Алексей Алексеевич Иванников

Заслуженный гамаковод России

(сборник)

История лягушки-путешественницы, написанная ею самой

Ныне, став пожилой уважаемой лягушкой и чувствуя скорое приближение смерти (не пережить мне предстоящей зимы: я уже вижу это) хочу я оставить о себе память и поведать о реальных фактах и обстоятельствах, сопровождавших мою героическую попытку дать всем сородичам доступ в незнакомый доселе мир и открыть новую главу в истории лягушачьего рода. Попытка – хоть и была замечена и вошла в анналы истории – но обросла ненужными сплетнями и бессмысленными подробностями – как старая черепаха водорослями и паразитами – и моя задача теперь: соскрести наносные отложения и освободить твёрдый прочный панцирь. Неоднократно уже мне доводилось слышать о появлении самозванцев, имевших наглость объявлять себя авторами дерзновенного прорыва, и просто вынужденно мне приходится объявить на всё болото и окружающую его местность: именно я и есть та самая лягушка, которая летала на утках.

Дерзкие самозванцы, квакая о мнимых подвигах, даже не поинтересовались и не попытались узнать: жив ли я ещё, давно откинул лапы в подходящей тихой заводи или оказался проглочен зловредной цаплей, не оставляющей наш род в покое уже многие поколения. В противном случае они попридержали бы своё гнусное кваканье и попытки кривыми дрожащими лапами отнять у меня то, приоритет на что принадлежит мне по праву: первенство в воздухоплавании.

Вы спросите: а когда и с чего всё начиналось? Плавая ещё головастиком в кишащей опасностями канаве и то и дело спасаясь бегством от птиц и жуков-плавунцов – уже тогда я осознал это чувство парения над твердью, потом только разделившейся на болота и леса, поля и горы, которые именно мне впервые выпало счастье наблюдать с высоты птичьего полёта. Внутреннее ощущение было настолько сильным, что именно оно и позволило мне выскальзывать из уже открытого и готового вцепиться клюва, сообщая дополнительное ускорение совсем не в ту сторону, куда целилась птица, предугадывая моё движение. С самого рождения я был не простой лягушкой, способной лишь ловить комариков и орать на всё болото, утверждая свои права: ещё когда длинный неуклюжий хвост связывал мои движения и не позволял выбираться на сушу – уже тогда я мысленно парил в толщах воды, рассматривая проплывавший внизу ландшафт. Водоросли были кустами и деревьями, качавшимися под порывами ветра, а неровности дна становились холмами и оврагами, позволявшими временно спрятаться от всевозможных опасностей и угроз, так что я даже чертил в уме целые схемы и карты, дававшие возможность такому мелкому лягушонку как я наилучшим образом построить маршруты движения и организовать распорядок дня. И это было моё первое великое открытие! Позже выяснилось, правда, что меня уже опередили: общаясь потом со взрослыми умными лягушками, я узнал, что многие поколения наших предков пользуются в практической жизни знаниями о топографии, способствуя дальнейшему процветанию нашего рода. Кто-то из великих предков уже нащупал золотую жилу, заставив меня тем самым обратить внимание на смежные области и направления, не подвергшиеся такому изучению. А я ведь всегда был таким любознательным и настырным лягушонком! Стоило какому-нибудь камню бултыхнуться в воду, распугивая всех обитателей: и разве я бежал, рефлексивно унося ноги от незнакомой опасности? Ничего подобного: в отличие от сородичей я наоборот приближался к неизвестному предмету и ощупывал его: сначала ртом – когда ещё крошечные слабые лапки не позволяли дотянуться и провести полное обследование, но вскоре – после отпадения хвоста и превращения в настоящую полноценную лягушку – этот недостаток оказался устранён и я мог уже действовать свободно и раскованно. Сколько же я ощупал палок, коряг и всевозможных предметов, попадавших к нам из другого мира! Одно только перечисление должно отнять кучу времени, такого теперь дорогого для меня, так что сразу я перейду к заключениям. Мир, увы, слишком враждебен к нашему роду, и попадающие в водоём камни, бутылки и прочие разнородные предметы есть проявление именно этой враждебности и ненадёжности. Сидя в затишье под любимой корягой – что со временем происходит со мной чаще и чаще – я вспоминаю теперь прошедшую жизнь и с гордостью сознаю, что не зря прошла она и не оказалась замкнута в пределах родного любимого болота, которое как раз из-за великого деяния мне и пришлось покинуть. Кто-то ещё и подумает, что мне пришлось просто спасаться бегством по причинам личного характера: вынужден разочаровать подобных пессимистов, не было никогда ничего подобного. Я всегда был сильной, но покладистой лягушкой, не задиравшей лапы на не принадлежавшее мне по праву, так что даже самые крупные и упитанные самки – взирающие на всё свысока – вполне благосклонно относились к моим весенним трелям, разлетавшимся по всему бескрайнему болоту. Это было славное время: когда миновав угрозы и опасности я стал-таки полноправным обитателем родимого водоёма и присматривался уже к кочкам и устроившимся на них конкурентам: далековато мне было ещё до того, чтобы попытаться захватить надёжный плацдарм для дальнейшего продвижения, и я ещё только пробовал привлечь внимание молодых независимых самок, не связываясь пока с превосходящими в массе и силе самцами. Я ещё только рос и набирал вес, готовясь завоевать себе достойную кочку под палящим солнцем, угнездившись на которой смог бы рассчитывать на все радости болотной жизни. Тучи мошек и комаров над головой создавали пятнистое покрывало, из которого мне просто время от времени требовалось выхватывать языком самые яркие и аппетитные пятнышки, заполнявшие вместительный желудок. Такие же молодые лягушата бороздили толщу воды, устраивая иногда шумливые потасовки: растущие силы требовали выхода, и только мерзкие цапли или иногда другие птицы прореживали наши ряды, добавляя всем оставшимся гордости и самоуважения. Это ведь не их только что схватили твёрдым клювом и проглотили на глазах всего света – нет! – это вон ту глупую квакушку, имевшую наглость предъявлять нам какие-то претензии, настигла жестокая судьба!

Что же касается меня, то совершенно недостаточно мне было удобной кочки и толстой упитанной самки по весне: я всегда стремился к большему. Речь шла не о власти: нет, ничего подобного никогда даже не приходило мне в голову: взять на себя руководство всем скопищем глупых невежественных лягушек, заботящихся только о личной выгоде – спасибо, не надо. Лишь высокие цели могли вдохновить меня и заставить как-то действовать: требовался лишь намёк и повод. И скоро такой повод появился: этот лебедь вылетел из заоблачного поднебесья и врезался в воду, едва не убив меня и раскидывая во все стороны опадавшие перья. Он был уже мертвым: страшный грохот опережал его падение и явно определял данное происшествие, такое трагическое для могучей птицы. Однако для меня оно стало не трагическим, а счастливым: как обычно я тут же принялся ощупывать огромное для меня тело, путаясь в перьях и порванных кожных покровах, и тут-то меня и осенило: я тоже хочу летать, и пока не добьюсь этого, не успокоюсь!

Разумеется, мне пришлось оставить лебедя: только маленькое невесомое пёрышко смог я прихватить с собой, крепко сжимая его губами. Совсем скоро должны были нагрянуть хищники, и не стоило подвергать себя лишней опасности. Уже из надёжного укрытия я видел пару ворон, спикировавших на мёртвое тело, но совсем недолго пировали они на нём: появившаяся собака отогнала серых тварей и уволокла тушу. Мне же оставалось лишь рассматривать и ощупывать неожиданный трофей, определивший – как оказалось – мою грядущую судьбу.

Ведь только с помощью подобных инструментов можно подняться в воздух и долго парить на невидимой подушке, одолевая немыслимые расстояния! Я сразу же понял такую простую вещь и принялся действовать: ведь если покрытый растительностью лебедь способен летать, то почему бы того же самого не добиться молодой и сильной лягушке, обклеенной со всех сторон перьями? Со всей серьёзностью я подошёл к решению задачи: собрав всё оставшееся от лебедя, я с помощью добытой из улиток слизи тщательно прилепил найденное к туловищу и лапам: торчавшие кверху и по бокам белые насаждения втрое увеличивали мой объём и позволяли надеяться на удачный исход, и даже необходимость немного пожариться на солнце и подсушить созданную конструкцию не слишком сильно расстраивала меня: я знал, на что иду.

Однако жестокое разочарование постигло меня: сколько я ни пытался подняться в воздух, перебирая и дёргая лапами, но лишь разлетевшиеся во все стороны комары и водомерки напугали моих ближайших соседей, лишившихся в результате сытного обеда, и какое-то количество ила поднялось со дна, загрязнив на время поверхность. Я уже слышал недовольные крики: они наконец увидели моё облачение и, похоже, размышляли: стоит ли им драпать от незнакомого, или надо всё же проучить за незваное вторжение пернатого странного гостя. Я уже хотел крикнуть: да это же я, разве вы не узнали?! – но тут резко всё изменилось: огромная тень нависла сверху над нашей мирной только что заводью, и последний отчаянный вопль раздался совсем близко от меня, подведя итог чьей-то жизни.

И сейчас ещё я помню то жуткое состояние, в котором оказался сразу после этого: какая же лягушка не испытывает ужаса перед цаплей и ей подобными, находясь тем более в непосредственной близости? Я чувствовал, как она ходит вокруг меня, оглядывая со всех сторон непонятное пернатое создание: остальные лягушки уже успели нырнуть под воду, и я оставался единственным доступным для неё обедом. Оцепенение полностью сковало мой мозг и мои мышцы, и даже лапой я не смог бы пошевелить: если от этого зависело бы моё спасение. Только бы не квакнуть! Она уже наклонилась ко мне: абсолютно ничего я не мог сделать в такой ситуации, и мерзкий запах гнили из раскрытого клюва должен был стать моим последним ощущением. Но что-то не понравилось ей: цапля лишь выдернула пёрышко из моего обмундирования и повертела им в воздухе: она резко снялась с места и на настоящих огромных крыльях понеслась ввысь, где парили такие же лёгкие и могучие птицы как она.

Долго ещё я не мог прийти в себя, и только выбравшиеся на поверхность соседи в изумлении окружили меня и потребовали объяснений. Случившаяся дальше безобразная сцена ясно показала, что значит быть первооткрывателем: мне предъявляли претензии за потерю бдительности, приведшую к гибели весьма жирной уважаемой квакушки, и ближайшие родственники уже готовились напасть и придушить меня, примериваясь к складкам местности и отрезая мне дорогу. «Да он же издевается над нами!» Наконец они окончательно пригляделись к моему облику, и кто-то подошёл и ощупал мой наряд. «Ну и вырядился!» Я уже хотел чистосердечно и ясно объяснить им ситуацию: я ведь старался для всего нашего рода, в том числе и для них, но меня опередили: сзади навалился кто-то огромный и сильный, и сразу двое подскочили с боков и принялись лупить меня задними лапами. Перья закружились во все стороны: если бы не мягкая накидка, то негодяи могли изувечить, и наконец страшным усилием я стряхнул державшего меня и рванул вбок: ещё никогда я не запрыгивал так высоко, растопыриваясь в воздухе и стараясь держаться как можно дольше на остатках порванной экипировки: я парил как первая лягушка, доставшая до неба кончиком зелёной пупырчатой лапки, и никакие препятствия больше не могли помешать в великом грандиозном замысле: стать первым из нашего рода, сумевшим покорить небеса.

Однако когда я добрался до тихой спокойной заводи – находившейся на другом краю болота – совсем другие заботы одолели меня, спустив резко на землю: я уже видел кривые недоумевающие взгляды в мою сторону, и огромный чёрный самец – восседавший в центре на вместительной кочке – уже квакнул что-то презрительное и недовольное. Мне пришлось нырнуть на дно: только там можно было избавиться от остатков компрометировавшего меня наряда. Твёрдая коряга больно скребла спину и брюхо, но только так можно было счистить не понравившееся и вызвавшее такое отторжение: возможно, я напоминал о наших главных врагах – птицах – обильно оснащённых такой амуницией и использующих её во вред нам. Ведь именно внезапные атаки с большой высоты наносят нам наибольший ущерб, и только случайный промах разохотившегося хищника может позволить лягушке уцелеть: если проснувшаяся жажда жизни направит земноводного по маршруту, неожиданному для сбившегося с цели летуна.

Совершенно ясно я понял, что шёл по неверному пути: куда же нам – толстым и неповоротливым – состязаться с птицами в их родной стихии? Даже моих молодых сильных лап явно недоставало для поднятия в воздух огромного толстого брюха, и что уже говорить о шансах для других моих сородичей, покрытых плесенью и заботящихся как раз о толщине подкожного жирового слоя? В явное противоречие входили мои устремления – как выяснялось – с интересами и пристрастиями ближайших родичей: я даже не мог излить никому душу и поделиться мыслями, стремительное же бегство из родной заводи отрезало дорогу назад, и главное теперь было, чтобы известие о происшествии не добралось бы и сюда, загоняя меня в угол. Местные лягушки – незнакомые мне прежде – не проявляли видимой агрессии, а чёрный самец судя по всему являлся здесь самым сильным и авторитетным обитателем, и безусловно имело смысл установить с ним дружеский контакт. Когда я вынырнул на поверхность, вокруг царила благостная обстановка: чёрный самец пробовал голос, готовясь задать вечерний концерт, остальные же усиленно питались, работая языком направо и налево, про моё же неожиданное появление успели забыть, так что я тихо присоединился к компании вкушающих вечерние дары, тайно сжимая в правой лапе последнее нежное пёрышко.

Что сказать о месяцах безделья, отягчённого разными мыслями, последовавших потом? Я бился как гадюка, попавшая в лапы цапле – это внутри, переживая происшедшее – снаружи однако я был обычной рядовой лягушкой, уже выросшей и искавшей свою кочку под солнцем. Мелкие конфликты, позиционная борьба в местах наибольшего скопления насекомых, близкое знакомство с самками, уже охотно шедшими на тесный контакт – только самые ленивые или больные могли бы уклониться от подобных прелестей повседневной жизни. И ещё, разумеется, борьба за существование: слишком уж много врагов окружало нас со всех сторон и не позволяло жить спокойно, но неоднократно благосклонная судьба выручала меня и на новом месте: чёрный самец недолго оставался местным предводителем, и после его страшной смерти в лапах случайно залетевшего стервятника разгорелась нешуточная схватка за оставшуюся свободной кочку, от которой я благоразумно отстранился. Я пережил и неоднократные набеги гадюк, и появление в наших краях шального загулявшего енота, едва не обнаружившего моё тайное убежище на дне среди коряг: весьма многие тогда лишились жизни, но только не я: у меня была великая цель, и я не собирался от неё отказываться.

Завоёванная мною кочка находилась на краю заводи, и благодаря этому я был в большей безопасности по сравнению со многими: недалёкие камыши прикрывали мой ареал с одного бока, прямо же под моей кочкой находилось огромное скопление палок и коряг, как раз и ставших для моего дома надёжным фундаментом; большие глубины вокруг позволяли мне удирать от всех возможных опасностей, петляя и запутывая недругов, и наконец самое главное: я получил возможность думать, не отвлекаясь на постороннее и обыденное. Сколько же всего за эти месяцы пришло в мою голову идей, недолго пошуршало там и оказалось исторгнуто, как несоответствующее моему главному замыслу! Да и кто бы ещё смог понять и по достоинству оценить мои шальные великие открытия, случившиеся просто на досуге в процессе переваривания комаров и мошек? Разве в состоянии эти глупые квакши были представить, например, что главное преимущество птиц – даже не крылья, а их горячая красная кровь, позволяющая им всегда пребывать в боевом состоянии – нападая в любое время дня и ночи – в то время как мы вынуждены придерживаться строго определённого распорядка? Отправь такую вот глупую квакушку в холодное время ночью на разведку: и от неё останется лишь отчаянный вопль в ночи, сопровождаемый похрустыванием костей в пасти какого-нибудь филина или енота. С другой же стороны: жара нам не менее вредна и опасна, и наш жизненный ареал таким образом ограничен чрезвычайно жёсткими рамками. А зимняя спячка? Если птицы отправляются осенью на юг, а весной одновременно с нами снова заселяют обжитые места, то они явно имеют перед нами огромное преимущество, связанное как раз с нашей неспособностью переносить большие холода. Но я придумал выход! Ведь если птицы укутаны перьями, то что мешает нам создать себе тёплое надёжное покрывало, нацепив которое лягушка уже не будет дубеть от холода и превращаться в сосульку. В конце концов я соорудил нечто, что можно было натянуть на зелёную пупырчатую кожу: переплетённые вместе листья от кувшинок и росших неподалёку деревьев я прикрепил паутиной к задним и передним лапам, создав таким образом непродуваемый панцирь. Боясь неадекватной реакции соседей, я поздно ночью испытал новую конструкцию: в кромешной темноте я натянул кожух и выбрался на сушу. Было не так холодно: я постоял, прислушиваясь и присматриваясь к происходившему в неясной темноте. Но что бы я стал делать ночью в глухом лесу, набитом опасностями и тревогами? Меня сожрали бы независимо от накидки и моей врождённой гениальности, так что я тихо и аккуратно дополз обратно до болота, стянул наряд и устроился в месте обычного ночлега.

После такой находки я почувствовал себя по-настоящему гениальной лягушкой: ну куда всем прочим лупоглазым и кривоногим было до моей изобретательности и ловкости ума? Только куда им было понять даже это: собственные убожество и отсталость, воспринимаемые как верность традициям и правила хорошего тона, они никогда не посчитали бы чем-то постыдным, моё же превосходство над всеми для них просто бельмо на глазу. Чтоб таким что-то доказать: это же болото должно зацвести зимой, а комары дорасти до размеров жабы, и тогда уже неизвестно: кто на кого станет охотиться. И чтобы они просто заметили мои открытия и обратили на них внимание, оторвавшись от ловли мошек и комаров: должно случиться что-то необыкновенное. Значит, я должен им это внушить!

Ведь каждая лягушка, нажравшись насекомых, должна твёрдо знать: зачем она живёт на свете. Она должна повторять это про себя днём и ночью, и первая мысль, возникающая с пробуждением ото сна, должна устремляться не к мошкам и комарам, а к возвышенному. А уж идеями-то я вполне в состоянии обеспечить все близлежащие болота: на все случаи жизни и для всех возрастов и пристрастий. Но должны быть, разумеется, и глобальные идеи, связывающие всех и объединяющие. И самое первое и очевидное: лягушки всех стран, объединяйтесь!

Данный проект настолько увлёк меня, что целый месяц я выквакивал, собирая буквально по буквам, те идеи и лозунги, которым должны следовать все полноценные земноводные. Это ж какая работа: всё предвидеть и предусмотреть, и не забыть на первый взгляд не самых важных и стоящих положений. И надо ж было ещё позаботиться о главной цели моей жизни – о великом полёте – который всё ещё маячил где-то на горизонте и не давался пока в лапы. Идея о нём должна была исподволь появиться в общем скоплении всех идей, и потом, постепенно набирая обороты, ввинтиться в самую гущу и занять центральное место. Начинать же следовало с нашего жизненного ареала, дающего кров и пищу: для его защиты вполне годился девиз: не позволим осушить наши болота! – переходящий потом в наступление: покроем болотами всю землю! Разумеется, кто бы смог сделать такое, но главное здесь было обозначить ориентиры, присматриваясь к которым любая лягушка могла бы прожить достойную жизнь. И здесь очевидно вылезал лозунг: каждой лягушке – по кочке! – переводивший вопрос с ареалом в индивидуальную плоскость. Ведь даже самый больной и хилый имел право на реализацию личности, но вот чтобы такая цель находилась в пределах досягаемости, надо ж было предусмотреть и время на работу над собой. Вечножрущие и заплывшие жиром по самую макушку от обильного питания никак не могли являться идеалом: поэтому девиз комарам – минута, идеям – час! просто идеально ложился в общую концепцию, расставляя нужные акценты. Сразу два лозунга – на выбор – должны были поддержать квакшу, достигшую реальных успехов в её желании проявить себя: пусть весь мир услышит наше кваканье! и скажи миру своё ква-а! Но кроме успехов встречались ещё и неудачи, и наших врагов следовало встречать достойно: даже в брюхе у цапли есть ещё надежда! призывал не сдаваться ни при каких обстоятельствах, а мир гадюкам и аистам! побуждал наших злейших недругов перейти на другой рацион. Кто бы ещё заставил их сделать это? – можно задаться таким вопросом, но подобные частности уже находились за пределами моей компетенции: мои небесные скрижали – надиктованные свыше – не разъясняли подобных мелочей, заставляя лишь внушить полученное знание всем прочим. Я так увлёкся составлением свода правил, что иногда просто забывал выходить на ловлю комаров и мошек, но занятие стоило того. Дополнительно для молодняка годился лозунг плох тот головастик, который не мечтает стать лягушкой!, демонстрируя верное направление развития, девиз же пожилые квакши – наша гордость и слава! доказывал преемственность поколений и необходимость соблюдать должную иерархию. Закалённые бойцы, прошедшие сквозь все набеги енотов и лисиц и облавы многочисленных пернатых агрессоров заслуживали уважения уже за одно это: их покрытая шрамами и рубцами шкура сразу указывала на самых сильных и опытных, заслуживающих самые вместительные кочки под солнцем и самых жирных самок весной, чему посвящался следующий лозунг: повысим яйценоскость наших самок!, гарантируя тем самым дальнейшее процветание нашего рода. И наконец: список завершал девиз, который подводил к тому, ради чего я целый месяц мучительно размышлял, стараясь хоть как-то приблизить свою главную мечту: лягушки и утки – братья навек!

Кому-то покажется странным подобное сопоставление, но именно таким образом я надеялся реализовать свой великий замысел: если мы не можем летать сами, то нам помогут другие! Почему же утки? – можно задаться вопросом, но кто же ещё из обычных обитателей болота с одной стороны не представляет угрозы для такой крупной лягушки как я, с другой же стороны способен поднять меня в воздух и довезти до нужного места? Лишь мелким лягушкам и головастикам следует остерегаться встреч со взрослыми сильными утками, на меня же данное предостережение не распространяется: попробовали бы они подступиться ко мне! Живо я отбил бы задними лапами такую охоту заодно с перьями, могущими разлететься во все стороны света! Но главная задача здесь: суметь договориться с ними и заставить их поверить мне и исполнить замысленное. Однако без предварительной подготовки и наставления лягушек на путь истинный все мои усилия грозили кончиться провалом, так что именно с этого конца я решил зайти вначале.

Дождавшись однажды, когда всё болото благоухало после тёплого дождика, а обитатели разморённо готовились к вечерней еде, я пробрался в самый центр заводи и влез на оставленную кем-то кочку. Разумеется я убедился, что владелец находится далеко и не станет выяснять отношения: очень мне нужно было это место, просто для привлечения общего внимания требовалось оказаться в самой гуще. Я долго и протяжно заквакал, что являлось полнейшим нарушением субординации и всех законов: брачный сезон давно уже миновал, и никаких достаточных оснований для такого поведения с точки зрения обычной лягушки не существовало. Однако я не был обычной лягушкой, и наконец я решил сбросить маску и предъявить свои открытия на всеобщее обозрение.

Я квакал о том, что долгие поколения лягушек жили во мраке и невежестве, различая лишь скопища комаров и мошек и быструю тень налетавшей цапли или аиста, не обращая внимание на многообразие окружающего болота мира. Поколения шли одно за другим, а мы лишь перебирались из высыхающих болот в другие водоёмы, становившиеся новой родиной, и так же жрали насекомых, выясняли отношения и переживали бурный брачный сезон, чтобы уйти поздно осенью в очередную спячку, отбрасывавшую нас назад и не позволявшую расти и развиваться. Но теперь у нас есть альтернатива, и благодаря моим героическим усилиям мы ещё можем выйти на светлую дорогу.

Дальше я вкратце обрисовывал ту систему понятий и ценностей, которую так удачно выработал в ходе мозговой атаки: каждый теперь обязан был не просто работать языком и лапами направо и налево – нет! – всем теперь предписывалось заботиться о благе нации, не забывая о великих перспективах, открывающихся наконец на длинном скорбном пути. Светильник разума, который мне удалось возжечь благодаря нашим великим богам и моей врождённой гениальности, осветит теперь самые потаённые уголки и выведет оттуда на общее обозрение самое грязное и тёмное, заменив его великими надеждами и мечтами, безусловно объединяющими всех земноводных. И одну из таких надежд я могу уже назвать: это полёт. Я расписывал те великие преимущества и плюсы, которые будет иметь лягушка летающая перед лягушкой ползающей: оглядевшись вокруг с большой высоты, можно будет сразу определить места наилучших дислокаций для нашего проникновения и захвата новых водоёмов: получивший столь заметное преимущество сразу расселится на максимальных площадях, потеснив всех прочих и заставив их склониться перед нами. При этом возможен и захват чужих территорий: имея преимущество в воздухе, мы теперь сможем десантировать на головы врагов, давя их мощными телами и используя даже и подручные средства: скинув приличный такой булыжник с хорошей высоты, можно сразу же обратить врагов в бегство, ну а спустившийся отборный десант довершит полный разгром, обеспечив нам таким образом расширение ареала.

А пища? Поднявшись в воздух, мы теперь сами будем выбирать себе ту еду, которая покажется нам наиболее достойной уважения: теперь нам не надо будет ждать, пока комар или муха лишится осторожности и окажется в пределах досягаемости наших длинных языков. Теперь мы будем сами преследовать их, выбирая наиболее сочные и представительные экземпляры, обитающие на всех ярусах бесконечной лестницы жизни. А сколько разной экзотики пока миновало наши желудки, и способно благодаря возможности летать найти там в будущем достойное место! Комары, мухи, мошкара и слизняки – это же всё самое обыденное и приземлённое, могущее лишь утолить голод и дать возможность забыться ещё на день. Но теперь мы будем искать в пище наслаждение, порождаемое новыми безграничными возможностями, и не будет странным и необычным, если лягушка найдёт себе завтрак на болоте, пообедает где-нибудь в кронах раскидистых деревьев, а отужинает уже на зелёном лугу, приобщаясь к красотам растительной жизни!

А враги? Мы уже не будем так беззащитны и досягаемы для самых злобных и непримиримых противников: с помощью уток мы теперь сумеем дать отпор аистам и цаплям, енотам и лисицам, и даже шальные стервятники, решившие полакомиться нашим мясом, получат мощный ответный удар от вновь созданного союза: союза лягушек и уток, перед которым должны будут преклонить колени все, кто захочет и дальше обитать в наших тёплых влажных болотах!

Вознёсшись до недосягаемых высот, я с трудом остановил словесный поток: явное вдохновение вывернуло меня наизнанку и заставило присочинить многое такое, чего я и сам до того не знал. Реакция однако же была странная: все в оцепенении уставились на меня, один из соседей рефлекторно смахнул муху – потерявшую всяческий стыд и закружившуюся прямо над головами: она почему-то решила, что мы стали каменными изваяниями и больше не представляем угрозы. Однако муха ошибалась, но вместе с нею ошибся и я: на всех парах уже летел ко мне хозяин кочки, а проснувшиеся и оттаявшие наконец соседи уже злобно и напористо что-то кричали – каждый своё: «сам придумал?», «вылез тут!», «поквакал – и в тину!». Я аккуратно отполз в сторону: никто пока не нападал на меня, и только доскакавший хозяин кочки занял так опрометчиво оставленную позицию и со злостью уставился на меня: вряд ли он слышал что-нибудь существенное из моей речи, и только для поднятия собственного авторитета имело смысл заново утвердиться на родной, добытой в схватках территории.

Но немного покричав, очень быстро все успокоились: они уже отвернулись от меня и приступили к поглощению пищи: желудки требовали очередных порций насекомых, надоедливо круживших и ползавших в пределах видимости и досягаемости: совершенно их не занимали рассказы о грядущих деликатесах и запланированных победах, которые мы в состоянии были бы приблизить и сделать реальными. Родное брюхо оказывалось ближе и перевешивало все неимоверные перспективы, открытые мною и представленные на всеобщее обозрение, и ясно было, что никакой помощи и поддержки здесь мне ждать просто не приходится.

Я вернулся на родную территорию. Что ж, если они не желают помогать, тогда вся слава достанется мне одному, и не надо будет делиться ею с наглыми прихлебателями, безусловно пожелающими ущипнуть себе кусочек. Тогда моя цель: суметь договориться с утками и убедить их в нужности и выгодности предприятия. Пускай же эти толстобрюхие и бородавчатые квакают себе потом и исходят желчью, наблюдая из своего гнилого мелкого болота за моим великим триумфом!

Но для уток также требовалось представить разумную и логичную версию: и сразу же после возвращения я стал размышлять над этим. Так какие же выгоды и преимущества мог я предложить сильным и самостоятельным птицам, едва ли пожелающим прислушаться к словам совершенно незнакомой им лягушки? Дружба? Но разве захотят они общаться с теми, кто иногда становится их пищей, и о каких же хороших отношениях тогда может идти речь? Альтруизм? Но разве ж можно найти его в среде, где каждый норовит прищучить другого и вылезти повыше, взгромоздившись на кочку повместительней и поудобней? Научный эксперимент? Здесь я задумался надолго: утки ведь могли разделить со мной славу – пускай и в качестве подсобного средства – но они так же как и я попали бы в историю. Следовало только продумать способ передвижения, чтобы обеспечить себе всевозможные удобства и войти в историю с гордо поднятой головой, а не влететь туда, кувыркаясь кверху тормашками.

И как раз в этом вопросе обнаруживается полное невежество и личная заинтересованность мнимых свидетелей и горе-претендентов, всеми неправдами пытающихся отнять у меня патент на бессмертие! Стал бы я цепляться ртом за веточку и болтаться как лист на ветру, рискуя в любой момент позорно шлёпнуться на виду у всех, что могло бы привести даже и к смертельному исходу? Эти наглые горлопаны явно не были знакомы со мной, иначе они бы твёрдо знали, что в качестве средства для передвижения я выбрал придуманный так кстати кожух, который мне пришлось ещё больше укрепить и приспособить для выбранной цели: я заделал все щели на спине и брюхе, и собрал ещё паутины для удержания конструкции передними и задними лапами, но самое главное заключалось в том, что из специально высушенных водорослей я сплёл прочные надёжные верёвки, которые прикрепил к кожуху таким образом, чтобы их можно было накинуть на палку, специально уже подобранную. Я располагался в кожухе головой вперёд, и путешествие должно было проходить комфортно и удобно: дело оставалось за утками, которые согласились бы взяться за приготовленный мной хомут.

Ну и намучился же я с глупыми и наглыми птицами – особенно вначале – далеко не всегда даже улавливавшими мою мысль, уже не так вольно скакавшую по лугам и кочкам: здесь уж я постарался сосредоточиться на главном и единственно существенном: на проведении эксперимента, грозящего открыть новую страницу в истории! Однако в ответ доносились угрозы, грубые ругательства, и несколько раз меня даже больно щипали, в очередной раз оставляя не у дел. Вот и приноси после этого пользу всем и каждому, вот и делай великие открытия, получая взамен оскорбления и подзатыльники! Такой баланс явно не устраивал меня, и получив очередную порцию брани в ходе общения с очередной стаей уток, я задумался об изменении легенды. Ну какое в самом деле этим корыстолюбивым и глупым птицам дело до моих великих открытий, им бы тоже как и моим родичам: перехватить бы что-нибудь съедобное, а дальше хоть трава не расти! Вряд ли средняя утка по уровню интеллекта намного превосходит среднюю лягушку, и по интересам и пристрастиям наверняка наблюдается такой же расклад, так что очень долго пришлось бы мне приставать ко всем пролетающим мимо стаям в надежде найти подходящих союзников. И хорошенько обдумав все обстоятельства, мне невольно пришлось пойти на обман и подлог, который оправдывался великой целью, от которой я не собирался отступаться!

Ведь разве возможно совершать великие открытия и делать прорывы, руководствуясь исключительно официально признанными догмами и традициями? Мы бы и сейчас ещё сидели в том болоте, в котором впервые появились на свет наши праматерь и праотец, и не расселились бы по всему свету, образовав могучее скопление разрозненных общин. Кто-то же первый выполз наконец на берег – возможно даже, издыхая – и проложил путь к ближайшему водоёму, и даже если мотивом поступка послужила нехватка воды и пищи, но уже это дало великий толчок. И что же мне мешает последовать такому примеру, и объявить уткам, что я знаю – из древних лягушачьих мифов и легенд – о существовании обширнейших болот, не замерзающих зимой и способных накормить и дать приют всем того желающим уткам, а заодно и лягушкам. И если они согласятся взять меня с собой – прихватив созданную конструкцию вместе со мною – то я так уж и быть открою им эту великую тайну!

Сразу же я опробовал новую легенду: время уже поджимало, утки готовились отправиться на юг, и если именно в этом году я собирался совершить великий прорыв, то медлить было нельзя. Я ведь мог не пережить приближавшуюся зиму – по тем или иным причинам, и тогда долго ещё поколения лягушек ждали бы такого случая! Первая подвернувшаяся стая состояла из мудрых – по птичьим меркам – уток, и с интересом выслушав, мне всё же отказали: они уже твёрдо знали место будущей зимовки, и не хотели соблазняться непроверенной информацией. Их можно было понять, и подобрать следовало, видимо, не самых опытных и отягчённых интеллектом. Ещё пара стай вела себя агрессивно и напористо: сильные селезни и самки – окружив меня – требовали открыть мне месторасположение болот, ни при каких условиях не соглашаясь впрячься в повозку. Мне даже пришлось спасаться от них, заныривая на максимальную глубину и замирая среди разлапистых палок и коряг. Лишь пятая стая повела себя так, как нужно было мне: с уважением выслушав меня, они долго галдели, обсуждая в своём кругу соблазнительное предложение. Однако мне всё же было отказано: главный селезень – вожак стаи – задал мне с пристрастием несколько вопросов, которые могли разъяснить ситуацию, и мои ответы прозвучали – судя по всему – не слишком убедительно.

И тогда наконец появились те, кого я так долго и с нетерпением жаждал встретить: компания разбитных юнцов, вынырнувшая из-за облаков, резко пошла на посадку и вначале испугала меня. Но где им было справиться с такой сильной лягушкой как я: аккуратно выбравшись из тины, я произнёс столь зажигательную и вдохновенную речь, что вновь прибывшие сразу окружили меня и перебивая друг друга и даже щипаясь принялись выспрашивать детали и подробности. Но в этот раз я был уже во всеоружии: я рисовал им огромнейшие водные глади, покрытые ряской и камышом, и расцвечивал их самыми фантастическими рыбами и насекомыми, способными утолить жестокий голод и разнообразить рацион. Рыбы в тех местах – квакал я – просто невпроворот, так что присутствие многочисленных уток и других птиц лишь поддерживает необходимый баланс, который никак не сможет нарушить присутствие ещё одной лишней стаи. «Нырнул десяток раз – и обед обеспечен!» Место же нахождения этих благословенных мест – великая тайна, доверенная лишь самым мудрым и опытным лягушкам – таким как я – но при надлежащем отношении я мог бы помочь в поисках: отправившись в путь вместе с ними.

Молодые и глупые утки были теперь в моём подчинении: во вновь устроенном гвалте они теперь выяснили вопрос: стоит ли отправиться тотчас же, или надо отдохнуть, подкрепив ослабевшие силы. Мне пришлось даже вмешаться: вовсе не хотелось мне находиться во власти уставших и шатающихся от слабости птиц, способных случайно сбросить меня на землю. Тем более что я должен был окончательно опробовать и подготовить созданную конструкцию: чтобы ни одна нитка не дала сбоя, подвергнув меня страшной непредвиденной опасности.

И тут я приступаю к главной части своего рассказа: описанию великой миссии, выпавшей на мою долю. То, что она именно выпала, а не стала праздником или торжественным зрелищем: я могу утверждать абсолютно авторитетно: забравшись в собранный костюм, я напоследок бросил прощальный взгляд на родное болото, которое вряд ли когда-нибудь мне предстояло увидеть. Но где же были рукоплескания, где были торжественные проводы величайшего лягушачьего гения и изобретателя всех времён и народов, готовившегося покорить новую стихию? С прискорбием сообщаю: не было их, и все позднейшие громогласные заявления и восторги есть лишь наглая ложь и попытка примазаться к чужой славе. Лишь две или три трусливые квакушки издали с безопасного расстояния следили за непонятной им суетой, и в самый последний момент – когда уже мои лапы и брюхо оторвались от земли: неподалёку из-под воды показалась чья-то любопытная морда. Глаза в ужасе раскрылись – оценивая непонятную ситуацию – и последним отблеском оказалась ушедшая в сторону тень, потому что последовавший резкий рывок сразу сбил и отставил в сторону все остальные образы и впечатления.

Неопытные юнцы – державшие в клювах палку – так резко рванули с места, что я почти потерял сознание: бесформенным мешком я болтался укутанный в вороха листьев и кувшинок, не слишком-то спасавших меня на самом деле: поток воздуха сильной струёй бил в морду и заставлял слипаться глаза, до сих пор не встречавшиеся с таким испытанием. Далеко не сразу мне удалось продышаться: широко открыв рот я всё-таки смог более-менее восстановить дыхание, хотя одновременно с этим глотка мгновенно пересохла, и при всём желании я не смог бы что-то говорить и отдавать приказы. А вожак стаи уже пристроился рядом и спрашивал указания: мы пока облетали болото по широкому кругу, поднимаясь по огромной спирали выше и выше, и мне как провожатому требовалось наметить начальный маршрут.

И здесь впервые я увидел то, чего не видела ни одна лягушка с момента нашего появления на свете: огромное болото – историческая родина – скукожилось и сжалось до вполне обозримого зелёно-серого водоёма, который по мере удаления всё больше превращался в пятно в окружении огромного могучего леса с редкими полянами и проплешинами. Лес был почти везде: лишь в одном месте он переходил в неясную издали цепь серых острых предметов, поднимавшуюся выше крон деревьев. Так выглядели горы: болтаясь на огромной высоте я подслушал обрывки разговора вожака с соседом, называвшим именно так неясные серые громадины, мне же ни в коем случае нельзя было выдавать своё незнание. К счастью я не мог произнести ни звука, и когда вожак обратился ко мне, требуя показать направление движения, я ткнул лапой куда-то чуть в сторону от горного массива, и стая тотчас же легла на указанный курс, пока ещё несогласованно поднимая и опуская крылья.

Вовсе не увеселительной поездкой оказалось моё героическое странствие по лугам и болотам на верных прирученных утках: ещё долго после приземления мне каждый раз приходилось восстанавливать слегка подорванное здоровье. Приземляясь на новое болото, мы первым делом выставляли караул, державший ближайшие окрестности под контролем. Остальные же – немного отдохнув – ныряли в поисках рыбы и улиток, достаточно обильно населявших попадавшиеся нам водоёмы. Однако мне приходилось заботиться о большем: я думал о душе! Слегка перекусив, я влезал в тесную лягушачью компанию, сгрудившуюся где-нибудь под корягами, и тут же читал вновь обращаемым лекцию: я рассказывал о своих великих открытиях и прозрениях, позволивших мне достичь небывалых высот в прямом и переносном смысле. Разве они думали, что когда-нибудь лягушкам покорится воздушная стихия, безжалостная и жестокая, и самые лучшие представители будут совершать полёты, используя для этого подвернувшихся уток? Однако это не является пределом наших мечтаний, и новые поколения лягушек – снабжённые придуманной мною идеологией – пойдут намного дальше: мы освоим воздух и землю, и неведомые пока что моря и океаны, и всё это станет также нашим домом, таким же удобным и вместительным, как родные тёплые болота, наша древняя историческая родина. Мы должны будем заключить союз с утками – нашими верными друзьями и помощниками, чьё содействие просто невозможно переоценить: именно они позволят реализовать нам многие составляющие намеченного мной проекта, так что всем полноценным лягушкам следует учиться дружить с ними. А кто из нас не мечтал пожить в странах, где зимняя спячка, приводящая к деградации и регрессу, станет излишней? Есть ведь и такие земли, где круглый год бывает подходящая нам температура, и лягушки только и делают, что едят насекомых и устраивают брачные игры: без всяких перерывов и ограничений. Разве это не лягушачий рай, но находящийся на земле, и в этот рай теперь сможет попасть любая лягушка, которая последует за мною!

Произнеся подобную речь, я далеко не всегда встречал достойный ответ: уж казалось бы какие ещё обещания и перспективы могли оказать лучшее воздействие на обитателей местного водоёма! Это сейчас они квакают во всю глотку, провозглашая себя верными учениками и продолжателями моего дела. Тогда же во многих случаях ситуация складывалась не слишком для меня благоприятно: местные предводители сразу же реагировали на явную возможность потерять свой резко пошатнувшийся авторитет: они ведь должны были стать – в случае признания моей правоты – рядовыми обычными квакушками, ничего не значащими на фоне нового кумира. И тогда они начинали действовать: сколько же раз мне приходилось отбиваться от наседавших недругов, призывая на помощь моих верных уток! С самой лучшей стороны показали себя эти бравые молодцы, отбивая наскоки резко превосходящих сил, которые мне потом приходилось внятно объяснять и истолковывать. Местные обитатели – как я обычно говорил уткам – когда-то вели с нами долгие продолжительные войны, и мерзкие подлецы – встретив меня одного и выяснив место моего рождения – решили воспользоваться случаем и отомстить мне. Но пускай утки не переживают: мы находимся на верном пути к благословенным болотам, а наличие врагов может лишь сплотить нас и сделать сильными и закалёнными.

Значительно реже меня ждал другой приём: когда собравшиеся вокруг вначале робко, а потом всё смелее и смелее начинали выспрашивать о том, как можно достичь описанного мною: утки ведь нападают на головастиков и мелких лягушат, таких слабых и беспомощных, и как же можно дружить с теми, кто представляет для нас определённую угрозу? Тогда я рассказывал о своих утках: я говорил о том, что уже несколько месяцев мы живём душа в душу, всячески оберегая и поддерживая друг друга, и разве это не есть пример того, как можно строить отношения? Затем следовали вопросы о тёплых землях: самые осведомлённые и сообразительные как правило слышали о чём-то подобном, однако их знания не распространялись дальше вездесущих комариков и отсутствия зимней спячки, и тут уж мне приходилось напрягать всё своё воображение: я рисовал им картины бескрайних водоёмов с прозрачной чистой водой, наполненных шевелящимися и разбегающимися во все стороны водяными насекомыми и жуками, охотой на которых заняты огромные стаи птиц и лягушек, которым лишь приходится открывать рот и разевать клюв, куда уже сами собой набиваются одуревшие от собственного обилия мелкие обитатели. Вместо же мелких гнилых заводей – поросших ряской и тиной – там огромные водные пространства, где на широких листьях местных растений могут собираться целые кланы – вроде вашего – и заниматься играми и развлечениями. На вопрос: а где же прятаться в случае появления аистов, цапель или прочих опаснейших врагов? – я отвечал так: глубина водоёмов там такова, что ни одна цапля не сможет достать занырнувшую своевременно лягушку, глупые же квакши – задающие подобные вопросы – могут и здесь спокойно попасть на обед к разгулявшемуся врагу рода лягушачьего. Однако на самом деле нет их в тех краях: ну какой же рай может быть набит аистами и цаплями – как болотная отмель нашей икрой во время брачного сезона? Так что пусть не задают они дурацких вопросов. Из вопросов же недурацких самым логичным был такой: а бывал ли я уже в тех краях? – на что мне приходилось давать утвердительный ответ. Я квакал о том, что сейчас готовлюсь совершить новое странствие в благословенные края, по пути одаривая всех встречных лягушек плодами добытой мудрости. Просьбу же взять с собой мне с прискорбием приходилось отклонять: я ведь не простая лупоглазая лягушка, нет – я великий гений и пророк – требующий соответствующего почёта и караула – едва покрываемого численностью моей стаи. Но если кто-то хочет попробовать: ему придётся пройти мой путь, и найти подходящую стаю уток, и тогда уже ему тоже – как и мне – все лягушки должны будут поклоняться как богу на земле!

Нельзя сказать, что последние слова встречали везде восторженный приём: пару раз в сгустившейся тишине мне даже приходилось искать ближний путь к отступлению и бегству, однако чаще всего молчание было благоговейным и почтительным: я доказывал-таки местным обитателям свою силу и значительность, и несколько раз мне даже предлагали остаться. Но на что мне было это мелкое болото с обычными рядовыми квакушками, пусть и склонившимися в почётном реверансе и готовыми предоставить лучшую кочку и лучших самок по весне? Я жаждал теперь всемирной славы, и именно к этому были теперь устремлены все мои мысли и амбиции! Пару раз – случайно летая с утками по сложным зигзагообразным маршрутам и останавливаясь на ночлег неподалёку от одной из прошлых стоянок – я уже натыкался на слухи о моём героическом странствии, которые хоть и не опережали меня, но постепенно распространялись уже повсюду. Это была слава: давно обещанная и заслуженная, и теперь я просто старался распространить её на как можно большей территории. Мы летели уже несколько недель, каждый раз повинуясь моим указаниям, получаемым утками тогда, когда мы набирали достаточную высоту. Я примеривался, вспоминая расположение лесов, полей и водоёмов вчера во время приземления, и прокладывал курс примерно в том же направлении. Утки хоть и были глупыми невежественными подростками, но длительная дорога по непонятному маршруту сильно утомила их, и кое-кто, проявляя пока почтительность, начал уже ворчать и недовольно коситься в мою сторону. Это было неприятно и опасно: в ходе движения большая часть стаи принимала активное участие в моей транспортировке: через каждые два-три часа к моим очередным ездовым уткам подлетали сменщики и аккуратно забирали клювами длинную надёжную палку. Безусловно это становилось каждый раз испытанием для нервов: закоченевшим сгустком я каждый раз ждал ощутимого толчка и первых тревожных минут, когда уткам приходилось согласовывать неровные движения. В самом начале путешествия я даже однажды накричал на глупых безответственных юнцов, в течение часа болтавших меня из стороны в сторону: так что после приземления состоялся серьёзнейший разбор полётов. Вожак долго и нудно объяснял оболтусам необходимость бережно относиться ко мне и выполнять все мои просьбы и указания: а иначе не видать им всем благословенных болот. Внушение благотворно на всех подействовало, и больше подобные истории не повторялись. Однако по мере удаления от исторической родины мне всё чаще приходилось отвечать на каверзные вопросы, которые ставили вожак и его приближённые. Уже много горных массивов оставили мы позади, а леса, поля и водоёмы слились в бесконечную конвейерную ленту, на которую мы вступали каждое утро, сойдя с неё накануне вечером. Возможно, отправившись по известному им заранее маршруту, утки уже достигли бы места зимовки, так что глупых птиц вполне можно было понять. Несколько раз они уже окружали меня и пристрастно выспрашивали: а где же наконец обещанные мною болота, и не пудрю ли я им мозги? Разумеется, я всё отрицал: я говорил о сложности наших мифов и легенд, которые требуется ещё правильно понять и расшифровать, так что не всем глупым уткам по силам оценить древнюю лягушачью мудрость. «А не желаете: ищите сами!» После подобных бесед они затыкались и хмуро продолжали выполнять условия соглашения: но я уже ясно различал недовольные ухмылки и кривые взгляды, и очевидно было, что долго держать в неведении и подчинении мне их не удастся.

А зима уже подступала вплотную: рано утром снежок временами сыпался из низких облаков, окропляя белым цветом землю и растения. Насекомые уже намного реже попадались во вновь обнаруживаемых нами водоёмах, и вместо аппетитных комариков и мух мне приходилось довольствоваться водяными припасами: жуками и большими толстыми улитками, от которых пучило живот и становилось тяжело. Накидка почти не спасала меня, и только тёплые утки, собиравшиеся вокруг, по ночам согревали моё отощавшее тело. Очень неприятно сознавать мне теперь, что пришлось обмануть их доверие и так грубо использовать в собственных интересах: но разве хоть одно великое достижение обходится без грубой лести и обмана? Разве можно достичь чего-то серьёзного и значительного – выходящего за рамки общеизвестного – не сделав ловкий финт ушами или ногами, используя чужую слабость или неосведомлённость? Так и я надул моих бесценных уток, пообещав им всё и не сделав на самом деле ничего. Однако пора было закругляться: и здесь сложившиеся легенды полностью искажают и перевирают то, как это происходило на самом деле.

А я просто дезертировал. То есть выбрав подходящий водоём – обитатели которого уже в массовом порядке забивались во всевозможные норы и щели – я не стал широко оповещать всех о своих великих заслугах и достижениях. Выбравшись из утиной стаи посреди ночи – хоть как мне не хотелось покидать тёплое обжитое место! – я аккуратно отполз к пруду и обнаружив основное скопление местных лягушек, просто ввинтился в самую середину. Холодные жирные туши противно и мелко дрожали, но у меня не оставалось выбора, и именно так было проще всего уйти от неминуемой и жестокой расправы: когда утки обнаружили бы правду.

Так что рассказы о том, что якобы я не выдержал потоков славы, обрушившихся на меня и по собственной неосторожности хлопнулся в подвернувшееся так удачно болото: лишены всяких оснований. Разве я похож на сумасшедшего, готового сверзиться с какой угодно высоты, и всего лишь за лишнюю минуту славы? Меня бы просто размазало по земле, или даже если прямо подо мной в тот момент оказалась водная гладь: на сотню мелких лягушат разбилось бы моё бесценное для меня тело. Так что всё получилось намного проще и прозаичнее: проснувшись утром и не обнаружив меня, утки несколько часов летали во всех направлениях, обрыскивая болото и ближайшие окрестности. Я допускаю даже, что они наконец поняли обман: выглядывая из надёжного убежища я видел несколько жестоких стычек, которые произошли между утками и ничего не подозревавшими местными лягушками, выбравшимися для утренней еды на привычные места. Уж как утки буянили и свирепствовали, вымещая накопившуюся за недели ярость! Однако моё убежище в высоких камышах так и не удалось обнаружить жестоко обманутым, и после нескольких часов поисков они наконец собрались в клин и легли на известный им курс: тихо затаившись под камышами я мысленно благодарил их и прощался с теми, кто подарил мне великую надежду и дал шанс на бессмертие.

Что сказать о том периоде, который последовал за скоропалительным завершением моего путешествия? Я находился просто в жутком состоянии, и единственной моей заботой было выжить в ближайшую зиму. Обмороженные пальцы на лапах и обветренная кожа – особенно на морде – нуждались в длительном лечении и уходе, а отощавшее и поджатое брюхо, испорченное не самой доброкачественной пищей, требовало правильного и усиленного питания, так что сразу после отлёта уток я начал осваиваться на новом месте. К сожалению, я не мог использовать так удачно найденные слова для привлечения новых сторонников: устроенное утками побоище весьма серьёзно отразилось на здоровье и состоянии духа местных обитателей, и они в свою очередь также могли выместить на мне сквозившую в глубине ярость. Я представился как несчастный беженец, лишившийся родного водоёма и вынужденный искать новое прибежище, и поскольку многие кочки были незанятыми, то на одной из них я и разместился. Мою повозку в порыве ярости утки разнесли в клочья, и поскольку никто из местных обитателей не видел нашего приземления, то лишних вопросов мне задавать не стали. Да и разве смог бы кто-то из них представить, что я пересёк огромную территорию, используя уток в качестве тягловой силы?

Но пока что стоило помалкивать о своей гениальности и тех успехах, которых мне удалось достичь благодаря ей. Не везде ведь меня встречали с распростёртыми объятиями, во многих же случаях сознание моих успехов отрицательно действовало на местных квакушек: кто ж из добившихся высокого положения с помощью подковёрных интриг или удачного стечения согласен был бы признать моё первенство благодаря честному соревнованию в реальных достижениях? Поэтому мне просто пришлось заставить себя ни разу даже не упомянуть о злосчастных утках, внёсших такой беспорядок в местную жизнь: как и все прочие я готовился к трудной зимовке, наращивая запасы жира и проявляя повышенный аппетит. Здесь уж я смирился и временно забыл о недавних подвигах и собственных громогласных утверждениях: я нырял за каждым слизняком, попадавшимся в поле зрения, и не пропускал ни одного кузнечика и самой тощей мошки или блохи, по неосторожности залетавшей в сферу действия моего языка, и только это вместе с благотворным влиянием чистой проточной воды спасло меня. Недалеко протекавший ручей – место зимовки местных обитателей – дал мне возможность залечить раны, и когда следующей весной жаркое солнце ударило по белым сугробам и заставило их съёжиться, а потом раствориться в текущих повсюду потоках: я уже мало отличался от местных лягушек по внешним данным. Настоящие отличия находились внутри, однако неизвестно было: как всё это восприняли бы аборигены. Я уже почти породнился с ними: ко мне относились как к одному из самых уважаемых и сильных самцов, сопровождая это соответствующими атрибутами: доставшаяся мне кочка находилась в одном из лучших регионов, и приглянувшаяся самка сразу же откликнулась на призывный весенний зов. Мне не хотелось пока что разрушать сложившуюся иллюзию, и ведь именно так могло получиться, если бы я выложил всё, что знаю и чего достиг ценой огромных усилий. Осваиваясь в новой жизни, я хотел постепенно, по чуть-чуть приучить всех к собственной необычности, чтобы потом уже заставить их поверить мне по-настоящему и получить сполна давно заслуженное. Однако местные квакушки – как и все остальные – не отличались полётом фантазии: стоило завести разговор о великих целях – к которым должно всем стремиться – и взгляд собеседников сразу становился туманным и отсутствующим, так что даже ближайшим соседям – располагавшимся на ближних кочках – я быстро надоел со своими странными историями. Для лучшего переваривания насекомых – говорили они – необходимо сосредотачиваться на токе гормонов, всякие же отвлечения могут лишь испортить желудок, а лишняя потеря бдительности – как известно – также к добру не приводит. «И как тебя до сих пор никакая цапля не подцепила?» Аргумент насчёт цапли выглядел убедительно, но ведь это значит, что какие-то непонятные силы вели меня по жизни и в самом деле отводили от меня все возможные удары! Докажи это только попробуй квакшам, руководствующимся только интересами собственного брюха и не признающим других авторитетов! Так постепенно мне и надоело выступать с заумными речами, которые и так воспринимались как мои личные фантазии. Я уже и сам отяжелел и раздался во все стороны: с таким-то брюхом тяжело было бы уткам везти меня долгие часы без перерыва, а придумывать что-то новое мне больше не хотелось. Даже накидку – защищающую тело от холода и жары – я не доделал до конца, когда обнаружил, насколько я расширился в плечах и в животе. Так что настоящее потрясение перенёс я, когда впервые услышал историю о своих героических странствиях, всю исковерканную и перевранную, поскольку явно через многие болота и водоёмы пришлось перебираться ей, прежде чем она дошла до меня.

Вначале я даже не сразу понял это: одно лишь упоминание того, как я цеплялся за веточку плотно сжатым ртом, должно было вызвать гомерический хохот у любого более-менее разумного обитателя болота: хотел бы я посмотреть на того, кто смог отважиться на подобный трюк. Я ведь не цирковая лягушка, согласная совершить один смертельный номер, после чего арену пришлось бы убирать и искать на следующее выступление новых артистов! Мои же философские начинания явно оказались недооценены и почти полностью выпали из кадра: что ещё больше доказывает их глубину и самоценность. Моё великое предприятие – несколько раз едва не кончавшееся трагически – выглядело теперь как шальная инициатива решивших поразвлечься уток: и хотел бы я посмотреть, что сталось бы с теми, кто попробует получить от вредных заносчивых птиц хоть что-то, ничего не предлагая взамен! Передававшие из уст в уста историю глупые квакушки явно никогда даже близко не подходили к уткам, иначе они бы не пороли такую откровенную чушь о наших взаимоотношениях: они бы ещё сочинили, как утки ловили бабочек и стрекоз и кормили меня во время полёта! Однако безграничная глупость квакушек остановилась у этой черты, заставляя всех в конце концов прослезиться и расплакаться: при описании уже завершающей стадии истории.

Но больше всего задело и оскорбило меня то, что вслед за рассказанной историей просочился слух о том, что счастливо спасшаяся лягушка-путешественница обитает в соседнем болоте и уже по десятому или пятнадцатому кругу рассказывает сагу о своих скитаниях и счастливом возвращении на историческую родину. Будто бы утки – забрав с собой и прокатив её до места зимовки – при отлёте домой снова взяли её с собой. В конце же очередного сезона они захотели повторить ту же операцию, и только неудачное стечение обстоятельств помешало им в этот раз. Я уже хотел было добраться до наглого самозванца и набить ему морду: уж я бы отдубасил его своими закалёнными нелёгкой жизнью ляжками, но продолжавшийся брачный сезон заставил отложить дело, а потом уже из нескольких мест потекли те же пропитанные ложью и коварством слухи. Меня бы подняли на смех, если бы я предъявил свои претензии и попытался отстоять законные права! Слухи же о моей миссионерской деятельности – пусть медленно и тихо – но набирают обороты: я уже слышал из разных мест растекающиеся по болотам и озёрам мои лозунги и призывы: они уже задевают многих, и я верю, что меня действительно ведут по жизни великие могучие силы, которые рано или поздно заставят всех лягушек слиться в едином хоре и выйти на дорогу, которую указал им я: великий учёный и изобретатель, путешественник и пророк.

2007

Крыса

Ещё утром, глядясь в лужу у помойки (усы – в линию, чёлка – по высшему разряду) я ощущал себя полностью счастливым и всем довольным: да и что могло помешать мне в этом тогда? Только что я догрыз горбушку – так и источавшую пряные и столь сильные запахи! – и после спокойно проведённой ночи даже не хотелось спать, так что я решил навестить пару приятелей из подвала ближней высотки, как вдруг: выкатывается из-за бака Огрызок и заявляет: Вожак хочет тебя видеть. Огрызок у нас всегда такими делами занимается: сбегать куда или передать просьбу, но чтобы мне – и в такой форме? Хотел тут же тяпнуть наглеца: однако увидел оскаленную пасть и решил пока не трогать; к тому же явно не случайно он был пропитан наглостью и чванством. Знаю ведь я его крысиную душу – низкую и подлую – и потому стараюсь не связываться: несмотря на явное превосходство и в силе, и по рангу. Сволочь – он и есть сволочь: особенно когда ему Вожак позволяет хамить и совершенно явно нарушать субординацию – святое из святого. А с Вожаком лишний раз связываться – себе дороже обойдётся, особенно при Рыжем или том же Огрызке: всегда встающих на его сторону.

Выяснять отношений я не стал-таки: уж слишком серьёзен он был и важен; велев указывать дорогу – на что не последовало никаких возражений – я двинулся за ним, стараясь на ходу понять причины столь торжественного приглашения. Ведь прекрасно знает же – где я ночую – и Огрызку явно пришлось немало побегать: чтобы найти меня; так что было бы удивительно: если дело заключается в ерунде, совсем несрочной и почти необязательной: типа родов Красотки или, к примеру, Побирушки.

Я, конечно, не спорю: эпизод это важный и в самом деле торжественный. И когда все окружают нору, а потом Мамочка выставляет новеньких на свет, а все их оглядывают и облизывают – то даже мне приятно становится. Однако не хуже они знают и другое: когда я занят – а размышления на досуге для меня имеют чрезвычайное значение – то из-за подобных событий не стану я куда-то бежать. Ну а что они хотели бы: чтобы из-за чьих-то прихотей я изменил образ жизни? Не бывать подобному: никогда и ни за что.

На сходках они всегда шушукаются и выдвигают обвинения: а почему ему сходит с рук, что он оторвался от стаи и ведёт себя так нагло? С первым обвинением я вполне готов согласиться; второе же – полный бред и вымысел. Как мне положено по рангу – так и веду себя. И почему они забывают – кто был их спасителем позапрошлой зимой: ведь это я нашёл тогда лазейку и вывел почти всех из приготовленной ловушки, готовой вот-вот захлопнуться и затопить всех ледяной водой. И кто ещё смог бы сделать подобное: прогрызть за то время, что оставалось до гибели – целый ход в деревянной переборке? Однако не ценят они подобного: и возникают всё больше и больше.

