БАРОНЕССА НАСТЯ

Иван Дроздов

Роман

Книга отсканирована и подготовлена для публикации в сети Интернет на сайте www.ivandrozdov.ru участниками «Русского Общественного Движения «Возрождение Золотой Век» с разрешения автора. За основу взято издание:

Редактор С. Б. Васильев Технический редактор С. В, Выжевский Корректор А. В. Васильева Баронесса Настя: Роман /Оформ. худож. В. И. Круговова — СПб: ЛИО Редактор, 1997, — 272 с.

ISBN 5–7058–0308–7

ЛР № 070384 от 3.04. — 97

Подписано в печаль 5.06.97. Формат 84x108 */з 2. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Печаль офсетная. Печ. л. 20. Тираж 10 000 (1‑й завод 3000)

190008, С. — Петербург, Екатерининский кан., 170

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Лётчик–инструктор Чудайкин накануне полёта обходил строй курсантов своей группы. Напротив Пряхина замедлил шаг. Курсант этот выделялся среди товарищей своим хилым несолидным видом. Не сказать, что он был мал ростом или какой дефект имел, — такого бы в училище не взяли, — но вся его фигура как бы говорила: растет парень, ещё в тело не вошёл. «Сколько ему лет?» — думал инструктор. И хотел было спросить об этом, но спросил о другом:

— Вы здоровы, Пряхин?

— Есть, товарищ лейтенант! Здоров!

— Странно вы отвечаете: «Есть… здоров…» В этом случае вы должны сказать: «Здоров, товарищ лейтенант».

— Есть, товарищ лейтенант!

Чудайкин качнул головой, улыбнулся и пошёл дальше.

Курсанты любили инструктора, он для них был командиром и отцом, и, главное, превосходным лётчиком, которому они все подражали. Одет он был во все новое, пахнущее улицей и домашним уютом. Серая гимнастёрка искрилась едва заметной серебряной вязью, в голубых петлицах неярко алели по два густовишнёвых кубика. На рукавах золотом расписаны крылья самолёта — эмблемы военной авиации. Тёмно–синие галифе широко и кокетливо нависали над зеркально блестевшими хромовыми сапогами.

В довоенное время форма лётчиков манила мальчишек, они грезили ею и, едва закончив школу, валом валили в авиацию. А тут ещё лозунг везде был развешен: «Молодёжь — на самолёты!»

Подходя к курсанту и чуть склоняясь к нему, лейтенант улыбался, — он и всегда улыбался, словно и сам вид неоперившихся юнцов непроизвольно вызывал у него эту добродушную улыбку.

Никто из курсантов не знал, что поначалу, получив назначение в авиаучилище, он оскорбился: как это его, такого хорошего лётчика, и не послали в строевую часть, где были новые скоростные самолёты, а направили в школу летать на фанерных бипланах и учить юнцов вроде этого… Пряхина. Но потом он привык к курсантам, полюбил их и был доволен своей судьбой.

Инструктор шёл вдоль строя и весёлое настроение всё больше овладевало им. На правом фланге стояли рослые статные парни — Воронцов и Пивень. Он с удовольствием их оглядывал, вспоминал, кто из них и как действовал в последнем полёте, — как ориентировались на маршруте, как стреляли из пулемёта, выводили самолёт на бомбометание и как бомбили. Первым в строю стоял самый высокий, аккуратный и красивый Воронцов.

— Сегодня полетим с бомбами.

— Будем бомбить! — радостно ответил Воронцов. И нетерпеливо повёл плечом, словно бы хотел выйти из строя и показать себя товарищам.

Воронцов нагловат, на губах улыбка, а в глазах гуляют озорные зайчики. Радом с ним — Пивень, этот — иное дело: держится скромно, смущается, — есть что–то девичье в его мягком сероглазом лице.

Чудайкин обращается к Пивню:

— В малый круг будем бомбы класть, али как?

Пивень пожимает плечами, а за него отвечает Воронцов:

— В крест положим. Ударим по центру!

По рядам лёгким ветерком прокатывается смешок.

Полигон расчерчен двумя кругами — большим и малым, а в центре малого круга — крест из линий по десять метров каждая. И уж в месте пересечения линий — бетонный столбик. С высоты полёта его не видно, однако в сетке прицела он заметен. Каждый целится в него, но за годы существования училища в столбик никто не попадал. И в малый круг попадают редкие, — надо быть снайпером бомбометания.

Осмотрев курсантов, поговорив с ними, инструктор приказал разойтись. Проходившего мимо Пряхина спросил:

— А вы… готовы?

— Как все, товарищ лейтенант!

Он вспомнил полёты с Пряхиным: пилотирует тот прилично, быстро читает карту, и если инструктор в воздухе покажет рукой на село, Пряхин мгновенно называет его и говорит, сколько до него километров от аэродрома. «Память цепкая», — думает лейтенант, и успокаивается. Для лётчика — это главное. Не дай бог в воздухе начнёт путать названия сёл, ориентиров.

В то довоенное время приборов в кабине было мало. Выручала память, умение лётчика быстро и точно определять место и положение самолёта.

Но особенно силён Пряхин в стрельбе из пулемёта и в воздушном бою. Тут он сущий дьявол, — где только чего берётся.

Чудайкин вновь оглядел курсанта, подумал с жалостью: «Скоро выпуск… Как ему доверить самолёт? Окрепнуть бы парню малость…»

В день полётов курсантов поднимали в половине третьего, ещё ночью, и ребята, едва разодрав веки, почти в потёмках при тусклой лампочке навёртывали портянки, наощупь искали сапоги. И строились у казармы, прислонясь спиной к стене. И тут хотя бы ещё минуту старались доспать. Пряхин стоял на правом фланге сзади Петрунина — крепкого в плечах, с пухлыми, почти детскими губами курсанта.

Шли в столовую, наспех съедали большую порцию жирного матросского плова и выпивали по два и по три стакана какао. В обыкновенные дни пища была разнообразной, с салатами, кусочками красной и белой рыбы, но в дни полётные давали плов и какао.

В три утра, когда на небе ещё весело сияли звезды, но в воздухе уже слышалась рассветная прохлада, и со стороны Большого Кавказского хребта тянул наполненный запахами снега ветерок, они выезжали на аэродром. Расчехляли самолёты, проверяли приборы, вооружение, — поднимались в воздух.

На каждого — сорок–пятьдесят минут, на инструктора — шесть–семь курсантов. К одиннадцати полёты заканчивались. Высоко поднявшееся солнце жарило изо всех сил, земля горных долин парила. Усиливалась турбулентность[1] воздуха, самолёт бросало вверх–вниз, по сторонам, образовывались воздушные «ямы», — в них, как в колодец, валилась машина, а при посадке и взлёте, на малой высоте, трудно было управлять самолётом.

Пряхин вылетал последним. Заготовил три учебные бомбы по сорок килограммов каждая, уложил рядком на стоянке, ждал. Но вот в небе над Старосунжеским хребтом показалась «четвёрка» — его самолёт! Она «сыпалась» с большой высоты, над полем выровнялась, мягко коснулась его колёсами.

Из кабины мешком вывалился Воронцов, метнулся в сторону, согнулся в корчах «морской болезни». Лейтенант умышленно летал с ним при высоком солнце — приучал к полётам в условиях «болтанки». Пряхина ставил в полётной карте последним, — этот «болтанки» не боялся.

Завершающий полёт инструктор обыкновенно выполнял не торопясь, с удовольствием, и на маршруте на десять — пятнадцать минут задерживался. Любил «свернуть с дороги», поглядеть на сверкающее в лучах солнца Каспийское море, на золотые пляжи Махачкалы.

В зеркало оглядывал вторую кабину, — Воронцов или Пивень возвышались над козырьком и над пулемётом, а этот… — качал головой и улыбался, — ровно подросток, — едва шлем виднелся. «Вот ведь… — думал о Пряхине, — вроде бы и ростом не мал, а и взрослым не назовёшь».

— Бомбы подвешены? — спросил инструктор.

— Есть, товарищ лейтенант! Подвешены.

— Бомбодержатель в порядке?

— Есть, товарищ лейтенант. В порядке.

«Есть да есть, — думал инструктор. — Как попугай. Не то, что Воронцов. Тот, пока его не мутит, весел, отпустит шутку, красное словцо…»

Лейтенант, сделавшись серьёзным, рассудил: «И всё же — дотошный, это уже неплохо, и болтанки не боится, притрётся парень к небу, оперится…»

Шли с набором высоты. По характерному звону, упругому гулу Чудайкин безошибочно судил о степени напряжения всех частей двигателя. Самолёт шёл ровно, чуть покачиваясь на восходящих потоках воздуха. Над пашнями потоки усиливались, самолёт словно бы подхватывали и несли к верхним перистым облакам могучие руки.

Чудайкин любил незримую силу воздушной стихии, он закрывал глаза и чувствовал себя птицей, парящей в неохватном синем океане.

Посматривал в зеркало, где отражалась задняя кабина Пряхин приподнял голову, оглядывал землю, окружающее пространство. Чудайкин показал рукой под левое крыло. Курсант бойко ответил:

— Пролетаем станицу Червлёная.

Инструктор показал в правую сторону.

Курсант чеканил:

— Гудермес. Город и узловая железнодорожная станция.

И уже по своей инициативе показал инструктору стоявший на вершине холма одинокий полуразрушенный храм:

— Мечеть Хал — Алым, памятник четырнадцатого века.

Говорит бойко, уверенно, в карту не заглядывает. И расстояния между ориентирами, и поворотные пункты — сыплет как из мешка. «А я такой памяти не имею», — думает Чудайкин, посматривая в зеркало на курсанта, и перестаёт экзаменовать, а запрокидывает голову и оглядывает перистые облака, парящие высоко в небе и сулящие ясный жаркий день, каковых здесь, на Северном Кавказе, предостаточно.

Курсант разворачивает самолёт. Докладывает:

— Курс сто девяносто!

Под ними небольшой аул. Слева по курсу и далеко впереди показалась ровная, как стол, поляна. Там полигон. А через минуту неясно угадывались очертания большого и малого круга.

— Разворот на боевой!.. — докладывает курсант. И заводит машину на цель.

Лейтенант доволен. «Заморыш, а поди ж ты… какая власть в голосе! — идут стороной мысли, а глаза зорко следят за стрелкой компаса и высотомера, — И скорость выдерживает заданную».

Впереди чётко рисуются круги — большой, малый… И в центре малого круга крест, и даже столбик в перекрестье курсант видит. И видит, как столбик плывёт под нос самолёта, пропадает в дымчатом круге пропеллера…

— Так держать! — спокойно, размеренно командует сам себе курсант. И тут машина вздрагивает… Это бомба, оторвавшись от замка, начинает свой полёт к цели. Пряхин кладёт самолёт на крыло, описывает дугу над целью. Смотрят на землю. И видят, как летит бомба, уменьшаясь в размерах. Вначале кажется, что бомбу сбросили рано, она ляжет с большим недолётом, но потом видят её над кругом — вначале над большим, потом чёрной точкой она несётся к малому… И тут пропадает, словно растаяла. Секунда, другая… — взрыв! В самом центре пересечения усов, — в самом–самом. Дым от взрыва отнесло ветерком, и лейтенант, и курсант видят на месте взрыва пятно с неясными очертаниями. Пытаются разглядеть столбик, обозначающий центр полигона, — его не видно. «Неужели в столбик?» — думает лейтенант. А курсант уже выполняет очередной манёвр. Сбрасывает и вторую, и третью. Вторая попала в большой круг, а третья снова легла близко к перекрестью.

— Молодец! — крикнул инструктор в переговорное устройство. — Хорошо отбомбил!

Хотел сказать: «столбик разбили», но нет, конечно, в столбик ещё никто не попадал. А если бы такое случилось, фамилию курсанта выбили бы золотом на мраморной доске и поместили бы эту доску на видном месте — в память о снайперском попадании. Таков был приказ первого начальника авиашколы.

«Ну, Пряхин! Снайпер!..» — качал головой инструктор, поглядывая в зеркало на курсанта, который, как и следует пилоту, зорко оглядывал небо, землю, докладывал:

— Слева — самолёт. Наш. Пошёл на полигон…

И через пять–десять секунд:

— УТИ‑2… — Справа по курсу — станция Шалт — Махал, до поворотного пункта две минуты полёта.

— А слетаем на море! — кричит инструктор. — Ну! Курс на Махачкалу!

Пряхин слышал, что Чудайкин в награду за отличные действия курсанта в воздухе иногда разрешает слетать к морю. Ему такое счастье не выпадало.

Вдали, на горизонте курсант уж различал синюю полосу… Она все резче обозначалась и вот уже ясно чеканилась на земле, плавно выгибаясь и теряясь в синей дымке воздуха, и сверкая россыпью отражённых солнечных лучей.

Высотомер показывал 1500, скорость — 260, стрелки подрагивали, но держались ровно. Хорошо бы, конечно, заложить разворот, пойти на снижение, а то ещё и в пике, но нет, по учебному плану у них полёт по горизонтали.

Под крылом море… Далеко вперёд метнулась ослепительная россыпь солнечных бликов, в глазах рябит… Гребни волн пенятся, — вода словно закипает. И нет конца морю. И кажется Пряхину — самолёт валится в зелёную бездну…

До боли в пальцах сжимает ручку управления… Шарик горизонта на нуле, — самолёт идёт в заданном режиме.

— Левый разворот! — командует инструктор. И касается пальцами ручки. Вдруг не справится! Но нет, машина и на развороте идёт уверенно.

«Вышли на сушу». Справа показалось большое селение. Пряхин взглянул на карту. И мысленно провел линию до ближайшего ПП — поворотного пункта. Доложил инструктору. И тот, покачав головой, сказал: «Молодец, — ну, штурман!.. И лётчик из тебя выйдет хороший, и штурман».

До самого КПМ — конечного пункта маршрута, Пряхин выполнял две роли — штурмана и пилота. И нигде не выбился из режима.

На аэродроме к обеду все уже знали о результатах бомбометания, не сообщили сведений с полигона только об одном курсанте — Пряхине. «Странно, — думали командиры, — что же там случилось?»

Спрашивали у Чудайкина: бомбы сбросили?.. Чудайкин отвечал: «Все три бомбы в кругу. А одна… вроде бы в самый центр угодила».

Звонили на полигон. Оттуда отвечали: «Послали комиссию. Выяснит — доложим».

«Комиссия? Что за чертовщина?.. Случались, конечно, и раньше всякие неясности, но чтобы создавать комиссию? Новость какая–то!»

Ничего не узнали и вечером, когда приехали в школу. И только утром следующего дня Пряхина вызвали в УЛО — учебно–лётный отдел. Тучный, с двумя подбородками майор, начальник УЛО, не торопился задавать вопросы. Пряхин стоял на ковре в положении «смирно», а майор, смачивая языком палец, листал страницы личного дела курсанта. Неспешно и будто бы нехотя говорил:

— Тут, понимаешь ли, история вышла: столбик ты потревожил, верхушку сшиб. Стоял–стоял столбик посреди полигона, а ты его… клюк по башке! A-а? Теперь вот приказ об этом факте составляй, доску мраморную, а на ней фамилию твою… точно ты Северный полюс открыл… Но позволь, а где же твой аттестат зрелости?

— Нету аттестата, товарищ майор.

— Как нету?

— А так. Не пришлось мне… в школе учиться.

Майор выпучил на курсанта серые круглые глаза.

— Чушь собачья! А как же ты к нам в школу попал? Какой идиот твоё дело принимал?

— Вы принимали, товарищ майор.

Глаза потемнели, сузились.

— Ну да, принимал, но ведь без документа… друг мой!

— Есть документ. Вон он… из университета.

— Погоди, погоди… Чтой–то я в толк не возьму. В школе не учился, а в университете… Ах, вот оно что — Университет марксизма–ленинизма… при заводском Дворце культуры…

Майор закрыл папку с личным делом курсанта, вышел из–за стола. Ходил вокруг Пряхина, разглядывал его. Потом взял за руку:

— Пойдём.

На двери, обитой коричневой кожей, надпись: «Начальник авиашколы комбриг А. П. Фёдоров». Майор сказал Пряхину: «Жди тут», а сам вошёл в кабинет. И находился там долго. А когда вышел, не взглянул на курсанта, а лишь кивнул ему: «Заходи».

И Пряхин вошёл. Стоял у двери ни жив ни мёртв. Чувствовал, как холодеют пальцы, становятся ватными ноги. Комбриг говорил по телефону, а сам с любопытством разглядывал курсанта. И глаза его ничего не выражали. И он вообще, казалось, не придавал никакого значения факту существования Пряхина.

Комбригу было лет сорок пять. В тёмных густых волосах светились первые ласточки седины. Гимнастёрка на нем дымчатого цвета, на груди орден Красной Звезды и два ордена Красного Знамени. Он был в Испании, сбил шесть фашистских самолётов, а ещё раньше, во время Первой мировой войны, летал на французских «фарманах». Обо всём этом курсантам рассказывал комиссар эскадрильи.

Но вот комбриг положил телефонную трубку и продолжал молча и без всякого зла смотреть на курсанта.

— Тебя как зовут? — спросил комбриг.

— Владимиром.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Вон-a… Поди ведь, прибавил себе два года?

— Прибавил, — глухо пробубнил Пряхин и склонил на грудь голову. — На завод не брали.

— Ну–да, там берут с четырнадцати, ты и сказал…

— Да, товарищ комбриг, сказал.

— А родители твои…

— Отец помер, а у мамы и без меня шестеро. В деревне голод…

— М–да–а… Голод. Тут уж не до учёбы.

Комбриг вышел из–за стола и подошёл к окну, стоял спиной к Пряхину. И руки сложил сзади, пальцы в одном кулаке сжал.

Вдруг повернулся, спросил:

— Как же ты экзамены сдавал?

Пряхин пришёл в себя, осмелел чуток.

— Книг много читал, все слова запомнил…

— Ну, так уж и все?

— Почитай все! Сочинение написал на «хорошо», а как математику сдавать — не знал. Тут меня армянин выручил: ты, говорит, за меня сочинение напиши, я за тебя — математику сдам.

Комбриг и на этот раз не рассердился, а снова повернулся к окну. Не поворачиваясь, спросил:

— А сейчас–то как учишься?

— Ребята помогают… Миша Воронцов, Павлик Пивень и Саша Кондратенко. Вечерами весь курс математики прошёл.

С трепетом ожидал решения своей судьбы. А в голове теснились мысли. «Надо же было угодить в этот проклятый столбик!» Комбриг не спеша закрыл папку с личным делом Пряхина, долго и туго завязывал тесёмки. Затем поднялся. Подошёл к парню. Тронул за плечо, тихо и будто бы не своим голосом проговорил:

— Иди, Володя, учись дальше. На таких–то как ты Россия–матушка стоит.

Легонько толкнул Пряхина к выходу. И потом долго стоял комбриг посреди кабинета. Вспоминал он свою так быстро пролетевшую молодость. Отошли в прошлое испанские бои, а картины воздушных схваток рисуются как живые. Вот эскадрилья франкистов валится из–за тучи на его одинокий краснозвёздный ястребок.

— «Иван, Иван, — кричат по радио, — мы немного будем тебя убифайт!..» — «Ах, вы, сатанинское отродье, «убифайт» захотели!»

Круто идёт в набор высоты и камнем несётся на головной самолёт врага. Пулемётная очередь!.. Получай подарочек от Ивана! И тут же атака на второй, третий…

Развеял по небу он один тогда эскадрилью самолётов. А все потому, что дерзок, что смел он был до безрассудства.

И этот вот курсантик… Какой–то дерзкой и неистребимой силой повеяло на старого бойца от этого битого судьбой, но не забитого русского паренька.

Владимир Пряхин хотя и летал уже полгода, пять самолётов сбил в воздушных боях, но и теперь обличья был несолидного, на лётчика–истребителя походил мало. Не спасали его и погоны лейтенанта, и голубые петлицы с птичками, и темно–синие галифе с голубыми кантами. Молод был и застенчив: по каждому поводу краснел как девушка. За эту черту характера, за робость и мягкость душевную, прозвали его в эскадрилье Пряхой. Командир назовет по фамилии — Пряхин, а товарищи в землянке — Пряха да Пряха. Не нравилось такое прозвище. Первому, кто назвал его так, он выразил недовольство, — впрочем, тут же застеснялся и махнул рукой.

Лётчики–истребители во время войны на боевое задание парами ходили, как теперь по улицам ходят патрули–дружинники. Один летит впереди, другой сзади и чуть сбоку, чтоб обзор был хороший.

Видеть все вокруг — первое дело для истребителей. У них поговорка в ходу была: кто первый увидел, тот и победил. Ведущий устремляясь в атаку, только слово по радио скажет: «Прикрой». И уж назад не оглянется, знает: ведомый прикроет, защитит. Надёжный должен быть этот человек — ведомый. Нет вернее товарища, чем он, нет крепче дружбы, чем дружба ведущего и ведомого.

Когда в эскадрилье лётчиков разбивали по парам, напарник Пряхину достался не враз. Сокурсники словно бы побаивались его «салажистого» вида: будто и не курсант, а маменькин сынок–малолетка затесался в их среду. До того момента вроде бы и не обращали на это внимания, теперь же, когда дело дошло до выбора, призадумались. И как только его в училище взяли!..

Володя почувствовал недоверие к себе и крепко переживал, едва слёзы сдерживал от обиды. Душа возмутилась, возопила от несправедливости: «Ещё посмотрим, кто чего стоит!»

И побрёл он с горя с глаз долой на край аэродрома, залёг там в траву — не знал, что и делать дальше.

Тут–то с боевого задания прилетел на своей «четвёрке» старлей Гурьев — высокий, красавец–весельчак. Двенадцать красных звездочек в две линии выстроились на борту его истребителя — счёт сбитым самолётам.

А летал Гурьев в ту пору один, без ведомого. Узнал, что и Пряхин остался в одиночестве, неожиданно приветил его, руку протянул:

— Хочешь летать со мной?

— Ещё бы! — обрадовался Владимир.

— Вот и славно! Готовь свою «семёрку», вечером на задание идем вместе.

Так и стали они летать: Гурьев — ведущим, Пряхин — ведомым.

На войне как на войне. Сегодня ты кому–то задал перцу, завтра — тебе подсыпали. Небесные просторы безбрежны, а спрятаться там негде. Нет тебе ни ямки, ни кустика. А и то ничего — лётчик об опасности не помышляет. У него на крайний случай парашют есть. Высота была б в запасе…

Мама Владимира Евдокия Павловна в каждом письме просит сына поберечь себя: «Ты, сынок, летай потише и пониже».

Улыбается Владимир над такими мамиными словами. Истребителю высота нужна, а она просит летать пониже.

Служба в авиации с морской сходна. А в море не так опасно: вода она какая ни на есть, а все–таки — твердь. На ней час — другой, а то и сутки продержаться можно. Воздух тебя не удержит, на волне качать не станет. Тут одна опора — высота и скорость. И за что только лётчики воздушную стихию любят! Гурьев, к примеру. Ему бы только цель заметить. Он тогда крикнет: «Прикрой, Володя! Я его, так и разэтак!..» И молнией ринется на вражеский самолёт. Стрелять из пулемета не торопится, патроны бережёт. Пушка у него есть — через винт бьет, её и вовсе в крайних случаях в ход пускает. Не любит Гурьев «утюжить» снарядами воздух. Если уж ударит — наверняка.

Месяц летает Гурьев с Пряхиным, второй летает, третий… Самолёты сбивают, ордена получают. Спросит командир эскадрильи старшего лейтенанта: «Как твой ведомый?» — И слышит в ответ: «А ничего. Парень надёжный». А если оплошает Владимир, то Гурьев скажет ему наедине и без зла: «Ты сегодня ушами хлопал, в другой раз гляди в оба».

Пряхин мужал быстро, страха в бою, как и Гурьев, не ведал. Уже боевые ордена на грудь получил. Но как и у всякого молодого лётчика, были у него и слабости. В другой раз забудется в воздухе, песни начинает петь. Обыкновенно в ясные дни это с ним случается. Утречком рано вылетят на свободную охоту, а небо синее–синее, и солнце над землёй встаёт, и всё вокруг тёплым золотым светом облито: и леса, и луга, и пашни. Невольно тут песня из груди вырвется:

«Дан приказ ему на запад,

Ей в другую сторону…»

И так бы оно ничего, пой себе на здоровье, да ухо держи востро, война ведь. Ты выслеживаешь в небе врага, а он тебя скрадывает. Горе тому, кто зазевался.

Случалось, Владимир ослаблял бдительность. Засмотрится на стайку розовых, подрумяненных с одного бока облаков, а сверху, точно коршун, «мессершмитт» на голову валится. И лупит из скорострельных пулеметов. Трассы пуль точно красные змеи по небу вьются.

Правда, до сих пор обходилось. Видно, в рубашке родились два боевых друга — Гурьев и Пряхин.

Чаще не их, а они первыми находили врага. «Прикрой, Володя!» — неслось по радио. И Пряхин прикрывал.

Были и такие переделки, из которых только чудом можно было выбраться живым и вернуться на аэродром.

Раз их вызвал к себе командир на рассвете. Показал на карте мост через реку, сказал:

— Через сорок минут здесь наши бомбардировщики будут. Прикройте их от вражеских истребителей.

На прощанье, пожимая руки, заметил:

— Через мост этот идёт подкрепление немцам. Наступление на нашем участке готовят.

— Есть, прикрыть бомбардировщиков!

Боевая пара в воздухе. Впереди — клин бомбардировщиков. Идут звеном: три машины треугольником, точно журавли. Заметили и они краснозвёздную пару, ведущий качнул крылом: дескать, здравствуйте, ребята, подтягивайтесь поближе.

Над целью бомбардировщики в линию перестроились, стали на боевой курс. Тут–то и вынырнули из–за облаков вражеские истребители. Пряхин первым их заметил. Закричал командиру: «Справа по курсу шесть «мессеров»!» — «Прикрой, Володя!» — крикнул Гурьев и взмыл боевым разворотом ввысь. Он всегда так: высотой запасется и оттуда на головную машину врага, — будь то бомбардировщик или истребитель, — коршуном кинется. И на этот раз с высоты в самую гущу «мессершмиттов» врезался, весь строй сломал. Пряхин поотстал малость, но тоже высоту набрал. Смотрит, как бьётся командир, как он с первой атаки вожака вражеского пулемётной очередью прошил. На другую машину пошёл, но фрицы опомнились, двое в хвост Гурьеву пристроились. Тут–то и пришла очередь Пряхина: по первому самолёту из пушки ударил — в мотор угодил, второму на хвост насел, бьёт из пулемётов по кабине, из неё только искры сыплются…

Растерялись фашисты, никто из них уж не думал атаковать наши бомбардировщики, об одном теперь у них забота: как бы уцелеть самим. Не до жиру, быть бы живу! А Гурьев в азарт вошёл, точно ястреб носился в вороньей стае, — вот влево за «мессершмиттом» погнался… Пряхин за другим устремился в погоню…

Бой воздушный скоротечен. Он иногда лишь секунды длится, да только секунды эти долгими кажутся.

Видел Пряхин, как два «мессершмитта» загорелись, к земле полетели, третий окутался дымом, скрылся за облаками… Кидал зоркие взгляды то на командира, то на бомбардировщики, — будто бы удалось им бомбы сбросить на цель, — но дальше ничего не видел. В тот самый момент, когда догонял вражеского истребителя, другой «мессершмитт» из облаков вынырнул, из пушки ударил. Правое крыло дрогнуло, лист железа задрался, полощется, словно лоскут на ветру. Но Володя с боевого курса не отвернул, жертвы своей не оставил, — трахнул из пушки в бок «мессершмитту», — тот увернулся, пошёл в облака.

Пряхин оглядывает пространство и не видит никого — ни своих, ни чужих. Увлёкся боем, далеко в сторону отклонился.

Посмотрел на компас — развернулся на обратный курс, полетел домой.

На аэродроме — тишина. Стоянки самолётов пустые, эскадрилья в воздухе, на задании. Вылез Пряхин из самолёта, техника спрашивает:

— Что слышно о Гурьеве?

— Нет вестей, товарищ лейтенант. А вы? Видно, жарко было? «Семёрку» — то ишь как изрешетили!

Явился лейтенант на командный пункт, доложил начальнику штаба; сказал и о сбитых самолётах, да не знал, сколько их сбито и где теперь его командир Гурьев.

Не расспрашивал подробностей начальник штаба. Сам был лихим истребителем и знал: в жаркой схватке не всё видит лётчик. Да к тому же Пряхин и не горазд был расписывать свои доблести.

— Хорошо! — сказал начальник. — Подождем Гурьева.

Вышли они из землянки, смотрят в небо. А тут и чёрная точка над дальним холмом появилась, послышался знакомый рокот «четвёрки».

Гурьевский истребитель падал с неба камнем, но у края посадочной полосы выровнялся, земли коснулся мягко, катился недолго. Подрулил к стоянке и механики увидели: избита и исхлестана «четвёрка» изрядно, больше, чем пряхинская «семёрка».

Начальнику штаба Гурьев доложил:

— В воздушном бою мною сбито два самолёта.

Посмотрел на Пряхина. И взгляд его говорил: «А ты

сколько сбил?» Владимир пожал плечами, тихо проговорил:

— Тоже… будто бы два…

Гурьев возмутился:

— Что значит — «будто бы»? Говори твёрдо: «Сбил два самолёта!» Могу подтвердить: сам видел, как два «мессера» от твоих атак к земле посыпались.

И — к начальнику штаба:

— Ну, что за человек! Бьётся как лев, а доложить толком не может.

— Подождать надо, — робко заметил Пряхин. — Наземные войска сообщат. Им с земли виднее. А то, может, он задымил и к земле пошёл, а над лесом где–нибудь выровнялся и домой подался. Вот тогда и скажут: «Умирать полетел», смеяться станут.

— A-а… С ним говорить — пустое дело!

Обнял за плечо Пряхина, повёл в столовую. Но и за столом в дружеской беседе немногим больше поведал командиру ведомый.

К вечеру в штабе достоверно знали: мост разбит, бомбардировщики благополучно вернулись на базу. Пехотинцы, танкисты, артиллеристы видели, как наши два истребителя смело вступили в бой с шестёркой «мессершмиттов», четырёх сбили, а двух обратили в бегство. Из штаба армии поступил приказ: отважных лётчиков представить к наградам.

Эпизод как эпизод, другим бы, да в иных условиях, он честь и славу на всю жизнь составил, но лётчики–истребители в подобные переделки попадают часто. Не всякому, конечно, одни только удачи выпадали, но в каждой эскадрилье немало было храбрецов, изумлявших врагов и друзей беспредельной удалью и неизменным военным счастьем. Такими были Гурьев и Пряхин.

Скоро Гурьева назначили командиром эскадрильи, ведомым у него по–прежнему оставался Пряхин. И военное счастье им не изменяло. Когда однажды начальник штаба сказал им: «Вам снова выпала удача», Гурьев ответил в стиле Суворова: «Помилуй Бог! Раз удача, два удача… когда–нибудь и уменье надобно».

К весне 1942 года немцы потерпели на важнейших участках фронта сокрушительные поражения: наши войска разгромили их под Москвой, сорвали наступление и принудили к позиционным боям под Ленинградом. Но фашисты не унимались. Рвались к Сталинграду, бросали большие силы на Кавказ и на север. Ещё жива была бредовая идея поставить Россию на колени.

В день первого мая 1942 года высоко в небе появился фашистский истребитель. Скрываясь в кучевых облаках, немец передавал в эфир на ломаном русском языке:

— Ахтунг, ахтунг! Где ваш лючший воздушный боец Гурьев? Я Фридрих Брахвич, кавалер три железных креста. Приходи ко мне на небо и я буду тебя немножко убивайт.

В воздух поднялась ракета.

— Капитану Гурьеву — вылет!..

И когда Гурьев уже в кабине сидел, к нему подбежал командир полка.

— Атакуй с хвоста!.. Тебя поддержит Пряхин.

— Не надо Пряхина! Буду драться один. Слышите — один!..

И «четвёрка» рванулась с места.

Из землянки выбежали лётчики, механики, мотористы. Даже повара и официантки, медсестры и метеорологи… С волнением и тревогой провожали взглядом Гурьева.

Фридрих Брахвич не однажды появлялся в нашем небе — нагло вызывал лучшего лётчика, обещая по радио «немножко убивайт». И хотя никого из наших лётчиков ещё не сбил, но и сам уходил из зоны боя невредимым.

Брахвич был одним из лучших лётчиков–истребителей Германии, — ему сам Гитлер вручил за отвагу три Железных Креста. В небе Франции, Италии и Испании родилась его боевая слава, — там он сбил сорок самолётов и теперь появился в нашем родном небе, надеясь на столь же лёгкие победы. Для него фирма «Мессершмитт» изготовила специальный самолёт. На заводах Круппа отлили сверхпрочную сталь, в неё одели мотор и кабину. И как ни старались наши лётчики, не могли пробить броню его машины. Неравны были условия, — командир знал это и хотел послать на Брахвича двух истребителей, но капитан Гурьев пожелал драться один.

Понимая благородный порыв офицера, командир полка согласился. Но сердце его терзала тревога. И когда после взлёта Гурьева к нему подошёл Пряхин и попросился в воздух на помощь товарищу, чуть было не разрешил вылет, но потом одумался и сказал:

— Нет, не надо!

Советские лётчики свято хранили законы рыцарства. Не таков был прославленный ас Германии. Видя, как Гурьев пошёл на взлет, коршуном бросился на русского лётчика из–за облака — хотел поразить в момент, когда тот ещё не набрал скорость и не мог уклониться от удара. Однако Гурьев знал повадку фашистского разбойника: с минуту летел над самой землей, а когда самолёт набрал скорость, — свечой взмыл в небо. И с высоты атаковал «мессершмитт».

И все, кто наблюдал за воздушным боем — весь фронт от горизонта до горизонта, — изумлённо ахнули при виде молниеносного и точного удара.

— Молодец!.. Бей, не жалей!.. — неслось по окопам.

Гурьев ещё и ещё повторил атаку — и каждый раз стрелял метко, пули попадали в мотор, в кабину, но самолёт не загорался и немецкий лётчик оставался невредимым. Даже как будто смеялся над Гурьевым, покачивал рыжей бородой, словно бы говорил: «Ваши пули меня не берут, и я их совсем не боюсь».

Действительно, броня, покрывавшая мотор и кабину, была непробиваемой. Вражеский самолёт можно было одолеть только тараном. И Гурьев пошёл на таран. Сделал смелый маневр, набрал высоту, зашёл фашистскому пирату в хвост и включил газ на полную мощность. «Четвёрка» его дрожала от напряжения, мотор звенел, — казалось, он не выдержит и вот–вот разлетится на куски. И всё–таки «мессершмитт» не приближался. Самолёты имели равную скорость.

У Гурьева кончились боеприпасы. Таран не состоялся, стрелять было нечем. Фашист, оглядываясь на наш самолёт, мотал бородой и смеялся: дескать, не родился, ещё у вас в России лётчик, который бы меня, воздушного волка, одолеть сумел.

Молчал фронт, глядя на поединок двух самолётов, молча встретили Гурьева и друзья–товарищи, лётчики эскадрильи, Гурьев вылез из кабины, бросил механику планшет и шлем с очками, а сам лёг на брезент под крылом самолёта. Лежал, заложив под голову руки, и вспоминал перипетии воздушного боя. Обидно было, что Брахвича не одолел. И не было надежды на то, что одолеет в будущем. В броню закован немецкий лётчик, и двигатель самолёта — тоже в стальную рубашку одет. Как его, дьявола, пулей достанешь?..

Пряхин к командиру подошёл, рядом сел. Молчат боевые товарищи, а думают об одном: как немецкого аса в честном бою победить.

Лейтенант несмело заметил:

— Нельзя ли его к вынужденной посадке «принудить?»

Приподнялся на локте Гурьев, с удивлением смотрит на Пряхина. Во взгляде можно прочесть: «Ты что, парень, с ума спятил?..» Идея была нереальной. Теоретически, конечно, можно посадить противника, но для этого нужно такое мастерство пилотажа, которое лишь у немногих лётчиков бывает. У Чкалова, например, такое искусство было. Он и под мостом кверху колесами летал, и под проводами крылом к земле проносился. А недавно во фронтовой газете поместили рассказ, как под Сталинградом командир истребительного полка майор Лаптев заставил сесть в расположении наших войск известного немецкого лётчика, генерала Гертингера. Майор Лаптев сделал такую серию ювелирно точных маневров, в результате которых Гертингер, уклоняясь от верной гибели, вынужден был приземлиться. Но как это Лаптеву удалось, какие маневры он совершал, — в газете не писалось.

Но ведь то же Лаптев. Мастер пилотажа, о котором говорят: «Такие лётчики рождаются раз в сто лет!..»

Потом друзья, как бывало в лётном училище, с маленькими самолётиками в руках «проигрывали» один вариант воздушного боя, другой, третий… Пытались угадать, как действовал Лаптев в бою с Гертингером, как ухитрился создать ситуацию, при которой сопернику только и оставался один выход — вынужденная посадка!..

И не раз, не два Гурьев с Пряхиным ещё возьмут в руки маленькие самолётики, «проиграют» новые и новые варианты боев с Брахвичем. Мысль о том, чтобы проучить воздушного разбойника, не покидала боевых друзей.

Наши войска на том участке фронта ждали большого наступления немцев. В боевое положение были приведены пехотные дивизии, на исходный рубеж вышли наши танковые бригады. Бойцы чутко вслушивались в тишину: обыкновенно гитлеровцы наступление начинали на рассвете. Потому–то ещё в темноте наши полки изготовились к бою. Вот уже рассвет… Ещё минута, другая — и в небо полетят сигнальные ракеты, и вздрогнет земля от орудийных залпов, лязга танковых гусениц… но — нет, июльское тепло утра хранило тишину, фронт молчал. А когда солнце выкатилось из–за дальнего, синеющего на горизонте леса, в небе появился немецкий «мессершмитт». И во всех наземных радиостанциях раздался наглый призыв к поединку:

— Ахтунг, ахтунг… Я воздушный ас великой Германии Брахвич. Где ваш самый лючший лётчик! Поднимайс на воздух. Я шёловек гуманный и буду убивайт медленно.

Капитан Гурьев рванулся к своему ястребку, но тут же одумался, — ему нельзя принять вызов Брахвича: эскадрилья только что получила боевой приказ быть готовой к вылету на прикрытие большой группы наших бомбардировщиков.

А Брахвич, между тем, призывал:

— Русский лётчик! Не надо бояс, я шёловек гуманный… убивайт не сразу…

— Товарищ капитан! — шагнул к командиру Пряхин. — Разрешите!

Капитан оглядел боевого друга: невысокий, щупленький — ну, точно подросток! Мало он изменился с того дня, как пришёл в эскадрилью. Так же был тих и робок, стыдливо опускал веки, но… только на земле. В воздухе Пряхин не робел. И это знал теперь не один только Гурьев, но и все лётчики. И не одной смелостью поражал товарищей лейтенант Пряхин: не однажды в воздушном бою выписывал в небе такие фигуры, которые были подвластны одному Гурьеву. А случалось, что и сам Гурьев не мог сравняться в искусстве высшего пилотажа с Пряхиным. «Да откуда у него мастерство такое?» — не раз задавался вопросом командир. И сам себе отвечал: «Это у него талант к летному делу, необыкновенная природная одарённость».

И все больше привязывался капитан к ведомому. Любил Владимира как родного брата. И сейчас смотрел ему в глаза и думал: «Собьёт тебя Брахвич, что тогда матери твоей Евдокии Павловне напишу?..»

Кивнул лейтенанту:

— Лети, Володя! Ни пуха ни пера!..

Пряхин бросился к самолёту.

Через минуту он уже набирал высоту.

Брахвич быстро его заметил и ринулся на сближение. Пряхин не стал отклоняться в сторону, не пошёл и на большую высоту, — он положил машину на боевой курс, устремился навстречу Брахвичу. И все лётчики эскадрильи, наблюдавшие с земли, поняли: Пряхин пошёл в лобовую атаку. Так перед началом Куликовской битвы русский боярин Александр Пересвет вышел на поединок с татарским богатырем Темир — Мурзой. И поразил его страшным ударом. И сам упал, сражённый копьем врага. Уж не подвиг ли Пересвета вздумал повторить Владимир Пряхин?

Расстояние между самолётами сокращалось. Они летели на одной высоте и держали курс один на другого. И далеко над землёй раздавался звенящий гул моторов. Едва ли не вся передовая линия — русские и немцы! — наблюдали за поединком двух бойцов. Тысячи и тысячи наших солдат, готовые насмерть стоять под натиском железных полчищ врага, устремили взоры в небо, затаили дыхание. Многие слышали наглую похвальбу Брахвича и теперь думали: «Кто же тот молодец, что вылетел навстречу немецкому асу?..»

Первая же минута воздушной дуэли повергла в оцепенение воинов, наблюдавших с земли. «Силы неравны, — сжимая кулаки думал Гурьев. — Брахвич сейчас откроет огонь, а ты?.. У него же броня!» Командир не ошибся: Брахвич ещё издалека стал палить по «семёрке» Пряхина. «Мессершмитт» походил на огнедышащего дракона — далеко вперёд выбрасывал языки пламени. Но Владимир не дрогнул. «Семёрка» стрелой неслась на врага. Пряхин тоже открыл огонь. Языки пламени извергали оба самолёта, но, видно, дрогнули руки немецкого аса: пули пролетали то выше, то сбоку. Но вот Брахвич перестал стрелять, на мгновение зажмурил глаза, а когда открыл их, краснозвёздная смерть была совсем рядом. И Брахвич рванул на себя ручку… «Мессершмитт» взмыл в высоту. В тот же момент внизу пронесся наш истребитель.

Доли секунды отделяли их от столкновения.

«Он — сумасшедший», — подумал немец о русском лётчике.

Брахвичем овладел страх, и его самолёт некоторое время летел по инерции, без расчёта. Замешательством врага воспользовался лейтенант: он тотчас же, как только разминулся с Брахвичем, заложил свой ястребок в боевой разворот, — одновременно набрал высоту и лёг на обратный курс, стал догонять Брахвича. Пока воздушный ас Германии приходил в себя, Пряхин догнал его и «сел» на спину — то есть навис так, что Брахвичу нельзя было ни влево повернуть, ни вправо. Лети, куда тебе укажут, и не рыпайся. Теперь — расчёт! Строгий и точный… Не дай противнику увильнуть в сторону!

Брахвич оторопел: русский самолёт, точно орел над добычей, висел над его головой и давил к земле. Немец прибавил скорость. На мгновение ушёл вперёд, но красные звезды тут же настигли фашиста и теперь уже нависают совсем низко… Самолёты вот–вот столкнутся. Брахвич в панике отклоняет машину книзу, — «семёрка» за ним, Брахвич ещё ниже — Пряхин не отстаёт. Жмёт немца ниже, ниже… Брахвич камнем бросает вниз самолёт, а тут и земля. Золотые волны хлебов колышутся под крылом. Колёсами «мессершмитт» касается хлебного поля. Самолёт несётся по кочкам. Шасси трещат. Вот отломилось крыло. Удар головой о приборную доску, второй… Брахвич теряет сознание.

Последней его мыслью было: «Это — конец, конец…»

…От пуль и снарядов Брахвича крепко досталось «семёрке» Пряхина, но сам лётчик вернулся на аэродром невредимым. В штабной землянке ему сказали:

— Брахвича скоро доставят на аэродром.

Пряхин немного отдохнул после боя и пошёл с товарищами в столовую на обед. Сюда же привезли Брахвича. Это был здоровый детина с рыжей бородой и усами. На кителе ядовито–зеленого цвета — три Железных Креста, на плечах — погоны полковника. При посадке он разбил себе лоб и голова была забинтована.

Капитан Гурьев сказал пленнику:

— Садитесь, полковник, с нами обедать. Вы потеряли много сил, и вам надо подкрепиться.

Полковник стоял в дверях, оглядывал лётчиков. В наступившей тишине раздался его хрипловатый бас:

— Кто ест меня побеждаль?

Гурьев показал на Пряхина:

— Вот тот самый лётчик, которого вы обещали «медленно убивайт».

Полковник обратил взор к молодому офицеру: глаза немца округлились, в них отразились досада и недоумение. Он замотал бородой, отступил назад:

— Нет, нет… Отшень зелёный летшик… Такой не может меня сажайт…

Брахвич страшно вращал белёсыми выпуклыми глазами и тряс бородой.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Гурьев. — Не может, а вот посадил. Скажите спасибо лейтенанту Пряхину за то, что сохранил вам жизнь. Летать вы уже не будете, а жить… Пленных мы отправляем в глубокий тыл.

Полковника накормили сытным обедом. Вечером на аэродром прилетел командующий армией, сам допрашивал Брахвича. Перед тем, как улететь, позвал Пряхина и по–отечески его обнял.

— Молодец, старший лейтенант!..

— Я лейтенант, товарищ генерал!

— А я говорю: старший лейтенант! Имею я право присваивать офицерское звание или нет?

Генерал снова обнял Пряхина, тряс его за плечи, говорил:

— Сегодня же представлю тебя к званию Героя Советского Союза. Хвалю за мастерство и отвагу.

Кивнул на Брахвича.

— Вон какого матёрого волка завалил!..

Ночью с эскадрильей Гурьева стряслась большая беда: на аэродром налетел ночной немецкий бомбардировщик и сбросил четыре зажигательные бомбы. Три самолёта загорелись и взорвались. Сгорела и «семёрка» Пряхина Несколько дней он ожидал нового самолёта, но машин в полку не было и лётчика отправили в резерв. А там спешно набирали пилотов и штурманов для отправки на Ленинградский фронт, — в какой–то особый полк ночных бомбардировщиков. Вызвали в штаб и лейтенанта Пряхина.

— Будете летать на ПО‑2, — сказал ему офицер штаба.

— На ПО‑2? Но я же истребитель.

— Знаем. Но фронту нужны бомбардировщики.

— ПО‑2 — бомбардировщик? Это же учебный самолёт, фанерная этажёрка.

— ПО‑2 — ночной бомбардировщик, грозная машина.

— Я не летал ночью.

— Вы прекрасный истребитель, мастер воздушного боя. Как раз такие сейчас нужны под Ленинградом. Всё! Желаю удачи!

Со смутным чувством тревоги и горечи выходил Владимир из штаба. Хорошо он начал службу в авиации, но вот и первая неприятность…

ПО‑2 стоял в ряду других, таких же маленьких двукрылых самолётов, и ему словно бы было стыдно перед своим новым хозяином. Весь его жалкий и мирный вид как бы говорил: «Чем же я виноват, если меня таким выдумал конструктор Поликарпов?» А он, новый его хозяин, обошёл машину раз, другой, заглянул под крыло, долго разглядывал костыль в конце фюзеляжа, качал головой: «И он ещё таскает бомбы! Они, должно быть, маленькие, как мячики».

Отходил от самолёта, разглядывал его со стороны. Издали он был похож на стрекозу. Притомилась она в порханье по цветкам и села на поляне, забыв свернуть крылышки. Дрожат они от дуновенья ветра, и дрожит всё тельце — жидкое, трепетное. Ударь лозиной — переломится.

Подошёл механик, младший сержант Трофимов — мужичок с тяжёлой нечёсанной головой и длинными цепкими руками. Кивнул на машину, проговорил ласково, точно о живом существе:

— Птичка–невеличка, а немец её боится.

Владимир посмотрел на хвостовое оперенье, — там белой краской по зелёному полю была выведена цифра «3». Подумал: «Тройка. Это теперь мой номер».

После обеда позвали к командиру эскадрильи. Старший лейтенант Петрунин мельком взглянул на новичка, показал на край лавки: мол, садись, лейтенант, подожди.

В штабной землянке колготился народ: входили и выходили, кто–то кого–то искал, а иной, казалось, заглядывал так просто — покрутился и вышел. Всё больше технари, люди на лётчиков не похожие. У маленького окошка, прорубленного в толстой доске под крышей, за столом сидел комэск и острием карандаша елозил по карте. Не поворачиваясь к Пряхину, спросил:

— Ну, как, лейтенант, устроились?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— Да вы сидите. У нас тут просто, хотя в принципе дисциплину держим. Особенно там… в полёте.

Он поднял над головой карандаш, ткнул им в потолок.

Старший лейтенант был совсем ещё молодой, но было в его обличье и нечто такое, что придавало ему взрослость и важность. Ну, во–первых, должность комэск — всё–таки не шутка, а во–вторых, на висках у него, на уровне глаз, кустились лучики морщинок, — то ли уж от возраста, то ли от забот, но, скорее всего, так распорядилась природа: дала ему знак, который все другие люди приобретают с годами.

Комэск оторвался от карты, посмотрел на Пряхина.

— Ну, полетим?

— Куда? — не понял Владимир.

— В зону. Надо же показать вам самолёт.

Лейтенант поник: полёт предстоит ознакомительный. Так всегда бывает — в новой части, на новом самолёте. Командир должен знать, на что способен его подчинённый.

За все время полёта, а он продолжался минут десять, командир, сидевший в кабине штурмана, не притронулся к ручке управления и, кажется, не вставлял её в гнездо. А по прилёте, спрыгнув на землю, сказал:

— Нормально. Сегодня пойдёте на задание.

Часы и минуты в этот день тянулись медленно. Владимир всё время торчал у самолёта. Командир сказал так просто: «…пойдёте на задание». Но какое это будет задание? Куда он поведёт свою «тройку», какую ему укажут цель?.. Наконец, — ночью. Не летал ведь раньше.

Штурман Аркадий Чёрный появился у самолёта два или три раза, — и так, будто никакого задания им не предстояло. И вообще штурман с первого знакомства Пряхину не понравился. Комэск, подводя его к Чёрному, сказал:

— Вот ваш командир, лейтенант Пряхин. Надеюсь, вы с ним поладите.

Штурман долго разглядывал новичка, будто не верил, что это его командир, затем подал руку и небрежно пожал её.

Штурман был основательный мужчина, черноглазый, черноволосый — похожий на цыгана. И на погонах носил три звёздочки — старший лейтенант.

Владимир давно не видел себя в зеркало, он хотя и чувствовал прибавление сил во всём теле, но не знал, не мог судить, как он окреп и повзрослел за полгода боевой жизни. Перерождение произошло психологическое: он как бы перешагнул порог, за которым начинался мужчина.

Механик не отходил от самолёта, разве что только на обед. По приступкам самодельной стремянки он взбирался то на одну сторону мотора, то на другую и все что–то подкручивал, вытягивал, подрезал и зачищал, — работа невидимая, подвластная одному ему, и настолько важная, что не мог он её передоверить другому и, тем более, не сделать или отложить до другого раза.

Покончив с мотором, он достал из–под брезента жестяную банку, вынул оттуда узелки из пакли и ткани, стал приделывать к ним какие–то парашютики.

— А это что? — спросил Владимир.

Младший сержант защемил двумя пальцами вершину парашюта и туго стянутый узелок повис на трёх тонких бечевках, — получилось нечто похожее на парашют и парашютиста.

— Они горят, а старший лейтенант развешивает их над позициями немцев.

— Да зачем их развешивать?

Механик пожал плечами и ответил неохотно:

— Для куражу… значит.

Подошёл штурман, взял один парашютик, другой.

— Не жалей мазута, пусть горят ярче.

— А это что, — робко спросил Владимир, — задание такое?..

— Да нет, задание дадут в штабе, а это мы так… от себя добавляем.

И рассказал, что у них в эскадрилье придумывают разные способы досадить немцам, выбить их из колеи. Немец по своей природе послушный, чётко следует правилам войны, а всё, что выходит за рамки, его раздражает. Он, к примеру, заслышит самолёт, так в укрытие спешит, бомбу сверху ждёт или, скажем, очередь из пулемёта. Мы его, конечно, бомбой угостим, из пулемета тоже стеганем и эрэску вдобавок пустим, но сверх того ещё и огоньки по всей линии развесим. Они, огоньки, долго висят в небе и то опускаются, а то, как ветер подхватит их, к звёздам летят. И потом снова опускаются. Не могут немцы понять, что это за невидаль такая. Хорошо, как просто огоньки, а что если Иван для них новое оружие придумал? Вот оно сейчас прилетит в окопы да шарахнет.

В другой раз наши ребята трубу с дьявольским свистом на него запустят. В ней много дыр просверлено и из каждой огонь вылетает. И визжит она словно поросенок резаный. Они, немцы, после таких концертов всю ночь спать не могут. Они к нам однажды листовку забросили:

«Ты, Иван немытый, когда научишься воевать по правилам? Зачем трубы с самолёта бросаешь, тряпки в небе зажигаешь?

Твой до гроба Фриц».

Самолёт ПО‑2, летающий ночью, они «пьяным Густавом» назвали. Есть у них в маленьких городках извозчик, который по ночам нечистоты вывозит. Везет он свою бочку по мостовой, гремит колесами, а если пьяный, так и поёт ещё.

На мгновение Пряхин вообразил, как бы расхохотались друзья — те счастливчики, что сейчас летают на истребителях, — что он в своём боевом полёте будет трубу на немцев кидать и паклю горящую развешивать, — повалились бы со смеху. Такое он и во сне кошмарном вообразить не мог.

Отошёл в сторонку, прилег на пожухлую осеннюю траву, задумался. Механик с серьёзным видом смолил туго связанную в узлы паклю, прикреплял к ней парашютики, укладывал в банки. «А как зажигать будет?» — думал лейтенант о штурмане, и хотел было по праву командира сказать механику, что опасная, мол, это затея — с огнем в воздухе играть, но сообразил: «Не впервой тут им, чай, они уж приспособились». И вообразил, как зажигалкой воспламеняет штурман факел, бросает его за борт. «И с трубами они… наладились».

И решил ни во что не вмешиваться, а принять безропотно все игры, тут заведённые.

После обеда штурман завалился спать. Натягивая на себя кожаный реглан, он как бы между прочим заметил сидевшему на топчане Владимиру:

— Вы тоже… ложитесь. Тут у нас ночью почти все работают.

Топчан сколотил из двух чурбанов и одной широкой доски лётчик, не вернувшийся с задания. Владимир растянулся на нём, укрылся шинелью, — реглана у него не было, — и тотчас заснул. Во сне видел самолёт, летевший над полем боя; летел он не по–людски, а боком, на одном крыле, и лётчик стоял на капоте двигателя и размахивал длинной трубой. Внизу же вместо немцев бегали стайки ребят, показывали на самолёт и смеялись, смеялись очень громко и что–то говорили, — над самым ухом, и даже дёргали за руку: «Ночью мы летаем. Привыкайте, лейтенант!»

У изголовья стоял командир эскадрильи и чему–то смеялся. Штурман посвечивал фонариком над картой, уточнял маршрут.

— Они тут в районе Ладош наступление готовят, — говорил командир, — так мы им, сукиным детям, ни часа отдыха не дадим. Все ночи летать будем. Вы на карте школу и три сосны пометьте, тут они штаб корпуса разместили. Вам задание: в распыл его пустить.

Наклонился над планшетом Владимира. Показал на изгиб озера.

— Тут школа — видите? Это цель. Пометьте красным карандашом. Вы на них бомбы, потом эрэски, и как увидите бегущих немцев… — в чём мать родила, как тараканы, — вы их тогда трубой по башке. А?..

И комэск снова засмеялся.

Штурман чертил маршрут. Чертил он небрежно, без линейки. Пряхин же наносил линии аккуратно, он во всем любил точность и красоту. У него была линейка и, кроме чёрного карандаша, в планшете, в специальном гнезде, торчал хорошо заточенный красно–синий карандаш.

Полёт был назначен на полночь — время, когда жизнь в окопах замирает, а над линией фронта то тут, то там взлетает в воздух шальная ракета и её змееподобный хвост чертит по небу свой трепетный искрящийся след.

Оставалось полтора часа до вылета. Владимир прилёг на свой топчан, но сон к нему не шёл, и он, решительно поднявшись, стал не спеша одеваться, прилаживая шлем, очки, летную сумку. Проверил пистолет и две обоймы к нему. И когда всё было готово, шагнул за порог землянки.

Аэродром жил своей обычной боевой жизнью. Где–то на краю лётного поля рокотал мотор самолёта, в другой стороне с неба «валилась» вернувшаяся с задания машина. Огней не было, и знаков на посадочной полосе Владимир не видел, — с тревогой подумал: «Взлететь–то взлечу, а как садиться буду?..» Но потом, приглядевшись и освоившись с темнотой, увидел на лётном поле красные огни. Они как волчьи глаза, мерцали в ночи, показывая лётчикам направление взлёта и посадки. Где–то на краю поля методично постукивал движок — видно, передвижная электростанция.

Владимир держался правой стороны поля. Здесь в ряд, на порядочном отдалении друг от друга, стояли три машины. Лейтенант шёл к дальней из них, — то была его «тройка».

Под крылом возились штурман Чёрный и механик Трофимов. Они подвешивали длинную трубу. Один конец крепили к крылу, а другой к хвостовому оперению.

— А если сорвется на взлете? — с плохо скрытой тревогой спросил командир.

— Не сорвётся, — сказал штурман. — Мы сделали зажимы, у нас отлажено. Вот смотрите: я дергаю за веревочку, и — труба летит. Внутри срабатывает взрыватель — его изобрёл наш механик, — и труба летит, кувыркаясь в воздухе, и — горит.

Пряхин не понимал, как устроен взрыватель, почему труба будет гореть в воздухе, но догадался: в нее набито тряпье или пакля, и все это обильно смочено бензином и мазутом. Было опасение, что от трубы загорится и самолёт, но он боялся показать свой страх и вопросов не задавал.

Штурман пояснял:

— Труба наша долго в воздухе болтается, а если ветер, так и летит над окопами. Немец–то спросонья, думает, что конец света пришел.

— Ясно, — сказал командир, как бы успокаиваясь и давая добро на трубу с парашютом, и на трещотки, которые к бомбам прикрепляются, и на другие «шалости». Про себя он всё это считал детской забавой и очень бы не хотел, чтобы и дома его родители, и все его знакомые узнали бы о маленьких фанерных самолётах, на которых он будет летать, и особенно об этих глупых спектаклях. Представил, как бы они все смеялись и говорили: «А мы думали, Владимир на больших самолётах летает».

Сел в кабину, осветил фонариком приборы, их было мало: часы, высотомер, указатель скорости, компас, — не то, что в настоящем боевом самолёте. Мысленно повторил курс к цели и обратно, посмотрел на небо: пойду на взлёт — луна будет слева, стану возвращаться — луна будет справа.

Просмотрел метеосводку — направление и скорость ветра. Ветер наверху и ветер внизу. Всё это то самое основное, что должен помнить лётчик, и ещё, конечно, многое другое, следует ему знать.

За несколько минут до взлёта занял место в задней кабине штурман.

Стрелка часов отсчитывала последнюю минуту перед вылетом.

Подошёл комэск, ступил на крыло, горячо задышал в лицо Пряхину.

— Ну, лейтенант, задание вам серьёзное — школа, штаб. У вас две ракеты. Бросайте всё по порядку: вначале бомбы, фрицы ошалело повыскочат, а вы их ракетами. Ну, уж а потом — всем остальным.

Комэск ударил Пряхина по плечу:

— С Богом!

Летели низко, над лесом; под крылья то слева, то справа наползали свинцовые рукава многочисленных в этих краях лесных речушек, высвечивали матовым серебром чаши озер и болот. Непроницаемо сурово тянулся казавшийся бесконечным лес. И чудилось Владимиру, что ему не будет конца, и не выйдут они на обширную поляну, в правой стороне которой по некрутому склону сбегают к озеру домики села со школой.

В ушах стоял невообразимый шум и треск, — не сразу вспомнил, что к бомбам привязаны трещотки.

Повернулся к штурману, — тот во весь рот, счастливо, торжествующе смеялся. Правую руку свесил за борт и показывал под крыло, Пряхин понимающе склонил голову. Штурманский жест он перевёл так: там внизу уже всполошились немцы.

Лейтенант улыбнулся своим мыслям. Он не верил, что немцы так глупы и наивны, но если представить сонного, над ухом которого вдруг что–то оглушительно затрещит…

И всё–таки затеянный ими ночной «аттракцион» не вязался с его представлениями о ночном полёте. Ну, ладно, самолёт хотя и маленький, но ведь под крыльями бомбы и два реактивных снаряда, но эти трещотки, труба…

Так думал Пряхин, направляя самолёт над кроной деревьев и всё чаще взглядывая на мигающий зеленоватым огоньком циферблат часов, — стрелка уж приближалась к тому делению, за которым внизу должна показаться поляна. Но под крыльями непроницаемо темно стелился лес. И вдруг тревога холодной змеёй заползла в сердце: а если ошиблись курсом! — но нет, вот впереди заголубел край поляны, а там шахматными клетками зачернели кубики домов, матовым зеркалом рисовалось озеро, показалась школа…

— Довернуть вправо! — скомандовал штурман.

Старший лейтенант вытянул вперёд руку и прижался щекой к правому борту кабины. Командир склонил голову вправо, смотрел мимо капота двигателя и направлял винт на школу.

Одну за другой сбросили бомбы.

— Левый разворот! — командовал штурман, — Пошли на высоту! Вверх, вверх!..

Владимир как можно круче забирал в высоту. Всполошившиеся немцы будут стрелять из автоматов, пистолетов и не только из деревни, но и по всему маршруту до наших позиций. От цели ушли далеко, а когда по команде штурмана Пряхин снова взял курс на село, — теперь уже на порядочной высоте, — они увидели горящую школу, а затем и метущихся возле неё немцев. Владимир направил на них самолёт и одну за другой выпустил две ракеты. Штурман же на подходе к ним сбросил трубу, и она, выплеснув на концах пламя, закрутилась над селом. Озеро, школа и все дома осветились как днем, по улицам бежали немцы, на площади перед школой их становилось всё больше. С высоты не было видно лиц, но Владимиру казалось, что все они в изумлении смотрят на чудище с двумя огнедышащими головами, которое не валится, а летит над ними, рассыпая искры и не торопясь ударить по головам, обжечь, спалить или совершить какое–либо иное страшное действо. А штурман тем временем пустил по ним автоматную очередь и крикнул: «А-a, сукины дети, получайте гостинцы Ивана!..»

Владимир помнил, что уходить от села надо так, чтобы извилистый берег озера выворачивался на левом крыле, и чтобы высота была побольше, под километр.

Огибая озеро, видел, как «двуглавый змий» понесся над лесом в ту сторону, где была линия фронта и куда они летели. Видно, парашют подхватило ветром, и он несёт трубу над деревьями, а в лесу, по данным разведки, от школы и до линии фронта располагались части танкового корпуса, который готовился к наступлению на Ленинград.

Старший лейтенант Черный то обстреливал лес из автомата, то бросал гранату, — и это также входило в сценарий спектакля, а когда труба осталась далеко позади, штурман стал кидать на лес какие–то шарики, которые вспыхивали бенгальскими огнями, сыпали снопы искр и освещали кроны деревьев, оставляя в тени самолёт.

Владимир вспомнил, как комэск давал задание экипажам: самолёты должны вылетать через каждый час и, кроме конкретной цели, пролетать над линией расположения танков, устраивая им ночные «концерты».

И ещё он слышал, что у каждого припасены свои гостинцы и что в эскадрилье налажено соревнование в изобретении «сцен» и «номеров», способных лишить немцев ночного отдыха.

Быстро летит самолёт, но, кажется, в полёте ещё быстрее летит время.

Не успел Владимир опомниться и осмыслить все детали полёта, как внизу под левым крылом показалась голова «спящей собаки», — так выглядело небольшое озеро, за которым начинался березняк и за ним — аэродром. И вот на земле слабо засветилась линия красных огней — направление посадки. Владимир сбавил газ и мотор закашлял, и хлюпал, словно погружался в воду.

Через минуту Пряхин посадил свою «тройку» и рулил на стоянку.

Комэск встретил его вопросом:

— Ну, как?

Пряхин отрапортовал:

— Бомбы попали в цель, ракеты — тоже.

— Хорошо. А теперь отравляйтесь спать, очередь пришла моя.

И нырнул в темноту. Ближе к утру она становилась непроницаемой.

В землянку Пряхин входил вслед за штурманом, — сам бы не нашёл её, а чуть коснулся лежака, тотчас мертвецки заснул. Разбудил его девичий голос:

— Ну, ну, просыпайтесь. Идите на обед, а из столовой — ко мне, в медицинский пункт.

— На обед? А разве уж время?

— Да, время. Вы спали, как сурки, почти весь день. Командир не велел вас будить, сказал, что ночью вы хорошо поработали, мол пусть отдохнут.

Пряхин сбросил с себя одеяло и шинель, запустил обе пятерни в волосы и поднял глаза. Перед ним стояла девушка в сержантских погонах, в одной руке держала пилотку, в другой — белый халат, улыбалась.

— Я медицинская сестра, ко мне заходите сразу же после обеда. Слышите?

— Слышу, не глухой. А зачем?

— Посмотрим вас, заведём карточку, будем наблюдать.

— Наблюдать?

— Да, наблюдать. Мы всех наблюдаем. Вы же свою машину наблюдаете, и чините, когда нужно. Мы тоже… должны знать, как вы и что с вами.

Снова он посмотрел на сержанта, теперь уже пристально. Это была совсем юная девушка в шинели, из–под которой виднелась серебристо–серая коверкотовая гимнастёрка. Такую носили офицеры. Серые с зеленью глаза были широко раскрыты и смотрели так, как смотрят взрослые на забавных малышей. Дети ещё ничего не делают, но от них ждут каких–то смешных проделок.

«И чего лыбится…» — подумал Пряхин, проводя ладонями по лицу и приглаживая торчащие во все стороны волосы.

И ещё подумал: «Чего стоит? Шла бы уж».

Но девушка не уходила.

— Меня зовут Настей. А вас?

— Владимир. У меня ничего не болит.

— И хорошо, что ничего не болит. Мы вас просто посмотрим. Нам карточку завести надо.

Сказав это, повернулась и пошла. Владимир смотрел ей вслед, и долго ему светили серо–зеленые глаза и ямочки в углах губ, и жаром пышущие щёки.

Владимиру пришла мысль: «Тут в неё все влюблены».

Шёл по краю летного поля и продолжал думать о сестре.

В столовой у окна сидел и поджидал его штурман.

— Слышь, командир, — заговорил он, — а здорово мы слетали. Штаб вдребезги разнесли. Начальник штаба со своим помощником заживо сгорели.

— А как вы узнали?

— Армейская разведка доложила.

— A-а… Хорошо. Первый блин, а ишь, — не комом.

Пряхин почувствовал прилив радости и удовлетворения. Такое чувство он испытывал, когда сбивал самолёты. «Уничтожен штаб танкового корпуса, есть убитые и, наверное, раненые, сгорел сам начальник штаба, видимо, генерал. И все это за один вылет, за одну атаку. Вот тебе и фанерная этажёрка! Если и дальше так пойдут дела, тут немцам много можно хлопот доставить».

И вот что важно: не так всё было трудно и почти совсем не опасно. И взлёт, и посадка, и весь полёт, и даже атака… Двадцать–тридцать минут в воздухе, — и нет штаба корпуса, — продолжал удивляться Пряхин, — а сверх того ещё и сделали переполох по маршруту. И нет тебе ни зениток, ни истребителей! Вот ведь она штука какая, если летать ночью.

С такими приятными мыслями входил Владимир в землянку медпункта. Здесь его лучезарной улыбкой встретила Настя.

— А что это вы всё время улыбаетесь? — спросил он и тотчас осёкся, понимая, что вопрос не очень умён и не очень кстати. Настя же продолжала улыбаться и делала вид, что не замечает его бестактности и смущения.

— Я всегда такая! Мне ещё мама говорила: не пойму, девка, чему ты всё время радуешься. А я, видно, радовалась тому, что живу на свете и мне так хорошо.

Указала на стул и села рядом. Заглянула в глаза:

— Болит что–нибудь, беспокоит?

— Нет, ничего не болит! — раздражаясь и будто с досадой, ответил Пряхин.

— Вот и славно! Мне здоровые лётчики очень даже нравятся.

И Настя стала заполнять медицинскую карточку.

— А разве бывают больные лётчики?

— Больные? Случается, конечно, и заболеет ваш брат, да мы тут быстро вылечим. У нас вон, видите, — лекарств сколько! А надо — так и укол сделаем. Но вам болеть не советую. Не надо.

Владимир пытался вообразить, как это она будет делать ему укол. Да он помирать будет, а штаны перед ней не спустит. Настя спрашивала о прежних хворобах, болел ли корью, скарлатиной, малярией… Кинула взгляд на гимнастёрку, проговорила:

— У вас орденов больше, чем у нашего комэска. Видно, умеете жить с начальством.

— С начальством? — удивился Пряхин. Он никогда не думал, что есть какая–то связь между наградами и таким свойством характера.

Решил отшутиться:

— А, да, я такой — ласковый, и согнуться во время умею, до самого пола.

— Ну–ну — раскудахтался. Слышала, что самолётов много сбил. Вот уж… — Настя с головы до ног оглядела Пряхина, — не поверила бы.

— Это почему же?

— Молодой вы очень.

— Несолидный?

— И это есть. Ну, ладно, идите вы, а то поссоримся.

Эти последние слова, — и сказанные без улыбки, и будто бы другим, похолодевшим тоном, — не понравились Пряхину, и он вышел из землянки смурной, удручённый. Подумал: «Конечно же в неё тут все влюблены».

Покатились, полетели на быстрых крыльях фронтовые дни Владимира Пряхина. За свой первый боевой вылет на ПО‑2 он был награждён медалью «За отвагу», но вслед за первым вылетом последовали второй, третий, четвёртый… Случались ночи, когда на боевое задание он летал по два и три раза. Бомбил, обстреливал, сбрасывал почту, грузы партизанам. И всегда пугал немцев — над головами спящих гремел, трещал, сыпал огнями и кидал трубы.

Ночные концерты эти он особенно полюбил. И сам включился в подготовку новых «сюрпризов», в режиссуру ночных представлений. И постепенно достиг большого мастерства, стал ведущим «артистом» в эскадрилье. Любил свалиться на врага из облаков, пронестись черным дьяволом, махнуть крылом, зареветь мотором. И бросить бомбы, сыпануть эрэски, рассечь ночную тьму автоматным говорком. И каждый раз угощал немчуру новым «гостинцем», — да таким, что в полночь или на рассвете повскакав в окопах, они уж больше не могли уснуть и днём бродили как тени, как сонные мухи.

Никто бы не смог точно подсчитать урон врага от этих концертов. Были тут убитые и раненые. Но главное — достигалась убыль боевого духа, и этим потерям не было счёта Теперь он уж видел и гордился тем, что никакой скоростной истребитель, и тем более бомбовоз, не мог так оглушить, ошарашить, повергнуть в панический страх, как это умела делать двукрылая стрекоза — «тройка», их маленький, но удаленький самолёт. Ведь только он мог внезапно упасть с неба, колёсами посбивать с ошалевших немцев шапки и шлемы — и так же вдруг пропасть, раствориться в ночи.

Необычным был семьдесят второй боевой вылет. Командир эскадрильи, ставя задачу, сказал:

— Пойдёшь к партизанам.

Склонились над картой:

— Вот здесь, на поляне, сядешь и возьмешь в заднюю кабину живой груз — генерала. Его выкрали из постели партизаны.

— Но он со штурманом в кабине не поместится, — возразил Пряхин.

— Пойдёшь без штурмана. Вот смотри: маршрут простой…

Вылетел в первом часу ночи. Поляну нашёл без труда. В начале посадочной полоски помигивал огонёк фонарика, — так условились с партизанами. Два раза мигнёт подряд и третий — после паузы. «Сигнал»! — обрадовался Владимир и пошёл на посадку.

Возле одинокой корабельной сосны его ждали партизаны. Они быстро затолкали в заднюю кабину генерала, и Владимир пошёл на взлёт. И видел, как к тому месту, где он при посадке коснулся земли, мчались несколько машин, в воздух тянулись нитки трассирующих пуль… Но немцы опоздали.

Заглядывал в кабину штурмана, — там на месте Аркадия Чёрного маячил силуэт спеленанного по рукам и ногам немца. Кивал ему: «Вы уж извините, господин генерал, я бы вас не связывал, но партизаны…»

И смеялся. Он испытывал сложное чувство радости и смущения — всё–таки генерал!.. А немец, видя смеющееся лицо русского лётчика, подавался вперёд, хотел, видимо, спросить: «Куда мы летим?»

На аэродром прилетели глубокой ночью, но их ждали. И кинулись к задней кабине, вытащили немца, развязали, поставили на ноги. Кто–то с ним заговорил по–немецки, но тот сказал:

— Я умейт русский язык. Скажите, куда я попал?

