быстро моргал, его губы перекашивались в сторону, то и дело вздрагивали ноздри.

Волевое и умное лицо Петерса постепенно исчезало.

Его место заняло лицо русского бродяги с натянутыми нервами, за движениями которого Мегрэ предпочел не следить.

Поэтому он не заметил, как рука его спутника схватила бутылку рома. Он налил себе полный стакан, залпом осушил, и его глаза начали блестеть.

– Петерс был ее мужем? Ведь он и Олаф Сваан – одно лицо, не так ли?

Латыш вскочил со стула, не в силах усидеть на месте, поискал взглядом сигареты, не нашел их и страдальчески поморщился. Проходя мимо стола, на котором стояла печка, он налил себе еще рома.

– Начинать следует не с этого! – заявил он.

Затем, глядя прямо в лицо комиссару, добавил:

– Впрочем, вы ведь знаете все. Или почти все?

– Два брата из Пскова. Близнецы, надо полагать? Вы – Ганс, тот, кто смотрел на другого брата с восхищением и покорностью…

– Еще когда мы были совсем маленькими, он уже любил обращаться со мной, как со слугой. И не только наедине, но и при товарищах. Он называл меня даже не «слугой», а «рабом». Он заметил, что мне это доставляет удовольствие… Ведь мне действительно это было приятно, до сих пор не понимаю почему. Я смотрел на мир его глазами. Я бы умер за него. Позднее, когда…

– Позднее, когда?..

Подергивания. Частое моргание. Глоток рома.

Он пожал плечами, словно говоря: «Какая теперь разница…»

И подавленно продолжил:

– Позднее, когда я полюбил женщину, думаю, что и тогда я не был способен на такую самоотверженность. Я любил Петерса… как не знаю кого! Я дрался с приятелями, которые не хотели признавать его превосходства, но оттого, что был самым слабым, постоянно получал удары, ощущая при этом нечто, похожее на ликование.

– Подобные отношения нередки среди близнецов, – заметил Мегрэ, готовя себе второй грог. – Подождите секунду.

Он подошел к двери, крикнул Леону, чтобы тот принес ему трубку, которая осталась в его одежде, а также табак. Латыш добавил:

– Будьте добры, и сигарет для меня.

– И сигарет, хозяин!

Мегрэ сел на место. Оба в молчании ждали, пока служанка все принесет и удалится.

– Вы вместе учились в университете Тарту, – продолжил Мегрэ.

Латыш не мог ни сидеть, ни стоять на одном месте. Он курил, впиваясь зубами в сигарету, сплевывая крошки табака, нервно расхаживал по комнате, время от времени хватая вазу на камине и передвигая ее на другое место; голос его звучал все более возбужденно.

– Да, именно отсюда следует начать! Мой брат был лучшим учеником. Все учителя возились с ним. Студенты подчинялись его авторитету. До такой степени, что выбрали его президентом «Угалы», несмотря на юный возраст.

Мы пили много пива в тавернах. Особенно я! Не знаю почему, но я рано пристрастился к алкоголю. Причин вроде не было. Но пью я все время, сколько себя помню.

Думаю, дело в том, что после нескольких бокалов я представлял мир по-своему, я играл в нем блестящую роль…

Петерс был очень суров со мной. Называл меня «грязным русским». Вам сложно понять. Наша бабушка по линии матери была русской. А в наших краях русские, особенно после войны, считались лодырями, пьяницами и мечтателями.

В ту пору часто возникали мятежи, разжигаемые коммунистами. Мой брат встал во главе корпорации «Угала». Они взяли в казарме оружие и устроили бой в центре города.

А я испугался. Я не виноват. Мне было так страшно… Я не смог пойти и все это время просидел в таверне с закрытыми ставнями и пил…

Я считал, что мое предназначение – стать великим драматургом, как Чехов, произведения которого я знал наизусть. Петерс только смеялся.

«Да ты всегда будешь неудачником!» – утверждал он.

Весь год продолжались волнения и вооруженные столкновения, мы жили, точно на вулкане. Армия не справлялась с беспорядками, и жители объединялись в отряды, чтобы защищать город.

