Александр Борисович Андрианов

Четвертая власть

Несколько правил, с которыми автор рекомендует ознакомиться перед просмотром телевизора или чтением газеты:

1. Любое СМИ кому–то принадлежит, а значит, по определению не может быть независимым.

2. Ошибочно полагать, что ведущий программы или пишущий журналист умнее вас. Всегда думайте своей головой, анализируйте, не позволяйте подменять факты личным мнением.

3. Если вы хотите знать правду, всегда пользуйтесь несколькими источниками информации, желательно, оппозиционных друг к другу. Правда, как и обычно, окажется где–то посредине.

4. Если вам вдруг показалось, что вы нашли СМИ, которое пишет или говорит только правду — это значит лишь то, что вы нашли СМИ, которое кормит вас той «правдой», которую вам хочется слышать.

Вступление

Ведущий новостей Владимир Викторович, импозантный, подтянутый мужчина сорока трех лет, ненадолго забежал в гримерку и, слегка припудрив щеки, направился в студию. Текст был прямо перед глазами, хотя у зрителей складывалось полное ощущение, что ведущий смотрит в камеру и выдает экспромты. Что ж, так и было задумано! Вложив в ухо наушник, связывающий его с аппаратной, Владимир Викторович взглянул на часы. До выпуска оставалось ровно пять минут…

— Володька, текст свой с кем–нибудь согласовывал? — раздался в ухе громкий бас Александра Соловьева.

— Михалыч, ты с этой цензурой уже запарил! Не волнуйся, с одним из твоих замов все обсудил.

— Ладно, передаю аппаратной. Но смотри у меня там. Никакой самодеятельности!

— Владимир Викторович, слышите меня? — раздался в ухе голос режиссера.

— Слышу, Кирилл. Как там у вас, все в порядке? Все сюжеты на месте?

— Почти. Леха Дмитриев еще клеит[1], но его сюжет в самом конце выпуска. Успеет.

— Ох уж мне этот Дмитриев!

— Не волнуйтесь, ситуация под контролем. До выпуска минута, приготовьтесь.

— Да я, как пионер, ты же знаешь…

— Владимир Викторович, тридцать секунд.

Ведущий взял в руку карандаш и склонился над листом бумаги. Это была его коронка. Когда режиссер скажет «поехали», Владимир Викторович отложит карандаш в сторону, сделав вид, что его оторвали от важного дела, улыбнется и с пафосом произнесет заученную до мозга костей фразу: «Добрый день, уважаемые телезрители! Сегодня в выпуске…»

— Владимир Викторович, десять секунд. Девять, восемь, пять…три, два, один, поехали!

— «Добрый день, уважаемые телезрители, — произнес ведущий, отложив в сторону карандаш и направив взгляд в объектив камеры. — Сегодня в выпуске…»

Глава 1

Вечерние новостные выпуски канала ЛТН, выходящие в эфир ровно в 21:30, всегда славились нестандартной подачей материала и являлись главной изюминкой всего эфирного дня. Достаточно сказать о том, что, согласно рейтингам, лишь программа «Время» на ОРТ имела больший успех у зрителей, да и то лишь за счет грандиозного охвата аудитории. На ЛТН работали настоящие знатоки своего дела, умевшие превратить даже самую банальную «джинсу»[2] в такой сюжет, от которого порой приходили восторг коллеги с других каналов.

Алексей Дмитриев, перешагнувший недавно тридцатилетний рубеж, считался на ЛТН одним из ветеранов. Он работал здесь почти с самого образования канала и от мальчика на побегушках постепенно дорос до одного из ведущих корреспондентов. Холеный, модно одетый брюнет производил самое приятное впечатление на большинство собеседников. Алексей шагал по жизни, как по волнам. Он легко заводил знакомства и с той же легкостью прерывал их, когда они по каким–то причинам начинали ему надоедать. Независимый, дерзкий, он обладал всеми качествами, чтобы сделать блестящую карьеру на телевидении, и ярко выделялся даже на фоне своих коллег, которых Бог не обделил ни талантом, ни трудолюбием.

Алексею не раз предлагали стать специальным корреспондентом ЛТН в Англии, Франции или США — для людей работавших на телевидении подобная деятельность всегда считалась высшим пилотажем. Однако Алексей такие предложения отвергал — он не представлял себе жизни за границей, вдали от родины. Дмитриев был прекрасно знаком с российской действительностью, чувствовал себя здесь как рыба в воде и был совсем не уверен, что в странах с совершенно иной культурой, законами и менталитетом у него будут получаться такие же яркие и искрометные материалы. Да и не интересовала его, откровенно говоря, вся эта западная жизнь. Она казалась корреспонденту скучной и довольно пресной, тогда как в России, как правило, в горячих материалах никогда не бывало недостатка.

Этот человек любил играть с судьбой, предпочитая шагать по тонкому льду, нежели по твердой почве. Впрочем, Алексей не зарывался. Когда лед давал трещину, он тотчас же менял курс. Потому что знал — случись чего — помощи ждать будет неоткуда. Таков уж мир телевидения — очень опасная среда для тех, кто бредет на «авось», слишком уверовав в собственные силы. На ЛТН Алексея уважали, но, несмотря на коммуникабельность и изящные манеры, друзей он себе так и не завел. Этот человек всегда считал себя одиноким волком и не подпускал людей ближе определенных границ. Впрочем, на телевидении почти ни у кого не было друзей. Стоило только чихнуть — и этажом ниже тут же распространялся слух о том, что началась эпидемия гриппа. Откуда ж тут возникнуть дружеским отношениям…

Еще одной заметной фигурой на канале был шеф отдела вечерних новостей, грузный лысоватый мужчина сорока лет, которого коллеги именовали не иначе как «Михалыч». Несмотря на показную строгость и ворчливость, Александр Михайлович Соловьев был в общем–то довольно мягким человеком, за что нередко удостаивался критики от боссов канала. Вернее даже не от самих боссов, а от их наместника — Ладыгина Василия Ивановича. Впрочем, по имени его никто не называл, предпочитая в междусобойчиках величать его «цербер», «цепной пес» или «бульдог». Клички–то были говорящие. Василий Ладыгин, дородный мужчина шестидесяти лет, внушал страх одним своим видом. Про него говорили разное. Одни утверждали, что он работал в КГБ и специализировался на допросах с пристрастием. Другие считали Ладыгина бывшим военным генералом, списанным со счетов за излишнюю жестокость. Как бы там ни было, на ЛТН «цербер» отвечал за цензуру, и любое сообщение в новостях или другой программе на острую тему не могло появиться в эфире без его одобрения. Текст сюжетов, не затрагивающих громкие события в жизни страны, перед выпуском, как правило, просматривал либо шеф отдела новостей, либо один из его заместителей. В случае спорных моментов каждый из них, не задумываясь, шел к «церберу». Брать на себя ответственность на телевидении боялись — это могло привести к самым непредсказуемым последствиям.

Спорить с Ладыгиным не решался никто, потому как это считалось занятием бесперспективным и в некотором роде даже опасным. Впрочем, в остальную жизнь редакции он не лез и стен своего кабинета практически никогда не покидал. Ему было наплевать, когда сотрудники приходят на работу и за что каждый из них отвечает. Главное — не пустить в эфир материал, который мог повлечь нежелательные последствия для ЛТН. Журналисты и ведущие с нетерпением ждали, когда «цербер» оставит дела и отправится на пенсию, а вот руководство канала души в нем не чаяло. И действительно, судя по тому, что за все время работы Ладыгина ЛТН ни разу не был замечен в крупном скандале и не выступал ответчиком в суде, деятельностью «бульдога» боссы могли быть довольны.

Руководители ЛТН, богатые и известные всей стране люди, без малейших сомнений оставляли Василия Ивановича за главного, а сами несколько отстранились от контроля за

каналом в целом и выпусками новостей в частности. ЛТН приносил прибыль, имел устойчивую аудиторию и не знал недостатка в спонсорских предложениях, а это было для них главным. У каждого из трех акционеров помимо канала хватало и других забот. Так, Сергей Строганов имел целую сеть ресторанов, Вадим Савельев был заметной фигурой в нефтяном бизнесе, а Анатолий Красницкий владел крупнейшей в стране фирмой по производству лекарственных препаратов. Несмотря на то, что по духу и характеру это были люди абсолютного разного сорта, они знали друг друга уже много лет и на удивление легко находили общий язык. Конечно, время от времени между ними, как и у всех деловых людей, возникали споры по части руководства каналом, но им не составляло труда сглаживать острые углы и приходить к консенсусу.

Когда у кого–то из них выдавалась свободная минутка, они баловали ЛТН краткосрочными визитами и деловито прохаживались по своей вотчине, наблюдая, как люди готовят к выходу в эфир ту или иную программу. Особенно этим грешил Красницкий, владевший самым значительным пакетом акций. Чаще всего бизнесмен наведывался именно в новостийную комнату, где всегда царило оживление, и жизнь била ключом все двадцать четыре часа в сутки. Иногда он давал отдельные советы, считая, что разбирается в телевидении ничуть не хуже профессионалов, проработавших на ЛТН долгие годы. Шефу отдела вечерних новостей доставалось обычно больше других, ведь не секрет, что именно вечерние новости имеют на канале наибольший рейтинг по сравнению с утренними, обеденными и ночными эфирами. Однако Александр Михайлович к таким разборам полетов относился очень внимательно и никогда не перечил — по собственному опыту он прекрасно знал, что дотошный акционер уже на следующий день наверняка забудет про очередное «умное» предложение и переключится на более насущные дела, коих у Красницкого всегда имелось в избытке.

Глава 2

Соловьев сидел в кабинете и перебирал какие–то бумаги, когда на его столе раздался телефонный звонок.

— Слушаю, — ответил Александр.

— Привет! Это Красницкий. Как дела?

— Спасибо, все в порядке.

— Отлично. Ладно, я по делу. У одной моей знакомой есть сын, Володькой зовут. Вроде талантливый малый, как говорят. В МГУ сейчас учится на последнем курсе и у нас хочет работать корреспондентом. Ты на него посмотри, может, подойдет.

— Понимаете, свободных вакансий у нас сейчас нет. Я, конечно, могу уточнить, но…

— Господи, ну что ты мне будешь рассказывать? А то я вашего телевидения не знаю! У вас там бездельников — выше крыши. Одним больше, одним меньше, какая разница!

— Хорошо, Анатолий Аркадьевич. Пусть он позвонит, мы с ним договоримся о встрече.

— Ну вот, совсем другое дело. Давай, Саня, он с тобой свяжется.

Соловьев прекрасно знал, как вести себя в тех случаях, когда ему навязывают людей сверху. Кого–то из них надо было игнорировать, дать понять, что он здесь лишний, а у всех вокруг куча дел. Кого–то, наоборот, загрузить сложной работой, дабы показать, что телевидение — это не игрушки, а тяжелый труд. А еще почаще критиковать. Но не навязчиво, в стиле случайно брошенной фразы. Обычно такая система работала. Она сбивала с юнцов спесь и ломала самооценку. Человек понимал, что он здесь лишний, и уходил. Причем уходил без претензий, будучи уверенным в том, что просто ошибся с выбором профессии или с каналом. Но это уже большой роли не играло, ведь Александру не предъявляли претензий. Не может же он, в самом деле, силой держать человека, который разочаровался в телевидении?

Таким образом, даже по блату попасть на ЛТН, впрочем, как и на любой другой популярный канал, было совсем непросто. Желающих работать здесь всегда хватало, а электронная почта секретаря изо дня в день переполнялась многочисленными резюме. Впрочем, приходили они и по факсу и даже через курьерские службы, не говоря уже о том, что практически каждый сотрудник ЛТН имел немало родственников и просто знакомых, желающих заполучить престижное место. Разумеется, обеспечить работой их всех ЛТН никак не мог, и если на навязчивые просьбы сотрудников Александр еще хоть как–то реагировал, то резюме простых смертных немедленно отправлялись в мусорную корзину. Их даже не читали — просто не было времени.

На утро следующего дня Володька уже стоял возле кабинета Соловьева и боязливо стучался в закрытую дверь.

— Войдите! — крикнул Александр, и новичок, глубоко вздохнув, пересек порог кабинета.

Володька действительно очень хотел работать на телевидении, причем не где бы то ни было, а именно на ЛТН и именно в вечерних новостях. Он был просто фанатом журналистики и уже долгое время считал сотрудников ЛТН настоящим примером для подражания. На пятом курсе МГУ юноша являлся одним из лучших студентов. Он всегда сдавал в срок все работы, а его нестандартный творческий подход вызывал у многих педагогов неподдельное восхищение. И вот сейчас его мечта могла осуществиться. Главное, понравиться этому шефу отдела новостей, и тогда дорога в счастливое будущее распахнет перед ним свои объятия…

Исподлобья взглянув на новичка, Соловьев слегка улыбнулся. Невысокого роста, с разбросанными по голове черными кудряшками и выдающимся вперед животом, он производил весьма забавное впечатление. Было видно, что парень волнуется, по крайней мере, он с такой силой стискивал в руке черный рюкзак, что костяшки его пальцев заметно побелели. Обладая острым зрением и будучи весьма наблюдательным, Соловьев легко это заметил. Задав Володьке несколько дежурных вопросов, Александр получил о юноше полное представление. «Да, — подумал он, — парень довольно робкий. Таким на телевидении делать совершенно нечего. Может, конечно, он что–то и умеет, но без характера здесь просто не выжить»…

— Слушай, — поинтересовался в заключении Соловьев. — А чьи репортажи на нашем канале нравятся тебе больше всего?

— Конечно, у вас все сотрудники на высоте… Но лучший, мне кажется, Алексей Дмитриев. По–моему, он просто гений!

— А ты действительно кое–что понимаешь в журналистике. Соглашусь с тобой. Он у нас один из лучших, хотя и лентяй порядочный… Впрочем, ладно. Это к делу отношения не имеет. Поступим мы с тобой следующим образом. Завтра приходи ко мне в это же время, а я пока подумаю, что можно сделать.

Спустя несколько минут Соловьев набрал номер Дмитриева и пригласил его в кабинет. Алексей был в превосходном настроении и насвистывал себе под нос какую–то веселую мелодию, но когда услышал, что шеф отдела новостей хочет поручить ему стажера, Алексей не на шутку разволновался. Еще бы! Возиться с молодняком не было никакого желания — своих забот хватало, однако под напором Александра корреспондент начал постепенно отступать.

— Ну не могу же я его одного пустить шляться по Останкино, — заявил Соловьев. — К тому же этот паренек спущен нам сверху. Расскажи ему что–нибудь, научи азам. Войди в мое положение.

— А ты в мое. Михалыч, я никогда не работал со стажерами. Почему я сейчас должен этим заниматься?

— Попробуй. Парень в тебе души не чает, ты в его глазах настоящий кумир. Возьмись за него, испытай себя в роли начальника. Глядишь, и пригодится в будущем.

— Михалыч, умасливать ты всегда умел. В этом тебе не откажешь. Ладно, только из–за хорошего к тебе отношения. Но смотри, если он полный бездарь, я с ним возиться не буду.

***

До этого момента Алексей Дмитриев ни разу не работал со стажерами, хотя остальные корреспонденты время от времени занимались подобной деятельностью. Конечно, Дмитриев считался на ЛТН эдакой примой, и за отказ от стажера ничего бы ему не сделали, но, с другой стороны, он не хотел обижать Михалыча. Кроме того, в разговоре шеф отдела вечерних новостей волей–неволей задел нужную струнку в его душе, обронив фразу насчет начальника. Уж что–что, а руководить Алексей действительно любил, и иметь под боком человека, который смотрит в рот, льстило его самолюбию.

Когда Соловьев привел стажера, Дмитриев понял, что не ошибся. Парень с трудом сохранил самообладание, когда его увидел. Действительно, одно дело лицезреть по телевизору, а другое — столкнуться в реальной жизни, когда твой кумир находится не где–то в останкинской студии, а прямо перед тобой, на расстоянии вытянутой руки.

— Ну что, парень, как тебе у нас здесь? — непринужденно поинтересовался Алексей, протягивая руку.

— Мне все очень нравится, — робко ответил Володька.

— Не волнуйся, это ненадолго.

— Почему вы так говорите? Думаете, меня выгонят?

— Нет, думаю, ты сам уйдешь, когда поймешь, что скрывается за голубым экраном. Люди любят придавать работе журналиста какую–то романтику, но на самом деле все совсем не так радужно, как кажется. Но мы это еще обсудим. Только не здесь. Ты сегодня свободен?

— Да. Я на весь день отпросился.

— Ну и прекрасно. Сходим с тобой в один ресторанчик.

— Но…

— Насчет денег не переживай, все мы когда–то были студентами. Обед достанется нам абсолютно бесплатно.

— Как же так?

— Ну… в профессии журналиста есть и положительные моменты…

В ресторанчике, оформленном в средневековом стиле, Алексея встречали, как короля. С ним здоровались официанты и даже менеджер, по каким–то причинам покинувший свой кабинет, протянул ему руку и подобострастно склонил голову. Сделав заказ, Алексей взглянул в окно и закурил.

— Ничего ж себе, — удивился Володька. — Вас везде так принимают?

— Слушай, давай перейдем на «ты». У нас на канале «выкать» не принято. А что касается твоего вопроса, то, конечно, на подобный прием я могу рассчитывать не везде. Я ведь не ведущий, а вся популярность в основном достается им.

— А в чем же дело?

— Ты о «джинсе» слышал?

— Да, конечно.

— Ну вот. Кто–то получает деньгами, а кто–то услугами.

— И ты не боишься мне это говорить? Ты ж меня совсем не знаешь.

— А что в этом такого? Этим ты никому не откроешь Америки. Обычная практика.

— Ничего ж себе! Я думал, на ЛТН этого нет.

— Это есть везде. Просто где–то дороже, где–то дешевле. «Джинса» она повсюду: и в новостях, и в ток–шоу, да куда ни плюнь. Кто–то проплачивает гостя в студии, кто–то злободневную тему для беседы, ну а кто–то новость. Кому что больше нравится. Были бы деньги.

— И что, прямо так подходят и предлагают тебе деньги?

— Ну почему же обязательно мне? Это как повезет, иногда на других корреспондентов выходят, иногда на ведущих, а иногда и на Михалыча непосредственно. А он уже с нами договаривается. Только мы с шефом отдела новостей всегда делимся. Он ведь тоже раньше журналистом был и легко отличит нормальный сюжет от рекламы. Соловьев хороший мужик, с ним всегда можно договориться. Ладно, а сам–то ты как сюда попал?

— С помощью Анатолия Аркадьевича.

— Во как! А я тебе тут все наши корпоративные секреты выложил. Мда… и на старуху бывает проруха…

— Да ладно тебе. Моя мама в его доме горничной работает. Я с ним и не знаком вовсе.

— Горничной? Ничего же себе!

— Ты, наверное, удивляешься, зачем это ему ради какой–то горничной стараться?

— Ну да! Наши боссы до простых смертных редко снисходят…

— Моя мать у него лет шесть уже работает. Набралась смелости и выложила, как на духу, что мечтаю я к вам на ЛТН попасть. Ну а что ему стоит? Набрал номер — и все готово.

— Тоже верно. Да ты не стесняйся. На телевидение со стороны вообще попасть невозможно. А насчет того, что ты меня заложишь, я пошутил. Я ж по глазам вижу, можно с человеком дело иметь или нет. Это, если хочешь, профессиональное. Да и бояться мне в общем–то некого. Знаешь, сколько раз на центральные каналы звали? И не только меня, почти всех корреспондентов ЛТН — не сосчитать. Так что можешь и дальше спрашивать. В конце концов, не я, так другие расскажут, или сам узнаешь со временем.

— Ну тогда скажи, а правда, что на телевидении есть цензура?

— Конечно, правда. Ее довольно много. К примеру, существует огромный список лиц, которых нельзя критиковать.

— А кого нельзя?

— Прежде всего, наших боссов и их бизнес, а также бизнес их друзей и знакомых.

— Ну а если случилось что–то и это нельзя обойти? Ну, скажем, кого–то в коррупции обвинят и на всех остальных каналах покажут?

— Показать можно по–разному. Например, сделать упор на том, что бизнес полностью ушел в криминал. А можно подать это с той стороны, что власти не дают бизнесу нормально развиваться. Говорят, закон, что дышло, с журналистикой так же. Кто платит, тот и заказывает музыку, поэтому у каждого канала на этот счет своя политика. Еще цензура часто исходит из Кремля. Как случится что–то экстраординарное, теракт какой или катастрофа, они мигом в Останкино нарисуются и все на строгий контроль поставят.

— А зачем?

— Ну как зачем? Чтоб население не тревожить, людей каких–нибудь важных отмазать.

— А это только в новостях такая цензура?

— Не только. Вообще на всем телевидении и не только на ЛТН. Скажем, в ток–шоу у ведущих всегда есть список нежелательных гостей. Их никогда не зовут, даже если повод к тому имеется. Например, первых лиц с других каналов, поскольку это скрытая реклама. Или лиц, которые по каким–то причинам неугодны руководителям. Например, их конкуренты по бизнесу…

— Вот это да…

— А ты как думал? Я говорил, все совсем не так радужно, как кажется. Ладно, давай есть, а то обед остынет.

Но Володьке было совсем не до еды. Быстренько похватав то, что было на тарелке, он с нетерпением уставился на Алексея, желая как можно скорее продолжить увлекательную беседу. А вот Дмитриев не торопился. Спешить ему было некуда — сегодняшний день не предвещал напряженной работы, а значит, можно было расслабиться.

— Слушай, Володька, водки со мной выпьешь?

— Но ведь только обед…

— А какая разница? Я тебе так скажу: хороший корреспондент — это не только тот человек, который ездит туда–сюда и снимает сюжеты. Хороший журналист должен уметь расслабляться, а иначе он быстро сломается…

— Ну а что–нибудь хорошее ты мне можешь рассказать про телевидение? — поинтересовался Володька, когда они осушили полбутылки. — Скажем, про перспективы работы на ЛТН?

— Какие перспективы? О чем ты? Вот сам подумай, кем может стать простой журналист?

— Ведущим новостей.

— Ха, — засмеялся Алексей. — Я вот с самого основания на ЛТН и до сих пор корреспондент. Это, знаешь, какой долгий путь? Ведущие — лица каналов, их никто без самых крайних причин не трогает, и пробиться на их место нереально. Можешь хоть десять лет пахать, и далеко не факт, что им станешь. Есть еще вариант, как Михалыч, шефом отдела новостей сделаться или руководителем какого–нибудь спецпроекта. Но это тоже совсем непросто. Так что и здесь вынужден тебя разочаровать.

— Ну а ты тогда почему здесь работаешь?

— А я без всего этого уже не могу. Журналистика — это адреналин, своеобразный наркотик. Отсюда так просто не сбежишь. Да и деньги платят неплохие, особенно с учетом «джинсы». Одним словом, жить можно хорошо и почти ни в чем себе не отказывать. Тем более, когда у тебя есть имя и связи.

— Связи? С кем?

— Да со всеми. Никогда не знаешь, зачем тебе человек может пригодиться. А уж когда в нем возникает необходимость, ты его находишь и выжимаешь все, что нужно. Мы, корреспонденты, как охотники за головами. Проститутки, бандиты, менты, чинуши разного пошиба, учителя, врачи… Короче, чем больше людей ты знаешь, тем легче тебе работается. Это я тебе точно могу сказать.

— Слушай, но ведь на телевидении масса любопытных вещей. Я пока пропуск на проходной дожидался, столько знаменитых людей увидел!

— Ну и что? Это для зрителей они звезды, а для нас, журналистов, рабочий материал. К тому же, это только на экране они белые и пушистые, а по жизни многие из них такое дерьмо… Ладно. Закругляться нам пора, Володька. Завтра нелегкий день предстоит.

— А что будет завтра?

— Я думаю, что съемочка какая–нибудь нарисуется. Ты как, не передумал еще на телевидении работать?

— Нет. Может, и не так здесь, как я представлял, но ведь все равно интересно.

— Что ж, тогда приходи завтра часам к четырем. Глядишь, и на съемку тебя возьму.

— Серьезно?

— Ну да, а что в этом такого? Ты же стажер. Так что будь готов, как пионер.

Улыбнувшись официантке, Алексей и Володька встали из–за стола и вышли на улицу. Несмотря на то, что у Дмитриева имелась машина, садиться за руль после выпитой водки было не с руки. Распрощавшись со стажером, Алексей остановил частника и по дороге домой поймал себя на мысли, что совсем не жалеет о встрече с этим наивным мальчишкой. Конечно, возня с ним предстоит нешуточная, но эта роль начальника или, скорее, наставника, была приятна. Прав был все–таки Михалыч. Как пить дать прав!

***

Губернатор вальяжно раскинулся в мягком кресле и не спеша пил виски. Его загородная резиденция находилась вдали от городской суеты, и, когда выдавалась свободная минутка, Виктор Сергеевич Полищук предпочитал проводить время именно здесь. Покрытый морщинами лоб и жесткий взгляд выдавали в нем человека властного, не склонного к компромиссам, а массивный живот, выступающий далеко вперед, и нос с горбинкой лишь усиливали это впечатление.

Отправив изрядно надоевшую жену в Европу, он предавался наслаждениям в своем трехэтажном особняке с множеством прислуги, мечтая хоть немного отдохнуть от политических интриг и игр с избирателями. В последнее время он немного устал от этой мышиной возни, и лишь здесь, в этом тихом и спокойном месте, мог расслабиться и на время забыть обо всем.

Впрочем, умом Виктор Сергеевич прекрасно понимал, что сейчас не лучший момент для веселья. Приближались выборы, и, хотя серьезных конкурентов на горизонте пока не наблюдалось, причин для волнения хватало, и самая главная из них — деньги. Они требовались буквально для всего. С их помощью покупались голоса и избирательные комиссии, благодаря им редакторы газет и журналов становились покорными ягнятами, а PR-компании превращались в масштабные празднества на территории всей области. Несколько недель назад эмиссары Виктора Сергеевича занялись поиском потенциальных инвесторов, и со дня на день действующий губернатор надеялся получить первые результаты.

Он почти не сомневался, что большинство обеспеченных людей покорно склонят перед ним свои головы и пожертвуют необходимые средства. Полищук не забывал добро, но вместе с тем терпеть не мог, когда кто–то начинал ему перечить или, не дай Бог, вставлять палки в колеса. С такими людьми действующий губернатор расправлялся быстро и жестоко, и бизнесмены, прекрасно зная вздорный характер этого человека, были готовы исполнить любой его каприз.

Лишь Валентин Бархатов, самый обеспеченный человек в их области и посему самый желанный инвестор, не желал идти на поводу. Нет, он платил положенную мзду за обещание не лезть в его бизнес, но Виктор Сергеевич предполагал, что Бархатов может платить в десять, нет, в двадцать раз больше. Валентин не лебезил перед ним в отличие от остальных бизнесменов, не предлагал услуги, а выделяемые средства бросал, будто кость своему изголодавшему псу. Губернатор терпел подобное обращение довольно долго, но некоторое время назад через своих эмиссаров велел стребовать с Бархатова ни много ни мало — два миллиона долларов — неслыханную сумму для их области. Виктор Сергеевич прекрасно знал, что Бархатов располагает подобными средствами, вопрос заключался лишь в том, захочет ли он их отдать. Впрочем, деваться ему было некуда. По крайней мере, чиновник думал именно так.

— Виктор Сергеевич, к вам гости, — сказал подошедший охранник.

— Кто?

— Лазаров.

— Пропусти, Витя.

Дмитрий Лазаров был личным помощником губернатора, и вся предвыборная кампания лежала по сути на его плечах. Именно он занимался изысканием материальных ресурсов, а затем решал, куда их лучше направить. Виктор Сергеевич доверял помощнику даже больше, чем кровным родственникам, и почти всегда прислушивался к его советам, убеждаясь впоследствии в их грамотности и тонком расчете.

— Ну что, Дима, чем порадуешь? — обратился к нему губернатор.

— Да новости у меня не слишком хорошие, Виктор Сергеевич.

— Не понял?

— Бархатов отказался платить два миллиона. Более того, он даже не стал общаться с моим человеком, выставив вместо себя какого–то заместителя.

— Вот как! Ну и сколько он согласен платить?

— Ничего.

— Ничего! — взревел губернатор. — Да что он о себе возомнил?

— Это еще не все, Виктор Сергеевич. По моим данным, Бархатов будет спонсировать вашего конкурента Митрохина.

— Что?! И ты так спокойно об этом говоришь? Что ты намерен делать? Это же, черт возьми, ни в какие ворота не лезет!

— Будем его гасить, Виктор Сергеевич. Другого варианта нет. Натравим на него прессу, налоговую. Все, как обычно.

— Нет, Дима. Меня не устраивает, как обычно! Эта тварь бросила мне вызов. Насмеялась надо мной. А я этого не потерплю. Я его разорю. Я возьму не два миллиона — я возьму у него все! Ты слышишь меня? Все! Напрягай кого хочешь, звони кому угодно, но чтобы через пару дней Бархатов превратился в бомжа и собирал милостыню на вокзале!

— Конечно, Виктор Сергеевич, я все сделаю.

— Вот и отлично. А теперь иди, не теряй времени.

«Ах, какая скотина, — терзал себя губернатор, — деньги пожалел, значит. Ну ничего. Я отниму все до копейки. Неуязвимым себя почувствовал? Ладненько… Я тебя изведу. Под самый корешок! Даже памяти от тебя никакой не останется! Сопляк!»

Глава 3

Выйдя на улицу, Дмитриев отправился в телецентр. Работа здесь не прекращалась ни на минуту. Люди входили и выходили из здания в любое время дня и ночи, а охрана блюла вахту круглые сутки, тщательно проверяя пропуска. Вообще, местная служба безопасности заслуживала особого внимания, ведь по своему формализму и эдакой совковой показухе практически не знала себе равных. Например, после трагических событий на Рижской и взрывов в московском метро, возле входа появились новые металлоискатели. По слухам, самой последней модели. И на подступах к ним порой выстраивались довольно длинные очереди.

Впрочем, спустя пару месяцев после терактов, милиционеры несколько утратили бдительность: перестали досматривать портфели и сумки, а заодно и проверять «звенящих». И действительно, опасность ведь благополучно миновала, и авторы «показухи», успешно отчитавшись о проделанной работе и получив дополнительные премии или отпуска, могли перевести дух. Но даже сверхнадежная охрана не смогла решить главную останкинскую проблему — воровство. А тырили здесь много и часто, начиная от шариковых ручек и заканчивая жидкокристаллическими мониторами. А у одной крупной телекомпании прямо из студии, опять же по слухам, выкрали два рояля. Бывает. Не хрена, как говорится, разбрасывать где попало музыкальные инструменты.

Оказавшись в новостийной комнате, Алексей поздоровался с коллегами и сел за свободное кресло. Перекинувшись с друзьями парой слов, он узнал, что дневные новости вышли в эфир с текучкой, без громких событий. Одним словом, день начался спокойно. Но по опыту Дмитриев знал, что это еще ни о чем не говорит и, вполне возможно, аврал поджидает именно их, вечернюю бригаду. Так бывало уже не раз. Полазив по Интернету и проверив личную почту, Алексей хотел было отправиться на перекур, но в этот момент неожиданно запищал мобильник. Судя по определителю номера, это был Соловьев.

— Леша, только что передали. Крупная авария на Ленинградском шоссе, в двадцати километрах от Москвы. Восемь или девять машин, есть жертвы. То ли бензовоз там перевернулся, то ли еще что–то. В общем, пока менты все не перекрыли, лети туда пулей.

— Понял, Михалыч, выезжаю.

Через пять минут съемочная бригада ЛТН, куда входил оператор Сергей Валуев, специалист по технической части Василий Носов и Алексей Дмитриев, выбежала из Останкино и оказалась на улице.

На самом выходе из телецентра Алексей совершенно неожиданно наткнулся на Володьку.

— О, а ты здесь какими судьбами? — удивился Дмитриев. — Но молодец, что раньше приехал. Чутье — одна из главных составляющих хорошего журналиста. Короче, со мной поедешь. Бегом к машине.

— А что стряслось?

— По дороге объясню.

Игорек, сидевший за рулем микроавтобуса, был парень не промах. Такими ребятами дорожили и порой платили в два, а то и в три раза больше, чем им полагалось по статусу. Карту Москвы и ее окрестностей он знал лучше таблицы умножения и, лавируя по встречке, игнорируя сигналы светофора вместе с предупредительными знаками, мчал, как залихватский гонщик, умудряясь при этом не создавать аварийных ситуаций на дорогах. Помятую о том, что Ленинградка наверняка перекрыта, он гнал машину по Пятницкому шоссе, надеясь свернуть с нее ближе к месту аварии.

— Серега, значит так, — обратился Алексей к оператору. — Когда доберемся, действовать нужно будет быстро, поэтому для экономии времени объясняю расклад. Кстати, Володька, ты тоже слушай, чтобы быть в теме.

— Ага, — донесся испуганный голос стажера.

— В общем, произошла авария. Горы трупов, море крови и все такое прочее. Поснимай обстановку вокруг, сделай пару крупняков[3], но без пошлостей. Это все равно завернут.

— Да что ж я, не понимаю!

— Не перебивай. Слушай дальше. Обязательно антураж передай. Крики там, несчастные жертвы, плач. Ну, ты знаешь, чтоб потрагичнее выглядело. Зритель это любит. Так, что еще?… Я интервью попытаюсь взять у свидетелей трагедии. Так что будь рядом. Малейшая канитель, и человек заартачится, а если в такой ситуации его взять напором, не дав ни секунды на размышления — непременно растеряется и что–нибудь в камеру брякнет.

Стажер слушал и не понимал, что происходит. У кого–то случилась беда, а сотрудники ЛТН так спокойно рассуждают об этом, и на их лицах не отражается никаких эмоций. Нет, конечно, он знал, что в работе журналиста бывает всякое, но одно дело знать, а другое — видеть этот цинизм воочию. Как можно брать напором человека, который, быть может, нуждается в срочной психологической помощи? Или снимать крупные планы растерзанных жертв? Этого Володька не понимал, да и не хотел понимать. Такие вещи просто не укладывались в голове…

Съемочная бригада ЛТН оказалась на месте спустя сорок пять минут, еще издали заприметив огромные столбы дыма, поднимающиеся к самым облакам. Съезд на Ленинградку был перекрыт, но Дмитриев легко решил эту проблему, сунув милиционеру около пятисот рублей.

— Слушай, а ты что менту свои деньги отдал? — удивился Володька. — Это всегда делать приходится?

— Не всегда, но часто. А деньги мне потом вернут. У нас на этот счет пунктик специальный имеется — представительские расходы называется.

— Ничего ж себе!

— А ты как хотел, парень? На халяву хороший материал не снимешь!

Оказавшись возле самого пекла, Дмитриев ринулся вперед, обегая автомобили и собравшуюся толпу зевак. Метров через двести он увидел языки пламени, распространившиеся на довольно внушительной территории. Еще через некоторое время показались кареты скорой помощи и пожарные машины. Спецтехнику согнали отовсюду, откуда могли, но ее явно не хватало — огонь полыхал страшный. В голове Дмитриева уже вырисовывался связный текст. Он знал, как начнет репортаж и примерно предполагал концовку…

Схватив перепуганного свидетеля, Дмитриев выяснил у него все подробности аварии, а затем обратился к оператору:

— Серега, мне нужно, чтоб в объектив попало пламя и какая–нибудь истерия для динамики.

— Хорошо, Леша. Сделай пару шагов влево, там нужный фон идеально вырисовывается.

— У меня волосы нормально лежат?

— Все путем. Поехали!

— В двадцати километрах от Москвы, на Ленинградском шоссе, разыгралась крупная трагедия, — начал Дмитриев. — Около десятка машин скрыты под плотной огненной завесой. Это одна из крупнейших аварий за последние несколько лет. На месте событий работают пожарные расчеты и бригады скорой помощи, однако имеющихся сил явно недостаточно. Люди в панике. Ясно лишь одно: если в ближайшее время специалистам не удастся погасить пламя — спасать будет уже некого. Мы будем информировать вас о ходе событий. Алексей Дмитриев, Анатолий Валуев, специально для ЛТН.

— Все, — сказал Дмитриев, — отбой. Вася, беги с кассетой к машине и перегоняй[4] материал в Останкино. А затем пулей назад. А мы с тобой, Серега, постараемся обойти пожар с другой стороны. Отсюда ничего не видно, может, там будет получше.

— Серега, видишь что–нибудь интересное? — спросил Алексей, когда они оказались на месте.

— Кажется, есть что–то, — неуверенно сказал он.

— Что? Кто–то живой?

— Да не похоже, что в этом пекле кто–то уцелеет. Мне кажется, я увидел детскую куклу рядом с одной машиной. И как только уцелела?

— Да ты что! — воскликнул Алексей. — Ну–ка присмотрись получше.

— Ну да, точно кукла.

— Можешь взять крупный план?

— Не получится. Менты там рядом ошиваются и в кадр лезут, к тому же дыма полно. Я в общем–то случайно ее разглядел.

— Блин! Нам нужен этот кадр! Это очень сентиментально! Настоящая находка! Представляешь, какую конфетку можно из этого сваять?

— Леш, а что такого в этой кукле? — спросил Володька. — Зачем она нужна?

— Ну что за вопросы! Журналист ты или где? Представь картину: страшная катастрофа, безжалостный огонь, дым, крики людей, спасенные жертвы, а посреди всего этого одинокая детская куколка. Неужели ты не понимаешь? Это же изюминка, Володька.

— По–моему, это очень жестоко.

— Понимал бы чего! Ладно, Серега, бегом к ментовскому оцеплению и снимем поближе.

— Так там же огонь!

— Плевать. Мы туда не полезем, просто поближе подойдем. Нам нужен этот кадр.

— Ну хорошо, надо, так надо. Работаем, Леша…

Алексей покидал место трагедии с широкой улыбкой на лице, которая никак не сочеталась с обстановкой вокруг. Он то потирал руки, то подпрыгивал на одной ноге, то поднимал вверх руки с плотно сжатыми кулаками. Люди обращали на него внимание и сочувственно кивали головами, думая, что у мужика случилась истерика. И только сотрудники ЛТН, шедшие рядом с ним, знали истинную причину странного поведения коллеги. Алексей был уверен, что его сюжет станет настоящей изюминкой всего эфирного дня и, глядя на обгоревшую куклу, валяющуюся на дороге, множество сердобольных женщин и мужчин смогут с трудом сдержать слезы. Дмитриев очень любил делать сентиментальные репортажи, берущие за душу и выворачивающие ее наизнанку, и, надо признать, он был мастером на такие штучки.

— Неужели тебя совсем не трогает то, что произошло? — спросил Володька. — Ты так радуешься удачному материалу, но совсем не думаешь о судьбах пострадавших людей.

— А почему я должен об этом думать? Путь об этом думают их родственники или знакомые. Я журналист и делаю свою работу. А если бы я зацикливался на каждом своем репортаже, то уже давно оказался бы в Кащенко. Так–то приятель.

Машина ЛТН без особых проблем покинула место аварии. Дмитриев умел находить подход к людям так же хорошо, как готовить репортажи. Он был профессионалом во всем и недаром считался одним из лучших в своем ремесле. Когда микроавтобус на всех парах мчался к телецентру, на мобильном Алексея раздался звонок.

— А, здорова, Михалыч, — сказал Дмитриев, — как дела? Получил мой материал?

— Материал отличный, Леша. Через полчаса мы прерываем эфир специальным выпуском новостей с твоим репортажем. Это решение уже согласовано, так что могу тебя поздравить. Ты был великолепен!

— Спасибо, Михалыч!

— Конкуренты, как всегда, отдыхают! Насколько я знаю, только мы выйдем со спецвыпуском. Больше пока ни у кого нет картинки.

— Конечно, ни у кого. Когда мы уезжали, ребята с центральных каналов только вылезали из машин. Мы опять утерли им всем нос!

— Ну вот, — с улыбкой сказал Дмитриев. — Соловьев звонил и благодарил за работу. Наш материал пойдет в спецвыпуске. Они ради этого даже эфир прерывают! Так что, мужики, всем спасибо. Мы сегодня были на высоте!

— Ого! — воскликнул Валуев. — Не каждый день такое бывает. Это нужно отметить.

— Отметим еще. Вот только отвезем в Останкино материал. Ладненько, а ты, стажер, чего такой смурной сидишь? Нервишки шалят? Ничего, по первому разу со всеми такое бывает. Потом привыкнешь.

— К чему привыкну?

— Да ко всему. Научишься не мешать работу с личными эмоциями. Они в нашем деле только мешают.

— Да я вообще не понимаю, зачем эту катастрофу так смаковать и тем более делать спецвыпуск? Случилась беда, погибли люди. Это же ужасно!

— И что теперь? Ты предлагаешь вообще такие вещи в новостях не давать?

— Нет, почему? Я все понимаю, о грустных событиях тоже надо говорить, но зачем выводить их на первый план? Зачем смаковать подробности? Крики людей, эта несчастная кукла. К чему все это? У людей и так постоянно депрессии!

— У, брат, куда тебя занесло… То есть мы, получается, такие телевизионные террористы. Людям жизнь их пресную еще больше поганим. Так что ли выходит?

— Ну не совсем, но…

— Нет, ты скажи, так или нет?

— Хорошо, так.

— Ладно… А теперь послушай меня, парень. И запомни хорошенько мои слова. Люди любят, когда им рассказывают гадости.

— Но…

— Нет, я тебя слушал, а теперь уж ты будь добр меня выслушать. Так вот. Многие в глубине души садятся у экранов телевизоров или ждут свежих газет только с одной целью — узнать, что кому–то живется хуже, чем им. Что кого–то убили, изнасиловали, посадили, ограбили. Поэтому все новости кишмя кишат сообщениями о взрывах, террористах, маньяках–насильниках. И не только новости. Аналитические программы, ток–шоу, центральные газеты и куча желтой прессы. Посмотри на их главные темы. О чем они говорят? А где твои хорошие новости? Их почти нет, а если есть, то в самом конце. О них упоминают вскользь, мимолетно. Понимаешь?

— Но почему не попытаться изменить ситуацию? Кому нужна чернуха? От нее уже тошнит!

— А ты думаешь, на телевидении дураки сидят? Да никто не станет смотреть позитив. Он никому не нужен. Все решают рейтинги, и если всякой гадости на экране девяносто процентов, а твоего приторного позитива дай Бог десять, то это повод задуматься, не так ли? Задуматься о том, почему так происходит. Ты не знаешь? А я тебе объясню. Людям в нашей стране вечно не хватает денег, они вечно жалуются и вечно скулят. Ну зачем таким людям позитив? Зачем им знать, что кто–то обогатился или кому–то жить лучше, чем им?

— А это тут причем?

— Да притом, что все взаимосвязано. Людям нужен не телевизор с добрыми сказками. Людям нужна жестокость, боль, страх таких же людей, как они сами. Они питаются этим и радуются, что им повезло. Что убили, изнасиловали и посадили не их, а кого–то другого. Доходит, нет? Это культурологи сраные любят говорить, что вот, мол, совсем телевидение у нас испортилось. А оно почему испортилось? Да потому, что люди такие вокруг. А показывай мы позитив, не будет рейтингов, а значит, рекламы, а значит денег. Усек? Все, лавочка закроется, парень.

— Игорь, останови, пожалуйста, машину у какого–нибудь метро. Я пойду домой, — сказал Володька.

— Не вопрос. Высажу тебя на Соколе. Устроит?

— Вполне.

— Что, парень, сломался? — с улыбкой спросил Алексей. — Такое тоже бывает. Я тебе сразу сказал, журналистика — это совсем не так красиво и благородно, как думают многие люди.

Володька ничего не ответил. Когда автобус остановился, он побежал к метро и даже не взглянул на Алексея.

— Жестко ты с ним обошелся, — сказал Игорь. — Он же еще совсем зеленый.

— Я тоже был зеленый, когда сюда пришел. И ничего, справился.

— Ты просто на него сразу столько всего навалил! Он парень чувствительный, это сразу видно. Вот и надорвался слегка.

— Я ему не мамочка, чтоб за ним носиться и сопли подтирать. Захочет — вернется. А нет, так ЛТН без него проживет.

***

Володька брел по улице с кислой миной на лице, не в силах скрыть своего разочарования. Неужели быть журналистом — означает причинять людям боль? А все ради чего? Ради трехминутного сюжета! Невероятно! Как он мог восхищаться работой Дмитриева? Почему раньше не обращал внимания на то, чем именно он увлекает зрителя, какие подленькие приемы использует? Имеет ли право журналист работать подобным образом, не издевательство ли это над профессией, допустимо ли такое? Какой цинизм! Какая низость!

Он всегда считал, что журналист должен объективно подавать информацию. Зачем искусственно создавать отрицательный антураж и выставлять его напоказ, кичиться им? К чему раздувать из мухи слона, пугать своего зрителя, заставлять его ронять слезы? Да, возможно, это делает сюжет запоминающимся, но ведь его смотрят не роботы, а живые люди. Как они встретят новый день, с каким чувством пойдут на работу, если Дмитриев и подобные ему журналисты беспрестанно выливают на них целый ушат помоев и истерии? И как только он, всегда так внимательно просматривающий новости на разных каналах, не замечал этого? Все эти ложные акценты и высосанные из пальца сентиментальности? Ведь он думал, что такие вещи естественны. Ан нет! Их создают специально. Чтобы задурить людям голову. Чтобы запомниться. Чтобы произвести впечатление…

Это было нелегко осознать, еще труднее смириться. Хочет ли он еще быть журналистом, сможет ли действовать столь же цинично? Нет, в этом было практически невозможно разобраться самому. Володька достал из кармана телефон и позвонил своему одногруппнику по МГУ Стасу Анищенко. Они тесно общались уже не первый год и могли считаться друзьями.