Они спрашивают: почему ты поддерживаешь контакты с врагами и конкурентами? Что мне ответить: а если б не поддерживал, то откуда мы узнали бы дорогу в некое помещение, где висят толстые батоны колбасы и сложены колёса сыра? Они ведь что думают: так просто было всё узнать и разведать, и суметь договориться с другими – уже знающими дорогу – о разделе сфер? Пускай сами попробовали бы: я бы полюбовался на их оцарапанные морды и ободранные хвосты после первого же визита. Сразу заговорили бы по-другому.

Или ещё: а что ты забыл в той высотке, что рядом с нами, и не завёл ли ты там случаем подружку – помимо Мамзельки? Когда об этом говорят втихую – ещё ладно, но на сходке в присутствии Мамзели: уже наглость и свинство. А если и завёл: какое их крысиное дело? Выступает же больше всех как раз Огрызок: вижу я, как он на неё смотрит, и давно бы его ещё больше обкорнал: если бы не заступничество Вожака и Рыжего, так и лезущих туда, где их присутствие вовсе не обязательно.

Но в действительности эти слухи ни на чём не основаны: просто дают хороший повод для посягательства на мой авторитет. И умные порядочные крысы – вроде Мамочки или Бродяги – прекрасно понимают это и препятствуют распространению подобных мнений. А то бы они ещё не того насочиняли: знаю я их интересы и пристрастия.

Что же касается истинных мотивов такого отношения ко мне, то можно сказать с уверенностью: их просто гложет чёрная зависть. Зависть к тому, что мне единственному доступен вход и я один – из всей стаи – могу воспользоваться запасами бесценных напитков, сложенных в некоем помещении. Не напрасно вход туда охраняется столь тщательно и чужакам там если что и светит – то лишь возможность быть покусанным. Заведя же себе приятелей – что было для меня не слишком-то сложно – я получил возможность в любой момент окунать усы в лужу с бархатным тёмным пивом. Не всегда, впрочем, во время моих визитов туда я обнаруживаю на полу разлитую лужу, у которой толкается с десяток разомлевших и уже нагрузившихся приятелей: и вот тут наступает мой звёздный час, и мои авторитет и значимость резко поднимаются.

Потому что только я один – из всех, с кем до сих пор меня сводила судьба – способен на такое: разгрызать жестяные банки. Я торжественно вползаю в зал, где все уже в нетерпении ждут и выстроились – наподобие почётного караула – давая дорогу к заранее приготовленной батарее. Иногда даже за мной специально присылают: если я долго не появляюсь и почему-либо люди – использующие помещение под свои надобности – ничего не разливают и таким образом вынуждают нас самих браться за дело. По силе и крепкости резцов мне нет равных, и тут-то я и использую их с максимальной пользой и выгодой. Я обхватываю банку всеми лапами и крепко прижимаюсь к ней телом, а потом делаю резкий надкус, и если всё проходит успешно, то что тут потом бывает! Фонтан брызг и суетящиеся рядом приятели, подставляющие в нетерпении морды, а я иду к следующей банке, чтобы проделать ту же операцию.

Однако следует признать, что надо с осторожностью подходить к выбору банок: иногда мне подсовывают – безусловно, ненарочно – ёмкости с такой жидкостью, какую ни одна нормальная крыса пить не станет. По внешнему виду почти невозможно отличить их друг от друга: везде что-то нарисовано, но попробуй просто так разберись – а что же в них такое? Так что вначале я стараюсь принюхиваться к тому, что к банкам прилипло, и только потом уже – оставив в покое подозрительные и непонятные – приступаю к главной процедуре.

Открыв же нужное количество – о чём хозяева тут же с благодарностью сообщают – я забираюсь в укромное место и устраиваю себе удобное лежбище. Не стану же я толкаться со всеми в одной куче: может, кому-то и приятно подобное, но только не мне. Отгрызёшь этак краешек и лежишь потом блаженствуешь: усы и морда пропитываются драгоценными ароматами, желудок заполняется, а в душе воцаряются довольство и покой. И никакая банда – Вожак вкупе с Рыжим и Огрызком – уже не страшна и не играет никакой роли: хоть всех их вместе сюда подавай!

Но в действительности я хорошо понимаю опасность такой эйфории: и не дай бог мне в подобном состоянии вступить в настоящую схватку. Из своего укрытия неоднократно я имел возможность наблюдать за хозяевами, устраивавшими – после солидных возлияний – выяснения отношений и даже ранговые поединки. Насосутся этак две крысы – находясь в разных углах лужи – до умопомрачения, а покрасневшими глазами уже друг на друга так и посверкивают, пока наконец одна из них – вспомнив о былых счётах и обидах – не хлестнёт хвостом по луже: облив и врага, и нечаянных свидетелей; свидетели – кто не хочет лезть – конечно в сторону, а две обалдевшие крысы прямо тут же – посреди пивной лужи – и начинают поединок.

Однако ничего интересного и увлекательного в смысле качества приёмов или тактических уловок, не говоря о скорости перемещения здесь не происходит. Уж как они стараются и изображают ярость и желание разделаться с врагом! однако на практике всё это реализуется в жалкие полусмешные выпады и столь же нелепые уходы, и больше всего – в неумелое пыхтение и топтание, так что встретившись в подобном состоянии с настоящим противником – не нагрузившимся драгоценной жидкостью – даже сильный взрослый самец не всегда одолеет неопытного юнца. Чем некоторые из юнцов – для поднятия авторитета и ранга – и пользуются: специально ждут они, пока подходящий противник нагрузится как следует, и только потом уже вылезают из какой-нибудь дыры и начинают хамить и приставать.

Так что во время подобных эксцессов лучше находиться на расстоянии: здесь и безопаснее, и обзор намного выгоднее, не говоря об угрозах со стороны естественных врагов: кошек или собак. Ведь когда крыса в полной готовности: уши торчком, глаза горят, а нос так и ходит из стороны в сторону, оценивая многообразные запахи – попробуй её поймай в тёмном подвале, заставленном ящиками и мешками: даже огромным взрослым котам далеко не всегда удаётся справиться и весьма часто они остаются ни с чем. Пьяная же крыса – лёгкая добыча даже для невыросшего котёнка или собаки, даром что для собак мы не являемся пищей и служим лишь забавой: для охотничьих игр.

Что же касается собак, то лишь на открытом пространстве у них появляются весомые шансы на успех: уж в беготне-то они сильны как никто, и тут спасение крысы – в её находчивости и проворстве. Ведь одной агрессивности может и не хватить – собаки такие встречаются, что даже взрослая полноценная крыса может целиком поместиться в её пасти – и когда в отчаянии она начинает бросаться, то ведь одним ударом лапы такой барбос может оглушить её, а потом уж добить, сдавив всего один раз мощными челюстями безвольное слабое тело.

Из чего в результате следует главная крысиная мораль: осторожность, осторожность и ещё раз осторожность! Наша жизнь – это жизнь в подполье, по углам и щелям, выход из которых допустим лишь в наиболее благоприятных условиях: ночью, когда дозорные не дремлют и тщательно стерегут общий покой – вот тогда-то мы и разгуливаемся, реализуя главную стратегическую цель и задачу, до воплощения которой всё же пока далеко: заполнить собой весь мир. Размышляя на досуге – что вызывает такое недовольство сородичей – я пришёл к неопровержимым выводам: ведь если наше преимущество в полной мере реализуется в узких ходах и коридорах, то для достижения цели весь мир обязан стать одним сплошным коридором, лазая по которому – по всем сторонам и направлениям – мы быстро наведём порядок, подчинив себе всех прочих – а также уничтожив тех, кто с нами не согласится.

Когда я проповедую подобные идеи – что случается не слишком часто – то многие задают вопрос: а как этого достичь? Готовых рецептов у меня, разумеется, нет, ну а кто на моём месте смог бы составить чёткий и понятный план действий? Я пока не встречал таких, но твёрдо можно утверждать одно: надо думать, думать и ещё раз думать. Может даже: отобрать на совете – созванном всеми стаями и кланами – специально тех, кто способен заботиться не только о низшем – как достать, например, кусок сыра из крысоловки; предоставив же в их распоряжение все возможности – опыт поколений и материальные ресурсы – вполне допустимо было бы рассчитывать на какие-то результаты. Главным же направлением должна стать борьба с самым сильным и опасным врагом: с человеком.

Ведь сколько существует легенд и сказаний, затрагивающих наши взаимоотношения – чаще окрашенные в трагические тона, и очень во многих из них можно найти указание на близкое наше родство. Подойди к любой самой задрипанной крысе и спроси её: кто есть крыса человеку? – и без запинки она ответит: младший брат. А ещё спроси: почему же они так плохо к нам относятся? и получишь ответ: а потому что они нас предали. Азбучные истины, не требующие доказательства и проверки, и вынуждающие нас – с прискорбием – считать человека главным врагом и противником.

Потому что в действительности – признав нас союзниками и младшими родичами – люди ведь могли бы получить очевидную выгоду. Оказав нам поддержку – всего лишь на начальном этапе – они помогли бы нам уничтожить мышей, кротов и прочих вредителей. В свою очередь им пришлось бы покончить с кошками и собаками: нашими естественными врагами. В этом плане я даже не претендую на нашу гегемонию: мы честно разделили бы сферы влияния, после чего наступило бы общее благоденствие, ненарушаемое войнами и конфликтами: то, что на поверхности – собственность людей, находящееся же внутри укрытий – уже в нашей компетенции.

Однако необходимо признать, что подобный план вряд ли имеет даже малейшие шансы на успех: не согласятся люди на избавление от верных друзей и помощников – кошек и собак – и потому мы должны сами позаботиться о своём процветании. А то, что будущее за нами: кто может в этом сомневаться? Ведь даже только родившиеся крысята, едва оторвавшись от материнских сосков – даже они сразу узнают и понимают: мы – будущие властелины мира! Да и как может быть иначе: кто лучше нас приспособлен к самым невыносимым условиям – жаре, холоду, отсутствию пищи и всему остальному, что способствует противоестественной убыли? И мы бы ещё посмотрели: а что сталось бы с теми же кошками или собаками, окажись они в наших условиях и попав под столь же жёсткий прессинг со стороны самой грозной и опасной силы: человека.

Они ведь предатели: предатели давние и злобные, предатели подлые и нераскаявшиеся, и только постоянно усиливающие на нас давление. А как поступают с предателями? Их уничтожают: жестоко и беспощадно. Я могу представить себе это зрелище: когда они ослабнут – что по всем законам неминуемо и рано или поздно произойдёт – вот тогда мы и вылезем из всех подвалов, нор и щелей – вот это будет зрелище! – когда лавина боевых крыс, всё сметая и уничтожая по дороге будет истреблять их всех – одного за другим – как они истребляют нас, не считаясь ни с какими нормами и приличиями. Когда же всё закончится и последний человек станет прахом, а все их творения – включая живых тварей, находящихся под их контролем и покровительством – найдут достойное применение либо будут также уничтожены – вот тогда и наступит наше время: золотое время уже вечного крысиного царства!

Если же говорить серьёзно, то нужно уже сейчас думать о его приближении. Чему и посвящены мои размышления на досуге: в первую очередь. Но именно подобное занятие вызывает негативную реакцию горячо любимых соплеменников: во главе с Вожаком и Красоткой. Для них есть только этот день, которым они и живут, совершенно не заботясь о будущем. Иначе как следует относиться ко всем их претензиям и придиркам: не помогает, мол, в повседневных делах и заботах и ведёт антиобщественный образ жизни? Не желают они понимать: с повседневными делами и Вожак справится, у меня же иная стезя: быть первооткрывателем. Разве я претендую на его главенство над всеми и отказываюсь помогать стае – когда действительно необходимо: отбиться от врагов или освоить новый ареал? Ничуть не бывало: на скольких крысиных шкурах остались следы моих зубов и скольких врагов я обратил в бегство: получив при этом сам немало ран и рубцов. Но разве их заботит подобное: им лишь бы покричать побольше – для поддержания авторитета и его возможного укрепления, независимо от заслуг и возможностей, по которым и должна строиться истинная иерархия в настоящей и полноценной крысиной стае.

Ведь когда Вожак говорит – «я первый» – то за этим скрывается его действительное превосходство в силе и массе, помноженное на его постоянную заботу обо всех и каждом. Уж как он умеет продемонстрировать своё лидерство и поставить на место возомнившего о себе слишком много наглеца и самозванца: он только рыкнёт разок и взглянет этак многозначительно, и где же тогда вся спесь и наглость? уже улетучилась, и снова в стае воцаряются мир и покой. А забота о приболевших и временно нуждающихся в помощи и поддержке? Всяческого уважения заслуживают его действия в столь сложных ситуациях, и далеко не каждый предводитель и вождь стаи станет отдавать самые ценные куски – колбасу и даже сыр – тем, кто ниже и слабее.

А как умеет он организовывать торжественные дни и события! Мы собираемся на дни рождения – свои или только родившихся крысят – и достаём всё самое лучшее из спрятанных запасов: сыр, колбасу, сало, и даже – если мне удаётся выклянчить и переправить на своём горбу – банку тёмного бархатного пива! Вот когда бывает радость и веселье, и мы славим виновников торжества, великого крысиного бога и ближайших к нему среди нас: Вожака и Красотку.

И только по одному направлению есть у меня к нему весьма серьёзные претензии. Уж очень нравится ему создавать себе любимчиков, не считаясь при этом с истинной иерархией. Я вполне мог бы понять, если бы предпочтение отдавалось в соответствии: что ещё больше цементировало бы стаю. Однако конкретные действия ведут на самом деле к прямо противоположному, не украшая в то же время самого предводителя: кто будет слушаться и соблюдать иерархию, если от подхода всего одной крысы – пусть даже главной и доминирующей – зависит твоё положение? Тут уж все будут стараться заслужить её максимальное расположение, и даже самый последний начнёт подлизываться в тайной надежде на повышение по рангу. И весьма немногие понимают опасность подобного положения, ведущего к постоянному разброду и неуверенности, когда ни одна самая уважаемая крыса не может поручиться за своё завтра и вынуждена находиться в постоянном страхе и напряжении.

И только я один стараюсь этому противостоять. Однако что могу я поделать с мерзавцами типа Огрызка или Рыжего, так и лезущих на рожон, не забывая при этом восхвалять могущественного предводителя, обеспечивающего им в свою очередь поддержку и защиту в сложных ситуациях? Им достаточно намекнуть: он покушался, мол, на твоё лидерство, и какова же реакция Вожака на подобную ложь и клевету? Уж тут – сознавая реальность угрозы – он ведёт себя по-иному: не как с прочими, не имеющими против него никаких шансов; сразу же он резко взбадривается и начинает мелко трясти хвостом, раздавая случайным соседям лёгкие тумаки и оплеухи, когда же его взгляд скрещивается с моим, то столько злобы и ненависти я вижу в нём, и с таким большим трудом удаётся мне сдержать себя и не ответить на ничем не спровоцированный выпад.

Так что меня чрезвычайно удивило приглашение Вожака на встречу. Однако я не выдал чувств и не спеша потрусил за Огрызком мимо баков к главному лазу. Глядя на переваливающуюся походку – из-за отсутствия нескольких пальцев – мне стало смешно и весело: и этакий-то обалдуй – даже не целая крыса, а только часть – смеет мне хамить и что-то приказывать? Тут же я стал прикидывать: какую ляжку лучше куснуть – правую или левую – для придания ускорения наглецу, однако он, видимо, что-то почувствовал и сам прибавил ходу.

Сразу после вступления в главный лаз мы повернули налево; направо же находился ход к норам, где – как я думал – должен был ждать Вожак. Налево – куда мы двинулись теперь – есть помещение для общих встреч: в большом подземном резервуаре мы собираемся все вместе, что чаще всего происходит в торжественных случаях. Однако ничего такого в ближайшие дни не ожидалось, и мне стало даже интересно: что же произошло такое, из-за чего Огрызка – этого жалкого инвалида – погнали аж в самый дальний конец нашей территории.

Когда мы вступили в помещение, то я приветственно помахал хвостом: все или почти все находились уже тут, здороваться же со всеми подряд мне не хотелось. Общая реакция меня удивила: сразу же все обернулись, и я заметил, как в нескольких местах начались таинственные перешёптывания, что совершенно мне не понравилось, потому что я понял: речь пойдёт обо мне.

А вожак уже забрался на возвышение в центре, и когда я подошёл ближе, то среди настороженного молчания наконец прорезался его голос. – «А вот и он пожаловал».

Тут же я посмотрел на его хвост: однако он не выдавал признаков сильного возбуждения, и я сразу несколько успокоился. – «Зачем вызывал?» – «Дело есть». – «Такое срочное, что понадобилось отвлекать меня от важной встречи?» – Он проигнорировал выпад, но его хвост мелко задрожал, и только спустя какое-то время он выдавил. – «Судить мы тебя будем!»

Я аж поперхнулся: настолько всё было неожиданно и неправдоподобно, вызывая самые худшие подозрения. Если кому-то что-то не нравится – даже Вожаку – то никогда я не был против честной драки: один на один. Суд же есть нечто спорное и неправильное, когда дело решается не остротой клыков или реакцией, а субъективным мнением пристрастного сборища крыс. Тем более что сегодня я находился в прекрасной форме, и даже Вожак казался не слишком опасным соперником.

Я тут же вызвал его на поединок: очень быстро я довёл себя до возбуждённого состояния, так что все рядом стоявшие отползли как можно дальше в стороны, освободив пространство для поединка. Я хлестнул хвостом по земле, вызывая Вожака: он уже загорелся, и весь в предвкушении я готовился к первому броску, но неожиданно между нами выполз посторонний, и по крупным клыкам я узнал Рыжего.

«Мы сюда зачем собрались: для драки? Нет: мы собрались, чтобы судить жалкого отщепенца, позорящего всю стаю в глазах честных порядочных крыс. Вы только посмотрите на него: сейчас утро, а он уже выспался, причём где выспался-то? Нет: не в родном гнезде рядом с Мамзелью, и даже не на территории поселения, где его острые клыки и резцы всегда могут пригодиться родной стае: для отражения неприятеля. А если он хочет драки, то получит её потом, когда мы вынесем ему приговор!»

В чём я могу позавидовать Рыжему – так это его умению красиво и ясно излагать идеи: ни одна крыса так не умеет, и он не напрасно имеет третий рейтинг в стае: после Вожака и меня. Почти сразу же ситуация изменилась: соплеменники снова стали сползаться вокруг, и я уже просто не мог вызвать кого-то на драку: тогда все ополчились бы на меня одного.

А Рыжий не утихал. – «Ведь чем должна порядочная крыса заниматься ночью? Искать пропитание и обеспечивать родную стаю всем, чем только можно: и едой, и напитками, и материалами для строительства гнезда. А чем же занимался он этой ночью, так же как и большинство ночей до того? Дрых в какой-то дыре, наплевав и на стаю, и на любимую подругу, работавшую в это время наравне со всеми: не покладая лап и хвоста!»

«Но это ещё не всё: ведь когда наконец он заявляется в стаю, то как он себя при этом ведёт-то? Нагло и чванливо, как будто здесь какие-то жалкие мыши! Ведь сколькие из вас, дорогие соплеменники, испытали на своей шкуре притеснения со стороны этого мерзавца, да и даже я сам неоднократно подвергался унижениям: да-да, сколько раз он использовал дарованные ему великим богом качества не на благо нам – а во вред, принося одни только беды и несчастья!»

Если предыдущее имело какой-то смысл, то последняя реплика являлась полной клеветой, и тут уж я не выдержал. – «Ах ты, крысиное отродье…» – Однако он прекрасно держал себя. – «Ага, вот видите, любезные сородичи: как он не любит критики в свой адрес! Но ведь это не вся правда, а только половина: когда же я выскажу всю, то сразу станет ясно, какой приговор совершенно неминуемо ждёт его сейчас!»

Я хотел броситься на негодяя, но сразу трое или четверо встали у меня на дороге: они оскалили пасти, и мне пришлось отступить. Тогда я поискал Мамзель: она скромно стояла в глубине, ни на что не реагируя и даже не замечая моего смятения и растерянности.

«Разбирая же его поведение дальше, мы с возмущением и негодованием должны заметить: какая нормальная порядочная крыса станет поддерживать отношения с нашими врагами и конкурентами? Совершенно верно: ни один из нас этого делать не станет; не потому, что не сможет завязать дружественных контактов – нет, ему просто противно будет иметь дело с теми, кто не даёт нам жить спокойно и занимает наш ареал. Ведь чем больше пищи, тем крупнее стая, и потворствующий нашим врагам есть наш враг!»

«А его выступления? Насосавшись разных напитков он возвращается в стаю: и разве он ползёт в родное гнездо, чтобы тихо и мирно пережить свой позор? – нет, дорогие сородичи, ничего подобного! Он шляется по поселению и смущает честных порядочных крыс – уставших за ночь – сомнительными непонятными разговорами, ведущимися без видимой цели и порядка! Или я ошибаюсь: и у них есть-таки цель, цель коварная и вероломная?»

Если бы не добровольные охранники, снова обнажившие плотные частоколы зубов, то я безусловно загрыз бы сейчас Рыжего: подобного скопления лжи и ненависти я никак не заслуживал и не мог заслужить, и наконец я понял: это был заговор, давно организованный и готовившийся в тайне от всех. Даже Мамзель – судя по всему – удалось провести этим мерзавцам и негодяям: а уж она-то какая любопытная и дотошная крыска!

«Но и это не всё ещё! А ведь от этого эгоиста страдает не только стая – нет! – страдают и самые близкие: ведь где настоящий отец семейства должен находиться днём? Правильно: в гнезде или рядом с ним, оберегая покой любимой подруги и потомства, а также во всём им помогая. Впрочем, что касается потомства: разве при таком образе жизни дождёшься от него настоящих полноценных наследников, будущую надежду и опору стаи?»

Это выглядело уже полным издевательством, причём не только надо мной: Мамзель просто обязана была возмутиться и хотя бы попробовать куснуть наглеца. Однако она молча проглотила всё и даже не поморщилась: мне уже совершенно не нравилось такое положение.

«Ты лжёшь, Рыжий!» – «Ага, вы видите, дорогие соплеменники: ему нечего возразить на все мои обвинения, но ведь – для убедительности – я могу представить и свидетеля!»

Мерзкое сборище заволновалось: они все заоглядывались, пытаясь понять – кто же свидетель? – и тут я похолодел, увидев, как на возвышение рядом с Рыжим забирается моя Мамзель.

Ведь разве я не любил её и не приносил самых вкусных и жирных кусков – которых не видел никто никогда в стае? И кто больше имел возможность пробовать пиво, втайне доставляемое мною из далёкого подвала, что я делал значительно чаще, чем докладывал о том любимым соплеменникам? И разве недостаточно ей было любви, которую я дарил ей два года, что мы жили вместе?

А Рыжий разливался уже дальше. – «Вы только спросите её: прав ли я, предъявляя многочисленные и весьма тяжкие обвинения? И тогда уж вы сами бесспорно вынесете приговор, который он давно заслуживает!»

Это было выше моих сил – стоять и наблюдать, как меня хладнокровно и последовательно продают со всеми потрохами: я бросился к ближайшему противнику и рванул его за плечо, и сразу после этого на меня кинулись четверо или пятеро. Я сцепился с одним – это был Огрызок – и покатился колесом, стараясь увернуться от быстрых укусов, однако слишком уж явным было преимущество: кто-то вгрызся мне в холку, и если бы я не отпустил вовсю визжавшего мерзавца – меня самого могли бы отправить к крысиным праотцам: потеряв кусок шкуры я сбросил-таки врага и расшвыривая всех кинулся по главному туннелю на свободу.

Бежал я достаточно резво, но никто, видимо, и не пытался догнать меня: в драке один на один я справился бы почти с каждым, убивать же меня они не собирались. Целью их заговора могло быть одно из двух: либо изгнание из стаи, либо моё перемещение на нижнюю ступень иерархии, с чем я никогда не согласился бы. Главное же заключалось в ином: Мамзель предала меня – подло и низко, как будто мы не прожили вместе так долго и не пережили столько горя и радости! Теперь я понимал Огрызка: этому-то мерзавцу и должна была достаться моя Мамзель, и потому-то он и выглядел так нагло и заносчиво, и очень жалко стало мне теперь, что я так и не осуществил тайную прежде мысль: перегрызть ему глотку.

Пережив первый шок я перешёл на мелкую рысцу: здесь требовалось уже следить за обстановкой, чтобы не налететь на кошку или собаку, занятую добыванием пищи. Моё тайное убежище находилось на границе участков, и пока я собирался отсидеться в своей норе: вряд ли кто полез бы ко мне выяснять отношения дальше, и кроме того: недалеко находились тайники с запасами еды и напитков.

Добравшись до места я тщательно проверил ситуацию вокруг: ничьих следов или запахов мне обнаружить не удалось, и тогда я принял некоторые меры безопасности: перетащив в нору банку пива и несколько кусков сыра я забил вход изнутри приготовленной заранее заслонкой, и только тогда уже успокоился и приготовился к погружению в тоску и апатию.

Я пил тёмное ароматное пиво, а потом грыз сырные обрезки, и снова пил, а потом погружался в странный тревожный сон: никто не приставал ко мне наяву, зато во сне я загрызал по очереди всех тех мерзавцев, кто так яростно боролся против меня, устроив подлое судилище: сначала я расправлялся с Огрызком – что было совсем несложно, затем наступала очередь Рыжего: тут следовала короткая стремительная схватка, в конце которой я перегрызал ему глотку, извергавшую столько лжи и ненависти, и потом приходил черёд Вожака; мы долго кружили, примериваясь и делая ложные выпады, а потом неожиданно сплетались в яростном порыве, и уже нельзя было разобрать – где чьи лапы, хвосты и зубы – но именно последнее и выручало меня: сдавив резцами глотку я душил его, не давая вырваться и напасть на меня: его судьба была предрешена, и когда он начинал биться в агонии, то я ещё сильнее стискивал челюсти, даря ему лёгкий и быстрый конец.

Я потерял связь с реальностью: догрызя остатки сыра я находился в непонятном полусонном состоянии, не решаясь что-либо сделать: потрясение всё ещё не прошло, и когда я услышал поскрёбывание и шорох, то не сразу понял, что кто-то пытается проникнуть ко мне. Очевидно, это не были враги: Вожак с бандой устроили бы либо шумную осаду, либо наоборот: постарались бы засыпать меня окончательно. Так что я постарался взбодриться и после некоторых усилий – обусловленных физической слабостью – отодвинул-таки заслонку в сторону: как я и думал, у порога стоял мой единственный друг и союзник: Бродяга.

После обмена приветствиями мы забрались обратно в гнездо: так было безопаснее и спокойнее. Бродяга был взволнован и сразу приступил к делу. – «Уходить тебе надо отсюда. И желательно быстрее». – «А в чём дело?» – «Облаву на тебя хотят сделать: ты ведь на нашей территории. И готовятся многие: не только Вожак с подручными». – Мы помолчали. – «А Мамзель?» – «Она с Огрызком: и Вожак пригрозил, чтобы никто к ней больше не лез: это он с Огрызком расплачивается». – Стало тошно, но я пересилил себя и постарался представить, что это мне уже безразлично. Хотя это было и не совсем так. – «А давно был заговор?» – «Да порядочно: когда ты устроил себе эту нору, вот тогда и началось. И Мамзель твоя всё знала с самого начала». – «Она тоже участвовала?!» – «Возможно. Но сейчас тебе надо уходить: у них серьёзные намерения. Хотя и не все на их стороне: но их больше». – Стало грустно, и я понял, что расставание с прежней жизнью неизбежно и будет только хорошо, если это случится быстро и резко.

«А инициатором заговора был, небось, Огрызок?» – «Точно: он всё подзуживал Вожака и старался натравить его. Пока их интересы не совпали. Так что теперь они празднуют победу, а всех несогласных шпыняют. И я решил немного побродить: пока всё не успокоится». – «Так пойдём вместе!» – «Не могу: ты теперь враг стаи, а за общение с врагами: сам понимаешь, что бывает. У них же теперь как? У них теперь единство и сплочение вокруг любимого вождя, данного небом и землёй. И все, кто так не считает: сразу становится отщепенцем и предателем. С соответствующими последствиями. Они на этом Старого поймали. И под меня хотели соответствующий базис подвести». – Мы ещё помолчали, и я понял, что настало время прощания: возможно, навсегда.

«Ты иди первым, бродяга: не люблю я долгих расставаний и кроме того: всё-таки я попробую замаскировать лаз. Только не протрепись никому: договорились?» – «Ну прощай». – Он взмахнул напоследок хвостом и растворился в длинном коридоре, ведущем наружу, а я взялся за весьма сложную и сомнительную задачу: забить вход в гнездо таким образом, чтобы ни одна – даже самая находчивая и умная крыса – не догадалась о наличии за переборкой уютного и вместительного помещения, с которым у меня оказалось связано так много приятных и трогательных воспоминаний.

Умяв землю и набросав мусора – хотя кого могла обмануть подобная декорация? – я наконец занялся вопросом: а куда же мне двигать дальше. Привлекательнее всего выглядели две стаи: хозяева пивного подвала и обитатели высотки, от визита к которым меня отвлёк Огрызок накануне судилища. Учитывая же личные отношения – что казалось гораздо важнее и основательнее – мне нужно было присоединиться ко вторым, к чьей стае принадлежали мои лучшие приятели: Длинный и Толстяк.

Возможно, они единственные – не считая Бродяги – кто мне сочувствует и понимает то, что я пытаюсь делать. Приятнее же всего обсуждать с ними вопросы, вызывавшие столько неудовольствия у Вожака и прочих: о наших перспективах на будущее. Ведь почему они старались уйти от столь важных тем, третируя и всячески понося меня? А потому что сами не способны, и кому же охота выявлять свою полную несостоятельность и почти что бездарность – несмотря на высочайший ранг и положение? Потому-то и зажимали они мне рот, а в конце устроили позорное судилище, блестяще срежиссированное и организованное: теперь я в этом не сомневаюсь.

Так что лучшего варианта мне было не найти. Однако перед столь важной встречей желательно было привести себя в порядок: откопав пару сухарей из тайника я сытно пообедал, после чего почистился и тщательно умылся в луже у входа в нору.

Добравшись – после нескольких марш-бросков, обусловленных возможной опасностью – до подножия высотки, я нырнул в знакомый уже лаз, где – как и следовало ожидать – почти сразу наткнулся на крысу, уже обнажившую плотный частокол зубов. Что-то я не помнил его, да и он, возможно, видел меня впервые: я дружественно шевельнул ушами, и – чтобы продемонстрировать мирность намерений – ещё и отступил на шаг назад и отвёл взгляд в сторону. – «Извини, друг, что напугал: я по делу к твоим соплеменникам. Длинный и Толстяк: знаешь таких?» – Он настороженно кивнул, но моё поведение подействовало благотворно, и он явно поверил, что я пришёл с миром.

«Они сейчас в гнёздах?» – «Должно быть. Дорогу ты знаешь?» – Я кивнул. – «А то могу проводить. Тебя как звать-то?» – «Зубастиком». – «Ах, ты тот самый?» – «Ага. Ну ладно: спасибо, я пошёл». – Мы разминулись в узкой горловине, и я двинулся в том направлении, где – как я помнил – находились гнёзда местных обитателей.

Довольно-таки долго пришлось мне рыскать по длинным коридорам и галереям, натыкаясь периодически на местных жителей: почти все к счастью были мне знакомы, единственного же не знавшего меня вполне убедил широкий оскал, после чего испуганный абориген растворился где-то в потёмках и больше не появлялся. Нужные же мне Толстяк и Длинный всё никак не попадались, пока я не догадался расспросить об их местонахождении очередного встречного; довольно подробно он объяснил мне маршрут к совсем рядом расположенному гнезду Длинного, после чего я достиг-таки первой цели: добравшись до гнезда я громко позвал его и сразу же наткнулся на удивлённую сонную физиономию.

«Привет». – «Здорово. Ты откуда взялся?» – «Да вот: выгнали». – «Откуда? Из стаи?!» – «Да: и теперь я свободен как ветер». – «А как же твоя…» – «Она больше не моя. И не стоит об этом». – Мы помолчали. – «Хочу вот к вам проситься: примете в стаю?» – «Это с Толстяком надо обговорить: у него выше ранг и авторитета больше. Пошли к нему». – Я посторонился, давая Длинному дорогу, и припустил вслед за ним, стараясь не упускать из виду юркое и проворное длинное тело.

Мы завалились в гнездо, когда его обитатель сладко дрых, что привело к не самым благоприятным последствиям и результатам: не разобравшись он сразу развопился, и только спустя время мне удалось ввести его в курс дела. «Так что теперь я свободен и хочу проситься к вам. Это возможно?» – «Вполне. За новичка кто-то должен поручиться – что он будет работать на стаю, и потом должна пройти специальная церемония: это в обязательном порядке. Но она не слишком сложная». – «И вы для меня сделаете это?» – Я испытующе посмотрел на Толстяка, но он уверенно выдержал взгляд, и только кивнул в ответ, коротко и внушительно.

«И что же для этого требуется?» – «Мы представим тебя стае. Потом же – когда соберутся все взрослые – тебе предстоит вместе со всеми повторить клятву верности. И тогда ты станешь полноправным членом». – «И всё?» – «И всё». – «Вы это сейчас для меня сделаете?» – «Невовремя ты конечно». – Толстяк зевнул, весь передёрнувшись. – «Но раз надо – будем делать. Ты здесь пока подожди: когда мы всё подготовим, то вернёмся. Благо что сейчас день, и большинство должно быть в норах. А пока располагайся». – Толстяк, а за ним и Длинный не спеша покинули весьма вместительное и с любовью отделанное обиталище, и в ожидании новостей я свернулся калачиком, решив подремать накануне неведомого испытания.

Однако долго мне поспать не удалось: сильный топот и возня мгновенно разбудили меня, и почти сразу в нору ввалилось несколько местных обитателей, заполнив всю её шумом и толкотнёй. – «Так ты и есть, значит, Зубастик?» – Передо мной оказался самый крупный и толстый из аборигенов: должно быть, местный вожак. – «Я самый. А тебя как звать?» – «Серым. Наслышан я о тебе: ты – можно сказать – одна из наших легенд. И мы рады принять тебя: а сейчас как раз оповещаем всех. После же церемонии тебе покажут пустующие норы: и тогда сможешь выбрать себе жилище. А сейчас пойдём». – Он развернулся и первым покинул уютное обиталище, за ним колонной вытянулись остальные попутчики, только посверкивавшие на меня глазами, и последним выскочил уже я, стараясь предугадать на ходу своё ближайшее будущее.

Но двигались мы достаточно быстро, постоянно сворачивая то вправо, то влево, так что ничего значительного и серьёзного я просто не успел осознать и придумать. Наконец длинный ход кончился: мы вползли в весьма объёмистое помещение, даже превосходившее место собраний у прежней стаи, и я ясно понял: именно сюда мы и направлялись.

«У нас для новичка на церемонии приёма всегда почётное место – на помосте. Это чтобы тебя все видели: и для запоминания, и чтобы проверить искренность намерений. Ты ведь очень хочешь к нам?» – Серый уставился на меня любопытствующим взглядом, и не оставалось ничего другого, как энергично кивнуть и залезть на площадку у одной из стен: именно это место, безусловно, он и имел в виду.

Ждать и в нетерпении посматривать на вожака – главного организатора – мне пришлось довольно-таки долго: не слишком хорошо, видимо, местные обитатели относились к порядку и позволяли себе некоторые вольности. Однако я не решился свернуться калачиком и задремать: прибывшие могли воспринять это за неуважение, что совершенно не соответствовало бы действительности и было мне также невыгодно. Новое положение в новой стае должно было устроить меня – хотя бы на первый взгляд, близость же к прежнему ареалу наравне с хорошим знанием местности давали мне заметные преимущества: и место в иерархии – где-нибудь после Серого – просто должно мне было быть обеспечено.

Ожидание кончилось, когда в зал завалилось сразу несколько местных обитателей – после чего Серый выбрался из общей кучи и приблизился ко мне. – «Мы начинаем». – Он взобрался на ступеньку – чуть ниже меня – и обернулся к сородичам, сразу потянувшимся в нашу сторону. – «Все вы знаете о причине сбора: приём нового члена – всегда радостное событие, ведь мы не берём к себе всех подряд, в данном же случае речь идёт о личности почти что легендарной – о нём почти все наслышаны – и даже рекомендации Толстяка и Длинного не способны добавить ничего нового к тому уважению, которое мы – уже заранее – испытываем к новому члену нашей стаи. А теперь приступим». – Серый обхватил своим хвостом мой хвост, и все остальные сделали то же: они распределились по двое или по трое, сцепившись и обернувшись в нашу сторону, и по сигналу вожака забубнили давно заученный текст, предоставляя мне возможность – после каждого отрывка – повторять его в полном одиночестве.

«Когда мы вместе – то мы сильны – коготь за коготь – зуб за зуб – сплетёмся же дружно хвостами – назло врагам – на радость Маме».

Лихо отбарабанив слова ритуала – что оказалось совсем несложно – я спустился к приятелям, уже поджидавшим меня в быстро пустеющем зале. Мы пропустили остававшихся – шумно галдящих и обсуждающих новости – и только потом не спеша потрусили обратно. – «В-общем неплохой у вас ритуал: весьма способствует укреплению порядка. А кто такая Мама?» – «Это же наша святая: прародительница, которая оттуда за всем следит и радуется нашим победам, огорчаясь в то же время неудачам. Это каждый обязан знать». – «Ага, это ваша религия… И вы серьёзно в неё верите?» – «Ну ещё бы!» – Толстяк быстро огляделся, и потом зашептал мне на ухо. – «Попробуй только не поверь: тебя в два счёта выпрут из стаи. Кстати: а не за подобное тебя выгнали твои бывшие?» – «Да нет: религия тут ни при чём. Захотелось им – вот и выперли: и без всякой религии. Там был явный заговор нескольких мерзавцев: просто их интересы совпали, и я оказался общим врагом». – «Понятно. Мы рады, что ты пришёл к нам: надеюсь, ты быстро освоишься. А сейчас подыщем тебе жилище: у нас есть заброшенные и пустующие. Но желательно успеть до темноты: когда пойдём добывать пищу, надо, чтобы ты был с нами. Так что советую поторопиться». – Толстяк прибавил ходу, и мы понеслись по длинной узкой галерее, в конце которой – я надеялся – меня ждёт новая нора и новая жизнь: как продолжение и отрицание старой жизни.

II

И как это интересно так происходит: стоит только сказать всем правду – и сразу они ополчаются и начинают клеветать и делать подкопы. Вот так же и вчера: не успел я заснуть в своей тёплой ухоженной берлоге, как заваливается Длинный и шёпотом так – чтобы никто не подслушал – излагает мнения, услышанные за последние сутки. Мнения, разумеется, относящиеся ко мне и весьма негативно настроенные. Началось же всё с разговора с Ушастым и стычки, последовавшей затем. А что он хотел ещё: надо же мне утверждаться и завоёвывать себе место, в наибольшей мере отражающее реальную ситуацию. И когда крыса, незаслуженно занимающая моё положение, оказывается на дороге, то моя святая обязанность – поставить её на место. В результате же поединка – по всем правилам проведённого – мой статус заметно возрос и укрепился, если же при этом противник оказался ощутимо потрёпанным и покусанным – то не моя в том вина, а исключительно его собственная: пожелай он сдаться раньше – разве стал бы я обдирать его до крови, так что впору менять ему прозвище – к примеру, на Одноухого. Разумеется, он не смирился с поражением: в тот же день – как выяснилось – он оповестил ближайших друзей и родичей, исказив в то же время смысл моих слов. В результате чего многие стали подозревать во мне предателя и лазутчика, втёршегося к ним в доверие: абсолютно ложное мнение, ни на чём не основанное!

Реальный же смысл моих слов заключался в ином: вместо того, чтобы одним стаям враждовать с другими – надо объединяться против всех остальных. Подобный подход способен дать намного больше всем нам. Различия же внутриклановые не должны становиться препятствием: они не так значительны, чтобы из-за них откладывать достижение великой цели: установление повсюду нашего полного господства. И типы вроде Ушастого своей примитивностью и недалёкостью только всячески мешают и путаются под ногами.

Причиной же стычки стала не только необходимость прояснения моего места в стае: дело ещё и в молодой самочке, живущей в норе неподалёку. Какая аппетитная крыска подрастает! Многие уже заметили данное обстоятельство, в связи же с семейным положением главными конкурентами являемся мы двое: я и Ушастый. Причём до недавнего времени ему отдавалось предпочтение: как аборигену, имеющему множество родичей и сторонников. Теперь же ситуация кардинально изменилась: после подобных поражений кто же станет чего-то требовать и домогаться, если – разумеется – он достаточно разумен. Однако в данном случае он пошёл по иному пути и занялся распространением слухов, всячески меня порочащих: что выдаёт в нём подлого труса и мерзавца.

Однако – по словам Длинного – не всё столь печально и трагично: Серый отнюдь не разделяет предубеждений и совершенно ничего не имеет против меня, доказывая тем самым свою силу и значительность. Ведь не каждый сумеет устоять, если ему станут втолковывать подобное, подкрепляя рассказ мнением других – достаточно уважаемых – крыс; смысл же подобного отношения опять-таки сводится к политике: у Ушастого и его братца Крикуна – третьего по рангу в стае – очень много сторонников, и любое действие против них безусловно на руку Серому. И что бы там все ни говорили: с мнением вожака нельзя не считаться.

Выслушав внимательно Длинного – нервно переступавшего и оглядывавшегося на вход в нору – я свернулся калачиком и задумался. Похоже, я накликал новую войну: вряд ли Ушастый должен был ограничиться одним только выливанием помоев, и стоило учесть опасность во всей её силе и предполагаемой мощи: уж слишком много стояло за ним родичей и сторонников.

Проснувшись к вечеру свежим и отдохнувшим, я первым делом наведался к Милочке – молоденькой крыске по соседству. Она как раз умывалась и прихорашивалась: мы с интересом потрепались на различные темы. По сравнению с Мамзелью она производит лучшее впечатление: совсем не стерва, и гораздо более подвижная и разумная. Мамзель ведь что больше интересовало? Мои репродуктивные качества и способность добывать много вкусной еды и напитков, благодаря чему она могла бы ощущать себя первой – не по рангу, а по реальному положению – самкой в стае. Здесь же есть и духовная близость, проявляющаяся в её интересе к моим рассуждениям. Она совершенно не имеет ничего против них и даже больше: вполне способна поддерживать разговор на близкую мне тему, вставляя свои вопросы и замечания во время встреч с Толстяком и Длинным. Кроме того она моложе и свежее: и вполне способна стать тем, что привяжет меня к стае и сделает окончательно своим.

Простившись же с Милочкой я отправился к Толстяку: обычно у его норы мы встречаемся перед очередной экспедицией. Здесь уже ждали: на этот раз мы шли вчетвером: я, Длинный, Толстяк и Хорёк. Не люблю я последнего: скользкий он какой-то и липкий, и при этом один из низших по рангу. Мне же как старшему было поручено командование: вполне оправданно, тем более что речь шла о визите в весьма далеко расположенное здание, полное запасами самой ценной и отборной пищи.

Ведь когда возникает нужда в расширении ареала, то лучшего кандидата для подобного вряд ли можно найти. Однажды я уже побывал там: и разведочная экспедиция в составе трёх крыс завершилась вполне успешно. Мы обследовали местность – оценив предполагаемые запасы – и одновременно познакомились с теми, кто уже был занят их добычей. Как оказалось – здание являлось спорной территорией – и сразу несколько стай пополняли там свои запасы, оказавшись не в состоянии поделить его окончательно. Безусловно, нам было на руку такое положение, и если в первый раз мы вернулись домой с многочисленными образцами, то теперь планировали доставить максимум того, что сможем донести.

Длинный возглавил колонну: как хорошему бегуну и разведчику ему вполне по силам было такое задание, мы же с Толстяком занялись обсуждением новой ситуации, в которой я оказался. «Ведь по всем законам, действующим и здесь, и везде – насколько мне известно – я ведь прав?» – «Конечно да. Но кроме законов есть и политика: куда же денешься от необходимости учитывать то, что думают другие. И Серому весьма непросто будет обеспечить тебе защиту. А то, что братец Ушастого Крикун вызовет тебя на драку – даже и не сомневайся: он их главная надежда. И тебе будет сложно: с его-то габаритами и силой». – «Я ещё и не таких побеждал: если же мне удастся вцепиться хорошенько – тогда у него нет шансов». – «Охотно верю! Но ты не забывай о тех, кто стоит за ним: они не всегда соблюдают правила. И способны на подлости: уж я-то их знаю как облупленных». – «И что ты посоветуешь?» – «Не вылезать особо: Ушастый своё получил, связываться же с остальными в данный момент невыгодно». – «А как же Милочка?» – «А ты серьёзно насчёт неё?» – «Разумеется! По-моему, я уже достаточно поработал на стаю, и кое-какие права уже заслужил: ранг же постоянно растёт, и не сегодня-завтра…» – «Я бы не стал». – «Почему?» – «Слишком много ты хочешь сразу… Но если она не против, то по-тихому можете встречаться. Пока». – «Наверно, так и будет». – «А по прежней-то скучаешь?» – «Да нет: сколько можно? Да и потом: новое всегда лучше старого!»

«Ты хорошо это заметил: но не все, боюсь, с тобой согласятся. Ведь тот же Ушастый: он ведь ощущал себя так уютно до твоего прихода в стаю, а теперь что?» – «Но это не всё, что я хочу. Ты ведь не знаешь моих планов на будущее: но чтобы на них рассчитывать, надо подняться как можно выше: и второй ранг – сразу после Серого – как нельзя лучше подошёл бы мне». – «Нет, ну ты даёшь: сейчас тебе о спасении думать надо, а не о каких-то планах! А что за планы-то, кстати?» – «Ты разговоры-то наши помнишь: о великой цели и миссии, способной всех объединить?» – «Конечно: красивые замки, о которых любая крыса помечтать способна». – «Так вот: это не просто мечты. И вы с Длинным, и – я надеюсь – с Серым – в этом мне поможете». – Толстяк неожиданно затих, он только сопел за спиной и равномерно двигал лапами, оглядываясь иногда по сторонам, так что мне пришлось обернуться и несколько замедлить движение. – «Чего молчишь-то?» – «Здесь неудобно как-то: давай бежать рядом». – Он пристроился справа и уже потом зашептал мне на ухо: горячо и взволнованно. – «Это как: для прикрытия?» – «Прикрытия чего?» – «Ну, как чего: сам всё ведь знаешь, и зачем при чужих говорить: у них тоже уши есть. И языки». – «Я тебя не понимаю». – «А ты хитрее, чем я думал. Только вот всё равно тебе не поверят: и чтобы десятки или сотни сородичей отказались от чего-то – пусть самого мизерного и ничтожного! – ради какого-то мифического вечного царства, в котором управлять станут не они, а кто-то посторонний – не смеши меня пожалуйста: такое невозможно. Если же они узнают реальную цель затеи, то тебе несдобровать». – «Я что-то не понимаю…» – «Каждому охота стать первым, но не у всех есть возможность. У тебя есть: но не сейчас, попозже». – «Так ты заподозрил, что я хочу это сделать для захвата власти?!» – «Ну не только». – Он подмигнул и масляно улыбнулся. – «Тогда, разумеется, все крыски – и не только одна, даже самая лучшая – будут в твоём распоряжении. Кто же о таком не мечтает?» – «А ты ведь мерзавец, Толстяк…» – «Я что-то не то сказал? Тогда извиняюсь». – Он отстал от меня и пристроился в кильватере, и сколько я ни оглядывался потом, он всё время отводил глаза в сторону, изображая активные поиски возможной угрозы и опасности.

Мы быстро приближались к цели, пожирая расстояние, и я не стал допекать Толстяка: не до того стало мне теперь, облечённому высокой властью и полномочиями. Теперь я возглавил колонну, и уже всё внимание требовалось сосредотачивать на окружающей местности, малознакомой и достаточно опасной: теперь мы двигались по открытому месту – самому сложному на всём маршруте. К счастью, было темно: мало кто смог бы увидеть наши чёрные силуэты, ещё ускорившиеся и летевшие как всадники смерти: да мы и были ими, потому что кто как не мы предвещаем её и несём её – часто в потенциале – в себе самих, чем безусловно и непременно гордимся! И только представители других стай – наши конкуренты – способны что-то нам противопоставить: однако именно здесь и находится то новое, воплощением чего я хотел бы заняться. Если представится возможность.

Мы были уже у здания: я прогнал посторонние мысли и максимально обострил слух: глупо было бы попасться у самой цели, когда удалось обойти столько возможных опасностей и угроз. Кто-то шуршал в далёкой темноте: мы явно были не одни, но из-за подобной ерунды я не собирался поворачивать обратно. В конце концов: здесь была свободная территория, и мы имели на неё такие же права, как и гнездящиеся рядом стаи: в доказательство чего мы могли бы представить вполне весомые аргументы.

Почти сразу же они как раз и понадобились: как только я оказался в подземной норе, ведущей вглубь здания, совсем рядом фыркнули, и прямо впереди обрисовался массивный тёмный силуэт. – «Вы куда, ребята?» – «Куда надо: не твоё это дело». – «А здесь уже занято: и лишние нам вовсе ни к чему». – «Кто тут лишний: мы ещё посмотрим». – «Так-так: хамим, значит?» – «Проваливай отсюда: или, может, тебе жить надоело?» – «А он ещё и дерзит…» – Незнакомец обращался куда-то вглубь: там явно находились сподвижники, и я использовал такую неосторожность: резким движением я рванул вперёд и вцепился ему в глотку, а Длинный, Толстяк и Хорёк уже пробивались дальше, расчищая дорогу к столь дорогим запасам самой вкусной и отборной пищи.

Как ни дёргался и ни рвался мой противник на свободу, но уйти от меня мало кому когда-либо удавалось живым и невредимым: он всё слабел и затихал, и когда появились напарники – с сообщением о позорном бегстве остальных врагов – он уже мало отличался от трупа. Я довершил начатое – для устрашения следовало оставить о себе весомую память – и мимо обмякшего тела мы с осторожностью стали спускаться дальше, не забывая заглядывать во все боковые щели и коридоры. Мы, видимо, нагнали страху на аборигенов: топот чужих лап звучал всё тише и пропадал в глубине здания: дорога, похоже, была свободна.

Однако нам пришлось ещё немало побегать в поисках входа на главный склад: в прошлый раз мы двигались по другому маршруту, более удобному и короткому, сейчас же несколько заплутали и чуть не сбились с пути, попав в помещение, где находились люди и кошка. К счастью, мы вовремя заметили угрозу и быстро сменили направление: даже кошка – не говоря о людях – не успела среагировать на наше появление; ей остался только наш запах, но никакая кошка не смогла бы проникнуть в те ходы и коридоры, по которым мы целеустремлённо и слаженно двигались к цели.

Ведь что может быть лучше боевой крысы, точнее отряда крыс, поставивших себе значимую цель, и понимающих, как этой цели добиться? Мы ведь явно умнее врагов – кошек и собак – но и с человеком тоже вполне способны вести успешные боевые действия. Единственная здесь слабость – наши многочисленные потери, успешно, однако, восполняемые нашими самками: в чём мы им неустанно способствуем.

Что же касается людей, то мы – именно мы! – являемся свидетелями всех их грехов и преступлений: и того, как они обращаются друг с другом, и их отношения к своим подопечным. Разве придёт крысе в голову идея – если, конечно, она нормальная психически здоровая крыса – привязать к хвосту другой крысе пучок бумаги и потом поджечь его, любуясь метаниями невинной жертвы? Или драки: вполне допустимой является ситуация, когда две крысы – один на один – честно выясняют между собою отношения, остальные же при этом становятся лишь зрителями, в лучшем случае подбадривая бойцов. Когда же обнаруживается явное превосходство одной стороны, то второй противник имеет право – признав своё поражение – уползти в нору, зализывая раны, не рискуя при этом пострадать ещё больше от явного победителя. И сколько раз – прячась в развалах мусора или под навесом – я видел нечто иное: как несколько человек не переставая молотили одного, уже упавшего и не могущего ничего противопоставить подобному варварству. Я не исключаю: что иногда такие стычки кончались и смертельным исходом, понимание чего – вместе со всем остальным – обязательно приводит к неутешительному выводу: человек – враг всего живого.

А их техника: все эти машины, механизмы и сооружения, только затрудняющие всем жизнь и явно направленные против остальных видов? Скольким из нас – даже из нас! – стоили жизни неосторожные прогулки на воле: под колёсами пьяного драндулета, летящего не разбирая дороги: ведь когда несчастная крыса видит стремительно несущиеся прямо на неё огни, то разве способна она за оставшиеся мгновения спрятаться в подходящее укрытие и избежать угрозы, пускай и не намеренной? А ловушки, подстерегающие нас в их сооружениях, одна из целей которых – безусловно борьба с нами и со всем живым: скольких разведчиков раздавило и перемололо в этих страшных жерновах, и сколькие из нас остались навсегда калеками, лишившись лап или хвостов, отрубленных или отрезанных внезапно заработавшей конструкцией? Прочие виды слишком слабы и глупы, чтобы понять и оценить это: и мы принимаем на себя эту миссию, согласующуюся и с нашей главной стратегической задачей: месть человечеству.

Ведь наша борьба идёт не переставая уже многие поколения, обросшие памятью о великих противостояниях, когда целые города и страны людей оказывались побеждёнными и заваленными горами тел – это ведь была наша работа! – и на некоторое время мы становились хозяевами, и только позже – с приходом новых людей – вынуждено отступали в привычные системы ходов и лабиринтов. Какое тогда происходило ликование и веселье, мы совершенно свободно и открыто занимали помещения, где раньше жили люди, и диктовали всему оставшемуся свои условия: там не оставалось больше ненавистных нам кошек и собак, птицы же становились нашим кормом, и великая мечта на короткое время воплощалась-таки в реальность: пусть только здесь и сейчас.

В последнее же время – следует признать – мы терпим больше и больше неудач: люди научились слишком хорошо защищать свои жизни и жилища от неблагоприятных обстоятельств, и совсем уж редко – во время их войн или нечастых катаклизмов – нам удаётся снова обрести прежнюю силу и смелость. В остальных же случаях нам остаётся обычная месть: даже не месть как таковая, а всего лишь воздаяние по заслугам, являющееся в то же время нашим главным делом: добывание пищи в закромах этого самого человечества.

Не все из нас в состоянии понять это: слишком многим – увы – дано разума достаточно лишь для того, чтобы правильно обойти ловушку и не попасться в красиво оформленную крысоловку, хотя – разумеется – для этого требуется также немало сообразительности. Но способность к абстрактному мышлению – нечто куда большее – и отсутствие навыков к нему приводит к печальным последствиям: мало кто из нас способен понять, что утаскивая кусок сыра из укромного подвала к себе в нору, мы не только добываем пищу в своём законном ареале, но и обкрадываем человечество.

Многие крысы возразят мне: а где же мы ещё можем добывать пищу? – и будут абсолютно правы: человечество само привело нас к подобным взаимоотношениям. Ведь согласно древним легендам и сказаниям давным-давно – на заре цивилизации – мы существовали совершенно независимо друг от друга: мы добывали себе пропитание там же, где и все – в лесах и полях, что было совсем даже и неплохо, пока не появились стойбища этих существ: они росли вширь и ввысь, а их обитатели захватывали уже наши ареалы, вынуждая нас изменять стратегию. Мы просто вынуждены были – чтобы не исчезнуть – селиться рядом и искать пропитание не только и столько в привычных местах – сколько в кладовых этого самого человечества, компенсируя свои потери.

Разумеется, человечество не простило и не прощает нам этого: совершенствуясь само, оно совершенствует и методы борьбы с нами: но мы хитры и отважны, и пусть кто-то посмеет сказать, что наша борьба напрасна и безнадёжна: сотни и тысячи пастей вопьются ему в глотку, и скорая смерть станет благом для такого отступника и нечестивца: предателя всего рода крысиного!

Так что на совершенно законных основаниях мы пришли в это здание: за своей обычной контрибуцией, завещанной нам долгой чередой предков, и если кто и мог помешать нам, то лишь другие крысы: наши конкуренты. Однако никто больше не вставал у нас на дороге: уверенно и спокойно мы приближались к кладовым, содержащим – по предварительным данным – запасы сыра и колбасы, и также многое другое, так что предстояло ещё делать выбор в пользу тех или иных предметов. Я снова возглавлял колонну: в случае засады как самый сильный я должен был обеспечить прикрытие, но вряд ли после выигранной схватки кто-то стал бы мешать нам: мы доказали своё право, и не намерены были кому-то уступать или принимать чужие условия.

Наконец мы добрались до знакомых помещения: я узнал длинный коридор, в конце которого шёл ход в интересующее нас место: здесь тоже было тихо и спокойно, и мы совершили последний марш-бросок: в святая святых этого хранилища ценных и вкусных предметов.

Но оказавшись внутри, я тотчас же напрягся и ощетинился: недалеко впереди на ящике возлежал здоровый самец, хрумкая морковку, и ещё несколько конкурентов копались в ящиках по соседству.

«Вот те на: гости пожаловали». – Всё так же спокойно он смотрел, как мы вползаем в помещение, готовясь заранее к обороне: то ли он был слишком уверен в себе, то ли не собирался драться; его сподвижники – оглядев нас – продолжили своё занятие, и сквозь хрупанье он снова подал голос. – «Вы расслабьтесь, ребята: ничего мы вам не сделаем». – «А мы и не боимся». – «Вот и хорошо. А если пришли попастись: то возражений у нас тоже никаких: берите, что хотите». – «Да? Спасибо». – Я подошёл ближе. – «А то нас тут встретили одни: и пришлось немного повозиться». – «Ну это не мы: разве мы стали бы препятствовать своим – можно сказать – братьям – утолить естественные желания и приобщиться к благам? Ни в коем случае». – «Так ты сторонник идей крысиного братства?» – «И братства, и сестринства, и всего остального тоже. А как же иначе: ведь если сейчас ты не поможешь брату своему, то как можно надеяться, что он поможет тебе: как-нибудь в будущем?» – «Я нечасто встречал таких, как ты: и как тебя звать?» – «Зови меня Зверем. А для самых близких я просто Зверёк». – Он непонятно посмотрел на меня, но я предпочёл не заметить этого и продолжил чисто дружескую беседу. – «Ладно. А я Зубастик: надеюсь, слышал?» – «Да нет: не приходилось как-то. А что я должен был слышать?» – «Ну, в самом имени ведь заложено уже очень много: ты не находишь?» – «Согласен: но ведь имена могут меняться в зависимости от состояния и здоровья, и всего остального». – «Ну нас это вряд ли касается». – Он неожиданно встал и спрыгнул ко мне. – «А ты, Зубастик, ничего: соображаешь. Издалека пришли?» – «В-общем: да. Мы ненадолго». – «Что же так: а в гости к нам не желаете? Хорошим гостям мы всегда рады». – «Но до рассвета мы ведь должны вернуться: нам нельзя долго задерживаться. Кстати: а как ты всё-таки относишься к идее братства всех крыс, независимо от клановой принадлежности, и ещё: веришь ли в наступление крысиного царства?» – «Так-так: ты ещё и проповедник, оказывается?» – «Ну что ты: я стараюсь исходить из реальных фактов, простое же вдалбливание идей – не для меня». – «А я не против: я совсем даже не против того, чтобы мы всем этим владели и распоряжались. Однако есть вещи и поинтересней: и если мы заглянем в посёлок, то с удовольствием их продемонстрируем». – «А это далеко?» – «Ну что ты: под боком». – «Знаешь: я посоветуюсь со своими, и тогда решим». – Я сразу направился к Толстяку, как к самому разумному и образованному из соратников: вместе со всеми он уже копался в одном из ящиков, похрустывая чем-то аппетитным, и выразил некоторое недовольство, когда я отвлёк его от приятного занятия.

