Алан Силлитоу

Одиночество бегуна на длинные дистанции (сборник)

Alan Sillitoe

THE LONELINESS OF THE LONG DISTANCE RUNNER

Печатается с разрешения The Estate of Alan Sillitoe и литературных агентств Rogers, Coleridge & White Ltd и Andrew Nurnberg.

© Alan Sillitoe,1959

© Copyright renewed 1987 by Alan Sillitoe

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Одиночество бегуна на длинные дистанции

1

Как только я попал в борстальскую колонию для несовершеннолетних, из меня сделали бегуна на длинные дистанции. Похоже, они думали, что я как раз для этого гожусь, потому что тогда я был высоким и тощим (каким и остался). В любом случае я не очень-то возражал, если честно, поскольку бег всегда ценился у нас в семье, особенно бег от полиции. А я всегда хорошо бегал, быстро и размашисто, но только вот беда: как бы быстро я ни бежал, а скорость я набирал немалую, это не помогло мне улизнуть от легавых после того, как я взял булочную.

Вы, наверное, подумаете, что тут что-то не так: бегуны на длинные дистанции в исправительном заведении. Вам покажется, что как только такого бегуна выпустят на вольные хлеба, он сразу же захочет удрать и как можно дальше от этого места, так далеко, насколько сможет уйти на запасе казенных харчей. Но вы ошибаетесь – и я скажу, почему. Во-первых, те уроды, что нас там держат, вовсе не такие дураки, какими кажутся почти всегда. Во-вторых, я не такой идиот, каким могу показаться, чтобы попытаться сбежать во время тренировки, потому как слинять, а потом попасться – дело неблагодарное, и я на это не поведусь. Главное в этой жизни – обмануть, и даже это надо уметь делать по-хитрому. Я вам так скажу: они врут, и я тоже вру. Если бы у «них» и у «нас» мысли совпадали, мы бы жили душа в душу, но у нас нет общего языка с ними. Вот так оно есть, и так оно всегда будет. Штука в том, что все мы врем, и поэтому все мы друг друга не жалуем. Так что они знают, что я не попытаюсь слинять: они сидят себе, как пауки на осыпающихся стенах родового имения, как галки, взгромоздившиеся на крышу, наблюдающие за тропинками и полями, как немецкие генералы из танковых люков. И даже когда я мерно бегу за леском, и они меня не видят, они знают, что через час моя стриженая голова покажется за живой изгородью и я доложусь типу, стоящему на воротах. Потому что когда промозглым морозным утром я поднимаюсь в пять утра и встаю на каменный пол, отчего у меня холодом кишки сводит, а остальные могут еще час дрыхнуть до звонка, проскальзываю по коридорам вниз к большой входной двери с зажатым в кулаке пропуском, я чувствую себя одновременно первым и последним человеком на Земле, если только вы понимаете, что я хочу сказать. Первым человеком потому, что меня выгоняют в замерзшее поле в майке и трусах, почти в чем мать родила. А ведь тот чертов первопроходец, выброшенный на землю посреди зимы, знал, как соорудить себе одежонку из листьев или скроить пальтишко из перьев птеродактиля. И вот стою я, окоченевши от холода, ни крошки не евши. Ведь даже кусочка хлеба с какой-нибудь бурдой не дадут, а согреться можно, только побегав пару часов перед завтраком. Меня дрессируют перед большими соревнованиями, когда слетаются дамы и господа с поросячьими рожами и сопливыми носами, не способные сложить два и два и надрывающиеся от злости, как психи, если вокруг не бегают рабы. Они начинают толкать нам речи о спорте, который приведет нас к праведной жизни, и мы перестанем тянуть шаловливые руки к замкам магазинов, ручкам сейфов и шпилькам, которыми вскрывают газовые счетчики. Они вручают нам кусок синей ленты и призовой кубок после того, как мы до упаду бегали и прыгали, как скаковые лошади. Вот только штука вся в том, что обращаются с нами не так, как со скакунами.

Ну вот, стою я у ворот в майке и трусах, во рту ни маковой росинки, и смотрю на замерзшие цветы. Думаете, я расплачусь? Да ни за что! Не зареву я только оттого, что чувствую себя первым человеком на Земле. Да мне в сто раз лучше, чем когда я лежу в кровати, как и триста остальных ребят. Нет, иногда мне невесело, когда я стою там и чувствую себя последним человеком на Земле. Последним потому, что мне кажется, что триста остальных парней умерли. Они спят так крепко, что, кажется, они ночью откинули копыта, а выжил я один. И когда я гляжу на кусты и замерзшие лужицы, у меня такое чувство, что будет холодать до тех пор, пока все, что я вижу, даже мои покрасневшие руки, не покроется толстым слоем льда – вся земля до самого неба, все моря и океаны. Так что я пытаюсь гнать прочь эти чувства и вести себя так, будто я первый человек на Земле. И мне от этого хорошо, и когда я разогреваюсь от этой мысли, я вылетаю из двери и пускаюсь бежать.

Я в Эссексе. Говорят, это неплохая колония для несовершеннолетних. По крайней мере, так мне сказал ее начальник, когда я попал сюда из Ноттингема.

– Мы хотим доверять тебе, пока ты находишься в этом заведении, – сказал он, разглаживая газету белыми ухоженными руками, пока я читал написанные вверх ногами большие буквы ее названия: «Дейли Телеграф». – Если будешь по-честному играть с нами, мы станем честно играть с тобой. (Честное слово, можно подумать, что мы тут в теннис играть собрались.) Тебе нужно много и честно трудиться и стать хорошим спортсменом, – добавил он. – И если ты выполнишь оба условия, можешь не сомневаться: мы поступим с тобой по справедливости, и ты выйдешь на свободу честным человеком.

Ну, я чуть не умер со смеху, особенно когда сразу же после этих слов услышал, как старшина рявкнул мне и двум другим парням «смирно!», а потом увел нас строевым шагом, как будто мы гренадеры. А когда начальник все пел мне про то, что «мы» хотим, чтобы ты делал то-то и то-то, я оглядывался по сторонам и высматривал, сколько же их, этих «мы». Я конечно же знал, что «их» многие тысячи, но в комнате видел только одного. А «их» точно тысячи по всей этой гребаной стране. В магазинах, конторах, на вокзалах, в машинах, домах, пабах – «правильных» парней вроде вас и их, высматривающих «неправильных» парней вроде меня и «нас» и выжидающих момент, чтобы позвонить легавым, как только мы сделаем неверный шаг. И так будет всегда, говорю я вам, потому что я еще не перестал делать неверные шаги, и добавлю, что не перестану их делать, пока не отброшу копыта. И если «правильные» надеются, что смогут уберечь меня от неверных шагов, то попусту теряют время. С таким же успехом можно поставить меня к стенке и расстрелять. Только так можно остановить меня и несколько миллионов других ребят. И это потому, что я много думал с того дня, как попал сюда. Они могут дни напролет следить за нами, чтобы знать, вкалываем ли мы как проклятые, надрываемся ли мы или занимаемся этим «спортом», но они не могут просветить нам мозги рентгеном, чтобы узнать, о чем мы думаем. Я задавал себе кучу вопросов и прокручивал в башке всю свою жизнь. И мне это нравится. Классное занятие. Это помогает убить время и делает колонию не таким уж плохим заведением, каким его расписывали ребята с нашей улицы. А лучше всего – забеги на длинные дистанции с первым лучом солнца, потому что во время бега думаешь и понимаешь все гораздо лучше, чем лежа ночью в кровати. К тому же думая на бегу, я делаюсь одним из лучших бегунов в колонии. Я пробегаю круг в пять миль быстрее всех, кого знаю.

Как только я говорю себе, что я – первый человек, попавший в этот мир, и как только я делаю первый прыжок на заиндевевшую траву ранним утром, когда еще даже птицы не решаются петь, я начинаю думать, и мне это нравится. Я наматываю круги, как во сне, сворачивая по дорожке или по тропинке, не замечая этого, перепрыгивая через ручьи, не ощущая их под ногами и крича доильщику «доброе утро!», не видя его. Как же классно бежать вот так, совсем одному, когда ни одна живая душа не достает тебя, не поучает и не нашептывает, что можно взять вон тот магазинчик, зайдя с черного хода на соседней улице. Иногда мне кажется, что я никогда не был так свободен, как в эти пару часов, когда я выбегаю из ворот на тропинку и сворачиваю у толстенного дуба с голыми ветвями в конце дорожки. Все мертво, но это хорошо, потому что все умерло, прежде чем родиться, а не отжив свое. Вот так мне кажется. К тому же сначала я часто чувствую, что промерз насквозь. Я не чувствую ни рук, ни ног, ни тела, словно я – какой-то призрак, не знающий, что у него под ногами земля, если бы время от времени ее смутные очертания не проглядывали из тумана. И даже если кто-то и называет этот холод пыткой, когда пишет об этом мамаше, я так не считаю, потому что знаю, что через полчаса я согреюсь. К тому времени я добегу до главной дороги и у автобусной остановки сверну на тропку в пшеничном поле, разогреюсь, как печка, и сделаюсь развеселым, как собака, которой к хвосту консервную банку привязали.

Жизнь – хорошая штука, говорю я себе, если не поддаваться всем этим легавым, начальству колонии и прочим «правильным» уродам. Раз-два-три. Пуф-пуф-пуф. Шлеп-шлеп-шлеп ногами по твердой земле. Вжик-вжик-вжик руками и боками по голым ветвям кустов. Сейчас мне семнадцать, и когда меня отсюда выпустят – если я сам не слиняю или все не повернется как-то по-другому, – они постараются упечь меня в армию. А какая разница между армией и заведением, где я сейчас сижу? Эти уроды меня не проведут. Я видел казармы рядом со своим домом, и если бы снаружи не стояли часовые с винтовками, то их высокие стены не отличались бы от стен нашей колонии. И что с того, что эти сапоги пару раз в неделю выходят выпить пивка? Разве меня не выпускают три раза в неделю бегать по два часа? А это куда лучше, чем бухать. Когда мне в самый первый раз сказали, что бегать я буду один, без надзирателя рядом, крутящего педали, я прямо не поверил. Они называют заведение современным и прогрессивным учреждением, но меня-то не проведешь. Я-то знаю по рассказам других, что это такая же колония, разве что меня и выпускают одного побегать. Колония есть колония, что бы они ни делали. Сначала я ныл, что нельзя меня посылать бегать пять миль вот так на пустое брюхо, пока они не убедили меня, что это не так уж и плохо (я это и без них знал). Пока мне не сказали, что я – хороший спортсмен, и не похлопали по плечу, когда я сказал, что не ударю лицом в грязь и попытаюсь выиграть для них синюю призовую ленту и всеанглийский кубок по бегу на длинные дистанции среди исправительных учреждений для несовершеннолетних. И вот теперь начальник колонии, когда делает обход, говорит со мной почти так же, как говорил бы со скаковым жеребцом, если бы тот у него был.

– Все нормально, Смит? – спрашивает он.

– Да, сэр, – отвечаю я.

Он подкручивает седые усы.

– Как тренировки?

– Я решил бегать после ужина, чтобы держать форму, сэр, – говорю я ему.

Пучеглазый пузатый урод явно доволен.

– Отлично. Я знаю, что ты выиграешь нам кубок, – надувается он.

А я еле слышно добавляю:

– Разбежался, ждите.

Нет, не стану я этого делать, хотя этот тупой усатый урод и возлагает на меня все свои надежды. «А что значат его идиотские надежды?» – спрашиваю я себя. Раз-два-три, шлеп-шлеп-шлеп, через ручей и в лес, где темно и обледенелые ветки царапают мне ноги. Для меня это ни черта не значит, а для него это значит ровно столько же, сколько значило бы для меня, если бы я стащил список забегов и поставил на лошадь, которую не знаю, никогда не видел, а если бы и увидел, то наплевал бы. Вот что это для него значит. И я проиграю забег, потому что я им не скаковая лошадь, и скажу ему, когда мне подойдет время выходить, если не слиняю еще до забега. Ей-богу, скажу. Я человек, и у меня есть свои мысли, свои тайны и своя жизнь, а он об этом ни черта не знает и никогда не узнает, потому что он тупой. Может, вам смешно, когда я говорю, что начальник колонии – тупой урод, хотя сам я еле-еле умею писать, а он читает, пишет и умножает-делит, как профессор какой-то. Но то, что я говорю – чистая правда. Он тупой, а я нет, потому что вижу его почти насквозь, а он меня насквозь не видит. Ну ладно, мы оба умеем врать, но я вру лучше, и, в конце концов, победителем выйду я, даже если и подохну в тюряге в восемьдесят лет, потому что из своей жизни я выжму больше радостей и кайфа, чем он из своей. Похоже, он прочитал тысячу книжек и, сдается мне, сам написал несколько штук, но знаю точно, что накарябанное мной в миллион раз лучше, чем все, что он сможет накарябать. Мне плевать на чьи-то слова, но это правда, и ее нельзя отрицать. Когда он мне что-то говорит, а я гляжу на его сержантскую харю, я знаю, что он мертвый, а я живой. Он – живой труп. Пробеги он с десяток метров, так и рухнул бы замертво. Узнай он чуток из того, что у меня в башке, тоже рухнул бы замертво. От удивления. Сейчас эти ходячие мертвецы вроде него держат в кулаке ребят вроде меня, и бьюсь об заклад, что так будет всегда. Но даже если и так, ей-богу, я лучше останусь таким, какой есть: вечно в бегах и вламывающимся в магазины, чтобы стянуть пачку курева и банку варенья, чем держать кого-то мертвой хваткой и помереть самому. Может, как только хватаешь кого-то за горло, то и вправду помираешь. Честное слово, чтобы додуматься до этого, мне пришлось пробежать несколько сот миль. Я бы никогда до этого не дошел, если бы мог вытащить из своего заднего кармана купюру в миллион фунтов. Вы же знаете, что это правда, и если хорошенько подумать, поймете, что это всегда было и будет правдой. И я все больше убеждаюсь в этом всякий раз, когда вижу, как начальник открывает дверь и говорит «Доброе-утро-ребята».

Когда я бегу и вижу в воздухе пар от собственного дыхания, словно в меня вставили с десяток сигарет, я снова думаю о той маленькой речи, что толкнул мне начальник, когда я только здесь появился. Честность. Будь честным. Я как-то утром так смеялся, что опоздал на десять минут, потому что пришлось остановиться и подождать, пока не уймется боль в боку. Начальник так разволновался, что когда я прибежал позже обычного, он послал меня к врачу сделать рентген и проверить сердце. Будь честным. Это то же самое, что сказать: будь мертвым, как я, и тогда можно безболезненно отправляться из позорной халупы в колонию для малолеток или в тюрягу. Будь честным и привыкай тянуть лямку за шесть фунтов в неделю. Ну вот, за все то время, что я тут бегаю, я так и не смог взять в толк, что же он имеет в виду, хотя до меня это начинает понемногу доходить – и смысл мне совсем не нравится. Потому что после всех своих раздумий я понял, что это добавляется к чему-то, что ко мне не относится, ведь я родился и вырос в каком-то другом мире. Потому что люди вроде начальника колонии никогда не поймут еще одну штуку: я честен, и всегда был таким, и всегда таким останусь. Смешно, да? Но это правда, потому как я знаю, что значит «честность» в моем понимании, а он знает лишь, что это значит в его. Я считаю свою честность единственно правильной в мире, а он считает единственно верной свою честность. Вот поэтому этот грязный особнячок и обнесли стенами и заборами, чтобы гноить там ребят вроде меня. Будь я главным, я бы не заморачивался, чтобы построить дом вроде этого и упрятать туда всех легавых, начальников, шикарных шлюх, конторских крыс, офицеров и членов парламента. Нет, я поставил бы их к стенке и расстрелял к чертовой матери, как они много лет назад поступали с парнями вроде меня. То есть они не узнали, что значит быть честным, и никогда не узнают. И слава богу.

Я почти полтора года просидел в колонии для несовершеннолетних до того, как подумал оттуда слинять. Не могу вам подробно рассказать, как она выглядела, потому что не мастер я описывать всякие дома и считать, сколько в комнате стульев-развалюх и окошек с гнилыми рамами. Но и жаловаться мне тоже грех, потому что, сказать по правде, в колонии я вообще не страдал. Я ответил так же, как один мой приятель, когда его спросили, ненавидит ли он службу в армии.

– Вовсе нет, – сказал он. – Там меня кормили, выдали обмундирование, давали карманные деньги, причем столько, сколько у меня в жизни было бы, если бы только не уработался до смерти. Работать меня почти не заставляли, но дважды в неделю посылали в кассу.

Ну, это почти то же самое, что говорю я. С этой стороны в колонии мне жилось неплохо, так что я не жалуюсь и не описываю, чем нас там кормили, где мы спали и как с нами обращались. Но с другой стороны, колония на меня как-то повлияла. Нет, она меня не разозлила, потому что я всегда был злой, с самого рождения. На самом же деле она мне показала, чем меня пытаются напугать. У них для этого масса всяких штук вроде тюрьмы и, в конце концов, виселицы. Это похоже на то, как будто я бросаюсь на человека, чтобы врезать ему, а потом снять с него пальто, а потом вдруг внезапно сдаю назад, потому что он выхватывает нож и заносит его, чтоб зарезать меня, как свинью, если я подойду ближе. Нож – это и есть колония, тюрьма и виселица. Но как только ты увидел нож, ты учишься драться голыми руками. Учиться приходится, потому что такой нож ты вряд ли раздобудешь, а драться голыми руками – не такая уж сложная наука. Так вот, ты наступаешь на этого человека, есть у тебя нож или нет, и пытаешься схватить его одной рукой за запястье, а другой за локоть и держать до тех пор, пока он не выронит нож.

Ну вот, послав меня в колонию, они показали мне нож, и с тех пор я знаю то, чего не знал раньше: между нами идет война. Вообще-то я всегда это знал, потому что успел побывать в доме предварительного заключения для малолетних, и там ребята рассказали мне много чего о братьях, сидящих в колонии. Но тогда это было не всерьез, как бы понарошку, вроде кошачьей возни или драки в боксерских перчатках. Но теперь, когда мне показали нож, я узнал, кто мои враги и что это за война. Они могут все завалить атомными бомбами. Мне наплевать: я никогда не назову это войной и не надену солдатскую форму, потому что я веду другую войну, которую они считают детской игрой. Та война, которую они считают настоящей – это самоубийство, и всех тех, кто идет на фронт и оттачивает искусство убивать, надо сажать в тюрьму за попытку самоубийства, потому что ребята думают именно так, когда рвутся в добровольцы или позволяют призвать себя в армию. Уж я-то это знаю, потому что сам иногда думаю, как должно быть здорово наложить на себя руки. И легче всего, вдруг понял я, это понадеяться, что случится большая война, чтобы я смог пойти добровольцем и погибнуть. Но я быстро избавился от этих мыслей, когда узнал, что уже веду свою войну, что я на ней родился, что вырос, слушая рассказы «старых солдат», бравших высотку в Дартмуре, едва не сгинувших в Линкольне, попавших в клещи колонии. И рассказы эти гремели громче, чем разрывы немецких снарядов. Войны, которые ведет правительство – не мои войны, мне на них наплевать, потому что меня заботит лишь моя личная война. Помню, лет в четырнадцать я отправился за город с тремя своими двоюродными братьями, ровесниками мне, которые потом попали в разные колонии, а затем в разные армейские полки, откуда вскоре дезертировали, и после – в разные тюрьмы, где сидят до сих пор, насколько я знаю. Ну ладно, тогда мы были детьми и летом хотели выбраться в лес, подальше от дорог, провонявших раскаленным гудроном. Мы перелезали через заборы и пробегали по полям, сорвав по пути несколько кислых яблок, пока не заметили лесок примерно в километре от нас. В Коллиерз Пэд мы услышали, как за живой изгородью дети говорили между собой так витиевато, как выпускники частной школы. Мы подкрались поближе и сквозь заросли ежевики увидели пикник, изысканные яства, корзины, кувшины и полотенца. По-моему, их было семеро – ребят и девчонок, которых мамаши с папашами отправили поразвлечься в погожий денек. Мы, как крокодилы, на брюхе проползли под изгородью, окружили их и рванулись в самую середину, разбросали костер, поколотили посуду, похватали всю жратву и пустились наутек к лесу через вишневый сад. За нами погнался какой-то мужчина, который появился, когда мы грабили их. Но нам удалось улизнуть, и к тому же мы разжились классной едой. Мы до смерти устали и не могли дождаться, пока набросимся на тонкие бутерброды с ветчиной, салатом и пирожные с кремом.

Так вот, я всю жизнь буду чувствовать себя кем-то вроде этих глупых ребятишек до того, как мы на них налетели. Но они и не думали, что случится то, что случилось, прямо как начальник колонии, который втирает нам про честность и прочую ерунду, не зная ничего об этом. А я вот я каждую секунду знаю, что кованый сапог в любую минуту может растоптать маленький праздник, который я могу себе устроить по дурости. Да, в свое время я думал высказать все, что думаю о нем, начальнику колонии, чтобы он был начеку, но когда я получше присмотрелся к нему, я передумал: пусть он сам об этом догадается или же пройдет через все, через что пришлось пройти мне. Я человек не злой (в свое время я помог нескольким парням, которые ударились в бега, какими-то деньгами, куревом, прятал их от дождя и отмазывал от легавых), но чтоб я сдох, если рискну угодить в камеру за попытку дать начальнику совет, которого он не заслуживает. Если я человек добрый, то знаю, для кого приберечь свою доброту. А любой совет, который я дам начальнику, не пойдет ему на пользу. Он только заставит его действовать куда быстрее, чем если бы он вообще ничего не знал. А этого я хочу больше. Но пока что пусть все идет, как идет, и это еще одна штука, которую я усвоил за последние пару лет. (Здорово, что я могу думать об этом так же быстро, как пишу зажатым в пятерне огрызком карандаша, иначе я давно бы бросил это дело.)

К тому времени, как я пробегаю половину утренней дистанции, когда сквозь морозный рассвет я вижу тусклые лучики солнца, цепляющиеся за голые ветви буков и белых кленов, когда добегаю до середины пути по крутому заросшему кустами откосу и по извивающейся внизу тропинке, когда вокруг ни души и ни звука, кроме ржания пегого жеребенка в стойле, которого я не вижу, я начинаю думать о самом сокровенном и глупом. Начальника кондрашка бы хватила, если бы он видел, как я съезжаю вниз по откосу, потому что я могу сломать лодыжку или свернуть себе шею. Но мне нельзя этого делать, потому что это мой единственный риск и единственный кайф, который я ловлю, летя вниз что есть мочи, как птеродактиль из «Затерянного мира», постановку которого я как-то слышал по радио. Как безумный холощеный петушок раздираю себя в клочья и почти что разбиваюсь. Но не до конца. Это самые прекрасные мгновения, потому что когда я лечу вниз, у меня в голове нет ни мыслей, ни слов, ни картинок. Я пустой, чистый, как в тот миг, когда родился, и не разбиваюсь, кажется, потому, что что-то сидящее глубоко во мне не хочет, чтобы я погиб или серьезно поранился. Глупо думать о чем-то мудреном, потому как, знаете ли, ни к чему это не приводит. Но я сам начинаю мудрить, когда пробегаю половину пути, потому что долгие пробежки по утрам наводят меня на мысли о том, что каждый забег – это жизнь. Да, маленькая, но полная горя, счастья и всего, что может с тобой произойти. И я помню, как после многих вот таких утренних тренировок я вот что подумал: не обязательно ломать голову, чтобы сказать, как закончится жизнь, если она хорошо началась. Но я, как всегда, ошибся, сперва попавшись легавым, а потом угодив в ловушку собственных диких мыслей, и не мог уверенно обойти все эти капканы, всегда рано или поздно попадался, сколько бы я ни стремился к хорошему, даже сам того не зная. Мысленно оглядываюсь назад, и мне кажется, что огромные деревья подносили ветви к стволам, как будто кривлялись и подмигивали друг другу, а я съезжал вниз по откосу и ничегошеньки не видел.

2

Я не говорю себе: «Тебе не надо было идти на дело, и тогда бы ты не попал в колонию». Нет, я вбил себе в башку, что удача не имела права отвернуться от меня как раз тогда, когда я почти что убедил легавых, что это, в конечном итоге, не моих рук дело. Стояла осень, а вечер выдался достаточно туманным, чтобы мы с моим приятелем Майком отправились бродить по улицам вместо того, чтобы торчать перед телеком или развалиться в шикарных плюшевых креслах в киношке. Но мне не сиделось на месте, потому как я полтора месяца вообще ничего не делал. Вы могли бы спросить, почему я так долго бездельничал, потому что обычно я, как и все, до седьмого пота вкалывал за фрезерным станком. Но штука в том, что мой папа умер от рака горла, а мама получила пять сотен фунтов страховки и пособий от фабрики, где он работал. Ей сказали «за потерю кормильца» или что-то типа того.

Теперь-то я знаю, и мама, наверное, думала так же, что пачка новеньких синих купюр ничего не значит ни для одной живой души, пока эти бумажки не начнут перелетать у вас из рук в кассу какого-нибудь торговца, а взамен их торговец этот не начнет подавать вам через прилавок всякие классные штучки. Так что как только она получила деньги, мама повезла меня и пятерых моих братьев и сестер в город и нарядила в новенькие шмотки. Потом она заказала телевизор с диагональю в пятьдесят четыре сантиметра и новый ковер, потому что старый папа так перед смертью запачкал кровью, что тот не отчищался. А затем прикатила домой на такси с массой коробок и новой шубой. И вы знаете – конечно, не поверите мне – что назавтра в ее распухшей сумке осталось почти триста фунтов? И после этого кто-то из нас стал бы работать? Бедный папа, он не дожил, чтобы взглянуть на все это, а ведь именно он принял страдания и смерть за этакую кучу бабок.

Вечер за вечером мы просиживали перед телеком с бутербродом с ветчиной в одной руке и шоколадкой в другой, зажав между ног бутылку лимонада, пока мама наверху развлекалась с очередным кавалером на новой, только что заказанной кровати. И в следующие два месяца наша семья была самой счастливой на свете, когда у нас на все хватало денег. А когда бабки кончились, я особо ни о чем не думал, а просто слонялся по улицам – искал работу, как сказал маме, – надеясь как-то раздобыть еще пять сотен, чтобы классная жизнь, к которой мы привыкли, никогда не кончалась.

Удивительно, как быстро привыкаешь к хорошей житухе. Начнем с того, что реклама по телеку показала нам, что купить можно гораздо больше, чем мы думали, когда таращились на витрины магазинов, потому как денег у нас все равно не было. А по телеку все эти вещицы казались в сто раз лучше, чем мы думали. Даже в кино реклама выглядела блеклой и вялой, потому что теперь мы спокойно смотрели ее дома. Раньше мы воротили нос от неподвижных штучек в магазинах, а теперь вдруг увидели их настоящую ценность, потому что они прыгали и сверкали на экране. И какая-нибудь белолицая бабенка переворачивалась через себя, чтобы взять их наманикюренными пальчиками или коснуться их накрашенными губками. Это вам не убогие дохлые картинки на плакатах или в газетах. Тут все сверкало и переливалось вокруг полуоткрытых пакетов и банок, заставляя думать, что нужно всего ничего – взять их и открыть самому, как будто видишь через витрину незакрытый сейф, хозяин которого ушел чайку попить, не удосужившись запереть свои бабки. Фильмы по телеку тоже классные показывали, потому что мы не могли глаз оторвать от легавых, гонявшихся за грабителями с полными денег сумками, которые вот-вот улизнут и вроде бы их потратят. Но все-таки нет. Я всегда надеялся, что им это удастся, и меня подмывало вытянуть руку, пробить экран (который казался тряпичным, как в кино, только поменьше) и как следует схватить легавого, чтобы тот перестал бежать за парнем с мешками денег. Даже если он завалил пару банковских клерков, я надеялся, что он не попадется. На самом деле тогда мне очень хотелось, чтобы он не попался, потому что иначе он угодил бы на электрический стул, а этого я никому не пожелаю, что бы тот ни сделал. Потому что в какой-то книжке я вычитал, что на электрическом стуле умираешь не сразу, а поджариваешься, пока не сдохнешь. И когда легавые гнались за грабителями, мы проделывали с телеком всякие фокусы, вроде того, что когда один из них разевал пасть, чтобы заорать «держи его!», я выключал звук и видел, что рот его шевелился, как у карася, скумбрии или гольяна, якобы говоря то, что им надо сделать. Это было так смешно, что вся семья со смеху покатывалась на новеньком ковре, который еще не переехал в спальню. Но лучше всего это получалось с каким-нибудь тори, говорившим нам, каким хорошим станет его правительство, если мы и дальше будем за них голосовать. Челюсти вяло двигались, рот открывался и что-то бормотал, рука поднималась, чтобы подкрутить усы или потрогать петлицу – не перекосилась ли бутоньерка. Так что все видели, что они не верят ни одному своему слову, особенно когда просто открывали рот, потому что мы вырубали звук. Когда начальник колонии в первый раз со мной заговорил, я так ясно припомнил это время, что едва не помер, стараясь не захохотать. Да, много мы фокусов проделали с ящиком, и мама прозвала нас «телемальчиками», чего мы вполне заслуживали.

Мой приятель Майк отделался условным наказанием, потому что это было его первым делом – по крайней мере, первым, о котором узнали – и потому, что сказали, что он на него никогда бы не решился, если бы я его не подбил. Сказали, что я представляю угрозу для честных парней вроде Майка, шляющихся руки в брюки, чтобы карманы казались пустыми, нагнув голову, словно в поисках монет, чтобы засунуть в карманы, в рваном свитере и с падающими на лицо волосами, чтобы они могли подкатить к какой-нибудь женщине и выпросить шиллинг, потому что им нечего есть. Еще сказали, что это я задумал это дело, что я могу подговорить, кого хочешь, но Богом клянусь, что это нет так. Ведь после того как я по-идиотски спрятал деньги, ясно же, что мозгов у меня не больше, чем у мошки. И меня, со всеми моими закидонами, отправили в колонию для несовершеннолетних, потому как, по правде сказать, я уже успел побывать в предвариловке для малолеток, хотя это совсем другая история, и если я ее когда-то расскажу, то выйдет она такой же скучной, как и эта. И все же я обрадовался, что Майку удалось соскочить, и надеюсь, что он всегда сумеет выкрутиться, не то что я – тупой урод.

Ну вот, тем туманным вечером мы оторвались от телека и хлопнули за собой дверью, медленно двинувшись вперед по нашей широкой улице, как по реке буксиры со сломанными гудками, потому что из-за промозглого густого тумана мы не видели даже фасадов домов. Я чуть до смерти не промерз без пальто: мама забыла мне его купить, когда все подряд хватала, а когда я додумался ей об этом напомнить, бабки уже кончились. Так что мы насвистывали песенку «Пикник стиляг», чтобы как-то согреться, и я сказал себе, что куплю пальто, даже если и подохну после этого. Майк сказал, что тоже об этом подумал, и добавил, что к тому же раздобудет себе новые очки в позолоченной оправе взамен старых в проволочной, которые давным-давно выдали ему в школьном медкабинете. Сначала он не врубился, что на улице туман, и всякий раз протирал стекла, когда я оттаскивал его от фонарного столба или от машины. Но когда он заметил похожие на глаза осьминога огни на Альфретон Роуд, он положил очки в карман и надел их только тогда, когда мы закончили дело. С собой у нас не было ни гроша, и хотя есть мы не хотели, нам пригодилась бы пара шиллингов, когда мы проходили мимо заведения, где торговали рыбой с жареной картошкой, потому что у нас слюнки текли от запахов уксуса и разогретого жира. И скажу я вам, что весь город мы прошли из конца в конец, и если не пялились на землю, ища потерянные бумажники или часы, то шарили глазами по окнам домов и дверям магазинов, где бы чего взять.

Трепались мы не много, но я точно знаю, о чем мы думали. Чего я не знаю – и уверен, что никогда не узнаю, – так это кто из нас первым засек что-то на заднем дворе булочной. Конечно, можно подумать, что это был я, но штука в том, что я никогда не мог сказать, был это Майк или нет, потому как помню, что не замечал открытого окна, пока Майк не ткнул меня в бок и не показал на него.

– Видишь? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Так что полезли.

– А как же стена? – прошептал он, присмотревшись.

– Тебе на плечи встану, – бросил я.

Он уже прилип глазами к окну.

– А ты достанешь? – Он в первый раз подал признаки жизни.

– Не боись, – сказал я, уже изготовившись. – На твоих литых плечах я куда хочешь достану.

По сравнению со мной Майк был дохляком, но под поношенным клетчатым свитером скрывались железные мускулы, и когда он идет по улице в очках и руки в брюки, кажется, что он и мухи не обидит. Но не хотел бы я сойтись с ним в потасовке, потому что он из тех, из кого клещами слова не вытянешь. Сидит себе перед телеком, читает книжку про ковбоев или просто спит. А потом вдруг бац! – чуть не убьет ни за что: если в субботу вечером у него из-под носа в киоске увели последний выпуск «Футбольного обозрения», если на автобусной остановке кто-то втерся впереди него, если кто-то налетит на него, когда он представляет себе в мечтах соседскую красотку в ванной. Я разок видел, как он набросился на какого-то парня только за то, что тот косо на него посмотрел. А потом выяснилось, что парень тот был косоглазый, но этого никто не знал, потому что тот всего день, как переехал на нашу улицу. Иногда он вообще не замечал таких вещей, и мне кажется, что я сдружился с ним только потому, что не доставал его разговорами.

Он поднял руки, как будто собирался стрелять из пулемета на треножнике, и прислонился к стене, словно его сейчас ранят, а я забрался на него, как на забор или стремянку. Он стоял, вытянув руки вверх ладонями, чтобы я мог на них встать, как на подножку машины, не шевелясь и даже не дыша. Я времени даром не терял, взял пиджачок, который сжимал в зубах, и накрыл им утыканную битым стеклом кромку стены (где осколки были не очень острыми, ведь зубцы со временем отбились от брошенных камней), а потом уселся и огляделся, что к чему. Потом я спрыгнул на ту сторону, подобрав под себя ноги, и когда я шмякнулся на землю, раздался громкий хлопок, вроде как от прыжка с парашютом. Дружок один мне рассказал, что с парашютом прыгать – это как с шестиметровой стены сигануть, а в той стене шесть метров и было. Потом я кое-как поднялся и открыл калитку Майку, который лыбился и весь воодушевился, потому как самую трудную часть дела мы уже одолели. «Явился, вломился, вошел» – прямо как в смешной тюремной песенке.

Я вообще ни о чем не думал, как всегда, когда чем-то занят. Когда лезу по трубам, вспарываю мешки, вскрываю замки, поднимаю щеколды, заставляю что-то двигаться своими костлявыми руками и тощими ногами, едва чувствуя, дышу я или нет, я не задумываюсь о том, открыт у меня рот или закрыт, голоден ли я, чешусь ли, застегнута ли у меня ширинка и ругаюсь ли я последними словами в предрассветном тумане. А если я об этом ничего не знаю, то как могу поручиться, что в это время вообще о чем-то думаю? Когда я прикидываю, как лучше всего открыть окно или высадить дверь, как я могу думать или чем-то заморачиваться? Вот в это никак не мог врубиться очкастый тип в белом халате и с блокнотиком, который дни напролет мучил меня расспросами, когда я угодил в колонию. А я не мог этого ему объяснить, как не могу и сейчас, когда пишу. Если бы даже и смог, он, наверное, так и не сумел бы врубиться, потому как я сам не знаю, могу ли я это объяснить даже теперь, стараясь, уж поверьте.

Так вот, не успел я как следует очухаться, как оказался в конторке булочника. Я глядел, как Майк зажег спичку и обнаружил ящик с выручкой. На его плоской мордахе появилась самодовольная улыбка, как на заказ деланная, когда он облапил коробку, как будто хотел ее раздавить.

– Валим отсюда, – вдруг сказал он и потряс коробку, в которой что-то загремело. – Линяем.

– Может, еще что-то есть, – ответил я, выдвинув из стола несколько ящиков.

– Нет, – отрезал он, как будто двадцать лет воровал. – Здесь все, – похлопал он по жестяной коробке. – Все.

Я выдвинул еще какие-то ящики, набитые счетами, книгами и письмами.

– А ты откуда знаешь, кретин?

Он, как бык, неуклюже двинулся к выходу.

– А вот знаю.

Знаю, не знаю – нам надо было держаться вместе и дело делать. Я было положил глаз на новенькую пишущую машинку, но понял, что она слишком приметная, так что попрощался с ней и вышел вслед за ним.

– Погоди-ка, – сказал я, прикрывая дверь. – Мы же не спешим.