Встретившись возле Университета, ребята решили прогуляться по улице и попить пивка. Погода стояла прекрасная, и ничто не могло помешать осуществлению этой вполне безобидной для студентов затеи.

— Что я могу сказать, — ответил Стас, выслушав своего друга. — Никто ведь не заставляет тебя действовать теми же методами, что Дмитриев. Найди другой подход. Тем и прекрасна журналистика, что в ней масса способов для самовыражения.

— Ну а если они все действуют так, как я могу идти наперекор? Кто я такой?

— Тогда реши, что для тебя важнее, твои принципы или профессия. Как найдешь ответ на этот вопрос, так все для тебя станет ясно.

— Ничего ж себе вопросик!

— А ты как хотел? Но если тебе интересно мое мнение, я бы в любом случае остался. Когда еще тебе выпадет шанс попрактиковаться на таком крупном канале? Это отличная школа! Даже если ты впоследствии найдешь себе другое применение, знания, полученные на ЛТН, очень пригодятся.

— Ты думаешь?

— Конечно. Ты ничего не теряешь. Если не понравится — всегда можно будет уйти.

— Наверное, ты прав.

— Да не наверное, а точно. Ладно, сменим тему. Тут одно дельце любопытное намечается.

— Что за дельце?

— Через пару–тройку недель к нам в МГУ приедут студенты из Англии. Они тоже учатся на журналистов то ли в Кембридже, то ли в Оксфорде, но это не важно. Факт тот, что они бросили нам вызов. Что, типа, в Англии журналистов лучше готовят. Наши профессора с такой постановкой вопроса не согласились и вызов приняли.

— Это что–то вроде соревнования будет?

— Ну да. Образуются две команды, каждой на подготовку сюжета отводится один день. Мы его смонтируем, озвучим, а потом два получившихся репортажа оценит независимая комиссия. Вот такие дела.

— Здорово! Я бы поучаствовал.

— Вот и прекрасно. Ты ведь у нас на курсе один из лучших, так что тебе и карты в руки.

— Классно. Порвем англичан на британский флаг?

— Как пить дать! Так что не раскисай. Скоро нас ждет великая битва!

***

После монтажа и озвучки Алексей ненадолго заглянул к администратору сайта ЛТН. На конференции, посвященной новостям, зрители канала нередко оставляли отзывы о работе тех или иных корреспондентов, и Дмитриеву было любопытно, есть ли какие–то отклики на его специальный репортаж. Несмотря на то, что журналистом он был довольно известным, ему безумно нравилось, когда его хвалили, причем не с глазу на глаз, а публично.

— Привет, Кирилл, — сказал Алексей. — Что–нибудь пишут интересное?

— Есть кое–что. Очень много положительных отзывов. Про тебя там вообще редко гадости пишут.

— А что, про кого–то пишут регулярно?

— Бывает, — уклончиво ответил администратор сайта. — Я бы вообще эту конференцию на фиг прикрыл.

— А чем она тебе мешает?

— Да надоели малолетки. Повылезают из всех щелей и думают, что самые умные. Как будто их мнение кого–то интересует! Смешно просто!

— Ну не скажи. Наши боссы сюда заглядывают.

— Ага. Раз в год, если не реже. Да и было бы кого здесь слушать!

— Знаешь, как говорится, редко да метко.

— Ну да. Вот и достают меня все, кому не лень. Ходят и ноют, что про них не то написали на какой–то там странице, которая уже давно ушла в архив. Капризный ваш брат журналист, честное слово.

— А ты как думал! Ранимые творческие натуры.

— Вот–вот. Я о том и говорю. По мне, так лучше б вообще ЛТН никто не смотрел. Глядишь, и писать стали бы меньше.

— Как же ты с такими анархистскими идеями здесь работаешь?

— А что такого? Бабки капают и ладно. Уж лучше это, чем машины мыть.

***

Лазаров не подвел. На следующий же день практически все газеты, находившиеся под крылом губернатора, вышли из типографии с громкими и кричащими заголовками. «Бархатов — расхититель народного достояния», «Вор, плюющий на родную страну», «Современный Иуда», «Разбойник с большой дороги» — и это были едва ли не самые мягкие из них. Не обошлось и без телевидения. Выпуски новостей в спешном порядке меняли сюжеты, а аналитические программы — темы своих передач. Фотографии загородных домов Бархатова, размах его предприятий, теневой бизнес, выдуманные и правдивые факты биографии — все это стало достоянием общественности практически за один день. Лазаров знал свое дело, и вскоре в разных частях области заговорили о вероломном нуворише, который только и умеет, что жить за счет простого народа.

Валентин Бархатов до боли стиснул зубы, когда на его столе оказался доклад PR-службы. Несколько десятков статей и сюжетов вылили на него такой ушат помоев, отмыться от которых было совсем не просто. Конечно, у бизнесмена тоже имелись подконтрольные СМИ, но они не шли ни в какое сравнение с ресурсами губернатора. Бархатов знал, что, отказав чиновнику в деньгах, он, по сути, объявит ему войну, но он не думал, что масштабы этой войны будут настолько огромны. Ненужные разборки лишь мешали бизнесу и отнимали драгоценное время, но платить зарвавшемуся губернатору Бархатов более не желал. Он хотел видеть на его месте своего человека, поэтому и решился спонсировать Митрохина — тихого и покладистого чиновника, который до недавнего времени являлся лишь пешкой в областной политической иерархии.

Валентин хотел было созвать своих заместителей, чтобы обсудить создавшуюся обстановку и подумать над контрмерами, когда на первом этаже его офиса раздались какие–то крики. Не успел Бархатов подняться с кресла, как к нему в кабинет ворвались люди в черных масках и грубо повалили на пол. Затем его подняли за шкирку, как приблудного пса, и толкнули к стене.

— Налоговая полиция, — раздался сзади грубый бас. — Где у вас бухгалтерия?

— На втором этаже, в конце коридора. А чем обязан такому визиту?

— Внеплановая проверка.

— С подачки Полищука надо полагать?

— А это не твоего ума дело.

И началось. Обыски и проверки полностью парализовали работу. Налоговики одновременно нагрянули на все подконтрольные Бархатову предприятия и дотошно искали малейшие свидетельства нарушений закона. Из офисов изымались компьютеры, а вся важная информация из них, как узнал потом Бархатов, немедленно сливалась конкурентам по бизнесу. Топ–менеджеров компании изводили допросами, а самому Валентину предъявляли все новые и новые обвинения. Он, как и любой серьезный бизнесмен, пытался разными способами уходить от налогов, и сейчас все эти огрехи выходили наружу, обрастая множеством реальных и сфабрикованных улик. Все, что удалось Валентину и его адвокатам — это избежать заключения под стражу. С Бархатова взяли подписку о невыезде и отпустили домой. Губернатор рвал и метал, но сделать ничего не мог: его влияние распространялось далеко не на все службы в городе.

Несмотря на временную передышку, Бархатов был вне себя. Финансовые потери росли с каждым днем, и он не мог изменить ситуацию. Труд долгих лет по прихоти зарвавшегося чиновника шел насмарку. Видеть все это и не иметь ни малейшей возможности вмешаться в ход вещей — было самым страшным наказанием. Валентин не находил себе места. Он мерил шагами комнату и мучительно искал выход. Бархатов жаждал мести. Он уже давно не ненавидел кого–то так яростно и безрассудно…

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Валентин.

— Ну, здравствуй, — ответил губернатор. — Как твой бизнес?

— Ах, это ты! — закричал Бархатов. — Думаешь, победил? Это только начало, слышишь меня? Я тебя достану.

— Не рыпайся, щенок, пока не лишился головы. Теперь ты заплатишь мне не два лимона. Ты отдашь мне все, понял?

— Это мы еще посмотрим. Я сотру тебя в порошок. Можешь даже не мечтать о втором сроке!

— Да что ты можешь? Ты уже никто. Списанный со счетов червяк! Будешь мне грозить, окажешься в тюряге.

— Я лучше потеряю весь свой бизнес и сгнию в тюрьме, но потяну тебя за собой. Можешь быть в этом уверен!

— Ты мне надоел, Бархатов. Прощай. Возможно, я приду навестить тебя в каталажке.

Валентин в ярости схватил телефон и швырнул его на пол, от чего аппарат разлетелся на тысячи мелких осколков. Затем Бархатов подбежал к сейфу и набрал ведомую только ему одному комбинацию цифр. Замок щелкнул, и, открыв дверцу, бизнесмен извлек из глубин сейфа массивную черную папку. «Ты труп, — прошептал Валентин, присаживаясь на диван. — Эта папочка похоронит тебя навсегда»…

Глава 4

Доехав до телецентра и оказавшись в новостийной комнате, Алексей немного приуныл. Кроме политического обозревателя ЛТН Геннадия Зотова здесь никого не было, а с этим человеком Дмитриев мечтал встретиться меньше всего. Зотов считался большой занудой и любил спорить по малейшему поводу, даже когда его слова откровенно игнорировали. Соловьев, привыкший, казалось бы, ко всему, тоже недолюбливал Геннадия и держал его на канале лишь за исключительный профессионализм и обилие связей в политической тусовке.

— Леша, привет, — сказал Геннадий, протягивая руку. — Видел вчера твой сюжет. Ты как всегда на высоте!

— Спасибо. А я, знаешь ли, за политическими новостями совсем не слежу, — резко заявил Дмитриев, надеясь предотвратить словесный понос своего коллеги.

— И очень зря. Ты за своими бизнесменами и прочей бытовухой совсем ничего не замечаешь.

— А чего там замечать? От твоих политиканов меня тошнит, Гена. Ни ума, ни фантазии. И как ты можешь с этим контингентом работать?

— Что–то ты сегодня не в духе, Дмитриев! Политика — это ведущая часть всех новостей. Именно с политики почти всегда начинается любой выпуск.

— Гена, мне не интересен этот жанр и твои бестолковые политики тоже. Они все искусственные, ты ведь лучше меня это знаешь.

— Не совсем тебя понимаю.

— Да все ты понимаешь, — вновь завелся Дмитриев. — Образы им создают имиджмейкеры, тексты пишут спичрайтеры, на ТВ проталкивают пиарщики — только плати. Они даже тексты готовые, дай Бог, по слогам читают. Их и говорить учат, как в школах для умственно отсталых.

— Слушай, а бизнесмены твои чем лучше? Они что ли натуральнее и честнее? Они что ли разговаривать умеют? Одна распальцовка — вот и весь разговор. Насуют по карманам десять мобильников и ходят важные, как индюки. Только перед властью и распинаются. Вот, посмотрите, какой я молодец, привез на родину выкупленные на нетрудовые доходы древние иконостасы! Я и еще могу что–нибудь выкупить, только не трогайте меня, пожалуйста, господин президент. Лишь бы лизнуть у кого! Тьфу!

— Да понимал бы что! Это все политика людей до белого каления довела. В нашей стране богатым быть не престижно, а опасно!

— Ой, ладно, а! Проворовались в хлам, а теперь трясутся за свое добро. И телевидение на корню скупили, и газеты. А как иначе? Надо же поподробнее расписать, какие они беленькие и пушистенькие, а то еще не дойдет информация до президента и других важных чиновников — и все. Пиши пропало! Отнимут с трудом наворованное да в кутузку посадят!

— Вот–вот. У вашей политической братии только один разговор — посадить.

— А чего с этими ворами еще делать?

Дмитриев хотел что–то ответить, но в этот момент в комнату вошел Соловьев. Он смерил двух спорящих задумчивым взглядом и произнес:

— Вот послушал я ваши крики и скажу, что оба вы не правы. На самом деле бизнесмены от чиновников ничем не отличаются. Просто одни за счет мозгов воруют, а другие за счет силы. А телевидение между этими лагерями, как маятник болтается. Политиканы угрожают лицензию отобрать, а олигархи деньгами уважить пытаются, вот и работай в такой ситуации! И деньги нужны, и работу терять не хочется.

— Вот именно, — ответил Алексей. — А некоторые в такой ситуации еще о свободе слова рассуждают!

— Какая там свобода, — сказал Михалыч, махнув рукой. — Ладно, хватит спорить — работать надо…

Не успел Алексей отойти от неприятного разговора, как на его столе раздался телефонный звонок.

— Леша, привет, это Володя.

— А, стажер… Ну, здорова!

— Ты знаешь, я подумал, в общем, извини меня…

— За что?

— За то, что вел себя, как дурак. Я был не прав, и, если ты не против, я бы очень хотел продолжить работу…

— Нет проблем. Но ты уверен, что по–прежнему хочешь этого? Я ведь тебе говорил, журналистика — совсем не такая приятная штука, как это принято считать. Бывают съемки и похуже, чем та авария.

— Я все понимаю, Алексей. Я много об этом думал и твердо решил попробовать еще раз.

— Что ж, тогда приезжай.

— Спасибо огромное! А когда?

— Да прямо сейчас!

Володька появился минут через сорок. Он весь светился от радости и еще долго благодарил Алексея за то, что тот решил дать ему второй шанс.

— Ладно, в лести потом будешь упражняться, — остановил его Дмитриев. — А сейчас пойдем немного поработаем. Объясню тебе, как правильно делать сюжеты.

Пройдя по коридору и оказавшись в комнате, Алексей включил свет и уселся в кресло.

— Доставай ручку с тетрадкой и записывай, — сказал он. — Итак. Предложения в сюжете должны быть короткими и емкими, без всяких причастных оборотов. Если, читая газету, человек может вернуться к началу фразы, то в отношении телевидения это, сам понимаешь, сделать нельзя. Усек?

— Да.

— Постоянно работай с оператором. Он твоя правая рука. Только ты знаешь, на чем акцентируется твой сюжет, а значит, только ты можешь подобрать к нему правильную картинку. Понял?

— Понял.

— Прекрасно…

Алексей еще долго объяснял Володьке основы журналисткой работы. Говорил, как важно уметь красиво говорить и выдерживать интонацию, как найти изюминку и преподать ее с правильной стороны, как с помощью неожиданного вопроса в интервью можно разговорить человека и получить интересные ответы, а не заученную наизусть банальщину….

— Журналистика, брат, очень коварная штука! — сказал в заключении Алексей. — Без хитрости и смекалки здесь никак не обойтись! Дома внимательно все изучи. Если не передумаешь быть корреспондентом, скоро сам поедешь снимать сюжет!

— Серьезно?

— Конечно. Но это так, для нас с тобой. Естественно, в эфир его не дадут.

— А… — разочарованно ответил Володька.

— А ты что хотел? Думаешь, так сразу все будет? Нет уж. Для этого ты должен еще очень многому научиться.

— Я попробую…

— Ну вот и прекрасно! Кстати, у нас совещание будет через пятнадцать минут. Если хочешь, можешь туда пойти.

— А что там будет?

— Для начала молодых корреспондентов попесочат слегка, а затем и до старой гвардии дело дойдет. Тебе не помешает послушать. Соловьев часто очень дельные вещи говорит.

— А меня пустят?

— Со мной пустят.

— Здорово! Я бы очень хотел сходить.

— Ну тогда давай за мной, стажер!

На совещание пришел Соловьев, практически все корреспонденты и ведущие новостей. Володька был там единственным стажером и немного смущался. Расположившись в просторном помещении за круглым столом, собравшиеся стали ждать, пока шеф отдела новостей возьмет первое слово, и минут через пять, разложив перед собой листы бумаги, Михалыч приступил к докладу.

— Ну что, коллеги, — начал он. — Прежде всего о неприятном. Вчера без объяснения причин не явился на работу Фирсанов. Да и сегодня, как я погляжу, вид у него немного потрепанный. Верно, Вася?

— Извини, Михалыч. Как–то спонтанно все получилось. Понимаешь…

— И слушать ничего не хочу! — закричал Соловьев. — Это уже далеко не первая твоя пьянка! До каких пор ты будешь срывать мне эфиры!

— Этого больше не повторится. Я обещаю.

— Ладно, но чтоб последний раз. Так, далее у нас Елена Бородина.

— Ой, Александр Михайлович, а я‑то в чем провинилась?

— Ты, Леночка, готовила сюжет о жертвах теракта и сделала его весьма посредственно. Никаких эмоций, лишь сухое перечисление фактов. Задумайся, произошла страшная трагедия, люди в панике, они нуждаются в помощи. Это же огромный общественный резонанс! А у тебя что? Все в одной и той же равнодушной и отстраненной эмоциональной окраске. Люди подумают, что нам на все наплевать.

— Но это же действительно так!

— Да какая разница, Леночка. Ну что ты как маленькая?

— Да потому что, Александр Михайлович. Ну вы сами подумайте, эти теракты каждый месяц случаются. Все к ним уже привыкли давно!

— Это мы привыкли, Леночка, а люди — нет. Для них это каждый раз страшно. И мы этот страх должны ухватить, понимаешь? А у тебя ничего этого нет. Ты осветила событие, как в криминальной хронике освещают обычную бытовуху. Ну нельзя же так!

— Ладно. В другой раз буду внимательнее, — ответила смущенная корреспондентка.

— Теперь что касается грядущих съемок, — продолжал между тем Соловьев. — Сегодня поступила информация об образовании новой политической партии. Событие не Бог весть какое, но осветить его мы должны. Я долго думал, кого лучше послать на эту съемку, и решил доверить ее Дмитриеву.

— Нет! Только не это! — возмутился Алексей. — Пусть политикой занимается Зотов. Он же обозревает эту тематику. Мне она не интересна.

— Нет уж, Леша. Я невольно подслушал твои рассуждения о политике и подумал, что тебе просто необходимо изменить взгляд на некоторые вещи. Нельзя целенаправленно отклоняться от каких–то тем, даже если они тебе не по душе. Нужно быть профессионалом во всем. К тому же, съемочка эта не простая, а «золотая».

— Минуточку, — моментально возмутился Зотов. — Что же это получается? Опять Дмитриеву достается все самое лучшее. Это не его тема, почему он должен ехать?

— Потому что Дмитриеву надо расширять кругозор. А ты, Гена, будешь заниматься другим сюжетом.

— Я не согласен! С какой стати? Всем уже давно известно, что Дмитриев ходит у вас в любимчиках! Вот вы его и посылаете на все проплаченные съемки! И самые лучшие темы ему даете! Это безобразие!

— Безобразие — это твоя истерика! — закричал Соловьев. — О каких любимчиках ты говоришь? Авария — это очень хорошая тема, на твой взгляд, или интервью с чернобыльцами, куда он ездил до этого? Не пори ерунду! Алексей снял великолепный материал и по праву заслужил эту съемку!

— Гена, да ты расслабься, — сказал Дмитриев. — Я ведь и правда не в теме. Если хочешь, я дам тебе посмотреть свой сюжет, а ты внесешь в него необходимые правки. Согласен?

— Да пошел ты! — крикнул Зотов, встал со своего места и покинул кабинет.

— Алексей, обязательно было это говорить? — спросил Соловьев.

— Да ладно, я ведь просто пошутил…

Никто из участников совещания Зотова не поддержал. Помимо того, что коллеги просто недолюбливали Геннадия, существовала и еще одна, не менее веская причина. По негласным законам ЛТН, корреспондент, сделавший лучший репортаж недели, премировался проплаченным сюжетом, что позволяло ему существенно пополнить свой карман. Такая система дополнительно мотивировала сотрудников, заставляя их мобилизовать весь творческий потенциал. Материал Алексея про автомобильную катастрофу все без исключения коллеги оценили очень высоко и ни секунды не сомневались в справедливости решения Соловьева.

Глава 5

Оказавшись в останкинском телецентре около 13:00, Соловьев сразу же получил целую кипу бумаг от секретарши. Были здесь и пресс–релизы, и приглашения на всяческие достойные мероприятия (недостойные уничтожались секретарем и до шефа отдела новостей не доходили), но больше всего, как и всегда, кляуз и служебных записок. Вот, например, Пискунов жаловался на то, что ему вовремя не предоставили водителя, а Бородина возмущалась тем, что ее сюжет поставили не в начале выпуска, а лишь в середине. Карасев обращал внимание на то, что его коллега Серов не сдал кассеты в видеотеку, из–за чего сюжет получился не таким ярким, каким мог бы быть.

Что ж, ко всему этому Соловьев привык и не пытался побороть порочную систему, как мечтал в самом начале карьеры. За годы его работы менялось многое: корреспонденты, акционеры, даже формат программы, а вот стукачество оставалось незыблемым атрибутом ЛТН. Впрочем, не только ЛТН, а телевидения в целом. Осознав, что дружный и единый коллектив из творческих, амбициозных и подверженных приступам звездной болезни людей создать не удастся, Соловьев пустил все на самотек и не запрещал людям заниматься доносительством. Он твердо уяснил, что корреспонденты — те же маленькие дети, которых нужно порой утешить, успокоить, а затем похвалить. И тогда можно несколько месяцев работать спокойно, пока очередная муха звездности и самомнения не укусит журналиста в уже изрядно изъеденное место.

Когда Соловьев закончил копаться в бумагах, на его столе зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Добрый день, Александр Михайлович. Вас беспокоит Алексей Васильев. Помните, мы договаривались о том, что ваша съемочная бригада приедет к нам на мероприятие?

— Да, конечно. Это по поводу образования новой политической партии?

— Совершенно верно. Я просто звоню, чтобы уточнить, наши договоренности остаются в силе?

— Да. Съемочная группа обязательно к вам подъедет.

Положив трубку, Соловьев улыбнулся. Круглая сумма на личном счете никогда не помешает, особенно с такой требовательной супругой, как у него. А жена Александра Михайловича являлась знатной транжирой. Держа мужа в ежовых рукавицах, она постоянно тянула из него деньги на новые платья или салоны красоты. Впрочем, и этого ей порой было мало. Даше хотелось как можно чаще бывать в свете, участвовать в крупных застольях, где собирался весь московский бомонд. Она требовала от мужа не только зарплату, но и внимания к собственной персоне, и жутко обижалась, когда Соловьев задерживался на работе дольше обычного. В свои тридцать пять лет Даша считалась настоящей красавицей, и когда заходила в телецентр, нередко ловила на себе похотливые взгляды молодых корреспондентов. Она мнила себя настоящей примой и была твердо уверена, что Соловьеву с ней очень повезло.

Александр Михайлович тоже так думал. Правда, не всегда. Когда очередная истерика жены доводила его до белого каления, он был готов подать на развод и уйти из дома. Но дальше тайных мечтаний дело не доходило: Соловьев побаивался свою темпераментную супругу и предпочитал с ней не спорить. А вот радовать ее он очень любил. В такие моменты Даша становилась кроткой и податливой, все время улыбалась и расточала комплименты. Александр очень надеялся, что сегодня его жена будет именно такой. Улыбнувшись, он еще раз поблагодарил судьбу за то, что занимает на канале такой важный и ответственный пост, позволяющий ему рассчитывать не только на трудовые доходы, но и на солидный левак. Он знал как минимум один канал, где вся «джинса» официально проходила через коммерческую службу, и в глубине души посмеивался над чересчур принципиальными коллегами, живущими на одну зарплату.

***

Встретившись около телецентра и сев в поджидающий их автомобиль, Алексей, Володька и остальные члены съемочной бригады отправились в один из самых фешенебельных московских отелей, где должна была состояться презентация новой политической партии.

— Ну что, стажер, готов к труду и обороне? — с улыбкой спросил Алексей.

— Думаю, да. Скажи, а этот проплаченный сюжет… Он чем–нибудь отличается от обычных?

— Как правило, мы стараемся донести до зрителя лишь голые факты, а сейчас нам с тобой придется хорошенько поработать языком.

— В смысле?

— В смысле, вылизать их так, чтоб им понравилось, Володька. Деньги–то нам не за красивые глазки платят…

— Честно говоря, меня смущает эта съемка…

— А в чем проблема?

— Не знаю, это как–то неэтично…

— Брось! Проплаченные материалы на ЛТН и на любом другом канале — вещь совершенно обычная.

— Но ведь если платят деньги, это тебя к чему–то обязывает!

— Безусловно.

— А что если программа этой партии идет вразрез с твоими убеждениями?

— Смешной ты, Володька. Кого волнуют твои убеждения? О них друзьям рассказывай. Я тебе даже больше скажу. Со временем любые личные чувства просто теряют значение. Тебе становится все равно, что думает тот или иной человек, какой толк в том или ином мероприятии, повлияет оно как–то на жизнь общества или нет. Ты начинаешь понимать, что это все ерунда, отстраненно ко всему относишься. На первый план выходит нечто иное — деньги, влияние, связи. Если сделаешь «джинсу» красиво, тебя запомнят, и в следующий раз, когда в ней возникнет необходимость, тебя будут иметь в виду. А это, дружище, дорогого стоит.

— Но ведь это жуткий цинизм, Леш. Плевать о чем снимать, плевать, правда это или нет. Плевать, какие последствия будет иметь такая реклама для людей, которые в нее поверят…Главное, чтоб сюжет получился красивый и желательно был кем–то оплачен.

— Вот именно, Володька. Журналистика вообще жутко циничная вещь. И чем скорее ты это поймешь, тем легче будет тебе работать.

Организация мероприятия получилась пафосной и весьма торжественной. Было видно, что партийцы не жалели средств. На входе съемочную бригаду ЛТН встретила миловидная девушка, вручив каждому сотруднику фирменный пакетик, куда помимо информационного буклета входила майка, брелок и ручка с логотипом партии «Будущее страны». Наблюдать за всем этим Володьке было довольно скучно. Банальные фразы, банальные вопросы и ответы. Он с трудом сдерживал зевоту, и, когда мероприятие завершилось, юноша с облегчением вздохнул.

— Ну что, — обратился он к Дмитриеву. — Сейчас вернемся в телецентр?

— Какой телецентр, дружище, а банкет?

— А что здесь еще и банкет предусмотрен?

— А как же! Его отсутствие — дурной тон. Журналистов не только деньгами и подарками задобрить надо, но и накормить от души. Сейчас на него всех позовут, сам увидишь…

***

Изучив информацию новостных агентств и раздав задания журналистам, Соловьев хотел пойти перекусить, когда на его мобильном раздался телефонный звонок. Евгений Мельников, старинный приятель Александра по вечернему факультету МГУ, приглашал его на открытие собственного автомобильного салона.

— Тебе съемочная бригада нужна? — тут же поинтересовался Соловьев.

— Да на фиг мне твоя бригада? Не виделись с тобой давно, а тут такой повод! Приезжай, с интересными людьми тебя познакомлю.

— Это с кем?

— Да много разных будет. Ты ведь, насколько я помню, любишь людей не от мира сего.

— Заинтриговал. А во сколько открытие?

— Через два часа.

— Ого! Где ж ты раньше был?

— Михалыч, да замотался жутко. Столько забот с этим открытием, даже не представляешь. В общем, записывай адрес.

— Ладно, постараюсь приехать. Спасибо за приглашение.

— Тебе спасибо! Жду!

Перепоручив текущие дела заместителю, Александр Михайлович сел в автомобиль и отправился к своему давнему знакомому. Так уж повелось, что на вечерке МГУ Женя всегда был заводилой, душой компании, а вот усидчивостью и организованностью никогда не отличался. Если бы желающих получить второе образование отчисляли так же резво, как молодых студентов, то Женя вряд ли доучился бы до конца. Признаться, Александр был удивлен тем, что Мельников решил открыть автомобильный салон. С его беспечным отношением к жизни довести до ума такое дело было невероятно сложно.

— Саня, дорогой! — воскликнул Мельников и поспешил навстречу к старому другу.

— Привет! — ответил Александр. — Ну, я смотрю, ты тут крутую вечеринку закатил. Почти весь бомонд собрался!

— Не весь, конечно, но интересные люди есть. Кстати, я ведь обещал тебя с ними познакомить. А от своих слов я не отказываюсь. Пойдем.

— И кто же это?

— Один священник. Он в самом дальнем углу стола сидит. Видишь, с бородкой.

— Священник? Он что, твое мероприятие освящает?

— Да нет, отец Димитрий такими вещами принципиально не занимается. Он просто мой добрый знакомый. Удивительная личность, надо сказать. Представляешь, он хочет реформировать церковь! Я его послушал, в принципе, умные вещи говорит, правильные. Только без поддержки ему никак не справиться.

— Так вот почему ты решил нас свести! — с улыбкой ответил Александр. — Хочешь использовать ресурс ЛТН?

— Что ж ты везде корысть видишь? Вот что значит человек телевидения! Дружище, он просто хороший, мудрый мужик, у которого и нам с тобой не грех поучиться. Пойдем, я тебя представлю.

Спустя несколько минут Соловьев и отец Димитрий уже сидели рядом и вели непринужденную беседу.

— Знаете, — сказал Александр, — я всегда хотел познакомиться со священником.

— Похвальное желание, друг мой. И чем же оно вызвано?

— Я думаю, это очень трудная работа. Вот взять хотя бы исповеди. Люди рассказывают вам все самое плохое, переваливают на вас груз своих грехов. Мне кажется, это очень сложно выдержать.

— Начнем с того, что священник — это не работа, а душевное призвание. А что касается исповеди, то тут вы не правы. Люди — они же как дети. Вы ведь можете выслушать и понять ребенка, который кого–то обманул, сломал чей–то совочек в песочнице? Здесь то же самое. Человек — слабое существо. Ему нужна помощь, поддержка и понимание. За этим многие и приходят в мой храм. Но прощает их Господь, а не я.

— У вас есть свой храм?

— Да, в Подмосковье. Вдали от городской суеты.

— А с Женей вы давно знакомы?

— Не слишком. Около трех лет.

— Он мне сказал, что вы хотите реформировать церковь?

— Вы считаете, она в этом не нуждается?

— Я не знаю. Мне интересно знать, что вы хотите изменить?

— Понимаете, так в двух словах и не скажешь. Разве это нормально, к примеру, когда церковь срастается с государством? Во все времена это несло беду. Людей обманывали и, прикрываясь Божьей властью, творили зло. То же самое происходит и сейчас. Не дело, когда глава церкви появляется с президентом, где только можно, и не дело, когда служители Господа, имеющие высокий сан, ездят на дорогих иномарках в то время, как их прихожане едва сводят концы с концами.

— Трудно не согласиться.

— Вот поэтому я и хочу все это изменить. Церковь должна оставаться церковью и не лезть в мирскую суету. И я не одинок в этой борьбе. У меня есть сторонники как среди священников, так и среди прихожан. А то, знаете, поговаривают даже, что и Митрополита у нас из Кремля назначают. Но это лишь верхушка айсберга. Реформа должна коснуться и многих других аспектов. Однако здесь полно народу и достаточно шумно. Если вам интересно, приходите как–нибудь в мой храм. Там и побеседуем.

— Спасибо за приглашение. Вы меня заинтриговали.

— Ну что вы, какая уж здесь интрига? — с улыбкой ответил отец Димитрий. — Дело это сложное и многотрудное. Но я надеюсь, что смогу довести его до ума с Божьей помощью.

Неожиданно зал, находившийся до этого в интимном полумраке, вспыхнул яркими огнями, и заиграла музыка. На небольшую сцену взошли ведущие вечера, первые лица известного музыкального канала. Они поздравили Женю с открытием салона и пригласили всех танцевать. Вечеринка была в самом разгаре…

***

В самом разгаре был банкет и у съемочной бригады ЛТН, а вместе с ней и у другой пишущей и снимающей братии. Столы ломились от изысканных блюд и угощений. Вот–вот должны были принести десерт.

— Держи, — сказал Алексей, протягивая Володьке тысячу рублей.

— Это за что?

— Как за что? За наш с тобой сюжет. Премия от политической партии.

— Но ведь я ничего не сделал.

— Успеешь еще, будь понаглее. Знаешь, как говорят, «бьют — беги, дают — бери».

— Я так не могу.

— Ничего, научишься со временем…

Приняв деньги, Володька испытал противоречивые чувства. Мог ли он взять их? Имел ли право? Не предал ли он собственные убеждения, не встал ли на путь, который презирал и ненавидел? Кто он: дешевая шлюха, которой суют подачку, или, быть может, гостиничный швейцар, получающий чаевые за мелкие услуги? Любая из этих ролей казалась Володьке унизительной. Он не должен брать их, ведь эта сомнительная дорожка приведет лишь к печальному финалу. Кем он станет, привыкнув к легким деньгам, во что превратится? Сможет ли в дальнейшем отказываться от подачек ради объективности информации?

С другой стороны, что изменит эта тысяча рублей? Для Лешки и уж тем более для политической партии — это копейки, а вот для него — весьма серьезный доход. Он ведь ничего не сделал — монтировать и выдавать материал в эфир будет Дмитриев, а значит, Володька здесь вроде бы ни при чем. Эти деньги — лишь жест доброй воли со стороны Алексея, но никак не руководство к действию, не нажим с его стороны. Дмитриев просто пытается приучить его к этой системе, чтобы в дальнейшем она не вызывала шок и удивление. Он хочет как лучше, а вместо этого невольно вызывает у Володьки лишь смущение… Так чья это вина? Дмитриева, который является лишь одним из винтиков сложившейся системы, или Володьки, пытающегося войти со своим уставом в чужой монастырь?…

Через час банкет подошел к концу, и съемочная бригада ЛТН отправилась в телецентр, высадив Володьку возле ближайшего метро. Стажер торопился на день рождения к другу, и Алексей не видел поводов его задерживать. Как только Дмитриев оказался в новостийной комнате, к нему тут же подбежал Кирилл с целой кипой бумаг.

— Леша, привет! Очень рад, что сумел тебя застать.

— А что случилось?

— Помнишь, ты дня четыре назад делал сюжет о том, что у нас всячески задвигают талантливых авторов, что им не пробиться сквозь коммерческую литературу и прочее?

— Да, помню, был такой сюжет.

— На него откликов целая тьма. Ты когда ко мне заходил, я забыл передать.

— Боже мой! И что хотят эти люди?

— Большинство просят помочь им издать книгу, а другие готовы содействовать тебе в организации клуба молодых авторов. Помнишь, ты в сюжете упомянул о необходимости создания общества, оказывающего поддержку юным гениям?

— Упомянул, но ведь это не означает, что я буду этим заниматься.

— Просто зрители считают, что раз тебя волнует эта тема, то тебе и карты в руки.

— Знаешь что, Кирилл, отправь своих зрителей куда подальше. У меня и без того забот хватает. Дались мне эти талантливые авторы! Я и о чернобыльцах делал сюжет, и что теперь? Мне нужно отправить их за свой счет на лечение за границу? Извини, брат, я тебе не меценат. Я даже читать эти отклики не хочу. Сюжет сделан, все слова сказаны, тема закрыта.

— Ладно, Леша, нет проблем. Ты просто так убедительно говорил, что я подумал, тебе это будет интересно.

— Убедительность, Кирилл, профессиональная обязанность журналиста. Ты здесь давно работаешь, должен знать.

***

Пролистав папку, Бархатов незамедлительно вызвал к себе директора PR-службы.

— Послушай меня, Костя, — сказал он. — Мне нужно, чтобы во всех наших газетах завтра же появилось содержание этих документов.

— А что здесь?

— Компромат.

— На кого?

— На губернатора. Фотографии с шалавами, доказательства многочисленных махинаций и много чего еще. Думал, никогда не пригодится, но, видишь, как вышло…

— Но Валентин Петрович…

— Молчи. И слушай, что я тебе говорю. Завтра все это должно быть опубликовано. И желательно не только у нас, но и в Москве. Поработай с радиостанциями и телевидением. Чем больший охват ты обеспечишь, тем лучше.

— Но мало кто рискнет…

— Плевать! — закричал Валентин. — Предлагай им любые деньги. Ты понял меня, любые! Но чтоб этому козлу мало не показалось! Не скупись на расходы, мне вообще плевать на деньги! Всеми правдами и неправдами, но протолкни эти бумаги везде, где только можно.

— Хорошо, Валентин Петрович. Но последствия такого шага…

— Да плевать мне на последствия! Иди и делай, что тебе говорят. Совсем уже распустились!

Директор PR-службы незамедлительно раздал сотрудникам множество поручений. Уже давно у пиарщиков не было столько работы, как в этот день. Многочисленные согласования, переговоры и деньги, деньги, деньги… Константин получил неограниченный бюджет и пользовался этим сполна. Газетчики и телевизионщики были завалены заманчивыми предложениями, но даже солидные премиальные не смогли побороть страх у некоторых из них. Ссориться с чиновником такого масштаба было слишком опасным занятием…

Губернатор только собрался ужинать, когда к нему, игнорируя протесты охранников, ворвался Лазаров.

— Виктор Сергеевич, у нас проблемы.

— Что еще такое?

— Бархатов завтра готовится обнародовать компромат против вас. Если ему это удастся, вам конец…

Глава 6

Сегодня, по договоренности с Дмитриевым, Володька должен был сделать свой первый сюжет. Дело это казалось очень ответственным и ко многому обязывало. Кто знает, вдруг Алексею не понравится его работа, и он откажется помогать ему, сочтет за бездарность. Подобного развития событий Володька очень боялся. Раньше он был уверен в том, что его работы по меньшей мере заслуживают уважения — недаром их хвалили даже профессора МГУ. Но оказавшись на ЛТН и увидев, какие материалы готовят профессиональные журналисты, стажер осознал, что ему до них, как от Земли до Луны. И это еще по самым скромным прикидкам.

Над темой сюжета Володька размышлял не слишком долго. Американцы устраивали в Ираке очередную демонстрацию силы, и у посольства США в Москве как раз сегодня должен был состояться митинг протеста. Народу перед посольством собралось предостаточно. Они выкрикивали разнообразные лозунги и вели себя довольно шумно, время от времени бросая в здание камни и тюбики с краской. Вынув из портфеля любительскую камеру, Володька начал снимать. Он уделил внимание наиболее агрессивным личностям, затем перевел объектив на изрядно подпорченное здание, заострив взгляд на первых этажах, лишенных даже обломков стекла. А затем наступил черед взять интервью. Самая сложная часть, как казалось тогда Володьке. Пробравшись в самую гущу людей, он выделил из толпы огромного панка, отличавшегося от окружающих колоритным ирокезом на голове.

— Можно взять у вас небольшое интервью? — с некоторой опаской спросил Володька.

— А ты вообще кто?

— Я с ЛТН.

— Круто! Я попаду в эфир?

— Вполне возможно, — соврал юноша. — Но давайте отойдем в сторонку, здесь слишком шумно.

— Ну давай, спрашивай, — сказал панк, когда они оказались вдали от орущей толпы.

— Вы думаете, ваши действия способны что–то изменить?

— Ну а чего, в натуре, я тут тогда торчу? Ты смотри, сколько мы им окон побили! Меня прет сейчас не по–детски! И вообще, панки — хой!

— То есть вы здесь просто весело проводите время?

— Ну не без этого. Да ты бросай свою камеру, пойдем с нами покричим. А Федя—Кощей сейчас гондоны привезет. Мы их в небо запускать будем, как воздушные шарики. Федя у нас умный пацан, единственный, кто знает английский. Мы им прямо в окна наш русский привет пошлем.

— А что вы напишете?

— Ну как это что? Fuck off USA. Федя все равно больше по–английски ничего не знает. А чего это ты какие–то вопросы провокационные задаешь. Как–то подколоть меня хочешь, да?

— Нет, что вы, просто интересуюсь…

Стажер полагал, что сюжет придется Дмитриеву по вкусу. Он четко следовал его советам, выучив их назубок в тот же самый вечер, когда впервые услышал. Конечно, интервью вышло не слишком удачным, но кто же знал, что кроме бессвязной речи от панка он ничего не дождешься? Когда Алексей пришел, Володька вскочил со своего места и с радостью бросился к нему навстречу.

— Ну что, — сказал Дмитриев, после просмотра сюжета. — Готов к разбору полетов?

— В общем, да… А что, тебе не понравилось?

— Понимаешь, есть как положительные моменты, так и не очень. С чего начнем?

— Давай с положительных.

— Очень хорошо, что ты учишься. Во всяком случае, никаких грубых ошибок в тех вещах, которые мы уже обсуждали, я не заметил. Это большой плюс. Но твоя картинка далеко не всегда соответствует тексту. Вот ты говорил, что американцы бомбят Ирак вторые сутки, а на экране в это время протестующая толпа. Это неправильно. Говоришь про бомбежку, так и показывай ее. Покопайся в видеотеке, найди соответствующие кадры и вперед.

— Понятно…

— И еще один момент — интервью. Личность ты выбрал колоритную, и это супер! Плохо то, что когда ты задаешь ему вопросы, за его спиной какое–то белое здание. Твой первый вопрос: «Почему вы здесь собрались?» А кто вы? Кроме безумного панка я больше никого не увидел. Фон хромает на обе ноги.

— Но не мог же я брать у него интервью в толпе народа? Там все орут, как сумасшедшие.

— Я тебя об этом и не просил. В толпе с камерой и не протолкнешься, особенно с телевизионной. Но ты мог сделать так, чтобы во время беседы был виден народ, были слышны их крики, показано, как они метают в здание различные предметы. Без этого заднего плана вся колоритная личность панка теряет свой антураж. Он становится не интересен, потому что выглядит одиночкой, не отождествляется с агрессивной толпой.

— Получается, что мой сюжет — полная чушь, да?

— Не говори ерунды. Добротный материал для новичка. У тебя еще все впереди. Главное, запомни все то, что я тебе сказал, и впредь будь внимательнее! Договорились?

— Ну да…

— Вот и хорошо. А сейчас, знаешь что, пойдем–ка посмотрим новости из аппаратной. Они в 19:00 начнутся, через пару минут. Думаю, тебе будет интересно.

— Отличная идея!

Аппаратная произвела на Володьку очень солидное впечатление. Он даже и мечтать не мог оказаться в святая святых канала ЛТН. Сложное и дорогостоящее оборудование завораживало глаз. Юноша совершенно не представлял, как все эти техники и режиссеры так легко управляются с ним, своевременно нажимая то одну, то другую кнопку.

Ровно в 19:00 ведущий поздоровался со зрителями и начал выпуск, сообщая людям о текущих событиях в стране и мире. Неожиданно в аппаратной произошло какое–то движение. Люди забегали с места на место, проявляя при этом явную озабоченность.

— Что происходит? — спросил Володька.

— Видимо, пришло какое–то срочное сообщение. Сейчас его передадут ведущему, и он его озвучит. Кстати, посмотри, будет довольно забавно.

— Почему?

— Потому что у ведущего нет готового текста и ему придется выдавать экспромты.

— Ну и что здесь такого?

— А вот сейчас и увидишь.

И действительно, через несколько секунд ведущий взглянул на принесенные в студию бумаги и сообщил: «Уважаемые зрители! Только что мы получили печальную новость. Эээ…Скончался известный российский писатель Виталий Хворостов. Мы ммм… приносим соболезнования его родственникам и друзьям. Это эээ.. тяжелая потеря. Нам будет очень его не хватать. За всю свою карьеру эээ…. Виталий Евгеньевич добился потрясающих успехов и прославился на весь мир своими ммм…знаменитыми романами. Ну а сейчас к другим новостям»…

— Ну что, видел, как он мямлил и терялся? Не правда ли, резкий контраст с тем, что он говорил раньше?

— В общем, да…

— А знаешь, это вообще очень большая проблема на телевидении. Конечно, некоторые ведущие сами пишут тексты, но таких меньшинство, и это в основном люди старой советской школы. Молодые же — сплошные говорящие головы, которые только и умеют, что читать подготовленный редактором текст, а сами и двух слов связать не могут.

— А почему их не учат работать в экстремальных ситуациях?

— А зачем им учиться? Во–первых, такие ситуации все же редки. Нам просто повезло сейчас ее увидеть. Во–вторых, чтобы стать ведущим, нужно иметь очень хороший блат. Зачем им совершенствоваться, если они прекрасно знают о том, что их не уволят даже за очевидный ляп?

— Ничего же себе!

— А ты как думал, брат. Вот такое оно телевидение с изнанки…

Глава 7

— Ну что ж, — сказал Алексей, когда они встретились с Володькой на следующий день. — У нас сегодня с тобой просто замечательное задание.

— Да? И куда же мы едем?

— На показ мод.

— А что в этом такого уж замечательного?

— Дружище, ну когда еще ты увидишь перед собой столько очаровательных женщин?

Сев в машину, Володька и Алексей, захватив оператора, отправились на Ленинский проспект, где и должно было состояться важное мероприятие для всего отечественного бомонда.

— Ты в курсе, что сегодня будешь работать один? — как бы невзначай заметил Алексей.

— То есть как это один?

— Да вот так. Возьмешь в руки микрофон и начнешь репортаж. С оператором тоже самостоятельно будешь взаимодействовать. А я постою в сторонке и посмотрю.

— Ты что, серьезно? — перепугался юноша. — Я ж ничего не умею!

— Ну как это ничего? Ты знаешь вполне достаточно.

— Леш, не вздумай. Я же сорву эфир!

— А мне–то что? Ты же вылетишь с ЛТН, а не я.

— Но…

— Никаких «но», Володька. Сегодня работаешь ты, и точка.

