Гризли (сборник)

© ООО «РИЦ Литература», состав тома, вступительная статья, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2015

* * *

С замиранием сердца…

По оценке ряда литературоведов, понятие «приключенческая литература» начинает складываться в середине XIX века. Именно ко второй половине позапрошлого столетия и к началу прошлого века относятся произведения, объединенные под одним переплетом в этой книге.

В 1850–1860-е годы появляется массовый детский читатель, интересы и предпочтения которого во многом совпадают с интересами взрослого читателя, то есть с модой на ту или иную литературу. И книги о приключениях были востребованы читателями разных возрастных групп. Более того, в те времена они способствовали формированию нравственности, представлений о поведении человека в обществе.

Одним из главных признаков приключенческого жанра является острый, динамичный сюжет, и именно сюжет здесь определяет характеры, диктует, каким быть герою. А если действие происходит, как правило, в экзотических местах – в джунглях, горах, в бурных волнах океана – это дает и познавательный, и сильнейший эмоциональный эффект.

* * *

Три из шести произведений, включенных в этот сборник, объединяет место действия – Индия, а два из них – и время: период восстания сипаев (1857–1859), которое началось вследствие недовольства колонизаторской политикой Англии. (Сипаи – солдаты-индусы, служившие у англичан, под началом английских офицеров.) А еще во всех трех произведениях главным героям – людям помогают их верные друзья – животные.

Итак, перед нами «Заклинатель змей». Автор книги, Луи Русселе (1845–1929) – французский географ и путешественник. В 1863 году он был направлен в Индию с поручением выявить и описать памятники французского влияния в Декане – так называется плоскогорье во внутренней части полуострова Индостан. Франция не желала забывать того, что еще не так давно, в XVIII веке, пользовалась серьезным влиянием в этой далекой стране… В 1865–1868 годах Русселе при содействии уже английского правительства предпринял поездку во внутренние области Индии, остававшиеся под влиянием местных князей. Он проводил этнографические и археологические изыскания, одним из первых исследовал буддийские памятники в Санчи, в том числе первую в истории ступу, возведенную в III в. до н. э. Результаты исследований Русселе изложил в ряде статей в журнале «Tour du monde». Выполненные им во время индийских путешествий уникальные фотографии представлены в музее издательства «Гупиль» (Бордо, Франция).

Свои богатейшие впечатления от экзотической страны Русселе использовал в художественных произведениях. Главный герой «Заклинателя змей» пятнадцатилетний Андре Буркьен – потомок французского генерала и знатной индийской принцессы, сын плантатора, занимающегося разведением индиго. Один из вождей восстания сипаев, принц Нана-Сагиб, бьет ножом в спину отца Андре, похищает его юную сестру Берту, сжигает факторию Буркьенов. Чудом оставшийся в живых молодой человек в компании двух преданных ему индусов отправляется на поиски сестры. В опасном путешествии немало полезных услуг друзьям оказала дрессированная обезьяна…

В повести Луи Русселе проявляет себя и как блестящий рассказчик, и как исследователь. В стремительно развивающееся действие он умело вплетает замечательные описания индийской флоры и фауны, светских и религиозных обрядов, легенды и предания.

* * *

Автор «Приключений юного раджи» Уильям Генри Джайлс Кингстон (1814–1880) родился в Лондоне, но значительную часть жизни провел в Португалии, в Опорто (ныне Порту) – «городе портвейна», где у его отца был винный бизнес. Уильям тоже участвовал в этом бизнесе, но нередко отлучался и в Англию, и в морские путешествия, ведь море манило его с детства. А еще он пробовал себя в литературной деятельности. Его первая книга вышла в 1844 году, но настоящая известность пришла к нему после написанного для детей «Китобоя Питера» (1851), который пользовался таким успехом, что Кингстон решил оставить бизнес и целиком посвятить себя созданию приключенческих произведений. В этом жанре он написал более 130 книг.

В «Приключениях юного раджи» мы с волнением следим за тем, как преодолевает всяческие препятствия главный герой книги Реджинальд Гамертон, прибывший в Индию на поиски документов, свидетельствующих о его происхождении и о правах на наследство. Молодой человек оказывается в водовороте трагических событий: начинается восстание сипаев, которые не щадят не только англичан, но и своих соплеменников, симпатизирующих колонизаторам. В среде индийцев предательство становится нормой. К счастью, у Реджинальда есть верные друзья и самая надежная спутница, не раз спасавшая его от смерти, – ручная тигрица…

* * *

Трудно найти другого европейского литератора, который рассказывал бы об Индии с такой же художественной конкретикой, как английский поэт и прозаик Джозеф Редьярд Киплинг (1865–1936). Он родился в Бомбее, в Британской Индии. В пятилетнем возрасте был отправлен на учебу в Англию, но в 16 лет вернулся и устроился помощником редактора газеты в Лахоре (ныне Пакистан). В 1886 году вышла его первая книга стихов, а в 1888-м – «Простые рассказы с гор». В конце 1880-х годов Киплинг много путешествовал, а затем обосновался с молодой женой в Америке, в штате Вермонт. В 1890 году был опубликован его первый роман «Свет погас». В 1894–1895 годах выходят его знаменитые «Книга джунглей» и «Вторая книга джунглей», написанные на основе ярких впечатлений об Индии. Благодаря этим книгам писателя считают основателем нового литературного жанра рассказов о животных. Потом Киплинги вернулись в Англию. В 1901 году вышел роман «Ким» – прощальное слово писателя к Индии, а через год – книга для детей «Сказки просто так», материалы для которой Киплинг начал подбирать в Южной Африке, где провел по совету врачей несколько зим. Еще были два сборника сказок Старой Англии, объединенные рассказчиком – героем английского фольклора эльфом Паком.

Но вернемся к «Книгам джунглей». Обе они наполнены радостью проникновения в мир, не тронутый цивилизацией. В этих книгах возвеличиваются жизненные условия, основанные на суровой борьбе за существование. В них воспеваются Законы Джунглей, утверждающие неограниченное право сильного и обязательное послушание для слабого. В них прославляется идеал «естественного» человека, ощущающего свое родство с животным миром. И в конечном счете в них сильнее всех зверей оказывается человек.

Несколько историй, включенных в «Книги джунглей», рассказывают о Маугли – ребенке, воспитанном волками. Но, помимо всем известного Маугли, в этих книгах есть другие интересные персонажи. Один из них – Маленький Тумаи, герой одноименного рассказа. Потомственный погонщик слонов, мальчишка с любовью и уважением относится к этим огромным благородным животным. И один из его «подопечных» платит добром за добро – берет Тумаи с собой полюбоваться не виданным ни одним человеком зрелищем – танцем слонов…

* * *

Огромный вклад в литературу о животных внес американский писатель Джеймс Оливер Кервуд (1878–1927). Он родился в городке Оуоссо, затерявшемся в лесах штата Мичиган. Он часто пропускал уроки ради увлекательных прогулок по лесным дебрям. Исключенный за это из школы, Джеймс сумел поступить в Мичиганский университет, по окончании которого стал редактором газеты «Ньюс трибьюн» в Детройте. Страсть к путешествиям – на лыжах, на собачьих упряжках, на каноэ – осталась у Кервуда на всю жизнь. И большинство его книг созданы под непосредственными впечатлениями того, что он видел, слышал, переживал лично. В 1908 году, когда Кервуду было уже тридцать лет, вышел его первый роман «Мужество капитана Плюма». За последующие 19 лет он написал более тридцати повестей и романов – анималистических, приключенческих, исторических. Наибольший успех имели его книги о животных. В них Кервуд рассказывает об удивительном мире зверей, их поведении и психике, а также о сложных отношениях их с человеком. Действие подавляющего большинства его произведений разворачивается в суровых природных условиях на севере Американского континента. Под стать природе и герои книг – мужественные, аскетичные люди, всегда готовые, если это необходимо, пойти на риск.

Именно такими предстают перед нами персонажи «Охотников на волков» – молодые американцы Вабигун и Родерик, собравшиеся в нехоженые, дикие северные леса на длительную, многонедельную зимнюю охоту в сопровождении старого индейца Мукоки. Они бьют и пушного зверя, и волков – за каждый скальп серого хищника власти платят по 15 долларов, очень неплохие по тем временам деньги. Наибольшую опасность для охотников представляют, как выясняется, не только страшные снежные бураны, не только свирепые четвероногие разбойники, а индейцы из племени вунги, ставшие на путь грабежа и разбоя. А тут еще в руки главных героев попадает план с местонахождением золотоносной жилы…

Заглавный герой книги «Гризли» – Тир, огромный бурый медведь гризли, близкий родственник наших сибирских косолапых. Он обитает в Скалистых горах, в местах, куда доселе не забирались ни охотники, ни золотоискатели. «Медведь этот был личностью весьма своеобразной», – пишет о нем Кервуд. Впрочем, все изображенные этим писателем животные – личности, даже маленький черный медвежонок, волею судьбы ставший спутником Тира. Медведя-великана пытается выследить вместе со своими товарищами охотник, литератор-натуралист Джим Лангдон. Противостояние зверя и людей заканчивается весьма неожиданным образом…

* * *

Еще севернее, в лесных дебрях и на снежных равнинах Канады, в одной из меховых компаний начал свою карьеру восемнадцатилетний Роберт Майкл Баллантайн (1825–1894), будущий писатель и художник. Он родился и получил образование в Эдинбурге (Шотландия), туда же и вернулся в 1847 году, работал там в издательской фирме. Первая его книга «Гудзонов залив» была во многом автобиографичной. После ряда произведений, посвященных похождениям в Канаде, в 1858 году Баллантайн выпустил свой «Коралловый остров», имевший огромный успех у читателей. Он создал более 80 повестей и романов, не похожих друг на друга; действие в них разворачивается на море и на суше: в Бразилии, Новой Зеландии, Индии… Его имя одно время было настолько популярно в Англии, что его называли соперником Жюля Верна.

«Коралловый остров» относится к литературному жанру «робинзонад» – повестей, получивших такое название по «Робинзону Крузо» Дефо и повествующих об изоляции одного человека или группы людей от цивилизации, об их борьбе за жизнь. Герой «Кораллового острова» Ральф, сын моряка и внук капитана, в 15 лет решает совершить путешествие по южным морям Тихого океана. Корабль терпит крушение, и Ральф вместе с двумя своими юными приятелями оказывается на необитаемом острове. Здесь присутствуют все атрибуты «робинзонады»: заброшенная хижина со скелетом, кровожадные туземцы, жестокие пираты и, конечно, незабываемые описания природы, в том числе подводного мира. Оптимизм, храбрость, трудолюбие, крепкая дружба помогают подросткам преодолевать трудности…

* * *

И сегодня, в начале XXI века, когда в массовой литературе правят бал детективы и фантастика, приятно посидеть вечерком с книгой, рассказывающей о героях и авантюристах былых времен, проследить с замиранием сердца, как в детстве, за их удивительными приключениями, окунуться в тот наполненный светом мир, когда жизнь виделась полной романтических тайн, когда добро и зло различались очень легко и когда добро обязательно побеждало…

Наталия Дорохина

Дж. Кервуд

Охотники на волков

Глава I

Бой в лиственницах

Суровая зима раскинула свой первый покров над Великой Канадской Пустыней. Красный шар луны всходил, освещая слабым светом безмолвную белую ширь. Ни один звук не нарушил ее унылого покоя. Дневная жизнь замерла, и не настал еще час, когда пробуждаются голоса блуждающих во тьме жителей ночи.

На переднем плане при блеске луны и рассеянном свете миллионов звезд поднимались амфитеатром массивы скал, у подножия которых спало замерзшее озеро. На склоне горы высился сосновый лес, черный и зловещий.

Несколько ниже лиственницы, наполовину согнувшиеся под тяжестью придавившего их снега и льда, стеной окаймляли озеро, окутывая его непроницаемым мраком. Со стороны, противоположной горе, соснам и лиственницам, скалистый амфитеатр переходил в безбрежную белую равнину, совершенно открытую и лишенную деревьев.

Огромная белая сова вынырнула из темноты, широко взмахнув крыльями. Потом она испустила хриплый и заунывный крик, который, казалось, возвещал, что близится наступление таинственного часа властителей ночи.

Снег, в изобилии падавший в течение целого дня, теперь перестал. Ни малейшего дуновения ветерка не чувствовалось в воздухе, и хлопья снега, уцепившись за самые тоненькие веточки, так и остались висеть на деревьях. Хотя ветра и не было, но мороз был суровый. Человек, простоявший неподвижно в течение часа, должен был замерзнуть.

Вдруг молчание нарушилось. Раздался крик, громкий и печальный, как невыразимая жалоба, жалоба нечеловеческая. Если бы она донеслась до ушей человека, то заставила бы кровь быстрее биться в его жилах и пальцы судорожно сжать приклад ружья.

Крик исходил из белой равнины и отдавался в ночи. Наконец он замер, и молчание, последовавшее за ним, показалось еще более глубоким. Белая сова, как большой снежный ком, молча пронеслась, быстро взмахивая крыльями, над замерзшим озером.

Потом, спустя несколько минут, жалобный крик возобновился, но уже слабее.

Человек, привыкший к Великой Белой Пустыне, напрягая слух и всматриваясь в темноту, не колеблясь признал бы в нем дикий вопль боли и агонии раненого и наполовину сраженного зверя.

В самом деле, в лунном сиянии медленно приближался великолепный лось-самец с той осторожностью, которая свойственна животным, измученным долгими часами травли. Его гордая голова, склонявшаяся под тяжестью массивных рогов, оборачивалась в сторону лиственного леса, расположенного на другом берегу озера. Животное втягивало воздух, его ноздри расширялись. Оно оставляло за собой следы крови. Раненное насмерть, оно с трудом тащилось по мокрому снегу, который покрывал лед, по-видимому, надеясь найти под сенью деревьев свое последнее пристанище.

Когда лось уже почти достиг своей цели, он вдруг остановился, закинул голову назад и, подняв кверху морду, насторожил свои длинные уши. Это обычная поза лосей, когда они прислушиваются. А слух их так тонок, что они различают на расстоянии мили всплески воды, встревоженной игрой речных форелей.

Но, казалось, ни один звук не нарушал молчания, только время от времени доносились зловещие крики белой совы, которая была еще недалеко. Однако мощное животное продолжало стоять неподвижно, к чему-то прислушиваясь, в то время как лужица крови под его грудью расплывалась по снегу. Какие таинственные звуки, неуловимые для человеческого слуха, долетали до его тонких, заостренных ушей? О какой опасности, таившейся в засаде черного соснового леса, они вопрошали?

Фырканье животного возобновилось. Втягивая ноздрями ночной мрак, оно поводило мордой то на восток, то на запад, чаще всего поворачиваясь к северу.

Вскоре можно уже было различить звуки, которые до тех пор слышны были одному лосю. Отдаленный вой, заунывный и в то же время дикий, нарастал, потом замирал, становясь с минуты на минуту все более определенным. Это был вой волков.

Петля палача для убийцы, осужденного на смерть, ружье, взятое на прицел, для шпиона, попавшего в руки врагов, то же, что этот волчий вой для раненого зверя Великой Канадской Пустыни. Старый лось снова опустил свою голову и свои широкие рога и, собрав все силы, побежал мелкими шажками к сосновому лесу.

Он отстоял дальше, но был гуще, чем маленький лесок из лиственниц, и животное инстинктивно понимало, что, если бы ему удалось добежать, оно нашло бы там более безопасное убежище.

Но вот… Да, вот оно прервало свой бег и снова остановилось. Так неожиданно, что передние ноги подогнулись и оно рухнуло на снег. На этот раз прозвучал ружейный выстрел.

Выстрел мог быть дан по меньшей мере за милю, а может быть, и за две. Но его отдаленность нисколько не ослабила страха, заставившего затрепетать издыхающего царя Севера. Утром того же дня он уже слышал этот звук, нанесший неведомую и глубокую рану самым жизненным частям его тела. Худо ли, хорошо ли, но он поднялся на ноги и скрылся в промерзшей массе лиственниц.

После ружейного выстрела снова воцарилось молчание. Оно длилось около десяти минут, когда внезапно вопль прорезал воздух. Но теперь он был уже значительно ближе. Другой ответил ему, потом третий, четвертый, и скоро это был уже целый хор дико ревущей волчьей стаи.

Почти тотчас же силуэт человека выплыл из лиственного леса. Лицо его было цвета меди, как у индейцев.

Он прошел несколько ярдов. Потом, обернувшись к темной стене, закричал:

– Идите, Род. Мы на верной дороге, и наша стоянка уже недалеко.

Голос ответил:

– Я здесь, Ваби.

Прошло несколько минут, и показался другой молодой человек, белолицый.

Ему было не больше восемнадцати лет. Левой рукой он опирался на толстую палку. Его правая рука, которая казалась серьезно раненной, была обернута большим платком, исполнявшим роль импровизированной повязки. Лицо было все исцарапано и кровоточило. Весь его вид свидетельствовал о том, что он дошел до последней степени изнеможения.

Он сделал еще несколько шагов, шатаясь и судорожно глотая воздух. Потом палка выскользнула из его пальцев, потерявших чувствительность, и он даже не попытался поднять ее. Сознавая свою слабость, он согнул колени и опустился на снег.

Ваби протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

– Как вы думаете, Род, сможете вы идти дальше?

Молодой человек встал на ноги.

– Очень боюсь, что нет, – пробормотал он. – Я дошел до предела.

И он снова повалился на землю.

Ваби положил ружье и опустился на колени возле товарища.

– Мы вполне могли бы, – сказал он, – расположиться здесь до утра, если бы у нас оставалось больше чем три заряда.

– Всего три? – спросил Род.

– Ни штуки больше. Этого хватит, чтобы убить двух или трех волков. Я не думал, когда шел искать вас, что вы забрались так далеко.

Встав перед Родериком, он перегнулся пополам, как перочинный нож, наполовину закрытый.

– Обнимите меня за шею, – сказал он, – и держитесь крепко.

Ваби поднялся со своим грузом, держа Рода на могучих плечах. Он уже готов был пуститься в путь, когда раздался охотничий клич волков настолько близко, что он остановился в сомнении.

– Они вышли на наш след, – заявил он. – Нечего и думать, что мы сможем удрать. Раньше чем через пять минут они будут здесь.

Страшное виденье пронеслось в его мозгу: смерть другого юноши, на его глазах растерзанного на куски этими хищниками Севера. И он задрожал. Значит, такова же будет участь его товарища и его собственная… Если только… Сбросив раненого с плеч и оставив его, он еще мог убежать. При этой мысли по лицу его прошла судорога, и он сурово усмехнулся. Покинуть Родерика! Не в это ли самое утро, в первой стычке с индейцами, они бок о бок разряжали свои ружья? Не рядом ли с ним упал Родерик в этой битве с раздробленной рукой? Если им суждено через минуту встретиться лицом к лицу со смертью, то и здесь их будет двое. Они умрут вместе.

Решение Ваби было принято моментально. Он вернулся обратно в лиственный лес, неся Рода на плечах. Для них оставался еще единственный шанс на спасение: взобраться на одно из деревьев и ждать, пока волки не разбегутся с наступлением дня. Правда, они подвергались бы тогда риску умереть в течение этого времени от холода. Эта битва между ними и волками была бы испытанием на выносливость.

Ваби остановился у подножия большой лиственницы, ветви которой под тяжестью снега пригибались до самой земли, и положил Рода. При свете луны, которая теперь стояла в небе и ярко блестела, он взглянул на белого юношу, лежавшего почти без сознания с полузакрытыми глазами и безжизненными членами. Лицо его было смертельно бледно, и при виде этого призрачного лица верное сердце Ваби сжалось от тоски.

Но еще прежде, чем он успел подумать, как поднять раненого в надземное убежище, его ухо, привычное к звукам пустыни, насторожилось. Волки приближались! Он скорее почуял их, чем услышал. Ибо, приближаясь, кровожадные охотники прекратили свой вой. Не дожидаясь их, бесстрашно, с громким криком он выскочил им навстречу.

Они были не больше чем в нескольких шагах от леса, когда он преградил им путь. Это была лишь небольшая шайка, без сомнения авангард. Не теряя ни минуты, Ваби прицелился и выстрелил. Крик боли дал ему понять, что выстрел не пропал даром. Он снова приложился и прицелился так метко, что второй волк подскочил в воздухе, как на пружине, и плашмя повалился на снег, не издав ни чвука. Тогда остальные разбежались, не забыв, однако, захватить с собою труп товарища, чтобы растерзать его где-нибудь поблизости.

Вернувшись к Роду, Ваби с радостью увидел, что тот, преодолев свою страшную слабость, стал понемногу приходить в себя. Тогда он вскарабкался на дерево и втащил его за собой.

– Второй раз вы спасаете меня, – сказал Род. – Первый раз, когда я тонул. Теперь от волков. Я никогда не забуду этого!

Он нежно опустил руку на плечо своего друга.

– Вы вполне отплатили мне сегодня утром, – ответил Ваби. – Ведь если вы так искалечены, так только из-за меня. Кровавая рана предназначалась мне. Мы с нами квиты. – И их взгляды обоих юношей встретились, полные дружескою доверия.

Волчий концерт начался снова. Ваби добрался до верхушки дерева, чтобы наблюдать за происходящим. Стая только что вышла из соснового леса, немного повыше, на горе, и теперь спускалась во весь опор по ее склону, рассыпаясь среди снега множеством черных точек, похожих на муравьев.

Ответный рев несся со стороны озера, по которому бегом приближалась вторая стая. Оба отряда хищников имели, казалось, в виду одну цель: лиственницы, где они должны были соединиться. Всего их было около шестидесяти.

Ваби с трудом втащил Рода несколько выше. Оба они, с единственным зарядом, который у них оставался, молча ждали. В утренней схватке Род лишился своего ружья и боевых припасов.

Между тем Ваби снова взобрался на свой наблюдательный пункт. Вскоре он убедился, что обе волчьи стаи действительно соединились и окружили лес. Казалось, что звери охвачены страшным возбуждением. Они только что наткнулись по дороге на лужицу крови, оставленную издыхающим лосем, и напали на его след.

– Что там происходит? – спросил Род вполголоса.

Черные глаза Ваби расширились и загорелись жарким пламенем. Кровь билась в его жилах, и сердце колотилось до боли.

– Это они не за нами, – ответил он после минутного молчания. – Нас они не выследили и не почуяли. Есть какая-то другая добыча. Наше счастье!

Не успел он договорить, как кусты и ветви затрещали в нескольких шагах от их дерева, и юноши увидели огромную тень, которая пронеслась галопом прямо под ними. Ваби успел распознать лося, но он не подозревал, что это тот самый, которому он послал днем пулю, не сразившую его на месте. Волки с хриплым воем и голодным рычанием, временами вырывавшимся из их огромных пастей, преследовали по кровавому следу несчастное животное, пригнувшее голову почти до земли.

Для Ваби это зрелище не было ново, но Род видел его впервые и, хотя все произошло с молниеносной быстротой, жуткая картина надолго запечатлелась в его памяти. Долго еще потом грезилось ему во сне огромное животное, которое, чувствуя себя осужденным на смерть, мчалось в снежной ночи, испуская жалобные вопли агонии, и настигающая его дьявольская стая хищников пустыни, мощных и быстрых, с худощавыми телами, опьяненных близостью добычи.

Ведь он был уверен, что лось будет побежден в этом неравном поединке и что волки сожрут его до последнего клочка.

– А теперь, – спокойно сказал Ваби, – мы можем спуститься на землю и без страха продолжать наш путь. Они слишком заняты, чтобы интересоваться нами.

Он помог Роду сойти на землю, поддерживая его за ноги. Потом согнулся перед ним, как раньше, и взвалил его себе на спину.

Они вышли из леса лиственниц и прошли около мили до небольшого потока, поверхность которого была покрыта льдом.

– Ваби, – сказал Род, – отдохните, я пойду сам. Я чувствую, что силы мои возвращаются. Поддержите меня только немного.

Оба продолжали путь. Ваби обхватил раненого за талию. Так они прошли вторую милю.

На одном из поворотов долины они вдруг заметили огонь, который весело сверкал близ соснового леска. Костер был еще на расстоянии доброй мили, но им казалось, что до него рукой подать. Они приветствовали его радостным криком. Ваби, положив ружье и отпустив товарища, сложил обе руки около рта в виде рупора и кинул вдаль свой обычный сигнальный клич:

– Уа-у-у-у-у! Уа-у-у-у-у!

В тишине ночи призыв долетел до огня. Туманная фигура показалась при свете пламени и вернула клич.

– Это Мукоки, – сказал Ваби.

– Мукоки, – повторил Род со смехом, счастливый, что его тяжелые испытания приходят к концу.

Но почти тотчас же Ваби заметил, как он пошатнулся, близкий к обмороку. Ему пришлось снова поддержать товарища, чтобы тот не упал на снег.

Если бы в этот вечер взоры юных охотников, лежавших у огня стоянки на замерзшей Омбакике, могли прозреть тайну будущего и предвидеть все трагические переживания, которые оно им готовило, то, быть может, они отступили бы и вернулись назад к покинутой цивилизации. Но возможно также, что счастливый исход, который должен был увенчать их долгие злоключения, несмотря на все, повлек бы их вперед. Ибо любовь к сильным ощущениям живет в сердцах юношей, полных жизненных сил.

Но перед ними не стояло такой альтернативы, так как будущее было от них скрыто. Только много позднее, когда протекли уже долгие годы и они, сидя перед весело потрескивающими дровами домашнего очага, могли снова увидеть в целом всю захватывающую картину своих приключений и восстановить ее в своем воображении, они поняли, что ни за какое золото мира не расстались бы до конца дней с этими неизгладимыми и дорогими для них воспоминаниями.

Глава II

Как вабигун-сын получил вкус к цивилизации

Почти за тридцать лет до времени нашего повествования молодой человек по имени Джон Ньюсом покинул большой город Лондон, чтобы отправиться в Новый Свет. Судьба была жестока к нему. После смерти отца и матери он увидел, что разорен и что ему не остается ни гроша из небольшого семейного наследства.

Он высадился в Монреале, и так как это был юноша хорошо образованный, деятельный и предприимчивый, то он быстро создал себе положение. Хозяин, у которого он служил, оказал ему доверие и послал его в качестве уполномоченного, или фактора, в свою факторию Вабинош-Хоуз, лежавшую очень далеко на севере, в пустынной области озера Нипигон, в направлении Гудзонова залива.

Директор фактории является фактически королем своих владений. На второй год управления Джона Ньюсома ему нанес визит вождь племени краснокожих Вабигун. Он приехал в сопровождении своей дочери Миннетаки, именем которой, в честь ее красоты и добродетели, впоследствии был назван город. Миннетаки была тогда во всем блеске своей расцветающей молодости и сияла красотой, редкой среди индейских молодых девушек.

Она поразила Ньюсома, как удар молнии, и он с первого взгляда влюбился в божественную принцессу. С тех пор он зачастил в индейскую деревушку, вождем которой был Вабигун и которая лежала в тридцати милях от Вабинош-Хоуза, в глубине Великой Белой Пустыни.

Миннетаки не осталась нечувствительной к любви молодого директора. Но их брак, быстро решенный с самого начала, натолкнулся на серьезное препятствие.

Молодой индейский вождь, по имени Вунга, также влюбился в Миннетаки. Она же в глубине души ненавидела его. Но Вунга был могущественный вождь, более могущественный, чем Вабигун, который находился от него в зависимости, так как обычно пользовался его территорией для охоты. Значит, надо было с ним ладить. Миннетаки не смела вступить в брак с тем, кого любила.

Неистовое соперничество возникло между обоими претендентами. Двукратное покушение на Ньюсома явилось его результатом, и Вунга отправил Вабигуну ультиматум, требуя, чтобы он отдал за него свою дочь. Миннетаки лично ответила решительным отказом на это требование, и пламя ненависти еще ярче разгорелось в груди Вунги.

В одну черную ночь, во главе отряда из мужчин своего племени, он напал неожиданно на лагерь Вабигуна. Старый вождь был убит и с ним десятка два из его людей, но главная цель нападения – похищение Миннетаки – не была достигнута. Вунга был отброшен, прежде чем успел завладеть молодой девушкой.

Гонец был спешно отправлен в Вабинош-Хоуз, чтобы сообщить Ньюсому о нападении и о смерти Вабигуна. Молодой директор с дюжиной смелых людей полетел на помощь своей невесте. Вторая атака Вунги окончилась для него полной неудачей, и он вынужден был позорно отступить в пустыню с тяжелыми потерями среди людей.

Три дня спустя Ньюсом женился на Миннетаки. Начиная с этого момента открылась кровавая эра, воспоминания о которой надолго сохранились в летописях фактории. Ненависть, рожденная из любви, превратилась в неискупимую и нескончаемую ненависть рас.

Вунга смело поставил себя и свое племя вне закона и начал истреблять до последнего всех, кто был прежде подвластен Вабигуну. Те, кому удалось спастись, покинули свою старую территорию и укрылись в окрестностях фактории. Тогда для индейских охотников, приглашенных на службу в факторию, наступила очередь жить под постоянной угрозой облавы или убийства из засады.

Ненависть за ненависть, угроза за угрозу воздавались Вунге и людям его племени. И скоро все индейцы, кто бы они ни были, стали рассматриваться в Вабинош-Хоузе как враги. Всех их принимали за людей племени Вунга и в обыденном разговоре называли не иначе как «вунгами». Они были объявлены хорошей мишенью для любого ружейного выстрела.

Между тем двое детей осветили союз Ньюсома и его прелестной краснокожей. Старший был мальчик, которого в честь старого вождя, его деда, назвали Вабигуном, или короче, Ваби. Вторая была девочка, на четыре года моложе, которую Ньюсом по имени матери назвал Миннетаки.

Странная вещь: казалось, что почти чистая индейская кровь бежала в жилах Ваби. Ребенок по виду был настоящим индейцем с макушки головы до кончика своих мокасин. Он был медного цвета и мускулистый, тонкий и быстрый как рысь, хитрый как лиса, и все в нем говорило, что он рожден для жизни в пустыне. Но вместе с тем он был очень интеллигентен и часто изумлял даже своего отца.

Миннетаки, напротив, по мере того как росла, все меньше сохраняла от дикой красоты своей матери и все больше походила своими манерами и грацией на белую женщину. Если ее волосы были черны как смоль и столь же черны ее большие глаза, то по тонкости кожи она принадлежала к расе своего отца.

Одним из лучших удовольствий для Ньюсома было заниматься воспитанием своей дикой жены. Вместе с тем оба они стремились к одному: дать маленькой Миннетаки и ее брату такое образование, какое получают современные белые дети. Мальчик и девочка начали с посещения в Вабинош-Хоузе школы фактории. Потом их отослали на две зимы в более современную и лучше поставленную школу Порт-Артура, самого близкого из культурных центров. Оба обнаружили блестящие способности.

Так вступил Ваби в свой шестнадцатый год, а Миннетаки – в двенадцатый. Ничто в их обыденной речи не выдавало их принадлежности к индейской расе. Но по желанию своих родителей они владели также и языком предков старого Вабигуна.

В эту пору их ранней юности вунги сделались еще более дерзки в своих набегах и преступлениях. Они совершенно отказались от всякой честной работы и жили только грабежами и воровством. Маленькие дети всасывали с молоком матери наследственную ненависть к хозяевам Вабинош-Хоуза, ненависть, о происхождении которой помнил сейчас разве только сам Вунга. Так что в конце концов канадское правительство вынуждено было назначить цену за головы вождя краснокожих и его главных сообщников. Была организована экспедиция, которая отбросила поставленных вне закона индейцев в более отдаленные области. Но сам Вунга не был захвачен в плен.

Когда Ваби исполнилось семнадцать лет, было решено, что он поедет на год в Соединенные Штаты, в какую-нибудь высшую школу. Молодой индеец (действительно, почти все считали его за такового, и он этим гордился) энергично боролся против этого проекта, выдвигая тысячу аргументов. У него была, говорил он, подлинная страсть к Великой Белой Пустыне, всосанная с молоком матери. Все его существо восставало против тюрьмы больших городов с их сутолокой, шумом и грязью. Нет, нет, никогда не смог бы он приспособиться к этой жизни.

Тогда вмешалась сестра его, Миннетаки. Она просила, умоляла его поехать всего на один год, не больше. Потом он вернется и расскажет ей все, что видел, научит и ее всему, чему сам учился. Ваби любил свою милую сестренку больше всего на свете. Чтобы убедить его, она сумела сделать больше, чем его родители, и он поехал.

Он отправился в Детруа, в штат Мичиган, и в течение трех месяцев отдавался работе вполне добросовестно. Но с каждой неделей росла в нем тоска одиночества, томительная печаль по покинутой сестре и по Великой Белой Пустыне, которая не расстилалась уже перед его глазами со своими широкими просторами и лесами. Каждый день ложился новой тяжестью на его душу, и единственным утешением были письма, которые он три раза в неделю писал своей любимой сестре. Миннетаки, в свою очередь, писала ему не менее длинные письма, в которых поддерживала и одобряла его. Она делала это также три раза в неделю, хотя почтовый курьер отправлялся из Вабинош-Хоуза всего два раза в месяц.

Именно в это время своей одинокой школьной жизни молодой Вабигун и завязал знакомство с Родериком Дрюи.

Как и Ньюсом, Родерик был дитя горя. Когда его отец умер, он был еще так мал, что даже не сохранил о нем воспоминания. Мать воспитала его, но небольшой капитал, который у них был, мало-помалу растаял. До последней минуты боролась она с нуждой, чтобы держать сына в школе. Теперь все источники иссякли, и Родерик готовился бросить свои занятия к концу текущей недели. Нужда стала его неумолимым господином, и он должен был зарабатывать, чтобы жить.

Мальчик рассказывал о своем тяжелом положении молодому индейцу, который ухватился за него, как утопающий хватается за спасательный круг, и с тех пор они стали неразлучны. Когда Родерик вернулся домой, Ваби тотчас же навестил его.

Миссис Дрюи была женщина культурная. Она приняла Ваби дружески и скоро начала относиться к нему почти с материнской лаской. Под этим живительным влиянием он стал находить ненавистную цивилизацию не такой уж безобразной, и изгнание показалось ему менее горестным. Эта перемена в настроении отразилась в его письмах к Миннетаки, в которых он с восторгом описывал семью своего друга.

Миссис Дрюи получала строки, полные трогательной благодарности, от матери Ваби, и регулярная переписка завязалась между обеими семьями.

Как только Ваби, не знавший теперь одиночества, заканчивал свой школьный день, он шел к своему другу, который к этому времени также возвращался из торгового дома, где служил. Долгие зимние вечера мальчики коротали вместе. Они усаживались рядом перед огнем камина, и молодой индеец начинал свои бесконечные рассказы о несравненной жизни, которой живут обитатели Великой Белой Пустыни. Род слушал обоими ушами, и мало-помалу в нем зарождалось и росло непреодолимое желание познакомиться с этой жизнью. Они строили планы, придумывали множество всяких похождений. Миссис Дрюи слушала то с улыбкой, то со смехом и не говорила «нет» на все эти сногсшибательные проекты.

Но наступает день, когда всему приходит конец. Ваби вернулся в Великую Белую Пустыню к своей краснокожей матери и к своей сестре Миннетаки. Глаза юношей наполнились слезами, когда они прощались, и миссис Дрюи тоже заплакала, видя, как поезд уносит молодого индейца.

Время, за этим последовавшее, было крайне тяжелым для Родерика. Восемь месяцев дружбы с Ваби пробудили в нем как бы вторую натуру, и ему казалось, что товарищ, уезжая, увез с собой частицу его собственной души. Наступила весна, потом лето. Каждый почтовый курьер увозил из Вабинош-Хоуза пакет писем для Дрюи и привозил пакет из Детруа.

Пришла осень, и сентябрьские морозы начали окрашивать в золотые и красные тона листву северной земли, когда длинное письмо, полученное от Ваби, вызвало в маленькой квартирке Дрюи сильное волнение, смешанное с радостью и тревогой. Оно сопровождалось вторым письмом от самого директора, третьим – от краснокожей матери Ваби и, наконец, маленькой припиской от юной Миннетаки. Все четыре послания настойчиво требовали, чтобы Родерик и миссис Дрюи приехали провести зиму в Вабинош-Хоузе.

«Не бойтесь, – писал Ваби, – что немедленное оставление места будет связано для вас с денежными потерями. Мы здесь в течение зимы заработаем больше долларов, чем вы сумеете получить их за три года службы. Мы будем охотиться за волками. Наша область изобилует ими, и правительство дает за каждый скальп премию в пятнадцать долларов. За зиму прошлого и позапрошлого года я убил их по сорок штук. Да я считаю еще, что охота была неважная. У меня есть прирученный волк, который служит мне сторожем и приманкой. Что касается ружья и прочей экипировки, то не беспокойтесь об этом. У нас здесь найдется все, что нужно».

Миссис Дрюи и ее сын обсуждали в течение нескольких дней это предложение, прежде чем послать ответ в Вабинош-Хоуз. Родерик умолял принять приглашение. Он рисовал яркими красками счастливую жизнь, которая им предстояла, говорил о чудесном здоровье, которого они там наберутся. Он приводил тысячу самых разнообразных доводов, чтобы добиться желательного ему решения. Мать его была настроена менее восторженно. При том неустойчивом материальном положении, в котором они сейчас находились, не было ли неосторожностью отказаться от скромного, но все же верного заработка, который обеспечивал им в общем приличную и спокойную жизнь? Жалованье Родерика должно было с течением времени возрастать, и даже этой зимой ему уже обещана была прибавка в десять долларов в неделю.

В конце концов миссис Дрюи уступила. Она согласилась на отъезд Рода, сама же, несколько опасаясь столь дальнего путешествия, решила остаться дома и беречь квартиру. Письмо соответствующего содержания было отправлено в Вабинош-Хоуз с просьбой дать точные указания о маршруте, которого следует держаться Роду.

Ответ пришел через три недели. Десятого октября Ваби встретится с Родом в Шпрусвуде, расположенном на реке Эстюржон, по которой они поднимутся в лодке до озера с тем же названием. Там они возьмут билеты на пароход, курсирующий по озеру Нипигон, и прибудут в Вабинош-Хоуз прежде, чем начинающиеся морозы успеют сковать воды озера.

Времени для необходимых приготовлений к поездке оставалось мало, и четыре дня спустя Род уже прощался с матерью, чтобы сесть на поезд, который должен был умчать его в Шпрусвуд. Там, выходя из вагона, он встретил Ваби, который ждал его в сопровождении одного из индейцев фактории. В тот же день после полудня они начали подниматься по реке Эстюржон.

Глава III

Родерик убивает своего первого медведя

В первый раз в жизни Родерик углублялся в самое сердце Великой Пустыни Севера.

Сидя на носу лодки из березовой коры рядом с Ваби, он жадно впивал в себя дикую красоту лесов с их разнохарактерной растительностью и блестящих, как зеркало, болот, мимо которых они скользили по воде, подобно теням, под приглушенные всплески весел. Его сердце трепетало от радостного волнения, и настороженные глаза готовились ежеминутно к встрече с крупной дичью, которой, по словам Ваби, изобиловали берега Эстюржона.

На коленях его лежало ружье Лебеля, привезенное Ваби. Воздух был холодный из-за мороза, ударившего ночью. Время от времени буковые леса, облаченные в пурпур и золото, смыкали над их головами свои густые вершины. За ними тянулись другие леса, из черных сосен, которые сбегали к самым берегам реки. Болотные воды просачивались сквозь землю, поросшую лиственницами.

Это безбрежное пустынное одиночество, полное какой-то тайны, успокаивающе действовало на душу. Молчание нарушалось только разрозненными звуками своеобразной жизни пустыни. Куропатки с кудахтаньем убегали в кусты. Почти на каждом повороте реки стаи уток поднимались от воды, громко хлопая крыльями.

Один раз Род подскочил, услышав среди прибрежного кустарника, на расстоянии брошенного камня, какой-то странный треск. Он увидел, как ветки раздвинулись и пригнулись к земле.

