Артур Дарра

ХРАНИТЕЛЬ СЛЁЗ

РОМАН

Посвящается Лилии,

сказавшей:

«Вот интересно: когда человек, с которым мы едем в одном автобусе, встаёт и выходит на своей остановке — это для нас абсолютно нормально. Потому что это — его остановка. А что, если в жизни всё точно так же?.. Когда человек приходит в нашу жизнь, мы „едем“ какое-то время вместе. А когда он „выходит на своей остановке“ — мы с благодарностью в сердце просто говорим ему: „Пока!“. Потому что его время пришло. И не расстраиваемся. Ведь таков его маршрут, верно?»

Боги умирают время от времени потому, что люди вдруг обнаруживают, что их боги ничего не значат, сделаны человеческой рукой из дерева и камня и совершенно бесполезны. На самом деле обнаруживается лишь то, что человек раньше никогда не задумывался об этих образах. А когда он начинает о них думать, то прибегает к помощи того, что сам он называет «разумом», но что в действительности представляет собой только сумму его близорукости и предрассудков.

Карл Г. Юнг

«Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!»

Ф. М. Достоевский «Братья Карамазовы»

Часть первая

Снежность и кофе

I

Погода стояла самая что ни на есть отвратительная. Чистокровная зима ещё не пришла, но уже припугивала ноябрь своими эпилептическими припадками — хлёсткими заморозками и густыми снегопадами. Ещё и наглая метель давала о себе знать регулярными налётами. Неудивительно, что за ночь вся земля в округе промёрзла и этим ранним снежным утром холодила ноги людям, что теснились вокруг свежевырытой могилы.

«И зачем я только согласился?!» — всё пилил сам себя Никита Нечаев, глубже заталкивая окоченелые ладони в карманы пальто. И, надо сказать, небезосновательно. Тётя Света никогда не являлась частью его жизни. Даже самой крохотной и отдалённой. Ни её визитов, ни звонков, ни даже родительских бесед о ней. Как будто её и вовсе никогда не существовало на Земле. Если только на какой-то другой планете — в иной галактике, о которой Никита никогда и не слышал.

Потому и стоял он теперь у могилы без какой-либо скорби, то и дело поглядывая на гроб и мысленно уже опуская его в землю. Мать Никиты отказалась приезжать на похороны родной сестрёнки. Но при этом настаивала, чтобы на них присутствовал сам Никита: «Нехорошо будет, если от нашей семьи вообще никто не придёт». Да и жили родители парня в весьма далёком отсюда селе. Далёком и совсем непохожем на тот город, в котором проживала тётя Света и в котором вот уже пять лет пытался прижиться Никита.

Замерзающий, он мельком поглядывал на других бедолаг. И уже не первый раз глаза его замирали на темноволосой девушке. Короткое черничное пальто плотно облегало её стройную фигурку, неподвижно стоявшую по другую сторону могилы. Слёз или любых других уместных для похорон душевных проявлений на её лице не наблюдалось. Абсолютный эмоциональный вакуум, обрамлённый чёрным платком. Никите лицо этой девушки почему-то казалось знакомым, но он, как ни старался, не мог вспомнить ни одного случая, когда бы с ней где-то встречался.

Рядом с девушкой, потупив взгляд в гроб, стоял мужчина в бледно-зелёном пуховике. Его застывшее морщинистое лицо тоже не выдавало никакой информации о том, какие чувства и процессы происходят под этой курткой болотного цвета.

Остальные же человек пять стояли совсем уж неприметно, зябко и одиноко переступая с ноги на ногу.

Никого из присутствующих Никита не знал. И мог лишь смутно предполагать, кем они приходились покойнице. Умерла последняя два дня назад. Как слышал Никита, от инсульта. Случилось это на сорок шестом году её жизни.

Через несколько минут неказистые работники кладбища всё же опустили гроб в землю и стали его закапывать. Когда завершили с установкой тяжеловесного каменного надгробия и металлической ограды, Никита одним из первых нагнулся и положил на рыхлую почву букет белых лилий.

Сразу же вслед за ним к могиле слегка наклонилась девушка в чёрном платке. Быстрым движением она положила рядом с цветами Никиты одну тёмно-красную розу и тут же шагнула на прежнее место, словно желая поскорее завершить данный процесс. Мужчина в болотной куртке в этот самый момент сделался, как показалось Никите, каким-то уж слишком печальным.

«Пусть земля Вам будет прахом… ой, пухом!» — мысленно обратился Никита к своей тёте. И затем, чтобы его окоченелый труп не слёг следом в соседнюю могилку, решил, что пора отчаливать.

Он напоследок окинул взглядом могилу, чёрно-белую фотографию покойницы (родство с его мамой всё же проглядывалось) и, с чувством хоть и выполненного долга, но всё же с некой пощипывающей изнутри тревогой, что оставляет раньше других это мероприятие, развернулся, вышел на тропинку и медленно побрёл к выходу.

В то время как выход находился совсем близко — всего-то в шагах тридцати, — Никита почему-то чувствовал, что так просто из кладбища он не выйдет. Будто должно произойти что-то ещё.

— Подождите! — тут же раздался за спиной мужской голос.

Никита замер. И, прикрыв веки, с мольбою прошептал: «Это не мне, это не мне…» Затем медленно обернулся.

— Извините! Могу я с вами поговорить? — К нему спешил тот самый мужчина в болотной куртке, в глазах которого теперь появилось заметное оживление.

— Со мной?.. — произнёс Никита.

— Именно с вами.

— По какому поводу?

— Завещание… — остановившись перед Никитой, тяжело задышал мужчина. — Завещание Светланы Алексеевны. Меня зовут Михаил Обручев. — И, протянув Никите руку, добавил: — Я нотариус.

— Я не близкий родственник тёти Светы… — Никита нерешительно пожал руку странному нотариусу. — Я так… заскочил только…

— Нет-нет, именно вы-то мне и нужны! — возразил тот и даже положил руку ему на плечо.

— Я? — Никита озадаченно глядел то в морщинистое лицо незнакомца, то на его большую руку.

— Вы — особенно.

— Это, видимо, ошибка. Я тёти Светы совсем не знал. И нахожусь здесь по той лишь причине, что меня мама попроси…

— Нет-нет. Это не ошибка. Я знаю, о чём говорю, Никита.

Парень пристально посмотрел мужчине в глаза. Тот уверенно кивнул. Надо же, знает его имя. Но откуда? Твёрдый взгляд не сползал с лица Никиты. Да уж, деваться, пожалуй, некуда…

Никита неохотно, но всё же двинулся вслед за нотариусом.

— При разговоре также будет присутствовать Соня, — сказал тот, когда они вышли из кладбища и подошли к белому «Фольксвагену».

— Какая ещё Соня? — удивился Никита. Но нотариус или не расслышал, шагая впереди, или просто решил оставить вопрос без внимания.

Через минуту подошла та самая девушка в чёрном платке. Никита снова пристально посмотрел на неё.

— Я сочувствую… вашей утрате, — с некоторой паузой в словах обратился к ней Михаил.

— Благодарю… — ответила она полушёпотом. На её лице царствовала прежняя мертвенность.

Нотариус быстро и попеременно окинул взглядом Никиту и девушку.

— Мне почему-то кажется, что хоть вы и родственники, но ещё не знакомы… Это дочь Светланы Алексеевны — Соня. А это её племянник — Никита.

«Ничего себе новости… — изумился парень. — Моя двоюродная сестра?..»

— Привет, — выговорил он.

На что Соня лишь сухо кивнула в ответ. От неё исходило какое-то холодное бездушие, но под ним словно таилось что-то ещё. Очень похожее на нетерпеливость.

Нотариус открыл дверцу седана и вынул из бардачка пачку бумаг. Никита уже открыл было рот, чтобы снова сообщить, что всё происходящее — просто огромнейшая нелепая ошибка, но в последний момент передумал. С очень уж серьёзным лицом нотариус выискивал какие-то документы.

— Гражданка Трофимова Светлана Алексеевна, — наконец начал тот, обернувшись к Никите и Соне, — за две недели до своей смерти написала завещание, которое я вам сейчас зачту. Согласно ему…

Следующую минуту Никита стоял и думал о кофеварке. Да, как ни странно, именно о ней. Вот бы ему иметь свою кофеварку! И он бы каждое утро пил бодрящий сладкий кофе, который своим ароматом развевался бы по всей кухне и круто поднимал настроение с самой зари. Он покупал бы разные сорта и, закусывая ореховым печеньем, потягивал бы этот чудесный напиток перед работой. И навсегда-навсегда забыл бы про тот быстрорастворимый суррогат «три-в-одном», которым ограничивались его повседневные будни.

Никита уже даже видел эту картину. Вот он просыпается, блаженно зевает, вытягивает руки к потолку, солнечные лучи приятно слепят его и расцвечивают утреннюю комнату, он медленно встаёт, заходит на кухню и первым делом нажимает кнопку рождения кофе… Волшебно! И так — каждое божье утро! Каждое!

— …подпись гражданки Трофимовой Светланы прилагается, — завершил Михаил и пристально оглядел родственников.

Никита стоял с мечтательно-задумчивым видом. И только когда образовалось значительное молчание, он очнулся, озадаченно уставившись на нотариуса.

— Э-э… — протянул он.

Каменность же Сони стала преображаться. Девушка вдруг побагровела в лице. И, сжав кулачки, посмотрела на Никиту. Вообще, как показывает история человечества, такого женского взгляда мужчинам лучше бы от греха подальше избегать. Но что поделать — тот был всецело устремлён на Никиту… Никиту, который всего лишь молча стоял и грезил о кофеварочных утрах в его жизни. Странно так бывает: вроде стоишь себе, ничего вызывающего не делаешь, однако и этого бывает достаточно, чтобы тебя, возможно, на всю жизнь возненавидели лютой ненавистью…

— Быть того не может! — стиснув зубы, выговорила Соня. Лицо её стало ещё мрачнее: скулы нервно задёргались, лоб грозно покрылся морщинками, в глазах будто вспыхнул огонь.

Никита поймал на себе этот испепеляющий взгляд — и тут же отвёл глаза. Но не потому, что почувствовал себя под зрительным гнётом неуютно. Его останавливало что-то другое. То, что заставило бы тут же отвести глаза, посмотри она на него там — у могилы, когда он до неприличия долго засматривался на неё. Но в тот момент она ни разу не подняла на него глаз. А сам Никита — что тогда, что сейчас — глядел на неё с каким-то даже странным умилением.

«Интересно, сколько ей? — всё гадал он бессознательно. — Двадцать пять? Двадцать семь? Не так уж и старше меня выглядит. Тридцать ей точно не дашь…»

Соня вдруг развернулась и, хлюпая сапожками по жиже из снега и грязи, быстро зашагала к красному «Форд Фокусу».

— Почему она ушла? — наконец опомнился Никита.

— А вы что, сами не понимаете? — Глаза Михаила расширились.

— Не совсем…

— Светлана Алексеевна оставила свою квартиру вам, а не ей.

— Мне?.. Квартира?

— Вы что, совсем меня не слушали?

— Слушал…

— Вам досталась квартира. Правда… есть одно обстоятельство, — произнёс Михаил и на несколько мгновений замолчал. Сузив веки, он смотрел вслед уезжающему красному хэтчбеку.

— Какое обстоятельство? — вымолвил Никита.

— Пожалуй, вам лучше самим это увидеть. Садитесь.

— Прямо сейчас?..

Михаил вздохнул и двинулся к двери своего «Фольксвагена».

— Тянуть, к сожалению, мы не можем.

«Мы? —хотел переспросить озадаченный Никита. — Не можем тянуть?»

Но смолчал, продолжая стоять в замешательстве. Он вдруг почувствовал, что начал совершенно теряться. Будто какая-то непонятная сила активно принялась стирать его из окружающей реальности. И теперь он ощущал себя крошечной таракашкой перед открывшимся исполинским пространством — бездной неизведанного и пугающего.

В его голове только и вертелись слова его двоюродной сестры: «Быть того не может!» И, точно в агонии, от этих слов у него зарождались непонятные состояния, полёты от действительности в какие-то невразумительные мысленные заросли — как, допустим, с этой самой кофеваркой, — которые в любое другое время показались бы ему чрезвычайно странными, но не теперь.

Теперь он смотрел вслед исчезающей среди деревьев красной машине и видел одну предельно ясную вещь: в его ничем не примечательной жизни произошло очень важное событие. И оно уже запустило нерушимый механизм причинно-следственных связей. А это могло означать лишь одно — обязательную последовательность новых, непредсказуемых событий. Событий, которые отныне неизбежно должны будут проявиться в самом ближайшем будущем.

Ох, что-то точно будет!

II

Сидя в удобном переднем пассажирском кресле, Никита изучающе оглядывал салон дорогой иномарки. Михаил заметил это.

— Ездите? — спросил он.

— Я? — Никита быстро повернулся к нему. — Не-е-ет… У меня не то что машины, прав даже нет.

Нотариус слегка кивнул: с оттенком понимания.

— Мне вот интересно… — заговорил Никита спустя минуту. — А если бы я не пришёл на похороны, то что тогда? Не досталась бы мне квартира?

— Я знал, что вы придёте, — ответил Михаил. — Это я попросил вашу маму отправить вас.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Так вот почему она так настаивала… — Никита отвёл задумчивый взгляд в окно.

Дальше ехали молча и долго. Никита не знал, о чём можно поговорить с этим нотариусом, да и не особо хотелось. Он засунул руки в карманы пальто и расслабленно осознал, что, как ни крути, а находиться в такую мерзкую погоду внутри тёплой машины — занятие довольно приятное.

Там, снаружи, сверкал и переливался в холодных тонах утренний город. Этот город Никита за пять лет своего здесь житья знал уже хорошо, помнил многие улицы, здания. В период, когда зима вколачивала в уставшую осень постоянные заморозки и снега, город стал немного грустным. Именно таким он теперь казался Никите, глядящему в окно. Большие и вялотекущие пробки, блеклые пейзажи и приглушённое небо… Никита словно находился в консервной банке, в которой концентрировалась и настаивалась суетливая городская жизнь, пропитываясь собственным соком, чтобы вскоре окончательно пришла зима и с аппетитом проглотила всё это щедрое угощение.

Потому Никита и вспоминал, какую тёплую одежду ему осталось купить к зимнему сезону. С деньгами у него последнее время совсем не ладилось: то и дело их ни на что не хватало. Он экономил как мог, но большой расход составляла оплата его квартиры, которую он снимал с одним парнем напополам. Оттого привычка откладывать деньги на покупку вещей в этом городе у Никиты как-то и не приживалась. Немного возникло финансов — так сразу же улетали в бездонную и голодную пасть города. Ведь это был не просто какой-то городок, а красавец Петербург. И, само собой разумеется, что одними его культурными красотами сыт не будешь. Нужно непременно браться за какие-нибудь дела и выживать.

Белый «Фольксваген» всё ехал, и Никите ничего не оставалось, как продолжать глядеть на то, что происходило за его пределами. Вот вновь зарядивший снег орошает всех и вся, застилая под собой привычные краски и скрывая вдали очертания приунывших зданий; вот все дороги и кварталы насквозь пропитываются мерзлотой, покрываются новой кожей, словно маскируются, меняют обличие; вот какая-то сгорбленная старушка отстреливается лихим матом от водилы, хамски не пропустившего её на пешеходном переходе…

«Ох, да это же она нам! — вдруг очнулся Никита, выпрямившись. — Нотариус что, уснул?!»

Никита быстро перевёл взгляд на водителя. Хорошо сложенный мужчина лет сорока пяти с короткими тёмными волосами, о чём-то задумавшись и держа руки на руле, теребил кольцо на безымянном пальце.

— Что с вами?

Нотариус оторвался от мыслей и, будто в первый раз увидев Никиту, отчуждённо посмотрел на него.

— Да так…

«Фольксваген» наконец выехал из пробки и теперь двигался к другому концу города. Михаил, всё так же крепко вцепившись в руль, напряжённо глядел на дорогу.

Через полчаса автомобиль заехал во двор, в котором возвышались два жилых дома, по девять этажей на каждый. Одноподъездные «панельки» стояли друг напротив друга на расстоянии пятидесяти метров.

— Далековато, — заметил Никита, когда автомобиль затих на парковке, расположенной меж двух домов.

— Это ничего, — отозвался нотариус. — Маршрутки здесь ходят постоянно.

Они вышли из салона, и Михаил кликнул по кнопке маленького пульта. На секунду машина пикнула, и двери её закрылись. Никита стоял, по очереди оглядывая обе многоквартирки, и гадал, в какой же из них ему уготована квартира. Интуиция подсказывала — в той, что справа.

— Налево, — произнёс Михаил, указывая дорогу.

Да, Никита был не в интуитивном ударе. К тому же он до сих пор пребывал в очень странном для него состоянии.

Во дворе людей не оказалось. И вообще вся округа была на удивление какой-то тихой, безлюдной. Никита тут же невольно вспомнил фильм про тот город Сайлент Хилл с призрачно-пустыми улочками, покрытыми густым туманом. От заморозков здесь, в этом безмолвном дворе на окраине города, создавалась похожая атмосфера.

Михаил отворил дверь подъезда, и они шагнули внутрь. Самый обычный подъезд, но в отличие от многих других, что встречал Никита, — приятно-опрятный. Когда вошедшие остановились у лифта, Никита решил реанимировать свою интуицию и сразу же подумал, что им на пятый этаж.

Михаил нажал на девятый.

…Существует в природе такое не самое ловкое чувство, которое возникает, когда ты находишься в лифте с незнакомым человеком. Да даже если и со знакомым — всё равно. Как только двери лифта закрываются, и тот начинает своё движение, прежний мир будто выключается, и остается только этот лифт. Замкнутое помещение ограничивает восприятие и внимание лишь на том, что находится внутри этой небольшой металлической коробки. А в ней находишься только ты сам и человек, который оказался рядом. И всё твоё внимание, конечно же, устремлено на него — на твоего спутника. А тот, в свою очередь, это прекрасно понимает и взаимно направляет своё внимание на тебя — куда же ещё его тут денешь? Вот в такой тесной тишине, где слышно дыхание и словно даже мысли рядом стоящего человека, проходят эти, порой кажущиеся бесконечными, подъёмы и спуски по этажам. Вроде как нужно о чём-то заговорить, сбить это неловкое молчание… вдобавок, натянутое до предела затишье подразумевает точно такие же мысли и у твоего попутчика…

Никита старательно делал вид, что занят чтением рекламы на стенде. Михаил же стоял перед самыми дверями впереди парня и смотрел то вверх, то вниз, теребя в руке ключи.

Наконец лифт остановился. Двери разъехались, и они вышли на последнем этаже. Нотариус встал у внушительной металлической чёрной двери под номером «50» и посмотрел на Никиту, без слов давая ему понять, что они на месте и уже прямо сейчас зайдут внутрь.

Такая мимолётная пауза позволила Никите собраться с мыслями и приготовиться начать размышлять. Много размышлять. О том, что он сейчас увидит…

Михаил всунул ключ в замок и открыл дверь.

III

…Зайдя в прихожую, нотариус сразу же включил свет и отошёл в сторонку.

Никита осторожно заглянул в квартиру. Первое что он заметил — это зелёные стены. Даже скорее салатовые. Слева сразу же вырастал светлый шкаф с зеркальными раздвижными дверцами. От него тянулся длинный коридор с картинами, в котором противоположно друг другу вырастало по комнате. А чуть поодаль была ещё одна: на ней и замыкался коридор. Там Никита уже выхватил краем глаза большой оранжевый диван, засыпанный декоративными подушками. По всей видимости — зал.

Размеры и внешний вид этой квартиры на первый, нецелостный взгляд крайне удивили Никиту. Они сильно отличались от той, которую он арендовал. В его съёмном жилище обои в некоторых местах и вовсе отсутствовали, полы раздражающе скрипели, кожа дивана, на котором он спал, облупилась и, словно сгоревшая под жарким солнцем, вечно отрывалась, осыпалась и в итоге каким-то образом оказывалась во всех уголках квартиры. В общем, то ещё безобразие.

А здесь всё было куда привлекательней. Мебель, сразу видно, современная. Всюду приятные светло-зелёные тона. Картины с живописными цветочками. Изящные межкомнатные двери из тёмного дерева… Да, здесь всё с первого же взгляда невероятно привлекательней!

Вошедшие разулись. Нотариус внимательно следил за реакцией Никиты.

— Что скажете? — спросил он.

— Даже не знаю, — тихо ответил парень. — Странно как-то. Это ведь не моё…

— Теперь — ваше, — сказал Михаил и тоже осмотрелся. — Вы не стойте. Проходите дальше, осмотрите другие комнаты. Только вот в эту пока не заходите, — добавил он, указывая на комнату, что находилась слева по коридору.

— Почему? — удивился Никита.

— Потом, в самом конце.

— Хорошо…

Никита повернул от прихожей направо. Прошёл мимо дверей ванной комнаты, туалета — и вышел к такой же салатовой кухне. Очень большая, красивая и ухоженная. В самом углу жил элегантный чёрный холодильник. Вдоль стены тянулись раковина, духовка и просторная столешница для готовки пищи со всеми необходимыми для этого принадлежностями, что соседствовали ровным многоцветным рядом на стене. На обеденном столе, расположенном посередине кухни и накрытым жёлтой клеёнкой, в прозрачной пластмассовой хлебнице лежали булочки с кунжутом. В маленькой деревянной корзинке красиво кучковались разношёрстные сладости. А рядом, будто следя за порядком на столе, красивым узором выглядывали из крохотной расписной стеклянной вазочки голубоватые края салфеток. Всё чисто, аккуратно, ни пылинки.

Выходя из кухни и возвращаясь в коридор, Никита заглянул в ванную комнату — и ахнул. О таком он не мог и мечтать! Душевая кабинка. И не просто какая-то, а дико современная! Сразу видно, дорогущая, с выпуклыми раздвигающимися синими стенками, какими-то кнопками и подсветкой. А сама ванная комната, словно отделанная плиткой из свежей зелени, так и манила в свои ослепительно чистые владения, словно зазывая к такой же чистоте грязнуль, коим последний час являлся Никита, то и дело беспричинно покрывающийся потом.

Находясь под усиливающимся впечатлением, парень прошёлся по коридору и завернул в ту комнату, что находилась справа. Там он увидел небольшую уютную спальню с подростковой кроватью и письменным столом. Стены здесь, на удивление, контрастировали с увиденным ранее — старые бледно-розоватые обои. Да и сама мебель выглядела не совсем ново. Словно комната эта была из какой-то чужой квартиры. Никита задумчиво посмотрел в окно. В стекло бил непрекращающийся снег, но теперь уже гораздо сильнее. Начало заметать.

Пройдя дальше по коридору и оставив без внимания, как просил Михаил, комнату слева, Никита дошёл до зала. Дугообразный диван, круглый столик кофейного цвета в углу и плазменный телевизор. Мягко-зелёный тюль и яркие апельсиновые шторки свисали с деревянного потолочного карниза. За ними, на подоконнике, вырисовывались цветы в горшочках.

В этой квартире не было громоздких и отягчающих впечатление предметов. Отчего Никита сразу же и почувствовал себя в ней свободно и легко. Это хорошее качество квартиры — когда не давят своим присутствием многолетние пыльные шкафища, широченные тумбы, необъятные серванты и прочие «радости», которых с лихвой хватает на съёмных квартирах, что достаются их владельцам от умерших стариков-родителей и которые сдаются таким вот, как Никита — пытающимся прижиться в этом городе, но пока не имеющим ни гроша капитала для собственного уголка.

И вдобавок к невероятно поразительному и столь красочному внешнему виду тот факт, что эта квартира являлась трёхкомнатной, чрезвычайно поразил Никиту. Он ожидал, что будет однушка, ну максимум двушка, но не более. А тут на тебе — трёшка! Да ещё и с шикарным ремонтом!

Когда осмотр этих комнат был окончен, Никита вопросительно посмотрел на Михаила. Нотариус, заметив это, кивнул и подошёл к той самой, пока ещё не обследованной комнате и, встав перед закрытой дверью, тихо произнёс:

— А вот и то самое обстоятельство, о котором я вам говорил…

IV

…И дверь отворилась.

Никита увидел, что в кресле, спиной к ним и лицом к окну, кто-то сидит. Сзади была видна лишь светлая макушка.

Парню стало понятно сразу — девушка. И это, пожалуй, первое его точное интуитивное попадание за весь день.

Но что странно, сидела эта особа неподвижно, будто спала. Однако Никита считал, что спать сейчас она уж точно не могла, ведь наверняка слышала, как они с Михаилом зашли в квартиру, как ходили по ней, разговаривали. При этом она даже не обернулась посмотреть на вошедших к ней людей. Вернее, вошёл только Михаил. Никита застыл на месте.

— Не бойся, — подметив в парне нерешительность, сказал нотариус и рукой позвал его войти в комнату.

Комната эта по размерам являлась такой же, как спальня напротив. Только значительно темнее. Чёрные шторы были плотно закрыты, и свет извне не проникал совсем. Горел лишь напольный торшер у кресла, разнося слабый, рассеянный сгусток света. Оттого салатовые стены здесь выглядели куда мрачнее.

К левой стене примыкал компактный шкафчик с книгами, рядом с которым и стояло оранжевое кресло. Сочетание зелёного и оранжевого в интерьере этой квартиры, сразу видно, создавалось намеренно и тщательно. В дальнем левом углу комнаты висел небольшой тонкий телевизор. Кровать, накрытая чёрным покрывалом, прижималась к правой стене — максимально далеко от окна и близко к двери.

Странная девушка продолжала сидеть недвижно. Кажется, даже если бы в эту секунду сюда влетел сам Александр Сергеевич Пушкин на борту инопланетного корабля с криком: «Свободу пролетарию!», то это бы её нисколько не удивило.

— Светлана Алексеевна оставила эту квартиру на вас двоих, — заговорил Михаил. — Но только под строжайшим условием, что вы, Никита, — здесь нотариус убедительным и сёрьезным взглядом посмотрел на парня, — квартиру эту ни в коем случае не используете в своих корыстных целях. То есть не продадите ради своей выгоды.

— Что?.. Получается, я… Обязательно должен здесь жить? Но… Для чего? — пролепетал Никита, не отводя глаз от затылка неизвестной девушки.

— Для того, чтобы следить и ухаживать за ней. — Михаил грустно вздохнул и посмотрел на сидящую в кресле.

— Ухаживать за… ней?

— Она тоже ваша двоюродная сестра. У Светланы Алексеевны две дочери.

Никита разинул рот и глаза.

— Ещё одна?..

— Её зовут Лиза. Вы, кстати, практически ровесники. Можете поздороваться с ней.

Никита продолжал стоять на пороге комнаты, не в силах пошевелиться. Это что, действительно его сестра? Но он не знал, что у тёти Светы было две дочери. Да он, оказывается, вообще о ней ни черта не знал. Ровным счетом ничего!

— Что ж… ладно, — поддаваясь не слишком удачно складывающейся ситуации, снова вздохнул Михаил. — Давайте лучше выйдем и обговорим всё это в другой комнате.

И, тут же повернувшись в сторону кресла, добавил:

— Лиза, мы рядом. Если что-то понадобится, ты только скажи.

Девушка никак не отреагировала на слова нотариуса. Но тот, как понял Никита, этого и не ждал.

Они вышли из её комнаты, закрыв дверь.

В зале, включив телевизор — видимо, в качестве звукового фона, — Михаил сел на диван. Окинув беглым взглядом эту большую комнату, он сказал:

— Давайте начистоту, Никита. Это хорошая квартира. Я бы даже сказал: отличная. И теперь вы её владелец. Но Лиза — тоже её владелец. Ваша тётя завещала эту квартиру вам двоим. Все нужные документы, свидетельствующие об этом, имеются у меня. Я не сказал вам о Лизе на похоронах, так как решил, что вам будет лучше увидеть всё самому. Она…

— Что с ней не так?! — перебил его Никита. — Почему она даже не обратила на нас внимания?

— Понимаете… — замялся нотариус, поглядывая на дверь в комнату девушки. — Лиза… как бы это правильно сказать… Она — непростой человек. Не такая, как все.

— И что это значит?

— Она не больна, ни в коем случае, не подумайте. Но единственное, что вы должны помнить и днём и ночью — так это то, что у неё хионофобия.

— Хионо… что?

— Хионофобия. Боязнь снега.

— Снега?.. — Лицо Никиты исказилось от недоумения. — А такое разве бывает?

— Ещё и не такое бывает.

— Но ведь сейчас середина ноября… Уже почти зима. Что же, она даже на улицу не выходит?

— Практически круглый год сидит дома. А в зимний сезон — подавно. Поэтому она и не была на похоронах. Её психика воспринимает снег как опасный для жизни фактор. Я заезжал за ней сегодня, но начался снегопад. Так что пришлось оставить её. В этой квартире, кстати, нет ничего белого, если вы успели заметить…

— Очуметь… — Никита закрыл лицо руками. Постояв так несколько мгновений, он убрал руки и внимательно посмотрел на Михаила.

— Вы же просто нотариус. Почему же вы так хорошо знакомы со всеми обстоятельствами этой семьи? — спросил Никита, тем самым пытаясь вернуть себя в позицию серьёзного и формального отношения к этому человеку, который, по его мнению, как раз таки толкал каменный шар их беседы больше к неформальному склону, уже подкатывая его к самому краю. Оттого Никите казалось, что ещё чуть-чуть — и он отпустит всё происходящее на самотёк. Поэтому, пока имелась возможность, ему нужно было взять ситуацию в свои руки и разобраться в ней как следует. Иначе потом в его голове — да и вообще вокруг — разверзнется настоящий хаос.

— Я действительно много знаю, потому что мы со Светой были хорошими знакомыми, — спокойно ответил нотариус. — Учились в одном университете. А все последующие годы время от времени поддерживали дружеские отношения. Вот она и пришла оформлять своё завещание именно ко мне, потому что это было моей работой. Тогда-то она мне и поведала историю о том, почему оставляет квартиру только одной дочери и племяннику, который даже и не знает, возможно, о её собственном существовании. У нас со Светой всегда были доверительные отношения, и я пообещал ей, что прослежу за тем, чтобы всё было хорошо; чтобы Лиза оставалась в порядке. К тому же… я виноват перед Светой… Впрочем, это уже не столь важно, — договорил Михаил, отрешённо глядя перед собой, прямо как в тот эпизод в машине.

Никита стоял потрясённый в центре зала и смотрел на дверь той комнаты, за которой находилась впервые увиденная им сестра.

— Получается, тётя оставила мне квартиру лишь с той целью, чтобы я… непременно здесь жил сам и присматривал за Лизой? Как сиделка?

— Примерно так, — кивнул Михаил.

— Невероятно…

— Зато теперь у вас будет своя квартира в городе. Вы ведь сами-то не отсюда родом, как я знаю.

— Не отсюда… — задумчиво ответил Никита.

— И, верно, снимаете за немалые деньги жильё, чтобы было где жить?

— Снимаю…

— А теперь не придётся снимать. Теперь у вас своя… ну почти свояквартира. За Лизу не беспокойтесь. Мать оставила ей достаточно денег на жизнь, и забота о ней на вашем кармане никак не отразится. Будьте спокойны. Живите.

— Вы что, смеётесь?! — На лице Никиты замерла нервная усмешка. — Посмотрите на меня. Какая из меня сиделка? Мне двадцать два года, я буквально несколько месяцев назад окончил университет и вроде бы только-только устроился на работу. У меня нет времени ухаживать за… больной сестрой. Я не врач…

— Вы не поняли. — Нотариус кашлянул, снова мельком взглянув на дверь спальни. — Она не больна. Просто отвергает людей, необщительна и малоподвижна.

— А с чего вы взяли, что она не будет отвергать и меня?

— Вы её брат. Вы можете ей это объяснить, и она поймёт. Она редко разговаривает, но всё понимает.

— А вот я не понимаю. Почему тётя не оставила это Соне, чтобы та жила здесь и сама ухаживала за своей сестрой?

— Вы не знаете Соню, — сказал Михаил и опустил взгляд к полу. Он покачал головой, словно о чём-то задумавшись, и лишь через несколько секунд вернулся к разговору. — Соня ненавидит Лизу. И на это есть причины. Но оставь Света квартиру на них обеих, то Соня в первый же день выселила бы Лизу в какую-нибудь психиатрическую больницу, а сама бы продала квартиру.

— Понятно теперь, почему она так посмотрела на меня, когда вы зачитали завещание… — произнёс Никита. — И всё же я не могу понять… Почему тётя Света оставила Лизу на моё попечение, ведь сама она меня почти не знала. Почему такое безрассудство?

— Мне нравится, что вы хотите узнать всё до конца, до мельчайших подробностей, а не сразу соглашаетесь на все предложенные условия, лишь бы здесь жить. Это положительный знак. — Михаил чуть улыбнулся. — Но подумайте сами: кто, если не вы, смог бы ухаживать за Лизой? Кто? Соня? Я уже сказал, что она бы точно в первый же день выкинула сестру из дома. Может, ваши родители, Никита? Они взрослые люди, почти оба на пенсии, живут в другом населённом пункте, им не до Лизы. А других родственников в Петербурге у Светы нет. А вы — есть. К тому же вы хорошо учились в школе и университете, любите литературу, всегда были добрым. Вот у Светы и появилась мысль оставить квартиру вам двоим с Лизой, определив каждому по половине жилплощади. Таким образом, ваша половина — это благодарность за вашу доброту.

— Но ведь я, как и Соня, могу её вытурить в первый же день, — не сдавался Никита. — Откуда же тётя Света знала, что я этого не сделаю? С чего она решила, что я добрый?

— Вы бы не посмели. Она знала.

— Откуда?

— Помните тот случай в детстве, когда вы, отдыхая в лагере, вступились за девочку, и вам… — вдруг спросил Михаил, не договорив.

— Помню… — потрясённо вымолвил Никита.

— Света знала эту историю. Она много о вас знала. Видимо, именно в вас, Никита, она увидела доброго человека.

— Наверное, моя мама рассказала ей об этой истории… — тихо, будто сам с собой, рассуждал Никита, приложив руку ко лбу и глядя в пол. — Да уж… тётя Света всё продумала наперёд. Знала, что мне не отвертеться… Знала, что не смогу отвернуться от человека, которому нужна помощь.

— Лиза, и правда, нуждается в помощи, Никита. Поверьте мне. У этой девочки непростая душа. Мало того, что смерть Светы… эти напряжённые похороны… Так ещё и снег, как видите, зачастил. Зима уж скоро. А это самый страшный для неё сезон. Сейчас ей нужен кто-то как никогда.

Никита ничего не ответил. Прямо мистификация какая-то, думал он. Ещё утром он был просто Никитой в чужом городе, снимающим напополам с малознакомым пареньком обшарпанную однушку, а теперь он — законный владелец своей квартиры. Пусть не в центре, но в этом городе, и пусть не один, а на пару со своей двоюродной сестрой, но он — владелец!

— Но и это ещё не всё, — вдруг сказал нотариус.

Никита снова поднял глаза на Михаила.

— Ваша тётя завещала вам определённую сумму денег, а именно — один миллион рублей.

— ЧТО?! — остановилось дыхание у Никиты.

— Но и здесь есть одно небольшое обстоятельство… — тут же добавил нотариус. — Данную сумму вы сможете получить только по истечении года совместной жизни с Лизой. В другом завещании это так и указано. О нём я не говорил при Соне: ей денег Света не завещала. Данный срок необходим, как вы, наверное, и сами понимаете, в качестве страховки. Или, если можно так выразиться, проверки вашей честности перед просьбой вашей тёти ухаживать за её младшей дочерью и оберегать её.

— И что же… это мне теперь всю жизнь необходимо быть с ней? А если я решусь на ком-нибудь жениться? Ну, там… завести семью, то… то что тогда?

— Света верила, что Лиза обязательно вылечится и изменится в ближайшие годы, а там-то вы уже сами, как взрослые люди, решите, что делать с жилплощадью — то ли продавать, то ли ещё что-нибудь. Но до того момента вы всегда должны быть рядом с ней.

— Тётя Света хорошо всё продумала… — снова повторил сбитый с толку Никита.

— Да, она подошла к этому вопросу основательно.

— А деньги, я так полагаю…

— Да. Деньги у меня. И на самом деле я могу отдать их вам когда угодно, даже раньше срока, по своему усмотрению, как буду убежден в вашем искреннем желании придерживаться вещей, оговорённых выше.

— С этим всё ясно…

На какое-то мгновение образовалась странная и не имеющая возможность предсказать дальнейших событий тишина.

— Пожалуй, мне пора. — Михаил поднялся с дивана. — Не проводите до машины?

— Уже?.. — Никита испуганно взглянул на него.

Нотариус молча вышел из зала. Чуть приоткрыв дверь комнаты Лизы, он попрощался с девушкой в том же одностороннем порядке.

Они спустились во двор. Снег валил как бешеный. Михаил окинул взглядом мутное небо и задумчиво произнёс: «И что сейчас на дорогах творится…» Затем жестом попросил Никиту сесть на минутку в машину.

Заведя мотор и положив руки на руль, он заговорил:

— Да, по сути, в этом деле я — просто нотариус. Но поймите, Никита, я хорошо знал Свету. И поэтому очень беспокоюсь о том, что будет с Лизой. Если вдруг у неё начнутся панические атаки или ей станет по какой-то причине очень плохо — мало ли что может произойти, — то дайте ей одну таблетку успокоительного. Оно в ванной комнате, у зеркала, вы сразу найдёте. Если и это не поможет, звоните мне. Вот мой номер. — Он протянул Никите визитку. — И да… чуть не забыл… Теперь это ваши ключи.

Михаил протянул Никите связку ключей. Тот, что магнитик, — от подъезда; а второй, длинный и железный, — от квартиры под номером «50». Никита не спешил принимать их, до сих пор сомневаясь в реальности всего происходящего.

— Смелее, Никита! — по-дружески улыбнулся Михаил, глядя в глаза растерянного парня. — Ваша тётя очень рассчитывала на вас, делая такой шаг. Так будьте же благодарны ей и, пожалуйста, оправдайте её надежду.

Никита, тяжело вздыхая, всё же поднял руку и взял ключи.

— Замок у двери новый, лично менял. Ключи есть только у вас и у меня. Я навещу вас через несколько дней, привезу нужные бумаги. А теперь мне пора ехать, пока все дороги не замело… Да! И самое главное! — вдруг произнёс обстоятельным голосом Михаил, что даже образовались две морщины на его лбу. — Ни в коем случае — ни в коем, слышите? — не подпускайте к себе Соню. Вы понятия не имеете, на что способен этот человек.