– Ни чуточки, – ответил он через плечо.

– Этих бабок нам надолго хватит, – прошептал я, когда мы шли через двор. – Только калиткой не скрипи, не то легавые сбегутся.

– Я что, совсем тупой? – огрызнулся он, скрипнув калиткой на всю улицу.

Не знаю, как Майк, но я теперь начал думать, как нам по-тихому вернуться домой с коробкой, спрятанной у меня под джемпером. Потому что он сунул ее мне в руки, как только мы вышли на главную улицу. И это вполне могло значить, что он тоже задумался об этом. В такой момент убеждаешься в том, что не знаешь, что у других в башке, пока сам не раскинешь мозгами. Но тогда я особо ни о чем не думал, только немного боялся, самую малость, если вдруг легавый спросит, что это там торчит у меня на пузе.

– Что это такое? – спросил бы он. А я бы ответил:

– Опухоль.

– Что значит – опухоль, дружок? – хитро переспросил бы он.

Я бы закашлялся и схватился за бок, как будто меня жутко скрутило, и закатил бы глаза, будто мне надо в больницу, а Майк взял бы меня под руку, как самый верный друг на свете.

– Рак у меня, – прохрипел бы я легавому, и от этого он начал бы что-то подозревать своими размякшими от пунша мозгами.

– Это у тебя-то, такого молодого?

Тогда бы я снова застонал в надежде, что он почувствует себя распоследним уродом, чего не бывает, но все-таки.

– Это у нас семейное. Папа умер от рака месяц назад, а я, кажется, через месяц тоже помру.

– Так что, у него в кишках рак был?

– Нет, в горле. А у меня – в желудке. – Стоны и кашель.

– Слушай, тебе нельзя вот так на улицу, если у тебя рак. Тебе в больницу надо.

Вот тут я начал бы крыситься:

– Туда я и иду, а вы тут останавливаете меня и кучу вопросов задаете. Да, Майк?

Майк бы только ворчал и кряхтел, не в состоянии и рта раскрыть. И как раз вот тут легавый сказал бы нам идти дальше, внезапно подобрев и говоря, что приемное отделение в больнице закрывается в двенадцать и что, может, нам такси вызвать? Если мы захотим, он вызовет и заплатит за него. Но мы отвечаем, чтобы он не беспокоился, что он классный парень, даром что легавый, и знаем, как пройти напрямик. А когда мы заворачиваем за угол, до его тупых мозгов доходит, что идем-то мы совсем в другую сторону, и он орет нам вслед. Мы пускаемся бежать… Ну, вот такие вот мысли.

У меня в комнате Майк вскрывает коробку молотком и зубилом, и мы не успеваем толком очухаться, как у меня на кровати уже лежат две равные доли по семьдесят восемь фунтов, пятнадцать шиллингов и пять с половиной пенсов. Они похожи на рождественский стол с пирожным и бисквитами, салатом и бутербродами, пирогами с вареньем и шоколадками. Все точно поровну, мне и Майку, потому что мы верили, что за равный труд полагается равная плата, прямо как мой папа с товарищами, пока у него не отнялись руки и не пропал голос, чтобы спорить. Я подумал: как же здорово, что ребята вроде этого бедного булочника не прячут все бабки в одном из банков с мраморным фасадом, которые стоят на каждом углу. Как же нам подфартило, что он им не доверился, хоть в них и вбухали миллионы тонн бетона и невесть сколько железных решеток и клеток, и толпы легавых пялят на эти банки свои выпученные зенки. Как же классно, что он доверяет только коробочке, когда так много торговцев считают это старомодным и по-современному несут денежки в банки, которые не дадут паре искренних, честных, работящих и совестливых парней вроде нас с Майком ни малейшего шанса.

Вот вы подумаете, и я подумаю, и любой, у кого есть воображение, тоже подумает, что мы провернули дело чисто, как только можно, потому как булочная была за километр с лишним оттуда, где мы жили, нас не видела ни одна живая душа, стоял туман, и пробыли мы там минут пять на все про все. Что легавые никогда и ни за что нас не вычислят. И вот тут-то вы ошибетесь, и я ошибусь, и любой ошибется, есть у нас воображение или нет.

При всем при этом мы с Майком деньгами не сорили, потому что тогда люди сразу бы просекли, что мы сцапали то, что нам не принадлежит. Но это нам не особо помогло, потому как даже на улице вроде нашей находятся людишки, которым нравится услужить легавым, хотя я не понимаю, зачем. Есть такая подлая порода людей, у которых денег на грош больше вашего и которые думают, что вы их стянете, только отвернись. Они сдадут вас, если увидят, что вы выгребаете дерьмо из сортира, даже не из их отхожего места, лишь бы упрятать вас подальше от своих денежек. Так что мы решили не показывать, что у нас водятся бабки, и не делать ничего вроде как податься в город и вернуться в стиляжьих костюмчиках и с ударной установкой, как поступил один наш дружок, который с полгода назад вскрыл заводскую контору. Нет, мы оставили себе шиллинги и пенсы, а купюры свернули и спрятали в водосточной трубе на заднем дворе.

– Никто не додумается их там искать, – сказал я тогда Майку. – Пусть полежат недельку-другую, а потом будем потихоньку вынимать по паре-тройке фунтов, пока не кончатся. Может, мы и ворюги, но не такие уж тупые.

Через несколько дней в дверь постучал легавый в штатском. И спросил обо мне. Было одиннадцать утра, и я еще валялся в постели, а когда услышал, что меня зовет мама, мне пришлось вылезти из-под нагретых темных простыней.

– Там к тебе какой-то мужчина, – сказала мама. – Давай быстрей, не то он уйдет.

Я слышал, как она держала его на пороге и болтала, какая вчера стояла хорошая погода, а вот сегодня с утра дождь собирается, а он все молчал, только иногда вставляя «да» или «нет». Я натянул штаны и подумал, зачем это он приперся, зная, что это легавый, потому что у нас в доме слова «к тебе какой-то мужчина» значили именно это. И если бы я додумался, что в то же время легавый пришел и к Майку в дом, я бы сразу во все врубился, потому что полтораста с лишним фунтов в бумажках были спрятаны в водосточной трубе рядом с задней дверью сантиметрах в тридцати от ботинка легавого в штатском. Мама продолжала трещать с ним, думая, что делает мне одолжение, а я молил Бога, чтобы она впустила его внутрь. Однако чуть позже до меня дошло, что это покажется куда подозрительнее, чем держать его во дворе, потому что они знают, как мы их всех ненавидим, и почуют неладное, если им покажется, что мы пытаемся вести себя с ними любезно. Топая вниз по скрипучим ступенькам, я подумал, что мама же не вчера на свет родилась.

Я видел его раньше: надзирателя Бернарда в фуражке, Рональда из предвариловки в обувке для гребли, участкового Пита в макинтоше, тюремного «кума» в рубашке с галстуком (это я взял из баллады, которую сочинил мой новый приятель по колонии, я бы спел вам ее целиком, но сюда она никак не годится). У этого сыскаря в карманах никогда не было больше, чем за раструбом у водосточной трубы. Рожей он походил на Гитлера, вплоть до усов щеточкой, а вот от его роста в метр восемьдесят становилось еще хуже. Но я сумел расправить плечи и заглянуть в его бесстыжие голубые глаза – я всегда так веду себя с легавыми.

Потом он начал мне вопросы задавать, а мама из-за моей спины сказала:

– Последние три месяца он у телевизора сидел, как приклеенный, так что вам нечего ему предъявить, служивый. Можете кого другого поискать, потому что вы тратите время и деньги, которые берут из моей квартплаты и из налога, который у меня вычитают из зарплаты, когда вот так стоймя стоите.

Смешно, конечно, потому как я сколько себя помню – никогда она не платила ни того, ни другого и, надеюсь, не будет платить.

– Так вот, ты ведь знаешь, где Пэпплуик-стрит? – спросил меня легавый, не обращая внимания на маму.

– Это рядом с Альфретон Роуд? – задал я встречный вопрос, этак любезно и с улыбочкой.

– И ты знаешь, что там по левой стороне, посреди улицы стоит булочная, так ведь?

– Это рядом с пабом, что ли? – уточнил я.

– Да нет же! – резко ответил он.

Легавые всегда быстро выходят из себя, и это почти всегда не идет им на пользу.

– Тогда не знаю, – сказал я, и тут словно гонг прозвучал.

Он водил огромным ботинком взад-вперед по ступеньке.

– Где ты был вечером в прошлую пятницу?

Снова обмен ударами, но это было куда хуже, чем боксерский матч.

Мне не нравилось, что он пытался обвинить меня в чем-то, в чем сам не был уверен.

– Я что, был у булочной, которую вы помянули? Или у соседнего паба?

– Ты получишь пять лет колонии для малолеток, если не ответишь четко и ясно, – заявил он, расстегивая макинтош, хотя на улице было холодно.

– Я у телека сидел, мама же вам сказала, – поклялся я.

Но он продолжал задавать мне дурацкие вопросы:

– У тебя есть телевизор?

На такие штучки не поведется даже двухлетний ребенок, но что мне оставалось ответить, кроме как:

– Антенна, что ли, упала? Или, может, сами зайдете и посмотрите?

За эти слова он еще больше взъелся на меня.

– Мы знаем, что ты не слушал телевизор в прошлую пятницу, и тебе это известно, так ведь?

– Может, и нет, но я его смотрел, потому что мы иногда для смеха вырубаем у него звук.

Я услышал из кухни мамин хохот и надеялся, что мамаша Майка поступит так же, если к нему тоже нагрянут легавые.

– Мы знаем, что тебя не было дома, – продолжил он, дергая дверную ручку и заводясь в такт своим словам.

Они всегда говорят «мы» и никогда «я». Как будто это прибавляет им храбрости и правоты, когда все они набрасываются на одного.

– У меня свидетели есть, – заявил я ему. – Мама – это раз. Кавалер ее – это два. Мало вам? Тогда подгоню еще дюжину и какого-нибудь черта лысого в придачу, раз уж булочную обокрали.

– Мне не нужна твоя ложь, – ответил он, так и не догнав насчет чертовой дюжины. И откуда они таких легавых набирают? – Все, что мне нужно у тебя узнать – куда ты спрятал деньги.

«Не кипятись, – повторял я себе, – не кипятись». Я слышал, как мама расставляет чашки и блюдца и ставит на плиту сковородку, чтобы зажарить бекон. Я отступил назад и широким, как у дворецкого, жестом пригласил его войти.

– Зайдите сами и обыщите дом. Если у вас ордер есть.

– Слушай, парень, – сказал этот грязный самодовольный урод, – ты особо язык-то не распускай, не то отвезем тебя в Гилдхолл и наставим тебе синяков и бланшей за твою борзость.

Я точно знал, что он не шутит, потому что слышал об этих их приемчиках. Вот только я надеялся, что как-то раз ему с его дружками наставят синяков и бланшей. Всяко бывает. Может, это случится скорее, чем вы думаете. Вроде как в Венгрии.

– Скажи мне, где деньги, и я отмажу тебя от реального срока.

– Какие деньги? – удивленно спросил я, потому что такие речи тоже уже слышал.

– Сам знаешь, какие.

– А я что, похож на того, кто знает, где деньги? – сказал я, просовывая кулак в дыру на рубахе.

– Деньги, которые сперли и о которых ты прекрасно знаешь, – ответил он. – Меня не проведешь, так что тебе лучше не пыжиться.

– Так вы о трех шиллингах и пяти с половиной пенсах? – переспросил я.

– Ах ты, ворюга! Мы тебе покажем, как красть чужие деньги.

Я повернул голову.

– Мам! – крикнул я. – Быстренько вызови-ка моего адвоката, ладно?

– Умничаешь, да? – прошипел он голосом, не обещающим ничего хорошего. – Но мы не успокоимся, пока не выведем тебя на чистую воду.

– Послушайте, – взмолился я, как будто вот-вот разревусь, потому как он меня не так понял, – это очень здорово вот так говорить, почти как играешь. Но вот скажите мне, в чем штука-то. Богом клянусь, я только что из кровати вылез, а вы тут стоите у дверей и начинаете мне про то, что я стянул деньги, о которых и знать-то не знаю.

Он резко повернулся, как будто поймал меня, хотя я и не врубался, с чего бы вдруг.

– А кто тут о деньгах-то речь ведет? Я ничего такого не говорил. Что это ты деньги приплел?

– Так это же вы начали, – ответил я, подумав, что он спятил и вот-вот лопнет. – Это у вас деньги на уме, как у всех полицейских. И булочная тоже.

У него аж лицо перекосилось.

– Мне от тебя нужен четкий ответ: где деньги?

Но мне все это уже осточертело.

– Ладно, договорились.

Судя по его раскрасневшейся роже, он подумал, что внезапно чего-то добился.

– Что значит – договорились?

И тут я ему выдал:

– Я отдам вам все свои деньги, шиллинг и четыре с половиной пенса, если вы перестанете меня пытать и отпустите позавтракать. Честно, жрать охота – сил нет. Со вчерашнего дня ни кусочка. Слышите, как у меня в брюхе урчит?

У него отвалилась челюсть, но он не отстал и промурыжил меня еще с полчаса. Рутинная проверка, как говорят в кино. Но я знал, что выигрываю по очкам.

Потом он ушел, но днем вернулся с обыском. Ничего не нашли, ни единого гроша. Он снова задавал мне вопросы, а я ему все врал и врал без перерыва, потому что могу делать это часами и глазом не моргнуть. Не было у него на меня ничегошеньки, и мы оба это знали, иначе меня враз бы увезли в Гилдхолл, но он все не отставал, потому что я уже сидел в предвариловке по мелкому делу. А Майка тоже пропустили через эту мясорубку, потому что все местные легавые знали, что он мой лучший друг.

Когда стемнело, мы с Майком расположились в большой комнате, приглушив свет и выключив телек. Майк развалился в кресле-качалке, а я пристроился на диванчике, и оба мы курили. Закрыв дверь и задернув шторы, мы говорили о деньгах, которые спрятали в трубе. Майк думал, что надо их вынуть, а потом вдвоем закатиться в Скегнесс или в Клиторпс и оторваться там в игровых автоматах, пожить, как короли, в пансионе у моря, а потом как следует гульнуть в ресторане, прежде чем нас повяжут.

– Слушай, ты, недоумок, – ответил я. – Нас вообще не поймают, а оторваться можно и попозже.

Мы так осторожничали, что даже не ходили в кино, а пойти очень хотелось.

Утром этот фашист снова меня допрашивал, на этот раз на пару с дружком своим. На следующий день они опять явились и из кожи вон лезли, чтобы что-то из меня вытянуть, но я не кололся. Я знаю, что выпендриваюсь, но во мне он увидел ровню, и я не прогнулся под градом вопросов, как бы он ни пыжился. Они еще пару раз обыскивали дом, и я вдруг подумал, что у них и вправду была какая-то зацепка, но теперь-то я знаю, что они просто хотели взять меня на испуг. Они перевернули дом вверх дном и вывернули его наизнанку, как старый носок, прочесали все вдоль и поперек, но, разумеется, ничегошеньки не нашли. Легавый даже засунул рожу в дымоход в прихожей (которым давным-давно не пользовались и не чистили) и вылез оттуда, похожий на темнокожего музыканта Эла Джонсона, так что ему пришлось умываться в чулане. Они все вертелись и крутились вокруг аспидистры, которую маме бабушка оставила в наследство, поднимали растение со стола, чтобы заглянуть под скатерть, переставляли стол, чтобы добраться до половых досок под ковром. Но эти высоколобые тупые уроды не додумались высыпать землю из горшка, где мы и спрятали пустую расплющенную коробку из-под денег, когда взяли булочную. Подозреваю, что она до сих пор там, и, похоже, мама время от времени удивляется, что аспидистра не так буйно растет, как раньше. Как будто она может спокойно расти, если у нее под корнями большая жестянка закопана.

В последний раз он постучался к нам в дверь дождливым утром без пяти девять, а я, как обычно, дрыхнул на своей разбитой кровати. В тот день мама ушла на работу, так что я крикнул, чтобы обождали, а потом спустился, чтобы глянуть, кого еще принесло. Там стоял этот легавый ростом метр восемьдесят, с которого лило ручьем. И тогда впервые в жизни я сделал гадость, которую никогда себе не прощу: я не пригласил его войти в дом, чтобы не мокнуть под дождем, потому что мне хотелось, чтобы он подхватил воспаление легких и помер. Похоже на то, что он мог бы меня отодвинуть и войти, если бы захотел, но, может, он привык задавать вопросы с порога и не хотел стушеваться, попав на чужую территорию, хотя на улице и лил дождь. Я не то чтобы люблю делать гадости из-за каких-то дурацких принципов, но эта гадость, как выяснилось, для меня добром не обернулась. Надо было принять его, как брата, которого не видел лет двадцать, затащить его в дом, угостить чаем и сигареткой, рассказать ему о киношке, которую я не смотрел вчера вечером, спросить, как его жена после операции и сбривали ли ей для этого усики, а потом проводить его, счастливого и довольного, до двери и отпустить прочь. «Но нет, – подумал я, – посмотрим, что он сейчас сможет сказать».

Он стоял ближе к краешку двери, то ли потому, что там меньше лило, то ли потому, что хотел увидеть меня под другим углом. Наверное, он устал смотреть прямо в лицо парню, который все время ему врал.

– Тебя опознали, – сказал он, стряхивая с усов дождевые капли. – Одна женщина видела вчера тебя с твоим дружком, и она клянется, что вы – те самые типы, которых она видела залезающими в булочную.

Я был на все сто уверен, что он продолжает блефовать, потому что за день до этого мы с Майком не виделись, но сделал озабоченное лицо.

– Тогда она – угроза всем невинным людям, эта женщина, потому что единственная булочная, куда я недавно заходил – это на нашей улице. Я там хлеб для мамы в долг брал.

Он на это не купился.

– Так вот, мне нужно знать, где деньги, – заявил он.

– По-моему, мама взяла их сегодня утром на работу, чтобы чаю в столовке попить.

Дождь лил так, что мне показалось, что его смоет водой, если он не зайдет внутрь. Но я не очень-то из-за этого переживал и продолжил:

– Помню, вчера я положил их в вазу на телеке, мой единственный шиллинг и три пенса, которые я приберег наутро на пачку сигарет. Меня сейчас чуть кондрашка не хватила, когда я увидел, что их там нет. Я-то думал, что день на них протяну, потому как без курева и жизнь не жизнь, а?

Я начал расходиться, и мне стало лучше, потому как я понимал, что это будет моя последняя порция вранья, и если мне удастся надолго запудрить им мозги, я переиграю этих уродов. Мы с Майком смоемся на несколько недель на море, где можно оттянуться от души: играть в автоматах в футбол по пенсу за матч и подцепить пару девиц, чтобы по полной с ними оторваться.

– А в такую погоду без толку подбирать бычки на улице, – говорил я, – потому что они мокрые. Конечно, можно подсушить их у огня, но вкус тогда уже не тот, сами знаете. Под дождем они так размокают, что просто жуть – прямо навоз какой-то, только без вкуса.

И тут я начал раскидывать своими куриными мозгами, что это легавый меня не обрывает и не орет, что нет у него времени слушать мою болтовню, но он уже на меня не смотрел, и все мысли о Скегнессе разлетелись вдребезги в моей тупой башке. Мне захотелось сквозь землю провалиться, когда я увидел, на что он таращится.

А глядел он на нее, шикарную пятифунтовую бумажку, а я все мямлил:

– Другое дело, когда у тебя есть настоящее курево, потому что свежий табак куда лучше, чем мокрый и сушеный. Я знаю, как плохо, когда не можешь найти деньги, потому как шиллинг и три пенса – это хоть у кого шиллинг и три пенса. Естественно, если я увижу, куда они подевались, я завтра пулей к вам примчусь и скажу, где их можно найти.

Казалось, меня кондрашка хватит: водой смыло еще три зеленых однофунтовки, а деньги все падали. Сперва они лежали плашмя, а потом загибались по уголкам от ветра и дождя. Они были как живые и как будто хотели вернуться в уютную трубу, подальше от жуткой погоды. Вы представить себе не можете, как мне хотелось, чтобы они смогли там спрятаться. Старый фашист никак не мог врубиться, в чем дело, и все таращился себе под ноги, а я подумал, что лучше всего – не затыкаться, хотя и знал, что теперь это вряд ли поможет.

– На самом деле я знаю, как тяжело даются деньги, а полукроны просто так не валяются в автобусах и на помойках, и в кровати у себя прошлой ночью я их тоже не видел, потому как сразу же нашел бы, так ведь? На них не очень-то поспишь, твердые они, но ведь сначала…

Фашист долго кумекал, что к чему. Купюры уже растеклись по двору, подкрепленные сиреневой десятишиллинговой бумажкой, прежде чем сыскарь обрушил мне на плечо свою тяжелую пятерню.

3

Лупоглазый пузатый начальник колонии сказал лупоглазому пузатому депутату парламента, сидевшему рядом со своей лупоглазой пузатой шлюхой-женой, что я – его единственная надежда выиграть синюю призовую ленту и всеанглийский кубок по бегу на длинные дистанции среди исправительных учреждений для несовершеннолетних. Чем я и был, и потому хохотал в душе и не сказал никому из лупоглазых пузатых уродов ни слова, которое могло бы вселить в них надежду. Хотя и знал, что начальник воспринимает то, что я веду себя тихо, как тот факт, что он уже заполучил этот кубок и поставил его на книжную полку рядом с другими заплесневелыми трофеями.

– Он вполне может профессионально заняться бегом, – изрек начальник колонии.

И вот когда он это сказал, а я уловил собственными ушами, я врубился, что очень даже можно жить вот так. Бегать за деньги, сдельно трусить по шиллингу за вдох, а потом поднять до гинеи за выдох. Выйти на пенсию по старости в тридцать два года из-за того, что легкие сделаются, как кружевные занавески, сердце – как футбольный мяч, а ноги – с варикозными пузырями, как бобы в стручке. Но будет у меня и жена, и машина, и широкозубые портреты во всех газетах, и симпатюшка-секретарша, которая отвечала бы на мешки писем от девчонок, толпа окружала бы меня, заметив, что я направляюсь в «Вулворт» купить пачку лезвий и попить чайку. Конечно, об этом стоило подумать, и начальник, разумеется, знал, что зацепил меня, когда сказал, повернувшись ко мне, как будто со мной кто-то собирался советоваться:

– Как тебе такой расклад, Смит? А?

Целый ряд пузатых типов вылупил на меня зенки, раскрыв пасти, как серебряные караси, двигая челюстями с золотыми зубами. И я ответил то, что они хотели услышать, потому что главный козырь приберег на потом.

– В самый раз, сэр, – сказал я.

– Молодец. Прекрасно. Верно мыслишь. Превосходно.

– Ну-с, – продолжал начальник, – выиграй нам сегодня кубок, и я сделаю для тебя все, что смогу. Натренирую тебя так, что ты обставишь любого в свободном мире.

И тут я себе представил, как бегу и обставляю всех на свете, всех обгоняю, а потом совсем один бегу себе раз-два по широкой вересковой пустоши, где разгоняюсь еще быстрее и лечу мимо валунов и тростниковых зарослей, как вдруг… Бах! Бах! Пули, что летят быстрее любого бегуна, выпущенные из винтовки сидящего на дереве легавого, настигают меня, разрывают мне глотку, несмотря на мой безупречный бег, и я валюсь на землю.

Пузатые типы ждали, что я еще что-то скажу.

– Спасибо, сэр, – добавил я.

Мне сказали идти, и я сбежал по ступенькам небольшого шатра прямо на поле, потому что вот-вот должен был начаться забег, и два участника из Ганторпа уже пристроились на стартовой черте, готовые рвануться вперед, как белые кенгуру. Спортивная площадка выглядела просто шикарно: везде чайные палатки, развевающиеся флаги и семейные места. Места пустые, потому как мамаши и папаши не знали, что такое день открытия. Ребята все еще бежали отборочные стометровки, дамы-господа прогуливались от киоска к киоску, играл оркестр исправительной колонии в синей униформе. На трибунах виднелись коричневые пиджаки Хакналла и наши серые блейзеры, а рядом сидел народ из Ганторпа в рубашках с засученными рукавами. В синем небе ярко светило солнце, погода стояла, как по заказу, и вся обстановка напоминала фильм «Айвенго», который нам показывали несколько дней назад.

– Смит, давай сюда! – крикнул мне тренер. – Мы не хотим, чтобы ты опоздал к старту. Хотя, честно сказать, ты их все равно сделаешь, даже если и припозднишься.

Остальные встретили его слова свистом и фырканьем, но я плюнул на них на всех и пристроился между парнем из Ганторпа и бегуном из Эйлшема, встал на одно колено и сунул в рот несколько травинок, чтобы пожевать на бегу. Да, для «них» намечался большой забег, они смотрели на нас с гостевой трибуны под трещавшим на ветру британским флагом. Этого кросса так ждал начальник колонии, и я надеялся, что он и его лупоглазая банда лихорадочно делали на меня ставки, сто к одному, что я выиграю. Выворачивали все деньги из карманов, ставили всю зарплату на пять лет вперед, и чем больше они ставили, тем лучше мне становилось. Потому как они на все сто были уверены в том, что кто-то помрет за звание, которое ему присвоили, помрет от смеха, если смехом этим не подавится. Коленкой я чувствовал холодную землю, а краем глаза увидел, как тренер поднял руку. Парень из Ганторпа рыпнулся чуть раньше сигнала, кто-то крикнул не ко времени, бегун из Медвея подался вперед, грохнул стартовый пистолет, и я рванулся бежать.

Мы обежали поле и двинулись по обсаженной вязами полукилометровой дорожке, где нам все время кричали. Походило на то, что я вырвался вперед, когда мы прошли ворота и вышли на тропинку, хотя я не очень-то интересовался. Пятикилометровая дистанция была размечена белой краской, сиявшей на воротных столбах, стволах деревьев, перекладинах и валунах, и через каждые пятьсот метров стоял мальчишка с бутылкой воды и аптечкой на случай, если кто-то сойдет с дистанции или рухнет в обморок. Почти без напряга пройдя первую перекладину, я обогнал почти всех, кроме одного. Если хотите знать, то в беге никогда не надо торопиться и подавать вида, что торопишься, даже если это так. На длинных дистанциях всегда можно выиграть, если не дать остальным почуять твою спешку. И если с помощью этого приема нагонишь двоих-троих впереди, потом можно сделать большой рывок, который перечеркнет спешку всех остальных, потому как до этого тебе не приходилось рвать вперед. Я бежал в мерном ритме раз-два и скоро пошел так плавно, что забыл, что вообще бегу. Я едва чуял, что мои ноги поднимались и опускались, что я мерно махал руками, что легкие мои, похоже, почти отключились, а сердце перестало колотиться, как обычно в начале забега. Потому как я никогда не несусь вперед, а просто бегу и знаю, что если забуду, что несусь, и двигаюсь раз-два, пока сам не перестаю ощущать, что бегу, то я всегда выигрываю. Ведь когда мои глаза видят, что я приближаюсь к концу дистанции, заметив перекладину или угол дома, я ускоряюсь, и очень сильно, потому как чувствую себя так, будто до этого вообще не бежал и не тратил энергию. Я смог все это проделать потому, что думал, один ли я среди бегунов, которые забывают, что бегут, потому что заняты своими мыслями, и делает ли кто-нибудь из ребят так же, как я, хотя точно знаю, что не делает. Я ветром летел по мощеной тропинке и изъеденной вмятинами дорожке, более гладкой, чем травяная дорожка, на которой лучше думается, потому что она не такая вылизанная, и в тот день я точно знал, что никто меня не обгонит, и намеревался превзойти самого себя. Ведь когда начальник колонии в мой первый день там говорил со мной о честности, он не знал, что это слово значит, иначе он не поставил бы меня на этот кросс, где я бегу в майке и трусах в солнечном свете. Он послал бы меня туда, куда я бы послал его, будь я на его месте: в каменоломню ворочать камни, пока не свернешь себе спину или шею. В любом случае похожий на Гитлера сыскарь в штатском был честнее начальника, потому как мы с ним оба знали, что почем. А когда в суде слушалось мое дело, легавый постучал к нам в дверь в четыре часа утра и поднял с постели мою до смерти уставшую маму, чтобы напомнить, что в суд ей надо явиться ровно в половине десятого. Это была самая жуткая гадость на моей памяти, но я бы назвал ее честной, как и те слова, что мама высказала тому легавому, когда она с полчаса ругала его на чем свет стоит, хоть и перебудила всю округу.

Я бежал вдоль края поля, окаймленного тропинкой, вдыхая запах травы и жимолости, и мне казалось, что я из древнего рода борзых, натасканных бегать на двух ногах, вот только впереди не видел муляжа зайца, а сзади меня никто не подстегивал, чтобы я не сбивался с ритма. Я обошел бегуна из Ганторпа, чья майка уже почернела от пота, и впереди уже видел огороженную рощицу, где к метке половины дистанции во весь опор мчался последний участник, которого мне надо было обогнать, чтобы выиграть кросс. Затем он свернул в тонкую полоску деревьев и кустов, и я потерял его из виду. Я вообще никого не видел и понял, что такое одиночество бегуна на длинные дистанции. Осознал, что для меня они были единственной честностью и реальностью на свете и что они никогда не изменятся, что бы я временами ни чувствовал и что бы мне ни старались внушить. Бежавший сзади парень, наверное, сильно отстал, потому что сделалось очень тихо, куда тише, чем даже в пять часов морозным зимним утром. Я с трудом это понимал и знал только, что надо бежать, бежать и бежать, не понимая, зачем бежишь, но двигаться вперед по полям, которых не понимал, в лес, которого боялся, на пригорки, не осознавая, что движешься вверх-вниз, через ручьи, где можно свернуть себе шею, если упадешь. И на финишной черте бег не кончается, даже если толпа подбадривает тебя криками, потому что надо успеть прежде, чем вернешь дыхалку. А по-настоящему остановишься тогда, когда споткнешься об упавшее дерево и сломаешь себе хребет или провалишься в заброшенный колодец и навеки сгинешь в темноте. И вот что я подумал: они не выведут меня на беговую дорожку, не заставят бежать и стремиться к победе, трусить раз-два за огрызок синей ленты, потому что так жить нельзя, хоть они и клянутся, что жить нужно только так. Не надо ни о ком думать, нужно идти своим путем, а не маршрутом, который тебе разметят люди с бутылками воды и пузырьками йода на тот случай, если ты упадешь и поранишься, чтобы поднять тебя и снова отправить бежать, даже если ты хочешь остаться на месте.

Я бежал дальше, выскочив из леса и обойдя лидера забега, сам не зная, что хочу это сделать. Раз-два, раз-два, топ-топ, топ-топ, скрип-скрип – опять напрямик через поле, бегу ритмично и без напряга, как борзая, и знаю, что выиграл кросс, хотя еще и половины не пробежал, выиграл, если бы хотел, мог бы, если надо, трусить еще десять, пятнадцать или двадцать километров и рухнуть замертво на финише. Что, в конечном итоге, то же самое, как прожить честную жизнь, чего хотел от меня начальник колонии. Все сводилось вот к чему: выиграй кросс и будь честным, и я побежал, наслаждаясь жизнью и своими успехами, потому что мне становилось хорошо, и я начал думать, что к этой минуте полюбил. Но мне стало все равно, когда я вспомнил, что мне не только нужно выиграть кросс, но и пробежать его. Одно из двух: мне нужно было выиграть забег или пробежать его, и я знал, что могу сделать и то, и то, потому что ноги вынесли меня вперед всех (срезая путь по заросшему ежевикой откосу и через лощину) и понесут дальше, потому как казалось, что они у меня из электрических проводов и по ним бежит ток, отчего я весело топаю по ложбинкам и корням. Но я не выиграю, потому как единственный способ для меня выиграть и прийти первым – это слинять от легавых, когда я возьму самый большой в своей жизни банк. Но победа значит прямо противоположное, как бы меня ни убивали и ни дурили – это прибежать прямиком в их ручки в белых перчатках, за решетку и к их осклабившимся рожам, и остаться там до конца жизни, чтобы тесать камни, но тесать их так, как мне захочется, а не так, как мне скажут. Мне в голову приходит еще одна честная мысль. Можно рвануть влево у следующей живой изгороди на краю поля и под ее прикрытием медленно уйти подальше от финишной черты. По такой местности я мог бы пробежать пяток-десяток километров, пересекая несколько проезжих дорог, так что они никогда бы не узнали, по какой из них я подался. Может, когда стемнеет, я на одной из них стал бы голосовать и подался бы на север с каким-нибудь дальнобойщиком, который бы меня не выдал. «Но нет, – сказал я себе, – я же не полный идиот, так ведь?» Я не стану линять, когда мне осталось всего полгода, к тому же мне нечего бросать и не от чего бежать. Я просто хочу врезать всем этим «правильным» и толстопузым, когда они станут сидеть, развалившись в шикарных креслах, и глядеть, как я проигрываю забег, хотя Богом клянусь, я знаю, что когда действительно его проиграю, то меня ждет жуткая кормежка и самая грязная работа на кухне, пока я отсиживаю оставшиеся до конца срока месяцы. Никто меня и в грош не будет ставить, и это награда за то, что я был честным на единственный ведомый мне манер. Ведь когда начальник сказал мне быть честным, это значило быть честным по-его, а не по-моему, и если бы я проявил ту честность, о которой он говорил, и выиграл бы для него забег, он бы устроил все так, что оставшиеся полгода я бы как сыр в масле катался. Но по моим понятиям так нельзя, и если я поступлю так же, как хочу поступить сейчас, то тогда он выместит на мне свое зло так, что мало мне не покажется. А если посмотреть на это с моей колокольни, то кто его может винить? Ведь идет война – разве я этого не говорил? – и когда я его ударю по больному месту, он обязательно устроит мне жизнь веселую за то, что я не взял кубок. А он ведь спал и видел, как на закате дня встает и хлопает меня по спине, когда я получаю кубок из рук лорда Уховёрта или еще какого-нибудь толстомордого чудика с фамилией типа этой. Так что я ударю его в самое больное место, а он сделает все, что сможет, чтобы насолить мне, око за око, но я получу больше удовольствия, потому как ударю первым и потому, что долго готовил удар. Не знаю, почему эти мысли кажутся мне лучше всех, что приходили мне в голову, но это так, и мне наплевать, почему это так. Похоже, у меня много ушло времени на то, чтобы вот так разойтись, потому что в бандитской жизни времени и покоя у меня не было, а теперь мои мысли попадают в самую точку. Одна беда – я частенько не могу остановиться, даже тогда, когда у меня в башке колика, обморожение и ползучий паралич одновременно, и надо дать башке отдохнуть, прорываясь по откосу через заросли ежевики. И это еще один удар, который я нанесу людишкам вроде начальника, чтобы – если смогу – показать, что в его забегах никогда не бывает победителей, хотя какой-нибудь парень всегда приходит первым, сам того не зная. Что, в конечном итоге, начальник обречен, а ребята вроде меня соберут остатки его обугленных костей и станут плясать, как сумасшедшие, на развалинах его колонии. Так что эта история похожа на забег, и я не выйду в ней победителем в угоду начальнику. Нет, я честен, как он мне и сказал, не зная смысла своих слов, хотя, похоже, он никогда не напишет свою историю, даже если прочтет мою и догадается, о ком я веду речь. Я только что выбрался из лощины, с разбитыми коленями и локтями, в ссадинах и царапинах от ежевики. Кросс пройден на две трети, а в голове у меня говорит какой-то голос, как по радио, что когда ты достаточно прочувствовал, как хорошо быть первым человеком на Земле морозным утром, и узнал, как плохо быть последним человеком на Земле летним днем, ты, наконец, становишься единственным человеком на Земле, и тебе наплевать на добро и зло. Ты просто шлепаешь ногами по сухой земле, зная, что хотя бы она тебя не предаст. Сейчас слова выходят, как из испорченного детекторного приемника, и в кишках у меня происходит что-то, что меня беспокоит. Я не знаю, отчего это и почему, но рядом с сердцем что-то лязгает, как будто внутри меня лопнул мешок с ржавыми болтами, и я встряхиваю их каждый раз, когда делаю шаг. Я то и дело сбиваю ритм, чтобы пощупать левую ключицу, перебросив правую руку через грудь, словно пытаясь вытащить неизвестно как воткнутый туда нож. Но я знаю, что нечего переживать, что это, наверное, от размышлений, которым я то и дело предаюсь. Ведь иногда мне кажется, что я величайший печальник в мире (как вы, бьюсь об заклад, просекли из того, что я написал этот рассказ). Вообще-то это смешно, потому как мамаша моя даже слова такого не знает, так что я пошел не в нее. А папаша мой всю жизнь печалился, пока не запачкал кровью всю спальню и не сыграл в ящик, когда дома никого не было. Я никогда этого не забуду, чтоб я сдох, потому что именно я обнаружил его тело и очень часто об этом жалел. Я вернулся из заведения с игральными автоматами, поигрывая доставшимися мне тремя безделушками в притихшем доме, и как только я вошел, то понял, что что-то не так. Я стоял, прислонившись головой к стоявшему на каминной полке холодному зеркалу, стараясь не открывать глаза и не видеть свою онемевшую рожу. Потому как знал, что побелел, как мел, как только вошел, словно меня укусил вампир Дракула, и даже пустяковые трофеи нарочно не звенели у меня в кармане.

