Алиса Клевер

Закрытая книга

Как много тех, с кем можно лечь в постель,

Как мало тех, с кем хочется проснуться…

Эдуард Асадов

Ничего не поделаешь – то мы предаемся любви, то любовь предает нас.

Фредерик Бегбедер

Неверность как смерть – она не знает нюансов.

Дельфина Жирарден

* * *

Я ничего не знаю, я совсем не знаю себя. Сегодняшняя ночь показала, что я даже не представляю, чего от себя ожидать. Оказывается, я способна на многое. Эта мысль – странная, новая – пугает меня и радует одновременно. Я намного хуже той, кем я себя считала. Я, выросшая в тени матери, лгуньи по профессии и по природе, глубоко осуждала любую ложь, верила в силу разума, не боялась безответности чувств. Я способна на ложь, на предательство, способна на спонтанные поступки.

One-night stand. Liaison sans lendemain. Роман на одну ночь.

Я лежу на огромной кровати, от которой исходят незнакомые запахи дорогой гостиницы, стирального порошка, одеколона, который сводит меня с ума. И улыбаюсь.

Я изменила человеку, с которым прожила почти два года, и мне наплевать на это.

Злая совесть заставляет меня чувствовать проституткой, проснувшейся ранним утром в постели клиента, забывшегося после бурной ночи. Если зажмуриться, можно представить, что на дорогом прикроватном столике меня ждет несколько купюр. Интересно, сколько может стоить мое длинное неловкое тело, мои истерзанные губы, мои объятия, моя доступность? Как люди измеряют это в евро? «Ты бы не выдержала конкуренции», – неприятно смеется моя совесть, но я не удивляюсь. Моя самооценка никогда не была высокой.

И все же, я здесь. С великолепным Андре, черт его побери.

Он спит сном праведника, обнаженный и бесстыдный, мужчина, не видящий ничего странного в том, чтобы провести ночь в гостиничном номере малознакомой женщины. Мы виделись… три раза, четыре? До того, как Андре взял меня прямо в огромном кресле, он почти ничего не знал обо мне. Он забудет меня через пять минут, но мне сейчас наплевать на это. От воспоминаний, что именно он делал со мной на кресле, край которого я вижу, если чуть повернуть голову, меня бросает в дрожь, а на губах появляется улыбка преступника, которому удалось улизнуть с деньгами.

Сережа написал, что любит меня. Мой парень, с которым я счастливо скучала почти два года, написал мне. Но я не ответила. Все, о чем я думала, это как бы пошире раздвинуть ноги, чтобы позволить Андре пронзить меня насквозь своим членом. Я чувствую, как новая горячая кровь приливает к бутону между ног, и щеки становятся пунцовыми от стыда или возбуждения, я не могу разобрать до конца.

– Ты думаешь обо мне? – спрашивает меня вдруг Андре, и я оборачиваюсь, вижу его сонное лицо. В глазах еще легкая дымка, он не до конца проснулся, но смотрит на меня, и внимание, эта его потребность изучать каждое изменение моих эмоций заставляет меня стремиться прятать свои чувства.

– Я думала о том, как странно это – проснуться тут с тобой, в каком-то гостиничном номере.

– Странно? – улыбнулся Андре. В постели его улыбка становилась кошачьей, словно он скрывал что-то, хитрил. – Странный выбор слова «странно». Почему – странно?

– Я тебя совсем не знаю.

– Совсем не знаешь? – улыбнулся он и чуть сощурился. – Несколько поздно для таких мыслей, не думаешь?

– Не думаю, – мотаю головой я. Тогда Андре сбрасывает с меня простыню – единственное мое укрытие, и нежно проводит рукой по оголенному бедру. Я вздрагиваю, но не потому, что мне неприятно его прикосновение. Напротив, я хочу большего. Проблема в том, что я не должна этого хотеть.

– Смотри, какой красивый изгиб у твоего бедра, – шепчет он, сохраняя призрачную дистанцию между нами. – Длинные ноги. Стройные. Ты знаешь, какое сильное это оружие. Поэтому ты носишь джинсы и шлепки? Из жалости к мужчинам, да?

Андре ничего не знает о Сереже. Мы с ним – два незнакомца, у каждого есть свои маленькие тайны. Моя – в неотвеченной эсэмэске. В чем его тайна? В том, отчего я хочу, чтобы он снова овладел мною. Он довольно груб, со мной никто никогда не обращался так в сексе.

Сейчас, когда Андре лежит рядом и смотрит на меня, забросив одну руку высоко за голову, я не уверена, что хоть раз занималась сексом до него по-настоящему. Этому можно научиться? Может быть, во Франции есть курсы? Тогда он там преподает.

– Подвинься ко мне, – прошептал Андре, и я заметила, как исчезает улыбка с его лица. Он становится серьезным. – Ближе.

– Так? – Я неуклюже переваливаюсь, мое тело не слушается меня. Краем глаза я замечаю, что на одном из моих запястий небольшой синяк. Я не помню, как получила его, но отчего-то мне нравится, что он там есть. Он будет напоминать мне о том, что все это не было сном.

– Вплотную, – его голос звучит по-деловому. Его упругое сильное тело так близко, что я невольно начинаю дышать глубже, мне так нравится его запах. Я чувствую его руку за своей спиной. Он проводит пальцами по спине, по каждому моему позвонку – медленно, неторопливо, достаточно сильно, чтобы я замурлыкала от удовольствия. Затем его ладонь захватывает мой зад и – ба-бам! Одно резкое движение, и моя промежность прижата к его почти вплотную. Последнее, что мешает нам сблизить наши тела – это его возбужденный член. Дыхание мое прерывается, меня снова трясет. Андре, что со мной? Откуда ты взялся на мою голову? Как можно оставаться таким спокойным, когда я вижу, насколько сильно ты возбужден?

– Можно, я…

– Что, моя птица? – смеется он. – Хочешь его потрогать? Знаешь, обычно женщины не спрашивают на это разрешения.

– Обычно? – повторяю я, словно эхо, и мир снова возвращается на свое место. Обычно женщины не сходят с ума из-за простого секса, обычно…

– Раздвинь колени, – командует он. Я все еще обижаюсь, но ни за что не покажу этого Андре. Я хочу, чтобы он ушел, но раздвигаю колени с покорностью заведенной куклы. Он смеется, просовывает ладонь между моих ног, засовывает палец внутрь, заставляя меня ахнуть, а затем вдруг его член оказывается между моих ног.

– Что… что ты… – Я глупо хлопаю глазами, а Андре хватает ладонью мои ягодицы и принимается двигаться всем телом – так и оставаясь снаружи. Его глаза неотрывно следят за моими, ловят мое удивление, растерянность, даже возмущение. Между моих ног влажно от его движений, и от того, что его член не вошел в мое тело, я чувствую себя еще более как кукла. Он пользуется мной, как пожелает, и даже не собирается думать обо мне.

Не то же ли это самое, что обычно мы делали с Сережей – причем все последние два года? Нет, отвечаю я самой себе. Нет, Сережа оставлял меня, пустую и холодную, оттого, что не знал, и предположить не мог, что я могу вести себя так. Андре смотрит на меня и наслаждается моей неудовлетворенностью. Он чуть поворачивается, высвобождая вторую руку, прикасается к моей груди, сжимает мой сосок – довольно сильно, так, что я вскрикиваю.

– Все хорошо? – спрашивает он.

– Прекрасно! – бормочу я, словно от того, что я признаюсь ему в своих желаниях, зависит мое будущее. Он улыбается и подносит руку к моим волосам, запускает в них пальцы и запутывает так, что теперь положение моей головы тоже полностью в его власти.

– Ты знаешь, что я даже могу кончить так? – с любопытством спрашивает он. – У тебя такая нежная кожа, такая упругая. Ты хороша, и самое хорошее в тебе, птица, ты даже не понимаешь, насколько ты хороша. Просто летишь, раскинув крылья. Твоя грудь выдает тебя, ты возбуждена. Когда ты злишься, ты стараешься сжать мой член сильнее, хочешь сделать мне больнее, да?

– Да! – почти кричу я.

– Мне нравится так, – улыбается он. – А тебе?

– Все просто отлично! – возмущенно отвечаю я. – Можешь делать со мной все, что тебе заблагорассудится.

– А ты потом пойдешь в ванну и закончишь сама? – спросил вдруг он, и я побелела от ярости. По большей части потому, что то, что он сказал, было правдой. Именно это я и делала с неприятной теперь регулярностью после секса с Сережей.

– С чего бы? – крикнула я зло. – Я найду кого-нибудь еще закончить твою работу. Я видела, тут есть красивый бартендер!

Андре ничего не ответил, но веселая улыбка немедленно исчезла, его лицо изменилось до неузнаваемости, и, кажется, это был первый раз, когда я сталкивалась с таким выражением его лица. Он был раззадорен и заведен, как бомба, часовой механизм которой уже тикал – я могла видеть это в его глазах. А еще – азарт. Он отстранился от меня, рассматривая так, словно прикидывая, как именно мне посильнее отомстить, и понимание этой прямой угрозы почти свело меня с ума. Какой-то защитный механизм сработал, я оттолкнула Андре, вырвалась из его рук и попыталась слезть с кровати.

Андре не дал мне сделать этого, он схватил меня за руку и резко, грубо притянул назад. Он не отпустил меня. Если бы он дал мне уйти, я была бы разочарована.

– Только не вздумай кричать, а то я заткну тебе рот, – пробормотал он, облизывая губы. Я ахнула и попыталась вырваться, тогда он схватил меня за оба запястья и одним резким движением опрокинул под себя.

– Чем же ты заткнешь мне рот? – спросила я, покосившись вниз, туда, где заканчивалась темная линия волос на его животе. Я получила жесткую, многообещающую улыбку в ответ. Мне было незнакомо блаженное чувство наготы и беззащитности, снимающее с меня всякую ответственность за происходящее. Он прижимал меня за руки к постели, а его сосредоточенный взгляд держал под контролем каждый мой вздох.

– Чего ты хочешь, Чайка? – спросил Андре. – Чтобы я отпустил тебя или чтобы закончил с тобой?

– Чего хочешь ты, темный принц? Чтобы я умоляла? – спросила я в ответ.

– Темный принц? – рассмеялся он. – Неужели так трудно ответить на простой вопрос?

– Ты – первый, – покачала головой я. О, если бы он выпустил меня, я бы стала умолять, в этом не было никаких сомнений. Мое тело хотело завершения, хотело принадлежать Андре с такой непобедимой животной силой, что у меня не было шансов на сопротивление.

– Ты невозможная девочка, – прошептал Андре и отпустил меня – только на мгновение, – чтобы перевернуть на постели лицом вниз. Никакого внимания к моим крикам, он раздвигает мои ноги и своевольно проводит рукой по промежности. Я пытаюсь обернуться, чтобы увидеть его лицо, но он наваливается на меня всем телом, его лицо рядом с моим, его щека на моей щеке. Мне становится тяжело дышать, мое тело сопротивляется тяжести его тела, но он намного, намного тяжелее и сильнее меня. Андре целует меня в шею, проводит губами по плечу. Его ладони накрывают мои запястья, и именно в этот момент его член пронзает меня резко, без жалости, без попытки сделать мне приятно. Мой крик тонет в поцелуе, его губы сладкие, ярко-красные. Глаза его закрыты. Я приподнимаю ягодицы, пытаясь дать моему дикому наезднику полный доступ. Он во мне, и мое тело поет – через легкую боль, через восхитительную пульсацию.

– Тебе нравится, да? – спрашивает Андре, и в его голосе немножко неуверенности, совсем чуть-чуть. Он хочет знать. Сказать ему, что я плавлюсь от восторга и все мои мысли там, между ног, и нигде больше? И восхитительная тяжесть его тела говорит со мной на каком-то первобытном языке, которым я раньше не владела.

– Мне мало, – шепчу я и слышу в ответ смешок.

– Ты невозможна, птица! – возмущается он. Его ладони отпускают мои и без того покорные, как подрезанные крылья, руки. Он чуть приподнимает меня за бедра, и я чувствую, как пальцы Андре нащупывают мой клитор.

– Нет! – шепчу я. – Я не хочу… сейчас. Дай мне – хоть чуть-чуть…

– Теперь ты умоляешь, – удовлетворенно усмехнулся он, играя со мной, проводя пальцем по створкам моих половых губок. – Ты всегда будешь хотеть еще.

И, немилосердный, жестокий захватчик, он вдруг поднялся, заставил меня встать на колени и наклониться вперед. Он нанес мне всего несколько ударов, каждый из которых сопровождался легким прикосновением подушечек его пальцев к моей перенапряженной сердцевине. Всего несколько секунд, и я кричу от наслаждения и переполняющих меня эмоций. Мои руки по-прежнему широко раскиданы, я уткнулась в подушку и, кажется, плачу. Я чувствую, как тело моего мужчины обмякло, его член сокращается у меня внутри, и если бы он сам заранее не подумал о презервативе, я бы, наверное, уже была бы беременна, что беспокоит меня в эту минуту меньше всего. Мое тело поет, и я слушаю и не хочу пропустить ни одной ноты. Мощный аккорд, идущий из самого центра моей женской сущности. Легкую дрожь всех мышц. Сокращающееся в экстазе влагалище. Острые импульсы в груди заставляют соски набухнуть так сильно, что мне почти больно.

Я растрачена и потеряна, меня нет, мое тело победило мой дух, и сознание отходит в сторону. Я хочу спать. Андре целует меня и говорит что-то по-французски, но у меня нет сил даже ответить на его поцелуй. Я слышу, как он смеется. Я чувствую, как он помогает мне устроиться поудобнее в его руках. Я засыпаю, мечтая, чтобы это сладкое чувство не покинуло меня никогда.

* * *

Утренние сборы на работу похожи на похмелье, хотя ни один из нас ничего накануне не пил. Мы почти не говорим ни о чем, кроме каких-то ничего не значащих фраз. «Ты не знаешь, где моя рубашка?» «Тебе заказать кофе с собой?» «Сколько мы проспали? Полчаса?»

«Я не знаю, что мне делать с собой после того, как ты уйдешь»… Это, последнее, раздается только в моей голове.

– Даша, мне пора, правда, – говорит Андре, и я слышу в его голосе извинения. Что написано на моем усталом лице, за что Андре чувствует потребность извиниться? Я знала, что делала, на что шла. Знала ли? В любом случае я не хочу, чтобы он подумал, что я жду от него чего-нибудь. Продолжения? Продолжения чего?

– Мне нужно сделать пару звонков, – говорю я максимально нейтрально, потому что чувствую, что говорить сухо и равнодушно – это почти то же самое, что и рыдать, умоляя его остаться. Две стороны одного и того же отчаяния. – Ты найдешь выход?

– Выход? – растерянно переспрашивает он. Наверное, фраза все же прозвучала жестче, чем я хотела. С таким же успехом можно было прямо сказать – убирайся отсюда. Андре молча надел на себя рубашку – через верх, застегнутую, так, словно это был свитер. Торопился так, словно спешил скрыться за рубашкой – от меня.

Интересно, а я как теперь найду выход?

– Ты поедешь в клинику? – спрашиваю я просто потому, что это вопрос нейтральный. Каждое сказанное нами слово сейчас имеет второе дно, как коробка фокусника. Я спрашиваю – ты поедешь в клинику? Он слышит – ты простишь меня?

– Я пока еще не определился, – сухо отвечает он, и я отвожу взгляд в сторону. Минуту назад я чувствовала себя совершенно другим существом, высшим существом, путешествующим сквозь миры и звезды, а сейчас я – неумелая врушка, не знающая, как правильно расстаться с французским любовником на одну ночь. Который к тому же был хорош и к которому у меня нет никаких претензий. По крайней мере, не должно быть никаких претензий.

Прекрасный эпизод для отпуска в Париже.

Хотя я в Париже вовсе не в отпуске. Я здесь по воле моей матери, актрисы, верящей, что за хорошие деньги можно вернуть юность, пусть даже и на миг, и при тусклом свете свечей, и в кривом зеркале. Все люди боятся смерти, моя мама боится забвения. Все верят в чудеса. Только она называет их пластической хирургией. А моего Андре – ее персональным магом.

Моего Андре.

Он никогда не будет твоим. Твой – это Сережа. Твое – все, что прилагается к нему: спокойствие и скука, надежность, заключенная под вакуумной крышкой в стеклянной банке. Дыши осторожнее, чтобы не выдышать счастье раньше времени. Иди и напиши эсэмэску Сереже. Напиши ему, что тоже скучаешь или что-нибудь невыносимо банальное, во что он обязательно поверит. Ему необязательно знать о том, какая ты на самом деле.