Ему не ответили. Развязали ноги, руки и повели в штабную землянку. Владимир же по привычке обошёл самолёт и сказал механику:

— Пойду спать. Не буди меня рано.

Он как всегда — спал мертвецки, как топор. Ляжет на один бок, на том и встанет. Эскадрилья работала только ночью, и лётчики привыкли спать до обеда. Потом собирались в столовой и после обеда превращали её в клуб, играли в шахматы, домино, танцевали, плясали, пели. На этот раз Владимира разбудил комэск.

— Вставай, Пряхин! Пошли в столовую, там тебя ждёт твой пассажир.

— Какой пассажир?

— Ну, тот, которого привёз ночью. Он что — действительно генерал?

— Командир авиадивизии. Высокую птицу изловили партизаны. Повезёшь его в штаб армии.

— Слушаюсь!

И пока Владимир умывался, комэск, покачивая головой, рассказывал:

— Твой генерал возмущён, грозит нас наказать. Он, видишь ли, по материнской линии — внучатый племянник английской королевы. A-а?.. Каков хлюст?

— Его родословная нам вроде бы ни к чему.

— Нам–то ни к чему, а он говорит: вы же не хотите поссориться с Англией, а потому отпустите меня с миром!

За столиком у окна сидел прибранный и причёсанный немецкий генерал–авиатор. Он был немолод, серебряные питые погоны, дорогой китель и все другие знаки лётных отличий выдавали чин высокий.

Владимир хотел козырнуть генералу, сказать приветствие, но раздумал и, подойдя к столу, сел напротив пленного. А тот посмотрел на него с укоризной, спросил:

— Вы какой имейт звание?

— Лейтенант.

— А я генерал–майор фон Линц.

— Вижу, — парировал недовольно Пряхин, кидая смущённый взгляд на комэска, как бы спрашивая, правильно ли он поступает.

Комэск тоже был смущён: немец хоть и пленный, но пёс–таки генерал, командир дивизии. Представил, как тот у себя дома, в войсках, идёт перед строем лётчиков и как те стоят перед ним навытяжку.

Генерал! Вы хотели сказать что–то лётчику. Он повезёт вас в тыл.

— Мы будем летать ночью или днём?

Ответил комэск:

Вечером, в сумерках. Ваши истребители боятся летать в сумерках. Мы не хотим, чтобы вас сбили ваши же лётчики.

— Хорошо. Тогда скажите: я буду имейт парашют? Комэск пожал плечами: они переглянулись с Пряхиным.

— Это нечестно, — возвысил голос генерал. — Лётчик имейт парашют, а мне не давайт! Ваш самолёт — ванючая керосинка. Он не может летайт ночью и делеко. Нет кабины, нет кресла, а сверху бежайт дождь.

Лётчики засмеялись. Да, у немцев таких самолётов нет. У них или истребитель «мессершмитт», или тяжелые бомбовозы «дорнье», «хейнкели», «юнкерсы», «фокке–вульфы».

Подали обед, и комэск сказал:

— Подкрепитесь, генерал. Вам предстоит дальняя дорога.

— Меня повезут в Сибирь?

— Ну, нет, мы так далеко не летаем. Вы же сами сказали: самолёты у нас — вонючие керосинки.

— Да! — вновь оживился генерал. — Наш доблестный солдат не понимайт русский лётчик, как могут они летайт на такой чайник. Зачем людям мешайт спать? — всё больше раздражался генерал. — Вы даёте звук, как резаный швайн. Бросайт с неба огонь, и наш солдат думайт, что это летят черти. Он потом не может спайт, а если уснёт, то во сне видит пожар и много шум. Этот ваш цирк нам надоел, и мы заявляем протест.

— Заявляйте, заявляйте, — соглашался комэск, — а мы вам ещё и не такой концерт устроим.

Мы сочувствуем вам, генерал, но вы, начиная войну, должны были помнить слова нашего князя Александра Невского: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет».

— Разве это меч, если в небе горит солома и что–то трещит?

— Ну, а это уж… наше оружие. Чем богаты… А пока вы кушайте на здоровье, вам в Сибири, я думаю, не будут подавать плов и какао.

— Меня пошлют в Сибирь?

— Может быть. Но там, между прочим, не так и плохо. Там свежий воздух, и никто не будет сыпать огонь на голову.

Комэск Петрунин и лейтенант Пряхин незлобиво подшучивали над генералом, каждый на свой манер рисовал, его будущую жизнь в плену.

Пряхин, любивший юмор, сказал, что завидует генералу. Он поедет в тыл, в глубину России, и ему не надо будет опасаться за жизнь. Генерал встретит красивую девушку, женится на русской и у него будет много русских кляйн. Он не захочет возвращаться в Германию.

Генерал сидел прямо, смотрел то на одного лётчика, то на другого, — он, видимо, не мог понять, как это они, младшие офицеры, так вольно и покровительственно с ним разговаривают. В его водянисто–синих глазах росло напряжение, и когда Владимир заговорил о женитьбе, он сжал кулаки и произнёс ледяным тоном:

— Я есть ариец, гросс барон, и не надо мне смейс!

Лётчики смутились и стали спешно доедать обед. Больше они не проронили ни слова. Комэск, поднимаясь, сказал Пряхину:

— Отвезёте его в Ленинград на Комендантский аэродром. Взлёт в семнадцать.

Вошли два солдата и предложили генералу следовать за ними. Пряхин же, взглянув на часы, сказал:

— А я час–другой могу подремать.

Желание «подремать» было постоянным, — следствие непрерывных ночных полётов. Пряхин в последнее время ходил на задания по два, а то и по три раза в ночь. И только во сне восстанавливал силы.

Механик Трофимов разбудил командира за час до вылета.

— Как погода? — спросил Владимир.

— Моросит дождичек, но небольшой. Думаю, он вам не помешает.

Пряхин достал из–под подушки пуловер из лебяжьего пуха, — с севера прислали лётчикам, — одел под куртку. На руку взял кожаный реглан, — знал, каково бывает летать в дождь, да ещё если ветер. А ветер над Финским заливом почти всегда, и дождь холодный, даже летом.

Возле самолёта его ждал генерал под охраной солдата. Солдат, завидев лётчика, подошёл к нему, наклонился к уху.

— Надо вязать?

Генерал был одет легко, в одном кителе, и стоял прямо, не поворачивая головы в сторону лётчика.

— Вы легко одеты. Где ваша шинель?

Генерал с презрением оглядел лейтенанта. Сказал:

— Этот вопрос надо задайт там… партизан.

Пряхин протянул немцу реглан, но генерал, сохраняя величественную позу, отстранил его.

— Если так, то мы вас завернем в брезент и свяжем.

— Вязать? Зачем вязать! Если вы понимайт рыцарь, то не надо вязайт, как это делал грубый мужик партизан. Мой честный слов соблюдать порядок.

Генерал смягчился, и в его голосе зазвучала просительная интонация. Владимир подумал: если он будет сидеть в задней кабине, то что он может мне сделать?

Вспрыгнул на крыло, достал из задней кабины ручку управления. На случай беды она была у штурмана, и тот мог управлять самолётом. А в этом полёте ручкой можно было стукнуть по голове лётчика…

— Залезайте в кабину! — скомандовал лейтенант.

Тот обрадовался и легко запрыгнул в кабину. Генерал был опытный воздушный боец, летал на «мессершмиттах» и умел водить многие другие самолёты. Владимир видел, как от штабной землянки отделился командир эскадрильи, но сделал вид, что не заметил его и пошёл на взлёт. На линии старта остановился, прогревал мотор. Тут он вылез на крыло, свернул узлом реглан и с силой сунул его на колени генералу. Немец не сопротивлялся, но и не торопился укрыться регланом. Пряхин посмотрел на комэска, — не даёт ли ему каких знаков? — но нет, командир стоял рядом с механиком, — стоял спокойно, и это значило, что Пряхин может взлетать.

Дождь словно по заказу прекратился, но небо не посветлело. Обыкновенно в ясную погоду лётчики, едва набрав высоту, могли различать южный берег Ладожского озера, а вскоре им открывался и Ленинград, и юго–восточная часть Финского залива, но сейчас всё было скрыто свисающей с неба пеленой сырого воздуха и быстро густевших сумерек. Владимир зорко оглядывал пространство, опасался истребителей, хотя в это время и в такую погоду они летали редко. Он на минуту отвлёкся на приборы и тут почувствовал толчок в плечо, оглянулся: к нему из задней кабины кинулся генерал. Он показывал рукой вверх и вправо и кричал: «мессершмитт!» Владимир толкнул ручку от себя и самолёт клюнул носом в крону деревьев. В стороне у самого крыла засветился пунктир пулемётной очереди. Владимир отвернул в другую сторону и слышал, как по колёсам и крыльям застучали ветки березняка. Мгновенно сработала мысль: от «мессера» не уйдёшь, а генерала во что бы то ни стало надо доставить живым. Он высмотрел небольшую поляну, нырнул в неё, коснулся колёсами земли и направил машину в темневший на невысоком холмике кустарник. Самолёт вязко во что–то погрузился. Владимир уткнулся в приборную доску и потерял сознание. Очнулся он ночью, — и первое, что увидел — лицо немца. В руках у него был пузырёк, и немец, показывая его, говорил:

Нашатырный спирт. Я дал его вам под нос, и вы стал живой.

Генерал смеялся.

— А где вы взяли нашатырный спирт?

— У вас в кабине аптечка. Наш самолёт тоже имеет шпек. И ещё мы имейт шоколад и сигарет.

— У нас тоже есть шоколад, — вяло отвечал Пряхин, — Энзэ называется, неприкосновенный запас.

— A-а… Карашо! Это порядок. У вас, русских, тоже бывайт порядок. Редко, но бывайт.

— Откуда вы знаете, — спросил Владимир, — что у русских бывает порядок?

— A-а… Читат русскую литературу: Чехов, Достоевский…

— Понятно.

Немец смеялся.

Владимир потряс головой, — сильно болел лоб.

И ушах звенело, — и так, будто сзади по голове его кто–то ударил.

Повернулся к генералу: тот продолжал улыбаться. Владимир смотрел на него и не мог понять, почему он смеется. Он же пленный. Он, видно, долго со мной возится, подносит нашатырный спирт. Но зачем я ему нужен? Почему он не убежал? Сделай он два шага в чащобу, и — поминай как звали. В две–три ночи добрался бы до линии фронта…

— А вы не ушиблись? — спросил он генерала.

— Я знайт, что будет удар и сделал руки вот так.

Он выставил вперёд руки.

— Я же лётчик. Вы как думайг? Я лётчик или нет?

Пряхин, ощутив облегчение в голове, решил: «Генерал, видимо, рад, что остался жив. Но он — пленный! Или думает, что теперь уж свободен и ему нет причин печалиться».

Потянулся рукой к пистолету, — он был на месте. Снова подумалось, — и теперь уже не вяло, не лениво, а с едва осознанной досадой и недоумением: «Он — пленный, у него нет причин радоваться!»

Неожиданно пришла мысль, что немец от страха спрыгнул с ума, малость тронулся. Где–то слышал, что в иных жарких переделках слабые духом не выдерживают: у них либо лопается сердце, либо помрачается разум. Немец такой, он — слабый.

Сделал усилие и вылез из кабины. Пошёл вокруг самолёта, осматривал крылья, хвост, мотор. А когда подошёл к генералу, тот проговорил:

— Самолёт цел, я смотрел и даже вращайт винт. Это удивительно, но целы и шасси. Вы искусный пилот, умель хорошо сажайт. А мой лётчик, который нас стрелял, пьяный швайн. Это командир третьего полка Ганс Фриш. Он всегда пьян и не умейт делать атака. Я буду его наказайт.

«Смешной он… — этот немецкий вояка, он, верно, думает, что я отвезу его к нему в штаб».

Мысль эта словно электрической искрой высекла другую: «А почему немец, когда я был без сознания, не взлетел и не привез меня в один из его полков? Тогда бы мы поменялись ролями…»

Владимиру стало жарко, он сейчас пожалел, что не дал солдатам связать генерала, подверг себя такому риску.

— Когда вы встретитесь с Фришем, передайте ему от меня привет. Скажите, чтобы он больше тренировался в воздушной стрельбе.

— Да, да, — я буду имейт такой шанс. Я буду летайт Москва, потом Берлин, буду обнимайт фюрер, а потом дивизия.

Владимир стоял у крыла, держался за бортик кабины и согласно качал головой. Он теперь только понял, по какой такой причине немец воодушевлен: генералу весело, он уверен, что его отпустят, что он вернётся к своим и снова будет командовать дивизией. Он надеется на заступничество своей родственницы королевы Англии.

Мысли у Владимира путались, как в лёгком бреду. Он теперь не упрекал себя за то, что не связал немца и дал ему свой реглан, не терзала его тревога и за то, что немец вдруг метнётся в лес и навсегда исчезнет под покровом ночи. В случае такого исхода он может сказать, что делал петлю или крутой вираж, или штопор, и немец, сорвавшись с лямок, выпал из кабины. Может придумать и другую версию… — но страха ответственности у него не было. И не било намерения, — даже не являлось оно на миг, — ударить немца рукояткой пистолета по голове, оглушить, связать и снова завалить в кабину…

Нет, он так поступить не может. Генерал ведёт себя как рыцарь и заслужил симпатии русского лётчика. В его жилах течет кровь и английских королей, — не может такой человек поступать как уголовник.

Голова продолжала гудеть, место удара на лбу болело.

Владимир слышал о мистическом поклонении немцев всему, что кроется за словами «порядок», «правило». Для них будто бы нет ничего превыше дисциплины. Потому–то они, попав в плен, покорно сдают оружие и бредут к месту сбора. И если их целый полк, а сопровождают колонну всего два охранника, они и тогда идут за ними покорно. Так, может, и тут сказалось это самое свойство их характера.

«А-a… И чёрт с ним! Бежать он не собирается, а для меня, в конце концов, это главное!» — подытожил свои размышления Пряхин.

Оставалась лишь досада на то, что не смог он вовремя и в точности выполнить важное боевое задание, — может быть, самое важное за все восемь месяцев службы в полку.

Сделал несколько шагов от самолёта, и затем в кустах стал собирать сушняк. Зажёг костер и оба они протянули руки над огнем, грелись. Генерал набросил на плечи реглан, был спокоен, разговоров больше не затевал. Видимо, волнения улеглись, и он, согревшись у костра, хотел спать.

Но вдруг оживился, заговорил:

— Ваш самолёт имейт номер три. Вы к нам летайт и делал много неприятный шум. Скажите, что у вас шумит как резаный швайн и ещё делайт звук, как большая — большая птица сорока? А ещё вы бросайт бревно или труба и она горит. Это действует на наш нервы, и мы плохо понимайт русский Иван.

Владимир повеселел.

— А зачем вам понимать нас? Вы пришли убивать, а не искать с нами дружбы.

— Да, это так, но война имеет правил. Хороший солдат должен выполняйт устав, а вы кидайт труба, много шумел, — зачем? Ночью солдат спит, а вы его путайт. Он потом не может бежайт атака. Он сонный, как осенний муха. Я из Берлина получайт приказ: уничтожить этот ваш маленький самолёт.

Подкладывая хвороста в костер, Владимир заметил:

— Мы тоже имеем приказ уничтожить ваши самолёты и заодно вытряхнуть из вас душу.

— Вытряхнуть?.. Что есть вытряхнуть?

И, не дождавшись ответа, генерал продолжал:

— Я хотел, чтобы вы немного пугайт мой приятель Фриш. Вы знайт село Малиновка? Знайт? Там живет Фриш. Дом возле мельницы. О-о!.. Это будет большой сюрприз. Фриш бежайт одна рубашка, а вы его труба на голова.

Немец от души захохотал. Видимо, он крепко не любил своего командира полка, если желал для него такого «сюрприза».

— Я знаю Малиновку, — сказал Владимир, — и видел дом у мельницы. Так и быть — слетаю к нему в гости, передам от вас привет.

Владимира клонило ко сну. И он, усевшись поудобнее, прислонившись спиной к трём стволам совсем ещё юных берёзок, уснул. И спал крепко. И долго — до рассвета, а проснувшись, испугался: с рассветом мог прилететь охотившийся за ними вчера истребитель.

Растолкал генерала.

— Ганс Фриш прилетел.

Генерал вздрогнул, вскочил и по привычке лётчика оглядел серое осеннее небо.

— Фриш?.. Нет, он спит, этот пьяный осёл. Он не умейт летайт так рано.

Пряхин показал на крыло и предложил разворачивать самолёт в сторону полянки, на которую они садились. Самолёт был послушен и скоро принял нужное направление. Немец подошёл к винту и с силой крутанул его. Владимир нажал стартёр. Мотор затарахтел, и самолёт начал кашлять и вздрагивать, как дряхлый старик, слезающий с тёплой печки. Немец залез в заднюю кабину.

Взлетели. И пошли своим курсом на Ленинград. Скоро показались главные ориентиры: лесопарк Сосновский и парк Удельный, а там, чуть выше к северу свинцовой гладью засветились три озера — Верхнее, Нижнее, среднее. Взору открывалась площадка Комендантского аэродрома.

Здесь их ждала группа старших чинов из штаба фронта.

Высокий сутуловатый полковник взял генерала за локоть, предложил сесть в машину. Но генерал не торопился: он набросил на плечи Владимира реглан и долго и крепко жал ему руку. И потом, уже сидя в машине, кивал на прощание.

Наверное, многим поведение немца показалось странным: человек в плену, а бодр, весел и дружески настроен к лётчику, который доставил его в штаб армии.

Загадку эту не мог разгадать и Владимир. Чуть–чуть приоткроется ему сия тайна много позже, через месяц, когда к ним на аэродром в сопровождении двух наших офицеров вновь заявится немецкий лётчик–генерал и со словами «Вольдемар! Мой карош геноссе!» заключит его в объятия.

Пряхину предложат забросить старого знакомца в тыл к немцам, — примерно в тот район, где его взяли партизаны.

«Неисповедимы пути господни!» — скажет тогда Пряхин.

А пока… Владимир возвращался на свой аэродром.

Здесь его ждала приятная новость. В штаб эскадрильи пришли два приказа: один — о награждении его орденом Отечественной Войны и второй — о присвоении ему звания старшего лейтенанта. Этот приказ блуждал восемь месяцев и наконец нашёл Пряхина.

Теперь на груди лётчика рядом со Звездой Героя выстроился целый ряд орденов и медалей.

Комэск, вручая орден, сказал:

— А за генерала будешь награжден особо.

Полёты на задания продолжались с прежней частотой. Владимир уставал, едва отсыпался за день, но и в этой суматохе успевал час–другой посвятить подготовке ночных спектаклей. Особый «сюжет» он готовил для Ганса Фриша, «Этого–то я уж угощу», — думал Владимир, подбирая букет гостинцев для командира полка немецких истребителей. Механику сказал:

— Надо подвесить трубу — и так, чтоб долго висела и ярко горела.

— Будет сделано, — отвечал Трофимов, теперь уже старший сержант. — Наладим два парашюта.

Трубу обертывали тряпьём и паклей, которые пропитывали бензином и смолой, а по концам прилаживали два маленьких самодельных парашюта. К ним прикреплялся тонкий и крепкий шнур. Парашюты, раскрываясь, тянули тоненький шнур, а он в свою очередь освобождал пружины зажигательных патронов. Они срабатывали, и труба с обеих концов зажигалась.

Все было продумано, срабатывало наверняка и не таило опасности для самолёта.

Но вот снаряжение готово: подвешены сильнейшие трещотки, труба, две бомбы и три ракеты, заготовлено несколько мешочков стерженьков–стрел. Они много тяжелее обыкновенного большого гвоздя, — летят, набирая скорость, острием вниз и если попадают в человека, прошивают насквозь, — оружие, взятое из времён Первой мировой войны. Стальной дождь этот уж не однажды сыпал Пряхин на позиции врага и можно себе представить ужас попавших под него людей.

Задание было обычным: наши войска готовили наступление в районе Ладоги, и лётчики полка лёгких бомбардировщиков — «пьяные Густавы» — по ночам бомбили, стреляли, глушили трещотками — изматывали врага, «вытряхивали» из него душу.

Пряхин выбрал маршрут с расчётом завернуть в Малиновку, передать привет Фришу от его генерала.

Для взлёта Владимир выбрал тот час вечера, когда «мессеры» уже не появлялись, а в момент подлёта к Малиновке будет ещё достаточно светло, чтобы с воздуха различать силуэты немецких солдат и офицеров.

И точно: прибыли в самый подходящий момент. Улица села пустынна, жители укрылись в домах, а возле мельницы толпились группы людей. Пролетели над ними низко и немного стороной — так, чтобы не достали автоматные очереди.

— Смотри в бинокль! — скомандовал Владимир штурману.

— Да, да… Вижу офицеров, — кричал Черный, — со всего полка собрались!

Владимир зашёл на дом и выпустил две ракеты. Дом загорелся, люди, как тараканы, бросились врассыпную, и тогда Владимир подлетел близко, сыпанул по ним стерженьки–стрелы. Они как мухи заполнили воздух, удаляясь к земле. Штурман включил трещотки и сбросил трубу. Она вспыхнула, осветив небо и землю. Самолёт чертом пронесся над головами ошалевших немцев, ушёл в сгущавшиеся над юсом сумерки. Владимир вспомнил о записке, которую он приготовил Фришу и забыл её сбросить. Но у него были ещё две бомбы и ракета. «Зайду–ка на аэродром, там все и сброшу».

Аэродром полка Фриша находился в северной стороне от Малиновки, на большом поле, в окружении леса. О дерзких двукрылых забияках немецкие истребители знали, но до сих пор ни один «Густав» к ним ещё не прилетал — боялись зениток. И потому свалившийся словно из преисподней ПО‑2 их огорошил. У стены леса черными птичками выстроились «мессеры», — по ним Владимир выпустил ракету, а затем сбросил и обе бомбы… Истошно заверещали трещотки, что–то засвистело, заголосило…

Владимир бросил сверток с запиской:

«Мазила Фриш! Как можешь ты командовать полком, если сам не умеешь ни летать, ни стрелять. Ты гонялся за мной на прошлой неделе, палил изо всех стволов и ни разу не попал. Я бы на месте твоего генерала Линца списал тебя в каптёрку.

Генерал фон Линц у меня в гостях, он тебя называл пьяной швайн и просил угостить по башке трубой.

Пилот «тройки» — Пряхин».

Самое интересное — оскорбительная цидулька была написана на чистейшем немецком языке: Владимир в детстве четыре года жил в семье немцев Поволжья — так сложилась ею судьба — и немецкий знал, как заправский абориген Шварцвальда — юго–западной стороны Германии. Впрочем, этот маленький штрих биографии был, по понятным причинам, его щекотливой тайной.

Уходил от цели с набором высоты и вдруг — удар! Самолёт опрокинулся, и Владимир, а вслед за ним и штурман, вывалились из кабины. Не сразу, ни в один миг осознал Пряхин своё положение: удар зенитного снаряда выбил искры из глаз, помрачил сознание, но рука инстинктивно потянулась к скобе парашюта. И Владимир дернул её и слышал, как над головой шелестели стропы, зашумел и хлопнул шёлковый купол. Лётчик на мгновение завис над землей, и даже как будто бы подался вверх, но затем почувствовал, как его потянуло в сторону над лесом. И тут пришла мысль, от которой стало жарко: относит к немцам!

Оглядывал лес, поляны, пятнистые клочки болот, тонкие змейки речушек внизу. Наткнулся взглядом на луну, вспомнил, что после взлёта и на пути к цели она светила в затылок. «Значит, теперь устремляйся к ней». И тянул за стропы, — так, чтобы скользить к луне, и как можно круче. В ушах засвистело, струи воздуха резали лицо. «Приземляюсь быстро, разобьюсь!» Отпускал стропы, скорость падения замедлялась.

Рухнул всем телом — как мешок с зерном. Раза два перевернулся, отлетел в сторону. И когда купол парашюта погас и его перестало тащить, почувствовал боль в ноге. Боль резкая, жгучая, будто палило огнем. «Сломал ногу, — подумал Владимир. — Но это ещё полбеды. Совсем худо, если рядом фрицы».

И словно в ответ на его мысли, за деревьями послышались крики: «Эй, кто ты? Русский, немец?» — то были свои, родные голоса.

И Владимир в припадке радости закричал: «Я русский, русский!..»

Когда к нему подбежали и помогли освободиться от строп, он спросил:

— А штурман где?

— Какой штурман?

— Мой. Мы летели вдвоем.

— Мы никого не видели. Один ты вот…

Поднимаясь, Владимир вскрикнул от боли, — правая нога

не сгибалась. Солдаты подхватили лётчика, понесли в штаб дивизии. Здесь Пряхин узнал, что штурман его жив–здоров и находится в штабе полка — в пяти километрах от штаба дивизии.

В тот же день утром за ними приехали и отвезли в эскадрилью. У Владимира распухло колено, — удар при падении не прошёл даром.

В медпункте Настя долго и тщательно промывала спиртом колено, дергала, давила ногу…

— Счастье твоё… нет перелома.

И, помолчав, добавила:

— А немцы надолго тебя запомнят — слышал, что вы там натворили?

— Нет, не слышал.

— Командир полка убит, и половины лётчиков полк не досчитается. Кто теперь будет летать на «мессершмиттах»?

— Хорошо… если так. А ты откуда узнала?

— Из дивизии звонили, а туда партизаны по рации передали. Готовь место для нового ордена.

Настя — она тоже мечтала о наградах — втайне гордилась Пряхиным. Он всё больше нравился ей, в последнее время она стала бояться за него, по ночам не могла заснуть, и лишь заслышав рокот возвратившейся из полёте «тройки», успокаивалась. А сейчас, глядя на забинтованное колено Пряхина, вдруг подумала: «Уж не влюбилась ли ты в него, дурёха!»

…Запасных самолётов в эскадрилье не было, и Владимира Пряхина перевели в другой полк. Тут были большие двухмоторные бомбардировщики. Полк из–под Ленинграда перелетел на подмосковный аэродром, в Кубинку, а отсюда — в район Воронежа, на второй Украинский фронт.

Теперь уже старший лейтенант Пряхин открывал новую страницу своей фронтовой жизни.

На дворе осень, моросит дождь, темно. Вход в землянку завешен брезентом. Ребята заснули сразу, едва нырнув под одеяло. Спят не раздеваясь. Сыро, зябко. Край палатки треплет ветер, и в лицо летит холодная, противная морось. Владимир втягивает голову под одеяло и жмётся в угол. Сон не идёт. И не потому, что холодно. Он представляет, как командир эскадрильи раскроет его личное дело, — оно вчера пришло из штаба Ленинградского фронта, — и станет внимательно читать все листы. Там обнаружит и прибавку в возрасте, и липовую справку об образовании. И не посмотрит на боевые награды, на то, что он — Герой, а поднимет шум и добьётся увольнения его из авиации. Конечно, у него боевые вылеты — сбитые самолёты, но одно дело летать на ПО‑2 и даже на истребителях, и другое дело — здесь. Большие корабли, несущие три тонны бомб, пушки, пулемёты, боекомплект…

Да и вид его внешний… Он хотя и подрос, и окреп, и закалился духом в непрерывных полётах, но все ещё был предательски молод, и всякий раз в неловких положениях щеки занимались румянцем. Настя ему говорила: «А в вас, товарищ лейтенант, есть что–то наше, девичье». И звонко смеялась, видя, как он краснел от смущения.

И сегодня при построении комэск долго разглядывал старшего лейтенанта, а затем спросил:

— Сколько вам лет, Пряхин?

— Двадцать один! — нарочито бодро ответил Владимир.

— Двадцать один, говоришь?.. Ну–ну. Смотри у меня.

Вот эти вот последние слова и отдались в сердце глухой тревогой. Больше месяца его учат летать на тяжелом самолёте, «провозят», как говорят лётчики, и командир звена вроде бы доволен им, но что это значит — «смотри у меня»? Уж не раскрылась ли его тайна? Одно успокаивало: комэск часто повторял — и порой не к делу — эту фразу. Иной раз, когда у него хорошеё настроение, проговорит на деревенский лад: «Смотри у меня, парень!» Родом он был с Тамбовщины.

Немного успокоившись, заснул, но будто бы тотчас же над ухом раздалась команда: «Подъём! Боевая тревога!»

Землянка наполнилась знакомой вознёй: экипаж в темноте одевался, обувался. Ремень с пистолетом и лётную сумку прилаживали на ходу.

В штабной землянке за столом над картой сидели командир эскадрильи капитан Батеньков и начальник штаба старший лейтенант Трачук. Оба заспанные, смурные: их только что подняли звонком из полка. Приказали послать самолёт на мост через реку Беседь. Это будет третий самолёт — два не вернулись. И мост цел. Он сильно охраняется батареями зенитчиков.

— Экипаж «тройки» явился! — доложил Пряхин хриплым, словно простуженным голосом. И здесь у него была «тройка».

Справа от него стоял штурман лейтенант Пухов, чуть позади — стрелок–радист сержант Измайлов.

— Развернуть карты! Нанести маршрут!

Сгрудились под светом «летучей мыши» чертили линии полёта; красными кружками обозначали поворотные пункты. Цель пометили крестиком. По железной дороге через этот мост густо идут вражеские эшелоны с людьми, боевой техникой, горючим. Немцы устремляются на Курск, а там и дальше — на Сталинград, Саратов и со стороны. Волги — на Москву.

— Взлёт на рассвете, к цели подойти в сумерках, — приказал комэск.

Смерил Владимира настороженным взглядом… Новичок. Справится ли?

Сказал:

— Объект очень важный, очень. Разобьете — ко второй Золотой Звезде представим. А пока и ордена, и документы — в штаб на хранение.

Сверили часы. Бодро повернулись, вышли из землянки.

Не сказал капитан, что мост охраняется. Не хотел пугать молодых лётчиков, но они обо всём знали. И о том, что два наших самолёта там уже погибли, — тоже.

Взлетали в темноте, — с таким расчётом, чтобы к цели добраться до света, когда вражеские истребители ещё не летают.

Гружёный бомбами самолёт долго не отрывался. Владимир прибавлял газ и смотрел на летящую под колёса взлетную полосу. Она была грунтовой, хорошо укатанной, но неровности били по колёсам точно молотки; самолёт дрожал, натужно стонал, и, казалось, не поднимется в воздух и вот так на огромной скорости врежется в кромку леса, которая тёмной полосой маячила перед глазами. Но нет… дробный стук приутих, крылья почувствовали упругость, напряглись. Владимир потянул штурвал на себя, и все звуки переменились: воздух засвистел в ушах, в кабину ворвался тяжелый стон машины. Ещё потянул штурвал и стон стал прерывистым, машина — умница взмыла над лесом.

Штурман Иван Пухов доложил:

— Проходим ИПМ.

— Хорошо, Ваня. Проходим.

Под правым крылом голубоватой змейкой блеснул изгиб речушки. Это и есть ИПМ — исходный пункт маршрута. Владимир развернул бомбардировщик и положил на курс, ведущий к цели. Над мостом они должны появиться через двадцать минут.

Локтем толкнул штурмана в бок:

— Задремал, Ваня?

— Нет, командир. Бодрствую.

— Не слышу команд.

— Так держать!

Разговор праздный, для порядку. Впрочем, в этом шуточном, дружеском диалоге содержался и намёк: дескать, не зевай, штурман, в точности исполняй все команды и боже упаси! — не вздремни над картой.

Штурман склонился над планшетом, пометил на карте время разворота.

Шли на северо–запад. Небо над горизонтом чуть засветило, но по земле стелилась непроницаемая темень. Штурман опасался, что рассвет не наступит и через двадцать минут, — и тогда бомбы придётся сбрасывать наугад.

Но нет, под крылом и сейчас угадывались силуэты построек, линии лесных полос, квадраты полей.

А земля то чуть высвечивалась, то тонула в предрассветной пелене. Темно–лиловые волны клубились, как на море. По курсу все чаще наплывали облака. Самолёт погружался в них, как в вату. В кабине воцарялся непроницаемый мрак и лишь циферблаты приборов слабо мигали перед глазами. Терялось ощущение высоты и скорости, самолёт словно бы повисал в непостижимо таинственном нескончаемом пространстве. «Облака хорошо, — думал Владимир, — скроют от зениток, но только бы дни рассеялись над целью и дали бы возможность поразить мост».

Мост прикрывался множеством зенитных пушек и спаренных пулеметов. И если не успеть подойти к нему и полутьме, в воздух поднимутся ещё и «мессершмитш». Володя слышал: вчера утром, а затем вечером на мост посылали опытных лётчиков, участников боев в Испании, но они не вернулись.

— Пролетаем село Монастырку, — доложил штурман. — Через пять минут цель.

— Проверьте сбрасыватель. Пулемёт.

— Всё готово, командир.

— Бортрадист, вы готовы?

— Да, командир.

— На боевой! — скомандовал штурман.

Владимир круто заложил машину на боевой курс.

Облака точно по заказу рассеялись, и молочные волны над землёй здесь не клубились. Впереди по курсу слюдяной полоской блестела река и к ней чёрной стрелкой летела железная дорога. Мост угадывался, но его не было видно.

Справа и слева от железной дороги показались огоньки, точно волчьи глаза — вспыхнут и погаснут. «Зенитки!» — застучало в висках. Тотчас и внизу, и справа, и над головой развесились ватные клубочки. Снаряды рвались близко, самолёт вздрагивал, стрелка компаса металась то влево, то вправо. Но некогда было о них думать. Владимир устремился в пике. Направляя самолёт на мост, с ужасом видел, что бомба уйдет вперёд.

Самолёт дрогнул, — бомба полетела. И Владимир взял на себя ручку… Плавно, остерегаясь рывка, — не обломать бы крылья на выходе из пике.

И снова на боевой разворот, теперь уже лихо, с азартом, не видя шквала зенитных снарядов и линий трассирующих: пуль.

Со страшным рёвом, на предельной скорости устремлял машину на боевой курс для нового захода на цель и помнил: нужна высота, и набирать её надо в возможном и разумном режиме, не надсадить двигатели, не сорваться в штопор…

Вот уж и высота. И цель впереди. Надо пикировать. Взять упреждение. Войти пораньше, и не так круто… Вот вошёл. Глядя на мост, увеличивает угол пикирования. Едва слышит штурмана — почти шёпот, горячий, просительный:

— Так держать! Так держать!

И снова качнулась машина, словно её ударили снизу чем–то плоским. Бомба пошла. Но что это? Там, где словно чёрные палки торчали стволы пушек и изрыгали снопы огня, вспыхнул пожар, и к небу тянется чёрный зловещий дым.

Понял: первая бомба попала в центр зенитных позиций. Горят боеприпасы. Взрыв, второй!.. Хорошо! Ах, хорошо, сучьи дети!

Но снаряды снизу летят. Не все батареи объяты пламенем. Жалко — не все!

И вторая бомба на реке рядом с мостом подняла фонтан воды. Совсем рядом, но — мимо.

— Ладно, Иван, — сказал командир. — У нас есть ещё бомба. Последняя.

— Есть, командир.

— Нам нельзя промахнуться.

И пошёл не в высоту, а на снижение.

— Я буду бомбить сам. С бреющего.

— Хорошо, командир. Не забудь снять чеку предохранителя.

Правой рукой коснулся ручки сбрасывателя, отклонил в сторону чеку. Ему показалось, что рука дрожит. Обе руки положил на штурвал. Глубоко вздохнул. И проговорил про себя: «Успокойся. Уйми нервы. Ты же взрослый».

Он летел на бреющем. Крылом «подстригал» землю, стелил чёрную громоподобную машину над головами зенитчиков. И они молчали.

Не вспомнилось в эту минуту, что пушки зенитчиков имеют минимальный угол стрельбы и не могут обстреливать самолёт на такой высоте.

Зашёл на боевой курс. И снизился ещё больше. Краем глаза видел мост: потянул сбрасыватель и чёрной молнией пронёсся над целью. И почувствовал, как сзади что–то толкнуло. Едва удержал самолёт.

— Попали! Слышишь, командир, попали!

На развороте видел клуб дыма, над серединой моста торчали вздыбленные балки, рельсы.

«Интересно, сколько дней потребуется немцам для ремонта? Встанут все поезда».

Он думал об этом уже как о чем–то стороннем, не имеющем к нему никакого отношения.

Несколько минут молчали.

— Так держать! — услышал голос штурмана. Вспомнил, что летят домой. И подумал: «Хорошо, что Иван сказал: «Так держать!» А то бы снова пошёл на мост»

«Что со мной?.. Перестал соображать».

Владимир оглядел крыло самолёта — чёрное, как у ворона, — спросил штурмана:

— Правильно идём?

— Так держать!

«Хорошо, что есть у меня штурман. И хорошо, что он Ваня Пухов».

— Летели над лесом. На случай атаки «мессершмиттов» держали низкую высоту. Двухмоторный пикирующий бомбардировщик шёл над самой кроной деревьев. Разноцветье осеннего леса то уходило вниз в уклонах и впадинах, то подступало к самому брюху самолёта на возвышениях, и тогда Владимир, чуть наклоняя машину вправо или влево, забирал вверх. Руки, лежащие на штурвале, не испытывали напряжения, крылья, освободившись от бомб, легко устремлялись в высоту, и кажемя, ничто не угрожало ему в военном небе. Пойдем напрямик, — предложил командир штурману.

— Пойдём, но при подходе к белой школе отклонимся в сторону.

— Да. я знаю, — кивнул Владимир. — Там наша батарея.

И взглянул на карту: зенитная батарея обведена красным кружком. Запретная зона. И снова кивнул:

— Обойдём стороной. А то шарахнет!

Оба засмеялись. А Владимир запел:

Дан приказ ему на запад

Ей в другую сторону…

— Командир! — наклонился штурман, — обещали Золотые Звёзды. Как думаешь, — дадут?

— Не знаю, — ответил Пряхин, сдерживая бурную радость. — Раз обещали, должны дать.

И они снова запели, теперь уже вдвоем, и громко:

Уходили комсомольцы

На гражданскую войну!

Оба забыли о времени, а оно в полёте бежит быстро. Штурман осёкся на полуслове, показал на край деревни, где белело квадратное белое здание.

— Школа! — крикнул штурман.

И Владимир устремил машину в левый разворот, и уже уходил от школы, оставляя её под правым крылом, но тут самолёт тряхнуло, и он повалился вниз. Да, самолёт падал. Под ними был лес — сплошное осенне–золотое море. Владимир прижался спиной к сиденью, изо всех сил потянул штурвал, и самолёт вздрогнул всем телом, вскинул нос — прозрачную кабину и крыльями опёрся о воздух, даже будто бы взмыл над деревьями и стал зависать. Это был момент спасения. Под крыльями зашелестело, медно–рыжая масса лесной кроны бережно, точно ребёнка, взяла стальную птицу и поглотила в своей шевелюре. Были мгновения тишины и шуршания листвы, затем раздался треск, самолёт дёрнуло, точно его кто–то тянул на прицепе.

Бомбардировщик, круша и ломая сучья вековых дубов, спасительно теряя скорость, вынесся на поляну и ударился о землю колёсами.

Владимир дунул в переговорное устройство, спросил радиста:

— Ты жив?

— Жив, командир, жив! И самолёт вроде бы цел.

— Да, цел, — сказал уж больше для себя Владимир, оглядывая крылья, двигатели. — Почти невероятно, но мы целы.

— Гады! — подал голос штурман. — Видят ведь звёзды, так нет, — шарахнули.

— Да… И не промахнулись. Наш самолёт похож на «Мессершмитт‑110». В этом вся штука.

Говорил автоматически, почти не думая. И не торопился вылезать из кабины. Двигатели молчали, пожара не было, и крылья целы, — это обстоятельство радовало. То было начало войны, и самолётов не хватало, особенно бомбардировщиков. Потерять машину было страшно. Но они не потеряли. Нет, машина цела. Вот только хвост. Там что–то трещало.

Мысли текли лениво, будто бы так, по инерции, и не думалось о том, что мост–то они всё–таки разбомбили. Думалось о самолёте. Только о нём. И будто не он думал, а кто–то другой, посторонний: «На «Мессершмитт‑110“ похож. Такой же чёрный, с раздвоенным хвостовым оперением. Только тот горбатый, а наш нет, — ровный и красивый. Но зенитчики приняли за немца, шарахнули. И не промахнулись. Вот гады!» — повторил про себя ругательство штурмана. Но как–то беззлобно.

Стали вылезать. Но… фонарь кабины не открывался. «Вот фокус! — пришла тревожная мысль, — хорошо, что не горим. А то бы заживо изжарились».

Подошла грузовая машина. Из кузова точно горох посыпались солдаты. Все с автоматами. Из кабины вылез молоденький лейтенант в погонах артиллериста, смотрел весело.

— Эй, вы, лётчики–налётчики — вылезай!

Владимир и Иван смотрели на него спокойно, без зла и обиды. И оба думали: «Шарахнул–таки, подлец!..»

Артиллеристы помогли лётчикам выбраться из кабины, вместе с ними осматривали самолёт. Снаряд попал в элерон хвоста, повредил руль поворота. Дубовые сучья «слизали» краску с обшивки, погнули рейки пилотской кабины. Владимир радовался, как ребёнок. И все повторял: «Надо же! Хоть подвешивай бомбы и снова на вылет!»

На зенитчиков не обижался. Наоборот, ласково трогал комбата за плечо, говорил: «Нет, вы определенно молодцы, ребята. Могли бы ведь и так садануть… Где бы мы сейчас были? А?»

В полдень подошла машина с аэродрома, и комэск Чураков перво–наперво поговорил с командиром батареи. Потом приказал техникам ремонтировать самолёт, а лётчикам садиться в кузов. Пряхина спросил:

— На карте у вас батарея помечена?

— Так точно, товарищ капитан!

— Ну! И как же это вы…

— Забыли, — сказали в один голос и лётчик, и радист, — На радостях забыли.

Пряхин хотел сказать, что мост они разбили, но комэск не спрашивал, — значит, знает. Штаб дивизии держит связь с партизанами.

На аэродроме лётчики собирались на обед, но им приказали строиться. Экипажу «тройки» также приказали встать в строй. И лётчики долго стояли на площадке перед входом и столовую, пока наконец из неё, покачиваясь, не вышел грузный краснолицый генерал — командир дивизии. Капитан Чураков стал докладывать, но генерал махнул рукой, точно отгонял муху.

— Старший лейтенант Пряхин, — пробасил он хрипло, — выйти из строя!

Владимир вышел и оказался прямо перед лицом генерала. Тот пучил на него залитые вином глаза и чуть покачивался. Была минута, когда Пряхин хотел поддержать генерала, — боялся, что упадёт. Дивился непотребности вида такого важного лица. А тот подошёл совсем близко, дохнул винным перегаром.

— Снимите погоны!

Пряхин стоял, не шелохнувшись.

Генерал глотнул воздух, отступил назад. Потом схватил правый погон офицера, вырвал с тканью гимнастерки, вцепился во второй — и тоже вырвал. И, багровея, крикнул:

— В штрафную! Вон!!!

И Пряхин, совсем не понимая, что происходит, выступил из строя и пошёл в землянку. Ему хотелось обернуться, просить: «За что? Почему?..» Но перед глазами стояло багровое, с остекленевшими глазами лицо генерала. И он, шатаясь, шёл в землянку. Там была его шинель и вещевая сумка с нехитрыми солдатскими пожитками.

Его встретил комэск и что–то сунул ему в карман. «Твои награды и документы», — сказал негромко, и, будто прячась от кого–то, торопливо пошёл к штабной землянке.

В сумерках та же машина, которая приходила за ними в лес, повезла его в штаб соседнего пехотного полка, где была штрафная рота. Сопровождали его, как арестанта, два солдата. Пряхин слышал рассказы о штрафниках. Век их недолог. Их бросают в бой, из которого мало кто возвращается. Если ранят, — отвезут в госпиталь, а оттуда в нормальную часть: считается, что вину свою смыл кровью.

Владимир Пряхин мог теперь мечтать об одном — о ранении, но не очень тяжёлом. Впрочем, мысль об этом явится ему потом, когда он очутится на поле боя. Сейчас же он смотрел на кипевшие у горизонта облака и ни о чём не мог думать.

Начался артобстрел.

Небольшую группу «новеньких» штрафных, следовавших от командного пункта полка на переднюю линию, согнали в свежую воронку от полутонной бомбы. Под ногами у ребят поблёскивала в лунном свете лужица от только что выпавшего дождя, и ребята, не видя друг друга в лицо, жались к краям сухой земли, не желая промочить ноги. Наверху маячила фигура часового. Со стороны вражеских позиций летели снаряды: то пройдут стороной, а то с противным свистом зашелестят над головами, часовой пригнётся, а то и ляжет, столкнув в воронку комья земли.

Из–за холма показались два силуэта.

— Стой, кто идёт? — окликнул часовой.

— Свой, сержант Марченко!

И в ту же минуту голосисто завизжал снаряд. И рванул совсем рядом, вздыбив мокрую землю, камни и песок, — всё это зашлёпало, обвалилось в воронку, и Владимир, не успевший пригнуться, задохнулся горячей волной от взрыва. И ударился спиной о что–то мягкое, не сразу сообразив что это «что–то» был сосед–бедолага, которого он и в лицо–то не видел.

После взрыва как–то вдруг, и неуместно, и как–то нелепо наступила тишина. Её нарушил голос сержанта Марченко, — и тоже как–то ненужно, неуместно прозвучал он над головами:

— Один человек вылезай, — вот ты, — ткнул он пальцем в Пряхина, — пошли со мной!..

Владимир выскочил из воронки и пошёл за сержантом и его напарником. Он будто бы даже обрадовался тому, что позвали именно его и что он выбрался из ямы и идёт гуда, где он нужен, где его ждут, и для него, может быть, начнется новая интересная жизнь.

И не было мыслей, что он штрафник, что таких, как он, посылают в самое пекло; он сейчас меньше, чем там, в эскадрилье, думал о смерти, об опасностях, — резво шагал за сержантом, оглядывал местность, — какие–то насыпи, холмики и черневшие вдали силуэты пушек, машин, — очевидно, они были разбиты, возле них не было людей, и сержант и его товарищ не обращали на них внимания.

У склона холма им вдруг открылась маленькая пушка, и возле неё

люди, — Владимир услышал глухой негромкий разговор, но слов не разобрал.

— Стой, кто идёт? — окрикнули пушкари.

— Я, я, сержант Марченко!

Подошли к орудию.

— Вы просили человека?

— Да, мы просили двух.

— Двух не дам, одного получайте.

Сержант толкнул Владимира к пушке, а сам, увлекая товарища, пошёл дальше.

Два солдата лежали возле насыпи, — очевидно спали, один сидел на ящике.

— Я командир орудия, — сказал он, — младший сержант Завьялов, а ты?

— Старший лейтенант Пряхин, командир экипажа пикирующего бомбардировщика.

Сказал неумеренно громко и, как показалось Владимиру, хвастливо. И тише добавил:

— Теперь штрафник.

— Вот именно — штрафник. Здесь у нас нет лейтенантов, мы тут, как в бане, — все равны. Смертники — одно слово.

Последнюю фразу он произнёс глухо и свесил над коленями голову:

— Здесь снаряды. Будешь подносить — вон тому… спит у лафета. Заряжающий он.

— Ладно.

— Не ладно, а есть!

— Есть, товарищ младший сержант!

— Так–то! Мы хоть и смертники, а дисциплину блюдем. Да, брат лейтенант, живем недолго. Пушка–то у нас — вишь: прощай, Родина! Бьёт в упор, ну, а в упор, сам знаешь, — вроде как бы рукопашная. Ты его, а он тебя, — и тоже в упор. Ну, я посплю немного, а ты подежурь. Как что заслышишь или увидишь — буди.

И младший сержант пошёл к лафету и там, рядом с заряжающим, сунув ему голову под грудь, прилёг. И, наверное, уснул сразу, потому что не слышал вдруг раздавшегося где–то впереди глухого железного урчания. Луна скатилась за горизонт, и перед рассветом наступила вязкая осенняя темень. Владимир, как ни всматривался в спасительную для солдата ночь, ничего не видел, а гул и лязг нарастали, и Пряхину мнилось, что это из–под земли на него лезло какое–то чудище, продиралось с трудом, со стоном и то замирало, не в силах растолкать тяжёлые глыбы, то оживало вновь и лезло, лезло со всё нарастающим упорством.

Пряхин тронул за плечо младшего сержанта.

— Послушай, командир. Наверное, танк.

— А?.. Да… Чтоб его!..

И с минуту сидел на краю брезента, словно бы не зная, что же ему делать. Потом нехотя поднялся, потянулся, шумно зевнул и негромко крикнул:

— К орудию!

Все повскакали, заряжающий хлопнул затвором, а подносчик, и вместе с ним Пряхин, вынули из ящика снаряды.

И чудовище, лезшее из земли, словно испугалось, примолкло, и даже дыхания его, горячего, железного, не было слышно.

— Тьфу, чертовщина! Померещилось что ли?

И посмотрел на Пряхина, стоявшего крайним и, словно запеленатого ребёнка, державшего снаряд.

Пушкари и младший сержант замерли у орудия, Владимир, стоявший в нескольких шагах от подносчика, мог различать лишь силуэты товарищей и вытянутый вперёд, в темноту, черный ствол пушки. Всё ему казалось неживым, не настоящим, — словно бы нарисованным на холсте, по всему полю которого незадачливый художник разлил чёрную, как тушь, краску.

И так ждали они десять, двадцать минут, и не было ни единого звука, но оттого их напряжение лишь нарастало. И то ли глаза привыкали к темноте и начинали видеть невидимое, то ли уж рассвет наступал, но впереди обозначились какие–то тёмные пятна и линии, и черта горизонта и явно просматривалась вдали. Но не было никакого движения, и даже шевеления, и малейшего звука не издавала редеющая тьма сырого осеннего утра.

— Он, леший, мог затаиться, и смотрит, а как увидит нас, — саданёт осколочным. Калибр–то у него не чета нашему — вдвое больший.

— А какой у нас? — спросил Владимир у стоявшего впереди подносчика.

— «Сорокопятка» мы, — аль не знаешь?

— А у него?

— Смотря какой танк. Семьдесят шестой у них, а то и девяностый. А на «фердинандах», говорят, и сотый поставлен.

И снова тишина. Но свет прибывал, и холмы, кустики, края воронок от бомб и снарядов обозначались резче.

Младший сержант скомандовал:

— Садись!

И пушкари сели, пригнулись за лафетом орудия; И как раз в этот момент вновь ожило чудовище: стон, лязг и какой–то скрежет раздался впереди. Заряжающий — он же наводчик — крутанул маховик наводки — ствол опустился, наклонился к земле, — он походил на хобот, готовящийся обхватить подползающую к нему добычу.

А «добыча» подползала, — теперь пушкари её увидели, Это был танк или самоходное орудие, идущее прямо на позиции полка, занявшего тут с вечера исходный рубеж для наступления. Танк был один и подвигался медленно, словно вынюхивая и прощупывая обстановку.

— Разведчик! процедил сквозь зубы младший сержант. — Мы его сейчас встретим… Зарядить орудие!

Заряжающий схватил у подносчика снаряд, втолкнул его в патронник и звучно щелкнул затвором. Прильнул к прицелу, замер.

— Не торопись, — командовал младший сержант. — Подпустим ближе.

А над танком сверкнул разряд молнии, хлопнул выстрел. И снаряд со свистом пронёсся над головами пушкарей.

— Лупит наугад, — весело комментировал младший сержант. И сам взял из ящика снаряд, поднёс заряжающему.

Света становилось всё больше. Пушкари видели танк, — он точно жук выползал из темноты, бил из пушки — и раз, и другой, и третий. Бил наугад. Пушки, скрытой за холмиком, не видел. Это понимал младший сержант. И тихо, себе под нос, повторял:

— Спокойно, братцы, ещё подпустим дьявола.

Не знал Пряхин, но чутьём военного человека понимал, что пушчонка у них слабовата, а броня у «дьявола» крепкая.

Младший сержант стоял возле заряжающего и тихо, так что Пряхин едва слышат, говорил ему:

— Наводи под дых, в самую гусеницу. Лоб–то ему не прошибёшь.

И заряжающий наводил. И уж, наверное, готов был выстрелить, как вдруг молния сверкнула над танком, и Пряхина толкнуло и опахнуло горячим, — он, валясь куда–то, потерял сознание. К счастью, ненадолго, на две–три минуты, а, очнувшись, увидел танк совсем близко. И он уже не стонал, не лязгал, а стоял с поднятым люком, а из него, точно два гриба, торчали головы танкистов. И не сразу разглядел Пряхин своих товарищей: двое лежали возле пушки, и один, видимо, это был младший сержант, сидел возле бруствера, и голова его была запрокинута назад, и шлем съехал набок, на ухо. «А у меня нет шлема. Почему же они не дали мне шлем?»

Младший сержант пошевелился, показал рукой на казённик пушки:

— Там… прицел, и шнур… Бей!

Пряхин с трудом поднялся, прильнул к прицелу. Один из танкистов в бинокль оглядывал пространство. До слуха Владимира донеслась немецкая речь. «Они близко… Совсем рядом». Ещё раз прицелился и дёрнул за шнур. Воздух разорвался, точно рядом ударил гром. Пряхин взял из ящика новый снаряд, зарядил. Не спеша навёл, дёрнул за шнур. Снова оглушительно рвануло. На этот раз Владимир увидел, как над танком, в том месте, где «росли два гриба», сверкнули искры. «Попал!.. Но я и в первый раз попал. Непременно попал».

Он деловито, словно выполнял обыденную привычную работу, пошёл к ящику, захватил целую охапку снарядов — три или четыре, — положил их рядом возле ног младшего сержанта, послал один в патронник и на этот раз долго целился, — не в гусеницу, а прямо в лоб, — и снова ударил. На этот раз сноп искр скользнул по лобовой броне танка. И снова зарядил, и снова ударил. И бил, и бил… Но тут на ноги стал подниматься младший сержант.

— У, чёрт!.. — буркнул он, — Оглушило,

И спросил:

— А крови нет?

— Где? — не понял Пряхин.

— На мне, где же ещё!

— Нет.

— А на них?

Командир показал на ребят.

— На них?.. Не знаю. Я сейчас.

Пряхин бросился к товарищам. Один из них тихо стонал и качал головой, другой лежал кверху лицом и во все глаза смотрел на Пряхина.

— Жив, жив я, только голову ломит. Гудит голова.

— Младший сержант! Они живы! — закричал Пряхин, и голос его покатился эхом вокруг.

— Дура! А ты помолчи. Живы и хорошо. Нас всех волной ударило. Это хорошо, что волной.

А Пряхин хотел было толкнуть снаряд в патронник, но там был снаряд, а конец шнура держал в своей руке командир.

— Не надо стрелять, — сказал младший сержант, — Они — видишь… — нахохлились.

— Как — нахохлились?

— Дура ты, старший лейтенант! А ещё лётчик! Ум–то у тебя, как и мой, отшибло, видно. Волной покосило. Знай одно — лупишь. А они, немцы, давно сварились. Ум–то их, значит, ударом вспучило. Мозги закипели. Это от больших снарядов бывает, а они, значит, и от нашего скукожились. А всё потому, что они близко, а ты их в лоб, значит…

— Вы говорили под дых, а я их… в лоб.

— Если близко, то и в лоб хорошо. Она у нас…

Младший сержант погладил щёчку казённика, заключил:

— Хотя птичка и невеличка, но и ей под горячую руку не попадайся.

Командир склонился над одним товарищем, над другим, потрепал их за уши, сказал:

— Хватит дурака валять. Поднимайтесь.

А сам, поправив гимнастёрку у ремня, неторопливо, деловитым шагом, направился к танку. Скоро он вернулся и принёс документы на трёх членов экипажа, пистолеты, бинокль и наручные часы. Протягивая часы Пряхину, сказал:

— А это тебе… боевой трофей:

— Мне бы пистолет…

— На и пистолет. Ты молодец, вовремя им окорот дал.

Из глубины наших позиций, с той стороны, где был командный пункт батальона, бежал человек. Скоро разглядели: медсестра! Стараясь унять дыхание, спросила:

— Как вы тут? Раненые есть?

— Все раненые. Спирта бы нам, сестричка.

Пряхин отошёл к ящику со снарядами, сел на него. Было уже светло, и с наступлением утра к нему возвратилось ощущение реальности мира.

Потом из батальонной кухни принесли завтрак, С котелком каши пришёл сам старшина. Ребята есть не хотели, попросили оставить им завтрак. Старшина согласился. Он подробно расспрашивал о том, как подбили танк. Сказал, что штрафник Пряхин «смыл своё преступление кровью» и будет, наравне со всем расчётом, представлен к награде. А ещё сказал, чтобы старший лейтенант шёл за ним на командный пункт.

— Тебя будто бы учить на зенитчика будут.

— На зенитчика?

— Да, на зенитчика. Америка присылает нам какие–то мудрёные орудия — «Бофорсы» называются, — так чтобы ими овладеть, нужны знания высшей математики. Ты такую математику–то проходил в училище?

— Да, начальные разделы.

В тот же вечер в штаб полка приехал командир эскадрильи и привёз ему погоны старшего лейтенанта.

— Генерал одумался и велел догнать тебя и вернуть в эскадрилью. Поедем.

Пряхин был смурной и слушал комэска, не поднимая головы. Глухо проговорил:

— Не поеду.

Комэск уговаривал, но Пряхин был непреклонен. В эскадрилью он не вернулся. Ночью на машине его доставили на станцию. На крыше вагона он ехал в Баку для изучения каких–то мудрёных зенитных орудий.

Как один короткий день пролетели три месяца учёбы, и Пряхину выдали удостоверение об окончании Бакинского зенитно–артиллерийского училища. Раньше там курс был рассчитан на два года, но вчерашнему лётчику не надо было проходить строевую подготовку, общую тактику, стрельбу из личного оружия, — ему дали знания по зенитному делу и, главное, по устройству американских пушек.

Звание он имел, теперь в личном деле появилась ещё и запись: «Командир огневого взвода».

И вот он с котомкой за плечами в тёплый майский день шагает по зелёным улицам города Валуйки, куда привёз его с берегов Каспийского моря сборный воинский «пятьсот Весёлый» эшелон.

Возле колонки с водой посреди улицы стоят и о чем–то возбуждённо говорят люди. Женщина машет рукой, зовёт:

— Эй, военный, иди-к сюда!

Кричит ему, — да, ему, и Пряхин идёт.

Женщина ещё издали говорит:

— Ты, парень, устройство бомбы знаешь? Взорвётся она или не взорвётся?

— Какая бомба? — подошёл Пряхин ближе.

— Обыкновенная! С самолёта упала. Вон, видишь — хвост из земли торчит.

В проёме открытых ворот на той стороне улицы, в огороде, чернеет стабилизатор бомбы. «Полутонная. Со взрывателем М-14…» Что–что, а устройство–то бомб Пряхин знает.

— Давно упала? — спрашивает Пряхин, но тут же понимает, что вопрос бессмысленный. Бомба замедленного действия и на какой час установлен взрыватель, никто не знает.

— Ночью сбросили, ночью! — чуть не плача, выкрикивает женщина.

— Ночью?.. А чего ж вы тут стоите! Взорвётся ведь.

— А где же нам стоять, где, служивый! У нас тут дома, а там старики, дети…

— Да, да, конечно. Но вы всё–таки отойдите подальше.

Пряхин не спеша снимает с плеча скатку шинели, котомку с полотенцем и запасными портянками, кладёт на землю.

— Я сейчас… попробую.

И какой–то вихляющейся, не своей и не мужской походкой направляется к бомбе. Потом оборачивается, кричит людям:

— А вы ложитесь, все ложитесь!

Мужики и бабы валятся наземь, а он так же, не торопясь, и какой–то противной, кокетливой иноходью продолжает путь к бомбе. Он будто боится её спугнуть, и даже дыхание задерживает. А мысль хотя и вяло, но работает в одном направлении: «Ну, вот — и до фронта не доехал, а тут на тебе — бомба. Сейчас как шарахнет!..»

Он теперь ясно различает крылья стабилизатора. «Да, она — полутонная. Взрыватель М-14.. Пружина сильная, бомбу если и с машины уронить — не взорвётся. Детонация разве уж от сильного удара сработает».

Классификацию бомб, и своих и вражеских, он в авиашколе выучил хорошо. Знал все свойства, помнил цифры. Только бы успеть, только бы вывернуть взрыватель.

Последние метры промахнул разом, — будто бы кто толкнул в спину. Погрузил руку в углубление, вцепился в корпус взрывателя. Повернул влево — не поддается, ещё усилие — сидит мертво. И тогда почувствовал, как все тело его прошиб пот. И со лба потекли крупные капли. Собрался с силами, рванул, и — взрыватель пошёл. И Пряхин крутил его, крутил и всё повторял одну прицепившуюся к языку фразу: «Хорошо, милый, иди, иди…» И слышал чёткий отрывистый стук часового механизма. И поворачивал резвее, а взрыватель всё шёл и шёл, и вот уже теплый, почти горячий, он на ладони. «Горячий? Почему горячий?» — успел подумать и с размаху запустил его в соседний огород, — в кусты смородины или крыжовника. И вмиг почувствовал смертельную усталость. Ему захотелось сесть и посидеть рядом с бомбой. Тронул пальцами крылья стабилизатора, — они были не так теплы, как взрыватель. Догадался; при падении и погружении в землю бомба от трения нагрелась и внутри её тепло сохранялось дольше. Вдруг вспомнил, что взрыватель может взорваться и достать его. Одернул гимнастерку, пошёл прочь от бомбы. Теперь он шёл уже другой походкой, — не спеша, уверенно и с достоинством человека, выполнившего серьёзную работу.

Принимая от женщины скатку и сумку, сказал:

— Теперь не взорвется. Но надо бы её выкопать, отвезти подальше. Это уж поручаю вашим мужикам.

И пошёл дальше своей дорогой, но, отойдя несколько шагов, повернулся, сказал:

— Там, в соседнем огороде, взрыватель. Он–то взорвется. Не так, конечно, как бомба, но всё–таки остерегитесь…

— Э-э… Эй!.. Ты бы и его… куда подальше.

— Извините. Некуда. Везде огороды и — люди.

И споро зашагал в конец улицы, — там, за городом, в трёх километрах, должна быть деревня Яблоново, и в ней штаб формирующегося зенитного полка.

В Яблонове отыскал дом, где располагался штаб полка. Не было ни командира, ни начальника штаба, — в просторной светлой избе, у окна, за пишущей машинкой сидела девушка в погонах ефрейтора.

— У меня направление в ваш полк, — сказал Пряхин, снимая с плеча вещевой мешок.

— Давайте сюда, — протянула она руку.

Заученно просмотрела документ, смерила взглядом старшего лейтенанта и раскрыла лежавшую сбоку от машинки толстую тетрадь.

— Пойдете в пятнадцатую батарею.

Помолчав с минуту, добавила:

— Там как раз нет командира огневого взвода.

И склонилась над тетрадью.

Говорила она властно, уверенно. И одета была хотя и по–солдатски, но с претензией на командирский вид: яловые сапожки плотно облегали ядреные икры, ремень широкий, с ярко блестевшей пряжкой. И погоны без единой складки, будто вырезаны из металла.

— Вы, товарищ ефрейтор, тут за всех командиров.

— Товарищ офицер! Можете идти на батарею, — сказала строго.

— Слушаюсь!

Подхватил сумку, и толкнулся в дверь, но повернулся, спросил:

— А где она, батарея?

— Пятнадцатая? В конце села. Дом под цинковой крышей, там живет командир батареи капитан Бородин.

— Слушаюсь! — повторил Пряхин.

На главной улице села редко встречались жители, — все были в поле, — и ещё реже военные; только в переулках, но дворах и закутках колготились стайки солдат, дремали зачехленные пушки, приборы, разный военный скарб. Ничто тут не напоминало о войне, о расположении полка, — забрели случайно солдаты, ждут кого–то или отдыхают.

«Командир взвода, я теперь командир взвода…» — Пряхин пытался представить и свой будущий взвод, и командира батареи, и других офицеров, среди которых, наверное, будут у него приятели. На крыльце крайнего дома, на лавочке сидел младший лейтенант, — с девически нежным лицом, черными глазами и шапкой темных волнистых волос. Смотрел приветливо, улыбался.

— К нам на пятнадцатую? — спросил он.

— К вам, а вы…

— Командир приборного взвода, Ершов. Виктором зови.

Протянул руку. Кивнув на дверь, пояснил:

— Комбат отдыхает. Вчера попойка была, переложил малость.

Ершов говорил охотно, — и говорил так, будто они были старые знакомые:

— Мы ждали вас. Нам вчера в штабе полка сказали, что лётчик прибудет. А комбат по телефону кричал: «Зачем лётчик, нам огневик нужен, чтоб с таблицами разобрался!»

— С таблицами?

— Да, у нас пушки американские, — мудрёные, страсть. С ними без таблиц ничего понять нельзя. Там, видишь ли, интегралы какие–то. Ты как, — сечёшь?

— Посмотрим, — уклонился Пряхин. А сам почувствовал жар за воротником. Изучал он эти пушки на полигоне и стрелял из них, но тут неизвестно, как дело пойдет.

— Чудные они, американцы. Пушчонка небольшая, а возни с ней не оберешься. Она, чтоб заработала, должна ток получить. За каждой на колесах электростанцию таскают. И прибор для наведения ствола тоже у каждой пушки персональный. На нем ещё четыре человека сидят. Там проводов и кабелей столько, что черт голову сломит. И что думали конструктора! Их бы под Сталинград сунуть или под Ростов, где мы первое крещение приняли.

Ершов тряхнул плечами, так что медаль «За отвагу» на его груди сверкнула на солнце. Он хотя и разглядел награды Пряхина, но своей медалью явно гордился.

Между прочим заметил:

— Ты, видно, кучу наград в авиации схлопотал. У нас с этим туго. У нас и за медаль напляшешься.

Пряхин молчал. И лишь улыбался понятливо. Высказался скупо:

— Там, в авиации, не только награды схлопотать можно.

Ершов это замечание оставил без внимания. Он, видимо, был слишком увлечен тем, что рассказывал сам.

Резонно спросил:

— Тебе квартира нужна? Тут есть незанятый домишко, — хочешь, покажу?

— Да, если не трудно.

— Пойдём.

И Ершов повёл Пряхина в проулок, и тут на взгорке, в саду, под кроной двух огромных кленов стоял небольшой дом с двумя веселыми резными оконцами. Во дворе не старая ещё женщина чистила песком чугунок.

— Тёть Поль, возьмите на постой офицера, а то вам солдат приведут.

Женщина, ничего не говоря, открыла калитку, пропустила офицеров. Пригласила в дом. Провела Пряхина в горницу. Показала чисто прибранную кровать:

— Тут спать будешь.

Пряхин поблагодарил и оставил у ножки кровати вещевой мешок. Хотел спросить, на каких условиях сдается комната, но постеснялся и, кивая в знак благодарности, стал пятиться к выходу. На улице его сомнения рассеял Виктор:

— Она и так рада, ей один–то молодец лучше, чем пять–шесть гавриков.

И наклонился к уху старшего лейтенанта.

— У неё дочка Танечка — прелесть, девочка! Вон она в огороде грядки копает.

Проходя мимо командирского дома, увидели невысокого крепыша в белой исподней рубашке. Он стоял на крыльце и большим деревянным гребнем основательно причесывал реденькую прядку волос.

— Комбат наш, — докладывай, — подтолкнул Пряхина Ершов.

— Можно к вам? — крикнул от калитки Пряхин.

— Попробуйте.

— Разрешите доложить? Старший лейтенант Пряхин, выпускник Бакинского артиллерийского училища, прибыл в ваше распоряжение.

— A-а… Лётчик, что ли?

— Бывший лётчик.

Капитан, пожимая руку офицера, зевнул смачно.

— Почему бывший? Что случилось?

— Потеряли самолёт, товарищ капитан. Послали на переучивание.

Пряхину, перед отправкой в Баку, командир полка сказал: «Можете считать, что в штрафной батальон вы попали по недоразумению. Суда над вами не было, а генеральский каприз — не в счет. В деле вашем он не значится».

Пряхин имел право умолчать о штрафном батальоне. Он решил про себя, что про этот эпизод в своей жизни никогда и никому не скажет.

А комбат старательно скрёб гребенкой свою полулысую голову, словно верил, что от такого массажа у него вырастет шевелюра.

Из открытой двери шёл соблазнительный запах, — то ли картошку жарили на сале, то ли пирожки пекли. В доме раздавались женские голоса, смех. Дважды комбата окликнули:

— Готово, товарищ капитан!

— Я сейчас. Сейчас.

А сам продолжал:

— Мы, зенитчики, в белый свет, как в копеечку палим. Самолёт–то он, сам знаешь, высоко ходит. И скорость у него оглашённая. Чтобы его, черта, ссадить, полтыщи снарядов тратим. Такая, брат, арифметика! Но ты свою статистику заводи. Каждым пятым снарядом — да в цель. А?

— Хорошо бы.

— Потеряли, говоришь? Самолёт не иголка, а и его потерять можно. Осколочком от нашего снаряда — тюк по бензобаку, он и вспыхнул как факел. Почаще бы их по бензобаку, а-а, старшой? Сможем?

Пряхин не знал, что отвечать, и пока помалкивал. «Комбат, видно, как Чураков, наш комэск, шутить любит».

— Ты в полку был?

— Был. Ефрейтор и послала меня к вам… на должность командира огневого взвода.

— Да, нам огневик нужен. Хорошо бы с опытом, а ты…

Капитан искоса взглянул на старшего лейтенанта.

— Боюсь, не потянешь.

— Что не потяну?

— Взвод не потянешь. Огневой ведь. В бою вся батарея на пушкарей работает. У нас к тому же пушки заморские. Штаты нам «Бофорсы» прислали. Ты хоть видел их?

— Нет, не видел, но мы их изучали.

— По схемам?

— Да, по схемам.

Капитан покачал головой.

— Немец на Курск буром прёт. За Сталинград реванш хочет взять. Великая сеча ожидается. Мы, видно, туда пойдём.

Запахи усиливались, дразнили воображение, Пряхин вспомнил, что давно не ел, и ждал приглашения, но комбат, сказав: «Ершов! Проводите во взвод», удалился.

По дороге Ершов объяснял:

— Комбат у нас сибарит, комфорт любит. Он на гражданке начальником городской автоинспекции был.

Огневой взвод пятнадцатой батареи располагался за селом в землянках. И для орудий тут вырыли капониры.

Батарея была полностью укомплектована техникой: кроме четырёх американских пушек системы «Бофорс», были ещё два отечественные длинноствольные, большого калибра зенитные орудия, про которые говорили, что они как масло прошивают любую броню. Пряхин с Ершовым подошли к одной из этих пушек, и солдаты, видя незнакомого офицера, вяло поднялись с брезента, отдали честь. После занятий они отдыхали. Ершов, тронув Пряхина за локоть, сказал пушкарям:

— Вам прислали командира взвода.

Солдаты словно очнулись, подняли выше головы, приободрились, кто–то, взойдя на невысокий бруствер, крикнул:

— Сержант Касьянов!

Подошёл сержант Касьянов — солидный крепыш выше среднего роста, с двумя медалями «За отвагу» и нашивкой за ранение. Ершов сказал Пряхину:

— Ваш помкомвзвода.

И Касьянову:

— Вы ждали командира, — вот он, старший лейтенант Пряхин.

Касьянов взял под козырёк и басом оперного певца доложил:

— Помощник командира огневого взвода сержант Касьянов Владимир Дмитриевич.

— Вы где ранены? — спросил Пряхин, пожимая руку помощника.

Немедленно встрял Ершов:

— Он шёл из госпиталя, и комбат уговорил его остаться. Наш капитан любит боевых командиров…

Касьянов доложил:

— Ранен под Сталинградом.

— Понятно. А теперь показывайте ваше хозяйство.

Ершов оставил их, пошёл в село, а Пряхин с Касьяновым направились к другому орудию, — такому же большому, хорошо укрытому в капонир. По опыту летной работы Владимир знал, что успех в бою решает выучка. В первый же вечер после знакомства со взводом он составил подробное расписание занятий, зашёл перед сном к капитану и показал ему свой план на неделю. У Бородина были гости: офицеры из штаба дивизиона и несколько девушек в форме, — не батарейные, а из каких–то соседних подразделений. Комбат был навеселе и не стал вникать в подробности плана. Бегло просмотрев его, в правом верхнем углу начертал: «Утверждаю. Командир 15 батареи капитан Бородин». И махнул рукой.

— Валяй, старшой. Готовь огневиков к бою.

Рано утром Пряхин вывел взвод за огороды на занятия. Построил солдат в колонну. И как только тронулись с места, весело крикнул:

— Кто умеет — запевай!

