Артём Бочаров

Прямой эфир

© Грифон, 2011

© Бочаров А., составитель, 2011

© Е. Абросимова, Б. Дзгоев, оформление, 2011

* * *

Друзьям

Правильная фамилия

Игорь Калмыков

Фамилия моя Калмыков.

Едем на машине с семьёй через Калмыкию. Попили в Элисте калмыцкого чаю с бараньим жиром, сфотографировались на фоне местных достопримечательностей.

Выезжаю из города. Над перекрёстком висит светофор, горит зелёный. Еду. И вдруг – сразу загорается красный, безо всяких там жёлтых или мигающих зелёных сигналов!

А за перекрёстком гаишник-калмык стоит, смотрит. У меня – магаданский номер, 49-й регион. Гость Элисты откровенно нарушает правила, непорядок! Довольный гаишник машет палкой. Останавливаюсь, выхожу.

Он мне:

– Ваши документы и пройдите в нашу машину!

Невесёлый, плетусь за гаишником. Тот неожиданно останавливается, поворачивается ко мне, отдаёт права:

– К вам нет вопросов!

И немногословно так, но доходчиво объясняет:

– С такой фамилией у нас можно ездить!

Я, конечно, благодарю служивого, забираю документы, иду, счастливый, к своему бусику. И тут:

– Одну минуточку!

Не прокатило, думаю, передумал!

Нет, не передумал, заботится человек обо мне:

– Переднее правое колесо подкачайте, а то совсем пустое оно у вас.

– Ага, – бодро отвечаю я и сажусь в машину.

Там вся семья сидит в напряжении, следит за событиями. Я им подмигнул – мол, всё нормально! – и в окно, по-свойски уже, спрашиваю у гаишника:

– А где здесь дорога на Ставрополь?

Он рассказывает подробно, показывает: поезжай, мол, сюда, повернёшь туда… Потом выходит на дорогу, останавливает весь транспорт, что движется на зелёный свет, а мне показывает жезлом своим полосатым – путь свободен!

Ну, я и поехал на красный.

Через пару минут жена окончательно пришла в себя, и задумчиво так говорит:

– А не переехать ли нам жить в Калмыкию?

Чистюля

Ирина Беликова

За большим окном красивого автобуса, бегущего по Садовому кольцу, проносилось летнее солнечное утро 67-го года. Там, за окном, москвичи и гости столицы в светлых одеждах, никуда не торопясь, фланировали по тротуарам улицы Чайковского. В преддверии наступающего зноя они предупредительно освежались мороженым и шипучкой в автоматах «Газированная вода». Всего за одну копейку аппарат выдавал полный стакан прохладной минеральной воды. За три копейки – с сиропом.

Но не о газировке и даже не о мороженом думала сейчас трёхлетняя Ариша, сидя рядом со своей бабушкой Полей на мягком диванчике в том самом красивом автобусе, что катил по Садовому. Открыв рот, она во все глаза смотрела на стоящего рядом высокого негра. Тогда это было вполне себе политкорректное слово – негр. В то время в стране пролетарского интернационализма никто и подумать не мог, что самого обычного представителя негроидной расы нужно называть как-то иначе, мудрёнее. Каким-нибудь там афро-американцем, например, или афро-европейцем.

Аришка видела чёрного человека первый раз в своей недолгой пока жизни и теперь пыталась постичь природу такого необычного цвета кожи.

Оказалось, интерес был взаимный. В свою очередь иностранцу приглянулась симпатичная голубоглазая девочка с белокурыми кудряшками, падающими на плечики. Он присел на корточки, взял ребёнка за левую руку, и, белозубо улыбаясь, напел Арише простенькую песенку, наверное, что-то из своего далёкого африканского детства. Глаза и рот у девочки открылись ещё шире. Мужчина сделал «козу-бозу», потрепал Аришкуза плечо, пожал на прощание правую руку и шагнул к двери – на площади Маяковского ему надо было выходить.

Девчушка проводила необычного дядю взглядом, а потом, опустив кудрявую голову, стала внимательно рассматривать свои ладошки, которые только что побывали в чёрных руках незнакомца. Видимо, что-то её там смутило, потому что Ариша вдруг стала энергично вытирать обе ладошки о платьице, словно хотела убрать с них невидимую грязь. Проведёт пару-тройку раз сверху вниз, посмотрит сначала на руки, потом на дядю, и опять за своё.

Бабушка Полина Григорьевна растерялась, покраснела и, опустив глаза, тихо извинилась перед негром за внучку. А тот рассмеялся, сказал, что ничего, мол, это же – ребёнок, подмигнул Аришке и вышел из красивого автобуса с большими окнами.

Москву накрывала жара.

Боевая ничья

Дмитрий Чернусь

Это было время, когда в дефиците были… шахматы. Да-да, те самые – Е2–Е4 которые. Купить их было нереально, в спортмагах были шашки, домино, эспандеры, клюшки для русского хоккея, сатиновые трусы, лыжные ботинки, а вот шахмат не было. Да и откуда им было взяться, когда из каждой фортки неслось-рычалось: «Я кричал: “Вы что там, обалдели?! Уронили шахматный престиж!..”».

А я шахматы не то что любил, я бредил ими. В предпубертатном таллинском детстве в пионерлагере «Двигатель» в сеансе одновременной игры я упустил победу над самим Паулем Кересом, имея две крайние пешки против голого короля. Но, наивно полагая, что в шахматах, как и в шашках, клозет – победа, поставил гроссмейстеру пат.

Пару лет назад на студии «Правда-продакшн» я обыграл какой-то супер-дупер-компьютер, с которым никто даже ничейку сгонять не мог (спросите у Миши Гобалаева, бас-гитариста «Мегаполиса»),

Я не знаю теории, но если мне без потерь удаётся выползти из дебюта, играю, как в кино революционер Камо в картишки.

А в Москве 1974 года я чертил на столе (оказавшемся антикварным) доску, вырезал из бумаги фигуры и разбирал партии Корчного с Карповым. Кто не болел за Корчного против Карпова, пусть плюнут мне в лицо! Вся лично мне известная страна болела именно за него.

Но, впрочем, песня не о том, а о любви… К шахматам, конечно!

Мой тогдашний отчим Виноградов Дмитрий Александрович, поэт-переводчик, бонвиван и светский лев, называемый в непростонародии Митечка, в шахматы играл посредственно. Я давал ему ладью…

Да, у нас ведь появились шахматы! Какие-то старинно-навороченные подарил нам Митечкин друг, у которого Митечка по совместительству увёл мою маму, художник-реставратор (официально) и антикварный делец Богословский.

И вот сидим мы с Митечкой на Луговой, это посёлок дачный по Дмитровскому шоссе. Ждём маму, в шахматишки режемся. Я уже отыграл свою ладью и будёновской лавой нёсся на чахлые Митечкины бастионы. Вдруг бравурно просигналила машина у ворот (я такую ещё не скоро увижу на просторах столицы – Land Rover тех лет), и, дыша духами и туманами, впорхнула моя ослепляюще красивая мама в обрамлении статного красавца Бори, хозяина вышеозначенного транспортного средства, и его дамы сердца. Митечка положил своего короля баиньки и ехидно так прошипел:

– Ты дяде Боре сыграть предложи…

Из машины досталась берёзковская коробка с заморским выпивоном-закуроном и номенклатурной жратвой. Дело в том, что Митечка, будучи сыном Ольги Ивинской, которой её гражданский муж Пастернак завещал валютные вклады, имел пухлые книжицы чеков серии D, курил сигареты Pinacle, пил джин Beefeeter. А ещё Митечка блуждал по матримониальной жизни в трёх женских соснах, коими были актрисы Катя Васильева и Таня Лаврова, ну а третья, как вы, друзья, понимаете, была моя дивная, неповторимая, непревзойдимая мама – Чернусь Стелла Петровна, простая советская барменша из непростой советской шашлычной «Антисоветская».

Мне позволили выпить джина с тоником. Ну не «Солнцедар» же с поселковыми охламонами пить мальчику из приличной семьи!

Митечка заговорщицки подмигивает, предложи, мол, дяденьке сыграть!.. А дяденька тот на кого-то поразительно похож, вот только на кого – не упомню.

Ну, в общем, я и предложил. Дядя Боря посмотрел на меня так, будто я предложил ему разлучить меня с ректальной невинностью – презрительно-хищно.

– Видите ли, мой юношеский друг, – сказал мне дядя Боря. – Я в шахматы играю только на деньги, и очень большие!

– Десятка! – выпалил я неосторожно.

Этой самой десятке я только вчера приделал ноги из кармана Митечкиных Super Rifle. Митечка и ухом не повёл, у него этих денег было, как у дурака – махорки!

– Ну что ж, сумма немалая, – ощупав фигуры, произнёс дядя Боря. – Приступим!

Я всегда проигрываю абсолютно все жеребьёвки.

Дядя Боря пошёл Е2–Е4. Я не нашёл ничего остроумнее, как процитировать Высоцкого:

– Сделал ход с Е2 на Е4, точно как с Таймановым. Так-так… – и поставил коня на С6.

– Скорее это было со мной, в Рейкьявике. Я хоть и бывший, но всё же чемпион мира! – сказал дядя Боря, теперь уже точно Спасский, выставив вторую пешку на D4.

Я вернул коня на место и предложил ничью, которая и была принята без аннексий и контрибуций на втором ходу.

А Митечка потом долго ехидничал – Сирота (это прозвище у меня было такое) играет только по червонцу и только с самим Спасским.

Two One

Владимир Петрович Пресняков

Мой сын большой мастер розыгрыша.

Дело было на Канарах. В гостинице, в которой мы остановились, Вовкин директор Людмила звонит сыну в номер с ресепшен. А Вовка ей и говорит:

– Представляешь, мы только сняли клип, а его уже здесь показывают!..

– Как?! – удивилась Люда.

– А вот так, – отвечает ей Вовка. – Попроси, чтобы тебе там включили двадцать первый канал.

Люда – к портье, как может объясняет, что ей нужно. Показывая на большой телевизор в холле, она быстро вспомнила школьный английский:

– Channel Two One, please!

He сразу, конечно, но работники гостиницы поняли, что даме вдруг срочно понадобился двадцать первый канал. Как можно деликатнее, при помощи жестов и того же английского, они попытались объяснить сеньоре, что она может подняться к себе в номер и смотреть там по телевизору всё, что ей угодно.

– Я не успею! – расшумелась русская сеньора. – Мне нужно немедленно!..

За стойкой ресепшен – непонимание момента.

– Там показывают такое важное для меня! Воспитанные испанцы мягко, но настойчиво предлагают пройти в свой номер.

– Two one!.. – показывает Люда на пальцах – два и один – непонятливым работникам отеля.

– Увы, – крутят те в ответ головами. – Нет!

– Вы бездушные! – осознав, что всё равно уже опоздала, констатировала Люда и ушла, обиженная.

В номере включает телевизор, настраивает на двадцать первый канал, а там – вовсю резвятся немцы:

– Уф-ф! Я, я! Дас ист фантастиш!

В общем, двадцать первый оказался порноканалом. Потом Люда три дня с Вовкой не разговаривала, а все портье как-то задумчиво смотрели ей вслед.

Незваный гость

Анатолий Миловидов

Было это на реке Хивач, что в Магаданской области, году этак в 88-м.

Наш геологический отряд, состоящий из шести человек, располагался непосредственно на берегу вышеназванной реки. Неподалеку от нас, метрах в пятидесяти, разбили свой лагерь геофизики. Их было много, и обосновались они намного основательнее, чем мы: у геофизиков были баня и столовая, чему мы очень завидовали, особенно бане.

В один из вечеров после трудового маршрутного дня я и мой сосед по палатке Ромка уже начинали смотреть первые сны, как вдруг прогремел один выстрел, за ним – другой, а потом раздалась канонада, сравнимая с праздничным салютом.

«Весёлый народ – геофизики! Ни с того ни с сего перепились и устроили салют из всех орудий», – подумали вслух мы с Ромкой и попытались уснуть снова.

Не тут-то было!

Разрывая антикомариный полог, в палатку влетел начальник геофизиков – бородатый мужик в очках. Надо заметить, что практически все геофизики были в очках, видимо, это важнейший аксессуар профессии.

– Мужики, ружьё есть?! – взволнованно спросил бородач.

– Есть, – я показал на карабин, лежащий в проходе между спальниками.

– Да нет, мне двенадцатый калибр нужен!

Мы с Ромкой тут же пристали к ночному визитёру с расспросами. И вот какую картину нарисовал нам главный геофизик.

Сегодня он лёг спать пораньше, но ближе к полуночи его разбудил сосед по палатке, который громко копошился в ящике с инструментами. Не открывая глаз, начальник сначала по-доброму посоветовал Серёге прекратить безобразие, но тот будто и не слышал своего руководителя! Тогда начальник выругался, надел очки и развернулся было для серьёзного разговора, но вместо соседа Серёги увидел перед собой мишку – большого бурого медведя.

Дальше всё происходило, как в ускоренном немом кино, – не проронив ни звука, начальник геофизиков выхватил нож из лежащих рядом ножен, разрезал стенку палатки и быстро скрылся на четвереньках в темноте.

Чтобы поднять народ на «священную войну», времени ушло немного.

И вот неорганизованная толпа бородатых геофизиков в очках с карабинами осторожно подкрадывается к злополучной палатке, но, увы, хозяина тайги там уже не было. Решили прочесать территорию лагеря и вскоре обнаружили огромный мохнатый зад, торчащий из столовой. Передняя часть медведя, по всей видимости, активно уничтожала продуктовые запасы. Не сговариваясь, и весьма смело – с безопасного расстояния – народ открыл огонь по «врагу». Боеприпасов было изведено много, но в косолапого так и не попали. А если и попали, то легко, так как в изрешечённой столовой хладного трупа не обнаружили. Дальнейшие поиски тоже ни к чему не привели – мишка счёл за лучшее удалиться.

Честно говоря, после такого рассказа на душе стало как-то беспокойно – медведь-подранок, это не шутка!

Утром наш начальник отряда высказал геофизикам всё, что он о них думает, и, взяв с собой техника, отправился на поиски подранка.

Геофизики тоже организовали истребительный отряд, который выглядел весьма колоритно: по высохшему руслу реки несётся вездеход ГАЗ-47 без тента, по четырём углам которого стоят четыре обросших мужика в очках и с карабинами наперевес.

Как можно ловить подранка на вездеходе, не знаю, но им это почти удалось. Через несколько километров у вездехода вылетел палец из трака, и механизированная погоня приостановилась. Один из «коммандос», воспользовавшись остановкой, пошёл в кусты по нужде. Только он расположился удобно, как прямо перед собой увидел медвежью голову… Мужик, видимо, в юности занимался спортом, потому что без подготовки так быстро ломиться через кусты просто невозможно. К тому же бывший спортсмен ещё придерживал штаны на бегу и орал благим матом.

По кустам был открыт ураганный огонь.

Больше мы не видели косолапого. Наверное, он обиделся – ему хотелось общества, а люди, встречаясь с ним, сильно шумели, непристойно ругались и палили из ружей почём зря!

В общем, ушёл он от нас…

Злые мы.

Обратная сторона медали

Олег Коротков

В финале футбольного турнира Спартакиады вузов гражданской авиации наша команда Кировоградского высшего лётного училища выиграла у киевлян 2:1. Матч получился тяжёлым. В столице Украины умеют играть в футбол – от «Динамо» до дворовых команд. В том числе и в Киевском институте инженеров гражданской авиации.

Положа руку на сердце – нам повезло.

Один мяч мы забили из офсайда, но боковой арбитр положение «вне игры» не зафиксировал – просто не успел прибежать от центральной линии. И главный рефери явно благоволил нам – не назначил стопроцентный пенальти за грубый снос в нашей штрафной нападающего команды КИИ ГА.

Как бы там ни было, мы – чемпионы!

Радовались, правда, чемпионы недолго – теперь надо было о сессии думать! Когда все нормальные люди её сдавали, мы пахали на тренировках, готовились честь КВЛУ ГА защищать.

Пристегнул я на лацкан пиджака значок победителя Спартакиады, глянул в зеркало – герой! – и пошёл сдавать «Пилотажно-навигационные приборы».

Настроение было приподнятое. Предмет я знал, да ещё и ректор накануне заверил на торжественном приёме: чемпионам нечего бояться, педагоги будут лояльны к ним. К нам, то есть.

Вышел я со своим билетом к комиссии, а на меня Клебанович – экзаменатор наш главный – с хитрым таким прищуром смотрит.

– Что, – говорит, – чемпион?

И на значок мой кивает.

Я ногу чуть вперёд выставил, голову гордо поднял:

– Да, – отвечаю. – Было дело!

– И в каком виде? – интересуется педагог.

– Футбол, – всё ещё горжусь собою я.

– Вот, – обращается Клебанович к своему коллеге, второму экзаменатору. – У наших в финале выиграли!..

Вот так дела!

Кто же знал, что оба, принимающие сегодня у меня зачёт, в своё время учились в Киеве и закончили тамошний институт инженеров ГА?!

А Клебанович тем временем поведал однокашнику и про наш гол из офсайда, и про их пенальти неназначенный не преминул вспомнить…

– В общем, – Клебанович заглянул в мою зачётку. – Как вы, Коротков, не старайтесь, выше тройки я вам поставить не могу!

Развёл руки и улыбнулся неприятно:

– Сами понимаете!..

Я и стараться не стал.

Молча забрал свою зачётку с трояком и пошёл себе восвояси.

Сразу же за дверью снял я значочек свой чемпионский и больше на экзамены его не надевал.

Прямой эфир

Анна Шатилова

22 января 1991 года.

В останкинской студии программы «Время» всё готово к вечернему выпуску.

Буквально за минуту до эфира мне приносят новый текст и сообщают, что этот материал и будет первым.

Пока шла заставка с известной всей стране музыкальной темой «Время, вперёд!», я быстро пробежала глазами по только что принесённой бумаге. Это был текст указа об изъятии из обращения и обмене пятидесяти–  и сторублёвых купюр образца 1961 года.

Отзвучали последние аккорды заставки, и я – в эфире:

– Здравствуйте, товарищи!

Читаю указ, а сама краем глаза замечаю: в студии происходит что-то не то! Операторы за камерами, режиссёр и его ассистенты за стеклом, все энергично жестикулируют, пытаясь донести до меня какую-то информацию.

Оказывается, не работал мой микрофон. То есть телезрители меня видели, но не слышали. Техническая накладка – такое иногда случается в прямом эфире. Увы, никто от этого не застрахован.

Наши технари выход из положения нашли быстро – пустили звук через общий микрофон, который висел надо мной и ловил интершум в студии.

Я вновь поприветствовала многомиллионную аудиторию и начала читать злополучный текст сначала:

– Указ Президента СССР Михаила Сергеевича Горбачёва «Об изъятии из обращения и обмене старых купюр и ограничении выдачи денег с вкладов в сберкассах…»

Надо ли говорить, как все мы переживали после эфира – техника подвела в самый ответственный момент! Стране читают указ её Президента, и тут – такое!..

А через два дня я от всей души смеялась над газетной статьёй, в которой на полном серьёзе сообщалось, что Шатилова забыла нажать на кнопку звука, потому что глубоко задумалась. О чём? О том, как же ей самой успеть поменять за отведённые три дня накопленный на сберкнижке личный капитал. И для пущей убедительности даже точная сумма была указана – целых восемь тысяч рублей!

В начале девяностых в нашей стране бульварная пресса начинала поднимать голову.

Утро

Евгений Гинзбург

Проснувшись, я обнаружил, что я мальчик.

Живу в доме, где меня очень любят, где пахнет керосином и жареным луком. Там только что вымытый сырой пол и женщина у керосинки – это моя мама. В керосинке горит огонь, а на ней шипит сковородка. Мама кудрявая, быстрая. На ней халат в цветочек. Бабушка в тазу моет большие багровые помидоры. Я их люблю. Мама жарит яичницу с помидорами и луком. Я точно знаю, что люблю яичницу с помидорами и луком. Я точно знаю, что не люблю манную кашу и сметану. На бабушке узбекское платье из хан-атласа. Оно очень яркое и переливается на свету. Бабушка совсем седая, но очень хорошенькая, она похожа на куклу, только личико с морщинками.

А папа не участвует в приготовлении яичницы. Он лежит на бабушкиной железной кровати и читает газету. Я люблю запах свежей газеты и папы. Газета пахнет сырой краской, а папа табаком и ещё чем-то очень привлекательным, от чего хочется плакать. На папе широченные пижамные полосатые штаны, и белая майка на худом волосатом торсе. Он тоже, как мама, кудряв. У мамы на щеках кожа нежная, гладкая, а у папы колючая, даже когда он бритый.

И папа, и мама носят здоровенные очки с толстыми стёклами. Вся эта компания и я, сидящий в это утро на свежевымытом полу, освещены слепящим ярким солнечным лучом, рвущимся через распахнутую на улицу дверь. Луч спускается вниз по пяти ступенькам цементной лестницы и, прихватив меня и бабушкину кровать, на которой лежит папа, упирается в белую потрескавшуюся стену. Он образовывает на ней чёткий слепящий прямоугольник. Свет от стены отражается и растекается по этой длиной и нелепой полуподвальной комнате. Вообще это кухня и ещё столовая. Стоит огромный стол. Он покрыт драной клеёнкой. Но тут и бабушка спит на железной кровати, и я. Есть ещё кладовка за дверью. Там стоит вонючее ведро под крышкой, а над ним – стул с дыркой в сидении. Есть ещё мамина с папой комната. Там кровать, фанерный шкаф и тумбочка с зеркалом. Там окно с широким подоконником.