– Что-то не так? – Вопрос застает меня врасплох. Со мной все не так. Я хочу его. У меня болят губы, и это чувство восхитительно. Где ты, моя всемогущая совесть, почему ты не хочешь спасти меня, удержать на краю пропасти.

– Все отлично! – Я улыбаюсь из последних сил. – Но тебе не идет эта рубашка.

– Считаешь? – ухмыляется он. Я закрываю глаза, вспоминая, как целовала его обнаженную грудь.

– Разве тебе не пора?

– Ты не можешь дождаться, чтобы избавиться от меня? – переспрашивает он, и я замечаю – со злорадной радостью – обиду в его голосе. Может быть… может быть…

– Помню, как однажды мама взяла меня в Санкт-Петербург. Это была идея Вити, ее тогдашнего мужа…

– Самое близкое, что у тебя было к фигуре отца? – Андре повторил мои слова почти дословно. Хорошая память? Или он настолько интересуется мной, чтобы слушать все мои глупые рассказы о моем банальном детстве? Скорее первое, чем второе.

– Он водил машину, черную «Хонду», и я сидела на заднем сиденье, смотрела на дорогу, которая плелась за нами. Шоссе с выбоинами после нашей бесконечной зимы. Потом мы остановились в маленькой двухкомнатной квартирке прямо на Невском, там была консьержка, она кормила меня каждое утро яичницей и двумя сосисками. Мама пила только сок. Витя съедал ее яичницу вместе со своей.

– Ты так подробно все запомнила, сколько тебе было лет?

– Наверное, лет десять.

– Хорошая поездка? – Андре смотрел растерянно, не понимая, к чему я веду.

– Не знаю. Они ругались все время, у мамы были какие-то переговоры в одном из театров. Витя не хотел, чтобы она соглашалась, он не любил Питер. Но для меня это была восхитительная поездка. Мы облазили весь Петербург, катались на катере. Я съела столько мороженого, что у меня началась ангина. В Питере совсем другое мороженое. Витя держал меня за руку, когда мы переходили дорогу. Когда я ходила куда-то с мамой, она всегда бежала вперед, уверенная, что я уж как-нибудь не потеряюсь. Однажды я на самом деле потерялась. Но не в этом дело, не в этом. – Я начала путаться, рассказчик из меня никудышний. И вся эта история – глупость, разве нет.

– А в чем же дело?

– А в том, что сколько я потом не ездила в Питер – с мамой, с моим школьным классом и потом, когда я уже выросла, по работе, – я никогда уже не была там так счастлива. Не смогла пережить ничего подобного, что пережила в той поездке. Потому что такое не повторяется. Это просто невозможно.

– В одну реку не войдешь дважды? – переспросил он грустно. Да уж, столько слов, чтобы он суммировал все одной банальной поговоркой.

– Что-то типа того. Но мне хочется. И всегда будет хотеться. Хоть это и невозможно.

– Я легко могу войти в тебя дважды. И даже двадцать раз. И каждый раз это будет что-то новое, – заметил Андре и посмотрел на меня с напряженным ожиданием. От этих слов я чуть было не начала отматывать все назад, но Андре не дал мне шанса. Он развернулся и пошел к двери.

– Ты хотел бы, чтобы я помнила тебя и страдала, да? – спрашиваю я довольно зло.

– А ты, конечно, планируешь меня забыть и наслаждаться забвением, верно? – уточнил он, взявшись за дверную ручку.

– Если смогу, – эхом отвечаю я. Наверное, что-то в моем голосе выдает меня. Андре останавливается – уже в дверях – и разворачивается ко мне. Он долго смотрит на меня, красивый, зачем-то обиженный мной мужчина. Я вижу его в последний раз, по крайней мере наедине, и я хочу, чтобы мы расстались вот так? Андре такой уязвимый сейчас, что ни за что не поверишь, что именно его нежные руки оставили синяки на моих запястьях.

– Ты можешь вести себя как взрослый человек? – спрашивает он, явно «заведенный» до предела моим поведением. – Ты можешь объяснить, какая муха тебя укусила?

Муха по имени Сережа? Вся моя жизнь?

– Я провожу тебя, – говорю я и тянусь, чтобы взять с собой кардиган. Мне холодно, хотя на улице жарко. Меня бьет дрожь. Может быть, я простудилась?

– Спасибо, не стоит. Можешь начинать забывать меня. – К Андре возвращается его привычная уверенность в себе. Я вздрагиваю, когда слышу хлопок двери.

Он исчезает быстрее, чем я успеваю прийти в себя. В голове стучит – все кончено, все кончено, все кончено. Но может ли быть кончено что-то, что никогда и не начиналось? Забавно: одна ночь, а помнить ее я буду, наверное, всю жизнь. Как ту поездку в Питер.

Распустилась.

– Ваше кофе, мадам. – Официантка смотрит на меня с неодобрением, потому что я ничего не ем, но зато пью уже вторую чашку кофе. Я с трудом осознаю, где я – в баре, в лобби отеля. Мой кофе горький, крепкий – как я люблю. Как же это здорово, быть потерянной в другой стране, на мягком диване, с маленькой чашечкой кофе в руке.

– Спасибо, – отвечаю я, получая своеобразное удовольствие, разговаривая на французском. Возможно, мне не хватает этого в России. Может быть, мне стоило бы иногда соглашаться на поездки, мне ведь предлагают периодически. В Бельгию, например, и в Амстердам. И в Нормандию. Может быть, я могла бы приезжать периодически…

Ты никогда его не увидишь. Это нужно закончить здесь и сейчас. Прекрасное воспоминание.

Мне хочется кинуть в кого-нибудь чашкой кофе, но вместо этого я опрокидываю чашку на стол – брызги летят во все стороны. Я встаю, воровато озираюсь, бросаю на столик купюры и вылетаю из кафе так, словно там начался пожар. На переходе, пока все ждут сигнала светофора, я закрываю глаза, и меня тут же охватывает слепое упоение, что я испытала, когда моим телом распоряжался Андре. Каждая отдельная клетка в слепом упоении от него. Вдруг я осознаю, что всем вокруг ясно, о чем я думаю. Мне кричат что-то по-французски, меня толкают в спину. Я нарушаю гармонию городского потока, глупая курица.

– Что-то не так, Даша? – спрашивает меня мама, хотя я потратила все утро, чтобы полностью, полностью привести себя в порядок. Я вздрагиваю – потому что ее слова повторяют вопрос, который я уже слышала сегодня. Мама медленно идет по больничному саду и смотрит на меня с подозрением. – Ты не заболела?

– Заболела? Нет. Почему? – удивляюсь я.

– Ты в водолазке в такую жару. – Мама пожимает плечами. Да, мне жарко, но что бы она сказала, если бы увидела мои запястья? Я прикрываю свой позор за длинными рукавами тонкой хлопковой водолазки.

– Что говорят врачи? – аккуратно отвечаю я. – Когда будет операция?

– Врачи? – фыркает мама. – Что они могут, кроме как высасывать из меня деньги и делать сотни каких-то анализов. С каждым разом анализов придумывают все больше и больше. Раньше было проще. Ты просто приходила, показывала, что тебе нужно отрезать или пришить, и они делали.

– Мама! Так нельзя, это же твое здоровье. И потом – возраст.

– Даша, осторожнее, – предупреждает она. Ее возраст – тайна за семью печатями, а я – тролль, хранящий печати. Шестьдесят. Маме будет шестьдесят. Она планирует праздновать сорокалетие – это максимум.

– Пусть делают все анализы, это правильно, – говорю я, невольно оглядываясь по сторонам.

– Знаешь, чего я боюсь? – Мама склоняется ко мне и говорит тихо. – Не ровен час о моем пребывании здесь прознают папарацци, и потом будет такой шум, что пиши пропало.

– Не такая уж ты большая звезда, – пытаюсь утешить ее, но, как всегда, выбранные мною слова только еще больше заводят ее. Мама смотрит меня в возмущении, но дело в том, что здесь, во Франции, ее никто не знает. Но если ей хочется верить, что за ней, как за Анжелиной Джоли, так и ходят по пятам фотографы, так тому и быть.

– Я хочу вернуться в гостиницу, мне нужны кое-какие вещи. Ты мне не все привезла. И потом, в гостинице никто не сможет понять, зачем я здесь. Может быть, меня пригласили на съемки в каком-нибудь авторском французском кино.

– Ты возвращаешься сегодня? – спросила я, чувствуя одновременно и надежду, и разочарование. Если мама будет со мной в номере, никаких сюрпризов не будет, верно? Но если она возвращается сегодня… я ничего не убрала, так и бросила… горничные… Я совсем неопытный преступник, и вычислить меня легко.

– Даша!

– Что? – вздрагиваю я.

– Ты меня совсем не слушаешь. Сегодня они меня не отпускают. Между прочим, про авторское кино – я действительно получала предложения. Может быть, стоит сходить – просто чтобы потом не жалеть.

– Ты хочешь и оперироваться, и сниматься в кино? – рассмеялась я. – Это вполне в твоем стиле. Только пусть тебе дадут роль женщины в коме. Тогда ты будешь лежать вся в бинтах, а они будут тебе за это платить.

– Дашка! – фыркнула мама и свернула ко входу в клинику.

* * *

Сегодня я была заботливая дочь, предусмотрительная и неленивая. Я бегала в магазин, приносила воду, потом другую – правильной марки, которую мама считала для себя лучшей. Я не жаловалась, не раздражалась, не спорила. Не дочь – мечта. У меня были свои причины на то, чтобы вести себя подобным образом. Весь день в клинике я невольно поглядывала по сторонам, боясь (надеясь?) встретить там Андре. Мама смотрела на меня с подозрением, но я только заботливо улыбалась и поправляла сбившуюся простыню. Несколько раз мне удалось пройти мимо кабинета Андре, и от одного предположения, что он может быть там, отделенный от меня тонкой стеной, меня бросало в жар. Сомнительное поведение для человека, который решил никогда не видеться кое с кем.

– Иди уже домой! – завопила мама, когда я приволокла ей обед на изящном подносе. Андре так и не появился, даже на секунду. Может быть, он вообще не приезжал на работу?

– У тебя точно есть все, что нужно? – в сотый раз спросила я.

– У меня слишком много всего, что мне нужно. Ты носишься со мной так, словно я чем-то больна. Дашка, у тебя разве нет своих дел? Ты разве не привезла с собой тонны своих ужасных текстов для переводов? – Мама говорила с раздражением. Я поцеловала ее в щеку – еще один жест сентиментальности, заставляющий ее морщиться. Мама никогда не любила особенных нежностей, если они, конечно, не записывались на кинопленку.

Уйти оказалось труднее, чем я думала. Возвращаться в номер, где свершилось мое грехопадение без надежды на его повторение, не просто. Сегодня мамы не будет в отеле. Завтра у меня уже не будет шанса. Я повторяла себе, что у меня и сегодня нет никаких шансов, но ноги сами несли меня по коридору до самой рецепции, где в ожидании приема сидели пациенты. Вежливая девушка, деловито перебирающая бумажки по другую сторону стойки, вопросительно посмотрела на меня. Я помедлила немного, провела пальцем по идеально чистой поверхности стойки, затем подцепила конфетку из миски – черт его знает зачем. Я ненавижу карамели.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила медсестра на приеме.

– Мне нужно… поговорить с месье Робеном, – пробормотала я, моля, чтобы мои щеки сохранили натуральный цвет, насколько возможно. – Есть кое-какие вопросы. Он здесь?

– Сейчас узнаю, – кивнула медсестра и подняла телефонную трубку на длинном черном проводе. Я отвернулась от нее главным образом для того, чтобы не показывать свое дурацкое смущение и волнение. Если я собираюсь врать, нужно научиться делать это более убедительно. Что за вопросы я задам, если медсестра сейчас найдет месье Робена? Почему он всеми силами пытается отказаться оперировать мою мать? Я уже спрашивала его об этом. Он уже не ответил. Вместо этого он провел со мной ночь. Этот сценарий устраивает меня более чем. Кто сказал, что роман на одну ночь не может продлиться две ночи?

– У него занято, – сообщила мне медсестра. – Если хотите, можете подождать.

– Да, конечно! – кивнула я и присела на один из свободных стульев. Приемная не была перегружена людьми, и каждый из присутствующих будто старался мысленно отгородиться от остальных. VIP-клиенты наверняка имели возможность заходить с какого-нибудь другого входа и сидеть в какой-нибудь персональной приемной, но для этого ты должна быть как минимум Анджелина. Все остальные приравнивались к простым смертным. Простота в клинике пластической хирургии начинается с суммы в десятки тысяч евро.

Клиентура была на удивление молодой, большая часть людей тут не столько хотела вернуть утраченное, сколько улучшить комплект, выданный природой. Чтобы отвлечься, я принялась гадать, что именно из присутствующих пытается улучшить. Носы, уши, недостаточно большая грудь. Пара липосакций – тут не было никаких сомнений. Интересно, что они предположили бы насчет меня? Одна девушка, яркая, запоминающаяся брюнетка с длинными вьющимися волосами цвета вороного крыла, окинула меня таким взглядом, словно считала, что во мне нужно поменять все. Но даже и это не поможет.

Неприятное высокомерие!

Такие красотки, с идеальными фигурами, с ровным загаром, прекрасно ложащимся на темную от природы кожу, возмущали меня одним своим существованием. Что это возмутительное существо может хотеть изменить в себе? Что дает пищу ее неуверенности в себе? Ведь что-то нужно этой стройной темноглазой принцессе, раз она пришла сюда. Может быть, подрезать ноги? Может, они мешают ей, слишком сложно с такими ездить на метро? Может быть, прекрасные груди, которые эта Шахерезада так умело упаковала в декольте – уже результат работы талантливого хирурга, в чьих руках ты так хочешь оказаться? Может быть, Шахерезада пришла на регулярное техническое обслуживание? Замену силикона?

Ты злая, Дарья Владимировна.

– Может быть, вы оставите месье Робену сообщение? – спросила меня девушка за стойкой. – Он уехал в другую больницу, возможно, он пробудет на операции до самого вечера.

– Спасибо, ничего не надо, – помотала я головой, с трудом скрывая разочарование. Да, я забыла, что, помимо того, чтобы гипнотизировать меня загадочным взглядом, Андре нужно резать людей. Господи, сколько же человек, оказывается, думает, что убавлением чего-то в одном месте или добавлением в другом они смогут сделать свою жизнь лучше. Моя мама хотя бы имеет железный аргумент. Она – актриса, выцарапывающая себе место под электрическим солнцем, под лучами ослепляющих софитов на съемочной площадке. Шахерезада проводила меня неодобрительным взглядом, наверняка осудив во мне все – и водолазку, и голубые джинсы со следами от разбрызганного кофе, и разношенные кроссовки. Наплевательское отношение к внешности в приемной клиники пластической хирургии, наверное, было равносильно убийству.

Мне стало легче, как только я попала на улицу. Тут, в шуме и суете улиц, я знала точно, что нет ни одного шанса натолкнуться на Андре. Немного легче дышать, когда твои глаза не ищут его фигуру в каждом встречном-поперечном. Андре на операции. Он будет оперировать до самого вечера. Не подвергает ли он опасности человека на столе, оперируя после такой бурной ночи, бессонной, наполненной острыми, как скальпель, чувствами. Я остановилась на углу какой-то улицы и купила себе круассан с ванильным кремом. Откусила его – вкуснота, и невозможно понять, чем именно отличается этот круассан от миллиона тех, что выпекают по всему миру. Наверное, в этот кладут немножечко Парижа.

Я попыталась представить – и, к моему удивлению, это получилось у меня довольно легко, – как Андре стоит над обездвиженным человеком, добровольно потерявшим сознание, как в его руке поблескивает хищным стальным блеском скальпель. Я бы никогда не смогла разрезать человеческую плоть, даже если бы это было нужно для спасения. Я потянула рукава водолазки. Слишком жарко, к тому же весь день мне хотелось увидеть доказательство того, что вчерашняя ночь не сон, не плод моего больного воображения, не сумасшествие, результатом которого стало появление в моей жизни призрака с пристальным взглядом и стальной хваткой умелых рук.

