Иванников Алексей Алексеевич

Поездка за город

«Поездка за город»

Роман

Не помню точно кому и в какой момент пришла в голову эта мысль: мы отмечали Андреев день рождения, по традиции собравшись в узкой мужской компании; женское общество не годилось для наших замыслов и могло только помешать, учитывая количество и качество припасённых напитков; и только в такой компании могла зародиться мысль, первоначально слишком вольная и смелая, вряд ли имевшая шансы появиться при наличии здесь же любимых жён и подруг, наверняка оказавших бы влияние на её дальнейшее развитие, не говоря о реализации. Но когда она была выражена, то никому не захотелось просто посмеяться и перевести разговор в шутку: все заинтересованно замолчали и уставились друг на друга, переваривая услышанное; затем родилось первое дополнение, конкретизирующее мысль и переводящее её из числа нереальных в разряд вполне допустимых и даже почти возможных. Новые предложения потекли рекой: мы обсуждали уже то, как это должно будет выглядеть на практике и к каким последствиям может привести, учитывая нынешнее семейное положение организаторов и участников: никто не хотел рисковать напрасно имевшимся семейным статусом, и в город П. решено было отправиться тайно, создав каждому вполне законное алиби.

Все мы несколько устали от радостей семейной жизни, и когда во время бурного застолья из глубин выплыло название этого городка – у одного из нас там оказалась родная сестра, вышедшая замуж и переселившаяся туда из самого центра столицы – то сразу же нашёлся ещё один собутыльник, вспомнивший это слово: в связи с некоей старой знакомой, не до конца ещё забытой. Не сразу, но мы всё же заставили признаться его в тайных грехах, совершённых уже после женитьбы и рождения дочери – которой шёл седьмой год; в последний же раз – как признался в конце концов испытуемый – он побывал в том городке два года назад, получив вполне радушный приём и дав твёрдое обещание непременно вернуться. Так что когда над столом, заставленным бутылками и закуской, вырвалось предложение махнуть туда всем вместе – втайне от жён и родственников – то никто не возразил, и даже больше того: все сразу протрезвели и начали предлагать, когда и как это можно было бы провернуть, не подвергаясь лишнему риску и опасности быть раскрытыми и обнаруженными.

Только один из нас – я сам – мог обойтись без необходимости врать и придумывать себе алиби: это моя сестра вместе с мужем и двумя сыновьями проживала теперь в месте, ставшем таким желанным и притягательным. Однако и мне требовалось соблюдать осторожность: мы собирались не только к сестре, но и в другие места, не окончательно ещё определённые, о чём уже абсолютно никто не должен был знать или даже догадываться.

Однако через неделю один из возможных участников экспедиции – Андрей – отказался от замысла, сославшись на строгость семейного уклада: по его словам тёща настолько внимательно следила за его поведением, что малейшее отклонение оказалось бы сразу замечено, после чего могли последовать любые возможные санкции: вплоть до развода и выкидывания на улицу с одной парой сменного белья. Мы поняли его трудности и не стали настаивать: Алик и Серёга также были приезжими в этом городе, собиравшем со всех окрестностей всё самое лучшее, но не прощавшем никому – особенно пришельцам – малейших слабостей и недостатков. Алик был женат на такой же приехавшей покорять великий город провинциалке, своим же положением – работой в качестве личного шофёра директора строительства, а также квартирой – он был обязан себе сам, и не слишком потому опасался возможных последствий. Что же касается Серёги: его жена свято верила ему и любила, что подтверждалось недавним рождением уже третьего ребёнка. Мои же дела выглядели достаточно своеобразно: жена в качестве переводчика регулярно засиживалась в загранкомандировках, и неизвестно ещё: чем она занималась в оставшееся после работы время.

Так что мы не слишком расстроились и в предчувствии желанного дня начали готовить алиби: мы договорились отправиться, когда моя супруга отбудет с очередной миссией, чтобы кто-то из оставшихся смог сослаться на меня: например, в качестве партнёра по рыбалке. Время от времени мы организовывали совместные вылазки на природу, и ничего удивительного не было в том, что в тёплый майский день мы отправлялись поудить карасей в одном из многочисленных прудов за городом: после нереста у них как раз наступило время жора, и вполне можно было рассчитывать на несколько килограммов свежей озёрной рыбы.

Разумеется, мы собирались соблюсти полную видимость рыбалки: и удочки, и черви, и тесто с растительным маслом должны были быть настоящими, не говоря уж о рыбе: на обратном пути мы планировали сойти на станции, рядом с которой находилось целое скопление водоёмов, и рыбаки – при удачном результате – часто приносили улов на перрон и продавали всем желающим. Что же касается удочек: у нас были как раз телескопические складывающиеся удилища, и мы вполне могли абонировать для них камеру хранения на ближайшем вокзале.

Однако мы не решились использовать данное прикрытие для всех троих: после совещания решено было, что на рыбалку отправляемся мы вдвоём с Аликом – иногда действительно любившим посидеть с удочкой. Для Серёги же мы сочинили иную легенду: его якобы просил помочь ещё один наш общий друг и товарищ, безусловно обещая подтвердить слова при любых свидетелях и очевидцах. Так что со спокойной душой и совестью мы ждали отбытия моей супруги в далёкие края, откуда она не смогла бы своим строгим взглядом понять и оценить готовящееся мероприятие.

Мы не испытывали никаких угрызений совести: все мы знали цену женской любви и верности, отягощённой продолжительной семейной жизнью: иллюзии давно растаяли и покинули нас, и мы вполне реально смотрели на отношения между мужчиной и женщиной. Главным специалистом считался Алик: красивый и заводной, он нравился многим и не считал грехом использовать личное преимущество, подкрепляемое ещё и выгодной работой: в качестве водителя, управлявшего “волгой”, он имел многочисленные возможности привлечь к себе внимание, уходя в то же время из зоны внимания любимой супруги. Ей же приходилось заниматься домашним хозяйством: маленькая дочь и квартира требовали очень много времени и сил, и бдительно следить за проделками мужа она просто не могла физически.

Несколько хуже обстояло дело у Серёги: очень уж сложно было ему выкроить и время и особенно деньги – разумеется, из левых заработков, нерегулярных и часто случайных, в последние же месяцы – после рождения третьего ребёнка – почти все подкожные он вынуждено отдавал в семью, и в финансовом отношении должен был стать одной обузой.

Я знал только про один его роман: он тянулся достаточно долго и завершился несколько месяцев назад, когда девушка – с которой он тайно встречался в рабочее время – перешла в другое место, простившись с прошлым. Вначале он переживал потерю, но потом вынужденно смирился, и с тех пор сохранял супружескую верность, подкрепляемую безденежьем. Он был хорошим парнем, вот только слишком серьёзным и сумрачным: и найти ещё одну девушку, которая согласилась бы встречаться с ним без надежды выйти потом замуж – было ему совсем непросто.

Что же касается моих дел: были и у меня некоторые возможности, но последние месяцы я также был чист и незапятнан с этой стороны: мы жили размеренной обычной жизнью, прерываемой поездками Ольги через каждые две-три недели в Европу и на Ближний Восток. В качестве переводчика ей приходилось сопровождать руководство фирмы по всем городам и весям, участвуя в деловых переговорах и просто беседах, и мне совершенно не нравилась такая работа: слишком уж часто приходилось слышать и читать обо всём, сопровождающем подобную работу, и однажды я почти убедился в подозрениях: но просто не захотел окончательно в них поверить.

Наша же дочь – которой исполнилось недавно пять лет – жила непостоянной кочевой жизнью: во время Ольгиных командировок мы отправляли её к Ольгиным родителям, всегда с радостью принимавшим внучку. Так казалось лучше и надёжнее: у них было куда больше опыта в умении вести домашнее хозяйство, наша же квартира на время превращалась в холостяцкое жилище, где уже я один полностью распоряжался своим временем и собой.

Жена достаточно доверяла мне: возможно, она действительно в чём-то была виновата, и не навязывала мне взглядом или занятий, с которыми я не хотел иметь общего: в своей компании я обладал наибольшей свободой, и узнав о дне её отбытия, я сразу взял инициативу в свои руки. Я позвонил Алику – как раз в его отсутствие – и рассказал его жене о предстоящей рыбалке: чтобы дать первый толчок и развеять возможные сомнения. Она спокойно выслушала и почти согласилась: по её словам – в тот день они собирались к кому-то в гости – однако вполне могли бы отложить визит на будущее. “А кому же не хочется свежей рыбки?” Я расписывал дальше достоинства предстоящей рыбалки: возможность оторваться от изматывающей работы за баранкой, когда Алику приходится то долгими часами колесить по всему городу, а то наоборот: по полдня ждать в каком-нибудь месте, пока начальник стройки – наш общий руководитель – не отбудет с совещания или не покинет ресторан или сауну: любителем чего он являлся, заставляя Алика даже в выходные дни возить себя. Алик вынуждено подчинялся: где он ещё мог найти работу, на которой – не имея прописки – он мог получить служебную квартиру и возможность сделать её в будущем своей собственностью: о чём он однажды по пьяному делу признался, выболтав лишнее.

Кроме того: вдвоём со мной он не напьётся и не останется валяться где-нибудь в кустах. “Вы ведь знаете: я не какой-нибудь алкоголик.” А насчёт червячков и теста: я уж сам позабочусь, так что Алику надо только не забыть свои удочки: желательно телескопические, потому что карась рыба вредная и непостоянная, и наилучший клёв возможен на максимальном расстоянии от берега.

Я говорил убедительно и заставил жену Алика поверить: всё это было правдой, вот только рыбалка ожидалась иного рода и типа: в ближайшую субботу мы собирались отправиться за русалками и нимфами, обитающими в тиши скромного и тёплого водоёма: о чём никто – кроме нас троих – не должен был знать или даже догадываться.

Мы были в полной готовности: только Серёга ждал до последнего дня, оттягивая согласие: в связи с прибавлением в семействе он был загружен разнообразной работой, и его могли ещё и не отпустить из дома. Так что меня не слишком удивило, когда накануне вечером – как и договаривались – он позвонил мне из автомата и с сожалениями отказался от поездки. “Ну ты же её знаешь: если она себе что вдолбила, то хрен потом у неё это выбьешь. А нам срочно надо покупать бельё и ещё кое-что: так что завтра с утра отправляемся на рынок. И денег тоже ни копейки: она сегодня последнее реквизировала. Так что извини.” Я понял возникшие трудности. “Ну ладно: тогда как-нибудь в следующий раз.” Мы попрощались, и я начал собирать вещи для завтрашней экспедиции.

Я достал маленький рюкзачок: его вполне должно было хватить для того запаса, который требовался для прикрытия. Садок для рыбы, полбатона хлеба и снасти в отдельном пакете служили нам оправданием, а плащ и тёплые носки могли на самом деле пригодиться в случае холодной дождливой погоды. Червей я не успел накопать: а ездить покупать их на рынок казалось ненужным излишеством, ничего на самом деле не дающим.

Кроме того я достал две удочки: телескопические шестиколенки лучше подходили для наших целей, поскольку наверняка должны были поместиться в камере хранения. Я крепко связал их вместе: удочки и рюкзак мы собирались оставить на вокзале.

Потом я занялся главным: из тайника на книжной полке я достал деньги: сто долларов и три тысячи рублей мне показалось вполне достаточно для намечаемого отрыва. потом я подумал и добавил ещё пятьдесят долларов: неизвестно было, куда мы можем ещё попасть, и не потребуются ли в этом случае большие запасы хрустящих красивых бумажек.

Я рассовал деньги в несколько разных мест: для этого годились и джинсы, и кожаная куртка, и какое-то количество рублей я положил в сумку на ремне, набитую всем необходимым: я собирался прихватить её завтра с собой в город П.

Перед отходом ко сну я созвонился с Аликом: мы окончательно определились с местом и временем встречи, и затем я принял душ: чтобы выглядеть свежим и достаточно привлекательным, без чего завтрашняя экспедиция вряд ли имела шансы на успех.

Я продрал глаза – как и планировал – без четверти шесть: оставалось как раз столько времени, чтобы побриться и наскоро перекусить. Для бодрости я развёл кофе; звонить Алику дополнительно я не стал: он был надёжным парнем, и если уж мы точно обо всём договорились: он не мог подвести и не приехать.

Город только просыпался – да и то плохо и неохотно: в тёплый субботний майский день мало кто выбирался на улицу в такую рань, и до самого метро я шёл по пустым чистым улицам, смоченным лёгким ночным дождиком и пропитанным дымкой, таявшей и испарявшейся на глазах. Похоже, сегодня ожидался действительно хороший клёв: ветер почти отсутствовал, а мелкие тучки – висевшие низко над землёй – могли как рассеяться, так и пролиться слабым грибным дождиком: вызвав у карасей повышенный аппетит.

Метро также оказалось почти безлюдным: сонная контролёрша лениво проводила взглядом мой проездной, восседая в стеклянной огороженной будке: я явно был для неё нежелательным гостем, и только по необходимости ей пришлось разлепить веки и ресницы, до того явно сомкнутые. Я устроился в середине поезда; переход на нужную мне линию находился в центре. Пока же можно было подремать и расслабиться.

Закрыв глаза я привалился к спинке; вагон раскачивался и дребезжал, а женский гнусавый голос оповещал об очередной остановке на тернистом долгом пути: их предстояло мне немало на сегодняшний день, и пока следовало поберечь энергию и силы.

К месту встречи – как раз у перехода – я подоспел позже Алика: в нетерпении он уже оглядывал окружающее пространство, и когда я вынырнул из-за спины и ткнул удочками ему под рёбра, он даже слегка разозлился.–”Нет: ну мне сколько ждать тебя ещё? Мы ведь договорились!”–”Да не уплывут они никуда: так что успокойся.”– Мне удалось погасить всплеск эмоций, и пока мы ехали в поезде, а потом поднимались на освещённую солнцем поверхность, Алик только сопел сбоку, ничем не проявляя недовольства или озабоченности предстоящим.

Потом мы оказались на вокзале: нечасто доводилось нам отправляться отсюда в дорогу, и местонахождение камер хранения мы выяснили далеко не сразу: они скрывались за длинным комплексом ларьков и магазинчиков, уходившим в бесконечность. Здесь уже было достаточно людно, и из каждого окна нам ласково кивали, побуждая оставить сотню-другую на напитки, сладости или журналы, заполнявшие стеклянные витрины сверху донизу. Наконец мы вняли: мы взяли бутылку коньяка, коробку конфет, а также две банки пива: чтобы не заскучать по дороге и быть в форме накануне долгожданного события.

Камеры хранения для вещей оказались какой-то новой конструкции: создатели явно сэкономили на внутреннем объёме, и с огромным трудом нам удалось впихнуть туда лишнее: в один из ящиков мы засунули удилища, а в другой – рюкзаки, переложив всё нужное в кожаные сумки. Мне достался коньяк, а Алику конфеты: теперь мы были во всеоружии, и ничего больше не отягощало нас и не связывало с постоянной обыденной жизнью, оставшейся за спиной.

Мы выбрали четвёртый вагон: здесь не гудел двигатель – как в третьем – и было меньше дачников, загромоздивших полки и проходы рюкзаками, тележками и коробками – свидетельством наступления нового дачного сезона. Забравшись в последний вагон, мы специально прошли весь поезд: раз уж мы собирались за нимфами и русалками, то вполне допустимо было бы уже с самого начала приступить к поискам: оценивая попутчиц, мы остановились там, где они показались нам привлекательнее.

Сбоку через проход сидели две молоденькие брюнетки, позади нас была очень красивая женщина с дочкой, а дальше по ходу находился целый цветник, состоявший из девушек всех типов и разновидностей: мы могли по крайней мере заняться в дороге обсуждением их достоинств и недостатков, при удачном же стечении можно было попытаться пойти на абордаж.

Для начала мы открыли пиво: для храбрости требовалось немного расслабиться, и кроме того надо было промочить слегка пересохшее горло. Нам стало лучше: ветер обдувал нас через открытое впереди окошко, освежая и взбадривая, мы допивали остатки тёмного ароматного напитка и уже прикидывали: с кого можно начинать.

Они сами вызвались и напросились: две брюнетки с другой стороны прохода неожиданно громко засмеялись, обсуждая что-то интересное, и вынудив нас пристальнее вглядеться в этом направлении. Одну мы нашли вполне достойной внимания: высокая довольно худая девушка с длинными волосами цвета воронова крыла грозила со временем превратиться в настоящую роковую женщину, ради которой кто-то мог отважиться и на серьёзные поступки. Её соседка выглядела простушкой и всего лишь создавала фон: явная провинциалка с простеньким круглым личиком и маленькими косичками никак не могла вдохновить нас; она мелко кудахтала и тряслась всем телом, наклоняясь и снова разгибаясь. Они сидели у окна, стиснутые со всех сторон другими людьми, и нам пришлось переключиться на другие кандидатуры.

Женщина за спиной выглядела явно старше, её же дочка наоборот не доросла до приемлемого возраста, и мы вкратце обсудили их очевидные достоинства: огромные выразительные глаза хорошо сочетались с белокурыми головками, хотя у мамаши взгляд несколько походил на взгляд коровы, пасущейся на зелёном лугу. Она и была такой коровой: достаточно упитанное тело заканчивалось толстенькими короткими ножками, и руки тоже не были тоненькими тростинками: на пухлых пальцах мы разглядели массивное обручальное кольцо, после чего сразу перешли к рассматриванию самого многочисленного скопления вдалеке.

В середине группы мы узрели высокую девушку цыганистого вида: она и ещё две попутчицы доедали мороженное, купленное у торговки. Почему-то они были одни: никто не сопровождал их в долгой утомительной дороге, и никто – насколько мы заметили – не положил на них глаз, что давало нам возможность самим сделать попытку.

Но пока мы доканчивали пиво: почти час ещё нам предстояло двигаться по бескрайней светлой равнине, уже окончательно проснувшейся: только что мы миновали станцию, где собирались купить на обратном пути карасей, и несколько мужчин с полными наборами удочек именно здесь покинули вагон, присоединившись к большому скоплению, спешившему в нужном направлении.

Мы не торопили время: засунув опустевшие банки под сиденье, мы купили по “эскимо”: сегодня мы отдыхали на полную катушку, и сладкое мороженное вполне согласовывалось с ароматной кислятиной бархатного пива, уже бродившего в крови.

Наконец мы закруглились: палочки с обёрткой полетели по кривой траектории в канаву за окном, а мы ещё раз внимательно огляделись: в поисках возможных конкурентов. Вокруг было тихо и спокойно: кто-то сладко дрых, не выспавшись за ночь, многие читали газеты или книги, прихваченные из дома, и ни один из попутчиков явно не претендовал на знакомство: мы поднялись, и Алик – как главный специалист – медленно двинулся по проходу, сверля взглядом по очереди всех троих.

Однако не судьба нам было пересечься и встретиться в этой жизни: благосклонно приняв первый натиск, красавицы дружно послали нас при попытке получить телефончики и обосноваться на ближних подступах: пока мы зализывали раны и восстанавливали душевное равновесие, они быстро упорхнули и оставили нас переживать свой позор, чем нам и пришлось заниматься до самой конечной станции под осуждающими суровыми взглядами со всех сторон.

Но когда мы вытряхнулись на перрон, стало значительно легче: под лучами дневного светила мы сразу проснулись и вспомнили о главной задаче: с интересом провести время, так скупо отмеренное нам судьбой. Вначале мы решили отправиться к моей сестре: официальная часть сегодняшней программы требовала от нас собранности и кристальной трезвости, и только потом уже можно было не стеснять себя в количестве и качестве напитков, туманящих душу и сознание.

До дома сестры шёл автобус, чья остановка находилась совсем рядом: у водонапорной башни автобусы начинали свой путь и здесь же его заканчивали, избавившись от ненужного балласта. Пока же мы встали напротив башни, оклеенной сверху донизу листочками и плакатами, что-то обещавшими и к чему-то призывавшими.

Выше всего раскинулся длиннющий транспарант, оповещавший всех о неслыханном счастье: быть обитателем П. Мы ничего не имели против, и только порадовались за наших близких, уже наделённых всем этим, а также приобщённых к главнейшим благам мировой цивилизации, о чём сообщал чуть менее скромный транспарант ниже: согласно ему в ближайшие дни в городе намечался концерт некоей эстрадной суперзвезды в рамках чуть ли не мирового тура. Возможно, мы и пошли бы на концерт, прихватив с собой самых близких: только он планировался не сегодня, и неизвестно ещё, хватило бы наших денежных запасов на билеты, не говоря уж обо всём остальном.

В средней части башни налезали друг на друга несколько плакатов размером с газетный лист с чьими-то портретами посередине: только внимательно разглядев надписи мы поняли их предназначение: оказывается, здесь готовились местные выборы кого-то куда-то, и все развешанные являлись вероятными кандидатами на высокую должность. Жизнь била здесь горячим ключом и орошала окрестности, что подтверждалось и прочими сообщениями, извещениями и напоминаниями уже чисто коммерческого характера: например, о приёме всех страждущих известным магом и целителем, или о работе собачьего питомника, поставляющего животных самых разнообразных и редких пород. Мелкие записки облепляли уже толстые наслоения, и чтобы понять их содержание – накарябанное ручкой или фломастером – требовалось уже подойти к подножию башни.

Спустившись к самому низу конструкции, наши взгляды наконец заметили её: пожилая оборванная женщина уже давно, видимо, стояла перед нами, протянув руку: жалко улыбаясь, она просила деньги, и в такой светлый праздничный день мы не могли ей отказать: порывшись в карманах, я дал ей две монетки, а потом ещё одну – значительно крупнее – и тогда она радостно закудахтала, прославляя щедрость и доброту. К счастью тут же подкатил автобус, и мы – взбодрённые и обласканные – отвязались от нищенки, продолжавшей увиваться вокруг в горячей надежде на продолжение.

Очень удачно мы приткнулись к окошку в хвосте автобуса: чуть ли не полчаса надо было ехать до нужной остановки, и желательно было оказаться в тихом месте, неподвластном переменам. Мы заплатили контролёрше: упитанная тётенька бойко перекатывалась по всему салону, расталкивая как кегли наших попутчиков и замечая всех и каждого. Сумки мы положили перед собой на перекладину: неизвестно, кто ещё ехал вместе с нами, и лучше было обезопасить себя от неприятных случайностей.

Город, похоже, жил выборами и был занят выяснением того, кто должен будет возглавить местную администрацию: именно так мы поняли смысл многочисленных транспарантов и плакатов, облепивших теперь уже всю улицу: узкие длинные полотнища нависали над трассой, прославляя по очереди кандидата с привычной широко распространённой фамилией и ещё одного – с более экзотической и трудновыговариваемой. Они мирно уживались в недалёком поднебесье, совершенно забив и вытеснив все прочие фамилии, жавшиеся кое-где на деревянных заборах и оградах, или специальных щитах для рекламы. Среди восхвалений и дифирамбов мелькнуло несколько надписей явно хулиганского характера: начертанные мелом от руки буквы обвиняли конкурентов в разнообразных смертных грехах, вплоть до самых тяжких. Скорее всего, их не успели ещё замазать мокрой тряпкой, и по их характеру можно было судить о размахе борьбы за руководящее кресло: сулившее, видимо, столь много благ упорным соискателям.

Однако на наших попутчиков, судя по всему, свистопляска вокруг не оказывала воздействия: никто из ближайших к нам ни разу так и не вспомнил о готовящемся событии и не упомянул чью-нибудь из мелькавших снаружи фамилий: наверно, они давно притерпелись и привыкли к имевшему здесь место политическому мордобою, и пропускали всё мимо сознания, как травоядные животные на пастбище: их лично не затрагивали все эти страсти и метания, и они мирно продолжали щипать травку, в полной уверенности в своём будущем.

Нам тем более были безразличны местные выяснения отношений: сложностей нам хватало на работе, в политические же дрязги мы никогда и не собирались соваться, вполне ограничиваясь посильным участием в важнейших выборах: когда на участки завозили дешёвое пиво. Уж здесь никто не стал бы отлынивать и халтурить, и даже Алик – не самый нищий и обездоленный из нас – честно приходил и бросал бюллетень – куда требовалось – после чего загружался на полную катушку, обеспечивая себе долгую приятную жизнь.

Нас вполне устраивали такие отношения: власть не трогала нас, а мы добросовестно и честно не замечали её недостатков и прегрешений: какое нам было до них дело, когда на повестке стояли более значительные события и дела: очередные провальные выступления футбольной и хоккейной сборной, а также скандалы на сексуальной почве, случившиеся в последнее время в разных местах планеты. Если в оценке спортивных происшествий мы в целом совпадали, дружно ругая всеобщую продажность и отсутствие патриотизма, то при обсуждении постельных дел – главным образом руководителя очень крупного государства – примеривали происходящее на себя: длинный список любовниц и партнёрш разбирался позвенно, после чего каждое звено подвергалось персональному обследованию. Мы сравнивали их с собственными жёнами и знакомыми, далеко не всегда высоко оценивая вкус и выбор объекта скандальных разоблачений, и таким образом заметно поднимая себя в собственных глазах.

Иногда же – совсем уж расходясь и окончательно теряя скромность – кое-кто шёл ещё дальше: тот же Алик мог, к примеру, подробно рассказать, что, с кем и сколько раз он стал бы делать. Приводя примеры из прошлой жизни – с достаточно скабрезными деталями и подробностями – он описывал иногда такие вещи, что самые нестойкие стыдливо краснели и недоверчиво переспрашивали: не до конца веря геройским подвигам. Однако Алик не отступал: он мог вспомнить и место, и обстоятельства знакомства, и даже иногда точную дату события, так что скептикам оставалось тяжко вздыхать и завидовать.

Пару раз он оказывался замешанным в историях с общими знакомыми: и те полностью подтверждали его геройство и выдающийся потенциал: видный и без того невооружённым глазом. Уж если Алик намечал себе цель, и получал достаточный простор и материальные возможности: то очень часто добивался желаемого, сегодняшний же провал в поезде стал явным следствием неподготовленности и спешки.

Его собственная жена – Марина – была покрасивее тех нахальных вертихвосток и досталась ему в своё время – по слухам – в непростой борьбе с весьма опасным соперником: работавшим инженером в смежной организации. Однако Алик знал своё дело: бешеная активность и умение нравиться перевесили аргументы другой стороны, и уже лет восемь или девять они жили вместе, оставаясь вполне удовлетворёнными сложившимся положением.

Он был хорошим парнем и хорошим водителем, и многие знакомые нашего руководителя – директора стройки – завидовали ему и предлагали Алику перейти к ним, неизменно натыкаясь на отказ: он и так уже имел всё нужное в этой жизни: работу, жену, ребёнка, квартиру, возможность заниматься халтурой в оставшееся от работы время и возможность ходить налево: после остальных дел и забот. Он не смог бы прожить без всего этого: уж так он был устроен, и тянувшийся за ним шлейф бывших подруг и любовниц делал его увереннее и убеждал в правильности подхода: делающего жизнь такой приятной и уютной.

Со многими из них он продолжал встречаться и после того, как завершался очередной медовый месяц: он мог вспомнить о старой пассии и через месяц, и через год, и даже больше, а многие из них и сами пытались вернуть его: пускай и на непостоянной временной основе. У него, безусловно, имелось много достоинств, вполне адекватно оцениваемых, и с таким напарником можно было многого достичь в намеченном нами деле.

Пока же мы отрабатывали официальную часть программы: уже больше года я не виделся с сестрой и её семейством, и следовало возобновить отношения, прервавшиеся из-за общей загруженности. Очень редко в последние годы она выбиралась в столицу: заботы о сыновьях и муже отнимали слишком много времени и сил, общение же по телефону не давало полной информации: у наших родителей даже сложилось впечатление о некотором неблагополучии, и я должен был разведать обстановку.

Я не помнил точного адреса и всегда ориентировался здесь по зрительной памяти: нужная нам остановка была после длинного забора, обнесённого вокруг приземистых серых зданий: гаражи вторгались в лесной массив, портя и уродуя красивое удобное для жизни место: сосны и ели, и кое-где берёзы подходили здесь к самой дороге, создавая здоровый микроклимат. Сам же дом находился чуть дальше: жёлтая пятиэтажка была началом цепочки зданий, растянувшихся вдоль дороги и уводивших город всё дальше и дальше в дурную бесконечность: он плавно перетекал в населённый пункт с другим названием и – вполне возможно – соединялся дальше с другими посёлками и городами.

Только мы вышли на этой остановке: автобус опустел уже больше чем наполовину, и в салоне было тихо и просторно. Мы перешли дорогу: тропинка вдоль обочины вела в правильном направлении, и край дома уже выглядывал из-за невысоких берёзок и кустов, обсыпанных нежными майскими цветами.

Вполне благополучно добрались мы до самого подъезда: только местный пустобрёх – гулявший с пожилой женщиной – облаял нас по дороге, проявляя повышенную бдительность. Нас это не расстроило: подобная мелочь просто не могла выбить нас из колеи, и поднимаясь на третий этаж – где и жила сестра с семейством – мы лишь слегка привели себя в порядок, поправив волосы и кожаные куртки.

Открыли нам почти сразу же: Сергей – муж сестры – хмуро выглядывал из сереющей темноты, явно не радуясь нашему появлению, а по бокам двумя пятнами сияли лица его сыновей и моих племянников: Вадима и Егора. Хозяин, похоже, не узнавал меня или не хотел первым возобновлять знакомство: так же хмуро он переступил с ноги на ногу, и мне пришлось самому устанавливать контакт.

“Здорово, Сергей! Лена дома? А я тут решил с другом нагрянуть: без предупреждения, но зато с подарками!”– Мы уже открывали сумки, собираясь извлечь купленное на станции, когда в прихожую вбежала сестра, и, отодвинув мужа в сторону, бросилась мне на шею.

Она мало изменилась после последней встречи, и предварительно я не мог сделать каких-то выводов о состоянии дел: такая же живая и порывистая, она быстро рассказывала об успехах сыновей и мужа, всё так же хмуро смотревшего в нашу сторону. Мы сняли куртки и прошли в большую комнату; коньяк и конфеты мы отдали хозяину, а сами устроились на софе: Алик включил телевизор, а мы вдвоём стали шептаться, возвращаясь к следам прошлого, во многом общего для нас.

Однако недолго оставляли нас в покое: сначала в комнату заглянула молодая женщина – близкая знакомая семьи – на что сразу отреагировал Алик: отлипнув от телевизора, он переключился на вполне достойный раздражитель: весело представившись, он тут же начал нести чушь и пудрить мозги, стараясь произвести впечатление, что вполне благосклонно принималось и оценивалось; как я услышал краем уха, он уже приглашал её куда-то и чуть ли не назначал свидание – отдельное от сегодняшней встречи – так что мне захотелось даже вмешаться – во избежание последующих неприятностей – однако кое-что другое помешало и ему, и мне, разнеся в клочья всю нашу уверенность и благодушие.

Когда я увидел его, он стоял в дверях, ещё более мрачный и насупленный, излучая на нас – всех вместе – злобу и ненависть, так что замолчал и притих даже Алик, не отличавшийся особой чувствительностью: сестра же с подругой стали похожи на кроликов, смотрящих удаву в широко открытую пасть, не в силах пошевелиться и сделать прыжок далеко в сторону. Не всё, значит, благополучно было здесь на самом деле, и наш визит мог принести пользу не только нам с Аликом; в предчувствии взрыва я поднялся и сделал выпад первым.–”Ты что же, Сергей: не рад нам? А я надеялся: что вот приедем, посидим и восстановим старые связи!”–”А ты шалаве своей лучше объясни: что она имеет право делать, а чего нет! А насчёт связей: уж по этой части у неё всё вполне благополучно, у шлюхи у такой!”– Он с такой яростью выплюнул обвинение, что я не сомневался в ответной реакции сестры, но она молчала, сжавшись и мелко дрожа от страха; обвинение, возможно, было не напрасным.

Но я не мог оставить её на произвол судьбы, не выяснив правды.–”У тебя что же: есть доказательства её вины?”–”А какие нужны доказательства? Если б были: я б давно убил.”–”Нет, так, знаешь ли, не годится: я родственник, и имею право всё знать, и не позволю просто так обижать и издеваться!”–”И что ты мне сделаешь?”– Он скорчил презрительно рожу, и я вполне адекватно оценил соотношение сил: он был выше и явно сильнее меня, и проступавшие теперь замашки жлоба и хама заставляли пожалеть сестру и подумать о возможной реальной помощи её и её детям.

Совсем не для того приехали мы в тёплый майский день в этот тихий город: и слишком уж запущено выглядел конфликт, явно не вчера начавшийся; но Лена была не из тех, кто стал бы отращивать мужу длинные ветвистые рога-отростки, и лучше всего было поговорить с нею: наедине и без свидетелей.

“Ты знаешь, Сергей: нам надо обсудить всё это. То есть мне и Лене. Мы пока отойдём: на лестничную клетку?”– Он молча развернулся и вышел, и так же молча мы покинули квартиру и устроились на площадке у окна: отодвинув в сторону скопившиеся здесь мусор и грязь.

“Так что у вас произошло с мужем?”–”Да ничего особенного. Но ты же плохо знаешь его: он же хам. И ни с чем не хочет считаться!”–”А сейчас-то что с ним случилось?”–”Да подруга пришла, с которой давно не виделись: всего-навсего. И ещё в гости пригласила.”–”А что ж его-то не устраивает: сходил бы, развеялся.”–”Да там молодые ребята. А он ко всем ревнует. Хотя и сам тоже хорош… Я ведь о его шашнях-то тоже знаю, и если бы не дети…”–”Так уходи от него!”–”Куда? К родителям? И что потом будет: об этом ты подумал?”–”Но он не бьёт тебя?”–”Пару раз ударил как-то… Но больше на словах. Он в последние два года изменился: раньше всё был тихий и ласковый. Да: и он ведь работу поменял: раньше на станке работал, а теперь охранником.”–”Он потому и накачанный такой? Раньше не замечал как-то.”–”Он постоянно тренируется: ходит в тренажёрный зал, и дома с гирями тоже. Так что ты с ним поаккуратней: не так давно он одному тут двинул: так что пришлось швы накладывать. А сам потом деньги платил: чтоб в тюрьму не попасть.”–”Горячий он у тебя. Ну а деньги домой приносит?”–”Приносит: и даже больше, чем зарабатывает. Он ещё ведь дополнительно подхалтуривает: то в одном месте, то в другом. Иногда даже много бывает.”–”А он не из этих?”– Я ясно дал понять: о ком идёт речь, но она сильно замотала головой, отметая предположение.–”Я бы уж догадалась: если б что было. В криминал он не лезет: в откровенный. А обычные-то дела: разве сейчас хоть кто-то не связан с этим? Разве у тебя у самого всё чисто и гладко?”– Я улыбнулся, подавляя воспоминания о неких проделках недельной давности, завершившихся вполне благополучно: кто же сейчас обходился без этого, и тот же Алик воспринимал машину – полученную на работе – как законное средство получения дополнительной прибыли: калымя по два-три часа ежедневно. Всяческого уважения и признания заслуживал её муж за стремление – пускай даже грубой физической силой – заработать как можно больше, чтобы Лена и дети могли купить всё нужное и полезное, и не чувствовали ущербности и ненужности: он давал им основу, и не было смысла серьёзно вмешиваться и что-то менять здесь по существу: он и не принял бы вмешательства, и мог даже измениться в худшую сторону.