«Слышишь, Толстяк: нас тут в гости приглашают». – «И что?» – «Ты бы пообщался с местными, а то у их предводителя сложно что-то выведать: да и скользкий он какой-то». – «Это всё?» – «Но зато срочно: ты ведь умеешь». – Он важно кивнул и отполз в сторону, где находилось основное скопление аборигенов, а я решил наконец подкрепить силы. В самой ближней коробке оказались консервы; я стал искать дальше: пакеты с сыром – весьма удобной формы и объёма – лежали просто рассыпанными на земле, и я занялся одним из них, наметив несколько штук для доставки домой.

Никто не приставал ко мне больше: я догрыз приличный кусок сыра и приступил к морковке; предводитель аборигенов только посверкивал на меня глазками, не приближаясь, я же ждал отчёта от Толстяка, слишком, похоже, увлёкшегося насыщением плотного массивного тела: он так шумно возился в своей коробке, что даже до меня доносились ясный топот и шуршание; остальные соратники закусывали неподалёку: насколько я видел, они пробовали всё понемногу, разумно совмещая овощи с едой более плотной и основательной. Наконец мне надоело: догрызая морковку я не спеша двинулся в его сторону, не забывая следить в то же время за остальными: во избежание неожиданностей.

«Ну как: узнал что-нибудь?» – «Ага. Сейчас прожую только». – Он выполз из ящика – подальше от местных. – «Они сектанты какие-то: и с нехорошим душком. Так что я бы не стал к ним наведываться». – «Но неопасны?» – «Да кто их знает: я поспрашивал насчёт религии, так у них все божества мужские. Извращенцы наверняка какие-нибудь». – «Понял. Тогда будем собираться. Надеюсь, ты уже готов?» – «Не совсем: ещё ведь неизвестно: удастся ли попасть сюда снова, так что хотя бы осмотримся?» – «Ладно: если хозяева разрешат, тогда ладно». – Я позвал Длинного и Хорька, и все вместе мы двинулись к предводителю, с интересом следившему за нами.

«Ну как: надумали?» – «Ты знаешь, мы хотели бы оглядеться тут: а там видно будет». – «Ага, замечательно. Но тогда я стану вашим гидом: не возражаете?» – «Будем только благодарны». – «Так с чего начнём?» – Он весь преобразился, выражая полную готовность следовать нашим желаниям и требованиям: похоже, он старался произвести впечатление. – «Ах, я знаю, с чего мы начнём: раз уж я гид, то позвольте мне самому выбрать маршрут. А начнём мы с того угла». – Он показал налево, где на многоярусных полках виднелись штабеля ящиков, и с ревизии именно этой части владений мы и начали экскурсию.

«Прошу, ребята, на нижнюю полку: тут у нас витамины: морковка, свекла. Видите, какая здоровая и сочная: именно отсюда мы её и таскаем. Можете захватить потом парочку: если захочется». – Он полез выше, цепляясь всеми лапами и хвостом за стойку. – «Давайте, давайте: у нас ещё большая программа». – Он сунулся в ящик. – «А здесь макарончики: приятно иногда бывает похрустеть, особенно в сочетании с предыдущим. Но сюда мы нечасто заглядываем: есть вещи и поинтересней». – Он стал подниматься дальше, и нам – не обладающим подобным опытом скалолазания – пришлось поднапрячься: я, Длинный и Хорёк успешно одолели препятствие, Толстяк же – как самый массивный и упитанный – едва не сорвался, и нам пришлось ждать его повторной попытки

«Ну, ребята: перед подобными экспедициями вам побольше тренироваться надо». – Зверь снисходительно оглядывал позорное зрелище, и я вступился за Толстяка. – «А он у нас по другой части: по умственной. И если надо: кого хочешь обхитрит». – «Да?» – Зверь сверкнул глазками. – «Ладно: продолжим экскурсию». – Он уже рылся в ящиках третьего яруса, не находя, похоже, ничего достойного внимания. – «Должен огорчить: банки, банки и одни только банки: на что они нам?» – «А что в банках-то?» – «Похоже, рыба. Уж не хочешь ли попробовать?» – Он криво улыбнулся, выражая подобным образом отношение к моему странному интересу. – «Дай глянуть». – Я открыл ящик, в котором он только что копался: такие консервы, к сожалению, мне не удавалось вскрывать своими мощными резцами, и я высунулся обратно. – «Ладно: веди дальше».

«Выше одни только консервы: уж можете мне поверить, ребята. Так что двигаем на соседний ярус». – Он неожиданно разбежался и мощно прыгнул: расстояние до соседнего ряда полок позволяло – при определённой сноровке – преодолеть пространство и по воздуху, однако нам нельзя было напрасно рисковать, и когда он снова начал насмехаться – уже над всеми – я решил поставить его на место. – «Но ты же, Зверь, у себя дома. А мы – между прочим – пережили долгий опасный путь. И ещё кое-что: после чего осталась парочка трупов». – Я многозначительно обнажил клыки, и он – уже молча – просто следил за тем, как мы спускаемся по перекладинам и стойкам, стараясь ничего не задеть и не сверзиться пускай с не самой значительной высоты.

«Не обижайтесь, ребята: я же пошутил. Зато взгляните сюда: тут у нас такие деликатесы, что просто пальчики оближете!» – Он отбросил крышку коробки в сторону, и сразу же на нас повеяло столь пряным и тонким ароматом, что все мы сгрудились вокруг, и местному предводителю стоило большого труда успокоить нас и привести в приемлемое состояние. – «Тише, тише: могу вас понять. Никогда такой колбаски не пробовали? Штучку потом можете взять, но не больше: редкость, знаете ли». – Он тщательно прикрыл крышку – стараясь не вводить нас больше в искушение – и полез на второй ярус: заставленный так, что обычной средней крысе тяжеловато было пробираться среди сплошных нагромождений и завалов.

Пока Зверь не смотрел на нас, мы с Толстяком перемигнулись: такая мысль, разумеется, не могла обойти его стороной, и он несколько отстал; далеко не сразу хозяин заметил его отсутствие, выразив сразу недовольство и возмущение. – «А что же ваш приятель-то: задерживается?» – «Но ты же сам видел: тяжело ему по этим горкам лазить. Да сейчас он будет: не волнуйся». – Я подбежал к краю и заглянул вниз: Толстяк старательно закапывал добычу в горке мусора, и я дал ему сигнал, чтобы он поторопился, не испытывая больше терпение подозрительного хозяина.

«Ну ладно: далеко мы не будем углубляться; здесь одно из традиционных блюд: сосиски и сардельки. Попробовать не желаете?» – Мы согласно закивали, и он отыскал в одном из ящиков уже вскрытую упаковку и показал нам. – «Одной на всех хватит?» – Мы снова кивнули: вдвоём с Длинным мы раскромсали её на четыре части, и пока хозяин расписывал дополнительные прелести и достоинства хранилища и содержащихся в нём продуктов, мы с удовольствием подкрепили силы едой более основательной, чем то, что мы пробовали до того.

«Ну как: все готовы? Тогда идём дальше». – С набитыми животами мы стали медленнее и неповоротливее, и ему пришлось ждать, пока мы преодолеем дистанцию между вторым и третьим ярусом; к счастью, здесь имелось много свободного пространства, и с гораздо большими удобствами мы разместились на весьма уже почтительной высоте, изучая коробки необычной формы и содержания.

«А тут у нас почти сплошная экзотика: и не каждой крысе ещё понравится то, что находится в некоторых коробках. Это для гурманов». – Он сладостно улыбнулся, похоже, имея в виду себя самого. – «Идём дальше?» – «Нет: а если попробовать?» – «Как хотите: желание гостей для нас священно. Возьмите хотя бы вот это». – Он ткнул носом в пакет, уже надкушенный и полный гранул, похожих на крупных личинок. – «Называется устрицами. И кое-чему весьма и весьма способствует». – Он ухмыльнулся и отошёл в сторону, давая нам дорогу; пока мы разгрызали непонятные на вид и вкус личинки, я тихо подошёл к Толстяку. – «Для чего это: знаешь?» – «Говорят: любовным играм способствует. Но пробовать раньше не доводилось: какие-то они всё-таки противные». – Он с трудом догрыз свою порцию. – «Экзотика она и есть экзотика».

«Ну как, ребята: челюсти не устали? От такой-то работы можно даже и заворот кишок получить: если вовремя не остановишься!» – «Да ничего: и не такое ещё бывало». – «Ладно, ребята: поберегу я вас всё-таки. На следующем ярусе – можно сказать – весьма любимая всеми еда, но вы её и в другом месте найдёте: сушки, баранки и прочее. Так что предлагаю перейти на последний ряд: там тоже найдётся кое-что интересное». – Мы молча кивнули и начали спуск: уже порядочно отяжелевшие и уставшие и от еды, и от явно затянувшейся экскурсии.

Оказавшись рядом с Толстяком я перебросился с ним парой фраз: он успел-таки стянуть две колбаски – что выглядело вполне достаточной и внушительной добычей – и экспедицию можно было счесть удавшейся. Только по настоянию хозяина мы пошли на третий круг: очень уж любезно он раскрывал нам богатства и демонстрировал возможности, как будто мы не являлись для него конкурентами и он был нам чем-то обязан.

«А теперь, ребята, готовьтесь: тут у нас кое-что весьма необычное!» – Он зарылся в большую упаковку – так что оттуда торчал один голый хвост – и показался с несколькими крупными зёрнами в зубах. – «Погрызите-ка. Но они крепкие». – Приличных усилий стоило даже мне такое занятие: вкус же у зёрен оказался терпкий и весьма горький. – «Называется кофе. И очень хорошо взбадривает: во всех смыслах. Но лучше не перебирать много: а то потом как заводные будете бегать». – Мы с благодарностью кивнули и полезли за ним дальше.

Однако этажом выше нас ждали предметы совсем уж не представлявшие интереса: огромные бутылки – в две крысы длиной – загромождали пыльное серое пространство, и нам пришлось лезть ещё выше: где были сложены пакеты знакомой формы и наружности.

«Ну а здесь, друзья, все мы можем вспомнить, что когда-то давно жили в полях и собирали зёрна – в том числе, разумеется, и такие – и при появлении ностальгических воспоминаний, когда надоедают деликатесы и изыски, и все прочие достижения цивилизации – то мы поднимаемся именно сюда!» – Без его напоминаний мы расползлись по полке, пробуя рассыпанные повсюду зёрна: как действительно это было приятно – после предыдущего слегка закусить самой естественной и привычной нам пищей! однако не стоило излишне увлекаться, и я наконец решил взять власть на себя.

«Выше, я надеюсь, нет ничего особо интересного?» – «Да как сказать: для кого-то может и найдётся». – «Извини, Зверь: но мы очень устали. И домой нам пора». – «Как же домой-то! А в гости?!» – «Нет, спасибо: нас ведь ждут, беспокоятся. И до рассвета уже совсем недалеко: ты ведь не хочешь, чтобы мы – на обратном пути – попали в лапы какой-нибудь кошке или были раздавлены? Давай уж в другой раз: но тогда точно, и не сомневайся!» – Соратники были полностью на моей стороне: кивнув на прощание они уже начали спускаться, устало передвигая лапами и не обращая внимания на разочарованного и обманувшегося хозяина, всё ещё надеявшегося на благоприятный ответ.

Однако когда я тоже – вслед за Длинным – полез вниз по стойкам и перекладинам, Зверь принял отказ и смирился: он устало улёгся на полке и зевнул. – «Ладно: идите уж». – «Прощай: и спасибо за экскурсию!» – Спускаясь, я следил за обстановкой: не исключалась коварная западня – как следствие нашего отказа – но когда мы оказались внизу и отправились за колбасками, то даже и там всё прошло благополучно: мы взяли по штуке и кружным путём – обходя продолжавших пиршество хозяев – двинулись к норе, приведшей нас в это царство пищи и разгула: мечту любой уважающей себя крысы.

Хотя и нелегко было с нашим грузом протискиваться и ползти по длинной системе ходов и коридоров, но мы безошибочно находили нужные ответвления и повороты, уверенно приближаясь к дому. До рассвета оставалось немного, и наши конкуренты – если они и потеряли всяческую боязнь – должны были также находиться на дороге домой. До выхода из здания мы так и не встретили больше никого: труп лежал в том же месте, явно никем не обнаруженный, и уже спокойно и уверенно мы выбрались на улицу.

Груз заметно мешал нам: мы тащили колбаски в зубах и не имели возможности общаться; Толстяк же явно сознательно избегал меня: он не забыл, похоже, нашего разговора, и мог теперь дуться за нанесённое оскорбление. Однако он сам был виноват: слишком уж сильно разочаровал он меня, выявив истинные мотивы поведения: получается, он легкомысленно и несерьёзно относился к нашим беседам, считая их обычным трёпом и развлечением. К сожалению, мне не удалось переговорить с Длинным: возможно, у него сложилось иное отношение; но сейчас всё внимание мы уделяли окружающей местности – и не стоило отвлекаться на вещи необязательные и требующие специальной обстановки.

На полпути – уже ближе к дому – нам пришлось переждать: одна за другой несколько машин пересекли дорогу перед нами; однако дальше опасности больше не возникали из сереющего пространства вокруг нас, и вполне благополучно мы добрались до высотки, где начиналась уже наша территория.

Я бежал вторым – вслед за Длинным – и не сразу понял причину заминки: потом только я увидел несколько тёмных силуэтов, выстроившихся у нас на дороге: Длинный уже спорил с кем-то – то ли не дававшим дорогу, то ли наоборот – старавшимся избавиться от него; и только подбежав вплотную я понял наконец ситуацию: Ушастый и Крикун устроили-таки мне западню, реализовав угрозу, о которой говорил Толстяк.

Трое или четверо их сторонников молча стояли позади двух братцев: одного уже побеждённого мною в жестокой стычке и второго – явно старавшегося запугать теперь Длинного; сразу же я бросил добычу и постарался максимально взбодриться: слишком уж серьёзная намечалась схватка; я обменивался угрожающими взглядами с Ушастым и Крикуном, разогреваясь и готовясь к драке. Только на них двоих смотрел я теперь: как на препятствие и заслон ко всему, что так давно было мною заслужено и теперь должно было стать реальностью; и только когда Крикун наконец выступил вперёд, мелко подёргивая хвостом, я обнаружил предательство: и Хорёк, и Толстяк, и даже Длинный куда-то исчезли, и меня со всех сторон окружали теперь приспешники Крикуна и его братца Ушастого – мои враги.

«Ну что же, мразь: вот мы и встретились наконец!» – «От мрази и слышу, крысиное отродье!» – «Ага: мы не слишком вежливы, и даже плохо воспитаны, и нуждаемся – явно совершенно! – в уроках хорошего поведения?» – «Не больше, чем другие: плохо знающие кодекс чести и явно старающиеся его нарушить!» – «А что нам твой кодекс: свод правил для недоумков, не видящих дальше собственного носа!» – «Это так мы относимся к заветам предков – огульно обвиняя в то же время других в их нарушении и приписывая им вещи по тяжести сопоставимые с собственными мерзостями?» – Мы ходили по кругу, впившись красневшими глазами друг в друга и разогреваясь всё больше и больше; я опасался остальных: явно не случайно они прогнали моих сторонников, предупреждение же Толстяка явно оправдывалось, и теперь оставалось только гадать – когда они ринутся на меня все вместе? – и никаких иллюзий относительно исхода такой схватки у меня не было.

Но Крикун, похоже, был очень уверен в собственных силах и возможностях. – «Ведь кто переходит нам дорогу, тот кем становится?» – «Вот уж не знаю». – «Врагом стаи: потому что стая – это мы, а не этот склеротик, умеющий хорошо болтать, но не желающий ничего делать – именно так! – для блага стаи, то есть для нас. А что бывает с тем врагом, который не сдаётся?» – Я знал ответ, и сразу напрягся в предчувствии первой атаки; однако он не сделал броска: он всё ещё играл. – «Но, разумеется, у врага может появиться и альтернативный выбор: если он окажется достаточно разумным и сообразительным; если стая забудет о нём раз и навсегда, что, конечно, совершенно не исключает возникновения новых легенд типа: «он отдал жизнь за стаю, и вечная ему слава и хвала!», или так: «он был выдающейся личностью, и полностью и без остатка отдал все силы на благо стаи, после чего – не выдержав столь тяжких перегрузок – простился с этим миром, оставив опять-таки потомкам свой завет: «стая – превыше всего!» Разве это плохой выбор?» – Он предлагал мне: или смерть, или уход из стаи, и значит я мог спастись: бросив при этом и Милочку, и сложившееся положение, и все накопившиеся надежды и обещания, которым предстояло испариться и растаять: к чему я пока не был готов.

«Слышишь, Крикун: пускай твои сторонники отойдут подальше и не маячат у меня за спиной». – «Это ещё зачем?» – «Раздражает». – «Да? А ты у них спроси: может, им так больше нравится; или ты решил сделать ноги и помахать нам хвостом – напоследок? Так урок ещё ведь не кончился: он продолжается». – Он сделал наконец первый выпад: я легко уклонился, оглядевшись в то же время по сторонам: все с яростью и ожесточением смотрели на мой танец: танец приговорённого ими к смерти и старающегося отдалить её как можно больше и не согласного – изначально и по сути – с жестоким и неправедным вердиктом, поставленным теми, кто управлял ими сейчас и вынуждал поступиться остатками совести – у кого она ещё оставалась – и ввергал не имевших больше её в пятно грязи и позора, которым стала вся их жизнь.

Теперь мы двигались с удвоенной скоростью: схватка пошла настоящая и бескомпромиссная, с использованием уже всего, чем мы обладали и чему учились всё предшествующее время: он чаще делал выпады, от которых в-основном мне удавалось уклоняться, однако и я тоже несколько раз пробовал переходить в наступление; усталость после долгой экспедиции давала себя знать: с большими усилиями я поддерживал бешеный темп, предложенный противником, источавшим ненависть и злобу: так же наверняка он держал себя и с другими, что и обеспечило ему столь высокое положение и дало кличку и возможность распоряжаться другими – подверженными сильному тёмному давлению, которое полностью – подвластное ему – направлялось теперь на меня одного: я почувствовал, как они сходятся со всех сторон, обволакивая меня сплошной сетью из паутины, сквозь которую вот-вот вопьются острые жвала-клыки, и тогда уже поздно будет что-либо делать, потому что это убьёт меня на месте.

Я сделал ложный выпад – от которого он легко уклонился – и изо всех сил рванул направо: слишком уж сблизившийся противник – малознакомый мне – успел только ощетиниться, я же перемахнул через него и во все лопатки помчался дальше от этого места: не разбирая дороги и не обращая внимания на все обычные угрозы и опасности, ставшие теперь простыми и мизерными.

Бежал я долго и без остановок: неизвестно ведь было – насколько ожесточённо и упорно они хотели покончить со мной; только когда я достиг незнакомой мне территории, я остановился: уже наступило утро, и я видел и слышал передвигавшихся людей и машины, так что надо было спрятаться: чтобы не подвергаться напрасному риску.

Довольно быстро мне удалось сделать это: обнаружив у стены здания несколько баков, я забрался под один из них, имевший достаточно вместительное пространство под днищем. Здесь вполне можно было отсидеться до темноты, причём желательно было хорошенько выспаться и отдохнуть, после чего следовало подумать о будущем: ещё не окончательно я простился с планами и надеждами – так долго собираемыми – и кое-что ещё можно было попытаться отстоять.

Я задремал; шум снаружи не позволял заснуть полностью, что было бы ещё и опасно: кто же знал здешних обитателей? Однако никто не лез в моё временное убежище, и вполне спокойно я провёл всю светлую часть суток: выспавшись, я перекусил обнаруженными тут же хлебными корками, после чего перешёл к тягостным размышлениям. И Толстяк, и Длинный явно предали меня, и вряд ли я мог рассчитывать на их помощь и поддержку, заступничество же вожака стаи – при всей его силе и значительности – в данном случае не играло роли: что выявилось теперь столь явно и открыто. Я не мог оставаться дальше в стае; но стоило попробовать уговорить Милочку: она явно отдавала мне предпочтение, и вполне могла согласиться покинуть стаю вместе со мной.

Слишком хорошо я теперь понимал шаткость своего положения: очень уж долго я обманывался относительно новых соратников, считая их лучше прежних и не замечая вполне внятных угроз и несправедливостей: если в прежней стае решающей для меня опасностью стала система любимчиков – столь несовместимая с истинной иерархией – то здесь ситуация выглядела поопаснее: они замахивались на святое – кодекс чести, что приближало их по уровню мерзости к нашим главным врагам – людям. И больше мне не хотелось иметь с ним дел.

Когда наконец наступила темнота, я решил действовать: выждав некоторое время – достаточное для взрослых здоровых крыс, чтобы покинуть поселение – я с максимальными предосторожностями повторил утренний маршрут: теперь уж я не хотел рисковать напрасно, и в высотку я проник через узкий труднопроходимый лаз, весьма редко используемый. Нора Милочки, к счастью, находилась на окраине поселения: здесь было мало шансов встретиться с кем-то из врагов, но даже с её родственниками встреча выглядела нежелательно: они вполне могли изменить своё отношение – после всего произошедшего – и присоединиться к моим врагам.

Я решил подождать в боковом коридоре рядом: наверняка она либо находилась в норе, либо должна была вернуться туда: я безусловно услышал бы её в этом случае. Вдалеке шумели и переговаривались: мои бывшие теперь соплеменники продолжали заниматься повседневными делами, из которых я оказался исключён, повинуясь грязной чёрной воле и желанию, несовместимому с тем, что я считал всегда правильным и справедливым: слишком уж много оказалось здесь подводных камней, столкновения с одним из которых я не выдержал и вынужден был теперь искать новое пристанище. И неизвестно ещё было: насколько удачными получатся поиски.

Я задумался и не сразу заметил, что за мной кто-то наблюдает. Неясный силуэт скрывался в тени, и еле заметно приближался, наползая неясной пока угрозой и опасностью, так что следовало подумать о дальнейших действиях: принимать бой – после всего произошедшего – совершенно не хотелось, и тогда оставалось отступление; но только после того, как я узнаю: кто же преследует меня и следит пристальным внимательным взглядом.

Я начал пятиться: недалеко находился поворот, где я мог спрятаться и устроить засаду. Я замер, стараясь не шуметь и затаив дыхание: вряд ли кого-то из сородичей можно было бы обмануть подобным образом; однако он лез настырно и почти нагло: из-за поворота показались усы, потом вытянутая узкая морда, и наконец мы встретились взглядами: это был один из родичей Милочки.

Он испугался и отпрянул; однако по отношению к нему – как и к другим близким Милочке соплеменникам – я не испытывал злости и ненависти: я миролюбиво двинул ушами и отступил на шаг, как бы приглашая пойти за мной: подальше от жилищ. Сразу же он расслабился и уже спокойно и уверенно двинулся в мою сторону: мы зашли в укромное место и сблизились, чтобы никто посторонний не смог нас подслушать.

«Ну какие тут изменения: в моё отсутствие?» – «Да ничего особенного: сказали, что ты отправился в долгую и трудную экспедицию, что должно принести всем много пользы». – «И вы поверили в подобную чушь?» – «Я? Лично я нет. Но просто так подобных вещей не говорят: и это преподнесли как официальную информацию». – «А Милочка как?» – «Сейчас её нет». – «Куда ж она делась?» – Он смущённо замолчал, когда же я придвинулся ещё ближе и пристально взглянул ему в глаза, он неожиданно отпрыгнул и ощетинился. – «Не для тебя она, Зубастик!» – «Уж не для этой ли сволочи вы её приготовили?!» – «А это не твоё дело – для кого – главное: тебе здесь делать нечего!» – Он оскалился, не решаясь всё же броситься на меня: и сейчас он хорошо понимал – кто есть кто, и сколько он смог бы выстоять, если бы вдруг мне захотелось напасть на него и прорвать его жалкую ничтожную защиту; и совершенно ничем я не рисковал, поворачиваясь к нему спиной: я навсегда покидал это место, почти ставшее моим новым домом, так и не получив ничего из обещанного, и даже лишившись одного из немногих достояний – соратников и друзей, так разочаровавших меня и ставших теперь чужими.

III

Теперь я был предоставлен сам себе, и совершенно никому я не собирался больше подчиняться или слушать чьи-либо указания: они мне опротивели и надоели, и даже единственное место, где наверняка меня бы приняли с большой охотой – хозяева пивного подвала – сейчас казались далёкими и неинтересными. Я не знал – куда идти дальше: я понимал теперь Бродягу, столь часто любящего отлучаться из стаи: видеть их всех так часто – требует большого терпения и мужества – я же, как и он – одиночка, любитель тишины и сосредоточенности. А какая же сосредоточенность может быть в скоплении глупых и наглых крыс, каждая из которых озабочена лишь собственным благополучием? Только немногие способны подниматься до общих интересов – доминирующие самцы и реже самки – но и то далеко не всегда получается у них навязать свою волю. Я же прекрасно управляю сам собой: и вполне в состоянии организовать свою жизнь независимо от всех.

Мне и раньше приходили подобные мысли, и в большей степени Мамзель заглушала их и гасила своим присутствием: никогда не согласилась бы она покинуть стаю, обеспечивающую столько удобств и дающую защиту от врагов и конкурентов. Мои несмелые намёки и попытки обсудить данный вопрос с ходу отвергались, и приходилось уже защищаться от яростных обвинений и нападок. Ведь когда этакая самовлюблённая стервочка что-то втемяшила себе в голову – попробуй выбей у неё эту дурь! Невозможная вещь: и лучше даже не стараться, рискуя общим спокойствием и благополучием.

Так что теперь я вполне мог попробовать пожить в одиночестве: требовалось лишь отыскать подходящую нору – на нейтральной территории – и заручиться расположением ближних стай. Сразу же мне вспомнилась недавняя экспедиция, завершившаяся столь печально: имело смысл поискать убежище в той области, тем более что запасы и качество пищи там высоки и позволили бы без труда пережить самые сложные времена.

С наступлением темноты я наконец и приступил к выполнению задуманного: когда зашло солнце, я выполз из временного убежища и с предосторожностями потрусил к намеченной цели. Стоило обыскать все окружающие строения, и при этом надо было не столкнуться с теми, с кем у меня уже произошла стычка: они вряд ли забыли гибель сородича, и вполне могли попробовать отомстить. Так что добравшись до здания – сразу же распознанного среди других – я решил обойти его вокруг: в поисках опознавательных меток.

Почти сразу я обнаружил границу территории враждебной мне стаи: данное место следовало теперь обходить стороной, и я двинул дальше, где могло оказаться спокойнее и безопаснее.

Исследуя следующее строение, я почувствовал чьё-то присутствие: за мной явно следили; внимательно оглядевшись, я понял, где следует искать: из-под помойки доносилось слабое шуршание, и запах также выдавал его с головой. Однако враждебности я не почуял: и стоило пообщаться с незнакомцем, могущим просветить меня насчёт раздела местных сфер влияния.

Когда я сунулся в укромное убежище, то принял его за крысёнка; однако оскаленная пасть и агрессивность изменили оценку: и пока он рычал – стараясь хоть так произвести грозное впечатление – я совершенно успокоился и расслабился. – «Да не бойся ты: не съем я тебя. Поговорить вот хочу». – Он благоразумно притих, оценивая обстановку. – «Тебя как звать-то?» – «Малыш». – «Сразу видно. А меня Зубастик». – Мы помолчали: он уже почти успокоился. – «Спросить хочу: здесь есть незанятые здания?» – «Парочка найдётся. А что: твоя стая ищет новое убежище?» – «Нет: моя стая – это я. И больше никто. Для одного-то здесь местечко найдётся?» – Он удивлённо шевельнул ушами. – «А что: присоединиться к кому-нибудь не хочешь?» – «Спасибо: пока нет. Устал я от всех». – Мы помолчали. – «Здания-то покажешь?» – Он кивнул, и мы выползли наружу, под тёмное уже светлеющее небо, на котором сверкали яркие пятнышки, уже больше не радовавшие меня.

Малыш показал интересовавшие меня строения: являясь разведчиком, он хорошо знал территорию и достаточно внятно объяснил места наилучших ходов и лазов, а также особенности каждого из домов. Вряд ли хотя бы в одном из них нашлось бы место для стаи: но я вполне мог рассчитывать на удачу. Близость же богатейшего источника пищи давала надежду, что уж я-то смогу прижиться здесь и достичь наконец того, к чему давно стремился: чистоты и идиллии.

Поблагодарив Малыша я сразу отправился в путь: следовало попасть хотя бы в первое из намеченных зданий, где можно было переждать день. Судя по запаху он принадлежал не к той стае, членов которой мне надо было опасаться: с этой стороны я не видел угрозы. Возможно, в будущем стоило познакомиться с его сородичами: он произвёл вполне благоприятное впечатление, и хотя бы с кем-то из аборигенов имело смысл поддерживать постоянные контакты. Вообще же: мне начинало везти, и не исключалось, что как раз этого я и хотел всегда: тайно, нежно и страстно – и можно было только благодарить всех тех, кто своими мерзостями освободил мне дорогу к заветной цели.

IV

Я всем абсолютно полностью счастлив и доволен. Ведь какой распорядок дня у обычной крысы, живущей в стае? Утром – вернувшись в гнездо после трудов праведных – она чистится и ложится спать. Но попробуй усни – если крысята ещё маленькие и находятся в гнезде под присмотром любимой супруги – а не в детском саду. Драгоценная же половина предъявляет претензии: по поводу качества либо количества доставленной пищи, а также по иным поводам, с трудом перечислимым и вряд ли поддающимся быстрому разрешению. О каком же отдыхе может идти речь под гнусную бубнёжку, заполняющую пространство вокруг? И не куснёшь её за это: сколько визга и писка поднимется тогда, последствия же могут оказаться весьма тягостными: вплоть до выяснения обстоятельств на общей сходке стаи, когда изучением фактов будет заниматься уже всё сообщество, состоящее во многом из таких же вредных и предвзятых особей.

Поднявшись же после такого отдыха и снова почистившись – приходится заниматься общественной жизнью. Именно тогда чаще всего происходят общие сходки: и попробуй только пропусти очередную встречу, посвящённую какой-нибудь семейной склоке или же – намного реже – торжественному событию вроде прибавления в семействе или дня рождения: сразу окажешься кандидатом на следующую выволочку, особенно после пропуска нескольких сходок подряд.

И совершенно неудивительно, что невыспавшиеся издёрганные соплеменники во время подобных встреч устраивают выяснение отношений и даже потасовки: когда ты видишь хмурую физиономию старого соперника и конкурента – в борьбе за место под солнцем – то так и подмывает вставить ему шпильку, после чего аналогичное желание посещает уже его: что часто и приводит к печальным последствиям.

И здесь уж вовсю приходится поработать вожаку стаи и старшим по рангу: уж как они успокаивают разошедшихся драчунов, заодно и утверждая свои собственные авторитет и значимость, так что перепадает не только главным зачинщикам, но и прочим, поддавшимся временному помутнению и вышедшим за рамки допустимого.

Почему и не любил я никогда посещать такие мероприятия: какие же мысли могут родиться после шумной возни и перепалки? Жизнь же в одиночестве позволяет полностью сосредотачиваться на тех задачах, которые я себе ставлю. Уж если я взялся, к примеру, за добывание пищи, то можно быть уверенным: я достану лучшее – из всего имеющегося в наличии – и доставлю его в целости и сохранности в родное гнездо. Потому и нечасто приходится мне заниматься главным для каждой крысы делом, позволяя себе столь частый и продолжительный отдых.

Если же иметь в виду другие отступления от общепринятых правил, то безусловно главным является ночной сон. Ведь что такое ночь для каждой нормальной крысы, живущей в полноценной стае: это время, когда в поте лица своего она трудится на благо стаи, обеспечивая общее процветание. Я же вполне научился делать вылазки ещё до наступления темноты, тем более что до главного ареала совсем близко, систему же ходов и лазов я освоил в совершенстве, а благодаря её широте и разветвлённости мне есть где укрыться при встречах с нежелательными конкурентами.

И только с одной из местных стай у меня сложились мирные и даже приятельские отношения. Стая Малыша – занимающая огромное строение чуть ближе к главному пищевому источнику – достаточно спокойно отнеслась к моему появлению, оценив мои способности и умения: если надо вскрыть какую-нибудь ёмкость, содержащую интересующие аборигенов продукты – то приглашают всегда меня. Однако предложение присоединиться к стае я в вежливой форме отклонил: не хочу я пока ни от кого зависеть и никому подчиняться, тем более если речь идёт не о кровных родственниках. Но это не мешает мне регулярно встречаться с некоторыми из них: и тот же Малыш стал вполне близок мне и весьма охотно я общаюсь с ним, узнавая последние новости и информацию.

И именно от него я узнал подробности побоища, произошедшего на подступах к нашему общему источнику пищи. Очередная экспедиция – посланная моими бывшими соплеменниками – встретилась с гораздо более сильными соперниками, сразу же вспомнившими о прошлой схватке, так что просто так уйти не получилось: в ходе жестокого побоища погибли двое, остальные же отделались укусами. Судя же по описаниям – я не решился наведаться и проверить всё на месте – это не бывшие мои приятели, что несколько успокаивает: не желал бы я им подобного конца. А что касается меня лично: не исключается, что одним из двоих мог стать и я, и таким образом – потеряв положение в стае – я не лишился главного: возможности жить и продолжать свои личные исследования.

Если же вспоминать о том, что вызывает наибольшее удовольствие, то никогда бы раньше не подумал, что столько радости может приносить процесс оборудования гнезда. Сложная система защиты – обусловленная жизнью в одиночестве – отнимает довольно много времени и сил – в том числе умственных; однако является настойчивой необходимостью и служит отвлечением, когда хандра зовёт бросить обжитое место и присоединиться к тем, кто может стать началом новой жизни.

Расчистив первоначально место для норы – рядом с кирпичами, уложенными в фундамент – я сразу же создал несколько ловушек: я закрепил острые куски стекла и металла в полу и потолке главного хода, так что ничего не подозревающий лазутчик должен неминуемо хотя бы пару раз зацепиться и пораниться. Уже ближе к гнезду я придумал две заслонки, действующие одинаково: они закрывают большую часть хода и не позволят никому – имеющему приличные габариты – обойти их или убрать в сторону. Только я знаю правильный способ: следует потянуть их на себя, и потом только углубления в стене позволят обойти препятствие, открывающее дорогу в мой дом: святая святых.

После же создания подобной конструкции я занялся копкой дополнительного хода: могущего принести спасение в чрезвычайной ситуации. Он начинается сразу после ближайшей к гнезду заслонки, и имеет те же атрибуты, что и главный ход: те же стёкла, и те же две заслонки, сделанные, однако, более хитрым способом: одна из них – при самых больших усилиях и только в определённом направлении – открывается не до конца, и позволяет мне лишь с большими усилиями протиснуться в узкую тонкую щель. Ничего же не подозревающий враг сможет лишь бессильно бросаться на неё в напрасной надежде добраться до меня. Однако пока судьба благосклонна ко мне: никто из представляющих угрозу обитателей окрестностей не наведывался ко мне, с прочим же я оказался в состоянии легко справиться.

Однако созданием второго хода – ведущего на улицу в противоположном главному ходу направлении – мои планы не ограничиваются. Я уже наметил и совсем недавно приступил к прокладке ещё одного ответвления, благодаря которому – я надеюсь – система коридоров превратится в полноценное убежище, где меня не сможет одолеть даже целая стая. Здесь же находятся склады с продовольствием, которое я периодически заменяю на новые пополнения: даже многодневная осада мне будет абсолютно неопасна, и в том, что касается вероятной борьбы с горячо любимыми соплеменниками: я могу быть вполне спокоен.

Если же говорить о главном нашем противнике – человеке – то на своей территории: а я считаю данное строение именно своей территорией – я почти всегда избавлен от необходимости встреч с ним. Здесь отсутствуют постоянные жилища, в которых они проводили бы большую часть времени: никто не мельтешит перед глазами и не грохочет разными предметами, вызывающими у любой уважающей себя крысы аллергию и ещё большую неприязнь: так и тянущую напакостить и отомстить за все наши унижения и обиды.

Ещё и раньше – если представлялась возможность – я любил иногда специально устраивать неприятные сюрпризы: подгрызть дверь квартиры или перекусить десяток-другой проводов, проложенных сплошным массивом где-нибудь в подземелье – что может быть проще для крысы, наделённой набором сверхкрепких резцов и клыков! Мои же способности позволяют мне творить и большее: и разгрызть пару башмаков или прокусить шину у тех мерзких драндулетов, под колёсами которых нашли смерть многие тысячи и тысячи из нас – мне почти ничего не стоит.

Что же касается конкретных проявлений мести с моей стороны, то в последнее время мне полюбилось портить предметы, находящиеся в некоем помещении. Занятие несложное, тем более что только днём – и то не всегда – там появляются люди, использующие помещение. Лазая же по стеллажам – набитым мешками, тряпками и инструментами – я исследую их назначение и затем с помощью резцов и клыков стараюсь привести в негодность. Проще всего рвутся мешки: куснёшь этак разок в одном месте, а потом приложишься ко второму, и немного только проведёшь резцами: а дальше уже оно сыпется само по себе, независимо от твоей воли и желания.

С одеждой же возни намного больше: не слишком удобно оказывается кромсать объёмистые полотнища, разложенные на полках. Здесь уже требуются терпение и настойчивость, однако мне – как и многим сородичам – не занимать подобных качеств; и когда я в особо бодром и приподнятом настроении: то так и летят рваные ошмётки направо и налево, раздувая без предела и без того боевой настрой.

Нельзя ведь забывать: я почти лишён возможности поддерживать боевую форму в тренировочных условиях. Когда крыса живёт в стае, то ведь с чем ей постоянно приходится иметь дело? С выяснениями отношений для уточнения имеющейся иерархии: мелкие стычки и потасовки имеют чрезвычайное значение, не приводя при этом к серьёзным травмам и увечьям. И прежде чем молодую крысу возьмут в настоящую экспедицию – она должна многому научиться и пройти достаточно суровую проверку. Не выдержавшие же всех испытаний с самого начала занимают нижние ступени иерархии и просто не используются в больших и важных делах: никому не нужны лишние жертвы или инвалиды, число которых в любой стае и так достаточно велико.

Так что нелегко приходится мне в данном деле: и только постоянные изнурительные пробежки, копание ходов и порча имущества не дают мне окончательно растолстеть и заплыть жиром. Некоторые его запасы желательны – на случай внезапной катастрофы – однако они не должны сказываться на физическом состоянии: я постоянно проверяю свои габариты в узком проходе бокового туннеля, и в случае необходимости ограничиваю рацион и изменяю интенсивность работы.

Помимо всего прочего я завёл постоянные ритуалы, которым стараюсь неизменно следовать. Любимый всеми ритуал умывания и чистки я провожу намного больше и значительно тщательнее вылизываю и прочёсываю мягкую серую шёрстку. Никто ведь не будет помогать мне в этом и заботиться обо мне: в подобном моему существовании есть и отрицательные грани. Но главнейшее перевешивает всё: никто не смеет помыкать мною и на любой враждебный выпад у меня имеется вполне достойный ответ: два ряда крепчайших резцов и клыков, готовых вцепиться и без сомнения придушить любого, посмеющего бросить вызов.

Что же касается нововведений, то самым явным из них стала любовь к водным процедурам. Далеко не все крысы воспринимают нормально водную стихию, и мало кто будет по доброй воле плескаться и плавать в открытом водоёме, доступном солнечным лучам. Я же полюбил это занятие, и иногда – в особенно жаркие и душные дни – выбираюсь из логова и тайным маршрутом доползаю до широкой и глубокой канавы, в мелководной части которой – под сенью кустов и деревьев – я и провожу значительное время. Иногда я совершаю заплывы и даже развлекаюсь, преследуя местных обитателей: лягушек и жаб. Неплохой объект охоты для сильной молодой крысы, нуждающейся в постоянных занятиях. Однако окончательно я их не убиваю, только слегка покусываю: скользкие липкие создания не самое вкусное блюдо в нашем рационе, и только в отсутствие вещей более приятных мы вынуждены охотиться на них по-настоящему.

Ещё же в заводи попадаются мелкие рыбёшки, охота на которых – безусловно – является делом исключительно сложным и малопродуктивным. Где уж нам состязаться с ними в быстроте и ловкости в их родной стихии, и только хитрость может помочь нам в поимке подобной добычи: куда более редкой и приятной на вкус.

Однако, занимаясь подобными делами, не стоит забывать о постоянных опасностях, подстерегающих нас. Однажды – возвращаясь после приятно проведённого дня домой – я столкнулся нос к носу с огромным котом, и только оказавшийся поблизости вход в чью-то нору позволил избежать смертельной опасности и отсидеться. Спустя же какое-то время я едва не пострадал от людей: совершая однажды длительный заплыв, я не заметил подошедшего к канаве человека, который сначала громко закричал, после чего стал бросать в мою сторону различные увесистые предметы, один из которых зацепил-таки мой хвост и серьёзно поранил его. Пару дней я залечивал повреждение, когда же рана прошла, то вот тогда-то я и отыгрался: клочья одежды так и летели в стороны в знакомом уже помещении, а сколько машин пострадало в ближайшие после выздоровления ночи: просто невозможно вспомнить.

Ещё одним занятием, доставляющим удовольствие, стали для меня беседы с Малышом: представителем дружественной стаи. Встречаемся мы чаще всего на нейтральной территории – когда он в качестве разведчика стережёт покой родной стаи. Не до конца он понимает меня, и не со всем оказывается согласен, но многое он воспринимает достаточно адекватно: и вполне согласен с моими утверждениями о нашем великом будущем.

Однако – по его словам – стая не в состоянии принять мою точку зрения: из-за тех, кто находится во главе. Доминирующий самец – по утверждению Малыша – озабочен единственным: удержанием собственной власти, ради чего регулярно пускается во все тяжкие и ни с чем не собирается считаться. Когда же я спросил: почему же до сих пор ему не нашли достойного преемника? – то выяснилась не самая привлекательная картина: оказалось, что доминирующий самец лишь один из трёх или четырёх высокоранжированных самцов и самок, связанных родственными узами и благодаря только им ставший главным, все же остальные не пользуются в стае абсолютно никаким почётом и уважением.

В ответ на вопрос о личных достоинствах вожака выяснилось: что единственным его достоинством является постоянная повышенная активность, реализующаяся, однако, далеко не лучшим образом: выдвигая постоянно новые идеи, он заставляет реализовывать их своих ближайших соратников, однако те – понимая их ущербность и несостоятельность – перекладывают ношу на находящихся ниже по рангу, после же полного провала задуманного вина оказывается целиком списанной на недобросовестных исполнителей, после чего они принудительно понижаются в ранге.

В ответ на моё недоумение: а как же вы всё это терпите? –Малыш рассказал, что очень многие не выдерживают и покидают стаю – устроив напоследок скандал и выяснение отношений – однако из-за близости столь богатого источника пищи стая постоянно пополняется и удерживает ареал, что же касается самок, то по той же самой причине они приносят очень солидный приплод, что опять-таки помогает удержаться от деградации и упадка.

Как обнаружилось дальше, все вопросы в стае решаются не на общем собрании, а лишь во время сходок трёх-четырёх доминирующих самцов и самок: все же прочие если и приглашаются туда, то лишь для получения разноса и нахлобучки. Так что данные мероприятия становятся наказанием, и каждый стремится избежать их по мере сил и возможностей.

Ещё одной вскрывшейся неприятностью оказалось следующее: всё самое ценное, доставляемое на территорию поселения, тут же отбирается сподвижниками вожака: посланную экспедицию заранее ждут в определённом месте, и если крыса сама не позаботится о себе, то не видать ей никогда деликатесов, подобных колбасе, сыру и весьма ценимому даже здесь пиву.

Согласно же слухам – за распространение которых следуют наиболее тяжкие наказания вплоть до принудительного изгнания из стаи – далеко не все деликатесы идут на пропитание вожака и сподвижников: значительная часть в действительности отдаётся соседней стае: в обмен на благожелательное отношение, а также личную поддержку вожака. В ответ на моё недоумение: а как же все терпят и соглашаются с подобным? Малыш пояснил, что когда на крысу – поставившую такой вопрос – вдруг нападает с десяток здоровых сильных особей из соседней стаи – то исчезает всякая охота задумываться на подобные темы. А своя шкура всегда дороже: не так ли?

Мне вынуждено пришлось согласиться: я понял, в какую ситуацию едва не влип, и решил свести контакты с соседями до минимума. Иногда я даже стал подкармливать Малыша: много ему не требуется, мои же запасы чрезвычайно велики и позволяют выдерживать такие нагрузки. После же подобных историй остаётся только радоваться и гордиться: что ни от кого не зависишь и вполне в состоянии поддерживать своё существование в одиночку.

Так что отправляясь в очередную экспедицию – я реально ощущаю ответственность и вынужден держаться исключительно осторожно и внимательно: не дай бог получить серьёзную травму и стать инвалидом: вот тогда я недолго протяну в одиночку. И закрывая однажды вход в жилище – что делается строго обязательно при любой отлучке – и почуяв чужой запах – хотя и вроде бы знакомый: я чуть не отдал концы. Уже ощущая присутствие постороннего я осторожно двинулся вперёд, готовый резво развернуться и дать дёру; но к счастью это не потребовалось: сквозь мрак и темень я увидел наконец силуэт, и потом вспомнил, кому принадлежит такой запах: старому другу и союзнику Бродяге.

Он выглядел бодро и весь так и исходил силой и решительностью, и после тёплого приветствия я пригласил его в нору: я предложил перекусить, и пока Бродяга похрустывал сочной свежей морковкой, я изучал изменения, случившиеся с ним за время разлуки.

«Ты знаешь: я так рад тебя видеть». – «Взаимно: я тоже соскучился, и решил вот навестить». – «А узнал-то откуда?» – «Слухи, сплетни: умело их собирая, вполне можно узнать достоверную информацию». – Мы помолчали. – «И о твоём изгнании тоже наслышан: жестоко они с тобой обошлись».

«А меня, знаешь ли, нынешнее положение полностью устраивает: и к другому я не стремлюсь». – «И даже если я предложу вернуться: откажешься?» – «Куда вернуться: к этим?» – «Но ты ведь не знаешь ситуации: а если я скажу, что у них междоусобица, и твоё возвращение – с прежним статусом – способно всё погасить и успокоить?» – «Это кто ж на этот раз сцепился?» – «Всё те же: Огрызок подговорил Рыжего, и вместе они выступили против Вожака». – «А остальные?» – «Разделились поровну. Так что теперь междоусобица. А я снова пустился бродяжничать».

«Кстати: Мамзель ушла от Огрызка и пока живёт одна». – «Неинтересно мне это больше: честно говоря». – «Но если ты вернёшься и встанешь на сторону Вожака: то получишь и её, и всё остальное. И никто не станет больше придираться». – «Это они просили передать?» – «Да». – «Не верю я им больше. И ты знаешь: нынешняя жизнь меня вполне устраивает. А от добра добра не ищут».

«А меня ещё просили передать: уже лично». – «Это кто же?» – «Мамзель. Велела сказать, что раскаивается и просит прощения: за всё». – «А больше ничего не говорила?» – «Нет». – «Не верю я ей. И не хочется мне бросать то, что так хорошо налажено и устроено. А все их слова – ветер, дующий сегодня в одну сторону, а завтра в другу. И не больше того».

«Я понимаю. И ещё: нору твою раскопали-таки, а сейчас там главное гнездо раскольников: Рыжего с Огрызком. Так что возвращаться тебе некуда». – «Тогда тем более. А бросать то: что я создал здесь: кто же захочет?»

«Наверно, ты прав: таких мощных укреплений я почти не видел, даже излазив все окрестности. Сам их строил?» – «Разумеется: кто же согласится помогать? К тоже же небезопасно посвящать посторонних: сам понимаешь. Зато теперь мне ничего не страшно». – «А как твои идеи: не забросил окончательно?» – «Нет: но кому ж они интересны? У них ведь что на уме? Где бы достать побольше сыра, колбасы или пива, или как соблазнить чужую крысиху, не доведя дело до выяснения отношений с её супругом. А также заботы о повышении ранга в имеющейся иерархии. Остальное же для них – пыль и тлен. Так что теперь я не уверен так уж абсолютно: в нашем великом будущем. Кто ж его будет добиваться?»

«Приятно было тебя снова увидеть. Но мне надо дальше двигать. Расскажешь тогда о местных ареалах: кто где живёт и кормится?» – «Разумеется». – Достаточно подробно и точно я посвятил Бродягу в детали местного расклада сил, не забыв предостеречь о различных особенностях, имеющихся у ближних стай: не хотелось подвергать его лишним опасностям, число которых и без того слишком велико. Мы тепло попрощались, и он растворился в темноте длинного извилистого хода, взмахнув напоследок хвостом: мой лучший и единственный друг на этом свете.

V

Возвращаясь однажды с удачной охоты – с сосиской в зубах – я был поражён и испуган. Пробираясь по боковому туннелю в гнездо, я услышал непонятные звуки, долетавшие как раз оттуда, когда же я достиг своей законной территории – одолев неподатливые заслонки – то понял причину: гнездо и склады уже были залиты горячей водой, всё прибывавшей и губившей плоды моих долгих усилий, так что мне стоило большого труда спасти собственную жизнь. Выползая по тому же боковому туннелю на свободу, я понял: люди отыскали-таки вход в моё убежище и решили со мной расправиться. Однако не на того они напали: если они хотели выжить меня с моей законной территории – то их надежды были напрасными.

Ведь родная территория любой уважающей себя крысы священна для неё, и только самая уж явная угроза для жизни может заставить бросить обжитое место. Так что я даже и не думал о смене дислокации: переждав время – в одном из укромных углов – я пошёл проведать возведённое с такими усилиями убежище: однако все входы – включая боковые – оказались заделанными камнями, и мне пришлось уже серьёзно задуматься о строительстве нового жилья.

Пробравшись наверх – где я решил временно обосноваться – я попробовал представить: а где же я смогу выкопать себе новое гнездо с разветвлённой системой сообщений и складами. Однако ничего разумного так и не посетило мою голову: уничтоженное жилище находилось в единственном возможном для этого месте, всё же прочее пространство было непригодно для подобного строительства. Я подумал о предложении Бродяги: но тут же отбросил его в сторону, как унижающее и ставящее в зависимость.

Ведь приползти на брюхе и встать на сторону Вожака – значит признать собственное поражение и невозможность существовать без них – что абсолютно ложно и не имеет под собой никаких оснований. Временные же трудности вполне преодолимы и требуют лишь усиленной работы и сосредоточенности.

После долгой беготни и суеты я выбрал-таки наконец пристанище: маленькая комнатка возле хранилища одежды и инструментов, заполненная шкафами и ящиками, редко посещается людьми и вполне подходит для жилья. Перерыв все ящики, я выбрал один из них для гнезда: выбросив оттуда посторонние предметы, я натаскал внутрь тряпок и соломы, подобранной здесь же. Однако большой склад для пищи здесь создать невозможно, не говоря уж о системе защиты: только бы никто – и прежде всего люди – не заметил моих усилий: тогда я буду обречён.

Теперь мне приходится ежедневно устраивать вылазки. Это тем более неудобно, что я совершенно отвык от подобного режима – присущего всем обычным крысам. Дополнительная же неприятность заключается в близости людей, мешающих полноценному отдыху: они топают и кричат, роняют вещи и не позволяют выспаться, многократно усложняя мою и так нелёгкую жизнь. Так что о мести думать больше не приходится: только о выживании и спасении.

Боюсь, что я пропал: отдыхая от трудов праведных в своём убежище, я услышал, как открывается дверь и заходит человек, сразу же что-то заметивший и позвавший на помощь. Хоть я и сидел тихо-тихо и ни разу так и не шевельнулся, однако дело, видимо, заключалось в другом: они обнаружили следы моей жизнедеятельности, так некстати оставленные на виду. Теперь же всё зависит от их реакции: мне же стоит поменять дислокацию, иначе опасность может возрасти многократно.

Они точно меня обнаружили! Я многого мог ожидать от них, но когда на следующий день отворилась дверь, я сразу же замер от страха и ужаса: по шороху и резкому запаху я учуял кошку, которая, разумеется, тут же бросилась на скопление ящиков, закрывающих меня от света: если бы она имела хоть малейший шанс добраться до меня – я мог погибнуть: ящики так и скрипели и ходили ходуном под тяжестью огромного зверюги, несмотря на сложность задачи пытавшегося-таки добраться до моего скромного убежища, но когда людям стал очевиден провал, кошку пинком выкинули из комнаты, а меня оставили в темноте и одиночестве.

Очень долго после этого я приходил в себя и успокаивался: только на следующую ночь я решился вылезти и отправиться на поиски пищи. Однако добравшись до хода – единственного, ведущего из комнаты на свободу – я почуял угрозу, обнаружившуюся почти сразу: выход наружу закрывала сетка, впереди же болтался кусок аппетитнейшей колбасы, что безусловно указывало на ловушку.

Ведь кто лучше меня в состоянии распознать все их каверзы и подвохи, и обойти сложные препятствия и барьеры, создаваемые у нас на пути к великой цели! но в данном случае дело выглядело чересчур серьёзно, поскольку других ходов из комнаты не существовало.

Раньше уже неоднократно я пытался прогрызть ещё один туннель: но стены и пол данного помещения по неизвестной причине состояли из камня и извести, и ни одна крыса не смогла бы одолеть гладкую твёрдую поверхность.

Я понял: меня заперли, предоставив единственный выход: попасться в ловушку. Ведь у людей для всех есть ловушки и силки, которые они ставят на неугодных им и не подчиняющихся во всём их воле и желаниям: вроде наших близких родичей белых крыс.

Неоднократно мне довелось их видеть, и даже однажды пришлось столкнуться нос к носу – один на один, на основании же наблюдений следует признать: они только позорят наш общий род, внося разлад и дисгармонию. Ведь разве согласится самый последний дегенерат и недоносок – вроде Огрызка – взять себя в руки или тем более за шкирку, оказавшись в самом невыгодном положении, когда стоит захотеть человеку убить тебя – и ты абсолютно беспомощен? Они же позволяют ещё и не такое, получая в то же время полное обеспечение и право погибнуть в одном из экспериментов: для чего, собственно, они и используются.

Однако сейчас я оказался в положении, когда судьба белых крыс выглядела благом: они по крайней мере до определённого момента не опасаются за жизнь и всегда получают достаточно пищи. Я же в результате остался почти без запасов: а старые ящики, сваленные в комнате огромной грудой, абсолютно для этого не пригодны.

Остаётся только одно: ждать и караулить момент, когда им надоест держать меня в осаде и они ослабят бдительность. Мне ведь не нужно много – достаточно лишь чуть отодвинуть конструкцию в сторону: и тогда ищи ветра в поле, только они меня и видели. Однако ежедневные проверки – уже в течение четырёх дней – дают самые неутешительные результаты, колбаса же – подвешенная так провокационно и завлекающе – не утратила аромата и лишь заметно подсохла. И приходится всячески сдерживать себя, глотая голодную слюну и лишь изредка перемалывая пару щепок всё ещё мощными резцами.

В страшном сне я видел горы колбас, которые сыпались на меня с неба, а я лишь уворачивался от массивных громадин, перепрыгивая с места на место, не в состоянии в то же время поймать одну из них и наесться досыта. Когда же я проснулся – с бешено колотящимся сердцем – то решил: я обязан её съесть, в противном же случае будет поздно, и долго я не протяну. Я немного успокоил себя: в таком деле обязательны были хладнокровие и аккуратность – и выбрался из-под ящиков на свободу. Она так и висела – покрывшись тонкой корочкой и источая одуряющий и влекущий аромат: я сам не заметил, как заступил за черту, и потом уже было поздно, потому что задвижка быстро опустилась и оставила меня в пространстве, огороженном сплошной решёткой, через которую я смутно различал темень и мрак ночной комнаты.

Я бросался на стены и грыз прутья, но что можно было поделать против железа, сплетённого с другим железом? Они обманули-таки меня: знающего все их каверзы и ловушки. Но, может, я им ещё пригожусь и они пощадят меня: обладающего таким количеством достоинств, может – они возьмут меня и поселят вместе с белыми крысами, и как-нибудь – когда они зазеваются – я совершу резкий бросок от всех от них, так что никакие запоры и ловушки не помешают мне обрести прежнюю свободу и уйти навсегда из этих мест.

Я замер: в вышине неожиданно вспыхнул свет, и я услышал шаги, а потом голос крикнул на всю комнату, и последнее, что я воспринял, ощетинившись и заходясь в запоздалом приступе ярости и злобы, было белое лицо и бак с водой, сразу заполнившей всего меня и потянувшей туда, откуда никогда больше не возвращаются.

1999

Заслуженный гамаковод России

Все говорят: разве это сложно – играть на бирже? Где бы нам только добыть время, и главное – деньги – чтобы заняться таким приятным и увлекательным делом, позволяющим из одной суммы – в рублях – делать ещё большую сумму, подтверждающую и закрепляющую статус и положение в обществе? Только оказываются эти все в результате не у дел, жалуясь судьбе и зализывая душевные раны всеми доступными способами, включая самые непристойные. Ещё куда ни шло – тихо утопиться в ванной давно заложенной и проигранной на бирже квартиры, чтобы пришедшие за долгом кредиторы получили неприятный сюрприз и головную боль на несколько ближайших месяцев. Квартиру они, конечно же, заберут, перемыв вам все кости и заодно внутренности, но хоть какая-то месть за так неудачно кончившуюся жизнь ударит их запоздалой молнией и подпортит победную наступательную статистику.

Совсем же другое дело: бросаться под поезд. Ну подумайте сами: разве эстетично будет оказаться размазанным по рельсам на протяжении нескольких десятков метров, показывая всему миру свою внутреннюю нищету и убожество, заодно с кровавыми красными потрохами?! Ни один из родственников и знакомых, безусловно, не одобрит такого способа рассчитаться с незаладившейся жизнью, тем более что ещё не факт: что ваша попытка закончится успешно.

Статистика ведь ясно говорит о ненадёжности подобного способа, приводящего при неудаче к совершенно противоположным результатам. Вы хотели уйти – красиво и свободно? – но вместо этого вы ещё больше привяжетесь к мерзкому не оценившему вас по достоинству миру той койкой в больничной палате, куда вас в конце концов спихнут уставшие от долгого общения врачи и близкие, или же инвалидным креслом, выбраться из которого вряд ли когда-нибудь сможете. Разве вам это надо?

Так что надёжнее всего – яд. Или лучше: настоящее полноценное снотворное, лошадиная доза которого обеспечит вам вполне комфортную доставку на тот свет, а окружающие по достоинству оценят силу и самообладание человека, решившего подвести баланс своей неудачной жизни.

В сочетании с той же ванной – нет лучшего способа! Вы наливаете тёплую воду, медленно заполняете блестящую белую ёмкость, параллельно заглатывая и запивая жидкостью одну таблетку за другой, пока не настанет время сбрасывать больше уже ненужные вещи. Тогда вы устанавливаете рядом стульчик и вешаете на него старую рубашку и тренировочные, включаете любимейшую музыку – у каждого свою – и тихо погружаетесь в вечный беспробудный сон, который никогда уже не закончится.