— Хоть бы заранее предупредил…

— В этом случае, ты бы давно уже перегорел, а так просто не успеешь. Ну все, мы уже подъезжаем. Думай, о чем будешь говорить…

Сказать, что стажер испытал шок, значит не сказать ничего. Он мучительно размышлял над тем, как построить сюжет, на чем сделать упор, как лучше развить тему. Но сориентироваться было сложно: Володька никогда не был на показе мод и не представлял, что там обычно происходит. Впрочем, нервничал и Алексей. Он и сам не знал, зачем пошел на такой рискованный шаг. Обычно стажеров никогда не подпускали к работе на ЛТН так быстро, но Дмитриев, как и всегда, имел на этот счет свое, особое мнение. Он предчувствовал, что стажер справится и ставил на кон не только его будущее на канале, но в какой–то мере и свое тоже. Вряд ли Соловьев погладит его по головке за такое самоуправство, особенно если материал окажется провальным.

Оказавшись на месте, съемочная бригада ЛТН вышла из машины и направилась в здание. До начала мероприятия оставалось около сорока минут, но, несмотря на это, зал был уже полон гостей. Володька заметил здесь известных модельеров, множество знакомых лиц из шоу–бизнеса и, конечно, красивых женщин. Многие из них были выше Володьки на добрую голову, а то и на две, и поначалу стажер немного стеснялся подобного дисбаланса.

— Как считаешь, — спросил он у Алексея, — может, взять пока интервью у кого–нибудь из знаменитостей, а то потом ведь их не поймаешь.

— Володька, представь себя королем этого мероприятия. Все люди вокруг — твои подданные, пешки. Ты главный, и волен делать все, что тебе захочется. Почувствуй себя лидером и вперед.

И юноша, воодушевленный такой поддержкой, принялся работать. Он брал интервью и задавал каверзные вопросы, заставлял оператора снимать все любопытные детали и перемещался с ним из одного конца зала в другой. Окрыленный и лишенный страха, стажер упивался своей дерзостью, бросая вызов не только этим важным людям, но и себе самому. Володька грезил, что этот сюжет сделает его восходящей звездой ЛТН и заставит других корреспондентов равняться на него. Он возомнил себя эдакой примой, позерство которой может поспорить лишь с ее красотой. Стажер был жесток и смел, решителен и коварен, ловок и бескомпромиссен. Он смотрел на себя со стороны и видел императора, врывающегося в город со своей армией, изысканного вельможу, по взмаху руки которого решаются человеческие судьбы. Конечно, здравомыслящий человек сказал бы, что Володька, как и многие люди его возраста, витал в облаках, но кто из нас хотя бы раз не оказывался на его месте?

Стажер вкладывал все знания и умения в свой репортаж, а когда этого оказывалось недостаточно — в дело шла интуиция.

— Володька, — ты меня уж совсем загонял, — пожаловался оператор.

— Ничего, Василий, мы еще и не начинали работать.

Когда показ мод подошел к концу, юноша выглядел, словно выжатый лимон. По лбу и щекам струились крупные капли пота, он тяжело дышал, а в его глазах отражалось лишь опустошение. Оператор выглядел немногим лучше, и лишь только Алексей, глядя на эту картину, непринужденно улыбался. Неожиданно к съемочной бригаде ЛТН подошел странный господин модельной наружности. Женская мимика, припудренные щеки, да и сама манера общения выдавали в нем человека нетрадиционной ориентации, что, впрочем, никого не смущало. Разве что Володька посмотрел на него несколько подозрительно. Он еще не успел привыкнуть к тусовке, сопутствующей показам мод.

— Я один из организаторов сего действа, — обратился он к стажеру, — и мне бы хотелось, чтобы вы осветили наше мероприятие по достоинству.

— Не волнуйтесь, все так и будет.

— Если вы устали, можете прямо сейчас пройти к нам за кулисы. Там девушки вас уже ждут, любых можете выбрать.

— Девушки…

— Ну да, настоящие красавицы. Они будут только рады.

— Нет уж, спасибо, — резко ответил Володька и направился к выходу.

— Я разве его чем–то обидел? — удивился администратор, обратившись к Дмитриеву. — Может, надо было мальчиков предложить?

— Это вряд ли, — с улыбкой ответил Алексей. — Он просто скромный парень, еще не привык ко многим вещам.

— А… Но это недоразумение ведь не повлияет на качество сюжета?

— Не волнуйтесь, наш стажер свое дело знает.

Оказавшись на улице, Володька сел в автомобиль и стал ждать коллег. Он еще не оправился от шока и пребывал в некотором смятении. Неужели хорошие репортажи нужно непременно стимулировать столь сомнительными методами? От этих неформальных законов журналистики у необстрелянного юноши волосы на голове встали дыбом. Как цинично и пошло все это выглядит со стороны, как нужно опуститься, чтобы принять подобное предложение!

Вернувшись в Останкино, Володька взялся за работу и корпел над сюжетом около четырех часов. Он въедался в каждую мелочь, пристально изучал не только написанное предложение, а каждое слово в нем. Он тщательно подбирал картинку и следил, чтобы она совпадала с текстом, помногу раз просматривал сделанные интервью и брал из них только важные и самые значимые куски. Он пристально изучал материал в поисках малейших ошибок и неточностей и усердно исправлял их. А затем снова изучал и снова исправлял. Взмыленный, уставший и жутко голодный, Володька озвучил сюжет и отнес его в аппаратную. Он так замучился, что с трудом стоял на ногах…

Перед самым выпуском в телецентр приехал Алексей. Он нашел сюжет своего ученика, и, внимательно просмотрев его, остался очень доволен. Дмитриев даже не ожидал, что стажер справится с работой настолько здорово. А когда вечерние новости на ЛТН вышли в эфир, и многие корреспонденты, смотревшие выпуск, спрашивали друг друга, а что это, мол, за новенький журналист, так блестяще осветивший показ мод, Алексей с гордостью отвечал им: «Как, а вы разве не знаете? Это же мой ученик»…

***

Отец Димитрий не выходил у Соловьева из головы. Одиночество и какая–то неудовлетворенность преследовали его буквально попятам. А тут еще, как на зло, поругался с женой, заявившей в горячке, чтоб он больше не смел появляться в их доме… Хотелось с кем–то поговорить, поделиться тем, что лежит на душе. Но не с добрым приятелем за бутылкой водки, у которого своих проблем хватает, и не с психологом, чьи представления о помощи зависят от толщины твоего кошелька, а с кем–то совершенно другим, пусть даже и незнакомым человеком. Прав был Женька, Александру всегда нравились необычные люди, и отец Димитрий был именно таким.

Позвонив Мельникову и узнав, где находится храм, Соловьев поинтересовался, удобно ли, если он нагрянет к священнику поздно вечером.

— Конечно, — ответил Евгений. — Он всегда рад гостям — такой уж человек.

И правда. Когда Александр приехал в храм около двенадцати ночи, отец Димитрий принял его с распростертыми объятиями и не высказал ни малейшего беспокойства на этот счет.

— Извините, что так поздно, — сказал Соловьев. — Я бы предупредил заранее, но Женя сказал, что у вас здесь нет телефона.

— Телефонов я действительно не держу. Зачем они мне? Люди, к сожалению, не понимают, как эти аппараты портят им жизнь, нарушая их уединение и покой. А то, что поздно — так не беда. Многих прихожан сомнения и страхи одолевают именно в это время. Вот и тебя, я вижу, что–то гнетет.

— Меня все гнетет, отец Димитрий, я не могу расслабиться. Каждый день начинается с борьбы и заканчивается ею же. Разве это нормально?

— Человек сам хозяин своей судьбы. Кого ж винить, коль ты сам выбрал такую?

— Да я и не виню, просто не знаю, как жить дальше … Одна проблема заканчивается, как на ее месте возникает новая. Некогда остановиться, подумать о чем–то, отдохнуть.

— А к чему ты так торопишься жить?

— То есть?

— Ты обращаешь внимание на луну, но не видишь звезды. Смотришь на камни, но не замечаешь песок. Остановись, приглядись повнимательнее к тому, что тебя окружает. Вырвись из привычного круга вещей и окунись в новый. Проблема многих людей в том, что они создают некий цикл и вертятся в нем, как белка в колесе. Они считают его нерушимым и не находят сил, чтобы изменить ход вещей. А между тем, это довольно легко. Другое дело, что многие не хотят ничего менять из–за страха или малодушия. С этим я сталкиваюсь регулярно.

— Это вы о своей реформе?

— И о ней тоже.

— А расскажите поподробнее, что вам хочется изменить? Помниться, вы обещали это сделать.

— Проблем очень много, Александр. Посмотри на наших священников, многие из которых превратились в телевизионных звезд. Они имеют роскошные виллы, являются незаменимыми на различных крупных мероприятиях, занимаются бизнесом. А потом приходят в церковь и говорят людям о воздержании и смирении, пугая их адовыми муками. Они предпочитают держать людей в страхе, ведь если люди не будут бояться — они перестанут посещать храмы, замаливать свои грехи. Жестокая и очень несправедливая логика, ведь людей должен держать не страх, а искренняя вера. Но как эти «звезды экрана» будут учить людей вере, если сами давно лишились ее, похоронив под торжеством банкетов и циничностью государственных интриг?

— Но ведь во все времена были священники, пользующиеся своим высоким положением. Впрочем, всегда были и те, кто вел достойную жизнь. А причем тут интриги? Насколько я знаю, государство редко враждовало с церковью. Наоборот, стремилось стать с ней единым целым.

— Я против вражды, но и единение не принесет добра. К сожалению, у церкви не слишком благовидная история. Вспомни, как безжалостно сносились идолы, когда христианство пришло на Русь, как насильно крестили этих несчастных, что по ночам убегали в леса и клялись своим запретным идолам в верности. Можешь еще вспомнить средневековье. Как Урбан Второй, прикрываясь освобождением гроба Господня от рук иноверцев, провозгласил первый Крестовый поход. Сколько людей погибло тогда, защищая тот самый гроб Господен! Однако дело ведь не в религии, а в людях, которые, прикрываясь ей, творили зло. И чем больше государство срастается с церковью, тем больше зла это принесет. Примеров — больше чем достаточно.

— Я согласен, все дело именно в людях. Достаточно заглянуть к нам на ЛТН, где одни пытаются подсидеть других, видят в чужих глазах соринку, когда у самих впору выкорчевывать целые пни. Я сталкиваюсь с этим едва ли не каждый день. Жалобы, недовольства, бесконечные склоки… Многие люди полагают, что их недооценивают, в чем–то обделяют, а когда им тянешь руку, они видят лишь кулак.

— Что ж, с порочными нравами приходится бороться и мне. Знаешь, некоторые прихожане думают, что чем больше икон они облобызают, и чем сильнее будут биться головой о пол храма, тем больше грехов им простят. Они совершают какой–то проступок и идут в церковь, считая, что этим получат прощение и на следующий день смогут вновь творить зло. Попробуй хоть раз ошибиться в молитве или неправильно покреститься — и эти люди скажут тебе, что ты невежда. Однако Господь сможет понять как лепет нежного младенца, так и хриплый бас старика, главное, чтобы все шло от сердца и было искренним…Именно этому я и учу своих прихожан.

— А вы правда думаете, что сможете изменить устоявшийся ход вещей? По сути, вы вступаете в конфликт не только с церковью и государством, но и людьми, которые привыкли к порочной системе и находят ее удобной для себя.

— Я не ищу конфликтов, друг мой, я лишь хочу справедливости.

— Считаете, вам это удастся?

— С Божьей помощью…

Они проговорили почти всю ночь. Соловьев так и заночевал прямо в храме, откуда с утра планировал отправиться на работу. Разговор несколько успокоил Александра, умиротворил и заставил задуматься о вещах, до которых раньше ему не было никакого дела — о церкви, о Боге, о вере…

— Я желаю вам удачи, отец Димитрий, — сказал Соловьев. — Вы говорите правильные вещи, и пусть Господь поможет вам их осуществить.

— Спасибо тебе. Спокойной ночи…

***

— Откуда информация о компромате? — спросил губернатор.

— От штаба Бархатова, — ответил Лазаров. — У меня там свой человечек сидит.

— Что у него на меня есть?

— Много всего. Мои ребята уже начали работать со СМИ, чтобы не допустить утечки информации, но мы можем просто не успеть перехватить всех гонцов Валентина.

— Твою мать!

— Да, приятного мало, но вы не волнуйтесь. Мы сделаем все, что в наших силах…

— Перехвати его, Дима! Что хочешь делай, но накануне выборов мне такая подлянка не нужна! А после этого достань бумаги и уничтожь.

— Конечно, Виктор Сергеевич.

— Да, и вот еще что. Где сейчас Бархатов находится знаешь?

— Мы установили за ним круглосуточное наблюдение. В данный момент он сидит дома, через час или около того должен отправиться в город.

— А бумаги?

— По нашим данным, бумаги будут при нем.

— Вот и славненько. Перехвати его по дорожке.

— Так мы и планировали сделать. На трассе, по которой он обычно ездит, есть один овраг. Будем работать на несчастный случай.

— Только я тебя очень прошу — аккуратнее. Чтобы ни одна живая душа ни о чем не догадалась.

— Не волнуйтесь, сработаем тонко и красиво.

Глава 8

Как ни пытался Соловьев приободриться, это помогало плохо. Конечно, разговор со священником помог ему, но не настолько, чтобы выбросить из головы все душевные терзания и какую–то пугающую пустоту. Он скучал по жене, но боялся признаться в этом даже себе.

Что он испытывал: любовь или привязанность, искреннюю потребность в человеке или же одиночество, которое мечтал заполнить супругой, словно тряпкой судовую пробоину? Он не знал ответа на этот вопрос, да и не пытался найти. Александр и сам не понимал, почему так дорожит женщиной, которую любой другой мужчина уже давно выгнал бы из дома поганой метлой. Она была не самой хорошей хозяйкой, готовила откровенно плохо, редко убиралась в квартире и терпеть не могла всех его друзей. Постель? Возможно, именно она скручивала Александра по рукам и ногам, но ведь он не был похож на юнца, для которого ночь с любимой женщиной превращается в торжество его звериного эго. Тогда что же? Впрочем, важен ли ответ, если суть оставалась неизменной: Александр переживал, хотя тщательно скрывал это от коллег. Он знал: прознай хоть кто–нибудь про его душевные терзания — сплетни самого разного свойства и масштаба не замедлят появиться в останкинских курилках.

Взяв телефонную трубку, Соловьев набрал номер Дмитриева и вызвал его к себе в кабинет.

— Слушай, видел я вчера работу твоего стажера. Молодец парень, а?

— Да, он прогрессирует на глазах.

— Только я тебя очень прошу, не рискуй так больше. Ты же понимаешь, какая получилась бы подстава, если бы парень вдруг свалял дурака.

— Саша, ты же знаешь, если бы я в нем сомневался, то не доверил бы такое дело.

— Как считаешь, если мы оформим его в штат, он справится?

— Серьезно? — удивился Алексей. — У нас место освободилось?

— Ну да, иначе я бы не спрашивал.

— Тогда можешь его зачислять, не прогадаешь.

— Я вот все удивляюсь, и как это он от тебя не сбежал?

— Уметь надо, — с улыбкой сказал Алексей. — Пойду обрадую Володьку. Думаю, он будет счастлив.

— Главное, чтоб требований к себе не снижал.

— За это можешь не беспокоиться.

Когда Алексей ушел, на столе Соловьева раздался звонок.

— Здравствуй, дорогой, — прощебетала супруга.

— А, это ты, — ответил Александр взволнованным голосом. — Как дела?

— Мне очень без тебя плохо. Приезжай…

— Сейчас не могу — работа.

— Так я про вечер говорю. Точнее, про ночь. Я так соскучилась… Я одену твой любимый розовый пеньюарчик.

— Давай не по телефону.

— А тебя что, прослушивают?

— Нет, не думаю. Но все–таки…

— Я же знаю, ты тоже по мне очень соскучился, правда? — щебетала Даша.

— Конечно, очень.

— Вот и приезжай. Я покрою твое тело детским маслицем, сделаю расслабляющий массаж, а потом мы будем заниматься любовью всю ночь. Как раньше, помнишь?

— Помню…

— До встречи, любимый.

Положив трубку, Александр протер платком вспотевший лоб и тяжело вздохнул. Мысли его витали где–то далеко отсюда. И почему супруга решилась вдруг ему позвонить, ведь после их ссор она почти никогда не шла на мировую первой? Впрочем, какое это имело значение? Соловьев жаждал сейчас только одного: чтобы поскорее закончился день и наступила ночь. В отличие от многих своих друзей, которым прискучили жены, Александр трепетал только от одного вида своей Дашеньки. Возможно, причиной тому была безумная любовь, но, скорее всего, Соловьев просто никогда не чувствовал, что Даша принадлежит ему вся от начала и до конца. Несмотря на годы семейной жизни, она оставалась далекой и неизведанной, и это манило Александра, как любого охотника. Впрочем, кто в их отношениях был охотником, а кто жертвой, за все время общения с супругой Соловьев так и не понял.

***

В это утро Володька проснулся жутко взволнованным. Вчера, когда он пришел домой, то свалился на кровать без задних ног, с трудом найдя силы для того, чтобы перекусить и избавиться от рези в желудке. А сейчас он словно горел огнем! Еще бы! Вчера состоялся его дебют на ЛТН. Как много он пережил, как много прочувствовал, как много испытал! Впрочем, самым важным было для него признание Алексея, своего учителя. Отметит ли наставник его талант или вновь обрушится с критикой, как было раньше?

Приехав в Останкино, Володька огляделся по сторонам. Казалось, здесь все шло своим чередом. Люди бегали из одного кабинета в другой и не обращали на него никакого внимания. Юноша медленно прошел в новостийную и, увидев Алексея, нервно сглотнул слюну. Что скажет его учитель? Как поприветствует? Уже тогда станет ясно, что ждет его дальше. Володька замер и не решался войти, но, наконец, Алексей обернулся сам и обратил внимание на стажера, топтавшегося в дверях.

— А, Володька, — радостно сказал он. — Заходи, гостем будешь.

— Ну как? — только и ответил стажер, пристально смотря в глаза Дмитриеву.

— А, ты про сюжет что ли? Так он просто отличный получился.

— Правда? — радостно вскричал Володька.

— Конечно! Более того, с этого дня ты член нашей команды.

— Ты хочешь сказать…

— Да, тебя приняли в штат. Поздравляю, коллега!

— Фантастика…

— Можешь прямо сейчас подписать в отделе кадров соответствующие бумаги. Ты принят!

— Ура! — закричал Володька и заключил Алексея в объятия. — Как же много это для меня значит! Вот это да! Я принят и так скоро! Сегодня самый счастливый день в моей жизни! Слушай, а когда меня будут назначать на съемки, как и остальных корреспондентов?

— Думаю, через пару дней, когда уладят все формальности с твоим приемом на работу.

— А можно я тогда сегодня поеду вместе с тобой?

— Ну а почему нет? Я не против.

— А куда ты направляешься?

— Да одного научного работника посадить хотят за шпионаж, вот я и еду к суду, где ему должны вынести приговор.

— Любопытно. А когда ты выезжаешь?

— Через двадцать минут.

— Отлично! Я буду ждать тебя внизу.

— Договорились.

Как и всегда во время работы, Дмитриев улавливал малейшие нюансы и подходил к самым банальным вещам с такой неожиданной стороны, что у Володьки захватывало дух. Когда из зала суда вышел адвокат научного сотрудника, все журналисты тут же набросились на него, требуя конкретных ответов по процессу. Но адвокат молчал и от всех вопросов прессы отделывался скудной формулировкой «без комментариев». Когда разочарованная журналистская братия наконец–то отступила, за дело взялся Алексей.

— Вы отказываетесь отвечать на все вопросы, правильно? — спросил Дмитриев.

— Совершенно верно.

— И значит, вы не скажете нам, за что именно хотят посадить вашего клиента на целых пятнадцать лет?

— Не на пятнадцать, а на девять, — машинально поправил адвокат.

— Говорят, ваш подзащитный пребывает в бодром расположении духа и нисколько не жалеет о содеянном?

— Полная чушь. Он глубоко раскаивается в том, что совершил и надеется на снисхождение суда. Извините, мне пора ехать.

— Как тебе удалось раскрутить его так легко? — удивился Володька.

— Очень просто. Я намеренно ухудшил истинное положение дел его клиента, и чтобы не очернять его в прессе и совсем уж не настраивать против него общественное мнение, адвокат был вынужден выдать правдивую информацию. Или, во всяком случае, нечто большее, нежели «без комментариев».

— Здорово придумано!

— Это с опытом приходит. А сейчас я рассчитываю поговорить с родственниками осужденного.

— Зачем тревожить их в такой момент? Из них ведь все равно ничего путного не вытянуть.

— Эх, Володька! Да пойми ты, что эмоции близких людей скажут гораздо больше, чем весь твой текст и вся твоя картинка. Их слезы, печаль, даже полная банальности речь — все это нельзя заменить даже на гениальный журналистский монолог. Сюжет должен быть живым, и ничто так не оживляет его, как глубокая драма.

Юноша взглянул на то, как журналисты наперебой терроризировали сначала жену, а затем и мать ученого. Реплики сыпались одна за другой, а операторы крупным планом снимали лица этих людей, и, словно вампиры, ожидающие крови, так и они ждали слез и плача, криков и негодования, ярости и истерик. Своими провокационными, где–то даже бестактными вопросами, журналисты умело подталкивали неискушенных родственников к выражению скорби, а операторы ловили каждый их взгляд, каждое их движение. Коршуны, разрывающие еще живую, но не способную сопротивляться добычу, змеи, умеющие укусить в самое незащищенное место, волки, нападающие стаей на одного… Выберите любую из этих ассоциаций — и окажетесь правы.

От этой картины Володьке стало немного жутко. Он снова засомневался, а стоит ли здесь работать, каждый день проникаться этим цинизмом и волей–неволей самому становиться таким же, как они? Но стажер быстро отбросил сомнения, отогнал их от себя, как назойливую муху. Какое ему дело до всех этих мелочей? Сегодня он стал членом великой команды, а через несколько лет может превратиться в настоящую звезду, о которой будут писать газеты и рассказывать по телевизору. Это желание было так сильно, что затмевало все прочие эмоции. Володька воспарил в облака, и сейчас вряд ли что–то могло омрачить их такой манящий, притягательный блеск…

***

Соловьев так и не смог заставить себя сосредоточиться на работе. Мысли совсем другого свойства навязчиво преследовали его и наполняли душу каким–то детским задором и предвкушением. Он мерил шагами свой кабинет, иногда останавливался и потирал руки, а затем сжимал кулаки и прикусывал нижнюю губу. Заметь его кто–то в этот момент — он бы решил, что Александр сошел с ума… Лишь навязчивый телефонный звонок вывел его из блаженного состояния и заставил вернуться из мира грез в мир реальный. Встряхнув головой, шеф отдела новостей снял трубку.

— Здравствуй, Саша. Это Анатолий Красницкий.

— Добрый вечер!

— Вот что, Саша. Есть один смутьян, по которому в завтрашнем выпуске надо бы очень серьезно пройтись. Думаю, ты понимаешь, о чем я.

— Хорошо, конечно. А кто он такой?

— Некий священник, отец Димитрий. Его координаты мои ребята тебе по факсу пришлют. А также краткую информацию, чтобы ты подумал, как его лучше свалить.

— Но дело в том, что я, кажется, знаю этого священника…

— Прекрасно. Значит, тебе будет еще легче выполнить мое поручение.

— Постойте, но он достойный человек. Я просто не вижу смысла…

— Зато я вижу! — закричал Красницкий. — Мне звонили очень серьезные люди, поэтому даже не вздумай перечить! С этим не шутят!

— Но в чем он виноват?

— Да какая разница? Он перешел дорожку важным шишкам. Завтра все выпуски новостей выйдут с подобными сюжетами и газеты тоже. Его будут валить по полной программе, чтоб не отмылся. Понимаешь, по полной программе!

— Я…я не могу…

— Саша, что ты треплешь мне нервы? А я ведь подготовил для тебя сюрприз.

— Какой сюрприз?…

— У тебя же завтра годовщина свадьбы, забыл?

— Да…Как–то вылетело из головы.

— Плохо. А вот я помню. Сегодня звонил твоей жене и пообещал, что в честь такого события вы получите бесплатные путевки в Париж на двоих. Будете жить в самом лучшем отеле и ужинать в самых лучших ресторанах. Все оплачено. Даша очень обрадовалась!

— Но…

— Не мямли. Короче, после того, как материал выйдет в эфир, ты вместе со своей любимой супругой окажешься в Париже. Но не разочаровывай меня. Если не сделаешь то, о чем я тебе сказал, можешь распрощаться не только с Францией, но и с работой. Ты понял?

— Понял…

— Вот и прекрасно. Давай, чтоб в завтрашнем выпуске все было. Пока!

Соловьев в растерянности положил трубку и схватился руками за голову. «Так вот почему она позвонила первой, — подумал он. — Вот почему была такой нежной и ласковой… Париж. Она всегда мечтала там побывать…Будь проклят этот Париж! Будь прокляты все эти серьезные люди! Почему? Почему именно отец Димитрий? Кто угодно, но только не он… Как я могу взяться за такой сюжет? Как я могу очернить этого человека?… За что? За что они не оставили мне выбора? Что за поганая жизнь! Что за мир вокруг! Проклятье!

— Простите, можно войти? — спросила секретарша, открывая дверь кабинета.

— Нет! — закричал Соловьев. — Убирайся прочь!

— Конечно, — испуганно пролепетала Ленка и скрылась в мгновение ока.

Соловьев закурил, стряхивая пепел прямо на ковер. Он был в смятении. Не знал, что делать и как поступить. Лишиться Парижа было не так страшно — туда можно будет поехать и в другой раз. Конечно, Даша устроит скандал, но он к ним уже привык и как–нибудь перетерпит. Но работа… По сути, он не умел ничего, кроме того, чем занимался сейчас. Но шеф отдела новостей — профессия совсем не востребованная, у каждого канала на этот пост метят десятки сотрудников и пробиться в их число непросто. Но даже если получится, что это даст? Заново устанавливать контакты с журналистами, подстраиваться под новую администрацию… А что делать с «джинсой»? Здесь Соловьев имел откаты с каждой подобной съемки, что позволяло ему не задумываться о завтрашнем дне и исполнять все Дашкины капризы. А как оно сложится на новом месте? И вообще, достанется ли ему новое место? В этом Соловьев сильно сомневался.

А как он проживет без Даши? Ее образ в розовом пеньюаре не выходил из головы. Такая грациозная, красивая, страстная, она выйдет встречать его в своем волнующем шелковом белье … Ее упругая грудь, ее волосы… Ее белая кожа… Все это исчезнет. Исчезнет навсегда и никогда не вернется… Он никогда не сможет обладать ею, не будет слышать ее криков, ее надрывного стона, от которого дребезжат стекла и воют собаки… Она не будет покрывать его тело детским маслицем и ласкать его, как дикая кошка ласкает своего самца. Она уйдет. К тому, кто сможет обеспечить ей достойную жизнь, кто будет исполнять все ее прихоти. Она будет выходить без трусиков для другого и срывать с ее плеч манящий розовый пеньюарчик будут уже чьи–то другие руки. Чужие. Не его…

В гневе Соловьев стукнул по столу и тяжело вздохнул. Он не знал, что делать. Александр не хотел идти против отца Димитрия. Против этого умного и интеллигентного человека, так искренне верящего в то, что он делает. Священник утешал его разговорами, делился планами, доверял. А сейчас Соловьев должен нанести ему удар в спину, предать. И не только его, но и Женьку, который познакомил его с отцом Димитрием. Предать сразу двух людей или выплыть самому? Что сделать? Любой вариант станет роковым…

А может, послать эту работу к чертовой матери? И Дашу тоже? Может, прав был отец Димитрий, говоря о том, что люди создают некий цикл и вертятся в нем, как белка в колесе, страшась его изменить? А что если попытаться? Уехать в другой город, да пусть даже в другую страну. Начать все с начала, с нуля? Убежать подальше ото всех и не мучиться выбором? Ведь не бывает такого, что либо белое, либо черное, всегда есть еще и третий путь. Только его нужно увидеть, найти.

Он может уехать за границу и устроиться грузчиком или клепать заметки для какой–нибудь газетенки. Может оказаться в провинции и с его опытом найти там очень достойную работу. Местные телевизионщики будут только рады видеть у себя профессионала такого калибра. С распростертыми объятиями примут и даже спасибо скажут. Найдет там себе какую–нибудь девушку без комплексов и амбиций и заживет с ней счастливо. Почему нет? Ведь это в его силах, в его власти… Может, правда? Бросить все и уехать. Туда, где его никто не знает и где он сможет начать жизнь заново?…

Этот спасительный путь казался таким реальным и таким близким. Казалось бы, все просто, надо только решиться. И Соловьев уже почти не сомневался, что ему хватит мужества. И даже когда он подошел к дому, он по–прежнему думал так. И даже когда открывал дверь, то был полон решимости. Но когда увидел Дашу в этом манящем розовом пеньюарчике. Когда она обняла его и прижалась к нему всем своим телом. Когда накрыла его губы страстным поцелуем и издала протяжный стон. Когда он обхватил ее за бедра и почувствовал, что она не одела сегодня трусики — все потеряло для него всяческий смысл. И отец Димитрий, и новая жизнь, и ЛТН, и Красницкий, и … Все. Осталась только манящая животная страсть, от которой не было спасения…

Даша покрывала его тело нежным детским маслицем. От малейших прикосновений она стонала так, что душа уходила в пятки. Она была такой безумной, такой открытой, такой волнующей. Эта белая кожа, эти безумные глаза, это прерывистое дыхание… Соловьев входил в ее лоно и испытывал ни с чем не сравнимые чувства. Александр готов был отказаться от всего, лишь бы быть рядом с этой женщиной. Если бы ему предложили продать душу дьяволу, он пошел бы и на это. Лишь бы сказка не заканчивалась. Лишь бы она продолжалась вечно…

— Дорогой, а мы правда поедем в Париж? — спросила Даша, когда они, уставшие от любовных утех, обнявшись лежали в кровати.

— Конечно, родная. Обязательно поедем…

***

Личный телохранитель Бархатова, а по совместительству еще и шофер Андрей Воеводин, уверенно вел машину по извилистой тропе. Трасса была свободной, и минут через двадцать они должны были оказаться в городе. Валентин заметно нервничал и в последнее время ни на минуту не расставался с черной папкой, опасаясь доверять оригиналы документов кому–то из подчиненных или хранить в сейфе. Зная прыть губернатора, Бархатов не сомневался, что тот попытается выкрасть бумаги, а эта папка была единственным козырем, оставшимся у Валентина.

— Кажется, у нас проблемы, — неожиданно заявил Андрей.

— В чем дело? — удивился Бархатов, но в тот же миг сам увидел, как слева к ним приближаются два тяжелых джипа с тонированными стеклами. — Думаешь, по нашу душу?

— Не сомневаюсь, уж больно нагло прут. Если поравняются — могут прижать к обочине.

— Оторвешься?

— Попробую, — ответил Андрей, вдавливая в пол педаль газа. — Одно плохо: сейчас начнется овраг…

Машина с Бархатовым резко вырвалась вперед, но джипы, кажется, только того и ждали. Они замедлили ход, не делая попыток приблизиться.

— Не понимаю, — сказал Андрей, — чего они встали? Там обрыв, сейчас же такой отличный момен…

Но договорить он не успел. Машину резко дернуло вправо и завертело вокруг своей оси. Она слетела с дороги и понеслась прямиком в пропасть, став для двух своих пассажиров смертельной ловушкой. Пролетев метров пятьдесят и опустившись на самое дно оврага, автомобиль моментально вспыхнул, обволакивая место трагедии едким дымом…

Джипы съехали на обочину, и из них стали выходить какие–то люди. Посмотрев на горящую машину и, убедившись, что дело сделано, один из них достал мобильный телефон и набрал несколько цифр.

— Клиент доставлен на место, — сказал он.

— Бумаги?

— Полыхают синим пламенем.

— Подчистите там все за собой.

— Сделаем. Отбой.

Убрав с дороги неприметную цепь с шипами, на которую и наехал автомобиль на полной скорости, люди расселись по джипам и уехали. Они не сомневались, что дело сделано чисто — автомобиль сгорит и никаких следов не останется, а если и останется — менты не станут уделять этому внимания. За это им и платят.

Однако кое в чем они все–таки просчитались. Густой дым скрыл от них Андрея Воеводина, который в последний момент вылетел из автомобиля и чудом остался жив. Собравшись с силами, он медленно подполз к машине и дернул на себя переднюю дверь. Валентин Бархатов упал на землю и замер без движения. Задыхаясь от едкого дыма и понимая, что машина может взлететь на воздух с минуты на минуту, Андрей из последних сил перевернул Валентина на спину и попытался оттащить его от полыхающей груды металла. Но тот вдруг схватил его за руку и прошептал:

— Рядом со мной черная папка…. Найди ее.

— Вижу.

— Отнеси ее журналисту Лебедеву из «Вечерней зари». Он знает, что делать.

— А как же вы?

— Оставь меня и уходи. Пока еще не поздно…

— Я помогу вам…

— Беги, — прошептал Бархатов, стиснув зубы, — я уже не жилец…

Схватив папку, Андрей медленно поднялся на ноги и стал уходить в сторону лесного массива, не обращая внимания на многочисленные порезы и ссадины. Когда грянул взрыв, Воеводин на мгновение замер и стер рукавом стекающую с лица кровь. Он не сумел спасти своего шефа, но выполнит его последнюю просьбу. Выполнит, во что бы то ни стало…

Глава 9

Оказавшись на рабочем месте, Соловьев вновь погрузился в раздумья. Страсть любовных утех скинула свою волшебную пелену, и тяжелое бремя выбора давило с неумолимой силой. «Даша или отец Димитрий? — размышлял Александр. — Любовь или честь, женщина или дружба?… Что выбрать или отказаться ото всего? Ну почему, Боже, ты ставишь меня в эти рамки? Почему я должен неминуемо что–то потерять, чего–то лишиться? Разве я это заслужил? Разве честно загонять меня в угол и ставить эксперименты, как над подопытным кроликом? Я не хочу выбирать… Я не хочу думать, что лучше, а что хуже терять. Боже, я хочу просто жить и быть счастливым…»

Дашенька… Любишь ли ты меня или тебе важнее твои платья и украшения? Знаешь ли ты, на что я готов ради возможности быть с тобой? Оценишь ли ты это или никогда не поймешь? Примешь ли мой отказ от грязной работы и приласкаешь ли меня, безденежного и забитого, или выбросишь вон? Будешь ли ты с той же страстью отдаваться мне, не способному подарить тебе бриллиантовых серег и не имеющему возможности выводить тебя в свет? Протянешь ли мне руку, когда буду нуждаться в твоей поддержке? В моих ли объятиях будешь грациозно вибрировать в своем розовом пеньоюарчике, если я потеряю все»?…

Соловьев прекрасно знал ответы на эти вопросы, но боялся даже в мыслях произнести их. Ах, как мучителен выбор! Как жесток и несправедлив этот грязный мир телевидения! Как он выворачивает тебя наизнанку и потешается над твоей беспомощностью!

Позвонив секретарю и потребовав вызвать кого–нибудь из свободных корреспондентов, Александр дрожащими руками вынул из пачки сигарету и закурил.

— Вызывали, Александр Михалович? — спросил Лаптиев, переступая порог кабинета.

— Дело хочу тебе важное поручить, — с трудом пробормотал Соловьев. — Возьмешь у секретаря факс про священника. Там вся информация о нем имеется. Священника приказано мочить. Понял?

— Понял, — с удивлением ответил корреспондент. — А за что? Что он сделал–то?

— Да не знаю я! — закричал Соловьев. — Иди выполняй, и чтоб к вечернему выпуску все было сделано!

— Конечно, Александр Михайлович. Конечно…

— Ходят тут со своими вопросами… Думают, что самые умные…

Когда Лаптиев ушел, Соловьев откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Выбор был сделан. Теперь оставалось только ждать…

Впрочем, долго пребывать в прострации Александру не дали. Через пять минут в его кабинет влетела секретарша.

— Беда, Александр Михайлович!

— Что еще случилось?

— Теракт на Пушкинской площади. Более сотни убитых.

— Да ты что! Откуда информация?

— Только что через новостные агентства передали.

Соловьев тотчас почувствовал себя в родной стихии. Он знал, что медлить в таких ситуациях нельзя и оперативно связался с Дмитриевым, приказав ему в спешном порядке бросать все дела и мчаться на Пушкинскую площадь. Александра охватило странное волнение — так было всегда, когда в стране случалось что–то из ряда вон выходящее. Если для всех остальных подобный теракт представлялся трагедией и ужасной катастрофой, то для людей телевидения это был отличный повод прославиться, обойти конкурентов с других каналов и первыми сообщить все подробности происшествия, «срубить эксклюзив», как они это называли. Соловьев знал, что, услышав о теракте, люди моментально прильнут к экранам телевизоров и будут ждать новостей, нервно переключая каналы с одного на другой. И у кого первым окажется картинка, чей корреспондент сможет первым добраться до места трагедии — тот и будет пожинать плоды успеха не только сегодня, но и спустя долгое время после события. Все остальные мысли отошли на второй план. Сейчас было важно лишь то, чтобы Дмитриев успел первым. Чтобы ответственный чиновник, которого оперативно назначат козлом отпущения, дал интервью именно Алексею, а жертвы теракта пролили свои первые слезы именно в камеру ЛТН…

Неожиданно дверь его кабинета распахнулась, и на пороге появилось двое молодых людей в черных пиджаках. Александр сразу признал в них сотрудников спецслужб. Это было видно по их выправке, по бесцеремонным манерам, даже по пустым глазам.

— Вы отвечаете за вечерний эфир? — поинтересовался один из них.

— Я. А вы, собственно, кто такие?

— Мы действуем по личному распоряжению президента.

— И что же вы хотите?

— Никакой информации о теракте без нашего ведома. Никаких прямых эфиров. Никаких фамилий и версий до их официального оглашения. Вам все ясно?

— А если я откажусь?

— Тогда мы закроем ваш канал.

***

Оказавшись на месте событий, Алексей тут же включился в работу. Милиция уже оцепила место трагедии, и пробиться сквозь ее заслоны не позволяли даже солидные деньги: вокруг сновало начальство. Опросив свидетелей, Дмитриев узнал, что террористы привели в действие сразу несколько бомб с начинкой из гвоздей и шурупов, что значительно увеличило количество жертв. Оператор сновал с камерой взад и вперед, снимая изувеченные трупы и обезумивших людей, ставших очевидцами теракта. Они не могли произнести ни одного связного слова, и даже взрослые мужики стояли понурив головы, вытирая рвущиеся из глаз слезы.

Помня о своей задаче привезти эксклюзив, Алексей вместе с оператором поднялся на высотное здание, и всеми правдами и неправдами получив доступ к окну одного из кабинетов, приказал снимать сверху место трагедии. Обладающая отличным увеличением камера показала все, что так надеялись скрыть от людских глаз представители власти. Стало ясно: количество жертв значительно превышало указанную сотню. За оцепленным периметром лежало как минимум в три раза больше человек, и еще стольким же невдалеке оказывалась помощь.

Спустившись вниз, Алексей взял несколько интервью у представителей власти, пообщался с местными жителями, которые спустились к месту событий из близлежащих домов. А затем прямо на ходу обратился с вопросами к нескольким пострадавшим, сопровождаемых врачами до машин скорой помощи, отчаянно отбиваясь при этом от возмущенной толпы, которая называла его «поганым папарацци» и «антихристом». Впрочем, Дмитриева это не смущало. Его задачей было любыми способами сваять материал, который брал бы за душу. На реакцию толпы он старался не обращать внимания, тем более, он прекрасно знал, что через некоторое время эта самая толпа сядет у телевизора и будет ронять слезы над репортажем «поганого папарацци» или «антихриста». Это уж кому как больше нравится.

Перегнав материал, съемочная бригада ЛТН помчалась в телецентр на всех парах. Водитель гнал, как безумный. Он работал здесь уже давно и знал, какое значение имеет для журналистов каждая лишняя минута. Вбежав в кабинет, Дмитриев был немало удивлен тем, что монтажер уже вовсю корпит над его сюжетом под бдительным оком двух странных субъектов.

— Эй, Митрохин, что за дела! Это же мой эксклюзив!

— Соловьев просил побыстрее подготовить картинку. А текст будет твоим. Можешь прямо сейчас начинать его готовить.

— Не понял! Да тут почти не нужен монтаж. Многое можно пустить под рубрикой «no comment[5]».

— Здесь будет так, как мы скажем, — ответил один из субъектов в черном пиджаке. — Никаких рубрик и никакого эксклюзива. Садитесь и пишите текст. Я дам образец.

— Какой еще образец! Да вы в своем уме?

— Образец, на который вы должны будете ориентироваться. Он роздан всем ведущим каналам. Там приведены официальные цифры по жертвам, разрушениям и прочее. И не спорьте с нами. В противном случае, попадете под арест.

— Да кто вас сюда прислал таких деловых?

— Президент.

Пробежавшись глазами по документу, Дмитриев пришел в ужас. Здесь сообщалось всего о пятидесяти трупах, хотя он своими глазами видел не менее трех сотен. Хватало и другого вранья.

— Да вы что, думаете, вам это с рук сойдет? — возмутился Алексей. — Вы людей за идиотов держите?

— Мы выполняем приказ.

— Хорошо, и что вы уберете из сюжета?

— Почти все. Оставим несколько общих планов и интервью с чиновником.

— И это все?

— Да.

Плюнув на пол, Дмитриев выбежал из монтажной и ворвался в кабинет к Соловьеву.

— Михалыч, что это за беспредел? Что они делают с моим сюжетом!

— Не ори! — ответил Соловьев. — Думаешь, я очень рад их появлению? Но что я могу сделать?

— Ну а какого хера я тогда делал эксклюзив? Какого хера рисковал своей шкурой?

— У тебя профессия такая, — гаркнул Соловьев. — Убирайся и оставь меня одного!

— Да пошел ты! Пусть этот репортаж делает кто–то другой, — в сердцах бросил Дмитриев и громко хлопнул дверью.

***

Соловьев понимал, что не прав. Не стоило так разговаривать с Дмитриевым, который в сущности был ни в чем не виноват. А с другой стороны, кто поймет его самого? Кто поймет гамму бушующих в нем чувств и сомнений, страхов и противоречий? Через несколько часов отец Димитрий по его распоряжению будет втоптан в грязь и опорочен. Вполне возможно, что его выгонят из храма и лишат сана. А все потому, что ему, Соловьеву, просто не оставалось ничего другого… Его вынудили. Ему приказали…

Мог ли он не выполнить приказ? Наверное, да, но что бы это изменило? Точно такое же поручение дали бы его сменщику. Кроме того, Красницкий сказал, что и на других каналах будут похожие сюжеты. Глупые принципы только сломали бы ему жизнь. В этом мире не было справедливости. Все решали деньги и связи. Кто такой Соловьев, чтобы идти против Красницкого? Кто такой отец Димитрий, чтобы восставать против системы? Может, это он сам во всем виноват? Да… Он бросил вызов обществу, и теперь это самое общество хочет его наказать. Так причем здесь Соловьев?

Шеф отдела новостей всеми силами цеплялся за эту спасительную ниточку, надеясь, что она проведет его сквозь муки совести, но когда ему казалось, что у него все получилось, кнут самобичевания вновь хлестал по его израненной душе. Хлестал больно и жестоко, разрушая все пути к отступлению. А тут еще эти спецслужбы! Как же все не вовремя. Только задумаешь отвлечься, выстрелить чем–то свеженьким и оригинальным, как появятся люди, которые перечеркнут все одним движением руки! Весь творческий процесс, все потуги многочисленных сотрудников шли насмарку во благо властям и их прихвостням. Почему жизнь так жестоко издевалась над ним? Почему кто–то там, наверху, слишком быстро отдал свой мерзопакостный приказ, и в Останкино явились незваные гости? Почему вместо того, чтобы похвастаться перед боссами громким эксклюзивом ему предстоит давать зрителям урезанную тошнотворную ложь? А потом те, кто видел все своими глазами, наверняка скажут: «А почему телевидение опять нам врет?» Ну а как не врать? Как говорить то, что хочется, а не то, что приказывают сверху? Как преодолеть эти барьеры и творить не ради рейтингов и гонораров, не по приказам и наставлениям, а исходя из собственных представлений о новостях и жизни вообще?

Наверное, никак. Но от осознания этой простой истины, известной каждому здравомыслящему человеку на телевидении, Соловьеву не стало легче. Он ненавидел себя за то, что должен гнобить человека, которого уважал. Он ненавидел себя за то, что так любит Дашу, эту стерву в розовом пеньюарчике, требующую от него все новых и новых побрякушек. Он ненавидел себя за то, что позволяет Красницкому командовать собой, словно пешкой. Он ненавидел себя за то, что вместо горячего эксклюзива вынужден кормить зрителей откровенным бредом. Вся жизнь превратилась в этот цикл чужих приказов и распоряжений. Чужих желаний и мыслей. Чужих грез и фантазий. А что оставалось ему, Соловьеву? Пустота. Одиночество. Мрак…

В этот раз впервые за долгое время Александр не нашел в себе сил посмотреть выпуск новостей, а когда на его столе раздался звонок, он снял трубку с какой–то обреченностью. Ему было уже все равно, кто позвонит и что скажет.

— Алло, — произнес он отрешенным голосом.