После этого Никита вышел из машины, и белый «Фольксваген», вырулив со двора, исчез за поворотом. Парень обернулся к дому, поднял взгляд на девятый этаж и нашёл глазами то самое окно Лизы, плотно задёрнутое шторами.

Постояв так немного и подумав обо всём этом, Никита на мгновение закрыл глаза, пытаясь проснуться. Но после нескольких неудачных попыток всё же осознал, что это никакой не сон, и медленным шагом направился к подъезду…

V

На работе у Никиты дела шли как нельзя лучше. Его то и дело хвалили за проявляемую креативность при написании сценариев передач. Местный телеканал был, конечно, не из самых популярных в городе. Да что уж там — многие даже и не слышали о его существовании. Но всему коллективу, держащемуся на непонятно каких финансовых ресурсах, Никита всё же нравился.

Да и старался парень изо всех сил. С чего-то, по его мнению, он должен был начинать. Пять лет университета, оплаченные родителями, пролетели, и настал день, когда Никита волен сам добывать себе на хлеб. Вот он и проявлял недюжинные способности, читал много новостей, статей и прочих текстов, из которых составлял свои собственные, делая их более увлекательными и легко доступными для восприятия.

Его рабочий день длился с девяти утра до шести вечера. Суббота и воскресенье — выходные. Всё как обычно. Всё, кроме одного. После работы теперь он возвращался уже не как раньше — в старую съёмную квартирку, а садился в другую маршрутку и ехал на окраину города, где находилось его новое пристанище в тихом дворе.

Никита объяснил своему соседу по старой квартире необходимость съехать. Да и тот был не против, так как и сам планировал перебраться к своей девушке. В итоге, собрав все свои вещи, Никита переехал. Так он стал жить в новом доме.

…Но до этих событий, если вернуться ко дню похорон тёти Светы, после того как нотариус отдал ключи и уехал, Никита решил не отправляться за своими вещами сразу же. Подумал, что будет лучше пока просто провести этот день и переночевать в новой квартире. Чтобы лучше в ней осмотреться. И, конечно же, приглядеться к Лизе.

Несколько раз Никита заходил к сестре в комнату, пытаясь с ней заговорить. Но девушка по-прежнему лишь смотрела куда-то в шторы и молчала. Никита не осмеливался подойти к ней спереди и посмотреть в лицо. Ограничивался тем, что видел её затылок из-за спинки кресла.

В тот вечер он принёс ей чашку чая и овсяное печенье, что нашёл на кухне. Оставив их на маленьком журнальном столике у двери её комнаты, ушёл. Вернулся через час — чай был не тронут и уже остывший, печенье лежало той же формой. Неудача…

Никита унёс этот чай и принёс новый, горячий. Но повторилось то же самое — к чаю Лиза не прикоснулась. Никита потёр затылок: «А питается ли она вообще?..»

Затем вспомнил, что сам лишь скудно завтракал ранним и давнишним утром перед похоронами. И принялся искать на кухне продукты, из которых можно было бы приготовить что-нибудь существенное. Пять лет студенческой жизни не пролетели зря — Никита мог сварганить еду из любых попавшихся под руку продуктов. Быстро и сытно. Правда, не всегда вкусно, как хотелось бы, но это для него было уже не столь важным. Главное — чтобы не оставалось чувства голода.

Никита нашёл под раковиной в мешке картошку. Почистил её, нарезал дольками и тщательно, равномерно пожарил на сковороде вместе с луком. Вдруг учуяв дымку вдохновения и порыскав в кухонных резервах, он ради эксперимента накрошил свежие базилик и петрушку и усыпал ими своё горячее блюдо.

И правда — поджаристая картошечка тут же преобразилась. Стала выглядеть гораздо аппетитнее. Никита аккуратно выложил её на большую тарелку. Затем достал из холодильника молоко, налил его в стеклянный стаканчик и чуть-чуть разбавил кипятком, чтобы было не таким холодным. Сложив всё это на деревянный поднос, двинулся с ним к Лизе в комнату.

На этот раз он подкатил и оставил журнальный столик прямо перед ней, но в лицо её так и не посмотрел. Почему-то стыдился. Как будто делает что-то плохое. Как будто это всё неправильно. Он всё ещё не верил, что теперь является владельцем этой квартиры. Да и не знал он, как сама Лиза относится к этой новости. Судя по её поведению, считал он, не очень-то радостно.

Вернувшись в её комнату через минут сорок, Никита увидел, что его блюдо съедено наполовину. Для него это было грандиозным прорывом. Он даже не сдержался и бросил ей из дверей счастливое «Спасибо!». Но в следующую же секунду заехал себе по рту рукой: «За что спасибо-то, идиот?!»

В общем, готовить Никита, несомненно, умел. Но в этот день он понял, что отныне ему необходимо улучшать свои кулинарные способности. Улучшать, чтобы подавать Лизе только вкусную и красивую еду, а не традиционное его блюдо — переваренные макароны с майонезом. Да, он хотел чем-то удивлять её, делать ей приятное, и поэтому… на следующий же день купил кулинарную энциклопедию — толстенную книгу со всевозможными рецептами.

Таким вот образом Никита вскоре превратился, как сам себя в шутку называл, в поварёшку-домохозяйку. Приходя с работы, он сразу отправлялся на кухню и изобретал ужин, который был хорошо спланирован им заранее. Затем, где-то в восемь вечера, заходил к Лизе с подносом в руках, оставлял его на столике перед креслом и уходил. Она не говорила ему спасибо или что-то ещё. Позже он заходил снова, чтобы забрать поднос, и радовался, если она хоть немного покушала.

Однако, как только Никита начал готовить эти новые, интересные блюда (в том числе и разнообразные соусы!), аппетит у Лизы словно разом изменился. Теперь она доедала. И иногда Никита даже приносил ей добавку. И, хоть та и не просила, нередко съедала и её тоже.

Никита радовался этому безмерно! Радовался, что кому-то делает хорошо. Что за кем-то ухаживает. Что кто-то нуждается в нём. При этом он не чувствовал себя униженным за то, что обязан нянчиться с сестрой. Наоборот… Ему хотелось становиться лучше, только бы ей было хорошо. Он вырос единственным в семье ребёнком и, возможно, впервые почувствовал удовольствие от чувства и осознания, что может за кем-то ухаживать.

И теперь Никита, что раньше за ним совсем не наблюдалось, стал готовить ещё и выпечку. Песочные корзиночки с масляным кремом и фруктами, слоёные пироги с яблоками и изюмом, творожный пудинг с орехами, запеканка из помидоров и сыра, морковные оладьи, булочки с джемовой начинкой… что только он теперь не готовил! И не просто чётко следуя рецептам из книги, а развивая в себе какую-то кулинарную интуицию.

«Что бы лучше использовать в качестве начинки пирога? Может, рискнуть — и варенье клубничное? В холодильнике вроде ещё оставалось… Чем бы посыпать дрожжевое печенье? Тёртым шоколадом? Или может, сгущёнкой? А что если… смешать и то, и это, да ещё мелко раздробить и посыпать сверху грецких орехов?»

Словом, творческий процесс на кухне протекал всегда оживлённо. Никита открывал для себя новый мир, и мир этот был необычайно вкусным.

Шли дни. Утром Никита отправлялся на работу, вечером возвращался. Нигде больше не появлялся, приглашения коллег по работе провести вечер в культурных заведениях любезно отклонял. Да и не хотелось ему где-то развлекаться, зная, что дома Лиза находится совсем одна.

Возвращаясь с работы, Никита часто замечал, как сушится влажное полотенце на батарее в ванной комнате; как видны влажные следы того, что кто-то принимал душ; как постираны женские вещи. Он понял, что Лиза старается перемещаться по квартире, только когда он отсутствует. Ещё, бывало, ночами сквозь сон Никита слышал её шаги и видел под своей дверью полоску включенного в коридоре света.

В один из будничных вечеров Никита, по обычаю с подносом в руках, зашёл к Лизе в комнату, но в кресле её не оказалось. Она стояла, прислонившись к книжному шкафу, и смотрела на него. Руки её находились за спиной, а изучающий взгляд был направлен прямо на Никиту. От этого парень тут же опустил глаза и покраснел:

— Я это… Прости, что беспокою… Я принёс тебе обед… То есть уже ужин… Покушай… Это рагу из грибов… И профитроли с заварным кремом… Вот… Сюда положу, ладно?..

Никита поставил поднос на столик перед креслом и быстро устремился прочь из комнаты.

— В..вкусно…

— М?.. — развернувшись, переспросил Никита. Но больше не из-за того, что не расслышал, а поражённый её впервые сказанным словом.

— Всегда вкусно… — тихо добавила она.

— Спасибо… — Никита зарумянился ещё сильнее и быстро вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Он спешил в ванную. Заперевшись там, посмотрел в зеркало. «И чего ты покраснел, придурок? Она просто сказала, что вкусно, а ты уже весь распылился, раскраснелся! Уф! Как ребёнок пятилетний! И она всё это видела!»

Но зато и он увидел её…

Стоя перед зеркалом, он вспоминал Лизу и понимал, что она не похожа на Соню… Светлые локоны до плеч, грустно-усталый взгляд, большие глаза с синяками, как бывает у невыспавшегося человека, слегка пышные щёки… Да, лицо Лизы он запомнил отчётливо. Она всё ещё стояла перед ним в достающем до самых колен вязаном жёлтом свитере и чёрных шерстяных колготках, прислонившись к книжному шкафчику…

Никита включил холодную воду и сполоснул лицо. Затем вышел из ванной комнаты и отправился на кухню, чтобы и самому перекусить после работы. За окном уже стемнело, и он зажёг свет. Кажется, снова начинался снег. Ну что ж, последний день осени — неудивительно. Уже завтра декабрь и… Зима.

Вот он и прожил почти две недели с Лизой. А что будет дальше? Родителям он позвонил в тот же день после похорон и сказал, что подробно объяснит всю ситуацию с завещанием по приезду на новогодние праздники, поскольку не понимал, как по телефону можно изложить все те обстоятельства, с которыми он был вынужден столкнуться. Родители не настаивали, поняв, что их сыну, и правда, что-то досталось от Светланы Алексеевны, и стали дожидаться Нового года, чтобы узнать все детали.

Закончив с ужином, Никита сидел за столом и смотрел в окно. Там медленно суетился снежок, но сильного снегопада пока не было. Налив себе горячего чая, он вдруг вспомнил о кофеварке и твёрдо решил, что завтра же обязательно её купит.

Подойдя к окну, Никита посмотрел вниз. Девять этажей — высота значительная. Внизу бегали детишки, кидая друг в друга снежками. Кругом всё было белым-бело, навалило за последние дни как следует. Но сегодня — ещё тридцатое ноября. Последний выдох осени. Вот и Никита, находясь в предвкушении наступающих выходных, расслабленно выдохнул и даже чуточку улыбнулся.

VI

Как и обещал, Михаил приехал через несколько дней. Это было ещё задолго до того момента, когда Никита стоял у окна и провожал осень, глядя на начинавшийся снегопад.

Зайдя в прихожую из сквозившей морозным воздухом лестничной клетки, нотариус пожал Никите руку, вручил несколько пакетов с продуктами и поинтересовался, как прошли эти несколько дней. Затем сразу отправился в комнату к Лизе и поздоровался с ней. Но та, как обычно, не проронила ни слова, продолжая неподвижно сидеть в кресле.

На кухне, за чашкой чая, после того как нотариус закончил дела с разными бумагами о наследстве, первым разговор начал Никита.

— Касательно ещё некоторых моментов… — заговорил он. — Правильно я понимаю, что Соня — как родная дочь — после смерти матери всё-таки каким-то образом тоже может претендовать на эту квартиру?

— Вы мне нравитесь всё больше и больше, Никита! — улыбнулся уже заросший щетиной Михаил, одетый в серый джемпер. Сегодня он выглядел гораздо расслабленнее. — Конечно, при большом желании Соня может попытаться оспорить завещание. Но по документам — ей не досталось ничего. Всё дело в том, что в свои пятнадцать лет она ушла из дома, поступила в колледж и стала жить в студенческом общежитии. Проще говоря, начала самостоятельную жизнь. А после совершеннолетия, вероятно, чтобы обрезать последнюю связь с матерью и Лизой, отказалась от своей доли в этой квартире. То есть ей изначально по документам полагалась 1/2 этой жилплощади. Но она подписала соответствующие бумаги и лишила себя таких прав. С тех пор она здесь только официально прописана, но никакой долей жилья не владеет. Не знаю, зачем она это сделала… Видимо, для того, чтобы показать свою независимость. Мол, смотри, мама, мне даже твоя квартира не нужна; не то что Лиза — ничего не делающая и требующая постоянный за собой уход.

— Тем не менее, она неслабо разозлилась, когда узнала, что мама ничего ей не оставила… — подметил Никита.

— Да, это точно. — Михаил поджал губы. — Но всё же странно… Она сама отказалась от своей доли. Собственноручно подписывала документы. А теперь почему-то злится… Думаю, где-то в глубине души она надеялась или, даже может, сильно желала, что мама сама сделает это — сама оставит ей половину квартиры. Но этого не случилось. И денег тоже не было в завещании.

— Что ж… — Никита задумался, осмысливая полученную информацию. — А теперь расскажите, пожалуйста, всё, что можете о тёте Свете. Я её почти не знал.

Нотариус кивнул, сел удобнее и стал говорить:

— Когда ко мне пришла Света, я сразу же заметил, что она опустошена. Да что там опустошена… измучена. По старой дружбе она обратилась именно ко мне, как к человеку, который может профессионально ей помочь в данном деле. Она хотела как можно скорее написать завещание. Я объяснил ей все детали и нюансы этого процесса, и мы принялись составлять документ. Она рассказала, что оставляет одну половину квартиры младшей дочери — Лизе, а вторую — племяннику.

Я заинтересовался таким решением и спросил её об этом. Тут она мне всё и поведала. А именно то, что боялась оставлять квартиру обеим дочерям, так как считала, что к добру это не приведёт. Она как будто предчувствовала конфликт между ними и всяческими усилиями старалась его предотвратить. Ведь одна из них намного слабее другой: и душевно, и физически. «Однако если оставлять квартиру только Лизе, то это и приведёт к самому крупному конфликту между ними», — предупредил я её тогда. Но она ответила, что пусть лучше так, чем несамостоятельная Лиза останется жить где-то на улице. Она очень переживала за неё…

Девочка с детства замкнутая, не разговаривает и жутко, просто до истерики боится снега. Зима — это то время, когда она по квартире-то ходит редко, а про улицу и вообще речи быть не может. О школе Лизе, конечно же, в отличие от своих сверстников, пришлось забыть. У неё было домашнее обучение, к ней приходили педагоги. Света работала в хорошей компании, и так или иначе ей удалось вырастить обеих дочерей в достатке. Мужа у неё, насколько я знаю, никогда не было… Вот. Что я ещё могу сказать?..

Про Соню она говорила мало. Старалась обходить эту тему стороной. Сказала лишь, что поступает так, чтобы спасти слабую Лизу. Что Соня может содержать себя сама, так как уже стала самостоятельной и взрослой. И ещё… Света говорила, что очень надеется на вас, Никита. Что когда Лизе будет угрожать что-то плохое, вы сможете её защитить и вывернуть напряжённую ситуацию в нужное, спасительное русло. На вас она возложила такую миссию. А я лишь передаю вам это.

Никита молчал, подперев подбородок руками. Его взгляд был направлен в стол. Михаил с сочувствием посмотрел на парня.

— Я понимаю, это необычно и неожиданно… Но так, и правда, лучше. К тому же, я смотрю, ты уже немного освоился в этой квартире, — осмотрев кухню и появившиеся здесь нововведения, сказал нотариус. — Ты — это лучшее, что может быть у Лизы сейчас.

«Он всё же перешёл на „ты“…» — вздохнул Никита. Та стена формальности, которую он усердно возводил перед Михаилом, треснула. А раз уж это случилось, подумал он, то, наверное, было бы неплохо разломать и все остальные барьеры. Чтобы не держать больше в себе неукротимые мысли, что рвались в эту минуту наружу.

— И правда, необычно это всё… — сказал Никита тихим голосом, слегка покачивая головой. — Постоянно кажется, что кто-то придёт и скажет, что всё это чья-то нелепая ошибка, и укажет мне на дверь. И тогда я, вновь собирая все свои вещи, буду обзванивать риелторов в поисках жилья. Только вряд ли я сейчас смог бы позволить себе риелторов — денег уже почти и не осталось. На работе пока не щедрятся молодым работникам, но говорят, что после Нового года, возможно, будет повышение зарплаты. У родителей просить — уже стыдно, если честно. Они, конечно, дай я им только намёк, сразу же пришлют нужную мне сумму, но я этого не хочу. Я уже способен сам зарабатывать… И у меня есть желание самому построить вокруг себя то окружение, которое я хочу видеть в своей жизни. Правда… порой мне кажется, что это почти невозможно.

— Почему же невозможно? — Михаил размешал сахар и положил ложку рядом с чашкой, всем своим видом показывая, что внимательно слушает.

Никита не мог не заметить этого.

— Ну, посудите сами, — продолжил он. — Если у меня нет богатых родителей и если я — как это мягко можно выразиться — провинциал, то в таком большом городе как Петербург мне будет сложно добиться наличия собственной квартиры, автомобиля и ещё зарплаты, удовлетворяющей более-менее мои потребности. Да, если у меня будет стабильный средний заработок, я могу приобрести квартиру в ипотеку и до конца лучших своих лет горбатиться не покладая рук, только чтобы выплатить этот долг перед банком. То есть квартиру-то я получу, но вместе с ней — и огромное чувство вины: я кому-то что-то должен.

С другой стороны, я могу этого элементарно не замечать и просто работать и платить долг банку, особо не расстраиваясь из-за нравственных мелочей. Но тогда большая часть моей зарплаты будет уходить на эту ипотеку, и мне, чтобы как-то оплачивать нужды в городе, придётся задуматься о куда более оплачиваемой работе. По принципу: если зарплата высокая — то и нечего беспокоиться. Но здесь открывается уже новый вопрос. А как найти такую работу, чтобы ещё и получать много, и при этом проявлять свои способности лучшим образом? Ведь очень часто, если у тебя нет влиятельных знакомых, то устроиться в хорошую фирму (я имею в виду именно в одну из самых хороших, где можно реально зарабатывать такую сумму, чтобы платить и за квартиру и, если хочется, за машину, да ещё и жить нормально) — практически невозможно. Там везде места уже забронированы.

Но можно пойти по другому пути: быть очень смелым и открыть своё собственное дело. Но и в этом случае нужен хороший вклад. Ведь создать и запустить производство — тоже затратный процесс. Тут вообще все пути обрезаются на самом только подступе к ним. И вот мне кажется, что некоторым людям просто не суждено жить так, как они хотят. Ведь для государства я, по сути, — пустое место. Мои интересы и желания попросту не учитываются. Я — никто, потому что у меня нет денег. И при этом я могу видеть, как кто-то — кто. И ещё какое Кто! — с деньгами, связями и хорошими возможностями. То есть государство обходит стороной тот факт, что я могу задумываться о своем ущербном положении перед другими и расстраиваться по этому поводу. Никого это, в общем-то, особо и не волнует.

Михаил несколько мгновений помолчал.

— Я хотел бы сказать, — начал он, — что, на самом деле, так было всегда. Но ты, Никита, как я погляжу, действительно умный парень и рассуждаешь очень даже здраво. Это вообще бесконечная тема в нашем обществе — как пробить себе дорогу в нормальную жизнь. Иногда для этого ничего не нужно делать, если имеются, как ты выразился, связи, богатые родители. Но бывает, что и просто везёт, как, например, тебе с этой самой квартирой. Это же везение, согласись? Раз — и у тебя своя жилплощадь в Петербурге. А скоро ещё появится неплохой капитал. Теперь тебе не нужно задумываться об ипотеке, теперь ты можешь переключиться на что-то другое.

— Так-то оно так, — проговорил Никита, но всем своим видом показывая, что не может согласиться до конца. — Но мне кажется, что даже наличие этой квартиры и хорошей суммы денег не сильно изменит мою жизнь… Тут всё зарождается от осознания собственного местонахождения в обществе. Если нет основы внутри, то и снаружи её не построишь. Хотя согласен — положение дел в моем случае очень даже позитивно изменилось. Правда, я просто не осознал этого. Скажу проще — я этого не заслужил и не знаю, смогу ли в полной мере принять такой подарок судьбы…

— Но разве те, у кого есть богатые родители, заслужили то, что у них есть? — удивлённо спросил Михаил. — Ведь это досталось им просто так.

— В том то и дело: у них есть осознание того, что они это заслужили, потому что они росли с этим с самого начала. Это их мировоззрение, что они на материальном уровне стоят выше других людей. В них с детства взращивается семя этого понимания, которое потом вырастает в огромное неприступное дерево, и его не так-то просто срубить.

— И ты хочешь быть как они?

— Ни в коем случае. — Никита покачал головой. — Я считаю, они в ещё более ущербном положении, чем бедные. Если нет осознания необходимости собственного движения, собственного развития, если человек стоит на месте и у него уже всё есть — то это болото. Но в то же время сплошные страдания из-за бедности — это тоже болото. Как не угодить в это с обеих сторон болото — вопрос для меня актуальный. Я нахожусь где-то посередине и боюсь, что вот-вот рухну в какую-то из этих половин.

— Как метафорично ты поставил эту ситуацию! — Михаил восхищённо улыбнулся. — Мне непривычно видеть людей в твоём возрасте, которые бы так рассуждали.

Никита давно ждал подобного момента, когда сможет выговориться. Именно эта тема не давала ему покоя всё последнее время.

— Хорошо. — Парень положил свои ладони на стол и встал. — С этой минуты предлагаю больше не разбираться во всех этих деталях, как и почему я здесь оказался. Я живу в этом доме и приглядываю за Лизой, раз этого хотела тётя Света. Родителям обо всём расскажу, когда поеду домой на Новый год. По телефону не объяснишь, что ты теперь владелец квартиры на пару со своей двоюродной сестрой, о существовании которой прежде и не знал…

— Молодец, — кивнул Михаил и снова улыбнулся. Но в следующую же секунду нечто примагнитило его взгляд. На кромке стола совсем мелко и криво было что-то высечено. Так, что и заметить-то практически невозможно. Однако дерево старательно хранило память прикосновения острого предмета. Два слова, точно крошечные шрамики. Первое:

Соня

А рядышком — зачёркнутое несколько раз:

Лиза

Не подавая виду, нотариус незаметно прикрыл клеёнкой эту область стола, приложил сверху свой локоть и задумчиво поморщился. За весь оставшийся день он ни разу больше не улыбнулся.

VII

На календари пришла зима. А вместе с ней — продолжение спокойной и размеренной жизни в квартире номер «50» в тихом петербургском дворе.

В первое декабрьское воскресенье Никита сидел в своей комнате за столом и сосредоточенно глядел на экран ноутбука. Пытался что-нибудь написать. Да, для того он и поступал на филологический, в надежде, что в будущем начнёт наконец-то писать свои книги. Но с последним у него почему-то всегда не складывалось: то времени не хватало, то просто не мог себя заставить начать. Лишь иногда выпадали редкие вечера, когда после просмотра какого-нибудь окрыляющего сознание фильма он вдруг чувствовал в себе что-то необычное — и садился сочинять.

До книги дело так и не дошло — бросал на полпути. Вернее, на четверти. Да что греха таить: даже до одной восьмой ни разу не добрался. Не мог придумать ни одной адекватной строчки кроме тех, что были написаны под воздействием минутного вдохновения.

Вот и теперь, сидя перед белым чистым экранным листом, он не понимал, о чём вообще можно написать. Вроде бы начнёт: вобьёт в текстовый редактор пару строчек, остановится, окинет их скептическим взором — и начисто удалит. Всё не то. Нужно что-то другое!..

После двухчасовой пытки своего воображения Никита наконец откинулся на спинку стула. И ещё раз перечитал сочинённое за сегодня. «Полный бред!» — вынес он вердикт, потянулся руками вверх и вздохнул. За окном мельтешил снег, закручиваясь и распыляясь во все стороны. Эта странная зима отличалась исключительной снежностью.

Никита зевнул и осмотрелся по сторонам. Невзрачные тускло-розовые обои с завитками… Пожалуй, во многом именно они делали эту комнату иной, выставляя её эдаким гадким утёнком. И не потому, что из-за отсутствия современного ремонта она выглядела чрезвычайной развалиной. Нет. Она была… вполне обычной. Никите такие комнаты были даже гораздо ближе по душе. Но сам факт непохожести её на своих собратьев зарождал в голове парня именно такую ассоциацию маргинальности.

Взять даже эту небольшую кровать… Во время сна его ноги постоянно выпирали и висели над полом. Вот к чему здесь эта кроватка? В других комнатах не найти слишком маленькой или неудобной мебели. Там всё как нужно. А здесь… здесь, вон, пустая деревянная полка из стены торчит: несуразная, неприметная, выцветшая. И рядом с ней, почти в самом углу, ещё какая-то побрякушка висит…

Никита прищурился.

Действительно, на гвоздике рядом с пустой полкой что-то было. Цепочка? Но отчего же он раньше её не замечал? Не признавал эту комнату своей?

Никита поднялся со стула, подошёл к полке и снял цепочку с гвоздика. Кажется, серебряная. На ней — крошечный крестик с распятым Иисусом Христом. Парень прищурился ещё сильнее. Откуда странное чувство, что эта вещь ему знакома?.. Впрочем, он мог и просто увидеть у кого-нибудь похожую, такое бывает. Но почему она висит тут?

Гипнотизируя цепочку ещё несколько мгновений, Никита вернул её на место. Затем устало повернулся к ноутбуку, бросил на него недоверчивый взгляд и, сокрушённо вздохнув, побрёл на кухню. Кухня — пожалуй, единственный верный и надёжный оплот спасения от любых капризов и кризисов жизни.

Никита сразу же принялся за приготовление кофе. Но не как обычно, а с помощью той самой желанной кофеварки, на которую он всё-таки не пожалел вчера последние деньги. Да, чёрт побери, он сделал это!

Лизу тоже угощу, решил парень, аккуратно засыпая кофейные зёрна в специальный отсек вверху электроустройства. Он бы уже и вчера это сделал, но пришлось провозиться с инструкцией, познавая все особенности своего приобретения. Дело в том, что в кофеварку была встроена кофемолка. И в чём инновация — все нужные процессы можно было запускать через приложение в смартфоне. И пока Никита разобрался со всем этим «ноу-хау», наступил поздний вечер. А предлагать кофе на ночь глядя, посчитал он, не совсем разумно.

Вынув из кармана мобильный телефон, Никита нажал на подсвеченную иконку с изображением кофейных бобов — и механизм ожил. Зёрна шумно завертелись под пластмассовым куполом. Никита, глядя на чёрный аппарат, с улыбкой тихонько произнёс: «Прогресс хренов».

Через несколько минут у него на подносе стояли две белые чашечки с горячим напитком, от которого исходил аромат свежемолотых зёрен.

«Есть в этом запахе нечто потрясающее! — размышлял Никита, взяв поднос на руки. — Какое-то открытие всеобъемлющего горизонта Нового Себя — совершенно иного человека, способного охватить Весь Мир таким же иным, не привычным ранее горячим чувственным объятием…»

Никита с самого детства был впечатлителен к запахам. Поэтому с годами научился истолковывать те образы, которые возникали при восприятии новых ароматов, и облачать их с помощью своих литературных способностей в подобные мысленные высказывания.

Но вот, допустим, писать об этом он почему-то не додумывался. Ему просто не приходило в голову, что именно такие детали, близкие ему, — это то самое, что и стоило бы использовать в своей прозе. Это и сделало бы её — его прозой. Индивидуальной, особенной и, что немаловажно, приятно близкой ему самому. Но он не думал об этом, а просто шёл в комнату Лизы с подносом в руках и надевал на свои ощущения очередные философские мантии.

Перед тем как войти к Лизе, Никита всегда стучался. Вот и теперь сделал три удара и лишь затем аккуратно вошёл в затемнённую шторами комнату. Девушка, укутанная пледом, из-под которого выглядывали только кончики её шерстяных носочков, сидела в кресле и что-то читала.

Как обычно, Никита положил поднос на столик перед ней.

— Что за книжка? — поинтересовался он.

В один миг в комнате установилась абсолютная тишина. Для Никиты подобная ситуация являлась уже вполне естественной. Ждать от Лизы мгновенного ответа было бесполезно. Если она что-то и отвечала, то это уже можно считать за достижение.

— Достоевский… — чуть слышно произнесла Лиза, опустив глаза.

— Ого! — улыбнулся Никита. — Достоевский — это серьёзно. А что за произведение?

И присел на корточки рядом с ней. Он уже не боялся смотреть ей в глаза, как раньше. Лиза же зрительного контакта по-прежнему избегала. Взгляд её мгновенно увиливал, точно скользкая рыбёшка от маленького мальчишки, отважившегося поймать её голыми руками.

Девушка медленно вытянула вперёд коричневую книгу, глядя при этом в другую сторону.

— Хм-м… «Бедные люди»… слышал-слышал, — кивнул Никита, осторожно взяв книгу в руки. — Но сам не читал. Это, кстати, самое первое опубликованное произведение Достоевского, ты знаешь? Он его в двадцать два начал писать, а закончил через год-полтора. Именно оно и стало отправной точкой его литературного успеха. Уже в двадцать два начал свои шедевры писать!.. Мне вот сейчас тоже двадцать два, а я ни в одном глазу не Достоевский. Эх… И скорее всего, никогда им и не…

— Он скоро придёт за тобой, — совсем тихо перебила Лиза.

— Кто?

— Достоевский.

— Прости, кто?..

— Достоевский.

— Какой ещё Достоевский?

Лиза бегло бросила взгляд на книгу в руках Никиты. Парень ещё раз глянул на обложку.

— Фёдор Михайлович?..

— Угу…

— Ничего себе… И что же ему от меня надо?

Лиза замолчала. А Никита замер. Воздух будто потяжелел, сгустился и стал давить ему на перепонки. Девушка вдруг откинула плед, медленно поднялась с кресла и перелегла на кровать, накрывшись одеялом.

Это могло означать лишь одно — разговор окончен.

Но Никита продолжал сидеть на корточках перед креслом, словно парализованный. Уставившись на лежащую Лизу, он возвращал в сознание её слова.

«За мной придёт… Достоевский? Это что вообще такое? Какая-то странная шутка? Или, может, издержки хионо… как её там… фобии? Или просто малость переборщила с классикой?.. У меня такое тоже в университете было, на первых курсах, читал, пока кровь из глаз не сочилась. Но зато я получил образование. А что же с ней? Вдруг это опасно? Может, у Михаила спросить? Хотя… он ведь тоже не служба вечной психологической поддержки. Конечно, говорит, что всё сделает, с чем нужно, поможет, но ведь понятно, что постоянное отвлечение от своей собственной жизни — никому не будет по душе».

Никита привстал, осторожно, чтобы не обжечься, взял свою чашку с кофе и неохотно двинулся к двери. Правда, перед самым выходом в надежде всё же обернулся к кровати. Но Лиза лежала лицом в другую сторону и видеть озадаченного Никиту не могла. Он постоял так ещё несколько секунд и вышел.

Спустя час в дверь квартиры раздался громкий стук.

* * *

Никита отвёл взгляд от ноутбука. Это ещё кого принесло, подумал он. Нотариус?.. Прибыл по мановению недавней мысли? Но он не говорил, что собирается навестить их. Да и с недавнего его визита прошло совсем мало времени.

Может, Соня? Ну, это уж совсем непреодолимая загадка. Кто ж её знает, эту Соню и что у неё вообще на уме.

А может быть, это…

ТУК-ТУК-ТУК!

Никита неторопливо вышел из комнаты. Словно шпион, он подкрался к прихожей, встал у входной двери и, не дыша, заглянул в глазок. Размытые очертания человеческой фигуры. Ни черта не разглядеть.

ТУК-ТУК-ТУК!!

Холодными пальцами парень коснулся ручки двери. Сердцу его стало так тесно, что оно будто принялось бесконечно расширяться, выдавливая наружу грудную клетку. Спрашивать, кто там, Никита не решался: во рту пересохло так, что единственное, что он смог бы сейчас из себя явить — это лишь жалкий приглушенный хрип.

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК!!!

Никита с силой закусил нижнюю губу. Вобрав в лёгкие воздуха, он задержал дыхание и… повернул ключ в замке. Тишина в это мгновение зазвучала грандиозным по своему размаху оркестром. Всё Сущее замерло, чтобы узреть, что сейчас произойдёт в этом подъезде панельной питерской девятиэтажки.

Никита медленно толкнул дверь навстречу неизвестному…

VIII

— Здрасьте! А Никита здесь живёт?

Застывший Никита оглядел с ног до головы рыжеволосую девушку лет восемнадцати. И, когда твёрдо убедился, что Достоевским она быть не может, расслабленно выдохнул и вдруг даже прыснул со смеху.

— Здесь, а что?

Незнакомка, в чёрной футболке, зауженных джинсах и с цветными татуировками на обеих руках, увидев сдерживаемый хохот Никиты, слегка приспустила плечи и улыбнулась.

— Сказать по правде, я и так знаю, что Никита — это ты, — продолжила она весёлым голосом. — Потому как другого молодого человека с таким именем здесь быть и не может.

— А зачем тогда спрашиваешь?

— Сама не знаю. — Девушка пожала плечами. — Наверное, из вежливой наивности. Так ведь принято: быть немного глуповатым при знакомстве, даже если видишь очевидные вещи. Не могла же я тебе в лоб сказать: «Привет, Никитос!» Это было бы неловко, ведь ты же меня совсем не знаешь. Вот и приходится иногда идти обходными путями, прощё говоря — тупить: «Здрасьте, а здесь такой-то проживает? Ах, здесь, да? Ну, сла-а-авно! Давайте знакомиться!» Уловил? — Девушка улыбнулась ещё шире.

— Уловил. — Глаза Никиты блестели.

— Ну, ладно. Что-то загрузила я тебя с самого начала. Меня — Юлька. А ты — Никита, я и так знаю.

— И откуда же?

— Так я соседка ваша с пятого этажа. С Лизкой дружу, частенько прихожу к ней в гости.

— Что ж… Очень приятно! — Никита протянул руку, по-прежнему не в силах перестать смеяться. И даже попробовал чуть нахмуриться, чтобы смягчить комичную ситуацию, но от этого стал хохотать только сильнее. А ведь ему на самом деле на какой-то миг показалось, что там, за дверью, стоял сам… И как он только мог подумать об этом в свои-то двадцать два года!

— И мне! — пожав руку, кивнула девушка, с нескрываемым удивлением наблюдая за Никитой. — Ладно, будем ближе к делу. Тебя искала моя мама.

— Правда? Я её знаю?

— Нет, пока не знаешь. Но она у меня непростой человек, понимаешь ли… Можно сказать, чародейка.

— Чародейка?

— Ну не прям уж чародейка, конечно. Но если дело касается снятия порчи, энергетической диагностики, гаданий — то тут всё в порядке. Видит людей насквозь. Вдоль и поперёк. Эх, знал бы хоть кто-нибудь, как сложно иметь такую маму!

— И что?.. — Никита сдвинул брови.

— Так вот. Она просила, чтобы ты зашёл к нам в гости. Ну, когда тебе будет удобно, конечно же. Но желательно — не затягивать.

— Я… должен прийти к твоей маме?

— Ага. У неё к тебе возникло какое-то срочное дело. Я сама ещё ничего не знаю. Она сказала лишь, чтобы я отправлялась к тебе с таким вот устным приглашением.

— А по поводу чего именно я должен прийти к твоей маме, ты тоже не знаешь?

— М-м-м… — Девушка прищурила один глаз. — Кажется, что-то связанное с… Достоевским.

— С Достоевским?! — Никита похолодел. — Да вы все сговорились, что ли? Он же умер давно.

Девушка вздохнула.

— Эх, ответила бы я тебе фразой из «Мастера и Маргариты», да вот не читала… Видела только цитату где-то во «ВКонтакте». Там что-то… типа бессмертный он…

Никита глядел на девушку уже с заметным недоверием. Затем слабо произнёс:

— Да… там кот Бегемот возразил… сказал: «Протестую. Достоевский бессмертен». Но это же просто… это ведь книга. В реальности Достоевский умер.

— Как человек — пожалуй, да. Но вот что касается души… то тут не всё так просто.

— Души?

— Я же говорю: моя мама — сверхчувствительная. И ей что-то от тебя стало нужно.

Никита не сводил глаз с лица рыжей Юльки. Сдаётся, странности на сегодняшний день заканчиваться не собирались.

— Прости, но давай ещё раз… — Никита выставил перед собой ладони. — Я, кажется, просто не до конца понимаю. Итак… Твоя мама попросила тебя прийти ко мне, чтобы… пригласить меня к ней на разговор, где… основная тема будет касаться великого русского писателя… Фёдора Михайловича Достоевского?

— Ну, что-то типа того, — закивала Юлька. — Я, как уже говорила, подробностей и сама не знаю. Она мне вообще мало чего рассказывает.

Смех и улыбка без остатка исчезли с лица Никиты.

— Вы все тут, наверное, разыграть меня решили? — вымолвил он.

Девушка вопросительно огляделась по сторонам.

— А разве кто-то смеётся?..

В подъезде тут же воцарилось глубокое безмолвие.

— Мы живём в двадцать пятой квартире. Надумаешь — приходи. Мне почему-то кажется, что это в твоих же интересах. Лизке привет передавай, как-нибудь заскочу к ней на днях!

Юлька развернулась и зашагала к лифту. Находился тот по-прежнему на девятом этаже. Двери разъехались, девушка вошла внутрь, нажала на кнопку и, подняв на Никиту глаза, с улыбкой махнула ему рукой. И за миг до того, как лифт захлопнулся, успела метнуть в закрывающийся проём короткую фразу:

— Она очень ждёт тебя.

* * *

Спустя несколько часов Никита стоял перед дверью номер «25». Переминаясь с ноги на ногу, он неустанно глядел на неё и прислушивался к тому, что за ней происходит. Затем вдруг весь встрепенулся и бросился обратно к лестнице. Но только нога его коснулась ступеньки, остановился. Вернулся к двери и, затаив дыхание, снова принялся прислушиваться. Никаких звуков.