Я на нём часто сижу и смотрю на улицу. Получается, что смотрю снизу. Это очень интересно. На этой стороне солнца нет. Тут прохладно. И не только ходят люди. Машины ездят и троллейбусы. Когда дождь, то вода из-под колёс добрызгивает до окна. Это здорово! А на окне решётка с толстыми прутьями. На ней можно висеть. Я это делаю. Я был в зоопарке с папой. Там так висела на решётке рыжая линялая обезьяна.

А на стенке, в которую солнце ударило, висит чёрная тарелка. Это радио. Из тарелки слышно, как где-то играет музыка, как громко и малопонятно кричит дядька. А если кто-то не выключит тарелку ночью, то утром в Москве бьют куранты! Очень рано, и бабушка ругается.

Ещё интересная, конечно, керосинка – в ней огонь. Керосин привозит старый узбек в грязном халате. Он привозит жирную бочку на арбе, запряжённой грустным осликом. Узбек кричит страшным голосом:

– Хрсин! Хрсин!..

Все бегут, кто с чем: с бидонами, с банками, с бутылками, а то и с кружками. И пахнет сильно керосином, так сладко пахнет! Я люблю этот запах, но керосин невкусный. Когда у меня болит горло, бабушка берёт вату, наматывает на щепочку, велит мне широко раскрыть рот и мажет там все керосином. Я плачу. Узбек берёт у человека или у ребёнка бутылку, бидон или банку, вставляет в горлышко здоровую медную лейку, открывает жирный кран, и из крана медленно льётся керосин. Жёлтый.

Я ещё маленький, мне ничего не дают делать, бабушка стоит в очереди, а я иду к ослику. Он безразличен и очень грустен. Голову ко мне поворачивает, смотрит, но будто не видит. Иногда я приношу ему кусок сухой лепёшки. Он протягивает за лепёшкой большие жёлтые зубы и прикрывает глаза. У него пушистые ресницы.

Все бросают мелочь в грязную кружку, висящую на гвозде. Узбек снова кричит:

– Хрсин!

Потом молчит и ждёт. Ослик жуёт мою лепёшку. Никто не приходит, и узбек говорит ослику:

– Чу!

И они уходят.

– Шурик, вынеси ведро! – грубо говорит мама и начинает бить ножом яйца.

Папа морщится, складывает газету и идёт в кладовку. Он выносит ведро, как-то оттопыривая руку, чтобы было от него подальше. Я тоже не люблю вонючее ведро. Слава богу, у меня есть мой горшок. Папа несёт ведро наверх, на улицу. И я почему-то не иду, а ползу вверх по холодным еще ступенькам. Мне нравится ползти на четырёх лапах. Я опять вспоминаю линялую обезьяну из зоопарка. Ползу и говорю тихонько:

– У… У-у-у…

Солнце такое яркое, что я даже закрываю глаза. Открываю. Во дворе дворник уже подмёл. Он татарин. Его зовут Ильдар. Он злой и крикливый. Детей гоняет метлой и кричит:

– Иди мамкия, билять!

Но утром он чисто подметает двор и из ведра его весь пробрызгивает. Поэтому ещё будет прохладно и будет пахнуть прибитой водой горячей пылью. Во дворе торчит из земли толстая труба с медным краном. Это наша вода. Вода нашего двора. Вокруг трубы – скользкое цементное кольцо. Оно позеленело от сырости. Утром в лужице плавают красные червячки. В выходные у трубы все собираются и молча льют в вёдра воду. Струя шипит и брызгается.

Папа пришел к трубе, огляделся, снял с ведра крышку, налил в него воды и быстро отошёл в сторонку. Поболтал воду в ведре и выплеснул под куст белены. Поставил ведро, снова открыл кран и стал долго мыть свои красивые, мускулистые руки. Мама крикнула снизу:

– Завтракать!

На столе стояла большая чёрная сковорода и в ней шипела яичница. Она была жёлто-красная. Ещё были чашки с рыночным кислым молоком и лепёшки. Мама густо засыпала яичницу порубленной зеленью, и запахло реганом, укропом и кинзой. Этот запах я очень люблю. Он мне на всю жизнь.

– Берите, – сказала мама, а сама стала накладывать яичницу в мою тарелку.

У меня старая тарелка. Бабушка говорит, что ещё папина, а мама говорит, что такого быть не может, что при бабушкиной бесхозяйственности да чтобы сохранилась папина тарелочка… Так они часто беседуют. Но тарелочка есть! Она немножко треснутая, но на ней нарисован весёлый щенок с бантиком. Мне нравится.

Папа включил радио. Громко заиграла музыка. Поют про какую-то Кудрявую, которую зовут вставать: «Давай, вставай, Кудрявая, навстречу дня!».

– Сделай тише! – сказала мама. Она в доме командир. Её все боятся. Я не боюсь, она не дерётся. Но иногда может и покричать на меня. Если я плохо ем, к примеру. Или на бабушку. Даже чаще, чем на меня. Бабушка очень легкомысленная, говорит мама. Барыня.

Сегодня мы с папой пойдём в баню. Хорошо, что с папой. Раньше меня брала с собой мама. Это мне совсем не нравилось. Даже страшно было. Голые тётки меня пугали. Они очень шумные, у них огромные сиськи и густые волосы внизу обвислых животов. Мне неприятно было на них смотреть.

Густо стелился пар. Грохотали медные тазы-шайки. Пахло цветочным мылом и кислым молоком, которым они мыли головы. И ещё чем-то пахло, мне непонятным. Тётки визжали, выливая на себя шайки горячей воды. Ещё они громко разговаривали, перекрикивались и гоготали. Мама стройнее и не визжит. Она с тётками не разговаривает. Просто быстро моется. Мне очень неудобно на неё смотреть, наверное, потому, что я её люблю, и она – мама. А тёток я разглядываю и думаю, что они ведьмы. Мне страшно, но я смотрю. Особенно туда, где должна быть писька. Но её нет. Странно и страшно.

Мама берёт меня на руки и сажает на среднюю полку, где пар гуще, чем внизу. Она намыливает меня с ног до головы быстрыми и сильными руками. Когда намыливает голову, пена попадает в левый глаз. Жжётся. Я плачу.

– Не хнычь! – говорит мама и выливает на меня шайку горячей воды. Идёт вниз за другой, а я правым глазом вижу совсем рядом молодую тётку. Она яростно намыливает себя между ног и ещё волосатые подмышки. Её сиси трясутся. Мне становится очень жарко, она видит меня и подмигивает. Улыбается. У неё белые-белые зубы. Мне ещё жарче, даже голова кружится. Тут на меня обрушивается водопад очень горячей воды. Мама вернулась. Я встаю.

– О! – говорит тётка и разглядывает меня. – А я думаю – девочка… А это вон кто! – она смеётся. – Уж больно кудрявый!

Мама рассмеялась, завернула меня в полотенце и понесла в предбанник.

Мы с мамой, чистые и розовые, идём от бань к трамваю. Останавливаемся у газировочной коляски, и мама берёт воды с двойным вишнёвым сиропом. Вода шипучая, холодная и очень вкусная. Мама чего-то говорит, но я не слышу. Я думаю о той голой тётке рядом и по мне пробегает какая-то жаркая волна…

– Мам, ещё! – и она покупает мне второй стакан газировки. Уже легче.

Мне очень хочется спросить у мамы, почему у тёток, да и у неё самой, нет писек, но я жутко стесняюсь. Ладно. Нет и нет. Буду про это думать.

Яичницу мы быстро съели. Она была очень вкусная. И холодный катык с горячей лепёшкой – тоже хорошо!

– Собирайтесь, – командует мать. Папа идёт в комнату переодеваться, а мама прямо тут стягивает с меня длинные чёрные домашние трусы и напяливает другие – синие. Потом рубашку с коротким рукавом и колючие штаны на лямочках.

– Не вертись! – мама натягивает на меня белые длинные носки и закрепляет их наверху круглыми тугими резинками.

Папа выходит, одетый в рубашку и в полосатые брюки. На голову надевает мягкую серую шляпу. Берёт со стола пачку папирос и закуривает, пару раз чиркнув спичкой.

Я застегнул сандалии, мама вручает папе авоську. Там полотенца, мыло, мочалка…

Мы выходим во двор. Там ещё пусто, только на скамейке с газетой сидит дядя Толик, Вовкин папа.

– Доброе утро, Асанощ! – приветливо говорит он. – Жека!.. – это мне.

– Здравствуйте!.. – отвечает папа и вежливо приподнимает шляпу.

Асанощ – так зовут папу. Почему-то… Хотя на самом деле он – Александр, а дедушку, который давно умер, звали Иосиф. Или Осип. Почему-то… Значит, папу зовут Александр Осипович, а не Асанощ. Я зову его просто Сёпа. Мне так удобнее. Или Сёпик, когда подлизываюсь. Мама зовёт отца Шура или Шурик, а бабушка – Сашенька.

Отец, у которого так много имён, берёт меня за руку, и мы выходим со двора на тенистый бульвар.

У меня, кстати, тоже имён немало. Женя, Женик, Жека, Женька, Евгеша, Геша… А давно мама водила меня в парикмахерскую. Там работал седой, очень чистенький старик в белом халате и в белой шапочке. Мама называла его Абрам Моисеич. У старика ещё жена – Сара Рувимовна. Он стрижёт, а она подметает и считает деньги. Мама посадила меня в огромное кресло. Абрам Моисеич стал нажимать на какую-то педаль, и я поднялся высоко-высоко в этом кресле.

– Ну… – сказал старик. – По лица этот малчик я не могу понять его порода?

Мама звонко засмеялась. Так смеялась только она.

– Он француз!

– А! Тогда ми можем иметь с ним общего язика! Как зовут эта малчик?

– Женя.

– Нэт. Такая имья я нэ знаю!

Тут выступила молчавшая до сих пор в своём уголке Сара Рувимовна.

– Ай, Абрам! Можна подумать, он не знает! Нашего Шлёму зовут Сёма…

– О! – Старик победительно поднял вверх ножницы. – Тепер я знаю имья на этот малчик! Женя – Сеня, Сеня – Сёма, Сёма – Шлёма!

Мамка задыхалась от смеха, и теперь, когда приходили гости, она весело рассказывала эту историю и очень похоже показывала стариков. Вот, я ещё и Шлёма!

– Все мы – Шлёмы… – однажды грустно сказал папа.

Да, мы все часто бываем Шлёмами. Бабушка иной раз называла меня по-еврейски – шлемазл. И переводила – балбес. Я твёрдо решил, что имя Шлёма происходит от слова шлемазл. И представлял себе такого унылого носатого ребёнка в прыщах и соплях, у которого всё невпопад и всё грустно-тоскливо. Мне было обидно быть Шлёмой. Балбес балбесу – рознь! Вот Иван-дурак тоже балбес, но он весёлый и быть им приятно, и даже полезно!

Качества Ивана-дурака во мне иной раз возникали, и я ими гордился.

Бабушка, прекрасно знавшая несколько языков, порывалась с самого раннего моего возраста начать меня им обучать. Она пела мне песни и читала стихи по-французски и по-немецки. Она называла на языках все предметы и мои любимые действия. И уже дошло до того, что когда я заканчивал свои дела на горшке, к бабушкиной гордости, орал:

– Сету!

А иной раз и:

– Дежа!

Но какой уж тут Шлёма, настоящий Иван-дурак!

Когда бабушка стала наседать на меня, настаивая на изучении французского, я отреагировал сразу и жёстко. Она, наивная и легкомысленная барыня, рассказала мне про Пушкина, подло убитого французом Дантесом.

– Нет! – сказал я. – Француз Дантес убил нашего русского Пушкина! Я не хочу разговаривать на языке подлого убийцы!

Бабушка озадачилась.

Ну, понятно, с немецким языком я разобрался очень легко. Ведь всего пять лет прошло со дня победы!

Я надолго освободил себя от мучений, ведь спорить со мной при таких доводах было глубоко безнравственно.

Надо сказать честно, этой своей изворотливостью, как потом выяснилось – чисто еврейской, я пользовался неоднократно и с успехом. Особенно хорошо это помогало в общении с советской властью. Но не с женщинами! Тут Иван действительно оказывался дураком, а еврей – Шлёмой.

Мы с папой пересекаем огромный тенистый сквер с фонтаном и идём к трамваю. По дороге чего только не продавали! Всё, что продавалось вокруг, мама мне никогда не покупала, разве что надутый шарик, да и то в праздники. Всё остальное великолепие было под запретом. Продавали: вафельные треугольнички с повидлом под странным названием «Микадо»; вафельные же трубочки с белым тягучим кремом, с одной стороны кусаешь, с другой лезет крем, только успевай ловить; круглые мячики сладкой кукурузы; зелёный сыр в шариках – он назывался «курт»; семечки; солёный миндаль; беляши, шипящие на огромных чёрных сковородах; узбекский шашлык из баранины, маленькими кусочками в горячей лепёшке с луком и уксусом… Боже мой! Какое счастье, что я с папой! Уже облизываю я сладкого прозрачного петуха на палочке, а в другой руке – здоровенный кукурузный мяч. Я знаю – это не всё! После бани… Ох, и не знаю, чего просить!

Баня. Вход с мужской стороны. Теперь мне спокойно. Письки на месте, разных калибров, не шумно и не суетливо. Никто не визжит, все заняты делом – моются. Мне нравится отец, он мускулистый и в меру волосатый, не то что вон маленький толстый армянин – весь покрыт густой курчавой шерстью. Папа всем хорош, только очень белый. Вокруг народ всё смуглый. И ещё папа не может снять очки, без них он ничего не видит. Когда моет голову, отдаёт очки мне, подержать. Я их напяливаю и ничего не вижу. Только тени какие-то…

Вот мы, мытые и голые, заворачиваемся в полотенца из авоськи и идем в предбанник. Папа в буфете берёт мне стакан ситро, а себе кружку пива. Мы садимся на лавочку и медленно пьём. Папа сдувает с кружки густую пену.

Однажды вечером, совсем поздно, у нас собрались гости. Это произошло, как объясняла мама бабушке – внезапно.

Так бывало часто. Люди пришли шумные, весёлые, и принесли с собой много водки, лимонада, колбасы и горячего хлеба, мама тоже чего-то тащила на стол – помидоры, зелень, крупную хрусткую редиску, жёлтый сыр с дырками…

Все суетились, хохотали и курили, мужчины и женщины.

Этих женщин я любил, они были ласковые и очень приятно пахли. Ногтики у них у всех были накрашены, и губы тоже. Они все меня очень нежно целовали, а я бегал в «папинмамину» комнату и смотрелся в зеркало на шкафу. Мне очень нравилось, что на мне было много красных и розовых следов от поцелуев.

Потом все уселись за стол и меня посадили. Сразу все стали шумно чокаться и говорить папе хорошие слова про какую-то репетицию. И пили они все водку, а мне налили стакан сладкого тёплого лимонада. Бабушка сидела рядом со мной и тоже пила лимонад. Рассказывали какие-то истории про евреев и очень смеялись. И снова пили, и выпили за меня и за бабушку, ей налили, она сопротивлялась, но всё-таки выпила рюмку и заела конфетой. А я грыз редиску и пил уже просто горячий лимонад, мне стало скучно и захотелось спать.

– Женик, пойдём, маленький, на лавочку посидим, а то черти шумят, накурили. Одно слово – артисты! А ты маленький… – так сказала бабушка и вывела меня во двор.

Там было темно, только огромная жёлто-красная луна поблёскивала через густую листву чинар и тутовника. Мы сели на скамеечку, и я ткнулся головой в мягкий бабушкин живот. Мы сидели молча и дышали…

Чому я нэ сокил, чому нэ литаю…

Чому мэни, Боже, ти крылець не дав?

Я б зэмлю покинув, та й в небо злитав…

Это бабушка запела свою любимую украинскую песню. Она очень чистенько пела жалобным тоненьким голоском. И мне так стало жалко того, кому боже не дал крыльев!

Я посмотрел в небо – оно было по-южному чёрным и очень-очень звёздным! И эти звёзды были такими яркими, что даже глаза кололи… И никаких никому не надо «крылець», потому что никто и никогда не долетит до этих далеких звёзд, никто и никогда, никакой «сокил» не решится лететь по этому чёрному бесконечному небу… И мне стало так одиноко и страшно под этими звёздами, что я заплакал и даже затрясся на бабушкином животе.

– Что ты, Женичка, болит чего-нибудь, малыш?

– Бабушка! – захлюпал я. – Я знаю, что ты умрёшь, и мама, и папа, и все эти артисты! И никого не будет… Только небо это страшное и злые звёзды… И я тоже умру! Бабушка, Любочка! Не надо, не умирай!

И все умерли. Только я ещё живу.

А был у папы друг. Его звали Вэл Родд. Он был знаменитым артистом и играл в кино негра. Фильм назывался «Пятнадцатилетний капитан». А негр он был настоящий. Очень чёрный и очень большой. Голова была курчавая, а зубы белые. Он у нас какое-то время жил. Спал с нами, со мной и бабушкой, на кухне. Папа принес из театра старинную большую ширму и отгородил нас с бабушкой от дяди Вэла. Ему стелили матрас на полу. А утром он его сворачивал аккуратно и убирал под нашу кровать. Дядя Вэл очень рано утром ходил умываться к колонке. Перед этим он прыгал очень быстро через резиновую прыгалку, так быстро, что она свистела, рассекая воздух. Потом он поднимал очень большой булыжник, тоже быстро и часто.

И отжимался от земли так много раз, что мне не хватало счёта, я ещё не все цифры знал. На дядю Вэла ходили смотреть. Конечно, дети, но и многие женщины, которые по утрам ходили к колонке. Некоторые даже иной раз забывали, зачем пришли. Потом дядя Вэл долго-долго чистил зубы, так долго, что становилось скучно.

Потом он дожидался, когда колонка освободится, и поливал себя из ведра холодной водой. И фыркал. Если совпадало с присутствием во дворе дворника Ильдара, то он просил его плескать из ведра и злобный Ильдар ему не отказывал. Он поливал его водой ожесточённо, будто отмыть хотел, и тихо ворчал:

– Здоровый, билять! Чёрный, билять…

Потом мы с ним завтракали. Бабушка варила нам яйца, и дядя Вэл просил её сказать, когда вода закипит.

Она сообщала, и он смотрел на свои огромные серебряные часы, потом говорил:

– О’кей! Давай, Льюбочка!.. Тепер ест мьешьёчек.

Он не разрешал яйца солить, и мне было невкусно, потому что баба Люба варила мне яйца вкрутую и щедро их солила. А в мешочек я не люблю. До сих пор.

Ещё он сам ел творог и меня заставлял. Я не любил творог, но я любил дядю Вала. Ну хотя бы за то, что он такой чёрный! Весёлый. Мальчик Вова утром во дворе его спросил:

– Дядя! А у тебя под трусами тоже чёрное?

Дядя Вэл расхохотался и, повернувшись к нам задом, снял трусы и показал красивую чёрную, как уголь, попу.

Потом, через много-много лет… Я полюблю надолго хрупкую девушку Тамару, которая была женой Вейланда Родда-младшего, который был сыном дяди Вала, и был совсем ненамного младше меня.

Но это другая история… Потом.

А сейчас мы сидим за столом, и дядя Вэл, как всегда, показывает мне, как надо жевать.

– Ты, Юджин, – (ещё одно имя), – должен долго жеват пища! Смотри!..

И он показывал – брал кусок лепёшки и долго жевал.

– Когда так, Юджин, будешь харашо какат и зуб будет красиви, как у дьядья Вэл! Лук!

И он распахивал толстые губищи и демонстрировал крупные, сверкающие удивительной белизной зубы.

– О’кей?

А в конце февраля, когда был мой день рождения, дядя Вэл посадил меня на шею и мы пошли в большой магазин. Я очень любил сидеть на этой крепкой шее. Дядя Вэл не носил шапок даже зимой, и я держался руками за его жёсткие чёрные кудри.

Я смотрел на всё сверху, с его гигантского роста, и все вокруг казались мне жалкими букашками, особенно пацаны, которые увязались с нами. Абсолютно все смотрели на нас – мужчины, милиционеры, дети, узбеки и, конечно, женщины. Те просто застывали на ходу, увидев нас. Люди шушукались, с другой стороны улицы показывали на нас пальцами. Так мы и шли через сквер к улице Карла Маркса, где и был тот самый ташкентский универмаг, где и должен был свершиться акт покупки подарка. Меня покачивало плавно, в такт широким шагам дяди Вэла. Мир плыл и, несмотря на февральскую слякоть, холодный ветер и серое небо, мир был великолепен!

Мы пришли, но Вэл не спускал меня с плеч до самого игрушечного отдела, где и открылась роскошная панорама полок с игрушками.

Все на нас пялились, и в наступившей тишине прогремел густой голос дяди Вала:

– Что малчик хочет в подарок от дьяди Вала?

Я знал, чего хочет сердце, чего просит душа…

Я весь хотел КРАСНУЮ ПОЖАРНУЮ МАШИНУ!

Она стояла на верхней полке, среди самых дорогих игрушек, и сверкала никелированными серебристыми выдвижными лестницами, серебристыми ручками многочисленных открывающихся дверей, настоящими стеклянными фарами, катушками с намотанным белым шпагатом и… серебристым колокольчиком на сверкающей раме!

– Её… – прошептал я, почти теряя сознание.

– Йез! – прогремел снизу любимый голос.

Тёзки

Марина Лосева

Маргарита Александровна, женщина, как говорится, в самом соку. И всё, вроде бы, при ней – симпатична, высока, стройна… Да вот беда – личная драма бросила тени под глаза, легла тяжёлой ношей на плечи, заметно изменив некогда лёгкую походку.

Маргариту Александровну бросил муж.