— Это Мельников звонит. Зачем, Саша? Зачем ты это сделал?

— Что?

— Ты сам знаешь что! В кого ты превратился на этом своем телевидении? Кем ты стал?

— Оставь меня, Женя. Не надо никаких слов…

— Нет надо. Думаешь, сделал подлость и все? Нет, Саша, так не бывает. Ты мразь, Саша. Ты слышишь меня? Ты блядь и подонок! Ты опозорил святого человека.

— Мне приказали, Женя…

— Не отмазывайся! Это ни к чему! Можешь забыть меня и мой номер телефона, а если мы встретимся как–нибудь случайно, знай: я плюну тебе в рожу.

— Я знаю, Женя, все знаю. Прости меня… Я был вынужден, меня заставили… Как ты не понимаешь?

— Я уже все сказал. Ты пал так низко, что дальше опускаться просто некуда. Я не желаю тебя больше знать! Ты мне противен!

Что мог сказать Соловьев? Что возразить? А окажись Женька на его месте, как бы повел себя он? Легко давать советы со стороны и обвинять, кичась своей правотой. Легко говорит жестокие слова и презирать… Это слишком легко… Гораздо сложнее понять… Но разве мог кто–то понять Александра, раз он сам не в силах был это сделать? Легко ли простить, коль он сам ненавидел себя до глубины души? Он подошел к секретеру и извлек оттуда бутылку водки, и пил ее в одиночестве, чокаясь со своим отражением в зеркале. «За тебя, блядь, — говорил он, опустошая очередной стакан, — за тебя, подонок»….

А затем, пьяный и злой, он поймал частника и поехал домой, напевая себе под нос какие–то песенки из веселой и бурной молодости. Он вспоминал, каким счастливым был в детстве. Вспоминал свою школу. Как они с друзьями сбегали с уроков и пили в парке самое дешевое пиво. Как назначали свидания сумасбродным девчонкам и делились первым опытом в общении с противоположным полом. Как разукрашивали стены подъездов матерными надписями и приходили на занятия слегка подшофе после очередной полуночной пьянки. Тогда он не был ни блядью, ни подонком. Тогда он был просто Сашкой, которого уважали друзья и любили девчонки. У него не было ни денег, ни положения, но он был счастлив, а сейчас, когда появилось все, ему хотелось вернуться в оголтелую беззаботную юность и прожить ее сызнова, чтобы никогда не взрослеть. Чтобы никогда не видеть розовых пеньюарчиков, Красницого, отца Димитрия и ЛТН. Чтобы никогда не становиться блядью и подонком…

С трудом попав ключом в замочную скважину, он переступил порог квартиры и увидел жену. Ее вид не сулил ничего хорошего. Соловьев знал этот напыщенный горделивый взгляд слишком хорошо.

— Ты где пропадал? — спросила она. — Уже час ночи!

— Работал.

— Что ж ты врешь! Да посмотри на себя, пьянь! На кого ты похож! А у нас сегодня, между прочим, годовщина свадьбы! А ты, небось, даже и подарок мне не принес!

— Заткнись! — заорал Соловьев не своим голосом. — Не смей тут качать права! У меня из–за тебя вся жизнь сломана! А тебе, суке, только подарки и нужны! Я ненавижу тебя, дрянь! Забудь обо мне и убирайся вон! Ты больше ничего от меня не получишь! Не будет ни меня, ни подарков, ни Парижа — ничего! Все кончено!

— Саша, Сашенька, ты что… — присмирела Даша. — Прости меня, дорогой. Раздевайся и ложись спать. А завтра…

— Не будет никакого завтра! Собирай манатки и катись к чертовой матери!

— Но куда же я пойду на ночь глядя? Сашенька, милый мой, успокойся…

— Я сказал, пошла прочь!

— Ну ладно, — вновь завелась Даша. — Но учти, больше я к тебе не вернусь! Чертов импотент!

— Катись отсюда, — сказал Александр и, закашлявшись, упал на кровать.

Он не услышал, как Даша собирала вещи. Не услышал множество бранных слов в свой адрес и целую тираду о ее любовных приключениях с молодыми красавцами, по сравнению с которыми Александр казался Даше лишь беспомощным слабаком. Соловьев был мертвецки пьян и видел уже десятый сон, когда супруга громко хлопнула дверью и ушла. Ушла навсегда.

***

Лишь под вечер Воеводин сумел добраться до редакции. Он был измучен так, что с трудом передвигал ноги, а в глазах уже третий час подряд стояли светящиеся круги. Люди на улицах шарахались от него в разные стороны, и это было неудивительно: в грязной, обгоревшей одежде, с перекошенным лицом и зажатой в руке черной папкой, весь в крови, Андрей внушал настоящий ужас. До редакции оставалось не более сотни метров, когда за его спиной раздался требовательный голос:

— Минуточку, гражданин. Предъявите ваши документы.

— Отвали, — ответил он, даже не обернувшись.

— Да как ты разговариваешь с милицией? — воскликнул молоденький сержант, хватая человека за раненое плечо.

Скорчившись от боли, Воеводин резко развернулся и нанес милиционеру удар в область печени, а затем срубил его локтем в подбородок. Бдительный страж порядка распластался на земле, а человек продолжил свой путь, не обращая никакого внимания на крики прохожих.

Когда трое охранников преградили ему дорогу в здание, Андрей понял, что не справится с ними. А объяснять что–либо не было ни сил, ни желания. Выдернув из–за пояса пистолет, он оттеснил охранников и пробрался внутрь. Голова кружилась так сильно, что Андрей с трудом держался на ногах. Так хотелось упасть и закрыть глаза, но он знал, что сначала должен передать папку. Войдя в лифт и с трудом отыскав кнопку четвертого этажа, Воеводин облокотился на стенку и чуть было не упал. Но он нашел в себе силы и с протяжным стоном вышел из лифта, когда тот остановился на нужном этаже.

Телохранитель не знал, как выглядит Лебедев. Более того, он даже не знал, на месте ли сейчас нужный ему человек. Оставалось рассчитывать лишь на удачу — другого выхода все равно не было. Сотрудники газеты шарахались от него, как он прокаженного, но Андрей, пошатываясь, шел вперед и шепотом произносил лишь одно слово: «Лебедев»…

Глаза закрывались, голова трещала так, будто по ней стучали молотками десятки человек. Внутренний голос молил остановиться и прилечь. Хотя бы на несколько секунд. Но он знал, что если позволит слабости одержать над собой верх, то все будет напрасно. «Лебедев», — все тише и тише произносил он, — «Лебедев»…

— Я — Лебедев, я, — раздался вдруг какой–то голос, — что с вами? Вам нужна помощь?

Но даже взглянуть на этого человека телохранитель так и не смог. Его глаза отказывались фокусировать изображение, и образ распадался на тысячи мелких деталей.

— Папка, — прошептал Андрей.

— Что за папка? — воскликнул Лебедев.

— Бархатов…

— Валентин Борисович просил предать мне эту папку?

— Спрячь ее, — из последних сил произнес Воеводин.

— От кого?

Но ответить на этот вопрос человек так и не сумел. Он замертво рухнул на землю и закрыл глаза. Он выполнил свое последнее задание и теперь с полным правом мог оставить этот грешный мир…

Глава 10

Проснувшись утром с больной головой и вспомнив о вчерашних событиях, Соловьев решил, что его единственное спасение — полностью уйти в работу и ни о чем не думать. Проверенное годами средство и такое же ненадежное как бутылка водки, но, черт возьми, что ему еще оставалось делать? По сути, он лишился всего, кроме этой злосчастной работы. Но раскисать нельзя. Если он будет жалок, это вызовет лишь сочувствие и насмешки, чего Соловьев никак не желал.

Однако забыть о проблемах не получалось. Шел ли он по улице, ехал ли в машине, бегал ли по этажам телецентра, ему казалось, что люди косятся на него и показывают пальцем. Посмотрите, это, мол, тот самый Соловьев, который предал друзей. Посмотрите и запомните: этому человеку нельзя верить. Александр знал, что все это ерунда, что никто так конечно же не думает и ни о чем не догадывается, но упорное видение не желало исчезать …

Когда на столе раздался звонок, Соловьев вздрогнул от ужаса. Он даже отошел от телефона подальше, словно это был не механический аппарат, а змея, готовящаяся к броску. Но, поборов нелепый ужас, Александр все же снял трубку и услышал голос Красницкого.

— Ну что, обломался твой Париж? — спросил он.

— А… вы откуда знаете?

— Ну как же. Даша мне все рассказала.

— Да? А вы что, настолько близкие друзья?

— Теперь уже не только друзья, Саша.

— Я очень рад, — ответил Соловьев, еле сдерживая свой гнев.

— Ну и прекрасно. Но звоню я тебе совсем по другому поводу. Мне не нравится, что в нашей интернет–конференции ругают сюжет Беляева. Говорят, там какая–то лажа.

— Нашли кого слушать! Какая разница, что там кто–то думает?

— Не понял тебя! Это же наш зритель, мы работаем на него.

— Мы работаем на нормальных людей, а не на бездельников в интернете. Кроме того, Беляев делал материал за Дмитриева. А лажа произошла не по их вине, а из–за спецслужб, которые нагрянули в Останкино и мешали нормально работать, решая за нас, что пойдет в эфир, а что нет.

— Но это же не повод выдавать в эфир ерунду!

— Ну приезжали бы тогда и сами разбирались с этими цензорами. Я бы посмотрел, что у вас получилось.

— Не заводись, Соловьев, сбавь обороты. Я тебе всего–навсего говорю, что зрители в конференции негодуют. Мог бы почитать ради интереса.

— У меня других дел хватает.

— Ну смотри сам. Я предупредил.

— Предупредил он! — крикнул Александр, повесив трубку. — Подонок!

«А ведь я знал, что Красницкий давно к Дашке присматривается! Какая скотина! И еще кичится этим! Ну да ничего, и на вас всех управа найдется! Тоже мне, богатый Буратино, Рокфеллер сраный. Думаете, можно со мной, как с собачкой? Подразнить, пинка под зад дать? Только ведь собачка может и тяпнуть. И больно тяпнуть! Ах, мрази! Как же я всех вас ненавижу!» — терзал себя Соловьев.

Подойдя к куртке и достав кошелек, Александр отправился в столовую. Там можно было посидеть в тишине и покое, не опасаясь телефонных звонков или неожиданных визитеров. Заказав еду, Соловьев уставился в какую–то точку и смотрел на нее, не отрывая взгляд. Он даже не заметил, как к нему за столик присел его коллега с ТВ-Н Виктор Николаев.

— Привет! Что это с тобой, дружище? — поинтересовался Виктор.

— Да так, не обращай внимания, — ответил Александр, встряхнув головой. — Рад тебя видеть!

— Не против, если я присяду?

— Конечно, нет проблем.

— Ну рассказывай, как дела, как жизнь? — поинтересовался Николаев.

— Да помаленьку… Нечего в общем–то рассказывать.

— А к тебе вчера ГБ-шники не наведывались?

— Как же, наведывались. А ты откуда знаешь?

— Так, они у всех были. И у меня в том числе. Вообще работать не дают.

— Это точно. А еще говорят, что раньше, в союзные времена, цензура была. Так сейчас ее в сто раз больше — и от государства, и от владельцев канала. А мы, знай, крутись, как белка в колесе, чтобы от всех отбрехаться, и при этом еще нормальный материал в эфир поставить.

— Да у тебя, видать, наболело?

— Да задрало все, Вить. Иногда таким идиотом себя чувствуешь!

— Это еще что. Вот всем ведущим политических ток–шоу недавно запретили выходить в прямом эфире.

— Маразм. Пора завязывать с этой профессией.

— А что делать будешь? Кому ты нужен?

— Наверное, никому…

— Вот то–то и оно…

***

Сегодня у Дмитриева был выходной, и он решил использовать его на полную катушку: до обеда понежиться в кровати, почитать интересную книгу, до которой никак не доходили руки, посмотреть телевизор, в конце концов. Трудно передать возмущение Алексея, когда настойчивый телефонный звонок вырвал его из сладких грез и заставил подняться с постели. Мысленно обматерив человека, нарушившего его покой, Дмитриев нехотя подошел к столу и снял трубку.

— Леша, это я.

— Кто я?

— Дмитрий Лебедев из «Вечерней зари», журналист. Помнишь меня?

— А, это ты к нам на ЛТН приезжал, а потом о нашей компании в своей газете писал?

— Ну да, он самый. Ты мне еще телефон свой оставил на всякий случай.

— Было дело. Так чего ты хочешь?

— Леша, я сейчас от телецентра звоню. Мне нужно срочно с тобой увидеться.

— Ну, во–первых, я сейчас дома, а не в телецентре. А что стряслось–то?

— У меня в руках компромат на нашего губернатора Полищука. Компромат страшный, Леша. Если его опубликовать, полетит не одна голова.

— Да ладно! — воскликнул Алексей. — А чего ж ты его в своей газете не хочешь обнародовать?

— Я еще жить хочу, Леша.

— Все настолько серьезно?

— Ну в общем, да. Просто ЛТН — крупная компания, вас наверняка прикроют в случае чего. А вот «Вечерней заре» с губернатором точно не справиться.

— Ну хорошо. Записывай адрес и приезжай со своим компроматом ко мне домой. Разберемся.

— Отлично. Уже еду.

Сон как рукой сняло. Через час в дверь позвонили, и на пороге появился Лебедев. Выглядел он не самым лучшим образом: растрепанные волосы, уставшие глаза. Парень заметно нервничал, и Алексей тут же предложил ему выпить, дабы тот мог расслабиться и спокойно обо всем рассказать.

— А ты чего так волнуешься? — спросил Алексей, когда они позавтракали и опустошили несколько бутылок пива.

— Потому что из–за документов, которые я тебе привез, у нас в области завалили уже несколько человек.

— Да ладно!

— Слыхал про Бархатова?

— Это ваш местный олигарх? Слышал краем уха. Так там вроде несчастный случай был.

— Ага, как же! Это по указке Полищука было сделано — не иначе.

— А ты откуда знаешь?

— Слухи, Леша. Бархатов с нашим чиновником крепко поцапался. Виктор Сергеевич сначала его в прессе грязью облил, затем налоговую натравил, а когда не помогло, случилось то, что случилось.

— Ну и дела у вас творятся!

— Вот поэтому я и нервничаю. У меня на руках, считай, человек Бархатова умер. А перед смертью папочку мне передал любопытную. Я ее как открыл — мне дурно стало. Знал я, что губернатор наш не святой человек, но чтоб такое… В общем, Леша, я тебе ее оставлю, а ты изучай. В своей газете я точно не смогу это опубликовать, поэтому, если тебе это по силам — хорошо, а нет, так, глядишь, и жить спокойнее будешь.

— Ты меня прямо застращал.

— Да не в этом дело. Просто Полищук — страшный человек. Если узнает, что кто–то против него недоброе затевает — пиши пропало. Поэтому аккуратнее с этими документами и никому их не показывай.

— Что ж я, маленький, что ли, не понимаю? Ну ты хоть в двух словах опиши, что там?

— Не хочу, Леша. Я лучше домой поеду. Дела.

— Что ж ты такой запуганный, Дима?

— А вот прочитай и узнаешь. Спасибо за бутерброды и пиво. Пора мне.

— Ну хорошо. Счастливо.

Проводив Лебедева, Алексей взял папку и принялся тщательно ее изучать. Уже от первых страниц волосы на голове Дмитриева зашевелились. Теперь он понимал беспокойство своего приятеля из «Вечерней зари» и в полной мере осознал, что случится, если опубликовать эти бумаги. Здесь было все: миллионные зарубежные счета губернатора, фотографии любовных утех с мальчиками и девочками, доказательства незаконных сделок и многое другое. Одним словом, настоящая бомба, взрыв от которой мог аукнуться даже здесь, в Москве…

Быстро одевшись, Алексей сел в машину и помчался в телецентр. Ему не терпелось показать эту папку Соловьеву, от которого теперь во многом зависела ее судьба. Дмитриев твердо решил, что не будет лезть в это дело: слишком опасно ссориться с действующим губернатором. Опасно и неразумно. Никакая карьера, никакие деньги не стоят того, чтобы ставить на карту свою жизнь. А уж если этот Виктор Сергеевич не побоялся завалить Бархатова, то что для него какой–то там журналист? Раздавит и не поморщится. Конечно, Алексей любил рисковать, но только в том случае, когда риск не сулил значительных неприятностей. А эта папка могла похоронить его навсегда. Она жгла руки, и от нее хотелось поскорее избавиться.

Теперь он понимал Лебедева. Если на него, столичного журналиста, этот компромат произвел такой ужас, то что испытывал житель провинциального городка, где этот самый губернатор был царь и Бог? Алексей проклинал себя последними словами за то, что встретился с Лебедевым у себя дома. А что, если за ним следили, и теперь прихвостни чиновника знают, где он живет? Черт, какая непредусмотрительность, какая детская ошибка! Вот что значит расслабиться и не просчитать всех своих ходов. Стареет он что ли?…

Припарковав машину, Алексей со всех ног бросился к телецентру. Он влетел в кабинет к Соловьеву, как метеор, начисто забыв о нанесенной ему обиде. До обид ли, когда в твоих руках такой убойный материал?

— Михалыч! — закричал Дмитриев. — Срочно бросай все дела!

— Что стряслось–то?

— Узнаешь сейчас. Скажи секретарше, что тебя ни для кого нет. Это очень серьезно.

— Ну хорошо, — сказал Александр, набрав номер Ленки. — Рассказывай, что у тебя.

Когда Соловьев бегло просмотрел папку, он тяжело вздохнул и пристально посмотрел на Дмитриева.

— Откуда это?

— От надежного человека. Что об этом думаешь?

— Я думаю, что это пиздец, Леша.

— Согласен. А еще?

— Я не знаю ни одного человека, который возьмется раскрутить это дело. Разве что ты?

— Нет, Михалыч, я тоже не возьмусь.

— То–то и оно. Ладно, в любом случае, я один не могу решать такие вопросы. Мне нужно посоветоваться с Ладыгиным.

— А что ты надеешься услышать от этого цербера?

— Можно ли вообще оглашать материал такого рода. Ты же понимаешь, что будет, если мы это сделаем.

— Понимаю.

— Вот как поступим. Ты здесь посиди, а я скоро приду.

Но Дмитриев не мог усидеть на месте. Он мерил кабинет тяжелыми шагами и каждую минуту смотрел на часы. Если Лыдыгин не даст добро, эту папку нужно будет немедленно уничтожить и забыть о ее существовании. А вот если даст… В этом случае последствия могли быть самыми непредсказуемыми. Алексей уже пожалел, что отнес папку Соловьеву. Надо было сразу избавиться от документов, как только он ознакомился с их содержанием. И зачем он пришел сюда? Ведь если что, все стрелки теперь переведут именно на него. Кто получил папочку от Лебедева? Дмитриев. Кто отнес папочку в ЛТН? Тоже он. Если будут копать, то все нити приведут к нему. А копать будут непременно, в этом даже не приходилось сомневаться… Какой дурак! Ну почему он не разорвал ее и не сжег? Ведь это было так легко. И никто ничего бы не узнал. А сейчас… Сейчас оставалось только ждать.

Соловьев вернулся минут через двадцать.

— Ну что, — сказал он Алексею. — Ладыгин дает добро.

— Твою мать! — вырвалось у Дмитриева.

— Ты не матерись. А думай, кому лучше это дело поручить. Я успел связаться с самыми отчаянными нашими ребятами, но они отказались.

— Неудивительно. А почему цербер дал добро? Это на него не похоже.

— Он в Кремль звонил, пообщался там с кем–то. Говорят, этот Полищук у многих в печенках сидит.

— Получается, они хотят свалить его нашими руками.

— Скажем так, они буду не против, если мы это сделаем.

— Но человек, который возьмется за такой материал, очень рискует.

— Возможно. Но нам нужно его найти. Не пропадать же такому компромату. Я подумал и могу назвать только одного корреспондента, который взялся бы за такую работу.

— Да? Очень любопытно узнать, кто же этот безумец.

— Твой стажер.

— Володька?! — вскричал Алексей. — Прекрати. Это же подстава!

— Но он ведь может и отказаться.

— Ты же знаешь, что он не откажется. Он еще молодой дурак. У него один ветер в голове.

— Молодость — это его козырь. Он не задумывается о последствиях, как мы с тобой, и ничего не боится. К тому же, не забывай, Кремль дал добро. А это что–то да значит.

— Сегодня дал, а завтра взял. Ты же не хуже меня знаешь, как это обычно бывает. Нельзя Володьке такое поручать!

— Не справится?

— Не об этом речь. Он думает, что ему море по колено. Володька бросится в это дело очертя голову и очень рискует сломать себе шею!

— Послушай! Мы выделим ему аналитическую программу в субботу. Представляешь, целых полчаса и только он один. А? Да кто в его возрасте добивается такого успеха? Парень с ума сойдет от радости!

— Но ведь это мерзко, Михалыч! Давай лучше избавимся от папки раз и навсегда. Незачем связываться с этой чернухой. Оставь стажера в покое, я тебя очень прошу.

— После такого выпуска он станет звездой. Его никто и пальцем тронуть не посмеет, ведь всем будет ясно, кто это замыслил. Губернатор не такой дурак. Чего ты боишься за своего стажера? Он что тебе, сын родной? Его ждет слава, которая нам с тобой и не снилась.

— Ага… Слава с пулей в голове.

— У тебя есть другие варианты?

— Нет.

— Тогда о чем разговор? Предложи ему. Я же не собираюсь силой к этому принуждать, на нет и суда нет.

— Получасовая программа! — закричал Володька, когда Алексей сообщил ему новость. — Не может быть! Вот это да! Целых полчаса в кадре буду я один! Фантастика!

— Погоди радоваться. Ты даже не выслушал меня до конца.

— Да чего там слушать! Тут же и так все ясно! Это ведь настоящий прорыв! Только попал на канал, как мне тут же доверили такое дело!

— А ты подумай, почему его доверили именно тебе.

— Ну и почему же?

— Да потому, что от него отказались все остальные.

— Ну и что? Это их проблемы, какое мне до них дело?

— Володька, очнись! Думаешь, ты один хочешь оказаться в кадре на полчаса? Да на телевидении таких желающих полным полно. Но никто не захотел рисковать своей шкурой и подставляться. Умные люди, проработавшие здесь не один год, знающие, что такое бросить вызов чиновнику столь высокого ранга, взяли самоотвод.

— Ну если они трусы, кто ж в этом виноват?

— То есть все трусы, а ты эдакий смельчак. Герой, да?

— Ты что, мне завидуешь?

— Я?! Боже упаси. Я тебе сочувствую. И хочу предостеречь тебя от большой беды. Не суйся в это дело. Давай я скажу Соловьеву, что ты отказался.

— Не вздумай даже! Я берусь за это дело и доведу его до ума. Это мой шанс, как ты не понимаешь!

— Хорошо. Я больше не буду уговаривать. Ты взрослый человек, сам и решай, что делать. Но учти: я тебя предупредил. Можешь зайти к Соловьеву и сказать, что ты согласен, а я поеду домой.

— Договорились, Лешка. Спасибо огромное!

— Эх, как бы ты потом об этом не пожалел…

Алексей прекрасно знал возможную реакцию Володьки и, к сожалению, не ошибся. Когда фортуна улыбается тебе, хочется вдоволь насладиться триумфом. Познать его от начала и до конца, купаться в его лучах, нежиться в жарких объятиях. Зачем идти к этому поэтапно, шаг за шагом, когда есть возможность взять все прямо сейчас, в один момент. Кто устоит перед таким соблазном? Кто скажет «нет», отринув путь на самые вершины? Молоденький мальчишка, едва успевший попасть на канал и не знающий этой сволочной жизни? Нет, только не он…

Глава 11

Губернатор собирался ужинать, когда ему доложили о приходе Лазарова. Спешно встав из–за стола, Полищук вышел на веранду и поприветствовал своего помощника.

— Ну, чем порадуешь? — спросил он.

— Виктор Сергеевич, мы перехватили всех гонцов Бархатова. Материал заблокирован. Газеты, которые должны были опубликовать компромат, сейчас заново верстают полосы. Правда, есть и плохие новости.

— Какие?

— Мы не сумели перехватить оригинал документов. По нашей информации он попал к некоему Лебедеву из «Вечерней зари». Сейчас его усиленно разыскивают мои люди.

— Найди его! Во что бы то ни стало! Понял?!

— Не волнуйтесь, Виктор Сергеевич, мы все сделаем.

— Когда найдете Лебедева, выясните, передавал ли он кому–нибудь документы. А потом уберите. Только аккуратно.

***

Дмитриев не находил себе места. Прошел уже целый день с тех пор, как он вручил Володьке все документы, хранившиеся в папке, и стажер, хотя, почему стажер, уже полноправный корреспондент ЛТН, работал над ними, не покладая рук. Через четыре дня он должен будет выйти в эфир с убойным материалом и оборвать политическую карьеру губернатора на самой вершине. А такие вещи в их среде не прощались. Кремль забудет про наивного мальчишку на следующий день, а вот Виктор Сергеевич будет помнить всю свою жизнь и не успокоится, пока не отомстит. А что такое месть чиновника, потерявшего в один день абсолютно все, Алексей боялся даже себе представить…

Телефонный звонок прозвучал, как гром среди ясного неба. Схватив трубку, Дмитриев услышал абсолютно незнакомый голос:

— Это Алексей с ЛТН, верно?

— Да, это я.

— Так вот, Алексей. Я хочу уберечь вас от опрометчивых шагов. Либо вы передаете мне папку с документами, либо с вами случится несчастье.

— Не понимаю, о каких документах идет речь? — с дрожью в голосе произнес Дмитриев.

— Все ты знаешь. Рекомендую войти сейчас в интернет. У тебя ведь есть такая возможность?

— Есть.

— Вот и прекрасно. Загляни на сайт «Вечерней зари» и посмотри, что случилось с Лебедевым. Мне бы не хотелось, чтоб тебя постигла та же печальная участь.

— Что вы с ним сделали? — закричал Алексей.

Но незнакомец уже положил трубку.

Отбросив от себя телефон, Дмитриев тут же вошел в интернет. Сайт «Вечерней зари» он нашел довольно быстро. На главной странице крупными буквами было написано следующее: «Сегодня в автомобильной катастрофе погиб один из наших лучших корреспондентов Дмитрий Лебедев. Это невосполнимая утрата для всего творческого коллектива и…»

Алексей не стал читать дальше. Он медленно сполз со стула и сжал кулаки. «Суки! — закричал он. — Какие же вы суки! За что? За какие–то паршивые бумажки»…

Как легко они вышли на него, как легко узнали телефон. Теперь он станет козлом отпущения, ведь Димка передал компромат именно ему. Они даже не станут разбираться. Просто убьют и все. Им это ничего не стоит. «Боже! — подумал Алексей. — Куда я влез! Почему я не уничтожил эту проклятую папку! Сколько людей еще погибнет из–за нее…»

Что же делать? Спрятаться? Бежать? Это только кажется, что Москва — огромный город, на самом деле найти здесь человека не составляет труда. Это Дмитриев, как журналист с солидным опытом работы, знал наверняка. А может, передать им эту чертову папку? Но что это изменит? Материал все равно выйдет в эфир. Это лишь способ потянуть время, хотя какой в этом смысл? Что решат лишние дни или часы? По сути ничего. Его все равно найдут, если захотят. А они непременно захотят. Люди губернатора теперь не оставят его в покое…

Минуточку…. А откуда они узнали его телефон, как выяснили, что в доме есть интернет? Лебедев? Нет, он этого не знал. Тогда кто? Неужели на ЛТН завелся предатель…

***

Соловьев никак не мог избавиться от щемящего чувства одиночества. Зловещая тоска преследовала его буквально по пятам. Возможно, виной тому стало предательство отца Димитрия, возможно, нелепая ссора с Дашкой и ее бегство к Красницкому, а скорее всего, и то и другое вместе. Попытка с головой погрузиться в работу не дала никакого результата, и даже острый материал, который принес ему Алексей, не смог вернуть Соловьева к жизни. Он на автомате пролистал папку, затем сходил к Ладыгину, затем сделал что–то еще. Какая разница, что именно? В этом все равно не было никакого смысла. Ну выдаст ЛТН сегодня выпуск новостей, а затем еще и еще… Дело, поставленное на поток. Бездушный конвейер, перемалывающий одних людей и возносящий на вершину других. Какая справедливость? Какая правда? Какая там четвертая власть? Боже мой! Они с коллегами, словно волы, тянут груз, который кладут в повозку их хозяева. У них нет своих мыслей, желаний и воли. Их используют только для того, чтобы тащить телегу. А не будет их — так им без труда найдут замену, и бездушный конвейер заработает вновь.

Оказавшись на улице, Соловьев спустился в метро. Он давно уже не ездил в общественном транспорте как простой смертный и вот сейчас решил попробовать. Просто так. Без какой бы то ни было цели. Купив карточку и скормив ее автомату, Соловьев сел в вагон и поехал в сторону Тверской. Народу было не слишком много. Кто–то читал книгу, кто–то оглядывался по сторонам, другие спали. Ни одной улыбки, ни одного доброго взгляда. «Может, они тоже волы, — подумал вдруг Соловьев. — Как я, как Дмитриев, как все работники ЛТН. А когда последний раз улыбался я сам, когда по–настоящему радовался жизни, а не бегал словно марионетка, выполняя чьи–то приказы? Как обидно, что так бездарно проходит жизнь»…

Выйдя на Тверской, Соловьев оказался на улице аккурат напротив памятника Пушкину. Еще совсем недавно здесь был совершен теракт, но сейчас ничто не напоминало о трагедии. Перейдя на другую сторону улицы, Александр направился в сквер и присел на лавочку. Почему–то именно здесь Соловьев вновь почувствовал страшное одиночество. Кому он нужен? Кто вспомнит о нем, если его вдруг не станет?…

Оглянувшись по сторонам, Александр увидел рядом с собой симпатичную девушку. От силы ей было лет семнадцать, а, скорее всего, и того меньше. Она аккуратно ступала по бордюру и мило улыбалась. Улыбалась… Соловьев вдруг подумал, что это едва ли единственный человек, встреченный им за сегодняшний день, с улыбкой на устах. Неужели на это способна лишь беззаботная юность? Темные волосы девушки плавно спадали на плечи, огромные синие глаза смотрели куда–то вдаль и, казалось, ничего не замечали рядом с собой. Она была похожа на ангела, и если бы не бусинки из дешевой пластмассы да самодельные фенечки на руках, он бы непременно подумал, что эта красавица спустилась с небес. Девушка была так юна, так хороша собой, что ее хотелось обнять, прижать к себе и защитить от этого злого мира. Соловьев так не хотел, чтобы она превратилась в такого же вола, как он сам…. Почему? Он ведь даже не знал ее…

А может, познакомиться? Спросить, как ее зовут? Черт, а ведь он лет на двадцать ее старше… Он даже не помнит, как надо знакомиться с девушками, да и о чем с ней говорить? Или попробовать? Ну что он теряет? Она ведь наверняка его отошьет. И хорошо, если так. Да, пожалуй, это будет лучше всего. Он просто попробует, а когда девушка пройдет мимо, он отвернется в другую сторону, как будто ничего и не было. А девушка пусть идет себе дальше. У нее ведь еще все впереди. Зачем ей такой, как Соловьев, блядь и подонок? Ей нужен сказочный принц на белом коне, а он… Кто он такой? В его душе столько грязи, что он очернит и замарает ее ангельский образ в мгновение ока… Превратит ее в вола, которым является сам … Хоть бы она его отшила. Хоть бы сказала, чтоб он убирался к черту…

— Простите, девушка, можно с вами познакомиться? — выдавил из себя Соловьев. («Боже, какую глупость я сказал, — подумал он. — Ну разве так знакомятся с девушками. Сейчас она наверняка скажет, что не знакомится на улицах»)…

— Конечно, — ответила она. — А вас как зовут?

— Меня? — удивился Александр.

— Ну да. Это же вы захотели познакомиться, — рассмеялась девушка.

— Саша.

— Очень приятно, а меня Оксана.

— А чем вы занимаетесь?

— В школе учусь, в одиннадцатом классе. У нас сегодня столько уроков, а я вот сбежала и решила погулять. Тут так хорошо!

— И правда хорошо…

— А вы где работаете?

— На телевидении.

— Ой, как здорово! — воскликнула она. — А расскажите, что вы там делаете?

Сколько же в ней было энергии, сколько непорочной детской страсти, сколько огня. Какая там Даша со своим сраным пеньюарчиком! Боже мой! Этот ребенок затмевал ее, не прилагая никаких усилий! Эта наивность, ангельская чистота души, не познавшая обмана и предательства. Не познавшая этого мира вообще! Как заразительно она смеялась, как искренне выражала свои эмоции, как сладко прикусывала нижнюю губу и щурила глазки! А когда она начала прыгать, забавляясь от какой–то дурацкой шутки, Соловьев испугался.

Он испугался собственных мыслей, когда подумал, что хочет затащить ее в постель. Как он может так думать? Какая же он скотина! Какая мразь! Но он хотел. Он хотел сорвать ее легкое платье, хотел прикоснуться губами к ее груди, которая так явственно проступала сквозь тонкую блузку… Он хотел упиваться ее ароматом, ее запахом, ее густыми черными волосами. Он хотел познать ее всю, медленно покрывать поцелуями ее детское тельце и сжимать ее в своих объятиях. Он хотел услышать ее крик, ее стоны, рвущиеся из груди. Боже мой, какая же он скотина! Да, да он скотина! Он изверг и нелюдь…

Она рассказывала ему о своих подружках, о том, как они гуляли и пели песни. Как она сдавала какие–то экзамены. Как брат поймал ей этим летом огромного краба… Господи, о чем она говорила! А он не слушал! Он думал только о том, как она выглядит без одежды. Как принимает душ по утрам, как обнаженная стоит перед огромным зеркалом и расчесывает волосы … Соловьев ненавидел себя в этот момент. Презирал. Он готов был провалиться сквозь землю от бесстыдства своих мыслей, но он не мог побороть их. Хотел, пытался. Но не мог… Как она была хороша! Этот ангел с пластмассовыми бусами и самодельными фенечками! Этот наивный ребенок с огромными синими глазами. Как прекрасны были ее слова. Как очаровательны были ее мечты, как неприхотливы желания…

Соловьев едва удержался от радостного крика, когда на прощание Оксана оставила ему номер телефона и сказала, что будет ждать звонка… Она будет ждать его… Никто не будет, а эта крохотная девочка, которая доверилась ему, взрослому человеку, будет. Почему, Господи? Почему она? Почему не блядь с грязного квартала, не портовая шлюха, не потасканная лимита, а этот ангел во плоти? Разве он заслужил ее? Разве он стоит хотя бы ее мизинца! Нет, нет и нет! Но черт возьми, как же он хочет обладать ею, как же ему хочется вкусить ее сока, как хочется прижаться к ней и держать за руку…

***

«Кто же может быть предателем у них в компании? Кто?» — мучительно размышлял Алексей. За годы работы на ЛТН он сталкивался со многими вещами. Его пытались подсидеть, подставить, выставить круглым идиотом, но чтобы предать? Нет, такого не было никогда. Существовал негласный закон журналистики, свято почитаемый любым человеком, оказавшимся на телевидении. Здесь не сдавали своих, потому что сделавший это тут же становился вне закона. Его вышвырнут с позором и никогда не примут на другой канал. Он может распрощаться с журналистикой навсегда, поставить крест на карьере. Предательство считалось самым страшным грехом. Готовя сенсационные сюжеты и материалы, люди часто шли на нарушение закона, общались с настоящими бандитами и ходили по тонкому льду. Любое предательство могло стоить им жизни, и с этим не шутили. Даже самый гнусный и мерзкий тип никогда не сдал бы коллегу, и Алексей не понимал, кто в их компании мог решиться на такой безумный шаг.

Кто знал номер его телефона? Да практически все. Кто бывал у него дома и знал, что у него есть интернет? Да большинство ребят с ЛТН. Кого он только не приглашал сюда с тех пор, как устроился на работу. Проще было назвать людей, которые не могли ни о чем догадываться. А может, и нет никакого предателя? Может, они просто случайно произнесли эту фразу насчет интернета, а он наивно купился? Нет… слишком уверенным был голос. Он все знал заранее. Такие люди не делают и не говорят ничего просто так. Впрочем, что даст имя предателя? Разве это поможет? Спасет от нависшей угрозы? Минуточку… а почему бы не попросить защиты у Кремля? Ведь им нужен этот сюжет, чтобы свалить губернатора! Точно! Как же я раньше об этом не подумал! Вот оно спасение!»

Алексей схватил трубку и стал набирать номер Соловьева.

— Привет, Михалыч, — закричал он. — Слушай, нужна твоя помощь.

— Что стряслось?

— Люди губернатора вышли на меня. Они убрали Лебедева, который передал мне папку и говорят, что то же самое случится со мной!

— Черт!

— Позвони Ладыгину. Пусть он переговорит с кем надо в Кремле. Скажет, что нам мешают нормально работать, ну и все такое прочее. Пусть пошевеливается, пока нас всех здесь на тот свет не отправили!

— Все понял, Леша, не паникуй. Я как раз еду в Останкино и на месте разберусь. Хочешь, направлю к тебе ребят из службы безопасности?

— Нет, это лишнее, я сейчас уйду из дома.

— Ладно. Но будь аккуратнее. Как только приеду, сразу же займусь этим вопросом.

Ну вот, словно от сердца отлегло… Только бы они там не рассусоливали! Только бы оперативно все решили! Нужно срочно предупредить Володьку. Всеми правдами и неправдами огородить его от этого убийственного материала. Это сейчас Кремль будет добрым и ласковым, а когда добьется своей цели, мигом забудет и про ЛТН, и про всех его сотрудников. Как же убедить этого настырного мальчишку? Как же выбить из его дурной головы эту детскую спесь и упертость?

Алексей договорился встретиться с Володькой возле пруда, рядом с останкинским телецентром. Бывший стажер не хотел уезжать далеко от работы: он вовсю корпел над материалом для субботней программы и с головой погрузился в дела. Володька не думал сейчас ни о чем, кроме своего грядущего триумфа, и это Дмитриев заметил сразу, как только пожал ему руку и посмотрел в глаза. Он понял, что уговаривать этого мальчишку — занятие бесполезное. Володька был весь в себе. Он даже не слушал своего наставника, ради которого в общем–то и устроился на ЛТН и который был для него примером. Он думал, что взлетел так высоко, что встал с ним на одну лестницу. А после субботнего выпуска, кто знает, возможно, окажется даже выше. И это за неполных два месяца работы. Да кто бы осмелился хотя бы мечтать о таком?

— Володька, шутки кончились, — начал Дмитриев. — Люди губернатора угрожали мне. Они будут убивать каждого, кто встанет у них на пути.

— Но они даже не знают обо мне.

— Человек, который передал мне папку, уже мертв!

— Это значит, что он где–то прокололся.

— Дурак! Не понимаешь, куда ты влез!

— Это ты не понимаешь! Если я откажусь, это будет стоить мне карьеры.

— А если не откажешься, это будет стоить тебе жизни!

— Не преувеличивай! Такой шанс выпадает раз в сто лет! Я не имею права его упускать! Я доведу это дело до конца!

— Ну почему ты такой упертый? Что за глупые амбиции!

— Да почему только амбиции?

— А что же еще?

— Справедливость, Леша. Эта мразь чувствует себя безнаказанной. А я его опущу. Вот этими руками. Я, простой журналист, почти что стажер! Я расскажу людям правду о нем! Я свалю эту шишку, которая возомнила себя Богом! Ты понимаешь? Я! Не Познер, не Киселев! А я!

— Боже мой, как опасно ты рассуждаешь! Уж не возомнил ли ты себя Богом?

— Нет! Я лишь орудие в его руках! И я выведу на чистую воду сначала губернатора, а потом и всех остальных. В этом и есть призвание журналиста — говорить правду! Мы четвертая власть, Леша! Ты не думал, почему нас так называют? А я думал об этом много раз. Потому, что когда три остальные оказываются бессильны, за дело беремся мы! И с нашей помощью этот мир станет лучше! Мы очистим его от грязи и подлецов! Мы наведем порядок в этой стране!

— Очнись ото сна, Володька! Кем ты стал, во что превратился? Посмотри на себя со стороны! Какая четвертая власть? Ты марионетка в чужих руках! И все мы марионетки! Нас дергают за ниточки, нами верховодят сверху!

— Это тобой верховодят, а надо мной никого нет! Я сам себе хозяин! И я сделаю этот материал во что бы то ни стало! А на следующий день я проснусь знаменитым! Может, мне даже дадут свою собственную программу! А почему нет? После такого триумфа у меня будет все!

— Довольно, Володька, хватит! Мне жаль тебя… Я хотел помочь, но, видимо, это уже не в моей власти.

— Хорошо. А я пойду готовить материал, у меня еще куча дел.

«Ну каков мальчишка, — с грустью подумал Дмитриев. — Почувствовал себя властителем людских судеб, а ведь пару месяцев назад был таким тихим и забитым. Всего стеснялся, от малейших глупостей приходил в восторг. Господи, как быстро телевидение портит таких вот ребят! Как быстро навязывает им какие–то тлетворные идеалы и несбыточные мечты. Дадут ему программу! Как бы не так… Скорее, выбросят за ненадобностью, как пожеванную жвачку! Какая дорожка ведет к триумфу так запросто? Только та, чей конец печален!»

***

Оказавшись в телецентре и постаравшись выбросить все мысли об Оксане, Соловьев включился в работу. Первым делом он зашел в кабинет к Ладыгину.

— Послушай, — сказал Александр. — Тут такое дело. Моим ребятам, ну, тем, кто занимается программой про губернатора, угрожают. Не дают работать. Требуют отдать все бумаги.

— Я сейчас разберусь. Ты иди к себе, я позвоню.

Через десять минут Ладыгин действительно позвонил.

— Я все уладил, — сказал он. — Твои ребята могут спокойно работать, их никто не тронет. С людьми Полищука поговорят и дадут по шее.

— Спасибо! Значит, я могу сказать им, что все в порядке?

— Совершенно верно. Пусть делают свое дело и ничего не боятся.

Глава 12

До выхода программы оставалось всего два дня. Володька не вылезал из монтажной, но даже несмотря на помощь людей, которых отрядил Соловьев, дел было еще много. Надо отдать ему должное, трудился Володька не за страх, а за совесть. Любую не нравившуюся ему деталь, пусть даже самую маленькую и незначительную, он моментально исправлял и доводил до ума. Перерыв всю видеотеку, юноша откопал множество материалов про губернатора и смог практически по годам воссоздать его политическую карьеру. Одним словом, дело у Володьки спорилось. Его азарт не мог не воодушевлять, горящие глаза говорили лучше всяких слов.

А в четверг вечером на ЛТН пустили анонс его программы. Володька и там был на высоте. Потрясая кулаком, он интриговал зрителей, призывая их всех включить телевизор ровно в 19:30. Коллеги с ЛТН крепко пожимали его руку и с уважением смотрели в глаза. Они знали, на что шел этот парень. Они знали гораздо больше, чем он сам…

Увидев рекламный ролик, ему наперебой стали звонить друзья из МГУ. Одни искренне, другие с завистью поздравляли его с таким успехом, до которого им самим было еще ой как далеко. Володька с радостью принимал комплименты, он упивался ими и даже боялся себе представить, что скажут друзья в субботу, после того, как программа выйдет в эфир. Какой успех его ждет, какой триумф! Его начнут узнавать в метро, у него станут брать автографы. К нему станут прислушиваться, его звезда взойдет! Да, да! Это случится всего через два дня! Ах, как скоро это произойдет, но как медленно тянется время!

Впрочем, не только мыслями о славе была полна его голова. Конечно, он жаждал ее, как и любой другой амбициозный человек! Но еще больше он упивался своей властью. Подумать только, от его руки падет сам губернатор! Этот столп! Эта глыба! Этот кит! Человек, возомнивший себя Богом, лжец и лицемер, растратчик и извращенец! Четвертая власть! Вот какова ее сила! Она сомнет любого! Он может угрожать, может умолять, но все бесполезно. Он, Володька, не намерен прощать! Он покарает его! Нет, он не пешка, как утверждал его наставник, — теперь он ферзь!

— Молодец, Володька! — подбадривали его знакомые с ЛТН. — Только не перегори!

— Пройдись по нему пожестче, — посмеивались другие. — Мы жаждем крови!

Только Лешка почему–то обходил стороной эту тему, да и вообще стал общаться с Володькой значительно реже. Может, он завидовал ему? Может, не верил? Но в субботу он докажет, что чего–то стоит! В субботу он перевернет этот мир и встанет со своим учителем в один ряд. Но почему так переживал Дмитриев? Кого боялся? Губернатора? Так это смешно! После программы все, что останется этому чинуше — это скрыться с людских глаз и зализывать раны! Кого бояться? Пустого места? Мелкую букашку, раздавленную его тяжелым башмаком? Этого лилипутика, на которого обрушится вся мощь ЛТН? Ха! Это губернатор должен бояться! Это он должен трястись в ожидании субботней программы!

***

Соловьев занимался ничем не примечательной бумажной работой, когда в его кабинет заглянул Дмитриев.

— Михалыч, пусть Володька выйдет из игры, пока не поздно, — взял он с места в карьер. — Ну ведь пропадет парень, у него и так уже мозги куда–то не в ту сторону сдвинулись!