Что вы сказали там – на задней парте? К чему я это всё рассказываю? Но ведь любой, покусившийся на такое дело, всегда должен быть готов к самому мерзкому развитию событий, и если он не способен выдержать потерю всего, то лучше ему не соваться туда. В окружающей жизни можно найти много достойных профессий, где даже без всяких мозгов удастся построить приличную карьеру. Тем более что и не во всякой деятельности эти мозги окажутся востребованы: для многих ведь работа сводится к заранее определённым механическим операциям, которые смогла бы проделать любая обезьяна. Обезьяна только не знает: что такое работа и долг перед обществом, а также необходимость содержать и поддерживать семью и государство, со всеми социальными институтами и иерархиями. Обезьяна – она бы ведь рехнулась, если бы узнала, каким сложным и протяжённым был путь получаемой ею ежедневно связки бананов к ней в клетку, сколько разных факторов влияло на размер этой связки, и к каким последствиям, например, привёл бы решительный отказ данной обезьяны и её сородичей по всему миру эти бананы есть. Плохой аппетит, мерзкое состояние духа – а продавцы бананов уже подсчитывают убытки, транспортные фирмы сокращают сотрудников, оптовики отказываются от услуг транспортных судов, тихо ржавеющих в гавани, а крестьяне закапывают урожай в землю, не давая ему сгнить на брошенных покинутых плантациях.

Но к счастью такого не бывает: за состоянием духа этой обезьяны, а также всех остальных обезьян по всему миру ведётся постоянное наблюдение, в случае же необходимости делаются разумные корректировки, пробуждающие у глупых животных аппетит: пусть даже придётся отступить от разумных, опробованных временем рецептов и приготовить, к примеру, бананы в копчёном или солёном виде. Главное же: после этого бананы так и улетают с прилавков, давая всем лишь радость и оставляя в стороне негативные эмоции, способные лишь отпугнуть и разладить хорошо поставленное дело.

Так что: кто способен подняться над такой обезьяной и ощутить всю сложность мира – милости прошу на мои курсы. Лекции по биржевой торговле – которые я читаю последние несколько лет в рамках экономического блока известных на всю страну учебных курсов – давно получили заслуженную славу и признание. Теперь уже не мне приходится заботиться о заполнении аудитории и призывать слушателей к вниманию – ничего подобного! Не сумевшие выдержать и адекватно воспринять предлагаемый материал вряд ли смогут рассчитывать на высокую отметку по окончании, а самые нерадивые горько пожалеют: что припёрлись сюда вообще. Это в школе несчастный оболтус и бездельник мог рассчитывать, что боязливые сердобольные учителя в последний момент поставят вместо заслуженных «двоек» надутый вымученный «трояк» и перетащат-таки его в следующий класс. Здесь же: никто не заставит меня проделать подобную процедуру, лишившись частицы самоуважения, но выполнив формальный план.

И я не буду иметь ничего против: если некоторые сразу после вступительной лекции забудут сюда дорогу. Разумный процент от заплаченной изначально суммы они смогут после получить обратно, но мне, по крайней мере, не будет стыдно за оставшихся, согласных вместе проделать неблизкий путь. Я ни за кого не цепляюсь и никого не держу: дверь всегда незаперта…

Что же касается оставшихся: поздравляю вас! Вы уже прошли первое испытание и не последовали за теми двумя молодыми людьми: они, вероятно, рассчитывали найти тут приятную компанию таких же юных оболтусов, как они сами, но что же встретили в реальности? Немолодого, но очень злого и подвижного, живого преподавателя, совершенно не настроенного развлекаться, но готового спустить три шкуры со всех, кто попробует отлынивать и халтурить. Получить у меня высший балл – мечта многих и многих бывших слушателей, так и не доросшая до реальности, как не дорастают почти всегда наши желания до наших возможностей: максимум два-три счастливчика из собравшихся здесь сорока с лишним человек смогут дотянуться до желанной вершины, но уж за них-то я буду спокоен. Ни одно высшее образование не даёт гарантию успеха и процветания в этой жизни, мой же курс – во всяком случае для сумеющих реализовать на практике его важнейшие выводы и заключения – единственный способ разбогатеть без больших связей и откровенного криминала.

Вначале же – для раскачки – я хотел бы рассказать вам предысторию. Путь наверх – почти всегда долгий и тернистый, сопровождающийся остановками и падениями, и лишь собравший в кулак всю волю и желание способен пройти его до конца. Особенно если начало оказалось таким сложным и утомительным, и явно не располагало к поздним безоговорочным победам.

Ещё когда мальчишкой в далёком уральском городке я получал подзатыльники от вечно пьяного папаши: уже тогда я представлял себе совсем другое будущее. Я был в мечтах великим стратегом и организатором, по моим командам тысячи людей двигались в строго определённом направлении и совершали строго определённые действия, реализуя заранее заданную программу. Цели у программ были, разумеется, высокие и благородные: превратить, к примеру, в цветущий сад огромную помойку на окраине города, или освоить сухие и почти безжизненные пространства Сахары. Мысленно я представлял себе бесконечные линии трубопроводов, тянущихся от опреснительных установок на морском побережье и гонящих вдаль массы живительной влаги, благодаря которой бескрайние пространства заполняются зеленеющими полями и садами, полными ягод и фруктов.

Я даже придумал, как я освоил бы Марс: колонии вырабатывающих кислород микроорганизмов должны были при поддержке могучих электростанций – разогревающих почву и атмосферу планеты – подогреть и уплотнить воздух, а другие уже бактерии – переваривая обычный марсианский грунт – создали бы первичную начальную почву, где уже расселились бы полноценные зелёные растения, со временем превратившие бы Марс в удобный и уютный дом для человечества.

Однако потом я случайно выяснил стоимость опреснения воды: фрукты и ягоды в Сахаре становились просто золотыми, и даже на нашем недешёвом городском рынке наверняка были намного доступнее. Стоимость полёта на Марс – всего лишь с разведочной миссией – равнялась половине годового бюджета страны, а вместо существовавшей на окраине городка помойки наверняка создали бы новое место для хранения мусора – совершенно на другой уже территории, так что вряд ли целесообразно было устраивать подобную перетасовку. И именно тогда я понял, что главное – это деньги.

Глядя на приползавшего каждый день на бровях папашу, я ясно и быстро осознал: с этой стороны мне ничего не светит. При его невысокой зарплате, получаемой на местном заводике и регулярно пропиваемой в компании таких же алкашей и забулдыг – после чего происходили обязательные домашние скандалы с дикими воплями и мелкими потасовками – вряд ли я мог рассчитывать на богатое наследство, тем более что и мать также была весьма далека от современных бизнес-леди. Работая обычным почтальоном в самом заштатном отделении связи, она тянула в одиночку понемногу рассыпавшееся домашнее хозяйство, уже не надеясь на исправление недалёкого слабого мужа. Так что когда я впервые поделился с нею своими планами осчастливить человечество: она лишь тупо посмотрела в мои глаза и ничего не ответила. И стало ясно, что выбираться из далёкой глуши и становиться всеобщим благодетелем мне предстоит самому, не имея абсолютно никакой помощи и поддержки.

Однако я не сдался: уже тогда, двенадцатилетним мальчишкой я дал что-то вроде клятвы самому себе, что никогда не смирюсь со скорбным убогим положением, и, пока не выкарабкаюсь отсюда, не позволю себе ни минуты отдыха. Также следовало подумать о стартовом капитале, поскольку с одними лишь драными штанами и двумя наборами сменного белья вряд ли можно было рассчитывать на быстрый значительный успех.

Так что начал я издалека. И чем только не пришлось мне заниматься в этот начальный стартовый период, стараясь преодолеть весь негатив и окружавшую меня непролазную нищету! Когда дворовые мальчишки играли на пустыре в войну, устраивая засады и пугая воплями случайных прохожих, я собирал газеты и металлолом. Странное это было зрелище в те времена: копающийся в помойке подросток – но ещё более странно я выглядел, когда впервые добрался до заветной калитки пункта приёма вторсырья и сгрузил на землю стопки с тщательно сложенной бумагой. Долго копавшийся в доставленном грузе служитель с подозрением посмотрел на меня, пока наконец не поставил бумагу на весы и не взвесил. Жалкие тридцать копеек выдал он мне после недолгих подсчётов: и это было оценкой моих двухнедельных трудов и унижений, осматривания помоек и подвалов и лишения всех традиционных радостей детской жизни!

Оскорбившись до глубины души, я выкинул весь собранный металлолом в находившийся рядом с домом пруд. Должно быть сильно удивлялись обитавшие там караси и лягушки устроенной мной бомбардировке: но если плохо было мне, то так же плохо должно было стать и кому-то другому. Так что, собрав жалкие монеты в кармане, а волю в кулак, я принялся искать новую сферу применения моим желаниям и талантам.

И почти сразу нашёл занятие, вполне устраивавшее меня в разных смыслах и направлениях. Маленький ларёчек недалеко от дома принимал от местных жителей разнообразные дары природы, собираемые в ближних и дальних окрестностях. Деньги выдавались тут же: и небольшая очередь, изредка прерывавшаяся санитарными днями и праздниками, ясно говорила о популярности и достаточной выгодности такого занятия, связанного также с прогулками на чистом свежем воздухе. Любой желающий мог пойти в лес и надрать там какую-нибудь лечебную ромашку или клевер, листья берёзы или горькую духмяную полынь, которую затем – после предварительной сушки – можно было принести к ларёчку, получив за них деньги. Принимались там также грибы и ягоды, но гораздо выгоднее оказалось идти вместе с ними на городской рынок, находившийся в центре города. Меня хоть и не подпускали к прилавкам, но уже торговавшие там бабки давали за приличные дары леса вдвое больше, чем работники в ларёчке. И довольно скоро передо мной встал другой вопрос: как сохранить и преумножить заработанное.

Если бы при случайном обыске моя родная мать наткнулась на с таким трудом добытые деньги: разразился бы скандал с последующей конфискацией. Отец поступил бы не лучше: он просто пропил бы так удачно подвернувшиеся разноцветные бумажки, в которые я превращал со временем заработанные в разных местах монеты. Выделенная мне личная комната – из-за явного убожества обстановки – почти не содержала тайных мест, и в конце концов в самом подходящем из них я и устроил склад. Дряблый, провонявший недетскими запахами десятилетий матрас и стал моим первым банком, которому я несколько лет подряд доверял всё самое ценное, что у меня было. Матрас стал самым родным для меня в мире существом: поздно ночью я включал тихо свет и доставал из потаённых глубин с таким трудом добытое и сохранённое, а потом раскладывал на груди и животе, и так и лежал, сознавая свои растущие могущество и силу.

Однако в любой реальности восходящий тренд всегда сменяется обвалом, а иногда и полным дефолтом, и именно так и случилось у меня: отправив меня в пионерский лагерь на месяц, родителям вдруг вздумалось сменить в моей каморке обстановку, в результате чего старый вонючий матрас оказался на помойке – на радость местным бомжам и собакам. Его даже не удосужились проверить и потрясти, так что собранные с таким трудом семьдесят или восемьдесят рублей пропали навсегда из поля моего зрения и привели к первому в моей жизни банкротству.

С высоты моего нынешнего положения можно было бы конечно посмеяться: потерять половину месячной зарплаты среднего жителя страны – разве это страшно? Однако какими ещё законными и легальными путями в подростковом болезненном возрасте мог я зарабатывать деньги? Криминал безусловно не привлекал меня, да и какие способы получения приличных незаконных денег могли процветать в нашей глуши в те отсталые времена? Наркотикам ещё было далеко до столь широкого распространения – как в окружающей нас нынче реальности, никому ещё не приходило в голову воровать железные рельсы или срезать вольно раскинувшиеся электрические провода, а торговля палёной водкой или сивухой быстро пресекалась, да и кто бы допустил в столько выгодную сферу одинокого нищего подростка? Лишь могучие семейные цыганские кланы позволяли себе вторжение на свободный привилегированный рынок, пользуясь для защиты в случае необходимости всеми возможными средствами. И лишь обычная поножовщина, хулиганство да мелкое воровство были широко представлены в списке повседневной уголовной хроники.

На какое-то время я расстроился и затаился: если уж даже отсталость и примитивность собственных родителей могли привести к таким печальным последствиям, то можно было представить себе: какие трудности ждали меня дальше. Обстановка в стране явно не благоприятствовала таким вольным устремлениям и желаниям, зажимая всех в твёрдый кулак. Лишь из фильмов про западную жизнь можно было узнать, что всё то, чего я так жаждал, существует где-то на свете, свободно и неподконтрольно живя по своим собственным законам. При любой возможности я просматривал все залетавшие в наш глухой угол фильмы, рассказывавшие о прелестях и трудностях западной жизни, пытаясь хоть так мысленно представить себе: что меня ждёт там. Даже не думая о самой возможности навсегда уехать отсюда, я всё-таки старался прикинуть – а справлюсь ли я с наверняка серьёзнейшими трудностями и препятствиями, которые я или любой другой должен преодолеть, чтобы прорваться в заветные места и стать тем, кем должен. Глядя с тоской на дрожавший экран в кинозале, я видел именно себя на заднем сиденье роллс-ройса, в компании с молодой красивой девушкой, слушавшей каждое моё слово и выполнявшей все мои желания, так же как и водитель: отгороженный от мягкого салона сплошной переборкой. Я вершил не только их судьбы, но и судьбы десятков тысяч людей, которых я мог выгнать в любой момент или наоборот – осчастливить одним простым лёгким приказом, и, в зависимости от настроения, делал и то и другое. Но я был добрым, и я почти всегда улучшал и облегчал их участь, сводившуюся к необходимости работать на меня, получая за это достойное воздаяние.

Но мечты хороши были лишь время от времени, позволяя скрасить гнетущее однообразие окружавшего меня тогда мира, в котором я почти случайно наткнулся на большое светлое пятно. Возобновив сбор лекарственных растений и прочих даров леса, я однажды познакомился в очереди с человеком, ставшим для меня учителем. Я говорю не про учёбу в обычном традиционном смысле, когда один человек даёт знание, а другой его просто получает – нет! – Марк Игоревич стал для меня учителем жизни, позволив дорасти до моего нынешнего положения и статуса.

Болтая с ним однажды об очередном – огорчительном для нас – понижении закупочных цен на некоторые широко распространённые и часто собираемые травы – я вдруг обнаружил в нём родственную душу, одиноко жившую в маленьком уральском городке на пенсию по инвалидности. Все родные Марка Игоревича давно оставили этот несчастливый мир, и ему приходилось в одиночку тянуть лямку, вспоминая былое давнее профессорство в далёком крупном городе.

Доктором экономических наук был когда-то незабвенный Марк Игоревич, и все винтики и шпунтики, державшие колымагу мировой экономики, были ему так же хорошо известны, как профессиональному водителю внутренности родной машины. Мысленно роясь в приводных ремнях и механизмах, он мог выдавать такие сногсшибательные выводы и оценки, что я лишь изумлённо открывал рот и просил объяснить. Вначале неохотно, но потом всё подробнее и раскованнее он вводил меня в курс мировой экономики, простыми доходчивыми словами рассказывая всё то, что наделённые высоким статусом старцы гордо произносят с трибуны, набивая себе при этом цену. В данном случае выпендрёжа не было никакого: маленький тихенький еврейчик с палочкой усталым голосом расписывал мне козни очередного президента или диктатора, приводившие к тем или иным пертурбациям на рынке, влиявшим на жителей всего мира. Стоило какому-нибудь арабскому принцу из маленькой нефтяной монархии утвердиться во власти, и в зависимости от его устремлений нефтяные цены уходили ввысь или опускались до предела: в зависимости от того, строил ли он себе новый дворец или удовлетворялся доставшимся по наследству. Климатические сдвиги или тяжёлые могучие ураганы также оказывали ясное воздействие на ситуацию: стоило попасть в прессу сообщениям о долгих затяжных дождях, поливавших в не самое удачное время Бразилию, и мой незабвенный учитель сразу же предсказал скорый дефицит кофе и его заметное вздорожание. Логика заключений, в принципе, была проста и понятна, вот только мало кто из встречавшихся мне тогда людей мог связать воедино неоднородную последовательность фактов, которые ещё и сами по себе были неочевидны и почти недоступны обычным непривилегированным людям.

Разве мог простой заурядный человек связать наступление диких африканских пчёл по американскому континенту с редкими продажами бананов в главном городском универсаме, куда – невзирая на удалённость универсама от плантаций – всё-таки добирались дохлые побитые плоды? Но как пояснял Марк Игоревич: африканские пчёлы гораздо активнее опыляли растения, в результате чего урожаи весьма заметно поднимались вверх, заставляя в свою очередь цены несколько снижаться, благодаря чему до наших краёв и умудрялись добираться жалкие почерневшие останки тропических фруктов.

Дожёвывая последний из доставшихся мне бананов, я с благодарностью думал об африканских диких пчёлах, которые в реальности оказывались совсем не добрыми мирными существами, а как раз наоборот: жестокими опасными насекомыми, портившими всем находившимся рядом повседневную жизнь. Но так уж было всегда: положительные качества – с одной стороны – компенсировались очевидными недостатками по другим направлениям, и умение лавировать и скользить между тенденциями – выбираясь в положительную зону – и стало главным, чему научил меня Марк Игоревич и чему собираюсь научить вас я: разумеется, тех, кто сможет это правильно воспринять.

На практике же для меня началось всё с наведения порядка в образе жизни. В том пятнадцатилетнем возрасте я уже слегка попивал и покуривал, чему явно способствовала, безусловно, прежде всего сама среда. При регулярно курящем и пьющем вплоть до запоев отце, а также умевшей поддержать компанию матери практически невозможно было уйти от настойчивых постоянных приглашений: и дома, и во дворе редко обходилось без постоянных возлияний в тесной компании приятелей и родственников, и лишь внятные советы моего учителя изменили ситуацию. «Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт!» – раздавалось постоянно, когда я в очередной раз отказывался от сигаретки или потного гранёного стакана, по традиции заполнявшегося наполовину прозрачной жидкостью. Немало испытаний мне пришлось выдержать во дворе, рассорившись почти со всеми друзьями и приятелями, не одобрявшими странных нововведений. Но в результате я почувствовал себя лучше: и уже оформившаяся целеустремлённость наложилась на силу молодого очистившегося от табака и алкоголя организма, и я почувствовал: что могу свернуть горы!

Однако сворачивать – как объяснил мне Марк Игоревич – ничего не надо. Да и кто бы позволил подростку из нищей доживавшей последние годы семьи совершить что-то значительное и серьёзное, если даже самые могущественные и умные люди в стране были связаны по рукам и ногам, оказываясь при отступлениях от правил в местах не самых благоприятных? Именно таким образом и сам мой учитель был выдворен из университета, проведя некоторое время на лесоповале, и лишь спустя время осев в нашем маленьком городке.

Именно он рассказал мне про биржу: место, где многочисленные люди крутят колесо судьбы, пытаясь повернуть его в нужную для себя сторону, и многочисленные желания и воли – постоянно сталкиваясь – и создают окончательный результат. Каждый из них ждёт и надеется лишь на положительный результат, получая в реальности достаточно случайную величину, которую можно всё-таки некоторыми усилиями подтянуть до определённого уровня: если знать как.

Хитро подмигнув, учитель спросил: а что у меня по математике? – когда же я заверил его, что начиная с первого класса никогда не опускался ниже «пяти», он вывалил на меня целый ворох интересных и занимательных гипотез и предположений, описывающих поведение главного индикатора судьбы.

Теоретико-вероятностная модель мира вполне легально сочеталась у него с воззрениями самых известных биржевых спекулянтов и воротил, преподносивших свои редкие находки как высшие проявления человеческого ума и интеллекта, далеко не всегда, правда, подтверждённые успешной практикой. Стоило одному из них, к примеру, представить процесс роста акций как волнообразное движение, заканчивающееся пиком в конце пятой волны и ниспадавшее затем почти до начального уровня, как все сразу же начинали искать в случайных флуктуациях соответствующую последовательность, причём – удивительное дело! – почти всегда находили её, в очередной раз убеждаясь в прозорливости гения. Касалось это, однако, лишь недалёкого хорошо видного прошлого, когда же с подобными установками они начинали подходить к ближайшему будущему: то оказывались в прогаре, предъявляя потом запоздалые претензии к уже ушедшему в иной мир фантазёру и манипулятору.

Неудачникам можно было, конечно, поплакаться в тряпочку, но настойчивых и упорных игроков ждали многочисленные системы и указания, любовно выложенные на прилавках и всегда готовые к практическому использованию: уровни спроса и предложения схлёстывались и переплетались с уровнями поддержки и сопротивления, непрерывные кривые загогулины вдруг местами резко обрывались – как длинные дождевые черви – и из образовывавшихся прорех высыпалась драгоценная прибыль, подъедаемая налетавшими со стороны голодными наглыми медведями. Помощь могла прийти лишь со стороны быков – тупых и неповоротливых, и так же как и я рвавшихся наверх, но куда им было оказывать сопротивление стремительным и мощным медвежьим лапам и когтям, рвавшим в клочья все результаты натужных долгих усилий.

Именно такое впечатление сохранилось у меня от той давней содержательной беседы, когда совершенно новый мир обнаружился там, где до того существовало лишь огромное белое пятно с неясными дымами и всполохами на горизонте. Марк Игоревич сразу указал мне направление движения и послал на нужную траекторию, по которой мне и предстояло в дальнейшем подниматься выше и выше, приближаясь к намеченной цели. Цель же у меня была не головная и абстрактная, а вполне реальная и конкретная: я захотел стать лучшим в мире биржевым игроком, способным влиять на судьбы этого убогого нищего мира.

Однако добиться этого в далёкой глуши было абсолютно невозможно: какая же биржевая торговля могла существовать в нашем маленьком городке с несколькими маленькими фабриками и заводиком, что-то тайно выпускавшим за высоким забором с натянутой поверху колючей проволокой? Лишь местный филиал областного политеха позволял получить в наших условиях высшее образование, перечень же выпускавшихся специалистов ограничивался инженерными кадрами, что вряд ли могло сильно помочь мне. Совсем другие сферы занимали мои мысли, и совсем другое образование требовалось мне: лишь одно из городских училищ готовило бухгалтеров на смену уходившим старым кадрам, но что могло даже это училище дать человеку с моими планами и задатками! Лишь университет или серьёзный финансовый вуз подходил мне для изучения основ и предпосылок моего будущего успеха и процветания, в которых уже тогда у меня не возникало сомнения. И лишь одно обстоятельство могло помешать мне в достижении цели: общественный строй, не позволявший вздохнуть свободно и давивший в корне любые слишком вольные инициативы.

По словам Марка Игоревича в специалистах такого профиля всё-таки существовала некоторая нужда, однако чрезвычайно сложно было попасть в те заповедные для обычных смертных места, обсиженные выходцами из определённых кругов. Лишь получавшие самое престижное экономическое образование и имевшие высочайшую протекцию могли работать в торговых представительствах государства в других странах, играя роль мелких винтиков в сложном огромном механизме, но результаты их порыва и усилий присваивались этим же государством, не давая им самим почти ничего. Подобная диспозиция никак не могла устроить меня: я ведь собирался сам получать добытые мною блага, пока же вопрос стоял по-другому: как из окружавшей меня нищеты и убожества выбраться в места самые удобные и благоприятные.

Я говорю, разумеется, о Москве: только здесь я мог хоть как-то рассчитывать на приближение к далёкой цели. Лишь пробившись к центру, я получил бы возможность находиться рядом с важнейшими событиями и делами, происходящими в стране, на что уже появились первые намёки и указания. Затеявшаяся перестройка давала мне пока ещё слабую надежду, которая спустя несколько лет превратилась в уверенность, застав меня уже в новом месте и в другом качестве.

Совершенно отдельного разговора заслуживает история о внедрении в самое сердце могучей и обильной родины, но я лишь вкратце остановлюсь на главных моментах. Так и не сумев поступить на экономический факультет областного университета, я провёл два года в армии, где – как ни удивительно это звучит – и смог решить актуальную на тот момент задачу. Удача уже порхала лёгкой пташкой у меня над головой, и именно она и направила меня в воинскую часть, занимавшуюся хозяйственными вопросами и располагавшуюся прямо под Москвой, где уже я сам взял инициативу в свои руки. Результатом стала скоропалительная женитьба, абсолютно неожиданная для всех кроме меня, случившаяся на третий день после долгожданного выстраданного дембеля, когда уже все разъехались по домам и предоставили мне возможность самому решить свою судьбу.

Даже родители невесты оказались в шоке от подобной быстроты и скоропалительности, сразу заподозрив случайную шальную беременность. Однако ничего такого и в помине не было: просто я сразу выставил понравившейся и удовлетворявшей нужным условиям девушке свои условия – отъезд на родину или свадьба – и ничего другого ей не оставалось, как пойти на поводу моих настойчивых желаний.

Оставленный на Урале дом давил на шею тяжёлым камнем, но я постарался отодвинуть от себя всё плохое и сосредоточиться на новой жизни. Окончательно спившийся отец сгинул в холодную ветреную зиму, не сумев в очередной раз добраться домой после бурных возлияний: он замёрз прямо на улице в мягком пушистом сугробе, не защитившем в этот раз от трескучих ночных морозов, и мать так и осталась одна в далёкой уральской квартире. Я даже не смог попасть тогда на похороны: из-за всеобщей спешки мне слишком поздно сообщили трагическое печальное известие, и лишь голый могильный холмик обнаружил я, бросив дела и спешно приехав в родной уральский город.

Дела же мои в столице постепенно шли на лад: открывавшиеся новые перспективы и возможности давали очень многое таким же молодым и целеустремлённым как я, хотя и заставили отказаться от получения высшего образования. Теперь мне приходилось вкалывать, разъезжая в качестве торгового представителя одного маленького кооператива, продававшего наконец прорвавшийся в страну ширпотреб.

Вообще говоря в подобных местах не брали на работу людей с улицы и без высшего образования, но куда им было противостоять моему желанию и напору: нахватавшись из случайных книг и журналов отрывочных сведений, я тем не менее чувствовал себя полностью готовым к повседневной коммерческой деятельности, широким потоком разлившейся по улицам и площадям. Это были уже не грибы и травы: мой вечно набитый дипломат наполняли теперь многочисленные бумаги – плотные прайс-листы, бланки договоров – и самое весомое содержимое: отдельные образцы поставляемых товаров. Куски ткани соседствовали с носками, а отдельные предметы женского белья могли бы навести жену на крамольную мысль об измене, если бы не официальные документы, полностью доказывавшие моё алиби: я был разъездным торговым агентом, снабжавшим многочисленные магазины и магазинчики самыми ходовыми тогда галантерейными и швейными товарами, и именно тогда и началась моя полноценная карьера.

Требовалось обернуться лисой и внушить недоверчивым клиентам, что без предлагаемых мною подштанников магазин прогорит и обанкротится? – и я пускал в ход ум и красноречие, скрывавшиеся до того где-то в подспудных тайниках. Именно такие и только такие подштанники выведут вашу фирму на надёжную дорогу к успеху и процветанию! – вещал я со всей доступной мне горячностью, не забывая также про остальные предметы из длинного наполнявшего прайс-листы перечня: выплачиваемая мне зарплата полностью определялась количеством проданных товаров, и именно о максимальном объёме следовало мне заботиться в первую очередь.

Шедшая в гору карьера могла бы осчастливить кого угодно: получаемых мною денег вполне хватало на семейную жизнь даже без зарплаты жены и её строгих родителей, но я мечтал о большем. Останавливаясь среди бешеной гонки, я утыкался где-нибудь в тихий угол и листал добываемые во всех возможных местах книги и брошюры по экономике: переводимые с английского мемуары биржевых спекулянтов и серьёзные научные исследования давали представление о происходящем в высоких сферах, куда я мечтал всё ещё прорваться, невзирая на расставленные повсюду заборы и препятствия.

Препятствия же обнаружились сразу, как только я переступил порог первой созданной тогда уже биржи. Священное для меня уже несколько лет слово перестало быть ругательным и постепенно входило в повседневный обиход, в особенности благодаря появлению широкой и яркой рекламы на телевидении. Стоило включить ящик: и сразу же вас огорошивало могучее вступление, на фоне которого разворачивались и складывались в определённую последовательность огромные сочные буквы, а утвердительный аккорд под занавес окончательно ставил победную точку – демонстрируя, кто теперь хозяин – вот только в реальности такими могучими редутами и траншеями от всех простых смертных было ограждено так возносимое учреждение, что даже и думать о попадании туда мне было уже слишком страшно.

Разве могли пустить в огромный павильон, утыканный белыми греческими колоннами, человека, не имевшего даже простых обычных жигулей, не говоря уж про собственную фирму и счёт с большим количеством нулей? Я же хотел торговать сам, не прибегая к чужой помощи и посредничеству, но за одно лишь это право требовали выложить столько денег, что лишь многолетняя непрерывная работа могла оправдать их и принести что-то дополнительно.

Заворачивая к зданию биржи, стоявшему в тесном переплетении маленьких московских улочек, я бродил кругами, бросая тоскливые взгляды на вечно наполненные светом окна: там продолжалась настоящая полноценная жизнь, бурные волны вздымались и опадали, не добрасывая до меня даже брызги, и мне оставалось ловить взглядом отдалённые так сильно знаки и сигналы.

И именно тогда я и принял историческое решение, благодаря которому и началась моя настоящая уже карьера и я и стою на высокой трибуне. Легальный путь был извилист и долог, но только так мне можно было пролезть сквозь игольное ушко, отбросив временно все карьерные планы и амбиции: став простым техническим работником биржи, я должен был ждать своего часа, набираясь опыта и знания новой предстоящей мне жизни.

Так я стал уборщиком на бирже: не самый напряжённый режим работы оставлял много свободного времени и пространства, которые я использовал с немалой пользой для себя. Основательно пройдясь со шваброй и тележкой с водой по назначенной мне территории, я тихо вкатывался в главный зал, где и священнодействовали за компьютерами облечённые высочайшими полномочиями: именно эти люди – трейдеры – и делали основную и главную на бирже работу, отдавая окончательные приказы. Внимательность и сосредоточенность не позволяли им отдохнуть или надолго отлучиться отсюда, и именно благодаря этому я и завёл первые связи и знакомства.

Сбегать за пачкой сигарет или банкой пепси-колы в стоявший неподалёку ларёк: на гораздо большее я согласен был пойти ради приобщения к мучавшей меня уже долгие годы мечте. Получая деньги за купленные товары, я жадно прислушивался к повседневному обыденному трёпу, проходившему в профессиональной сфере: меня уже не считали чужаком, особенно если я оказывался без фирменного рабочего костюма, безусловно отделявшего меня от высокой касты избранных. Стоя в добротном тёплом свитере среди более удачливых ровесников, я на самом деле не ощущал их превосходства, и лишь отработанные за долгие годы сидения за мониторами фразы и движения были мне пока недоступны и показывали: кто есть кто в этой жизни.

Вначале я всего лишь прислушивался: для приобщения к среде требовалось во всём ей соответствовать, так что помимо корпения над книгами и учебниками по вечерам я стал осваивать привычные здесь словечки и фразы. Деление всех торгующих на быков и медведей быстро направило меня на верный путь: мир становился глубже и обширнее, он прирастал новыми свойствами и измерениями, делавшими возможным движение не только по прямой, но и зигзагом, по диагонали, и именно такое движение могло дать наилучший результат, непредсказуемый с точки зрения обычной логики. Формальный традиционный подход далеко не всегда объяснял происходившие на бирже подъёмы и падения, заставляя знакомых мне трейдеров грубо ругаться или вертеть пальцем у виска, демонстрируя степень своего презрения происходящим. Они бы точно не стали разгонять до небес негодные дешёвые бумажки, годившиеся по их словам лишь на растопку печек и нагревание сосудов с едой, но именно такая рухлядь и взмывала время от времени ракетой в небеса, почти сразу обрушиваясь на нищую убогую землю. Вовремя закупленные, они могли дать хороший результат, если жадность не овладевала сознанием нагрузившегося: вслед за резким мощным взлётом происходило такое же масштабное падение, и сдуру вляпавшиеся долго потом ныли и зудели, дожидаясь удачного момента, чтобы впарить обнаружившуюся пакость новым доверчивым клиентам.

Однако общая тенденция загибалась явно кверху, и даже такая никому не нужная рвань находила рано или поздно новых покупателей: прошлая вершина становилась новым дном, и бесчисленные невидимые строители возводили на фундаменте старого новое здание, на многочисленных этажах которого находили себе пристанище все встречавшиеся здесь разновидности: шальные интрадейные спекулянты вполне мирно уживались с тяжеловесными долгосрочными инвесторами, а беспомощные новички находили такой же благожелательный приём, как и опытные прожжённые барыги, становясь для барыг удобной питательной средой.

Именно такими умными и пройдошистыми барыгами оказывались работавшие на бирже в многочисленных брокерских компаниях и конторах: лишь прошедшие самую суровую проверку могли рассчитывать на такую престижную и выгодную работу, что многократно усложняло моё положение. Я ведь не мог рассчитывать на чьё-либо весомое участие или помощь, без чего многие работавшие рядом просто не попали бы в узкий привилегированный круг. Дружественные или семейные связи – как и повсюду – многое решали в этих труднопроходимых джунглях, где дёрганье за каждую самую тонкую лиану вызывало длинную цепь шевелений и реакций, так что требовалось очень аккуратно переступать с ноги на ногу, стараясь никого не обидеть и не задеть. Напрасно потревоженные могли стать серьёзными противниками или даже врагами, что могло обернуться совсем уж трагическими последствиями. Господствовавшие нравы не считали чужую человеческую жизнь значительной ценностью, и случавшиеся по велению времени эксцессы иногда добирались и до нашей благополучной гавани. Странные непонятные покушения чередовались с угрожающими звонками активным сотрудникам или руководителям, после чего они исчезали на время или даже навсегда. Благополучно избежавшие опасности долго потом сторонились людей, уклоняясь от активного общения и не доверяя посторонним незнакомым людям. Однако на меня не распространялось такое ограничение: спустя некоторое время я был знаком уже с большинством работавших на бирже специалистов, иногда путавших меня с основными сотрудниками. Я уже внедрился в среду и вовсю осваивал привычный сленг, приучаясь также – пока виртуально – проводить распространённые на бирже сделки.

Абсолютно ничего сложного или незнакомого для меня уже не существовало в процессе биржевой торговли, а я всё ждал свой шанс, счастливый случай, способный перевернуть мир. И я его дождался! Однажды – хмурым днём поздней осенью – в одной из контор на рабочем месте оказался всего один активно работавший трейдер, почти сразу же после прибытия увезённый в больницу с приступом аппендицита, так что владелец конторы собирался уже закрывать заведение по техническим причинам. Но какие-то неотложные дела не пускали его: тоскливо оглядевшись по сторонам, он встретился со мной ищущим взглядом, определившим весь дальнейший ход событий. Я тут же подбежал к нему: регулярно попадаясь ему на глаза в течение длительного времени, я приучил его воспринимать себя как составную часть огромного сложного механизма, и ничего удивительного не было уже в том, что, задав пару вопросов, он пригласил меня за освободившийся так кстати монитор.

И я сразу же показал себя! Назначенные на продажу акции были тут же распределены лесенкой в устраивавшем клиента коридоре: они не спеша продавались, а я уже занимался следующим заказом, покупкой крупного увесистого пакета, где уже невозможно было обойтись без серьёзного технического анализа, к счастью, уже проведённого отсутствовавшими сотрудниками.

Определённые мною заявки вскоре уже мирно дожидались исполнения, а я пустился в свободное плаванье, оставленный на время уже не так волновавшимся руководителем фирмы. Он даже не подозревал – какой ураган вызвал своим опрометчивым решением, но мой единственный шанс заключался именно в том, чтобы показать: как я хочу и могу зарабатывать деньги на бирже, не связанный никакими рамками и ограничениями.

Как же я торговал в свой первый настоящий день на бирже! Металлы и одежда, кирпичи и акции так и летали по всему бескрайнему виртуальному пространству, находя тут же появлявшихся покупателей, сразу же предлагавших более выгодную цену, по которой я тут же и удовлетворял спрос. Я был наконец в родной стихии: стоя у штурвала могучего корабля, я сам управлял движением тяжёлой увесистой махины, послушно лавировавшей среди сумрачных свинцовых волн, почти не зарываясь в них и всё приближаясь к намеченной цели. Цель оставалась пока за горизонтом, но все вокруг знали о её существовании, и любое движение в правильном направлении воспринималось всеми вокруг восторженно позитивно, ещё больше разогревая и подстёгивая стоящего на мостике. Вся сила и ответственность находились теперь во мне, и я не мог не оправдать так неожиданно свалившееся на меня доверие: вспоминая потом уже отдельные конкретные сделки, проворачиваемые мною, я сам удивлялся спустившемуся на меня хладнокровию, победившему дикий азарт и немедленное желание пуститься во все тяжкие! Я полностью созрел для этого дела, что подтвердила сумма на счету, обнаруженная объявившимся спустя три часа руководителем: за промчавшееся галопом недолгое время сумма возросла почти на полпроцента, вызвав у директора фирмы резкий приступ энтузиазма и огромное удивление.

После подобных происшествий люди становятся героями: почти так случилось и со мною, с одним только неприятным исключением. Все видевшие меня до того лишь со шваброй в руках просто не могли поверить в возможность подобного перерождения, причины которого я усиленно пытался донести до общего сознания: а как иначе я мог пробиться к заветной цели, не имея соответствующего образования и связей, и лишь теоретически принимая участие в увлекательном общем процессе? Возникшая сразу же зависть портила мне жизнь и не давала вздохнуть свободно, занимаясь уже любимым долгожданным делом: показав на практике большие способности к биржевым спекуляциям, я сразу же был принят в штат и приступил к активной торговле. Сидя за личным, специально мне выделенным компьютером, я выполнял намеченные задания или пускался в свободное, ограниченное лишь предоставленной мне суммой плаванье: я уже почувствовал бушевавшую вокруг стихию и постепенно приспосабливался к ней, стараясь иногда и сам внести посильный ощутимый вклад.

Нанявшая меня контора входила лишь во второй или третий десяток брокерских контор по значимости, так что я и мои соратники не могли существенно влиять на рынок: лишь отдельные фишки взмывали вверх или грохались вниз по нашему настоятельному желанию. Объединившись с кем-нибудь из проверенных союзников, мы целенаправленно организовывали мощные резкие телодвижения, особенно когда никто не был на них настроен и ждал прямо противоположного. На это стоило посмотреть: за прыгавшими на экране цифрами я ясно видел корчащихся от злобы и невозможности что-то исправить мелких несчастных спекулянтов, чьи стопы-крючки я обрывал могучим крепким тралом, спускаемым с идущего в противоположную здравому смыслу сторону кораблю. Разве могли эти глупые буратины узнать, что за их нехитрой подготовкой давно ведётся целенаправленное наблюдение, по итогам которого и происходит неестественное, направляемое чужой волей движение, опустошающее их карманы и набивающее карманы нам и удачливым опытным барыгам? Но окружавшая нас реальность могла вести лишь к такому исходу: очень быстро бурливший во мне изначально энтузиазм сменился более холодным и трезвым пониманием происходящих процессов, и главное – умение слегка предвидеть и немного подталкивать идущие процессы – выходило на передний план, затмевая всё остальное.

Совсем не так, как я предполагал когда-то в юности, выглядела моя повседневная работа. Получив с утра рекомендации фирменных аналитиков, я усаживался перед расцвеченным яркими красками монитором: уже наполненная кофе чашка ждала меня на блюдечке рядом с клавиатурой, а я разминал мозги и прочищал тот внутренний вибрировавший глубоко канал, который и давал мне возможность возвышаться над всеми и делать часто невозможное.

А кто ведь мог обычными средствами предвидеть жуткое падение одной из перспективнейших «голубишек», без очевидных и видимых причин, открывшихся лишь несколько позже: устроившие сознательный обвал конторы настолько хорошо согласовали предстоящее наступление, что лишь немногие – такие же проницательные как я – сумели даже заработать на неожиданном резком движении. Ещё большую прибыль дало обратное движение к ясным намеченным вершинам, и специально выписанная мне премия подтвердила мой статус в фирме, одновременно создав мне дополнительные трудности. Сквозь поздравления и пожелания я ощущал еле видимые ядовитые эманации, истекавшие из приоткрытых змеиных пастей. Но разве я испугался? Ничего подобного: чувствуя высочайшую поддержку и признание, я в это время уже приступил к выработке своего метода: начитавшись соответствующей литературы, старавшейся найти смысл в хаотичных и более-менее случайных движениях акций, я думал уже про обобщение тех собственных поползновений и движений, которые вели к наилучшим результатам.

Чем же это было? Основывалось ли это на традиционном волновом подходе, дополняясь личными уже накопившимися наблюдениями, вытекало ли из анализа соотношения спроса и предложения, или же было синтезом двух-трёх различных методов и установок, сочленённых в одно целое? Многие хотели бы получить ответ на этот животрепещущий явно вопрос, но кто из присутствующих и внимающих мне знает: сколько это стоит? Сколько стоит талант, помноженный на великую жажду и стремление, возникшие ещё в глухие ничего не значащие годы, которые наконец осели комком в далёком прошлом? И сколько стоят великие прозрения, изредка посещающие лишь некоторых – немногих избранных – и далеко не всегда находящие должную оценку и поддержку?

Точно так же, как великие изобретатели и творцы прошлого, я позабыл тогда про бдительность: слегка расслабившись, я витал уже в высоких эмпиреях, разрабатывая собственную торговую стратегию, когда неожиданно – после двух или трёх неудачных дней на бирже – меня спустили на бедную убогую землю. Состоявшийся разговор с руководителем конторы – ещё недавно так превозносившим меня – имел уже другой характер: поставленные мне в вину ошибки и убытки всячески преувеличивались и округлялись в невыгодную для меня сторону, хотя кто другой при сложившихся тогда обстоятельствах удержался бы на краю пропасти? Выданная мне тут же трудовая книжка уже содержала пункт об увольнении по собственному желанию, подводя черту под моим первым так удачно начавшимся и так подло оборванным восхождением на высокую желанную вершину.

Однако я не растерялся: имея такую ценную для меня запись в книжке, подкреплённую серьёзнейшим уже опытом и положительными результатами, я тут же отправился на поиски нового пристанища. Благо что далеко для этого ходить не требовалось: все значительные конторы и без того сидели в том же помещении, другие же – менее серьёзные – имели с биржей прямые контакты, находясь все вместе в доступном мне справочнике.

Совсем нетрудно было пробежаться по нескольким десяткам уже слегка знакомых мне фирм и организаций: шапочное знакомство со многими брокерами давало мне заметное преимущество, и довольно быстро я уже трудился в том же качестве в новой маленькой фирме.

Являясь достаточно опытным торговцем, я специально выбрал не самую престижную контору: там должны были намного лучше считаться с достигнутыми мною уже успехами, и хотя объём выделенных мне средств не позволял существенно вмешиваться в течение событий, я получил гораздо большие полномочия.

Теперь мне не требовалось ежедневно отчитываться перед руководством за каждую проведённую операцию, оправдываясь за непредвиденные потери и концентрируясь на блестящих успехах и достижениях: в конце дня я распечатывал общий итог, нелегкий баланс моих многочисленных усилий, помогавший фирме подниматься выше и выше. Накопленный опыт вместе с тренированным чутьём не подводил меня и на новом месте: также как и раньше, я заканчивал в плюсе подавляющее большинство мелькавших молниями дней, за которыми терялось всё окружающее. Моя же семейная жизнь – и без того корчившаяся в последних судорогах – окончательно рассыпалась в прах: после постыдного увольнения я быстро собрал вещички и под косыми взглядами родителей жены покинул давно опостылевшую квартиру и супружескую жизнь. Постепенно расползавшийся по швам брак рухнул по причине полного расхождения интересов: меня абсолютно не занимали пустые обывательские фильмы, которые они все вместе – и жена в первую очередь – глотали в остававшееся свободное после работы время. Их же совершенно не заботили возникавшие в моей работе сложности: постоянные задержки допоздна с какого-то момента стали вызывать необоснованные ничем подозрения, выливавшиеся в постоянные скандалы и выяснения отношений, когда мне приходилось в одиночку противостоять злобной троице.

Сняв квартирку, я сразу зажил совершенно другой новой жизнью, почти полностью сосредотачивавшейся теперь на биржевых делах. Приходившая пожилая соседка обеспечивала меня за разумную плату едой и чистой одеждой, в остальном же мне почти не требовалась посторонняя помощь, и я мог с головой окунуться в каждодневные игры и спекуляции. Завязать мамонту хобот узлом, надавать ему по разлапистым ушам, заставить издать трубные звуки – что могло быть радостнее для такого поклонника вольного стиля торговли, когда каждую минуту я был готов подхватить возникавшую внезапно струю в хаотичном бурном море, максимально её продолжая и усиливая! Главное было соскочить вовремя с истончавшегося резкого порыва, чтобы не стать крайним в длинной цепочке переходов и превращений: судьба долгосрочного инвестора, с тоской следящего за усыханием родного депо, совершенно не устраивала как меня, так и руководство брокерской фирмы, и в случае неудачи я недрожащей рукой резал образовавшихся лосей.

Жалко ли мне было бедных глупых животных с влажным взглядом и пухлыми губами? Абсолютно не жалко: я хорошо понимал, что, резко перевернувшись, восстановлю большую часть потери или даже окажусь в выигрыше, так что я всегда смело бросал деньги в топку, разогревая или остужая понравившиеся мне фишки. А как я обожал распродажи: но не те – выдуманные ловкими магазинными торгашами, накрутившими вначале две цены, чтобы потом милостиво сбросить полторы и объявить во весь голос о почти благотворительной акции! Я говорю о распродажах от отчаяния, когда инвестору просто невозможно уже держать давно надоевшие и мало кому интересные фантики, которые он с размаху опускает на тридцать, сорок или пятьдесят процентов. Какая буря поднимается сразу вокруг, и сколько акул – до того снисходительно и насмешливо взиравших на какое-нибудь как бишь его «энерго» – вдруг выплывает из привычных глубин на бедное мелководье! И как же приятно бывает вырвать из-под самого носа такой аппетитный ма-аленький кусочек, который спустя пару недель уже может принести те же самые тридцать, сорок или пятьдесят процентов, заставив неудачников лишь жалко облизываться и кусать локти!

Или же такая бумага как Гамак: многие пытались оседлать сноровистое шустрое создание, и мало кому удалось преуспеть в нелёгком деле. Полёты же в этой – сообразно называемой конструкции – принесли мне немало приятных и радостных минут. Став гамаководом, нет – заслуженным гамаководом! – я сильно поднялся в глазах собственного руководства, а также заметно увеличивал личное депо, не забывая про главное правило в данной ситуации: именно постоянно клубящиеся слухи и откровения главных заинтересованных персонажей являются здесь основными двигателями, все же прочие факторы – включая лежащий в основе фундаментал – явно второстепенны.

Стоило мне взглянуть на бумагу, и – если возникало ощущение близости – то я сразу мог нарисовать её уровни сопротивления и поддержки: я чувствовал её колебания, её нерешительность, непостоянство в желаниях и настроениях, толкающее время от времени из одной крайности в другую. Соответствующие эпитеты приклеивал я тогда к начинавшей вести себя по-свински своевольнице: она становилась тогда откровенной «скотиной», подколодной «гадиной» или мерзкой «стервой», и так же как от женщины – отвечающей подобным эпитетам – от такой бумаги можно было ждать чего угодно.

Вы хотите знать: всегда ли мне везло в схватках с могучими и богатыми, наделёнными почти безграничными связями и деньгами конторами, контролировавшими основной процесс? Главное было – не оказаться у них на дороге, ведь тогда – учитывая разные потенциалы – меня бы быстро довели до банкротства и неизбежного уже окончательного увольнения. «Вы посмотрите, это он разорил такую-то фирму!» – кричали бы мне вслед при неудачнейшем для меня стечении обстоятельств, если бы вообще я смог физически пережить такой конфуз. Но однажды и на моей улице состоялся праздник, когда – совершенно неожиданно для себя и всего руководства – я смог поставить на колени одну из весьма значимых контор. Оказавшись в сложных обстоятельствах, контора по специальным каналам выяснила причину своих последних неудач: а именно устроенный мною вынос так невовремя зашорченных ими акций – и лишь вмешательство сильных покровителей спасло их от неожиданного банкротства. Тайные переговоры – с определением будущих откатов и преференций нашей фирме – добавили нам статуса и денег, а мне принесли известность уже в профессиональных кругах и репутацию грозы всех зарвавшихся легкомысленных трейдеров.

Продолжившиеся вскоре успехи позволили мне поднять и свой официальный статус: в качестве главного трейдера фирмы я занимал уже отдельный, пусть и крошечный кабинет, а все незанятые семейными заботами сотрудницы так и вились вокруг, намекая и провоцируя. Они наверняка думали, что у такого завидного – несмотря на некоторую уже тогда плешивость – жениха имеется огромный счёт в банке, шикарнейшая квартира в центральной части города и адекватная всему этому машина, в то время как на самом деле я продолжал снимать однокомнатную халупу на окраине, а на работу добирался при помощи метро. Я не вёл себя – как они предполагали – вызывающе скромно по каким-то своим внутренним причинам, сознательно умаляя свой статус: все зарабатываемые деньги я пускал в дело, собираясь как можно скорее обзавестись собственным уже жильём, без чего дальнейшая карьера и жизнь лишались надёжности и уверенности.

И ради этой самой надёжности я решил идти по самому проверенному пути: пообщавшись с тремя или четырьмя скользкими увёртливыми личностями, гордо называвшими себя частными маклерами, я решил иметь дело всё-таки с официальными, пусть и недешёвыми специалистами. Конторка – находившаяся неподалёку от основного места работы – в конце концов показалась мне наилучшим из всех возможных выборов, и предоставленный в моё распоряжение риэлтор – шустрая бойкая бабёнка, широко погоняв меня по закоулкам и окраинам великого города, наконец нашла устраивавший меня вариант. Тайное от всех переселение уже в собственное жильё – чтобы не соблазнять и не дразнить менее преуспевших – я провёл в выходные дни: столик с парой стульев, несколько книжных полок с наполнявшими их трудами по экономике и финансам, компьютер и кухонная мелочь составляли нажитое за три года богатство, легко и спокойно разместившееся в грузовой «газели», а после заполнившее неширокое пространство моей личной домашней обители.

Я не слишком тогда сильно праздновал: вынутые ради такого великого дела средства требовалось снова восстанавливать, тем более что квартира требовала ремонта и заполнения другими нужными предметами: целый год потом я был занят закупками мебели для кухни, оборудования для ванной и туалета, и обживанием привезённой наконец под занавес стенки. Дела двигались в нужную мне сторону, рынок рвался в небеса, не считаясь с обыденными бедами и несчастьями, и я весьма серьёзно выигрывал от этого: моё личное депо позволяло мне рассчитывать на покупку ещё одной однокомнатной квартиры или на обмен существующей на большие апартаменты, вот только я не собирался расширять своё присутствие в материальной жизни: мысль о разумном самоограничении в сфере вещественной помогала мне достигать больших успехов в сфере пусть и не духовной, но имеющей всё-таки к ней некоторое отношение. Оперирование абстрактными цифрами и отвлечёнными понятиями позволяло мне не считаться с тем, что вон та вон бензоколонка – с заоблачными ценами и двумя-тремя иномарками на приколе – принадлежит одной нефтяной компании, а расположенная неподалёку и вечно страдающая от пробок и заторов по причине излишней дешевизны – другой, ведь если и та, и другая бензоколонки существовали, значит они были кому-то нужны, и это было правильно.

Заходя в магазины, я мог частенько предвидеть те или иные движения цен, следовавших в фарватере мировых тенденций: ведь если выпадавший в Бразилии неожиданно град уничтожал плантации кофейных деревьев, то совершенно естественно любимые мною сорта кофе подскакивали почти до небес, так же как и небывалый урожай того же кофе гнал цены резко вниз. Последнее, правда, случалось намного реже: слишком уж многие интересы заплетались тяжёлым узлом вокруг хорошо знакомой упаковки: ведь помимо изначального производителя существовала длиннейшая цепь других задействованных персонажей, начиная со скупщиков, транспортировщиков и безусловно коррумпированных местных властей, продолжаясь переработчиками и заканчиваясь обычными торговцами и другими уже властями, также требовавшими своей доли. Усушка цен в одном месте могла элементарно компенсироваться вздутиями в других дислокациях, так что благоприятная изначально конъюнктура не всегда отражалась на ценниках в посещаемых мною обычно магазинах, заставляя ещё более критично воспринимать происходящее вокруг.

Но как ни гениально вёл я торговлю, как ни благоприятствовали мне обстоятельства, откликавшиеся часто на малейший зов, нашла и на меня чёрная полоса, явная компенсация за прошлые успехи и достижения. Выведя уже фирму – с которой я сотрудничал последние благословенные годы – в число самых богатых и преуспевающих, однажды я столкнулся с фатальным невезением, почти смертельной цепью жутких событий и обстоятельств, почти разоривших фирму и давших мне очередной резкий толчок. Я уже чувствовал себя почти богом, способным влиять на многие – если не все – инструменты и всегда оказываться на коне – могучем горячем жеребце, когда неожиданно жеребец понёс, а потом и вовсе выбил меня из седла. Та жуткая неделя, стоившая мне карьеры широко признанного и высокооплачиваемого трейдера, вошла теперь во все учебники и учебные курсы в качестве примера серьёзнейшего манипулирования рынком, разорив много физиков или здорово обесценив их депо, для меня же дело свелось к тому, что всё, что я делал в течение нескольких дней подряд, давало одни лишь серьёзнейшие убытки, заставив меня потерять концентрацию. Стоило мне подхватить набиравших высоту бумаг, как тут же они обрушивались вниз, заставляя – во избежание маржин-колла – избавляться от них с большим убытком. Та же история происходила и с шортами: явно перекупленные фишки – вместо законного движения вниз – совершали странный ничем не оправданный скачок ещё выше, так что я начинал уже терять веру в собственный разум. Разум оказался ни при чём: обнаружившиеся спустя месяц причины и обстоятельства расставили всё по местам, но только для меня это стало слабым утешением. Случившийся с руководителем фирмы разговор позволил мне всего лишь выйти из игры с незапятнанной суровыми записями трудовой книжкой: я уходил из фирмы и из трейдерской профессии сам, ясно сознавая провальное незавидное настоящее и тёмное неразличимое будущее, обеспеченный заработанными на бирже деньгами и бесценным долгим опытом.

Но впадал ли я после такого фиаско в свойственное многим состояние прострации, проявлявшееся в полном безделье и поглощении избыточного количества напитков? Ничего подобного: разобравшись в течение месяца в ошибках и промахах, я некоторое время занимался торговлей в качестве независимого вольного трейдера: надо мной больше не висело вечно недовольное, и при этом почти несостоятельное в профессии начальство, слишком зависимое в свою очередь от различных запретов и ограничений, и я мог торговать абсолютно свободно. Лишь мелкий размер собственного депо неприятно давил и не позволял развернуться в полную немалую силу: теперь я был уже не лошадью, не спеша волочившей телегу в нужном и правильном направлении, а комаром, мелкой мухой, приседавшей на широкий уработанный лошадиный круп и катившей в выбранную лошадью сторону. Слегка покусывая расслабившееся непарнокопытное, я нервно выжидал, готовый в любой момент сорваться и дать дёру – пока лошадь не махнула широким разлапистым хвостом или ездок не двинул мощным упругим кнутовищем – ясно ощущая в то же время преимущества нового положения. Теперь я легко мог проскочить между жерновами крутившейся постоянно деньговыжималки, к созданию и активной работе которой ещё только что имел прямое отношение: зная глубинный механизм конструкции, я хорошо различал приводные ремни и шестерёнки, винтики и рычаги, готовые в любой момент застопорить процесс и развернуть его в обратную сторону. Сидя дома за своим личным компьютером, я упивался любимым родным делом: числа появлялись и исчезали, создавая накатывавшиеся в одну или другую сторону волны, на гребни которых я усаживал своё маленькое скромное состояние, становившееся с каждым движением чуть больше и крупнее. Мне не нужен был больше никто: собственные ум и способности обеспечивали меня теперь большим серьёзным делом и приличными деньгами, и лишь официальный статус безработного слегка тяготил и не давал успокоиться.

Однако, как обнаружилось спустя лишь пару недель, меня не выкинули окончательно из мыслей и планов: пара звонков от хорошо знакомых трейдеров с просьбами дать свои рекомендации и оценки, позже полностью подтвердившиеся, привели к целой лавине подобных же просьб и предложений. Я охотно делился свежими впечатлениями от последних телодвижений бумаг, стараясь сохранить наработанные связи в профессиональной среде, не отторгнувшей меня в реальности. Я подумывал даже об открытии платных консультаций, что совершенно изменило бы мой статус, однако не доведённые до конца мысли и поползновения привели к совершенно другому результату: последовавшее приглашение на собеседование в одну из крупнейших брокерских контор страны закончилось моим назначением в качестве главного аналитика фирмы, подняв меня на недосягаемую прежде высоту.

И вот тут я наконец и почувствовал: что такое слава и величие! Стоило мне обронить пару небрежных фраз по адресу одной фишки, подкрепив их накорябанными на коленке графиками и построениями, и на следующий день меня цитировали уже на всех возможных каналах и использовали во всех мыслимых источниках, подкрепляя слова адекватными действиями. При совпадении прогноза с результатом так приятно было проходиться потом по форумам и чатам, выискивая среди мусора редкие скупые благодарности, но совсем по-другому происходило после моего попадания пальцем в небо, когда я толкал моих поклонников в царство лосей и маржин-коллов.

Сколько самой грубой и нецензурной брани вычищали тогда наши сотрудники из ящиков электронной почты, сразу переполнявшейся злобой и ненавистью: ещё немного, и она не выдержала бы могучего натиска и нажима, но проходило время, и волны спадали и накатывались уже равномерно и упорядоченно на наш высокий защищённый берег. Мы были недоступны для напрасного животного гнева, наносящего лишь мысленные виртуальные удары и повреждения, не задевающие самого главного: тел и кошельков. Разве мог кто-то – в складывавшихся условиях – гарантировать планомерный последовательный рост, приводивший и к соответствующему росту счёта и благосостояния? Так что совершенно логично и естественно было то, что мы объявляли лишь собственное видение рынка, скромно потупив взгляд и скрестив ножки. Почётное право выступать в СМИ в нашей компании принадлежало не мне: обладавший благообразной внешностью заместитель директора умел ещё и красиво изложить и с выгодностью преподнести вырабатывавшиеся совместно рекомендации. Лицо фирмы – было его лицо, меня же никто не изучал пристально: на широких цветных экранах, подставляющих человека под удар или делающих его наоборот известным и популярным. Много есть жаждущих пустой никчёмной славы – всего лишь за сам факт появления с той стороны экрана, которое доступно немногим избранным. Меня же никогда не привлекало беспричинное неоправданное самолюбование: я хотел всегда лишь полагающегося за заслуги и достижения, способные резко возвысить над всеми. Так что когда именно по заместителю директора оказался нанесён страшный карающий удар: я почти не удивился и лишь немного забеспокоился.

Вначале на несколько дней пропавший, а после найденный с переломанными верхними и нижними конечностями, заместитель директора так и не смог объяснить нам внятно причины случившегося несчастья: напавшие на него типы явно жаждали нанести тяжёлые увечья, не вдаваясь в детали и подробности. Не для того они, видно, были посланы, чтобы требовать от него каких-то слов и объяснений, и единственной реальной причиной могла стать служебная деятельность, оставившая кого-то у пустого разбитого корыта.

Но беспокоиться стоило, безусловно, не ему одному: являясь всего лишь яркой и популярной подсадной уткой – привлекающей новых клиентов долгими призывными криками – он не представлял из себя ничего в деле оценки и прогнозирования, чего, безусловно, напавшие просто не знали. Все мы на время затаились и напряглись, усилив охрану на проходной фирмы, хотя и понимая почти полную бессмысленность этого. И опасения полностью оправдались, заставив меня – после всего случившегося – совершить ещё один дикий головоломный кульбит.