Парень из Ганторпа почти догнал меня. Из живой изгороди из шиповника слышалось пение птиц, и пара дроздов, как молнии, залетела в колючие кусты. На соседнем поле уже выросла кукуруза, и ее скоро уберут косами и комбайнами. Но мне никогда особо не хотелось глазеть по сторонам во время бега, чтобы не сбиваться с ритма, так что у стога сена я решил на все плюнуть и сделать сильный рывок. Несмотря на колики в кишках, скоро парень из Ганторпа и птицы остались далеко позади. Мне оставалось совсем немного до последнего участка в полтора километра, который я пройду, как нож сквозь масло. И тут вдруг настала тишина, в которую я вбежал между двумя столбиками. Я как будто открыл глаза под водой, глядя на камни на дне речки, и опять вспомнил то утро, когда вернулся домой и увидел, что папаша отдал концы. Забавно, потому что с тех пор я вообще не думал о случившемся, и даже тогда не очень-то этим заморачивался. Интересно, почему? Похоже на то, что с тех пор, как я начал думать во время забегов на длинные дистанции, у меня в брюхе что-то проросло и стало меня доставать, и когда теперь за каждой травинкой мне видится папаша, я не так уж уверен, что мне нравится думать и что это, в конечном итоге, хорошее занятие. Я сплевываю и бегу дальше, проклинаю всех этих начальничков в колонии и их спорт. Шлеп-шлеп, топ-топ, раз-два-три. Наверное, они с самого начала взяли надо мной верх, запихнув мне в башку слайды из волшебного фонаря, что раньше им не удавалось. Только вот если стану примешивать что-то такое к своему бегу, смогу ли тогда остаться самим собой и врезать им в ответ? Теперь, когда я додумался до этого, я знаю, что выиграю, чего бы это ни стоило. Так вот, чуть позже я потихоньку пошел наверх, вообще не думая о том, в каком виде застану папашу и что мне тогда делать. Но теперь я расплачиваюсь за это, скитаясь по жизни, как и он, сколько себя помню, когда она бегала по разным мужикам, даже когда он был жив-здоров. А ей плевать было, знает он или нет, а он почти всегда догадывался о ее проделках, орал, ревел, грозился разбить ей морду, и мне приходилось вступаться за нее, хоть я и знал, что она это заслужила. Ну что за жизнь. Нет, я не жалуюсь, потому как если б я жаловался, то, наверное, выиграл бы этот гребаный кросс, чего я не сделаю. Хотя если не сбавлю скорость, то и выиграю, сам того не зная, и что тогда? И вот я слышу музыку и шум на спортплощадке, когда двигаюсь к флагам и въездной дорожке, и гравий под ногами с новой силой бьется о железные мышцы моих ног. Я совсем не выдохся, несмотря на трепыхание мешка с гвоздями, и я еще могу сделать последний рывок, как штормовой ветер, если захочу, но теперь у меня все под контролем, и я знаю, что ни один стайер в Англии сейчас не может со мной сравниться. Наш тупой урод-начальник, наш полусгнивший дедок пуст, как бочка из-под бензина, и он хочет, чтобы я добежал и принес ему славу, влил в него свежую кровь, которой у него никогда не было, хочет, чтобы его толстопузые дружки стали свидетелями того, как я задыхаюсь и ковыляю к финишной черте. Чтобы он мог сказать:

– Вот видите, моя колония выиграла кубок. Я выиграл пари, потому что выгодно быть честным и пытаться завоевать призы, которые я вручаю своим ребятам, и они это знают, знают с самого начала. Теперь они всегда будут честными, потому что я их такими сделал.

А его приятели подумают: «В конце концов, он учит своих парней жить правильно. Он заслуживает медали, но мы извернемся и сделаем его сэром…»

И в этот самый момент, когда снова начинают петь птицы, я говорю себе, что мне совершенно наплевать, что думают эти толстомордые и бесхребетные «правильные» ребята. Они заметили меня и принялись громко кричать, а из динамиков, развешанных по полю, как слоновьи уши, разносится радостная весть о том, что я вырвался далеко вперед и впереди останусь. А я все думаю, какой «неправильной» смертью помер мой папа, сказав докторам уматывать из дома, когда те захотели увезти его помирать в больницу (как поганую морскую свинку – ревел он на них). Он поднялся с постели, чтобы вышвырнуть их вон, и даже спустился за ними вниз по лестнице в одной рубашке, хотя от него остались кожа да кости. Они пытались сказать ему, что ему понадобятся лекарства, но он на это не купился и пил только обезболивающее, которое мы с мамой покупали для него у травника на соседней улице. Вот только сейчас я понимаю, сколько в нем было силы, и когда я в то утро зашел в комнату, он лежал на животе, в разодранной одежде, уронив седую голову на край кровати. А по полу растеклась, наверное, вся его кровь до последней капельки, потому что она толстым красным слоем покрывала весь ковер и линолеум. И вот я выбежал на дорожку. Дыхание у меня перехватило, как огромной плотиной, а мешок с гвоздями все давил и давил на кишки, как тисками. А вот ноги сделались, как крылья, а руки – как когти у птицы, готовой взлететь над полем, вот только мне не хотелось ни перед кем устраивать этот спектакль, как и случайно выиграть забег. Я вдыхаю запахи сухого жаркого дня, пока бегу к финишу мимо огромной горы скошенной травы, выброшенной из контейнеров газонокосилок, которыми шуровали мои приятели. Срываю пальцами кусочек коры и сую ее в рот, на бегу жую дерево с пылью и, наверное, с личинками, пока чуть не сблевываю, но все равно сглатываю эту жижицу, потому что птичка напела мне, что надо все-таки прожить, сколько сможешь. Но вот в следующие полгода мне не доведется понюхать скошенную траву, пожевать пыльную кору и пробежаться по дорожке. Мне стыдно признаться, но какая-то дрянь заставила меня заплакать, а не плакал я, черт подери, лет с двух или с трех. Потому что сейчас я притормаживаю, чтобы меня обогнал парень из Ганторпа, и торможу как раз там, где дорожка сворачивает на спортплощадку. Где они видят, что я делаю, особенно начальник колонии и его банда, сидящие на главной трибуне, и я продолжу тормозить, пока не примусь топтаться на месте. Сидящие на передних местах еще не врубились в то, что происходит, и еще орут, как сумасшедшие, готовясь к тому, что я пересеку финишную черту. А мне вот интересно, когда же этот чертов бегун из Ганторпа подкатится к полю, потому как я не могу торчать тут целый день. И тут я думаю: Господи Боже, во как я попал – этот из Ганторпа отстал, так что проторчу я тут битых полчаса, пока еще кто-то не появится. Но и тогда, говорю я себе, я не сдвинусь с места, не пробегу последние сто метров, даже если придется по-турецки усесться на травку и ждать, пока начальник и его толстомордые чудики не поднимут меня и не перенесут через финишную черту. Ведь это против их правил, так что бьюсь об заклад, что они этого не сделают, потому что у них не хватает мозгов нарушить правила (как сделал бы я на их месте), хоть они сами эти правила и писали. Нет, я покажу ему, что значит честность, даже если после этого и сдохну, хотя и уверен, что он никогда этого не поймет, потому как если он и все вроде него поймут, то выйдет, что они заодно со мной, а это невозможно. Богом клянусь, я это стерплю, как папа терпел боль и спустил с лестницы всех этих лекарей. Если уж у него на это хватило смелости, то и у меня ее хватит. Так что вот он я, стою и жду, пока на дорожке не покажутся ребята из Ганторпа или Эйлшема и не побегут раз-два к яркой ленточке, натянутой над финишной чертой. Что же до меня, то пересеку ее, когда сдохну, а на той стороне меня будет поджидать уютный гробик. До того момента я останусь бегуном на длинные дистанции, одиночкой, как бы плохо мне от этого ни было.

Парни из Эссекса до синевы орали, чтобы я двигался вперед, махали руками, вставали и дергались, как будто сами хотели рвануть к ленточке, потому что сидели в нескольких метрах от нее. Ну, вы и уроды, подумал я, что сдвинулись на этой финишной черте, но все же знал, что они кричали не то, что думали, что на самом-то деле они на моей стороне и всегда будут за меня, что они никогда не смогут унять свои кулаки, то и дело отправляясь в тюрягу. А сейчас они веселились от души, подбадривая меня своими воплями, отчего начальник подумал, что они всей душой за него, во что бы он никогда не поверил, если бы хоть малость соображал. И я слышал, как с главной трибуны мне кричат дамы-господа, как они встают и машут мне руками. «Беги! – визжали они вальяжными голосами. – Беги!» Но я оглох, одурел и ослеп, стоя на месте, ощущая во рту вкус коры и все еще хныча, как ребенок, хныча от радости, что наконец-то я им всем врезал.

Потому что я услышал рев и увидел, как ребята из Ганторпа швыряли вверх курточки, и почувствовал на дорожке позади себя надвигавшийся топот ног. Внезапно меня обдало запахом пота и сиплым дыханием промчавшихся мимо, извиваясь в сторону ленточки, выдохшись и шатаясь из стороны в сторону, хрюкая, как какой-нибудь туземец, как я лет в девяносто, когда поползу к уютному гробику. Я и сам мог бы его подбодрить:

– Давай, давай, жми вперед! Удавись на этой ленте!

Но он был уже там, так что я двинулся за ним, протрусил до финишной черты и рухнул на землю под отдававшийся у меня в ушах возмущенный рев, потому что черту я так и не пересек.

Похоже, пришло время остановиться, хотя мне кажется, что я все еще бегу, потому как и вправду бегу, так или иначе. Начальник колонии поступил так, как я и думал: он вообще не оценил мою честность. Я не то чтобы на это надеялся или пытался ему что-то объяснить, но если он вроде бы образованный, то мог бы и сам более-менее врубиться. Отомстил он мне по полной или думал, что отомстил, потому что заставил меня каждое утро катать огромные мусорные баки из кухни к садовой ограде, где надо было их опустошать. Днем я поливал компостом росшие на грядках картошку и морковку. Вечером я километр за километром драил полы. Но эти полгода я прожил неплохо, и это еще одна штука, которую он никогда не смог бы понять. Он бы еще больше усложнил мне жизнь, если бы смог, и, оглядываясь назад, я понимаю, что оно того стоило, если учесть, сколько я передумал, и то, как ко мне прикипели ребята, потому как я нарочно проиграл кросс, и как всегда восхищались мной и ругали начальника (за глаза).

Работа меня не сломила, наоборот, я во многом стал еще сильнее, и когда я выходил, начальник понял, что все его гадости ни к чему не привели. Ведь после выхода из колонии меня пытались загрести в армию, но я не прошел медкомиссию, и вот почему. Не успел я освободиться после того финального забега и шести месяцев пахоты, как сразу свалился с плевритом, что для меня, по крайней мере, означало, что я действительно проиграл кросс начальника, но свой забег выиграл, причем дважды. Потому как я точно знаю, что если бы не вышел на дистанцию, то не подхватил бы плеврит, который отмазывает меня от казармы, но не мешает мне заниматься делом, к которому тянутся мои шаловливые пальчики. Сейчас я на воле и снова в бегах, но легавые еще не взяли меня за последнее большое провернутое дело. Я срубил шестьсот восемьдесят восемь фунтов и до сих пор живу на них, потому что все сделал сам, и после этого у меня выдалось спокойное время, чтобы все это написать. У меня хватит денег на то, чтобы прожить, пока я не отточу план дела куда крупнее, козырного захода, о котором я ни одной живой душе не скажу. Пока я в колонии драил щетками полы, я разработал систему лежбищ и тайников, придумал, как казаться скромным, честным и работящим, и в то же время отточил свое мастерство, потому что знал, чем займусь, как только выйду на волю, и что стану делать, если снова попадусь гребаным легавым.

Тем временем (как говорится в паре попавшихся мне книжек, бесполезных, потому что все они кончались финишной чертой и ничему меня не научили) я передам этот рассказ одному своему приятелю и скажу ему, что если меня все-таки опять сцапают легавые, пусть он попытается вставить его в книжку или еще куда, потому как хотел бы я увидать рожу начальника колонии, когда он его прочитает, если прочитает вообще, в чем я сильно сомневаюсь. А даже если и прочитает, то не факт, что врубится, что там к чему и почему. А если меня не сцапают, то парень, которому я отдам этот рассказ, никогда меня не выдаст: он ведь жил по соседству, сколько себя помню, и мы с ним друзья. Это я точно знаю.

Дядюшка Эрнест

Из общественного туалета вышел средних лет человек в грязном плаще, давно не брившийся и выглядевший так, словно месяц не мылся. Под мышкой он держал холщовый мешочек с инструментами. Остановившись на мгновение на краю тротуара, чтобы поправить кепку – единственный чистый предмет одежды, – он привычно посмотрел по сторонам и, когда машин поубавилось, перешел улицу. Его имя и профессия всегда произносились на одном дыхании, даже если о его профессии речь не шла: Эрнест Браун, обивщик мебели. Каждый вечер, прежде чем вернуться в свое жилище, он оставлял мешочек с инструментами на хранение у человека, который присматривал за общественной уборной, поскольку был уверен, что рискует их потерять или же их украдут, если он принесет инструменты домой. А если так, то ему станет нечем зарабатывать на жизнь.

Часы на здании мэрии мелодично пробили половину одиннадцатого. Над театром в разрывах осенних туч синели клочки чистого неба, и пронизывающий ветер гнал обрывки бумаги и пустые сигаретные пачки вдоль нечищеных сточных канав. В животе у Эрнеста урчало, и он направлялся позавтракать, войдя в кафе и на пороге инстинктивно пригнув голову, хотя до дверной перекладины было добрых полметра.

Длинный просторный зал заведения был почти полон. Обычно Эрнест приходил завтракать в девять часов, но вчера в пабе за перетяжку двух кресел и дивана ему заплатили десять фунтов, так что он переместился в бар и провел там остаток вечера, кружку за кружкой потягивая пиво: медленно и сосредоточенно, как свойственно одиноким людям. В результате утром он с трудом очнулся от полупьяного и безмятежного сна. Лицо у него было бледным, а глаза отдавали нездоровой желтизной. Когда он говорил, во рту проглядывали редкие уцелевшие зубы.

Миновав с полдесятка шумных посетителей, стоявших вокруг, он оказался у изрезанного и ободранного по краям прилавка, похожего на морской берег после вторжения завоевателей между двух мысов-чайников. Дородная брюнетка была чем-то занята, так что он торопливо пробежал глазами список блюд, начертанный на черной доске крупными белыми буквами. Он сделал робкое движение рукой.

– Чашку чая, пожалуйста.

Брюнетка повернулась к нему. Из горлышка плотной темной струей полился чай, наполняя чашку с трещиной, похожей на волосок в молоке. Затем сквозь поднимавшееся облачко пара туда со звоном упала ложка.

– Что-нибудь еще?

– И помидоры с гренками, – нерешительно произнес он.

Взяв пододвинутую ему тарелку, он медленно выбрался из толпы, потом повернулся и направился к свободному столику в углу. От тарелки шел дразнящий аппетитный запах. Он взял нож и вилку и быстрым, точным движением мастерового отрезал краешек гренка с помидором и медленно отправил его в рот, с наслаждением жуя и едва замечая окружающих. Каждый легкий взмах ножа и вилки, каждый геометрически ровный надрез на гренке, каждое движение губ – все это слилось в сложный и размеренный процесс, доставлявший ему огромное удовольствие. Он ел медленно, спокойно и сосредоточенно, занятый только собой и тем, как пища согревает его тело и вновь возвращает к нормальной жизни. В полном народу кафе стоял знакомый ему предполуденный шум: раздававшееся отовсюду позвякивание чашек, блюдец и ложек напоминало музыку с переменами ритма. Многие годы он ел один, но так и не привык к одиночеству. Он и не мог к нему привыкнуть, а только временно к нему приспосабливался, в надежде, что однажды оно все-таки закончится. Эрнест мало что вспоминал из прошлого, а жизнь шла и шла своим чередом, так что он почти не замечал ее течения. У него почти не сохранилось ярких воспоминаний о прошедших годах, разве что о мертвых и умирающих, беспорядочно лежавших среди траншей и колючей проволоки во время Первой мировой войны. В последующие годы он то и дело повторял две фразы: «Я не должен жить здесь, в Англии. Я должен был погибнуть со всеми во Франции». Время отняло у него эти две фразы, от которых остался лишь безголосый, неясный образ. Он понял, что люди относятся к нему, словно он призрак, как будто он не из плоти и крови (так ему казалось), и с тех пор стал жить один. Жена от него ушла – как говорили, из-за его ужасного характера, а братья разъехались по другим городам. Потом он было подумал разыскать их, но решил этого не делать: ведь даже в этой его обособленности главным казалось желание жить дальше и принимать все как есть. Его не покидало смутное чувство, что возвращаться в прошлое, выискивать там памятные моменты юности, запахи и звуки, напоминавшие о лучших временах, – все это похоже на смерть. Он рассудил, что лучше оставить их в покое, потому что ему казалось вполне вероятным, что после смерти – когда бы она ни пришла – он снова со всем этим встретится. От военного невроза и контузии шрамов не осталось, так что он остался без пенсии после всего, что пережил на войне, но даже ему никогда не приходило в голову слово «несправедливость». Ему просто стало все равно: бремя прожитых лет раздавило его, сделав его жизнь вполне сносной и терпимой. Когда началась следующая война, она поначалу не очень-то его беспокоила, и даже проведенные в тюрьме дни и штрафы, которые его заставляли платить за то, что у него не было удостоверения личности или продуктовых карточек (или за то, что он с легким сердцем отдавал их дезертирам), не вывели его из состояния подавленного равнодушия. Кошмарные ночные часы, полные грохота орудий и разрывов бомб, вызывали в памяти давно позабытый смутный образ, когда он пустым взором смотрел в потолок съемной комнатенки в полуподвале, и даже пробуждали бессвязные слова двух безумных фраз. Однако, глядя с высоты прожитых им лет, война кончилась довольно быстро, и снова воцарилось равнодушие. Он кое-как сводил концы с концами, добросовестно обивая кушетки, диваны и стулья, не замечая никого вокруг. Когда становилось трудно найти работу и жилось тяжело, он не очень-то обращал на это внимание, а когда судьба ему улыбалась и денег хватало, он также не замечал особой разницы и тратил все заработанное на пиво, ни разу не задумавшись о том, что ему нужно новое пальто или пара крепких ботинок. Он доел с тарелки остатки гренок и помидоров и почувствовал на зубах чаинки. Закончив жевать, он закурил сигарету и снова оглядел сидевших вокруг людей. Было уже одиннадцать, и низкий зал кафе потихоньку пустел, в нем оставалось с десяток посетителей. Он слышал, как за одним столом говорили о скачках, а за другим – о войне, но слова эти лились к нему в уши и воспринимались где-то в отдаленных уголках сознания, оставляя его спокойным и сосредоточенным, пока он лениво рассматривал стоявшие в зале столы и стулья, образовывавшие некий узор. До двух часов дня работы не предвиделось, так что он намеревался просидеть в кафе до этого времени. Однако он вдруг смутился, что станет так долго сидеть за пустым столиком, встал и направился к прилавку за чаем и пирожными. Пока его обслуживали, зашли две девочки. Одна села за стол, а вторая, что постарше, встала к прилавку. Вернувшись к своему столику, он обнаружил, что за ним сидит девочка помладше. Он смутился и застеснялся, но все же сел на свое место, чтобы выпить чаю, и разрезал пирожное на четыре части. Девчушка не отрываясь смотрела на него, пока от прилавка не приблизилась старшая с двумя чашками горячего чая. Они сидели, говорили, пили чай, не обращая ни малейшего внимания на Эрнеста, который чувствовал, как ему понемногу передается их скрытое детское оживление. Он время от времени поглядывал на них, ощущая себя лишним, хотя смотрел на них мягко, добрыми, полными улыбки глазами. Девочка постарше, лет двенадцати на вид, была одета в коричневое пальто, которое было ей великовато. Хотя она почти все время говорила и смеялась, он обратил внимание, что лицо у нее бледное, а большие круглые глаза, которые могли бы показаться красивыми, оживленно поблескивают, свидетельствуя об отсутствии заботы и нужде.

Девочка помладше вела себя спокойнее и лишь улыбалась, отвечая сестре короткими, отрывистыми фразами. Она пила чай и грела руки о чашку, не ставя ее на стол, пока не выпила все. Ее тонкие покрасневшие пальчики обвивали чашку, пока она смотрела на листики заварки на дне. Постепенно их разговор затих, и они продолжали сидеть молча. Стал слышен шум проносившихся за окном по улице машин, а брюнетка еще сильнее загромыхала посудой, перемывая чашки и тарелки, стараясь успеть до полудня, когда люди поспешат на обеденный перерыв.

Эрнест прикидывал, сколько метров кожзаменителя уйдет на предстоящую ему днем работу, но когда младшая снова заговорила, он вполуха прислушался к диалогу двух сестер.

– Альма, если у тебя остались деньги, купи мне пирожное.

– Не осталось у меня денег, – раздраженно ответила старшая.

– Нет, остались, и я хочу пирожное.

Голос ее зазвучал грозно, почти агрессивно:

– Тогда придется тебе хотеть дальше, потому что у меня только два пенса.

– На них можно купить пирожное, – не унималась младшая, сжимая пальчиками пустую чашку. – Нам не надо ехать на автобусе, потому что пешком недалеко.

– Пешком нельзя, вдруг дождь пойдет.

– Нет, не пойдет.

– Ну, мне тоже хочется пирожное, но я не пойду пешком, – решительно отрезала старшая, закрывая последнюю «брешь в своей обороне». Младшая смирилась и промолчала, уставившись прямо перед собой.

Эрнест закончил есть и достал сигарету, чиркнул спичкой о железное крепление ножки стола, глубоко затянулся и медленно выпустил дым через рот. Его охватило острое чувство одиночества, похожее на прилив, надвигающийся в лунном свете, на волну, набегающую на берег и скрывающую песок, такое сильное, что даже заплакать ему не дало бы. Две девочки продолжали сидеть перед ним, полностью поглощенные своим спором: или купить пирожное, или ехать домой на автобусе.

– Но это же холодно, идти домой пешком, – убеждала старшая.

– Нет, не холодно, – упиралась младшая, но не очень уверенно.

Их голоса говорили ему, как же он одинок, и каждое слово еще глубже погружало его в пучину одиночества, отчего он остро ощутил безрадостность и никчемность своей жизни. Медленно тянулось время: минутную стрелку, казалось, прибили к циферблату. Девочки смотрели друг на друга и не замечали его. Он погрузился в себя и ощутил пустоту своего мира. Он подумал, как же он проживет все те дни, что беспорядочно простирались перед ним, как детали на сломавшейся конвейерной ленте. Он постарался вспомнить то, что с ним происходило, и его охватила паника, когда он обнаружил полную пустоту объемом в тридцать лет. Позади простирался лишь серый туман, а впереди лежала все та же непредсказуемая дымка, которая ничего не скроет. Ему захотелось уйти из кафе и найти себе хоть какое-то занятие, чтобы потом он смог отмерять течение пустых дней, но у него не достало воли пошевелиться. Он услышал чей-то плач, стряхнул с себя все эти мысли и увидел, что младшая закрыла руками лицо и всхлипывает.

– В чем дело? – участливо спросил он, перегнувшись через стол.

Старшая девочка ответила за сестру, твердым тоном сказав:

– Ни в чем. Она капризничает.

– Но ведь из-за чего-то она плачет. Что такое? – настаивал Эрнест спокойным и ласковым тоном, наклонившись к ней чуть ближе. – Скажи-ка мне, что случилось.

И тут он что-то вспомнил. Он вытянул это, как яркую нить, из смеси реальности и грез, цепляясь за обрывки слов, врезавшихся ему в память. После недолгих усилий он припомнил разговор девочек.

– Я принесу вам что-нибудь поесть, – предложил он. – Можно?

Младшая оторвала стиснутые пальцы от глаз и посмотрела на него, а старшая бросила на него укоризненный взгляд и отрезала:

– Нам ничего не нужно. Мы уже уходим.

– Нет, не уходите! – вскрикнул он. – Вы тут посидите и увидите, что я вам принесу.

Он встал и направился к прилавку, оставив девочек перешептываться за столом. Вернулся он с тарелкой пирожных и двумя чашками чая, которые он поставил перед девочками, безмолвно уставившимися на них. Младшая уже улыбалась. Ее круглые глаза светились радостью и нетерпением, хотя и продолжали опасливо следить за каждым движением его рук. Старшая хоть и оставалась несколько враждебной, но постепенно смягчилась, видя его уверенно порхавшие над столом руки, слыша его ласковые слова и вглядевшись в его светившееся добротой лицо. Он был полностью поглощен добрым делом и одновременно борьбой с одиночеством, которое он еще помнил, но помнил так, как вспоминают кошмарный сон.

Эрнест все-таки произвел должное впечатление на детей, и они начали есть пирожные, запивая их чаем. Они то переглядывались между собой, то посматривали на Эрнеста, сидевшего напротив них и курившего сигарету. Кафе все еще почти пустовало, и немногие его посетители были так поглощены собой или торопились управиться с едой и уйти, что почти не обращали внимания на сидевшую в углу компанию. Теперь, когда между ним и девочками установилась более дружественная атмосфера, Эрнест заговорил с ними.

– Вы ходите в школу? – спросил он.

Девочка постарше машинально стала выступать за главную и ответила:

– Да, но сегодня нам нужно было в центр, мама дала нам задание.

– Так значит, ваша мама работает?

– Да, – сообщила она. – Весь день.

Эрнест воодушевился началом разговора.

– И она готовит вам обед?

Она удостоила его еще одним ответом:

– Только вечером.

– А ваш папа? – продолжил он.

– Он умер, – сказала младшая с набитым ртом, впервые осмелившись заговорить. Сестра бросила на нее укоризненный взгляд, явно давая понять, что та сказала не то и говорить ей нужно только с разрешения других.

– Значит, сегодня днем вы пойдете в школу? – снова спросил Эрнест.

– Да, – ответила «официальная представительница».

Он улыбнулся, глядя на то, как она пытается играть первую скрипку.

– И как вас зовут?

– Альма, – ответила она, – а ее Джоан. – Она слегка кивнула в сторону девочки помладше.

– И вам часто хочется есть?

Она перестала жевать и посмотрела на него, не зная, как ответить.

– Нет, не очень, – уклончиво ответила она и принялась за второе пирожное.

– Но сегодня вам есть хотелось?

– Да, – сказала она, отбросив дипломатические экивоки, словно обертку от пирожного, которую она скинула на пол.

Какое-то время он молчал, прижав ко рту костяшки пальцев.

– Слушайте, – вдруг снова заговорил он. – Я каждый день примерно в половине первого прихожу сюда обедать, и если вы проголодаетесь, то приходите, и я вас покормлю.

Они согласились, взяли у него шесть пенсов на автобус домой, сказали «большое спасибо» и «до свидания».

В последующие несколько недель они приезжали к нему почти каждый день. Иногда, когда денег у него бывало немного, он довольствовался чашкой чая на пустой желудок, в то время как Альма и Джоан основательно наедались на пять шиллингов. Но он был счастлив и очень доволен, видя, как они жадно поглощают яйца, бекон и пирожные. Его охватило такое дивное чувство, что ему есть зачем жить, что он почти не вспоминал одиноко тянувшиеся дни, когда в надежде с кем-то поговорить он шел в паб и напивался. Теперь он был счастлив, потому что он мог заботиться о «малышках», как он стал их называть.

Он начал тратить все деньги им на подарки, так что часто оставался должен за комнату. Он по-прежнему не покупал себе новую одежду, ведь если раньше он спускал деньги на пиво, то теперь он покупал на них еду и подарки девочкам, продолжая ходить все в том же старом макинтоше и рубашке без воротничка. Даже его кепка потеряла былую чистоту.

Каждый день сразу после школы Альма с Джоан бежали на идущий в центр города автобус и через несколько минут, радостные и запыхавшиеся, входили в кафе, где их ждал Эрнест. Шли дни и недели, и когда Альма заметила, как сильно Эрнест к ним привязывается, как он счастлив видеть их и как переживает, когда они не приходят – что теперь случалось редко, – она стала выпрашивать больше подарков, больше еды, больше денег, но делала это с такой трогательной детской наивностью, что Эрнест, упоенный свалившимся на него счастьем, не замечал этого.

Однако некоторые посетители кафе, приходившие туда каждый день, не могли не видеть того, как девочки просили его купить это и то, и он всегда добродушно соглашался (так добродушно, что это казалось подозрительным) с таким видом, будто вообще не понимает, что происходит на самом деле. Ему бы и в голову не пришло задуматься над их просьбами, ведь для него эти девочки, к которым он относился почти как к дочерям, сделались единственными дорогими существами на свете.

Собираясь приступить к еде, Эрнест заметил двух хорошо одетых мужчин, сидевших за столиком в нескольких метрах от него. Они сидели там вчера и позавчера тоже, но он сразу же забыл о них, потому что в кафе вошли Джоан с Альмой и быстро направились к его столику.

– Привет, дядюшка Эрнест! – весело воскликнули они. – Что у нас сегодня на обед?

Альма посмотрела на написанный мелом на доске список блюд.

Безразличная сосредоточенность на еде исчезла с его лица, и счастливая улыбка озарила его глаза, губы и щеки.

– Что захотите, – ответил он.

– А что у них есть? – раздраженно спросила Альма. – Я не могу разобрать их каракули.

– Подойди к прилавку и попроси обед, – посоветовал он, рассмеявшись.

– А вы дадите мне немножко денег? – спросила она, вытянув руку.

Джоан молча стояла рядом. Ей не хватало уверенности Альмы, и на ее лице читались робость и беспокойство, потому что она еще не понимала сути регулярного перехода денег от Эрнеста к ним и боялась, что однажды они вот так встанут в ожидании денег, а Эрнест совершенно искренне удивится и скажет, что ничего им не даст.

Он только что закончил ремонтировать антикварный набор мебели, и тем утром ему заплатили за работу, так что Альма взяла у него пять шиллингов, и они отправились к прилавку за едой. Пока их обслуживали, двое хорошо одетых мужчин, наблюдавшие за Эрнестом последние несколько дней, встали и подошли к нему.

Говорил только один, а второй молча стоял и смотрел.

– Те две девочки – ваши дочери или родственницы? – спросил первый, кивнув в сторону прилавка.

Эрнест взглянул на него и улыбнулся.

– Нет, – тихо объяснил он. – Они просто мои друзья, а что?

Взгляд мужчины сделался жестким, и он нарочито наивным голосом спросил:

– В каком смысле друзья?

– Просто друзья. А что? Кто вы такие? – Эрнест вздрогнул, ощутив, как в нем рождается какое-то странное чувство вины за некий странный проступок, которого, он надеялся, он не совершал.

– Неважно, кто мы такие. Я просто хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос.

Эрнест чуть повысил голос, но все же не решился встретиться глазами с высокомерным взглядом этого господина.

– А что такое?! – воскликнул он. – Какое ваше дело? Почему вы задаете мне такие вопросы?

– Мы из полицейского участка, – сухо заметил мужчина, – и нас информировали, что вы даете этим маленьким девочкам деньги и сбиваете их с пути истинного!

Эрнесту хотелось рассмеяться, но лишь от горечи. И в то же время смеяться он не хотел, чтобы попусту не раздражать двух сыщиков. Он было произнес:

– Но… Но… – И тут понял, что не может и слова сказать. А сказать хотелось так много, но слова почему-то не шли, и в его глазах постепенно появился взгляд затравленного зверя.

– Послушайте, – с нажимом начал господин, – нам не нужны все эти ваши «но». Мы все о вас знаем. Мы знаем, кто вы такой. На самом деле нам уже много лет все о вас известно, и мы просим вас оставить этих девочек в покое и больше не иметь с ними никаких отношений. Мужчины вроде вас не должны давать деньги маленьким девочкам. Вам следовало бы знать, что вы делаете, и проявить больше благоразумия.

Наконец, Эрнест громко возмутился:

– Говорю же вам, что они мои друзья. У меня и в мыслях нет ничего плохого. Я забочусь о них и дарю им подарки, потому что отношусь к ним, как к родным дочерям. Только с ними я и могу поговорить. В любом разе, почему мне нельзя о них заботиться? Почему вам нужно забрать их у меня? Да что вы себе позволяете? Оставьте меня в покое, оставьте меня! – В его вскрике прозвучали слабые дерзкие нотки, и в многолюдном зале кафе люди оборачивались, уставившись на него и желая знать, в чем причина скандала.

Сыщики действовали быстро и умело, но без бросающейся в глаза спешки. Они встали по бокам от него, подняли с места и провели мимо прилавка прямиком на улицу, крепко держа его за запястья. Когда его вели мимо прилавка, Эрнест увидел девочек с тарелками в руках, со страхом и удивлением наблюдавших, как его выводят прочь.

Сыщики отвели его в дальний конец улицы и несколько секунд стояли и говорили с ним, продолжая удерживать его, вцепившись в запястья.

– Слушай сюда, мы не хотим больше с тобой связываться, но если тебя еще хоть раз увидят рядом с теми девочками, то угодишь на скамью подсудимых. – Не терпящий возражений тон словно пригнул Эрнеста к земле, так что он едва с ума не сошел.

Он стоял, лишившись дара речи. Ему хотелось так много сказать, но слова застряли у него в горле. Они беспомощно дрожали от стыда и ненависти, но выхода себе не находили.

– Мы тебя по-хорошему просим, – продолжал сыщик, – оставь их в покое. Ясно тебе?

– Да, – пришлось ответить Эрнесту.

– Отлично. А теперь иди. И не вздумай снова попадаться нам на глаза рядом с теми девочками.

Он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, как его охватывает панический ужас, он ощутил, как из какого-то неведомого уголка внутри него разрастается и накатывает знакомая невыносимая пустота. Затем его объяла ненависть ко всему, а потом острая жалость ко всему окружающему и, наконец, еще более острая жалость к самому себе. Хотелось плакать, но он не смог: он смог лишь уйти прочь от своего стыда.

Затем он начал с каждым шагом избавляться от муки. Горечь ушла прочь, а ее место заняло чувство, глубину которого он дотоле не знал. В его шагах появилась какая-то целеустремленность, когда он шел по тротуару среди полуденной толпы. И ему казалось, что его больше уже ничто не волнует, когда он распахнул двустворчатые двери и вошел в переполненный шумный паб и уставился на призывно манящий к себе ряд пивных кружек, которые перенесут его в самое надежное и самое приятное забвение.

Школьный учитель мистер Рейнор

Теперь, когда мальчики немного успокоились, мистер Рейнор посмотрел в окно классной комнаты на витрину магазина мануфактурных товаров Гаррисона, стоявшего на противоположной стороне мощеной улицы. Сквозь очки в роговой оправе, делавшие его зрение более острым, он наблюдал, как новенькая девушка-продавщица поднимает руки над головой, чтобы добраться до верхних ящиков с хлопчатобумажным бельем. Из-за этого ее бюст под темно-синим платьем вытягивался так, что она выглядела почти плоскогрудой. Мистер Рейнор потер ботинками о перекладину своего высокого табурета, когда-то ставшего предметом шуток в учительской, заключавшихся в том, что он хорошо заплатил смотрителю школы, дабы тот сделал ножки табурета повыше, чтобы Рейнор мог с комфортом смотреть в окно и разглядывать продавщиц в заведении Гаррисона напротив. Большинство сидевших перед ним мальчиков настолько привыкли к этим его долгим минутам отвлеченного созерцания (когда можно было бить баклуши), что им уже приелось зубоскалить над причиной этой его «задумчивости».