— Да пойми, Леша, ну что я могу? Два дня осталось до эфира! Если даже я найду ему замену, никто не успеет за столь короткий срок подогнать программу под себя!

— Черт! Ну ведь ты сломаешь ему всю жизнь!

— Да почему? Я звонил Ладыгину. Там все на мази. Тебе ведь больше никто не угрожал?

— Нет.

— Ну вот и все. Успокойся.

— Я не могу, Михалыч. Ты ведь сам знаешь, как все переменчиво. Как только программа выйдет в эфир, Кремлю станет уже не до какого–то там журналиста.

— У нас есть служба безопасности.

— Кто будет оплачивать круглосуточную охрану вчерашнему стажеру? Я? Ты? Может, Красницкий? Ты понимаешь, что говоришь ерунду?

— Леш, я не знаю, что ты от меня хочешь. Дать программу другому человеку я не могу. Снять материал с эфира — тоже не в моих силах. Кремль нам этого не простит, потому что имеет здесь свой расчет. Все. Что я могу?

— Блин, да ты никогда ничего не можешь!

Связавшись с Володькой и убедившись, что к субботе материал точно будет готов, Соловьев призадумался. Прав ли он был, доверив столь ответственное дело этому юнцу? Дмитриев намекнул, что у парня съехала крыша, и хотя Александр ничего подобного не замечал, поводы для переживаний все–таки были. Может, он правда подставляет этого юношу? Может, из–за него у Володьки будут неприятности? Но что было делать, если все отказались? Почему он вновь в этой дурацкой безвыходной ситуации, как и с отцом Димитрием? Почему снова во всем виноват и от любого решения главным пострадавшим вновь будет он? За что, Господи, ты подкидываешь все новые и новые испытания? Когда же он сможет нормально жить и ни о чем не думать? Не страдать и не мучаться выбором? Не сходить с ума, изводя себя бесконечными вопросами? Неужели такое время когда–нибудь наступит?

Отбросив бумаги в сторону, Александр вытащил мобильник и набрал номер Оксаны. Ему так хотелось сбежать от проблем, которые, словно стая бродячих собак, на клочки рвали его душу. Бежать! Неважно куда, главное подальше отсюда, из этого проклятого кабинета, где одна беда сменяет другую! Подальше от этих давящих стен, от навязчивых сотрудников, от Красницкого и Кремля! Сколько можно! Он так устал от всего! Все так надоело!

Увидев Александра, девушка бросилась ему на шею. Она обвила его своими тонкими ручками и нежно чмокнула в щеку. Какой простой и забавной она была! Какой трепетной и счастливой! Она могла не задумываться о том, что ее действия будут неправильно истолкованы. Всю совершенную глупость люди списали бы на ее юный возраст, а вот ему не спишут. Ему не простят. Впрочем, о чем это он! Почему снова думает о делах, когда рядом с ним находится этот ангел! К черту работу! К черту дела!

Они гуляли по парку и держались за руки, весело болтая о всякой ерунде. Оксана вновь делилась с ним какими–то премилыми глупостями, а он с улыбкой слушал ее и гладил по волосам. Она успокаивала его. Спасала. Вытаскивала из дьявольского круга нерешенных проблем. А ведь эта девочка была ненамного младше Володьки, которого он совсем недавно бросил на амбразуру. Он так же юн, так же наивен, так же слаб и беззащитен перед этим жестоким миром. Почему Александр встречается с этой девочкой и портит ей жизнь? Почему он может испортить жизнь ни в чем не повинному мальчишке, и за что уже испоганил судьбу отца Димитрия? Имел ли он право поступать так? Мог ли принять другое решение? Нет! Не думать об этом! Не думать ни о чем! Хватит терзать себя сомнениями и страхами! Так недолго сойти с ума.

Когда они с Оксаной присели на скамеечку, он невольно перевел взгляд на ее ноги. Боже мой, как он раньше не обращал на них внимание! Такие тоненькие… Это были ноги не женщины, а еще не созревшей девочки. Но что это? Почему из–под короткой юбки выглядывает резинка чулок? Неужели она носит чулки, а не колготки! Немыслимо! Такого просто не может быть!

— Тебе нравится? — спросил Оксана.

— Что?

— Мои ноги. Ты же на них смотришь? — простодушно ответила она.

— Да, но… ты носишь чулки?

— Ой, да это я у мамы стащила. Я раньше никогда их не надевала.

— А почему сегодня надела?

— Подружка сказал, что мужчинам это нравится… Вот я и…А тебе не нравится? Я могу их снять.

— Нет, нет. Что ты!

Соловьева прошиб холодный пот. Подумать только! Эта девочка стащила у мамы чулки, чтобы ему понравиться! Когда в последний раз девушки делали для него подобные вещи? Не для того, чтобы он купил им что–нибудь или пристроил на работу, а просто так? Подобного не случалось уже очень давно. А ведь решиться на такой шаг ей было непросто. Сколько страхов и сомнений пришлось преодолеть, чтобы без спроса взять у мамы чулки. А затем, опасаясь разоблачения, мучительно изыскивать оправдания. Да и как могла она оправдаться? Сказать, что хотела понравиться взрослому мужчине? Немыслимо!

Он еще раз взглянул на нее. Как красива и непорочна была эта девочка! Но сколько огня горело у нее внутри! Понимала ли она, что безумно нравится ему или это была лишь игра, развлечение? Наверняка она успела похвастаться перед подружками, что познакомилась с человеком вдвое старше себя и получила множество советов, что делать в той или иной ситуации. Может, она играет, дурачится, чтобы выделиться среди своих сверстниц или стать королевой класса? Но нет. Он чувствовал, что тоже нравится ей. По глазам, по жестам, по тому, как нежно она сжимала его ладонь…

И вдруг на Александра что–то нашло. Он приблизился к ее лицу и поцеловал. Сначала робко и нежно, а потом все смелее и смелее. Она совсем не умела целоваться, но Соловьеву было достаточно того, что она не сопротивлялась. Он положил руку ей на колено и стал медленно продвигать ее вверх, к бедрам. В него словно вселился бес. Он не мог более контролировать себя. Он накрыл ее губы таким страстным поцелуем, что закружилась голова. Все вокруг замерло — перестало существовать. Александр кусал ее губы, играл ее языком, а его рука между тем продвигалась все выше и выше …Огненный жар нахлынул на него, парализовав волю. Он разрывал его изнутри и требовал выхода. Соловьев тяжело дышал и чувствовал, что сходит с ума…

— Не надо, — робко попросила Оксана, когда его пальцы проникли под ее трусики. — Пожалуйста, — взмолилась она и резко отодвинулась, когда там оказалась его ладонь.

— Прости, прости меня, — зашептал Александр.

Огненная пелена спала в одно мгновение. Он вновь приходил в себя и смотрел на эту милую девочку, которая сжалась на скамеечке, обхватив руками колени. Она дрожала, словно листик на ветру, ее глаза были полны отчаяния.

Соловьев был готов убить себя за то, что только что совершил! Он надругался над этим ангелом, над этим крохотным, доверившимся ему существом! Зачем он это сделал — он не мог сказать и сам. Просто на мгновение он не смог контролировать свои эмоции, забыл, кто сидит рядом с ним. Он обезумел! А ведь точно так или почти так он надругался и над отцом Димитрием и совсем скоро так или почти так надругается над Володькой.

— Милая моя девочка, — прошептал Соловьев, встав перед ней на колени, — скажи мне, старому дураку, что бы ты сделала, если бы причинила кому–то страшный вред и нет никакой возможности его исправить? (Боже мой, до чего я дошел. Я, взрослый мужчина, спрашиваю совета у ребенка).

— Мне кажется, в этом случае нужно извиниться, и человек тебя простит, — сказала она.

— Так просто…

— Ну да. А что здесь такого? Только ты встань, весь костюм себе испачкаешь.

И правда, а что здесь такого? Почему он до сих пор не извинился? Почему не навестил отца Димитрия? Почему не попытался отговорить Володьку от этой проклятой программы? Почему обидел эту крохотную девочку? Почему он был таким эгоистом и подлецом, в то время как люди вокруг жертвовали собой, всецело ему доверяя? Скольким он причинил зло и скольким еще причинит? Почему эта милая девочка говорит ему такие простые вещи? Неужели он такой дурак? Неужели он настолько пропащий человек? Ведь еще совсем недавно он учился в школе, затем в институте, а потом устроился на ЛТН простым корреспондентом, став через несколько лет шефом отдела вечерних новостей. Когда произошло это падение и как долго оно продолжалось? И кто открывает ему глаза? Кто? Этот крохотный ребенок, не успевший познать мира? Эта глупенькая наивная девочка с самодельными фенечками и пластмассовыми бусами, стащившая у мамы чулки? Господи, как низко он пал! Как он жалок и отвратителен!

— А простишь ли ты меня, Оксана? Простишь за то, что я сделал?

— Конечно, Сашка…

«Сашка»… Из уст этой девочки такое простое слово звучало так нежно и ласково. Извиниться перед отцом Димитрием. Перед всеми, кому он причинил зло. Это единственный способ. Иначе муки совести не дадут ему спокойно жить! Да! Вот оно спасение! Единственный шанс!

— Скажи, а ты правда не сердишься? — робко спросил Александр.

— Конечно, Сашка. Я уже простила.

— Не может быть…

— Может. Ты хороший, я же вижу.

Она правда ангел… Разве человек может быть таким добрым? Нет! Во всяком случае, Александр таких не знал…

Глава 13

Наступила пятница. До программы оставался ровно один день. Губернатор нервничал и не находил себе места. Надо было срочно что–то решать. Проклятые чиновники из Кремля связали его по рукам и ногам, но Виктор Сергеевич не был бы самим собой, если бы сдался так легко. Нет, он не позволит этим людям сломать его блистательную карьеру и загубить репутацию. Надо только дождаться Лазарова. Его помощник наверняка знал, что делать, не зря же Виктор Сергеевич платил ему такие огромные деньги.

— Наконец–то ты появился, — сказал губернатор, когда помощник оказался возле его особняка. — Ну что там?

— Мы работаем, Виктор Сергеевич. С людьми из Кремля решение уже близко. Думаю, нам удастся прийти к компромиссу до выхода программы. Конечно, пришлось изрядно потратиться, но думаю, что вложенные средства себя оправдают.

— Ну ты мне скажи честно, какова вероятность, что все уладится?

— Вчера она была почти нулевой. Сегодня утром уже пятьдесят процентов. Деньги — страшная сила, Виктор Сергеевич. Особенно большие деньги.

— Ладно, а что там с ЛТН?

— Мы вышли на парня, который работает над субботней программой.

— И кто он такой?

— Да так, глупый мальчишка. Щенок.

— Что ты намерен с ним делать? Может, его пугануть?

— Пока не стоит. Все же мы еще не до конца разобрались с людьми из Кремля. А это осиное гнездо лишний раз лучше не ворошить. Зайдем к нему с другой стороны.

— Ну ладно. Решай сам. А как там наш человечек с ЛТН? Не соскочит с крючка?

— Нет. Мы дали ему столько денег и пообещали такие перспективы, что он будет молчать.

— Опять деньги…

— Да, Виктор Сергеевич. Но расходы уже полностью себя оправдали. Он дает нам нужные адреса и телефоны, и мы можем оперативно влиять на ситуацию.

— Ладно, черт с ними, с деньгами. Ты главное любыми средствами предотврати выход этой программы! Ты слышишь, любыми!

— Все будет в порядке, Виктор Сергеевич. Я никогда вас не подводил, не подведу и на этот раз.

***

Володька проснулся в отличном настроении. Подумать только, уже завтра он станет звездой. Уже завтра вся страна услышит его имя!

— Сынок, тебе опять Анищенко звонил, — сказала мама за завтраком. — Он почти каждый день трезвонит. Ты бы хоть с ним поговорил.

— Да потом как–нибудь. Сейчас не до этого. Представляешь, в субботу я войду в историю.

— Только аккуратнее. Я тебя очень прошу.

— Не волнуйся. Этот день ты запомнишь надолго.

— Ой, сынок, не знаю. У меня какие–то нехорошие предчувствия.

— А, перестань!

Неожиданный звонок в дверь заставил Володьку вздрогнуть. Он с сомнением посмотрел в глазок, но, определив в визитере сотрудника одной из крупнейших служб доставки, расслабился и открыл замок.

— Здравствуйте, — сказал курьер. — Здесь проживает Владимир Косенков?

— Да, это я.

— Тогда получите письмо и распишитесь.

— Спасибо…

Решив просмотреть письмо позднее, Володька кинул его в портфель, оделся и вышел на улицу. Светило солнце. Как приятны были его лучи, как призывно они сверкали, словно освещая его, Володькин, путь к вершинам. Уже завтра он воспарит над этим миром, до основания сокрушив крупного чиновника и положив конец его злодеяниям! Не президент, не суд, не Дума или кому там это еще положено по статусу, а он, Володька.

Звонок мобильного телефона отвлек его от этих приятных мыслей. «Господи, ну кто еще там, — подумал Володька, нехотя извлекая из кармана мобильник. — Кому там я вдруг понадобился».

— Алло, — сказал он.

— Привет, это Стас Анищенко.

— Да, я узнал, привет!

— Тебя прямо не поймать!

— Да, дел много. А что ты хотел?

— Слушай, ты не забыл, что у нас в понедельник битва с англичанами. Надо бы обсудить тему сюжета и много других мелочей.

— Какие англичане?

— Ну как же? Помнишь, мы с тобой говорили об этом пару недель назад? Я тебя раньше отловить хотел, но в институте ты не появляешься, к телефону не подходишь.

— Стас, мне не до англичан сейчас. У меня полно работы.

— Ну как же! Мы ведь так хотели их уделать, Володька!

— У меня в субботу своя программа, понимаешь! Своя программа! Какие англичане, Стас, мне плевать на них!

— Похоже, тебе и на нас всех плевать! Ты ж у нас лучшим был, мы так на тебя надеялись!

— Найдите кого–нибудь другого. Мне некогда, — разозлился Володька и повесил трубку.

Господи, какой мелочевкой он когда–то занимался. Завтра у его ног будет сам губернатор! Это дело всей его жизни! Стас и все остальные его знакомые даже мечтать о таком не могут! Уже в воскресенье он будет за руку здороваться с мэтрами отечественной журналистики! Какой Стас, какие англичане! Боже мой! Как это все мелко и ничтожно!

Оказавшись в телецентре, Володька бегло просмотрел получившийся материал. Он изучал его уже не один десяток раз и прекрасно помнил, куда повернется камера, какие люди должны сейчас появиться на экране, что произойдет в ту или иную секунду. Но каждый раз Володька ловил самый настоящий кайф, разглядывая собственный шедевр. Он с улыбкой смотрел на молодого чиновника, еще и не мечтавшего о губернаторских лаврах. А затем перед глазами пробегала вся его карьера, все его достижения. С годами лицо чиновника округлялось, да и сам Виктор Сергеевич раздавался в размерах, и чем дольше крутилась пленка в кассете, тем напыщеннее и горделивее становился взгляд губернатора, тем наглее и увереннее смотрелся он на экране.

Убрав кассету в стол, Володька вспомнил о лежащем в рюкзаке письме. Разорвав конверт, он извлек лист бумаги и принялся читать.

Нам известно о субботней программе, но твоя юношеская дерзость достойна лучшего применения. Мы давно следили за тобой и знаем, что ты восходящая звезда российской журналистики. Ты полон амбиций и твой талант бесспорен. Однако после выхода программы тебя ждет не слава, а забытье. Ты лишь оружие в чужих руках и, безусловно, заслуживаешь лучшей участи. Откажись от программы, передай нам оригинал и все копии материала, и мы сразу же предложим тебе контракт с каналом ОНВ. Конечно, по масштабам ему трудно конкурировать с ЛТН, но все же он вещает почти на всю страну и здесь у тебя будет гарантированное место, доказательством чему станет заключенный контракт. А ЛТН, между тем, никакого договора тебе так и не предложил. Ведь это повод задуматься, не правда ли? Соглашайся, и, помимо собственной программы в прайм–тайм[6], ты получишь ежемесячный доход, о котором люди в твоем возрасте не могут и мечтать. Кроме этого, мы готовы предложить тебе подъемные в размере десяти тысяч долларов. Не упусти свой шанс, и совсем скоро тебе будет рукоплескать вся страна. Если ты склонен принять наше предложение, позвони по указанному в конце письма телефону. Надеемся, что ты сделаешь правильный выбор, позволив своему таланту прогрессировать, а не сгинуть в пучине безвестности.

Федор Анохин

Волна сомнений охватила Володьку. Дрожащими руками он положил письмо на стол, разгладил его и перечитал заново. Ему обещали блестящие перспективы, о которых не мог мечтать не то, что его ровесник, но даже наставник Алексей Дмитриев, проработавший на ЛТН долгие годы. Десять тысяч долларов — огромные деньги. На них Володька мог купить себе автомобиль, о котором давно мечтал. Мог отправиться за границу — в любую точку земного шара. Мог хоть каждый день ужинать в самых шикарных ресторанах.

Быть ведущим собственной программы, да еще и в прайм–тайм — не это ли его конечная цель? Деньги и слава, известность и признание публики… не об этом ли он мечтал, решив испытать свои силы на ЛТН? И такой шикарный контракт… Может ли похвастаться подобным хоть кто–нибудь из сотрудников ЛТН? Нет! Они годами пашут на плодородной журналисткой ниве, но слава и успех достаются не им, а ведущим. А Володька может перескочить эту ступень и получить желанное место не через семь или восемь лет, а прямо завтра. Для этого достаточно лишь позвонить по телефону. А ведь на ЛТН ему и правда не предложили контракта — он работал лишь по временному договору, который в принципе могли и не продлить. Согласившись перейти на ОНВ, он гарантированно получит все и сразу, а что ждет его здесь? Забвение и прозябание в безвестности, как намекал ему этот Анохин? Так не лучше ли отказаться от программы и принять столь заманчивое предложение, тем более, что ему не составит труда раздобыть папку и все отснятые материалы — они лежат у него в столе…

Но, с другой стороны, имеет ли он право предать людей, которые ему доверяют? Как отнесется к этому Алексей Дмитриев, мнением которого Володька по–прежнему очень дорожил? Как посмотрит на него Соловьев, да и другие знакомые ребята с ЛТН? Они будут иметь полное право плюнуть ему в лицо. Стоят ли деньги и слава потери уважения людей, которых он считал своими кумирами? Может ли он наплевать на них всех и переметнуться в лагерь врага? Безумие! Он не может так поступить!

Когда еще у него появится шанс свалить самого губернатора? Не мелкого проворовавшегося чинушу, а человека, который верховодит в огромной области? Редко кому выпадает такая удача, особенно в первые месяцы работы. И если уж она выпала ему, имеет ли он право ее упускать? Ведь он так мечтал о своей субботней программе, так долго шел к ней, так упорно готовился. Он не спасовал там, где другие корреспонденты взяли самоотвод, он сумел противопоставить себя самому Дмитриеву и не поддался его влиянию. И вдруг бросить все. Уйти. Позорно сбежать. Нет! Только не сейчас, когда до программы остался один день. Только не сейчас, когда час триумфа так близок!

Но как этот Федор Анохин узнал его адрес? Как выяснил, что у него нет постоянного договора с ЛТН? Кто выдал ему такую информацию и имел ли на это право? Ведь теперь враги смогут легко добраться до него! И не только до него, но и до его семьи… Что же делать? А вдруг это предложение — лишь демонстрация силы? Они показывают, что знают о нем все и надеются, что он сломается, будет дрожать от страха? Но нет! Они не дождутся! Ведь недаром Соловьев звонил в Кремль! Ему пообещали, что уладят все конфликтные ситуации и поводов подозревать их в обмане в общем–то не было. Стал бы Анохин предлагать такие деньги, ведь гораздо проще было бы заставить его замолчать навсегда! Значит, они не могут до него добраться, и волнения излишни! Да, пожалуй, что так! Главное — дождаться субботнего эфира, а потом тронуть его просто не посмеют!

Постаравшись отбросить все посторонние мысли, Володька уже был готов приступить к финальному аккорду своего текста, когда в комнату заглянул Дмитриев.

— Ну что? — спросил Алексей. — Не передумал еще насчет субботнего эфира?

— Нет. Хотя отговорить меня от этого пытаются все, кому не лень.

— В смысле?

— Да вот письмо пришло любопытное. Некий Федор Анохин предлагает деньги и программу в прайм–тайм, лишь бы я передал ему все свои материалы.

— Анохин?!

— Ну да. Ты его знаешь?

— Как же не знать. Тот еще типчик. А что за письмо?

— Да вот, почитай, — ответил Володька, передав Дмитриеву лист бумаги.

— И что ты намерен делать? — спросил Алексей, ознакомившись с текстом письма.

— Естественно, послать его подальше.

— Хм… и что, даже ни минуты не сомневался в таком решении?

— Сомневался, — нехотя признался Володька.

— Молодец, что не соврал. А вообще, мне все это очень не нравится.

— То есть, это письмо — вранье?

— Нет. Я думаю, если ты позвонишь, они действительно предложат и деньги, и программу. И если согласишься, это будет очень благоразумный шаг с твоей стороны.

— Что?! — не поверил своим ушам Володька. — Ты предлагаешь мне стать предателем? Кто угодно, но только не ты! Немыслимо!

— Я предлагаю тебе лишь задуматься о будущем. Приняв предложение, ты не только сохранишь жизнь, но и сделаешь карьеру. Бывают вещи, когда нужно думать только о себе, и этот как раз такой случай.

— Перестань, Леша! Я не понимаю тебя!

— А я тебя! К чему корчить из себя героя? Подумай головой хоть немного!

— Да что тут думать! После субботнего эфира от подобных предложений у меня не будет отбоя!

— Ты сначала доживи до субботы! А после нее за твою жизнь уж точно не дадут и ломаного гроша.

— А вот и нет! До эфира меня будет защищать Кремль, а после — моя популярность!

— Господи, какая популярность! Кто делает себе имя на одной программе? Ты живешь лишь мечтами и витаешь в облаках!

— А вот и нет! Ты сам увидишь, как будут ко мне относиться!

— Ой, Володька! Последний раз тебя прошу, забудь об этой программе. Не хочешь переходить на ОНВ, так Бог тебе судья. Но не рискуй своей жизнью ради призрачных надежд!

— Я все решил, Лешка. Я не сверну с выбранного пути, и переубедить меня не смогут ни ты, ни Анохин, ни деньги, ни угрозы!

— Ладно, успокойся. Подумай лучше, откуда у них о тебе такая информация? Твой адрес, твои контрактные отношения с ЛТН?

— Откуда мне знать?

— Вот и я не знаю. Эти люди очень могущественны, Володька. Они без труда вычислили сначала меня, а потом и тебя. А еще очень вероятно, что среди нас завелся предатель.

— Предатель! Кто?

— Я и сам хотел бы это знать… Слушай, подумай еще насчет субботы! Хорошо подумай! Без бредовых иллюзий о славе и деньгах, а объективно. Насколько это, конечно, возможно. Поверь, я правда очень о тебе беспокоюсь.

— Не стоит. Я уже все для себя решил.

— Хорошо. Смотри сам. А телефончик, указанный в письме, я запишу и пробью через своих знакомых в ФСБ. Посмотрим, возможно, нам это как–то пригодится. Но как бы там ни было, удачи тебе завтра. Если я могу чем–то помочь — скажи.

— Спасибо, Лешка.

Выйдя из кабинета, Дмитриев первым делом позвонил своему приятелю и попросил его немедленно сообщить, как только станет известно, кому принадлежит загадочный номер. Впрочем, в глубине души, Алексей не сомневался, что телефон выведет его лишь на какую–нибудь подставную фигуру. Люди губернатора были не такими идиотами, чтобы оставлять наивному мальчишке координаты влиятельных лиц.

Между тем, мысли о предателе не выходили из головы Дмитриева. Кто мог им быть? Кто мог решиться на такую низость? Зотов, который исходил желчью и завидовал всем вокруг? А может, Серов, чьи амбиции были известны каждому, или Пискунов, считавший, что уже давно перерос должность корреспондента? Ковалевский? Бородина? Кого из них могли купить, пообещав золотые горы? Кто бы из них отказался от предложения вести собственную программу? Только наивный мальчишка, не знающий жизни, мог ответить «нет» на такое предложение, а люди, поработавшие на канале не один год, очень падки на подобные вещи. И все же решиться на предательство, пусть даже ради заманчивых перспектив… Нет, это было немыслимо, просто не укладывалось в голове… Дмитриев знал этих людей уже достаточно давно и прекрасно представлял, чего можно было от них ожидать. Кто мог решиться на подобное? Кто?

А может, Соловьев? Ему уж точно известны координаты всех сотрудников. Даже усилий никаких не нужно прилагать — достаточно заглянуть в записную книжку. То–то он такой смурной ходит в последнее время, явно себя чем–то изводит! Но нет! Нет же! Михалыч, конечно, не ангел, но и не предатель! Тогда кто же? Ведь он есть. Теперь Алексей знал это наверняка.

Заглянув к Соловьеву, Дмитриев незамедлительно поделился с ним своими подозрениями и по удивленному выражению его лица понял, что тот вряд ли мог сливать информацию людям губернатора. Такое искреннее недоумение искусственно не сыграть, особенно столь прямолинейному человеку, как Михалыч.

— Я даже не знаю, на кого подумать, — сказал Александр. — Конечно, здесь всякие люди работают, но чтоб такое! Поверить не могу!

— Однако предатель есть. И чем скорее мы его отыщем, тем лучше для всех нас.

— Вот что, давай я Ленку позову, секретаршу свою. Может, у нее в последнее время кто–то интересовался твоими или Володькиными координатами.

— Нет, — взволнованно закивала головой секретарша, — никто с такими просьбами ко мне не обращался.

— Точно? — спросил Соловьев. — Постарайся вспомнить. Это очень важно!

— Ну разве что…

— Кто? — закричал Соловьев — Говори!

— Генка… Зотов Генка, — испуганно пролепетала Лена. — Он несколько дней назад спрашивал адрес Володьки. Вроде ему для какой–то там базы понадобилось.

— Спасибо, Лена, можешь идти.

— А что–нибудь случилось? Не нужно было говорить?

— Нет–нет. Ты все сделала правильно. Но если он или кто–нибудь еще вдруг начнет интересоваться данными коллег, мигом об этом свистни.

— Конечно, Александр Михайлович.

— Неужели Зотов! — вскричал Соловьев, когда секретарша ушла. — Не может быть.

— Ну и мразь! Ему никогда не сиделось на месте! Постоянно жаловался, что его принижают, недооценивают!

— Не пори горячку. У нас нет никаких доказательств — только подозрения. Я поговорю с ним.

— Нет уж, я сам с ним поговорю. Я заставлю его сознаться. Если это он — придушу собственными руками.

— Ты не психуй. Лучше подумай, что нам с субботним эфиром делать? Не дает мне покоя этот мальчишка. Может, его действительно отговорить от этой затеи?

— Теперь уже поздно. Он и слушать ничего не хочет!

— А может, в приказном порядке? Конечно, это вызовет целый ряд проблем, но хоть спать по ночам смогу спокойно!

— Я сам много об этом думал. Нет, не стоит. Это убьет его быстрее бандитской пули.

— Все настолько серьезно?

— Даже больше, чем ты можешь себе представить. Володька уверен, что это дело всей его жизни. Ради него он отказался от денег и перспектив, хотя вполне мог принять предложение Анохина и ничем не рисковать.

— Крепкий, видать, у парня характер.

— Это не характер, Саша. Это романтическое детство у него в жопе играет!

***

После визита Алексея на душе у Соловьева стало совсем неспокойно. И так полно собственных проблем, как еще предатель в их рядах вдруг объявился. Сколько лет здесь работал — ничего подобного не было, а тут вдруг на тебе! Господи, что за люди вокруг! Это не люди — волки. Куда скрыться от них, куда бежать? Почему вместо того, чтобы спокойно заниматься делом, он должен вылавливать шпионов и терзаться муками совести?

Эх, ладно… С Зотовым пусть Лешка разбирается, благо сам вызвался, а у него своих дел по горло. Вытащив записную книжку, Александр нашел номер Мельникова и снял трубку. Откровенно говоря, звонить теперь уже бывшему приятелю не хотелось, но без него узнать о том, где находится священник, не представлялось возможным.

— Женя, привет, это Соловьев.

— И что тебе нужно?

— Я перед отцом Димитрием хотел извиниться. Не подскажешь, где он сейчас обитает?

— Что, совесть замучила? — ехидно поинтересовался Мельников.

— Замучила, Жень…

— Эх, где она раньше–то была? Не поздно ли опомнился?

— Лучше поздно, чем никогда. Так ты дашь адрес?

— Записывай.

Оказалось, что отец Димитрий живет сейчас в одной из подмосковных деревень, и, побросав все дела, шеф отдела новостей отправился туда. Полуразвалившийся домик священника Соловьеву пришлось искать довольно долго. В деревне все строения на один лад, а улочки зачастую не имеют никаких обозначений. Припарковав машину возле лесной опушки, Александр постучался в дверь. Хозяин открыл почти сразу же, но, взглянув на него, Соловьев обомлел. В этом исхудавшем и поседевшем человеке было трудно признать того счастливого и добродушного священника, с которым Александра когда–то познакомил Мельников. Это был не мужчина, а осунувшийся старик, но, увидев Соловьева, на его устах почему–то вновь заиграла улыбка.

— Пришел–таки, — сказал он, кивая головой. — А я знал, что ты придешь.

— Почему? — удивился Соловьев.

— А натура у тебя такая… Да ты не стой на пороге, проходи в дом. Там и поговорим.

— Простите меня, если сможете, — сказал Александр, когда они сели за стол и отец Димитрий разлил по кружкам горячий чай. — Я бы по своей воле ни за что на такое не пошел, но приказ поступил сверху, а тут уж от меня мало что зависело.

— Да ты не извиняйся. Не ты, так кто–нибудь другой бы это сделал. На все воля Божья.

— Да причем тут Бог, если люди вокруг, что волки?

— А без Божьего разумения ничего не делается. Значит, так нужно было. Все к лучшему.

— Чего ж тут хорошего? Вы сана своего лишились, из храма ушли…

— Ну и что? Бывших священников не бывает. Если встал на этот путь — то уже все, назад не воротишься. А людям помогать можно и без сана. Невелика потеря. Знаешь, после того, как газеты и телевидение на меня напали, жутко переживал. И ладно бы правду говорили, так одна сплошная ложь. Сектантом обзывали, еретиком…Прихожане, которые раньше ко мне каждый день наведывались, стороной обходить стали. А иные и плевались демонстративно, когда я рядом проходил. Священники, мое мнение о церкви разделявшие, здороваться перестали, да еще дровишек в газетенки подкидывали, что я, мол, уже давно людей одурманиваю…

— Тяжко вам, наверное, пришлось…

— Нелегко. Но мне вера помогла. Собрался с силами и в родные края подался. Я ж как лучше хотел, чтоб по справедливости все было, но, видать, время для этого еще не пришло. А может, и не придет никогда… Но от слов своих я не отрекаюсь. Как раньше думал, так и сейчас.

— Не держите на меня зла.

— Я ни на кого зла не держу, Саша. Зла и без того вокруг хватает, а моя задача — людям добро нести. Так что пусть твоя совесть на мой счет чиста будет. Я очень ценю то, что ты меня нашел, проведать приехал. Это о многом говорит. Одно лишь тебе сказать хочу: разберись в себе, Саша. Ест тебя что–то изнутри, словно червь, это даже с закрытыми глазами видно. Изводишь себя в сомнениях. Не знаешь, куда тебе идти, к чему стремиться. Сгоришь ведь.

— Сгорю?

— Да. Когда человек душевного покоя найти не может — это ведь самое страшное. Мысли его одолевают всякие, и нигде ему покоя нету. Вот и ты, я вижу, сам с собой не в ладах.

— Это вы верно заметили…

— Так это не дело, Саша. Найди себе пристанище, гавань тихую, где тебе хорошо будет и где душа твоя покой обретет. Помни, что я тебе раньше говорил. Проблема многих современных людей в том, что они создают некий цикл и вертятся в нем, как белка в колесе. И думают, что из него нет выхода. А он есть, Саша. Его только нужно найти.

— Попробую, отец Димитрий.

— Вот и славно. А если что — так ты приезжай. Я хорошим людям всегда рад.

— А они у вас все хорошие.

— Так оно и есть.

— Спасибо вам! Спасибо, что простили меня.

— Не за что, Саша. На все воля Божья.

Глава 14

Губернатор нервничал. До программы оставалось меньше суток, а у него по–прежнему не было твердых гарантий, что все обойдется. Лазаров говорил, что делает все возможное и невозможное, но вдруг он водил его за нос? Вдруг его купили политические противники или сумели надавить из Кремля? Впрочем, нет. Такого не может быть. Лазаров предан ему, как пес. А вот и он. Посмотрим, с чем пожаловал.

— Ну что, — спросил Полищук, — есть новая информация?

— Есть, Виктор Сергеевич. Мы напрягли все наши связи, обратились за помощью к очень могущественным людям.

— Ну и что? Толк–то есть?

— Он будет, Виктор Сергеевич. Возможно, все решится за несколько часов до программы. Вы ведь понимаете, Кремль — крайне бюрократическая структура. Там нужно все обсудить, перетереть, со всеми навести мосты. На это уходит время.

— Но ведь его у нас нет! У нас совсем нет времени!

— Не волнуйтесь. Мы использовали все ресурсы и подошли к проблеме с абсолютно разных сторон. Один из путей должен сработать.

— Ты можешь мне это гарантировать и поручиться за своих людей? Ты готов в случае неудачи взять ответственность на себя. Всю ответственность?

— Готов, — ответил после короткой паузы Лазаров.

***

Звонок знакомого из ФСБ застал Дмитриева за завтраком.

— Леша, привет, это Виктор! Есть кое–что по поводу того телефончика.

— Отлично! Что удалось узнать?

— Номер числится за неким Артуром Беркутовым. Так уж вышло, что мне знаком этот человек, он как–то был в нашей разработке. Но это мелкая сошка. А вот тот, на кого он работает…

— Да, и кто же это? Не томи.

— Извини, Леш, я тебе не могу его назвать. Но это птица очень высокого полета. Весьма опасный и влиятельный тип. Его лицо не сходит с экранов.

— Скажи только, а он имеет какое–то отношение к Полищуку и к ОНВ?

— Не только к ОНВ, но и еще к паре каналов и пяти–шести газетам. Твой губернатор по сравнению с ним — так, мелкая сошка. А вот в каких они отношениях — сказать затрудняюсь. Ясно только, что у этого человека по всей стране какие–то свои интересы.

— Вот влипли!

— Вот именно. Так что лучше выходи из игры, если еще не поздно. Когда кто–то встает у него на пути — этому несчастному можно только посочувствовать.

— Хорошо. Спасибо, что предупредил.

***

Этой ночью Володька практически не сомкнул глаз. Безумные кошмары один страшней другого терзали его беспрестанно. То Володька со всех ног удирал от Полищука и его головорезов по темным улицам, то, уже связанный, лежал в грязном подвале, то к его горлу подносили острый нож… Юноша вскакивал с кровати в холодном поту, но засыпая, снова погружался в кошмары. От них не было спасения… Стоило только закрыть глаза, как видения начинали преследовать его с новой силой. Лишь с рассветом Володька наконец задремал и смог перевести дух, но под утро леденящий ужас ночных страхов вновь дал о себе знать.

Волнение и страшный мандраж не давали покоя. Как пройдет сегодняшний эфир, на который он возлагает столь большие надежды? Оправдаются ли они? Станет ли он звездой или выпуск пройдет незамеченным? Раньше он нисколько не сомневался, что после субботнего эфира его ждет триумф, а вот сейчас вдруг испугался, разуверился в собственных силах. Почему это произошло и что тому виной — Володька не знал и сам. Не винить же, в самом деле, глупые ночные кошмары? Просто он почувствовал, что взвалил на свои плечи слишком тяжелую ношу. Раньше он не ощущал ее вес, а вот сейчас…

Встав с кровати, Володька заметил, что у него дрожат руки. Эти руки, которые уверенно переключали тумблеры, монтировали сюжет, писали обличительный текст, ни с того ни с сего заходили ходуном. И зубы. Они тоже отбивали барабанную дробь…

Телефонный звонок заставил Володьку подскочить в кресле и нервно сглотнуть слюну. Кому он понадобился с самого раннего утра? Что вновь стряслось? Не подходить! Не снимать трубку! Кто бы это ни был. Лишние переживания сейчас совсем ни к чему. Пусть себе звонят. Вот поймут, что дома никого нет, и успокоятся. Но телефон продолжал надрываться, а затем запищал и мобильник. Как будто кто–то знал, что он слышит эти звонки и может снять трубку… Как будто кто–то знал…

Наконец все смолкло… Володька перевел дух и всеми силами попытался заставить себя успокоиться. Не помогало. А может, бросить все к чертовой матери? Зачем триумф и слава, если ради этого ему приходится дрожать, как зайцу? Стоит ли игра свеч? Это ведь так просто — набрать номер и передать все записи, и он окажется на ОНВ. Более того, заработает кучу денег. Какая там честь и гордость? Прав был Лешка, бывают ситуации, когда нужно думать только о себе. Что ждет его после выхода программы? Защитит ли его популярность? А вдруг придется всю дальнейшую жизнь провести в бегах? Перемещаться с места на место, из одного города в другой? Жить в вечном страхе, трястись от малейшего шороха? У него уже сейчас дрожат руки и стучат зубы, а что будет дальше, когда защита Кремля ослабнет и угроза, нависшая над ним, обретет вполне реальные очертания?

Господи, зачем он влез в это дело? Зачем поддался? Ведь недаром от программы отказались все остальные корреспонденты, недаром Лешка трясся над ним и умолял все бросить. А он решил поиграть в героя, пойти напролом и смести губернатора со своего пути. Безумие! Кто он такой, чтобы тягаться с такой глыбой? Какая наивность, какая потрясающая беспечность! И вот итог — сейчас он боится даже собственной тени… А ведь его по сути даже не начали пугать — пока лишь только заманивали. А что будет с ним дальше? Кто придет ему на помощь, кто протянет руку? Боже мой!

Опять зазвонили телефоны. Оба сразу: и мобильный, и городской… С новой силой задрожали руки. Захотелось кричать. Что делать? Куда бежать? Где искать спасения? Кошмарные видения, казалось, обрели реальные очертания. Юноша вспомнил, как убегал от Полищука во сне, как его истязали в холодном подвале. А что если это был знак? Что если все это случится на самом деле?… Наконец, собрав в кулак всю свою волю, Володька соскочил с дивана и кинулся к трубке.

— Привет, это Леша. Ты чего не подходишь?

— Да так, спал, — соврал юноша, моментально приходя в себя: знакомый голос Дмитриева подействовал, словно хорошее успокоительное.

— Ну слава Богу, что все в порядке. Испугал ты меня. Только голос у тебя какой–то взволнованный. Ничего не случилось?

— Нет, все идет отлично, — вновь соврал Володька. — А ты чего звонишь?

— Знакомый из ФСБ посоветовал выйти из этого дела пока не поздно. Мы вторглись в сферу интересов очень влиятельных людей. Ты можешь опять со мной спорить, но поверь, дело и впрямь принимает крайне опасный для тебя оборот. Тут не только губернатор замешан. Тут все гораздо серьезнее.

— Да куда уж серьезнее? Дальше по–моему некуда.

— Я тоже так думал, но тем не менее. Володька, еще не поздно от всего отказаться. Еще не поздно послать все это к чертовой матери и жить спокойно. Подумай! Тебя никто не гонит с ЛТН. Ты зачислен в штат, у тебя все впереди. Будешь ездить на съемки, оттачивать свой талант.

— Талант?

— Да, Володька. Он у тебя, безусловно, есть. Ты знаешь, я посмотрел твой материал про губернатора.

— Как? Он же лежал у меня в столе?

— Да, но ведь ты зачем–то сделал несколько копий и одну из них забыл в монтажной.

— Верно. Это я подстраховывался на всякий случай.

— Ну вот, я и посмотрел. Поверь, материал отличный. Даже я со своим опытом работы вряд ли сделал бы лучше. Но прибереги свой талант для других целей. Не играй в эти опасные игры. Остановись, пока не стало слишком поздно.

И тут на Володьку словно что–то нашло. Страх уступил место храбрости, а отчаяние — безрассудной решимости. Дмитриев признал его программу выдающейся, сказал, что даже сам не сделал бы лучше. Такой материал просто не должен пропасть! Он даст его в эфир и войдет в историю! Да, черт возьми! Прочь все страхи и сомнения! Прочь эта девичья робость! Кто он, мужик или нет в конце концов! Сколько ему лет, чтобы искать защиту возле материнского плеча? Его ровесники воюют в Чечне и подставляются под пули, а он боится выйти в эфир! Какой позор!

— Нет, Леша, — сказал Володька после небольшой паузы. — Я сделаю программу и гори оно все огнем!

— Ты безумец!

— Я взялся за эту миссию и теперь просто обязан довести ее до конца!

Уже через полчаса Володька оделся и был готов отправиться к телецентру. Он испытывал странные чувства — его бросало то в жар, то в холод. Всепоглощающий ужас то сменялся уверенностью, то вновь охватывал его целиком. Юноша никогда не испытывал ничего подобного, он даже и не думал, что страх может настолько тесно граничить с решимостью.

Володька на цыпочках подобрался к двери и посмотрел в глазок — никого. Но открывать дверь все равно не хотелось. А вдруг злоумышленники затаились, вдруг они где–то прячутся, и стоит ему открыть дверь, как они выскочат из укрытия и набросятся на него? Но ведь не может же он провести взаперти весь день — его ждет работа. Володька сходил на кухню и, сжав в руке огромный нож, вновь подошел к двери. Теперь, в случае чего, он сможет отбить атаку. Да, он ударит любого, кто посмеет встать у него на пути — сейчас с ним шутки плохи. Щелкнув замком, он резко дернул дверь на себя и выскочил на лестничную клетку. Никого. Пусто. Обошлось. Выдохнув воздух, Володька отнес нож на кухню, закрыл дверь и подошел к лифту.

Теперь предстояло выйти из подъезда. Но что ждет его там, внизу, рядом с темной дверью, где не горит ни одна лампочка? Надо быстро подбежать к ней, нажать на кнопку, чтобы щелкнул кодовый замок, и толкнуть дверь от себя. На все про все три–четыре секунды, но за эти мгновения может случиться всякое. А вдруг там его уже подстерегает машина с людьми губернатора, которые схватят его и увезут в неизвестном направлении? Что делать, если рядом с дверью, под лестницей, притаился убийца, который только и ждет, когда он, Володька, окажется на линии огня? Возвращаться за ножом не хотелось, но, может, стоит? Вдруг это спасет ему жизнь? Нет–нет. Это все глупости! Надо просто как можно скорее выбежать из подъезда, и тогда его не успеют схватить. Быстро и решительно. Итак. Раз…два…три…

Володька со всех ног бросился к двери, но тут услышал за своей спиной подозрительный писк и в ужасе сжался в стену. «Наверное, это бомба, — пронеслось в голове, — теперь мне конец»… В то же мгновение кто–то с другой стороны начал набирать код, чтобы войти в подъезд. Лоб Володьки покрылся испариной, руки заходили ходуном, а волосы, казалось, встали дыбом. Такого ужаса он не испытывал даже находясь в квартире… Юноша до боли сжал кулаки и зажмурил глаза — он приготовился к смерти. Да, его сейчас убьют. Только бы его не стали мучить и пытать. Просто убили бы и все. Быстро и безболезненно… Он чувствовал, что за дверью — киллер, а позади него пищит бомба. Наверное, на случай подстраховки … Какая разница для чего… Важно лишь то, что сейчас дверь распахнется и убийца нажмет на спусковой крючок…

Когда дверь открылась, Володька закричал. Он упал на холодный пол и сжал голову руками. Как не хотелось умирать. Как не хотелось прощаться с жизнью, когда она еще толком и не начиналась. Он не успел завести семью, не сделал карьеру, не добился признания… Ему нет еще и двадцати пяти лет! Боже, как хотелось жить!…Хоть немного, хотя бы еще год или два…

— Что с вами, молодой человек? — поинтересовался незнакомый старик, поднимаясь к лифту. — Вам плохо?

— Что? — пробормотал юноша, открыв глаза.

— Вы что ли мышки испугались? Стыдно, молодой человек!

— Ка…Какой мышки…?

— Ну как же, вон она, под лестницей.

И правда, только сейчас Володька заметил это крохотное серое существо, писк которого он принял за бомбу. А человек, вошедший в подъезд, оказался не киллером, а вполне безобидным стариком. И тут Володька захохотал. Он смеялся как ненормальный, бил себя по животу и никак не мог успокоиться. Какой идиотизм! Мышка–бомба! Подумать только! А старикан достанет из–за пояса автомат и, изрыгая проклятия, откроет огонь! Вот это да! Неужели такое возможно! Какой бред!

— Вам точно нужно обратиться к врачу, — покачал головой старик.