С минуту колонна молча отбивала нестройный шаг, солдаты гулко молотили землю каблуками. И тогда Пряхин неожиданно для всех низким басовитым голосом запел:

Узнай родная мать,

Узнай жена–подруга,

Узнай далекий дом и вся моя семья,

Что бьёт и жжёт врага стальная наша вьюга,

Что волю мы несём в родимые края.

И взвод точно птицу на лету подхватил лихую пёсню:

Артиллеристы, Сталин дал приказ,

Артиллеристы, зовёт Отчизна нас,

Из сотен тысяч батарей,

За слёзы наших матерей,

За нашу Родину — огонь, огонь!..

Песня подобрала солдат, ряды сомкнулись, выровнялись, и каблуки застучали дружно, чётко. Старший лейтенант запевал снова и снова, и молодые парни вдруг признали в нём командира, и никто не дивился красоте его голоса, — он на то и старший лейтенант, и командир, чтобы во всём быть первым.

Строевой занимались почти до обеда, спели ещё много песен, а когда Пряхин остановил взвод и подал команду «Вольно! Разойдись!», усталые и довольные разбились по группам, поглядывали в сторону невысокого холмика, на котором дымилась солдатская кухня.

Ночью, засыпая, Пряхин вспомнил авиацию — и маленькие самолёты, наводившие ужас на немцев, и молниеподобный истребитель, врывавшийся в стаю вражеских самолётов, и грозный пикирующий бомбардировщик… Время обиды прошло, налёт пьяного генерала начинал забываться, — снова потянуло на аэродром, к пахнущим жжёным бензином самолётам, к несмолкаемому рокоту моторов.

«Послужу ещё в артиллерии, а там снова махну в авиацию. Я Герой, меня примут…» — думал он, забываясь сном младенца.

И уже в полудрёме, а, может, и во сне думал о том, что он ещё не расчехлял пушки, приборы — боевую технику огневого взвода. На строевых занятиях он увидел свой взвод, услышал голоса, многих запомнил в лицо и по фамилии. Поверил в них и даже будто бы успел прикипеть душой.

Заснул как провалился в яму. Он спал в сарае, на сене, и, засыпая, слышал, как лениво и сонно дожевывала свой ужин корова, хрюкал во сне поросёнок, а где–то под стрехой в верхнем углу неутомимо возилась в тесном гнезде ласточкина семья.

Долго ли спал Пряхин, нет ли, но пробудился он от мужского голоса, раздавшегося снаружи, за бревенчатой стеной:

— Нужен шофёр со знанием языка. Для него есть форма немецкого ефрейтора.

— А для меня есть форма? — спросил женский голос.

— Нет, но для тебя есть паспорт на мадемуазель Кейду — повара важного генерала из ставки Гитлера. Ехать придётся далеко, в глубину расположения частей. И языка брать не простого. Желателен чин, хорошо бы штабной.

И минуту спустя:

— Подожди! Куда ты? Мы ещё не договорились. Язык нужен скоро, через два–три дня. Так где же найдём шофёра?

— Вы и поедете…

— Я плохо говорю по–немецки. Ну, ладно. Утро вечера мудрёнее, завтра что–нибудь решим.

Пряхин приподнялся на локтях, вслушивался в замирающие шорохи за стеной сарая. А вблизи, совсем рядом, во сне по–людски дышала корова. Она, наверное, видела сны, далёкие от страстей человеческих.

В семь утра Пряхина разбудил ординарец, рядовой Куприн. Низенького роста, с карими грустными глазами, он задумчиво стоял рядом с коровой.

Старший лейтенант смотрел на него и почему–то думал: «Ординарец мне положен только в бою, а сейчас боя нет, и мы далеко от фронта, а сержант Касьянов привёл его и сказал: «Вот ваш ординарец».

Спросил солдата:

— Вы, случаем, не родственник Куприна, того… знаменитого писателя?

— Всё может быть. Я не знаю. Все мы человеки на земле родственники, потому как от одного родителя — от Адама.

— Откуда знаешь… про Адама?

— Бабушка говорила.

— A-а… Ну, я не верующий. Сказки все это про Адама.

— Всё равно родственники, — глубокомысленно заключил однофамилец писателя.

Пряхин быстро поднялся, пошёл завтракать.

Хозяйке подавшей ему молоко, сказал:

— Тут у Вас есть девушка или женщина, знающая немецкий язык?

— У нас в Яблоновке нет такой. Не знаю.

— Ну, да. Понятно. А мне казалось…

Поблагодарил хозяйку. Уже на пороге повернулся, зачем–то спросил:

— Опять нынче… огород копать?

— Картошку скоро сажать. Вот помянем усопших и сажать будем.

Пряхин узенькой тропинкой вышел на лопухастый пригорок и отсюда увидел рассыпавшийся по зелёной поляне свой огневой взвод. Солдаты его ждали. Увидев его, мигом построились и стояли с лопатами, как с винтовками. Принимая доклад сержанта Касьянова, Пряхин вспомнил, что сегодня у них по расписанию рытьё окопов и укрытий для орудий, машин и приборов.

Представил, какую уйму земли должны они перелопатить за день и как изуродуют поляны, подступавшие зелеными коврами к селу. Подумал: «Боев ещё нет, а мы уж всё перепашем».

— Вольно. Разойдись!

Строй распался, солдаты сбивались в кучки, складывали на траве лопаты.

Пряхин окинул взглядом левады, огороженные вязью жидких иссохших ветвей, — на всех приусадебных полосках копали землю женщины, старушки, девчонки, почти дети. Офицер искал среди них хозяйку, поившую его по утрам парным молоком, но не находил. Все казались одинаковыми. Светлыми пятнами выделялись на них платки и косынки.

Пряхину вдруг пришла счастливая мысль помочь им вскопать огороды.

Пересчитал женщин, их оказалось пятнадцать, ровно столько же было и домов в этом ряду.

Приказал построить взвод. Посчитал солдат: шестьдесят два! Да, по четыре помощника на каждый огород.

Показал на женщин.

— Трудно им! А?

— Трудно, товарищ старший лейтенант. Помочь бы!

— Что ж, можно и помочь. А ну! По четыре человека разберитесь, — и на огороды!

Солдаты живо поняли замысел командира и в несколько минут разбились на четвёрки. А вскоре они уж вытянулись в стройную ниточку и потянули за собой ровные ряды вскопанной земли.

Пряхин шёл по краю огородов, весело окликал солдат:

— Не обижают вас хозяйки?

Отвечали женщины:

— Спасибо, командир! Поди и сам из крестьян. Дай–то Бог, сыны наши на твоей земле подсобят.

Пряхин присматривался к женщинам, особенно молодым, втайне надеялся увидеть ту самую, что собиралась отправиться за языком. Он почему–то думал, что сразу её узнает, по крайней мере, по голосу, но прошёл до конца огородов и не встретил никого, кто мог бы быть похож на ночную таинственную незнакомку.

Случайно подслушанный разговор ночью за стеной сарая никак не забывался. Пришло фантастическое желание заменить недостающего шофёра и сходить в тыл немцев, изловить там языка. «Вот встречу её, — думал он, — и скажу на немецком: «Вам нужна помощь, — я к вашим услугам». То–то удивится… Она ведь наверняка знает немецкий язык, — может быть, даже немка».

Ближе к обеду пошёл к себе в дом. Хозяйка радостно хлопотала у стола, Поблагодарила за солдат, собрала обильное угощение. А он и тут не унимался.

— В вашей деревне так–таки никто и не говорит по–немецки?

— Да нет, с чего это вы взяли! Не знаю я таких. Вот если вы бросите нас, а в Яблоновку придут немцы, тогда может и научимся.

Невесёлая это была шутка, и Пряхин подумал: может, и сдадут деревню. Силу–то вон какую под Курск немец нагоняет. Говорят, большому сражению тут быть. По слухам, и на нашем участке танки собираются. Язык–то вот и понадобился.

В восьмом часу утра Пряхин отправился на огневую позицию, но на полдороге солдат доложил, что его вызывает комбат.

У дома командира батареи стояли три легковых машины — один «виллис» и две «эмки», тупорылые и чёрные, как майские жуки. Пряхин знал, что в таких машинах в прифронтовой полосе ездят большие начальники и хотел было спросить у толпившихся здесь незнакомых офицеров, кто это к ним пожаловал, но офицеры были важные, очевидно, штабные, — иные в майорских погонах… Пряхин, козырнув им, прошёл в дом.

В горнице за столом, накрытым белой скатертью, сидели четверо: комбат, майор — командир полка, полковник и генерал с двумя звёздочками на погонах. Туг же вспомнился тот генерал, сорвавший с него погоны. И этот… смотрит из под густых бровей, и как–то нехорошо, зверем.

«Опять что–нибудь!..» — подумал Пряхин.

Но тут взгляд Пряхина невольно остановился на девушке–сержанте, стоявшей у края оконной гардины. Глаза её блестели и будто бы даже слезились, — то ли от неудержимого желания смеяться, то ли от волнения. «Боже мой, — Настя! Медицинская сестричка из полка ночных бомбардировщиков».

«Вы здесь?» — чуть не прокричал Пряхин, но одумался, повернул голову к командиру, машинально расправил у ремня гимнастёрку.

— А скажи–ка мне, старший лейтенант, — заговорил генерал, не сводя с офицера взгляда, — ты когда–нибудь видел на орудии девушку- наводчика?

— Нет, товарищ генерал, не видел.

— Так он же лётчик! — воскликнула Настя.

— Ну–ну! — прикрикнул на неё генерал. — Учить нас вздумала. Сам вижу, — из авиации к нам пришёл. Вон у него наград сколько! У нас в артиллерии тоже Герои есть, но такого молодца редко встретишь.

Повернулся к Пряхину:

— Звезду–то за что получил?

Пряхин смутился, проговорил несвязно; «Немецкого аса… посадил».

— М–да–а… Герой, значит. Пушкари гордиться будут своим командиром. А этот сержант строптивый…

Генерал подтянул к себе за руку Настю.

— …дочка моя. Тоже в авиации служила, медсестрой была, а теперь… — на пушку захотела, в боевой расчет. Найдётся ей в твоем взводе место?

— Найдём, товарищ генерал!

— И ладно. А теперь…

Он оглядел стол:

— Командир батареи угощает нас. Садитесь все и по–семейному отобедаем.

За столом генерал, обращаясь к дочери, продолжал:

— Вот и комбат не встречал наводчиков в юбке, а тебе вынь да положь. Служила бы уж медсестрой.

— Не дадите пушку, пойду в разведку.

А это уж… в приказном порядке; запрещаю! Слышишь?

Он отпил глоток водки, крякнул в ладонь и поднялся. Притянул к себе дочь, тихо проговорил:

— Будешь наводчиком, будешь. Только матери не пиши. Не надо её пугать. У неё и так за нас душа изболелась.

Все поднялись вместе с генералом. А он, направляясь к двери, тронул руку Пряхина и тихо, на ухо, сказал:

— Ты уж… как нибудь… побереги…

Пожал ему крепко руку и, увлекая за собой офицеров, вышел. В избе остались потрясённый и обескураженный новостью Пряхин и Настя.

Владимир, не поднимая головы, сказал:

— Вы же медик. Зачем вам… пушка?

Смущённая, стояла у скамейки и девушка. Позу не изменила: стояла, чуть отставив ногу в хромовом, ярко начищенном сапожке, левая рука — на пряжке ремня. В углах губ блуждала торжествующая улыбка.

— Отец меня допрашивал, а теперь и вы. Может, хватит?

— А… генерал, он какую должность занимает?

Настя смотрела на Владимира смело, не скрывая радости.

— Нашла я вас.

— Меня? Но как?

— А так — просто. Я ведь из полка вслед за вами уехала, — отец мне вызов прислал. И в штаб определил, у себя под боком. Я названивать стала: где Пряхин, куда перевёлся? И вот — разыскала. И взбунтовалась: хочу наводчиком, на батарею.

Пряхин мялся в смущении.

— Я думал о тебе, всё время думал.

— Правда?

— Что — правда?

— Что думал.

— Конечно. Всё время. Письма в полк писал.

Теперь оба они краснели и смущались, и не знали, о чём говорить.

— А наводчиком, не назначу. В медпункте будешь. С Анаховичем.

— Кто такой Анахович?

— Фельдшер наш. С ним будешь.

Рассмеялась Настя. И ласково этак подтолкнула его к двери.

Старший лейтенант увидел в конце улицы движение машин, — генеральская свита отъезжала. Командир батареи проводил замыкавший колонну «виллис» командира полка. Увидел подходившего Пряхина.

— Пойдём–ка обсудим наше новое положение.

Они отошли подальше от дома, где у телефона и рации дежурили девушки–солдаты. Комбат озадаченно, но, впрочем, несколько игривым тоном проговорил:

— Свалилась на нашу голову…

Оглядел офицера, предложил сесть на торчавший у дороги полусгнивший пень.

— Где она сейчас?

— Кто?

— Ну, да эта… Сержант–разведчик.

— А она разве разведчик?

— Ну да. Командир отделения из взвода армейской разведки. Она, видишь ли, немецкий хорошо знает. Так по–ихнему чешет, будто заправская фрау.

Пряхин снова вспомнил нечаянно подслушанный разговор у стены сарая. Нарочито равнодушно спросил:

— Где же выучилась?

— Отец её в Германии лет пятнадцать военным атташе служил, там она и родилась. Немецкий–то язык для неё роднее родного, выходит. Ну, а теперь генерал–то, ясное дело, чтоб в тыл врага не послали, — к нам её, на батарею. Она уж много раз с ребятами за языком ходила.

— А мы… Почему к нам?

— Условие отцу поставила: если не в разведку, так на батарею. Настоящую, фронтовую. И чтоб наводчиком к пушке, непременно наводчиком, чтоб самой, значит, по немцам лупить. Вот, шельма! Так что давай, обучай. Да смотри, баловства не позволяй. Девка она красивая и формы при ней. А наш брат формы ох как любит! По себе знаю.

Капитан встряхнул плечами и как–то зябко поёжился.

— Хороша чертовка! Если б не отец–генерал… М–да–а… Так вот… Чтоб пушкари не лезли к ней! И младшего лейтенанта Болинского, батарейного хлыща, гони к чертям собачьим. Я уж видел, как он при ней хвост распустил. Замечу что — вытурю. Так и скажи ему — с батареи вытурю, понял?

— Понял, товарищ капитан. Всё ясно.

— Ладно, иди во взвод, тренируй пушкарей. Тут на нашем участке немецкие танки собираются. По слухам сам генерал Гудериан дивизию поведет.

Старший лейтенант козырнул и пошёл на плац.

На плацу за огородами, вскопанными батарейцами Пряхина, полным ходом шли занятия огневой подготовкой. В окопе командира взвода в каске и с биноклем стоял сержант Касьянов. Это был боевой и любимый солдатами командир. Он отрабатывал со взводом стрельбу по танкам.

Пряхин спустился к нему в окоп и жестом велел продолжать. Оглядывая орудийные расчёты, на сиденье первого наводчика увидел Настю. «Она уж тут!» — подумал он с досадой или на её самовольство, или на то, что дело сделано без него.

Спросил у Касьянова:

— На первом орудии новый наводчик?

— Да, девушка–сержант. Комбат приказал.

— А фамилию её — знаете?

— Сержант Абросимова.

— Вы ей показали, что и как делать?

— Она пушку назубок знает и наводит лихо. Отлично справляется. Где–то уж научилась, и даже по самолётам боевыми палила. Будто бы подбила одного.

— Во как!.. Ну, ладно. У нас на первом орудии первым наводчиком ефрейтор Панасенко был. Его куда?

— Вывели в резерв. Командиром отделения будет.

— Если так — хорошо. Ну, сержант, дай–ка я задам пушкарям задачу.

«Стреляли» по танкам долго. Пообедали и опять «стреляли». Пряхин задачи предлагал сложные: танки то фронтом идут, и тогда орудия бьют по лобовой броне, то флангом обходят, — тогда их по гусеницам ловчее. Подаст командир команду, а сам к одному орудию подойдёт, другому. Нового наводчика словно не замечает, а когда и подошёл к орудию, то не к ней, а к наводчику второму — младшему сержанту Ивану Титаренко. Смотрел, как он совмещает стрелки по углу места, а сам глаз косил на стрелки наводчика первого. Малую оплошность заметил, строго сказал:

— Сержант Абросимова! Ствол придержали. В нашем деле всё решают секунды.

Не возразила и даже не глянула на командира, лишь румянцем на щеках показала волнение. И по азимуту вела ствол ровно и быстро, стрелки совмещала точно.

Командир орудия, низенький, юркий сержант Скоробогач, — сам отличный наводчик, — стоял возле Абросимовой, тихо ей подсказывал. А Пряхин подавал для орудия новые команды, одну сложнее другой, и требовал быстроты, ровного хода ствола. Голос его, нарочито строгий и не в меру громкий, смущал в первую очередь его самого. За показной строгостью прятал Пряхин свою робость, свою неловкость и растерянность перед необычным наводчиком.

Настя и в самом деле держалась уверенно, так, будто пушкарём была много лет.

Объявив перерыв, старший лейтенант подошёл к ней, заговорил так, словно и не знал её никогда.

— А вы, товарищ сержант, неплохо наводите. Ствол у вас без рывков идёт.

— Но вы же мне сделали замечание.

Пряхин смешался на минуту.

— А это так… для порядку. Но вообще–то… вы, верно, не впервые маховичок в руках держите?

— Да, ходила к пушкарям. Они мне позволяли.

— Это меняет дело. Важно в бою не растеряться… А вам нужна моя помощь? — вдруг выстрелил он, как пароль, на чистейшем немецком языке.

Она повернулась к нему и взгляды их встретились. Её серые с прозеленью глаза расширились, сделались круглыми, как у совы.

— Откуда вы знаете немецкий язык? — спросила Настя по–русски.

— Я рано потерял отца, — продолжил он по–немецки, — и вырос в немецкой семье. Невдалеке от Камышина и Сталинграда.

— Да, там колония ольденбуржцев. При Петре Первом приехали.

Сержант кинула взгляд по сторонам, — близко никого не было.

— О том, что вы владеете немецким, кто–нибудь знает?

— Нет, никто.

— Хорошо. Я вам советую, нет, я вас очень прошу, я даже требую: храните это в тайне.

— Я так и делаю. Помните там, в ночном полку, — разве кто знал об этом?

— А там почему вы скрывали?

— Стоило мне проболтаться, как меня тотчас забрали бы в разведку.

— Вы боитесь?

— Нет, не боюсь. В авиации любил летать, а тут… полюбил артиллерию. Вы же вот хотите стрелять из пушки, я — тоже.

Девушка задумалась. Глаза её сузились, потеплели. Страх за него прошёл. Она не хотела, чтобы Пряхин ходил в разведку.

— Разведку я люблю больше, — там риск, схватка характеров. Но там я боюсь другого, до дрожи, до боли в сердце. Меня пугает плен.

— Да, конечно, я понимаю. Но вам и отец запретил.

— Экспедиция готовится помимо отца. Он о ней ничего не знает и не должен знать.

— Вам нужен шофёр!

— Да, нужен. Я об этом подумаю. А сейчас идите. Мы не должны подолгу оставаться вместе.

Владимир пошёл к своему окопу. Занятия продолжались.

Старший лейтенант после многочасовых занятий на плацу приходил домой, ужинал молоком с белым хлебом и уходил в хлев на сеновал. Спал он крепко, без сновидений и до тех пор, пока не разбудит ординарец Куприн.

Сном младенца спал он и на этот раз. И, внезапно проснувшись, не знал, сколько он проспал и который был час, но чётко и громко раздавшаяся немецкая речь точно молотом ударила его по голове.

— Я напишу Сталину, и вы оба с отцом загремите в Сибирь. Не забывай, что ты родилась в Германии, жила там шестнадцать лет, с двадцать четвёртого по сороковой год, — и по духу, и по воспитанию ты немка.

— Я русская, в отличие от вас.

— Ты немка, и никуда от этого не уйдешь. Это ведь как представить. Скажу, что сам видел, как ты фонариком подавала сигналы вражеским самолётам.

И после паузы:

— Вот настрочу доносик… Можешь представить, что будет тогда с твоим любимым папенькой, а заодно и с маменькой.

— Вы не посмеете.

— Я посмею, а ты лучше не сопротивляйся. Командованию язык нужен. И не кто–нибудь, а офицер, да ещё штабной.

Пряхин проснулся и жадно прислушивался к разговору. Подобрался к стене, где под самой крышей была оторвана доска и сияла звёздами полоска неба. Заглянул вниз и увидел стоявших один против другого мужчину и сержанта Абросимову. Мужчина вновь заговорил по–немецки.

Пряхин тихо сполз с сеновала, вышел на улицу с другой стороны и долго осматривался. Безлунная ночь плотно пеленала дома, деревья, постройки, за дальней околицей, на пруду, кричали лягушки. По улице шли два человека, видимо, разводящий с караульным. Он сел на завалинку своего дома. Тьма постепенно начинала редеть, дома и деревья явственно проступали в темноте. Начинался рассвет.

События разворачивались стремительно. Из штаба армии в полк прибыл офицер разведки и торопил Абросимову отправиться во вражеский тыл. Командир полка выделял ей в помощь любое количество солдат, но никто из них не знал немецкий язык. Абросимова протестовала: нужен шофёр со знанием языка. И тогда из штаба полка во все батареи поступил запрос: кто владеет немецким языком? Пряхин сказал комбату:

— Я знаю немецкий.

— Откуда? — удивился капитан Бородин.

— И довольно хорошо. Я несколько лет жил в семье немцев Поволжья.

Пряхина послали в полк. В штабе он увидел офицера разведки, сержанта Абросимову и низкорослого капитана с мелкими кудряшками волос на забинтованной голове, с глазами недобрыми, всё время куда–то уплывавшими.

Капитан где–то ушиб голову. Он въедливо и настороженно разглядывал Пряхина. Треснувшим голосом задавал вопросы:

— По–ихнему смекаешь?

— Рад с вами побеседовать, — ответил Пряхин по–немецки.

— Водить машину умеешь?

— Да, конечно, — продолжал Пряхин.

— У вас отличный выговор, — вступила в беседу сержант, — вы сойдёте за немецкого офицера. С вами я поеду, — и, пожалуй, вдвоём. Провожатых не надо.

Капитан не сводил с него ошалелых тёмных глаз. По–русски спросил:

— Вы живёте у тёти Поли?

— Да, верно. Мою хозяйку зовут тётей Полей.

— И постель устроили себе на сеновале? — продолжат капитан.

— Да, на сеновале.

— И слышали наш разговор с сержантом Абросимовой?

— Ночью я имею обыкновение спать, а в том, что вы облюбовали для беседы место у сарая тёти Поли, моей вины нет.

— Да, да… А теперь расскажите, откуда вы так хорошо знаете немецкий.

На словах «так хорошо» капитан сделал акцент, и это не понравилось Пряхину. «Плохо тебя стукнул кто–то», — подумал он в сердцах, предчувствуя неприятности от знакомства с этим субъектом.

— Извините, — заговорил Пряхин, и нотки недовольства зазвучали в его голосе, — но кто вы такой? С кем я имею дело?

— Я — начальник особого отдела полка капитан Мишин — Винт, — жёстко отчеканил капитан.

«Особист!» — с явной враждебностью подумал Пряхин.

Он не знал полкового прозвища капитана «Миша Винт». Зато много слышал о злокознях особистов. Большую власть имели они над людьми в военное время. Боялись их солдаты и офицеры, обходили стороной. Если уж они к кому прицепятся, — быть тому в штрафной роте. Доносов их наверху никто не проверял, какую напраслину ни взвалят, всему верили, — «органы никогда не ошибаются».

— Вы, Пряхин, пока выйдите, а мы тут посоветуемся, — сверкнув чёрными глазами, сказал капитан.

Пряхин слышал, как тревожно и гулко бьётся его сердце. Перспектива отправиться с Настей в тыл к немцам его не радовала. И не страх тревожил, а то, что он попадал под начало этого чёртова особиста.

Но вот Пряхина позвали. Капитан, глядя куда–то вниз, на ремень собеседника, проговорил:

— Отправляйтесь на батарею, ждите нашего решения.

Возвращались на мотоцикле.

— Держитесь за меня крепче, — сказал Пряхин Насте. — Прокатимся с ветерком!

Армейская разведка доносила: крупные соединения танков сосредоточиваются в районе Курска и Белгорода.

Командир батареи объявил огневому взводу боевую готовность номер один.

Спали в землянках и в окопах возле орудий. На рассвете артиллеристов поднял сигнал боевой тревоги. Дальномерщик показывал рукой на черневший вдали пригорок:

— Танки, товарищ старший лейтенант!

— Какие танки? Может, наши?

— Кресты на боках. Немцы!

Пряхин прильнул к дальномеру — прибору, в котором четыре пуда оптики. Явственно увидел кресты на боках танков. Они выползли на пригорок, остановились и, чудилось, как тараканы, шевелили усами. Их было три.

— Сколько до них? — спросил командир, хотя дальномер был под руками и ему стоило взглянуть на шкалу.

— Три тысячи пятьсот метров! — доложил ефрейтор, командир расчёта.

Наступила минута, мучительная для Пряхина: он решительно не знал, что ему нужно делать. Ударить по танкам — спугнуть их. Правда, они и сейчас могут в любой момент развернуться и — восвояси. Может быть, повременить пока…

Касьянов стоял рядом.

— Ну! — не поворачиваясь к нему, выдавил командир.

— Будем ждать. Бить — так уж наверняка.

— Опустить стволы! Не двигаться! — скомандовал Пряхин.

Прильнули к прицелам наводчики Титаренко и Абросимова замерли у окуляров наводчики других орудий.

Танки, между тем, понюхали–понюхали, двинулись дальше, прямо на батарею. «Вот она маскировка!» — с радостью подумал Пряхин, вспомнив, как ещё вчера требовал зарыться глубже и брустверы обложить дерном, — так, чтобы и с близкого расстояния не разглядеть батарею.

— Команду подайте, — тихо проговорил Касьянов.

— Какую команду? Ах, да…

Танки изменили направление и шли как бы стороной. Однако же приближались, подставляя бока под пушки. Касьянов, верно оценив ситуацию, сам скомандовал:

— Первому и второму орудию — по головному! Третьему — по среднему! Четвёртому — по заднему…

«Вот меланхолик! — ругнул себя Пряхин, — не смог вовремя…»

И немедленно подключился:

— Приготовиться!..

И когда дальномерщик доложил: «До головного восемьсот метров…», Пряхин скомандовал:

— Бронебойными, темп две секунды, — огонь!

Рявкнула батарея, и тотчас же вслед за первым залпом сотрясли воздух второй, третий, четвёртый, пятый…

И почти одновременно все орудия прекратили стрельбу. Пряхин не мог понять почему. Он же не давал команды…

Смотрел в бинокль и ничего не видел. Над батареей повисло облако дыма, оно уплывало вперёд и закрывало танки. Их не было видно.

Подошёл к Титаренко.

— Ну что? — спросил тихо.

— Танки горят, товарищ старший лейтенант. Наш загорелся первый.

Настя смотрела вперёд на облако и делала вид, что командира не замечает.

Пряхин на мотоцикле с двумя солдатами поехал к танкам. Один из них горел, два других, накренившись на бок, замерли. Владимир издали осмотрел их в бинокль. Признаков жизни никаких.

Солдат спрыгнул с коляски.

— Разрешите, разведаю?

— Идите, но будьте осторожны.

Солдат, оставшийся в коляске, сказал:

— Мозги у них сварились. От зенитного снаряда всегда так: если уж попал, считай, — всё: мозги набекрень!

Вспомнил Владимир, как в училище преподаватель говорил: «Страшна зенитная пушка и для танка: ствол у неё длинный, начальная скорость полёта снаряда около километра в секунду. Представьте, как почти пудовая чушка с такой скоростью может садануть с маху!..»

Вернувшийся солдат подтвердил:

— Покойники. Из носа и ушей — кровь, а в первом танке весь экипаж всмятку. Снаряд броню прошил.

Старший лейтенант приказал вытащить немцев и сложить у своих машин. Из их карманов извлекли документы, отстегнули кобуры с пистолетами, собрали автоматы, гранаты. Пряхин поднялся на головной танк, осмотрел в бинокль местность: до самого горизонта не было видно движения войск. Знать, далеко забежали танки боевой разведки.

В суматохе не заметили подъехавший со стороны батареи «виллис». Вместе с начальником штаба к танку подходил командир полка — грузный, седой, но с молодым и свежим лицом, майор Соболев. Пряхин, спрыгнув с танка, доложил:

— Товарищ майор! Пятнадцатая батарея подбила три вражеских танка!

— Молодцы! Хвалю батарейцев. Лихо вы их.

Прошёл к лежавшим рядком немцам, в раздумье постоял над трупами.

Кто–то из солдат сказал:

— Молодые ребята.

Майор обернулся, посмотрел строго.

— Пожалел врага! А промешкай вы минуту–другую, и тогда бы вашим матерям плакать. Пушки–то у них вон какие! Немного и нашим уступят.

Помолчал.

— Люди, конечно. Да ведь не звали мы их.

Отвел Пряхина в сторону, спросил:

— Где командир батареи?

— Не знаю, товарищ майор. Наверное, у себя. Танки–то неожиданно появились, чуть свет забрезжил.

— Ладно. — Командир полка крепко пожал офицеру руку. — Всех, кто отличился, срочно представьте к награждению.

Всю ночь зенитная батарея пробиралась на машинах по полям и просёлочным дорогам к железнодорожной станции Кочубеевка, а к утру прибыла на место, где ей приказано было занять огневую позицию.

Солдаты разбились по расчётам, вооружились лопатами. Особая команда была выделена в помощь девушкам–зенитчицам, которых на батарее тридцать — прибористки, разведчицы, связистки. У них масса приборов и аппаратуры, — всё это надо поглубже укрыть в траншеях, — а сверх того девушкам нужны просторные землянки, — без помощи ребят им не обойтись. И вот когда все солдаты, сняв гимнастёрки, принялись рыть окопы, из местного посёлка заявился паренёк и спросил «самого старшего командира»:

— А почему ты хочешь говорить с командиром? — обступили его солдаты. — У тебя есть от нас секреты? Может, это военная тайна, какую нам знать не положено?

Солдаты с любопытством оглядывали паренька. На нём были лохмотья, он был бледен и худ.

— Тебя как зовут? — спросил Касьянов. Он сам воспитывался в детском доме, и затрапезный вид мальчонки тронул его.

— Федька Ус, — ответил мальчик.

— Ус! — удивились солдаты.

— Ус, а безусый! Ты, верно, украинец, только у них такие странные фамилии. Вон у нас на батарее… ефрейтор Рябокляч, рядовой Серобаба…

— Фамилия как фамилия, — обиделся Федя. — И никакая она не странная!

— Ладно, — сказал Касьянов. — Хорошая у тебя фамилия. И нечего над ней смеяться.

Старший сержант строго оглядел солдат.

— Я тоже командир, — обратился он к парню, — видишь — у меня на погонах красные полосы. Рассказывай спою тайну.

— Не буду я тебе рассказывать, — замотал головой Фёдор. — Ты мне самого главного позови. У меня дело важное, — Федька Ус сурово сдвинул брови, напрягся. — Очень важное.

И тогда Касьянов послал наводчика орудия ефрейтора Канарейкина доложить командиру взвода.

Старший лейтенант явился тотчас же и очень рассердился, увидев возле орудия оборванного паренька. Назначенный недавно командиром, он хотел казаться строгим и говорил басом.

— Кто таков? Как попал в расположение огневой позиции?

Старший сержант, вскинув к козырьку руку, доложил:

— Федька Ус, товарищ командир! Имеет сообщить важные секретные сведения.

— Докладывай! — разрешил старший лейтенант и тронул рукой край пилотки, желая удостовериться, строго ли расположена звёздочка надо лбом.

Но Федька и не думал бояться грозного офицера: взяв его за рукав гимнастерки, потянул в сторону. И когда они были уже на порядочном расстоянии, горячо зашептал:

— Знаю, где летает немецкий самолёт! Он заявляется вечером, когда начинает смеркаться. Идёт низко, над самыми путями — вон там, где копна стоит. Не верите?

— Хорошо! — сказал командир. — Пусть только появится. Мы ему покажем, где раки зимуют!

Пряхин не видел тут никакой тайны и потому говорил громко. К тому же он и сам предполагал, что именно оттуда могут налететь вражеские самолёты: ведь там запад, и над путями им легче ориентироваться. «Где же тут секрет?» — говорил его насмешливый взгляд.

Федю это обидело. Он украдкой взглянул на солдат — не слышат ли они разговора? — и вновь зашептал:

— Вы ничего не знаете, а я знаю, потому как видел. Самолёт летает низко, и пушка его не берет. У ваших пушек ствол к земле не опускается.

— Вот те на! — взмахнул рукой Пряхин. — Он мне будет рассказывать, как стреляют пушки! Да ты откуда знаешь, как они стреляют?

— Тут до вас зенитка стояла. Лупит по самолёту, а снаряды верхом идут мимо цели. Фашист и летит себе спокойно, а как со станцией поравняется, — бомбы бросает. Эшелоны–то и горят.

Федя замолчал. На глазах показались слёзы. Всхлипнув, он добавил: Мамка моя на путях работала. Осколком её в спину ударило…

Помрачнел командир, брови насупил. Фёдора за плечо тронул и глухим, дрогнувшим голосом проговорил:

— Ладно, брат Фёдор, держись. Мы же с тобой мужики.

Захотелось помочь парню. «Вот вечером прикажу старшине подобрать ему… что–нибудь из обмундирования. Да консервы пусть ему даст. Ведь поди голодает».

— А папка твой где? Воюет, небось?..

— Папка тоже погиб. Похоронка ещё в прошлом году пришла.

И опять всхлипнул парень, плечи его стали вздрагивать. Он сжал кулаки и погрозил ими в сторону копны:

— Я бы их, гадов — вот как угостил!..

— Ну, будет тебе, будет, Фёдор. Родителей не вернёшь, а жить надо. Теперь уж ты сам… как–нибудь. Ты, правда, ещё маловат, трудно тебе будет, да свет не без добрых людей, пропасть не дадут.

Командир обнял Фёдора за плечи, и так они вдвоём, как два закадычных друга, вернулись к батарейцам. И уже тут, в присутствии всех солдат, старший лейтенант сказал:

— Спасибо тебе, Фёдор! Ты действительно принес нам важные сведения. Мы вот здесь поближе к путям и поставим первое орудие. Наши ребята встретят фашистский самолёт, не дадут ему прорваться к станции. А ты, Фёдор, иди теперь на кухню, — повар покормит.

— Товарищ командир! Я ещё не сказал самого главного. Пушку–то — вон в ту копну поставить. Самолёт не заметит и — напорется.

Солдаты засмеялись, улыбнулся и старший лейтенант.

Пряхин взял паренька за руку:

— Ну, ладно, иди на кухню. А я на станцию схожу, осмотрю местность, поговорю с людьми… Мы потом решим, как нам поступить. Обдумаем и твоё предложение.

На станции Пряхину подтвердили всё, что говорил Фёдор: самолёт, действительно, летал на низкой высоте, подкрадывался со стороны копны, и зенитная пушка, стоявшая здесь несколько дней, его не доставала.

Возвращаясь на батарею, он думал: «В копну, конечно, орудие не поставишь, но где–нибудь поближе…»

Подошёл к Касьянову. Тот сидел на свежевырытом бруствере и в сильный артиллерийский бинокль оглядывал Федькину копну.

Заметив командира, поднялся.

— А Федька–то дельную мысль подал: орудие там вполне разместится. Может, попробуем, товарищ старший лейтенант?

Всего лишь несколько дней служили они вместе, а Пряхин уже успел полюбить Касьянова. Обстоятельный и умный парень. Ему бы офицером быть.

— А ну–ка, дай бинокль!

«Места, конечно, маловато. Вот если бы стог соломы тут был!.. Однако орудие замаскировать можно».

Показался паровоз, за ним вагоны с красными крестами на боку. Это был эшелон с ранеными солдатами, их везли с передовой. Там, на западе, в нескольких километрах от Кочубеевки, шли горячие бои. Враг рвался к Воронежу и Курску. На станции теперь скопилось четыре состава: два с боеприпасами, один — с ранеными и ещё какой- то сборный. Впереди был разбит железнодорожный мост, и движение поездов временно остановилось. Командир батареи, ставя задачу, сказал Пряхину: «Головой отвечаешь за станцию, чтоб ни одна бомба не упала!»

Пряхин повернулся к старшему сержанту:

— Быть посему! Зарывайся в копну, готовь орудие к бою!

Никогда не приходилось зенитчикам стрелять в таких условиях, невиданное это было для них занятие, однако за дело взялись резво. Подвезли на машине орудие, ящики со снарядами. Из посёлка принесли грабли и вилы. Проделали в копне проход, расчистили площадку. В орудийном расчёте половина бойцов — люди деревенские, из соломы они быстро наплели маты и закрыли орудие так, чтобы при стрельбе копна не загорелась. Наконец всё устроилось: и снаряды подносить удобно, и копна не изменила формы. Лётчик, если он на этот раз появится, никаких перемен не заметит. Одно плохо — не было с бойцами Фёдора: как ушёл он с батареи ещё утром, так и не появился.

Привезли обед. Раскладывая по котелкам пшённую кашу со свиной тушёнкой, ефрейтор Канарейкин сказал:

— Ах, жаль, нет парня!

Кто–то из солдат заметил:

— Башковитый паренёк! Ишь веда, чего придумал…

Пушкари помолчали, им было неловко за то, что они не сразу оценили умное предложение, да ещё позволили себе насмехаться над Фёдором.

День клонился к вечеру. Солнце некоторое время стояло над зенитчиками и словно бы изумлённым оком наблюдало за их работой, потом медленно стало скатываться к горизонту и, красное, разомлевшее от дневных трудов, на минуту остановилось у самого края земли — как раз в том месте, куда тянулись чёрные нити железнодорожных путей.

Солдаты замерли у своих мест. Откуда ни возьмись, появился Фёдор. Быстро обежал копну, оглядел её со всех сторон и остановился у ствола орудия.

— Во, здорово! — воскликнул он. — Я же говорил вам, говорил!..

Заметив Касьянова, стоявшего под тенью плетёного щита, Фёдор помялся и спросил:

— Можно, я снаряды буду подносить?

— Снаряды? — удивился командир орудия. — Ну нет, это дело сноровки требует, тут, брат, нельзя без учёбы. Да к тому же гражданский человек в боевом расчёте не положен. Ты нам другую службу сослужи. Вон сосна на пригорке стоит, видишь?

— Вижу.

— На самую верхушку можешь забраться?

— Эка важность! — хмыкнул Фёдор. — Я и не на такие деревья лазал!

— Вот тебе бинокль, а вот флажок красный. Забирайся на сосну и смотри в оба. Как только самолёт услышишь или увидишь, — сигнал подавай. Вот так!

И старший сержант стал размахивать над головой флажком.

— Понял, понял!

Фёдор помчался к сосне. Ефрейтор Канарейкин, провожая его взглядом, проговорил:

— Ах, жаль, каши у нас не осталось. Парня бы накормить надо.

— Что–нибудь придумаем, — успокоил его старший сержант.

А Федька тем временем подбежал к сосне и кошкой вскарабкался на вершину. Удобно расположился между двумя большими ветвями и как взаправдашний артиллерийский наблюдатель стал в бинокль оглядывать небо. На западе — в том краю, где бились с врагом наши армии, — разлилось красное зарево вечернего заката. Чудилось Фёдору, что это отражался в небе огонь орудийных залпов, и даже как будто слышались разрывы бомб и снарядов, лязг танковых гусениц, гул моторов. В то время картины боёв зримо представлялись и людям, жившим далеко в тылу, — и старикам, и женщинам, и детям. Федя жил в прифронтовой полосе. Совсем недавно в их посёлке были немцы, — он войну видел в лицо, её страшные картины стояли у него перед глазами. И только ночью, засыпая в своей пустой и холодной комнате, он забывал об опасностях, о том, что остался один, без родителей, и что нет у него одежды, и ел он только то, что удавалось добыть на редких случайных заработках. Вот и сейчас он очень хотел есть, а вечерняя тёплая истома клонила ко сну. Вспомнил, что уже несколько ночей он не был дома, жил на станционных путях, возле эшелонов с ранеными, — то подавал им воду, то свёртывал из клочков газеты самокрутки — выполнял все просьбы, с которыми к нему обращались. Иной раз помогал сестре или няне: приносил воды из колодца, выносил из вагона мусор, старые бинты. Раненые его кормили, говорили ему ласковые слова, обещали помнить о нём и писать ему из госпиталя письма.

И теперь, думая о раненых, он забывал голод, и ему было хорошо.

Между двумя ветвями он устроил настоящее ложе, и сон подкрадывался к нему, но Фёдор помнил, что находится на посту, что батарейцы на него надеются и ждут от него сигнала. При этих мыслях он стряхивал дремоту, принимался вертеть головой и внимательно осматривал небо на западе. Правда, самолёт всегда появлялся в сумерках. Один раненый лётчик говорил, что фашисты боятся наших истребителей и подкрадываются к цели по–воровски, под покровом сгущавшейся темноты. А теперь ещё светло, можно бы, казалось, и подремать, но Фёдор зорко оглядывал пространство, чутко ловил малейшие звуки.

Но вот перед глазами поплыли картины недавнего детства, когда войны ещё не было и все люди жили беззаботной счастливой жизнью. Вспомнился теплый апрельский день, когда отец его, Николай Николаевич Ус, помощник машиниста паровоза, привёз из города Богодухова новенький велосипед, посадил на него сына и сказал: «Я буду толкать тебя сзади, а ты рули». И Фёдор поехал. Он рулил сам и не падал, и ехал вперёд, и, когда надо было, сворачивал на одну тропинку, на другую… Вот только ноги его не доставали педалей, и он не мог сам крутить колёса. Но и так ему было хорошо, и он всей грудью вдыхал прохладный весенний воздух, и ехал всё дальше от барака, в котором они жили.

На следующий день, катаясь с отцом, он изловчился доставать педали и, перевешиваясь то в одну сторону, то в другую, нажимал на них, и велосипед, повинуясь его воле, ускорял ход. Фёдор оглянулся назад, увидел, что отец отстал и что он едет один… И тут он от восторга закричал: «Папа, гляди! Я еду один!..» И ещё сильнее стал нажимать педали и уехал далеко–далеко, а там развернулся и так же самостоятельно подъехал к бараку. Отец и мать сидели на лавочке и улыбались. Отец сказал: «Федька–то мой — орёл!..»

Это было весёлое, счастливое время. И Фёдор, наверное, ещё что–нибудь припомнил бы, но снизу его окликнул звонкий девичий голосок:

— Эй, парень! Слезай! Ужин тебе принесла.

Он ловко спустился на землю, взял из рук девушки котелок, стал есть. Девушка сидела рядом, — ему было неловко, и он делал вид, что совсем не голодный, что только так… проголодался малость.

— Давай знакомиться, — сказала девушка, — меня зовут Марина. Я из отделения связи, телефонистка — Марина Морозова. Вон, видишь, в траве телефонный аппарат спрятала. Я и нитку сюда протянула, — на случай, если будет темно и твоего флажка не увидят. Так что ты того… Как заметишь самолёт, — кричи мне. Флажком маши и кричи.

— Понятно.

Фёдор был недоволен вторжением в его пределы постороннего, как он считал, человека. Он и один бы справился — чего уж тут! Однако, Марина ласково смотрела на него, и ему было с ней хорошо. Она была красивая и ещё совсем молодая, — наверное, немногим старше Фёдора.

Марина взяла у Фёдора бинокль и стала наблюдать. С минуту она стояла на пригорке, что возвышался близ сосны, а затем взобралась на несколько нижних сучьев и наблюдала уже с дерева, хотя сидела она и не очень высоко от земли.

Впрочем, Фёдор быстро управился с кашей. И снова взобрался наверх и занял своё излюбленное место. Марина же, отдав ему бинокль, спустилась на землю, пошла к своему телефону.

И долго они сидели на своих местах: Фёдор — наверху, Марина — внизу. Уже солнце утонуло за чертой горизонта и верхняя кромка заката подёрнулась лиловой полосой, растаяли на земле тени и всё стало окутываться серым полумраком — и только в воздухе по–прежнему стояла тишина, и ничто не нарушало тёплой истомы летнего вечера. Юный наблюдатель зорче вглядывался вдаль, в ушах у него звенело от напряжения. Он всё ждал: вот–вот раздастся прерывистый гул самолёта, а затем и сам крылатый разбойник покажется над лесной посадкой.

На станции от взрослых людей Фёдор слышал, что немцы — люди пунктуальные, летают в одно и то же время — минута в минуту.

Между тем, к станции подошёл ещё один эшелон — на этот раз с горючим, состав небольшой, из нескольких цистерн, но Федя знал, как это опасно в случае бомбежки. Никак нельзя подпустить самолёт к станции! «Ну, Фёдор, — мысленно обращался он к себе, — на тебя вся надежда!» И вот в тот момент, когда он оглядывал небо над посадкой, водя биноклем до самого горизонта, ему вдруг послышался знакомый гул, тот самый противный прерывистый гул, за которым следуют взрывы, огонь, пожары и смерть. Сначала он раздался глухо, едва внятно, но потом снова стало тихо. И Фёдор подумал, что это ему почудилось. Вот хорошо, что не крикнул, не замахал флажком. Но гул раздался вновь, — теперь уже явственно. Как и вчера, самолёт летел над путями. Фёдор замахал флажком и закричал:

— Самолёт, самолёт!

Вражеский бомбардировщик приближался.

Марина тоже смотрела в сторону посадки. Фёдор показывал чёрную точку в небе, кричал: «Вон, вон летит, — видишь?»

Марина на мгновение замерла, а потом закричала в трубку:

— Бомбардировщик Ю-52! Курсом на станцию!

Фёдор махал флажком. Он был уверен, что только его сигналы и принимает старший сержант Касьянов и что больше никто не знает о приближающемся самолёте. О Марине он как–то в эту минуту не думал.

Фёдор и Марина теперь уже хорошо видели весь силуэт вражеской машины. Это был тяжёлый трёхмоторный самолёт со множеством бомб под фюзеляжем и крыльями. Бомбовоз летел тихо и гудел надрывно, тяжело. Маленький разведчик, не переставая размахивать флажком, смотрел в бинокль и видел на его тёмно–зелёном борту красного дракона. Из его пасти вылетало пламя. Фёдор покачнулся на своих сучьях и чуть было не упал с дерева. Ещё крепче схватился за сук и всё махал флажком. Не слышал он, как наводчики орудия Титаренко и Настя Абросимова, беря на прицел самолёт, в один голос сказали:

— Молодец, Фёдор!

Орудийный расчёт уже давно изготовился к бою: подносчики выстроились в ряд, держа на руках снаряды.

Самолёт приближался. Его теперь видели все зенитчики. Хищная стальная птица летела низко–низко — над самой лесной посадкой. Лётчики держали курс на станцию, не подозревая скрывавшейся на пути засады. На это и рассчитывали зенитчики. Они не спеша прицелились и, когда громадный бомбовоз, распластав крылья, был уже совсем близко, Касьянов подал команду:

— По самолёту… Осколочным… Огонь!

Грянул выстрел. Сноп огня полыхнул под фюзеляжем. Самолёт качнулся, пламя вырвалось из–под крыла, и машина стала валиться на землю. Вместе с бомбами она рухнула в овраг невдалеке от огневой позиции батареи. Страшный взрыв потряс окрестности. Из оврага метнулся огонь, чёрные обломки поднялись высоко над полем. Зенитчики хотели было бежать к месту взрыва, но старший сержант их остановил. Как раз в эту минуту Фёдор снова замахал флажком. Со стороны посадки послышался гул другого самолёта. И через минуту наводчики брали на прицел такой же бомбардировщик. Очевидно, немцы узнали о скоплении эшелонов на станции и на этот раз послали два самолёта. Второй, так же как и первый, шёл над самой землёй и держал курс над путями. Но лётчики сейчас, видимо, заподозрили неладное: подлетая к копне, машина вдруг взмыла вверх и метнулась в сторону. Но было поздно: грохнул выстрел, — снаряд угодил в левый мотор, и из него сначала потянулась струйка, а затем повалили чёрные клубы дыма. Самолёт задрожал, моторы его взревели, — на полном газу он устремился в высоту. Лётчики на двух моторах пытались уйти в безопасную зону. Они разом сбросили бомбы на картофельное поле и стали быстро набирать высоту, но тут изо всех стволов снова ударила батарея. Дым и пламя окутали немецкий самолёт, в воздухе что–то затрещало, и зенитчики увидели, как у него вначале отвалился хвост, а вслед за ним из чрева машины вывалились с парашютами лётчики.

Старшему сержанту Касьянову очень хотелось встретить их автоматными очередями на земле, но и на этот раз он приказал всем оставаться на своих местах, — на случай, если в воздухе появятся другие самолёты. И только Фёдор, их боевой наблюдатель, не выдержал: он быстро соскочил с дерева и опрометью бросился к посадкам, куда опускались парашютисты. С другой стороны туда бежала группа солдат во главе с командиром взвода управления лейтенантом Болинским.

На краю картофельного поля, в молодом ельничке, завязалась перестрелка. Солдаты залегли. Маскируясь за складками местности, крадучись, они пробирались к месту, откуда раздавались пистолетные выстрелы. Но они слышались всё реже и реже, наконец лётчики выбежали из оврага и устремились к пригорку, где стояла сосна. Там ещё оставалась Марина. Туда же с вилами и лопатами бежали жители поселка, рабочие станции. Среди них Федя увидел и людей в гимнастерках, — это были легкораненые солдаты. Покинув свои вагоны и вооружившись чем могли, они устремились добивать фашистских молодчиков. И это придало Фёдору новые силы, он что есть духу бежал по направлению к сосне. Но Марины тут не нашёл. Из молодых посадок раздался её крик:

— Здесь немец! Сюда, сюда!

И Федя побежал на голос. Возле трёх маленьких ёлочек он увидел Марину и фашиста, запутавшегося в стропах парашюта. Федя уже готов был броситься на него, но Марина его удержала. Навела автомат на Лётчика, крикнула:

— Сдавайся, гад!

Фашист перевернулся на спину, и Федя увидел в его руке пистолет. В безотчётном порыве Федя шагнул вперёд, заслонив своим телом Марину, и как раз в этот момент раздался выстрел. Фёдор почувствовал удар в плечо, присел и согнулся от боли. Марина нажала спусковой крючок и автоматная очередь прошила фашисту ноги.

Подбежали люди из посёлка и со станции, — скрутили немцу руки, обрезали стропы парашюта. А совсем рядом вновь раздалась стрельба, — зенитчики окружили остальных членов экипажа и выбивали их из посадок.

Появилась санинструктор с батареи — девушка с красным крестом на рукаве. Вдвоём с Мариной они хлопотали над Фёдором. К счастью, рана оказалась не опасной — пуля лишь задела плечо, не причинив серьёзного вреда. Об этом Марина и сказала Фёдору. Он улыбнулся, на его бледном лице появился румянец. Вскоре он сам поднялся, здоровой рукой стряхнул с себя землю и медленно побрёл по направлению к посёлку.

— Ты куда, Федя? — окликнула его Марина.

Он оглянулся и пожал плечами. Не знал наш юный герой, куда ему нужно идти и что делать. Смущённо опустил глаза. Марина подошла к нему, взяла за руку, с укоризной сказала:

— Куда ты пойдёшь? Ты же раненый!

— Ты, молодой человек, пойдёшь с нами на батарею, в санчасть. Надо промыть рану, — приказала санинструктор.

Марина сама привела Фёдора на батарею, обо всём доложила комбату…

Весь день Фёдор лежал в санчасти на чистенькой постели и читал книгу, а вечером, незадолго до ужина, его вместе с другими солдатами вызвали на построение. Рядом с комбатом стоял незнаковый офицер с тремя орденами на груди. Это был командир полка майор Соболев. Он подозвал к себе Фёдора, поставил его лицом к строю и стал читать приказ:

— За мужество и храбрость, проявленные в бою с фашистскими самолётами, наградить Фёдора Николаевича Ус медалью «За отвагу».

Майор прикрепил медаль к рубашке Фёдора и крепко, по–мужски, пожал ему руку. Потом спросил:

— Хочешь служить в нашем полку?

Федя закивал головой: да, конечно, — он хочет быть настоящим зенитчиком! И тогда командир полка, обращаясь к строю, громко сказал:

— Зачисляю Фёдора Николаевича Ус сыном полка. Приказываю поставить его на все виды довольствия.

Утром следующего дня Марина вручила новому бойцу перешитую по росту военную форму, и Фёдор занял своё место на левом фланге батареи.

На груди его ярко светилась медаль «За отвагу».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В тот же вечер, когда пятнадцатая батарея сбила два немецких бомбовоза, Пряхин и Настя получили важное задание командования: пересечь линию фронта и добыть языка, но не простого, а офицера штаба.

В тёмную майскую ночь немецкий автомобиль «Опель- капитан» миновал район боёв близ Волчанска и помчался вдоль края леса, где укрылась бригада немецких танков.

Узенькая грунтовая дорога капризно петляла между полями и всё дальше отклонялась от леса к черневшему на горизонте селу Андреевка, Там по расчётам нашего командования должны были жить офицеры бригады и, главным образом, штабные.

Партизаны докладывали, что на восточном берегу Ворсклы невдалеке от села Грайворон располагает свои службы штаб четвёртой танковой армии. Было ясно, что противник на Белгород — Курском направлении готовит неслыханной силы танковый прорыв.

Месяц в южном небе только нарождался, но и он был закрыт тучами, — над полями нависла кромешная темень, накрапывал дождь.

Ехали без огней, дорога едва угадывалась.

Рядом с Пряхиным, который вёл машину, сидела Настя Абросимова. Несколько дней они отрабатывали версию своей дерзкой вылазки, и теперь им не хотелось говорить о деле.

Ехали тихо, боясь лишнего шума, и всю дорогу молчали, Для Насти это был десятый вояж за «живым товаром», Пряхин был в таком деле впервые. Он совершенно не представлял, как сложится ситуация и как они будут брать языка. Он ловил себя на мысли, что сделать это будет нелегко, что одно дело стрелять во врага на расстоянии и другое — вот так, увидеть его рядом, лицом к лицу, верно оценить ситуацию и безошибочно выбрать момент для решительных действий. В сердце шевелилась противная расслабляющая неуверенность, и он думал о том, как бы её преодолеть.

Настю сомнения почти не терзали, она планировала победу быструю и бескровную. В прежних вылазках ей отводили главную роль: заговорить с немцем, отвлечь его, а, может, и увлечь беспечной, игривой болтовнёй в место, где немца внезапно скрутят, засунут в рот кляп и потащат к своим позициям. Здесь же дело осложнялось тем, что их было только двое и свои были далеко. Правда, по натуре она была фаталистом: чему быть — того не миновать. Её превосходный немецкий язык внушал ей уверенность: всё обойдется самым лучшим образом.

Незаметно для себя девушка задремала, и голова её сползла на плечо спутника. Пряхин, увидев её спящей, напрягся, подобрался, почувствовал себя ответственным и за Настю, и за всю предстоящую операцию.

Небо внезапно посветлело, и впереди чёрными пятнами обозначилась Андреевка. Сердце Пряхина застучало гулко и часто. Он тихонько коснулся руки спутницы, — Настя испуганно очнулась, стала осматриваться.

— Итак, вы — шофёр, я — медицинская сестра из полевого госпиталя номер четыре. Ищем больного майора Ганса Шнитке, — Она говорила тихо, произнося слова раздельно и чётко.

— Помню. Не забыл.

На малой скорости въехали в село, навстречу им с истеричным визгом вылетела собачонка, другая собака, видно, большая, хрипло ухала из глубины двора. Словно привидения возникли впереди два солдата с автоматами.

— Остановитесь, — сказала Настя.

Солдаты расступились, а затем подошли с двух сторон к передней кабине автомобиля. Пряхин откинулся на спинку сиденья, Настя протянула документы и, не дав им опомниться, спросила:

— В каком доме живёт майор Шнитке? Нам позвонили и сказали, что он потерял сознание.

Проверяющий потушил фонарик и возвратил документы. Оба солдата пожали плечами:

— Майор Шнитке? Такого не знаем. А вот офицер из Берлина действительно болен. Не будет ли угодно сестре посмотреть его?

— Да, да, конечно. Проводите нас. Оба солдата сели в машину и предложили Пряхину ехать в другой конец села. Старший лейтенант в первую минуту решил, что это и есть «живой товар», но Настя с напором проговорила:

— Может быть, придётся везти офицера в госпиталь.

Солдат положил руку на плечо Пряхина, сказал:

— Остановите здесь. Вон огонёк в окне, там и больной.

На крыльце появилась фигура в нательной белой рубашке и с фонарём в руке, видимо, офицер. Не задавая вопросов, он пытался разглядеть, кто к ним приехал. Настя, а за ней и немцы вышли из машины, и один из солдат, щёлкнув каблуками доложил:

— Доставили медицинскую сестру.

Настя, отворачивая лицо от фонаря и выдвигая вперёд сумку с крестом, властно сказала:

— Ведите меня к больному.

Вместе с офицером она прошла в дом. Пряхин, не выходя из автомобиля и не глуша двигатель, с радостью увидел спины удаляющихся в темноту улицы патрульных. Теперь надлежало уточнить, сколько в доме человек и с кем ему придётся иметь дело. В просвете между занавесками в слабо освещённой комнате он видел два силуэта — офицера в нижней рубашке и Настю. Она раскладывала сумку, вынимала фонендоскоп — для прослушивания сердца.

«Хорошо, хорошо, — повторял Пряхин, продолжая осматривать дом, — С этим–то молодым, я справлюсь, а того, больного… уж как–нибудь».

Не дожидаясь Настиной команды, вышел из машины, направился в дом. И в сенях чуть не столкнулся с офицером. Тот качался из стороны в сторону, — был пьян в стельку.

— Кто?.. Кто тут? — ловил он руками воздух.

— Я шофёр санитарной машины, — ответил Пряхин, подчёркивая строгость официального лица, трезвого человека.

Немец ударил себя в грудь:

— Я — оберст! — слышишь?.. Обер–лейтенант!

Неожиданно он схватил Пряхина за лацкан кителя:

— Спиртишка найдётся? А, приятель? Если вы санитары, значит, и спирт у вас есть. А?.. Я бы живо вылечил барона. Ну, да… Там барон, мой начальник.

— Посуда есть?

— Посуда?.. Я сейчас.

Он повернулся и, путаясь в потёмках, нащупывал дверь в избу.

В доме офицер нырнул в боковую комнату, а Пряхин прошёл в горницу, где у изголовья больного, в слабом свете догоравшей свечи, хлопотала Настя. Она видела, как вошёл Пряхин и как раз в этот момент вылила в стакан с водой ампулу со снотворным, подала барону:

— Пейте, пожалуйста!

Это было многократно проверенное средство. Доза снотворного в одной ампуле в несколько минут приводила человека в обморочное состояние.

Барон выпил и уронил голову на подушку. Он был бледен, на лице отсвечивали капли пота, больной тяжело дышал.

— Простуда, — сказала Настя, ни к кому не обращаясь. — Может быть, началось воспаление лёгких.

Вошёл офицер с пустой бутылкой и, пряча её от сестры, шепнул на ухо Пряхину:

— Пойдём!

— Иди к машине, я сейчас. И вопросительно посмотрел на Настю. Та, кивнув в сторону офицера, спросила:

— Пьян?

— Да, и сильно. Просит спирта.

— Налей ему. И пусть стаканчик выпьет при тебе. — Сунула ему в руку ампулу.

Пряхин ушёл, а Настя прошлась по комнате, заглянула в одну дверь, другую, — никого не было. Подошла к барону.

— Вас надо везти в госпиталь, — видимо, начинается воспаление лёгких.

Барон молчал, Настя постояла с минуту у его изголовья, снова повторила предложение, но майор дышал всё реже, и глубже, — Настя видела, что он погружается в глубокий сон.

Она спокойно вышла из дома.

Немец, давясь и обжигаясь, пил спирт. И как бы похваляясь перед шофёром, пытался выпить стакан до дна.

Пряхин открыл дверцу заднего отсека, толкнул туда оберста, Настя наклонилась к нему, пыталась оценить его состояние. Одной рукой она коснулась плеча Пряхина, сказала:

— Надо поторапливаться.

— Кто? — отозвался обер–лейтенант, — Я?.. Что вы сказали, фрейлейн? Я хочу знать. Где барон? Вы дали ему лекарство?.. Сейчас приедет генерал и привезёт доктора. Барон — важный человек… Он из Берлина. С ним на дружеской ноге сам Гитлер…

Болтовня немца становилась несвязной, язык заплетался…

Настя потянула за собой в дом Пряхина. Склонилась над бароном, сказала:

— Повезём вас в госпиталь.

Барон молчал. И тогда Настя дала знак — «несем в машину!» Удалось довольно быстро донести барона до автомобиля и сунуть в угол на заднем сиденье, прикрыв одеялом.

— Садитесь за руль! — сказала Настя Пряхину. Она успела ещё вбежать в дом, забрать там все вещи барона, какие–то бумаги, сдернуть со стола карту… Через минуту они уже ехали вдоль деревни. У крайних домов их снова остановил патруль, те же два солдата. Пряхин вышел к ним, протянул по бутылке спирта и попросил закурить. Один солдат, посветив фонарём, заглянул в машину. Спросил с удивлением:

— Оба?

— Оберст пьян, а барон болен. Везём в госпиталь.

— Ну–ну. Счастливой дороги!

Солдаты взмахнули руками.

В полуверсте от поворота к линии фронта им навстречу, бросая на дорогу слабый свет подфарников, катили две машины. Пряхин потянулся рукой к автомату, лежавшему на сиденье, но Настя тронула его за локоть:

— Сидите спокойно, мотор не выключайте.

Машины остановились. Подошли два офицера, посветили:

— Кто такие?

— Один пьяный, другой — больной. Везём в госпиталь, — спокойно ответила Настя.

Из темноты выдвинулась фигура большого тучного человека. Офицеры отступили, вытянулись. Пряхин невольно поглядывал на автомат, но Настя была невозмутима. Оглядывая неспешно шедшего к ним человека, без труда определила в нём генерала. И шинель, и высокая фуражка, и блеснувшее в слабом свете подфарников серебро витых погон, и вся громадная величественная фигура обнаруживали в нем чин высокий, хорошо сознающий свою власть.

— Посветите! — приказал он офицерам. Свет карманного фонарика ударил в глаза Насти. Пряхин отвёл взгляд в сторону.

— Я вас слушаю, — сказал генерал, наклоняясь к сестре и заглядывая ей в глаза. Настя не дрогнула, быстро проговорила:

— Офицер заболел, потерял сознание, — везём в госпиталь.

— У вас два офицера.

— Обер–лейтенант вызвался его проводить.

— И напился как свинья.

— Потребовал спирта, и мы ему дали.

— Хорст! — крикнул генерал. Один из офицеров подскочил к нему. — Возьмите у него оружие, документы, а самого бросьте в кювет. Эта скотина должна знать, как следует себя вести офицеру вермахта.

Оберста вытащили и поволокли к обочине дороги, а генерал, склоняясь к девушке, тихо сказал:

— Вы молоды и… очень красивы.

— Благодарю, герр генерал.

— Вы врач или сестра?

— Я медицинская сестра.

— О-о, это хорошо. Это очень хорошо. У вас есть чемоданчик с лекарствами, вы можете делать укол?..

— Есть сумка и если надо…

— Да, я тоже болен, и меня надо полечить. А вы будете лечить старого генерала?

Дело принимало худой оборот, и Настя пыталась найти выход:

— Я сестра, а вам нужен врач. Назовите адрес, и я скажу, чтобы к вам приехали.

— Э-э, нет! Ко мне никто не должен приезжать, я хочу лечиться у моей маленькой очаровательной сестры.

Генерал наклонился совсем близко и тронул Настю пальцами за подбородок. Настя отстранилась. Её мозг напряженно работал. Она уже готова была дать сигнал Пряхину: «Стреляй!» Рука её потянулась к парабеллуму, лежавшему под сиденьем. Но она раздумала. Решила ждать.

Генерал между тем открыл дверцу машины, приглашая Настю выйти.

— Но как же больной офицер?

— Его повезёт водитель. Надеюсь, ваш водитель знает дорогу.

Настя нехотя вышла из машины. Глядя в глаза Пряхину, медленно проговорила:

— Поезжайте один. Скажите начальнику госпиталя, что меня задержал…

Она запнулась.

— Генерал Функ. Сестра сделает мне укол от давления.

Пряхин с минуту выжидал, очевидно, думая, как ему быть, а потом устремил свой «Опель» в темноту. Сердце его сжалось от страха за Настю, но делать нечего, — он выполнял приказ.

Генерал Функ предложил Насте место в заднем салоне, а сам грузно уселся рядом с шофёром. Сзади шла машина с офицерами — охрана.

Настя понимала, что ситуация непредсказуемо затягивает её в пропасть, у неё не было оружия, не было защиты, В голову, сменяя друг друга, приходили различные варианты ближайших действий, но в них мгновенно высвечивались слабые места, и она их отбрасывала. Впрочем, один сюжет казался вполне реальным: ночью, дав генералу снотворного, пробраться к этой вот машине и на ней пуститься по полям, лесным дорогам к линии фронта. Но ключи?.. Где она возьмёт от неё ключи? И всё же какое–то дальнее, интуитивное чутьё внушало уверенность в благополучном исходе событий…

Генерал сидел как изваяние, за всю дорогу не повернулся, не заговорил, и это понравилось Насте.

К крыльцу затемнённого всеми окнами двухэтажного дома машина подкатила тихо. Из кабины генерал вышел сам. Потом открыл дверцу задней кабины, где испуганной мышкой сидела Настя,

— Как вас…

— Меня зовут Кейда.

Следуйте за мной.

Проговорил строго и будто бы угрожающе.

Нащупав рукой санитарную сумку, Настя подхватила её, и, вылезая, окинула цепким взглядом всё пространство вокруг. Запомнила, откуда ехали, приметила угол дома на той стороне улицы, нашла машину, ехавшую с ними.

Неожиданно в небе раздался стрекот ночного советского самолёта ПО‑2, и тут же засверкали нити трассирующих пуль, Офицеры метнулись кто куда, генерал осел на капот машины, — с ним, как бы защищая его от воздушной атаки, осталась обомлевшая от страха Настя. Тишина в ночи наступила вдруг, в одно мгновение, — с минуту генерал полулежал на капоте, затем поднялся и повернул к себе Настю,

— Вы храбрая девушка! Защитила своего генерала!

И крикнул в темноту:

— Эй, вы! Трусы несчастные! Как зайцы… в кусты! А она вот…

Он взял её за локоть.

— Вы жертвовали жизнью. Представлю вас к высшему ордену Германии.

Голос генерала прозвучал натужно: он, видимо, из последних сил превозмогал боль.

В горнице, куда они вошли, в углу под иконами горела свечка. У телефона, уронив голову на руки, спал офицер. Генерал прошёл мимо него в другую комнату.

Настя поотстала, но генерал, засветив переносную лампу, позвал её:

— Сестра!

Генерал в одежде и сапогах завалился на высокую кровать, какие обыкновенно стоят в деревенских домах.

— Затылок печёт. О-ох!

Голос его, похоже, услышал офицер, влетел в комнату.

— Герр генерал!..

— A-а, Гот. Ты, как всегда — спишь на дежурстве. Пьян, наверное. Пиши телефонограмму.

Офицер выхватил из кармана блокнот.

— Слушаю.

— Берлин. Адольфу Гитлеру. Мой фюрер, болезнь сердца и головы усилилась. Срочно прошу замену. Альберт Функ.

Генерал поперхнулся и свесил с кровати голову. Его стало тошнить. Кейда выдвинула из–под койки таз. Больной со всхлипом заглатывал воздух, содрогался всем телом. Мундир соскользнул с плеч и серебряный погон генерал- лейтенанта очутился в тазу. Подбежал Гот — «очевидно, Готфрид», — подумала Настя, — подхватил генерала за плечи. И как раз в этот момент приступ кончился, больной откинулся на подушки. Трепетный огонёк свечи золотил бледное заострившееся лицо старика.

— Стало легче, — сказал он со вздохом. — Так всегда — стошнит и полегчает. Видно, скоро уж теперь… В голове лопнет сосуд и — конец.

Настя схватила таз, понесла на улицу. Увидела двух офицеров, подъехавших на машине. Луч фонаря ослепил её.

— Что генерал? Спит?

— Ему худо.

Машина стояла у ворот, мотор работал. «Вот случай!» — мелькнула у неё мысль, но она одумалась: «Догонят». Она неплохо водила автомобиль, но всё–таки не могла тягаться с мастерами. К тому же удачное начало игры распаляло интерес, и ей уже хотелось продолжать партию. А потом она сможет без суеты выбрать подходящий и, главное, безопасный момент и…

Вслед за офицерами вошла в дом. Генерала осматривал врач, но больной выказывал нетерпенье.

— Давайте ваши таблетки. Меня двадцать лет мучает эта хвороба, и никто толком не знает её природы. В России говорят: «мигрень», у нас — «порча механизма кровообращения». А вот как поправить эту самую порчу?

Доктор положил таблетки на стол рядом с горевшей в стакане свечой.

— Утром заеду.

— Не надо. Вот есть сестра, она будет рядом.

Доктор уехал. А Настя сидела у изголовья, вспоминала, как этой же болезнью мучилась её мама и как она лечилась. На затылок и на икры ног ставила горчичники… У Насти в сумке были они, горчичники. Немцы, скорее всего, не знают этого средства. Может, рискнуть?

— Боль в затылке прошла совсем или осталась? — спросила она генерала.

Генерал обрадовался, услышав её голос:

— Торчит, словно гвоздь,

— У меня есть горчичники, могу поставить.

— Горчичники? Да, да… я где–то слышал. Они у вас есть? Хорошо, попробуйте.

Настя нашла тарелку, налила воды. Из шкафа достала три полотенца, Один горчичник поставила на затылок — проложила газетой, затянула полотенцем, — и по два — на икры ног. Делала все аккуратно, ласково и даже нежно. Генерал покрякивал, постанывал, но теперь больше от удовольствия, чем от боли. Когда же Кейда окончила дело, он запрокинул голову на подушке, подтянул к лицу одеяло, затих. Настя потушила свечу и тихо, по–кошачьи, прошла к дежурному офицеру. Гот ждал её. Ещё там, в комнате генерала, офицер успел рассмотреть сестричку и теперь приготовил для неё чай.

Он галантно раскланялся, усадил её за стол и тихо, почти шёпотом, проговорил:

— Есть чай, но есть и пиво. Вот бутерброд с русским салом.

Настя не стала церемониться, взяла бутерброд, пододвинула к себе стакан с чаем.

— Ваше имя? — наклонился к ней майор.

— Т–с–с… приставила палец к губам Настя. И посмотрела на портьеру. Т–с–с…

Гот понимающе закивал. Да, конечно, он понимает: генералу нужен покой. Он кивнул на входную дверь: мол, выйдем. Но Кейда решительно замотала головой. Отодвинула стул к окну, сделала вид, что дремлет. И действительно скоро уснула.

Утром её позвал генерал. Он был весел, слабый румянец гулял на его щеках.

— Вы — чудо! — воскликнул старый воин. — Ещё никогда не было, чтобы к утру прошла боль. Совсем прошла! Вы — молодец, и я вас никуда не отпущу. Будете всегда при мне.

У дежурного зазвонил телефон. Через минуту он вошёл к генералу и прочёл телефонограмму из ставки:

«Мой Функ! Вылетайте домой, лечитесь. Гитлер».

Генерал сбросил одеяло, поднялся. Кейда предусмотрительно вышла из его комнаты, но он, подойдя к дежурному и приказав готовить самолёт, взял её за руку и заявил:

— Вы полетите со мной. Будете, жить в замке. В моём замке.

Он прошёлся по комнате.

— Вы — Кейда… Фриш? Мой Бог! Вас ко мне посылает небо. У меня племянница Кейда. Кейда Функ. Она погибла вместе с отцом, моим братом. Кейда… Фриш. Вы будете Кейда Функ!

Подошёл к стоявшему навытяжку дежурному офицеру.

— Гот, чемодан с документами!

Генерал достал бланк распоряжений, печать, и собственноручно написал: «Кейду Фриш демобилизовать из действующих войск по семейным обстоятельствам».

— Вот это, — протянул он бумагу Готу, — подшейте к делам. А ей выпишите удостоверение вместо паспорта. И сделайте ошибку — вместо «Фриш» напишите «Функ».