Когда плоскогрудая девушка поднялась наверх, в отдел мужских костюмов, к прилавку подошла еще одна продавщица – маленькая, крепко сбитая, с куда более пышной грудью – и веером, похожим на велосипедные спицы, разложила перед только что вошедшим покупателем коробку разноцветных галстуков. Однако она совсем не соответствовала его вкусам, и ему снова стало жаль, что исчезла девушка, лично ему казавшаяся верхом совершенства. Перед его мысленным взором предстал ее образ на фоне улицы и здания магазина, движения между которыми его неподвижный взгляд отодвигал на второй план. Вызвать эту картину было нелегко, потому что лица давно уже не задерживались у него в памяти, хоть она и ушла из жизни всего десять дней назад.

Он помнил ее, восемнадцатилетнюю, не очень высокую, с почти мужскими чертами лица под коротко стриженными каштановыми волосами: карие глаза, полные щеки и губы правильной формы. Вновь и вновь она виделась ему похожей на Афродиту, только очаровательней. Она носила коричневый свитер и коричневый жакет, и под этим ансамблем очертания ее фигуры едва угадывались, пока как-то летним днем она не сняла жакет, открыв его взорам грудь классических очертаний, немного широковатые бедра, дополненные, тем не менее, стройными ногами и чуть полноватыми икрами. Стоило ей только пройти от прилавка к лестнице, ведшей на второй этаж заведения, как в устах мистера Рейнора правила математики превращались в банальные наставления, произносимые скороговоркой, отчего восторженные ученики могли бездельничать почти весь урок.

Чего не могла воссоздать память, дополняло воображение, и он заново вызвал к жизни почти осязаемый образ, возникший в результате длительных упражнений в чувственности, к которым его жена и семейная жизнь не имели никакого отношения. Он поправил очки, провел языком по пересохшим деснам и снова потер ноги о перекладину табурета. Когда она ходила, она несла все свое тело такими изящными движениями, необоримо приковывающими внимание к каждой ее черточке, так что он даже ощущал ее пятки, скрытые туфлями, и кончики пальцев под пышными кипами ткани. По улице медленно проехал огромный зеленый троллейбус и увез прочь его видение на цветных рекламках, украшавших полосу между первым и вторым этажами.

Столь внезапно лишившись дивной картины, он принялся наощупь искать сигареты, но до перемены оставалось целых полчаса. А ему еще предстояло заниматься с этими учениками, прежде чем они в десять часов отправятся на урок географии. На него обрушился шум, вернувший его с небес на землю, словно холодная вода, хлынувшая в трюмы корабля. Перед ним сидели великовозрастные отбросы школы, отпетые двоечники, толпа четырнадцатилетних балбесов, готовящихся выйти за ворота школы и начать работать на окрестных фабриках. Булливант, самый норовистый из всех, унялся только тогда, когда его заставили отвернуться от окна, но шум не утихал. Лучше всего было бы по возможности держать их в узде оставшиеся несколько месяцев, после чего распахнуть ворота и выпустить их на свободу, как молодых зверей, коими они и были, жадных до курева и футбола, пива и женщин и блуждания по лабиринтам улиц. Он снимет с себя всякую ответственность за них, как только они переместятся с перевернутых страниц школьного журнала в куда более жестокий ареал обитания, нежели кусок джунглей, где он правил, чтобы заработать на жизнь. Он сделал все, что мог, с этими разнузданными и не желающими ничего делать учениками.

– Та-ак, – протянул мистер Рейнор, повысив голос, – давайте-ка немного успокоимся.

Хотя шум полностью не унялся, чувствовалось, что его слова возымели действие. Мистер Рейнор не был поборником строгой дисциплины, однако он уже четверть века преподавал в школе и поэтому обладал властным голосом, к которому прислушивались. И хотя он не бил их слишком часто, все понимали, что он не начинающий педагог и легко мог на это решиться. Все отдавали себе отчет в том, что в кулаке зрелого мужчины больше силы, чем в руке неопытного сопляка. Следовательно, когда он велел им успокоиться, они его слушались.

– Достаньте Библии, – сказал он, – и откройте их на шестой главе книги Исход.

Он смотрел, как сорок шесть рук, среди которых почти не было чистых, открыли Библии каким-то странным образом (как и все остальные книги) – с конца и листая к началу. То и дело в разных концах класса ему на глаза попадались яркие цветные иллюстрации, вкрапленные в толстые стопки страниц. Он наклонился вперед над высоким столом, положил руку на лоб и увидел, как Булливант что-то прошептал сидевшему рядом мальчику, после чего тот захихикал.

– Хендли, кто такой Аарон? – нарочито строгим голосом спросил мистер Рейнор.

В середине класса встал мальчик небольшого роста.

– Аарон из Библии, сэр?

– Да. Кто же еще, осел?

– Не знаю, сэр, – ответил мальчик то ли оттого, что и вправду не знал, как подумал мистер Рейнор, то ли чтобы отомстить ему за то, что его назвали ослом.

– Ты читал главу, которую я вчера задал прочесть?

Вот на этот вопрос он смог ответить.

– Да, сэр, – уверенно отозвался он.

– Так кто такой Аарон?

Уверенность исчезла с лица мальчика. Оно сделалось угрюмым, когда тот признался:

– Я забыл, сэр.

Мистер Рейнор медленно провел рукой по лбу. Он резко изменил тактику.

– Нет! – рявкнул он так громко, что мальчик подпрыгнул на месте. – Садиться не разрешали, Хендли. – Тот снова встал.

– Мы уже месяц читаем эту главу Библии, так что ты должен ответить на мой вопрос. Итак: кто был братом Моисея?

Сзади Булливант пропел:

– И сказал Бог Моисею:

Шнобель вставлю всем евреям,

Аарону – нос квадратный,

А Петру – с заломом знатным!

Мистер Рейнор услышал сдавленное урчание и увидел, что ребята вокруг Булливанта сидят с перекошенными лицами, изо всех сил сдерживая смех.

– Скажи мне, Хендли, – снова повторил он, – кто же был братом Моисея?

Лицо Хендли просияло от счастья, озарившись неведомым светом вдохновения, поскольку до него дошел смысл пропетого куплета.

– Аарон, сэр, – ответил он.

– Итак, – произнес мистер Рейнор, полагая, что, наконец, ответ почти найден, – кто же был Аарон?

Хендли, посчитавший свои страдания оконченными, когда услышал от Булливанта скрытую подначку, поднял бледное лицо и затравленно пробормотал:

– Не знаю, сэр.

Мистер Рейнор издал неслышный классу вздох разочарования.

– Садись, – бросил он Хендли, который повиновался с таким рвением, что крышка парты упала с оглушительным грохотом. В отношении Хендли учительский долг был исполнен, и теперь настала очередь Робинсона, сидевшего неподалеку от него и вставшего из-за парты.

– Скажи нам, кто такой был Аарон, – велел мистер Рейнор.

Робинсон был посмышленее, он додумался положить в парту еще одну Библию, чтобы подглядывать в нее.

– Первосвященник, сэр, – быстро ответил он, – брат Моисея.

– Можешь сесть, – сказал мистер Рейнор. – Запомни это, Хендли. В какую церковь ты ходишь, Робинсон?

Тот снова встал, почтительно улыбаясь.

– В Букингемскую, сэр.

– Тогда я ставлю тебе зачет.

Поставив в ведомости зеленую зачетную отметку, он велел одному из учеников читать вслух, и под его монотонное бормотание он вновь принялся вымерять расстояние между своим высоким табуретом и витриной магазина мануфактуры. Сводя воедино фигуры и лица нынешних продавщиц, а потом стирая эти видения, он пытался воссоздать в памяти осязаемый образ недавно ушедшей из жизни девушки. Такая практика реконструкции была основным стержнем его пребывания в этой школе, зрительной линией, направленной через мощеную улицу в заведение Гаррисона, нацеленной на девушек, приходивших туда на работу в пятнадцать лет и уходивших оттуда в двадцать, чтобы выйти замуж. Он сделался тонким ценителем прелестей девушек из предместья, и эти постоянные колебания на рынке труда и «ярмарке невест» сделали мистера Рейнора ветреным поклонником, слишком часто заставляя его забывать очередную горячую симпатию, как только ее место занимала другая. Каждая «стоящая» мысленно удостаивалась зачетных звезд и оставляла за собой шлейф воспоминаний, пока не появлялась новая «стоящая», которая словно мановением руки меняла шкалу ценностей и вытесняла прежнюю симпатию. Таким образом, каждое воспоминание обновлялось, так что ни одно из них не умирало.

Но последняя была лучше всех, прямо-таки красавицей, неожиданно свалившейся на широкую грязную магистраль посреди убогих переулков. Он наблюдал, как она работает и говорит, а в дождливые дни стоит за прилавком, словно в каком-то забытьи. Мальчик в переднем ряду читал, как пророк, а вокруг него разрасталось неспокойное бормочущее море, и завеса памяти мистера Рейнора словно съехала в сторону по пришедшей ему на память строчке Бодлера: «Робкая и распутная, хрупкая и сильная». Эти слова открыли тайну ее античной красоты и зрелости, тотчас исчезнувшей, когда яркую и сочную фразу утащила за собой крыша проезжавшего мимо троллейбуса, полного застывших, глядящих перед собой лиц. Мальчишка-официант с белым кувшином в руках выскользнул из агентства по продаже недвижимости, ловко проскочил между стоявшими на светофоре легковушками и грузовиками и, что-то насвистывая, вошел в кафе, стоявшее чуть дальше по улице.

Море голосов, окружавшее мальчика, читавшего монотонным голосом, похожим на глас пророка, зашумело громче, чем позволяла дисциплина, пока не поднялась волна, унесшая прочь его звучные слова, и в класс ворвались совсем другие звуки. Мистер Рейнор перевел взгляд в сторону и увидел, как Булливант вскочил на ноги и изо всех сил колошматил сидевшего впереди мальчишку. Тот вскинул вверх сжатые кулаки, чтобы дать сдачи.

Мистер Рейнор рявкнул так яростно, что моментально воцарилась тишина. Он повернул к ним свое налившееся краской стареющее лицо.

– Выйди из-за парты, Булливант! – крикнул он. Распутная и сильная – фраза возникла и исчезла, получив одобрение и отправившись в глубины памяти.

Булливант, сгорбившись, стоял между рядами притихших от страха мальчишек.

– Он первый начал, – пробормотал он, приближаясь к доске.

– А теперь ты получишь от меня, – резко бросил мистер Рейнор, поднимая крышку стола и доставая палку. Его противник свирепо глядел на учителя и продемонстрировал полное презрение к своей, казалось бы, плачевной участи, повернувшись и подмигнув своим друзьям. Это был крепкий четырнадцатилетний парень, одетый в брюки-дудочки и серый свитер.

– Вы меня не ударите, – произнес он. – Я ничего такого не сделал, вы же знаете.

– Вытяни руку, – велел мистер Рейнор. Его лицо побагровело. Робкая. «Нет, – подумал он, – как бы не так. Это единственное, что я могу сделать. Хоть на несколько секунд я выбью из его башки эту стиляжью дурь».

Рука не вытянулась в его сторону, как должно было произойти. Булливант стоял, не шелохнувшись, и мистер Рейнор повторил приказ. Весь класс напряженно наблюдал за ними, и шум машин на улице не заглушал проносившееся по комнате перешептывание. Булливант так и не поднял руку, и прошло достаточно времени, чтобы испытывать терпение мистера Рейнора.

– Вы меня этим не ударите, – повторил Булливант, и что-то блеснуло в его полуприкрытых голубых глазах. Сильная. Око за око. Тело девушки с ниспадающим на бедра нижним краем свитера было уничтожено в безмолвии. Мистер Рейнор обуздал жажду мести, но она сменилась яростью, волной накатившей на него и заставившей действовать. Когда за окном проезжал автобус, он шагнул вбок от Булливанта и несколько раз изо всей силы ударил его палкой по плечам.

– Получай! – выкрикнул он. – Получай, тупой, дерзкий болван!

Булливант рванулся в сторону, и прежде чем мистер Рейнор смог обрушить не него новые удары и понял, что такое вообще может произойти, Булливант набросился на него с кулаками, и они сцепились, каждый пытаясь одолеть противника, вырваться, размахнуться и ударить. Мистер Рейнор широко расставил ноги, стараясь прижать Булливанта к партам, но тот предвидел такой ход более сильного соперника и извернулся так, что теперь парты разделяли их.

– Меня нельзя так бить, – сквозь зубы прошипел Булливант. – Кто ты вообще такой?

Он дернул головой, внезапно оказавшейся под мышкой у мистера Рейнора, взмахнул кулаками, впустую ударив по воздуху, и, словно жираф, перескочил через ряд парт. Мистер Рейнор действовал быстро и перекрыл ему путь отхода, крепко схватил его за руку, повернув к нему побагровевшее лицо, и разъяренно вывернул схваченную руку. Все это произошло в одну секунду. Потом он отпустил Булливанта, хотя продолжал держать палку наготове на тот случай, если Булливант снова на него бросится.

Но Булливант признал негласно объявленное перемирие и просто бросил:

– Я приведу больших ребят, и они с тобой разберутся.

После чего сел на место. Мистеру Рейнору помогал многолетний опыт: он не видел смысла доводить конфликт до логического завершения, что означало лишь его усугубление. Он довольствовался тем, что осадил Булливанта и поставил его на место, причем так, что ни одна из конфликтующих сторон не потеряла лицо. Он снова сел за свой стол на высокий табурет. В конечном итоге какое это имело значение? Булливант и большинство остальных через два месяца уйдут из школы, а на это короткое время он сумеет удержать их в узде. А после каникул со школьного конвейера в его класс сойдут другие Булливанты.

Было без пяти десять, и чтобы в оставшееся время ученики вели себя спокойно, мистер Рейнор достал Библию и начал читать четким ровным голосом:

– И сказал Господь Моисею (хихиканье): теперь увидишь ты, что Я сделаю с фараоном; по действию руки крепкой он отпустит их; по действию руки крепкой даже выгонит их из земли своей.

В половине одиннадцатого начался урок арифметики. Он велел ученикам открыть учебники и выполнить упражнение на странице пятьдесят четыре. Он заметил, что у многих на страницах задачников красовались чернильные каракули вперемежку с непристойными ругательствами, выведенными на картинках, украшавшие поля с ответами, как татуировки – руки бывалого матроса. Через месяц страницы сделаются вообще неузнаваемыми, но они должны продержаться до конца учебного года. Эти ученики были помладше, и их бунт выплескивался лишь на страницы книг.

Но с этим тоже оставалось только мириться, и, повернув голову вправо, мистер Рейнор забыл о шуме в классе и устремил свой взгляд через дорогу на работавших в мануфактурном магазине девушек. О да, последняя была лучшей из всех, кого он помнил. И однажды настало время, когда он решил избавиться от навязчивой идеи и как-нибудь заговорить с ней, когда вечером она выйдет из магазина. Но он опоздал, потому что у нее появился, как казалось, постоянный молодой человек, который встречал ее и провожал до автобусной остановки. Так поступало большинство девушек, увольнявшихся из магазина, потому что их ждала примерно одинаковая судьба. («Робкая и распутная, хрупкая и сильная» – эта строчка не шла у него из головы.) Одни выходили замуж, другие, как он замечал, беременели и куда-то исчезали. Немногие ссорились с управляющим и, очевидно, вылетали на улицу. Но последнюю, как он узнал, однажды вечером развернув газету у светофора на углу, убил молодой человек, который приходил ее встречать.

За окном один за другим проехали три двухэтажных троллейбуса, но он, казалось, все еще видел, как она стоит у прилавка.

– Тихо! – рявкнул он сорока сидевшим перед ним лицам. – Кто откроет рот, получит палкой.

И стало тихо.

Пейзаж с рыбацкой лодкой

Я работаю почтальоном двадцать восемь лет. Обратите внимание на первое предложение. От того, как просто и кратко оно написано, может создаться впечатление, что сам факт моей столь долгой работы почтальоном очень важен, но я понимаю, что он не имеет вообще никакого значения. В конце концов, не моя вина, что он может показаться таковым, потому что я изложил его без затей. Но я не знаю, как это сделать по-другому. Если бы я начал использовать длинные и сложные слова, которые разыскал в словаре, я бы вставлял их слишком часто, без конца вкрапляя в текст и в лучшем случае разделяя их несколькими предложениями. Так что я не хочу, чтобы то, что я собираюсь написать, выглядело по-дурацки из-за мудреных слов.

Женился я тоже двадцать восемь лет назад. Этот факт очень важен и не зависит от того, как о нем пишешь и под каким углом зрения его рассматриваешь. Получилось так, что я женился, как только нашел постоянную работу, и первым приличным местом стала почта (до того я был курьером и рассыльным). Мне пришлось жениться, как только я получил работу, потому что я обещал, а моя невеста была не из тех, кто позволил бы мне забыть об этом.

Вечером того дня, когда я получил первую получку, я зашел к ней и предложил:

– Не хочешь прогуляться по Змеиному лесу?

Я был глуп и не чуял под собой ног от счастья, и оттого, что забыл о нашем уговоре, ничуть не удивился, когда она ответила:

– Ладно, давай.

Помню, стояла поздняя осень, и листья уже присыпало снежком. Сверху их прихватило морозом, но снизу они были еще сырыми. Дул легкий ветерок, сияла полная луна, и мы прогуливались под руку по вишневому саду, довольные и счастливые. Внезапно она остановилась, повернувшись ко мне – коренастая девушка с хорошей фигурой и довольно миловидным лицом – и спросила:

– Хочешь зайти в лес?

Могла бы и не спрашивать. Я рассмеялся в ответ:

– Ты же знаешь, что хочу. А ты?

Мы пошли дальше, и через минуту она сказала:

– Я тоже. Но ты ведь знаешь, что мы должны сделать теперь, когда у тебя есть постоянная работа?

Мне стало интересно, к чему она клонит, хотя я почти догадался.

– Пожениться, – признался я и добавил, чуть подумав: – Ты же знаешь, на мою зарплату не очень-то совьешь семейное гнездышко.

– А по-моему, вполне хватит, – ответила она.

Вот так оно и случилось. Она одарила меня лучшим в моей жизни поцелуем, а потом мы пошли в лес.

Она была с самого начала недовольна нашей совместной жизнью. И я тоже, потому что очень скоро она начала твердить мне, что все ее друзья – а больше всего ее семейство – неустанно повторяли, что наш брак не продержится и дня. Я не особо возражал, потому что через несколько месяцев убедился, насколько все они правы. Не то чтобы меня это очень беспокоило, поскольку я не из тех, кто кипятится по любому поводу. Если честно – а в этом, похоже, немногие готовы признаться – сам факт моей женитьбы означал лишь то, что я поменял один дом и маму на другой дом и мамашу. Даже мои доходы остались прежними: каждую пятницу я отдавал получку и получал пять шиллингов на табак и на один поход в кино. Это был такой брак, где стоимость церемонии и банкета служат первоначальным платежом, а потом ты продолжаешь каждую неделю отстегивать взносы, оставляя что-то себе на жизнь. По-моему, так родилась идея покупки в рассрочку.

Однако наш брак продержался куда дольше одного дня, как это все предсказывали. Он продолжался шесть лет, и ушла она от меня, когда мне было тридцать, а ей тридцать четыре. Штука в том, что когда мы ссорились – а скандалили мы по полной: с криком, руганью и битьем посуды – я очень из-за этого переживал. И в разгар каждого скандала мне казалось, что с той самой минуты, как мы впервые увидели друг друга, мы только тем и занимаемся, что скандалим и переживаем без передышки, и что так будет продолжаться все время, пока мы вместе. Главное же, как мне сейчас представляется – и временами я понимал это даже тогда – что наша жизнь, по большому счету, была нескучной.

Незадолго до того, как она ушла, я предчувствовал, что нашей семейной жизни скоро конец, потому что однажды мы поругались так, как никогда до этого не цапались. Как-то вечером мы сидели дома за столом друг напротив друга. Мы поужинали, попили чаю, так что для последовавшего скандала не было никакого повода. Я погрузился в книгу, а Кэти сидела просто так. Вдруг она сказала:

– Я так тебя люблю, Гарри.

Я не расслышал ее слов, что часто случается, когда читаешь. Потом она продолжила:

– Гарри, посмотри на меня.

Я поднял глаза, улыбнулся и снова вернулся к чтению. Наверное, я поступил неправильно, надо было что-то сказать, но книжка попалась очень интересная.

– Уверена, что всеми этими книжками ты портишь себе глаза, – заметила она, вновь оторвав меня от путешествия по жаркой Индии.

– Не порчу, – ответил я, не поднимая глаз. Она оставалась молодой и все еще миловидной женщиной чуть за тридцать с неплохой фигурой, которая не давала мне шансов избежать ее приступов упрямства и раздражительности.

– Мой папа говорил, что книжки читают только дураки, потому что им надо много чему научиться.

Ее слова очень меня покоробили, так что я не смог промолчать и ответил, не поднимая глаз:

– Он говорил так только потому, что не умел читать. Если хочешь знать, он просто завидовал.

– Нечего завидовать тому, что ты забиваешь себе башку всякой ерундой, – медленно произнесла она, чтобы убедиться, что до меня дошло каждое слово. Читать дальше не было смысла, ведь надвигался скандал.

– Слушай, дорогая, может, и тебе взять книжку? – Но она никогда бы этого не сделала, она ненавидела книги, как ядовитых змей.

– Я поумней тебя, и дел у меня по горло, – фыркнула она.

Тут я было взвился, но старался не выходить из себя, потому что еще надеялся, что она не разойдется, и я смогу дочитать главу.

– Слушай, дай почитать спокойно, а? Книжка интересная, да и устал я.

Но эта просьба лишь раззадорила ее пуще прежнего.

– Устал? Вечно ты устал! – громко рассмеялась она. – Усталый Тим! Лучше бы нашел настоящую работу вместо того, чтобы разгуливать по улицам с этой дурацкой почтовой сумкой!

Дальше я промолчу и не стану повторять ее слова. Да и не было особо много слов, прежде чем она выхватила книгу у меня из рук.

– Червяк ты книжный! – завизжала она. – У тебя, урода, только книжки да книжки на уме! – Потом швырнула книжку на кучу горящих углей, глубже и глубже заталкивая ее кочергой в их пылающее нутро.

Тут я не выдержал и врезал ей разок, не сильно, но врезал. Книжка была хорошая, к тому же я взял ее в библиотеке. Пришлось бы покупать новую. Она выбежала из дома, саданув дверью, и явилась домой лишь на следующий день. Я не очень-то убивался, когда она ушла. Надоело мне. Единственное, что скажу: слава богу, что у нас не было детей. Пару раз она беременела, но ничем хорошим это не заканчивалось. И всякий раз из нее вытягивалось больше желчи, чем накапливалось за проходившие между этими событиями несколько месяцев. Наверное, лучше бы она родила, хотя – как знать.

Через месяц после того, как она сожгла книгу, она сбежала с маляром. Все прошло очень мило. Не было ни криков, ни потасовки, ни разбития счастливого семейного очага. Просто однажды я пришел с работы и увидел рядом с часами на каминной решетке записку: «Я ухожу и больше не вернусь». Никаких расплывшихся капелек слез – просто шесть слов, написанных карандашом на вырванном из страховой книжки листке. Я до сих пор ношу его в бумажнике, бог знает зачем.

Маляр, к которому она ушла, жил один в доме где-то по соседству. Несколько месяцев он сидел на пособии по безработице, а потом, как мне позже сказали, вдруг нашел работу в местечке километрах в тридцати от города. Соседям, похоже, не терпелось мне рассказать – конечно, после того, как они уехали, – что они примерно год крутили шуры-муры. Никто точно не знал, куда они отправились: наверное, думали, что я ринусь вслед за ними. Но это мне и в голову не приходило. В конце концов, что бы я смог сделать? Отделать его и притащить Кэти за волосы назад? Ну уж нет.

Даже теперь бесполезно твердить самому себе, что этот жизненный поворот меня никак не огорчил. И вправду скучаешь по женщине, с которой прожил шесть лет под одной крышей, как бы вы там ни ругались. Хотя, скажу я вам, хорошее у нас тоже было. После ее внезапного ухода дом как-то переменился, все в нем стало по-другому: стены, потолок и прочее. Во мне тоже что-то изменилось, хотя я и пытался внушить себе, что все идет по-старому и что уход Кэти вообще ничего не меняет. И все же сначала время тянулось медленно, и я чувствовал себя так, словно учусь ходить на протезе, но потом начались бесконечные летние вечера, и был счастлив почти вопреки своей воле, слишком счастлив, чтобы терзаться грустью и одиночеством. Земля продолжала вертеться, и я, похоже, продолжал жить.

Другими словами, мне удалось жить, довольствуясь маленькими радостями, которые, помимо всего прочего, включали хороший обед в столовой каждый день. На завтрак я варил себе яйцо (по воскресеньям жарил яичницу с беконом), а на ужин брал что-нибудь холодное, но сытное к чаю. И оказалось, что это вполне сносная жизнь. Конечно, бывало одиноко, но, по крайней мере, мне жилось спокойно, и в конечном итоге я так или иначе смирился с подобным житьем. Я даже перестал чувствовать себя одиноким, отчего сразу после ее ухода мне в голову лезли всякие ненужные мысли. А потом я и думать об этом забыл. Во время своих дневных хождений я видел достаточно людей, чтобы смог скоротать вечера и выходные. Иногда я играл в клубе в шашки или заходил в паб по соседству, чтобы не торопясь выпить полпинты пива.

Так продолжалось десять лет. Как я узнал позже, Кэти со своим маляром все эти годы жила в Лестере. Потом она вернулась в Ноттингем. Как-то в пятницу вечером, в день получки, она пришла навестить меня. С ее точки зрения, как выяснилось, лучшего времени для визита нельзя было и придумать.

Я стоял на заднем дворе, прислонившись к калитке, и курил трубку. Выдался трудный день, к тому же очень шебутной. Мне то и дело возвращали письма, говоря, что люди съехали, а куда – никто понятия не имел. Кому-то требовалось целых десять минут, чтобы подняться с постели и расписаться за заказное письмо. И теперь я чувствовал двойное облегчение, потому что наконец-то был дома и курил трубку на заднем дворе на закате осеннего дня. Небо было чистого желтого цвета, переходящего в зеленый над крышами домов с радиоантеннами. Из труб начинал струиться уютный дымок, и большинство фабрик уже затихли. Откуда-то издалека доносились крики игравших около фонарных столбов ребятишек и лай собак. Я уже собрался выколотить трубку, вернуться в дом и снова взяться за книгу о Бразилии, которую начал вчера вечером.

Я узнал ее, как только она завернула за угол и пошла через двор. Я мысленно усмехнулся: за десять лет человек не меняется до такой степени, чтобы его было не узнать, но этого срока достаточно, чтобы заставить тебя приглядеться повнимательней: он ли это. И в эти доли секунды тебя словно бьют в живот. Она шла без прежней уверенности, что все и вся принадлежит только ей. Она двигалась медленнее, чем в последний раз, когда я ее видел, словно за эти десять лет успела налететь на стену, и не шагала, как раньше, с таким видом, будто она пуп земли. Она пополнела и не казалась такой самоуверенной, одетая в поношенное летнее платье и расстегнутое зимнее пальто. Волосы она осветлила, а ведь раньше они были красивого каштанового оттенка.

Увидев ее, я не испытал ни радости, ни счастья – наверное, из-за легкого потрясения, потому что ее появление меня удивило. Не то чтобы я не ожидал снова увидеться с ней, но вы же знаете, как это бывает: я просто о ней забыл. Чем дольше она находилась где-то далеко, тем быстрее наша с ней семейная жизнь сжималась до года, месяца, а потом и до почти мгновенной вспышки света, иногда мелькавшей передо мной в темный предрассветный час. За десять лет память о ней отодвинулась в самые дальние закоулки сознания и осталась там не более чем сном. Как только я привык жить один, то позабыл о ней.

Хотя походка у нее и изменилась, я все еще ждал, что она скажет что-нибудь язвительное вроде: «Ты ведь не ждал, что я так быстро вернусь на место преступления, да, Гарри?» Или «А ты думал, неправду говорят, что фальшивая монета всегда возвращается, так ведь?»

Но она просто стояла.

– Здравствуй, Гарри, – произнесла она, ожидая, пока я отойду чуть в сторону от калитки, чтобы дать ей пройти. – Давненько мы не виделись, да?

Я открыл калитку, спрятав в карман пустую трубку.

– Здравствуй, Кэти, – ответил я и пошел через двор, чтобы она могла идти следом за мной. Когда мы зашли в кухню, она застегнула пальто, словно выходила из дома, а не только что вошла туда.

– Как твои дела? – спросил я, встав у камина.

Она стояла спиной к радиоприемнику, и казалось, что ей не хочется смотреть на меня. Может, ее внезапное появление все-таки сбило меня с толку, и я, сам того не зная, как-то показал свою растерянность, потому что сразу же набил трубку, чего я обычно не делаю. Перед очередной набивкой я всегда даю трубке остыть.

– Нормально, – только и ответила она.

– Что же ты стоишь, Кэти? Присядь, я сейчас разожгу огонь.

Она продолжала смотреть в пол, словно не смея оглянуться вокруг и увидеть вещи, которые после ее ухода практически оставались на своих местах. Однако она увидела достаточно, чтобы заметить:

– Неплохо живешь.

– А ты чего ожидала? – спросил я безо всякой язвительности. Я заметил, что у нее накрашены губы, чего я раньше никогда не видел, а на лице лежали румяна, может, даже еще и пудра, отчего она выглядела даже старше, чем если бы у нее на лице вообще не было косметики. Это был наивный прием, однако достаточный для того, чтобы скрыть от меня – а возможно, и от нее самой – ту женщину, которой она была десять лет назад.

– Говорят, война скоро будет, – сказала она, лишь бы только не молчать.

Я отодвинул от стола стул.

– Садись же, Кэти. В ногах правды нет. – Сам не знаю, почему мне на ум пришло это выражение, которое мы в свое время часто использовали. – Нет, я бы не удивился. Этому Гитлеру надо всадить пулю в лоб, да и многим из немчуры тоже.

Я поднял глаза и заметил, что она, не отрываясь, смотрит на висевший на стене пейзаж с рыбацкой лодкой: побуревшей, ржавой, со спущенными парусами на фоне бледного рассвета, стоящей недалеко от берега, по которому шла женщина с корзиной рыбы на плече. Это была одна из трех картин, подаренных нам на свадьбу братом Кэти, две других мы разбили, когда в очередной раз ругались. Он ей очень нравился, этот пейзаж с рыбацкой лодкой. Последней из флотилии, как мы ее называли в периоды примирения.

– Как у тебя дела? – поинтересовался я. – Все хорошо?

– Хорошо, – ответила она.

Мне все не давало покоя то, что она была не такой разговорчивой, как раньше, что голос ее звучал тише и ровнее, без издевки. Возможно, она чувствовала себя не в своей тарелке, после всех этих лет снова увидев меня в том же старом доме, где все осталось так, как в тот день, когда она ушла. Теперь у меня был радиоприемник, вот и вся разница.

– Работаешь? – спросил я. Казалось, она боялась сесть на придвинутый мной стул.

– У Хоскинса, – ответила она. – В Амбергейте. В кружевной мастерской. Платят неплохо – сорок два шиллинга в неделю.

Она села и застегнула последнюю пуговицу на пальто. Я увидел, что она снова смотрит на пейзаж с рыбацкой лодкой. Последней из флотилии.

– Да ничего хорошего. Всегда платят столько, чтобы с голоду не умереть, и никогда не прибавят, по-моему. А где живешь, Кэти?

Поправив волосы с пробивавшейся у корней сединой, она сказала:

– У меня дом в Снейтоне. Маленький, но обходится всего в семь шиллингов и шесть пенсов в неделю. Шумно там, но мне нравится. Я ведь всегда любила, когда кругом бурлит жизнь, ты же знаешь. Ты всегда говорил: «Пинта пива и кварта шума», так ведь?

– Здорово, что ты помнишь, – улыбнулся я. Однако она не выглядела наполненной жизнью. Ее глаза утратили тот озорной блеск, который часто служил предвестником веселого смеха. Морщинки вокруг глаз теперь говорили лишь о возрасте и ушедших годах. – Рад слышать, что у тебя все нормально.

– Ты ведь всегда был квелым, да, Гарри?

– Да, – честно ответил я. – Не очень-то прыгал.

– А ведь мог бы и попрыгать, – сказала она каким-то безразличным тоном. – Может, тогда бы и жизнь у нас заладилась.

– Что теперь-то говорить, – ответил я как можно более серьезно. – Ты ведь знаешь, что все эти ссоры и скандалы – не по мне. Я человек миролюбивый.

– Прямо как Чемберлен! – пошутила она, и мы оба рассмеялись. Потом она поставила тарелку на середину стола и положила локти на скатерть. – Я последние три года живу одна.

Один из моих недостатков – это то, что иногда я становлюсь любопытным.

– А что случилось с твоим маляром? – Вопрос прозвучал вполне естественно, потому что мне казалось, что мне не в чем ее упрекнуть. Она ушла, ну и все на этом. Она же не оставила мне кучу долгов или чего-то еще. Я всегда позволял ей поступать так, как ей нравится.

– Вижу, у тебя много книжек, – заметила она, увидев одну рядом с бутылкой с соусом и еще две на буфете.

– С ними время быстрей проходит, – ответил я, чиркнув спичкой, потому что у меня погасла трубка. – Я люблю читать.

Она помолчала. Как сейчас помню – три минуты, потому что я смотрел на стоявшие на комоде часы. По радио должны были передавать новости, и я пропустил самое интересное. Когда надвигается война, начинаешь интересоваться новостями. Мне оставалось только о чем-то думать и ждать, пока она заговорит.

– Он умер, отравившись свинцом, – сказала она. – Он сильно мучился, а было ему всего сорок два. За неделю до смерти его увезли в больницу.

Не скажу, что я огорчился, хотя зло на него держать у меня особых причин не было. Я ведь вообще его не знал.

– По-моему, у меня здесь нет сигарет, чтобы тебя угостить, – произнес я, оглядывая каминную полку, словно мог бы там их найти, хотя и знал, что не найду. Когда я встал, чтобы поискать в другом месте, она двинулась в сторону, царапнув стулом по полу. – Нет-нет, сиди. Я пройду.

– Ничего-ничего, – ответила она. – У меня тут есть… – Она полезла в карман и вынула оттуда смятую пачку. – Закуришь, Гарри?

– Нет, спасибо. Я двадцать лет не курю сигареты, ты же знаешь. А ты помнишь, как я начал курить трубку? Это когда мы еще встречались. Ты подарила трубку мне на день рождения и сказала, чтобы я ее курил, потому что она добавляет мне солидности! Вот с тех пор я ее и курю. Я очень быстро к ней привык, и мне нравится. На самом деле, я и дня без нее не могу прожить.

Все было как будто вчера! Наверное, я слишком заболтался, потому что мне показалось, что она нервничает, прикуривая сигарету. Не знаю, по какой причине, потому как ей совершенно не обязательно было находиться у меня дома.

– Знаешь, Гарри, – начала она, глядя на картину с рыбацкой лодкой и кивнув в ее сторону, – мне хотелось бы ее иметь. – Сказано это было таким тоном, словно ей в жизни ничего так не хотелось.

– Неплохая картинка, да? – помнится, ответил я. – Хорошо, когда на стене висят картины, не для того, чтобы специально на них смотреть, а чтобы просто не скучать. Даже если их не рассматриваешь, всегда знаешь, что они рядом. Но эту можешь взять, если хочешь.

– Серьезно? – спросила она таким голосом, что мне впервые стало ее жаль.

– Конечно. Забирай. Мне она ни к чему. В любом разе я могу купить другую, если захочу, или повешу карту военных действий.

Это была единственная картина на стене, за исключением нашей свадебной фотографии, стоявшей внизу на буфете. Но о фотографии я не хотел ей напоминать, боясь, что она вызовет у нее неприятные воспоминания. Оставил я ее не из-за сантиментов, так что, может, лучше было бы ее выкинуть.

– У тебя есть дети? – спросил я.

– Нет, – равнодушно ответила она. – Но я не хочу вот так просто забирать у тебя картину, и, наверное, не надо бы, если она тебе дорога.

Мы долго сидели, глядя куда-то в пустоту. И тут я подумал: что же за эти десять лет случилось такого, что она с такой грустью говорит о картине? На улице темнело. Отчего бы ей не заткнуться и не взять эту чертову мазню? Я снова предложил ей забрать ее и, чтобы покончить с этим делом, снял пейзаж с гвоздя, смахнул тряпкой пыль, завернул в коричневую бумагу и перевязал сверток прочной бечевкой.

– Вот, держи, – сказал я, отодвинув в сторону кастрюли и положив картину на стол рядом с ней.

– Ты очень добр ко мне, Гарри.