Я с интересом посмотрела на темные следы страсти. Наслаждение и боль. Они странным образом сплелись в один узел, не развязать. Андре, без сомнения, может быть жестоким. Врачи, особенно хирурги, должны обладать низким уровнем сострадания, они не должны воспринимать чужую боль как свою, иначе они не смогут делать то, что они делают. Значит, Андре видит мир по-другому. Он бы не приволок умирающего бездомного кота в дом, не стал бы носиться с ним как с писаной торбой. Он прошел бы мимо, и не потому, что он – плохой человек, а потому, что он не чувствует чужую боль как свою собственную.

Интересно, что вообще он чувствует?

Слишком много интереса к человеку, которого необходимо забыть. Я добралась до отеля, шатаясь от усталости. Комната встретила меня неожиданной чистотой и уже знакомым ароматом освежителя, который уничтожил все, что оставалось тут от прошлой ночи. Идеально застеленная постель. Что подумала горничная, заменяя смятые простыни на новые? Подумала ли она хоть что-то или в таких местах это становится своего рода нормой? Люди раскрываются во всей своей наготе, воплощая в жизнь фантазии, скрытые за плотными занавесями бездушных комнат отелей. Горничным остаются лишь следствия.

Я прошлась по комнате, прислушиваясь к тишине, затем зашла в ванную комнату и включила воду. Долго сидела, держа ладони под теплыми струями, было в этом что-то, что всегда успокаивало меня. Я решила позвонить Шурочке, маминой подруге/гримеру/доверенному лицу, потому что Шурочка всегда была добра ко мне и выслушивала меня с любыми глупыми проблемами. Она была намного старше меня и не пыталась молодиться, но почему-то нам совсем не мешала разница в возрасте. Шурочка была самой близкой к образу лучшей подруги, что у меня была. Кто-то, кто по-настоящему хорошо понимал меня, лучше, чем моя мама, лучше, чем любая из моих школьных, а потом институтских подруг. Чтобы понять меня, нужно было знать маму.

– Как там Костик? – сонно спросила я, помешивая теплую воду рукой.

– Как там Олечка? – И Шурочка тут же защебетала, смеясь, о том, как мой кот умудрился стащить из кипящей кастрюли целую курицу.

– Но как это возможно? – смеялась я, опуская усталое тело в пенную ванну. – Из кипятка?

– Я клянусь! – ворковала Шура. – Подцепил когтями и прыгал, шипел. Я боялась к нему подойти. И ведь, главное, разве я его не кормлю? Он эту курицу, мне кажется, до сих пор не доел.

– Костик, – покачала я головой, и от одной мысли о коте, о Шурочке и о загазованном, привычном Бибиреве мне стало хорошо, повеяло знакомой привычной скукой. Проза существования без высоких целей и возвышенных страстей. От Сережи пришло еще пять смс, последняя заставила меня нахмуриться.

«Ты специально, да? Чтобы я волновался?»

Я вовсе не хотела, чтобы он волновался. Я забыла телефон в номере, и потом, я провела целый день в раздумьях о другом мужчине, и то, что я забыла ответить на Сережино сообщение, казалось таким незначительным фактом, мелкой оплошностью. Но не для него, конечно.

– Прости, я забыла телефон в номере, – сказала я, как только в трубке раздался выразительный щелчок. – Я весь день была в клинике.

– Тебе плевать на меня? – спросил Сережа после некоторой паузы.

– Нет, конечно. – Я потянулась и положила голову на край ванной. Как я устала. Слишком устала… для разборок.

– Два дня. Я не могу дозвониться до тебя два дня. Может быть, есть какая-то причина? Что-то экстренное?

– Я же сказала, я забыла телефон в номере, – повторила я, раздражаясь.

– Это, конечно, единственный аппарат на весь Париж.

– Не единственный, – согласилась я. Что мне нужно ему сказать? Что я хотела сначала чуть-чуть прийти в себя, прежде чем начинать нагло врать в лицо? Хотя почему в лицо? В трубку.

– Знаешь, Даша, это нечестно, что я, сидя в лесу, на пригорке, на озере, не могу думать ни о чем, кроме того, куда ты исчезла.

– Я не исчезла, я измоталась. Очень, очень устала, – пожаловалась я, испытывая попутные муки совести. Да уж, устала. Расскажи еще отчего. Впрочем, говорят же, что, когда врешь, нужно как можно дольше балансировать на краешке правды, подбавляя совсем немного лжи. Как цианистый калий, в большом количестве ложь придает всему специфический вкус.

– У нас большой лагерь. Даже душ есть, – сказал Сережа, и я выдохнула с облегчением. – Я поймал рыбу, но Пашка поймал больше. Обидно, да?

– Да, – прошептала я, чувствуя ненужные, непонятно откуда взявшиеся слезы. – Мы всегда хотим больше, чем можем получить.

– Как твоя мама?

– Ты проявляешь вежливость? – усмехнулась я. – Один доктор сказал ей, что в ее состоянии делать крупную операцию опасно, теперь она думает, чем его убедить. Раньше, лет двадцать назад, она бы просто переспала с ним, но теперь, возможно, придется придумывать план «Б».

– Дашка ты Дашка. – Сережа расхохотался, и я тоже вслед за ним. В Сереже столько достоинств, ну что с того, что он не знает, что после любви с ним мне необходимо некоторое время наедине с собой, чтобы достигнуть довольно унизительной гармонии в нашей сексуальной жизни.

– Дашка тут ни при чем. Дашка ищет нужную минералку.

– Я по тебе скучаю. Все здесь не то без тебя, – сказал Сережа, и я знаю, что для него такие фразы – целое дело.

– Не то? Что именно? Форель не та?

– И елки тоже, – подхватил он. – И комары.

– Даже комары не те?

Я вышла из ванны снова самой собой, хотя и немного другой. Я отключила телефоны, и мобильный, и гостиничный, сбросила халат и через минуту уже спала в просторной, чистой кровати, очищенной от следов моего умопомрачения. Осталась только пара небольших синяков на запястьях, но и они заживут. И это пройдет.

* * *

Когда я проснулась, в комнату уже проник сумрак, разбавленный рассеянным светом уличных фонарей. Я проснулась резко, как мне показалось, от какого-то звука, но, проснувшись, я больше ничего не услышала. Может быть, я сама крикнула во сне? Может ли такое вообще быть? Мне что-то приснилось? Я ничего не помнила. Голова была мутной, тяжелой, как это часто бывает, когда сбивается ритм. Эффект смены часовых поясов, но только в моем случае разница была не в линиях на глобусе, проложенных от Москвы до Парижа.

Я не спала прошлой ночью, а теперь я проспала весь вечер. И что я буду делать всю ночь?

Ответ был прост. У меня, как правильно отметила мама, лежала целая тонна бумаг для перевода. Не совсем бумаг – файлов в моем ноутбуке, но какая разница. Виртуальные листы требовали реального перевода. Мои работодатели особенно высоко ценили меня за то, что я вовремя сдавала заказы, старательно и быстро выполняла их поручения. Такой тандем давал мне возможность работать, почти не вылезая из моего добровольного заточения. Я интроверт и живу по принципу – я не буду проще, и не надо ко мне тянуться. Не очень-то легко найти работу, когда из тебя слова на собеседовании нужно тянуть клещами.

Но я справляюсь. Перспектива поработать меня даже обрадовала впервые после того, как я прилетела сюда, в Париж. Отвлечься от всех этих сложностей, сосредоточиться на чем-нибудь совершенно сумасшедшем, таком, как текст к научно-популярному фильму о квантовой механике. Куски текста, даже переведенные на русский язык, порой выглядели бессмыслицей. Я старательно ковырялась в Википедии, пытаясь понять, что за черт этот «кот Шредингера» и почему он одновременно и жив, и мертв. После целого часа метаний я решила, что мне нужно освежиться, пока я сама не сошла с ума, как эти продвинутые физики. Я нацепила шорты и тонкий топик, вытащила из шкафа белые хлопковые гостиничные тапочки и пошла вниз, в лобби-бар за кофе, держа в руках маленький планшет с «котом Шредингера».

Такой он и нашел меня в баре – в белых тапочках, ношение которых мало чем отличается от хождения босиком, в маленьких джинсовых шортах и мятом топе. Я сидела на высоком барном стуле, уткнувшись в планшет, и тянула крепкий кофе, устоять перед которым я не могла ни в какую часть суток. Такой кофе стоил даже бессонницы.

– Что ты тут делаешь, птица! – услышала я возмущенный голос, от звука которого я чуть не свалилась со стула. И вот после всех моих усилий по психологической реабилитации Андре стоит передо мной в лобби-баре в черт знает каком часу (как он вообще сюда попал???), а мое сердце выпрыгивает из груди и пускается в пляс.

– Я… живу тут, – отвечаю я растерянно и запоздало понимаю, что мои губы улыбаются.

– Это я понял по твоему виду. – Губы Андре, напротив, плотно сжаты. Никаких улыбок. – Ты была тут все это время?

– Какое – это время? – уточняю я.

– Я жду тебя уже третий час. – Андре бросил взгляд на стену. – А, нет, прости. Четвертый час.

– Зачем? – раскрываю рот я.

– Разве это не очевидно? – спрашивает он, фокусируясь, к моему величайшему неудобству, именно на моем рту. Он не смотрит мне в глаза, он смотрит на мои губы, и почему он так зол.

– Не очевидно. Совсем не очевидно. Я спала.

– Не со мной.

– Ни с кем. Я спала сама по себе, – возмутилась я.

– Я звонил тебе в номер, никто не отвечал.

– Я отключила телефон, потому что не хотела…

– Чего? – удивленно уставился на меня он. Действительно, чего я не хотела? Кто мог побеспокоить меня в моем номере, кроме него? Дома, в Москве, я часто отключаю телефоны. Я люблю твердо знать, что никакие агенты внешнего мира не разбудят меня, чтобы узнать, каким кремом я пользуюсь с утра, а каким на ночь. Никаким, я не пользуюсь кремами. Я крайне безалаберна, и особенно – в вопросах ухода за собой.

– Не хотела, чтобы мне позвонили с какой-нибудь рекламой. Я всегда так делаю. – Я виновато посмотрела на Андре. – Старые привычки умирают последними. Ты ждал меня? Я потрясена. Где? Тут?

– Тебе интересно, на каком конкретно месте я тебя ждал? Вон там, у окна. – И Андре показал мне на кресло и столик, с которых отлично просматривались прилегающие к отелю улицы. А вот насчет бара – не очень, н-да.

– Хорошо, а зачем? Зачем ты меня ждал? Мы же решили, что это будет только одна ночь?

– Когда? – холодно уточнил Андре. – Когда это МЫ решали такое?

– А ты хочешь сказать, что это не было Liaison Sans Lendemain? – Я соскочила с высокого стула, потеряв по дороге хлипкую тапочку и оцарапав ногу о край крепежа. Андре смотрел на меня с видом вора, пойманного на месте преступления.

– Я не знаю, что это было, – пробормотал он и присел, прикоснулся к царапине на моей ноге. – Ты всегда такая неуклюжая?

– Всегда! – обвиняюще крикнула я и попыталась стереть капли крови с бедра.

– Не сомневаюсь. Не трогай грязными руками. Господи, Даша!

– С чего бы им быть грязными?

– У тебя есть аптечка? Впрочем, я уверен, что-нибудь у них есть и в баре.

– Я… мне ничего не нужно.

– Почему твой ответ меня не удивляет? – криво усмехнулся Андре и удалился, чтобы найти аптечку. Только этого мне не хватало, чтобы каждый последний консьерж знал, что и с кем я делаю в этом отеле. Лазарета мне только не хватало. Но я стояла и ждала, не стирая кровь, как мне и было велено. С Андре моя воля слабела. Я только-только начала осознавать ошеломляющий факт, что он приехал ко мне, что он ждал меня, что он… о боже… хочет меня снова. Наше обоюдное помешательство вот-вот повторится. Как он сказал? В одну и ту же реку не войти дважды, но я могу войти в тебя.

– Сядь! – скомандовал Андре, и я покорно плюхнулась в кресло. Менеджер отеля с мученическим выражением лица подавал Андре то йод, то вату, то какие-то стерильные палочки. Простая царапина, но я получила самое высококлассное лечение, которое только можно себе представить, и теперь на моем бедре красовалась антисептическая наклейка-пластырь. Официантка принесла мне недопитую чашку кофе.

– Сколько я тебе должна? – спросила я, с трудом сдерживая улыбку. – Заражения крови мне теперь точно не грозит. Разве только передозировка дезинфицирующими средствами.

– Ты должна мне… себя, – прошептал он и плотоядно посмотрел на меня.

– Почему твой ответ меня не удивляет? – рассмеялась я. – Значит, роман на две ночи?

– Или на три? – ответил он просительным тоном.

– Завтра мама вернется ночевать в гостиницу.

– Тогда я заберу тебя к себе, – ответил Андре, оставив меня без слов. Моя реакция, кажется, удивила его. Он рассматривал меня так, словно я была пришельцем с другой планеты. А затем его губы снова плотно сомкнулись, на подбородке появилась тонкая, еле заметная вертикальная линия, которая пропадала, когда Андре улыбался.

– Куда к себе? – спросила я, сумев наконец взять себя в руки. – И потом, мама не поймет, если я исчезну на всю ночь. Разве ты не хочешь, чтобы все это осталось в тайне?

– После того, как я практически спас тебя от потери крови.

– Лучше спаси меня от потери головы.

– Что тебя так пугает в том, что происходит? Это? – Он прикоснулся кончиками пальцев, еле-еле, к моим запястьям.

– Нет. – Я покачала головой.

– Что же тогда? Тебе будет хорошо. Более чем хорошо, и ты знаешь это. Я могу доказать тебе это, если ты останешься со мной наедине на минуту.

– О, я не сомневаюсь в этом, – развела я руками, едва справляясь с острым желанием взять его за руку и отвести наверх, дать ему эту чертову минуту.

– Только не говори мне снова, что дело не во мне. Я ненавижу эту фразу.

– Хорошо, Андре, дело в тебе, – пробормотала я, скользя глазами по занавесям и высоким прозрачным окнами лобби. – Я не знаю, как это объяснить, но, когда я с тобой… это опасно, я чувствую это. Я не могу остановиться. Моя жизнь летит, все летит вверх тормашками.

– Я не хочу, чтобы ты останавливалась.

– Я ничего о тебе не знаю. И меньше всего хочу влюбиться в тебя. Это – последнее, что мне нужно.

– Самое забавное признание в том, что я кому-то нравлюсь, – сказал Андре, прикусив губу.

– Не думаю, что тебя беспокоит, кому ты нравишься, а кому – нет.

– Это еще почему? – Андре забрал из моих рук чашку из-под кофе, которую я держала, как спасательный круг.

– Ты можешь получить любую, наверное.

– Не всех я захочу, – прошептал он. – Не с каждой я хочу проснуться. Ты желаешь, чтобы я ушел? Ты просишь, чтобы я остался? Чтобы раскрылся перед тобой, открыл душу? – Его лицо исказила гримаса брезгливости. – Мужчину можно узнать по-настоящему только в постели, во всех остальных местах он будет слишком хорошо защищен.

– Я не чувствую, что знаю тебя и на миллиметр, – возмутилась я.

– Это потому, что ты никогда и не знала настоящего мужчины, в этом смысле ты – девственница.

– Все мужчины хотят быть первыми! – фыркнула я, хотя на каком-то уровне я с ужасом поняла, что он прав. До него – словно пустыня, и я, умирающая от жажды, притворно вздыхающая в такт движениям мужчины, который ни разу не сводил меня с ума.

– Я хочу быть единственным, кто останется в твоей памяти.

– Странный запрос в прилагаемых обстоятельствах, тебе не кажется? – разозлилась я.

– Мужчина мечтает о несбыточном. У тебя что, кто-то есть? – Я вздрогнула. Вот он, этот вопрос, и он задает его теперь, когда я меньше всего готова на него отвечать.

– А у тебя? – Я ответила вопросом на вопрос, чтобы избежать честного признания. Врушка, врушка. Андре долго смотрел на меня и молчал, затем отвернулся. Моя стратегия оказалась выигрышной, но я не получила от этого удовольствия. Конечно, у него кто-то есть.

– Эта ночь или следующая, но она станет последней, Андре, и это неправильно и жестоко уверять меня в обратном. Впрочем, тебе не привыкать быть жестоким.