До сих пор – как в самом страшном кошмаре – вспоминается мне этот жуткий позорный день, стоивший мне карьеры аналитика, последних остатков веры в человечество и целого набора перебитых переломанных костей. Я не буду демонстрировать вам сейчас до сих пор внятные следы преступления на моём теле, так же как не буду объяснять того, что преступники не были найдены, растворившись на чёрном могучем джипе с ясно видными номерами, оставив меня подыхать в мелком пригородном лесочке. Эти три девятки ясно говорили о неподвластности хозяина машины и заманившей меня в ловушку шикарной ухоженной потаскухи обычным законам и представлениям, так что я просто опишу то, что со мной случилось.

Торопясь как-то на работу, я шёл по хорошо знакомому переулку, спускавшемуся к реке с холма, когда из стоявшей впереди шикарной машины (а там останавливались на прикол только такие!) вышла весьма соблазнительно выглядящая азиатка. Ох уж эти азиатки: я совершенно забыл про их затаённые подлость и коварство, проявляющиеся так неожиданно и исподтишка. Попросив помочь в мелком неотложном деле, она заставила меня заглянуть в машину и наклониться: сидевшие наготове бандиты уже тянули ко мне мохнатые синие лапы, так что я даже не получил шанса выскочить и уйти из западни. Подготовленный заранее наркоз отключил мне сознание, и очнулся я только в лесу, надёжно связанный по рукам и ногам.

Несколько рёбер уже сильно и остро саднили от произведённых с ними операций, но главное дело бандиты приберегли до моего возвращения в этот не самый прекрасный мир. Общение совершалось на двух уровнях: не видимый мне человек со злобными интонациями в приятном бархатном голосе перечислял свои личные потери на фондовом рынке, совершённые якобы под моим легкомысленным влиянием, в то время как два или три мордоворота – особо не прятавшие лиц – окучивали моё тело с головы до пяток. В вину мне ставились потеря яхты, проигрыш некоего завода – обанкроченного за несусветные долги, скрывавшиеся до самого конца преступным руководством – и лишение в результате привычного образа жизни. Злобное желание вытрясти из меня каждую копейку ограничивалось тем, что вытрясать из меня – по его меркам – было практически нечего, так что вся ярость животного обращалась на моё бренное тело. «А можем – если хочешь – и в бетон закатать». Сдержанное ржание вокруг меня подтвердило, что в данном случае не исключался и такой вариант, однако судьба не решилась ставить на мне крест, и к моменту отбытия проигравшегося хозяина жизни и его банды – помимо многочисленных синяков и кровоподтёков – у меня появилось ещё несколько серьёзных переломов.

Взятое с меня обязательство никогда больше не работать финансовым аналитиком – «а иначе мы тебе череп раскроим!» – разорившийся мафиози подтвердил крепким увесистым пинком в незащищённое место, так что ещё какое-то время после отъезда машины я приходил в себя, отлёживаясь и распутывая верёвки. Несмотря на потерю большей части имущества, мафиози явно обладал огромными возможностями, и я никак не мог игнорировать грозное предупреждение. Пытаться же найти его с помощью милиции вряд ли имело смысл: он бы просто откупился, уничтожив потом меня и всех причастных к делу свидетелей, так что, добравшись до города и отлежав полтора месяца в больнице, я быстренько свернул дела в фирме и ушёл на покой, сославшись на последствия полученных травм и повреждений.

Но самое главное моё достояние – моя голова – оставалась в целости и сохранности. Сломанные рёбра, перебитая ключица, перешибленное запястье были лишь частью пробитой защиты перед внешним враждебным миром, который истекал слюной в желании проглотить меня и тихо переварить, но мой мозг, мой ум, мои способности были неподвластны ему. Я больше не имел ничего общего с тем мечтательным юнцом, который когда-то хотел осчастливить мир, но постепенно – через опыт и размышления – пришёл к выводу: осчастливить можно лишь себя и своих близких, доверенных судьбой. После же выхода из больницы – обнаружив полное отсутствие родных и дорогих себе людей – я по-настоящему уже заскучал. Это была настоящая депрессия, не скрашиваемая продолжавшимися более или менее удачными манипуляциями на бирже: я жил на те деньги, которые удавалось намыть на старых хорошо изученных приисках, подторговывая иногда и на валютном рынке. Мысль о диверсификации процесса зарабатывания денег давно беспокоила меня, но лишь расставшись с официальной должностью, я решился попробовать. Совершенно другие возможности – учитывая размер плеча – обещало новое незнакомое занятие, одновременно настораживая и пугая: ведь если незначительное колебание в нужную сторону могло просто озолотить меня, то такой же провал поставил бы крест на целом немаленьком депо, так что для начала я действовал очень осторожно. Прежде чем сделать ставку – загружая лишь десятую часть депо общепринятой здесь сотней плечей – я тщательно отслеживал глобальную ситуацию: здесь уже не годились одни лишь локальные или местные новости. Конфликты государств, упавшие или взлетевшие цены на сырьё или флуктуации ставки рефинансирования – и одна валюта взлетала по отношению к другим, или наоборот грохалась вниз с высокого обрыва. Мизерные обычно колебания превращались в ураган, на периферии которого без особого труда можно было наловить много спелых сочных плодов, если только могучие резкие струи не утягивали ближе к центру, где начинавшаяся болтанка расшвыривала накопленное во все стороны света, и только что обладавший приличными деньгами человек не выплёвывался как пустая мандариновая шкурка. Неоднократно слышанные истории о подобных несчастливцах делали меня максимально осторожным, и только при очевидных явных предпосылках вступал я в игру.

Выжать всю возможную выгоду, довести конкурентов до скоротечного банкротства, подчинить процесс себе: больше я не ставил таких грандиозных планов, ограничиваясь разумными надёжными показателями. Я плыл по вольной реке, не связанный никакими желаниями и обязательствами: как только река изменяла направление, я тотчас же делал соответствующую поправку, подстраиваясь под вновь прокладываемый курс, тянувший почти всегда вверх, к новым вершинам. Лонг с максимальным количеством плечей безусловно оказывался выгоднее тактического временного шорта, ведь если купленная бумага – по тем или иным причинам – неожиданно сползала вниз, то рано или поздно она обязательно возвращалась к прошлым опробованным вершинам, чего никак нельзя было сказать про шорт. Не вовремя зашорченная фишка пригоняла целое стадо лосей, тыкавшихся глупыми доверчивыми мордами в руки и требовавших постоянно новых и новых денег. Проценты капали независимо от того, рабочий был день или выходной, вымывая в депо длинную глубокую борозду, которую могли замазать лишь заметные правильные движения. Я не признавал необходимости переходить время от времени в кэш, сбрасывая все имевшиеся акции: мой метод предполагал плавное перетекание из реализовавших свой временный потенциал в явно недооценённые и находящиеся в преддверии подъёма активы. Какая польза могла состоять в хранении свободных средств на счету, когда они обязаны были совершать кругооборот, принося новые деньги? И здесь я подхожу к самому печальному и трагичному из всего, что довелось пережить мне за уже немаленькую жизнь: к потере депо.

Разве мог предполагать я – пройдя и миновав уже случившиеся трагические события – что когда-нибудь я буду говорить: «это не самое худшее, что было со мною»? Но входя в тот трагический январь с резервуарами, плотно набитыми мелким сурком, мелким же тельцем и прочими сильно недооценёнными фишками, я никак не мог предположить, что наяву встречусь с чем-либо подобным: трагические семь дней вертикального полёта вниз так сильно обкорнали долгие годы собираемое и накапливаемое депо, что в момент отскока практически нечего мне было спасать в упавшем на самое дно пропасти плоде. Из-за случившихся нескольких подряд маржин-коллов лишь жалкая шкурка оставалась от того мощного и сочного плода, что так долго рос и набирался силой на унавоженной чёрной почве, заставляя меня испытывать высокие светлые чувства. Гордость за созданное почти из ничего – державшая меня все последние годы и позволявшая верить в великую судьбу, ещё не до конца давшую о себе знать – получила удар под дых и отбросила копыта в сторону, и проснувшись на восьмой день утром, я сразу осознал: я стал никем.

Болтавшиеся на форексе мелкие незначительные суммы абсолютно не могли спасти ситуацию: не больше десятой части всех средств держал я в этом ненадёжном унылом месте, всё не дававшемся в руки и норовившем обнулить и без того мелкие накопления. Случавшиеся уже несколько раз серьёзнейшие просадки могли почти любого довести до неожиданного инфаркта, и только мой большой опыт помогал выбираться из паскуднейших ситуаций. Мой ангел-хранитель всё ещё витал где-то неподалёку за спиной, время от времени выныривая из облаков и вытаскивая меня из попадавшейся местами топкой вязкой трясины. Неожиданные – за пять минут – резкие сливы, хорошо организованные и ярко видные по почерку задёрги и атаки, ничем не оправданные топтания цен в узком коридоре: со всеми этими прелестями мне удавалось разбираться раньше, иногда теряя, но чаще используя резкие сильные движения. И тем трагичнее стал итог: к концу января я пришёл с сократившимся в десять раз депо и абсолютно туманными перспективами дальнейшей жизни и работы, потому что – даже при возобновлении благоприятного для меня тренда – жить на зарабатываемое стало уже практически невозможно.

Что бы вы сделали на моём месте? Да, вот вы: в переднем ряду, с таким уверенным и твёрдым взглядом, позволяющим думать, что в вашей жизни не случалось подобных происшествий. Потому что если бы вам дали такой удар в самое больное уязвимое место, то вы не находились бы сейчас здесь, готовясь узнать секреты трейдерского искусства: только надеющиеся на успех и никогда не получавшие смертельного нокаутирующего удара приходят сюда с великой целью и надеждой на будущее. Но даже в те жуткие дни надежда не бросала меня. У меня оставалась единственная возможность, и я решился на самый последний крайний шаг: я заложил квартиру.

И сразу после этого я воскрес: переведя деньги на счёт, я снова оказался в родной знакомой стихии, у которой выгрызал процент за процентом, стремясь к утраченным спокойствию и благополучию, ещё вчера окружавшим меня и бывшим моей родной средой. Теперь я боролся уже за выживание, соревнуясь с включившимся и громко тикавшим счётчиком, добавлявшим проценты к моему неожиданному долгу, поначалу совсем не так сильно пугавшему меня – всё ведь понеслось вскачь в гору, с которой недавно так внезапно скатилось по крутому склону глубоко вниз, где я совершенно ясно различал дно со всеми его выпуклостями и неровностями. Новая вершина ждала нас совсем близко от случившегося так некстати провала, и, нагрузившись всё теми же – любимейшими! – фишками, я готовился рассчитаться за все прошлые неудачи и прегрешения, когда совершенно новая сила вмешалась и порушила самые светлые планы: случайная простуда – из-за не самого здорового в последнее время образа жизни – переросла сначала в пневмонию, плавно перетёкшую в воспаление лёгких, и когда через три недели – бледный и дрожащий от слабости – я наконец добрался до дома и компьютера, то вряд ли мог уже что-то кардинально исправить.

Обновив исторические максимумы и постояв короткое время на вершине, фишки снова ринулись вниз – на этот раз с достигнутого так не вовремя Эвереста, лишив меня возможности рассчитаться с долгами и загнав в самый глухой тёмный угол. Остававшихся средств мне уже не хватало – и весьма серьёзно! – чтобы рассчитаться за квартиру с учётом накапавших, набежавших как тараканы процентов, продолжавших каждый день обкусывать слабеющую надежду. Поспешные хаотичные спекуляции на грани постоянного провала и крушения продолжали и затягивали агонию: я пытался что-то сделать на сползавшем в пучину рынке, лишённом к тому же многих возможностей и достоинств: случившаяся уже отмена шортов и большинства плечей превратила резвого прежде жеребца в полудохлую мерзкую клячу, выкидывавшую несмотря на убожество постоянные сомнительные коленца. Теперь рынок уподобился полноценному казино: сделанная случайно ставка могла за день принести десяток процентов, посрамив самых лучших аналитиков и прогнозистов, в то время как проверенные годами методики и стратегии кончались полным пшиком или даже уводили в минус, и потеряв за месяц ещё десяток процентов, я по-настоящему запаниковал. Что бы я стал делать, лишившись единственной заработанной ценности – своей собственной квартиры, и куда бы пошёл: с учётом маячивших за спиной прошлых неудач и неприятностей? И тогда я совершил последнюю ошибку: я сделал ставку на форекс.

Летавшие во все стороны света валюты – потеряв почву под ногами и поддавшись общей панике – позволяли самым опытным и удачливым многократно увеличивать обычную норму прибыли: теперь они были королями, пожинавшими плоды долгих скудных дней в играх по мелочам. За неделю теперь удваивали депо, раздевая случайных неопытных дилетантов, к которым, разумеется, я не имел никакого отношения. Однако после недели, проведённой в борьбе со зловредными долларами, йенами и прочими не поддающимися анализу фантиками, я с ужасом обнаружил дикое усыхание счёта: рассыпанный по разным валютам-корзинам, счёт не просматривался чётким ясным контуром, и лишь окончательное избавление от всех посторонних валют дало представление о масштабе наставшей катастрофы.

Вот так я и лишился квартиры: простым будничным днём пришедшие сотрудники банка вынесли мои немногочисленные пожитки на лестничную площадку, лишив меня всяких шансов на отыгрыш и спасение: я ведь не мог подключиться теперь к интернету, единственно возможному для меня способу приобщения к великой мировой затее. Великий трейдер стал бомжом, снимающим на остатки денег жалкую комнатку на окраине города, где даже не слышали о самой возможности всего того, чему я посвятил последние годы жизни. А начавшееся позже недомогание – уже с самым ценным достоянием, моей головой – превратила следующие месяцы в цепь блужданий во мраке с краткими выходами и просветлениями, и немалых трудов стоило мне выбраться обратно к свету…

Кто вы такие? И что вам надо? И что вы хватаете меня за руки? Уберите руки! Я – уборщик?! Ну да: я уборщик… А что я делаю на трибуне в качестве лектора? Пытаюсь рассказать всем желающим – как можно обмануть злую несчастливую судьбу и вырвать у неё кусок счастья, и чтобы доказать, что я гожусь на большее – чем мыть полы или расставлять стулья. И что не случайно я проделал такой сложный и долгий путь, который – когда-нибудь! – трансформируется в новый взлёт, и вы – уберите руки, наконец! – ещё сами будете умолять меня учить трейдерскому искусству, и уже не эта жалкая парта будет моей законной трибуной, а сотни тысяч и миллионы будут слушать и внимать каждому моему слову!

2009

Собака

Я – собака, и должен вести себя как собака, то есть проявлять преданность и послушание по отношению к хозяину, настороженно и напряжённо всматриваясь одновременно в окружающий мир и других людей, умея выделить среди них тех, кто хозяину нравится и с кем у него могут быть даже сверхблизкие отношения (как у меня с болонкой Мартой из соседнего подъезда), и в то же время сдерживая на дистанции всех прочих. Задачи не самые сложные: для такого пса вряд ли может найтись серьёзный соперник среди других собак, когда же речь заходит о посторонних хозяину людях, то одного моего вида бывает обычно достаточно для установления надлежащего порядка: я специально потягиваюсь, делая всего лишь лёгкую гимнастику, и открываю при этом пасть, давая полюбоваться крепким прочным частоколом зубов. В сочетании с гибкостью и силой моего тела обычно это производит впечатление: краешком глаза я наблюдаю, как они меняются в лице и движениях, уже совсем по-другому чувствуя себя в непосредственной близости от столь заметной силы. Хозяину явно нравится такое: нравится ощущать себя сильным и могущественным, способным повлиять на всех на них и в то же время находиться в полной от них независимости. Он не злоупотребляет очевидным преимуществом: сколько раз он мог дать мне команду, которую я с лёгкостью бы выполнил: покусать или прогнать неприятного ему человека или взгреть приблудного жалкого барбоса – что может быть проще! – однако никогда ещё он не давал мне ясных чётких указаний, и иногда я действую на свой страх и риск.

Я ведь не жалкая такса или болонка: эти жирные колбаски на крошечных лапках могут лишь яростно тявкать, в реальном же сражении они абсолютно ни на что не способны. Глядя на них сверху – с высоты настоящей полноценной лайки – можно лишь посочувствовать им и всем их родственникам и предкам: что совершенно не отменяет покровительственного и снисходительного отношения и не мешает при случае дёрнуть за ухо или хвост этакую жирную колбасятину, жалобно визжащую и зовущую хозяина. Я, однако, внимательно отношусь к окружающей обстановке, и при малейших признаках изменения ситуации готов дать дёру: и только они меня и видели.

Главное ведь что: главное – соотношение сил, позволяющее одним – более сильным – диктовать свою волю всем прочим, которым следует признать это и подчиниться. Очевидное правило, не допускающее возражений и исключений: даже люди живут в соответствии с ним, а что уж говорить про тех, кто находится в их власти и полностью зависит от их воли и желания.

Лишь мы, собаки, а также кошки имеем более привилегированное положение: мы являемся младшими партнёрами людей, занимая – каждый в своей стае – пусть и подчинённое, но вполне значимое положение. Вожак – хозяин – приносит еду и заслуживает уважения и первенства уже за одно это, что же касается остальных членов стаи, то здесь всё строго индивидуально. Моя же стая: хозяин и я. И очередная женщина, к которой он почувствовал влечение наподобие того, что заставляет даже самых преданных псов оставлять на время дом и собираться уже в чисто собачьи сообщества, решающие время от времени свои внутренние вопросы.

Но разве может какая-то женщина повлиять на давно сложившийся порядок, освящённый временем: я был, есть и буду вторым в своей стае, и никакие изменения не могут оторвать меня от хозяина, которого я только и люблю и уважаю всей своей душой. Все же прочие должны стоять ниже: им позволено лишь гладить меня и расчёсывать шерсть, свалявшуюся и пропитанную потом и грязью: они делают мне приятно и ублажают меня, и кто же откажется от лишней помощи и сочувствия, сопровождаемого явным почётом и уважением?

Однако совершенно не означает это, что я готов проявлять ответную любезность: конечно, я могу лизнуть руку или повилять вежливо хвостом, выражая осторожную радость, но ждать от меня чего-то большего? Я ведь хорошо вижу, что мой хозяин думает про человека, с которым разговаривает: и лишь природная сдержанность и воспитанность не позволяют мне озвучить тщательно скрываемое. Сталкиваясь с соседом, живущим ниже – что происходит довольно часто во время прогулок – хозяин морщит лицо и отворачивается, и только наглость и настырность соседа заставляют его вступить в разговор. Разумеется, я не в состоянии понять смысл беседы: только совершенно явно речь идёт о не самых приятных вещах, затрагивающих моего хозяина: он старается уйти и отвязаться, но разве можно легко уйти от типа, норовящего схватиться за куртку или пиджак? Он берётся пальцами за лацкан и нагло надвигается, и что остаётся мне делать? Уж тут-то я показываю зубы: подобравшись, я начинаю рычать, сначала тихо, потом наращивая громкость, пока до наглого типа не доходит серьёзность и опасность ситуации: он наконец видит приоткрытую пасть и капающую слюну, и только резкое отступление может помочь ему в такой ситуации, потому что хозяин – единственное, что у меня есть и из-за чего я могу по-настоящему напасть и перегрызть глотку.

К счастью, такого пока не случалось: все возможные противники вовремя останавливаются и дают задний ход, хозяин же не поощряет меня на самые крайние проявления. Самое большее, что я могу себе позволить в его присутствии – разок несильно куснуть возможного агрессора – тут же отступив и приготовившись к защите. Однако ни разу ещё не последовало продолжения: в крайнем случае возникают визг и вопли, и противник кричит и размахивает руками, только сильнее зля и подстёгивая меня, и здесь уж я советуюсь с хозяином, обмениваясь с ним внимательными взглядами.

Так же вот было и сегодня: завершив обход основных меток, мы уже подходили к подъезду, когда неожиданно выскочили два типа и встали на дороге. Я сразу насторожился: чтобы кто-то смел мешать моему хозяину? Когда такое было? Но оглянувшись, я заметил испуг: он не оттолкнул их – как сделал бы по обыкновению – и не прошёл мимо: он напряжённо следил за ними, топчась на месте и не пытаясь даже посоветоваться со мной. Наконец они заговорили: столько наглости и непочтительности по отношению к хозяину мне ещё не доводилось встречать в своей жизни, и даже я сам немного испугался, проникшись тревогой: а кто же они такие? К счастью, недолго продолжалось это: они закончили и отступили, и только тогда мы смогли войти в дом и подняться в квартиру, где жили всё последнее время.

Сразу же начались сборы: сколько раз я переживал уже подобную суету и беготню, неизменно кончавшуюся тем, что вещи укладывались в чемоданы и хозяин вместе с очередной его женщиной относили их в машину, способную вместить немалый груз. Машина, безусловно, является его гордостью и любимой вещью, которой он хвастает перед посторонними – даже наверно больше, чем женщинами, оказавшимися в его власти. Главное же то, что никакая другая машина не в состоянии угнаться за нами: когда мы мчимся по улицам ночного города, то никому лучше даже не пытаться встать у нас на дороге или заняться преследованием. Сколько глупых кошек или крыс оказалось раздавленными или отброшенными на обочину, где и окончилась их ненужная жизнь! Даже люди не могут чувствовать себя в безопасности: неоднократно мы сталкивались с не сознающими своего положения, и что же происходило потом? Визг тормозов, перекошенное от страха лицо и несущиеся нам вдогонку напрасные вопли и междометья, абсолютно не способные повлиять на наше победное движение.

А пока у нас начались очередные сборы: даже я возбудился, глядя на бегающих и суетящихся хозяина и его женщину: они вываливали стопки одежды из шкафов и плотно набивали чемоданы, тут же рассовывая другие, хрупкие предметы вроде посуды или украшений. Во мне что-то взыграло: я схватился за полотенце, выпавшее у хозяина, и принялся играючи возить по полу, но на этот раз никто не поддержал меня: он просто шлёпнул меня и вырвал мягкую надорванную тряпку, так что я отошёл в сторону и всё оставшееся время грустно пролежал у входа, где росла и копилась гора вещей.

Потом они долго таскали их вниз: я уже караулил около машины, отгоняя случайных свидетелей, пока хозяин подтаскивал тяжеленные ёмкости и запихивал в багажник, заполняя все свободные места. Последней оказалась моя личная коробка: любимые игрушки были сложены там вместе с запасами корма и подстилкой, и когда я пристроился рядом с коробкой на заднем сиденье, а хозяин вместе с женщиной сели впереди, мы сразу тронулись с места.

Ехали мы не слишком долго: я не успел даже укачаться от мягкого плавного движения. Это была знакомая гостиница: уже неоднократно мы останавливались в просторных тёплых номерах, пережидая время. Как всегда, мне нацепили поводок и намордник: чтоб не осмелился ни на кого покуситься. Ну разве я опасный? Ведь если я захотел бы, то и в наморднике сумел бы устроить выволочку или просто напугать, так что просто обидно стало. Они ведь себе ничего подобного не вешают – чтобы оградить и обезопаситься, так почему же придумывают для нас не особенно, кстати, защищающие приспособления? Некоторым из людей не помешало бы тоже навешивать путы: но уже не на пасть, а на руки и ноги, не всегда по делу употребляемые. Видел я, видел такое, хотя хозяину, похоже, нравятся подобные зрелища: когда двое лупят друг друга руками и ногами. Хозяин сразу возбуждается и начинает кричать и свистеть, так что даже я заражаюсь неестественным звериным восторгом, вопрос только: зачем всё это? Если бы дело шло о жизни или смерти, или самке, или месте в своей стае – тогда понятно. Однако же самки – склоняющей свою симпатию то в одну сторону, то в другую – здесь не видно, встречаются соперники явно впервые в жизни, так из-за чего же они так яростно колошматят друг друга, не считаясь с элементарными правилами, особенно когда один оказывается на земле, подставляя другому уязвимые места? Любая порядочная собака в такой ситуации даст сопернику возможность унести ноги, жалобно скуля и поджав хвост, а что же делают эти? Тот, кто сильнее, садится на противника и просто лупит его, стараясь изуродовать как можно больше, и всё продолжается до тех пор, пока люди со стороны не предпримут чего-то экстраординарного, оттащив победителя от разбитого неподвижного тела. Мерзкая картинка, вот только хозяину не объяснишь же всех тонкостей нашей психологии, так что приходится просто дружески вилять хвостом, реагируя на резкие эмоциональные перепады.

Или женщины, живущие с хозяином. Очень недолго, как правило, длятся его романы с одной и той же самкой, успешно начинающиеся и с таким грохотом заканчивающиеся: грохотом посуды, разбиваемой о стены и пол вновь снятого жилища. Он ведь постоянно находится в поиске, и удержать его на месте смогла бы только самая сильная и привлекательная: но где же найдёшь такую в мельтешении и беготне, сопровождающих всю нашу жизнь? Да и зачем связывать себя с кем-то одним, если длинным потоком они так и текут одна за другой, завлекая и перебивая его друг у друга? Ему и самому интересно такое долгое плавное движение: возможность сравнивать и выбирать лучшее из имеющегося безусловно украшает жизнь и делает её разнообразной и насыщенной, не давая заскучать и пресытиться. В точности как и у нас! Собачья верность – она ведь по отношению к хозяину, самки же для нас – средство продолжения рода – так что постоянная смена партнёрши лишь способствует широкому охвату и продвижению. И как раз здесь мой хозяин преуспел в наибольшей степени.

Так что я не испытывал особого уважения к очередной его пассии, поскольку очень хорошо понимал: простившись только что с предыдущей женщиной, он ненадолго останется и с новой любовницей, и я даже не успею привыкнуть к ней. Если же вспоминать о всех промелькнувших за эти годы, то надо признать: список окажется разнообразным и внушительным. И кто только не клюнул на щедрую и соблазнительную приманку, разбросанную вокруг ничего не жалеющей рукой: и машина, и постоянная вольная жизнь на широкую ногу оказывают просто жуткое действие на этих беленьких, чёрненьких, рыженьких и прочих: остаётся лишь свистнуть и подозвать пальчиком ту, которая больше приглянулась. Остальным же приходится ждать своей очереди: пока очередной вариант окончательно не надоест и не заставит оглянуться вокруг в поисках новых знакомств и новых ощущений.

Лишь однажды всё выглядело по-другому: когда я из длинноногого глупого щенка превратился в полноценную сильную лайку, именно тогда и начался у него долгий и сложный роман с женщиной, оказавшейся ещё и не вполне свободной. Но трудности не смутили хозяина: сумев мобилизовать ресурсы, он показал себя в столь выгодном свете, что женщина тут же забыла предыдущего ухажёра. Года два продолжалась эта надолго затянувшаяся история: многократно разбегаясь, они всё-таки сходились вновь, чего никогда больше повторялось в длительной и успешной семейной жизни моего хозяина: окончательно расставшись с той женщиной, он не пытался связывать себя с кем-либо одним на постоянной стабильной основе, что приводило к вечной чехарде и скандалам. Но история так и осталась единственной и неповторимой, и не мне оценивать её и судить о последствиях и перспективах.

Теперь же мы оказались в той самой гостинице, куда уже многократно приезжали: знакомые прежде люди помогли забрать вещи и подняться на лифте, доставив нас в помещение на самой верхотуре. Я сразу узнал его: старые запахи ещё не покрылись полностью новыми наслоениями, и пока хозяин с женщиной занимались наведением порядка, я тоже приступил к исполнению обязанностей: изучению щелей и углов в большом многокомнатном номере.

Входная дверь сразу же заинтересовала меня: пролитое совсем недавно спиртное хоть и было вытерто с максимальной тщательностью, но успело впитаться в дерево и давало сладковатый пряный аромат. Струйки затхлого запаха тянулись откуда-то из глубины: проскочив мимо хозяина, я потрусил в следующую комнату, являвшуюся спальней: многочисленные следы сообщали о большом количестве гостей, побывавших здесь относительно недавно. Запах шёл из шкафа, что мне совершенно не понравилось: после неудачной попытки открыть его я коротко гавкнул, вызывая хозяина.

Но хозяину, похоже, было не до моих открытий: оставив женщину разбирать вещи, он вплотную занялся телефоном. Первый разговор прошёл быстро и решительно: он говорил живо и энергично, и я даже не решился приласкаться к нему, лёжа рядом и вежливо повиливая хвостом. Потом стало тише: несколько раз он набирал номера и подолгу уже совещался с собеседниками, так что наконец я не выдержал. Давно ведь уже наступила ночь, а мне так и не выложили мою любимую подстилку, забыв её вместе с коробкой где-то в самом углу! Я встал и потянулся, открыв широченную пасть, и ещё раз коротко гавкнул, на этот раз изо всех сил привлекая к себе внимание: уж здесь я не собирался ни с кем церемониться и забывать о своих правах. Они сразу поняли: хозяин наконец оторвался от очередного собеседника и бросил фразу женщине, которая добралась-таки и до моих вещей: подстилка была уложена в дальнем углу этой же комнаты, и я сразу погрузился в глубокий спокойный сон, не обращая внимания на непрерывную бубнёжку и тихие посторонние звуки.

Но на следующее утро я тоже не собирался делать особые поблажки: как обычно я ткнулся носом в хозяина, по традиции тут же разбудившего женщину. Недовольство так и брызнуло на меня, окатив сверху донизу, но что ей оставалось делать? Очень даже хорошо она знала своё место, так что дополнительные напоминания были излишними: почти не задержавшись в ванной она надела мне поводок и намордник и повела на первую и самую главную прогулку в этот день.

Начало дня – оно ведь многое решает и определяет: приятная погода, метки старых друзей и приятелей и возможность самому оставить им визитную карточку, позаботившись в то же время об удовлетворении насущнейших надобностей – лучше может быть только встреча с незнакомой молоденькой сучкой, свежей и почти нетронутой и готовой откликнуться на сладостный призыв, уже так и рвущийся на волю. А чем я хуже хозяина, именно так и только так и живущего все последние годы и не собирающегося что-то менять? Пускай другие меняются и подстраиваются под наши с ним общие привычки и пристрастия, как оно и должно быть с существами слабейшими и находящимися в зависимости. Потому что главный не тот, кто нашёл кусок колбасы: главный тот, кто отнял её у нашедшего и сожрал сам.

Я ведь догадываюсь, чем занимается мой хозяин: постоянные переезды с места на место и резкие перемены не могут происходить сами по себе и явно связаны с людьми, угрожавшими ему совсем недавно, и другими подобными же типами. Большие люди всегда связаны с большими средствами и большими неприятностями, выскакивающими из-за угла и готовящимися разнести всё в пух и прах, но где им поймать моего хозяина и повелителя? Он сам накажет и сожрёт кого угодно, получив очередную порцию денег и адреналина, которые только и являются его главными мотивами и побудителями важных дел и поступков.

Так что выиграв очередное дело в суде и уничтожив очередного конкурента, мой хозяин поднимается всё выше и выше в людской иерархии, и я соответственно расту вместе с ним. И не со всякой собакой я теперь готов здороваться и просто общаться, ведь позволь им только приблизиться на минимальное расстояние – и они уже готовы опорожнить твою миску и утащить любимую сахарную косточку. Лучше сразу держать дистанцию и показывать: кто есть кто и кто кому должен подчиняться.

И выходя из лифта я сразу по привычке внимательно оглядел окружающее пространство: сонный служащий гостиницы прятался за стойкой и никак на нас не отреагировал, и ещё пара типов чего-то дожидалась, расслабленно развалившись на стульях в дальнем углу. Типы были другие: я бы точно распознал нездоровый интерес и возможную угрозу, однако никакого отношения к нам эти люди не имели, и можно было спокойно продолжить прогулку.

Сразу за дверями я попросился на свободу: что за удовольствие бегать в наморднике и с коротким поводком, встречая других собак и видя их насмешливое отношение! Дорогие поводок, намордник и ошейник не всегда предмет гордости и признак высочайшего положения, и для бродячих собак наоборот они становятся сильным раздражителем. Тоска в глазах, гремучая зависть, помноженные на бурчание в пустых желудках и свою территорию, отвоёванную в многочисленных драках с конкурентами – и вот уже вся стая бросается на тебя, норовя жестоко покусать и унизить, и хорошо ещё, если с тобою оказывается почти ничего не боящийся хозяин и покровитель, готовый вступиться и раскидать их увесистыми пинками. А если со мною женщина? Тогда только на себя могу я рассчитывать в неравном единоборстве: заходясь в крике, она только раздражает их и увеличивает агрессию, и совсем не к месту оказываются здесь такие красивые и дорогие ошейник и поводок, и главное дурацкое приспособление: слюнявый обкусанный намордник.

Но должной реакции на моё предложение не последовало: женщина всё ещё злилась на меня и хозяина. Только такое она могла себе позволить, потому что кем ведь она была до встречи с нами? Несчастной продавщицей из обувного магазина, подвернувшейся хозяину в нужное время в нужном месте: как раз после расставания с очередной пассией. Очередное дитя природы в промежутке между умными и образованными дамами. И разумеется, дитя природы не растерялось и вцепилось всеми когтями – как кошка – и теперь именно она выгуливает меня тогда, когда хозяин занят более важными делами, и именно её мне приходится таскать на поводке по всем местам, заслуживающим интереса и внимания.

Однако ничего выдающегося в ближайших окрестностях видно не было: ветер гулял по почти пустым в раннее утро улицам, машина тащилась мимо гостиницы, мягко шурша шинами и листвой, и пара облезлых шавок копалась в куче мусора, высыпавшейся из переполненного контейнера. Шавки выглядели мелкими и неопасными: даже в одиночку я легко справился бы с обеими. Знакомиться же с ними желания не возникло: наверняка ведь от носа до кончика хвоста они кишели блохами и прочей живностью, давно умерщвлённой у меня, о чём не перестаёт заботиться хозяин. Пара зловредных насекомых стала бы неважным подарком, так что я сразу переключился на поиск деревьев и травы, нужных для развлечения и отправления надобностей.

Мы уже останавливались в этой гостинице, и по воспоминаниям следовало завернуть куда-то за угол: там росли не только фонарные столбы и щиты с рекламой, но и живые полноценные деревья, заметно ободранные многими поколениями кошек и собак. Здесь же был лишь голый асфальт: и приспичило же хозяину выбрать такое неудачное место для жизни! Хорошо хоть ненадолго затягиваются наши переселения сюда: один-два дня – и мы уже оказываемся в новом месте, совершенно ещё незнакомом и непривычном, где с самого начала приходится устанавливать контакты и заводить отношения, добиваясь в конце концов личного первенства.

Я сразу потрусил в нужном направлении: ждать милостей от женщины не стоило, она ведь поволокла бы меня к магазинным витринам, заваленным одеждой и всяким барахлом. А так ей приходилось болтаться сзади на привязи и обругивать каждую колдобину, которую задевали высокие каблуки. Разок я даже чуть не уронил её: не умеешь ходить как надо – не держи меня на поводке, но хозяин, видимо, запретил давать мне полную свободу. Что ж, я ведь прямо тут могу нагадить: или вас это не смущает? Но несмотря на проявления недовольства она всё-таки поплелась за мной: мы вовремя успели до первой зелени и первых кустиков, и первые струйки наконец оросили чахлые худосочные насаждения, и без того уже обильно политые и многократно помеченные.

В многосложном скоплении мне не удалось обнаружить свой запах: следы были всё больше новые и незнакомые, но несколько составляющих я всё-таки смог опознать: встреченный как-то раз пуделёк посылал всем большое и пламенное приветствие, здоровый и толстый боксёр – с которым я однажды чуть не сцепился по-крупному – предупреждал о возможной угрозе и советовал никому не перебегать ему дорогу, и наконец! – лучше других знакомая немецкая овчарка широко оповещала о наступившей течке и сборе заявок от претендентов.

Ну что же: вот и не напрасно мы погуляли сегодня. Я сразу огляделся по сторонам, одновременно прикидывая давность послания: не опоздал ли я? Вроде бы достаточно свежими выглядели метки, и надо было лишь встретить её – когда-то что-то уже обещавшую. В дальних кустиках я заметил движение: явно собака двигалась по намеченному маршруту, обходя знакомую территорию. Неужели она?! Я сразу дёрнулся, приветственно лая и натягивая поводок до упора: женщина снова стала ругаться, но какое мне было до неё дело? Я протащил её пару десятков метров, тараня кусты и другие препятствия, и уже неподалёку остановился: незнакомый терьерчик – из самых мелких и плюгавых – укоризненно и боязливо посматривал на меня из засады, а его хозяйка уже что-то кричала, неприятно взвизгивая и переходя на высокие тона.

Да, ошибка получилась: ничего удивительного не было в том страхе, который совсем молодой кобелёк испытывал передо мной – могучей и сильной лайкой в полном расцвете сил и возможностей, однако жалкий шкет даже и не пытался огрызнуться: я видел лишь страх, почтение и любопытство, замешанные на традиционной интеллигентности породы. И что мне оставалось делать? Я сразу сел и зевнул, отворачивая морду в сторону: очень вы мне нужны, как же. Ну исчерпан конфликт, и не сделал я вам ничего, так что можете успокоиться. И не гавкать, как хозяйка шкета, всё ещё реагировавшая на моё неожиданное появление. Почему интересно – стоит нам подать голос – и люди уже проявляют недовольство и стараются заглушить самое естественное проявление нашей жизнедеятельности, позволяя в то же время себе трепаться сколько угодно и орать на нас и других людей? Несправедливо получается. Или стоит двум незнакомым женщинам случайно встретиться в таком вот месте при подобных обстоятельствах – и дальше уже водой их не разольёшь. И о чём ведь всё трепются? О шмотках, или о хозяине. В крайнем случае обо мне: обсуждая достоинства и недостатки. Очень они разбираются в этом: в статях и экстерьере, особенно моя нынешняя хозяйка. В чём она, возможно, и разбирается, так это в кошках. Сама такая же: тупая и наглая. Драть таких за хвост надо, и побольше: но нету у неё хвоста, так что приходится терпеть причуды и выкрутасы в надежде, что хозяин вскоре найдёт ей более подходящую замену и избавит меня от такого соседства.

Так что хозяйка на самом деле занялась любимым делом: она уже успокоила владелицу терьера и вовсю уже разливалась о своих делах и бытовых подробностях, так что я успел почесать себя лапами сначала за правым ухом, потом за левым, изображая полное послушание и безразличие, чем вызвал такую же реакцию у терьерчика: он уже не боялся меня и воспринимал как большого, но неопасного пса, просто зашедшего в гости. Однако хозяйка совершенно забыла о моих естественных потребностях: ну если так, то я и тут всю кучу выложить могу, не побрезгую. Я уже пристроился: урчание в желудке уже оповестило о скором извержении и избавлении от накопившихся запасов, и тут она неожиданно сильно дёрнула за поводок, останавливая и прекращая процесс. Та-ак, не нравится, значит? А чем она сама с хозяином занимается – думает, красиво? Думает, все так и мечтают лицезреть в полном объёме и ясных деталях и подробностях, как они вдвоём барахтаются в постели и выкидывают номера, пугая даже соседей и заставляя потом жаловаться? Насколько уж я люблю хозяина, и то не всегда понимаю: что и зачем он делает в таких ситуациях. Её же отношение ко мне просто переходит все границы: надо будет пожаловаться хозяину, не забыть потом.

Я приподнялся, уставился на женщину и пару раз гавкнул, выражая недвусмысленно своё негодование. Уж сейчас ты узнаешь: как обижать меня и кто тут главный: в отсутствие хозяина. Я грозно зарычал и потянул поводок на себя: женщина умолкла и заметно побледнела: она уже понимала, насколько серьёзно разозлила меня и к каким последствиям может привести подобное отношение. Пару раз я уже тяпал её за ноги – когда она окончательно выводила меня из равновесия – и сейчас она ещё у меня нарвётся. Я уже прикидывал – куда бить нарушительницу порядка, слегка осунувшуюся и прятавшуюся за глупого терьерчика, явно пока не понимавшего возможных последствий; любой же, кто встал у меня на дороге, непременно будет наказан! Я бросился резко вперёд: маленькое тельце отлетело в кусты, издав короткий писк, который сразу перекрыли два визжащих в унисон женских голоса, остановивших меня. Терпеть не могу, когда рядом кричат, и тем более такими противными резкими голосами: я сразу сел и дал понять, чтобы меня отпустили. Нужны вы мне, как же. Очень мне надо нападать на двух беззащитных дур, единственное что умеющих – издавать громкие вопли, от которых закладывает уши. Но наконец она поняла и согласилась со мною: она осторожно приблизилась и отцепила поводок вместе с намордником, и, коротко гавкнув напоследок, я сразу помчался в ещё не исследованную сторону: в глубину двора, где наверняка можно было встретить старых знакомых и найти что-то новое.

Сразу же обнаружились ещё следы знакомой овчарки: она давала новую надежду, подкрепляя её дополнительно. Сначала, однако, следовало завершить дела, так грубо прерванные хозяйкой. В тишине и спокойствии среди разлапистых кустов можно было особо не опасаться посторонних: наконец я избавился от запасов, тут же присыпав всё землёй. А где-то неподалёку – я уже слышал и ощущал это – явно находились в движении сразу несколько собак: ясная возня возбуждала и заставляла ринуться прямо в гущу их непонятной пока свары, и только трезвый расчёт не позволял броситься напролом: кто же знал, как они встретят появление совершенно незнакомого сильного кобеля.

Свара неподалёку продолжалась, она двигалась в сторону, позволяя мне остаться незамеченным и отсидеться в кустах, но это уже был бы не я, а кто-то совсем другой. Раздвинув ветки, я бросил наконец взгляд: пять или шесть явно дворовых охламонов непонятного происхождения преследовали мелкого светлого пуделька, отчаянно огрызавшегося и явно из последних сил старавшегося уйти от грозной погони. Все и на одного? Подобные ситуации я видел неоднократно, и даже пару раз оказывался на месте незадачливого лохматого создания, в конце концов вырываясь из плотного враждебного окружения. Исход же зависел всегда от настроя охламонов: находясь в игривом состоянии, они могли лишь немного покусать, в случае же реальной агрессии не исключался и летальный исход для случайно подвернувшейся жертвы.

Пуделёк был явно домашним: даже издали мне удалось разглядеть дорогой ошейник и чудом державшуюся на хвосте цветную ленточку, на которую барбосы покушались не в последнюю очередь: именно ленточка ставила между ними границу, непреодолимую по определению. Ведь на что приходится рассчитывать таким голодранцам, никогда не имевшим могущественного сильного хозяина и покровителя? Разве лишь на доброту случайных женщин, иногда подбрасывающих сосиску или сардельку, так что при одном только взгляде на ухоженного домашнего любимца семьи – крутящего морду от тех же сосисок или сарделек – горькая зависть жжёт глотку и сама по себе выталкивает наружу громкие лающие звуки.

Помогать же пудельку я совершенно не собирался. Своя шкура – у каждого одна, и рисковать ею ради кого-то постороннего: нет уж, спасибо. Здесь мы с хозяином полностью солидарны, и так же как я ради него, и он ради меня вступил бы в схватку, кому-то же чужому на нашу помощь можно не рассчитывать. Я стоял и выжидал продолжения: желательно было уйти отсюда незамеченным, чтобы дальше продолжить поиски знакомых и обследовать территорию. Однако мне не повезло: я увидел, как вначале один из охламонов остановился и вытянул морду в мою сторону, а потом уже и вся стая обернулась, бросив легко отделавшегося пуделька, улепётывавшего со всех ног как можно дальше отсюда.

Столкновение было крайне нежелательно, но барбосы уже двигались в мою сторону: оскаленные клыки и поджатые хвосты не обещали мне ничего хорошего от явных хозяев территории, разохотившихся и почуявших возможность более серьёзного сопротивления по сравнению с предыдущей жертвой. Я тоскливо оглянулся: пути к отступлению оставались свободны и вели через заросли кустов, но у меня почти уже не было времени для бегства, потому что барбосы широким фронтом надвигались на не самую выгодную позицию среди кочек и длинных вытянутых вверх хворостин.

Вожак стаи – отдалённое подобие волкодава с примесью ещё каких-то рыжих чудовищ – выглядел самым опасным, остальные же барбосы казались значительно мельче, и – вполне возможно – находились в близком родстве: резкая граница разделяла у этих выродков чёрную спину и светлый почти белый низ, и поодиночке я бы без сомнений доказал им свою силу и превосходство. Но разве станет такая шантрапа действовать как благородные сильные псы, не лезущие туда, где уже сцепились двое? Лишь в этом и есть их сила, и именно количеством они берут при выяснении отношений с серьёзными полноценными собаками. Приняв боевую позицию, я грозно зарычал: именно набегавшему вожаку стоило показать решительность и неуступчивость, чтобы уже потом остальные члены стаи не лезли на рожон, рискуя получить серьёзные ранения и нанося мне также значительный урон.

Однако вожака это не испугало: по никак не изменившейся траектории он подлетел и принялся обнюхивать меня. Такое поведение я мог понять и принять: ведь не помойкой какой-нибудь и даже не дешёвым одеколоном была пропитана моя шерсть, а приятнейшими – для людей и для нас – ароматами, обеспечиваемыми лучшими собачьими салонами. Вопрос только: понимал ли это жалкий вонючий барбос, почти тыкавшийся тупой массивной мордой мне под рёбра, не проявляя пока особой агрессии. Жалкий охламон пока лишь знакомился со мной, выясняя: сколько мне лет, каково состояние моего здоровья, не состоим ли мы пусть в отдалённом родстве и не собираюсь ли я претендовать на их территорию, добытую в столкновениях с другими стаями. Прочие шавки суетились на некотором удалении и следили за проверкой: глухое рычание вместе с яростными взглядами и приподнятыми мордами не обещали ничего доброго, всего лишь откладывая атаку до прояснения ситуации и сигнала предводителя.

Однако бросился на меня не предводитель: самый мелкий из пустобрёхов рванулся неожиданно из душного облака вокруг и дёрнул за заднюю правую лапу. То ли щенок надеялся на повышение по рангу, то ли обладал по неизвестной мне причине особыми привилегиями: сразу все ощетинились и надвинулись ещё ближе, и только спокойный и рассудительный вожак не изменил позы, продолжая процесс знакомства.

Наконец он отлип: взгляд исподлобья демонстрировал уважение, смешанное с признанием силы и прочих достоинств, но глухое рычание не оставляло шансов на мирный исход: он чуть дёрнулся ко мне, и я резко бросился в сторону, толкнув подвернувшегося мелкого кобелька и уворачиваясь от щёлкавших грозных челюстей.

Однако преследование и охота продолжались недолго: утомлённые предыдущим нападением, барбосы хотели лишь проводить меня до границ завоёванной территории, где уже кончалось их влияние: слегка помятый и уставший, я уже с безопасного расстояния следил, как они оставляют пахучие предупреждения и предостережения всем возможным будущим нарушителям. Задние лапы – принявшие основной удар – слегка саднили и нуждались в передышке, особенно же неприятно было ощущать ранку справа, где сквозь плотную шубу проступила кровь. Я сел и облизался: первичное лечение не стоило откладывать на будущее, тем более что неизвестно сколько ещё мне предстояло провести на улице. Хозяйка уж сама добралась бы до гостиницы, и пускай её ждёт очередное объяснение с хозяином: совершенно определённо она уже надоела нам обоим, так что лишняя возможность выплеснуть на неё злость должна подтолкнуть его к долгожданному расставанию. Мне же сейчас совсем не помешало бы встретить хорошенькую сучку, поскольку скоропостижное бегство оборвало мою последнюю связь: с болонкой Мартой из соседнего подъезда, хорошенькой покладистой самочкой из квартиры на первом этаже.

Она ведь так радостно встречала меня, и даже хозяин не мог удержать её на поводке, напрасно отдавая обычные в таких случаях приказы. Мы убегали в свободную даль, в открытое поле за пределами строений и домов, и только располагавшаяся в том районе стая могла помешать нам насладиться уединением и вволю заняться любовью. Да и где бы она нашла такого кобеля как я? Овчарка из её подъезда была слишком стара – чтобы противостоять мне со всей моей мощью и напором, и даже эрдельтерьер – живший в подъезде неподалёку и старательно перебивавший мои метки в местах выгула – не решался подступиться к нам, лишь издали злобно посверкивая маслянисто-чёрными глазками.

Я ведь однажды так взгрел этого тупого здоровяка, что с тех пор по самой удалённой траектории старался обходить он мой привычный маршрут. Куча костей, обёрнутых в мешок жира в мохнатой шерстяной шкуре: не самый опасный соперник, умеющий лишь грозно брехать, натягивая дрожащий поводок в руках обеспокоенного хозяина. Стоило же ему этот поводок вырвать и вступить со мной в честную схватку – обусловленную сильными амбициями с обеих сторон – и где же оказались его сила и решительность, помноженные на солидный вес? Первый же мой серьёзный выпад пробил его несложную защиту, и затем уже бросок к задним лапам оставил явно ощутимый след, от которого он взвыл ещё больше, драпая к растерявшемуся испуганному хозяину.

Больше он не стал надираться: воспоминание о взбучке явно не оставляло его до последнего дня совместного существования, заставляя лишь исподтишка гадить мне: обнаруживаемые мною следы его жизнедеятельности сознательно перебивали мои собственные визитные карточки, и здесь уж вряд ли я мог так же уверенно и спокойно одолеть его. Массивная туша – разумеется – должна была оставлять после себя многочисленные отпечатки, и оставалось лишь мириться с присутствием неуклюжего брехливого соседа.

Однако теперь это стало прошлым: нам уже неоднократно приходилось менять место жительства, перебираясь в новые, абсолютно незнакомые районы. И по опыту я уже знал, что через два-три дня последует новый переезд, и новым незнакомым ещё барбосам предстоит познакомиться с моими клыками и резцами: моими личными визитными карточками, находящими повсюду почтительный осторожный приём.

Но сейчас мне стоило подумать о ближайших часах: я находился не слишком далеко от гостиницы и нашёл бы дорогу обратно, вот только явно не хотелось мне пока возвращаться в общество наглой и тупой хозяйки, способной лишь висеть у нас на шее. Я же ведь прекрасно всё вижу и понимаю, и стоит хозяину бросить только слово: завтра уже она исчезнет из нашей стаи и нашей жизни, уступив место кому-то ещё. Тем более что неоднократно я намекал уже на это: перевёрнутая мною миска, несколько побегов во время совместного с нею выгула, и пара лёгких укусов: какие ещё должны быть знаки, сигнализирующие о моём недовольстве? Ведь когда она по-настоящему меня рассердит: я ведь могу и не сдержаться и тяпнуть по-настоящему. Она что же о себе думает, пигалица несчастная: она одна такая, и хозяин будет долго терпеть никчёмные выкрутасы, способные надоесть кому угодно?

Погрузившись в переживания, я выбежал на тротуар: солнце уже светило ярким летним светом, и появившиеся люди – как и всегда – боязливо обходили меня стороной, торопливо отводя взгляды. Здесь не было собак: обставленная яркими витринами улица явно не предназначалась для регулярных совместных прогулок, и только где-то в глубине дворов слышался глухой сиплый брёх. Несчастный страдалец то ли напрасно облаивал кошку, забравшуюся на недосягаемую высоту, то ли выяснял отношения с кем-то из людей: даже я не слышал намёков на ответное гавканье.

Политая водой и явно вычищенная улица почти не содержала интересных для меня запахов: лишь у фонарного столба слабо пронюхивались давние полустёртые отметины, ряд же шедших дальше мелких столбиков оказался загажен следами многочисленных машин.

А на меня уже посматривали из-за витрин: в открывавшихся магазинах уже ходили вставшие так рано люди, и кто-то даже показал на меня пальцем. Не люблю фамильярности, тем более от посторонних типов, не годящихся хозяину даже в подмётки! Я остановился и посмотрел на наглеца: маленький мальчик радостно указывал на меня высокой взрослой женщине, и женщина что-то говорила и кивала головой, довольно улыбаясь. Вот ещё! Нашлись ещё ценители и поклонники: только ведь помимо наглых дур и лезущих куда не надо мужчин я не люблю ещё и маленьких настырных детей, совершенно не умеющих вести себя со взрослыми сильными собаками.

Они ведь что думают, приходя к нам в гости: будто я – большая мягкая игрушка, которую можно таскать за хвост и завязывать на шее бантики. Вот уж нет: это пускай они кошек таскают, а бантики навешивают пуделькам и терьерчикам, явно не имеющим ничего против. Мне же – помимо дорогого ценного ошейника – подошли бы лишь медали на шею, способные продемонстрировать моё особое отличие. Медалей мне однако ж пока не дают, ну а хозяину как об этом скажешь? У него ведь тоже не имеется ничего такого, хотя равных ему по силе я ещё не встречал. Но он, наверно, просто не обращает на такие вещи внимания, предпочитая твёрдые надёжные признаки могущества ярким дешёвым погремушкам.

У людей же яркие погремушки далеко не всегда согласуются с высоким статусом и положением: встречавшиеся нам неоднократно обладатели больших коллекций, брякавших на груди, почти всегда производили убогое жалкое впечатление, явно не отличаясь силой и достоинством. Таких даже кусать не хочется: стоит лишь рыкнуть на них, и дальше они уже сами уступают нам дорогу и уносят подальше свои напрасные коллекции, не путаясь больше под ногами у подлинных настоящих хозяев жизни.

Но ещё большее отвращение вызывают у нас с хозяином тощие невзрачные мужички, называемые пролетариями. Когда такой идёт по улице, слегка пошатываясь и распространяя вокруг тошнотворные запахи, то как должна реагировать настоящая полноценная собака, а тем более такая высокопоставленная как я? Глухое рычание, явно выраженная неприязнь, становящаяся ещё больше, если он реагирует и приближается, орошая вонючим дыханием пространство поблизости. Но иногда наглость переходит последнюю границу, и он наклоняется, стараясь потрепать по шее и голове. И здесь уж я точно не выдерживаю: стремительный бросок, недоумевающий тупой взгляд, и наглец уже орёт на всю улицу, воздевая к небу якобы укушенный палец.

С такими хозяин быстро разбирается: пара резких фраз, не допускающая возражений мимика, подкрепляемая моим пристальным взглядом, и только что возникавший тип поспешно уходит прочь, предпочитая не связываться. Несколько сложнее бывает, когда противник не один: два или три наглеца подступают совсем близко и начинают угрожающе размахивать руками, зля и раздражая меня. Но для таких у хозяина всегда наготове несколько приёмчиков, изученных и освоенных благодаря любимому развлечению, жестокому и кровавому.

Удар ногой в живот почти всегда прекращает сопротивление нападавшего, если же агрессор оказывается совсем близко, то в ход идут уже руки. Подлинного уважения заслуживает умение хозяина создать с помощью рук непреодолимый барьер, сквозь который не способен пробиться ни один агрессор: ничтожный тип жалко мельтешит, пытаясь достать голову или тело, и в конце концов получает несколько быстрых ударов, от которых не способен увернуться.

Если же нападающих несколько: то здесь уж нам приходится нелегко. Главное тогда вырваться из плотного кольца, сжимающегося вокруг и стремящегося уничтожить, и здесь уж все средства становятся подходящими.

На такой случай у хозяина есть пистолет, всегда сопровождающий его в деловых поездках по городу. Ещё ни разу, правда, ему не пришлось применять его на деле: одного лишь вида в сочетании с громким голосом бывает достаточно, чтобы отпугнуть агрессоров. Так что пока лишь на консервных банках тренируется он в свободное от беготни по городу время. Глухой лес далеко за кольцевой дорогой, знакомые лесники, всегда готовые предоставить ночлег и укрытие, а после занятий на уютном стрельбище – пробежки по лесу в поисках следов незнакомых или редко встречаемых зверей или птиц: что ещё мне нужно для полного счастья! В конце же вечера – горячий душистый шашлык, перебивающий все остальные запахи и способный довести меня до заворота кишок: от обилия глотаемых и почти не разжёвываемых кусков, бросаемых мне как награду за послушание и хорошее поведение.

Однако место, куда я забрёл в это утро, совершенно никак не напоминало густой далёкий лес: вылизанная чистая улица содержала ароматы пищи и запахи многих людей, ходивших тут многие дни до того. Следов же собак тут почти не встречалось: лишь домашние псы с ошейниками и на поводках могли сопровождать здесь своих хозяев, дворовых же беспородных бродяг такие места явно не ждали с распростёртыми объятиями. Взглянув вдоль улицы, я почувствовал опасность: неизвестные мне люди в одинаковой форме стояли рядом с небольшим фургоном и приглядывались к происходящему рядом со мной. Я удивлённо оглянулся: ничего особо интересного у меня за спиной не происходило, лишь несколько человек двигались сейчас по улице в ту и другую сторону, ничем особым не выделяясь на общем сером фоне. Значит они смотрели на меня? Совершенно не собирался я сейчас оказываться в центре внимания, тем более что одним только интересом их поведение явно не объяснялось: подозрительный фургон напоминал что-то уже виденное и вызывавшее не лучшие ассоциации. Где-то я видел такой же зелёный кузов, и невнятный узор на блестящих машинных плоскостях, и хмурые мерзкие рожи, что-то делавшие в скрытом от меня за машиной пространстве. Наконец они вышли: палка с петлёй на конце в руках одного и скрываемая за спиной сетка в руках другого сразу пробудили меня: навстречу мне медленно и осторожно шли теперь два опаснейших для любой собаки человека, наше проклятье и кошмар: ловцы бродячих животных.

Нельзя сказать, чтобы я переполошился: слишком много чести было бы жалким мужланам и выродкам! Однако теперь мне стоило подумать о собственной безопасности: неоднократно виденные сцены охоты на бродячих собак и кошек оставляли жуткий осадок, дополняемый ужасом от того концлагеря, которым становился фургон, гавкая и завывая на все голоса. Низкие голоса громадных овчарок сливались там с пронзительными тенорами основного двортерьерского контингента, и над всем безумием стонали дискантом высокие голоса мелких шавок, попавших сдуру в расставленные охотниками сети и ловушки.

Можно себе представить, каково было находиться в такой компании кошкам и котам, также не сумевшим отвертеться и сделать вовремя ноги: в увиденном мною однажды открытом фургоне они помещались в узких клетках сверху, буквально всеми органами ощущая присутствие под собой мятущегося собачьего сообщества. Являясь и без того тупыми, но зато чувствительными тварями, они окончательно теряли там голову, подстёгивая и нежданных соседей, и самих себя истошными шипящими воплями, и такой вот бедлам на колёсах находился теперь в непосредственной близости, а его мерзкие служители явно нацеливались на меня, обмениваясь друг с другом неясными знаками и сигналами.

Уже не скрываясь, шли они прямо в мою сторону, явно не подозревая, что я уже всё понял и готов постоять за себя, независимо от врагов и грозящих опасностей, но в данном случае я просто благоразумно решил удрать. Абсолютно нет ничего обидного в поспешном скоропостижном бегстве в ситуации, когда нет выбора. Я, конечно, куснул бы их несколько раз, за что удостоился бы лишних тумаков и затрещин, но кто смог бы избежать в такой ситуации попадания в фургон, идущий в неизвестном направлении и готовящий всем попавшим туда тёмную неизвестную судьбу? Я быстро оглянулся: других явных угроз и препятствий вокруг не оставалось, и я припустил по улице туда же, откуда и пришёл сюда. У перекрёстка я оглянулся: разочарованные душегубы стояли и что-то обсуждали, больше не обращая на меня внимания. Какой им было смысл гоняться за одной – причём злой и умной – собакой, если целые стаи привольно бегали сейчас по территории всего города, создавая угрозу для других собак, а заодно и людей: и уж я-то как раз мог понять нужность таких специалистов. Ведь только дай голодранцам почувствовать власть: и обернуться не успеешь, а они уже тащат из миски любимую кость, в то время как другие осаждают любимую сучку, просто не способную отбиться от многочисленных наглых домогательств.