– Добр, во как! Какая разница – есть в доме картина или нет? И что я в ней вообще нашел?

Теперь-то я понимаю, что мы с ней обменивались ударами, да такими сильными, каких в нашей совместной жизни и не видали. Я включил лампочку под потолком. Но мне показалось, что ей стало не по себе, когда в комнате все так ярко высветилось, так что я предложил выключить ее.

– Нет, не надо. – Она встала и взяла со стола сверток. – По-моему, мне пора идти. Может, как-нибудь еще увидимся.

– Заходи, когда захочешь. – Почему бы и нет? Мы же с ней не враги. Она расстегнула две верхние пуговицы пальто, словно это могло придать ей раскованности и уверенности, после чего помахала мне рукой:

– Пока.

– Спокойной ночи, Кэти.

Меня поразило то, что она ни разу не улыбнулась и не рассмеялась за все то время, что пробыла у меня, и поэтому я сам улыбнулся ей, когда она стояла в дверях. Ответом мне стала не широкая и открытая улыбка, когда-то мне знакомая, а кривое, неловкое движение губ, дежурная дань вежливости. «Да уж, поломала ее жизнь, – подумал я. – К тому же ей уже за сорок».

Вот она и ушла. А я, недолго думая, вернулся к своей книге.

Через несколько дней я шел по улице Святой Анны и разносил письма. Дело не спорилось, потому что мне приходилось задерживаться чуть ли не у каждого заведения. Моросил мелкий дождь, с плаща стекала вода, брюки промокли почти до колен. Я хотел поскорей вернуться, заскочить в столовую, чтобы выпить кружку горячего чая, и надеялся, что они хорошенько растопили печку. Если бы я так не припозднился на участке, то зашел бы в кафе и пропустил чашечку чего-нибудь согревающего.

Я занес пачку писем бакалейщику и, выходя на улицу, заметил в витрине стоявшего по соседству ломбарда пейзаж с рыбацкой лодкой, тот самый, который я отдал Кэти несколько дней назад. Это точно был он, притулившийся среди древних ватерпасов, моделей самолетов с обломанными винтами, ржавых молотков, мастерков и футляра для скрипки с оборванным ремешком. Я узнал картину по сколу в левом нижнем углу деревянной позолоченной рамки.

Я с полминуты стоял, не в силах в это поверить, я не мог сообразить, как этой пейзаж туда попал, а потом вспомнил первый день семейной жизни и буфет с грудой подарков, среди которых выделялся этот единственный уцелевший из комплекта пейзажик, теперь глядевший на меня из-за осколков чужих жизней. «Вот, – подумал я, – картина превратилась в хлам». Скорее всего, она продала ее в тот же вечер по пути домой: по пятницам ломбарды всегда открыты допоздна, чтобы женщины могли выкупить костюмы мужей из залога на выходные. Или же она могла продать пейзаж сегодня утром и опередила меня всего на полчаса, пока я обходил свой участок. Наверное, она и вправду на мели. «Бедная Кэти, – подумал я. – Почему она не попросила у меня взаймы пару шиллингов?»

Я не очень-то раздумывал над тем, что собираюсь сделать дальше, как и всегда. Я вошел внутрь и встал у прилавка, дожидаясь, пока седой трясущийся скряга разбирает какие-то узлы в присутствии двух женщин с изможденными лицами, нависших над ним и пытавшихся убедить его, что принесли закладывать превосходные вещи. Я начал терять терпение. После свежего дождичка мне в нос ударила вонь старой одежды и заплесневелого барахла, к тому же я жутко выбился из графика обхода. Столовая закроется до моего возвращения, и я останусь без чая.

Наконец, старикашка приковылял ко мне, протянув руку.

– Мне письмо?

– Вовсе нет, папаша. Я хотел бы взглянуть на картину, что стоит у вас в витрине, ту, с кораблем.

Женщины вышли, пересчитывая несколько шиллингов, которые он им дал, а сам старик вернулся, неся картину с такой осторожностью, словно она стоила пять фунтов.

То, что она и вправду продала пейзаж, было для меня потрясением, но во мне еще жили остатки веры, так что я хорошенько рассмотрел картину, чтобы убедиться, что это действительно она. Цена на обратной стороне читалась не очень хорошо.

– Сколько вы за нее хотите?

– Отдам за четыре шиллинга.

Прямо сама щедрость. Но я не люблю торговаться. Я мог бы сбавить цену, но лучше переплатить шиллинг, чем потратить пять минут на пустую перебранку. Так что я отдал деньги и сказал, что зайду за картиной попозже.

Четыре жалких шиллинга, говорил я себе, продираясь сквозь дождь. Вот гад. Он наверняка дал за нее бедной Кэти не больше полутора шиллингов. Три пинты пива за пейзаж с рыбацкой лодкой.

Не знаю почему, но на следующей неделе я ждал, что она зайдет снова. Она появилась в четверг в то же самое время и одета была так же: в летнее платье под синим пальто, пуговицы которого она все время теребила, по чему я понял, что она сильно нервничает. По дороге она пропустила пару рюмочек, и прежде чем войти в дом, зашла в туалет на улице. В тот день я припозднился с работы и еще не допил чай, поэтому и предложил ей чашечку.

– Что-то не хочется, – последовал ответ. – Я недавно уже пила.

Я высыпал в камин уголь из ведерка.

– Садись поближе к огню. Нынче что-то подморозило.

Она согласилась, а потом посмотрела на висевший на стене пейзаж с рыбацкой лодкой. Я ждал этого и все гадал, что же она скажет, когда его увидит, но она не удивилась, обнаружив его на прежнем месте, что немного сбило меня с толку.

– Я ненадолго, – всего-то и сказала она. – У меня еще встреча в восемь.

Ни слова о картине.

– Да ничего. Как дела на работе?

– Хуже некуда, – равнодушно ответила она, словно мой вопрос пришелся не к месту. – Меня уволили за то, что сказала бригадирше, куда ей уматывать.

– Ой! – сказал я, что делаю всегда, когда хочу скрыть свои чувства, однако в большинстве случаев «Ой!» вырывается у меня тогда, когда больше сказать-то и нечего.

Я вдруг подумал, что она, возможно, захочет опять пожить у меня дома, потому как потеряла работу. Если бы захотела, то я бы не возражал. И она не побоялась бы попросить об этом, даже теперь. Но я не хотел заводить об этом разговор первым. Может, я тогда ошибся, хотя уже никогда не узнаю точно.

– Жаль, что тебя уволили, – вставил я.

Она опять, не отрываясь, смотрела на картину, а потом спросила:

– Ты можешь одолжить мне полкроны?

– Конечно, могу, – ответил я, выгреб из кармана мелочь, нашел полкроны и протянул ей. Пять пинт пива. Она не нашлась, что сказать, а только шаркала ногами по полу в такт какой-то звучавшей у нее в голове мелодии. Наконец, она произнесла:

– Большое спасибо.

– Не за что, – улыбнулся я и вспомнил, что купил пачку сигарет на случай, если ей захочется покурить, что говорит о том, как я ждал ее прихода.

– Закуришь? – предложил я, и она взяла сигарету и чиркнула спичкой о подошву, прежде чем я успел дать ей прикурить.

– Я отдам тебе полкроны на следующей неделе, когда мне заплатят.

«Забавно», – подумал я.

– Когда меня увольняют с одной работы, я тут же нахожу другую, – не успел я и рта раскрыть, как она добавила, словно прочитав мои мысли. – Прямо сразу. Можно на военный завод пойти, там сейчас работы много. И деньги хорошие платят.

– По-моему, скоро все фирмы перейдут на военные заказы.

Мне вдруг пришло в голову, что она могла бы потребовать у меня какие-то деньги на содержание – ведь официально мы все еще были женаты – вместо того, чтобы просить взаймы полкроны. Это ее право, и мне не было нужды ей об этом напоминать. Если бы она начала настаивать, я бы не сильно разорился. Я жил один – можно и так сказать – так много лет, что мне удалось кое-что отложить.

– Ну, мне пора, – сказала она, вставая и застегивая пальто.

– Ты точно не будешь чай?

– Нет, спасибо. Хочу успеть на троллейбус до Снейтона. – Я сказал, что провожу ее до калитки. – Не беспокойся, все нормально. – Она стояла и ждала, пока я оденусь, глядя на висевший над буфетом пейзаж. – Хорошая там у тебя картина. Она всегда мне очень нравилась.

– Да, но она последняя из флотилии, – вспомнил я старую шутку.

– Вот потому-то и нравится.

Ни слова о том, что продала ее за полтора шиллинга.

Я проводил ее, теряясь в догадках.

Она приходила ко мне каждую неделю, пока шла война, всегда вечером по четвергам примерно в одно и то же время. Мы немного болтали: о погоде, о войне, и ее работе и о моей. В общем, ни о чем. Мы часто сидели в разных концах комнаты и долго глядели на огонь, я – у камина, а Кэти – из-за стола, словно только что поужинала. Мы оба молчали, но не чувствовали никакой неловкости. Иногда я наливал ей чашку чая, иногда нет. Теперь, когда я это вспоминаю, мне кажется, что надо было бы к ее приходу брать пинту пива, но тогда мне это не приходило в голову. Да и не думаю я, что ей хотелось выпить у меня, потому что она никак не ожидала увидеть у меня в доме выпивку.

Она не пропустила ни одного раза, хотя зимой часто простужалась, и ей было бы лучше отлежаться. Затемнения и бомбежки ее тоже не останавливали. Как-то потихоньку, исподволь мы привыкли к этим радостным вечерам и оба ждали новой встречи. Возможно, в жизни каждого из нас это были лучшие времена. Эти встречи очень помогали скоротать долгие и однообразные вечера во время войны.

Она всегда одевалась в то же коричневое пальто, становившееся все более потрепанным. И она не уходила, не заняв несколько шиллингов. Вставая, она просила: «Э-э… одолжи полдоллара, Гарри». Я давал, иногда подшучивая: «Только не напивайся, ладно?» Она никак не реагировала, как будто шутить на эту тему невежливо. Обратно я, конечно, ничего не получал, но не очень-то и жалел об этой мелочи. Я ни разу не отказал ей в просьбе, а когда пиво поднялось в цене, «пособие» выросло до трех шиллингов, потом до трех с половиной и, наконец, незадолго до ее смерти, до четырех. Я радовался, что могу ей помочь. «К тому же, – говорил я себе, – у нее никого нет». Я никогда не спрашивал, где она живет, хотя она пару раз и обмолвилась, что по-прежнему где-то в Снейтоне. И я ни разу не видел ее рядом с пабом или кинотеатром, ведь Ноттингем – во всех смыслах большой город.

Приходя ко мне, она каждый раз время от времени поглядывала на висевший над буфетом пейзаж с рыбацкой лодкой, последней из флотилии. Она частенько говорила, какая это замечательная картина, как она мне дорога, как здорово на ней сочетаются восход, лодка, женщина и море. Через несколько минут начинались намеки, как бы хорошо ей получить эту картину, но, зная, что она отправится в ломбард, я делал вид, что намеков не понимаю. Я лучше бы одолжил ей пять шиллингов вместо полукроны, чем отдал бы картину, но ей в первые годы, казалось, вполне хватало этой полукроны. Я как-то предложил, что мог бы давать ей больше, если она захочет, но она не ответила. Мне казалось, что картина нужна ей не для того, чтобы продать и получить деньги, а лишь затем, чтобы получить удовольствие от ее заклада, чтобы ее купил кто-то еще, и она больше не принадлежала бы никому из нас.

Но, в конце концов, она прямым текстом попросила у меня пейзаж, и я не видел причины ей отказывать, раз уж ей так хотелось его заполучить. Как и шесть лет назад, когда она впервые пришла ко мне, я вытер с картины пыль, аккуратно завернул ее в несколько слоев коричневой бумаги, перевязал почтовой бечевкой и вручил Кэти. Взяв ее под мышку, она сделалась такой счастливой, ей словно не терпелось поскорей от меня уйти.

И тут повторилась старая история, потому что через несколько дней я снова в витрине ломбарда увидел пейзаж, стоявший посреди годами пылившегося там хлама. На этот раз я не стал заходить и пытаться выкупить его. Мне по-своему жаль, что я этого не сделал, потому что тогда Кэти, возможно, избежала бы несчастья, случившегося с ней через несколько дней. Хотя – как знать. Если не это, то что-то другое обязательно бы произошло.

Живой я больше ее не видел. В шесть вечера ее сбил грузовик, и когда полицейские доставили меня в центральную больницу, она уже умерла. Ее всю перекорежило, и она практически истекла кровью еще до того, как ее довезли до больницы. Врач сказал мне, что на момент происшествия она была не совсем трезва. Среди прочих ее вещей мне показали пейзаж с рыбацкой лодкой, но картина была настолько изорвана и заляпана кровью, что я едва ее узнал. В тот же вечер я сжег ее в жарко пылавшем камине.

Когда ушли два ее брата с женами и детьми и унесли с собой витавшее в воздухе чувство вины за смерть Кэти, которую они относили на мой счет, я стоял у края могилы, думая, что я один, в надежде, что хоть тут-то выплачусь. Но как бы не так. Подняв голову, я вдруг заметил человека, которого раньше никогда не видел. Стоял солнечный зимний день, очень холодный, и первое, что смогло отвлечь меня от раздумий о Кэти, была мысль о том, что это бедняга-могильщик, которому пришлось вгрызаться в окаменевшую землю, чтобы вырыть яму, где она теперь покоилась. И тут появился этот незнакомец. Слезы текли по щекам мужчины лет за пятьдесят, одетого в хороший серый костюм с черной повязкой на рукаве. Он шевельнулся только тогда, когда вконец измученный могильщик положил ему руку на плечо (а потом и мне) и сказал, что церемония окончена.

Мне не хотелось спрашивать, кто он такой. И правильно. Когда я приехал к дому Кэти (и его тоже), он собирал вещи, а чуть позже уехал на такси, не сказав ни слова. Но вот соседи, которые всегда все знают, рассказали мне, что они с Кэти жили вместе последние шесть лет. Ничего себе, а? Я лишь надеялся, что с ним она жила счастливее, чем раньше.

Прошло уже много времени, а я так и не удосужился повесить на стену новую картину. Возможно, там появится карта военных действий. Стена пустует, и я уверен, что скоро пустота исчезнет по милости какого-нибудь правительства. Честно говоря, теперь туда вешать ничего особо не нужно. Ту часть комнаты занимает буфет, на котором все так же стоит свадебная фотография, которую она так и не надумала у меня попросить. Перебирая в памяти несколько старых картин, я начал понимать, что мне не надо было с ними расставаться, как мне не надо было отпускать Кэти. Внутренний голос говорил мне, что я был полным идиотом, что это допустил, и так уж распорядилась злодейка-судьба, что от «полного идиота» у меня в мозгу засело слово «идиот». Оно и теперь там торчит, как рыбья кость в горле, едва не сводя меня с ума, когда мне не спится по ночам, и я лежу и думаю.

Я начал верить в то, что в моей жизни нет никакого смысла, что теперь я не смогу даже удариться в религию или начать пить. Зачем я жил? Неизвестно. На ум ничего не приходило. Какой во всем этом смысл? И все же, в самые жуткие минуты, когда в полночь я чувствую страшную пустоту внутри, я думаю не о себе, а о Кэти, и убеждаюсь, что она страдала куда больше, чем я. И тут я понимаю, что цель моей жизни состояла в том, чтобы хоть как-то помочь Кэти. Но это понимание длится столько же, на сколько аспирин облегчает непроходящую головную боль.

Я неустанно твержу себе, что родился уже мертвым. Что все мертвы. Мертвы, повторяю я, вот только большинство об этом не знает, а я начинаю это понимать. И весь стыд в том, что это наконец-то начало до меня доходить тогда, когда я не могу почти ничего с этим поделать, когда уже слишком поздно, и остается лишь смириться с горькой судьбой.

И тогда из тьмы, как рыцарь в доспехах, появляется оптимизм. Если ты любил ее… (конечно же – да!)… тогда вы оба сделали единственно возможное, чтобы это можно было воспринимать как любовь. Разве не так? Рыцарь в доспехах возвращается во тьму. Да, кричу я, но никто из нас не попытался что-то изменить, вот в чем беда.

Ноев ковчег

Пока учитель Джонс раскрывал последние загадки «Крушения «Великого океана»», сидевший в классе Колин слышал шум повозок и вагончиков, медленно катившихся к просторным лужайкам Форест-парка. Перед его мысленным взором открывался широкий бульвар, по которому одна за другой ехали машины, и он, вспоминая прошлый год, ясно представлял себе ряды ярких автомобильчиков, тракторы-тягачи и передвижные зоопарки, а также фигурки «Поезда призраков» и «Ноева ковчега», надежно закрепленные на платформах и грузовиках.

Поэтому «Крушение «Великого океана»» отступило на второй план по сравнению с более приземленным и осязаемым развлечением, хотя Колин редко и с трудом отвлекался от книжек о приключениях. Яркие сопереживания и фантазии помогали ему справиться с повседневными невзгодами и превратились в некое подобие ярко наряженного заводного клоуна, всегда идущего впереди, за которым он последует и однажды все-таки увидит находящийся внутри его механизм. Он не знал, как это произойдет, и даже не пытался узнать, а тем временем учитель монотонно дочитывал последние страницы книги.

Хотя его двоюродному брату Берту исполнилось одиннадцать и тот был на год старше Колина, в школе он опережал Берта на один класс и чувствовал, что это что-нибудь да значило, хотя и перешел в следующий класс без особых усилий. Поскольку чтение захватывало его почти целиком, он особо не задумывался, в каких лохмотьях ходит (разве что когда холодало). Лицо у него было на удивление пухлым, несмотря на недоедание, а волосы – слишком короткие, несмотря на то, что за три пенса в парикмахерской стригли почти наголо. Это стало его единственной неприятностью в школе, где его иногда дразнили «лысым».

Когда в город приехала увеселительная ярмарка, у него оставалось несколько пенни от того, что ему каждую неделю давали на комиксы, однако Берт находил пути и способы получить за деньги куда больше удовольствия.

– Мы достанем деньги и всласть покатаемся, – сказал он, встретив Колина на углу улицы в последнюю субботу перед закрытием ярмарки. – Я тебе покажу, – добавил он, обняв Колина за плечи, когда они двинулись по улице.

– Это как? – поинтересовался Колин и заявил: – Лавки грабить не буду, сразу тебе говорю.

Берт, который уже проделывал такие штуки, уловил неодобрительное отношение к своему прошлому и вместе с тем не без гордости подумал, что у Колина никогда не хватит смелости взломать ночью лавку и запустить руки в банки с конфетами.

– Деньги можно не только так добыть, – усмехнулся он. – А так делаешь только тогда, когда хочется чего-то классного. Когда дойдем, я все тебе покажу и скажу, что делать.

Они шли по затянутым туманом улицам и с каждым поворотом все явственнее слышали ровный манящий гул, доносившийся откуда-то с севера. Набухшие облака отражали оранжевые всполохи ярмарки, яркие и броские, которые своим грозным сиянием с каждым шагом ослабляли волю и словно тянули мальчишек к себе. «Если прокатиться стоит пенни, то мы каждый прокатимся по два раза», – высчитывал Колин, опустив голову и задумчиво шагая по мощеному тротуару, пальцами перебирая в кармане свое с таким трудом обретенное богатство. Он радовался, что с его помощью сможет прокатиться на каруселях, но при мысли о том (когда они оба молчали), что на эти четыре пенса можно было бы купить что-нибудь домой к столу, его охватывало глубокое отчаяние. На четыре пенса можно купить буханку хлеба или бутылку молока, немного мяса или банку варенья, или полкило сахара. Возможно, мама перестала бы так убиваться, видя, как отец в мрачной задумчивости сидит у огня, если бы он, Колин, потратил бы эти четыре пенса на десяток сигарет в лавке на углу. Отец взял бы их, улыбнулся, встал бы, отрывисто поцеловал бы маму и заварил бы чай, вновь сделавшись счастливым человеком, чье хорошее настроение быстро бы передалось всем в доме.

Просто удивительно, что можно сделать на четыре пенса, если у тебя хватит ума потратить их на дело. «Но я истрачу их по-другому, – думал он, – потому что на них можно также купить пачку комиксов или две плитки шоколада, или два раза смотаться в задрипанную киношку, или четыре раза прокатиться на ярмарочной карусели». И разделяющая добро и зло широкая борозда, темная и пахнущая землей, была полна угрызений совести. И муки эти казались подозрительными, потому что Колин знал, что шагавший рядом, насвистывавший и бросавший по сторонам камешки Берт не стал бы так трястись над четырьмя пенсами. Нет, он бы с удовольствием их потратил, что он и собирался сделать с половиной накоплений Колина. Если бы Берт обворовал магазин или стянул бы что-то с тележки в супермаркете, он отнес бы еду прямо домой. Это Колин знал. Но если бы он разжился пятью шиллингами или фунтом, он отдал бы матери полтора шиллинга и сказал бы, что это все, что ему удалось случайно заработать. Но из-за четырех пенсов он не стал бы мучиться. Он бы их с удовольствием потратил. Колин поступит так же, вот только как быть с тишиной между поездками на каруселях.

Спускаясь по Бентинк-Роуд, они подошли совсем близко к ярмарке, и на них нахлынули запахи рыбы с жареной картошкой, печеных мидий и имбирных вафель.

– Гляди на землю! – крикнул Берт, настороженный, с впалыми щеками, движимый каким-то внутренним огнем, хоть не голодавший, но всегда выглядевший так, словно умирает с голоду. Его макушка и затылок заросли волосами, он шлепал в драных башмаках, засунув руки в карманы и насвистывая, а потом принялся по-черному ругаться, когда стайка парней и девушек оттеснила его с тротуара.

Колин не нуждался в советах: он спрыгнул в канаву, прошел метров сто, согнувшись, как малолетний ревматик, а потом выскочил оттуда, держа в руках пачку с двумя целыми сигаретами.

– Есть! – крикнул он, что означало «делиться не стану».

– Да ладно тебе, – протянул Берт просительно и вместе с тем угрожающе. – Не жмись, Колин, не жмоться. Давай одну раскурим.

Но Колин стоял твердо. Нашел – мое.

– Папе отнесу. Ему же курево с неба не падает.

– Ну, у моего старика тоже с куревом напряг, но если бы я их нашел, то ему бы не потащил. Честно.

– Может, попозже чуток потянем, – примирительно сказал Колин, засунув пачку в карман.

Они вышли на асфальтированную дорожку, ведущую к Форест-парку, и взбирались наверх по крутому склону холма. Берт принялся яростно разрывать все пустые сигаретные пачки, бросая фольгу в налетавшие порывы ветра и засовывая в карман картинки для младших братьев. Остатки пачек он скатывал в шарики и бросал их в темноту, где лежали тела, переплетенные в страстных объятиях. Зачем и почему – мальчишки не знали и не имели ни малейшего понятия.

С военного мемориала им открывался вид на всю ярмарку: море огней и крыш палаток, с двух сторон ограниченное неясными силуэтами домов, чьи обитатели с нетерпением ждали, когда на следующей неделе этот разношерстный балаган уберется в другой город. Земля рокотала, и с гигантских качелей и с чертова колеса то и дело доносились отчаянные вскрикивания и визг, словно внизу расположилась армия, совершавшая перед маршем человеческие жертвоприношения.

– Пошли вниз, – сказал Колин, нетерпеливо перебирая в кармане свои монетки. – Хочу туда. Хочу залезть на Ноев ковчег.

Посасывая имбирные вафли, они прошли мимо Призрачного поезда, полного скелетов, откуда доносились девчачьи крики.

– Мы катнем монетки на номера и что-нибудь выиграем, – сказал Берт. – Это просто, сам увидишь. Самое главное – поставить пенни на номер, когда тетка не смотрит.

Он говорил с жаром, чтобы заманить Колина на дело, которое станет почти приключением, если они возьмутся за него вместе. Не то чтобы он боялся мошенничать в одиночку, вот только подозрение реже так быстро падало на двух, чем на одного мальчишку, явно собирающегося стащить то, что плохо лежит.

– Это опасно, – возразил Колин, работая локтями и протискиваясь сквозь толпу, хотя он почти что согласился. – Попадешься легавым.

Высокая, похожая на цыганку женщина со стянутыми в хвост черными волосами стояла в павильончике, где катали монеты, словно королева среди свиты. Она, не отрываясь, смотрела прямо перед собой, однако Колин, пробравшись поближе, сразу понял, что от ее взгляда не ускользает ни одно движение. Она ритмично перекладывала из одной руки в другую горсть мелочи, звон которой, хотя и негромкий, привлекал к павильончику внимание зевак. Время от времени она прерывалась и с выражением полнейшего безразличия выдавала несколько монеток мужчине в широкополой шляпе, который навис над двумя деревянными желобами и умудрялся за один раз прокатывать по четыре монеты.

– Он проигрывает, – шепнул Берт на ухо Колину, и тот понял, что так оно и было: он закатывал больше, чем доставал.

Это замечание дошло до объятого азартом мужчины.

– Это кто проигрывает? – зло спросил он, кинув еще с полдесятка монет, прежде чем резко обернуться к ним.

– Вы, – озорным голосом ответил Берт.

– Неужели? – На распахнутом макинтоше мужчины у пуговичных петель темнели пятна от пива и яиц.

Берт стоял на своем, не отрываясь глядя на него голубыми глазами:

– Да, проигрываете.

– Врешь ты все, – прорычал мужчина, несмотря на очевидное, даже когда женщина в очередной раз притянула к себе его монетки.

Берт сделал издевательский жест рукой.

– Это что, выигрыш? Да поглядите, вы же проиграли.

Все впились глазами в три монетки, грустно лежавшие между клетками, а Берт потянулся к прилавку, где мужчина высыпал несколько монет про запас. Колин наблюдал за Бертом, затаив дыхание от страха и от удивления, хотя он прекрасно знал, на что тот способен. Шиллинг и шестипенсовик, казалось, сами закатились в ладонь к Берту и тут же исчезли в обвивших их грязных пальцах. Другую руку он протянул еще к паре пенсов, но тут его запястье грохнуло о прилавок, плотно прижатое чужой рукой. Он вскрикнул:

– Пусти, урод чертов! Мне больно!

Затуманенные пивом глаза мужчины вдруг сделались ясными и вспыхнули праведным гневом.

– Убери-ка шаловливые пальчики, ворюга. Давай, гаденыш, бросай деньги.

Колину захотелось провалиться сквозь землю от стыда, и он надеялся, что так и случится, он хотел убежать и затеряться среди каруселей. Рука мужчины все сильнее сжимала запястье Берта, и его грязный кулак медленно разжимался, словно распускающиеся лепестки черной розы, пока из него не выпали монетки.

– Это мои деньги, – заныл он. – Это вы ворюга, а не я. Да к тому же хулиган. Я приготовил их, чтобы катнуть, как только доберусь до желоба.

– Я ничего не видела, – сказала женщина, чтобы не ввязываться. Эти слова разозлили мужчину, ведь ему отказались помочь.

– Я что, по-твоему, дурной?! И слепой тоже?! – вскричал он.

– Наверное, так, – тихо ответил Берт, – если хотите сказать, что я стянул ваши деньги.

Колин почувствовал, что ему надо вступиться.

– Он ничего не брал, – серьезным тоном произнес он, придав лицу наивно-честное выражение, что удавалось ему как нельзя лучше. – Я его не знаю, дядя, но скажу, как было. Я как раз проходил мимо и решил глянуть, а он положил два пенса вон туда и вынул их из собственного кармана.

– Ах вы, ворюги малолетние, – прорычал мужчина яростным голосом, хоть и выпутался из бесконечной череды проигрышей. – А ну, валите отсюда, не то легавых позову.

Берт не трогался с места.

– Я не уйду, пока вы не вернете мне два пенса. Я за них вкалывал в саду у папы, копал картошку и полол грядки.

Женщина перекладывала горстку монет из одной ладони в другую и равнодушно смотрела поверх голов на бурлящую и толкающуюся толпу, обтекавшую островок-павильон. Полный мрачной решимости, в надвинутой на глаза шляпе, мужчина сгреб в кучку оставшиеся деньги и смирился с участью неудачника, хотя прежде чем уйти и попытать счастья в другом павильончике, у него хватило совести оставить Берту два пенни.

– Гляди-ка, выгорело, – сказал Берт и подмигнул Колину, как бы говоря, что им удалось добыть шиллинг и восемь пенсов.

Этих богатств хватило на час, и Колин, который не помнил, что когда-либо держал в руках такие деньги, пытался спасти хоть что-то от жадных щупалец разноцветной и разноголосой ярмарки. Но деньги вольно или невольно утекали сквозь пальцы, потраченные на креветки, сахарную вату, пирожные и прочую ерунду. Они проталкивались вдоль витрин аттракционов.

– Ты должен был хоть немного сэкономить, – говорил Колин, не в силах смириться со вновь навалившейся бедностью.

– Без толку экономить, – ответил Берт. – Если тратишь, всегда можешь раздобыть еще…

И тут он замер, увидев полуодетую женщину в африканском наряде, стоявшую у кассы: ее пышный бюст обвивал питон.

Колин возразил:

– Если экономишь, то появляются деньги, и можно съездить в Австралию или в Китай. Я хочу посмотреть заморские страны. Эй, – сказал он, толкнув Берта локтем, – вот странно, что змея ее не кусает, да?

Берт рассмеялся:

– Такие змеи душат, но их пичкают таблетками, чтобы они дремали. Я тоже хочу посмотреть заморские страны, но для этого я пойду в армию.

– Ничего не выйдет, – сказал Колин, направляясь к каруселям. – Скоро начнется война, и тебя могут убить.

На нижней платформе Ноева ковчега Берт высмотрел небольшую дверцу, ведшую вниз. Колин заглянул внутрь и услышал оглушительный шум ревущих механизмов.

– Ты куда?

Но Берт уже был у середины платформы, согнувшись вдвое, чтобы его не зацепил крутившийся и прыгавший наверху мир. Колину это показалось очень опасным: один удар, если вдруг приподнимешься – и ты покойник, мозги растекутся по серому песку, и тогда конец всем мечтам об Австралии. Однако Берт обладал тонким чувством соразмерности, и поэтому Колин, несмотря на страх, двинулся за ним. Он полз на четвереньках, пока не поравнялся с Бертом и не проорал ему в самое ухо:

– Ты что ищешь?

– Монетки, – прокричал Берт сквозь грохот.

Но они ничего не нашли и быстро выбрались обратно в толпу. Оба проголодались, и Колин вспомнил, что с того момента, как он пил чай, прошло, наверное, часов пять.

– Коня бы проглотил, – сказал он.

– Я тоже, – кивнул Берт. – Но вот гляди, что я сейчас сделаю.

Из толпы показался юноша в кепке и с белым шарфом вокруг шеи, ведущий под руку девушку, поедавшую огромный кусок сахарной ваты. Колин видел, как Берт подошел к ним и сказал юноше несколько слов, после чего юноша залез в карман, отпустил какую-то шутку рассмеявшейся девушке и подал что-то Берту.

– Что там у тебя? – спросил Колин, когда тот вернулся.

Находчивый Берт показал.

– Пенни. Я просто подошел, сказал, что хочу есть, и попросил что-нибудь на еду.

– Теперь я попробую, – сказал Колин, желая внести свою лепту. Но Берт удержал его, поскольку в поле зрения находилась лишь хорошо одетая супружеская пара средних лет.

– Ничего они тебе не дадут. Надо просить у влюбленных парочек или у одиночек.

Однако одинокий мужчина, к которому подошел Колин, оказался любителем поспорить. Пенни и есть пенни. Две с половиной сигареты.

– А тебе зачем?

– Я есть хочу, – только и смог выдавить Колин.

– Я тоже, – последовал сухой смешок.

– А я больше хочу. Я с утра ничего не ел, честно.

Мужчина замялся, но все же вытащил из кармана горсть мелочи.

– Когда просишь, лучше не попадайся на глаза легавым, не то в колонию упекут.

Через некоторое время они насобирали двенадцать пенни.

– Не попросишь, не получишь, как мне моя мамаша внушает, – осклабился Берт.

Они стояли у чайной палатки с полными чашками в руках и помещавшейся между ними тарелкой с булочками и наедались досыта. Рядом чертово колесо уносило отдыхающих вверх, к облакам, и возвращало назад, продемонстрировав захватывающий и соблазнительный вид на всю ярмарку. На каждом обороте воздух оглашали истошные вопли девчонок, от которых Колин вздрагивал, пока не понял, что те кричат не от страха, а скорее от восторга.

– Вот сейчас лучше, – сказал он, ставя чашку на прилавок.

Они обошли повозки, стоявшие у забора на краю парка, смотрели на ступени и заглядывали в двери, под лавки и пузатые печки, искали у закрытых дверей с разноцветными замысловатыми узорами, которые заворожили Колина, заставив его вспомнить, как он однажды побывал в кинотеатре «Эмпайр» в Лондоне. Цыгане, ярмарка развлечений, театр – для него все это слилось воедино в какой-то рай на земле, потому что вместе они представляли собой маленький кусочек другого мира, прорвавшийся сквозь плотные заросли, окружавшие его мир. Связующим звеном между мирами были дети с широко открытыми от радости глазами, то и дело рассаживавшиеся на деревянных ступеньках. Но когда Колин подошел слишком близко, чтобы получше все рассмотреть, кто-то из них тревожно вскрикнул, после чего из повозки выскочил грузный взрослый и прогнал их.

Колин взял Берта за руку, когда они продирались через плотную толпу среди дыма от палаток со снедью и тягачей, между подсвеченными зонтиками и лампами на столбах.

– Мы все деньги истратили, – сказал Колин, – и на Ноев ковчег ничего не осталось.

– Да не переживай ты. Всего-то и надо – залезть и перелезать с одного зверя на другого, держась за спиной у мужика, что деньги собирает, чтобы он тебя не увидел и не поймал. Ясно?

Колину это не очень-то понравилось, но он подошел к ступеням Ноева ковчега, продравшись сквозь толпу зевак.

– Я первый, – бросил ему Берт, – а ты следи и улавливай, что к чему. Потом давай следом.

Первым делом он оседлал льва. Колин стоял у ограждения и внимательно наблюдал. Когда ковчег начал вертеться, Берт незаметно переместился к петуху прямо за техником, появившимся из похожей на шалаш будки в самой середине. Скоро карусель раскрутилась на полную, когда Колин едва мог различать животных и часто терял из виду Берта в стремительном ревущем вращении. Когда мир перестал крутиться, настала его очередь.

– На второй круг пойдешь? – спросил он Берта.

Тот отказался, потому что два раза подряд было бы опасно. Колин прекрасно понимал, что так нельзя, что это опасно (с чего и нужно было начинать). Но когда стоишь рядом с Ноевым ковчегом, который крутится во всей своей красе на немыслимой скорости, отчего деревянные фигурки животных сливаются друг с другом, тебе нужно любой ценой попасть на платформу, за деньги или даром, боясь или нет, и с ветерком промчаться на карусели, пока она не остановится. Глядя снаружи, казалось, что один круг на славном Ноевом ковчеге даст тебе неистощимый заряд энергии на весь год, и в конце поездки ты не захочешь слезать, тебе захочется остаться там навсегда, даже если ты заболеешь или умрешь с голоду.

Он ехал один, ухватившись за тигра на внешнем кольце вращения, и его слегка подташнивало от мрачных предчувствий и внезапного подергивания вверх-вниз. На первом медленном обороте он помахал Берту рукой. Карусель набирала скорость, и надо было отпустить тигра и следовать за техником, который только что вышел и начал собирать плату. Но он боялся, потому что ему казалось, что стоит ему только чуть разжать пальцы, как удовольствие тут же кончится, его снесет и размажет по ограждению. Или вдребезги разнесет того, кто вдруг задумает к ограждению прислониться.

Однако, сделав огромное усилие, он прыгнул с замершим от страха сердцем: паника улеглась только в промежутке между двумя животными. В таком состоянии он чуть не снес с сиденья ближайшую к нему парочку, и когда мужчина взмахнул рукой, чтобы врезать ему, он почувствовал, как его лицо обдало горячим воздухом. Разъяренный кулак продолжал тянуться к нему даже тогда, когда он удобно устроился на зебре. Видя, что ему ничто не угрожает, он показал мужчине язык и двинулся дальше.

Он продвигался вперед, не сводя глаз с сутулой спины техника. Двигаясь зигзагом – потому что свободных фигурок стало мало – он пробирался к центру, где было безопаснее, под крышу над гремевшими барабанами и тарелками, в какой-то миг решив с победным видом помахать Берту. Но эта мысль сразу исчезла, как только он ринулся вперед и ухватился за хвост лошади.