“Тогда, может, вам надо иногда к нам в гости выбираться: всем вместе? Чтобы как-то подействовать на него: а то воспитанности ему явно не хватает.”–”Не любит он гостей. И здесь – знаешь ли – всё проще: кто сильнее – тот и прав. Тут тебе не столица.”–”А мы с Аликом как раз хотели слегка развеяться: у вас посидеть, потом может ещё где-нибудь.”–”Знаешь: сейчас он не в духе. Но вы тогда можете с подругой пойти: на чей-то день рождения, уж и не помню точно. Хочешь?”–”Если твоя подруга не против: тогда конечно. Пойдём?”– Мы спустились в квартиру, где всё оставалось без особых изменений: Алик вовсю трепался с развеселившейся гостьей, муж сестры мрачно курил на кухне, а дети возились в коридоре, таская машинки и пластмассовые игрушки.

Когда мы предложили Свете – Лениной подруге – заменить Лену – то не сомневались в ответе: Алик уже смог произвести явное впечатление, плодами чего нам оставалось воспользоваться: давно уже пора было двигать отсюда. Мы быстро попрощались – не усугубляя семейного разлада – и покинули дом, оказавшийся не до конца гостеприимным.

Всего пару остановок было до места сборища гостей: требовалось вернуться немного назад – по утренней местной трассе – после чего надо было пройти по улице, состоящей из деревенских одноэтажных домиков с огородами и участками. В одном таком домике – достаточно крупном и нарядном снаружи – и веселились сейчас гости, собравшиеся час или два назад. Уже издали показала нам его Света: мы и сами поняли это, обнаружив три припаркованные машины на ближних подступах: не самые, значит, простые гости приехали сегодня сюда.

Калитка была открыта, и дверь свободно болталась на петлях, и даже обычного здесь охранника – собаки – мы не обнаружили в пределах огороженного забором прямоугольника: ничего, значит, не боялись хозяева дома, очень активно в то же время проявлявшие себя: музыка так и гремела над округой, заглушая все прочие проявления звуковой активности и совершенно явно мешая соседям; очень большим влиянием, видимо, пользовались здесь хозяева.

Светлану мы пустили первой: Алик всю дорогу не отлипал от неё, забавляя и не давая заскучать, но на ближних подступах она сама неожиданно отстранилась и подобралась, почти не реагируя на пошлые шутки и весёлый трёп: она хотела быть отдельной от него. По выложенной плитками дорожке мы протопали к дому: вишни и яблони с раскрывшимися цветами заполняли окружающее пространство, и большого труда стоило уклоняться от пчёл и шмелей, бороздивших воздух: они были при деле, и совершенно не собирались считаться с посторонними предметами, возникавшими у них на пути.

Входная дверь пристёгивалась мощной пружиной, и Алику пришлось прийти на помощь: он растянул почти до конца неподатливое тёмное железо, пропуская спутницу, и потом пролез сам; мне пришлось поднапрячься, потому что дверь так и норовила захлопнуться и наподдать сзади, и я не сразу разобрался: что за шум возник впереди.

Невысокий парень – лет на пять моложе нас с Аликом – явно не хотел никого пропускать дальше: он спорил и с Аликом, и с подругой сестры, выпроваживая нас всех вместе, как будто Света не была приглашена заранее, или хотела сейчас примазаться к чужому, закрытому для неё. Больше на веранде никого не было: парень мог быть охранником – по крайней мере он был похож манерой поведения: потому, возможно, и было всё как бы брошено на произвол судьбы: человек, поставленный следить за окрестностями, зашел временно в дом, и оттуда – через окна – наблюдал за окружающим.

Сквозь обычную ругань я наконец разобрал нечто внятное: Света упомянула какого-то Олега, потом Жору, что благотворно подействовало на начинавшего уже злиться охранника: он явно слышал эти имена. Однако он так и не пропустил нас дальше: из внутреннего кармана он выудил мобильный телефон и – отвернувшись в сторону – зашептал быстро и напористо, делясь информацией и явно запрашивая указания. Он мало походил на охранника – маленький и невзрачный – но так же мало и этот дом напоминал загородную резиденцию богатого человека: одноэтажный и непримечательный, он отличался от соседних строений только свежестью красок на стенах и новизной крыши и крыльца; возможно, что и охранник был под стать дому, и у достаточно состоятельного хозяина – ещё не доросшего до отдельной виллы в окружении таких же вилл в престижном месте – было просто не так много денег, чтобы нанять на ответственную работу крепкого объёмистого мордоворота.

Наконец ему ответили: прильнув к трубке, охранник выкатил от напряжения глаза и приоткрыл рот, и потом медленно повернулся к нам, оценивая по очереди всех троих. Он что-то ещё буркнул – дополняя предыдущее – и быстро кивнул, выслушав приказ. “Можете проходить.” Он показал направление, одновременно складывая телефон и засовывая его куда-то под мышку: теперь мы были допущены на праздник жизни, и вполне могли рассчитывать на пару приятных часов в новой компании и на новые знакомства: с неизвестными пока последствиями.

Через дверь в дальнем конце мы попали в большое помещение: именно здесь гремела музыка, разносясь далеко вокруг, и именно здесь – примерно посередине – находился огромный стол в виде овала; несколько мужчин и женщин – в-основном старшего возраста – сидели вокруг, уже вовсю налегая на выставленные блюда и закуски: несколько стеклянных или хрустальных вазочек заполняли салаты, здесь же находились овощи – в свежем и солёном виде, а также какая-то рыба и мясное. Мы приветливо поздоровались: Света уже представляла нас – как замену лучшей подруге, не сумевшей вырваться из дома; по её словам муж Лены выглядел полным варваром и дикарём. Мы по очереди назвали себя: все сидящие за столом только вежливо кивали, так что нам было совершенно непонятно – а кто же хозяин? – пока из-за стола не приподнялся невысокий мужчина – лет пятидесяти – растянув весь рот в яркой ослепительной улыбке.–”Приветствую вас, молодые люди. Выбирайте себе местечко.”– Он предоставил нам свободу выбора, и мы тут же занялись выяснением того, где удобнее и приятнее всего нам было бы устроиться на ближайшее время.

Почти половина стульев оставалась ещё свободной, явно намекая, что не все пока в сборе: чистые тарелки с вилками и ножами подтверждали это. Я сел справа от женщины среднего возраста: слева под боком у неё находился муж, и дальше все сидели плотно, так что Алику пришлось пристраиваться рядом со мной: напротив хозяина. Света бросила нас: она явно не хотела иметь с нами чего-то общего, и заняла место в середине свободного пространства. Ближайшим к ней с другой стороны оказался хмурый плотный мужик лет сорока: подобное соседство не могло нас ничем прельстить.

Мы слегка проголодались: выяснение отношений у сестры не дало нам возможности пообедать, и очень даже кстати оказывалось это неожиданное для нас отклонение в намеченном маршруте: сразу же мы налегли на салаты и мясные и рыбные деликатесы, так что у хозяина могло сложиться не самое лучшее мнение по нашему адресу. Я быстро осознал это: отложив вилку, я налил вина и стал разглядывать людей, с которыми нас свела судьба.

Женщина рядом явно занималась конторской работой: крепкая дама в вязаной кофте ухаживала за мужем и весело болтала с женщинами напротив; муж выглядел вяло и беспокойно: очень высокий и худой мужчина еле двигал руками и был занят тайными мыслями; дальше сидела молодая девушка: видимо, их дочь, напрасно пытавшаяся расшевелить отца. Три пожилые женщины дальше напоминали трёх сов: нахохлившиеся сумрачные птицы парили над столом, и я заметил несколько неприязненных подозрительных взглядов, брошенных в нашу сторону: они, безусловно, не доверяли нам.

Хозяин сборища вовсю трепался с высокой красивой блондинкой, открыто флиртуя и заигрывая. Мрачный мужик в конце стола – как я понял – являлся её мужем, и теперь вынужден был присутствовать: по неизвестной нам причине он не решался хлопнуть дверью, забрав жену и простившись с компанией. Возможно, он просто зависел от хозяина: что по крайней мере объясняло ситуацию и ясно показывало силу и могущество обитателя и владельца: уже достигшего вполне определённого положения.

Однако слишком многое оставалось непонятным, и кроме всего прочего стоило установить более тесный контакт с местным населением: мы собирались провести здесь ещё пару часов, и имело смысл хоть с кем-нибудь познакомиться и поболтать. Женщина слева от меня вполне подходила: я заметил пару заинтересованных взглядов, изучающих и оценивающих; невнятное общение с мужем, безусловно, должно было надоесть ей, и когда я повернулся и легонько коснулся её плеча, она сразу же отреагировала, заранее улыбнувшись и проявляя заметный интерес.–”Простите: мы сегодня здесь впервые, и абсолютно ни с кем не знакомы. А хотелось бы. Для начала: меня зовут Димой. А вас?”–”Ирина.”–”Очень приятно: предлагаю, Ирина, выпить за знакомство. Не возражаете?”– Она кивнула, и мы чокнулись и слегка пригубили плескавшееся в бокалах вино, отдававшее осенью и виноградом.–”И нельзя ли, Ирина, узнать: а что мы, собственно, тут отмечаем? А то нас не до конца проинформировали.”–”Ну как же: Владимиру пятьдесят лет, и такие события требуют внимания. И кстати: а вы-то как сюда попали? Я не имею в виду ничего плохого, но…”–”Судьба, это – судьба. Одних, знаете ли, заносит куда-нибудь на Мадагаскар, других – на южный полюс, а нас сегодня: за этот праздничный стол. И не вижу тут ничего дурного.”–”Ну что вы: я не то хотела сказать. Просто здесь как бы все свои.”–”А мы и есть: свои. Почти свои. Сегодня моя сестрица должна была прийти: вот только муж не пустил.”–”Ах, Леночка?”–”Вреднющий мужик, скажем прямо, и сделать с таким ничего не выйдет: здоровый как лось, а мозгов не хватает: как обычно.”–”Да, Леночке можно посочувствовать: мне в этом отношении куда больше повезло. Только ведь профессия на всё отпечаток накладывает.”–”Вы о чём это?”–”Как же: его ведь работа в чём состоит: разве не знаете?”–”Не знаю.”–”Ну тогда может я напрасно тут язык распустила: его и отрезать могут.”– Она сердито отвернулась, но слишком уж сильно задел меня такой поворот, связанный с очень близким и дорогим человеком, и слишком уж в явном направлении был брошен камень, вызвав разрушения и хаос в устойчивой картине семейного мироздания.

“Простите: вы не обижайтесь, но я действительно чего-то могу не знать: я тут был два года назад, а что случилось за последнее время: понятия не имею. Так что может объясните? Я никому ничего не скажу: честное слово.”– Я говорил искренне, но она, похоже, разочаровалась во мне: пригубив вина из бокала, она полностью сосредоточилась на огромном круглом мандарине, добытом из вазы: острыми маленькими коготками она взрезала оранжевую шкурку и бросала её на салфетку, разложенную специально для мусора, и я решил уже, что она мне не ответит и знакомство завершится, серьёзно и не начавшись; она уже дожёвывала мандарин, и я отвернулся, наблюдая за весёлым щебетом именинника, когда неожиданно она обратилась ко мне.–”Знаете: давайте сменим тему. Слишком грустно и печально всё это. Здесь можно найти предметы поинтересней.”– Она скосила взгляд куда-то поперёк стола, и я понял: что она имеет в виду.–”Вы про именинника и его соседку?”–”Ага: именно.”– Она почти зашептала.–”Совсем мужик совесть потерял: на глазах у жены и мужа этой вертихвостки…”–”Какой жены?”–”Собственной: сбоку от него.”– Она явно намекала на одну из трёх женщин, оставивших не лучшее впечатление. Жена выглядела старше Владимира, и можно было понять его интерес к красавице-соседке: высокой не толстой, но и не тонкой блондинке лет на пятнадцать моложе него.

“Так он наверно богатый человек: домишко у него, я заметил, хорошо отремонтирован, а чтобы содержать охранника – надо иметь основания.”–”А это не охранник.”–”А кто же?”–”Как у них называется: смотрящий, если я не ошибаюсь.”–”За чем смотрящий?”–”За чем надо.”– Она недовольно уставилась на меня.–”Специализация у него такая. Недавно кто-то наезжал на него, и “крыше” пришлось предоставить этого… во временное пользование. Но как только рассосётся: его сразу отзовут. Дорогое удовольствие, скажем прямо.”– Она задумалась.–”А насчёт богатства: большое преувеличение. Хоть мой муж и надеется на помощь: но это вряд ли.”– Она задумчиво уставилась куда-то перед собой.–”А что же ваш муж: если не секрет, конечно?”–”Вообще секрет: но вам уж я расскажу, вы тут человек случайный, и вряд ли мы когда встретимся. Он у меня тоже из деловых: сейчас ведь все деловые.”– Она неожиданно зашептала.–”Вот только голова не у всех на месте. А о совести вообще говорить не приходится: словно никогда и не было такой… А сколько жуликов и проходимцев вокруг рыщет: если бы вы знали!”– Она закатила глаза и отхлебнула из бокала.–”Но вы – я вижу – не из таких; вы-то кем работаете?”–”Строителем: в одной солидной конторе. А Алик нашего директора возит: и чувствуем мы себя совсем даже неплохо.”–”Везёт вам! Никаких забот и головной боли: как бы рассчитаться с партнёрами, продать товар и погасить кредит. И “крыше” своё отдай: без этого никак. А инспекция так и норовит содрать лишнее: за официально декларированное, разумеется. Вы ведь с этими монстрами не общаетесь?”–”Нет, слава богу.”–”Вам везёт: а мне постоянно – как главбуху – приходится это делать: малоприятное занятие, скажем прямо. Как ни мухлюй, а всё равно ведь что-то выплывет, а им только дай ухватиться за кончик: всю подноготную из тебя вытянут. А налоговые ставки у нас какие: знаете?”–”Примерно.”–”Так вот: в некоторые кварталы – если по закону – мы вообще в прогаре: должны отдавать больше, чем зарабатываем. И живи как хочешь!”–”Но как я понял: вы находите выход?”–”Приходится: просто приходится вести тройную бухгалтерию. Да это везде так!”–”Простите: а почему тройную?”–”Как же: один баланс реальный, второй – для государства. А третий – для “крыши”: чтобы знала меру и особо не распоясывалась. Вы ведь с ними не общаетесь: а мне постоянно приходится сдерживать аппетиты. А им палец в рот не клади: расслабишься – всё выгребут, ничего не оставят. А жить на что-то надо?”– Она слабо улыбнулась, и мне стало жалко её: мужественно борющуюся с таким количеством врагов и конкурентов, не дающих вздохнуть свободно и отдышаться. На её месте я наверняка не выдержал бы долго, и следовало признать: она сильная женщина.

“Но вы всё же не бедствуете?”–”В каком смысле?”–”Ну… вообще. Тут у дома стоят машины: небось одна из них ваша?”–”Самая скромная: “семёрка”. Разве это может считаться роскошью в наши времена? Обычный атрибут делового человека, и не больше. У некоторых сейчас и самолёты свои есть: и никого это больше не удивляет.”–”Конечно. А я всё-таки не понял: чем ваш муж занимается?”– Она замялась.–”Ну… куплей-продажей.”–”Чего?”–”Да что попадётся: интересненькое. Хотя не совсем: продуктами питания и напитками мы не занимаемся: муторное дело.”– Неожиданно ей захотелось попробовать салат, который она только сейчас разглядела в гуще блюд, мисок и салатниц: мне пришлось вставать и тянуться, нагибаясь к середине стола; Алик, как я заметил, всё ещё пытался флиртовать со Светой, совсем уж вяло реагировавшей на него, но судя по всему, он находился на пути к новой цели: плотоядный взгляд в сторону красавицы-блондинки предвещал достаточно бурные события, и имело смысл предупредить его, объяснив реальный расклад сил и интересов за столом.

Тут же я ввёл его в курс дела: информация о муже красавицы насторожила его, однако Алик – как я понял – не захотел полностью отказываться от замысла: в конце концов нас просто выгнали бы отсюда, но на большее организаторы застолья вряд ли могли рассчитывать. Он явно ждал танцев, когда можно будет перехватить инициативу и показать всем – кто ещё не видел и не переживал рядом с собой – ураган эмоций и страстей, поток кипящей лавы, которым он становился, очаровывая и покоряя даже самых холодных и непокорных, смотревших до того свысока: сверху вниз.

Разобравшись с Аликом, я снова повернулся к соседке: она мирно дожёвывала салат, запивая минеральной водой из бокала, так что мне пришлось немного подождать; тут же одна из женщин вылезла с тостом, что потребовало соответствующих действий, временно сплотивших всех вокруг эпицентра, однако недолго продолжалось общее возбуждение и оживление: почти сразу все снова рассредоточились и занялись привычным уже общением: пожилые женщины на другой стороне шептались, неприязненно оглядывая всех присутствующих, Алик понемногу окучивал неподдающееся колючее растение сбоку, а хозяин и именинник продолжал вовсю ухлёстывать за посмеивавшейся блондинкой: она явно не возражала против его шуточек и лёгких прикосновений, безусловно возмущавших ближайшее окружение. Как я понял, хозяин рассказывал скабрезные анекдоты, достаточно умело и увлекательно, периодически пользуясь ненормативной лексикой и не стесняясь даже молодой девушки. Моей соседке явно не нравилось подобное отношение, и я смог снова вызвать её интерес, шепнув её пару слов по поводу происходящего.

“Как я понял, он достаточно богатый человек: если позволяет себе такое.”–”Да что вы! Обычный барыга: просто хорошо знающий все входы-выходы. Это не мой лопух, которого любой встречный может объегорить. А этот сам кого угодно сожрёт и не подавится. Вон какую морду отрастил!”– Здесь она была неправа: он не был таким уж толстым, а лицо его если от чего и лоснилось, то никак уж не от жира, но я не стал спорить, нарываясь на конфликт.

“И чем же он промышляет?”–”Да что подвернётся. Недавно вон два состава меди загнал: так теперь почивает на лаврах и блаженствует.”–”На запад?!”–”Нет: немного ближе. Но я же сказала: этот жулик знает, где чего достать, а также кому и сколько сунуть: у него давно всё отлажено. Это не то что мой… Хотя как я поняла: после сделки с медью на него и наехали. Так что у каждого свои трудности.”–”Понятно. А у вас-то что стряслось? Как я понял: вы хотели у него просить помощи?”–”Да кинули нас одни мерзавцы: мы уж и кредит взяли, и с партнёрами договорились. А у поставщиков что-то не срослось, так что мы теперь сами понимаете где… А всё этот лопух виноват.”– Она метнула взгляд в сторону мужа, и я мысленно посочувствовал ему, представив себе их семейную жизнь в полном блеске и красоте: вечную грызню и пилёжку не такого уж прочного и крепкого на вид и явно замученного жизнью мужа соседки.

“Что: вы много потеряли?”–”Разумеется: помимо процентов по кредиту и неполученной прибыли пришлось платить неустойку всем партнёрам. Но и это не всё! Мы ведь десять процентов уже отдали как предоплату, а теперь ищи ветра в поле… Как оказалось: они давно всё обналичили и смылись, а мы теперь отдуваемся. И ведь не первый раз такое!”– Судя по телодвижениям, ей очень захотелось двинуть любимого супруга слева под рёбра, но в конце концов она сдержалась: потянувшись за бокалом, она опрокинула в себя всё его содержимое и захрустела солёным огурцом, так что пожилые женщины на другом краю стола уставились на неё; она твёрдо выдержала их взгляды и твёрдой недрожащей рукой сама налила себе – не дожидаясь моей помощи – всё того же красного огненного напитка, и мне ничего не оставалось, как присоединиться к ней в стремлении уйти от тяжких воспоминаний и мыслей, гложущих и даже здесь не дающих покоя.

“Кстати: вон тот мужик – муж блондинки, если я не ошибаюсь? А почему ж он всё терпит: или он так зависит от хозяина дома, что не может и слова сказать?”–”Да нет: тут всё сложнее. Она просто издевается над мужем.”–”Тогда это хамство с её стороны: я бы такое не позволил.”–”А ей наплевать: она сама себе хозяин. Она ведь не какая-нибудь – нет! – она главбух самого большого магазина в городе. Да он и сам виноват к тому же: она ведь пару раз его тоже застукивала. Разумеется: с его подопечными.”–”С кем, с кем?”–”То есть со спортсменками: он ведь директор женской гандбольной команды – из высшей лиги – а директор команды: большой человек. Так что девочки у него постоянно под рукой, и отношения у них весьма своеобразные. И то ли ещё сегодня будет!”–”Что вы имеете в виду?”– Она удивлённо уставилась на меня.–”Ну да: вы же не местный. Тут её хахаль должен ещё подъехать: для него как раз и оставлено место. А вы думали для кого: не для вас же?”– Мне не понравился выпад, но я сдержался, в новом свете представив ситуацию: интересно они жили тут в последнее время, ни в чём себе не отказывая и ни с чем не считаясь, так что мы вполне могли рассчитывать на успех поездки. Хотя шансы Алика в этом месте резко уменьшались.

“Кстати: блондинке на вид лет тридцать пять, а в таком-то возрасте у женщин уже обычно дети, так что как это…”–”У неё есть: дочка. От предыдущего брака. А с нынешним мужем они лет пять расписаны.”–”Понятно. Весело вы тут живёте, ничего не скажешь.”–”А у вас в столице: разве хуже?”–”Да кому как повезёт, знаете ли: это строго индивидуально. Мой друг, кстати, большой специалист.”–”Да? Только ваш дружок напрасно Светочку клеит: не выйдет у него ничего. Сегодня вместе с Жорой должен её парень приехать, и как бы чего не вышло.”–”Да? Спасибо за предупреждение. Но он это так: дурака валяет.”–”Ну-ну: только как бы ему не наваляли. Они горячие ребята. И по сравнению с ними вы хлипковаты…”– Она скривила лицо, выдавая нам не слишком лестную оценку, и я представил двух бугаёв, могущих заявиться в любой момент: если они хоть в чём-то напоминали мужа сестры, то встреча выглядела крайне нежелательно, и в любом случае стоило предупредить Алика.

Однако Алик и сам уже почувствовал неблагополучие: явный отпор со стороны соседки безусловно надоел ему, мои же новости о ближайших перспективах окончательно огорчили его и расстроили: слишком небогатый выбор оставался для нас здесь в данный момент, и вполне возможно: имело смысл собирать вещи.

Но после быстрого обсуждения мы решили пока задержаться: следующим местом назначения была квартира подруги Алика, куда – по его мнению – стоило прибыть не раньше трёх часов; ему было виднее, и я не стал с ним спорить: неожиданная задержка на пути оказалась достаточно приятной, а общение с соседкой обогатило массой информации: в том числе относящейся к семье сестры. Не напрасны были, значит, догадки и предположения, истекавшие оттуда, и не только приятное – на что я надеялся в ближайшее время – но и полезное должны мы были получить в светлый весенний день.

Соседка так и не объяснила мне до конца: что она ещё знала о муже сестры, и напоследок я решил заняться этим. Она продолжала чревоугодничать, откликаясь уже только на явные деликатесы вроде икорки или балычка: пухлыми пальчиками она приподнимала очередной бутерброд с густо наложенными красными или чёрными крупинками и не спеша откусывала кусочек за кусочком, тщательно пережёвывая и изредка запивая красным вином, что вызывало всё больше молчаливое, но явное недовольство на противоположном конце стола: три пожилые женщины почти с ненавистью уже смотрели на такое наглое беспардонное поведение, не решаясь пока на словесную атаку. Как я понял, таким образом соседка выражала отношение к хозяину дома: ни на что не надеясь и не рассчитывая получить здесь помощь, она наказывала его за аморальность и безнравственность: и за то, что он оказался человеком знающим и способным обойти всех и вырвать из-под носа жирный лакомый кусок – к чему не был приспособлен её собственный муж и она сама, и за хамоватое отношение к жене и гостям, и за очевидную попытку на глазах у всех причастных к этому охмурить местную – как я понял – общепризнанную красавицу; однако это могло привести к скандалу, и я попытался предотвратить его.

“Знаете, Ирина: по-моему, тут кое-кто готов сожрать вас с потрохами, так что может вы пореже как-нибудь…”–”Ничего, подавятся.”–”Но их же много: и одна их них – как я понял – жена хозяина.”–”Да никакая она не жена! Просто живут вместе.”–”Ах, вот так? Понятно. А что ж вы раньше говорили?”–”Это для простоты: а то запутаться можно: кто тут с кем и в качестве кого. А вы-то сами как: женаты? Что-то не вижу я колечка.”–”Я дома оставил: чтобы не затерялось. Вообще же: не принципиально. Я вот что ещё хотел у вас спросить: а чем всё-таки занимается муж Лены?”– Она наконец оторвалась от поедания бутербродов и напряжённо воззрилась на меня.–”Вам это надо?”–”Да желательно: а то как-то у них всё слишком неопределённо.”–”Вы хотите определённости? Ну хорошо: бандит он, данью фирмы обкладывает – вроде нашей – и неплохо сейчас живёт. Вы это хотели?”–”Я так и понял. Опасное у него ремесло.”–”А вы ещё ему посочувствуйте и пожалейте! А то он, бедняга, совсем в последнее время заработался и устал, а пожалеть его некому.”–”Да нет: я так.”–”Я тоже так. Только из-за его дружков мы скоро по миру пойдём, если кто-нибудь не поможет! Кстати, я вроде слышала: его бригадиром хотят сделать, а его орлы – между прочим – наш район и держат. Так что: вы нам не поможете? Через сестру, через Леночку: она всё-таки жена, и могла бы попросить его снизить процент, хотя бы на время. А?”–”Да вы сами с нею поговорите: зачем лишнее звено? Если у вас тяжёлое положение: они должны понять. Какой им смысл резать курицу, приносящую золотые яйца.”–”Вот именно что! Только они не всё понимают: им лишь бы сейчас содрать, а дальше… Дальше может быть крышка.”– Она страдальчески всхлипнула, и я снова почувствовал жалость и желание помочь сильной мужественной женщине, борющейся с многочисленными опасностями и врагами, не дающими расслабиться, но неожиданно я услышал новый посторонний звук: хлопнула входная дверь – заставив всех замолчать и насторожиться – на веранде негромко загалдели, проходя – судя по всему – такую же строгую проверку, что и мы, и наконец в помещение ввалились новые незнакомые нам люди.

Надо думать, это и были долгожданные гости: двое парней чуть постарше нас весело поздоровались со всеми и выставили подарок – бутылку коньяка – после чего быстро устроились за столом. Парень пониже уселся около Светы: они сразу защебетали, отгородившись от всех и не обращая ни на кого внимания: они получили всё нужное им, оставив всех прочих где-то снаружи; второй же гость – под два метра ростом – долго кружил вокруг стола, примериваясь и выискивая удачную позицию: блондинка была уже в плотном окружении, и он никак не мог оказаться рядом: здесь уже находились муж и назойливый именинник, так что в конце концов он занял место с другой стороны стола – примерно напротив – заполнив одну из последних вакансий.

Я заранее опасался их прихода, но всё оказалось не так уж страшно и напряжённо: совершенно ничем не напоминали они бандитов или иных представителей не вполне официальных, но могущественных структур, крепко обосновавшихся на окружающей местности и установивших свои порядки, по которым жили и которым следовали те, кто хотел жить и дальше; вряд ли также они являлись интеллектуалами, зарабатывавшими своим умом и знаниями: ведь даже я, кончавший в своё время географический факультет университета и некоторое время проживший в далёкой глуши на метеостанции – вынужден был после женитьбы вкалывать на стройке, поскольку мои знания и способности находили слишком уж неадекватную оценку, заставлявшую недоумевать и спрашивать: кому и зачем было нужно учить несколько лет тому, что потом не потребуется и растворится в окружающем пространстве, почти не оставив следов и последствий, кроме памяти о весёлых попойках и первой настоящей любви, которые всего лишь сопровождали и окружали происходящее, и какого-нибудь шрама на теле – вещественного следа полевой экспедиции?

Судя по внешнему виду, они могли оказаться коллегами Алика – водителями машины или автобуса – что подтверждалось манерами приятеля Светланы: после перешёптывания он довольно бесцеремонно обхватил её и прижал к себе, забасив уже вслух грубоватым простуженным голосом, в ответ на что Светлана заурчала и замурлыкала, окончательно оставив Алика с носом: вот ради чего рвалась она сюда и вот кто являлся её целью и смыслом: мы были здесь посторонними и не могли претендовать на малейшее внимание, и только возможность потрепаться с соседкой удерживала меня ещё в этом доме, переставшем быть тёплым и гостеприимным.

Но Алик, похоже, несколько иначе относился к происходящему: сразу же он переключился на самый ценный экземпляр, и так уже окружённый и обложенный со всех сторон плотными мужскими телами и взглядами: блондинка попивала винцо, уже особо не реагируя на пошлости хозяина. Гость явно был интересен ей: периодически она поднимала глаза и скашивала их на мощную крепкую фигуру, после чего заметно менялась: она ощупывала взглядом мышцы груди, рук и живота, оглаживая их и обещая гостю всё то, что должно было последовать позже – не знаю уж где и при каких обстоятельствах – но совершенно очевидно они являлись любовниками; данный факт – судя по всему – был известен всем присутствующим: муж красавицы набычился и стал злобно кромсать кусок мяса, лежавший до того мирно на тарелке: муж был мрачным злобным быком, с которым шла серьёзная долгая игра на стадионе для корриды: пикадоры на лошадях или пешие тореадоры дразнили невинную случайную жертву, разгорячали её, а потом набрасывались и втыкали в мощное тело кинжалы и дротики, и бык уже истекал кровью, из последних сил, бросаясь на очередного смертельного врага, но слишком неравны были силы, и все попытки отомстить кончались провалом, а бык приближался к тому, чем должен был стать в конце: большим куском жирной говядины.

Три женщины напротив не оставались также в стороне: теперь они полностью сосредоточились на новой угрозе их спокойствию и благополучию; новые гости взбаламутили и без того неровную гладь водоёма, одним своим присутствием повлияв на течение праздника: Жора – любовник блондинки – вовсю теперь налегал на закуску, только однажды взбодрившись стопкой горячительного; его друг почти не отставал, продолжая в промежутках тискать Светлану, переставшую скромничать и стесняться, что также не нравилось блюстительницам нравственности и чистоты. Только соседка слева воспринимала ситуацию весело и раскованно, злорадно обсуждая и высмеивая обидчиков и недругов, собравшихся за праздничным столом.

“Во как жрёт-то, троглодит: оно и понятно, скоро – как только они улизнут вдвоём – ему силы очень даже понадобятся.”–”Вы про Жору и блондинку?”–”Ага. Хотя вторая парочка тоже хороша: вон как лижутся, аж оторваться не могут.”–”Вы слишком строги.”–”Это я-то? Ну что вы: я отмечаю только основные моменты. А если бы я ещё пошла вглубь…”–”И что тогда?”– Она смерила меня посуровевшим взглядом, но я решил не обострять тему.–”Кстати: а они кем работают?”–”Жора – водителем, как ваш дружок, а приятель: где-то в фирме трудится. Уж и не помню в какой и в качестве кого.”–”Понятно. Солидные у вас тут кадры.”–”Кадры тут всякие есть.”–”И самый лучший: разумеется, хозяин дома!”– Она залилась тонким звенящим смехом, и я сразу присоединился к ней, слегка нарушив идиллию за торжественным праздничным столом.

Но давно уже, видимо, всем наскучил долгий процесс поедания пищи, и как только Жора с приятелем покончили с едой на тарелках, взбодрившийся хозяин предложил всем устроить перерывчик и заняться танцами. Сразу же все вскочили: стулья были расставлены вдоль стен, а стол с обильным угощением мы аккуратно перенесли в угол, где он меньше всего мешался. Давно уже молчавший магнитофон был вытащен и заправлен новой кассетой, больше годившейся для нового занятия: хозяин надолго окунулся ради этого в большую пёструю коробку, содержавшую весь его бесценный запас – судя по звучавшему раньше – включавший многие жанры и направления.

Я оказался в одной паре с соседкой, достаточно упитанной, но шустрой и ловкой: пока ещё все двигались раздельно, не сбившись в общую кучу, и можно было продолжить весёлую трепотню, необязательный разговор без продолжения и последствий, хотя не стоило забывать и про Алика, слишком уж много возомнившего о себе. Самый настоящий цирк разворачивался и набирал обороты прямо перед нами, заставляя вспомнить, к примеру, собачьи свадьбы или же события того же плана из жизни других представителей царства животных: в то время как красавица-блондинка томно двигала крупным красивым телом – прижавшись к груди, животу и коленям победителя – вокруг вертелись волчком сразу двое неудачливых конкурентов: не желавший мириться с поражением хозяин дома аж подпрыгивал и чуть ли не лез к ним в качестве третьего, совершенно ненужного и только мешающегося под ногами партнёра, что и демонстрировалось иногда красивой гармоничной парой: высокий гость пару раз подталкивал незадачливого претендента, и только быстрота удерживала того на ногах в опасной близости от очага возгорания: явно нешуточные страсти скрывались в поле, окружавшем их, и посторонний мог только погореть, так ничего и не добившись.

Но если хозяин дома и имел здесь какие-то права, то поведение Алика выглядело полной наглостью и бесстыдством: он тоже крутился рядом, под боком, бросая жгучие взгляды в сторону вожделенного недосягаемого приза, не проявлявшего никакого внимания или хотя бы интереса: она полностью растворялась в крепкой надёжной опоре, забыв и надоедливого хозяина, и всех мужчин, и даже мужа, переносившего спектакль уже почти спокойно и явно не впервые переживая подобное: он уже понимал бесполезность борьбы и смирился, и не знаю что удерживало его ещё здесь, где его ждали только позор и презрение.

Далеко не все принимали участие в развлечении: кроме мужа блондинки на месте остались и три старые побитые жизнью клуши: куда уж было им тягаться с молодостью и силой, да и кто составил бы им пару, поддержал компанию – слабым и безвольным – если все остальные были призваны на этот праздник жизни, оставив за бортом повседневное, которое в лице трёх покинутых женщин продолжало скалить зубы и угрожающе озираться в жалкой попытке остановить, уничтожить стремление к вседозволенности и свободе, которое было им больше недоступно. С болью в глазах им оставалось смотреть на резвящихся и дурачащихся: даже муж соседки – тихий и слегка пришибленный жизнью – легонько притопывал вместе с дочерью, не говоря об остальных, проявлявших куда больше активности: Света с кавалером почти не отставали от центральной пары праздника, да и мы с соседкой охотно поддерживали темп и напряжение, задаваемые оторвавшимися нарушителями морали и спокойствия.

Но недолго, видимо, могло сохраняться равновесие вокруг эпицентра и очага общих интересов: сначала я не понял смысла происходящего, и только чуть позже разглядел концовку: Алик и хозяин дома стояли друг против друга и – как петухи – готовы уже были устроить небольшую потасовку, причём неизвестно ещё было – кто сильнее и увереннее – Алик с молодостью и напором или хозяин – при молчаливой поддержке свидетелей и самих стен. Гребни надувались, противники разбрасывали лапами землю, готовясь к первому наскоку, они уже пробовали руки-крылья и злобно глядели друг другу в глаза, пытаясь напугать хоть таким способом – в то время как парочка продолжала безмятежное парение в доступной только им выси – и тут прорвало наконец сожительницу хозяина: вскочив с места она вцепилась имениннику в руку и одной своей массой заставила его изменить направление движения: она оттаскивала его подальше в угол, уговаривая и причитая, а он почему-то не возражал. Уже не так охотно двигались пары, расстроенные неблагополучием и тревогами, хозяин недовольно сопел в углу, а Алик тоже наконец осознал вину: он открыл дверь на террасу и покинул комнату, где было такое скопление тяжёлой нервной энергии.