Наконец подняв руку, он слабо постучал. Прошло несколько секунд. В ответ — прежняя тишина. Никита свободно выдохнул и мгновенно ринулся прочь. Но тут же за его спиной раздался скрежет замка. Парень обернулся.

На пороге стояла Юлька. Только теперь в каком-то подобии зелёного платья, местами изорванного и облепленного разноцветными заплатками.

— О, привет! Заходи быстрее, а то дует, — сказала она таким тоном, будто ждала старого друга. — Сейчас у мамы люди. Придётся немного подождать.

Никита нерешительно шагнул в квартиру. И сразу почувствовал аромат благовоний. Он снял куртку, которую зачем-то напялил на себя перед выходом, и неуклюже застыл с ней в руках. Юлька виртуозно выхватила её и повесила на вешалку. Затем, обходя закрытую дверь зала и прикладывая указательный палец к губам, повела Никиту куда-то за собой.

Квартира была самой обыкновенной. Неплохой ремонт, симпатичные люстры, всюду какие-то растения, расстелившаяся по полу кошка с безучастным выражением на мордочке, специфические восточные запахи, пропитавшие и кухню тоже…

— Что будешь? Чай или покушаешь чего-нибудь? — Юлька склонилась над кастрюлей, высматривая её содержимое. — Тут с обеда ещё что-то оставалось…

— Нет, спасибо, я сыт, — произнёс Никита, присаживаясь на табурет.

— Может, хотя бы чайку?

— Да нет, не надо.

— Ну что ж… — Юлька закрыла кастрюлю и села напротив Никиты. Того, что происходило в другой комнате за стеной, слышно не было. Парень, поджав губы, не находил места своим рукам.

— Ты не беспокойся, — улыбнулась Юлька, глядя на него и поправляя свою пышную копну рыжих волос, которые с красивой непослушностью словно норовили распуститься в разные стороны. — Мама у меня хорошая, сейчас свои дела закончит и примет тебя.

— К ней… часто приходят?

— Постоянно! — Девушка махнула рукой. — Отбоя нет. В день по штук двадцать принимает. Так что готовка и уборка висят на мне. Такая морока, ты бы знал! Чего стоит прихожую каждый день мыть после всей этой бесконечной обуви…

— И… все уходят довольными?

— Недовольных пока не было. Их же никто не заставляет приходить. Они сами. Да и все знают: всё, что говорит моя мама, как ни странно, всегда оказывается правдой. Ещё ни разу не было исключения.

— Совсем?

— Совсем.

— Интересно…

— А как там Лизка?

— Живём потихоньку…

— Я так удивилась, когда узнала, что к ней поселился какой-то там брат! — Улыбаясь, Юлька продолжала теребить волосы. — Почему-то думала, что теперь с ней будет жить Соня. Но даже хорошо, что с ней будешь жить ты, а не она…

Девушка на мгновение о чём-то задумалась.

— Вообще, — продолжила она, — я ведь тоже должна была быть на похоронах Светланы Алексеевны. Но в тот день пошёл сильный снег, и самочувствие Лизки сильно ухудшилось. Ты же уж, наверняка, знаешь про её панический страх, да? Ну и вот. Пришлось мне остаться с ней. Тогда-то, кстати, и начались все эти любопытные вещи… Сидела я у неё, болтала, а потом решила на десять минуток отлучиться к себе. Выхожу, значит, из её квартиры, а лифт как раз останавливается на девятом этаже. Само собой разумеется, что в нём кто-то прибыл. Ну, я, видимо, по своей привычной бессмысленной тупости, зачем-то быстренько спускаюсь лестницей ниже, чтобы меня не заметили. Затем гляжу: из лифта выходят двое. Сразу же подумала: это к Лизке! И правда: Михаила я узнала сразу. Но вот кто был второй — не поняла. Прихожу домой, говорю маме, что к Лизке кто-то неизвестный пришёл. А она мне сразу: «Это молодой человек, который будет с ней жить». Мама у меня очень многое видит. Вот я и удивилась тогда: «Что это ещё за молодой человек такой?» Но возвращаться не стала. Подумала, пусть там у Лизки сперва всё устаканится.

Юлька, держа пальцами прядь, вдруг раздражённо выдохнула, схватила лежавшую на столе столовую ложку и, собрав на голове свой рыжий вихрь, погрузила её в волосы. Затем спокойным голосом продолжила:

— Ну и вот. Через несколько дней пришла к вам в гости. Хотела познакомиться, да заодно Лизку навестить. Но тебя дома не оказалось. Так что дверь открыла она сама. Не сразу, конечно, прошло какое-то время. Обычно, если кто-то стучится, то Лизка не открывает — ждёт, пока стук прекратится и человек уйдет. Но если долбят долго и основательно, она понимает, что это пришла я. Вот тогда она мне и рассказала, что теперь с ней живет двоюродный брат Никита. А когда я снова после этого пришла домой и рассказала маме про тебя, она вдруг сильно задумалась. С ней такое бывает. Потом вдруг говорит: «Как-нибудь на днях сходи к нему и позови к нам гости. Мне кажется, это он». А сама шёпотом повторяет одно и то же слово: «Достоевский…» Так что пришлось идти снова. Сегодня вот поднялась к вам, и ты наконец-то оказался дома.

— Да уж… — выговорил Никита.

Внезапно в коридоре раздался женский голос — вежливое прощание. Спустя несколько секунд входная дверь квартиры захлопнулась.

— Вперёд! — Юлька тут же вскочила. — Наша очередь!

Никита нетвёрдо поднялся с табуретки. Девушка быстро повела его обратно по коридору и протолкнула в огромный зал. Здесь, к большому удивлению парня, не оказалось никаких змей, обвивающих череп или хрустальный шар. Никаких сгустков крови на столе, оставленных после какого-нибудь жертвоприношения. Да и сама женщина, что сидела за круглым столом, выглядела как самая обычная домохозяйка. Даже и не скажешь, что занимается какими-то паранормальными вещами. Единственное — окна были зашторены, отчего в зал проникало мало света. На этом всё.

— Вот и он! — торжественно объявила Юлька, только они вошли.

— Здравствуйте… — тихо произнёс Никита, держа сам себя за руку.

— Здравствуй-здравствуй, Никита! — широко улыбнулась женщина. — Ты теперь наш новый сосед, верно? — И, прищурив глаза, медленно произнесла: — Хорош, хорош…

Никита попытался улыбнуться в ответ, но выдавил из себя лишь что-то наподобие жалобной ухмылки.

— Меня зовут Тамара Львовна, — продолжала приятным голосом женщина. Выглядела она на пятьдесят, слегка полная, короткие волосы светлой окраски.

— Дочь, ты можешь идти, спасибо, что привела гостя. А ты, Никита, присаживайся вот сюда. Извини, если нам пришлось тебя потревожить. Просто тут такое дело… Даже и не знаю, как правильно выразиться…

— Да говорите как есть, — снова попытался улыбнуться Никита.

— Хорошо, — сказала женщина. — Я собираюсь кое-что проверить… А именно — своё предчувствие. Поэтому и отправила за тобой Юлю. Но прежде должна кое-что спросить… — Тамара Львовна чуть подалась вперёд и, словно чтобы никто не услышал, прошептала:

— Хочешь узнать, кем ты был в прошлой жизни?

Никита заглянул женщине в большие чёрные глаза. От них веяло какой-то мистической непостижимостью.

— А это… возможно?

— Конечно! При желании — всё возможно! — мгновенно приободрившись, воскликнула женщина и снова выпрямилась. — Да ты присаживайся, давай-давай! Чувствуй себя как дома… вот сюда… садись.

— А насколько это всё… ну… правдоподобно? Это разве не вымысел? — Никита сел за стол напротив женщины, спрятав руки меж коленей и тут же принявшись теребить бахрому скатерти.

— Боже упаси, Никита, здесь нет никакого вымысла! Этот факт уже с давних пор известен очень многим людям. Вон, спроси у любого прохожего, и какой-нибудь Вася обязательно скажет, что слыхал о таком явлении как реинкарнация.

— Так… Постойте-ка! — вмешалась Юлька, стоя за спиной Никиты. — Снова ты, мам, за своё?! Это что ещё за дискриминация имени Вася? Ты же знаешь, у меня есть друг Вася. Очень даже классный чувак. И вообще! Почему все всегда говорят «Даже любой Вася сможет это» или «Вася — то, Вася — это»? С каких пор имя Вася стало так унизительно применяться в качестве примера человека не самого дальновидного? Вы вот никогда об этом не задумывались, а?

— Дочь, не драматизируй! — Тамара Львовна бросила на Юльку пронзительный взгляд. — Знаю я этого твоего Васю. Плохо кончит он, вот увидишь. И не связывайся ты с ним больше, по-хорошему тебя прошу! Ой, как плохо кончит. И кстати! Ты почему ещё здесь?! Ты же куда-то собиралась вроде? Вон — даже тряпки свои напялила. А что это у тебя там в волосах?.. Ложка?! Ой, Боже… Ой, спаси эту девку… Ой, спаси глупую душу… Ох, так о чём это я говорила? — Тамара Львовна повернулась к Никите, и лицо её тут же прояснилось. — Да! Как показывает история, уже издавна многие народы верили в прошлые жизни и в присутствие в Мире чего-то гораздо большего. И сейчас, вон, достаточно включить телевизор, как сразу же натолкнёшься на передачу об этих самых… как их там… которые выполняют всякие задания, находят пропавших людей, исцеляют… ну, в общем, ты понял. Но я себя к ним не отношу. Там полно шарлатанов и нарциссов. Знаешь, кто такие нарциссы? Ну и ладно, меньше знаешь — крепче чай. То есть, крепче спишь! Господи, уже заговариваюсь… Юля! Иди, лучше, приготовь гостю чай. Да и мне не помешает. Та, которая только что ушла, забрала все мои силы… Уже третий раз снимаю ей порчу. Ей-богу, кому-то уж очень серьёзному она перешла дорогу. Поставили ей программу на неудачу: со здоровьем в принципе всё в порядке, но вот не везёт во всех её начинаниях, хоть убей. И энергетика вся разодранная, нецелостная. Про энергетику уж, я думаю, тебе не нужно объяснять, Никита? Всё во Вселенной пронизывается энергией, ты понимаешь?

— Немного…

— А много и не надо! — Женщина добродушно рассмеялась. — Когда много знаешь и понимаешь, это тоже не всегда к хорошему приводит. Так что всё в меру. Ты — мальчик хороший, я сразу вижу. Правда… есть что-то… что-то… что-то такое, что ты боишься выпускать наружу… Дочь, выключи свет и выйди, пока я буду беседовать с нашим гостем. Чая от тебя я, кажется, сегодня всё равно не дождусь.

— Я тоже хочу послушать! — воспротивилась Юлька.

— Тебе это ни к чему, — твёрдо ответила Тамара Львовна. — Так что давай, оставь нас с Никитой.

— Не мама, а Сталин! — Девушка закатила глаза и громко щёлкнула по выключателю. Затем вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь.

— Начнём, — уже совсем другим, тихим голосом заговорила Тамара Львовна.

В создавшемся полумраке зала она зажгла тонкую свечу. И, поставив её на стол, принялась растирать ладони.

— Тебе ничего делать не нужно, — произнесла она тем же притихшим голосом. — Просто сиди и смотри на меня.

Никита сглотнул слюну.

— Да не робей ты, — проступила улыбка на серьёзном лице Тамары Львовны. — Не обрезание же я тебе делаю. Не нужно напрягаться.

— Я просто ни разу… не участвовал в подобном…

— Всё когда-то бывает в первый раз, верно?

Никита молча кивнул.

Тамара Львовна стала водить левой ладонью над пламенем свечи, продолжая растирать правую пальцами, словно согреваясь. Шуршанье её кожи всё длилось и длилось, напоминая звук роющейся в тёмном углу мыши.

«Наполняется энергией», — подумал Никита.

Затем, не сводя глаз с огонька, женщина взяла свечу в руку и начала водить ею в разные стороны, будто очерчивая в воздухе какие-то невидимые узоры. Никита замер и внимательно следил за всеми манипуляциями.

В какой-то момент дрожащий огонёк свечи остановился прямо напротив его лица. Тамара Львовна смотрела сквозь крошечное пламя на парня и не моргала. Лицо её словно окаменело. Никита снова нервно сглотнул. Женщина продолжала пристально глядеть то ли на огонь, то ли на парня, при этом свободной левой рукой проводя какие-то помахивания. Жест напоминал гонение мошек, но не укоризненное, а убаюкивающее.

Тамара Львовна немного приспустила свечу. И посмотрела Никите в глаза без посредника в виде огня. Взгляд этот был съедающий любые барьеры, пробивающийся в самые глубины души. Ладони парня мгновенно покрылись влагой. Он тихонько начал водить ими по своим коленям…

Прошло ещё непонятное количество времени. Никита уже с трудом мог усидеть на одном месте. Его стали переполнять странные энергии. Он начинал вздрагивать, покрываться потом, сидеть ему становилось всё неудобнее. Глаза, безукоризненно подвергающие его какому-то особенному анализу, казалось, уже никогда не прекратят это делать…

Тамара Львовна резко отвела взгляд в сторону и затушила свечу.

— Вот и всё, — произнесла она.

Никита выпрямился, проведя языком по иссохшим губам.

— Иногда в жизни происходят чрезвычайные события, и происходят они, Никита, не просто так, ибо всё в мире движется по определённой программе. Ты должен был переехать сюда. Это было предначертано кем-то Сверху.

— Почему вы так решили?..

Тамара Львовна убрала свечу куда-то под стол, поправила скатерть и затем, сложив руки в замок, с улыбкой подняла большие глаза на парня.

— Потому, что ты — Достоевский.

У Никиты онемело лицо. Он приоткрыл губы, чтобы переспросить — но не тут-то было. Он — Достоевский. Вот так всё просто.

— Вы хотите сказать, что… — наконец вымолвил он, — что в прошлой жизни я… был Фёдором Михайловичем Достоевским?..

— Именно. Тем самым писателем. Сложно поверить с первого раза, не правда ли? — ухмыльнулась Тамара Львовна.

Никита как-то удручённо, но тоже ухмыльнулся.

— В последнее время, — сказал он, — происходит столько всего, что, наверное, пора бы уже взять за привычку ничему не удивляться…

Тамара Львовна вдруг настороженно вскинула голову и, несколько секунд глядя в потолок, воскликнула:

— Хватит там стоять! Заходи уже.

Дверь за спиной Никиты тихо отворилась. В проёме показалось виноватое лицо Юльки. Она протиснулась в комнату и неслышно присела на диван неподалёку от стола.

— Ничего от тебя не скроешь! — прошипела девушка.

— Ты уж из меня совсем-то дурочку не делай. — Тамара Львовна сердито взглянула на дочь. Но в следующую секунду, снова переведя внимание на Никиту, лицо её приняло мягкое выражение, а голос, как в самом начале, стал полный бодрого дружелюбия. — Ну что, мальчик мой! Смотри, как у нас всё интересно получается. Ты можешь, конечно, не верить… Но здесь ты точно оказался не просто так.

— Мне нужно подумать обо всём этом. Спасибо вам за такую… информацию, — сказал Никита. — Но, знаете, у меня возник один вопрос…

— Слушаю.

— Лиза, получается, тоже… обладает такими способностями, как вы?

— С чего ты взял?

— Сегодня днём она сказала, что за мной придёт Достоевский. Вот мне и интересно, откуда она-то про Достоевского узнала? Тоже, как и вы, получается, да?

За спиной Никиты раздался оглушительно звонкий смех. Смеялась Юлька.

— Не-ет! Лизка не экстрасенс! Ха-ха! Это просто я заходила к ней несколько дней назад, ты был в это время на работе. Вот мы и разговорились. Точнее, говорила я, а Лизка слушала. Она, знаешь, очень хорошо слушает. Иногда, конечно, скажет словечко, но как она слушает! Тогда я и сказала, что пришла не только к ней, но и к её брату. Лиза объяснила, что в будни тебя не бывает до самого вечера. И даже спросила, по какому именно поводу я пришла к тебе. Только представьте: от самой порой и слова не вытянешь, а тут чуть ли не допрос устроила, когда разговор коснулся тебя! Хи-хи, вот тебе и Лизка!

Никита глядел на свои влажные ладони и, услышав всё это, уголки его губ едва заметно растянулись. Однако он посчитал данное место и время не самыми подходящими для этой улыбки и продолжал сидеть с серьёзным, внимательно слушающим выражением лица. Но внутри него остался этот приятный тёплый заряд, который, как он надеялся, чуть позже в своей комнате он обязательно высвободит, обязательно прогреется им и обязательно прокрутит этот рассказ Юльки снова и пробудет со светлыми мыслями, рождаемыми им, максимально продолжительное время.

— Так что она, видимо, немного и не поняла, когда я ей говорила про Достоевского, — объясняла Юлька. — А как она тебе сказала? «Он придёт за тобой»?! Ох уж Лизка смешная! Умеет нагнать страху! — И рыжая девушка снова лопнула от смеха.

— Дочь! Будь сдержаннее. Если будешь оставаться таковой, тебя все мужики распугаются и вовек в жёны не возьмут.

— Мама! Ну что ты такое говоришь?! Как меня могут не взять в жёны, когда у меня есть ты! Тебе сказать одно-два слова на фотографию — и приворот на всю жизнь обеспечен.

— Типун тебе на язык! Я этим не занимаюсь!

— Знаю-знаю, как ты не занимаешься…

— А ну-ка! — вскрикнула Тамара Львовна. — Марш уроки делать! Или что там вам задают! Поступила в университет, а не учится совсем! Только всякие дрянные рисунки себе на кожу лепит, деньги транжирит, ещё и ходит во всяких лохмотьях!

— Это не «всякие дрянные рисунки», мама. Это символы, они оберегают.

— Я сама могу оберегать тебя, маленькая ты моя беспризорница! Но если ты сейчас же не пойдёшь делать уроки, я разозлюсь ещё сильнее. А когда я злюсь, ты сама знаешь, что бывает!

— Знаю-знаю… — Юлька неохотно поднялась с дивана. — «Сим-салабим, Юлька не увидит денег до следующих зим».

— И не только денег!

Юлька подошла к Никите.

— Я же говорила, как нелегко иметь такую милу-у-ую мамочку. Теперь ты и сам видишь, каково это, когда родитель терроризует своего ребёнка, пользуясь своими сверхъестественными полномочиями. Э-эх! Лизке привет! А тебе — до скорых встреч, душа Достоевского. Так что теперь действительно можно смело сказать, что Достоевский — бессмертен!

Чудное платье девушки зашуршало по ковру, и вскоре все звуки растворились. В квартире стало тихо.

— Ты тоже, мальчик мой, можешь идти, — сказала Тамара Львовна.

— Хорошо… Спасибо вам, — поднимаясь со стула, выговорил Никита.

— Захаживай к нам в любое время, — добавила женщина, вставая вслед за ним и провожая до входной двери.

— Да-да! Ты не стесняйся! — донёсся из другой комнаты Юлькин голос. — Будем ждать! Достоевский — гость почётный!

Никита, надев в прихожей куртку, открыл дверь. И когда уже почти вышел из квартиры, в его локоть сильно вцепилась рука, остановив на самом пороге.

— Ты это… — произнесла Тамара Львовна тем тихим таинственным голосом, прожигая Никиту чёрными глазами. — Ну… Ты это… Давай, в общем… Иди. Иди! Удачи тебе!

Никита вышел на лестничную клетку. «И чего это она?» — размышлял он, поднимаясь пешком на девятый этаж. Но уже через несколько мгновений совсем забыл о странном выпаде Тамары Львовны. Хватит уже с него на сегодня всех этих штучек. Так и свихнуться недолго. А всю полученную информацию нужно качественно и неспешно обдумать. Слишком, слишком много всего за один день!

Первым делом Никита, легонько постучав, заглянул к Лизе. С того момента, как он озадаченный покинул её комнату, она до сих пор лежала на кровати. Свернувшись клубком и спрятав лицо под одеялом, спала.

«Мёрзнет», — подумал Никита, взял с кресла плед и накрыл им девушку. И собрался уже на цыпочках выйти, как вспомнил, что нужно забрать поднос с чашкой остывшего кофе. Никита подошёл к креслу и в изумлении остановился перед ним. Чашка была пуста. Всё-таки вставала, пила…

Никита взял поднос, и взгляд его упал на книгу «Бедные люди». Несколько мгновений он неотрывно смотрел на её обложку и о чём-то думал. Затем глубоко вздохнул и двинулся к двери, перед которой напоследок повернулся к Лизе.

— Похоже, мой кофе вызвал у тебя лишь крепкий сон, — совсем тихо прошептал он ей, улыбнувшись. — Тогда пусть хотя бы он будет приятным. И не очень снежным.

IX

Когда город уже давно стемнел и зажёг бесчисленные на тротуарах и дорогах фонари, когда часы уже пробили десять вечера, Никита, во взволнованном и возбуждённом состоянии, вернулся в квартиру. Он прошагал по Петербургу около пяти часов. Голова его звенела от переизбытка информации, впечатлений и холода. Уши стали красными — кажется, слегка отморозил. Всё это время он бродил и беспрестанно думал о том, что принёс в его жизнь сегодняшний поход в квартиру номер «25».

Разувшись и не снимая пальто, Никита сразу же отправился в комнату Лизы. Девушка, с собранными в маленькую косичку волосами, сидела в кресле и смотрела телевизор. Какая-то передача про путешествия.

Как только Никита вошёл — впервые забыв, кстати, постучаться! — Лиза вздрогнула и быстро щёлкнула пультом. Настенный телевизор погас. Девушка повернула голову в профиль, глядя в пол. В комнате повисло молчание.

— Извини, что я так поздно… — произнёс Никита. — Проголодалась, наверное?

Лиза чуть кивнула.

— Я и сам проголодался. Знаешь… я такое узнал сегодня… у-ух просто! — Никита встряхнул головой, словно отбиваясь от наваждения. — Если хочешь, могу и тебе рассказать. Хочешь? Заодно могли бы поужинать вместе. У тебя в комнате. Ты как на это смотришь?

Лицо Лизы мгновенно вспыхнуло. Спустя внушительную паузу она слабо кивнула.

— Скоро буду! — радостно сказал Никита и вышел из комнаты.

Переодевшись, он быстро отправился на кухню. Достав из холодильника вчерашний суп, поставил его разогреваться. Затем всколыхнул спичкой вторую конфорку и приложил к ней ладони, согревая уже свои замёрзшие руки.

«Вот она, первая зима моей новой жизни!» — подумал он и широко улыбнулся.

За весь день он был настолько эмоционально вымотан, что время от времени терял прочную связь с реальностью. Но усталость эта была до такой степени приятной, что он даже считал себя в эти минуты счастливым. А ведь правда! Вот он живёт в своей собственной квартире и чувствует себя в ней уже более комфортно… Вот он назван человеком, который в прошлой жизни — как гласит теория переселения душ и добродушный голос Тамары Львовны — был величайшим писателем… Пожалуй, этим и можно объяснить ту склонность к литературе, которая у него имелась с детства, и то желание, с которым он шёл учиться на филолога. В нём непременно должны быть зарыты колоссальные способности к писательскому мастерству. Да ведь всё просто прекрасно! Даже и не верится!

Когда Никита с подносом вошёл к Лизе, возле её кресла уже располагались столик и табуретка. Последняя являлась в здешней мебели тем элементом, который всегда неприметно проживал свои дни в самом углу комнаты. Теперь же судьба табуретки мгновенно изменилась благодаря инициативе Лизы.

Увидев это, Никита не мог не улыбнуться снова. Лиза же, не поднимая глаз, по-прежнему смотрела в пол. Волосы, ещё десять минут тому назад собранные в косичку, теперь свободно рассыпались по её плечам. На ней был тот же вязаный жёлтый свитер, чёрные шерстяные колготки и носки. И это при том, что батареи в доме доводили температуру до такой отметки, что даже в одной лёгкой футболке становилось жарко.

Никита подошёл с подносом в руках к столику. Лиза быстро вытянула руку, чтобы отодвинуть салфетницу в сторонку. Её пальцы на миг затрепыхались в воздухе — и салфетница упала на бок, а сами салфетки выскользнули из своего убежища и расползлись по столу, ещё больше закрывая пространство. Лиза суетливо принялась исправлять свою ошибку. От быстрых движений рук, чёлка её повалилась на глаза. Нервно-резким движением она убрала её за ухо, не поднимая глаз…

— Лиза, тебе не нужно меня стесняться, — сказал Никита и положил поднос на стол. Затем присел на табуретку рядом с креслом. — Вот, кушай… Приятного аппетита! Знал бы хоть кто-нибудь, как я сейчас голоден!

Никита накинулся на еду. Лиза целую минуту с изумлением за ним наблюдала. Уголки её бледных губ чуть дрогнули в улыбке, и она тоже принялась за суп.

Изредка Никита поднимал на неё свои глаза. Кожа Лизы действительно выглядела чрезвычайно бледной. Губы, казалось, навсегда оставлены притоком крови. Но, тем не менее, по мнению Никиты это были самые идеальные губы, которые только ему приходилось встречать. Не слишком тонкие и не чересчур пышные. Он считал, что губы эти были настолько правильными и так шли к её порой кажущимся детским лицу, что…

— Что делала весь вечер? Не скучала?

Лиза вновь поправила непослушную чёлку. И, также не поднимая глаз, тихо произнесла:

— Привыкла быть одна…

Никита немного помолчал. Но потом всё-таки выдавил из себя так долго волновавший его вопрос.

— Как ты относишься к тому, что мы теперь живём вместе?

Лиза не ответила. Словно не услышала. Да, разговор явно не шёл… Никита, оглядев комнату, взял пульт и включил телевизор. Оттуда сразу же понеслась заводная реклама:

Скоро Новый год! Время семейного праздника! Приходи за подарками в наш магазин!..

— Да-а-а… — произнёс Никита. — Уже совсем скоро. Меньше месяца осталось.

— Ты уедешь к родителям домой? — вымолвила Лиза.

— Мне бы хотелось. Но не оставлю же я тебя здесь одну. Если только вместе поедем.

Лиза заметно дёрнулась.

— Я… нет… не поеду…

Никита взглянул на неё.

— Я понимаю, — сказал он. — Это из-за твоего страха, да? Давно ты начала бояться снега?

Лиза вновь лишь слабо кивнула. Все её движения были очень медленные и словно усталые.

— Но я бы очень хотела… такой Новый год… как у них… — Она приподняла руку и указала на телевизор. — Хотя бы раз…

В рекламе озорная ребятня и их родители бегали под энергичную музыку вокруг ёлки, лепили снеговика и кидались снежками. Веселье, радость и хохот в этом ролике извергались гейзером.

— У меня дома — вот почти так же! — ухмыльнулся Никита. — У нас в селе свой дом, и каждый раз на Новый год к нам съезжается куча родственников, друзей, знакомых. Человек двадцать пять минимум! Любят мои родители шумно проводить праздники, а Новый год — это у них вообще особый случай. Там после курантов, когда все выпьют, происходит примерно то же, что в этой рекламе, только в несколько раз эффектнее и безумнее. Все громко кричат, поют, веселятся, как дети.

— Но ведь… им будет в этот раз не так весело, если ты не приедешь, — проговорила Лиза. — Нельзя упускать возможность побыть с родителями в такой праздник…

— Ладно, поглядим ещё, — задумчиво произнёс Никита. — Ближе к празднику будет видно, а пока… Кстати! Я ведь обещал тебе рассказать о том, что со мной сегодня было! Тебе ещё интересно?

— Угу-м, — кивнула Лиза.

— Ну, тогда я начинаю… В общем, сижу я такой в своей комнате, никого не трогаю, и вдруг — стук в дверь…

И Никита, преисполнившись энтузиазма, принялся рассказывать Лизе всю историю своего знакомства с Юлькой и Тамарой Львовной. Стараясь максимально ярко и детально описывать странствие в квартиру «25», а также в полной мере передавать все свои впечатления и мысли по этому поводу.

…После длинного изложения его удивительного воскресного дня, Никита почувствовал, что ему стало намного легче. Легче оттого, что хоть с кем-то поделился такими необычными вещами. Также ему казалось, что и Лиза теперь стала относиться к нему как-то по-другому: более дружественно, открыто. Да, после этого рассказа между ними случилось незаметное на первый взгляд сближение. Стала зарождаться более доверительная связь. Лиза слушала с явным, нескрываемым интересом и иногда даже поднимала на повествующего Никиту свои удивлённые глаза. А в самом конце и вовсе сказала:

— Достоевский — мой любимый писатель…

X

Взять и вот так сразу описать эту комнату — не совсем простое дело. Она чем-то напоминает палату заброшенной лечебницы. Бесцветные стены, неимоверно тусклая лампочка, всюду тёмные наросты отсутствия света, а в глубине комнаты — подавляющая чернота.

Ясно одно: комната непригодна для житья. Слишком уж промозгла и угнетающе пуста. Да и для чего она может быть пригодна, сказать сложно. Проходя мимо этой комнаты, вряд ли кому-нибудь захотелось бы задержаться возле неё дольше нескольких секунд. Весь её неприветливо мрачный вид будто так и твердил: «Иди! Иди отсюда, не стой здесь!»

Но Никита стоит. Целиком и полностью пропуская через себя тяжёлый дух этого места. Но стоит не один… В нескольких метрах от него — светловолосый мальчик лет семи. Он словно пребывает в дрёме — абсолютно не реагирует на присутствие в комнате кого-то ещё.

Никита долго не сводит глаз с ребёнка. Внимательно рассматривает его. И вдруг, что-то для себя решив, резко срывается с места. С разбега Никита подпрыгивает и… наносит кулаком сокрушительный удар по маленькому человеческому созданию.

Ярчайшая белая вспышка застилает всё и вся.

Никита на прежнем месте. Там, где стоял в первый раз. Но теперь перед ним мальчик постарше — лет десяти. И даже вроде бы тот же самый, но уже взрослее: волосы чуть короче, лицо более серьёзное. На этот раз — не дремлет, а смотрит хоть и отрешённо, но прямо в его глаза.

Ни секунды не размышляя, Никита вновь разбегается, достигает мальчика и впивается большими пальцами в его глазницы, выдавливая их содержимое, словно густую томатную пасту.

Ещё одна мучительная смерть… Ещё одно обновление пространства-времени, сопровождающееся ослепительной вспышкой…

Тринадцатилетний подросток. Выше и худее. И смотрит он теперь на Никиту с заметной ухмылкой, с огоньком презрения в глазах.

Никита яростно сжимает кулаки…

Он должен убивать. Убивать всех этих мальчиков. Зачем, он бы ни за что не смог ответить, но чувствовал это как неизбежную участь свою, обязанность, с которой не мог совладать, кроме как беспрекословно подчиниться всем своим существом. Ему непременно нужно остановить этот процесс взросления. Иначе могут возникнуть последствия. Какие, опять же он не смог бы внятно объяснить даже самому себе, но смертоносное дело продолжать — был обязан. Что-то толкало его на это, помогало взрывами свирепого гнева творить свою миссию. Смерть — как попытка разрешить какую-то важную проблему.

Никита вновь срывается с места и с разбега врезается ботинком в лицо подростка… И не успокаивается, пока не затаптывает его до кровавой кончины.

Вспышка.

Юноша лет восемнадцати. Красивое бледное лицо и руки с выраженными венами. В рыхлом свете бледной лампочки «новенький» выглядит злобно, исподлобья надсмехаясь над Никитой и его попытками остановить непрекращающийся механизм.

Тем не менее, задача для Никиты остаётся прежней: убивать меняющегося человека. В любом виде и возрасте. Яростно и беспощадно.

Но чем старше возраст, тем, соответственно, ранг соперника возрастает. Вот и теперь: вроде бы тот же самый мальчик, но уже, в мгновение преодолев рубеж в несколько лет, вытянулся в очень даже способного постоять за себя юношу: возмужалого и крепкого.

Но Никита непреклонен. Его кулак находит лицо несопротивляющегося противника. Вспышка…

И только когда появляется следующий соперник, Никиту прошибает мурашками. Дыхание его замирает от накатившего понимания, кем является взрослеющий мальчик.

А враг уже тычет в него пальцем, заливаясь болезненным смехом. У Никиты проступают судороги по всему телу, которое постепенно перестаёт ему подчиняться. И уже через пару мгновений он оказывается перед необходимостью признать тягостную правду: ему не одолеть этого соперника. Что-то внутри сломалось. Нет прежней энергии, запала…

Никита делает несколько шагов назад.

Его двойник стоит напротив и сотрясает тёмную комнату громоподобным смехом. Эхом смех нарастает, становится больше, значительнее, опаснее. И уже в следующую секунду у Никиты закладывает уши так, словно рядом взлетает космический корабль. А от прежней горячей ярости остаётся лишь чувство жалкой трусости. Никита теперь ощущает только, что сжимается, становится всё меньше и меньше под гнётом чужого смеха; что власть над собственным телом окончательно его покидает.

— А-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха-ха-ха! — С ярой настойчивостью хохот делается оглушительнее, невыносимее. — А-ха-ха-ха-а-а! А-ха-ха-ха-ха-а-а-а-а!

Омерзительный смех уже заполняет Никиту изнутри. Ползёт в нём, точно паразитическое существо, отравляя внутренние органы, прорываясь к каждой клетке и умертвляя её. Если смех сейчас же не прекратится, понимает Никита, я умру! Мучительной и ничтожной смертью. Букашкой, раздавленной великаном.

— А-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а! А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Никита до скрипа сжимает зубы. Такого титанического давления ему больше не выдержать. Ещё чуть-чуть, и оно разорвёт его на тысячи кусочков.

— Прекрати! — орёт он срывающимся голосом, падая на окровавленный пол.

И замирает, увидев перед собой лицо. Его он не мог не узнать… Лицо Достоевского. Как будто с обложки одной из его книг. Но здесь и сейчас оно — живое. Мышцы подёргиваются, губы шевелятся, а глаза пристально за ним сделят.

Внезапно это лицо приближается к самому носу Никиты.

— Пиши! — говорит оно.

— Что?.. — Никита дрожит.

— Пиши! — повторяют губы лица. — Пиши, пиши, пиши!

Достоевский, что лежит рядом и заливает ковёр кровью, льющейся из его груди, поднимает руки и прикладывает их к ушам. Он настойчиво взирает на Никиту, как бы ожидая от него того же. Ядовитый смех уже становится похож на огненную лаву, сжирающую всё на своём пути.

— Ха-а-а-а-а-ха-ха-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Никита в отчаянии следует примеру. И закрывает уши. От шума в нескольких метрах падает потолок, стены покрываются громадными трещинами. Совсем рядом улетает в непроглядно чёрное небытие внушительная часть пола вместе с книжным шкафчиком и оранжевым креслом…

— Это же… комната Лизы… — бормочет Никита с испариной на лбу.

— А-ха-ха-ха-ха-ха! А-а-а-а-а-а-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Достоевский, видя, что Никита приложил руки к ушам, удовлетворённо прикрывает веки.

— А-ха-ха-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Комната разваливается окончательно. Бетонные плиты пола, изрезав окровавленный ковёр, подскакивают, словно клавиши свихнувшегося пианино. Стены накреняются и с мощнейшим грохотом разбиваются, оставляя после себя голодную черноту. Лишь маленький участок пространства ещё не успевает провалиться в бездну ужаса.

— А-А-А-АХА-ХА-ХА-ХА! А-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

Никита в последней надежде бросает взгляд на единственное, что у него осталось — прославленного русского писателя.

Достоевский, прижав ладонь к своей груди, из которой хлещет красная струя, снова приближается к лицу парня впритык. Несколько мгновений он твёрдо глядит в его расширенные зрачки, после чего назидательно произносит:

— Пиши!

XI

Никита проснулся от громкого барахтанья. Снегоуборочная машина проезжала мимо дома и здорово издавала шум. Светало. Потряхивая головой, Никита встал и приблизился к окну. Потрогал уши. Жутко болят. Всё-таки да: отморозил…

— Дурацкий сон, — произнёс он тихо, глядя на умиротворяюще белоснежные окрестности. И тревожное чувство, витавшее в его душе, как ни странно, стало постепенно улетучиваться.

Никита принял душ и начал стряпать завтрак. В полке продуктов он нашёл коробку «Геркулеса». Мелко разрезав банан и апельсин, отправил их вместе с изюмом в кастрюльку к овсяным хлопьям. Пока на медленном огне варилась каша, подошёл к подоконнику, на котором стояла кофеварка, и приготовил кофе. Сделав маленький, изучающий глоток, закрыл глаза от наслаждения.

Через час Никита отправился в офис своего телеканала. Там провёл весьма плодотворную работу. Из-за временного отсутствия диктора его даже пригласили озвучить закадровые строки новостного выпуска, отметив, что у него — хорошо звучащий голос. Затем Никита дописал сценарий очередной серии программы о современных технологиях, не забыв упомянуть запускаемые со смартфона кофеварки, и в шесть вечера поехал на маршрутке домой.

После ужина — в этот раз они с Лизой снова кушали вместе — он закрыл дверь своей комнаты, сел за ноутбук и открыл текстовый редактор. Глядя на чисто-белую поверхность экрана, он стал вспоминать вчерашний поход в квартиру № «25».

«Интересно, что бы такое написать, зная, что во мне живёт дух одного из самых величайших писателей всех времён и народов?» — размышлял Никита.

И вдруг ему пришла идея. Кристально простая и чрезвычайно заманчивая. Идея — изобразить ситуацию, в которой он оказался сам с недавних пор. И правда, задумался Никита, чего далеко ходить? Буду писать о себе. О том, как живу с Лизой. Ведь, наверное, это правильнее и честнее всего — писать о том, что окружает тебя самого. Ну, хоть в какой-то мере. Единственное — всем своим персонажам нужно придумать другие имена. А историю начать с похорон, на которых главный герой к своему большому удивлению узнаёт о завещании… Да, завязка не самая оригинальная, но ничего — к середине повествования сюжет ещё можно будет раскачать.

Этот и весь следующий день Никита делал пробные зарисовки, мысленно летая по сюжетному космосу своей будущей книги. Он понял, что неплохо бы добавить в историю некую перчинку, интригу, а то получалась слишком уж сухой. Ну живёт молодой человек со своей двоюродной сестрой, имеющей панический страх снега, ну и что? Тут — он ясно понимал — нужен какой-то интересный поворот, какое-то любопытное развитие сюжета.