Карусель, скорее всего, стала вращаться быстрее, судя по крикам и визгу девчонок. Колин двигался неуклюже и завидовал сноровке техника, маячившего в нескольких метрах впереди, одновременно восхищаясь Бертом, который проделал ту же круговую одиссею с таким апломбом. Зная, что его каждую секунду подстерегает опасность, он больше боялся пролететь, как ядро, и расшибиться о дерево и железо, чем попасться в лапы контролеру.

– Вот черт, – выругался он. – Мне это совсем не нравится.

Мрачно усмехнувшись и скатившись по спуску, он с еще большей скоростью врезался в двухместного дракона.

Свободный крокодил подарил ему несколько секунд удовольствия, прежде чем он перепрыгнул на муравьеда, чтобы не слишком приближаться к технику. Он подумал, что заезд вот-вот закончится, но техник внезапно повернулся и пошел назад, глядя на каждого ездока, чтобы убедиться, что все заплатили. Такого еще не бывало. Техники не расслаблялись, но как только карусель запускалась, они делали один проход в одном направлении. В этом его уверил Берт. И вдруг этот гад решил пройтись еще разок. Так нечестно.

Навевавшие дрему дивные летние дни с «Крушением «Великого океана» на какое-то мгновение поймали его в капкан, поставленный в глубинах подсознания, который вскоре улетучился при виде настоящих джунглей, где он вдруг оказался. Теперь ему приходилось двигаться назад, полностью светясь перед техником, на ходу учась двигаться в направлении, противоположном вращению. Это казалось невозможным, и в какой-то момент он подумал допрыгнуть до прохода и рвануть прочь. Он был уверен, что техник его засек и собирается свернуть ему шею, прежде чем забросить его тело, как мертвую курицу, за обступавшую карусель толпу. Он быстро взглянул на этого гада в промасленной спецовке с прилипшим к губе окурком, с тяжелой сумкой с деньгами, но быстрыми ногами.

«Сколько же еще будет вертеться эта чертова карусель?» – спрашивал он себя. Казалось, что прошел почти час, а Берт клялся и божился, что каждый заезд – всего три минуты. «Я тоже так думал, но, по-моему, его затягивают, потому как этот тип прицепился ко мне за то, что я пролез за бесплатно». Эти джунгли мало чем отличались от жизни дома и на улице, но здесь все было опаснее и страшнее, поскольку все происходило быстрее. Он думал только о том, чтобы выпрыгнуть из этих джунглей и вернуться в свои, более медленные и более знакомые, однако его не покидало щемящее предчувствие, что однажды ему придется расстаться со своим привычным мирком.

Он отступал тем же путем, почти с нежностью вновь прикасаясь к рыльцу, уху или хвосту, за которые он уже успел подержаться, медленно переходя от уютного муравьеда к дракону и крокодилу, потом с возрастающей скоростью и уверенностью прыгая с лошади на зебру, потом на тигра и возвращаясь ко льву и петуху. Дурная голова не дает ногам покоя, как любила говорить его мама. «Но я не дурной, – твердил он себе. – Но покоя не жди. И не нужен он мне, не нужен». Теперь, немного придя в себя, он почти бежал вместе с каруселью, то и дело оглядываясь на нагонявшего его техника, который бешено размахивал кулаками, когда ему не удавалось схватить Колина, и улыбался злым и удивленным лицам, как будто ничего не случилось, цепляясь за полы чужих пальто и фигурки животных. «Всегда я влипаю, – злобно шипел Колин себе под нос. – Всегда, всегда». Бум-бум-бум – гремела музыка. Бац-бац-бац – звенели тарелки в такт крикам и визгу. Тук-тук-тук – стучало его сердце, заглушая все вокруг, ударяя его по ушам, как огромные боксерские перчатки, колотя раздвоенным копытом по трахее и не давая дышать, взрываясь в животе, словно оттуда рвались с десяток работяг, жаждущих пропустить пивка.

Чья-то рука схватила его за плечо, но резким движением он вывернулся и продолжил во весь опор мчаться по вертящейся карусели. «Он меня достанет, достанет. Он здоровый мужик и бегает быстрее. Да и приноровился он тут скакать». Однако он качнулся, выпрямился и рванулся вперед, как на кроссе, да так удачно, что увидел перед собой спину техника вместо того, чтобы увернуться от хватавшей его сзади руки. Он слишком поздно сбавил бег, потому что техник, которому явно показали что-то из центра аттракциона, повернул назад. Колин тоже развернулся и снова пустился бежать.

По сравнению с прежней скоростью карусель теперь ползла, как черепаха. Трехминутный заезд почти закончился, но Колина, было подумавшего, что он улизнет, вдруг схватили, на этот раз гораздо крепче, за шиворот и за пояс. Он забился в тисках и развернулся, вдохнув запах машинного масла, пота и табака, попытался вырваться и изо всех сил пнул техника по лодыжке, не представляя, как тому больно, потому что от удара его жутко резануло по всей ноге. Техник забористо выругался, прямо как отец Колина, когда тот попал по пальцу, вешая полки на кухне. Но он вырвался на свободу и рассчитывал, что карусель достаточно медленно двигалась вверх-вниз, чтобы он смог улизнуть. «Не надо ждать, пока она совсем остановится», – это было последнее, что он подумал. Все походило на аварийную посадку звездолета Бака Роджерса, хотя об этом он смог подумать лишь через несколько минут. После прыжка со все еще вращавшейся платформы его тело свернулось в комочек и с силой вылетело наружу, врезавшись, подобно живому ядру, в деревянный барьер между влюбленной парочкой и ограждением. Шарик, в который его тело свернулось помимо его ведома, пролетел и ударился о столбы, а его руки цеплялись о раскрашенную резную балюстраду. Бац-бац – раздались быстрые удары, но мир по ту сторону его закрытых глаз не остановился. Открыв их, он услышал ритмичное буханье, увидел размытые красные, белые и синие огни, разноцветных животных и испытал облегчение от того, что смылся от своего преследователя, какие бы новые опасности ни готовила ему земная твердь, на которой он лежал.

Берт следил за ним все эти три минуты, он пытался продраться к Колину через толпу, когда тот слетел вниз. Его щуплая фигурка в лохмотьях яростно работала локтями, прокладывая себе путь среди стоявших стеной зевак, так что он подоспел слишком поздно.

– Давай вставай, – озабоченно прохрипел он. – Держи руку. Понравилось? – спросил он, пытаясь поставить Колина на ноги. На вопрос какого-то зеваки он ответил: – Нет, это мой двоюродный брат, с ним все нормально. Я его доведу до дома. Пошли, Колин. Он где-то рядом, так что мотаем отсюда.

Ноги у Колина были, как ватные, и ему хотелось прислониться к спасительной тверди деревянного забора.

– Этот гад отпустил меня, когда она снова закрутилась. Вот паскуда.

– Давай-давай, – торопил Берт. – Валить надо отсюда.

– Брось меня. Я поползу. Я убью его, если он подойдет.

Верчение прекратилось. Под ногами он чувствовал дощатый настил, видел лапы и быстро мелькавшие фигурки животных. Карусель закрутилась снова.

– Теперь ведь твоя очередь, так? – со злобой бросил он Берту.

Не теряя ни секунды, Берт нагнулся и взвалил Колина себе на плечи, как заправский силовой гимнаст, сразу же побледнев и неуверенно заковыляв вниз по деревянным ступенькам, скорее к теплой земле. На последней ступеньке силы его оставили, и он вместе со своей ношей рухнул за ограждение карусели, куда никто не заходил.

Они лежали там, где упали.

– Извини, – начал Берт. – Я не знал, что он нас высматривает. А потом ты идешь и попадаешься. Вот гад. – Он схватил Колина подмышку и не дал ему сползти в сторону. – Все нормально? Мне бы тоже могло достаться, если хочешь знать. Тебя мутит? Что, сейчас сблюешь? – Он прикрыл рукой и без того плотно закрытый рот Колина. – Вот ведь паскуда, как он гнался за тобой. Надо из него душу вытрясти, это точно.

Колин вдруг встал, прислонился к забору и, ощутив чуть больше уверенности в ногах, неровной походкой направился в толпу. За ним двинулся Берт. Жалкие и побитые, они слонялись рядом с ярмаркой почти до полуночи, когда им, смертельно уставшим, в головы пришла мысль пойти домой.

– Меня выдерут, – сказал Колин, – потому что я обещал вернуться к десяти. – Берт в ответ пожаловался, что еле на ногах стоит, что так и так хочет вернуться.

Улицы вокруг ярмарки погружались во тьму и становились цвета остывшего влажного пепла. Они шли, взявшись за руки, и пустые улицы подбадривали их затянуть песню, которую Берт услышал от отца:

Не хотим стрелять из ружей,

Не хотим стрелять из пушек,

Воевать за толсторожих,

Мы хотим домой!

Слова звонко вылетали из двух неокрепших глоток, ревевших в такт топающим ногам. Они шли, обняв друг друга за плечи и широко раскрыв рты, минуя перекресток за перекрестком и надрываясь в два раза громче у закрытого кинотеатра и притихшего кладбища:

Погибать за толстопузых,

Подыхать в кровавых лужах,

Дохнуть в море и на суше,

Мы хотим работать!

Они перескакивали с куплета на куплет, и неважно, какие слова они пели. Важно было то, что у них изо рта вылетали облачка пара, и они шли, распугивая кошек и сторонясь полночных гуляк, то и дело слыша из темных окон:

– Да заткнитесь вы! Дайте же поспать!

Они стояли посреди широкой улицы, когда к ним приближалась машина, щекоча нервы попыткой ее остановить. А когда попытка удалась, они рванули прочь, чтобы не попасться водителю, добежали до перекрестка и снова взялись за руки, принявшись раскачиваться под песню на мотив «Правь, Британия, морями!»:

Мы пенни дюжину берем

И получаем шиллинг,

А король Георг Виндзóр

Не бреет свой затылок!

Каждая нота звенела в воздухе и стихала, когда они заворачивали за угол. По крайней мере, так могло показаться, если бы кто-то слышал их на пустынном перекрестке. Но Колин продолжал слышать шум, он обволакивал его, ярко высвечивая картины и звуки Ноева ковчега, на котором он бесплатно прокатился и откуда его безжалостно вышвырнули.

Как-то раз субботним днем

Однажды я видел, как один тип пытался наложить на себя руки. Я никогда не забуду тот день, потому что тогда, в субботу, я сидел дома, и на душе у меня кошки скребли: ведь вся семья наша ушла в киношку, а меня по какой-то причине не взяли. Конечно, тогда я не знал, что скоро увижу такое, чего не покажут ни в одном кинотеатре: как вешается настоящий, живой человек. Тогда я был еще ребенком, так что можете себе представить, какое любопытство это у меня вызвало.

Я не знаю другой такой семьи, как наша, где все впадают в страшную апатию, когда у них на душе кошки скребут. Когда у моего старика нет курева или ему приходится сластить чай сахарином, или просто когда дела не клеятся, лицо его становится таким мрачным и злым, что мне приходится мотать прочь из дома на тот случай, если он встанет со своего кресла у камина и выместит на мне всю злобу. Он просто сидит почти вплотную к огню, выставив перед собой испачканные жиром от воскресного жаркого руки ладонями внутрь, сгорбив широкие плечи и не отрываясь глядя на язычки пламени своими темно-карими глазами. Время от времени он ругается безо всякой причины, бранится самыми грязными словами. И когда дело доходит до ругани, точно знаешь, что пора сматываться. Если рядом оказывается мама, то тогда выходит еще хуже, потому что она резко спрашивает его: «С чего это ты такой смурной?», как будто он туча тучей потому, что она сделала что-то не так. Не успеешь и глазом моргнуть, как он одним махом сбрасывает со стола всю посуду, а мама с плачем выбегает из дома. И все из-за пачки сигарет.

Как-то раз я увидел его таким мрачным, каким и припомнить не мог, и подумал было, что он по-тихому свихнулся, пока где-то в метре от него не пролетела муха. Он молниеносно взмахнул рукой, поймал ее, раздавил и швырнул в пылающий камин. После этого он немного повеселел и заварил чай.

Ну вот, от этого и вся наша семья ходит хмурая. Может, это папаша заражает нас злобой на весь мир, а? Плохое настроение – это семейная черта. В каких-то семьях оно присутствует, в каких-то – нет. В нашей семье это есть, спору нет, и когда все у нас ходят туча тучей, то у нас действительно у всех на душе кошки скребут. Никто не знает, почему это на нас находит, и отчего мы бываем чернее грозовой тучи. Кого-то жизнь тоже достает, но выглядят они совсем неплохо. Они кажутся какими-то счастливыми, словно их выпустили из тюряги, где они отмотали срок за то, чего не делали, или вышли из киношки, где их восемь часов держали привязанными к креслам и заставляли смотреть дрянной фильм. Или не успели вскочить в автобус, за которым бежали полкилометра, и увидели, что автобус не тот, как только выбились из сил и остановились. Но в нашей семье – сущее наказание для всех остальных, если у кого-то одного на душе кошки скребут. Я много раз спрашивал себя, в чем тут штука, но ответа так и не находил, даже если бы сидел и часами ломал над этим голову, чего, должен признаться, я не делаю, хотя звучит это очень неплохо. Но я сижу и достаточно долго над этим думаю, пока мама не спрашивает меня, увидев, как я, сгорбившись, сижу у камина, как отец: «Что это ты такой смурной?» Так что лучше бросить об этом думать, иначе мне станет совсем не по себе, прямо как папаше, и я могу смести со стола всю посуду.

Почти всегда мне кажется, что злиться и хмуриться особо не из-за чего: никто в этом не виноват, и нельзя осуждать человека за то, что у него мрачный вид, потому что я уверен, что такой уж у него характер. Но в тот субботний день вид у меня был такой мрачный, что папаша, придя от букмекера, спросил меня:

– Что это с тобой такое?

– Нехорошо мне, – соврал я. Его бы кондрашка хватила, если бы я сказал, что вид у меня такой оттого, что меня не взяли в киношку.

– Ну так сходи умойся, – сказал он мне.

– Не хочу умываться, – ответил я, и это было правдой.

– Ну, тогда иди на улицу и подыши свежим воздухом! – крикнул он.

Я тут же сделал, как мне велели, и пулей вылетел на улицу, потому что если уж папаша говорит мне подышать свежим воздухом, то я точно знаю, что на глаза ему лучше не попадаться. Но воздух на улице был не таким уж свежим, а все из-за огромной велосипедной фабрики, грохотавшей в дальнем конце двора, черт бы ее побрал. Я не знал, куда мне идти, так что немного погулял по двору и присел у чьей-то калитки.

И тут я увидел этого типа, который совсем недавно поселился у нас во дворе. Он был высокий, тощий и лицом сошел бы за священника, если бы не приплюснутая кепка и висячие усы. Выглядел он так, словно год толком не обедал. Тогда я не очень-то над этим задумывался, но помню, что как только он завернул за угол, одна из любопытных баб-сплетниц, что целыми днями торчат во дворе, если только не волокут в ломбард велосипед или лучший костюм своего муженька, крикнула ему:

– А веревка-то зачем, парень?

– Чтобы повеситься, мадам, – ответил он. Она так громко и долго хохотала над этой чертовски остроумной шуткой, что, казалось, она в жизни не слышала ничего смешнее, хотя на следующий день перекосило всю ее жирную рожу.

Он прошел рядом со мной, попыхивая сигаретой и держа в руках моток совершенно новой веревки, и чтобы пройти, ему пришлось переступить через меня. Он чуть не снес мне плечо своим ботинком, и когда я сказал ему, что смотреть надо, куда прешь, он, похоже, меня не услышал, потому что даже не оглянулся. Вокруг почти никого не было. Все ребятишки сидели в киношке, а их мамаши и папаши отправились в центр за покупками.

Этот тип прошел через двор к своему черному ходу, а я направился за ним, потому что заняться все равно было нечем, а в кино меня не взяли. Штука в том, что он оставил дверь приоткрытой, так что я легонько толкнул ее и зашел внутрь. Я стоял там, просто глядя на него, засунув в рот большой палец одной руки, а другую спрятав в карман. Похоже, он знал, что я там, потому что теперь его глаза двигались более естественно, но, казалось, не обращал внимания на мое присутствие.

– Дядя, а что вы сделаете с этой веревкой? – спросил я его.

– Я на ней повешусь, пацан, – ответил он таким тоном, словно уже пару раз это проделывал, и ему уже задавали подобные вопросы.

– А зачем, дядя? – Он, наверное, подумал, что я любопытный сопляк-прилипала.

– Потому что мне хочется, вот зачем, – бросил он, смахнув со стола всю посуду и перетащив его на середину комнаты. Потом он встал на него, чтобы привязать веревку к крюку для лампы. Стол скрипел и выглядел шатким, однако для его цели он вполне подходил.

– Он не выдержит, дядя, – сказал я ему, думая, насколько же лучше здесь, а не в кино, где крутят киносериал «Джим из джунглей».

Но теперь он разозлился и повернулся ко мне.

– Заткнись, – бросил он.

Я подумал, что он рявкнет, чтобы я убирался, но он этого не сделал. Он завязал веревку таким замысловатым узлом, как будто служил на флоте или вроде того, а пока он с ним возился, он насвистывал себе под нос какую-то мелодию. Потом он спрыгнул со стола и придвинул его к стене, а на его место поставил стул. Вид у него был совсем не мрачный, совсем не такой хмурый, как у кого-нибудь из нашей семьи, когда его достало все на свете. Я все ловил себя на мысли, что если бы он выглядел вполовину смурнее того, каким дважды в неделю становился наш папаша, он бы повесился много лет назад. Однако с веревкой он управлялся прекрасно, как будто долго над всем этим раздумывал и как будто это станет последним делом в его жизни. Но я знал что-то такое, чего не знал он, потому что он стоял не там, где я. Я знал, что веревка не выдержит, и снова ему это сказал.

– Заткни пасть, – ответил он, но уже тише, – или я тебя отсюда выкину.

Я не хотел ничего пропускать, так что ничего ему не сказал. Он снял кепку и положил ее на шкаф, потом стянул с себя пальто и шарф и разложил их на диване. Я ни чуточки не испугался, как мог бы струхнуть сейчас, в шестнадцать лет, потому что мне было интересно. А тогда, в десять лет, я и думать не мог, что увижу, как кто-то вешается. Прежде чем он накинул себе на шею петлю, мы говорили почти по-свойски.

– Закрой дверь, – попросил он меня, и я сделал, как мне сказали. – Для своих лет ты хороший пацан, – сказал он мне, пока я сосал большой палец, а потом залез в карманы, вывернул их и вывалил на стол кучу всякой всячины: пачку сигарет, мятные пастилки, квитанцию из ломбарда, старую расческу и немного мелочи. Он взял пенни и протянул его мне со словами:

– Теперь слушай меня, мелкий. Я сейчас повешусь, и когда я это сделаю, я хочу, чтобы ты хорошенько врезал по стулу и отшвырнул его подальше. Уловил?

Я кивнул.

Он накинул петлю на шею, а потом снял ее, как неудобно сидевший галстук.

– А зачем вы это делаете, дядя? – снова спросил я.

– Потому что все меня достало, – сказал он с очень несчастным видом. – И потому что хочется. Жена от меня ушла, и с работы выгнали.

Я не хотел с ним спорить, потому что он все сказал таким тоном, что я понял – ему только и остается, что повеситься. Лицо у него было какое-то странное: я мог поклясться, что он меня не видел, даже когда со мной говорил. Это был совсем не тот хмурый вид, который напускает на себя наш старик, и, похоже, именно поэтому мой папаша никогда не повесится, больше того, его физиономия никогда не выглядит так, как у этого типа. Папаша таращится на тебя, так что тебе приходится пятиться и мотать из дому. А этот мужик смотрит как бы сквозь тебя, так что бояться тебе нечего, и ничего плохого не случится. Так что теперь я понял, что папаша никогда не повесится, потому что на лице у него никогда не будет такого выражения, несмотря на то, что без работы он сидит довольно часто. Может, маме надо от него уйти, тогда, он, наверное, решится. Но нет – покачал я головой – на это шансов почти никаких, хотя он ей и устроил жизнь собачью.

– Не забыл, что надо подальше отшвырнуть стул? – напомнил он мне, и я затряс головой, показывая, что не забыл.

Я смотрел на него, вытаращив глаза, и следил за каждым движением. Он встал на стул и накинул на шею петлю, так что теперь она сидела плотно, и он все еще при этом насвистывал. Я хотел получше рассмотреть узел, потому что у меня приятель был в скаутах, и хотел расспросить, как узел вяжется. Ведь если бы я ему потом все это объяснил, он бы мне пересказал, что произошло в очередной серии «Джима из джунглей», так что я смог бы то на то и получить, и рыбку скушать, и радио послушать, как говорит мама. Но я подумал, что лучше этого типа ни о чем не спрашивать, и остался стоять в углу. Последнее, что он сделал – это вынул изо рта замусоленный окурок и швырнул в пустой камин, проводив его глазами до самой решетки, где тот и шлепнулся. Прямо как электрик, который вот-вот начнет устранять обрыв в проводке.

Его длинные ноги вдруг задергались, а ступнями он попытался вытолкнуть из-под себя стул. Тут я помог ему, как и обещал: разбежался, как центральный нападающий «Ноттс Фореста», и стул отлетел к дивану и перевернулся, потащив за собой на пол лежавший там шарф. Мужчина немного покачался, раскинув руки, словно чучело на огороде, отпугивающее птиц. Он издал глухой горловой звук, как будто проглотил порцию соли и пытался удержать ее в желудке.

Потом раздался другой звук. Я посмотрел вверх и увидел, как по потолку ползет трещина, прямо как в кино, когда показывают землетрясение, а лампочка стала крутиться, словно космический корабль. У меня начала кружиться голова, когда, слава богу, он рухнул вниз с таким жутким грохотом, что я подумал, что он переломал себе все кости. Он немного подрыгался, как собака, у которой прихватило брюхо, а потом затих.

Я не стал смотреть, что будет дальше. «Говорил же я ему, что веревка не выдержит», – повторял я сам себе, когда выходил из дома, раздосадованный тем, что у него ничего не получилось, глубоко засунув руки в карманы и чуть не плача от того, что он так сильно облажался. От досады я так саданул дверью, что она чуть не слетела с петель.

Когда я шел обратно через двор, чтобы дома попить чаю, в надежде, что все уже вернулись из киношки и что горевать мне не придется, мимо меня прошел легавый и направился к двери того типа. Шел он быстро, нагнув вперед голову, и я понял, что кто-то настучал. Наверное, люди видели, как он покупал веревку, вот и стукнули. Или же до старой курицы в конце двора наконец-то дошло, в чем дело. А может, он даже сам кому-то проболтался, потому что мне показалось, что этот вешавшийся вряд ли соображал, что делает, особенно если вспомнить его взгляд. «Что есть, то и есть», – сказал я себе, идя за легавым обратно к дому того типа, который и повеситься-то толком не сумел.

Когда я вернулся в комнату, легавый перочинным ножом срезал веревку у него с шеи, потом дал ему воды, и тип открыл глаза. Мне не нравился этот легавый, потому что он отправил пару моих дружков в исправительный интернат для малолеток за то, что они воровали свинцовые трубы в туалетах.

– Ты зачем хотел повеситься? – спросил он того типа, пытаясь усадить его. Тот едва мог говорить, и из руки у него текла кровь, потому что он порезался о разбитую лампочку. Я же знал, что веревка не выдержит, а он меня не послушал. Сам-то я вешаться не собираюсь, но если уж захочу, то повешусь на дереве или чем-то вроде того, а не на крюке для лампы. – Ну и зачем ты это сделал?

– Потому что захотел, – прохрипел тип.

– Получишь за это пять лет, – сказал ему легавый.

Я заполз обратно в тот же угол и принялся сосать большой палец.

– Да врешь ты все, – ответил тип, глаза которого стали нормальными и испуганными. – Я просто хотел повеситься.

– Так вот, – протянул легавый, доставая блокнот, – это противозаконно, сам же знаешь.

– Да нет, – запротестовал мужчина. – Быть того не может. Жизнь-то моя, и я ей хозяин, так?

– По-твоему так, – ответил легавый. – Но на самом деле не так.

Мужчина начал слизывать кровь с пораненной руки. Там у него была почти незаметная царапина.

– Впервые слышу, – сказал он.

– Так вот я тебе говорю, – заявил легавый.

Конечно же я не сказал легавому, что помогал тому типу вешаться. Я ведь не вчера на свет родился, и даже не позавчера.

– Вот здорово, уже и повеситься нельзя, – протянул мужчина, предчувствуя что-то недоброе.

– Нет, нельзя, – с явным удовольствием сказал легавый, как будто читал что-то из блокнота. – Жизнь не только тебе принадлежит. А кончать с собой – это преступление. Это самоубийство. Суицид.

Мужчина выглядел перепуганным, как будто легавый каждым словом накидывал ему по полгода тюрьмы. Мне было жаль его, честное слово, но если бы он только послушал меня и не связывался с крюком для лампы. Лучше бы ему на дерево залезть или еще куда.

Он шагал по двору за легавым, как покорный ягненок, и все мы подумали, что тут и делу конец.

Но через пару дней нашу округу облетела новость, причем даже раньше, чем она появилась в газетах, потому что одна женщина из нашего двора по вечерам подрабатывала в больнице посудомойкой и уборщицей. Я слышал, как она взахлеб рассказывала об этом кому-то на дальнем конце двора:

– Вот уж никогда бы не подумала. Мне-то казалось, что вся дурь из него вышла, когда его забрали. Но нет, не тут-то было. Он выпрыгнул из окна палаты, когда легавый, что сидел у его кровати, пошел отлить. Нет, ну надо же, а? Убился? Да не то слово – в лепешку!

Он с размаху бросился на окно и высадил его, а потом камнем рухнул вниз. С одной стороны, мне было жаль, что он так поступил, но с другой, я где-то даже радовался, потому что он доказал легавым и всем остальным, что все-таки только он хозяин своей жизни. Неплохо и то, что эти безмозглые уроды поместили его в палату на шестом этаже, откуда он проделал все наверняка, даже лучше, чем с дерева.

Все это заставляет меня задумываться: а так ли мне плохо на самом-то деле? Внутри тебя – как будто мешок с углем, и лицо от этого у тебя чернеет. Но это вовсе не значит, что надо вешаться или бросаться под автобус, или прыгать из окна, или резать себе глотку крышкой от консервной банки, или травиться газом, или сигать на рельсы, потому что когда тебе по-настоящему плохо, ты даже с места сдвинуться не можешь. Как бы то ни было, я знаю, что никогда не дойду до такого состояния, чтобы повеситься, потому что это не по мне, тем более, как вспомнишь того типа, болтавшегося на крюке для лампы.

Вот что я вам скажу: теперь я рад, что я не пошел в кино в тот субботний день, когда на душе у меня кошки скребли, и я готов был руки на себя наложить. Потому что я никогда не покончу с собой. Уж поверьте на слово. Я протяну до ста пяти лет и превращусь в полуидиота, а потом вырвусь на волю и начну орать во всю глотку, потому что мне не хочется расставаться с жизнью.

Футбольный матч

Клуб «Бристоль Сити» выступал против «Ноттс Каунти» и выиграл. С самого первого удара по мячу Леннокс почему-то знал, что «Ноттс» проиграет, и не потому, что обладал каким-то высшим знанием, в какой форме находится каждый игрок Ноттингема, а оттого, что сам он, рядовой болельщик, чувствовал себя не лучшим образом. Этот однобокий пессимизм позволил ему с пророческой уверенностью сказать стоявшему рядом с ним его другу, механику Фреду Иремонгеру:

– Я знал, что они продуют к чертовой матери.

Ближе к концу матча, когда бристольцы забили победный гол, игроков было едва видно, а мяч превратился в клубок тумана, который пинали по всему полю. Рекламные щиты, возвышавшиеся над трибунами и расхваливавшие пироги со свининой, пиво, виски, сигареты и прочие прелести субботнего вечера, таяли в предвечерних сумерках.

Они стояли на местах по шиллингу и три пенса, и Леннокс пытался поймать глазами мяч, проследить за его хаотичными прыжками, но после десяти минут наблюдений за расплывчатыми фигурками игроков он бросил это занятие и принялся разглядывать зрителей, толпившихся на подымавшихся вверх трибунах, которые широкими дугами простирались по периметру стадиона и смыкались в опускавшемся на спортивную арену тумане. Но это также не доставило ему удовольствия, и он с силой протер и придавил глаза сжатыми кулаками, как будто боль добавила бы им зоркости. Бесполезно. Вместо этого перед ними заплясали серые пятна, и когда они исчезли, лучше не стало. Из-за этого он продолжил следить за ходом матча с куда меньшим интересом, чем Фред и большинство стоявших рядом болельщиков, которые трубили в рожки, размахивали шляпами и шарфами, орали во все горло при каждом новом повороте игры.

Во время его недолгого ослепления нападающие «Ноттса» наседали на ворота бристольцев, и дерзкий прорыв одного из них вызвал преждевременный восторг, и разрозненные радостные возгласы растаяли в низко нависшем сером небе.

– Что такое? – спросил Леннокс у Фреда. – Кто забил? Гол есть?

Фред был помоложе, чем Леннокс, он недавно женился и по случаю субботы принарядился в спортивную куртку, габардиновые брюки и дождевик-макинтош, а темные волосы намазал бриолином и зачесал назад.

– Да прямо, размечтался, – хохотнул Фред. – Но старались изо всех сил, доложу я тебе.

К тому времени, когда Леннокс снова стал пристально следить за игроками, борьба переместилась к воротам «Ноттса», и бристольцы были в паре шагов от гола. Он видел, как игрок стремительно мчался по полю, и ему казалось, что он слышит, как бутсы глухо топают по мягкой земле. Защитники противника рассыпались в линию и пустились за ним. Игрок с мячом вдруг рванулся вперед и оторвался от преследователей, на какую-то секунду исчезнув из поля зрения зрителей и остальных игроков, после чего вырвался в незащищенную зону у самых ворот. У Леннокса замерло сердце. Он вытянул голову, стараясь хоть что-то разглядеть за широкими плечами, как назло мельтешившими перед ним и закрывавшими весь обзор. Он разглядел дерзкого центрального нападающего противника, похожего на куклу, которую дергает за ниточки кто-то скрытый за низко нависшими тучами. Тот отвел назад ногу и приготовился изо всех сил ударить закованной в бутс ногой.

– Нет, – только и успел выдохнуть Леннокс. – Возьмите его, придурки сонные. Не дайте ему вдарить.

Вратарь, похожий на зверя, метавшегося в ограниченной своей площадкой клетке, превратился в прыгучую обезьяну с растопыренными в стороны ногами и руками, а потом – в сжатую пружину, после чего он пропустил мяч, ушедший в сторону и увязший в сетке ворот позади него.

Посреди царившего шума среди плотно окружавших поле болельщиков наступила мертвая тишина. Все уже решили, что матч, как бы плохо он ни проходил, можно свести вничью, но теперь стало ясно, что хозяева поля – ноттингемские «сороки» – проиграли его. Рев сожаления пополам с триумфом вырвался из глоток тридцати тысяч зрителей, которые еще не понимали, что «Бристоль Сити» так близок к победе, или же ждали, что хозяева поля в последний момент сотворят чудо. Этот рев пронесся над многолюдными набережными и выплеснулся на улицы, где группки людей, удивленные таким взрывом эмоций, гадали, кто же забил.

Фред хохотал во все горло, прыгая на одном месте, что-то крича между взрывами смеха и злости, словно за свои деньги хотел получить хоть какое-то удовольствие по принципу, что гол соперников – лучше, чем вообще никакого гола.

– Вот ты веришь?! – кричал он Ленноксу – Ты веришь?! Девяносто пять тысяч фунтов растаяли, как туман!

Едва соображая, что делает, Леннокс достал сигарету и закурил.

– Все к черту пошло, – выругался он. – Они продули. А ведь могли выиграть, как нечего делать. – После чего добавил себе под нос, что надо обзавестись очками, а то ведь ничего не видно. Теперь его зрение ухудшилось до того, что зрительные линии глаз пересекались и накладывались друг на друга чуть впереди него. В кино ему приходилось садиться на первый ряд, а на улице он почти никогда не узнавал знакомых. И это значило, что от футбола не будет вообще никакого удовольствия. Он помнил время, когда мог разглядеть лицо каждого игрока, выделить из толпы на трибунах каждого зрителя, и в то же время продолжал увещевать самого себя, что никакие очки ему не нужны и что зрение у него улучшится как-то само собой. Куда больше ему досаждало то, что из-за плохого зрения люди начинали называть его косоглазым. В гараже, где он работал, несколько дней назад сели пить чай, а его рядом не оказалось, и кто-то сказал: «А где наш косоглазый? У него чай стынет».

– Ну и дела! – воскликнул Фред, как будто никто еще не знал, что забили гол. – Нет, ты веришь?! – Крики восторга и недовольства начали стихать.

– Этот вратарь – полный идиот, – выругался Леннокс, надвинув кепку на лоб. – Он и насморк-то остановить не может.

– Да уж, не повезло, – неохотно вставил Фред. – Но они, похоже, это заслужили. – Он уже начал остывать и в полной мере ощутил силу обрушившейся на него трагедии, несмотря на свое недавнее «молодоженство». – Господи, надо было дома остаться, с женой. Там хоть тепло. Я мог бы получить от нее кое-что вкусненькое, если бы хорошенько попросил!

Он рассмеялся и подмигнул Ленноксу, который все еще переживал свое личное поражение.

– Кажется, у тебя сейчас только это на уме, – кисло ответил он.

– Может, оно и так, только я не всегда получаю, что хочу, скажу я тебе. – Однако было видно, что холод и проигранный матч не очень-то повлияли на его хорошее настроение.

– Ну, – произнес Леннокс, – все это скоро изменится. Уж поверь.

– Как будто я не знаю, – ответил Фред, широко улыбнувшись. – К тому же после плохого футбола кажется, что лучше вообще не надо было ходить на стадион.

– Что верно, то верно, – согласился Леннокс, закусив от злости губу. – Тоже мне команда. Да им во дворе мяч гонять – и то продуют.

Сидевшая сзади женщина, закутанная в толстый шерстяной шарф черно-белой клубной расцветки с цифрой «сорок», которая весь день до хрипоты орала, подбадривая хозяев поля, теперь чуть не плакала после забитого соперниками мяча.

– Засудили! Засудили! Уберите этих гадов с поля! Пусть убираются обратно к себе в Бристоль! Судья мотает! Мотает, как пить дать!

Стоявшие вокруг люди начали топать окоченевшими от холода ногами. Они больше часа стыли на трибунах, согреваемые лишь надеждой на то, что хотя бы одна из городских команд сумеет выиграть до Рождества. Леннокс едва ощущал свои замерзшие ноги, и у него не было желания размять их и согреться в дополнение к тому, что подул пронизывающий ветер, а его команда так бездарно прозевала гол. Движение на поле сделалось беспорядочным, потому что до конца матча оставалось десять минут. Команды то прибивались к чьим-то воротам, то рассеивались в погоне за невидимым мячом, то снова скапливались на одной половине поля, то перебегали на другую половину без какого-то ощутимого результата. Казалось, обе команды смирились с окончанием матча с текущим счетом, как будто каждое движение забирало у них остатки сил.

– Все, продули, – заметил Леннокс, повернувшись к Фреду. Зрители начали потихоньку расходиться, пробираясь между теми, кто решил досмотреть игру до ее печального конца. Вплоть до пронзительной трели финального свистка неисправимые оптимисты надеялись на чудесный прилив сил, который вдруг испытают измотанные игроки.

– Ну что, пошли? – спросил Фред.

– Пойдем, – ответил Леннокс.

Он бросил окурок на пол и начал подниматься по ступенькам с выражением досады и отвращения на лице. На верхней ступени лестницы он обернулся и в последний раз взглянул на поле, увидев в сгущавшемся тумане, как два игрока бежали, а остальные просто стояли и тянули время, после чего стал спускаться к выходу. Оказавшись на дороге, они услышали рев ликования, когда свисток возвестил сигнал к началу массового забега с трибун.

Вдоль дороги уже зажглись фонари, и в полутьме у автобусных остановок начали выстраиваться очереди. Застегивая свой макинтош, Леннокс быстрым шагом двинулся через дорогу. Фред старался не отставать, он увернулся от троллейбуса, который подкатил к краю тротуара, словно чудовище, пожирающее людей, а потом увез в центр толпу народа, рассыпая синие искры с висящих высоко проводов.

– Ну вот, – сказал Леннокс, когда они оказались рядом, – после всего этого остается только надеяться, что у жены есть что-нибудь вкусненькое к чаю.