“Ваш приятель – смелый человек. Но он напрасно так: всё равно ему здесь не светит.”–”А может: светит мне?”– Она откинулась и сощурила глаза, рассеянно разглядывая что-то у меня на груди, или забираясь чуть дальше – уже оценивая возможные перспективы: “а почему бы и нет, ну и что – что муж: он же рохля и тюфяк, да и почти ни на что не способен – где уж ему больше, а здесь всё будет шито-крыто: у него ведь жена, которой вовсе необязательно обо всём знать или догадываться, а мальчик ничего, вполне подходящий, как тот – два года назад: тогда ведь проскочила, и даже никаких намёков на подозрение: этому болвану одно теперь подавай – ящик с футболом – на всё же прочее давно уже не хватает – даже чтобы семью прилично содержать! – так что: может быть, может быть, может быть.”– Что-то подобное наверняка прокручивалось у неё в голове, отражаясь во взгляде и движениях крепкого упругого тела, и вполне возможно – всё зависело теперь от меня: от дальнейших слов и предложений, способных закрепить впечатление и довести дело до промежуточного результата – в виде обмена телефончиками. Уж потом-то наверняка всё пошло бы проще и нагляднее, и мне оставалось бы только собрать урожай – достаточно обильный и питательный – но, похоже, что-то в последний момент смутило и расстроило её: неожиданно она покачала головой и отстранилась, ясно показывая несогласие. Что-то не срослось, номер не удался, принеся одно сплошное разочарование, и я последовал примеру Алика: захватив большое сочное яблоко я вышел на террасу, где находился пропускной пункт в это царство разгула и веселья.

Однако охранника на боевом посту мне застать не удалось: в комнате находился только Алик, стоявший перед массивным круглым зеркалом и корчивший рожи: он мстил если не хозяину гульбища, то хотя бы его зеркалу, заставляя отражать одну пакостную конструкцию за другой, так что за несколько минут на долю толстого матового стекла явно выпало немало. Моё появление его не смутило: бегло оглянувшись, он продолжил вульгарное пошлое занятие, растягивая рот до ушей и закатывая глаза или уродуя нос или уши – маленькие и достаточно привлекательные – но становившиеся под воздействием рук сморщенными некрасивыми комочками.

Я вкратце рассказал об отношениях, связывающих главных действующих лиц; основное он и так уже понимал, так что мои новости только дополнили сложившуюся у него картину. “Так что может: двинем отсюда?” Алик отстал наконец от зеркала, получившего под занавес изображение явного упыря и душегуба: если бы нечто подобное появилось здесь на самом деле, то кто-нибудь из гостей мог получить инфаркт. Он ещё не мог решиться: посмотрев на часы, он покачал головой; лучше было подождать ещё полчасика, после чего наверняка можно было рассчитывать на успех. “А то торчать у закрытой двери – как-то неудобно.” По словам Алика, у его знакомой было много подруг: и на мою долю безусловно также придётся достаточно лакомый кусок. “И не сомневайся даже!”

Я согласился: однако нужно было не испортить окончательно отношений с хозяевами и другими гостями, продолжавшими развлекаться в соседнем помещении, и я решил проведать компанию, проявлявшую себя теперь не так бурно и активно: когда я аккуратно приоткрыл дверь, то обнаружил всего две танцующие пары – все же прочие расселись по краям сцены. Это были всё те же: Жора с блондинкой так же томно кружили под прицелом суровых завистливых взглядов – не обращая ни на кого внимания – и так же самозабвенно и самодостаточно держались Света с Жориным приятелем; хозяин вроде бы не заметил моего возвращения, и я приткнулся в углу, подальше от всех: не бесконечно ведь должны были продолжаться танцы, а на благосклонность соседки теперь вряд ли можно было рассчитывать. Хотя всё могло сложиться и по-другому.

Мелодия кончилась, танцоры встали, нерешительно переминаясь, и тут неожиданно проснулся муж блондинки: я думал, что он уже окончательно поставил на всём крест, и – оплёванный и униженный – так и будет ждать и напрасно надеяться; но он вдруг вскочил и начал действовать: я увидел, как он уже держит её под локоток и что-то тихо объясняет, а она – на полголовы выше и сильнее – в ответ бормочет, сначала спокойно, потом настойчиво и зло, явно не желая соглашаться. Потом кто-то не выдержал: я увидел, как она наклоняется, подчиняясь, видимо, действию его руки, а потом вдруг он полетел через всю комнату: я успел заметить Жорино движение, махнувшего как из катапульты надоедливого настырного свидетеля, устоявшего всё же на ногах и сразу ринувшегося обратно: я думал, что в бой, но к счастью вышло иначе: он обежал обидчиков по дуге и ломанулся в дверь, со всей силой хлопнув потом ею, и в разрядившемся пространстве – где доматывалась пустая уже лента – повисла гнетущая тишина, полная предчувствий и обещаний.

Я ожидал взрыва со стороны трёх пожилых женщин, на глазах которых происходило нечто невиданное и неописуемое – любовник выгонял мужа – и уж здесь-то поборницы морали и нравственности должны были по крайней мере возмутиться. Однако почему-то они молчали, зато неожиданно проснулся именинник: он оглядел оставшихся внимательными хитрыми глазами, потом выключил находившийся под рукой магнитофон – вряд ли теперь кто-то захотел бы продолжения танцев – и в конце уставился на меня. “Всё хорошее когда-нибудь кончается: будем считать, что сегодняшний праздник подошёл к концу.”– Он явно обращался именно ко мне, хотя возможно он хотел остаться только с самыми близкими – в число которых он включал и блондинку, и в качестве приложения к ней – и Жору – но нас с Аликом безусловно выпроваживали. Я поднялся и оглянулся: бывшая соседка смотрела в другую сторону, не желая замечать меня – её явно одолевали теперь старые заботы и трудности – так что я бросил своё прощание всем остающимся одновременно: мы получили здесь самое ценное – насколько это оказалось возможно – и теперь собирались двигать дальше, где почти наверняка нас ждал успех в том, что мы себе наметили.

На этот раз Алик не стал откладывать визит к старой подруге: мы решили ещё и немного развеяться после долгого застолья, так что к нужному дому решено было отправиться пешком, не прибегая к помощи транспортных средств. Дом находился ближе к станции: по словам Алика, он был такой же халупой, что и дом моей сестры, вот только квартира была всего лишь однокомнатная, хотя и с балконом. На мой вопрос: а приходилось ли Алику использовать балкон в качестве спасательного средства? – он отрицательно помотал головой. “Ты что: это же третий этаж. А решёток и лестниц там нет: одни голые конструкции.” Кроме того выяснилось, что подруга Алика незамужем, а если с кем и встречается – помимо моего друга и попутчика – то ничем этого не выдаёт, и таким образом необходимость в акробатических номерах практически отсутствует. “Если только в постели.” Он сощурился и непристойно заржал, вспоминая судя по всему нечто нестандартное и изысканное.

Однако это были не все вопросы, интересовавшие меня: ведь если квартира имела всего одну комнату, то где тогда должен был устроиться – с предполагаемой подругой его знакомой – уже я? Уж не на балконе ли – на виду всей улицы, где меня могли к тому же и узнать и доложить после сестре, а потом и родным и близким, включая жену и родителей, так что вся конспирация была коту под хвост, и длительных выяснений и разборок было никак не избежать? Он понял моё беспокойство и задумался. “Да там ещё ведь санузел есть, так что не волнуйся. А для начала туда надо добраться и обо всём договориться. Так что не спеши.”

Совет выглядел разумно, однако с какой целью мы готовились и отправлялись сюда, уделив этому столько сил и внимания? Уж ему-то всё равно было, куда ехать: наверняка не один подобный адресок имелся в тайной записной книжке, которую следовало скрывать от родственников, близких и друзей, периодически обращаясь к ней и заполняя новые строчки и пункты новыми именами и адресами – чему очень многие могли лишь позавидовать. Совсем не так вольготно чувствовал себя я: в отличие от Алика, постоянно нацеленного и настроенного во вполне определённом направлении – что ощущалось всеми и находило вполне адекватный ответ – я не имел такой предрасположенности и встречал намного меньший отклик. Так что относительная неудача – только что пережитая – требовала обязательной компенсации, тем более что ресурсы и резервы вполне позволяли рассчитывать на это: наших денежных запасов могло хватить и на ресторан, и на долгую гулянку где-нибудь в приватной обстановке, и – в самом уж крайнем случае – на покупку краткой и недолговечной любви, до чего желательно всё же было не доводить дело: в этом мы не видели доблести и не собирались опускаться до того, что определялось только количеством красивых пёстрых бумажек. Совсем необязательно для этого надо было ехать в такую даль, ведь все мы – и в первую очередь Алик – знали места скопления и самые интересные и значимые дислокации, которые тому же Алику – по заявкам свыше – приходилось даже посещать: исключительно по служебной надобности. Разве стал бы директор стройки – наш общий руководитель – столь ценимым наверху без постоянных знаков внимания и уважения, преподносимых в разнообразнейших формах – вплоть до выездов на природу или совместных омовений в достаточно привилегированных заведениях? И какое же из подобных мероприятий обходилось без надёжной женской опоры и поддержки, которую – в достаточных формах и количествах – приходилось обеспечивать именно моему другу и попутчику, ставшему одновременно специалистом и по этой части. Директор давал ему заявку и выделял определённую сумму: и уже делом Алика было потратить её с умом и толком, не забыв при этом и себя тоже, обеспечив важным шишкам сверху вполне надёжный и комфортный досуг. Он уже знал вкусы и пристрастия традиционно обхаживаемых директором любителей халявы: склонность одного к высоким полным блондинкам или любовь другого к худеньким стройным брюнеткам в сочетании с общим стремлением хорошо выпить и закусить ложилась тяжким грузом на его плечи, вполне справлявшиеся с ответственными поручениями, от которых в значительной степени зависела судьба строительства и все мы тоже: после соответствующего мероприятия возобновлялось или даже увеличивалось финансирование объекта, вместо ржавого завалявшегося где-то на складе оборудования местного производства мы получали импорт – рационально позже используемый – а зарплата приходила вовремя и без задержек. Не знаю, выдавалась ли ему премия по итогам очередного банного консилиума: безусловно, он не стал бы отказываться от любого поощрения своих деликатных усилий, но без сомнения он тоже не оставался внакладе, выторговывая себе у постоянных контрагентов скидки и преференции. Вряд ли он сам стал бы пользоваться услугами тех же партнёрш: слишком велика была опасность, что информация просочится и доберётся в конце концов до родных и близких, о последствиях чего несложно было догадаться. Едва ли жена Алика знала о деликатной стороне его служебных обязанностей: лишняя огласка вряд ли подняла бы его авторитет в глазах соседей и родственников, которые могли изменить отношение в значительно худшую сторону; обидное прозвище “сводник” наверняка прилипло бы к моему другу и попутчику, надолго запятнав вполне безгрешную – по нынешним временам – судьбу и биографию: Алик ведь не угонял машины и не чистил квартиры, не обкладывал никого данью и даже не торговал наркотиками – нет! – он лишь честно и добросовестно выполнял служебный долг, подразумевавший иногда – время от времени – доставку девушек не самого строгого поведения по нужному адресу, а также их своевременное сопровождение в обратном направлении. Самого же Алика – разумеется – на подобные мероприятия не допускали: большим солидным людям – наверняка отягчённым жёнами и детьми – ни к чему были лишние свидетели и соглядатаи, со всеми же делами они справлялись сами и без посторонней помощи. Он даже пару раз обижался, когда в грубой форме ему давали понять – кто есть кто – однако вряд ли имело смысл обижаться по-настоящему и с далеко идущими последствиями. Совсем даже неплохо вознаграждалась столь ответственная работа, и на директора строительства он абсолютно не держал зла, считая его современным достаточно деловым человеком, вынужденным для достижения цели пользоваться полным арсеналом не запрещённых законами средств. Безусловно, так оно и было, а если по ходу действия директор и сам получал нечто, прикладываясь к тайным плодам и истокам, то ведь он был руководителем , то есть человеком, стоящим выше каких-то ограничений и запретов: во всяком случае никто не возражал против такого подхода, считаясь со сложившейся реальностью: именно так решались все более-менее значимые вопросы, и не ему было менять традиции.

Что же касается нашего отношения к подобным методикам, то в принципе мы ничего не имели против: ведь если было предложение , то разумеется появился и спрос, и никто не заставлял тех девиц соглашаться и продавать свои бренные оболочки: они сами пошли на это, оценив будущие итоги и последствия. Если плюсы для них оказались весомее минусов, значит они сами выбрали свою судьбу и сами отвечали за себя: ведь если бы они были на многое способны, то наверняка уж постарались бы проявить себя в выбранном направлении, не опускаясь до того, что было доступно многим, если не всем. Это был лёгкий путь по наклонной лестнице вниз с сопутствующей деградацией и разложением, и вряд ли заслуживали уважения все отправившиеся по нему, и именно так мы и относились к тем бабочкам и мотылькам, с которыми Алику периодически приходилось связываться по работе.

Это было привилегией руководства: заслужившего своё положение в суровой неустанной борьбе с беспощадными врагами и конкурентами, и пожинавшего плоды долгих схваток и битв, когда выходов было немного – всего два – и проигравший мог только жаловаться на судьбу, но только здесь не держали проигравших: в сферах, временно и частично открытых для Алика, всё было хорошо отлажено и ухожено, механизм – частью которого удалось стать моему другу и попутчику – работал надёжно и практично, почти не требуя доводки и починки, а если где и случались перебои и неисправности – их сразу же ремонтировали, не доверяясь заботам времени. Время было за пределами: оно не значило почти ничего и практически не оставляло следов в тех сферах, куда в качестве соглядатая угодил Алик, проявляясь лишь в модернизации технического оснащения и обеспечения: ведь если раньше пределом мечтаний была “волга”, то теперь и “мерседес” не являлся последним писком, не говоря уж о средствах связи и сообщения: само собой разумеющиеся “мобильники” дополнялись пейджерами и прочей требухой, доходя в пределе – у особо продвинутых – до каких-нибудь ноутбуков со спутниковой связью, чему нам оставалось только завидовать. Даже несмотря на всю нашу устроенность и расположение руководства мы мало на что могли рассчитывать: халтура позволяла некоторым из нас наскрести максимум на “шестёрку”, “девятка” же была на самом пределе даже для наиболее активных и целеустремлённых: несколько лет требовалось потратить на осуществление подобной цели при наших ресурсах и возможностях. Что касается Алика, то пока он не видел нужды тратиться на столь ценный предмет: служебная “волга” вполне замещала ему отсутствие личного транспорта, за которым требовался ещё и активный уход, не говоря о посягательствах со стороны. За несколько лет работы в качестве личного водителя директора строительства неоднократно он попадал в сложные ситуации, связанные в первую очередь с тем самым, что давало почувствовать себя хозяином своей жизни: занимаясь халтурой, он дважды или трижды встречался с негативными сторонами шофёрской профессии, оказываясь без денег и личных вещей, а однажды даже без машины. Неосторожность при выборе клиентов подвела однажды по-крупному: по словам Алика, подсаженные однажды мужчина и женщина весьма неблагодарно повели себя, накинув ему на шею удавку и чуть не придушив его. Однако, разумеется, мокрое дело не входило в их планы, и Алика – просто потерявшего сознание – выпихнули из машины в глухом безлюдном месте, так что некоторое время ещё потребовалось для окончательного возвращения из царства мёртвых в царство живых. Он позвонил-таки из ближайшего автомата нашему общему руководителю: уже ни на что не надеясь, он ждал неминуемого нагоняя и может даже увольнения, но – о чудо! – дело устроилось наилучшим образом: спустя несколько часов машина была найдена и – без личных вещей и мелких прибамбасов – возвращена, по устной же договорённости с директором Алик ещё несколько недель спустя отрабатывал похищенное, занимаясь перевозками любимой тёщи директора. Кара возымела благотворное действие: долго после этого в кругу друзей и близких Алик ещё ругался и отплёвывался, вспоминая завершившуюся каторгу: вместо привычной халтуры ему пришлось несколько недель ублажать вредную занозистую бабу, слишком уж привыкшую к полному и безоговорочному подчинению.

Самые скабрезные типы, разумеется, задавались вопросом: неужели подчинение было таким полным и окончательным ? – однако здесь Алик смело посылал их подальше: не в его стиле были подобные приключения и адюльтеры, суть же сводилась к тому, что пожилая сварливая баба совершенно не давала ему возможности удовлетворить традиционные пристрастия и желания: мало того, что на время она сделала из него личного шофёра и слугу – таскавшегося с нею по магазинам и рынкам с сумками наперевес – так ему ещё пришлось на несколько недель забыть про любимых подруг и знакомых, не имея возможности поддерживать старые связи и обзаводиться новыми, а в довершение ко всему кошмару и ужасу – она не переносила запаха пива и сигарет, и Алику – выдувавшему в среднем по два-три литра и сжигавшему полпачки в день – на несколько недель пришлось вернуться к здоровому образу жизни. Подобные испытания чуть не подкосили отменное здоровье: он долго потом восстанавливал недополученное за время простоя, возненавидев всех тёщ, и если директор снова пытался запрячь его – в том же качестве – то Алик всячески отнекивался, соглашаясь на любые другие поручения.

Его собственная тёща находилась достаточно далеко: обретаясь в небольшом городке за несколько сотен километров южнее великой столицы, она не имела возможности и права так уж сильно досаждать ему. Нечастые наезды на побывку к дочери – с предметами гордости из родных мест в виде продуктов питания – приводили к тому, что Алик ещё дольше – по сравнению с традиционным – задерживался на работе: он и без того немного времени уделял дому и семье, в подобных же ситуациях он являлся домой с единственной целью: чтобы переночевать. Вполне достаточным считал он заботу о материальном благополучии, отдавая всю зарплату и большую часть добытого халтурой в свободное от основной работы время, и только две статьи расходов оставляя неподотчётными и скрытыми от контроля: на пиво и на подруг.

Не знаю уж, где Алик хранил свои тайные запасы: вряд ли квартира годилась для подобного, ведь не слишком обременённая на службе супруга постоянно занималась наведением чистоты и порядка в семейном гнёздышке, наверняка зная про все возможные тайники и заначки. Это я мог держать их дома: в нагромождении книг, не все из которых представляли интерес для жены, всегда можно было найти уголок, Алику же явно приходилось идти на риск, сохраняя их за пределами. Нелюбовь к чтению подводила его: лёгкие детективчики и прочая мура – занимавшие одну или две полки и составлявшие практически всю домашнюю библиотеку – часто просматривались его женой, и если бы он попытался именно там складировать тайные средства: их ждала бы печальная участь. Не знаю, насколько серьёзный мог получиться скандал, но деньги точно пошли бы в семейный бюджет, и по важнейшим интересам Алика был бы нанесён сильный удар.

Совсем по-другому выглядела моя ситуация: специальная литература по географии, а также современная фантастика абсолютно не интересовали мою супругу, и только серьёзная литература вызывала уважение, так что я имел достаточно вместительные закрома. Толстые увесистые атласы с картами и таблицами годились в наибольшей степени, тем более что они и так были наполнены закладками и вставками: следами университетской учёбы. Паре пухлых конвертов было где укрыться, в случае же обнаружения можно было смело сослаться на прошлые дела: на недолгий период, когда мне пришлось заниматься торговлей.

Однако мне везло, и ни разу ещё ни один из моих тайников не был раскрыт и обнаружен, и потому сегодня мне было что предъявить: для завоевания женских сердец требовались достаточные ресурсы, и мы вполне готовы были не поскупиться и показать себя с наилучшей стороны. Традиционный джентльменский набор мы посчитали достаточным: бутылка “шампанского” должны была дать несколько расслабиться, шоколадные же конфеты годились в качестве закуски, а от цветов не отказалась бы ни одна из женщин, так что мы не сомневались в светлых перспективах: оставалось только найти все нужные составляющие и компоненты. Мы снова двигались по направлению к станции: деревенские одноэтажные домики тянулись справа и слева, приближая нас к заветной цели, однако теперь у нас была ещё одна забота: найти магазин с нужным содержимым. Вряд ли стоило покупать “шампанское” и конфеты в придорожном ларьке: все мы знали, где и как делается поставляемая в подобные места продукция, и никакого желания оскандалиться – купив вместо вина газированную воду – у нас не было.

Зато здесь вовсю цвела и пахла сирень: пышно распустившимися кустами были заполнены сады и палисадники, и даже на улице она занимала немало места, так что мы посчитали допустимым отломить несколько толстых фиолетовых веток. Мы плотно связали их, приготовив два пышных букета: перед такими вениками мало кто смог бы устоять, и с их помощью – безусловно – дорога была бы хорошо расчищена и соответствующим образом украшена.

Несколько кварталов ещё надо было пройти до цели: мы слегка запыхались, тяжело заполненные желудки давили к земле, не давая нам разбежаться, а избыточное количество выпитого – особенно Аликом – наконец тоже оказало действие. В подвернувшихся кустиках мы сделали своё дело: вряд ли кто-нибудь в ближайших домах мог рассмотреть нас во всех деталях и подробностях, на дороге же сейчас никого не было, так что мы не слишком опасались пристального внимания и добросовестно отнеслись к задаче: у нас сегодня были ещё большие дела, требовавшие собранности и полной концентрации.

Теперь нам стало значительно лучше: с пышными букетами под мышкой мы уверенно двигались к цели, отягощённые только одним: мы никак не могли вспомнить, а нет ли поблизости подходящего продовольственного магазина. Здесь не было даже ларьков, и местные жители должны были ходить за продуктами питания куда-то дальше. Мы явно нуждались в помощи – немедленной и квалифицированной – и многое отдали бы за точную информацию; однако никого не было сейчас на улице – несмотря на середину выходного свободного дня – так что мы решились постучаться в окошко дома, выходившего прямо на дорогу.

Нам ответили: оказалось, что ближайший магазин находится примерно там же, куда мы стремились сейчас всей душой и заодно телом. Мы поблагодарили: это выглядело весьма кстати, и в случае необходимости можно было ещё сгонять за нужными нам предметами. Без сомнения, уж там мы должны были обнаружить всё интересовавшее нас: городок, куда мы приехали, был как-никак райцентром под боком огромного обширного мегаполиса, раскинувшего щупальца во все стороны света, и вряд ли ассортимент здесь заметно отличался от того, к чему мы привыкли.

Деревенские дома наконец закончились: теперь мы попали в район, где трёх– и четырёхэтажные хрущёбы подходили к самой дороге, продолжаясь дальше вглубь направо и налево. Здесь было больше цивилизации: асфальтированные дорожки соединяли главную магистраль с площадками перед домами, также окультуренными и приведёнными в соответствие: здесь уже был настоящий полноценный город.

Нам объяснили, где искать: с правой стороны от дороги – где мы как раз двигались – должна была находиться некая пристройка. Время поджимало, и мы уже быстро пошли между двумя рядами домов, внимательно оглядываясь и выискивая.

А потом мы увидели его: огромный плакат уже издали кричал на всю округу – “Всё только наилучшее!” – привлекая со всех сторон и призывая раскошеливаться, однако не одних только людей касалось это горячее воззвание: подойдя ближе мы с удивлением обнаружили наконец-то место, куда так стремились.

Это был вонючий, пропахший кошками и собаками подвал: мелкие ступеньки вели к мощной металлической двери, сейчас прикрытой, а вход в чистилище защищал белый толстый бультерьер, привязанный за поводок к ограждению.

Цербер был явно настороже: он оглядывал нас по очереди мутными выкаченными глазами, изредка облизываясь. Хозяин поступил совершенно по-свински: понятно было, что в магазин такого барбоса пускать не следовало, но теперь мало кто решился бы спуститься вниз мимо гнусной бандитской рожи: он не сидел, а перетаптывался на месте, и неизвестно было, что может последовать за проявлениями повышенного интереса: он перекрывал всю лестницу, не давая нам возможности попасть внутрь.

Рядом с ним на асфальте разливалась лужица; другие следы жизнедеятельности мы обнаружили на ступеньках ниже: небезопасно было спускаться в это царство скорби и отчаяния, однако другого выхода просто не было: без презентов нас могли неправильно понять и неадекватно отреагировать.

Алик полез первым: никто не заставлял его напрасно рисковать, ему просто не хотелось тратить время, и без того скупо отмеренное нам судьбой: выставив сумку перед собой, он двинулся вперёд. Барбос с интересом повернул голову и переступил: огромная белая крыса принюхивалась, возможно предполагая, что в сумке находится что-то вкусное и приятное, и неизвестно было, как она отнесётся к нам после разоблачения и разочарования, которые обязательно последуют. Она всё ещё молчала: сильное вытянутое тело наклонялось, демонстрируя почти голый крысиный же хвост, очень мелко дрожавший, что не предвещало ничего хорошего. Поводок уже был натянут, и Алику надо было пересечь контролируемую барбосом зону: он заступил черту, и сразу же последовала атака: бультерьер взвился в воздух и открыл огромную широкую пасть, и только сумка спасла моего друга и попутчика: цербер ткнулся в неё мордой и сразу же отлетел, потому что натянувшийся туго поводок – слава богу! – выдержал нелёгкое испытание и вернул его туда, где он стоял только что в предвкушении и ожидании.

Он сразу вскочил: теперь мы ясно видели угрозу, нераспознанную до того: мы – пришельцы – нагло вторглись на его территорию, и он изгонял нас. В принципе мы понимали его и соглашались с ним: эта загаженная лестница и площадка были нам совершенно ни к чему, вот только в ближайших окрестностях – насколько мы поняли – больше не было подходящих местечек, и надо было дожидаться хозяина.

Мы встали в нескольких метрах: теперь бультерьер начал успокаиваться, видимо, он – по всем признакам явно кобель – не был таким уж злым и агрессивным, и только наше возбуждённое состояние так подействовало на него. Я уже встречался раньше с подобными трудностями; но теперь уж он точно не пустил бы нас, так что в любом случае приходилось ждать его невоспитанного наглого владельца.

Наконец дверь открылась: за время ожидания Алик уже высказал ряд пожеланий: он предлагал отправить барбоса на бойню, чтобы из него там наделали колбасу и котлеты, в ответ на что барбос только зевал и почёсывался: явно не понимал он столь лестных предложений, предпочитая самому употреблять названные продукты в пищу. Наверняка не самым нищим был хозяин этого крокодила: широкий узорчатый ошейник – с блеснувшей на солнце металлической пластиной – безусловно подтверждал высокий статус хозяина, и когда в открывшемся проёме обрисовался соблазнительный силуэт – мы сразу поняли, что это он и есть.

Высокая блондинка с длинным уступчатым каре заставила нас дружно замереть, и только барбос отвлёкся и переключился наконец на более достойную кандидатуру: в предвкушении он вовсю размахивал длинным сужавшимся к концу помелом, давая знать об успешно выполненной миссии, хозяйка же не спеша поднималась по лестнице, повергая нас в трепет чёрными лосинами и всем остальным, скрывавшимся под лосинами и натянутой гладкой кожей.

“Ну что, мальчики: не обижали моего Арчи? Он у меня хороший… мальчик, вот только в общественные места его не пускают.”– Она отвязала уже успокоившегося бультерьера и помахала нам ручкой, вильнув на прощание всеми соблазнительными местами. Мы так ничего и не сказали: как я понял, Алик впервые в жизни видел красулю, и даже он растерялся и не попробовал наладить контакт, хотя совершенно очевидно было, что и на него также она произвела сильнейшее впечатление.

Это было то, ради чего мы оказались здесь в тёплый весенний день, однако в данном случае у нас наверняка не было шансов: подобная цыпа безусловно имела мужа или хотя бы любовника. Попрись мы за нею – неприятностей явно было бы не избежать: дома в квартире – куда наверняка она возвращалась с покупками – безусловно должен был дожидаться её хозяин и повелитель, и встреча с двумя кобелями сразу – собачьей и человеческой породы – совсем не казалась нам подарком судьбы. Так что мы решили не отвлекаться и продолжить подготовку к главному мероприятию сегодняшнего дня.

Она была очень даже ничего, и по признанию Алика, даже ему удавалось лишь один или два раза заарканивать подобные создания, причём он оказывался в роли жалкого нищего, молящего о доброте и снисхождении, хотя потом – когда дело продвигалось достаточно далеко – отношение и восприятие заметно менялось. Небесные создания высасывали из него все соки – действуя наподобие пылесоса – только вот если пылесос убирал всю грязь и пыль, то здесь дело происходило как раз наоборот: всё самое ценное, что мог дать мой друг и попутчик, оказывалось выжато и оприходовано, он становился похожим на тень, худея и бледнея с каждым днём, пока однажды добровольное рабство не подходило к завершению: его выкидывали, как сморщенную хлебную корку, и тогда наконец он приходил в норму, постепенно восстанавливаясь и оживая после минувшего кошмара. Он давал себе твёрдое слово никогда не заигрывать с подобными: полноценная жизнь на два фронта могла повредить кому угодно, а их требовательность помимо всего прочего едва не ставила крест на счастливой семейной жизни, так что в последнее время Алик стал предпочитать варианты попроще. Теперь он старался выбирать таких, кто не выдвигал особых условий и соглашался находиться в тени – на периферии его повседневной жизни – и не превратился бы в центробежную силу, могущую разорвать его вполне счастливый семейный союз. Он высоко ценил надёжность тыла и возможность прийти домой, где его всегда с нетерпением ждут и надеются, и вовсе не хотел разочаровывать кого бы то ни было: он был хорошим парнем, и хорошим мужем и отцом.

Мы наконец оттаяли: по ступенькам мы спустились до самого низа и наконец-то проникли за заветную дверь. Маленький предбанник отделял нас теперь от конечной цели. Мы толкнули дверь: она легко отошла и пустила нас дальше: в небольшой светлый зал с нависшим низко потолком и двумя продавщицами за высокими стойками.

Нас внимательно оглядели: как чужаки мы явно находились под подозрением, и стоило сразу же развеять его. Продавщица справа отвечала за напитки: длинная батарея в несколько рядов растягивалась на всю глубину павильона, и преодолением эшелонированной обороны решил заняться Алик. На мою долю достались конфеты, вместе со всеми продуктами питания занимавшие левую сторону: всевозможная еда плотно забивала полки, и в пёстрой мешанине упаковок и этикеток непросто было обнаружить интересовавшее нас. Я попросил показать всё имеющееся: продавщица ткнула пальцем в нужном направлении, не решаясь достать коробки. Тогда я поинтересовался самыми дорогими и крупными упаковками: она наконец выдала три увесистые цветастые пачки, и среди них уже я выбрал одну: с распустившимися розами на крышке.

Кроме того: конфеты обзывались коньячными, и могли сослужить дополнительную службу в деле охмурения и доведения до требуемой кондиции. Я попросил специальный пакет; мне уложили: пока я расплачивался, сзади подошёл Алик: он уже выполнил свою часть миссии, и теперь поторапливал, ссылаясь на и без того долгую задержку в пути, уже на самых подступах к заветной цели.

Мы были во всеоружии, и сразу быстро поднялись на поверхность: надпись, вещавшая на всю округу, не обманула нас, и только прилегающая территория – вся загаженная и покрытая хламом и мусором – оставляла странное впечатление: наверняка это были следы и остатки посещения магазина, возносившегося ярким маяком в море хаоса и невежества, привлекая и созывая бабочек и мотыльков. Встреченная нами девица была редкостным экземпляром: в моём собрании – увы – не встречалось столь ярких созданий: белоснежные волосы-крылья аккуратно обмахивали маленький чудесный носик-хоботок под искрящимися блюдцами зелёно-карих глаз, переливающаяся хитиновая оболочка скрывала гибкое уверенное тело, и небольшие, но сильные лапки крепко держали всё завоёванное в этой жизни, где ни мне, ни Алику не было места и мы могли восприниматься лишь назойливой помехой со стороны: вроде мух, оводов или слепней.

Моя жена – Ольга – была совсем другого типа: брюнетка среднего роста, в последнее время она всё больше превращалась в шатенку, начав с нескольких прядей в густых недлинных волосах. Трансформация безусловно нравилась мне: ей и самой хотелось попробовать изменить себя, и самым естественным направлением – навязываемым заодно и шустрой услужливой рекламой – было порыжение, или скорее покраснение. Багровые оттенки рыжего больше подходили ей: достаточная сила и резкость сочетались с тёмными надёжными тонами, блондинки же и приближающиеся к ним шатенки должны были гармонировать с мягкостью и отстранённостью: неземные летучие создания – обычно всё же наделённые острыми коготками и направленной волей – предполагали значительно больше хлопот и усилий для привлечения и удержания, на что мы никак не были согласны и готовы.

Сохранение и поддержание семейных отношений мы считали в-основном женской обязанностью: ведь ещё у пращуров женщина должна была заботиться о поддержании огня и сохранении чистоты в пещере, и приготовление пищи также явно лежало на них, как и уход за маленькими детьми и престарелыми; и хотя мамонты давно уже не бродили по широким равнинам, а защита требовалась всё больше от хамства и наглости – мы никак не сомневались в своём первенстве и приоритете своего мнения. Физиология казалась важнейшим фактором: ведь женщина в гораздо большей степени зависела от мужчины, чем мужчина от женщины, и абсолютно ни при чём здесь были материальное положение, или грубая физическая сила, или интеллект, где наше превосходство также выглядело понятным и очевидным: это был в первую очередь наш мир, и хотя в последние десятилетия и совершался крен в невыгодном нам направлении, мы вовсе не собирались сдавать исконных, природой обусловленных позиций.

Совершенно не означало это, что мы отводили женщинам узкую резервацию, столь удачно обозначенную немцами: дети, кухня и церковь были только обязательной основой, программой-минимум, которую для начала следовало выполнить, чтобы затем уже пускаться в свободное плаванье. Если дети были святой обязанностью, предназначенной всем женщинам – и только им! – без исключения, то на кухне мы могли и помочь – в трудную минуту и при большом наплыве – попадая под чуткое и внимательное руководство. Мы спокойно брались за достаточно простую, муторную работу, оставляя наиболее ответственное любимым жёнам и подругам, благосклонно принимавшим наше участие. Церковь же – последний пункт программы – оставалась на усмотрение каждого: если Серёгина жена являлась усердной прихожанкой, заставляя и нашего общего друга и товарища иногда заглядывать туда же и ставить свечку, то мы обходились самым минимумом: по совету родственников – на всякий случай – и я, и Алик крестили дочерей, что же касается наших жён: то изредка и они могли отправиться в какой-нибудь храм, не придавая, правда, этому особого значения. Здесь мы не являлись им помощниками, предпочитая занятия более мирские и приятные: страсть Алика к пиву логично дополнялась амурными похождениями, а также картами и костями, мои же интересы выглядели более возвышенно и обширно: кроме перечисленного – занимавшего в моём арсенале существенно меньшее место – я не забывал про литературу – прежде всего фантастическую – а также компьютерные игры. Старый разваливающийся ящик – даром полученный от кого-то из родственников жены – с огромным трудом загружался и тянул только совсем уж примитивные и плоские развлечения – как минимум десятилетней давности – не давая насладиться виденным по телевизору. Ольгу пока устраивала такая машина – помогавшая ей в переводах и других близких занятиях – и мы только намечали откладывать деньги на другую, уже современную конфигурацию.