Мой брат, возглавлявший «Угалу», стал важной особой, которого даже самые влиятельные люди воспринимали всерьез. У него еще и усов не было, а о нем уже говорили как о будущем государственном деятеле освобожденной Эстонии.

Но порядок был восстановлен, и тут вскрылась скандальная история, которую нужно было замять. При проверке счетов выяснилось, что Петерс использовал «Угалу» преимущественно для личного обогащения. Он был членом многих комитетов и умел подделывать все подписи. Ему пришлось покинуть страну. Он отправился в Берлин, откуда написал мне, чтобы я приехал. Именно там мы начали нашу деятельность.

Мегрэ наблюдал за оживленным лицом Латыша.

– Кто изготавливал фальшивки?

– Петерс научил меня подделывать любой почерк и заставил меня изучать химию. Я жил в маленькой комнатке, и он платил мне двести марок в месяц. А сам спустя несколько недель купил автомобиль, чтобы катать своих любовниц…

В основном мы занимались чеками. Из чеков на десять марок я делал чеки на десять тысяч, которые Петерс сбывал в Швейцарии, Голландии и однажды даже в Испании.

Я много пил. Он презирал меня, обращался со мной грубо. Однажды из-за меня он чуть не попался, потому что очередной чек получился не очень удачным. Он избил меня тростью.

А я молчал! Я по-прежнему им восхищался. Не знаю почему. Впрочем, он у всех вызывал такое чувство. Он даже мог бы жениться на дочери одного из немецких министров, если бы захотел.

После неудавшегося чека нам пришлось переехать во Францию, где поначалу я жил на улице Медицинской школы.

Петерс больше не работал в одиночку. Он сошелся с несколькими международными бандами, часто ездил за границу и все реже пользовался моими услугами. Только иногда он вспоминал обо мне ради изготовления очередной подделки – ведь я достиг совершенства в этом деле. Он давал мне немного денег.

«Никогда из тебя не выйдет толк, грязный русский!» – повторял он.

Однажды он сообщил мне, что уезжает в Америку для какого-то грандиозного дела, благодаря которому станет на одну ступень с миллиардерами. Он велел мне поселиться в провинции, потому что в Париже меня уже не раз задерживала полиция по контролю за иностранцами.

«Все, о чем я тебя прошу, – это сидеть тихо! Не так сложно, правда?»

В тот же период он заказал мне целую серию поддельных паспортов, которые я ему изготовил. Я уехал в Гавр.

– Там вы встретили ту, которая позже стала мадам Сваан?

– Ее звали Берта…

Пауза. На его шее выступил кадык.

Наконец он не выдержал:

– Тогда у меня впервые возникло желание стать кем-нибудь! Она работала кассиром в отеле, где я жил. Она видела, как я возвращался пьяным каждый вечер. И отчитывала меня. Она была совсем юная, но очень серьезная. Мне она казалась воплощением дома, семьи…

Однажды вечером, когда она в очередной раз читала мне нотацию, я был не слишком пьян и разрыдался у нее на плече. Именно тогда, мне кажется, я поклялся стать другим человеком. Думаю, я бы сдержал слово. Мне опостылела моя жизнь! Надоело бесцельно шататься!

Это продолжалось около месяца. Представляете! По воскресеньям мы ходили вдвоем на концерты. Стояла осень… Мы возвращались через порт и смотрели на корабли. Мы не говорили о любви. Она повторяла, что просто дружит со мной. Но я знал, что когда-нибудь…

Ну да! Однажды вернулся мой брат. Я ему срочно понадобился. Он привез полный чемодан чеков для подделки. И где он их только набрал! Там были чеки всех крупных банков мира…

При этом он превратился в морского офицера, которого звали Олаф Сваан.

Он остановился в моем отеле. Пока я неделями напролет – ведь это деликатная работа! – подделывал чеки, он обходил порты побережья в поисках кораблей, выставленных на продажу.

Оказывается, его новое дело набирало обороты. Он объяснил мне, что сошелся с одним из самых влиятельных американских финансистов, который, разумеется, играл в этой комбинации скрытую роль.