«Парень живёт со своей сестрой под одной крышей, ухаживает за ней… — представлял картину Никита. — Целые дни они в доме одни. Пожалуй, однажды между ними, хочешь не хочешь, должна проступить… особая искорка!»

И Никита принялся писать о том, о чём раньше бы постыдился даже подумать. «Как мне это только в голову могло прийти? — поражался он самому себе. — Это ведь… вызывающе!» — «Ну а с другой стороны, — твердил ему второй голос, — что тут ужасного? Почему бы не сделать и „такое“ развитие сюжета?»

Никита писал про возникшее влечение главного героя к своей двоюродной сестре. Да, именно так. Про то, как он всё чаще находил способы быть с ней рядом. Настолько «рядом», чтобы можно было как бы случайно и неприметно соприкасаться с ней: обмениваться словами, узнавать у неё что-то личное, подавать ей чашку кофе, замирая от мимолётного ощущения прохлады её пальцев…

Однако герой не мог до конца признаться самому себе в тяге к своей родственнице. Потому и отгонял все эти мысли прочь. Я просто ухаживаю за ней, говорил он себе, это — братские чувства.

Но как же ему нравилось, что она не такая, как все! Что живёт в каком-то своём, тихом, таинственном мире. Что, вероятно, даже и не видит в его частых взглядах и неуёмном желании находиться поблизости какой-то скрытой причины. Она ведь просто тихонько сидит, и всё. Кажется, даже если взять и прикоснуться к ней, она никак на это не отреагирует…

Все последующие дни Никита, приходя с работы, засиживался в своей комнате за столом и, поглядывая в окно на заснеженные деревья, продолжал писать. И писал он не как раньше — распылённо, то и дело недовольно удаляя написанное, — а усердно и даже с видным удовольствием. Такая деятельность приносила ему удовлетворение. Будто он наконец отыскал то, о чём можно писать долго и старательно. Занимаясь этим, Никита извлекал из себя что-то важное, изливал какие-то свои секреты. И ему самому становилось интересно, куда же весь этот процесс его в итоге приведёт.

С помощью своей прозы он также старался понять душу Лизы. Вникнуть в её «суть», узнать, на чём зиждется её психическая реальность и восприятие окружающего мира. На самом деле Никита, пожалуй, почти сразу же открыл для себя одну из важнейших жемчужин литературного ремесла, которая раньше его сознанию была попросту недоступна — возможность разобраться в чём-либо. Найти ответы на беспокоящие вопросы, разрешить внутренние конфликты и самое главное — услышать голос своей души.

Теперь, когда Никите сказали, что в нём живёт великий писатель, он решил писать с утроенным рвением. Чтобы создать по-настоящему увлекательную и интригующую историю. А для этого, посчитал он, можно не обращать внимания на этические нормы. Достоевский ведь о каких только вещах ни писал! Сквозь какие только морально-нравственные муки не проходили его герои!

«К тому же это — всего лишь книга, не более», — подбадривал себя Никита, тем самым добавляя в творческий камин свежие поленья. Он даже поставил рамочку с фотографией Достоевского себе на стол, как смотритель и регулятор его совести — писать каждый день по три часа минимум. Никита был не против новых негласных правил. Ему это даже нравилось, подстёгивало продолжать трудиться каждый день. Ночами он, бывало, просыпался с готовыми фразами для своей истории, которые тут же записывал на диктофон в смартфоне. На следующий день он садился и внимательно анализировал накопившиеся записи.

Литературный локомотив нёсся на всех парах и, кажется, даже уже немного отрывался от рельсов, выдвигая заявку на демонстрацию первого летающего поезда. О, как чудесно и многообещающе это время — начало создания новой книги! Сколько в нём величия и оптимизма!

Благодаря новости о своей прошлой жизни к Никите стала возвращаться его мечта. Мечта написать свою книгу. Да что там! Теперь он ещё получил в придачу собственную квартиру и возможность быть кому-то нужным. Прямо джекпот какой-то!

Однако нередко взгляд Никиты как бы без причины замирал на чём-то несуществующем, после чего парень впадал в забытье. Как, например, после этого разговора с Лизой, случившегося на днях.

— Ты… веришь в инопланетян? — вдруг спросила Лиза, когда они в очередной раз пили кофе у неё в комнате. В последнее время они стали беседовать гораздо чаще и на самые разные темы.

— Верю, — ответил Никита. — Потому что я один из них. Никак не свыкнусь с этим миром…

И засмеялся.

— Ну, а если говорить серьёзно, то больше верю, чем наоборот.

— А что бы ты сказал инопланетянину, повидай ты его в реальности?

— Я? — усмехнулся Никита. — Ну… наверное, сказал бы, улетай отсюда скорее, дружище. Это не самое лучшее место для экскурсии.

Лиза задумчиво посмотрела на него.

— Почему ты так считаешь, спрашивает тебя инопланетянин. Что ты ему ответишь?..

Никита почесал лоб.

— Даже не знаю… Скажу, что говорю, исходя из своего опыта, не более. Не выдумываю и не приукрашиваю.

— Расскажи про свой опыт.

— Про свой опыт? А что тут говорить…

— Инопланетянин хочет знать, почему у тебя именно такой взгляд, что на тебя повлияло.

— Много всего, — ответил Никита, вздохнув. — Жизнь повлияла.

И снова рассмеялся.

— Вот хрень я сейчас сморозил… Жизнь повлияла! Реплика словно из какой-то дешёвой драмы с претензией на высокое. Громогласный штамп. Даже если и нигде не использовалось прежде. По духу, по послевкусию — такая шаблонщина. Жизнь повлияла. Ужас. Аж передёрнуло самого, блин… М-да… Нужно отучаться воспроизводить такие дешёвые вещи…

Лиза молча глядела на Никиту, перебирая пальцами рукав своего свитера.

— Знаешь, — произнёс Никита, перестав смеяться, — вроде бы особых причин печалиться и возводить весь мир под общий знаменатель безнадёжности и отчаяния — у меня нет. Но вот не поворачивается язык сказать инопланетянину, что это радостное место. Враньё будет. А зачем обманывать инопланетного гостя? Он разве это заслужил?

— А ты? — сказала Лиза.

— Что я?

— Заслужил?

— Быть обманутым самим собой?..

— Угу.

— Странный, конечно, вопросец… — Никита качнул головой. — Но, кажется, я понимаю, о чём ты. Нет, я тоже не заслужил. Никто не заслужил. Но эвакуатор, уносящий с планеты Земля, пока ещё не придумали. Так что… приходится жить так, как получается: полуправдой, полужизнью. Не признаваясь себе в полноте всего происходящего. Вернее, фильтруя часть реальности в угоду создания видимости хоть какой-то стабильности бытия. Ну всё… Сейчас меня понесёт в философию! Я вообще падкий на такие вещи, ты меня, лучше, сразу останавливай…

— Мне по душе, как ты рассуждаешь… — проговорила Лиза. — Но почему?

— Почему так рассуждаю?

— Почему тебе приходится жить полужизнью?

— Не знаю… Так само получается, и всё. Просто… порой что-то происходит, и ты меняешься. А обратно собой, прежним — уже стать не можешь. Как будто все мосты сожжены. А затем по инерции закрываешься от остальных. Чтобы никто больше не влез за твой «забор» и не играл с огнём. Выстраиваешь между собой и другими ограждения, всё выше и выше, с каждым годом лишь усиливая их. А потом живёшь так один в своей крепости и однажды понимаешь, что выхода-то оттуда уже и нет. И просто смиряешься с этим. Пусть так. Жить — видя лишь кусочек неба. Дышать — лишь ограниченным запасом воздуха. Мечтать — лишь о несбыточном и далёком. Потому что, если мечтать о чём-то реальном, нужно выходить за пределы крепости. А это, увы, — невозможно…

— Тюрьма собственного производства? — произнесла Лиза.

Никита усмехнулся.

— Ну, можно сказать и так… Тюрьма собственного производства. Я, конечно, сейчас слегка пересолил, приводя такую метафору. Не настолько уж всё трагично, наверное…

— А когда это у тебя началось?

— М?

— Когда ты стал возводить вокруг себя этот забор?

Никита вздохнул и поднялся с пола. Взяв чашку в руку, он подошёл к окну и чуть отодвинул штору.

— Какой у тебя здесь вид! — сказал он, делая глоток. — Прямо на соседнюю девятиэтажку. Всех видно. Вон, кстати, мужик голый на шестом этаже…

— Когда это у тебя началось? — тихо повторила Лиза.

Никита, постояв у окна ещё с полминуты, задёрнул обратно штору и подошёл к креслу.

— Ну-с, пора спать, наверное? — улыбнулся он, беря поднос на руку. — Кстати, ничего, что мы на ночь глядя начали кофе пить? Впрочем, на тебя он не сильно влияет, верно? Ты допивай, не спеша. А я пойду уже. Завтра на работу. Спокойной ночи, Лиза. С утра ещё занесу тебе кофе, будь готова! Не пугайся, если дверь откроется.

Никита вышел, оставил на кухне в раковине поднос с чашкой и закрылся в своей комнате. Долго сидел в темноте за столом. Затем открыл крышку ноутбука и кликнул по документу. Раскрылся текстовый редактор, и пальцы парня виртуозно затанцевали на клавиатуре:

…В такие минуты он задумывался о том, что неужели всё, что произошло с ним в последнее время, — это и есть те самые вещи, которые наконец приведут его к счастью? Неужели всё это действительно приведёт его к той жизни, о которой он не мог даже и мечтать? Неужели эти случайные и внезапно свалившиеся на его голову обстоятельства вознесут его куда-то ввысь, к небесам, на которые ещё месяц назад он даже побоялся бы взглянуть?..

Ночная тишина квартиры ответа не давала. Лишь зыбкие домыслы и предположения. Лишь снова половина на половину. А так хочется конкретики. Так хочется успокаивающей душу точности!

«Жизнь — неточная наука. В ней много исключений и погрешностей», — раздался голос в голове Никиты. И он уже хотел вписать эти новые строчки, но остановился.

Ах ты чёрт, подумал парень. Снова я за свои сопливые штампы?

«Вся жизнь — один сплошной сопливый штамп!» — уверенно продолжил голос внутри него.

— Тогда я обречён… — вздохнул Никита, протирая ладонями лицо.

Он повторил вслух фразу «Жизнь — неточная наука…», и пальцы его вновь потянулись к ноутбуку, принявшись искусно выстукивать мелодию свежего текста.

Так и продолжал он свою писательскую работу день ото дня. Удерживая хороший темп и высокую степень увлечённости. И, наверное, держался бы того же настроя и дальше, если бы через несколько дней в дверь квартиры снова не раздался судьбоносный стук. Стук, рождённый предвестником новых событий в его уже и без того наполненной значимыми изменениями жизни.

XII

В следующую пятницу, изумительно снежную и пропитанную духом истинной зимы, около восьми часов вечера кто-то коротко постучал в дверь.

Никита только что вернулся с работы и не успел даже облегчённо выдохнуть и переодеться, как сразу же принялся за приготовление ужина. Услышав стук, он вышел в чёрной рубашке в прихожую и, держа в руках большую деревянную вилку, повернул, не спрашивая, ключ. В суете последних дней он совсем забыл о некоторых вещах. Однако дверь была уже распахнута…

— Можно войти?

Никита шагнул назад. Гостья медленно вошла в квартиру. Осмотрелась. На её волосах и плечах крошками лежал снег, а на лице отражалось смиренное ничто.

— Давно здесь не была, — произнесла Соня. И подняла серо-голубые глаза на Никиту. — Надеюсь, ты не против?

Никита неподвижно и молча глядел на неё. Девушка слегка закашляла.

— Если хочешь, я уйду. Но я пришла извиниться. — Голос её был спокоен, тих. Разговаривала почти на шёпоте.

Никита помедлил ещё пару мгновений — и всё же принял её пальто. Стряхнув с его плечиков снег, повесил на вешалку в шкаф. И жестом пригласил девушку на кухню.

Увидев на подоконнике коробку из-под кофеварки, а рядом — и сам аппарат, Соня сказала:

— О, можно мне кофе, пожалуйста?

Никита нажал кнопку на электроустройстве и через полминуты поставил на стол перед Соней чашку с горячим тёмным напитком. А сам остановился посреди кухни, не зная, что делать дальше: то ли продолжить готовить ужин, то ли переключиться полностью на сестру.

Поскольку в сковородке что-то энергично шипело и извергалось, он принял первый вариант, решив параллельно вести диалог с нежданной гостьей.

— Что готовишь? — спросила Соня.

— Рыбу… Правда, пока что-то не совсем удачно, — ответил Никита, пытаясь собрать в единое целое разваленные тушки маленьких рыбёшек, что томились на поверхности раскалённой сковороды. Внутри рыбёшек виднелась сырная начинка.

— Интересно ты придумал. — Соня поднялась со стула и взглянула на создающееся блюдо.

— Это не я. Это всё кулинарная книга, — улыбнулся Никита. Однако тут же убрал такое выражение с лица, вспомнив наставление Михаила остерегаться Сони. Но ведь она уже в квартире. С ним рядом. И… вроде никакой угрозы пока что не представляет.

Никита украдкой взглянул на Соню. Выглядела она так же, как и в день похорон — бесстрастно. Чёрные волосы, которые тогда были большей частью спрятаны под платком, теперь, длинные, свисали почти до самой груди. Красивый прямой нос, чуть строгий подбородок, подведённые синим глаза. И ещё — уголки губ, по-особенному направленные вниз. Только они придавали её лицу едва уловимый оттенок печали на фоне той непоколебимой эмоциональной сухости. Складывалось ощущение, что даже когда она улыбается, уголки её губ не устремляются вверх, а, наоборот, опускаются вниз.

Никита, правда, пока ни разу не видел улыбки Сони, поэтому проверить, так это или не так, не мог. Зато, как и на похоронах, отметил для себя привлекательную внешность сестры. И чтобы дать выход этому вновь возникшему чувственному заключению, сам того не сознавая, слегка кивнул.

Соня, засучив рукава белой блузки, потягивала кофе и беззвучно следила за тем, как брат колдует над сковородой. И кивок его куда-то в пустоту — тоже заметила. Девушка не спешила с обещанными извинениями, но и никаких странностей тоже не выкидывала. На кухне возникла такая обстановка, будто самая обычная молодая семейная пара занимается своими самыми обычными домашними хлопотами.

— Послушай, — заговорила Соня, допив кофе и поставив опустевшую чашку на стол. — Я хочу извиниться за своё поведение на кладбище. Смерть мамы — это такой удар, сам понимаешь. Вот и разозлилась немного. Ты прости меня, хорошо?

— Всё нормально. — Никита повернулся к ней.

— Я рада, — сказала она. — А теперь я хочу попросить тебя о маленькой услуге.

— Об услуге?.. И какой же?

— Откажись от этой квартиры в пользу меня.

На кухне взорвалось напряжённое молчание.

— Не могу… — Никита медленно покачал головой.

— Почему? Ты ведь даже не знал нашу семью. Ты — чужой человек. Но при этом ты умный парень, я же вижу. А мы с Лизой тут сами разберёмся. Я буду ухаживать за ней. Ведь я её сестра.

— Извини, Соня, извини… — Никита продолжал качать головой.

— Видно, этот Обручев хорошо тебе промыл мозги… — Соня тяжело вздохнула, скрестив руки на груди. — Я бы на твоём месте не очень-то доверяла этому нотариусу. Ты ведь его совсем не знаешь. Это он с виду только такой благородный… мужичок!

— Так или иначе… — проговорил Никита, стараясь грамотно выбирать слова, чтобы не произнести ничего резкого, — я не считаю целесообразным продолжать разговор на эту тему. Прости.

— Ну что ж… — Соня податливо кивнула, будто всё понимает.

Казалось, время принялось растекаться по кухне тягучей и противной жижей. Следующая минута, точно хромое животное, с трудом прошаркало по тревожному затишью.

— А как там поживает наша «бедная Лиза»? — сказала Соня. За эту минуту голос её заметно изменился: стал более напористым, громким.

Никита, стоя к ней спиной, приоткрыл было рот, но ничего не ответил.

— Помню, мама точно так же бегала из кухни в её комнату, прям как ты сейчас… Тоже обхаживала её. — Соня, глядя в окно, слегка мотала головой.

Никита завершил жарку рыбы. И, продолжая молчать, чтобы случайно не сделать никаких «резких движений», стал выкладывать в тарелку порцию для Лизы.

— Давай я сама отнесу! — Соня вдруг вскочила и выхватила у него поднос с блюдом. Однако, заметив возникшую на его лице встревоженность, тут же добавила: — Да не волнуйся ты! Я никого убивать не собираюсь. Не сейчас.

Никита весь напрягся — но снова промолчал. Неотступно шагая вслед за Соней по коридору, он почувствовал остающийся за ней особый аромат. Именно так отдалённо и пахла комната, в которой он теперь спал. И аромат этот являлся ничем иным, как…

…чья-то отчаянная попытка отворить двери в потаённое прошлое, что до сих пор живёт под небольшой подростковой кроватью. Попытка чего бы то ни стоило завершить нечто важное. То, что в любой момент готово стремительно выбраться из-под этой кровати наружу. То, что хладнокровно и в то же время со жгучей ненавистью так долго дожидалось своей особенной минуты…

И эта чья-то, чужеродная попытка уже стремительно вторгалась в сущность Никиты, мутировала её. Без сомнений — то был аромат новых перемен. Перемен, которые уже пребывали в самом Никите…

Соня открыла дверь и вошла в комнату Лизы.

— Привет, сестричка! — воскликнула она с явно наигранным радушием, остановившись у порога. — Давно не виделись! Соскучилась по мне?

Сидевшая в кресле Лиза не шелохнулась.

— Я тоже по тебе сильно скучала! — Соня прошла к креслу и встала возле него, глядя на Лизу. — А ты не изменилась. Всё такая же. Растрёпанные волосы, неряшливый вид и… что это за смехотворная футболка? Или это ночнушка? Ты что, уже ко сну собралась?! Ещё же только вечер. Вечно у тебя какой-то ненормальный режим сна. Хех… Ладно! Я же здесь не за этим, сестричка. Вот, пришла тебя накормить. Твой заботливый братец приготовил тебе рыбу. Смотри, какая она необычная: с начинкой! Это для тебя. Всё для тебя. Ну, что же ты молчишь?.. Не хочешь рыбу?

— Просто поставь на столик. Когда захочет, поест. Не нужно заставлять, — вступился взволнованный Никита, стоя у двери.

— Ладно, ладно! — Соня положила поднос на столик, бросив на Никиту брезгливый взгляд. — Ты прям так беспокоишься о ней, как будто я её съем.

Никита не ответил. Он не совсем понял, кого Соня имела в виду. Рыбу или Лизу?..

— Я просто поговорить с сестрёнкой хочу, что в этом такого-то? — Соня широко развела руками. Затем вновь перевела взгляд на Лизу. — Ведь давно я тебя не видела, сестрица. А ты, я погляжу, располнела… Да, щёчки-то пухленькие. И грудь больше стала… Надо же, цветёшь! Ну и неудивительно: ты ведь, как овощ, сидишь дома целыми месяцами — да что месяцами! — годами. Как же тут не разбухнуть, верно, Лизунчик?

Лицо Лизы залило краской. Она будто уже хотела что-то ответить, но резко повернула голову в сторону, как бы демонстрируя, что не замечает Сони. Однако её учащённое дыхание и цвет лица говорили об обратном.

— Могла бы уж хоть на похороны прийти, — продолжала Соня, с пренебрежением смотря на Лизу. — Ах, да! Ты же у нас неженка, которая боится снега! И как я это забыла!.. Из-за какого-то снега не прийти проводить человека, который нянчился с тобой всю жизнь… К человеку, который бегал вокруг тебя, как неприкаянный… Ну, ладно, чего уж теперь об этом говорить, верно? Ты ведь не слишком-то отличалась умом. Все слова — всегда мимо ушей. Ты уж, Лиза, тогда за фигурой хотя бы следи, что ли. А то Никита тебя откормит — вон ведь как старается — и разнесёт тебя в край. Все в этой жизни для тебя стараются, что-то делают, лелеют, а ты даже толком ничего адекватного сказать не можешь. Прикидываешься, что чем-то больна. Но я-то знаю. Знаю, что снега бояться — сущий бред. Тебе сколько лет? Двадцать первый год? Уже третий десяток пошёл! А она всё отсиживаешься, как курица на одном месте!

— Хватит! — Никита сделал шаг вперёд. — Оставь её!

— Смотрите-ка… защитничек! — Соня широко улыбнулась. И гипотеза Никиты нашла своё подтверждение: уголки её губ ускользали вниз даже при улыбке. — Хотя чего уж тут удивляться! Эту дуру всегда все защищали, а я во всем выходила крайняя. Вот и сейчас крайняя. Оставили меня за бортом моего же дома, как чужого человека. Ну что ж… Оке-ей! — Соня медленно приблизилась к Никите. Взглянув за его спину, на приоткрытую дверь в соседнюю спальню, где виднелись ноутбук и другие вещи парня, она сощурила глаза и произнесла: — Ну? И как тебе живётся в моей комнате? Удобно спится? Ничего не мешает?

— Послушай… — проговорил Никита, чувствуя сухость во рту. — Я знаю, тебе обидно, что всё сложилось именно так. Но так хотела ваша мама. Я здесь ни при чём. И Лиза — тоже. Не думаю, что нам нужно продолжать разговор в таком тоне. Я не хочу с тобой ругаться. Ты ведь сама отказалась от доли в этой квартире. Всё официально заверено бумагами. Если хочешь, приходи к нам в гости, когда пожелаешь, но только давай не будем ругаться.

Соня внезапно и громко захохотала. Лиза при этом заметно съёжилась.

— Если хочешь, приходи в гости… Ха-ха-ха! — переключалась со смеха на крик Соня. Казалось, девушка приходила в исступление и сама же себя туда вталкивала, сама же изо всех сил раздражала себя всеми возможными способами, подливая горючего в эту напряжённую ситуацию. — В доме, где я выросла, мне говорят, что я МОГУ ПРИХОДИТЬ В ГОСТИ! Вот это да! Слушай, ТЫ! — Она ткнула острым ногтём в грудь Никиты, свирепея всё больше. — Это — мой дом! Ты живёшь в моей комнате! Я провела в ней своё детство, я засыпала девочкой вот на той самой кровати со своими детскими мечтами, и ты мне тут будешь говорить, что я отказалась от своей доли?! Знайте: я не отдам вам эту квартиру. Нет, ни за что! Не дам вам жить спокойно. Готовьтесь, я буду оспаривать завещание. Да! Это мой дом, а не твой, щенок! Ты здесь чужой! И я тебя отсюда выкурю! Как клопа! Тебя и твою долбаную рыбу, понял?!

Соня быстро развернулась и вновь подошла к столику у кресла. Схватив металлический поднос с тарелкой остывающего блюда, она шагнула к окну и молниеносно раздвинула плотные чёрные шторы.

Лиза только и успеха, что вздрогнуть…

Гладкая поверхность стеклопакета с грохотом приняла сильный удар, и в следующее мгновение снаряд девичьей злости, отрикошетив, уже валялся на полу.

Никита стоял с раскрытым ртом.

Сквозь образовавшуюся в стекле искривлённую линию в комнату ворвались несколько крупных снежинок. Словно в замедленной съёмке, они влетели в новый для них маленький тёплый мир и мгновенно в нём испарились.

Лиза снова вздрогнула. Затем пронзительно застонала.

На лице Сони загорелась довольная усмешка.

— Что такое, сестричка? — жалостливым тоном проговорила она. — Страшно стало?

Лиза заёрзала в кресле, пытаясь закутаться в плед. Её стоны становились громче.

— Поверь, дура, в жизни есть вещи намно-о-го страшнее, чем снежинки! — крикнула Соня. — Хотя тебе этого и не узнать. Ты же овощ, который гниёт всю свою жизнь в этой грёбаной темнице!

Снежинки продолжали просачиваться через отверстие в окне. Лизу начало трясти, подобно эпилептическому припадку. Соня, не снимая с лица усмешки, вновь повернулась к окну. И на этот раз совершила просто верх мыслимого и немыслимого.

Распахнула окно настежь.

Морозный воздух со снегом в один миг принялись беспрепятственно осваивать новые территории.

Лиза пронзительно закричала. Скинув с себя плед, она спрыгнула с кресла и бросилась босиком к окну в одной лишь розовой ночнушке, едва достающей до середины бёдер. Видимо, действительно готовилась ко сну…

На пути Лизы возникла хоть и худая, но застывшая в решительной стойке фигура Сони. Руки девушек жёстко сцепились. Они принялись яростно толкать друг друга в противоположные стороны. Конечно же, Соня выигрывала в этой неравной схватке. Схватив за ночнушку и локоть Лизу, как уставшая мама тащит своего разбуянившегося ребёнка от прилавка со сладостями, так же и она стала оттягивать младшую сестру от окна. Вдобавок унизительно задрала вверх её скромное одеяние, оголив нежно-розовое нижнее бельё.

Но Лизу это нисколько не останавливало. Та, точно в агонии, всеми силами рвалась к окну. И даже, горячо брыкаясь, заехала Соне ладонью по носу. Лицо Сони тут же страшно исказилось.

— Сука! — выпалила она. Затем занесла над собой руку и с оглушительным хлопком приложилась к лицу Лизы.

…В эту самую странную и застывшую секунду Никита разглядел в лице Сони, за её злобной гримасой, что-то до боли знакомое и родное… В этой злости он увидел глубокую грусть. Почти что слёзы. Словно она всё это делала, сама того отчаянно не хотя…

Лиза от сильного удара упала лицом вниз. Соня швырнула на лежащую смертью дышащий взгляд. Перешагнув через её тело, точно через труп поверженного врага, Соня звучно плюнула на неё. И, оттолкнув со своего пути Никиту, исчезла из комнаты. Через несколько мгновений в прихожей хлопнула входная дверь.

Вновь раздался стон.

Лиза вскочила. Глаза её были широко раскрыты, волосы взлохмачены, а на щеке горел красный отпечаток руки. Она ринулась к подоконнику и, крича, стала закрывать окно. То ли образовался сильный сквозняк из-за открытых в квартире дверей, то ли просто окно заело, но оно совершенно не поддавалось худеньким рукам девушки.

Колкий морозный ветер уже вовсю развращал некогда спокойно-тёплую атмосферу комнаты и обильно обдавал Лизу снегом, прилипавшим и таявшим на её бледной полупрозрачной коже. Босая девушка, вопя и ударяя кулаками по пластиковой раме разбитого окна, изо всех сил пыталась захлопнуть его, но оно абсолютно ей не поддавалось.

И тогда Лиза впала в настоящее безумие. Издав дикий животный рёв, она сделала шаг назад и рванула всей своей массой на окно. Но, поскользнувшись о развалившуюся по полу рыбу с сырной начинкой, вновь упала. И со слезами схватилась за коленку — разбила в кровь. Но в следующий же миг, трясясь и крича, вскочила снова. Истошно рыдая и держась за ручку окна, мучительно старалась его захлопнуть. Захлопнуть, чтобы ужас зимы наконец перестал её убивать. И правда: всё происходящее убивало её. Она вела бой не на жизнь, а на смерть.

Никита стоял и не дышал.

Ему казалось, такого крика он не слышал ни разу в своей жизни.

XIII

Через мгновение он метнулся к окну и закрыл его. Затем задёрнул шторы и повернулся к Лизе.

Она лежала на полу и задыхалась. Свернувшись и рассеянно глядя перед собой широко раскрытыми глазами, девушка старалась прикрыть никак не достающей по длине ночнушкой свои открытые ноги. Но затем бросила неудачную затею и, поджав их под себя, обхватила обнажённые колени, спрятав в них лицо и продолжив рыдать.

На долю секунды лежавшая на полу Лиза напомнила Никите героиню из рассказа Ганса Христиана Андерсена «Девочка со спичками». Одна против враждебного холода зимы… Но в руке у неё — коробка со спичками. Только они ещё спасают и вселяют тепло в её замерзающую с каждой минутой душу. И одна из этих спичек сейчас — пожалуй, оставшаяся последней, — это сам Никита…

— Она не отстанет от нас… — Лиза всхлипнула. — Не даст спокойно жить… Я её знаю…

— Она уже ушла, — произнёс Никита, подсев к ней и стараясь говорить спокойно. — Её здесь больше нет.

Но Лизу это не успокаивало. Она зарыдала ещё громче, пряча лицо в коленях. Её по-прежнему сильно трясло.

«Успокоительное!» — вспомнил Никита слова нотариуса. И помчался в ванную, где прежде уже видел этот медикамент. Найдя упаковку таблеток, он заскочил на кухню, набрал в стакан воды из графина и прибежал обратно к Лизе. Приоткрыв её рот, положил ей на язык таблетку и поднёс стакан. Захлёбываясь и проливая большую часть воды, Лиза проглотила препарат.

— Молодец, — сказал Никита, поглаживая её по голове и убирая смоченные волосы за ушко.

И обомлел.

Только теперь он заметил, что вся эта неожиданная потасовка у окна привела ещё к очень щекотливому последствию. Та самая ночнушка Лизы, неприятно выделенная её сестрой, была спереди изрядно порвана. И поскольку под ней лифчика не оказалось, грудь Лизы свободно открывала свою наготу глазам Никиты. Однако самой девушке, по-видимому, до этого не было никакого дела. Она отчуждённо глядела куда-то перед собой и часто дышала, кажется, вообще не замечая ничего вокруг.

— Лиза… У тебя… Как бы… — залепетал Никита.

— Глиста в сарафане!.. — буркнула Лиза со слезами на глазах.

— Лиза… У тебя…

— Ходит тут, громыхает своими костями!..

— Послушай… Твоя…

— Не даст!.. Спокойно жить на даст… Будет мешать…

Никита напряжённо вздохнул. Что делать? Она в состоянии аффекта. Не слышит и не видит его. Но так тоже нельзя оставлять: ночнушка вся холодная и влажная.

— Лиза… Я сейчас сниму, хорошо? Ты посиди пока так… Сейчас… — Он медленно опустил свои пальцы ей на хрупкие и почти что белые плечи — и потянул за лямки тоже немало пострадавшей ночнушки. Поскольку воротник был разорван, нежная розовая ткань, прежде охранявшая сны девушки, легко подчинилась ему и покинула её тело.

Никита встал и принялся искать для Лизы одежду. Но увидев, что она тут же заелозила по полу от холода, схватил с кровати одеяло и быстро окутал им её до плеч. Сам сел сзади, пропустил ноги вперёд и облокотил её спину себе на грудь. Затем обнял, сложив свои ладони на её животе, чтобы хоть немного согреть.

Лиза не двигалась. Теперь она была словно плачущий младенец в руках родителя-успокоителя.

Никита, ещё не уняв свой мандраж от случившегося, не переставал её гладить. При этом бормотал что-то о Гренландии — крупнейшем в мире острове, покрытым льдом и снегом, где, несмотря на это, всё равно живут люди и не горюют из-за своего климата. Никита и сам не понимал, отчего вдруг заговорил о Гренландии. По всей вероятности, хотел успокоить Лизу, что холод и снег — не такие уж страшные вещи. Крепко сжимая её одной рукой, другой он ласково гладил её по голове. Затем начал медленно водить ладонью по её холодным, дрожащим плечам.

Лиза успокаивалась. Дыхание её становилось тише. Больше не тряслась, лишь иногда тихонько вздрагивала, словно от несильного разряда тока, чуть всхлипывала — и снова утихала, непрерывно глядя в одну точку.

А ведь сейчас, подумал Никита, я так похож на главного героя своей книги! Тот безмерно сильно мечтал оказаться в подобной ситуации. Ситуации, когда сможет вот так же прикасаться к сестре, гладить её…

Только Никита был на шаг впереди — он уже это делает.

Парень скользил рукой по нежной, бледной коже Лизы, поражаясь её аромату. Она пахла так притягательно, что ему пришлось на несколько мгновений прикрыть глаза, чтобы совсем не отключиться от реальности. Такой аромат он был не в силах облачить в какие-то слова. Это — запределье.

Как же ему стало трудно удерживаться в этом мире! Его так влёк другой — литературный, который, теперь кажется, не столь уж и безосновательно им сотворённый. Ведь вот же: он в такой же ситуации, о которой тайно мечтал его герой. И абсолютно не знает, что делать дальше…

Рука Никиты по-прежнему плавно ползла по её мягкой коже. И Лиза по-прежнему не шевелилась. И ей, может, это даже нравилось. И одеяло почему-то принялось медленно сползать с неё, всё больше открывая её его тёплым рукам.

«А что чувствовал бы мой герой, окажись он на моём месте? — думал Никита с закрытыми глазами. — Наверное, чтобы лучше понять это и описать в книге, необходимо… самому глубоко прочувствовать переступание опасной черты? Ведь я и есть этот герой. Он и есть я. Я создал его по своему подобию…»

Вдруг Лиза слегка шевельнула головой.

Но на этом всё. Никаких претензий, попыток остановить всё это.

Никита взглянул на её гладкую шею и содрогнулся от внезапного осознания: всё это время он сам — сам, а не его литературный протеже! — не признаваясь самому себе, с дикой страстью мечтал о такой минуте. Вот об этой самой, когда возникнет возможность быть близко к Лизе настолько! Настолько, что он сможет безостановочно и продолжительно трогать её, дарить ей ласку, и что никто — ни одна душа! — не узнает об этом. Ведь живут они в квартире только вдвоём. Это — только их мир. Только он и только она. Здесь нет родителей, Сони, Михаила, других людей… Только они вдвоём, и их удивительные моменты близости. Моменты медового привкуса в душе, так щекочущего притворённые и обычно затёмненные области их внутренних миров. Так опасно и так притягательно, что отказаться почти невозможно… Вот чего он хотел!

Лиза перестала плакать. По-прежнему глядя куда-то перед собой и облокотив голову к груди Никиты, она чуть слышно вдохнула и утихла.

Никита прижал её к себе крепче. И поцеловал её в обнажённое плечо. Всё. Он уже больше не мог врать себе. Его тянет к ней. Сильно и по-настоящему. Серьёзно и по-взрослому. В эту особенную минуту ему хотелось дарить ей нежность, которой она, как ему казалось, была все эти годы лишена. Нет, это не та родительская нежность к своему ребёнку. Это другая, куда более загадочная нежность. Мужская успокаивающая нежность по отношению к истерзавшейся женской душе.

И вот одеяло уже совсем спадает к её бёдрам. Вот его несмелые пальцы уже скользят по её груди. Вот уже сжимают её налитую мягкость в своей крепкой ладони. Вот уже её идеальные губы, приоткрывшись, замирают на особенном вдохе…

Лиза принимала эту нежность. Нежность на фоне трагично вмешавшейся в её повседневность снежности. А может, под воздействием выпитого и уже растворившегося в ней успокоительного просто не понимала, что происходит.

Кто знает, кто знает…

Часть вторая

Вдох-вы[х]од и Гренландия

I

Пронизало декабрь, точно иголкой по белой ткани, двумя неделями.

Никита старался забыть о случившемся в тот снежный вечер инциденте, но получалось не слишком удачно. Михаилу он решил ничего не рассказывать, когда тот звонил узнать, как обстоят дела. На замену разбитого окна денег у Никиты пока не было, и Лизу пришлось временно переселить в зал, перевесив чёрные шторы из её комнаты на здешний потолочный карниз.

В своих новых покоях Лиза, бывало, плакала. Быть может, ещё не отойдя от шока после стычки с Соней; может, и по какой другой причине. Поэтому Никита решил некоторое время её не беспокоить. Все следующие дни он питался отдельно и все свободные от работы часы проводил в своей комнате, сидя за ноутбуком.

Впоследствии он стал и вовсе избегать Лизы. Только приносил ей еду, и на этом их контакт ограничивался. Лиза почти всегда сидела на диване, читая книги или смотря телевизор. Иногда занималась гимнастикой; во всяком случае, так показалось Никите, однажды случайно увидевшему, как она, лёжа на ковре, неспешно вытягивает ноги кверху.

Парень понимал, что не разговаривать с ней — конечно же, неправильно. Однако всё равно не мог себя перебороть и хотя бы просто посмотреть ей в глаза. По правде говоря, после того дня он ещё ни разу не смотрел ей прямо в глаза. Всё время прятал взгляд и отделывался сухими отговорками, что нужно заниматься по работе срочными делами, и исчезал в своей комнате.

Но по работе он, конечно же, ничем таким не занимался. А только и делал, что писал роман. Писал или просто, лёжа на кровати, о чём-то думал. Например, о том, что испытывает к Лизе непонятные чувства. С одной стороны его терзало чувство вины и притом довольно жгучее. А с другой… Он всё пытался понять, что же произошло тогда после ухода Сони? Как так вышло? И как это вообще назвать?..

Об этом он с Лизой не заговаривал ни на следующий день после случившегося, ни в какой другой. Наверное, поэтому и избегал её, чтобы не напороться на неловкий разговор. Ведь сам он категорически не мог ничего понять. После того странного эпизода Никита не просто считал, что плохо поступил по отношению к Лизе, но и стал на себя смотреть с огромным презрением. Как он мог допустить такую… оплошность? Как? Ведь она его сестра. Не родная, но сестра. Им нельзя. Это ведь неправильно. У них не может ничего получиться.

Конечно, в тот день он далеко не зашёл. Ничего такого между ними не случилось. Космический корабль их страсти долетел лишь до близлежащих слоёв атмосферы. Но сам факт их тесной близости, горячей связи — игнорировать было нельзя.

От всего этого в жизни Никиты многое перевернулось с ног на голову. Ещё и продолжение книги никак не клеилось. Парень абсолютно не понимал, куда же приведут все эти события его главного героя. Что будет после того, как он… переступил черту? После того, как приблизился к своей сестре максимально близко? Что дальше?..

История встала в режим паузы — до некоторых прояснений в жизни самого Никиты. Вслед за этим в этот же режим перешла и его мечта. Хлоп — и всё в один миг застопорилось, будто кто-то поднял разводной мост, и проход дальше был основательно невозможен.

Теперь Никита знал наверняка лишь одно — он вышел с главным героем своей книги на одну тропу, на один путь. Что испытывает он сам — то испытывает его протагонист. К тому же он даже и не изменил имена своим героям. Оставил такие же, как у их прототипов.