– Лось, – прошептал Ваби за его спиной.

При этом слове Рода охватил трепет, и дрожь пробежала по всему его телу от напряжения и волнения.

Он не обладал еще ни пресыщенным хладнокровием старых охотников, ни тем стоическим равнодушием, с каким жители Северной Земли воспринимают раздающиеся вокруг них многочисленные крики диких животных. Род был еще новичком в охоте на крупную дичь. Но скоро ему пришлось познакомиться с ней, и притом очень близко.

После полудня на одном из изгибов реки, по которому они плыли в своей лодке, легко скользя по воде, внезапно показалась целая масса палых деревьев, сперва отнесенных течением, а потом снова прибитых к берегу. Солнце заходило за лесом, заливая его горячим желтым светом. На плавающих деревьях, по которым скользили косые солнечные лучи, лежал зверь.

Пронзительный крик непроизвольно сорвался с губ Родерика. Это был медведь. Он грел свои бархатные члены при последних лучах дневного светила, как это любят делать все его сородичи с приближением долгих зимних ночей.

Животное было застигнуто врасплох и на очень близком расстоянии.

С быстротой молнии, едва сознавая, что делает, Род приложил ружье к плечу, прицелился и выстрелил.

Медведь с неменьшей быстротой начал уже карабкаться на берег. Он остановился на мгновение, как будто собираясь упасть, потом продолжал свое отступление.

– Вы ранили его, – крикнул Ваби. – Скорей посылайте вдогонку вторую пулю.

Род дал второй выстрел, но он, казалось, не произвел на медведя никакого впечатления. Тогда, вне себя, забыв, что находится на утлой лодчонке, он резким движением вскочил на ноги и выпустил последний заряд в чернеющий силуэт зверя, который уже скрывался среди деревьев.

Ваби и индеец поспешили перейти на противоположный конец лодки, чтобы переместить центр тяжести. Но их старания были напрасны. Род уже потерял равновесие и, покачнувшись от отдачи ружья, полетел в реку.

Прежде чем он успел скрыться под водой, Ваби схватил ружье, которое Род еще не успел выпустить из рук.

– Не делайте лишних движений и держитесь крепко за ваше ружье. А главное, не старайтесь влезть в лодку, а то мы все вылетим за борт…

Индеец по его приказанию медленно повел лодку к берегу. Пока это длилось, Ваби с трудом удерживался от смеха при виде торчавшей из воды мокрой головы своего друга и его растерянной физиономии.

– Черт побери! Это был первый выстрел для начинающего. Вы уложили вашего медведя.

Несмотря на всю плачевность своего положения, Род пришел в хорошее настроение от этой приятной новости. Не успел он почувствовать под собой твердую почву, как стремглав понесся в лес за своим медведем, вырвавшись из объятий Ваби, который, под влиянием только что пережитого волнения, хотел прижать его к своей груди.

Он нашел медведя на вершине холма, уже издохшего от двух пуль, из которых одна ранила его в бок, а другая попала прямо в голову. Тогда, перед трупом этого первого крупного зверя, сраженного его выстрелом, мокрый с головы до ног и дрожа всеми членами, он бросил в сторону своих компаньонов, причаливавших лодку, торжествующий победный клич, разнесшийся на полмили в окружности.

Ваби прибежал.

– Чудесное место для стоянки на сегодняшнюю ночь, – сказал он. – Нам здорово повезло. Благодаря вам у нас будет сегодня настоящий пир, а дров здесь хватит, чтобы разложить костер и изжарить мясо. Вот видите, как я был прав, когда говорил, что жизнь хороша у нас на Северной Земле.

Потом он позвал старого индейца:

– Олла, Муки!

Этот индеец был родственником старого Вабигуна. Его настоящее имя было Мукоки, но звали его сокращенно Муки. С раннего детства Ваби он был его верным товарищем и спутником.

– Муки, ты выпотрошишь нам по всем правилам искусства этого молодца. Ладно? А я займусь тем временем устройством стоянки.

– Можно будет сохранить шкуру? – спросил Род. – Это мой первый трофей, и, конечно…

– Ну разумеется, можно, – отвечал Ваби. – А пока помогите мне развести огонь. Иначе вы можете простудиться.

Действительно, Родерик, радуясь своей первой ночной стоянке, почти позабыл, что промок до костей и что уже наступила холодная ночь.

Скоро длинные языки пламени вырывались уже из потрескивавшего костра и разливали на тридцать футов вокруг свои свет и тепло. Ваби принес из лодки тюк с одеялами и, заставив Родерика раздеться, тепло закутал его, а снятое с него мокрое платье развесил близ огня, чтобы оно просохло.

После этого, к великому восхищению Рода, Ваби занялся устройством убежища на ночь, которая обещала быть холодной. Не переставая слегка насвистывать, юноша взял из лодки топор, направился к группе кедров и начал срезать сучья с их веток. Род не хотел оставаться без дела и присоединился к Ваби, подвязав вокруг себя одеяло, отчего он все время спотыкался и имел довольно забавный вид.

Две большие раздвоенные на концах ветки были вертикально вкопаны в землю на расстоянии восьми футов друг от друга. На их разветвлениях было положено горизонтально маленькое дерево, которое должно было послужить основой для крыши. По правую и левую стороны, наклонно к земле, поставили еще около полдюжины больших веток в виде остова, и на них набросали сучья кедра. После получаса работы хижина уже приняла определенную форму.

Постройка была почти готова, когда Муки кончал обдирать и разрезать на части медведя. На пол хижины были набросаны ветки, испускающие смолистый запах, которые должны были служить кроватями.

Скоро большие куски медвежьего мяса были положены на раскаленные уголья, а аромат кофе, кипящего в котелке, смешался с аппетитным запахом мучных лепешек, поджаривавшихся в шипящем жиру на маленькой печке, и тут Род понял, что самые прекрасные из его снов осуществились.

Последовавшие затем три дня пути Род продолжал набираться опыта.

* * *

В одно прекрасное морозное утро, прежде чем его спутники проснулись, он, ни слова не говоря, оставил стоянку, вскинув на плечо ружье Ваби. Он дал два выстрела по красной лани и оба раза промахнулся. Потом он запыхался, преследуя оленя, но с тем же результатом, так как олень спасся от него, бросившись вплавь по озеру Эстюржон, а он три раза безуспешно выстрелил в него с далекого расстояния.

Глава IV

Родерик отбивает Миннетаки от похитителей

Пароход, на котором они ехали, рассекал спокойные воды озера Нипигон. В один чудесный день Ваби первый заметил своим острым взглядом бревенчатые домики Вабинош-Хоуза, столпившиеся у опушки огромного леса, терявшегося вдали.

В то время как они приближались к берегу, он с радостью показывал Роду магазины фактории, маленькую группу домиков, где жили служащие, и дом директора, который должен был открыть перед Родом свои двери и принять его под свой кров.

Когда берег был уже недалеко, от него отделилась лодка и поплыла навстречу пароходу. Юноши увидели, что кто-то машет им белым платком в знак приветствия. Ваби ответил радостным криком и дал выстрел в воздух.

– Это Миннетаки! – воскликнул он. – Она мне обещала, что будет сторожить наш приезд и сама выедет к нам навстречу.

Миннетаки! Легкая нервная дрожь пробежала по телу Рода. Тысячу раз в вечера, проведенные перед огнем в квартирке миссис Дрюи, Ваби описывал ему молодую девушку. Вечно он вплетал свою сестру в разговор, связывал ее со всеми проектами, которые они строили, и мало-помалу, сам этого не сознавая, Родерик воспылал мечтательной любовью к той, которую он не видел никогда в жизни.

Молодые люди и Мукоки тотчас же подъехали к ней в береговой лодке.

Вся сияющая, с радостным возгласом, Миннетаки наклонилась к брату, чтобы поцеловать его. В то же время ее черные глаза бросили любопытный взгляд на того, о ком она так много слышала.

Ей было в то время пятнадцать лет. Подобно всем индейским девушкам ее возраста, она была гибка и стройна и походила на вполне сформировавшуюся женщину, особенно своей бессознательной грацией и женственностью своих движений. Волна слегка завивавшихся черных волос обрамляла прелестное личико, как решил про себя Род, одно из самых привлекательных, какие ему когда-либо приходилось встречать. Тяжелая коса, переплетенная красными осенними листьями, падала на плечи Миннетаки.

Она выпрямилась в своей лодке и улыбнулась Роду. Он тоже встал, чтобы вежливо ответить на ее приветствие, сняв шляпу, как полагается среди цивилизованных людей. Но в этот самый момент порыв ветра унес его головной убор в озеро.

Последовал взрыв смеха со стороны юношей и молодой девушки, и старый индеец не замедлил к нему присоединиться.

С этого момента лед был сломан, и, хохоча Роду прямо в лицо, Миннетаки направила свою лодку к его плавающей шляпе. Она выудила ее и протянула молодому человеку на конце весла.

– К чему это, – сказала она, – кутать голову до наступления больших холодов? У Ваби тоже есть такая привычка. У меня нет.

– В таком случае и я не стану этого делать, – галантно ответил Род.

И оба, среди взрывов веселого смеха, почувствовали, что краснеют.

Полное охотничье снаряжение ждало белого юношу в приготовленной для него комнате Вабинош-Хоуза: ружье системы Ремингтон с пятью зарядами, весьма страшное на вид, совсем такое же, как у Ваби, револьвер большого калибра, лыжи и десяток других принадлежностей, необходимых всякому, кто собирается предпринять длительную экспедицию в Великую Белую Пустыню. Род в первый же вечер примерил свое снаряжение.

Ваби тем временем отметил на карте их предполагаемый маршрут и обвел границы территории их будущей охоты. Волки, постоянно преследуемые в ближайших окрестностях фактории, стали здесь очень редки и слишком осторожны. Но на расстоянии сотни миль к востоку, на землях, почти еще девственных, они водились в изобилии, истребляя массу лосей, ланей и оленей.

Туда-то и предполагал направиться Ваби, там и собирался он зазимовать. Надо было не откладывая двигаться в путь и, напав на звериные тропы, в их центре построить как можно скорее, прежде чем начнутся большие снегопады, бревенчатую хижину, в которой охотники смогли бы укрыться в период сильных морозов.

Поэтому было решено, что мальчики в сопровождении Мукоки уже через неделю отправятся в свою экспедицию.

Родерик употребил наилучшим образом те несколько дней, которые ему оставалось провести в Вабинош-Хоузе, и в то время как Ваби, по случаю краткого отсутствия своего отца, заменял его в торговых делах, он получал от хорошенькой маленькой Миннетаки свои первые уроки вольной жизни.

Плывя в лодке с ружьем в руке или же изучая с ее помощью таинственные сигналы лесной жизни, молодой человек не переставал смотреть на девушку с нескрываемым восхищением.

Когда он видел ее склонившейся к свежему следу, всю трепещущую, с внезапно загоревшимися и сверкающими, как раскаленные угли, глазами, с тяжелой копной пропитанных теплыми отсветами солнца волос, которые мели вокруг нее землю, она казалась ему очаровательной и живой картинкой и могла, конечно, тронуть сердце восемнадцатилетнего юнца. Сотни раз он призывал небеса в свидетели, что, начиная с кончиков ее хорошеньких ножек, обутых в мокасины, и кончая макушкой ее головы, не было в мире ей равной.

Не один раз делился он своими чувствами с Ваби, который восторженно соглашался с ним. Поэтому-то неделя не успела еще окончиться, как Миннетаки и Род стали уже неразлучными товарищами. И не без некоторого сожаления встретил молодой охотник занимавшуюся в небе зарю того дня, когда они должны были углубиться в самое сердце Великой Белой Пустыни.

Миннетаки вставала обыкновенно одной из первых в Вабинош-Хоузе. Но Род большею частью поднимался еще раньше ее. В это утро, однако, он немного запоздал, и, в то время как он одевался и занимался своим туалетом, он слышал свист Миннетаки, доносившийся снаружи. Ибо молодая девушка умела свистеть с таким совершенством, которое возбуждало его зависть.

Когда он спустился из своей комнаты и вышел, Миннетаки уже не было. Он нашел только Ваби, который вместе с Мукоки собирался увязывать мешки с провизией и снаряжением.

Утро было чистое, ясное и холодное, и Род заметил, что тонкий слой льда за ночь покрыл озеро. Раз или два Ваби повернул голову к опушке и дал свой обычный сигнал Миннетаки. Никто не ответил.

– Хотел бы я знать, – сказал он, продолжая затягивать ремни вокруг одного тюка, – почему это она не приходит? Скоро уже подадут завтрак. Род, пойдите-ка поищите ее. Хорошо?

Родерик не заставил себя просить вторично. Он быстро побежал по маленькой тропинке, по которой, он знал, всегда гуляла Миннетаки.

Прежде чем скрыться в лесу, эта тропинка тянулась по усеянному камнями песчаному берегу озера.

Так он дошел до того места, где Миннетаки привязывала свою лодку из березовой коры, и понял, что не так давно она должна была пройти здесь. Действительно, лед вокруг лодки был разбит, и молодая девушка очистила от него воду на протяжении нескольких футов.

С этого места тропинка, на которой запечатлелись следы маленьких ножек, поднималась по береговому склону и подходила к лесу.

Род пошел по ней, и, прежде чем вступить под деревья, он закричал в несколько приемов:

– Олла, о, Миннетаки, Миннетаки!

Он начал звать снова, на этот раз во весь голос. Никакого ответа.

Беспокойство, смутное предчувствие, которого он не мог осознать, заставили его продолжать свой путь через лес, куда вела та же узенькая тропинка.

Он шел пять, десять минут. Потом позвал снова. То же молчание. Тогда он подумал, что, быть может, молодая девушка пошла другой тропинкой и что сам он забрел слишком далеко в чащу леса. Но все-таки он продолжал идти еще несколько минут и вскоре добрался до места, где тропинку преграждал огромный ствол упавшего дерева, которое медленно гнило, оставляя на земле слой мягкого, густого, черноватого перегноя. Мокасины Миннетаки отпечатались на нем, как на воске.

Род остановился в недоумении. Он прислушивался, сам не производя ни малейшею шума; но ветер не доносил до него никаких особенных звуков. Одно было несомненно – это то, что он находился сейчас на расстоянии более чем мили от фактории и что ни он, ни Миннетаки не могли бы уже поспеть к обычному часу завтрака. Рассматривая в перегное отпечатки следов молодой девушки, он, несмотря на все свое беспокойство, не мог удержаться от восхищения ее маленькими ножками. Кроме того, он обнаружил, что мокасины Миннетаки, вопреки общепринятому обычаю, были снабжены каблучками.

Он дошел до этого пункта своих размышлений, как вдруг вздрогнул. Не отдаленный ли крик донесся до него? Сердце его перестало биться, кровь загорелась, и в ту же секунду он устремился вперед с быстротой оленя.

Очень скоро он добрался до прогалины, выжженной лесным пожаром.

И тут, посредине прогалины, глазам его представилось зрелище, от которого кровь застыла в его жилах. По тропинке шла Миннетаки. Ее длинные волосы распустились по плечам, глаза были завязаны, рот затянут платком, два индейца с обеих сторон стремительно тащили ее вперед.

Род застыл от ужаса. Но это продолжалось одно лишь короткое мгновение. Он быстро овладел собой, и каждый мускул его тела напрягся в ожидании борьбы.

В течение недели он упражнялся в стрельбе из своего револьвера, с которым теперь никогда не расставался. Он вынул его из кобуры. Но мог ли он выстрелить в этих двух негодяев, не рискуя попасть в Миннетаки? Осторожность не позволяла ему отважиться на такой риск. Огромная ветка валялась на земле тут же рядом. Он поднял ее, рассчитывая воспользоваться ею, как дубиной, и побежал вперед. Сырая почва заглушала шум его шагов.

Он был уже на расстоянии не более десяти футов от поразившей его ужасом группы, когда Миннетаки сделала отчаянное усилие, чтобы освободиться. Один из краснокожих, стараясь удержать ее, случайно обернулся назад и вдруг увидел разъяренного, как демон, юношу, который, размахнувшись, опустил на него дубину. Рычание Рода, предостерегающий крик индейца – и бой завязался.

Палка Рода опустилась с глухим ударом на плечо второго индейца, который повалился на землю. Но прежде чем молодой человек успел занять оборонительную позицию, второй противник схватил его сзади и стал душить смертельной хваткой. Неожиданная атака вернула свободу Миннетаки, и она поспешно сорвала повязку со рта и глаз. С быстротой молнии она сориентировалась в положении. Род и его противник катались по земле и боролись врукопашную не на живот, а на смерть. Первый индеец, выйдя из своего оцепенения, начал приподниматься и пополз к месту схватки, чтобы оказать помощь своему товарищу. Миннетаки поняла, что это была верная смерть для ее спасителя; лицо ее побледнело, а глаза страшно расширились. С судорожным рыданием она схватила палку, брошенную Родом, подняла ее и изо всех сил ударила ею по голове краснокожего, который боролся с Родом. Один раз, два раза, три раза поднималась и опускалась палка, и человек разжал свои объятия. Юноша, наполовину уже задушенный, начал дышать.

Однако сражение еще не окончилось. Второму индейцу удалось подняться на ноги, и, когда храбрая девушка в четвертый раз занесла свою палку, сильный толчок отбросил ее назад, и она почувствовала, что ее схватили за горло.

Передышка, которую она дала Роду, оказалась ненапрасной. Он мог теперь дотянуться до кобуры своего револьвера. Приставив револьвер к груди своего противника, он выстрелил в упор. Раздался глухой треск, крик боли, и индеец упал навзничь. Увидев это, краснокожий, оставшийся в живых, выпустил Миннетаки и со всех ног пустился бежать в лес.

Миннетаки, совершенно разбитая столько же страхом и тревогой, как и нечеловеческим напряжением воли, которое она только что проявила, как подкошенная упала на землю, заливаясь горючими слезами. Род, забыв о себе, подбежал к ней, гладил ее по растрепавшимся волосам и успокаивал, как только мог.

Ваби и Мукоки нашли их на том же месте. Они услышали крик Родерика, бросающегося в атаку, и стремглав кинулись на помощь. Крики Миннетаки во время схватки помогли им определить направление, какого следовало держаться. Еще двое служащих фактории, совершавшие обход, пришли к тому же месту.

Убитый индеец был признан одним из людей племени Вунга. Миннетаки рассказала, что она отошла еще недалеко от Вабинош-Хоуза и ее крики легко могли быть там услышаны, если бы два индейца, неожиданно на нее набросившиеся, не завязали ей тотчас же рот. С дьявольской хитростью они заставляли ее все время идти по узкой тропинке, а сами, держа ее с двух сторон за руки, шли сбоку по мху. Поэтому только ее следы отпечатались на тропинке там, где почва была помягче. Всякий, кто пошел бы, как это сделал Род, по следу молодой девушки, неизбежно должен был подумать, что она была одна и прогуливалась в полной безопасности.

Эта попытка похищения Миннетаки, героическое вмешательство Родерика, смерть одного из похитителей вызвали в фактории чрезвычайное волнение. Для всех было очевидно, что сам Вунга должен был блуждать где-то поблизости в окрестностях фактории. Несколько белых семейств, живших в Вабинош-Хоузе, решили организовать облавы на двадцать миль в окружности. Этот район казался достаточным для обеспечения безопасности Миннетаки и других молодых девушек. Четверым из самых искусных следопытов колонии было дано специальное поручение разыскать следы поставленных вне закона индейцев. Ваби, Род и еще пара десятков мужчин проводили целые дни, рыская по лесам и болотам. Отъезд молодых охотников из-за этого был временно отложен.

Но вунги исчезли так же внезапно, как и появились. Снова стали говорить об отъезде. Не раньше, однако, чем Миннетаки обещала Роду и Ваби быть впредь более осторожной и прекратить свои одинокие прогулки по лесу.

Глава V

Перед лицом пустыни

Четвертого ноября, в понедельник, Род, Ваби и их старый проводник Мукоки оставили наконец факторию и вступили на стезю приключений, которые ждали их в Великой Белой Пустыне.

Мороз стал крепчать. Озера и реки уже глубоко промерзли, и снег разостлал по земле свой первый тонкий покров.

Молодые охотники, которые запоздали на две недели сравнительно со своим первоначальным планом, достигли форсированным маршем северной окраины озера Нипигон и через шесть дней добрались уже до реки Омбакики. Там они были задержаны сильной снежной метелью.

Была разбита временная стоянка. Во время работы Мукоки открыл первые волчьи следы. Тогда он решил, что они останутся здесь день-два, чтобы обследовать окрестности.

На второй день Род и Ваби, отделившись от Мукоки, решили до наступления ночи сделать большой обход и, воспользовавшись благоприятными условиями, еще до начала больших снегопадов обследовать более отдаленные места.

Старый индеец остался один на стоянке.

В течение шести дней, как мы уже сказали, маленький отряд шел безостановочно, и единственной его пищей было копченое сало и консервированная дичь. Мукоки, чудовищный аппетит которого мог сравниться разве только с тем искусством, которое он проявлял для его удовлетворения, решил, если удастся, пополнить съестные припасы за время отсутствия своих друзей.

Кроме ружья, он взвалил на плечи два капкана для волков и отправился на час, на два. Осторожно скользил он вдоль реки, зорко всматриваясь и чутко прислушиваясь в ожидании случайной дичи.

Вдруг он наткнулся на замерзшее и наполовину объеденное туловище оленя. Ясно было, что животное убито волками в этот самый день или накануне. Следы от лап, оставшиеся на снегу, убедили индейца, что в убийстве и в пиршестве приняли участие четыре волка.

Он ни минуты не сомневался, на основании своего долголетнего охотничьего опыта, что волки должны вернуться на следующую ночь, чтобы закончить свой кутеж. Воспользовавшись этим, он расставил капканы и покрыл их сверху тремя или четырьмя дюймами снега.

Продолжая свой путь, Мукоки напал на свежий след карибу. Уверенный в том, что животное не могло убежать очень далеко по мягкому снегу, он пошел по его следу с быстротой, на какую только был способен. Пройдя с полмили, он вдруг остановился, охваченный бесконечным изумлением. Другой охотник также преследовал зверя по его следам.

С удвоенной осторожностью Мукоки продолжал подвигаться вперед. На двести футов дальше вторая пара мокасин присоединилась к первой, а немного подальше и третья.

Руководимый скорее любопытством, чем надеждой найти свою долю добычи, индеец молча шел вперед между деревьями. Когда он выходил из густой заросли молодых сосен, его ожидал новый сюрприз. Он чуть не полетел, наткнувшись на тушу карибу, которого выслеживал.

Краткий осмотр убедил его, что животное было убито не больше чем два часа тому назад. Трое охотников выпотрошили его, унеся сердце и печень. Кроме того, они отрезали и забрали с собой всю заднюю часть, бросив остатки мяса и шкуру. Почему они удовлетворились такой незначительной частью добычи? Мукоки снова начал рассматривать отпечатки мокасин. Он констатировал явную поспешность торопливых шагов. Неведомые охотники, забрав самые лакомые кусочки дичи, не хотели больше задерживаться и быстро удрали.

Это послужило новым поводом для изумления индейца. Ворча, вернулся он к мертвому карибу, быстро ободрал шкуру с его передней части, завернул в нее лучшие кусочки оставшегося мяса и, нагруженный своей добычей, вернулся на стоянку.

Род и Ваби еще не возвращались. Он развел на свободе большой костер, пристроил близ огня на вертеле кусок жаркого и стал ждать. Он ждал долго, и ночь давно уже спустилась, а мальчики все еще не показывались.

Беспокойство овладело Мукоки, и он начал опасаться, не случилось ли уже какое-нибудь непоправимое несчастье, когда услышал призыв Ваби. Он побежал и нашел его держащим на руках, как мы описывали выше, почти безжизненное тело Рода.

Раненый был тотчас же перенесен на стоянку. Как только он был уложен на свою постель в построенной из веток хижине, против веселого огня, который вливал в него жизнь, Ваби дал некоторые разъяснения старому индейцу.

– Я очень боюсь, – сказал он, – не сломана ли у него рука. Муки, есть у тебя теплая вода?

– Ранен выстрелом из ружья? – спросил Мукоки, не отвечая на поставленный ему вопрос.

И он опустился на колени рядом с Родом, протянув к нему свои длинные коричневые пальцы.

– Выстрел из ружья? – повторил он.

Ваби покачал головой.

– Нет, палочный удар. Мы встретили трех индейцев, которые расположились на привал. Они пригласили нас закусить вместе с ними. В то время, как мы ели, ничего не подозревая, они напали на нас сзади. Род получил этот удар и, кроме того, лишился своего ружья.

Мукоки уже раздел мальчика и осматривал его. Левая рука сильно распухла и почти совершенно потемнела. С той же стороны, несколько повыше пояса, виден был большой синяк. Старый проводник был случайным, но не лишенным ловкости хирургом, какие встречаются в Великой Белой Пустыне, где нет иных учителей, кроме наблюдения за природой и опыта. Он поставил свой диагноз, тиская и щипля мышцы, нажимая на кости так основательно, что Род стал в конце концов громко кричать. Но исследование оказалось благоприятным.

– Все кости целы, – с торжеством воскликнул наконец Мукоки. – Здесь, – и он показал на синяк, – самая большая рана. Почти сломанное ребро. Но не совсем. Этот удар мешать ему дышать и сделать его больным. Дать ему хороший ужин, горячий кофе, натереть медвежьим жиром. Тогда ему чувствовать себя лучше.

Род с полузакрытыми еще глазами слабо улыбнулся, Ваби облегченно вздохнул.

– Вот видите, Род, – сказал он, – дело не так уж плохо, как мы думали. Вы можете смело верить Муки. Если уж он утверждает, что рука не сломана, значит, она не сломана. Вот и все. Давайте-ка я подоткну под вас одеяло. А потом примемся за ужин. Это самое лучшее лекарство от всех ваших болезней. Я уже чувствую запах мяса. Да еще свежего мяса!

Мукоки вскочил на ноги с радостным кудахтаньем и поспешно вернулся к своему жаркому. Оно уже приняло чудесный золотистый оттенок, и сок, который оно пустило, раздражал ноздри своим аппетитным запахом.

Ваби, следуя указаниям старого индейца, занялся перевязкой ран своего друга. Не успел он справиться с этим делом, как все приготовления к пиру были закончены. Он принес Роду кусок жаркого весьма приличных размеров, а также лепешку из ржаной муки и чашку дымящегося кофе. Род весело расхохотался.

– Мне просто неловко, что вы за мной так ухаживаете, – сказал он. – Сколько хлопот я причиняю вам обоим, как будто я какой-то беспомощный ребенок. И подумать только, что я даже не могу сослаться в свое оправдание на сломанную руку. По правде сказать, я действительно голоден как волк. Вы не находите, Ваби, что я немножко струсил? И испугался так, как будто уже умираю! Я начинаю, в конце концов, жалеть, что у меня и в самом деле не сломана рука. Мукоки был занят в это время огромным куском жирного мяса, в который запустил свои зубы. Он перестал есть и, подняв свою лоснящуюся физиономию, сказал вполголоса:

– Да, надо ему много больной. Еще много больной, страшно больной. Ему больше больной, чем он думает…

– Правильно, – закричал Ваби. – Великолепная штука – болезнь. И общая веселость раскатилась по пустыне взрывами громкого хохота.

Но вдруг молодой человек стал серьезен. Он бросил подозрительный взгляд в темноту, за пределы освещенного костром круга.

– Вы предполагаете, – спросил Род, – что они способны преследовать нас и здесь?

Ваби вместо ответа приложил палец к губам, и все голоса невольно понизились.

Потом Ваби рассказал старому проводнику о событиях дня. Он снова повторил, как они с Родом, в глубине леса, на расстоянии нескольких миль от озера, приняли приглашение троих индейцев и как стали жертвой предательского нападения. Нападение было столь быстро и столь неожиданно, что один из индейцев имел полную возможность сразу же удрать с ружьем Рода, его патронташем и револьвером. В схватке, которая завязалась, Ваби был повержен наземь двумя остальными индейцами, и именно тогда-то, придя ему на помощь, Род получил два жестоких удара не то палкой, не то ружейным прикладом. Целью нападавших было завладеть ружьем Ваби, как они это сделали с ружьем Рода. Но мальчик вцепился в него крепко, и ничто не заставило бы его выпустить из рук свое оружие. Видя это, оба индейца после короткой борьбы быстро скрылись в зарослях, удовлетворившись своей первой добычей.

– Я думаю, – закончил Ваби, – что это люди племени Вунга. Но я спрашиваю себя, почему они с самого начала не убили нас, ведь это так легко было сделать. Казалось, что они это и имеют в виду. Может быть, они боялись мести наших…

Ваби умолк, и в глазах его отразилась внутренняя тревога.

Тогда наступила очередь Мукоки рассказать обо всем, что случилось с ним за день, и об оставленной неведомыми охотниками части убитого ими карибу.

– Любопытная история, – сказал Ваби. – Не думаю, чтобы это были те самые индейцы, которых встретили мы. Но ручаюсь головой, что они принадлежат к той же шайке. Надо полагать, что Вунга имеет в этих краях одно из своих обычных пристанищ. Мы попали в осиное гнездо. Самое лучшее, что мы теперь можем сделать, это как можно скорее выбраться из этой области.

– Мы послужили бы для них великолепной мишенью, – подтвердил Род.

В самом деле, устроившись вначале в конусе тени, отбрасываемой горой, они были теперь, когда луна поднялась выше, освещены яркими лучами ночного светила, тогда как другой берег реки, напротив, был погружен во мрак.

Тем временем послышался слабый звук, как будто кто-то задел снаружи ветки их хижины. За ним последовало странное фырканье, а потом глухой стон.

– Молчите и слушайте, – приказал Ваби приглушенным голосом.

И он раздвинул сосновые ветки, проделал небольшое отверстие и просунул через него голову.

– Олла, волк! – прошептал он чуть слышно. – Что там такое?

В нескольких шагах от хижины к одному из кустов было привязано худощавое животное, которое смутно напоминало собаку. Оно вытянулось вперед, мускулы ног были напряжены, уши настороже.

Присмотревшись к нему ближе, можно было заметить, что это была не собака, а взрослый волк, самый настоящий волк. Взятый в плен еще детенышем, он получил воспитание подлинной собаки, но дикий инстинкт никогда не покидал его. Если бы оборвалась привязь, которая его удерживала, если бы его ошейник соскользнул с шеи, волк одним прыжком очутился бы в лесу и присоединился к стае своих собратьев.

Но пока что волк был здесь. Он дергал за веревку и с полуоткрытой пастью прислушивался к чему-то, подняв кверху морду.

– Совершенно ясно, что-то происходит недалеко отсюда, – сказал Ваби, просовывая голову обратно в хижину. – Что ты об этом думаешь, Муки?

Протяжный и заунывный вой пленного волка прервал его слова.

Мукоки встал с быстротой кошки и, вскинув ружье на руку, выскользнул наружу, Родерик не испугался и продолжал лежать, а Ваби, взяв второе ружье, последовал за Мукоки.

– Оставайтесь здесь и лежите спокойно, – сказал он тихо. – Ваша постель в тени, и пуля не может попасть в вас. По всей вероятности, это просто какое-нибудь животное, напавшее случайно на нашу стоянку. Но все-таки осторожность требует, чтобы мы убедились в этом.

Десять минут спустя Ваби показался снова.

– Ложная тревога, – сказал он, весело смеясь. – Эта первая оленья туша, на которую вчера наткнулся Муки, привлекла, как он и предполагал, нескольких волков. Наш волк почуял своих сородичей и пришел в волнение. Капканы, расставленные Муки, без сомнения, снабдят нас первыми скальпами.

– А где Муки?

– Для большей безопасности он держит караул снаружи и останется там до полуночи. А потом я пойду сменить его. Надо остерегаться вунгов.

Род повернулся не без труда на своем ложе.

– А завтра? – спросил он.

– Завтра мы отправимся восвояси, дорогой дружище. Если только вы в состоянии будете передвигаться… Еще два-три дня мы будем подниматься по течению Омбакики и только тогда устроим более основательную стоянку. Завтра рано утром мы сможете отправиться в путь вместе с Муки, держась этого направления.

– А вы? – спросил Род опечаленным голосом.

– Я? О, я прежде всего вернусь обратно, чтобы подобрать скальпы тех волков, которых мы с вами убили. Они стоят по меньшей мере вашего месячного жалованья. А теперь повернемся-ка на другой бок. Покойной ночи, Род, и спите крепко. Вам придется завтра подняться спозаранку.

Оба мальчика, истощенные событиями этого длинного и драматического дня, не замедлили погрузиться в глубокий сон. И, когда наступила полночь, верный Мукоки не пошел будить Ваби, чтобы он сменил его на карауле. Часы проходили за часами, а он и не думал отлучаться со своего поста. Потом, при первых проблесках дня, он стал раздувать пламя костра, пока оно не ожило, и, собрав горячие уголья, занялся приготовлением завтрака.

Когда Ваби проснулся, он застал его на корточках за этим занятием.

– Я никогда не думал, – сказал он, и его доброе лицо залилось легкой краской смущения, – что ты сыграешь со мной такую штуку, Муки. Конечно, ты очень добр ко мне, но когда же ты перестанешь смотреть на меня как на маленького мальчика, мой старый друг?

Его рука ласково легла на плечо Мукоки, и старый охотник, повернув голову, взглянул на него счастливым взглядом. Довольное выражение появилось на его суровом, морщинистом от долгих лет, проведенных в Великой Белой Пустыне, лице, изъеденном непогодами и бурями, как дубленая кожа. Ведь он первый на своих плечах таскал маленького Ваби по рощам и лесам. Он первый научил его играм и заботился о нем, когда тот был еще совсем крошкой, и он же приобщил его к нравам и обычаям Пустыни. Когда Ваби отослали в школу, никто не страдал от этой разлуки так, как старый индеец, если не считать маленькой Миннетаки. Для обоих детей он был вторым отцом, одновременно и сторожем и товарищем, внимательным и молчаливым. Прикосновение руки Ваби было для него вполне достаточным вознаграждением за долгие часы бодрствования, и он выразил свою радость двумя или тремя глухими ворчливыми звуками.

– Вы иметь худой день, – сказал он. – Много устать. Мне быть здоров. Не спать для меня лучше спать.

Он поднялся на ноги и протянул Ваби длинную вилку, с помощью которой переворачивал мясо на угольях.

– Вы делать это, – прибавил он. – Я пойти посмотреть капканы.

Род также проснулся. Он слышал конец разговора и крикнул из хижины:

– Подожди меня минутку, Мукоки. Я пойду с тобой. Если ты поймал волка, я хочу посмотреть на него.

– Конечно же я поймать волка, – проворчал Мукоки.

Родерик не замедлил явиться, совершенно одетый и с лицом гораздо более свежим, чем когда он лежал. Он потянулся перед огнем, вытянул одну руку, потом другую, поморщился от боли и сообщил своим компаньонам, что чувствует себя лучше, чем когда бы то ни было, если не считать довольно сильной боли в левой руке. Короче говоря, он опять стал самим собой, как выразился Ваби.

Итак, они отправились вместе с Мукоки вдоль реки, подвигаясь очень медленно и с предосторожностями. Утро было серое и хмурое, и время от времени начинали летать большие хлопья снега, верный признак того, что к концу дня должна была разыграться новая снежная метель.

Капканы Мукоки были не очень далеко. Громкое ворчание, которое должно было означать удовольствие, вырвалось из груди индейца, и он ускорил шаги.

Род скоро догнал его. Черная масса лежала перед ним на снегу.

– Есть! – воскликнул индеец.

Увидев, что они подошли, черная масса ожила. Она стала биться, задыхаясь в судорогах агонии.

Мукоки осмотрел свою добычу.

– Волчица! – воскликнул он.

Взяв в руки топор, который он захватил с собой, Мукоки приблизился к животному, распростертому перед ним.

Род мог теперь видеть, что один из больших стальных зажимов захватил переднюю лапу зверя, а второй погрузил свои зубья в его заднюю лапу. Захваченный таким образом пленник не мог ничего сделать для своей защиты и лежал молчаливый и испуганный, в мрачном спокойствии обнажив блестящую полосу своих белых зубов. Глаза его лихорадочно сверкали от боли и от бессильной ярости, и, когда индеец занес руку, чтобы нанести удар, дрожь ужаса сотрясла все его тело.

Это было страшное зрелище, и Род почувствовал, как в нем поднимается волна жалости, но в ту же минуту он вспомнил об опасности, которой избежал накануне, и о своем стремительном бегстве от волчьей стаи.

Двумя или тремя быстрыми ударами Мукоки прикончил животное. Потом, с ловкостью, характерной для его расы, он вытащил нож и решительным взмахом надрезал кожу вокруг головы волчицы, пройдя как раз под ушами. Легкое встряхивание сверху вниз, потом снизу вверх, потом вправо, влево – и скальп отделился.

Это было сделано так искусно, что Род, сам не сознавая, что говорит, не мог удержаться от восклицания:

– Ты так же скальпируешь и людей, Муки?

Старый индеец поднял глаза, посмотрел на него пристально одно мгновенье и широко раздвинул свои челюсти. Раздался какой-то звук, который Роду уже приходилось слышать и который у Мукоки больше всего походил на смех, на тот смех, каким смеются обыкновенные люди. Действительно, обычно, когда Мукоки хотел смеяться, он издавал звук, которому не было названия, нечто вроде кудахтанья; ни Род, ни Ваби никак не могли научиться подражать ему, хотя очень старались в течение целого месяца. Но на этот раз веселость его была беспредельна.

– Никогда не скальпировать белых. Мой отец делать это, когда был молодой. Никогда не делать потом. Я никогда.

И смех его, снова перешедший в гортань, превратился в обычное кудахтанье, которое еще продолжалось, когда оба спутника подошли к стоянке.

Не больше десяти минут употребили они на сборы и на легкий завтрак. Начинался сильный снег. Отправившись немедленно в путь, они могли быть уверены, что следы их будут сейчас же заметены. А это было наилучшее, чего только можно желать, поскольку речь шла о возможном преследовании вунгами. С другой стороны, нечего было бояться, что Ваби не сумеет найти их, так как было решено, что они должны все время неуклонно следовать по течению замерзшей Омбакики. Ваби должен был нагнать их до наступления ночи.

Ваби тоже не терял времени. Вооружившись своими ружьями, револьвером и охотничьим ножом, с топором за поясом он дошел до окраины озера, до того места, где в лиственницах разыгрался неравный поединок между старым лосем и волками. Он увидел развязку его несколько дальше, на снегу, по которому рассеяны были остатки огромного скелета, а рядом с ними лежала пара колоссальных рогов.

Стоя на этом необычайном поле сражения, Ваби много дал бы, чтобы и Род мог увидеть его. Несколько костей – вот все, что осталось от старого героического лося. Но голова и поднимавшиеся на ней рога были нетронуты. Это были самые великолепные рога, какие молодому человеку когда-либо приходилось встречать в Великой Белой Пустыне. И ему пришло в голову сохранить этот роскошный трофей и отвезти его позднее в цивилизованную страну, где за него можно будет получить сто долларов, если не больше.

Взяв в руки топор, который он захватил с собой, Мукоки приблизился к животному, распростертому перед ним.

Легко было видеть, что бой был горячий. Рядом со скелетом лося лежало два волчьих трупа, наполовину объеденных другими волками. Обе головы были целы, и Ваби оскальпировал их. Потом он продолжал свой путь.

Там, где, как он помнил, он израсходовал свои последние два заряда, лежали еще два убитых волка. На опушке леса из лиственниц он нашел третьего. Без сомнения, этот последний волк был ранен в течение того же дня им или Родом и пришел умирать в это место, после чего, по всей вероятности, был прикончен своими собратьями. На расстоянии полумили, там, где стрельба развернулась вовсю, шестой и седьмой волчьи трупы дополняли коллекцию. Ваби взял все эти скальпы и вернулся к останкам старого лося.