Что касается профессии и карьеры – то я не был сторонником каких-то запретов и ограничений: если женщина – вроде Ольги – справлялась с обязательной программой, то я ничего не имел против её долгих отлучек и поездок далеко от дома. Только привходящие обстоятельства вносили тревогу и разлад: она ведь была женщиной и работала под руководством мужчины – шустрого подвижного боровка, не проявлявшего ко мне при редких встречах даже минимального уважения. Ей было непросто выдерживать животный напор: хитрые глазки – как я заметил – сразу становились маслянистыми при рассматривании женщин, и я был уверен, что такой тип воспользуется любыми проявлениями слабости и неуверенности.

Я советовал поискать новую работу: с дипломом иняза вполне можно было рассчитывать на более порядочного руководителя. К тому же явно не по максимуму оплачивался её не самый простой труд: знание двух языков давало ей примерно столько же, сколько моя работа на стройке, но помимо основного заработка я имел возможность и желание иногда ещё и заняться халтурой, дававшей дополнительное. Профессия плиточника оказалась выходом и спасением несколько лет назад: я покончил тогда с тягостными иллюзиями относительно больших и лёгких денег, и приходилось довольствоваться деньгами не такими большими и совсем нелёгкими. Однако я твёрдо стоял теперь на ногах: почва не могла больше расплыться и поглотить – как некоторых – что выглядело ценным приобретением, и я сносил тяжесть и не хотел больше перемен.

Что касается Алика, то не во всём он был солидарен со мной, что объяснялось довольно просто: он не заканчивал – как я – университета, и вообще не имел высшего образования, считая его напрасным излишеством. Мелкий городок – к югу от великой столицы – давно уже простился с ним, делегировав Алика сразу после армии, где – разумеется – он накручивал многие километры за баранкой, совершенствуясь в давно выбранном направлении. Как я понял, именно там он свёл нужные знакомства, позволившие очень быстро найти подходящее пристанище, надёжную крышу, способную защитить и в дождь и в холод, что с другой стороны предполагало добросовестное и профессиональное отношение к труду. Он легко выдержал все испытания, и вместе с профессионализмом в работе принёс в столицу несколько домостроевский комплекс взглядов и представлений: насколько мне было известно, он никогда не занимался приготовлением еды, и даже разогревать суп или картошку ему должна была именно жена, не говоря уж про стирку или уборку, являвшиеся её и только её святой обязанностью. Он зашибал деньги: притаскивая домой помимо зарплаты и премий зарабатываемое ещё и левыми делами, он считал свою миссию выполненной, отдаваясь в немногое оставшееся время прихотям и интересам, где главным направлением были женщины.

Весьма достойный экземпляр как раз сейчас и предстояло отыскать нам в скоплении повторяющихся дорожек и домов, и Алик уже с напряжением всматривался в номера на жестяных табличках, не везде, к сожалению, сохранившихся: несколько раз вместо таблички мы обнаруживали нарисованные на стене цифры – почти метровой высоты – и оставалось только надеяться, что они не перевраны и соответствуют реальности. Мы шли по следу: сколько ни петлял нужный нам номер, но мы несомненно приближались и сокращали дистанцию: трубили рога, летели во весь опор лошади, а Алик – в качестве гончей – рвался уже изо всех сил, чувствуя приближение добычи и скорую схватку, и неожиданно он остановился и сделал стойку.

Он сразу узнал дом по особенности одного из балконов, находившегося рядом с требуемой квартирой: он был весь зелёный снаружи, а за высокими прочными стёклами – как и раньше – цвела распустившаяся всеми цветами оранжерея. Тот балкон, который был нам нужен, не имел особых отличий: также застеклённый, изнутри он был задрапирован жёлтой шторкой, полностью скрывавшей интересовавшие нас внутренности; но нам некогда было рассусоливать, и мы ринулись в подъезд, на бегу стараясь привести себя в порядок.

Мы сразу немного запыхались: насыщенный событиями день начинал оказывать действие, так что после второго этажа мы уже притормозили. Я почувствовал неуверенность: ведь это была подруга Алика, и кто давал гарантию, что я получу всё желаемое и не останусь с носом? Я снова высказал ему свои сомнения; но Алик просто отмахнулся, весь в предчувствии и предвкушении. Адреналин уже выплёскивался и побивал все мыслимые рекорды, переполняя его сосуды почти ощутимыми комочками и сгущениями, и он уже вряд ли мог ответить что-то путное. Мы поднялись на третий этаж и встали; Алик кивнул на нужную дверь и полез в сумку за расчёской. Я сделал то же: быстро прилизавшись, мы вынули такие дорогие и почти бесценные сейчас подарки: купленное Аликом шампанское оказалось дорогим французским вином, конфеты же – российского происхождения – были явно вкуснее и качественнее любого импорта, в сочетании же с огромными букетами и нашими сияющими лицами они обязаны были сразить любую из женщин и привести её в желательное состояние.

Алик нажал кнопку. Сразу же открылось: на пороге стоял мужик в “адидасе”, раза в два толще и шире меня, не говоря уж про Алика, выглядевшего рядом как блоха на фоне жирной наглой жабы. Жаба зашевелилась и нависла, но Алик, похоже, потерял всякое чувство опасности, и когда он открыл рот, я понял, что сейчас нам будет очень плохо.

“Можно Аню?”–”Анечку?”–”Анечку, Анечку.”– По-настоящему страшное пролилось сверху – с высоты двух метров: я уже видел знакомый жлобский прищур, и традиционные хищные повадки, и за спиной амбала мелькнула встревоженная тень, не решаясь вылезти и перевести беседу в цивилизованное русло; и снова грохнуло и заскрежетало, уже совсем близко.–”А больше тебе, мужик, ничего не надо: например, в морду?”– Теперь только Алик осознал ошибку, неоспоримую угрозу, всё приближающуюся и готовую накрыть тяжёлым валом. Он шагнул назад: амбал замахнулся – уж он бы влепил так, что ещё долго Алику пришлось бы работать на аптеку – и тогда я решился: со всего маха я швырнул шикарный и теперь ненужный веник в наглую широкую морду, и потом пустил туда же коробку конфет, сразу развалившуюся пополам, рассыпая ценное содержимое, и успел дёрнуть друга и попутчика за руку: побросав под ноги вовсю матерившемуся преследователю цветы и потом шампанское – громко хлопнувшее и заглушившее чистейший отборнейший мат – Алик догонял меня, как и я стремясь уйти подальше от основной магистрали в ближайший лесок: в беге по пересечённой местности мы должны были не уступать ему, а безлюдность и тишина просто обязаны были защитить нас от встреч с другими амбалами и жлобами.

Мы сильно запыхались, стараясь уйти от погони, и уже в глубине лиственного леса – где нас вряд ли могли найти – мы остановились. Амбал – скорее всего – давно махнул на нас рукой: вряд ли он даже покинул стены дома, не говоря уж о необходимости пробежаться по заросшим тропинкам и дорожкам. Таким могучим слонам следовало передвигаться только пешим шагом, раздавая направо и налево угрозы и предостережения, подкреплённые общей массой, а также толщиной мускулов. Нам достаточно повезло сейчас: он очевидно превосходил нас силой, умение же драться являлось основой его профессиональной подготовки, так что даже вдвоём мы скорее всего проиграли бы сражение.

Нельзя сказать, что мы были слабаками: и Алик, и я – пусть в меньшей степени – вполне могли постоять за себя: но только при столкновениях с такими же дилетантами, с мастерами же мордобоя или специалистами по единоборствам нам, разумеется, лучше было не сталкиваться нос к носу. Последняя подобная стычка – при моём участии – принесла мне переломы двух рёбер, не считая многочисленных ссадин и кровоподтёков, так что я мог только поздравить себя с успешным прорывом. Но Алик при этом заслуживал хорошей взбучки: по его вине мы едва не вляпались в серьёзную историю с туманными последствиями – к тому же далеко от дома и совсем не там, где обязаны были находиться согласно официальной версии. Неужели он не мог позвонить бывшей подруге и выяснить удручающий факт – её очевидное замужество: тогда бы мы не питали изначально ложных надежд, постаравшись обнаружить другие источники и каналы, с гораздо большей вероятностью способные привести нас в нужную гавань.

Вряд ли мы смогли бы зацепиться на дне рождения у Владимира: я получил вполне внятный от ворот поворот, что же касается Алика: то его усилия были изначально обречены на провал. Совсем не так просто оказалось реализовать основной замысел, главную цель сегодняшней поездки в тихий мирный городок, становившийся – по мере знакомства – совсем не таким тихим и мирным. За недолгое время мы встретили как минимум двоих представителей не вполне официальных, но достаточно могущественных структур, причём если первый оказался – совершенно неожиданно – моим родственником, то общение со вторым едва не кончилось трагически. Мы избежали опасности, и следовало подумать: а стоит ли дальше рисковать и подвергать себя реальным и кажущимся угрозам.

Пока ещё было не слишком поздно: рыбалка – по легенде – должна была занять у нас весь день, и только поздно вечером ждали Алика сегодня с богатым и щедрым уловом. В этом отношении мне везло ещё больше: квартира, оставленная утром, несколько дней должна была оставаться пустой и незаполненной, так что мои перспективы выглядели ещё радужнее: можно было – в случае чего – остаться здесь и на ночь, и даже на весь следующий день – воскресенье – и только необходимость идти в понедельник на работу ставила естественный ограничительный барьер. Но мои желания не заходили так далеко: если что-то нам и светило теперь в этом городке, то этого следовало добиваться всеми силами и средствами, пока ещё – слава богу – не использованными нами до конца и отягощавшими тайные места и углубления нашей одежды.

Я прикинул оставшиеся резервы: доллары – сто и пятьдесят – пока не участвовали в наших манипуляциях, и только рублёвые запасы были использованы достаточно активно. Стоило провести ревизию; я открыл сумку и достал кошелёк: пять или шесть сотен ещё оставались не истраченными по назначению, а две тысячи жгли правую и левую ляжки, скрываясь в маленьких скрытых карманчиках в джинсах. Я предложил Алику сделать то же самое: он уже отдышался и пришёл в себя, и вполне способен был теперь тоже подумать о продолжении наших странствий. В конце концов: неудача постигла его у одной из многочисленных – уже бывших – подруг, и могли обнаружиться и другие варианты, не отягчённые лишними неприятностями и неудобствами.

Алик закончил подсчёты: при тщательном изучении у него оказалось даже больше денег, чем у меня: не случайно на стройке он считался богатеньким Буратиной, всегда способным выручить и дать взаймы. С такими запасами мы могли ещё на многое рассчитывать, и надо было только определиться с направлением развития и вектором приложения сил: не хотелось бы натолкнуться ещё на очевидные угрозы и препятствия – аналогичные уже встреченным нами на долгом тернистом пути.

К сожалению, в ближайших окрестностях у Алика больше не оказалось старинных знакомых и подруг: мы не могли нагрянуть неожиданно в какое-нибудь место, где нас уже заранее ждали бы – всегда радуясь и не питая одновременно напрасных иллюзий и надежд. Мы не могли дать большего, да и не собирались этого делать: абсолютно никакого желания менять существующее положение мы не испытывали, воспринимая сегодняшнее отклонение как неизбежную остановку на долгом пути – когда хочется просто отдохнуть от обыденного и скинуть давящий плечи груз: давно уже я не делал подобных привалов, обязательных и способных дать новый импульс, интерес к жизни, понемногу растворявшийся в окружающем пространстве; чтобы не засохнуть, требовались новые ощущения и знакомства, и как раз сейчас – после первых неудач – имело смысл поискать новые варианты и продолжения.

Я поделился с Аликом своими мыслями: он выразил полное согласие и одобрение. “Вот только где искать-то?” На эту тему стоило серьёзно подумать: мы нечасто бывали здесь, и очень плохо представляли местонахождение самых привлекательных в нужном отношении точек. Однако прикинув, мы решили двинуться к станции: там было что-то вроде местного культурного центра с магазинами, кафе и прочими заведениями, и скорее всего именно там можно было надеяться на приятное неожиданное знакомство.

Мы проверили стороны света: наша задача теперь сводилась к тому, чтобы обойти стороной скопление домов – где нас ждал столь недружественный приём – и при этом попасть на главную магистраль, ведущую к станции. Высокие берёзы скрывали последние следы цивилизации, и нам пришлось немного поплутать, выбирая подходящую тропинку. Наконец мы наткнулись на нечто приемлемое: слева – сквозь яркую листву – виднелись кусочки домов и долетал ровный знакомый нам шум, а вдоль трассы – насколько мы заметили, рассматривая дорогу вдаль – были разбросаны бутылки, банки, бумажные обрывки и прочие следы присутствия земной цивилизации.

Теперь мы были на верном пути: надо было только не налететь на какого-нибудь представителя очень распространённой тут – судя по всему – профессии: не исключено было, что все они могли поддерживать между собой связь, и в таком случае мы не были в полной безопасности. Вряд ли, конечно, у них существовала чётко отлаженная система, позволявшая в случае необходимости объединяться и вместе нападать на общего врага: в конце концов они ведь делились на банды и группировки – находившиеся во взаимной вражде – и только чрезвычайные обстоятельства могли бы заставить их пойти на сближение.

Мы не считали себя таким уж сильным раздражителем: двое парней, решивших временно сойти с привычной орбиты и спуститься немного ниже – что здесь могло быть интересного для людей, ворочавших миллионами и влиявших на судьбы этого мира? Мы не покушались на их приоритеты, поскольку и сами – пускай чуть-чуть – были вовлечены в не всегда светлые дела с сомнительной подоплёкой и не всегда ясными последствиями. Таковы уж были общие правила, и только следовавшие им могли надеяться на больше чем просто выживание. И никогда мы не смогли бы отправиться сюда, если бы слишком щепетильно относились к самому главному и существенному для нас – зарабатыванию всегда недостающих и очень дорогих разноцветных бумажек.

Тропинка вела всё дальше, явно не удаляясь от главной магистрали, но и не приближаясь к ней: она шла параллельно, почти не изгибаясь и давая возможность заранее предвидеть опасность и затеряться в кустах или в тени деревьев – берёз и осин. Здесь было много орешника, проросшего группами и густыми скоплениями, и наверняка подвергавшегося осенью набегам со стороны аборигенов. Сейчас он цвёл, привлекая пчёл и насекомых, бороздивших пространство вокруг нас: здесь попадались и бабочки, и мотыльки, вот только нам нужны были летучие создания иного рода, вряд ли залетавшие в густые зелёные дебри. Эти существа во многом были подобны лесным прообразам: они также любили пить нектар, и обволакивать себя дурманящей хрупкой пыльцой, и нежиться в лучах тёплого дневного светила, танцуя на восходящих воздушных потоках, и потом опускаясь почти до самой грешной земли, но всё же не падая окончательно: тонкими лапками и усиками они держались – до конца – за листья и ветки, выкарабкиваясь и выползая пока это было только возможно, потому что окончательное падение означало смерть: с последующей утилизацией жуками-падальщиками и муравьями.

Трагична была их окончательная судьба: неоднократно слышали мы от Алика и от других наших общих знакомых истории о печальных концах, разбитых судьбах и уничтоженных надеждах, возносившихся первоначально столь высоко и потом – в один момент – дававших резкий крен с фатальным исходом под занавес. Очень редко кому из них удавалось достичь конечной цели, не спалив крылышек и не поломав лапок – под действием многочисленных суровых факторов и обстоятельств, определявших всю их судьбу от начала до конца. Начало – где-нибудь в отдалённой глуши и копоти маленьких городков или областных центров – выталкивало их на широкий простор, приучая к свободному полёту – вначале всё выше и выше – пока благословенный поток не заносил небесные создания в один из мировых центров, где – обосновавшись и пристроившись – можно было уже полностью распустить крылышки: так и трепетавшие от сознания достигнутого положения и потенциальных возможностей. Однако по ходу времени оказывалось – почти всегда – что возможности так и не становятся реальностью: слишком уж много приходилось отдавать за само право на подобные занятия, остававшегося же явно не хватало на все те желания, которые побудили и заставили вынырнуть из неизвестности. И что же происходило дальше? Дальше начинался путь вниз: крылышки сморщивались, парение уже не было таким лёгким и скользящим, со многими желаниями приходила пора расставаться, да они и сами становились всё более простыми и приземлёнными: как бы просто уцелеть и выбраться из этой мясорубки и не превратиться – при неудачном стечении – в кусок сочного аппетитного фарша на выходе.

Пытавшимся рисковать – чтобы добиться-таки высокой цели – далеко не всегда везло в этой жизни: именно они достаточно часто заполняли разделы криминальной хроники, где описывались страшные подробности об обезображенных трупах, выловленных в пруду, найденных в каких-нибудь руинах или случайно выкопанных отощавшими брошенными собаками: шансов попасть в подобный переплёт у них было намного больше, чем у случайных, ни в чём не замешанных посторонних людей. Лишь единицы выкарабкивались и достигали чего-то, превращаясь со временем во вполне преуспевающих и независимых бизнес-вумен, спрятавших концы и принявших новый облик, при помощи которого теперь уже можно было дразнить окружающих и издеваться над прошлой жизнью: смоловшей и превратившей в труху бесчисленные стаи разноцветных ночных бабочек и мотыльков.

Та красотка с собачкой: очень было даже возможно, что и она тоже – по всей видимости, в прошлой жизни – была причастна к этой индустрии. Алик – торопливо и с придыханием – уже вовсю разливался, отойдя после пережитого волнения: теперь он старался принизить несостоявшееся, вспоминая недостатки уже бывшей подруги и любовницы: по его словам, она была суховата и не так уж много радости на самом деле проявляла в предыдущие визиты Алика в эту тихую спокойную заводь, населившуюся теперь уже не такими мирными обитателями. Я полностью был солидарен с ним: судьба сестры заметно волновала меня, и предстоящее возможное повышение её мужа – до статуса бригадира – могло принести кроме денег ещё и тревогу: связанную с безопасностью и даже жизнью.

Никогда не предполагал я, что дело может зайти так далеко: человек всего лишь со средним специальным образованием не мог бы, конечно, претендовать на самые интеллектуальные виды деятельности – вроде бухгалтера или банковского служащего – но видеть его в таком качестве было слишком обидно. Мне припомнилась статистика: человек, пополнявший стройные ряды, завершал свой земной путь в среднем спустя семь лет, так что положению сестры вряд ли можно было позавидовать: повышение статуса безусловно уменьшало этот срок, подрывая основы спокойствия и уверенности и делая её потенциальной вдовой.

Я поделился с Аликом горькими мыслями: я хотел сочувствия и поддержки, но совсем не в том настроении находился он теперь: высказав вкратце то, что он думает о братве – особенно любящей костюмы от “адидас” – он снова обратился к животрепещущей теме. Интересующие нас создания могли – скорее всего – собираться в районе центральной площади, где – по воспоминаниям Алика – раньше находились две забегаловки. В одно из заведений он даже как-то раз наведывался: решив пропустить пару бокалов то ли перед очередной встречей, то ли сразу после: он не помнил деталей и подробностей, и только благодаря хорошей зрительной памяти надеялся сейчас быстро найти это место. Мы подходили к концу тропы: дома теперь виднелись не только слева, но и прямо по курсу: мы вышли наконец в более заселённые места, где был асфальт и попадались люди, отдыхавшие в тёплый субботний день. Несколько женщин окружали песочницу с возившимися там детьми, навстречу нам попалась влюблённая парочка – сразу свернув куда-то вглубь леса; только подвыпивший мужичок на скамейке нарушал идиллию внятным бормотанием и редкими всплесками активности: в ответ на что женщины боязливо вздрагивали и оглядывались, и одна из них – постарше – что-то говорила успевшему уже нагрузиться соседу по дому или даже родственнику. Мы прошли мимо: ни к чему нам были сейчас неоправданные столкновения или выяснения отношений в достаточно враждебном окружении. Здесь ещё продолжался чисто жилой массив с четырёх– и пятиэтажными хрущёбами, и мы взяли курс наискосок – к главной трассе – которой следовало придерживаться для скорейшего достижения намеченной цели.

До станции железной дороги оставалось не слишком далеко, и мы не стали садиться в автобус, подкативший к оказавшейся на нашем пути остановке: мы ведь не знали маршрута и конечного пункта назначения, и не стоило рисковать напрасно. Вдоль главной трассы было сейчас оживлённее и наряднее: машины всех видов и расцветок так и шуршали во всех направлениях, обдавая нас порывами ветра, ставшего по-летнему тёплым и влажным: дождь так и не собрался с силами, и лёгкая взвесь плавала над землёй и обволакивала всё вокруг тонким туманом, заметным только в глубокой тени.

Здесь снова – как и рядом со станцией – обнаружились следы неутихающей борьбы за руководящее кресло: все дома – идущие вдоль трассы – оказались облепленными фотографиями и лозунгами, в большинстве чёрно-белыми, сменявшимися местами на более дорогую и изощрённую продукцию. Пухлые физиономии – искажённые халтурной работой расклейщиков – странно улыбались или весело подмигивали, а в одном месте – на уровне третьего этажа – голова одного кандидата явно вырастала из тела другого, причём авторы неприличности явно не продумали до конца свою провокацию, потому что изображения создавались в отличающихся форматах. Трёхметровый уродец-гидроцефал стоял в вольной позе с засунутыми в карманы брюк руками, за его спиной теснились мелкие фигурки людей – спресованных наподобие шпрот в открытой консервной банке – и всё это скопление располагалось на фоне современных многоэтажных домов-громадин, уходивших куда-то в облака. Лозунг гласил – “Я пришёл дать вам небо” – не расшифровывая дальнейшего, однако панельные конструкции фона явно намекали на обещание кандидата заняться многоэтажным строительством. Маленькие люди за спиной – то ли соратники по борьбе, то ли страждущие – что совершенно немыслимо было разобрать в данной композиции – явно не были против: не исключалось, что они являлись даже первыми счастливцами, опробовавшими новое современное жильё, и теперь готовы голосовать за отличившегося кандидата: всеми руками и ногами одновременно.

Сложность заключалась только в том, что нигде не было видно фамилии: часть плаката с местом для неё – под ногами претендента – явно была отодрана, так что при желании к телу в чёрном солидном костюме можно было приставить любое вместилище умных и правильных мыслей. Композицию дополняло матерное слово, нарисованное синей краской посередине широкого лба: заставляя задуматься уже о моральных качествах претендента. В целом же результат многократной доработки можно было оценить как боевую ничью, не дававшую преимущества и заставлявшую прикладывать силы по другим направлениям, обещавшим больше выгоды.

Уродец произвёл на нас впечатление, и мы стали присматриваться ко всем композициям, попадавшимся по пути: скалящиеся изображения другого претендента – среднего книжного формата – пугали аборигенов чуть ли не с каждого фонарного столба, красуясь на стенах домов иногда даже целыми блоками и рядами: могучее здоровье – выраженное при посредстве пухлых щёк, полных комплектов зубов, а также уверенного цепкого взгляда – обещало стабильность и крепкий порядок, который уж точно наведёт кандидат в случае избрания. Примерно в таком духе были составлены призывы и обещания, лепившиеся по бокам устойчивого надёжного профиля. Единственным недостатком был цвет: сторонники кандидата рассчитывали, видимо, победить всех количеством афишек, созданных в чёрно-белой цветовой гамме, и изображения выглядели мрачновато и тяжеловесно, вызывая из памяти образ мясника из продовольственного отдела магазина.

Значительно интереснее были листовки уже кандидата от партии: что всячески выделялось и подчёркивалось, побуждая рядовых членов без всяких сомнений сплотиться вокруг и отдавать именно ему свои голоса, склоняя к этому также всех, кого только можно. Красные тона с вкраплениями синего создавали приятное для солидного господина обрамление, а аккуратная стрижка вместе с очками придавали холёному лицу интеллигентность и цивилизованность, и тем самым успокаивая противников партии, могущих по сложившейся привычке заподозрить её в кровожадности. Лицо явно говорило – “ну что вы, это же было давно, и безусловно неправда” – выдвигая новый облик с несколько видоизменённой начинкой: кандидат не обещал всё окружающее отобрать и честно поделить – удовлетворив многочисленные надежды и чаяния – нет, он обещал позаботиться о всеобщем благе и процветании, дав каждому самое необходимое, без чего тот просто не сможет продолжить свой земной путь. Запросы сторонников при этом, разумеется, находились на первом месте, выделяясь красным цветом, что вызывало большие сомнения: а хватит ли на всех имеющихся ресурсов и не придётся ли потом закрывать лавочку и пускать её с молотка за долги: вызванные столь легкомысленным поведением.

Однако вряд ли на самом деле он стал бы заниматься подобной глупостью: повыступав и покривлявшись – что требовали просто законы жанра – даже он вынужден был бы считаться с уже сложившимися реалиями, так что едва ли жители городка сильно выиграли или проиграли бы при любом из возможных исходов. Любой из оставшихся претендентов – а кроме лидирующей троицы мы обнаружили ещё четыре фамилии – также наверняка не внёс бы ничего существенного в имеющийся порядок: молодая женщина – явно торговка – по причине видимого отсутствия интеллекта не смогла бы наломать слишком много дров; военный – в полковничьих погонах – вполне мог оказаться каптенармусом, обеспечивавшим тыловое хозяйство, от чего было рукой подать до столь привлекательной штатской должности. Ещё двое обнаруженных нами соискателей вряд ли имели малейшие шансы: блондинистый инженеришка и господин невнятного возраста, профессии и национальности скорбно взирали с чёрно-белых оттисков, уже заранее соглашаясь на роль фона и антуража.

Мы втянулись в занятный процесс: повсюду были видны следы неутихающей борьбы за столь привилегированное место под солнцем: неприличные надписи так и мелькали вокруг, затрагивая весь спектр смыслов и оттенков, и дополняясь и конкретизируясь графическими изображениями: в одних случаях предпочтение давалось свиному рылу, маленьким копытцам и аккуратному хвостику, изображаемому с круглыми завитками; несколько реже встречались рожки, длинная козлиная борода и отросток, начинавшийся со спины и торчавший куда-то вверх и в сторону. Самому упитанному из кандидатов любители живописи придавали облик медведя: мохнатые уши занимали почти всё пространство в верхней части, дополняясь толстым брюхом и лапами, способными подмять под себя весь этот городок со всеми его домами, организациями и жителями.

Сравнительно мало места занимали здесь совершенно неприличные и скабрезные подробности и дополнения: кое-где – на редких фигурах в полный рост – неумелыми художниками подвешивались-таки целые гроздья и колбаски, символизируя половую принадлежность кандидата, но только в одном месте мы обнаружили явное несоответствие размеров: при наличии такого груза бедняга просто не смог бы устоять на ногах; если причиндалы не отвалились бы от собственной тяжести, облегчив ему всю последующую жизнь.

Даже единственная женщина не избежала здесь пристального внимания: ей придавалась внешность то ли лисички, то ли белки, что выглядело совсем не так обидно. Лишь однажды на неё ополчились по-настоящему: выступающие длинные клыки намекали на вампирское происхождение, удачно дополнявшееся массивными кольцами в носу и ушах, седыми грязными космами под цветастым платком и ступой с помелом: профессиональными принадлежностями настоящей бабы-яги.

Здесь явно не скучали и с интересом проводили время – особенно в вечерние и ночные часы: сторонники разных кандидатов вряд ли рискнули бы заниматься настенной живописью среди белого дня; однако у нас не было выбора: решив также внести скромный вклад в общее дело, мы подождали, пока в пределах видимости не станет безлюдно, после чего приделали одному из претендентов шутовской колпак с бубенчиками и пышные развесистые усы, употребив валявшиеся на асфальте обломки кирпича. Подвернувшиеся инструменты, конечно, не шли в сравнение с цветными мелками и краской – использованными в большинстве случаев до нас – но для поднятия настроения годилось и это: весело заржав, мы двинулись дальше вдоль основной местной магистрали, но – оторвавшись от предыдущего и переведя взгляд на стену следующего жилого дома – мы застыли на месте, сразу же вернувшись мысленно к тому, что было главной целью сегодняшней поездки.

Блестящая юная красавица – метров в пять высотой – возвышалась над всей пошлостью повседневной жизни, уперев руки в бока и игриво отставив ножку в достаточно понятной – особенно Алику – позе, зазывно улыбаясь и притягивая к себе внимательные мужские взгляды. Призыв гласил – “Всего за полцены!” – побуждая всех состоятельных представителей мужского пола срочно бежать за деньгами и становиться в очередь: именно так мы восприняли огромный плакат, отвечавший насущным запросам и желаниям сегодняшнего дня, так что даже удивительно показалось нам: как могло подобное очутиться на стене жилого дома, где обитают в том числе и семейные пары, имеющие детей. Алик прямо на глазах приходил в возбуждение: он уже буквально спрашивал – ну где это, где? – обшаривая всю гигантскую площадь в поисках телефончика или иным образом определённой дислокации. Я присоединился: что-то здесь было всё-таки не так, не могла реклама интимных услуг висеть столь нагло и открыто на виду у всего города, но только дойдя до самого низа – под красивыми ножками в длинных коричневых сапогах – я понял горькое заблуждение и ошибку: старинными вензелями там было выписано название местного супермаркета с подробнейшим указанием адреса и проезда, а также телефонов, по которым можно было дозвониться в случае большой нужды.

Я ткнул пальцем; Алик грубо выругался: сегодняшние неудачи стали надоедать ему, привыкшему преимущественно к победам и достижениям, и ничего не оставалось, как двинуться в определённом уже направлении с горячей невыветрившейся пока надеждой наверстать упущенное.

Поздновато уже было для заведения новых знакомств, и мы делали ставку только на одно; однако первое кафе – оказавшееся на долгом тернистом пути – было закрыто на ремонт. Мы расспросили прохожих: нам объяснили, как пройти ещё к одному – первому и единственному здесь заведению – способному помочь в нашем непростом деле. Путь оказался коротким: следовало пройти ещё один квартал и свернуть направо: уже издали мы увидели скопление автомобилей у невысокого приземистого строения, сразу выдававшего его принадлежность и особый статус среди других домов ближних окрестностей.

Здесь стояла не стандартная бетонная или кирпичная коробка без довесков и украшательств – нет! – обширный пустырь позади главной линии застройки занимало нечто, напоминавшее азиатскую пагоду или иную конструкцию, явно смоделированную по азиатским образцам, уводившим в глубь столетий. Уступчатая крыша невысокими разнокалиберными ступеньками поднималась к вершине, переливаясь узорчатой резьбой ярких цветов и оттенков. Широкое плато наверху – насыщенного синего цвета – контрастировало с названием, составленным из жёлтых контуров достаточно затейливого вида. Буквы ровно горели, освещая и без того залитую солнцем улицу, являясь вторым дневным светилом. Размерами и формой выделялись три буквы “а” – на первой, третьей и пятой позициях – а само слово растянулось на всю длину плато, привлекая подобно солнцу всех, кого только можно.

“Афанасий” – гласило имя, вызывая в памяти поход и долгие странствия, после которых любой путник должен обязательно достичь надёжной гавани и бросить якорь: его уже ждут там и всегда готовы накормить и обогреть, предоставив всё самое ценное. Четырёхколёсные посудины – обступавшие здание со всех сторон света – говорили о процветании дела, чему дополнительно способствовало отсутствие конкурентов в ближайших окрестностях: на некоторое время вперёд. Средства передвижения были собраны со всего мира и очень сильно отличались друг от друга по датам производства: здесь не хватало лишь явного антиквариата, и новейшие модели “бмв” мирно уживались с развалюхами тридцатилетней давности, многократно ремонтированными и покрашенными.

Рослый парень у входных дверей – специалист по единоборствам, а также по выносу тел в случае большой нужды – ощупал нас взглядом, но так ничего и не сказал, пропуская внутрь. Колокольчики у входа легонько звякнули, приветствуя наше появление, и мы получили возможность оглядеться по сторонам в поисках временного пристанища на ближайшую пару часов.

Заведение было переполнено разнообразнейшей публикой, гомонившей и перебивавшей ровным шумом взвизги оркестрика, приладившегося в дальнем от входа конце зала. Натужные пассажи саксофона никак не могли повлиять на общее праздничное состояние людей, пришедших сменить обстановку и оттянуться: долгая неделя, наполненная тяжкими трудами и лишениями, переходила здесь наконец в противоположность, чтобы раствориться и выпасть кисло-горьким осадком на дне кружек и стаканов, которые завтра вечером следовало опять отставить в сторону: до новых выходных. По крайней мере мы не могли себе позволить излишнее увлечение подобным в рабочие дни, когда требовалась максимальная внимательность и собранность, и заметное отклонение могло бы привести к тягчайшим последствиям.

Не знаю, как обстояли дела с этим у завсегдатаев: может, кто-то из них и мог каждый раз наклюкиваться до поросячьего визга, после чего местные работники складировали их в средства наземного транспорта, отправляя по заранее определённым адресам. Однако мы были лишены такой возможности, и совершенно с другой целью оказались мы здесь в тёплый субботний день, который вскоре должен был перейти в вечер.

Высматривая подходящую диспозицию, мы прошлись мысленно по пёстрой ячеистой структуре зала. Столики на четверых занимали большую часть пространства, утыканного расписанными колоннами, так что посетителям и официантам непросто было лавировать среди грузных скоплений, изрыгавших брызги смеха и пива, смешанного с водкой и шампанским. Небольшие куски свободного пространства оставались лишь у входа, длинной стойки с левой стороны и перед оркестриком, пускавшим пузыри уже из последних сил: пятачок безусловно предназначался для танцев, однако в данный момент никого уже не соблазняли тускнеющие звуки, исходившие из дальнего от нас угла. Только там мы обнаружили прорехи во вполне завершённой композиции: я двинулся первым сквозь бурливое шумное лежбище, а Алик пристроился в кильватере, заодно высматривая по сторонам так интересовавшие нас в данный момент объекты.

Единственный столик, подходивший для наших целей, находился почти рядом с оркестром: пожилой бородатый мужчина занимал один из стульев, не претендуя на оставшееся пространство. Он как раз дожёвывал огромный пахучий бутерброд с топорщившимися усиками зелени, помидорами и колбасой посередине, и – судя по количеству скопившейся опустевшей посуды – должен был заканчивать трапезу. Во всяком случае он не стал возражать против нашего соседства: мы с Аликом уселись друг против друга, и в ожидании официанта приступили к осмотру прилегающей местности, а также меню, обнаруженного на заляпанной скатерти среди салфеток и посуды.

Список еды составляли три страницы, покрытых мелкими убористыми крючочками, явно распечатанными на принтере. Я углубился в изучение, предоставив Алику возможность заняться напитками, не слишком налегая на градусы: впору для нас сейчас было бы что-нибудь лёгенькое и целебное, способное взбодрить и поставить на ноги. Размышлял он недолго: бутылка красного вина и две банки пива вполне годились для наших целей, не выходя за рамки разумного и в финансовом отношении: некоторые пункты списка – особенно в верхней части – очевидно были рассчитаны лишь на очень обеспеченную публику, чьи лимузины были припаркованы сейчас снаружи.