Все эти действия и слова генерала леденили мозг и сердце Насти. Она понимала: жизнь её сворачивает на путь тревог и опасностей. Но и сейчас, рискуя упасть с кручи, она хоть и цепенела от страха, но надежды не теряла, таила про себя мысль, что впереди её ждёт удача…

Генерал написал приказ о награждении Кейды Функ Рыцарским крестом — высшим орденом Германии. Ещё недавно этим орденом награждал особо отличившихся сам Гитлер и лично вручал его. Но недавно право награждать крестом Гитлер передал нескольким высшим генералам. Среди них был и Альберт Функ.

Подписав приказ, Функ достал из чемоданчика золотой, с белой эмалью орден, прикрепил его к зелёному френчу Кейды. И сам же выписал удостоверение.

Через два часа на персональном самолёте командующего они поднялись с полевого аэродрома и взяли курс на Баварию, Там, в предгорьях Шварцвальда, стоял замок барона Функа — родовое гнездо известного в Германии семейства Функов, начало которому положил неустрашимый рыцарь горного Шварцвальда Брейтан Функ.

Самолёт, на котором в мае 1943 года вылетел из–под Курска Функ в сопровождении Кейды, был небольшой: по бокам крытой застекленной кабины стояли две лавочки на шесть человек, генерал сидел рядом с лётчиком.

Генерал имел по штату двух адъютантов, ординарца, повара и врача, но он посчитал неуместным отвлекать их в такое время и сказал начальнику штаба, что с ним полетит только медицинская сестра, которую он уволил из армии.

Настя слышала, что на пути у них будет три посадки: первая в Будапеште, затем в Мюнхене и уж потом — дома.

Лётчик, подавая ей меховую куртку, сказал:

— Будем пролетать Карпаты, там на высоте холодно.

Самолёт взлетел, и Настя, сидевшая на лавочке у правого окошка, видела лишь спины генерала и лётчика, они не отвлекались на разговоры и не поворачивались к ней. В первые минуты полёта она, не отрываясь, смотрела на землю, видела колонны автомобилей, танков, артиллерии. По железным дорогам к Курску и Белгороду двигались составы, гружённые боевой техникой. Даже она, человек далекий от военного искусства, понимала, что здесь на Курском направлении немцы готовят большое наступление.

Лётчик, показав вперёд на густо зеленеющую гряду гор, сказал генералу:

— Восточные Карпаты. Пойдём низиной или будем подыматься?

— Ты знаешь проход низиной? — спросил генерал.

— А помните, мы шли из Братиславы во Львов?.. Выше двух тысяч не поднимались.

— Идите там, где безопасней. С нами женщина.

Генерал в первый раз за время полёта повернулся к Насте.

— Вам не холодно?

— Благодарю, генерал. У меня меховая куртка.

Функ широко раскрыл глаза. Обращение «благодарю, генерал» — не уставное, принятое, в основном, в высших кругах общества.

— Вы давно в армии?

— Нет, герр генерал, — поправилась Настя.

Функ отвернулся, и Настя почувствовала, как кровь застучала в висках. У неё будто бы и кончики ушей заискрились. «Так на пустяках и заваливаются», — с ужасом подумала она. И теперь уже всерьез пожалела о том, что напрасно медлила там, у кровати генерала, нельзя было доверяться безвестным, ничем не контролируемым обстоятельствам. Теперь же…

Высотомер показывал три тысячи. Нога у Насти заледенели. Хотелось снять с плеч куртку и обернуть ею ноги, но это было бы нелепо. Она пыталась отвлечься, смотрела на горы. Каждая вершина походила на голову старика: внизу растительность, а на верху — лысина. Редкие кустарники на вершинах перемежались скальными глыбами, пирамидами, столбами и провалами. По сторонам в синем тумане белели шапки ещё не стаявшего снега, а, может, он там никогда и не таял. Вспомнила из учебника географии, что Карпаты старые горы, не очень высокие. Тут редкие вершины достигали трёх тысяч метров. «Но вообще–то… — думала она, — я плохо знаю географию. Вот летим в Штутгарт, а там завернем на небольшой домашний аэродром Функов. Где он, этот самый Штутгарт? Ничего не знаю…»

Вспомнила учительницу по географии Таисию Дмитриевну высокую статную даму. Она водила указкой по карте, называла города, горы, реки, бесстрастно и монотонно звучал её голос, ничто не задерживалось в голове. Называла, видимо, и Штутгарт, и горную цепь Шварцвальда, но чем эти горы отличаются от Карпат, а Штутгарт от Братиславы, мимо которой они будут лететь, этого Настя не знала.

В Будапеште генерала встречали два высших военных чина и стройный полковник в лётной форме, со множеством орденов на мундире. Функ, обнимая полковника и целуя его, хлопал по плечу и голосом, в котором звучала спёсь древних германских рыцарей, повторял:

— Орёл! Воздушный ас Германии. Я рад, мой сын. Ты бьёшься с врагом, как и подобает Функам.

Это был сын старого генерала Франц Функ. Уступая отца высшим чинам, Франц взглянул на стоявшую в сторонке Настю, подошёл к ней, тронул пальцами за подбородок.

— А эта…

Настя брезгливо отстранилась. Её реакция была неумеренно резкой, судя по изумлению, отразившемуся на лице полковника. Он выпучил на неё замутнённые хмелем зелёные глаза, удивленно подняв брови.

Настя смягчилась:

— Я от госпиталя. Сопровождаю генерала.

— А-а, доктор? У него есть свой персональный врач… Наконец, адъютанты и прочие — где они? Полковник крутился на своих хромовых бутылочных сапогах, кого–то искал глазами, и весь его облик говорил: «Разве вы не знаете, кто такой генерал–лейтенант Функ?..»

К счастью, полковника позвали. Надо было прощаться с отцом и уезжать.

Настя слышала, как, прощаясь, Франц говорил:

— Отец, не хворай. Держись до победы.

И потом тише, так, чтоб не слышали высокие чины:

— Позвони в вермахт, пусть дадут мне отпуск.

Будто чувствовал Франц скорую свою погибель: на следующий же день он был сбит в воздушном бою.

…Самолёт поднялся, постепенно набирая высоту и беря крен в сторону Мюнхена, за которым был Дунай, а уж там, рядом, — невысокая гряда Шварцвальда.

Справа по борту из серо–синеватой мглы открылась Вена. Дальняя её граница не просматривалась, но чем ближе к ней подлетали, тем она больше походила на юбилейный торт со свечами. Башни и шпили храмов и высоких зданий как бы летели над землей, разрезая на тысячи частей валившиеся на город сине–чёрные тучи. Они наплывали со склона восточных Альп, и самолёт устремлялся прямо в то место, где закипал невидимый исполинский котёл, швыряющий клубы облаков.

Лётчик набирал высоту, и Настя, чувствуя это по накату тошноты и по холодным струям, леденящим ноги, подумала: «А каково генералу с его больными сосудами?»

Она вспомнила, как мучилась её мама при перемене погоды, при тучах, дожде и сильных порывах ветра. Но вот и генерал, словно слыша тревогу Насти, обхватил ладонями затылок и качался из стороны в сторону.

— Вам плохо? — наклонилась к нему Настя.

— Да, да… — меня тошнит, И голова! Моя голова!.. Генерал с трудом вылез из кресла, двинулся к Насте и плюхнулся рядом с ней, чуть ли ни на колени.

— Сделайте что–нибудь, ну, что–нибудь, сестра!..

Самолёт тем временем зашёл на посадку, и через несколько минут генерал и Настя пересели в автомобиль, покативший в замок.

Генерал, опираясь на руку Насти, поднялся на несколько ступенек перед главным входом в замок. Здесь им открыли дверь, и Функа подхватили слуги. Они ввели его в полутёмное помещение и оттуда в зал, — тоже затемнённый, большой, с мраморным цветным полом, с мраморным же длинным чёрным столом, с приставленными к нему стульями, со спинками в рост человека. Настя была так увлечена новой обстановкой, что не заметила, в какую дверь увели генерала. И не было тут слуг, и никого не осталось рядом с ней. Настя присела на ближний стул и смотрела на окна, поднимавшиеся почти от пола и завершавшиеся резным витиеватым полукругом у потолка. Верхняя часть стекол была цветной, — набрана из синих, красных, желтых кусочков, в них путался, дробился солнечный свет.

Мимо Насти, не глядя на неё, по залу пробегали люди, ей хотелось спросить: «Что генерал? Ему плохо?», но она молчала, в суматохе и под наплывом новых впечатлений она забыла о своей роли, своем положении, и тревога, и страх начисто выветрились. Она как ребёнок поддалась очарованию сказки, пригрезившейся ей наяву, разглядывала потолок, массивные люстры и портреты на стенах. Портреты были большие, в золотых рамах. Очевидно, это были предки хозяев замка, знатные важные люди, оставившие след в истории рода. И главный из них, — так подумала Настя, — закованный в латы рыцарь на лошади, тоже со всех сторон защищенной латами, похожими на блины неправильной формы. В правой руке рыцарь держал шлем, — видимо, не торопился закрыть лицо, давая рассмотреть его потомкам. Рыцарь был молодой, прямые белые волосы свисали до плеч, придавая чертам лица отнюдь не воинственное выражение. «Жалко, если его убили», — подумала Настя. И затем, вглядываясь в лицо рыцаря, неожиданно стала находить в нём какие–то знакомые черты. «Функ! — чуть не сказала она вслух, — Генерал Функ был, наверное, таким в молодости».

По залу зачастили люди: слуги, врачи, женщины в дорогих барских одеяниях. Одна из них наклонилась к Насте и, будто давней знакомой, шепнула на ухо: «Умирает. Потерял сознание».

Она раскрыла дверь справа от камина, исчезла за ней, Но через минуту вернулась и снова к Насте: «Открыл глаза. Прогнал всех врачей».

Нырнула в другую дверь — слева от камина. В эти две двери кроме неё никто ещё не входил, и никто из них не выходил.

Дверь открылась, та же женщина махала Насте рукой: «Идите сюда! Хозяин зовет».

Настя подхватила чемодан. Вслед за женщиной она вошла в длинный, освещённый лишь одной синей лампочкой коридор. В конце его они свернули в какой–то холл и отсюда вошли в комнату, где на низкой широченной кровати, свесив на ковёр руку, лежал бледный генерал.

Увидев Настю, Функ улыбнулся.

— Где вы… застряли? Располагайтесь как дома.

Он слабо пожал её руку:

Меня стошнило, а это… всегда на пользу. Сделайте свои горчичники. Я в них поверил.

Женщина, пришедшая с Настей, стояла тут же, но генерал не обращал на неё внимания. Настя попросила тазик, теплую воду, и женщина метнулась к двери. Видно, она была служанкой или дальней родственницей, жившей в замке из милости. Скоро она принесла таз с водой, и Настя принялась за свои процедуры. Хорошо, что горчичников было много.

Она всё делала не торопясь, аккуратно и основательно. Иногда ей приходила мысль, что это враг, но подсознательно, как только она переступила порог замка, она уже играла роль образцовой немки, привлекательной девушки, мастерицы своего дела. Яркий эмалевый крестик с бриллиантами «За храбрость», висевший на груди, помогал ей. Что касается генерала, то тут она определила свою цель так: быть дня него максимально полезной.

Горчичники она ставила не торопясь, предварительно растирая ладонями нужное место, и растирала тщательно, до красноты, и чувствовала, как это нравится генералу, как он на глазах крепнет телом и духом. Она не знала доподлинно, но что–то ей говорило; таким путём она как бы вливает свою молодую энергию старику, истратившему силы на дорогах долгой и, видимо, бурной жизни.

Приладив горчичники на икры ног, а затем и на ступни, она укрепила их, надела длинные носки, а затем принялась за шею и затылок. Когда крепкий массаж шеи и верхней части спины и позвоночника вызвал живительную красноту, наложила горчичники.

Генералу принесли чай, и она, поправив подушки, незаметно бросила в стакан таблетку — слабую дозу снотворного.

Функ лежал на спине и отрешённо смотрел в окно на лес, горы, раскинутые тут и там, на небо, сиявшее июньской синевой. О чём он думал в эту минуту? Старый генерал, аристократ, наследник знаменитого в Германии рода рыцарей–баронов, человек, достигший всех мыслимых и немыслимых благ? О смерти?.. Она была бы так некстати в эти яркие солнечные дни, в дни, когда его танковая армия должна ринуться в атаку и искупить позор Паулюса, проигравшего битву за Сталинград.

Он лениво, безучастно окинул взглядом Настю, сидевшую у изголовья. Сказал:

— Покажите ваши руки.

И долго разглядывал, пытаясь разгадать тайну их магической силы.

— Они спасут меня.

— Кто?

— Ваши руки. Я уже видел белых ангелов, они прилетали за мной. Вы их прогнали.

Он нажал кнопку звонка, Вошла женщина — та самая… Она одна прислуживала генералу.

— Это Кейда, — сказал генерал, показав на Настю, — Моя племянница. Поместите её рядом — в комнате моей покойной жены.

Женщина бросила на Настю изумленный взгляд, слегка поклонилась, но выполнять распоряжение не торопилась.

— Делайте, что я сказал, — я приказов не повторяю.

И, обращаясь к Насте, произнес:

— Благодарю вас. Если понадобитесь, я вас позову.

Настя в сопровождении женщины вышла из спальни.

Дверь в покои баронессы находилась здесь же, в спальне Функа, и обозначалась позолоченной тарелкой, выполнявшей роль ручки. Они вошли в комнату, освещённую едва пробивавшимся сквозь тёмные шторы солнцем.

— Зовите меня фрау Мозель, — сказала женщина, и в голосе её Настя услышала новые, будто бы недовольные нотки. Раздвигая шторы, фрау Мозель доложила:

— Со времени смерти моей госпожи здесь не ступала нога дамы.

— Давно она умерла? — спросила Настя. И тоже голосом, лишённым нежности.

— Завтра исполнится восемь месяцев.

Комната блистала чистотой. В ней не было кровати, но посредине на зелёном ковре стояла тахта, обтянутая тёмно–жёлтой кожей. Возле камина из серого мрамора помещались два старинных, с высокими спинками кресла. Рядом — зеркало и туалетный столик.

— Размещайтесь, — сказала фрау Мозель. Сказала с нажимом и уже с явным оттенком неудовольствия.

Из комнаты был выход на балкон, и Настя обрадовалась, подошла к двери.

— Можно сюда?

Фрау Мозель ответила не сразу; подумав, она решила, что отказывать неудобно, и подошла к туалетному столику:

— Здесь ключ от балкона.

И важно пошла к двери, на которой отливала золотом ручка–тарелка, такая же, как и в спальне генерала. И уже взявшись за неё, но не оборачиваясь, проговорила:

— В полдень у нас подают чай. Вас позовут.

— Благодарю, — буркнула Кейда. Она едва сдерживала неприязнь к чванливой немке, неизвестно вдруг почему и в один момент невзлюбившей её.

Оставшись одна, Настя открыла балкон. Больше всего её интересовал замок, но отсюда ей открывалась лишь башня с узенькими оконцами и часть стены, обращённой к озеру. По озеру плавали утки — наверное, дикие, две пары лебедей, белая и чёрная, и важно несущий над водой свой огромный тяжёлый клюв пеликан.

За озером, в полукилометре от замка, начинались невысокие холмы–горы. Они тянулись вправо и не выстраивались в линию, как можно было ожидать, а, удаляясь к горизонту, множились, точно это были волны зелёного моря, гонимые ветром от замка. Это и были поросшие лесами горы Шварцвальда — район Германии, бережно хранимый немцами как заповедник.

От замка по лесу, огибая край озера, вилась серая лента грунтовой дороги. Глядя на неё, Настя подумала: «Куда ведёт эта дорога?.. Не по ней ли мне придётся бежать отсюда?» Её тревожила фрау Мозель. «За что она невзлюбила меня? Уж ни за то ли, что генерал назвал своей племянницей? Может, фрау Мозель доподлинно знает, что настоящая Кейда погибла в отчем доме от американской бомбы? Но за кого же она тогда меня принимает?»

Но тут же начинала себя успокаивать: «Я в начале пути, и вся эта история с замком, генералом только начинается. Я не знаю обитателей замка, не знаю их распорядка дня, расположения комнат, помещений и даже цели своей не могу определить точно. Накапливать информацию, запоминать, — в этом сейчас моя главная задача».

Она вошла в комнату, села на диван и, положив голову на расшитую синими васильками шёлковую подушечку, неожиданно быстро заснула.

Спала она крепко, — организм, выдержавший многие часы напряжения, требовал полного забытья, и, может, не проснулась бы до ночи, если бы над ухом не раздался мужской басовитый голос:

— А кто со мной будет обедать?

Настя вскочила и в диком испуге отпрянула в сторону. Перед ней был немец. И хотя одет он был в роскошный домашний халат, она точно знала — немец. И с минуту не могла прийти в себя. Сердце выскакивало из груди, но всему телу выступил пот. Чувствовала, как пылали щёки. «Молчи, молчи! — билась мысль. — А то скажешь что–нибудь по–русски».

— Что с вами? — ласково говорил Функ, трогая её за локоть. — Я такой грубиян, напугал вас. Простите, простите. Я пришёл звать вас обедать.

И за руку, как важную даму, повёл её через анфиладу комнат. Очутились они в маленьком квадратном и очень милом зале. У самого окна — круглый стол, сервирован на две персоны. У стола строгая и вся в чёрном фрау Мозель. Встречая Настю, чуть наклонила голову и отставила стул. И когда Настя села, не торопясь прошла к другому стулу и отставила его для генерала. Настя не могла не заметить, что всё тут делалось чинно, важно, видимо, по давно заведённому и никем не нарушаемому этикету. Гостья лишь не знала назначения этого зала. Он не был обеденным, а служил для уединения генерала с близкими друзьями, главным образом, военными. Здесь велись приватные, а подчас и строго секретные разговоры.

Еду приносили две официантки, но тарелки наполнялись и подавались самой фрау Мозель. И пока она хлопотала, пока две официантки — бессловесные, белокурые девушки — приносили салаты, супы, фрукты, овощи, генерал молчал и даже не поднимал глаз на собеседницу. Но как только официантки исчезли и ушла фрау Мозель, генерал оживился и проговорил мягким, даже ласковым голосом:

— Расскажите мне о себе: кто вы и откуда, кто ваши родители и каковы ваши планы?

Настя ответила, не задумываясь:

— Если позволите, я вернусь в госпиталь.

— В госпиталь возвращаться незачем, — я уволил вас из армии.

— Тогда поеду домой, к тёте.

— А ваши родители?

— Родителей нет, они рано умерли. Я жила у маминой сестры, Марты Кригер. К ней и поеду.

Функ орудовал вилкой и ножом, с аппетитом ел и, казалось, был вполне удовлетворён тем, что ему сказала Настя. Держался он прямо, от головных болей, мучивших его в последнее время, не осталось и следа. Наоборот, старый генерал ощущал прилив новых сил, он едва сдерживал радость от сознания, что нашёл такое простое и верное средство борьбы с коварной, казалось, ничем неодолимой хворобой.

— Я тоже вышел из армии, навсегда, теперь уж точно… в строй мне не вернуться. Да, отслужил. Сорок лет, как медный котелок.

«Медный котелок. Пословица наша, русская», — думала Настя, стараясь не горбиться, не прятать глаза. Когда генерал говорил, она смотрела на него прямо, держалась уверенно и свободно. И к немалой своей радости замечала — или, может, ей так казалось, — что генерал не выдерживал её открытого взгляда: склонялся над тарелкой и ел быстрее, и стучал сильнее ножом и вилкой, и даже будто бы румянец ярче проступал у него на щеках.

И Настя не ошибалась. Её и тут не подводил нюх разведчика, но больше — интуиция женщины, привыкшей производить впечатление на мужчин.

— Вам сколько лет? — выдохнул Функ.

— Девятнадцать.

Ответила глухо и суховато.

— Вам не нравятся мои вопросы?

— Нет. Отчего же?

Функ чуть не поперхнулся от досады на себя, на свою солдатскую бестактность. Кисло улыбнулся, склонил набок седую голову и как–то неопределенно хмыкнул.

— Хорошо, хорошо, я больше не стану донимать вас вопросами. Оставляйте для себя немножко тайны. Но скажите мне честно: вас очень ожидает тётушка?

— Нет, не очень. Она теперь в Швейцарии и, кажется, вышла замуж.

— О! Это отлично! Это как раз то, чего бы я хотел. Я, видите ли, имею намерение пригласить вас жить в моём замке. А? Что вы на это скажете?

Генерал проговорил это твёрдо, своим хорошо поставленным басом и вытаращил на Настю мутно–зелёные глаза. Очевидно, он собрался с духом и перешёл на свой обычный генеральский тон.

Настя не растерялась. Она тоже в упор смотрела на генерала.

— Какую же роль вы бы отвели мне в вашем доме?

— Роль? Да, да… Роль — это мы придумаем. Ну хоть бы и так: вы — моя племянница. Её ведь тоже звали Кейдой.

— Но она погибла от взрыва бомбы. Вы сами это сказали.

— Да, погибла. Так все считают. Но кто видел её труп? Там все сгорели под обломками дома. А мы скажем: Кейда жива, она была в день бомбежки в отъезде.

— А что подумают те, кто её видел? Я же не та Кейда. Что тогда?

— Её никто не видел. Встречался с ней только мой сын Вильгельм, и то лет пятнадцать назад.

Настя не отвечала, она сосредоточенно ела. Предлагаемый генералом авантюрный сюжет был ей по душе…

Обед подходил к концу. У плеча генерала словно привидение выросла фрау Мозель. На Настю не смотрела, но Настя ощущала каждой клеткой своего существа, что фрау думает о ней, видит её, слышит её дыхание. «Кто она, каково её влияние на генерала, какая роль в замке?» — Настю теперь особенно остро занимали эти вопросы. Хотя она понимала: тайну фрау Мозель прояснит только время.

Генерал, не поворачиваясь к фрау, сказал:

— Вы не находите, что фрейлейн Кейда на меня похожа?

— На вас?

— Да, на меня, — твёрдо отчеканил генерал.

— Если вам угодно… — испуганно пролепетала фрау.

— Не мне угодно, а природе было угодно придать ей мои черты. Она же дочь моего брата.

— Дочь Конрада?

— Да, да, с вашего разрешения. Вы что, чёрт побери, не видите что ли! Это же Кейда! Моя племянница. Бог не дал мне дочери, но я всегда помнил: у меня есть Кейда.

— Да, герр, я теперь вижу. Девочка очень похожа на вас. В ней ваша стать, глаза, волосы. Мы сегодня во время ужина представим её Функам, Они будут рады.

— Посадите её справа от меня, напротив тётушки Хедвиг, но скажите старушке, что я запретил ей болтать за столом. Пусть не задаёт Кейде дурацкие вопросы. И вот ещё, и это очень важно: Кейда займёт апартаменты моей жены. Все комнаты! И салон, и столовую, и музыкальный зал. И потрудитесь достать ей одежду. Мы потом всё закажем, а пока — откройте все гардеробы.

Генерал помолчал, обдумывая то главное, что он хотел бы потребовать от фрау Мозель.

И сказал:

— Надеюсь, фрау Мозель, вам удастся создать для моей племянницы обстановку родной семьи.

Последняя фраза была произнесена тоном команды.

До ужина оставалось четыре часа. Фрау Мозель показывала Насте апартаменты бывшей хозяйки замка, баронессы Минны Функ. Её живописные портреты висели на стенах во всех комнатах, — баронесса пристально и как бы с удивлением взирала на юную особу, вторгавшуюся в её покои. В самом большом помещении, в музыкальном зале, хозяйка во весь рост стояла над роялем и вытянутой перед собой рукой как бы защищалась сама и защищала рояль от непрошенной гостьи. Художник изобразил баронессу поющей, но Насте казалось, что она кричит, и рука её повелевала остановиться и не ступать на ковёр.

— Баронесса Минна прекрасно играла на рояле, — произнесла фрау Мозель.

— Вы долго знали баронессу? — спросила Настя, подчеркивая тоном голоса свою уверенность и силу.

— Я прислуживала ей с юности. Но Господу было угодно взять ангельскую душу на небеса. Я осталась сиротой.

Жалостливый оттенок слышался в словах фрау Мозель, но чуткий слух Насти уловил и нотки примирения, призыв к согласию и дружбе.

— Я не знаю, сколько тут буду жить, но вы, фрау Мозель, не беспокойтесь, я не стану докучать вам излишними просьбами.

Фрау Мозель молчала. И одну за другой открывала дверцы тянувшегося во всю стену гардероба

— Вот здесь её девичьи одежды, — может, что подойдёт для вас.

Настя снимала с крючков платья — одно, другое, примеривала. Минна была такого же роста, что и она, и фигура, и длина рук — всё было одного размера, и очень скоро Настя стала выглядеть как немецкая девушка–аристократка двадцатых–тридцатых годов. Насте нравились длинное, льющееся к ногам платье цвета спелой сливы и бежевый кружевной воротник, плотно облегавший её шею, и бархатный жакет в тон платья.

— Там, в Рыцарском зале, вечный холод, нужен жакет, — заботливо объясняла фрау Мозель. Голос её теплел, Настя уже слышала почти дружеское расположение. Немцы и вообще–то отличаются реалистичностью мышления, условия дисциплины они воспринимают с молоком матери, а тут ещё была просьба генерала, его приказ, — всё это в течение часа перемололо в душе фрау Мозель всю неприязнь к неизвестно откуда взявшейся девчонке. Она уже решила для себя служить Кейде так же верно, как самому Функу.

И Настя чутко уловила все эти нюансы и могла торжествовать первую победу.

Настя сидела перед зеркалом, а фрау Мозель ходила вокруг неё, расправляла складки платья, оглядывала воротник, застёжки, — она знала: там, за столом в Рыцарском зале, на гостью устремятся все глаза, пытливые, завистливые, до страсти любопытные. И барон, оценивая наряд Кейды, вынесет суждение и о стараниях фрау Мозель. Барон вышел в отставку, он теперь будет все дни торчать в замке, и нужны большие усилия, чтобы ей, фрау Мозель, сохранить позиции, завоёванные ещё при жизни баронессы.

Оглядывая фигуру Насти, фрау не сразу поняла, как хороша и даже величественна эта ещё совсем юная девушка. Опытным взглядом фрау верно поняла тайну особого обаяния, почти волшебной прелести своей подопечной: Кейда, как женщина, ещё не вполне расцвела, ещё не вошла в полную силу, и этот запас красоты, таившейся в ней, завораживал взгляд и даже на неё, женщину, производил впечатление, близкое к трепетному волнению. Фрау теперь думала над причёской, рисунком головы, — она ещё, кроме всех прочих своих достоинств, была прекрасным парикмахером. И, глядя на копну тёмных волос, думала, что же с ними делать. Кейда вчера вечером принимала ванну, тщательно вымытые волосы были уложены тугим валиком вокруг головы.

Видя озабоченность фрау Мозель, Настя сказала:

— С волосами я сама справлюсь.

И распустила валик, раскинула волосы по плечам. И хотела уже заплетать их в косу, но фрау Мозель сама взялась за эту работу. Она сразу поняла, что умело заплетённая коса явится главным украшением девушки.

Очень скоро туалет Кейды был окончен.

Встав перед зеркалом, Настя повернулась к нему левой стороной, потом правой, оглядела голову, причёску — и не узнала себя. То, что она увидела в зеркале, нельзя было назвать иначе, как совершенством. Тёмные волосы оттеняли белое лицо, а глаза глубокие, с какой–то египетской или азиатски–скифской косинкой, властно манили к себе, как в омут… Фрау Мозель чуть подчернила ресницы, и это был тот самый последний штрих художника, делающий картину завершённой.

— Вас не должен видеть Вильгельм, — сказала фрау Мозель.

— Кто такой Вильгельм?

— Сын хозяина, он скоро должен приехать,

— А почему он не должен меня видеть?

— Он потеряет голову.

— Не волнуйтесь. Он меня видел, и голова его осталась при нём.

— Но он не видел вас вот такой… И Ацер… Если увидит… А он помолвлен. Его невеста из рода Функов. Сегодня за столом она будет сидеть по правую руку от фрау Хедвиг — тётушки барона.

Настя достала из кармана своего военного френча коробочку и вынула из неё серьги и два золотых перстня: один с маленьким, другой — с крупным бриллиантом, — папин и мамин подарки. Перстень с маленьким бриллиантом протянула фрау Мозель:

— Вам презент.

— Мне? Такой дорогой?..

— Носите на здоровье. Мне очень приятно сделать вам подарок.

Фрау Мозель взяла перстень, и сердце её окончательно растаяло.

За несколько минут до ужина к Кейде зашёл генерал. Не сразу узнал её, стоял у двери с видом растерянным, потрясённым.

— Вы?

Пауза длилась несколько секунд.

— Как вы переменились, мадемуазель! Такой была баронесса Минна… в молодости. Меня всегда поражала энергия красоты. Тысяча тонн тротила! Ну, повернитесь же… так, ещё повернитесь. Майн Готт! Вас нельзя никому показывать. За показ надо деньги брать.

Генерал робко, как будто и сам опасаясь потерять голову, подошёл к ней и спросил:

— Где ваш крест?

Кейда показала на кресло, где висел её френч.

— Вот он, вы его сами мне привинтили.

— Помните: крестом вас наградил Гитлер, Я позвонил ему и рассказал о вашем подвиге. Просил для вас награду. Фюрер сказал: «Она спасла моего друга, награждаю её Рыцарским крестом». Да, так сказал фюрер, — продолжал барон, прилаживая орден к жакету. — Носите его всегда, у него такой статус.

— Для меня нет выше чести, чем награда фюрера.

Они вышли в коридор и оттуда на лестницу, ведущую в парадный Рыцарский зал, где Функи вот уже пять с лишним столетий собирались на завтрак, обед и ужин.

Генерал умышленно, хотя и вопреки правилам, опоздал к ужину на пять минут и вошёл вместе с Кейдой, когда за столом все были в сборе. Появление Кейды произвело эффект упавшего с луны предмета. Тетушка Хедвиг, девяностолетняя старушка, широко раскрыла золотозубый рот, две девочки рядом с ней, Ханна и Лизетта, чуть привстали из–за стола от изумления, а сидевший поодаль от них племянник генерала барон Ацер выпучил светло–коричневые глаза, словно проглотил тарелку.

— Хайль Гитлер! — крикнула Кейда, выбросив вперёд руку. Старушка вздрогнула, икнула, а девочки пригнулись. Ацер же, невнятно пробормотав «хайль», дёрнул было рукой, но не завершил жест, а уставился на генерала. А Кейда, видя его замешательство и отдавая дань его полковничьему мундиру, шагнула ближе, и теперь уже обращаясь к нему одному, крикнула ещё сильнее:

— Хайль Гитлер!

Барон привстал, и хотя не очень проворно, но всё–таки ответил:

— Хайль!

Генерал взял Кейду за руку, подвёл к стулу с высокой резной спинкой и усадил справа от себя. Подали холодное мясо с помидорами и огурцами. Кейда была сосредоточена, смотрела только в тарелку, но краем глаза замечала всё более распалявшийся интерес к своей персоне.

Генерал, положив руку на плечо девушки, сказал:

— Кейда Функ, моя племянница.

Сказав это, он обвел всех взглядом и продолжая:

— Вам написали, она погибла. Неправда! Она жива. И вот перед вами.

Барон сделал паузу, но не погасил напряжения, а ещё больше усилил его.

— Я встретил её на фронте. В жестокой схватке с русскими она спасла мне жизнь, и за этот подвиг фюрер наградил её высшим орденом Германии — Рыцарским крестом. В нашем роду только один человек был удостоен этой чести — мой прадед рыцарь Гюстав Функ.

Взоры всех Функов были устремлены на Кейду. Смотрели на героиню во все глаза и не стеснялись, не думали о том, как она воспримет их любопытство. А Кейда посмотрела на них спокойно и одарила всех чуть заметной улыбкой,

Сидящие за столом продолжали разглядывать орден. Барон Ацер знал о существовании такой награды, завидовал счастливцам, получившим из рук самого фюрера этот символ чести и славы древнегерманских рыцарей, вассалов прусских королей и германских императоров. Он знал: герои, отмеченные этим орденом, пользуются покровительством самого Гитлера, они всевластны и неприкосновенны.

Но, наконец, застучали вилки и ножи, все склонились над тарелками.

«Первое действие спектакля удалось, — думала Настя — Кейда, — но как пойдёт дальше? Надолго ли меня хватит?..»

Бросая беглые взгляды на генерала, она улавливала недовольство в выражении его лица. Он, видимо, не ожидал от неё столь напористой патриотической прыти, отмечая в ней недостаток ума и такта, и ему было жаль расставаться с тем идеальным образом женщины, успевшим сложиться в его голове, радовавшем и гревшем его душу. Смутно проступали сомнения и тревоги.

Барон Ацер Функ сидел на другом конце огромного стола, сработанного из розового гватемальского дерева, и тоже был сосредоточен и старался не смотреть на свою кузину. Его озадачил её неожиданный наскок с фашистским приветствием, которое, как поняла Настя, и вообще–то не очень почиталось в кругу Функов, а тут исходило от юной девушки и никак не сообразовывалось с её чарующей внешностью, Ацер при первом взгляде на Кейду был потрясён её красотой и обаянием. И в следующее же мгновение — этот взрыв фанатизма, бешеный блеск в глазах…

Всё это, казалось, понял и старый барон. Генерал знал влюбчивый характер своего племянника, не любил в нём страсть волочиться за каждым новым пленительным объектом и потому остался доволен тем, что Кейда своим манёвром сразу насторожила его.

— Мы все были так удручены вестью о вашей гибели, а вы вот… воскресли, — говорил Ацер. — Для Функов это такой подарок, такая радость.

— Благодарю, полковник. Я тайно от родителей уехала на фронт биться с врагом.

Кейда умышленно подбирала слова энергичные, воинственные. Этим она ещё и задевала здоровяка мужчину, живущего здесь, в тысяче километров от фронта.

Он, кажется, уловил ядовитый намёк, тем более заметил едва скрытую улыбку на губах старого Функа.

— Мы тоже тут не пиво варим, — парировал Ацер. — Кстати, я хотел задать вам вопрос: вы были там, на земле России, не знаете ли русского языка?

— Немного знаю. У меня и словарь всегда со мной. Генерал Функ, — она повернулась в сторону хозяина, — обещал назначить меня в Курске начальником всех русских больниц.

— Уж не собираетесь ли вы лечить русских?

— Лечить будем немцев.

— О-о! В таком хрупком теле и такой воинственный дух!

Подала свой голос и тётушка Хедвиг:

— Как тебя зовут, моя ласточка?

Всех девушек и молодых женщин она называла «моя ласточка».

— Кейда, её зовут Кейда, — наклонился к ней генерал. А одна из девочек, сидевших с ней рядом, почти прокричала в ухо:

— Она племянница нашего дедушки. Дочка его брата, Конрада.

После ужина, по обычаю, заведённому неизвестно в какие времена, барон садился в своё кресло у камина, другие тоже рассаживались поудобнее, и начиналась музыкальная часть.

Кейда осталась сидеть у стола, она лишь повернулась к роялю, к которому подошла старшая девочка, Ханна.

— Если позволите, я буду играть из Моцарта?

— Сыграй, дитя моё, да что–нибудь повеселее. Я Моцарта люблю, но его музыка расслабляет.

Ханна знала вкус дедушки и заиграла отрывки из «Симфонии До мажор», — те места, где слышится темп энергичного марша.

Старый барон, развалившись в глубоком кресле с высокой обнимающей спинкой, делал вид, что весь погружен в музыку. Он лежал с полузакрытыми глазами, так, чтобы видеть и Кейду, и Ацера, этого вездесущего пройдоху. Ацер лелеял мечту жениться на Ханне и ждал только её совершеннолетия. Нельзя сказать, чтобы браку этому генерал противился: В конце концов Ацер тоже владеет замком, он богат и пристроить за него старшую дочку своего сына Вильгельма не так уж плохо. Смущало одно обстоятельство: Ацер хитёр, расчётлив, и слишком близко подобравшись к владениям Функа, он не упустит случая прибрать всё к рукам.

В этом случае препятствием для него может быть лишь сын барона Вильгельм — пустой, бесшабашный и склонный к пьянству. Сейчас же генерал видел, как распаляется Ацер на Кейду. И в самом деле: Кейда так хороша, что любому мужчине рядом с ней мудрено не потерять голову.

Барон Функ из соображений семейной стратегии поскорее и подальше удалил бы Кейду, но ловил себя на мысли, что делать это ему совсем не хочется. Нет, он, конечно, не замышлял с ней любовную игру, — слишком стар барон, Кейда во внучки ему годится. Нет–нет, его чувства к ней иного рода: она его лечит, и сама её близость греет его старую душу, а её необычайная красота, молодая энергия создают вокруг атмосферу радости и надежды.

В тайных мыслях барон ещё был не прочь женить на Кейде сына Вильгельма, в ней он чувствовал характер, способный удержать Вильгельма от окончательного падения и отвести притязания Ацера на замок и все угодья Функов. Тогда ослабнут и позиции банкира, опутавшего семейство долгами.

Ацер смотрит на неё с вожделением, но во взгляде его выпуклых глаз мечутся искры бессильной досады, гнездится тревога, — он мучительно ищет язвительные слова, хочет уколоть собеседницу, унизить её, но выплёскивает фразы, выдающие его собственную слабость, а то и глупость.

— Рассказали бы нам, — обратился он к Кейде с вопросом, — как вас представили фюреру, какие слова он вам сказал при вручении ордена.

— Мой фюрер любит героев, а герои любят фюрера. Я счастлива, что Рыцарским крестом меня наградил сам фюрер. И счастлива так же…

Она энергично повернулась в сторону барона.

…что служить мне довелось в войсках доблестного генерала Функа.

«Бестия! — подумал Функ. — Да она умнее этой кривой оглобли!»

Ацер доводился ему родным племянником, — он был сыном старшего брата Функа. Но брат Курт в молодости совершил великую глупость — женился на девушке, у которой мать была еврейкой. Гитлер ещё в тридцатом году узнал эту щекотливую тайну и, став канцлером, хотел отнять у Курта замок, лишить его генеральского звания, но друзья Функов и с ними он, Альберт Функ, доказали, что жена Курта не полуеврейка, а полуфранцуженка и лишь на четверть еврейка. Фюрер поверил, но, кажется, лишь для вида, чтобы не ссориться с Функами, которые ещё в двадцатых годах снабжали нацистов деньгами и вели его к власти. Было время, когда и сам Альберт Функ поверил в галльско–французское происхождение жены Курта, но потом, наблюдая за Ацером, он тонким чутьем арийца уловил в этом коричневоглазом балбесе сильную дозу еврейской крови. Уловил и видел, и наблюдал чужебесие в своём племянничке, да никому об этом не говорил; он только глухо и тайно ненавидел Ацера и всегда испытывал удовольствие, когда Ацер садился в калошу. И сейчас ему было особенно приятно наблюдать, как эта девчонка водит его за нос и на глазах у всех высвечивает его глупость.

— Нельзя ли вас спросить, где ваш дом, мадемуазель, где вы будете жить?

— Спрашивайте, пожалуйста, если вы ещё меня не спросили. Мой дом — Германия, и ни в одной другой стране я бы жить не хотела. А место моё не в глубоком тылу, а на фронте — там, где решается судьба Отечества.

Как раз в это время Ханна прекратила играть, и в наступившей тишине тирада Кейды прозвучала громко и отчётливо. Слова её вытряхивали наружу всю спесь Ацера, окопавшегося даже не в Германии, а в соседней Швейцарии, на южном берегу Боденского озера.

Старый Функ склонил на грудь голову и делал вид, будто дремлет, будто он и не слышал ответ Кейды, но втайне ликовал.

Тётушка Хедвиг, слушая музыку, задремала, и сидящая с ней рядом двенадцатилетняя грациозная Лизетта нежно взяла её под руку и повела к двери — в левые апартаменты замка. Ханна побежала помогать сестре, — видно, эта ситуация у них случалась часто, и сестры знали свои обязанности.

Фрау Мозель, — она во время обеда стояла у камина и руководила входившими и выходившими официантками, — проводила их заботливым взглядом и повернулась к Функу, ожидая распоряжений. Но барон поднялся и, обращаясь к Кейде, сказал:

— Не хотите ли отдохнуть после обеда? Я с вашего позволения поднимусь к себе.

Кейда тоже вышла из–за стола.

— Я бы погуляла.

Барон не хотел отпускать её от себя, но делать было нечего.

Погулять… Да–да, — пожалуйста. Ацер вас проводит. Он покажет вам замок и окрестности.

— Вы мне доверяете, дядя? Я с превеликим удовольствием!

Важно подошёл к девушке, протянул ей руку, но она прошла мимо и направилась к главному выходу.

Ацер шёл сзади и с пристрастием разглядывал Кейду. Смешанное чувство испытывал он к спутнице: в ушах ещё звучала её язвительная, ранящая мужское самолюбие речь, — впору наговорить бы и ей дерзостей, но обида быстро улетучивалась, он шагал бодро, смотрел прямо, явно желая понравиться Кейде. Ацер был сутуловат, его длинные ноги сливались со спиной. Отсутствие места, на которое нужно садиться, наводило на мысль о какой–то физической недостроенности.

Кейда, миновав устланную розовым камнем площадку перед входом, остановилась у края её, стала осматривать фасад замка. Ацер показал на зелёный холм, высившийся в трёхстах метрах, откуда видна панорама замка.

Они углубились в тополиную аллею. Здесь под сенью столетних деревьев стояли два легковых автомобиля: один большой, длинный, со сверкающими ручками, другой поскромнее. От них отделились двое военных, подошли к Ацеру.

— У вас есть ещё время. Пообедайте, — бросил он им на ходу.

Кейда свернула на тропинку, ведущую на холм, и скоро они были на его вершине. Замок открылся взору почти весь. Выжженный на солнце, серо–коричневый, тяжеловесный по форме, — квадраты башен брошены на зелёную лужайку и с правой стороны освещены зеркалом озера, по поверхности которого сверкало крошево солнечных лучей, — замок был некрасив и мрачен, не вызывал желания долго смотреть на него.

— Вас поражает величие замка? Да?

Кейда повернулась к собеседнику, посмотрела ему в глаза, точно пыталась понять, что же это за человек рядом с ней. Ацер не смог долго выдерживать её взгляд, кивнул на замок.

— Величие без красоты… Разве так бывает?

— Как?.. — отступил от неё Ацер, — Но что же вы тогда тут находите?

— Я? Я вижу громады стен. Эго как египетские пирамиды.

— Замок — не дворец, он возводится как крепость. Его стены, ворота… — горячо возражал Ацер.

— Ну, если крепость… Я человек не военный и в таких делах смыслю мало.

Она умышленно снимала элемент конфликтности. Ацер же, поймав на её устах улыбку, окончательно был захвачен в плен этой взбалмошной, капризной особой и теперь думал только о том, как бы расположить её к себе.

— Не хотите ли взглянуть на мой замок? — предложил он вдруг'.

— Ваш замок? У вас тоже есть замок?

— Да, но не в Германии, а в другом государстве — в Швейцарии.

— Но как же на него взглянуть, если он в Швейцарии?

— И что же? Вон она, Швейцария. Видите, — зелёная полоса леса. Там я живу.

— И к вам можно доехать на машине?

— Да, на машине, но только вон за тем леском — озеро, и там стоит мой катер. На нём двенадцать минут хода, — и вы у главных ворот моего замка.

— О! Я очень хочу посмотреть ваш замок. Но… генерал… Я должна спросить.

— Зачем спрашивать? Он же доверил вас мне. Мы можем гулять и час, и два. А если вы захотите остаться в Швейцарии погостить, — ради бога, мы позвоним дяде, и он разрешит. Эй, ребята! Сюда автомобиль.

Ацер открыл дверь заднего салона, пропустил Кейду, затем и сам утонул в правом углу сиденья, обшитого жёлтой мягкой кожей. Ацер из своего угла не спускал глаз с Кейды. Лицо девушки выражало радостное настроение, почти детский восторг от такой машины, от бегущих навстречу вековых деревьев, от чистого, ясного неба, плывущего справа и слева. Они поднимались круто в гору, автомобиль, снабжённый сильным, почти авиационным двигателем, нёс их бесшумно и плавно, и шофёр сидел точно неживой, — всё похоже было на сказку.

Молодой барон молчал, не хотел отвлекать Кейду от хлынувшей на неё красоты здешних мест. Он, как тонкий психолог, хотел размягчить сердце юной особы, отравленное идеями фюрера. Украдкой оглядывая на редкость ладную фигуру, он восхищался её чисто нордической, как он думал, породой, млел от желания обладать этим чудом природы, придумывал способы её обольщения и был уверен в конечном успехе, но лёгких путей не видел. Понимал, что всего труднее будет вышибить из неё этот идиотский, цепко въевшийся во все её клетки дух нацистского фанатизма и уж совершенно неестественный, нелепый для такого прелестного существа воинственный раж.

Тополя сменились каштанами, потом справа, огибая холм, потянулась череда реденьких берёз, а за ними поплыл кустарник, из которого словно глазки весёлых зверьков выглядывали беленькие цветы.

За очередным холмом неожиданно открылось озеро — гладь воды, подёрнутая солнечно–золотой кисеёй полдневного марева. Кейда присмотрелась и только тогда увидела противоположный берег: там, сливаясь с горизонтом, голубели туполобые вершины Швабского Альба, и была тишина, и слабо дрожало марево, и было видно, как самые дальние горы таяли в небе, превращаясь то ли в облака, то ли в отражения холмистых нагромождений.

Справа от дороги выросла деревянная вышка. Но вдруг заметила Кейда, что на ней расхаживает взад–вперёд часовой с автоматом на груди, И со стороны вышки наперерез машине бегут два офицера. Автомобиль остановился. Кейда поняла: здесь какой–то Военный объект, и Ацер тут начальник, и, может быть, самый старший.

Приняв доклад и о чём–то поговорив с офицерами, барон вернулся в машину, и они поехали дальше.

Ацер негромко и с некоторой загадочностью заметил:

— Тут, в районе озера, секретный военный объект. Прошу вас нигде и никому не говорить о том, что вы увидите.

— Разумеется.

Помолчали, думая каждый о своём. Ацер, вдруг оживившись, наклонился к спутнице:

— Так, значит, вы усердно изучаете русский язык.

— Да. Я готовлюсь работать в России — в Курске, Полтаве или Харькове.

— Тогда вам нужен и украинский.

— Сомневаюсь. В будущем мы утвердим по всей России один язык — немецкий.

Ацер слегка улыбнулся, стараясь не показывать своего скепсиса, но Кейда ещё за обедом в замке поняла, что молодой барон не разделяет её страстных излияний в верности фюреру, он как бес ничему не верит и полон ядовитой иронии.

— Как далеко продвинулся ваш русский язык?

— Мой лично?

— Именно ваш язык. Много ли слов вы знаете?

— Слов не считала, но я понимаю почти всё, что они говорят и готова поболтать с ними.

— Я спросил об этом не случайно, мне нужен переводчик, — собственный, особо доверенный. Вам, как кавалеру…

Он посмотрел на орден, сверкавший бриллиантами.

— …я могу доверить…

— Хорошо, я почти согласна, но мне нужна зарплата. И — хорошая.

— Предлагаю тысячу марок в месяц.

— Э, нет! Такое жалование меня не устроит.

— Тысяча марок — не устроит? Да у нас обер–штурм–фюрер получает пятьсот!

— Обер–штурмфюрер пусть получает свои пятьсот, а у меня должна быть своя зарплата.

— Какая же? — искренне изумился Ацер.

— Десять тысяч марок.

Ацер приоткрыл рот и выпучил глаза. С минуту он ничего не мог сообразить, но потом выдохнул:

— Вы шутите.

— Нисколько.

— Послушайте: вот я — глава сверхсекретного военного объекта, без пяти минут генерал, а платят мне в пять раз меньше.

— Я не генерал и даже не майор, но меньше чем за десять тысяч служить не стану.

Говорила твёрдо, с сознанием своей правоты, хотя и сама не понимала до конца смысла своей игры.

Ещё более сложные чувства испытывал Ацер. «Чем вызваны претензии этой молоденькой и, в сущности, ничего не значащей девчонки? Не исключено, что у неё есть другие предложения, быть может, ещё более выгодные». Одна догадка сменяла другую. И одновременно властно приходило осознание невозможности уступить кому–то попавший в его руки драгоценный камень, и не десять тысяч в месяц, а все своё состояние он готов был бросить к её ногам. Страшноватая это была мысль, но именно она западала все глубже в его сознание, и он уже всерьез задумывался о том, как бы половчее расставить сети…

— Согласен, — сказал он негромко, — получайте свои десять тысяч.

— О, вы богатый человек! Где вы возьмете такую кучу денег?

— Я человек не бедный, и хотя и знаю, что русским вы владеете не очень хорошо, согласен на ваши условия.

— Но это ещё не все мои условия.

— Пожалуйста, готов выслушать.

— Жить буду, где захочу, встречаться — тоже с кем захочу. Служить готова не больше четырёх часов в сутки. Два выходных в неделю! И деньги — за год вперёд.

Кейда жёстко накручивала свои условия в надежде, что он дрогнет, откажется, но Ацер согласился.

— Деньги получите сегодня. А к работе приступите завтра.

Автомобиль, обогнув очередной холм, выкатился на поляну, на дальнем краю которой в тени пирамидальных тополей стоял светло–жёлтый, с тремя острыми крышами, четырёхэтажный дом. У входа в него была видна группа офицеров с собаками. Увидев приближающийся автомобиль, они расположились двумя рядами и в положении «смирно» ждали появления начальства.

Полковник важно вышел из машины. Офицеры стояли не шелохнувшись. Ацер кивнул им. Растворил дверцу со стороны Кейды. И когда они проходили в дом, а офицеры щелкнули каблуками, выбросив вперёд руки, Ацер и на это приветствие лишь слегка кивнул головой. И удивился тому, что и Кейда шла мимо них спокойно и не реагировала на нацистский жест. Он объяснял этот факт лишь ещё одной странностью девицы, обладавшей орденом, о котором приветствовавшие их офицеры не могли и мечтать.

В дом вели три двери. Ацер растворил среднюю и пропустил впереди себя Кейду.

Кейда отметила про себя, что всюду, где появлялся Ацер, его встречали офицеры в чёрных мундирах. Были среди них и пожилые, важные, но Ацер со всеми был холоден и даже руки никому не подавал. Было много собак, они сидели возле ног своих хозяев и спокойно наблюдали за происходящим.

Ацер провёл Кейду сквозь анфиладу коридоров и комнат, двери распахивал семенивший впереди толстый майор. Наконец они вошли в большой зал без окон, здесь Ацер подал Кейде стул и предложил сесть возле круглого, ничем не покрытого стола.

— Приведите Фёдора! — сказал Ацер офицеру.

Вскоре в сопровождении часового в зал вошёл мужчина лет сорока, в помятом шерстяном костюме, в белой рубашке с небрежно повязанным галстуком.

«Фёдор? Почему Фёдор? — думала Кейда — У него же есть фамилия»

Майор с часовым удалились. Фёдор сидел напротив Кейды и спокойно разглядывал её.

Ацер повернулся к Кейде:

— Скажите ему: мне не нравится его вид, — я просил капитана Фёдора одеваться красиво и чисто.

Кейда перевела, на что капитан неопределенно и лениво повёл плечом.

Ацер продолжал:

— Спросите его: чем он занимался в Горьком?

Капитан хотя и не сразу — он с минуту снисходительно смотрел на Ацера, — но заговорил. В голосе его слышалось безразличие:

— Проектировал подводные лодки.

— Вы изобрели «лягушку».

— Магнитную мину я не изобретал.

— Кто её изобрел? Ваш главный инженер?

— Да, кажется.

— Его фамилия?

— Демьянович Николай Павлович.

— Он сейчас переведён в Челябинск?

— Да.

— Он и там главный инженер?

— Да, на танковом заводе.

— У него жена еврейка?

— Кажется.

— Не кажется, а точно. Вы её хорошо знали. И волочились за ней.

— Что это — «волочились»?

— Не валяйте дурака! Вы отлично знаете смысл этого слова.

— У нас на заводе есть волочильный стан…

— Хватит скоморошничать! Лучше скажите: устройство магнитной мины знаете?

Последний вопрос Кейда задала на чистейшем русском языке, и капитан сдвинул брови, пытливо посмотрел на неё. С лиц его слетело лениво–благодушное настроение.

— Нет, не знаю.

Он ждал новых вопросов, и Кейда почувствовала его обострёный интерес к себе.

— Мне известно; вас разыскивают по распоряжению самого Сталина, вас хотят включить в группу физика Курчатова. Так ли это?

— Я не физик.

— Вы — артист, но роль вам плохо удаётся. Пользуетесь моей благосклонностью, знаете, что мы вас ценим, на вас надеемся и ничто вам не грозит. Не хотите работать на Германию — ваша воля, принуждать не станем. Мы сохраним вас для человечества. Да, фюрер идёт и на это. Он думает не только о судьбе Германии, его великая душа объемлет мир. А теперь скажите: не нужно ли вам чего?

— Нам нужен зубной врач.

— Будет врач. Идите.

— Пойдёмте и мы. Нас ожидает катер, — повернулся к Кейде Ацер.

Подошёл толстяк майор.

— Господин полковник, офицеры будут рады угостить вас.

— Благодарю, мы не можем. Мою даму смущает общество незнакомых молодых людей.

Майор только теперь разглядел на груди Кейды белый, усыпанный бриллиантами крест. И вытянулся в струнку.

— Хайль Гитлер!

Кейду словно оса ужалила, — она щелкнула каблуками, швырнула перед собой руку:

— Хайль!

Сидевшая в углу овчарка испуганно гавкнула.

Акр шёл сзади, низко опустив голову. Этот истерический выкрик вмиг развеял всё обаяние Кейды. Лишь немногие догадывались, что Ацер походил на двуликого Януса; у всех на виду был нацист и полковник германской армии, второго же лица его никто не видел, но именно оно было стержнем его существа, — лицо с едва уловимыми чертами полукровки, затаившего глухую, неизбывную обиду на гитлеровских правителей, вознамерившихся окончательно решить еврейский вопрос. Школьником он не испытывал к нацистам лютой ненависти, да и в юные годы ещё осознавал себя немцем и сам был готов уничтожать врагов рейха. Но с возрастом Ацер все больше задумывался о своем происхождении, как бы прислушивался к току крови в его венах, и ему становилось неуютно, он уже без былой сердечности общался с друзьями — «чистыми арийцами» и искал среди них ребят, похожих внешними чертами на себя. Если же он слышал и от них: «Бабушка была гречанкой» или: «Все мои предки — чистые арийцы», то охладевал к новым друзьям. С течением времени зов крови становился сильнее, а речи — скупее, ко всему добавился страх перед раскрытием его родовых корней. Он перестал упоминать имя своей матери, а потом и в мыслях вспоминал её всё реже. Второе, тайное его лицо не принадлежало ни к какой национальности, а было отмечено печатью гражданина мира. Две черты в людях он ненавидел люто: немецкий патриотизм и нелюбовь к евреям. Первую черту он уже видел в Кейде и считал её нацистский дух наносной дурью, болезнью молодости. Но вот если она к тому же и ненавидит евреев…

Они шли к машине, и он, глядя себе под ноги, молчал. Он знал, что рано или поздно заговорит с Кейдой о евреях, знал и страшился открыть в ней вторую черту, так часто встречающуюся в нацистах.

На катере они прошли на носовую палубу, где в шахматном порядке стояли четыре кресла из дерева цвета карельской березы. Кейда опустилась на переднее кресло, сидела прямо, недвижно, словно королева. Её головка, длинная шея и развёрнутые как у балерины плечи резко и рельефно рисовались на фоне бегущей под катер воды. Она вглядывалась в очертания берега, уже различая вкрапленные в дрожащую синеву леса белые домики и над ними, на холме, тёмные линии громадного сооружения, — видимо, замка.

Ацер сидел сзади и тоже смотрел вперёд, но помимо своей воли всё чаще обращал взор на Кейду. «Неужели?.. — повторял он почти с ужасом один и тот же вопрос, — неужели вот она — незнакомая, непонятная и далекая — будет моей судьбой?..»

Оживали мечты, — полузабытые, почти юношеские, — о той, которая вдруг явится и затопит сердце сладкой истомой, наполнит жизнь радостью… Ему сорок лет, у него в лагере был целый гарем из русских пленниц, но разве он любил хоть одну из них? А эта? Девушка бедная, малоразвитая, кроме того, фанатичка, почти сумасшедшая. Разве нормальный мужчина может полюбить такую? Её храбрость! Она тоже граничит с безумием. Ну, скажите на милость: мог бы нормальный человек добровольно подставить свой лоб за другого? Ну вот, а ты смотришь на неё как на икону. Опомнись! Очнись, пока не поздно!..

Однако, увидев на берету сработанный по его заказу в Америке «Линкольн», он загорелся желанием как можно скорее подвести к нему Кейду, поразить её блеском внешней и внутренней отделки автомобиля, покатить к замку, равного которому нет во всей Швейцарии да и на всём юго–западе Германии.

Настю между тем занимали мысли иного рода: она неодолимо хотела знать, что за человек Фёдор, почему он так интересует Ацера, что за птица такая сам Ацер и, наконец, что представляет собой объект, над которым он начальствует.

Она понимала, что чем меньше будет проявлять интереса к этому объекту, тем быстрее проникнет в его тайну.

Необходимо было продолжать играть выбранную роль.

«Линкольн», обогнув огромную клумбу с роскошными цветами, мягко, бесшумно остановился у подъезда. Ацер выходил из машины, всем своим видом демонстрируя важность, значительность своей персоны. И почти не обращал внимания на старого слугу, открывшего дверцу автомобиля, на двух офицеров тайной полиции, стоявших поодаль. Кейде он подал руку и церемонно показал на мраморные ступеньки, ведущие к дубовым с золочёными ручками дверям. «Артист! — подумала Кейда, пряча улыбку. — Генерал, его дядя, проще».

Из холла вели три двери: одна большая, двустворчатая, две другие — поменьше. Слуга растворил левую. Ацер и Кейда прошли по коридору, а затем под аркой в небольшой круглый зал с камином и кроваво–красным ковром на полу. Небольшой стол и шесть стульев подсказали Кейде, что хозяин принимает здесь немногих и, может быть, самых близких друзей.

Офицеров тут не было, слуг — тоже, но очень скоро из боковой двери появились две девушки и стали накрывать стол.

Кейда ни разу не взглянула на Ацера, но боковым зрением следила за каждым его жестом и одновременно разглядывала зал — стены, потолок, камин, цветочные вазы, расставленные в углах, и, особенно, молодых, едва достигших совершеннолетия девушек, расставлявших перед ними тарелки. Они были свежи и румяны, как ангелочки, всё делали ловко, мягко, грациозно. Кейда дивилась их красоте и тому, что ни Ацер их не замечал, ни они, казалось, не видели и не хотели видеть Ацера и её, Кейду. Кейда демонстративно заглядывала им в лица, но они тактично увертывались, стеснялись, — видимо, трепетали от страха перед хозяином.

— Как вас зовут, девочки? — некстати прозвучал громкий голос Кейды.

— Меня — Патриция, — ответила та, что казалась постарше, — А её — Мариам.

— Я хочу, чтобы Мариам сама назвала мне своё имя, — повернулась к ней Кейда.

— Да, любезная госпожа, меня зовут Мариам.

— Славное имя! Мы теперь знакомы и, я надеюсь, полюбим друг друга.

Эти последние слова прозвучали неожиданно и всех озадачили. Ацер дал знак удалиться, и девушки, точно ручейки, утекли из зала. Ацер тихо, но с нажимом проговорил:

— У нас не принято фамильярничать с прислугой,

— А у нас наоборот, — мы любим поболтать не взирая на лица и положение.

— Где это у вас? — холодно спросил Ацер.

— У нас в госпитале. Где же ещё? Там все разговорчивые и всегда готовы прийти друг другу на помощь,

— Видно, из этой вашей привычки и родился ваш подвиг, — Ацер метнул завистливый взгляд на крест и бриллианты, сыпавшие вокруг синеватые искры.

— Вы поступили бы так же, увидев, что вашему генералу грозит опасность. Подвига тут нет, я выполняла долг, Но фюрер решил…

Кейда в каждом своем слове слышала наивность, но полагала, что болтовня её тонко маскирует ядовитую иронию. Ацер не думал так, он пытливо разглядывал её и в тоне её речи улавливал оскорбительную для него игру, «Неужели дурит мне голову? Но зачем?» — думал он с досадой. И со своей стороны решил так же говорить загадками, водить её за нос. Впрочем, очень скоро он отважился на вопрос, всё время его волновавший:

— Вы любите евреев? — выпалил он скороговоркой.

— А почему я должна их любить или не любить? Вы же не спрашиваете меня, люблю ли я эфиопов.

— Эфиопы не интересуют никого, — в том числе и ваших друзей нацистов, а евреи…

— Моих друзей? Почему моих?

— Наших, наших, конечно!

— Любить, не любить — не те слова. Мы выскоблим их изо всех щелей земного шара.

— Выскоблим?

— Да, выскоблим, — как клопов.

— А вам лично евреи сделали что–нибудь плохое?

— Мне лично — нет, но они, как крысы обглодали Германию.

Ацер приоткрыл рот от изумления, но ничего не сказал. Кейда добавила:

— И хотят властвовать надо всем миром. Но вы… Почему вы задаете эти вопросы? Уж не заказ ли получили от тайной полиции? Зря стараетесь. Я подсудна одному человеку на свете — фюреру!

Ацер вытянул шею, как глухарь на стойке, поправлять ситуацию было уже поздно: он сам теперь видел, что не вовремя и не к месту задал свой вопрос, — тема щекотливая, неуместная в такой обстановке. И Кейда, воспользовавшись этим, поставила его на место.

Она была довольна, однако продолжать этот разговор не хотела, боялась запутаться. Ацер тоже избегал дальнейших дискуссий. Утешало его одно: такие геббельсовские стандарты о евреях выплескивал каждый нацист. С ней же, как он думал, стоит лишь как следует поговорить, и дурь её улетучится. Он склонился над едой и не смотрел на Кейду. Старался извинить её атаку на евреев, но не мог. Волна ненависти подступила к горлу и душила его, как удавкой. Отпала охота показывать ей замок, увлекать, закреплять дружбу. Холодно, с немецкой расчетливостью и еврейским меркантилизмом он сейчас, в одну минуту решил: она будет переводчицей и его наложницей. Он изваляет её в грязи и выбросит как тряпку. С этой мыслью и поднялся из–за стола. Сказал:

— Приступим к работе.

Едва Ацер успел растворить дверь, как его остановил голос вошедшего офицера:

— Господин полковник, вам телеграмма!

Ацер прочитал: «Завтра в Мюнхене в концерт–холле состоится важное совещание вам надлежит выделить пятьдесят человек для охраны». И больше ни слова. Его, полковника Ацера, на совещание не звали. А он давно ждал этого совещания, он знал: на него съедутся военные чины северо–западных областей Германии, прибудут офицеры и генералы из оккупированных Франции, Австрии и Швейцарии. Совещание обещал провести сам Гитлер… Его не приглашают… Теперь — жди опалы.

Он почувствовал себя зверем, которого выслеживают. И уже ощущал холод наведённых на него стволов.

Ацер подошёл к телефону, набрал номер Функа.

— Добрый день, дядя! Завтра в Мюнхене совещание, — вы знаете?.. А вы не скажете, почему меня нет в списках?.. Узнайте, пожалуйста, тут какое–то недоразумение. Вы не находите?

Кейда, стоявшая поодаль, делала вид, что разговор её не интересует. Когда он закончил, сказала:

— Поеду домой.

— Хорошо. Один момент.

Стоявшему у двери офицеру он велел позвать Патрицию, и когда та вошла, Ацер приказал:

— Проводите мадемуазель Кейду к дяде Альберту и можете пожить там несколько дней!

В замок генерала они летели на аппарате, похожем на майского жука. Это был прадедушка современного вертолета, в то время большая редкость.

На совещании в Мюнхене произошёл эпизод, имевший для старого Функа трагическую развязку. Фюрер был мрачен и рассеян, опытный психолог мог бы заметать надлом его былой агрессивности, начавшийся распад клокотавшего ещё недавно наступательного порыва. Он был зол и не щадил даже тех, к кому хранил почтительное уважение. Скользнув взглядом по первому ряду, зацепился на Функе, проговорил:

— Решается судьба Германии, а иные поползли в свои тёплые норы. Вы слышите, Функ! Нам некогда болеть!

— Мой фюрер, есть предел…

— У меня он тоже есть — предел! И голова есть, и сердце, — оно болит за Германию, за всех вас, чёрт подери!..

Функ при этих словах закипел обидой. К вискам, затылку хлынула кровь. Он, покачиваясь, поднялся, прошептал в сторону Гитлера:

— Простите, фюрер…

Успел дойти до машины и велел везти себя в госпиталь. Но в приёмном покое, в тот момент, когда со стетоскопом в дверях показался врач, схватился за грудь, широко раскрыл рот и — захрипел…

Он умер на руках у врача. В последнее мгновенье появился Вильгельм. Отец смотрел на него ещё ясными, тёплыми глазами, — в них не было ни укора, ни мольбы, они как бы застыли от изумления перед огромностью и величием вечности. Врач, повинуясь законам предков, сказал молодому офицеру:

— Закройте отцу глаза.

Вильгельм не сразу понял, чего от него хотят, но затем склонился над умершим, поцеловал его и осторожным движением пальцев сомкнул веки.

Молодой барон Вильгельм Функ, ставший хозяином замка, собирался сразу же после похорон отправиться в боевую часть под Курск.

В день отъезда в замок явился адвокат местного банкира. Вильгельм был в сильном подпитии и говорить с ним один на один отказался.

— Я еду на фронт! — заявил молодой барон. Вам, наверное, известно: там стреляют. Потому во все дела хотел бы посвятить сестру. Адвокат недавно возвратился из госпиталя, на месте левой руки у него висел пустой рукав, правую щеку рассекал глубокий шрам, глаз его на этой стороне пугающе сверкал слезящимся белком. На груди офицерского кителя одиноко болталась медаль — знак военной доблести.

Орден Кейды он не разглядел и встретил её равнодушно.

Вынув из портфеля бумагу, заговорил:

— Почти четыре последних года вы жили в кредит под залог замка и всего имущества, находящегося в нем. Вот опись всех предметов и убранства замка. Здесь печать и подпись покойного барона Альберта Функа.

Он протянул Вильгельму исписанный лист. Барон, даже не взглянув на бумагу, передал её Кейде.

Адвокат продолжал:

— Кредит закончился, время залога истекло. Прошу выплатить сумму… плюс проценты.

— Сколько? — буркнул Вильгельм.

Адвокат устремил на него порченый глаз.

— Сколько? — возвысил голос барон.

— Сумма большая. Очень большая.

— Неважно. Назовите её.

Адвокат показал на листе цифру.

— Будь по вашему. Через месяц вы получите деньги.

— Но позвольте, где гарантия?

— Гарантия? — зарычал Вильгельм. — Вот вам гарантия!

Он показал пальцем на бриллиантовый крест Кейды.

Не совсем же вы ослепли, чёрт вас подери! С вами расплатится фюрер. Он не даст в обиду кавалера Рыцарского креста!

Барон повернулся и пошёл прочь.

Проводив обескураженного и растерянного адвоката, Кейда прошла в комнаты Вильгельма. Тут тоже быт зал, камин, и все стены увешаны портретами предков и оружием. Вильгельма в зале не было, но он слышал, что кто–то вошёл к нему.

— Кто там?

— Я, Кейда.

— Проходи сюда. Дверь справа.

Вильгельм лежал на кушетке у кафельной стены, — видимо, это была тыльная часть камина, находящегося в зале. От стены шёл тёплый печной дух.

Кейда опустилась на стул возле кушетки. Барон, продолжая лежать на спине и не поворачиваясь к ней, спросил:

— Ты вправду моя сестра?

— Моя фамилия Функ. Кейда Функ.

— Хорошо. Это облегчает ситуацию. Тебя они не посмеют выбросить на улицу, а я…

Вильгельм повернулся к ней, приподнялся на локоть.

— Под Курском будет такая заваруха… Меня наверняка укокошат. Так что готовься стать хозяйкой.

— Я буду работать. У Ацера.

— A-а… Ну–ну. У Ацера — хорошо. Там надёжно. Ему всё равно, сохранится ли рейх или сюда пожалует русский Иван. Ацер непотопляем. Держись за него, только… не выходи замуж.

Кейда промолчала. А он минуту спустя продолжал:

— Ацер — не человек, он — дьявол. Служить у него — служи, но большего не позволяй.

Вильгельм смотрел на неё пристально, с затаённой печалью.

— Ты красивая. К тебе будут липнуть. И Ацер — тоже. Но ты знай: у него есть гарем из русских девушек. Я бы не хотел, чтобы Моя сестра…

— Вильгельм! — сказала Кейда твёрдо, — Брат мой! Вы скоро вернётесь и будете меня защищать.

Барон встрепенулся, поднялся, коснулся рукой плеча Кейды,

— Ты веришь?.. Спасибо. Поцелуй меня на прощание.

Кейда обняла его и поцеловала: по–русски, по–матерински. Потом выпрямилась, откинула назад голову:

— В моих жилах течет кровь Функов, — я горжусь этим!

Вильгельм отступил от неё и с изумлением, и даже с некоторым чувством страха посмотрел в её прекрасные глаза. Они были широко раскрыты и с какой–то дикой энергией смотрели в угол комнаты, где было пусто и копошился мрак, Кейда пугала Виля, но и в состоянии фанатического аффекта её лик не терял детского простодушия.

Две мысли электрической искрой пронеслись в сознании Виля: первая — жаль, что нужно немедленно улетать на фронт, и вторая: не разрешает ли их церковь браки двоюродных?

Кейда на глазах приходила в себя, черты её лица потеплели, смягчились и на губах, как луч зари вспыхнула улыбка.

— Когда вы улетаете?

— Машина ждёт меня у ворот. Я распоряжусь, чтобы тебе дали лошадь для прогулок и организовали охоту и рыбную ловлю.

Он снова подошёл к ней, взял её за руки, проговорил:

— Только без Ацера, Ладно?

— Ацер? Вам приходит в голову странная фантазия.

Кейда по–детски надула губки.

— Умница! Ацер — полуеврей. Если фюрер узнает… О–о–о…

Кейда испуганно распахнула глаза. Виль опять взял её за руки.

— Кейда, — сказал он строго, — это наша фамильная тайна. Я улетаю на фронт и, может, не вернусь оттуда. Ты останешься наследницей Функов и должна знать нашего врага.

— Ацер — враг?

— Если хочешь, — да. Он давно тянет свои щупальца к Рут–замку. И хотел бы, чтобы ни тебя, ни меня на свете не было.

Кейда проникалась все большим доверием к Вилю, и в глазах её теперь уже не метались искры безотчётного страха.

Она проводила Виля до машины, обняла его и тихо–тихо, так, чтобы никто не слышал, сказала:

— Храни вас Бог, И помните: ваша сестрёнка сумеет оберечь родовое гнездо Функов.

Они поцеловались, и чуть не расплакались: его родственные чувства возникли внезапно и были по–юношески пылкими и чистосердечными. Молодой офицер не сомневался, что Кейда — его сестра, самый близкий человек из рода Функов, а Кейда, хотя и не забыла своего истинного лица и того, что Вильгельм Функ немец, в минуты трогательных признаний Виля поддалась чувству благодарности и тому естественному влечению друг к другу, которое безотчетно возникает у молодых людей во время их общения.

Едва автомобиль с Вильгельмом выехал за ворота замка, как перед Кейдой выросла тучная, бочкообразная фигура с рыжей бородой и усами.

— Я главноуправляющий имением Функов Эрнст Райфранк.

Толстяк наклонил голову.

— А разве есть ещё и другие управляющие — не главные? — спросила Кейда.

— Да, есть. У нас четыре отделения и на каждом — свой управляющий. Отныне я весь в вашем распоряжении.

Кейда старалась быть строгой.

— Для начала, — сказала она, — покажите мне мою лошадь.

Райфранк шевельнул усами и расширил глаза, круглые, водянистого цвета, они болезненно слезились.

— Да–да. Хозяин приказал выделить вам лошадь.

— У вас речь военного, вы, верно, служили в армии? — спросила Кейда, направляясь к конюшне.

— Я — майор, ранен на фронте — в живот, с тех пор у меня нарушился процесс обмена веществ. Ем мало, а — видите — разносит.

— Полнота придает мужчинам важность.

Райфранк снова пошевелил усами.

— Я вас буду называть майором, можно? — продолжала Кейда,

— Сделайте милость. Я и есть майор, только в отставке.