– Если бы ты узнала меня поближе…

– Ты сам знаешь, это невозможно. И ты не хочешь этого. И ты здесь именно поэтому. Это – как секс с кем-то на другой планете. Я хочу остаться в твоей памяти, на той кровати, ошеломленная и очарованная полной невозможностью происходящего, Андре. Это было прекрасно, и все. Я хочу, чтобы ты ушел.

– Но я здесь. Ты, правда, хочешь этого?

– Ты здесь. Это слишком жестоко не оставлять мне выбора. Я хочу хотеть, чтобы ты ушел! – воскликнула я в отчаянии.

– Почему ты искала меня? Ты приходила в клинику, ты разговаривала с Клементиной.

– Клементина?

– Наша секретарша, – пояснил он. – Ты сказала ей, что у тебя ко мне есть один вопрос.

– Да, как тебя забыть!

– Этого я тебе позволить не могу, – ответил он. С минуту Андре сидел, спокойный и безмятежный, сосредоточенно разглядывая свои ладони, а затем он встал, протянул мне руку, помог мне встать. Он делал это так, словно у него не было никаких сомнений в том, что я последую за ним. Я дрожала так, словно у меня началась лихорадка. Я забыла планшет на стойке бара, и официантка бежала за нами, чтобы вручить его мне. Я была совершеннейший ужас, растерянная, со слезами, которых я даже не замечала. Я знала, что последует дальше, и это пугало меня и манило.

Так, наверное, люди ломаются и становятся наркоманами, так сходят с ума. Андре смотрел на меня с задумчивым любопытством. Раздался звонок – это пришел лифт. Еще немного – и будет поздно. Я должна что-то сделать. Андре отпустил мою руку, зашел в лифт и облокотился на стеклянную стену. Красивый, с задумчивым взглядом, блуждающей улыбкой и слегка растрепанными волосами, с вертикальной полоской на подбородке. Таким я его и запомню. Я все равно никогда не смогу его забыть.

Я в лифт не зашла – развернулась и бросилась в другую сторону, просто чтобы увеличить дистанцию между мною и Андре настолько, насколько это возможно. Чтобы притяжение исчезло, чтобы пропала эта проклятая гравитация, это затягивание в бездну. И я бежала, как сумасшедшая. Я проигнорировала изумленные взгляды консьержей, пролетела мимо швейцара, побежала по улице, стараясь не думать о том, какое впечатление я могу произвести на парижан. В конце концов, они видали всякое. Что происходит в Париже, остается в Париже.

* * *

Дожить остаток этой ночи в одиночестве казалось подвигом. Я не знала, что сделал Андре после моего странного, даже нелепого бегства из отеля. Сделал вид, что он не со мной? Дал закрыться дверям лифта, а затем покинул здание через запасной выход, отводя глаза от насмешливого персонала? Бросился меня искать? Маловероятно.

Когда я вернулась, швейцар сделал вид, что нет ничего особенного в том, что гость возвращается ночью, в слезах, в гостиничных тапках. Это было и унизительно, и умиротворяюще в одно и то же время.

Я знала, что где-то в маминых чемоданах есть таблетки, которые она принимала, чтобы «расслабить нервы», и хотя я всегда осуждала ее за это, сейчас я набросилась на баулы в поисках порошка забвения. Болела голова. Я искала что-нибудь с окончанием «зепам», что-нибудь, то, что для простых смертных обязательно требует рецепта, но ведь «великой актрисе» многое доставалось просто так, за красивые глаза. Таблетки тоже, стоило ей только попросить. Обычно у мамы имелась огромная аптечка, но я боялась, что она забрала ее с собой в отель. Таблетки были, но все не те. Я перерыла все ее вещи, нашла безумно утягивающие тело «боди», в которое были завернуты несколько упаковок с витаминами, нашла дорогие крема, пахнущие так, что невольно хотелось зачерпнуть чуть-чуть и намазать на нос. В наружном кармане одного из чемоданов я с удивлением нашла коробку, в которой лежали тонкие шприцы. Я стояла, держа в руках целый ворох одноразовых шприцов, не зная, что делать и как реагировать. Запасливая наркоманка, решившая захватить немного с собой на случай, если во французских аптеках кончатся иголки? Моя мама? Ерунда, она наверняка колет столь популярные сейчас витамины группы Б, которые почему-то лучше усваиваются в виде уколов.

Впрочем, не знала, что она вообще умеет делать уколы.

Снотворное нашлось во втором чемодане. Мама столь одержима страхом не уснуть из-за нервов, что так или иначе запихивает транквилизаторы в самые разные места – на всякий случай. Я проглотила одну маленькую таблетку, запив ее стаканом простой воды из-под крана. Мама как-то рассказывала мне про место в Норвегии, какую-то деревню, где водопровод подключен к местному горному ручью-водопаду. И что, живя там, на берегу древнего фьорда, попивая воду из горного ручья и даже смывая унитаз ей же, можно прожить лет до ста – если не утопишься во фьорде от скуки. Я подумала и выпила вторую таблетку.

– Ты какая-то вареная, – с подозрением смотрела на меня мама, когда я, десятью часами спустя, стояла около ее кровати. Сама она без аппетита ковыряла какую-то пресную запеканку, решительно отставив суп с крупными кусками капусты. Вот вам и пресловутая французская кухня.

– Жара. Что это за баланда? – Я кивнула в сторону супа.

– Они считают, что мне необходимо почиститься перед операцией, – фыркнула мама, поморщившись. – А мне кажется, что этим я только пачкаюсь. Почему ты так поздно пришла?

– У меня были дела, – пробормотала я, отведя глаза. – Я переводила. Ты приедешь сегодня?

Я посмотрела на маму с надеждой. Одиночество не так привлекательно, когда ты каждую минуту ожидаешь визита мужчины с уникальным запахом. Я пришла позже, потому что надеялась миновать время обхода. Сегодня в отличие от вчерашнего дня я не хотела с ним встречаться. Как я посмотрю ему в глаза.

– Да, приду. Даша, пожалуйста, разбери мою почту. Я не хочу напрягать глаза, прочти мне, что там понападало. – Я достала из маминой сумочки ее телефон. Для мамы, чтобы читать мелкие тексты, нужны были очки, а она не переносила даже мысли нацеплять их себе на нос. Поэтому, когда могла, использовала меня, или Шурочку, или любого из своей многочисленной свиты. Я читала ей ее почту, еще когда была в школе.

– Спама-то набралось! – возмутилась я. – Ты что, совсем не отключаешь рассылки? Везде подписываешься, где только можно?

– Я нигде не подписываюсь, – возразила мама, глядя в окно. – Оно само как-то подключается.

– Письмо с киностудии.

– Что там? – тут же оживилась мама.

– Они поздравляют тебя с днем музыкантов, играющих на народных инструментах.

– Господи, какой идиотизм.

– Да уж. Уверена, что ты каким-нибудь образом, сама того не заметив, вступила в их сообщество. И теперь, ко всему прочему, ты еще и почетный балалаечник.

– Балалаечница, – рассмеялась мама, пока я читала другие сообщения. В основном всякая чушь. Несколько писем от поклонников, которые бог весть как, но обзавелись маминым реальным адресом. Хорошо, что есть функция блокировки.

– Тебе пришел счет на электричество.

– Отправь Шуре, – покачала головой мама. – Они поднимают эти тарифы каждый день.

Я рассмеялась, а мама посмотрела на меня обиженно.

– Что? Я не могу быть в курсе последних новостей?

– Можешь, но я не думала, что тебя это волнует! – покачала головой я, громко смеясь. – Ты даже не знаешь, как выглядит квитанция. Может быть, ты стала выключать за собой свет, когда выходишь из комнаты?

– Но тогда мне ведь придется входить в темную комнату! – притворно возмутилась она, театрально взмахнув руками. Я всегда обожала следить за мамиными руками, они жили своей жизнью, они грациозно и беззвучно рассказывали свою собственную историю. Мама могла быть холодна, но ее руки полны скрытых намеков. Она могла улыбаться, но ее руки ставили человека на место – одним щелчком. Я никогда этого не умела. Я смеялась и смотрела на маму, когда она вдруг принялась поправлять волосы. Я поздно спохватилась, поняв, в чем причина ее попытки навести лоск. Я продолжала сидеть на стуле и болтать ногами, когда услышала сдавленный кашель за спиной. Андре не заболел, он просто кашлянул, чтобы привлечь мое внимание. Еще один человек, чьи руки живут отдельной жизнью и имеют на меня огромное влияние.

– Ты в приличной обуви! Как неожиданно, – сказал он совершенно спокойным тоном, по-французски, но челюсть его была сведена, он плотно сжал губы и принялся сверлить меня взглядом.

– Добрый день, – ответила я вежливым, официальным тоном по-русски.

– Погода испортилась, – ответил он и пожал плечами. Затем он демонстративно отвернулся и стал вести себя так, словно меня вообще не было в комнате. Я сидела ни жива, ни мертва, пойманная слишком неожиданно, чтобы успеть нацепить подходящую случаю маску. Я же не актриса. Я – сплошное недоразумение.

– Ну что там анализы? – спросила мама, поглядывая на меня странным взглядом. – Смогу я сегодня убраться из вашей стерильной тюрьмы, Андре?

– А вы так хотите на свободу? – спросил он и обернулся ко мне. – Что там хорошего?

– Я не могу есть вашу еду! – воскликнула мама. – Меня в студенческие годы в общежитии кормили лучше!

– Вы же знаете, вам показана диета, – сказал Андре, и мама словно вздрогнула от боли. Это было жестоко и совершенно излишне. Мама никогда не страдала от лишнего веса, она и так питалась только аплодисментами и шоколадными конфетами.

– Мы справимся, вы должны нас отпустить, – бросила я куда громче, чем хотела. – Вы не имеете права требовать, чтобы мы выполняли все ваши причуды.

– Имею, если вы хотите оставаться со мной… как с врачом! – ответил он, испепеляя меня взглядом. – И вообще, иногда бывает достаточно просто все обсудить. Не стоит вытворять черт знает что. Я тоже чувствую свою ответственность… профессиональную.

– Я могу остаться, раз так! – воскликнула мама, и оба мы – и Андре, и я – посмотрели на маму так, словно она была случайным призраком в комнате. Затем я стушевалась, чувствуя, как задрожали мои руки. Он переживал из-за меня. Он злится. Он восхитительно серьезен, так напряжен, как опасный хищник перед прыжком. Я должна держаться подальше, мне не нужно было вообще приходить.

– Нет, мама! Ты имеешь полное право немного отдохнуть.

– Я отпускаю вас, – выдавил Андре и ядовито улыбнулся. – Я никогда и никому не навязывался. – Он повернулся к моей маме. – Приходите завтра к восьми утра, будет осмотр.

– Ты куда? – это спросила мама, глядя, как я подлетела к двери, неосознанно и совершенно бессмысленно пытаясь выбраться из комнаты. Мои щеки горели.

– Решили сбежать? – спросил Андре ледяным тоном. – Не стоит, я сам покидаю вас. До завтра, мадам.

Он кивнул маме и вышел, буквально отодвинув меня от двери. Для этого ему пришлось прикоснуться к моему плечу – буквально на секунду его пальцы впились в мое плечо так, что стало больно. Я вздрогнула и посмотрела на Андре. Он ответил на мой взгляд, смотрел, склонившись, чуть исподлобья, и продолжая хмуриться. Вертикальная линия на подбородке, нервно подрагивающая щека. Он выглядел так, словно имел что-то, что хотел мне сказать, что-то недосказанное или недоделанное, с чем ему теперь было сложно справляться. Он был небрит, возможно, не спал этой ночью, не заткнув малодушно свои чувства двумя таблетками транквилизаторов. Но он справился даже лучше меня и через секунду отпустил мое плечо, открыл дверь и исчез. Я моментально почувствовала себя так, словно потеряла что-то очень важное, необходимое мне, ключевое для того, чтобы я оставалась собой – единым целым. Я напоминала себе, что у меня ничего такого никогда не было, что мне нечего было терять, но единственное, чего мне хотелось – это побежать за Андре.

– Что это было? – мамин голос звучал как грозовая туча. Я забыла, что она была тут все это время. Впервые – безмолвный зритель на спектакле, безо всякой роли.

– Что было? – переспросила я, с трудом нацепляя сомнительную улыбку на расстроенное лицо.

– Даша! – интонация росла, мама поднималась на кровати. Потом она села и уперла свои руки в бока. Руки уже все знали.

– Мама, мне нужно… уйти… – Я буквально вытягивала каждое слово, как фокусник вытягивает платки изо рта. Бесконечность ушла на создание одного незаконченного предложения.

– Ты что, с ним спала? – спросила она, и ее слова оказались такими грубыми и прямыми, что я вытаращилась на нее в полнейшем шоке. Так неожиданно, что я не сумела наложить вето ни на одну из запретных эмоций. Правда так и сияла на моем пристыженном красном лице. Слезы навернулись на глаза, я едва дышала.

– С чего ты взяла?

– С того, что вы тут друг друга чуть не поубивали! – воскликнула она, развернув руки ладонями вверх и воздев их небу в ее любимом жесте «доколе».

– Мы никого не поу… ничего такого мы не сделали, – притворно возмутилась я.

– Да? Мы?

– Мама!

– Это мой доктор, Даша! Ты что, с ума сошла? Как вы вообще умудрились… когда? Где?

– Никак, нигде и вообще, даже если ты была бы права – если, мама, если! Все равно все кончено и не имеет никакого значения.

– Да? И завтра этот мужчина, которого ты, уж я не знаю как, обидела, задела, должен оперировать меня? Что, если он станет отыгрываться на мне?

– Он не станет! – замотала головой я. – Он не такой.

– Да? Ты что, уже стала экспертом по Андре Робену? Когда? Господи, Даша, ты же всегда была недотрогой. Ты же с этим своим… как его там зовут…

– Сережей, – продолжила я, поникнув. Я подошла к маминой кровати, взяла ее бутылку дорогой минеральной воды и осушила ее до дна – весь литр. Мама изумленно смотрела на меня.

– Даша, это просто неприемлемо. Ты не должна больше видеть его.

– Да, мама. Я и не собираюсь.

– Я не знаю, не знаю, что мне теперь делать, – помотала головой она, а затем встала и принялась расхаживать по комнате, сосредоточенно обдумывая ситуацию, в которую ее втравила я. Я! От которой никогда ничего такого нельзя было ожидать!

– Мам… – взмолилась я.

– Он что-то говорил обо мне? – ее голос был ужасно сухим, будто чужим.

– Что?

– Вы… как вы вообще нашли друг друга? Где? Впрочем, я не хочу знать. – И ее ладонь остановила меня на полшаге, когда я хотела ее обнять. – Видимо, мне придется поменять доктора. Но на кого?

– Я могу уехать завтра. Улечу! – Я чувствовала, что бегство сейчас будет самым лучшим выходом из положения.

– Оставишь меня тут одну? – Мама остановилась и резко развернулась ко мне. – Да, это отличный выход. Просто прекрасный. Можешь уходить хоть сейчас.

– Мама.

– Что, Даша? Что? Я просто не понимаю! Ты отворачиваешься от любых предложений, кто бы за тобой не ухаживал. Выбираешь своего этого ужасного…. Сашу?

– Сережу.

– Сережу. А потом вот такое? Ты должна поговорить с ним.

– Поговорить? – Тут уже моя очередь разворачиваться и вскидывать руки в небо. – Мама, мы не можем с ним поговорить. Все кончено. Это была какая-то чудовищная глупость, наваждение. Я не могу…

– Все кончено? И поэтому он тут чуть монитор не перевернул, когда тебя увидел. А на осмотре он словно мимо меня смотрел, теперь я хоть понимаю почему.

– И что я сделаю?

– Я не знаю! Переспи с ним еще раз. Он – лучший хирург в Париже. В Европе! Он должен улыбаться и щебетать от счастья, когда он будет надевать на меня маску с наркозом. Ты понимаешь, что ты натворила?

– Я не могу с ним переспать! – крикнула я.

– Да? Почему? – спросила мама, сознательно разделяя слоги. – Что тебе мешает теперь? Только не рассказывай мне про Сашу.

– Сережу!

– Все равно. Даша, ты это затеяла, ты должна все испра… – Она схватила меня за руки и вдруг заметила следы на моих запястьях. Она молча смотрела на меня, ее губы приоткрылись. Она долго не могла найти слов.

– Он что… заставил тебя?

– О нет! – Я замотала головой, села на стул и спрятала лицо в ладонях. – Меня никто ни к чему не принуждал.