Моя же задача выглядела намного сложнее: из сотни с лишним составляющих скомпоновать нечто съедобное и достаточно приятное на вид, запах и вкус, после чего не нужна будет медицинская помощь и поддержка. Сложность усиливалась тем, что далеко не все названия состояли из родных и привычных нам слов, бездумно и по-тупому трансформировавшись из романских и германских языков в кириллицу: моего образования хватало, чтобы понять это, но состав и происхождение блюд почти во всех этих случаях тонули во мраке. В разделе горячих закусок знакомыми пунктами являлись морские деликатесы – креветки, омары и осьминоги – разбавленные чем-то французским и вроде бы даже китайским. Среди холодных закусок был соблюдён паритет: разнообразные салаты заполняли почти целую страницу смесью из всевозможных продуктов, не всегда – на мой взгляд – совместимых друг с другом. В компании горячих блюд мелькнуло лишь несколько иноземных сочетаний, обложенных со всех сторон мясными и рыбными деликатесами. Раздел супов я проигнорировал. Самые куцые списки – гарниров и десертов – оказались самыми приятными: сознание больше не спотыкалось на непонятных комбинациях букв и ингредиентов, и только на финишной прямой слегка запнулось, но с честью выдержало испытание.

Для начала я отметил два салата оливье, потом для себя выбрал заливное: с куда большим почтением я относился к рыбе, чем к мясу. Нечто из кальмаров – на мой взгляд – должно было сочетаться с жареным картофелем, а фрукты могли сыграть и дополнительную роль: в качестве приманки. Из представленного списка Алику понравились лишь оливье и фрукты: только после консультаций и препирательств мы подобрали ему недостающее – бифштекс с рисом и овощным салатом – и стали дожидаться официанта, занимавшегося соседним столиком.

Сотрудник рассчитывался и принимал деньги у компании, оккупировавшей смежную территорию, а наш сосед – по всем признакам – также готовился покинуть заведение: он уже нагрузился как следует, и дальнейшие планы явно связывал с другими местами и дислокациями. Он сделал приглашающий жест официанту: подведение итогов требовало присутствия всех заинтересованных сторон, тем более что стопка грязной посуды выглядела серьёзно и внушительно, вызывая уважение к внутреннему метражу его желудка.

Официант наконец освободился и подошёл: минут пять ушло на составление баланса, причём – как мы смогли разобрать – по поводу одного пункта программы возник вопрос: а заказывал его посетитель или не заказывал? – однако он не стал вдаваться в детали и заплатил столько, сколько стояло в счёте. Нам это не понравилось: значит, здесь могут и нагреть? – однако у нас не было заметного выбора, и другие официанты – занимавшиеся другими столиками – могли оказаться ещё большими ловкачами и жуликами. Мы продиктовали полный список, добавив чуть не забытые хлеб и пару булочек с маком; сотрудник прилежно записал и унёсся: я специально проследил за маршрутом его движения: первоначально хаотичные перемещения довольно быстро привели его куда следовало, и у нас были все шансы достаточно скоро получить обозначенный заказ.

Пока мы занимались предварительной подготовкой, куда-то исчезли музыканты, окончательно выдохшиеся и испускавшие под занавес уже набор бессвязных звуков. Некоторое время стояла тишина: мы уже думали, что они ушли отдыхать, и спустя час или два вернутся – подкрепив ослабевшие силы. Однако мы не предусмотрели всего: незамеченная первоначально дверца в нескольких метрах от площадки широко открылась и выпустила новую смену: двое совсем молодых ребят несли гитары, двое постарше сгибались под тяжестью конструкции, заполненной клавишами и многочисленными тумблерами и переключателями, а замыкала делегацию совсем юная девушка в короткой юбочке и розовом платье, хорошо обозначавшем главные достоинства.

Как раз перед этим мы обменялись горькими предварительными выводами: все замеченные нами молодые красивые девушки были, увы, неодиноки: в одних случаях они безусловно являлись жёнами – что подтверждалось наличием колец на пальцах рук или детьми, обильно получавшими советы и подзатыльники; очень много здесь было явных любовниц, отдыхавших с покровителями и отмечавших свободный выходной день, чтобы потом отправиться дальше, завершив его в приятном уединении. Алик – как более опытный из нас – смог отметить в общем хаосе несколько более перспективных целей: он сразу обратил моё внимание на маленькую шатенку в двух столиках от нас, дымившую как паровоз и раскатисто смеявшуюся над шутками соседей по столу – двух рослых бугаёв с уже знакомыми нам повадками. Она, увы, была явно занята на этот вечер, а также на целую ночь вперёд, и нам пришлось обратиться к другим объектам, не лишённым определённых достоинств.

Опять же Алик распознал в компании, оккупировавшей полностью столик в другом направлении зала – очевидных представительниц нужной профессии: две брюнетки были вызывающе накрашены и одеты, только они уже обеспечили себя работой в виде двух солидных плешивых мужчин в дорогих костюмах, и вряд ли решились бы на смену заказа. Менее очевидными нам показались ещё два случая в пределах видимости: рослая шатенка недалеко от стойки могла просто наклюкаться, вследствие чего она и производила странные движения руками и головой, а ещё одна девица могла оказаться наркоманкой, в поисках дозы способной и согласной на всё, что только предложат. Как сторонники здорового образа жизни мы ни в коем случае не хотели поощрять её: тем более что несколько позже выявилось её соседство с рослыми крепкими ребятами, вряд ли согласящимися одолжить её на вечер.

Больше нам, к сожалению, не удалось отметить ничего заметного и примечательного: наплыв клиентов, похоже, заставил многих уже покинуть заведение, и жалкие резервы вряд ли в состоянии были заполнить получившуюся брешь; во всяком случае никто не спешил к нам с предложениями, что заставило нас уже полностью переключиться на готовящееся представление.

Музыканты уже были на месте: они подключили инструменты и занимались их настройкой и доведением до правильных кондиций. Двое пощипывали гитары, ещё один опробовал клавишные, четвёртый же участник расположился у доставшихся по наследству барабанов, и прилаживал теперь громоздкую конструкцию в наиболее подходящую форму. Только девица лениво посматривала по сторонам, отрешившись от происходящего: она походила на солистку, готовящуюся выплеснуть заряд энергии и смутить общий покой, обусловленный обильной едой и выпивкой под приятную музыку. Здесь готовилось нечто – о чём поспешил объявить высокопоставленный сотрудник заведения: специально ради этого он пронёсся метеором через весь зал и – стоя на возвышении рядом с нами – оповестил всех о радостном событии. Значит, здесь на самом деле пролегает маршрут, по которому движутся все восходящие звёзды, готовясь взойти на самый небосклон? Мы были обрадованы таким известием, и хотя название группы оказалось нам совершенно незнакомо, мы ничего не имели против: поприсутствовать на бесплатном концерте молодых начинающих музыкантов было достаточно интересно.

Конферансье улетел обратно – по основным делам – предоставив всем возможность оценить новичков. Они на самом деле были очень молоды: старшие – клавишник и ударник – вряд ли перевалили за двадцать пять, гитаристы же были ещё на два-три года моложе; что же касается предполагаемой солистки – на которую Алик успел положить глаз – ей было лет восемнадцать, и предварительное впечатление говорило в их пользу: они выглядели довольно живописно, но не вызывающе, и теперь оставалось увидеть их в деле и понять: чего они стоят уже по существу.

Наконец они выстроились: на секунду они все замерли, а потом осторожно и аккуратно вступил клавишник. Подключилась одна гитара, потом вторая, бухнул барабан – проверяя прочность конструкции – и длинное ухабистое вступление начало разматываться перед плотно закусывающей аудиторией, начинавшей уже проявлять некоторый интерес.

С чем-то подобным мы сталкивались и раньше: довольно длинное заунывное начало перешло в основную фазу, причём солистом оказалась не девица, а один из гитаристов. Хрипловатым гнусавым голосом он тянул внятную, вполне различимую мелодию, где-то уже явно встречавшуюся. Набор слов не играл существенной роли: их спокойно могли заменить другие слова с другом смыслом, так что подобная изоморфность вызывала не лучшие чувства: подобие музыки, слов, а также манеры исполнения наводила на крамольную мысль и о подобии самой группы бесчисленным предшественникам и учителям, у каждого из которых было что-то обнаружено и позаимствовано.

Девица тоже не бездельничала: она старательно сопровождала мелодию плавными покачиваниями всего тела, стоя слева от солиста и стягивая на себя дополнительное внимание зала – особенно мужской половины. Это безусловно давало результат: внимательные цепкие взгляды давно уже ощупывали гибкое привлекательное тело и задорное личико, а также копну рыжих волос, мотавшуюся во все стороны и периодически задевавшую микрофон, находившийся перед нею. Значит, он ей ещё понадобится? Догадкой я поделился с Аликом, вовсю теперь поедавшим глазами столь лакомое аппетитное блюдо. Хрустящая корочка явно скрывала нежную ароматную начинку, где среди сладости и амбры должны были попадаться более терпкие составляющие, способные взбодрить и дать новые чувства и ощущения. Вероятно, так же оценивали ситуацию и ещё некоторые из присутствующих, так что у Алика имелась целая куча опасных соперников и конкурентов: но наверняка никому из них не светило и просто не могло повезти в этой обстановке и при этих условиях: безусловно один из участников группы был её близким другом, а все вместе они образовывали защитный барьер, преодолеть который смогли бы только чрезвычайные усилия и обстоятельства.

Но за неимением лучшего пока имело смысл понаблюдать за выступавшими на сцене. Первый номер программы успешно завершился – угаснув наподобие эха, многократно отразившегося от скал и каменной насыпи. Они поехали дальше: солистом снова оказался тот же участник – тонкий и измождённый с виду парень с длинными кудрями до воротника – так что хотелось даже пригласить его за стол и накормить до отвала – но композиция пошла более живая и целеустремлённая. Девице наконец пригодился микрофон: она уменьшила амплитуду движений и стала подпевать, чуть приоткрывая достаточно большой – как теперь выяснилось – ротик. Голосок у неё оказался вполне приличный: иногда она даже почти доставала безголосого солиста, что вызывало удивление: почему ей не предоставлено главное место у микрофона и отведена лишь вспомогательная роль? Мелодия растекалась по залу, вызывая интерес у новых посетителей, занимавшихся до того поглощением еды и напитков, а также тесным общением с ближайшими соседями. Одна парочка даже покинула насиженное место, и теперь мерно двигалась на свободном пятачке, не таком уж на самом деле обширном. Мы всё ещё ждали официанта: он находился в глубинах заведения и ничем пока не мог нас порадовать. Мне тоже захотелось присоединиться, и только отсутствие партнёрши заставило усидеть, однако Алика не смутила такая мелочь: некоторое время он, видимо, примеривался к ситуации, и потом отбросил церемонии в сторону, выскочив к самой сцене и встав напротив не ожидавшей подобного девицы.

Он явно мешал ей: настроенной на общение со всем залом – безличным и аморфным скоплением – ей пришлось вдруг учитывать наличие моего друга и попутчика – ловкого и красивого парня – вовсю теперь старавшегося произвести впечатление: у него оставалось много сил, не израсходованных по назначению, и явные намёки – в виде характерных телодвижений – как бы приглашали её составить компанию. Кое-где уже смеялись: Алик оказывал действие не только на артистов, вынужденных теперь считаться с его присутствием; они не могли просто прерваться и попросить его отойти в сторону, хотя, возможно, я ошибался и дело обстояло иначе: он создавал ажиотаж и способствовал их успеху.

Подтянулось подкрепление: ещё парочка захотела воспользоваться возможностью, заполнив большую часть остававшегося пространства. Они уже столпились вокруг площадки, закрывая многим видимость и позволяя Алику заигрывать и строить глазки: он попал в родную стихию, и его не надо было учить наведению мостов или закладке фундамента под ожидаемое, что должно было начаться здесь, приведя после цепочки встреч к естественному исходу.

Возможно, он вполне серьёзно относился к своей затее, вот только объект желаний никак не реагировал, выдавая отстранённость и равнодушие. Теперь роли на площадке изменились: наконец-то именно ей досталась солирующая партия, что благотворно отразилось на ситуации: на фоне предшественника она выглядела более убедительно, скрашивая несовершенство опуса ощутимыми вокальными данными. Она полностью отдавалась пению, и на долю Алика выпадала лишь обезличенная волна тёмной опасной энергии, способной разрушить всё до основания и развеять в прах, что весьма странно выглядело для молодой красивой девушки: ничего зловещего или демонического не проглядывало до того сквозь вполне сформировавшиеся очертания рыжеволосой шустрой девчонки, теперь же она превратилась в фурию, испускавшую нечто угрожающее. Хотелось даже встать и прийти Алику на помощь: неужели до сих пор он не разглядел под яркой внешностью такого несомненного пугающего сочетания: острых длинных ногтей – которые так и хотелось обозвать когтями – горящих тёмных глаз и вроде бы даже удлинённых клыков в уголках рта, вызывавших из памяти фильмы ужасов, повествующие о вампирах.

Однако мой друг и напарник не реагировал на явные сигналы: вовсю разгулявшийся адреналин окончательно лишил его возможности трезво оценивать обстановку: как глупое доверчивое насекомое он летел на сладкий манящий запах, не замечая за красным цветком упругого стебля и сильных листьев и лепестков, готовых схлопнуться и захватить добычу, чтобы потом уже – в темноте и спокойствии – насладиться сочной спелой плотью, переваривая её и превращая в новые молодые растения.

Наконец дурман немного развеялся: протяжным криком она завершила свой номер и отступила вглубь. Она закрыла глаза и присела, а командование вновь принял основной солист и, видимо, организатор компании: уже с самого начала дав понять, что шутки кончились и готовиться следует к наихудшему.

К счастью, подоспел официант с готовым заказом: пока он расставлял многочисленные блюдца и тарелки, мне удалось привлечь внимание Алика: мы ведь планировали ещё и плотно перекусить, а его кривляния выглядели дурацкой затеей, способной лишь развеселить публику. Уже под нарастающий шум и грохотание он наконец занял место напротив, и очень вовремя ему удалось сделать это, потому что на площадке началось нечто грубое и тошнотворное.

Державшаяся до того в рамках приличия команда вдруг заиграла на порядок мощнее: они явно усилили громкость динамиков, но одним только этим дело не ограничилось: низкие частоты получили заметное преимущество, создавая вместе с синкопированным ритмом мрачное тяжёлое полотно, на которое накладывался голос, выплёвывавший в зал обрывки и междометия – даже у самой площадки неразличимые по смыслу и содержанию. Сам же артист – выхватив микрофон из держателя и оставив гитару – начал сложные метаморфозы: если вначале он отклонялся лишь вправо и влево, то после трансформации пошли уже неконтролируемо: он стал извиваться по всем направлениям как толстый неаппетитный червяк, и зал наконец не выдержал: что-то просвистело в воздухе, и с удивлением и тоской мы увидели, как по стене медленно сползают вниз кожура и мякоть большого сочного помидора.

Метатель слегка промахнулся: ненадёжная вертлявая цель давала немного шансов на успех – к счастью не реализованных – но при этом чуть-чуть пострадал один из участников: барабанщик был всё же задет сочной влагой, брызнувшей во все стороны, и теперь с яростью отряхивался от последствий неожиданного душа. Музыканты прервались: пару секунд они приходили в себя, и наконец солист громко позвал администратора. Мы заметили, что кто-то уже мчится на всех парах – готовый навести порядок и наказать виновных – так что когда разгорячённый сотрудник добрался до эстрады и занял позицию – мы уже были готовы к новому представлению.

Безусловно, он был возмущён и шокирован подобным хамством: что совпадало с мнением большей части зала. Все сразу заоглядывались в поисках хулигана, в одном месте возник шум, и тогда сотрудник, грозно нацелившись именно в том направлении, бросил наконец вполне естественный вопрос.

“Кто бросал?! Вы бросали?”– Он ткнул рукой в компанию, где явно подобрались крепкие мускулистые ребята, вряд ли согласящиеся легко оставить позиции. Сразу же один поднялся: слегка покачиваясь, он остановил пытавшихся вмешаться приятелей, и уверенно и нагло принял вызов.

“Ну я: охота дерьмоту всякую слушать. А дальше выпендриваться будут: у нас ещё найдётся.”– Он качнулся, и потом – с прищуром вглядевшись в противника – перешёл уже в атаку.–”А ты мне что-то возразить хотел?”

После наглого выпада мог быть только один исход: администратор должен был вызвать охрану, и тогда уже другие сотрудники – в полном соответствии с правами и обязанностями охранной службы – аккуратно взяли бы невежливых гостей под локотки и доставили их к выходу, на случай же сопротивления у них безусловно имелись весомые аргументы. Однако мы увидели другой сценарий: администратор почему-то смутился и виновато посмотрел на наглецов, совершенно проигнорировав грубость.

“А что же вам не нравится: молодые музыканты – восходящие звёзды – если вы не знаете. И в самой столице несколько раз выступали: в том числе и в дорогих клубах.”–”Вот и пускай дальше там выступают: а дерьма нам своего хватает.”– Громила довольно оглянулся в поисках сочувствия и поддержки – и сразу бухнулся на сиденье. Пронёсся гул: далеко не все, оказывается, хорошо встретили группу, и у выступавшего обнаруживалось много сторонников, с помощью различных способов выражавших теперь отношение: в одном месте захлопали, трое или четверо посетителей бросили одобрительные фразы, а ещё где-то горячо заспорили, не придя к единому мнению.

Администратор выглядел жалко и потеряно: я даже посочувствовал его дурацкому положению и испорченному вечеру, которые требовали теперь радикального вмешательства и возвращения в рамки минимальных приличий. В зале оказалось многовато всё тех же крепких ребят с непрошибаемым апломбом и животными повадками: это их машины заполняли прилегающие к зданию тротуары, и их девицы вкушали самое лучшее на заработанные нелёгким промыслом средства, вполне уверенно глядя в будущее, и только мы были здесь жалкими нищими и прихлебателями.

Наконец он решился: мы увидели, как сотрудник обсуждает что-то с солистом и барабанщиком: солист бурно вскинулся, возмущённо махнув рукой, что никак не повлияло на администратора, продолжавшего бубнить настойчиво и непреклонно. Потом солист что-то крикнул: мы увидели перекошенное злое лицо, слегка даже покрасневшее, обернувшееся ко всем по очереди: он дал им внятное указание. Сразу же они стали действовать: барабанщик и клавишник подхватили свою массивную конструкцию, и во главе с солистом они все вместе проделали обратный путь до дверцы в стене.

Значит, администратор встал на сторону хамов и наглецов, просто выпроводив не понравившихся им музыкантов? Это было что-то новенькое, не встречавшееся мне до сих пор. Я внимательнее пригляделся к виновникам скандала: совершенно явно это были заметные представители своей профессии, снабжённые главными отличительными чертами и атрибутами: квадратные подбородки под оловянными пристальными взглядами пугающе действовали на соседей, вынужденных мириться с агрессивным окружением, выглядевшим окончательными хозяевами заведения и заодно жизни, что проявлялось и в важнейшей для нас сфере: именно за их столами занимали место нужные нам сейчас кадры, и никаких шансов переманить их к себе у нас не было.

Тишина и молчание после ухода музыкантов длились недолго: всё из той же дверцы появились двое мужичков – уже среднего зрелого возраста – и с трудом притащили тяжеленные объёмные ящики. Они развернули и установили их: после подключения по залу растеклась приятная спокойная музыка, и мы наконец смогли приступить к активному поглощению доставленных заказов, не отвлекаясь больше на постороннее.

Алик снова заскучал: не находящие приложения силы заставили его с яростью наброситься на еду: со злостью он кромсал тупым ножом кусок прожаренного мяса и тут же глотал получившееся вместе с рисом и салатом, запивая всё из банки. Я попробовал вино: терпкий аромат подтверждал подлинность напитка, на самом деле выдержанного положенное количество лет в тёмных холодных подвалах где-то в предгорьях Кавказа; вместе с салатами оно воспринималось просто замечательно, заставляя подумать о новом заказе: о красной икре или, к примеру, о блинчиках, вполне прилично готовящихся в подобных заведениях.

Однако я не успел со своим предложением: разобравшись с основным пищевым массивом, Алик уже снова обратился в сторону зала, наметив на этот раз отдельное самостоятельное направление: его взгляд упёрся в длинную стойку бара с рядом сидений, частично сейчас заполненных, и я благословил его на новую попытку заполучить наконец то, ради чего мы приехали в этот тихий городок.

Я видел, как медленно и плавно он крадётся по залу, огибая столики и щедро разбрасывая улыбки по сторонам, совершенно не находящие однако адекватного приёма и ответа, что не слишком расстраивало теперь моего друга и попутчика: широким неводом он мог подцепить лишь случайную мелкую рыбёшку, вряд ли достойную серьёзного внимания, а курс корабля был заранее проложен в тёплые светлые воды, где плещутся и играют сильные привлекательные рыбины и русалки.

Я наконец увидел намеченную им цель: худая брюнетка у дальнего края стойки давно уже, видимо, была запеленгована и оценена по достоинству, и теперь мягкими кошачьими движениями – стараясь не спугнуть дичь – Алик подкрадывался ближе. Даже странным казалось: как это до сих пор она избежала общей участи, и Алик собирался исправить оплошность, надеясь на сговорчивость и доступность.

Он подошёл: я видел, как он улыбается и говорит – бойко и напористо – расшаркиваясь и одновременно давая понять, кто здесь важнее и значительнее, и в то же время выражая полную готовность служить и быть преданным. Она улыбнулась: дело пошло на лад, заставляя забыть о провалах и неудачах текущего дня: после нескольких сорванных поклёвок поплавок заходил в стороны, готовясь нырнуть под воду или плавно уйти в глубину. Алик был в родной стихии: разговоры один на один в приятной обстановке были ему так же близки и любимы, как и разъезды по всему городу на служебной машине в компании с непосредственным начальником, с безразличием взиравшим на мелкие погрешности Алика как на дороге, так и в личной жизни: какое ему было до них дело, если он не нарушал законов и официально действующих правил, в числе которых ничего не было насчёт супружеской верности и чистоты, а также соблазнения других женщин. Жёны друзей были, конечно, святым и недоступным исключением: скреплявшие нас дружеские чувства просто не позволяли ему покуситься на этот источник, да Алику и так хватало возможностей и средств, а постоянная нацеленность сильно облегчала задачу.

Так же и сейчас он опробовал традиционную схему: обаяние и живой напор оказывали заметное действие, и даже на расстоянии я ощущал появившийся интерес и отклик на шустрого занимательного собеседника: скучавшая молодая женщина уже ласково смотрела и улыбалась в ответ, обещая нечто большее как-нибудь попозже. Значит, он уже устроил свои дела? Можно было позавидовать Алику, но я-то ведь тоже приехал сюда с вполне определённой целью, имея достаточные основания и средства для её достижения. Ещё раз я огляделся: пьющая и закусывающая публика была малоинтересным зрелищем – особенно в подобном виде – и до сих пор отсутствовала главная составляющая, которая и привела нас сюда: молодые и привлекательные одинокие женщины.

Я снова занялся едой: не оставлять же было качественные и дорогие блюда, появляющиеся дома обычно по праздникам. Вино мне понравилось меньше: вряд ли оно происходило из того места, на которое указывала бутылочная этикетка, хотя и не было откровенной грубой подделкой: хозяева заведения наверняка знали о не вполне легальном статусе напитка, купив партию по сходной цене. Основные клиенты кафе – насколько я заметил – предпочитали более крепкие жидкости, и с ними-то наверняка всё было в порядке, тем более что качественное и полноценное производство было налажено буквально под боком: в том городе, откуда мы приехали в тёплый весенний день.

Я чуть не пропустил самого интересного: поднимая взгляд, я увидел красное лицо моего друга и попутчика в опасном окружении: он явно оправдывался перед рослыми крепкими ребятами, что не мешало им отвешивать сочные оплеухи. Молодая женщина – явный предмет раздора – бурно оправдывалась, вполне возможно, сваливая всю вину на Алика: нахального прилипчивого типа, навязавшегося ей, так что Алику вряд ли можно было позавидовать. Наконец они расступились: с бешеными злыми глазами он нёсся обратно, задевая чужие стулья и не извиняясь, и только его явно неадекватное состояние защищало его от нападок посетителей.

Он тяжело бухнулся и сразу хлебнул из рюмки.–”Видал цыпу? Эта стерва чуть меня не подставила: я такого сейчас наслушался… А ты тоже хорош: называется, друг.”–”И что я мог сделать: хотелось бы знать?”–”Хотя бы подошёл.”– Он разгладил волосы.–”Так что с цыпой?”–”Так: стриптизёрша. Вот только ребята её отошли, а она про это ничего не сказала. Хотя бы намекнула…”– Он грубо выругался, вспоминая всех местных потаскух со всеми их покровителями и ближайшими родственниками.–”А что стриптизёрша: будет выступать?”–”Сейчас нет: сказала, что после девяти, такой уж распорядок.”–”Понятно. Жаль.”–”Да здесь, как я понял, вечером только для своих. И нас бы всё равно выперли. Сволочи.”– Он бросил взгляд туда, где недавно пережил позор и унижение, и мне тоже захотелось ещё разок взглянуть на местную стриптизёршу: она уже загладила свой грех и радостно ворковала с одним из парней, попивая через соломинку жидкость из длинного бокала.

Мы снова заскучали: день перевалил за середину, так ничего и не дав нам до сих пор. Бурная жизнь в городке – таком тихом и невидном совсем недавно – превращала нас, столичных гостей, в людей второго сорта, для которых в наличии есть лишь грязная рухлядь и отбросы, или вообще ничего. Мне захотелось обратно: знаний Алика должно было хватить на поиски нужного нам сейчас, а деньги пока ещё лежали в укромных местах, дожидаясь своего времени.

Мы обсудили предложение: Алик выразил готовность. “Вот только доедим всё и допьём.” Всего оставалось ещё порядочно: румяные толстые булки вполне подходили к вину и фруктам, горкой поднимавшимся в стеклянной вазе. Алик не доел ещё основного блюда, так что теперь вовсю навёрстывал упущенное. Для начала я занялся апельсином: нож с закруглённым лезвием плохо резал пахучую оранжевую шкурку, и я достал из сумки собственный инструмент, годившийся для чего угодно. Апельсин с трудом разделялся на дольки и брызгал, так что я съел только половину, положив остаток в кучку мусора. Яблоко выглядело привлекательнее: жёлтая мякоть “голдена” и в самом деле оказалась приятнее на вкус, а остававшиеся ещё груши, бананы и виноград выглядели многообещающе.

Я передохнул и осмотрелся: всё выглядело по-прежнему беспросветно. Неожиданно возникли движение и взгляд: явно к нашему столу двигалась немолодая женщина, и даже мне была очевидна её профессиональная принадлежность, ярко подчёркнутая вызывающим платьем и косметикой, густо наложенной на лицо и открытую шею.

Пока она была далеко – ещё ничего не было ясно. Мой взгляд она, видимо, приняла за приглашение, и теперь уже точно стремилась сюда, независимо от нашей воли и желания. Я толкнул Алика и показал направление: он сразу скривился, выдавая оценку: совсем не того ждал он сейчас. “Это ты позвал её?” Я выразил возмущение: не совсем пока ещё я сошёл с ума. “Но в конце концов её в любой момент можно будет послать.” Алик хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли ставя мои слова под сомнение, но он так ничего и не сказал, когда женщина наконец добралась и плотной тенью нависла над столом, источая густой терпкий букет запахов.

“Ну что, мальчики, скучаете? А позаботиться некому: вижу, вижу… Может, угостите?”– Она слегка нагнулась и обдала нас слабым ароматом коньяка, прорвавшимся через другие составляющие. Мы не были против: Алик тут же налил драгоценной розовой жидкости в пустой неиспользованный бокал, а я специально подставил вазу с фруктами и достал за хвостик самую спелую виноградную кисть. Она приняла предложенное: по-хозяйски устроившись рядом с Аликом, она прилично отхлебнула и стала отщипывать сочные виноградины, сплёвывая косточки в руку. Значит, у неё ещё обнаруживались и явно деревенские замашки? Это было неприятным открытием, особенно в сочетании с другим: сразу же проявившимся интересом к Алику, что совершенно ему не нравилось и вызывало даже раздражение.

Однако женщина не обращала внимания: явно заметив наше безвыходное положение, она уже наметила себе цель и теперь понемногу старалась закрепиться на добытых позициях, расширяя плацдарм: она уже трепала Алика по щёчке – с нетерпением отворачиваемой – и призывно заглядывала ему в глаза, рассказывая с придыханием неясные подробности из прошлой жизни, так что ему просто приходилось выслушивать ненужные и наверняка приукрашенные сведения, с тоской ковыряясь в тарелке. Обычная галантность не позволяла Алику послать её в грубой форме: если с мужчинами он и мог позволить себе подобное, то при общении с женщинами он никогда не опускался до примитивного и хамского выяснения отношений, предпочитая молчание. Но сейчас обычное средство не срабатывало: я видел, как он краснеет и наливается злостью под монотонное кудахтанье сбоку, и даже позавидовал наглости курицы-несушки, сквозь все преграды рвущейся к цели.

Однако Алику, похоже, надоело такое положение. Он сделал мне знак – не пора ли сваливать отсюда? – и после одобрительного ответа обернулся наконец к настырной соседке.–”Всё, что вы рассказали, конечно, интересно, но нам уже пора.”– Она вскинулась.–”А вот я знаю тут одно местечко: и мы можем там продолжить – уже наедине. А?”–”Извини, красавица: может, как-нибудь в другой раз?”–”Ну как же в другой раз: а вдруг меня не будет, или я буду занята, или ты вообще не придёшь: кто тебя, шалунишку, знает? Может, ты тут в первый и последний раз: а какой хороший мальчик – да и приятель твой тоже ничего; а не хотите ли вместе – да, да! – оба со мною одной: у меня просто шикарная койка – так что на всех места хватит – а возьму я совсем недорого: за подобные-то вещи. А насчёт качества и не сомневайся.”– Она прижалась к Алику, придавив его к стулу и склонившись сдобным рыхлым лицом над его лицом, что совсем уже не могло ему понравиться: уперевшись ей руками в солнечное сплетение, он с трудом избавился от тяжёлого груза, отжав её. Я приподнялся в поисках официанта: надо было спешить, стараясь не доводить дело до серьёзного скандала, потому что ближайшие соседи уже оглядывались, обнаружив новое для себя зрелище.

Когда наконец подскочил призванный мною сотрудник, выяснение отношений было в разгаре: дама обвиняла Алика в грубости и хамстве, призывая соседние столики поддержать её, на что – к счастью для нас – они никак не реагировали, наблюдая за спектаклем издали с безопасного расстояния. Официант тоже проигнорировал призыв: не для того он находился в данном заведении в данное время, следить же за порядком вообще было работой совершенно другой службы, на что он и указал, смерив даму внимательным взглядом. “Они ведь вам пока ничего не задолжали?” Даме пришлось утвердительно кивнуть, после чего она завела речь об оскорблении, нанесённом только что на глазах свидетелей, и компенсации, способной всё загладить. Мы тут же возмущённо затрясли головами, призывая тех же свидетелей встать на нашу сторону, что произвело на официанта нужное впечатление. “Ну ладно: я приму у вас деньги за заказ, а дальше – если хотите – можете идти разбираться к администратору: вон там, видите?”– Он показал направление, и быстренько оформил нам счёт – явно не стесняя себя в точности и округляя цифры в нужную сторону – и только из-за сложности ситуации мы не стали требовать уточнения показателей и выложили требуемое, честно разделив пополам.

От дамы мы отвязались почти сразу: она разумно ограничилась одной сотней, посчитав инцидент исчерпанным. “Вот ведь стерва?” Выбираясь из заведения, Алик бормотал под нос ругательства, используя достаточно крепкие обороты: это ведь ему пришлось выложить сто рэ за вещь, не стоившую ничего: совершенно к другому он привык за последние годы жизни, и против подобных ловкачей у него был достаточный иммунитет, и только общие неудачи дня служили ему и мне оправданием.

Всё ещё светило солнце: не так долго мы проторчали в заведении, насытившись телесно, но так и не получив главного. Удача явно не была на нашей стороне: срывы с крючка чередовались с обрывами лески, а клюнувшее и попавшееся наконец создание оказалось толстой пухлой жабой, явно не способной стать украшением в перечне побед и достижений. Алик всё не мог успокоиться: пока мы выбирались на главную трассу – ведущую к станции – он вспоминал и в деталях разбирал несостоявшуюся любовницу: кривой рот с золотыми фиксами в глубине, круглое личико и масляные наглые глазки, способные лишь отвратить тонкого ценителя и специалиста – каким себя безусловно он считал. Я безусловно соглашался: явно не для того мы организовали поездку сюда, принимая меры безопасности и захватив денежные запасы, теперь заметно истончившиеся. “Не ради этой же дуры?” Алик припоминал, куда ещё мог бы отправиться сегодня: три или четыре точки на карте наверняка были бы готовы к его приезду, и ещё парочка мест также могла оказаться приемлемой, только слишком поздно уже было для нового визита, и оставался путь домой: в семейное лоно.

Но для Алика это не было отдыхом: только в качестве обязанности воспринимал он собственное пребывание в квартире в свободное от работы время: и если домашние обязанности – вроде мелкого ремонта на кухне или в ванной – были святым, то уже от проверки уроков дочери он всеми способами старался отвертеться. Ссылаясь на троечный аттестат и всего лишь среднее образование, он перепоручал эту заботу любимой супруге: получившей хоть и вечернее, но всё же высшее образование. “А на что она тогда шесть лет угрохала?” Здесь он оказывался прав: вряд ли выполняемая ею работа требовала слишком высокой квалификации, явно же щадящий график оставлял достаточно времени и энергии. “А могла бы и дома сидеть: я – по-моему – достаточно зарабатываю.” Насколько я знал, дело было не в деньгах: она просто не хотела похоронить себя в домашних заботах, полностью подчинившись и доверившись мужу. У меня это вызывало уважение: я знал достаточно семейных пар, в которых жёны – получив поддержку в виде солидного заработка мужа – тут же пускались в свободное плаванье, выбраться из которого не всегда можно было с минимальным ущербом: они теряли квалификацию и расплывались бледными медузами под лучами яркого светила, и очень немногим – в случае крайней нужды – удавалось собрать себя заново и вернуться к полноценной жизни и работе.

Мы наконец выбрались из переулка: насыщенная жизнью трасса вела нас далеко отсюда, хотя и сопровождала дорогу новыми впечатлениями: кроме следов предвыборной компании здесь мы видели наконец все признаки центра местной жизни: отделение банка переходило в узел связи, а продовольственные магазинчики теснились в длинном приземистом здании, соседствуя с автосалоном, совершенно неожиданно вместившемся в старинном доме, на котором – вполне возможно – раньше висела табличка, ставящая его под охрану государства. Однако сейчас сквозь огромную витрину – вырубленную прямо в стене – мы разглядели вполне современный торговый зал, заставленный не менее современными машинами, и с большим трудом удалось мне удержать Алика, так и рвавшегося потрогать и рассмотреть вблизи блестящие лаковые поверхности.