Однако Никита до сих пор не мог взять в толк, почему позволил книжной реальности так сильно увлечь его за собой, в свою неясную и окутанную загадками цепь событий. Неужели он действительно хотел этого сам?

Получается, хотел.

Этот опыт ему нужен был не для книги. А для себя. Но просто боялся себе в этом признаться. Признаться, что взаправду тяготел к Лизе. Желал хотя бы на одно мгновение стать для неё чем-то большим, чем просто братом…

Тогда, выходит, рождающаяся книга — не более чем реализация его тайных желаний? И никакой связи с великим Достоевским тут нет?..

Или всё же не так? Может, просто слишком вжился в образ своего героя и элементарно на минуточку потерял землю под ногами, а? Может, напридумывал себе невесть чего, а мнительный ум воспользовался таким щедрым подарком, да развёл трагедию в масштабах эпопеи?

И ведь чёрт его поймёшь, какая их этих причин — основная, а какая — второстепенная!

Всё так перепуталось…

II

Давно их уже не было — звуков от удара костяшками пальцев по двери. Словно после того неспокойного дня время за пределами квартиры встало в боевую стойку и никого к себе не подпускало. И вот — только в двадцатых числах декабря крепость была сдана. В доме послышался стук.

Никита, измученный прошедшими двумя неделями душевных терзаний, недовольно повернул голову на звук. Какая-то бессознательная тревога держала его последние дни с такой силой, что он не мог больше сдерживаться. Он готов был сорваться в какую-нибудь эмоциональную авантюру, лишь бы только не размышлять обо всём этом, что уже приобретало форму бреда.

Парень поднялся с кровати. И твёрдо решил, что кто бы сейчас за дверью ни был, этот человек неизбежно станет для него возможностью выплеснуть всё накопившееся напряжение.

Никита быстро вышел в коридор, ясно ощущая всем своим нутром вскипающее раздражение. И когда открыл дверь, и что-то горячее уже подступило к его горлу, чтобы гневно сорваться с языка…

— Я… я просто… — прошевелила губами девушка, как только дверь перед ней распахнулась.

Никита едва расслышал её слова. И едва успел податься вперёд, чтобы подхватить её саму, когда та стала падать.

Растерянно озираясь, парень внёс её в прихожую и аккуратно посадил на пол, прислонив спиной к шкафу. Затем инстинктивно бросил взгляд на закрытую дверь зала, за которой должен был происходить традиционный вечерний сон Лизы.

— Что с тобой?.. — испуганно прошептал Никита, взглянув на Соню.

Черничное пальто — нараспашку, под ним торчит измятая белая блузка, вокруг шеи обвит шёлковый чёрный шарфик, в некоторых местах покрывшийся от дыхания инеем. Головного убора нет. На обмёрзшем лице — ничего, кроме пронзительного изнеможения.

— Холодно… — очень тихо вымолвила она. — Там… очень холодно…

Никита схватил её руки своими тёплыми ладонями и ужаснулся.

— Стояла на улице?.. Почему сразу не вошла?

— Не решалась… — Голос её становился тише, покрывался дрожью, глаза намокали. — Думала, уйти… Всё равно ведь не впустишь…

Сквозь уже знакомый аромат Никита уловил новый запах: алкоголь. Слабым приторным облачком долетел он до парня, тайно вещая ему о чём-то своём. Никита долго смотрел на изнурённое лицо Сони и не мог отвести потрясённого взгляда… Тлеющий с каждой долей секунды размытый образ вдруг промелькнул перед ним, стремительно отправив его в иное пространство-время: небо сквозь гущу сосновых веток… щебетанье птиц… прохлада вечернего летнего ветра… Но тут же всё испарилось. И вновь перед ним картина реальности — плачущая Соня.

— Я не буду оспаривать завещание… Пусть всё остаётся на своих местах… — шептала девушка. — Я так устала… так хочу в свою тёплую безопасную кроватку… в которой теперь спишь ты. Позволь мне… — Она подняла влажные глаза на Никиту. — Позволь провести здесь одну ночь… Сегодня некуда идти… И больше я вас с Лизой не потревожу. Обещаю…

Никита не отвечал, продолжая глядеть на неё.

— На улице так холодно, ты бы знал… — бормотала Соня синими губами. — Так холодно…

— Я знаю, — тихо сказал Никита.

На что Соня, пристально посмотрев ему в глаза, чуть вздрогнула, сдержав очередную вспышку плача.

«Хватит слёз… — мысленно просил в эту минуту Никита у воображаемого Бога Слёз. — Пожалуйста… Хватит уже этих проклятых слёз!»

* * *

Никита стоял на кухне в тёмном одиночестве. За окном неторопливо протекал всё тот же морозный вечер. Пробудилась метель. Ветки деревьев беспокойно покачивались в уличной темноте, напоминая жутких чудищ.

Отодвинув кофеварку, Никита распахнул окно и высунул голову наружу. Ему казалось, что холод улицы сможет приглушить или вовсе заморозить его мысли… мысли… мысли…

Диалог с Соней, который состоялся полчаса назад в прихожей, заставил полчище подавляемых переживаний, что копились в нём две недели, сорваться со своих и без того слабых креплений и вырваться наружу воинственной ордой.

— Не держать… — выговорил Никита. — Не держать в себе… Писать…

И, развернувшись, сел за стол, открыл находящийся тут же ноутбук и принялся печатать.

…Высунув голову в окно, он вспоминал, что всю свою жизнь старался хоть чем-то отличаться от других людей. И даже отгораживался от них, чтобы подчеркнуть это. Чтобы самому поверить, что он хоть немного, но иной.

А теперь… теперь приход старшей сестры расставил всё по своим местам.

«Я такой же, как и все, — понял он, стоя у окна. — Чёрт бы меня побрал… Я — животное! Бесконтрольное похотливое животное. Ничего отличительного во мне нет. Напридумывал вокруг себя крепость одиночки-мудреца, да хрена с два! Такой же, как и все. С такой же чернотой и гнилью. Руководствуюсь лишь низменными инстинктами.

Лиза была так беспомощна в тот момент после истерики… Ничего не могла сделать. А я… я воспользовался её слабостью. Выходит, я и сам бесконечно слаб и труслив. Оттого и не мог не воспользоваться. Ведь всё можно было развернуть по-другому. В более „нормальной“ форме. Объясниться, что ли, поговорить…

Теперь же столько дней не могу отделаться от всех этих острых мыслей. Зачем я полез к ней? Вдруг она расскажет обо всём Михаилу? И вдруг узнают мои родители? Что они подумают? Получил квартиру в Петербурге и на радостях стал хватать сестрёнку с психическим расстройством за грудь и чуть было уже не оприходовал её в угоду своих плотских потребностей? Уф…

Однако случилось ведь это тоже неспроста. Была определенная причина, притянувшая меня к этому. Была. И остаётся. Сама Лиза. Она — причина.

Но при том, что меня тянет к ней, я не могу перестать думать о… Соне. Вот сюрприз! И что самое глупое и смешное — так же сильно, как о Лизе. Не хватало мне головной боли… Теперь в нашем полку прибыло.

И кто я после этого? Кто? Да и как это всё так получилось? Как будто всё решалось без меня. Где я был в это время? Как мог допустить всё это?!»

Никита продолжал говорить сам с собой, но никак не мог ответить на зарождающиеся один за другим вопросы. Не мог хоть как-то объяснить своё поведение логическими связками. Соня… её изнурённое лицо и ледяные руки всё ещё стояли у него перед глазами. В разговоре он был с ней холоден, дистанцирован, но на самом деле где-то в глубине души он крепко прижимал её к себе…

Никита отпрянул от ноутбука и прислонился спиной к стене. Не двигаясь, сидел так несколько минут. Затем резко дёрнулся и принялся дальше выбивать на клавиатуре слова:

…Сегодняшним морозным вечером его окончательно поймал в свои крепкие сети вывод о том, что все люди — просто покладистые заложники одного большого устройства — Космической Кофеварки. Люди — это кофейные зёрна, которых по кнопке со смартфона Бога вначале перемалывает, а потом обливает кипятком — и Жизнь, со всеми своими причудами и психическими отклонениями, всё это потом медленно выпивает, смакуя и растягивая страдания растворённых и навсегда потерявших свой первоначальный облик и природу зёрен…

Всё потеряно. Всё.

Снова это болезненное чувство. Чувство собственного ничтожества. Чувство абсолютной зависимости от сторонних обстоятельств. Чувство полного бессилия стать хоть какой-то преградой на пути вершащихся по своим законам событий.

Мысль о сегодняшнем приходе Сони пробуждала в Никите болезненное ощущение потери. Потери собственной веры в установившееся тихое счастье. Будто та иллюзорная оболочка, которой он окружил себя в этой трёшке, лопнула, точно воздушный шарик, — и нет пути назад.

Никита почувствовал себя пешкой в глобальной структуре, которая безукоризненно властвует и командует жизнями людей. Он долго опасался вновь ощутить мучительный укол этого чувства, которое было ему знакомо с далёкого детства. Чувства, что ничего уже нельзя сделать. Ничего нельзя изменить…

Никита встал со стола и подошёл к окну. Чудища-деревья махали ему своими вытянутыми лапами. Кофеварка словно отгораживала его от них, защищала. Он, точно маленький мальчик, высунувшись из-за укрытия, дразнил разъярённых верзил. Но в том-то и дело, что он просто стоял. Взорвавшееся внутри него замешательство, до сих пор висевшее тяжеленным грибовидным облаком в его сознании, попросту не позволяло ему паясничать. Да даже шевелиться было трудно.

Вдыхая отравляющие вещества этого взрыва, он только и мог, что пытаться убедить себя, что он просто придумывает… Но нет. Взрыв состоялся. Это неотменимый факт. Факт, который изменил текущее гармоничное движение его жизни и повернул в какую-то другую, совершенно неведомую область — в Земли Беспокойства и Смятения.

Никита взглянул выше деревьев. В непроглядное вечернее зимнее небо. Взмахи белых крыльев метели застилали собой всё вокруг. Как разглядеть успокаивающее и одновременно возбуждающее душу звёздное небо, когда оно так необходимо?..

Парень вздохнул, опустив голову. Да. Добро пожаловать в Земли Беспокойства и Смятения. Первая остановка — Тревожная Метель. Задача: Выжить.

Именно так. Теперь — именно так.

Но… было во всём этом кое-что ещё. Кое-что очень странное и призрачное. Кое-что таинственно неуловимое и в чём-то даже приятное.

Его книжная история дала ход, сдвинувшись с мёртвой точки.

III

…Иногда так случается, что люди вносят в свою жизнь резкие и на первый, трезвый взгляд просто шокирующие изменения. Добавляют какой-то ингредиент или излишек уже имеющегося, что согласно рецепту совершенно не вписывается в общую картину блюда.

«А давай ещё соли кину? Может, лучше будет?.. А сюда перчика побольше. Вдруг станет острее и интереснее?.. А давай-ка сахарочку бахну, м? Нельзя? А вдруг прокатит?..»

Чаще всего у людей это происходит от чувства, что они уже не в силах справляться с настоящим, как это было раньше. Как будто что-то в их жизни не так: нецелостно, не до конца искренне. Но вот только невозможно понять — что же именно.

Такие значительные изменения, которые люди иногда собственноручно запускают в свою устоявшуюся жизнь, как раз об этом и сигнализируют: «Нужно что-то менять. Где-то ты несчастлив. Где-то у тебя нездоровая ситуация».

И это даже не то чтобы эксперименты, направленные на здоровое расширение границ обыденности. Это именно попытка увильнуть, закрыть глаза, переключиться на другие декорации и эмоции. Стремление убедить себя, что всё под контролем. «Ща, ещё бахну только шоколада в рассольник — и наверняка станет лучше!»

Однако сколько шоколада не добавляй, если изначально это — суп, и сварен он не на воде, а на солярке, ничего хорошего из этого всё равно не выйдет.

«Но, может, перчик всё исправит, а? Может, тут чесночёк, там приправка, м?..»

Людям подсознательно кажется, что эти дерзновенные добавки выпрямят неровность, разгладят шероховатость, уравновесят весы справедливости их судьбы, поскольку подобных неожиданных решений в своей жизни они производили на свет очень мало. Поэтому такой мощный толчок рождает надежду на положительные изменения в самом ближайшем будущем. Ведь вот же он — смелый старт дан, значит, что-то уж точно должно измениться! Новый вкус нового блюда должен внести разнообразие в их дотошную повседневность!

И измениться может только по двум направлениям: либо будет хорошо, либо… плохо. Либо вкусно, либо — нет. Тут вариантов не так много. И не так много развилок для умственного напряжения, для сомнений-раздумий. Всего два пути. Это всё облегчает.

Поэтому люди что-то меняют.

Меняют резко и нередко в тот самый момент, когда это противоречит здравому смыслу. Простыми действиями меняют что-то глобальное в своей жизни.

Бывает, это срабатывает. Бывает — нет. Бывает, потом радуются. Бывает, жалеют… Особенно если решение было принято на эмоциональной волне, при спутанном, непонятном душевном состоянии. Если это решение действительно было следствием их невозможности честно взглянуть на свою жизнь, честно проанализировать её и понять. На самом деле такими переменами люди чаще всего лишь рождают новый симптом. Очень болезненный и способный в разы ухудшить их нынешнее положение.

Впрочем, этот опыт, пожалуй, тоже зачем-то необходим. Тут ещё надо хорошенько пораскинуть мозгами о философии страданий и ошибок. Тут ещё не всё так просто и не всё является тем, чем кажется на первый взгляд. Но это — тема отдельного, масштабного разговора.

А пока, в повседневном линейном времени, факт остаётся фактом — выбор сделан. Изменения внесены. Фитиль зажёгся. Праздничный фейерверк или атомный взрыв — как говорят у нас в России на первом канале — покажет время. Время — единственный в мире монарх, которого невозможно свергнуть с престола и который распоряжается событиями всей нашей жизни.

Или всё же у нас есть возможность взять власть в свои руки и установить подлинную Демократию Времени? Власть над собственной жизнью? И готовить «блюда» изначально вкусные и здоровые? Но только ведь готовить нужно из натуральных продуктов: честность, искренность, открытость, принятие, доверие и вера.

А как обычно бывает у людей?

Из чего они готовят свои блюда?

А потом бегают за сомнительными приправками и пряностями… Но это ведь дополнение, а не основа — и никогда дополнение на займёт место основы. Оно лишь прикроет запашок подгнивающей основы, чтобы временно человек мог свободно вздохнуть и на мгновение отвлечься от столь сложного самого себя.

Но это — временно.

А нам нужна полная власть над Временем, так? Над своей Жизнью. Над собственным Счастьем. Нужно этого Монарха перевести в ряды демократов. Да таких, что берут и действительно создают и созидают демократию. Вот прям берут и делают. Вот прям по-настоящему, а не на плакатах и транспарантах, не в газетах и телевидении.

Но сейчас снова не об этом! Это хоть и фантастически интересная, но совершенно другая тема. Это всё потом! Потом!

А пока — дегустация блюда…

* * *

Закрыв окно на кухне, Никита отправился в свою комнату. Затворив за собой дверь и не включая свет, он сел за стол и приложил ладони к лицу. Он прокручивал вновь и вновь весь разговор с Соней и каждый раз, доходя до её нежно-жалобного голоса, её слов о том, что она устала и просто хочет побыть в доме своего детства, начинал виновато качать головой.

Нервное напряжение в нём всё нарастало, и в один момент он даже вскочил, не в силах больше размышлять. Зачем-то подошёл к стене. Встав перед ней, однако, простоял в гнетущих раздумьях ещё несколько долгих минут. Приложив к стене лоб, он не мог перестать убеждать себя, что всё это не по-настоящему. Что это — лишь фрагмент его книги. Что в реальности этого не может быть.

«Быть того не может!»

Слова Сони, произнесённые на похоронах. Похороны… С них-то всё и началось. Может, не нужно было ему в тот день никуда ходить, а? Может, если бы он просто…

— Ругаешь себя за то, что разрешил мне остаться? — прозвучал тихий голос со стороны кровати.

Никита повернул голову и увидел очертания лежащего под одеялом человека.

— Я же пообещала: к Лизе — ни на шаг, — продолжала шёпотом Соня, — лежу в своей кроватке и молчу. Как видишь, слово держу. Лежу тише падающей снежинки…

Никита медленно подошёл к кровати. И присел на её краешек. Он хотел что-то сказать, но его словам было трудно появиться в этой вечерней темноте.

Соня подняла свою руку, приблизила её к лицу Никиты и дотронулась пальцем до его щеки.

— Спасибо, — произнесла она. — Ты не представляешь, что это для меня значит… Так устала быть сильной. Вроде и сама понимаю, что хочу быть слабой, но не знаю, как. Не умею. Не приучена… Ты доверился мне, разрешил остаться. И я благодарна тебе за это, Никита. Не кори себя сейчас, не нужно. Я не создам проблем. Я просто буду лежать здесь, укрытая этим тёплым одеялом, и вспоминать своё детство. В этой комнате оно будто ещё стоит где-то совсем рядом, стоит и ждёт меня. Но оно прошло, я знаю… И знаю, что навсегда…

Никита взял со своей щеки уже тёплую ладонь Сони и мягко смял её в руке. Он очень хотел что-то выговорить, но так и не мог произвести ни единого звука.

— Ляжешь рядышком?.. — прошептала Соня.

Никита обмер.

— Так мне будет спокойней. — Соня чуть подвинулась. — Так я буду знать, что рядом кто-то есть. А как усну, сразу уйдешь. Если захочешь, конечно же…

Никита молчал. Глядя сквозь кромешную темноту, он не мог видеть лица Сони, но её голос… её голос был так нежен и по-женски нуждающийся в поддержке…

— Ладно, если не хочешь… — тихо произнесла Соня, но не договорила. Никита шумно выдохнул из легких застывший воздух и в следующее мгновение лёг рядом с ней.

Старая маленькая кровать издала скрип.

Теперь они лежали вместе, касаясь друг друга плечами. Парень знал, что девушка лежит под одеялом абсолютно голой («Ты только ничего не подумай. Так быстрее согреюсь»).

— Спасибо, — где-то совсем близко отозвался шёпот Сони.

Прошло некоторое время наседающей на сознание тишины. Никита лежал неподвижно, временами совсем не дышал и смотрел куда-то в темноту потолка.

Он и не думал засыпать. Он лишь просто прикрыл веки, собираясь немного побыть рядом с Соней, раз это ей так необходимо, а через несколько минут встать, пойти к Лизе, разбудить её и попробовать объяснить присутствие в квартире её сестры. Ещё и включённый ноутбук остался на кухне… Да, засыпать было никак нельзя.

Но уставший, разбитый сомнениями и нескончаемыми размышлениями организм Никиты, почувствовав под собой тёплое ложе, мягкую подушку и где-то совсем близкое размеренное дыхание Сони, принял другое решение.

Никита из-за могучей тяжести, мгновенно наполнившей его тело, не мог даже шевельнуться. Потому и лежал, минута за минутой, забываясь заманчивой дрёмой. В какой-то миг он почувствовал на себе чью-то руку, затем — где-то в боку тепло. К нему кто-то прижался и крепко обнял. Ощутив приятную чью-то близость, Никита испытал куда больший соблазн увязнуть в пьянящей топи сна и провалился в неё ещё глубже.

Сквозь сон ему снова пришла мысль, что все события в жизни — действительно невозможно контролировать. Всем заправляет Бог со своего смартфона. Вернее, богофона. Богофон… Нужно про это сделать новость в программе на следующей неделе…

Новинка на рынке высоких технологий — Богофон! Перемалывает и варит судьбы людей! Правда, приобрести божественную технологию простым смертным — невозможно. Но испытать её мощь — подвластно каждому. Нужно лишь попытаться жить счастливо, и тогда в какой-то момент вы обязательно почувствуете, что Богофон запустил приложение: «Перемолоть». Наслаждайтесь встряской! Вот они — высокие божественные технологии!

…Да. Всё происходит по своим, неведомым человеку законам… Все люди — всего лишь кофейные зёрна… Бог жмёт на иконку — и жизнь зажужжит, закружит… А они, зёрнышки, маленькие такие, хрупкие, беспомощные, иногда, правда, считающие себя чем-то больше… завертятся, затрепещут и начнут исчезать. Зёрнышки… они маленькие. Поэтому им нужно иногда спать… Сон — их единственное спасение… Другая реальность, позволяющая примерить на себя другие роли… Иногда — и роль Бога… Но это сон… А они — всего лишь зёрнышки… зёрныш… зёр… з…

Последнее, что Никита увидел перед тем, как полностью утонуть в тёплом озере сна, была вспыхнувшая под дверью полоска света.

IV

…Выпуклый экран телевизора переливался цветастыми кадрами. Перед ним на полу сидела крошечная девочка, поглощённая просмотром очередной серии «Ну, погоди!». Кроме девочки — в зале никого, да и во всей квартире тоже. Совершенно одна.

Стараясь не отвлекаться на посторонние звуки, издаваемые, видимо, соседями, девочка глядела в экран и систематически прокручивала в голове слова мамы: «Мы с папой скоро придём, только машину в гараж поставим и в магазин по пути заглянем».

Вообще, девочка до жути боялась оставаться дома одна, и тем более, когда за окном уже темно. Но мама ведь обещала, что они вернутся совсем скоро. Значит, волноваться не о чем. Вот мультики, вот безопасный дом, а значит — всё хорошо!

Но шло время, а родители почему-то не спешили возвращаться.

Спустя ещё полчаса девочка отвлеклась от телевизора и принялась бесцельно бродить по квартире. Ей казалось, что, пока она вот так ходит из одной комнаты в другую, родители вернутся. Так ведь всегда бывает: когда чего-то сильно ждёшь, это не приходит, а как только отвлекаешься на что-нибудь, то вот оно — пожалуйста! (Даже в четыре годика уже присутствует если не знание, то хотя бы интуитивное понимание, что это частенько срабатывает.)

Добравшись до спальни и поворачивая в обратный путь, девочка была уверена, что когда дойдет до зала, родители уже будут у входной двери. И тогда она сразу же запрыгнет папе на руки и расцелует его. А потом — и маму, после чего, как обычно, выхватит пакет с продуктами и отыщет в нём что-нибудь особенное для себя.

Девочка в сладостном предвкушении приближалась к последнему повороту коридора, где она вот-вот предстанет перед родителями, заходящими с мороза и улыбающимися ей… Вот и поворот…

Никого.

В квартире — лишь пугающая тишина.

По телевизору закончились мультики и уже шёл какой-то странный музыкальный клип с разукрашенными в чёрное людьми.

Девочка замерла, глядя на огромную и почему-то теперь вызывающую тревогу входную дверь. Затем, понимая, что не может остановить приступ страха, заплакала.

Ей почему-то пришла мысль, что родители больше уже никогда не вернутся. И эта мысль стала так невыносима, так ужасна для девочки, что она решила непременно отыскать их сама. Она примерно помнила, где находился гараж: папа несколько раз брал её с собой. Это всего через несколько дворов. Но как ей выйти из квартиры?

Девочка, плача, попробовала открыть входную дверь. Её тоненькая ручка с трудом дотягивалась до ручки двери, и сил повернуть последнюю попросту не хватало.

Тогда девочка надела чёрную крошечную шубку, залезла в зале на подоконник, втащила на него свой маленький красный трёхколёсный велосипед, на котором часто каталась по квартире, и слабыми ручонками стала открывать окно, чтобы выскочить из квартиры. Выскочить и поехать на этом самом махоньком транспорте за своими родителями. Этаж был только второй, однако и этого иногда хватает для трагедии; но в ту отчаянную минуту мозг малышки о таких вещах даже не задумывался.

Тем не менее, застоявшиеся шпингалеты не поддавались детской настойчивости. Даже перед детскими слезами не расщедрились — стояли намертво. Там, за двойным стеклом в деревянных рамах, было черно и снежно. Девочка, понимая, что ей не удаётся осуществить свой единственный замысел, расплакалась сильнее, присев на корточки рядом с велосипедом.

Через минуту, вытирая слёзы, она подняла головку и вдруг заметила отвёртку. Наверное, папа оставил, когда что-то чинил… Девочка схватила отвёртку, поддела ею шпингалет и смогла его сдвинуть. А затем — и вовсе распахнуть окно. Вначале первое, затем второе.

В зал тут же хлынул холодный воздух.

Девочка несказанно обрадовалась тому, что у неё получилось. Она даже начала смеяться, совсем забыв, что минуту назад горько плакала. Ведь уже совсем скоро она отыщет своих родителей, где бы они ни были!

Вытерев ладошкой оставшиеся на щёчках слёзы, девочка подкатила велосипед к самому краю подоконника. Высота ей показалась не такой значительной, и она без малейшей заминки вначале отправила вниз велосипед, а затем спрыгнула сама.

В следующий миг она почувствовала сильную боль в ногах. Затем поняла, что не может дышать. И только потом осознала, что с головой потонула в снегу. Прямо под окнами за последние дни выросли глубокие сугробы.

Девочка заворошила руками, пытаясь выбраться из холодной западни. И когда уже почти задохнулась, ей всё-таки удалось высунуть личико и вдохнуть морозного, но всё же воздуха.

Вокруг — никого.

Лишь соседняя девятиэтажка светила из черноты глубокого вечера своими жёлтыми окнами. В них — люди, но они — словно в другом, бесконечно далёком мире.

Чуть выбравшись наружу, девочка взялась за руль велосипеда, переднее колесо которого исчезло в белой мякоти, и попыталась сдвинуть его с места. С трудом, изнывая от боли, у неё получилось выцарапать из снежных лап своё транспортное средство, но идти вместе с ним дальше она не могла — слишком уж непосильная ноша.

Находясь по пояс в сугробе, девочка стала ползти, даже плыть по нему. Под шубку при падении забилось много снега, и она ощущала его жгучее прикосновение. Но чем больше она прилагала усилий, чтобы сдвинуться с места и наконец отправиться искать родителей, тем больше увязала в снегу. Ей казалось, что он специально удерживает её. Специально не даёт двигаться. Что у него есть коварная цель остановить её.

Девочка вновь зарыдала. Но никто её в этот час в этом тихом дворе не слышал.

Вскоре у неё всё же получилось выбраться из сугроба. Обессиленная и закоченевшая, она рванула по дороге, но потерялась в дворовых закоулках, совершенно забыв путь к гаражу. Обычно она видела его днём, а сейчас, в тёмный зимний вечер, знакомую дорогу было не разглядеть. Чернота и снежный ветер.

Через неизвестное ей количество времени девочка собиралась скатиться вниз с небольшого склона, чтобы продолжить поиски гаража в другом направлении, — но рухнула в снег. Слёзы текли безостановочно. Силы окончательно оставили.

Спустя ещё неизвестное ей количество времени она перестала чувствовать ручки-ножки и стала медленно засыпать.

Так она пролежала несколько часов…

Нетрудно предположить, что бы ожидало девочку, если бы её случайно не обнаружила женщина из той соседней девятиэтажки. Возвращаясь поздно с работы, она заметила, как в снегу в небольшом овраге кто-то лежит. Когда побледневшую и без сознания малышку доставили в больницу, она находилась при смерти. Переломанные ноги и сильное переохлаждение организма.

Родители её в тот день домой так и не вернулись. И потом — тоже…

Всё это время, пока девочка проходила курс лечения, с ней была её спасительница. Звали её Светлана. Незамужняя, но с одиннадцатилетней дочерью. К найденной девочке Светлана проявляла чрезвычайно заботливое отношение. А когда спустя несколько месяцев пострадавшую малышку направили в детский дом, приложила все усилия, чтобы её удочерить.

С тех самых пор девочка стала жить в новой семье и в новом доме, по воле странной судьбы находящемся не так уж и далеко от прежнего…

V

Никита приподнял каменные веки.

Кажется, утро ещё очень далеко. Он присел на кровати и несколько секунд привыкал к темноте. Затем взглянул на спящую Соню, и судорога прокатилась по его лицу.

«Уснул! Чёрт! Уснул! И сколько мы так пролежали? Нас же могли увидеть! Михаил, родители! Чёрт!.. Стоп… Какие ещё Михаил и родители?.. Кроме Лизы никто не мог ничего увидеть. Да уж… все нервы уже на пределе… Лиза!!!»

Никита вскочил с кровати и подошёл к двери. Приоткрыта. А ведь он хорошо помнил, что оставлял её запертой…

Выйдя из комнаты в тёмный коридор, парень быстро зашагал в зал. Проходя сквозь тьму, подошёл к дивану. С тревожным ощущением медленно поднёс руку к тому месту, где лежала Лиза. Вернее, где должна была лежать… Там было пусто.

Лишь прохладная простыня.

Никита содрогнулся. Включил свет. Растерянно пробежался взглядом по залу. С дрожью в ногах, обыскал все остальные комнаты, включая ванную и туалет.

Лизы не было.

Вдобавок ноутбук, оставленный им на кухонном столе, был закрыт. Но и здесь Никита прекрасно помнил, что оставлял его открытым…

«Что же происходит? — сбивчиво думал он в холодном поту. — Куда она могла деться?..»

Никита вернулся в спальню Лизы, в которой та жила до того случая. В кромешной темноте свистящий холодный ветер вместе с кружившимся снегом громыхал за окном и просачивался через залепленные скотчем трещины в стекле. Метель была сильнейшая.

«Не могла же она уйти в такую непогоду, — растерянно размышлял Никита. — Вся её одежда на месте…»

Парень застыл: напряжённо пытался сопоставить последние события и теперешнее отсутствие Лизы. Спящий мозг соображал просто отвратительно, но, кажется, тут могло преобладать лишь одно предположение…

Незакрытая входная дверь квартиры подтвердила его догадки.

— Ты за ней? — Соня выглянула из комнаты, когда Никита уже стремительно натягивал в прихожей ботинки. Прикрываясь прижатым к груди одеялом, девушка вышла в коридор. Её тёмные волосы были слегка взлохмачены, лицо — заспанным и жмурившимся от света.

— Она… уб… убежала! — пробормотал Никита, нервно пытаясь справиться с неподдающейся шнуровкой.

— Остановись! — Соня внезапно подалась вперёд и крепко схватила его за руку. — Пожалуйста, остановись… — И, взглянув на него мутно-серыми глазами, произнесла: — Пускай уходит, раз хочет. А мы останемся. Вдвоём. Она нам не нужна.

Никита, точно молнией ошарашенный, смотрел в странные глаза Сони.

— Что ты такое говоришь?.. Как ты можешь…

— Как я могу?! — перебила она. — Как я могу, Никита? А каково было мне? Каково было мне всю мою жизнь? Обо мне хоть раз кто-нибудь задумался? Хоть раз кто-нибудь посмотрел на меня так же, как на неё? Вот даже ты… — По губам Сони вдруг скользнула ухмылка, и её рука отпустила Никиту. — Даже ты… и то сразу попался на её крючок. Она тебя так охмурила своей тупостью и беззащитностью, что ты сразу же всю свою похоть и обналичил…

Никита, сглотнув слюну, оцепенел.

«Она видела?..»

— Шкаф. — Соня указала рукой вправо от Никиты. — В детстве я всегда в нём пряталась: пугала Лизу, когда она проходила мимо него. В тот день я, Никитушка, не сразу ушла… И всё видела. Понимаешь?

— О чём это ты?.. — Никита нахмурился, неосознанно сделав шаг назад. — Не понимаю, к чему ты клонишь…

Соня же, наоборот, медленно приближалась к Никите, не спуская с него глаз.

— А вообще, я ничему не удивлена. — Она слегка улыбнулась. — Так всегда бывает: вначале «ути-пути», а потом «сиси-писи». Лиза всех в этой жизни притягивала. И ты не стал исключением. Ты точно такой же, как и все.

«Такой же, как и все, — точно лезвием по коже, пронеслось в голове Никиты. — Всё-таки — такой же, как и все… Теперь точно и окончательно. Теперь не отвертеться. Но тогда весь мой прежний мир… все мои поддерживающие иллюзии… Теперь Реальность раздавит меня. Она сотрёт меня в мелкий порошок, если не будет хоть какой-нибудь подпорки… Чёрт!»

— Послушай! — вскрикнул Никита, отчего Соня даже вздрогнула. — Зачем тебе это нужно? Ты всё равно ненавидишь Лизу. Ты не сможешь за ней ухаживать. Неужели всё дело в квартире? Неужели всё дело в обиде на маму, а? Зачем ты, ненормальная, приходишь сюда и выводишь меня и Лизу? Тебе что, нечем больше заняться? Ведь ты не такая, совсем не такая. Я же вижу. В тебе есть добро… Закрытое добро!

Соня мгновенно изменилась в лице: оно стало ядовитым, в чём-то даже противным, глядящим на молящие и уже мокрые глаза Никиты возвышенным, уничижающим взглядом. Одеяло в этот момент рухнуло на пол, оставляя после себя лишь её обнажённое тело: небольшую, но упругую белую грудь, плоский живот, маленький аккуратный тёмный треугольный контур и модельные ноги кремового цвета.

— Не пытайся залезть мне в душу, щенок! — Схватив Никиту за волосы, Соня приставила своё лицо максимально близко к его лицу. — У меня её нет! Тебе кажется, что ты всё понимаешь, но ты не знаешь и не видишь всей картины. Поэтому засунь свои якобы благородные намерения туда, откуда ты их и взял! Ты уже довольно показал себя таким, какой ты есть на самом деле. А ведь я вначале подумала, что в тебе что-то есть. Что ты не такой, как все. Потому и пришла к тебе вчера. Пришла, хоть и видела, что ты не особо-то, как оказалось, выделяешься на фоне других. Но всё равно до последнего верила, надеялась… Когда ты меня впустил и позволил остаться на ночь, я в своей душе дала тебе ещё один маленький, совсем малюсенький шанс. Шанс, что ты другой. Другой. Пожалуй, снова придётся разочароваться в людях… И наверное — уже окончательно.

— Я… я не могу её бросить, как ты не понимаешь?.. — тихо выговорил Никита. — Она ведь там совершенно одна! Она так боится снега!..

— Дело не в этом. — Соня покачала головой, пристально глядя на Никиту сверкающими глазами. Она ослабила хватку, медленно опуская ладони на его щёки. — Дело в тебе. В том, как ты относишься к ней. Ты знаешь, что она нездорова, что она никогда не будет нормальной. Ты и сам понимаешь, что вам никогда не быть вместе. И ты… я видела, как ты смотришь на меня. Я не дура, чтобы не понимать такие вещи. И ты мне тоже нравишься. Но если ты сейчас уйдёшь за ней, то больше никогда не увидишь меня такой, какая я для тебя сегодня. Я никогда — слышишь?! — никогда ни с кем не была той, какой ты видел меня прошлым вечером. Никогда и ни с кем за всю свою грёбаную жизнь я не говорила так, как говорю этой ночью с тобой. Сегодня я единственный раз та, какая я есть на самом деле. Ты это и сам понимаешь, и поэтому я могу тебе признаться. Но я говорю тебе последний раз… — Соня ещё сосредоточенней заглянула в глаза Никиты. — Если ты сейчас уйдёшь за ней, больше ты меня такой никогда не увидишь. И больше я никогда тебе не откроюсь. Никогда не подпущу тебя. Никогда, Никита!

Голос Сони вычеканивал каждый слог с категоричной убедительностью и совершенным отсутствием сомнений. Искренность в её словах была на пределе.

Никита не шевелился. Он понял, что Соня не преувеличивает. И что прямо сейчас, в эту самую минуту в этой самой прихожей радикально и бесповоротно решалась так мучившая его дилемма.

VI

Выскочивший в памяти Лизы кусочек детства не давал ей покоя. Точно неровно пришитая заплатка, оторвался он от одёжки и теперь торчал, словно вывалившийся наружу внутренний орган, и кровоточил неуправляемыми переживаниями. Увиденное этим поздним вечером так сильно задело девушку, что пробудило в ней, кажется, неизгладимую боль. Подняло с глубин потемневшие от времени погребённые воспоминания. Обожгло так, что даже теперь, в метель и мороз, она вначале совсем не чувствовала холода.

Раньше Лиза всегда думала, что это снег забрал её родителей. Что во всём виноват именно он. И она безумно боялась, что это может случиться и с ней. Но сегодня случилось невообразимое: впервые за долгие годы ей стало просто безразлично, что же с ней будет.

Одетая в одну лишь розовую залатанную ночнушку и босиком, она устало шагала по снегу. Метель сносила её, маленькую и исхудалую, нежно-бледная кожа немела, губы синели. Но ей казалось, что где-то совсем рядом — быть может, за тем или другим деревом — стоят её родители. Стоят и ждут, чтобы прижать к себе, согреть от всех невзгод. Ждут, чтобы снова стать с ней вместе…

Лиза мельком вспоминала о своём страхе, но… находясь в его царстве и уже пропитанная им до основания, всё равно шагала вперёд. Шагала, понимая, что повернуть назад она уже не может. Не сможет.

«Как они могли? Как могли оставить меня одну страшной холодной зимой дома?.. Я ведь была маленькой, такой маленькой и беззащитной!»

Девушка обхватила себя руками, но от холода это не спасало. Метель уже загнала ей под ночнушку свои режущие ветры. Страх снова постепенно начинал облеплять её, словно тысячи разъярённых пчёл.

Лиза экстренно представила, что сейчас она — в Гренландии. На ледяном острове, где люди совсем не боятся снега и морозов. Где люди тоже празднуют Новый год со своими семьями. Новый год…

Искренне любя этот праздник, Лиза никогда не могла прочувствовать всю его полноту из-за снега. Но теперь… кажется, он не так уж и страшен. Он просто где-то прячет её родителей. Быть может, он присматривает за ними? Может, бережёт их? Может, всё это время родители просто выжидали, что Лиза возьмёт и сама найдёт их? А она, глупая, боялась и не шла к ним навстречу?..

— Мама!.. Папа!.. Где вы? Дайте мне знак, умоляю!..

Свист режущего ветра, сдавливающая боль в горле и груди, еле приоткрывающиеся веки, тёмно-размытые силуэты деревьев и… больше ничего.

Лиза остановилась, пытаясь удержаться от желания рухнуть. Она понимала: если сейчас упадёт, больше уже не поднимется. Просто не хватит сил.

Сильно согнувшись, Лиза закрыла глаза.

Куда дальше?

Она в детстве не дошла до них, а сейчас… Она должна это сделать чего бы ей это ни стоило. Должна увидеть их. Своих родителей. Сейчас ей ничего больше не остаётся. Ничего, кроме как пройти путь до самого конца. И пусть он будет усыпан самым страшным, что только для неё может быть, — снежной бесконечностью, — но обратного пути нет.