Речь шла о том, чтобы объединить все крупные международные банды в одних руках.

Согласие бутлегеров было уже получено. Оставалось закупить малотоннажные суда для контрабанды алкоголя.

Стоит ли вам рассказывать, что было дальше? Петерс лишил меня выпивки, чтобы заставить работать. Я жил взаперти в своей комнате, окруженный часовыми лупами, кислотами, перьями, всеми видами чернил и даже портативным печатным станком. Однажды я без стука вошел в номер к своему брату. Берта была в его объятиях…

Латыш нервно схватил бутылку, на дне которой плескалось немного жидкости, и залпом допил ее.

– Я уехал! – произнес он странным голосом. – Ничего другого мне не оставалось. Я уехал. Сел на поезд. Изо дня в день таскался по парижским кабакам. И оказался на улице Сицилийского короля мертвецки пьяный, почти умирающий.

Глава 18

Жизнь Ганса

– Похоже, я способен вызывать у женщин только жалость. Когда я очнулся, надо мной склонилась еврейка… Она тоже вбила себе в голову, что сможет отучить меня пить. И обращалась со мной, как с ребенком, совсем как та, другая!

Он засмеялся. Взор его затуманился. Было утомительно наблюдать за всеми его передвижениями и сменой гримас на лице.

– Только эта продержалась дольше. Что касается Петерса… Видимо, не зря мы близнецы, есть в нас что-то общее. Я вам говорил, что он мог жениться на немке из высшего общества. Но нет! Он женился на Берте, чуть позже, когда она сменила работу и переехала в Фекам. Он не сказал ей правду. Я его понимаю! Ему захотелось иметь свой маленький, тихий уголок. У него даже родились дети!

Казалось, что эти слова дались Латышу труднее всего. Голос его сорвался. На глазах выступили слезы, которые быстро высохли, словно воспаленные веки были слишком горячими.

– Еще сегодня утром она думала, что вышла замуж за капитана дальнего плавания. Он приезжал время от времени провести с ней и ребятишками пару дней, иногда даже месяц. А я в это время не мог отделаться от другой… от Анны. Кто знает, за что она меня любила. Но любила, это точно. А я обращался с ней так, как всю жизнь обращался со мной брат. Я оскорблял ее. Постоянно унижал… Когда я напивался, она плакала. А я пил нарочно! Я даже пробовал опиум и много другой дряни. Нарочно! Потом я болел, и она неделями ухаживала за мной. Ведь здесь уже ничего не работало…

Он с отвращением показал на свое тело. И добавил умоляющим тоном:

– Вы не могли бы попросить еще выпивки?

Мегрэ колебался лишь мгновение, потом крикнул с лестницы:

– Еще рома!

Латыш не стал его благодарить.

– Иногда я сбегал, приезжал в Фекам и бродил вокруг виллы, где жила Берта. Помню, как она гуляла с коляской, когда родился первенец…

Из-за нашего сходства Петерс был вынужден сказать ей, что я его брат.

Однажды мне пришла в голову другая идея… Еще когда мы были детьми, я старался подражать повадкам Петерса, потому что восхищался им.

Короче, все эти мысли меня совсем измучили, и однажды я оделся, как он, и отправился туда. Служанка ничего не заметила. Но в тот момент, когда я собирался войти, прибежал ребенок и закричал: «Папа!..» Я такой глупец! Я просто сбежал. Но эта мысль прочно засела у меня в голове.

Временами Петерс назначал мне встречи. Ему были нужны фальшивые документы. Я их изготавливал. Почему? Я ненавидел его и все же подчинялся.

Он ворочал миллионами, посещал фешенебельные отели, салоны… Два раза он попадался, и оба раза ему удавалось выкрутиться. Я никогда не интересовался его организацией, но вы должны о ней догадываться, так же как и я. Пока он действовал в одиночку или с горсткой сообщников, он брался лишь за мелкие дела.