Он ушёл к другой женщине. Ушёл некрасиво, как-то не по-мужски, прихватив с собой почти всё более или менее ценное, что было совместно нажито. И хотя Маргарите Александровне брак этот ничего хорошего не принёс – кроме тумаков да унизительных окриков она ничего от своего мужа не получала – ей было обидно. Женщине было горько видеть, как бывший супруг теперь не надышится на свою новую пассию.

Начальник Маргариты Александровны, Максим Алексеевич Безуглов – полная противоположность её экс-мужу, человек семейный и порядочный. И просто так наблюдать со стороны, как тяжело переживает развод его сотрудница, он не мог.

Предварительно посоветовавшись с женой и детьми, Безуглов как-то пригласил Маргариту Александровну провести с ними выходные. Настрадавшаяся за последнее время женщина с радостью приняла предложение.

Солнечным субботним утром Максим Алексеевич представил Маргарите Александровне своё многочисленное семейство – жену, четверых детей – и стал заниматься погрузкой вещей. Дети весело бегали вокруг машины, вместе с ними, поддавшись всеобщему настроению, носилась и собака.

Безуглов с супругой Жанночкой быстро загрузили в багажник автомобиля продукты, палатку и еще кучу полезных вещей, которые необходимы для отдыха на природе. Маргарита Александровна скромно стояла в сторонке и с умилением наблюдала за этой дружной и милой семьёй. Ей даже показалось, что она знает Безугловых много-много лет, и все эти годы дружит с ними, как вдруг услышала властный голос Максима Алексеевича:

– Рита, на место!

И чуть погодя:

– Сидеть!

От неожиданности у Маргариты Александровны перехватило дыхание. Словно ища поддержки, она оглянулась, никого там не увидела и, смиренно опустив голову, скоренько засеменила к машине, где села на свободное сиденье рядом с водителем. Обескураженная происходящим, женщина сидела тихо, вжавшись в кресло. Её просто сразило поведение шефа. Почему он так неожиданно изменил тон, почему вдруг перешел на «ты»?!

А Максим Алексеевич знай себе рулил да весело насвистывал что-то. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он увидел, что собака, заскучав в багажном отделении, где всегда путешествовала, стала тихонько пробираться в салон. Безуглов, решив навести порядок, снова грозно скомандовал:

– Рита, место! Лежать!

Не на шутку испугавшаяся Маргарита Александровна нащупала дрожащей рукой рычаг, и, потянув его на себя, стала раскладывать пассажирское кресло. Максим Алексеевич посмотрел на неё и подумал: что-то рановато утомилась Маргарита Александровна, ещё даже за город не выехали. Хотя, может, из-за сильного стресса, из-за душевных переживаний человек ночей не спит… Кто знает?

Тело Маргариты Александровны ныло от неудобной позы. Она проклинала себя за доверчивость. Но кто этих мужиков поймет? Тот же Безуглов – ведь как в душу-то влез! На природу пригласил, с семьёй познакомил, на работе просто душка, а не начальник… Маргарита горько вздохнула. Зачем она согласилась на эту поездку?!

Маргарита Александровна, вздрагивая худеньким тельцем, повторяла геометрию движения рессор, которые грустно стонали на старой разбитой дороге. Несчастной женщине тоже было в пору постонать, но она мужественно переносила все тяготы свалившегося на неё неприятного приключения.

Наконец, ещё раз подпрыгнув на очередной выбоине, мини-вэн остановился, и из него высыпало семейство Безугловых.

Чтобы не показываться на глаза Максиму Алексеевичу, Маргарита Александровна так и лежала в неудобной позе на переднем пассажирском кресле. Неизвестно, сколько бы ещё времени она там пролежала, если бы опять не раздался властный голос Безуглова:

– Рита! Ко мне!

Испуганно вздрогнув, Маргарита всё же взяла волю в кулак и покинула своё ненадёжное убежище. Потупив взор, она безропотно подошла к Максиму. Собравшись с духом, она решила расставить все точки над!.

– Максим Алексеевич, я, конечно, уважаю вас…

Очевидно, пережитое серьёзно повлияло на Маргариту Александровну – она с трудом подбирала нужные слова:

– Но, всё же… Не могли бы вы…

Слушая сбивчивый спич своей сотрудницы, Безуглов вдруг вновь выдал короткую команду:

– Я же сказал, Рита, ко мне!

Маргарите стало совсем худо.

Мимо женщины, находящейся в полуобморочном состоянии, пробежала большая собака Безугловых, встала перед хозяином на задние лапы и принялась лизать его лицо.

– Фу, Рита, фу… – Максим смеялся и отворачивался от собачьих «поцелуев». – Так что вы хотели мне сказать, Маргарита Александровна?

Только сейчас до женщины дошло, что они с собакой – тёзки. На глаза Маргариты Александровны навернулись слёзы, голос немного задрожал:

– Нет, ничего… Уже – ничего!..

Прошло время.

Маргарита Александровна, вспоминая этот случай, не может сдержать улыбку.

Вот и сегодня, гуляя со своим полугодовалым лабрадором, она снова улыбнулась, позвав собаку:

– Макс, ко мне!

Копейка

Александр Пономаренко

В году, наверное, 1982-м, в Ростове-на-Дону, пошли мы шумной студенческой компанией в кино, на фильм «Спартак» с Дугласом. О, тогда это было настоящее событие – американский исторический фильм! Билеты покупали за неделю до сеанса и с огромным трудом… Праздник!

В то время люди на улице не шарахались от дурачившейся и галдящей молодёжи, и встречные по-доброму улыбались нашей юности и бесшабашности. А может, нам так казалось?

Единственная на всех пачка сигарет быстро подошла к концу. Детальное обследование дырявых карманов показало, что наличности всего 39 копеек, а пачка сигарет стоила 40. На тротуарах в тот день ничего, напоминающего копейку, не валялось…

Тем не менее, на удачу зашли в магазин. Отстояли небольшую очередь, насыпали величественной, нахмуренной продавщице 39 копеек жёлтой мелочью. Думали, даже считать не станет, и – ошиблись! Продавщица всё дотошно пересчитала (проверила?) и ржавым баском потребовала недостающую копейку. Мы отчаянно стали убеждать, что занесём, мол, поверьте, пожалуйста!

Бесполезно, не уступает!

Через пару минут очередь стала роптать, наседать, выдавливать нас, но королева бакалейного отдела была непреклонна.

И тут потерявший терпение сердобольный мужчина из очереди, протянул нам две копейки. Была такая монетка с циферкой 2 на аверсе. Мы протянули продавщице эту «двушку», и она, выдав нам вожделенную пачку, высокомерно сообщила:

– Так, следующий! – не дав нам при этом сдачи!

Надо ли говорить, что двадцать молодых глоток, не сговариваясь, в один голос злорадно грянули:

– А копей-е-е-ейку?!

Накануне «Мая»

Игорь Мельник

В середине 80-х в стране появились молодёжные центры, задача которых – организация досуга советской молодёжи. Это была различного рода деятельность, от проведения концертов модных, часто – любительских групп, до работы разных кафе и видеосалонов.

Один из таких центров приютил под своим крылом и наш полупрофессиональный «Сюрприз», предоставив репетиционную базу и аппарат Regent гэдээровского производства. Мы были счастливы, сочиняли песни и исполняли их на студенческих дискотеках МВТУ имени Баумана, при котором и был организован центр молодёжного досуга. Да ещё и кое-какие деньжата зарабатывали своим творчеством.

О чём ещё можно было тогда мечтать?!

Репетировали мы прямо на сцене концертного зала, обычно после основной работы, а в выходные – с 11 утра, чтобы вечером здесь же отыграть концерт. В один из таких дней, в очередной раз прогоняя программу и наезжая друг на друга по поводу исполнения, мы заметили молодого человека, стоящего возле входных дверей зала. Он с неподдельным интересом вслушивался в издаваемые нами звуки: программа «Сюрприза» была ориентирована на мелодический тяжёлый рок с элементами реггей, арт-рока и битловских распевок. В общем, что сами слушали, из того коктейль и мешали.

Во время перекура молодой человек уверенно подошёл к сцене и громко известил нас:

– Через два месяца едем в Будапешт!

Это был худенький парнишка невысокого роста, судя по говору, не москвич, одетый в беспритязательный коричневый костюм. На лацкане пиджака алел значок то ли победителя какого-то социалистического соревнования, то ли очередной ленинской трудовой вахты. На расстоянии этот флажок очень смахивал на знак члена Политбюро. В те времена повсеместно красовались портреты руководства партии, то есть – страны, и у каждого из членов были такие значки, так что все граждане были в курсе, что это такое.

Мы немного обалдели от такого напора и в свою очередь тоже весьма агрессивно поинтересовались у незнакомца:

– А ты кто такой, министр культуры, что ли?!

– Андрей, – коротко представился молодой человек. – После репетиции приглашаю вас на третий этаж в общагу, я вам кое-что покажу.

Я обратил внимание на его речь. Молодой человек сыпал номенклатурными заготовками бывалого партийного чиновника. Выглядело это забавно ещё и потому, что явно контрастировало с его внешним видом.

Не помню, о чём он ещё говорил, но хорошо запомнил, что впечатление об Андрее сложилось не очень, из-за его нагловатой самоуверенности, присущей всем аферистам и большинству комсомольских работников.

Быстро закончив репетицию, заинтригованные предложением, мы поднялись в одну из комнат студенческого общежития МВТУ, где уже было человек пять студентов. Один из них ставил бобину на магнитофон «Комета». А ещё здесь бегал и суетился наш новый знакомый. Андрей гордо развернул перед нами сногсшибательный глянцевый плакат, на котором он красовался в полосатом чёрно-белом костюме, а огромные фигурные жёлтые буквы кричали: «Андрей Разин!».

Все были сражены наповал, о таком постере мы и мечтать не могли! Он был сделан так круто, от плотной глянцевой бумаги до самой фотографии, что мы изумлённо выдохнули:

– Вот это фирма!..

Может, это восходящая суперзвезда, о которой мы ещё не слышали? Хорошо бы познакомиться с его творчеством, поучиться уму-разуму у Разина!

В ожидании шедевров от нашего загадочного знакомца, все кое-как расположились в тесной комнатке общаги. Но с началом незамысловатых аккордов, сыгранных на простеньком синтезаторе, мы услышали не первую песню, а примерно следующее: «По оценкам американского журнала Billboard, в Советском Союзе появилось новое поколение поп-исполнителей, которое в ближайшее время взорвёт мировую индустрию шоу-бизнеса. Одним из его ярчайших представителей является певец Андрей Разин…»

И такая пурга мела ещё несколько минут.

Мы переглядывались и, затаив дыхание, ждали начала первой Композиции (иначе и не скажешь после такой-то затравки!). Наконец, пошла аранжировка в стиле Modern Talking, и тоненький скрипучий голосок стал что-то мямлить, почти не попадая в ноты. Мы были шокированы в очередной раз. Остальные молча слушали, притопывая в такт и качая головами. Эта картина стала вызывать у нас приступы животного, то есть исходящего из живота, смеха. Я и наш басист Валентин потихоньку начали резвиться и перешёптываться, отпуская шутки в адрес исполнителя и его слушателей. Где-то в середине третьей песенки, сославшись на неотложные дела, давясь от смеха, мы все выскочили в коридор и только здесь позволили себе оторваться, чтобы не обижать честную компанию, оставшуюся в комнате.

– Ну и жулик! – подвёл итоги прослушивания наш гитарист Альберт.

Через неделю Андрей снова появился у нас на репетиции и сообщил о предстоящем сольном концерте в Лужниках. После чего попросил одолжить какую-нибудь старую ненужную гитару для музыканта своей группы. Мы откровенно рассмеялись ему в лицо, но Альберт, стараясь держать серьёзную мину, поинтересовался:

– А для гитариста команды, собирающей Лужники, «Урал» подойдёт?

Мы грохнули по новой, Альберт же серьёзно продолжал:

– У меня валяется где-то на антресолях… Правда, у него нескольких струн не хватает и гриф треснул, зато в порыве рокерского экстаза можно долбануть гитарой о сцену – не жалко!

Мы дружно присели на корточки и, как могли, ловили ртами воздух.

– Вся беда в том, – почесал затылок Альберт, – что сцена может рухнуть раньше, чем этот тяжеленный монстр совкового производства даст вторую трещину.

К нашему удивлению, Андрея ничего не смутило. Будто не замечая подколов, он сообщил нам по секрету, мол, гитарист в Луже будет бутафорский, так что гитара нужна только для вида. А какая она, с трибун огромного стадиона всё равно никто не разберёт.

Как и договорились, вскоре Алик отвёз Разину страшный чёрный «Урал» с хромированными датчиками и пластиковой зелёной накладкой на деке.

А вскоре мы узнали, что концерт в Лужниках собрал восемьдесят тысяч зрителей. Правда, вместе с Андреем в нём ещё участвовали футбольные сборные СССР и ФРГ.

Дело в том, что Разин каким-то образом сумел договориться с руководством стадиона о выступлении под фонограмму в перерыве товарищеского матча. При этом цена на входной билет была увеличена на пятьдесят копеек. То есть, если билет на футбол стоил два пятьдесят, то с культурной программой – три рубля. Пришедшему посмотреть на Шумахера, Маттеуса, Литтбарски и Фёллера народу была по фигу такая разница в цене. Тогда на эту разницу со всех билетов можно было купить кооперативную квартиру в престижном районе Москвы.

Андрея мы больше не встречали, но года через два услышали, что некий Андрей Разин, племянник Михаила Горбачёва, организовал группу, от которой с ума сходят миллионы людей. А группа эта – чуть ли не новые советские битлы, взращённые в детском доме…

Как-то уже после распада «Сюрприза» весь бывший состав группы собрался отметить мой день рождения.

Стоял тёплый майский денёк, окна были нараспашку, а из них неслось наперебой: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…» Наш басист Валентин разлил всем «с горбом» – по полному гранёному стакану портвейна «Три семёрки», а затем, задумчиво покосившись на поющие про шипы окна, выдал тост:

– Угораздило же тебя родиться в мае!

И залпом выпил.

Гениальная идея

Ольга Кулагина

Помните молочные бутылки, в которых раньше продавалось молоко? Их потом ещё сдавали обратно.

Обычно эти бутылки я забывала прихватывать с собой, когда шла в магазин. Постепенно накопилось их несметное количество. А тут перемены произошли. Молоко в бутылках исчезло, бутылки принимать перестали. Случилось это как-то в одночасье, незаметно. Заметила я лишь тогда, когда эти бутылки, как тараканы, стали выскакивать изо всех углов.

У меня как раз генеральная уборка в квартире намечалась.

Я – «махровая» сова. Могу работать до утра, а потом спать до обеда. Короче, уборка затянулась. Стояла уже глубокая ночь, а я всё мыла, чистила что-то, бутылки из углов выковыривала. Наковыряла их весьма приличное количество – этакий увесистый пакет. Уборку хотелось закончить сегодня, а посему и решить проблему с бутылками. Поднимаю пакет, несу к двери – дзенькает, блин! Неудобно в четвёртом часу ночи дзенькать бутылками по подъезду: что соседи подумают? И тут приходит в голову гениальная идея. Ночью мозг по неизведанным причинам выдаёт особенно яркий креатив. (Может, потому и люблю работать ночью!)

Решаю спустить пакет на верёвке с балкона, а потом выйти, взять его и отнести на мусорку.

Достаю верёвку, привязываю её к пакету с бутылками и начинаю спускать груз со своего четвёртого этажа. Вскоре оказалось, что с верёвкой я просчиталась – её явно не хватает до земли. Причем просчиталась не меньше чем на этаж. Пытаюсь затащить пакет обратно на свой балкон, но, увы, груз зацепился за бельевые верёвки на нижних этажах и дзенькает. Ни туда, ни сюда!.. Я взмокла от напряжения, тяну пакет – ни фига. Оставлять всё в том виде, в каком есть, тоже не комильфо. Закрываю глаза и отпускаю пакет с бутылками на волю, а сама буквально падаю на пол балкона.

Мама дорогая! Это было очень похоже на взрыв!

Сижу на корточках, закрыв глаза руками, и, замирая от стыда и ужаса, некоторое время боюсь шевельнуться. Потом, не поднимаясь, как уж, уползаю с балкона в квартиру.

Подождав, пока всё устаканится, иду подбирать то, что осталось от бутылок, с робкой надеждой, что меня никто не увидит.

Но, наверное, всё же увидели.

Днём, когда я вышла из дома, меня взяла за руку соседская бабушка и, проникновенно заглядывая в глаза, участливо спросила:

– Оля, а ты сегодня ночью ничего не слышала?

Уши запылали пионерскими кострами. Пряча глаза от назойливой старушки, бормочу:

– Нет, ничего… Я крепко сплю.

Думаете, на этом история закончилась?

Дело в том, что я, вполне себе добропорядочная гражданка, чувствовала себя свиньёй и преступницей в одном флаконе. История жгла мой мозг и не давала покоя. Я боялась ходить мимо бабушек, всё казалось, что они смотрят на меня не так, как раньше.

Короче, я умирала от стыда. И мне хотелось реабилитировать себя в глазах дворового парламента.

Тогда я решаю запустить утку. Иду к подруге и подговариваю её распространить среди соседских бабулек дезинформацию – будто живёт она напротив, и ночью видела, как с крыши нашего дома кто-то очень шумно сбросил что-то.

Подруга соглашается выручить. Она приходит к подъезду и заводит разговор с бабушками на тему сброшенного телевизора (подруга высказала предположение – не телевизор ли кто выбросил).

Офигевшие бабушки глотали дезу, не веря своим ушам. Но, кажется, проглотили.

Во всяком случае, я у них до сих пор на очень хорошем счету.

Искусство и жизнь

Василий Евтушенко

На уроках литературы, помимо программных тем, нам иногда предлагали написать сочинение на свободную тему. Любил я писать такие «опусы». Тем более что оценивались они, как своеобразное произведение искусства, и на целый балл выше. Их зачитывали всему классу, брали на конкурс. Это было лестно для автора. У меня сохранились некоторые сочинения на свободную тему – светлая память о творчестве юношеских лет.

Вот выдержки из одного из них на тему «Нам песня строить и жить помогает»: «Нам песня строить и жить помогает» – пели на стройке «нового мира» наши деды и отцы. Каждая советская песня для нас и сегодня является гимном, маршем, ораторией, прославляющей подвиги народа. С ними, «борясь и побеждая», наш народ идёт вперёд, они укрепляют нашу уверенность в победе.

На развалинах прошлого нами были воздвигнуты дворцы культуры, где свободные люди сочиняют и поют новые песни. Появилась целая плеяда поэтов и композиторов-песенников, ставших любимцами советского народа. Вместе с ними мы воспеваем судьбы героев гражданской войны, как «боец молодой вдруг поник головой» и как разбито сердце комсомольца, который «честно погиб за рабочих»…

Мы поём песню о том, как «уходили комсомольцы» и мысленно с ними «на Тихом океане свой заканчиваем поход».

На смену песням о гражданской войне пришли песни о Победе в Отечественной, о нашей цветущей Родине, «где так вольно дышит человек», где звучат голоса энтузиастов о «буднях великих строек».

Мы идём в кино не только смотреть, но и слушать новые песни. Выходя из кинотеатра, мы распеваем их. Они нас вдохновляют на то, чтоб «сказку сделать былью».

С таким восторгом я относился к произведениям песенного искусства. Только вот быль никак не становилась подобной сказке, и мы с детства поняли: «сказка – ложь». А ложь рождает анекдоты.

Ирония и насмешки всегда бытовали у нас по поводу любимых песен. Память сохранила такие насмешки и шутки прошлых лет. Вот они – эти воспоминания.

Музыкальный работник детского сада довоенного времени рассказала, что ей дали указание разучивать с детьми «Интернационал». Дети исправно пели эту песенку, но в конце припева было трудно разобрать произносимый детками текст. Руководительница попросила отдельно спеть Вовочку. Вовочка и спел: «И с Интернационалом воз пряников в рот людской». Детская логика победила «великую» идею.

Отец моего школьного друга отсидел за пение той же песни, но с такими словами:

Вставай, поедем за соломой.

Быки голодные стоят…

Прогульщики-алкоголики, тунеядцы-пьяницы пели:

Трудовые будни – праздники у

А репрессированные подхватывали:

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ на кладбище идёт.

Чего мы только не пели в школьном хоре!

Комсомольцы – беспокойные сердца,

Комсомольцы – хопца-дрица, хоп-цаца!

И:

Коммунизм не строит наш народ,

Сталин нас в могилу заведёт.

И так:

Эх, хорошо в стране советской

Эх, хорошо в ней неубитым быть!

И эдак:

Край родной, навек любимый!

Где найдёшь ещё такой —

Все поют за упокой.

Переиначивали «Марш артиллеристов»:

Горит в сердцах у нас бутылка с керосином.

Идём мы в школу, чтобы двойки получать.

Пылает вся тетрадь, залитая чернилом…

А вместо «Мы все за мир!» – клятву дают народы», смело заявляли: «Мы жрать хотим!» – громко кричат народы».

И тут же добавляли уже переделанные строчки из песни «Москва – Пекин»:

Москва – Пекин! Мы жрать хотим!..

В этой же песне вместо слов «Сталин и Мао слушают вас» пели:

Сталин и Мао скушают нас!..

Досталось и «Маршу коммунистических бригад»:

Будет людям счастье, счастье на века:

У Н. С. Хрущёва много молока!

А потом припев:

Сегодня мы – не на параде,

А за продуктами в пути.

И мы, колбаски этой ради,

Можем долго так пройти!

Не могли мы забыть и другую популярную песню:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей, морей.

Я другой такой страны не знаю,

Где так много тюрем, лагерей.