Он шёл скорым, молодецким шагом, голову держал высоко, — рана в живот пощадила механизм мужской удали.

У кирпичной, выкрашенной в белый цвет конюшни их встретил мужчина лет тридцати, с обгоревшим лицом, с двумя боевыми орденами на отвороте кожаной куртки.

— Курт Бехер, отставной лейтенант, танкист, — представился он.

— О-о! — воскликнула Кейда. — Нас, военных, тут целая рота!

Она не забывала о приподнято–бравурном тоне, в который, как в роль, вошла с первых минут появления в замке. Он подчёркивал и её военно–полевой кураж, и армейскую простоватость. Однако теперь, очутившись в роли баронессы, она чувствовала необходимость поубавить тон примитивной бравады. Нужен был новый образ — хозяйки обширного имения и утончённой аристократки. Понимала, что новая роль потруднее прежней, но отступать было некуда: судьба бросала ей новый вызов, и Настя его принимала.

Вошли в помещение, мало чем напоминавшее конюшню. Просторный зал, высокие окна, цветная люстра из толстого стекла, мебель красного дерева. На стенах картины в дорогих рамах: женщина на коне, лошади и собаки. Пол из широких досок чисто вымыт, но не покрашен.

— Лошадь мы приведем сюда, — сказал Курт Бехер, — А вы можете пройти в комнату госпожи.

Он растворил дверь и наклонил голову, приглашая войти.

Настя увидела комнату с камином из тёмно–розового мрамора и ковром на полу. В углах стояли огромные вазы с цветами и карликовыми деревьями, у окна — диван, обтянутый тонкой кожей тёплого тона. И вообще тут всё дышало утончённой красотой и домашним, чисто женским уютом. Вещи, казалось, ещё хранили запах рук хозяйки.

— Баронесса проводила тут много времени, почти каждый день каталась на лошади.

— Вы мне дадите лошадь хозяйки?

— Её любимую кобылицу Луизу. Надеюсь, вы тоже её полюбите.

— Я не сомневаюсь в этом, я без ума от лошадей и каталась верхом ещё в детстве. Но признает ли меня Луиза?

Курт открыл двухстворчатый шкаф.

— Наденьте один из костюмов хозяйки, у неё была такая же, как у вас, фигура, — лошадь вас обнюхает и решит, что вы и есть баронесса.

Он вышел, и Настя стала примерять кофту, куртку, брюки… Ей понравился первый же набор, и она скоро предстала в нем перед конюхом, который в первые минуты оторопел, — так новая наездница была похожа на покойную баронессу.

— Прошу вас, присядьте вот к этому столику, здесь будут пирожки для лошади и кусок мяса для собаки.

— Собаки?

— Да, у вас будет и собака — голубой английский дог по кличке Анчар. Он до сих пор тоскует по хозяйке.

Из приоткрытой двери другой комнаты, — там, видимо, жил конюх, — неторопливо и величественно вышел огромный пёс. Увидев женщину, он на мгновение замер, потом взвизгнул и в три прыжка очутился возле новой хозяйки. Обе передние лапы он положил ей на колени и потянулся было мордой к лицу, но тут снова замер и уже готов был отпрянуть. Но запах костюма не мог оставить пса равнодушным, он обмяк и опустился на пол у ног Насти.

Она дала ему мяса. Анчар вяло стал есть. А тем временем Курт уже из третьей, настежь растворённой двери вёл под уздцы Луизу. Это была небольшая холеная кобылица, серая в крупных яблоках. При виде её Настя привстала, забыв про Анчара, и протянула руки навстречу лошади. Луиза только сверкнула своим черным непроницаемым глазом и мотнула головой, точно приветствовала незнакомку. Настя обняла её за шею и видела, как трепетно раздувает свои влажные ноздри лошадь, улавливая знакомые запахи, вспоминая вкусную еду с рук хозяйки, дальние прогулки в горы.

Настя скормила лошади пирожки с морковью и повела её на улицу. За ними покорно следовал Анчар.

Не сразу она попала ногой в стремя, не вдруг приняла жокейскую осанку, но, проехав километр–другой по тропинке, ведущей в горы, обрела уверенность, устойчивость, — мерно покачивалась в такт шагам лошади, высоко и прямо держала голову, понимая, как хорошо она смотрится со стороны, как идут ей точно схваченный обручем в талии синий жакет, белые полугалифе и кокетливая шапочка с длинным лакированным козырьком.

Справа впереди бежал Анчар. Он не скрывал восторгу от возобновившихся прогулок, сновал по сторонам, забегал вперёд и возвращался, вопросительно смотрел на хозяйку, словно бы высказывая нетерпение: «Ну что вы тащитесь как неживые?»

Тропинка вывела на проезжую грунтовую дорогу, и лошадь зашагала веселее. Слева тянулся волнистый берег озера, справа зеленели холмы. Они становились всё выше, и всё чаще с вершин их к подножью грязными рукавами свисали неглубокие овражки, по дну которых бежали весёлые ручьи.

Было жарко, и Настя всё чаще поглядывала на озеро, — не искупаться ли? Нет, лучше она продолжит путь и увидит места, где бывала хозяйка замка. Ничего она не боялась и верила, что лошадь идёт по привычному маршруту, а пёс тут знает каждый кустик и камень.

В долинах, на склонах холмов краснели черепичными крышами поселки. Настя искала взглядом шоссейную дорогу, по которой они с Ацером ехали до уютного, чистенького городка Иберлингена, затем катили до такого же ухоженного Мерзбурга, а уж оттуда на катере, на почти самолётной скорости, летели в Швейцарию, где за Рейном, над еловым лесом, словно в воздухе, парил чёрный замок швейцарского Функа. Хитроумный зодчий Средневековья поставил его на крохотном язычке суши, вдававшемся в озеро Унтер–зе, младшую сестру Боденского озера, привольно раскинувшему свои воды здесь же по–соседству, в буково–еловом царстве райской земли Баден — Вюртемберга.

«Может, Луиза везёт меня к замку Ацера?» — подумала Настя, привставая на стременах и разглядывая рукав какого из этих озёр. Справа послышался гул проходящего поезда, но затем снова наступила тишина, и даже гомона птиц не было слышно, — они не любят еловых лесов.

Но вот в зарослях кустов на лесной тропе послышался шум и треск, показалась голова всадника.

Анчар не лаял, не бежал вперёд к незнакомцу, — он прижался к ноге Насти, уши его навострились, и весь он напружинился, — превратился в слух и внимание.

Всадник выехал из кустарника, снял белую широкополую шляпу и поклонился даме, но как–то неуверенно, несмело склонил чёрную курчавую голову. И тут же выпрямился, смотрел ошалело, обескураженно.

— Что с вами? Вас кто–то напугал?

— Не ожидал вас встретить.

Анчар глухо зарычал.

— Успокойся! — ободрила его Настя.

Анчар затих, но этот человек явно ему не нравился, и он всем своим существом выражал готовность защищать хозяйку.

Всадник натянул поводья, остановил лошадь. «Как она похожа на… Абросимову! О, Боже правый, — две капли воды!.. Уж не она ли?»

Опалила догадка и Настю: «Он!.. Мишин — Винт!..»

Да, это был капитан. Пряхин рассказал ему, как всё произошло и попросился вдогонку за Настей, но Винт сказал: «Ваше дело командовать пушкарями, а судьбу сержанта Абросимовой предоставьте решать мне».

На штабном военном самолёте капитан вылетел в Москву, а через неделю прилетел к Ацеру, с которым у Москвы были связи по масонской линии.

— Вы хотели о чем–то меня спросить? — произнесла Настя.

Старалась быть спокойной, но голос её противно и мелко дрожал, так, наверное, волнуется актриса, впервые выходя на сцену.

— Если позволите, хотел спросить: с кем имею честь?

— Кейда Функ. Вон наш замок.

Всадник снял шляпу и низко поклонился.

Настя тронула каблучками лошадь. Анчар, довольный мирным исходом встречи, рванулся вперёд.

Она уже не знала, не помнила, куда едет, зачем… Гулко, ударами молота, колотилось сердце. «Он и не он! Но здесь, в этих местах — каким образом и с какой стати?.. Но если это он? Если знает, что я — это я, что я здесь и теперь для всех баронесса Функ? Тогда что я должна делать?»

Не было ответа ни на один вопрос.

На обратном пути она сумела взять себя в руки, успокоиться, в замок входила уже с улыбкой, вполне умиротворённая,

— Как ваша прогулка? — встретила её вопросом поджидавшая у входа фрау Мозель, — Луиза и Анчар вас признали?

— Ах, они прелесть! Я их полюбила с первого взгляда.

— А они?

— Кажется, да, и они меня.

И порывисто, сверкая счастливым взором, взмолилась:

— Фрау Мозель! Ангел мой, душечка! Позовите Анчара и позвольте ему жить со мной. Всегда, везде, — и по ночам в спальне,

— Ну, если вы так желаете… Сюда пожалуйте, сюда. Вы, верно, забыли, что большая дверь ведёт в Рыцарский зал, где мы обедаем, а вот эта лестница, — наверх и направо, — в наши покои.

Настя шла впереди, быстро, бодро. Она думала о том, как сюда приведут Анчара, и он будет с ней рядом. С ним она никого и ничего не будет бояться. Только бы скорее!

— Обед у нас через два часа, вы успеете отдохнуть, а сейчас, если желаете, я подам вам кофе.

Фрау Мозель поставила на стол поднос с серебряным кофейным прибором и удалилась.

Настя подвинулась с креслом к раскрытому настежь окну, вдыхала хвойный аромат уходящего в горы леса. Там, за озером, начиналась овеянная романтикой Швейцария.

За чередой лесистых холмов, у размытого жидкой голубизной горизонта чернела полоска стены с невысокой башней посредине. Это был замок Ацера, и там же обретался, неизвестно как выпрыгнувший здесь Мишин — Винт. Он вроде бы и свой, и дело у них общее, но не верила ему Настя, боялась его и хотела бы держаться от него подальше.

«Идёт по моим стопам, — Явилась догадка. — Конечно… Иначе и быть не может. Пряхин доложил, что, меня взял с собой генерал. Определить, какой генерал — проще простого, разведка донесла и о болезни Функа, и о том, что он отбыл домой. На то она и разведка. Всё ясно, как днём. Чего же ещё тут гадать? Но вот зачем он здесь, что будет требовать?»

Неожиданно в комнату влетел Анчар, — дышит трудно, язык на сторону, обежал углы, обнюхал ковёр и только потом сел перед хозяйкой. Фрау Мозель внесла глубокую фаянсовую чашку со словами: «Это его миска, он любит есть то, что ест и сама хозяйка».

Настя намазала маслом ломтик хлеба, отрезала кусочек ветчины и сыра. Фрау Мозель движением глаз показала место у стола, где ставила чашку покойная баронесса. Пёс благодарно посмотрел в глаза хозяйки, легонько коснулся лапой её колена и лишь затем приник к еде. Видимо, этот ритуал он усвоил с раннего возраста и теперь, с его возобновлением, окончательно уверился в возвращении к нему прежней жизни.

После кофе Настя с наслаждением улеглась на диване. В забытье ей слышалось то лёгкое поскуливание, то щебетанье птиц в лесной чащобе. Она чувствовала, как стучит сердце, бьётся пульс в висках и на затылке. Внезапно проснувшись, сбросила плед, которым её прикрыла фрау Мозель, и не сразу увидела сидящего у изголовья Анчара. Он жался к дивану, смотрел на хозяйку просительно и тревожно. «Как жаль, — подумала Настя, — что собаки не умеют говорить». Неясно, неосознанно она угадывала смутное беспокойство Анчара.

Вошла фрау Мозель, принесла платье и предложила принять ванну.

Ванная комната была отделана с особым шиком и вкусом, здесь доминирующим был цвет морской волны, кафельный пол и большое зеркало усиливали ощущение пространства. Раздеваясь, Настя засмотрелась на игру света в гранях бесчисленных флаконов и флакончиков, а фрау Мозель, стоявшая в дверях, глубоко вздохнув, проговорила: — Мой Бог! Вы прекрасны, как ангел.

Погружаясь в ванну, Настя спросила:

— Фрау Мозель, почему так тревожно смотрел на меня Анчар? Он, видно, не узнает во мне хозяйку?

— Да, конечно, он понимает, что вы — не она, но он принял вас и будет служить вам до конца жизни.

— Он жалобно скулил возле моего изголовья,

— Я тоже это слышала и вижу, что Анчар встревожен чем–то, но нам не дано знать, что у них творится на душе. Я щупала его нос, — он холодный, значит, пёс здоров. Потом всё прояснится.

У камина в спальне Настя сушила волосы, тут же одевалась. Фрау Мозель предложила ей платье из тёмно–вишневого бархата с глубоким декольте. Оно обнажало также плечи и руки и было очень красиво.

— Наверное, это платье любила хозяйка? — озабоченно спросила Настя,

Фрау Мозель объяснила:

— Гардероб хозяйки я, конечно, использую, но детали подбираются так, что каждый наряд имеет свой индивидуальный рисунок. У нас в замке сейчас работают два модельера, они помогают мне, и скоро будут готовы для вас несколько комплектов одежды.

Кейда успокоилась, она разглядывала себя в зеркало и радовалась наряду.

Между тем Анчар всё время находился рядом и время от времени захватывал зубами её платье и тянул куда–то. Впрочем, не сильно и не настойчиво: потянет раз–другой и смотрит на неё своими немигающими глазами,

— Ну, ну, Анчар, успокойся, мы сейчас пойдём обедать.

При слове «обедать» пёс вздрогнул, махнул хвостом и замер в ожидании. Настя поняла, что пёс чутко реагирует на это слово, но усомнилась, может ли она появиться с ним в Рыцарском зале? «Да, можно», — кивнула фрау Мозель. Настя обрадовалась и порывисто обхватила шею Анчара.

По пути в зал фрау накинула на плечи Насти белую пуховую шаль, и, склонившись к уху девушки, прошептала: «При входе в зал не кланяйтесь низко. Вы — хозяйка, баронесса, приветствуйте их сдержанно. Так здесь заведено».

Откровенная сентенция слегка задела самолюбие Насти, она и без того понимала свою роль, но где–то мелькнула и такая мысль: «Заботится, опекает, — значит, желает добра», В зал вошла, как королева, не без удивления увидела Ацера, — он сидел на своём прежнем месте и с неприличной откровенностью смотрел на Кейду. Она же, скользнув по нему взглядом, сделала вид, что не придает значения факту его присутствия, и на своё заглавное место сразу не пошла, а поплыла вдоль стола, наклонилась к старушке, поцеловала её в щёку и поочередно поцеловала в головки обеих девочек.

Подходя к своему креслу, встретилась взглядом с Анчаром, он сидел у правого поручня и благодарно смотрел на Кейду. Она поняла: пёс занял своё место, он воспитан и хорошо знает всё, что от него требуется.

Обед проходил в уже знакомом Насте порядке, но на этот раз без разговоров — чинно, важно, по–английски или по–немецки. Было видно, что знаки внимания, которыми перед началом обеда одарила Кейда старшую и младших из Функов, произвели сильное впечатление, и всё ещё «переваривали» этот жест, мысленно определяя, куда его отнести: к желанию ли понравиться Функам или к естественному для воспитанных девушек проявлению родственной любви и почтения. Так или иначе, но жест этот всем понравился и едва ли не сразу утвердил юную красавицу в роли хозяйки замка. Сосредоточенно ел, постукивая вилкой и ножом о дно тарелки, принарядившийся к новой встрече с Кейдой, тщательно выбритый, благоухавший Ацер. Настя на него, как и на других, не смотрела, но видела, а точнее, знала о желании Ацера нравиться ей, о его намерении выглядеть на этот раз лучше, чем прежде. Необъяснимым и никем ещё не разгаданным женским чутьем она угадала, что он уже спланировал все ходы будущего на неё наступления.

Но пёс… Он проявлял всё больше беспокойства, всё чаще хватал её за платье и едва слышно поскуливал. Видя его нетерпение, Настя поднялась и, сказав, что Анчар зовет её куда–то, пошла за собакой… Анчар сам открыл дверь, ведущую в покои баронессы, и взбежал на второй этаж.

Здесь он вошёл в дверь, которой Настя ещё не знала, устремился по узкому тёмному коридору, свернул в другой коридор, затем в третий, спустился по узенькой лестнице вниз, и тут, пройдя по лабиринту коридоров и площадок, они наконец упёрлись в стену — тёмную, холодную и сырую. Пёс успокоился, присел на задние лапы и весь превратился в ожидание.

Стена вдруг скрипнула, раздалась, откуда–то изнутри ударил свет, пошёл тёплый воздух, и запахи были приятными, сходными с лесными. Едва они вошли, пёс рванулся вперёд и радостно заскулил. А за их спиной дверь снова заскрипела, стала закрываться. Настя шагнула назад, но вспомнила; пёс! Не может же она его тут бросить. Она стала осторожно продвигаться к полуоткрытой двери, за которой скрылся Анчар. Ничего другого не оставалось, как войти вслед за ним.

На стене большой комнаты прямо перед её глазами висел ковёр, с потолка свисала бронзовая люстра. Справа у стены, на диване, обняв Анчара, лежал не старый, но и не молодой мужчина с русыми бородой и усами и синими пронзительными глазами. Голова пса была на его груди. Мужчина приветливо смотрел на Настю.

— Вы русская, я знаю это, — сказал он по–немецки, но на таком диалекте, на котором говорят швейцарцы, живущие на границе с Германией.

— Ваша шутка неуместна. Вы принимаете меня за кого–то другого.

— Вас зовут Настей, но здесь в Германии вы назвались Кейдой.

— Вы шутник… Я начинаю вас бояться.

Настя осматривала комнату. Здесь не было ни одного окна. И не было дверей, кроме той, в которую она вошла, — без замков и ручек, скорее напоминавшую плоский камень.

Хозяин комнаты поднялся, сунул ноги в валенки, прошёлся по ковру. На нём был халат из толстой зелёной ткани. В его жестах, походке, в манере говорить, чуть наклоняясь к Насте и улыбаясь сквозь пшеничные густые усы, было что–то родное, домашнее

— Вы беспокоитесь, — напрасно, — говорил незнакомец. Я — русский, ваш верный друг, зовут меня Павел Николаевич Соболев.

— Но… почему вы здесь?

— О-о… это длинная история. Умерьте своё любопытство, а пока вас прошу: держите в тайне нашу встречу и даже ночью, во сне, не проговоритесь.

— Ночью? Я ночью сплю.

— Раньше — да, раньше вы спали крепко, и сны ваши были безмятежны… А сейчас вы взволнованы, ваши нервы напряжены. Вот — слушайте.

Павел Николаевич вынул из–под подушки ручной пульт с множеством кнопок, нажал одну из них, и Кейда узнала свой голос: «Мама, мамочка!.. Ты слышишь — это я, Настя!..»

— Ну, вот, а вы говорите, я шучу. Я знаю не только то, что вы — русская, но и то, что родились вы в вятских краях.

Настя молчала и не смотрела на Павла Николаевича, боясь выдать взглядом своё замешательство. «Знает!.. Он — знает. Но мне не страшно. Мне самой это удивительно, — я его нисколечко не боюсь». Она как будто даже и не очень удивилась заточённому в башню «графу Монте — Кристо», и совсем не узником он ей показался, — не тюремная тут обстановка…

Говорил только он, она слушала.

— Думаю, что я верно оцениваю сложившуюся ситуацию. Вы сейчас пленница. Пленница обстоятельств. В замке появились вместе со старым бароном. Из этого делаю вывод: когда вы попали к нему, барон, как истинный ценитель красоты, полюбил вас и приблизил к себе.

— Барон умер.

— Я знаю. Генерал назвал вас своей племянницей, представил в таком качестве семье и умер, не раскрыв тайны? Прекрасно! Теперь надо всеми силами укреплять эту версию. И убедить в ней и Ацера, и молодого Функа… если он вернется с фронта. Мы хорошенько надо всем подумаем. Вы так молоды и прекрасны. Я очень за вас боюсь. Красота — ваша сила, ваша власть, но она же и костер, в котором вы можете сгореть. Был бы здесь молодой Функ… Но его нет, и вы лишены защиты от Ацера.

— Ацер вам неприятен?

— Не то слово! Он наш враг.

— Функи тоже враги.

Функи — да, тоже, но и враги бывают разные. Не стану ничего скрывать, — скажу вам, почему я здесь. Я физик, работал в Харькове, в институте, мы ближе всех подошли к созданию страшного оружия — атомной бомбы. Потому–то я и оказался в Хаузлинде. Но здесь, как я понял, идёт борьба двух партий: нацистов и масонов, которые сейчас все как один работают на Америку. Ацер хотел тайно переправить меня в Штаты, но Вильгельм Функ выкрал меня и поместил сюда. Хотел переправить в Берлин, но там теперь не до меня, и молодой барон решил, что я буду ему полезен и в роли заложника. Придут русские, и он, передавая им меня, скажет: я сохранил вам учёного, вы же оставьте меня в покое. Я так думаю.

Настя старалась оставаться спокойной.

— Что я должна делать?

— Молчать! Прежде всего молчать. Держите в строгой тайне наши встречи. И не ссорьтесь с Ацером. Он — хозяин Хаузлинда, это лагерь в горе, — мини–лагерь, совсем небольшой. Туда со всех других немецких лагерей свозят учёных, изобретателей — особенно, физиков и радиотехников. Обо мне знает сам Гитлер. Но именно поэтому меня и выкрал у Ацера молодой Функ. О-о… Это длинная история!

— Но какой же вы заложник? Вы, как я думаю, можете выходить отсюда?

— Пожалуйста! Хоть на все четыре стороны, Но я й сам отсюда никуда не пойду. Лучше остаться в Германии, чем попасть в Америку.

— Почему? Ведь Америка — наш союзник.

— Сегодня — да, но завтра… Америка запрёт меня под замок на всю жизнь, а я хочу домой. Ох, девка! Не знаю я, как ты сюда попала, но вижу ты наша, русская и очень хорошая.

— Верьте мне, а я вас не подведу. А сейчас позвольте уйти, меня ждёт Ацер.

— Павел Николаевич взял её за руку и повёл к выходу.

Около часа пробыла Настя у Павла Николаевича. И, выйдя на свет, на солнце, обрадовалась, — и тому, что вышла без осложнений и, главное, тому, что встретилась с русским, родным, близким человеком. Выбежав из замка, увидела перед главным входом, возле розовой клумбы, Ацера и фрау Мозель. На их лицах были изумление и испуг. «Где вы пропадали?» — качнулась к ней фрау. Кейда взяла её за руки, с улыбкой, спокойно, так, будто ничего не случилось, обратилась к Ацеру:

— Кажется, с нынешнего дня мы работаем?

— Это так, — согласился Ацер. — И прошу учесть — дисциплина у нас строгая.

— Службиста из меня не получится.

— В таком случае очень скоро нам придётся расстаться.

— Тужить не стану. Напишу фюреру, попрошусь на фронт.

Фрау Мозель захлопала накрашенными ресницами, а Ацер с ужасом вспомнил, что кавалеры Рыцарского креста имеют право обращаться прямо к фюреру. В прежние времена им позволялось сидеть в присутствии короля, такой порядок был заведён со времён Германариха, жившего ещё в дохристианское время. Ацер похолодел при мысли, что связался со «штучкой», близкой самому фюреру.

— В домик Рюгеля! — приказал он шофёру.

По дороге полковник что–то говорил про домик Рюгеля, но Кейда слушала рассеянно. Делала вид, что её не очень интересуют предстоящие дела. Повернулась к окну, смотрела на бежавшие навстречу холмы.

После посещения Павла Николаевича у неё сложился план внешнего рисунка поведения. «Казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство», — вспомнила она строки из стихотворения Есенина. Вот и она… в обращении с Ацером будет простой и улыбчивой, немножко дурочкой, немножко кокеткой.

Анчар сидел рядом, она обхватила его шею, прижимала к груди. Пёс испытывал блаженство и готов был жизнь положить за это вдруг вернувшееся к нему счастье. Фрау Мозель, провожая Кейду до машины, шепнула на ухо:

С Анчаром не расставайтесь. Он обучен защищать хозяйку. Стоит только приказать: «Анчар, бери!»

Тепло и покойно было Кейде возле Анчара. Она гладила его лоб, шею. В памяти снова всплыл всадник с курчавой, как у негра, головой. «Почему Мишин — Винт? Здесь, в глубине Германии?.. Не с неба же он свалился! Спокойно, спокойно. Когда я начну работать, многое разъяснится. Не надо показывать своей тревоги. Вот и сейчас. Сижу молча, надулась как мышь на крупу. Что подумает Ацер?»

И она весело обратилась к полковнику:

— Вас сегодня не узнать. Сидите как на поминках.

— На поминках? — оживился Ацер. У нас, немцев, молчат до первой рюмки. Потом вдруг, как по команде, начинают говорить. И даже смеются.

— У нас, немцев, тоже.

— Вы немка, да не совсем. Я знаю ваших родителей, вы жили на краю Германии, почти в Швейцарии. Берлинцы таких называют auberste — «крайние». У вас и речь auberste. И вся вы крайняя.

Ацер, не поворачиваясь, смеялся. Кейда вновь забеспокоилась, — невежлив Ацер. Может, кудрявый действительно Винт? И сотрудничает с Ацером?

Ацер вдруг стал серьёзным. Заговорил другим тоном.

— Всё думаю… О вас, фрейлейн Кейда. О вас.

Что же вы думаете?

— Вы не подозреваете, с какой стороны крадется к вам беда. Я тоже не подозревал, да вот…

— Не надо пугать меня. Я хотя и кавалер Рыцарского креста, но нервы и у меня есть.

— На ваш крест вся надежда. А так–то… замели бы вас давно.

— Да куда же? Говорите скорее.

— На случной пункт, — есть теперь у нас такие. Фюрер учредил их по всей Германии, чтобы фрау и фрейлейн наши милые не скучали. Явитесь вы туда, а там молодец двухметрового роста, косая сажень в плечах, — ариец чистопородный, без примеси, примет вас в объятья…

— Умерьте своё красноречие, герр полковник. Слышала я про такие гаремы, да, слава Богу, не про меня они. Для вдов они и для желающих. А вот вам, толкующему произвольно указ фюрера, могу заметить: с огнем играете. Девиц незамужних и жён фронтовиков фюрер бережёт. Так что обо мне можете не беспокоиться.

Свернули на дорогу, в начале которой ей вчера встретился двойник Мишина — Винта. Жирные каштаны росли по обочинам, а на холмах и взгорках густо зеленели семейства ореховых деревьев. Гирлянды зелёных шариков искрились на солнце матовым серебром, суля обильный урожай диких, но весьма ценных плодов.

Поднимались в гору. Деревья стояли тут реже, и все чаще встречались заросли кустарника. Впереди слева блеснула полоска воды, но тут же стала удаляться; машина влетела в лес, и деревья плотной стеной обступили дорогу.

Неожиданно возникла аллея тополей, и в конце её показался жёлтый дом — строго очерченный прямоугольник с крохотными оконцами по второму этажу. Первый этаж был скрыт глухим бетонным и тоже жёлтым забором. Подъезжая к воротам, Кейда увидела острые зубья поверх забора и пропущенную через них густую сеть проводов. «Электричество! — подумала она, — Отсюда не убежишь».

Ворота открылись и закрылись, — кажется, без помощи человека, — и машина остановилась у входа в дом. Ацер вышел первым и в строгой надменной позе ожидал Кейду. Она вышла не торопясь и стараясь не удивляться ни дому, ни зловеще царящему тут безлюдью. Её насторожило, что Ацер так демонстративно пренебрег этикетом, не помог ей выйти из машины, но вида не подала.

Прошли в дальнюю комнату на первом этаже. Это было просторное помещение с ковром на полу и нехитрой, но дорогой мебелью. По углам комнаты стояли кресла, а посредине — тяжелый, с массивными ножками, квадратный стол с приставленными к нему стульями с высокими спинками.

Не подозревала, не чаяла Настя, что именно здесь ей предстоит самое трудное испытание, и не когда–нибудь, а немедленно.

Она не успела ещё опуститься в кресло в углу у окна, как в комнате появился кудрявый двойник особиста. Выбросив вперёд руку и щёлкнув каблуками, он приветствовал полковника, тут же повернулся к Кейде и смиренно наклонил голову. «Нет, не он!» — мелькнула у неё мысль, и Настя сухо, чуть заметно кивнула. А он сверлил её огнём чёрных выпуклых и каких–то не совсем человеческих глаз. Углы губ его подрагивали, он, казалось, давал ей понять: «Я тебя узнал и нечего разыгрывать из себя дурочку». «Он!.. — наконец поняла Настя. — но как он тут очутился? И с какой целью?»

Настя хотела с ним заговорить и уже приготовила фразу: «Мы с вами встречались, — не правда ли?» Но тут случилось совсем невероятное: в дверь постучали, и в комнату вошёл второй двойник — на этот раз совершенная копия старшего лейтенанта Пряхина. Сделал два–три шага вперёд, вежливо, но сдержанно поздоровался с полковником, с особистом. Повернулся к Насте: «Guten tag, фрейлейн!..»

«Пряхин!..» Кого угодно она могла забыть, не узнать, перепутать, но человека, каждая чёрточка которого была ей до боли знакома…

Несколько мгновений она была близка к обмороку: перед глазами всё окружающее плыло, теряло очертания, казалось, сердце вот–вот остановится. Отвернулась к окну, провела ладонью по голове Анчара. Пёс почувствовал неладное, глухо, сдержанно гавкнул. «Спокойно, спокойно, — стучало в висках Насти. — Никого ты не знаешь, ничего не случилось». Усилием воли сосредоточила всё внимание на уныло–жёлтом заборе перед окном, на острых пиках, обвитых проволокой… Повторяла: «Ты сильная, смелая, — тебе небеса посылают испытание».

Анчар тянул к ней морду, поскуливал, он, наверное, слышал бурю в душе хозяйки, рвался на помощь.

И Настя набрала полную грудь воздуха, повернулась лицом к собравшимся, глядя прежде всего на Пряхина, Взгляд её был спокойный, надменный.

По выражению лица Владимира, по глазам, по каждому малейшему движению пыталась она понять, что происходит в его душе, как он воспринимает своё новое положение?

И — ничего не узнала, не поняла. Вот только глаза, — они при совершенном равнодушии, изображенном на лице, искрились светом радости и привета, излучали силу и уверенность, — казалось, ещё мгновение, — и они воспламенят так хорошо знакомую дорогую улыбку.

Но нет, улыбки не было. Пряхин отвернулся от неё и прошёл к столу, где, как равный, опустился в кресло.

«Итак, — размышляла Настя, — начальник особого отдела их полка капитан Мишин — Винт и Володя — её Володя, старший лейтенант, командир огневого взвода, — они здесь, рядом с ней. Они каким–то образом узнали её маршрут, приехали выручать, но — полковник… И этот сверхсекретный лагерь…

Вопросы, вопросы… Многое пока было не ясно. И ладно. Пусть так. Важно, чтобы она себя не выдала.

Настя оправилась после первых шоковых минут и теперь пыталась понять, что от неё хотят.

— Фрейлейн Кейда, — обратился к ней Ацер, — переведите мой вопрос вот этому молодому человеку, — он кивнул на Пряхина: «Что у вас нового?»

Кейда перевела и ждала ответа, но Пряхин не торопился. Он склонил на грудь голову, собирался с мыслями. Настя только сейчас разглядела его наряд и задумалась: что бы он значил? На Владимире был широкий, с чужого плеча костюм из тонкой чёрной шерсти, — или, скорее, пижама. Белый, хорошо разглаженный воротник рубашки лежал поверх костюма. На ногах сандалии, вроде тапочек. А на челе — покой и сытость. Ни тени страданий.

Пряхин ответил по–русски:

— Поближе сошёлся с дюжиной колонистов: все работали в оборонке, имеют патенты и здесь продолжают свои поиски.

— Пишут, чертят? — спрашивал Ацер.

— И пишут, и чертят, и много считают на логарифмической линейке. Но чертежи не показывают и хранят их под матрацами. Называют товарищей, которые томятся в первом блоке. Говорят, они — нужные учёные.

— Фамилии запомнили?

— Да, могу написать список.

Настя вздрогнула, она не верила собственным ушам… Снова почувствовала себя плохо, голова кружилась.

— Пожалуй, я выйду, погуляю, — поднялась она.

Вид у неё был решительный, властный. Особист вытянул шею, готов был прикрикнуть на неё, но Настя смерила его презрительным взглядом и, не дожидаясь ответа, направилась к двери. Ацер её не удерживал. Пропустив вперёд Анчара, она вышла. В коридоре было просторно, светло, к дальней закрытой двери вела ковровая дорожка. Придерживая за ошейник пса, она, не размышляя, двинулась к двери. И пёс рвался вперёд, он, кажется, и тут бывал, и здесь готов был всё показывать хозяйке.

Настя услышала голоса, смех и даже песню — знакомую и любимую:

Расцветали яблони и груши

Поплыли туманы над рекой…

Открыв дверь, она очутилась в большой комнате с чертёжными столами. Пели четвёро молодых мужчин в таких же как у Владимира костюмах.

— Братцы, хозяйка! — проговорил один.

— Баронская дочь! — возразил другой.

А Настя обрадовалась: «Наши, русские!..»

Все повернулись к ней, поклонились.

— Добрый день! — приветствовала их Настя, — Меня зовут Кейда. Я — племянница барона Функа.

Мужики обрадовались, вразнобой заговорили. Видно было, — они уважали Функов, и, наверное, знали баронессу. Это, виляя хвостом и дружелюбно обнюхивая каждого, подтверждал и Анчар.

— Вы очень красивы, фрейлейн. Спасибо, что к нам зашли! Меня зовут Степан Мухин.

Говорил ближе других стоявший к ней высокий блондин лет тридцати. Он, хотя и плохо, говорил по–немецки.

Настя машинально подалась к нему, улыбнулась, но внезапно почувствовала слабость в ногах, стала оседать на пол. Мухин подхватил её и, поддерживая за спину, осторожно посадил на табурет у кульмана. Кто–то принялся растирать ей виски. И Настя в полузабытьи внятно проговорила по–русски; «Господи, что это со мной. Простите…»

И вздрогнула, пружинно поднялась на нога.

— Я, кажется, забылась.

— Успокойтесь. Мы все тут ваши друзья, — тихо говорил ей по–русски Степан Мухин, — Не тревожьтесь.

Он оглядел товарищей: все они согласно кивали.

Настя смущенно улыбнулась.

— А тот… который у полковника?

— Пряхин?.. Он у нас недавно, Но и он свой, надёжный.

— Откуда знаете? Он же недавно…

— Знаем, знаем! — раздалось на разные голоса. — Наш парень — знаем!..

— Какие вы хорошие, родные. Удачи вам… А мне надо идти.

Говорила сердечным ласковым тоном, но по–немецки.

В другом конце коридора её ждали Ацер и особист. Пряхина с ними не было.

«Что они скажут? Как воспримут мой визит к русским инженерам? — размышляла она, мягко ступая по ковровой дорожке и держа за ошейник Анчара, — Интересно… Новые и совершенно непонятные странности: встречают приветливо и — никаких вопросов, даже не спрашивают, что я там увидела, а Владимира нет. Куда же он девался?»

— Шофёр доставит вас в замок, — сказал Ацер и, открыв дверь блока, дал знак часовому: «Пропустить!»

На улице капитан тронул Настю за локоть, — она отстранилась и посмотрела на Мишина с изумлением. Но Мишин на одесский манер сказал по–русски:

— Не надо делать большие глаза. Вы — сержант Абросимова, и то, что вы тут, я знаю давно, ещё с той поры, когда вы приехали с генералом. А о том, что вы с ним, — доложил Пряхин. А? Всё ясно как божий день.

— Мне доставляет удовольствие слушать ваши сказки.

— Я Мишин — Винт, вы же не ослепли, — капитан Мишин — Винт, ваш начальник. Должны помнить и о том, что судьба вашего отца в моих руках… Слушайте инструкцию и в точности её выполняйте. Здесь лагерь для наших русских изобретателей и учёных. Немцы ищут физиков, делавших атомную бомбу, инженеров–ракетчиков. Я привёз вам Пряхина. Ацер думает, что Пряхин работает на него, но старший лейтенант выполняет мои поручения.

— Но какая связь между вами и Ацером? — спросила Настя.

— Ну, этого ни вам, ни Пряхину знать не обязательно. Ваше дело — связь с Пряхиным, через него информация пойдёт к нам.

Всю эту тираду капитан выпалил скороговоркой, он явно нервничал, голос его дрожал, глаза бегали.

— Мне кажется, — заговорила Настя, — вы нездоровы.

— Я здоров, здоров, чёрт подери! А ты не ломай дурочку. Стоит мне дать знак, и Ацер пустит тебя на распыл.

— Хорошо, хорошо, — подняла Настя руки. — Не надо давать знаков, я не хочу идти на распыл.

— Вам всё ясно?

— Да, конечно.

Она села в машину.

Подъезжая к дому, Настя подумала: «Хорошо, что обед прошёл без меня». Минуя Рыцарский зал, из которого доносились звуки рояля, она прошла к себе. Неожиданно, точно волшебная фея, возникла фрау Мозель. Одета кокетливо, по–молодёжному — короткий, суженый в талии жакет подчеркивал стройную фигуру. Юбка тоже была короткой, и Кейда впервые разглядела её ноги, — крепкие, стройные.

— Вы сегодня новая и — молодая, — сказала Настя. Фрау кивала головой, смущённо улыбалась, она не видела, не замечала волнений, перенесённых Кейдой, была занята чем–то своим, что сильно её будоражило.

— Что с вами, уж не случилось ли чего?

— Случилось, — призналась фрау. — Могло произойти ужасное, но, к счастью, обошлось. Я так рада, так счастлива!

Она оглянулась на дверь.

— Была на случном пункте. Только вошла, а ко мне с распростертыми руками… рыжий, противный… «А-а… — говори! Явилась хозяйка баронского замка! Ну–ка, ну–ка, посмотрим, на что ты способна!» А я ему под нос справку от врача: «Не нужна мне ваша любовь, я уже три месяца беременна». Он прочёл и оттолкнул меня: «Иди ко всем чертям. Эй, вы там!.. Кто помоложе!» А в списке против моей фамилии поставили крестик, — дескать, всё в порядке, своё получила.

Настя смущенно слушала её излияния, но мало думала о фрау и о других женщинах Германии. Они тут знают, кого любить, кого и когда рожать.

— Мне повезло! — продолжала фрау. — Ребенок у меня будет от любимого человека, а не от того рыжего козла. О-о!.. Если бы вы видели его волосатые ручищи!

— Я прилягу на диване, а вы принесите плед и укройте меня, — попросила она, не желая больше продолжать неприятный разговор.

Ей хотелось забыться, заснуть, но сон не шёл к ней, и она лежала с воспаленными глазами, стараясь осмыслить последние события и найти для себя линию поведения, единственно правильную в этих обстоятельствах.

Но едва она задремала, как ей стало сниться: в Рыцарский зал во время обеда вошли два эсэсовца, и один из них, указав на Настю, произнес трубным басом: «Вот она, сержант Абросимова, хватайте её!» — «Я не пойду», — замотала головой Настя. Эсэсовцы громко закричали, — на этот раз противными визгливыми голосами: «Она — русская, слышите, — русская!..»

Анчар, лежавший на ковре у её изголовья, поднялся, — он, как всегда, слышал не только звуки, но и волнение души хозяйки. Он ткнулся носом в её руки, и Настя обхватила его голову, прижала к себе. Она сидела на диване, вновь переполненная тревожными мыслями. Все знали, как в Германии исполнялись приказы фюрера — без рассуждений, со слепым фанатизмом. Сейчас Гитлер бросил клич: «Германии нужны солдаты! Женщины, рожайте!», и на случных пунктах уже «выравнивалась» немецкая раса, зачинались чистые нордические арийцы. На роль «козлов» — производителей отбирались рослые здоровые парни в возрасте от двадцати до тридцати лет. Их кормили мясом, баловали шоколадом, вдоволь ублажали фруктами и овощами. Каждый из них принимал от четырёх до шести женщин в день. Акция эта не рекламировалась, но с немецкой пунктуальностью проводилась во многих землях Германии.

После ужина Настя вышла из зала и сразу же, пустив вперёд Анчара, почти бегом устремилась в подземелье к Соболеву. У самого входа она придержала шаг, успокоилась и в открывшийся проём входила не спеша, стараясь не выказать волнения.

Павел Николаевич встретил её словами:

— Я знаю, что вас тревожит угроза случного пункта. Если она надвинется, укроетесь у меня и будете жить до тех пор, пока фрау Мозель не отведёт беду. Но прошу запомнить один мой совет: никогда и никому, даже фрау Мозель, не признавайтесь, что вы — Настя Абросимова. Оставайтесь для всех Кейдой Функ, племянницей старого барона.

На столе дымилась сковорода с жареным картофелем, — пахло свиным салом, луком и томатным соусом.

— Вот ужин. Милости прошу.

Настя только что ужинала, но ей страсть как захотелось разделить трапезу с Павлом Николаевичем, посидеть за небольшим столом под лампой с розовато–бежевым абажуром, Павел Николаевич вынес из кухни железную миску с большим куском мяса и поставил её на пол, к ней без суеты, с достоинством направился пёс.

— Откуда у вас продукты? — я все думаю об этом. И не нужна ли моя помощь?

Павел Николаевич улыбнулся. И посмотрел на дальний затемнённый угол, противоположный тому, где находился вход для Насти. И точно откликаясь на взгляд хозяина, там послышались глухие звуки. Плавно отодвинулся камень–дверь, и в проёме показалась нарядная фрау Мозель. Она впорхнула бабочкой в комнату, обхватила Павла Николаевича за шею и поцеловала.

«…ребенок у меня будет от любимого человека…» — вспомнила Настя.

Она поднялась из–за стола, обняла фрау Мозель.

— Я рада, я очень рада… Мы все тут свои, близкие люди!

Вдруг, в одно мгновение она ощутила себя в полной безопасности. Она, конечно, всё поняла: капитан Соболев живёт тут два года, его берегут, хорошо кормят, ему создали условия для работы. Заботу о нем поручили фрау Мозель. Дальнейшее произошло само собой.

— Я бы хотел сегодня много говорить, ты дашь мне такую возможность? — обратился Соболев к фрау Мозель. Он показал на книжный шкаф, где на двух полках в кажущемся беспорядке было навалено множество приборов, лент, катушек, проводов.

— Вот она, моя механика, позволяет мне слышать все тайные беседы Ацера со своими друзьями. Ацер Функ — родственник Функов, но он же и их смертельный враг. Он член Нью — Йоркской ложи масонов, — она поставила перед ним задачу: учредить её филиал здесь, в нашем замке.

— А мы?.. А нас? — удивилась фрау Мозель.

— Вас — извести, под корень. Для этого он послал на фронт своего человека — в часть, где служит молодой барон. В удобный момент Вильгельма настигнет шальная пуля, и тогда Ацер вступит в наследство замком. Но теперь вот… Появилась Кейда.

— Ацеру доверяет Гитлер! — воскликнула Кейда.

— У Ацера везде свои люди — и в штабе вермахта, и даже под боком у фюрера, в его канцелярии. Ему будто бы помогает сама Ева Браун. Он как–то проговорился: «Всюду найдётся четвертушка или хотя бы восьмушка, а они — мои братья и помощники».

Во время одной пирушки Ацер рассказывал, что будто бы на солнце, в самом пекле, живут мельчайшие организмы. «Так и наши люди, — сказал затем барон, — они есть везде. Они окружают Сталина, Рузвельта и Черчилля, они стоят за спинами всех монархов мира. Они живут даже в таких агрессивных средах, какими являются франкистский режим и тайная канцелярия дуче. Мне стоит только свистнуть…»

Павел Николаевич не стал расшифровывать свою тираду, а Настя мало что поняла из сказанного. Однако про себя решила: «Успею, пойму, а пока возьму за правило: молчать и слушать, слушать и молчать».

Но мучительно волновавший её вопрос все–таки задала:

— Гости из России… Их, кажется, двое, они появились недавно…

— В России кишат масоны. Будьте осторожны и старайтесь понять их планы. Вот пока всё, а теперь будем обедать.

Похрустывал на зубах жареный картофель, аппетитно манили соленые грибки, салат из капусты с огурцами и помидорами, со свежей сметаной. Настя болтала о пустяках, но не могла приглушить в себе тайную тревогу за Владимира. Смутное недоброе предчувствие поселилось в душе. Поначалу она хотела поделиться им с Павлом Николаевичем, но, видя своих собеседников воркующими, занятыми друг другом, закрылась, спряталась.

«Выдаст он меня своей возлюбленной или нет?» — думала Настя, оглядывая помещение и находя везде следы технической деятельности и мужского беспорядка. За небольшой аркой было другое помещение, в проёме шторы таинственно мерцал красный свет. Настя знала: там — мастерская, приборы для опытов русского физика.

Она смотрела на Павла Николаевича и фрау Мозель, похваливала еду. И с грустью думала о том, что Павел Николаевич уже не так ей близок, как вчера. Он стал как бы собственностью фрау Мозель, а женщина эта, хотя и тянулась всей душой к Кейде, всё–таки была немкой.

— А теперь я хочу поблагодарить вас. Поеду кататься на лошади.

Настя решительно встала. Поднялся и её верный друг и телохранитель Анчар.

Хозяева не стали её удерживать.

Курт Бехер обрадовался Кейде.

— О-о! Фрейлейн любит верховую езду, — это хорошо, наша Луиза не человек, а лошадь, но и она любит прогулки каждый день.

Отставной лейтенант в форме боевого офицера, весь в ремнях и с двумя орденами, выглядел парадно. Он был молод, к шрамам на лице привык и не считал свои мужские достоинства уязвленными. Молодая красивая хозяйка взбадривала его кровь, и он теперь ждал её с нетерпением.

Бехер вывел из конюшни Луизу, и та, завидев хозяйку, грациозно изогнула шею, зафыркала, затрепетала ноздрями. Бехер незаметно сунул Кейде пирожок, и та скормила его лошади.

Радостно волновался и Анчар.

Оба эти великолепные существа безоговорочно признали Настю хозяйкой и стали ей верными друзьями.

В отличном настроении она выехала на поляну, затем углубилась в лес, и скоро ей открылась часть Боденского озера, на противоположном берегу которого в ясную погоду хорошо был виден небольшой городок Мерсбург.

Августовский день клонился к вечеру, жара спадала. От озера мягко поднимались потоки накопленного за день тепла. Хотелось искупаться и хоть немного полежать под лучами неяркого солнца. И Настя подъехала к озеру. Нашла полянку для Луизы и Анчара, сложила в кустах одежду и, приказав Анчару охранять, вошла в воду. В стороне, за деревьями, раздавался плеск воды и женский смех. Примерно в ста метрах от неё купались четыре женщины и мужчина. Три подружки плескались, а четвёртая бегала за мужчиной, ловила его, висла на спине. «Так откровенно забавляются… — подумала Настя. — Видимо, муж и жена».

Поплыла в глубину, подальше от берега. Она плавала как рыба, но по–женски, — работая руками под собой и ритмично производя толчки ногами. Повернувшись на спину, увидела того самого мужчину, — он, широко выбрасывая руки, устремился к ней, «Вот ещё чего мне не хватало!» Она хотела прибавить ходу, оторваться, но, заметив, как он быстро приближается, поняла, что уйти от него не сумеет.

— Настя! — Голос был тихий, приглушенный и, как ей почудилось, шёл из глубины озера. — Настя, это я, Владимир!

Она повернулась. Пряхин был рядом, — он! И весь ликующий. Тянулся к ней.

— Я это. Я!..

Настя тоже засветилась вся радостью, просияла глазами, но тотчас же погасила восторг. Строго сказала:

— Вы ошиблись, господин. Я из семейства барона Функа.

— Ацера Функа?

— Нет, генерала Функа,

Пряхин, фыркая и плескаясь, расхохотался, скрылся под водой, вынырнул и снова смеялся, и фыркал, и бил по воде ладонями:

— Ну артистка, уморишь…

Вновь скрылся под водой и вновь вынырнул.

— Уморишь!.. Не надо.

Хотелось крикнуть: «Володя! Это я, я!..» Но, видно, бес вселился в неё.

Молодой человек, успокойтесь. Вы так мило веселитесь, но это на воде опасно. Мы далеко от берега, — чинно проговорила она.

Пряхин посерьёзнел. И голос её, Настин, и акцент в немецкой речи, наконец, лицо, глаза — всё её, родное, милое, а поди ж, как смотрит! Баронесса!..

Он успокоился, поплыл рядом. Совсем тихо сказал:

— Понимаю. Конспирация. Могут с берега наблюдать за нами.

Настя оставалась невозмутимой, даже не повернулась.

Меня Кейдой зовут, Кейдой, — слышите? Я племянница генерала Функа. Наш дом разбомбили, родители погибли, и дядя взял меня к себе.

— А русский? Откуда русский знаете?

— Я ваш язык изучала. А вы, молодой человек, слишком любопытны. Так невежливо делать отношения с незнакомой дамой, — заговорила она по–русски. Но умышленно построила последнюю фразу так, как это делают иностранцы.

— А вы не дама, — парировал Владимир.

— Но кто же я?

— Вы фрейлейн, по–нашему — девушка. Я вижу…

— Вы наблюдательны. Но скажите: почему вы свободно гуляете, без охраны? Вас любит Ацер? Вы его шпион?

— В этом лагере все свободны. И ходят на озеро без охраны. Вон там были женщины, и они без охраны.

— Да, я видела. Они очень мило с вами играли.

— Напротив, они хотели меня побить.

— Вот как! За что же? Русские женщины из нашего лагеря очень образованы, они все — кандидаты, доктора наук. Им, наверное, скучно. И они хотели бы иметь кавалеров. Так я слышала.

— Всё так. И так было раньше, многие даже хотели иметь детей. Но теперь Ацер изменил режим. Он закрыл дверь из мужского блока в женский, но всё равно они встречаются. Порядки тут не строгие.

Пряхин мог бы такой информацией навредить заключённым, но он и со слов особиста знал, что Кейда — это Настя, знал, что на глубокое вхождение в новую роль у неё были свои причины, что генерал Функ умер, а молодой барон на фронте и, скорее всего, там ему свернут шею, — бояться было некого.

Размышляя таким образом, Владимир вдруг понял хитрую игру Насти, — она выдавала себя за племянницу генерала, была законной его наследницей: естественно, ей не следовало открываться даже ему: чуть–чуть эмоций при встрече — и операция может быть провалена.

Они подплыли к берегу, и Настя, не выходя из воды и не повернувшись к Пряхину, пошла вдоль берега. Вскоре она скрылась за деревьями, Оттуда послышалось ржание Луизы и лай соскучившегося пса.

Настя одевалась.

Ацер знал всё, что происходило в четырёх блоках его лагеря и далеко окрест. Во все клетки обозреваемого им пространства была внедрена агентура.

Купание на озере внесло в его планы сущую неразбериху, Мишин — Винт ему доложил, что Кейда — русская, внедрена советской разведкой, а Пряхин — её возлюбленный. И это был фундамент, на котором Ацер взгромоздил кучу планов. Но агенты, наблюдавшие купание, сделали вывод: они — чужие. Кейда вела себя с достоинством, как и подобает баронессе.

Что же, Мишин — Винт его обманул? Но они с ним из одной ложи, не советской и не немецкой, — они граждане мира, одним своим рождением вознесённые над всеми, — неужели он, его брат по крови, пошёл на прямой и гнусный обман?..

Тут надо приоткрыть завесу над сложным и хитрым замыслом Ацера: он вёл тройную игру с далеко идущими последствиями. Первый сюжет — подготовка лагеря к сдаче его советским войскам. Дирижером здесь выступал Мишин — Винт, главным исполнителем — он, Ацер.

Второй сюжет выстраивался парижской масонской ложей: в удобный момент, когда Гитлер вконец ослабеет, а советская сторона ещё не подступит вплотную к лагерю, вывезти ученых в Америку и там, в секретной обстановке и в подневольных условиях, заставить их работать на Америку.

И третий — самый важный и самый вожделенный: тайно от всех переправить учёных куда–нибудь в горы Австрии или Швейцарии, создать им при помощи надёжных банкиров райскую жизнь и заставить работать на него, Ацера.

Для осуществления любого из этих вариантов ему нужны были союзники. Но сейчас под сомнение поставлены все планы Ацера. Не исключено, что и сама его жизнь оказалась под угрозой. Если Мишин — Винт обманул его с Кейдой, то он окажется ненадежным и во всём другом. И в любой момент может выдать — Гитлеру, Сталину или Черчиллю.

Нужна была корректировка планов. И Ацер мучительно думал, как и что ему предпринимать.

Решил усилить атаку на Кейду.

На телефонный звонок ответила, как всегда, фрау Мозель:

— Госпожа отдыхает.

— Она что, нездорова? Я ждал её на работе. Она ведь, между прочим, ещё и служит.

— Герр Ацер, я ничего этого не знаю. Госпожа со мной мало говорит, а вопросов не любит. Я мало что могу вам сказать.

Фрау Мозель умышленно нагнетала атмосферу таинственности вокруг своей новой госпожи. Ей было важно уязвить самолюбие чванливого местного царька. Ацер нанёс Мозель немало обид, — она теперь вымещала их, используя неожиданно возникшие обстоятельства.

— Послушайте… Покойная баронесса, законная хозяйка замка и всей нашей округи, была проще и доступнее этой молодой особы. Позовите–ка её к телефону.

— Один момент.

Фрау Мозель положила трубку и не спеша пошла в покои баронессы. Кейда сидела у зеркала.

— Госпожа, вас просит к телефону барон Ацер.

Кейда взяла трубку, но ответила не сразу. И тоном, в котором хотя и не очень заметно, но слышалось превосходство:

— Я вас слушаю, герр полковник!

— Вы меня подвели: я пришёл на службу, позвал русских, а переводчицы нет.

— Русский офицер Пряхин превосходно знает и русский, и немецкий.

— Да, я знаю, но я не все могу доверять русскому офицеру.

— А вы доверяйте, он, по всему видно, порядочный человек и не станет злоупотреблять доверием начальника.

— Вашим доверием он уже злоупотребил: разболтал всем тут в блоке, что купался с вами на озере и вы были с ним более чем любезны.

— Более чем любезна? А вы не могли бы сказать, что это значит?

— Вам лучше знать меру своих эмоций, но я советовал бы вам помнить: у нас тут всюду есть глаза и уши, и вам не поможет никакая конспирация.

— О ваших способностях всё видеть и слышать я знала ещё там, на фронте. Но здесь мне открылась ещё одна способность вашего зрения: видеть предметы в кривом зеркале. И ещё мне открывается одно ваше свойство: сочинять фантастические истории. Я бы не хотела быть героиней этих историй.

— Вы говорите загадками, чёрт побери! А я люблю ясность в отношениях. Вы приготовьтесь говорить со мной начистоту, я скоро от вас этого потребую. А теперь собирайтесь и — на работу, буду вас ждать.

— Сожалею, герр полковник, но я очень занята.

Барон Ацер задохнулся от возмущения:

— Я вас зову не на свидание! Дела не ждут нас, чёрт подери!

— Успокойтесь, герр полковник, война научила меня повиноваться приказам и закалила дух, но мы с вами не на фронте, и мой фюрер, надеюсь, меня не осудит, если я немножко отдохну.

Она говорила озорно, певуче, с лёгким оттенком невинного кокетства, — давала понять, что Ацер ей безразличен и как человек, и как начальник, и что вообще она никого не боится, ни от кого не зависит и дороже всего ценит свою свободу.

— Может, завтра я к вам заеду, утром, во время конной прогулки.

И повесила трубку.

Телефон снова зазвонил, фрау Мозель потянулась к трубке, но Кейда её остановила:

— Не надо. Я не расположена с ним разговаривать.

Странно, что она не чувствовала ни волнения, ни даже раздражения. Не испытывала и ощущения недовольства собой. Хотя настроение было каким–то смутным, вероятно, от неопределенности сложившейся ситуации, от отсутствия возможности планировать или хотя бы предугадывать дальнейший ход событий. Она понимала, что надо быть готовой

к любым неожиданностям, что надо собрать все свои силы, обрести так необходимое ей спокойствие.

Настя подсела к зеркалу, расчесала косы, — они были длинные, почти до пояса.

— Фрау Мозель, покойная баронесса когда–нибудь обращалась к услугам парикмахера, или она довольствовалась…

— Вам не нравится моя работа? — в голосе фрау прозвучала явная обида.

Она подошла сзади, взяла из рук Кейды гребень.

Настя с пристрастием, пытливо смотрела ей в глаза, отражавшиеся в зеркале, задавала себе вопрос: «Не выдал ли её Павел Николаевич?» Но нет, лицо молодой женщины хранило прежнюю безмятежность. Читалось в её глазах и другое: фрау не ревновала, её не смущали визиты юной баронессы к её возлюбленному, видно, она понимала, что любовного альянса за её спиной нет и не может быть, Иное дело — покойная баронесса: та скучала без мужа, была на много лет моложе её, — душа искала утешителя, и он мог явиться в образе русского пленного.

Слава Богу, в отношениях Кейды и фрау сохранялась безоблачность, немка все сильнее привязывалась к юной хозяйке, была заботлива, как родная мать. Настя ещё не могла понять всех тайных пружин, но, похоже, фрау Мозель связывала с ней какие–то свои, глубинные интересы.

— Скажите мне, признайтесь… Я, конечно, не профессионал, но стараюсь… Я очень стараюсь.

Я вам очень благодарна, милая фрау Мозель. Вы так удачно, со вкусом подобрали туалеты, — вам мог бы позавидовать самый лучший мастер. И причёски ваши хороши. Но я теперь хотела бы чего–то необыкновенного, хотела бы так измениться, чтоб и сама себя не узнала.

— Так за чем же дело стало! — радостно воскликнула фрау, — Мы на завтра пригласим Паролло, мастера женских причёсок, итальянца, — есть у нас такой. Баронесса редко, правда, но приглашала его.

Рано утром, как и заказывала фрау Мозель, в замок явился маленький седенький старичок с набором инструментов, поднялся в спальню Кейды и пригласил юную мадонну к зеркалу.

Работал Паролло около двух часов, — и, действительно, Настя настолько преобразилась, что и сама себя не узнавала. И хотя ей казалось, что с длинными волосами и без белил и пудры она была лучше, свежее, но ей нравилась новизна и экстравагантность нового образа, именно такой разительной перемены она и хотела. В ожидании мастера Кейда походила на девочку, которой не терпелось стать взрослой, и теперь она, к своему удивлению, стала таковой. И — странное дело, — разглядывая себя в зеркале и переводя взгляд на портрет покойной баронессы, висевший в простенке между окнами, она находила едва заметное сходство, улавливала черты, роднившие её с ушедшей из жизни немкой, которая смотрела на мир холодными, хотя и прекрасными глазами. Возможно, сходство было кажущимся, — у них обеих была короткая, почти мальчишеская причёска и завитки на лбу и над правым ухом… Художник–парикмахер изящным рисунком волос приоткрыл Кейде шею, и она впервые увидела, как грациозно и в то же время величественно смотрится на ней головка. И всё лицо как бы открылось, и даже глаза засияли ярче.

Мастер, закончив работу, отступил в сторону и смотрел то на отражение в зеркале, то на оригинал, — и в глазах его можно было прочесть искреннее изумление, восторг и поклонение содеянному им, но прежде всего природой.

— Много я видел женшин, но такого создания не встречал! — тихо проговорил он по–итальянски.

— Что Вы сказали, маэстро? — подступилась к нему фрау Мозель. — Вы двадцать лет украшали головку покойной баронессы, воздавали Хвалу её красоте, но таких слов мы с ней не слышали.

— Верно, я такие слова говорю впервые и перевести их на ваш язык не умею. Только на итальянском можно выразить восхищение красотой этой синьорины. Не знаю, на какой земле она родилась, — на германской или на швейцарской, но, впрочем, какое это имеет значение!..

Фрау Мозель принесла новый костюм для верховой езды, изысканно дорогой, неярких пастельных тонов.

Кейда, наскоро позавтракав, пошла на конюшню и оттуда отправилась в Блок «А». Ей не терпелось увидеть Пряхина,

У ворот её встретил Ацер. Свежевыбритый, бодрый, весёлый. Он едва заметно, галантно поклонился, но руку ей не поцеловал. Взял под уздцы лошадь, отвёл к углу дома, — к коновязи. Подойдя к двери Блока, взглянул на собаку:

— Может, и его — туда, к Луизе?

— Нет–нет! — запротестовала Кейда. — Анчар — со мной, всегда со мной.

Ацер пожал плечами.

В кабинете, в кресле под портретом Гитлера, сидел Пряхин, Он был в форме артиллерийского офицера. Череп и скрещённые кости на рукаве его мундира обозначали принадлежность офицера к дивизии «Мёртвая голова».

Уголки губ у Кейды дрогнули, глаза оживились и повлажнели, но радость её, словно бабочка, вспорхнув, отлетела, — уже в следующее мгновение Кейда казалась важной и неприступной. На приветствие поднявшегося навстречу Пряхина она холодно кивнула. И прошла к окну. У коновязи Луиза из подвешенной корзины теребила сено.

Должно быть, она красиво выглядит со спины, и ею любуется Владимир, невольно думала девушка. Для него это всё внове: после грубоватой военной формы — этот элегантный костюм… и плётка с ручкой, украшенной перламутром…

Ацер сидел за столом и что–то писал. Старший лейтенант ждал его. А теперь ждала и Кейда. Ей казалось, что полковник умышленно создает обстановку, при которой легче бы раскрылась тайна их отношений с Пряхиным.

Но тайна оставалась тайной. И хотя у Ацера не было повода не верить разведчику Мишину — Винту, но не было и полной уверенности в том, что Кейда — это Настя Абросимова. Её поведение озадачивало. Она и в самом деле могла быть племянницей генерала Функа. В этом случае рухнет удачно спланированная комбинация, и Кейда улизнёт из его ловушки. Но тогда должен вступить в силу другой план — тот, который Ацер принял для себя в первые дни после появления Кейды в замке Функов.

Мы рискуем навлечь неудовольствие фюрера, если не сумеем поставить на службу фронту практические дела. На вас у меня большие надежды, — заговорил он.

— На нас? — повернулась от окна Кейда. — И на меня — тоже?

— И на вас — тоже.

— Я переводчик, моя роль более чем скромная.

— Ваша роль мне представляется особенно важной: одно только ваше обаяние может вдохнуть жизнь в испуганных, задавленных неволей узников, — они должны воспрянуть, встряхнуться… Их надо заставить работать на фюрера.

Ацер повернулся к Пряхину.

— Вы русский, они вас знают, поверили в вас. Узнайте, куда делся Павел Соболев, физик–атомщик. Его требуют в Берлин, мне голову снимут, если мы его не найдём.

Полковник подошёл к Кейде, встал рядом. Он смотрел на Луизу, но боковым зрением видел тонкий профиль лица Кейды.

Теперь его уже неотступно сверлила мысль: «А что если и вправду она племянница генерала, истинная баронесса Функ?»

Сейчас Ацер очень хотел бы видеть русского разведчика Микаэля, как он называл капитана Мишина — Винта, подчёркивая одновременно и дружеское расположение к нему, и тайное для всех других кровное родство с этим человеком. Да, они — братья, и братья не только по племени, но и по божественным законам бытия, внушённым им праотцами, жившими два тысячелетия назад, по тем неписанным, но из века в век переходящим правилам игры, которые доведены до совершенства и нарушать которые никто из них не смел даже под страхом смерти.

Ацер стоял у окна бок о бок с Кейдой, ожидая, когда она заговорит с ним или, может быть, с Пряхиным, или хотя бы повернётся к тому, или Пряхин подаст голос.

Интонация или жест многое могут сказать. Но Кейда продолжала стоять, как мраморное изваяние.

Полковник начал терять самообладание. Резко повернулся к Пряхину:

— Идите к себе в комнату, переоденьтесь! Вам не к лицу форма доблестной немецкой армии. Как это говорят у вас, русских: корове не нужно седло, а щуке — зонтик. В Блоке «А» вас не должны видеть в немецкой форме. Наденьте костюм старосты, возьмите группу подводников и ведите их на озеро.

Пряхин, ничего не сказав, вышел.

Ацер грубо схватил Кейду за локоть, повернул к себе.

— Хватит вам ломать дурочку! Мне нужна работа, а не то…

Анчар, лежавший в отдалении, поднялся, подошёл к ним вплотную. Сдержанно зарычал.

Кейда отступила на шаг, тронула локоть, сдавленный полковником, жёстко и властно проговорила:

— Ацер! Вы что себе позволяете? Я — Кейда из рода Функов и пользуюсь защитой самого фюрера. На днях с фронта приедет Вильгельм, и вам придётся иметь дело с ним.

— Вильгельм? С фронта?

— Да, мой брат Вильгельм. Он ранен под Курском и едет домой.

— Он что, — звонил?

— Да, сегодня утром.

Кейда говорила неправду, но голос её не выдавал. Она почувствовала опасность и решила хоть этой дерзкой ложью сбить атаку Ацера. Кейда знала, что Ацер и Вильгельм — враги, и Ацер больше, чем Вильгельм, боится обострения конфликта. У «братца Виля», как называл молодого барона Ацер, есть против него убийственный аргумент — бабушка–иудейка. В своё время генерал Функ защитил племянника, но старый барон лишь притушил костёр. Тлеющие угли можно и раздуть… Она украдкой глянула в глаза собеседника: зрачки его сузились, в них копошился животный страх.

— Я горжусь моим братом! — говорила Кейда. — Он храбро дрался на фронте, ему с небес светила звезда военной удачи. Он будет до глубокой старости упиваться славой.

Она возвысила голос, и двинулась вперёд, принимая позу, с какой воинственные юнцы в те годы встречали Гитлера.

— Вам, Ацер, может тоже улыбнуться счастье военных подвигов. И вами я хочу гордиться, как Вильгельмом. Ведь и в ваших жилах течёт горячая кровь Функов.

Хозяин кабинета выпрямился, тронул пряжку ремня, будто и впрямь его призывали на театр военных действий. Он потянул шею, точно воротник внезапно сдавил её.

— Вы, сестрица, в самом деле..?

— Ваше счастье в моих руках: я напишу фюреру, и он призовёт вас. Он щедрый и умеет ценить подвиги, — стоит вам проявить себя, и фюрер осыплет вас орденами.

— Погодите, я что–то не пойму: вы это в самом деле?.. У вас хватит глупости написать фюреру? Вы серьёзно мне говорите?

— Ну, что за вопросы? Я же вижу, как вы маетесь в тылу, а ваше сердце рвётся на фронт! Вы извелись… Ну, так я помогу вам!

Каждое слово Кейды камнем падало на сердце надменного барона. Два года войны прошли для него безмятежно. Летом 1941 года, с прибытием первых русских пленных в шварцвальдские земли, он был назначен начальником секретного лагеря и руками самих пленных за месяц построил в пещерах Швабского Альба Блок «Б» — на семьдесят человек. Позже за три–четыре месяца перестроил скотную ферму в Блок «А» с полусвободным режимом — для сорока особо важных лиц — физиков–атомщиков, специалистов подводников и ракетчиков. Здесь хорошо кормили, было чисто, пленные не испытывали никаких утеснений, Узники Блока «Б» знали о жизни своих товарищей в этом Блоке, мечтали о нем, как о земном рае.

В Берлин докладывалось, что полковник Ацер создал лагерь со специфическим режимом, побуждающем узников работать на вермахт. Но узники не работали, более того, таинственно исчез особо важный ученый, знавший секреты атомного оружия, — Павел Николаевич Соболев. О нём в депешах не было ни слова: Берлин ждал практических результатов, и Ацер боялся сообщить об исчезновении Соболева.

И теперь, когда весь мир потрясла весть о разгроме танковых армий под Курском, Ацер — страшно сказать! — был втайне рад «второму Сталинграду»: в обстановке всеобщего шока, глубокого траура Берлину было не до него. Ещё один–два таких удара, и о нём могли забыть вовсе, их волею судеб становился тогда единовластным хозяином лагеря, где собрано интеллектуальное созвездие учёных и инженеров из России. Пусть это так и будет, Ацер сумеет распорядиться своим богатством.

— Кейда, — сказал он тихо, просительным тоном, — поедем ко мне ужинать. А?

— Я не против, но как быть с Луизой?

— Лошадь? Её доставит в конюшню лейтенант Пряхин.

Кейда заглянула в глаза полковнику:

— Вы доверяете этому… русскому?

— Он вполне надёжный малый. Он мне верно служит.

— А тот… кудрявый офицер, — он тоже надёжный?

— О–о–о… Кудрявый — особая история. Я с ним познакомится задолго до войны, он в форме британского морского офицера приезжал к моему отцу. Но о нём — позже, я потом всё вам расскажу.

Настя снова повернулась к окну, она боялась выдать своё волнение. Загадочность особиста и раньше её занимала, но того, что он и не русский, и не немец, и не англичанин, постигнуть не могла. Беспокоила неясность ситуации, беспросветная темень, в которой они с Пряхиным находились.

Она решила открыть карты Владимиру. Тогда станет яснее, что надо делать.

Проходя но коридорам и комнатам Боденского замка, Кейда встречала группы офицеров и штатских молодых мужчин. Они сновали здесь как во время званого обеда или в перерыве делового совещания. Пиджаки на штатских были грубошёрстные, висели мешками, но при всём этом было в них что–то недоступное, барски спесивое и надменное. На пальцах у них сверкали крупные бриллианты, изумруды и сапфиры мерцали в запонках и галстучных заколках. Они и ходили, и говорили, и поворачивались друг к другу как–то вяло, неохотно, точно в замедленной киносъёмке. Ацер их громко приветствовал, — впрочем, не по–нацистски, а как–то по своему и со своим швейцарским акцентом, но не все с ним даже поздоровались. Появление Кейды тоже встретили своеобразно: все вдруг замолчали, впились в неё взглядом и затем долго, после того, как она прошла, возвращались к своему обычному состоянию.

Все тут знали, что Кейда — кузина Ацера и что она будет наследницей умершего генерала Функа, поскольку молодой барон, как они считали, наверняка сломит шею на восточном фронте. Старший сын барона, лётчик, погиб, — об этом тоже знали все.

Они прошли коридорчик и долго петляли по лабиринту узких мрачноватых помещений, пока не очутились в круглом зале, тоже будто бы нежилом, но хорошо освещённом, с портретами на стенах, с круглым столом посредине и высокими, из чёрного дерева креслами.

После зала вновь начался лабиринт со стенами из серого камня. Этот подвальный, нежилой вид замков не удивлял Кейду: немцы, во всём рациональные и бережливые, не тратили сил и средств на убранство бесчисленных вспомогательных помещений.

В конце длинного перехода они упёрлись в стену, в середине которой Кейда не сразу разглядела высоченную и массивную двухстворчатую дверь с блестевшими бронзовыми ручками. За многие годы дубовые створки почернели, приняв цвет державшей их каменной стены.

Ацер просунул руку в нишу, послышался звон пружин, щелчков и ударов, после чего дверь открылась. В небольшой, роскошно убранной комнате их ждала Патриция.

Анчар обнюхал Патрицию, потом принялся обследовать ковёр, углы, древний посудный шкаф и всё прочее. Видимо, его удовлетворили царящие здесь запахи, он отошёл к двери и сел на задние лапы в выжидательной позе. Пёс бдительно наблюдал за Ацером, — видимо, в нём он чувствовал потенциальную опасность для своей хозяйки.

Ацеру Анчар тоже не нравился, полковник дважды пытался разъединить хозяйку и дога, но оба раза Кейда решительно воспротивилась этому. Нет, она даже на минуту не расстанется со своим телохранителем. В последнее время Кейда не расставалась не только с красавцем–догом — подарком судьбы, но и с подарком генерала Функа — маленьким кинжалом с серебряной ручкой и пистолетом с золотыми щёчками. С таким арсеналом она чувствовала себя увереннее. Здесь же, в огромном Боденском замке она и совсем не испытывала тревоги, — Ацер, по всем расчётам, не был заинтересован в её гибели; напротив, полковник возлагал на неё какие–то свои надежды.

— «Останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру…» — это из Библии. Вы читали Библию?

— Читала, но этих слов не помню. Пожалуй, я останусь. Я буду здесь одна?

— Патриция рядом, — Ацер приподнял со стола колокольчик. — Стоит только позвонить.

Увидев радиоприёмник, стоявший на тумбочке у койки, она спросила:

— Я могу слушать радио?

— Ради Бога, сколько хотите.

— Мне можно слушать русских?

Ацер замялся. Осипшим голосом проговорил:

— Герр Геббельс хотел бы, чтобы мы с вами слушали только его. Фюрер тоже был бы не в восторге.