Голова животного была во многих местах прокушена зубами. Но так как на ней было мало мяса, то она не возбуждала в волках особой кровожадности, и они скоро перестали набрасываться на нее. В тех местах, где шкура была повреждена, ее легко можно было зашить и заштопать. Индейцы фактории были искусными мастерами в такого рода работе.

Но как сохранить эту голову до возвращения, то есть в течение нескольких месяцев? Если подвесить ее к ветке дерева, то есть опасение, что она испортится при наступлении первых же теплых дней будущей весны. Была и другая опасность – ее мог украсть какой-нибудь охотник, случайно проходящий мимо.

Ваби знал, что индейцы имеют обыкновение сохранять замороженные головы лосей и оленей иногда в течение очень долгого времени в так называемых «ледяных ямах». Самое лучшее было последовать их примеру. Потому он не без труда поволок огромную голову с рогами в самую гущу лиственниц, куда редко проникали солнечные лучи, и, взяв топор, принялся за работу.

Полтора часа без передышки копал он промерзшую землю и вырыл наконец достаточно большую яму, чтобы поместить в ней свой драгоценный трофей. На дно он насыпал толстый слой снега, который утоптал ногами и прикладом ружья. Потом, положив на него огромную голову, наполнил яму землей, которую разбил на возможно более мелкие комья. Он закончил тем, что скрыл засыпанную яму под новым толстым слоем снега. Затем сделал топором нарезки на двух соседних деревьях и двинулся в обратный путь к своей стоянке.

«Эта земля, – рассуждал он сам с собой, не переставая идти, – не оттает раньше июня. Семь волчьих скальпов по пятнадцати долларов – это составит сто пять долларов. И сто долларов за голову – вместе будет двести пять. Другими словами, семьдесят долларов в среднем на брата. Хе, хе, дружище Род, весьма приличный заработок за двадцать четыре часа работы».

Экскурсия Ваби продолжалась три часа. Шел густой снег, когда он добрался до опустевшей стоянки и разыскал уже наполовину заметенные следы Родерика и Мукоки, а также маленьких санок, нагруженных их общим багажом, которые тащил старый индеец.

Склоняя голову под белыми, неслышно падающими хлопьями, мальчик решил как можно скорее нагнать своих спутников. Снег падал такой густой, что он видел перед собой не дальше чем на десять шагов. Противоположный берег реки совершенно исчез. Погода, какой только можно было желать, чтобы избегнуть преследования вунгов.

Два часа подряд он шел так без устали. Следы тех, кто двигался впереди него и чьи шаги были более медленны, становились все более и более свежими. Явное доказательство, что он нагонял их. Но, по правде сказать, ему не слишком легко было распознать, что это были следы человеческих ног. Ибо снег настолько изменял их, что всякий другой с одинаковым успехом мог принять их за следы лося или оленя.

После третьего часа ходьбы, полагая, что он сделал по меньшей мере десять миль, Ваби присел, чтобы немного отдохнуть и восстановить свои силы теми запасами, которые захватил с собою.

Выносливость Рода поражала его. Он считал, что еще три или четыре мили отделяли его от Мукоки и белого юноши, если только они, в свою очередь, не сделали привала, чтобы поесть. Такое предположение было вполне вероятно.

Бесконечный покой Пустыни окружал его. Ничто не нарушало молчания. Не слышно было даже щебета снежной птицы.

Довольно долго оставался он в полной неподвижности, как тот пень, на котором сидел, желая дать отдых своим ногам и прислушиваясь к окружающей тишине. Она охватывала его душу каким-то странным очарованием. Казалось, будто весь мир погрузился в небытие и даже дикие властители лесов не осмеливались выползти из своих берлог в этот час, когда небо щедрой рукой кидало нескончаемые белые хлопья, которые, без сомнения, набросили уже пушистый покров на все пространство вплоть до Гудзонова залива.

Глава VI

Таинственные выстрелы в тишине

Ваби сидел, чутко прислушиваясь к этому бездонному молчанию, как вдруг в воздухе что-то щелкнуло. С губ Ваби сорвался тревожный крик. Это был отчетливый, гулкий треск ружейного выстрела. За ним последовал другой, потом третий, четвертый.

Он насчитал пять. Они следовали один за другим без перерыва.

Что бы это могло значить? Он вскочил на ноги с сильно бьющимся сердцем. Этот треск напоминал выстрел из ружья Мукоки. А между тем старый индеец не должен был стрелять дичь. Это было вполне определенно между ними условлено.

Значит, кто-то напал на Рода и Мукоки? Но момент был неподходящим для бесплодных размышлений, и Ваби пустился бежать со всей быстротой, на какую был способен.

Он понимал, что не должен терять ни минуты, если его спутники находятся в опасности. Но, конечно, он придет слишком поздно. За пятью выстрелами последовало снова абсолютное молчание, и оно только увеличивало его тревогу. Если там произошла схватка, то теперь уже все кончено. И, пока он бежал, с глазами, ослепленными снегом, нажимая пальцем на курок ружья и готовясь к выстрелу, он не переставал прислушиваться, не донесутся ли до него новые звуки битвы, ружейные или револьверные выстрелы или торжествующая песнь победителей.

Он дошел до места, где долина до того суживалась, что замерзшая Омбакика, превратившись в небольшой поток, совершенно исчезала под высокими и густыми кедрами, сплетавшими над ней свои ветви.

Кедры, теснившиеся в узком скалистом проходе, придавали ему еще более мрачный, зловещий вид, заслоняя и без того сумрачное бледно-серое небо, в котором уже угасал короткий ноябрьский день.

Прежде чем углубиться в лесную чащу, Ваби инстинктивно остановился, чтобы прислушаться. Но он не услышал ничего, кроме ударов собственного сердца, которое, как молот, колотилось в его груди. Не страх удерживал его, ибо он не видел перед собой никакой опасности, но самая неопределенность этой опасности, неведомой, но возможной.

Бессознательно он сделал то, что на его месте сделало бы любое животное: бросился на землю и тесно прижался к ней, стараясь стать невидимым. Дуло его ружья было направлено в сторону таинственного темного ущелья. Быть может, к нему подкрадывалась опасность точно так же медленно, волчьим шагом? И он еще глубже вдавился в снег.

Минуты шли за минутами. Он по-прежнему ничего не слышал. Потом вдруг раздался тревожный щебет птицы. Он прозвучал как предостерегающий сигнал. Возможно, конечно, что птицу вспугнула какая-нибудь рыскающая за добычей лисица и заставила ее вылететь из убежища, либо ее напугал олень или лось. Но ведь нежные и тревожные звуки песни могли возвещать и другое, – а Ваби не сомневался, что так и было, – они могли возвещать и присутствие человека.

Между тем Ваби овладел собой, поднялся на ноги и вступил под кедры, по-прежнему держась течения замерзшего потока. Продвигаясь с тысячью предосторожностей, он беспрепятственно пробрался в их тени и, притаившись за стволом дерева, стал всматриваться в открытое пространство, которое расстилалось перед ним. Снег падал теперь не так густо, и его глаз различал предметы, находившиеся на довольно далеком расстоянии.

Волнение его дошло до предела. Чмоканье рыжей белки, раздавшееся неожиданно над самым его ухом, заставило его вздрогнуть. Потом ему показалось, что он слышит немного поодаль, в темноте, какой-то шорох, как будто кто-то зацепился нечаянно ружьем за ветку дерева.

Вдруг ему померещилось, что из темноты выплывают две едва различимые тени. Он протер рукавицей глаза, мокрые от снега, который таял у него на лице, и стал пристально, со страшным напряжением всматриваться вдаль.

Теперь уже не было никакого сомнения. Две тени, заставившие только что вспорхнуть птицу, молча приближались.

Их силуэты скоро стали вырисовываться более четко. Он уже видел, что это были двое мужчин. Они подвигались с крайней осторожностью, метр за метром, почти что крадучись по земле, как он сам за минуту перед тем, и, казалось, также готовились к встрече с врагом. Ваби приложил ружье к плечу. Он был невидим, и положение складывалось в его пользу. Он держал обе тени на прицеле. Жизнь или смерть зависела от нажима его пальца на курок ружья.

Его обезумевшее воображение рисовало Рода и Мукоки, сраженных в схватке и убитых двумя вунгами (потому что он не сомневался уже в тождественности с ними этих двух теней), которые возвращались теперь обратно по следам, чтобы убить и его. Да, да, это так… И его палец начинал незаметно нажимать курок.

Он готов был уже выстрелить, когда две тени, находившиеся от него теперь не больше чем в двадцати ярдах, остановились и, приблизившись одна к другой, стали, по-видимому, совещаться. Ваби опустил свое ружье и напряг слух, стараясь уловить, что они говорили.

Тени разговаривали приглушенными голосами. Но тишина была так велика, что их бормотание долетело до него. На момент один из собеседников слегка повысил голос, и он услышал:

– All right!

Ну конечно же не Вунга стал бы так выражаться. И интонация была слишком чиста.

Тогда, в свою очередь, он позвал едва слышно:

– Род, это вы? Эй, Муки… Род… Муки!

Через секунду трое друзей были уже вместе, молча сжимая друг другу руки, так что кости трещали. Смертельная бледность Рода, сверхъестественное напряжение в бронзовых чертах Ваби и Мукоки свидетельствовали достаточно о той тревоге друг за друга, которую они только что пережили.

– Это вы стрелять? – прошептал Мукоки.

– Нет, я не стрелял, – ответил Ваби, и глаза его расширились от удивления. – А вы?

– Нет.

Одно слово сорвалось с уст старого индейца. Но оно заключало в себе целый сонм вопросов и новых тревог. Пять ружейных выстрелов. Кто же в таком случае стрелял?

Род и Мукоки предполагали, что это Ваби, как он сам думал, что это они, и они вернулись обратно, чтобы оказать ему помощь, если бы он в ней нуждался.

– Я думать, – сказал Мукоки, – враги засесть здесь.

И он показал пальцем на кедровый лес. Ваби ограничился тем, что отрицательно покачал головой.

Не зная, что предположить, они продолжали все трое стоять на том же месте. Одинокий вой волка донесся до них на расстоянии около полумили.

– Зверь, должно быть, напал на человеческий след, – сказал Ваби. – Не думаю, чтобы это был мой, судя по направлению звука.

Ни один звук не нарушал больше спокойствия надвигающейся ночи. Мукоки двинулся в путь, и оба мальчика последовали за ним.

Они прошли так около четверти мили. Долина все больше и больше суживалась, и русло замерзшего потока терялось среди огромных массивов скал, которые, теснясь и налезая друг на друга, образовывали дикие нагромождения крутых утесов. Несколько дальше оно совершенно исчезало между этими циклопическими скалами, и поток уходил под землю. Не было никакой возможности пройти дальше.

Покинув долину, путники стали карабкаться вверх среди наносных каменных глыб. Скоро они добрались до гребня, где под навесом большой скалы, которая служила прекрасной защитой от снега и от ветра, дувшего с противоположной стороны, еще тлели остатки костра.

Это было то место, где Род и Мукоки сделали привал и откуда они вернулись обратно к Ваби, услыхав треск пяти таинственных ружейных выстрелов.

Место было на редкость удобное, и трудно было найти что-нибудь более подходящее для стоянки после целого дня утомительной ходьбы по мягкому снегу. Мукоки уже разложил костер из благоухающих сосновых веток и пристроил на вертеле возле огня большой кусок консервированной дичи, но в тревожной спешке ухода старый индеец так и оставил его лежать у огня.

Оба мальчика, казалось, были в восторге и обменивались счастливыми взглядами, несмотря на внутреннюю тревогу, которая их угнетала. Они готовились устроиться на ночь в этом уютном убежище и начали уже раздувать огонь. Но, случайно подняв глаза на Мукоки, остановились, удивленные его поведением.

Старый проводник стоял совершенно неподвижно, опираясь на свое ружье, и вся его фигура выражала явное, хотя и безмолвное, неодобрение работы, которой они занялись.

Ваби, одним коленом опираясь на землю, посмотрел на него вопрошающим взглядом.

– Не делать огонь, – пробормотал старый индеец, качая головой. – Идти дальше, вверх по горе. – И он протянул по направлению к северу свою длинную руку. – Река, – сказал он, – обходить горы через скалы, потом образовать водопады и после больших болот хорошее место для лосей. Потом снова стать широкая и ровная. Мы пройти по верху горы, снег падать всю ночь. Утро наступить и никакого следа для вунгов. Если остаться здесь, сделать хороший след утром. Вунги гнаться, как дьяволы. Очень легко видеть.

Ваби выпрямился, и горькое разочарование отразилось на его лице. С самого раннего утра он безостановочно шел, а несколько раз ему даже приходилось бежать. Он чувствовал усталость, совершенно достаточную для того, чтобы, во имя возможности поужинать и выспаться, подвергнуть себя без колебаний небольшой опасности.

Положение Рода было еще хуже, хотя он прошел меньший путь. В течение нескольких минут огорченные мальчики молча смотрели друг на друга, всеми силами старались скрыть свою досаду, вызванную требованием Мукоки. Но Ваби был слишком рассудителен, чтобы решительно воспротивиться желанию старого индейца. Если тот утверждал, что было опасно провести ночь на этом привале, – ну что ж! – приходилось верить ему, и сказать «нет» было бы безумием.

Тогда, скрывая под улыбкой свое огорчение и стараясь изо всех сил подбодрить Рода, который в этом очень нуждался, Ваби стал снова прилаживать на плечи свой мешок, уже сброшенный на землю. Мукоки в свою очередь подбадривал бедного мальчика:

– Взобраться на гору. Не очень далеко идти. Две или три мили. Идти медленно. Тогда привал и хороший ужин.

Кое-какой разгруженный уже багаж был запакован и привязан к санкам, путники двинулись в дорогу, оставляя новый след вдоль причудливого и дикого гребня горы.

Ваби шел впереди, неся свой мешок на спине, чтобы несколько облегчить сани, и выбирал самые удобные места, где они могли бы проехать. Лезвием своего топора он обрубал кусты и ветки, преграждавшие путь. Шагов на десять сзади шел Мукоки, таща сани, к которым крепкой веревкой привязан был Волк. Родерик, нагруженный легким тюком, заключал шествие.

Он дошел до предела усталости и совершенно утратил бодрость духа. С большим трудом различал он смутно вырисовывавшийся иногда в темноте силуэт Ваби. Мукоки, перегнувшийся пополам под тяжестью своей упряжки, был совсем неуловим. Один только Волк был от него настолько близко, что мог составить ему компанию.

Первоначальное восхищение Рода дикой красотой окружающей природы, прелестью вольной жизни было настолько велико, что не могло быстро исчезнуть. Однако сейчас, в эту печальную ночь, мысль Рода невольно переносилась в Вабинош-Хоуз, где он хотел бы теперь сидеть рядом с Миннетаки, которая рассказывала бы ему какую-нибудь прелестную легенду о звере или птице, встреченной ими днем. Насколько этот разговор был бы приятнее, чем теперешнее положение! Но его грезы, в которых царил призрак маленькой очаровательницы, были прерваны самым неожиданным и притом весьма неприятным образом.

Мукоки остановился на минутку, чтобы передохнуть, Родерик же не обратил на это внимания и продолжал шагать вперед, притом так усердно, что в конце концов наткнулся на сани и растянулся на них во всю длину. Пытаясь подняться, он ухватился за упряжку индейца, который от неожиданного толчка потерял равновесие, в свою очередь перевернулся и повалился на него.

Услышав шум, Ваби пошел посмотреть, что случилось, и застал их обоих в весьма комичном положении. Это происшествие оказалось очень кстати, потому что мальчик хохотал от души, помогая Мукоки выпутаться из упряжки. Потом поднялся Род и, отряхиваясь от снега, залепившего ему глаза, уши и даже шею, присоединился к смеху Ваби, и его мрачные мысли бесследно рассеялись.

Гребень становился все более и более узким; беспрерывно подвигаясь вперед, охотники слышали, как по левую руку от них, внизу, бурно ревел поток, быстрое течение которого еще не было сковано льдом. Там находилась пропасть, которую они чувствовали, не видя. Наносные камни и целые глыбы скал, разбросанные или нагроможденные друг на друга доисторическими катаклизмами, заграждали теперь их путь, и они могли подвигаться вперед только с большой осторожностью, следя за каждым своим шагом.

По мере того как они шли, рев потока становился все громче, и наконец перед глазами Рода с правой стороны выросла огромная неясная тень, высоко поднимавшаяся к небу. Наступил момент, когда Мукоки и Ваби поменялись местами.

– Муки уже проходил здесь, – крикнул Ваби в ухо Роду. – Я предоставляю ему вести нас потому, что переход небезопасен. Под нами поток устремляется в пропасть с головокружительной высоты. Слушайте!

Шум воды стал действительно так силен, что он почти заглушал голос Ваби. Волнение Рода дошло до апогея, и он забывал из-за него о своей усталости. Никогда в своих мечтах о самых безумных приключениях он не предвидел такого часа. Он широко открывал глаза и уши и старался уловить взором пейзаж, которого не видел, но слышал и чувствовал вокруг себя.

Вдруг, в минутном проблеске снежного затишья, он увидел, как огромная тень, поднимавшаяся в темноте справа от него, приняла четкие очертания, и уяснил себе впервые положение свое и своих товарищей. Эта тень оказалась гигантской горой, но они шли вовсе не по ее кряжу, а по скалистой горной цепи, которая тянулась по склону. Слева открытая пропасть отвесно низвергалась в бурлящий мрак. Наткнувшись случайно ногой на кусок дерева, Род поднял его и бросил в пустоту. Потом он прислушивался в течение одной или двух минут, но не услышал ничего, кроме того же оглушительного грохота, который не прекращался ни на секунду. Дрожь пробежала у него по спине. Да, это были ощущения, которых он никогда прежде не испытывал, да и не мог испытать на улицах большого города.

Скалистая горная цепь продолжала подниматься все круче и круче. Ноги наливались свинцовой тяжестью. Из-за окутавшего все мрака в двух шагах ничего не было видно. Особенно трудно приходилось Ваби, который тащил сани. Несмотря на свою рану и утомление, Род стал помогать ему, подталкивая их сзади.

Восхождение продолжалось в течение получаса, и шум водопада стал постепенно затихать, а потом и совсем заглох. В то же время казалось, что стена тени опустилась. Наконец она вовсе исчезла.

– Стоп! – закричал Мукоки.

Караван дошел до вершины горы, которая была хоть и достаточно внушительной высоты, но далеко не столь огромна, как сперва показалось Роду.

Ваби со вздохом облегчения сбросил свою упряжь, Родерик испустил радостный возглас. Что касается Мукоки, то он со своей обычной неутомимостью тотчас же отправился на поиски места, удобного для стоянки.

На этот раз снова громадная скала приняла их под свою сень. Род и Ваби помогли индейцу срезать сосновые ветки для устройства хижины и постелей, после того как с земли был тщательно сметен снег. Часом позже все было кончено и уже потрескивало веселое пламя костра. Мертвые тополя, валявшиеся на земле, – наилучшее топливо, какого только можно было желать, – в изобилии снабдили их дровами. Только тогда товарищи заметили, что они голодны, и Мукоки было поручено позаботиться об ужине. Кофе и консервы скоро были готовы.

Стена скалы выполняла роль рефлектора, отражая с удесятеренной силой благодетельную теплоту огня и его раскаленный свет. В этом жарком блеске Род, окончив еду, почувствовал, что его непреодолимо клонит ко сну. Не в силах больше бороться, он дотащился, уже почти спящий, до хижины и закутался в одеяло на своей пахучей сосновой постели. Через несколько минут никто уже не существовал для него.

Последним образом, который сознательно восприняли его глаза, был Мукоки, громоздящий на костре одно полено за другим, и пламя, которое взвилось почти на четыре метра в высоту и осветило во мраке сказочный пейзаж горного хаоса.

Глава VII

Танец оленей

Только когда Родерик лег спать и его нервное напряжение ослабело, сказались последствия чрезмерных усилий, проявленных им, несмотря на свою рану, в течение истекшего дня.

Тревожные, мучительные кошмары прерывали его лихорадочный сон. В то время как Ваби и старый индеец, лучше его вооруженные против усталости и волнующих впечатлений Пустыни, мирно отдыхали, вкушая сладкий сон, наш горожанин неоднократно просыпался, как от толчка, с глухим стоном или резким криком, думая, что спасается от какой-то страшной опасности. И, только проведя рукой по глазам и наполовину приподнявшись на локте, он отдавал себе отчет, что все пережитые им страхи были простым кошмаром.

Во время одного из этих пробуждений, когда он в десятый раз приподнялся на своем ложе, ему показалось, что он слышит шаги. Он расправил свои члены, протер глаза, посмотрел на темные и неподвижные фигуры спящих товарищей и, убежденный, что это опять был сон, снова опустился на сосновые ветки.

Ему показалось, что снова послышался едва уловимый шум, и, подскочив как на пружине, он в один миг выпрямился на своем ложе. Больше не могло быть сомнений. Он дал бы голову на отсечение, что ясно слышал совсем близко от хижины скрип снега под чьими-то осторожными, мягкими шагами. Он затаил дыхание и стал напряженно слушать. Ни один звук не нарушал тишины, только головешки слегка потрескивали в костре. Конечно, ему опять приснилось, и он натянул на себя одеяло, как вдруг…

Сердце его перестало биться. Кто там был?

Теперь уже совершенно проснувшись, с широко раскрытыми глазами, чувствуя, как все его мускулы напрягаются в ожидании возможной борьбы, он медленно и осторожно поднялся на ноги. Шаги и скрип снега стали теперь совершенно отчетливы. Кто-то ходил позади хижины. Удалялся. Потом останавливался. Колеблющееся пламя полуугасшего костра продолжало отбрасывать красноватые блики на высокую стену скалы.

При этом неверном свете Род увидел что-то движущееся. Неясная фигура ползком подбиралась к уснувшей хижине.

Сделав это открытие, мальчик в первый момент замер на месте, как прикованный. Но тотчас же у него мелькнула мысль, что вунги выследили их и теперь собираются сделать неожиданное нападение на спящих. Почти одновременно рука его наткнулась на дуло ружья Ваби. Холод стали заставил его вздрогнуть.

Уже поздно было будить товарищей. В тот самый момент, когда он тащил к себе ружье, фигура выросла близ скалы и пригнулась, чтобы сделать прыжок. Прерывистое дыхание Рода, треск выстрела, прозвучавший как раскат грома, крик боли – и вся хижина была на ногах.

– Нападение! – кричал Род. – Скорей! Ваби! Мукоки!

Белый юноша стоял на одном колене с дымящимся ружьем у щеки, направленным на скалу. Там, в темноте, несколько поодаль от огня, судорожно корчилось в предсмертных муках какое-то тело.

Худощавая фигура старого индейца с ружьем у плеча опустилась на колени рядом с Родом, а над их головами Ваби, вытянув руку, направлял свой огромный револьвер, дуло которого блестело при свете костра.

После минуты напряженного ожидания Ваби прошептал:

– Они ушли.

Род ответил дрожащим от волнения голосом:

– Одного я уложил.

Мукоки, раздвинув ветви, из которых была построена хижина, рискнул выйти наружу, все время оставаясь начеку. Мальчики увидели, как он обошел скалу, прячась в ее тени, и приблизился к жертве Рода. Подойдя к телу, теперь уже неподвижному, он наклонился над ним, потом выпрямился и с ворчанием швырнул останки их врага в пространство, освещенное костром.

– Вунги! А! А! Род убить красивую жирную рысь, – крикнул он.

Род отшатнулся, немного сконфуженный, и вернулся в хижину, тогда как Ваби, испустив веселый крик, раскатившийся в темноте, присоединился к Мукоки.

– Вунги! А! А! – кудахтал старый индеец. – Рысь красивая и жирная, пуля попасть прямо в морду.

Род вышел из своего убежища и присоединился к товарищам, сделав при этом мину, которая напомнила Ваби блеющего барашка.

– Да, хорошо вам теперь смеяться надо мной, – протестовал он. – А что было бы, если бы это и в самом деле оказались вунги? Пожалуйста! Если когда-нибудь на нас опять нападут, я не двинусь с места. Предоставлю вам прогонять их.

Хотя друзья и подшучивали над ним, но Род в глубине души страшно гордился своей рысью. Это было крупное животное, вероятно голодное и привлеченное остатками еды. Оно осторожно изучало местность, в то время как мальчик сделал выстрел. Что же касается Волка, то он благоразумно молчал, видя, что речь идет не о человеке, а всего лишь о рыси, которая к тому же является его прирожденным врагом.

Мукоки поспешил выпотрошить животное, пока оно было еще теплым.

– Вы идти спать, – заявил он обоим юношам. – Я разжечь огонь, потом тоже спать.

Это трагикомическое происшествие освободило Рода от его кошмаров, и он заснул теперь более спокойно.

На другое утро он проснулся поздно. Снег за ночь перестал, и солнце сияло на небе. Ваби и старый индеец возились уже снаружи, занятые приготовлением завтрака, и веселое насвистывание товарища напомнило Роду, что опасность нападения вунгов миновала. Не теряя времени, он живо поднялся с постели.

Вокруг стоянки, которая была на самой вершине горы, открывалась широкая и чудесная панорама. Деревья, скалы, сама гора – все было покрыто толстым слоем снега, ослепительно-белого и сверкающего под солнечными лучами.

Тайга предстала перед ним во всем своем величии. Насколько далеко мог видеть глаз, безбрежная белая ширь развертывалась миля за милей к северу вплоть до Гудзонова залива. В блаженном упоении Род охватывал взглядом тянувшуюся под ним черную линию лесов, потом долины и холмы, которые без конца чередовались друг с другом, местами прорезанные сверкающими среди рамок из темных сосен озерами и широкой лентой замерзшей реки. То не была мрачная и зловещая пустыня, рисовавшаяся его воображению на основании прочтенных книг. Нет, то была чудесная и разнообразная картина среди пейзажа незапятнанной чистоты. Он блуждал взглядом по этим необозримым просторам, и сердце его трепетало от наслаждения, а кровь приливала к щекам.

Мукоки подошел к нему и, видя его погруженным в созерцание, сказал своим гортанным голосом:

– Много есть оленей там, внизу! Много есть оленей! Людей больше нет! Домов больше нет! На двадцать тысяч миль!

Родерик перевел свои глаза на старого индейца, который, по-видимому, был также взволнован. Казалось, он старался пронизать своим горячим взором эту бесконечность, заглянуть далеко, еще дальше, до самых крайних пределов обширного Гудзонова залива.

Ваби приблизился к ним и положил руку на плечо Рода.

– Муки, – сказал он, – родился там, далеко, за пределами нашего зрения. Там, когда он был еще совсем мальчиком, он получил свою охотничью выучку.

Потом он обратил внимание друга на необычайную прозрачность атмосферы и связанное с ней кажущееся уменьшение расстояний между предметами.

– Видите эту гору, похожую на большое облако, до которой, кажется, рукой подать? Она в тридцати милях отсюда. А это озеро, с той стороны, которое вам кажется, конечно, не дальше ружейного выстрела? Пять миль отделяют нас от него. А между тем, если бы лось, олень или волк переходили его, мы бы увидели их совершенно отчетливо.

Еще несколько минут охотники простояли так в молчаливом созерцании. Потом Ваби и старый индеец вернулись к огню и занялись приготовлением завтрака, предоставив Роду восторгаться.

«Какие тайны, еще не разгаданные, – думал он, – какие трагедии, еще не написанные, какие романы, еще не задуманные, какие сокровища долларов и золота еще скрывает в себе этот огромный Север. Тысячу, миллион веков, быть может, он оставался нетронутым, в диких объятиях природы. Очень немногие из белых людей проникали в его уединение, а туземные племена, которые местами проходили здесь, вели такое же существование, как и доисторический человек».

Почти с сожалением услышал Род, что его зовут завтракать. Но он не мог пожаловаться на свой аппетит, и романтические мечтания нисколько не помешали ему воздать должное трапезе.

Он спросил, скоро ли они двинутся в путь. Но Ваби и Мукоки уже решили не выслеживать сегодня зверей и остаться на стоянке до завтрашнего утра по нескольким соображениям.

– Так как выпал снег, – объяснил ему Ваби, – то мм сможем ходить теперь только на лыжах. Вам очень пригодится сегодняшний день, чтобы научиться пользоваться ими. Кроме того, снег занес все звериные тропы, какие только были. А лоси, олени и, в особенности, волки и пушные звери выходят из своих убежищ не раньше, чем после полудня или даже вечером. Выслеживание в этот час не дало бы никаких результатов. Завтра же, напротив, мы легко сумеем различить все следы, которые нам встретятся, и распознать, какого рода дичь они нам сулят. Если местность покажется нам удобной для той цели, которую мы преследуем, то мы здесь осядем и устроим нашу зимнюю стоянку.

– А вунги? – спросил Род. – Вы полагаете, что мы достаточно далеко ушли от них?

В ответ раздалось ворчанье Мукоки:

– Вунга не подниматься на гору. Там позади много хороших мест, много дичи. Оставаться там.

Сотню других вопросов задал еще Род, пока они завтракали, а под ногами их расстилалось безграничное белое пространство, которое должно было их поглотить. Каждый ответ еще больше разжигал восторг юноши. Как только завтрак кончился, он выразил желание немедленно же приступить к обучению лыжному спорту.

В течение часа Ваби и Мукоки водили его на лыжах туда и обратно вдоль гребня горы, останавливаясь на мельчайших деталях, хлопая в ладоши, когда ему удавался исключительно хороший прыжок, и весело потешаясь над ним, когда он кувыркался в снег. В полдень Род, весьма довольный собой, находил, что все идет как нельзя лучше.

День протекал великолепно. Однако от Родерика не ускользнуло, что Ваби моментами находится под гнетом какой-то непонятной ему тревоги. Пару раз он застал его одного сидящим внутри хижины в какой-то молчаливой задумчивости. В конце концов он забеспокоился.

– Могу я узнать причину вашего настроения? – спросил он. – Чем вы недовольны?

Ваби выпрямился и слегка усмехнулся.

– Случалось ли вам когда-нибудь, Род, видеть сон, который переживает ночь и продолжает тяготить вас после пробуждения? Мне приснился такой сон, и он держится упорнее, чем все ваши ночные кошмары, ибо с тех пор я не могу заставить себя не беспокоиться о дорогих мне людях, которых мы оставили дома. И больше всего о Миннетаки. Ничего, кроме этого. Вы скажете, что это значит мучить себя понапрасну? Я с вами согласен. Послушайте! Это не Мукоки свистит?

Действительно, старый индеец бегом приближался к ним.

– Идти смотреть красивую вещь! – кричал он. – Скоро. Идти смотреть скоро!

Он казался очень возбужденным и поспешно повел мальчиков на самый крутой выступ горы.

– Карибу! – сказал он. – Карибу сейчас играть! – И его палец выпрямился по направлению к снежному склону, сбегавшему вниз под их ногами.

На расстоянии около мили от них, а Роду казалось гораздо ближе, на маленькой площадке, расположенной на половине горы и летом представлявшей собой луг, они увидели около полудюжины крупных млекопитающих, которые держали себя весьма странным образом.

Это были карибу, канадские северные олени, чудесные животные Северной Земли, столь же часто встречающиеся за 60° широты, как и обыкновенные олени, и о которых Роду приходилось читать в книгах столько изумительных рассказов. Но он впервые видел их в действительной жизни, и притом в их привычной обстановке.

И как раз в этот момент животные приступили к своей любимой, весьма любопытной игре, известной в землях Гудзонова залива под названием «танца северных оленей».

– Черт возьми, что это они там делают? – спросил Род с изумлением. – Что с ними стряслось?

– Они бешено веселятся, – прокудахтал Мукоки.

И он потащил Рода немного вперед, за скалу, которая их скрывала.

Ваби смочил во рту палец и поднял его в воздух над головой. Это обычный способ для определения точного направления ветра. Та сторона пальца, которая противоположна ветру, остается влажной, а другая моментально высыхает.

– Ветер для нас благоприятен, Муки, – сообщил он, – и они не могут нас почуять. Удобный случай для выстрела. Иди стреляй, а мы с Родом останемся здесь и будем смотреть на вас.

В то время как Мукоки ползком пробирался к хижине, чтобы взять свое ружье, Родерик продолжал любоваться интересным зрелищем, происходившим внизу.

Еще два оленя присоединились к прежним на маленькой площадке. Солнце освещало их большие ветвистые рога, когда они трясли головами, выкидывая свои забавные антраша. Трое или четверо из них отделились от остального стада и начали удирать прочь с быстротой вихря, как будто за ними гнался по пятам смертельный враг. Пробежав две или три сотни метров, они внезапно останавливались и, выстроившись полукругом, делали полный оборот, как будто непреодолимое препятствие пресекло их бег. Потом они рассыпались и с такой же неистовой быстротой присоединялись к своим товарищам.

Еще одна игра привлекла внимание Рода, такая своеобразная и удивительная, что он был совершенно озадачен, и в то же время такая забавная, что Ваби, стоявший сзади него, все время давился от сдержанного смеха. Одно из этих быстроногих созданий, отделившись от стада, начинало прыгать и брыкаться, взметая все вокруг себя, и, сделав последний скачок, опускалось прямо на ноги и застывало неподвижно, совсем как балетная танцовщица, закончившая свою фигуру. После чего оно симулировало новое бегство, и все стадо бежало по его пятам.

– Это самые продувные бестии Севера, – сказал Ваби, – притом самые проворные и самые забавные. Если ветер для них благоприятен, то они, находясь внизу, чувствуют вас на самой вершине горы и способны услышать ваш голос и ваши шаги на расстоянии мили… Но взгляните сюда!

Он дотронулся до плеча Рода и указал на Мукоки, который был уже довольно далеко и, крадучись, пробирался к оленям между скал и кустарников. Каждая минута приближала его к дичи, и Родерик трепетал, восхищенный чудесным ансамблем всей картины. Безмолвные и веселые забавы детей Пустыни, осторожное приближение старого индейца, каждое дерево и каждая скала пейзажа играли свою роль в маленькой драме, ни одна фаза которой не ускользнула от его внимания.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут. Мальчики увидели, что Мукоки остановился и поднял палец в воздух, чтобы определить направление ветра.

Потом он распластался на снегу и медленно пополз, опираясь на руки и на колени.

– Милый, старый Муки! – пробормотал Ваби, тогда как Род, охваченный нетерпением, судорожно сжимая руки, спрашивал себя, когда же наконец Мукоки решится стрелять. Потому что теперь, казалось, он был от стада уже не дальше чем на расстоянии брошенного камня.

– На каком он расстоянии? – спросил Род.

– Трехсот или четырехсот ярдов, – сказал Ваби. – Это слишком далеко, чтобы стрелять.

Мукоки в конце концов превратился в маленькую черную точку на белом снегу.

В этот момент веселые животные почуяли грозящую им опасность. Они вдруг прекратили свои забавы и в течение нескольких минут оставались на месте, как парализованные. Треск ружейного выстрела донесся до ушей мальчиков.

– Осечка! – крикнул Ваби.

Восемь оленей уже бежали, низко пригибаясь к земле.

Последовал второй выстрел, за ним сейчас же третий, четвертый. Один из беглецов упал на колени, потом поднялся и снова побежал. Еще один выстрел, последний заряд Мукоки, и раненое животное опять упало, еще раз пыталось встать на ноги, потом грохнулось на землю.

– Ловкий выстрел! – воскликнул Ваби. – Сегодня за обедом поедим свежего мяса.

Мукоки, разрядив ружье, пошел по лужайке, теперь уже опустевшей и покрасневшей от крови, где всего несколько минут тому назад веселились олени.

Вытащив нож, он опустился на колени близ шеи упавшего животного.

– Я сойду вниз, чтобы немного помочь ему, – сказал Ваби, – а вы, Род, оставайтесь здесь. У вас ноги еще слишком слабы, и вам трудно будет подниматься обратно. Подкиньте лучше веток в костер. Мы с Мукоки принесем мяса.

Родерик, оставшись один, занялся собиранием дров на ночь и упражнялся в хождении на лыжах. Он сам удивлялся своим успехам, недоумевая, как это он наловчился ходить с такой непринужденностью в этой непривычной и стеснительной обуви.

Глава VIII

Мукоки тревожит покой старых скелетов

Уже начинало темнеть, когда Ваби и Мукоки вернулись, нагруженные оленьим мясом. Они занялись приготовлением к обеду в спешном порядке, так как на следующий день и вообще в ближайшие дни предполагалось выступать в поход до зари и делать привал лишь с наступлением ночи. Поэтому было очень важно хорошо выспаться.

Все трое товарищей одинаково горели нетерпением поскорее начать свои охотничьи подвиги. Даже Волк, потягиваясь худощавым туловищем, вбирал в себя воздух широко открытой пастью, как будто бы он заранее устал от тех драматических событий, в которых ему суждено было сыграть свою роль.

– Если у вас хватит силы, – сказал Ваби Роду, поглядывая на него из-за своего куска оленины, – так мы с завтрашнего дня будем проходить по двадцати пяти, тридцати миль, в случае необходимости конечно. Ведь возможно, что уже завтра днем мы натолкнемся на хорошее место для охоты, но не менее возможно и то, что мы проищем его двое-трое суток. Так или иначе, больше мы не станем терять времени понапрасну. Ура! Близится час крупной игры.

Роду казалось, чти он только что заснул, когда он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Открыв глаза, он увидел перед собой улыбающееся лицо Ваби, освещенное отблесками яркого пламени.

– Ну, Род! Пора! – сказал ему товарищ. – Утренний завтрак согрет, весь багаж уже уложен на сани. А вы все еще предаетесь своим грезам. О чем или о ком?

– О Миннетаки, – ответил Род с откровенностью, в которой не было ничего искусственного.

Он встал, привел в порядок свое платье и пригладил растрепанные волосы. Ночь была еще совсем черная, и, взглянув на часы, он убедился, что было всего четыре часа утра. Мукоки уже сервировал завтрак на плоском камне вблизи огня.

Завтрак был быстро окончен, и маленький караван тотчас же двинулся в путь. Род был в отчаянии от потери своего ружья. Охотничий рай разверзал перед ним свои врата, а он был безоружен. Так как он жаловался на свою несчастную участь, то Ваби предложил ему попеременно пользоваться его собственным ружьем. Большой револьвер также будет переходить из рук в руки, и каждый из них, в случае надобности, использует его наилучшим образом. Родерик был счастлив таким разрешением вопроса, и Ваби настоял, чтобы именно он в первую очередь получил в свое распоряжение столь желанное оружие.

Когда они перебрались через камни, усеивавшие вершину горы, и вышли на ровный склон, мальчики впряглись вместе в сани, тогда как Мукоки шел впереди и прокладывал тропу.

Родерик впервые видел процесс проложения тропы и любовался при бледном свете зарождающейся зари искусством старого индейца. Мукоки, который слыл самым искусным «прокладывателем троп», делал на своих лыжах огромные шаги, и при каждом шаге из-под его ног взлетал в воздух настоящий снежный фейерверк. На земле, освобожденной таким образом от мягкого снега, образовывалась широкая тропинка с твердой поверхностью, по которой Роду и Ваби было очень легко за ним следовать.

Когда они были у подножия горы и прошли около полумили по ложбине, Мукоки остановился. Указывая пальцем на любопытный отпечаток на снегу, индеец сказал:

– Лось!

Род наклонился, чтобы посмотреть.

– След не старый, – сказал Ваби. – Он еще не замерз, и снег едва успел прийти в равновесие. Маленькие комочки еще скользят друг по другу, посмотрите, Род! Это большой самец, здоровый малый, и не больше часа, как он прошел здесь.

По мере того как охотники подвигались вперед, следы животных становились все чаще и чаще, разоблачая их беготню взад и вперед и дикое ночное возбуждение. Прежде всего они наткнулись на след лисы, который пересекли несколько раз. Они установили, что эта маленькая ночная злодейка в конце концов загрызла крупного зайца. Снег был покрыт кровью и шерстью, и часть маленького тела еще не была съедена.