Но Мортимер, которого я узнал совсем недавно, его заметил. Мой брат был ловок, дерзок, можно сказать, гениален. А Мортимер обладал средствами и безупречной репутацией во всем мире.

Петерс работал над тем, чтобы объединить всех крупных мошенников под своей эгидой, организовывал аферы.

Мортимер был их банкиром.

Все это меня мало интересовало. Я же неудачник, как говорил мой брат, когда мы еще учились в Тарту. И, как все неудачники, я пил, переходя от состояния подавленности к стадии экзальтации.

Единственный спасательный круг удерживал меня на поверхности во всех этих водоворотах, потому что только раз в жизни я осознал, что могу быть счастлив: с Бертой.

Я имел несчастье отправиться туда в прошлом месяце. Берта давала мне советы. И добавила:

«Почему бы вам не последовать примеру вашего брата?»

И тогда меня внезапно осенило. Не понимаю, почему я не додумался до этого раньше… Я сам могу становиться Петерсом, когда мне этого захочется!

Несколько дней спустя он написал мне, что приезжает во Францию и ему потребуются мои услуги.

Я отправился в Брюссель и принялся ждать его там. Залез в вагон с другой стороны и прятался за чемоданами до тех пор, пока не увидел, как он встает со своего места, чтобы пойти в туалет. Там я оказался раньше его.

Я убил его! Перед этим выпил литр бельгийского джина. Самым сложным было раздеть его и натянуть мою одежду…

Он пил с такой жадностью, какой Мегрэ в жизни не видывал.

– Во время вашей первой встречи в «Маджестике» Мортимер что-то заподозрил?

– Думаю, да. Но это было смутное подозрение. В тот момент меня занимала только одна мысль: увидеть Берту.

Я хотел ей во всем признаться. Не то чтобы я испытывал угрызения совести, просто был неспособен воспользоваться своим преступлением. В чемодане Петерса была одежда на все случаи жизни. Я нарядился бродягой, как делаю это обычно, и вышел из отеля через черный ход. Я почувствовал, что Мортимер следит за мной, и два часа пытался от него оторваться.

Затем я поймал машину и приехал в Фекам.

Берта ничего не понимала. А я, оказавшись перед ней и отвечая на ее вопросы, растерял всю свою решимость!

Потом появились вы… Я увидел вас в окно и сказал Берте, что меня преследуют за кражу, и попросил меня спрятать.

Когда вы ушли, она сказала мне:

«А теперь уходите! Вы позорите дом своего брата».

Замечательно! Она это сказала! И я ушел! И мы с вами вернулись в Париж…

Я вновь пришел к Анне. Разумеется, она закатила мне сцену! Со слезами! В полночь явился Мортимер, на этот раз обо всем окончательно догадавшись и угрожая мне расправой, если я по-настоящему не займу место Петерса.

Для него это было крайне важно. Петерс был единственным связующим звеном между ним и бандами. Без него он не имел над ними власти.

Снова «Маджестик». И опять вы! Я услышал об убитом инспекторе. Заметил, как вы напряжены под своим пиджаком…

Вы представить себе не можете, какое отвращение к жизни я испытывал!

При мысли, что мне вечно придется играть роль своего брата…

Помните небольшой бар? И фотографию, которую вы выронили?

Когда Мортимер заявился в наш отель, Анне это не понравилось. Она чувствовала, что ничего хорошего ей это не принесет, понимая, что моя новая роль отдалит меня от нее.

Вечером в своем номере в «Маджестике» я обнаружил сверток и письмо.

– Серый мужской костюм и записку Анны, где она сообщала, что намерена убить Мортимера, и назначала вам где-то встречу.

От дыма воздух стал гуще, в комнате заметно потеплело. Очертания предметов расплывались в темноте.

– Вы приехали сюда, чтобы убить Берту, – отчетливо произнес Мегрэ.

Его собеседник по-прежнему пил. Прежде чем ответить, он допил свой стакан, держась рукой за камин:

– Чтобы покончить со всеми разом! И с собой! Мне так все опостылело… Оставалась только одна мысль, из категории тех, которые мой брат называл русскими: умереть вместе с Бертой, в объятиях друг друга.