А вот ещё случай.

Мой товарищ по хоровому коллективу вдруг вообразил во всеуслышание: что если бы у Ульянова был псевдоним не Ленин, а, например, Табуреткин – как трудно пришлось бы поэтам при сочинении песен о нём. И товарищ пропел:

Табуреткин всегда живой,

Табуреткин всегда со мной!..

Хохот стоял оглушительный, в хоре ведь голоса сильные. Долго после его шутки мы не могли спокойно репетировать эту песню.

Насмешек было много над текстом песен, но прекрасные мелодии мы пели вдохновенно – спасибо Дунаевскому, Кабалевскому, Соловьёву-Седому, Хренникову.

А вот поэтам мы сочувствовали.

Известный поэт-песенник как-то сказал: «Нам песня выжить и жить помогала». И не только поэтам. Певцам, пропагандистам, подпевалам и режиму в целом – тоже.

В школе мы должны были заучивать стихотворения недоступного нашему сознанию содержания. Мы смотрели фильм о Сибири – «Сказание о земле сибирской», пели песни о трудовых подвигах сибиряков на строительстве гидростанций, читали в газетах о развитии сибирской науки. А тут – стихотворение А. Пушкина о наказании людей ссылкой в сибирские края. И появилась антипафосная пародия:

Во глубине сибирских руд

Сидят два мужика и ср…т.

Не пропадёт их скорбный труд

И дум высокое стремленье,

А всё пойдёт на удобренье.

Сочиняли мы в детские годы весёлые рифмы, не подозревая о том, что за ширмой «сказаний» живут в лагерях узники режима, «храня гордое терпенье» за «дум высокое стремленье».

На чём строились шутки в наши школьные годы? «А и Б сидели на трубе», «Каждый охотник желает знать – где сидит фазан», «Я иду по ковру, ты идёшь, пока врёшь, он идёт, пока врёт, мы идём…» – такие прибаутки бытовали у нас при запоминании правил грамматики, физики. Но вот мы начинаем учить наизусть стихотворения. В речь нашу вплетаются цитаты-пародии. Школьный туалет находился во дворе. «Пойдем со мной туда, куда не зарастёт народная тропа», – звал меня друг в туалет, перефразируя великого русского поэта.

В школе нас усиленно «шпиговали» стихами Владимира Маяковского. Это было время полуголодного бытия народа. Но о том, что у нас «и жизнь хороша, и жить хорошо», учителя требовали заучивать и декламировать на уроках и торжественных собраниях. А в промежутках в неофициальной обстановке мы читали эти стихи по-своему. Жизнь свою мы называли «кучей, грязной и вонючей», пародируя поэму «Хорошо!». В противоположность восторгам поэта мы свидетельствовали:

Рты поразинув,

стоим у магазинов.

Нет ни продуктов,

ни вин и ни фруктов,

Сыров незасиженных,

хоть цены и

снижены!

Мы совершенно по-другому смотрели на блюстителей нашего благополучия:

Пыль взбили

мордой губатой,

В своём автомобиле —

мои депутаты,

Которых «моя милиция от меня бережёт».

И как бы мы не посмеивались над поэтическими заблуждениями поэта и потугами учителей, всё же для нас была «жизнь прекрасна и удивительна». Славен будь, поэт, за эти слова!

Очередной юбилейный день рождения Вождя пролетариата наш народ праздновал пышно, с фантазией. Замысел работников культуры нашего города дошел поистине до фантастического решения: на торжественном собрании в театре оперы и балета поставить сцену пришествия «Вечно живого». Для постановки был разработан сценарий действия, сопровождаемого песнопением хора и солистов под аккомпанемент симфонического оркестра. Изображать главное действующее лицо пригласили актёра драматического театра, привыкшего к этой роли. Для увеличения «революционной массы» были мобилизованы самодеятельные хоровые коллективы. В числе хористов попал на оперную сцену и я. Здесь мне впервые в жизни пришлось встретиться с закулисной жизнью артистов, способных создать образ любого мифического героя в любом спектакле, и на высоком профессиональном уровне изобразить чувства восхищения, восторга, ликования. Все они оказались весёлыми, раскрепощёнными людьми. Вот и сейчас, пока не началась генеральная репетиция, ещё не перевоплотившиеся в предназначенные для них образы, облачённые в революционную одежду актёры подшучивают друг над другом. Больше всех достаётся «Ленину»: то толкнут его, то по лысине шлёпнут, то ещё – неприлично сказать – что. Режиссёр нервничает, успокаивает шалунов:

– Отстаньте от Ленина! А ты, Ленин, сам хорош, замолчи и встань в сторонку!

Но вот репетиции позади, начинается спектакль. Каждое действующее на сцене лицо играет свою роль, поёт свою песню, «Ленин» произносит всем известную фразу:

– Товарищи! Революция, о которой так долго говорили большевики – свершилась!..

Ликуют на сцене, ликуют в зале – вся страна ликует!

Спектакль, задуманный главным постановщиком и режиссёром, удался на славу.

В санатории был жёсткий режим, как на корабле, – сравнивал моряк, получающий лечение после загранплавания. В назначенное время, после отбоя, все мы должны были находиться в своих «кубриках». Свет гасили, но жизнь продолжалась: мореплаватель открывал заседание «литературного кружка». Он читал нам наизусть, причем, как я впоследствии убедился, не допуская неточности в тексте, рассказы Михаила Зощенко. Мы испытывали невыразимое удовольствие и удивлялись таланту исполнителя. Моряк же объяснил, что обстоятельства жизни в дальнем и многодневном плавании привели его к вынужденной начитанности. Дело в том, что старпом корабля назначил его судовым библиотекарем. В книжном фонде библиотеки была и запрещённая литература, которую личному составу выдавать на руки не разрешалось. Такие книги хранились отдельно до того момента, когда корабль заходил в иностранный порт, где, по установившейся традиции, судно посещали гости. И всегда среди них находились любознательные персоны, которые интересовались не только флотским борщом, чёрным хлебом и компотом из сухофруктов. Они входили в библиотеку и искали там книги Зощенко и других подобных авторов. И находили: хранитель их творческого наследия перед визитом гостей, по указанию замполита, доставал из спецхрана и выставлял на видном месте запретные экземпляры. Но не только политрук давал указания хранителю нецензурной печати. Личный состав младшего ранга поручил своему товарищу заучивать тексты вредоносной литературы и регулярно их декламировать в ночное время, когда недремлющие око и ухо замполита ненадолго приостанавливали свои функции. Так простой моряк нёс в народ «разумное, доброе, вечное».

Благодаря этому человеку я познакомился с творчеством Михаила Зощенко, который писал правду, и неправду о котором писало Оргбюро ЦК ВКП(б) в своём «историческом» постановлении 1946 года.

Танцы с граблями

Артём Бочаров

У меня на работе зазвонил телефон.

– Здравствуйте! – обладателя жизнерадостного мужского голоса сразу стало много. – Это – стадион «Локомотив»?

Получив положительный ответ, мужчина бодро представился:

– Александр Минаев, генеральный продюсер ОПА – объединённого продюсерского агентства.

И без малейшего сомнения добавил:

– Наверняка слышали о нас!..

– Как-как называется ваше агентство? – переспросил я.

– ОПА! – голос моего собеседника принадлежал абсолютно счастливому человеку.

Не давая мне времени припомнить хотя бы какое-нибудь агентство или известный продюсерский центр, предприимчивый менеджер бойко перешёл к делу.

– Мы хотели бы договориться с вами об аренде поля для нашего нового телевизионного шоу. Это возможно?

Это что же за шоу такое, если для него нужен целый современный стадион?

Александр словно читал мои мысли.

– Называться оно будет «Звёздное шоу “Танцы с граблями”».

– То есть? – не понял я.

– Видите, и вас сразу зацепило!

Я уже завидовал энергии и напору незнакомого мне доселе продюсера.

– Мы завозим на ваш стадион несколько грузовиков битого кирпича и разбрасываем его по всему полю…

– По футбольному полю?! – чуть не крикнул я.

На нашу изумрудную поляну, которую холят и лелеют круглый год, в стужу и в зной ухаживают за ней, как за маленьким ребёнком, на поле, которое стоит несколько сот тысяч самых ходовых в Европе денег, и – битый кирпич?!

– Да не переживайте вы так, – успокоил меня телепат Александр. – В том-то и дело, что звёзды потом уберут всё!

– Какие звёзды? – я почувствовал себя некомфортно.

– Популярные, известные всем люди, – просветил меня собеседник. – Танцуя в парах, они граблями будут собирать битый кирпич. Кто больше соберёт, тот и победил!

Перед глазами живо нарисовалась картинка – высоченный Киркоров с миниатюрной Королёвой вальсируют среди кирпичного боя, улыбаются мне, и, стараясь не сбиться с ритма, небольшими изящными грабликами со стразами подгребают к себе обломки битого кирпича.

Я рассмеялся.

– Правда, весело? – продолжал играть «продюсер».

– Очень! – согласился я.

– Так что, договоримся об аренде?

– Без вопросов! Кто же от такого отказывается? «Танцы с граблями» ведь, а не абы что!..

В ответ раздался дружный хохот – на том конце провода Александра поддержала компания.

– Это был розыгрыш в утреннем шоу «Первая смена» в эфире радио «Ретро-ФМ», – раскрыл карты ведущий программы Минаев, поблагодарил меня за участие и подвёл итог нашей беседе:

– Вот такая ОПА!

Через минуту мобильник вывел тему гитарного соло из пёрпловской Highway Star – родня на связи. Звонил сват Николай из Пятигорска.

– Сейчас радио слушал, – радостно сообщил мне Коля. – Там о вашем стадионе говорили…

– Да ну? – будто бы удивился я.

– Ага! – подтвердил Николай и подробно пересказал мой диалог с Минаевым.

– Звёзды с граблями! – вовсю веселился сват.

– А с кем из «Локомотива» говорили-то? – поинтересовался я у родственника.

– Не знаю, с мужиком каким-то, – начал успокаиваться Коля.

Тут я ему и сказал, кто этот самый мужик.

Николай сразу сник, настроение у него заметно упало. Расстроился – свата не признал.

А чего расстраиваться? Получился, значит, розыгрыш – так человеку смешно было, что он даже родню не узнал!

Школьники

Анастасия Комарова

Устроившись на банкетке в школьной раздевалке, я быстро делала домашнее задание. Выдалась свободная минутка, почему бы её не использовать с толком?

– Ой, а что это?

Рядом стояла маленькая девочка и широко открытыми глазами смотрела на страницы лежащего передо мною учебника.

– Алгебра, – вздохнула я. – Вас это тоже скоро ждёт.

Ещё раз посмотрела на девчушку и улыбнулась:

– Ну, не так скоро…

– Сложно? – поинтересовалась моя собеседница.

– Мне – не сложно, – я повернула тетрадку к девочке. – А тебе? Понятно что-нибудь?

– Нет! – признался ребёнок.

Честная!..

– А в каком ты классе?

– Во втором. А ты?

– В девятом уже!

– А-а!.. – уважительно протянула второклашка.

Вокруг нас собирались дети – одноклассники моей новой знакомой.

– Так ты говоришь, во втором? – В глубине души шевельнулось что-то тёплое. – Как я тебе завидую!..

– Тоже хочешь быть во втором?

– Хочу! – честно призналась и я.

– А что ты сейчас делаешь? – учебник алгебры заинтересовал другую девочку.

– Номер 604, – я указала на задание в книжке.

Для детей алгебра была сродни китайской грамоте. Тут же их интерес переключился на другой предмет.

– Можно посмотреть? – один из мальчиков кивнул на мой дневник.

– Да, конечно, – разрешила я.

– У тебя двойка? – сильно удивилась девочка.

– Да, – могла бы я подумать утром, что грядущий день станет днём откровений? – Я не сделала домашнее задание, вот и получила двойку!

Дети продолжали листать дневник, громко озвучивая не самые лучшие оценки из него:

– Три… Три… Четыре!..

– Опять двойка! – снова сильно удивился кто-то из детей.

Так, пора эту лавочку закрывать!

– Ну и что – двойка, что тут такого особенного?! – Я забрала у малышей свой дневник. – Это что-то невероятное, да?

Девочка согласно кивнула: «Да!».

– Так их всё равно в журнал не ставят! – попыталась как-то оправдать себя я.

Глаза моей собеседницы вновь широко распахнулись:

– Не ставят в журнал?! Ух ты, здорово! Тогда можно каждый день двойки получать!

Счастливая детвора сорвалась с места и умчалась на улицу – гулять весь день напролёт.

Теперь домашнее задание можно и не делать, ведь всё равно за него двойки в журнал не ставят!

На Балхаше

Игорь Гуденко

В 80-х годах прошлого столетия наша семья – отец, мама, младший брат и я – жили в Казахстане. Было мне лет пять, когда отца перевели сюда служить в лётную дивизию, расположенную в нескольких километрах от нашего военного городка, который именовался Приозёрск. Такое название ему было дано не зря, так как он располагался прямо на берегу озера Балхаш. Из-за расположенных в нём и в его пригороде нескольких войсковых частей Приозёрск был закрытым городом. Тогда там проживало около двадцати тысяч человек, и, казалось, все друг друга знают.

Приозёрск. Зелёный городок, эдакий оазис посреди бескрайней казахстанской степи, которая и сама по себе не однообразна. Только сейчас я стал понимать, какое же удивительное это сочетание – многие-многие километры выжженной палящим солнцем земли, и вдруг – целая поляна диких тюльпанов.

А каких красавцев-скорпионов мы ловили в той степи! Бывало, переворачиваешь камень, а под ним – целое семейство. Что мы с ними делали? Об этом чуть позже.

Летом температура не опускалась ниже сорока градусов, но при сухом климате жару переносишь легче. Зимой же и минус двадцать – не редкость. Помню, как прорвёт на улице трубу, так вскоре стены нашего дома превращаются в сказочные хрустальные стены дворца снежной королевы. Всеми коммуникациями в городе у нас занимались солдаты из ближайших частей, а они и в то время особенной работоспособностью не отличались. Так что пока ждали этих горе-ремонтников, жители многострадального дома сами, как могли, заваривали металл, грели трубы, чтобы растопить лёд, затем оборачивали их разным тряпьём, чтобы те опять не лопнули от мороза.

Отдельная история – Балхаш.

Если посмотреть на карту, то Балхаш похож на выпрыгнувшего из воды дельфина с изящно выгнутой спиной. Пляжи там ничуть не уступали популярным черноморским. Любишь песок – пожалуйста! Предпочитаешь мелкую гальку – вот она! В штиль вода в озере бирюзовая. Но мы, приозёрские пацаны, как истинные экстремалы, предпочитали купаться в шторм, когда темно-зеленые волны поднимались до трёхметровой высоты.

В один из таких непогожих дней мы решили в очередной раз покуражиться – понырять в водную стихию. Огромная волна, которую мы называли «цунами», быстро подкатила к берегу, и я пошёл в неё вниз головой. Но в этот раз всё вышло не так, как обычно. Я не ожидал, что вода так быстро отступит, просто не рассчитал время отката волны и скорость моего прыжка – в школе с математикой совсем худо было. В общем, воткнулся я головой прямо в песок. Пацаны потом ещё долго веселились, вспоминая тот случай, о котором у меня на память остался шрам на лбу.

Вот это был экстрим, вот это было весело!

Но ещё «веселей» потом было убегать от родителей, узнавших, что мы снова ходили на озеро в шторм, и теперь гнавшихся за нами с хворостинами в руках.

Кто помнит запах Балхаша?

Его забыть никак нельзя!

А помнишь, как отец с утра

Здоровался с волною Балхаша?

И он нам благодарен был,

Обильно рыбу нам дарил.

Щедр был тогда Балхаш – кормилец наш!

Кто помнит запах Балхаша?

Отец мой все свои выходные проводил на озере, на так называемых «камнях» – небольшом островке из огромных валунов. Это было одно из самых излюбленных мест для местных рыбаков. Каждые выходные у нас были рыбные дни, а нередко и всю неделю мы ели рыбу, которую отец наловил только за один день. Мы с братом часто были свидетелями, а иногда и участниками того, как отец вытаскивает из воды очередное двухметровое чудище.

Да, сомы там были на загляденье!

Однажды местные власти даже объявили запрет на купание на всё лето из-за того, что эти сомики стали таскать себе на закуску людей!

Помню, как-то к пирсу лодочной станции причалила казанка, у которой одно дюралевое весло было вдрызг разбито, а другое ещё как-то держалось на честном слове. Внутри лодки, начиная примерно от лобового стекла и впритык к подвесному мотору, лежал огромный сомище! Вёсла же были сломаны, когда рыбину глушили ими крепкие здоровые мужики!

А вот другая рыбацкая история.

Сидим мы с отцом на берегу, закинули удочки. Рядом стоит незнакомый мужик, молча наблюдает за процессом. Вопросов никаких не задаёт – как давно, на что ловим, много ли поймали? Полнейшая тишина в эфире. Отец сам начал беседу, спросил мужика:

– Сам-то рыбак?

Мужик покрутил головой:

– Не, не рыбак!.. Один раз порыбачил, хватит! Больше ни за что не затянешь!

– Что так? – удивился отец.

И рассказал нам мужик, что кум у него рыбак – страстный сомятник. Понятно, кума своего, нашего рассказчика то есть, неоднократно приглашал порыбачить, и в конце концов уговорил. Ходят на сома, как правило, ночью. Приехали кумовья на озеро чуть раньше. Само собой, выпили за удачную рыбалку. Повторили. Потом – ещё. В общем, к рыбалке «подготовились» хорошо. Как стемнело, стали закидывать снасти. Крючки, сразу не поймешь, какие нужны – то ли большие, то ли маленькие «кошки», которыми обычно утопленные вёдра из колодцев достают. Наживка – обжаренные в собственных перьях воробьи, которые считаются убойной наживкой.

Короче, закинули мужики свои то ли закидушки, то ли донки, вернулись на берег, ждут, когда клюнет. Ну а что, просто так, что ли сидеть, ждать? Понятно, ещё добавили.

И вот он, момент истины для любого рыбака – поклёвка. Со всех ног бросаются кумовья к своим снастям, и тот из них, который опытный сомятник, удачно подсекает. Чувствует, на крючке что-то есть, и, судя по сопротивлению, достаточно приличное. Честь вытянуть сома на берег любезно предоставляет рыбаку-дебютанту. Тот с радостью согласился и потянул к себе свой первый в жизни рыбацкий трофей. Когда рыбине до берега оставалось несколько метров, из воды раздался громкий лай и на берег вылетел перепуганный пёс-водолаз. Рыбаки такого «сома» никак не ожидали, да и спьяну он им показался ещё больше, чем был на самом деле. Остановились кумовья только возле своего дома, показав отличный результат в стайерском беге.

Вот с тех пор, вздохнул мужик, никто и ни за что его не уговорит пойти на рыбалку.

Зимой Балхаш без нас, пацанов, тоже не оставался. Зимние каникулы! На улице минус двадцать и яркое солнце! На зимней горке – куча ребятишек. Катаются, кто на чём – на клеёнках, фанерках, да на всём, что скользит! Красота!

Озеро зимой всегда застывало настолько, что по нему, наверное, можно было хоть стадо слонов перегонять. Мы же каждый день там гоняли в хоккей или на уроках физкультуры устраивали лыжные забеги, километров по пять. Это были самые любимые уроки в школе!

Запахи Прио…

Не передать словами!

От Балхаша пахнет тиной и водой. Здесь же – запах маслин, когда те цветут маленькими желтоватыми цветочками и отдают приторным ароматом, который смешивается с маслянистой волной от почек тополя, а потом всё вместе добавляется к горьковатой полыни бескрайней степи. А там весной – подснежники, каких больше нигде не видел, летом – тюльпаны, маки.

Лето…

С каким нетерпением мы его ждали! Поездки на рыбалку на Красные камни, или на косу, или ещё куда, да с ночёвкой… Раки на заливе. Ночная поклёвка под бесконечным звёздным небом.

Приедешь домой после рыбалки, выйдешь вечером на балкон – тишина кругом, высоко и ярко горят звёзды, лёгкий ветерок шевелит листву тополей, а ты пьёшь его полной грудью и никак не напьёшься!

В городе – изобилие самых разных цветов на клумбах, в палисадниках. Мы, мальчишки, нередко их тырили. Как стемнеет, подбирались к клумбам, ждали, когда солдаты-охранники отойдут от них подальше, а потом рвали всё, что попадёт под руки. Надо ли говорить, что утром первого сентября на школьной линейке все пацаны стояли с подозрительно одинаковыми букетами?

Приозёрск оставил в душе каждого, некогда живущего там, неизгладимый след и приятные воспоминания.

Бывает, потягиваем с друзьями пивко, а я сразу вспоминаю жирных вяленых приозёрских амурчиков… Эх, сейчас бы их сюда!..

Животный мир там был богатый.

У нас дома жили варанчики, ушастый ёжик, черепаха. Пацаны приносили в школу ужей, которые под каждым вторым кустом лежали калачиками. Ими даже девчонок невозможно было напугать, потому что они привыкли к ужам. Те даже в озере плавают рядом, когда купаешься в Балхаше.

А ещё помню больших красивых зелёных блестящих жучков и чёрных полосатых мотыльков. Их было очень легко ловить. Сейчас интересно – зачем? Мы их сажали в банки, а через некоторое время отпускали.

В школе был у нас зооуголок. Однажды ребята подобрали настоящую болотную птицу – яркую красивую чомгу. Она поранила крылья. Мы подлечили птицу и выпустили её на свободу.