За автосалоном обнаружился ювелирный магазин: под внимательным взглядом охранника – выглядывавшего из полуоткрытых дверей – мы миновали бронированное лицо заведения, делавшего явную ставку не на количество, а на качество продукции: один только золотой крест – зато очень большой – возлежал рядом с массивной цепью в середине композиции, несколько колец и перстней – с разноцветными камнями – устилали подножие, а наверху – явно не на продажу – была выставлена целая скульптурная группа, отлитая из золота и серебра. Безусловно, она имела отношение к ювелирному искусству, не являясь изделием ширпотреба, и мы не стали смущать охранника, коротко осмотрев ценные экспонаты.

Дальше начиналась площадь: мы даже не сразу поняли это, когда миновали последнее здание: перед нами открылась берёзовая аллейка – в два ряда, за которой находился пустырь – заполненный сейчас густой разноликой толпой, и только в глубине – за сотню с лишним метров – мы разглядели дом с греческими колоннами, придатком к которому и была площадь.

Раньше – без сомнения – дом принадлежал либо местной власти, либо здесь находился дворец культуры с кинотеатром и многочисленными секциями, на что указывали стенды для афиш, сохранившиеся в нескольких местах. Но совсем другой хозяин был теперь здесь: через весь фасад протянулась длинная разлапистая надпись металлическими буквами, так что мы не сразу смогли правильно прочесть название, путаясь в многочисленных приставках, суффиксах и корнях, пока не добрались наконец до самого конца. Слово банк всё объясняло и ставило на места, выявляя – судя по всему – одного из местных хозяев жизни. “Вот ведь уроды: названьице придумали.” Я согласился с Аликом: где-нибудь на бланке такое длинное и пышное имя и могло бы выглядеть солидно и впечатляюще, вот только вряд ли кто-то из людей – без предварительной тренировки – мог выговорить это имя полностью: от начала до конца.

Вряд ли скопление людей имело отношение к банку: закручивавшиеся кольца совершенно не доходили до колонн и широкой лестницы, группируясь случайным образом в пределах открытого пространства. Мы заметили несколько машин: по всей видимости они и являлись ядрами, вокруг которых скручивались нестройные подвижные спирали, периодически выбрасывая протуберанцами отдельных людей, сжимавших пакеты или чем-то наполненные сумки. Значит, здесь что-то дают? Нам сразу стало интересно: необычность происходящего могла поправить наше траурное настроение, ещё раз доказывая бурную жизнь городка. Мы подошли ближе: броуновское движение, судя по всему, на самом деле регулировалось и находилось под контролем: внимательные и благодушные ребята – расположившиеся по периметру – наподобие овчарок стерегли послушное неопытное стадо, не давая разбежаться и наводя порядок в случае необходимости. Но не со всем, похоже, им удавалось справиться полноценно – хаоса и беспорядка здесь было явно больше – и только подойдя совсем близко, сквозь шум и толкотню мы увидели и услышали главных действующих лиц.

Трибунка, сооружённая в самом центре скопления, могла вместить лишь одного или двоих: временная деревянная конструкция возвышалась маяком света над морем мрака и невежества, озаряя его и одаривая вспышками мудрости. Вспышки производили двое: молодой и высокий – наш ровесник – верещал высоко и возвышенно, его сосед – в котором мы узнали самого упитанного из кандидатов компании – говорил тяжело и скупо, с трудом выбирая слова. Но даже динамики у подножия не могли разогнать тумана и пробить завесу: совершенно явно почти никто не прислушивался к выступавшим, занимаясь совсем другим – более приятным и полезным – для прояснения чего мы решились-таки влезть в тёплое булькающее болото.

Далеко не сразу мы нашли конец очереди: толкотня и ругать не поделивших чего-то местных жителей сильно затрудняли поиск, и только большая настойчивость вывела нас наконец в правильное место. Поддатый мужичок – представившийся последним – оказался малоразговорчивым: возможно из-за количества выпитого. Ближайшие соседи также не захотели делиться информацией: одна женщина стыдливо отвернулась, другая же с подозрением оглядела нас. Разве здесь происходит что-то недостойное? Вряд ли в одном из главных мест города – на виду у всех – могли быть организованы вещи незаконные и противоестественные, так что мы не стали стесняться и громко – во всеуслышание – спросили о происходящем. Наконец нам ответили: молодая женщина обозвала мероприятие митингом по случаю предвыборной компании районного руководства. “Так это мы и так поняли! Мы не поняли: а чем вы тут занимаетесь?”–”А тут… агитация.”–”И чем это вас агитируют?”– Повисла тягостная тишина, подтвердившая неуместность и даже хамский характер вопроса: мы увидели, как все отшатнулись и враждебно ощетинились, и во все стороны побежала отливная волна; кажется, мы поняли смысл происходящего, нам только хотелось подтверждения и конкретизации увиденного – чем именно и в каком количестве соблазняют аборигенов, и какие силы здесь задействованы; но нам не дали такой возможности: мы уже видели, как несколько мордоворотов – только что благодушно настроенных – уже спешат в нашу сторону, расталкивая плотное скопление. Им явно стукнули, и теперь нас обкладывали со всех сторон, устраивая правильную облаву: двое шли из глубины толпы, и ещё двое отрезали нам дорогу, и только героический рывок мог спасти нас от расправы.

Безусловно, ни мне, ни Алику не хотелось продолжения знакомства: вот только мы не могли так же бесцеремонно расталкивать собравшихся, иногда проявлявших даже враждебность: кто-то вцепился в мою сумку, и несколько секунд я вырывался из плотных объятий, с тоской ожидая неминуемого. На краю толпы меня уже ждали: я бросился мимо огромного жирного увальня и сразу получил удар чуть пониже спины, только добавивший мне скорости. К счастью, он не пытался задержать меня: против подобного громилы я был абсолютно бессилен, а его соратники могли оказаться серьёзнее настроенными. Я подбежал к Алику, уже остановившемуся и ждавшему меня: ему удалось миновать опасность, и теперь он сочувственно смотрел в мою сторону.

Уже оказавшись рядом, я увидел, что он не один: большой куст черёмухи скрывал его собеседника – парня лет на пять моложе – быстро что-то моловшего, подхихикивая и кривляясь. Значит, у Алика есть тут ещё знакомые? Это было неожиданно: я посвятил Алика во все основные детали местных контактов, и вправе был ожидать того же от него. Я с интересом посмотрел на новичка: подвижная обезьянья мордочка сразу обернулась в мою сторону, и такая же обезьянья лапка вынырнула откуда-то из-за спины в надежде на рукопожатие. Я адекватно откликнулся: влажная потная ручонка слабо и нервно дёрнулась в моей руке – изображая приветствие – и он представился, растянув губы в улыбке. “Костя.”

Я сделал ответный ход: приятель Алика заслуживал уважения уже за одно за это: далеко не с каждым Алик стал бы поддерживать дружеские отношения. Я прервал его излияния, но после приветствий он быстро нашёлся и понёсся дальше, так же кривляясь и фиглярничая.

“Да-а, так вот: повезло вам, ребята: одним синяком только на двоих отделались – вон там, да? – а некоторые оказались не такие счастливые. А как у одного тут господина очки брызнули во все стороны – так это вообще! А почему всё: приставать не надо было – к кому не следовало – и ведь очками-то дело не обошлось: тут же ментов нагнали, и господина того родная семья суток только через пятнадцать снова увидит: никак не раньше!”– Он захихикал, и я наконец вставил вопрос.–”Что-то я не понял: он в этой очереди стоял – тот господин?”–”Нет, нет, нет: такие в очереди никогда стоять не будут – разве можно? Он вот как вы: ходил и задавал всем дурацкие вопросы: что, и где, и почём. Пока на него адекватно не отреагировали.”–”Ничего себе адекватно! Это же откровенные бандиты, которые пасут стадо баранов и занимаются откровенным подкупом: разве не так?”–”Так, так, так: а где ж вы других-то возьмёте, вы что: с луны свалились? Долго, однако, вам падать пришлось: с луны-то.”– Он снова заржал, обнажив жёлтые искорёженные зубы.–”Да ещё тут одних деятелей в самом начале повязали: но там уж тихо обошлось, без рукоприкладства.”–”Ну и много тут… дают?”–”А это по-разному: смотря в какой очереди стоять будешь.”–”То есть?”–”Тут, видите ли, представители разных кандидатов: две очереди одного – соответственно для мужчин и женщин – и ещё одна общая: уже другого.”–”Ничего себя! Как же они так умудряются: они ведь конкуренты!?”–”О, это сложно! Это очень сложно. Но если хотите,– он прищурился,– то могу вкратце освятить. Давайте только присядем вон на ту скамейку: а то устал я что-то.”– Мы покорно двинулись за ним и устроились в тени, спрятавшись от нежелательных свидетелей за широкими раскидистыми кустами.

“Да никакие они не конкуренты: это только видимость для непосвящённых – вы ведь не местные? – а любой осведомлённый человек давно уже знает: кто с кем связан и кто чего на самом деле стоит. Вы ведь ничего не знаете?”– Мы отрицательно мотнули головами, заставив его сразу же взбодриться.–”Хорошо: но это долгая история. Нынешний глава администрации – старый и больной человек, так что когда стало известно, что в новых выборах он участвовать не будет: а он отмотал уже два срока, не считая работы до того также на весьма высоких должностях – то сразу же все проснулись и вспомнили об амбициях. Амбиции, разумеется, и раньше были, но только кто ж раньше посмел бы: он мужик-то ого-го какой, и каких угодно противников в своё время переламывал. А тут и здоровье подвело, и разные вопросы – по хозяйственной части – начали всплывать такие, что непонятно стало: во что всё выльется. Так что решил он наконец удалиться на покой, но чтобы при этом не оказаться в щекотливом положении – не загреметь куда-нибудь – надо ведь своего человека поставить. А без этого – сами понимаете.”–”Понятно, понятно. А что за хозяйственные вопросы?”–”Да хотя бы банк: который вон там на площади: видите? Раньше ведь тут дворец культуры был, кинотеатр и прочее, а теперь он его дружкам своим отписал.”–”Как? Просто так?”–”Зачем просто так: за верную службу. Хотя оформлено всё по закону: и без опытных юристов не подкопаешься.”–”И что же: никто не протестовал?”–”Да нет: были дурачки. И даже, я слышал, в вышестоящие инстанции пробивались. Но кто ж их слушать-то будет: у него ведь там тоже всё схвачено, так что он даже получал оттуда поддержку, и с лопушками с теми: примерно как с тем господином пару часов назад обходились.”–”Ничего себе!”–”А наш район – хочу заметить – оказался поделённым в последнее время тремя группировками, так что преемника своего надо было именно в одной из них искать и таким образом на одну из них и делать ставку. Непростая задачка!”

“А что касается сложностей, то только этим дело не ограничивалось: предполагаемые кандидаты каждой из группировок оказались людьми, когда-то работавшими с ним – пусть и в совершенно разных качествах! – но каждый из них рассчитывал на благожелательное отношение уходящей власти. Так что когда выбор состоялся, то двое других оказались смертельно обижены, и вначале даже пытались объединиться. Хотя где им там: и когда замочили Сопатого – одного из лидеров новой коалиции – то сразу же началась война не на жизнь, а насмерть: и там уж каждый стал за себя.”

“А за что ж Сопатого замочили?”–”А чтоб не лез на чужое поле: он ведь большой хитрец был, и вовсю уже идейками баловался, предназначенными для главного кандидата. Так что если б его допустили – как он сам того хотел – он бы много крови попортил.”–”Кстати, я так и не понял: а кто же главный кандидат?”–”Да вон – на площади разливается. Так что ты от его медвежат благословение получил: по одному месту.”– Он дёрнулся и зашёлся в приступе смеха; но мне совершенно не было смешно, так что я сурово посмотрел в глаза новому знакомому – так хорошо осведомлённому обо всём здесь происходящем. Он явно не был знакомым Алика: только сейчас я понял ошибочность такого предположения, но совершенно неудивительно было то, что Алик сразу проникся к нему доверием и заставил меня сделать то же самое: он вызывал большое уважение и симпатию, которые и заставили нас сидеть здесь и слушать.

“Я не понял: а что значит “медвежата”?”–”Они так называют себя. Вы ведь видели кандидата? Будка – во, да и замашки тоже. У него и кликуха такая: Медведь. Так что когда было принято решение, то даже оформили некую общественную структуру – в которую реорганизовалась группировка – и их теперь только так и зовут.”–”Занятно. А кто же… второй?”–”На площади? Да шантрапа какая-то: инженеришка один местный, которого на всякий случай привлекли. Как в спорте, знаете? Повозникать, повыпендриваться, дыму побольше напустить, а потом сойти с дистанции: в пользу нужного кандидата, разумеется. Они там в очередях не просто так стоят – разве можно? – они ведь там некие договорчики подписывают – хе-хе – где обязуются отдать свои бесценные голоса такому-то и такому-то, в качестве же платы и в счёт аванса от планируемого процветания – которое вот-вот наступит – всем желающим выдают продукты ширпотреба. Конечно, дифференцировано: для удобства они тут отдельно очереди для мужчин и женщин организовали: мужикам, естественно, по пол-литра выдают и что-нибудь из консервов – на закусь, женщинам же разное домашнее барахло: вроде мыла, например. А что касается инженеришки: то там, по-моему, и деньгами могут дать, так что все местные алкаши – с тех пор, как всё началось – постоянно вокруг пасутся. Я – когда вас увидел – тоже подумал было; но вы ведь что-то ищете?”– Он впился в меня внимательным умным взглядом, и потом так же внимательно оглядел Алика, и тут уже Алик, пока только слушавший интересные детали и подробности местной жизни, решил взять инициативу на себя.

“Да кое от чего мы бы не отказались. А что ты можешь предложить?”–”Да хоть все тридцать три удовольствия! Хаза тут есть одна – неподалёку. И если столкуемся: могу провести.”–”Сколько?”–”Да стольника хватит: с каждого. Ногами землю топтать: тоже дело недешёвое.”–”Но ты объясни всё-таки: что за хаза. Нам ведь тоже не всё интересно.”–”Да пожалуйста: и в картишки можно – на интерес, разумеется, и в рулетку, и колёса покатать, и ширнуться, и мальчики есть, и девочки, и…”–”Во-во: нас как раз последнее и интересует.”–”Всего-то? Хорошо: будет. Этого добра там навалом. И это всё?”–”Извини: остальное не для нас.”–”Ладно: гоните две сотни.”– Мы полезли за деньгами: Алик быстро достал мятую бумажку из заднего кармана брюк, а мне пришлось вынимать кошелёк, и когда я открывал нужное отделение, мне удалось заметить жадный голодный взгляд. Я сразу насторожился: а не будет ли опасно идти в неизвестное место с неизвестным человеком – явным жуликом и прохвостом: может, он хочет заманить нас туда, где ждут его подельники, готовые любого обчистить и нагреть, а он – такой маленький и хлипкий – выполняет роль подсадной утки, баражирующей в людном месте в поисках глупых селезней? Алик уже отдал деньги; я же пока не верил Косте – если его на самом деле так звали. Я зажал сотню в кулаке, спрятав кошелёк обратно в сумку. Протянутую руку нового знакомого я проигнорировал, одновременно вглядываясь в его лицо и стараясь разобрать, что скрывается за его фиглярством и разболтанностью. Он по-детски нахмурился и надул губы.–”Не хочешь – как хочешь: можешь оставаться.”–”Меня другое заботит: а там всё надёжно и безопасно? Не хотелось бы оказаться в каком-нибудь притоне.”–”Да ты что! Это ж такое место: там лучшие люди города бывают! А крыша! Там же лучшая крыша в районе – там медвежата трудятся, да и сам их предводитель иногда захаживает: по разным поводам. Ну как ещё объяснить?!”– Он чуть ли не готов был расплакаться, и я так и не понял – можно ли ему во всём верить: возможно, он очень жалел о почти упущенной сотне, подрабатывая на нелёгкую жизнь своей ловкостью и изворотливостью, и заодно просвещая всех в качестве бесплатного приложения. Но я всё-таки решил попробовать.

“И что ты ещё можешь сказать об этом… заведении?”–”Вы название слышали: “Приют одинокого странника”? Так это он и есть.”–”Вообще-то нет. А цены там какие?”–”На девочек? Да за сотню баксов любая – и без вопросов. Вы просто обижаете.”– Он улыбнулся.–”А ты, значит, клиентов подыскиваешь?”–”Да это так: между делом. Сегодня ведь выходной: а вообще я в фирме одной работаю, продавцом. И лишняя копейка разве помешает?”– Он окончательно расплылся в радостной довольной улыбке, которая стала ещё шире, когда я раскрыл ладонь и сунул ему уже слегка подмокшую бумажку.–”Ну что ж: веди в свой приют.”– Он довольно захихикал и привстал, потягиваясь всем телом.–”Но это не слишком далеко?”–”Да нет: минут пятнадцать пешкодралом. Да не бойтесь вы: это ж такое место!”– Мы тоже поднялись: похоже, ещё не всё оказывалось потеряно, и мы ещё могли наверстать недополученное в течение дня, утолив наконец давнее желание.

Мы перешли дорогу и углубились в переулок: напавшие на нас так же продолжали пасти послушное доверчивое стадо, совершенно не интересуясь больше подозрительными чудаками: они выполнили свою миссию и не собирались продолжать преследование. Это было понятно и оправданно: мы больше не смущали аборигенов и не создавали нежелательного шума и ажиотажа, способного привлечь совсем уж ненужных свидетелей и очевидцев: каких-нибудь, к примеру, журналюг, способных внести расстройство в хорошо налаженное дело. Местная пресса – без сомнения – находилась под жёстким контролем, не имея малейшей возможности преподнести всё в правильном свете, и только залётные пташки – вроде нас – представляли для организаторов зримую и внятную угрозу. Однако мы вовсе не собирались влезать в местные политические дрязги, а интересные детали и подробности развлекали нас и не позволяли заскучать.

Наш проводник, похоже, оставался всё-таки немного обиженным: моя недоверчивость, видимо, расстроила его, так что мне самому пришлось возобновлять разговор.–”Слушай, Костя: а кто у вас ещё в этой свистопляске участвует?”–”Да много тут есть ещё разных: кому ж не хочется? Только ведь всё уже заранее известно: да они и сами всё знают.”–”Как это?! Разве так бывает?”–”Опять обижаете?”– Он шмыгнул носом.–”Да я всех их как облупленных знаю! У меня братан – старший – всё о них знает и постоянно такие вещи рассказывает – по пьяному делу – что просто держись. А братан у меня… сила! Ну ладно, это уже детали: и вам их вовсе знать ни к чему.”–”И почему ж он так уверен-то: в победе, как я понял, этого борова?”–”Медведя? Так ведь там давно всё заранее расписано: и нужные люди – которые всем заправляют – давно уж результаты согласовали. Так ведь тут всегда так было, и нынешнего главу – в своё время – именно так и выбирали. Братан мой – голова! Он мне даже общие принципы как-то раз набросал: насчёт избирательной системы.”–”Интересно, интересно…”–”Если только вспомню… Ах, да: принцип первый: всё покупается, всё продаётся. Да взять хоть тех вон баранов – хе-хе! – так это и есть то самое.”–”Стоп: но ведь если заранее всё расписано, то зачем ещё покупать-то: это ж какие деньги!”–”Не такие уж и большие. А ведь если с ними тех договорчиков не заключишь: то хрен они куда придут! Так что приходится заранее морковку подвешивать. А чтоб в нужный загон бежали: как раз принцип два существует: нет ничего такого, что невозможно было бы обгадить. И соответственно, наоборот.”–”Да: видели мы тут рекламку. И даже сами немного руку приложили.”–”Да вы что! Вас не засекли?”–”Нет вроде. Там какой-то другой мужик был – не Медведь – так мы ему кое-что подрисовали.”–”Ну тогда ладно: если не Медведь – то можно. А на святое покушаться: небезопасно, сами понимаете. А за Медведя его подшефные – если бы засекли – и отмутузить могли. Здесь они специалисты.”–”Мы уж поняли. Много у вас что-то подобных специалистов.”–”А, заметили? Я вот недавно это тоже обнаружил: когда в соседнем районе по делам был. Ведь когда живёшь тут – не замечаешь. Но во всём есть и отрицательные, и положительные стороны.”–”Ничего себе! Нам уже несколько раз досталось: без особой вины – между прочим; а в забегаловке вашей просто откровенно обжулили. Алик, кстати, гораздо больше пострадал: это сейчас мне перепало, а в-основном-то Алику от разных козлов доставалось.”–”Сочувствую: с ними аккуратно надо. Нет, вообще они не злые: просто работа у них такая.”–”Я уж понял: у меня у самого тут родственничек один: говно говном, а ведь был нормальный парень раньше.”–”Да? Это из каких же?”–”Чёрт его знает! Я даже и не сразу понял это: потом уже знающие люди объяснили… Да: а что там ещё насчёт принципов?”–”Насчёт принципов? Ах да: третий – и последний: главное ведь – не как голосуют, главное – как считают. Я же говорил: у них ведь там свои люди всем делом заправляют: и десяток процентов накинуть или снять – просто плёвое дело. Артисты!”–”Это точно?”–”Точно, точно.”–”А как же конкуренты: они ведь, наверно, следят за всем, и просто так их не обманешь?”–”Всего я не знаю, конечно: а что это тебя так интересует?”– Он подозрительно уставился на меня: я постарался сделать невинный вид, и он наконец отвернулся, продолжая вести нас к цели.

“Я просто могу сказать: что когда нынешнего главу в прошлый раз выбирали, то мой братан за две недели окончательные результаты знал. А как уж они это делали: совершенно не интересовался… Кстати, хотел спросить: а вы не Строителя изрисовали? Он ведь тоже в большом авторитете, и главным конкурентом, между прочим, считается: вторая группировка как-никак в районе.”–”Не знаю я: солидный был такой мужик, лет пятидесяти. А почему Строитель-то”–”Да у каждого своя сфера интересов: Медведь – тот всю торговлю под себя подмял, а Строитель у нас тут жильё контролирует: он ведь раньше – при старой власти – как раз в райкоме этими делами и занимался. А потом, соответственно, местный ДСК и захапал: так что он нынче официальный хозяин. И всё, что по этой части в районе: только через его фирму и делается.”–”Понятно.”–”Но между прочим: знающие люди его на самом деле уважают. Деловой мужик – на самом деле, а не просто деньги стрижёт. Только не светит ему нынче: его тут такими помоями поливали, что очень нескоро он отмоется. Так что зря вы на него так.”–”Откуда мы знали? А может, это и не он ещё был: у вас их тут штук восемь всего?”–”Примерно. Да давайте посчитаем!”– Он поднял тонкую ручку, готовясь загибать пальцы.

“Разумеется, Медведь – во-первых. Потом Строитель: это второй. Третий реальный кандидат: Мослатый. Почему реальный-то? Так он как раз от третьей группировки идёт: а кто сам по себе, тем здесь вообще делать нечего.”–”А он чем занимается?”–”Да мелочёвкой разной, которая после двух главных-то группировок и осталась: крошки со стола подбирает. Это ж самая слабая группировка: и на их долю только мелкие фирмы остаются, с которыми двум главным возиться неохота.”–”А крупные предприятия района?”–”Так это кому как повезло – хе-хе! – кого медвежата пасут, а кого люди Строителя: а другим тут делать нечего: им тут быстро рёбра пересчитают.”– Он весело заржал и вскинул голову, упиваясь собственными находчивостью и остроумием: он был явно доволен подвалившим выгодным дельцем, одновременно столь несложным и кратковременным, и явно был не против возможности почесать языком, обсуждая интересные подробности местных событий.

“Хорошо, а остальные кандидаты?”–”Это так: шушера всякая. Про инженера я говорил: подкалымить мужик решил, и ради того и согласился поучаствовать: святое дело! А вот почему баба эта сюда полезла – директор рынка – вот уж не понимаю. Может, деньжат много лишних завелось – которые потратить больше некуда? Не слыхал я, чтобы она с Медведем в одной команде была: но баба она и есть баба, и когда она до денег и до власти дорвалась – хотя бы и над рынком – то чего только не взбредёт ей в голову!”– Он снова залился высоким жизнерадостным смехом, и на этот раз мы тоже не удержались, согласившись от начала и до конца с категоричностью такого заявления. Оно безусловно имело реальные основания, многократно проявляясь в повседневной жизни, и даже в нашей практике встречались подобные случаи: до сих пор мы выражали сочувствие одному общему знакомому – работавшему в нашей же организации, жена которого – пустившись по коммерческой волне – стала владельцем приличной фирмы и достаточно богатым человеком. Последствия же – для нашего знакомого – оказались довольно печальными: верная прежде супруга пустилась в разгульную вольную жизнь, заводя каждые несколько месяцев нового любовника, что и привело к закономерному исходу: разводу и затянувшемуся скандальному процессу, выдворившему его в коммуналку на окраине города и на обочине жизни.

“А дальше?”–”Ну, полковник тут есть один – отставной. Кажется, специалист по тыловому хозяйству. Так ведь он сам по себе идёт: ну захотелось мужику ещё и живыми людьми покомандовать, а не только табуретками – хе-хе! – ну так мало ли кому чего хочется: а на всех всё равно ведь не хватит. Потом: а кто ж потом-то? Ну как же: без представителей нацменьшинств нам просто никак нельзя. Хотя я так и не понял: какой он национальности – но у нас его все Абреком называют. Вообще он фирмач – хозяин фирмы: только что он может против тех, кому дань платит: разве возможно такое? Так что серьёзно на него никто не смотрит: вчера – один абрек, сегодня – другой, а завтра – вообще третий! Это сколько уже будет?”– Он обратился к руке, использовавшейся сначала для загибания пальцев, а после для разгибания.

“Уже семь. А кто дальше-то?”– Он даже почесал в затылке, стараясь хоть так выпустить на свободу завалявшиеся где-то воспоминания.–”Ах, да: депутатишка тут один местный – который всё выступать любит: и это ему не нравится, и то – гадость, и вообще: кто с ним лично не согласен: просто жулик и негодяй. В-общем: вылитый пуп земли. Но за такие вот выступления его многие авторитетные люди и не любят: хотя мужик-то умный, только спеси полно. Вот как раз ему-то больше всего и досталось, заодно со Строителем: его тут чуть ли не в предательстве хотели обвинить, и даже дело шили: и только сторонники в последний момент защитили, когда уже жареным запахло. Только кто ж такому позволит: они ещё не сошли с ума, чтобы подобных в святая святых допускать.”–”А ещё?”–”Ещё?”– Он сильно задумался.–”А больше нету. Тут ведь когда компания началась – желающих целая толпа набежала, так что комиссии избирательной пришлось немало потрудиться: чтоб толпу рассеять и до приемлемой цифры довести. А то ведь когда их столько мельтешит – то ведь главный кандидат затеряться может. И ещё: ему ведь в первом туре победу планируют, а попробуй докажи: что у него голосов больше, чем у пятидесяти остальных – вместе взятых. Уж в такую-то туфту никто точно не поверит. И потом: это сколько ж возни с теми бюллетенями!”– Здесь он оказывался безусловно прав, и совершенно по-другому теперь выглядела ситуация в городке, куда нас занесло нелёгким ветром: титаническая борьба обязана была наложить отпечаток и отразиться на окружающем, и без того не вполне здоровом и чистом, и явно неудачное время мы выбрали для нашей поездки: мутная взвесь поднялась с самого дна и заполнила верхние слои, перекрыв доступ света и кислорода, и под туманной завесой развелись и размножились сумрачные тяжёлые создания, пожравшие своих врагов и установившие собственные порядки, с которыми нам теперь и приходилось иметь дело, продираясь сквозь них. Мы были двумя бабочками в тропических джунглях, вот только джунгли состояли преимущественно из старых высохших стволов – ни на что давно не годных – либо наоборот: из растений-мухоловок, агрессивных и жадных, раскинувших приманки и завлекающие ловушки в поисках лёгкой доступной добычи, и немалого труда стоило бабочкам обходить их, и совершенно неоткуда было бы ждать помощи, если бы произошло самое страшное: если бы сработала ловушка и несчастное создание оказалось один на один с плотоядным хищным растением.

Но наш проводник явно отличался от большинства: он был очевидно умнее и находчивее, и намного дружелюбнее, и только явная меркантильность подтверждала его происхождение. Он уверенно двигался к намеченной цели, снабжая нас увлекательными подробностями: они затмевали все остальные события местной жизни, и даже ожидаемый концерт всемирной знаменитости оказывался где-то на задворках, и – не исключено – был как раз и приурочен к компании. Во всяком случае мы сами неоднократно сталкивались с подобными вещами, и только неприкрыто грязный характер происходящего вызывал некоторое удивление.

“Кстати, Костя: ну а ты-то свой паёк получил?”–”Да давно уж. Только всё равно никуда я не пойду: все эти договорчики – липа сплошная, и сделать они мне всё равно ничего не смогут: мне брат всё о них рассказал! Просто большинство-то об этом ничего не знает: а так бы тоже на них плюнули и растёрли.”– Он даже показал, как это делается, несколько замедлив ход.–”Да ну их всех, уродов! Мы ведь в такое место идём: потом ещё спасибо скажете!”

“Так что там насчёт места: если поподробнее.”–”Да там много всего: я попрошу, так вас везде проведут и всё покажут.”–”Всё-всё?”–”Даже и не сомневайтесь: у меня ж там знакомые, и ради меня они уж постараются.”–”А если конкретнее?”–”Да тут недалеко уже: видите красный дом?”– Он показал рукой.–”Сейчас за ним сворачиваем направо: и потом до конца улицы.”– Он зашагал быстрее, стараясь избавиться, видимо, от дополнительных расспросов. Возможно, он просто устал от долгой трепотни и хотел дать себе отдых, вполне заслуженный после долгой трудовой недели, хотя у него просто могли быть намечены и другие дела, не связанные с заведением.

Мне не удалось разговорить его дальше, и до самого места назначения – длинного двухэтажного здания из стекла и стали – мы так и прошли молча и сосредоточенно, готовясь к долгоожидаемому. Рослые ребята у входа – вполне традиционной наружности – кивнули нашему провожатому, тут же отошедшему пошептаться с одним из них. Значит, его на самом деле здесь хорошо знают? Это выглядело обнадёживающе, и за его словами должны были последовать адекватные действия. Мы пока разглядывали вывеску, вмурованную в стену на уровне бритого затылка оставшегося охранника: у него, видимо ,было хорошее настроение, и он понимающе улыбнулся нам. Вывеска содержала название и длинную надпись ниже, поясняющую высокий смысл и назначение данного места: “Приют одинокого странника” именовался многофункциональным развлекательным комплексом, предназначенным для услаждения души и особенно тела – уставшего от тягот земной жизни и требующего периодических сеансов оздоровления и релаксации. По части тела предлагались тренажёрный зал, сауна, массаж в различных видах и формах, здесь не уточнявшихся, боулинг, бильярд, бар и наконец дискотечный зал, откуда, видимо, и долетали вполне внятные ритмичные звуки. Релаксации служил зал игральных автоматов и казино с рулеткой и полным набором разрешённых карточных игр. Душа здесь оказывалась в наименьшем почёте: единственным местом для её облегчения и поддержания указывался салон гадалок и магов, способных за умеренную плату привести её в должное состояние: заодно с телом, счетами в банке и прочими менее значительными атрибутами. Напротив каждого вида услуг указывалось время их возможного оказания: и в данный момент комплекс должен был работать на полную мощность, облегчая жизнь аборигенов и случайных нежданных гостей вроде нас с Аликом.

Здесь, разумеется, не указывался явно тот вид услуг, ради которого мы пока решили остаться в городке: являясь не вполне разрешённым в рамках существующего законодательства, он наверняка скрывался в глубинах массажного отделения, выдаваясь за одну из разновидностей: разумеется, не для всех и за отдельную плату. Наш проводник – мы надеялись – уж позаботится об обещании и доведёт до конца наши усилия: его совещание с охранником всё ещё продолжалось, и как мы надеялись, было связано именно с нами. Наконец они закруглились: охранник достал мобильный телефон, а Костя приблизился к нам, радостно жестикулируя.

“Ну что, ребята: повезло вам! У меня тут друг есть – Пашка: вы уж не обижайте его, а он вам всё расскажет и покажет, так что потом вспоминать будете!”– Он сунул нам ладонь и сразу же унёсся в незнакомую даль, скрывшись среди домов и игнорируя наши попытки объясниться: нам хотелось всё-таки более основательной и подробной информации об интересовавшем нас, и такое поведение выглядело подлинным свинством, заставлявшим заподозрить его в обычном жульничестве.

Мы тут же обратились к охраннику: это ведь его знакомый привёл нас сюда, бросив нас на произвол судьбы. “Да всё нормально, ребята!” По словам охранника нам следовало подождать их общего знакомого Пашку, который вот-вот спустится и займётся нашей дальнейшей судьбой. “То есть вы можете и сами пойти – вход свободный – но ведь вас, кажется, что-то определённое интересует?” Он подмигнул и весело засмеялся, заряжая нас весельем и одновременно уверенностью, что уж здесь-то всё налажено и хорошо устроено, и речи не может идти о каких-либо сбоях и неудобствах, и надо только подождать нашего провожатого в местном царстве отдыха и веселья.

Ждали мы не слишком долго: люди входили и выходили через стеклянные вращающиеся двери, то усиливая, то ослабляя нашу надежду, пока мы не увидели бритого наголо паренька, рыскавшего глазами и кого-то явно искавшего. Возможно, Костя недостаточно точно описал ситуацию, потому что паренёк равнодушно оглядел нас и перенёсся куда-то вдаль – выискивая других людей. Нам пришлось подойти и самим поздороваться: вряд ли ещё кто-то назначил здесь встречу одновременно с нами, и кроме того субтильностью и внешним видом он сильно напоминал покинувшего нас провожатого. Разумеется, он оказался нужным нам человеком: Павел – как он представился – вполне был готов уделить нам некоторую часть личного времени, показав всё самое ценное и значительное. “За небольшое вознаграждение: вы понимаете?” Упоминание вознаграждения не слишком нам понравилось: что-то уж часто в ходе наших блужданий всплывал на поверхность этот вопрос, принося одни неприятности и огорчения. “Ну и сколько?” Такса у нового провожатого оказалась такой же, как у его приятеля: за две сотни он вполне согласен был стать нашим чичероне, обеспечив всей нужной поддержкой и информацией. “А не хотите: у меня и других дел навалом.” Он тоже заметно надулся – как и предшественник – явно набивая цену и демонстрируя значительность. Без его помощи – судя по всему – мы не имели возможности попасть в нужное нам отделение, так что отказываться было глупо и непрактично: порывшись в карманах, мы отыскали требуемое и тут же вручили ему, доверив ему вместе с деньгами и наши судьбы на ближайшие часы и минуты.

Сразу за дверями обнаружился маленький коридорчик: мимо закрытой сейчас раздевалки мы добрались до конца, где оказывалось подобие проходной со строгими контролёрами, выглядывавшими из стеклянных кабинок справа и слева. Как оказалось, здесь и была проходная: служители пропускали всех желающих либо по специальным удостоверениям постоянных клиентов – стоившим шесть сотен – либо по входным билетам: за двадцать. Нам пришлось снова затронуть наличность, разумеется, мы выбрали второй вариант, хотя даже и это выглядело несколько неприлично: наверняка ведь в каждом отделении за каждый вид услуг требовалось платить отдельно и совершенно независимо от остального. “А за выход здесь платить не надо?” Служители проигнорировали хамский вопрос Алика: наверняка они уже многократно слышали нечто подобное, и старались просто пропускать это мимо ушей и сознания. За проходной коридор разделялся: правая ветка заканчивалась дверью, левая же вела куда-то дальше, пропуская яркий свет и те же самые ритмичные монотонные звуки, что просачивались за пределы здания и не давали никому покоя.