Он добавил изменившимся голосом:

– Как это глупо! Нужно выпить литр спиртного, чтобы додуматься до такого. Под дверями стоял полицейский. Я протрезвел. Стал бродить вокруг… Сегодня утром я передал служанке записку, где назначал Берте свидание на молу, подчеркнув, что, если она не принесет мне немного денег, я пропал… Подло, правда? Она пришла.

Внезапно, положив локти на мраморную поверхность камина, он разразился рыданиями, но плакал не как мужчина, а как ребенок, бормоча сквозь икоту:

– Мне не хватило смелости! Мы стояли в темноте. Море шумело. И растущее беспокойство на ее лице… Я все ей рассказал. Все! И об убийстве, и о переодевании в тесном туалете… Потом, когда вид у нее стал совсем обезумевший, я стал клясться, что все это неправда. Нет, не убийство! А то, что Петерс был негодяем… Я выкрикнул, что придумал все это, чтобы отомстить. Она как будто поверила… В такое всегда хочется верить. Она уронила на землю сумочку, в которой принесла мне деньги. Она сказала мне… Нет! Она ничего не смогла сказать.

Латыш поднял голову, повернул к Мегрэ искаженное гримасой лицо, попытался было пойти, но пошатнулся и снова ухватился рукой за камин.

– Подайте-ка мне бутылку!

В этой фразе сквозили нотки сентиментальности, скрываемой за грубостью.

– Послушайте… Дайте мне на секунду ту фотографию. Вы знаете какую.

Мегрэ достал из кармана портрет Берты. И это был единственный раз, когда он ошибся, решив, что сейчас все мысли Ганса заняты молодой женщиной.

– Нет. Другую.

Он говорил о снимке, запечатлевшем двух мальчишек в расшитых матросских воротничках!

Латыш уставился на фотографию как завороженный. Комиссар смотрел на нее вверх ногами, но все равно видел, насколько был восхищен братом более светловолосый из парнишек.

– Они унесли мой револьвер вместе с костюмом, – внезапно тусклым голосом произнес Ганс, оглядываясь вокруг.

Лицо Мегрэ побагровело. Он неловко показал в сторону кровати, где лежал его собственный револьвер.

И тогда Латыш оторвался от камина. Он больше не шатался. Должно быть, он собрал в кулак все свои силы.

Он прошел всего в метре от комиссара. Они оба были в халатах. И выпили вместе не одну бутылку рома.

Стулья еще стояли напротив друг друга, придвинутые к маленькой печке.

Их взгляды встретились. У Мегрэ не хватало смелости отвернуться. Он ожидал заминки.

Но Ганс, не останавливаясь, пересек комнату и сел на край кровати, пружины которой скрипнули.

Во второй бутылке оставалось немного рома. Комиссар взял ее. Горлышко звякнуло о стакан.

Он медленно пил, затаив дыхание. Или просто делал вид, что пьет?

Наконец, грянул выстрел. Мегрэ залпом проглотил содержимое стакана.

На канцелярском языке это выглядело так:

«19 ноября в десять часов после полудня некто Ганс Йохансон, уроженец Пскова, Россия, гражданин Эстонии, без определенной профессии, проживавший в Париже на улице Сицилийского короля, признав себя виновным в убийстве своего брата Петерса, совершенном в поезде «Северная звезда»… ноября того же года, покончил с собой, выстрелив себе в рот из револьвера, после того как был задержан в Фекаме комиссаром Мегрэ из Первой оперативной бригады.

Пуля калибра 6 мм, пробив твердое нёбо, вошла в мозг. Смерть наступила мгновенно.

Тело передано для исследования в судебно-медицинский морг, расписка получена».

Глава 19

Раненый

Санитары ушли после того, как мадам Мегрэ угостила их терновой настойкой, которую делала сама, проводя летний отдых у себя на родине, в деревне Эльзаса.

Когда за ними закрылась дверь и на лестнице стихли шаги, она вошла в спальню, оклеенную обоями с букетами роз.