Но специалисты, к сожалению, не видят разницы между простыми шавками и такими высокопоставленными псами как я. Казалось бы чего проще: взглянул на ошейник, играющий на свету всеми отливами дорогой ценной кожи, и сразу же должен понимать – кто перед тобой, оказывая соответствующие почёт и уважение. Однако же почти никто не ведёт себя подобным образом, и даже больше того: если жалкий блохастый кабыздох взвоет от тоски, жалуясь на свою горькую участь, то какая-нибудь милосердная душа швырнёт ему сосиску или кусок колбасы, на меня же многие подозрительно косятся, как будто изначально не веря и подозревая в чём-то нехорошем.

Обидно, конечно, но плевать я в конце концов хотел на взгляды и представления посторонних мне людей, вынужденных уступать нам дорогу и первенство: вот только следует добраться до хозяина и покровителя, чтобы пожаловаться на всех встреченных сегодня обидчиков. Разумеется, далеко не все мои сигналы он в состоянии понять и верно интерпретировать, но хорошо уже то, что он откликается на жалобы и не забывает про них. А когда очень уж горько становится на душе, и ему самому хочется от тоски выть и бросаться на стену, мы вместе едем в одно из нескольких мест, где происходят жестокие развлечения и забавы.

Разумеется, далеко не всем открыт доступ в эти хорошо охраняемые тайные уголки, но для моего хозяина нет и не может быть никаких ограничений. С распростёртыми объятиями встречают его грозные обычно охранники, мне же позволяется присутствовать даже на самых суровых и жестоких поединках.

Чаще всего дерутся люди: в огороженное сеткой пространство заходят два человека, почти голые и лоснящиеся под свисающими мощными лампами, приплясывая под ритмичную жёсткую музыку, от которой даже меня тянет зайтись в громком угрожающем лае. Однако приходится сдерживать себя, на что мне неоднократно указывал хозяин, сам приходивший в таких ситуациях в страшное возбуждение. Покрасневшие глаза, взмокший лоб, резко вспотевшая шея не оставляют сомнений в его состоянии, так же как и в состоянии других людей, иногда даже теряющих над собой контроль.

Но нацепленный намордник – без чего меня, к сожалению, просто не допускают на подобные зрелища – абсолютно не даёт возможности показать свой бойцовский характер, когда же музыка немного стихает, то начинается зрелище, ради которого и собираются там все азартные возбуждённые люди.

Оказавшиеся на арене бойцы – пристально глядя друг на друга – ходят какое-то время по кругу, присматриваясь подобно двум бойцовым псам к малейшим движениям и изучая особенности противника. А потом кто-то делает резкий выпад: ложное движение, отвлекающий манёвр, нужный лишь для проверки реакции соперника и его готовности противостоять в начавшемся сражении.

И тут уж разгорается настоящая битва: ноги взлетают вверх, стараясь подсечь или больно задеть, а руки встречаются с руками или головой врага, и даже на меня действует такая убийственная кутерьма. Окружающие уже не стесняются: горящие глаза, вопящие глотки, и многие даже кажется сами готовы выскочить на огороженное пространство, чтобы вместе с бойцами устроить кровавое побоище.

Однако ясно сознавая всё происходящее, я не вижу для него достаточных причин и оснований, а особенно в конце поединка, когда победа уже явно склоняется на сторону одного из участников, второй же заботится лишь о том, чтобы унести ноги. Точнее, должен быть озабочен, потому что разворачивающиеся тогда жестокости способны вогнать в тоску любую собаку.

Ведь когда человек прижимает соперника к земле, лишая его всяческой свободы, и одной рукой методично бьёт в лицо, то подобное зрелище даже у меня вызывает негодование. Кровавое месиво с расплывшимися глазами, перекошенным ртом, выплёвывающим зубы, и перебитым носом может вызвать у нас лишь омерзение, чего не скажешь о присутствующих там людях. Они продолжают орать и визжать, заходиться в неистовых криках, и лишь когда поверженное тело уносят с ринга, всё вокруг затихает, предвкушая уже следующую схватку.

Так что совсем другие зрелища вызывают у меня интерес: бои серьёзных злобных псов, проходящие в маленьком закрытом помещении в другой части города. Даже мне – могучей сильной лайке в самом расцвете сил – не хотелось бы встретиться с такими псами на прогулке, если рядом нет хозяина. Внимательный цепкий взгляд, заранее выискивающий слабые места, приросшая к туловищу голова, защищающая уязвимую шею и грудь, огромная покрытая шрамами морда: устрашающее зрелище даже для огромных овчарок и волкодавов, вряд ли способных справиться с прирождённым убийцей. И когда два таких пса устраивают благословлённую людьми драку: то даже я благодарю судьбу, что у меня такой сильный и могущественный хозяин.

Иногда же мы выезжаем на мероприятия менее жестокие и кровавые, и не во всех случаях меня пускают в огромное светлое помещение, наполненное людьми и музыкой. Только люди участвуют в проводящихся там соревнованиях, азартно бегая за маленьким жёлтым мячиком и перебрасывая его через сетку. Но назвать чем-то особенным данное зрелище никак нельзя; меня же не пускают побегать за юркой жёлтой игрушкой, как делает иногда хозяин, сам занимаясь чем-то подобным. Мы специально едем тогда на стадион, предназначенный для таких развлечений, и пока он разминается, швыряя мячик в мою сторону, я быстро ловлю ударяющийся о сетку снаряд и радостно возвращаюсь к нему, сжимая в пасти круглое жёлтое тело.

Но потом – когда появляется соперник – мне вешают поводок и приказывают не мешать. Очень мне нужно это, как же! Я внимательными глазами слежу за беготнёй двух людей, лишь иногда подавая голос, когда кому-то приходится совершать особо впечатляющий кульбит, стремясь дотянуться до быстрого непослушного мячика.

Но главной составляющей жизни хозяина является всё-таки его работа. Тогда даже мне иногда приходится несладко, особенно если дело идёт не так, как было задумано, а что уж говорить о женщинах и тем более чужих посторонних людях! Случайно подвернувшийся под руку в неудачный момент рискует быть обруганным и униженным, так что даже мне приходится держать ухо востро, чтобы не нарваться на неприятную случайность. Но именно таким путём он достиг нынешнего могущества, мой же долг – всячески помогать ему, способствуя достижению ещё большего успеха и процветания.

Но пока хозяин зарабатывал на жизнь, я тоже был озабочен текущими делами и вопросами: миновав ловцов животных, я хотел всё-таки обежать прилегающую к гостинице территорию. Не везде же меня ждали беды и неприятности в виде бродячих собак или враждебных нам людей, где-нибудь могли встретиться и более приятные существа, поддержание же имеющихся знакомств и заведение новых – очень важная часть повседневной жизни.

Для такого пса как я это прежде всего установление надлежащей иерархии, то есть подтверждение моего первенства на территорию и сучек, на ней находящихся. Не все из них, разумеется, готовы воспылать ко мне ответным призывом, ну да это и не требуется: главное тут принцип, позволяющий мне получать полагающееся по рангу, моя же задача: этот ранг и положение всячески поддерживать.

Так что сворачивая на очередном перекрёстке – на пути к гостинице – я всё так же внимательно приглядывался к окружающему пространству: встреченный неподалёку мелкий двортерьер на поводке у хозяина оказался кобелём, сразу же тем не менее струсившим, так что мне даже не пришлось обегать парочку стороной. Они пошли своей дорогой, а я продолжил изучение местности: совсем свежие метки могли вывести к такой желанной цели, и требовалось только собраться и сконцентрироваться, чтобы в нужный момент показать себя в полном блеске и красоте настоящей полноценной лайки.

А потом я наконец увидел её: лохматая белая болонка – чьи запахи я только что впитывал жадным носом – вынырнула из-за кустов и понеслась куда-то в сторону, радостно облаивая невидимые мне фигурки, и тут же за нею выскочила девочка, отпустившая поводок и старавшаяся снова схватить его. Но болонка явно не хотела покорно гулять на привязи: обернувшись к девочке, она стала игриво набрасываться и тявкать, и в заварившейся каше они даже не заметили моего приближения.

На этот раз я выражал радость и абсолютное миролюбие, так и сочившиеся из уголков рта и глаз, а хвост так и ходил из стороны в сторону, нагоняя лёгкий ветерок. Вот мне и встретилась та, кого я так ждал и чей сезонный цикл совпадал с моими горячими желаниями и порывами, и ведь милая болонка не откажется признать за мной очевидные достоинства и полное отсутствие недостатков, а хозяйка нашей болонки пускай отойдёт куда-нибудь в сторону и не мешает нам заниматься самым любимым и радостным делом, потому что какая же собака любит, когда её контролируют во все моменты жизни, включая самые интимные?

Я бросился обнюхивать выражавшую интерес болонку, предвкушая уже радость от предстоящего соития: такие тонкие и воспитанные самочки нечасто встречались на моём немаленьком уже пути, включавшем широчайший диапазон пород, цветов и размеров. Даже с догиней случилась у меня однажды горячая интимная встреча, но всё-таки соразмерность в данной сфере имела существенное значение. Здесь же не требовалось раскорячиваться и заниматься эквилибристикой, рискуя что-нибудь повредить себе или партнёрше, так уже и подпрыгивавшей от светлых предчувствий. Я ведь – как и хозяин – на кого угодно могу произвести впечатление, включая самых породистых и привередливых. Хотя самые породистые – самые несчастные, так что во многих случаях простая шальная двортерьериха оказывается лучше и приятнее. Остаётся потом только тщательно помыться и избавиться от блох, нашедших в моей шкуре новое удобное убежище.

Но в данном случае – по всем признакам – нашествие блох мне не грозило, ведь на болонке висел специальный ошейник, а его обладательница уже полностью находилась в моей власти: мы весело играли, подходя к решающей стадии и не обращая больше ни на кого внимания. Девочка стояла в стороне и не пыталась больше вмешиваться: я послал ей ясный сигнал, обнажив в улыбке плотные крепкие зубы. Не твоё ведь это дело – ну так стой и не путайся под ногами. Зато какие потом щенки будут: ещё спасибо сказать мне сможешь, если, конечно, на долгом жизненном пути когда-нибудь пересекутся наши дороги.

А мы переходили уже к завершающей стадии, и я всем немаленьким телом навис над мелко дрожавшей болонкой, и совершенно неожиданный удар под рёбра откинул меня в сторону, заставив потерять чувство пространства, а мерзкий вопль прямо над головой слегка даже оглушил и обезоружил.

Взрослая уже женщина прижимала брыкавшееся и извивавшееся белое тельце к груди, а разинутый в ярости рот бросал в меня жёсткие резкие фразы, втыкавшиеся занозами в барабанные перепонки, но и мирная до сих пор девочка вела себя по-другому. Подобранный булыжник просвистел у самой морды, и тогда уже только я полностью восстановил контроль: следующий камень я провожал глазами, отбежав на порядочное расстояние, куда уже вряд ли разъярённые хозяйки болонки могли добросить моральные и вещественные проявления злобы и ни на чём не основанной враждебности.

Не повезло мне в этот раз: сколько раз я уже сталкивался с предубеждённостью хозяев в самой деликатной и тонкой сфере, решивших, что только они могут выбирать партнёров для своих драгоценных созданий. Мнением же самих созданий они почему-то не интересуются, считая видимо, что не может быть у них никаких чувств и привязанностей. Когда же потом их любимая драгоценность даёт от ворот поворот пятому или десятому претенденту, всё списывается на неудачный день или плохое настроение, не позволяющее исполнить назначенное природой.

Хотел бы я посмотреть, что получилось бы у людей при таком же подходе: и хоть люди и меньше отличаются друг от друга – чем собаки разных пород, но явно ни к чему хорошему это привести не сможет. Даже мой хозяин – меняющий спутниц жизни как перчатки – всегда исходит из внешней привлекательности претенденток, выбирая ту, что произведёт большее впечатление. Ну а дрязги и выяснения отношений начинаются уже после, когда из-за роскошной внешности начинает выступать подлинное лицо очередной охотницы за удобной и обеспеченной жизнью.

У них ведь – когда они попадают к хозяину – всей работы-то: уход за собой, за хозяином и за мной. Ну и плюс ещё стремление отвадить остальных претенденток, так и лезущих жадными взглядами за ограждающие нас от всех барьеры. Когда я бегаю на улице сам по себе – то я просто сильная опасная собака, но как только мы с хозяином оказываемся вдвоём в людном оживлённом месте: то сколько тогда внимательных оценивающих взглядов пересекается на нас! Толстой белой шкурой я ощущаю заботливый настойчивый интерес, и под большим вопросом тогда оказывается ближайшее будущее его последней пассии, потому что хозяину ничего не стоит просто между делом найти себе новую красивую игрушку.

У меня же – особенно по сравнению с ним – периодически возникают трудности в этой сфере. Возомнившие о себе владельцы сучек явно неадекватно реагируют на обычные в нашей среде проявления собачьей любви и ненависти, навязывая ненужное и в то же время ставя барьеры на пути самых естественных и нормальных реакций. А хочешь объяснить им это: сразу объявляют тебя агрессором и опасным животным, как будто именно мы, а не сами люди есть для людей наибольшая опасность и угроза.

Именно поэтому я так настороженно и внимательно отношусь к происходящему вокруг, всегда готовый дать дёру, вот только иногда всё же коварным людям удаётся застать меня в неподходящий момент. Именно так и получилось в этот раз в ситуации с болонкой, но дальше уже я полностью контролировал ситуацию: отступление не превратилось в тотальное бегство, я медленно отходил, бросая прощальные взгляды на всех участников, пока они не скрылись за кустами и деревьями. Гостиница была уже неподалёку: оживлённое движение сразу вывело меня к главному входу, и несмотря на противодействие швейцара, мне удалось попасть внутрь. Опечаленная женщина ждала меня в вестибюле: я лишь хмуро взглянул на неё, подставив шею и голову для поводка и намордника, и мы медленно поплелись к лифтам, возле которых уже образовывались небольшие скопления желавших подняться на недосягаемую другими путями высоту.

Хозяин уже встал: плотным сгустком энергии носился он сейчас по номеру, живо общаясь с кем-то невидимым по телефону. Но поздороваться мне с ним не удалось: вначале требовалось отмыть от грязи испачканные лапы, так что я сразу пошёл в ванную комнату. Не без труда перелез я через высокий бортик: ванна хранила в себе тепло хозяина и согревавших его горячих струй, и почти такие же струи воды хлынули мне на грудь и потом прошлись по значимым местам, требовавшим приведения в порядок. Женщина тщательно вытерла меняи помогла выбраться: она по-прежнему выглядела обиженной, но кормёжка тоже входила в её обязанности, и мы сразу пошли к моей миске и сложенным неподалёку вещам, включавшим запасы разнообразного корма.

Уж казалось бы: всё что можно придумано и сделано в этом мире для нашего здоровья и благополучия, включая тренажёры для самых ленивых собак – не любящих подолгу разгуливать на улице по тёмным аллеям и подворотням. Однако же пища, создаваемая специально для нас, не во всех случаях вызывает повышенный аппетит. То ли дело шашлык или сочная жареная курица, оставляющая на морде и усах остатки жира, поспешно слизываемого или вытираемого о ковры или занавески! Женщина следит, чтобы я не пользовался домашними предметами в качестве салфетки, но куда уж ей угнаться за мной. Лишь когда я веду себя тихо и спокойно, она в состоянии сопровождать мои мысли и желания, в остальных же ситуациях мне ничего не стоит обмануть её. Даже играть с нею мне неинтересно: когда она хилой ручкой швыряет палку, то я даже не успеваю как следует разогнаться, добегая до места падения и вынюхивая добычу чувствительным тонким носом. Играть же с нею в догонялки – дело просто бессмысленное, ведь, даже сменив высокие каблуки на удобные подходящие кроссовки она абсолютно не в состоянии развить приличную скорость, так что только когда к нам присоединяется хозяин, мы можем устроить полноценное шумное развлечение.

Но бегать всегда лучше на пустой желудок: после же беготни даже сухой корм кажется настоящим деликатесом, особенно после долгих отлучек наподобие сегодняшней. Сейчас мы были ограничены в возможностях приготовления еды, и на мою долю досталась лишь полная миска знакомых хрустящих комочков. После долгого питья я приступил к поглощению пищи: наполнившая как обычно миску женщина не позаботилась о разнообразии, и мне пришлось грызть галеты со вкусом рыбы. Нелюбимый оттенок давал о себе знать, и, видимо, неслучайно произошло такое отступление от обычного правила. Зарвавшаяся женщина явно не могла простить мне утренней прогулки, по-прежнему с опаской обращаясь со мною. Она даже не погладила по голове как обычно: наполнив миску, она ушла в другую комнату, так что после еды мне ничего не оставалось, как тихо залечь в углу на разложенную подстилку с желанием забыть не самое удачное начало дня.

Но когда спустя несколько часов я окончательно проснулся, то вряд ли мог радоваться и продолжению: повреждённая при столкновении со стаей лапа саднила, вспухая и наливаясь внутренним огнём, и когда я попробовал резво вскочить – как обычно делал – то от боли выдавил даже непонятный звук. Хозяин сейчас отсутствовал: лишь обнаруженная в большой комнате женщина лежала с ногами на диване, уставившись в плоское стекло телевизора. Мне пришлось подлизаться: сильно хромая я добрёл до её лежанки и встал напротив. Хвост выражал радость и довольство, но она всё ещё не реагировала, и тогда я задрал морду и завыл. Древний мотив звучал еле слышно, но я и не собирался кого-то пугать и поднимать на ноги: она наконец оторвалась от пустого зрелища, и когда уже недовольно наклонилась ко мне, я протянул дрожащую жаркую лапу.

Сразу же она поняла ситуацию: срочно найденная аптечка оказалась вывалена на диван, и мазью из тюбика женщина смазала горящее пятно, легко забинтовав лапу. Очень осторожно она дотрагивалась тонкими чувствительными пальцами до воспалившихся точек, так что я даже лизнул ей руку. Тут же я улёгся на коврик: оставалось только ждать возвращения хозяина и естественного процесса заживления, и мне даже не хотелось на улицу, как часто бывало днём. Что бы я смог сделать теперь – в нынешнем состоянии – окажись я в одиночестве во враждебном плотном окружении, если даже вульгарное трусливое бегство было для меня теперь недоступно, и следовало надеяться лишь на всемогущего хозяина, всегда готового прийти на подмогу?

Я лежал и легонько постанывал, когда наконец-таки услышал знакомый голос, расходившийся шумными волнами, и то приближавшийся ко мне, то удалявшийся в неясную даль, но спутать его с кем-то посторонним было просто невозможно. Приподнявшись, я заковылял к эпицентру шума: хозяин уже что-то сказал женщине, и они быстро складывали вещи, разбросанные по комнате. Хозяин ещё не знал о моей болезни, и только теперь женщина вводила его в курс дел. «Не повезло мне сегодня, хозяин, прости». Я слабо вилял хвостом, когда он подскочил и уставился на повреждение, чуть притронувшись к ближайшей окрестности раны. Размотанный бинт источал кровь и сукровицу, и хозяин откинул его в сторону, обратившись к другим средствам помощи. Жидкостью из стеклянной ёмкости он смочил тряпку и приложил тряпку к ране. Быстрая боль заставила меня взвыть и подскочить на месте: я укоризненно смотрел на хозяина, пока он не отвернулся, бросившись к задребезжавшему телефону. Ну разве так можно? Но хозяин уже был поглощён новым делом, бросая в трубку длинные фразы и короткие реплики.

Женщина снова замотала мне рану: она выглядела теперь собранно и деловито, и совершенно уже забыла про утреннюю размолвку – во всяком случае внешне. Я даже немного пожалел, что так отнёсся к ней: лишние выяснения отношений были теперь совсем ни к чему, тем более что вряд ли хозяин искал сейчас новую женщину. Короткий сложный период заставлял забыть о разногласиях, занимаясь только насущным и необходимым, и сейчас же это подтвердилось на практике. Хозяин быстро вернулся к нам, держа в руках мои поводок и намордник, и дал команду женщине. Она осталась в номере, а мы вдвоём вышли в коридор и проковыляли мимо случайных зевак и постояльцев, почтительно уступавших нам дорогу на улицу.

Но направлялись мы не на прогулку: забравшись в машину, мы резко рванули с места и пустились в дорогу. Хозяин приник к телефону: параллельно он рулил по заполненным в такое время улицам и что-то настойчиво выспрашивал у собеседника. Разговор, похоже, принёс пользу: очень скоро мы остановились, и, выбравшись наружу, я сразу узнал место, где бывал уже неоднократно.

В одноэтажном домике в окружении высоких строений мне делали прививки и другие процедуры, так что ничего удивительного не было в нашем сюда приезде. Мы быстро прошли мимо скулящей и пищащей живности, рассевшейся на полу и коленях хозяев: уже поджидавший врач радостно встретил нас и проводил в кабинет.

Речь шла, разумеется, о моей ране: так быстро вспухшая лапа ощутимо ныла и при любом прикосновении резко отдавал ясной болью, так что хозяину пришлось даже успокаивать меня. Другие процедуры выглядели менее болезненно: закладка градусника в задний проход была лишь унизительна, но не болезненна, а обычный осмотр пасти и ушей я проходил уже многократно, и вежливо поздоровавшись с доктором, я позволил ему сделать нужную работу.

Но когда он принялся разматывать бинт, то я аж взвыл и – не удержавшись – куснул его за руку. Хозяин шлёпнул меня: долгие извинения перемежались теперь с недовольными вскрикиваниями и злобными взглядами в мою сторону, но наконец врач успокоился и снова приблизился. А что я мог поделать, если рефлекс?.. Смотреть надо, куда лезешь, даже если всю жизнь этим занимаешься.

Наконец врач освободил рану: она теперь пульсировала открытой болью, так что я даже вывалил язык и тяжело задышал, чувствуя приближение самого худшего. Хозяин крепко держал меня и гладил по голове, но это было слабым утешением: он всего лишь оберегал врача, возившегося с металлическими инструментами на столике неподалёку. Краем глаза я видел, как врач взял наконец шприц и набрал в него жидкость из ампулы, а потом хозяин закрыл мне обзор, стараясь скрыть самое неприятное и болезненное.

Скоро я лежал уже с обмотанной лапой в специальном вольере, отделявшем меня от других собак и кошек в просторном светлом помещении. Процедура завершилась, и меня на специальной тележке провезли через цепь связанных друг с другом кабинетов, которые я наблюдал в полуобморочном состоянии: обездвиженными оказались не только лапы, но и всё тело, и только уши, глаза и мозг ещё воспринимали окружающее. Меня переложили в большую клетку, открытую сверху: тонкие прутья огораживали вместительное пространство, значительно большее, чем клетки других местных обитателей. Целыми шеренгами клетки выстраивались вдоль прохода посередине, заставляя вспомнить машину ловцов животных, и в большей части из них сидели несчастные страдальцы, тоскливо следившие за моим появлением.

Ну а с чего им было проявлять радость и довольство, если все они находились в тесных замкнутых загонах, со всех сторон заставленных такими же одиночными камерами? Только я оказался здесь в привилегированном положении, поднимавшем меня на недосягаемую высоту: статус хозяина и меня вместе с ним очевидно сказывался и в этом, заставив проявить обо мне гораздо большую заботу. Окружавшая меня живность не производила особого впечатления: лишь ободранная овчарка в дальнем от меня углу выглядела здесь грозной силой, остальные же не годились даже в подмётки, заставляя сразу же заявить о своём лидерстве.

Ведь что делает любая полноценная собака, обнаружив на незнакомой территории пёструю компанию блохастых охламонов, давно уже распределивших ранги? Заявляет о своих правах и всеми возможными способами старается утвердить их. Настоящая полноценная драка или близкий непосредственный контакт в данном случае невозможны, так что остаётся воздействие на расстоянии: при помощи угрожающих поз и громких оглушающих раскатов, способных перекрыть голоса конкурентов. Ведь когда я хочу: то даже самые брехливые кабыздохи покорно поджимают хвост и стараются не попасться на дороге, гавкая лишь из-за забора.

Так что в первый же день пребывания в клинике я озаботился наведением порядка. Лапа ощутимо давала знать о себе, так что я просто и не смог бы полноценно заявить о правах, находясь на открытом пространстве. Но с местными инвалидами дело пошло без особых затруднений: пара такс – непосредственно рядом со мною – сразу же признала моё первенство, передав эстафету шпицу и терьеру; мелкий боксёрчик со второго яруса для важности немного повыпендривался, но после настойчивых взглядов также сдался. Пустобрёхи непонятного происхождения – с другой стороны прохода – так и не пришли к единому мнению, и каждого из них я убеждал уже в отдельности.

Да и кто бы из них в одиночку смог что-то со мной сделать: косоглазый увалень – помесь таксы и бульдога – после первого же моего наезда преданно заглядывал мне в глаза, не решаясь в моём присутствии подавать голос в полную силу. Менее покладистыми оказались две сучки, размещавшиеся с двух сторон от увальня: ощущение личной притягательности заводило их очень далеко даже для обычных для сучек преимуществ и привилегий, и только соперничество и грызня друг с другом мешали объединиться и попробовать навязать другим свою волю.

Однако в тесных клетках и загонах любые ранги и рейтинги не играли роли: как бы я смог наказать в реальности наглеца, осмелящегося бросить мне вызов? Чем один из давних обитателей помещения и пользовался, игнорируя обещания и угрозы. Мелкий брехун – с головой и повадками мопса – располагался в клетке в конце коридора, что и наводило его на такие крамольные размышления: давний постоялец считал себя собакой, давно застолбившей за собой комнату и всю прилегающую местность, на что недвусмысленно намекал брехливым наглым поведением. Ещё когда меня ввозили на тележке – уже тогда он облаял меня, пользуясь моей временной недееспособностью, все же мои попытки поставить его на место не дали нужного результата. Так что к наглецу я решил относиться покровительственно, но особенно не настаивая на своём лидерстве. Тем более что заглянувший в комнату врач заставил отложить все дела на будущее, едва не обрушив только что выстроенную мною иерархию.

Ведь отношение с человеком способно возвысить любую собаку, или же проделать обратную операцию: поколебать и низвергнуть почти любой авторитет. Появляясь на шикарной машине в компании с сильным и уважаемым хозяином, любая собака сразу набирает дополнительные очки: выбравшись из мягкого салона, разве можно воспринимать как равного блохастого шелудивого кабыхдоха, сидящего при будке на цепи? На такого можно лишь смотреть свысока: независимо от силы и размера, породы и бойцовских качеств, хотя о какой породе можно говорить применительно к подобным голодранцам, явно даже не видевшим никого из ближайших родственников, за исключением матери, а также братьев и сестёр? Ведь любая собака с родословной – простирающейся на многие поколения – уже даже от матери и отца, а также от бабушек и дедушек получает первые уроки жизни и утверждается в своём собачестве: именно ближайшие предки с умилением смотрят на первые лужи и неуверенные тихие повизгивания, уже после преобразующиеся в плотный злобный лай, способный нагнать страху на завистников и врагов, в нежном щенячьем возрасте ещё скрытых в густом тумане времени. И разве не ближайшие родственники учат главным правилам приличия, любовно тыкая носом в случайные срывы и просчёты, сходящие со временем на нет и способствующие появлению настоящей полноценной собаки?

Если же говорить о блохастых шавках, то прощание с матерью становится для них жутким шоком, когда – лишившись единственной возможной опоры и защиты – они оказываются в одиночестве против жестокой действительности. Братья и сёстры – соратники по детским играм – если и мелькают где-то рядом, то абсолютно не способны облегчить столкновение со злыми собаками и кошками, жестокими мальчишками и стремительными машинами, норовящими наехать на хвост и отдавить лапы. И на что же остаётся рассчитывать юнцу, прошедшему все ступени ада и потерявшему последние иллюзии и надежды, включая самую главную: веру в сильного надёжного хозяина? Именно из таких и получаются мерзкие подлые твари, сбивающиеся со временем в стаи и не дающие проходу всем домашним любимцам, а заодно кошкам и прочим животным. Да что там кошки: даже людям приходится обходить такие сборища стороной, чтобы не нарваться на нездоровый пагубный интерес, в сочетании с регулярными сезонными страстями могущий спровоцировать покушение на святое: случайного человека, оказавшегося в неудачное время в неудачном месте. Ведь не каждый может – как мой хозяин – расшвырять пинками стаю бродяг и охламонов, и как раз от таких исходит наибольшая угроза и опасность, и как раз из-за таких я и оказался в знакомой проверенной лечебнице, впервые в жизни оторвавшись от любимого сильного хозяина.

После визита врача с помощниками – вызвавшего жуткий переполох и хаос в помещении – я продолжил изучение собранной здесь живности. Сделанная мне перевязка несильно побеспокоила меня, судьба же обитателя одной клетки резко изменилась: крупный чёрный кот – несмотря на отчаянное сопротивление – был пересажен в маленький переносной контейнер, и потом его унесли наружу, где его ожидала новая судьба. Оставшиеся же – набрехавшись и намяукавшись после получения процедур и лекарств – стали возвращаться в исходное состояние. Многие собаки признавали теперь моё лидерство, и я стал обшаривать глазами остальных обитателей, с которыми предстояло провести несколько дней.

Десяток клеток – на верхних этажах – занимали побитые жизнью пушистые и когтистые твари: наши главные враги и конкуренты за место рядом с человеком. Не у всех собак, надо признать, они вызывают бурную негативную реакцию, и некоторые из собак согласны даже делить пищу из миски с домашней кошкой, пользующейся такой же благосклонностью хозяина, как и они сами. Но такие собаки – неполноценные собаки, забывшие о своей сути и давно променявшие её на сытную пресную похлёбку. Кастрировать таких надо: чтобы не распространяли заразу вседозволенности, отвергающую само понятие иерархии и превосходство сильных над слабыми. А то ведь позволь им получить право голоса – а не обычного мелкого брёха из-за забора – и сразу окажешься не на вершине пирамиды, а где-то в невзрачных потёмках, воспользовавшись которыми они как раз и вылезут на самый верх. Знаем мы таких шустриков, вот только где им совладать со мной и с моим хозяином, всегда зорко стоящими на страже наших интересов и никому не позволящими обдурить и запудрить мозги.

Что же касается собранных в помещении кошек, то кошачий лазарет выглядел гораздо более убого: находившийся в дальнем конце полосатый инвалид всё выяснял отношения с трёхцветным соседом – обмотанным бинтами в нескольких местах сразу. Но подобные отягощения совершенно не влияли на мерзкого кошака: наверно так же он шипел на всех встречных соплеменников и находясь в полном здравии и уме, хотя о каком уме можно говорить применительно к кошкам? Лишь изображать из себя нечто грозное и красивое умеют эти наглые твари, норовя одновременно урвать – у кого угодно – лишний кусок колбасы или мяса, изображая при этом полную невинность и чистоту.

И потому встречаясь с кошками в повседневной жизни – на улице и в подворотнях – я стараюсь не дать им проходу. Длинный хвост – торчащий трубой – для меня просто сигнал к атаке – независимо от желаний хозяина и тем более прочих людей. Шагает себе такая киска по своим делам, а ты уже представляешь, как будешь сейчас драть несчастную ничего не подозревающую скотину, и если не сможет она быстро вырваться на свободу: то я ведь могу и убить ничтожную подлую тварь.

Такое уже случалось: раз пять или шесть я зажимал в узких углах кошек и убивал их, теряя контроль и самообладание. Иногда какое-то самозабвение находит на меня при встрече с хвостатыми наглецами, заставляя просто бросаться на них и душить, вцепляясь в тощую вздыбленную холку. Что, казалось бы, взять с такой ободранной мелкой твари, и без того стоящей одной лапой в могиле, но зато вцепившейся в жизнь оставшимися тремя? И когда отдираешь эти лапы одну за другой от твёрдой прочной основы, то обязательно острые когти проскользят по морде, шее и груди, норовя оцарапать и нанести хоть символический ущерб, когда же кошка со всем своим скарбом оказывается на том свете, то так и замираешь над поверженным телом: слегка ободранный и порезанный, но счастливо опустошённый внезапным резким поступком.

Но собранные в лечебнице кошки могли особо не бояться: слишком уж прочными решётками они были ограждены от враждебных внешних проявлений, и в сложившемся в помещении тяжёлом скоплении многие желания стали угасать и атрофироваться. Ведь одно дело – на свободе и свежем воздухе: ты бежишь, ощущаешь всевозможные запахи, и полнота жизни плещется в тебе – как вода в полном кувшине, толкая из одной крайности в другую. Оказавшись же нос к носу с десятком драных кошек и котов – разве будешь вспоминать охотничьи навыки и любимые забавы, включая таскание тварей за хвост?! Какое уж тут удовольствие, когда постоянно – круглые сутки напролёт – только и упираешься тусклым взглядом в их временные пристанища и в них самих – орущих иногда что-то оскорбительное. Однако при этом нет никакой возможности достать их сильной лапой или вцепиться в глотку, выводящую гнусные угасающие рулады, и даже грозный лай – нацеленный в строго определённом направлении – повисает бессмысленной паутиной в скученной серой атмосфере.

Так что гораздо приятнее оказывается следить за жизнью других обитателей помещения: два кролика – находящихся в соседних клетках – явно заняты выяснением отношений и определением того, кто тут главный, в то же время испытывая стресс от присутствия всех остальных. Морские свинки, хомяки и белые крысы безусловно тяжело пришиблены ближайшим соседством, с трудом перенося обычные проявления собачьей и кошачьей жизни: стоило мне поднять голос на обитателей ближайшего тесного вольера, и сразу же сидевшая там пара хомяков забилась в самый дальний угол, выставив жирные упитанные задницы.

Их мелкая суета быстро стала раздражать меня, они хоть и не издавали громких звуков, но непрерывная беготня по клетке в сочетании с акробатическими номерами по всему объёму кого угодно вывели бы из себя, исходивший же от них аромат заставлял сомневаться в качестве работы уже клиники. Голосившие время от времени птицы – в самом дальнем от меня углу – тоже не добавляли настроения, и лишь пара безмолвных змей и большая черепаха на самом нижнем ярусе никак не ухудшали общее состояние.

После же наведения порядка – когда большая часть зверинца признала за мной первенство – я немного заскучал. В самом деле: чем можно заняться, оказавшись в одиночестве в узком тесном загоне, даже в таком большом, как у меня? Поэтому единственное, что остаётся: устраивать словесные перепалки, подключая к таким концертам всё местное общество. И тут не хочешь схамить, а рано или поздно всё равно вырывается на волю непроизвольная грубость, ведущая к адекватному ответу, и до того просто нервная обстановка взрывается грозной цепной молнией, пронизывающей помещение по разным азимутам и направлениям.

Начинается как правило с брехуна, считающего себя хозяином и старожилом: набравшись наглости, он бросает кому-то из собак ложный вызов, порцию злости, вызванной лишь собственным долгим сидением в заточении и невозможностью жить полноценной жизнью. У кого угодно в результате может испортиться характер, у брехуна же он явно изначально был не самым приятным для окружающих: мелкий шкет вряд ли знал когда-то силу человеческого покровительства, и что собственно хорошего могло перепасть такому в обычной уличной стае? Постоянные укусы, мелкие издевательства, презрительное отношение всех нормальных сучек, полностью игнорирующих шелудивого блохоносца, постепенно копящего злобу на окружающий его мир. И жизнь в клетке в тесном контакте с другими собаками и кошками даёт ему возможность просто выплеснуть накопленные запасы: загрязняя всё вокруг налётом жестокости и злобы.

Первый бросок он делает в сторону двортерьеров: примитивные шавки не отличаются особым умом и характером, и на любой наскок отвечают резкой судорожной контратакой. Даже если напавший полное мурло и ничтожество, не стоящее даже ответного лая. В процессе же взаимного облаивания оказываются по случайности задетыми и другие, находящиеся рядом: разве может боксёр – мерзкое самодовольное чудовище – пропустить мимо такой случай, так же как и запертые по соседству таксы, пудель же – несмотря на миролюбивую внешность – расходится совершенно уж неприлично, огрызаясь и бросаясь на прутья как огромная злобная крыса, перебравшая с возбуждающими веществами.

Так что постепенно в перебранку оказываются втянутыми почти все местные обитатели, включая кошек и птиц: кошки шипят и мерзко огрызаются, и совсем уж дикими безумными голосами вопят задетые свистопляской попугаи, перепёлки и многочисленные неизвестные мне мелкие пернатые создания, наверняка не слышащие сами себя в тяжёлом сплошном гвалте.

Для меня эти пташки не представляют никакого интереса: мелкие плюгавые существа явно почти не содержат мяса – такого обильного в крупных куриных тушах – и только для кошек весь местный птичник представляет видимый интерес. Уж какие они строят глазки попугаям и особенно перепёлкам, и бросаются иногда на прутья клеток в бессильной злобе и ярости – от невозможности дотянуться до глупых пернатых созданий, провоцирующих их издали мерными ритмичными криками.

Так что с большим трудом можно отдохнуть и выспаться в нездоровой нервной обстановке, хотя именно отдых и сон становятся основным делом местных обитателей. Помимо кормёжки – происходящей дважды в сутки и каждый раз провоцирующей перераспределение ролей – а также ежедневной уборки в конце дня. Один и тот же парень – жирный увалень с красной мордой – заваливается тогда в наше обширное помещение, создавая новый взрыв активности и неоправданные ожидания, довольно быстро рассеивающиеся и проходящие. Старожилы уже давно не реагируют на его появление, и только новейшие постояльцы готовы прыгать на задних лапках и визжать от нетерпения в предчувствии несбыточного. Ну а что бы он мог такое для нас сделать? Если только открыть клетку и позволить узникам вернуться на свободу, совсем недавно потерянную. Вряд ли только он станет делать такую глупость, нарываясь на неприятности: он ведь полностью зависит от врачей, в чём уже имели возможность убедиться все местные жители. Оказавшийся в комнате во время кормёжки врач грозно позвал парня и приказал убрать оказавшуюся в клетке грязь, на что не последовало никаких возражений.

Так что когда он подходит к моему вольеру, то я лишь провожаю его сонным взглядом, изредка почёсываясь и разгоняя случайных блох, сумевших перебраться в мои апартаменты. Несмотря на постоянное мельтешение и натужную работу сотрудников мелкие паразиты каким-то образом умудряются выжить и расселиться по обширным владениям, постоянно перемещаясь и меняя дислокацию: размножаясь на верхних ярусах у птиц, они затем десантируют на кошачий плацдарм, чтобы после разбежаться по самым лакомым местам и угодьям. Даже антиблошиный ошейник не может обеспечить мне полной безопасности: ведь снующие туда-сюда паразиты почти повсюду не встречают должного отпора, находя мирное пристанище у большинства собранных здесь кабыздохов. И я же ведь не могу в одиночку обеспечить чистоту рядов, сильно разбавленных шелудивыми и уродливыми блохоносцами.

Если же возвращаться к моей травме: то дела очевидно идут на поправку. Регулярные уколы и смазывание задней лапы уже не вызывают такой боли, но и сама лапа ведёт себя вполне мирно и спокойно, понемногу уменьшаясь в размере до нормальной величины. Только вылизывать её у меня нет никакой возможности, что значительно ускорило бы процесс: сколько раз я самостоятельно вылечивал себе мелкие раны и повреждения, о которых даже не догадывался хозяин, считая меня полностью здоровым! Но попробуй сковырни плотную навороченную повязку, когда тебе на шею навесили пластиковую манжетку! Даже мои зубы и когти не в состоянии разгрызть её, хотя с момента появления манжетки я не перестаю испытывать её прочность, ломая и стараясь достать всеми доступными способами. Однако полноценно надкусить прозрачный пластик у меня просто нет возможности, другие же постояльцы – лишённые такого украшения – слегка над ним насмехаются и дерзят, забывая о сложившейся субординации.

Кое у кого висят подобные же украшения, вот только стоит ли считать их предметом гордости и настоящим украшением: это ведь не медаль и не дорогой надетый хозяином ошейник, подтверждающий высокий статус. Даже еду мне приносят в соответствии с моим положением: куриные крылышки и ножки безусловно превосходят приносимые большинству катышки обычного собачьего корма, разбавляемые морковкой и хлебом. Собачий корм – ещё ладно, я и сам не возражаю почти никогда против порции мясных тяжёлых комочков, особенно в полевых условиях. Но хлеб?! К счастью, он достаётся самым последним местным обитателям – вроде мелкого брехуна вдалеке от меня, почему ещё он и проявляет очевидное недовольство. Жевать пресные корки, наблюдая за обгладываемыми и разгрызаемыми другими куриными косточками: что может быть трагичнее! Но не им и не мной заведён и установлен такой порядок: и если одним достаются жирные сочные куски мяса, то прочим приходится грызть малопривлекательные сдобные огрызки!

Но несмотря на явные проявления почёта и уважения мне безусловно хочется побыстрее убраться отсюда. Разве может сидение в тесном загоне, перемежаемое редкими выгулами на специальной площадке, сравниться с полноценной жизнью рядом с хозяином? Совсем недавно меня стали выводить вместе с несколькими другими собаками в огороженное сеткой пространство под открытым небом, разделённое на несколько мелких отсеков. А чтобы мы не сцепились, специальный служащий разводит нас в разные секции, где каждый может в одиночку метить территорию и опять же с безопасного расстояния брехать на всех соседей.

Такие выгулы дают несомненную пользу, предотвращая одновременно новые травмы и повреждения, так что когда наконец я снова увидел хозяина, я был уже на многое способен. Рано утром – поучаствовав в обычной утренней перекличке – я собирался уже приступать к обычной трапезе, как вдруг открылась дверь и хозяин вместе с врачом оказались в просторном замкнутом помещении. Меня аж прошибло: неимоверный подъём заставил меня буквально броситься на натянутую тугую сетку, а всполошившиеся соседи подхватили и продолжили мой настрой, и пока хозяин шёл ко мне, приливная волна успела подняться и схлынуть, оставив на поверхности лишь моё нетерпеливое желание.

Хозяин излучал благодушие и покой, новый светлый костюм с новыми запахами нёс его уверенное сильное тело, наклонившееся ко мне и выдохнувшее на меня непритворную радость. Сразу же меня выпустили: хозяин всё ещё разговаривал с врачом, а надетый поводок уже тянул меня к выходу, завершая моё пребывание в больнице.

Мы забрались в ту же машину, на какой и приехали сюда: любимые запахи снова окружали меня и возвращали к обычной полноценной жизни, чему не мешала уже и проходившая рана, и только новое место жительства было пока совсем новым и неосвоенным. Высоченная белая башня – куда после долгого петляния мы наконец доехали – находилась в совершенно новом для меня районе. Я не знал, чего ждать снаружи, и, аккуратно протискиваясь из машины, я просто остолбенел: здоровый кобелина незнакомой мне породы вовсю обхаживал серую лохматую терьериху, вовсю уже визжавшую от удовольствия. Меня же при этом парочка полностью игнорировала, как будто не я был той собакой, которой должно принадлежать всё, до чего я дотянусь. Я оглянулся на хозяина: сумрачно и торопливо он собирал вещи, захваченные из больницы, и совершенно не обращал внимания на мои невыдуманные страдания, которые только увеличивались. Барбосы просто обнаглели: всё больше и больше они приближались к нашей машине, быстро переминаясь с лапы на лапу, как будто вся эта территория была в их полной власти, а меня просто не существовало. Я сделал стойку: утробное рычание, поднявшись по горлу вверх, уже явно выражало отношение к происходящему, шедшему вразрез с обычными для меня нормами и принципами, так что когда хозяин коснулся моей головы, то я не сразу воспринял ласку, и лишь потом он потрепал по шее, призывая успокоиться.

Но я и сам уже понял ошибку: вначале следовало полностью вылечиться и избавиться от следов враждебного преследования, и только потом уже стоило заявлять свои права. Эту драку у меня почти не было шансов выиграть, так что оставалось смириться и выждать некоторое время, чтобы потом уже нанести сокрушительный смертельный удар.

А пока мы отправились к новому месту жительства: тяжёлая входная дверь впустила нас в подъезд, и потом уже быстрый лифт вознёс к небу, где и полагалось обитать таким могущественным сильным существам. Ничего существенного не изменилось за время моего отсутствия: всё та же женщина открыла нам дверь, потрепав меня по округлившейся холке и сопровождая по новым незнакомым помещениям, с которыми мне ещё требовалось познакомиться: слегка прихрамывая я выполнил свой обычный долг, исследовав все углы и закоулки в многокомнатном светлом помещении.

Здесь было приятно и свободно: после лечебницы я оказался почти в райских условиях, присутствие же хозяина возвращало спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Никаким силам теперь было не разорвать нас, пока же стоило поесть и хорошенько отдохнуть. Я подбежал к хозяину, как раз заносившему мои вещи на кухню: именно здесь мне выделялся угол, застеленный любимым старым ковриком, а знакомая миска уже поджидала меня, источая ароматы котлет и свежих куриных косточек.

После еды я немного вздремнул и только потом отправился изучать в деталях новое место жительства. За долгие годы мой нос обнюхал уже немало квартир и помещений, выискивая малейшие опасности и неудобства, но совсем немного реальных угроз удалось мне обнаружить. Да и какие опасности могут встретиться в обычном доме, обитатели которого хотят всего лишь урвать свой небольшой кусок из пирога, доступного немногим? Гнилые ржавые трубы, вонючие шкафы или стенки, хранящие следы недалёкого прошлого, такого же тусклого и постного, как сами квартиры и их предприимчивые хозяева, всегда вызывающие у меня чувства жалости и презрения. Я ведь стараюсь во всём помогать хозяину, сопровождая его на различных встречах и переговорах, чей смысл далеко не всегда становится мне понятен, но одно уже моё присутствие накладывает ясный отпечаток. Простые встречи и разговоры на ходу получаются живыми и динамичными, при общении же в приятной домашней обстановке я внимательно слежу за реакциями собеседника и всегда готов вмешаться. Стоит ему поднять голос или бросить агрессивный грозный взгляд: и что тогда ждёт самонадеянного наглеца? Глухое рычание, угрожающая поза, тугая пружина, всегда готовая распрямиться и ударить того, кто перешёл все границы. Хозяину даже приходится сдерживать меня, когда я начинаю проявлять излишнее рвение и уже прикидываю: в какое бы место половчее вцепиться. Не у всех собеседников можно с лёгкостью выбрать подходящую цель: встречаются такие тугие упитанные колобки, у кого даже руки похожи на жирные колбаски, не говоря уже про ноги, за которые просто не в состоянии ухватиться даже мои челюсти. И если хватать таких: то за нос или ухо, однако для этого требуются особые обстоятельства. Я же ведь понимаю: что каждому особо дорого и из-за чего могут на самом деле убить или покалечить, так что в решающие моменты стараюсь всё-таки удержаться от того, что потом невозможно будет поправить.

И, сопровождая в тот же день хозяина на вечерней прогулке, я вёл себя предельно осторожно: совершенно не собирался я усугублять старые раны и повреждения, с ходу бросаясь в самую гущу. Хозяин выглядел так же тихо и озабоченно: спускаясь в лифте, он погладил меня по голове, надевая старый знакомый поводок, переживший уже не одну съёмную квартиру. Следами присутствия других незнакомых собак было заполнено всё окружавшее меня пространство: даже в лифте умудрился оставить метку какой-то озабоченный кобель, и только строгий взгляд хозяина удержал меня от того же самого. Теперь уж я принюхивался ко всем встречавшимся запахам, стараясь определить возможные угрозы и препятствия для новой жизни: метки у входных дверей я быстро обнюхал, но свои собственные оставить даже не попытался, рассчитывая пока на анонимность.

Мы быстро двинулись по дорожке в сторону парка: я легко прихрамывал, изучая ближайшие по трассе столбы и крупные деревья, запечатлевшие долгую историю местного собачьего племени, такого же разношёрстного и пёстрого, как и повсюду. Но когда мы оказались в окружении толстых стволов, а потом из-за них буквально выросли эти люди, наполненные злобой и жестокостью, то что мне было делать? Обернувшись на сжавшегося от страха хозяина, я не увидел ничего, кроме пустоты и ужаса, заставивших меня разъяриться и броситься к ближайшему из четверых или пятерых врагов, уже сжимавшему в дрожащей вытянутой руке маленькую чёрную игрушку, плюнувшую в меня кусочком металла и разорвавшую на части весь мой такой тёплый и ухоженный мир.

2007

Свидетель

Вы меня извините: здесь не занято? Нет? Ну и прекрасно: не люблю, знаете ли, солнечную сторону, где можно только обгореть и изжариться, без всякого удовольствия и явно без пользы для мозгов. Одни только голые красотки на открытых шезлонгах – приятная вещь. Но попробуй помешать только – как они называют – «процедуре»: хлопот не оберёшься. А на тебя они плевать хотели: у них уже всё занято, не в одиночку ведь едут, а с попутчиком.

Я заметил: вы тоже без спутницы, как и я. Скучно ведь одному? Нет, вы меня не так поняли: я говорю об общении, никакой физиологии. Устали, говорите? Разве можно устать от общения с умным – я подчёркиваю – умным собеседником? Вас удивляет такое нахальство? А вы не удивляйтесь и не бойтесь: ничего страшного здесь нет. Жизнь, как известно, заставит и научит ещё и не такому. Ну вот мы и познакомились? Разве нет ещё? Ах, вам нужно имя? Пожалуйста: Макс. Прямо так и зовите: и красиво, и коротко. А вашим нельзя поинтересоваться? Зачем же отчество? А звать я вас тогда буду Алексом: тоже для краткости и красоты. И так ещё, знаете ли, удобнее: следов потом не найдёшь и в любом месте можно затеряться; если возникнет такое желание.

А что мы всё на «вы» и на «вы»? Не хотите попроще? Ладно: не хотите – значит не будем. Личные желания я уважаю: как-никак свобода личности и всё с этим связанное. Я ведь не утомил вас? Ну и прекрасно. А то с некоторыми – поглядев внимательно в глаза и на внешность – и общаться не хочется. Вы не находите? Особенно на того господина – рядом с рубкой – не обращали внимания? Такой пристрелит и рук потом мыть не будет: после грязной-то работы. А блондинку высокую возле видели? С этаким шнобелем и накладными ресницами? Так вот это – с ним, и не советую даже приближаться. А то на самом деле: выкинет посреди океана за борт на съедение акулам. Такой всё может.

Вас все ещё удивляет, что я к вам пристаю? А у меня работа такая. И главное: приятно видеть хоть одного порядочного человека. И еще – интеллектуала. Интеллигенты – те давно вымерли, примерно как мамонты. И костей уже почти не осталось. Если только в запасниках музеев, не преобразованных, естественно, в казино или ресторан. Хотя с косточками теми тоже не всё в идеальном порядке: подделок многовато. Это я как специалист говорю. Не верите? Как хотите: ваше дело.

Я вот думаю: а мы не одно заведение кончали? Вдвойне приятно было бы тогда. Разумеется, университет. Конечно, московский. Факультет журналистики. А у вас? Физический? Надо же: небольшое расхожденьице. Ну да ничего: не принципиально. Альма матер-то общая. Это не с господами – вроде того – у рубки – общаться.

И когда вы заканчивали? Одиннадцать лет? Значит, я на два года младше. Но пересечься мы вряд ли имели возможность: если только на физкультуре или в библиотеке. Я хочу сказать: в главном здании. Разве вы не знаете, что журфак в центре на Моховой? Неудобное расположеньице, скажу прямо: чтобы попасть в библиотеку, почти пол-города проехать надо было. Или для сдачи нормативов по физкультуре. А среди общих предметов у нас имелась, видимо, только «история КПСС»: сборник старых небылиц и анекдотов. А вы сколько тогда получили? Я тоже, разумеется: по сравнению со всем прочим не самый сложный предмет, хотя и ответственный: не дай бог что-нибудь принципиальное перепутать: сколько подозрений и недомолвок появится тогда! А что касается философии или политэкономии: у вас наверняка дело выглядело проще. Это мы готовились: в ловцы душ и прочее. И ещё, уже ближе к концу: наверняка ведь «научным коммунизмом» баловались? Вот был предмет так предмет: если рассказать лет через тридцать, никто не поверит. Зато какой простор для фантазии: в рамках необходимого, разумеется. Я и сейчас могу кое-что вспомнить, если очень потребуется. Но сказки теперь на каждом углу продаются, ещё и похлеще можно найти. Только вот стоят слишком дёшево, и много на них нынче не заработаешь.

А студий вы никаких не посещали? Напрасно. А мне приходилось в одну заглядывать: в театральную, разумеется. Почему разумеется? А я ведь мог и в другом заведении учиться. Хотя сейчас абсолютно ни о чём не жалею: что бы я сейчас делал, закончив какое-нибудь Щукинское или Щепкинское? А здесь я на своём месте, и очень даже неплохо себя чувствую.

По заданию какой газеты? Да никакой: совсем необязательно иметь дело с прессой вот так непосредственно. Или вы думаете, что журналисты – связанные с газетами – сейчас процветают? Ошибочное мнение: вообще говоря. Вот если они кого-то обслуживают: за дополнительное вознаграждение, халтурой то есть занимаются – тогда конечно. Но на всех разве халтуры хватит? Так что приходится иногда и делами серьёзнее пробавляться: за соответствующую плату, разумеется.

Шпион? А вы наблюдательны, хотя и не точны. Любой газетчик ведь – шпион, только сведения и доступ у каждого свои собственные, и таким образом ценность информации – тоже. И ликвидировать девяносто девять процентов из них даже в голову никому не придёт: нецелесообразно и просто глупо. Вот только оставшийся процентик – из особо настырных и проницательных – тех да, конечно. Но ведь им тоже пожить хочется, не правда ли? И, как известно: жить хорошо – ещё лучше, чем просто жить. А что им может такую жизнь обеспечить? Правильно: нужная тайная информация.

Извините: что-то я совсем разболтался. Но не думаете же вы, что если бы я по подобной надобности находился на теплоходе, я бы так всё первому встречному и выложил? Хотя, пардон: называть вас первым встречным – не слишком красиво. Ещё решите, что я хочу поссориться: это не так. Забудьте о моей невежливости. И если хотите, я расскажу, почему я здесь: на самом деле.

Вы в какие-нибудь игры играете? Напрасно: если хорошо варит голова и подвешен язык – это не самое худшее им применение. Я говорю, естественно, о появившемся в последнее время на телевидении и радио. Так что круизик я просто выиграл. И без всяких подоходных налогов: надо еще смотреть, с кем играешь и во что. А то под видом благотворительности с тебя ещё и последние штаны снимут, и скажут, что так и надо. Знаем мы таких благотворителей.

Так что сперва определиться надо: с кем можно играть, а с кем – лучше не стоит. Полной стратегии выбора я раскрывать не буду, но если вкратце: есть подоходный налог – не советую вам туда лезть, а вот коли отсутствует – тогда пожалуйста. Его ведь всегда раньше надо платить – до получения выигрыша. И не дай бог денег не окажется: тогда вы надолго в этом деле увязнете. А платить всё равно придётся – вне зависимости от получения. И не надейтесь на денежную компенсацию: плевать хотели благотворители и на вас, и на передачу: им лишь бы выкрикнуть на весь мир – вот мы, тута! – а там хоть трава не расти.

А если вы даже и получили свою сотню лимонов – вы думаете, всё на этом кончилось? Ничего подобного. Есть ведь ещё и братва: разве она может такой кусок мимо себя пропустить? И как бы засекречено всё не выглядело: уж до них-то информация всегда дойдёт, и не сомневайтесь даже.

Разве я говорил: разбой? Ни в коем случае. Они ведь налог берут: со сверхвысоких заработков. И естественно: если вы живёте на их территории, почему отношение к вам должно отличаться от подхода к «новым русским»: теперь вы тоже при деньгах, и потому – должны делиться. По-другому просто не бывает. Если вы, конечно, не звезда эстрады.

Так что, если сделать резюме: не люблю я крупных выигрышей. Лучше понемногу, но часто. А то от жадности на тот свет попасть недолго. Если прижмут, а ты настучишь на них или упрёшься: всё равно ведь не поможет, только разозлит. Ещё и на счётчике окажешься: если сумма штрафа превысит твои возможности. За что? За беспокойство и отмазку у соответствующих органов: если дело далеко зайдёт. Всё равно на тебя свои дополнительные расходы повесят. И будешь ты как верблюд; только верблюды не знают денег, и что такое счётчик, и что такое утюжок на брюхе или паяльник в одном интересном месте – также.

Так что вон с тем товарищем – рядом с рубкой – я не напрасно советую поосторожнее обходиться. Человек, конечно, на отдыхе, но мало ли: может, у него уже рефлекс. Встречался я с такими, и больше не хочется. И к девушке его тоже ближе десяти шагов подходить не рекомендую: неизвестно, как такой отреагировать может.

А что касается распознавания таких: могу дать совет, если вы ещё сами не дошли. Волков по чему распознают? По клыкам. А также по взгляду: он у них постоянно голодный. Так что если вы незаметно – для собственной безопасности – осмотритесь вокруг, то много чего интересного сможете обнаружить. Хотя долго на одном объекте лучше не сосредотачиваться: вдруг он окажется одним из тех самых, и не любят они пристального интереса к своей персоне. Длинный взгляд – признак угрозы, так что можно навлечь на себя бог знает какие последствия. А разговор у них – сами понимаете – недолгий.

Вы хотели узнать, кем я работаю? Внештатным корреспондентом одного издания: для прикрытия надо же что-то иметь. Тем более когда такое название. Какое именно? А не скажу: я ведь вас не спрашиваю, чем вы занимаетесь и откуда на круизик три штуки достали. За ударную работу? Только не смешите меня: как же ударять надо, чтобы подобного добиться: пупок развяжется или грыжу заработаешь, пока добьёшься от них. Почему я так уверен? А я много чем занимался, даже перечислить невозможно, пока не вошёл в тихую гавань. То есть для меня во всех смыслах удобную и подходящую. Вы никогда курьером не работали? А вот мне довелось: несколько месяцев, пока получше местечка не нашёл. Интересная работа: наскипидарят тебе одно место, пачку – требующую доставки – в зубы – и пошёл. Не соображаешь уже к концу дня – на каком ты свете, и ноги гудят так, что ещё немножко – и отвалиться могут. Но школу мне такая работа дала неплохую, и к мыслям кое-каким подвела. Главное ведь в чём заключается: если отбросить все пустяки – престиж, известность, даже деньги! – всё ведь сводится к одному: главное – чтобы ты стал средством для как можно меньшего числа людей, и наоборот: как можно больше людей должны быть средством в твоих руках. Остальное же – второстепенно, и если кто-то думает по-другому: глубоко ошибается.

Почему я не в бизнесе? Странно, что вас это удивляет: неужели вы думаете, что нормальный хозяин фирмы – свободный человек, и может делать всё, что угодно? Если он нормальный, то ведь разве он в безвоздушном пространстве двигается? Разумеется, нет. И поскольку в рассматриваемом пространстве слишком уж много сил, сил небезопасных и небескорыстных, то разве может он спать спокойно и быть уверенным в завтрашнем дне? Вроде лягушки в пруду с пираньями: даже если лягушка большая и сильная, то кто даст гарантии, что ей удастся долго здесь продержаться? И если одна из пираний тебя заметила, считай себя погибшей: какой бы маленькой рыбка не выглядела, но одного ее укуса будет достаточно для привлечения других хищников, и как знать, не окажется ли среди них такой рыбины, которая в состоянии будет перегрызть тебе горло или вспороть живот, и тогда уже целая стая со всех сторон накинется на тебя, разрывая на части и в спешке не разбирая даже лягушачьих конечностей или плавников других конкурентов. Разборки? Совершенно верно: после таких происшествий они обычно и происходят. Когда у твоего соратника оторвут случайно голову, волей-неволей задумаешься: а не ты ли следующий, тогда конечно же требуется прояснить ситуацию.