Как оказалось, нам нужно было налево: правое же колено вело в подвал, где из всех видов развлечений было представлено лишь одно: пулевой тир с мелкокалиберными винтовками. “Но вы ведь не за тем сюда приехали?” Мы безусловно согласились: подобные глупости не входили в сферу наших интересов, являясь обычным времяпрепровождением для подростков и совсем уж молодых ребят. Пока мы не настаивали на главном: наверняка дорога в интересующее нас место была не самой близкой, петляя и запутывая любого постороннего, осмелящегося в одиночку без позволения хозяев проникнуть в святая святых. Проводник не спешил: мы были в его власти, и ему, возможно, просто нравилось ощущение дирижёра судеб и провожатого в близком и дорогом ему мире.

Дверь налево вывела нас в светлый холл весьма вместительных размеров: огромные окна с левой стороны позволяли бросить последний взгляд на окружающий здание мир перед погружением в тайные глубины, скрывавшиеся за переборками впереди и справа. Музыка шла отовсюду: здесь уже ею было проникнуто всё пространство, причём явно дискотечная составляющая накладывалась на минимум два посторонних дополнительных источника – значительно меньшей силы и громкости – создавая какофонию. Вряд ли сотрудникам и гостям приятно было такое положение: о каком отдыхе и развлечении могла идти речь в подобном звуковом болоте, где квакающие и ухающие создания имели явный перевес над существами, издающими ясные гармоничные звуки, еле различимые сквозь разухабистое цветное полотно. Местные жители – надо думать – просто притерпелись к подобному фону и не обращали на него внимания: какое им было до него дело, когда такие бурные события происходили на улицах города, и без того уже заполненного грязью и мутью, среди которых звуковое сопровождение выглядело мелкой деталью, незначительной подробностью серьёзных больших перемен.

Прямо перед нами находился длинный разлапистый стол, переходивший в стойку у стены: несколько массивных шкафов были заполнены сверху донизу папками и канцелярскими принадлежностями, так что обстановка немного напоминала контору с большим количеством бумажной работы, которой должны были заниматься присутствовавшие здесь же клерки. Две девицы и мужчина прилежно работали: девушки сидели за мониторами компьютеров, напряжённо выстукивая что-то тонкими пальчиками, изредка сбивавшимися с постоянного ритма. Мужчина сидел у прохода: при нашем появлении он отложил в сторону изучаемую папку и привстал, ласково улыбнувшись. Нас попросили взять с собой формулярчики и по возможности заполнить. “Я надеюсь, это для вас нетрудно: вы просто поставьте галочки – там, где хотите – а на выходе потом отдадите. Договорились?” Мы молча кивнули, уткнувшись в листочки. “А это зачем?”–”Мы из отдела маркетинга: у нас ведь солидная организация – не какая-нибудь там – так что мы проводим настоящие исследования, ну а потом докладываем руководству: и уж оно – в интересах клиентов, разумеется – координирует дальше всю работу. Так что вот так.”– Он гордо посмотрел на нас, явно сознавая значимость своей деятельности, оказывавшей столь заметное влияние на всё здесь происходящее. Мы наконец вчитались: на листочках были перечислены виды оказываемых услуг с дополнительными наборами характеристик для каждого, и отметить требовалось то, что и привлекло клиента в соответствующий из отделов, принеся в кассу заведения энную сумму и удовлетворив одну из мелких прихотей.

Довольно забавно выглядело это со стороны: значит, руководство публичного дома заботится так основательно о том, чтобы соблюсти необходимую пропорцию между блондинками и брюнетками, не забыв также про шатенок и обеспечив всеми вспомогательными средствами, которые могут потребоваться посетителям? Однако вчитываясь в содержимое, мы не обнаружили намёков на данный вид деятельности: всё перечисленное выглядело достаточно строго и никак не указывало даже на возможность таких нетривиальных занятий. Среди же разновидностей массажа слово “тайский” просто отсутствовало, хотя вполне возможно, что оно пряталось в самом нижнем пункте раздела, скрываясь за понятием “другие”.

Мы спрятали листочки и обернулись к провожатому: теперь от него зависела наша судьба и успех поездки, и пора уже было переходить к реальному делу. Возможно, уже за первой из дверей нас ожидало нечто заслуживающее внимания и интереса: мы уже двинулись в том направлении, и только тогда он наконец проснулся и перехватил нас: идти следовало к следующей двери, на которой каллиграфической вязью осело короткое и ёмкое слово “бар”.

Мы вовсе не планировали здесь выпивать и закусывать, и только объяснение Паши заставило нас согласиться: маршрут по основным злачным местам заведения начинался именно отсюда, разливаясь дальше полноводной шумной рекой по всему зданию. Тихие заводи – с чертями и русалками – чередовались с широкими плёсами и переходили в бурные пороги, требовавшие внимательности и аккуратности, и связанные с опасностями не только для кошелька, но и для здоровья.

Внутри оказалось достаточно шумно и многолюдно: самая разнообразная публика приобщалась к достижениям цивилизации, готовясь либо покинуть заведение, либо также как и мы углубиться дальше, получив свою порцию. Знакомые нашего провожатого тут же откликнулись и попытались заманить его: нам пришлось немного задержаться у стойки, отклонив вполне очевидное предложение присоединиться. Однако мы не могли приказывать ему и контролировать все его действия: он хлопнул-таки пару рюмок, закусив увесистым бутербродом с колбасой, и потом уже представил нас хозяевам. Двое ребят и девица – вполне пристойного здесь вида – уже готовились удалиться и обсуждали детали дальнейшего, и наш проводник – на более поздней стадии – также имел возможность отправиться к ним.

Но пока он был нам кое-что должен, и в том числе от его старательности зависело – когда же от обязанностей и дел он перейдёт к отдыху и развлечениям. Договорившись с приятелями, он двинулся дальше: мимо стойки он провёл нас до туннеля, незаметного издали и почти замаскированного настенными украшениями. Туннель заканчивался дверью, выводившей в закрытое пространство: в свете плоских ламп на потолке мы узрели три двери – одну прямо и две по бокам, причём ход налево был основательно заколочен, оставляя лишь два варианта. Наш проводник пошёл прямо: никаких сомнений и колебаний не было заметно во всём, что он пока делал, и так же уверенно чувствовали себя и мы, ведомые опытным лоцманом в море разгула и веселья: уж он-то прекрасно знал фарватер, и все тайные мели и опасности, скрытые под спокойной пока водной гладью, и не позволил бы нашей посудине получить пробоину и пойти на дно, похоронив последнюю надежду.

Мы оказались в подсобном помещении: приятная негромкая музыка летела из дальнего конца, откуда по всей комнате и разливался яркий свет, заставляя поверить в нечто невозможное. Там явно происходило что-то из ряда вон выходящее, и мы поспешили: прозрачная дверь открылась, и сквозь звякнувшие стекляшки – свисавшие тонкими струйками до пола – мы увидели помещение игорного зала, набитого под завязку.

Вот уж где мы не рассчитывали оказаться в этот день, тем более что наши костюмы не вполне здесь подходили. Однако присмотревшись, мы заметили демократичность происходящего: среди дорогих пиджаков обнаружилось достаточно много кожаных курток, и даже несколько ещё более простых одеяний, и только посетителей совсем уж затрапезного вида останавливала охрана на входе.

Но к нам она вряд ли могла проявить видимый интерес: мы вовсе не рвались сюда, и должны были просто миновать это лежбище страстей, где и без нас было очень скученно и вязко. Пара рулеточных столов – эпицентр событий – были облеплены почти целиком, взрываясь постоянными всплесками ругани и радости после очередной остановки шарика. Места для карточных игр также не пустовали: образовавшиеся вакансии тут же заполнялись новыми страждущими, готовыми выложить энную сумму за сомнительное удовольствие, и в одном месте – довольно близко от нас – кто-то качал права, неудовлетворённый, по всей видимости, результатом компании.

К нему подошли и вежливо объяснили: господин сразу сник и перестал привлекать внимание. Возможно, он на самом деле был неправ, и только невоспитанность толкнула его на подобное поведение, мешающее другим расставаться с лишними запасами денег.

Здесь, безусловно, было самое денежное место во всём здании: если во всех прочих отделениях красивые бумажки лишь отдавались в фиксированном количестве как плата за нечто невещественное, то здесь неконтролируемый поток переходил из рук в руки, постоянно меняя хозяев и назначение: казино лишь устанавливало правила и регулировало процесс, не давая ему выйти за рамки и само получая выгоду в соответствии с теми же законами. Надо думать, здесь всё было честно: шулерские карточные колоды или сомнительные манипуляции с рулеткой рано или поздно должны были бы всплыть на поверхность, приведя к краху фирмы, и только самодеятельные аферисты или ловкие карманники могли стать опасностью в солидном уважаемом месте. Но для них тоже имелись серьёзные препятствия и заслоны: четверо или пятеро представителей секьюрити буравили взглядом окрестности в пределах нашей видимости, и неизвестно сколько ещё их было рассеяно в зале под видом пресыщенных или азартно переживающих зрителей.

Мы обратились к нашему проводнику: не пора ли двигать дальше, по направлению к долгоожидаемому? “Да вы что: быть в таком месте и даже не попробовать?! И потом: вы не забывайте про те листики, которые получили: их ведь в конце заполнять придётся.” Он хитро сощурился, и уже не глядя на нас двинулся через зал. Нам пришлось подчиниться: ему самому явно очень хотелось принять участие в происходящем здесь, но в чём-то он был и прав: даже Алик – вращавшийся вместе с шефом в более высоких сферах – лишь пару раз заглядывал в подобные заведения, и только однажды – судя по его словам – он смог приобщиться к азарту и страсти, предназначенным не для нас.

В окошко стояла небольшая очередь, и несколько минут мы с Аликом прикидывали: сколько будет не жалко потерять при неудачном стечении. Разумеется, речь шла только о рулетке, чьи законы – теоретически – я неплохо знал, освоив компьютерную игрушку. В идеале всё выглядело логично, и я даже мог представить осмысленную схему, по которой стоило действовать: при наших финансах годились лишь комбинации чисел, и ни в коем случае нельзя было зарываться и лезть ва-банк, потому что тогда проигрыш и провал был почти неминуем.

Паша подошёл первым: ему отсыпали горсточку фишек, и он сразу понёсся к ближайшему столу, выискивая свободное место. Я был следующим: только пять сотен я решился выделить на интересный увлекательный эксперимент, и скривившееся лицо сотрудника, выдавшего мне пять невзрачных кружочков, ясно выразило отношение к таким как я: мелким сошкам, путающимся под ногами и мешающим крупным настоящим клиентам пополнять кассу заведения.

Однако мало кто из жирных наглых котов, облепивших зелёное поле, мог похвастаться подобным мне образованием, а также хладнокровием, полученным ещё по наследству и только усиленным самостоятельной жизнью. Довольно часто – забавляясь вечерами за монитором компьютера – мне удавалось многократно увеличить исходную сумму, раздевая догола пышных красавиц, поначалу выглядевших скромницами, и только постепенно избавлявшихся от одежды и заодно стыда. Они яростно сражались, блефуя или проводя тактические отступления, что нечасто приводило к желаемым результатам: только пару раз я оказывался в столь же невыгодном положении, завершая плачевно всю компанию. В остальных случаях я был просто сильнее и расчётливее, по всем статьям переигрывая глупеньких самовлюблённых девиц, что и позволяло мне сейчас надеяться на приемлемый результат.

Я поискал глазами нашего провожатого: лысая голова мелькнула в скоплении спин и пиджаков, поглощённых умопомрачительным занятием. Явно не до нас было ему в данный момент, и в подобной ситуации мне и самому следовало отвлечься от главной цели сегодняшней поездки. Ждать Алика не имело смысла: каждый сейчас действовал в одиночку, и он мог ещё и обидеться, если бы я попытался учить его.

Совсем непросто оказалось найти свободное место у игрового стола: рулетка была здесь в явном почёте, довлея над прочими развлечениями и разрешёнными удовольствиями. Далеко не все участвовали лично, оставаясь заинтересованными зрителями: они уже либо спустили захваченные с собой средства, либо осторожничали, не решаясь влезть окончательно и бесповоротно. Павел уже пробился к главной арене: он уже что-то ставил, суетливо размахивая руками и почти задевая соседей – рослых крепких ребят, не желавших и здесь упустить своего шанса и пока прощавших такую непочтительность. Возможно, они просто знали его – явного завсегдатая заведения: наверняка он мог охотно сбегать за бутылкой или оказать содействие в других мелких делах и заботах, за что и получал покровительство. Совсем иначе было со мной: мне пришлось немного потеснить немолодую женщину, уже не игравшую, предъявив немногочисленные фишки. Этого оказалось достаточно, и я сразу включился: один кружок я положил на красное, не решаясь сразу на большой риск. Выпало чёрное: парень напротив радостно вскрикнул, больше же никто не выразил заметных эмоций, и пошли новые ставки, затягивающие всех мёртвой удавкой, из которой было так непросто вырваться на свободу.

Довольно быстро я освоился: осторожные осмысленные ходы приносили результат, невозможный также и без везения: дважды я выигрывал на первых двенадцати, поставив повторно аж три сотни. Десяток кружков удобно помещались в ладони, провоцируя к продолжению изысканного безумия: им никак не хотелось покидать стены заведения, и пару раз шарик едва промахивался мимо заветного “зеро”, чуть не оставив всех не у дел. Я не верил в возможное жульничество и обман: что же надо было сделать такое, способное повлиять на хаотичное движение, что ускользнуло бы от глаз завсегдатаев и постоянных клиентов, явно способных повлиять за собственные интересы? Безусловно таким человеком был молодой мужчина напротив: стопки разноцветных фишек громоздились перед явным лидером сегодняшней компании, привлекая внимание гораздо менее удачливых соперников, которых герой дня полностью игнорировал. Уже пару раз сосед слева что-то шептал ему, получая в ответ лишь отрицательные кивки головой: надо думать, он просил в долг, поскольку его собственные запасы завершались, готовясь скоро полностью иссякнуть. Так оно и случилось: буркнув что-то злое в сторону прижимистого соседа, неудачник поднялся из-за стола, освобождая место: он был зол на весь мир, и особенно на того, кому сегодня была предназначена другая судьба. Я даже подумал, что сейчас он ударит бывшего соседа: некоторых усилий, видимо, стоило ему сдержать эмоции и раствориться в толпе, тоже почувствовавшей непорядок и сразу расступившейся перед тем, кому сегодня не слишком повезло.

Мои попутчики играли за вторым столом, и полной неожиданностью для меня стало появление Алика, протиснувшегося из-за спин и сразу предложившего закругляться. “Не везёт что-то сегодня.” По словам Алика, он спустил ровно тысячу, для чего ему пришлось повторно стоять в той же очереди за фишками. “А этот жук, по-моему, в выигрыше. Да и ты тоже: как я вижу?” Я показал Алику зажатую в кулаке горстку: вместе с поставленной на чёрное у меня их оказалось уже двенадцать, что было очень неплохо для дебюта. “Ладно: берём этого за жабры и двигаем дальше.” Алик кивнул, напряжённо вглядываясь в сложную траекторию, по которой шарик двигался к цели. “Да, надо было мне на этом столе остановиться.”–”Это ещё не факт.” Шарик улёгся в красное гнездо, и у меня осталось одиннадцать фишек. “Да, если хочешь, могу дать одну штучку: поставь на комбинацию – допустим, четырёх чисел – вдруг повезёт?” Я уступил ему место, и он сразу плюхнул кружок недалеко от конца – с тридцать первого по тридцать четвёртый номера. Завертелась привычная карусель: я видел, с каким напряжением он следит за игрой случая, и так уже обделившего его за сегодняшний день, и не собирающегося, судя по всему, менять отношение: выпало четырнадцать, заставив Алика громко выругаться и покинуть поле битвы.

“Ладно: ты меняй фишки, а я этого козла за рога и сюда притащу.” Он умчался, предоставив мне возможность получить выигрыш: хоть здесь у меня сегодня было всё в порядке, возвращая уверенность в нерастраченных пока силах и заставляя надеяться на общий удачный исход.

Поскольку мы не обговаривали всё до конца, я решил ждать у кассы: если у Паши дела шли так же хорошо, то безусловно он должен был заглянуть и в это место. Расчёт оправдался: довольно быстро они вынырнули из плотного окружения. Похоже, они скандалили: Алику с трудом удалось оторвать Пашу от его любимого занятия, такого результативного в этот день, так что он даже предъявлял Алику претензии, грозя взыскать недополученную прибыль в полном объёме. Это выглядело уже хамством, тем более что всё могло быть как раз наоборот: маховик фортуны, вертевшийся в правильном направлении, мог изменить вектор вращения, и тогда мы были его спасителями, вовремя сумевшими вмешаться. Я включился в воспитательный процесс: разве он забыл о долге перед нами – не столько уже материальном, сколько моральном – и готов оставить на произвол судьбы посреди этого бардака и разгула? Он сразу замялся: видимо, до него дошла необоснованность претензий, выставляемых в столь категоричной форме, и он как-то сник. “Ну ладно, ребята: сейчас только деньги получу.” Он приткнулся в короткую очередь – из двух человек – и мы не стали смущать его своими взглядами, пытаясь узнать точную сумму, заработанную им сегодня таким нетривиальным образом.

Но делать этого и не потребовалось: он сам выложил нам точные данные, когда мы покидали заведение – уже через главный вход. Тысяча шестьсот рублей составил его нынешний заработок на таком простом и несложном деле. “А мог бы и ещё: если б не помешали.” Он скосил взгляд на Алика, но моему другу надоели напрасные препирательства, и он проигнорировал выпад. “И куда теперь?”–”А тут ещё зальчик есть: с автоматами.”–”С игральными что ли? Да этого дерьма везде хватает: наигрались уже!”–”Как хотите: я ведь как лучше хотел. А вот и зал как раз!”– Мы добрались до конца очередного коридора, и надпись на очередной двери полностью подтверждала его слова: человека, вырвавшегося из цепких объятий игорного заведения, ждала неподалёку ещё одна ловушка, так что даже тот, кто смог что-то выиграть в предыдущем отделе ,по замыслу организаторов мог оставить всё именно за этими дверями. Нашему провожатому явно хотелось завернуть и сюда: он был сейчас маленьким пёсиком, жалобно вымаливающим ещё одну крошечную подачку, вот только мы больше не были щедрыми и богатыми покровителями: не сговариваясь мы в один голос отвергли сомнительное предложение, и Алику с трудом удалось удержаться от рукоприкладства. У него явно чесались руки после очередной неудачи, и пустынный коридор провоцировал не самые лучшие его качества, тем более что и виновник был здесь же под боком: сразу притихший и согласившийся с нашей волей.

“Ну, вы как хотите: моё дело предложить, а вы уж сами думайте.”–”А ты нам другое предложи: девочки тут далеко?”–”Да ещё топать и топать. Да тут куча интересных мест! Шары покатать не хотите?”–”В каком смысле?”–”Тут боулинг неподалёку. И бильярд рядом с ним.”–”Не стоит.”–”Ну тогда не знаю. Хотя ладно: одно-то местечко вам непременно понравится. У нас тут одна знаменитость работает: Аксинья. Так вот к ней и из центра приезжают, и вообще из разных мест – так что даже записываться иногда приходится! – но если я попрошу, то она без всяких очередей примет.”–”Это кто ж: стриптизёрша?”–”Да какая стриптизёрша,– он заметно надулся,– это совсем по другой части! Наверняка вы слышали о ней: её ж по телевизору показывали, так что даже большие шишки потом – из разных мест – сюда наезжали, чтобы только с нею встретиться. Пойдёмте, пойдёмте: не пожалеете!”–”Большие шишки, говоришь?”– Мы были заинтригованы, и даже Алик не лез уже больше в драку, а наоборот – смягчился и с интересом уставился на собеседника.–”А это далеко?”–”Да нет: ещё немного вон туда.”– Он показал направление.”–”А потом ещё и гордиться будете и всем рассказывать!”– Не дожидаясь нашего ответа, он двинулся дальше: он явно не сомневался, что и на этот раз мы поддадимся и не выдержим.

Идти на самом деле оказалось недалеко: следующая же дверь по коридору – по словам провожатого – оказалась тем самым местом. Он скрылся за нею: нам оставалось только надеяться на его честность, не позволящую кинуть нас прямо здесь, что уже неоднократно он вполне мог сделать. Никаких особых опознавательных знаков на двери не было: только рисунок с изображением высокого вытянутого колпака помещался на уровне груди среднего человека, оставляя пространство для догадок. Однако подумав, я понял смысл знака: только отделению магов и гадалок мог соответствовать подобный символ, несколько обеднённый из-за отсутствия других атрибутов: волшебной палочки и какой-нибудь, к примеру, мензурки с целебной жидкостью. Аксинья в таком случае была известным специалистом в этой области: что слишком далеко уводило нас от цели поездки.

Тут же я поделился догадкой с Аликом. “Во гад, завёл!” Ему явно не понравилось такое: являясь горячим поклонником системы материальных ценностей, Алик изначально не воспринимал точки зрения, что существуют и другие силы и возможности. “Брехня всё это и лажа, а все они – жулики и аферисты” говорил он обычно по адресу людей, получавших даже некоторую известность из-за своих усилий в этих сферах. Безусловно, во многом с ним можно было согласиться: кто же из здравомыслящих людей мог поверить в то, что некто через экран телевизора воздействует на его здоровье непосредственно или способен, к примеру, изменять свойства воды или иной жидкости? “А пусть он воду в стакане в пиво превратит: вот тогда я поверю!” Однако подобные чудеса были за гранью возможностей общепризнанных авторитетов, в результате чего они абсолютно не принимались им за серьёзных специалистов. “А глазами вращать и руками размахивать: это я не хуже умею.” Это было безусловно верно: по умению производить впечатление на людей – особенно женщин – мало кто мог сравниться с моим другом и попутчиком. “А все их фокусы-покусы – ловкость рук и сплошное мошенничество.”

В-основном я разделял с ним такие взгляды, и только некоторые вещи мне казались вполне реальными: тот же, к примеру, гипноз был близок к некоторым умениям людей, называвшихся экстрасенсами, и вполне допустимым я считал то, что с помощью долгих тренировок при соответствующих способностях можно действительно чего-то достичь. Почему бы той же Аксинье не оказаться человеком, достигшим определённых успехов именно в таких областях, а не в каком-нибудь гадании на кофейной гуще, не содержащем в себе ничего рационального и способном только пудрить мозги необразованным невежественным людям? Я высказал всё это вслух: ругань Алика была ещё и реакцией на неудачи дня, и не имело смысл придавать ей серьёзное значение. Хотя упрямства ему было не занимать.

“Если хочешь: сходи. А мне там делать нечего.”–”Да я ещё посмотрю, чем она тут занимается. Не бойся, если я и пойду, то ненадолго. А этот гусь мог бы и поторопиться.” Я посмотрел на часы: пока ещё было не слишком поздно, и мы ещё могли успеть в нужное нам место, после чего со всеми предосторожностями можно было отправиться по домам, обеспечив надёжное алиби. Наконец приоткрылась дверь: сияющее довольное лицо нашего проводника сразу и без слов всё объяснило, и только недоверчивость заставила меня немного упереться.

“Давайте быстро: я как раз обо всём договорился!”–”А чем она всё-таки занимается?”–”Да всем! Всем чем хочешь!”–”Нет, подожди: если она гадалка, то на фиг мне это не надо. Она чем-нибудь серьёзным занимается?”–”Да конечно: она и лечит, и прочищает, и…”–”Подожди-подожди: ауру?”–”Ага, её самую. И ещё много чего: а я всего даже и не знаю.”–”Но я один: а Алик тут пока подождёт.”– Он быстро кивнул и снова приоткрыл дверь, ведущую в труднодоступные апартаменты. Недлинный коридорчик с отдельными отсеками по бокам – рабочими местами менее известных магов и целителей – упирался в нужную нам дверь: витиеватая надпись содержала помимо имени несколько непонятных мне титулов и званий, заставляя забыть сомнения и полностью отдаться в руки авторитетного могущественного специалиста.

Однако сам специалист в данный момент был занят: мне пришлось подождать ещё несколько минут, пока из-за дверей не выбрался пожилой одышливый мужчина, вытиравший потную лысину. Тут же меня пригласили: проводник протолкнул меня внутрь, закрыв плотно дверь и предоставив возможность самостоятельно разбираться с хозяйкой вместительного уютного помещения.

В полутьме мне не сразу удалось сориентироваться, и лишь когда массивный предмет в дальнем углу шевельнулся, я сделал шаг и вежливо поздоровался. Огромное кресло вмещало крупную головастую женщину, неясно видную в призрачном красно-фиолетовом свете, испускавшемся двумя лампами в противоположных концах. Это производило впечатление, скрывая одновременно возраст и внешние данные хозяйки: вполне возможно, она просто не хотела лишнего внимания к своей персоне, предпочитая жизнь в полумраке. Похоже, она внимательно разглядывала меня, стараясь получить нужную ей информацию: для её рода деятельности как раз это было основой всех основ, и настоящие полноценные специалисты должны были обладать такими умениями – в отличие от явных жуликов и аферистов.

Наконец она ожила: что-то она смогла рассмотреть-таки в тусклом ровном свете, и теперь явно переходила к активным действиям: она изменила положение, наклонившись вперёд, и уже вполне по-деловому приступила к работе.

“На что жалуетесь?”–”Я? Особо ни на что: если только на жизнь.”–”Вообще? Или в конкретной сфере?”–”Да как сказать. А вы что же: в состоянии повлиять на неё?”–”Нет ничего невозможного.”– Голос прозвучал многозначительно, обозначая претензии хозяйки: она явно была готова вылечить от всех болезней одновременно, позаботившись также о моём благополучии и в других областях, непонятно каким образом доступных её воздействию.–”И вы что же: избавите меня от всего, что я захочу?”–”Я надеюсь!”– Она явно была недовольна моим скептицизмом, резким тоном пытаясь осадить меня. Хотя даже ей было непросто оказать на меня влияние.

“А может, мне не от чего избавляться?”–”Как же не от чего? У всех найдутся отклонения и неровности: здесь даже и не сомневайтесь. Давайте-ка я проверю.”– Она резко поднялась из кресла и встала напротив.–”Расслабьтесь и закройте глаза.”–”Это обязательно?”–”Да!”– Она выразила уже явное недовольство, и я больше не стал перечить, надеясь, что пока я буду в столь невыгодном положении, с отложенной в сторону сумкой ничего не случится. Я почувствовал, как она поднимает руки и разводит их: воздушные волны овевали меня сначала лёгкими касаниями, а потом неожиданно меня самого повлекло в её сторону – потянув мощным магнитом – почти сразу сменившим полярность: я раскачивался вперёд и назад, попав в резонанс с движениями её рук, явно обладавшими заметной силой и теперь что-то делавшими со мной. Она действительно была на что-то способна: я, конечно, мог действовать, и полностью контролировал вполне ясное сознание, но тело подчинялось другому человеку – находившемуся в нескольких метрах – и неизвестно ещё было: смог бы я стать самим собой, даже если бы открыл глаза и напряг изо всех сил раскисшую дряблую волю.

“Ну вот и готово.”– Она остановилась, давая мне свободу: снова устроившись в любимом кресле, она трясла кистями рук, стряхивая с них что-то постороннее.–”Слегка я вас подштопала – особенно в области желудка. А чтобы серьёзно заняться – есть у вас кое-что весьма запущенное – одного сеанса просто недостаточно. Так будем записываться?”– Она явно нажала на меня, используя возникшую слабость, и с некоторым трудом мне удалось взять себя в руки, окончательно выйдя из-под контроля.–”Нет, спасибо: что-то не хочется. Я и сейчас себя уже странно чувствую.”–”Конечно! Это первый шаг к выздоровлению: а что будет после нескольких шагов…”–”Нет, не надо!”–”Хорошо: с вас пятьсот рублей.”– Она откинулась на спинку, сразу оборвав невидимые щупальца, которыми только что старалась опутать и оплести со всех сторон очередную неопытную жертву, проявившую на этот раз столько резвости и непокорности; попытка ввести в транс с далеко идущими последствиями окончилась неудачей, и приходилось довольствоваться обычным стандартным гонораром за мелкое незначительное вмешательство, если конечно она на самом деле была способна на него, а не занималась введением в гипнотическое состояние: для перекачки уже более серьёзных денежных средств в ближайшей перспективе.

Я протянул ей пять бумажек по сто.–”Вот возьмите.”–”Положите на стол.”– Я сделал, как она просила, и молча покинул комнату: прощание могло быть намёком на повторный визит, чего я не хотел ни в коем случае: странные ощущения всё ещё не проходили, и во всяком случае я не чувствовал улучшения ни в одной из частей тела: скорее это было расстройством организма. В предбаннике оказалось пусто: уже только в коридоре я застал треплющихся Алика и Пашу, сразу замолчавших и уставившихся на меня.

“Ну и как оно?”–”Каком.”–”Н-да?”– Алик вопросительно посмотрел на меня, а потом на провожатого – с большим интересом следившего теперь за мной.–”Я не понял: то ли она гипнозом пользуется, то ли ещё чем. В-общем: с трудом ушёл.”–”Так ведь она лечит!”– Провожатый наконец не выдержал.–”Да? Может – лечит, а может – и калечит: я пока не разобрался.”–”Да что вы: вы все её патенты видели, а? А отзывы: у неё же книга отзывов лежит – я сам видел! – так там такие люди расписались! Вы же не понимаете!”–”Но одно я хорошо понял: деньги вытягивать она большая мастерица!”–”Да разве это деньги?”– Мне очень не понравилась последняя фраза: к собственным запасам он относился гораздо деликатнее, предпочитая пополнять их любыми способами и средствами – в том числе и за наш счёт – и не исключалось и даже было весьма вероятно, что в отделении магов и гадалок он получал определённый процент за новых привлечённых клиентов – чем и объяснялась излишняя горячность и настойчивость.

Что-то нашло на меня: явно надувательство проступило и накрыло всё тяжёлым туманом, сквозь который я с трудом узнал собственный голос, почему-то вдруг охрипший.–”А может: ты тогда с нами поделишься, если ты такой богатый?”– Я схватил его за воротник рубашки, сразу дёрнувшейся куда-то вниз и в сторону вместе с ловким и находчивым хозяином: злым и жёстким взглядом он отбил мой неожиданный натиск, резко вывернулся и освободился. Почти падая на пол он всё-таки удержался на ногах и сразу рванул по коридору в незнакомую нам сторону.

Даже Алик – не отличавшийся избытком цивилизованности – оказался шокирован моим поступком: он с изумлением смотрел на меня, забыв про нашего провожатого в этом вертепе, так и не до конца изученном нами. Паша куда-то скрылся: затухающий топот ног почти сразу растворился в шуме здания, поглощённого обработкой и перевариванием очередной порции клиентов и людей страждущих, готовых на всё для удовлетворения низких страстей и желаний. Мы были повержены и растоптаны: моя несдержанность лишила нас последней надежды, так и не исчезнувшей до конца, вот только теперь неясно было: сможем ли мы сами добраться до вожделенного места, отделённого от нас массой препятствий и опасных заслонов.

“Ну ты даёшь: совсем спятил!”– Алик не сдерживал больше эмоций: теперь уже не он оказывался виновником очередного срыва, и вполне можно было проявить долго накапливаемое недовольство. Он с яростью двинул в стену ногой: она тоже была причастна к нынешним поражениям, как и весь городок, столь тихий и мирный вначале, и только постепенно обнажавший волчий оскал с острыми клыками и плотным частоколом зубов, сквозь который мы так и не смогли прорваться и пару раз больно прихвативший нас.

“Нехорошо мне что-то было.”–”Да? А мне, ты думаешь, просто здорово?”–”Я думаю, ещё не всё потеряно: давай вернёмся к проходной, наверняка ведь охранники всё знают.”–”Ты думаешь?”– Алик скептически ухмыльнулся, но вряд ли можно было придумать ещё что-то путное и разумное в нашем нынешнем положении: кто же из посетителей стал бы делиться с нами столь ценной и секретной информацией, и только местные сотрудники – за определённую, разумеется, плату – ещё как-то могли проникнуться к нам симпатией и полным доверием.

Однако не всё оказалось так просто и доступно: мы благополучно добрались до игорного зала, охранники на входе в который почему-то не захотели пускать нас внутрь, так что пришлось со всеми подробностями расспрашивать о дороге в бар, откуда уже было рукой подать до нужного нам места. Они проигнорировали тонкие намёки на интересовавшее нас: явная недоброжелательность по нашему адресу была видна невооружённым глазом, так что мы не решились вполне внятно и определённо высказать нашу просьбу: крепкие высокие ребята в цивильных костюмах могли неадекватно отреагировать на неё и продолжить серию наших сегодняшних неудач и неприятностей.

Но на этом неудобства не заканчивались: как оказалось, выход из здания находился на противоположном конце, и требовалось ещё некоторое время на его поиски. “Так что вам в другую сторону, ребята.” Для облегчения же поисков нам предложили достать полученные сразу за проходной бланки, содержавшие – в качестве бесплатного приложения – также основной план здания, размещавшийся на обратной стороне. Мы с облегчением развернули их и поблагодарили сотрудников: теперь мы могли и сами пуститься в свободное плаванье, доверившись надёжной и проверенной карте. Оставалось найти того, кто поставит на ней крестик в нужном месте, обозначив пока недоступное и закрытое для нас помещение, чтобы мы сами попытались проникнуть туда и разрешить деликатные и тонкие вопросы.

Совсем не так сложно оказалось найти бар: свернув пару раз мы выбрались на основную трассу – в широкий светлый туннель, проходивший через большую часть здания. Бывший проводник – судя по всему – водил нас окольными обходными тропами, срезая углы и запутывая следы. Мы уже видели край стойки: всё тот же господин обеспечивал новых клиентов лоциями в неспокойном бурном море, и можно было именно с ним уже внятно и определённо обсудить интересовавшее нас.

Однако он сделал вид, что впервые слышит о чём-то подобном, заметно оскорбившись и надувшись как индюк. “Да как вы смеете: у нас солидное уважаемое заведение, а не что-нибудь там подпольное!”–”А может: охранники на проходной знают?”–”Да вы что: совсем спятили? Вот я сейчас их позову – кнопку нажму, видите? – так они вас в два счёта выкинут, за подобные-то предложения!”– Похоже, он не шутил: он уже показал, что подносит палец к заметной красноватой выпуклости на краю стола, давая нам возможность одуматься, и я решил не доводить дело до крайности.