Мегрэ, немного уставший, с темными кругами под глазами, лежал на большой кровати, покрытой красной шелковой периной.

– Тебе было больно? – спросила жена, наводя порядок в комнате.

– Не очень.

– Есть будешь?

– Разве что чуть-чуть.

– Подумать только, тебя оперировал тот же самый хирург, который делал операции королям и таким людям, как Клемансо[28] или Куртелин[29].

Она открыла окно, чтобы вытрясти коврик, на котором остались следы одного из санитаров. Затем прошла на кухню, переставила кастрюлю, сняла крышку и сдвинула ее набок.

– Скажи-ка, Мегрэ… – произнесла она, вернувшись в комнату.

– Что? – спросил он.

– Ты сам-то веришь во всю эту историю с убийством на почве ревности?

– Ты кого имеешь в виду?

– Эту еврейку, Анну Горскину, которую судят сегодня утром. Женщина с улицы Сицилийского короля, утверждающая, что любила Мортимера и убила его из ревности.

– А, так суд уже сегодня?

– Это дело шито белыми нитками.

– Понимаешь, жизнь такая сложная штука… Подними-ка мне подушку.

– Ее что, не оправдают?

– Многих оправдывают!

– Вот и я говорю… Разве она не связана с твоим делом?

– Немного, – вздохнул он.

Мадам Мегрэ пожала плечами.

– И какой смысл быть женой офицера полиции?

Но произнесла она это с улыбкой.

– Когда что-то происходит, – добавила она, – я узнаю об этом от консьержки. Ее племянник работает журналистом!

Мегрэ тоже улыбнулся.

Перед операцией он два раза навещал Анну в тюрьме Сен-Лазар.

В первый раз она расцарапала ему лицо.

Во второй предоставила сведения, позволившие на следующий день задержать в отеле Баньоля Пепито Моретто, убийцу Торранса и Жозе Латури.

Шли дни, а ничего нового не происходило. Лишь время от времени раздавался малоутешительный звонок из какой-нибудь глуши. Потом, одним прекрасным утром, Мегрэ почувствовал, что больше так не может, рухнул в кресло и пробурчал:

– Вызови мне врача.

Довольная, она семенила по квартире, притворно ворча для вида, помешивала булькающую еду в кастрюле, носилась с ведрами воды, открывала и закрывала окна, время от времени предлагала:

– Трубку?..

В последний раз ответа не последовало.

Мегрэ спал; половина его тела была скрыта под красной периной, голова покоилась на огромной перьевой подушке, а вокруг него витали все эти знакомые звуки.

В суде Анна Горскина защищала свою жизнь.

В тюрьме Санте Пепито Моретто, находящийся под особым надзором, знал, какая судьба его ждет, и кружил по камере под мрачным взглядом охранника, лицо которого виднелось за решетчатым окошком двери.

В Пскове старая женщина в национальном головном уборе, должно быть, сейчас направлялась в церковь, скользя по снегу в санях; пьяный кучер хлестал приземистую лошадь, издали похожую на шарнирную игрушку.

Примечания

«Записки Мегрэ»

Дата и место написания: с 19 по 26 сентября 1950, Шэдоу Рок Фарм, Лейквилл (Коннектикут).

Предварительная публикация – «Constellation», 4 номера, с февраля по май 1951 г.

Издано «Presses de la Cité», дата издания – январь 1951 года.

Автор придает огромное значение данному произведению, к которому, как он сам признался издателю, испытывает «особую нежность»: «Это небольшая книга, но я бы хотел, чтобы ее издали самым тщательным образом, возможно, на бумаге, напоминающей бумагу ручной выделки, ее оформление должно быть продуманным и носить совершенно особенный характер…» (Письмо Свену Нильсону, 7 октября 1950 года). Автор хотел «раствориться» в своем персонаже и даже полагал, что «на обложке книги должно стоять лишь одно название: “Записки Мегрэ”, а мое имя не стоит и упоминать», потому что в конечном итоге «речь идет не о Сименоне». В действительности Сименон рассматривал этот труд как великолепную возможность отметить двадцать лет существования Мегрэ.