Ваби остановился в раздумье и стал пристально разглядывать лисий след.

– Самое главное было бы знать, какая это лисица, – произнес он. – Но это нам неизвестно. Это лисица, и все тут! Все следы этих животных сходны между собой, независимо от их породы. А между тем с денежной точки зрения вопрос имеет принципиальное значение. Лиса, которая прошла здесь, быть может, представляет собой целое состояние…

Мукоки закудахтал, как будто эта счастливая перспектива уже заранее наполнила его радостью.

– Объясните, в чем дело, Ваби? – спросил Род.

– Вот! – пояснил Ваби. – Возможно, конечно, что это обыкновенная красная лисица, и тогда цена ей не больше десяти – пятнадцати долларов. Если это черно-бурая лиса, она стоит от пятидесяти до шестидесяти и от семидесяти пяти до ста, если это то, что мы называем «крестовкой», то есть помесь черной с серебристой. А если это…

– …огромная серо-серебристая… – прокудахтал Мукоки.

– …тогда, – продолжал Ваби, – ее шкура стоит двести долларов, если она обыкновенная, и от пятисот до тысячи, если это редкий экземпляр. Теперь вы понимаете, Род, почему нам желательно было бы удостоверить ее личность? Серебристая, черно-бурая или «крестовка» стоила бы того, чтобы за ней гнаться. Но весьма возможно, что это всего лишь красная, и тогда мы только даром потратили бы время.

Образование Рода продолжало пополняться. Он видел следы волков, которые можно было принять за следы больших собак. Потом легкие следы от оленьих копыт и очень широкие, с растопыренными когтями, следы бродячей рыси. Но ничто не произвело на него большего впечатления, чем огромные, величиною с его голову, дыры, оставленные в снегу лосем. Какое это, верно, было огромное животное! Он научился также отличать следы оленя от следов маленького лося, хотя с первого взгляда они были очень схожи.

Пять-шесть раз в течение утра спутники останавливались, чтобы передохнуть. В полдень Ваби подсчитал, что они сделали около двадцати миль. Хотя Род начинал чувствовать усталость, он объявил, что способен пройти сегодня еще с десяток миль. Они пообедали.

Дальше вид местности изменился, поверхность почвы стала неровной. Маленькая речка, по течению которой они подвигались, превратилась в поток, шумно несущийся между замерзшими берегами. Снова появились наносные валуны и скалистые пласты, обрамленные лесистыми холмами. Новая цепь скалистых крутых гор показалась на востоке. Стали более многочисленны также и маленькие озера в своих замерзших бухточках.

Но что в особенности радовало сердца наших охотников, так это изобилие следов, свидетельствовавшее о наличии дичи и пушных зверей. Здесь было достаточно мест, точно нарочно созданных для зимней стоянки. Но трудно было решить, на каком из них остановить свой выбор. Спутники замедлили шаги.

Наконец, взобравшись под предводительством Мукоки на последний, довольно высокий холм, который преграждал им путь, они остановились и не могли удержаться от радостного возгласа.

Место было идеальное, и его дикая красота поразила их своей неожиданностью. В глубине скалистой чаши, окруженной величественным амфитеатром из кедровых, сосновых и буковых лесов, спало маленькое очаровательное озеро; с одной стороны к нему примыкала небольшая плоская поверхность, которая летом, по всей вероятности, представляла собой луг.

Мукоки, ни слова не говоря, сбросил на землю тяжелый тюк, которым был нагружен. Род сделал то же со своим, а Ваби выпрягся из ремней, с помощью которых тащил сани. Даже Волк, натянув веревку, погрузил свои жадные глаза в котловину, как будто понимал, глядя на своих хозяев, что зимняя стоянка найдена.

Ваби первый прервал молчание.

– Как находишь ты это место, Мукоки? – спросил он.

Мукоки закудахтал с нескрываемой и безграничной радостью:

– Очень красивое и хорошее! Мы иметь тут чудесную зиму! Много дров для огня! Никого кругом!

Оставив багаж и Волка, привязанного к саням, трое мужчин спустились к озеру.

Но едва успели они подойти к берегу, как Ваби остановился и вздрогнул. Указывая товарищам на лес, расположенный на противоположном берегу озера, он воскликнул:

– Смотрите!

Там, наполовину скрытая среди сосен, стояла хижина. Даже на расстоянии можно было догадаться, что она покинута людьми. Масса снега навалилась вокруг нее. Дым не поднимался над крышей. Никаких признаков, свидетельствовавших о жизни.

Обойдя озеро, охотники направились к хижине.

Осторожно приблизившись к ней, они убедились, что хижина была старая. Бревна, из которых она была построена, начинали уже гнить. На крыше пустили корни кусты, семена которых занес сюда ветер. Без сомнения, постройка насчитывала уже несколько лет. Дверь, сделанная из расколотых бревен и обращенная в сторону озера, была герметически закрыта. Так же закрыто было и единственное окно, обращенное в ту же сторону и заставленное снаружи ставнями, сделанными из молодых деревьев.

Мукоки попытался открыть дверь, навалившись на нее. Но она устояла против его напора. Было ясно, что внутри она прочно закрыта на задвижку.

Тут было чему удивляться. Каким образом дверь могла быть заперта изнутри, если в хижине никого не было?

В течение нескольких минут друзья стояли в полном недоумении, напрасно напрягая свой слух.

– Вот так странная история! Не правда ли, Муки? – тихо сказал Ваби.

Мукоки, опустившись на колени перед дверью, продолжал прислушиваться, прижав ухо к щели. Так как он по-прежнему ничего не слышал, то он встал и, отвязав свои лыжи, двумя ловкими движениями отбросил их в сторону.

Потом, вынув топор из-за пояса, направился к окну.

После десятка ударов ему удалось прорубить в ставне небольшое отверстие. И снова, полный недоверия, старый индеец стал прислушиваться, приложив к нему ухо. По-прежнему ни одного звука! Он втянул в себя воздух. Разреженная и в то же время затхлая, почти удушливая атмосфера достигла его ноздрей. Он чихнул. Потом начал кусок за куском отбивать ставню от окна. Когда отверстие было достаточно велико, он просунул в него голову и плечи и посмотрел. Но в первый момент не мог ничего разглядеть в темноте хижины.

– Ну, Муки? – с нетерпением спрашивал Ваби, стоя за его спиной.

Мукоки все еще оставался безмолвным. Его глаза начинали привыкать к темноте, он издавал не больше звуков, чем камень; он был нем как мертвец.

Наконец, очень медленно, с тысячью предосторожностей, как будто боясь разбудить кого-то, кто спал, он вылез назад и спустился на землю. Когда он обернулся к двум своим спутникам, у него было такое выражение лица, какого им еще не случалось видеть.

– В чем дело, Мукоки? – спросили они.

Старый индеец глубоко вдохнул струю свежего воздуха.

– Хижина… – пробормотал он. – Хижина… В ней целая армия мертвецов!

Глава IX

Что заключал в себе мешочек из оленьей кожи

Ваби и Род удивленно переглядывались, не зная, как им понять это странное заявление. Между тем с дрожащего лица индейца не сходило выражение мало свойственного ему волнения.

– Армия мертвецов, да! – повторял старый охотник.

И, когда он поднял руку, частью чтобы придать больше веса своим словам, частью чтобы снять паутину, которая облепила все его лицо, юноши заметили, что эта рука дрожала.

Через несколько минут Ваби в свою очередь просунул голову и плечи через ставню и посмотрел внутрь, как сделал раньше Мукоки. Когда он вытянул голову обратно и повернул к Роду свое лицо, искаженное странной усмешкой, видно было, что он потрясен. Но его волнение было меньше, чем волнение старого индейца, который получил первое впечатление от ужасного зрелища, впечатление, подобное неожиданному выстрелу из ружья, поражающему человека прямо в грудь.

– Посмотрите и вы тоже, Род! – сказал он.

Затаив дыхание, Родерик приблизился к темному отверстию. Сердце его трепетало, но не от страха, а от какого-то таинственного, неосознанного волнения. Жуткое чувство, владевшее им, было так сильно, что он невольно отшатнулся, прежде чем просунуть голову через ставню.

Когда это было сделано, он тоже вначале ничего не мог разглядеть. Хижина была погружена в абсолютную темноту. Потом ему показалось, что мрак рассеивается, и он начал различать противоположную стену. Потом посреди хижины выступил плохо обтесанный стол. А возле стола лежало кучей что-то неопределенное. Поверх же этой кучи находился перевернутый стул, наполовину покрытый каким-то тряпьем. Глаза Рода продолжали блуждать по хижине.

Вдруг Ваби и Мукоки услышали вырвавшийся у него и быстро подавленный крик ужаса. Они увидели, как он уцепился руками за край отверстия, проделанного в ставне. Он смотрел как зачарованный.

У внутренней стены, так близко, что он мог достать рукой, стояло то, что пятьдесят лет тому назад, казалось, было живым человеком. Сейчас это было не больше чем скелет, страшный и в то же время смешной. Пустые орбиты слабо освещались тонким лучом света, просачивавшимся в хижину, рот корчил гримасы и зиял прямо против Рода сквозь окутывавший его мрак.

Родерик почти свалился на землю. Он был бледен и дрожал.

– Я видел только одного… – прошептал он, намекая на восклицание Мукоки.

Ваби, который уже вполне овладел собой, дал Роду, смеясь, два или три шлепка по спине, чтобы привести его в чувство, в то время как Мукоки удовольствовался своим ворчанием.

– Вы плохо видели, Род, – сказал Ваби насмешливым тоном. – Ваши нервы помешали вам посмотреть подольше. Впрочем, черт побери, кто не придет в содрогание от такого зрелища. Идем, я открою дверь!

Молодой индеец пролез через ставню, и Родерик, к которому уже вернулось самообладание, поспешил вслед за ним. Мукоки снаружи налег на дверь всей своей тяжестью, а Ваби одновременно колотил по ней изнутри топором. Дверь поддалась сразу и так неожиданно, что старый индеец полетел вслед за ней и растянулся на полу.

Волна света проникла в хижину. Инстинктивно глаза Рода обратились на скелет, который он заметил снаружи. Он был прислонен к стене в позе человека, который дремал. Рядом с этим первым мрачным обитателем хижины находился второй скелет, вытянувшийся на полу во всю длину.

Близ стола и перевернутого стула лежала кучка костей, по-видимому принадлежавших какому-то животному.

Род и Ваби подошли несколько ближе к скелету, который опирался о стену, и стали рассматривать его, в то время как Мукоки, опустившись на колени, склонился над вторым скелетом.

Вдруг старый охотник испустил возглас изумления, и молодые люди, обернувшись к нему, увидели, что он указывает им пальцем на какой-то предмет, валяющийся на земле среди костей.

– Нож! – сказал он. – Борьба! Его убить!

Рукоятка ножа сгнила от времени, а лезвие было изъедено ржавчиной, но оно все еще торчало в том месте, куда всадил его, между живыми мышцами и костями своей жертвы, его обладатель. Длинный нож с крепким лезвием был погружен до дерева в грудь того, кто некогда был человеком.

Род стал на колени рядом с Мукоки, и лицо его сделалось иссиня-бледным. Он с трудом разжал зубы, чтобы спросить:

– Кто… сделал это?

Мукоки издал свое напоминающее смех кудахтанье и указал кивком головы на мрачный предмет, прислоненный к стене.

– Он!

Как по команде, все трое вернулись к первому скелету. Одна из его длинных рук опиралась на предмет, когда-то бывший ведром, и проходила через железные обручи, которые одни только и уцелели. Кисть этой самой руки сжимала костями своих пальцев кусок свернутой в трубку коры, напоминавшей кору старой березы. Вторая рука оторвалась и упала рядом со скелетом, который Мукоки тщательно осмотрел с этой стороны.

Любопытство его было немедленно удовлетворено открытием короткого пореза, который шел наискось по ребрам.

– Этот умер здесь, – пояснил он. – Удар ножом в ребра. Плохая смерть. Много страдать и умирать медленно. Плохой удар.

– Брр… – произнес Род с дрожью. – Выйдем отсюда. Тут можно задохнуться. Можно подумать, что воздух в этой хижине не проветривался по крайней мере столетие.

Мукоки, уходя, поднял череп из груды костей, валявшейся около перевернутого стула.

– Собака, – проворчал он. – Дверь на задвижке, окно закрыто. Люди драться. Оба убиты. Собака умереть с голоду.

Пока охотники поднимались обратно к тому месту, где Волк охранял их сани, Род, дав волю своему воображению, старался восстановить ужасную трагедию, разыгравшуюся в хижине много лет тому назад. Он мысленно видел этих двух мужчин в их смертный час, вступающих между собой в дикую схватку. Ему казалось, что он видит их борьбу, слышит, как они подстрекают друг друга и снова сцепляются. Ему казалось, что он присутствует при двойном ударе, который одновременно убивает первого наповал, а второго, победителя, оставляет в муках агонии пригвожденным к стене. А собака? Какова была ее роль в битве? И что было с ней потом, когда она, одинокая и обезумевшая, страдая от голода и жажды, кидалась на стены своей наглухо замурованной могилы, пока не скорчилась на полу и в свою очередь не издохла. Эта жуткая картина жгла мозг Родерика. Воспитанный в городских условиях, он никогда не представлял себе даже возможности чего-либо подобного. Это было самое сильное переживание за всю его жизнь, если не считать нападения на Миннетаки в Вабинош-Хоузе.

Для Мукоки же и Ваби, напротив, битва скелетов, в первый момент сильно их взволновавшая, была уже сейчас не больше чем одним из многочисленных инцидентов их богатой приключениями жизни.

Но что в особенности не давало покоя Роду, так это желание узнать причину трагедии. В самом деле, почему эти два существа лишили друг друга жизни в запертой хижине? Где был ключ от этой загадки? Он дорого дал бы, чтобы найти его.

Когда восхождение кончилось, Род пробудился от своих грез к более реальной жизни. Ваби уже впрягался в сани. Настроение у него было великолепное.

– Эта хижина, – воскликнул он, когда Род подошел ближе, – в буквальном смысле свалилась с неба! Нам пришлось бы поработать над ее постройкой по меньшей мере недель пять… Вот это удача!

– Как? – спросил Род. – Мы будем в ней жить?

– Жить в ней? Я думаю! Хижина раза в три больше, чем мы бы себе построили. Я даже не понимаю, зачем это им понадобилась такая большая хижина? Как ты думаешь, Мукоки?

Мукоки покачал головой. Все обстоятельства этого дела явно превосходили пределы его понимания.

Снаряжение и провизия вскоре были подвезены к двери хижины.

– Прежде всего займемся чисткой, – весело заявил Ваби. – Помоги мне, Мукоки, собрать все эти кости. Ладно? А Род тем временем развлечется и пороется по углам, может быть, и найдет что-нибудь занятное.

Родерик охотно согласился на отведенную ему роль, так как его неутомимое любопытство все больше возрастало.

– Из-за чего? Да, из-за чего они убили друг друга? – цедил он сквозь зубы.

И он приступил к обыску. Под перевернутым стулом, сделанным из сколоченных вместе молодых сосен, находилась бесформенная пыльная груда, рассыпавшаяся под его пальцами. Но несколько дальше он обнаружил два ружья. Оба были очень старого образца, длиною чуть ли не с самого Рода.

– Это ружья с Гудзонова залива, – сказал Ваби. – Такие ружья были в употреблении еще до рождения моего отца.

Родерик с бьющимся сердцем продолжал свое обследование. Он нашел на одной из стен висящие клочья того, что было когда-то одеждой: остатки шляпы, распавшиеся на куски, как только он поднес к ним руку, пыльные и бесформенные лохмотья, настоящее рубище. На столе лежали заржавленные кастрюли, белое железное ведро, жестяной котел и части бывших ножей, вилок и ложек. Потом на одном конце стола он нашел еще какой-то предмет, который взял в руки, причем предмет этот оказался достаточно устойчивым и сохранился в целости, не рассыпавшись в прах от его прикосновения.

Род обнаружил, что это был небольшой мешочек из оленьей кожи, затянутый с одного конца и очень тяжелый. Дрожащими от волнения пальцами он развязал наполовину сгнившую веревочку, и горсть каких-то предметов, похожих на черноватые камешки, со звоном ударились о стол. Он испустил крик, призывая своих товарищей.

Ваби и Мукоки собирались как раз выбросить наружу найденные кости. Они подошли к нему.

– Смотрите! – сказал Род.

– Похоже на свинец, – высказался Ваби.

– Свинец… Если только это не золото!

Сердца забились сильней.

Ваби взял один из камней, поднес его к порогу двери и выставил на яркий дневной свет. Потом, открыв свой перочинный нож, он провел лезвием по загадочному предмету. И прежде еще, чем Род успел склониться над нарезкой, голос молодого индейца трубным звуком огласил хижину.

– Это золотой самородок, – воскликнул он.

– И из-за него у них произошла схватка! – закричал Род, радуясь своему открытию.

Чувство удовлетворения от того, что он проник наконец в тайну, которая не переставала его мучить, в первый момент заслонило в нем интерес к находке самой по себе.

Но Ваби и Мукоки пришли в состояние ни с чем не сравнимого возбуждения. Можно было подумать, что они сошли с ума. Маленький мешочек был вывернут до дна. Потом со стола был убран весь хлам, который его загромождал. Все углы и закоулки хижины были снова обысканы с лихорадочным рвением. Род, возбужденный примером товарищей, присоединился к ним. Не произнося ни слова, все трое, то стоя, то ползая на коленях, то распластавшись на полу, искали, искали и снова искали. Такова уж притягательная сила девственного золота. Таковы искры, которыми оно заставляет вспыхивать глубоко скрытое лихорадочное пламя, горящее для него в тайниках человеческих душ. Всякая рвань, всякая кучка пыли, всякие бесформенные обломки были рассмотрены, рассортированы, перетряхнуты, перебросаны. Они прекратили свои поиски только через час, ничего не найдя и сильно разочарованные.

– Это все, что имеется, – сказал наконец Ваби, решившись первым раскрыть рот.

После краткого молчания он начал снова:

– Мы очистили хижину до основания, а завтра сорвем пол! Неизвестно еще, что там может оказаться. Так или иначе нам все равно придется делать новый пол. Но уже темнеет, и нужно пошевеливаться, если мы хотим иметь сегодня приличный ночлег.

Не теряя ни минуты, они вымели и вытащили весь мусор. Когда наступила ночь, постели были уже разложены, различные свертки и провизия сложены в одном из углов хижины в столь же идеальном порядке, как на пароходе. Именно такое выражение употребил Род.

Огромный костер был разложен снаружи перед дверью, которая оставалась открытой, и, когда он запылал, тепло и свет наполнили внутренность «квартиры», ставшей теперь совсем уютной. Пара свечей дополнила праздник и еще усилила это впечатление идеального домашнею уюта. Ужин, поданный Мукоки, приобрел характер пиршества. Меню состояло из жареной оленины, холодной фасоли, которую старый индеец сварил на последней стоянке, мучных лепешек и горячего кофе. Наши охотники облизывались так, будто не ели по крайней мере неделю.

День был слишком богат впечатлениями, чтобы, окончив еду, они тотчас же попрятались под свои одеяла, как делали обыкновенно. И к тому же, разве они не добрались до конечного пункта своего длинного пути? Самое утомительное было уже позади.

Начиная с завтрашнего дня они уже не должны были совершать этих тяжелых переходов. Их экспедиция начиналась при счастливых предзнаменованиях, и они могли теперь мирно предаваться наслаждению зимним спортом. А по вечерам могли коротать время у себя «дома» в приятной беседе.

Род, Ваби и Мукоки не замедлили воспользоваться этой возможностью в ту же ночь. Они болтали еще много часов подряд, сидя на пороге хижины перед потрескивавшим костром, в который подкидывали новые ветки. Двадцать раз разговор возвращался к трагедии старой хижины. Двадцать раз трое друзей взвешивали на ладони руки маленькие кусочки золота, составлявшие в общей сложности около полуфунта. Теперь уже легко было восстановить картину происшествия. Двое людей-скелетов были когда-то искателями золота, отважившимися углубиться в эту холодную пустыню, когда туда еще воспрещен был доступ белым. Они нашли самородки, которые заботливо уложили в мешочек из оленьей кожи. Потом, когда наступил час дележа, оба стали, быть может, предъявлять исключительные притязания на эту общую собственность; тут завязался спор, а за ним последовали горячие препирательства, которые кончились поножовщиной. Но где и как нашли они это золото? Вопрос, на который не так легко было ответить. В хижине не было никаких рудокопных орудий, ни кирки, ни лопаты, ни плавильного тигля. Друзья обсуждали этот вопрос до полуночи. В конце концов они пришли к общему заключению, что строители хижины не были профессиональными искателями золота и что они совершенно случайно нашли маленькое сокровище, из-за обладания которым убили друг друга.

Еще не успела заняться заря, как трое мужчин, наскоро проглотив легкий завтрак, начали срывать старый пол хижины. Один за другим отдирались сосновые брусья и складывались в кучу как материал для костра. Когда почва обнажилась, они перерыли ее на всем пространстве при помощи небольшой лопаты, взятой из багажа. Весь мох был вырван. Так что к полудню не оставалось ни пяди земли, которая не была бы исследована. Теперь можно было сказать определенно: золота больше не было.

Когда они пришли к этому убеждению, душевное напряжение ослабело. Мысль о том, что они могут найти скрытые сокровища, была окончательно оставлена. И свалившиеся с неба двести долларов, представлявшие собою стоимость слитков, стали теперь казаться очень приятным приращением к остальным доходам.

Род и Ваби не думали теперь ни о чем другом, кроме как о здоровых и разнообразных радостях, которые сулила им охота, и о трофеях, которые они вскоре присоединят к восьми волчьим скальпам. Мукоки начал рубить кедровые деревья и срезать с них сучья, приготовляя балки для кладки пола.

Разложив их рядом на земле, сколачивая гвоздями и затыкая мхом все промежутки между ними, Род весело насвистывал и свистел так усердно, что в конце концов у него заболело горло. Ваби напевал обрывки дикой песни краснокожих. Мукоки бурчал что-то себе под нос, временами повышая голос. Пол был закончен уже при свечах, и железная печка, принесенная из саней, была немедленно водворена в хижине на месте прежнего полуразрушенного очага из плоских камней, оставленного людьми-скелетами.

В этот вечер ужин был приготовлен на ней, а по окончании еды Мукоки поставил на огонь большой горшок, наполненный жиром и костями оленя.

Род спросил его, что это за суп он варит. Вместо ответа индеец взял стальные капканы и опустил штук пять-шесть в горшок.

– Надо, – сказал он, – капканы пахнуть хорошо для лисы, волка, куницы… Все прийти, когда капкан пахнет хорошо.

– Если вы не смочите капкана, – пояснил Ваби, – то девять животных из десяти, а волк в первую голову, не поверят приманке, отнесутся к ней подозрительно. Запах, который остается на стали от человека, державшего ее в руках, отталкивает животных. После же смачивания, напротив, они чувствуют один только запах жира, который их привлекает.

«Квартира» троих охотников с этой второй ночи приняла очень комфортабельный вид. Оставалось только устроить с помощью перегородок три отдельные комнаты для каждого из них. Это была работа, которую можно было отложить на свободное время. Было решено, что назавтра с раннего утра, захватив с собою капканы, они двинутся на поиски звериных троп, причем главное внимание будут обращать на волчьи следы.

Глава X

Почему волк и Мукоки ненавидели волков

Два раза в течение ночи Родерик просыпался от легкого шума. Это Мукоки открывал двери хижины.

Во второй раз он приподнялся в своих одеялах и, опершись на локти, стал наблюдать за старым индейцем.

Ночь была великолепная, и волны лунного света заливали стоянку. Роду было слышно, как Мукоки кудахчет и ворчит, как бы разговаривая сам с собою. В конце концов любопытство одолело Рода, и, завернувшись в одеяло, чтобы не чувствовать холода, он присоединился к индейцу на пороге хижины.

Устремленный кверху взгляд Мукоки, казалось, терялся в пространстве. Шар луны находился в зените, как раз над хижиной, на небе не было ни единого облачка, и поэтому кругом было так светло, что можно было отчетливо различить все предметы на противоположном берегу озера.

Холод был все так же резок, и Род уже чувствовал его укусы на своем лице. Но что могло приковать к себе взгляд Мукоки там, в небесной вышине? Не красота же ночи? Род недоумевал.

– Что случилось, Мукоки? – спросил он наконец.

Старый индеец оторвал свой взгляд от неба, поглядел на него и с минуту молчал. Какая-то непонятная радость волновала все его существо. Сияла радостью каждая черточка его лица.

– Волчья ночь! – прошептал Мукоки.

И посмотрел в сторону Ваби, который по-прежнему спал.

Как тень скользнул индеец к юному охотнику. Род следил за его движениями, и удивление его росло и росло.

Вот он наклоняется над Ваби, трясет его за плечо, старается разбудить и все шепчет и шепчет:

– Волчья ночь, волчья ночь!

Ваби проснулся, присел на койку, а Мукоки уже снова на пороге хижины. Он уже одет, в полном охотничьем снаряжении, ружье в руках.

Вот он вышел и скользнул в ночь.

Ваби подошел к Родерику, и оба они смотрели ему вслед; быстро-быстро темным пятном скользил по льду озера Мукоки, потом поднялся на холм и наконец затерялся в снежной пустыне.

Род время от времени поглядывал на Ваби… Странно, глаза его товарища были так же широко раскрыты и так же напряженно смотрели в одну точку, как только что у старого индейца. В них отражалась какая-то затаенная тревога.

Молча Ваби подошел к столу, зажег свечу и стал одеваться.

Потом снова вернулся к выходу, не поборов своей тревоги, и пронзительно свистнул. На свист ответил унылым воем Волк из своей берлоги.

Десять, двадцать раз повторил свой свист Ваби, но в ответ не несся свист Мукоки.

Убедившись, что все ожидания напрасны, Ваби бросился к озеру, пересек его с быстротой, не уступавшей старому индейцу, взобрался на холм, на другой берег, и вопросительным взглядом окинул белую, сверкающую безбрежность снежной пустыни, раскинувшейся у его ног.

Мукоки исчез.

Ваби вернулся в хижину. Печь, затопленная Родом, шипела. Он подсел к своему другу и протянул к огню уже посиневшие от холода руки.

– Брр… Вряд ли кто помянет добром такую ночь, – сказал он, постукивая зубами.

И вдруг, взглянув на Родерика, захохотал, а тот не знал, как ему быть, на лице его отражалась не то растерянность, не то тревога. Он недоумевал, что такое происходит перед ним.

– Скажите, Род, – спросил наконец Ваби, – Миннетаки никогда не рассказывала вам об одном исключительном событии из жизни нашего старика?

– Нет, ничего особенного. Не больше того, что я знал от вас.

– Ну, так слушайте. Однажды, это было, правда, давно, Мукоки охватил приступ, не скажу, безумия, но чего-то в этом роде. Решить определенно, что с ним было, я никогда не мог. Быть может, это было безумие, быть может… нет… не знаю. До сих пор с уверенностью сказать не могу. Но индейцы с нашей фактории утверждают, что это было именно так. Как только дело коснется волков, Мукоки, по их словам, теряет рассудок…

– Когда дело коснется волков?

– Да. И на это у него имеются весьма серьезные основания. Случилось это еще в то время, когда мы с вами только что появились на свет божий. Тогда и у Мукоки была жена и ребенок. Моя мать и люди с фактории рассказывают, что ребенка своего он любил какой-то страстной любовью. Ради него он забросил охоту, чаще всего уступал ее другим индейцам, а сам целые дни проводил в своей хижине, играя со своим «попузом», обучая его всяким забавным штукам. Если Мукоки случалось отправиться на охоту, он взваливал к себе на спину карапуза, который уже подрос и умел орать во всю глотку, и тогда Мукоки был счастливейшим из индейцев, хотя слыл среди них страшным бедняком.

Вот однажды он явился к нам с небольшим свертком мехов и все свое богатство выменял на вещи, предназначенные исключительно для детворы, – так рассказывала мне мать. Было уже поздно, когда он собрался в обратный путь, а потому Мукоки решил заночевать у нас. Не знаю, что задержало его и на следующий день, только возвращение его домой отсрочилось на целые сутки. Жена Мукоки, прождав его напрасно так долго, стала беспокоиться. Она вскинула на плечи своего «попуза» и отправилась мужу навстречу…

Жуткий вой пленного волка прервал на этом месте рассказ Ваби.

– Она шла, шла долго, но мужа не повстречала. Что произошло дальше? Никто так и не узнал. Но люди с фактории говорят, что она, вероятнее всего, поскользнулась, упала и, падая, поранила себя. Известно только одно: когда Мукоки на следующий день тронулся в обратный путь, он нашел на звериной тропе ее труп и труп ребенка, наполовину обглоданный волками. С этого трагического момента Мукоки изменился до неузнаваемости: он забыл свою прежнюю лень, стал самым ярым и искусным охотником на волков в нашем округе. Он оставил свое племя, поселился у нас в фактории и с тех пор уже не покидал нас – ни Миннетаки, ни меня.

Иногда, но с большими перерывами, когда луна светит, как сейчас, когда ночь такая нежная, а мороз трещит, его рассудок как будто меркнет… «Это волчья ночь», – говорит он. И тогда никто не может ни удержать его, ни вырвать из него хоть слово. Когда Мукоки охватывает такое настроение, никто не смеет следовать за ним. Сегодня ночью он проделает много-много миль. Он будет идти и идти все прямо и прямо, не разбирая дороги, пока его безумию не наступит никому не ведомый срок. А потом, когда Мукоки вернется, он снова будет в полном уме, как вы и я.

Если вы спросите его, откуда он явился, старик ответит вам весьма туманно, что вышел, мол, посмотреть, нельзя ли где-нибудь пострелять.

Род слушал с глубоким вниманием. По мере того как Ваби развертывал перед ним ленту трагической жизни Мукоки, он чувствовал, что им овладевает безграничная жалость к старому индейцу. Теперь Мукоки не был для него полудикарем, едва прикрытым налетом цивилизации. Это был родной ему брат, равный ему человек в полном смысле этого слова.

Рыдания душили его. Пламя свечи колебалось и временами освещало слезинки, которые, сверкая, набегали на глаза.

– Ловкость, с которой Мукоки охотится на волков, – продолжал между тем Ваби, – кажется сверхъестественной. В течение двадцати лег он каждый день своей жизни только и делал, что думал о волках. Он изучил их в мельчайших подробностях и теперь знает этого зверя лучше, чем все охотники Снежной Пустыни, вместе взятые. Никто, никто не может поспорить с ним. Только по следу, оставленному животным, он расскажет вам о всех его повадках, и, будьте уверены, он не ошибется. Какой-то, пожалуй, сверхчеловеческий инстинкт подсказывает ему, что наступающая ночь будет «волчьей ночью». Дуновение ли вечернего воздуха, небо ли, луна ли, вид ли Снежной Пустыни, вся атмосфера, что ли, – не знаю, одним словом, что, но что-то, неуловимое для нас, указывает ему, что в эту именно ночь рассеянные по горам и долинам волки соединяются в целые стаи, что восход застанет их на скатах гор, где они будут греться в ярких лучах солнца.

Если Муки вернется сегодня, завтра вы будете свидетелем редкой охоты… пожалуй, и на долю нашего Волка придется немало работы.

Несколько минут прошло в молчании, огонь шипел в печке, раскаленной докрасна. Мальчики сидели рядом, смотрели на огонь, прислушиваясь к его шипению. Род взглянул на часы. Было уже около полуночи. Но никто из них не хотел возобновить прерванный сон.

– Наш Волк – зверь чрезвычайно любопытный, – сказал Ваби. – Конечно, Род, вы можете считать его выродком, раболепной тварью, предателем, достойным всяческого презрения. Ведь он идет против своих же собственных братьев, заманивает их на верную смерть. Но Волк, по правде сказать, не заслуживает таких оскорблений. Как и у Мукоки, у него имеются свои причины поступать таким образом. Звери, как и люди, умеют затаивать в себе обиды и мстить за них.

Вы заметили, что у него нет половины уха? А если вы запрокинете его голову и проведете рукой по его горлу, вы почувствуете след глубокой раны. Погладьте его сзади, ощупайте его кожу под шерстью с левой стороны, вы найдете дырку величиной с кулак. Мукоки и я, мы извлекли нашего Волка из рысьего капкана. В это время это был еще слабенький волчонок, месяцев шести от роду, как полагал Мукоки. Бедняга был в весьма плачевном состоянии. Он попал в капкан, бился в нем, был беспомощен и беззащитен, и вот тут на него напали его милые сородичи, три или четыре волка, в надежде устроить себе лакомый ленч.

Мы пришли как раз вовремя и обратили в бегство этих братоубийц. Вытащили волчонка из капкана и оставили у себя. Зашили ему горло и зад и постепенно приручили к себе. Завтра вечером вы увидите, чему научил его Мукоки и чем он платит людям свой долг.

Проболтав еще часа два, Род и Ваби затушили свечу и забились под одеяло. Род заснул не раньше чем через час: все спрашивал себя, где же теперь Мукоки, что он делает, найдет ли в припадке помутнения рассудка обратный путь среди поглотившей его Великой Белой Пустыни.

Потом какой-то странный сон мучил его всю ночь. Он видел, как волк пожирал жену Мукоки и его ребенка. Вдруг вместо них появлялась Миннетаки, а волки превращались в вунгов, и вунги бросались на молодую девушку.

Род освободился от своего кошмара только благодаря пинкам, которыми награждал его Ваби. Он открыл глаза, посмотрел на своего приятеля, укутанного в одеяло, тот показал ему что-то пальцем, и тут он увидел Мукоки. Он спокойно принимался за чистку картофеля.

– Алло, Муки! – крикнул Род.

Старый индеец поднял глаза и посмотрел на Рода; на лице он скорчил свою обычную добродушную гримасу. Не было и следа безумных ночных блужданий.

Весело потряхивая головой и бодро, как будто он встал после доброго, освежающего сна, старик готовил утренний завтрак.

– Сегодня большой день, добрая охота. Много солнца сегодня. Мы найти в горах много волки!

Мальчики сбросили с себя одеяла и стали одеваться.

– Когда ты вернулся, Муки? – спросил Ваби.

– Сейчас, – ответил старик, показывая на печь и очищенную картошку, – вот растопить печь.

Ваби переглянулся с Родом, моргнул ему глазом и, когда Мукоки наклонился над рагу, спросил его:

– А что ты делал, Муки, сегодня ночью?

Мукоки отвечал:

– Большая луна, светлая ночь, можно стрелять, смотреть капканы, рысь на горах. Много волчьих следов. Но я не стрелять.

Вот и все объяснения относительно ночного времяпрепровождения, каких мальчики могли добиться от индейца.

Сели к столу, и, когда Мукоки поднялся, чтобы прикрыть печку, откуда шел нестерпимый жар, Ваби, толкнув Рода локтем, сказал ему вполголоса:

– Вот видите, я был прав. Он, конечно, носился по волчьим тропам.

Потом он сказал Мукоки:

– Как ты думаешь, Муки, надо бы нам распределить между собой сегодняшнюю работу. Мне кажется, что мы могли бы расставить наши капканы в двух направлениях, если с вашей стороны нет возражений. Одни в восточном, вдоль этой скалистой цепи гор, образующих бухту. Остальные в северном, вдоль волнистой линии долины. Какого ты мнения на этот счет?

– Хорошо! – одобрил старый следопыт. – Вы два пойти на север. Я один пойти на горы.

Но Родерик порывисто вскричал:

– Нет, нет, Муки! Я пойду в горы с тобой, а Ваби спустится в долину. Я хочу сопровождать тебя.

Польщенный предпочтением, оказанным ему белолицым мальчиком, Мукоки состроил милую гримасу, закудахтал и стал с большим воодушевлением излагать различные планы, созревшие в его голове.

В конце концов было решено, что в хижину они вернутся вскоре после полудня, так как надо было хорошенько отдохнуть до наступления ночи, когда, по уверениям индейца, начнется славная охота на волков.

Род обратил внимание на то, что пленный волк не получил в это утро никакой пищи. О причине он сейчас же догадался.

Охотники распределили между собой капканы. Они были трех различных размеров. Пятьдесят штук было маленьких для норок, куниц и другого пушного зверя. Пятнадцать несколько более прочных для лисиц и столько же больших – для рыси и волка.

Ваби нагрузил на себя двадцать штук маленьких, четыре штуки под лисицу и столько же больших. Род и Мукоки взвалили на себя остальные.

Остатки оленины, приманку для зверей охотники точно так же поделили между собой.

Все эти приготовления были закончены еще до заря, и едва стало всходить солнце на горизонте и подыматься над тайгой, как они пустились в путь.

День выдался, как предвидел Мукоки, солнечный, яркий, один из тех прозрачных и безоблачных дней при злом морозе, когда, по верованию индейцев, великий творец мира лишает солнца всю остальную часть вселенной, чтобы озарить всем блеском солнечного света их суровую землю.

Когда они оказались на вершине холма, расположенного против их хижины, все трое приостановились, а Род в немом восторге созерцал сверкающую ширь безграничного простора.

Род и Мукоки не шли и пяти минут, как индеец остановился и указал своему спутнику на ствол мертвого дерева, упавшего поперек маленького потока. На этом случайном мосту снег был утоптан чьими-то лапками.

Мукоки внимательно осмотрел их отпечатки и сейчас же скинул свой мешок.

– Норка, – сказал он.

Он проследил тропку, проложенную зверьком; она терялась под сучьями других деревьев, поваленных ветром.

– Здесь жить целая семья. Три, может быть, четыре, может быть, пять. Построить здесь «охотничий домик».

Род еще ни разу не видел, как индеец расставляет свои капканы. На звериной тропке, несколько в стороне от потока, он построил из веток норку, похожую на домик. Потом положил туда кусочек мяса карибу, а перед домиком поставил свой капкан, тщательно прикрыв его снежком и тонкими ветвями. В какие-нибудь двадцать минут Мукоки устроил две подобные норки и расставил перед ними два капкана.

Когда они снова пустились в путь, Род спросил Мукоки:

– Зачем ты строишь эти маленькие домики?

Индеец объяснил:

– Много снега падать в это время года. Строить домики, защитить капканы от снега. Не делать так, надо всегда следить за капканами и разгребать снег. Когда норка нюхать мясо, тогда входить в домик и попасть в западню. Хорошо для маленьких зверей. Нехорошо для рыси. Когда рысь видит дом, все кружится вокруг, кружится и кружится, а потом уйти. Рысь умный и хитрый мошенник. Волк и лисица тоже.

– Сколько стоит рысь? – спросил Род.

– Пять долларов, не больше. Семь, восемь долларов, если очень прекрасный.

На протяжении следующей мили было расставлено еще шесть таких же капканов. Скалистый хребет, по которому шли охотники, подымался все выше и выше, и в глазах Мукоки вспыхнул огонек и выдавал иные заботы, чем травля мелких пушистых зверьков. Его шаги становились все медленнее, осторожнее, и, когда он обращался к Роду, только шепот просачивался из его губ. Род отвечал ему тем же тоном.

Оба время от времени останавливались, взглядом сверлили широкую даль и старались найти признаки хоть какой-нибудь жизни. По дороге они поставили два капкана для лисиц на тропках, которые выдавали норы этих зверей.

Немного дальше в заглохшем ручье, окруженном сбитыми ветром деревьями и скалистыми глыбами, они открыли следы рыси и расставили два капкана, один у входа в русло, другой у выхода. Но и сейчас мысль Мукоки была далеко от этих операций.

Они продвигались вперед, между ними было расстояние ярдов в пятьдесят. Род старался держаться следов Мукоки и подражать его осторожным движениям. Вдруг юноша услышал заглушенный зов своего спутника, он подзывал его, размахивая руками в каком-то диком восторге. Род поспешил присоединиться к нему.

– Волк! – прошептал Мукоки.

Род заметил в снегу отпечатки чьих-то лап, похожие на след собаки.