— Так и быть: я буду слушать только Геббельса.

— Да, сделайте одолжение. Геббельс способен ублажать сердца даже юных дев.

Ацер откланялся и вышел. Он уходил с застывшей на устах улыбкой, чуть заметной и насмешливо–ироничной. С ней же он проговорил и все слова, посвящённые Геббельсу. И Кейда скорее чутьём, чем умом уловила издевательские нотки в голосе Ацера. А что касается русского радио… Здесь он просто проявил осторожность.

Оставшись наедине с Патрицией, Кейда любовно, по–матерински оглядела её, спросила;

— Вы рады встрече со мной?

— Очень, очень рада! — воскликнула девушка, сжимая на груди кулачки своих пухленьких, почти детских ручек.

— Почему?

— Вы хорошая, я вам верю.

Я хорошая? Да откуда вы знаете?

— Мне сердце говорит!

— Сердце? О-о, милая, девичье сердце доверчиво. Оно нас часто обманывает.

Анчар снова приблизился к Патриции, обошёл её вокруг, один, второй раз. И даже легонько коснулся холодным носом её руки.

— А вы… замужем? — всё больше смелела Патриция.

Они сидели за столом, на котором красовалась фарфоровая ваза с букетом свежих полевых цветов.

— Разве я похожа на замужнюю женщину?

— Да, похожи.

— Ну, вот… вы и обманулись. Я не была замужем, не имею кавалера.

— И никого не любили?

— Любила и люблю теперь, и он меня любит. Но любовь у нас… Мы с ним ещё даже и не поцеловались.

— Я слышала, — глухо сказала Патриция, — такая любовь бывает. Так, наверное, любят друг друга ангелы.

— Я вас заговорила, — спохватилась Кейда. — Вас, наверное, ждёт кто–нибудь?

— Никто меня не ждёт, — Патриция словно очнулась, — Мне велено вам прислуживать. Хотите, я принесу вам кофе?

— Прекрасно. Несите кофе и покажите, где тут можно умыться.

— Пожалуйста. Пойдёмте, для вас приготовлено.

В ванной Кейду встретили такая красота и роскошь, каких она не видела в замке старого Функа.

Она никуда не торопилась, никто её не ждал. Пристально ко всему присматриваясь, Кейда слушала беззаботную болтовню Патриции и размышляла: «Что бы это всё значило? Что задумал Ацер? И что на уме у этой наивной русской девочки, и так ли она наивна, как представляется?.. Несомненно, она выполняет какое–то задание хозяина».

Кейду озадачивало это нелепое положение, когда трудно понять, что происходит вокруг. Она была убеждена только в одном — в своей безопасности — и была спокойна. Это её спокойствие передалось и Анчару. Он просунул голову в дверь ванной и беззастенчиво оглядывал хозяйку с ног до головы. Кейда повернулась к нему боком и прикрыла руками грудь. Рассмеявшись, с улыбкою укорила пса:

— Ты, Анчар, всё–таки мужчина. Иди на своё место.

Дверь закрылась. Патриция усадила Кейду к зеркалу, стала разбирать волосы.

— Баронесса Рут любила мыться в этой ванной. И с ней тоже тут был Анчар.

— Он и спал рядом с кроватью баронессы?

— Да, она не расставалась с ним. Баронесса очень любила собаку.

— Она была хорошая?

— Кто?

— Баронесса Рут.

— Нет, она нас, русских, била.

— А барон Ацер… защищал вас?

— Да, он любил меня. Он мой муж.

— Муж? Барон Ацер?..

— Ой, госпожа! Простите меня, я случайно… У меня слетело с языка!

Барон Ацер не должен знать об этом, он убьёт меня. Госпожа Кейда, я прошу вас, очень прошу!

— Успокойся, Патриция. Я тебя не выдам. Никогда и ни за что, и никому!

Я клянусь! Но как же ты можешь быть его женой? Ты — русская!

— Русская, русская… Из лагеря Цвиккау. Нас отобрали по цвету глаз, по

волосам… Глаза синие, волосы светлые… Сюда привезли сорок девчонок из разных лагерей. Мы все — жены барона. Русский гарем, — понимаете? Весь прошлый год я была любимой женой хозяина. Сейчас — нет. Сейчас — у него другая. Теперь я и моя подружка Мария — ее назвали «Мариам» — остались здесь для поручений.

— Гарем?.. Такое бывает на Востоке.

— Ацер и есть восточный человек. Он только служит Гитлеру, но он не немец. Я слышала, как друзьям из Англии он говорил: «Во мне течёт кровь палестинских фарисеев».

— Зачем ты это мне говоришь? Ты же рискуешь.

— Да, рискую, но что же делать? Он дал приказание «откормить» и выхолить девочек. Их уже прислали из других лагерей. Их подготовят, оденут и покажут полковнику. И тогда нас заменят. А мы не хотим возвращаться в лагерь. Помогите нам!

— Приказание «откормить» и выхолить?

— Да. Мы моем их душистым мылом, применяем разные кремы. Их кормят молоком. Сливок дают много, сметаны. Жидкий шоколад для них готовят. Вашим слугам полгода жалованья не платят, там дети голодают, а их — жидким шоколадом… Причёски им делают. А потом на смотр ведут. Голых, совершенно голеньких. Ну, понятное дело, стесняются девочки, те, что помоложе, плачут. А он, Ацер, сидит в кресле и оглядывает их со всех сторон. Которые совсем молодые — лет пятнадцати, четырнадцати, — в Блок «ИКС» посылают, — это его, значит, жёны, стройненьких он любит и красивых, и чтоб грудь не совсем развилась. Некоторых отправляют в блок «Альфа», для гостей именитых. Гостям Мальтийского замка девочек поставляют. Вместо мороженого, на десерт.

— Мальтийского замка?

— Да, есть такой в Швейцарии.

— Где живут девочки?

— В лесу под горой. Там дом двухэтажный, под охраной.

Патриция схватила Кейду за руку, склонилась над ней, горячо дышала в ухо. Лежавший у ног Кейды Анчар почувствовал неладное, поднял голову.

— Мы знаем, вы русская, вы разведчица, — вы нам поможете, должны помочь!

— Я — русская?

— Русская, русская, — и это хорошо. Вам ничего не грозит, потому что вы нужны Ацеру. Он хочет на вас жениться, скоро сделает вам предложение.

— И это вам известно?

— Да, да! Я слышала разговор Ацера с кудрявым русским. Случайно слышала, но только вы не выдавайте,

«Неужели эта юная девушка, испытавшая муки унижений… неужели она разыгрывает внушённую ей Ацером роль провокаторши?» — думала Кейда, соображая, как ей быть, как вести себя.

— У тебя, конечно же, есть русское имя?

— Есть, есть… Настей меня зовут.

— Как?

— Как и вас. Я ваша тёзка.

— Ну, ладно, предположим, я русская. Что же я могу для вас сделать?

— Всё! Вы можете сделать всё! И для тех несчастных, которые томятся в блоке «Б». Их семьдесят или шестьдесят человек. Они света белого не видят, их даже гулять не выпускают. Раньше выпускали, но теперь, когда часть охраны отправили на фронт, Ацер боится, что они могут разбежаться.

— А те, что в блоке «А»?

— Те не бегают. Им незачем бежать и некуда. До линии фронта — не добежишь. Можно только во Францию, но там немцы. Ацер говорит: «Русские животные, их надо приручать. Им дай хорошую еду, постель — и они довольны. А если ещё и бабу?!» И даёт им женщин. Нескольких девочек пустил по рукам. Ацер очень хитрый. Его знает сам фюрер. Бароны Функи давали нацистам деньги. Гитлер дружен был с отцом Ацера.

«Информация! подумала Кейда, — Фонтан нужных мне сведений!»

И эта мысль успокаивала, снимала тревогу, настраивала на мирный, доверительный лад.

— Ты такая доверчивая, — как дитя.

Подошла к Насте и обняла её за плечи.

— А вдруг я не русская!

— Нет, русская! Я знаю. Я слышу сердцем!

— Но если это знает и Ацер, он арестует меня и поместит в Блок «Б».

— Не поместит! Он вас боится. У вас орден. Его будто сам Гитлер даёт. Вы не бойтесь. Но вы правы и никому не открывайтесь. Я сейчас вас покормлю, и вы ляжете спать. На ковре у изголовья будет лежать Анчар, а в той комнате — я. И ко мне придёт Мария. А в вашу комнату можно пройти только через нас. Но даже и не в этом дело. Вы нужны Ацеру. Он, кажется, вас полюбил и мечтает взять с собой в Америку. Но, может, есть другая причина. Я постараюсь узнать всё что можно. Мы с Машей с утра до ночи толчемся среди его друзей, — носим из подвалов вино, кормим их, моем посуду.

— Зачем тут люди? Их, как я вижу, много.

— Людей много. И люди разные. Французы, англичане, чехи, швейцарцы. Приезжают банкиры, хозяева заводов. Говорят на разных языках, но я всех понимаю. Я знаю немецкий, английский, французский… Выучила за полтора года. Правда, они думают, что я дурочка и ничего не понимаю, а я лишь редкие слова разобрать не могу. Пусть думают, пусть они так думают. Сволочи!

Она сказала это каким–то не своим, не женским голосом.

— За что вы их ненавидите? Вы же их не знаете.

— Я их не знаю! Как же! Они как пауки в банке: сплелись в клубок и рвут друг у друга ноги. Они всех ненавидят — и русских, и немцев. И, кажется, немцев даже больше, чем русских. Узнал бы фюрер, что это за фрукты такие. Мне иногда так и хочется катануть письмо Гитлеру, да боюсь за наших, русских в блоках. Им будто бы у Ацера лучше, чем в других лагерях. Тут все учёные. Есть директива кормить их и лечить.

— Узники важные, — перешла на волну собеседницы Кейда, — Таких и в Америку можно.

Патриция склонила белокурую голову на плечо Кейды, доверчиво, словно к матери, прижалась к ней. И так постояла минуту–две, рада была, что Кейда не отстранялась, приняла её. Это была светлая минута, когда в их душах немного рассеялись страх и тревога и возникала жажда спасительной деятельности.

— Они тут часто говорят «ложа». Но если видят немца, офицера или в штатском, замолкают. Меня только не боятся, наверное, как кошку или собаку. У них тут клуб какой–то. И люди со всего света приезжают. Они тут знакомятся.

Девушка оглянулась на дверь.

— Слышала, как один старик то ли в шутку, то ли серьёзно говорил о мировом правительстве, о единых деньгах: после войны, мол, не должно быть ни марок, ни фунтов, ни рублей… Они, как я думаю, против фюрера идут.

— За русских что ли?

— Нет, и не за нас тоже. Боюсь я их. Странные они.

— Ты вся дрожишь, Настенька, — улыбнулась Кейда, гладя её волосы, — Иди спать. И я тоже лягу. Включу радиоприёмник. Буду слушать, что там у нас на фронте…

— Слушайте, слушайте, и никого не бойтесь. Барон, если не звал на ужин, значит, к тем ушёл, к «летучим мышам». С ними он до поздней ночи сидит. Всё галдят о чём–то и галдят…

Женщина, сама того не зная, обладает механизмом тонкого анализа окружающей среды, особенно той её части, которая связана с человеком и человеческими отношениями. Она может не видеть опасности, но чувствовать её приближение, может видеть нечто похожее на опасность и улавливать, что реальной угрозы оно не несёт. Настя видела перед собой страшное существо — Ацера и не боялась его.

Погасила свет, но приемник не включала. Страха не было, просто сердце ныло от обилия впечатлений, — смутных и невеселых. Не все было понятно до конца. Здесь, на границе Германии со Швейцарией, гитлеровцы устроили лагерь для ученых и всяких ценных инженеров. Но слышало её сердце: тут происходит и что–то более важное, и такое, чему она ещё не знает объяснения. «Поговорю с Павлом Николаевичем. Завтра же поеду в Рут–замок. Завтра, завтра…»

Её тотчас обступили сновидения. Над замком и вокруг него за окнами кружатся тучи чёрных огромных птиц. Они страшно блестят глазами, машут крыльями и силятся издать звуки, но тишина, словно колдовская сила, объемлет их, и они изнемогают, но не падают. Летят и кружатся, и заслоняют солнце, но их криков не слышно. Всю ночь они кружатся. Окна открыты, но Настя их не боится.

Проснулась она поздно. Солнце уже высоко стояло над Баварским плоскогорьем, сине–золотым огнём светились гардины на высоких окнах, и вся огромная спальня была залита горячим августовским теплом. Вставать не хотела.

Завозился пёс на ковре. Нехотя поднялся, ткнулся мордой в плечо хозяйки. Настя обняла его голову. Она никогда не думала, что собака могла сделаться для неё таким дорогим существом. Она теперь и часа не могла прожить без своего верного Анчара.

Не пугала теперь и страшная, кличка дога: она досталась псу от сочетания имён родителей, и дерево со смертельным ядом было тут не причём.

Чувствовала всем своим существом, что и Анчар её любит самозабвенно.

— Ты хочешь гулять, да?

Она позвала Патрицию, попросила вывести пса на прогулку. Сама же подошла к платяному шкафу. Он тянулся во всю стену. Двухстворчатые дверцы обозначали секции: верхняя одежда, спортивная, охотничья, вечерние туалеты, халата, платья, костюмы, шубы, головные уборы. Шуб оказалось пять: норковая, соболья, золотистого каракуля, шиншиловая и лисья. Набросила на плечи соболью. Повертелась у зеркала. Потом — шиншиловую, норковую… Всё на её рост. Странно это, но, видимо, у неё стандартная фигура. Аристократки тоже… Толстых среди них не бывает.

Много здесь было всякой одежды. Модели всё больше французские, испанские и заморские — из Англии, Америки. «Спрошу у Патриции: чей это гардероб?»

Она выбрала халат цвета морской волны, просторный, в широких складках, с пояском в талии. Села перед зеркалом уложить волосы.

Вернулись с прогулки Патриция и Анчар, Пёс улёгся на ковре за спиной хозяйки.

— Барон велел спросить: можете ли вы принять его?

— Да, конечно, пусть входит.

Барон вошёл чинно, как к начальнику, щёлкнул каблуками, наклонил голову.

— Как вам спалось, фрейлейн Кейда?

— Благодарю. Я везде сплю как дома — всю ночь на одном боку. Говорят, так солдаты спят.

Барон, опускаясь в кресло перед небольшим столиком и оглядывая роскошную, обитую розовым бархатом спальню, как бы нехотя проговорил:

— Тут незадолго перед вами останавливалась герцогиня из Франции, мадам Посье.

Кейда молча выслушала это известие. Ей это было совсем не интересно. Патриция внесла кофе на чёрном, расписанном золотой вязью подносе. Две плитки русского шоколада со знакомой «Алёнкой».

Кейда поставила чашечку перед Ацером.

— Угощайтесь, барон.

Ничто — ни малейшее движение белых девичьих рук, ни колорит её голоса — не ускользало от внимания боденского владыки.

Полковник забывал о своём незаурядном предназначении, своём служебном долге, он вновь превращался в слабого и зависимого человека.

Он не знал настоящей любви к женщине, не верил рассказам посвящённых, но теперь, кажется, впервые уловил жар и трепет дыхания этого божественного чувства. Со страхом и немой мольбой ждал хотя бы малейшего отклика, но Кейда была равнодушна, и он от этого ещё больше терял голову. Он видел, что ей безразличны его чины, звания, богатство, она сама королева и понимает силу своей красоты, а он, Ацер, далеко не король и не принц, и не тот молодой рыцарь из немецкого эпоса, который бы мог рассчитывать на её руку и сердце.

— Как дела с вашим видом на жительство? — Ацер старался не замечать её халатика, восхитившего недавно и саму герцогиню, полувоздушного шарфа, чуть прикрывавшего вырез на груди и длинную, как у Нефертити, шею.

— Каким видом?

— Боже, вы даже и не знаете, что каждый человек в Германии должен иметь все права на жительство! Вы, верно, забыли: наше место особое, тут секретная зона.

— И что же? Разве я живу у вас незаконно? А моя фронтовая карточка? А наградная книжка с подписью самого фюрера?

Кейда возвысила голос, подняла на Ацера взгляд, исполненный спокойной уверенности.

Ацер решительно, по–военному встал, подошёл к книжному шкафу, вделанному в простенок между окнами, и достал папку. Стараясь сохранять спокойствие и важность должностного лица, стал вынимать из папки один за другим документы.

— Я обо всём позаботился. Вот паспорт. А вот выписка из церкви о дате вашего рождения. А это копия аттестата из школы. Отныне вы законная наследница всех земель и владений Рут–замка…

Полковник сделал паузу, взглянул многозначительно на Кейду, и голосом заговорщика, добавил:

— …если с Восточного фронта не вернётся Вильгельм… Гороскоп и звёзды не далее как вчера сказали мне: быть вам единоправной хозяйкой замка. Правда, ваш Замок заложен, прислуга давно не получает жалованья, а вы живёте в долг, но это уже другая проблема, и, я надеюсь, мы её также решим.

Ацер посмотрел на часы:

— Нас ждут внизу, на завтрак.

Завтракали вдвоём, в небольшом зале с высокими потолками из тёмного дерева, двумя окнами яйцевидной формы, со множеством старинного оружия на стенах. Кейда подумала: вот таким должно было быть жилище Дон — Ки- хота. Тут всё дышало романтикой средних веков, времён рыцарских турниров, когда честь и отвага почитались превыше всех других добродетелей.

Хозяин был сдержан и будто бы не желал знать, какое впечатление производит на гостью убранство залы, как она восприняла сюрприз с документами, — и не замечал её подчёркнутой холодности.

Тихая, мирная жизнь преображала Кейду: она на глазах превращалась из бравой боевой девчонки в барышню с аристократическими замашками. Теперь она при встречах не выбрасывала вперёд руки с криком «Хайль Гитлер!», становилась строгой, сдержанной фрейлейн, и это отчасти радовало Ацера, но в то же время и пугало. Если русский разведчик обманул его и Кейда не русская, а настоящая немка, то Мишин — Винт… Неужели он работает и на немцев? Тогда все планы барона пойдут прахом, а сам он попадет в лапы тайной полиции.

Потом они на машине ехали до пристани. Пересели на катер, шли на немецкую сторону Боденского озера.

— Прошу вас, — потише, — сказала Кейда мотористу.

Она была скучной, на Ацера не смотрела. Думала о документах. С чего бы это? — Ацер в неделю выправил все документы. И, наверное, снял копии. Он всё ближе к ней подбирается. Знает про неё всё и играет, как кот с мышкой… Но зачем–то она ему нужна. Неужели любит? Да, во взгляде искательство и мольба; полюби меня, ты только полюби! Но зачем? Зачем ему обыкновенная девчонка; да ещё русская? Впрочем, вспыхивает в голове догадка: почему обыкновенная? А документы?.. Он достал все нужные бумаги и сказал: законная наследница! Дурочка ты, Настёна. Он же не просто так, не за понюх табаку делает из тебя наследницу. О, Господи!

Сегодня же, сегодня надо поговорить с Павлом Николаевичем!

— Вы задумчивы и невеселы? Что с вами происходит?

Кейда повернулась к нему, оглядела всю его нескладную сутуловатую фигуру. «Жених!.. А что, — и он кому–то будет женихом». О том, что Ацер мог бы стать её мужем, она не думала, она просто не смогла бы этого представить.

— Завтра приезжайте на службу.

— На службу?

— Да, на службу. Мы пойдём в Блок «Б», под землю. Будете переводить.

— Странно!

— Что странно?

— Работаете с русскими и не выучите русский язык. Не в пример немецкому он очень красивый.

— Вот я об этом доложу фюреру.

— Не доложите.

— Почему?

— Фюрер очень занят и служебных писем не читает. Только личные.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю. Фюрер сам мне сказал: «Напишите мне, как вы устроитесь в Рут–замке. Я приеду к вам на охоту».

— Фюрер! Разве орден вы получали из его рук?

— Да, конечно. Эти ордена он вручает лично. А вы будто не знаете!

— Но дядя Альберт… сказал, что наградил вас он.

— Представил он, а вручал сам фюрер. И очень тепло, по–отечески поздравил, обещал приехать.

Кейда как будто шла по краю обрыва, над пропастью, и страховала её лишь собственная уверенность и отвага.

На берегу Кейду ждала вызванная Ацером машина. Барон, прощаясь с ней, повторил:

— Жду вас завтра.

— Я не приеду.

— Почему?

— Буду кататься на лошади.

— Фрейлейн Кейда, не понимаю вас! Объяснитесь. Я плачу вам деньги…

— Деньги? Можете не платить.

Барон был в растерянности: с одной стороны, он не привык к такой форме отношений с подчинёнными, а с другой — не знал, как вести себя с этой высокомерной девчонкой. Он смотрел ей в глаза и забывал о своём положении, все его служебные обязанности казались далёкими и ненужными. Он любил её, несомненно любил, хотя, конечно же, не мог в этом признаться не только ей, но и самому себе. В ней всё ему нравилось, даже эта демонстративная, почти хулиганская независимость.

Не простившись, Кейда села в машину.

Уже давно отгремело танковое сражение под Курском, для Германии это была ещё большая трагедия, чем под Сталинградом. Немцы приуныли. Если раньше они охотно обсуждали любой примечательный эпизод на германо–советском фронте, и каждый в своих рассуждениях был по меньшей мере Клаузевицем, то теперь они вдруг как воды в рот набрали, в потухших взорах можно было прочесть ожидание скорых событий, на этот раз катастрофических для страны. Каждый ощущал уже зловещее ледяное дыхание окончательной развязки.

В эти дни Кейда не бывала в Боденском замке, и Ацер не напоминал ей о служебном долге. Но сам он ежедневно по утрам, как на службу, приезжал в Рут–замок и в назначенный час занимал своё место за столом. С немецкой аккуратностью спускалась из своих аппартаментов Кейда. После церемонии приветствий они завтракали.

В этот день Кейде за чаем подали телеграмму. Прочитав текст, она подняла её высоко над головой:

— Завтра прилетает Вильгельм!

Девочки запрыгали, завизжали, старуха лодочкой прислонила к уху ладонь, а Ханна кричала ей:

— Папа прилетает с фронта, папа!

Ацер выпрямился, посмотрел через стол на Кейду. Она улыбалась. «Радуется, — думал полковник. — Странно!»

Уехал он внезапно, ещё до окончания завтрака, и Кейда его не задерживала. Взволнованно совал в руку Кейды влажную морду Анчар. «Прилетает Вильгельм». Пёс понял эти слова, он знал уже, что хозяин замка где–то недалеко, он летит или едет и скоро будет здесь.

— Мы поедем встречать папу, поедем? — волновалась Ханна.

У Кейды не было ни вопросов, ни сомнений: она — главная в замке, единственная, кто может принимать решения и кто может поехать на аэродром. Нельзя забывать, что Вильгельм, отправляясь на фронт, признал её за близкого, родного человека.

— Поедем, Ханна. Завтра рано утром мы отправимся в аэропорт Зинген.

Ханна запрыгала по комнате, захлопала в ладоши.

Здание аэровокзала было небольшое, двухэтажное, пассажиров почти не было. Война не располагала к путешествиям, молодёжь была на фронте, старики — дома.

Поставив машину в сторонке, Кейда с девочкой пошли узнавать о рейсе из Мюнхена, но в небе раздался рокот, появился двухмоторный самолёт, похожий на «Дуглас», но чёрный, как жук, и меньше размером. Он свалился камнем на грунтовую полосу и скоро подрулил к аэровокзалу. Из самолёта посыпались пассажиры, и третьим или четвёртым был Вильгельм. В одной руке он нёс чемоданчик, а другой… не было, пустой рукав шинели как–то болтался, точно его раскачивало ветром. Вильгельм увидел Кейду и Ханну и замедлил шаги, будто испугался. Его обгоняли, толкали другие пассажиры, а он шёл тише и тише и не смотрел на встречающих, не улыбался, как остальные…

Кейда видела теперь не только пустой рукав, но и свежерозовый шрам на щеке.

— Папа! — раздался резкий, пронзительный крик Ханны, и девочка бросилась в объятья отца. Вильгельм поставил на землю чемодан, обнял одной рукой дочь и ткнулся ей лицом в плечо. Кейда инстинктивно отступила в сторону и отвела взгляд. Она слышала, как отец и дочь всхлипывают, плачут, — и от радости и от горя, и хотела бы не видеть и не слышать этого, но дальше оставаться в стороне было нехорошо, она смело шагнула к Вильгельму и обняла его. Он пытался овладеть собой, вытер рукавом шинели слёзы, но они хлынули с новой силой, и он безвольно уронил голову на плечо Кейды.

— Вильгельм, ты жив, жив, — радуйся! — говорила Кейда, забывая и о том, что никакой он ей не брат, и что он враг и ей, и её народу, но именно об этом как–то сейчас забылось, в сердце были жалость и сочувствие, и что–то такое, что было похоже на желание облегчить горе и помочь, и вдохнуть в него желание жить и даже радоваться тому обстоятельству, что теперь–то уж он не поедет на фронт.

— Судьба дарит тебе жизнь! Ну! Улыбнись же, Вильгельм! Мы все так тебя ждали.

Вильгельм внял её призыву. Вытерев слезы, он улыбнулся и пошёл вслед за Кейдой и Ханной к автомобилю.

Дорогой Кейда весело болтала о разных пустяках, рассказывала о жизни в Рут–замке, и Вильгельм с охотой и благодарностью её слушал.

Вечером одиноко и пустынно было в Рут–замке; Вильгельм устраивался в новой жизни, не выходил из своих апартаментов, — Настя даже не знала, где его комнаты, — обе его дочки тоже где–то притихли в своих уголках, и только фрау Мозель в обычном ритме сновала по своим маршрутам. Впрочем, если бы кто к ней пригляделся, то заметил бы в её движениях и речи несвойственные ей нервозность и возбуждение. Она словно бы чего–то испугалась и хотела отвратить, отвести вдруг возникшую опасность.

Взбудоражена была и сама Настя. Приезд молодого барона, точно вдруг налетевший ветер, расшевелил тревогу, поднял тучу сомнений. Она не вышла на ужин, попросив фрау Мозель принести ей кофе. Лежала в кровати, читала Шиллера. И слышала, как в висках и где–то под левым плечом пульсирует кровь.

Подумала о Павле Николаевиче. И когда фрау Мозель принесла кофе, горячими губами припала ей к уху, спросила: «Вильгельм знает… о Соболеве?» И та громко, никого не опасаясь, ответила: «Да, да, — конечно, он знает!» И потом тише, с радостной улыбкой: «Он и спрятал его у нас в Рут–замке».

Настя успокоилась, принялась за кофе. Однако тревога за собственную судьбу не проходила. Всего не предугадать, неожиданностей слишком много, и они могут резко изменить ситуацию. Вдруг Пряхин скажет: «бежать!» — куда они подадутся?

Посмотрела на ящик под зеркалом: документы в порядке, они теперь в полном порядке. Если бежать, так через Швейцарию. Там другой режим, менее строгий. Из Цюриха ночью на рапиде — скоростном поезде — в Милан, а там фашисты, они любят героев–немцев… Да, конечно, власть в Италии строгая, немецкий язык там в чести, и Рыцарский крест на груди Насти — крепкая защита, но частые проверки им ни к чему. Не лучше ли по Германии пробираться к дому?

Настя лежала на своей роскошной, увитой золотыми вензелями кровати. В окна к ней глядела тёмная, усыпанная звёздами ночь, со стороны Боденского озера в полурастворённые ставни густо валил дух осенней прохлады. Незримо и неслышно приближалась осень и сюда, на юг континента. А в Москве теперь холодно, и, может быть, идёт дождь, — там осенние дожди не редкость. Как теперь мама, в какое одеяло кутается — в шерстяное, а, может, уж и в ватное, на даче ли или в уютной московской квартире, выходящей окнами на Киевский вокзал? Мама, мама… Прости меня, родная, за муки и тревоги, не властна я изменить судьбу, и весточку тебе послать не могу. И, может быть, долго ещё суждено мне держать тебя в неведении.

Она смотрела, как звёзды мигают и будто бы движутся в весёлом хороводе, и думы её невольно переносились на тех, кто томится рядом, в ацеровских блоках. Может быть, они так же вот, как она в эту минуту, думают о матерях, женах, детях. Фрау Мозель сказала, что Ацер готовит их на продажу: Америка даст ему за них миллиард долларов, и он станет очень богатым человеком».

На продажу? Как это — продавать людей? В наше время, и кому — Америке? Но она воюет с Германией…

Это ещё одна загадка хозяина Боденского замка. Настя приходила в отчаяние от своего бессилия проникнуть в тайны замыслов Ацера. Она будто наяву слышала его кошачьи шаги в темноте, ей и во сне мерещились крадущийся силуэт долговязой фигуры и документы, с такой поспешностью раздобытые на её имя, и с удивительной легкостью назначенная ей почти фантастическая зарплата… Всё было неестественным, нелогичным и непонятным для малоопытной девицы из другого мира.

А Мишин — Винт? По всем законам он — их начальник, ему решать, где жить и что делать Пряхину и ей, Насте, но этому человеку она просто не верила.

Вспоминала каменную физиономию Ацера в тот момент, когда она читала телеграмму от Вильгельма. Полковник уехал, исчез, как исчезает тень при свете солнца. И не звонил потом вечером и, как сказала фрау Мозель, не был на ужине.

Возвращение Вильгельма повергло его в состояние шока. Но почему? Ведь они братья!

Под грузом этих вопросов и сомнений Настя с трудом засыпала.

Прошёл месяц с того дня, когда с фронта вернулся искалеченный Вильгельм. Он редко показывался на людях, его почти не видели за обеденным столом в Рыцарском зале, — если он там и появлялся, то ни с кем не заговаривал, а лишь сухо отвечал на вопросы Ацера, который делал вид, что ничего не произошло, и жизнь в Рут–замке и вокруг него течёт по–прежнему.

Подходил к концу 1943 год, огненный вал войны теперь катился только в одну сторону — на запад, опаляя Германию, теперь и самый глухой обыватель–немец чувствовал занесённый над своей головой меч возмездия.

Смех и радость стали дефицитом, застолья собирались всё реже, и общение в тесных дружеских компаниях всё больше напоминало поминки.

У Вильгельма были серьёзные причины для тихого глухого пьянства; разрушена его собственная жизнь, и на глазах рушилась вся жизнь Германии.

И только Ацер почему–то всё больше оживлялся, становился смелым и уверенным.

С наступлением зимы Кейду стали приглашать в лагерь, и специально для неё была налажена транспортная служба. Работала она надёжно, безупречно; у подъезда Рут–замка её постоянно ждал автомобиль с шофёром, на озере у баронского причала — катер с мотористом, а на швейцарском берегу, во владениях Ацера, — автомобиль, и тоже с шофёром.

Ранней осенью Кейда редко пользовалась этим маршрутом — один–два раза в неделю, все остальные дни каталась на лошади. Но погода портилась, частенько шли дожди и постепенно холодало. В такие дни Кейда подолгу примеряла одежду, ладила причёску и, если находила себя неотразимо красивой, кивала Анчару:

— Поехали!

Поездка в одну сторону занимала чуть больше часа и, естественно, в другую — столько же; для Кейды это были восхитительные прогулки, приносившие каждый раз новые впечатления.

Близкими друзьями стали для неё оба шофёра и моторист катера. Шофёр рут–замковский — пожилой рыжий немец с постоянной улыбкой под усами — Курт Вернер. Его ранило в правую ногу в первые месяцы войны, нога не гнулась и была много короче левой. Ходил он, сильно припадая на правую сторону. Шофёр со швейцарского берега — Казимир Штучка, пожилой поляк, близкий человек Ацера. В оные времена он был кучером и возил всех швейцарских Функов.

Моторист — пятнадцатилетний подросток Ганс, откровенно признававшийся, что очень боится, как бы его не послали на фронт.

Все они успели привязаться к юной баронессе, и все трое выказывали к ней своё особое расположение.

Курт Вернер пытался шутить, — грубовато, по–немецки:

— Когда я вижу вас, моя короткая нога становится длиннее и я перестаю хромать.

При этом он громко смеялся и хлопал ладонью по негнущейся ноге.

— Она у меня ничего не чувствует, как деревянная!

Казимир Штучка, встречая Кейду, ничего не говорил, но глаза его воспламенялись жёлтым огнём, как у волка он становился моложе.

А моторист Ганс надувал малиновые губы, капризно выговаривал:

— Я вас ждал, ждал…

Два часа общения с ними заменяли Кейде газеты и были немножко театром и даже цирком.

Нравились ей эти люди, но ещё больше нравился Вильгельм, — и не столько как мужчина, а как близкий, в чём–то даже родственный человек. Здесь, в Рут–замке, во время их прощания, он раскрыл перед ней свою душу, рассказал о семейных секретах, и всякая ненависть к нему испарилась, она вдруг почувствовала духовную близость с ним, потому что всё, что он говорил, было ей понятно и созвучно её взглядам на многие вещи.

Он заклинал её не верить Ацеру, быть от него подальше, и сейчас она, изо дня в день общаясь с Ацером и всё больше его узнавая, видела, как всё шире и глубже становился ров между ними.

В тревогах и нервозном состоянии встретили и начали 1944 год. В далёкие от центра и как будто бы не совсем немецкие вюртембергские края раскатами грома доносились вести с фронта. В конце года король Михай вывел Румынию из войны, русские выбивали немцев из Венгрии, окружили Будапешт.

— Госпожа Кейда! Вы слышали? Русские в Будапеште! — встретил её однажды моторист Ганс.

— Чему же ты радуешься?

— Война кончается. Меня забрить не успеют.

— Тебя и так не забреют. И меня — тоже.

— А вас зачем? Вы — женщина!

Катер, вздыбив нос, летел к швейцарскому берегу.

Казимир, встретивший её с машиной, напротив, был мрачен и молчал.

— Пан Казимир, вы нездоровы?

— Здоров, здоров, прошу пани, — а только я по радио чул: Варшава разрушена, и там теперь одни камни.

И чуть не плача продолжал:

— Вы знаете, я поляк, родился в Варшаве, — не можу так думать, что нет больше моего города. И зачем война, зачем люди бросают с неба бомбы и жгут города? Не можу, не можу… Простите меня, драга пани, но я поляк, не можу думать, что нет больше Варшавы.

Пан Казимир всегда был сдержан, немногословен, но если он говорил, то мало думал об осторожности, а теперь, с успехами русских он и совсем осмелел и, кажется, забыл о том, что Кейда — немецкая баронесса, имеет Рыцарский крест и, как говорили всюду, лично знакома с Гитлером. Что–то ему подсказывало: госпоже Кейде можно верить.

Ацера в Боденском замке не было, но в огромном Каминном зале толпилось много людей. И все мужчины, ни одной женщины. Кейда, появляясь здесь, изменяла атмосферу, она как ветер, ворвавшийся в раскрытые окна, освежала застоявшийся здесь тяжелый дух, взбадривала людей, копошащихся у двух каминов, за чёрным овальным столом, под старинными портретами в тяжёлых закопчённых временем рамах.

Колебалось пламя массивных свечей в тёмных бронзовых подсвечниках, развешанных по стенам. Все присутствовавшие здесь, независимо от возраста, были в штатском. Люди говорили на разных языках: английском, французском, немецком. В немецкой речи Кейда слышала чужие акценты и чуждый лад. И замечала также, как эти господа замолкали при её приближении, как мгновенно менялись тон и строй разговоров, менялись их лица. Впрочем, продолжалось это недолго, через минуту–другую все мило улыбались, многие как бы порывались к ней подойти, поцеловать руку. Но — не подходили, а лишь наклоняли голову, почтительно застывали. И Кейда, видя такое замешательство, скоро ушла бы отсюда, но от какой–то группы отделился мужчина, подал ей руку и повёл к одному из каминов, где были стол и кресла. Тотчас же, словно из под земли, возникли официанты, появились кофе, шоколад, конфеты.

К камину подходили другие мужчины, целовали руку Кейде, располагались в креслах, но держались как бы отстраненно, не мешая тому, кто привёл сюда Кейду, общаться с дамой.

Разговор шёл светский, далёкий от войны и политики. Но если кто–то её на эти темы наталкивал, говорила чётко и резко: «Успехи русских временны, Фюрер принесёт нам Победу». Никто ей не возражал, но по сверкавшей в глазах иронии, по интонации голосов она понимала: веру в победу они не разделяют, и вообще тут нет надёжных друзей Гитлера.

Она заметила ещё одну примечательную особенность собиравшегося здесь общества: гости замка хотя и не носили форму, но в отношениях между ними строго соблюдалась субординация; есть старшие и младшие офицеры, есть генералы и даже маршал. Вот этот–то маршал и привёл её сюда к камину. Её вниманием завладел мужчина лет сорока, синеглазый, с белыми, как у женщины–блондинки волосами. Он назвался Робертом.

Сидя напротив Кейды, подбрасывая дрова в камин, Роберт робел и смущался и никак не мог найти верного тона для беседы. Кейда это чувствовала, видела, но не торопилась бросать ему спасательный круг. Она знала силу своей красоты, — в ней заключена главная тайна природы, которая, одарив этой силой женщину, не дала мужчине надёжного средства к сопротивлению. Она была неотразимой. И понимала: эффект её обаяния почти сокрушителен.

Вот и сейчас: кружок, центром которого был Роберт, находился в почтительном отдалении от других и, судя по всему, состоял из очень важных персон и будто демонстрировал какую–то свою, особенную спесь. Но стоило появиться Кейде, и кружок распался, то есть формально он ещё существовал физически, но весь как–то обмяк, потерял чёткие очертания, точно из него выпустили воздух. Разговоры оборвались, все повернулись к ней, а центр их сообщества, вот этот самый блондин, подался ей навстречу, и вот он уже весь поглощён её свечением, и сам озабочен единственно тем, как бы произвести выгодное впечатление.

Кто же он? Почему другие мужчины, — стоящие там, у другого камина, и возле окон, и особенно эти, сидящие здесь, за одним с ними столом, — испытывают перед ним робость, боятся сделать лишнее движение?

Наконец, где Ацер? Его нет, но Кейда чутьём улавливала его незримое близкое присутствие. Понимала, что здесь, в этом мрачном зале, происходят встречи важных людей, не во всём подвластных общему настроению немцев и занятых каким–то своим, очень важным делом, тайну которого они никому не откроют. Скорее чутьём, чем разумом она постепенно осознавала, что где–то рядом вершатся дела, имеющие отношение к войне, хотя и напрямую с ней не связанные. Всё чаще она слышала слова «русские учёные», «атомное оружие», «ракеты», «деньги», «банки».

Повторялись названия городов юго–запада Германии: Мюнхен, Инсбрук, Аугсбург, Штутгарт. На углу стола два господина чертили маршрут: Люксембург — Бельгия — Нидерланды. Говорили о портах Северного моря, Англии. И споры, споры: у кого банк надежнее, где открывать счета.

«Банкиры!.. — подумалось Кейде, — Агенты банков. В надёжные места помещают деньги, золото, они же хотят купить и увезти куда–то русских пленных. Да, они кого–то выбирают, покупают и куда–то увозят. Иначе зачем Вильгельм и фрау Мозель прячут в своём замке Павла Николаевича, зачем неподалеку от Боденского замка томятся русские инженеры, учёные, изобретатели? И всё–таки кто они такие?»

Блондин пододвигает ей кофе, вазочку с конфетами. Говорит, что конфеты недавно привезены из Франции.

— Вы француз? — спрашивает Кейда.

— Помилуйте, разве я похож на этих мартышек?

— Мартышек?

— Конечно! Это же обезьяны.

— Я так не думаю.

— А вы их знаете, французов?..

Он наклоняется к Кейде и говорит совсем тихо:

— И немцев не знаете. И — слава Богу. Безмозглые истуканы, стадо баранов — ваши немцы!

— Помилуйте! Я вас на дуэль вызову. Я ведь тоже немка. Правда, я выросла в Швейцарии, но корни мои…

— Не утруждайте себя родословной, я знаю ваши корни…

Говорит тихо, другие его не слышат. Смотрит Кейде в глаза и загадочно улыбается. Ей становится не по себе. Жаром занимаются щёки. Она переводит взгляд на чашку с кофе, перебирает в вазочке конфеты. «Он знает… Всё знает…»

— Хотите покажу вам Цюрих? — спрашивает блондин как ни в чём ни бывало.

Кейда отвечает не сразу, она теперь не хочет отпускать его не узнав всё доподлинно: действительно ли он что–то знает о ней. И вообще, что он такое, этот синеглазый дьявол, и что ей от него ожидать?

— Очень, очень хотела бы побывать в Цюрихе.

— И ладно. Отлично. Едем.

Он решительно встает и подает Кейде руку. Ни с кем не прощается, идёт с ней к выходу. У дверей ею ждёт молодой парень, почти мальчик.

— Пришёл самолёт из Бухареста. С грузом.

— В мешках или ящиках?

— Банковские упаковки.

— Отлично! Организуйте охрану и ждите моего сигнала.

— Слушаюсь, сэр.

«Англичане, — думает Кейда, — Но говорят по–немецки. Странно». За воротами замка в стороне под дубом стоят три автомобиля. Роберт подходит к «Линкольну», открывает переднюю дверцу.

— Прошу вас!

И сам садится за руль.

Следом трогаются два автомобиля с людьми, — наверное, охрана.

Дерзкий вызов, брошенный Робертом, — «…я знаю ваши корни», — разбудил в Кейде бойца.

— Вы знаете мои корни? Это мне интересно…

Роберт повернулся к ней, смотрел пристально, но не зло, скорее, с отеческим сочувствием, — так смотрят родители на малых, несмышленых ребят.

— Сколько вам лет?

— Много. За два десятка перевалило.

— М–да–а… А мне в два раза больше.

Он устремил взгляд на дорогу и несколько минут ехал молча. Потом, не поворачиваясь, сказал:

— Вы попали в сложную ситуацию.

— Догадываюсь. Но что же из этого следует?

Она ждала, что Роберт сейчас же назовется её другом, предложит помощь, но таинственный спутник не торопился продолжать беседу.

Кортеж автомобилей миновал холмистые пажити функовских угодий, выкатился на северную окраину Мерсбурга — небольшого белостенного городка с красными черепичными крышами — и отсюда вылетел на шоссе, тянувшееся по берегу Констанцского озера. Так местные жители называли длинный рукав Боденского озера, — второго по величине в Швейцарии после Женевского. Собственно, всё это озеро, в том числе и рукав, устремлённый на северо–запад, называлось Боденским, но в том месте, где на его побережье располагался городок Констанц, местные жители как бы рассекли озеро надвое и свою, меньшую часть назвали Констанцским.

Кейда любила автомобильные путешествия, особенно, здесь, в приграничных со Швейцарией местах, где война ничем не обозначила своё страшное лицо. И поля, и виноградники здесь тянулись ровными рядами, и домики, как грибы с красными головками казались безлюдными, точно нарисованными. А вдоль шоссе вились пешеходные дорожки. Их здесь выкладывали из серого песчаника, добываемого поблизости в альпийских карьерах. На холмах и пригорках, на склонах гор тут и там, точно невесты в белых платьях, красовались храмы и часовенки, к облакам тянулись колокольни.

— На фронте было сложнее… — продолжила Кейда начатый Робертом разговор. И она говорила правду. Вспомнила ночной рейд с Пряхиным в тыл немцев, — то была ночь ужасов.

— А теперь вы отдыхаете. И — слава Богу. Поживите ещё и жизнью немецкой аристократки. Вам идёт роль баронессы. Мы за вас рады, мы вас любим.

— Вы? Но, позвольте, я ведь вас не знаю.

— Мы ваши друзья.

«Так отвечают, когда хотят сбить с толку, обезоружить… «Ваши друзья». Но кто же эти мои друзья?» Беседа напоминала игру в кошки–мышки, но Кейда не хотела быть мышкой. Она всё ещё ждала ответа на свои вопросы, но Роберт будто бы забыл о них и был весь поглощен дорогой.

Она старалась быть предельно собранной. Страха не было.

— Куда мы едем?

— Вы меня боитесь?

— Нет. Если я на фронте не боялась русского Ивана, так чего же буду бояться здесь?

— Конечная цель нашего путешествия — остров Мейнау. Там замок мальтийского командора. Будете моей гостьей.

— А что такое мальтийский командор? Это вы командор?

— У русских есть хорошая пословица: много не надо знать, а то быстро состаришься.

Повернулся к Кейде, тепло, по–родственному улыбнулся.

— Вам нравятся русские пословицы?

Кейда ответила не сразу, в глазах её проступило лёгкое, как летнее облачко, чувство грусти.

— Русские? Да, в них много смысла и много юмора. Я ведь немного знаю русский.

— В вас скрыта большая сила, — знаете ли вы об этом?

— Знаю.

— Да, знаете? Сомневаюсь. А между тем, вам свою силу нужно хорошо знать, чтобы умно ею распорядиться.

— А вы научите меня.

Роберт делал вид, что не слышит её слов или не придаёт им значения.

— Таким женщинам, как вы, нужно быть в блиндаже, — в таком, чтобы крыша над головой — в три наката. А не то — снайперы подстрелят, снаряд рядом разорвется, граната, мина…

«Ребус какой–то», — думала Кейда.

— Такие женщины, как вы, себе не принадлежат, они — явление общественное, и распоряжаться ими должны умные люди.

— Как хотите, а я в толк не возьму, куда вы клоните.

— Вы задумывались над такой стороной жизни человеческой: кто обыкновенно стоит у плеча владыки? Ну, к примеру, знаете, кто стелит постель Гитлеру?

— Да, знаю. Ева Браун.

— Точно. А Сталину?

— Не знаю.

— Огненно–рыжая красавица, племянница Кагановича. А кто Черчиллю перед сном сигару зажигает? А кто Рузвельта из инвалидной коляски на койку переваливает?..

— Нет, паралитики меня никогда не интересовали. Я в детстве сказки про богатырей читала, Робин Гуда любила. А тут, извините, сиделки, да няни… Проза какая!

— Сиделки — проза? Да, милая баронесса, они, конечно, сиделки и няни, но нянчат–то кого? Кого на руках качают? Шар земной, и нас с вами — тоже. Такая у них сила.

Автомобили, обогнув озеро и проехав километров двадцать по северо–западному берегу, остановились у небольшой пристани, и Роберт предложил Кейде пересесть с ним в лодку, где их уже поджидал гребец. Анчар, поняв в чём дело, прыгнул первым.

Роберт показал на остров, посреди которого возвышался дрожавший в полдневном мареве седой замок.

— Вы, конечно, знаете этот прелестный уголок, — наклонился к Кейде Роберт.

— Нет, я здесь не бывала.

— Остров Мейнау ещё в прошлом веке был куплен мальтийским орденом.

— А сейчас?

— Сейчас? Он и сейчас наш.

Клубок тайн и загадок продолжал наматывался, но Кейда не пыталась узнать всё сразу. Ей было довольно и того, что провидение посылало ей людей, которые одну за другой раскрывали перед ней двери в подземелья Ацера, к соотечественникам, ради которых она и пускалась на дерзкие авантюры.

Теперь перед ней замок мальтийского командора. Что ждёт Кейду за его стенами? И что это такое — мальтийский командор? И хорошо ли она делала, что доверилась незнакомому и, по всему видно, могущественному человеку?

При входе в замок их встретил мужчина в чёрном костюме, который в покорном молчании наклонил голову. Поодаль в коридоре стояла женщина.

Роберт поцеловал руку Кейды.

— Прощаюсь с вами до завтра. Фрау Катарина, — обернулся он к женщине, — покажет вам комнаты.

Женщина повела её в дальнее крыло замка на третий этаж. По пути то там, то здесь до слуха доносились неясные шумы, где–то из приоткрытой двери вырвался резкий крик, — Кейда вздрогнула и машинально прибавила шаг.

— У вас живёт много людей? — обратилась она к спутнице.

— Приезжие, — сказала Катарина по–русски.

— Вы русская?

— Я знаю русский язык, — уклончиво проговорила Катарина.

— А немецкий вы знаете? — спросила Кейда по–немецки. Но это уже походило на допрос, и Катарина ответила не сразу и с явным оттенком недовольства в голосе, но снова по–русски:

— Да, знаю, но плохо.

Кейда поняла: служанке приказано говорить с ней по–русски. Тревожный признак. Тем более в незнакомой обстановке этого островного замка. И как всегда в подобных случаях вся подобралась, словно сжатая пружина, почувствовала прилив сил. И пёс, следовавший впереди, вдруг повернулся, подождал и когда её рука коснулась его шеи, тихо и тревожно взвизгнул. Неужели он слышит её тревогу? Поразительно! Да уж и пёс ли он? Может, Анчар какое–то высшее, загадочное существо, ангел–хранитель, посланный небесами?..

Она склонилась к Анчару и щекой прижалась к его морде. Фрау Катарина, увидев эту сцену, тоже приостановилась и с изумлением смотрела на них. Потом она распахнула двери и предложила войти в комнату с мебелью тёмного дерева.

Электрические лампы походили на гроздья свечей. Посредине стояла кровать. Постель благоухала свежестью, возле окна у зеркала прижался к стене маленький полумесяцем диван. А рядом — кресло. В него и опустилась уставшая от дорог и волнений Кейда.

Меж тем, Анчар по–хозяйски обошёл и обнюхал все закутки, заглянул в приоткрытую дверь ванной, толкнул её лапой и повернулся к хозяйке: погляди, мол, что тут для тебя приготовлено. Собственно, тут была даже не ванна, а бассейн, облицованный васильковым кафелем, и все ручки и краны — фарфоровые, отделанные хромированным металлом. На полках рядом с зеркалами — мыло, духи, кремы…

Словно дух святой выросла в дверях Катарина. Смотрела ласково, с чуть заметной улыбкой.

— Ванну желаете принять?

— Если можно.

— Да, да… Вот полотенце, и всё тут… к вашим услугам.

Скоро бассейн был полон, и Катарина опорожнила в него флакон с какой–то жидкостью, распространив в воздухе аромат леса и утренней озёрной свежести. И не выходила из ванной, а села в одно из кресел, стоявших в простенках между зеркалами. На почтительном расстоянии от неё и от ванны расположился Анчар.

Кейда поначалу стеснялась Катарины и даже Анчара, но потом решила, что так тут заведено: служанка не выходит из ванной, пока ей не прикажет хозяйка. Она быстренько разделась, и перед Катариной, словно из пены морской, поднялась Афродита.

Катарина повторила вопрос, который в подобной обстановке задавала ей и фрау Мозель:

— Сколько вам лет?

— Семидесяти ещё нет, — улыбнулась Кейда, и Катарина громко засмеялась.

— Представляю себе господ англичан, если б они вас увидели.

— Англичан? Почему англичан?

— Хозяин замка — англичанин. Тут, правда, со всего света гости, но больше — англичане. Им барон Ацер из Мерсбурга присылает русских девиц. Молоденькие, лет по пятнадцать–шестнадцать. Их отбирают для него во всех лагерях. Разных я тут вижу, но таких прекрасных, как вы, госпожа баронесса…

— Вы полагаете, и меня для утех?

— Что вы, что вы? — замахала руками служанка. Вы баронесса, знатная

госпожа, — о вас нам сказал сам командор, он с вами приехал.

— Командор? Что это за звание? Такой чин, видно, в английских

войсках есть.

Катарина смутилась и ничего не ответила. Поднялась с кресла:

— Вам нужно что–нибудь? На ночь я вам волосы уложу.

— На ночь? Хорошо. Я вас позову. А теперь Анчара бы покормить.

— Я и вам, и ему ужин принесу.

— Мне молока и белых сухариков, если они есть.

— О, да, найдутся.

Кейда направилась к постели. Ей хотелось полежать с дороги. И хотя в голове её роем жужжали тревожные мысли, смутные догадки, она очень скоро заснула. И ей приснился сон: она стоит по стойке «смирно» перед командиром огневого взвода и ждёт распоряжений. И Пряхин ей что–то говорит, но голоса его она не слышит. К ним подходит генерал и тоже что–то говорит, но и его голоса не слышно. И неожиданно, словно спустившись с небес, к ним присоединяется мама. Она тянет к ней руки, плачет, — но и её не слышно…

Кейда открывает глаза и видит, как фрау Катарина, стараясь не греметь, расставляет перед ней на столике чашку с молоком, блюдо с пирожными, шоколадом и сухариками.

У стены под окном поставлены чашки с водой и едой для Анчара. Но пёс не подходит к ним, он сидит у изголовья хозяйки и зорко наблюдает за каждым движением фрау Катарины. Впрочем, тревоги не проявляет. И Кейда, поблагодарив служанку, принимается за ужин.

Пока она спала, Катарина принесла ей халат, — светло–оранжевый, как луч заходящего солнца, — небрежно бросила его на спинку кресла и тут же поставила отделанные серебряной вязью туфельки. Халатик ей понравился настолько, что она вдруг возгорелась желанием иметь точно такой же, да и туфельки, похожие на хрустальные башмачки Золушки, тоже.

Кейда стояла у окна, поглаживала шею прильнувшего к ней Анчара и смотрела на берег озера, с которого к замку был перекинут довольно крепкий, на бетонных опорах, мост. А за мостом, на пологом зелёном склоне разбросала весёлые белобокие домики маленькая деревушка. Они, деревушки, были тут справа и слева, и там далеко, в окрашенных золотом заходящего солнца горах.

Всё тут напоминало Кейде исполинский цирк под открытым небом: озеро — арена, берега и поднимающиеся кверху поля — зрительный зал. Но только на зелёных и чистых склонах не люди, а домики деревень, хуторов. Светятся белизной стен богатые дворцы, виллы… Да, тут вся Швейцария в миниатюре, три её кантона — Тургау, Санкт — Галлен и Аппенцелль.

Над последними двумя поднимаются Альпы.

Неслышно подошла сзади фрау Катарина, тихо проговорила:

— Майор Венцель просит принять его. Вы знаете майора Венцеля?

Кейда кивнула: да, знаю. Взглянула на себя в зеркало:

— Зовите майора.

И села в кресло, обняв левой рукой Анчара.

Майор Венцель, заместитель Ацера, — его лишь однажды видела Кейда, — вошёл смело, как старый знакомый. Щёлкнул каблуками. Кейда царственно, лениво протянула руку. Майор порывисто, с жаром поцеловал её. Кейда сидела прямо, смотрела строго.

— Рада вас видеть, майор. Вы, верно, с поручением от полковника Ацера?

— Ну, нет, скорее, наоборот: без его ведома. Как бы тайком, по особо важному делу.

— Я знала вас как человека долга и строгой дисциплины.

— Да, вы не ошиблись. Чувство высшего долга движет мною и теперь. Но для начала хочу знать: могу ли я вам довериться? Можно ли рассчитывать на ваш высокий патриотизм и личную преданность фюреру?

Кейда стремительно поднялась, выбросила вперёд руку.

— Я солдат фюрера и буду ему верна до гроба!

Майор, испугавшись, даже отступил в сторону, но быстро собрался с духом, оглядел комнату и подвинул к креслу стул. Анчар зорко наблюдал за ним, но, видимо, не находил в его словах и движениях дурных намерений, был спокоен.

Так же спокойно и ласково смотрела Кейда в синие, тревожно напряжённые глаза майора. Он был молод, светловолос и атлетически сложен — чистопородный ариец. Лицо покрылось бледностью, — по всему видно, он сильно волновался. Кейда же, хоть и была лет на десять моложе собеседника, упорно и с чуть заметной лукавой усмешкой прощупывала взглядом офицера.

— Вы хотели мне что–то сказать, майор.

Она кивнула головой на дверь и взглядом взывала к осторожности.

— Не беспокойтесь, — сказал майор, — нас никто не слышит. Катарине я доверяю.

Вздохнул глубоко, сощурил глаза.

— Полковник Ацер и господа из замка мальтийского командора готовят крупную диверсию против фюрера.

— Вы меня пугаете.

— Баронесса! Я говорю вам правду. Наберитесь мужества меня понять. И то же вам скажет ваш брат, доблестный офицер германской армии Вильгельм. Вы должны решить с кем вы — с Ацером или с нами?

— С фюрером. Я с фюрером, господин майор. И если Ацер… Если вы представите доказательства…

Кейда снова поднялась, приняла боевую стойку.

— Готова собственноручно без посторонней помощи…

— Нет, нет! Как раз действий с вашей стороны никаких не надо, вы только знайте об этом. И как–нибудь ненароком, нечаянно не дайте себя втянуть в масонскую авантюру.

— Масонскую? Что это такое — масонскую?

— A-а… Это долго объяснять. Масоны — секта, братство, их ещё называют каменщиками. Они есть везде — и в Германии, и в России. Их можно встретить возле Гитлера и в окружении Сталина, а уж что касается Черчилля или Рузвельта, — они там всюду.

— Но — каменщики? Я в толк не возьму. Каменщики, маляры, плотники строят дома!

— Они тоже строят дом, но только не для других, а для себя. И дом этот золотой, из чистого золота. Масоны всюду ищут золото. Деньги и золото! Человек, создававший масонскую братию, сказал: «Дайте нам деньги, и нам неважно, какая будет власть». Сказано давно, двести лет назад. А теперь ещё им понадобились и газеты, и журналы, и радио. Они злейшие враги' Гитлера. Наш фюрер долго думал, куда пойти войной — на Запад или на Восток, но вся штука в том, что Россия полностью подпала под власть масонов. И фюрер свои дивизии устремил туда.

— Целил в масонов, а попал в Ивана?

— Ну… это — длинная история, как–нибудь в другой раз…

— А Сталин? Он тоже…

— Сам–то Сталин, скорее всего, и не масон, но братья–каменщики в России всюду — и в советах, и в партийном руководстве. Но главное — печать. Она там вся у них. Этот же… глупый, чванливый грузин в кармане у них сидит, не рыпается. Русский Иван, защищая свой дом, прикрыл грудью и клопов, заползших во все щели. Знай он об этом, он бы задолго до нашего нападения шуганул бы иноземную свору. Но он ничего не знает — и со всей славянской яростью лупит нашего бедного Фрица, и, похоже, нас всех расколошматит и войдёт в Берлин.

— А они, братья–каменщики?

— Они сейчас вывозят из Германии золото. И хозяин Мальтийского

замка, — он выгребает золото из мюнхенских банков, а потом, после

войны, — всем — и немцам и русским — они продиктуют свою волю.

— Но, может быть, им бы нашу сторону занять? — кидала наживку Кейда.

— Странная у вас логика, госпожа баронесса! — с явным раздражением отозвался майор. — Германия двинула против них всю свою мощь, хочет мир избавить от вселенской заразы, а вы…

— Простите, майор, я не подумала. Я, право, и не полагала ни о чём подобном. Знала только, что нам нужны пространства России, а тут — каменщики.

Кейда виновато улыбнулась собеседнику, одарила ласковым взглядом и, склонившись к нему, проговорила:

— Вы, право, очень интересный собеседник, — не заказать ли вам кофе?

— Не откажусь! — сказал майор. И зачем–то поднялся, прошёл за спинку кресла и там принял позу оратора.

— Наш Ацер и весь сонм разноязычных молодцов, как осы в здешних замках, — все они враги фюрера и всего человечества. И Сталин, запускающий их нам под рубашку, скоро на себе испытает их коварство. Ему бы договориться с фюрером да объединить силы двух близких по духу народов, да двинуть бы эту мощь на Англию и Америку, и на все страны, где плотно укоренились каменщики! Но Сталин — азиат, он не знает и не любит русских, ненавидит нас, немцев. Вот я вам прочту выписку из газет. Послушайте, что сын его Яков на допросе сказал: «Сталин… боится русского национального движения. Создание оппозиционного Сталину национального русского правительства могло бы подготовить путь к скорой Победе». Он, Яков, и нам глаза раскрывает. Нам бы с самолётов не бомбы на них бросать, а листовки да газеты на русском языке, и всех вождей их раскрывать да показывать, кто они такие: и Сталин кто такой, и Ленин, которому они молятся. Да рацию бы для русских наладить и вещать день и ночь, вот тогда и посмотрели, что бы от них осталось, от кремлёвских правителей. Сталин один чего стоит! Да его бы и называть не иначе, как Джугашвили, и высмеивать бы русских: зачем, мол, вы, глупые бараны, на престол грузина сухорукого возвели? Русского что ли не нашлось? Неужто мол, так глупы вы, что одного умного из русских не нашли?.. А, впрочем, что я говорю! В Америке и вовсе паралитик правит, а в Англии эту жирную свинью, Черчилля, посадили. А Сталин ещё и ростом с ноготок. Рябой карлик!

Катарина принесла ужин, и майор Венцель, распалённый вниманием собеседницы, принялся с аппетитом есть. Один за другим поднимал тосты, предлагая пить за фюрера, за победу и не смущался тем обстоятельством, что Кейда лишь поднимала бокал, но даже не касалась его губами.

— Пью за ваш Рыцарский крест. Слышал, что сам фюрер прикрепил его вам на грудь…

Майор запнулся на этом слове, мельком взглянул на крепкую, проступающую из–под воздушной ткани девичью грудь баронессы, опалил себя дерзкой мыслью, но тут же подумал; баронесса! Девушка!.. Что за чушь бросается мне с вином в голову?

Повернулся к Анчару, сидевшему всё это время у ног хозяйки, потянул было к нему руку, но Кейда сказала:

— Остерегитесь! Мой пёс добр и благодушен, но к мужчинам меня ревнует.

Венцель вскинул голову:

— М–да–а… Цербер!

Кейда разливала кофе — пахучий, дымящийся. Оглушённая смелым откровением майора, она не скрывала к нему своей приязни, благодарности за доверие.

— Я вам признательна. Вы мне доверились, и я ценю это, — сказала она, как бы в поощрение пододвигая к собеседнику блюдо с пирожными, сдобными сухариками, печеньем.

— Я не так смел и доверчив, как вам могло показаться. Встретиться с вами и быть откровенным повелел мне Павел Николаевич.

— Павел Николаевич? — встрепенулась Кейда. И Анчар привстал, кинул взгляд на Венцеля и мордой потянулся к хозяйке: не грозит ли тебе опасность?

Кейда повторила вопрос.

— Да, он самый. Павел Николаевич, русский ученый, изобретатель, мудрец… Он первый открыл нам глаза на этих… мальтийских сычей. Он по велению старого барона выкраден у Ацера — для фюрера, для будущего Германии. Там у него лаборатория, он атомщик, но пока создает акустические приборы для обнаружения подводных лодок.

— Он работает на немцев?

— Он создаёт приборы, но генералу Функу сказал: предателем своего народа не будет, и, следовательно, до конца войны секретов своих не выдаст. Ваш дядюшка приказал фрау Мозель хорошо кормить русского учёного, часто менять ему постель, бельё… Ну, и она — старалась.

Краска смущения бросилась в лицо Кейды: намёк был слишком прозрачен. Она поднялась, отошла к окну. У ворот замка и дальше, за воротами, в свете неярких, качающихся на ветру ламп сновали люди, подъезжали и отъезжали машины, здесь, как и в ацеровском замке, ни днём, ни ночью не затихала жизнь, и какие–то люди, может быть, и не знавшие друг друга, всё время колготились у ворот и внутри усадьбы, кого–то искали, чего–то добивались.

Сгустился вечер. В левой стороне, за окрестными угодьями замка, светились огоньки деревень и отдельных домов. Швейцарию не бомбили, и крестьяне, и владельцы замков и вилл не соблюдали светомаскировку.

Настя вдруг сейчас ощутила себя за границами войны, в мире, где не рвутся бомбы, не гремят выстрелы, и ей остро захотелось такой же тишины для своей Родины, многострадального Ленинграда, городов и сёл Украины, Белоруссии, где полыхали пожары, плакали дети, а вокруг ухала и стонала от разрывов земля.

У неё за спиной сидел и прихлёбывал горячий кофе немец. Это они, немцы, принесли столько горя её земле, родным русским, и не только им. Но война не щадит и немцев, и, может быть, ещё с большей жестокостью катится на них огненный вал возмездия. Они даже здесь, в глубоком германском тылу, все встревожены, с тайным и животным страхом ожидают расплаты.

Казалось странным, что, заглядывая немцам в глаза, она не испытывала к ним ненависти, злоба к ним была на фронте, здесь она увидела людей мирных, иногда даже приятных, весёлых, лёгких и понятных, — ловила себя на мысли, что иные ей даже нравятся, их даже жалко и хочется им помочь.

Вот и этот — Венцель. Доверился ей, открыл тайну.

Вернулась к столу, сказала просто:

— Надеюсь, вы не станете строго судить моё невежество: я раньше знала — есть немцы и русские, мы должны завоевать пространство, а тут — каменщики! Мой ум теряется. Объясните мне проще, — что нужно им в наших краях?

— Они всюду ищут власть и деньги. Для того и спаялись в ложи с железной дисциплиной. Все общественные движения захвачены евреями и постепенно прониклись их жестокостью, их надменным, всепожирающим эгоизмом: сегодня — золото, газеты, а завтра — власть над миром. Мы, немцы, кое–что о них знаем, — нам раскрыл глаза фюрер, для других народов — они тайна за семью печатями. И если Германии суждено проиграть в войне, масоны вновь воцарятся в мире, — тогда уже на сотни лет.

— Но что же делать русскому Ивану? Не отдавать же нам, немцам, свой дом только потому, что в нём завелись клопы?

— Иван — дурак, медведь нечёсаный! Ему бы осознать, понять идеи фюрера, и мы бы с ним вместе хлопнули по башке глупых англичан да америкашек, — тут бы и пришёл конец евреям. На всей планете наступил бы рай земной, потому как их же главный раввин Маркс будто бы сказал: человечество ни к чему хорошему не придёт, если не освободит себя от евреев. Майор Венцель, распаляясь в ораторском азарте, говорил и говорил…

В окна сквозь кисейные гардины уж глядели веселые полоски рассвета.

Утром предстояла поездка в Цюрих, которую накануне предложил Роберт.

…Словно цветные кубики в калейдоскопе вспыхнули перед глазами и проплыли левой стороной немецкие игрушечные города Оберульдинген, Иберлинген, Людвигсхафен… Свернули налево и вдоль железной дороги помчались на Винтертур — древний швейцарский городок, окружённый со всех сторон монастырями, замками и церквами, над которыми возвышались белые прямоугольники колоколен.

В Винтертуре заехали на рынок, Роберт купил большую корзину с фруктами и овощами: на дне её лежали два арбуза, дыня, и большие, с детскую голову, помидоры. А сверху прозрачно розовели гроздья винограда, персики и абрикосы.

Не задерживаясь, поехали в Цюрих. Отсюда — к Цугскому озеру и там, достигнув окраин прелестного городка Арт, свернули в горы и скоро увидели не то обелиск, не то часовенку — в память деревни Голдау, разрушенной в прошлом веке обвалом горы, у подножия которой деревня ютилась. Кейде об этом сказал Роберт. В печальном молчании они стояли несколько минут. Роберт показал на синевшее в стороне маленькое озеро и на лепившуюся у его берегов деревню Ловерци.

— И эта деревня тоже была наполовину снесена летевшими туда от обвала глыбами камней.

Подъехали к берегу реки Глатт, несущей свои тихие воды на север, в сторону Рейна. Шофёр разложил на траве коврик, выставил корзину с вином, овощами, фруктами и отвёл машину метров на двести от берега. Две другие машины, не сворачивая к реке, лишь остановились на минуту; командор махнул им рукой, и они покатили в сторону Цюриха.

— Жарко, — сказал Роберт, — Пожалуй, искупаемся.

— Купайтесь, я посижу вот здесь.

И Кейда, поправив широкополую шляпу, села на горячий камень у самой воды. Было жарко, и ей очень хотелось купаться, но она стеснялась. Роберт не спеша разделся и, не взглянув на Кейду, лёгким спортивным шагом направился в воду… Плыл он легко, при каждом взмахе руки почти до пояса обнажая спину. Он, конечно, знал, что Кейда смотрит на него, и это придавало ему силы. В то же время не хотелось показывать своего азарта.

На берегу он надел халат и подошёл к Кейде.

— У нас мало времени, я буду говорить без предисловий. Капитан Мишин — Винт недавно был у меня в замке, — он поручил вас моему попечению.

Кейда молчала. Она не смутилась, не изменилась в лице — и даже глазом не повела, ведь недавно это же, почти слово в слово ей говорил Ацер.

— Вы молодец, отлично играете роль баронессы.

Кейда медленно повернула к нему лицо, серьёзно и даже с некоторым презрением проговорила:

— Что же вы замолчали? Говорите.

— Я понимаю: быть баронессой приятнее, чем сержантом, но вы и дальше играйте свою роль. И вживайтесь в неё, привыкайте к роскоши, почестям, богатству, — роль баронессы Мы планируем вам в своём грандиозном спектакле. И роль эту вы будете играть всю жизнь.

— Кто это вы, и что за спектакль вы затеяли?

— Вторая мировая война заканчивается, но третья планируется. Нам с вами отведена роль тайных сотрудников главного штаба этой войны.

— Но если я… не пожелаю стать тайным сотрудником?

— Вы будете уничтожены. И ваша семья, и ваши близкие — все превратятся в пепел.

Роберт говорил тихим спокойным голосом, — так, будто речь шла о житейских пустяках.

— Надеюсь, мне будет присвоено звание генерала?

Кейда продолжала сохранять слегка презрительный, игривый и несколько ироничный тон.

Роберт снял халат, расстелил его на песке и лёг на спину.

— Я — командор и буду вашим режиссёром и — хозяином.

— Хозяином?

— Да, хозяином. И Ацер, и Мишин — Винт и начальник Мишина — Винта, и начальник того начальника, — все они из моей команды. Отныне и мать ваша, и отец — все они поступили в моё распоряжение. И Владимир

Пряхин — командир вашей батареи.

— Владимир Пряхин?

— Да, Пряхин. Он по воле командования пустился вас искать. Надел форму немецкого капитана, назвался раненым и прибыл в окрестности замка Функов.

Кейда жадно смотрела на Роберта, внимала каждому слову. А Роберт не торопился. Натянул на нос чёрные громадные очки, смотрел на небо. Там в беспредельной вышине плавали облака, похожие на перья растерзанного крыла чайки или лебедя, воздушные потоки продолжали растаскивать их, множить на мелкие, рваные обрывки, которое тут же на глазах таяли и бесследно исчезали.

Сложные, новые мучительно сладкие чувства владели в эту минуту Робертом — этим могущественным, не знающим преград человеком, баловнем судьбы, красавцем–мужчиной, чей взгляд волновал невинных красавиц и умудрённых опытом львиц высшего света.

Он был чрезвычайным и полномочным послом Филадельфийского клуба банкиров, «совета богов», состоящего из десяти самых богатых людей Америки. Его жизнь проходила в дорогах, в министерствах, банках, королевских вагонах и самолётах, в дорогих салонах океанских лайнеров, в капитанских каютах военных кораблей. Он был почётным гостем мэров и губернаторов, королей и президентов. Его имя не знали журналисты, о нём почти совсем не говорили и мало кто мог оценить границы его могущества. Но это могущество чувствовалось во всей его фигуре, в жестах, голосе и манере говорить.

Сейчас его могущество было поколеблено, по крайней мере, в его собственных глазах. Ему понравилась Кейда, и настолько, что он даже подумал: не судьба ли это его? И он с досадой вспоминал их вчерашний уговор с Адером. Тот признался, что ему чертовски нравится эта эрзац–баронесса, и он хотел бы на ней жениться. Роберт, не видя ещё Кейды, благословил замысел Ацера. «Что ж, — подумал Роберт, — пусть и функовский замок будет закреплён за нами». Но теперь он горько жалел о своём согласии. «Ацер… — повторял он мысленно, — чтобы горбатый долговязый шваб владел этим сокровищем?..»

— Вы бы искупались, — сказал он Кейде.

— Да, пожалуй. Но для этого я отойду подальше.

— Купайтесь здесь. Вам нечего меня стесняться. Мы же на пляже.

Кейда ничего не сказала, но решительно пошла по берегу. И отойдя совсем далеко, метров на сто, не спеша разделась и вошла в воду.

«Кажется, я с ней говорил слишком бесцеремонно», — продолжал невесёлые и не очень приятные размышления Роберт. Он, обыкновенно, не любил копаться в природе своих поступков и умел не придавать значения даже своим явным промахам, но теперь он как бы вдруг утратил свою силу и власть — сомневался, анализировал каждое слово, которое только что говорил Кейде. Ему хотелось нравиться ей, — впервые, может быть, за всю жизнь он так страстно желал произвести на женщину хорошее впечатление.

Пока Кейда купалась, Роберт принёс корзину со снедью и стал раскладывать на коврике. Поймал себя на мысли, что и здесь хочет угодить, понравиться.