* * *

Его телефон молчал. Я шла по улице и набирала его длинный французский номер с моего московского мобильного – снова и снова. Было ясно, что Андре просто отключил телефон, но я продолжала нажимать на зеленую трубочку на экране и слушала французский голос автоответчика. Я даже не знаю, зачем я звоню ему на самом деле. Я же не собираюсь, в самом деле, мириться с Андре по благословению моей неподражаемой маменьки? Кому еще так повезет, чтобы услышать от матери благословение на странную и аморальную и, скорее всего, опасную любовную связь только ради того, чтобы умаслить своего хирурга.

Но если ты не собираешься с ним спать, тогда что ты хочешь от него?

Я остановилась и с раздражением бросила телефон в рюкзак. Бросить ему в лицо обвинение в непрофессионализме? Залепить ему пощечину? Устроить безобразную сцену? Броситься ему на шею? Просто увидеть его красивое лицо, скрывающее за каменной маской бушующие эмоции. В том, что Андре чувствовал что-то, я не сомневалась. Это-то и заставляло меня искать с ним встречи. Он не был вежливым незнакомцем, коллекционировавшим ночи с малоизвестными девушками. Он был взбешен. Почему?

Телефон зазвонил, когда я меньше всего этого ожидала. Я не сразу поняла, что это за звук раздается из глубин моего рюкзака.

– Что ты хотела? – спросил Андре сразу, не снисходя до формальных приветствий.

– Ничего, – прошептала я, растерявшись.

– Именно ради этого ты позвонила мне двести раз за последние пять минут? – хмыкнул он, и мне показалось, что голос его чуть-чуть оттаял. – Где ты находишься?

– Я… – Мне пришлось потратить несколько секунд, чтобы оглядеться вокруг и понять, что я не особенно узнаю улицу. – Не знаю. Где-то недалеко от клиники, наверное. Мама, она поняла, что мы… ну…

– Интересно, что именно можно про нас понять, – задумчиво переспросил он, – если мы сами ничего не понимаем. Я, к примеру, ничего не понимаю про тебя. Почему ты вчера убежала? Ты что, думала, что недостаточно просто попросить меня уйти? Думала, что я заставлю тебя остаться со мной силой?

Я замолчала, не зная, что ответить. Я убегала не от него, а от себя. Еще пара минут, и вчера я бы сама потащила его наверх, протягивая ему руки, умоляя забрать меня себе и свести с ума.

– Я так и думал, – услышала я. Оказывается, я так и стою посреди улицы, с прижатым к уху мобильным, таращусь на прохожих. – Что ты видишь, Даша?

– Вижу? В каком смысле?

– В смысле вокруг. Может быть, где-то есть какая-то надпись? Кафе? Скажи хотя бы, с какой стороны от тебя наша разлюбезная башня.

– Андре…

– Ты всегда можешь убежать от меня, – бросил он мне, и в голосе отчетливо прозвучала горечь. Я задохнулась от одной мысли, что снова увижу его. Идиотка сумасшедшая.

– Тут какой-то каменный забор и гранитные башни. Кажется, это парк.

– Камни такие круглые, бежевые? – задумчиво уточнил он. – Разных оттенков?

– Да, а как ты…

– Это кладбище Пер-Лашез, Даша. Стой там, я заберу тебя.

– Стоять где? На кладбище? – перепугалась я, чем еще больше развеселила Андре.

– Стой где стоишь и не отключай телефон. Если ты, конечно, не решишь, что пришло время для очередного кросса, – выразительно добавил он и отключился. Я осталась гадать, как он должен найти меня на темнеющей улице, по которой бредут прохожие, вереницей едут машины. Забор был длинным и, я могу поспорить, простирался параллельно не одной улице, а нескольким. Наверное, ему нравится держать меня в неведении, чувствуя себя в своем городе, как рыба в мутной парижской воде, в чернеющей под мостами Сене, в лабиринтах улочек. Зная, что я стою где-то там, боясь сдвинуться с места и чувствуя себя совершенно глупо. Люди смотрят на меня с подозрением, я мешаю людскому потоку. Я смотрю на телефон – заряд почти сел. Что, если это такая месть со стороны Андре и он даже не собирается приезжать? Или, наоборот, он уже сейчас где-то тут, рядом, смотрит на меня и радуется моей растерянности. В конце концов, вчера я оставила его в совершеннейших дураках. Я хочу уйти, но не могу. Больше всего я боюсь, что заряд окончательно кончится до того, как Андре позвонит. Если Андре позвонит.

– Запрыгивай, птица! – слышу я откуда-то из-за спины. Я резко поворачиваюсь, практически врезаясь в бегущего в хорошем темпе вечернего спортсмена. Он отскакивает от меня, мужчина средних лет, в совершенно невозможных, дурацких трусах с разрезами по бокам и обтягивающей майке. Мужчина в хорошей форме, но смотрит на меня с возмущением. В ушах у него наушники.

– Даша! – Я понимаю, что голос Андре идет с дороги. – Давай быстрей, а то я всю улицу перегородил.

– Андре? – И тут я вижу его. И немею, у меня, как говорится, отпадает челюсть. Андре сидит в машине – открытом спортивном кабриолете, пижонистее которого, наверное, и представить нельзя. Лоснящийся от хорошего ухода автомобиль переливается темно-синим. Изящный «нос» машины сходился в серебристую букву V. Я не поняла, что за марка, я никогда не видела таких автомобилей.

– Даша, ты так и будешь там стоять или все-таки убежишь? – спросил Андре, нахмурившись. Кто-то позади него уже вовсю сигналил, и Андре недовольно оглянулся и склонил голову в ожидании. Забавно, что мне совсем не показалось, что он решил вот так «выпендриться» передо мной. Просто у человека такая машина, сказала я самой себе. Ты ничего о нем не знаешь. Такая машина, наверное, стоит кучу денег. Он – лучший хирург клиники. Он, наверное, богат. Ты даже не задумывалась об этом.

– Я не уверена, что все это – хорошая идея.

– Совершенно плохая, – кивнул он. – Но я уже здесь, и ты ставишь меня в неудобное положение, заставляя стоять тут на зеленый. Это Париж, и мне в итоге проколют шину. Впрочем, ничего. Стой там столько, сколько тебе надо.

– Издеваешься? – фыркнула я.

– Есть немного, – согласился он и улыбнулся. Это просто поразительно, насколько идет ему эта улыбка, такая неожиданная, как появившееся в небе солнце посреди пасмурного дня. Андре улыбался так редко, что каждый раз я замирала, наслаждаясь этим внезапным потеплением на его выразительном лице.

– А я думала, спортивные машины покупают, когда начитается кризис среднего возраста, – бросила я, чувствуя себя достаточно странно на кожаном сиденье его машины. Второго ряда сидений в машине не было, и места хватало впритык, хотя сидеть было вполне комфортно. Немножко непривычно, ощущение такое, что ты наполовину на улице. Люди скользят по тебе взглядами, все замечают Андре и его машину, оценивают его спутницу. Оценивают меня.

– Вообще-то их покупают, чтобы производить впечатление на женщин, – заявил он и насмешливо посмотрел на меня.

– Со мной это не сработает.

– Я знаю. Впрочем, в моем случае я ее и не покупал.

– Нет? – удивилась я. – Украл?

– Ты решила меня разозлить, да? – переспросил Андре, но голос был веселый, Андре наслаждался нашей словесной дуэлью. – Тогда, пожалуй, признаюсь тебе. Мне ее подарили.

– Ее?

– Мою птицу. – Андре пожал плечами, управляя быстрой, резкой на поворотах спортивной машиной с умением, выдававшим богатый опыт. Я среагировала невольно, из моих губ вырвался возглас, а перед глазами вдруг возникла – как вспышка – картина из позапрошлой ночи. Его лицо так близко, он смотрит, обжигая и не отрывая взгляда, а его член врывается внутрь меня. «Моя птица». Он сделал это сознательно? Хотел напомнить мне? Я уверена, что да.

– Куда ты хочешь отвезти меня? – спросила я, пытаясь унять сердцебиение. Андре не ответил – еще бы, такая интрига. Контроль в его руках. Он только скользнул взглядом по моим волосам, а затем включил магнитолу, и шум улицы смешался с тихим, ненавязчивым джазом. Его длинные пальцы крепко обхватывают кожаный руль. На Андре – светлая рубашка с закатанными рукавами, светлые брюки из легчайшей ткани. Ни на том, ни на другом ни единого пятнышка. Интересно, кто приводит в порядок его вещи, кто натирает до блеска его автомобиль.

– Ты голодна? – Это была единственная фраза за всю дорогу. Я покачала головой, хотя и не помнила, когда ела в последний раз. Рядом с ним аппетит пропадал, а мое тело начинало вести себя непредсказуемым образом. Гормоны? Я плавилась от сложной смеси чувств, острейшим из которых было простое осознание того, что Андре снова здесь, рядом со мной. И то, что я понятия не имею, что будет дальше. Мы летели по переулкам, поворачивая то вправо, то влево, и я полностью утратила направление.

– Что это за машина? Я никогда таких не видела.

– О, это просто причуда. Venturi Fetish, чисто французская штучка. Она, конечно, быстрая, симпатяшка, но мне преимущественно нравится то, что ее можно втиснуть практически в любую дырку на парковке. Впрочем, я не так часто на ней езжу.

– А обычно ты на велосипеде ездишь? – спросила я, смеясь, но Андре посмотрел на меня не совсем понятным мне взглядом. Только минутой спустя я вдруг подумала, что не имею никакого понятия о том, как он живет. Все, о чем я думала, это о том, какой наркотический эффект он производит на меня, как сходят с ума мои гормоны в его присутствии. Но ведь он действительно вполне может ездить по этому городу на велосипеде, может бегать, как тот мужик в ужасных трусах с разрезом. Бег трусцой сейчас такой модный. У Андре есть друзья, семья. Возможно, девушка. У него есть прошлое. Есть Venturi Fetish, есть престижная работа.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Андре, с подозрением разглядывая мое полное мыслей и сомнений лицо.

– Я хотела спросить, а какой кофе ты пьешь? С молоком или без? – выдала я, сама не понимая зачем.

– Ты планируешь варить мне кофе? – удивился Андре. – Не пойми меня превратно, мне нравится ход твоих мыслей, но еще вчера ты сбежала от меня посреди ночи и в гостиничных тапках.

– Я бежала от себя. И, чтобы ты знал, я не собираюсь варить тебе кофе.

– То есть ты просто хочешь знать это обо мне? – кивнул он с пониманием. Да, мне хотелось знать о нем что-то еще, помимо того, как он обращается со мной в постели. Иначе мне так и будет казаться, что все это – какой-то сон наяву.

– Я люблю латте, – сказала я. – А ты?

– А я люблю твои руки. У тебя такие красивые руки, – прошептал Андре, останавливая машину напротив высоких кованых ворот. – Ты все время в движении, теребишь свою футболку, волосы, ты нервничаешь, у тебя подвижное тело. Я так и вижу, как мысли в твоей голове летают, как чайки над океаном. Видишь, как много я о тебе знаю.

– Мой любимый писатель – Толстой.

– Анна Каренина, не иначе? Оскорбленная любовь, разбитая о жестокую стену классовых предрассудков и предвзятости? Ты тоже хотела бы броситься под поезд, чтобы не принимать жизнь такой, какая она есть?

– А твоя любимая книга? Справочник по хирургии?

– Считаешь меня необразованным мясником? – рассмеялся Андре. Я заметила вдруг, что ворота почти открыты. Как тихо работал их механизм.

– Ты здесь живешь? – спросила я. – Это все твое? Ты – наследник какого-нибудь престола?

– Да, я наследный принц, но в свободное от монархической деятельности время я люблю резать людей и зашивать обратно. В детстве я видел, как моя няня вышивала крестиком, видимо, это сказалось!

Мы перебрасывались этими фразами-колючками, прикрывая ими бог весть что. Наверное, тот факт, что мы вдвоем поднимаемся по гулкой каменной лестнице на второй этаж дома, которому я даже боюсь предположить сколько лет. Там, в просторном холле, мы садимся в лифт, из зеркал которого на меня смотрит обескураженная напуганная девчонка.

– Еще мне нравится то, что ты никогда не причесываешься, – шепчет Андре, склоняясь ко мне, нависая надо мной.

– Я всегда причесываюсь, – отвечаю я возмущенно, хотя факты свидетельствуют об обратном. – У вас тут влажность…

– Это да, – улыбается Андре, прикасаясь тыльной стороной ладони к пряди моих волос. Он смотрит на меня, не отрываясь, и мы стоим так – я, прижавшись к зеркалу за спиной, он очень близко, прямо надо мной, глядя на меня сверху вниз – даже после того, как лифт остановился. Я еле дышу в ожидании поцелуя, но его не случается. Андре легко разворачивается, протягивает мне руку уже знакомым мне жестом. Он любит водить меня за руку, а мне нравится это невольное ощущение безответственности, которое возникает, когда тебя тянут, крепко удерживая ладонь. Его рука теплая, рукопожатие крепкое. Он поворачивается и шепчет мне на ухо: – Влажность у нас тут высокая.

– Почему-то я не думаю, что ты говоришь о Париже, – краснею я, и Андре хохочет и распахивает передо мной высокую белоснежную дверь.

– Добро пожаловать в мой дом.

– Дворец наследного принца? – Я стараюсь скрыть, как ошеломлена утонченной незнакомой роскошью светлого просторного помещения, в котором оказалась.

– По крайней мере, последние его два этажа, – кивает Андре, внимательно провожая меня глазами. Я растеряна. Теплый, цвета янтаря паркет сияет чистотой. Картины на светлых стенах производят впечатление оригиналов. На вешалке из темного дерева только один плащ, зато в изящной подставке на полу целый полк зонтиков на длинных ручках. Я слегка морщусь, среди зонтов несколько женских. Но ведь они могут же быть тут просто так, на всякий случай?

– У вас что, часто идут дожди? – спрашиваю я, сбрасывая с ног обувь. Сама идея ходить по этой квартире в обуви кажется оскорбительной. Я стараюсь не думать, какое мне дело до женщин в этой квартире. Я же не стану ревновать Андре? Это было бы абсурдом.

– Если только из слез. – Андре следует за мной, но на некотором расстоянии. Я не могу ничего с собой поделать, я хочу рассмотреть картины – по большей части современные работы или неоимпрессионисты. Меня так и тянет к книжным шкафам в гостиной, где стоят чьи-то фотографии. На них – неизвестный мне Андре, у него другое выражение лица, он – загорелый, только что с отдыха, он катается на лошади, он целует в щеку красивую женщину с темными волосами. Мне до смерти хочется спросить, кто она. На вид ей лет сорок пять, она старше Андре. Но я спрашиваю о другом.

– Ты хорошо разбираешься в живописи?

– Примерно как ты в литературе, – отвечает он. – Значит, ты любишь латте? Я должен признаться, что вообще не большой поклонник кофе. Ты же, кажется, хотела это знать. Но у меня есть эта штука, которая делает латте. Идем, я тебе покажу кухню. Я знаю, как в теории этот самый латте смастерить. Для него нужно молоко.

Я останавливаю его одним простым жестом, я кладу ладонь ему на плечо. Андре оборачивается и смотрит на меня пристально, прищурившись.

– Покажи мне спальню, – говорю я.

* * *

Я не заметила ее сразу, винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Узковата из-за попытки сэкономить пространство – вписать ее в неровные контуры внешней стены. Дом Андре был старым, с историей, его множество раз переделывали, подлаживали под нужды нового времени. Даже окна различались по форме и рамам. С крученой лестницы можно было видеть мощеный камнем двор – из окна, похожего на бойницу. Словно ты попала в кино и где-то тут невидимые операторы снимают любовные сцены в исторических декорациях. Где-то в таких домах алхимики готовили порошки, от которых потом гибли короли.

– Я не могу перестать о тебе думать. – Я говорю об этом покорно, как об обстоятельстве непреодолимой силы. Андре не оборачивается, он идет впереди и тянет меня за ладонь. Ступени у лестницы металлические, тяжелые, перила кованые. Я цепляюсь ступней за какой-то выступ и чуть не падаю. Если бы не Андре, я бы слетела вниз по лестнице. Кто придумал такие дурацкие системы!

– Ты в порядке? – Андре смотрит на меня взволнованно. Я киваю, а он только качает головой.