В какой-то момент Лиза с трудом открыла глаза и поняла, что стоит на том же месте, на котором стояла пять минут назад. Она совершенно не движется. Сделав вдох, с невероятными усилиями она подняла ногу и выставила её чуть вперёд. Куда идти — не разобрать. Всюду сплошные качающиеся деревья и глубокие сугробы. Мышцы скукоживались в судорогах, уже не было никаких сил раз за разом вырывать их из снега, чтобы при следующем шаге снова увязнуть в его мягкой, но намертво сковывающей плотности.

— Что же вы?.. — шептала она. — Что же вы не вернулись сами? Ничего. Я сама дойду! Я вас увижу! Я знаю, вы где-то рядом. Просто ждали, пока я сама приду к вам, верно? А я дура… Никогда больше не пыталась вас искать. Боялась. Всегда боялась. Но сегодня всё будет иначе…

Лиза брела по снегу и не переставала думать о родителях. О том, как они ушли, пообещав вернуться. О том, как навсегда оставили её одну перед этим безжалостным миром. Теперь она, словно шестнадцать лет назад, пыталась отыскать в морозном бедствии своих самых близких людей. Словно та же крошечная девочка, что, стоя рядом с трёхколесным велосипедом, ручками билась в истерике об окно, шагала она сейчас сквозь вихрь снега и звала родителей. Шагала долго, невыносимо долго, крича сдавленным хрипом и с обледеневшими на щеках слезами.

Но папа и мама её не слышали.

Её никто не слышал.

Лиза не заметила, как получилось, что она уже лежит в снегу. И даже, кажется, именно в том же месте, где четырёхлетней крохой чуть не рассталась с жизнью. Реальность сплелась с бредом. Где холод, где жар — не разберёшь. Ноги отказали; кажется, окончательно атрофировались.

Девушка из последних сил подползла к берёзе, чтобы за её стволом хоть немного прикрыться от злющего ветра. Она чувствовала, что её грудная клетка примерзла и больше не в силах раскрываться и впускать в себя воздух.

Жизнь иссякала. Погибала под тоннами снежного бетона, под мириадами белых крупиц, носящихся по диким траекториям.

Лиза из последних сил приподняла голову и оглянулась.

Темно и холодно. Она совсем одна. Родителей нет. Только одинокие безмолвные равнодушные деревья. И снег. Бесконечный вездесущий снег.

VII

Пожалуй, никогда ещё так сильно, как в эту минуту, Никита не боялся.

На руках у него лежало неподвижное тело Лизы. Всё её лицо было покрыто инеем, и выглядела она так, будто уже не дышала.

Парень остановился и, приложив ухо к её лицу, стал прислушиваться. Грохот метели и собственного сердца не позволяли ничего разобрать. Однако через пару секунд Лиза слегка дёрнулась и что-то пробормотала. Находясь под светом фонаря, Никита увидел безумно обрадовавшую его, но в то же время неестественную и даже пугающую улыбку девушки. Ошарашенный, он глядел на эту улыбку, с трудом пробивающуюся сквозь оледеневшую маску лица и будто бы говорящую: «Всё хорошо! Мне так хорошо!», — словно ничего и не произошло.

— Зачем ты убежала?! — закричал Никита, прорываясь сквозь метель к подъезду девятиэтажки. — Вот зачем, а?! А если бы я тебя не нашёл? Вот если бы не нашёл, что тогда?!

В ответ Лиза медленно, обессилено, но радостно пролепетала:

— Теперь я не боюсь… Не боюсь!..

А через мгновение добавила трясущимся голоском:

— Ты её любишь, да?

— Дура ты! — крикнул в сердцах Никита и тут же пожалел об этом. Однако Лиза снова улыбнулась.

— Дура… Зато теперь я не боюсь снега… не боюсь… — беззаботно повторила она. И, прикрыв веки, устало опустила голову на грудь Никиты. И ему снова показалось, что она перестала дышать.

— Чёрт! — вскрикнул он. — Сейчас!.. Немного осталось!

Не выпуская Лизу из рук, Никита забежал в подъезд, вызвал лифт, поднялся на девятый этаж и вошёл в квартиру. Обуви и вещей Сони уже не было — ушла.

Оказавшись в ванной комнате, Никита быстро снял с Лизы своё пальто, в котором выбежал на поиски, повидавшую виды ночнушку, пропитанную холодной сыростью, и оставил на ней только жёлтые трусики. Затем занёс её, дрожащую, в душевую кабинку, аккуратно положил на поддон и, чуть отойдя, включил воду. Не прошло и минуты, как он почувствовал лёгкое головокружение от пара и тепла, что стали наполнять это крохотное пространство.

Никита потянулся, взял душ и стал держать его прямо над Лизой, периодически меняя направление потока: голова — плечи — шея — спина — колени — ступни… Вода мощными струйками стекала на съёжившуюся Лизу. Подтянув под себя ноги, она обхватила их руками и положила подбородок на бледные окоченевшие коленки, продолжая странно улыбаться.

— Не боюсь… — оживлённо шептала она. — Теперь не боюсь!..

Никита смотрел на неё, замёрзшую и странно-радостную, и только теперь осознал, что снял с неё почти всю одежду, даже не спросив разрешения.

— Может, ты тоже?.. — Будто прочитав его мысли, Лиза направила на него свои сияющие глаза.

— Что тоже?.. — остановилось у Никиты сердце.

— Ты замёрз… Тебе тоже нужно согреться.

Никита чуть не выронил из руки душ.

— Ну что ты! Не стоит. Не так уж я и замёрз… Ты ведь вообще в одной ночнушке была… А я в куртке своей… Ну, вернее, в пальто… Оно осеннее, конечно, но тоже тёплое!

— Я прошу тебя, — прошептала Лиза, глядя из-за своих дрожащих коленей.

— Ну… хорошо… — пробормотал Никита и передал ей душ. — Я сейчас.

И вышел из ванной комнаты. Прикрыв за собой дверь, тут же приложил мокрые ладони к лицу.

«Что, игра на грани фола сегодня прекращаться не собирается? Снова танцы с раздеваниями? Как будто все сговорились… Неужели я зайду туда в одних трусах? Нет! Это нелепо! Но ведь… об этом никто не узнает, верно? Дома никого. На этот раз точно никого. Соня ушла. К тому же Лиза там сейчас — почти голая, я раздел её без спроса и занёс под душ, а она, бедная, даже ничего не успела сказать. И всё, что она хочет — чтобы я тоже разделся. Впрочем… Что сейчас-то обо всём этом размышлять! Сейчас, когда Соня всё видела и знает!..»

На всякий случай проверив все комнаты и шкафы в квартире, Никита вернулся в ванную комнату. Шагнув внутрь душевой кабинки, он задвинул за собой дверцу и присел рядом с Лизой. Пар уже расползся и покрыл изнутри синие, словно растушёванные, стенки.

— Здесь тепло. — Лиза повернулась к нему.

— Этого мало! — тут же беспокойно завозился Никита и стал прибавлять горячей воды. — Сколько часов ты пробыла на улице?!

— Сколько часов? Не знаю… Я не измеряю время часами… Только вдохами.

— Вдохами? — удивился Никита.

Лиза кивнула.

— Например, постоять десять вдохов у окна… Сто вдохов до конца книги… Десять тысяч вдохов душевной пустоты…

— Но ведь вдохи у всех разные, — заметил Никита. — Кто-то дышит быстро, а кто-то может дышать медленно…

— Верно. Дышим мы все по-разному. Но и время мы тоже воспринимаем по-разному, — слабо улыбнувшись, отвечала Лиза. — Для кого-то один час может длиться как минута, для кого-то, наоборот, — это будет вечность.

— Да, понимаю. Но вдохи… думаешь, так лучше? — спросил Никита, продолжая попеременно лить на себя и Лизу умеренно горячую воду.

— Главное, что это успокаивает, — сказала Лиза, пока согревающие струйки стекали по её волосам, лицу, и уносились куда-то вниз. — Ты не замечал, что когда начинаешь следить только за своим дыханием, то всё вокруг успокаивается? Так вот… Если, например, тебе необходимо подождать какое-то время, и ты не знаешь, чем себя занять, то можешь просто считать свои вдохи. Тогда время пойдёт быстрее, а сам ты будешь становиться спокойнее. Тревога будет исчезать.

— Кажется, понимаю… — выговорил Никита. — Это как маятник с предсказуемо-повторяющимся действием. Успокаивает и не вызывает опасения.

— Именно! — улыбнулась Лиза. Всё, что она говорила, вызывало у неё чрезвычайное возбуждение и радость. — А ведь это ещё и чётность! А чётность всегда успокаивает. Когда говоришь «раз», всегда хочется сказать «два». «Два» как бы завершает сказанное, ставит точку, и происходит удовлетворение. Так же и с дыханием: когда ты делаешь вдох — это «раз», а когда выдох — это «два». Это ещё можно сравнить с тем, как если стоять… — Лиза вдруг громко закашляла. Через несколько секунд, справившись с приступом, она продолжила: — Как если стоять в комнате и вглядываться в её темноту, ощущая присутствие чудовищ. Можно стоять и бояться дальше, а можно обернуться и выйти из этой комнаты в другую, более светлую и наполненную солнцем. То есть один простой вдох ведёт к выходу из комнаты, в которой много тревожных мыслей.

— Получается… там, на улице, ты тоже считала вдохи?

— Я начала их считать ещё в доме. И когда шла. И когда была там… И до сих пор. Я всегда их считаю.

— И до какого момента ты будешь их считать? Когда остановится их счёт? Ведь… не будешь же ты их считать вечно?..

— Я пока не выбрала, до какого момента, — тихо ответила она. — Но мне кажется, он близок.

— Хмм… — протянул Никита, решив не уточнять количество насчитанных ею вдохов, боясь, что собьёт со счёта.

— Подыши со мной? — предложила Лиза.

— Так мы сейчас что, не дышим, что ли?..

— Ты не считаешь вдохи, ты отвлечён. Ты смотришь в тёмную комнату и боишься. А нужно только развернуться и выйти в другую. Давай дышать вместе и мысленно считать вдохи. Ты — свои, я — свои. Так и согреемся.

— Ну… хорошо… — произнёс Никита.

Считая вдохи, через удивительно короткое время ему действительно стало легче. Мысли будто утекали вместе с водой через сточное отверстие, и создавалась простая успокаивающая последовательность.

Вдох…

Выдох.

Шум льющейся воды…

Вдох…

Выдох.

Звук воды всё дальше…

Вдох…

Выдох.

Теперь заряженное физическими и психическими нагрузками получасовое блуждание в жуткую метель по тёмным окрестностям района казалось Никите всего лишь нелепым сном. Как будто оно не имело абсолютно никакого значения. Теперь ведь этого уже нет. Теперь — это лишь призрачное воспоминание.

— Мне нравится с тобой, — произнесла Лиза, чем сбила счёт Никиты.

Он повернул голову и посмотрел на неё.

— Мне тоже, Лиза, нравится с тобой, но… — замялся он, а затем опустил голову, стараясь не глядеть ей в глаза.

— Её любишь тоже, да? — прошептала Лиза.

Никита какое-то время молчал. Он опустил руку с душем, и теперь поток воды убегал куда-то к их ногам.

— Я сделал кое-что плохое по отношению к тебе, — выговорил Никита. — В тот день, когда Соня разбила окно…

— Я знала, что ты меня трогаешь.

Никита невольно встрепенулся.

— Но… почему же ты ничего не сделала?.. Почему ничего не сказала? Ведь… если ты чувствовала, то…

— А зачем? — Лиза тоже отвела взгляд. — Мне нравилось то, что ты делал. И мне нравилось, что это делал именно ты… Я читала об этом только в книгах и видела по телевизору. И всегда пыталась представить, каково это, когда к тебе прикасается мужчина: сильный, тёплый…

— Лиза!.. — щурясь от внутренних терзаний, проговорил Никита. — Я твой брат. Хоть и двоюродный, но брат. Это неправильно. Я не должен был…

— Это не так. Ты не мой брат.

— Да, конечно, не родной брат, а только двоюродный, но всё же…

— Ты не являешься мне родственником, пойми, Никита.

Парень в недоумении уставился на Лизу.

— Что ты хочешь этим сказать?

Лиза несколько мгновений молча смотрела на Никиту, а затем, положив голову ему на плечо, вздохнула.

— Я тебе кое-что расскажу…

* * *

Укутав Лизу в большое махровое полотенце, Никита понёс её в зал. Утро не спешило светать, и казалось, что окончание ночи прячется ещё где-то далеко за горизонтом. Положив Лизу на диван, Никита накрыл её двумя одеялами. Она ещё дрожала, лицо было болезненно-бледным. Ко всему прочему у девушки начались непрекращающиеся приступы кашля. Осторожно приподнимая и придерживая её, Никита подносил ей чашку горячего чая. Пока она пила, он не отрывал от неё взгляда.

— Значит, мы не родственники… — задумчиво произнёс он, когда она допила и легла.

Лиза, выдохнув, кивнула.

— Но об этом никто не знает. Только Соня и Михаил. И, возможно, твои родители.

— И что будем делать? — сам не понимая для чего, спросил Никита.

— Я не знаю… — Лиза тихо прокашляла.

Никита замолчал. Всё это было так странно: сестра, за которой он ухаживал больше месяца, на самом деле оказалась ему не сестрой вовсе, а лишь девушкой, удочеренной в четыре года тётей Светой.

— Прости меня за то, что я убежала, — тяжело дыша, заговорила Лиза. — На кухне был твой компьютер… Я не хотела читать. Но он был открыт… Потом — чужая обувь в прихожей… Зашла к тебе… А там… Больше ничего не помню… Словно выключилась… Дышать стало тяжело… Затрясло… Когда увидела, как вы спите вдвоём… почувствовала себя снова одинокой. Мне показалось, что меня… снова бросили. Это невыносимо больно, когда близкие берут и уходят от тебя… И я пошла за родителями. Пошла просить у снега своих папу и маму. Моих. Настоящих. Я знаю, это он поглотил их. Это он… Но теперь я его не боюсь! Раньше боялась, потому что мне казалось, что он поглотит и меня… Потому что он всегда делает только холодно и больно. А теперь не боюсь. Не боюсь!

— Да… Зато благодаря всему, что произошло сегодня, многое прояснилось, верно? — Никита улыбнулся и приложил руку к её ещё влажным волосам. Лиза, прикрыв глаза, удовлетворённо улыбнулась в ответ. (В душевой кабинке он рассказал ей о том, как пришла Соня и попросила переночевать. И что он разрешил ей остаться только потому, что она пообещала больше никогда их не тревожить.)

— И сейчас ты знаешь, что к Соне у меня ничего нет, — сказал Никита. — Да… ничего… А в ноуте — просто история. Выдуманная. Для красного словца приписал, для интриги, понимаешь?

Лиза вновь умиротворённо кивнула.

— Да, сейчас — знаю, — улыбнулась она с закрытыми глазами.

Никита сидел рядом на краю дивана, и, размешивая в чае мёд, думал о чём-то своём.

— Послушай… — услышал он тихий голос засыпающей Лизы спустя несколько минут и пододвинулся к ней поближе. — А что, если мои родители сейчас в Гренландии?..

Никита не нашёлся, что ответить.

— Что, если они сейчас ждут меня там? Что, если хотят, чтобы я сама нашла их? Они меня любили и не могли взять и просто оставить. Они точно где-то ждут меня. Нужно только понять: где. — Блаженная улыбка снова осветила бледное лицо девушки.

Никита молчал. Он не знал, как объяснить Лизе, что её родители вряд ли находятся именно там, но такого выражения лица у неё он никогда не видел. Ей будто открылась какая-то истина, от которой она стала счастливой и спокойной.

Лиза, не дождавшись ответа, стала засыпать. Дыша с открытым ртом и покашливая. Через полчаса Никита привстал с дивана, хотел отнести чашку на кухню, но рука Лизы тут же обхватила его запястье.

— Не уходи, — прошептала она, по-прежнему не открывая глаз. — Пожалуйста, побудь здесь…

Никита положил чашку на пол, прилёг на диван и зарылся под одеяла. Обняв Лизу правой рукой, он прижался лицом к её волосам и, опустив веки, глубоко вдохнул. По его телу, изнутри и снаружи, во все стороны хлынуло расслабляющее блаженство.

Лиза положила холодную ладонь на его тёплую руку и тоже сделала медленный, успокаивающий…

Вдох…

…Выдох.

Вдох…

…Выдох.

Вдох…

VIII

Лиза сильно заболела. Температура не опускалась ниже 39. Каждую минуту её сотрясали озноб, кашель и боли в груди. Звонить Михаилу или вызывать «скорую» Никита боялся. Боялся объяснять причину болезни Лизы. Он должен был следить за ней, а получилось, что её вообще чуть не стало.

На последние деньги Никита купил в аптеке лекарства, сиропы, леденцы от кашля — и поил всем этим Лизу. Не находя себе места, регулярно приносил ей грелку, чай с мёдом, после работы, бывало, до самой ночи сидел на краю её дивана.

Но легче Лизе не становилось.

Тогда Никита решил прибегнуть к иному пути — психологическому.

— Знаешь, я тут подумал!.. — начал он быстрой речью, когда Лиза, чуть приподнявшись в кровати, пила горячий чай. — Уже через несколько дней Новый год, и… знаешь, будет здорово, если мы с тобой поедем к моей семье! Помнишь, я говорил, что у меня дома Новый год отмечается как в той рекламе? Я думаю, нам не помешает хотя бы на пару дней отвлечься. Смена обстановки тоже ведь влияет на состояние. У меня как раз будет много праздничных выходных. К тому же для замены окна нужны деньги… У меня сейчас почти ничего не осталось. Я попрошу у родителей в долг. Но я не поеду без тебя. Если ты дашь добро, я попрошу Михаила отвезти нас. Уверен, он без проблем согласится!

Лиза перестала пить, держа чашку и задумчиво глядя перед собой.

— По поводу снега ты не волнуйся, я уже всё продумал! — Словно утешая, Никита выставил вперёд руки. — Хоть ты и говорила, что больше его не боишься, но рисковать пока не будем, хорошо? Ещё и твоя простуда не кончилась… В общем, пусть пройдёт какое-то время. А сделаем мы вот как. Из подъезда я тебя вынесу на руках, закутав в несколько одеял, так что ты не то что не увидишь снега — даже запаха его не почувствуешь! А дом у нас там — очень большой. Если устанешь от шума и людей, то всегда есть моя комната, закрывающаяся на ключ. Там ты сможешь быть в тишине и покое. Во-о-от… — Никита наконец вдохнул, завершив стремительно летящий поток слов. — Так как ты… на всё это… смотришь?

Лиза молчала, по-прежнему слегка нахмуренно глядя перед собой. Кончики её пальцев бесшумно стучали по чашке.

— Пожалуйста, — прошептал Никита, — соглашайся. Там будет хорошо, вот увидишь.

Лиза продолжала напряжённо молчать. Никита прекрасно понимал, что это решение даётся ей с титаническим трудом. Но и он понятия не имел, что ещё можно придумать в их ситуации.

— Обещаешь, что не оставишь меня там одну?

Никита поймал на себе пронзительный взгляд Лизы: немигающие вопрошающие светло-зелёные глаза.

— Я от тебя на шаг не отойду!

* * *

Утром тридцать первого декабря Никита собирал вещи для поездки. Окно было приоткрыто, и в комнате уже стало довольно холодно, но он и не думал это исправлять. У него был жар. От волнения. Он даже представить себе не мог, что же выйдет из всей этой поездки. Не совершает ли он ошибку, что вёзет ещё не до конца выздоровевшую Лизу в толпу незнакомых ей людей?

Через несколько часов должен был приехать Михаил, который с радостью согласился их отвезти. «А ведь это хорошая идея! — сказал он по телефону. — Для Лизы будет полезно сменить обстановку, и — кто знает! — может, это чем-то положительным отзовётся в её душе!»

На это Никита и возлагал все свои надежды.

Он хотел показать Лизе настоящий, весёлый, радостный Новый год. Такой, чтобы сразу же забылась вся печаль, а плохое самочувствие выветрилось, точно дурной сон. Это всё, что он мог сделать сейчас для неё.

И для себя.

Собрав вещи, Никита решил проведать, как обстоят дела у Лизы. Он вошёл в зал. Девушка, по обыкновению в жёлтом свитере, стояла у дивана, на котором лежала распахнутая небольшая дорожная сумка.

— Это тебе, — сказал Никита.

— Мне?..

— Возможно, немного большевата. Но зато в ней будет комфортно. Во время поездки ты сможешь в ней спрятаться, если захочешь.

Никита положил большую чёрную толстовку на диван. Лиза взяла её, подержала перед собой, затем натянула на голову, исчезла на пару секунд из виду, и в следующее мгновение из глубины капюшона показалось её личико с вопросительно глядящими глазками.

Никита не выдержал и засмеялся.

Лиза была словно маленький ребёнок, на которого натянули громадный балахон. Она просто-напросто утонула в этом плащ-палатке, но Никита того и добивался.

— Тебе идёт, — улыбнулся он.

— Мне нравится… — Лиза окидывала изучающим взглядом свисающие рукава. — Она такая… большая. Получается, и ты такой большой…

Никита ещё раз засмеялся от чудного вида Лизы и с приятным чувством направился к двери.

— Я… волнуюсь… — услышал он за спиной её голос. Развернулся. — Там будут твои родители и другие родственники… А я никого из них не знаю…

Лиза вдруг закрыла лицо руками, будто только сейчас до неё дошёл весь ужас их затеи.

— Не стоит переживать, — сказал Никита. — Все уже оповещены, что я приеду не один. Они ждут нас.

Лиза продолжала стоять с ладонями у лица.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Никита.

— Нормально… — ответила девушка, убирая ладони. Однако по её бесцветному лицу можно было отчётливо увидеть, что она обессилена и, кажется даже, до сих пор сильно больна, несмотря на недавнюю стабилизацию температуры тела.

— Если хочешь, можем не ехать, — предложил Никита. — Если чувствуешь себя неважно, нет проблем — давай останемся. Ещё не хватало насильно мучить себя из-за этой поездки.

— Нет… — Лиза качнула головой. — Я справлюсь.

— Но если вдруг ты почувствуешь себя хуже, то мы сразу же можем уехать оттуда на такси, договорились?

Лиза слабо кивнула.

— Хорошо, — кивнул в ответ Никита. — Тогда я сейчас позвоню Михаилу и скажу, что мы готовы ехать.

Через час во двор въехал «Фольксваген» нотариуса. Никита, как и обещал, завернул Лизу в несколько одеял — даже лица не было видно. Когда они спустились на лифте на первый этаж, он подхватил её на руки. Михаил — как и попросил его Никита — встретил их выходе из лифта. Взяв сумки, он зашагал рядом с ребятами, придерживая для них дверь подъезда. Затем открыл заднюю дверь своей машины и помог Лизе устроиться поудобней. Специально к этой поездке он даже установил на задние окна тёмные шторки.

Когда дверь машины закрылась, Никита, сидя рядом с Лизой, немного раскутал её. Веки девушки по-прежнему оставались крепко закрытыми.

— Можешь открыть глаза, — тихо сказал Никита. — Здесь не видно снега.

Через несколько секунд Лиза очень медленно приподняла веки. Не спеша окинула взором салон. Затем, чуть оттянув пальцем шторку, осторожно выглянула в окно.

Она смотрела на снег.

Через несколько мгновений, прижавшись спиной к креслу, дала понять, что всё в порядке. Можно отправляться.

— Прекрасно! — изумленно выговорил Михаил. Для него прямой взгляд Лизы на снег, наверное, являлся событием поистине грандиозных масштабов.

Выехать из города в последний день года было непросто. Все куда-то спешили, норовили быстрее проскочить на перекрестках. Вдобавок кружил, не переставая, снег; температура опустилась до 23 градусов. Кажется, снова начиналась метель. Во время пути Михаил и Никита почти не разговаривали: каждый пребывал в своих мыслях. Да и когда сидишь на разных уровнях салона — спереди и сзади — импульс к полноценной беседе как-то сбивается автоматически. Лиза сидела неподвижно, спокойно. Наверное, и сейчас считает вдохи, подумал Никита.

Три часа спустя они выехали с трассы на небольшую однополосную заснеженную дорогу — поселение, застроенное частными домами. Одни — старые: пламенный привет из Советского Союза, другие — гораздо свеженькие: построенные из более современных материалов в более современное время.

Снегопад к тому моменту прекратился. Никита указал направление к дому, и через несколько минут, объехав немногочисленные улицы, они были на месте.

Михаил так же помог с вещами, пока Никита нёс Лизу к большому двухэтажному краснокирпичному дому. Он был построен отцом Никиты лет пятнадцать назад. Весь второй этаж этого дома раньше принадлежал одному Никите. Там находилась его большая комната, где он когда-то спал, а также просторный зал с диваном, старым чёрно-белым телевизором и различным хламом, состоящим из вещей, которыми вся семья когда-то пользовалась. Сам дом был огражден невысоким серебристым металлическим забором. Справа от калитки, через которую они вошли, располагался гараж отцовской «Калины».

Пока Никита держал Лизу, нотариус повернул ручку входной двери — и незапертая дверь распахнулась. В доме было шумно. Звенел женский голос, извергался телевизор, человек семь куда-то весело тащили здоровенный стол. Однако в ту секунду, когда входная дверь захлопнулась, все разом, словно по приказу, замерли и устремили взоры на вошедших.

— Никита приехал! — воскликнул кто-то из них, и в одно мгновение в прихожей собралась приличная толпа.

Лиза, завёрнутая в несколько одеял и паря на руках у Никиты, покраснела: столько людей и их внимания, сконцентрированного на ней.

Из кухни показалась невысокая женщина лет пятидесяти в поварском фартуке и с белыми от муки руками.

— Здравствуй, сынок! — радостно сказала она, и Никита, осторожно поставив Лизу на ноги, подошёл к ней и чмокнул в щёку.

В это время Михаил, с благодушным выражением лица, приобнял Лизу, всем приветливо улыбаясь.

— Прошу минуточку внимания! — обратился Никита ко всем родственникам и знакомым. — Я сегодня не один. Хочу представить вам людей, которые пришли со мной. Эта девушка — моя двоюродная сестра Лиза. А этот мужчина — наш хороший друг, который нам всегда помогает, его зовут Михаил.

Папа Никиты сразу же подошёл и с широкой хозяйской улыбкой поздоровался с сыном и Михаилом за руку, заговаривая и уводя последнего за собой в зал. Затем мама подошла к Лизе и, стараясь не замарать её мукой, обняла.

— Здравствуй, племяшка! — улыбнулась она, с нескрываемым интересом осматривая девушку. — Я никогда тебя не видела. Ты очень красивая!

Лицо Лизы горело. Она ничего не ответила, но слабо, растерянно улыбнулась. Мама Никиты сразу же повела скованную одеялами и скромностью девушку на второй этаж, подальше от любопытных глаз толпы.

Никита принялся здороваться с родственниками и друзьями родителей, приехавшими на праздник. Отец уже о чём-то живо беседовал с Михаилом: «Сколько уже таких „Фольксвагенов“ видел — ни разу не мог поговорить с владельцами! Не то чтобы собираюсь брать, но… Машинка вроде неплохая, что скажете? Много жрёт вообще?»

Как знал Никита, нотариус торопился обратно в город: ему нужно было успеть вернуться к вечеру к своей семье. Однако пока он не съел тарелку пельменей и не выпил чаю с творожным пирогом, его так просто не отпустили. Лишь после этого, с благодарностью попрощавшись со всеми, он уехал, дав обещание, что приедет за Никитой и Лизой, когда им будет угодно. Никита поблагодарил нотариуса в ответ и проводил его до машины.

Дальше гости по желанию шли мыться в баню. Поговаривали, что у Нечаевых самая лучшая баня в селе. К ним даже иногда приходили париться по знакомству. Никита с Лизой решили воздержаться от водных процедур. Так пролетело несколько часов. За праздничный стол все уселись около девяти вечера. Набралось, как и предполагал Никита, человек двадцать пять. Зал в доме был исполинским и легко вмещал всех присутствующих.

Никита и Лиза сидели у самого края стола, чтобы в любой момент можно было беспрепятственно покинуть его и пойти отдохнуть на второй, пустующий этаж. Лиза, уже снова в своём вязаном свитере, сидела, чуть приспустив голову, и время от времени робко поглядывала на остальных. Её, по указанию хозяйки дома, никто не смущал своим взглядом и ни о чём не спрашивал.

Вскоре все принялись за традиционную игру. По столу каждому сидящему стали передавать записочки с шутками и анекдотами, которые нужно было зачитать так артистично и эмоционально, чтобы все обязательно рассмеялись. После чьей шутки смеха за столом больше — тот и победил.

Лиза не участвовала, но с видным увлечением наблюдала, как празднующие зачитывали по очереди шутки, волей случая попавшие к ним. Когда Никита зачитывал свою: «Идут двое по лесу. Один вдруг вытаскивает из кармана нож и рычит: „Деньги есть?“ Второй достаёт из-за пояса топор и спокойно говорит: „А тебе зачем?“ А первый: „Да так, разменять хотел…“», — все громко рассмеялись. И Лиза в этот момент даже немного улыбнулась. Атмосфера за столом парила тёплая и добрая. Мама Никиты, сидевшая неподалеку, заботливо ухаживала за племянницей, подливая ей ягодный компот и подкладывая в тарелку «зимнего» и «мужских грёз».

Был среди празднующих Сергеич — ветеран Великой Отечественной войны, всеми глубокоуважаемый старик, живущий по соседству. Никакой праздник никогда не обходился без его задушевного голоса. Никита часто становился свидетелем изумительного представления, когда весь стол подпевал проникающему в самое сердце Сергеичу. Для Никиты это всегда было что-то невероятное.

Вот и теперь, видимо, чтобы после игры разнообразить развеселившееся застолье меланхоличным контрастом, ветеран запел песню, которую Никита очень хорошо знал. Вскоре мотив стали подхватывать близ сидящие к Сергеичу, а затем — и большая часть стола.

Там, где клён шумит над речной волной,

Говорили мы о любви с тобой.

Опустел тот клён, в поле бродит мгла.

А любовь, как сон, стороной прошла.

Сердцу очень жаль, что случилось так.

Гонит осень вдаль журавлей косяк.

Четырём ветрам грусть-печаль раздам.

Не вернётся вновь это лето к нам.

Ни к чему теперь за тобой ходить,

Ни к чему теперь мне цветы дарить.

Ты любви моей не смогла сберечь.

Поросло травой место наших встреч.

…Никита и Лиза сидели заворожённые. Эту песню парень услышал ещё много лет назад, в таких же, практически, условиях. И уже тогда отметил про себя, как же она удивительно грустно звучит именно в таком исполнении: один ведущий баритон, который слышен громче и проникновенней других и который словно доносится прямиком из глубин тяжёлых для человечества времён, а все остальные голоса — на подхвате, и в сумме — изумительный хор, пробирающий до мурашек. Даже музыкального сопровождения не нужно. Всё и так идеально.

Когда время песен прошло, празднующие стали доедать горячие блюда. Затем, ещё до курантов, кто-то включил подвижную танцевальную музыку, и многие сразу же ринулись в пляс, призывая всех, кто остался за столом, присоединиться к ним и потрясти своим телом. Никиту потащили сразу двое, чтобы он не смог отвертеться. Парень до последнего не хотел оставлять Лизу, но та, увидев, как его энергично пытаются принудить к танцу, хихикнула. Тогда Никита решил не сопротивляться и подарить ей ещё больше смеха.

Он танцевал так неуклюже, что хохотала не только Лиза: весь стол буквально ходил ходуном, обливаясь морем смеха. Походка Майкла Джексона? Запросто! Самба-Румба-Ча-ча-ча? Легко! Смеялся и Никита, выделывая ещё круче свои нелепые танцевальные пируэты. А чего стесняться, думал он, все свои, все близкие люди!

После того как музыка приутихла, Никита, с красными щеками, рухнул на стул рядом с Лизой. По его вискам струился пот. Он вытер разгорячённое лицо салфеткой и залпом опустошил стакан компота. Лиза со страстью в глазах глядела на него, и по-прежнему улыбка не сходила с её лица.

— А ведь это ещё даже до курантов дело не дошло! — подмигнул ей Никита. — Даже не представляю, что будет потом!

В общем, было весело. Каждый что-то делал, как-то развлекался, привносил свой вклад в праздничную атмосферу. После боя курантов и оглушительно восторженных криков «Ура-а-а!» — как будто только что был запущен первый человек в Космос — с разных сторон потекло шампанское, повзрывались конфетти, россыпью падая на стол с кушаньями; и тотчас начались сплошные обнимания да целования.

Никита посмотрел на Лизу. Лиза посмотрела на него. Он приблизился к ней, закрыл глаза, и на мгновение все звуки испарились… Всё, что окружало его за секунду до прикосновения к ней, исчезло. Он слился с её мягким телом, её запредельным запахом, стуком её сердца. Остальные были заняты шумными поздравлениями друг друга, поэтому на них никто не обращал внимания. А если бы обратил, то заметил бы весьма необычную на первый взгляд вещь. Они не хотели выпускать друг друга из объятий.

Они простояли так долго, как только это было возможно, пока кто-то снова не включил музыку. Какой-то мужичок-весельчак уже размахивал своей футболкой, призывая всех на «танцпол». В этот раз отказаться не удалось даже Лизе: взяв за ладошки, её подхватила мама Никиты и начала приплясывать. Танцевали все. Это было похоже на маленький, но карнавал. Кто-то на ходу разливал в бокалы шампанское и раздавал их танцующим. Всегда бледная Лиза вмиг зарумянилась, но не из-за стыда или смущения, а из-за того, что она танцевала! Немного скованно, но она всё же начала двигаться под музыку вместе с мамой Никиты и вскоре уже плясала так, что ничем не уступала остальным.

Что творилось в этом доме!

Никита не обманул: праздничное веселье ничем не уступало той рекламе, которую они видели по телевизору, а во многом даже и превосходило её. Осознав это, Никита пребывал в радостном расположении духа. Глядя на непривычно подвижную Лизу, он снова почувствовал себя счастливым.

Прямо сейчас… Он счастлив.

IX

Спустя час большая часть людей ушла на улицу: проветриваться и запускать фейерверки. Никита остался с Лизой в доме. Они помогли маме слегка прибраться на столе, а потом решили, что неплохо бы перевести дух, и поднялись на второй этаж. В комнате Никиты Лиза, спрятавшись за дверцу шифоньера, сняла свитер и переоделась в лёгкую зелёную рубашку. Никита тоже сменил свою потную футболку на чистую.

На всякий случай дверь комнаты он закрыл на ключ, чтобы кто-нибудь подвыпивший случайно не забрёл к ним. Поскольку гостей было много и всех их требовалось где-то в этом доме разместить, было постановлено, что Никита ночует в своей комнате вместе с Лизой.

Парень расстелил ей свою кровать, а сам устроился на полу, подложив под себя покрывало. Некоторое время он так и лежал, восстанавливая ровное дыхание. В его ушах ещё гремела музыка, а ноги по привычке вздрагивали под её ритм. Давно он так не веселился! В городской сутолоке он совсем забыл о таких простых, но очень бодрящих вещах.

Лиза, лёжа на кровати, тоже часто дышала.

— Это очень весело! — отозвалась она. — Такой Новый год у меня впервые!

Никита повернул голову в сторону кровати, но увидел лишь краешек руки Лизы.

— Да… Я и сам в восторге.

— Проводи с родителями как можно больше времени, пока у тебя есть эта возможность. Не каждому дано так веселиться вместе со своими близкими людьми.

Никита промолчал.

— Значит… тебе всё-всё понравилось? — спросил он через несколько минут.

— Всё! — прозвучал ответ Лизы.

— Я рад, — улыбнулся Никита, чувствуя, что сон уже силой затягивает его. Он и не знал, что способен так плясать, как сегодня! Что может чувствовать такие глубокие вещи…

— Спасибо! — прошептал он неосознанно. И, быстро открыв глаза, замер в надежде, что Лиза не услышала.

— За что?..

Никита вздохнул.

— Понимаешь… Ты стала для меня тем человеком, благодаря которому я впервые понял, что всё в моей жизни может быть по-другому. Не так, как я всегда себе представлял. А иначе: как я даже не мог себе и вообразить.

— Что есть жизнь за пределами крепости? — спросила она.

— Именно, — тихо ответил Никита.

Лиза закашляла.

— Это тебе спасибо… — произнесла она. — За эту поездку. Я очень многое поняла… Поняла, как это важно — семья. Как это — очень тепло для сердца. Я увидела настоящий Новый год, зиму, радостные улыбки, твоя улыбка… И теперь… Я точно поняла, что мне нужно к своим родителям. Они ждут меня. Где-то там, верно? Они же меня любили и не могли так просто оставить. Они ждут меня, Никита. Я должна найти их… Ты отвезёшь меня в Гренландию? Ты поедешь туда со мной?

Никита вновь глубоко вздохнул. Лиза замерла в ожидании.

— Ты знаешь… — сказал он. — А что, если… когда пройдёт договорённый год нашего проживания, взять обещанные деньги, продать квартиру и… на самом деле рвануть в Гренландию? Нужно только узнать, сколько там стоят частные домики. Нам ведь слишком большой не нужен, правда? Купим какой-нибудь маленький, но уютный. И будем жить. Я буду писать там свои романы, стану знаменитым писателем. Этим и буду зарабатывать нам на жизнь. А ты будешь читать мои книги. Иногда — другие. Ну, это чтобы я сильно не ревновал. Как ты на это смотришь?

Мягкое золотистое сияние лампы выхватывало едва уловимую улыбку Лизы, просвечивающую сквозь влагу, заливавшую её разрумяненное лицо. Она плакала, тихо, бесшумно, и Никита этого видеть не мог.

— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо смотрю!..

— Решено! — почти уснув, объявил Никита и вскинул руку вверх. — Едем покорять Гренландию!

Было слышно, как на первом этаже возвратилась толпа. Как они о чём-то оживлённо тараторят, как веселятся, как горланит телевизор голосом Галкина, Киркорова и Баскова. Но с каждой минутой все звуки затухали, словно опускались на дно глубокого озера. Закрытая изнутри комната Никита будто бы отделялась от всего остального мира, как подводная лодка, уносящаяся в бескрайние безмолвные глубины.