А вот со скорпионами мы поступали не так гуманно. Ловить их было очень легко, под каждым вторым камнем штуки по три прохлаждались. Мы отрывали им жало с ядом и заливали эпоксидной смолой в формы, чаще в виде сердечек. Симпатичные получались сувениры-амулетики.

У нас был дружный двор.

Посиделки до самой ночи. Как мы их тогда называли – вечеринки. Взрослые, сидя на лавочках, обсуждали события прошедшего дня, выпивали неспешно. Неподалёку молодняк жёг костры, спасаясь от комариных туч. Тут же играли во вкладыши, в ушки – пивные пробки. На пустыре, что был через дорогу от дома, мы отливали свинцовые биты и разбивали ими сложенные в столбик пивные пробки. Перевернёшь битой пробку – она твоя! Помню, самая дорогая и редкая – «зелёный король», а ещё был «красный король», «бочонки»… Откуда вот только они брались, с каких таких пивных бутылок? Это же восьмидесятые годы!

А ещё мы любили цепляться сзади за машины и мчаться на хорошей скорости, скользя валенками по заснеженной улице.

Как-то проторчали на перекрёстке возле универмага часа два, ждали какой-нибудь грузовик или автобус. Не дождались. Плюнули и прицепились всей ватагой к бамперу горбатого запорожца. Проехали несколько метров, да так и остались сидеть на зимней дороге пятеро балбесов с бампером в руках.

Такого детства, как у нас, не было у детей в других городах.

Приозёрск – особая аура. Каста. Особенное место.

Как жаль, что города этого скоро не будет на Земле.

Но в нашей памяти он останется навсегда!

Флэшки из моего далека

Елена Николаева

Флэшки, в моём вольном переводе, это вспышки памяти. Флэшка длится не больше секунды, и трюк заключается в том, чтобы успеть её записать. Хронология во флэшках отсутствует начисто. Вид при этом совершенно дурацкий: сидишь на крылечке под нежарким октябрьским солнышком. Что бы, думаешь, такого хорошего вспомнить, чтобы обо всём забыть? И вдруг как начнут эти флэшки на тебя сыпаться, словно листья бабьим летом, только успевай иероглифы на бумажке выводить. Расшифрованные стенокаракули подтвердили давно возникшее подозрение: жизнь моя – один сплошной прикол.

Пододеяльники

В Москве как-то не принято развешивать постельное бельё на улице. Но мы жили в новом районе, на Речном, куда ещё и метро не подвели, и телефонов не было, а соответственно, и цивилизация пришла позже. Поэтому некоторые домохозяйки из наших пятиэтажных небоскрёбов, построенных незабвенным Никитой Сергеевичем, вывешивали простыни да пододеяльники на самодельных виселицах для белья, не оскверняя при этом взгляда гостей столицы.

Поздно вечером наша мама, объявив семье, что завтра мы впервые в жизни будем спать под белоснежными, пахнущими морозом пододеяльниками, и что жить нам от этого станет намного веселее, отправилась с тазиком к виселице. А поутру, не позднее 6 часов, пошла снимать обещанное нам чудо. Сияющие чистотой, хрусткие в утренней свежести пододеяльники висели на том же месте, однако, ещё вчера одинаково скучно-белые, теперь они разительно отличались не только от себя прежних, но и друг от друга. На одном огромными буквами масляной коричневой краской было написано известное каждому русскому слово из трёх букв, а на другом – не менее распространённое из пяти…

Все мамины усилия по уничтожению произведения искусства неизвестного художника ни к чему не привели – буквы, конечно, побледнели немного от участившихся с того утра стирок, но были вполне различимы. Денег на покупку нового постельного белья не было. Зато наша с сестрой жизнь действительно стала намного веселее.

– Юлька! – грозно кричала я, когда мы укладывались спать, – ты опять моё одеяло взяла, не видишь, там «х…» написано.

– Да забери на здоровье, а мне мою «б…» отдай! – не отставала младшая сестрёнка.

Я могу только догадываться, как хохотали, слушая вечерние беседы своих детей, наши родители. Пожалуй, это был единственный случай узаконенного существования двух матерящихся девочек из благополучной московской семьи.

Диспансеризация

Встреча с гинекологом была назначена у него в кабинете. Двенадцать осиновых листочков трясутся под дубовой дверью – кучка 17-летних девочек из престижной МИДовской школы ожидают своей очереди на экзекуцию, опустив глаза от смущения. Мы не были ни больны, ни беременны – это называлось диспансеризацией. Наташка по списку шла первой. Я, благословив подругу, остаюсь в коридоре, жду, волнуюсь, стесняюсь.

Пуля, вылетевшая из кабинета через десять минут, оказалась Наташкой. Увидев её красное лицо и надетую наизнанку юбку, мы прижались друг к другу ещё плотнее.

– Ну что? – фальшиво бодрым голосом спрашиваю я, изгнав из головы миллион неприличных мыслей. Она шепчет:

– Ленка, ты знаешь, что такое плечи?

– Конечно, знаю. Вот они. – И себя по плечам хлопаю.

Наташка начинает истерически хохотать и восклицает:

– Вот и я так думала!

Ну кто же тогда знал медицинскую профессиональную терминологию! Ну какой же нормальный человек мог догадаться, что у гинекологов принято подставки для ног, прикреплённые к смотровому креслу, «плечами» называть. Доктор – импозантный пожилой джентльмен – говорит моей девственной подруге:

– Раздевайтесь, мадмуазель, ноги на плечи.

А сам, отвернувшись для приличия, склонился над умывальником, который в непосредственной близости от кресла находился, – кабинетик-то крошечный. Разделась моя Наталья, прилегла на кресло гинекологическое, попыталась ноги себе на плечи пристроить – не вышло. Тогда, поразмыслив и тонко оценив ситуацию, она медленно опустила их на плечи стоящему к ней спиной врачу…

Генеральская внучка

– Ваш прапрадед по бабушкиной линии был простым деревенским почтальоном, – раскрываю я своим детям секреты их происхождения.

Увидев несчастное лицо дочери, добавляю:

– А другой ваш прапрапрадед был царским генералом. Он был хорош собой, храбр и благороден, – и показываю портрет нашего родоначальника, Оскара Оттовича Крюгера, генерала русской армии, немца по происхождению, в безукоризненном мундире со сверкающими на плечах эполетами и в брюках с широкими лампасами.

Лицо моего пятилетнего сноба просветлело, и, гордо закинув голову, она сказала:

– Ну что ж. Теперь всё понятно. Значит, я – внучка царского генерала.

Я подтвердила правильность её логики, добавив лишь, что не только она, но и её родной брат когда-нибудь будет гордиться своей родословной. Лялька бросила взгляд на ничего не подозревающего полуторагодовалого брата, и с поистине царским холодным презрением изрекла:

– Женя?.. Женя – внук почтальона.

Хоккеисты

Ян Комарницкий

Серёга Шмаков постоянно попадал в разные истории.

Пошёл он в армии в самоволку. Забрёл на сопку, где его чуть не унесла к своим птенцам крупная орлица. Она крепко вцепилась когтями в шинель, но явно тяжела оказалась для неё добыча. Приподняла было гордая птица трепыхающегося воина на полметра от земли, да там же и бросила непосильную ношу.

На складе, куда Серёга пришёл работать ночным сторожем, в первую же ночь украли забор, который стоял вокруг этого самого склада.

Почти сразу – ещё случай. Рядом с магазином «Хозтовары», в который Шмаков только что устроился продавцом, соорудили огромную ледяную горку, с которой дети катались на санках, ледянках, кусках картона. Отработав полдня, Серёга решил обмыть своё трудоустройство с заглянувшими к нему друзьями.

Обмыли, и хорошо.

Три изрядно подвыпивших молодых человека катались с ледяной горы на пластмассовых тазиках до тех пор, пока те не закончились на складе магазина «Хозтовары». Просто Серёга и его друзья сломали все тазики.

Впрочем, если рассказывать обо всех Серёгиных приключениях, получится книга толщиной с пивную кружку, а то и с две. Поэтому расскажу я историю, в которую Шмаков попал не без моего участия.

Рабочий день, а точнее – вечер, в ресторане «Зелёный крокодил», где Шмаков работал официантом, а я музыкантом, подошёл к концу. Последние клиенты со словами благодарности устало покидали самый престижный в конце 90-х ресторан Магадана. Официанты с завидной быстротой убирали со столов грязную посуду, музыканты в уединении раскидывали «парнас» на троих. Быстро поделив заработанное, мы двинули через зал к выходу. У всех крутилась одна-единственная мысль – скорее бы добраться до любимой подушки!

И тут Шмаков:

– Батенька!

Именно такую форму обращения предпочитал Серёга, когда у него в голове зрел какой-нибудь хитрый план.

– Батенька, – повторил Шмаков, обращаясь ко мне. – А не пропустить ли нам по стаканчику какой-нибудь исключительно вкусной гадости?

Вот в чём, в чём, а в умении сделать предложение так, чтобы от него невозможно было отказаться, Шмакову не было равных.

В самом деле! Вечер сегодня получился по-стахановски ударным, и почему бы, собственно, не увенчать его несколькими бутылочками хорошего вкусного пивка? К тому же я уже пару недель вёл холостяцкую жизнь. Жена уехала в отпуск к родителям, и от семейных обязательств я был совершенно свободен.

Звёзды быстро сошлись сами собой.

Вскоре мы со Шмаковым уже сидели у меня на кухне. Размеренно, никуда не торопясь, потягивали прямо из бутылок холодное пиво, закусывая его красной рыбой.

– Может, в хоккей сыграем? – предложил я.

– Давай! – не раздумывая, согласился Серёга.

Пока Шмаков телепортировал из кухни в спальню пиво с рыбой, я заряжал в Sony PlayStation диск с NHL-98.

Играть друг против друга мы не стали – Серёга был значительно ниже меня в классе. Неинтересно! Поэтому решили играть вдвоём за одну команду. С детства мы оба любили блюз и рок-н-ролл, поэтому и команду выбрали соответствующую – St. Louis Blues.

Поначалу наши «Блюзмены» обыгрывали всех с завидной лёгкостью. С неприличным счётом 2:14 пролетели «Лётчики» из Филадельфии. Затем под раздачу попали чикагские «Ястребы» и «Звёзды» из Далласа. Но чем больше мы с Серёгой наполнялись пивом, тем хуже играли наши «музыканты».

– Блин, чё у них за вратарь?! – возмутился Серёга, когда в очередной раз мы не смогли пробить голкипера «Красных крыльев» из Детройта.

– Майк Вернон, – просветил я товарища.

– Да какой там Вернон! П…с он! – уверенно поправил меня Шмаков.

Вскоре оказалось, что и наш вратарь – п…с. За вратарями в длинный список попали все хоккеисты, тренеры, судьи, болельщики и даже сами создатели игры NHL-98.

– И вообще, – устало подытожил Шмаков. – Весь этот хоккей придумали такие же вот п…ы!

Долго ли, коротко ль, в общем – наигрались мы.

И пива напились…

На улице было светло, когда такси с Серёгой нырнуло за угол соседнего дома. На автобусной остановке в ожидании транспорта стояли первые пассажиры. Они спешили навстречу долгому трудовому дню.

Уставший, но довольный проведённым временем, я побрёл с балкона в комнату и через несколько минут уже крепко спал, обнимая любимую подушку.

Солнечным летним утром, в состоянии приличного алкогольного опьянения, явился Шмаков домой. На пороге со скалкой в руках его ждала жена. Марина Шмакова в отпуск не уезжала, а всю ночь, не смыкая глаз, ждала своего благоверного муженька.

– Ну и где ты был?! – стараясь оставаться спокойной, спросила жена.

– Я с Яном в хоккей играл, – честно признался Шмаков и покосился на скалку. – Это музыкант наш – Ян, – для пущей убедительности пояснил Серёга.

Марина готова была услышать всё что угодно, но только не это!

Как её Сергей, который никогда в жизни не стоял на коньках, играл в хоккей с каким-то там Яном?! Ночью, посреди лета, в Магадане, где и в помине никогда не было искусственного льда!..

Помните главную мораль советских фильмов о всякого рода бандитах и хулиганах? Наказание неизбежно!

Карающая скалка правосудия смачно прилипла к спине подзагулявшего лгунишки. Шмаков скоренько ретировался в туалет и быстро закрыл дверь на щеколду.

– Открой, паразит! Я тебе покажу хоккей! Открой, хуже будет! – метала молнии у двери Марина.

Шмаков знал не понаслышке, что хуже, чем получать скалкой по спине, ничего не бывает, и открывать, конечно же, не стал.

Через полчаса чуть успокоившаяся супруга уходила на работу. Стоя на пороге, она бросила в сторону надёжно закрытого туалета:

– Вот и сиди там до вечера… Выйдешь – убью!

Марина уже почти закрыла дверь, но потом вновь приоткрыла её, желая сказать самое главное. И сказала, поставив точку в монологе:

– Хоккеист хренов!..

Ещё не раз мы с Серёгой баловались пивком после работы, но вот в хоккей больше не играли.

Ни летом, ни зимой.

Под Ярославлем

Пётр Кудряшов

Всё было так, как надо.

Жизнь складывалась так, как надо – меня брал к себе на курс знаменитый артист, театральный бог. День был такой, как надо – тёплый, солнечный, мягкий. И она была…

Автобус опоздал. Нас это не огорчало. Мы были заняты друг другом. Наше единство было подчёркнуто молчанием, глазами и руками, которые не выпускали друг друга. Даже в автобус мы втолкнулись, держась за руки. Так и сели на свои места.

Предыдущего рейса не было, поэтому на этот все места были раскуплены, а несколько человек даже согласились стоять. Автобус тронулся и… остановился. В лобовую атаку на нас шла бабка Нюра – местная достопримечательность, которой, видимо, до зарезу нужно было уехать вместе с нами. Она бойко добежала до передней двери, опёрлась руками и коленом о нижнюю грязную ступень, затем о следующую, схватилась за поручень, невзирая на свой горб, ловко втянула себя в автобус и сунула водителю сорок копеек. Её появление было одобрительно прокомментировано пассажирами. Бабка оказалась «безместная» и мы уступили ей одно своё. А Света села мне на колени.

Тронулись. И опоздавший автобус, и бабка Нюра, и смех пассажиров, и даже предстоящая встреча со Светиными родными – всё это не нарушало сегодня моего внутреннего покоя. Наоборот – солнце, тёплый встречный ветер, зрелая зелень середины лета, эта дребезжащая езда, рядом – близко! – Светины шея, затылок, плечи – всё это вписывалось и дополняло моё приятное настроение.

Неужели у меня в жизни теперь всё будет так, как надо?! Так, как хочется?

Я молод и не дурак. Рядом со мной женщина, с которой мне хорошо и не скучно. Может быть, я сделаю её своей женой. Я опять возвращаюсь в Москву. Когда мы закончим училища – Света здесь, я – там, возьму её к себе. Построю дом своим старикам – слава Богу, живы-здоровы! – и будем ездить к ним на лето. Внучат им нарожаем. Театр, дети, любовь – что ещё надо?!

Но вот уже подъезжаем – вот олень, о котором говорила Света – белый на зелёном, гипсовый; вот поворот; а вон и церковь с проломленным черепом.

Я теперь и не помню, как назывался тот посёлок, но тогда он мне сразу понравился. Он так напомнил мне моё детство, родину моей матери, напомнил времена, когда жив был ещё мой дед.

Через всю – в семечковой шелухе – центральную площадь, мимо местного «культурного центра», где в одном здании почта, телеграф и райсовет, сквозь липовую аллею, по холмам к мосту, а там уже и дом виден. А река! Чистая, свежая, тоже из детства. С моста видны плавные движения водорослей – точно косматые русалки, как шпроты, улеглись от берега до берега. Под мостом пацаны гоняют корзинкой огольцов и пескарей.

За мостом последний поцелуй, мы разжимаем руки и, чуть отчуждённые, идём к дому. Соседи, дети сразу нас замечают. Я чувствую, какая тьма догадок и предположений высказывается по нашему поводу. А при нашем приближении все замолкают. Кто-то самый бойкий ринулся в разведку:

– Свет, ты что ль? А с тобой-то кто ж, жених что ли?

– Нет, тёть Мань, это из нашего института – Петя, я его помочь попросила.

Да, по официальной версии я пока лишь сопровождающий – телохранитель и носильщик в одном лице. Я тащу Светин лёгонький чемоданчик и улыбаюсь всем встречным. С визгом из-за ворот – как они почувствовали, как узнали? – выскакивают Анжела и Валя – сёстры Светы, родная и двоюродная. Им по девять лет. Свету они обожают. Хватают её за руки и тащат в дом. На меня смотрят с любопытством и ревностью – мы ещё не знакомы.

Внутренний утоптанный дворик. Три-четыре курицы. Брешет незлой вислоухий пёс. Какие-то низкие постройки, сараюшки. Кадушки с дождевой водой. Корыто с остатками помоев – значит, где-то поросёнок… Колода, топор – здесь «курям тяпают головы». Калиточка в сад – похоже, шесть соток…

Входим в дом. Сени. Бочки, дрова, бумажные мешки с удобрениями. По стенам ржавые инструменты. Бачок с водой и корец для питья. Везде перья, солома, опилки. Запах детства, дерева, варенья. Ступени в горницу.

В горнице светло и солнечно. Больше ничего понять не успеваю. Не это главное. Главное – люди.

Шаги. Я внутренне собираюсь, но… Входит приятная пожилая женщина – Светина бабушка. Мы смотрим друг другу в глаза, два-три слова приветствия, и я уже знаю, что она добрейший человек, и что я ей симпатичен, и что мы прекрасно поймём друг друга.

Комната сразу приобретает душу. Здесь много белого с синим. Просторно. Много цветов. Мало мебели – сервант, трельяж, стол, стулья и диван. На диване кто-то лежит.

– Ой, папка приехал, – Светка приятно удивлена, отца не должно было быть здесь – он полковник, и, по нашим расчётам, ещё не должен был вернуться из Польши. Я принимаю это событие без энтузиазма.

– Не трожь его, пусть поспит. Он уже три дня, как вернулся. И сразу же с мужиками на рыбалку. Два часа как назад на мотоцикле прикатили.

Я согласен с бабушкой, пусть спит. Я для него полная неожиданность. Впрочем, и он для меня. Я внимательно разглядываю его, используя свою маленькую фору: полковник спит, как ребёнок – калачиком, зажав руки меж колен. Весь чёрный от загара, в голубой фланелевой майке и старых обтрёпанных тренировочных штанах. У него большие жёлтые пятки. Пусть пока спит.

– Пойдёмте, я вас покормлю с дороги.

Посреди чистенькой кухоньки в огромном тазу и эмалированном ведре вяло вздрагивают в своём наркотическом сне крупные лещи и карпы. Анжелка с Валентиной бросаются к ним – видно, что не в первый раз сегодня, – начинают гладить, как гладят кошек или собак и предлагают «оставить двух штучек пожить в аквариуме».

Пока Прасковья Ивановна – так величать бабушку – собирает на стол, я пытаюсь одержать окончательную и бесповоротную победу над детьми. Мне это не трудно, я знаю, что обычно нравлюсь женщинам до тринадцати и после сорока. Девочки принимают мою игру с радостью, и вот мы уже дружно и весело («только тихо – папка спит») уплетаем потрясающе вкусную жареную рыбу, пьём чай с пенками от свежего малинового варенья, запах которого – лучший из всех запахов детства.

Я немного устал от пусть и приятной процедуры знакомства, Света, по-моему тоже, и мы сбегаем в сад. Нам надо побыть вдвоём, надо перевести дух и всё обсудить. Анжела с Валей увязываются за нами. Они нам не мешают… Дети умеют быть союзниками влюблённых.

Мы со Светой забираемся в самую гущу малины, шёпотом делимся впечатлениями, беззвучно хохочем, лопаем ягоды и целуемся. Целуемся «под обстрелом» окон, защищённые лишь ветками, но от этого только слаще. Дети нас быстро «разгадывают» – Анжела кривит губы, отворачивается, но в результате привязывается ко мне ещё больше; а Валентина так простодушно и открыто пытается во все вникнуть, так по-хорошему серьезна, так загипнотизирована нашими со Светой отношениями, что всё время заставляет нас переглядываться и улыбаться. Валя вообще нравится мне больше, хотя она «второй номер», обожает Анжелку, подчиняется ей во всём. Валя не такая бойкая, не такая яркая, но она естественней, как-то по-особому застенчиво-грациозна, у неё удивительные голубые глаза, она похожа на ромашку.

Анжела вдруг решает, что нам всем необходимо немедленно идти на качели, Валя радостно соглашается, и мы идём за ворота.

Качели крепкие, удобные, почти не скрипят. Я по очереди раскачиваю моих женщин, хохочу со всеми и незаметно для всех опускаюсь в свои мысли. Боже мой! Ведь не может быть так хорошо, ведь не может нравиться абсолютно всё – и дом, и эти девочки, и Прасковья Ивановна, и даже бронзовый спящий полковник в потрёпанных тренировочных штанах и фланелевой голубой майке.

Света между тем сходила в дом и переоделась в домашнее. Она идёт к нам какая-то новая, совсем близкая. (Похоже, я женюсь!) Старенький халатик особо подчёркивает её фигуру. Я люблю эту походку, эту улыбку, эти глаза. Что же в ней изменилось сегодня, что добавилось, что по-новому притягивает к ней? Ах, вот что – она решилась… С гордой обречённостью она отдаёт мне весь свой мир, всю себя, всю до капельки, включая этот дом, эту реку, это лето. Она – женщина, целиком отдаёт себя в мою власть, и ей Природой заказано делать это независимо и с достоинством. Я подошел к ней и на глазах у «постоянного ограниченного контингента» окрестных сплетниц обнял, прижал к себе, вдохнул её всю и задохнулся от счастья.