Чувство это было для Роберта новым, почти незнакомым: он в роли прислужника. Но, странное дело, роль эта ему нравилась, и он нетерпеливо ожидал Кейду.

Ели с аппетитом. Роберт был весел, болтал о пустяках, но Кейда была задумчивой и молчала. И тогда снова о деле, и вполне серьезно, заговорил Роберт.

— Вы, как белочка, попали в клетку, из которой нет выхода, — понимаете ли своё положение?

— Нет, не понимаю.

— Ну вот, я так и знал. И в наших интересах было оставлять вас в вашем заблуждении, но тут возникло одно обстоятельство; вы нравитесь Ацеру. Он вас полюбил, он хочет на вас жениться.

— Ацер? Жениться на мне? Да как же это у него получится без моего желания и согласия?

Роберт улыбнулся, он явно затруднялся подыскать подходящий ответ.

Заговорил уклончиво.

— В конце концов, есть восточные законы для женщин: шах не

спрашивает возлюбленную, нравится ли ей его нос?

— Да, конечно, в диких странах девочек помещают в гаремы, есть и

другие формы насилия.

Она гордо вскинула голову.

— Но есть в мире и много женщин, готовых умереть, но отстоять себя.

— Женщина сопротивляется до тех пор, пока её защищают друзья.

— У меня много друзей.

— Но все ваши друзья служат нам. Они наши сотрудники.

Тон и манера, которыми всё это говорилось, не оставляли сомнений. Если Мишин — Винт выдал её этим людям, значит, она должна с ними ладить. Она попала в капкан. Она не чувствовала боли, но крепость ловушки явственно ощущала.

— Что же делать?

— Ничего. Как и прежде, оставайтесь баронессой, — продолжал он тёплым, дружеским тоном. — Устраивайте балы, приёмы, обеды, ужины. Функи разорились, и их замок пойдёт под залог местному банкиру Вольфсону. Но вы получите все нужные средства.

Кейда продолжала смотреть вдаль, хотя на середине озера, куда достигал её взгляд, не видела одинокого паруса, которым минуту назад любовалась.

— Как мои родители?

— С ними будет всё в порядке.

Захотелось показать, что какие бы не сложились вокруг неё обстоятельства, пешкой ни в чьих руках не будет. Поднялась и, не поворачиваясь к Роберту, сказала:

— Хочу домой.

— Подождём моих людей, они поехали в Цюрих за деньгами.

Вечером того же дня «Пчелка» доставила Кейду в функовский замок. Провожавший её молодой человек без приглашения проследовал за ней наверх, в её апартаменты, и здесь на столе раскрыл чемодан. Из него он достал три шкатулки.

— Вам шеф прислал золото. Откупите замок на своё имя. Будете хозяйкой. И вот ещё… Кредитные карточки. По ним в местном банке будете получать рейхсмарки. Тут много рейхсмарок. Хватит вам на балы, наряды и на содержание прислуги. А эта вот…

Он протянул свою визитную карточку:

— Тут мой адрес в Лондоне. Я финансовый агент.

Кейда молчала. Мишин — Винт как перчатку передал её заморскому красавцу, очевидно, тесными узами связанному с Москвой. Теперь от него зависит не только её жизнь, но и жизнь её отца и матери. Наконец, — судьба трёхсот обитателей лагерей Ацера, учёных и инженеров. Хотелось быстрее встретиться с Павлом Николаевичем и обо всём ему рассказать.

Вместе с финансистом вышла во двор замка и здесь встретила фрау Мозель. Та была растеряна вся в слезах. Из–под расстёгнутой плащевой накидки выдавался тугой живот. Вцепившись Кейде в руки, горячо запричитала:

— Мы пропали, пропали, нас выгонят из замка! Он заложен, а срок платежей прошёл. Приходил инспектор, дал две недели на сборы.

Фрау Мозель вела её в замок.

— Пойдёмте, пойдёмте.

Перед массивной дубовой дверью остановились. Фрау постучала.

— Входите, — глухо отозвался мужской голос. У окна в помятой выцветшей форме стоял Вильгельм. Он не повернулся к вошедшим. Левый рукав френча безжизненно свисал к карману. Кейда подошла к нему.

— Вильгельм, здравствуй!

Он повернулся к ней и долго, безучастно смотрел в её прекрасные, грустно изумлённые глаза. Стоял он нетвёрдо, и голова его клонилась то назад, то вперёд. От него пахло спиртным. Кейда на минуту забыла своё положение. Перед ней был не немец, не враг, а молодой человек, повязанный с нею одной судьбой, названный братом. Он был несчастен своим увечьем и тем, что лишался дома и средств существования. Она его жалела.

Вильгельм улыбнулся и стыдливо повёл безруким плечом.

— Видишь, — сказал он, кивая на пустой рукав, — я стал на одну руку короче.

Кейда помогла ему сесть в кресло и села рядом.

Фрау Мозель вышла, — очевидно, из чувства такта.

— Рана ещё болит, повязка не снята. Русские не могли меня укокошить, а эти… пауки жирные, — достали. А? Ты слышала? Нас выселяют. Нас, потомственных баронов, как собак — на улицу!

— Кто? — возвысила голос Кейда.

— Кто? Ты спрашиваешь! Жидовская крыса, что живёт в банке. Пока мы воевали, он множил наши долги. Молчал, мерзавец! Отца боялся и Гитлера, и меня, а теперь… когда нет отца и Гитлер мечется, как зверь в клетке, и русские прут лавиной, — жидовская собака хвост вздыбила, требует денег. Где я их возьму?

— Пусть они попробуют! — пригрозила Кейда, глядя в окно, — Пусть только посмеют!

Вильгельму её воинственность понравилась, он улыбнулся, но тут же лицо его снова приняло суровое выражение.

— У Ацера взять бы деньги, — проговорил он в раздумье. — Он, каналья, богат как Крёз, но сам точит зубы на наш замок. Сидит, как гриф, и ждёт, когда Функи дух испустят.

— Много ли нужно марок для погашения долгов?

— Банкир Вольфсон марки не возьмёт. Ему подавай золото.

— А золота… сколько?

Вильгельм махнул рукой.

— Много! Очень много.

Кейде пришло на ум, что Роберт дал ей золота столько, сколько нужно на покрытие долгов. Ей не терпелось пойти к себе, попросить у фрау Мозель весы и взвесить золото.

Служанка принесла бутылку коньяка, рюмки и корзиночку из фарфора с конфетами. Вильгельм разлил коньяк, поднёс Кейде.

Пить она отказалась, но взяла из корзиночки конфету. И — ушла.

Вечером того же дня Кейда послала фрау Мозель за юристом. Пришёл поверенный в делах Функов, старый господин в полувоенной форме.

— Питер Минцлаф, — представился он, располагаясь в кресле и вытирая большим розовым платком пот со лба. — Заочно вас знаю и ваше положение в семье Функов мне известно.

Он, видимо, был нездоров, трудно дышал и некоторые слова произносил неясно, будто торопился в чём–то оправдаться.

— Я хочу знать, каково наше финансовое положение? — спросила Кейда.

— О-о, милая фрейлейн! Пока старый барон и его сыны Франц и Вильгельм воевали с русскими, их финансы запели романсы, — вот уже полгода, как Функи живут в долг. Их кредиты, счета по налогам достигли астрономических размеров. Замок уже не принадлежит Функам, он автоматически перешёл в собственность банка. И вся прислуга живет впроголодь, — только тем, что выращивают на огородах. Но их земельные участки пошли в залог. Плохо ваше дело, очень плохо, милая госпожа Кейда Функ.

— Кто хозяин банка? — строго, по–военному спросила Кейда.

— Хозяин?.. Там у них совет директоров, но всем заправляет один человек — Вольфсон.

— Еврей?

— Вольфсон долго доказывал, что он не верблюд, что в роду у него одни арийцы. Перевёл на счёт нацистов большую сумму денег, и Гитлер повелел его не трогать.

Кейда вспомнила, что где–то в глубине парка, за замком, в окружении трёх холмов расположен тир, в котором Функи тренировались в стрельбе. В прошлом, лет двести назад, мужская часть обитателей замка упражнялась там в искусстве фехтования, конной борьбе с палашами и пиками. Кейду однажды звал туда покойный барон. Неожиданно ей пришла озорная мысль:

— Хорошо! Пригласите ко мне Вольфсона. Завтра в восемь часов утра я приму его в тире.

— В тире?

— Да, в тире.

— Но банкир… извините… У нас нет обыкновения… Даже старый барон посещал Вольфсона в банке.

— Скажите: я хочу видеть его в тире,

— Да, да, — хорошо, но в восемь часов? Так рано банкир…

— Пусть до рассвета подымет свой толстый зад.

Кейда чётко произносила такие фразы, которые прежде ей казались грубым ругательством.

— Осмелюсь доложить: банкир не толстый.

— Вам всё понятно?

Старик, пугливо кланяясь, вышел.

В половине восьмого Кейда в парадной военной форме в сопровождении неизменного Анчара вышла на поляну перед замком. Здесь её ожидали Фрау Мозель и Курт Бехер, державший за поводья кобылицу Луизу. Курт был тоже в офицерской форме, в стороне, привязанный к стволу рябины, его ждал пегий мерин, запряжённый в бричку. Курт должен был обогнать баронессу и вместе с фрау Мозель прежде хозяйки явиться в тир. Так было условлено по сценарию, составленному вчера вечером Кейдой и фрау Мозель.

Кейда достала из походной сумочки свежеиспеченный, ещё теплый пирожок, сунула его в губы кобылицы. Луиза красиво изогнула шею и радостно фыркнула. Сдобный душистый пирожок давал ей ещё и предвкушение долго ожидаемой прогулки в обществе хозяйки и Анчара. Прожевав пирожок, лошадь ударила в нетерпении копытом.

— В тире всё приготовлено, — сказала фрау Мозель. — Явилась из школы команда «Гитлер–югенд», и все замковские — в парадной форме и с оружием.

Фрау торжествующе кивнула, склонилась ближе к уху Кейды.

— Вас встретит наш новый смотритель парка, — молодой, только что принят на работу.

«Что–нибудь и ему отшибло на фронте», — подумала Кейда. Подумала без радости, без того чувства удовлетворения, которое обыкновенно испытывает победитель при виде поверженного врага. Впрочем, ей, конечно, было радостно слышать, что недавно под Курском наши одержали новую победу, под стать сталинградской.

Фрау Мозель, наклоняясь к Анчару, сказала ему, как человеку: «В тир, Анчар, в тир!» И Анчар метнулся на тропинку, вьющуюся справа от замка.

Фрау Мозель села в бричку поджидавшего её конюха Курта Бехера. И они с места взяли в галоп, но не по тропе, по которой поехала Кейда, а по дороге, идущей верхом, в стороне от замка.

Пружинно легко и неторопливо ступала за Анчаром Луиза. Вся её лошадиная стать дышала могучей затаённой силой. Казалось, тронь её каблучками, отпусти поводья и она полетит, как птица. Но нет, Луиза не сорвётся в галоп и даже не пойдёт иноходью, — лошадь всеми клетками своего гибкого молодого тела слышит настроение хозяйки, улавливает её желание ехать тихо и спокойно.

В тире Кейду ждали все служители Функов, — так им было приказано с вечера. В тени грецкого ореха был поставлен столик, и на нём рядком разложены автоматы, пистолеты — оружие немецкое и автомат русский, с круглым диском, и рядом с парабеллумом поблёскивал вороной гладью наш пистолет «ТТ». Завидев Анчара и подъезжавшую баронессу, навстречу ей пошёл главноуправляющий имением Эрнест Райфранк, — в новенькой, начищенной и наглаженной форме майора. С ним была его дочка, двенадцатилетняя Эльза с голубым бантиком в тёмных волосах. За ними в стороне от столика с оружием стояли конюх Курт Бехер, фрау Мозель, Пауль Вебер — смотритель тира и всего парка, юрист Питер Минцлаф, мужчины и женщины, которых Кейда не знала. Фрау Мозель ей говорила, что все они вот уже полгода не получают жалованья, но никто не ищет другого места, а чем и как живут — неизвестно. «Сегодня они все получат деньги, все получат — за полгода прошлые и за полгода вперёд», — с радостным нетерпением поскорее облагодетельствовать людей подумала Кейда.

И при этой мысли посмотрела на кожаный чемодан в руках фрау

Мозель, — та знала, что в нём находится, и не выпускала из рук.

Молодая баронесса обняла и поцеловала юную Эльзу, привлекла к себе, и вместе они подошли к стайке служителей замка. В приветствии подняла обе руки, сказала:

— А ну, покажите мне, кто и как умеет защищать Германию.

Указала рукояткой плетки на стол с оружием и на черневшие в глубине тира мишени.

Первым взял парабеллум и вскинул его на уровень глаза Райфранк. И выстрелил. А Кейда прильнула к закреплённой на штативе оптической трубе. Весело объявила:

— Десятка!

К столу с оружием стали подходить другие офицеры, и новый смотритель парка Пауль Вебер взял пистолет «TT», но Кейда позвала его:

— Встаньте здесь, рядом. И не уходите.

Это был Пряхин.

Со стороны школы с развевающимся на ветру штандартом показалась небольшая колонна ребят, — это члены местной команды «Гитлер–югенд» направлялись к тиру на боевые стрельбы, а со стороны противоположной, свернув с каштановой аллеи, выкатился сверкавший чёрным лаком «Опель–адмирал». Не сразу открылась дверца, неторопливо, неловко выдирался из кабины тучный старый господин. Он был в жёлтом чесучовом костюме, сутул, неповоротлив и на ногах держался нетвёрдо, как на ходулях.

Не сразу увидел баронессу, а, увидев, нерешительно двинулся к ней. Приблизился сзади, кашлянул. Но Кейда, беседуя с Паулем, не замечала банкира. И только обогнув стол и окинув недобрым взглядом пистолеты и автоматы, лежавшие на нём, он попал в поле зрения баронессы, поклонился ей. Тихо назвал себя.

— Волъфсон. К вашим услугам.

Склоняя на грудь голову, задержал взгляд на сияющем бриллиантами ордене на лацкане парадного френча Кейды. Сам старый Функ ему сказал: «Приехал вместе с племянницей. Ей фюрер лично вручил Рыцарский крест». Барон Функ не без умысла нагонял страху на и без того дрожавшего за свою родословную банкира. За время войны Волъфсон до отказа набил свои стальные сейфы золотом. Кредитами и ссудами под большие проценты, залогами, выкупами и перепродажами он разорил всю округу, и чем хуже были дела в Германии, тем больше смелел Волъфсон. И уже барон Функ жил в долг, и всю власть он купил на корню, и теперь хотел прибрать к рукам замок Функов и по тайному сговору с Ацером продать ему за огромную сумму. А тут вдруг эта… юная фея!

«Неужели… сам фюрер вручил ей крест? — жгла мысль, когда он целовал руку баронессы, — Её–то на улицу не выбросишь!..»

Сбивчиво и невнятно, комкая слова и целые фразы, заговорил:

— Мы рады, нам приятно… Мне старый барон о вас… Кейда показала на стул.

— Садитесь, брат.

— Брат?..

— Да, брат! — перебила Кейда. — И наш отец — Слиозберг.

Банкир шумно засопел, весь сжался, как под холодным душем.

— Слиозберг?.. О-о… Я стар. Я плохо соображаю.

— Вам привет от него, — продолжала Кейда загадочно.

Крепко обхватила цевьё русского автомата, протянула Паулю.

— Вставьте диск с патронами.

И когда Пауль снарядил оружие и подал ей, она ловко вскинула его и выпустила в мишень длинную очередь.

Повернулась к банкиру:

— Он вас любит, шлёт привет.

Понижала голос до шёпота, прерывала речь, порывисто хватала со стола то парабеллум, то «ТТ», стреляла в одну мишень, в другую…

Павел Николаевич подробно проинформировал её о следующем. Слиозберг — адвокат из России, в 1932 году создал во Франции масонскую ложу «Бнай Брит».

Главная её цель — не борьба с антисемитизмом, а с ассимиляцией евреев. Она выступала против браков с гоями. Бнайбритовцы утверждали, что смешанные браки для евреев — страшнее немецкого расизма. Гитлер, боровшийся за власть, очень нуждался в денежных средствах и, черпая миллионы у евреев–банкиров, тайно или явно входивших в ложу «Бнай Брит», долго и после прихода к власти не запрещал эту ложу, а функовскому другу и банкиру даже прислал орден за верную службу.

«Но вот эта птичка!.. Как понять шельму?.. Про ложу чирикает. Да я это от жены скрываю!» — думал Вольфсон, продолжая стоять у плеча баронессы и с ужасом ожидая новых сюрпризов.

— Какую сумму… я вам должна?

— Не понял… — склонился над столом банкир.

— Должны вам сколько? — сухо, не поворачиваясь к банкиру, спросила Кейда.

— A-а… Да, да… Ах, сумма? Марки, марки у нас не идут. Счёт на золото…

— Марки не идут? — в рост поднялась Кейда, — Рейхсмарки? Валюта фюрера?

— Нет–нет, — залепетал Вольфсон. — Я не говорил. Ничего этого не говорил. Я хотел сказать, — замок не марок стоит, а золота русского, червонного. Банки живут по своим законам…

— Сколько? — прервала его Кейда.

— Позвольте сказать? Деньги бывают всякие. Лучше всего, — когда золото, а оно, золото, на вес идёт…

— Сколько?

И Кейда вновь палила в мишени. Вольфсон спрятался за её спину, вздрагивал при каждом выстреле и чуть приседал. Думал он, что война докатилась и сюда, к берегам Рейна и Тура, что это русские палят, а не молоденькая баронесса, неизвестно откуда свалившаяся на его голову. Он в эту минуту даже забыл о своём тайном желании поскорее видеть тут русских. Там, в России, его родной племянник был директором гигантского «Стройбанка» и свои личные денежки — двенадцать миллионов долларов — хранил здесь, в банке Вольфсона. Во всём мире много кричали об антисемитизме Сталина, но эти крики выполняли роль дымовой завесы, за которой евреи крепко удерживали в России все ключевые позиции, занятые ими в 1917 году. Потому–то как манны небесной ждал Вольфсон прихода русских. Он тогда расправит плечи, перестанет дрожать и бояться каждого шороха. Вот теперь она, эта штучка с бриллиантовым крестом от Гитлера… Знает Слиозберга, «Бнай — Брит»… Да напиши она об этом Гитлеру, и его сунут в газовую камеру, как тех бедолаг из лагеря Дахау…

А Кейда палила. И мальчики из «Гитлер–югенда» стреляли, и все служители замка вошли в азарт и патронов не жалели. Тир теперь походил на поле боя, и немцы снова, как в первые месяцы войны, чувствовали себя высшей расой.

— Считайте точнее. Сейчас, тут же.

Банкир потерянно лепетал:

— Хорошее золото, высокой пробы, — двенадцать–четырнадцать килограмм.

— Половина!

— Что? Не понял вас.

— Получите половину, — и оформляйте документы.

Появился нотариус.

— Документы готовы. Необходимо только проставить сумму и подписать.

Со всех сторон налили по мишеням юные бойцы, служители замка.

Дымились стволы пистолетов в руках шальной баронессы. У банкира от всего этого сердце щемило острой болью.

— Шесть килограммов! — сказала Кейда, — Выкупаю замок, остальное — в погашение всех долгов!

— Шесть… Оно — да, сумма, но золото?.. Проба, марка? Кейда раскрыла чемодан, выложила на стол слитки. Вольфсон оторопел: вид золота лишил его дара речи. Столько золота! Червонное, русское! И — банковская маркировка.

— Да, да… Золото. Из Бодайбо. Плавка Уральского завода. Да, оно самое.

Побелевшими крючковатыми пальцами он вынимал из чемодана один за другим похожие на гробики слитки. Подгребал к себе.

— Подписывайте! — сунула ему бумаги Кейда.

Вольфсон подписал все заготовленные нотариусом документы и прижал к груди слитки.

Кейда с ещё большей яростью принялась палить по мишеням.

Вернувшись в замок, Кейда сказала фрау Мозель:

— Завтра утром в Рыцарском зале управляющий Райфранк будет выдавать жалование. Пусть явятся все с детьми и женами, угостите их чаем с пирогами.

Потом, сидя в кресле у окна, она принимала доклад поверенного в делах Функов. Оставшееся золото — четырнадцать килограммов — он сдал Вольфсону под тридцать процентов годовых. Этого хватит и на содержание замка, и на прислугу, и на безбедную жизнь хозяев.

— …Тридцать процентов годовых — высокая ставка, — проговорила Кейда, догадываясь, что Роберт, всё это предусмотрел и рассчитал.

— Высокая, — да, очень высокая.

— Отчего такая щедрость?

Старик пожал плечами: этого он не знает. Но, не выдержав, заметил:

— С Вольфсоном ухо надо держать востро, — он и пальцем не шевельнёт задаром.

— Подумайте, разведайте и обо всём мне доложите, Вам я поручаю нашу финансовую политику. А плату за ваши труды я утрою.

— Благодарю, добрая баронесса. И уж простате старика, — осмелюсь доложить: вот уже третий год, как я за свои труды не получаю ни марки. А у меня жена больная, сноху и три внучки кормлю. Сынок–то у меня… единственный; ещё в сорок первом под Москвой голову сложил.

На глазах старика показались слезы.

Кейда открыла чемодан, доставленный ей Райфранком из банка. В нём плотными рядами лежали тугие упаковки рейхсмарок.

— Сколько мы вам должны?

Питер Минцклаф опустил голову, ответил не сразу:

— По разному платил барон.

Подошёл Вильгельм — заспанный, но трезвый. Наклонился, чтобы поцеловать сестру, но увидел раскрытый чемодан с деньгами.

— Денег–то сколько, а? В жизни своей не видел такую кучу!

Поцеловал сестру, взял пачку банкнот. Повертел перед носом, взглянул на Райфранка, стоявшего у рояля, на Минцклафа…

Анчар, лежавший, как всегда, в ногах у Кейды, не поднимая головы, глухо заурчал.

— Ну–ну, — цербер! — беззлобно проворчал Вильгельм. — Уж и посмотреть нельзя!

Положил деньги на место и заглянул Кейде к глаза. Кивнул на чемодан.

— Ты где расстаралась?

— За красивые глаза получила.

— За твои глаза и побольше бы могли отвалить.

Взял её за плечи, привлек к себе:

— Ну? Говори правду: Ацер дал?

Кейда вежливо, но решительно освободилась от объятий.

— Золото обменяла.

— Золото?

— Да, фамильное. В банке швейцарском лежало, — от родителей, по наследству.

Смотрела ему в глаза, — не мигала, не краснела, пусть думает, что хочет.

— Вот смотри. Замок у Вольфсона откуплен.

Вильгельм долго читал бумаги, и было видно, как борются в его душе сложные, трудно объяснимые чувства. С младенчества он привык осознавать себя хозяином, а тут вдруг она… такая юная, почти подросток, погасила все долги Функов, возвращает ему честь и сознание родовой гордости.

Подавая бумагу Минцклафу, Вильгельм сдавленным голосом проговорил:

— Спасибо, сестра. Я тут задолжал малость. Ты уж, пожалуйста…

Назвал сумму — очень скромную. Кейда подала ему пачку банкнот.

Райфранк вынул из кармана заготовленную ведомость. Протянул Кейде.

— Никаких ведомостей, никаких подписей. Завтра выдайте всем деньги за весь нынешний год. А тех, у кого много детей, пришлите ко мне. Я хочу побывать у них, посмотреть, как они живут.

Никто ей не возражал. Сидели, опустив голову. Думали о прежних временах, о старом хозяине замка и о хозяйке. Строгий был тогда порядок и деньги считать умели, но Вольфсон всё–таки у них всё выудил. Эту же, молодую и неопытную, он быстро обдерёт. Уж слишком простой и доверчивой казалась всем юная баронесса.

День клонился к вечеру, когда Настя наконец поднялась в свои покои и прошла в спальню. Только здесь, в этой просторной, со вкусом обставленной комнате, она отдыхай душой и телом. У дверей в позе надежного стража и хозяина ложился Анчар, в задёрнутых кружевной вязью гардин окнах кипела то светло–жёлтым, то красноватым золотом осень. В левой стороне на берегу рукотворного озера или пруда, заложенного здесь ещё первым хозяином замка, на пригорке стоял домик смотрителя парка. Там же была площадка для приземления вертолёта и крохотного двухместного самолёта, который иногда прилетал в угодья замка. Прилетал он редко, но именно сейчас Настя услышала в небе знакомый рокот и подошла к окну, взяв бинокль. Самолёт подрулил к самому дому, и из кабин выпрыгнули лётчик и пассажир. Бинокль у неё был мощный, морской, — в пассажире она узнала Пряхина. На нём была полувоенная одежда: белая рубашка, френч, полугалифе и хромовые сапоги. Оба они с лётчиком быстро скрылись за дверью.

Наблюдать за порядком в домике и на домашнем аэродроме Пряхина назначили без её ведома, — то ли Вильгельм распорядился, то ли сам Ацер.

Настя вспоминала момент встречи с ним во время «спектакля» со стрельбой в тире и с удивлением ловила себя на мысли, что ничего волнующего в этой встрече не было. Она вроде бы и не испытала того легкого радостного трепета, который овладевал ею когда–то там, на аэродроме под Ленинградом, там, где они служили.

И ещё более волновали её встречи на батарее. Тут ко всем прочим чувствам примешивалась ещё и гордость. Он был командир, и самый боевой, самый смелый, — с орденами и Звездой Героя. Здесь же ничего этого не было. Даже имя его стушевалось. Владимир Пряхин стал Паулем Вебером — молодым офицером в чужой и не очень хорошо сидевшей на нем форме. Одним из многих, и ничем среди них не выделялся.

Мысли эти навевали грустное настроение, но в то же время в груди ширилось ощущение свободы, лёгкости и ясности своего положения. Она никого и никогда не любила! Кажется, так. Кажется, это верно, и это хорошо, это нужно ей в её нынешнем исключительном, почти сказочном положении.

— Анчар! Гулять! — крикнула она псу, и в открытую дверь другой комнаты: — Фрау Мозель! Не ждите меня на ужин, мы пойдём в горы.

В горы — это по тропинке, бегущей между двумя холмами, — и вверх, всё вверх, а оттуда или в сторону озера, или в чащобу ореховых деревьев, на зелёный склон большого холма, и дальше — на поляну, служившую домашним аэродромом.

По этому второму пути и устремилась Кейда с Анчаром.

Очень скоро она очутилась у двери дома и постучала.

— Не заперта. Входите! — раздался за дверью басовитый мужской голос.

Кейда вошла и едва не столкнулась с немецким генералом–лётчиком, лицо которого показалось ей знакомым.

«Где я могла его видеть?» — подумала Кейда, слегка поклонившись.

— Баронесса?.. Юная, прекрасная баронесса? — ошалело бормотал генерал, инстинктивно пятясь назад, открывая Пряхину вид на гостью. Наконец он спохватился, порывисто склонил голову и галантно поцеловал протянутую ему руку.

— Вы меня знаете?

— Как же не знать! И кто вас тут не знает?

Она оглядела ряд орденов и медалей на груди генерала.

— Вы с честью носите звание воздушного аса, и я как немка горжусь вами.

Она выбросила вперёд руку:

— Хайль Гитлер!

Генерал вздрогнул и тоже взмахнул рукой.

— Хайль!

Чуть повернувшись к Пряхину, проговорил по–русски:

— Ишь, шельма, как воинственна!

— Что есть «шельма»? — спросила Кейда.

— A-а… Я немного знаю русский, а мой друг… — он показал на Пряхина, — русский пленный и немножко мой приятель.

— Русский не может быть приятелем немецкому генералу Русский должен знать своё место.

Она прошла в переднюю часть комнаты и опустилась в кресло.

На дворе поднялся ветер, и каштан, заглядывавший ветками в окно, заметался, забился листвой о стёкла. Генерал, бросивший на ходу: «Простите!», стремительно вышел из дома. Узнали его? — спросил Пряхин, едва дверь закрылась.

— Нет, но лицо знакомо. Где–то его видела.

— Генерал фон Линц. Пленный. Помните, я от партизан его привез?

— Да, вспомнила. Теперь вспомнила.

— Масон! Состоит в ложе… вместе с Ацером и, кажется, о вас ничего не знает. Дурачьте его и дальше… И всех дурачьте. Всех! — слышите, сержант! Даже Ацера. Даже Мишина — Винта! Пусть думают что хотят. — Ясно?

Кейда кивнула. Как раз в этот момент вошёл генерал.

— Закрепил самолёт, а то ветер поломает крылья. Тогда с ним, чёртом, не рассчитаться.

— С кем? — спросил Пряхин.

— А с ним же — Ацером. Самолёт–то был мой, да недавно двигатель новый поставил, шасси заменил, приборы новые, — всё за деньги Ацера. И что уж там моего осталось?

Пряхин хотел заварить чай, но генерал решительно поднялся:

— Лететь надо. Скоро дождь зарядит. Баронесса, хотите со мной прокатиться?

— Хочу! — поднялась и Кейда.

Они вышли вслед за метнувшимся к двери Анчаром.

Пока генерал прилаживал на плечах Кейды ремни, пёс сидел спокойно, но как только всё было закончено, Анчар прыгнул в кабину и плотно улегся на коленях Кейды. Она обняла его,

— Не волнуйся, все будет хорошо, я с тобой.

Порывы ветра ударяли по крыльям, самолёт дрожал, как в лихорадке. Генерал, развернувшись на сто восемьдесят градусов, поставил машину навстречу ветру и пошёл на взлёт. Был тот самый неуловимый простым взглядом момент, когда день встречается с ночью: солнце скатилось за холмы, сумрак сгустился, и на небе обрадовано засветились первые звёзды. Со стороны ацеровского замка тяжело и зловеще выползала иссиня–чёрная туча. Левый бок её золотили лучи тонувшего в горах солнца, и оттого она казалась почти живым таинственным существом. Из чрева тучи ударила молния, она, как кривая сабля, резанула по макушке горы, и гора будто бы согнулась, стала ниже.

Генерал повернулся к Кейде, кивнул ей и как–то не по–людски осклабился.

Это был опытный лётчик, воздушный боец, — он знал, что надо делать в этой опасной грозовой обстановке. Самолёт резко пошёл на снижение и уже через минуту катил по мокрому полю другого домашнего аэродрома, — его собственного, фон Линца.

Закончили пробежку, свернули к ангару, но налетел ветер, и машина зачертила крылом по земле, мотор захлебнулся. Тут же ударил новый разряд молнии, — самолёт швырнуло к воротам.

Фон Линц, а за ним и Кейда выпрыгнули из кабин, схватились за концы крыльев, стали заводить машину в ангар. С головы Кейды сорвало шапочку, дождь валил сплошным потоком, будто небеса разверзлись.

Кое–как затолкали самолёт под крышу, генерал закрыл ворота ангара, схватил Кейду за руку, и они вбежали в дом. Тут было светло, тепло, а за стеклянными дверями маячили головки детей, слышался голос женщины.

— Дядя, дядя! — кинулись навстречу Линцу четыре малыша — две девочки и два мальчика. Кейда, удерживая возле ноги Анчара, кивнула старой женщине, встретившей их, и перевела Восхищённый взгляд на детей–херувимчиков. Девочкам было по четыре–пять лет, и одеты они одинаково, и розовые бантики в волосах; мальчики чуть старше — семи–восьми лет — и тоже одеты чистенько, словно на праздник, и в одинаковые костюмчики. «Они — близнецы. И девочки, и мальчики — близнецы».

Она стояла возле двери, и с неё, и с Анчара лилась на ковёр вода. И Кейда, смущаясь, не знала, что делать. На выручку пришёл генерал:

— Мама! Это баронесса Функ. Кейда Функ. Дай ей полотенце, одежду и проводи в ванную.

Анчар, понимая неловкость своего положения, скромно улёгся на ковре у двери. Кейда пошла в ванную комнату и более часа приводила себя в порядок.

Мать генерала, назвавшаяся фрау Кристи, принесла Кейде шёлковый халат с белым воротничком и пригласила в соседнюю комнату, где за столом сидели все Линцы: генерал, переодевшийся в домашнее платье, и его малолетние племянники. Да, это были дети его недавно погибшего брага. Мать их, страдавшая болезнью сердца, не выдержала страшного известия. Сирот взял на воспитание Ахим фон Линц, уволенный примерно в то же время из армии за то, что в боях под Ленинградом, будучи командиром авиационной дивизии, попал в плен к русским. Гитлер чтил его как аса и выменял на русского генерала, но потом, узнав какие–то подробности, рассвирепел и уволил из армии без пенсии и пособия.

Стол был овальной формы, все Линцы сидели просторно, и фрау Кристи показала на стул рядом с генералом. Кейда машинально взяла в руку вилку, в другую нож и, оглядывая детей, похожих на цветочки, улыбнулась, чуть заметно кивнула им, словно говоря: «Я очень рада знакомству с вами, мы будем друзьями, верно?» Дети тоже отвечали улыбкой, но какой–то печальной, не детской, и Кейда заметила это, и вдруг заметила, что они бледны, худы, и глаза их грустны. Потом она обратила взгляд на тарелки. На каждой из них, и на её тоже, была положена запечённая картофелина, а на тарелках хозяина и фрау Кристи — по половинке. Не было ни хлеба, ни соуса, ни овощей.

Кейда, однако, сделала вид, что ничто её не смущает, — неторопливо нарезала картофель на мелкие кусочки.

— Простите, фрейлейн, — сказал фон Линц, — вот такой у нас стол.

Кейда ничего не ответила, она лишь ниже склонилась над тарелкой, сосредоточенно ела. Много месяцев она жила в Германии, слышала не однажды, что немцы в тылу голодали и что район Боденских Альп страдает особенно жестоко, но в лицо она голод ещё не видела. И вдруг, — в доме Линца, боевого лётчика, генерала…

Из хрустального, серебром отороченного кувшина фрау Кристи разливала бледно–розовую воду. Она оказалась подслащённой, но вкуса сахара Кейда не почувствовала, и никакого запаха влага не издавала. Это была вода с сахарином, производившимся в Германии для бедных и голодающих. Дети пили охотно, не без удовольствия и всё время поглядывали на Кейду, словно спрашивая, — ну, как, — нравится наша еда?

После ужина детей повели спать, и генерал с Кейдой остались одни. И долго молчали. И даже ради этикета генерал не сразу заговорил с гостьей, а некоторое время в тягостном раздумье смотрел куда–то в сторону, но потом резко вскинул голову.

— Да, любезная фрейлейн, так мы живём, и выхода из своего дикого положения я не нахожу.

— Вам бы работать. Вы не пробовали?

— Что толку в работе! В армии ещё пока кормят, но из армии меня Гитлер уволил. Внял какой–то клевете, уж какой — неведомо, а только ясное дело: напраслину возвели. А тут… ну какая тут работа? Ацер содержания не даёт, а в другом каком месте — что толку? У вас люди работают, а плату за труд и им не дают. Вы ведь знаете, конечно, ваши тоже голодают.

Генерал распалялся в разговоре, всё больше входил в раж.

— Один только Вольфсон живёт припеваючи. Да Ацер, ваш кузен, тоже. Остальные бедствуют. Довоевались.

— Мне говорили, когда у нас была Украина, хлеб и масло, и сало свиное везли оттуда.

— Было, да всё сплыло. На беду и брат мой на фронте погиб, и жена его померла. Всё как–то вдруг на меня свалилось.

Он сделал над собой усилие, расправил плечи. Глаза его сузились, потемнели.

Моя стихия — бой, атака, и всегда победа. Но здесь… судьбе угодно меня унизить. Даже Ацер, эта тыловая крыса, загнал меня в угол. Мой дом заложен, как и ваш замок, помощи ниоткуда нет, я в отчаянии… И — простите: зачем я вам жалуюсь! Веду себя, как слизняк, неблагородно, чёрт побери! Он вдруг поднялся и отошёл к шкафу, на открытой дверце которого висел его мокрый китель. На нём матовым серебром светились два железных креста и ещё три каких–то ордена. Кейда подошла к нему, коснулась рукой плеча.

— Мы с вами фронтовики, кавалеры боевых орденов. Я помогу вам, если позволите.

— Помощи не приму, а вот если дадите работу…

— Кажется, ваш брат до войны был лесничим?

— Лесничим нет, у него не было образования, но за ним была должность лесника и объездчика, баронские леса и угодья стерёг.

— Не смею вам предлагать такую роль, — вы генерал.

— Отчего не смеете, — предлагайте! Я генерал, но и генералы есть хотят.

— Нет–нет, я вам другое дело предложу: обучайте меня вождению самолёта. И возить меня будете… куда захочу.

— Возить?.. Я у Ацера эту службу справляю.

— Но вы же сказали: Ацер содержания не даёт.

— Детали к самолёту покупает, двигатель купил.

— Вернём Ацеру деньги.

— Вернуть деньги? Но вы, милая фрейлейн, может, не знаете: вы и сами в трудном положении, тень Вольфсона будто бы и на вас легла.

— Эго мои проблемы. Вы только согласие дайте, я очень хочу научиться летать.

Генерал, осмыслив предложение, поднялся, принял стойку «смирно».

— Готов служить вам, как ваш верный Анчар. А теперь — извините, уже поздно, а дождь всё льёт и льёт. Позвоните фрау Мозель и оставайтесь у нас на ночь.

Кейда не долго думая с благодарностью приняла приглашение.

Утром завтрака не было. Видимо, и картофель весь вышел. Хозяин в парадной генеральской форме ждал Кейду в столовой. Фрау Криста вычистила и выгладила платье гостьи, и Кейда не заставила себя ждать. Вышла нарядная, весёлая, будто и не заметила, что завтрака нет и в семье Линца наступил настоящий голод.

— Мой генерал! — сказала она весело. — Вы позволите мне так называть вас?

— Мне чрезвычайно льстит такая дружественность обращения, — Генерал поцеловал Кейде руку. — Жду приказаний.

Кейда направилась к выходу. Дворик перед домом был чист и ухожен, над клумбой цветов хлопотала фрау Кристи. Кейда подошла к ней.

— Что дети, они спят?

— Да, госпожа баронесса. Дети спят.

— Мы далеко от замка?

— Нет, мы поедем на катере, а там раздобудем машину, — ответил генерал.

Дом Линца стоял на берегу озера. В крохотной рукотворной бухте был построен дощатый причал, к которому прилепился белый, как чайка, катер.

— У вас много транспорта, — и самолёт, и катер…

— Всё есть, и всё не моё. Третьего дня Ацер приказал оставить в его гараже автомобиль, запер мой геликоптер, — всё пошло под залог. Дорог бензин нынче.

— Сколько вам нужно денег для погашения долгов?

— Ой–ой!.. Сумма очень большая. И за транспорт, и за дом, и даже за землю, — всё перешло в собственность Вольфсону. Пока я воевал… Но помилуйте! Что я жалуюсь? Вильгельм мне говорил, что все Функи, кроме, конечно, Ацера, тоже в долгах.

— И всё–таки, — сколько вы должны Вольфсону?.. И Ацеру?

Генерал назвал сумму.

— Поедемте в банк к Вольфсону, — сказала Кейда.

Плыли по верхнему рукаву Боденского озера. Было тихо и солнечно, ласковый ветерок тянул с обширного зеркала воды. Ничто не напоминало о вчерашнем бешенстве природы.

— Вольфсон, верно, очень богат? — заговорила Кейда, сидя рядом с генералом, управлявшим катером.

— Вольфсон?.. О-о… Вам надо знать его силу: у него в кармане вся округа. Дома тут у многих людей заложены, земельные угодья перетекли к нему, и он сдаёт их в аренду; кого ни возьми на сто километров в округе, — все должны Вольфсону, все от него зависят и боятся больше, чем русского Ивана.

Вольфсон — судья и прокурор, и благодетель. Я раньше молился на Гитлера. И жизни не щадил в воздушных боях, лез как чумной под русские пулемёты. А тут тихий маленький жидок Вольфсон прибрал к рукам и мой дом, и усадьбу, и всё, что накопили за всю жизнь мои родители. К нему в залог отнесли картины и посуду, фамильное серебро и золото.

— Он что же, как Гобсек, — берёт под залог вещи?

— Это его основная деятельность. И подвалы его банка — остров сокровищ.

С минуту они ехали молча, но потом Линц продолжал:

— Его двадцатилетним привёз к нам папаша — цюрихский банкир. Купил ему особняк и открыл банк. Это было в самом начале века. Но ещё до войны мы уже знали: наш Вольфсон — самый богатый финансист округи!

Слева показались первые строения Иберлингена. Катер шёл тихо и спокойно, чуть покачиваясь. «Научусь и катер водить», — подумала Кейда.

— Вот сила, — продолжал генерал, — которой нужна вечная вражда Германии с Россией.

Кейда пожала плечами. Она не могла понять, почему Вольфсон, этот старый, больной человек, — она почему–то была уверена, что он больной, — хочет вечной вражды России с Германией. Гитлер — да, фашисты тоже хотели, — им нужны пространства России, но Вольфсон?..

Кейда задумалась. Она ловила себя на мысли, что и к немцам не ощущала былой ненависти. Раньше она знала, что фашисты напали на Родину, и их надо уничтожать. Она читала статьи Эренбурга, там всюду был призыв: встретил немца, — убей его, убей! И только здесь, в Германии, поутихла ненависть к страшным людям со свастикой на рукаве. Более того, она встретила тут людей симпатичных и в чём–то похожих на русских. Встретилась — и потянулась к ним. Вот и генерал. Она знала: он убивал русских, за то у него и кресты, но вот загадка! — не думает об этом Кейда,

нет у неё злобы к фон Линцу. Может, потому, что убивал–то он в бою. А там закон: не убьёшь ты, так убьют тебя.

Серый неказистый особняк банка выдавался из общего строя улицы и тыльной стороной примыкал к озеру. Здесь была оборудована пристань, стояла будка, из которой вышел парень, похожий на чёрного медведя. Он сдержанно поклонился баронессе и генералу, показал место для катера. И молча удалился в домик. Кейда сказала Анчару: «Сиди здесь. Охраняй».

В большом зале первого этажа за маленькими оконцами работали девушки, молодые женщины, всё больше белокурые, — видно, немки. К вошедшим подошёл молодой мужчина со свисавшими на уши космами нечистых чёрных волос. Немцы таких причесок не носили.

— Позвольте спросить…

— Нам нужен господин Вольфсон.

— Но я бы хотел знать…

— Я баронесса Функ. Проведите нас в его кабинет.

— Сюда, — показал дежурный на лестницу.

В длинном коридоре второго этажа то здесь, то там появлялись парни, одетые в чёрные костюмы, с крутыми плечами и затылками и бросали на пришедших недобрые, настороженные взгляды.

— Охрана! — шепнул Кейде генерал.

И потом, когда дежурный пошёл докладывать банкиру о посетителях, проговорил:

— Их много. Чёрный батальон!

— Разве Гитлер не прогнал отсюда евреев? — спросила Кейда, вспоминая рассказы комиссаров и командиров о бедствиях евреев в Германии.

— Прогнал, но только не тех, которые в банках, — тем более здесь, на границе со Швейцарией — денежным мешком Европы!

Вольфсон встретил их неприветливо: не поднялся навстречу, не протянул руки. Напротив, видя, как они приближаются, он глубже уходил в бумаги, словно его сжимала незримая пружина.

— Садитесь, окажите любезность, — проскрипел он тихо и настороженно, и в голосе его явственно слышались старческие еврейские интонации. Огромные роговые очки закрывали половину лица, и только нос острым клювом выдавался над провалившимся ртом.

— Если можно спросить, то хотел я знать, что вам будет угодно от меня, господа любезные?

Говорил он по–немецки, но Кейда была уверена, что и по–русски он знает: и строй его речи, и интонации напоминали слышанные ею когда–то анекдоты о евреях.

Генерал пучил на него удивлённые глаза и решительно не понимал, зачем они пришли к банкиру и что будут говорить. Его юная спутница таких затруднений не испытывала.

— Господин банкир, имею к вам деловое предложение.

— Деловое?

— Да, деловое. Предлагаю создать фонд помощи фронтовикам.

Банкир уронил над столом голову.

— Фонд помощи? Но что это такое?

Банкир приподнял голову, сверкнул стеклами. Кейда же, забросив крючок, ждала, когда он клюнет. Спокойно оглядывала кабинет. В углу на железных ногах стоял небольшой, ничем не украшенный сейф, — обыкновенный стальной ящик. Картин на стенах не было, и не было на полу ковра, и только тяжёлые жёлтые шторы висели по краям окон. Кейда вспомнила: oн молодым приехал сюда из Цюриха. И живёт в такой обстановке? Торчит тут целые дни. Зачем она, такая жизнь?

Вольфсон кашлянул, заскрипел:

— Не пойму вас, любезная баронесса, — что фонд и как фонд? И где тут расчёт?

— Расчёт простой: помогать фронтовикам. Вы слышали радио? Фюрер на фронте, он сражается, на передовой! Слышали?

— Я болен, милая фрейлейн: спина болит, ноги распухли. Я стар.

— Фюрер тоже не молод, а бьётся, как лев, за всех нас, за Германию!

— Да, да… Фюрер — да, он есть наш отец. Но что же я должен делать?

— Я, генерал и вы создадим фонд и поможем Германии.

— Госпожа баронесса, я помогаю. Всегда, каждый день — помогаю.

Он обвёл рукой стол с папками.

— Вот закладные, векселя, расписки. Все берут в долг, и я даю. Нечем платить за аренду, — жду, терплю, не вносят плату за землю, — тоже жду. И терплю. А это разве не фонд, не помощь? Я так понимаю, госпожа: всю жизнь я помогаю людям! Вот генерал…

Банкир клюнул носом — в знак приветствия.

— И дом, и угодья, и даже два виноградника перешли сюда, в бумаги, а я тревожу вас? Тревожу?.. Это и есть мой фонд.

— Господин Вольфсон! Вы терпеливы, мы знаем, но фронтовики бедствуют. И сейчас, когда Германия истекает кровью, мы должны жертвовать многим. Я создаю батальон фронтовиков и батальон «Гитлер–югенд», — будем защищать Германию. Вы тоже вставайте в строй!..

Последние слова вспугнули банкира, он завозился, как воробей в куче дорожной пыли. Подгрёб к себе стопку бумаг.

— Фонд, фронтовики?.. Как вы себе понимаете?

— А так и понимаем: мы богаты: я, генерал, вы…

Банкир выпучил на генерала вдруг засветившиеся по–волчьи глаза. «Богатый?!» — кричал его взгляд.

— Вместе мы дадим сто миллионов рейхсмарок, — продолжала Кейда.

— Сто миллионов? Такие деньги! У вас они есть?

— Есть, есть! Моя доля — тридцать четыре миллиона, ваша — тридцать три, и столько же вложит генерал.

— Генерал?..

Фон Линц растерялся, но за него ответила Кейда.

— Генералу я даю в долг. Вот нас и трое… Итак, мы создаём фонд.

Она поднялась и над столом банкира выбросила руку:

— Хайль Гитлер!

Повернулась спиной к банкиру и пошла к двери. И уже отсюда сказала:

— Я пришлю юриста. Вот с ним оформите документы.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Колесо истории наматывало дни и часы 1945 года. Даже солнце, казалось, спустилось с небес и дышало с востока протуберанцами гнева. Полки русской армии слились в сплошной океанский вал, и слова предвоенной песни «Гремя огнём, сверкая блеском стали…» звучали пророческой явью. Поднятый в начале войны меч Александра Невского и Дмитрия Донского неотвратимо опускался на голову агрессора.

Гитлер, которого весь мир теперь признавал сумасшедшим, выступил с последним радиообращением:

«Я надеюсь, что каждый немец сделает всё от него зависящее для исполнения своего долга. Вы приняли достойно все муки, которые на вас обрушились. Я призываю всех здоровых немцев отдать свои тела и жизни Германии. Я призываю каждого фермера напрячь каждый нерв, но дать хлеб солдатам и рабочим. Я призываю всех женщин и девушек поддержать святую борьбу с той же предельной самоотверженностью, которую они столь долго демонстрировали. Я обращаюсь особо к германской молодежи. Пока мы стараемся сохранить нашу здоровую общность, мы имеем шанс с чистым сердцем предстать пред всемогущим Богом и надеяться на его благословение. Больше этого никакая нация сделать не может».

Крошечные городки в долине Швабского Альба притихли, замерли. Голод и холод душили немцев.

Кейда почти не сидела дома и на телефонные звонки нуждавшегося в ней Ацера не отвечала. И на призывы Роберта явиться в замок Мальтийского командора тоже не отзывалась. Павел Николаевич снабжал её информацией;

готовят операцию с переводом денег и сокровищ Вольфсона, Когда и куда — неизвестно.

Ацер налаживал эвакуацию русских учёных. Но тоже — неизвестно, куда.

Генерал фон Линц, казалось, никогда не испытывал такого вдохновения, как теперь. Он знал: от любой напасти его прикроют московские друзья. Благодаря заботам Кейды его семья жила теперь в тепле и довольстве.

Фонд помощи фронтовикам был создан, из него получили средства многие инвалиды войны, Кейда в сопровождении генерала объехала на машине, катере, облетела на самолёте едва ли ни всех калек, вернувшихся с фронта, всем помогла, в каждого вдохнула бодрость.

Генерал не отступал от неё ни на шаг. Ещё тогда, выйдя из банка Вольфсона, он сказал:

— Этот упырь, попытается убрать вас с дороги, но мы с Анчаром его замыслы поломаем.

Он не мог сказать Кейде, что есть у него и другая причина оставаться при ней неотлучно, — влюбился генерал в неё без памяти, влюбился так, что теперь и жизни для себя иной не знал, как только оставаться с ней рядом, видеть её каждочасно, каждоминутно, — видеть, слышать и служить ей, пожалуй, с ещё большим рвением, чем служил хозяйке Анчар.

Несмотря на внешнюю свою грубоватость и бесцеремонность, и привычку властвовать, генерал робел в присутствии Кейды, и не то, чтобы открыть ей свои чувства, он даже и боялся их чем–нибудь выдать. В случае же отпора он бы оказался в непереносимом для его чрезмерного самолюбия положении, сердце его улавливало мраморный холодок Кейды, равнодушие к его сердечному пожару. Порой, кажется, она вообще его не замечала. Это обстоятельство имело и положительную сторону, оно создавало для фон Линца поле свободной и безмятежной жизни.

Семья его теперь была сыта, продукты он привозил на самолёте из Швейцарии, — и даже свежие яйца, свежее молоко и горячие булочки покупал детям, и нанял для них гувернантку и учителя музыки. Все долги он выплатил и самолёт у Ацера, и геликоптер выкупил, в деньгах генерал не нуждался и за эту свою свободу благодарил Кейду, своего ангела, свою покровительницу.

Кейда часто куда–то пропадала, генерал тогда заходил к Вильгельму, и они подолгу сидели у камина, играли в шахматы, вспоминали фронтовые дни.

— Вильгельм, откупорь бутылочку, — что ты, в самом деле, не монах же ордена капуцинов?

— Вино — яд, а ядом я друзей не угощаю, — урезонивал её каждый раз страшными словами молодой барон. При этом он вспоминал сцену, которая перевернула всю его жизнь.

Это произошло в тот день, когда они рассчитались с долгами, и Кейда, потратив деньги, как он думал, из своего наследства, оставила замок за ним, Вильгельмом. В тот день Кейда, положив ему руки на плечи и пристально посмотрев в глаза, сказала:

— Вильгельм, ты мне очень дорог. Можешь выполнить одну мою просьбу?

— Я сделаю для тебя все, что пожелаешь!

— Не пей! Не надо больше пить.

Вильгельм привлек её голову к своей груди, поцеловал волосы и проникновенно проговорил:

— Клянусь, отныне — ни капли!

И потом, продолжая смотреть ей в глаза, добавил:

— Функи умеют держать слово.

Вильгельм тогда тоже не мог сказать, что Кейду он любил не только как сестру. Для него она была идеалом женщины, эталоном красоты и обаяния. Он тоже потерял голову и ревновал её к каждому, кто к ней приближался. Генералу однажды сказал:

— Я вызову вас на дуэль.

— Не волнуйтесь, мой друг, — ответил генерал. — Кейда — богиня, а боги плотских влечений не знают. Они любят всех, но сердца своего не отдают никому.

Вильгельм согласно кивал головой.

У Павла Николаевича и фрау Мозель родился сын, они назвали его в честь отца — Пауль и были счастливы.

Кейда, невзирая на ревность глухо урчащего Анчара, любила нянчить Пауля, нежно прижимала к груди головку младенца, миловала его, целовала.

Однажды в такую радостную для неё минуту Павел Николаевич сказал:

— Скоро Ацер позовёт вас и Пряхина в пыточный бункер. Он решил сбросить в преисподнюю генерала фон Линца,

— Фон Линца? В преисподнюю? Не понимаю вас, Павел Николаевич.

— Мой прибор дважды улавливал слово «пыточная». Похоже, братья–каменщики казнят там отступников. Да вот… Включаю…

Прибор захрипел и Кейда услышала:

— «…генерала в преисподнюю… Или ты возражаешь? Может, ты намерен простить отступника?»

Кейда похолодела. Генерал у них был один — фон Линц!

Потянулась к трубке телефона, но Павел Николаевич остановил её:

— Генерал уже там, в «пыточной». Вы только повредите делу.

— Но позвольте, я должна помочь!

— Помочь?.. Ацер позовёт вас, покажет пытку, захочет устрашить. Ну а там уж посмотрите, чем и как вы можете помочь генералу. А сейчас идите к себе. Ацер вас будет искать.

Кейда увидела Ацера в Рыцарском зале. Он был весел. Поцеловал ей руку, пригласил в машину.

— Вы чураетесь моего общества, а я хочу вам показать нечто, что немало вас позабавит.

Кивнул на пса.

— Оставьте его здесь.

— Э-э, не–е–т. Без него не поеду.

Ацер пожал плечами.

И в машине, и на катере Кейда пыталась выглядеть весёлой, легкой и беспечной, хотя умом и сердцем слышала опасность. Она вспомнила, что в замке генерала не было. Обыкновенно, он встречал её в Рыцарском зале или ждал у Вильгельма, который часами стоял у карты и отмечал флажками продвижение на востоке русских, а на западе — англичан и американцев. Кейда тоже заходила к Вильгельму и слышала, как он с генералом переживал каждое поражение немцев. Странно ей было, но оба они с гневом клеймили союзников, и больше всего англичан. Когда же радио разнесло весть о страшных бомбардировках Дрездена, они плакали. В бессильной злобе повторяли: «Дрезден, Дрезден — зачем?.. Там же не было ни войск, ни заводов — одни фарфоровые чашечки…» Два взрослых человека, два боевых офицера скрежетали зубами, грозили кулаком в сторону Англии. «Черчилль — скотина, свинья!.. Вот они великие демократы — Черчилль и Рузвельт, мировое правительство, кухня, где варится коктейль из войн и революций!»

…Склонный к юмору Черчилль просил авиаторов сделать «шторм» — не штурм, а «шторм», — то есть превратить красивейший в Европе город — старинный саксонский Дрезден — в море огня. Это была месть Америки и Англии за бомбардировки Лондона и Ковентри. И ещё — хотелось произвести впечатление на Сталина, чтобы на конференции в Ялте «дядюшка Джо», которого «слишком уж занесло», был посговорчивее.

«Шторм, шторм…» — повторял гнуснейший из политиков, покуривая гаванскую сигару.

И «шторм» был устроен. 13 февраля в 22.09 на город была сброшена первая бомба. Атака с воздуха с нарастающей силой продолжалась 24 минуты. Над городом поднялось исполинское пламя. Разность температур образовало огненный смерч, сотворённые человеком и доселе невиданные вихри поднимали людей, и они летали, как щепки, те же, кто прятался под землёй, задыхались от недостатка кислорода.

Весь «шторм» продолжался четырнадцать часов. Позже очевидец напишет: «Я видел молодых женщин с детьми на руках, — они бежали и падали, их волосы и одежда загорались, и они страшно кричали до тех пор, пока падающие стены не погребали их…» и лихорадочно размышляла: «Что же нам делать? Что делать?» И всё–таки главное — спокойствие… Спокойно, спокойно…» Пёс тоже недоумевал, но в глазах его хозяйка могла прочесть: «Ты только скажи, только дай знать…»

Кейда царственно, невозмутимо повернулась к сидевшим за столом. Пряхин и Венцель глаз на неё не поднимали.

На столе стоял кофейник, из носика чуть заметно струился пар. Сахарница, ваза с печеньем, четыре прибора. Она подошла к столу, села на свободный стул. Печеньем и сахаром угостила Анчара. Ни на кого не смотрела, хотя всех видела. И всеми клетками своего взбудораженного существа ощущала взгляд свирепых, но почти плачущих от досады и злобы глаз Ацера.

Да, она почему–то была спокойна, не испугалась. Спокойные люди таят силу. Они непредсказуемы и удар наносят неожиданно.

Кейда, обращаясь ко всем, проговорила.

— Ну что, господа, угощайте даму.

Майор Венцель точно ждал этой просьбы, — стал разливать кофе. Кейда тем же непринуждённым тоном продолжала:

— Вам, полковник, лучше знать, как наказывать ваших братьев. Но в этом случае вы забыли одну малость: господин фон Линц не только ваш брат, — он ещё и генерал армии фюрера, воздушный ас Германии. Вам бы не мешало вспомнить ещё и о том, что генерал — мой друг.

— Запела пташечка! — процедил Ацер. — И что же следует из того, что фон Линц — ваш друг?

— А то, что и должно следовать: вы даёте ему свободу, и — немедленно!

— Лихо, чёрт побери! Вот девчонка! Восхищён твоей смелостью и… безрассудством.

— Полковник Ацер! Не забывайтесь. Перед вами потомок древних германских рыцарей баронесса Функ.

— Ха–ха–ха! Чёрт побери. Ну, актриса, как распалилась!.. Да я…

Договорить он не усел. Кейда подошла к нему и с размаху влепила пощёчину. А вернувшись на своё место, выложила на стол маленький блестящий пистолет, подаренный ей генералом Функом.

— Офицеры! — закричал Ацер. — Скрутите ей руки!

— Я буду защищать баронессу, — глухо проговорил Пряхин.

— Венцель, — визжал полковник, — какого чёрта!

— Успокойтесь, — махнул рукой майор Венцель. — Дайте ваш пистолет.

— Что-о?..

Ацер выхватил парабеллум, но не успел поднять его: Анчар словно птица взвился над столом и, железно клацнув, перекусил кисть руки Ацера. И она повисла, обнажив кости. Палец конвульсивно сдавил спусковой крючок, — пистолет выстрелил. Кейда сорвала с шеи шарф, положила руку Ацера на стол, аккуратно, как заправский медик, соединила перекушенные ткани и перевязала кисть. Полковник стонал, но терпел, понимая, что именно сейчас, в первые минуты после катастрофы, надо сделать всё, что можно. Он даже успел подумать: «Откуда она… знает и может?..»

Кейда, перевязав руку, предложила Венцелю срочно отправить Ацера в госпиталь. Майор схватил его за здоровую руку, потащил к выходу. Ацер поводя шальными глазами вокруг, не мог понять, что произошло. Недоумённо смотрел на перекушенную руку. Проходя мимо Кейды пробормотал:

— Посмела, она посмела…

Была минута, когда все забыли о генерале, но едва Венцель и Ацер вышли, Кейда и Пряхин кинулись к стене, за которой над бездной сидел фон Линц.

— Мой генерал, — окликнула его Кейда, — как вы сюда попали?

— Ловушка! Чёртов погреб дядюшки Ацера.

— Дядюшки? Он вам дядя?

— Да, двоюродный брат моей матушки. Но биография потом, дайте мне руку, господа!

Пряхин протянул руку, но её длины не хватало. Генерал попытался подняться, — это ему не удалось. Кейда, присмотревшись к темноте колодца, увидела настоящую преисподнюю. На большой глубине откуда–то сбоку струился серый, едва заметный свет, и под ним угадывались какие–то острые, как зубы дракона, ряды, между которыми сновали тени. Кейде стало дурно.

— Подождите! Сидите смирно! Я сейчас…

Кейда сорвала с себя одежду, скрутила в жгут плотное шерстяное платье, и они с Пряхиным протянули его генералу. Тот ухватился обеими руками и стал медленно, осторожно подниматься. Карниз, на котором он сидел, был узок: неосторожное движение — и человек летит вниз. Казнь, придуманная хозяином замка давно, может быть двести–триста лет назад, и заключалась в том, что жертву не сразу предают смерти. Вначале обречённый следует за хозяином по тёмному тоннелю, затем его коварно и незаметно для него подталкивают на тропу; ведущую к смертельному карнизу: открывается дверца и, пропустив несчастного, захлопывается. Узник вначале стоит на узком покатом выступе, а когда откажут ноги, садится. И сидит до тех пор, пока усталость или сон не сморят приговорённого. Тогда он, соскользнув с карниза, валится в колодец, где его ожидают железные шипы и крысы.

Генерал просидел здесь почти сутки. Силы его были на исходе. Что он пережил и передумал за это время — один Бог знает… Но вот руки его подтянулись на уровень рук Пряхина и Владимир железной хваткой подцепил фон Линца. Вдвоём с Кейдой они потянули узника наверх. И даже Анчар, чуть не свалившись в колодец, вцепился в воротник кожаной куртки генерала.

— Почему вы там очутились? — Кейда вела его к столу, забыв о платье, свёрнутом в жгут и валявшемся на полу.

Генерал откинулся на спинку стула, повернул голову влево, вправо, расправил плечи и глубоко вздохнул. Взгляд его был устремлён в потолок, он словно и не видел своих собеседников, и не понимал, кто перед ним и что с ним произошло. Потом вдруг осклабился, хрипло и неестественно захохотал. Но тут же оборвав свой смех, сказал:

— Я знал: вы меня спасете.

Генерал устремил полубезумный взгляд на Кейду.

— Во второй раз на этом свете вы подарили мне жизнь. Я до конца дней ваш покорный раб и слуга. И если ваше платье упало на дно, я прыгну туда.

Пряхин, опомнившись, поднял с пола платье, подал его Кейде. Та отошла в уголок, оделась.

— Генерал! — подошла она к столу. — Вас спас мой Анчар. И вот он… обер–лейтенант!

Она показала на Пряхина.

— Да, — склонил голову генерал. И он… мой друг.

Кейда разливала кофе.

Майор Венцель предусмотрительно оставил дверь из подземелья открытой, поставил возле неё двух часовых. Один из них шагнул к Пряхину:

— Господин обер–лейтенант, майор Венцель просил вас неотлучно находиться при баронессе.

— А вы?.. Что вам приказано делать?

— Нам? Тоже охранять баронессу.

— И славно! — сказала Кейда. А ну–ка, все… — за мной, в замок!

Кейда втайне ликовала: ей представился случай держать при себе Пряхина. Может быть, если ситуация изменится, она укроет его у Павла Николаевича.

В Рыцарском зале огни не задержались, а пошли наверх, — здесь Кейда показала солдатам комнату и велела фрау Мозель устроить для них всё необходимое. Фон Линц к тому времени заметно оживился, он с пристрастием осматривал двери всех помещений, замки, запоры. Признаки былой энергии и живости появились в его лице. Поотстав с фрау Мозель от Кейды, он шёпотом попросил у неё капли от сердечной боли.

— У меня есть таблетки. Я сейчас.

Она метнулась к себе в комнату и вынесла воду и лекарство.

— Никогда не болело сердце, — буркнул генерал. Тайком от Кейды он запил таблетку. И приступил к рекогносцировке всего этажа.

— Мой генерал! Кого нам бояться? Вы у меня в гостях, и нас охраняет Анчар.

— Хорошо, хорошо, милая госпожа, но я знаю, с кем имею дело, и позвольте мне принять нужные меры. А ещё прошу вас позвать вашего братца и моего друга — барона Вильгельма Функа.

Вильгельм явился гладко выбритый, весёлый и — счастливый. Он был одет в новенький мундир обер–лейтенанта, при орденах.

— Корабль идёт ко дну, но экипаж спокоен. Смерть примем при всём параде, — отрапортовал он сестре.

— О чём вы?

— Русские войска вышли на рубежи Одера и Шпрее и берут в клещи Берлин. Германию ждёт полная катастрофа!

— Обер–лейтенант Функ! — вскричал генерал. — Русские могут взять Берлин, но никому не удастся сломить дух арийской расы!

— Дай–то Бог, дай Бог!

Кейда провела гостей в свою комнату, велела подать чай и кофе. Наклонилась к Вильгельму.

— Рада видеть тебя в хорошем настроении. Война вершит судьбу Германии, а мы должны позаботиться о судьбе своей собственной.

— А ты, сестричка, кроме хорошего настроения других перемен во мне не заметила?

— Нет, а что?

— Рука! Видишь, — она у меня есть. И гнётся. Посмотри…

Он согнул и разогнул руку, которой у него раньше не было.

— Протез! У тебя замечательный протез!

— Да, я им очень доволен.

И Вильгельм снова стал сгибать и разгибать руку.

Фрау Мозель накрывала на стол, а Кейда, выполняя роль хозяйки и всех рассаживая, старалась унять волнение, которое у неё после «пыточной» никак не проходило.

Украдкой поглядывала на генерала. Тот сидел прямо, откинув голову, как молодой, стесняющийся хозяев солдат, и только в широко открытых зеленоватых глазах метались искры — следы недавнего потрясения.

Внешне фон Линц казался спокойным, но Кейде слышалась буря в его сердце, — он хотел сказать что–то важное. И когда фрау Мозель закончила сервировку, генерал положил на стол обе руки, заговорил:

— Друзья! Мы все тут близкие и родные. Арийцы мы, чёрт побери! И надо понимать, что для Германии настал судный день. Немцы взошли на Голгофу и должны достойно умереть. Но я не хочу умирать и не могу допустить, чтобы умерли мой ангел–хранитель госпожа Кейда и мой друг господин Функ, и мой новый друг и спаситель Пауль Вебер… Извините, господа, я не очень красноречив…

— Генерал! — воскликнул Вильгельм. — Предлагаю выпить по чарочке, и тогда речь пойдет живее.

Подняли рюмки с коньяком. Отпила глоток и Кейда и заметила, что Вильгельм, хотя и выказал воодушевление, но рюмку лишь поднёс к губам.

Генерал обратил взгляд на Вильгельма.

— Вы, мой друг, знаете о «преисподней», — этом чудовищном орудии пыток? Оно придумано нашими предками и находится там… — он махнул рукой в сторону озера.

Вильгельм изумлённо раскрыл глаза, посмотрел на Кейду, ища у неё разъяснений.

— Ну, вот, — вы не знаете, уверен, и госпожа Кейда не знала, пока полковник Ацер не устроил мне экзекуцию. Почему Ацер решил со мной покончить? Он — масон, и довольно высокого посвящения, я же ещё в сорок первом году имел неосторожность вляпаться в их шайку. И всю войну служил двум богам: воевал за фюрера, а цидульки с военной информацией слал Ацеру.

— Вот оно что! — вскинулся Вильгельм. — Я давно слышал, что водятся у нас эти самые братья–масоны. Но чтобы под крышей Боденского замка…

— Вот именно! И служат эти ночные бабочки Мировому Правительству, а я больше служить не желаю. Это–то и пронюхал Ацер и решил со мной рассчитаться. Они затевают новую войну. Но кого они на этот раз столкнут лбами, — не знаю.

— Новую войну? Теперь? — удивился Вильгельм. — Да с кем? И ради чего?.. И кто будет воевать?

— Успокойтесь, — поднял руку фон Линц, — не наше с вами дело — заквашивать войны, и не Гитлер, не Сталин заварили войну нынешнюю. Немцев с русскими столкнули крысы, сидящие в банках, сычи, летающие ночью, коммивояжёры в чёрных масках…

Генерал заметно волновался.

— …и все прочие братья–каменщики, рыскающие по свету и сгребающие золото с пепелищ. Я сегодня имел удовольствие посидеть на «лавочке», с которой улетают в небо, к праотцам. Слыхал о ней, смутно догадывался, каким она целям служит, но угодить на неё самому… — такую перспективу для себя предположить не мог. И не знал, что именно в таком виде в наше время существует пытка. Слава Богу, — привелось узнать. Так вот, господа хорошие, — за какие грехи я туда попал?.. Хотя каждый из нас может присесть на эту прелестную скамеечку. Да, да, — режиссёр таких спектаклей совсем рядом. Ему Анчар руку откусил, но он жив, и руку ему подошьют. И он будет дальше плести паутину и затащит туда не одну ещё жертву. Падёт Германия, обрушится Берлин и будет проклят во всем мире немец, а потомок древних Функов и ваш братец Ацер на волне вселенского гнева взлетит в поднебесье и будет парить над нами, и будет он наш хозяин и кое- кого, а, может, и всех разом посадит в рядок на ту скамеечку с уклоном книзу. Возможно, вам трудно поверить в это и вы считаете меня сумасшедшим, но я знаю, что говорю. Ваш Ацер сейчас готовит всех русских из своего лагеря на продажу. И продаст в тот день, когда русские войдут в Берлин. И затолкает их в товарные вагоны, а куда повезёт, никто не знает. Разве что один из принцев–правителей мира, господин Роберт…

Генерал посмотрел на Кейду.

— Да, вы должны знать: я вышел из их игры и хочу вам предложить план действий. Ацера — нейтрализовать, русских учёных, не дожидаясь прихода советских войск, вернуть на Родину. Самим же организовать круговую оборону и дать бой Ацеру и его покровителям.

Фон Линц, сутки не смыкавший глаз в «пыточной», вечером, во время беседы, стал засыпать. И его проводили в отведённую для него и Пряхина комнату. Остальные сидели до утра, вырабатывая план действий.

Спали почти до обеда. Первым проснулся Пряхин. Спустившись в Рыцарский зал, он увидел ожидающих кого–то Ацера и майора Венцеля.

Полковник поднялся ему навстречу. Лицо Ацера было красным от высокой температуры, уложенная в гипс рука висела на перевязи. Он быстро и сбивчиво заговорил:

— Передайте генералу и баронессе Кейде: пусть они простят меня и оставят в покое мой замок, моих близких и слуг. Я улетаю. Да, сегодня, сейчас же. Я ни в чем не виноват, — выполнял волю старших братьев и не хотел убивать фон Линца, хотел только напугать его. Пусть простят… Я буду молчать, как рыба и никому не причиню вреда. Передайте генералу, что я остаюсь немцем, что моё сердце в Германии. А я улетаю.

Он резко повернулся и, поддерживаемый майором, пошёл к выходу. Уже рядом с машиной Ацер жестом здоровой руки подозвал Пряхина, вынул из кармана уже заполненный чек и, протягивая его, стуча зубами от озноба, медленно проговорил:

— Передайте Линцу. Это за самолёт. Я улечу на его самолёте.

Автомобиль рванулся, набирая скорость, а майор Венцель и обер–лейтенант Вебер остались стоять у парадного входа в замок.

— Но лагерь… — вспомнил изумлённый Пряхин. — Уж не пришлют ли нам новое начальство?

— Лагерь остается за нами. Там, в Берлине, рвутся бомбы, и всё летит в тартарары. До нас ли теперь фюреру?

Наверху их у накрытого стола ожидала Кейда и генерал фон Линц.

— Вы, сыны собачьи, признаёте во мне генерала или нет?.. Если признаёте, то слушайте мой приказ: я назначаю себя начальником охраны баронессы и заявляю: отныне никто не смеет приблизиться к ней ближе, чем на три шага!

— А если госпожа Кейда вздумает выйти замуж? — спросил вдруг с солдатской прямотой майор Венцель.

— Ну, уж это… — запнулся генерал, — будут решать там… на небесах, — И ткнул в потолок пальцем.

За утренним кофе они продолжали «военный совет».

— Есть такой важный молодой красивый господин… Зовут его Роберт.

Генерал сделал паузу, но на Кейду на этот раз не посмотрел.

— Вам следует знать его и бояться, как бешеного волка Он шевельнул пальцем, — и я очутился в «пыточной». Он принц и наместник Верховного Правителя. У него агенты, стрелки и войска. Они невидимы, но появятся там, куда он ткнёт пальцем. Он всемогущ и жесток. Его никто не знает, а если узнали вы, то только потому, что я изменил ему и раскрываю тайну масонского братства. Они сейчас заваривают котёл, в котором немцы растворятся в азиатах, а Германия станет шестерёнкой в их дьявольской машине. С русскими произойдёт и того хуже, — они просто исчезнут с лица земли.

— Но Гитлер уже пытался покорить Россию, — осторожно заметил Вебер.