«Первое дело Мегрэ»

Место и время написания: 22–30 сентября 1948 года, «Стад Барн», Тумакакори (Аризона).

Первое название: «Пес комиссара». Сименон от него отказался, поскольку, по его словам, «мало кто знает сегодня, что так обычно называли секретаря комиссара квартала» (письмо издателю Свену Нильсону, 18 октября 1948 года). В романе Мегрэ действительно дебютирует на этой должности, проводя свое «первое расследование».

Публикация в еженедельнике «Точка зрения/Картинки мира», 19 выпусков с 24 февраля по 30 июня 1949 года.

Издан «Presses de la Cité», вышел из печати 15 февраля 1949 года.

«Петерс Латыш»

Место и время написания определить сложно: сентябрь 1929 года в Делфзейле (Нидерланды) – согласно легенде, созданной Сименоном, или зима 1929–1930 годов в Делфзейле или Ставорене, на борту «Острогота»; вероятнее всего, весной 1930 года, в апреле или мае, на борту «Острогота», пришвартованного у берегов Сены со стороны Морсан-сюр-Сен (Эссонн) или шлюза Ситангетт.

Это первый роман о Мегрэ, написанный под фамилией Сименона, но уже пятый, опубликованный издательством «Файар». Вышел из печати в мае 1931 года.

Предварительная публикация в еженедельнике «Файар» «Рик и Рак». 13 выпусков с 19 июля по 11 октября 1930 года.

Сноски

1

Главное управление национальной безопасности (фр. «Sûreté Nationale») – отделение французской полиции, основанное Франсуа Видоком в 1812 году. – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Ученик, живущий в интернате.

3

Деклассированный элемент, хулиган, вор. Это слово употребляется во Франции со времени ее участия в колонизации Северной Америки (от названия индейского племени апачи).

4

Помощник хозяина, управляющего; поверенный в делах, уполномоченный.

5

Почти 2 килограмма.

6

В Средние века так назывались некоторые парижские кварталы, заселенные бандитами, нищими, бродягами, публичными женщинами, монахами-расстригами и поэтами.

7

6 февраля 1934 года в Париже была предпринята попытка фашистского путча. – Примеч. ред.

8

Старшее унтер-офицерское звание.

9

На свободных фиакрах вывешивались флаги, которые спускались, как только внутрь садился пассажир.

10

Пневматическая почта, пневмопочта – вид транспорта, система перемещения штучных грузов под действием сжатого или, наоборот, разреженного воздуха. Закрытые пассивные капсулы (контейнеры) перемещаются по системе трубопроводов, перенося внутри себя нетяжелые грузы, документы. – Примеч. ред.

11

Канотье (фр. canotier – гребец) – французская соломенная шляпа жесткой формы с цилиндрической тульей и прямыми полями. – Примеч. ред.

12

Парижское управление полиции находится на месте, где раньше торговали птицей.

13

Интерн (врач-интерн) – выпускник медицинского института, который проходит интернатуру (последипломную практику). – Примеч. ред.

14

Корнет-а-пистон (фр. cornet a pistons – рожок с пистонами) – духовой медный музыкальный инструмент, напоминающий трубу, но имеющий более широкую и короткую трубку и снабженный не вентилями, а пистонами. – Примеч. ред.

15

Томас Кук (1808–1892) – британский предприниматель. Прославился тем, что изобрел организованный туризм, и в 1841 году открыл первое в истории туристическое агентство, сейчас известное как Thomas Cook Group. – Примеч. ред.

16

Американский легион (англ. American Legion) – организация ветеранов войны в США. – Примеч. ред.

17

Бутлегер (англ. bootlegger) – подпольный торговец спиртным во время сухого закона в США в 1920–1930-е годы. В широком смысле слова – торговец всякими контрабандными товарами. – Примеч. ред.

18

Дактилокарта на человека содержит отпечатки всех ногтевых фаланг пальцев рук и оттиски ладоней. – Примеч. ред.

19

Пульмановский вагон (по имени американского заводчика и изобретателя спальных вагонов) – большой пассажирский спальный железнодорожный вагон.