— Интересно, сколько вдохов осталось до рассвета? — прошептал Никита, взглянув сквозь приподнятые веки в тёмное окно, за которым носился снежный ветер.

— Пять тысяч, — тихо ответила Лиза и закашляла. — Примерно, пять тысяч…

— Пять тысяч вдохов до рассвета… — произнёс он. — Как же чертовски здорово звучит…

Так они и лежали. Лежали и слушали тишину. И своё ровное дыхание.

Вдох…

…Выдох.

Вдох…

…Выдох.

Лишь иногда идиллию тишины нарушал тихий кашель.

Вдох…

…Выдох.

Вдох…

…Выдох.

И словно вот он — как говорила Лиза — выход. Выход в другую, озарённую светом комнату. Словно вот она — безмятежная усталость, перерастающая в здоровый, райский сон. И словно всё плохое — навсегда позади. И словно вот она — вот она! — спокойная, размеренная и счастливая жизнь! Вот она, начинается, тихо и мирно, тихо и блаженно, тихо и тепло, тихо и убаюкивающе, словно нежная колыбельная, что поёт маменька своему малышу.

Всё только начинается!

Всё только…

— Я счастлив с тобой, — прошептал Никита сквозь сон. — Теперь у нас всё будет хорошо… Теперь у нас обязательно всё будет хорошо!

X

Никита находился в удивительной снежной стране. Всё вокруг на нескончаемые километры было покрыто сверкающей белой тканью. Красота зимней безграничности. Ни деревьев, ни домов; лишь редкие холмы выступали где-то далеко, плавно срастаясь с розовеющим небом. Рассветало. Расцветало.

«Быть может, это Гренландия? — сразу же предположил парень, восторгаясь от раскинувшегося вида. — Тогда, может, где-то здесь есть Лиза?..»

И правда!

В необычной снежной стране появилась Лиза!

В лёгком белом платье она, игриво смеясь, бежала по полю, украшенному лучами ранней зари. Бежала и пела:

Там, где клён шумит над речной волной,

Говорили мы о любви с тобой.

Опустел тот клён, в поле бродит мгла.

А любовь, как сон, стороной прошла…

— Постой! — рассмеявшись, крикнул ей Никита. — Куда ты убегаешь? Здесь ведь сплошные снега!

Но Лиза, поглощённая своим личным весельем, не замечала кричавшего ей издалека парня. Её светлые волосы развевались на бегу какой-то детской простотой и наивностью происходящего, а от босых ножек на снегу оставалась длинная цепочка маленьких следов. Она продолжала петь, прекрасно, словно сам ангел, и, кажется, ничто не могло отвлечь её от этого занятия.

А любовь, как со-о-о-он…

А любовь, как со-о-о-он…

Стороной прошла…

— Подожди меня, Лиза! Слышишь? Подожди же! — Никита бросился за ней, ступая по блестящему полю. — Лиза!

Беззаботная девушка по-прежнему ничего не замечала. Казалось, она убегала в такое место, в которое ей невероятно сильно хотелось попасть. Будто это было её одной единственной целью, и ничто другое уже не смогло бы обратить на себя её внимание. Вздымающееся солнце, постепенно растекающееся по холмам, затопляя их золотом, словно манило её к себе.

Солнечная дорожка для щебечущей Лизы, по которой она мчалась в саму Вечность…

— Стой! Остановись, Лиза! Подожди меня! — всё кричал Никита, ощущая, что бежит за самим Счастьем и должен его непременно догнать.

Но ближе почему-то не становился. Будто только наоборот — странным образом отдалялся.

А вдалеке всё резвился задорный женский голосок:

Четырём ветрам

Грусть-печаль раздам.

Не вернётся вновь

Это лето к нам…

Никита нёсся изо всех сил, но вскоре почувствовал, что выдыхается. Словно в его горле странные существа развели кострища. Толку никакого — приблизиться не удаётся. А Лиза, которую становилось всё труднее разглядеть на фоне ослепляющего рассвета, и не думает колебаться. Нужно её чем-то привлечь! Но чем? Как сделать, чтобы она услышала? Чтобы увидела. Чтобы поняла, что он здесь!

Никита вдруг ощутил прикосновение. Повернувшись вправо, остолбенел.

Достоевский.

В старом засаленном чёрном костюме он держал его за плечо и пристально глядел в глаза. Глядел и, словно установив особый, прочный, хоть и невидимый канал между их глазами, стал передавать Никите всё, что тот сейчас чувствовал. Всю ту боль, что лилась из него в это мгновение дрожью, всё то отчаяние, что криком срывало ему высохшее горло, всю ту беспомощность, что без конца тянулась до самого ускользающего в небытие горизонта. Достоевский показал ему всё.

И это всё — слёзы.

Самые обычные, но всё разъяснившие слёзы. Слёзы великого литературного мастера, слёзы гения. Они падали на снег, и под ними тут же пробивались изумрудные ростки какого-то растения. Из быстро вырастающих стебельков принимались вытягиваться восхитительные пышные листочки и белоснежные цветки, всё выше и выше, будто желая взлететь к самому утреннему небу.

Достоевский плакал. Горько, одиноко, смотря парню в испуганные глаза. И Никита понял. В эту самую секунду его кольнуло острое, как игла, понимание. Инъекция вошла прямо в кровь.

Эти слёзы… В них весь смысл.

Нужно только это увидеть. Нужно только это понять. Разглядеть то, что за ними стоит. Смысл слёз… Их посыл. Их мудрость. И дать себе окончательный ответ: согласен ли я стать… иххранителем? Готов ли нести эту в чём-то великую, но непомерно тяжелую ношу до конца своей жизни? Готов ли собирать и оберегать их? Готов ли раскрывать их непростой, иногда запутанный смысл другим душам, находящимся в поисках выхода из лабиринтов собственных тюрем? Готов ли? Готов?..

И ведь сейчас, именно сейчас должен решиться этот важнейший вопрос! Именно в это короткое мгновение, когда Лиза уносилась в безвозвратную бесконечность; в далёкую снежную вселенную…

Именно сейчас.

Готов ли?

Готов?..

Каждый выбор, каждое решение оборачивается созданием новой реальности — и неизбежным закрытием другой. Сделан выбор — не сделан другой. Такова плата. Таковы условия Эксперимента.

Готов ли?..

Готов?

Достоевский вытер слёзы тыльной стороной ладони, нагнулся и аккуратно сорвал ослепительно белый цветок. Поднеся его к носу, он закрыл веки и блаженно вдохнул аромат. Потом чуть приоткрыл глаза, повернулся к Никите и протянул цветок ему.

Парень неуверенно взял его. И тоже прикоснулся к нему кончиком носа. Аромат человеческих слёз… Аромат жизни. Истинной жизни, которая распускается, точно растение с помощью живительной воды. Нужно лишь научиться извлекать, раскрывать истину, смысл пролитых слёз, нужно уметь протиснуться сквозь твёрдую тёмную плёнку-перекрытие; заглянуть глубже, внутрь! И увидеть за слезами тёплое сияние…

Не отрываясь от дивного запаха цветка, Никита посмотрел вдаль. Туда, где исчезала крохотная женская фигурка. И, упав на колени, зарыдал.

А под ним, под его горячими и смирившимися с неизбежным, но ещё несущими в себе заряд невысвобожденной взрывной эмоциональной энергии слезами, густо и сочно разрасталась зелёная растительность. Стебли пластично обволакивали его и рядом стоящего Достоевского, разбухали сотнями уже многоцветных соцветий, расползались по снегу, рисуя поразительный живописный узор.

Откуда-то издалека вновь прилетел еле слышный крик. Крик девушки, убегающей в свой личный, один лишь ей ведомый райский край.

— Храни! — донеслась её прощальная мольба, словно лёгкий весенний ветерок. — Храни их, Никита! Храни мои слёзы! Они твои!

Никита плакал, пытаясь закрыться руками от разрывающих сердце слов.

— Перестаньте! — вгрызался он ненавистью в этот голос, понимая, что неспособен ничем его заглушить. — Перестаньте мучить меня! Зачем снова эти проклятые слёзы? Зачем снова это проклятое чувство? Зачем?!

А Лиза всё убегала. И только её мягкий, радостный мотив нежно порхал по огромному снежному полю. Ярчайшие солнечные лучи-дожди, проливаясь на снежную землю, слепили Никите глаза.

Ни к чему теперь за тобой ходить,

Ни к чему теперь мне цветы дарить.

Ты любви моей не смогла сберечь.

Поросло травой место наших встреч…

В какой-то момент, тяжело дыша, Никита сдался — и убрал руки от ушей.

Тишина.

Огляделся заплаканными глазами вокруг себя. Достоевский пропал. Никита несколько раз растерянно моргнул. И, преисполнившись мужества, всмотрелся вдаль…

Поющей девушки в белом платье не было тоже.

Он остался один. Белая пустота. Лишь белая пустота, наливающиеся мёдом холмы и пронзительно яркое солнце.

— Храни… — в последний раз услышал Никита пролетевшие над пустынным полем угасающие обрывки эха. — Храни их в сердце!..

XI

…И вдруг пошёл снег.

Небо, режущее глаз серой размытостью, прорвалось роем белых кристалликов. Крупные снежинки принялись неспешно заполнять воздух и нестись к земле, будто решив понаблюдать за небольшим скоплением людей, находившихся поблизости. Одна снежинка упала одному из них прямо на нос, отчего тот очнулся и заморгал.

— В Гренландии… — прошептал он.

— Что?.. — отозвалась рядом стоящая девушка, подняв на него печальные глаза.

— Она сейчас в Гренландии… Там, где снега и льды. И ей не страшно.

Юлька молча смотрела на бледного Никиту и с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. Затем взяла его руку и крепко её сжала.

— Она в Гренландии… — всё шептал Никита самому себе, не отводя стеклянные глаза от тёмно-коричневого гроба, лежавшего на дне узко вырытой ямы. — И ей… больше… не страшно…

Лизу похоронили рядом с могилой Светланы Алексеевны.

Никого из родственников Никиты не было — все остались в селе хоронить Сергеича. Ветеран скончался тем же утром первого января. Тем самым утром, что оставило много потрясения и ужаса людям, отмечавшим праздник в доме Нечаевых.

Никита спросонья долго не мог понять, что происходит. Теребил Лизу за плечи, бил по щекам, умолял проснуться. Только когда в комнату ворвались встревоженные криками родители, его смогли оттащить от похолодевшего за ночь тела.

В тот же день в спешке приехал Михаил…

После тяжёлых раздумий и непрерывного мелькания растерянных взглядов, девушку было решено похоронить в Петербурге. Снежным утром второго января были организованы похороны: и в городе, и в селе.

Больше Никита ничего не говорил. Юлька попыталась немного растрясти его, когда они выходили из кладбища, но тот был непокорен и погружен в свои глубокие размышления.

Михаил отвёз Юльку и Никиту домой. Видя потерянный и истомленный вид парня, нотариус решил проводить его до самой квартиры. Юлька вышла на пятом этаже, а они поехали выше, на девятый. Войдя в квартиру, Никита молча пошёл на кухню, присел на стул и направил бессмысленный взгляд в окно. Михаил некоторое время стоя наблюдал за парнем, затем тоже пододвинул себе стульчик и расположился рядом.

Никита повернул голову и долго, со странным равнодушием смотрел в стол.

— Почему вы сразу не сказали, что Лиза — приёмная дочь? — наконец произнёс он абсолютно безжизненным, пустым голосом. Лишь сухие колыхания воздуха.

Михаил вздохнул.

— Боялся, что если ты узнаешь, что она тебе не сестра, то откажешься ухаживать за ней. Хотел привить тебе родственные чувства. Пойми меня, я обещал Свете, что с Лизой всё будет хорошо…

Нотариус умолк. И через несколько мгновений негромко произнёс:

— У вас… что-то было? С Лизой?..

Никита не ответил. Снова повернулся к окну. Он всё глядел в него и лишь спустя две минуты отрешённо выговорил:

— В какой-то момент мне показалось, что у меня всё получится… Что я, и правда, достойный многого человек. Что я — счастливчик. А на самом деле — то ещё ничтожество…

— Знаешь, — тихо проронил Михаил. — А я ведь в этой истории тоже не безгрешен…

Никита отвлёкся от окна и посмотрел на нотариуса.

— Ты, как я вижу, уже в курсе, что Лиза была удочерена, — сказал тот. — Но, наверное, ещё не знаешь всей истории.

Парень ничего не ответил.

— Начну по порядку, — удручённо вздохнул Михаил. — Хоть и вижу, что ты сейчас совсем не в том состоянии, чтобы воспринимать всё это, но я должен сказать. Вообще, нотариусу запрещается разглашать сведения о совершённых нотариальных действиях, но теперь чего уж там!..

Михаил ещё раз глубоко вздохнул.

— Наверное, нужно начать с того, что Света была влюблена в мужчину из соседнего дома. — Нотариус указал пальцем себе за спину, куда-то в направлении той самой близрасположенной девятиэтажки. — У этого мужчины была своя семья. Тем не менее, Света, бывало, встречалась с ним на детской площадке, когда тот гулял вдвоём со своей маленькой дочерью.

Так у них и завязался роман. Они виделись всё чаще, он становился нередким гостем в её доме. Период их тайных свиданий тянулся довольно долго и очень серьёзно. Но однажды Света… как бы это правильно сказать… устала от всей этой скрытности и постоянного страха быть застигнутыми его женой или соседями. Она хотела жить с этим мужчиной, хотела стать его единственной женщиной, чтобы больше ни от кого ничего не утаивать. Она даже готова была принять его дочь как родную. И это несмотря на то, что у неё уже была своя — Соня. Соня, которая родилась из-за огрехов молодости… Да, помню, когда на первом курсе увидел совсем юную, «зелёную» Свету, даже вообразить себе не мог, что у неё уже есть ребёнок.

Но чего-чего, а опыта совместной семейной жизни с мужчиной у Светы никогда не было. Потому она с головой и ушла в эти тайные свидания с женатым человеком, надеясь на скорые перемены в её жизни. У них действительно всё было очень серьёзно. Он уже подумывал в ближайшее время развестись с супругой и начать жить со Светой. Но однажды — зимой это было — произошло ужасное… Его вместе с женой убили возле гаражей. Зарезали. Трупы спрятали в их же собственный гараж, предварительно ограбив, а затем угнали машину. Жутко кровавый случай. Об этом чуть ли не во всех газетах писали…

Света долго не могла оправиться от случившегося. Спустя время она приняла решение удочерить его ребёнка — Лизу… Как я уже говорил, Света сильно мечтала жить с этим мужчиной, мечтала стать с ним одной семьёй и вместе воспитывать такую, как она сама всегда говорила, прелестную, милую дочь. Девочка же получила обморожение в тот самый злополучный день, когда отправилась искать невернувшихся родителей. После этого она стала совершенно другой: замкнутой, молчаливой, боязливой до крайности, особенно это касалось снега. Девочке не признались, что произошло с её родителями. Просто сказали, что они куда-то ушли и не вернулись. С тех пор для неё они — пропавшие без вести. Света, забирая девочку из детского дома, надеялась, что со временем та сможет излечиться от своей хионофобии и замкнутости. Но увы… За время жизни Светы этого так и не произошло.

Несмотря на свой болезненный страх и некоторые другие психические особенности, Лиза всё же считалась дееспособной и вменяемой. Поэтому по достижении совершеннолетия квартира её родителей стала ей доступна для любых коммерческих действий. И вот Света — ещё за год до того, как пришла ко мне писать завещание — обратилась с просьбой помочь продать эту квартиру. Мол, всё равно много лет пустует без дела. Теперь, когда Лизе исполнилось восемнадцать, провернуть это дело действительно не составило труда. Квартира была продана. А весь капитал достался Лизе и Свете. Поскольку Лиза не выявляла никакого интереса к деньгам, то все бумаги подписывала совершенно спокойно, лишь бы поскорее всё это завершилось.

Но нужно понимать, что Света делала это не в корыстных целях. На самом деле это разумно. Зачем квартире простаиваться просто так? Да и кому деньги помешают, верно? Хотя бы даже для того, чтобы жить лучше. К тому же, чтобы и дальше обучать Лизу каким-нибудь наукам в домашних условиях, нужны были финансы. Хорошие педагоги, преподающие на дому, — удовольствие не из дешёвых. Хоть Света и работала в приличной компании, но в деньгах нуждалась. Так у неё появилась неплохая сумма денег: несколько миллионов рублей.

И вот тут-то в игру вступила Соня… Давно живущая собственной жизнью, она каким-то образом узнала, что у матери появился внезапно-крупный капитал. И… пришла ко мне за подробностями. Она откуда-то выведала, что все эти дела Света вела со мной. Как я уже говорил, нотариус обязан хранить в тайне сведения, которые…

— Вы всё рассказали ей, — выговорил Никита, безразлично глядя в окно.

— Она… — замялся и ссутулился Михаил, — умеет добиваться своего… И всё это преподнесла так тонко и изящно, что я, в последнее время замыленный своей бытовой рутиной и бесконечными ссорами с женой, поддался… Теперь, конечно же, об этом сожалею. Каждый день… Жена ведь моя ни в чём не виновата. Она ведь всё для меня делает. А я…

Никита посмотрел на нотариуса, который за несколько мгновений сильно переменился. К его лицу прилила кровь, губы дрожали, голос ломался. Так на свет выходила правда.

— Соня всегда шла до самого победного конца. Не брезгуя никакими методами достижения своих целей, — продолжал Михаил. — Мне кажется, она всегда действует из принципа «Уничтожая себя, не забудь уничтожить и тех, кто рядом»… В общем, она узнала о больших деньгах с продажи квартиры и тоже захотела ими владеть. И начала изводить мать. На протяжении года приходила к ней, требовала свою весомую долю, заводила жуткие скандалы, иногда даже доходило до драк. Света объясняла ей, что эти деньги она ни в коем случае не отдаст, поскольку принадлежали они Лизе. Но Соня уступать не собиралась. Тогда Света, с каждым разом чувствуя себя хуже из-за проблем с сердцем, решила подстраховаться. И написала завещание. Она не могла рисковать тем, что оставит Лизу в неизвестности, бросит на произвол судьбы. Это был уже второй раз, когда она обратилась ко мне за помощью. Про этот случай я тебе уже рассказывал. Вот так всё и было…

— Вы по-прежнему живёте вместе? — как-то безучастно спросил Никита.

— С женой?.. Ну… да, — тихо ответил Михаил. — Правда, в последнее время что-то совсем не можем поладить. Кажется, дальше будет только хуже. Да ещё с тех пор не могу найти себе места. Кто знает, может Света и не умерла бы, если бы Соня не начала её изводить. Может, ничего бы и не случилось… Я виноват перед Светой. И перед своей женой. Поэтому всеми силами и старался помочь Лизе. Хотел, чтобы хотя бы у неё всё было хорошо. Хотел хоть в этом не пролететь, но…

— Но даже здесь вы ни черта не справились, да?! — перебил его Никита и рассмеялся странным смехом.

Михаил с недоверием поглядел на парня, но ничего не сказал. Никита, продолжая смеяться, громко стукнул ладонью по столу.

— Да ладно вам! — воскликнул он. — Это ведь не только ваша вина. Тут уж я в первых рядах виновников. Я! И вообще, не вы ведь оставили в завещании мне квартиру, а тётя Света. И к чему всё это привело? Вот! Что ещё раз убеждает меня в моей ничтожности! Считал, что теперь всё будет по-другому. Не-а! По-другому быть не может. В мире обманщиков не может быть по-другому. Я такой же, как и все, — лжец. Лгу всему и вся. Но самое главное — самому себе. И ведь говорил, что не стоит оставлять Лизу на меня! Ведь говорил же вам! Кто я такой? Всего лишь человечишка, который даже не знает, кто он и где его место в жизни. И что я, такой, могу? Всё, что я могу в этой жизни, — это вот, — указал Никита на кофеварку, — позволить себе такой аппарат. Да и то — скрипя зубами и карманами. Это — единственное важное достижение, которого я добился сам. На этом границы всех моих возможностей кончаются. И что я мог сделать, будучи таким? Разве можно было ожидать хорошего исхода, а? Нельзя полагаться на человека, который ни черта не определился с тем, кто он есть; который не выкристаллизовался в понятное для самого себя существо. Ведь он может всё испортить. И вот — всё испортил! Теперь Лизы нет. Увёз её к себе домой, хотел показать ей весёлый празд… — Никита запнулся, в его глаза ударили слёзы. Ему становилось дурно, голова наливалась болезненной тяжестью.

— Ты не виноват. — Михаил с сочувствием поглядел на Никиту. — Если бы ты знал, что так произойдёт…

— Нет! — Никита резко махнул рукой. — Понимаете, всё это — следствие моей ничтожности. Чтобы в очередной раз подчеркнуть её. Я должен уже окончательно это понять, принять её и успокоиться!

— Но ведь… Большинство людей так и живут, понимая свою ограниченность в чём-то — и ничего. Это ведь нормально…

— Они глупцы! — громко перебил Никита. — Мир подстроил им ловушку, а они попались и делают вид, что всё нормально, что так и должно быть. И даже прикидываются, что радуются, бесстыжие обманщики! Каждый день кругом я вижу сплошных и конченых обманщиков! Обманывают себя, обманывают других. Ничего кроме грязной лжи. Но вот почему-то всегда верят в нормальную жизнь, верят в счастье. Знаете… В последнее время я всё больше задаюсь вопросом: а какой я — настоящий, и где же оно — моё истинное счастье? И тут я понимаю, что я точно такой же, как и все бренные людишки. Ничем не лучше. Точь-в-точь их копия, отражение. Так что на многое надеяться мне не стоило. И возлагать на меня надежды — тоже.

Никита дышал быстро, громко.

— А знаете, — жарко продолжал он, — вообще, что касается счастья — то тут не всё так просто. Должен быть философский разговор о счастье. О его природе. Сказать, что же это такое на самом деле? А вот что: это то, чего никогда не существовало, не существует и НИКОГДА НЕ БУДЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ! — Никита снова стукнул ладонью по столу, словно сделал величайшее открытие, и поглядел вопросительно на нотариуса, как бы ожидая от него положительную ответную реакцию. — Не может быть у нас счастья! Никогда! Не готовы мы к нему. Не умеем. Мы — все — прогнившие поколения. Прогнившие насквозь. Нас нужно истреблять! Всех до одного! Мы убиваем своё счастье, потому что не способны с ним совладать. Дай нам счастье, так мы тут же продадим его, променяем на что-нибудь другое. Тут же! Не приучены мы к простому счастью. Мы — люди вечных мук, вечных страданий! — Никита вдруг выхватил со стола книгу Достоевского «Бедные люди» и со злостью разорвал её. Затем швырнул оставшийся ошмёток книги в раковину. — Мы все созданы для страданий! Мы все созданы для слёз! Ведь всё было хорошо, зачем же я всё испортил? Зачем же я просто не мог остаться с тем, что есть, радоваться этому? Зачем вынудил её тогда убежать в метель из дома?! Ведь всё же было хорошо! Всё уже было хорошо! Зачем же нужно было всё коверкать?.. Зачем?!

— Никита, к чему весь этот… литературно-философский трагизм… — всё-таки ненароком вслух произнёс испуганный Михаил, глядя на обезумевшего парня. Но тот его совсем не слушал.

— То же самое касается и любви! Любви — ха-ха! — вокруг которой так много мается людей. Любви-Не-Существует — точка! Единственное, что существует — упование на спасение от этой гнилой действительности! Ведь что по-настоящему делает нас людьми? Знаете? Надежда! Надежда, что однажды и где-нибудь с нами, прокажёнными, всё будет хорошо. И мы, как сумасшедшие, рвёмся к этому спасению любыми правдами и неправдами. Чаще всего, конечно же, неправдами. Заменителями. Иллюзиями. Вот — любовь, к примеру. Это — топливо. Оно как-то удерживает нас на ногах. Заставляет искать его повсюду. Позволяет более-менее сохранять баланс между «Жить» и «Сдохнуть» в этом херовом мире. Только это. Только надежда, что: а вот там, за горизонтом, мой идеальный мир спрятался! И он ждёт меня! Мне нужно только ножками прыг-скок сделать пару раз — и всё. И там — люблю я, и любят меня. ЛОЖЬ! Там — иллюзии. Некуда и незачем нам идти. Все пути отрезаны. Мы загниваем в своей консервной банке. Но даже когда всё хреново, человек верит во что-то спасительное — может, в будущем повезёт, или встречу хорошего человека, полюблю его, найду удачную работу, бла-бла-бла! Это и отличает нас от животных. Не ум, не понимание, что мы — люди, венцы природы, — именно наше «бла-бла-бла», что однажды, ну хоть когда-нибудь и каким-нибудь волшебным образом, но всё будет хорошо. Тупая, бессмысленная, беспочвенная надежда. Как в одноимённом советском фильме, помните? «Всё будет хорошо!» Ну тупость же, правда? Понимаете меня?!

— Прямо-таки извёл на нет все человеческие ценности! — нервно посмеялся Михаил, пытаясь разрядить накалившуюся обстановку. — Хотя в чём-то ты прав… Про надежду я согласен. Она неумолимо идёт с человеком до самого кон…

— Жизнь — это один сплошной сопливый штамп! — Никиту, казалось, было уже не остановить. — И мы все — зёрна! Зёрна! Нас всех перемалывают, а потом варят в бурлящей жиже!

Парень бросился к подоконнику, стащил с него кофеварку и стал неряшливо запихивать её обратно в коробку.

— Что ты делаешь? — насторожился Михаил.

— Я считал эту вещь символом моей новой жизни… Думал, что теперь начну жить по-иному. Что всё встанет на свои места. Что буду пить любимый вкусный кофе по утрам, твёрдо понимать своё место в мире… Теперь этой вещи не место в моей жизни. Хех! Какой же я был наивный… Заберите её.

— Да что ты! — Михаил выставил перед собой ладони. — Никита, успокойся! Смерть Лизы — это ужасное потрясение, и не для тебя одного, но постарайся держать себя в ру…

— Возьмите или выброшу из окна! — истошно закричал Никита.

Михаил оторопело смотрел на парня и, вздохнув, всё-таки пододвинул к себе коробку.

— Знаете, что сказал бы Достоевский, будь он сейчас здесь и глядя на всё происходящее? — спросил разгорячённый Никита, подойдя к окну и положив руки на подоконник.

— Достоевский?.. — недоумённо произнёс Михаил.

— Да, да! Достоевский.

— Нет, не знаю… И что бы он сказал?

— Да нихрена бы он не сказал! — Никита резко обернулся с загоревшимися глазами и с какой-то неестественной ухмылкой. — Он бы просто молча посмотрел на всех нас, на всю ту чертовщину, что творится сейчас вокруг, на всех этих одиноких и обманывающих себя людей и понял бы одно: ничего не изменилось. Всё так же — вокруг сплошные душевные страдания. И нравственная тьма. Больше нечего добавить. Поэтому Достоевский бы, и правда, ничего не сказал. Но знаете, как бы мы могли определить, что он обо всем этом думает? — Никита дико и вопрошающе уставился на нотариуса. — Знаете? Всё просто! По его слезам. Его слёзы дали бы нам точный и окончательный ответ, что он хочет сказать о происходящем. Сам Достоевский, который видел, чувствовал и яркой глубиной описывал самые различные терзания людей, увидев нас сейчас, только бы и плакал. А если уж плачет сам Достоевский, то это значит, что мы — в беспросветной дыре. Наука твердит нам, что люди — высокоразвитые создания по сравнению с другими существами. Но на самом деле мы — те ещё выродки. Люди всё также бесконечно одиноки, одиноки и потеряны как никогда раньше, потому что ни черта не могут разобраться в своих жизнях и причинах своего присутствия здесь. Мы какие-то недоделанные, незавершённые… Мутанты! Больные твари! Больные твари, таскающиеся со своими психотравмами и личностными проблемами в подмышках, успевая по пути ломать и другим их жизни. Но самое, что меня поражает и рождает отвращение к людям — это то, что они надувают самих себя. Всегда и при любых обстоятельствах. Им нужно понять, просто понять, что они в этой жизни — никто. Полное никто! И что не видать им счастья настоящего! Даже если оно вдруг замерцало на горизонте — мираж! Не то это место, уж извините, не для счастья. Можете сдать свой билет и валить нахрен в преисподнюю! — У Никиты на глазах вновь заблестели слёзы. — Нужно просто понять… Понять, что любой может просто вот так взять и по своему желанию навсегда втоптать в грязь твою и без того жалкую жизнь. Просто одним махом взять и сломать всё твоё сложившееся представление о жизни. Поломать весь рай одним лишь лёгким касанием пальца, когда ты в него уже поверил… Любой это может, и никто от этого не застрахован. Но ведь нет, люди не хотят этого понимать, они думают, что сами создают свою жизнь… Идиоты!!!

— Мне кажется… что всё-таки мы тоже создаём свою жизнь, — осторожно вымолвил Михаил. — Вот я, например… Я ведь могу ещё что-то исправить в своей жизни, правда? Несмотря на произошедшее, у меня ещё не отобрано право делать дальнейшие выборы. А значит, я могу хоть что-то спасти. Пока ещё не поздно. Да… Если есть возможность спасти хоть что-то — ещё не всё потеряно. Слышишь меня? Ещё можно спасти себя. Можно…

Михаил встал, приблизился к Никите и хотел положить ему руку на плечо, но, увидев разъярённый взгляд парня, передумал. Нотариус уступающе кивнул, медленно сделал пару шагов спиной вперёд, развернулся, вышел из кухни и покинул квартиру.

В следующую секунду Никита с криком и со всего размаха приложился кулаком по столу. И тут же, схватившись за кисть, рухнул на колени и заорал — перелом в трёх местах.

Через мгновение он поднял затопленные влагой глаза… Кофеварка. До сих пор здесь.

Забыв о боли, Никита рванулся к ней, выдернул её другой рукой из коробки и со стоном швырнул об стену. Чёткий хруст пластмассы ещё больше растрепал парню нервы. Не помня себя, он стал крушить, пинать, разбивать кофеварку, пытаясь стереть её в порошок, не оставить на ней живого места.

— Никита! Что… ты… Стой!..

На кухне показалась встревоженная Юлька. Она выхватила у Никиты кофеварку, убрала её в сторону и, присев рядом на колени, прислонила дёргающуюся голову парня к своей груди. Никита судорожно пытался дотянуться до разбитой кофеварки и сломать её ещё сильней.

— Никогда! — кричал он в остервенении и слезах. — Никогда не стать мне счастливым! И как я мог поверить, что всё может быть иначе?! Что могу быть счастливым и даже… любить… Как я мог поддаться этому! Никогда! Никогда не будет этого! Я мог отвести её в Гренландию… Мог столько всего успеть вместе с ней. Она так хотела!.. Она уже стала другой, она излечилась… А теперь… Теперь её нет… Чёрт… Как же так?.. Ну как же так, аааа!..

Слёзы Никиты нескончаемо лились на грудь Юльки. Крепко прижимая его к себе, девушка лишь молча и смиренно плакала вместе с ним.

XII

С самого утра Соня чувствовала слабость во всём теле. Вдобавок какие-то туманные мысли, что посещали её в последние недели, теперь достигли своего апогея. Ещё, прям как назло, под конец рабочего дня попался назойливый клиент. Тучный мужик никак не мог определиться, в каком египетском отеле ему отдыхать. То ли 4-х звёздочный, но в центре города, где клубы, бары и магазины; то ли 5-ти звёздочный, но за городом, где тишина и покой.

Перекопали всю информацию об этих двух вариантах, но клиент так и не мог выбрать. А в итоге и вовсе отказался от предложений, покинув туристическое агентство. По завершении разговора, когда постоянные вопросы клиента стали утомлять Соню, она начала грубо отвечать. Заметив это, мужик, видимо, не привыкший к такому отношению к себе, тоже начал парировать резкими высказываниями. В общем, разгорелся совсем неконструктивный диалог.

Директор туристического агентства, сидевший в это время за соседним столом, наблюдал за обостряющейся беседой с едва заметной улыбкой. Его в чём-то даже веселила такая ситуация: он хорошо знал, что Соня — та ещё штучка. И хоть иногда это и вредило его бизнесу, но ничего ей не говорил. Главное, что план выполняет, а темперамент… ну такой темперамент, что ж поделаешь. Зато есть другие, более значимые и симпатичные плюсы.

— Будь проще — и к тебе потянутся! — лукаво ухмыльнувшись, обратился директор к Соне, когда дверь за недовольным клиентом громко захлопнулась. В офисе остались только они вдвоём.

— А я не буду проще, не нужно ко мне тянуться.

— Тогда ты не получишь кое-чего. Про премию забыла, м?

— Это ты так считаешь! — Глаза Сони вспыхнули.

— У-у-у! Какие мы сегодня напряжённые! — посмеялся директор, вставая с кресла. — Ладно. Мне пора. Ты давай тоже закругляйся.

— Ты… уходишь? — повернулась к нему Соня. — Разве мы не собирались провести вечер вместе?

— Знаю, что собирались, — обречённо и слегка переигрывая, вздохнул директор. — Но увы. Сегодня пообещал жене, что точно буду дома. Сама понимаешь: я с тобой слишком часто провожу вечера. Вот она и стала чересчур подозрительной. Как-то косо на меня посматривает в последнее время. Не хочу привлекать лишнего внимания. Пускай ситуация немного уляжется, и тогда всё вернётся на круги своя.

— Всё держишься за юбку своей жёнушки, значит? — язвительно ухмыльнулась Соня, и глаза её снова сверкнули огнём. — Что ж, вперёд! От тебя никогда не дождёшься мужского поступка. Ни тут — и ни там. Мечешься туда-сюда, как перелётная птичка. Птенчик!

— Ты ведь сама знаешь, — мягко промурлыкал директор, уже привыкший к импульсивному характеру Сони, — если долго проговаривать одно и то же слово — оно теряет смысл. Если долго быть с одним и тем же человеком — то в нём тоже теряется смысл. Поэтому мы с особенной страстью и увлекаемся человеком, если возможности быть вместе с ним что-то мешает. И если многое о нём не знаем. Незнание — любовь, знание — … Ну, думаю, ты и сама поняла. Поэтому я хочу временами не знать тебя, Сонечка! Да и вообще. Кто бы говорил о нравственности! — Директор усмехнулся, подошёл к Соне и повелительно приподнял указательным пальцем её подбородок. Так, что её злобный взгляд был тотчас же прикован к его лицу. — Сама-то — та ещё особь. Маму родную довела до гроба, нездоровой сестрёнке помогла отправиться на тот свет, даже не придя на её похороны, а брату и вовсе всю жизнь испоганила.

В это самое мгновение Соня вдруг вспомнила свой разговор с Никитой. На следующий день после похорон Лизы, снова в квартире матери. Сама не зная зачем, она пришла к нему. Хотела что-то сказать, но что именно — не понимала.

Вот она сидит на некогда принадлежавшей ей кровати и что-то говорит исхудавшему Никите, растерянно стоящему посреди комнаты с поникнувшей головой и перебинтованной кистью.

— Вот и Лизы не стало… М-да… Наверное, так и должно было случиться… Без моей мамы она всё равно не смогла бы существовать. Они ведь были неразлучны. Ты знаешь, я ведь поэтому и ушла из дома, чтобы оставить их. Чтобы не мешать их нерушимому союзу. Ушла, а сама только и мечтала, чтобы мама хоть раз, хоть маленький разочек посмотрела на меня так же, как смотрит на неё. Знаешь, когда Лиза молчала и отнекивалась от её еды, я готова была целовать руки мамы, лишь бы кушать с них. Но кто? Кто подумал обо мне? Как же я тогда злилась… Злилась, что родная мать любит эту ненормальную больше, чем меня. А что же я? Чем я провинилась? Я виновата, что родилась нормальной? Поэтому меня можно было обделить любовью, да?!

Соня закрыла лицо руками. Никита вздрогнул. Он не ожидал увидеть от неё вновь такой внушительной искренности. Девушка плакала.

— Когда я узнала, что квартиру мама оставила только ей и какому-то там племяннику, то ужасно взбесилась. И не потому, что хотела получить эту квартиру, нет! Я бы даже сама отдала её Лизе, пусть живёт! Но факт в том, что мама не оставила мне ничего. Совсем. Как будто меня никогда и не было. Но ведь я была. Была! И те деньги, которые они от меня скрыли… Я с пятнадцати лет предоставлена себе самой. Содержала себя без чьей-либо помощи. Пробивалась как могла, ночевала где придется, что только не повидала… А когда они там в деньгах начинают купаться, мне даже не сообщают. Даже не думают поделиться крохотной частью, хотя бы просто из поддержки, уважения… Словно я совершенно чужой человек. Но я — её дочь. Родная и единственная. Настоящая!

Трясущийся от бессонной ночи и высокой температуры Никита ясно увидел, как в лице и особенно глазах Сони в рупор, срывая связки, кричала детская обида.

— Вот взять тебя, Никита! — продолжала Соня, подняв на него глаза и громкость голоса. — Я ведь могла тебя любить. Да! Даже как брата могла любить. Приходить в гости, дружелюбно общаться. Но ты тоже выбрал Лизу. Как и мама… Поэтому я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу, ты слышишь? Ненавижу и проклинаю! И Лизу, и мать, и тебя, будьте вы все прокляты! — прокричала Соня. Затем вытерла слёзы рукавом чёрного пиджачка и встала. — Напоследок хочу тебе кое-что сказать. Ты будешь следующим. Ты здесь жить не останешься. Я сделаю всё, чтобы ты страдал. Обещаю.

…И теперь Соня, глядя на директора, поражалась самой себе: что заставило её навести свою артиллерию неуправляемых слов и эмоций на и без того убитого Никиту? Она ведь прекрасно понимала, что ей было бы гораздо разумнее после смерти Лизы разойтись с ним миром, но почему она поступила по-другому?

Ну а что было дальше…

Соня написала на Никиту заявление в полицию. Обвинила его в смерти Лизы. Нередко звонила ему сама, угрожая тюрьмой. Через какое-то время истощённый Никита всего этого не выдержал. Он отказался от квартиры в пользу Сони и, собрав свои вещи, уехал в неизвестном направлении. После этого Соня забрала заявление — и дело замяли.

— Отстань! — Соня отдёрнула руку директора и вскочила со стула.