Володька вышел из подъезда, захлебываясь от истерики. Он не мог заставить себя прекратить безудержный смех, который вместе со слезами буквально рвался наружу… Ха! Он уже давно так славно не веселился. Какая потрясающая сценка — мышиная бомба и старик–убийца! Вот дедуся своими трясущимися руками поднимает автомат, вот кричит ему: «Как посмел ты, безусый юнец, бросить вызов самому губернатору»! Вот жмет на курок, а затем подходит совсем близко и делает контрольный выстрел в голову. Ну разве не умора? Этот сценарий достоин голливудского блокбастера или очередного выпуска программы «Аншлаг»…

Володька зашел в метро и с трудом сдержался, проходя рядом с милиционером. Юноше казалось, что он сейчас извлечет из кармана связку гранат и с криками «Губернатор или смерть» забросает ими все пространство вокруг! Морщинистая бабулька, сидевшая в вагоне напротив Володьки с коробкой из–под утюга, тоже вызывала безудержное веселье. Юноша вдруг представил ее в эсесовской форме и платке с черепами, обвязанным вокруг головы. Она включает свое орудие пыток в розетку и страшно матерится, когда оттуда доносится треск и летят искры. Володька закрыл лицо руками и попытался успокоиться, но смех вырывался наружу. Юноша буквально захлебывался от него и сходил с ума. Пассажиры, находившиеся по соседству, спешно вскакивали со своих мест и отходили подальше. Но Володьке не было до них никакого дела — ему было слишком смешно…

Когда юноша вышел на улицу, его мобильник издал протяжный рев. Но теперь Володька не боялся звонков — он был готов встретиться со своими врагами и рассмеяться им в лицо!

— Алло, — сказал он бодрым голосом.

— Володя, вы получили наше письмо?

— Конечно. И даже прочитал.

— И что скажете в ответ на наше предложение?

— Я скажу, а не пойти ли вам всем в задницу! — рассмеялся Володька и выключил телефон.

Да! Он им всем покажет! Кому грозят эти вши, возомнившие себя королями? Он смеется над ними! Он плюет на них всех! Какое грандиозное веселье ожидает его сегодня! Этот день все запомнят надолго! День, когда он, Володька, будет праздновать успех, а его врагам, о чьем могуществе он столько слышал, останется лишь зализывать раны! Ха! Его не купить деньгами, не запугать! Он выше этого! Он даже выше неба! Он судья, каратель, призванный четвертой властью в свои ряды! И он докажет, что не зря на него возлагали надежды! Он поднимет над собой знамя и пронесет его сколь угодно долго, размахивая им и наводя ужас на всех этих губернаторских прихвостней! О, да! Сегодня он нанесет им удар, от которого они не оправятся!

До программы осталось всего лишь четыре часа. Нервы были напряжены до предела. Не только у Володьки. Нервничали операторы, монтажеры, редакторы, помогающие готовить передачу к эфиру. Нервничали даже корреспонденты, которые не имели никакого отношения к материалу, но знали о готовящейся бомбе. Казалось, весь ЛТН замер — канал жил ожиданием…

Володька сидел в аппаратной и последний раз просматривал видео, когда к нему заглянул Дмитриев.

— Привет! — сказал он. — Зачем выключил телефон? Я тебя еле нашел.

— Да чтоб всякие придурки не звонили.

— Это кто?

— Ну насчет того письма, помнишь?

— Помню, — взволнованным голосом произнес Алексей. — И что они от тебя хотели?

— Все то же самое, чтоб отдал им материалы.

— А ты?

— А я послал их в задницу.

— Что, прямо так и сказал?

— Ну да.

— Самоубийца!

— Уж какой есть.

— Получается, у них есть не только твой адрес, но и номер мобильного! Какие мрази! Ладно с этим я сейчас разберусь. А ты еще можешь передумать. У тебя есть где–то час. Потом будет поздно — просто не останется времени заменить твой материал каким–то другим.

— Учту. А с кем ты разбираться собрался?

— Да есть у меня одна мыслишка, как им удается так быстро всех нас вычислять.

Вбежав в новостийную комнату и увидев там Зотова, Алексей схватил его за плечо и резко развернул лицом к себе.

— Говори, мразь! — закричал он. — Это ты закладываешь всех нас? На что тебя купили, падаль? За что ты им продался?

— Уймись, — ответил Геннадий. — Ты в своем уме? В чем ты меня обвиняешь?

— Я тебе сейчас скажу в чем, — продолжал бушевать Дмитриев, не обращая внимания на удивленные взгляды коллег. — Это ты сообщил мой телефон прихвостням Полищука, а затем сдал стажера! Тебе это было легче всего, ты ведь вертишься в политической тусовке!

— Я не понимаю, о чем ты!

— Ах, не понимаешь! Ты интересовался у Лены адресом Володьки! Ты знал мой адрес, поскольку был у меня дома. Ты знал, что у меня есть интернет! Скольких еще своих коллег ты готов сдать?

— Я брал адрес Володьки для своей базы.

— Какой еще базы! Что ты гонишь?

— У меня есть адреса всех сотрудников, все телефоны и е-мэйлы. Мало ли — понадобится срочно людей о чем–то оповестить — такое уже не раз случалось. А Ленки то на месте нет, то она что–то теряет! Я никого не сдавал. Этой базе уже года два! У кого хочешь спроси — о ней многие знают.

— Ты ненавидел меня и всегда мне завидовал! — продолжал горячиться Алексей. — Поэтому ты решил меня сдать, а вместе со мной еще и Володьку!

— Да, ты никогда мне не нравился! Я этого не скрываю! Но я не буду сдавать своих коллег! — перешел на крик Геннадий. — За кого ты меня принимаешь? Я работаю здесь уже много лет и никто, слышишь, никто не мог усомниться в моей порядочности! Так что поумерь свой пыл и хорошенько подумай, прежде чем бросаться ничем не подкрепленными обвинениями!

— И правда, Леш, успокойся, — сказал Серов, разнимая двух спорящих. — Среди нас не может быть стукача. Мы здесь все работаем не один год и знаем друг друга как облупленные!

— Тогда кто он? Кто? Ведь он точно есть!

— Откуда мне знать? Но готов биться об заклад, его нет в этой комнате! Мы вместе не один пуд соли съели! В стольких переделках побывали! Опомнись, Леша!

— Ладно, ладно, — сказал Дмитриев, слегка успокоившись. — Ген, извини. Я бы не прав. Но черт возьми, все так совпало! Ты занимаешься политикой, ты спрашивал адрес Володьки…

— Я правда никого не сдавал, — ответил Зотов, — и мне очень жаль, что ты мог обо мне такое подумать.

— Черт, ну где же прячется эта крыса? Кто сливает про нас информацию?

***

Священник посоветовал ему разобраться в себе. Но как это сделать? Как найти покой в этом удушливом мире? А чего он хочет на самом деле, к чему стремится? К власти? К деньгам? К славе? Нет, черт возьми. Больше всего он хочет быть рядом с Оксаной…Да, эта бредовая на первый взгляд мысль никак не выветривалась из головы, не исчезала. Что общего может быть у него и у этой девочки с пластмассовыми бусами и розовыми фенечками? Он годится ей в отцы, но никак не в любовники. Хотя…

Хотя ему хотелось взять ее и бросить на обеденный стол, побросав с него все предметы. Услышать звон разбитых тарелок и стаканов, вазы и чайного сервиза…. Как показывают в кино, когда обезумившие от любви люди бросаются друг на друга. Порвать всю ее одежду и расхерачить стол, да что там стол — всю квартиру. Он хочет, чтобы мебель дребезжала и ходила ходуном. Он хочет упиваться любовью и крушить все вокруг. Но ведь так только показывают в фильмах. Так не бывает в жизни… Где вы видели пару, в порыве страсти уничтожающую собственную обитель? Нет! Даже во время секса они задумаются, во сколько им это встанет! Задумаются о том, где им купить эти чертовы тарелки по сходной цене. Они играют в расчет. Они не могут обезуметь, потому что на следующий день будут сидеть за столом и с калькулятором подсчитывать ущерб! Эти люди не способны на безумства, они вообще не способны любить!

У них секс значится по плану и расписан по часам! У них для любви отводится отдельное место в их гребаном графике! Но черт возьми, как хочется безумства! Как хочется сходить с ума вместе с этой наивной школьницей! Как хочется разнести все вдребезги и не думать о последствиях! Как хочется начхать на мораль и гнусное общество, что в осуждающих плакатах и обличительных заметках не знает себе равных! Он жаждет, чтобы в порыве страсти Оксана разодрала его рубаху и искусала его до крови! Чтоб сосед, отвернувшийся от жены, завистливо подрачивал на их счастье за стенкой! Чтоб все люди вокруг, придумавшие себе правила и обычаи и воздвигшие их в абсолют, чтоб все они набрали в рот побольше воздуха и кричали. Кричали от зависти. И плевать на все! На побитую посуду, на расхераченный стол и кровавые засосы на шее!

Из сладкого забытья Соловьева вывел телефонный звонок. Мысленно обрушившись на звонящего с проклятиями, Александр нехотя снял трубку.

— Алло, — ответил Соловьев.

— Это Ладыгин. Ты на месте?

— Ну да.

— Я сейчас зайду.

Это не было похоже на Василия Ивановича. Обычно он никогда не расхаживал по кабинетам, предпочитая в случае необходимости приглашать всех к себе. Таков уж был его статус — когда Красницкого не было на месте, всеми делами обычно заправлял именно Ладыгин. И чего это он решил зайти? Неужели что–то произошло?…

— Саша, у нас ЧП, — огорошил его Василий, едва появившись в дверях.

— Да что стряслось?

— В Кремле все переиграли. Мы не можем сегодня выйти с программой про губернатора.

— Что!!! — вскричал Соловьев, — да вы в своем уме! У меня анонсы уже идут! Вы хоть представляете, о чем говорите!

— Представляю Саша. Поэтому и пришел сообщить лично. Это не обсуждается. Материал нужно убирать.

— Но вы ведь общались с Кремлем. Там дали добро! Почему все изменилось?

— Человек, с которым я этот вопрос согласовывал, только что мне звонил. На него надавили очень влиятельные люди.

— Что за люди! Кто на него надавил?

— Я договаривался с заместителем министра печати. Думаю, ты можешь представить, кто с ним связался, если такой серьезный и уважаемый человек разговаривал со мной дрожащим голосом и был напуган, словно пятилетний ребенок.

— Но почему за два часа до эфира! Где это видано, чтоб так вопросы решались!

— Я не знаю. Это уже не от меня зависит.

— Что о нас зрители подумают? Это же такая грандиозная подстава! Если бы у меня был хотя бы день! Но что можно решить за пару часов!

— Это нужно решить, Саша. У нас нет другого выхода.

Соловьев понял, что это катастрофа. Зритель не простит подобного обмана и будет убежден, что в последний момент ЛТН струсил, включил задний ход. Разве подумает он о приказе Кремля и об этих чиновничьих интрижках? Нет! Зритель будет убежден, что во всем виноват именно их канал. К ЛТН резко упадет доверие, а вместе с ним упадут и рейтинги. На то, чтобы восстановить пошатнувшееся реноме уйдут даже не месяцы — годы. Это будет страшный удар…

Можно ли нарушить приказ? — Нет. Такая неслыханная дерзость приведет к закрытию канала. Чиновники не любят шутить. Но если приказ нельзя отменить, может, попытаться его исправить? Красницкий. Вот кто может еще что–то сделать в сложившейся ситуации. У него есть связи на самом верху. Он на короткой ноге со многими крупными политиками, несколько раз Красницкого принимал у себя даже первый помощник президента. Возможно, он сможет повлиять на ситуацию или во всяком случае попытаться это сделать. В конце концов, ему принадлежит канал, и падение рейтингов вряд ли его устроит. Конечно, звонить очень не хотелось. Соловьев презирал Красницкого, пожалуй, даже ненавидел. Но профессиональное пересилило в нем личное. Александр искренне переживал за судьбу ЛТН и в данный момент думал только об этом.

— Анатолий Аркадьевич, здравствуйте, — сказал Александр, набрав номер своего босса. — Тут у нас такое ЧП возникло…

— Все понял, Саша. Пока ничего не отменяй. Постараюсь разобраться.

Положив трубку, Соловьев перевел дух. Теперь от него уже ничего не зависело.

***

Ладыгин сидел в своем кабинете, когда ему вновь позвонил заместитель министра печати Сергей Альбертович Куканов. После их последнего разговора минуло не более получаса, и Ладыгин очень удивился, услышав взволнованный голос куратора ЛТН в Кремле.

— Василий Иванович, — сказал он. — Ситуация снова изменилась. Пока ничего не отменяйте. Но и не выходите в эфир.

— Не понял, Сергей Альбертович, что же нам делать? Как понимать ваши слова?

— Ждать, Вася, ждать надо. Тут такой шорох пошел — на моем веку ничего подобного не случалось. Мы тут все как на пороховой бочке сидим — того и гляди, все к чертовой матери разлетится.

— Да что ж там у вас такое происходит?

— Война большая намечается. Один клан против другого прет. А я, да и вы тоже, меж молотом и наковальней оказались.

— Что же делать?

— Я же говорю — ждать. Ни с кем нельзя ссориться — такие серьезные люди обид не прощают. А они с обеих сторон присутствуют. И неизвестно, кто верх одержит. Так что сиди и не рыпайся. Я позвоню, когда решение будет принято.

— Только не тяните, я вас очень прошу. У нас время в эфире заявлено и….

— Ты что, дурак? Какое на хрен время! Ты вообще не понимаешь, что тут началось! Ваш ЛТН — это так, муха. Ее прихлопнут и мокрого места не оставят. Не вздумайте там самостоятельно рыпаться. Только после окончательного решения. Все. До связи.

***

Лазаров ехал в автомобиле, когда ему позвонили.

— Дмитрий, у нас проблемы с материалом.

— Не понял! — крикнул Лазаров. — Какие проблемы! Ты же мне сказал, что все согласовано, я уже и губернатора обрадовал! Ты что несешь!

— Все было нормально, но вмешались очень серьезные люди. Сейчас принимается решение, давать материал или нет.

— Твою мать!

— А ты на меня голос не повышай, Лазаров! Забыл, с кем разговариваешь! Я, между прочим, серьезный чиновник, а не малолетка сопливая!

— Ладно, ладно. Не заводись. Ну сделай что–нибудь. Запусти компромат, дай денег, пригрози в конце концов.

— Ты чего, совсем из ума выжил? Кому я буду грозить, кого покупать деньгами? Министров и олигархов! У тебя голова есть на плечах? А компромата у них самих хватает. Нельзя войну начинать. Она всех нас похоронит.

— Тогда что мне делать? Что ответить губернатору?

— Что хочешь, то и говори. Сейчас только ждать остается. Если что–то новое всплывет — позвоню.

Остановив машину, Лазаров вышел на улицу. Дело принимало крайне опасный оборот. Если материал выйдет в эфир — конец не только губернатору. Ему, Лазарову, тоже конец. Он поручился, что программы не будет, гарантии давал. Виктору Сергеевичу плевать на осложнения и плевать на всякие там силы. В случае провала Лазарова ждала смерть. Проработав с губернатором не один год, помощник слишком хорошо знал характер своего шефа. Впрочем, сдаваться было рано. У него оставался еще запасной вариант. План Б.

— Алло, — это Лазаров говорит, — выпиши моему человеку пропуск в телецентр.

— Послушайте, мы так не договаривались. Я не хочу…

— У тебя нет другого выхода. Хватить рассусоливать. Пиши, я сказал.

— Нет. Это слишком опасно. Одно дело сообщить адреса и телефоны, но то, что вы просите сейчас…

— Твою мать! Если ты не сделаешь этого, я тебя сдам. Все наши переговоры записаны на пленку. Не думаю, что твой босс обрадуется, узнав, кто сливает информацию про его сотрудников.

— Это очень подло… Мне кажется, они и так уже начали подозревать…

— Не распускай нюни. Им на тебя не выйти. Сделай все, что я говорю. Это последнее задание. После него ты получишь обещанные деньги.

— Но ведь пропуск выписывают в сопровождении. Меня легко вычислят.

— Бумажка потеряется. Я это гарантирую. Ничего не бойся, просто сделай то, что я сказал. И скажи моему человеку, где находится нужный персонаж.

— Хорошо. Но только в последний раз…

***

Он толкался возле останкинского телецентра уже целый день, но на него никто не обращал внимания — даже бдительные милиционеры. Этот человек был профессионалом и умел оставаться незаметным. Еще два дня назад Лазаров отыскал его в одном из уральских городков, хотя с его деньгами он мог легко обосноваться хоть в Лондоне, хоть в Париже. Солидный банковский счет, накопленный за годы работы, уже давно позволял бросить дела, но с этим он не спешил.

Когда нужный человек прошел через охрану и стал жадно пожирать глазами пространство вокруг, он подошел к центральному входу и представился. Отдав пропуск и крохотный клочок бумаги, человек быстро ретировался, оставив его одного. Так и должно было быть. Все шло по плану. Нащупав рукой маленький пистолет, он улыбнулся и смело направился к металлодетектору, через который лежал путь к лифтам. Бояться ему было нечего — оружие не содержало в себе ни грамма железа и «зазвенеть» не могло.

***

Володька сидел в монтажной и ждал. Страха почти не было, мандража тоже. Утренняя истерика, казалось, выпила все силы, превратив молодого и жизнерадостного юношу в дряхлого старика. Он никого не боялся, но и не жил предвкушениями о грядущем триумфе — он просто готовился сделать свою работу и отдохнуть. Сейчас ему было наплевать на то, что было и что будет потом. Володька был сосредоточен и внимателен. Он не улыбался, не шутил, не спорил. Еще никто не видел его таким, настолько глубоко ушедшим в себя. Коллеги пристально смотрели на юношу, обсуждали меж собой странные перемены, но Володьку не трогали. Каждый из них знал, что беспокоить парня за час до эфира ни в коем случае нельзя.

Володька уставился в одну точку и пристально на нее смотрел. Он не знал, какая борьба развернулась на самом верху из–за его программы. Не думал о том, что стал заложником соперничающих политических кланов. О том, что он, Дмитриев, Соловьев, ЛТН, да все телевидение вместе взятое превратилось в маленькие песчинки, судьбы которых решали люди, привыкшие мыслить в масштабе целой страны.

***

Прочитав записку с одной единственной надписью «Монтажная, кабинет 506», он зашел в туалет и сжег этот маленький клочок бумаги. Затем он переложил оружие в карман пальто и направился в комнату № 506. Кабинет был совсем небольшой, и все пространство в нем занимала какая–то сложная аппаратура. Нужный ему персонаж сидел на самом виду, и хотя юношу он видел лишь сзади — сразу понял, что этот и есть заказанный объект. В комнате находилось еще четыре человека, но его это нисколько не смущало. Он привык выполнять работу в людных местах и не боялся, что его вычислят или задержат. Пока они в панике бросятся к жертве, думая, что ей стало плохо, пока расстегнут ворот рубашки, пока заметят кровь. Пока свяжут это с появлением странного незнакомца и позвонят в милицию — пройдет уже много времени. Во всяком случае, вполне достаточно для того, чтобы успеть незаметно скрыться.

Он подошел совсем близко и через отражение в мониторе лишний раз убедился, что это и есть его клиент. Парень был еще очень молод, но никакой жалости или сочувствия киллер не испытывал. Этими глупостями он переболел еще лет пятнадцать назад, когда только встал на избранный путь. Положив руку в карман пальто, он навел дуло на затылок подростка и приготовился уже было спустить курок, как внезапно запищал пейджер. Свободной рукой он извлек его наружу и взглянул на экран. «Отбой» — гласил присланный текст. Жаль. Он не любил бросать задания на полпути, но сделать ничего нельзя — приказ есть приказ. Подумать только, он не успел совсем немного. Видимо, парень родился под счастливой звездой. И тут юноша вдруг обернулся и встретился глазами со своим несостоявшимся убийцей. Киллер улыбнулся ему и вышел из кабинета, направляясь к лифтам. Здесь ему больше нечего было делать.

***

Когда позади него раздался подозрительный писк, Володька обернулся и увидел совсем рядом с собой незнакомого мужчину. Юноша видел его первый раз в жизни, и это было странно. За недолгое время работы на ЛТН он перезнакомился уже со всеми сотрудниками, а никто посторонний обычно в монтажную не заходил. Мужчина прочитал присланное на пейджер сообщение и почему–то улыбнулся, а затем резко зашагал к лифтам. «Ходят же здесь всякие», — подумал Володька. Впрочем, размышлять о каком–то там мужчине времени не было — пора направляться в гримерную. Когда юноша встал с кресла и уже собрался идти, в комнату влетел Соловьев. Он схватил Володьку за плечи и только тогда позволил себе перевести дух.

— Что случилось, Александр Михайлович? — поинтересовался юноша.

— Программы не будет, Володька. Только что звонили из Кремля.

— Как не будет? Получается… все зря, да?

— Мне очень жаль, Володька, но это не наша вина. Последние два часа велось обсуждение и решение принято не в нашу пользу. Мы ничего не могли сделать. Это страшный удар по ЛТН. Боюсь даже представить, что будет с рейтингами. Но хоть замену оперативно нашли — сейчас пустим повтор какого–то сериала.

— Но как же так…

— Ничего, Володька. Прорвемся. В жизни бывают ситуации и похуже этой.

Когда недоумение прошло, и юноша осознал то, что случилось, его обуял страшный гнев. Он носился по аппаратной и сносил все на своем пути: кассеты, папки с бумагами, пеналы с ручками и карандашами. Даже взрослые мужики смогли спеленать и успокоить его далеко не сразу. Но когда это им удалось, Володька еще долго лежал на полу и стучал по нему кулаками, проклиная Соловьева, ЛТН, Красницкого и вообще профессию журналиста. Его душу наполняла ненависть и презрение. Вся накопившаяся боль, все страхи и сомнения, все надежды о славе и триумфе — все это выходило наружу и причиняло страшные муки. Он безумствовал и сходил с ума, даже не догадываясь, что чудом остался жив…

Глава 15

Александр прекрасно понимал, что на него спустят всех собак за сорванный эфир: так уж повелось, что на ЛТН любили искать крайних. Конечно, формально к отмене программы он был не причастен, но попробуй объяснить это начальству.

— Но разве я виноват в том, что программу запретили по указке Кремля? — пытался объясниться Александр. — Конечно, пресса и зрители вовсю трубят о нашей трусости, но что я мог сделать?

— А не хрена анонсировать такие провокационные материалы. И без того проблем хватает! — закричал Красницкий. — Ты даже представить не можешь, как я из–за тебя подставился.

Что здесь можно было возразить? Да пожалуй, что ничего. Спорить с таким упертым человеком, как Красницкий — только время зря терять. Это Александр усвоил уже давно. Поэтому он с самого утра обошел все возможные кабинеты ЛТН и проинструктировал коллег, что именно нужно отвечать журналистам и зрителям, настойчиво дозванивающимся до редакции канала. Конечно, мало кто поверит в версию «эфир был сорван по техническим причинам и в дальнейшем такого не повторится», но ничего более оригинального в голову не приходило. Так уж издавна повелось, что любые сбои работники телевидения традиционно списывали на неведомые «технические причины», под которые можно было подвести любой брак, любую несогласованность, любую ошибку или форс–мажор. А затем Соловьев закрылся в своем кабинете и попросил секретаря ни с кем его не соединять: хотелось немного отдохнуть и посидеть в тишине.

Впрочем, успокоиться не получалось. Александр понимал, что его карьера висит на волоске. Красницкий не потерпит резкого ухудшения рейтингов и испорченных отношений с сильными мира сего, а в данной ситуации и то и другое было неизбежно. Да, Соловьев ненавидел своего босса. Не только из–за Даши, но и потому, что Красницкий постоянно помыкал им, лез в его дела и вообще относился к тому складу людей, с которыми любой человек чувствует себя не слишком уютно. Однако страх перед потерей работы перевешивал все прочие обстоятельства. Привыкнув к обеспеченной жизни, Александр очень боялся оказаться у разбитого корыта. Это означало бы отказ от дорогих ресторанов, модных тусовок, положения в обществе и уважения коллег, которого ему с таким трудом удалось достичь. Да, отец Димитрий говорил ему о вечно повторяющемся цикле, как люди вертятся в нем, словно белка в колесе, не решаясь разрушить привычный круг вещей. И действительно, решиться на такой шаг было непросто. В глубине души Соловьев хотел этого, но где–то еще глубже подленький внутренний голос настойчиво отговаривал его от подобного шага. «Ты можешь отказаться от этой работы, — шептал он, — но что будет с тобой дальше? Кому ты будешь нужен?» И правда, кому? Это наивный романтик в молодые годы может плюнуть на все и начать жизнь с начала, а вот ему выкидывать подобные фортеля явно противопоказано.

Поэтому Александр старался наплевать на то, что причиняло ему боль. Пытался подавить в себе рвущийся крик и задушить в зародыше дикое чувство неудовлетворенности и смятения. Он научился молчать, когда хотелось грязно выругаться, он научился склонять голову, когда хотелось дать в морду. Но держа все в себе, редко кому удается найти радость в жизни, вот и Соловьев ее не находил. Он напоминал сам себе маленькую собачонку, которую держали на поводке. Ей отдавали глупые, а подчас жестокие приказы, порой били и оскорбляли, но зато вкусно кормили. И Александр всеми силами старался убедить себя в том, что подобная золотая клетка лучше вольготного, но нищенского существования. Впрочем, даже логично выстроенная система самоубеждения не приносила внутреннего покоя. Соловьеву было плохо. В последнее время особенно часто.

От тревожных мыслей Александра оторвал телефонный звонок. Отправив в адрес секретарши, которую он просил ни с кем его не соединять, с десяток грязных проклятий, Соловьев поднял трубку.

— Саша, это Ладыгин. Немедленно занеси мне все видеоматериалы с компроматом на губернатора и папку с документами.

— Все материалы у Володьки, и я…

— Да мне плевать, у кого они. Достань их и передай мне. Через час за ними приедут люди из Кремля.

— Но документы у него в столе, а Володьки нет на месте. Что я его взламывать что ли буду?

— Значит взломаешь. Это не обсуждается. Все нужно сделать быстро. И смотри, чтоб ничего не осталось. Все выгребешь и мне отнесешь. Жду.

***

Эмоции, которые испытывал Володька, было трудно передать словами. Еще несколько дней назад он чувствовал, что взойдет на вершину славы. Он грезил о ней и нежно лелеял, как любящая мать лелеет своего ребенка. Ему так хотелось пробиться на самый верх, и у него был для этого великолепный шанс. Бросить вызов самому губернатору — часто ли на долю журналиста выпадает такая удача? Володька жил предвкушениями. Он мечтал, что ему будут пожимать руку влиятельные люди, что на него, как на равного, станут смотреть настоящие акулы шоу–бизнеса. Что его путь будет устлан розами, а все ведущие телеканалы будут наперебой предлагать ему место в эфире, а он, гордо покачивая головой, наотрез отвергнет самые заманчивые варианты, заявив, что ЛТН открыл его талант, а значит, он, Володька, не имеет морального права идти на предательство.

Да, это очень бы польстило его самолюбию… А еще Володька хотел, чтобы его боялись. Чтобы сильные мира сего, откупившиеся от правосудия, знали — и на них найдется управа. В лице Володьки, за спиной которого могущественная четвертая власть. Он представлял, как вздрогнет страна, когда такая махина, как Полищук, свалится на землю от его удара. А затем он начал бы охоту за новыми варварами с толстой мошной и связями на самом верху. И его, Володьку, они не смогли бы купить деньгами или запугать. Он указал бы им на их место, раздавил, смял в лепешку! Одна программа, и его было бы уже не остановить. Одна программа, и он получил бы такой авторитет, что сильные мира сего вздрагивали каждый день от ужаса, что он, Володька, разнесет их в пух и прах! Одна программа, и его карьера резко бы пошла в гору. Но его опередили. Всего на чуть–чуть. На какие–то жалкие пять или десять минут… И все пошло прахом. Его сладкие мечты превратились в руины, и армия негодяев во главе с губернатором празднует победу…

А ведь Володька даже отказался от заманчивого предложения ОВН! Подумать только, у него могла быть своя программа, деньги, связи… А он плюнул на это, доверившись ЛТН. И чем ему ответили? Какой черной неблагодарностью! Его просто подставили! А ведь если он сейчас позвонит по тому телефону, с ним даже не захотят разговаривать. Над ним посмеются. И как настойчиво Дмитриев советовал принять предложение. Словно предчувствовал, что идея с программой обернется крахом. Почему он не послушал Алексея? Почему так твердо стоял на своем? А впрочем, мог ли он поступить иначе? Мог ли он продаться, как на его месте поступили бы многие, если не все? Нет. Это значило бы предать самого себя. Никакие деньги и слава не стоили такой жертвы!

Интересно, что делает сейчас губернатор? Наверняка наслаждается триумфом, радуется жизни, в то время как он, Володька, сидит сейчас дома, оплеванный и бесправный. Ему дали пинка под зад, словно шавке, которая лаяла слишком громко и мешала спокойно спать. Разве сможет он теперь смотреть в глаза коллегам? Тому же Лешке? Все будут потешаться над ним, шептаться за спиной — «посмотрите, вот идет сопливый мальчишка, который обещал стереть губернатора в порошок, но спекся сам». Как противно было от этой мысли! Как жестоко она терзала его сознание.

Володька не был большим любителем выпивки, но сегодня ему очень захотелось принять на грудь. Он собрал в рюкзак свои нехитрые пожитки и направился к телецентру, в тот самый ресторанчик, где они впервые поужинали с Дмитриевым. Заказав водку и легкую закуску, юноша с грустью уставился в окно. Алкоголь не расслабил Володьку, наоборот, еще более растревожил оголенный нерв. Он не мог смириться с поражением. Его трясло от мысли, что губернатор прокладывает себе путь ко второму сроку и не тревожится о своем будущем, а он хлещет водку и зализывает раны, хотя по всем раскладам эта участь должна была постичь именно Полищука.

Володьке казалось, что все люди знают о его фиаско и потешаются над ним. Любую улыбку или простой взгляд в свою сторону он воспринимал как вызов и внутренне негодовал. Он представлял, как его провал обсуждают друзья, которым он успел сообщить о программе, знакомые его мамы или даже посторонние люди, находившееся в курсе событий. И это не давало покоя. Ведь он многим успел сообщить, что выступит в прямом эфире, хвастался, какое большое дело ему доверили, и настойчиво рекомендовал включить телевизор в 19:30. И что теперь? Что скажут ему, что подумают? И все по вине губернатора, имеющего слишком много связей и влияния даже здесь, в Москве…

— Володька, привет. Я так и думал, что найду тебя именно здесь, — раздался знакомый голос.

— Здорово, Лешка — ответил юноша, приглашая Дмитриева присесть за свой стол.

— Вижу, ты сильно переживаешь.

— Нет, придуриваюсь.

— Брось, Володька. Я тебя предупреждал, что в политические игры лучше не соваться. Здесь все меняется каждую минуту. Благодари Бога, что хоть жив остался.

— Да на хрена мне такая жизнь! — вскипел юноша. — Кто я теперь? Меня ждало счастливое будущее, а вместо этого я получил жирный кукиш! Я потерял все! Абсолютно все!

— Да у тебя и не было ничего, чтобы терять. Только мечты и иллюзии, избавиться от которых всегда полезно.

— О чем ты говоришь! Я даже отказался от предложения ОВН. Сейчас жил бы в шоколаде.

— Ага, как же. После того, как ты передал бы им нужные бумаги, мигом оказался бы на улице. На фиг ты им сдался?

— А чего же ты так настойчиво советовал принять их предложение?

— Во–первых, опасался за твою жизнь. Во–вторых, деньги, я думаю, ты бы получил. Но никак не программу в прайм–тайм.

— Да какая теперь к черту разница! Надо мной все потешаются!

— Это кто же?

— Да все. Корреспонденты, ведущие, даже монтажеры.

— Ты сейчас говоришь полную ерунду. Эти ребята уважают тебя, потому что ты, не испугавшись влиятельного чиновника, бросил ему вызов. Это дорогого стоит, дружище, поверь мне.

— Но это не помешало Соловьеву вытереть об меня ноги и так гнусно подставить!

— Тоже глупости. Был приказ из Кремля. Михалыч не имел права не подчиниться. Так что забудь свои мальчишеские обиды и включайся в работу. Не забывай, что ты теперь штатный сотрудник.

— Сначала я должен довести до конца начатое дело, — уверенным голосом произнес Володька.

— Какое такое дело?

— Свалить губернатора.

— Да в своем ли ты уме? Забудь об этом, выброси из головы! Неужели ты совсем ничего не понимаешь!

— И не хочу понимать. Эта падаль думает, что на нее нет управы. Он думает, что обрубил мне все ниточки, но хрен ему! Не на ЛТН, так в другом месте моему материалу будут рады!

— Володька, одумайся, — закричал Алексей, да так громко, что на него обратили внимание соседи по столику. — Ты хоть соображаешь, куда ты лезешь? Красницкий с его связями и деньгами ничего сделать не смог, а тебя и вовсе раздавят. Ты даже не успеешь дойти до соседней редакции!

— А вот это мы посмотрим, Леша. Он мой враг и рано празднует победу. Потому что я до него доберусь.

— Ты выбрал себе не того врага, не по статусу. Кто ты, а кто он? Водка затуманила твои мозги!

— Он не Бог, Леша. Он ничем не отличается от нас с тобой. К нему можно подобраться, не все же СМИ он купил. Я найду способ.

— Проснись! Пора сойти с небес на землю! Запомни, когда не можешь победить своего врага — его надо простить. И станет легче. Включайся в работу на ЛТН. У тебя будет еще много шансов прославиться.

— Ну а чего же ты не воспользовался этим шансом? Ты работаешь здесь кучу времени и до сих пор корреспондент. И с десяток других сотрудников тоже.

— Володька, зато я имею все, что мне нужно, и не боюсь за свою шкуру. Крепкий сон гораздо важнее этих твоих нездоровых амбиций!

— Тебе важнее, Леша. Тебе! Я сказал, что пойду до конца. Любыми путями и любыми средствами, но я не позволю этой сволочи спокойно ходить по земле!

— Ладно, я устал с тобой спорить. Может, когда протрезвеешь, поймешь, какие глупости говоришь.

— Тогда я буду пить каждый день, Леша, — крикнул Володька, когда Дмитриев выходил из здания. — Слышишь меня! Каждый день!

Оплатив счет, Володька встал с кресла и почувствовал, что его слегка повело. Ну да ничего. В любом случае он сможет дойти до кабинета и извлечь из стола документы. А затем он начнет действовать, и уж тогда губернатору не сносить головы. Мы еще повоюем!

Юноша прошел через пост охраны и незаметно прошмыгнул на свой этаж, не встретив никого из коллег. Каким же было его удивление, когда Володька обнаружил ужасный бардак на своем столе. В его вещах явно кто–то копался и даже не потрудился за собой убрать. Заглянув в ящики, юноша понял, что кассеты исчезли, а вместе с ними и папка с документами. Их просто украли. Нагло и вероломно.

Это стало последней каплей. Володька рассвирепел и изо всех сил ударил рукой по столу. Негодяи! Но кто мог пробраться сюда и провести самый настоящий обыск? Кто решился на такую низость, ведь это явно кто–то из своих — чужой не смог бы пройти через пост охраны на первом этаже. В его вещах копались. От одной этой мысли кровь приливала к вискам. Хотелось кричать от бессилия! Они украли все, что связано с губернатором. Все копии, все документы. А может не все? Володька сбегал в аппаратную, еще раз прошелся по комнате, перерыл свой стол, но так ничего и не нашел.

Ему еще раз указали на его место. С ним не то, что не согласовали столь щекотливый момент, его просто поставили перед фактом, даже не удосужившись скрыть следы обыска! Они демонстрировали ему свою власть, пытаясь окончательно сломить волю. Но нет. Теперь с этими ублюдками будет совсем другой разговор. Наивные, они думают, что теперь он бессилен. Думают, что он молча оботрется и признает свое поражение! А вот и нет! Накуси–выкуси! Они даже не догадываются, что у него есть еще одна копия кассеты, которую он хранил дома и скрывал даже от Лешки. О ней никто не знал. И теперь настало самое время пустить ее в ход. Посмотрим, кто будет смеяться последним!

***

Признаться, Соловьев чувствовал себя не очень уютно из–за того, что вынужден был сделать. Конечно, в столе Володьки копался не он сам, а ребята из службы безопасности, но быть причастным к столь низкому поступку все равно тяжело. Парень и так переживал из–за отмены программы, а тут вдруг на него свалится новая напасть. С другой стороны, что мог сделать Соловьев? Созвониться с юношей не было времени, тем более, тот наверняка стал бы артачиться, а Ладыгин потребовал все материалы в течение часа. Не мог же он ответить, что должен согласовать изъятие документов с этим мальчишкой! Люди из Кремля подняли бы его на смех, а Ладыгин немедленно связался с Красницким. И чем бы все закончилось? Соловьева отстранили бы от дел, а обыск все равно провели.

Однако поиск бесконечных оправданий уже надоел, а в последнее время изыскивать их приходилось особенно часто. Сначала из–за отца Димитрия, потом из–за наивной девочки, затем из опасений за жизнь Володьки и вот теперь новая канитель. Сколько можно работать в такой обстановке? Почему на его долю выпало столько запутанных ситуаций с единственным выходом — совершить подлость, чтобы не пропасть самому? Наверное, надо связаться с этим мальчишкой, поговорить. Объяснить свой поступок. С другой стороны, кто ему этот Володька? Простой корреспондент, каких множество. Почему Соловьев должен перед ним извиняться? Не велика ли честь?

Но и оставлять все как есть нельзя. Не по–человечески это как–то… Не по–мужски. Слово–то какое «не по–мужски».. А когда он в последний раз совершил мужской поступок и что вообще вкладывают люди в это понятие? В нынешние времена тотальной эмансипации это слово звучало даже как–то кощунственно. Эти кодексы чести, принципы, мужское братство. Что они значат в современном мире, где каждый идет войной против каждого? Это атавизм, подобный аппендиксу, пережитки романтического прошлого, не приемлемые для сегодняшнего общества. Сейчас надо поступать не так, как велит совесть или принципы, а так, как советует разум. В противном случае, легко оказаться на улице, с которой как раз и доносится большинство возгласов про мужские дела и поступки. Только лишаясь всего, либо ничего не имея, люди задумываются о таких понятиях — все остальные уже давно пересмотрели свое отношение к морали.

Ну вот, он снова начал искать оправдания. Как–то незаметно, словно исподтишка, они вдруг находили дорогу в его сознание. Может, это говорит о том, что он, Соловьев, еще не совсем пропащий человек? Может, есть в нем еще остатки порядочности и чести? Ведь недаром отец Димитрий сказал, что он хороший человек, да и Оксанка тоже так думает. Оксанка… Как хотелось вновь увидеть эту милую девочку. Ее непорочная чистота опьяняла, сводила с ума. Оксана излучала столько света, что затмевала все страдания и боль. Увидеть ее… Снова увидеть и обнять… Прижать к себе… Взять за руку… Господи, как тебе удалось создать столь трепетное существо и почему ты не сделал такими всех людей?…

Он набрал ее номер и договорился о свидании. Не хотелось думать о том, к каким последствиям может привести эта порочная связь взрослого мужчины и маленькой девочки. Не хотелось вспоминать о том, как он не сдержался и едва не изнасиловал ее прямо в парке. Не хотелось чувствовать себя дьяволом, искушающим невинное дитя. Не хотелось ничего, только увидеть эти большущие глаза, взглянуть на пластмассовые бусы и самодельные фенечки, обнять ее и забыть обо всем.

Сегодня на ней был легкий летний сарафанчик. Он очень шел этому крохотному созданию, как и два хвостика, свисающих с головы. Она казалась еще моложе, чем была на самом деле, что пробудило в Александре новые муки совести. Имеет ли он право использовать столь юное создание себе на усладу? Может ли пользоваться ее безграничным доверием, ее наивностью и простотой? Да, она может дать ему очень многое — все, что только способна дать любящая девочка, живущая в розовых облаках, а вот что даст ей он? Что имеется у него за душой, кроме вороха нерешенных проблем и постоянных сомнений? Есть ли в нем хоть немного света, хоть немного тепла для Оксаны или он может только получать, ничего не отдавая взамен?

Увидев Соловьева, девушка улыбнулась и обняла его. А потом поцеловала. В щеки, в губы, в нос, в лоб… Она исцеловала ему все лицо, нисколько не смущаясь взоров, которые бросали на них посторонние люди.

— Пойдем, — сказала она.

— Куда?

— На нашу скамеечку. Помнишь, где мы познакомились. Я хочу, чтобы эта скамеечка была только нашей, понимаешь?

— Понимаю, — ответил Александр, хотя на самом деле не понимал ничего.

Он взял ее за руку, и они пошли по дороге, болтая о всякой ерунде, и с каждой минутой Александр все больше и больше осознавал, какой он подонок. Потому что не чувствует ни малейшей привязанности к скамеечке, где они познакомились. Потому что уже давно разучился мечтать о возвышенном. Видит Бог, Александр очень хотел полюбить и их скамеечку, и вообще этот парк, и небо над головой, и птичек, чирикающих на своем птичьем языке. Но он не мог. А Оксана могла. Время от времени она останавливалась и обращала внимание Соловьева на красивый памятник или оригинальную конструкцию здания, или на симпатичную беременную девушку, или на отца, протягивающего своему ребенку воздушный шарик. Ее вдохновляли все эти мелочи, заставляли трепетать, а Соловьев лишь делал вид, что в восторге от милых жизненных картинок, и кивал головой, но в душе ненавидел себя за обман. А еще больше за то, что не способен получать удовольствие от красоты, которую, в отличие от юной девушки, просто не замечал…

— Ты знаешь, а у нас скоро в школе будет торжественный вечер, — сказала Оксана.

— Вечер…

— Ну да. Мы с девчонками поставим спектакль. Представляешь, у меня главная роль. Я уже целую неделю слова разучиваю. Нас даже из других школ смотреть приедут! Правда, здорово?

— Правда…

— И я бы хотела, чтобы ты пошел туда вместе со мной.

— Я?

— Ну чего ты за мной повторяешь, Сашка, — засмеялась она и ласково щелкнула его по носу. — Да, ты. Я хочу, чтоб мы все время были вместе.

Нет, он не имеет право чернить ее детские иллюзии. Может быть, со временем их очернит жизнь или какой–нибудь молокосос с повадками Дон Жуана, но только не он. Это было выше его сил и означало взять на себя слишком большую ответственность, к которой Соловьев был совершенно не готов. Минуты и даже часы удовольствия не стоят месяцев душевных терзаний. Пусть это сделает кто–нибудь другой. А он предпочтет этому мнимому раю одиночество, но зато останется чист перед собой, да и перед Оксаной тоже.

— Малыш…

— Что, Сашенька…

— Я долго думал. В общем…это наша последняя встреча.

— Но почему? — в отчаянии произнесла девушка, вскакивая со скамейки. — Что за глупости ты говоришь!

— Это не глупости, Оксана. Я не хочу портить никому жизнь. Я намного старше тебя, и у нас все равно ничего не получится. Прости. Так будет лучше.

— Кому? — спросила она, смахивая слезы. — Кому лучше? Почему ты решаешь все за меня?

— Потому что я знаю жизнь, а ты нет. Я не принц на белом коне. Не ангел. Я слишком грязен внутри. Я боюсь вывалять тебя в этой грязи. Ты достойна большего.

— Ты нравишься мне, Саша. А иногда я думаю, что даже люблю тебя. Зачем ты все портишь?

— Я как раз и не хочу ничего портить. Давай останемся друзьями, ну я не знаю, будем как–то общаться. Но только не так, как сейчас, девочка моя. Я наверняка гожусь в ровесники твоему отцу. Это ужасно. Я просто не могу так больше…

— Но ведь есть пары, у которых разница в возрасте даже больше, чем у нас. Я не понимаю. Я не нравлюсь тебе или надоела? Может, я что–то не так делаю?

Лицо Оксаны в этот момент стало вдруг таким грустным и печальным… С ее глаз стекали слезы, но она больше не смахивала их рукой. Она просто стояла и смотрела на Александра, ожидая от него каких–то слов или действий. Она была неотразима, ее не могло испортить даже отчаяние… Этот непорочный ангел глядел с такой мольбой, что хотелось выть. Казалось, скажи Соловьев хоть слово, и она в тот же миг отправится за ним на край света. И черт возьми, он хотел сбежать вместе с ней подальше отсюда. В глухую тайгу, где нет ни людей, ни домов, ни телевидения, а лишь лес вокруг, да голубое озерцо. Но Александр знал, что не сбежит… И от этой мысли ему становилось особенно больно. И он тоже не смог сдержать слез и тоже заплакал, закрывая лицо руками и тяжело выдыхая воздух.

А Оксана, этот лучик света, обняла Александра и стала гладить по волосам. Теперь они плакали оба, и в их слезах отражалась такая сильная боль, что даже птицы вокруг замолчали, а трава перестала колыхаться под порывами ветра. Это был плач прощания. Они знали, что возможно никогда больше не увидятся. Они знали, что сегодняшний день может стать последним в их недолгом счастье…

Александр представил, как Оксана придет домой, сделает уроки и ляжет спать, а с утра пойдет в школу. Потом познакомится с каким–нибудь мальчиком. Сначала они просто станут держаться за руки, потом он предложит проводить ее до дома и решится поцеловать в щечку. Через пару недель он осмелеет и прикоснется к губам. А затем… А затем она забудет его, Соловьева. Забудет, как пришла к нему на встречу в пластмассовых бусиках и самодельных фенечках. Забудет, как украла у мамы чулки, чтобы ему понравиться, забудет про сегодняшний день и горькие слезы расставания… А забудет ли он, Соловьев? Или будет помнить всегда, как самый яркий момент своего никчемного существования в золотой клетке…

— Прости меня, малыш, за эти слезы, — сказал Александр. — Не знаю, что на меня нашло. Прости, девочка моя.