“Да ладно вам: это мы так – смеёмся. А где у вас выход-то?”–”Прямо по коридору: а дальше по схемке посмотрите. Ох, шутники.”– Неожиданно он расслабился и откинулся на спинку кресла.–”А кто вас всё-таки интересует: брюнетки? Или, может, блондинки?”– Резкая перемена обухом огрела меня, и даже Алик, похоже, лишился дара речи: мы потрясённо смотрели на развалившегося в кресле сотрудника центра, скалящегося светлой белозубой улыбкой и совершенно игнорирующего двух молодых девушек, работавших совсем близко.–”А ещё вам чего угодно получить: героинчику, или, может, экстази вас устроит?”– Я молча покачал головой.–”Ах, нет? Ну жалко, жалко: а то запасы большие, все шкафы вон забиты, девать уже некуда.”–”Вы это серьёзно?”– Несколько секунд он сидел в той же позе, подобно хамелеону меняя эмоциональную окраску.–”А я тоже шучу: разве не имею права? А вы, ребятки, идите, идите: вон коридор, а выход уж как-нибудь сами найдёте.”– Он снова стал строгим и подтянутым сотрудником центра, отвечающим за очень важный и значительный участок работы: уткнувшись в бумаги на столе он полностью забыл о нашем существовании, так что нам действительно оставался только путь к выходу, пока он на самом деле не выкинет какого-нибудь фокуса.

Гораздо лучше мы поладили с охраной у выхода из здания: в мягкой форме нас попросили оставить по возможности заполненные бланки, предложив на выбор пару ручек и карандашей. “Вам же рассказали о наших правилах?” Мы устроились у стойки: поставив галочки в нужных местах я взглянул на листок Алика, усердно трудившегося над своей задачей. Напротив пункта “казино” он нарисовал матерное слово из пяти букв, дополнявшееся менее скабрезным – уже из шести – напротив “магов”, теперь же он старательно – огромными увесистыми символами – заполнял листок по диагонали, выводя ещё более длинное существительное, подводящее всему итог. В конце он поставил три восклицательных знака; я благоразумно накрыл творение Алика своим бланком и положил в ящик, где уже скопилась впечатляющая груда бумаги. Никакого видимого интереса к нашим трудам охранники не проявили, и вполне можно было рассчитывать, что неприличность обнаружится только позже, когда уже соответствующие сотрудники возьмутся за обработку и регистрацию материалов.

Уже начало вечереть: снова появились тучки, быстро летевшие небольшими стайками под порывами могучего ветра; старые листья и частицы пыли завивались фонтанчиками, уходившими вдаль и распадавшимися на элементарные составляющие: им было куда лететь дальше, и никакие препятствия не стояли у них на дороге, и только дождик мог помешать их вечному движению, смешав на время с другими частицами и сделав тёмной грязью. Мы явно были в худшем положении: лишь единственная дорога – на станцию и дальше в столицу – имела для нас смысл и оставалась свободна от уже известных и незримых пока опасностей. Мы выбрались из переулка: улица выводила нас на главную трассу с недалёкой уже станцией железной дороги. Даже здесь был слышен шум уходящей электрички, уносившей последние надежды и подводившей итог сегодняшней экспедиции: оценки, вписанные Аликом в зачётную ведомость, вполне адекватно отражали результаты и навсегда закрывали для нас этот городок: только крайняя необходимость могла теперь снова заманить нас сюда. Мы обсудили последнее происшествие: мерзкий тип явно издевался над нами, используя служебное положение и нашу незащищённость перед местными мордоворотами, составлявшими службу охраны: безусловно, где-то там находился и бордель, и не покладая рук трудились и обеспечивали всех желающих торговцы героином, экстази и марихуаной, и наверняка процветали и другие – более экзотичные – способы времяпровождения, вот только мы не оправдали надежд и вышли из доверия у требовательных и придирчивых хозяев, получив пинком под мягкое место.

Весьма странно выглядело и то, что вход и выход находились в противоположных концах довольно длинного здания: возможно, владельцы не хотели соприкосновения только что пришедших клиентов и тех, кто проигрался в пух и прах, спустив немалые денежные средства. Вид прогоревших и разорившихся мог отрицательно сказаться на аппетитах новичков, скорректировав их желания и намеченные планы: всё подчинялось кассе, которую следовало пополнять всеми возможными способами и средствами: клиент загонялся в тяжёлый хорошо отлаженный пресс, и каждый новый поворот ручки должен был выцеживать из него ещё хоть немного сладостного сока, собиравшегося в огромную ёмкость, не давая ему уйти и превращая в сухую лепёшку на выходе.

Мы ещё легко отделались: любители рулетки имели шанс спустить любые, самые значительные деньги, и вряд ли помощь кого-то из магов могла позитивно повлиять на траекторию шарика, направив его в самое нужное отделение. Хотя я даже что-то выиграл: нельзя было исключить, что нас не пустили в игорный зал именно по этой причине, посчитав профессиональными игроками, способными обратить ситуацию в свою пользу.

Вряд ли наш проводник являлся штатным сотрудником предприятия: ловкий пройдоха и шулер просто удачно вписался в созданное чужими трудами грандиозное прибыльное дело. Подобно рыбе-прилипале он тёрся у брюха могучей зубастой акулы, благосклонно позволявшей подбирать недоеденные останки и не трогавшей его самого: он ведь мог оказаться полезным, завлекая глупую неопытную рыбёшку в широко раскрытую пасть, выдаваемую за грот в тихом уединённом месте. Со вкусом насаженные вокруг лилии и гребешки успокаивали и внушали доверие, не позволяли усомниться в чистоте и надёжности происходящего, направляемого в действительности по заранее определённому маршруту: акульи челюсти смыкались, кроша и перемалывая новую добычу, а шустрая и увёртливая рыба-прилипала успевала выскочить и доклёвывала мелкие крошки, тихо и плавно опускавшиеся на дно.

Мы не хотели больше давать повода: уже совсем близко гудел очередной поезд, обещая скорое избавление. Дома остались позади: только площадь с водонапорной башней и рынок отделяли нас теперь от спасительной гавани. Дорога шла мимо рынка: палатки и ларьки выстраивались нестройными шеренгами, расцвеченными плакатами и рекламой: как политической, так и чисто коммерческой направленности. Нам не хотелось ничего покупать здесь: велика была вероятность нарваться на очередную подделку, и мы просто двигались мимо, рассеяно проводя глазами по предложенному барахлу. Внезапно Алик остановился: он сделал резко стойку, подобравшись и оправившись; он уже посылал несмелые улыбки, когда я наконец обнаружил причину такого поведения, довольно похабного и странно выглядящего со стороны: молоденькая девушка – лет двадцати – высовывалась из-за ларька и явно заигрывала, привлекая и всеми силами распаляя моего друга и попутчика. Она строила ему глазки, ласково грозила пальчиком – то ли предостерегая от дальнейшего, то ли наоборот – призывая приблизиться. Один раз она даже высунула язычок – быстрым пропеллером прокрутившийся и исчезнувший в красивом ротике, обведённом тёмно-красным бордюром. Похоже, он попался: явно ничему не научило его предыдущее, окрашенное в сумеречные тона: на моё замечание он грубо окрысился, стремясь к уже абсолютно конкретному и определённому. Конкретная земная девушка – довольно привлекательной наружности – наконец-то подавала ответные сигналы, отвечавшие насущным интересам и потребностям: они уже говорили на языке, доступном всем живым существам, которых природа по непередаваемой мудрости разделила на две половины, заставив пребывать в вечном движении и поиске, никогда не кончающемся и способном лишь на время задерживать ход. Он наконец-то был востребован, и как олень во время гона не обращал внимания на возможные препятствия и угрозы. Девушка приглашающе кивнула и отступила вглубь: тонким пальчиком она поманила Алика – ведь не здесь же он собирался прикладываться к святому источнику, дающему ласку и успокоение? Он поддался: мне оставалось лишь идти ему вслед, сопровождая в вселенском весеннем безумии, где – не исключалось – мне тоже мог обломиться драгоценный выигрышный билет, способный позабавить и утешить. Они уже о чём-то шептались и договаривались: я не мог разобрать невнятные еле слышные звуки и просто следил за маршрутом: уже три раза мы сменили направление, забираясь всё дальше вглубь обширного разлапистого скопления.

Здесь уже были палатки, наполненные одеждой и обувью, и продавцы самых разных национальностей наперебой старались привлечь нас пёстрыми и дешёвыми шмотками. Но разумеется, нам было не до них: где-то в глубине нас дожидалось со вкусом приготовленное ложе, хозяйка которого наверняка имела значительный опыт в своей специфической сфере деятельности: длинные ядовито-фиолетовые коготки едва ли годились для обычной повседневной жизни, а кареобразная форма причёски вместе с цветом волос – где сквозь искусственную черноту проглядывали рыжие огненные пряди – вполне завершали сложившийся ясный образ.

Мы опять свернули – теперь направо: узкий проход шёл между двумя палатками, уходя в темноту. Вот мы наконец и добрались? Девушка двигалась первой, я замыкал шествие. Проход стал чуть шире: мы вползали в какое-то неясно очерченное пространство, где почему-то не оказалось кроватей или хотя бы лежанок с матрасами: я попробовал оглядеться, и тут же получил могучий удар в спину, заставивший растянуться в серой дорожной пыли.

Нас уже окружили со всех сторон: четверо мордоворотов – среди которых уже не было девушки – крепко держали нас в объятьях, а ещё один – невысокий, но крепкий – с интересом ощупывал взглядом очередные – по всей видимости – жертвы хитроумно задуманной комбинации. Наконец он закончил осмотр.

“Ну чего стоите? Сымайте давайте, сымайте.”–”Что?”–”Как что: куртки, штаны.”–”А может не надо?”–”Я те дам: не надо! Ну-ка, Витёк.”– Один из стражей размахнулся и двинул мне в солнечное сплетение. Я сразу повис у стражей на руках, почувствовав удушье. Меня отпустили, дав сесть на колени. Сквозь лёгкую муть я услышал голос Алика: он что-то верещал про то, что всех их запомнит и ещё сюда вернётся – уже со спецбригадой, способной разнести весь гадюшник к такой-то матери и их лично закатать в бетон: после чего сразу же словоизвержение резко прекратилось. Судя по звукам, дело не ограничилось одним только ударом: пару раз он ещё вскрикнул, не поминая больше ничьих родственников или знакомых. Стражи уже стягивали с меня куртку и внимательно ощупывали карманы джинсов: обнаруженный тайник с сотней долларов вызвал заметное оживление, так что мне ни разу даже больше не досталось: меня лишь попросили перевернуться на другой бок, чтобы проверить содержимое оставшихся карманов. Однако грязный платок был малопримечательной находкой: и откуда же им было знать о тайнике в завёрнутой штанине – моей последней надежде в этот тёплый весенний день, завершавшийся так тягостно и плачевно?

Но штаны не произвели на мордоворотов заметного впечатления: протёртые швы и обтрепавшиеся канты превращали их в не самый выгодный товар, тем более что и фирма-изготовитель мало что значила для обычного рядового клиента. Стандартная азиатская поделка – довольно привлекательная на вид – была подобна сотням и тысячам других, разбросанных по бескрайнему пространству: мне позволили оставить их всё-таки себе. “Да вы что, ребята: нам же ещё в столицу ехать! Как же мы без штанов?”

Последний аргумент, а также наша дальнейшая покладистость сделали своё дело: мы подробно описали укромные места наших сумок, где хранились оставшиеся денежные запасы. Тут же они оказались обнаружены: предводитель уже вполне миролюбиво обращался с нами, позволив Алику также не раздеваться до трусов. “Но, я надеюсь, вы больше нигде ничего не припрятали?” Мы дружно поклялись: мы и так уже лишились трёх или четырёх сотен долларов – не считая ещё более ценных курток и сумок. “Да куда мы могли их ещё засунуть: и мы ведь не миллионеры.“ Он задумчиво посмотрел на нас. “Ладно, верю. В-общем, так: минут двадцать вы тут ждёте, потом можете валить. Ах да, ещё часики: давайте-ка сюда.” Нам пришлось расстаться и с наручными часами. “Ну ничего: время вы на глазок определите.” Он аккуратно сложил новую добычу в сумку: остальные вещи уже были распределены между подручными, и никуда не торопясь они покинули поле боя, оставив нас зализывать раны и предаваться тяжким раздумьям.

Теперь уже я имел полное право выместить злобу на Алике: именно его блудливость и привела нас к новому конфузу. “Я ж тебя пытался остановить: ты совсем рехнулся?”–”Да это обычная шлюха была: и кто же знал-то?”–”Подсадная утка, а не шлюха: чтобы ловить глупых селезней.”– Он тяжко вздохнул.–”Хорошо хоть без штанов не остались: недалеко бы мы тогда отсюда ушли.”–”Это точно.”–”У тебя хоть что-нибудь сохранилось?”– Алик молча кивнул, пристально вглядываясь в неясную темноту: там мог ещё скрываться тайный соглядатай, обязанный проконтролировать наше поведение. Про местонахождение тайника я спрашивать не стал: если в самом деле за нами следили, то можно было нарваться на продолжение обыска, и тогда уже вряд ли мы своим ходом добрались бы до дома. Мы и так здесь слишком многого лишились: следовало логично объяснить теперь потерю сумок и таких дорогих курток, и хорошо ещё было то, что паспорта мы сегодня оставили дома, вполне сознавая возможный риск экспедиции.

Нам всё-таки стоило подождать условленное время: слегка помятая одежда нуждалась хоть в какой-то чистке, так же как и наши телесные оболочки. Даже у меня в нескольких местах болело и покалывало, Алику же в этот раз досталось значительно больше: пара синяков скрывалась где-то в районе грудной клетки и живота, а разбитая скула кровоточила и понемногу вспухала, грозясь расплыться синей медузой. Мы проверили серьёзность травмы: он всё же мог нормально двигать челюстью, и вряд ли кроме сосудов оказалось повреждено что-то более существенное. Здесь мы не могли заняться лечением, и даже простая элементарная вода вряд ли была нам доступна: если только известные всем благодетели – разбогатев и почувствовав раскаяние – всё же соорудили на станции специально оборудованное помещение, снабжённое достижениями цивилизации вплоть до зеркал и туалетной бумаги.

Однако – как выяснилось в ближайшей палатке – наши чаяния были напрасны: лишь дощатый барак – разделённый на две половины с рядом равных овальных отверстий и перегородками между ними – представлял данную службу на прилегающей к станции территории. “А за водой: это вам на колонку надо.” Мы расспросили, где находится колонка: путь оказался неблизкий и заковыристый. “А здесь – только минеральная вода в бутылках.” Мы вежливо поблагодарили, принимая информацию к сведению. Местонахождение милиции мы выяснять не решились: возможное расследование выдало бы нас с головой, к тому же мы были здесь явными чужаками, не сумевшими вписаться в местные реалии и только портившими всем праздничное выходное настроение.

Мы стали выбираться к выходу: среди разгула и хаоса непросто было обнаружить кратчайшую дорогу, и мы наметили определённое направление, в любом случае ведущее нас на свободу. Палатки с одеждой перемежались здесь павильонами с бытовой техникой – выставляемой чуть ли не на проходе – так что даже немного удивляла подобная беспечность. Далеко не везде видны были бдительные продавцы, и случайный прохожий наверняка мог бы прихватить коробку-другую и не спеша удалиться с видом довольного и уверенного в себе посетителя местной барахолки, нашедшего то, что было очень нужно.

Они явно провоцировали нас – обобранных этим городом и жаждавших мести и каждому отдельно, и всей совокупности домов, дорог и магазинов, превращённых злой волей в труднопроходимые джунгли: мерзкие пауки наставили повсюду почти не видных глазу ловушек, периодически задерживавших нас в этот тёплый майский день, попутно выдаивая и стараясь освободить от всего самого ценного. Мы переглянулись: Алику безусловно было созвучно подобное настроение, и его угрозы в адрес обобравших нас мордоворотов не были пустыми и напрасными. Но ведь месть могла начаться уже сегодня и сейчас? Похоже, он решился: развал с правой стороны как раз оставался без видимого присмотра, вмещая кроме бытовой техники и горку разнообразных напитков. Большая ёмкость с пивом в наибольшей степени устраивала его сейчас: он выудил из горки длинную пузатую бутылку и сразу ускорил шаг. Никто не смотрел в нашу сторону: мы торопливо удалялись с места одновременно позора и мести, уже не присматриваясь к выставленному на обозрение: теперь нашей целью была платформа с гудящей вдалеке электричкой, способной обеспечить поспешное и резкое отступление. Мы перешли на лёгкий бег: последний ряд ларьков отделял нас от открытого незанятого пространства, когда неожиданное движение прямо по ходу заставило затормозить и остановиться.

Некто в защитном костюме – только сейчас замеченный и даже не проявившийся пока окончательно – держал нас за руки и не пропускал к спасительной платформе. Алик снова уже верещал и требовал прохода – на что вполне обозначившийся уже охранник грозил суровыми карами и лишениями. “Да я щас братков позову: а у них разговор короткий!” Значит нас на самом деле держали под контролем и просто готовили ловушку, всегда готовую захлопнуться? Но в зоне нашей видимости больше не было людей, представляющих для нас опасность: мы обменялись с Аликом понимающими взглядами и сразу перешли в наступление. Мы всё же были сильнее одного не самого крепкого охранника: Алик отцепил державшую его руку, а я даже смог заломить крепкую волосатую конечность, слегка пригнув вовсю бушевавшего теперь аборигена. “Ты успокойся, браток.” Однако предложение только раздразнило его: охранник сам заверещал теперь, призывая на помощь и грозя уже вещами совсем неприятными и даже слегка шокирующими.

Электричка уже стояла на платформе: нам никак не стоило задерживаться здесь дальше, и я взял на себя инициативу: точно прицелившись, я изо всей силы пнул местного служителя в толстый упитанный зад, пустив его в громоздившуюся неподалёку кучу коробок: это давало хоть какую-то фору, способную обеспечить отрыв. Бросив бутылку мы рванули к спасительной гавани: запоздалые трели уже не могли остановить нас и только подстёгивали горячее желание навсегда уйти отсюда. Перед нами расступались и давали дорогу: кто бы смог остановить людей, изо всех сил рвущихся на свободу и достаточно грозных и опасных на вид. Оставалось последнее препятствие: короткая лесенка выводила на перрон с закончившей уже грузиться электричкой, и со страхом и ужасом мы увидели, как захлопываются двери, отрезая нам путь к бегству, и спасительная электричка медленно и плавно трогается с места.

Мы уже видели их: наше бегство не прошло незамеченным для других обитателей, совершенно забытых в тёплый майский день, и только последнее наше движение оказалось в зоне их внимания. Двое служителей закона – только сейчас обнаружив своё присутствие – спешили явно в нашу сторону с безусловно недобрыми намерениями. Значит, их уже оповестили? Когда нас грабили и избивали – можно было лишь догадываться о том, что где-то должны быть и наши заступники и защитники, расставящие всё по местам и готовые дать всему верную и правильную оценку: ведь сколько раз мы встречались уже с откровенным жульничеством и вымогательством, с вещами откровенно противозаконными и аморальными, и где же были все они со всей их грозной силой? Только теперь мы наконец-то вызвали интерес – по всей видимости направленный конкретной определённой стороной: здесь ведь нарушались не наши интересы, а наоборот – именно мы покушались наконец-то на святое – что и заслуживало немедленного и прямого ответа.

Однако мы не собирались сдаваться просто так: мы рванули по платформе в сторону наименьшего скопления людей, где можно было наверняка прорваться и уйти. Сзади засвистели и затопали: они явно собирались догнать нас и предъявить претензии. Впереди тоже заоглядывались: на нас уже смотрели, так что мы снова изменили направление: аккуратно спрыгнув, мы побежали по шпалам туда, куда ушёл поезд: главное было сейчас убраться куда угодно и любой ценой от праведного естественного гнева, вызванного нашим последним деянием. Шум стал тише и отдалённее: по всей видимости, они не решились последовать за нами и всё-таки остались наверху. Значит мы теперь в полной безопасности? Стоило подумать о том, как мы будем теперь возвращаться домой: ведь не по шпалам же до ближайшей станции или даже до столицы, где наверняка нас будут ждать с распростёртыми объятиями. Пока же надо было скрыться от преследователей: мы миновали станцию и бежали теперь мимо длинного забора, скрывавшего станционное хозяйство. Свист окончательно затих: вовсе не хотелось им, видимо, так уж надрываться и проявлять повышенное рвение, не вполне соответствующее получаемой зарплате и тяжести нашего проступка. У них ведь могли оказаться и другие дела и заботы, на фоне которых мы были лишь мелким незначительным отклонением от правил, которое можно было даже проигнорировать.

Мы свернули на тропинку, бегущую параллельно колее: хорошо утоптанная трасса казалась лучше неровной лестницы из шпал, местами уходящих в землю, а местами торчащих правильными выпуклостями, мешающими передвигаться. Явно не по линейке выравнивалась всё конструкция в момент её возведения, так что даже возникали некоторые опасения – а как же ходят здесь поезда, не сползая регулярно под откос и калеча вагоны и пассажиров, в числе которых были сегодня и мы. Поезда обладали, по всей видимости, огромным запасом прочности, позволявшим им скользить по ненадёжной опасной траектории: вполне возможно, что дело было в форме колёс, а также в скорости передвижения: любой автомобиль – самой примитивнейшей и отсталой марки – выиграл бы соревнование с тем мастодонтом, на котором мы прибыли ранним утром в этот город.

Но сейчас уже начинался вечер, предвещая нам неясные перспективы: возвращаться на станцию было слишком опасно, и лучше всего было найти машину и водителя, согласящегося совершить такую длинную поездку. Впереди как раз находился переезд; машины так и двигались в ту и другую сторону, и наверняка мы смогли бы договориться – за соответствующую сумму – о такой простой и очевидной вещи.

Мы остановились в тени кустика: надо было достать последние имевшиеся запасы, а также слегка облегчиться перед дальней дорогой. Вокруг было тихо и спокойно: никто не преследовал нас, и только огромная серая ворона орала с ветки ближайшего высокого дерева. Возможно, мы слишком близко оказались к её родовому гнезду, и она выражала крайнее недовольство и опасение. Значит, местные вороны тоже не желают нас больше видеть? Это выглядело уже просто оскорбительно: я поднял кусок гранита и швырнул в нужном направлении. Разумеется, я промахнулся: наглая птица сорвалась одновременно со вхмахом руки и отлетела на соседнее дерево, куда я уже никак не смог бы добросить. “Да что ты ерундой занимаешься?”–”А пусть не орут тут всякие.”– Алик явно не оценил моего поступка: застегнув ширинку, он ещё раз проверил деньги, переложенные в карман брюк; теперь мы были готовы двигаться дальше.

Но совсем недолго продолжалась наша радость и довольство собою: выбравшись почти на дорогу, мы обнаружили милицейскую машину, как раз подруливавшую к нам и явно собиравшуюся остановиться. Значит облава куда серьёзнее и глобальнее? Это не могло оказаться случайностью или недоразумением: выскочившие сотрудники – при табельном оружии и с дубинками в руках – уже вполне внятно кричали в нашу сторону что-то скабрезное и угрожающее, призывая одновременно остановиться. Они быстро приближались: эти молодцы явно занимались физподготовкой со всей серьёзностью и ответственностью и были в хорошей форме. Я встал первым: в этот раз мы проиграли по-настоящему, и глупо было оказывать сопротивление уже настоящим служителям закона: нашим главным защитникам в мирной жизни.

Однако грубовато повели себя те, о ком я был такого высокого мнения: налетев с разгону, они без разговоров применили своё главное орудие производства. Два удара палкой заставили меня упасть на землю, и ещё один – ногой в живот – принудил забыть обо всём и сосредоточиться на яркой дикой вспышке, сразу же отрезвившей и поставившей на место представления о том, как всё должно быть в этом лучшем из возможных миров.

От этих мордоворотов можно было ожидать продолжения экзекуции, но к счастью его не последовало: они посчитали свою миссию исполненной и теперь волокли нас к машине. Неужели они решили предъявить нам обвинение в той мелочи, которая не заслуживала даже упоминания в сводках, не говоря уж о заведении дела? Совсем уж неприлично выглядело это со стороны, но что могли мы поделать в такой неприятной ситуации? Нас подтащили к машине: тут же нашлись и наручники, больно защёлкнувшиеся и сделавшие невозможной даже мысль о бегстве: где уж тут было уйти от преследования, когда весь этот город объединился против нас, выставив под занавес уже такой аргумент, с которым никто и ничто не смог бы просто так справиться.

Нас усадили на заднее сиденье и захлопнули дверцы: мы потирали ушибленные места, теряясь в догадках; и только тут наконец мы обратили внимание на человека, сидевшего в водительском кресле.

Он был также в милицейской форме: только офицерские погоны отличали его от преследовавших нас сотрудников, сделавших свою работу, видимо, по его указанию: обернувшись в нашу сторону, он с интересом теперь рассматривал пойманных опасных преступников.

“Ну что, ребятки, попались? Нехорошо бегать от милиции, нехорошо: мы ведь при исполнении, а когда мы при исполнении: с нами лучше не шутить. Усекли?”– Мы покорно кивнули.–”Вот и славно. Но долго я распространяться не буду: я просто объясню, что вас ждёт. И тогда решим уже, что делать дальше.”– Он приподнял лист бумаги, лежавший на коленях.

“А мы ведь про многое знаем. Просто ведь диву даёшься, до чего опускается человек, который думает, что ушёл из-под контроля: не так ли?”–”И в чём же мы виноваты?”–”А вы не знаете?”– Он всплеснул руками.–”Не-а.”–”Ну что ж: придётся во всей красе описать, что вы сделали, и во что вам это может вылиться: естественно, по совокупности.”

“А вначале у нас идёт мелкое хулиганство с нанесением ущерба общественному имуществу: ну кто же бьёт бутылки со спиртными напитками в подъездах жилых домов? Статья небольшая, но: здесь ведь задеты и личные интересы. А когда задеваются такие лица : желающие, кстати, некоторого прояснения ситуации…”–”Да ошибка это была!”–”Может – ошибка. Только ведь следствие покажет: а следствие не делает ошибок.”– Он зловеще умолк, давая нам почувствовать опасность положения.

“Хотя, разумеется, дельце-то мелкое: на фоне последующего. Там ведь уже не просто – лица, там: структуры, и ещё какие структуры!”– Он возвысил голос.–”В-общем: попытка срыва предвыборного митинга – дело куда более серьёзное. Особенно если учесть: кем он был организован.”–”Да ничего мы не срывали: мы просто подошли и задали пару вопросов, и больше там ничего и не было!”–”Как же не было: есть же свидетели, которые ясно и недвусмысленно показывают, что около тринадцати тридцати – примерно так? – в районе проведения предвыборного мероприятия оказались два молодых человека – описания прилагаются – пытавшиеся спровоцировать недовольство участников, что едва не привело к беспорядкам. Описания зачитать?”–”Нет, не надо. Но ведь не было никаких беспорядков: это же всё из пальца высосано!”–”Из пальца? А насчёт пальцев – это у нас отдельно. Поскольку в результате имеется и один пострадавший: получивший лёгкие телесные повреждения нижних конечностей.”–”Это кто же: тот ублюдок, который меня ударил и участвовал в облаве?”–”А кто тут ублюдок – это суд покажет; я просто хочу заметить, что подобное обращение в адрес уважаемых лиц города может вызвать дополнительные неудобства: в виде возбуждения дополнительных статей уголовного кодекса. Это ясно?”– Я покорно кивнул: подобные толкования наводили настоящий страх и трепет явными искажениями и почти зеркальными отражениями в кривом дефективном стекле: странно ещё, что нас не пытались обвинить во всех остальных возможных прегрешениях, к некоторым из которых мы на самом деле подобрались ближе, чем к уже нам приписанным. Хотя, разумеется, это был не полный список.

“Насчёт митинга: это полный бред. А что ещё там дальше будет: ваше отделение – я надеюсь – не решило таким образом закрыть все дела за последний год, повесив их на нас?”–”Смеёмся, значит? А не хочешь ли ещё: пару десятков раз по рёбрам или по почкам?”– Он свирепо взглянул на меня, и я сразу забыл обо всех возможных шутках: этот лейтенант был достойным сыном своего города, жившего теперь в новом измерении, где законы обычной человеческой жизни не играли уже роли и уступили место чему-то первобытному и жестокому, заполнившему улицы и площади клейкими тёмными нитями, куда лучше было не попадаться никому, поскольку в укрытиях – бережно прислушиваясь к малейшим вибрациям волокон – сидела целая армия мерзких пауков, готовых выскочить и схватить очередную сладостную жертву.

Непонятно правда было следующее: какой смысл им было именно на нас устраивать такую массированную облаву: не собирались же они на самом деле использовать нас как сточную канаву, посредством которой удалось бы расчистить наверняка неблагоприятную статистику. Если они так хорошо знали о наших делах в этом городке, то ясно должны были представлять себе: лишь сегодняшние преступления могли быть отнесены на наш счёт, и огромная куча свидетелей и очевидцев подтвердила бы наше алиби в связи со всем происшедшим здесь за последние два года.

Мерзкий тип всё ещё выжидал: возможно, он хотел видеть мою следующую реакцию, так что стоило поаккуратнее выбирать слова и выражения.–”Простите: я не то что-то говорю.”–”И неудивительно. Чего ж можно ждать от людей, устроивших за сутки сразу два пьяных дебоша: это ж умудриться надо!”–”Как два? Вы нас явно с кем-то путаете.”–”Ай-ай-ай: снова за своё, значит: то есть я не я, и лошадь не моя?”–”Нет, а что вы подразумеваете под дебошами: объясните уж.”–”Ладно, так и быть. Во-первых, развлекательное заведение “Афанасий”: я надеюсь, не надо объяснять, что в подобное место ходят для того, чтобы отдохнуть, развеяться, спустить пар…”–”Да там местная братва скандал организовала, а мы-то тут при чём?!”–”Какая ещё братва? Не знаю я никакой братвы: зато вот ребятки мои – видите, за окошком? – давно палками не махали, так что если разговор продолжится таким вот образом, то я и попросить их могу!”– Я сразу сжался и представил, как это будет на самом деле: мы ведь были в полной их власти, и соответствующим образом оформленное дельце могло на самом деле вылиться во что-то серьёзное. Но он не стал подавать сигнала: лейтенант явно старался нагнать на нас страху и добиться послушания, и только мотивы всё ещё скрывались под водной гладью айсберга, выставляя наверх прожжёного негодяя и афериста в милицейской форме.

“Ну да бог с ним, в конце концов: потеряли контроль, ориентацию…”–”Ориентацию мы никогда не теряли.”– Он тупо уставился на меня.–”Нет, ты знаешь, я наверно сам сейчас тобой займусь: если не заткнёшься.”– Похоже, он любил слушать сам себя, а мои выпады сбивали его с настроя и мешали парить в поднебесье, куда он явно вознёсся, разыгрывая дешёвый спектакль.

“Ладно: но когда вас приглашают в частный дом, где собрались такие гости – то вести-то надо себя соответствующим образом.”–”А разве за это есть статья?”–”Да для хорошего человека-то всегда найдётся: а вы как думали? А в завершение – под занавес, так сказать – вы, ребята, ну просто учудили: кто ж идёт на открытый грабёж среди белого дня? Сразу видно, что вы дилетанты: и ловить-то таких плёвое дело, зато статья какая. Вы ведь, ребята, в зоне не были?”– Мы отрицательно качнули головой.–”Вот-вот: сразу видно. А дело это такое: сейчас трояк вам влепят, а дальше ещё наскребут: и пошло оно, и поехало…”–”Но мы же не виноваты.”– Он кисло ухмыльнулся.–”Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.”–”Это… Крылов?”–”Правильно! Совершенно правильно. Образованный, значит? Люблю образованных: особенно если умные. Так что, ребятки: вот протокольчик, и думайте, на сколько он может потянуть.”– Он приподнял лист, демонстрируя невнятную вязь каракуль. Ничего не говорило о том, что текст описывал наши сегодняшние подвиги, но суть заключалась не в этом: настоящие протоколы – с искажённым описанием наших славных дел – могли появиться и позже, и только от лейтенанта зависело теперь: возникнут ли они на самом деле или выпадут в осадок на дне злобных душ, готовых ради мелких амбиций искалечить судьбу других посторонних им людей.

Наконец-то он открыл нам истинную цель инсценировки: банальное вымогательство явно роднило его со всем встреченным в этом городе, ещё больше подчёркивая и выделяя ситуацию: уж если представители официальных структур пополняли личный бюджет подобными способами, то чего можно было ждать от всех прочих. Однако именно здесь крылось наше спасение: мы ведь на самом деле неаккуратно один раз обошлись с действующим законодательством, так что имелись вполне реальные основания для нашего задержания и даже заведения дела. Оставалось надеяться, что его устроят те небольшие деньги, которые ещё были у нас после всего происшедшего.

Я сразу полез в карман.–”Знаете, лейтенант: нас тут обчистили на вашей барахолке, и это всё, что у меня осталось.”– Я толкнул в бок Алика, побуждая его сделать то же. Две гладкие бумажки подействовали смягчающе: после короткого изучения лейтенант спрятал их и снова уставился на нас.–”Кто же это осмелился?”–”Их было человек пять, и с ними ещё девица. А руководил ими один маленький: пузатый и с наглыми глазами.”– Он нахмурился, припоминая.–”Так что если вы поспешите: может, ещё и догоните. Они взяли где-то четыреста долларов и куртки с сумками.”–”Как же вы так… оплошали-то?”–”Да вот Алик: за девицей погнался.”–”За девицей, говоришь?”– Почему-то неожиданно лейтенант нахмурился.–”А вы, ребятки, мне всю правду выкладываете? Что-то не припомню я, чтобы Гусь кого-нибудь с деньгами отпускал: он ведь дотошный парень!”–”Да мы спрятали деньги: так что он и не нашёл.”–”А ну вылезай…”–”Вы отпускаете нас?”–”Я те щас такое отпущу!”– Он продолжил фразу длинными цветистыми эпитетами в наш адрес, так что стало ясно, что мы в большой опасности. Значит, он не поверил и решил, что мы обманываем? Медленно и неохотно мы выбрались наружу и приготовились к обыску. В который уже раз мы оказывались на краю пропасти, только сейчас услужливые руки готовы были на самом деле спихнуть нас с высокого обрыва, если только неожиданная помощь не остановила бы почти неизбежного.

“А вы знаете, лейтенант: здесь есть люди, которым очень не понравится такое обращение с нами.”–”Это кто же?”–”Муж сестры: а он ведь скоро бригадиром станет, не знаю, правда, у кого: то ли у Строителя, то ли у Медведя – так ведь их тут зовут?”– Он сразу замедлился с ощупыванием карманов.–”Это точно?”–”Точно-точно. Вы ведь сказали, что всё про нас знаете: что ж вы так не досмотрели.”– Повисла тишина: он отошёл в сторону, пытаясь осмыслить неожиданную новость, не вписывавшуюся в его планы. Подкачала, значит, его разведка, столь высоко преподносимая и оцениваемая, чуть не приведя к печальному конфузу.

Потом он снял с нас наручники: распухшие руки требовалось помассировать, и мы сразу занялись этим.–”Кстати, лейтенант: может, хотя бы на билет оставите?”–”А вы зайчиками?”–”А если не получится?”–”А ну валите отсюда!”– Он почти отпихнул меня от машины и жестом позвал напарников. Милиционеры быстро забрались внутрь и тронулись: официальные структуры города больше не имели к нам претензий и вопросов, предоставляя нас собственной судьбе.

Мы почистились и кое-как привели себя в порядок: не стоило больше привлекать к себе лишнего внимания. Солнце уже опустилось за ближние деревья: приближался вечер, не суливший нам больше ничего. Мы отыскали тропу и медленно пошли к станции.

Content

Иванников Алексей Алексеевич Поездка за город