– Три волка! – продолжал объяснять индеец; ликованию его не было границ. – Выйти сегодня рано из берлоги. Уйти греться куда-нибудь на солнце, на горы.

Теперь они шли волчьей тропой. Вскоре они наткнулись на кости кролика. К волчьим следам примешивались следы лисицы. Мукоки поставил еще одну западню. Затем пошли следы кошки-рыболова, и индеец снова устроил капкан.

Следы оленей и карибу перекрещивались в различных направлениях, но Мукоки не обращал на них никакого внимания.

Вскоре присоединились к прежним следам и следы четвертого волка, потом пятого, образовалась целая шайка. Через полчаса новая волчья тропа пересекла под прямым углом ту, по которой шли наши охотники. Обе тропы сливались вместе и спускались в долину и ее леса. Мукоки трясся от радости.

– Множество волков! – воскликнул он. – Здесь, там, всюду. Хорошее место для ночной охоты.

Скалистый хребет стал снижаться, опускаться в долину, где змейкой извивался замерзший ручей.

Признаков зверя становилось все больше и больше, от этого сильнее билось сердце Рода и волновалась кровь. Местами снег был буквально сметен копытами оленей.

Звериные тропы разбегались во все стороны, и клочья шерсти висели на маленьких соснах, о которые терлись животные.

Мукоки скользил по снегу как-то странно, точно не касаясь земли. Даже ветви кустарника бесшумно склонились при его приходе, а когда Род случайно наступил своей лыжей на сухую ветку, старый индеец поднял руку к небу в знак своего возмущения и ужаса.

Внезапная остановка Мукоки и знак по адресу Рода, последовавший за ней, известили юношу, что дичь на примете. Индеец насторожился, весь пригнулся и, когда Род подошел к нему, передал ему свое ружье. Потом губы его почти беззвучно выдавили только одно слово:

– Стрелять!

Род нервной рукой схватил ружье. Задрожал от волнения. На расстоянии какой-нибудь сотни ярдов он увидел великолепную лань-самца. Лань щипала ветки орешника, на которых висели полузасохшие листья, пощаженные зимой. Несколько дальше виднелись две самки.

Юноша собрался с силами. Лань стояла к нему боком, вытянув шею, закинув голову, в прекрасной позе для меткого выстрела. Род прицелился и выстрелил. Животное судорожно подпрыгнуло и рухнуло на снег.

Пока Род восхищался меткостью своего выстрела, Мукоки быстро подобрался к убитой дичи.

Когда мальчик подошел, он застал индейца склоненным над еще трепещущим животным. В руках он держал бидон из-под виски. Старый индеец без долгих объяснений вонзил нож в горло лани и наполнил бидон ее дымящейся кровью.

Покончив с этим делом, Мукоки поднял бидон с чувством величайшего удовлетворения и сказал:

– Кровь для волков. Волки любить кровь. Большая охота сегодня ночью. Нет крови, нет настоящей приманки. И нет убитых волков.

Казалось, что теперь Мукоки вышел из своей тяжелой задумчивости: очевидно, он считал свои утренние обязанности законченными.

Он вспорол лань, вынул сердце и печень, отрезал четверть мяса. Потом вынул из своего мешка длинную веревку, привязал один конец к шее животного, перебросил другой через ветку дерева и при помощи своего спутника поднял тушу оленя на несколько футов от земли.

– Если нам помешать прийти вечером, он подманить волков! – пояснил Мукоки.

Осмотрев в последний раз долину, охотники заметили, что в одном месте почва поднималась и вела к скалистому скату из тяжелых горных глыб, осененных высокими соснами и березами. Таким образом, они оказались перед скалой, которая сейчас же привлекла к себе внимание Мукоки. Подняться на нее не было никакой возможности. Разве только при помощи ветвей ближайших сосен. Скала заканчивалась, насколько можно было судить снизу, небольшой площадкой. Мукоки захлебнулся от счастья.

– Хорошее место положить приманку. Сегодня ночью сюда заманить волков.

Часы Рода показывали уже около двенадцати. Охотники присели, чтобы позавтракать взятыми с собой сандвичами, а затем двинуться в обратный путь.

Из долины они пошли напрямик, срезав часть прежнего пути. Дорога была рискованной, представляла собой какой-то хаос. Местами они натыкались на отвесные скалы, похожие на крепостные стены. Они круто вздымались над головокружительными безднами.

И вот, когда они проходили над ложбиной глубиной футов в пятьсот, где летом пробивался небольшой горный поток, над мрачной и жуткой бездной, куда не проникали лучи солнца, Мукоки несколько раз приостанавливался.

Ухватившись, из предосторожности, за дерево, он наклонился над этой апокалипсической ложбиной, всмотрелся в нее и, когда поднялся, сказал:

– Весной здесь множество медведей.

Но Род не думал сейчас о медведях. Мысль о золоте снова возникла в его голове. Вот эта таинственная ложбина, не разрешит ли она тайну, которую пятьдесят лет тому назад унесли с собой в могилу скелеты из старой лачуги?

Глава XI

Как волк послал на верную смерть своих братьев

С этого момента в груди Рода Дрюи зародилось непреодолимое желание. Отныне он охотно отказался бы от всех радостей и прибылей зимней охоты, лишь бы пуститься в погоню за тем «роковым огоньком», который сжигал всех людей во все века их жизни. Его сжигала жажда золота. Скелеты, найденные в хижине, когда были живыми людьми, открыли золотую жилу, и жила эта где-то тут близко. Из-за первой добычи, горсточки золота, найденного в первые же дни, они вступили в драку между собой и перебили друг друга. Вот что не переставал повторять себе Родерик Дрюи.

Мукоки сделал многозначительную гримасу и пожал своими могучими плечами, когда Род высказал мысль, что золотая жила находится на дне дьявольской ложбины. Свои соображения на этот счет он сохранил при себе, и потому возвращение их сопровождалось молчанием.

Молчаливый, как все люди его племени, Мукоки вступал в разговор только тогда, когда другие его начинали. Род же все время старался решить вопрос, как спуститься в эту мрачную пропасть, чтобы исследовать ее со всех сторон. Он не сомневался, что Ваби примет участие в этой авантюре, а в крайнем случае он один попытает счастья. Какая-нибудь щель должна же существовать в этой обрывистой стене.

Когда охотники вернулись в свою хижину, они уже застали там Ваби. Он расставил восемнадцать капканов и убил двух куропаток.

Дичь ощипали к обеду, причем к ней присоединили добрый кусок лани.

Во время приготовлений к обеду Род рассказал об открытой им таинственной ложбине, а также о возникшем у него проекте, но Ваби слушал его рассеянно. Его мысли были где-то в другом месте. Временами он вдруг застывал в неподвижной позе, засунув руки в карманы. Он что-то тщательно и тревожно обдумывал.

Род и Мукоки убирали со стола, растопляли печь. Наконец Ваби, как будто оторвавшись от каких-то затаенных мыслей, вынул из кармана гильзу из желтой меди и протянул ее старому индейцу.

– Посмотри-ка, Мукоки. Я не хочу сеять среди нас напрасную панику, даже ничего похожего на нее, но вот что я нашел сегодня на своем пути.

Мукоки схватил патрон так же порывисто, как если бы это был такой же самородок золота, какой они недавно нашли. Патрон был пустой. Но на медном ободке была отчетливо видна надпись, которую Мукоки вслух прочитал:

– Тридцать пять Rm… Значит, это есть…

– …патрон от ружья Рода! – заключил его мысль Ваби.

Мукоки нахмурил брови.

– Нет никаких сомнений, – заявил Ваби. – Это патрон от ружья системы Ремингтон тридцать пятого калибра с автоматическим зарядом. Таких ружей во всем нашем округе только три: одно у меня, другое у Муки. Третье потеряли вы, Род, во время вашей схватки с вунгами.

Но, пока между ними шел этот разговор, стали подгорать яства Мукоки, поэтому он поспешил сиять их с огня и подать на стол.

– Следовательно, – сказал Род после некоторого молчания, – это означает, что вунги напали на наш след?

– Этот же вопрос интересовал и меня целый день! – ответил Ваби. – Во всяком случае ясно, что, вопреки предположениям Мукоки, они прошли с этой стороны гор. Но все-таки я не думаю, что они знают, где мы находимся. Их след начинается за пять миль от нашей хижины, и, вероятно, был проложен по меньшей мере дня два тому назад тремя индейцами на лыжах; след отходил к северу. Отсюда я заключаю, что они вышли просто на охоту и, описав круг в южном направлении, вернулись в свой обычный лагерь. Не думаю, чтобы они пошли дальше.

Ваби объяснил, каким образом он определил, что в известный момент след делает поворот, возвращается к исходному пункту. Этот факт успокоил Мукоки. Кивнув головой в знак одобрения, он точно так же пришел к заключению, что враг дальше не пойдет.

Тем не менее настроение трех приятелей не улучшилось и веселье их спало. И все-таки возможность новой опасности казалась им пряной приправой к переживаниям их мирной охотничьей экспедиции.

Когда охотники покончили с обедом, они приступили к разработке целого плана военной кампании. Решили не держаться оборонительной тактики, так как подобная тактика всегда невыгодна. Если сегодня или завтра обнаружатся свежие следы вунгов, они бросятся в погоню за ними и сами начнут настоящую охоту на людей.

Солнце готовилось уже опуститься за далекий горизонт, когда оба мальчика и Муки покинули свою хижину.

Волк ничего не ел с прошлой ночи. Голод его увеличивался, возбуждал его кровожадность; глаза горели все злее. Ярость росла. Мукоки не преминул обратить на это внимание Рода и Ваби. Казалось, что он хотел прочесть, что таилось в душе этого зверя.

Быстро спускавшаяся ночь уже обволакивала своей темнотой тайгу, когда они достигли долины, где на дереве по-прежнему висела лань.

Роду было поручено стеречь оружие и багаж, а Ваби и старый индеец приступили к переброске лани на площадку утеса. Эта операция удалась им не без труда. Юный горожанин только теперь стал понимать, что задумал Мукоки.

Длинная веревка, привязанная к туше, была перекинута с утеса к кедрам, расположенным против него. На двух деревьях были устроены три площадки для трех охотников. Таким образом, получалось удобное место для засады; здесь, скрытые ветвями, они могли даже присесть, не подвергаясь никакой опасности.

Когда было закончено это дело, последовали новые подготовительные действия, за которыми Род наблюдал с большим интересом.

Мукоки вынул из-за пазухи наполненный кровью бидон, который старался согреть своим телом. Почти треть содержимого он вылил на снег у подошвы утеса и частично обрызгал кровью даже утес. Остальное он капля за каплей вылил на волчьи тропы, которые, как лучи, расходились во все стороны.

Волк во время всех этих операций следовал за своими хозяевами.

Так как луна должна была взойти не раньше трех часов, охотники под прикрытием утеса развели костер. Они поджарили мясо на огне и стали болтать, чтобы убить время.

Было девять часов, когда светило почти взошло над Великой Белой Пустыней. Грандиозная заря северной ночи всякий раз производила на Рода чарующее впечатление.

Казалось, что пурпурный шар подымался на вершины деревьев и холмов и зажигал свой трепетный свет над пустынной землей, бросая на нее бледные лучи с девственно-чистого неба, не знающего ни тумана, ни туч. Он катился так быстро, что можно было простым глазом проследить его бег. По мере того как он подымался все выше, бледнел его кровавый цвет. Его сменяли нежные оттенки, которые переливались то золотом, то серебром. И только в этот момент ночное солнце начинало освещать вселенную.

Когда этот миг наступил, Мукоки молча подал мальчикам знак следовать за ним, и они вместе с Волком направились к деревьям, в свою засаду.

Крепкой веревкой привязали они пленного волка к низкой сосне у подошвы скалы, на вершине которой лежала убитая лань. Волк носом потянул воздух, вдохнул запах дичи. Под лапами он почувствовал сгустки крови, пролитой Мукоки на снег. Его челюсти раскрывались и смыкались. Он начинал завывать.

Род и Ваби, притаившись за стволом, наблюдали за ним. Он волновался все больше и больше. Сев на задние лапы, раздув ноздри, он как будто старался впитать в себя ветер, доносивший запах дичи.

Шерсть на его спине ощетинилась, ноздри раздулись. Кровь на снегу, туша кровавого мяса на скале – ведь это не та пища, которой кормили его люди. У Волка пробуждались его дикие инстинкты, и он всем существом своим, как и его предки, рвался на охоту за зверем.

Иногда он как будто приходил в себя: припоминал своих хозяев, свой домашний уют, и тогда он оглядывался назад, в сторону кедров. Но хозяева его исчезли куда-то. Он их не видел, он их не слышал. Он обнюхивал воздух и, втягивая в себя запах убитой лани, в яростном порыве снова бросался на кровь.

Он метался из стороны в сторону на своей привязи и на снегу, хрустевшем под его лапами, снова видел пятна крови. Он старался вырваться на след, окрашенный кровью. В бешенстве рвал ремень, державший его в плену, тщетно грыз его, забывая, что он достаточно крепок и выдержит хватку его зубов. Охотники слышали жалобный вой Волка, который временами обрывался коротким и заунывным ревом.

Волк все бегал и бегал вокруг своей низкой сосны, все больше и больше разъярялся, глотал комки кровавого снега, который, как слюна, стекал с его пасти. Потом снова бросался в сторону, на скалу, к дичи, не зная, мертвая она или живая; он всем существом жаждал крови, хотел удовлетворить свою исконную потребность хватать, убивать, рвать на части.

В безумном прыжке он сделал последнее усилие, чтобы освободиться от привязи, разорвать свою цепь, вырваться на веселый и дикий простор. А затем, убедившись в своем бессилии, в отчаянии упал на снег, задыхаясь и плача. Потом сел на задние лапы, натянув изо всех сил привязь, и поднял кверху свою морду, освещенную луной. Он покачивал своей мордой, откинув ее далеко назад, ощетинил шерсть и затянул, как эскимосский пес, свою «заунывную песню смерти». Глухие и жалобные стоны росли, становились протяжнее, ширились, крепли и, наконец, разрешились долгим и жутким призывом, который разнесся по долинам и горам и улетел вдаль за ответом. Теперь это был клич к волчьему сбору, великий призыв к охоте, который, подобно боевому рожку, сзывал на добычу тощих и серых бандитов тайги, вечно ненасытных хищников Великой Белой Пустыни. Три раза этот клич вырвался из пасти пленного волка. Тогда охотники поспешили взобраться на кедры.

Род от волнения не замечал даже укусов мороза, который становился все злее. Нервы его напряглись. Он вопросительным взглядом окидывал белый простор, таинственный и прекрасный, расстилавшийся под небом и залитый лунным светом. Более спокойно держал себя Ваби, он знал лучше его, что предстоит им этой ночью.

Жуткий призыв был действительно услышан всем таежным миром. Вот тут, на берегу озера, скованного зимним ледяным покровом, задрожала от страха трепетная лань. Там, за горами, грозный олень, гордо закинув голову с ветвистыми рогами, метнул из глаз боевые стрелы. А несколько дальше лисица, погнавшись за зайцем, сейчас же прервала свою погоню. И на всех волчьих тропах остановилась волчья братия, повернула головы и повела ушами, вслушиваясь в знакомый сигнал.

Первый ответ прорезал тишину. Она наступила сразу, как только затих Волк, жуткая и тревожная. Вой послышался на расстоянии какой-нибудь мили. Привязанное животное снова уселось на задние лапы, и снова раздался его призыв. Это был странный клич, который как будто говорил: здесь на снегу кровь, недалеко раненый зверь, спешите его прикончить!

Охотники не шевелились, молчали. Мукоки приставил ружье к плечу и, казалось, застыл в этой позе. Ваби крепко уперся ногой в ствол дерева, положил ружье на колени, готовый в любой момент к прицелу. Род вооружился большим револьвером и, чтобы лучше целиться, вложил дуло между вилками раздвоенной ветки.

Другой голос, шедший с востока, поспешил ответить на вой, который донесся с севера. Род и Ваби слышали, как радостно закудахтал Мукоки на своем дереве. Волк, перестав расточать силы в тщетных попытках к освобождению, вкладывал всю свою ненависть и ярость в свои призывы, бросая их во все концы горизонта. И все больше и больше доносилось ответов, и они раздавались все ближе и ближе.

Вдруг послышался визг так близко, что Ваби схватил Рода за руку.

– Теперь недолго ждать… – прошептал он.

Не успел Ваби произнести эти слова, как показалась какая-то тощая тварь; обнюхивая кровавый след, она устремилась к Волку.

Встрепенувшись, оба зверя мгновение молчали. Новый пришелец почувствовал запах лани и стал коситься на скалу. Он присоединил свой вой к вою Волка, точно призывая на помощь всю свору своих братьев.

И волки понеслись отовсюду: и с вершин холмов и из лесов долины. Целая свора обезумевших от голода волков, голов двадцать, лязгала зубами, окружив скалу, где за пределами досягаемости находилась желанная добыча.

Волки, толкая друг друга, подпрыгивали, ловили воздух, падали на землю, тщетно стараясь добраться до заманчивой дичи, такой близкой и вместе с тем недоступной.

А между тем Волк постепенно менял свое поведение. Он вдруг как-то странно лег на брюхо, тяжело задышал, как будто готовясь одним прыжком настичь стаю своих братьев, и вдруг стал успокаиваться, примиряться с очевидной бесполезностью всех своих усилий. Человек снова приобретал над ним власть. Волк как будто припоминал, что пришлось ему перенести когда-то при таких же обстоятельствах. Им снова овладела ненависть к своему племени, и он спокойно стал ожидать начала драмы, которая неизбежно должна была развернуться перед его глазами.

Мукоки первый подал сигнал: он тихо свистнул, и Ваби поспешил приставить ружье к плечу.

Медленно, не оставляя ружья, старый индеец потянул ремень, конец которого был привязан к лани; таким образом он подтянул тушу на край скалы. Еще одно движение, и лань полетела в середину волчьей стаи.

Точно мухи, налетающие на кусок сахара, бросились голодные звери на добычу, давили друг друга, вступали между собой в бой, старались отхватить кусок получше. Тогда Мукоки пронзительным свистом подал знак стрелять в волчью стаю.

В течение нескольких секунд ветви кедров освещались молниями, которые сеяли смерть среди волков. Оглушительные выстрелы ружей и кольта заглушали их крики.

За каких-нибудь пять секунд было сделано свыше пятнадцати выстрелов, а затем над Снежной Пустыней вновь воцарилось глубокое молчание бескрайнего белого простора.

Уцелевшие волки разбежались, молчание смерти распростерлось у подножия скалы, изредка прерываемое слабым хрипом раненых, извивавшихся на снегу животных. В гуще кедров раздался металлический лязг заряжаемого снова оружия. Затем Ваби сказал:

– Мне кажется, Мукоки, мы здорово сегодня заработали.

Мукоки в ответ стал слезать с дерева. Мальчики последовали за ним.

Под скалой лежало пять безжизненных тел. Несколько дальше шестой волк делал еще какие-то движения. Мукоки убил его ударом топора. Седьмой забежал дальше, оставив после себя кровавый след. Ваби нагнал его, животное было при последнем издыхании.

– Семь штук! – воскликнул Ваби. – Лучшей охоты я еще не видел. Сто пять долларов за одну ночь. Как будто неплохо, Род?

Они вернулись, волоча волка за собой.

Перед ними стоял, вытянувшись во весь рост, Мукоки; его освещала луна, взгляд был прикован к северу, он застыл в этой позе, как статуя.

Заметив мальчиков, индеец показал рукой на горизонт и, не поворачивая головы, сказал:

– Смотрите!

В указанном направлении мальчики заметили черный дым и красноватое пламя; на бледном фоне лунного света оно стелилось мрачной тенью по Снежной Пустыне. Пламя поднималось и росло, дым становился все гуще, казалось, что грозный пожар залил потоками огня и лес и равнину.

– Это горит сосна! – сказал Ваби.

– Да, горит сосна! – подтвердил старый следопыт и при этом добавил: – Огненный сигнал племени Вунга!

Глава XII

Родерик исследует таинственную ложбину

Ваби и Мукоки молча смотрели на охваченную пламенем сосну. Роду казалось, что до нее не более одной мили. Молчание своих спутников молодой человек считал дурным признаком.

В глазах Мукоки сверкал какой-то странный огонек, подобный тому, который вспыхивает у дикого зверя, когда тот, разъяренный, готовится к прыжку. В лицо Ваби ударила кровь и залила его яркой краской. Род видел, как он трижды поглядел на Мукоки, и глаза его тоже не предвещали ничего хорошего.

Точно так же, как в голове хищного Волка вспыхнули заглохшие было охотничьи инстинкты и разгорелась жажда дикой воли, так и в душе старого индейца и более юного Ваби, лишь наполовину принадлежавшего к белой расе, медленно подымались исконные инстинкты индейского племени.

Сквозь медную кожу, покрывавшую их тела, Род читал в тайниках их душ. Он понимал, что ненависть к старому врагу, к племени Вунга, долго сдерживаемая, снова вспыхнула в них. Представлялся случай насытить жажду мести, и они этого случая не упустят.

В течение еще пяти минут высокая сосна метала снопы огненных искр. Потом пламя стало стихать, и ствол дерева превратился в груду угля. Мукоки все еще свирепо вглядывался в даль и молчал. Наконец Ваби прервал молчание.

– На каком расстоянии они от нас, Муки?

– На расстоянии трех миль, – ответил не задумываясь старый индеец.

– В сорок минут мы сможем покрыть это расстояние?

– Да.

– Тогда Ваби обратился к Роду:

– Вы сможете сами найти путь в нашу хижину?

Не решусь сказать «нет». Но если вы пойдете туда, я последую за вами.

Мукоки хрипло рассмеялся и принял разочарованный вид.

– Нет, – сказал он важно и покачал головой. – Не идти туда! Пять минут сосна потухнуть. Мы не найти лагерь Вунга. Надо пойти отсюда, утром найти хороший след. Лучше подождать. Мы найти днем их след и тогда стрелять.

Решение Мукоки не пускаться в дальнейшие авантюры сегодня ночью было чрезвычайно большим утешением для Рода. Не потому, что он боялся боя, наоборот, он охотно пострелял бы в этих бродяг, объявленных вне закона, похитивших его ружье. Но холодный рассудок людей его племени подсказывал ему также, что сейчас благоразумнее избегать встречи с вунгами, двинуться на север и спокойно продолжать расстановку капканов. Сейчас лучше было пожертвовать своим ружьем. А кроме того, это превращение охоты на зверя в охоту на человека расстраивало те планы, которые он не переставал вынашивать в себе. Он хотел найти золото!

«Золотые копи скелетов», как он их окрестил сам, всецело завладели его мыслями. Битва с вунгами означала, быть может, переход в другие районы. Ваби сам допускал это, ведь враг мог оказаться многочисленнее. А уйти отсюда Род не хотел ни за что.

Ваби и Мукоки приступили к скальпированию волков, а остаток убитой лани они отдали Волку, чтобы он насытился до отвала.

Было уже часа два ночи, когда охотники вернулись в свою хижину. Растопили печку и по обыкновению стали беседовать о событиях дня, а также о тех, которые, быть может, сулит им завтрашний день.

Род не мог не оглянуться мысленно назад, не вспомнить, с какой радостью он устраивался здесь всего несколько дней тому назад. Место было идеальное, он был твердо убежден, что никакая опасность со стороны вунгов ему не грозит. Теперь же, напротив, они знали, что в любую минуту на них могут напасть, что им придется биться насмерть, что они должны будут покинуть этот мирный приют.

Их беседа превратилась в своего рода военный совет. Было по становлено с завтрашнего же дня приспособить старую хижину к длительной осаде, со всех сторон пробить бойницы, заменить засовы и ставни более крепкими, чтобы они могли служить солидными баррикадами в случае нападения. Кроме того, охотники решили, что один из них будет всегда находиться в хижине настороже, а двое других расставлять и снимать капканы.

На следующий день сторожить хижину остался Род. Яркий, залитый солнцем день несколько рассеял тревоги ночи. Мальчику посчастливилось убить великолепного оленя, когда тот взбирался на снежный холм, расположенный на противоположном берегу озера. Затем, поджидая возвращения товарищей, он стал обдумывать свои личные планы.

Громадные снежные глыбы зимней поры не затопили еще мрачной бездны, которую он собирался исследовать. Было бы благоразумно не дожидаться снежных бурь, которые скоро покроют своими белыми хлопьями ложбину и сделают ее неприступной. Он извлек из тайника, сделанного в дровяной кладке, мешочек из оленьей кожи и вынул оттуда золотые самородки.

Он заметил, что какое-то трение великолепно отполировало их, смягчило и округлило все острые углы. Когда Род был в колледже, он питал некоторую слабость к занятиям минералогией и геологией. Он знал хорошо, что только проточная вода могла так хорошо отполировать самородки, и отсюда он заключил, что их нашли либо в русле реки, либо на ее берегах. Этой рекой был вероятнее всего поток таинственной ложбины. В этом Род был твердо убежден.

Когда Мукоки и Ваби вернулись вечером домой, они принесли с собой добычу: первый поймал красную лисицу и норку, второй – кошку-рыболова, вид которой напоминал Роду щенка. К несчастью, новые подозрительные следы были замечены Мукоки. Старый индеец нашел остатки сгоревшей сосны и вокруг нее открыл свежие следы трех пар лыж. Очевидно, огненный сигнал привлек сюда трех индейцев. Проложенные ими тропы, переплетаясь и извиваясь, терялись в неизвестном направлении, но в одном месте пересекали линию расставленных капканов.

Поэтому охотники пришли к заключению, что отныне при снятии капканов им не следует отдаляться друг от друга, а, наоборот, быть всегда вместе.

Следующая неделя оказалась более спокойной и очень богатой добычей. След вунгов исчез. Собранные меха и скальпы волков представляли уже маленькое состояние. Если ничего не случится, с первыми весенними днями оно будет доставлено в Вабинош-Хоуз.

Так продолжалось еще недели две, и Род с блаженством помышлял уже о своем домике, расположенном в нескольких сотнях миль отсюда, о матери, которая его ждала. Он мечтал также о Миннетаки и днем и ночью, высчитывая, сколько времени еще им осталось до возвращения в факторию.

Наступил между тем час, когда Род смог осуществить план, который он взлелеял в своей душе, – обследовать ложбину. Мукоки и Ваби не приняли участия в этой экспедиции, считая все это предприятие химерой. Родерик решил действовать на свой страх и риск.

Стоял конец декабря. Был день дежурства Ваби, и Мукоки, как будто совсем забывший о существовании вунгов, отправился снимать капканы. Род, захватив продовольствие, вооружился ружьем Ваби и двойным запасом патронов, засунул за пояс топор и ко всему этому грузу прибавил еще хорошее, теплое одеяло.

Снарядившись таким образом, он двинулся в путь, а Ваби, стоя на пороге, смеялся ему вслед.

– Желаю вам удачи, Род! – крикнул он насмешливо, посылая ему рукой прощальный привет.

– Если не вернусь сегодня вечером, – ответил Родерик, – не портите себе кровь из-за меня! Если дело примет удачный оборот, разобью там свой лагерь, чтобы с утра вновь приняться за поиски.

Когда Род добрался до места, он, не теряя времени, перешел на другую сторону холма, расположенного против ложбины. Он еще раньше пришел к заключению, что со стороны дороги, по которой он шел, спуск невозможен. Следуя этими холмами, хотя еще и не обследованными, он тем не менее не подвергался опасности сбиться с дороги. Ложбина все время указывала ему путь.

К великому своему разочарованию, он вынужден был признать, что и южные стены этой бездны так же отвесны, как и северные: два часа подряд он тщетно искал какой-нибудь щели, куда бы мог пролезть и начать спуск.

Горный хребет стал покрываться лесом, почти на каждом шагу виднелись следы лесной дичи. Но Род не обращал на них внимания. Его интересовало другое обстоятельство: деревья все ниже спускались к пропасти и в конце концов покрывали ее. Юноша понял, что, привязав себя длинным ремнем от своих лыж к дереву, он сможет при помощи рук приступить к спуску.

На этот раз Род не обманулся в своих надеждах, и через пятнадцать томительных минут, в полном изнеможении, но торжествуя победу, он оказался на дне ложбины.

Над ним с одной стороны высился лес, с другой – черные скалистые стены. У его ног резвился тот самый маленький поток, которому он в мечтах своих приписывал первостепенную важность. В одних местах поток был скован льдом, в других быстрота его течения сломала ледяной покров.

Родерик, продвигаясь вперед, приближался к самой узкой части ложбины, к той, на которую он бросал сверху такие жадные взгляды. Там царил мрак, жуткий и безмолвный, как в могиле. Мальчику казалось, что души мертвецов стоят на пороге этого волшебного мира и стерегут его сокровища, но тем не менее глаза его весело блестели.

И он продолжал идти все дальше и дальше. Коридор, которым он шел, становился все уже. Высокие стены сдвигались над его головой, и темнота становилась все гуще. Никаких звуков, только монотонный шум потока, обдававшего своей пеной скалистые стены. Ни шепота деревьев или кустарников, ни пения птиц, ни чмоканья белок. Все спало здесь мертвым сном. Только временами Род слышал, как проносился там, в вышине, порыв ветра, но дуновение его не долетало сюда, в бездну. Снег заглушал шум даже его собственных шагов. Лыжи он прицепил на спину.

Вдруг он вздрогнул. Град мелких камней посыпался к его ногам с таким шумом, что среди этой тишины казался грохотом падающей лавины, и порыв ветра ударил ему в лицо. Он остановился, повел плечами. Но то была только большая сова, которую Род потревожил в ее дыре.

Родерик продолжал свой путь по течению потока. На каждом шагу он останавливался, поднимал целыми пригоршнями камни и гальки, беря их из русла потока или с его берега. С сильно бьющимся сердцем он рассматривал их, когда позволял ему луч света, пробивавшийся сверху. Иногда ему казалось, что камень играет и другим светом, и тогда трепет охватывал его… Но Род ничего не находил. И тем не менее ничто не могло омрачить его веры. Наоборот, его уверенность росла и крепла. Золото таилось где-то здесь, непременно здесь!

Что-то неуловимое, неведомое, таинственное, носившееся в воздухе, влекло его за собой. Его поступь стала легкой, воздушной, как будто он опасался шумом шагов разбудить своего заклятого врага, и вдруг он увидел его перед собой: это было живое существо; оно не слышало его шагов и потому казалось бесстрашным зверем. Но это была только лисица. Не успело животное заметить его присутствие, как он прицелился и выстрелил.

Снег заглушал шум даже его собственных шагов. Лыжи он прицепил на спину.

Эхо повторило выстрел много раз, и он, как гром, пронесся над бездной. Раскаты его грохотали в жутком мраке, отскакивали от одной стены, ударялись в другую и вновь повторялись, все более и более затихая. Это было так страшно, что Род два раза вздрогнул и стоял, как прикованный к месту, пока не заглох вдали последний отзвук раскатов. Только тогда он подошел к лисице, замертво упавшей на снег.

И вдруг глухая бездна огласилась человеческим криком радости:

– Серебристая лисица!

В течение нескольких минут Род любовался своей добычей. Судя по тому, что рассказывали ему Ваби и Мукоки, шелковистый мех одного этого зверька стоил больше, чем все шкуры, собранные уже в их хижине.

Очарованный несомненным величием этого места, Род забыл бег часов. Он отмахивал милю за милей. Только раз остановился, чтобы утолить свою жажду. И, когда посмотрел на часы, с удивлением заметил, что было уже три часа дня.

Сейчас нельзя было и помышлять о возвращении домой. Через час спустится ночь и соединит свою темноту с мраком ложбины. На ближайшем удобном месте Род сделал привал, сбросил на землю мешок и расположился под защитой нависшего над ним утеса.

Глава XIII

Сон Родерика

А пока наш юный авантюрист подкреплял свои силы, расположившись под небом, усеянным звездами, узенькая полоска которого едва виднелась над тесной ложбиной, безмолвный холод все крепче и крепче окутывал его.

Шорох дикого ночного бродяги, скользившего по краю пропасти, дрожью отозвался на его нервах. Не потому, что Родерику было страшно. Он гнал от себя страх. Но в этих местах, где не ступала до него нога человека – разве только полвека тому назад, – не у него одного содрогнулось бы сердце.

Чтобы прогнать от себя все мрачные мысли, он стал смеяться нарочно громко. Но эхо точно зло издевалось над ним, отбрасывая смех обратно, и он дробью рассыпался, ударяясь о скалы. Это был не смех, а какой-то жуткий призрак смеха, и Род перестал смеяться и ближе подсел к огню.

Юноша не питал преувеличенной веры в сверхъестественные силы. Но разве здесь не казалось все чудесным? Несмотря на усталость, он не мог заснуть. Он тщетно старался отогнать от себя видение двух скелетов, тех самых, что нашел в старой лачуге. Он думал, что эти скелеты еще в то время, когда они были живыми людьми, за много лет до его рождения, вот так же, как и он, топтали дно этой ложбины, пили из этого же потока, взбирались на эти же скалы, быть может, на этом же самом месте устроили привал. Подобно ему, они прислушивались к жуткой тишине, грелись у колыхающегося пламени своего костра, тени которого играли на этих же самых стенах. И то, чего он еще не нашел, они нашли: золото здесь!

Тоска, душившая Рода, стала до такой степени мучительной, что если бы взмахом волшебной палочки можно было перенестись здравым и невредимым обратно к своим спутникам, у него не хватило бы мужества сказать сейчас: «Нет, я остаюсь».

Он продолжал прислушиваться и вдруг далеко позади себя услышал крик, жалобный, как призыв о помощи:

– Алло… алло… алло!

Точно перекликались человеческие голоса. Но Род знал, что так кричит, пробуждаясь от сна, «филин-человек», как его назвал Ваби. Эхо посылало ему этот призыв, повторяя и множа его, точно хор призрачных голосов шептал ему на ухо, прорезая ночную тьму:

– Алло… алло… алло!

Мальчик в смущении взялся за ружье, положил его на колени. Лучшего подкрепления и не надо было. Он гладил ружье рукой, ему страшно хотелось побеседовать с его стальным дулом. Только те, кто углубляется в чащу тайги, могут понять, что значит там доброе ружье для человека. Это верный друг во всякое время дня и ночи, всегда послушный тому, кто им владеет, доставляющий ему пищу и посылающий смерть его врагам. Это верный сторожевой пес, который никогда не предаст. Это верный хранитель спящего. Таким было ружье и для Рода. Он ласкал его своей рукавицей, как друга, от дула до приклада, и хотя решил провести всю ночь без сна, но под конец все-таки заснул, прижимая его к своей груди.

Для сна он устроился очень плохо: он не то сидел, не то лежал, скорчившись, ноги были протянуты к огню, голова упиралась в грудь подбородком. Сон Рода был чрезвычайно тревожен, его страхи воплощались в сновидениях. Временами он говорил во сне, и тогда с его уст срывались непонятные речи. Он то вскакивал, точно просыпаясь, то вновь успокаивался, но все время судорожно сжимал ружье.

Его видения, казалось, принимали все более и более определенные формы. Он видел себя идущим обратно по проложенным следам и возвращающимся в старую лачугу. Он был один. Окно было широко раскрыто, но дверь была наглухо забита, как в тот день, когда оба его товарища и он сам впервые открыли ее.

Он приближался к ней осторожно. Когда подходил к окошку, услышал шум внутри лачуги… странный шум, как будто лязг костей.

Шаг за шагом он продвигался ближе и вот заглянул. Ужасное зрелище, которое представилось ему, приковало его к месту! Два громадных скелета бились в смертной схватке. Он слышал лязг ударявшихся друг о друга костей: «клик, клик, клик». Видел, как между костями их пальцев сверкали лезвия их ножей, и понял, что они бились за обладание предметом, который лежал на столе. Они уже почти настигали его, то один, то другой, попеременно, и все-таки ни один, ни другой не мог овладеть им.

Лязг костей становился все сильней, бой ожесточеннее. Ножи поднимались и опускались, не зная отдыха. И вдруг наступил момент, когда один из скелетов откинулся назад и тяжело рухнул на пол.

Скелет-победитель зашатался на своих берцовых костях и, с трудом удерживая равновесие, качаясь из стороны в сторону, добрался до стола и схватил своими костями таинственный предмет.

Спотыкаясь, он сделал несколько шагов, прислонился к стене лачуги, победным жестом высоко подняв в воздух этот предмет, и тут Род увидел, что то был свиток из березовой коры.

В этот момент в костре потухла головешка с таким треском, что он казался выстрелом из небольшого револьвера. Род вскочил, точно вскинутый пружиной, широко раскрыв глаза и дрожа всем телом.

Какой страшный сон! Он подобрал под себя затекшие ноги, поправил огонь, не выпуская из рук ружья. Да, действительно, страшный сон! Он оглянулся вокруг себя: ночь и утесы – его тюрьма, но воспоминание о жутком сне не оставляло его. И он не переставал повторять:

– Какой страшный сон! Страшный… да, страшный.

Когда успокоился его взволнованный мозг, он опять остановился у костра и смотрел в пламя, которое снова весело разгоралось. Тепло и свет огня приободрили его. Он заметил, что весь был покрыт потом. Снял свою каскетку, провел рукою по волосам, погладил лоб – все было влажно.

Затем, уже более хладнокровно, стал восстанавливать в памяти отдельные моменты своих сновидений.

Они появлялись перед ним не один за другим, как это бывает обыкновенно. Нет, тут сразу, с внезапностью ружейного выстрела, встал перед его глазами свиток из березовой коры, который один из скелетов держал в своей костлявой руке. И почти в тот же миг появилось другое воспоминание. Когда его спутники и он зарывали оба скелета, один из них действительно держал в руке кусок березовой коры.

Так не хранит ли этот берестяной свиток тайну потерянного рудника? Не бились ли эти люди и не нашли ли они свою смерть, стараясь завладеть именно этим свитком, а не мешочком из оленьей кожи?

Родерик в одно мгновение забыл и свое одиночество и свой нервный страх. Он думал только о «ключе» к этой тайне, который так неожиданно вручил ему сон. Ваби и Мукоки видели, как и он, березовую кору в руках скелета. Но и они точно так же не обратили на нее внимания. Все думали, что это просто какая-нибудь стружка, которую во время схватки судорожно сжала рука одного из бойцов, когда они, вцепившись друг в друга, катались по земле.

Род вспомнил теперь, что в лачуге не было больше коры. Между тем, если бы эти люди запаслись березовыми дровами для топки своей печи, кора валялась бы по полу. Сон, по-видимому, не обманывал его.

Он продолжал поддерживать огонь, с нетерпением ожидая наступления дня. В четыре часа утра, еще темной ночью, он сварил себе завтрак и упаковал свой мешок, готовясь в обратный путь. Потом выждал, когда над ложбиной появилась узкая полоса света, бледным лучом пробилась вниз и едва-едва обозначила очертания окутанных темной тенью предметов.

Род больше не медлил, он пошел вчерашней тропой в обратную сторону. Он следовал по ней с тою же осторожностью, как и раньше, всматриваясь в скалы и снег. Когда Род шел сюда, он встретил признаки зверя. Сейчас он мог бы открыть их столько же, если не больше.

День быстро нарастал, просачиваясь смутным полусветом в мрак ложбины. Род ускорял свой шаг. Он рассчитал, что достигнет стоянки к двенадцати часам, если не задержат его какие-либо новые открытия. Он и его товарищи могли бы сегодня же приступить к откапыванию скелетов. Если березовый свиток действительно хранит тайну утерянного золота, было бы целесообразно вернуться в ложбину прежде, чем сильный снегопад заполнит ее снегом и сделает неприступной.

В том месте, где Род убил серебристую лисицу, он приостановился на мгновение. Он старался припомнить, как выходят из своих нор лисицы, парами или в одиночку, и пожалел, что не осведомился на этот счет у Ваби и Мукоки. Он видел отчетливо на некотором расстоянии от себя лисью нору в скале, откуда показалась голова лисы, и любопытство толкнуло его сделать крюк и подойти к этому месту.