Потом были щи, простокваша, пироги с черникой и последние местные новости, мастерски пересказанные Прасковьей Ивановной, которая рассказчицей оказалась удивительной, знала в округе всех и вся, потому как когда-то вела в местной школе русский язык и литературу.

Анжелка выдвинула очередное предложение, и после того, как я по её просьбе «ещё разик постоял на руках», мы – опять вчетвером – отправились в кино. На индийский фильм. В церковь. Кому взбрело в голову устраивать кинотеатр в церкви, я не знаю, но это лучше, чем керосиновая лавка. Нам пришлось подниматься по каким-то надстроенным деревянным ступеням и перегородкам наверх – зал располагался на «втором этаже». Это было странно и непривычно – внутреннее пространство церквей не делится на этажи, оно предназначено для другого. Фильм был яркий, красочный, насквозь фальшивый, но сегодня мне нравилось всё!

На обратном пути Анжелика с Валей взахлёб вспоминали все перипетии сюжета и объявили нам со Светой, что мы похожи на главных героев. Мы слушали это щебетанье, держались за руки и улыбались.

Дома за столом всё в той же голубой майке сидел отец, ел щи. И молчал. Он был мрачен. Мрачен, но не страшен. Невысокий, коренастый, крепкий. Было в нём что-то неуловимо мальчишеское, и никак не вязалось с ним солидное «Сергей Сергеич». Ни до, ни после я не видел его в форме, и сейчас, представив, не могу сдержать улыбки. Самой мудрой оказалась Валя, которая звала его «дядя Серёженька».

Сергей Сергеич сидел, набычив свою кудлатую голову, играя желваками и, казалось, никак не мог простить этому молодому лохматому хлюсту (то бишь мне), что тот явился сюда незваным, наверное, видел его – полковника, спящим и расслабленным и, кажется, собирается сделать (или уже сделал!) с его дочерью что-то нехорошее. Отец троих дочерей, он не был готов к тому, что старшей уже девятнадцать и что она уже вполне имеет право выкинуть какой-нибудь фокус, как когда-то поступила и его собственная жена, отдавшаяся ему вне всяких «расписаний» и нарожавшая на радость всем столько красавиц.

Он говорил что-то неопределённое, что все мы понимали вполне определённо – неприятие, гнетущая, изматывающая энергия исходила от него в мой адрес. Сергей Сергеич – незлой, должно быть, по природе человек – видно, и сам тяготился этим. По всему – мне надо было уходить, и немедленно. Ситуация была обидная, заставшая меня врасплох, и в первый момент хотелось ответить, хлопнуть дверью, «уйти красиво». Но… У него были Светины ключицы! Сразу, умом ещё не поняв, я почувствовал это их сходство, и безотчётно был покорен им – часть нежности, предназначенной ей, распространялась уже и на него – он был ей отец, и я не мог на него сердиться. Нет, мне не пришлось ломать себя, сдерживаться, нет! Я уставился на эти их «общие» ключицы, улыбался и хотел лишь одного – вывести всех этих милых моему сердцу людей из затруднительного положения.

Прасковья Ивановна, пытаясь всё уладить, неловко осадила сына, тот замолк, отвернулся к окну, потом вышел в соседнюю комнату. Валюша тихо плакала. Анжелка, сжав губы, встала рядом со мной, вцепившись в мою руку. Света собрала свои вещи и вышла.

Я сказал, что «всё правильно» и зря «все разволновались». Я всего лишь провожающий, сокурсник и приятель, я сделал своё дело и теперь со спокойной совестью могу ехать обратно.

Прасковья Ивановна вышла за мной в сени и шёпотом попыталась от чего-то отговорить, за что-то извиниться.

– Прасковья Ивановна, не берите в голову, всё нормально. Без дураков, всё на самом деле нормально, – я поцеловал её на прощанье, обещал заехать и попросил, чтоб попридержала детей, мол, нам со Светой надо побыть вдвоём.

Света медленно качалась на качелях. Я сказал, чтобы она отнесла свои вещи домой, потом вернулась и проводила меня до автобуса. Она покачалась ещё немного, пошаркала босоножками по земле и, не сказав ни единого слова, пошла в дом. Потом так же молча вернулась, сунула мне в руки свёрток, встала рядом, как-то особенно, «по-своему», склонила голову на бок – «поднырнула» взглядом – и уставилась мне в глаза. Не отвечая на взгляд, я развернул свёрток – там были пирожки от бабушки. Теперь настала моя очередь качаться – я уселся на дощечку-сиденье и, медленно покачиваясь, стал есть. А Света стояла напротив и молчала – то ближе, то дальше, то ближе, то дальше… Через некоторое время к нам прибежала Анжелка со следами слёз на лице, о которых, впрочем, она, по-видимому, уже забыла, и сообщила нам, что бабушка велела передать, что «вас всех видно из окна» и, что «папка всё равно вечером собирается уехать» и, чтоб мы «не вздумали делать глупости и оставались».

– Свет, я всё-таки поеду…

– Как хочешь…

Анжелка попыталась возразить, но тут же была изгнана из нашего общества. А мы отправились к остановке. Всё в обратном порядке – мост, аллея, площадь…

Автобус должен был подойти только вечером, часа через три. Мы сидим на лавочке – рядом-рядом, так, что я чувствую наше «общее» тепло. Больше никого нет. Пытаемся о чём-то говорить – не получается. Опять молчим.

Я уже начал скучать по ней. О, это томительное чувство – вот она здесь, рядом, а во мне уже развивается чувство тоски, чувство потери, чувство необратимости этой потери. Опять пытаемся говорить, опять молчим – всё как-то волнами. А руки сами по себе – тоже прощаются, запоминают – нежно и осторожно, точно навсегда.

А часа через полтора к нам подъехал отец. На мотоцикле, в кожаных штанах, в той же фланелевой майке. Мотоцикл он оставил на площади и поднялся к нам на холм, на остановку, пешком. Я заметил его издалека, поэтому встал и стал готовиться… Понял, что Света тоже заметила, но продолжала сидеть. Сергей Сергеевич начал по-военному, в лоб. Говорил, обращаясь к дочери, на меня не смотрел. Сказал, что можем оставаться, что он погорячился, что через три часа он уезжает за «матерью и Людкой» (Люда – средняя сестра, между Светой и Анжелой), и, что будут они все вместе дня через три. На прощание пожал мне руку и уехал. Прощаясь, я впервые близко увидел его глаза – в них были вина и страх за дочь. И ещё они были голубые-голубые, как у Светки. Хороший он мужик, в конце концов.

– Ну, что, останешься? – голос равнодушный, глаза к горизонту.

– Если ты хочешь.

– Тогда пошли купаться, – Боже, как она мгновенно изменилась! По-прежнему не смотрит на меня, но глаза, улыбка… Вскочила, схватила за руку и потащила к реке.

Вода вечером теплющая. Солнце золотое, мягкое. Тени длинные, красивые. Пыль у реки становится влажной и бархатной – очень приятно идти босиком. По дороге мы вдруг поняли, что ни я, ни она не имеем купальных принадлежностей.

– А мы так… Я тебе сейчас такое место покажу!

Её место было действительно чудесным, но на том берегу купались пьяные мужики. Все, видимо, после работы. Четверо, уже мокрые, расположились кружком, вмяв в свои рыхлые тела прибрежную гальку, и глушили ежедневную порцию «керосина». Пятый явно подошёл позже и сейчас готовился к омовению. Он уже был чуть пьян, с бронзовой шеей и чёрными по локоть руками – это от загара, остальное тело было белым и дряблым, как у варёной лягушки. Вокруг его худосочных бёдрышек свободно развевались чёрные сатиновые трусы. Он, этот пятый, что-то победно закричал, разбежался и плюхнулся в воду. Вынырнул, завизжал, высморкался и стал, точно пушкинский Балда, «мутить и морщить» всю реку. С берега закричали:

– Мишань, сфотографируй нас!..

Мишаня нырнул и в момент погружения скинул трусы, засветив свою белую задницу. Раздался дружный здоровый смех.

– Ещё раз, ещё раз, не получилось!

Так повторялось несколько раз. Потом Миша то ли устал, то ли вдруг нас застеснялся, но в очередной раз дельфинью траекторию прочертили его замечательные сатиновые трусы.

– Ну, это не то, Миш… Эта… Ты с объектива крышку не снял!

Под гомерический хохот, худой и мокрый, сморкаясь и харкая, в замечательно-огромных облипших трусах Миша полез на берег за своей порцией «уиски».

В другое время мы бы с удовольствием и с актёрской точностью прокомментировали эту сцену, но сейчас… Мы уже знали друг друга, и обнажённое тело было для нас чем-то священным и тайным, тем, что, помимо прочего, так восхитительно нас связывало, тем, что доступно только двоим и одухотворено может быть только двоими, любящими и берегущими друг друга. Наши тела были из Лувра и Эрмитажа. И сейчас эти раскрепощённые «эпикурейцы» так нелепо и простодушно вламывались вдруг в наш гармоничный мир, в нашу тайную со Светой страну. Нам сделалось стыдно. Нам сделалось грустно. От смущения мы расхохотались и, спасая что-то зыбкое в себе, встали и пошли прочь с этого места. Шли вдоль реки – долго – и очнулись уже далеко за посёлком.

Остановились у тихого уютного местечка на берегу. Солнце уже сидело на линии горизонта. Воздух сделался розовым и нежным. Мы сбросили с себя одежды и вошли в воду…

Дальнейшее – как постепенно темнело, как вместе с воздухом, так же постепенно, менялся цвет её кожи, превращая загорелое женское тело в бледный китайский фарфор, как что-то ярко горело в ночи (пожар?!), как плыл по реке колокольный голос, как неизвестно откуда появился вдруг белый конь, как мы кормили его с рук хлебными крошками, как залезли потом в тёплый вечерний стог… Всё это было счастьем, и всё это я описать бессилен, здесь нужен Иван Алексеевич Бунин.

Уже часов в двенадцать по холодной плотной тропе мы возвращались домой. В лесу играла музыка.

– О, ещё не разошлись! Это наша танцплощадка. Летняя. Прямо в лесу. Пойдем, зайдём.

Мне не хотелось.

Выхваченные светом крашенные синей краской прутья решётки, окружавшей танцплощадку, словно синие ветки, выступили из темноты нам навстречу. Фонари, точно аквалангисты в мутной воде, высвечивали кусочки причудливой ночной жизни. Было много пьяных. В воздухе много бездомных слов, выкриков, чьих-то потерянных фраз – всё это летает над нами бесхозно и хаотично. Девочки здесь в белых платьях, мальчики в телогрейках. Соответственно, под кустами, вне власти фонарей, много белых пятен, вокруг которых сладострастно кружатся оранжевые мухи сигарет. Когда же сигарета исчезает, начинается другой сладкий и короткий ритуал. Бывает, что и сигарета не помеха. Там всё по согласию – стоны, если и слышны, то это не те стоны. На случай драк есть и милиция. Милиция ленива и насмешлива. Милиции пора домой к семьям. Уже поздно, но «аквариум» ещё полон.

Мы купили билеты и вошли.

Я не люблю танцплощадок. Мне там неинтересно, скучно. Обычно я просто наблюдаю. Иногда танцую медленные танцы. Я редко видел, чтоб быстрые танцы танцевали красиво, а «скакать» и «чудить» хорошо среди своих. Здесь точно все были чужие.

На провинциальных танцплощадках после серии бурных и экзотических проявлений свободы и раскованности, иллюстрирующих образ советского человека, случаются вдруг непонятные мне и совершенно немотивированные припадки стыдливости, когда «топталочка» пуста, а все сидят рядком на лавочках и смущённо переругиваются. Нам выпал именно этот момент, и Света вышла в центр в одиночку. Возвращаясь к теме «быстрых танцев», должен сказать, что Света являлась исключением из общего правила, и это было воспринято «местной знатью», как издевательство. Я это быстро почувствовал и поспешил разбавить её танец своими, не столь изящными и зажигательными телодвижениями. Постепенно к нам присоединилось несколько пар, групп, а ещё время спустя, дискотека довела себя до обычной для танцплощадок плотности. Ещё чуть позже Свету пригласил непонятный в этих местах интеллигент, а я с томительным удовольствием опять стал любоваться ею со стороны. Я любил любоваться ею со стороны.

Ко мне подскочил коренастый рябой паренёк и попросил закурить.

– К сожалению, не курю.

Он подсел ко мне вплотную:

– А если поискать?

О-о-о, милый ты мой!.. У меня сразу появился неприятный привкус во рту:

– Я же сказал, не курю…

– А ты поищи, поищи, – он достал откуда-то беломорину, помял её, улыбнулся, приобнял меня и добавил: – Тогда спичку дай.

Я ничего не ответил. Обстановка мне была ясна, но я уже давно отвык от подобных развлечений. Малыш был замечательно нагл, много меня моложе и, думаю, значительно слабее физически. Хотя выглядел он крепким, но ему было только лет шестнадцать, а мое тело в то время еще не раскисло до сегодняшнего состояния. Но мне сильно не нравилась его уверенность. Я попытался понять, сколько их. Оказалось, что за нашим камерным полюбовным разговором наблюдает, по крайней мере, половина танцплощадки.

В это мгновение во мне возник (и тут же был задушен и оставлен в прошлом, на полсекунды сзади, памятный уже не эмоционально, а аналитически) привкус раздражения на единственного родного мне здесь человека, на женщину, которая вовлекла меня в эту заведомо проигрышную ситуацию, вовлекла, не считаясь с моим мужским достоинством. (А может, наоборот, подвергая его проверке?!) Но этот привкус был там, в прошлом, на полсекунды сзади, а сейчас я боялся за Свету, был готов её защищать, но почему-то одновременно ждал от неё чуда, спасения.

Света бросила своего интеллигента, подлетела к нам (вокруг меня уже сидело трое – рябой вёл беседу, двое других участливо молчали) и вдруг быстро-быстро заговорила по-польски. Мои собеседники опешили, даже смутились и – достойный выход – дружно заржали. Света, не теряя времени, схватила мой рукав, сделала мальчикам ручкой и потащила меня вон. Я не сопротивлялся, хотя понимал, что это не спасение, что это не поможет. За нами вышло человек восемь.

Вот осталась позади милиция, вот кончился свет, вот уже только темнота и лес. Но, слава Богу, кроме нас очень многие – целым косяком – стали разбредаться по домам. Кругом разговоры, смех. Но чем дальше, тем реже и шире – по закону рассеивания. Идём быстро. И те – сзади – быстро, в затылок, в двух метрах. Выигрываем время – к свету, к дороге. Я просчитываю варианты. Те молчат, слышны лишь топот и дыхание. Я на пределе – пацаны, толпа, жестокие, мозгов ещё нет. Им сейчас всё интересно – кровь, страх, смерть. Так волчата на первой охоте – гонят, ждут развязки, учёбы, зрелища.

Вот они заговорили. Но, слава Богу, мы уже у дороги. А на дороге облепленные бабочками жёлтые пятна фар – милицейская машина. Я разворачиваюсь, хватаю рябого за шиворот и, вырвав из толпы, волоку к машине, ругаясь «по-чёрному». Всё это происходит так быстро и с такой яростью с моей стороны, что остальные опешили и бездействуют. Ах, волчата, волчата, они ещё ничего не умеют, на них такие вещи ещё производят впечатление.

А уж мой непосредственный противник потерялся до бесконечности, прямо хоть бери за ухо и веди в угол, «на горох». Вцепился в мои руки, крепкий, но беспомощный. Сам я, видимо, тоже в экстатическом состоянии – ещё чуть-чуть, и раскручу его да заброшу на колокольню. Не подозревал в себе таких скрытых возможностей – должно быть, со страху, от перенапряжения. Хотя голова работает чётко, даже расчётливо, и даже с автоиронией. Всё вижу как бы со стороны. Движения мои и решения мне кажутся замедленными, неторопливыми, даже нерешительными. Но на самом деле, я успеваю подумать, поразмышлять – забавная смесь юмора и рефлексии – куда же я волоку этого мальчика, какой же я жестокий, и как нелепо, должно быть, всё это выглядит.

Воронок сидел «по уши» в грязи. Не переставая гнусно ругаться, я дотащил, почти донёс свою жертву до «газика», швырнул на капот, выломал руку и, не снижая оборотов своего темперамента, обратился с разъяснениями к «защитникам правопорядка», но… Машина оказалась ветеринарной.

Шофёр – он был в машине один, кажется, сам испугался. Он был в своих неприятностях по «самые рессоры», и ему ни к чему были дополнительные хлопоты:

– Ребят, вы чё? Вы чё, ребят?!

Примерно то же самое лопотал мой пленник:

– Ты чё, ты чё… Отпусти, сука, больно, ты чё…

Соотношение сил опять резко менялось. Шофёр был мне не подмога. Как в советских криминальных фильмах «бросаю затравленный взгляд на номер машины» – хоть свидетель на будущее. Пользуясь всеобщим замешательством, бросаю конопатого, «ветеринара», кричу высоким срывающимся голосом:

– Сидеть, суки поганые, шакалы, дерьмо собачье, – хватаю Свету и быстрее к улице, к фонарям. Надо выиграть время, «по законам физики» сразу они не нападут. Им надо аккумулировать энергию. Но следующий всплеск должен быть опасней. Ко мне возвращается страх, предательский постыдный страх. Быстрее к дому, в свой район, туда, где Свету знают, где свои, где и драться легче, быстрее за мост.

Но это на другом конце посёлка. Улица, по которой мы идём, должно быть, ведёт к площади – в таких местечках все улицы ведут к площади. Мы идём быстро. Мы идём молча. Не могу говорить, потому что взволнован. Говорить нарочито спокойно мне стыдно, говорить так, как могу, тоже стыдно. Света тоже испугана. Обнимаю её. Это меня немного успокаивает.

– Мы выйдем так к площади?

Света кивает. Из ближайшего переулка к нам присоединяется наш эскорт.

Молчаливая гонка повторяется, только теперь мне так легко не отделаться.

Как нелепо-комично, должно быть, мы выглядим: как на финише соревнований по спортивной ходьбе – впереди двое лидирующих в обнимку, сзади плотная группа отстающих. Ни те, ни другие не бегут. И те, и другие молчат. Первые не оглядываются. Расстояние между ними два-три метра.

Так мы финишировали до самой площади. Перед площадью наши преследователи стали коротко переговариваться, но, когда вышли в свет, опять замолчали. Это дурной знак, надо что-то делать. Сейчас нас спасала только площадь – свет и открытое пространство. Кругом никого. Впрочем, телеграф работает круглосуточно. Может, свернуть здесь же, на площади? Но что-то внутри не пускало – я ждал помощи, но не хотел её просить. Не хотел бежать, прятаться.

Я давно уже нащупал в кармане пиджака перочинный ножик. Я сжимал его в кулаке, сжимал, предварительно там же, в кармане, вытащив самое большое лезвие, сжимал и никак не хотел погрузиться в мысль о… Стоп! И сейчас голова кружится – не хотел конкретизировать последствия этого единства – ножа и руки. Не хотел видеть, отталкивал от себя эту картину – кровь, горе, необратимость… Это уже где-то за чертой, за которой всё другое, вся жизнь другая. Но ситуация (а может, прежде всего, то моментное, случайное, внутреннее моё состояние) подталкивала меня к этому. Никогда больше я не был так близок к такому страшному опыту.

Никак не могу принять решение. Свет постепенно перетекает к нам за спину, мы прошли почти всю площадь, впереди тьма – и так не хочется туда. Оглядываться нельзя. Боковым зрением цепляюсь за угол последнего освещенного дома – там телефон-автомат, наверное, единственный на весь посёлок. Рвануться туда, впихнуть Свету в будку – звонить в милицию, а самому встать у двери с перочинным ножом в руке? Нет. Проскочили. Инерция движения уже внесла нас в темноту. Я опять не смог, не успел решиться.

Не только моя неспособность принимать решения вытолкнула нас с площади, минуя телефон, минуя телеграф… Видимо, воспитанием вложен в меня дополнительный блок, фильтр, какое-то «сопротивление», которое, с одной стороны, несмотря на страх, исключает во мне возможность открытого бегства, а с другой – закодировало во мне понятие, что если «нож в руке», то надо или убивать, или быть убитым – обратной дороги нет. Это как атомная война – кто бы ни вышел победителем, всё равно горе.

Я на ходу снимаю пиджак, оставив ножик в кармане, и набрасываю его Свете на плечи. Она умоляюще выдыхает мне в самое ухо:

– Давай побежим, а?

Мне этого делать нельзя. Я, обняв Свету правой рукой, левой проверяю во внутреннем кармане пиджака паспорт, докладываю туда же деньги и шепчу ей в ответ:

– Здесь деньги и документы, беги, зови наших.

В тот же самый момент за спиной слышу:

– Ряба, они же так совсем уйдут…

И сразу же обращение ко мне:

– Э, ты, фуфло, остановись маленько.

Я легонько толкаю Свету в спину, зачем-то успеваю отметить, как красиво она бежит, и поворачиваюсь к моим мальчикам.

Я стою, прислонившись спиной к тусклому рассеянному свету двух мостовых фонарей, стою на самой кромке моста – за моей спиной уже наш район, за мост они уже боятся.

А я боюсь, что меня сбросят с моста. Не столько драки, не столько боли боюсь – это у меня уже было проверено – а того, что избив, бездумно сбросят с моста, в мокрый плотный песок у «быков» или в консервную мелкость, к зеленоватым русалкам. Сбросят, как бросаются с балкона, не веря в конец, как выбрасывают с поезда, не думая, что убивают, как ребёнок выбрасывает игрушку из люльки – только ради полёта, ради пытливого познания. Сбросят, не предполагая несоразмерной серьёзности возможных последствий.