— За войной вам, молодой человек, недосуг было изучать нашу историю. Немцев теперь все проклинают, но их–то и понять бы можно. В двадцатых годах Веймарская Германия погибала. Обглоданная, как крысами, евреями и всем мировым капиталом, она валялась на краю пропасти и готова была в неё сорваться. И тогда явился человек, указавший ей путь спасения. Он отстроил дома, дороги, дал нам хлеб и посадил на автомобили. Затем он двинул полки в Россию, чтобы дать немцам пространство и величие. Правда, Германия терпит катастрофу, но она выживет, возродится. А России предстоят новые войны. Их уже теперь готовят молодцы из компании Роберта.

Генерал казался сумасшедшим, но в словах его пряталась тайна, Она дразнила разум, и Кейде хотелось слушать и слушать.

Фон Линц продолжал:

— Человек слаб и подвержен соблазнам. Отсюда его ошибки. И наш фюрер, хотя и мудр, как Бисмарк, но совершил просчёт, повлёкший Германию к катастрофе. А всё потому, что сам–то он не немец, не ариец, а полуавстрияк и полуиудей. Гремучая смесь всякой чертовщины. Если говорить научным языком, он мутант, полукровка, или, как говорят в России, ублюдок. Такого человека бойся: в нём сидят ангел, чёрт и бешеная собака. Он как бес–обольститель: поманит — и ты пойдёшь. Пошла за ним и Германия. Ей бы грохнуть по башке врагов извечных — англосаксов и французов, а она повалила на славян. Нам сказали: в Кремль заползли евреи, и мы повернули войска с Ла — Манша, двинули их на Москву. Целили в Абрама, а попали в Ивана. Ну, Иван, известное дело, — зверь смирный и ленивый, а тут вздыбил шерсть и пошёл крушить. Теперь вот нашу армию добивает, но я боюсь, как бы и за мирных людей, за всех немцев не взялся. Слышал я, как по московскому радио статью Эренбурга читали. И главный призыв у него там — «встретишь немца — убей!» Вот так: и женщину, и дитя малое — всех на штык! Хорошо, как сжалится Иван, да всех–то убивать не станет, а если жида послушает? Что тогда с нами будет?..

На этой высокой ноте генерал выдохся, словно из него выпустили пар. Глаза его гневно сверкнули, лицо, словно мелом, покрылось бледностью. Он замолчал. Силы его после потрясения ещё не восстановились.

Как и накануне, генерала проводили в отведённую им с Пряхиным комнату рядом со спальней баронессы. Фрау Мозель приготовила тут две постели — одну на диване, другую на внесённой сюда раскладной кровати. Эту меньшую постель облюбовал Пряхин. Сегодня он подвинул кровать ближе к двери, которую оставил приоткрытой.

— Вам тут будет удобно, — говорила Кейда, осматривая все предметы обстановки.

Пряхин, уже успевший снять китель, взял Кейду за руку.

— Ночью вы тоже… не закрывайтесь.

— Я… Почему? — удивилась Кейда.

— Мало ли что… Анчар придёт ко мне, разбудит.

Она продолжала стоять возле Пряхина, виновато и ласково смотрела ему в глаза, чуть заметно улыбалась. Впервые за время их пребывания в Германии она видела его не в чужой, опостылевшей ей форме, а в шёлковой рубашке, — такой он вдруг снова превратился из Пауля Вебера в того старшего лейтенанта, её командира, и даже в того, будто бы не совсем ещё взрослого парня, которого она осматривала в медчасти эскадрильи. Он тогда стеснялся её и краснел, уверял, что здоров, — лишь бы она прекратила свой осмотр и свои вопросы.

— Спокойной ночи! Я пошла.

И, войдя к себе, не зажгла свет и, как всегда, не закрыла окно, а быстро разделась и нырнула под одеяло.

Она и сейчас, засыпая, думала о Пряхине, корила себя за то, что в хлопотах и тревогах новой жизни совсем позабыла о нём, бросила его на произвол судьбы, не принимала мер к его безопасности…

Настя и зимой спала при раскрытых окнах, теперь же, в середине марта, она распахивала настежь среднее окно, и воздух, сдобренный запахом пробуждающихся виноградных почек и влажной прохладой Боденского озера, заполнял её спальню, щекоча ноздри и слегка кружа голову.

Спала она крепко, чаще всего без сновидений, как спят здоровые, набегавшиеся в играх дети.

И эта ночь с вечера казалась безмятежной, но вот ей почудилось, что кто–то стаскивает с неё одеяло. Открыла глаза. Над самым ухом слышалось сопение пса, в ночи жёлтыми огоньками горели его глаза.

Тихо, почти шепотом выдохнула:

— Ты чего, Анчар?

Он резко потянул с неё одеяло — «вставай!» И она поднялась, пошла за ним к двери. Они разбудили Пряхина.

— Настя! Ты?

Она стояла перед ним в белой рубашке, как привидение. Он поднялся. Тёплый дух его тела обволакивал Настю. Она, опьянённая, склонилась к нему, и он мягко, ласково обнял девушку. Это была минута, когда весь мир для них перестал существовать… Она сладко зарылась лицом на его груди. Тихо заскулил пёс, потащил их обратно в Настину спальню. И там он, прижавшись животом к полу, пополз к растворённому окну и поднял морду к подоконнику. По стене к окну с другой стороны стал приближаться Пряхин. Краем глаза увидел стоявших на земле с задранными кверху лицами двух мужчин. Хорошенько присмотревшись, заметил прикреплённую к карнизу второго этажа веревочную лестницу и на ней — третьего человека. Пряхин стремительно схватил Настю за руку, втолкнул в комнату, где спал генерал. Через несколько секунд фон Линц, Пряхин и Кейда, вооружённые пистолетами, заняли свои места в засаде в спальне баронессы.

Над подоконником показались голова непрошенного гостя, плечи, а затем и рука с пистолетом. Пряхин, стоявший за портьерой, ударил незнакомца рукоятью парабеллума по голове, одновременно схватив его за руку с пистолетом, и бросил на ковёр. Генерал рванул на себе рубашку, связал ему руки, затем спеленал рот. Стоявшие на земле под окном, видимо, решив, что первый уже у цели, последовали за ним. Пряхин и фон Линц одного за другим приняли и их в свои объятья.

Ещё не веря, что с ними произошло, все они, лёжа на полу, ошалело таращили глаза, словно загипнотизированные. Фон Линц обезоружил их. Связав пленным руки, он приступил к допросу. Все трое плохо говорили по–немецки.

— Легионеры, значит? Швейцарцы? Ну–ну. Теперь выкладывайте, кто вас нанял и за какие деньги.

Легионеры молчали.

— Будете запираться — сдам в полицию, а расскажете всё начистоту — отпущу с миром.

Генерал стал звонить в полицейское управление, а Кейда, справедливо полагая, что её роль в драматическом эпизоде окончена, пошла в свободную комнату.

Измученная тревогой последних событий, она прилегла на диван, Нервное напряжение спадало. Она даже не пыталась представить, что произойдёт дальше и незаметно задремала. Сколько времени прошло, когда Кейда почувствовала, что Анчар потянул с неё одеяло, она не знала. Вскочив, как ужаленная, она кинулась к окну, но там… солнечный весенний день сиял над холмами. И на том месте, где вчера стояли ночные визитеры, усердно подметал дорожку дворник.

— Госпожа, — тихо позвала её фрау Мозель, — к вам гость.

Кейда подошла к зеркалу, поправила волосы, накинула на плечи халатик и хотела было сказать: «Сейчас приду», но гость уже стоял в дверях. Это был Роберт. В бежевых, красиво сшитых брюках, светлой рубашке с короткими рукавами, — улыбчивый, спортивный, счастливый.

Не поздоровавшись, сказал на русский манер:

— Сударыня, одевайтесь. У нас мало времени.

Он был спокоен и продолжал улыбаться.

— Генерал фон Линц и Пауль Вебер арестованы. С часу на час придут за вами.

— За мной? С какой стати?

— Вы убили человека, а это по законам военного времени…

— Я?.. Убила?!

— Да, убили. Своей маленькой очаровательной ручкой. Удар по голове оказался смертельным. Несчастный испустил дух, едва его привезли в участок. Последними его словами были: «Она… баронесса ударила». Так что поторопитесь. Я увезу вас в безопасное место.

Кейда ничего не понимала в происходящем. Что всё это значит? Но она молчала. Смущала синхронность ночного эпизода и появления вслед за ним Роберта. И всё–таки она покорно шла за Робертом, потому что никакой другой линии поведения в этих обстоятельствах для себя не видела.

Когда они подошли к длинному роскошному автомобилю, ей на грудь вскинул передние лапы Анчар и жалобно заскулил. В глазах его стояли слезы.

— Собаку не возьмём, — сказал Роберт, — прощайтесь с ней,

— Нет! — отрезала Кейда. — Анчар будет со мной, всегда со мной! — Она обхватила голову пса, прижала её к груди. Роберт нетерпеливо махнул рукой:

— A-а, ладно!..

Ехали знакомой дорогой, вьющейся по берегу Боденского озера, По обочине мелькали знаки с названием швейцарских деревень, посёлков, городков.

— Вам не интересно знать, куда и зачем мы едем?

— Интересно.

— Почему же вы не спрашиваете?

— Я девочка воспитанная, лишних вопросов не задаю.

— У вас пистолет есть? — неожиданно спросил Роберт.

— Очень маленький, И красивый. Отнимете?

— Нет–нет, зачем же. Пусть он у вас будет. Но вообще–то… Игрушка не для женщин. Я повезу вас в мир, где будут розы и улыбки. Много улыбок.

Кейда, не размышляя, вынула из сумочки отделанный серебром и золотом пистолет — подарок старого барона — и на ладони протянула Роберту.

— Хороша игрушка, но вы находите…

— Верно, хорош. И всё–таки — лучше без него… В Боденский замок вы ещё вернетесь, он — ваша собственность и всегда будет принадлежать вам. Имя баронессы Функ закреплено за вами навечно.

Любопытство распирало Кейду, но она молчала. Ей было жаль оставшейся позади жизни на берегах Боденского озера, но она всегда помнила, что роль хозяйки замка временна и что в любой момент её ждут перемены. Думала лишь о том, как далеко не оторваться от лагеря, в котором томились русские учёные. Боялась потерять из виду Пряхина и генерала фон Линца. Боялась того… что, кажется, и случилось,

Роберт молчал и вообще был чем–то озабочен: не шутил, не смеялся, не рассказывал забавных историй, как тогда.

— Вы нынче другой, не такой, как прежде, — здоровы ли вы?

Он очнулся от дум, деланно засмеялся:

— Здоров, здоров. А если кажусь невесёлым, — простите, мой ангел, тому есть причины.

Кейда не пыталась больше вступать в разговор и надолго замолчала. Она пыталась размышлять об этом таинственном человеке. Пыталась понять, кто же он на самом деле. Он был молод и хорош собой и говорил с ней откровенно, доверительно, и деньги дал большие, — на выкуп замка и на всё остальное, и в то же время не домогался её расположения, ничего не требовал взамен. И никак не был похож на «молодца из компании», которая готовит уничтожение всех русских. Говорил бы ей об этом кто–то другой, но фон Линц. Он же гитлеровский генерал, бомбил Ленинград… А говорить о человеке, который никого не убивает…

В Людвигсхафене остановились, чтобы перекусить. В кафе Роберт предложил Кейде съесть основательный бифштекс и выпить чашечку шоколада. Они сидели в углу между двумя окнами — вдалеке от буфетной стойки. Глуховатым, значительным тоном Роберт говорил:

— Вы — комсомолка, а комсомольцы очень любят свою Родину. Что если бы случилась необходимость пойти на подвиг?

Кейда вскинула на собеседника тёмно–серые глаза.

— Не надо загадок. Скажите проще: что от меня требуется?

— Ничего, ничего! — поднял кверху нож и вилку Роберт. — Величие и аристократизм, причём большие, чем прежде. И всё. Уверяю вас.

С минуту помолчал.

— А пока… повезу вас в школу. Будете преподавать русский язык. Вы же знаете русский язык?

Говорил он серьёзным тоном, но Кейда слышала в его словах какой–то подтекст, загадку, — было похоже, что её собеседник не собирался раскрывать все карты.

И Кейда, опустив голову, сосредоточенно ела.

На окраине небольшого швейцарского городка Гренхена на ничем не примечательном грунтовом аэродроме их ждал небольшой самолёт с пузатенькой глазастой кабиной. Войдя в него, Кейда увидела хорошо обставленный салон с двумя диванами по краям и круглым столиком посредине. Из заднего отсека, завешенного портьерой, вышла молоденькая девушка. На руках она держала два тяжелых шерстяных пледа

— Возьмите, пожалуйста. В горах будет холодно.

Потом появились лётчик и штурман, — пожилые, холёные, похожие на конторских служащих. Вежливо и как–то боязливо поклонились Роберту и — Кейде. На них была лётная форма, но не военная и не немецкая.

— Можем взлетать, шеф?

— Да, мы готовы.

Роберт через стол наклонился к Кейде:

— Запомните: ваша мама из русских эмигрантов, и вы с младенчества знакомы с русским языком. И ещё: ваша мать — националистка, она в доме разрешала разговаривать только на её родном языке.

— А я? Я тоже националистка?

— Вы одинаково любите всех людей. И русских, и других… — евреев, к примеру, даже больше, чем русских.

— А если меня спросят: почему?

— Евреи умные.

— Русские тоже умные.

— Да, но евреи очень умные. А кроме того, любить больше других, чем своих, — это благородно. Кажется так вас учили в комсомоле?

— Да, так. Это у нас называется интернационализмом.

— Вам, русским, такие понятия внушили Маркс и Ленин, — сами, между прочим, не русские.

— Ленин — не русский?

— Да, представьте, — и Ленин не русский. По матери он еврей, Бланк её фамилия, а по отцу чуваш или мордвин. Вы, русские, со времён Рюрика привыкли, чтобы чужеземцы вами правили. Вот и Ленина возлюбили. А он, кстати, ради торжества мировой революции русским народом готов был пожертвовать. И Маркс не питал к вам нежности. Этот сын раввина долго выбирал для своего эксперимента «народ, который не жалко». И выбрал русских. Эксперимент этот продолжается до сих пор, на этот раз на полях войны с Германией.

— Германию мы побеждаем.

— Да, но какой ценой? За кого замуж будете выходить вы, русские женщины, когда война окончится?

Странные вещи говорил ей Роберт, — новые, ранее не слышанные. Однако же в голосе его была уверенность, а в словах — логика. Интересно, а какой он национальности?

Сон окончательно овладел Кейдой. Последней мыслью её было: «А куда мы летим?..»

Летели над горами. От вершин, покрытых снегом, тянуло холодом. Негромкий рокот мотора, покачивания на волнах горного воздуха… Чудилось ей, что она ещё маленькая и лежит в люльке, и слышит колыбельную песню мамы.

Или спала она крепко, или полёт длился недолго, но, как показалось, очень скоро над ухом раздался голос Роберта:

— Проснитесь, красавица, скоро будем садиться.

Она глянула в окно и ахнула: впереди по курсу, сверкая россыпью солнечных лучей, стелилась синь моря, и вокруг, насколько можно было видеть, — лишь небо да море, море да небо.

Самолёт пошёл на разворот, и под крылом зазеленела полоска земли. Колёса коснулись её, и самолёт, чихая и кашляя, стал приближаться к белому двухэтажному дому — местному аэровокзалу.

Над фронтоном здания Кейда прочла: «Савона»,

Здесь они пересели в автомобиль, длинный, широкий, с роскошными креслами в салонах, — и покатили по шоссе, вьющемуся рядом с железной дорогой. Справа показался дорожный знак: «Генуя 40 км».

Кейда поняла: они едут в Геную, а справа от них расстилается Лигурийское море.

В порт прибыли за час до отплытия теплохода «Санта — Мария», направлявшегося в Нью — Йорк. У входа на трап Роберта встречал капитан судна — пожилой тучный господин с золотыми погонами на белом кителе, в фуражке, сплошь увитой золотыми галунами.

Баронесса Функ! — галантно представил Роберт Кейду и, почтительно склонив голову, отступил назад, позволяя капитану приветствовать важную персону.

Капитан с минуту стоял в неопределенной позе, — его, видимо, поразила красота юной знатной дамы. Но потом он вдруг громко шаркнул ногами, склонил голову, а затем припал с поцелуем к протянутой Кейдой руке.

По трапу, тесня друг друга, валила наверх толпа пассажиров.

Капитан сам провёл Роберта и Кейду на корабль, довёл баронессу до её каюты и открыл перед ней дверь.

— Приготовлена для вас, мэм.

Говорил он на английском.

Настя не знала и не могла вообразить, что на кораблях, плавающих по океану, могут быть такие райские жилища. И уж совсем удивилась, когда капитан, постояв в уставленной царской мебелью комнате с двумя иллюминаторами, открыл другую дверь и сказал:

— Ваша спальня, мэм.

Роберт же не удивлялся ничему, он стоял в стороне, пристально наблюдая за Кейдой и видя, как эта малознакомая девушка, дочь загадочной снежной России, по–детски восторгается каждым диковинным предметом и всей новой для неё обстановкой, — и, наверное, не думает о том, кто и ради какой цели устраивает для неё фантастически райскую жизнь.

Анчар всё это время, начиная с момента встречи с капитаном, держался незаметно, прижимаясь к ногам Кейды, — он словно понимал, что на корабле живут только люди, и капитан может его не пустить вслед за хозяйкой.

— Куда вы меня везёте? И зачем? — спросила она, когда капитан вышел.

— В Америку. Будете жить в штате Флорида, на берегу океана. Там пляжи, бассейны и много цветов. И вообще там лучше, чем на боденских берегах.

Роберт сидел в углу маленького, похожего на полумесяц дивана, Он был спокоен, чему–то загадочно улыбался.

— Садитесь, — показал он на место рядом с собой. — Мне нужно многое вам сказать. Ваш цербер, кажется, меня принял и уже не смотрит страшными глазами. Мы волею судьбы оказались вместе, оказались рядом. Я рад этому. А вы?

— Я нахожусь на службе и хотела бы знать, что от меня нужно,

— Я тоже на службе, но в отличие от вас редко задаю вопросы начальству, — учусь разгадывать их замыслы.

— Ваша манера говорить загадками мне знакома, но мой ум не так изощрён, чтобы разбирать шарады. Тем более сейчас, когда корабль раскачивают волны и я чувствую себя, как в колыбели.

— Вы хотите спать. Но как раз сегодня я намерен занимать вас допоздна. Пока я сказал вам очень мало и боюсь, что на берега Флориды вы сойдёте неподготовленной, ничего не знающей сестрой нашего братства.

Официантка принесла ужин и стала не спеша сервировать стол. Пока она расставляла посуду, собеседники молчали. И только когда она ушла, Роберт заговорил:

— Надеюсь, теперь вы почувствовали себя полнокровным членом братства?

— Но что же должно было меня тесно приблизить к вашему братству?

— Не говорите «вашему», а скажите — «нашему». Да, да, теперь оно наше. И вы его желанный, давно ожидаемый член,

— Вот как! Но я пока не слышу зова своих новых братьев, не знаю причин родства и влечения.

— Вы хотели возвратить русских учёных на Родину, — братья вам помогут. Они же сделали вас хозяйкой замка. Братья станут вам опорой в самых трудных жизненных ситуациях… Для начала вы нам поверьте, а любовь не замедлит явиться,

Роберт разлил вино, поднял свой бокал,

— Я вам налил, но пить не приглашаю. И, если позволите, дам вам один хороший совет — не пейте вина! Никогда и ни в каких дозах. Вам досталась важная роль в замке Рут, — вы исполнили её превосходно, — теперь судьба возносит вас на новую высоту. С неё откроется вид на целые страны и континенты.

Роберт говорил долго и не очень ясно, в его монологе было много намёков и иносказаний. Кейда напрягала всё своё внимание, но улавливала лишь призыв к бдительности, трезвости, готовности давать отпор домогательствам со стороны именитых и богатых коварных людей. Потом он обронил фразу, которая неприятно поразила ее: «Ваше целомудрие — ваше оружие. Храните его в неприкосновенности».

Мысль её работала напряжённо, она вдруг словно на камне прочла явившуюся на ум формулу, по которой она должна сейчас определять своё поведение в чужом окружении, формулу–девиз: «Я буду слушать, и впитывать, и внушать к себе доверие, и таким способом проникать в замыслы окружающих меня людей».

В новой жизни она будет баронессой Функ, — она уже там, в замке, хорошо сыграла эту роль. Но спектакль продолжается, он теперь переносится на другую сцену, в новую страну, в неведомый мир, — и неизвестно, на какой срок, может быть, на всю жизнь. И потому игру свою она должна совершенствовать и довести, наконец, до такой вершины, когда теряется ощущение вымысла и игра становится сутью жизни.

«Сестра нашего братства». Она уже сестра. Вспомнила диковинное слово «масон».

Вышла из–за стола, заглянула в спальню. Там рядом стояли две кровати. Никаких смущающих душу мыслей они не посеяли.

Властно сказала Роберту:

— Сегодня я хочу спать, а завтра… я весь день в вашем распоряжении.

— Выпейте крепкого кофе, и бодрость вернётся к вам.

— Нет- нет, я буду ложиться спать. Я капризная и люблю, чтобы мои желания исполнялись.

Роберт посуровел, он не знал, что ответить. Наскоро закончив ужин, стал прощаться.

— Завтра в девять я зайду к вам.

На листке бумаги он написал номер своей каюты и номер телефона. И положил листок на туалетный столик перед зеркалом.

Оставшись одна, Кейда растворила настежь дверь в спальню, выглянула в приоткрытый иллюминатор. Там за бортом, из глубин таинственной стихии явственно раздавалось глухое урчание, будто океан был живой и ему не нравилось любопытство молодой особы. Кейда потушила свет и несколько минут смотрела на океан. В разбегавшихся от корабля волнах теперь были виднее серебряные нити, — отражая свет из кают и причудливо извиваясь, они пучками молний летели в темноту и там пропадали.

Заворожённая, стояла Кейда у иллюминатора, слушала шум моря и смотрела в ночь. Потом она включила бра и на туалетном столике увидела листок, оставленный Робертом. Кроме номера каюты и телефона, там убористым и красивым почерком было что–то написано. Кейда читала: «Клянусь во имя Верховного Строителя всех миров никогда и никому не открывать без приказания от ордена тайн, знаков, прикосновений, слов, доктрин и обычаев. И хранить о них вечное молчание. Обещаю и клянусь ни в чём не изменять ему ни пером, ни знаком, ни словом, ни телодвижением, а также никому не передавать о нём ни для рассказа, ни для письма, ни для печати или всякого друг ого изображения, и никогда не разглашать того, что мне теперь уже известно и что может быть вверено впоследствии. Если я не сдержу этой клятвы, то обязуюсь подвергнуться следующему наказанию: да сожгут и испепелят мне уста раскалённым железом, да отсекут мне руку, да вырвут у меня изо рта язык, да перережут мне горло, да будет повещен мой труп посреди ложи при посвящении нового брата как предмет проклятия и ужаса, да сожгут его потом и да рассеют пепел по ветру, чтобы на земле не осталась ни следа, ни памяти изменника».

Ясно было, что это клятва — главный закон, по которому живут «братья». В комсомоле есть устав, в армии — устав и присяга, и здесь тоже «братья» и «сёстры» живут по уставу. Но вот когда она стала «сестрой»? Конечно же, в тот момент, когда раскрыла ящик с золотыми слитками и распорядилась ими, как своими. Где ж ей было тогда знать, что это и был момент, когда она упала на дно колодца,

Интересно: можно ли из него, выбраться?

Вопрос этот станет основным в её новой и пока ещё малопонятной для неё жизни.

На столике у кровати мягко изливала синий свет ночная лампа, каюта качалась, и глухие неясные звуки доносились то ли снизу, от машин, то ли от волн, метавшихся за бортом теплохода. Никогда раньше не плавала Кейда на кораблях, и никогда ей не приходила в голову фантазия о подобном таинственном путешествии. Куда она плывёт и зачем, и что ждёт её впереди, — ничего не ведомо, всё темно, всё покрыто мраком.

Впереди по курсу вычерчивались силуэты построек порта» а за ними сверкали белизной стен очертания громадного города. Это был Майами.

— Вы будете жить в Америке, на полуострове Флорида, в самом живописном уголке мира, — торжественно возвестил Роберт, подводя Кейду к позолоченным поручням носовой палубы,

— А вы? — простодушно спросила Кейда.

— Я буду с вами, всегда с вами, — сказал он, упирая на слово «всегда» и заглядывая сбоку в глаза собеседницы. Кейда смутилась: она жалела, что своим детским, невинным вопросом спровоцировала его на признание, которое, правда, было ей пока ещё непонятно.

Земля приближалась, и Кейда, испытывая невольное волнение перед встречей с новым миром, ни о чём больше не спрашивала спутника. За кормой теплохода вставало солнце, и океан загорался, всё яснее вырисовывался перед глазами залитый светом город.

Как всегда и везде, Роберта и его спутницу ждали. Рослые парни подхватили их чемоданы, растворили перед ними дверцы длинного, блестевшего чёрным лаком лимузина, сами быстро разместились в двух других автомобилях, и они тронулась.

На большой скорости машины мчались по великолепному шоссе. Справа, то приближаясь, то удаляясь, извивался берег, слева хаотически громоздились дома и улицы города.

Через час езды свернули от океана, пошли на подъём и вдруг выскочили на лысину холма, за которым на другом холме, в окружении пальм и деревьев с кронами в форме пламени свечи, неброско отсвечивал жёлтыми стенами невысокий, но обширный дом. Справа от него за деревьями блеснула полоска океана.

— Ну вот мы и дома.

Роберт галантно открыл дверцу автомобиля и подал руку Кейде.

Это был благословенный уголок земли, где не знали снега и холода. Два воздушных потока, уравновешивая друг друга, встречались здесь — тропическая жара юго–восточного уголка Америки и влажная свежесть океана.

Здесь зарождается и идёт по свету исполинский поток тёплого течения Гольфстрим. Невидимая гигантская река, повинуясь таинственным силам природы, устремляется отсюда в холодные районы земли, увлажняя и утепляя там климат.

Кейда знала из книг об этом дивном явлении природы, но конечно же не думала, что будет когда–нибудь жить у его истоков.

Из малоприметной двери в левом крыле дома вышла немолодая женщина, кивнула Роберту.

— С приездом, сэр!

— Баронесса Функ. Будет жить в нашем доме, — представил Роберт Кейду.

— Я знаю, — сказала женщина, — Меня зовут Мэри. Мисс Мэри.

Она повела гостью по коридору к лифту и поднялась вместе с ней на третий этаж.

— Этот лифт ваш. Только ваш, — известила она Кейду, и добавила: — И входная дверь, и ваши комната не запираются, Замков мы не держим.

Говорила строго, и так, будто она здесь была начальницей и все ей повиновались.

— Вот ваша комната, а там, — показала она на дверь, — спальня, Из неё вход в туалетную. Располагайтесь.

И, не взглянув Кейде в глаза, не вымолвив больше ни слова, удалилась, Кейда невольно вспомнила фрау Мозель и приём, учиненный ей семейством Функов, покачала головой. Впрочем, она решила ничему не удивляться.

Окна были закрыты, свет приглушён шторами. Настя раздёрнула их и настежь растворила окно. Ей открылся вид на океан, сиявший под солнцем расплавленным золотом. К берегу от дома тянулись ряды высоких деревьев, — они, как пики, вонзались в небо острыми вершинами. Во дворе, в аллеях, на белых лавочках никого не было. Пусто и дико. Деревья и океан.

Она заглянула в спальню: две кровати, ковёр, кресла, круглый столик и трельяж со множеством туалетных приборов. Чисто, красиво, но просто — не то, что в замке Функов, нет и намёка на блеск и роскошь.

В туалетной комнате роскоши было побольше. Голубая квадратная ванна, как маленький бассейн, предметы туалета, разные виды мыла, наборы полотенец — всего в изобилии.

Настя снова вернулась в гостиную. Заметила книги. Их немного, разложены то там, то здесь — в беспорядке.

Раскрыла одну — на русском языке! Читала:

«Сами израильтяне представляли собой результат смешения по крайней мере двух человеческих типов: семитического и сирийского, или хеттийского. Издревле разделены они были на двенадцать колен израилевых, согласно именам своих праотцов».

И дальше: «И рассыпьтесь в народах, и всё в проклятом их доме отравите удушьем угара И каждый сеет по нивам их семя распада повсюду, где ступит и станет. Хаим, Наум, Бялик».

Никогда не читала Настя таких откровений. Ещё не вполне понимала смысл прочитанного, но было ясно: речь идёт о евреях. Вспомнила, как с раннего детства её учили любить евреев. «Они обижены, гонимы, их притеснял царский режим, не пускал в Россию, в города… Помогайте им, давайте дорогу…», а тут:

«И всё в проклятом их доме отравите удушьем угара…»

«В их доме…» То есть в нашем…

Поглубже устроилась в кресле, читала:

«В отчётливой форме был сформулирован и впоследствии записан в библии призыв к истреблению всех неевреев, т. е. других народов, проживавших в Ханаане! Призыв этот был первым в мировой истории «теоретическим» обоснованием расового геноцида, что впоследствии приняло острые формы и сказалось в XIX–XX столетиях при формировании идеологии политического сионизма».

Странная это была книга…

Вошла девочка с подносом. Поклонилась и стала расставлять на столе кофейный прибор, вазочки с печеньем, пирожными, конфетами. Она делала это молча, не глядя на хозяйку комнаты, и Настя заговорила с ней первая.

— Как вас зовут?

Девочка чуть слышно замычала, закивала головой, и — вышла.

«Немая, — подумала Настя. — Вот первая странность. И, может быть, тайна».

Пила кофе и продолжала читать:

«В Талмуде говорится: «Вы, все евреи, вы — люди, а прочие народы не люди, так как их души происходят от злых духов, тогда как души евреев происходят от' Святого Духа Божьего», «Бог дал евреям власть над жизнью; и имуществом других народов» и потому «лучшего из гоев убей!»»

Прочитав эту последнюю заповедь, Настя осторожно, точно гранату, положила на стол книгу. Было страшновато, но её разум нормального человека не мог воспринять до конца существо изложенного в книге, отторгал его…

Взгляд её остановился на позолоченной собачьей головке, как бы выглядывавшей из стены. Подошла, тронула собачку пальцами. Стена, дрогнув, раздвинулась, и там, внутри, открылся гардероб женского платья: кофты, юбки, костюмы, сарафаны, В отдельном отсеке — купальные костюмы, пляжные полотенца, в другом — плащи, куртки, лёгкие пальто,

Подобрав и сложив всё необходимое для купания в сумку, — нашла её тут же, в гардеробе, — она снова нажала на собачью голову и направилась к выходу. Стена за её спиной сомкнулась,

Лёгкой, летящей походкой спускалась Кейда к океану, и не было смущения, что вот она, случайная гостья в чужом доме, ни у кого не спросясь, в лёгком как облачко халате, в неслышных на ноге босоножках, отправилась на берег. Её встретили тут нелюбезно, и она решила не церемониться, заявив о своих правах на независимость. В конце концов она баронесса.

Сбросив халат и туфельки, смело вошла в воду. Не посмотрев по сторонам, не оглянувшись, широко загребая под собой, устремилась на глубину. И была уж далеко от берега, когда услышала за спиной крик: «Туда нельзя! Там сетка!»

Она повернулась и увидела на берегу стайку девушек, даже по–пляжному «одетых» смело, а скорее раздетых: у каждой в волосах или белел, или алел, или синел цветок. Чуть поодаль от них стоял высокий и худой мужчина в белых брюках и майке. Он продолжал кричать и махать руками:

— Возвращайтесь! Там сетка!

Голос был странный — ни мужской, ни женский. И в его немецком звучал дурной акцент,

С видом независимым и гордым выходила Настя из воды, В сторону дяди в белых брюках даже не повернула головы, зато дюжина смотрящих на неё во все глаза девушек её поразили и обескуражили. Казалось невероятным, что эти шестнадцати–семнадцатилетние наяды были обнажены и не стеснялись стоявшего тут же мужика.

— Вы баронесса Функ? — подступился к ней долговязый с полуженским визгливым голосом. Он шаркнул по песку босыми ногами и как–то несуразно дёрнулся. — Моё вам почтение, позвольте представиться: я — мистер Фишкин. Немец, родился в России, а теперь — коренной американец. А это, — он обвёл рукой стайку девиц, — ваши ученицы. Вы будете обучать их русскому языку.

Девушки словно ждали этого сигнала, — плотно обступили Настю, загалдели наперебой: я — Берта, я — Глория, Ганна, Фира…

У Насти всё рвалось с языка: «Но как же вы не стесняетесь этого…» Глянула на долговязого. Она сгорала от стыда, смущения и не находила слов для поддержания беседы.

Фира, тряхнув кольцами жёстких смоляных волос и как солдат шагнув вперёд, сказала на ломаном русском:

— Мы ждали вас. Говорите с нами по–русски.

Настя, повинуясь смутному чувству осторожности, ответила по–немецки:

— Я рада. Здравствуйте, девочки.

— Нет, нет! — раздалось сразу несколько голосов — говорите по–русски, нам сказал мистер Роберт, — вы будете учить, и госпожа Брохэнвейс…

«Мистер Роберт? — подумала Настя. Он тоже видит их такими?..»

Она строго, критическим взглядом окидывала тела молоденьких девиц и вынуждена была признать, что все они хороши собой. Но было у них и нечто, что уже теперь, в начале их развития, портило их фигуры, — немного, самую малость, но всё–таки портило. Коротковаты и не очень крепки были ноги, не так резко и изящно выписаны талии, спины сутуловаты, а головы тяжелы и шеи не назовёшь лебедиными. Впрочем, всё это улавливалось пристрастным взглядом, и Настя, хотя всё это про себя и отметила, всё больше попадала под чары устремлённых на неё огромных выпуклых и почти немигающих глаз.

— Русский, русский! Госпожа Брохэнвейс обещала нам.

Подошёл ближе к ней и смиренно поклонился дядя с визгливым голосом. Волосы у него были реденькие, на макушке просвечивала лысина.

— Госпожа баронесса, девочки будут жить в России. Им нужен русский язык.

Настя до сих пор не могла справиться с волнением, о хватившим её оттого что вот он, мужчина, спокойно созерцает наготу девушек и, наверное, и её раздевает взглядом, хотя она и затянута в купальный костюм.

— Говорите по–русски, — продолжал долговязый, — Мы будем слушать русскую речь. Правильную, красивую.

— Ну, хорошо, хорошо. Для начала познакомимся. Меня зовут…

И чуть не сказала: Настя.

— …Кейда. Я баронесса из Германии. Кейда Функ. Ну?.. Кто повторит?..

— Я! Я!..

Девушки прыгали и тянули руки.

Первый урок длился часа три. Девушки забегали в море и там забрасывали Настю вопросами, выходили на берег, загорали, — беседа и тут не прерывалась.

Мистер Фишкин лежал на песке поодаль, но, как заметила Настя, не спускал глаз со своих подопечных.

— Вы раздевайтесь, совсем раздевайтесь, — говорили девушке Насте. — Загар должен быть ровным и по всему телу.

— Нет, девочки, я раздеваться не буду, У нас в… Германии это не принято.

— Германия далеко, а мы тут одни, и нас никто не видит.

— Как же не видит, а вон…

Фира взвизгнула и махнула рукой.

— Фишкин–то? Он не мужчина! Он для модели.

— Модели?

— Да, модели мужчины. Старого и проливного. Иногда он раздевается, и мы на него смотрим. Привыкаем.

Девочки рассмеялись, а Фира, едва не касаясь губами уха Насти, зашептала:

— Мы должны любить старых и противных, таких, у которых кроме живота ничего и нет.

Она зашлась в гомерическом хохоте. Захлебываясь, выталкивала слова:

— Чтобы… я? Полюбила… такого? Скорее удавлюсь.

Но вот с полуоткрытой веранды девушек позвали. И так же нагишом они побежали в дом. Фира, следуя за ними, успела шепнуть Насте:

— Я приду к вам.

Настя ещё некоторое время лежала на песке. Мимо неё, не взглянув на неё и ничего не сказав, проследовал потомок германцев, родившийся в России, а живущий в Америке. Настя ещё раз выкупалась и, накинув халатик, тоже направилась в дом.

Её ни на минуту не покидало впечатление, что за ней наблюдают, что каждый её шаг виден, изучается, оценивается. И когда она пришла в свои комнаты и закончила туалет, ей принесли завтрак.

На многочисленных тарелках, блюдцах и вазочках были красиво разложены незнакомые ей яства: кусочки рыб, мяса, зелёные корешки, листочки, дары тропических садов и плантаций, вместо хлеба были сухарики, кусочки пирога, пирожного. Словно часовые, стояли бутылочки с водой, соком и вином.

Девушка, расставлявшая на столе блюда, тоже молчала, и не смотрела на Настю.

Настя подозвала Анчара и стала кормить его всем, что было у неё на столе. Пёс по достоинству оценил американскую кухню. Он был спокоен и всем своим существом как бы говорил: «Тут нет для тебя опасностей, ни о чём не тревожься, я тебя охраняю».

Ела Настя с аппетитом, старалась распробовать, услышать запахи, привкусы заморских снадобий.

«И всё–таки это какой–то капкан, думала она, — Никто ко мне не идёт, никуда не зовут. И Роберт исчез, как призрак».

Были сомнения, роились в голове вопросы, но не было тревог и страха. За собственную жизнь она не опасалась. Кому она нужна? Зачем?.. Вот свободы её могут лишить. Кричал же тот странный мужичок: «там сетка!» Может и везде расставлены перед ней сетки? Может быть. Но она быстро обо всём узнает. Вот сейчас позавтракает, встанет и пойдёт в город. Пойдёт — и всё тут!

Чувствовала, как шевелится в ней бес озорства. Ни с кем она здесь не будет церемониться. Нужна она им. Привезли — значит, нужна.

Но плотно поев и выпив большой фужер резко газированного напитка, Настя ощутила усталость.

— Что это? Уж не вино ли? — спросила она у служанки.

— Не знаю. Спрошу у повара и буфетчика.

— Спросите непременно и скажите им, чтобы спиртного мне не присылали.

— Хорошо.

Девушка отвечала по–английски. Настя не все её слова разбирала, но смысл ответов ей был ясен. «Налягу на английский», — вяло подумала Настя.

На мягкий кожаный диван бросила подушку и, не раздеваясь, легла. И мгновенно уснула. Сон был глубокий, без сновидений. Ей приносили обед, потом ужин, но она так бы и не проснулась, если бы над ухом кто–то горячо и страстно не зашептал:

— Проснитесь! Тетушка Брохенвейс велела узнать, не больны ли вы?

Она очнулась и увидела Фиру. В коротком, обнажавшем половину груди платье, с красной розой в волосах, она была похожа на хорошенькую куклу. И Настя невольно потянулась к ней, коснулась плеча.

— Тебя зовут Фира? Так, кажется?

— Да, Фира. Меня послала к вам тётушка Брохенвейс. Она ищет Роберта. У нас пропал Роберт.

— Роберт? Это что, — собака?

— Не–е–т! Это наш Роберт, племянник дядюшки, мой двоюродный брат. Он с вами ехал… У вас с ним ничего не было? Нет?

— А что у нас могло быть? Не понимаю. Ваш Роберт мне совсем не нравится.

— Правда? Это правда? Скажите мне. А?..

— У меня есть жених, и мы скоро поженимся.

— Жених? А как его зовут?

— Владимир. Вольдемар. Я его очень люблю. А если любишь, то уж никого и знать не хочешь.

Настя видела, что Фира по–детски простодушна и не умеет скрывать свои чувства. Эта девушка–подросток, ещё не вступившая в пору совершеннолетия, страстно влюблена и боится всякого соперничества.

— Я тоже хочу замуж за Роберта, я его очень люблю, очень, очень!

В порыве нежности Фира бросилась на шею Насти и стала целовать её в щеки, шею, плечи.

— Ты молодая, тебе ещё рано.

— Нет, нет, — я взрослая, я люблю Роберта, люблю давно, с двенадцати лет.

— А сейчас тебе сколько?

— Сейчас?

Фира задумалась и погрустнела. Её большие телячьи глаза наполнились тревогой.

— Я вам откроюсь, хочу открыться. Тётушка Брохенвейс сказала: «О своём возрасте молчи как рыба!», и я молчу, но нельзя же скрывать вечно, от всех людей!

— И всё–таки… Человек вправе иметь тайну, хотя бы одну. Особенно, женщина. Она вся — загадка, и тем интересна, привлекательна для мужчины. Он стремится разгадать её и не может. Любопытство его распаляется. Ты видела ребенка, который стремится заглянуть внутрь, игрушки? У говорящей куклы он оторвет ногу, руку — посмотреть, что же у неё там говорит. Машинку разберёт на мелкие части… Так и взрослый.

— Да, да, — я тоже тайна. Мне нет ещё и пятнадцати лет, а тётушка Брохенвейс достала мне документы о совершеннолетии. Это для того, чтобы выдать замуж за мистера Стенли. И ещё она готовит мне двух «запасных игроков» — мистера Гордона и мистера Белонди. Но я не хочу, мне не нужны старые башмаки, — хочу Роберта, Роберта…

Она вновь кинулась на шею Насти и забилась в истерике. Настя гладила её волосы, плечи и утешала по–матерински; «Ну, ну, не плачь, моя девочка, всё так и будет, как ты пожелаешь. Да, да, так и будет».

Служанка внесла ужин. Наклонилась к уху Фиры, проговорила шёпотом:

— Тётушке Брохенвейс плохо. Она потеряла сознание.

— А-a!.. — в раздражении взмахнула рукой Фира. — Позови мне мистера Фишкина. Да скорей! Слышишь?

Служанка склонила голову, стала пятиться к двери. Было видно, что она боится Фиру.

Ужин принесли на одну персону. И большой кусок мяса для собаки.

— Ты можешь поужинать со мной. Садись, — сказала Настя.

Вошёл мистер Фишкин и встал у двери. В тех же белых брюках, босой.

— Я буду здесь, и пусть меня не ищут, — сказала Фира

— Мне затруднительно говорить неправду тётушке.

Фира взвизгнула, схватила со стола фужер и бросила в лицо Фишкину. Тот отпрянул и на лету поймал фужер. Потом, кланяясь, вышел.

Настя сделала вид, будто не заметила сцены. А Фира, тяжело дыша и раздувая ноздри, что–то бурчала себе под нос, но слов её Настя не различала. Сейчас она думала о том, как бы выудить побольше сведений у этой своенравной девицы.

Анчар приподнял морду, тряхнул ушами. И снова склонился над миской. Каким–то своим собачьим чутьём он определял, что хозяйке тут ничто пока не угрожает.

Служанка убрала посуду после ужина. Настя вынула из чемодана платье, тщательно разгладила его, стала одеваться.

Фира не уходила. Девушка до этого без умолку щебетала, но теперь вдруг затихла, села в уголок дивана.

— Куда это вы? — спросила она.

— Гулять. Поброжу по городу. Я ведь ещё тут ничего не знаю.

— Гулять? Как это гулять? А кто вам позволил? Кто вас провожать будет?

Настя медленно опустилась в кресло, поправила на коленях платье. На Фиру не смотрела, но чувствовала на себе её взгляд, полный недоумения.

— Может, вы расскажете мне, — заговорила Настя голосом, в котором угадывалось нетерпеливое раздражение, — что у вас тут за порядки? У кого я должна спрашивать разрешения, кому подчиняться?

Фира, казалось, ждала этого вопроса. Выпуклые глаза её сверкнули глянцевым агатом, пухлые губы тронула торжествующая улыбка.

— Узнаю Роберта! — воскликнула она. — Он таким образом заманил сюда не одну жертву.

— Жертву?

— А как вы думали! Он зовёт в гости, сулит райскую жизнь, и — раз! — капкан захлопывается. И вам уже одна дорога.

— Какая же?

— Её укажет вам тетушка Брохенвейс.

— Но я — баронесса Функ.

— Ну и что? Вы сегодня видели дюжину русалок. Они все — важные персоны, птенчики знаменитых семейств. Да только тут своё имя теряют. Придёт время, — и каждая заползёт в постель к нужному человеку.

— Как же они согласились?

— А кто их спрашивал? Все вместе они, как пучок петрушки, поступили на кухню тётушки Брохенвейс. А уж отсюда… Ах, — взмахнула рукой Фира, — разве тут в двух словах расскажешь? Вот станете с нами жить, и всё сами увидите.

Солнце, плавно летевшее весь день над океаном, к вечеру зависло над зелёными холмами и стало медленно погружаться за гребень лесов. Гостиная комната как–то вдруг потускнела, стала меньше, окна, хрустальные люстры, зеркала — потухли.

Фира, поджав под себя ноги, сидела в углу дивана и молча крутила на пальце какой–то брелок. Настя, не извинившись, сняла с себя платье и пошла в ванную комнату под душ. Она долго стояла под прохладными, секущими тело струями. Фира её раздражала. Девица эта не по годам умудрённая и практичная, сердитая на весь свет, казалось ей чужой, неприятной и даже в чём–то враждебной. «Но и с ней, — говорила себе Настя, — я буду мила, ласкова, — и, может быть, растоплю её сердце».

Возмущал её Роберт, и теперь уж не просто возмущал: она начинала его ненавидеть, и в душе зарождалось желание мстить ему за обман и предательство, которое, как она всё больше понимала, он, конечно же, совершил с этим переездом.

Садитесь сюда, — показала ей Фира на кресло у зеркала и пододвинула ящик с жужжащей крыльчаткой. Через сетку в раструбе нагнетался горячий воздух и сушил волосы. Это была новинка, в Германии Настя такого не видела.

Вошла служанка, что–то шепнула на ухо Фире, та взбеленилась и снова стала на неё кричать.

— Сюда, сюда принесите постель, а с моей тётушкой ничего не станет! Она сто раз умирала, — ей доктор поможет!

И вдруг преобразившись в смиренную и покорную, обернулась к Насте:

— Вы позволите мне переночевать здесь? Устала я от них. Только и слышишь: умирает тётушка, потерял сознание дядюшка! А придёшь к ним в комнаты — не пускают! Доктора, консилиум и ещё кто–то. Роберт, мой кузен, всем верховодит. А-а!.. — Фира махнула рукой. — Уж скорее бы!..

Служанка принесла постель, раскинула на диване.

Настя ушла в спальню и, облачившись в длинную ночную рубашку, нырнула под одеяло.

Южный вечер лишён тех многочисленных переходных, едва уловимых красок, какие бывают, например, в средней полосе России. Туг темень падает сразу, будто там в вышине что–то разверзлось. Холмы за окнами вдруг почернели, и над ними неярким холодным огнём заалело зарево. Окна темнели на глазах, и в комнате сгущался сумрак.

— Можно к вам в постель? — раздался голос Фиры.

— Да, да — конечно. Ложитесь, места хватит.

Фира прошлёпала босиком по полу, кошкой вспрыгнула на кровать и, скользнув под одеяло, вдруг присмирела. Было слышно, как она дышит — неровно и взволнованно.

— Можно с вами откровенно?

— Сделай милость. Я буду рада.

— Откровенность — не мой стиль. Я людей не люблю и даже боюсь их. Не верю я и вам — до конца не верю, как себе, но я не могу оставаться наедине со своими мыслями. Устала от них.

— Я рада, что ты мне доверяешь. Готова помочь тебе, если, конечно, будет необходимо.

Фира прильнула щекой к груди Насти и забилась в конвульсивных рыданиях. Из груди её со всхлипами и визгом вырывались слова — то английские, то немецкие, а то и ещё на каком–то совершенно непонятном языке.

— Роберт, Роберт… Подлец и негодяй! Уходит в дом чикагского банкира. Он женится на деньгах, на банкирском доме, где будет управляющим совета директоров.

Успокойся. Вытри слёзы и расскажи толком, — на ком он женится, когда. И если он её любит, то пусть уходит! А ты молода, красива. Посмотри в зеркало, когда ты не плачешь. Тебя любой принц полюбит. Только не плачь. Печали нас старят, уводят с лица румянец.

Фира постепенно успокаивалась, затихала, грудь её лишь изредка сотрясалась рыданием. Заговорила тише и внятнее.

— Простите, когда я волнуюсь, говорю на идиш. Это язык моих предков, но я его не люблю и плохо знаю. Я буду говорить на немецком, ведь вы немка.

— А сколько языков ты знаешь?

— Я с тётушкой объездила много стран, и всюду за три–четыре месяца осваивала язык. Я понятливая и память у меня хорошая.

— А дядюшка? Он серьёзно болен?

Да, очень, очень болен. У него — сосуды. Как услышит новости с биржи о курсе акций, о движении ценных бумаг, — сразу начинается маета, а потом — весь набор: сердце, голова, врачи, уколы, таблетки.

— Но зачем же он слушает эти новости?

— Он очень богат, а чем богаче человек, тем больше забот и тревог.

— А тётушка? И она больна?

Тётушка — кобра трёхголовая, я её ненавижу! Разъелась до безобразия. Ей сделали персональное кресло, но она и в него не может втиснуть свой зад. Только и слышишь: ох да ох! Только и снуют врачи, адвокаты.

— А зачем же адвокаты?

— Она переводит на себя всё — деньги, заводы, гостиницы… Дядя ещё не умер, а она уже все оформляет. Боится завещания. В день раз десять спросит: «Где завещание, — покажи!» А он сморщится, как от зубной боли: «Нет завещания, нет!», и хватается за сердце. А она повернётся к двери, прошипит: «Чтоб ты сдох, вонючий козел!» и уползает…

Негромко и плавно текла беседа двух девушек, вчера ещё не знакомых. Собственно, это была и не беседа, а душевные излияния Фиры. Настя лишь изредка задавала вопросы и снова молчала, слушая исповедь чужой и малопонятной души.

«Еврейка! Она еврейка», — думала Настя. «Они бедные, забитые, их преследуют», — снова вспоминала она часто слышанные в детстве слова о евреях. Они очень умные, они все таланты, гении. О таком писала «Комсомольская правда». Супер гений Буся Гольштейн — скрипач, композитор, поэт. Он и книги читал быстро. Р-раз! — и прочёл роман. В день — два романа, три… Таким он вошёл в сознание. Помнила, как директор школы Дора Моисеевна ходила по классам и, потрясая газетой, говорила, почти кричала: «Читайте! Читайте! — Вы узнаете, какие бывают на свете дети!» И она читала. И вслух в классе, и дома — всем домашним. Ей тогда тоже хотелось попасть в газеты, чтобы и о ней, как о Бусе Гольштейн, говорили, говорили…

За окном, опустившись к самой земле, точно глаза живых существ, сияли звёзды. Неяркие всполохи космических вспышек метались но небу. На фоне звёзд отчетливо рисовался запрокинутый на подушке профиль Фиры. Нос у неё был прямой и высокий, как у древнего рыцаря. Под простынёй горячо и трепетно дышало девичье тело. И здесь, как и на пляже, она была раздета.

— Фира, скажи мне, пожалуйста; почему вы все не носите купального костюма? У нас в Германии девушки стыдливы. Обнажённую лишь мать да близкая подружка увидеть может.

— Нравы и у нас, в Америке, сродни вашим, — пожалуй, и построже будут. Расковать стыдливость, воспитать культ тела и обучить девицу управлять своими чарами — такова цель института тётушки Брохенвейс.

— Института?

— Да, института. В России при царе был Институт благородных девиц, и там нашу сестру обучали танцам, светским манерам и всяким атрибутам красоты. У нас тоже — танцы, манеры, иностранные языки, но сверх того — и это главное — искусству гипнотизировать мужчину, подчинять его своей воле. В России был институт девиц, а у нас — институт невест.

— Невест?.. Странно. Невеста, если её полюбят, и без того желанна, и чем она скромнее, тем приятнее для мужа.

Фира при этих словах запрокинулась на подушке, её нос вздымался вверх, стал острым, как кончик ножа. Тело её вздрогнуло от нервического припадка смеха.

— Мне странно слушать ваш детский лепет, хотя вы и баронесса, и старше меня. Одно дело быть женой и торчать на кухне, а другое — диктовать мужу. Кто бы он ни был — банкир, магнат, генерал, король. Диктовать, диктовать добиваться решений, нужных нашему народу.

— Американскому?

— Нашему! — слышите вы? — Нашему и только нашему! А в Америке нет народа, тут сброд скотов и идиотов, скопище рабов, которым нужны палка и кнут. И во всей Европе нет народа, и там толпы дряхлых дураков, готовых умирать за маньяка Гитлера. Какой же это народ, если он по своей охоте лезет под пули и бомбы? Народом достоин называться тот, кто управляет, кто движет массами людей и перстом невидимым указует, кому жить, а кому сойти со сцены. Но и те, кому предписано жить, должны работать до седьмого пота. Мы назовём их свободными, дадим конституции и со школьной скамьи приучим к слову «демократия». Но при этом они будут работать от зари до зари и веселиться, не снимая кандалов.

Фира говорила бойко и горячо, фразы, видно, были давно заучены и она сыпала их, как горох. Настя догадывалась, какой народ должен управлять миром, но чтобы не обнаружить своих пристрастий, не задавала вопросов и вообще делала вид, что речи эти о «народах» ей скучны и она плохо понимает собеседницу. Чтобы закрепить это впечатление, она постаралась заснуть и, действительно, скоро заснула,

Проснулась Настя поздно. Южный жаркий день вовсю сиял над океаном. И гряда холмов, черневшая вчера вечером у горизонта, тонула в дрожащем мареве.

Фиры не было. И не было никаких следов от её присутствия. «А была ли Фира? — подумала Настя. — Она как ночная бабочка: вспорхнула — и нет её».

Принесли завтрак. И не успела она приступить к трапезе, как в дверях, весёлый и беспечный, появился Роберт.

Заговорил по–свойски, фамильярно:

— Вам никто не мешал, и вы, как я надеюсь, хорошо отдохнули.

— Вы правы, мне никто не мешал. Садитесь завтракать.

— Разве что кофе выпью — с удовольствием… Настенька, милая, у меня нет времени, а сказать нужно так много.

— Говорите.

— Во–первых, о приёме. Пусть вас не смущает равнодушие хозяев. Они в глубоком нокауте, едва дышат, — им не до нас с вами, да в сущности, тут один хозяин, — это я. Теперь о деле. Вы будете всё время находиться с девочками и говорить с ними по–русски, только по–русски. Они через год отправятся в Россию.

— Они поступят в русские институты?

— Может быть, но в конечном счёте им надлежит сыграть роль более важную, решить задачу более интересную, чем получить образование.

Настя делала вид, что ничего не знает, и особого интереса к разговору не проявляла.

— Настенька, дорогая, мы однажды уже говорили откровенно, очень откровенно, хотя, может быть, мне не стоило так скоро обнажать наши дела. Сейчас, в эти дни, в Германии один за другим на милость победителя сдаются города, теперь уже не только в восточной зоне, но и в западной, Банки шлют нам золото, драгоценности и валюту. Всё это надо принимать, размещать в других странах.

— А русские? Они разрешают?

— Русские?.. Кто же их будет спрашивать? В банках сидят по большей части наши люди, члены нашего братства. Дело русских — война, они убивают, и их убивают. У них, как, впрочем, и у немцев много видов вооружений: самолёты, танки, артиллерия, флот. Наконец, — граната, автомат, штык… У нас же всего два вида оружия: деньги и средства массовой информации. Это газеты, радио, кино, театр, эстрада, а теперь ещё и телевидение. Кино дома! Мы наладим такую веселящую индустрию, что человек забудет, зачем он на свет появился. Самую дикую ложь мы будем вколачивать в мозги, как гвозди. Не поверят лектору, — призовём учёного, усомнятся в нём, — выпустим артиста, певца, танцора… Ложь–то не только в слова можно одеть. В сущности, всю нашу стратегию можно выразить двумя словами: деньги и ложь. Кто имеет деньги, тот обольстит и обманет, и любого лжеца купит. Политики будут спорить о социальных системах, а мы будем покупать политиков. И уж совсем хорошо, если мы политику или генералу да ночную кукушечку под одеяло запустим, — из тех, которых вы сегодня видели на берегу.

Наступила пауза. Настя пыталась переварить обильную порцию неслыханных и неожиданных откровений, а Роберт, точно искусный психолог, следил за каждой чёрточкой её лица, пытаясь понять, какую работу произвёл он в душе и сознании этого молодого существа. Он понимал, что именно сейчас он заканчивает начатую ещё на теплоходе кладку фундамента нового мировоззрения Насти, и от прочности этой кладки будет зависеть прочность всего здания, всего каркаса нового человека — важного субъекта их сатанинского братства.

— Видишь ли, Настя, — Роберт неожиданно перешёл на «ты», — пока русские воевали и одерживали победы, умные люди думали: а как же всё–таки можно их одолеть, одолеть русского человека. И пришли к выводу, что в открытом бою его не сломить. Его, как дитя малое, надо иначе воспитывать, нужно исподволь, шаг за шагом, изымать из него всё человеческое, изымать всё, чем он силён как личность, как характер, как представитель нации. И тогда явится пастух и погонит стадо баранов, куда нам надо. Слышишь?

— Слышу, но не понимаю, зачем нужно побеждать русских.

Настя старалась быть спокойной. Нелегко ей давалась тихая размеренная речь, но она помнила: спокойствие — её оружие, другого у неё в этой ситуации не было.

— А вот это, — воскликнул Роберт, — вопрос, который мы отложим до следующей беседы! Уверен, когда вы услышите на него ответ, поймёте: другого выхода у наших братьев нет. Или мы загоним русский народ в клетку, или он затолкает туда нас и, как Стеньку Разина, повезёт по городам и весям — до лобного места. И вот что любопытно будет узнать вам, любезная. Судьба толкнула вас в нашу ложу: дверцы захлопнулись, выхода отсюда нет.

— А если я не хочу работать против своего народа?

— Вы уже работаете против него. И стоит вам сойти с этой дороженьки, вы тотчас попадаете в горячие объятия НКВД. И вместе с вами на голгофу взойдут ваш батюшка, ваша матушка и все РВН.

— Что это — РВН?

— Родственники врага народа. Так что лучше уж оставайтесь с нами. У нас и еда вкусная и постель мягкая, и замки, теплоходы, самолёты — всё в лучшем виде и всё к вашим услугам. А теперь прошу извинить.

Роберт решительно поднялся.

— Меня ждут дела.

Он вышел не простившись.

Настю этот разговор не привёл в замешательство, она его ждала, — собственно, это было продолжение той милой беседа, которую вёл с ней Роберт на теплоходе. Она поняла: её ловко заманили в ловушку, и деньги на выкуп замка были лишь наживкой, на которую она клюнула. А угроза родителям была реальной, невыносимо страшной… Значит, она должна принять условия опасной игры и постараться быть лучшей исполнительницей своей роли.

Через час с небольшим после ухода Роберта к ней вбежала Фира и, сияя от счастья, прокричала:

— Собирайтесь! Мы едем, мы едем кататься на Робертовой яхте! Она уже вышла из Майами и летит к нам на всех парусах. Одевайтесь же! Роберт приказал. Он будет ждать нас на лодке у пирса.

Вскоре Настя и Фира поднялись по веревочной лестнице из лодки на яхту «Юдифь», где их встретил капитан и провёл в нижний этаж носового отсека. Здесь, под капитанским мостиком, в четырёх комнатах с двумя туалетами и бассейном, располагалось «Гнездо хозяина». Фира, не скрывая радостного возбуждения, бегала по каютам, а Настя, уже повидавшая роскошь европейских богачей, стояла на красной розе китайского ковра, поражённая искусством мастеров, сотворивших это диво.

В приоткрытую дверь она увидела, как Фира, замерев от любопытства, подслушивала разговор, доносившийся из глубины дальних помещений. Настя подошла к иллюминатору и залюбовалась открывшейся ей картиной. Где–то под полом ровно и едва слышно урчали двигатели судна и по тому, как летела над волнами «Юдифь», можно было судить о мощности силовой установки. Вдалеке от яхты спокойно и плавно катил волны океан, а навстречу им от носа яхты, клубясь и пенясь, устремлялась белая полоса вздыбленной воды. Невнимание хозяев, оставивших Настю одну, обижало её, но не настолько, чтобы испортить настроение. «Роберт ко мне безразличен, — думала Настя, — но это и хорошо. Не будет заявлять претензий».

В дверях тем временем показалась Фира. Запустив руки в свои роскошные волосы, она качала головой, сотрясалась в рыданиях и ругала Роберта последними словами. «Подлец, мерзавец, — он весь изолгался и хочет только денег! У него две невесты, он сказал капитану: «Катать их на яхте, выполнять все прихоти». Он дурит им голову, я вот напишу письма…»

Фира кинулась Насте в объятия, продолжала сквозь слёзы:

— А вас он числит третьей. Говорит: очарован баронессой–немкой.

— Ты не ослышалась?

Нет–нет, он сказал капитану, что вы будете с ним всегда, во всех путешествиях, — гражданская жена и секретарша…

— Но Фира… Он ничего мне не говорил. Я не люблю его, и у меня есть жених.

— Жених?.. Где он? Продиктуйте мне адрес, и я дам ему знать. Пусть он вас заберёт, а я помогу, я всё устрою.

— Я и сама…

— Сама? Забудьте об этом думать! Вы пленница! Вас никуда не пустят, и писем вы не пошлёте. Я знаю. Он деспот, палач, он всё может! Только он один обладает здесь властью. И вы ещё попляшете в его сетях!

Фира записала номер телефона генерала фон Линца и кошкой метнулась на палубу. Её не было долго, минут тридцать. И Роберт в каюте не появлялся. Настя сидела у иллюминатора, смотрела в бирюзовую даль океана, но уже не видела красоты безбрежных далей: ей слышался грохот боя, залпы орудий пряхинской батареи, рисовалось лицо матери, сидящей у окна и ждущей писем от своей Настёны и от мужа–генерала, затерявшихся где–то на полях войны в Германии,

Наступил апрель, русский фронт катился к Берлину, — Настя знала это, хотя последних известий не слышала. Ей теперь хотелось домой, только домой, к маме и чтобы вслед за ней приехал в Москву Пряхин. Странным образом разрешились её томления. Там, под Ленинградом, она впервые увидела Пряхина — самого молодого лётчика эскадрильи. Чем–то он задел её сердце, тронул смутную, сладкую мечту о любви, но ни сам он, ни мимолетно вспыхнувшее влечение не казались ей серьёзными. И хотя она попросила отца перевести её из авиации в батарею Пряхина, там, увидев своего рыцаря в будничной боевой обстановке, она будто бы и остыла к нему, и вновь обрела спокойствие. А теперь, разделённая с ним океаном, вдруг поняла: она любила и продолжает любить его, и не мыслит без него своей жизни.

Но тут метеором ворвалась Фира, повисла у неё на шее, зашептала:

— Летят! Они вылетают сегодня. Завтра будут здесь.

— Кто?

— Фон Линц и его друг, — видно, это твой жених!

— Но как ты узнала?

— Позвонила в Германию. Радист на яхте — мой приятель, Он меня связал в фон Линцем.

Фира подхватилась и побежала оглядывать все комнаты. А вернувшись, вцепилась в локти Насти и горячо зашептала в лицо:

Я слышала, всё слышала: Роберт хочет сделать тебя наложницей, как он поочередно тащил в постель всех наших девчонок. Говорил, это нужно им для практики, для усвоения приёмов любви. И тебя хочет так же… Но скажи: тебе это нужно, нужно? У тебя жених, беги от Роберта, а я вам помогу…

Дверь распахнулась, и с палубы вошёл моряк, пожилой, с усами.

— А, помощник капитана! Что вы нам скажете? Где мой кузен? Он что, не знает, что невежливо пригласить на яхту дам и оставить их в одиночестве?

— Срочные дела. Мне велено вам доложить. Не прикажете ли подать чаю, кофе или фруктов?

Подайте и то, и другое, и третье, и ещё вина и шоколада.

— Слушаюсь!

Моряк вышел.

У Роберта сейчас горячка, он со всей Германии тащит деньги. Банкиры там боятся русских, и все ценности, всю валюту качают по нашим каналам — в Америку, Аргентину, Бразилию… Но больше — к нам, в Майами, и на Кубу. Деньги нужны им для новой войны.

Но зачем война? Кому нужно убивать молодых парней?

— Наивная! Я вижу, ты ничего не смыслишь в политике. Америке, Англии, Японии нужна нефть, а нефть — на Ближнем Востоке и в России, Если мы не возьмем её силой, то русские и арабы станут богатыми, а мы нищими. Неужели ты думаешь, что Америка это допустит? Мой дядя — банкир, у него активных денег четырнадцать миллиардов.

— Но твой дядя болен, и тётушка больна…

— Ну это уж… — Фира сверкнула чёрными выпуклыми глазами, — Дядя потому и болен, что беспокоится о капитале. А тебе я скажу, и ты это хорошо запомни; несколько банкирских домов плетут паутину вокруг Роберта, хотят опутать, захомутать. Быть с ним рядом опасно, — он как солнце: подлетишь к нему — крылышки опалишь. Завтра я всё устрою для твоего побега. Будут билеты на самолёт — в Мюнхен, Цюрих, — куда захочешь.

— В Москву полетим.

— В Москву?.. Зачем тебе, немке, Москва? Ну, да ладно: Москва так Москва. Закажу билеты на троих,

И на собаку.

В соседней комнате послышались мужские голоса. Это были Роберт и капитан.

На следующее воскресенье на вечер была снова назначена прогулка на яхте. Был проложен маршрут и определено время плавания — трое суток. Роберт пригласил друзей; несколько семей из Майами, артистов из театра оперетты, четырёх девочек из тётушкиной школы. Прилетевшие фон Линц и Пряхин тоже получили приглашение. И как только они ступили на корабль и разместились по отведённым им каютам, Фира пригласила их к себе в трёхкомнатную каюту–салон, ранее принадлежавшую тётушке Брохенвейс, а теперь торжественно подаренную любимой племяннице.

Фира была дочкой младшего брата Брохенвейс, с младенчества воспитывалась в доме бездетной тётушки, а Роберт являлся сыном умершего в молодости среднего брата дядюшки, Между кузеном и кузиной подспудно, по мере приближения смерти тётушки и дядюшки, закипала борьба за обладание одним из крупнейших состояний в Америке. Им, конечно, можно было пожениться, но об этом не было и речи: ни тётушка, ни дядюшка не хотели этого. Роберт был молод, умён и красив. Он рассчитывал жениться на новых миллиардах и удвоить, а то и утроить свои капиталы. Тётушка разделяла эти планы, но с тем условием, чтобы её капиталы после её смерти перешли в собственность Фирочки. Жаль только, что до сих пор никто не знал размеров тётушкиной доли, — скряга–дядюшка хранил в сейфе своё завещание, — но все подозревали, что и дядюшка, и его племянник плетут интриги вокруг нежеланной и постылой девчонки, — вплоть до объявления её прихваченной болезнью Дауна, то есть умственно дефективной. И Фира чутьём дрессированной овчарки слышала за своей спиной нечистую игру, но, конечно же, не могла соперничать в интригах со всесильным Робертом. Впрочем, несколько миллионов наличными у неё имелось. Часть из них она готова была потратить на судей и адвокатов.

Эпизод с фон Линцем и Пряхиным был её первым серьёзным шагом в борьбе за свои интересы.

Фон Линц прилетел в Майами под именем австрийского банкира Лизенберга, а Пряхин — его секретаря Иоганна Дюрера.

Фон Линц явился к Роберту с повинной и с горячим стремлением вновь вернуться в ложу и служить «братьям», как служил он им всю войну. Роберт тепло принял его.

— Я верил, что вы вернётесь. Ведь вы же знаете: покинуть нас — равносильно самоубийству. — При этом он пристально и благосклонно посмотрел на Пряхина: дескать, ты молодой, запомни это, — А теперь идите к моей кузине, она вас ждёт.

Провожая их взглядом, Роберт подумал: «Генералу мы найдем дело в новой Германии, а этого русского молодца покрепче привяжем к ложе и, может быть, дадим в жены одну из птичек тётушки Брохенвейс. Молодой, умный, при нашей–то помощи стремительно пойдёт наверх».

Возможно, следовало женить его на Фире. Тогда бы она жила в России и не претендовала на часть наследства. Была у него и такая мысль: породниться через неё с ещё одним банковским домом — Чикагским, например, или Детройтским. Но тогда возможны интриги, потянутся руки к его миллиардам. Где–то стороной шли мысли о тайном сговоре за его спиной Пряхина и Насти. Чувствовал, знал: тянутся они друг к другу, но допустить развития их отношений никак не мог. Настя, как заноза, всё глубже вонзается ему, Роберту, в сердце, сладко томит и манит. Он в эти дни только и думает о ней и ничего другого не может придумать, как только держать её возле себя в роли секретарши. Но это до женитьбы. Жениться же он может только на деньгах, и непременно на миллиардах. Он должен быть всесилен не только в ложе, но и в мире финансовом. Сейчас он контролирует Совет майамских банков, а должен возглавить империю — Майамскую, Чикагскую, Детройтскую… Может быть, его руки дотянутся и до Нью — Йорка.

Настя могла быть только невидимкой, певцом за сценой, — другой роли для неё не было. «Сегодня надо многое решить…» — думал он, ещё не зная хорошенько, что он будет решать и каким образом.

К нему в каюту собирались деловые люди — директора банков, их дочери. Роберт пригласил всех к столу. Началась деловая беседа, каждый имел здесь свой интерес, и разговор принимал всё более оживлённый характер. Роберт много ел и пил, — пил, причём, больше обычного, и это заметили его собеседники. В самый разгар беседы он неожиданно поднялся»

— Я выйду на палубу, освежусь.

Он пошёл на другую сторону носовой палубы. Ночь была тёплой, звёздной. Внизу, рассекаемые кораблём, шелестели волны. Близилась полночь. Он стоял у поручня носовой палубы, смотрел на дверь Фириной каюты и думал, как бы оттуда выманить Настю. И оторопел: Настя сама вышла из каюты и, не видя Роберта, встала у поручней недалеко от него. Роберт подошёл к ней и, горячо, взволнованно дыша, взял её за руки.

— Настя!.. Хочу поговорить с вами, начистоту, решился, наконец.

— Что вам угодно, сударь? — спросила Настя, высвобождая руки.

Тон её голоса, холодный и даже враждебный, задел его самолюбие. Он схватил Настю за плечи, привлек к себе, попытался поцеловать. Настя сопротивлялась, ударила его по щеке.

— Как вы смеете? — раздался её голос.

И тогда Роберт, уязвленный таким отпором и разгорячённый вином, рванул на ней платье. Настя вскрикнула и вновь ударила Роберта. Как раз в эту минуту в дверях каюты появился Пряхин и в свете, вырвавшемся из открытой двери, увидел потрясшую его сцену: барсом подскочил к Роберту, приподнял и — швырнул за борт. Роберт вскрикнул, и крик его тотчас потонул в ночи. Его никто не услышал, и никто не заметил происшедшей сцены. Корабль, шелестя волнами, продолжал свой путь.

— Что же мы наделали? — испуганно прошептала Настя.

Пряхин тяжело дышал.

— А ничего… Мы ничего не знаем, никого не видели.

— Конечно, конечно. Однако же…

Она ощупала своё порванное платье.

— Пойди в спальню, там на спинке кресла висит халат.

Бросив за борт платье, Настя облачилась в халат и привела в порядок причёску.

— А теперь… Как ни в чём не бывало пойдём в Фирину каюту.

Фира, торжественно сияя чёрными глазами и протягивая каждому из них билет, сказала:

— Через два дня вылетаете в Москву. Только просьба: Роберту — ни слова. К вашей гостинице подойдет автомобиль, — улыбнулась она Пряхину, — и в нем будем я, баронесса Функ и Анчар.

Она взглянула на Настю.

— Я всё устрою. И всё будет о-кэй!

Вошёл капитан. Встревоженный, почти испуганный, спросил:

— Где мистер Роберт?

Все пожали плечами: не знают они, где мистер Роберт.

Утром, во время завтрака, никто не спрашивал о Роберте. Если капитан что–то и подозревал или знал о ночной трагедии, то молчал сознательно, — таинственным и страшным для него было исчезновение хозяина. Все другие из соображений такта не пытались установить место, где и с кем уединился Роберт. И на другой день, и потом, когда все сходили по трапу, покидая корабль, никто не спросил о нём. Роберта всегда окружала тайна…

В условленный день и час генерал фон Линц, Пряхин и Настя вылетали из аэропорта Майами.

Судьба Роберта их уже не интересовала. Каждый был занят мыслями о доме.

Они знали, что у стен Берлина заканчивалась Вторая мировая война, а где–то уже зачиналась война очередная, на этот раз без применения пушек. Но она была ещё впереди.

Примечания

1

Беспорядочное вихревое течение.

Content

БАРОНЕССА НАСТЯ
Иван Дроздов
Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Примечания