— Мне не за что тебя прощать, Сашенька. Ты очень хороший. Ты самый лучший человек из всех, кого я знаю… Я очень не хочу с тобой расставаться.

— Так будет лучше.

— Кому?

— Нам всем…

А затем он встал и ушел, а Оксана так и осталась сидеть на скамейке. Он не смог обнять ее и прижать к себе на прощание, поскольку знал, что в этом случае уже не сможет уйти. А уйти он был должен. Потому что не мог иначе. Потому что навязанные обществом стереотипы настойчиво шептали ему, что их связь порочна. Потому что ее родители никогда бы не приняли Александра, а он сам никогда не рискнул бы появиться с Оксаной в свете. Потому что знакомые косо смотрели бы в его сторону и шептались, что он извращенец. Потому что он знал, что лет через двадцать она будет еще в самом расцвете, а он превратится в дряхлого импотента. Потому что жизнь лишит ее пластмассовых бусиков и самодельных фенечек, и из милой девочки она превратится в обычную женщину. И, в конце концов, потому, что Соловьев просто не мог стать ее первым мужчиной. Он боялся, что тогда уже никогда не отпустит от себя этого ангела…

Глава 16

Александр думал, что после расставания с Оксаной ему станет легче. Но нет. Избавившись от мук совести, он окончательно избавился и от света в своей золотой клетке, и теперь здесь всегда было мерзко и неуютно. И надежды на просвет не было никакой. Не спасали ни книги, ни телевизор, ни рестораны. Александр более не испытывал ни положительных, ни отрицательных эмоций — все потеряло смысл. Ему стало наплевать на то, что будет завтра или через неделю. Потому что и завтра, и через неделю ничего не изменится. Он пошлет репортеров на съемки, получит порцию трепки от Красницкого и Ладыгина, «замочит» заказанную персону и возведет на престол того, кто за это заплатит. А одурманенные ложью люди будут все так же сидеть перед экранами телевизоров в надежде услышать хоть толику правды и в неведении принимая за нее чьи–то проплаченные сюжеты или заученные назубок комментарии… Все как обычно…

Иногда к нему в кабинет забегали люди. Кто–то требовал положенный по закону отпуск, кто–то строчил кляузы на коллег, а всякий молодняк заходил просто подмазаться и выторговать себе съемку поинтереснее. Все это тоже было обычным явлением, и Соловьев, действуя на автомате, отдавал какие–то приказы, чтобы поскорее избавиться от очередного визитера.

Когда к нему в кабинет зашел посетитель и принялся что–то громко кричать, Александр поначалу даже не обратил на это внимания. Пусть кричит. Какое ему до этого дело? Но гость не унимался, и тогда, подняв голову, Соловьев увидел перед собой Володьку, который размахивал руками и, судя по всему, был явно чем–то взволнован.

— А, это ты, — сказал Александр равнодушным голосом. — Я и сам тебя искал. Надо бы поговорить.

— Поговорить? Неужели? Я вас уже три дня разыскиваю, а вас все на месте не застать! Я пришел сообщить, что подаю заявление об уходе.

— А зачем?

— Что значит зачем? Вы подставили меня! В самый последний момент запретили программу. А потом в моем столе кто–то копался, украл все кассеты и папку с документами.

— Бумаги и записи изъяли по просьбе из Кремля. И программу запретили тоже оттуда. Какие ко мне претензии?

— Так вы знали, что кто–то рылся в моем столе?

— Да. Более того, я это и санкционировал. Собственно, об этом я и хотел поговорить. Конечно, мы должны были это с тобой согласовать, но совсем не было времени. Нужно было срочно закрывать вопрос, поэтому случилось то, что случилось. Согласен, история не слишком красивая, но…

— Не слишком красивая! — закричал Володька. — Да это ни в какие ворота не лезет! Я ухожу! Больше не могу находиться в этом гадюшнике.

— Иди, — равнодушно ответил Соловьев. — Думаешь, тебя будут насильно держать? На твое место найдется сотня желающих. Ты всего лишь один из многих.

— Ах так! Один из многих! Ну ладно! Прощайте! Мне очень жаль, что я вообще сюда влез! Но учтите, губернатора я в покое не оставлю! Есть у меня на него кое–что в загашнике! Посмотрим, как вы через неделю запоете!

С этими словами Володька развернулся и ушел, громко хлопнув дверью. А Соловьев открыл свежую газету и стал читать. Ему было абсолютно наплевать и на Володьку, и на губернатора, и даже на себя самого…

***

Предвыборная кампания Полищука обещала получиться как никогда грандиозной. Увидев, что стало с опальным Бархатовым, крупные бизнесмены области не жалели средств в надежде, что подобная участь обойдет их стороной. Виктору Сергеевичу и его помощникам даже не пришлось кого–то просить — деньги сами текли рекой и под чутким руководством Лазарова вкладывались в самые различные проекты: от газет и телевидения до рекламных растяжек и постеров. Ни один конкурент действующего губернатора не мог похвастаться столь солидным бюджетом и административными возможностями, поэтому Полищук нисколько не сомневался, что одержит очередную победу и сохранит свой пост. После того, как компромат был уничтожен, а на дерзкий ЛТН нашлась управа на самом верху, все шло довольно гладко, и губернатор мог чувствовать себя спокойно.

Виктор Сергеевич как раз собирался на встречу с избирателями, когда в его кабинет заглянул Лазаров.

— Есть проблемы, — сказал он, сразу переходя к делу.

— Что опять? — спросил недовольный чиновник.

— Помните тот компромат, что собирался пустить в ход ЛТН?

— Забудешь тут! Ну и что? Его ведь уничтожили, насколько я понимаю.

— Уничтожили, да не весь.

— Не понял! — взревел губернатор! — Я вам за что деньги плачу? Что значит не весь! Ты понимаешь, что будет, если он всплывет?

— Понимаю, поэтому и зашел вас предупредить. Тот мальчишка, который собирался делать программу, как оказалось, кое–что припрятал.

— Что именно?

— Это неизвестно. Наш источник в компании сообщил, что сегодня он подал заявление об уходе и намеревается пустить в ход некий материал на вас.

— Вот черт! Ну так разберитесь с этим мальчишкой! Что он о себе возомнил! Выбейте из него дурь, а лучше уберите, чтоб не мешался под ногами! И быстро, Лазаров, быстро! У нас мало времени!

— Не волнуйтесь, мы все сделаем. Только убирать его не следует. Мы с ним поговорим. Жестко. Если не поможет — будем действовать по–другому.

— Ладно, мне наплевать, что именно вы сделаете. Главное — заткнуть ему рот. И уничтожьте, наконец, все эти компроматы! Чтоб ни одна сволочь ни о чем не узнала!

***

Володька не собирался сидеть сложа руки. Надеясь в глубине души, что Соловьев удержит его от отчаянного шага, начнет уговаривать остаться, Володька был крайне разочарован, когда к заявлению об уходе шеф отдела вечерних новостей отнесся столь равнодушно. Но ничего. Он докажет всем, что не один из многих. Он не остановится, не сдастся. Что знают о нем эти люди, возомнившие себя богами? Что он такой же как все? Маленький дрожащий щенок, взирающий на своих хозяев? Ну нет! Он не такой!

Взяв из дома кассету, Володька первым делом отправился на ОРТ. Но там на него посмотрели, как на сумасшедшего и даже не стали ничего смотреть — просто выставили вон. На РТР ситуация повторилась. Затем раздались отказы с менее крупных каналов. Одни говорили, что шпионские расследования — не их тема, другие отвечали, что не принимают документы от посторонних лиц, а предпочитают готовить репортажи сами. Третьи, только заслышав имя губернатора, захлопывали перед Володькой двери. Они боялись. Боялись бросить вызов столь могущественному лицу, не хотели портить отношения с властью, поставив тем самым крест на своей карьере.

Лишь на частном АСБ, еще только набирающем обороты, кассету хотя бы согласились взять. Один из редакторов, крупный мужчина лет сорока пяти, вместе с Володькой просмотрел пять минут программы, которая так и не вышла в эфир, а затем достал кассету и передал ее юноше.

— Парень, если бы я был на твоем месте, то уничтожил бы эту запись, а затем смотался из Москвы на пару–тройку месяцев.

— Но почему? Почему все так боятся?

— Потому что всем хочется жить. Послушай доброго совета — забудь об этом. Никто не даст такой материал в эфир.

— Но ведь его хотели поставить на ЛТН. Просто в последний момент передумали.

— Ветер изменился.

— Какой еще ветер?

— Политических перемен. Он подул в другую сторону. Сейчас твою кассету ни один здравомыслящий человек даже в руки не возьмет. Будет открещиваться от нее, как от чумы. Так что напрасно рискуешь жизнью, парень. Ты молод, у тебя вся жизнь впереди.

Резко вскочив с кресла и крепко зажав кассету в своих руках, Володька выбежал из комнаты и спустился на первый этаж. Больше в телецентре было нечего делать — его материал оказался никому не нужен. Гнев и отчаяние охватили юношу. Он просто не знал, что делать дальше, к кому идти? У кого хватит смелости быть честным перед самим собой и перед собственными зрителями? Кто не побоится бросить вызов власти? Есть такие люди или каждый беспокоится только о собственной заднице?

«Что это за мир телевидения? Что за продажная четвертая власть, которая может поносить людей только по чьей–то указке, но отказывается исполнять свой долг, когда запахнет жареным? Где люди, готовые бросить вызов? Где люди, ставящие собственную репутацию и честь выше меркантильных соображений и страхов? Где люди, не желающие быть чьей–то подстилкой под ногами? Есть ли они? Или, попав в иерархию четвертой власти, их благие цели жестоко перемалываются системой, превращая их в послушных болванчиков, способных лишь тупо кивать головой?

Толстозадые лгуны, трясущиеся за свои кресла. Интриганы и склочники, предатели и доносители! Вот что такое четвертая власть! Читать написанный по указке текст и ставить отобранные цензурой сюжеты! В тебе нет могущества, четвертая власть! Ты блядь! Блядь, вылизывающая ноги господам и предпочитающая получать пинки под зад, нежели пойти напролом. В тебе никогда не взыграет гордость! Ее у тебя и нет! Проклятое телевидение, так вот какое ты с изнанки! Я ненавижу тебя! Я тебя презираю!» Спрятав кассету в портфель, Володька поехал домой. Сдаваться еще рано. Выход должен быть, и он его непременно найдет.

Выйдя из метро, Володька вдруг вспомнил, что его мама сегодня не пошла на работу. Красницкий уехал с семьей в какое–то путешествие и предоставил выходной день. Его мама… Пожалуй, единственный человек на всем белом свете, который никогда не отвернется от Володьки, не подставит его, не предаст. А ведь в череде последних дел и переживаний юноша практически совсем не общался с мамой. Раньше они болтали почти каждый день, а сейчас… Сейчас от всех вопросов он тщательно отнекивался, говорил «отстань», «некогда», «не могу». Володька думал лишь о своей карьере, а вот о матери совершенно забыл. Несколько раз услышав от сына грубость, она больше и не пыталась вызвать его на разговор, просто молча готовила еду, собирала вещи, стирала… Эта мысль больно кольнула юношу в самое сердце, и он тут же решил сделать маме какой–нибудь сюрприз.

Он купил ей огромный букет цветов и радостный побежал домой. Решив удостовериться, что мама никуда не ушла, он достал телефон и набрал номер. Трубку сняли лишь на пятом гудке.

— Алло, — раздался взволнованный голос мамы.

— Привет! — сказал Володька. — Ты дома? А я тебе такой классный сюрприз приготовил! Я сейчас приду!

— Нет! — закричала вдруг женщина. — Беги отсюда! Тут ловуш…

Не понимая, что произошло, Володька набрал номер еще раз и еще. Но трубку больше никто не снимал. Юноша был в панике. Неужели кто–то пробрался к нему в дом? Неужели прихвостни губернатора пришли по его душу? Но почему? Ведь кроме Лешки и Соловьева никто не знал, что у него оставалась копия кассеты. Впрочем, рассуждать об этом было некогда. Вызвав милицию, Володька поднял с земли палку и побежал к дому.

Юноша не знал, сколько человек скрывается в квартире, вооружены ли они. Да это было и не важно. Выбросив цветы, он выбежал из лифта и кинулся к квартире, принявшись судорожно ковыряться ключом в замочной скважине. А затем резко распахнул дверь и, приготовив для замаха палку, вошел внутрь. Но прежде чем он успел сориентироваться, прежде чем окликнул маму и даже прежде чем хотя бы раз взмахнул своим нехитрым оружием, чей–то сильный удар в грудь отбросил его на лестничную клетку. Палка вылетела из рук, а сам Володька распластался на холодном полу и принялся с жадностью глотать воздух. Из квартиры выбежали двое крепко сложенных парней и быстро направились к Володьке. Превозмогая боль, он кинулся на них, как слабенькая пташка кидается на хищника, защищая собственное гнездо, но…

Он не смог нанести ни одного удара. Бандит легко уклонился от прямолинейного взмаха руки и больно ударил в живот, а второй, недолго думая, добавил ногой в голову. «Остановитесь! Прекратите!» — закричала мама, выбежавшая из квартиры, но ее легко отпихнули и затолкали обратно в комнату. Бандит склонился над Володькой и, схватив его за воротник, потащил в квартиру, чтоб не мозолить глаза соседям. Но в этот самый момент где–то вдалеке завыли милицейские сирены.

— Это по вашу душу, — прошептал юноша.

— Ах, сопляк, хана тебе теперь, — крикнул бандит, и нападавшие побежали вверх по лестнице.

С трудом поднявшись на ноги, Володька вошел в квартиру и закрыл дверь. Он помог маме добраться до кровати и сел возле нее, тщетно пытаясь успокоить и заставить забыть о пережитом кошмаре.

— Сыночек, куда ты влез? — плакала женщина. — Они весь дом вверх тормашками перевернули. Все шарили, искали чего–то.

— Не волнуйся, мамочка. Все позади.

— Кто это, Володька? Что им нужно?

— Это бандиты, обычные бандиты. Вот увидишь, они больше не сунутся.

— Но ведь они могли тебя убить… За что? Что ты им сделал?

Юноша не успел ответить. В дверь настойчиво позвонили, и чей–то грубый бас предупредил, что если им мне открыть — они ворвутся силой. На пошатывающихся ногах Володька добрался до двери и впустил милиционеров, которые тут же зашли внутрь и принялись обследовать помещение.

Покончив с формальностями, майор, который был главным в этой компании, поинтересовался, будут ли потерпевшие писать заявление.

— Нет, — ответил юноша. — Это все равно бесполезно.

— То есть? Что–то я вас не понимаю.

— А чего тут понимать, вы все равно не сможете наказать виновных.

— Ну почему же? Если найдем — обязательно накажем.

— А если я знаю, кто к этому причастен?..

— Да? — удивился милиционер. — И кто же?

— Люди губернатора Полищука.

— Ты что, парень, травы обкурился?

— Все ясно. Я ведь говорил, что бесполезно.

— Послушай, ты вообще в своем уме? Мы ведь тебя по ложному доносительству упечь можем.

— Не надо, — взмолилась женщина. — Оставьте его в покое. Не нужно нам никакое заявление. Уходите, прошу вас.

— Скажите спасибо матери, молодой человек, — ответил майор. — Если б не она, я бы вас обязательно к ответственности привлек.

— Если б я денег не нашел, чтоб от таких, как вы, вовремя отмазаться — съехидничал юноша.

— Что? — закричал майор в гневе.

— Молчи, молчи, — умоляла Володьку мать. — И так уж беду накликал. — Простите, товарищ милиционер. Он это сгоряча.

— Так уж и быть, — ответил майор. — Но вы научите его хорошим манерам. Не все такие добренькие, как я. Ладно, ребята, пошли отсюда.

Володьку всего трясло, но видя, что его маме приходится и того хуже, он держался бодрячком и не показывал вида, что до ужаса напуган. Всеми силами стараясь убедить ее, что это лишь досадное недоразумение и бандиты попросту перепутали их квартиру с чьей–то другой, юноша, удостоверившись в том, что нападавшие не причинили женщине ощутимого вреда, напоил ее снотворным и уложил спать. Теперь можно было заняться собой.

Самым страшным было то, что он не мог никому доверять. Только Дмитриев и Соловьев знали, что у него остался компромат, плюс те люди, к которым он обращался утром в надежде пристроить кассету на какой–нибудь из каналов. Но они были вне подозрений — бандиты находились в квартире довольно долго — они не только облазили все комнаты, но и ждали его прихода. Посторонние люди не смогли бы так оперативно разрулить ситуацию, значит, это кто–то из своих. Но кто из них предатель? Кто работает на губернатора, Дмитриев или Соловьев? А может, они оба? Может, их всех купили? Не потому ли Александр Михайлович назначил на программу именно его, одного из самых неопытных сотрудников, понадеявшись, что тот не справится и завалит дело? Не потому ли Лешка так настойчиво уговаривал его отказаться от материала? А впрочем, неважно. Он не будет доверять никому из бывших коллег — так оно будет надежнее.

Но в любом случае нужно решать что делать. Как обезопасить себя от дальнейших нападок? Куда–то уехать они не могли — родственников в Москве у них не было. Продать квартиру? Но на это нужно время. Просить защиты у государства? — глупо. А влиятельные люди или бандиты в друзьях у Володьки не значились. Но и сидеть вот так в ожидании расправы совсем не хотелось. А может, отдать им кассету и дело с концом? Нет… для этих ублюдков человеческая жизнь ничего не значит. Они уберут его хотя бы для подстраховки. Стоит ему передать пленки, как ничто не помешает им нажать на курок. Да и можно ли идти на какие–то сделки с бандитами, которые не погнушались ворваться в его дом и перерыть все вверх дном. Нет! Эти люди заслуживают наказания. В мире есть справедливость. Только о ней не нужно рассуждать — ее надо добиваться. Если так уж вышло, что кроме него, Володьки, все предпочитают подобно страусам держать голову в песке, то так тому и быть. Может, это его миссия, его предназначение?

А что? Почему нет? Пожалуй, это и есть единственная надежда на спасение. Стоит кому–то опубликовать материалы, и его просто побоятся тронуть, потому что всем станет известно, кто заказчик. Вот он выход! Любой ценой опубликовать компромат. Где угодно! И тогда он спасен! Да, ему отказали все телеканалы, но ведь есть еще газеты, радио в конце концов. Может, там найдутся честные люди, для которых слово «порядочность» еще не утратило значения? Ведь это единственный шанс, последняя возможность остаться в живых… Одевшись, он схватил портфель и выбежал на улицу. «Только бы успеть, — говорил про себя Володька. — Только бы успеть»…

***

— Дмитрий, привет, — это Гена.

— Да, Гена, — ответил Лазаров. — Я тебя узнал. Чем порадуешь? Вы сделали, что я просил?

— Сделали. Но в квартире у него пусто — мы с Юркой все облазили.

— А с пацаном что?

— Ушел, гад. Его мать предупредила, и он ментов вызвал. Нам пришлось сваливать.

— Черт! Как же ему везет! Уже второй раз!

— Шеф, но мы ведь можем еще раз к нему заглянуть.

— Нет, Гена. Хватит с меня визитов. Парень, может, уже шуганулся и дома не появится. Найди его и вали. А я все свои завязки использую.

— Но куда ж он денется? Дома его мать осталась. Может, возьмем ее, а он и клюнет на живца?

— Рискованно. Он из идейных. Такие на все наплюют, если что–то в голову взбредет. А времени у нас нет. В общем, делаем, как я сказал. Наш папик нервничает, его надо успокоить, и чем скорее, тем лучше…

Глава 17

Алексей Дмитриев не находил себе места. Он уже повидал на своем веку наивных ребят вроде Володьки, которые набивали себя шишки на всю оставшуюся жизнь. А Володька и вовсе мог ее лишиться. А все почему? Из–за тупой упертости, из–за желания переделать все вокруг, подстроить мир под какие–то собственные представления. Зачем? Иллюзии так губительны, а Володька не просто верил в них — он жил ими. И дался же ему этот проклятый чиновник! Таких сотни, если не тысячи! Всех не передавишь! Но как объяснить эту простую истину наивному юнцу? Кем он себя возомнил? Богом? Как глупо…

— Слушаю вас, — ответил Дмитриев, когда в его кармане настойчиво запиликал мобильный.

— Лешка, привет! Это Виктор.

— О! Здорово, — сказал Дмитриев, узнавая своего знакомого из ФСБ. — Как дела? Какие новости?

— Да в общем–то все по–старому. Но есть одна вещь. Учитывая наши хорошие отношения, не мог тебя не предупредить.

— А что стряслось? — мигом насторожился Алексей.

— Разнарядка нам пришла неофициальная. Ну то бишь халтурка, грубо говоря. На одного вашего бывшего сотрудника.

— Какого? — с дрожью в голосе поинтересовался Дмитриев.

— Некоего Володю Косенкова. Знаешь такого?

— Знаю…

— Ну так вот. Его активно разыскивают некоторые люди. Влиятельные люди. И у меня есть стойкое ощущение, что намерения у них не самые добрые. Понимаешь меня?

— Кажется, да…

— Ну вот. Дальше сам думай.

— А кому он понадобился?

— Извини, Лешка. Все что мог — сказал. Пока!

Этот звонок прогремел, как гром среди ясного неба. Конечно, Алексей предполагал, что все серьезно, но не до такой же степени! Если они подключили даже ФСБ, то охота за Володькой развернулась серьезная! Его могли схватить в любой момент. Да прямо сейчас! Где же он успел так наследить? Как они узнали, что у него осталась часть материала? Опять предатель? Но кто же он? Кому еще Володька говорил о кассете? Надо срочно предупредить парня, пусть валит из города.

Набрав номер Володьки, Алексей испытал огромную радость, когда тот поднял трубку. Это значило, что с ним все в порядке. Пока…

— Володька, это Дмитриев, — произнес Алексей взволнованным голосом. — Где ты сейчас?

— А зачем тебе? Хочешь, чтоб по мою душу снова кто–нибудь приехал?

— О чем ты?

— О чем?! Ты еще спрашиваешь! Сегодня меня ждали в собственной квартире, я чудом ушел. Нет уж, я больше никому не скажу, где нахожусь. Во всяком случае до тех пор, пока материал не опубликован.

— Черт! Ты ходишь по лезвию! Даже ФСБ охотится за тобой. Если ты не свалишь куда–нибудь — тебе конец.

— Мне некуда бежать.

— Я тебе помогу, давай встретимся. Вместе что–нибудь придумаем!

— Нет уж. Я не хочу, чтобы меня сцапали бандиты Полищука. Спасибо.

— Но я тебя не сдавал.

— Либо ты, либо Соловьев, больше некому.

— Бред! Михалычу это тоже без надобности!

— Но только вы знали о кассете.

— Может, тебя прослушивают! Да все что угодно может быть. Давай встретимся, поговорим. В любом месте.

— Нет, Леша. Я больше никому не верю.

— Но ты не можешь действовать один! Тогда ты обречен!

— Если мой материал опубликуют, меня никто не посмеет тронуть!

— Не тешь себя иллюзиями. Эти люди не прощают подобного! Я понимаю, что ты никому не веришь, но я тебя не сдавал. Ты ведь мне раньше верил. Вспомни.

— Но ты постоянно отговаривал меня от программы! — ответил Володька менее уверенным голосом. — Ты все время нашептывал, чтоб я от нее отказался.

— Конечно! Но я это делал с самого начала. Как только ее тебе поручили, и никто не знал, к чему это все может привести.

— Но ведь ты знал.

— Не знал, Володька, но догадывался и хотел тебя уберечь. И сейчас этого хочу. Ты пойми, они ищут тебя по всему городу. Шерстят транспорт, всех твоих знакомых и родственников. Тебе даже нельзя возвращаться домой.

— Ну а что же мне делать? Что? — закричал юноша в отчаянии.

— Давай встретимся. Поговорим. Я что–нибудь придумаю. Я вытащу тебя.

— Хорошо. Давай в центре, где много народу. На Тверской, к примеру, возле Макдональдса.

— Идет. Через час я там буду. Только очень прошу — поймай машину. Не вздумай спускаться в метро — там полно ментов.

— Ладно.

Алексей заприметил Володьку издалека. Тот напоминал загнанного зверя — постоянно озирался по сторонам, переступал с ноги на ногу. Он старался держаться толпы, ни на минуту не оставаясь в одиночестве. Подумать только, такой амбициозный, целеустремленный, пожалуй, даже талантливый юноша превратился в параноика, шарахающегося от собственной тени. Впрочем, кто на его месте вел бы себя по–другому?

— Привет, — сказал Алексей, приблизившись к юноше.

— Привет, — ответил Володька.

Через десять минут они уже сидели в небольшой кафешке и ждали, когда официант принесет им пива и легкую закуску.

— Ну что, как ты? — поинтересовался Алексей.

— Хреново. Никто не хочет брать материал. Вчера я обошел все каналы, сегодня сунулся в газеты. Но связываться с такой крупной фигурой просто боятся. А между тем это мой единственный шанс на спасение.

— Вот что, Володька. Выбрось из головы пока этот материал. Подумай о собственной шкуре. Тебе надо линять отсюда и как можно дальше. Если о себе не думаешь, так о матери вспомни. Они ни перед чем не остановятся. Ты ставишь под удар всех близких людей.

— Да что ты мне мозги втираешь! Будто я сам не знаю. Я вообще в любую секунду ожидаю нападения. У них есть мой телефон, адрес. А вдруг они даже сейчас за мной следят, ждут подходящего момента для выстрела? Я места себе не нахожу и никому не верю. Мне кажется, вокруг меня одни враги и предатели.

— Володька, мне ты можешь верить.

— Откуда мне знать? Ну откуда, скажи? Ну даже если я тебе верю, что это меняет? Ты можешь меня защитить от людей губернатора? Сомневаюсь. Сам же говорил, они даже ФСБ подключили. А это все. Крышка.

— Давай так сделаем. Прямо сейчас я отвезу тебя к себе на дачу. Она в шестидесяти километрах от Москвы, и о ее наличии мало кто знает.

— Как же! А вдруг ты отвезешь меня в тихое место и сдашь?

— Ты что, с ума сошел?

— Да, — закричал Володька. — Да, я сошел с ума! А ты бы не сошел, если бы твою программу сняли за пять минут до эфира и вытерли ноги о твои мечты? А если бы к тебе в квартиру забрались бандиты и чуть не грохнули? Ты был бы абсолютно спокоен?

— Перестань, Володька, возьми себя в руки. На нас люди смотрят.

— Да пусть смотрят. Какая разница?

— Я тебе предлагаю хороший вариант. Пересидишь у меня на даче, а я попробую помочь. Может, еще удастся миром все решить.

— Как?

— Ты отдашь им материалы, а они оставят тебе в покое. Ты ведь теперь не будешь упорствовать?

— Теперь, наверное, не буду.

— Ну вот и славно. А на дачу ко мне можем прямо сейчас поехать. Домой тебе возвращаться нельзя.

— А как же мама? Я не могу ее здесь одну оставить.

— Хорошо. Маму твою мы где–нибудь по дороге перехватим. Позвони ей, только скажи, чтоб никаких вещей не брала — это вызовет подозрения. Так, сумку небольшую. Как будто в магазин пошла.

— Ладно.

Все перемешалось в голове у подростка. Он не знал, может ли доверять Алексею или тот заманит его в ловушку? Но, с другой стороны, иного выхода все равно не было — если он явится домой, его тут же схватят. Так не лучше ли рискнуть, ведь хуже в любом случае не будет. И как он так вляпался? На что надеялся, пытаясь протолкнуть этот чертов компромат? Он поставил под удар не только свою жизнь, но и жизнь матери, самого близкого и родного человека. Амбиции… Это они заставили его забыть обо всем. Они побороли и страх, и разум, но что его ждет теперь? Почему он не подумал? Почему не взвесил все за и против?…

Подобрав Володину маму возле метро, Алексей выехал на Ленинградское шоссе и ударил по газам.

— Скажите, что происходит? — произнесла женщина. — Почему мы должны скрываться? От кого?

— Мам, это долго объяснять. Важно то, что теперь мы в безопасности.

— Это как–то связано с теми людьми, которые на нас напали, да? Они могут прийти еще раз?

— Может и не придут, но лучше подстраховаться.

— Но что ты им сделал? Скажи?

— Ничего.

— Тогда объясни…

— Мама, потом, — резко оборвал ее Володька. — Давай до места доберемся.

Юноша пристально вглядывался в заднее стекло, пытаясь понять — нет ли за ними погони, но ничего подозрительного не замечал. Машины, едущие следом, то шли на обгон, то сворачивали с основной трассы, одним словом, не вызывали подозрений.

— Ну что, Володька, заметил что–нибудь? — поинтересовался Алексей.

— Да вроде пусто.

— Обрати внимание на черный мини–вэн. Он едет за нами от Речного.

— Да ладно! Где он?

— За три машины от нас. Особнячком держится.

— Как же ты его обнаружил? Я минут десять смотрю и ничего!

— Опыт, Володька. В общем, приготовьтесь к маневру. Минут через пять будем отрываться.

— Сумеем?

— Попробуем. Главное, чтоб они палить не начали.

— Прямо на трассе?

— Запросто…

— Ой, господи, — запричитала женщина. — Что же это делается…

Володька был близок к истерике. Ну почему он не отдал эту чертову кассету? Глядишь, закрыли бы программу, и все обошлось. Так нет! Решил погеройствовать, пойти на принцип. И что теперь? Он словно заяц спасается от своры голодных волков…Почему он никого не слушал, почему довел ситуацию до критической, ведь изначально было понятно, что никаких шансов у него нет. Все куплено. Все продано или поделено между влиятельными группировками, и кто он такой, чтобы тягаться с ними? И вот сейчас Лешка рискует из–за него жизнью, а может, и везет в западню… Ничто не мешает ему остановиться и сбагрить «опасный груз». Но нет, кажется, он не собирается останавливаться. Похоже, он всерьез намерен вытащить Володьку из этого ада. Но что он может? Станет ли дача надежным укрытием, и вообще, удастся ли до нее добраться?…

Если бы юноша мог повернуть время вспять, он ни за что не взялся бы за эту программу. Теперь он понимал, почему от нее отказались более искушенные сотрудники. Но как жаль, что это случилось так поздно, когда уже ничего нельзя исправить. Почему Лешка не дал ему в морду, чтобы привести в чувство и стряхнуть груз свисающих с ушей амбиций и мечтаний о славе. Какая слава, какие амбиции! Господи, как хочется жить…

Алексей резко нажал на газ и, нарушая все возможные правила, прямо по встречке помчался вперед. Мини–вэн не замедлил совершить подобный маневр. Теперь он не скрывался — просто отпала нужда. Перестраиваясь из полосы в полосу, Дмитриев не задумываясь обгонял и подрезал транспорт, попадающийся на пути, а когда открылся съезд в какую–то деревушку, Алексей кинул туда машину, с трудом вписавшись в правый поворот. Лишь чудом машина не перевернулась. Лишь чудом Алексей никого не сбил — слава Богу людей на съезде в данный момент не было.

— Господи Иисусе, — причитала женщина на заднем сиденье, нашептывая какие–то молитвы.

— Спокойно, — поддерживал пассажиров Дмитриев. — Прорвемся.

Петляя какими–то закоулками по камням и кочкам, Алексей уверенно вел машину по одному ему ведомому пути. Автомобиль жутко трясло, но Володька очень надеялся, что они не застрянут. Черный мини–вэн исчез из поля зрения, и это позволяло рассчитывать, что они сумели оторваться. Куры и гуси в спешке разбегались в разные стороны, старухи кричали им в след грязные ругательства, но Алексей не обращал на это никакого внимания. Его уверенности можно было только позавидовать.

— Ты представляешь примерно, куда мы едем? — поинтересовался Володька.

— Естественно. Я здесь раньше жил — все закоулки знаю. Сейчас огородами проедем и снова окажемся на Ленинградке. Надеюсь, уже без всяких неприятных попутчиков.

И правда, спустя пятнадцать минут они вновь ехали по знакомой трассе, но теперь их вроде бы никто не преследовал.

— Уф, — произнес Володька, стирая со лба испарину. — Кажется, оторвались.

— Похоже на то. Плохо, что они знают трассу. Вычислить, куда мы направились, для хорошего аналитика труда не составит…

— Что же теперь будет? Они ведь наверняка твои номера срисовали.

— Дача записана не на меня, так что здесь все чисто. У нас есть как минимум день. Я за это время постараюсь что–нибудь придумать. В любом случае, больше нам с тобой деваться некуда.

— А если они сейчас нам на хвост ментов посадят?

— Не успеют. Осталось всего ничего. Километров через пять повернем, а дальше по поселковой дороге поедем — там никого сроду не было.

— А как же тогда нас могут вычислить?

— Преследователи доложатся, где нас упустили. Наверняка эта информация уже дошла до ближайшего поста ГАИ. Менты станут нас ждать, но не дождутся. Значит, мы свернули где–то раньше. Вот этот участок, между мини–веном и гаишным постом, и будут шерстить. Вариантов там не то чтобы много, но хватает. День в любом случае есть. А скорее всего, даже немного больше… Черт, ну и вляпался же ты из–за своей упертости…

До дачи они добрались без приключений. Транспорта на проселочной дороге было немного, и заподозрить кого–то в преследовании просто не находилось повода. По пути они миновали множество дачных участков, заброшенных полей и колхозов. Чем дальше автомобиль удалялся от городской черты, тем спокойнее становилось на душе у Володьки. «И чего Алексей так волновался, считая, что у них не больше одного дня, ведь чтобы обследовать все места только на этой дороге уйдут недели?» — подумал юноша.

Дом Алексея находился в глуши, рядом с лесом. Выйдя на улицу, Володька с наслаждением вдохнул свежий воздух и опустился на траву. Дорога отняла слишком много сил, да и нервное напряжение последних дней давало о себе знать. Алексей открыл калитку, вошел в дом и зажег свет. Затем они вместе с Володькой уложили в кровать его маму, а сами вышли на улицу.

— В общем, посиди здесь пока, — сказал Алексей. — Я попробую что–нибудь придумать. Надеюсь, получится. Кстати, где пленка с компроматом?

— У меня с собой.

— Давай. Постараюсь сговориться с людьми губернатора.

— А у тебя есть на них выходы?

— Найду.

— Черт… ну ты точно меня не сдашь? Ведь если у тебя будет кассета, во мне уже отпадает необходимость…

— Ты дурак что ли?

— Прости, Лешка. Просто не знаю, кому верить… Совсем запутался…

— Ладно, все в порядке. Сиди здесь и не высовывайся из дома. Ни на улицу, ни в магазин. Продуктов в холодильнике на первое время хватит. Мобильник выруби и никому не звони. Вроде все… В общем, давай, держись. Я за тобой скоро приеду. Надеюсь, с хорошими новостями.

— Спасибо, Лешка! Не понимаю, почему ты так стараешься ради меня?

— Потому что мы в ответственности за тех, кого приручили.

— В смысле?

— Потом поймешь. Да, и вот еще что. В кладовке лежит ружье. На самый крайний случай. Сообразишь, как пользоваться?

— Надеюсь, не понадобится…

— Я тоже. Но на всякий случай. В общем, давай. Счастливо!

Обнявшись с Володькой, Алексей сел в машину и поехал обратно в Москву, а юноша еще долго стоял возле дома, провожая взглядом автомобиль. Теперь он остался практически один и мог рассчитывать только на себя…

***

Как только Дмитриев позвонил и ввел его в курс последних событий, Соловьев не на шутку разволновался. Он был уверен, что у мальчишки хватит ума не лезть в это дело. И его слова в горячке о каком–то там оставшемся компромате Александр даже и не думал воспринимать всерьез. А тут вдруг такое! «Вот дурак, — подумал Соловьев, — чего он хотел добиться»! Мысли о собственных проблемах моментально отошли на второй план. Парня надо было спасать. В конечном итоге, именно Александр впутал его в это дело и чувствовал за судьбу юноши ответственность. Если с Володькой что–то случится, он просто не сможет себе этого простить. За душой и так накопилось достаточно грехов, но нынешний, безусловно, может стать самым тяжелым…

Схватив телефонную трубку, Александр набрал номер Красницкого.

— Здравствуйте, Анатолий Аркадьевич, это Соловьев.

— Слушаю тебя.

— Помните, паренек у нас был, готовивший программу про Полищука?

— Ну и что?

— Он в беду попал. Губернатор его прижимает.

— Плевать!

— Ну как же! Вы ведь его рекомендовали. Он ведь не чужой вам человек!

— Я не собираюсь портить отношения с людьми из–за сына горничной! Это просто смешно!

— Но он нуждается в помощи!

— А кто в этом виноват, кроме него? Сам вляпался, сам пусть и вылезает. У меня полно дел!

«Вот сволочь!» — крикнул Александр, бросив трубку. — Кому же еще позвонить? Разве что Ладыгину. У него ведь есть связи на самом верху.

— Добрый день, это Соловьев!

— Да, я узнал.

— Василий Иванович, у нас паренек есть один — Володька. Ну вы ведь помните его программу про губернатора.

— Такое не забудешь. Чуть не погорели все из–за этого шоу.

— Его хотят убрать. Нужна ваша помощь.

— Ну а я‑то здесь причем?

— У вас ведь есть знакомые в Кремле. Вы можете попытаться как–то разрулить ситуацию через них и…

— Послушай, Саша. Во–первых, он наш бывший сотрудник, а значит, не имеет к нам ни малейшего отношения. Во–вторых, его по–хорошему предупреждали. Он не понял. Так что сам виноват.

— Он готов отдать кассету. Только помогите.

— Нет, Саша. Уже слишком поздно.

— То есть?

— По моим данным, на него уже дали отмашку.

«Откуда вы знаете?» — хотел было произнести Соловьев, но сдержался, поняв, что Ладыгин все равно не скажет. Вместо этого он задал другой вопрос:

— Но ведь можно это как–то отменить. Он готов к сотрудничеству.

— Поздно, Саша. И вообще, не парься на этот счет. Это не твоего ума дело. Все.

Александр откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Володька пришел к нему в кабинет таким робким и забитым, зато в дальнейшем проявил себя настоящим мужиком. Он решился на то, на что у Соловьева никогда не хватило бы духу. И пусть двигала им исключительно глупость и наивность, — какая разница? Это взрослые люди могут спокойно разложить все по полочкам и принять решение, а юности свойственна горячность, и как жаль, что она порой заводит в беду таких ребят, как Володька.

Что еще мог сделать Соловьев, кому позвонить? В последние годы он общался в основном с корреспондентами да Красницким. Влиятельные люди в его в записной книжке, конечно, значились, да вот только знаком с ними Александр был шапочно и просить их помощи в столь щекотливом деле никак не мог. Но даже если он свяжется с ними, разве рискнут они влезть в подобное мероприятие? Нет. Им нет до этого дела, как Красницкому или Ладыгину. Им на все плевать. Они живут в своем тесном мирке, орудуя миллионным состояниями и ручкаясь лишь с равными себе. На остальных они привыкли смотреть свысока, равнодушно. В их мире денег и интриг человеческая жизнь не стоит и гроша. Они уже давно разучились жалеть и сострадать — в том обществе, где они вертелись, это было не в почете…

Но как же больно от этого бессилия, как противно! Ведь Володька верил ему, наверное, даже уважал… А Соловьев вынужден бросить его на произвол судьбы. А что еще остается? Что он может сделать? Схватиться за оружие и отравиться воевать с людьми губернатора? Обратиться в милицию? Подать в суд? Идиотизм! Он и правда ничего не может… Но как часто приходится говорить себе эти слова. Как часто приходится опускать голову и молча наблюдать за царящим вокруг беспределом, утешая себя подленькой мыслью, что ты бессилен!

Схватив стакан со стола, Александр бросил его в стену и грязно выругался. А затем вновь подошел к телефону и позвонил Дмитриеву.

— Леш, я ничем не могу помочь. Красницкий и Ладыгин заявили, что не будут вмешиваться.

— Черт! Ладно, попробую через своих ребят что–нибудь сделать.

— Надеюсь, у тебя получится. Чувствую себя последней скотиной!

— Брось! Ты сделал все, что мог.

— А ты долго планируешь держать его на даче?

— Долго не получится. Место могут вычислить довольно быстро. Завтра его заберу.

— Ладно. Если что — звони.

— Договорились.

***

Попрощавшись с Соловьевым, Алексей связался с Виктором, своим знакомым из ФСБ.

— Привет, это Дмитриев.

— Здорова!

— Слушай, Витя, поможешь мне выйти на ребят, которые заказали Володьку?

— С ума сошел? Нет, конечно.

— Это очень важно. Просто скажи им, что компромат у меня и дай телефон.

— Ты что, решил себя вместо него подставить? Чокнулся? Лешка, эти люди не будут шутить. Если я дам твой телефон, они через пять минут будут знать твой адрес, а через десять отправят киллеров.

— Тогда скажи, что некто из ЛТН хочет связаться по этому делу. Витя, очень прошу.

— Ну и доставучий ты! Я же подставлюсь!

— Как–нибудь анонимно сообщи. Должен ведь быть способ. Мне нужно во что бы то ни стало с ними переговорить. Я хочу спасти жизнь парнишке. Ему нет и двадцати пяти лет. Он совсем зеленый пацан, просто вляпался по глупости.

— Без ножа режешь.

— Вить…

— Хорошо, я все передам. Если они захотят, то выйдут на связь.

— Спасибо огромное! С меня причитается!

Алексей заметно нервничал. Если что–то пойдет не так, он не только не сможет спасти Володьку, но и себя подставит под удар. Если ему все–таки позвонят, нужно будет как–то их убедить. Но как? Это ведь отморозки. Они убили Бархатова, затем Лебедева и ему в свое время грозили. Для них нет ничего святого — они тупо идут к цели, не считаясь с трупами… С этой мразью нужен только один разговор — автоматная очередь, да вот только не было у Алексея автомата и армии под боком, чтобы смести всю эту нечисть одним махом. Он был один. Как и Володька. Один против стаи волков…

Дмитриев вздрогнул от телефонного звонка. «Неужели они, — подумал Дмитриев. — Как же быстро работают, суки!»…

— Алло, — сказал Алексей.

— Мое имя Дмитрий. Мне передали, что ты жаждешь общения.

— Есть предложение.

— Выкладывай.

— Оставьте в покое Володьку. Он готов сотрудничать и передать вам все документы.

— Поздно чухнулся твой Володька.

— Погоди. Погоди. Что значит поздно? Он все отдаст и будет молчать.

— Очень много людей вовлечено в процесс. Потрачены солидные деньги.

— Ну и что? Вы ведь получите то, что хотели.

— Нет. Теперь уже это не имеет значения.

— А если я вам скажу, что компромат у меня?

— Тогда ты должен будешь нам его отдать.

— В обмен на жизнь Володьки.

— Ха! Только на твою. Этот парень уже списан со счетов.

— Да пошел ты! — крикнул Алексей, вешая трубку. — Хрен вы до него доберетесь!

Теперь выбора у Дмитриева не осталось. Лишь один человек мог еще что–то предпринять — Гурам. О связях и положении этого человека Алексей мог лишь догадываться, но предполагал, что открыть казино в самом центре Москвы простому смертному вряд ли по силам. Собственно, так они и познакомились. Казино нуждалось в хорошем пиаре, и Алексей с помощью ресурсов ЛТН запросто его обеспечил. Гурам не поскупился — денег отвалил от души, гораздо больше, чем предполагала соответствующая такса. С тех пор связь они не потеряли и общались время от времени. Связываться с криминалом совсем не хотелось, но… Сейчас на кону стояла человеческая жизнь. Слишком высокая цена, чтобы идти на поводу у принципов. Он просто снял трубку и набрал номер.

— Здравствуй, Гурам, сказал он. — Помоги, если сможешь…

Глава 18

Браться за работу не было никакого желания. Соловьев чувствовал, что больше не может жить так, как жил раньше. Нет сил врать, интриговать, темнить… Нет сил постоянно вертеться в колесе жизни, общаться с одними и теми же людьми, посещать одни и те же места…Даже ради больших денег. Зачем они ему, если счастья все равно нет, а на душе скребут кошки.

Разве ждет его кто–то тихими лунными ночами? Разве кто–то мечтает о том, чтобы быть с ним рядом? Разве кто–то скучает по нему? Нет… Пожалуй, лишь Оксана соответствовала всем этим качествам, но Александр отшатнулся от нее, позволил, нет, приказал уйти. А почему? Потому что она ему не пара? А разве есть критерий для отношений двух любящих сердец? Их придумали люди, создав искусственные ограничения по возрасту, вероисповеданию и даже кастам, но разве стоит их слушать в столь щекотливом деле? Какая разница, как отнесется общество? Какая разница, что будут шептать им во след? Ведь можно сбежать так далеко, что их никто не найдет. Где никто своим грязным языком не слизнет ни капельки с их счастья и любви… Они ведь могли создать семью, завести детей…Оксаночка… Этот милый ангелочек с пластмассовыми бусами и самодельными фенечками. Где ты? О чем сейчас думаешь?…

Соловьев и сам не заметил, как оказался возле дверей кабинета. Он уже было потянулся к ручке, чтобы распахнуть дверь, как вдруг услышал взволнованный шепот своей секретарши. Она явно болтала с кем–то по телефону, но вот почему так секретничала? Это было непохоже на темпераментную Ленку. Весь обратившись в слух, Александр вплотную приблизился к двери и стал различать обрывки ее голоса…

— … Вы с ума сошли? Как вы можете мне сюда звонить!