– А я думаю кое о чем другом, – ответил Фред. – Я ведь не из тех, кто жалуется на кормежку.

– Ну, конечно, – фыркнул Леннокс, – ты же сыт любовью. Поставь тебе миску с кошачьим кормом – и то за сытный ужин сойдет.

Возле бюро по трудоустройству они свернули в самое сердце Медоуз, дряхлеющего пригорода с темными домами и маленькими заводиками.

– Это у тебя только харчи на уме, – огрызнулся Фред, немного задетый, но настолько исполненный надежды, что не стал обострять. – Я просто не переживаю из-за кормежки, вот и все.

– Если и начнешь, то это мало поможет, – отрезал Леннокс. – Но харчи нынче стали совсем ни к черту, вот в чем беда-то. Или замороженные, или консервы. Натурального ничего не осталось. Хлебом прямо давишься.

Туманом тоже можно было подавиться: немного подморозило, так что он густел и повисал в воздухе, из-за чего Фреду пришлось поднять воротник плаща. С ними поравнялся какой-то мужчина и насмешливо спросил:

– Вы когда-нибудь видели такую игру?

– Ни разу в жизни, – ответил Фред.

– У них всегда так, – с удовольствием вставил Леннокс. – Лучших игроков на поле не выпускают. Уж не знаю, за что им там платят.

Мужчина усмехнулся в ответ на это логичное замечание:

– Вот на следующей неделе они появятся и всем покажут, что к чему.

– Будем надеяться, – отозвался Леннокс вслед уже исчезнувшему в тумане мужчине. – Команда-то неплохая, – добавил он, обращаясь к Фреду.

Однако думал он совсем не об этом. Он вспомнил, как вчера ему досталось от мастера в гараже за то, что он отвесил подзатыльник посыльному, который обозвал его «косоглазым» в присутствии девушки-конторщицы. А управляющий заявил ему, что если это повторится, его уволят. А теперь он подумывал о том, не уволиться ли самому. Он говорил себе, что всегда найдет работу. Он знал цену себе и своему мастерству, когда безошибочно чуял, какой поршень извлечь из цилиндра, что не так с распредвалом или шатунами, и находил из тысячи возможных неполадок одну-единственную перед тем, как снова вернуть мотор к жизни. Какой-то мальчишка крикнул с крыльца ближайшего дома:

– Дядя, какой счет?

– Они проиграли два-один, – резко бросил он и услышал, как громко хлопнули дверью, когда мальчишка скрылся в доме, чтобы сообщить эту новость. Он шел, засунув руки в карманы, с дымящейся сигаретой в углу рта, так что пепел иногда падал ему на плащ. Из ярко освещенной закусочной потянуло запахом рыбы с жареной картошкой, и ему захотелось есть.

– В киношку сегодня не пойду, – тем временем говорил Фред. – Я-то знаю, где лучше всего в такую погоду.

На улице позади них слышались глухой топот шагов и невнятные голоса, с жаром обсуждавшие проигранный матч. На каждом углу под тускло горевшими газовыми фонарями собирались группки людей, о чем-то споривших и заигрывавших с каждой проходившей мимо девушкой. Леннокс повернул в ворота, где холодный и влажный запах с заднего двора смешивался с вонью от мусорных баков. Они отворили калитки перед своими домами.

– Пока. Может, завтра в пабе увидимся.

– Завтра не получится, – ответил Фред, уже стоявший у задней двери. – Надо велосипед починить. Покрашу его эмалью и тормоза заменю. Я недавно чуть под автобус не попал, когда тормоз не сработал.

Звякнула щеколда на калитке.

– Тогда ладно, – сказал Леннокс. – Будь здоров.

Он открыл заднюю дверь и вошел в дом.

Не говоря ни слова, он прошел через маленькую комнату в гостиную и снял плащ.

– Там надо бы протопить, – сказал он, выходя. – Плесенью все провоняло. А еще удивляемся, что через полгода одежку уже выбрасывать пора.

Его жена сидела у камина с двумя мотками ярко-голубой шерсти на коленях и вязала. Ей, как и Ленноксу, было сорок лет, но она потускнела и непомерно раздалась, в то время как он с годами оставался худым и жилистым. Трое их детей (старшей дочери исполнилось четырнадцать) сидели за столом и допивали чай. Миссис Леннокс продолжала вязать.

– Я собиралась сегодня протопить, но как-то времени не хватило.

– Айрис может растопить печку, – сказал Леннокс, садясь за стол.

Девочка подняла глаза.

– Я еще чай не допила, папа.

Ее просительный тон разозлил его.

– Потом допьешь, – отрезал он, угрожающе глядя на нее. – Топить нужно сейчас, так что живо вставай и принеси-ка угля из погреба.

Она не шевельнулась и продолжала сидеть с упрямством избалованной маменькиной дочки. Леннокс встал.

– Не заставляй меня повторять.

В глазах девочки блеснули слезы.

– Давай-давай! – прикрикнул он – Делай, что велят!

Он пропустил мимо ушей просьбу жены не привязываться к дочке и уже занес руку, чтобы отвесить ей затрещину.

– Ладно, ладно, уже иду.

Она встала и направилась к погребу. Леннокс снова сел, шаря глазами по накрытому столу и держа плотно сжатые ладони под складками скатерти.

– Ну и что у нас к чаю?

Его жена подняла глаза от вязания.

– В духовке две копченые селедки.

Он не шевельнулся и продолжал сидеть, мрачно поигрывая ножом и вилкой.

– Ну? – сердито спросил Леннокс. – Мне что, целый вечер ждать, пока дадут чего-то поесть?

Она тихонько достала из духовки тарелку и поставила перед ним. Там лежали две исходившие паром бурые копченые селедки.

– На днях, – произнес он, отделяя от кости длинную полоску белой мякоти, – поедим что-нибудь другое.

– Это все, что я смогла сготовить, – ответила жена, но ее нарочитая кротость не смогла прекратить его ворчание, однако она не знала, что ей еще делать. И оттого, что он это заметил, становилось еще хуже.

– Это уж точно, – огрызнулся он.

Из гостиной, где девочка растапливала печь, донесся грохот ведра с углем. Леннокс медленно разделывал селедку, не съев ни кусочка. Двое других детей сидели на диване и смотрели на него, не смея рта открыть. С одной стороны тарелки он складывал кости, с другой – мякоть. Когда о его ногу потерлась подошедшая кошка, он стал бросать ей кусочки рыбы прямо на линолеум, и, сочтя, что ей хватит, он так сильно пнул ее, что та отлетела и шмякнулась о буфет. Запрыгнув на стул, она принялась вылизываться, глядя на него удивленными зелеными глазами.

Он дал одному из мальчиков шестипенсовик и отправил его за «Футбольным обозрением».

– И поживей давай! – крикнул он вслед сыну. Потом отодвинул тарелку и кивнул на распотрошенную селедку.

– В глотку не лезет. Лучше пошли-ка кого-нибудь за пирожными. И чаю свежего завари, – добавил он, подумав, – а то этот перестоял.

Он зашел слишком далеко. Зачем он превратил субботний день в сущий земной ад? От злости у нее бешено стучало в висках, сердце заколотилось, и она выкрикнула:

– Хочешь пирожных – так сам за ними сходи! И чай себе тоже сам заваривай!

– Когда человек всю неделю вкалывает, то хочет чаю, – процедил он, свирепо глядя на нее. Потом кивнул в сторону мальчика. – Пошли его за пирожными.

Мальчишка уже успел встать.

– Не ходи. Сядь, – сказала она ему. – Сам сходи! – огрызнулась она на мужа. – Чай как чай, все пьют и не жалуются. Нормальный чай, а ты тут выкобениваешься. Похоже, что твои «сороки» проиграли, вот ты и начал выкаблучиваться, а больше не от чего.

Эта длинная тирада ошеломила его, и он встал, чтобы осадить жену.

– Ты это чего?! – рявкнул он. – Ты на кого хвост поднимаешь?!

Ее лицо побагровело.

– Сам слышал – чего! – не осталась она в долгу. – Может, правда тебе глаза и откроет!

Он взял со стола тарелку с рыбой и нарочито медлительным движением швырнул ее на пол.

– Вот так! – проревел он. – Чтоб тебе подавиться своим чаем!

– Ты псих! – взвизгнула она. – Совсем сдурел!

Он ударил ее по голове – раз-два-три! – и она рухнула на пол. Мальчишка завопил, а его сестра опрометью примчалась из гостиной…

В соседнем доме Фред с молодой женой слышали сквозь тонкие стены, как грохочет скандал. Они различали словесную перебранку и стук падающих стульев, но думали, что все более-менее в порядке, пока не раздался пронзительный вопль.

– Нет, ну надо же, а? – сказала Руби, сползая с колен Фреда и поправляя юбку. – И все из-за того, что «сороки» опять проиграли. Как же я рада, что ты не такой.

Девятнадцатилетняя Руби была аппетитная, как персик, но не рыхлая, как тесто, и уже беременная, хотя они поженились всего месяц назад. Фред поймал ее за талию.

– Я не дурак, чтобы из-за такого расстраиваться.

Она выскользнула из его объятий.

– Это хорошо, потому как иначе бы я тебе всыпала.

Фред сидел у камина с лукаво-удивленной улыбкой на лице, пока Руби возилась на кухне и готовила им поесть. Шум в соседнем доме уже утих. После хлопанья дверьми и долгой беготни в дом и из дома жена Леннокса забрала детей и ушла от него в «последний» раз.

Грехопадение Джима Скарфедейла

Я легко поддаюсь чужому влиянию и часто меняю свое мнение, как флюгер, если кто-то этого очень захочет. Но есть одно правило, от которого я никогда не отступлюсь. Вот поэтому-то я и рассказываю эту длинную историю, чтобы вы меня хорошенько поняли.

Рассказ мой – о Джиме Скарфедейле.

Никто и никогда не убедит меня в том, что не надо соскакивать с родительского крючка, когда тебе стукнет пятнадцать лет. Нужно постараться сделать это пораньше, вот только это противозаконно, как все остальное в этом прогнившем мире надежды и славы.

Штука в том, что нельзя вечно держаться за мамкину юбку, хотя все знают, что очень многим хотелось бы этого. Джим Скарфедейл был из их породы. Он так долго цеплялся за мамашу, что в конечном итоге и жизни-то другой не мог себе представить, а когда попытался что-то изменить, то готов поклясться, что он не увидел разницы между маминой юбкой и женскими подвязками, хоть я и уверен, что его с иголочки одетая красотка-жена пыталась вбить ему это в башку, прежде чем отправила его всего в слезах обратно к мамаше.

Ну, я-то таким никогда не стану. Как только представится случай слинять из дому – даже если придется грабить паркоматы, чтобы добыть харчи – я им воспользуюсь. Вместо того чтобы решать в школе задачки по арифметике, я открываю под партой атлас и прокладываю маршрут, которым я двинусь, когда настанет подходящий момент (с вырванным листом карты, засунутым в задний карман): на велосипеде до Дерри, автобусом до Манчестера, поездом до Глазго, на угнанной машине до Эдинбурга, а потом автостопом до Лондона. Вот смотрю я и никак не могу оторваться от карты с красными дорогами, коричневыми холмами и прекрасными чужими городами, так что неудивительно, что я с грехом пополам складываю два и два. (Ну да, я знаю, что города все одинаковые, если присмотреться. Одинаковые ночлежки, где полно жуликов, норовящих стащить у тебя последний шиллинг, стоит только зазеваться. Одинаковые заводы, где полно работы. Одинаковые провонявшие плесенью задворки и дома, кишащие червяками и насекомыми, если вдруг ночью включишь свет. И хотя все они одинаковые, они все-таки разные, и никто этого не отрицает.)

Джим Скарфедейл жил по соседству вместе с мамашей в доме, похожем на наш, только ближе к велосипедной фабрике, почти рядом с ней, так что я все время удивлялся, как там они от шума не спятили. Похоже было на то, что они живут на самой фабрике, потому как грохот там стоял жуткий. Я как-то раз зашел к ним в дом, чтобы сказать миссис Скарфедейл, что мистер Тейлор из лавки хочет с ней поговорить о заказе продуктов на неделю, и пока я ей это все рассказывал, я слышал, как рядом на фабрике грохочут движки и блоки, как ухают прессы, словно пытаются пробить стену и устроить у Скарфедейлов новый цех. Я бы не удивился, что именно из-за шума, как и из-за мамаши, Джим совершил именно то, что совершил.

Мамаша у Джима была женщина крупная, настоящая стерва ростом в метр восемьдесят, которая содержала дом в безукоризненной чистоте и закармливала сыночка пудингами и тушеной бараниной с картошкой и луком. Была она из тех, кого называют «людьми с характером», что значит, что она всегда добивалась своего и знала, что стремится к лучшему. Муж ее помер от чахотки почти сразу после рождения Джима, и миссис Скарфедейл отправилась работать на табачную фабрику, чтобы содержать себя и сына. Вкалывала она там очень долго, и ей приходилось из кожи вон лезть, чтобы свести концы с концами, когда она сидела на пособии по безработице, это я вам точно говорю. У Джима всегда был какой-никакой, а воскресный костюмчик, и выглядел он гораздо лучше, чем соседские ребята. Но хоть его и кормили лучше, чем любого из нас, вырос он небольшим. Я в тринадцать был таким, каким он в двадцать семь (тогда-то я поразился, что он, наверное, перестал расти), хотя я чуть не помер с голоду. Шла война, и наша семья считала, что купается в роскоши, потому что жили мы на финиковом джеме и бульонных кубиках. Джима в армию не взяли из-за плохого зрения, и мамаша его очень этому обрадовалась, потому что его папаша наглотался газа в Первую мировую. Так что Джим остался с мамочкой, что, по-моему, оказалось гораздо хуже, чем если бы он пошел на фронт и фрицы разорвали бы его на куски.

Сразу после начала войны Джим всех нас удивил тем, что женился.

Когда он рассказал мамаше о своем намерении, поднялся такой шум, что слышно было на всю округу. Мамаша его невесту в глаза не видела, из-за этого и орала. Встречался с ней тайком, а потом вдруг заявил, что женится, а до этого и словом ни о чем не обмолвился. Вот ведь неблагодарный. И это после всего, что она для него сделала, что вырастила его человеком, хоть и без отца. Подумать только, как она ради него вкалывала! Вы только подумайте и помыслите! (Господи, это надо было слышать.) Дни напролет она отбивала руки у упаковочной машины, приходила домой до смерти уставшая, но все-таки готовила ему ужин, штопала ему штаны, прибиралась у него в комнате – и вот, нате вам. А сейчас он приходит и заявляет – вместо благодарности? («Он что, залез к ней в кошелек? – быстро подумал я, пока она переводила дух. – Снес в ломбард простыни и пропил деньги? Утопил кошку? Срезал ножницами ее цветы на окне?») Нет, он явился домой и сказал ей, что женится, вот так. Она не возражает против женитьбы, вовсе нет, конечно же не возражает, ведь каждый молодой парень должен когда-то жениться. Вот только почему он не привел девушку в дом раньше, чтобы мама с ней познакомилась и поговорила? Почему он этого не сделал? Он что, стыдится родной матери? Неужели он подумал, что она недостаточно хороша для его молодой невесты? Неужели ему не хотелось приводить ее в свой дом (надо было слышать, как она произнесла слово «дом»: от этого у меня кровь застыла в жилах), хоть его каждый день и убирают дочиста? Он что, и дома своего стыдится? Или, может, он стыдится своей девушки? Она что, из этих вертихвосток? Ну, здесь тайна какая-то, это точно. К тому же это несправедливо, вот. Разве это справедливо, Джим? Так? Может, и так, но по мне – несправедливо, и тебе об этом скажет любой и каждый.

Она на минутку прекратила орать и стучать кулаком по столу, а потом открылся фонтан. Именно так, потому что ревела она навзрыд. После всего, что я перенесла и вытерпела, каждое утро поднимая тебя в школу, когда ты был маленьким, кормила тебя овсянкой и беконом перед тем, как ты шел гулять под снегом в пальто, которого не было ни у кого из оборванцев во дворе, потому что их мамаши и папаши пропивали свои пособия. (Вот так она сказала, точно так, потому что я слушал все это оттуда, где было слышно каждое слово. Готов поклясться, что наш папа и пенни из пособия не пропил, потому что на него мы жили впроголодь.) «А если вспомнить, сколько раз ты болел и я приводила к тебе врача?!» – продолжала орать она. Ты только подумай. Но, по-моему, ты слишком много думаешь о себе, чтобы думать о других, и это я тебя испортила, так ведь?

Плач прекратился. «А я-то думала, что у тебя хватит порядочности сказать мне, что ты хочешь жениться и начал ухаживать за девушкой». Она понятия не имела, как это он так исхитрился, ведь она следила за ним во все глаза. «Не надо было мне тебя два раза в неделю отпускать в этот твой молодежный клуб! – взревела она, вдруг поняв, где он нашел лазейку. – Это все он. Господи, а я-то не догадывалась. А ты мне говорил, что играешь там в шашки и слушаешь, как всякие там говорят о политике. О политике! Это ведь так называлось, да? Впервые такое слышу. В мое время это называли по-другому, и не очень-то пристойно. И вот теперь у тебя хватает совести стоять вот тут, не сняв пальто, и даже не пытаться отказаться от женитьбы». (Она не дала ему и рта раскрыть.) Послушай, Джим, как ты мог подумать о том, чтобы жениться (снова удар по столу), когда я так за тобой ухаживала? Мой бедный мальчик, ты и представить не можешь, чего мне все это стоило и как я вкалывала, чтобы мы смогли продержаться все эти годы со смерти твоего бедного папы. Но вот что я тебе скажу, сынок (резкий удар по столу, она грозит ему пальцем), тебе лучше привести ее сюда, чтобы мы с ней друг на друга посмотрели, а если она окажется пустышкой, то можешь с ней расстаться, и пусть она поищет себе кого другого, если есть желание.

Господи, я весь дрожал, когда слезал со своего «насеста», хотя я бы не проглотил все это, как Джим, а врезал бы ей промеж глаз и тут же бы слинял из дома. Этот идиот Джим зарабатывал хорошие деньги и мог бы поехать, куда душа пожелает.

Похоже, вы станете ломать голову, как все во дворе прознали про то, что творилось в доме Джима в тот вечер, и как это я смог слово в слово передать все, что его мамаша ему высказала. Значит, дело было так. Дом Джима почти вплотную стоит к фабрике, и между фабричной крышей и окном кладовки есть небольшой уступчик в пару кирпичей. Я был тощий, поэтому смог вскарабкаться туда и все услышать. Окно кладовки было открыто, и дверь из кухни тоже, так что я слышал все, что творилось внутри. А в доме Джима никто этого не просек. Местечко это я заприметил лет в восемь, когда облазил все дома в нашем дворе. Можно было в два счета обчистить дом Скарфедейлов, вот только взять там особо нечего было, и к тому же меня сразу бы сцапали легавые.

Так вот, все мы знали, что там происходит, но сам Джим удивил всех тем, что стоял на своем и не позволил мамаше закатить скандал и помешать ему жениться. Я забрался на свой «насест» в тот вечер, когда этот урод Джим привел свою невесту, чтобы познакомить с мамашей. По крайней мере, это обещание она у него вырвала.

Не знаю, почему, но все во дворе ожидали увидеть какую-нибудь убогую косоглазую девку из Басфорда, неряшливую, рыхлую и тупую бабу, робкую и безответную. Но всех словно обухом по голове треснуло. Меня тоже, когда я рассмотрел ее через окно кладовки. (Миссис Скарфедейл была помешана на свежем воздухе, так я вам скажу.) Я никогда не слышал, чтобы кто-то так шикарно говорил, она будто заявилась прямиком из конторы, и тут я подумал, что Джим все-таки не врал, когда сказал, что вел в клубе разговоры о политике.

– Добрый вечер, миссис Скарфедейл, – поздоровалась она, войдя в дом. Глаза у нее блестели, и вела она себя так, что я подумал, что так шикарно она говорит от рождения. Мне стало интересно, что она нашла в Джиме. Может, она узнала тайком от нас, что ему причитается наследство или же он выиграет на скачках в Ирландии? Но нет, ни там, ни там Джиму не подфартило, и, похоже, его мамаша тогда думала то же, что и я. Руки друг другу они не пожали.

– Садитесь, – ответила мамаша Джима. Она повернулась к девушке и впервые внимательно рассмотрела ее. – Я слышала, что вы хотите выйти за моего сына.

– Совершенно верно, – сказала та, садясь на лучший стул, но держалась очень напряженно. – Мы поженимся совсем скоро. – Потом она постаралась выглядеть более дружелюбной, потому что Джим смотрел на нее, как собачонка. – Меня зовут Филлис Блант. Можно просто Филлис.

Она посмотрела на Джима, и тот улыбнулся ей, потому что она в конечном итоге вела себя с его мамой очень любезно. Он продолжал улыбаться, словно до этого целый день практиковался в туалете на работе. Филлис улыбнулась в ответ, как будто всю жизнь так улыбалась. Сплошные улыбки, но за ними ничего не стояло.

– Первое, что нам надо сделать, – вставил Джим, впрочем, вполне вежливо, – это купить кольца.

По-моему, все шло по накатанной колее. И тут его мамаша вдруг вся аж посинела.

– Что, уже? – спросила она. – Уже?

Она буквально возненавидела Филлис.

– Я не беременна, если вы это имеете в виду.

Миссис Скарфедейл не знала, что я подслушиваю, но бьюсь об заклад, что подумали мы одно и то же: «Где же загвоздка?» Но скоро меня осенило, что не было никакой загвоздки, по крайней мере, той, о которой мы подумали. И если это дошло бы до миссис Скарфедейл тогда же, что и до меня, то в тот вечер не случилось бы скандала – а смотрели они друг на друга волком – и, возможно, бедняга Джим не женился бы так быстро, как это случилось.

– Ну вот, – жаловалась его мамаша нашей как-то раз во дворе примерно через месяц после того, как они поженились, – он сам все решил, так что пусть живет, как знает, хоть и набьет себе шишек, о чем я его предупреждала.

Но все надеялись, что Джим сможет прожить своим умом, потому как все противились этаким домашним деспотам вроде миссис Скарфедейл. Не то чтобы в нашем дворе не было настоящих борцов, они там до сих пор остались. Бороться надо, иначе остается лечь да помереть. Но мамаша Джима словно с лозунгом шла: я борюсь, но делаю это лучше других, потому что у меня получается. У нее на лице это было написано, и это никому не нравилось.

Но насчет сына она оказалась права. Да плюнь ты, говорили ей. Джим недолго жил своим умом, хотя жена у него была вполне ничего себе, и теперь я понимаю, что ему нужно было подольше продержаться. Не прошло и полгода, как он вернулся, и все мы гадали, что же пошло не так, когда глядели, как он шел по двору с чемоданом и двумя бумажными пакетами в руках. Выглядел он жалко в своем выходном костюме, в котором женился и который надел, чтобы не помять его в чемодане. Ну вот, сказал я себе, скоро пора на «насест», чтобы узнать, что же случилось у Джима и его шикарной женушки. Да, мы все ждали, если уж честно, что он рано или поздно вернется к мамаше, хотя и надеялись, что бедняга на это не решится. Потому что в первые три месяца семейной жизни он к ней почти не заходил, и почти все решили, что он устроился хорошо и семейная жизнь ему нравится. Но я-то знал, что это не так: ведь когда парень только-только женился, он часто навещает маму с папой – если счастлив. Это естественно. Но Джим не показывался и пытался не показываться, и поэтому я решил, что его жена из кожи вон лезет, лишь бы не дать ему видеться с мамой. А после трех месяцев он прямо-таки зачастил в родительский дом – а должно быть как раз наоборот – и иногда даже там ночевал, что означало, что их скандалы с Филлис становились все сильней. В последний раз он явился с перевязанной башкой, и фетровая шляпа сидела на ней, как сбитая корона.

Не успел Джим открыть заднюю дверь, как я взобрался на «насест» и смог увидеть, как он вошел и как его встретила мамаша. В уме ей не откажешь, доложу я вам. Если бы она все хорошенько продумала, то уже сто раз бы разрушила его брак, если бы приложила усилия, это уж точно. Не было ничего вроде «Я же тебе говорила. Если бы ты меня послушался, все пошло бы по-другому». Нет, она поцеловала его и налила ему чашку свежего чая, потому как знала, что если поведет себя правильно, то он вернется к ней навсегда. Было видно, как она обрадовалась, с трудом сдерживая улыбку, когда взяла его чемодан с пакетами и отнесла их наверх, в его комнату, собираясь постелить ему постель, пока закипает чайник, и дав ему десять минут посидеть спокойно, поскольку знала, что хочет он именно этого.

Но надо было видеть бедолагу Джима, с перекошенным лицом, выглядевшего лет на сорок пять, как будто его только что выпустили из японского лагеря для военнопленных, и таращившегося на то же пятно на ковре, на которое он глазел ребенком, сидя на горшке. На роже у него всегда было какое-то страдальческое выражение – похоже, он с ним родился, – но сейчас казалось, что перед ним все время раскачивается какая-то невидимая кувалда, которая вот-вот треснет его по носу. У меня сердце бы разорвалось от жалости, не знай я, что передо мной – законченный дурак, который женился на классной девке, а потом облажался.

Сидел он вот так минут пятнадцать, и готов поклясться, что не слышал никаких домашних звуков, которые слышал я, раздававшихся наверху: как мамаша стелила ему постель и прибиралась у него в комнате. Мне хотелось, чтобы она поскорее с этим закончила, но она знала, что делает, и заботливо протирала зеркало и чистила картины для своего сынка-урода.

Ну вот, спустилась она вниз, вся сияя (хотя и пыталась изо всех сил спрятать улыбку), выставила ему на стол хлеб с сыром, но он к ним не притронулся, а вылакал подряд три кружки чая, пока она сидела на стуле и глядела на него с таким видом, словно приготовила ему хороший ужин.

– Вот что я тебе скажу, мама, – начал он, как только она спустилась и принялась глядеть на него с другого конца стола, слушая его болтовню. – Все эти полгода я жил, как в аду, и возвращаться туда не хочу.

Словно плотину прорвало. На самом деле он наморщил лоб точно так же, как плотина начинает трескаться в кино. И как только он заговорил, то остановиться уже не мог.

– Расскажи мне об этом, сынок, – сказала она, хоть говорить этого и не было нужды: он весь трясся, как студень, так что я иногда не совсем понимал, что же происходит. Честное слово, я не могу передать все это словами Джима, потому что тогда у меня разорвется сердце, и чем больше он говорил, тем больше мне становилось его жаль.

– Мама, – простонал он, макая в чай бутерброд с маслом, чего, я уверен, он никогда бы себе не позволил за столом у своей шикарной женушки, – она устроила мне собачью жизнь. Собаке и той живется лучше в своей конуре с обглоданной костью, чем мне жилось у нее. Сначала все шло нормально, потому что знаешь, мама, у нее были такие мысли, что рабочий парень вроде меня ей подходит, он честный, порядочный и все такое. Я так и не узнал, вычитала она это в книжках или раньше встречалась с рабочими парнями, не похожими на меня. Может, и вычитала, потому что в доме у нее были какие-то книжки, на которые я не смотрел, а о других парнях она никогда не упоминала. Она все говорила, что ей повезло, что она смогла выйти замуж и жить с парнем вроде меня, который своими руками зарабатывает на жизнь, потому что, если присмотреться, то в мире не так уж и много работящих ребят. Она сказала, что умерла бы, если бы вышла за парня, работавшего в конторе и ползавшего на коленях перед начальством, чтобы получить повышение. Так что я подумал, мама, что жизнь у нас сложится с самого начала, честное слово, потому что она говорила мне такое. И работа на фабрике по плетению сетей казалась мне сносной, так что я вполне легко перетаскивал мотки от одного станка к другому. Я был с ней счастлив и думал, что она счастлива со мной. Сначала она носилась со мной даже больше, чем до свадьбы, и когда я вечером приходил с работы, она все говорила о политике, книжках и всяком таком, что мир создан для парней вроде меня, что мы должны править миром, а не оставлять его алчным ублюдкам-капиталистам, которые ничего не умеют, а только вечно лепечут, как дети, и не делают ничего хорошего для других. Но сказать по правде, мама, после трудового дня я слишком уставал, чтобы говорить о политике, а потом она начинала задавать вопросы и крысилась, когда стала понимать, что я не могу сказать ей того, что она хочет знать. Она расспрашивала меня обо всем: как я рос, о папе, обо всех наших соседях. Но я не мог ей ничего особо рассказать из того, что она хотела вызнать, так что начались маленькие неприятности. Сначала она давала мне с собой вкусную еду, а дома меня всегда ждал горячий чай и смена белья после работы. Но потом ей захотелось, чтобы я каждый вечер принимал ванну, и снова начались неприятности, потому что я слишком выматывался, чтобы лезть в воду, а зачастую измочаливался так, что даже не мог переодеться. Мне хотелось сидеть в рабочем комбинезоне, спокойно слушать радио и читать газету. Как-то раз, когда я читал газету, она вызверилась на меня за то, что я не мог оторваться от футбольного раздела, и поднесла горящую спичку к низу страницы, а я этого не заметил, и мне чуть не обожгло лицо. Ну и перепугался я, скажу я тебе, потому что тогда я еще думал, что мы счастливы. А она обратила все это в шутку и даже пошла купить мне свежую газету, так что мне показалось, что все нормально и это действительно не больше чем глупая шутка. Но совсем скоро, когда я слушал по радио репортаж со скачек, она заявила, что терпеть не может этого шума, и мне надо послушать что-нибудь получше, а потом выдернула шнур из розетки и ни за что не хотела вставлять его обратно.

Да, сначала она очень хорошо ко мне относилась, это точно, прямо как ты, мама, но потом она от этого устала и принялась целыми днями читать книжки. Когда я вечером приползал с работы весь вымотанный, к чаю не бывало ничего, кроме пачки сигарет и пакетика ирисок. Сперва она меня любила, но потом превратилась в язву и заявляла, что видеть меня не может.

– Вот идет благородный дикарь, – объявляла она, когда я приходил домой, а потом в ответ на мой вопрос «где же чай» говорила какие-то длинные слова, которых я не понимал.

– Сам себе сделай! – огрызалась она, и когда я как-то раз взял со стола ее ириску, она швырнула в меня кочергой. Я сказал, что хочу есть, но она лишь отрезала:

– Ну, если хочешь есть, тогда проползи ко мне под столом, и я тебе что-нибудь дам.

Честное слово, мама, я не могу тебе рассказать и половины того, что у нас творилось, потому что ты не захочешь это слушать.

(«Маловато что-то», – подумал я. Я прямо видел, как она облизывается, предвкушая что-то этакое.)

– Сынок, расскажи мне все, – сказала она. – Облегчи душу. Я же вижу, сколько всего тебе пришлось пережить.

– Да уж, пришлось, – ответил он. – Как же она меня обзывала, мама. У меня волосы дыбом становились. Никогда бы не подумал, что она такая, но скоро сам убедился. Она взяла моду сидеть перед камином в чем мать родила, а когда я говорил, что надо бы одеться, мало ли кто из соседей в дверь постучит, она отвечала, что лишь разогревает шикарную еду, которую принес ей благородный дикарь, а потом так дико смеялась, мама, что я и шелохнуться не мог. И всякий раз мне приходилось убегать из дома, когда на нее находило, потому что я знал, что если останусь, то она чем-нибудь в меня швырнет и покалечит.

Не знаю, где она сейчас. Она собрала вещи и сказала, что видеть меня больше не желает, что шел бы я утопился в канале, а ей плевать. Много она чего орала про то, что поедет в Лондон, чтобы повидать настоящую жизнь, так что, по-моему, туда-то она и отправилась. В кухне на полке стояла банка из-под варенья, где лежали четыре фунта, десять шиллингов и три пенса, и когда она исчезла, они тоже исчезли.

Так что не знаю, мама, что мне делать дальше. Мне хотелось бы снова жить здесь рядом с тобой, если ты меня примешь. Я буду давать тебе два фунта в неделю на все про все, вот увидишь. Больше я так жить не могу, потому что не выдержу, и, по-моему, я никогда не уеду из дома после всего, что пережил. Так что, мама, если ты меня примешь, я буду только рад. Я буду работать и делать все по дому, обещаю, так что беспокоиться тебе не придется. Я останусь рядом с тобой и отблагодарю тебя за все страдания, что ты перенесла, когда меня поднимала. Я тут слышал недавно на работе, что на следующей неделе мне поднимут зарплату на десять шиллингов, так что если позволишь мне остаться, я куплю новый приемник и заплачу первый взнос. Мама, давай я останусь, потому что, честно, я столько пережил.

А уж как она его поцеловала, то я чуть не сблевал, а потом мигом слез с «насеста».

Джим Скарфедейл так и остался большим ребенком. После того как его старуха дала ему «добро», он стал счастливейшим человеком на свете. Все его невзгоды остались позади, он мог в этом поклясться. Не я один пытался ему внушить, какой же он идиот, что не собрал свое барахло и не слинял. Но, похоже, он только и подумал, что я – еще больший придурок, чем он сам. Его мамаше казалось, что он вернулся навсегда, да и всем нам тоже, но вот тут-то мы и прокололись. Если ты уже не совсем ослеп, то видел бы, что он – совсем не тот старина Джим, каким был до женитьбы. Он сделался замкнутым и ни с кем не говорил, и никто, даже его мамаша, не мог у него выведать, куда он отправлялся каждый вечер. Лицо у него сделалось бледным и отечным, а его жиденькие белобрысые волосы стали выпадать так быстро, что за полгода он почти облысел. Веснушки на лице – и те побелели. Каждый вечер, примерно в двенадцать, он возвращался домой неизвестно откуда, и никто не знал, чем он там занимался. А если его спрашивали напрямую, всерьез или в шутку, «Где ты был, Джим?», то он притворялся глухим, как пробка.

Наверное, года где-то через два лунным вечером в нашем дворе появился легавый: я засек его из окна спальни. Он завернул за угол, и я отпрянул, прежде чем он меня заметил. «Ну, вот ты и попался, – сказал я себе, – за то, что обдирал свинец в заброшенном доме на Букингем-стрит. Осторожнее надо быть, кретин (перепугался я до смерти, хотя сейчас и сам не знаю, почему), особенно если срубил за него три с половиной шиллинга. Говорили же тебе, что угодишь в колонию, и вот – за тобой пришли».

Даже когда легавый прошел мимо нашего дома, я подумал, что он просто запутался в номерах и в любую минуту вернется. Но нет, направился он к двери Скарфедейлов, и знали бы вы, как у меня от сердца отлегло, когда я услышал тук-тук-тук и понял, что в этот раз пришли не за мной. «Больше никогда, никогда, – ликовал я так, что у меня аж в боку закололо, – пусть этот гребаный свинец у них останется».

Не успел легавый назвать ее фамилию, как мамаша Джима завизжала. Даже издали я слышал, как она кричала:

– Его ведь не задавило машиной, нет?!

Больше я ничего не услышал, но через минуту она уже шла через двор вместе с легавым, и в свете фонаря я разглядел ее физиономию, каменную, словно скажи ей хоть слово, отбросит копыта. Легавому пришлось вести ее под руку.

Все прояснилось на следующее утро, и о такой жути у нас во дворе еще не слыхали. Людей сажали за кражу со взломом, дезертирство, поджог дома, сквернословие, беспробудное пьянство, приставание к женщинам в общественных местах, неуплату алиментов, за неплатеж по кредитам за радиоприемник или стиральную машину и за их продажу, браконьерство, проникновение в чужое жилище, езду на угнанных машинах, попытку самоубийства, посягательство на убийство, словесное оскорбление и оскорбление действием, вырывание сумочек, воровство в магазинах, мошенничество, подлог, воровство на производстве, драку и прочие неблаговидные деяния. Но Джим сотворил что-то такое, о чем я раньше никогда не слышал, по крайней мере, у себя во дворе.

Занимался он этим многие месяцы, уходил от дома километров на пять, садился в автобус и ехал туда, где его никто не знал, а потом в темных закоулках у пивных подкарауливал девочек лет десяти-одиннадцати, которые несли оттуда пинту пива своим папашам. Этот урод Джим выскакивал из своей засады в укромном местечке, пугал девчушек до смерти и проделывал всякие грязные штучки. Не пойму, зачем он это делал, убей, не пойму, но все-таки делал, и за это его и сцапали. Проделывал он это так часто, что кто-то, наверное, устроил ему засаду, потому что в один ужасный вечер его взяли и упекли в тюрягу на полтора года. Надо было слышать, что ему заявил судья. Бьюсь об заклад, этот урод не знал, куда спрятать лицо, и был готов провалиться от стыда, хотя я уверен, что многие судьи занимаются тем же, чем и Джим, если не чем-то похуже.