Каково же было его удивление, когда рядом с лисьим следом он обнаружил отпечаток пары лыж!

Кто-то был здесь после его прохода и лисьего бега. Следы лыж действительно заметали следы лисьих лапок. Кто же этот неизвестный? Ваби и Мукоки, пустившиеся в путь за ним? Но в таком случае как же они не встретились? Он тщательнее осмотрел след. Он отличался и длиной своей и шириной как от следа лыж Ваби и Мукоки, так и от его собственных. Этот след мог принадлежать только чужому человеку.

А этот чужой человек застал его здесь или нет? Мальчик не сводил глаз с дороги и держал ружье на изготовку. Он продолжал идти по этой новой тропе, сделав так ярдов сто. Здесь незнакомец остановился, как заключил Род по утоптанному снегу. Несомненно, чтобы прислушаться и его выследить.

Во всяком случае, отсюда путь незнакомца сворачивал в сторону тропы, проложенной белым юношей, соединялся с ним и окончательно с ним сливался.

Род не сомневался уже более, что один из этих злополучных вунгов прошел здесь. Быть может, индеец находится в засаде, за скалой, готовый подстрелить его. Но выход оставался только один – продолжать свой путь. И Род принял именно это решение.

Следы лыж снова раздваивались. Лыжи незнакомца взяли курс налево, в сторону узкой щели, зиявшей в скалистой стене. С ружьем на изготовку, Род последовал туда же. Велико же было его удивление, когда он понял, что щель эта продолжалась и в скале, превращалась там как бы в настоящую расщелину, шириной около четырех футов, и круто поднималась до самой вершины горного хребта, окаймлявшего ложбину. Незнакомец прошел здесь и взобрался по расщелине, сняв предварительно лыжи.

Это обстоятельство было некоторым утешением для Рода. Через эту почти невидимую расщелину неведомый враг удалился, не думая уже о нем.

Но все эти таинственные появления и исчезновения объявленных вне закона индейцев в такой близости от их стоянки внушали в конце концов тревогу. Вопреки оптимизму Ваби и Мукоки, Род не мог не признать, что внезапные и странные передвижения индейцев не поддавались объяснению. У Рода был проницательный ум, весьма интуитивный, умевший строить логические выводы на основании даже таких фактов, которые не приобрели еще полной очевидности.

Для него не было сомнений. Краснокожие знали об их присутствии в старой лачуге. И если они ни разу не показались, если они ни разу не испортили и не унесли их капканов, то тем больше оснований их опасаться.

Тем не менее Род, может быть ошибочно, решил оставить эти подозрения при себе. Он искренне думал, что Ваби и Мукоки, благодаря своему воспитанию, были лучше подготовлены к истолкованию подобных фактов и более компетентны в законах, обычаях и опасностях тайги.

Глава XIV

Тайна скелета

Незадолго до полудня Родерик появился в котловине, где на берегу маленького озера находилась старая хижина. Он был в веселом настроении, так как, за отсутствием золота, нес из ложбины в своем мешке весьма почтенное, хотя и небольшое состояние: шкуру серебристой лисицы. Груз не давил его плечи, и он заранее радовался, каким сюрпризом для Мукоки и Ваби будет его добыча.

Приближаясь к хижине, он нарочно принял вид человека усталого и вконец разочарованного. Это ему удалось, несмотря на тайное желание смеяться от радости. Ваби, поджидая его на пороге, встретил его с насмешливой улыбкой, а Мукоки приветствовал его знакомым нам кудахтаньем.

– Ага, вот и наш Род! – закричал Ваби, смерив его с ног до головы. – Не будете ли так любезны, дорогой друг, немедленно же показать нам ваше пресловутое сокровище?

Но несмотря на эти насмешки, на лице Ваби можно было прочитать, что возвращение товарища было большою для него радостью.

Род жестом отчаяния скинул на землю свой мешок и грузно упал на скамью, как будто совершенно изнемогая.

– Будьте любезны, Ваби, развяжите этот пакет. Я очень устал, умираю от голода.

Ваби, поверив ему, перестал смеяться и проникся к нему жалостью.

– Охотно верю вам, Род. Видно по лицу, как вы устали и, по-видимому, действительно проголодались до смерти. Эй, Муки, изжарь-ка ему бифштекс, только поживее.

Мукоки поспешил распихать котелки, сковородки и кастрюли. А когда Род уселся за стол, Ваби хлопнул его любовно по спине, стал мурлыкать какую-то песенку и тщательно нарезать хлеб.

– Ей-богу, рад вас видеть. Я начал уже беспокоиться. В ваше отсутствие мы с Мукоки собрали обильную жатву с наших капканов. Раздобыли лисицу-крестовку (вторую по счету) и трех норок. А вы подстрелили что-нибудь?

– Загляните в мой мешок.

Ваби повернулся к пакету.

– А разве там есть что-нибудь? – спросил он с любопытством и недоверием.

– Но посмотрите же сами, милые мои! – воскликнул Род, забыв от радости комедию, которую разыгрывал. – Я всегда говорил вам, что в ложбине хранятся сокровища. И вот я одно нашел. Загляните скорее в мешок, если вам интересно!

Ваби бросил нож и подошел к мешку. Толкнув его ногой, пощупал рукой и снова посмотрел на Рода.

– Вы не шутите? – спросил он.

– Нисколько. – И, повернувшись спиной к Ваби, Род стал снимать свою охотничью куртку совершенно спокойно, как будто приносить серебристых лисиц было для него самым обычным делом.

Он обернулся только тогда, когда Ваби пронзительно вскрикнул и поперхнулся; тут он увидел, что Ваби извлек уже лисицу из мешка и показывал ее Мукоки, который удивленными глазами смотрел на столь редкий трофей.

– Хороша? – спросил Род.

– Чудо! – пролепетал Ваби.

Мукоки в свою очередь взял лисицу и осматривал ее с видом знатока.

– Очень короша, – сказал он. – На фактории ему стоить пять сто долларов! В Монреале на три сто больше.

Ваби сделал шаг в сторону Рода и, протягивая ему руку, сказал:

– Ну, ударьте-ка!

И в то время, как они крепко пожимали друг другу руки, Ваби обратился к Мукоки:

– Муки, вы можете засвидетельствовать, что сей джентльмен отныне перестал быть учеником, – провозгласил он. – Он убил серебристую лисицу. Таким образом, он в один день сделал дело целой зимы. Я низко снимаю перед вами шляпу, мистер Дрюи!

Краска, залившая лицо Родерика, служила лучшим доказательством его радости и гордости.

– Но это не все еще, Ваби, – прибавил он.

Его глаза ярко блестели, а Ваби не переставал пожимать ему руки.

– Не хотите ли вы сказать, что вы нашли…

Род прервал его:

– Нет, золота я не нашел. Тем не менее я знаю, что оно там. Но я обладаю ключом к тайне. Вы, как и я, вероятно, помните, что один из скелетов, который стоял тут, прислонившись к стене, держал кусок березовой коры? Так вот, эта кора, я в этом убежден, – ключ к золотым россыпям.

Мукоки приблизился и стал жадно прислушиваться к словам Рода. Ваби и сомневался, и как будто подчинялся убедительности его речи.

– Возможно, – в конце концов сказал он. – Во всяком случае, можно посмотреть.

Он подошел к печке и снял с нее бифштекс, уже наполовину поджарившийся. Род надел свою куртку, надел каскетку, а Мукоки вооружился лопатой и заступом. Между охотниками состоялось как бы молчаливое соглашение отложить обед.

Ваби был молчалив и задумчив. Это доказывало Роду, что его соображения произвели свое действие. Что касается Мукоки, то его глаза сверкали, как в тот день, когда они нашли первые самородки.

Скелеты были зарыты на ничтожной глубине, в мерзлую землю, на опушке кедрового леса, и Мукоки очень скоро извлек их на божий свет. Прежде всего показалась рука, судорожно сжимавшая берестовый свиток. Род встал на колени, чтобы вынуть его.

Прикоснувшись к холодным костям, он вздрогнул, но разжал костяные пальцы. При этом один из них как-то сухо хрустнул, а когда Род, выполнив свою мрачную задачу, поднялся, уже держа в руке свой свиток, на нем не было лица. Скелеты они сейчас же снова забросали землей, после чего вернулись в свою хижину.

Они уселись вокруг стола, все так же молча, сильно волнуясь, и стали разворачивать свиток. Последний от времени высох и сморщился. Он был тонок и крепок, как стальная пружина. Медленно, дюйм за дюймом, они развертывали его, при этом время от времени раздавался слабый треск и казался робким протестом против участи, которой его подвергали. Свиток представлял из себя непрерывную ленту длиной около десяти дюймов и шириной дюймов шесть.

Вначале эта лента была чистой и белой. Сперва она развертывалась легко, потом стала сопротивляться.

– Осторожно! – прошептал Ваби.

И кончиком ножа стал соскабливать слипшиеся части.

– Кажется, что нет ничего… – робко сказал Родерик.

Развернули ленту еще на два или три дюйма, и вдруг показалась какая-то черная метка, значение которой было трудно понять. От нее шла черта и терялась в свернутой части свитка.

В этот момент березовая кора внезапно развернулась во всю свою длину, и на столе оказался пресловутый ключ к тайне в виде какого-то чертежа, по крайней мере, в глазах наших охотников.

Скорее это была диаграмма, довольно грубо сделанная, ряд прямых линий и завитков; то тут, то там виднелось слово, другое, частью уже стершееся, служа как бы некоторым пояснением к чертежу. Некоторых слов совершенно нельзя было разобрать.

Но что прежде всего привлекло внимание наших друзей, так это несколько слов, написанных вполне четко и ясно выделявшихся на плане.

Родерик вслух прочитал:

– «Джон Болл, Анри Ланглуа, Пьер Плант».

Вдоль слов «Джон Болл» была проведена широкая черная черта, которая почти совершенно зачеркивала их, а в конце всей строчки, образованной этими тремя подписями, стояло в скобках другое французское слово. Слово, которое Ваби тотчас же перевел:

– Умер. – И он добавил с чувством негодования: – Джон Болл умер. Французы убили его.

Родерик не ответил. Он склонился над берестовым свитком и водил по его линиям дрожащим пальцем. Первое слово, которым сопровождалась диаграмма, было совершенно неразборчиво. В следующем слове можно было разобрать только одну букву, по которой нельзя было догадаться, что оно означало.

Род тем не менее продолжал свои изыскания. Добравшись до точки, откуда поперечная линия, более широкая и извилистая, чем другие, пересекала основную черту, он смог отчетливо прочесть следующие слова: «второй водопад».

Затем, на расстоянии полудюйма, виднелись разбросанные в различных местах буквы:… т… в… д… д…

– Это означает, – пояснил Род, – третий водопад.

Тут прерывались линии чертежа. Можно было догадаться о существовании еще нескольких строк в этом же углу, между последним словом и тремя подписями, но не было никакой возможности расшифровать их, до такой степени побледнели чернила.

А между тем именно эти строки, по всей вероятности, служили разгадкой тайны потерянного золота.

Род поднял глаза, и отчаяние отразилось на его лице. Он знал теперь, что в этих уничтоженных временем строках заключалась тайна, сторожившая громадное богатство. Но раскрыть ее он никак не мог. Все, что ему дано было знать, заключалось в том, что где-то в широких таежных пространствах скрываются три водопада. А между вторым и третьим из них, в не ведомом никому месте, один англичанин и два француза нашли золото.

Где же? Где находятся эти водопады? Род не встретил ни одного в ложбине, и ни одного не было в окрестностях старой лачуги. Много раз все это пространство было обследовано тремя товарищами и во время их охотничьих набегов, и во время установки капканов.

Вдруг Ваби, поглядывая на Рода и что-то соображая, взял берестяной свиток и стал пристально его рассматривать.

– Ах, черт побери, – воскликнул он, – надо же соскоблить эту кожицу! Смотри, Муки, нет ничего легче! – И он протянул свиток старому индейцу и тут же пояснил Роду: – Березовая кора состоит из нескольких слоев, причем каждый слой тоньше самой тонкой бумаги. Чернила должны были просочиться через несколько таких пленок. Если нам удастся снять верхнюю кожицу, из-под нее выглянет следующая, и надпись на ней, уверяю вас, будет такой же свежей, какой была пятьдесят лет тому назад.

Мукоки, подойдя к свету, пробивавшемуся из открытых дверей, сейчас же принялся за работу и, состроив свою добродушную гримасу, закричал мальчикам:

– Хорошо сдираться!

Действительно, бесконечно тонкая пленка сходила легко. В течение получаса он усердно трудился над этим деликатным делом, а Род и Ваби с восхищением наблюдали за ним. Когда он разогнул свою спину, задача была уже решена.

Род и Ваби, получив березовую ленту в свои руки, издали громкий крик радости. Искаженные временем слова можно было прочитать теперь превосходно. Там, где раньше виднелись только четыре буквы, появились разгаданные Родом слова: «третий водопад». Рядом стояло слово «хижина». Его окружал ряд исписанных строк.

Род вслух прочитал их:

– «Мы, Джон Болл, Анри Ланглуа и Пьер Плант, найдя золото у третьего водопада, настоящим постановляем общими силами добывать означенное золото. Мы приглашаем друг друга забыть наши прошлые ссоры и работать совместно в общей компании, добросовестно и честно относясь друг к другу. Да поможет нам Бог!

Джон Болл, Анри Ланглуа, Пьер Плант».

В верхнем углу чертежа стояли и другие слова, менее разборчивые, но Роду удалось расшифровать и их также. И вот тут-то его волнение достигло апогея. Язык прилип к гортани, и на этот раз Ваби, прерывистое дыхание которого жгло ему щеки, прочел следующие слова:

– «Здесь хижина и на краю ложбина».

Мукоки, выслушав столько чудес, почти оглушенный ими, стал подумывать об обеде и потому снова поставил на огонь лосиный бифштекс. Через несколько минут, придя в себя, Ваби сказал:

– Итак, Род, вы нашли ваши золотые копи! Ясно, что речь идет о маленьком потоке, который бежит в ложбине. Вот вы и богатый человек!

– Пожалуйста, не мои, а наши золотые копи, – быстро поправил юноша Ваби. – Нас трое. Да, нас тоже трое, и наш союз явится, понятно, правопреемником Джона Болла, Анри Ланглуа и Пьера Планта. Они умерли. Золото принадлежит нам.

Ваби снова приступил к изучению берестяной карты.

– Мне кажется, – сказал он, – совершенно невозможным, чтобы мы не нашли этого места. Указания, полученные нами, ясны как день. Нам надо дойти до ложбины, на известном расстоянии от нее мы встретим первый водопад. Мы идем дальше, и здесь поток, становясь быстрее, делает второй скачок. Вот хижина, и недалеко от нее – золото!

Он подошел к дверям, в руках у него была кора. Род присоединился к нему.

– Я старался определить местонахождение золота, но никаких указаний на этот счет не нахожу, – сказал Ваби. – Как думаете, Род, сколько миль вы сделали в ложбине?

– По меньшей мере с десяток!

– И вы не встретили ни одного водопада?

– Ни одного!

При помощи сучка Ваби старался определить расстояние между отдельными пунктами, отмеченными на чертеже.

– Не сомневаюсь, – сказал он, – что эта карта была составлена Джоном Боллом. Вы, вероятно, заметили, что все надписи сделаны одной рукой, кроме подписей Ланглуа и Планта. Последние представляют страшную мазню. Болл, напротив, пишет грамотно; по-видимому, он был человеком хорошо образованным. Вы согласны с этим? А следовательно, было бы очень странно, если бы на своем чертеже он не придерживался какого-нибудь определенного масштаба. Расстояние между первым и вторым водопадом вдвое меньше расстояния, отделяющего последний от третьего. Это, очевидно, не случайно.

Род согласился.

– Отсюда надо заключить, – сказал он, – что стоит только найти первый водопад, как мы сможем определить приблизительную длину пути к остальным.

– Совершенно верно, – подхватил Ваби.

– Я исследовал ложбину на расстоянии десяти миль. Допустим, что мы найдем водопад на пятнадцатой миле. Следовательно, судя по чертежу, второй водопад будет на расстоянии двадцати миль от него, а третий на сорок миль дальше. В общем итоге это составит путь приблизительно в семьдесят пять миль.

Ваби вынужден был признать, что вывод сделан правильно. Он смущенно почесал голову.

– Будем исходить из ваших данных, – сказал он. – Третий водопад, хижина и золотая жила находятся отсюда на расстоянии от семидесяти пяти до ста миль. Но тогда, черт возьми, почему же эти три человека очутились в этой лачуге, где мы находимся сейчас, и притом с небольшой пригоршней золотых самородков? Не сыграло ли золото злой шутки с ними? Быть может, они и нашли-то всего-навсего содержимое этого мешочка из оленьей кожи?

– Это соображение имеет основание, – произнес Род.

В этот момент и Мукоки, ставивший бифштекс на печку, подал свой голос:

– Может быть, они ходить на факторию за продовольствием.

Ваби подскочил.

– Муки, ты разрешил загадку! Все теперь распутывается.

С минуту он молчал, а потом стал объяснять свою мысль:

– Конечно, я могу ошибаться, но вот как можно было бы восстановить всю картину этого происшествия. Во-первых, Болл и оба француза могли случайно или каким-либо иным образом открыть золотую жилу. Они стали рыть землю и рыли ее, пока не истощилось продовольствие. Во-вторых, они, вероятно, собрали некоторое состояние, маленькое или большое, мы этого в точности не можем знать. Когда продовольствия не стало, было решено, что оба француза пойдут за подкреплением на факторию. Вабинош-Хоуз был в то время ближайшим пунктом, куда они могли бы адресоваться. Прежде чем пуститься в путь, они убивают Джона Болла, чтобы затем овладеть его долей золота. В-третьих, они отправляются в путь, захватив с собой ровно столько золота, сколько надо было, чтобы расплатиться за товары. Быть может, было действительно неблагоразумно разжигать зависть других авантюристов, с которыми они могли столкнуться в фактории. Несколько же самородков могли не обратить на себя внимания. Добравшись до этой хижины, они сделали привал. Тут Планту или Ланглуа, во всяком случае одному из них, приходит на ум отделаться от своего компаньона, как они отделались уже от Болла, завладеть чертежом, мешочком с самородками и, наконец, всем запрятанным богатством. Они вступили в драку и убили друг друга. Вот и все!

– Браво! – воскликнул Род. – У вас удивительная сообразительность, Ваби.

– И богатства, собранные ими, мы найдем зарытыми где-нибудь вблизи третьего водопада.

Но Мукоки помешал мальчикам достроить их воздушные замки:

– Обед подан! – закричал он.

Глава XV

В снегу

До сих пор Род не сказал ни слова о таинственных следах, которые он заметил в ложбине. Свиток из березовой коры всецело захватил приятелей.

Когда же волнение улеглось и все приступили к еде, молодой человек рассказал о странном появлении и исчезновении вунга, по всей вероятности какого-нибудь лазутчика. Но Род не выдал своей тревоги. Ему хотелось, чтобы и Ваби, и Мукоки наслаждались блаженством покоя. Они не могли понять поведения вунгов. Факт тот, что вунги по каким-то загадочным причинам точно так же, как и они, старались избежать встречи, не попадаться им на пути. Они избегали и прямого нападения и засады, которую так легко было устроить в этих местах. Явная пассивность неприятеля, бродившего тем не менее вокруг и около них, была в высшей степени странной. Но покой, который царил сейчас, успокаивал Ваби и Мукоки. Быть может, они думали, что для тревог будет еще время, когда опасность станет более реальной.

Рассказ Рода не произвел какого-нибудь особенного впечатления, и все стали разрабатывать план открытия трех водопадов.

Было решено первые изыскания поручить Мукоки, человеку более выносливому, чем оба мальчика, и лучшему, чем они, ходоку. На следующий день, снабженный провиантом, он должен был с утра двинуться в путь, а Род и Ваби заняться в его отсутствие капканами.

– Мы должны найти, по крайней мере, первый водопад, прежде чем вернемся в факторию, – заявил Ваби. – Таким образом, у нас останется хоть некоторая, быть может мнимая, уверенность, что наши выводы правильны. Но если наша конечная цель отстоит действительно на сто миль отсюда, то нам придется отказаться от поисков золота в этом сезоне. Мы вернемся в Вабинош-Хоуз и там спокойно подготовим новую экспедицию, возобновим запасы продовольствия и подберем подходящие орудия. Сделать это можно будет не раньше будущей весны, после таяния снегов и наводнений, которые за ним следуют.

– Это и я думал, – сказал Род, – но тогда я не буду уже с вами. Вы ведь знаете, Ваби, что у меня есть мать и что она одна-одинешенька.

И на глаза его навернулись слезинки.

– Да, я знаю, – сказал Ваби, положив руку на плечо товарища.

– Вероятно, ее ресурсы сейчас истощились. Быть может, она была больна или больна сейчас. Все надо предвидеть…

– Конечно, вы должны вернуться к ней, получив деньги за пушнину! – горячо закончил Ваби мысль Рода. – Пожалуй, я смогу даже сопровождать вас. Как думаете, будет ей приятно снова повидаться со мной?

– Ну конечно! – воскликнул Род. – Она любит вас так же, как и меня, Ваби! Она будет хлопать в ладоши, когда увидит вас… Вы говорите серьезно? Да?

– Определенно я ничего не могу обещать. Могу сказать вам только одно: если только смогу, то поеду с вами.

– А ты, Мукоки? Хочешь поехать с нами?

Старый индеец состроил свою гримасу, закудахтал, заворчал, но не проронил ни слова.

Ваби ответил за него:

– Ему хочется, – сказал он, – остаться при Миннетаки. Он ее настоящий раб. Знаете вы это, Род? Нет, нет, Мукоки не поедет, держу пари. Он останется в фактории и будет охранять мою сестру, чтобы она не пропала, не поранила себя или не была снова похищена вунгами. Так, Мукоки?

Мукоки качнул головой сверху вниз, и на лице его показалась блаженная улыбка. Потом он пошел к выходу, открыл дверь и выглянул наружу.

– Снег! – закричал он. – Снег! Двадцать пять тысяч дьяволов!

Старый индеец произнес самое страшное свое проклятие, которым пользовался только в случаях чрезвычайной важности.

Род и Ваби хором вторили ему. Ни разу еще юный горожанин не видал такого снега в северной тайге. Наступал час великого снегопада, обычного в полярных странах. В этом году он сильно запоздал.

Снежные хлопья падали мягко и лениво, ни малейшее дуновение ветра не колыхало их. Спускалась белая и безмолвная стена, глухая, непроницаемая для глаза и такая густая, что казалось, воздух сжимается под ее тяжестью так, что становилось невыносимо трудно дышать.

Род подставил ладонь руки, и в один миг на ней вырос целый холмик снега. Он переступил порог и сейчас же превратился в снежный пригорок, едва распознаваемый товарищами. Когда через минуту он вошел в хижину, его покрывал густой слой снега.

Снег валил беспрерывно весь день и всю ночь.

Утром Род услышал порывы ветра. Ветер завывал, свистел и ревел в ветвях соседних деревьев и ударялся в стены старой хижины. Род встал, раздул огонь в печке, Ваби и Мукоки все еще спали.

Он попытался отворить дверь. Дверь оказалась заваленной снаружи. Он открыл окно, и целая глыба снега свалилась на него. Нигде не было видно просвета.

Обернувшись, Род заметил Ваби. Он завернулся в свои одеяла и посмеивался над Родом, который оцепенел от удивления и страха.

– Итак, милый друг, что же стряслось на этом злополучном свете? – спросил Ваби с печальным вздохом. – Не собирается ли снег похоронить нас с вами?

– Надеюсь, что нет, – ответил Род, бросив тревожный взгляд на печь, где потрескивал огонь. – Похоронить нас, Ваби…

– Во всяком случае, мы еще не в могиле. Если судить по этому славному огоньку, труба еще торчит на крыше.

Проснулся и Мукоки, расправил свои члены. В это время сильный порыв ветра с ревом ударил в хижину.

– Ветер дуть очень сильный, – сказал Муки. – Сейчас дуть еще сильнее.

Род отбросил лопатой снег, упавший в их лачугу, и захлопнул окно. Его товарищи стали одеваться.

– Вот вам и работа на целую неделю, – заявил Ваби, – придется вытаскивать капканы, занесенные снегом. И только великий дух, которого так обожает Муки, знает, когда прекратится эта метель. Недаром он насылает столько благ на его землю, включая и эту прелесть. Пожалуй, теперь не время разыскивать наши водопады.

– Остается только сыграть в домино, – подсказал несколько успокоенный Род. – Я хорошо помню партию, которую мы начали с вами в Вабинош-Хоузе, давайте ее кончать. Но скажите, Ваби, вы действительно уверены, что снег, выпавший за вчерашний день и сегодняшнюю ночь, не похоронил под собой нашей хижины?

– Наверное, похоронил бы, если бы наша лачуга и озеро не находились в котловине, доступной ветрам с двух сторон. Ветры здесь дуют постоянно, поэтому снег тут не скапливается. Но если снег будет падать, то сегодня же ночью над нами вырастет небольшая снежная гора.

– И мы не задохнемся? – пролепетал Род.

Искренний страх, который слышался в словах Рода, заставил Ваби звонко рассмеяться. Мукоки, занятый приготовлением оленины, не мог удержаться, чтобы не ответить ему взрывом своего веселого клекота.

– Снег очень хорошая вещь, чтобы жить под ним! – поучительно заявил старый индеец.

А Ваби дал по этому поводу несколько более вразумительные пояснения.

– Если бы вы оказались действительно под горой снега, вы, конечно, могли бы жить и под ней. Само собой разумеется, в том случае, если бы она не раздавила вас своей тяжестью. Снег прослоен воздухом, которым можно дышать. Однажды Мукоки настигла снежная лавина толщиной футов в тридцать и похоронила его под собой. Десять часов он находился в этой снежной могиле, величиной не больше бочки. А когда мы отрыли его, то увидели, что Мукоки преспокойно и весьма удобно расположился на своем снежном ложе, как на мягкой постели. У снега есть еще одно преимущество: он сохраняет тепло. Теперь мы сможем меньше сжигать дров.

Позавтракав, мальчики раскрыли ставни, и Ваби стал разгребать лопатой снег, заваливший окна. После третьего или четвертого взмаха лопаты внезапно отвалилась большая глыба снега. Сквозь это искусственное отверстие в хижину ворвался луч дневного света. Выглянув наружу, он увидел, что снежная метель не прекратилась.

– Снег доходит до крыши… – сказал Род, все еще не уверенный в благополучном исходе. – Ну и метель!

– Давайте подурачимся, Род! Идем.

И Ваби полез в окно, в отверстие, образовавшееся в снегу, стараясь выбраться наружу. Вдруг свалилась еще одна глыба и всей своей тяжестью обрушилась на Рода.

У Рода подкосились ноги. Он отбивался от снега, силился выкарабкаться, проваливался снова, невольно вскрикивал. Ваби уже выбрался на простор, он нагнулся над ямой, в которой барахтался Род, и стал безудержно хохотать.

У приятеля его был весьма потешный вид, он моргал глазами, снег залепил ему уши и рот и запорошил всю одежду.

– Ну, ну, держитесь! – кричал ему Ваби, смеясь до слез.

Род выбивался из сил, перекатывался со стороны на сторону, бился о снег, как рыба. Ваби схватил его за руку и вытащил из ямы. Мукоки последовал за ними.

Но вот метель затихла, и наши путники двинулись вперед, проваливаясь в рыхлом снеге. Они обернулись назад и там, где стояла хижина, увидели только снежный холм, над которым торчал кончик трубы и вился легкий дымок.

Род был поражен зрелищем, которое представляла сейчас вся местность вокруг. Снег сравнял все. Под ним исчезли все складки и морщины земли. Ни одна скала не возвышалась над снежной равниной. Только деревья, покрытые со всех сторон снежной броней, взгорбливали там и сям белую бесконечность пустыни.

Эта картина подавила его. Только теперь он увидел настоящую Великую Белую Пустыню. Что с ними станет теперь? Где найти теперь зверя, которого можно было бы убить и съесть?

Когда вся компания вернулась в свою лачугу, Ваби принялся успокаивать своего приятеля.

– Всюду, – сказал он, – где прошла снежная буря, в этот час вы не встретите ни одного живого существа, снег похоронил под собой и лося, и оленя, и лань, и лисицу, и волка. Чем гуще снежный покров, тем им теплее и уютнее, а как только произойдет перелом, тайга проснется и в ней снова заиграет жизнь. Лось, лань и олень подымутся со своего снежного ложа и начнут глодать сосновые ветки. Над рыхлым снегом образуется твердая кора, и по ней побегут и крупные и мелкие звери и начнут поедать друг друга. Если замерзли и последние горные ручьи, животные станут лизать лед и глотать снег вместо воды. В снегу они выроют лапами теплые норы и берлоги, и снег заменит им и летний мох долин, и мягкие ветки кустарника, и сухую листву. Наконец, крупные четвероногие: лось, лань и олень, утаптывая и взметая своими копытами снег, будут соединяться в стада и общими силами биться с волками, поджидая весну. Поверьте мне, Род, все эти животные заживут не так плохо, как вам кажется.

До полудня охотники были заняты расчисткой траншеи у входа в хижину. Но после полудня метель возобновилась, прервав их работу, которая оказалась совершенно напрасной. В течение трех дней шел снег, и только на короткое время наступало затишье.

На рассвете четвертого дня все стихло, прояснилось небо и появилось солнце.

Солнечный свет был настолько ослепителен, что Род, человек новый в тайге, мог опасаться воспаления глаз. Снежные кристаллики сверкали, как бесчисленное множество электрических лампочек, и больно жгли веки.

Род под руководством Ваби приспособился к условиям занесенной снегом тайги, а Мукоки уже на второй день покинул хижину и пустился на поиски второго водопада. Род рассказал ему об узкой расщелине, через которую можно было легко спуститься в ложбину.

В отсутствие Мукоки мальчики занялись разыскиванием и откапыванием капканов. Это была тяжелая работа. На каждые четыре капкана пропал в среднем один.

Ваби и Род потратили на эту работу дня два, а когда на третий день в сумерки вернулись домой, они были уверены, что на пороге застанут Мукоки. Но старый индеец еще не вернулся. Прошел еще день и еще один, четвертый со дня его ухода. За это время Мукоки мог бы сделать около ста миль. Не случилось ли чего-нибудь с ним? Род несколько раз подумывал о вунгах. Быть может, они устроили засаду в ложбине? Но свои соображения Род, по обыкновению, оставлял при себе.

Хотя добыча, вынутая из капканов в течение этих четырех дней, была весьма богата (отсутствие пищи делало животных менее осторожными), мальчики не выходили целый день из хижины.

Сердце сжималось от тревоги, когда они вспоминали Муки.

Но их страхи были напрасны. Уже наступил вечер, когда они заметили на вершине холма по ту сторону озера чью-то фигуру. Это был Мукоки. Они бросились навстречу.

Старый индеец добродушно посмеивался. Глаза мальчиков жадно впились в него.

– Найти водопад. Пятьдесят миль отсюда.

– Пятьдесят миль! – повторил Ваби. – Здорово же поблуждал ты, мой бедный Муки.

– Да, много ошибаться с расстоянием. Пятьдесят миль до первого водопада. Там есть гораздо меньше снега. Маленький водопад, не выше нашей хижины.

Род стал рассматривать чертеж берестяного свитка.

– В таком случае, – сказал он, – если исходить из данных этого плана, мы находимся по меньшей мере на расстоянии двухсот пятидесяти миль от третьего водопада.

Мукоки закудахтал.

– Гудзонов залив!

Ваби вскочил.

– Значит, ложбина не идет дальше на восток?

– Нет, – ответил Мукоки, – она делать поворот и выходит на север.

– Слушайте, мои миленькие, – заявил Ваби. – Если ложбина и поток направляются на север, они роковым образом сталкиваются с рекой Олбани. Но эта река впадает в залив Джеймс, который, в свою очередь, является только рукавом Гудзонова залива. Отсюда надо сделать вывод, что золотые россыпи притаились в самой гуще тайги, в самом негостеприимном и суровом краю Северной Канады. Таким образом, все наши прежние предположения отпадают сами собой. Чтобы добраться до этих мест, надо совсем иначе снарядиться: такая экспедиция потребует очень много времени и большой смелости.

– Ура! – закричал Род. – Этим нас не испугаешь. Будущей весной идем туда. Не правда ли, Ваби?

– По рукам! Решено.

Глава XVI

Катастрофа

Две последующие недели охотники были всецело заняты выслеживанием зверя. Погода установилась идеальная.

Уже более двух месяцев прошло с тех пор, как они уехали из Вабинош-Хоуза, и Род стал подсчитывать дни, оставшиеся до возвращения домой. Ваби подвел итог их добыче; они располагали состоянием в тысячу шестьсот долларов: тут были и меха, и волчьи скальпы, и двести долларов чистым золотом. Наш юный горожанин не сомневался, что привезет матери не менее шестисот долларов. Его доля равнялась заработку за целый год.

Он не скрывал от Ваби и своего страстного желания снова повидаться с Миннетаки. Ваби был рад, что чувство Рода к его сестре росло и росло, и часто мило подшучивал над своим другом.

Род питал тайную надежду, что Миннетаки-мать разрешит дочери сопровождать Ваби в Детруа, а там его мать вскоре полюбит, это он знал хорошо, прекрасную девочку далекого Севера.

Истекала и третья неделя. Было решено, что она будет и последней и что дней через восемь они двинутся в сторону Вабинош-Хоуза, куда прибудут к первому февраля. Род не мог сдержать своей радости.

В один из этих уже последних дней Род и Мукоки отправились на охоту, а Ваби остался сторожить хижину. Род тотчас же поднялся на вершину соседних гор, а Мукоки держался склона противоположных скал. Достигнув гребня гор, Род остановился и окинул взглядом пейзаж, расстилавшийся под его ногами.

Вдали Род отчетливо видел Мукоки, он шел по снежному склону и казался маленькой черной точкой. К северу стелилась тайга и терялась где-то в бесконечности. На востоке, на расстоянии каких-нибудь двух миль, что-то копошилось в снегу: вероятно, лось или олень. На западе находилась или, вернее, должна была находиться старая хижина.

Крик ужаса невольно вырвался из груди юноши, за первым последовал второй.

Там, где стояла их лачуга, подымался столб густого дыма, заволакивая небо. Слышались ружейные залпы.

Род знал, что его крик не долетит до индейца, и все-таки он звал его, звал изо всех сил:

– Мукоки, Муки!

Вдруг Род вспомнил, что еще в начале экспедиции они условились насчет сигналов о помощи, он дал два выстрела, через минуту еще три, быстро, один за другим. Мальчик заметил, что индеец, с которого он не спускал глаз, остановился, обернулся, стал прислушиваться. Тогда он повторил свой сигнал. Мукоки понял. Он круто повернул свои лыжи и помчался в сторону выстрелов, с неимоверной скоростью взбираясь по снежному склону.

Род время от времени давал выстрелы. Через четверть часа Мукоки, едва переводя дыхание, стоял рядом с ним на гребне холма.

– Вунги, – крикнул Род, – они напали на нашу стоянку. Смотрите, я слышал ружейные выстрелы, перестрелку.

Мукоки всмотрелся в облако дыма, стелившееся над долиной. Мигом оглядел старый следопыт горевшую хижину и, не говоря ни слова, с головокружительной быстротой бросился вниз со снежного холма.

Род скользил по его следам, с трудом поспевая за ним, но и в нем горела безумная жажда отмщения. Все лицо его было в ссадинах, покрыто кровоподтеками. Сосновые ветки хлестали его. Мукоки несся прямо на них, срезая себе путь.

Только на несколько минут индеец опередил Рода, когда они достигли холма, высившегося над озером и стоянкой.

На их глазах обрушилась охваченная пламенем хижина, и сейчас перед ними торчала какая-то дымящаяся груда обломков.

Ваби не было!

Но вблизи этих обломков лежала в снегу какая-то человеческая фигура. Мальчик схватил Мукоки за руку, рот его стал подергиваться от судороги, он не мог произнести ни слова, только молча указывал на нее индейцу.

Старый индеец и сам видел это тело. Мучительно-печальным взглядом он посмотрел на белого юношу.

«Неужели это Ваби? О, если это Ваби…» – казалось, говорил его взгляд.

Перед Родом стоял сейчас не человек, а разъяренный зверь, обезумевший от злобы.

Одним прыжком оба очутились у озера и того места, где некогда стояла их хижина. Мукоки наклонился над человеком, который зарылся в снег. Он повернул его лицом кверху и поднялся.

Это был не Ваби!

Перед ним был страшный труп могучего индейца, голову которого изрешетили пули.

Род вздрогнул, но облегченно вздохнул. Тем не менее силы оставляли его. Быстрота бега и пережитые волнения истощили его, и он опустился на снег рядом с трупом.

Между тем Мукоки нервно разбрасывал горячий пепел, оставшийся от их лачуги, и ногами и прикладом ружья.

Род сообразил, что Мукоки старается разыскать хотя бы обуглившиеся останки Ваби, погибшего в пламени или под обломками рухнувшей хижины. Всякий раз, когда индеец наклонялся над каким-нибудь обгоревшим предметом, Род дрожал от страха.

Мукоки без устали перебирал тлевшие головни и раскаленный докрасна уголь, и запах спаленных мокасин долетал до Рода.

Вдруг он кинул в сторону мальчика несколько камешков – это были самородки золота! Какое дело ему до всех этих сверкающих сокровищ! Теперь у него только одно желание и одна мысль: найти Ваби, дорогого ему Ваби, на которого индейцы, как жалкие трусы, напали из засады. Но скоро, скоро он обрушит на них свою месть. Ваби и Миннетаки, ведь в них же вся его жизнь!

Почти задыхаясь от дыма, с лицом, почерневшим от копоти, он вернулся к Роду.

– Ему нет там! – это были первые его слова за все время.

Мукоки снова наклонился над трупом и, злорадствуя, с каким-то торжеством воскликнул:

– Этот здорово умер!

Потом стал изучать следы, которые тянулись по снегу. Он сразу же понял, что вунги, выйдя из кедрового леса, прошли позади хижины и сзади ворвались в нее. Другой ряд следов указывал направление, в котором они удалились. Пять человек участвовали в нападении. В счете Мукоки не ошибся.

Но что сталось с Ваби? На это ответа не было. Если вунги взяли его в плен и увели с собой, то на снегу оставался бы след пяти пар ног. Это понимал хорошо и Род.

Раздумывая над тем, куда мог деваться Ваби, Мукоки стал снова перерывать потухший костер. Но и на этот раз поиски оказались безуспешными. Ваби не погиб во время пожара, но и вунги, предварительно убив, не бросили его в огонь. Единственный вывод, который можно было сделать, заключался в том, что юноша боролся, в борьбе убил одного из нападавших и, несомненно раненный, был схвачен и унесен индейцами.

Надо было во что бы то ни стало догнать похитителей. Быть может, они не успели уйти дальше нескольких миль. Тогда через час можно было бы настичь их.

Мукоки вернулся к Роду, тот машинально поднял со снега золотые самородки и машинально опустил их в карман. Вид у Рода был чрезвычайно подавленный.

– Я следовать за ними и убивать, – сказал Мукоки, – следовать быстро и убивать много! Вы оставаться.

Родерик сразу вскочил на ноги.

– Ты хочешь сказать, Муки, что мы должны настичь их и убить? Можешь быть уверен, что я не отстану от тебя. Показывай дорогу. Я последую за тобой.

Они зарядили свои ружья и отправились в путь.

Тропа, проложенная вунгами, шла через лесистую ложбину и тянулась в северном направлении.

Через каких-нибудь сто ярдов Мукоки остановился и показал Роду след человека более глубокий, чем остальные.

– Этот, – сказал он, – носить Ваби. Они идти не очень быстро. Терять много времени.

Глаза его загорелись дикой радостью.