20

Непромокаемый головной убор с широкими полями у моряков, рыбаков, а также непромокаемый плащ с капюшоном.

21

Грузоподъемный механизм, предназначенный для подъема, удержания в поднятом состоянии и опускания груза в различных работах.

22

Имеется в виду Первая мировая война. – Примеч. ред.

23

В 1920–1933 гг. в США действовал запрет на производство и продажу спиртных напитков (сухой закон). – Примеч. ред.

24

Во времена сухого закона ром нелегально ввозился в Америку, преимущественно с Кубы. Этот маршрут так и назывался – «Ромовая дорога». – Примеч. ред.

25

Альфонс Бертильон – французский юрист, изобретатель системы опознавания преступников по их антропометрическим данным; Иоганн Филипп Рейс – немецкий физик и изобретатель, первым в 1860 году сконструировавший электрический телефон; Эдмонд Локар был основателем судебной медицины, создав первую полицейскую криминалистическую лабораторию. – Примеч. ред.

26

Елисейский дворец – резиденция президента Франции. – Примеч. ред.

27

В 1919–1920 годах г. Вильно (Вильнюс) поочередно подвергался оккупации то Польшей, то Советской Россией. Окончательно перешел к Литве после аннексии последней Советским Союзом в сентябре 1939 года. – Примеч. ред.

28

Жорж Бенжамен Клемансо (1841–1929) – французский политический и государственный деятель.

29

Жорж Куртелин (1858–1928) – французский писатель.

Content

Жорж Сименон
Записки Мегрэ. Первое дело Мегрэ. Петерс Латыш (сборник)

Записки Мегрэ

Глава 1 В которой я без сожаления пользуюсь представившимся случаем и наконец рассказываю о моем знакомстве с неким Сименоном

Глава 2 В которой речь идет о правде, именуемой «голой» и ни у кого не вызывающей доверия, а также о правде «подправленной», кажущейся более правдоподобной, чем существующая реальность

Глава 3 В которой я попытаюсь рассказать о бородатом докторе, оказавшем значительное влияние на жизнь моей семьи и, в конечном итоге, на выбор моей профессии

Глава 4 В которой я ем птифуры у Ансельма и Жеральдины под пристальными взорами чиновников из Управления мостов и дорог

Глава 5 В которой речь идет обо всем понемногу: о кованых ботинках, об апашах, о проститутках, о душниках, об улицах и вокзалах

Глава 6 Этажи, этажи и снова этажи!

Глава 7 В которой описывается утро, звонкое, как сигнал кавалерийской трубы, и молодой человек, который уже не был худым, но еще не стал слишком толстым

Глава 8 В которой речь идет о площади Вогезов, о девушке, которая собирается замуж, и о записках мадам Мегрэ

Первое дело Мегрэ

Глава 1 Показания флейтиста

Глава 2 Ришар солгал

Глава 3 Угощение папаши Помеля

Глава 4 Пожилой господин с авеню дю Буа

Глава 5 Первые амбиции Мегрэ

Глава 6 Маленький семейный праздник

Глава 7 Смех мадам Мегрэ

Глава 8 Кто – то молчит, а кто – то говорит без умолку

Глава 9 Обед за городом

Петерс Латыш

Глава 1 На вид 32 года, рост 169 сантиметров…

Глава 2 Друг миллиардеров

Глава 3 Прядь волос

Глава 4 Младший офицер с «Морского дьявола»

Глава 5 Пьяный русский

Глава 6 «У Сицилийского короля»

Глава 7 Третий антракт

Глава 8 Игры закончены

Глава 9 Наемный убийца

Глава 10 Возвращение Освальда Оппенгейма

Глава 11 Суматошный день

Глава 12 Женщина с револьвером

Глава 13 Два Петерса

Глава 14 Корпорация «Угала»

Глава 15 Две телеграммы

Глава 16 Мужчина на скале

Глава 17 Бутылка рома

Глава 18 Жизнь Ганса

Глава 19 Раненый

Примечания

Сноски