— Что?! — смеялся он. — Напомнить, как ты вела себя, чертовка? Сама не чиста душой, а ещё пытается меня задеть за живое! Ну что это? Это уже ни в какие ворота не лезет! Свет везде выключишь. До понедельника. Целую тебя. Позвоню.

И офис опустел.

Соня собралась, через несколько минут вышла следом. Её начинало лихорадить, сознание штормило. Она села в свой красный «Фокус» и поехала по вечернему пятничному Петербургу. В свою съёмную квартиру, которую ей оплачивал директор (и в которую частенько захаживал сам), она не отправилась. Решила сделать сегодня по-другому: порадовать себя наконец непростой победой. Этим она и поднимет настроение за весь этот паршивый денёк!

По пути Соня заехала в супермаркет, купила солидную бутылку «Джека Дэниэлса», улучшая расположение духа планами, что сменит место жительства уже на этих выходных, а ключи от съёмной квартиры вернёт этому вшивому директорошке. Пусть теперь помучается, когда в следующий раз ему вновь захочется ослабить зажим семейного хомута, выпустить пар супружеских мозготрахов.

И вообще, решила Соня. Хватит с меня этого туристического говна. В понедельник увольняюсь к чертям собачьим. Теперь всё будет по-новому!

Девушка настолько обрадовалась своим новым планам, что как только её машина остановилась на парковке между двумя девятиэтажками, она откупорила бутылку и выпила для первого глотка просто громадное количество виски. Даже пролилось на рабочую белую блузку.

«А, плевать! — подумала Соня. — Один чёрт на работу больше не выйду. Устрою себе внеплановый отпуск. Отдохну, подумаю о жизни, решу, что делать дальше. Куча времени. А эта скотина пускай поищет меня, телефон отключу. Ради него ещё причёску сегодня делала… Ну всё. Пусть теперь попляшет. Вот хохма-то будет, когда у него между ног зачешется. Когда по традиции захочет поделиться своими нежными идеалистическими мыслями о мире после того, как опрокинется на спину выдохшийся и довольный, чуть не выдрав мне все волосы с головы и не прокусив плечи до мяса… Мерзостная скотина».

Соня сделала ещё один огромный глоток, взяла бутылку в руку и, закрыв машину, двинулась к подъезду левой девятиэтажки. Возле него на скамейке торчали какие-то подростки с пластиковыми торпедами — пивом. Увидав приближающуюся к ним брюнетку в короткой юбке, распахнутом пальто и с внушительной бутылкой «Джека» в руке, стали ей посвистывать, предлагая присоединиться к ним. Соня показала им непристойный жест, чем вызвала ещё большую бурю смеха, полетевшую ей в спину.

Через несколько секунд она уже стояла в подъезде и нажимала на кнопку с цифрой «9». Поднявшись на последний этаж, открыла ключами дверь и вошла в прихожую. Не включая свет, замерла на пороге.

Тихо и темно.

Закрыв дверь, она прижалась к ней спиной и присела. На тело вдруг накатила невероятная усталость — точно цементом окатили. Пришибло напрочь.

Соня сидела и долго вспоминала действие, которое хотела совершить по возвращении сюда. Сидела и наконец вспомнила: нужно выпить! Ещё! Это ведь моя квартира, нужно отпраздновать! Что же я так перескакиваю с хорошего настроения на глупую тоску. Что же я! Выпить! Больше!

Подгоняя себя весёленькими думками, она решила пройтись по своим теперь уже законным владениям. Однако дальше прихожей так и не смогла сдвинуться. Что-то вдруг потяжелело у неё в груди — неприятный вакуум. Квартира будто высасывала всё, что в ней было. Все праздничные мысли.

— Мрачная какая-то квартирка, — пробормотала Соня и включила свет. Однако, только она увидела своё отражение в зеркальных дверцах шкафа, замерла с судорогой на лице, и рука её, точно удав, неряшливо поползла по стене, нащупывая выключатель…

Щёлк.

Темнота вернулась.

Соня снова присела у двери. Что же это такое, задумалась она. У меня теперь своя квартира. Своя! Теперь точно и законно. Но… почему нет радостного чувства?

Девушка начинала злиться. И принялась заливать в себя ещё больше алкоголя, как бы поторапливая в себе радость.

Её глаза…

Что-то быстро, но ясно промелькнувшее в них, когда на мгновение вспыхнула лампочка…

Отгоняя эти мысли, Соня с трудом поднялась на ноги. Медленно прошлась по коридору и заглянула в комнату Лизы. Разбитое окно с трепыхающимся лоскутком отлепившегося скотча — и непривычное отсутствие светлой макушки из-за спинки кресла.

Девушка сделала шаг назад, в коридор, и зашла в свою комнату. Подойдя к столу, увидела на нём какие-то бумаги, оставленные Никитой. Начала яростно рвать их в клочья.

— Как он посмел оставить здесь свои вещи! — забормотала она сквозь стиснутые зубы. — Это моя квартира! Моя! И теперь здесь всё будет так, как я захочу!

В порыве злости она даже опрокинула шкафчик, в котором когда-то в детстве держала свою одежду. Тот разбился на куски, полки отвалились, раздался жуткий грохот.

— И этого дерьма здесь больше не будет! — Она раздражалась всем этим вещам, всему, чему только можно было раздражаться.

Соня уселась прямо на пол, спиной к кровати, и продолжила пить. Свет не включала. Не хотела видеть всю эту мебель, все эти вещи, которые бы вмиг начали напоминать ей о прошлом.

Так она просидела минут пять. Потом почувствовала, что ягодицы стали твёрже камня. Поднялась, приблизилась к окну. Постояв возле него — «Тоска», — повернулась.

Когда её взгляд упал на пространство у настенной полочки, она не сразу поняла, что это. Подсвеченная маленькой вертикальной полоской фонарного света, льющегося через окно, цепочка с крестиком. Не дыша, Соня чуть подалась вперёд. Это ведь… Та самая цепочка. Она и забыла, что когда-то давным-давно повесила её сюда в память о…

Но почему она забыла об этом?

Когда-то ведь эта вещь стала для неё символом несокрушимого добра и защищённости. Но почему же она выпустила это из памяти?

Может, потому, что со временем это стало в ней меркнуть?..

Только теперь, стоя у стены, Соня осознала, как же сильно изменилась её жизнь с тех пор. А вместе с ней — и её отражение в зеркале.

Глаза…

Она больше не могла удерживать эту коварную и бронебойную мысль, которая уже заякорилась в её сознании, вгоняя сотни острых шипов по всему телу. Больше не было сил удерживать себя. И слёзы.

С треском бутылка ударилась об стену. Приземлившись, из её горлышка тут же стала вытекать жидкость, понемногу заполняя пол. Соня отошла назад и уперлась в холодную стену. Медленно поползла по ней вниз. Она прекрасно поняла, что увидела в своих глазах в ту секунду, когда в прихожей зажёгся свет.

Она увидела, что теперь в этой жизни она осталась совершенноодна.

XIII

…Худенький мальчишка лет семи бежал вдоль леса. Уже вечерело, и августовское солнце становилось ласковей к посмуглевшей за две недели коже. Мальчишка очень спешил. Вот-вот должен был начаться концерт в главном лагерном корпусе, присутствие на котором было обязательным для всех отдыхающих. Если его не досчитаются, могут быть проблемы. Он — участник одного из номеров.

Мальчик остановился у фонтанчика с прохладной родниковой водой и с жадностью принялся восполнять в себе влагу, израсходованную на утомительную беготню по душному футбольному полю с ребятами из близлежащей деревни. Сам лагерь прирастал к хвойном лесу, края которого, пожалуй, и не сыщешь.

Под ногами хрустели шишки, которые мальчишка, ещё не отошедший от игры в футбол, с энтузиазмом отшвыривал со своего пути. Справа от тропы, по которой он бежал к корпусу, уходила темнеющая сосновая чаща. Там часто гуляли отдыхающие дети, и потеряться в ней было невозможно: через метров двести возникал высоченный забор. Но мальчик знал, что в этот час в лесу вряд ли кого-то можно было встретить, поскольку все находились в главном корпусе.

Однако, пробежав ещё несколько метров, он услыхал со стороны чащи голоса. Остановился. «Это ещё кто? — удивился мальчик. — Они что, не знают о концерте? О том, что нельзя его пропускать? Потом ведь всему отряду может влететь!»

Мальчишка забрался в глубь леса и вскоре действительно заметил кого-то впереди. Подойдя чуть ближе, он увидел ребят из старшего отряда. Пять человек, лет по четырнадцать каждому. И что больше всего удивило мальчика — среди подростков стояла одна девочка. С длинными тёмными волосами, в белой майке, синих джинсах и шлёпках. Не из их отряда — это точно: на вид ей только двенадцать. Вокруг неё-то ребята и сомкнули круг.

Что она тут делает, подумал мальчик. А как же вечная война между пацанами и бабами? Мы ведь всегда группами ходим, по одиночке тусоваться с противниками означает предать своих. А это — подколки до самого конца лагерной смены. К тому же — будучи младше, лазить с самым старшим отрядом…

— Ты же сама на это подписалась. Давай! — решительно обращался к этой девочке один из круга.

Хоть мальчик-футболист и находился не так близко, его заметили.

— Тебе чего? — Крупный подросток с прыщавым лицом и коротко остриженными волосами, который до этого говорил с девочкой, обернулся на шорох.

— Сейчас здесь нельзя никому быть! Концерт начинается. Там все наши вожатые! — быстро сообщил им мальчишка. И, чуть согнувшись вперёд и приставив ладошку ко рту, как бы выдавая важную тайну, добавил: — Если вас найдут, то накажут. Лучше вернуться в корпус. Пойдёмте, я тоже туда иду.

Мальчик добродушно улыбнулся, предвкушая искры благодарности от ребят.

Но те лишь странно и как-то липко переглянулись между собой.

— Вали отсюда, молокосос! — бросил ему тот крупный подросток.

— Эй, а если он проболтается? — вступил другой, лопоухий и с тупым выражением лица. — Лучше не грубить ему. Мальчик, мы… Э-э… Мы просто играем! Ты иди куда шёл, ладно?

— А как… называется ваша игра? — растерялся мальчишка, обескураженный реакцией старших на его желание помочь.

— Ты меня не понял, что ли?! — Крупный начинал беситься. — Иди куда шёл. Если расскажешь о нас — я тебя найду и закопаю. Понял?!

Девочка, всё это время стоявшая молча, с беспокойством на лице вдруг произнесла:

— Сейчас, и правда, не лучшее время… Пойдёмте…

— Стоять! — Крупный резко развернулся и подскочил к ней. — Пока не покажешь… — Тут он осёкся и раздражённо оглянулся. Надоедливый мальчик всё ещё стоял позади.

Крупный быстрым шагом пошёл на него. Мальчик в этот момент понял: эти ребята чего-то хотят от девочки. И по её встревоженному лицу, смотрящему на него, вероятно, всё происходящее ей не нравится.

И тут красивое лицо девочки исчезло. Её закрыла гора. Вблизи этот подросток казался крупнее раза в два.

— Последний раз тебе говорю: иди куда шёл! — грубо прохрипел он.

— А что вы от неё хотите? — указал мальчишка на девочку, оставшуюся окруженной несколькими ребятами. — Почему она хочет уйти, а вы её не отпускаете?

— Это не твоё дело. Мы просто играем.

— Ну… ну а как называется ваша игра?..

— Как называется? — ухмыльнулся Крупный. — Она называется «Время отдавать долги».

— Не слышал о такой… А какие в ней правила? — продолжал взволнованный мальчишка, никак не решавшийся просто взять и убежать, хотя ему очень и хотелось это сделать.

— Ты, видимо, так просто не успокоишься… — просипел Крупный и схватил мальчика. Подняв, он понёс его горизонтально земле обратно к тропинке, ведущей в главный корпус. Пройдя два десятка метров, швырнул.

— Вали отсюда! Иначе тресну! — выпалил он и замахнулся.

Мальчик, лёжа на земле, зажмурился. Потом исподлобья посмотрел на Крупного, но ничего не сказал. Тот развернулся и пошёл обратно к своей перешёптывающейся компашке.

— А ты — разденешься хоть как. Не отпустим тебя, пока не покажешь свои… — начал было он, но как только подошёл к девочке, замер. На лице его отразилось недоумение, и в следующую секунду он вдруг повалился на колени.

Позади него, крепко обхватив шею, висел тот самый мальчик со страшной гримасой и угрожающим взглядом.

— Отпустите её! — зарычал он, вонзаясь зубами в ухо противника.

— Уходи! — крикнула ему девочка. — Я сама виновата! Проиграла в карты… Не нужно было играть на желание…

Крупный подросток совсем озверел от такой дерзости. Резким движением он сбросил с себя мальчишку на землю и с матерным рёвом схватил лежащую рядом недлинную, но крепкую палку. Он хотел просто припугнуть поднимающегося мальчишку, чтобы тот бросился удирать, но не сдержался — и нанёс удар прямо по его голове.

Всё умолкло. Ни голосов, ни пения птиц, ни даже ветерка.

— Ты чё творишь?.. — послышался голос среди ребят. — Зачем малого ударил?

Мальчик лежал на земле. Не шевелился.

— А… А чё теперь делать-то?.. — отозвался ещё кто-то из них. — Ой, бля…

Крупный — красный и со стекающими каплями пота по лицу — приблизился к обмершему мальчику.

— Эй, пацан?! Пацан! Вставай! — Ткнул ему в рёбра палкой. — Вставай, говорю!

Затем нагнулся и стал его приподнимать. Но былая крепость тела мальчика улетучилась. Только теперь Крупный заметил, как из головы малолетки хлещет кровь, уже обильно вымазав землю.

— Ой делов ты натворил! — испуганно пробормотал кто-то из подростков. — Это уже серьёзно… Нужно сматываться… Бежим! Сейчас же!

И вдруг, сталкиваясь друг с другом, все кинулись врассыпную.

Кроме девочки.

Она бросилась к мальчику и села перед ним на колени.

— Зачем же ты, а?.. Нужно было просто уйти. Ну зачем ты вступился за меня? Я ведь сама виновата! — сказала она ему, кажется, немного возвращающемуся в сознание.

— Сама виновата?.. — медленно прошептал мальчик, щурясь от редких вечерних лучей солнца, просачивающихся сквозь заросли сосновых веток.

— Сама!

— Как ты можешь быть перед ними в чём-то виновата?.. Ты хорошая. Ты девочка. Ты не виновата ни в чём. Зачем ты плачешь?.. Не нужно слёз. Я умру, но мне не страшно. Я храбрый. Не нужно слёз, ладно?

— Я тебе щас умру, блин! — Девочка схватила его за футболку и сильно встряхнула. — Умирать он собрался, храбрец!

А у самой из глаз текли слёзы. Мальчик неотрывно с полуприкрытыми веками глядел на эти слёзы. Это было самое прекрасное, что он когда-либо видел. Девичьи слёзы. Что-то в них было. Что-то тонкое и глубокое. За ними таилось что-то гораздо большее, чем просто слёзы. Что-то невероятно живое и утопическое. Что-то высокое и невыразимо красивое…

— Ты добрая, — тихо произнёс мальчик. — А добрые люди не должны плакать.

— Да что ты всё заладил! — воскликнула девочка. Хотя слова эти вызвали у неё просто невероятную россыпь тёплых чувств — благодарность, успокоение, любовь… Но чтобы не показать, насколько она растрогана происходящим, девочка напустила на себя сердитость.

— Эй, у тебя тут что-то отвалилось. — Она протянула мальчишке цепочку с крестиком. — На, возьми её. Эй… Мальчик, ты слышишь меня?

Но рука мальчишки не потянулась. Мальчишка потерял сознание.

— Плохо дело! — Девочка вскочила и бегло огляделась по сторонам. Никого. Все смылись.

Она убрала цепочку в карман джинсов, чтобы не потерять. Затем взяла истекающего кровью мальчишку за подмышки и втащила его себе на спину. Хотя он и был лет на пять её младше, девочка тут же согнулась под надавившей тяжестью.

— Ой-ё…

Шатаясь, она сделала шаг. Вроде удалось. И медленно-медленно двинулась к главному корпусу. Туда, где уже шёл концерт, которому через десять минут суждено было прерваться…

С тех пор мальчик в лагере больше не появлялся. А всю злополучную кучку ребят, включая затесавшуюся между ними девочку из младшего отряда, исключили в тот же день. Мама пострадавшего мальчика, как это ни странно, оказалась родной сестрой матери той самой девочки, которая тащила его на себе в корпус. Узнав о том, что произошло с сыном, женщина объявила младшей сестре, что во всём случившемся виновата её дочь.

Мама девочки не рассказала дочери, кем был тот мальчик, вступившийся за неё. Родители мальчика тоже решили его ни во что не посвящать. Дети даже и не знали, что являются друг другу двоюродными братом и сестрой. Когда отец достал путёвку своему сыну в лагерь, ему как директору школы вручили ещё одну. Её-то его жена и отправила по почте своей сестре, у которой была дочь — вдруг тоже захочет отдохнуть. Сёстры эти и так всю жизнь общались слабо, а после этого случая и вовсе перестали это делать.

Порой в жизни происходят настолько каверзные события, что можно смело вписывать их в раздел «Быть того не может!» — и снизу ставить на них печать «Всё-таки — может!».

А мальчик, будучи жизнерадостным, весёлым и энергичным, после того случая в лагере стал постепенно закрываться в себе. В школе от сверстников отделялся, всю энергию направлял на чтение книг и, взрослея, делал какие-то свои выводы об этом мире. С годами сильно изменялась и его внешность: с каждым разом становилось всё сложнее найти сходство со старыми детскими фотографиями.

О своём потерянном крестике мальчик вспомнил, когда лежал в больнице с разбитой головой. Но из-за потери особо не горевал. Потому что, окажись этот крестик у него вновь, он бы его уже вряд ли надел…

В тот обычный летний день кто-то потерял Бога, а кто-то нашёл своего ангела-хранителя. И пусть временно, но именно так и было. Да и не всё ли временно в нашей жизни? И не каждому ли по этому времени отводится что-то своё?

Пожалуй, именно так. У каждого свой путь. И пусть нередко он бывает омыт слезами.

ЭПИЛОГ

28908000 вдохов спустя

— Алло? Никита?

— Да. С кем я говорю?

— Ты, наверное, уже и забыл меня… Это Михаил. Нотариус.

— Нет… не забыл. Здравствуй, Михаил.

— Как же тяжело тебя было найти. Ты бы знал, чего мне стоило отыскать твой номер телефона. И как тебя только занесло в Уфу?

— Так получилось… Извини, что не оставил никаких координат и ни разу не позвонил.

— Да ладно, чего уж там…

— Что-то случилось?

— Случилось. Неплохо бы тебе приехать. Срочно.

* * *

Не сказать, что нотариус за эти годы сильно изменился. Он стоял в той же зимней куртке бледно-зелёного цвета и улыбался идущему навстречу с сумкой Никите. Они поздоровались и подошли к тому же белому «Фольксвагену».

Медленно падал снег. Уже наступил вечер. Никиту, оглядывающего огромное здание аэропорта, машины, спешащих людей вдруг озарило дежавю. Да ведь это уже было! Когда-то было. Но странно… этого не могло быть, ведь он впервые прибывает в Петербург самолётом и его впервые вот так встречает Михаил. Однако дежавю было очень ярким и, как и любое дежавю, вызвало приятно-странное недоумение.

Они выехали из аэропорта и направились в город. Улицы были пропитаны предновогодним настроением.

— А ты изменился, Никита, — улыбался Михаил. — Повзрослел!

— Пришлось повзрослеть. Я учитель, преподаю русский и литературу школьникам. А они ещё и не тому научат!

Оба засмеялись. Михаил начал нервно тереть пальцем нижнюю губу и, когда желание смеяться свелось к минимуму, коротко произнёс:

— Соня умерла.

Затем включил «дворники», и те, словно выказывая напряжение нотариуса, быстро забегали по ветровому стеклу, затягивая снежинки под свои лопасти.

— Давно? — тихо спросил Никита.

— Пять дней назад. Похоронили рядом со Светой и Лизой. Теперь они все вместе…

Помолчали. Было слышно лишь, как теребится стеклоочиститель. Через минуту нотариус его выключил.

— От чего умерла?

— Наркотики…

— Она страдала, — с глубокой задумчивостью проговорил Никита.

Михаил ничего не ответил. Лишь чуть кивнул.

— Очень страдала… Я бы тоже страдал, оставшись в этой квартире после всего, что произошло. Но меня спасло, что я уехал. А она осталась…

Помолчали ещё минуту.

— Зачем же тогда я, раз уже похоронили? — спросил Никита.

— Она оставила тебе квартиру.

— Что, снова завещание? — ухмыльнулся Никита, однако ухмылка тут же сползла с его лица, и оно стало уставшим и грустным.

— Ага, — кивнул нотариус.

— Мы едем сейчас туда?

— Туда.

Никита впал в раздумья.

— Да и деньги свои ты так и не забрал. Уехал неизвестно куда, даже родителям не сказал.

— Но ведь я не выполнил условия договора…

— Теперь уже не важно, — вздохнул Михаил. — Каждый из нас за это получил. Каждый извлёк урок. Не себе же мне оставлять эти деньги. Сегодня уже поздно, я тебя отвезу на квартиру, а потом поеду домой. Семья ждёт, сам понимаешь. А утром заеду к тебе по всем юридическим вопросам. Сегодня отдыхай, ты с дороги, уставший.

Прошло какое-то время. Никита глядел в окно. По улицам, разноцветно украшенным к приближающемуся празднику, за ручку держась, тут и там шествовали парочки.

— Ты признался жене? — спросил Никита.

Михаил, выдержав небольшую паузу, произнёс:

— Признался. В тот же день, после нашей с тобой последней встречи.

— И что она сказала? — Никита внимательно посмотрел на Михаила.

— Ты не поверишь.

— Я попробую.

— Она просто молча подошла ко мне, крепко обняла и поблагодарила.

— И всё?..

— Всё. После этого между нами начались совсем другие отношения. Такого я себе даже представить не мог. Кажется, полюбили друг друга ещё больше. Открылось что-то новое, какой-то свежий глоток.

— Кажется, понимаю…

— Понимаешь?

— Да, понимаю. Честность всегда спасает.

— И тебя спасала?

— Я ею не воспользовался, когда она мне была так нужна.

— Но ведь не поздно сделать это сейчас. Быть честным никогда не поздно.

— Я подумаю об этом…

* * *

Никита почувствовал дух Сони, как только переступил порог. Вся квартира была буквально пропитана её страданиями. Валяющиеся где ни попадя стеклянные бутылки, бокалы, чашки; засохшие тёмные лужи на грязном полу, изорванные обои.

«Соня… Что же здесь с тобой было все эти годы?» — подумал Никита, глядя на то, что стало с былой квартирой.

В комнате Лизы, как ни странно, всё осталось по-прежнему. Настенный телевизор, оранжевое кресло, книжный шкафчик. Единственное, что изменилось — появилось новое окно. Окно, от которого уже много лет некому и незачем прятаться. Всюду покоился толстый слой пыли. В эту комнату Соня, по всей видимости, заглядывала не часто.

В комнате напротив — всё было перевёрнуто. На полу валялись скомканные простыни и одежда, окурки, снова скопище бутылок — не было ни одного чистого уголочка. На кровати лежали горелые ткани. Призрак прошлого, долгое время живший под ней, всё-таки вырвался на свободу. Но, неподготовленный к новой среде обитания, с непривычки ослеп от невыносимо яркого света и растаял в муках…

Никита подошёл к столу. К тому самому, за которым когда-то начинал писать свой роман. На нём лежала фотография «10х15». Три лица, глядящие прямо в объектив. Посередине — молодой тёти Светы. Слева — с хитрой улыбкой, озорным подмигивающим взглядом и высунутым языком — подростка Сони. И третье — со скромно поджатыми губками и розовыми пухленькими щёчками — совсем малюсенькой Лизы.

Никита держал снимок в руках, и внезапно его словно проняло током. Глядя на эту фотографию, он ощущал, что внутри него странным образом всё встало на свои места. Подобно божественному откровению, снизошло понимание: все эти трое на фотографии хотели лишь одного.

Любви.

Самой обычной любви.

Из-за её нехватки и случилось всё то, что случилось.

• Тётя Света мечтала жить одной семьёй с мужчиной — любить его и быть любимой женщиной.

• Соня мечтала, чтобы мама хоть раз посмотрела на неё, как та смотрит на Лизу — хотела быть такой же любимой дочерью.

• А Лиза… Лиза мечтала быть со своими настоящими родителями, так и не отпустив их в своей душе. Всё — то же самое. То же самое…

Выходит, насколько же всё-таки человек нуждается в любви. Если её недодать, то всё — тяжёлая психологическая травма на всю жизнь. И тогда собственное сердце навсегда закрывается на большой железный замок недоверия, холодности и вечных болезненных попыток найти заменители любви где-то «там».

Да ведь что-то подобное и случилось с самим Никитой. В детстве, после того случая в лагере, в нём что-то щёлкнуло — и он стал закрываться от всего мира. Словно оборвалась какая-то важная ниточка, соединяющая с прежним Источником. Но теперь, посмотрев на всё это со стороны, он чувствовал, как внутри него что-то прояснилось. До такой степени, что даже стало легче дышать.

Но сколько ещё таких людей ходит по Земле? Каждый третий? Каждый второй? Каждый встречный?.. И у каждого — какая-то своя трагедия, независимо от того, осознаёт он её или нет.

Теперь Никита бесповоротно понял это. Всё начинается с любви. Абсолютно всё.

Положив фотографию на место, Никита вышел в прихожую, подошёл в двери и оглянулся. В квартире стояла бесцеремонная тишина. Нет, не так. Квартира просто утопала во всепоглощающем безмолвии. Казалось, теперь уже ничто не может в ней звучать.

Никита вышел в подъезд, лестницей спустился на пятый этаж и постучал в «25»-ю квартиру. Дверь открыла красивая девушка с собранными в косу светло-рыжими волосами.

— Никита?..

— Ого… Ты невероятно изменилась.

Юлька улыбнулась.

— Надеюсь, в лучшую сторону?

— Да, туда.

— А ты… Наверное, из-за Сони здесь, да?.. Я сочувствую тебе, Никита. Теперь из них троих никого не осталось. Это так грустно…

— Да… — задумчиво кивнул Никита. — Можно войти?

— Конечно. Правда, я только что с работы пришла. Сама ещё толком не успела приземлиться…

Никита вошёл в квартиру, в которой за эти годы практически ничего не изменилось. Даже кошка лежала на полу с тем же буддийским равнодушием на мордочке.

— Где Тамара Львовна?

— В Японии.

— А что там?

— Какие-то источники энергии. Заряжается.

— Понятно… Ну, а ты как сама?

— Да ничего! — Юлька в не изменившейся за годы манере энергично взмахнула рукой. — Университет вот окончила, теперь работаю.

— Кем?

— Администратором в автосалоне.

— М-м… неплохо. А я учитель русского и литературы.

— Правда?

— Чистейшая.

Юлька прыснула со смеху. Усадив гостя на кухне, она закатала рукава белой рубашки, взяла чайник и принялась набирать в него воду.

— Они теперь так забавно смотрятся на тебе, — сказал Никита, глядя на неё. — Такая леди, в рубашечке, юбке и… с татуировками. Но не плохо, не подумай, просто забавно.

— Да уж, — тоже взглянув на свои руки, согласилась Юлька. — Я изменилась, а они остались… Много чего произошло за эти годы, ты даже не представляешь.

— Всё так плохо?

— Теперь уже нет. Благодаря маме. Вовремя помогла мне одуматься… Спуталась я не с теми ребятами. И в итоге ввязались мы все в одно дело… Некоторых посадили. Я чудом осталась на свободе. Вляпалась, в общем, по уши. Мама расхлёбывала. Отныне больше не схожу с ума. Доучилась, диплом получила и теперь работаю, помогаю маме деньгами. Правда, она не столько в деньгах нуждается, сколько в том, чтобы я просто по-человечески жила.

Юлька, поставив чайник на плиту, присела на стул напротив Никиты, как тогда, в первый день их знакомства.

— Теперь я снова владелец этой квартиры, — сообщил Никита.

— Ого… — ответила Юлька. И, переждав некоторую паузу, добавила: — Где же ты был все эти годы?

— В Уфе.

— В Уфе? А что там?

— Хотелось уехать туда, где я ни разу не был и где меня никто не станет искать. По-моему, Уфа в этом плане — отличное место. Неплохой город. Развивается потихоньку. Нормально.

— А теперь? Что будешь делать теперь?

— Сказать по правде, понятия не имею. Вот задумался об этом и решил к тебе зайти. Вдруг захотелось навестить тебя.

Юлька робко отвела взгляд.

«Нет, всё-таки она не изменилась и не повзрослела, — подумал Никита. — Всё такая же простая девушка с милым личиком».

— Ты ещё не замужем? Я не создаю тебе проблем своим присутствием?

— Какой там замужем! — Юлька решительно и даже немного смешно махнула обеими руками. — Совсем об этом не думаю. Хотя знаешь… Мама мне нагадала недавно кое-что… — вымолвила она, не поднимая на Никиту глаз.

— И что же?

— Ну… Она сказала, что… в скором времени, а именно когда сама она будет далеко, придёт именно мой мужчина и постучится в нашу дверь.

Никита задумался.

— Ты вроде как-то раз говорила, что твоя мама никогда не ошибается?

— Никогда, — ответила Юлька, покраснев. — Кроме одного раза… О том, что ты Достоевский.

— Что?..

— Ты не был в прошлой жизни Достоевским, Никита… — Юлька виновато взглянула на Никиту. — Я узнала об этом намного позже. На самом деле мама позвала тебя тогда, чтобы посмотреть твоё будущее, а не прошлое. Понимаешь, она не имеет способности видеть будущее своих родных людей, но твоё… Твоё — могла. Вернее, наиболее выраженный потенциал твоего будущего. Потому что истинное будущее не предопределено. По словам мамы, человек строит своё будущее сам, идя по своему пути и принимая судьбоносные решения. Так он обучается, проходит через необходимые уроки, ошибки… Ошибки ведь многому учат на самом деле.

В общем… Когда я сказала маме, что к Лизе поселился брат, она почувствовала, что в твоём будущем каким-то образом была я. Беспокоясь обо мне, она решила узнать, что со мной будет дальше. Хотя бы примерно. Насколько это вообще возможно. Поэтому и попросила позвать тебя. Помимо того, что ты как-то связан со мной, она также сразу ощутила, что в тебе есть сильный творческий источник. Писательское начало. И почему-то ей тогда пришёл образ Достоевского. Возможно, у вас есть что-то общее по духу, не знаю… Поэтому она и предложила тебе узнать, кем ты бы в прошлой жизни. Чтобы заинтересовать тебя.

Но изначально она не хотела говорить тебе неправду. Это совсем не в стиле моей мамы, знаешь ли. Однако раз уж она увидела, что в тебе есть что-то писательское, всё же дала слабину. На радостях от увиденного в твоих потенциалах, что ли, или просто захотела поддержать тебя в твоих литературных начинаниях, не знаю. Потом, правда, спохватилась. Стала переживать, что сказанным могла внести значимые коррективы в твою жизнь, изменить потенциал увиденного ею будущего. По маминой логике: каждый должен сам пройти в жизни свои уроки. Сам принимать решения. И встречать их последствия. Опять же, мол, эти уроки даются нам не случайно. Правда, сама она чуть что — как безумная переживает за меня и мой опыт. Боится, что я сделаю лишний шажочек.

— Знаешь, а ведь именно тот день и сдвинул меня с мёртвой точки в моём творчестве.

— Правда? Ты что-то начал писать?

— Да… И все эти годы писал. Роман. Только вот не знаю, как его завершить. У меня нет последней главы. Это настоящее отчаяние: так долго писать, но не иметь представления, чем же история должна закончиться. Но когда позвонил Михаил и сказал, что мне нужно приехать сюда, я подумал, что это шанс. Шанс для финала. Здесь я и должен дописать последнюю главу. И понять, как жить дальше. И вот сейчас узнаю такие новости. Это так странно всё… Так что… В какой-то мере твоя мама в тот день действительно внесла коррективы в мою жизнь.

— Прости её… Она хоть и соврала, но сделала это из добрых побуждений. Не обижайся на неё. Она беспокоилась обо мне, хотела узнать хоть что-нибудь о моей жизни. Она постоянно дико переживает за меня.

— Пожалуй, каждый, кого мы встречаем в своей жизни, вносит в неё те или иные коррективы, — сказал Никита. — Тут уж не оградишься полностью.

И вдруг задумался.

— Так вот почему она так на меня посмотрела, когда я выходил из вашей квартиры… — проговорил он как бы самому себе. — Она увидела то, с чем мне придётся в скором времени столкнуться… Но ничего не сказала.

— Иногда в жизни происходят чрезвычайные события, и происходят они не просто так, ибо всё в мире движется по определённой программе, — произнесла Юлька, имитируя голос мамы. — Мама всегда повторяет эту фразу. И снова об одном — про то, что человек должен проходить необходимые для него уроки, несмотря на все последствия…

— Наверное, информация о Достоевском всё же должна была прозвучать, чтобы реализовалось моё будущее, увиденное твоей мамой. — сказал Никита. — Если, конечно, действительно существует какая-то Высшая Разумная Программа, ведущая человека особенным, обучающим путём. То есть коррективы твоей мамы были необходимым условием для осуществления того, что она увидела. Ух… И правда, как же странно всё это… — Никита глядел в потолок, с трудом осмысляя только что сказанное им и Юлькой.

— И всё же интересно… — вновь заговорил он спустя полминуты. — Несомненно, слова о том, что в прошлом воплощении я был Достоевским, очень вдохновили меня. Но на самом деле не они стали основной движущей силой моего творчества. Но это я понял намного позже. Писать я начал потому, что впервые в жизни действительно почувствовал себя живым. И способным быть счастливым. А произошло это именно тогда, когда я поселился в эту квартиру. Тогда я и понял, что могу писать о чём-то личном, могу что-то чувствовать. Но я продал свою душу… Не смог справиться с некоторыми своими чувствами и просто закрыл на них глаза, просто выкинул какую-то важную часть себя. Так началась ложь. Самому себе. И после этого всё пошло наперекосяк. Я был не искренен с собой, поэтому получил своё наказание. А потом — несколько лет одиночества, во время которых вся моя жизнь виделась мне одной сплошной ошибкой. Но сейчас… сейчас, в этом самом городе, рядом с тобой я вдруг чувствую странную вещь. Я чувствую, что ещё не всё потеряно. Будто я ещё могу всё исправить. И могу дописать книгу. Могу. Их слёзы… Они до сих пор во мне. Я хранил их все эти годы внутри себя, думал о них, и теперь чувствую, что должен дать возможность другим увидеть их, почувствовать и впитать их аромат, их ценность, их смысл.

— Значит, ты допишешь свою книгу! — уверенно заявила Юлька. — Обязательно допишешь. И значит, неспроста тебе захотелось зайти ко мне. А что касается ошибок… А может, без этих ошибок в жизни действительно никак, а? Может, мама права и неспроста эта Вездесущая Программа так старается, ведя каждого из нас по определённому пути?

— Не знаю, Юля, не знаю… Я уже и сам запутался. Сдаётся, так оно и есть. Только вот нужно вовремя это осознать, не оступиться окончательно, выстоять, удержать равновесие… И сделать шаг дальше. Вроде всё понятно, но на деле, и правда, выходит всё запутано.

— Тогда, может, больше не надо ничего запутывать? А просто остаться с тем, что есть, и дать всему просто происходить? И попробовать просто жить, с ударением на спокойную, гармоничную жизнь?

— А так бывает?

— Мне кажется, бывает. Если сильно захотеть. Или когда уже просто нет никаких сил, чтобы было по-другому.

Протяжная тишина. Пока на плите закипал чайник, они сидели за столом и мельком переглядывались.

— Что ж, — глубоко вздохнув, произнёс Никита. — Раз ты говоришь, что твоя мама никогда не ошибается… то считаю нужным заранее предупредить тебя кое о чём…

Юлька серьёзно посмотрела на Никиту.

— Первое. Писатель, возможно, навсегда обречён оставаться одиноким и меланхоличным. Это накладывает некоторые сложности на тех, кто будет рядом с ним. И второе. Писатель в дальнейшем может про тебя что-то написать в своих книгах — не многим это может понравиться… В общем-то, и всё.

На лице Юльки заиграла весёлая ухмылка.

— Ну нашёл чем пугать! Насчёт первого — это можно просто принять, не беда! Что касается второго… Так это же вообще прекрасно! Я была бы просто счастлива попасть в твою книгу.

Никита молчал. Словно выжидая нужный, особенный момент для того, что он хочет сказать. Чайник закипал. Но Юлька не спешила вставать, глядя на Никиту своими карими глазами. Прошло ещё минута, чайник уже подрагивал на плите, но никто не решался его освободить от огня.

Никита вновь сделал глубокий вдох и наконец медленным, немного тихим, но различимым голосом, словно обращаясь напрямик к сердцу девушки, произнёс:

— На самом деле, ты в неё уже попала. И если вдруг случится, что однажды её кто-нибудь прочитает, прочитает нас, литературных и вроде бы несуществующих героев, то, я думаю, что именно сейчас, пока кипит этот чайник, именно на этом месте эта история и должна завершиться. А для нас — начаться другая. И, наверное, неплохо бы сейчас сказать чего-нибудь заумного на прощание, м? — Никита тихонько улыбнулся.

Чайник отчаянно извергал столб пара. Он уже готов. Но никто из двоих не обращал на него внимания — их глаза были направлены только друг на друга.

— Ты не представляешь, как я рада снова видеть тебя, Никита. И это всё сейчас для меня — не вымышлено. Это всё — по-настоящему. Поэтому, кроме искренней благодарности маминой Программе, мне ничего не приходит на ум. — Юлька медленно пододвинула свою руку к ладони Никиты и положила её сверху.

— Ну, большего-то, мне кажется, и не нужно, — произнёс Никита. И положил свою вторую ладонь поверх руки Юльки. — Благодарю и я. За всё.

И в следующее мгновение они повернулись к плите, одновременно взялись за нужную ручку и, устремив глаза друг на друга, повернули её по часовой стрелке.

2013–2016

Content

Артур Дарра
ХРАНИТЕЛЬ СЛЁЗ

Часть первая Снежность и кофе

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Часть вторая Вдох-выод и Гренландия

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ЭПИЛОГ 28908000 вдохов спустя