– Я вообще всегда была ходячей неприятностью, – криво усмехаюсь я. Андре вдруг разворачивается ко мне, останавливается и садится прямо на ступени.

– Иди ко мне, – тихо говорит он. Теперь, когда между нами нет никаких преград и бежать мне некуда, мое сердце стучит, как сумасшедшее. Никакого прошлого, ни слова о будущем. Только настоящее. Я нерешительно делаю несколько шагов вперед, и Андре притягивает меня к себе, усаживает меня к себе на колени, как на стул, так, чтобы я смотрела вперед. Светлая гостиная залита ярким электрическим светом, умело запрятанным в лампочки-свечки. Ярко-красный диван, наверное, излюбленное место Андре, если он хочет поваляться и почитать. В ногах лежит плед. Сверху вид совершенно восхитительный, в таком месте хочется не просто жить, хочется наслаждаться жизнью. С чашечкой латте, от которой я так опрометчиво отказалась. Напротив того места, где мы сидим, видно большое окно со скругленным верхом. Через него видны камни старинной кладки дома напротив, окна которого темны.

– Какая красивая квартира, – шепчу я, чувствуя, как губы Андре нежно прикасаются к моей шее.

– Ты тоже очень красивая, – отвечает он, и я смеюсь. Он берет меня за подбородок и заставляет повернуться. – Что смешного?

– О, разве это не самый банальный комплимент? Я и так уже тут, ты можешь не растрачивать на меня слов.

– Твоя уверенность в своей правоте просто поражает. Значит, ты считаешь, что я сказал так, не считая так? Соврал тебе, да? И это – не красиво? – Андре вдруг потянул мою футболку вверх. Волосы поднялись вместе с ней, а затем опустились, наэлектризованные, мне на плечи. Я моментально вытянулась и одеревенела – так неожиданно было его наступление. Я даже попыталась встать, но Андре не дал мне, удержав за плечи.

– У тебя нет занавесок, – прошептала я. – Кто-нибудь увидит.

– И что? – удивился он. – Они позавидуют мне.

– Ты странный.

– Не странней тебя, – пробормотал он, с той же непробиваемой настойчивостью продолжая раздевать меня. Сначала он только запустил руки мне под лифчик, накрыл мои груди ладонями и слегка сжал их. От напряжения лента бюстгальтера впилась мне в тело, но я не шевелилась, вбирая по капле новые ощущения. Андре расстегнул застежку и аккуратно, неторопливо сбросил лямки с моих плеч. Лифчик упал мне на колени, и я осталась топлес, на его коленях, на его лестнице – напротив большого, овального окна.

– Вряд ли в доме напротив кто-то есть, если учесть, что там маленький музей живописи и он уже закрыт. Но ты только представь, что там прямо сейчас сидит какой-нибудь старый одинокий смотритель. Ты сделаешь его вечер ярким и незабываемым. Он смотрит на твои груди, они превосходны, полны, упруги, и ему хотелось бы прикоснуться к ним, сжать их – вот так! – Андре обхватывает мои груди снизу так, что соски остаются неприкрытыми, и приподнимает их вверх. Я ничего не могу поделать, мои соски набухают и твердеют, и я схожу с ума от возбуждения.

– Ему будет плохо видно, – отвечаю я и отмечаю, как плохо мой голос слушается меня.

– Хорошо, согласен. – Большие пальцы Андре скользят по затвердевшим бутонам, венчающим мои груди, и я со стоном изгибаюсь. – Он мучается, потому что ему не хочется отрываться, хочется смотреть, но у него в шкафу на первом этаже есть бинокль. И если сходить за ним, будет куда лучше видно то, что ты скоро покажешь ему.

– Но я ведь могу и уйти.

– Да, ведь ты можешь уйти наверх, в мою спальню, откуда ничего не видно. Что же делать? Он мучается от дилеммы, такой шанс выпадает раз в жизни. Возбужденная девушка с прекрасной грудью… – Андре провел ладонями по моим ребрам, притянул меня чуть ближе к себе, взял меня за запястья, развернул мои руки ладонями вверх и поцеловал в посветлевший след от его захвата. Затем он завел мои руки мне за голову, положил мои ладони на мои локти. – Так ему будет лучше видно.

– Думаю, он уже принес бинокль, – усмехнулась я.

– Да, конечно. Он задыхается от восторга. – Я почувствовала, как руки Андре прикасаются к застежке на моих джинсах, и это заставило меня замереть от страха. Андре рассмеялся. – Дыши глубже, птица. Приподнимись, пожалуйста, на секундочку.

– Что ты собираешься сделать?

– Не шевели руками, мне так нравится, как приподнимается твоя грудь, – его голос зазвенел уже знакомыми мне властными нотками. Его намерения были ясны. Он хочет раздеть меня полностью, прямо тут, напротив этого окна. Что, если там кто-то и вправду есть. Хочет, чтобы меня трясло от смущения и возбуждения. Я действительно дышала глубоко, но в каком-то рваном ритме, чувствуя каждой клеткой кожи свою наготу. Было прохладно. Я приподняла ягодицы, продолжая держать руки наверху.

– Так? – спросила я, и глубокий вдох сказал все за Андре. Он потянул расстегнутые джинсы вниз, стащив их почти до конца. Затем он приподнял меня и пересадил на ступеньку, а сам выскользнул и зашел на несколько ступеней ниже.

– Какая смышленая птица. – Он хищно улыбнулся и приблизился, поцеловал мой левый сосок, задержав его в губах на секунду.

– Я сейчас упаду, – пожаловалась я, но Андре только помотал головой и стянул с меня джинсы и носки. Я запоздало расстроилась, что не сделала педикюра, глупая курица. Хотела, но не сделала. Просто попилила все пилочкой, но до салона так и не дошла. И теперь, когда я осталась в одних только дешевеньких хлопковых трусиках со спортивной резинкой, я стала вдруг острейшим образом ощущать свое несовершенство. Андре спустился еще на несколько ступенек и смотрел на меня так, словно я была его личным произведением искусства.

– Я устала так сидеть, – пробормотала я раздраженно.

– Что не так? Ты вдруг решила стесняться? Поздно, птица, ты слишком прелестна, мое дикое создание. Впрочем, то, что ты стесняешься, совсем очаровательно.

– Снова скажешь, что я – почти девственница? – вспомнила я.

– Конечно! – кивнул он как ни в чем не бывало. – И я собираюсь это исправлять, по мере сил.

– Можно, я опущу руки? – попросила я.

– Нет, тебе должно быть некомфортно, а то ты кончишь слишком быстро.

– Кончу… – одно простое слово, но мое тело отреагировало со скоростью пули. Возбуждение пролетело по нейронным нитям, воспаляя, разжигая каждый нерв. Я сжала колени, чтобы подавить импульс между ног. Я не могу так кончить! Это что-то невообразимое!

– Какая же ты прелесть, – вдруг прошептал Андре, а затем склонился, помог мне приподняться, стянул с меня трусики, поднес их к лицу и глубоко, шумно вдохнул.

– Ты сумасшедший.

– Ты восхитительно пахнешь, – улыбнулся он, отбрасывая трусики вниз. – И выглядишь прекрасно.

– Ага. Попе холодно, между прочим! – брякнула я, пытаясь за дурацкой фразой скрыть полнейшее смущение и растерянностью.

– Попе холодно. – Он смаковал мои слова, как глоток вина. – Раздвинь, пожалуйста, ноги.

– Что? – вытаращилась я. Андре смотрел на меня с жадным ожиданием, он больше не улыбался, хотя остатки его насмешливой улыбки еще были заметны. Поскольку я не двигалась, он отступил еще на шаг назад, а его губы снова плотно сомкнулись. Он ожидает, что я беспрекословно выполню приказ. Больше того, чтобы это не было слишком уж легко для меня, он отодвинулся в сторону, чтобы не перегораживать вид придуманному нами смотрителю из музея.

Во всяком случае, я надеялась, что этот человек – вымышленный им образ, созданный только для того, чтобы пощекотать мои нервы. Что ж, если он хотел этого – он, безусловно, добился своей цели. Я чувствовала свое тело каждой клеточкой, и каждая из них полыхала. С трудом управляя своим дыханием, я не знала, послушается ли меня тело. Грудь поднималась и опускалась с каждым моим вдохом и выдохом, а от взгляда Андре по всему телу летела волна возбуждения и сразу за ней другая.

Я не могла поверить, сколько эмоций можно испытать обнаженной, просто сидя перед красивым мужчиной на лестнице, пытаясь раздвинуть колени в стороны. Я честно пыталась, но продвинулась только на пару сантиметров. Андре молчал, на его подбородке появилась еле заметная вертикальная линия. Я глубоко вдохнула и раздвинула ноги еще немного. Он кивнул.

– Продолжай.

– Еще?

– Попробуй достать коленями до лестницы, – предложил он. Я бросила панический взгляд на перила и металлические прутья лестницы, еще недавно казавшейся мне такой узкой. Если я достану каждым коленом прутьев, я раскроюсь… как книга в самой середине. Он хочет видеть меня такой? Острый страх смешался с наслаждением и чем-то еще, не вполне различимым. Я выпрямила спину, прикоснулась пальцами к «кошкиному месту», там, где кончается шея и начинается спина. Грудь приподнялась еще чуть-чуть, потому что я глубоко вдохнула и – одним резким движением раздвинула ноги. Промежность тут же ответила мне ярким всполохом, я почувствовала, как сводит от напряжения перевозбужденный клитор, а мышцы влагалища непроизвольно сокращаются. Это было почти как оргазм. Почти. Коленями я почувствовала холод металла лестничного ограждения.

– Так? – спросила я хриплым голосом. Андре кивнул, глядя прямо между моих ног. Так бесстыдно и с таким чисто мужским восторгом меня не разглядывали никогда.

– Ты так хороша сейчас, это восхитительно, – прошептал он, и мои губы приоткрылись от удивления и счастья.

– Тебе нравится? – Я улыбнулась.

– О, ты такая смущенная, беззащитная и возбужденная. Женщина моей мечты! – улыбнулся Андре и вдруг сделал шаг навстречу и сел на лестницу на несколько ступеней ниже меня, так, что его лицо почти поравнялось с моей «раскрытой книгой». Мне стоило огромных трудов не свести ноги вместе, но я понимала, что он будет недоволен, и я держалась. Клитор пульсировал, безмолвно требуя смиловиться над ним. У меня затекли руки.

– Я так хочу тебя, – прошептала я.

– Я знаю, птица, знаю, – улыбнулся Андре и вдруг прикоснулся двумя пальцами, указательным и безымянным, сомкнутыми вместе, прямо к пульсирующему бутону. – Я вижу.

– Ах, Андре. – Его короткий, неожиданный жест буквально свел меня с ума, и силы покинули меня, руки упали, я облокотилась на локти и закрыла глаза. Больше меня не нужно было просить развести ноги, я сама старалась открыться, тянулась к его рукам, как к живительному источнику, а лестница теперь даже мешала. Я приподняла ягодицы, а Андре, тихонько смеясь, ласкал меня пальцами, то приближаясь к пульсирующей верхушке клитора, то, напротив, погружая пальцы в мокрое, теплое влагалище. Я смотрела на него сквозь опущенные ресницы. Андре беззвучно шевелил губами, словно разговаривая с моим телом, он улыбался и еле заметно двигался вместе с движением своей руки.

– Так хорошо? – спросил он, раздвигая мои половые губы двумя пальцами. Затем он слегка зажал мой клитор между ними и снова отпустил. Раскрытая, я чувствовала клитором даже прохладу воздуха.

– Это… это нельзя описать… – из моего горла вырвался стон.

– И ты согласна на все, что я предложу? – рассмеялся он. – Готова показать нашему приятелю за окном, как ты кончаешь?

– Да, да! – крикнула я с поспешностью, которая окончательно развеселила Андре. Он принялся нежно, с легким давлением водить влажными пальцами – влажными от моих же собственных соков – вверх и вниз. Пальцы взлетали выше и опускались в самый низ.

– А потом я тебя трахну, – прошептал он. – Я буду трахать тебя всю ночь, до утра, птица.

– Да, конечно.

– Скажи, что ты этого хочешь, – приказал он, на секунду остановив волшебное, дразнящее движение.

– Да, пожалуйста, Андре. Трахни меня. Делай со мной все, что хочешь, пожалуйста. – Я была готова расплакаться, но Андре вдруг встал, склонился ко мне, и его губы нашли мои. Он впился в них с жадностью, с яростью, почти кусая, просовывал язык глубоко мне в рот, делал мне больно, зажимал то верхнюю, то нижнюю губу между своими губами. Я еле держалась, раскрыв рот и позволив ему разрывать его поцелуем, потому что его пальцы в то же самое время продолжили свою игру. Андре усилил давление, теперь его пальцы совершали мощные круговые движения вокруг моего клитора и прямо по нему, давая мне наслаждение такой остроты, что даже боль его сумасшедшего поцелуя была совершенно необходимой, чтобы я не обезумела от наслаждения, и я желала эту боль.

Я кончила прямо там, с его пальцами между моих ног, внутри моего тела, с его языком, командующим внутри моего рта. Я кричала и билась, потеряв все. Никакого контроля, никакого стыда, я забыла даже, где я нахожусь. Я забыла про яркий свет и про окно напротив, про то, что я совершенно обнажена. Мои мышцы сокращались вокруг пальцев Андре, я дрожала всем телом, цепляясь за плечи Андре, как за спасательный круг. Только когда пульсация стихла и я вся притихла, Андре поднял меня на руки, позволив уткнуться носом в его восхитительно пахнущую грудь. Я даже не заметила, как он отнес меня наверх, в свою спальню. Я только почувствовала, как нежные простыни окутали мое тело. Андре разделся и быстро лег рядом. Он развернул меня к себе спиной, притянул к себе за бедра, и через секунду я ощутила, как его член резко и безапелляционно прорвался сзади в мое сонное, нежное тело, побежденное и согласное на все. Ночь только начиналась.

* * *

То, что телефон промолчал почти до утра, меня не удивило – я не ждала звонков. Тот, чье присутствие значило для меня так много, лежал рядом со мной, и осознание этого простого факта делало меня совершенно счастливой. Я не хотела спать, проснувшись с лучами парижского солнца. Спальня Андре была просторной и светлой, обставленной с тем же вкусом и умением, что и остальная часть квартиры. Выбирал ли он сам обитые бежевым велюром мягкие пуфы, продумывал ли, как будет отражаться свет в большом зеркале на дверце шкафа?

Я не хотела думать об этом, но во всей продуманности стиля, в мягкости линий и уюте драпировок чувствовалась рука женщины, не мужчины.

Контуры мансарды были непропорциональными, геометрия нарушалась скосами и срезами стен, маленькими окошками, прикрытыми жалюзи. От этой несимметричности пространства становилось еще уютнее. В заниженных зонах у стен стояли сделанные на заказ, под размеры, шкафы и стеллажи для книг. Кровать, большая и упругая, с жестким матрасом, стояла напротив единственного большого окна со скругленным верхом – близнеца-брата того окна, напротив которого я вчера сходила с ума в руках моего чувственного, изобретательного любовника. С самого рассвета в окно проник яркий солнечный свет, он разбудил меня, и я лежала, наполненная усталостью и воспоминаниями о вчерашнем дне.

Андре спал, раскинув руки и ровно дыша. Его лицо, расслабленное и спокойное, казалось еще моложе во сне, и я еле сдержалась, чтобы не поцеловать его. Сейчас, в тишине солнечного утра, я не хотела начать новый раунд нашей сумасшедшей сексуальной войны, я хотела только вспоминать и смаковать каждую пережитую за эту ночь эмоцию. Осторожно, чтобы не разбудить Андре, я выскользнула из-под одеяла и подошла к окну. Забавно, как быстро привыкаешь к наготе – она меня больше почти не стесняла, а идти вниз и искать свою одежду я совсем не хотела. Встав у окна, я внимательно осмотрела старинное здание напротив, но оно не выдало своей тайны. Окна были задрапированы, и понять, что происходит внутри, было невозможно. Радовало хотя бы то, что кровать спальни никак не просматривалась ни через одно окно дома. Значит, если и был безмолвный зритель нашего безумия, то хотя бы того, что мы творили наверху, он видеть не мог.