Род сам мог убедиться в том, что шаги вунгов были короче их собственных, а это указывало на то, что они шли медленнее. Неужели они думали, что их не станут преследовать? Это было малоправдоподобно. Быть может, они бравировали, пользуясь своим численным перевесом? Или засели в засаду? На всякий случай Род и Мукоки держали ружья на прицеле, готовые в любой момент дать залп.

Мукоки издал какой-то гортанный звук. Род остановился. На тропе показался след пятого человека. Он понял, что тут Ваби поставили на ноги и он пошел рядом со своими похитителями. На ногах его были лыжи, и шаг его был такой же ровный, как у других. Следовательно, Ваби не был ранен серьезно.

Род и Мукоки пересекли рощицу кедров, сучья которых, переплетаясь, образовали непроницаемую сеть. Идеальное место для засады.

Но старый индеец, ни минуты не колеблясь, бросился вперед. Оленья тропа, которой воспользовались вунги, выделялась четко, и лыжи легко скользили по ней.

Род, менее закаленный, чем его спутник, ждал, что вот-вот раздастся выстрел и Мукоки упадет замертво, лицом в снег. Сам он уже чувствовал жгучие укусы пуль, несущих смерть. «Почему Мукоки, – рассуждал он, – не замедляет бега в таком опасном месте? Вероятно, ослепленный страхом за участь Ваби, он забыл об опасности, грозящей ему?»

Но старый индеец был непоколебим в своей холодной решимости: он еще более ускорил свой бег. Жестом руки он показал Роду, что следы становятся все свежее и свежее. Их не успел еще запорошить снег.

– Они близко, очень близко! – прошептал он.

Тропка подымалась на небольшой холм. Взбираясь наверх, они почти пригнулись к своим лыжам, как будто ползли, держа ружья на изготовку.

Взобравшись на вершину, они увидели – несмотря на строгий приказ Мукоки хранить молчание, Род невольно крикнул, охваченный ужасом, – они увидели, как по склону холма один за другим шли бандиты-вунги и посреди них Ваби с руками, закрученными назад. Шествие замыкал главарь шайки.

Но это было еще не все. На расстоянии какой-нибудь мили вился дымок индейской стоянки, вокруг костра можно было различить десятка два индейцев, ходивших взад и вперед. Здесь, несомненно, были главные силы индейцев, поджидавших бандитов.

Положение создавалось ужасное. Как тут вдвоем напасть на неприятеля, имеющего такой численный перевес? А с другой стороны, разве можно оставить Ваби в плену? Разве можно даже подумать об этом? Ведь судьбу, ожидавшую его, было легко предвидеть.

Род не знал, как быть. Но Мукоки составил уже определенный план.

Описав круг, старый индеец решил при помощи Рода с головокружительной быстротой напасть с фланга на индейцев, уводивших Ваби. Через десять минут оба приятеля, под прикрытием густых сосен, опередили неприятеля и притаились в засаде.

Луч радости осветил медное лицо Мукоки.

– Вот они, – прошептал он.

Вунги приближались, не предчувствуя никакой опасности. Мукоки положил свою судорожно сжимавшуюся руку на плечо Рода.

– Вы совсем не дрожать, совсем не промахнуться, – сказал он, – вы стрелять первого человека перед Ваби – это главный. Я взяться за других.

– Ясно, Муки! Убью его сразу, одним выстрелом. – И он пожал руку Мукоки.

Вот появились разбойники тайги. Лицо Ваби было в крови.

Почти теряя сознание, Род спустил курок. Через секунду грянул двойной выстрел Мукоки.

Когда дым рассеялся, на ногах оставался только один из вунгов. Тот, в которого целился Род, лежал мертвым на снегу. Двух других настигли пули Мукоки. Один из них лежал уже без движения, второй шатался, хватаясь за грудь, готовый упасть.

Одним взмахом ножа Мукоки перерезал веревку, которой были связаны руки Ваби.

Род подошел к вунгу и отобрал у него ружье и револьвер. Между тем Мукоки подобрал какой-то тюк.

– Это наши меха, – сказал Ваби. – Бандиты не постеснялись присвоить их себе, прежде чем подожгли хижину. Надо поторапливаться, скоро вся шайка погонится за нами. Жаль, что хижина сгорела. В ней мы могли бы хорошо обороняться…

– А что же ложбина? – воскликнул Род. – Там легче отбиваться. Только бы попасть туда…

Глава XVII

Погоня

– Да, конечно, ложбина! – ответил Ваби.

Мукоки одобрительно кивнул головой.

Ваби стал во главе тройки, Род посредине, а старый индеец со своим тюком замкнул шествие.

Скользя на лыжах, Ваби спросил Рода, сколько у него патронов.

– Сорок девять, – ответил мальчик.

– Ну и прекрасно. Дайте мне штук двенадцать. У меня есть еще восемь, которые я отобрал у того молодца. Пока мне хватит.

Так они дошли, не будучи настигнуты неприятелями, до котловины, где сегодня еще стояла старая хижина.

Вдруг Род почувствовал, что сердце у него встало неподвижным комом в груди. Силы его приходили к концу. Поиски Мукоки, когда он заметил дым горящей хижины, погоня за Ваби, наконец, это новое бегство – все это истощило силы мальчика. Мускулы его ослабели, и он чувствовал, что продолжать путь до ложбины с такой скоростью он уже не сможет. А между тем нужно было пробежать еще целых три мили!

Он все-таки сделал над собой еще одно последнее усилие, но расстояние между ним и Ваби все увеличивалось, а лыжи Мукоки уже наезжали на него сзади. Он уже слышал над своим ухом хриплое и прерывистое дыхание старого индейца. Бедный мальчик был смертельно бледен, пот струился с висков, ему не хватало дыхания. Ноги у него подкосились, и он свалился на снег. Почти в тот же момент показались вунги.

Они были на расстоянии ружейного выстрела. Пуля просвистела в воздухе.

Б-з-з-инг!

Дважды Род услышал над своей головой эту песню смерти. Он увидел, как снег взметнулся в воздухе под каждой из двух пуль.

Но не замедлили и ответные выстрелы. Пули Ваби и Мукоки сразили двух преследователей, и они упали замертво на землю.

К счастью, у вунгов не было прикрытия, а нашим приятелям давала некоторую защиту тут же расположенная небольшая кедровая роща.

Сильной рукой подхватил Ваби своего товарища и понес, скорее, поволок его по снегу.

Но прежде чем приятели достигли широких стволов кедровых деревьев и скрылись под их защитой, на них снова посыпался град пуль.

Мукоки застонал – он был ранен. Старый охотник сбросил на землю свой тюк.

– Серьезная рана, Муки? – задыхаясь, спросил Ваби. – Куда попала пуля?

Муки, слегка покачнувшись, выпрямился.

– Пуля в левом плече. Не серьезно. Тюк и шкуры ослабить удар. Мы здесь очень хорошо! Послать им дьявола.

Вунги действительно остановились. Их было всего шесть человек. Остальная банда растянулась на снегу на далекое расстояние. Бросившись в погоню, некоторые не успели надеть лыжи и тащились сзади, далеко отстав от своих. Снова затрещали ружья Ваби и Мукоки, снова упали двое вунгов, убитые или тяжело раненные. Оставшиеся начали осторожно отступать в ожидании подкрепления. У Рода еще хватило силы, чтобы вскинуть ружье к плечу и выстрелить. Третий враг с переломленной ногой кувырнулся в снег.

– Ура! – крикнул Ваби. – Теперь мы можем немного передохнуть.

Но кровавое пятно на плече Мукоки расплывалось все больше. Род, поднявшись на ноги, объявил, что сможет продолжать путь, если они не будут идти так быстро.

Ваби быстро принял решение.

– Вы оба идите вперед, – сказал он. – Я постараюсь их держать на почтительном от нас расстоянии, а потом начну отступать, отстреливаясь из-за деревьев. Если это удастся, то присоединюсь к вам в ложбине. Буду идти по вашим следам. Род, дайте мне еще несколько патронов.

Время было дорого. Мукоки взвалил на плечи свою драгоценную ношу. Он и не думал бросать ее и, прихрамывая, в сопровождении Рода, который держался на ногах ничуть не крепче индейца, тронулся в путь.

Ваби, рискуя своей жизнью, один прикрывал их отступление.

Непонятное замешательство произошло в группе вунгов. Банда, находившаяся за пределами ружейного выстрела, как будто разделилась на два несогласных между собой лагеря. Одни, видно, ни за что не хотели упустить свою добычу и жестикулировали как одержимые. Другие же, повернувшись лицом к стоянке, не менее красноречивыми жестами выражали свое желание вернуться обратно. Наконец они уселись на землю, прямо в снег, и один индеец отделился от всей группы и, по-видимому в качестве эмиссара, отправился за дальнейшими приказаниями. Ваби, не зная, на что решиться, прождал минут десять. Радуясь, что за это время Мукоки и Род уже успели отойти на значительное расстояние, он стал осторожно пробираться между деревьями, а потом бросился со всех ног по следам своих товарищей. Они были на расстоянии какой-нибудь четверти мили от ложбины и от расщелины, через которую рассчитывали спуститься вниз, когда он их догнал.

Мукоки, слабея от потери крови, все больше и больше сгибался под тяжестью пушнины. Теперь настал черед Рода поддерживать его. Увидев Ваби целым и невредимым, они ободрились и, сделав последнее усилие, добрались до ложбины.

Не успели они скрыться в узкой расщелине, служившей им надежной защитой, как град пуль снова просвистел над их головами. Вунги их догоняли. Надо было спешить.

Приятели, взяв оружие на изготовку, укрылись в узком проходе за уступом скалы. Опьяненные яростью, забыв всякую осторожность, вунги ринулись в расставленную им западню.

Паф! Паф! Паф-паф! Паф! Паф-паф! Паф! Паф!

После каждого залпа один из врагов падал замертво у входа в ущелье. Остальные стремительно подались назад.

– Мне думается, – сказал Ваби, – что теперь они нескоро пустятся в подобную авантюру.

Из шести сраженных врагов двое еще шевелились. Их прикончили выстрелами из револьвера.

Кровь из раны Мукоки перестала сочиться, но старый индеец ослабел до такой степени, что потерял сознание.

– Надо, чтобы он выпил чего-нибудь горячего, – сказал Род, – это подкрепит его силы.

Ваби стоял на страже и подбирал сухие ветки, весной занесенные в это скалистое ущелье потоками талого снега. Мальчик развел небольшой костер.

Потом он развернул тощий пакет с провизией, который, по привычке, захватил с собой и в этот тяжелый день.

– Здесь все наши запасы: две горсти кофе, щепотка чаю, сало и несколько сухарей. Для трех человек этого мало, но чтоб восстановить силы Мукоки, вполне достаточно, зато у меня есть целая коробка спичек!

Огонь весело затрещал. В небольшой котелок Род набрал снегу. Когда вода закипела, он заварил кофе, и приятный аромат разнесся в воздухе.

Мукоки подставил чашку, которая висела у него на поясе, и начал медленными глотками тянуть целительный напиток. Дважды повторял он эту операцию, а затем его примеру последовали мальчики. Потом каждый из них съел по сухарю, а старика-индейца они по долгу дружбы принудили съесть двойную порцию. Страдальческое выражение его лица стало постепенно смягчаться. Распаковали шкуры и разложили их в небольшой котловине, получились две мягкие и теплые постели. Одна из них была предоставлена Мукоки, а на другой устроились Род и Ваби, они посменно то отдыхали, то выходили сторожить.

– Кстати, – спросил Род, – где Волк?

Ваби рассмеялся:

– Вернулся к своим. Уж он повоет сегодня ночью вместе со своими таежными братьями. Бедный старый Волк!

Но смех Ваби уступил место чувству сожаления, и грустные нотки задрожали в его голосе.

– Его захватили врасплох так же, как и меня. Вунги бесшумно прокрались сзади хижины через ставни. Чутье не могло на этот раз предостеречь Волка. Я же заметил их только тогда, когда они набросились на меня. Я стоял рядом с Волком и только что собрался поднять вязанку хвороста. Я быстро перерезал ножом его привязь.

– Боролся он с ними?

– Минуту или две, не больше. Один из бандитов нацелился в него, но он увильнул от выстрела и удрал в лес.

Наступило молчание. Вунги там, наверху, не подавали признаков жизни.

– Мне непонятно, – проговорил Род, – почему они строят козни только вам? Почему меня и Мукоки они оставляют в покое? Спрятавшись в кустах, они могли с таким же успехом подстеречь нас и открыть по нам стрельбу.

– До вас им дела нет. Им нужен только я. Если бы я оказался у них в руках, они бы переговорили с вами и отправили бы вас в факторию, чтобы получить за мое освобождение выкуп. Они очистили бы моего отца до последнего доллара.

В этот момент небольшой круглый камешек, подпрыгивая, скатился в скалистый проход.

– Они все еще там, наверху, – посмеиваясь, сказал Ваби. – Они поджидают нашего выхода, этот камешек скатился случайно. Для нас это предостережение. – И, чтобы переменить разговор, он воскликнул: – А где наши чудные золотые самородки?

– Я знаю об этом столько же, сколько и вы, – ответил Род. Затем, ощупав свои карманы, он проговорил:

– Они у меня здесь. Я совершенно про них забыл. Мукоки нашел их в золе.

Понемногу надвинулась темнота.

– Подождем завтрашнего дня, – пробормотал Род. – Забраться сюда это не шутка, а вот как завтра выбраться отсюда?

Ночь прошла спокойно. Мукоки отдыхал, а Род и Ваби поочередно стояли на страже. Около полуночи небо вдруг стало пурпуровым. Род, который бодрствовал, дернул за руку своего товарища.

– Смотри! – сказал он.

Ваби протер глаза.

– Похоже на то, Род, что и на этот раз горит сосна. Что происходит у наших врагов?

Немного спустя раздался протяжный вой волка, одинокий и заунывный.

– Кто знает, – пробормотал Ваби, – быть может, это наш Волк. Он ненавидит своих сородичей, в обществе которых ему придется теперь жить. Со временем он привыкнет, а сейчас тоскует по нас…

Глава XVIII

Возвращение в Вабинош-Хоуз

На рассвете приятели выпили остаток кофе и разделили последние сухари. Ночной отдых благотворно подействовал на Мукоки. Недаром у него был железный организм. Белый кролик, случайно пробравшийся в эту скалистую расщелину, спокойно перебирал своими лапками. Ваби мимоходом убил его прикладом ружья.

Еще теплым они выпотрошили его, и он послужил вкусным жарким для всей компании.

Теперь у них была одна задача – как можно скорее выбраться из ложбины и добраться до Вабинош-Хоуза. Приходилось выдержать последнюю битву с вунгами, которые, несомненно, где-то притаились и были начеку.

Род вызвался пойти разузнать, что делается наверху, над ущельем.

Со всяческими предосторожностями, держа ружье наготове, он двинулся в путь. Он знал, что стоит ему сделать один шаг наружу – и вражеская пуля прикончит его. Но, несмотря на опасность, он должен был решиться.

Род подвинулся на шаг, затем еще на один. На снежной белизне, окаймлявшей край ложбины, никого не было видно. Вунги исчезли! Потухал костер. И на тропинке, отличающейся от проложенной накануне, их следы шли в сторону от ложбины.

Родерик поспешил обратно, чтобы сообщить эти новости Ваби и Мукоки. Индеец высказал предположение, что это, может быть, ловушка и что вунги могли притаиться где-нибудь дальше. Ваби молчал: он припомнил о замешательстве, которое произошло вчера в рядах его врагов. Кто знает, не произошло ли какое-нибудь новое событие, не известное ни ему, ни Роду, ни Мукоки. Но во всяком случае оставаться здесь дольше не было никакой возможности. Для большей безопасности они решили выбраться через тот проход, по которому Род в первый раз спустился в ложбину.

Небо потемнело, подул южный ветер. Огромные хлопья снега стали летать в воздухе.

– Хорошо, это хорошо, – сказал Мукоки, – снег покрыть наши следы!

И он взвалил на спину тюк со шкурами. С большим трудом нашел Родерик место, откуда легко можно было взобраться на стену. Род и Ваби перебирались со скалы на скалу, карабкаясь друг другу на спину. Трудно было подняться Мукоки, ему мешала его рана и тяжелый тюк.

Снег все падал, а вунгов не было видно.

Старый индеец стал вожаком компании. Он решил достичь фактории другой тропой, не той, по которой они шли в начале путешествия, и, описав круг к югу, держаться как можно дальше от неприятеля. Только один Мукоки мог броситься в неизвестность. Он обладал каким-то таинственным шестым чувством, той способностью ориентироваться, тем почти сверхъестественным инстинктом, который за сотни миль мчит почтового голубя, как стрелу, в его голубятню.

Там, где всякий другой растерялся бы или уже давно заблудился, индеец безошибочно прокладывает себе путь. Много раз Род и Ваби спрашивали старика, в каком направлении находится Вабинош-Хоуз, и рука индейца неизменно указывала его, как будто он через леса, горы и долины действительно видел факторию перед собой. На пятнадцатой миле они сделали привал, чтобы отдохнуть, и развели небольшой костер у старого пня. Позавтракали остатками кролика и затем снова пустились в путь.

Весь день шли они по трудной дороге. То взбирались на скалистые гребни, то спускались в ложбины, где им приходилось пролагать себе дорогу через густую поросль. Когда солнце зашло за горизонт, они расположились на ночлег около соснового леса. Заварили последнюю щепотку чаю, и это был весь их ужин. Дичи не было видно.

У молодого горожанина начались судороги в желудке, но он молчал. Мукоки как будто отгадал его мысли.

– Завтра, – сказал он, – убить на завтрак куропатки.

Род удивился:

– Откуда ты это знаешь, Мукоки?

Индеец указал ему на небольшой лесок.

– Хороший сосна, густой. Куропатки там зимовать в гнезде. Ваби распаковал меха, их разделили на три части. Три больших волчьих шкуры расстелили на ветках, они служили навесом, под которым путешественники устроились как нельзя лучше.

Родерик, разбитый усталостью, не замедлил заснуть глубоким сном. Но Ваби и Мукоки лишь дремали, просыпаясь время от времени, чтобы поддержать огонь и удостовериться, что кругом все спокойно.

Род еще спал в своей теплой постели, когда его разбудили три выстрела. Через минуту показался Мукоки, держа в руке трех куропаток.

Мальчик захлопал в ладоши от радости. Никогда завтрак не казался ему таким вкусным. Они уничтожили дичь до последней косточки.

Ночью снег перестал, а наутро снова возобновился. Почти совершенно ослепленный снегом, маленький караван продвигался вперед до полудня. А затем снова сделал привал.

Теперь они были далеко от вунгов и находились вне опасности. Они могли спокойно устроить себе уютное логовище из сухих веток и лапника.

– Теперь мы, вероятно, уже недалеко от тропы Кэногами-Хоуз, – сказал Ваби, – а может быть, мы даже прошли ее?

– Нет, еще не дошли, – ответил Мукоки, – еще немного южнее.

Ваби объяснил Роду:

– Тропа, о которой мы говорим, это проложенная санями дорожка, идущая от озера Нипигон до фактории Кэногами-Хоуз. Заведующий этой факторией наш лучший друг. Очень часто мы ездим к нему в гости.

Несколько убитых кроликов составили их завтрак. Охотники были совершенно измучены и проспали весь остаток дня. Ничто не нарушало спокойствия ночи.

К утру погода прояснилась. Но рана Мукоки снова открылась. Необходимо было убить какое-нибудь животное побольше кролика, чтобы получить жир и смазать рану. Старый индеец вынужден был остаться на привале, а оба мальчика отправились в разные стороны на охоту.

Родерик бродил в продолжение часа, и к своей досаде, несмотря на многочисленные следы оленей и карибу, совершенно безрезультатно. Он приходил уже в отчаяние, как вдруг внимание его привлекла проделанная санями тропа, пересекшая его путь. Две пары саней, запряженных собаками, прошли здесь после выпавшего снега, по обе стороны саней виднелись следы лыж. Родерик догадался, что людей было трое, а собак дюжина. Он не сомневался, что эта тропа ведет к Кэногами-Хоузу и из любопытства пошел по ней.

Через полмили он наткнулся на место, где маленький отряд сделал привал. Толстая головня еще тлела в куче золы, и кругом костра валялись кости и крошки хлеба. Но больше всего заинтересовали Рода следы еще нескольких пар ног, в этом месте присоединившиеся к прежним. Они были меньше других и могли принадлежать только женщинам. Удивительно мал был один след. Сердце юноши забилось сильнее от волнения. На снегу ясно виднелся отпечаток мокасин, снабженных маленькими каблучками.

Род сразу же подумал о Миннетаки. Это была единственная женщина, которой могла принадлежать такая крохотная ножка. Только она одна носила каблучки! Совпадение, во всяком случае, было странное. Он еще внимательнее стал всматриваться в оставленный след. Он как две капли воды походил на тот след, который Род обнаружил на земле в день, когда молодую девушку похитили вунги и он отнял ее у похитителей. Миннетаки или другая женщина проходила здесь? Если другая, то все-таки она должна была походить на нее. Была ли эта незнакомка так же красива, как Миннетаки?

Вот что думал Род, возвращаясь к месту стоянки, весь погруженный в свои мечты.

Ваби его опередил, он принес молодую лань, и они устроили настоящее пиршество.

Хотя Роду не посчастливилось на охоте, весть о том, что поблизости лежит дорожка, соединяющая Вабинош-Хоуз и Кэногами-Хоуз, стоила меткого выстрела. После ряда одиноких недель в холодной тайге почувствовать себя наконец вблизи культурных людей, а не диких бандитов Пустыни было для них большой радостью.

Род не стал распространяться насчет чьих-то маленьких и хорошеньких ножек, которые заставили так сильно биться его сердце. Он знал, что это грозило сделать его предметом неумолимых насмешек Ваби по меньшей мере на протяжении добрых двадцати четырех часов. Поэтому он ограничился мимолетным упоминанием самого факта, заметив с равнодушным видом, что ножки, о которых он говорит, достойны ножек Миннетаки.

И этот день ушел у них на еду, спанье и леченье ран Мукоки. Но с зарей товарищи, переменив направление, пошли с юга на запад. Им оставались последние этапы пути.

По дороге Ваби вдруг хлопнул себя по лбу.

– Мы забыли нашу чудную лосиную голову, я зарыл ее в яму. Ах как это жаль! А если мы вернемся за ней? Что ты на это скажешь, Муки? Такой трофей сделает нам честь.

Мукоки принял это предложение всерьез. Он покачал головой.

– Вунги, – сказал он, – может быть, все еще там. Зачем лазить в пасть волка?

Ваби рассмеялся.

– Успокойся, Муки! Мы не пойдем. А все-таки какие чудные рога!

Через два дня с вершины горы они увидели озеро Нипигон. Оно находилось приблизительно на расстоянии сотни миль. Когда Колумб в первый раз ступил на землю, открытую им, он вряд ли был счастливее Родерика Дрюи, увидевшего конечную цель своего путешествия. Там была фактория, откуда он ушел, там была вновь обретенная им Миннетаки. Забыв о своих лыжах, он сделал в воздухе удивительный пируэт.

Весь день перед ним носились золотые грезы. Прежде всех его встретит, конечно, Миннетаки. Будет ли она рада встрече? Да, без сомнения. Но будет ли она так же счастлива, как он? Потом, через три недели он вернется домой в Детруа, и там миссис Дрюи, горячо любимая мать, встретит его с распростертыми объятиями. Как бы хотелось ему взять с собой Ваби! Его члены не знали уже усталости, радость была неистощима. Он смеялся, свистел и даже пытался петь. Следующие два дня были необходимы для того, чтобы добраться до озера Нипигон, обогнуть его или частью пересечь по льду.

На второй день вечером, когда солнце, посылая свой прощальный привет, спускалось, красное и холодное, за белой и холодной пустыней, охотники достигли небольшого холма, у подножия которого приютился Вабинош-Хоуз. Они расположились под деревьями, и когда солнце скрылось за черными ветвями, неожиданные звуки военного рожка отчетливо долетели до них.

Ваби навострил уши и прислушался. Его веселое лицо вдруг омрачилось.

– Что это значит? – удивился он.

Род воскликнул:

– Рожок!

Рожок смолк, а через несколько секунд раздалось тяжелое «бум!» – удар большой пушки.

– Если я не ошибаюсь, – сказал Род, – это военная заря. Разве у вас в фактории есть солдаты?

– Я никогда не видел их раньше, – ответил Ваби. – Что все это значит?

Лыжи скользили с невероятной быстротой, и через четверть часа приятели стояли перед Вабинош-Хоузом.

В окружности фактории все изменило свой вид. Вся свободная площадь была застроена полудюжиной новых домов, около которых ходил взад и вперед патруль солдат в английской форме.

В то время как Мукоки скромно пробирался в помещение для служащих, а Ваби входил в дом, Род направился к магазинам, которые помещались на берегу озера. Он помнил, что туда любила уединяться Миннетаки, чтобы помечтать. Но его надежды не оправдались, молодой девушки там не оказалось, и он возвратился обратно. На крыльце его поджидал Ваби, рядом с ним стояли его отец и мать, Миннетаки-индеанка. Они радостно приветствовали его.

– Род, послушайте, – обратился к нему Ваби, когда перед обедом они остались вдвоем. – За наше отсутствие вунги удвоили свою дерзость: они чуть ли не осадили факторию. Тут всем пришлось пережить тяжелые минуты. За их убийства и грабежи правительство объявило им войну и прислало сюда солдат с приказом ловить и истреблять их без пощады.

Глаза Ваби загорелись. Через пару минут он прибавил:

– Несколько дней уже продолжается ловля и рекогносцировка. Если они отступились от нашего преследования и бросили в ложбине такую выгодную добычу, как мы, это значит, я не сомневаюсь, что они почуяли погоню в тылу. Мы присутствуем только при начале стычки. Завтра солдаты отправляются на настоящую чистку. Вы ведь останетесь, Род, правда? И запишетесь со мной в солдаты на всю кампанию?

– Я не могу, Ваби. Вы ведь это сами знаете, мать меня ждет, и вы обещали меня проводить. Солдаты могут обойтись без вас. Едемте в Детруа и уговорите вашу мать отпустить с нами Миннетаки.

Ваби растроганно пожал руку Роду.

– Это невозможно, мой долг остаться здесь. Миннетаки тоже не сможет сопровождать вас. Ее сейчас нет здесь.

Родерик зашатался и побледнел.

– Успокойтесь, она в безопасности! – проговорил Ваби. – Она так нервничала, да и здоровье ее так пошатнулось, благодаря ужасным испытаниям, пережитым ею в течение этих двух месяцев, что отец решил удалить ее немедленно же до окончания всех этих событий. Отец хотел и мать отправить вместе с ней, но она решительно отказалась.

– Миннетаки далеко отсюда? – пролепетал мальчик.

– Она уехала в Кэногами-Хоуз четыре дня тому назад в сопровождении одной женщины и двух провожатых. Это их следы вы видели на санной дорожке.

– Значит, маленькие ножки действительно были ее!

– Вы ведь это говорили, дорогой друг! Значит, решено: вы остаетесь? Таким образом, вы первый будете ее приветствовать по возвращении.

– Я не могу. Моя мать прежде всего.

Миннетаки перед отъездом оставила своей матери-индеанке письмо на имя Родерика. Ваби принес письмо в его комнату, чтоб хоть немного утешить юношу. Девушка писала, что, без сомнения, она вернется раньше возвращения молодого охотника. Если случится обратное и если Род уедет, не дождавшись ее, то она очень просит его не забывать дорогу в факторию и в следующий раз взять с собой миссис Дрюи. За обедом Миннетаки-мать несколько раз повторила это приглашение. Она прибавила, к большой радости Рода, что лично уже несколько раз писала миссис Дрюи, которая все время находится в добром здравии, и что она считает ее своим друюм.

Вечером делили меха, которые директор фактории приобрел у них от имени кампании. Доля Рода вместе с третьей частью золотых самородков составила приблизительно семьсот долларов.

Утром Род написал Миннетаки длинное письмо, и верный Муки взялся доставить его молодой девушке.

Род сел в сани, которые его уже поджидали.

Мальчики пожали друг другу руки.

– Мы вас ждем будущей весной, как только сойдет снег! Это решено, не правда ли?

– Да, если буду жив, – ответил мальчик.

– На этот раз мы отправимся за золотом!

– Да, за золотом!

– И Миннетаки будет здесь! – прибавил Ваби.

Род покраснел. Сани двинулись. И скоро они уже неслись по белой равнине. Род, с устремленным вдаль взглядом, мечтал о материнских ласках. Но порой он все же обращался мыслью назад и снова видел перед собой дорожку в Кэногами-Хоуз, на которой отпечатались следы маленьких, любимых ножек. До весны было еще далеко… И из глаз бедного мальчика скатились две крупные слезы.

Гризли

В этой моей второй книге о животных, которую я предлагаю читателям, есть нечто, напоминающее исповедь. Исповедь и надежду. Исповедь человека, который долгие годы охотился и убивал, прежде чем понял, наконец, что дикие животные дают собою гораздо больший материал для захватывающего спорта, чем для простого убийства, – и надежду, что то, что я описываю, сможет хоть сколько-нибудь побудить читателя почувствовать и понять, что величайшее наслаждение на охоте составляет не убийство, а именно возможность предоставить животному жить. Совершенно справедливо, что в необъятных пустынях приходится убивать поневоле, чтобы жить; каждый должен питаться мясом, потому что мясо есть жизнь. Но убивать для пищи – не есть убийство; это совсем не та страсть, которую я никогда не забуду и которая заставила меня однажды в горах Британской Колумбии в течение менее чем двух часов убить четырех медведей гризли, то есть погубить сто двадцать лет жизни всего только в сто двадцать минут. И это только один пример из тех тысяч, в которых я вспоминаю себя, как преступника, потому что убийство ради удовольствия ничем не отличается от самого настоящего убийства. Я задался целью в этих моих скромных книжках хоть чем-нибудь искупить мой грех, и мое искреннее желание состоит не только в том, чтобы предложить их публике, как интересные романы, но и в том, чтобы сделать себя ответственным за правдивость сообщаемых фактов. Как и у человека, в жизни диких зверей бывают свои трагедии, юмор и пафос; там – факты высокого интереса, именно там вы натолкнетесь на настоящие случаи и на настоящие переживания, которые так и просятся, чтобы их зафиксировали в книгах. В «Казане» я пытался дать читателю представление о моем долгом пребывании среди ездовых собак на Дальнем Севере. В этой же книге я предлагаю мельчайшие подробности из жизни тех диких зверей, которых вывожу героями. Маленький Мусква прожил у меня в канадских Скалистых горах все лето и всю осень. Пипунаскус погребен в округе Файрпан-Рэндж, причем мы поставили над ним памятник, точно это был белый человек. Два медвежонка, которых мы выкопали из берлоги в Атабаске, уже издохли. А Тир еще жив, потому что обитает в таких краях, куда не заходит ни один охотник, а мы не смогли убить его только благодаря простой случайности. В июле 1916 года я вновь посетил те места, где жили Тир и Мусква. Я полагал, что с первого же взгляда узнаю Тира, потому что это был действительно выдающийся во всех отношениях зверь. Так оно и вышло. Что же касается Мусквы, то за два года из маленького медвежонка он превратился в настоящего медведя. Мне приятно вспомнить, что он еще не разлюбил сахар и несколько раз ночевал со мною под одним одеялом; мы вместе с ним охотились на ягоды и корешки и часто забавлялись шуточной борьбой, когда я останавливался на ночлег и разбивал палатку. Но, несмотря на все это, он, по всей вероятности, никогда не простит мне того, что я так грубо бросил его тогда одного, маленького и беспомощного, – но ведь я хотел предоставить ему свободу и возвратить его обратно горам!

Джеймс Оливер Кервуд

Глава I

В своих владениях

Молча и неподвижно, точно рыжеватый камень, Тир простоял несколько минут на одном месте и осматривал свои владения. Он не мог видеть далеко, потому что, как и все медведи гризли, имел маленькие, далеко отстоявшие друг от друга глаза и плохо видел. На пространстве трети или половины мили он мог рассмотреть только козу или горного барана, но далее этого весь мир представлял для него обширную загадку, то освещенную ярким солнцем, то погруженную в непроглядный мрак ночи, которую он постигал только с помощью слуха и обоняния. Именно обоняние и удерживало его теперь недвижимо на одном месте. Издалека, с самой долины, до его ноздрей донесся еще неведомый ему запах. Он почуял что-то такое, что было совсем необычно в этих местах и что заставило его как-то странно смутиться. Напрасно его неповоротливый ум старался объяснить себе это явление. Это вовсе не был олень, так как он уже несколько раз загрызал оленя; это не была и коза; не был и баран; это не был запах и жирного, ленивого сурка, гревшегося на солнышке, так как он поедал сурков целыми сотнями. Это было нечто такое, что не возбудило в нем ни аппетита, ни страха. Он был вообще любознателен, но на этот раз не рискнул отправиться на поиски. Его удержала от этого осторожность.

Если бы Тир мог отчетливо различать предметы на пространстве мили или двух, то и тогда его глаза увидели бы гораздо меньше, чем сейчас он почуял одним только обонянием по ветру. Он стоял на краю небольшой плоскости; под ним, в восьмой части мили от него, развертывалась долина, а над ним, в таком же расстоянии, находилось то ущелье, из которого он вышел сюда только сегодня после полудня. Плоскость эта представляла собой нечто очень похожее на блюдо чуть не в целую десятину, образовавшееся неожиданно на зеленом скате горы. Оно было покрыто богатой, мягкой травой и июньскими цветами: горными фиалками, группами незабудок, дикими астрами и гиацинтами; в центре этого блюда находилось небольшое болотце, по которому Тир частенько любил прохаживаться, когда у него заболевали подошвы от голых камней. На восток, запад и на север от него развертывалась удивительная панорама канадских Скалистых гор, обласканных золотым послеполуденным июньским солнцем. Со всех сторон долины, из каждого ее уголка, из ущелий между отвесными вершинами гор, из малейшей расселины в сланцевых скалах, которые доползали почти до самой снеговой линии, до него доносился веселый весенний шум. Это была музыка бежавшей воды. Этой музыкой был насыщен весь воздух, потому что речки, ручьи и потоки, которые образовывались от таявшего снега, находившегося с вековечных времен у самых облаков, не переставали течь никогда. Кроме этой музыки, весь воздух был наполнен сладким ароматом цветов. Июнь и июль – время, которым в этих местах заканчивается весна и начинается лето, уже готовы были сменить один другого. Земля разбухала от зелени; ранние цветы превратили обращенные к солнцу скаты гор в сплошные красные, белые и пурпурные пятна, и все живое распевало по-своему на разные голоса – свиристели на скалах, маленькие пышные суслики на своих холмиках, громадный шмель, перелетавший с цветка на цветок, ястреба над долиной и орлы над самыми вершинами гор. Даже сам Тир распевал на свой лад, потому что, когда он незадолго перед этим шлепал лапами по мягкому болотцу, то какой-то странный звук вырывался у него из глубины груди. Это было не ворчание от злости или досады; это был звук, который он издавал от удовольствия. Это была его песнь.

И вдруг, по какой-то таинственной причине, в этот удивительный день внезапно произошла для него перемена. Он остановился без движения и долго внюхивался в ветер. В нем он почуял что-то незнакомое, что его не испугало, а просто обеспокоило. Он так же был чувствителен к этому, появившемуся в воздухе, новому, странному запаху, как и язык ребенка, в первый раз почувствовавшего на себе едкую каплю спирта. И вот, наконец, из его груди вырвалось глухое ворчание, походившее на отдаленный раскат грома. Он был владыкой всех этих мест, и его мозг медленно подсказал ему, что в них не должно было появляться ни малейшего запаха, которого он не мог бы понять, иначе он не был бы в них хозяином.

Он не спеша поднялся на дыбы во всю свою девятифутовую длину и, точно дрессированная собака, стал на задние лапы, а передние, испачканные в тине, сложил у себя на груди. Ведь целые десять лет он прожил в этих своих владениях и ни одного раза до него не долетало подобного запаха. Этот запах не нравился ему. Он все внюхивался в него, а запах становился все сильнее и ближе. Тир даже и не думал вовсе скрываться. Готовый ко всему и смелый, он вытянулся во весь свой рост. Он казался чудовищем по величине, и его новая июньская шуба отливала на солнце коричневым золотом. Его передние лапы были длиной почти в рост человека; три самых длинных из его пяти, острых, как ножи, когтей на каждой из лап – пяти с половиной дюймов; оставленные им на тине следы были по пятнадцати дюймов в длину. Он был жирен, гладок и могуч. Его глаза, величиною не больше ореха, отстояли один от другого на целые восемь дюймов. Два верхних клыка его, острые, как кончики кинжалов, были величиною с большой палец руки человека, а в пространстве между челюстями у него могла бы легко поместиться шея оленя. Вся его жизнь протекла вдали от человека, и потому он вовсе не был зол. Как и все медведи, он не убивал из одного только удовольствия убить. Из целого стада оленей он выхватывал только одного и доедал его до самого мозга его костей. Это был вполне мирный владыка. Он признавал и для себя самого и для всех других существ только один закон – «оставь меня в покое». Этим законом так и веяло от всей его фигуры теперь, когда он стоял на задних лапах и внюхивался в долетавший до него незнакомый запах.

Своей давящей, массивной силой, властностью и одиночеством он походил на горы, с которыми никто не мог соперничать в небесах, так же, как и с ним в долинах; с горами он был связан целым рядом веков. Он был частью их. История его расы началась и умирала среди них; он и они были во многих отношениях подобны. До самого этого дня он не смог бы припомнить, кто стал бы оспаривать в этих местах его власть и права, за исключением разве только таких же точно медведей гризли, как и он сам. С такими соперниками он встречался лицом к лицу, открыто, и часто дело доходило у них до смертного конца. Он всегда был готов сражаться при малейшем оспаривании его прав на эти места, которые он всегда считал своими. Пока он не был побежден сам, он являлся единственным властителем, судьей и деспотом по своему собственному выбору. Он был неограниченным владыкой в этих богатых долинах и зеленых лужайках и единственным повелителем над всеми окружавшими его здесь живыми существами. Он властвовал над ними прямо и открыто, без малейшей стратегии и коварства. Его не любили и боялись, но сам он ни к кому и ни к чему не испытывал ни ненависти, ни боязни. Он был честен от природы. Вот почему он открыто ожидал появления того страшного существа, запах которого до него донесся из долины.

Когда он сидел так на задних лапах, нюхал воздух своим рыжим носом, то что-то внутри его заговорило об его далеких, терявшихся в тумане времени, поколениях. Никогда раньше он еще не ощущал в своих ноздрях подобного запаха, а между тем, почуяв его, вовсе не считал его для себя новым. Он только никак не мог освоиться с ним, не мог его определить. Но тем не менее он знал, что в нем заключалось что-то страшное и полное угроз.

Целые десять минут просидел он, точно изваяние, на задних лапах. Затем ветер переменился, запах стал становиться все менее ощутимым и, наконец, прекратился совсем. Тир немного опустил свои плоские уши. Он медленно повернул свою громадную башку так, чтобы глаза его могли видеть зеленую долину и площадку, на которой он стоял. Теперь, когда воздух по-прежнему был свеж и чист, он моментально позабыл о запахе. Он опустился на все четыре ноги и снова принялся за охоту на кротов. В ней было много забавного. Такая махина в двадцать пять пудов весом, какою был он, – и вдруг занялась охотой на крошечных кротов в какие-нибудь два вершка длиной и в несколько золотников весом. Тем не менее целый час Тир занимался этим с увлечением и был очень доволен, когда, под самый конец, ему удалось поймать единственного крота и проглотить его, как пилюлю; это было для него своего рода лакомством, его bonne-bouche, на добывание которой он тратил чуть не треть весны и лета, вечно роясь в земле. На этот раз он нашел, наконец, наиболее подходящую норку и принялся раскапывать ее лапами, как собака. Раза два в течение последнего получаса он поднимал голову, но больше уже его не беспокоил тот странный запах, который донес до него ветерок.