Всё это сидело в подсознании, в глубине, в спинном мозге, всё это формулировалось там в доли секунды, а «наверху» всё было примитивно, точно, просто – глаза считали фигуры, мозг искал выхода, тело не давало себя окружить.

Их было семеро. Двое совсем молодые. Ряба – второй по значимости, хотя есть ребята и покрепче его. А первый вот этот – лет восемнадцати, повыше других, глаза злые. Мне сразу становится ясно – все под ним ходят. Боятся его и гордятся им. И он не дурак. Это тоже видно по глазам.

Вот он идёт ко мне. То есть мне кажется, что идёт, на самом же деле, может быть, делает один короткий шаг, от силы полтора. И всё последующее опять покажется мне замедленным и нелепым. Итак, он идёт ко мне и одновременно задаёт какой-то вопрос, суть которого я не помню, ибо это уловка, и, как только я открываю рот для ответа, тут же получаю короткий и сильный удар снизу. Удар настолько подл и неожидан, что я, проглотив слова и, откусив себе половину языка, задохнувшись в шоке, только и могу, что выговорить:

– Ну, ты и сволочь!..

Я ещё не успеваю опомниться, как ко мне подскакивает один из «лилипутов» и пытается повторить тот же удар. Всё это, видимо, было заранее «срежиссировано» и сейчас «отрабатывалось», но «начинающий актёр» волновался и, извините, промазал:

– Фу, ты, блин… – опозорившись, он глумливо хихикнул и отошёл в сторону.

Эта нелепица внесла диссонанс в ритуал моего избиения, и я, стыдящийся себя альтруист, ещё минуты две-три произносил гордые и бесполезные монологи, в то время как вся эта свора лениво и даже робко пихала меня в разные стороны. Бить незащищающегося человека – достаточно скучное занятие. Но потом что-то включилось, и мы начали драться.

Если драка – настоящая драка – длится непрерывно три минуты, наступает новое качество. Выброшен первый заряд злости, выброшена энергия, люди устают, психологически меняются. Это уже не те люди, что три минуты назад, и тогда побеждает тот, кто опытней, выносливей, жёстче.

Били меня хорошо, но устать я ещё не успел. Они только-только меня разозлили. Рот был полон крови и зубного крошева, губы размазались по щекам, один глаз не видел, дикая боль в почках и где-то под коленом. Я знал, что долго не выдержу, но злость и обида за мою «стоптанную актёрскую улыбку», за мои «беленькие американские зубки» придавали мне силы, и я, ставший вдруг равнодушным к ответным ударам, только-только стал удовлетворённо и методично попадать по пляшущим вокруг меня пятнам, как всё вдруг кончилось.

– Атас, мужики, уходим!..

Меня бросили и, пятясь, стали отходить в темноту. Оглянувшись, я увидел, что к нам с факелами в руках бежали люди.

Как я сказал, устать до изнеможения я ещё не успел, значит, кульминация не длилась и трёх минут. Самым тяжёлым оказался удар по почкам – всё ещё никак не мог продышаться. Конечно, ещё полминуты, и они бы меня затоптали. Но я был жив, с моста меня не сбросили, и поэтому самым обидным – до слёз! – было то, что мне «ни за что» вышибли зубы. Я воспринял эту новость трагически.

Мои «истязатели» разбежались. Лишь одного, самого, наверное, молоденького, что-то задержало, и я подозвал его:

– Слышь… Подойди. Не бойся… Ничего не будет.

– Ну чё, чё? – он с опаской приблизился.

– Слушай, вот вы мне все зубы вышибли, а я актёр… Что мне теперь делать? – почти задушевно спросил я.

– А чё… Я не хотел! – почти виновато ответил он. В глазах у него было любопытство.

– Ну, а мне-то, что делать?! – я городил какую-то несусветную чушь, а он медленно-медленно пятился, изучая меня и молча оправдываясь. Ко мне бежали на выручку, это не сулило ему ничего хорошего, и он не захотел продолжать беседу.

– Гады вы! – бросил я вслед и принялся «подсчитывать убытки». Синяки не в счёт, у меня был надкушен язык, в двух местах разорваны губы и не было одного – всего одного! – переднего зуба. И уж очень неприятно тянуло то ли в почках, то ли в печени. И ещё я с ног до головы (какой эффектный кадр!) был в крови. Кровь красиво текла по щекам, по шее, на грудь, закапала и пропитала рубашку. Я вздохнул… и красота и гармония моего страдания нарушилась – открытый нерв невероятной болью дал о себе знать. Но по законам жанра, превозмогая сверлящую боль, выплюнув осколки зубов, «окровавленный, но не поверженный», я гордо зашагал навстречу людям.

Наша историческая встреча состоялась в самом центре моста. С двумя факелами (откуда их взяли? когда успели разжечь?!) и фонариком ко мне подбежали Прасковья Ивановна, Света и сосед-инвалид дядя Толя.

Не скрою, два чувства жили во мне в ту минуту: чувство неловкости и чувство ожидания произведенного эффекта. То, что произошло, было для меня неожиданностью и на всю последующую жизнь оставило во мне память о нескольких мгновениях какого-то странного вывороченного материализовавшегося счастья. Я попытаюсь сейчас это объяснить. Но думаю, что безуспешно. Слишком сильны и коротки воспоминания, и слишком бессильны слова.

То, что творилось с Прасковьей Ивановной и Толей я не помню, вылетело. А Света… Она вдруг вскрикнула – как-то страшно, сдавленно, изнутри – упала мне на грудь, сползла в ноги, вцепилась в них и долго не давала себя оторвать. Так и вижу её распластанную, рыдающую, в пыли, у своих ног, и эта картинка будет стоять перед внутренним взором моей памяти, наверное, всю жизнь. И чувствовал я тогда, что происходит что-то первобытное, языческое, что-то, идущее от первооснов нашего бытия. Так, должно быть, провожали на фронт, на каторгу, так встречали искалеченных войною мужей.

Я был совершенно растерян. В самых искренних, патетических моментах, в их временно́м дле́нии, есть что-то неловкое и нелепое, и мы все втроём попытались поднять и успокоить Свету. Бесполезно. Тогда я, не переставая уговаривать и успокаивать, взял её на руки и пошёл к дому. Вскоре мне стало тяжело, это заметили, но я ни за что не соглашался опустить Свету на землю, шёл и был счастлив.

Так, притихшую, я донес её до самого дома. Там нас ждали Валя и Анжела. Они уже знали, что случилось или может случиться что-то страшное, что взрослые побежали это предотвращать, побежали, оставив их одних в огромном пустом доме. Девочкам было жутко и интересно. Для них в этом были – ночь, ужас и тайна. И теперь, увидев мою кровь, Светины слёзы и собранность бабушки, они притихли и неотступно следили за нами расширенными от любопытства зрачками.

Меня взялись «лечить» и «обмывать». Мне было приятно и неловко, и от неловкости я принялся хохмить и веселить девочек. Они с радостью, но как-то осторожно и мягко принимали мои шутки, а Света их просто не замечала. Она молча и сосредоточенно взялась всё замачивать, стирать, штопать, бинтовать. Лишь Прасковья Ивановна одна поддерживала беседу.

– А как вы быстро прилетели, Прасковья Ивановна.

– Где ж быстро?! Вон тебя как… Извозили…

– Нет, быстро, быстро… А где ж вы факелы-то раздобыли? А я смотрю – бегут с огнём… Прямо кино и немцы.

– А это Толи-соседа. Он их по старинке для рыбы держит. А тут как-то к нему за маком залезли, так он их факелом-то и разогнал. Хорошо, говорит, справился.

– Как за маком?! Наркоманы, что ли? – удивился я.

– Да, солдаты-то, азияты эти, черти…

Потом мы принялись вычислять, кто мог напасть на нас, что делать с моим зубом, как унять ноющий нерв… Света тем временем ватой подробно «слизывала» кровь с моего тела. Затем нагрела воды, налила её в таз, выгнала всех из комнаты и принялась мыть мне ноги. Я сопротивлялся, как мог, но она слушать ничего не хотела, усадила меня на табурет и принялась за дело. Опять было стыдно. Мне казалось, что в этой процедуре было что-то неестественное, хотелось, чтобы это скорее кончилось. Но Света с таким упорством и потребностью взялась за этот ритуал, что я сдался. Так, в стыде и блаженстве, я всё это и протерпел.

А когда все первые реакции и дела, явившиеся следствием последнего события дня, столь всколыхнувшего этот дом, стихли, Светлана повела меня в маленькую спаленку.

Надо сказать, что эту каморку по приезде я и не сразу заметил. Это была комнатка в комнате, по принципу матрёшки, маленькая спаленка на одну кровать. Должно быть, эта символическая «отдельная» комната была когда-то придумана в этой семье для молодых влюблённых, может быть, для будущего полковника и будущей матери его трёх дочерей. Стены здесь были тонки и даже не доходили до потолка. Дверь сюда я поначалу принял за вход в чулан или другое подсобное помещение. Но здесь было чисто, уютно, милые светлые обои и широкая панцирная кровать. И всё это запиралось изнутри…

В комнату с такой биографией, открыто, не скрываясь, и привела меня Света.

Она заперлась на ключ, раздела меня, сама села рядом на стул, голову положила мне на грудь и так просидела почти до утра, пока я не уснул.

Утром мы уехали. Попрощались по-семейному. Анжела с Валюшей преподнесли мне на прощание вышитые за ночь подушечки для иголок – должно быть, их научили в школе на уроках труда – розовую и голубую, с трогательными, по-детски вышитыми узорами. Прасковья Ивановна напекла пирогов.

А потом была наша Одесса, любовь и ссоры, была её Астрахань, арбузы, были полковничьи сто рублей на мой фарфоровый зуб, наши письма, мой пьяный сумасшедший приезд в Ярославль, её кожано-фешенебельный набег на Москву, отсутствие моих цветов, посредничество нашего друга, опять ссора, опять письма и та дурацкая квитанция через год…

Теперь она в Риге, замужем, у неё есть ребёнок – мальчик.

Москва, 1989 год

Картинки детства

Люся Крюкова

Иногда вдруг всплывают в памяти эти и другие картинки из моего детства.

Картошка

Помню себя лет с пяти. Конец 40-х. Новосибирск, Вокзальная улица, 122.

В нашем дворе жили пять семей, и в каждой из них были дети. Росли они без отцов, которые не вернулись с войны.

Детство было полуголодное – картошка, хлеб, да и то не всегда досыта. А уж мясо, рыба, колбаса… Эти продукты вообще крайне редко бывали на наших столах.

Чего мы только не делали из картошки! Мы её и жарили, и пекли, отваривали «в мундире», делали пюре, драники…

Я себе устраивала праздники. Пекла ломтики картошки на печке, заворачивала их в пакетики из бумаги. Затем вставала на табуретку, сама себе рассказывала стишки и награждала себя же за выступление бумажным кулёчком.

Зимой я выносила картошку в сени, чтобы та промёрзла, стала сладкой и очень вкусной! Так тогда казалось.

Мама много работала, дома бывала редко. Брат старше меня на пять лет. Конечно, он верховодил у нас. Бывало, посадит меня чистить картошку, а сам бежит на улицу играть с мальчишками. А я сидела и чистила, чистила…

Потом я выросла и разлюбила картошку.

Уже много лет не ем её.

Радио

У нас в комнате над столом висело радио – круглая чёрная тарелка. Я любила слушать сказки, спектакли, концерты. И очень нравилась мне песня «Самара-городок». Я вытаскивала вилку приёмника и кричала в розетку, чтобы мне спели ещё разок эту песню. Потом возвращала вилку на место, садилась и долго ждала повторения.

Наверное, меня никто не слышал, потому что про Самару-городок в этот день больше не пели.

Баня

Суббота, банный день – праздник для меня.

Я ходила в баню несколько раз в день, со всеми нашими соседками. Там продавали вкусную газировку с сиропом – тридцать копеек за стакан.

Маме я так и сказала, что когда вырасту, пойду в баню работать банщицей. А мама меня спросила, как же ты будешь там работать, ведь туда и мужчины тоже ходят? Газировка с сиропом манила непреодолимо, и я быстро нашла выход:

– Тогда я буду в бане продавать билеты!

Друг Вовка

В детский сад я категорически отказалась ходить за год до школы. Наша воспитательница Мария Ивановна была человеком жёстким и нередко поддавала нам. Мне это почему-то очень не нравилось, и я стала оставаться дома одна. Мама на работе, брат в школе.

И был у меня друг Вовка Кульков. Его родители снимали квартиру через два дома от нашего.

У Вовки мама не работала, поэтому Вовка тоже в детский сад не ходил. Как только мы просыпались, так сразу бежали друг к другу. Целыми днями играли вместе. Летом на улице, зимой – дома у Кульковых. Если меня кто-то обижал, то Вовка тут же налетал с кулаками на обидчика.

Вовкина мама – тётя Аня иногда водила нас в ТЮЗ и даже в Оперный театр на детские спектакли. Хозяйка дома, где квартировали Кульковы, – старая бабка с клюкой гоняла меня. Бранилась, говорила, что это безобразие, когда девочка с мальчиком играет!.. Бабка закрывала калитку на щеколду, не пускала меня к ним во двор.

Однажды Вовка не стерпел такого хамского отношения к нам и запустил пустой бутылкой в бабку, да попал ей прямо в нос. Конечно, потекла кровь. Крики, ругань, досталось тогда моему другу крепко…

Вот такой у меня был заступник!

Где же ты теперь, друг мой Вовка?!

Корона для принцессы

Начало пятидесятых.

Мне лет восемь, Элке Костенко – чуть больше трёх. Это позже мы с ней подружились на всю жизнь, а в то время мы и подругами-то не были, скорее я была для неё нянькой. Очень я любила Элку и много времени проводила с ней. В нашем дворе дети росли без отцов. Матери наши много работали, чтобы хоть как-то накормить нас, приодеть. А у Элки был отец. Они жили хорошо по тем временам, как нам казалось. Помню, выходит на улицу Танька Абрамова с ломтём чёрного хлеба, на нём – маргарин да сверху соль. И тут выруливает Элка из своего двора с ломтём белого батона, который намазан вкусным сливочным маслом и посыпан белым сладким сахаром. Это было «пироженое» для нас. Мы все просили откусить, и Элка не жадничала. Бутерброд моментально исчезал, и Элке ничего не оставалась, как снова бежать домой за очередным «пироженым».

Однажды летом, как обычно, мы играли на улице. Во дворе росло много лопухов, и на них уже появились колючки. Из этих колючек я сделала корону и надела её на белобрысенькую головёнку Элки. Корона так хорошо зацепилась за жиденькие волосёнки, что сниматься с головы уже никак не хотела. Смотрелась корона очень красиво, и мы все говорили Элке, что она очень похожа на принцессу. Позже я попробовала снять колючий кружок с белобрысой головы, но не смогла. На шум переполоха прибежала Элкина мама, но и у неё ничего не вышло.

Мне, конечно, влетело, а принцессу отвели в парикмахерскую и постригли наголо.

Розыгрыш

Тимофей Зацепилов

Вечер шестого января выдался морозным. Смёрзшийся с рамой окна градусник застыл на двадцатой отметке ниже нуля. Ну и пусть! Совсем скоро друзья подхватят меня, и мы уедем в ночь – туда, где горит огнями Москва, где всегда весело и жарко.

Спустя четверть часа я стоял на автобусной остановке и ждал – с минуты на минуту должен был показаться нужный автомобиль. Тем временем мороз крепчал, заставляя раньше времени начать исполнять разные танцевальные па. За двадцать минут я серьёзно замёрз, и настроение, словно ртуть на градуснике, стало понижаться к отметке «ноль».

– Ничего страшного, – успокаивал я себя, пританцовывая. – Ещё подожду немного и сам позвоню Гарику.

Через минуту я уже искал в записной книжке своего телефона номер приятеля. Одеревеневшие на морозе пальцы с трудом реагировали на мозговые импульсы, поэтому процесс вызова друга утомительно затягивался.

И тут телефон сам разродился сигналом вызова, звонил виновник моего томительного ожидания. Коротко извинившись, Гарик сообщил, что уже целых пятнадцать минут вся компания ждёт меня, правда, чуть дальше от остановки. Товарищ настоятельно рекомендовал более не играть на нервах ребят и как можно скорее отыскать мигавшее «аварийкой» авто.

Радость встречи со старыми друзьями и предвкушение будущего веселья пеленой накрыли рассудок. С треском распахнув заднюю дверь иномарки, я с громким возгласом: «Здорово, отцы!» – плюхнулся на заднее сидение. Отогревая замёрзшие руки, я не услышал повисшей в салоне тишины. Но стоило только поднять глаза, как перед ними предстали три суровых мужских лица. Их явно недобрые взгляды пронизывали до мурашек. Тем более, сами мужчины вполне подходили под лаконичные описания в милицейских ориентировках, что никак не прибавляло уверенности в завтрашнем дне. Ситуация складывалась неоднозначная.

– Ты кто? – жёстко поинтересовался водитель.

– Я так понимаю, Гарика здесь нет? – моя попытка перевести разговор в иное русло выглядела наивной.

– Гарика – нет! А ты-то кто? – чуть ли не хором спросила троица.

Неожиданно боковая дверь автомобиля открылась, и я едва не вывалился к ногам человека-горы.

– Опа! – басом прогремел он. – Это кто, мужики?

– Та, хто его знае… Москалик залётный, – поведал голос из салона.

– Ну, привет, медвед! – хохоча, приветствовала меня гора.

Пролепетав в ответ что-то вроде: «Я зайду как-нибудь потом!», – пулей вылетел из салона. Вдогонку мне летел громкий смех суровых мужчин. Пробежав метров двадцать, я уткнулся в компанию весёлых молодых людей, из которой навстречу мне вышел Гарик.

– С Новым годом! – предупредил мою гневную тираду товарищ и улыбнулся. – Прости нас, засранцев, за розыгрыш! Но зато сегодня ты – герой вечера, поэтому гулять будешь за наш счёт Вперёд!..

Дома я оказался утром восьмого января.

На футболе у микрофона

Степан Левин

Это был мой первый сезон в качестве диктора главной арены стадиона «Локомотив». Осенью наша команда боролась за место в еврокубках, очередной матч ей предстояло играть дома с казанским «Рубином», действующим чемпионом страны.

Перед началом встречи всё шло, как по маслу.

По отработанной с весны схеме я поприветствовал зрителей, сообщил результат матча молодёжных составов, представил судейскую бригаду и стартовые составы команд. Чувствовалось, что фанатская Южная трибуна, по правую руку от моей комментаторской кабины, начала «кипеть» ещё минут за пятнадцать до стартового свистка арбитра. Бывают такие матчи, когда накал атмосферы над стадионом и заряженность секторов ощущается раньше, чем обычно. Октябрьский поединок с клубом из столицы Татарстана смело можно было отнести именно к подобной категории футбольного действа.

Особенности моей работы подразумевают сначала длинный «выход в эфир» примерно за десять минут до розыгрыша мяча с центра, а затем – паузу до первых серьёзных событий на поле.

Как уже было сказано, основной предматчевый текст я исполнил чётко по сценарию, и теперь мог позволить себе немного расслабиться. Футболисты появились на поле, видно было, что хозяева настроены решительно – видимо, эмоции родных трибун стадиона в Черкизове передались и команде.

Прозвучал свисток главного судьи, «Локо» сразу помчался в атаку.

Не прошло и минуты, как защитник, бразилец Родольфо, вырезал изумительный по точности диагональный пас через всё поле. На правом фланге атаки мяч подхватил Дмитрий Сычёв, последовал прострел, и в борьбе с двумя оборонцами «Рубина» кто-то из наших забил мяч ворота гостей.

Вот это начало!

В своей кабинке я от радости подпрыгнул вместе со стулом, схватил микрофон и на весь стадион затянул привычное «Го-о-о-о-о-л!», нажал на кнопку, ответственную за громкий звук паровозного гудка на всю округу, и продолжал беситься от неожиданно быстро подоспевшего счастья. Моя команда без раскачки поставила чемпионов на колени великолепной голевой комбинацией! Я не мог в это поверить…

После того как отгремели музыкальные «фанфары» в честь гола, пришло время моего включения, когда вместе с болельщиками мы объявляем автора забитого мяча. Микрофон работает, голос настроен, начинаю говорить и тут я понимаю, что в суматохе не увидел, кто же стал героем эпизода. Надежды на быструю помощь со стороны стоящего напротив меня телевизора не оправдываются: режиссёры трансляции уже несколько раз показали повтор, пока я, как сумасшедший, прыгал по кабинке.

Что делать – непонятно!

И ведь уже начал объявление, обрывать которое совсем как-то неприлично.

Принял решение сыграть в «угадайку». Пусть будет Сычёв!

– Мяч в ворота «Рубина» забил номер 11, Дмитрий…

– Сычёв?! – неуверенно ответили мне трибуны.

Реакция неоднозначная, слышу смех… Точно ошибся!

В голове ярко зажглось и повисло слово «позор», а на табло в это время появилась фотография Питера Одемвинги, девятый номер и крутящийся анимированный мячик. На помощь мне поспешил Сергей Чубаров – наш специалист по работе с табло. Нужно было найти выход из сложившейся ситуации.

С иронией в голосе я раззадорил фанатов:

– Громче!.. Номер 9, Питер…

– Одемвинги! – донёсся скомканный ответ.

– Ещё громче! Питер…

– Одемвинги! – теперь уже ни у кого не осталось сомнений.

Но у меня нервы в тот момент были на пределе. Таких огрехов с моей стороны Черкизово ещё не знало. Что ж, спасибо всё тому же Одемвинги, который вскоре забил и второй мяч, а я, в свою очередь, весьма уверенно представил зрителям автора дубля.