Так что лягушка – если, конечно, она не в сопровождении целого взвода таких же милых зубастеньких созданий – слишком уж многим рискует. За деньги, естественно, нанимаются они за очень большие деньги: кто же из пираний просто так рисковать захочет; или – если угодно продолжить сравнение – за большую порцию вкусной лягушачьей икры. Которую нашей уважаемой квакше ещё требуется где-то добыть: не нарушая при этом слишком уж явно всем известных законов и установлений, действующих в данном водоёме и на прилегающей местности. А она ведь как добывается? Можно, естественно, честно работать: но тогда квакша и на жизнь себе не заработает, не говоря о взводе прикрытия. И квакше ведь хочется не просто жить: но жить лучше остальных. И если она не переносит жестокости, то лучший способ здесь: немножко у других подворовывать. Тихо и незаметно, так что в глазах обкрадываемых она останется порядочной и вполне достойной уважения жирной квакшей.

Однако слишком сильно на подобном не разбогатеешь: масштаб не тот и средства тоже. А если квакша не желает жить с прочими и мечтала бы поселиться в специально огороженном заливчике: с гаремом и охраной? Тогда уж ей приходится забывать о приличиях: закон ведь – всегда ограничение, и чем с меньшим их числом ты считаешься, тем ты сильнее и могущественнее.

Но с такой работой в одиночку, естественно, ей не справиться: требуются сотрудники, с которыми, само собой, приходится делиться. И не всякая квакша согласится ещё на такую работу при мизерной оплате.

Однако вы не забывайте: в пруду ведь и другие водятся: такие же большие и сильные. Рано или поздно одна – из самых-самых – и признаётся всеми главной. Не обязательно за величину или размеры украденной икры: могут быть и другие качества. Например: размер резонатора, благодаря которому кваканье может быть громче всего слышно. Кстати: часто как раз именно так и происходит. Ведь запасами наворованной икры вряд ли будешь хвастаться, а о размерах тела или конечностей далеко не всякий справедливо судить сможет. Зато голос по всему пруду разносится, и для обычных квакш, разумеется, он является наилучшим ориентиром.

Законы? Разумеется: первоочередное право на их установление теперь за предводителем. Однако не забывайте: если другим, отгородившим себе по заливчику, что не понравится: плохо будет. У них ведь тоже резонаторы неслабые, и если они объединятся, то достаточно спокойно вожака могут заглушить.

Так что должность у него, сами понимаете, беспокойная. И за вредность он имеет полное право часть икры у подопечных забирать: и у ближайшего окружения, и у прочих тоже. И себе лично, и на содержание других квакш, следящих за реализацией законов и прочим.

А поддержание порядка? Квакши ведь глупые и наглые создания, и иногда такое учинить могут… Если, например, слишком много икры у них начинают забирать: какой здесь поднимается хай и беспорядок: не понимают они, что для их же пользы. А к услугам пираний – сами понимаете – не всегда удобно прибегать; хотя бы для сохранения внешнего приличия и благообразия.

Выбирать же среди квакш для подобных операций следует тех, кто пострашнее: с выпученными глазами и сильными конечностями. И желательно с минимальным числом извилин в мозгу: чтоб как раз хватало на запоминание приказов. И не дай бог под столь грозной внешностью будет скрываться доброе сердце: подобные качества ну никак не совместимы с основной деятельностью и – совершенно безусловно! – подобные типы должны браковаться и отсеиваться из стройных рядов.

И вообще: поменьше жалости. Ни в коем случае не забывайте, что есть и другие пруды, обитатели которых весьма хотели бы присоединить нашу тихую гавань к своим владениям. И если вы в какой-то момент расслабились, не дай бог на ближних подступах обнаружится коварный враг, не терявший времени даром: уж он-то точно рассчитал, сколько когорт и дивизий понадобится для приобретения новых владений в лице вашего собственного пруда. И далеко не всегда полная мобилизация спасает ситуацию: может оказаться, что часть ваших сподвижников уже давно договорилась с предводителем соседнего водоёма, и в нетерпении ждёт теперь прибытия подкрепления: чтобы вспороть вам брюхо и присоединиться к соседям.

Так что лучше всего – дружить против: против соседнего водоема, или – что совершенно не исключает первого – вместе с соседями объединиться против дальних угодий. Понятно ведь: у хозяев далёких озёр не менее опасные замыслы, а с другой стороны : не ваша ли бабушка приползла в своё время из ближайшего к вам пруда, породнив вас таким образом и с его обитателями? Так что гораздо проще будет понять и внушить остальным: те дальние – на другом конце равнины – ваши главные враги, тем более что и – видите? – рисунок на коже у них немного отличается от вашего.

Я же совсем забыл: есть ведь и квакши, издающие особо приятные звуки. Редкая особенность, и ценятся такие квакши ну очень высоко: почти на уровне владельцев заливчиков, и даже иногда их популярность приближается к славе вождя. Так вот если такой квакше не понравится рисунок на морде соседей, пиши пропало: весь водоём немедленно об этом узнаёт, и отношения с соседями – само собой – могут быть испорчены. Поэтому предводители часто прибегают к их услугам: если надо настроить общее мнение. Хотя – как вы понимаете – просто так это не делается: только за хорошую порцию икры. Так что у некоторых из них – к чьим услугам чаще всего прибегают – спустя некоторое время вполне достаточно икры набирается: чтобы свой заливчик отгородить. Параллельно с чем способность к пению обычно и пропадает. Хотя это, конечно, происходит по-разному, и исключений из правила больше чем достаточно.

Вы хотели узнать, чем же прочие квакши занимаются? Объясняю: надо ведь тину убрать – чтоб не заросло всё, улиток и червей наловить – на общий прокорм, и много всего остального. А кто головастиков учить новым и старым законам будет? Это ведь не так всё просто: вылупился – и готово. Им что прежде всего вдолбить надо? Кто у них предводитель, почему они должны ему и прочим владельцам заливчиков подчиняться: это самое главное. Ну после этого знания о соседях: почему они плохие и зачем мы должны будем в конце концов их завоевать: потому что это наши бывшие владения, осмелившиеся в своё время отсоединиться, убив предварительно нашего наместника. Это ведь не всем малькам понятно. А для наглядной агитации учить их лучше на конкретных примерах: надо рассказывать о том, например, как наш героический предок Квак-завоеватель пустился однажды в длительный поход, обнаружив после долгих мытарств тот самый водоём – населённый, правда, какими-то странными лягушками, не понимавшими нормального языка; однако множественность врагов не смутила его, и напоив глупых доверчивых хозяев опьяняющей жидкостью, доблестный Квак вместе со свитой разобрался со всеми земноводными, представлявшими какую-то опасность. Прочих же уничтожать не стоило: богатая добыча вполне компенсировала его затраты на экспедицию, и приносила даже значительную прибыль. Лишние же поставщики икры могли быть весьма кстати, так что благодаря великой миссии польза была и приобщенным наконец к цивилизации, и самой метрополии. Ведь только с нашей помощью они научились правильно квакать и узнали, кто должен быть их вождём: вместо былого скопища глупых невежественных лягушек.

Однако не всё, видимо, удалось им внушить, как того следовало: спустя некоторое время, когда выросло новое поколение, при помощи злодейской хитрости наш наместник оказался умерщвлён, а сподвижники почти все перебиты. Только нескольким, истекавшим кровью, удалось добраться до родных пенатов, и что же увидели дозорные вместо очередного каравана с честно заработанной добычей? Еле ползущих поверженных героев, из последних сил двигавших лапами, бывшую гордость всего водоёма. Возмущением, конечно же, было охвачено всё население; даже бывшие покорённые, жившие теперь в метрополии и прошедшие все этапы оцивилизовывания – даже они рвались в бой против мерзких безумцев, осмелившихся на такое! Сразу же была организована карательная экспедиция, не достигшая, однако, своей цели: вероломные отщепенцы не забыли полученных обманным путем знаний, и где-то в опасном месте отряд наткнулся на хорошо организованную засаду. Сколько потом было историй и песен, прославлявших храбрость легионов и особенно их предводителя! – однако истина требует признания полного провала акции, и несколько случайно уцелевших доставили всего лишь скорбную весть о гибели красы и гордости нации: несостоявшейся надежды всего водоёма.

Далее – скажем условно – в школьном курсе содержится пробел: вряд ли имело смысл расписывать бездарные потуги следующих правителей, так ни к чему и не приведшие. Со временем, конечно, напряженность стала заметно слабее, и даже наладилось что-то вроде торговли: различными моллюсками или червями, например.

Но вы должны понять, что об отношениях с соседним водоёмом я рассказал только для примера: в округе ведь не один водоём, а целая куча. И даже существуют легенды, согласно которым наш собственный дом – даже так! – был приобщён к цивилизации подобным же образом. Официальные хроникёры, естественно, всё отрицают: разве может кто-то поверить, что культура и сама жизнь зародились в соседней луже? быть того не может: вы посмотрите, какие кривые у них лапы и вздутые животы; и поверить в подобное может только сумасшедший или предатель; последнее более вероятно.

Всю же историю дальнейшего можно вкратце обозначить: войны, войны и войны. Один на один, двое на одного, четверо против одного, и даже – один против пятерых! Героическая история великих предков, одним словом. Пока нормальный головастик усваивал последние события, древняя история, конечно же, полностью выветривалась у него из головы. Да и кто в состоянии запомнить всё это? Зато под занавес его должно было ждать главное открытие: оказывается, он живёт в эпоху прогресса и процветания! Да и почему же нет? Пираньи давно под контролем, да и то: замаскировавшиеся так, что от своих родных квакш почти не отличишь. До тех пор, конечно, пока пасть не откроют.

Но я ещё об одной неприятности не упомянул: пруды ведь со временем высыхают: от естественных причин, и потому, что квакш слишком много становится. Я же говорил: глупые и наглые создания, и в брачный период никакого удержу не знают. А запасы улиток и червей, сами понимаете, небесконечны: хотя теперь они уже научились их сами пасти и выращивать.

А в самое последнее время они, можно сказать, окончательно одурели: подавай им развлечения, и всё тут. Одних голосистых квакш недостаточно им стало, так что же они придумали? В целом выглядит это следующим образом: где-нибудь посередине пруда выбирается – или даже создаётся! – островок, затем тщательно очищается и прихорашивается. А потом вылезают на него, допустим, две квакши: побольше и покрупнее, разумеется – и начинают друг дружку валтузить. Прочие, разумеется, вокруг собираются и пари заключают: кто кому больше синяков посадит. Кровавое развлечение, но квакшам нравится: снимает стресс, и немного самоуважения прибавляет. Особенно если встречаются лучшие бойцы местного и соседнего водоёмов, и местный чемпион в конце концов одерживает верх.

Однако развлечения не всегда бывают столь жестокими. Иногда всё выглядит гораздо пристойнее и тише: например, на турнирах на дальность прыжка, в гонках на черепахах, или соревнованиях на меткость. Это когда на камышах живые мухи развешаны, и необходимо их с максимальной скоростью переловить. Языком, естественно: у квакш же это главное оружие, и весьма неплохо бьющее. Главная же трудность здесь заключается в том, что делать это приходится в прыжке, поскольку мухи достаточно высоко подвешены.

Но, хочу я заметить: если вы думаете, что гладиаторы просто так стараются, то вы ошибаетесь. За риск и зрелищность лучшие – особенно мордобойцы – спустя некоторое время уже тоже своим заливчиком обзаводятся. Да и самки таким всегда предпочтение отдают: целыми толпами и косяками.

Вас интересует: общие у них самки или нет? Официально – нет, разумеется. Однако изобретательный народ эти квакши: чего только не придумают, если надо. Так что помимо квакши-жены имеются другие вполне признанные статусы: квакша-любовница, квакша-друг семьи. И даже квакша-перекати поле: это которые спариваются со всеми подряд в любое время и без разбору. За некоторую толику улиток и червей, разумеется.

Ну а чем больше самец представительниц всех этих категорий содержит, тем выше у него статус. Так что предводителю полагается особо вместительный залив с настоящим полноценным гаремом и усиленное питание: чтоб его на всех хватало.

Так что можете себе представить: какое кваканье во время брачного периода вокруг разносится! Какой треск в камышах и возня на отмелях: в местах особого скопления! И когда не всем места хватает: возникают даже потасовки с членовредительством. А для пираний настаёт время жора: тем более что квакши всё равно ничего не соображают и прощаются с последними остатками разума.

Если же продолжать дальнейшие исследования, то можно выявить некоторое количество непонятных и неоправданных слухов и легенд: например, о Водяном, будто бы создавшем пруды и самих квакш – как венец творения. Естественно, никто никогда не видел его: вот только иногда квакши особо преклонного возраста – замечая бульканье и непонятные пузыри со дна пруда, говорят: это он напоминает о себе. Кое-кто охотно верит, хотя количество таких квакш заметно сокращается. А ведь были времена, когда из-за расхождений дело даже до убийств доходило; это когда не могли решить, имеются ли у Водяного рога или нет, и каким хвостом он обладает: рыбьим или таким же, как у головастиков.

И как доносят древние хроники, часть войн с соседними прудами связывалась именно с такими расхождениями: согласно документам, одна из них, например, была предопределена спором о том, какого размера чешуя покрывает брюхо Водяного, а также: имелись ли у него усы – подобно рачьим или соминым.

Но теперь, разумеется, из-за подобных глупостей никто никому брюхо вспарывать не станет. Тем более что в последнее время появилась новая категория квакш: занимающихся изучением и объяснением всего, что только можно. И согласно их отзывам, Водяного никогда не было и быть просто не могло. А пузыри со дна пруда по вполне естественным причинам вверх всплывают.

Что же касается новейших открытий этих квакш-исследователей, то они крайне неутешительны. И самое главное, что подтверждается – давно всем, правда, известное – утверждение о всеобщем высыхании прудов. Им даже удалось определить размеры и сроки: когда всё окончательно высохнет и покроется коростой. И самые настойчивые из них давно уже об этом квакают: с предупреждениями и советами. Однако зачем вождю думать об этом? Уж на его-то век самок и прозрачной воды с моллюсками и червями хватит: да и рекомендации всё больше такие преподносятся, что ни одной здравомыслящей квакше их соблюдать не захочется.

И самые главные из них: поменьше заниматься брачными играми, и почаще бывать на суше: чтобы привыкнуть к ней и окончательно переселиться туда, когда возникнет необходимость. Второе ещё можно пережить, а вы только представьте себе, что будет с вождём, который посмеет выпустить закон о повсеместном ограничении брачного периода и станет строго следить за соблюдением? Представили? Вот то-то и оно: вожди – они тоже не дураки, и на тот свет им спешить не слишком хочется.

Но горячие головы предлагают и другой выход: захватить все соседние водоёмы, уничтожить их обитателей и самим там расселиться. Смелое предложение, не правда ли? Только вот нет никакой уверенности, что соседи не окажутся сильнее, и тогда уже они отпразднуют победу на развалинах великой в прошлом культуры, оттянув на какое-то время всеобщую катастрофу. Ведь на суше уже не сможешь наловить улиток и устроить как следует полигон для брачных игр, и кому тогда нужен будет вождь, от которого мало что зависит, а также все прочие, и от великой могучей лягушачьей империи останутся дикие жалкие толпы бродяг и разбойников, хватающие для поддержания жизни всё подряд и не знающие, что их ждёт завтра: удачная охота или гибель под палящими лучами солнца или от лап других таких же истерзанных и деградировавших соплеменников, знающих только один закон: я умру завтра, а ты сдохни сегодня.

2

С добрым утречком. Вас удивляет, куда я вчера так быстро умчался, даже не попрощавшись? Ах, вы поняли: ну и хорошо, но распространяться об этом так уж сильно не стоит: вы согласны? Тем более мы вчера так мило время провели: вы не находите? Я надеюсь, моя трепотня не слишком вас утомила; всё равно, как я заметил, вы до того скучали и не могли найти подходящего занятия. Так что сегодня мы снова немного поболтаем: если не возражаете?

А забавная вчера получилась концовочка: насчёт лягушек и прочего? Я, конечно, не биолог, но при моей-то работе ещё и не такого нахвататься можно. Информация ведь повсюду рассеяна, её только собирать надо уметь. И иногда потом такое вдруг нахлынет: волна вдохновения, одним словом.

Я ведь упоминал о театральном прошлом? Своём, разумеется: зачем нам кого-то постороннего вспоминать? Так вот одна из ипостасей любого смертного есть его актёрство: у кого-то мало, у кого-то много приходится. А на мою долю этого добра больше чем достаточно выпало. Разумеется, профессиональным актёром мало кто может себя назвать: очень уж строгие критерии, да и зрители чересчур придирчивы: подавай им это, а того им даром не надо. А если он только и умеет – то, и ничего кроме? Если предопределение у него такое? А зрители уже свистят, топают ногами и готовы бежать за помидорами или тухлыми яйцами: чтобы всё тебе сорвать и испортить.

И особенно, конечно, возрастает стоимость испорченых яиц: потому что от них потом очень уж долго отмываться приходится.

Но вы, я думаю, не такой варвар и дикарь: близость в образовании ведёт ведь к родству душ? Или во всяком случаю к пониманию и терпимости, что совсем не мало. А с кем ещё на этой посудине по душам поговорить можно: не с этими же откормленными боровами и их милыми спутницами, мозгов которых хватает только на одно: правильно подсчитывать наличность в кармане покровителя?

И вы заметили ещё: как только их внимание обращается на тебя, сколько во взгляде холода и высокомерия? Как будто ты некий червяк, не заслуживающий достаточного внимания и терпения. И уже совершенно не помнят, кем же они были несколько лет назад: такой же пылью и грязью, как и всё вокруг.

А ведь кое-кто и ещё ниже спускался: по кругам дантовым. Это я про тех, кто из зоны вышел и удачно в струю вписался: вроде вчерашнего товарища – пардон, господина: наверняка ведь тех мест тоже не миновал.

А что касается моей миссии здесь, то как раз с подобным господином она и связана; не буду, разумеется, указывать – с кем именно. Вам это и самому вряд ли станет интересно: о мясниках от коммерции в газетах читать приятно, на практике же, надо признать: тягостная картинка.

Что вы сказали? Детективы любите? терпеть не могу подобной гадости: хоть и сам журналист. Ведь вся эта мишура на что рассчитана? Чтобы завлечь и утянуть за собой, а потом привести дело к удачной развязке, успокоив и создав иллюзию победы хороших над плохими. Где вы с подобным на практике встречались, объясните мне пожалуйста? Энтропия ведь к чему стремится? Или вы не физфак кончали, и не знаете, к чему всё стремится и движется, несмотря на многочисленные потуги и почти всеобщую бодрость? Бодрость и веселье: они ведь тоже по-разному восприниматься могут. И у чахоточного больного на последней стадии подобного слишком даже много появляется; несмотря на близкий финиш.

Но вам всё равно интересно? Ну что же: пару слов о клиенте могу сказать, но не больше: вдруг вы с ним знакомы и случайно проболтаетесь. А клиент, как и прочие – серьёзный человек, и шутить не любит. Подписку о неразглашении с вас ведь не возьмёшь, а осторожность мне в любом случае соблюдать приходится.

Ну что же: основные этапы будут выглядеть приблизительно так: три года отсидки – за мошенничество. После освобождения – коммерческая деятельность: в числе пионеров кооперативного движения. Затем организация крыши для двух-трёх столичных районов: что прекрасно совмещалось с основной деятельностью. Пара-тройка «пирамид»: в качестве наиболее рентабельных проектов. Каких именно? Вот этого я как раз и не скажу: многая знания, как известно, приводит к большой печали. А также к скорой отправке на тот свет. Вы туда не очень спешите? И компанию я вам, знаете ли, не хочу составлять: если вам так надо – вы вчерашнего господина попросите: я почти уверен – он не откажет.

Так что сами понимаете: знакомить я вас с ним не буду. А то товарищ – пардон, господин – итак по грудь в крови: и не стоит отягощать его лишними заботами.

Ага, вас интересует: по чьему заказу я работаю? Вот уж не скажу: коммерческая тайна. И не совсем тоже, знаете ли, безопасно. У нас ведь как сейчас? Если ты не пасёшь конкурента, то долго на этом свете не протянешь: потому что он зато тебя пасёт, и всю твою подноготную – со времён комсомольской юности – давно уже раскопал и аккуратно в папочку сложил.

Что значит конкурент? Руководитель, допустим, концерна или банка. Или ещё чего-нибудь подобного. Впрочем, клиент мой тоже вполне цивилизованно называется. И от какого-нибудь почтенного банкира его вряд ли отличишь: неужели вы думали, что он похож на вчерашнего господина и отзывается на самодельную приблатнённую кликуху?

Ну тогда вы совершенно необразованны: по нынешним временам. Даже подрастающее поколение знает всё про крыши или, допустим, «стрелки». И многие об этом с детства мечтают: влиться в стройные ряды братвы. Примерно как раньше стать лётчиком или пожарником. А магия трёх «т» (тачка+тёлка+телек) давно уже полную и окончательную победу одержала: если, разумеется, вам ясно: что это такое.

Ага, знаете? Ну слава богу: а то я решил, вас с самых азов образовывать придётся. Нет ничего скучнее и бестолковее: профессору, доктору наук и прочая, вести уроки у первоклашек. Совершенно потерять квалификацию можно: если слишком много времени этому уделять. Но вы тогда, наверно, не бизнесом занимаетесь? Сотрудник фирмы? Но не менеджер? Это сразу заметно: чтобы работать менеджером, надо много чем обладать; а также многого лишиться. Ну ладно, не будем об этом: всё равно вы вряд ли правильно меня поймёте, и не стоит пока касаться слишком тонких материй.

Что вас ещё интересует? Моя игровая практика? Ах, это то, что я вчера рассказывал: совсем коротко, правда. А зачем вам такие подробности? Уж не хотите ли сами приобщиться? Хлопотное занятие, скажу честно, и не всегда рентабельное. Вы что же думаете: если вы всё знаете, вас прямо так и ждут: с распростёртыми объятиями? Я не спорю: в некоторых из них, бывает, и человеку с улицы предоставляется возможность: если умно поведёт себя. Вообще же: почти безнадёжно это. Для вас, не для меня, разумеется. Потому что есть и другая сторона процесса, с которой знакомы только профессионалы.

Я хотел узнать главное: а спонсор у вас свой имеется? Можно знакомого, можно родственника, это не принципиально. Зачем? Странный вопрос: чтобы кому надо сколько надо отстёгивать. Не просто так – вы не думайте – за участие. Вы что же решили: вас просто так там держать будут? Так что для всех – кто хочет именоваться профессионалом – это обязательное условие. И не думайте, что если вы – не дай бог – гений, то без этого сможете проскочить: всё равно не получится.

И насчёт профессионализма я не просто так обмолвился: уж если ты в это дело влезаешь, то влезать следует серьёзно и основательно: а иначе невыгодно получается, и помимо забот – больших и серьёзных – всё равно ничего не получишь; даже и не надейся.

Ведь ради чего все эти интеллектуальные мордобития организуются? Всё ради того же: мошну себе под завязку набить. И поскольку собачьи бои – официально, разумеется – находятся под запретом, то для широкой публики приходится другие – не столь кровавые – занятия подыскивать.

Спорт, вы сказали? Разумеется: есть ещё и спортивные соревнования. Только не всем, извините, интересно смотреть на две жирные туши, которые в течение нескольких минут пихаются или молотят друг друга руками: однообразно и скучно слишком получается. И самое главное: ведь участникам ещё и платить приходится; и попробуй не заплати: по судам затаскают и «крышу» привлекут. А «крыши» у спортсменов вон какие крепкие и сильные: не напрасно же они им столько бойцов поставляют.

Вас интересует: откуда я всё это знаю? Разве непонятно: это же моя основная работа. То есть можете считать, что у меня две специальности: раскапывать чужие тайны и отвечать на мудрёные вопросы. Что в конце концов сводится к одному и тому же. Гениальность? А почему бы и нет: иногда меня так заносит, что сам не знаешь, где остановишься. Плоды вдохновения иногда и этим пахнут. Ведь что такое гениальность? Это почти полное незнание, одним рывком преобразующееся почти в полное знание: вы не согласны со мной? Когда ты летишь как на крыльях, и все воздушные течения только помогают тебе, и главное не выпасть из этого потока, чтобы снова не шлепнуться на грешную убогую землю. Неприятные ощущения, следует признать: когда ты, весь разгоряченный, втыкаешься носом в кучу пахучего навоза. Но что же остаётся: остаётся ждать следующего раза, когда уже ты постараешься всё сделать для продления полёта, чтобы пребывать как можно дольше над этой плоской равниной.

Наркотики, вы сказали? Вполне возможно. Я хочу уточнить: это заменяет наркотик. С одним, правда, заметным отличием, точнее с двумя: это не так вредно для организма, и у меня остаются какие-то плоды. Ведь когда наркоман принимает дозу, разве он даёт что-нибудь другим? Ничего подобного: налетавшись, он бухается снова вниз, так ничего и не поймав в синем поднебесье, и только ломка – симптом невозможности жить одновременно и там, и здесь внизу – заставляет его снова отрываться от грешной земли в поисках недолговечного и почти несбыточного рая.

Вы когда-то пробовали? Я тоже: вот только глупость всё это и пошлость. И одного раза мне вполне хватило, чтобы понять и отказаться на будущее: нет никакой необходимости дополнительно портить себе жизнь. Тем более что нам и так недолго уже осталось.

Что я имею в виду? А разве не очевидно? И разве вчера я вам – вкратце, разумеется – не обрисовал общей картинки? Хотя, я допускаю, вы не совсем ещё привыкли к моим оборотам: но к концу круиза, я надеюсь, вы вполне с ними освоитесь. Нет на самом деле ничего проще: персонаж ведь не главное, главное – процессы, с ним происходящие. И если я рассказываю, например, о собаках: считайте, что на их месте может быть кто угодно – и Хомо сапиенс в том числе, потому что ничем принципиальным первые от вторых не отличаются.

Цивилизация? Это та структура, которая поддерживается усилиями всех Хомо сапиенс для внесения надлежащего порядка в окружающий хаос? Как же: есть такое дело. Только вот хаос почему-то не уменьшается: он просто становится окультуренным; я хочу сказать: приобретает удобную и выгодную для Хомо сапиенс форму. С параллельным уничтожением всего мешающего: чтобы под ногами не путалось и линии связи, к примеру, не портило.

Что? Как вы сказали: кое от кого и избавиться не мешало бы? Вполне возможно. Только крысы или, к примеру, комары вряд ли согласятся с таким вердиктом: скорее уж они для Хомо сапиенс путёвку на тот свет выпишут. И уж во всяком случае – из-за плодовитости и всеядности – рядом с последним умирающим человеком скорее будет находиться парочка жирных упитанных крыс. Во всяком случае – никак не наоборот.

Так что не обольщайтесь на этот счет: раньше всех на тот свет отправляются наиболее ценные экземпляры. И тому, кто не желает присоединиться к скорбной процессии, приходится что-то делать. Например: становиться всеядным. На одном нектаре ведь не проживёшь, и ведь всё больше другими веществами питаться приходится: не столь целебными и благовонными. Тем более что лучшие поля давно огорожены и закрыты для посторонних, и строгая охрана не задумываясь влепит нарушителю пулю между глаз: для наказания ослушника и устрашения всех прочих.

Вам что-то непонятно? Ах, откуда взялась охрана; нет ничего проще: это результат так называемой специализации. Потому что тот, кто когда-то – неважно по какой причине и каким путем – завладел этими угодьями, не станет же сам охранять их? У него и без того дел по горло: участие в светской жизни ведь так утомительно! Так что договорившись с остальными соплеменниками – также обладающими хоть какими-то владениями – вполне возможно организовать их общую защиту и охрану. От всех прочих, разумеется, хотя и за их счёт: но зачем прочим знать такие детали и подробности?

Так что сами понимаете: не до амброзий нам нынче. Если ты не в доле, какая же тут может быть амброзия и нектар, нам бы чего поскромнее и попроще – пусть не такого вкусного и утончённого. Что вы сказали? Как попасть в долю? Интересный вопрос, и для большинства представляющий загадку. Однако вам – повезло: мало кто, возможно, знает ответ так же хорошо и подробно: как ваш покорный слуга, разумеется.

А ведь я когда-то был в столь выгодном положении: и жизнь тоже улыбалась и подмигивала мне: пускай недолго и обманчиво. Потому что попасть в райские кущи – только полдела: в них надо удержаться и закрепиться, и счастливец тот, кто имеет хоть в чём-то запас прочности: в таланте, уме или характере. Что я имею в виду? А вы сами подумайте. Однако я несколько увлёкся и начал с середины: вернёмся всё-таки чуть-чуть назад.

Как и многие – в моём кругу – я неплохо ориентировался в обстановке и понимал, к чему всё катится. Так что к моменту Х я был почти готов: почти, потому что кто же мог предсказать масштаб будущей делёжки? Как в том анекдоте про ядерные испытания: рассчитывали на двадцать килотонн, а бабахнуло на мегатонну. И осколочки-то далеко полетели, так что не всё теперь достать и вернуть обратно можно. И тот, кто вовремя подсуетился и собрал хоть немного – несмотря на сильное заражение и даже возможность летального исхода – теперь очень даже неплохо себя чувствует. А лучевую болезнь – не во всех, правда, стадиях – и подлечить можно, благо есть на что.

Ну, по поводу взрывников я не буду долго распространяться: не всё здесь так просто и однозначно. Ведь на самом-то деле испытание уже давно готовилось, и даже кое-кто – за пару десятилетий до того – тоже был не прочь бабахнуть: силёнок только вот не хватило, да и помешали бедолаге: не все ещё правильно оценивали ситуацию. Обстановка в мире, то да сё. Зато к следующему повороту в течении уже очень основательно всё подготовлено было: и чтобы заряда хватило, и запал не подкачал, и шнурок имел подходящие кондиции. Так что если бы кто и захотел помешать взрыву, то, право, его бы просто не поняли: а могли бы и по стенкам размазать; в случае необходимости, разумеется.

Вы, надеюсь, понимаете, что организаторы фейерверка и рассчитывали в первую очередь на его плоды: логичное и, можно сказать, естественное желание. Только к тому времени о готовящемся испытании и другие уже знали: наиболее осведомлённые и понимающие, разумеется. Да и кто бы смог уследить за утечкой информации: когда готовится такое, то совершенно невозможно спрятать все концы. А через жён и любовниц можно много чего выяснить, что и сам хозяин, возможно, не до конца понимает.

Так что к назначенному часу вокруг предполагаемого эпицентра уже была настоящая толпа: шум, давка, крики! – и как обычно, испытание тоже прошло не вполне гладко: то ли шнурок оказался б.у., то ли запал не наивысшего качества. И когда наконец рвануло, то некоторым очень даже не повезло: кому руку оторвало, кому ногу, а кое-кому и голову, а самых нетерпеливых и до сих пор найти не могут: испарились они и развеялись, хотя неудачи на этом не кончились, и под занавес обнаружилось ещё кое-что неприятное: оказывается, за данным мероприятием давно уже была организована слежка.

И организовали её как раз те, кто был для взрывников наиболее неприятен и опасен: неофициальные структуры. Вас удивляет такое название? Вы хотели бы ясности и чистоты? Где ж вы их сейчас достанете: когда крёстный отец и президент одно и то же лицо, то неизвестно ещё, как следует к нему обращаться: он и обидеться может, и не приведи вас бог встать у него на дороге: судьба тех развеянных при испытании покажется почти счастьем и удачей по сравнению с грядущими неприятностями. Надеюсь, с этим вы согласны? Ну и замечательно: а то иногда тяжело становится объяснять почти элементарные вещи.

Что же касается моего личного во всём этом деле участия, то надо признать: несколько я припозднился. И когда я наконец достиг Клондайка, почти всё уже было разобрано. Тем более что дело уже двигалось к тому, чтобы неофициальные структуры над этим Клондайком свой контроль установили. И всем непрошеным гостям – вроде меня – было очень даже непросто хоть что-то там найти и после этого – миновав все заслоны и засады – выбраться оттуда: в целости и сохранности.

И мне удалось это! тяжело гружёный, я уже почти достиг дома: я предвкушал будущее наслаждение, и радость уже почти заполнила меня, но тут-то и обнаружилась главная неприятность: оказывается, за мной следовал хвост, и когда я проходил через глухое место, сбылось и реализовалось всё наихудшее: откуда-то из грязных подворотен вылезли несколько мордоворотов и обступили меня со всех сторон. Что я мог сделать? Они бы убили меня, и единственной возможностью было откупиться: отдать им всё, не прося потом ни у кого помощи и поддержки. Да и кто смог бы помочь: когда власть перемещается в подполье, то всё остальное – мелкие побрякушки и пустозвонство, и даже тот, кому вменяется защита порядка и справедливости в обязанность, всего лишь дешёвый паяц в опытных и умелых руках кукловода: он прилежно открывает рот и говорит все нужные и обязательные по должности слова, но ручонками-то его двигают другие, и много раз уже я видел, насколько разительно здесь отличие по сравнению с официально провозглашаемым: когда говоря о порядке, его главный охранитель отпускал преступника и наказывал того, на кого этот преступник указывал пальцем. Прелестная картинка, не правда ли? Я видел ещё прелестнее; однако не хочу добивать вас окончательно: я вижу, вы и так уже несколько напуганы и не вполне верите мне.

Как? Вы хотите продолжения? Ага, вы же любитель детективов. Однако это может напоминать и мазохизм: уж не являетесь ли вы его поклонником? В таком случае сочувствую: нет, по-моему, вещей более неприятных, чем любовь к самоистязанию: человек должен любить себя и заботиться о себе. И уж во всяком случае не причинять себе вреда: даже в моральной области. Так всё-таки вы не отказываетесь? Ну хорошо: но только не сейчас: не забывайте, что я здесь не только на отдыхе, что у меня имеются и кое-какие дела; завтра здесь же в это же время будет удобно? Ну и замечательно: тогда до скорой встречи.

3

Здравствуйте, здравствуйте. Ну и погодка сегодня: совершенно непохоже на то «райское наслаждение», которое представлялось в рекламке одним из главных пунктов программы. Но с богом ведь не заключишь контракта: с обязанностями сторон, форс-мажором и возможной неустойкой: уж здесь даже наша братва бессильна. И потому ей тоже терпеть приходится: полчаса назад я тут позавчерашнего господина видел, с зелёной мордой и тусклым взглядом. Однако на вас, я вижу, качка не производит впечатления; что ж, тем лучше для нас обоих.

Но помимо качки есть ещё неприятность: вы простудиться не боитесь? Нет: вы такой закалённый? А вот я боюсь: еще расчихаюсь, расплывусь как медуза на песке под палящим солнцем; и рассказать вам ничего интересного больше не смогу. Так что: давайте сменим дислокацию? Тем более: здесь недалеко, и даже совсем близко я знаю местечко. А кроме того: сегодня я не так серьезно загружен, и смог бы больше интересного поведать.

Ну что же: проходите, проходите. Это помещение в коридоре за кают-компанией я нашёл почти случайно. Не правда ли, приятная обстановка? Я сильно подозреваю, что оно используется для сугубо личных встреч: когда третий – мужчина или женщина – становится лишним. Какой приятный оттенок у стен: сразу можно почувствовать женский вкус и женскую руку. А широкое мягкое ложе – видите, вон у той стенки – сразу всё объясняет понимающему человеку. Но нам оно, разумеется, ни к чему: я думаю, вон те стульчики нас вполне устроят, и хозяева всего этого богатства не должны быть на нас в обиде.

Тут ведь всё очень даже неплохо оборудовано. Шкафчик справа видите? Это что-то вроде бара. К сожалению, хозяева запирают его, а то мы могли бы и согреться чем-нибудь горячительным. Я подозреваю, что он набит под завязку, и, само собой, не ерундой какой-нибудь. Вряд ли он должен уступать по содержимому местному кабаку – в центральной зоне. А провозить тут контрабанду – вообще самое милое дело. Можно даже всю комнату ценным товаром забить: и попробуй догадайся, что некая часть стенки на самом деле является дверью в новый потаённый мир.

Как я обнаружил её? Я же рассказывал: у меня работа такая, везде рыскать и всё представляющее интерес на заметку брать. Меня даже в детстве «шпионом» называли: это когда у всех были клички и прозвища. И я, кстати, совершенно не возражал: возможно, этот свой главный талант я использовал не до конца, и на службе государства я сделал бы намного больше. Вот только государство всё равно этого не оценит как следовало бы: нынче у него другие заботы.

Вы говорите: долг? Вот уж чего стараюсь не делать, так это долгов. А то и на счётчике оказаться однажды можно. Вроде одного бывшего знакомого, царство ему небесное. Что же касается лично моих долгов, то я готов признавать только один: перед мамочкой и папочкой. Всё же прочее есть наглая попытка обложить данью: на подконтрольной территории. И что следует делать с подобными притязаниями? Правильно, посылать их подальше.

Как, неужели вы не согласны? Вы меня временами удивляете: такая патриархальность и отсталость, просто диву даёшься. Долг перед слабыми и больными? Я что-то не слишком заметил, чтобы государственные мужи этому делу много внимания отдавали; у них других дел и забот выше крыши и печной трубы: надо же сначала себе дачку отгрохать, потом любимой дочурке или сыночку, далее следует не забыть о грядущей отставке и завести некий счётец в швейцарском – чтобы никто не обнаружил – банке. А уж что останется после всех операций, то можно и на поддержание слабых и больных направить.

Разумеется, иногда дело проходит не столь гладко: и кто-нибудь из наглых газетчиков докапывается-таки либо до дачки, либо до счёта в швейцарском банке. Однако это не слишком страшно: ворон ворону глаз не выклюет; если, конечно, засветившийся по-честному с кем надо делился и не брал на себя лишнего.

Но не всегда, следует признать, товарищ, пардон, господин, оказывается столь честным и порядочным. В этом случае, само собой, принимаются необходимые меры: либо господина с треском отправляют на пенсию – обычно по состоянию здоровья от трудов столь праведных, либо возможен даже худший вариант: для особо обнаглевших и зарвавшихся. А именно: иногда их даже сажают! Для острастки всем прочим и внятного предупреждения: чтобы не брали на себя лишнего и сколько надо кому надо отстёгивали. А вы говорите о долге: странно даже слышать такое.

Есть, правда, ещё одна область: долг перед женщиной. Но я бы назвал его по-другому: добровольным обязательством, что, согласитесь, несколько отличается. А чтобы по-настоящему серьёзно к нему относиться, надо быть очень уж хорошо уверенным: в женщине, разумеется. Однако в последнее время для этого всё меньше и меньше поводов: сексуальная революция, сами понимаете, не может обходиться без жертв. Тем более что не все – на самом деле – себя жертвами ощущают.И ваш покорный слуга, разумеется, в эту компанию тоже входит.

Вы хотите знать, кто же в данном случае жертва? Это то образование, которое раньше называлось семьёй: папа плюс мама энное количество их потомков. Не во всех, правда, случаях, дело и в прошлые времена сводилось к столь простой конструкции: флуктуации и раньше отмечались, однако не в столь заметных объёмах. Например, известны так называемые триады: две женщины и один мужчина, или же наоборот. Но самый распространённый и обычный вариант: мужчина и две, три или четыре женщины. Нечто вроде восточного гарема, только с раздельным проживанием. Однако не для всех допустимо такое, и мужчина в подобных конструкциях, разумеется, должен иметь соответствующие задатки: в материальном и всех прочих смыслах. А иначе слишком дорогим и нерентабельным окажется сооружение, и пара малейших толчков развалит его на части.

Что же касается меня лично, то у меня сложности исключительно материального порядка. Во всех же прочих смыслах – насколько я сам могу судить – никаких противопоказаний не предвидится.

Но, разумеется, есть целая категория людей, для которых наличие такой конструкции просто обязательно: в дополнение к «мерседесу», трёхэтажной вилле и восьмикомнатной квартире в пределах Садового кольца с биде и «джакузи». Одна спутница – для деловых встреч, другая для зарубежных поездок, еще парочка – для светских удовольствий. При этом желательна регулярная и непрерывная ротация: чтоб не создавалось однообразия. И чтобы сосед, меняющий уже пятнадцатую или двадцатую спутницу по счёту, не смог свысока наблюдать и посмеиваться над жалкими патриархальными привычками и устоями.

Что вы сказали? Безнравственно? А где ж вы её возьмёте нынче – нравственность? Сколько она нынче стоит – не знаете? А я вот знаю: во вновь напечатанном прейскуранте это не самое дорогое блюдо. И за деньги вам любую индульгенцию отпустят: если, разумеется, хватит средств и не надо будет потом побираться и выпрашивать на пропитание.

Да, я забыл поинтересоваться: а вы сами женаты? Отсутствие кольца и прочих побрякушек ни о чём ведь не говорит: это всё жалкие атавизмы, и только старомодный человек может гордиться ими и предъявлять как вещественное доказательство. В-общем, да? Занятный ответ: показывающий, что вы ещё не окончательно пропали для новой жизни. И на сколько же процентов это в-общем распространяется? На пятьдесят? Я вас понял, и могу только по-хорошему позавидовать: это наилучшее сочетание – пятьдесят процентов кабалы и пятьдесят процентов свободы, много чего дающее и ни к чему особому не обязывающее. И в каком направлении идет развитие? Дальнейшего закабаления? Могу только посочувствовать; однако в конце концов вам самому решать, тут всё слишком выборочно и индивидуально. И вполне возможно, что для вас – на определённый промежуток времени – полная окончательная кабала была бы оптимальным выбором.

Для меня же – как вы, надеюсь, поняли – нет музыки трагичнее и печальнее марша Мендельсона. Какая-то скука и тоска веет от гордых торжественных звуков, и кривится сразу в усмешке рот – в понимании напрасности иллюзий и их скорого конца, и той уже настоящей тоски, которая придёт всему на смену. Вы не задумывались над такими вещами? У меня же это привычка: стоит только о чём-то подумать, и сразу набегает вал мыслей и даёт общую картину: в какую сторону и как скоро это разовьётся, и какие при этом возникнут мысли и настроения, и как я буду относиться к этому через десять лет: и желание делать это почти всегда проходит, и остаётся только лишь холодная пустота.

Вы с подобным не сталкивались? Тогда вы счастливец: вы сможете спать спокойно, даже если завтра состоится ваша казнь, и весь опутанный цепями, вы протащитесь через площадь, заполненную гомонящей толпой в ожидании увлекательного зрелища: палач уже ждёт вас, и все в нетерпении и с животным почти любопытством ждут, когда он положит вас на помост и опустит свою иззубренную секиру на шею очередной жертвы – сколько сразу будет шума и ликования, и никто почти не заметит, как забьётся в истерике и плаче некая женщина, почти старушка, единственная, может быть, противница кровавой забавы; но кто её захочет послушать? Все ведь пришли на зрелище, и никто не захочет из-за столь нелепой помехи отказаться от него или даже отменить окончательно: ведь благодаря ему у некоторых не поднимется рука, чтобы зарезать где-нибудь в тихом месте слабое беззащитное существо, и много очерствелых в злобе сердец вдруг станут немного добрее и не унизят в очередной раз свою старую привычную жертву, которая сможет сделать небольшую передышку и в свою очередь не выместит злобу на том, кто подсуден уже и ей. Так что слава казнённому, и пусть не иссякает их непрерывная череда, позволяющая столь легко и просто разряжать набухшую атмосферу и отводить возможную угрозу!

Вы не понимаете, к чему я всё это? А всё очень просто: небольшой экскурс по социальной психологии вам бы тоже не повредил. Вы ведь – физик? И в лирике не слишком хорошо разбираетесь: я так и понял. Мало кто в ней разбирается по-настоящему: даже среди тех, кто снабжен красным дипломом в данной области или носит гордое звание профессора или доктора наук. И лучше меня вам всё равно никто об этом поведать не сможет.

Но у меня ещё один вопрос к вам имеется: я надеюсь, вы не состоите в какой-нибудь из официальных, но достаточно тайных служб? Не хотелось бы близкого соприкосновения. А ну-ка дайте, я вам хорошенько в глаза погляжу… Ладно, верю. А то сами должны ясно понимать: не поощряют подобные службы разномыслия, и не хотелось бы оказаться в вышеописанной роли: пускай они себе кандидатов в другом месте подыскивают.

Что вы сказали? Я – и на роли простого шута? Вот уж с чем, извините, не согласен: разумеется, я уважительно отношусь к данной ипостаси, однако смею претендовать на большее. Конкретно? Как бы это поточнее выразить. Король Лир? Ну что вы: дураком и слепцом никогда, извините, не был и становиться не собираюсь. И если уж мы пошли по образам, то кое-что я для себя всё-таки присмотрел: как насчёт Гамлета? Вы напрасно смеётесь: разумеется, у меня нет королевства, Офелии и прочего. Однако ещё неизвестно, что сталось бы с уважаемым принцем датским, попади он в нынешние условия: на роль пахана он вряд ли смог бы претендовать, а по-другому нынче на поверхность и не выплывешь: консистенция вокруг такая.

А к чему относится ваше новое хмыканье? Ах, вы насчёт официальных служб? Да вёдь работа у них в этом заключается – родине служить. И при этом требуется выполнять определённый свыше план: желательно с превышением, чтоб никто не смог их нужность и обязательность поставить под сомнение. А то ведь и под зад коленом получить недолго: тогда и столь притягательная кормушка, и прочее пропадут и станут недоступны. Вот они и стараются как могут: и не боги, как известно, нынче горшки обжигают.

А главное в этом деле – определить перечень предполагаемых преступных деяний. Не станешь же крёстному отцу нелепые претензии выдвигать: он и обидеться может. Так что следует поискать в другой области, не столь опасной и чреватой последствиями.

Конечно, иногда и до хозяйства крёстных отцов у наших блюстителей руки доходят: какую-нибудь шестёрку иногда можно и больше того – нужно! – сдать. Это чтоб вокруг не волновались и не тыкали их носом: почему, мол, мышей не ловите? И для такой оказии всегда под рукой приходится иметь пару слабых полудохлых мышат. Однако большие мыши и жирные упитанные крысы могут не беспокоиться: на них подобное не распространяется. Если только они сами в мышеловку сдуру не полезут.

Что же касается главного направления удара, то наилучшим выбором будут концентрированные поиски врага: законспирированного и окопавшегося. Он ведь всегда есть, главное – дать ему верное определение. И каким же образом следует выявлять его? Разумеется, всё очень просто: по отклонениям! Отклонениям от нормы, которую наши выдающиеся учёные мужи давно уже определили и в качестве обязательного эталона куда следует занесли. Вы что же, мне не верите? А напрасно: если вы лично с этим не сталкивались, это означает – скорее всего – только одну вещь: с вами – в смысле отклонений – всё в полном порядке, и бдительное внимание вам не угрожает.

Что же касается истинных врагов любого государства, то у них есть ещё одно общее качество: это всё люди недовольные. Ну не нравится ему – засранцу этакому! – шнобель любимого правителя, или то, например, что правитель маленький и серый замухрышка. А службы уже тут как тут, и сразу же наверх доклад представляют: так мол и так, выявлен ещё один враг нации и государства. И тащат бедолагу в некое ведомство, где с успехом и происходит его качественная трансформация: кривой и длинный шнобель сразу превращается в орлиный и гордый нос – украшение любого настоящего мужчины, а маленький рост воспринимается уже эталоном для подражания, к которому льнут все самые красивые женщины. Вы не замечали такого? А напрасно: это же всё вещи очевидные, только скрытые от гласного обсуждения: ни к чему ведь стаду баранов знать о тех методах, которыми пастух держит его в подчинении: ещё разбегутся в испуге и недоумении, и кого же тогда можно будет стричь во время долгого рабочего сезона? Вот в том-то всё и дело.

Что же касается меня лично, то предпочитаю находиться не в общем загоне, а на отдельном пастбище. Где высокая сочная трава и нет пастухов со стригалями. Как вы сказали? Волки? К сожалению, тут вы абсолютно правы: без мерзких хищников дело нигде не обходится. И постоянно надо соблюдать осторожность и внимательно оглядываться и озираться; но свобода превыше всего, и кто согласится поменять это высокое звёздное небо на вонючий барак и пьяных пастухов, тыкающих тебя мордой в навоз по малейшей собственной дури или блажи, и спускающих затем – грубо и неумело – с тебя шкуру во время сезона стрижки – и пьяные стригали громко рыгают и хохочут, обдирая тебя до крови, и никто не может помочь тебе и защитить тебя, потому что ты в их полной власти.

Так вы согласны со мной? Ну и прекрасно: очень хорошо, что в одном из главных пунктов мы сходимся; что ещё раз подтверждает мою подавляющую правоту: ведь всех, имеющих заметные отклонения, можно и в сумасшествии обвинить; достаточно удобная и безопасная методика, не правда ли? Тем более что критерии весьма размыты и результаты могут подвергаться различным толкованиям: выбирая же наиболее подходящее, под любое дело можно подвести научный базис. Что с успехом и делается.

Что я имею в виду конкретно? Да всё что угодно. И так называемый социализм может быть здесь отмечен как один из ярчайших примеров. Если вы конечно помните, что это такое. Основы марксизма-ленинизма ведь вам тоже изучать приходилось. Нет, в самом учении – то есть в первой его половине – ничего плохого нет. Сложность состоит в другом: когда его наконец на практике реализовывать решили, то на свет вылезли некоторые проблемы: оказывается, он не для того человечества был написан. С дефектами оно оказалось и недоработками: и за подобную халтуру господа бога вообще от работы отстранять надо было, а архангелов – за недосмотр – как минимум понизить в должности. Так что пришлось незадачливым строителям в план в спешном порядке вносить некоторые коррективы: вместо ослабления вожжей потребовалось их наоборот потуже натянуть, а в лакуну, оставшуюся после изгнания Христа с компанией – поместить новую святую троицу во главе с отцом-основателем, и еще вплотную заняться некоторыми вопросами. Например: по введению внутривидовой борьбы в цивилизованные рамки.

И надо признать, на начальном этапе это дало результат: не дураки ведь всё больше наверх попадали, а люди, искушённые как раз в той самой внутривидовой борьбе.

Что же касается руководящего органа строительства, то со временем были выявлены дополнительные недостатки: обнаружилось, что в то время как повсюду внутривидовая борьба поставлена под контроль, в самом органе она пылает и всячески мешает дальнейшему продвижению. И что же происходит обычно в таких ситуациях? Правильно: слабейшие оказались скушанными, и далее пошло уже почти бесконфликтное развитие.

Не все, разумеется, понимали особенности нового этапа великого строительства: так что кое-кого пришлось и шлепнуть, и некоторое количество – для перевоспитания в новом духе – отправить на освоение новых территорий. Чтобы и для них польза была, и для страны тоже.

Однако не все соглашались с подобным вердиктом: некоторые говорили, и даже писали: а куда же мы идём-то? За что их, разумеется, топить следовало бы – как щенков в проруби. Однако не за всеми удалось уследить, и кто же без ошибок работает? И руководящий орган тоже время от времени слабину давал, не без этого.

А за пределами могучей родины подобных отщепенцев очень даже благосклонно принимали. Почему? А очень просто: не все ведь вокруг эпохальным экспериментом были заняты, и куча завистников и злобных недоброжелателей уже давно над ним издевалась и потешалась: мол, леса у вас какие-то кривые, штукатурка – только что нанесённая – почему-то всё время сыпется, и вообще какой дурак пожелал возводить подобное сооружение на болоте? А мы им в ответ: а у вас у самих вон всё кривое и косое, а что на болоте строим – так то залог великого успеха и процветания: а на равнине и дурак сможет. Так что сами понимаете: отношения с жалкими критиканами оказались вдрызг испорчены, и только несколько соседей – наиболее близких по духу и крови – решили к нам тоже присоединиться.

Однако не думайте, что за просто так: мы им за это стройматериалы по дешёвке поставлять должны были. Потому как: эксперимент экспериментом, но кушать при этом тоже хочется.

А почему кушать хочется? Да всё очень просто: пока мы своё сооружение возводили, подшефные поля почти окончательно заросли лебедой и прочей полынью. Так что спустя некоторое время организаторов севооборота пришлось к строгому ответу призывать: почему, мол, недоглядели? – и за подобное вредительство отправлять с оказией в места не столь отдалённые. Но вновьназначенные также оказались бессильны. И наступило время тяжких раздумий: а стоит ли продолжать строительство столь дорогой и сложной конструкции?

Однако помощь пришла из неожиданного места, заставив забыть сомнения: из тех самых болот, в глубине которых была обнаружена некая жидкость: представлявшая о-очень большой интерес для тех недоброжелателей, кто неуважительно относился к эксперименту. Зато теперь они перестали издеваться – на широкой публике – поскольку в таком большом количестве данную жидкость больше нигде приобрести не могли. И с удовольствием взамен неё еду и ещё некоторые изделия поставлять согласились.

Так что строительство было продолжено ещё на пару десятилетий. Хотя и предполагалось: что лет через десять-пятнадцать оно наконец с успехом завершится, и самые почётные гости разрежут наконец ленточку, и избранная часть человечества заживёт там долго и счастливо.

Но здесь вылез ещё один подвох: оказалось, что построенное за день в течение ночи куда-то исчезает, и – больше того! – вместо того чтобы расти ввысь и вширь, конструкция начала как-то ссыхаться и уменьшаться в размерах. Зато в ближайших окрестностях развернулось непонятное строительство: при полном отсутствии материалов – направляемых исключительно на великую стройку – из-под земли как мухоморы попёрли дачи, гаражи и прочие сооружения. Верховному органу, разумеется, было всё известно: ведь этот бум с их личных подворий и начался, однако не будешь же бессильно смотреть, как к тому же источнику все прочие прикладываться вздумали – разве допустимо такое? – и тут началось расследование.

Но поскольку в нём не сами верховные участвовали, а лишь мелкие клерки – также любящие отдых на природе на своём личном участке – то вследствие этого строительство только усилилось и пошло вширь и вглубь: упомянутые клерки также пожелали принять в нём участие. Что вы сказали? Наказания? Разумеется: кое-кто и попадался, и даже подвергался наказанию. А как же без этого: отчёты ведь надо писать и об успешной работе наверх докладывать. Но на общий процесс это, надо признать, оказало мало внимания: процесс уже пошёл.

Но следует признать, что либеральные веяния наконец-то достигли и самой вершины. Во-пёрвых, стало возможным обсуждение качества постройки: многие тут же признали её некоторую кривоватость и скособоченность. И уже началась подготовка проекта по реконструкции, однако почти сразу вылезла ещё одна неприятность: оказалось, что благословенной жидкости, которая менялась на еду, уже недостаточно для всех участников строительства, и чтобы не помереть с голоду, строителей в срочном порядке требуется перебросить на окрестные поля.

Что тут началось: шум, гам, выяснение отношений! И бригады строителей – оказавшихся на самом деле шабашниками – сразу друг с дружкой вдрызг разругались и неожиданно стали общее имущество делить.

Короче говоря, из великой стройки вавилонская башня под номером два получилась, и кто что успел хапнуть, тот с тем и остался: тут же стали подъезжать машины, и уже в открытую незаконченную стройку начали разбирать по кирпичикам. Но поскольку значительная часть ещё раньше была растащена, то данный процесс затянулся не слишком надолго.

Возможно, я не совсем точно рассказывал, но речь в данном случае шла вот о чём: это бригады шабашников во главе с бригадирами всё имущество между собой делили. То есть: такая-то бригада хапнула себе то-то и то-то, а такая-то – вон то. После чего груз уже был доставлен на свою родную территорию. И уже только потом началась его настоящая делёжка.

Здесь, признаемся честно, совершенно различные варианты обнаружить можно было. И самый неприятный почему-то был реализован в большинстве случаев: это когда бригадир почти всё себе захапал, выделив по чуть-чуть всего нескольким соратникам: наиболее близким и верным. А чтобы остальные поменьше права качали, их быстро успокоили и куда следует засунули.

Однако – не так часто, правда – опробовался и другой вариант. Это когда возможность на получение предоставили всем желающим. После того, разумеется, как бригадир и вся команда сколько надо себе отсыпят; оставшееся же предоставлялось в общее пользование.

И вы знаете, многие поверили в эту раздачу: я знал таких, кто в этот процесс пускал все свободные средства, и даже мог что-то выиграть. Если бы имел пару миллионов зелёных.

Потому как главное в этом деле – не какие-то бумажки с подписями и печатями. Главное – возможность управлять. С целью: использовать власть таким образом, чтобы из неё делать деньги. Потому что всё официальное – лишь надводная часть айсберга, а всё на самом деле интересное происходит в его подводной части.

Ага, вы уже в нетерпении и ждёте подробностей? Простите: у меня что-то горло пересохло. Если бы мы сюда что-нибудь выпить и закусить взять догадались: тогда с удовольствием я мог бы ещё что-то рассказать. Последний вопрос? Ну давайте. Ах, что сталось с тем самым сооружением? Да ничего хорошего: там теперь только один фундамент, по которому бегают крысы и роют норы старые глухие и слепые кроты. Разумеется, слизняки и черви. В-остальном же ничего хорошего: старая заглохшая стройка, постепенно зарастающая и погружающаяся в трясину, возможно, засосущую рано или поздно всё окончательно. Хотя кто может это знать?

4

Приветствую вас. Вы сегодня ночью хорошо спали? И я довольно неплохо. Вот только привычка у некоторых товарищей, пардон, господ, хамская: проснувшись рано утром, на весь коридор матом орать. Не понимаю я их до конца. Неужели из-за головной боли с перепою так покричать хочется? Вышел бы вон на палубу, где только чайки летают и прочие наглые птицы: для них бы концерт и устроил. Так что не выспался я сегодня: извините уж.

Но несмотря на сложности я решил-таки вас в бар отвести. Вы как: уже заглядывали туда? Лично я регулярно наведываюсь, хотя, глядя на официально установленные ценники, вряд ли захочется делать это слишком часто. Но сегодня я угощаю: и на пепси у меня хватит.

Проходите вон туда – видите закрытое пространство? Я же сейчас напитками займусь: я надеюсь, вы мне полностью доверяете?

А вот и я: не стал я разливать эту жидкость по бокалам, а прямо так и взял. Полтора литра шипучки, я думаю, будет вполне достаточно: хлопья же должны внести некое разнообразие.

Что вы сказали? Да не боюсь я алкоголя. К вашему сведению, я ещё ни разу в жизни пьяным не был. Не верите? Напрасно. Просто алкоголь – сладкая отрава, убивающая медленно и даже с приятными ощущениями: вы пьёте его банками и литрами, заполняя внутреннюю пустоту, пока не обнаруживается, что пустота забита отравой и вместо органов – печени, желудка и прочего – у вас изношенные сморщенные комочки, но уже поздно что-то менять и всё предрешено заранее: катафалк ждёт уже у подъезда.

Я не слишком вас напугал? А то иногда такие встречаются, кто после подобных лирических отступлений милицию призывают: чтоб защитила и оградила. И вы на самом деле хотите продолжения? Тогда вы смелый человек. Не бояться правды – привилегия избранных. Прочие же всячески её стесняются и стремятся отдалиться от неё: на всякий случай. К примеру: чтобы несварения желудка не было. Или, не дай бог, голова не разболелась.

У меня, кстати, из-за того утреннего господина она немного побаливает. Аспиринчика у вас с собой нет? Большое спасибо, очень благодарен. И вполне возможно, что вы мне сейчас весь день спасли: когда он начинается с головной боли, то где уж тут удовольствия от жизни получать? Не до удовольствий в этом случае. Да и на качество работы влияет: особенно такой тонкой и деликатной, как у меня.