– Нам надо посадить вас в одиночку, – сказал судья, – не только для блага малолетних девочек, но и для вашего собственного блага. Необходимо защитить людей от таких грязных извращенцев, как вы.

После этого в нашем дворе он больше не показывался, потому что к тому времени, когда он вышел, его мамаша обзавелась новой работой и домом в Дерби, чтобы они могли обустроиться там, где их никто не знал. Насколько я помню, Джим был единственным парнем с нашего двора, о котором так расписали в газетах, и никто бы и не подумал, что он способен на такое, хотя мне кажется, что это просто подлость – выскакивать и вот так измываться над детьми.

Вот почему я думаю, что никому нельзя, как Джиму, долго цепляться за мамину юбку, иначе пойдешь той же дорожкой. И вот почему я в школе смотрю в раскрытый под партой атлас вместо того, чтобы решать примеры (наверх через Дербишир и в Манчестер, потом в Глазго, направо в Эдинбург и снова вниз в Лондон, по пути заехав к маме с папой), потому что терпеть не могу складывать-вычитать, особенно когда мне кажется, что и без этого сосчитаю деньги, которые мне подфартит добыть, когда я стану обчищать паркоматы.

Поражение и крах Фрэнки Буллера

Сидя в комнате, которую стали называть моим кабинетом, в помещении квартиры на первом этаже полуразвалившегося дома на Майорке, я пробегаю глазами по книжным полкам вокруг меня. Ряды разноцветных переплетов и пыльных обрезов придают солидный вид не только комнате, но и всей квартире, и можно себе представить, что думают гости, ненароком зашедшие туда с бокалом в руках и читающие названия. «Греческий лексикон, Гомер в оригинале. Он знает греческий! (Вовсе нет, эти книги принадлежат моему шурину). Шекспир, «Золотая ветвь», Библия с закладками из тесьмы и из бумаги. Он и это читает! Еврипид и прочие плюс дюжина рассыпающихся «бедекеровских» путеводителей. Что за блажь их собирать! Пруст, все двенадцать томов! Я их так и не осилил. (Я тоже). Достоевский. Господи, и ему все еще мало?»

И так далее в том же духе. Книги, ставшие частью меня, листы которых разрослись и скрыли голую основу моего истинного «я», того, кем я был, прежде чем увидел все эти фолианты и вообще книги, если на то пошло. Мне часто хочется одну за другой сорвать их с себя, сорвать их тени со своих уст и вырвать из сердца и аккуратно вырезать их скальпелем из мозговых извилин. Но это невозможно. Нельзя повернуть вспять стрелки часов, таращащихся на тебя с мраморной полки. Нельзя даже разбить циферблат и забыть о них.

Вчера мы навестили одного из друзей, живущего в доме, что стоит чуть дальше в долине, вдали от городского шума. И там, сидя на террасе, откинувшись на спинку шезлонга и прикрыв глаза, под мушмулой с недозревшими плодами, вдыхая исходивший от рук запах апельсинов, я услышал мерный голос кукушки, доносившийся из соснового бора на склоне горы.

Кукушка совершила то, что не под силу скальпелю хирурга. Я пронесся назад сквозь годы и вернулся в свое естественное состояние – без книг и без знаний, которые должен был из них извлечь. Нежное и напевное кукование вдруг перенесло меня далеко за горизонт, в прошлое, и я снова оказался в царстве Фрэнки Буллера.

Мы маршировали на войну, и я был одним из его армии, с веткой бузины вместо винтовки на плече и с карманами, полными гладких, плоских, тщательно отобранных камешков, которые со свистом рассекают воздух и бьют врагов прямо в лоб. Из дыр в моих парусиновых туфлях на резиновой подошве торчали пальцы ног, на мне были штопаные штаны и дырявые носки – не припомню, чтобы до четырнадцати лет носил целые носки.

Перекличка показала, что нас одиннадцать бойцов, а Фрэнки выглядел прямо-таки заправским центурионом с закинутым на плечо острым копьем – дрыном из забора длиной почти в два метра – и ржавой крышкой от мусорного бака, служившей ему щитом. Чтобы врагу казалось, что нас много, он вел нас по мосту и через поле в колонне по двое. Фрэнки был хорошим тактиком, он ведь водил местные дружины с пятнадцати лет.

В то время ему было примерно от двадцати до двадцати пяти лет. Похоже, никто, а уж сам Фрэнки – тем более, не знал его настоящего возраста, и казалось, что его родители сочли за лучшее хранить это в тайне. Когда мы спрашивали Фрэнки, сколько ему лет, он в ответ называл невероятную цифру: «Сто восемьдесят пять». За этим следовал логичный вопрос: «А когда ты школу закончил?» Иногда он презрительно огрызался: «Я туда не ходил» или же отвечал, горделиво улыбаясь: «Я ее не закончил, я оттуда сбежал».

Я носил короткие штаны, а он – длинные, так что я никак не мог определить, какого же он роста. Выглядел он великаном. У него были серые глаза, темные волосы и довольно правильные черты лица, делавшие его даже симпатичным, если бы не какая-то подростковая инфантильность, читавшаяся в его смотрящих из-под низкого лба глазах. По сложению и силе он походил на взрослого мужчину.

Мы, рядовые, автоматически произвели его в генералы, но он настаивал, чтобы к нему обращались «старшина», потому что его отец служил старшиной в Первую мировую войну.

– Моего папу ранили на войне, – повторял он каждый раз, когда мы встречались. – Он получил медаль и контузию, и оттого, что его контузило, я родился таким, какой я есть.

Он радовался и гордился тем, что он «такой, какой есть», потому что ему не требовалось весь день вкалывать на заводе и зарабатывать на жизнь, как его сверстникам. Ему куда больше нравилось водить банду двенадцатилетних мальчишек на войну против таких же подростков из другого района. Наша улица представляла собой полоску беспорядочно стоявших «спиной к спине» домов, а вражеский район был новым жилым массивом из трех длинных улиц, охватывавших нас с флангов и оставлявших нам совсем немного места, где можно было пошалить: несколько полей и садовые участки. Именно поэтому мы с ними вечно враждовали. В новых домах жили люди из трущоб в центре города, так что наши враги по свирепости не уступали нам, за исключением того, что у них не было двадцатилетнего умственно отсталого юноши, чтобы вести их в бой. Обитатели новых домов сохранили свои трущобные замашки, так что их район у нас прозвали «Содомом».

– Сегодня пойдем на Содом, – говорил Фрэнки, когда мы выстраивались в парадную шеренгу. Он не знал библейского значения этого слова и думал, что название этому району официально дал городской совет.

И вот мы шли по улице по двое и по трое, а потом строились на мосту через реку Лин. Фрэнки приказывал нам окружать всех попадавшихся на пути одиноких ребятишек, и если они добровольно не хотели поступать к нам новобранцами, он действовал по одному из трех штампов. Первый: он мог связать их бельевой веревкой и силой тащить за нами. Второй: угрожать им пытками до тех пор, пока они не соглашались пойти с нами по своей воле. Третий: бить их по голове своей жуткой ручищей и в слезах отправлять домой, чтобы те с безопасного расстояния осыпали его ругательствами. Я вступил в его банду по второму штампу и остался там в корыстных целях получения удовольствия и участия в приключениях. Отец мой часто говорил:

– Если увижу, что ты связался с этим придурком Фрэнки Буллером, я из тебя душу выну.

Хотя у Фрэнки часто случались неприятности с полицией, он никогда, даже без учета возраста, не соответствовал определению «малолетний преступник». Правоохранители регулярно грозили ему отправкой в колонию, но из-за своей придурковатости он никогда не поднимался выше планки «нарушителя общественного порядка» и не попал в цепкие лапы этого заведения. Его отец получал пенсию как инвалид войны, а мать работала на табачной фабрике, и на эти деньги они втроем жили, казалось, гораздо лучше, чем остальные семьи, главы которых годами сидели на пособии по безработице. То, что Фрэнки был единственным ребенком в семье в том районе, где в некоторых семьях насчитывалось по пять-шесть детей, оправдывалось слухами, что его отец, увидев Фрэнки сразу после его рождения, решил больше не рисковать. Другие с осторожностью сплетничали о том, что причина – в специфическом характере ранения, за которое мистер Буллер получал пенсию.

Когда мы разбивали лагерь в лесу, сидели вокруг костра и пекли в нем после победы ворованную картошку, мы частенько спрашивали Фрэнки, что он станет делать, когда начнется вторая великая война.

– Пойду служить, – уклончиво отвечал он.

– А куда, Фрэнки? – спрашивал кто-нибудь уважительным тоном, поскольку его возраст и сила значили куда больше, чем то, что мы, малышня, едва умели читать и писать.

Фрэнки отвечал тем, что швырял в спрашивавшего палкой. Бросать он был мастак и редко когда не попадал в плечо или в грудь.

– Ты должен называть меня СЭР! – ревел он, потрясывая руками в праведном гневе. – За это отправляйся на опушку леса и становись в караул.

Подбитый «штрафник» исчезал в кустах, схватив копье и камни.

– А куда пойдете служить, сэр? – интересовался более смышленый солдатик. Такая почтительность делала Фрэнки дружелюбнее:

– В шервудский егерский полк. Там мой папа служил. Он получил медаль за то, что во Франции за один день уложил шестьдесят трех фрицев. Он сидел в окопе, вот так… – Фрэнки разыгрывал эту сцену с потрясающим реализмом, когда посмотрел фильмы «На Западном фронте без перемен» и «Жизнь бенгальского улана». – …За пулеметом. А на заре полезли фрицы, а папа их заметил и начал стрелять. Они все лезли, но мой старик продолжал строчить – тра-та-та-та-та-та – даже когда все его друзья погибли. Старика моего к тому же ранило пулей, но он выпустил пулемет, а фрицы валились, как дохлые мухи, и все вокруг него, а когда ему на выручку подошли остальные шервудские егеря и отбросили фрицев, то перед его пулеметом насчитали шестьдесят три трупа. Так что дали ему медаль и отправили обратно в Англию.

Он оглядел нас, сидевших полукругом.

– Ну, что скажете?! – резко спросил он, словно сам совершил подвиг, а мы в этом сомневались. – Ладно, – смягчился Фрэнки, когда мы воздали должное уважение героическим деяниям его папаши, а потом приказал: – Ну-ка, быстро все искать дрова, не то костер погаснет.

Фрэнки горячо интересовался войной. Он частенько совал мне в руку пенни и велел принести газету «Ивнинг Пост», чтобы я потом прочитал ему последние военные сводки из Китая, Абиссинии или Испании, а он прислонялся к стене своего дома, глядя серыми глазами на крыши на другой стороне улицы, и повторял, как только я останавливался, чтобы перевести дух:

– Давай-давай, Алан, почитай мне еще. Почитай-ка мне снова про Мадрид…

Фрэнки был великаном и к тому же храбрецом, который строил нас в шеренгу и заставлял залечь в ямки на поле перед железнодорожной насыпью, защищавшей подступы к улицам Содома. Обычно мы ждали час, все двенадцать малышей, вжавшись лицом в землю, ощупывая палки и стараясь не греметь камнями в карманах. Если кто-то шевелился, Фрэнки угрожающе шептал нам:

– Если кто еще шелохнется, получит от меня палкой.

Мы лежали в трехстах метрах от насыпи. Под нами стлалась густая сочная трава, которую Фрэнки жевал целыми пучками, говоря при этом, что больше никому есть ее нельзя, потому что она ядовитее белладонны. Если мы ее попробуем, то умрем через пять минут, продолжал он, но ему она нипочем, потому как его ни одна отрава не берет. Какая-то волшебная сила берегла его от гибели. Он был колдуном, а у всех остальных трава в момент сожжет кишки.

От станции отошел курьерский поезд и набрал скорость на повороте, скрыв из виду розовые крыши Содома, пока мы, оторвав от травы головы, стали считать вагоны. Потом мы увидели противника – несколько стоявших на рельсах фигурок. Они размахивали палками и увлеченно швыряли камни в собравшуюся внизу насыпи большую лужу.

– Это содомская банда, – перешептывались мы.

– Тихо вы, – прошипел Фрэнки. – Сколько их там?

– Не разберу.

– Восемь.

– К ним еще подходят.

– Представьте, что они – немцы, – велел нам Фрэнки.

Один за другим они спустились по склону и перелезли через ограду на нашу сторону. На насыпи они орали и что-то кричали друг другу, но как только оказались в поле, пошли плотной кучкой, стараясь не шуметь. Я насчитал девятерых, заметив, как кто-то еще нагло вторгался на нашу территорию через железную дорогу. Я вспомнил, что нас одиннадцать человек, и пока ждал сигнала к атаке, все твердил сам себе:

– Уже скоро, совсем скоро.

Фрэнки пробормотал последние приказания:

– Вы – налево, а вы – направо. Мы – по фронту. Надо их окружить.

Единственная военная победа, которую он признавал, это – окружить и пленить.

Он вскочил на ноги, воинственно размахивая железным копьем и щитом. Мы поднялись вслед за ним и, растянувшись в цепь, медленно двинулись вперед, швыряя камни в сгруппировавшегося противника с такой быстротой, какую могли обеспечить наши ручонки.

Это была обычная стычка. Не имея Давида, чтобы противостоять нашему Голиафу, они бросили несколько камней, не попав в цель, беспорядочно ринулись к ограде, перелезли через нее и ринулись по насыпи к рельсам. Кого-то из них задело камнями.

– Пленные! – заревел Фрэнки, но они рванулись вперед и ускользнули в последний момент. Несколько минут продолжалась перестрелка камнями между полем и насыпью, а наши фланги не могли продвинуться вперед и окружить их. Из вражеских рядов на верху насыпи раздались ликующие крики, потому что между путями у них хранился резерв из заранее заготовленных камней, а у нас под ногами была трава, и нам не найти боеприпасов, как только мы опустошим карманы. Если они сомкнутся и контратакуют, нам придется отступить на полкилометра, прежде чем мы найдем камни у моста.

Фрэнки понял это в одну секунду. В такие же переделки мы попадали и раньше. Теперь и у нас появились раненые. Кто-то попятился назад. Кому-то подбили глаз. У меня по голове текла кровь, но я покуда не обращал на это внимание, потому как куда больше боялся заполучить хорошенькую взбучку от отца за то, что ввязался в драку, чем крови и несильной боли. («Ты опять болтался с этим Фрэнки Буллером, так ведь?» Бац. «Я тебе что говорил? Не связываться с ним, так?» Бац. «А ты меня не слушаешься, так ведь?» Бац. «Ты что, хочешь водиться с Фрэнки Буллером и стать таким же дебилом, как он, так?» Бац-бац.)

Мы дрогнули. У меня в карманах почти не осталось камней, а руки болели от непрерывных бросков.

– А что, если нам рвануть в атаку?! – крикнул Фрэнки.

На его вопрос был только один ответ. За него мы бросились бы в огонь и в воду, стоило ему попросить. Возможно, он заводил нас в такие переделки, откуда не было пути к отступлению, чтобы испытать дивное чувство победы или смерти.

– Да! – хором прокричали мы.

– Ну, тогда… – Он набрал в легкие побольше воздуха и что есть мочи заорал: – В АТАКУ!

За несколько секунд он огромными шагами одолел сто метров и уже перелезал через ограду. Камни, брошенные «содомскими», с грохотом барабанили по его щиту. У нас не было импровизированных копий и крышек от мусорных ящиков, как у нашего командира, так что мы продвигались вперед медленнее, швыряя последние камни в столпившихся на насыпи противников.

Когда мы влезли на ограду справа и слева от него, Фрэнки уже карабкался по склону в нескольких метрах от неприятеля. Он все время подгонял своих фланговых, чтобы те поспешили и окружили противника, и размахивал своим грозным железным копьем почти у самих лиц противников. С нерешительных шажков мы вдруг перешли на бег на обоих флангах, одним рывком добравшись до рельсов, чтобы пополнить запас снарядов. А в это время Фрэнки продолжал наседать на них с фронта.

Они рассыпались и побежали вниз по насыпи на улицы Содома, под защиту рядов розовых домов с уже ободранными и исцарапанными дверями, где, по слухам, они складывали уголь в ванных (чему мы втихаря завидовали: ведь они служили удобным и просторным хранилищем угля поближе к кухне) и в палисадниках развешивали браконьерские сети.

Когда у женщин с нашей улицы истощался запас ругательств, которыми они осыпали Фрэнки Буллера за то, что тот втягивал их детей в драки, результатом которых становились синяки, пробитые головы и изорванная одежда, они обзывали его «дикарем». Однако Фрэнки воспринимал это прозвище как знак уважения и рассматривал его как синоним храбрости и бесшабашной удали. «Зачем ты опять гоняешь с этим чертовым дикарем?» – спрашивала мамаша ребенка, раздирая старую отцовскую рубаху на повязки или на заплаты. И перед тобой тут же представала фигура Фрэнки, дико и яростно размахивавшая копьем и крышкой от мусорного бака, прыгавшая вверх-вниз, прежде чем повести свое войско на битву. Когда брали пленных, он приказывал привязать их к дереву или забору, а потом велел войску сплясать вокруг них боевой танец. После представления, в котором он принимал участие, облачившись в свои жуткие доспехи, Фрэнки приказывал где-нибудь рядом развести костер и принимался орать, что запытает пленных до смерти. Как-то раз он в своих угрозах зашел так далеко, что кто-то из нас пустился наутек и уговорил отца Фрэнки пойти разобраться со своим сынком и освободить пленных. И вот мистер Буллер и еще двое мужчин, один из них – мой отец, быстро спустились по мостовой лесенке. Они спешно шли через поле – невысокий, коренастый, хмурый Крис и лысый Буллер с отвислыми усами. Но тот же, кто поднял тревогу, тайком вернулся в лагерь Фрэнки и всех предупредил, так что когда трое мужчин прибыли на «место преступления», готовые задать Фрэнки трепку и отвести его домой, то не нашли там никого и ничего, кроме затоптанного костра и до смерти напуганной, но невредимой пары «военнопленных».

Фактом было то, что по мере приближения войны Фрэнки все чаще совершал свои «теракты», однако многие из них оставались незамеченными в напряженной и накаленной атмосфере последнего мирного лета. Он уводил свою банду на садовые участки и врывался в сараи, с маниакальным упорством разбрасывая всюду инструменты и семена, оставляя за собой пучки вырванных из земли хризантем. Его излюбленным занятием стало, выбрав какой-нибудь сарай, метать в него копье с такой силой, что железный наконечник насквозь пробивал тонкую деревянную стену.

Новизна обладания противогазом уже давно осталась в прошлом. Как-то раз Фрэнки вел нас в наступление через поле, в атаку в противогазах – он поклялся, что белое облако над лесом наполнено горчичным газом, который пустили фрицы из своих траншей на той стороне – и газовые маски так измочалились на марше, что каждую из них мы торжественно бросали в костер перед тем, как вернуться домой, предпочитая соврать, что мы их потеряли, а не показывать их изорванные ошметки.

Столько было разбито окон, перевернуто мусорных баков, порезано велосипедных шин и пробито голов в пирровых победах после наших рейдов – казалось, что он вдруг утратил полководческий талант – что Фрэнки стало опасно ходить по нашей улице. Засыпав немного табаку в одну из старых отцовских трубок – табак он брал из собранных нами для него окурков, – он прогуливался посреди улицы – как вдруг из подъезда выскочила разъяренная женщина с мотком бельевой бечевки в руках и принялась неистово его стегать.

– Я видела, как вчера ночью ты опрокинул мой мусорный бак, чертов дикарь, недоносок проклятый! Получай, получай, получай!

– Это не я, миссис, Богом клянусь, не я! – негодующе кричал он, прикрыв руками голову и удирая прочь от ее гнева.

– Еще раз подойдешь к моему дому, я тебя помоями окачу, сволочь! – рявкнула она ему вслед.

Отбежав на безопасное расстояние, он оглянулся – растерянный, злой, кипящий от возмущения. Он осыпал ее всеми известными ему грязными ругательствами и вбежал к себе домой, громко хлопнув за собой дверью.

Причиной «крушения» Фрэнки стала не только разразившаяся война. Отчасти это произошло потому, что романтическая сторона его характера стала проявляться иными способами, нежели игра в войну. Часто летними вечерами он стоял в конце нашей улицы и ждал, пока из ворот табачной фабрики начнут выходить девушки. Там их работало с пару тысяч, и человек пятьсот каждый вечер шли домой, чтобы попить там чаю.

Чаще всего он стоял там один в своих черных вельветовых штанах, штопаной куртке и отцовской рубахе без воротника, и если ему составлял компанию кто-то из прежних членов «банды», это нисколько не отражалось на его специфической манере знакомства. На нашей улице он свистел громче всех и развлекал этим девушек, шедших под руки парами или тройками.

– Привет, крошка! – выкрикивал он. – Как дела?

В ответ пожимали плечами, гордо вскидывали голову, хохотали или резко огрызались.

– Может, сходим куда вечерком? – кричал он, громко смеясь. – Как насчет в киношку прошвырнуться?

Иногда девушка переходила на другую сторону улицы, чтобы он отвязался, и тогда она удостаивалась шуточки «для избранных»:

– Эй, красотка, может, я как-нибудь к тебе в гости зайду, а?

В ответ, перемежаемые громким смехом, обычно следовали реплики вроде:

– Это обойдется тебе в пять фунтов!

Или:

– Ты псих, милый, ты ненормальный!

Или же:

– Встретимся у Гранд-отеля в восемь. Не забудь, потому как я точно забуду!

Это стало звездным часом его «взрослых развлечений». Он вел себя так, как полагается в его возрасте, делая то же, что и его ровесники, вот только слишком откровенно и напоказ. Эти несравненные ухаживания заканчивались в камышах, на болоте между рекой Лин и железной дорогой, куда Фрэнки изредка наведывался со своей бандой. Он шел один (подозванная свистом девушка сопровождала его только в мечтах) по неприметным тропкам, чтобы ловить головастиков, а потом залечь одному в потаенном местечке, где его никто бы не увидел, самозваным повелителем ив, кустов бузины и прибрежных дубов. Их этих походов он возвращался бледным и с глазами, затуманенными чувством вины и приятными воспоминаниями.

Тем летом он каждый вечер стоял на углу улицы, сперва вместе с «бандитами», а потом один, потому что его замечания в сторону проходивших мимо фабричных девушек становились все более двусмысленными. И вот однажды вечером появился полицейский и навсегда отвадил его от перекрестка. В то же самое время сотни тяжелогруженных грузовиков каждый день подкатывали к краю болота и сбрасывали туда щебень, пока тайное пристанище Фрэнки не скрылось под его толстым слоем, а поверх него вырос твердый фундамент еще одного здания табачной фабрики.

Я встретил Фрэнки на улице в то памятное сентябрьское воскресное утро, когда мои папа с мамой качали головами, слушая грустный голос Чемберлена, доносившийся из динамика в форме сердечка в нашем радиоприемнике.

Я спросил его, что он станет делать теперь, когда началась война, потому как думал, что ввиду его призывного возраста он пойдет в армию, как все остальные. Выглядел он вялым и печальным, и я решил, что это из-за только что объявленной войны, что он напустил на себя серьезность, как и подобает в подобных случаях, хотя сам я не принял все близко к сердцу. Еще я заметил, что он запинался, когда говорил. Он сел на тротуар, прислонившись спиной к стене какого-то дома, подсознательно догадываясь, что сегодня никто и не подумает лупить его бельевой бечевкой.

– Просто подожду призывных документов, – ответил он. – А потом пойду в шервудские егеря.

– А если меня призовут, я попрошусь на флот, – вставил я, когда не дождался от него очередного рассказа о подвигах его папаши в прошлую войну.

– Надо идти только в армию, Алан, – с глубокой убежденностью сказал он, вставая и вынимая из кармана трубку.

Он вдруг улыбнулся, и от его уныния не осталось и следа.

– Вот что я тебе скажу. После обеда мы соберем «банду» и отправимся на маневры к Новому мосту. Мне надо привести вас в форму, если уж началась война. Устроим маленькие учения. Может, кого из «содомских» встретим.

Когда в тот день мы маршировали, Фрэнки наметил план наших будущих действий. Когда нам исполнится шестнадцать, сказал он, и если еще продолжится война – а так и случится, потому что немцы – крепкий орешек, так его старик ему говорил, хотя, в конце концов, они проиграют, потому что их офицеры всегда посылали солдат впереди себя, – он отведет нас на городской сборный пункт и в одно и то же время запишет нас в одно подразделение. Вот так он, Фрэнки, сделается нашим ротным.

Мысль была прекрасная. Все дружно подняли руки.

Под Новым мостом простиралось чистое поле. Мы выстроились в шеренгу вдоль парапета и воочию убедились в том, как сильно разросся город. Выгоны и садовые участки были отрезаны от больших загородных полей бульваром, отходившим от новых домов в Содоме, по которому уже бежали машины и двухэтажные автобусы.

«Содомских» видно не было, и Фрэнки приказал троим из нас пробежаться по овражкам и лощинкам, чтобы разведать путь для остальных. Следующим пунктом шла стрельба по мишеням: на пень поставили жестяную банку, которую принялись сбивать камнями с пятидесяти метров. После фехтования и борьбы на железнодорожных путях появились шестеро «содомских», которых в конце быстрой и жестокой стычки захватили в плен. Фрэнки не захотел ни удерживать их, ни пытать, поэтому отпустил после того, как те принесли торжественную клятву на верность шервудским егерям.

В семь часов нас построили в колонну по двое, чтобы отправиться домой. Кто-то заныл, что уже поздно, и мы не успеем домой, чтобы выпить чаю, и Фрэнки единственный раз снисходительно отнесся к тому, что, как я помню, стало нарушением субординации. Он выслушал жалобу и решил срезать путь, поведя нас через узкоколейку, упиравшуюся в угольную шахту. Стоявшие на холме фабрики и грязные улицы сделались коричневато-желтого цвета, словно ночью разразится гроза, а тучи над городом приобрели розоватый оттенок, создавая ощущение гробового покоя, так что мы чувствовали себя беззащитными, как будто сидевший в далекой от нас будке путевой обходчик мог видеть нас и слышать каждое наше слово.

Один за другим мы перелезали через проволочную изгородь, а Фрэнки прятался в кустах и говорил нам, когда, как он думал, путь был свободен. Он отправлял нас вперед по одному, и мы перебегали через шесть путей, все еще согнувшись, словно миновали пулеметное гнездо. Между последней парой рельсов и изгородью нас останавливал полуразобранный вагон, служивший передвижной мастерской и складом инструментов. Фрэнки заверил нас, что в нем никого нет, но когда мы все перебрались через пути и кто-то побежал через поле к дорожке, я обернулся и увидел, как оттуда вышел обходчик и остановил Фрэнки, когда тот было бросился к изгороди.

Слов я не разобрал, а приглушенно слышал только какую-то перебранку. Я присел между ивами и смотрел, как обходчик тыкал пальцем в грудь Фрэнки, как будто что-то ему выговаривал. Потом Фрэнки принялся размахивать руками, словно не мог стерпеть, что его вот так остановили на глазах, как ему казалось, у всей «банды».

Через какую-то секунду я заметил, как Фрэнки выхватил из кармана куртки пол-литровую бутылку и ударил ею обходчика по голове. В наступившей мертвой тишине я услышал удар и вырвавшийся у обходчика крик возмущения, ярости и боли. Потом Фрэнки развернулся и побежал в мою сторону, перепрыгнув, как зебра, через забор. Поравнявшись со мной, он взглянул на меня и дико заорал:

– Бежим, Алан, бежим! Он сам напросился! Сам напросился!

И мы побежали.

На следующий день меня вместе с братьями и сестрами погрузили в автобусы и отвезли в Ворксоп. Нас эвакуировали, засунув наши скромные пожитки в бумажные мешки, вместе с остальными городскими детьми подальше от ожидавшихся бомбежек. В результате одного смертельного удара Фрэнки лишился всего своего войска, а его «главнокомандующего» отправили в полицейский участок за то, что он ударил обходчика бутылкой по голове. Еще его обвиняли в незаконном проникновении на охраняемую территорию.

Вероятно, начало войны совпало с концом так называемой юности Фрэнки, хотя ее отголоски потом частенько проявлялись в его поведении. Например, он все так же проходил весь город из конца в конец, не обращая внимания на дымовую завесу и затемнение, в надежде найти кинотеатр, где показывали хороший фильм про ковбоев.

Я не видел Фрэнки два года. Как-то раз я увидел мужчину, катившего тачку по улице, с которой мы давным-давно съехали. Мужчиной этим оказался Фрэнки, а в тачке у него лежали вязанки хвороста, которые хозяйки раскладывают на мятой газете перед тем, как утром растопить печь. Говорить нам было особо не о чем, к тому же Фрэнки поглядывал на меня свысока, словно стыдился, что кто-то заметит, как он говорит с сопляком много младше себя. Явно он этого не показывал, но все-таки я уловил подобное отношение к себе и, будучи тринадцатилетним подростком, сильно обиделся. Времена необратимо изменились. Былая дружба куда-то исчезла. Я было попытался вернуть прежнюю непринужденную атмосферу и спросил:

– Фрэнки, ты тогда пытался попасть в армию?

Теперь я понимаю, что спросил что-то не то и наверняка задел его. Тогда я этого не заметил, хотя помню, как изменился его голос, когда он ответил:

– Что значит – «попасть»? Я служу в армии. Уже целый год. Мой старик тоже там, старшиной, а я в его роте.

Разговор быстро закончился. Фрэнки подкатил тачку к очередному подъезду и начал разгружать вязанки хвороста.

Я не видел его больше десяти лет. К тому времени я уже успел «оттрубить в казарме» в Малайе и забыл детские игры, в которые играл вместе с Фрэнки Буллером, и яростные битвы с «содомскими» за Новый мост.

Я успел переехать в другой город. Похоже, обо мне можно было сказать, что я поднялся по социальной лестнице. Я стал кем-то вроде писателя, по какой-то непонятной причине пристрастившись к чтению во время бомбежек после эвакуации.

Я приехал в родительский дом, чтобы повидаться с семьей, и как-то раз зимним вечером, идя по улицам, я услышал, как меня окликнули:

– Алан!

Я сразу узнал этот голос. Повернувшись, я увидел Фрэнки, стоявшего у киноафиши и пытавшегося ее прочесть. Теперь ему было лет тридцать пять, и он уже не выглядел могучим великаном, размахивавшим копьем. Был он примерно одного роста со мной, похудевший, с бросавшимся в глаза выражением кротости на лице, почти благопристойным в своей кепке, черном пальто с заправленным внутрь белым шарфом. На лацкане пальто я заметил зеленую наградную ленту, и это подтверждало то, что мне время от времени доводилось слышать о нем в течение этих десяти лет. Из старшины нашей «банды» он превратился в рядового в ополчении, настоящего посыльного в роте отца. В плоской каске на взмокшей голове с низким лбом Фрэнки разносил донесения по округе, где он знал каждую травинку.

Он больше мной не командовал, и мы оба сразу признали этот факт, когда пожали друг другу руки. Дровяной «малый бизнес» Фрэнки процветал, и теперь он обходил улицы с запряженной пони тележкой. Он не разбогател, но работал сам на себя. Нескрываемым стремлением нашего прежнего круга было стать хозяином самому себе. Он знал, что больше не ведет за собой своих единомышленников, хотя по ходу нашего разговора ему, наверное, стало интересно, руковожу ли я кем-нибудь, но он постеснялся спросить об этом напрямую.

Мы не только по-разному росли с тех пор, как с крышкой от мусорного бака и с дрыном вместо копья он вел свой батальон в безжалостные перестрелки камнями, но и, наверное, случилось с ним что-то такое, о чем я не знал. Поскольку мы вышли из одной среды и, можно сказать, из одной колыбели, у нас должны были существовать общие корни, позволявшие понять друг друга, даже несмотря на то, что листва на наших деревьях отличалась и пышностью, и цветом. Однако контакта между нами не было, и я, обладая тем, что в моем нынешнем кругу называют «обостренным восприятием», понял, что причина этого крылась и во Фрэнки, и во мне.

– Как житуха, Фрэнки? – спросил я, переходя на наш детский жаргон, хотя знал, что давно уже потерял навык на нем говорить.

Он так сильно запинался, что в свое время мы тут же бы прозвали его «заикой».

– Да все в порядке. Сейчас мне гораздо лучше после того, как я год пробыл в больнице.

Я украдкой быстро оглядел его, высматривая хромоту, сломанную руку или ногу или же какой-нибудь шрам. А почему еще люди попадают в больницу?

– Чем ты болел? – спросил я.

Когда он отвечал, то запинался еще больше. Я чувствовал, что ему не очень-то хочется об этом говорить, потому что он не знал, как об этом рассказать, но, в конце концов, ответил вполне серьезным и даже гордым тоном:

– Шоковая терапия. Вот почему я туда попал.

– Фрэнки, а от чего тебя лечили шоковой терапией? – задал я осторожный вопрос, совершенно не понимая, что он мне сказал, пока меня вдруг не осенило, какие ужасы ему пришлось пережить. А потом мне захотелось растоптать тех безумных садистов в белых халатах, вторгшихся во внутренний мир Фрэнки, захотелось испепелить их ненависть и самонадеянность.

Он поднял воротник, потому что в сгущавшихся сумерках начал накрапывать дождь.

– Ну, знаешь, Алан, – начал он вполне серьезным и размеренным тоном, – я подрался со своим стариком, а потом вырубился. Я поранил его, а он вызвал полицию. С ними приехал врач, и он-то и отправил меня в больницу.

Они даже научили называть это заведение «больницей». В былые времена он бы оглушительно расхохотался и сказал: «Дурдом!»

– Я рад, что теперь тебе лучше, – сказал я. Пока тянулась долгая пауза, я вдруг понял, что внутренний мир Фрэнки все-таки остался неприкосновенным, что все эти добросовестные и методичные исследователи, безусловно, смогли до него дотянуться и загнали его куда-то вглубь, убив вмещавшее его живое тело, но, в конце концов, оказались бессильными искалечить его душу. До этой густой чащи не дотянется ни один скальпель.

Ему захотелось уйти. Дождь раздражал его. Потом, вспомнив, зачем он меня окликнул, Фрэнки повернулся к большой черной надписи на желтом фоне.

– Это в «Савойе» идет? – спросил он, кивнув на афишу.

– Да, – ответил я.

Он продолжил виноватым голосом:

– Я забыл очки, Алан. Можешь прочитать и сказать, что там сегодня крутят?

– Конечно, Фрэнки. – Я прочел вслух: – Гэри Купер в фильме «Дорога на Саратогу».

– Интересно, ничего кино? – спросил он. – А ты не знаешь, там про ковбоев или про любовь?

Тут я смог ему помочь. Мне стало любопытно, какую из этих двух тем он предпочтет после шоковой терапии. До каких глубин его населенного дьяволами мира достали электрические разряды?

– Я уже видел это кино, – сказал я ему. – Оно вроде про ковбоев. А в конце там классное крушение поезда.

И тогда я все понял. Мне показалось, что он удивился тому, что на прощание крепко пожал ему руку. Мой рассказ о содержании фильма изменил его, как по мановению волшебной палочки. Его глаза вспыхнули тем же огнем, который я видел в них много лет назад, когда он поднялся, потрясая копьем и щитом, проревел «В атаку!» и ринулся вперед под градом палок и камней.

– Вроде сгодится, – произнес он. – Вот это кино по мне. Надо будет его глянуть.

Он сильнее надвинул кепку, поддернул воротник, чтобы поплотнее закутать шею и, охваченный проблесками воображения, зашагал прочь под припустившим дождем.

– Пока, Фрэнк! – крикнул я вслед ему, когда он заворачивал за угол. И подумал: что же от него останется, когда они закончат свою терапию? Удастся ли им высосать до последней капли огромную подземную заводь потемок его души?

Я глядел ему вслед. Не обращая внимания на светофор, он шел по диагонали через широкую, залитую дождем улицу, потом побежал за автобусом и легко запрыгнул на заднюю площадку.

А я, окруженный своими книгами, с тех пор больше его не видел. Казалось, я навсегда распрощался с большой частью самого себя.

Content

Алан Силлитоу
Одиночество бегуна на длинные дистанции (сборник)

Одиночество бегуна на длинные дистанции

1

2

3

Дядюшка Эрнест

Школьный учитель мистер Рейнор

Пейзаж с рыбацкой лодкой

Ноев ковчег

Как-то раз субботним днем

Футбольный матч

Грехопадение Джима Скарфедейла

Поражение и крах Фрэнки Буллера