Шуток и подколок после матча было много. Друзья обвиняли в том, что «поплыл», «зазнался». Я только улыбался, превращая всё в шутку. Стыдно было признаться, что банально отвлёкся, поэтому придумывал различные версии произошедшего.

Только сейчас вот впервые рассказываю о настоящей причине самой серьёзной ошибки в моей дикторской карьере.

И ещё. Одно знаю точно – повезло мне тогда, что «Локомотив» одержал победу над «Рубином», иначе мне до сих пор бы припоминали тот казус после гола.

Диссидент в коротких штанишках

Алексей Дмитриев

Детство…

Что я помню?

Из раннего – детский сад. Мы играли в «дорогу». Каждый был машиной, мотоциклом или мотороллером. Мне быстро наскучило просто фырчать и бибикать, ползая на коленках, и я стал пожарной машиной:

– Уау, уау, уау!.. – понеслось над средней группой.

Детсадовский народ оживился, все засмеялись, но дремавшая до этого воспиталка живенько подхватила меня и потащила ставить в угол. Полминуты славы – и вот я наказан. Теперь кажется, это и была модель совка – не высовывайся, сиди тихо!

Вечером того дня были реальные разборки с дедушкой, когда тот забирал меня из садика. Он говорил что-то типа:

– Не надо так делать! Надо, как все…

А я не хотел, как все!

В школе, во втором классе, на переменке показал однокласснику Серёже на портрет Брежнева:

– Это – самый главный наш дурак!

Стукачком оказался Серёжа.

Уже в начале следующего урока я краснел, стоял перед всем классом, под грозным взглядом Марьиванны:

– Как ты мог?! Леонид Ильич – самый лучший человек в СССР!

Маму в школу вызывали, досталось мне морально. Основным доводом мамы было:

– Дурака бы не поставили руководить нашей великой страной!

В конце обычно взрослые задавали вопрос:

– Ну, теперь ты понял?

По-моему, взрослые задают детям глупые вопросы до сих пор.

Согласно кивая, я своих сомнений не оставил. И вроде как был в чём-то прав.

Через пару лет по радио с утра зазвучала противная скрипка. Брежнев, как говорится, приказал долго жить. (Мне тогда больше нравилось так: «сыграл в ящик», «дал дуба» или «откинул копыта»). Нам сказали – в понедельник в школу не ходить, сидеть дома и смотреть телевизор, а в дневниках написать во весь понедельничный разлинованный прямоугольник слово «траур». Ну, все и написали. А один двоечник, из параллельного, написал «праздник» и его потом песочили по всей школе. Все ржали, и я ржал, и думал, бессовестный: «А что? Правильно написал! Какой же это траур, если мы в школу не ходили?!». Но исправлять в своём дневнике ничего не стал.

Двуличие – главная черта совка. Отлично понимая, что вся эта ахинея, типа «руководящей и направляющей», «Славы КПСС», которая вообще не мужик[1], или дела Ленина, которое, по идее, должно жить и побеждать, никак не гармонирует с пустыми полками гастрономов, убогими тряпками и очередью за чешскими «Цебо» с голенищем гармошкой. Население страны ходило на собрания, в день выборов «единогласно» отдавало свои голоса «нерушимому блоку коммунистов и беспартийных», покорно платило членские взносы в КПСС, ВЛКСМ, ОСВОД, ДОСААФ и ВООПИК[2], а с 85-го – ещё и в «Общество трезвости».

Листаю свой дневник за восьмой класс – и я был двуличным – моей рукой, красными чернилами выведено в дневнике: «9 МАЯ!!! Ура!!! Победа!!!». А внизу страницы, учительским почерком: «Ув. родители! Ваш сын отсутствовал на митинге, посвящённом Дню Победы!». Вспоминаю, ну да, отсутствовал. У меня, наверное, игра была, или тренировка. А может, «17 мгновений весны» или «Освобождение» смотрел.

Изменилось ли что-нибудь за это время? Ставят ли современные воспитательницы детей в угол за громкие проявления эмоций? Что будет с современным второклассником, назови он дураком руководителя государства? За кого голосует и что по этому поводу думает (или делает это бездумно) большинство граждан нашей страны?

Не живём ли мы по-прежнему в СССР?

Надо съесть, а то пропадёт!..

Ольга Коледенко

Кому, скажите, хотя бы раз в жизни не приходилось слышать эту фразу? Да и не раз! Говорят её, кажется, всегда, повсеместно и по любому поводу:

– Ой, котлетка (колбаска, рыбка) в холодильнике с Нового года завалялась!..

Или:

– Две ложки любимого салатика…

Или:

– Полдесятка крашеных яиц с пасхального стола…

И неважно, что дни после праздника впору уже на пальцах второй руки пересчитывать, и внешний вид того самого кусочка-ломтика совсем не аппетитный, скукоженный какой-то. Главное – не дать добру пропасть и на приготовление свежих обедов-ужинов не тратиться!.. А желудок? Он всё переварит! Или стерпит?.. Это тоже неважно.

Казалось бы, сколько всего разного писано-переписано на эту тему, всё впустую.

Привычку эту, видимо, уже не изжить, не вытравить в чуткой славянской натуре. Более того, находятся «уникумы», которые точно такую же «методику» (доесть, чтоб не пропало) практикуют и в отношении лекарств. Продукт, правда, несколько из другой области, а вот аргумент всё тот же, старый, «замусоленный» – не выбрасывать же добро!

Моя знакомая Светлана – как раз из числа таких вот «универсалов». Посмотреть на неё, вполне ничего себе – молодая, интеллигентная, умница, красавица… Да вот только у неё есть пагубная страсть: выискивать у себя всякие хвори-болячки, самой себе диагноз ставить, сразу курс лечения назначать, охапками закупать лекарства и в таком же неимоверном количестве поглощать их на завтрак, обед и ужин.

То у неё голова разболелась, то спина, то в шее что-то хрустнуло, то ногу свело… По любому, даже малейшему поводу, следует молниеносный марш-бросок в аптеку. Без очередной упаковки, а то и двух-трёх чего-нибудь укрепляющего, обезболивающего или снимающего симптомы практически ни один день не обходится.

И вот очередной такой день. Наша умница-красавица вновь мчится по улице с очередной упаковкой какого-то снадобья в руках. На наше приветствие озабоченно вопрошает:

– Девчата, я вот таблетки какие-то купила, как думаете, помогут? А то что-то живот внизу тянет-побаливает, подстыла, наверное…

– Так это тебе не к нам, тебе в больницу надо, – говорю. – С врачом нужно проконсультироваться, со специалистом.

– Ой, придумала тоже, в больницу! – отмахнулась Света. – Что я, сама не знаю, что там у меня? Вот попью таблеток – пройдёт!

– Слушай, – я становлюсь серьёзной. – Ты ведь взрослый человек, неужели не понимаешь, насколько это вредно для здоровья, какие последствия могут быть?

– А что делать? – с неподдельным удивлением отрывает глаза от аннотации к лекарству Света. – Что мне, терпеть что ли, если болит? Это тоже ненормально. Болит – значит, больная, а раз так – лечиться надо.

– Вот-вот лечиться, а не калечиться. Ты уверена, что свой диагноз правильно поставила? Что те таблетки, которые купила, действительно помогут, а не навредят? И в конце-то концов, сколько можно их принимать? Ты же себе сердце «посадишь», печень, почки…

– Так заболела ведь! – не сдаётся Светлана.

– Ты у нас, голубушка, каждый день болеешь – там кольнуло, там заломило… А ты попробуй травку настоять, чаёк заварить. Знаешь, сколько народных и, кстати, безопасных средств существует? Поищи, почитай в газетах, в Интернете, в брошюрах разных.

– Так это надо искать, заваривать, настаивать… А так купил упаковку – и пей себе на здоровье!

– А ты уверена, что на здоровье, а не во вред? Не думала, почему у тебя постоянно что-то болит? Может, это организм твой несчастный, отчаявшись, решил тебе просто тупо отомстить за все издевательства и эксперименты над ним?.. Давай-ка, подруга, завязывай со своими лекарствами! Сходи в больницу для начала, если уж так нездоровится…

– Не-е-ет, не хочу, – словно от зубной боли сморщилась Светлана.

Как мне кажется, ставлю победную точку:

– Тогда принесу тебе завтра книгу с народными рецептами. Компрессики себе согревающие поделаешь, чаи попьёшь. Глядишь, недельку-другую и без таблеток проживёшь!

– Ладно, тащи, – будто бы сдалась Света. – Попробую твои народные средства…

Вздохнула и закончила разговор:

– А таблетки всё-таки допью! Я за них деньги платила. Что ж теперь, пропадать добру?!

Точно как про котлетку или колбаску, завалявшиеся в холодильнике.

Что тут ещё добавить?

Для отечественной фармакологии такая «преданность» – настоящая находка.

Заза

Дмитрий Лоськов

В каждой футбольной команде, как и в любом другом коллективе, обязательно есть человек, который постоянно попадает в какие-то истории.

В «Локомотиве» конца 90-х вне конкуренции таким был Заза Джанашия.

То соседей снизу затопит, то с фингалом под глазом после драки в баре на тренировку придёт, то из Грузии после отпуска килограммов десять лишних привезёт…

Весёлый парень.

Летим как-то с выездного матча, самолёт заходит на посадку. Заза смотрит в иллюминатор, смотрит, потом откидывается в кресле и, улыбаясь, вздыхает:

– Как же красива наша Москва!

Все так и грохнули вокруг. Смеются:

– Да какая ж она ваша, кацо?!

Первое время в Москве Джанашия жил на Щёлковской и дорогу от тренировочной базы в Баковке до дома знал только одну – через центр города.

Тренировка у нас закончилась поздно, уже темнело. В тот день президент страны Борис Ельцин ехал то ли в аэропорт, то ли ещё куда – неважно. Главное – центр Москвы перекрыли и весь поток машин с Минского шоссе пустили по МКАД. До этого Заза никогда по кольцу не ездил и не знал, что оно такое огромное. Едет он, едет на своей «семёрке», смотрит – всё не туда и не туда! Один круг нарезал, на второй зашёл… Час был поздний, на дороге ни души, спросить не у кого. Вот уже и второй круг позади, и только на третьем Заза додумался смотреть на указатели. По ним и нашёл съезд на Щёлковское шоссе.

В общем, намотал наш Заза на спидометре больше двухсот километров!

Зато, говорит, научился!

Чертовщина какая-то!..

Станислав Бартенев

«Вставай, сынок, уже семь часов! В школу пора!» – слышу сквозь сон.

Опять эта школа!

Так не хочется вставать!.. С невероятным усилием открываю свинцовые веки и вижу улыбающегося отца. Глаза открылись, но мозги еще спят…

Что? Зачем? Куда?!.

Откуда взялся отец, он ведь умер… Ах, да! Смерть его, наверное, мне приснилась!.. Чертовщина какая-то!..

Я несказанно рад, что вижу весёлого заботливого отца! За окном темно, в комнате холодно! А в постели так сладко! Но надо вставать, школа!

Вспоминаю – урок по физике опять не выучен. Физичка меня ненавидит, два балла обеспечены! Но есть и плюсы – моя любовь к Наташке из восьмого «А», после уроков репетиция в школьном ансамбле и многое неизвестное, что несёт всякий белый день каждому из нас.

Встаю с большим трудом и, пошатываясь, иду умываться. Несмотря на холод и метель за окном, после тёплой ванны наша двухкомнатная хрущёвка становится уютной и очень любимой и родной, как шалаш, построенный летом во дворе своими руками для малолеток.

Всё как обычно.

Завтрак в маленькой кухоньке. Я сижу, прислонившись к стенке-печке, греюсь. Рядом старший брат, отец напротив, мама – то у плиты, то к нам присядет…

Но тут вдруг происходит то, что невозможно объяснить.

Отец встаёт и над газовой плитой нажимает выключатель. Кухонька наполняется мраком, но силуэты остаются видны, за окном – белая-белая метель… Зачем он это сделал?! Откуда взялся, да ещё и над плитою, этот странный выключатель? Ведь его там никогда не было! Разве рядом с газом может быть электричество?

Ничего не понимая, встаю и направляюсь в коридор, где находится выключатель света. Нажимаю, свет загорается, вхожу на кухню и понимаю – что-то тут не так! Всё стало каким-то ватным, неправдоподобным.

Вот это да!

Так это же сон, приходит мне в голову.

Подхожу к столу и уверенно заявляю всем:

– Всё, что здесь сейчас происходит, лично меня не касается!

Мама:

– Да ты что, сынок?! Разве ты хочешь нас обидеть?..

Я:

– Не волнуйся, мам!.. Меня здесь нет, это всего лишь сон! Я вам сейчас это докажу! Крепко хватаю за руки отца и мать:

– Пойдём в комнату, вы увидите, что я сплю на своей кровати!

Отец твёрдо:

– Тебя там нет!

И так он это сказал, что сразу стало понятно – правда!

Всё перевернулось в голове… Нет, это всё-таки не сон! А что же это?..

Отец:

– Мать, принеси фотографию памятника.

Я в недоумении:

– Какого ещё памятника?

Отец:

– Что стоит на твоей могиле.

Как? Я что, умер?! Меня нет?! То есть меня вообще нет?!!

Не помня себя, я с горькими слезами бросаюсь на шею матери и с болью в сердце кричу:

– Мамочка, дорогая, прости меня за всё, за всё, за всё!..

Мама, крепко прижимая к груди:

– Ничего, сынок, всё пройдёт, пройдёт, пройдёт…

Со слезами и в холодном поту я просыпаюсь в своей квартире, рядом спит жена. Мне 46 лет, отца уже год как похоронили.

Немного успокоившись, думаю – смертному ли бояться смерти?.. А если ТАМ никто меня так не прижмёт к груди и не успокоит, как мать?!

Всё это какая-то чертовщина! Ведь сказано – «Не верь никаким снам!».

Да и сколько раз я давал себе зарок: «НЕ ЛАКИРОВАТЬ ВОДКУ ПИВОМ!»

Антисоветская-1980 (Поэмка)

Дмитрий Чернусь

Восьмидесято-веские…

Валенса… Мазовецкий…

Была антисоветская

шашлычка – по-советски.

Олимпиады шествие…

Народам дозволяли:

духи, колготки женские,

«Виолу» да салями.

Camus, Marlbоro, Whisky ли —

гуляем до потопа!..

И говностопы финские

дубовой фирмы Top Man.

Ещё Высоцкий в «Гамлете»

в агонии красавил…

Ещё генсек при памяти,

и фрицам не просрали.

Ещё ни Мишка Меченый,

ни водка за червонец,

ещё сидится вечером

за петрофан всего лишь!

А что до нас касаемо,

то на воротах хмуро

стояли два дасаева —

отставники из МУРа.

Застыло-ископаемо

сфинксуют на проходе.

За трёшничек с компании —

пожалте вам, проходьте!

С утра – пакетик ряженки,

и внутрь, пожалте бриться!

Шашлык, пузырь заряженный,

на чай копеек тридцать…

А там свою негоцию

застенчиво доила

буфетчица-негодница,

Принцесса Недолива.

Клянёмся ягодицами —

ни в жисть не проморгали

готовностей кондиции

джигиты на мангале!

Шашлычники с Прикаспия

подначливо бранятся…

Люля, купаты, карские…

Ну всё, умру про мясо!

Гроза-администраторша,

глазищи поднакуклив,

как вице-мэрша в ратуше,

вампирствует на кухне.

А там в статьи пакуются

без роздыха эксцессы…

– Полундра! В зале курица

из ОБХССа!

…А в зал вошла с подгонцами

фарца с Садово-Кудри,

«Монтаной» непокоцанной,

мозги лошаре пудря.

Незлобные побасенки —

и круг знаком и замкнут —

про Лёнечку-бровастика,

и про евреев с Анкой.

Фартовые разлаписто

несут себя, как вымпелы.

По формуле расслабится —

украли, сели, выпили.

Презрев антропологию

(провидец папа-Дарвин!)

бандиты лбопологие

на сотку попадают!

Пасут два хмурых следыча

с отдела, что на Пресне,

как жарит напоследочек

их забубённый «крестник».

Хапуги-исполкомовцы

с партийными значками

погромной первоконницей

на политес начхали.

Одет-пошит с иголочки

ответственник-мордастик.

Начнёт-зачнёт с икорочки

под коньячок молдавский.

Снырнув с удавки тренерской,

чтоб тупо засветиться,

гуляют вдрызг и вдребезги

с Харламовым Фетисов.

Ромэновские цы́ганы

толпой заходят шумной,

и, златофиксо цыкая,

даруют анашу нам.

С нимфетками-вакханками,

и, матерясь кромешно,

актёры из Вахтангова

баллонят на главрежа!

На мальчиков-лощёнчиков

в предбарном кабинете

взирает пухлощёчково

Червончик-за-минетик.

А в баре – кофе с пенкою

с нагрузочной конфеткой.

И я с подносом бегаю

за четвертак конкретно.

Нам снилось или грезилось?!

Отпад дарили кто нам?!

Bee Gees, Битлы, Iglesias,

Amanda Lear, Антонов!

«Гляжусь в тебя, как в зеркало…»

И нежно воевала

с усушкою-наценкою

барменша… Моя мама…

Упрёков не кидайте мне,

что я под Jonny Mitchell

в подсобке акитатенно

над коньячком химичил…

Как голой жо… на пасеку

идёт по залу цирик.

И всё, и крышка празднику!

Покушали сациви…

И на мордасе глянцевом

улыбка-виноваша —

мол, время закругляться вам,

мол, вышло, видно, ваше…

Идут, моргалы выкатив —

изрядно накормили —

и дать ещё на выходе

двугривенный гавриле!

Блеснут глаза-опарыши

из-за ГэБэшных стёкол.

– Есть правильные барышни,

и ехать рядом, Сокол.

И может, кто поденежней

на эту феньку клюнет…

Падение? Па-де-ни-ще!

Гульбаним, чай, как люди!

Восьмидесято-веские…

Валенса… Мазовецкий…

Была антисоветская

шашлычка – по-советски.

И никакому митволю

ни спьяну, ни с нарзану

погеростратить битвою

не ёбнуло с названьем!

Некоторые популярные телеведущие прошлых лет

Валентина Леонтьева

За годы своей долголетней работы на телевидении Валентина Михайловна вела детские передачи «В гостях у сказки», «Спокойной ночи, малыши!», «Будильник», праздничные «Голубые огоньки», поисковую программу «От всей души», а также многие другие телевизионные программы. Народная артистка СССР.

Сергей Капица

Доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник Института физических проблем им. П. Л. Капицы, профессор, автор 4 книг, десятков статей, 14 изобретений и 1 открытия. Сергей Петрович – многолетний ведущий программы «Очевидное-невероятное».

Игорь Кириллов

Игорь Леонидович был диктором программы «Время» более 30 лет. Последний раз вёл программу «Время» 30 декабря 1989 года. Кириллов работал в качестве комментатора, репортера, ведущего развлекательных программ на ЦТ СССР. Народный артист СССР.

Юрий Сенкевич

В 1973 году Юрий Александрович был приглашён на Центральное телевидение в качестве ведущего передачи «Клуб кинопутешествий», которая спустя много лет была занесена в книгу рекордов Гиннесса, как старейшая программа российского ТВ.

Юлия Белянчикова

Первый эфир Белянчиковой состоялся 23 февраля 1969 года. Более 20 лет Юлия Васильевна была бессменной ведущей программы, которая при её участии стала одной из самых популярных на советском телевидении. Заслуженный врач РСФСР.

Владимир Молчанов

Владимир Кириллович вёл телепрограммы «До и после» «90 минут», «120 минут», «До и после полуночи», «Время» «Частная жизнь», «И дольше века».

Урмас Отт

Ведущий популярных программ «Телевизионное знакомство» и «Урмас Отт с…»

Примечания

1

Из анекдота про чукчу-депутата, который возвратился домой и поведал соседям две новости: «Карл Маркс Фридрих Энгельс – это два мужика, а не четыре, а Слава КПСС – это вообще не мужик».

2

Краткий список организаций, в которых были вынуждены состоять граждане Союза Советских Социалистических Республик: Коммунистическая партия Советского Союза, Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи, Общество спасания на водах, Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту, Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (последнее – только для прописанных в РСФСР – Российской Советской Федеративной Социалистической Республике).

Content

Артём Бочаров
Прямой эфир

Правильная фамилия Игорь Калмыков

Чистюля Ирина Беликова

Боевая ничья Дмитрий Чернусь

Two One Владимир Петрович Пресняков

Незваный гость Анатолий Миловидов

Обратная сторона медали Олег Коротков

Прямой эфир Анна Шатилова

Утро Евгений Гинзбург

Тёзки Марина Лосева

Копейка Александр Пономаренко

Накануне «Мая» Игорь Мельник

Гениальная идея Ольга Кулагина

Искусство и жизнь Василий Евтушенко

Танцы с граблями Артём Бочаров

Школьники Анастасия Комарова

На Балхаше Игорь Гуденко

Флэшки из моего далека Елена Николаева

Хоккеисты Ян Комарницкий

Под Ярославлем Пётр Кудряшов

Картинки детства Люся Крюкова

Розыгрыш Тимофей Зацепилов

На футболе у микрофона Степан Левин

Диссидент в коротких штанишках Алексей Дмитриев

Надо съесть, а то пропадёт!.. Ольга Коледенко

Заза Дмитрий Лоськов

Чертовщина какая-то!.. Станислав Бартенев

Антисоветская-1980 (Поэмка) Дмитрий Чернусь

Некоторые популярные телеведущие прошлых лет

Примечания