А вы настырный человек: посмотрю я на вас. Если вам методику моей работы раскрыть, то – я не сомневаюсь даже – через пару дней уже пол-лайнера о ней будет знать, а ещё через сутки – самое большее – мы с вами на пару уже акул кормить будем. Собой, естественно. Потому как вычислить вас и потом также и меня станет совсем даже несложно. Так что лучше не приставайте: во избежание тягостных последствий.

Хотя ладно: пару слов ещё могу добавить. Встреча у него тут деловая: с другими представителями неофициальных структур. В том числе из других стран и с других континентов: теперь вы удовлетворены? Ну и славно. И не будем больше о печальном: когда совсем рядом такие бутончики находятся.

Ага, вы тоже их заметили? Я очень рад: это самое интересное явление в ближайших окрестностях, и игнорировать его ни в коем случае не следует. Пока их только двое, остальные подтянутся к вечеру; хотя не исключено, что остальные просто делом заняты и освободятся чуть позже.

Вы сказали, им по двадцать пять? Ну что вы: им максимум восемнадцать, и паспорта, разумеется, подделаны и приобретены за сходную цену: чтоб мама и папа не догадались об основном промысле. Если, разумеется, они у них живы и не покупают паспорта с путёвками самолично: в рамках разделения труда в семейном бизнесе. Что? Вы сомневаетесь, что такое встречается? Это зря: вы не правы. Я знал некую семейную пару – причём с детишками – где муж каждые два месяца лично покупал билет на поезд и отвозил жену на вокзал: он прекрасно знал, куда она едет и зачем, а спустя две недели опять приезжал на тот же вокзал – с шикарным букетом роз – и отвозил её домой. На заработанные деньги они жили, но потом снова приходила нужда, и он снова вез её туда же. Что повторялось многократно в течение не одного даже года. Чем у них дело кончилось? Если честно, то не знаю: я их уже давно потерял из виду. Но внешне они выглядели как вполне нормальная семья, и почти никто – даже из соседей и близких родственников – не имел возможности обо всём догадаться. Так что не следует особенно ничему удивляться: отныне мы живём в свободном мире, и не дело одних людей влезать в разбор поступков других людей: они сами так захотели.

Откуда мои сведения? Да всё просто: по пьяному делу ещё не такое можно выложить. Или даже придумать. Но в данном случае я уверен: он говорил правду. Потому что его слова подтверждались фактами. А против фактов уже ничего сделать невозможно.

И одним из фактов является то, что я слегка проголодался и не прочь что-нибудь серьёзное перекусить. Вы не желаете? Я тогда что-нибудь для себя возьму, а вы пока вон хлопья можете погрызть.

Вот и я: не заскучали вы тут в одиночестве? Нет? Ну и хорошо. Пока от этих работничков добьёшься того, что надо, и с голоду можно помереть. А вот если бы у меня цепь на брюхо – килограмма на полтора – из червонного золота свисала, вот тогда конечно: всё было бы сделано в одну минуту. Не любят они нашего брата – кто без цепей и печаток – и ради паршивого мясного салата мне даже на кухню пришлось сходить. Так что я пока перекушу, и вам ещё немного подождать придётся…

А вот теперь готово. Что вы мне там говорили: неплохо бы пригласить вон тех мотыльков? Дружище, я не понял: у вас что, нектара немеряные бочки, и весь чемодан толстыми хрустящими пачками набит? Вам надо было раньше мне об этом шепнуть: уж я бы тогда вас по самым дальним закоулкам этого плавучего вертепа сводил: чтобы вы всё смогли сами попробовать. Ах, нет? Тогда извините: на пепси они вряд ли согласятся – если даже просто рядом посидеть. Что же касается дальнейшего, то даже не всякий западный миллионер здесь утех искать будет: с их таксой вы, разумеется, незнакомы? Это ж рынок: где большой спрос и малое предложение, там и цена высокая. Тем более что им ещё и путёвки оправдывать приходится. И далеко не каждый по полному тарифу платить соглашается: есть такая категория – вроде того вон господина с бритым затылком – видите? как прилежно и старательно он дует некий напиток через соломинку, и я уже заметил, что он на них давно глаз положил; только почему-то не торопится.

Так что будем вдыхать издали их аромат. Вы не привыкли к такому? Тогда учитесь: вы медленно проводите взглядом по её волосам, затем концентрируетесь на лице – ваша будет левая, а моя правая – договорились? – затем опускаетесь чуть ниже и сосредотачиваетесь на груди – вон они какие! потом медленно и осторожно спускаетесь до живота. Здесь можете остановиться и походить кругами: это не возбраняется и даже приветствуется, после чего вы совершаете рейд ещё дальше. И на закуску – длинные стройные ножки, которые вы оглаживаете ласковым любящим взглядом. И богиня почти ваша, осталось только узнать её имя!

Иногда я специально хожу сюда: это помогает избежать одиночества в круизе. И вам тоже очень рекомендую. За просмотр ведь не надо платить, и, может, им даже приятно становится, кто же знает? Во всяком случае претензий они пока не выдвигали и не похоже на то, что будут делать это. Я прихожу сюда вечером – непременно! – усаживаюсь в самый дальний и тихий уголок, и, потягивая напиток, медленно перевожу взгляд с одной красавицы на другую. Вы ещё не всех видели: присутствующие же здесь не самого высокого ранга. А местная королева могла бы и в конкурсе красоты участвовать – я не сомневаюсь! – и призовое место было бы ей безусловно обеспечено. Как-нибудь я покажу вам её: такой божественной овал лица вряд ли можно забыть и с кем-нибудь спутать. Что же касается пропорций, то они идеальны и наверняка могли бы украсить обложку любого глянцевого журнала. Но она выбрала свою судьбу: и не мне и не вам судить её.

Потому что – откуда вы знаете? – может это её истинное призвание, ради которого она наплевала на все остальные возможности и перспективы, и бросила старый постылый дом где-нибудь в далёкой глуши: откуда вы знаете? – и никто не сможет заставить её отказаться, выйдя, к примеру. замуж и получив материальную основу для новой жизни – вы ведь не влезали к ней в душу, да она и сама не позволит такой вольности, потому что работа – одно дело, а душа – совсем даже другое.

Вы не согласны со мной? Допускаю такое: значит, вы слишком хорошо живёте и не думаете о том, что будет завтра. Если вас, к примеру, выгонят с работы. Не выгонят? Откуда же такая уверенность? Ах, вот в чём дело: вас папаша пристроил. А когда, не дай бог, он помрёт, что вы тогда делать станете? Его предприятие унаследуете? А нельзя ли поинтересоваться: какого профиля и – скажем так – масштаба – оно будет? Мелкая фабрика? Везёт же некоторым. Да нет, я понимаю, что трудился. Я тоже в одной шарашке семь лет работал: и даже два повышения и несколько благодарностей получил. Вот только потом в один момент выяснилось, что шарашка с молотка продана, причём – вы не поверите! – одному из заместителей генерального директора, который получил взамен своих трудовых сбережений полный контроль над восьмиэтажным современным зданием в центре города. У вашего папаши тоже подобные сбережения в загашнике имелись? Хорошо иметь такого папашу: я вам почти завидую.

Нет, я не издеваюсь: почему вы так решили? Ах, тон. Что касается тона, то он соответствующий: соответствующий совершающимся событиям. А какого тона вы ждали? Благоговейного и почтительного? А он такой и есть: правда, только наполовину. Что же касается второй половины, то я ведь предупреждал вас: насчёт правды. Вы что меня, за дурака принимаете? Я ведь прекрасно вижу: что кому выгодно и кто не слишком благосклонно к беспристрастному освещению относится. Потому-то и приходится в кабаках с разными типами общаться: так сказать, наставлять их и учить уму-разуму.

К органам же массовой и прочей информации обращаться не только бессмысленно, но и чревато: чревато последствиями большими и серьёзными. Они ведь не просто органы сами по себе, они и с другими органами связаны: вы что же думали, миновали опасные времена, и можно жить весело и спокойно? Здесь вы явно ошибаетесь: никуда они не делись. И я чувствую, придётся мне разводить поменьше церемоний и ваше невежество более радикальными средствами исправлять.

Наивный вы человек. Зачем кого-то куда-то сажать или не дай бог к стенке ставить? Излишество это и почти первобытная дикость. Всё ведь можно намного проще организовать. Как именно? Сейчас я набросаю схемку. При желании и умении можно ведь и чисто экономическими методами тех же целей добиться: вполне цивилизованно и в рамках закона. Законы, правда, мы сами устанавливать будем: какие потребуются. Нам потребуются, нам: кому же ещё? Суть же вкратце приблизительно такова.

Для начала мы обложим всех огромной данью. Я хотел сказать: налогами. Это чтоб никто из-под контроля выйти не смог. И в случае таких попыток мы ещё могли бы на него навесить: для профилактики и усмирения строптивца.

Следующим шагом должно стать установление рангов: среди своих людей, разумеется. Как это? Да очень просто: я бы это представил как организацию некоего АО, нет, лучше ООО: чтоб потом не очень больно били. То есть: председателю достаётся столько-то процентов, первому заместителю – столько-то, главбуху – ещё чуть меньше. И так далее. Короче, вы меня поняли? Ну и славно: люблю людей понятливых.

После определения иерархии начинается следующий этап: под названием «раздача слонов». То есть собственность – имеющаяся в распоряжении – пропорционально назначенным процентам между акционерами распределяется. Почему бесплатно? Тут вы неправы: разве допустимо такое? И пускай одну десятую процента, но мы всё-таки честно заплатим. Чтоб прочие не могли придраться: почему, мол, им дают, а нам нет?

Однако чтобы подобная операция не слишком заметно выглядела, требуется организовать солидное прикрытие. И лучше всего таким образом: организовать общую «раздачу слонов». То есть слоников, конечно, потому как сравнение доли акционеров ООО с долями прочих даже как-то странно и просто неприлично.

После завершения процедуры следует подвести баланс: хотя бы ради интереса. Сразу тогда можно будет выявить, кто лучше реализовал свои возможности: и здесь допустимо даже некоторое перераспределение пакетов акций.

Что же дальше? А дальше начинается, можно сказать, самый интересный этап: это когда мы для своих людей всяческие послабления создаем. То есть: нагрузив всех прочих почти до крыши, для своих людей мы эти условия несколько по-другому обеспечиваем. Пропорционально доле каждого пайщика, естественно. Так что пока все прочие медленно угасают и загибаются, мы тихой сапой их также под себя подгребаем: не всё подряд, разумеется, только лучшее. Как зачем? Странные вопросы вы иногда задаёте, просто диву даёшься: чтоб хорошо было. Нам, разумеется, нам, кому же ещё?

А что касается всяких прочих, кто к этому делу также приложиться пытается, то здесь вариантов быть не может: или ты с нами, или против нас. То есть: либо честно свою долю в общак вносишь, либо до свидания: на том свете увидимся. Как почему? Чтоб не мешался и под ногами не путался. А то ещё и перехватить жирный кусок – не для него предназначенный – сможет. Знаем мы этих шустриков, но не боимся: и в гробу они как-то краше сразу становятся, просто на заглядение. И когда под бетховенский мотив очередного неудавшегося Рокфеллера медленно загружают в печь, то хочется пожелать ему счастливого пути и внятно дать понять всем прочим: ну как, видели? И если не хотите отправиться тем же маршрутом, то не лезьте: куда вас не просят.

Однако в последнее время много нахалов расплодилось. И на всех уже не хватает профессионалов, приходится иногда даже второсортных киллеров привлекать: для тех, кто попроще и не так важен. А что с него, с второсортного, возьмёшь? Он и стрелять как следует не умеет, и бегун неважный: пару случайных прохожих завалит, а клиента только подранит и ещё кучу вещественных доказательств после себя оставит. Приходится ликвидировать такого: потому как сыщики сдуру и на след выйти могут, и не дай бог загребут ещё – какая неприятность! – а там уже специалисты знающие и опытные: уж они-то душу из него вместе с информацией вытрясут, и не дай бог он окажется человеком со сведениями, и что же тогда? Неужели всё отделение ликвидировать? Ни в коем случае: мы же гуманисты и цивилизованные люди.

И поэтому соответствующий фон для происходящего должны создать: чтоб не наносить душевных травм. То есть: кто посвящён, тот уже всё знает, для душевного же благополучия прочих следует создать дымовую завесу. Из розовых облачков и малинового тумана. Что же касается специалистов по данной части, то далеко за ними бегать не обязательно: всё уже давно есть. Даром что ли предшественники – которым мы под зад коленом дали – жевали свои бутерброды с икоркой? Ни в коем случае: обидное, можно сказать, по поводу старых кадров мнение и унизительное. Как и для всего народа.

Потому как народ в нашем деле вещь главная и наипервейшая. Почему это? А шкурку мы с кого спускать будем? И чтоб он побольше шерсти и жира нагулял, от волнений его необходимо всячески оградить: а то чего не то подумает, знаем мы его наклонности. Потому и тишина и порядок желательны образцовые: примерно как на кладбище: одна аллейка, вторая аллейка. Перпендикулярно им третья. И ни звука под раскидистыми деревьями, только птички в ветвях чирикают.

Что же касается птичек, то лучше всего подойдут воробьи: птица всем знакомая, привычная, можно сказать, и никого не раздражающая. Чирик-чирик, и всё готово: всем всё ясно сразу становится. А то какой-нибудь чижик или соловей зальётся и давай трели испускать: одна другой сложнее и заковыристее. Даже не знаешь, что подумать обо всех его художествах: то ли без самки скучает, то ли есть просит. Но есть мы ему не дадим: не надобен он нам, засранец голосистый. Почему? А вдруг он нам всех покойников разбудит и с того света призовёт – вы представляете, что тогда может получиться? Вот то-то и оно: так что подкармливать мы будем только серых: кто чирикать только может и на большие гадости неспособен.

Хотя для экзотики можно и к услугам попугайчиков – из далёких краев – время от времени обращаться: они создания пёстрые и красивые, и шикарным оперением сразу кучу народа завлечь и привлечь могут: хотя звуки, ими издаваемые, мало отличаются от традиционного чириканья. Ну и что же здесь такого? Им за один только шикарный хвост с переливами полную кормушку насыпать стоит; тем более что ради такого хвоста – чтобы вблизи на него полюбоваться – и создаётся вокруг столпотворение и толкучка.

Подкормив же всех, кого следует – и пташек небесных, и специалистов по дымовым завесам, и остальных сотрудников – необходимо и с другой стороны тылы прикрыть: от бывших соратников, отодвинутых вследствие пинка под мягкое место от главной кормушки. Они ведь не хуже нас всё понимают, и к ним стандартная методика неприменима: мозги кому надо прокомпостировать они сами прекрасно могут. И время от времени вдруг начинают ручонками махать и нехорошими словами обзываться. А что же мы? Мы тоже можем сдачи дать: если потребуется. Но обычно для этих целей специальных сотрудников привлекаем: тщательно обученных и натасканных. И уж они-то мигом всё объяснят и растолкуют, и только полный невежда, закосневший и безнадёжно отставший в развитии, не поймёт, что вон те вон деятели – его главные враги, и быть по-другому просто не может.

Однако изредка – по стечению обстоятельств – неудачливые бывшие соратники неожиданно получают подкрепление – не знаю уж от кого и каким образом – и начинают уже не просто выражаться, но и неприлично вести себя: бить посуду, рвать книги и прочими недостойными делами привлекать к себе внимание. Ну что тут можно поделать? Для буянов у нас имеется особая методика: проверенная веками и тысячелетиями, одним словом: из арсенала главных достижений цивилизации. То есть: кого можно – связать и в психушку, а крепко окопавшихся – из пушек. Чтобы знали в следующий раз, кто в доме хозяин, и почему нельзя портить его вещи и писать на ковер: он же в чьей-то собственности, и что должен чувствовать хозяин при подобном неуважении? Правильно: сильную обиду и желание отомстить.

Вот он и чувствует её; но поскольку человек он незлопамятный и отходчивый, то вполне может тех засранцев простить: то есть скостить им срок отсидки. С чего бы это? Ну например: потому что однокорытники, и на одних и тех же пастбищах в далёком прошлом травку жевали. Такое не забывается, уж вы мне поверьте. Тем более: неизвестно ещё, как дело дальше повернётся, и не пройдёт ли как-нибудь однажды комбинация, противоположная той, с которой начиналась нынешняя эпоха: не знаю даже как получше обозвать её. И тогда старые обиды могут захлестнуть победителей высокой волной, и лёгким дождичком покажется ливень по сравнению с наступившим ненастьем, и старые крабы и змеи выползут из глубоких нор, чтобы устроить долгожданную охоту, и их новые жертвы, совсем недавно сильные и могущественные, будут умерщвлены и обглоданы до костей, а сильный дождь и буря сначала выбелят жалкие останки и очистят их от всех следов жизни, и потом раскидают по широким просторам, бывшим когда-то полностью подвластными их неудачливым и невезучим хозяевам.

Ох, простите, я совсем заболтался, и вижу, что напугал вас: не случится такого, не случится. Скорее всего. И вам с папашей особо нечего беспокоиться: во всяком случае в ближайшие лет сорок-пятьдесят. А там уж: какая разница? Особенно вашему папаше. Все мы там будем, это уж точно. Но спешить в том направлении не следует: мало ли что? А вдруг где-нибудь обнаружится боковая ветка, и составу удастся-таки свернуть на новый путь: у меня ведь нет топографической карты, и вряд ли кто-то возьмётся утверждать, что был уже в той местности и изучил её как ладонь своей руки? И потому не будем впадать в панику: особых поводов пока что нет. Так что можно продолжать веселиться и развлекаться: если, разумеется, есть на что. Но с этим-то у нас, я надеюсь, никогда не заржавеет. Ведь правда же?

А что касается совершающихся событий, то я бы предложил небольшой эпиграф: «хапай с нами, хапай как мы, хапай лучше нас». Как вам идейка? Вполне сгодилась бы, и во всяком случае очень даже удовлетворяет основному условию: отражает главное направление развития. Так что все, данному лозунгу следующие, и становятся героями и кумирами – вы ведь тоже так думаете? – и они-то как раз и получают возможность войти в долю – помните, я обещал рассказать об этом? – если, разумеется, останутся в целости и сохранности, и доживут до того момента, когда весы истории качнутся в их сторону, и благосклонная милость верховного пахана заставит умолкнуть всех недоброжелателей – а они обязательно имеются – и под высочайшим патронажем счастливец сможет наконец вступить в заповедную зону, где круглый год деревья усыпаны столь сладкими плодами и среди ветвей порхают и нежно поют разноцветные райские птицы.

5

Здравствуйте, приветствую вас. Наконец-то я смог вырваться из этого крысиного трюма: так сильно занят был. Простите уж меня за опоздание: больше такого не повторится, тем более что до конца ведь недолго уже осталось: пара дней, если не ошибаюсь. Я правильно понял условия договора? Ведь пятнадцатого проходим Босфор и Дарданеллы, а там уже и рукой подать: небольшая прогулка по мелкой луже без захода куда бы то ни было. И прямо нах хаузе: вы не самолётом до дома летите? Жалко, жалко: у меня же срочные дела, так что приходится торопиться, чтобы не выйти из графика. Мы ведь люди деловые, и новыми заказами так завалены, что продыхнуть никакой возможности нету.

Как на что? На то самое: что дороже всего стоит. На информацию то есть. Ведь кто достаточно ею владеет, тот почти хозяин мира: в местном масштабе, разумеется. С искусством же ею пользуясь, можно больших высот достичь: это я как специалист заявляю. А вы не пробовали? Ну-ну. У вас тогда всё впереди: чтобы понять и оценить. И как-нибудь тоже мне заказик сделать, или лучше парочку: тогда можно даже со скидкой поработать: как для постоянного клиента. И телефончиками давайте обменяемся? Разумеется, я не всегда дома бываю или ночь у себя в постели провожу, но для автоответчика в любой момент вы можете сообщение оставить: подобное не возбраняется и даже очень сильно приветствуется. Так-так, а вот и книжечка. И пока вы свою достаёте, можете мне номерок продиктовать… Ага, готово. А теперь мой запишите. А то мало ли что может случиться: может, ваш дом от землетрясения рухнет или от старости на куски рассыпется… Шучу, шучу. Хотя такое тоже временами случается.

Что вы сказали? Ах, снова в бар вам хочется? Понравилось, значит? Понимаю, понимаю. Но давайте завтра? Сегодня же я на все эти попки, титьки и прочее уже насмотрелся, и желательно было бы – для разнообразия – и свежим воздухом подышать. В столице ведь нет такого простора и солнца, и вместо чаек – одни чёрные вороны и воробьи. А также глупые и нахальные голуби. Что? Где насмотрелся-то? В одном кабинете, где мой клиент после трудов праведных отдых себе устраивал: ему ведь тоже тяжко приходится, работяге этакому. Его очень даже можно понять: от столь глобальных вопросов ещё и не на такое потянуть может. Но не будем на него клеветать и возводить поклёп: он законченный натурал, за что ему слава и хвала. Почему это? Да разные среди них попадаются, и от некоторых – если мой интерес к своей персоне случайно замечают – с большим трудом удается отвязаться: уж вы поверьте.

Как-как? Да нет: другой кабинет, другой. Специально оборудованный и для подобных целей предназначенный. А что касается места, где мы с вами однажды были, то это ерунда: самоделка и дешёвка. То есть для личного состава. Для наиболее же состоятельных господ на судне специальные апартаменты придуманы. Которые, разумеется, можно и на весь круиз арендовать, но мало кто на такой шаг согласится: счета у них, разумеется, с большим количеством нулей, но арабских шейхов тут пока что нет: не доросли ещё, тем более что организаторы сознательно – я даже не сомневаюсь! – на данный апартамент цены выше небес задирают и потому держат его свободным: как раз для подобных надобностей, чтобы для некоторых – особо нуждающихся – обеспечить дополнительный сервис. Вы бы видели ложе и балдахин из шёлка и бархата, и тяжёлые подсвечники по углам, и цветные витражи, бросающиеся ласковыми лучами, и на закуску – разве можно здесь такое себе представить?! – овальное зеркало на потолке, над ложем, отражающее и дающее всему полную оценку! Надо признать, непросто было туда проникнуть, а с главным хранителем даже подружиться пришлось. И без смазки, естественно, тоже не обошлось: все мы люди, и жить всем охота.

Но зато теперь – если надо – я в любой момент могу зрелищами любоваться и необходимые для себя на плёнку снимать. С разрешения и согласия, разумеется: главного хранителя кабинета. Но и он тоже совершенно не стесняется: проделав некое отверстие и заложив аппаратуру, он теперь круглые сутки может – не выходя из собственной комнаты – такими кадрами любоваться, что я ему не завидую, если это как-нибудь обнаружится: простым увольнением он не отделается. Так что прошу вас: вы уж никому не рассказывайте, ладно? Хотя бы до конца круиза. А там уж – дома – можете сколько угодно об этом трепаться: всё равно одним только слухам мало кто поверит.

Я? Сладострастник? Вот уж не ваше дело. Что же касается съёмок, то они мне чисто по работе необходимы. Увлекаться же ими я и не думал: если вы считаете, что я каждый день по несколько часов там торчу, то вы ошибаетесь: меня интересуют только заказанные мне лица, а что касается прочих президентов банков, концернов и других заведений, то проще какую-нибудь порнуху по видео посмотреть: и красивее, и приятнее, и рвать потом не тянет. Потому как жирный такой боровок, решивший заняться наездничеством – не наилучший объект для художественных съёмок. Одним словом – достаточно омерзительное зрелище.

Гораздо же интересней и привлекательнее будет темка нынешнего саммита: новый раздел мира. Недурной масштабчик? Ах, вы не поняли? Тогда объясняю популярно: здесь происходит встреча в верхах. Неофициальных, разумеется, неофициальных. На официальную встречу – само собой – вас бы просто не допустили: политики ведь любят шумиху вокруг создавать – охранники, полиция, милиция, спецслужбы, разведки – так и шастают в окрестностях и житья никому не дают! Настоящие же хозяева не любят ажиотажа: уж слишком хорошо они знают ему цену.

Как это? Да очень просто: кто такие, по-вашему, политики? Высшие государственные мужи, занимающиеся общественно полезным делом? Дерьмо они собачье, а не государственные мужи: в качестве наикратчайшего определения. Потому как в существующей атмосфере только оно и может на поверхность всплывать. Прочие же вещества – если вдруг неожиданно их подхватит и потянет ввысь некая сила – спустя некоторое время снова вниз возвращаются. Настоящие же хозяева всем круговоротом управляют, и при необходимости дают соответствующие импульсы: вверх или вниз.

Почему грубость? Вы не вполне понимаете мои слова: я стараюсь давать точные оценки, всё же остальное меня не занимает: ни в малейшей мере. Так что претензии можете себе и оставить.

Что же касается плавучести, то она в-основном целой группой специалистов обеспечивается: умельцами по имиджу, короче говоря. Которые и бровки немного подщиплют – если надо, и плешь прикрыть помогут, и картавость вмиг исправят. Так что из дряхлого старикашки, еле ноги волочащего, получится вполне благообразный и солидный государственный деятель. А вы как думали? Тут почище Голивуда будет, и зарплаты у специалистов – ого-го какие! – потому как деньги, на кону стоящие, ни в какое сравнение с чем бы то ни было идти не могут.

Но это только одно направление. Среди прочих же векторов активности наиболее значимы так называемые средства массовой информации. Которые всем сразу одно и то же впихивают и соответствующие установки дают: кого следует бить, а перед кем на коленках ползать. Уж как они на всё болото: «ква-а-а», и все лягушки и головастики послушно им внимают, и в ответ испускают своё робкое: «ква-а», но ради того они и задуманы: так оно и должно быть. Хотя следует признать, что чем дальше, тем больше средств на них приходится расходовать; и кроме того в их среде время от времени такие нахальные типы появляются, что своё «ква-а» – на всё болото – в другой тональности пускают, и у некоторых земноводных подобная оригинальность встречает даже восторженный приём: ещё бы – это так ново! – однако спустя время вопрос полностью проясняется: недокормили его, оказывается, и после небольшой коррекции в рационе он оставляет свои дурацкие штучки и присоединяется к дружному хору, и уже полностью согласованно могучее и дружное «ква-а» – руководимое опытным дирижёром – несётся над бескрайним тёплым болотом.

Так что так называемым политикам изо всех сил приходится стараться: надувать щёки и – как бабуинам, если не ошибаюсь? – бить себя в грудь – чтобы их мужественность и сила не осталась незамеченной и встретила признание: в виде законого места у главной кормушки. А вот если кто из настоящих хозяев засветится – это даже плохо. Он, конечно, может сказать вслух: у меня, мол, четверть планеты в кармане, и все президенты в ближайших окрестностях – мои люди. Только вот за подобные откровенности ему ближайшие сотрудники и вотум недоверия могут вынести: потому как дело превыше всего, и не стоит напрасно пускать пузыри, привлекая внимание посторонних. И поскольку уж в тех-то сферах настоящая демократия господствует – а иначе откуда их сила и могущество? – то вполне взможны и перевыборы: в том числе и с попутной отправкой на тот свет.

Жестоко, вы говорите? Ну почему же: вполне в рамках цивилизованного общества: или ты кушаешь, или тебя кушают. Разумеется, по всем правилам, установленным свыше: кто ж позволит их нарушать? С гарнирчиком и соусом. И с предварительным умерщвлением: мы же не садисты? Хотя, естественно, есть ещё и постные дни: вот тогда и не думай даже об этом, а то окажешься – где следует. Под микитки тогда тебя, бяку этакого – и в воронок. А там сам знаешь, что бывает.

Как вы сказали? Голословные утверждения? А это вы напрасно: а то я обижусь и такое расскажу, что вы потом месяц спокойно спать не сможете. Или хотя бы пару дней: уж точно. Но я всё же не садист: не буду я вас мучать и жуткие кошмары навевать. И лучше чем-нибудь попроще и поспокойнее займёмся.

Ну, например, в последнее время много животноводов развелось: которые успешно откормом кабанчиков и их последующим забоем заняты. Знакомо вам такое? Нет? Странно: тогда вам повезло, и этот снаряд просвистел мимо вашего уха. Но подобные вещи – с достаточными подробностями – ведь и в газетах освещались: неужели и там не встречалось такое? Ах, вы не читаете отечественной прессы: завидую вам. Для меня же её изучение – производственная надобность, одна из важнейших и обязательных: ведь немало всего и оттуда почерпнуть можно, особенно если знать: где следует искать. В отсутствии же охотничьих навыков, надо признать, их ни в коем случае нельзя заподозрить: вот они и стараются превзойти друг дружку: кто больше гадостей раскопает и на прилавок выложит.

Не всяких гадостей, не всяких: до известного уровня. Начиная же с некоего слоя, определяемого суммой на счету в банке, ситуация становится несколько иной: тута у них тишь да гладь. Хотя – признаюсь по секрету – всё самое интересное именно там и делается. Но вы, извините за вопрос – насколько я заметил – жить пока хотите? Вот и я тоже. И потому даже если я, выбравшись из подлеска и поднимаясь выше и выше, и проникаю в верхние этажи этих джунглей, то действую аккуратно и внимательно: кругом ведь сплошные ловушки, и пространство сверху донизу опутано лианами и паутиной, и требуется осторожно и тщательно обходить все тёмные и подозрительные места: может, там давно ждёт и сидит в засаде жирное мохнатое чудовище, только и ожидающее, чтобы ты коснулся тонкой ниточки и прилип к ней, и тогда уже он резво выскочит из укромного убежища и вопьётся толстыми жвалами в твоё тело, чтобы насытить полупустую утробу. Помощь? Откуда там может быть помощь, вы что – смеётесь? Когда-то, впрочем, обитали там и птицы, питавшиеся пауками: только их оказалось слишком уж мало, и с успехом организовавшись – против общего врага – пауки в конце концов выпотрошили их гнёзда, и когда умерла последняя из них, то пауки стали полновластными хозяевами: никого и ничего не боящимися. Кроме своих собратьев, разумеется: которые пожирнее и с более сильными жвалами.

Многие из них, кстати, живут стаями и все вместе одну территорию защищают: так легче охотиться и обороняться. Как от кого? От других пауков: которые не прочь их сектор к своему собственному присоединить: вместе с самками и дичью, там обитающей. Вы что же решили: раз они там хозяева, то и живут себе спокойненько? Ни в коем случае: не в их это характере. И довольно часто – когда дичи становится недостаточно для прокорма – они даже спускаются ниже – видели бы вы их экспедиции! – трещат стволы, гнутся ветви, обрываются скомканные листья, и даже прочные лианы с трудом держат непомерную тяжесть – и всё попавшееся на дороге оказывается пойманным и закрученным прочнейшей блестящей паутиной, и когда нагруженные добычей старатели покидают территорию, то страшно становится смотреть на оставленные следы, и долго ещё угодья будут оставаться незаполненными. Неприятная картинка, одним словом.

Но не все они, конечно, живут кучами: иногда встречаются старые жирные самцы с особо мерзким характером: они просто ни с кем не в состоянии ужиться, и потому обитают самостоятельно. То есть самостоятельно от других самцов: потому как самки – хотя бы парочка – при них почти всегда имеются. Попробуй тронь такого! Если и нападать на него, то только большой компанией, но и тогда нет гарантии: что все останутся целыми и невредимыми. Потому обыкновенно таких и не трогают: если только он сам на кого-то не бросится – вот тогда разворачивается побоище! – трясутся деревья и опадают листья и надорванная кора, и мелькают откушенные лапы и ошмётки хитиновой оболочки, пока чьи-то обгрызенные останки не замрут опечаленно среди ветвей – перед долгим падением на землю. Хотя нет, пардон: ничего не должно пропадать, и труп врага тоже переваривают и поглощают.

Паучихи? А что паучихи? В тех джунглях у них одна только забота: найти самца побольше и потолще. И чтоб жвала были посильнее. Уж тогда-то он не даст её в обиду, и в кладовке всегда будет висеть парочка подопревших трофеев, которые с удовольствием и аппетитом можно будет разделить с грозным и сильным защитником и кучей паучат: которые, само собой, тоже окажутся под сильной и надёжной охраной.

Потому, кстати, часто и оказывается: у самых жирных пауков – не одна самка, а несколько. Очень разумное решение, надо заметить: с точки зрения продолжения вида, а также его расселения по нишам, занятым другими обитателями. Так что паучья экспансия, безусловно, идёт своим ходом и даже набирает обороты: постепенно они осваивают и нижние этажи, вытесняя законных хозяев, слабых и беспомощных: куда уж им тягаться с ураганом несущихся лап и лязгающих жвал, крушащих и режущих всё подряд, и облака паутины, умело сплетаемые и маскируемые на основных тропах и артериях, закрепляют окончательно результат: новая местность оказывается под паучьей юрисдикцией, прочая же живность – оставшаяся, разумеется, в живых – вынуждена отступать в самые недоступные и глухие места: это единственный способ для спасения.

Что вы сказали? Да, конечно: джунгли имеют свои границы. И когда-нибудь, очевидно, наступит момент: пауки займут все ярусы, и ни один уголок не останется свободным и незанятым ими, и тогда придёт новая эпоха: эпоха каннибализма. Начнётся она, конечно же, несколько раньше, и тот, кто захочет остаться и продолжиться, вынужден будет убивать себе подобных, чтобы питаться их сочными телами – вы же не поверите, что ни с того ни с сего они заделаются вегетарианцами? – но и такой этап не сможет длиться вечно, и рано или поздно последний из них – догрызя останки менее удачливого соплеменника – тоже испустит дух, и многоярусный лес, опустошённый и загаженный паучьими тенетами, останется догнивать и доживать последний срок; и спасительным исходом станет нечаянный пожар, который прекратит его агонию и закончит напрасные мучения: так будет лучше и для него самого, и для неблагодарных обитателей, оставивших после ухода в иные миры кучи отбросов, застарелое гнильё и тяжёлую смердящую на всю вселенную округу.

Как вы сказали? Не надо больше? Но вы сами виноваты: я же предупреждал. А я человек, извините, деловой и серьёзный, и обещаниями просто так не раскидываюсь: не до того мне. Кстати, я ведь несколько отвлёкся, а собирался совершенно о другом рассказывать: о кабанчиках. Из которых потом делают душистые окорока и сочную грудинку, а также сало. Так вот с ними всё на самом деле просто: начинается с того, что некая неофициальная структура берёт шефство над молоденькой маленькой – лучше состоящей из одного-двух персонажей – фирмой. Это чтоб меньше хлопот потом было: да и ради надёжности тоже. Вы спрашиваете: а что здесь такого? Вы, безусловно, правы: кто же без покровителей работает? Нету таких больше. Только вот среди подшефных разные попадаются: есть и бездельники, есть и со связями: родственными и дружественными. А для откорма требуется достаточно редкое сочетание: чтоб и работа успешно двигалась, и при этом двигалась сама по себе: без тех самых связей и помощи со стороны. Согласитесь: нечасто возникающее явление.

Взявши же на откорм подобного поросёночка – желательно несколько штук, разумеется: чтоб деликатесов побольше вышло – ему создаются всяческие послабления. Как кем? Неофициальной структурой, естественно: она и с конкурентами поможет разобраться, и со структурами официальными: если почему-либо палки в колёса вставлять начнут; например, чтоб свою долю с него получить. У них же тоже запросы имеются, и так просто мимо них не проскочишь: и всё больше методы работы они у структур неофициальных стали перенимать, ну, вы понимаете? Как почему? Чтоб жить хорошо: это же элементарно. Впрочем, нынче и у любой неофициальной структуры имеются собственные юридический адрес, печать и счёт в банке: на который всем остальным деньги ссыпать приходится.

Что? Кто отказывается? А нету их больше: вывели их, как тараканов дустом. Кто ж против дуста устоять может: вы что, смеётесь? Однако отвлеклись мы с вами что-то: вернёмся всё же к нашим поросятам.

Но что касается хрюшек, то до определённого момента они блаженствуют и продолжают ускоренными темпами набирать вес: и сколько визга и восторга бывает при этом! Ещё бы: их не только никто не трогает, но и наоборот: ублажают и подкармливают питательнейшими веществами, так что в какой-то момент, посмотревшись в зеркало, он вдруг замечает: из маленького поросёночка он превратился наконец в жирного упитанного борова. И вот тут-то и наступает главное: ради чего совершался процесс.

Забивают его, бедолагу, забивают. Как почему? Потому что вырос: а если позволить ему дальше расти, то у него со временем и клыки появятся: и справиться с подобным будет значительно труднее.

Как вы сказали? Ах, не понимаете, как это происходит? Ладно, для вас ничего не жалко; а стандартная процедура выглядит приблизительно таким образом: нашего уважаемого кабанчика – уже под дулами пистолетов – заставляют взять в банке максимально возможный кредит – естественно, многократно превосходящий его собственные средства – и перевести затем на некий счёт: оптимальнее всего где-нибудь в Швейцарии. Чей счёт? Чей надо. После чего он либо закапывается в землю в глухом месте, либо замуровывается в бетон, либо растворяется в кислоте: выбор зависит от фантазии животноводов. И поскольку наш уважаемый хрюшка не имеет дружеских связей во влиятельных кругах, то возникшее дело сразу отправляется в архив. А команда животноводов – разделив деликатесы – подбирает новые кандидатуры.

Что вы сказали? Согласен с вами: не все кабанчики такие дураки, не все. И наиболее разумные – не особенно торопясь с набором веса – в гораздо большей степени заняты другим процессом: тайным отращиванием клыков. То есть: поиском надёжного прикрытия на стороне, под сенью которого – в надлежащий момент – они смогли бы найти убежище. Естественно: не просто так, даром такие вещи не делаются. Однако отдав некоторое количество жира – вполне возможно сохранить и жизнь, и остальные запасы. Дальнейшее же зависит от животноводов: если они ну очень сильны, тогда никакое убежище не поможет; в противном случае из нашей уважаемой хрюшки получается увесистый жирный хряк: и дальнейшие правила действий определяет уже в значительной степени он: и клыки становятся уже средством не защиты, а нападения, и молочным поросятам – вовсю резвящимся и играющим в тех же угодьях – уже лучше не встречаться с таким боровом: вполне возможно, что он тоже захочет включиться в процесс откармливания: дающий такие ощутимые результаты и обеспечивающий столь вкусной грудинкой, душистыми окороками и салом: любимой пищей наших ближайших родичей и соседей.

Как вы сказали? Да нет: не смеюсь я, не смеюсь: у меня у самого к данному блюду вполне уважительное отношение. И не собирался я затрагивать национальных чувств: мне это вообще безразлично. А на том свете паспорта вряд ли спрашивать станут, и соответствующая графа – если даже и останется в списках небесной канцелярии – будет на одном из последних мест по значимости. Так что не обращайте внимание: чем меньше об этом говорится, тем лучше. Есть вещи куда серьёзнее и значимее, но о них почему-то стыдливо умалчивается: либо от незнания, либо по глупости. Хотя есть и другое объяснение: кому-то это выгодно. Кому? Вы слишком многого хотите: чтоб и глубоко, и сразу всё вместе. Но прошу простить меня: натрепался я уже сегодня; да и погода что-то стала портиться: вон чёрную тучку видите? Она явно движется в нашу сторону, а если судить по серой тени внизу, то явно мы не минуем божьего наказания: в виде небольшого ливня. Так что прошу прощения; но завтра – так уж и быть! – мы снова спустимся в чрево этого ковчега и заглянем ещё раз – напоследок – в одну из самых приятных его секций: и если вы захватите с собой побольше денег, то пташки небесные – там обитающие – не отвертятся уже больше от своей судьбы, уж тогда мы им и покажем небо в жемчугах, золоте и алмазах. Вы со мной согласны?

6

Добрый вечер, добрый вечер. А я уже давно жду вас у входа в это чистилище: что же вы опаздываете? Как, вы говорите, долго на палубе торчали: в напрасном ожидании? Ладно, замнём дело и забудем, тем более что лучше сегодня не задерживаться и не отвлекаться: вы ведь не видели, сколько сегодня посетителей сюда нагрянуло? И потому лучше поспешим: пока не всё занято и можно ещё попасть на этот праздник жизни.

А насчёт праздника я ведь сказал не случайно: вы ведь слышали объявление о прилёте некоей эстрадной дивы: которая с большими усилиями оторвалась от многотрудной гастрольной поездки и почтила нас своим вниманием? В договоре, кстати, данный пункт достаточно невнятно прописан, и насколько я понял работников бюро, нас каждый день обязаны были подобным баловать. И если бы я оказался профессиональным юристом, уж я бы с них за подобные расхождения содрал по максимуму: однако не будем мелочиться, и не до того мне; я говорю это из чувства справедливости: если уж указано, то извольте выполнять.

Вон столик вдалеке – видите? Как раз на двоих, и достаточно далеко: чтобы никто помешать не смог. Я не возражаю, если вы займётесь едой: прошлый раз ведь я угощал, так что теперь ваша очередь. Что вы сказали? Не подойдёт официант, не подойдёт: уж к нам-то точно он не доберётся: проверено на практике. А что касается заказа, то могу дать совет: у них здесь чудесные пирожные; кроме того сгодится мясной салат или заливное. И ещё: бутылка «шампанского» вас не разорит? Ну и замечательно: тогда мы славно отпразднуем завершение поездки по длинной замусоренной луже. И нельзя же всё время думать о работе: так и свихнуться недолго.

Уже готово? Просто удивительно: как вам удалось такое? Меня же эти деятели каждый раз чуть не по полчаса мурыжат: видимо, у них замечательный нюх: по поводу того – ху ис ху. И через вас от вашего папаши, видимо, подходящие токи исходят: приводящие к соответствующему сокоотделению, как у собак Павлова. Вот было бы интересно проверить их на наличие прочих рефлексов: как условных, так и безусловных. И вполне при этом может выясниться, что мы имеем дело с новым видом, не описанным пока в научных трудах: какой-нибудь Хомо услужающий, я думаю, было бы подходящим названием. То есть: к вышестоящим – вежливо-подобострастен, с нижестоящими – строг и холоден, а общаться способен только с равными. Причём всё происходит на уровне автоматизма: если его, бедолагу, грешным делом среди ночи разбудить, то при виде золотой цепи на брюхе сам по себе рот растягивается в улыбке – как раз соответствующей золотой массе украшения, и оттуда вылетает: чего изволите? Не замечали такого? Странно: по-моему, я говорю достаточно очевидные вещи.

Они ведь прекрасно осведомлены: что сколько стоит. И это главное их преимущество. Так что по поводу названия я не совсем точен, правильнее было бы: Хомо рыночный. То есть: прекрасно разбирающийся, с какой стороны у бутерброда намазано масло. И всем прочим не интересующийся: зачем ему это надо? За это ведь не платят: а на чём нельзя вышибить хотя бы пару центов, то вне его компетенции: само собой разумеется.

Я – из той же категории? Ни в коем случае: вы ошибаетесь здесь. Иначе я бы вам и прочим не слишком образованным людям не пытался преподать некие вещи: по предмету «человековедение». Или за подобный курс мог бы сдирать по полной программе: однако такого делать я не собираюсь. Секта? Мысль достаточно естественная и логичная: я мог бы организовать свою секту: и даже чтобы на меня они все работали и всячески меня ублажали. Только вот делать подобного я не буду: не интересует меня это, извините уж. Тем более это всё ведь не просто так: а сплошная нервотрёпка и ненужные – во всяком случае мне – заботы и дела. Ведь если ты – бог, то должен вести куда-то за собой и стараться приблизить то, что видишь на горизонте. А что я вижу: я вижу распад и разложение, и неотвратимую гибель, к которой совершенно нет никакого желания идти навстречу. Вот вы: согласились бы вести как пастырь за собой послушное стадо к обрыву, зная, что в конце похода последует недолгий полёт в бездне и неминуемая гибель? Нет? Я тоже не жажду: так что не навязывайте мне того, что мне не надо: у меня есть другие занятия, более привлекательные и интересные – лично мне, по крайней мере – и не стоит увлекаться подобной ерундой: ничего хорошего в любом случае это не даст.

Слишком мрачно? Как сказать: есть ещё более мрачные предсказания. Только я вот исхожу из чисто научных данных: вы мне не верите? Ах, каких данных? Ну хорошо: я буду достаточно откровенен. Только не обижайтесь потом, если что-то не понравится: договорились? Ну и ладно: я ловлю вас на слове.

Во-первых: слышали ли вы о том, что так называемый цивилизованный – западный – мир живёт за счет всех остальных? Как это? Да очень просто: первых же совсем немного – какой-то там миллиард! – зато стран второй категории – второго сорта – вон их сколько. Благодаря чему, собственно, и существует некая диспропорция, благодаря которой – исключительно! – первые и недоплачивают – скажем так мягко – вторым. Некто даже подсчитал денежный эквивалент: оказалось, что ежегодно сильные обирают слабых примерно на сумму, равную кредитам, получаемых слабыми от сильных. Зачем кредиты? А чтоб обирать ещё успешнее: со всеми удобствами. К чему это я говорю? Да очень просто: ведь в тех странах – первой категории – не просто так занимаются подобными афёрами – нет: исключительно по заявкам, так сказать, некоторой части населения: я надеюсь, не требуется объяснять, какой именно части? Что же здесь плохого? Законный вопрос: только ведь когда лисица станет залезать в ваш курятник, вы ведь не будете благословлять её дальше: на грабежи и разбои? И стая пауков, плотными сетями обвившая маленький шарик и принимающая в свою компанию только таких же членистоногих – не самая приятная перспективка: не хотел бы я оказаться в подобной компании.

Что вы сказали? Разумеется, вы правы: они меня сами к себе не примут. Только всё дело в том, что это лишь один из аспектов: есть вещи и посерьёзнее. Знаете ли вы, что одним из главных двигателей так называемой экономики являются грязные деньги: наркотики, оружие, проституция. И так далее. Так вот если бы не существовало столь заметной прикормки, то не исключено: экономика вообще не развивалась бы дальше. И как вы понимаете: деньги ведь не чьи-то абстрактные деньги, они ведь принадлежат определённым личностям. И таким образом: наши глубокоуважаемые пауки – всё в большей степени – приобретают вполне определенную окраску.

Я? Недоволен? Ну почему же: я вполне всем доволен: пока мне честно оплачивают мою работу. И не забывайте: я ведь обещал рассказать о реальной ситуации. И чьи-то дурацкие фантазии и щенячьи восторги меня не интересуют: ни в малейшей степени.

Так что пауков следует холить и лелеять: и ни в коем случае не раздражать: а то они со злости и тяпнуть могут. Рефлексы у них такие, и ничего с этим не поделаешь. Что вы сказали? Разумеется: пока всё выглядит немного проще, и крёстные отцы находятся больше в тени. Но ведь всё развивается и не стоит на месте. Так что как вы должны понимать: крёстные отцы скоро всем миром заправлять будут. Однако вы напрасно так расстраиваетесь: среди них тоже имеются неплохие люди, и общий язык с ними тоже вполне можно найти. А что касается нашей братвы, то в мировом криминальном правительстве – безусловно – она окажется на ведущих ролях, что, несомненно, благотворно скажется на общем состоянии экономики: сразу потекут деньги, и – установив единый порядок на бескрайних просторах – мы мгновенно преодолеем сложности и окажемся в первых рядах: это я вам точно говорю. И тогда уже мы тоже будем прикладываться к столь питательному источнику: по примеру так называемых развитых стран.

Что вы сказали? Ах, вам не нравится всё это? Ну так это ведь не игрушки какие-нибудь, это – цивилизация. А что вы от неё ещё хотите: крылышек за спиной и сияния вокруг головы? Крылышки у нас вон – в продаже имеются: не ангельские, правда, а куриные и индюшачьи. А что касается сияния, то это чисто дело техники: при соответствующей аппаратуре вполне можно и вознесение на небеса каждый день демонстрировать: без ущерба для здоровья и психики, чисто в развлекательных целях. Религия? А что религия: нынче другая религия в почёте: которая гораздо лучше развлекает и ублажает. И служители которой не на небесных колесницах по миру раскатывают, а в технике понадёжнее: в «кадиллаках» и «линкольнах». Реже в «мерседесах»: кто в небесной иерархии попроще оказывается. Что я имею в виду? А нечто, что я бы назвал: шоу-цивилизация. Не слышали такое название? Странно: это ж тоже вполне известные вещи: и образованным людям требуется такие вещи помнить.

На самом деле сложного здесь ничего нет. Главное в небесной механике – правильная постановка сокоотделительного процесса. Как у собак Павлова: зажглась красная лампочка – и сразу сокоотделение пошло в три раза быстрее, погасла – и всё вернулось к прежнему состоянию. Что вам непонятно? Как всё происходит? Нет ничего сложного здесь, уверяю вас: в этом опять-таки так называемые масс-медиа участвуют, только теперь чисто в коммерческих целях: для зарабатывания на жизнь. В-целом же тактика сводится приблизительно к следующему: берётся, условно говоря, куриная гузка, на базисе которой создаётся масштабный проект с группой поддержки: продюсер, пара менеджеров, специалист по связям, несколько девиц – чтоб где надо скакали и оживление вносили – и так далее, и тому подобное. Ищутся спонсоры: для первоначального вложения. Как зачем? Это ж обязательная составляющая: без которой ничего невозможно. Далее для вышеупомянутой гузки сочиняется представление – ну, это дело десятое, специалистов на которое всегда с лёгкостью можно сыскать: свистнешь раз – и вот они уже тут: каждый по десятку таких гузок в свет вывел, не привыкать им к подобному. Потом следует самый значительный этап: продвижение товара к потребителю – фрэнчайзинг, если не ошибаюсь. То есть: когда сочинённое представление с гузкой в главной роли по всем масс-медиа с утра до ночи просачивается. Как просачивается? А спонсор на что: вы не забывайте, что на начальном этапе – он главная составляющая, без содействия которой вышеупомянутая гузка только для супа сгодиться может: и не больше того. Имея же столь капитальное основание – и чем капитальнее, тем, разумеется, лучше – данный проект имеет абсолютные шансы на успех. Потому как вследствие просачивания создаётся благоприятнейшая почва для главного: для выработки соответствующего условного рефлекса. Тут и не захочешь, а будешь бубнить себе: «тири-рам, тири-рам». Но разумеется: ни в коем случае не сложнее: ни на одну букву. Иначе не на всех подобное представление влияние сможет оказывать и не всем оно в память запасть сможет: я точно говорю. Что вы спрашиваете? Ах, зачем всё это? Странный вопрос: чтоб жить хорошо. Кому, кому: организаторам проекта, естественно. А зачем бы они стали подобным заниматься: они ж деловые люди, а в чём смысл жизни деловых людей? В зарабатывании денег, совершенно верно. И кто на подобных гузках руку себе набил, тому сложно от процесса оторваться: уж очень всё заманчиво и интересно, наблюдать за столь сложными метаморфозами и исподтишка следить: неужели никого не станет рвать от подобных деликатесов в красивой целлофановой упаковке, снабжённых всеми нужными атрибутами и имеющих соответствующее клеймо: мэйд ин…

Как вы сказали? Что за атрибуты и клеймо такие? Да так: самоделка. Однако на публику оказывают весьма благотворное влияние: благодаря им сборы сразу процентов на пятьдесят повышаются, никак не меньше. Если же наша гузка и в общественной жизни себя с шумом проявлять начнёт, ну тогда всё уже: гремят фанфары, и новая звезда начинает свой восход на залитом светом небосклоне. То есть: либо кому в морду даст – не абы кому, естественно, морду следует подбирать со вниманием, либо наоборот – получит: тоже не от кого попало, разумеется. Или в волосья кому вцепится: если гузка женского пола, и вышеупомянутое членовредительство окажется не по зубам. И после подобных происшествий – соответствующим образом при посредстве спонсора представленных широкой публике – наша гузка попадает в новый разряд: разряд знаменитостей.

Кстати, о готовящемся представлении: вы вон тех деятелей видите? Как они усердно трудятся и расставляют аппаратуру и принадлежности: можно подумать, к нам Пласидо Доминго на огонёк заглянул. А все уже в волнении и нетерпеливом восторге: и сокоотделение уже пошло – вон как пошло-то! – и у того вон плешивого господина даже лысина вспотела, смотреть страшно. А ради чего всё? Нет, поймите меня: не собираюсь я никого оскорблять или чьи-то заслуги в прах развеивать: есть заслуги, бесспорно – они имеются. В организации всего процесса – в первую очередь. Это как же всей махиной и громадиной управлять надо, чтобы и по Европе – кое-где – проехаться, и на наше судно между делом заглянуть: без гигантской воли здесь никак не обходится. И для нынешних звёзд и звездулек необходимо учредить орден: за волю к победе. С обязательным оповещением в прессе и прилюдным возданием почестей. Прочие же знаки отличия здесь излишни и даже могут вносить неясность: других критериев для оценки я лично не вижу.

И можете даже не сомневаться, что сегодняшняя гостья и триумфатор окажется в первой же партии награждённых: сколько же нужно старания и усилий, чтобы преодолеть все заслоны и преграды, и выбраться наконец в места благоприятнейшие, где уже не тебе будут все приказывать и поучать, а наоборот: это становится уже твоей привилегией, и беда и несчастье тому, кто не поймёт этого и посмеет задеть тебя или унизить: его судьба теперь уже в твоих руках, и от твоей прихоти зависит теперь его дорога: длинный пологий маршрут вниз по наклонной плоскости или же наоборот: долгая спираль вверх к той же самой уединённой и закрытой от посторонних глаз долине.

А что касается системы знаменитостей, то она, безусловно, имеет большой смысл и значение. Ну как же: попадание в когорту – ведь главное, к чему следует всем стремиться и двигаться, вне зависимости от того, чем ты занят: политикой или искусством, наукой или спортом. Ведь тогда все двери и возможности становятся доступными и реальными, и вот кто является уже почти богом на земле: или по крайней мере полномочным представителем высшей силы. И вся жизнь сводится в результате к одному: стремлению попасть в столь привилегированную компанию.

Как вы сказали? Безусловно согласен с вами: это ещё и тяжкая обуза. Потому как не все любят, чтобы в их запачканном белье кто-то посторонний копался: копался с восторгом и наслаждением, издавая при любой самой мизерной находке победный крик, от которого у несчастного исследуемого шли бы мурашки по коже. Тем более что очень часто обнаруженное пятно раздувается до неимоверных размеров, и, присмотревшись к созданному портрету, объект исследования долго не может прийти в себя: не он это, абсолютно точно.

Но помимо минусов, здесь присутствуют безусловно положительные стороны. Ведь тот самый условный рефлекс может иметь и чисто практическое применение. Каким образом? Элементарно. Вы рекламу смотрите? Согласен с вами: я тоже стараюсь как можно меньше её видеть; но иногда просто приходится. А в последние дни – перед самым круизом – как раз можно было видеть классический пример: некая компания юных дарований, как раз входящая в самый пик. Так вот они теперь некие подштанники рекламируют. Которые не то что одеть, а и увидеть на ком-нибудь – не самое приятное зрелище. Однако теперь не сомневайтесь: спустя полгода в таких подштаниках каждый третий щеголять будет. Ну и что, что противно: это мне противно, и вам противно. А вот знающие люди – которые, может, никогда в жизни ничего близкого или подобного не носили и носить не станут – по другому к этому относятся: они на нужную кнопку – шлёп! и у многих сразу желудочный сок – кап-кап-кап! – и теперь половина их них без таких же подштаников жизни представить не в состоянии: тянет их – и всё тут. И – как вы понимаете – не даром всё это делается: вышеупомянутые знаменитости на полученный гонорар целую гору таких туалетов набрать могут: если, разумеется, поддадутся самовнушению и гибельному воздействию, так и истекающему теперь по всем каналам и частотам.

Но встречаются вещи и посерьёзнее: когда из настоящего природного дерьма искусство пытаются сотворить. То есть: наложит некто – именующийся художником – кучу посреди галереи, а другие деятели – называющие себя критиками – данную кучу в качестве шедевра представить пытаются. Что? Вы не верите? А напрасно: в прессе подобное достаточно много освящается, и кое у кого даже сочувственный приём находит: есть такие. Но здесь уж безусловно: никакой коммерции, одно чистое искусство. Потому что в противном случае слишком много художников в один миг может появиться: до того и не подозревавших о своей высокой миссии.

Как? А кто вам сказал, что я против системы знаменитостей? Если достойны того – пускай зарабатывают подобным способом: лично у меня возражений нет, тем более что воздействовать на меня они всё равно не в состоянии: я лишь приму внушаемое к сведению, и не больше того. Другие же меня мало заботят: не собираюсь я думать и решать за них, уж поверьте мне. И если им не хватает мозгов, то моей вины здесь нет: я могу заверить вас, что условия-то у меня – с самого начала – мало отличались от среднестатистических: и если уж отличия и имели место, то не в положительную сторону. Так что всем – чем владею – я обязан себе; а также мамочке и папочке. Но разве я жалуюсь и прошу сострадания к самому себе? Ничего подобного: не требуется мне это: абсолютно. А вот по отношению к человечеству – в совокупности, как к виду Хомо сапиенс – у меня всё же есть некоторые чувства: близкие к жалости. Они ведь глупые и жадные. И ещё больные: и в таком состоянии долго не продержатся. Это я как специалист говорю. И то, при чём мы с вами присутствуем – а ведь это и есть «золотой век»! Неужели вы не поняли? «Золотой век» перед отправкой в небытие. Хотя – может, кто-то и спасётся: может, человечеству удастся построить космический корабль, на котором избранные улетят в поисках нового пристанища и дома. Только вот мы там не окажемся: неужели у вас имеется лишний миллиард долларов в запасе? У меня тоже нет: таких залежей или хотя бы тысячной их части. Так что будем пить и веселиться, пока есть такая возможность. А то неизвестно ещё: что же будет с нами лет через тридцать, или сорок, или пятьдесят. Так что я совершенно не собираюсь дёргаться: какой в этом смысл? И не хочется мне становиться новым спасителем: тошно мне от этого. А перспектива Голгофы приводит меня в полное уныние: не желаю я своей жизнью добывать кому-то постороннему спасение. И вообще: абсолютно бессмысленно и глупо всё это. Они сами выбрали себе судьбу. Я? А что я? Когда разверзнется бездна, и столбы пламени и куски магмы полетят в почерневшее небо, я не буду бегать и суетиться: я выберу холм повыше, с которого можно будет получить наилучший обзор, запасусь едой и жидкостью и с удобствами буду наблюдать последний день Помпеи: как они мечутся и суетятся, орут разинув глотки и пытаются этим уйти от неотвратимого: но где им найти спасение на узком клочке суши: лава уже засыпает покинутые жилища, не давая уйти слабым и бессильным: хотя и здесь находятся мародёры – когда ж их не было? – и хватают куски золота и драгоценные камни, и режут глотки тем, кто – совершенно уже напрасно – пытается сохранить свои богатства в неприкосновенности: но и мародёрам – здоровым и сильным – не всегда удаётся уйти от подземного гнева – их тоже засыпает падающими обломками, и последние стоны из-под слоя пемзы и пепла несутся над разгромленным и погибающим городом: некоторые же пытаются найти спасение на море и выводят набитые людьми суда и лодки на открытый простор, но здесь их ждёт новая угроза, не менее смертельная: набегающие волны цунами хватают жалкие посудины и проносят их обратно до оставленной гавани, чтобы выбросить на опоганенную ими землю и растереть в порошок, и те, кто ещё не успел выбраться из этого ада, оставляют свои жалкие попытки. А что же я? Я покорно сижу и жду своей участи, когда кипящий поток достигнет моего холма и станет заливать его первородным веществом, и когда уже поток будет совсем рядом и только шпили высочайших зданий ещё будут возвышаться над красным кипящим морем – вот тогда я наконец и пущу себе пулю – для надёжности – в висок: последний свидетель ушедшего сгинувшего человечества.

1997

Content

Алексей Алексеевич Иванников
Заслуженный гамаковод России
(сборник)

История лягушки-путешественницы, написанная ею самой

Крыса

Заслуженный гамаковод России

Собака

Свидетель