Что, если там и правда кто-то был? Эта мысль сейчас заставила меня поежиться от дискомфорта. Что, если он стоял и смотрел на меня? Может быть, даже делал фотографии? Что, если Андре знал об этом и даже хотел. Я вполне допускала, что такое возможно, ведь можно со всей определенностью сказать, что сексуальные предпочтения Андре весьма необычны. Как и все, связанное с ним. Быть в его руках – это как лететь то вверх, то вниз в маленькой вагонетке по самому дикому скоростному аттракциону и молиться, чтобы ремни безопасности выдержали, не подвели.

Я прикусила губу, стараясь убедить себя не думать о всякой ерунде. А то, что кто-то мог видеть меня, мог сфотографировать меня, опозорить меня, запустить мои изображения в интернет – все это казалось полной ерундой в сравнении с тем, что я испытала этой ночью. Стоило ли это все такого риска? Что, если бы кто-то из моих знакомых увидел мое обезумевшее лицо, мою напряженную грудь. Жить где-то на порносайтах в графе «домашнее видео»? Я почему-то была уверена, что Андре не допустил бы такого. Но разве можно быть хоть в чем-то уверенной, когда речь заходит об Андре.

Я достала телефон из сумки просто, чтобы посмотреть, умер он или еще жив. Я была уверена, что заряда уже не осталось и телефон мирно спит в ожидании электрической подпитки. Однако он как-то протянул ночь, и на экране мерцало уведомление о новом сообщении. Я провела пальцем, и экран загорелся, тут же пискнув о том, что «осталось только шесть процентов заряда». У меня самой было ощущение, что моего заряда почти нет, так я растратила себя за ночь, но это ощущение мне нравилось.

Первое, что бросилось мне в глаза – это восемь неотвеченных звонков. Я не слышала ни одного, а все потому, что я отключила звук, переставив телефон в беззвучный режим. Когда я это сделала? Я не могла вспомнить, чтобы я вообще это делала. И тем не менее телефон промолчал, когда мне звонил… Сережа? Господи, я вообще забыла о нем. Я с удивлением поняла, что, когда я раздумывала над проблемой попадания в интернет моих «развеселых картинок», я даже не подумала о том, что их может увидеть Сережа! Он звонил мне в десять и в одиннадцать и даже в час с лишним. Что-то случилось? Ах да, сообщение! Я переключилась на приложение с смс.

«Хотел сделать сюрприз, но знаю, как ты их ненавидишь. Рыбалка скучная, а до Парижа из Хельсинки лететь всего три часа и пять минут. В общем, если я тебя разбужу, не убей меня, ладно? Если, конечно, прочтешь это сообщение».

– Вот черт! – невольно воскликнула я, оглядываясь по сторонам, как будто Сережа мог оказаться прямо тут, в шкафу. Зачем, господи, зачем он решил лететь в Париж? «Увидеть тебя, неблагодарная предательница», ответила я сама себе. Я перечитала сообщение, еще раз перечитала его, затем принялась искать, как в этом чертовом телефоне можно узнать, когда именно оно было мне выслано. Сережа, конечно, не потрудился выслать мне номер рейса и вообще хоть какую-то информацию. Еще бы, ведь он полагает, что я мирно сплю в номере, под материнским присмотром. Он не мог предположить, какие глаза присматривали за мной сегодня ночью.

– Что-то не так, Даша? – Андре проснулся и сонно посмотрел на мое бледное усталое лицо, на котором наверняка отпечаталось беспокойство.

– Мне… мне нужно идти, – пробормотала я, просто не зная, что еще сказать. Сообщение пришло мне в четыре утра. Скорее всего, Сережа решил прилететь утренним рейсом и написал мне по дороге в аэропорт. Впрочем, не исключено, что он писал непосредственно из самолета, перед вылетом. Черт его знает, есть у них тут ночные вылеты? Все может быть. Даже и то, что Сережа прямо сейчас сидит в лобби моего гостиничного номера, может быть, даже на том же месте, где до этого сидел Андре, и ждет меня. И раздумывает над тем, где это меня носит по ночам. Хорошим знаком было то, что ничего позже текстового сообщения не последовало – ни звонков, ни новых сообщений. Во всяком случае, пока.

– Куда идти? – Андре резко сел и протянул руку к часам, стоявшим на прикроватной тумбочке. – В половине шестого? Даже метро еще не работает.

– Я… все в порядке. Я возьму такси, – пробормотала я, отводя взгляд в сторону. Я была совершенно не готова к этой ситуации. Два мира, настолько далеких, что я ни за что не могла бы предположить их сближения, теперь летели друг навстречу другу со скоростью космических комет.

– Возьмешь такси? – нахмурился он. – Может быть, все же пояснишь, что за пожар?

– Да, конечно, – кивнула я. – Только не сейчас, хорошо. Просто… мне нужно уехать. Я… я позвоню.

– Позвонишь? – вытаращился на меня Андре. – Может быть, ты остановишься на секунду?

– Андре! – Я развернулась к нему в отчаянии.

– Если ты не будешь метаться, ты соберешься быстрее, а если ты дашь мне минутку, я отвезу тебя сам, и это будет значительно быстрее. Заодно ты расскажешь мне все по дороге. Как тебе такой план?

Он смотрит на меня с вызовом, просчитывая меня, как какое-то чертово уравнение. Внимательный гипнотизирующий взгляд, полный вопросов, на которые я просто не могу дать никакого ответа. Я просто не знаю, что придумать, чтобы отказаться от такой заботы.

– Хорошо, – киваю я, просто чтоб не спорить. Аргументов у меня нет, и через десять минут мы уже сидим в сияющей в лучах парижского лета машины. Улицы пусты, и я понимаю, что окажусь в отеле очень скоро. Что я буду делать тогда? Что я буду делать, если Сережа уже там. Укрыть тот факт, что в шесть утра я прибываю в отель на умопомрачительно дорогой машине с умопомрачительно красивым мужчиной, рука которого лежит у меня на колене, будет очень сложно.

– Значит, будем молчать? – интересуется Андре после нескольких минут ожидания. Париж этим утром слишком мал, чтобы вместить мои объяснения. На них просто нет времени. Я не могу рассказать Андре про Сережу. Или могу? Мы ничего не обещали друг другу, никогда не говорили о том, что оставалось за пределами спальни или гостиничного номера. Идеальное приключение внезапно стало значить для меня куда больше, и мне было страшно от одной мысли, что я больше никогда не увижу Андре. Неужели после того, что было, я смогу просто вернуться к своей обычной жизни, такой серой и скучной?

– Ты не мог бы оставить все без объяснений? Только один раз? – попросила я, сдерживая слезы. Никакой другой жизни, кроме моей обычной серой, у меня не было. С чего я взяла, что все может измениться?

– Если ты скажешь, что тебе не нужна моя помощь, я оставлю тебя в покое. В конце концов, я не имею права лезть в твою личную жизнь, – смысл слов был – забота и такт, тон – холод и вежливое презрение, словно Андре и без моих объяснений знал, что именно я не хочу объяснять.

– Все не так, Андре. Я не знаю, что сказать, – растерянно прошептала я.

– Как говорят русские? Молчание – золото? – процедил он сквозь зубы. – Теперь я хотя бы понимаю, о чем это.

Андре остановил машину у входа в гостиницу, и я обрадовалась хотя бы тому, что Сережа не ждет меня прямо на улице. Нет, около входа стоял сонный, только заступивший на смену швейцар. Он посмотрел на нас с Андре со столь естественным в этих обстоятельствах удивлением, но тут же взял себя в руки, улыбнулся и принялся смотреть в другую сторону. Какое ему дело до того, отчего двое молодых людей смотрят друг на друга с таким отчуждением. Какое ему дело, из-за чего они расстаются? Машина еще, да, стоит того, чтобы на нее посмотреть.

– Я не предлагаю тебя проводить до дверей, – бросает мне Андре. – Я, ты знаешь, не люблю кофе, так что не стоит предлагать мне чашечку.

– Спасибо, что подвез, – отвечаю я, чувствуя себя отвратительно и презирая себя за все. – Спасибо за все.

– Не за что. Всегда к услугам. – И он отворачивается, словно смотреть на меня выше его сил. Я открываю дверь и выхожу из машины. Свежий, прохладный воздух приятно теребит волосы. Я хочу спать. Я хочу спать с Андре.

– Мы еще увидимся? – Я проклинаю себя за этот вопрос. Андре поворачивается ко мне и смотрит так, что я понимаю – я совсем ничего не знаю об этом мужчине. В его глазах металл, холодный блеск которого заставляет меня отшатнуться. Он не отвечает мне, отворачивается и резко трогается с места. Скоростная машина исчезает за считанные секунды. Синее пятно, летающая тарелка, мираж, который померещился мне. Дрожащими руками я берусь за ручку двери, забывая, что тут швейцару положено сделать это за меня. Я захожу в отель, совершенно пустой еще, досыпающий самые сладкие утренние минуты. Лобби-бар закрыт, а в самом лобби никого нет. Я выдыхаю с облегчением.

В номере тоже никого нет, хотя я и дергаюсь, когда открываю дверь. Логика не работает, когда дело касается человеческих отношений, и я боюсь, что Сережа каким-то непостижимым образом окажется в моем номере, сидящим посреди разобранной постели и разбросанных по полу вещей. Тишина – как благословение, и у меня есть время прийти в себя, принять душ, прибраться в номере. Я делаю все это, старательно не думая ни о чем. Это куда сложнее, чем кажется, держать свои мысли на коротком поводке, и я, обычно ненавидящая уборку, сейчас невероятно старательна и методична.

Может быть, он передумал и не приедет?

– Я так и знал, что ты еще будешь дрыхнуть, когда я доберусь до тебя! – говорит Сережа, когда я после троекратного стука все же открываю ему дверь. На мне – пижама, волосы уже сухие, я действительно успела заснуть. На часах – девять утра. Три часа промелькнули за три секунды.

– Откуда ты тут взялся? – изображаю удивление я.

– Ага! – восклицает он. – Я так и знал, что ты не прочтешь мое сообщение. Где твой телефон?

– Я не помню, – вру я. Мой телефон, окончательно разрядившись, валяется в глубине рюкзака, откуда я так и не стала его вытаскивать. Сережа роется в моем рюкзаке, смеется над моей растерянностью, рассказывает мне в подробностях, как какая-то пара из их группы всю неделю жаловалась на погоду, на природу, на улов, на то, какие теперь цены в магазинах.

– Господи, Дашка, они меня просто измотали. Они решили, что, раз я один, они могут висеть на моих ушах бесконечно. И еще, они хотели, чтобы я с ними поехал на какую-то ужасную экскурсию «по следам викингов». А я подумал, если уж я не могу избежать экскурсий, лучше уж я тут с тобой по музеям похожу. В конце концов, кто сказал, что отпуск в Париже хуже рыбалки в Финляндии?

– Да уж, – киваю я. Сережа в номере моей гостиницы смотрелся как инопланетянин, и все же он ведет себя с привычной развязностью парня, живущего с тобой почти два года.

– Вот посмотри! Я звонил тебе и писал. Ты, конечно, ни черта не прочитала. Ты вообще знаешь, зачем люди изобрели телефоны?

– Чтобы колоть ими орехи? – фыркнула я. – Так что, ты приехал, чтобы ходить по музеям?

– Ну конечно, нет! – радостно улыбнулся Сережа. – То есть можно, конечно, но…. Слушай, а где твоя мама?

– В больнице, – пожала плечами я. Да уж, надо признать, что мой парень знает о моей жизни чудовищно мало.

– Так мы одни?

– А ты не понял? – удивилась я.

– Не знаю. Это же Париж и твоя мама. Может, у вас тут десять комнат, и она спит где-то за стеной.

– Она спит в больнице. Ее выпустят на ночь только завтра.

– Ее уже подрезали-поправили? – поинтересовался Сережа, внезапно делая то, чего я меньше всего от него ожидала. Хотя и должна была.

Он притягивает меня к себе и просовывает руки под пижамную рубашку. Я настолько поймана врасплох и ошеломлена, что не знаю, что предпринять, так что я просто стою, не шевелясь. Сережа гладит меня по спине, по бокам, просовывает ладони под резинку штанишек и крепко хватает меня за ягодицу. Это просто невозможно. Я мотаю головой и пытаюсь оттолкнуть его от себя, это – непроизвольная реакция, я, кажется, утратила над собой контроль.

– Что такое? – хмурится он, разворачивая меня к себе. Я не сразу понимаю, о чем он спрашивает, а Сережа вдруг достаточно грубо тянет мои штанишки вниз, оголяя низ спины и ягодицы.

– Не надо, – вскрикиваю я, но его пальцы вдруг проводят по моей спине, и я понимаю, что мне больно.

– Это как ты умудрилась так стукнуться? – спрашивает Сережа, а я, выворачивая голову насколько это вообще возможно, пытаюсь разглядеть то место, по которому он проводит пальцами. Насколько я могу видеть, внизу на спине – странная красная полоса, кожа натерта и травмирована, и прикосновения Сережи довольно болезненны. Как я могла не заметить этого?

– Я не знаю, – мой голос звучит растерянно. – Не помню.

– Может быть, ты упала? – спрашивает Сережа, и я киваю, эхом отвечаю про какой-то забор, на который опиралась, когда сидела на улице. Я несу какую-то чушь, но вот странность, Сережа верит мне. Еще бы, ведь правда намного страннее, чем моя ложь. Я натерла спину о железную ступеньку винтовой лестницы, изгибаясь и ерзая, голая, с расставленными в стороны ногами, пока незнакомый мужчина вытворял со мной совершенно удивительные вещи, сводившие меня с ума настолько, что я ничего не заметила.

– Мне нужно ехать в больницу, – бормочу я, уходя от дальнейших вопросов. Сережа теряет интерес к моему шраму и переключается на мою грудь.

– Прямо сейчас? Давай хоть немного… поваляемся. – Он улыбается и проводит пальцем по моим губам. Я понимаю, он соскучился и хочет моего тела. Нормальное желание молодого мужчины, с которым я прожила почти два года, никогда не отказывая ему в сексе. Но сейчас я вдруг испытываю странное иррациональное желание сохранить верность Андре. Хотя бы на сегодняшнее утро…

– Я не могу. У меня… эти дни начались, – вру я, и по Сережиному лицу пробегает тень. – Мне, правда, нужно ехать в больницу. Ты можешь поехать со мной. На сколько дней ты приехал?

– На три дня, – говорит он расстроенным тоном. – Думаешь, эти дни не пройдут?

– Боюсь, что нет, – качаю головой я.

– Ладно, мы что-нибудь придумаем, – кивает мне Сережа. Мне не нравится, совсем не нравится то, как звучат эти слова.

* * *

Много раз я слышала истории о том, как люди, находящиеся под наркозом или в состоянии клинической смерти, выходили за пределы своих тел и видели мир так, словно он отделился от них и стал существовать отдельно, отгороженный невидимой мембраной параллельного измерения. Я стою около больничного автомата с кофе и пытаюсь запихнуть десятиевровую купюру, которую автомат постоянно выплевывает, а Сережа разговаривает с мамой, расспрашивает ее о самочувствии. Меня преследует ощущение, что меня здесь нет, что между мной и мамой, Сережей, всем этим нормальным миром людей проходит стеклянный купол, как в каком-то фильме ужасов. Я – сторонний наблюдатель, который не может получить чашку кофе с синтетическим порошковым молоком. Я тело без сознания, хожу, двигаюсь, даже улыбаюсь – на автопилоте.

– Как это мило, что вы решили навестить нас! – щебечет мама, проявляя редкостное добродушие по отношению к Сереже, которого она на самом деле терпеть не может. – Мы тут уже превратились в каких-то сонных мух, так больничный воздух действует на нас.

– Вы выглядите молодцом, – отвечает Сережа. – Вам что, уже сделали операцию?

– Смеетесь, да? – притворно возмущается мама, хотя я знаю, что комплименты ее внешности она всегда принимает за чистую монету. Никакой критичности. Другой вопрос, как это Сережа умудрился придумать такой удачный комментарий, да еще вставить его в такой подходящий момент? Иногда он умеет меня удивить, мой Сережа. Мой Сережа. Моя жизнь. Мое Бибирево и толстая стопка бумаг, моя работа. Я повторяю про себя эти слова, простые комбинации вещей из моей настоящей жизни, надеясь таким образом вернуть себя к реальности.

– Дай-ка мне. – Сережа вынимает из моих рук купюру, внимательно разглядывая меня, словно я больна или веду себя не совсем нормально. Еще бы, ведь я продолжала впихивать купюру раз двести, наверное. – Что с тобой, Даша?