— … Ну и что, подумаешь, срочно. А я карьерой рискую…

— … Ага, обещали. Пока даже деньги полностью не отдали.

— … Ладно–ладно. Да, он находится на даче. Я уже говорила….

— … Где именно? Не помню. Я там лишь раз была, да и то давно.

— … У кого я могу уточнить? Тогда все догадаются.

— … Ну да, где–то в том районе… Большой магазин и после него съезд будет направо.. Несколько деревень заброшенных минуете, и через полчасика появится его дача. Там не так много домов. Разберетесь.

— Ах ты мразь! — закричал Соловьев, распахивая двери. — Так вот кто у нас стукачом заделался, а я‑то голову ломаю, откуда утечка!

— Александр Михайлович, вы не так все поняли. Я…

— Заткнись, дрянь! И давно ты на них работаешь?

— Нет, я просто…

— А ну пошла вон, чтоб духу твоего здесь не было! Теперь понятно, откуда у них все адреса и телефоны. И про охоту на Володьку мне тоже все ясно. Ты, гадина, просто подслушала наш с Дмитриевым разговор, узнала, что у него остался материал и побежала стучать! Ты хоть понимаешь, что парня молодого под монастырь подвела? Ровесника своего!

— Но я…

— Вон! — закричал Соловьев! — Пока не придушил тебя собственными руками.

Секретарша быстренько покидала вещи в сумочку и выскочила на улицу. Она никогда не видела шефа таким разгневанным и прекрасно понимала, что в таком состоянии он и правда может ее убить… Да и не нужна была больше эта никчемная работа. Ей должны заплатить столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь…

***

Вот уже полчаса Алексей сидел в офисе у Гурама, тщетно убеждая его влезть в это дело.

— Пойми, дорогой, я деловой человек. Развязывать войну не в моих интересах.

— Я и не прошу о войне. Просто нужно выйти на нужных людей, уговорить их на компромисс.

— Лешенька, кого уговаривать? Пока ты ехал сюда, я навел справки об этом твоем Дмитрии. В ближайшем окружении губернатора такой только один, его фамилия Лазаров. Страшный человек, Лешенька. Очень страшный. К тому же отморозок. Он скажет, что я лезу не в свое дело, и почти наверняка бросит мне вызов. А не ответить я не смогу. Будет война, которую я проиграю. Пойми, у него все схвачено не только в своей пердяевке, но и здесь, в Москве.

— Что–то я про такого не слышал раньше.

— Он не любит светиться. Раньше работал в ГРУ, уволился в звании майора. Сначала натаскивал боевиков, затем поднялся, стал правой рукой губернатора. Как что не по его — пускает в ход силу, причем сразу с нескольких направлений, чтоб наверняка. У него не бывает осечек.

— Ну прямо Бог.

— Не Бог, Лешенька, но связываться с таким не рискну даже я.

— Неужели слабо?

— Обидеть меня хочешь, да? Другому бы не простил, но ты мой друг. Сам подумай, я могу поставить под ружье максимум человек шестьдесят, а у него их сотни. Целая армия. И не какие–то там шавки, а крепкие ребята, умеющие обращаться с оружием. Кроме того — у него остались связи в конторе. Лазаров даже опасней, чем сам губернатор. Что хочешь проси — документы, деньги, но связываться с Лазаровым я не хочу.

— А если я сделаю еще одну программу о твоем казино?

— Лешенька, дорогой…

— Подумай. Пятиминутный сюжет в прайм–тайм. Только позитив. Оближем снизу доверху. Стоянку твою похвалим, вежливых сотрудников, замечательный ресторан. Народ повалит сотнями, нет, тысячами. Получишь такой доход, какой тебе и не снился.

— Ах, Леша, знаешь, что обещать, старый лис! И все же нет. Жизнь дороже. Все, что я могу предложить — это сделать твоему парню документы, укрыть его в надежном месте и под охраной до него довезти. О большем не проси.

— Ну а если на Володьку нападут, разве твоя охрана не вмешается?

— Вмешается. Но это будет косяк со стороны Лазарова. Я скажу, что на моих людей напали средь бела дня. Будет разбор. Лазаров не такой дурак, чтобы объявлять войну всему сходняку. Он хоть и отморозок, но какие–то понятия у него есть.

— Хорошо, тогда давай на том и порешим. А у тебя есть надежное местечко?

— А как же! Так спрячем твоего горца, что ни одна спецслужба не найдет. Гарантия, дорогой. А насчет сюжета это ты серьезно, да?

Алексей не успел ответить — на его мобильном телефоне раздался звонок.

— Слушаю! — ответил Дмитриев.

— Это Соловьев. Лешка, беда. Они знают, что Володька у тебя на даче.

— Как? — вскричал Дмитриев. — Откуда?

— Предателем оказалась Ленка. Я подслушал, как она сливала информацию. Нужно что–то срочно делать. Парень в опасности.

— Твою мать!… Спасибо, Михалыч, все понял. Я немедленно выезжаю.

— Может, туда ментов вызвать?

— Нет. Я буду там минут через сорок. Мне помогут надежные ребята.

— Прошу тебя, Лешка, спаси его!

— Попробую.

Дмитриев положил трубку и, резко повернувшись к Гураму, произнес: «Планы изменились. Нужно ехать немедленно. Они узнали, где находится Володька»…

***

Володька лежал на кровати и молча смотрел в потолок, не зная, что ждет его дальше. Это был не тот жуткий страх, что сковал его однажды в квартире — тогда он думал, что может спастись и, как сумасшедший, метался в поисках выхода. А вот сейчас такой надежды не было. Если даже Дмитриев его не сдаст, то до него все равно доберутся. Не сегодня, так завтра. Уж слишком легко они доставали все адреса и телефоны, слишком легко подключили к розыскам спецслужбы. У них вообще все получалось слишком легко …

Юноша был уверен, что его достанут, а даже если и нет, то ему в любом случае не хотелось скрываться всю оставшуюся жизнь и вздрагивать от каждого шороха. Зачем такая жизнь? Кому она нужна? Не лучше ли решить все разом, чтобы не мучиться?..

Встав с кровати, Володька направился в кладовку. Он без труда нашел ружье, замотанное в плед, и коробку с патронами. Юноша взял в руки оружие, зарядил его и поставил на пол, дулом вверх. А затем поднес к нему подбородок и закрыл глаза. Что он успел увидеть за годы, отпущенные ему? Наслаждался ли он жизнью или плыл по течению, как бревно? А черт его знает, да и какая разница? Он ничего не достиг — наоборот, все потерял: друзей, в том числе и лучшего из них — Стаса Анищенко, с которым они так мечтали взгреть англичан, перспективную работу, уверенность в будущем… И вот сейчас он стоит, закрыв глаза, не решаясь нажать на этот проклятый курок!

А зачем ему жизнь? Что он боится потерять, оттягивая момент? Разве у него осталось хоть что–то? Нет! Он отринул от себя все вокруг, пытаясь идти напролом ради мистической и изначально недостижимой цели, теша себя иллюзиями, что мир упадет к его ногам. Как глупо. Так зачем жить? Что дадут эти лишние дни или даже часы, если каждая минута отдается в сердце тупой ноющей болью… Надо просто сделать последний шаг. Нажать на курок и уйти отсюда. Из этого поганого мира, который так и не понял его намерений. Который так и не позволил ему осуществить мечту и разбил все надежды. Интересно, есть ли на свете Бог? И если да, то как он мог допустить все это?

К черту! К черту все мысли! Хватит отвлекаться на пустяки и одалживать у жизни лишние крохи. Надо решиться. Просто нажать на курок и все закончится. Закончится никчемное существование. Закончится боль. Закончатся страхи. Дрожащей рукой Володька потянулся к курку и нащупал его пальцами. Вот он слегка надавил, и металлический стержень медленно пополз вниз… Осталось резко дернуть и все случится… Но чего же он медлит, чего ждет… Сейчас… Еще немного…

— Нет! — раздался дикий крик его матери. — Не смей!

— Оставь меня, мама. Мне незачем больше жить, — ответил Володька отрешенным голосом.

— Сыночек, любимый, остановись! Умоляю тебя!

— Нет, я уже все решил!

Но Володька не успел нажать на курок. Мать вырвала из его рук ружье и бросила на пол, а затем обняла сына и крепко прижала к себе. Юноша не смог больше сдерживаться. Он разрыдался на ее плече и без сил опустился на пол…

— Поплачь, мой сыночек, поплачь, — тихо говорила женщина, гладя Володьку по волосам. — Все будет хорошо…

Они были настолько глубоко погружены в себя, что даже не услышали приближающийся рев автомобиля…

***

Гурам незамедлительно набрал чей–то номер, и через минуту на пороге его кабинета появился настоящий гигант двухметрового роста с характерным кавказским лицом.

— Познакомься, — сказал Гурам Лешке. — Это Махмуд. Он отвечает за мою безопасность.

— Очень приятно, — ответил Алексей, протягивая руку.

— Так вот, — продолжил Гурам. — Документы твоему мальцу мы сделаем к завтрашнему дню, может чуть позже. Сейчас Махмуд вместе со своими людьми поедет к тебе на дачу и переправит парня в укромное местечко. Ты отправишься с ними — будешь показывать дорогу.

— С кем мы имеем дело? — поинтересовался Махмуд. — Сколько людей брать?

— Думаю, двух джипов будет достаточно. И вот еще что, Махмуд. Первыми в рубку не лезьте. Ваша задача — охранять, и только если они сами начнут — можете открывать ответный огонь. Основная задача — спасти пацана.

— Все понял, Гурам. Когда выезжаем?

— Прямо сейчас.

Махмуд взял рацию и произнес в нее несколько слов на непонятном для Алексея языке, а затем они вдвоем выбежали на улицу, где их уже ждали до зубов вооруженные боевики. Дмитриеву даже стало немного не по себе. Ехать рядом с бандитами — такого в его журналисткой практике еще не случалось. Когда люди расселились по машинам, джипы включили мигалки и тронулись в путь.

— И не боитесь, что менты вас с таким оружейным арсеналом остановят? — поинтересовался Дмитриев.

— Шутишь, да? — с улыбкой ответил Махмуд. — С номерами, что стоят на этих тачках, нам на всех постах честь отдавать будут. Гурам лично пробивал через министерство…

Больше они не произнесли ни слова. Алексей вглядывался в окно джипа и указывал дорогу. Он очень боялся не успеть…

***

Предательство Лены не выходило из головы Соловьева. И как он раньше не замечал, что пригрел на груди змею? На корреспондентов даже грешил, с которыми бок о бок много лет отпахал, а на эту стерву и не подумал. Ну сидит себе в приемной — дура–дурой, а вот ведь как оно вышло! Эх, если бы он раньше пораскинул мозгами да проанализировал ситуацию, глядишь, и не пришлось сейчас так за судьбу Володьки переживать! Так нет — других проблем хватало…

Только бы Лешка сумел его спасти! Только бы он успел! Господи! Как медленно тянется время… Ну почему же он не звонит? Почему не говорит, что все в порядке? По идее, он уже должен быть на месте со своими «надежными ребятами». Кстати, интересно, кто они? Кому попало Дмитриев бы не доверился, значит, за это можно быть спокойным. Но вот успеют ли они? Этот вопрос был сейчас самым главным…

Когда на его столе зазвонил телефон, Александр кинулся к трубке, но вместо голоса Алексея, услышал лишь Красницкого.

— Саша, зайди в новостийную, есть разговор.

— Хорошо, сейчас приду.

Черт! Ну как же не вовремя. Что вдруг понадобилось шефу? И почему обязательно куда–то тащиться, почему нельзя поговорить прямо здесь? Нехотя выйдя из комнаты и закрыв дверь на ключ, Соловьев медленно побрел по унылым останкинским коридорам.

Когда он вошел в новостийную, то обомлел. В комнате находилось около десятка корреспондентов, а в самом центре стоял Красницкий под руку с …Дашей. Александр был готов взорваться от гнева! Это же какую наглость надо иметь, чтобы притащиться сюда вместе с его бывшей женой! Конечно, Александр догадывался об их связи, но чтоб вот так, на виду у всех сотрудников, которые прекрасно знали, какие отношения связывали его с Дашей! Нет! Это не лезло ни в какие ворота! Было сразу понятно, что именно бывшая супруга придумала для него столь гнусную месть. И надо признать, она своего добилась! Соловьеву хотелось вцепиться ей в горло и медленно душить, наслаждаясь ее предсмертным хрипом…

Сотрудники краем глаза таращились то на Дашу, то на Соловьева, не понимая, что происходит и почему вдруг жена Александра приходит под руку с его боссом? Это публичное унижение было для Соловьева страшнее всякой пытки! Он, привыкший к уважению коллег, с горечью наблюдал за тем, как сотрудники сморят на него! В их глазах он прочел лишь сочувствие и жалость…

— Ну что, Саша, — обратился к нему Красницкий. — Как наши рейтинги, пошли в гору после твоего провала?

— Это такой же мой провал, насколько и ваш, — вспылил Соловьев.

— Вот как! Интересная песня! Значит, ты еще и меня в чем–то обвиняешь?

— Не обвиняю, а лишь констатирую факт.

— Прекрасно! Теперь мне понятно твое истинное отношение к нашему каналу!

— Да какое там отношение? Вы не хуже меня знаете, что в вечернюю сетку добавили несколько программ о криминале, а в ночную — эротические фильмы, и рейтинги снова поползли вверх.

— Но это были рекомендации программной дирекции, а ты так ничего и не предложил.

— А это и не моя работа — сетку формировать. Кому положено по штату, тот пусть этим и занимается. У меня своих дел по горло.

— Что–то ты сегодня разговорился не на шутку.

— А он всегда такой, — вставила шпильку Даша. — Как что не по его, сразу ершистым становится.

— С тобой вообще никто не разговаривает! — крикнул Соловьев. — Как была блядью, так ей и осталась!

— Что? — удивленно произнесла Даша.

Но Александр больше ничего не сказал. Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и направился в свой кабинет! Он не знал, как теперь сможет здесь работать. После произошедшего его и без того пошатнувшийся авторитет теперь окончательно развеялся. Как он посмотрит в глаза коллегам? Что они подумают про дикую сцену, развернувшуюся прямо на их глазах? Это было смертельное унижение! Они будут подшучивать и смеяться над ним, наверняка распустят пошлые слухи. Так бывало уже не раз, правда никогда Александр не становился объектом подобных насмешек, а вот теперь наверняка станет. Как он будет отдавать приказы людям, потешающимся над ним? Нет, это просто немыслимо!

Как же все осточертело! Как хотелось послать все к чертовой матери! Уйти отсюда, чтобы никогда больше не возвращаться. Какие рестораны, какое общество, какие деньги! Господи! Он угробил на ЛТН все здоровье. Он пахал, как вол. И что теперь? До чего он дослужился? Какой черной неблагодарностью ответил Красницкий на все его труды! Он унизил его. Сделал это осознанно и, что самое страшное, публично! На глазах у подчиненных. Он словно указал Соловьеву на место, дал пинка под зад. Подумать только, его бывшая жена, которую знали и перед которой благоговели почти все корреспонденты канала, пришла под руку с его боссом! От стыда хотелось провалиться сквозь землю!

Нет, хватит! Достаточно он натерпелся. Сегодня же нужно написать заявление об уходе, и гори оно все огнем! Ему больше ничего здесь не нужно. Он не позволит всякой швали насмехаться над ним — он уже не мальчик, чтобы терпеть подобное обращение! Пусть живут в этом гадюшнике сами! Пусть гниют и разлагаются здесь, словно отбросы!

И как он терпел все это раньше? Как выносил эту прожорливую клоаку, полную нечистот? Он ведь и раньше знал обо всем, что творится здесь! На его глазах создавались политические ток–шоу, проходящие в эфир в урезанном виде, в выгодном для власти или владельцев канала свете. На его глазах возникали и исчезали программы, в которых купленные ведущие пытались выставить приглашенного гостя круглым идиотом, ловя его на несоответствиях и подкапываясь то с одной, то с другой стороны, надеясь, что он выйдет из себя и сорвется. На его глазах любую правду коверкали так, что она представала перед зрителями в совсем ином виде, далеком от первоначального. На его глазах молодые и не знающие жизни корреспонденты превращались в настоящих хапуг, поддавшись развратному влиянию «джинсы». На его глазах… Господи, да как же много говна происходило у него под самым носом…

Бросить все к чертовой матери и уехать подальше! Забыть этот кошмар и начать жизнь с нуля. Да, страшно! Да, глупо и неоправданно! Пускай! Но он как–нибудь проживет. Пусть золотая клетка сжимает своими путами чью–нибудь другую грудь. А он вырвется на свободу. Он больше не может видеть перед глазами решетку и слушать тупые приказы. Он хочет просто жить. Жить и не причинять никому зла. Только бы дождаться Лешкиного звонка и узнать, что с Володькой все в порядке. Только бы он успел, Господи!

***

Когда рев автомобиля раздался совсем рядом с домом, Володька, наконец, обратил на него внимание. Он резко вскочил с пола и, утирая рукавом слезы, бросился к окну. Черное БМВ кружило метрах в пятидесяти, с трудом пробираясь по кочкам и колдобинам вдоль дачных построек. Не оставалось сомнений, что представительная иномарка забралась в такую глушь не просто так. Она приехала за ним. Его все–таки нашли…Вот машина остановилась и из нее выбежали три человека. На плече у каждого висел автомат. Володька не мог различить голоса, но их жесты были недвусмысленными — они то и дело указывали руками на его дом, небрежно поправляя оружие…

— Что там, Володька? — спросила мама дрожащим голосом.

— Они нас нашли…

— Господи, что же будет! Неужели они прямо так, средь бела дня…

— Да, мама. Они ничего не боятся. Уходи.

— Нет. Я все равно без тебя не смогу. Беги лучше ты, а я их отвлеку.

— Ну вот еще! Нет уж, мама. Я устал бегать. Путь теперь побегают они.

Он кинулся к кладовке и взял в руки ружье, с помощью которого некоторое время назад мечтал свести счеты с жизнью. Кажется, теперь ему нашлось более достойное применение…

***

Когда машины остановились, он ступил на твердую почву и осмотрелся. Ему, прошедшему Афган и Чечню, участвовать в подобных акциях было не впервой. Судя по полученной информации, в доме укрывался какой–то жалкий мальчишка, а значит, проблем быть не должно. Они быстро возьмут эту хибару и уедут восвояси, оставив после себя лишь обгоревшие останки. Обычная схема, которая позволяла своевременно устранять все следы. А потом он уйдет в отпуск, будет жрать водку и трахать красивых баб … Но сначала нужно выполнить работу. Поправив свой пижонский берет а-ля Чегевара, он взял в руки мобильный и позвонил Лазарову.

— Дмитрий Петрович, мы нашли нужный дом и готовы к штурму.

— Отлично! — ответил Лазаров. — Приступайте.

***

Алексею казалось, что их машины движутся слишком медленно, но что делать, если на Ленинградке всегда были пробки. Дмитриев нервничал и ругался. Он боялся, что они приедут слишком поздно, ведь у их врагов было преимущество во времени. Необходимо что–то предпринять…

— Слушай, ну а мы можем как–то побыстрее? — спросил он Махмуда.

— Как? Ты же видишь, вся Ленинградка стоит.

— Да вижу, черт бы ее побрал!…

Он взял мобильник и набрал номер Володьки. Позвонил раз, другой, третий. «Абонент не отвечает или временно не доступен», — неизменно отвечал равнодушный женский голос. Да, все верно. Он сам велел Володьке выключить телефон. Наверное, зря… Ведь он мог позвонить и сказать, чтоб тот убегал с дачи. А сейчас… Он был бессилен … Он торчал в этой проклятой пробке, а там Володька вместе с мамой совсем одни. А вдруг в этот самый момент бандиты нашли их дом? Вдруг они уже сейчас берут его в кольцо и готовятся к штурму? А он совсем ничего не может для них сделать …

***

Бандиты приближались к дому все ближе, и совсем скоро Володька мог без труда различать их лица. Трое вооруженных до зубов головорезов окружали хрупкую постройку и готовились атаковать ее с разных сторон. Подумать только, целая банда против молодого, неискушенного пацана. Володька понял, что это конец. Даже если бы он захотел уйти, то теперь уже слишком поздно, а значит остается одно — умереть… Но умереть достойно и красиво, как показывают в фильмах. Да… Раз ему не удалось добиться славы при жизни, может, после смерти он ее обретет?

Вон как идут — уверенно, никого не боясь, думая, что их жертва зажалась в угол и ждет своей участи. Ну уж нет — не все так просто, ребята, не все так просто. С обреченностью камикадзе Володька замер у окна и прицелился. Да, сегодня он распрощается с жизнью, но заберет с собой кого–то еще. Может быть, про него сделают сюжет. Например, в криминальной хронике или новостях. А вдруг снимут целую программу или даже фильм… Господи, как он может рассуждать об этом перед неминуемой гибелью? Почему даже сейчас мысли о славе не покидают его? Может, он сходит с ума?…

Володька плавно переводил прицел с одного бандита на другого, выбирая первую и, скорее всего, последнюю жертву. Во его мушка нашла крупного человека в берете, который, судя по всему, был в этой компании главным и руководил боевиками плавными движениями руки. Его самодовольное лицо просто излучало спокойствие. Интересно, как бы он себя вел, если бы знал, что его держат на прицеле?

Неожиданно Володьку отхватила злость. Они идут вот так дерзко лишь потому, что уверены в отсутствии сопротивления. Неужели всех одиночек, идущих против несправедливости, ждет такая же участь? Неужели их вот так можно раздавить плотной безжизненной массой, дав ей в руки автоматы и кучу денег? Нет уж! Одиночки тоже кое–чего стоят, и сейчас он это продемонстрирует.

— Что же с нами будет, Володенька? — тихо шептала мама, прижавшись к стенке.

— Все будет хорошо, мамочка. Все будет хорошо…

Володька перевел прицел с головы на грудь мужчины и положил палец на курок. Больше всего он мечтал не промахнуться. Юноша знал — второго шанса у него уже не будет. Володька задержал дыхание и выстрелил. Сильный хлопок на миг оглушил юношу — он отлетел от окна и не видел, как человек в берете пошатнулся, а затем рухнул на землю…

Автоматные очереди вспороли деревенскую тишину. Лишившись главаря, бандиты не растерялись — они были настоящими профессионалами, каждый из них прекрасно знал, что нужно делать. Пока один вел прицельный огонь по окнам и двери, не позволяя засевшим в доме высунуть и носа, второй обходил постройку с другой стороны. Но этих маневров Володька не видел. Один единственный выстрел лишил юношу всякого самообладания. Он даже не нашел сил, чтобы перезарядить ружье и подготовиться к новой атаке. Его взгляд был устремлен в пустоту, а руки дрожали, выбивая барабанную дробь на деревянном полу. Мама беспрестанно молилась, шепча какие–то слова, смысл которых не разбирала и сама… Они не заметили, как бандиты пробрались в дом и вбежали в комнату, обнаружив двух трясущихся от страха людей. Они не заметили, как смерть подобралась к ним совсем близко и приготовилась сцепить свои холодные костлявые пальцы на их хрупких шеях.

На лицах нападавших не дрогнул ни один мускул. Бандиты навели прицелы автоматов на Володьку и его маму, но те даже не посмотрели в их сторону. Они не боялись умереть, потому что их души уже были мертвы. Если бы кто–то из бандитов внимательно посмотрел им в глаза, то вздрогнул бы от ужаса. Смертельная тоска и отчаяние, отражавшиеся в них, могли свести с ума… Но у нападавших не было времени на сантименты. Автоматная очередь в последний раз вспорола деревенскую тишину, и все стихло… Как будто и не было ни бандитов, ни представительной иномарки, ни выстрелов, ни Володьки, ни его дрожащих рук, выбивающих на деревянном полу барабанную дробь… Люди, слышавшие пальбу, не спешили звонить в милицию или бежать на помощь. Они лишь закрыли двери своих домов на все замки и захлопнули окна. Им не было никакого дела до проблем остальных — главное позаботиться о собственной шкуре…

***

Когда автомобили вырвались из пробки и свернули с Ленинградского шоссе, на полном ходу приближаясь к дачному участку, Алексей почувствовал, что случилась беда. Дым плотным кольцом поднимался вверх примерно в том месте, где стоял его дом. Не оставалось сомнений — он опоздал…Алексей крепко сжал кулаки и до боли прикусил нижнюю губу. Его ученик… Его единственный ученик, который так рассчитывал на помощь… Который так верил в справедливость и грезил о ней… Который так хотел сделать карьеру и, черт подери, имел для этого все основания… Неужели он мертв? Неужели помощь пришла слишком поздно? Дмитриев был реалистом, но сейчас он очень хотел ошибиться. Этого просто не могло быть! Как глупо погибать в столь юном возрасте… Как глупо встречать смерть, когда еще не познал жизни…

Когда машины въехали на территорию дачного поселка, отпали последние сомнения. Дом Алексея догорал и вот–вот должен был рухнуть. Лицо Махмуда не выражало никаких эмоций — какое ему было дело до какого–то там мальчишки? Наверное, он был даже рад, что необходимость в работе отпала. Дмитриев выбежал из автомобиля и бросился к дому. Но что он мог сделать сейчас, когда спасать было уже некого? Терзаемый собственным бессилием, Алексей хотел было броситься внутрь, надеясь, что там остался кто–то живой, но Махмуд вовремя схватил его за плечи и остановил.

— Пусти, — кричал Дмитриев, тщетно пытаясь вырваться из стальных объятий. — Я должен войти. Вдруг Володька еще жив…

— Уймись, дурень! Их сначала убили, а потом подожгли дом.

— Откуда ты знаешь? А если пожар возник случайно?

— Посмотри под ноги. Здесь полно гильз, а еще чья–то кровь. Возможно, твой парнишка сумел кого–то зацепить. У него могло быть оружие?

— Да… охотничье ружье.

— Он умер, как мужчина.

Да какая разница, как он умер? Это было немыслимо и не укладывалось в голове. Наивный мальчишка… Ну зачем он упорствовал, почему никого не слушал? Жалкие интриги денежных мешков, убийство в обмен на теплое чиновничье кресло… В какой стране мы живем? Какие волчьи законы царят здесь! Как легко шагать по трупам и оставаться безнаказанным, если у тебя есть парочка лишних миллионов, которыми можно заткнуть рот любому. Володька, этот юноша со смешными кудряшками… Мечтатель… Теперь его нет…Он стал еще одной жертвой лицемерных бандитов, засевших на самом верху… Никто не протянул ему руку помощи. Всем было плевать…

И в самом деле, что значит жизнь даже столь юного создания по сравнению с возможностью властвовать и упиваться этой властью? Убивать людей ради управления людьми — вот высшая цель для этих бездушных особей… Трястись за свои миллионы и ценные бумаги, хвататься за сердце из–за дефолтов, но ни в грош не ставить жизнь… Будь проклята их циничная политика! Будь прокляты лицемерные упыри, чьи хапужнические руки никогда не устанут грести под себя…

Володька… Он не сумел его спасти. Он не успел совсем немного… А ведь всего лишь день назад он убеждал его, что успеет. Подумать только, он разговаривал с ним, жал его руку… А сейчас его нет больше… И никогда не будет… Алексей вспомнил, как впервые увидел его. Этот мальчишка с дрожащим от страха голосом был так робок… Он ходил по останкинским закоулкам, открыв рот, удивлялся любой ерунде и задавал кучу глупых вопросов… А как он возмущался, когда они впервые отправились на съемку… Каким праведным выглядел его гнев и как велико было отчаяние, когда он впервые разочаровался в профессии журналиста… А потом он начал постигать азы… Научился монтировать сюжеты, искать изюминку, работать с оператором… Этот его репортаж про моделей, а затем блестящий материал про губернатора. Алексей не грешил против истины, когда отзывался о нем очень высоко. Это действительно был шедевр, без всяких скидок на возраст Володьки и отсутствие опыта. Лучше не сделал бы он сам… Парня ждало великолепное будущее. Он мог стать звездой журналистки, если бы его жизнь не прервалась так скоро…

Алексей не помнил, когда плакал в последний раз, но сейчас слезы так и рвались наружу. Он не смог защитить Володьку… Бросил его одного на произвол судьбы… «Этот парень думал, что четвертая власть — надежное оружие против подлецов, а оказалось, что четвертая власть — лишь шлюха, ублажающая власть и денежных мешков. Будь она проклята! И все мы вместе с ней, получающие гонорары за вранье и лицемерие, подобострастно склоняющие головы перед сложившейся системой. А кто идет против — либо спивается, либо умирает, как Володька… Систему нельзя побороть, она впиталась слишком глубоко, она буквально витает по останкинским коридорам и мгновенно портит людей, делающих первые шаги в журналистике… Нельзя оставаться ангелом в толпе чертей… И Володька этим ангелом стать не мог, но хотя бы пытался.. А мы все, коллеги и наставники, учили его, как легко обогатиться, если держать нос по ветру. Как запросто можно обманывать всю страну и жить сыто и спокойно… А он не хотел жить так…

Будь проклята ты, четвертая власть, делающая из журналистов подобострастных болванчиков! Будь проклята, грязная шлюха, способная очернить любую святыню! Будь проклята ты, павшая в своем корыстолюбии так низко и пудрящая мозги миллионам людей, которые наивно верят в твои слова, кажущиеся порой такими убедительными! Проплаченная и податливая, лицемерная дешевая шлюха! Ненавижу…»

Глава 20

Единственное воспоминание, оставшееся от Володьки, — его фотография в траурной рамочке, появившаяся возле центрального входа в Останкино. Было неизвестно, кто именно распорядился поставить ее здесь, ведь формально юноша уже не числился корреспондентом ЛТН. Но это было и неважно… Его совсем детское лицо служило немым укором для всех, кто каждый день переступал порог телецентра, работал здесь долгие годы и делал карьеру. Его пронзительные глаза не могли оставить равнодушными ни одного сотрудника — люди неизменно задерживались возле фотографии, недоумевая, почему так несправедлива жизнь. А затем они разбредались по своим кабинетам, и образ в траурной рамочке рассеивался в мгновения. Корреспонденты снова снимали «джинсу», ведущие вновь поливали грязью тех, на кого им укажет начальство, а шефы отдела новостей крутили хвостами, пытаясь угодить своим боссам и не лишить канал лицензии, впав в немилость к властям…

У фотографии остановился и Алексей Дмитриев. Он задержался здесь дольше всех остальных, словно не решаясь уйти и взяться за текущие дела. Первым порывом Алексея было отомстить. Он искренне сочувствовал Володьке и считал своим долгом сделать хоть что–нибудь. Но шло время, и эмоциональный запал начал проходить, уступая место трезвому расчету. Сначала Дмитриев убеждал себя, что не стоит горячиться — гораздо правильнее все досконально продумать, а уже затем действовать. Потом он решил, что месть не воскресит Володьку, а посему ее исполнение бессмысленно. А еще через пару дней он и вовсе отказался от подобной затеи, осознав, что в этом случае поведет себя, как сам юноша, доверившись чувству, но не разуму. А поступать так было нельзя — он лишь погибнет, но не добьется цели. И тогда Алексей отбросил всяческие думы о возмездии и постарался забыть о Володьке. Но не смог. И каждый день, пока висела фотография в траурной рамочке, Дмитриев останавливался возле нее и о чем–то думал…

Тяжелыми думами терзался и Соловьев. Смерть Володьки, казалось, напрочь выбила его из колеи. Как только Александр узнал о трагедии, он, как и Дмитриев, горел желанием отомстить. Однако в отличие от коллеги, со временем его чувство не прошло. Оно крепло в нем день ото дня и прогрессировало, словно гнойный нарыв. Еще несколько дней назад он незаметно пробрался в кабинет Алексея и изъял оттуда последнюю кассету с компроматом на губернатора. Дмитриев не заметил пропажи, а может, просто не счел нужным об этом говорить.

Конечно, Соловьев твердо отдавал себе отчет, что повлечет за собой выход в эфир подобного материала, но сейчас ему не было до этого никакого дела. Слишком много разочарований постигло его в неполные сорок лет, слишком много подлых решений пришлось принять за это время. Так отчего же не попытаться сделать хоть что–то хорошее? Хотя бы один искренний и не лицемерный поступок, который если и не вернет утраченное достоинство, то уж во всяком случае сделает смерть паренька не напрасной.

После убийства юноши прошло уже около недели, и все это время Александр не бездействовал. Когда монтажная освобождалась, он запирался в ней, порой глубокой ночью, и на основе Володькиных материалов делал свой собственный сюжет. Соловьев тщательно скрывал плоды своей работы, и это ему удавалось. Никто и представить не мог, какую бомбу готовит шеф отдела новостей — всю работу Александр делал один, не привлекая помощников. Он не высыпался, жутко уставал и с трудом занимался текущими делами, но зато с каждым часом, с каждой минутой работы над сюжетом преисполнялся невероятной силой. Соловьев знал, что ему хватит решимости дать в эфир этот материал, и молил Бога лишь о том, чтобы Красницкий не уволил его раньше этого срока.

Когда материал наконец–то был полностью готов, Александр позволил себе перевести дух. Первым желанием Соловьева было немедленно пустить эту кассету в эфир, однако подходящего случая все не представлялось. То на работе задерживался Ладыгин, то в аппаратной сидели люди, которым шеф отдела новостей не очень–то доверял и был уверен, что они моментально прервут эфир, как только увидят, что за новость приготовил для них Александр. Поэтому шеф отдела новостей выжидал удобного случая, то и дело откладывая свой последний аккорд в этом щекотливом вопросе. Но сегодня, кажется, нужный момент наконец–то наступил…

В этот ничем не примечательный день перед самым выпуском Александр заглянул в аппаратную и нашел главного режиссера, ответственного за техническую часть выпуска новостей.

— Послушай, Игорь, — сказал Соловьев, постаравшись избавить свой голос от волнения. — Вот эту кассету ты должен дать в эфир и сделать шапку «специальный выпуск».

— Александр Михайлович, но для этого нужно одобрение Ладыгина и…

— Сегодня одобрения не нужно. Полностью под мою ответственность. А чтобы места хватило, исключи из эфира материалы Поплавского и Серова.

— Но…

— Никаких «но», — твердо оборвал Михалыч. — И давай резче, до выпуска пятнадцать минут.

Поскольку в должностной иерархии Соловьев занимал место повыше, чем главный режиссер, Игорю ничего не оставалось, как нарушить некоторые внутренние правила. Впрочем, его не очень беспокоила эта ситуация — в крайнем случае он легко свалит все на шефа отдела новостей и уйдет от ответственности. Он даже не стал смотреть кассету, просто передал ее помощникам и велел включить в сегодняшний выпуск. Увидев это, Александр перевел дух — если бы главный режиссер ознакомился с содержанием пленки, он бы никогда не рискнул пустить ее без согласования с начальством…

В 21:30 многие зрители ЛТН были удивлены, когда вместо привычного лица ведущего на экране появилась заставка «специальный выпуск». Ни о каких экстренных событиях люди не знали, а потому с огромным любопытством уставились в телевизор, ожидая новостей о каких–нибудь терактах или катастрофах, обычно освещавшихся после заголовков подобного рода. Но вместо этого они увидели материал про областного губернатора, выдвинувшего свою кандидатуру на второй срок. С замиранием сердца они наблюдали многочисленные доказательства того, как уважаемый чиновник раздавал взятки, незаконным образом овладевал многочисленными предприятиями, силой собирал мзду с бизнесменов… С замиранием сердца за материалом следили и в аппаратной ЛТН. Главный режиссер хотел немедленно прервать трансляцию, но благоразумно не покинувший помещение Соловьев не позволил ему этого сделать.

Все новые обличительные факты представали перед зрителями. Они шокировали, возмущали, били в самое сердце. На середине выпуска аппаратная стала разрываться от телефонных звонков, да и не только она. Все кабинеты буквально погрузились в эту какофонию звуков… Ни на секунду не умолкал мобильный самого Соловьева, но он не обращал на это внимания — он внимательно следил за тем, чтобы сюжет был показан полностью, и только это волновало его сейчас. Игорь больше не порывался прервать эфир. Он сидел с отрешенным видом и глядел на шефа отдела новостей, как на сумасшедшего.

— Вы хоть понимаете, что теперь будет? — тихо спросил он.

— Торжество справедливости, — ответил Александр. — Вот что будет.

Скандальный репортаж заканчивался такими словами:

«Этот материал стал последним для нашего молодого корреспондента Косенкова Владимира, который так и не успел довести свою работу до конца. Но за него это сделали мы, его коллеги с ЛТН. Зло никогда не остается безнаказанным. Мы скорбим, Володька. Скорбим и помним».

А затем Александр протер рукой уставшие глаза, поднялся с кресла и медленно побрел к выходу из аппаратной. Он сделал свое дело и теперь мог спокойно уйти. Он был горд тем, что только что совершил, и совесть его была чиста. Пусть теперь сильные мира сего волнуются и содрогаются от гнева — они ведь так не любят, когда что–то идет не по их плану. Они привыкли плевать на людей и думать, что те никогда не посмеют восстать против их власти, однако как же порой легко пошатнуть их мироустройство и вызвать панику. Их бутафорская сила так беззащитна перед пресловутым человеческим фактором…

Новость о дерзком поступке Соловьева в мгновение ока облетела не только ЛТН, но и другие каналы. Многие сотрудники телецентра, от простых журналистов до ведущих новостей, хотели лично пообщаться с Александром и выяснить все подробности. Телефоны звонили безостановочно. На этаже, где базировался ЛТН, стояла уже куча народа. Они ждали своего нового героя, мечтая посмотреть в глаза человеку, рискнувшему разворошить настоящее осиное гнездо. Но сейчас Александр был далек от всех этих людей, с которыми еще вчера мило беседовал за чашкой кофе или пожимал руку. Соловьев понимал, что теперь между ними возникла стена. Он для них не герой — сумасшедший, подопытный кролик, за которым любопытно наблюдать, но уж никак не вставать с ним под один флаг. Поэтому Александр ловко миновал их всех и вышел на улицу.

Моросил дождь, но он не раздражал, скорее наоборот. Он словно смывал грязь, накопленную в клоаке телецентра, исцелял от болезненной гонки за деньгами, властью и рейтингами. Александр расправил плечи и медленно пошел к своему автомобилю, когда его сотовый вновь начал разрываться от звонков. Он нехотя поднес трубку к уху и произнес дежурное «Алло».

— Что же ты, скотина, сделал! — заорал Красницкий. — Ты понимаешь, что это значит. Ты…

— Заткнись, — спокойным голосом ответил Соловьев. — Заткнись и иди на хер.

А затем Александр без всяческих сожалений выбросил трубку в мусорную корзину и побрел куда–то вдаль, наслаждаясь каплями дождя, медленно стекающими по волосам. Он только что разрушил золотую клетку и стал свободным. То, чего Соловьев так страшился, наконец–то произошло, и это оказалось гораздо легче, чем он думал. Александр не знал, что ждет его в будущем, да и само будущее представлялось туманным, но какая к черту разница, что случится через день, неделю или месяц? Ему удалось разрушить все преграды, ему удалось вырваться и освободиться … Он распахнул дождю свои объятия и улыбнулся. «Я свободен, — закричал он вдруг. — Я свободен!»…

Эпилог

Через несколько недель скандал поутих. Люди стали вспоминать о нем все реже и реже. Газеты и телевидение больше не козыряли громкими анонсами и не брали интервью у заинтересованных сторон… На смену этому разоблачению постепенно приходили другие. Одним словом, жизнь текла своим чередом, радуя журналистов и зрителей новыми интересными темами и сюжетами. Лишь в судьбе героев нашего романа эта история оставила глубокий отпечаток, существенно повлияв на их будущее.

Так, губернатора Полищука вскоре нашли мертвым в собственном кабинете. Одни говорили, что он не выдержал позора и предпочел свести счеты жизнью. Другие утверждали, что это убийство, заказчика которого надо искать где–то в Кремле. Его ближайший помощник Лазаров исчез в неизвестном направлении. Судя по всему, он покинул страну и перебрался куда–то за границу, благо имеющиеся средства вполне это позволяли. Сбежал из России и Красницкий. Поговаривали, что власти не простили ему скандал, разрушивший их далеко идущие планы. При этом Аркадий Анатольевич так торопился, что даже забыл взять с тобой Дашу, которая, оставшись одна и не сумев найти достойного спонсора, спилась и осела где–то в Рязанской области у своих родителей. Ладыгин наконец–то оставил все дела и вышел на пенсию, но когда на ЛТН расслабились и подумали, что могут вздохнуть спокойно, «цербер» представил им своего сменщика, который еще основательнее закрутил все гайки. «Благодаря» ему многие творческие проекты так никогда и не нашли своего зрителя, погрязнув в безжалостной бюрократической машине.

Алексей Дмитриев работал на ЛТН еще долгие годы, став впоследствии ведущим вечерних новостей. Он сделал блестящую карьеру, получив признание публики и оставив в истории журналистики яркий след. Близкие люди утверждали, что после этой истории Алексей стал замкнутым и довольно авторитарным человеком и больше никогда не брал к себе учеников. Лишь только про Александра Соловьева долгое время не было совершенно никаких новостей. Слухи на ЛТН ходили один страшней другого. Кто–то предполагал, что шефа отдела новостей сначала жестоко пытали, а потом убили. Другие считали, что он сошел с ума и закончил свои дни в психиатрической лечебнице. Но подтвердить или опровергнуть возникавшие домыслы не было никакой возможности — Соловьева словно след простыл. Впрочем, жизнь в Москве бьет ключом каждый день, а уж на телевидении и подавно. Вскоре всякие домысли насчет Александра сошли на нет — у людей хватало собственных проблем, чтобы задумываться еще и о чужих.

А вот в российской глубинке, где–то на Урале, жизнь текла размеренно и неторопливо… Посреди лесов и озер в Богом забытой деревушке двое мужиков в поношенной и потрепанной одежде, заросшие бородами едва ли не до самого пупа, заканчивали строительство небольшой церквушки. Вся деревня вышла встречать этих людей, когда они впервые приехали сюда аж из самой Москвы. Поначалу к ним отнеслись настороженно. Говорили, что один из них бывший священник, обвиненный в еретических помыслах, а второй как–то связан с телевидением. Но видя, как мужики резво взялись за строительство церкви, о которой уже давно мечтали все жители, недоверие постепенно таяло, а потом и вовсе сошло на нет.

Мужики работали на совесть: сами где–то добывали материалы, приглашали художников для росписи церкви, таскали тяжелые бревна… И вот сейчас они могли насладиться плодами трехгодичной работы — церковь была практически отстроена, осталось провести лишь мелкие косметические работы.

— Ну что, отец Димитрий, скоро церквушку нашу можно будет открывать.

— А отчего же нет? Погляди, какая красота получилась!

Люди, проходящие рядом, не уставали благодарить мужиков, присевших после тяжелого трудового дня на деревянную скамеечку. Женщины приносили им теплых пирожков и парного молока, юноши и старики крепко пожимали руки и предлагали посильную помощь.

— Ну что, закончим на сегодня, да по домам?

— Согласен, Александр. Славно сегодня потрудились, пора и дух немного перевести. А с рассвета снова за дело возьмемся.

Встав со скамеечки, мужики распрощались и направились каждый в свою сторону. Пройдя через мост, Александр остановился возле деревянного одноэтажного дома и стряхнул пыль с одежды. А затем, посмотрев на звезды, полной грудью вдохнул свежий воздух и переступил порог своего жилища.

— Папка вернулся! — раздались радостные крики, и к ногам Соловьева бросились двое сыновей, обнимая его за ноги.

— Привет, мои малыши, — сказал Александр, опустившись на корточки и потрепав детей по белокурым макушкам. — Как же я по вас соскучился!

— Мой хороший, наконец–то ты пришел! — послышался тоненький женский голосок, и на пороге появилась совсем еще молоденькая девушка, которой можно было дать не больше двадцати лет.

— Куда же я денусь, Ксюха? — ответил Александр, прижимая к себе жену. — Как же я рад приходить сюда и видеть всех вас. Мои самые любимые и дорогие люди!

— Я все время боюсь, что ты вдруг исчезнешь.

— Не думай об этом. Я всегда буду рядом с вами и никогда не уйду.

А затем они прошли на кухню и сели ужинать, делясь друг с другом последними новостями. Александр обвел взглядом двух своих сыновей и посмотрел на Оксану, так скоро превратившуюся из глупой и наивной девочки в заботливую мать и любящую жену. Впрочем, кое–что от той девочки в ней все же осталось — Оксана до сих пор носила пластмассовые бусы и самодельные фенечки, которые удивительно шли ей и вызывали у Александра милые сердцу воспоминания…

Примечания

1

Клеить — редактировать сюжет

2

Джинса — проплаченный кем–то материал

3

Крупный план

4

Отправка отснятого материала с места событий посредством специальной технической аппаратуры

5

Без комментариев.

6

Время, на которое приходится максимальный охват зрительской аудитории, как правило, с 19 до 22 часов.

Content

Александр Борисович Андрианов
Четвертая власть

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 20

Примечания