– Все нормально, – отвечаю я, и Сережа хмурится. Он разглаживает купюру, переворачивает ее другой стороной, и автомат тут же «лопает» ее. Слышно, как монетки падают в отделение для сдачи, я вижу, как пластиковый стаканчик опускается в кофеприемник. Сережа смотри на меня и победно улыбается.

– Кофе тебе явно не помешает.

– Это точно.

– Значит, вы тут пробудете три дня? Даше тут, должно быть, очень скучно. Даже в музей не с кем сходить, потому что меня держат в больнице.

– Почему, кстати? Я думал, вы можете уходить на ночь в отель, – удивился Сережа. Это было странно до ненормальности – видеть этих двоих разговаривающими, обсуждающими меня, мои особенности, недостатки, потребности. Словно мы, и в самом деле, были дружной семьей и каждый из них не был негативно настроен по отношению к другому, движимый ревностью и желанием контролировать меня. Не своеобразный ли это сигнал, что с завидным постоянством я связываюсь с людьми, желающими контролировать меня и обладать мной. Может быть, со мной что-то не так?

– Эти французы боятся даже дышать, пока не проверят воздух вокруг. Они проводят какие-то круглосуточные тесты. Эта клиника использует инновационные методы и препараты, может, поэтому они на воду дуют.

– Эксперименты на себе – это в твоем духе, – буркнула я зачем-то, хотя вопрос с маминой операцией уже был решен и закрыт. Мама посмотрела на меня с осуждением.

– Пойдите, дети, погуляйте по Парижу. В Лувр сходите. Сегодня не так жарко, а Даше нужно отвлечься немного, а то она превращается в какую-то злюку.

– Хочешь погулять? – неуверенно переспросил Сережа, известный «любитель» музеев. – Как думаешь, в Лувре будет большая очередь?

– Огромная! – не без удовольствия кивнула я, словно желая отомстить ему за то, что он вообще приперся в мой Париж, за то, что он разрушил практически идеальное утро с моим любовником, о котором я так и не могу перестать думать. Андре тоже желал контролировать каждое мое движение, положение моих рук и ног, каждый мой вскрик наслаждения, но под его внимательным взглядом я только разгоралась, как костер.

– Может быть, просто побродим?

– Да я, если честно, набродилась тут по уши, – усмехнулась я. – Впрочем, давай, конечно. Мама, тебе что-то еще нужно? Может быть, ты можешь пойти с нами?

– Бродить по солнцепеку? – фыркнула она. – Нет уж, увольте.

– Ты же сказала, что сегодня не так жарко, – припомнила ей я. – Я уверена, что тебе никто не запрещает выходить из больницы.

– Я гуляю достаточно в местном саду. Мне еще нужно сделать кучу звонков и разослать кучу писем. Идите, Даша, – нахмурилась мама.

– А что твой французский фильм, ты уже решила? Будешь сниматься с Пьером Ришаром? – спросила я невзначай. Мама всплеснула руками.

– Что за глупости, какой Пьер Ришар. Он же такой старый, мне нужен партнер помоложе.

– А мне кажется, вы бы с ним хорошо смотрелись, – бросила я из чистой вредности. Мама вспыхнула, но ничего не сказала, только поджала губы. Естественно – не при чужих людях же со мной ругаться. На тумбочке рядом с маминой кроватью стояла фотография, улыбающийся во все тридцать два отбеленных зуба Кузьма Савин, урожденный Александр Носков, красиво обнимающий мою маму, так, что большая часть фотографии все же показывала именно его. Я представила себе эту фотосессию, где эти два якобы влюбленных человека старательно изображали любовь, выстраивая кадр, просматривая получившиеся картинки, меняя позы и улыбки для того, чтобы их сияющий союз казался даже более счастливым, чем это возможно на самом деле. Глянцевое счастье, под которым не грех и название бренда поставить. Духи «Любви все возрасты покорны», по сто долларов за пузырек. Впрочем, я была несправедлива к маме. Она любила Кузьму-Александра настолько искренне, настолько по-настоящему, насколько она вообще умела. Актеры иногда заигрываются и теряются на тонкой грани между реальным чувством и желанием изобразить его как можно лучше.

– Дашка, иди и не расстраивай меня. Мне еще сценарии читать, а потом с агентами разговаривать.

– Вас, правда, пригласили сниматься во французском фильме? – восхитился Сережа. С каких это пор его интересуют успехи моей мамы.

– А что тут такого удивительного? – пожала плечами мама. – Впервой, что ли?

– Ладно, пойдем, – вздохнула я, выходя из палаты быстрее, чем ожидал Сережа. Он догнал меня уже в коридоре, и некоторое время мы шли молча, я – не разбирая дороги, он – слепо следуя за мной. Я думала о том, что сейчас может делать Андре. О том, сильно ли он разозлился из-за того, что я так исчезла? Будет ли он со мной разговаривать после того, как я дважды сбежала от него. Что, если я позвоню ему – не сейчас, через три дня, когда Сережа уедет.

– Куда ты бежишь, Дашка? – недовольный голос догнал меня, и я удивленно огляделась, пытаясь понять, где мы находимся. Гулять по Парижу было как гулять по Луне, ошибиться с дорогой было невозможно, ибо я понятия не имела, куда иду.

– Ты же хотел в Лувр, – заметила я, прикидывая, как можно попасть на Каррузель или на площадь Согласия. Сережа забежал вперед, встал передо мной и взял меня за руку.

– Я не хотел в Лувр. Я думал, что ты хочешь! – сказал он, заглядывая мне в глаза. – Ты сама не своя, Дашка. Что не так? Что-то с твоей мамой? Ты беспокоишься?

– Я…да, конечно, – кивнула я, уцепившись за удобный повод. Беспокоюсь ли я о своей матери? О, мама всегда умела побеспокоиться о себе сама.

– Пойдем в отель. Тебе нужно отдохнуть, я уверен, все будет нормально. Не волнуйся, ладно?

– Я… Сереж, я не хочу в отель, – покачала головой я.

– Все-таки в Лувр? – переспросил он, и его лицо перекосила такая уморительная гримаса боли, что я расхохоталась.

– Ладно, не Лувр, – утешила я его. А затем вдруг мне в голову пришла идея, вероломная в самой сути своей. Но, как только она появилась, я сразу поняла, что не смогу устоять перед соблазном. – У тебя доступ в Интернет есть?

– Ну, вообще-то роуминг. Дорого.

– Давай зайдем в кафе, – предложила я. Через несколько минут мы нашли «Старбакс», и я подключилась к их сети. Найти то, что я хотела, было далеко не так просто. Все, что я знала – это то, как выглядит здание. И то, что там, внутри расположен небольшой частный музей живописи. Я даже не была уверена, что я все запомнила правильно, я могла ошибиться. Я могла что-то перепутать. Андре мог не сказать мне правды, мог все это придумать. Тот дом – он мог вообще оказаться жилым. Или каким-нибудь офисным зданием, которого бы я никогда не нашла. Но когда я увидела фотографию маленького музея художников-примитивистов, я узнала здание сразу.

– Почему нам нужно переться в такую даль.

– Потому что это – очень интересная коллекция, – врала я, не краснея.

– А если они не работают? – продолжал Сережа. Я забыла посмотреть на график работы, так сильно переволновалась, когда нашла «то самое» место. Я даже не знала, работает ли музей вообще. Он мог быть закрыт на летний сезон. Он мог переехать. Для его посещения могли потребовать предварительную запись.

– Я хочу проверить, – упиралась я. Мы проехали пару остановок на метро, запутались в паре-тройке улиц, переругались из-за того, что Сережа считал, что сначала нужно было пообедать, а уж потом идти «поглощать культуру».

– Если хочешь, я пойду поглощать культуру сама, – возмутилась я, мечтая о том, чтобы голодный Сережа сказал мне «да» и убрался куда-нибудь, где подают гамбургеры. Но он остался и только бубнил что-то себе под нос о том, что пятнадцать евро за малюсенькую коллекцию какой-то, цитирую, «мазни». Он не был так уж неправ, но я была настолько счастлива, что музей работал, что не могла скрыть своих чувств. Я подошла к приличных размеров полотну, на котором в совершенно детской манере было изображено лето и какие-то поля, исчерченные, нарезанные разноцветными квадратами. Я смотрела на непропорциональные фигурки людей, лежащих на траве, и ждала, когда у меня перестанет с такой силой колотиться сердце.

– То есть тебе это прямо нравится? – спросил Сережа, подошедший из-за угла. Он за пять минут успел обежать весь зал, бросив скользящий взгляд на развешанные по стенам картины. Я могла чувствовать его разочарование. Небольшое помещение с парой десятков работ – за пятнадцать евро? Однако!

– Тут, между прочим, четыре этажа, – сказала я, и Сережа помрачнел.

– Вся эта современная живопись – ерунда, – буркнул он. – Любой так сможет.

– Не любой, – покачала головой я, медленно отходя к следующему полотну.

– За пятнадцать евро лучше бы в Лувр пошли.

– Там же толпа?! – усмехнулась я. Сережа глубоко вздохнул и поплелся за мной. Мы перешли на второй этаж, где я с методичностью, открывающей во мне новые, садистские замашки, пересмотрела каждую картину, «зависая» около каждой стенки. Я чертила в голове план двора и прилегающих улиц, отчаянно пытаясь уцепиться за свое ненадежное чувство направления. Иногда мне приходилось подойти к окну, чтобы определить, на какую часть улицы выходит тот или иной уголок, та или иная комната. И каждый раз, подходя к окну, я вздрагивала, боясь, что именно сейчас перед моими глазами появится замощенный старинным камнем двор, отгороженный от улицы высокими коваными воротами. А между вторым и третьим этажом или между третьим и четвертым – я не была уверена наверняка – я увижу большое окно с полукруглым верхом, сквозь которое будет проглядывать узкая кованая лестница.

– Тут-то ты на что смотришь? – возмутился Сережа, когда мы попали в зал с эскизами и какими-то материалами, сувенирами и рассказами о жизни художников, чьи имена не говорили мне ни о чем. Из всей выставки я не запомнила ни одной работы, кроме той, с квадратными лоскутами полей. Я думала о другом, я вспоминала вчерашнюю ночь. Ни одно из окон пока не вело во внутренний дворик, если не считать, конечно, окон на первом этаже. Но оттуда никак было не увидеть нужного мне окна напротив. На четвертом этаже, как и на предыдущих, окна внутренней стены были полностью отгорожены фальш-панелями, и мне так и не удалось найти подхода к окнам. Значит, никакого выдуманного смотрителя и быть не могло? Андре все придумал? Он знал, что окна в музее перекрыты фальш-панелями и к окнам за ними не подойти? Может быть, он не знал, не интересовался этим? Заходил ли он в этот музей, пытаясь понять, будет ли что-то видно отсюда? Хотел он знать, что никто, кроме него, не видит меня на той лестнице, в тот момент?

– Мне просто интересно, – пробормотала я, склоняясь над какими-то статьями под стеклами. Французские слова расплывались передо мной, и мне потребовалось серьезное усилие, чтобы добраться до смысла лежащей передо мной заметки. Какой-то художник по имени Луи создал свою первую коллекцию пейзажей, когда работал проводником на железной дороге. Именно виды из окон поезда легли в основу…

– Не думал, что ты такая любительница картин.

– Я любительница всего, – ответила я, выдохнув с облегчением. Похоже, никто меня в прошлый вечер не видел, и яркий свет в гостиной Андре был нужен только для того, чтобы смутить меня и выбить почву из-под моих обнаженных ног. – Пойдем?

– Нет, правда? – вытаращился Сережа. – Ты готова идти? И ты не хочешь перечитать все вывески на стенах, не желаешь полюбоваться рисунком на обоях?

– Тут нет обоев, – пожала плечами я. – Идем, покормим тебя, а то ты меня слопаешь.

– Подожди, а вдруг тут еще что-то завалялось. Выставка рисунков на полях учебников.

– Отстань, Сережка, – рассмеялась я, возвращаясь к началу экспозиции. Сережа с преувеличенно круглыми глазами таращился вокруг.

– Подожди! Вдруг ты пропустила какую-нибудь открытку? Коллекция каляк-маляк, нарисованных людьми в ожидании ответа оператора.

– Что? – повернулась к нему я. – Что за ерунда?

– Знаешь, когда звонишь куда-нибудь, а там – если хотите связаться с отделом по продажам, нажмите «один». Если вам нужен отдел по закупкам – нажмите «два». Для связи с рекламным отделом – выберите «три». Повторить меню – «четыре». Разбить телефон об голову соседа справа – набирайте «полицию».

– Какая экспрессия! – воскликнула я, щелкнув Сережу по носу.

– Извините, – услышала я вдруг голос пожилой женщины, стоящей в уголке комнаты. – Выход в другую сторону.

– Да, конечно, – кивнула я и перевела фразу Сереже. Мы развернулись, все еще смеясь, и пошли по коридору к другой лестнице. Я совершенно расслабилась, подумывая о том, что тоже не прочь слопать какую-нибудь мудреную французскую штуку, которую еще не пробовала. Шаурму из лягушек. Улиточный бутерброд. Багет с вареньем из цветков цуккини. Я слетела на полпролета лестницы, почти не глядя по сторонам. Маленькое приключение, предпринятое мною в память о вчерашней эскападе. Нечто, что останется жить в моей памяти. Мой французский любовник, играющий не чувствами, но чувственностью.

– Ты идешь, Дашка? – крикнул Сережа снизу, и я нашла себя стоящей около небольшого окошка, размещенного на стене между четвертым и третьим этажом. Улыбка еще не покинула моих губ, но глаза уже отчаянно вглядывались в массивное полукруглое окно в доме напротив – то самое окно. Лестница была видна даже сейчас, когда солнечные лучи согревали пустое нутро старинного двора, идеально чистое окно раскрывало тайны, показывая несколько металлических витков лестницы. Нас могли видеть. Он не шутил. Я не заметила, как у меня подломились колени, от волнения задрожали руки. Как я могла быть такой беспечной, как я могла позволить ему все это?

– Дашка! – Сережа ушел далеко вперед, и его голос долетал до меня приглушенным.

– Сейчас! – крикнула я, сжимая руки так, что мои собственные ногти впились мне в ладони. Это было выше моих сил. Все вчерашние чувства обрушились на меня снова, как лавина, накрывающая маленький домик в горах. Это было слишком для меня, но я стояла и смотрела, не отрывая глаз. Вот тут он поднял меня на руки и унес наверх. Если повернуть чуть вправо, будет небольшая кухня, там, должно быть, осталась бутылка белого сухого, которую мы не допили. И два бокала. Хотя, скорее всего, их уже убрал кто-то. Прислуга? Я чувствовала, что хочу бросить все и вернуться назад, во вчерашнюю ночь, и остаться там, пережить ее снова и снова, даже зная о том, что окно существует.

Словно в ответ на мои мысли, штора в окне справа, там, где была кухня, дернулась, и вдруг – к моему глубочайшему изумлению – в окне появилась фигура Андре. Я вздрогнула и глубоко вдохнула, не зная, что предпринять. Андре был в белой рубашке, расстегнутой сверху, без галстука. Я хотела отойти, но это было выше моих сил, и я оставалась на месте, как парализованная, загипнотизированная его грациозной мужской красотой. Он не смотрел на меня, и я еле дышала, боясь, не вполне оправданно, что, если я издам слишком громкий звук, он увидит меня. Мне показалось, что Андре был чем-то расстроен. Он отошел от окна, и я выдохнула с облегчением и закрыла глаза.

Несколько мгновений. Я открыла глаза, и Андре уже смотрел на меня. Смотрел мне прямо в глаза, стоя там со стаканом воды в руках. Мы стояли, разделенные парой десятков метров, и сверлили друг друга взглядом. Мои щеки полыхали. Андре перевел взгляд чуть выше, и глаза его сузились. Через долю секунды Андре исчез, задернув за собой занавеску так резко, что я вздрогнула. Я обернулась и увидела, что Сережа стоит прямо рядом со мной. Когда он пришел? Как долго стоял? Я не слышала его шагов. Я слишком далеко ушла в свои мысли, глупая потерянная лживая девочка. Сережа смотрел на меня с ледяным бешенством, в то время как я продолжала бессмысленно пялиться на внутренний двор.

– Красивые камни, да? – Его голос его звучал язвительно. – Что происходит, может быть, скажешь, а?

Конец второй книги

Content

Алиса Клевер
Закрытая книга