Глава II

Нарушители покоя

На расстоянии мили от долины Джим Лангдон осадил своего коня в том месте, где у самого входа в нее стал редеть сосновый и можжевеловый лес; он быстро сориентировался и затем, вскрикнув от удовольствия, перебросил через седло правую ногу и стал поджидать. В двух-или трехстах ярдах позади него, все еще пробираясь через заросли, Отто распекал свою вьючную упрямую кобылу Дисфану. Лангдон весело улыбался, когда до него стали доноситься громкие вопли Отто, которыми он угрожал Дисфане самыми тяжкими мучениями, какие только могут существовать на свете, начиная с немедленного распарывания живота и кончая более милосердным наказанием, а именно раздроблением ей головы на части толстой дубиной так, чтобы во все стороны разлетелся из нее мозг. Лангдон посмеивался потому, что технический словарь всех тех ужасов, которые сваливались у Отто на головы его выхоленных и откормленных вьючных лошадей, составлял одну из главных его радостей. Он знал, что если бы Дисфана была нагружена алмазами и стала прыгать и бить задними ногами, то и тогда бы громадный, добродушный Отто не пошел далее своих страшных, леденивших кровь протестов. Наконец из леса выбрались одна за другой все шесть вьючных лошадей, а позади всех выехал и сам горец. При его появлении Лангдон сошел с лошади и стал опять смотреть на долину. Жесткая, светлая борода его не скрывала на лице густого загара, происшедшего от долговременного пребывания в горах; он расстегнул ворот рубашки и обнажил потемневшую от солнца и ветра шею; у него были серо-голубые, острые, пытливые глаза, и он обозревал ими долину с радостным пылом охотника или искателя приключений. Ему было тридцать пять лет. Часть своей жизни он провел в совершенно диких местах, а другую – в описании того, что слышал и видел там. Его спутник был лет на пять моложе его, но зато дюймов на шесть выше, если только эти излишние дюймы могут считаться достоинством. Брюс же был о них совсем отрицательного мнения. «Черт бы побрал то, что я так вырос!» – часто говорил он себе.

Лангдон указал ему на долину.

– Видели вы когда-нибудь что-нибудь подобное? – обратился он к нему.

– Великолепное место! – согласился и Брюс. – Вот бы где расположиться на ночлег, Джим! В этих местах должны водиться олени и медведи. А у нас уже вышло все свежее мясо. Не найдется ли у вас спички?

У них уже вошло в обычай закуривать трубки от одной спички, когда к этому представлялся случай. И они вспомнили эту церемонию и теперь, не отрывая глаз от долины. Выпустив из своей трубки громадное облако дыма, Лангдон указал подбородком на лес, из которого они только что выехали.

– Хорошее место для привала! – сказал он. – Сухое дерево, проточная вода и за целую неделю – первый можжевельник, из которого можно будет сделать постели. Мы можем спутать наших лошадей на этом лужку. Посмотрите, какая здесь сочная трава и сколько дикой тимофеевки!

Он взглянул на часы.

– Только три часа, – сказал он. – Можно было бы еще отправиться и далее. Но, как вы думаете? Не провести ли нам здесь денек или два и не ознакомиться ли с этими местами поближе?

– Я ничего не имею против, – ответил Брюс.

С этими словами он сел, прислонившись спиной к камню и положив на колени длинный медный телескоп. Лангдон достал привезенный из Парижа бинокль. Телескоп был старый, еще со времен междоусобной войны. Севши рядом, плечо к плечу и упершись спинами в камень, они стали осматривать возвышавшиеся перед ними горы с их крутизнами и зелеными скатами. Они находились теперь в девственной стране для охотников, в «Неведомом краю», как называл ее Лангдон. Насколько оба они – и он, и Брюс – могли судить, до них не проникал сюда еще ни один белый человек. Это была страна, со всех сторон запертая колоссальными горными хребтами; чтобы перевалить через них, путники должны были какие-нибудь сто миль проделать в целых двадцать дней при невероятных усилиях. Они выехали из цивилизованных мест еще десятого мая, а теперь было уже тринадцатое июня. Глядя в бинокль, Лангдон начинал думать, что они достигли венца своих желаний, потому что проработали уже более двух месяцев, чтобы только попасть туда, куда еще не ступала человеческая нога, – и, наконец, им это удалось. Сюда не проникал еще ни один охотник, ни один исследователь. Раскрывшаяся перед ними долина сулила им золото, и это наполняло душу Лангдона тем радостным удовлетворением, которое мог понять только он один. Для Брюса же, его спутника и приятеля, с которым он совершал такое путешествие уже в пятый раз, – все горы были одинаковы; он родился среди них, прожил в них всю свою жизнь и, вероятно, среди них же и умрет.

Вот этот-то самый Брюс и толкнул сейчас неожиданно Лангдона локтем.

– Я вижу головы трех оленей, – сказал он, не отрывая глаз от телескопа. – В полутора милях отсюда они пересекают долину.

– А я вижу какую-то самку с детенышем на черном скате вот этой первой горы направо, – ответил Лангдон. – А вот и орел, который подстерегает их со скалы за тысячу футов над ними! Черт возьми, Брюс, да мы никак попали в настоящий земной рай!

– Надо полагать, – согласился и Брюс, сгибая колени так, чтобы было поудобнее установить на них телескоп. – Если тут нет горных баранов и медведей, то я буду не я.

Пять минут они обозревали местность, не сказав больше друг другу ни слова. Позади них бродили проголодавшиеся лошади и щипали богатую, густую траву. Со всех сторон к путникам доносился веселый шум воды, сбегавшей с гор, и им казалось, что вся долина заснула, залитая солнцем. Лангдон иначе и не мог сравнить это ее состояние, как с дремотой. Долина представляла собой счастливую, избалованную кошку, и все эти журчавшие звуки, которые они слышали вокруг себя, казались им ее сонным мурлыканьем. Лангдон стал наводить бинокль на козу, которая вскочила на самый край скалы и пытливо озиралась по сторонам, когда Отто вдруг прервал молчание.

– Я вижу медведя, громадного, как дом! – спокойно сказал он.

Брюс никогда не позволял себе повышать голоса, за исключением только тех случаев, когда имел дело со своими вьючными лошадьми, и в особенности с Дисфаной. Поэтому такую поразительную новость, как эта, он произнес так же равнодушно, как если бы говорил о пучке фиалок.

Лангдон вздрогнул и насторожился.

– Где? – спросил он.

И с дрожью во всем теле он наклонился в один уровень с телескопом, чтобы лучше видеть.

– Смотрите вот на этот выем на втором плече горы, тотчас же у лощины! – ответил Брюс, зажмурив один глаз, а другим все еще глядя в телескоп. – Как раз на полугоре! Выкапывает что-то из-под земли!

Лангдон навел свой бинокль по указанному направлению и вдруг вскрикнул от возбуждения.

– Ну что? Видите? – спросил Брюс.

– Бинокль приблизил его ко мне чуть не к самому носу, – ответил Лангдон. – Но какое громадное животное, Брюс! Должно быть, крупнее не найдется во всех Скалистых горах!

– Разве только его родной братец, если они родились близнецами, – ухмыльнулся погонщик, не пошевельнув ни одним мускулом. – А ведь он даст вашему восьмифутовому, Джимми, еще с целый фут! А? К тому же… – Он не договорил в этот психологический момент, чтобы, не отнимая глаза от зрительной трубы, успеть достать из кармана щепотку жевательного табаку и заменить им старый. – К тому же, – закончил он наконец, – нам благоприятствует ветер, а он увлекся своим делом, как впившаяся блоха.

Он распрямился и поднялся на ноги; Лангдон быстро вскочил. В таких случаях, как этот, между ними всегда появлялось какое-то немое взаимное соглашение, делавшее излишними всякие слова. Они отвели всех восьмерых лошадей обратно на лесную опушку и привязали их там, вынули из чехлов ружья и вложили в них по шести зарядов. А затем в какие-нибудь две минуты они простыми, невооруженными глазами уже оглядывали гору, на которой находился медведь, и подступы к ней с долины.

– Мы должны держаться расселины, – сказал Лангдон.

Брюс кивнул головой.

– Я думаю, – ответил он, – что если стрелять оттуда, то это будет триста ярдов. Самое лучшее, что мы можем сделать. Если же мы будем подходить к нему снизу, то он может почуять нас по ветру. Вот если бы это было часа на два раньше…

– Тогда мы вскарабкались бы на самую гору, – весело подхватил Лангдон, – и бросились бы на него сверху? Брюс, вы настоящий идиот, когда дело заходит о том, чтобы ползти по скалам. Неужели, по-вашему, нужно залезать на горы только для того, чтобы стрелять в козу сверху, когда ее можно взять на прицел без малейшего труда и с равнины. Я рад, что сейчас не утро. Мы поднимем этого медведя и с расселины.

– Может быть, – буркнул в ответ Брюс.

И они отправились.

Они открыто пошли по прямому направлению через зеленые, покрытые цветами луга. Они оказались наконец всего только в полумиле расстояния от гризли и до сих пор могли ручаться, что медведь их не видел. Ветер переменился и теперь дул им в самое лицо. Они побежали и пока спускались к откосу, в течение нескольких минут громадный холм скрывал от них медведя. В следующие затем десять минут они добрались до расселины, узкой, засыпанной щебнем и с отвесными стенами рытвины, проделанной в течение целых веков в горе весенними ручьями, стекавшими каждую весну со снежных вершин. Здесь они осторожно осмотрелись. Громадный гризли находился наверху, на скате горы, быть может, футах в шестистах над ними и почти в трехстах футах от ближайшего к нему места расселины.

Брюс заговорил на этот раз уже шепотом.

– Вы отправитесь на выслеживание, Джимми, – сказал он. – Если вы промахнетесь или только раните этого медведя, то он может сделать лишь одно из двух. Ну, может быть, одно из трех. Он будет гнаться за вами, или убежит, или же отправится в долину именно этой самой дорогой. Мы не сможем удержать его от побега, но если он погонится за вами, то он кувырком скатится вот в эту самую расселину. Вам одному не управиться с ним, и если вы промахнетесь, то он все равно отправится за вами по этой самой дороге, – а здесь-то я и буду его поджидать. Итак, желаю вам удачи, Джимми!

С этими словами он отошел в сторону и притаился за камнем, откуда одним глазком мог наблюдать за гризли; а Лангдон стал спокойно взбираться по покрытой круглой галькой расселине.

Глава III

Первая неприятность от человека

Из всех живых существ в этой сонной долине Тир был самым деловитым. Вы могли бы сказать, что этот медведь отличался индивидуальностью. Как и некоторые люди, он очень рано ложился спать; особенно сонливым он становился в октябре, а в ноябре уже спал беспробудно. Спал он до самого апреля и пробуждался обыкновенно на неделю или дней на десять позже всех остальных медведей. Спал он чутко и просыпался сразу. В апреле и в мае он позволял себе подремывать где-нибудь на скале под теплым солнышком, но с начала июня и вплоть до середины сентября он закрывал глаза, чтобы поспать по-настоящему, часов по восьми в сутки, каждый раз по четыре часа подряд.

Он был очень увлечен своей работой, в то время как Лангдон с громадными предосторожностями подползал к нему из расселины. Ему удалось выкопать из земли крота, жирного, старейшего патриарха, так сказать, стоявшего во главе всего местного кротового управления, и он уничтожил его в один глоток и уже собирался закончить свой обед лакомством – белой личинкой, подвернувшейся ему случайно под лапу, и несколькими кисленькими муравьями, которые выползли из-под сдвинутых им с места камней. Эти лакомства Тир всегда добывал себе правой лапой, переворачивая ею камни. Девяносто девять медведей из ста, а может быть, даже и сто девяносто девять из двухсот – всегда левши. Но Тир работал только правой лапой. А это давало ему большое преимущество в драке, в рыбной ловле и в добывании мясной пищи, потому что у гризли правая лапа всегда длиннее левой; и настолько длиннее, что когда он теряет свое шестое чувство ориентации, то всегда продолжает дальнейший путь, описывая ею круги, чтобы нашарить препятствия.

В своих поисках Тир направился прямо к расселине. Его громадная голова свешивалась до самой земли. На коротких расстояниях он мог видеть так, точно смотрел в микроскоп. Его органы обоняния были настолько чувствительны, что он мог поймать рыжего муравья с закрытыми глазами. Он обыкновенно выбирал для себя плоские камни. Его громадная правая лапа, с длинными когтями, была так же чувствительна, как рука у человека. Приподняв камень, он нюхал, высовывал горячий, плоский язык, лизал и переходил к следующему. Он занимался своим делом с чрезвычайной серьезностью, как слон, который отыскивает кедровые орешки в куче соломы. Он не чувствовал ничего смешного в своей работе. Мать-природа нарочно устроила так, чтобы он не замечал в ней ничего смешного. У Тира было так много свободного времени, что поневоле приходилось летом применять именно эту систему питания, то есть пожирать сотни тысяч кисленьких муравьев, сладкие корешки, всевозможных сочных насекомых, не говоря уже о кротах и еще менее о новорожденных горных кроликах. Надо же было куда-нибудь девать время! И вот из всех этих ничтожных существ составлялись в нем те громадные запасы жира, которые необходимы были ему во время его зимней спячки. Вот почему природа снабдила его такими маленькими зеленовато-коричневыми глазками, зоркими, как микроскопы, непогрешимыми на пространстве всего только пяти футов и почти бессильными, когда надо было видеть то, что происходило от него в тысяче шагах.

Совсем уже принявшись за выворачивание из земли нового камня, Тир вдруг неожиданно прервал свою работу. Целую минуту простоял он почти без всякого движения. Затем медленно опустил голову и уперся в землю. Совершенно отчетливо он ощутил вдруг какой-то необыкновенно приятный запах. Запах этот был еще настолько слаб, что он боялся потерять его, если бы стал двигаться. Поэтому он стоял, как вкопанный, пока не удостоверился окончательно, затем повел громадными плечами и сошел ярда на два ниже, медленно покачивая головой то вправо, то влево и внюхиваясь в воздух. Запах становился все сильнее и сильнее. Спустившись еще на два ярда ниже, он ощутил, что запах особенно был силен у большего камня, весом около пяти пудов. Тир выворотил его в сторону своей правой лапой и отбросил его с таким видом, точно это был орех. Тотчас же раздался дикий, протестующий крик и в сторону прыснул маленький, застигнутый врасплох кролик, по которому Тир с такой силой ударил левой лапой, что мог бы сломать шею целому карибу, но промахнулся. Не запах самого кролика привлек его к себе, а ощущение в воздухе чего-то необыкновенно вкусного, что этот кролик запасал себе под этим камнем. Эти запасы все-таки уцелели и представляли собой фунта два земляных орешков, тщательно сложенных в небольшую норку и прикрытых травкой. Это были не совсем орехи. Они представляли собой недоразвившийся картофель, величиной не больше вишни, и совершенно походили по внешнему виду на картофель. Они были крахмалисты, сладковаты на вкус и очень питательны. Тир их ужасно любил и обрадовался им безмерно, и когда ел их, то от удовольствия испускал из самой глубины груди звуки, похожие на отдаленный гром; затем он отправился на поиски.

Он вовсе не чуял Лангдона, когда стал спускаться все ближе и ближе к расселине. Он не мог обонять его, потому что ветер роковым образом дул не в его сторону. А о противном запахе, который долетал до него час тому назад, он успел уже позабыть. Он был совершенно счастлив; естественно, что, находясь в цветущем здоровье, полный и гладкий, он был в хорошем расположении духа. Гневный, сварливый и раздражительный медведь – всегда худой. Такого медведя опытный охотник отличит с первого же взгляда. В нем всегда есть что-то общее со вздорным слоном. Все еще продолжая свои поиски пищи, Тир подошел совсем уже близко к расселине. Он находился всего только в полутораста ярдах от нее, когда вдруг донесшийся до него звук заставил его насторожиться. В своих усилиях как можно ближе подползти к нему Лангдон случайно свалил в расселину камешек. Он покатился по ее откосу, зацепил другие камни, и они с шумной трескотней посыпались вниз дождем. Стоявший внизу, в шестистах ярдах у входа в ущелье, Брюс отчаянно выругался. Он увидел, что Тир сел.

С полминуты Тир просидел на задних лапах. Затем он бросился к расселине, ковыляя туда медленно, но решительно. Задыхаясь от волнения и внутренне браня себя за свою неосторожность, Лангдон старался обеспечить за собою последние десять футов у края стремнины. Он слышал долетавшие до него крики Брюса и не знал, что это было с его стороны предостережение. Стараясь как можно скорее покрыть эти последние три или четыре ярда, он дико цеплялся и руками и ногами за выступы шифера и скал. Он был уже почти на самой вершине и только здесь на минуту остановился и огляделся вокруг. Сердце у него похолодело, и он не мог оторвать глаз от того, что видел. Целые десять секунд он не мог двинуться с места. Прямо над ним свесились башка и громадное плечо чудовища. На него смотрел сам Тир, широко разинув пасть, из которой торчали клыки величиной в палец, и гневно и обиженно сверкая зеленовато-красными глазами. В этот момент он в первый раз в жизни увидел человека. Его легкие были полны этого удушливого запаха, и вдруг он отвернулся. Навалившись животом на ружье, Лангдон естественно не мог выстрелить. Не помня себя, он пополз вперед еще на несколько оставшихся футов. Теперь уже целые осколки и даже крупные камни вываливались из-под него и скатывались вниз. Взобраться на самый верх было для него теперь делом какой-нибудь одной минуты.

Тир был от него уже в сотне ярдов и катился к проходу, точно громадный шар. Из глубины ущелья донесся резкий выстрел. Это выстрелил из ружья Отто. Лангдон тоже быстро прицелился и, использовав левое колено в качестве подпорки для ружья, стал палить с расстояния в полтораста ярдов.

Бывает так, что один час, одна минута решают всю жизнь человека; и десять секунд, которые промелькнули с момента выстрела Отто, сразу же изменили Тира. Теперь он понял наконец отлично, что этот запах исходил от человека. Он воочию увидел и самого человека. И тут же почувствовал… Ему показалось, что это была одна из тех молний, рассекавших темное небо из края в край, которые он уже не раз видел на своем веку, и что эта молния, точно раскаленный докрасна нож, пронизала его тело; но вместе с невыносимой, жгучей болью до него донесся и гром ружей, на который со всех сторон откликнулось эхо. Он повернулся к скату горы, когда пуля ударила его в плечо, пробила на нем шкуру и засела в мясе, не повредив кости. Он был всего только в двухстах ярдах от расселины, когда она догнала его. Не пробежал он еще и следующей сотни ярдов, как жгучий огонь вдруг опять ошпарил ему на этот раз уже бок. Но ни тот ни другой выстрел не причинили его громадному телу особого вреда; и двадцати таких выстрелов было бы недостаточно, чтобы положить его на месте. Но второй все-таки остановил его. Он обернулся с яростным ревом, походившим на мычание взбесившегося быка, и этот ужасный, гневный рев был слышен в долине на целую четверть мили вокруг. Брюс услышал его и бесполезно выпалил в шестой раз с расстояния в семьсот ярдов. Лангдон в это время вновь заряжал свое ружье. Целые пятнадцать секунд Тир открыто подставлял себя под выстрелы, с ревом вызывая на бой и выказывая желание померяться силами со своим невидимым врагом; а затем, когда Лангдон выстрелил уже в седьмой раз, Тира вдруг стегнуло по шее огненной плетью и, вдруг испугавшись этой молнии, с которой он не мог сражаться врукопашную, Тир бросился бежать к пролому. Он услышал за собой другие ружейные выстрелы, походившие на новые раскаты грома. Но они не задели его. Испытывая жгучую боль, он стал спускаться в ближайшую равнину.

Он знал, что был ранен, но не понимал, что это были за раны. Один раз при спуске он остановился на некоторое время, и лужица алой крови вытекла на землю из-под его передней лапы. Он с удивлением и подозрительно обнюхал ее. Затем, спускаясь на восток, он немного позже вдруг опять почуял в воздухе свежий запах человека. Его донес ветер во второй раз и, несмотря на то, что ему хотелось развлечься и заняться своими ранами, он заковылял еще быстрее вперед, потому что узнал уже то, чего не забудет больше никогда во всю свою жизнь – а именно, что вместе с этим запахом приходит и боль. Добравшись до низины, он скрылся в густом лесу; а затем, пройдя через этот лес, он вышел к ручью. Может быть, сотни раз он проходил вверх и вниз по этому ручью. Это был его главный путь, который вел из одной половины его владений в другую. Инстинктивно он всегда держался этого пути всякий раз, как был ранен или болен или когда собирался укладываться в берлогу на зимнюю спячку. В этом был свой особый разум. Он родился в почти непроницаемой гуще зарослей в истоках ручья, и его детство прошло среди сцепившихся веток дикой смородины и ежевики с ее ярко-красными букетами ягод. Здесь был его дом. В нем он мог оставаться один. Это была та часть его владений, в которую не смел проникать никакой другой медведь. Он терпел других медведей – черных, бурых и гризли – на широких, солнечных местах своих владений, но постольку, поскольку они удалялись при его приближении. Они имели право искать там себе пищу, спать на солнышке и жить тихо и мирно до тех пор, пока признавали его верховную власть. Тир жил, как настоящий медведь, и не изгонял из своих владений других медведей, за исключением тех случаев, когда ему требовалось доказать им, что в них он был Великим Моголом. Это случалось только иногда и в таких случаях происходил поединок. И после каждого такого поединка Тир неизменно спускался в эту долину и шел прямо к ручью, чтобы залечивать свои раны.

В этот раз он еле продвигался к нему. В плече стояла невыносимая боль. Иногда делалось так больно, что лапа подвертывалась под него, и он чуть не падал. Несколько раз он входил в воду по самые плечи, и вода охлаждала его раны. Постепенно они перестали кровоточить. Но боль стала ощутимее. Второй причиной того, почему именно, будучи ранен, он всегда уходил в эти места, – была находившаяся здесь трясина. А она была его врачом.

Солнце уже садилось, когда он дошел до нее. Челюсти его были слегка открыты. Громадная голова повисла еще ниже. Он потерял слишком большое количество крови. Его одолевала усталость, и плечо так болело, что хотелось ухватиться за него зубами и вырвать из него тот странный огонь, который так сильно сжигал. Трясина была футов двадцать или тридцать в диаметре и в самом центре представляла собой мелкую жидкую грязь, мягкую, холодную, желтоватого цвета. Тир вошел в нее по самые подмышки, а затем улегся на раненую сторону. Глина прилипла к его ранам как охлаждающий пластырь. Он издал глубокий вздох облегчения. Долгое время он пролежал в этой мягкой грязевой ванне. Зашло солнце, наступила ночь и высыпали на небе удивительные звезды. А Тир все лежал и лежал, стараясь залечить первые раны, полученные им от человека.

Глава IV

Планы охотников

У опушки можжевельника и низкорослой сосны Лангдон и Отто сидели после ужина и покуривали свои трубочки, расположившись у самого костра. В этих горных высоких местах воздух по ночам становится холодным, и потому Брюсу пришлось в свое время встать и подбросить в костер новую охапку сухого хвороста. Затем он растянулся вновь во всю свою длину, упершись поудобнее плечами и головой в ствол дерева, и чуть не в пятый уже раз рассмеялся.

– Смейтесь, смейтесь, черт бы вас побрал! – проворчал на него Лангдон. – Говорят же вам понятным языком, что я попал в него два раза! Понимаете? Два раза! И не моя вина в том, что мне так дьявольски не повезло!

– В особенности, когда он глядел вам прямо в глаза, – возразил Брюс, которому было приятно поиздеваться над неудачей приятеля. – Да ведь на таком расстоянии, милейший Джимми, его можно было бы убить прямо камнем!

– А что ж было делать, – уже в двадцатый раз оправдывался Лангдон, – когда ружье было подо мной!

– Самое подходящее место для ружья, – все еще зубоскалил Брюс, – когда идешь на медведя!

– Но обрыв был страшно крут. Я должен был работать и руками и ногами. Если бы он был еще немножко круче, то пришлось бы пустить в дело и зубы.

Лангдон сел, выколотил из трубки пепел и набил ее свежим табаком.

– А ведь это, Брюс, – сказал он, – был самый крупный из всех медведей на всех Скалистых горах!

– Да, – согласился и Брюс. – Одной его шкурой можно было бы устлать всю вашу комнату, если бы ружье у вас не оказалось под животом.

– И она будет моей, – объявил Лангдон. – Без этого я отсюда не уйду. Я уже твердо решил это. Мы останемся здесь еще на долгое время. Я не отвяжусь от этого гризли, даже если бы для этого потребовалось все лето. Я готов добиться лучше его одного, чем поднимать целый десяток других медведей во всех этих горах. Ведь он девяти футов ростом! Одна головища с целую сорокаведерную бочку. Шерсть на плечах в четыре фута длиной. Я и не воображал, что меня так глубоко заденет то, что я не убил его. Он ранен и, вероятно, куда-нибудь убежал. Теперь придется нам с ним похлопотать.

– Безусловно, – согласился Брюс. – В особенности, если мы встретимся с ним опять в течение этих двух недель, пока еще не совсем заживут у него раны от выстрелов. Вы уж позаботьтесь, Джимми, о том, чтобы ружье опять не оказалось под вами!

– А что вы скажете насчет того, чтобы остаться здесь надолго?

– С большим удовольствием. Свежее мясо, прекрасные пастбища и великолепная вода, – чего же еще желать? – И минуту спустя он добавил: – А здорово он изранен! Следы крови по всей вершине!

При свете костра Лангдон стал чистить свое ружье.

– А вы не думаете, – спросил он, – что он может удрать, оставить эти места совсем?

Брюс презрительно фыркнул.

– Удрать? – ответил он. – Оставить эти места совсем? Да что он, простой черный медведь, что ли? Не забывайте, что это – гризли, то есть хозяин всей здешней местности. Он может уйти из нее на время, но вы можете побиться об заклад, что он ни за что на свете не оставит своих родных мест навсегда. Чем сильнее вы поранили гризли, тем больше ожесточили его, и если вы возобновляете на него охоту, то тем самым заставляете его сражаться с вами до последней капли крови. Если вы хоть однажды поранили его, то уж пеняйте на себя: он ни за что на свете не отстанет от вас.

– Превосходно! – с увлечением воскликнул Лангдон. – Значит, он побьет всякие рекорды! Я хочу его, Брюс, и со своей стороны не отстану от него. Как вы думаете, удастся нам напасть на его след завтра же утром?

Брюс покачал головой.

– Все будет зависеть от выслеживания, – ответил он. – Необходимо делать облаву. Раненый гризли долго не покидает своего места. Он не покидает своих владений, но зато и не появляется в них после этого открыто, как это было вчера. Метузин должен присоединиться к нам с собаками через три или четыре дня, а когда в нашем распоряжении будет стая гончих, то тогда действительно можно будет надеяться на потеху.

Лангдон посмотрел на огонь и сказал с сомнением:

– Едва ли Метузин подойдет к нам и через неделю. Ведь сколько нам пришлось преодолеть трудностей, чтобы проникнуть в эту страну!

– Этот старый индеец, – убежденно заявил Брюс, – найдет нас, даже если бы мы провалились сквозь землю. Он будет здесь дня через три, не станет баловать своих собак зря на ловле дикобразов. А уж как только придет…

Он встал и потянулся худыми членами.

– …то уж мы потешим нашу душеньку так, – закончил он, – как никогда в нашей жизни не тешили. Мне сдается, что в этих горах столько медведей, что в одну неделю наши десять собак загоняют их всех. Хотите держать пари?

Лангдон со щелканьем запер свое ружье.

– Мне нужен только один медведь, – ответил он, не обратив внимания на предложение. – И я уверен, что мы завтра же покончим с ним. Вы, Брюс, специалист по части облавы на медведей, но я все-таки думаю, что он настолько ранен, что далеко не уйдет.

Из мягких ветвей можжевельника они сделали себе постели около костра, и, последовав примеру своего спутника, Лангдон стал расстилать свои одеяла. День был не из легких, и потому не прошло и пяти минут, как, улегшись, он уже захрапел. Он еще спал, когда на рассвете Брюс выполз из-под своего одеяла. Не будя его, молодой погонщик натянул на себя сапоги и зашагал за четверть мили по тяжелой росистой траве, чтобы посмотреть на лошадей. Возвратился он через полчаса, приведя с собой Дисфану и верховых лошадей. Лангдон уже встал и разводил огонь.

Лангдон часто вспоминал впоследствии, что такое утро, как это, окончательно поколебало его веру в докторов и страх перед могилой. В этом самом июне должно было исполниться ровно восемь лет, как он в первый раз явился на Север, слабогрудый и с затронутыми легкими. «Если уж вы так настоятельно хотите этого, молодой человек, – предупредил его один из докторов, – то, конечно, можете отправляться, но только я должен предупредить вас, что вы отправляетесь на верную смерть». И вот теперь он был крепок и упруг, как кулак. На горах заиграли первые розовые лучи солнца; воздух наполнился благоуханием цветов, росы и всего, произраставшего на земле, и Лангдон глубоко задышал всеми легкими озоном, смешанным с бодрящим запахом хвои. Он гораздо ярче, чем его спутник, проявлял ту жизнерадостность, которая являлась следствием их кочевой жизни. Ему хотелось всегда кричать, петь и свистать. Но в это утро он сдерживал себя. Им целиком овладела жажда охоты; то же испытывал и Отто, но только в более мягкой степени. Пока погонщик оседлывал лошадей, Лангдон принялся за печение лепешки. Он был профессором в этом деле и самую лепешку называл «первобытным» хлебом; его метод состоял в том, чтобы сэкономить сразу и место и время. Он развязал тяжелый мешок с мукой, отвернул в нем края и обеими ладонями сделал в муке углубление прямо в мешке; влив в нее кружку воды и положив полную ложку оленьего жиру, необходимое количество сухих дрожжей и щепотку соли, он стал всю эту массу там же, в мешке, размешивать. Через пять минут лепешки лежали уже на сковороде, а еще через полчаса было поджарено баранье мясо с картофелем, и лепешки запеклись.

Солнце уже совсем вышло из-за горизонта, когда они снялись с лагеря. Они проехали через долину верхом, но к горам стали приближаться пешком, причем лошади послушно следовали за ними позади. Было нетрудно обнаружить следы Тира. Там, где он останавливался вчера, чтобы огрызнуться на своих врагов, до сих пор еще были на земле красные пятна; а далее, до самой вершины, они уже продолжали путь по ярко-алому кровавому следу. Три раза, спускаясь отсюда в другую долину, они обнаруживали те места, где останавливался Тир, и каждый раз замечали, что кровь впитывалась в землю или же сбегала вниз по скале. Они прошли через лес и наткнулись на ручей, и здесь ясно оттиснувшиеся на черном песке следы медведя заставили их остановиться. Брюса это поразило. Лангдон вскрикнул от удивления. Не говоря ни слова, он вытащил карманную рулетку и опустился на колени перед следом.

– Пятнадцать с четвертью дюймов! – воскликнул он.

– А ну-ка измерьте и другой, – сказал Брюс.

– Пятнадцать с половиной!

Брюс посмотрел кверху на узкий проход.

– В лапе самого большого, какого я когда-либо встречал, было четырнадцать с половиной, – сказал он, и в его голосе послышалось благоговение. – Он был убит в Атабаске и считался самым громадным из всех убитых в Британской Колумбии медведей. Но этот, Джимми, – нечто необыкновенное.

Они отправились далее и снова измерили следы на берегу первой лужи, в которой Тир обмывал свои раны. Особой разницы в измерениях не оказалось. После этого они находили пятна крови уже только случайно. Было десять часов, когда они подошли наконец к трясине и увидели то место, где лежал в ней Тир.

– Здорово он поранен, – сказал серьезно Брюс. – Он провел здесь почти всю ночь напролет!

И под влиянием одного и того же импульса и одной и той же мысли оба они одновременно подняли головы и посмотрели вперед. В полумиле далее, сжатое между гор, перед ними виднелось темное, беспросветное ущелье.

– Да, он сильно поранен, – повторял Брюс, все еще глядя вперед. – Пожалуй, будет лучше, если мы привяжем лошадей здесь, а сами пойдем дальше одни. Возможно, что он где-нибудь здесь невдалеке.

Они привязали лошадей к карликовым кедрам и сгрузили с Дисфаны багаж.

Затем, с ружьями наперевес и насторожившись, они осторожно вошли в ущелье.

Глава V

Мусква

Тир отправился в ущелье на рассвете. Выйдя из трясины, он чувствовал себя одеревенелым, хотя в ранах у него уже не было такого жжения и боли. Правда, они еще болели, но не так сильно, как вчера вечером. Главное недомогание ощущалось не в плече. Он был болен весь, и если бы он был человеком, то лежал бы теперь в постели с термометром под мышкой и около него стоял бы доктор и считал его пульс. Он брел теперь к ущелью медленно и едва передвигал от слабости ноги. Неутомимый разыскиватель пищи, он был теперь совершенно равнодушен к еде. Он не испытывал голода и все равно ничего не мог бы съесть. Часто по пути он обмакивал горячий язык в холодную воду ручья и еще чаще поворачивал голову назад и нюхал воздух. Он знал, что запах человека, странный гром и еще более необъяснимая молния шествовали за ним по пятам. Всю ночь он был настороже и остерегался даже и теперь.

Для каждой отдельной раны Тир не знал отдельного средства лечения. Он был плохой ботаник в настоящем смысле этого слова, но создавшая его природа все-таки сделала так, что все свои болезни он лечил сам. Как кошка отыскивает для себя мяту или валериану, так и Тир всегда разыскивал для себя одному ему известные предметы, когда чувствовал себя нехорошо. Не всякая горечь представляет собой хинин, но какая-то горечь заменяла для Тира именно его, и когда он шел к себе в ущелье, то волочил нос по самой земле и принюхивался по пути к разным травкам и кончикам веток густых кустарников. Так он дошел по запаху до местечка, сплошь покрытого каким-то ползучим растением высотой два дюйма и усеянным маленькими красненькими ягодками, похожими на горох. Но сейчас эти ягоды были не красными, а еще зелеными. Горькие, как желчь, и вяжущие на вкус, они носят название «медвежьего винограда». За них-то и принялся Тир. После этого он стал пожирать ягодки мыльнянки, которыми почти сплошь были усеяны ветви кустарников, очень похожих по внешнему виду на смородину. Но ягоды эти были гораздо крупнее, чем на смородине, и уже краснели. Индейцы едят их, когда у них бывает лихорадка; поел их и Тир, остановившись для этого на некоторое время, и затем побрел далее. Ягоды эти тоже были горькие. Обнюхал он и деревья и, наконец, нашел то, что искал. Это были корявые, низкорослые сосенки, из которых сочилась свежая смолка на таком расстоянии от земли, что он мог ее слизывать. Медведь редко проходит мимо такой смолки. Она служит для него главнейшим целебным средством, и Тир стал жадно слизывать ее языком со ствола. В ней он поглощал не только скипидар, но, так сказать, и все те целебные средства, которые в фармакопее считаются производными от этого элемента. Таким образом, когда он добрался наконец до ущелья, то его живот уже представлял собой целую москательную лавку. Между прочим, он съел по пути чуть не полтора кило сосновых и можжевеловых иголок. Когда заболевает собака, то она начинает есть траву, а когда прихварывает медведь, то траву для него всегда заменяют именно хвойные иголки, если он может их достать. Точно так же он набивает ими свой желудок и кишки в самый последний час перед тем, как ложится в долгую спячку на целую зиму.

Солнце еще не всходило, когда Тир дошел до ущелья и остановился на некоторое время у входа в пещеру, зиявшего в отвесной стене горы. Сколько времени понадобилось Тиру для того, чтобы он мог припомнить о ней все, сказать мудрено, но что-то подсказывало ему, что из всех мест, какие только были ему известны, именно эта пещера была его настоящим домом. В ней было не более четырех футов в вышину и восьми в ширину, но она была очень глубока и вся устлана мягким белым песком. В незапамятные времена через эту пещеру тек ручей и в отдаленном конце ее прорыл пространство, очень удобное для зимней спячки медведя, когда температура спускается до пятидесяти градусов ниже нуля. Десять лет тому назад мать Тира впервые вошла сюда на зимнюю спячку, и когда потом проснулась и заковыляла к выходу, чтобы взглянуть на весеннее солнце, то вместе с нею поплелись туда же и три ее новорожденных медвежонка. Тир был одним из них. Он был тогда еще полуслепым, потому что медвежата обыкновенно прозревают совсем только к концу пятой недели; и шерсти на нем тоже не было, так как детеныш у гризли всегда рождается таким же голым, как ребенок у человека. Шерсть обыкновенно начинает расти у него одновременно с открытием глаз. С тех пор Тир перезимовал в этой пещере, ставшей его домом, восемь раз подряд.

Он собирался войти в нее и теперь. Ему хотелось залечь в ней в самом дальнем углу и выждать, когда станет легче. Пожалуй, две или три минуты он не решался войти в нее и все осторожно принюхивался к воздуху, выходившему из ее глубины. А затем отвернулся и понюхал ветер, сквозивший по ущелью, и что-то подсказало ему, что он должен непременно идти далее, не останавливаясь перед пещерой.

К западу от ущелья и до самой вершины горы тянулся отлогий подъем, и Тир стал по нему вскарабкиваться вверх. Солнце светило уже ярко, когда он добрался до вершины и, остановившись здесь еще раз ненадолго, он окинул взором другую половину своих владений.

Представившаяся его глазам долина была еще роскошнее, чем та, в которую два-три часа тому назад въехали верхом Брюс и Лангдон. От хребта до хребта она была мили две в ширину и, развертываясь в обе стороны, насколько мог видеть глаз, представляла собой величественную панораму из золотых, зеленых и черных пятен. С того места, на котором стоял Тир, она казалась одним громадным, безграничным парком. Зеленые скаты тянулись почти до самых горных вершин и до половины этих скатов, то есть до крайней линии лесов по этим скатам были рассеяны группами сосны и можжевельники, точно их насадила там человеческая рука. Некоторые из этих групп были не более обыкновенных декоративных групп деревьев в наших городских парках, тогда как другие занимали целые десятины и более. У подошвы этих скатов с каждой стороны, точно декоративные бордюры, узенькими, непрерывными линиями тянулись леса. Между этими двумя линиями лесов простиралась широкая, открытая долина с мягкими, волнистыми лугами, пестревшая ярко-красными пятнами от буйволовой ивы и горного шалфея, зелеными группами дикой розы и терна и отдельными деревьями. Вдоль всей долины, из края в край, бежал ручей.

Тир спустился с того места, на котором стоял, ярдов на четыреста ниже и потом повернул все еще по зеленому скату на север, так что стал теперь переходить от группы к группе деревьев в этом громадном парке, в полутораста или в двухстах ярдах над линиями лесов. На такую высоту между лугами на равнине и первыми голыми скалами горных вершин он взбирался уже не раз во время своих охотничьих экскурсий. Жирные горные сурки уже стали посвистывать на своих скалах, радуясь солнцу. Их продолжительные, мягкие, пугливые посвистывания, которые приятно было слышать среди общего рокота горных потоков, уже наполняли воздух своей музыкой. Иногда эти посвистывания раздавались вдруг громко и с намерением предостеречь, совсем под самыми ногами, и сурок вдруг плотно прижимался к своей скале, когда близко около него проходил медведь, и тогда на некоторое время все они вовсе затихали и уже долго не нарушали общего мурлыканья долины. Но в это утро Тир вовсе не думал об охоте. Раза два ему попадались по пути дикобразы, самое лакомое для него блюдо, и он проходил мимо них, не обратив на них ровно никакого внимания; теплый, наводивший сон запах карибу донесся до него резко и определенно из кустарников, но он даже и не подошел к ним, чтобы их исследовать; из узкой, мрачной расселины, походившей на глубокую канаву, он вдруг заслышал запах барсука, но прошел мимо. Целые два часа он все шел и шел на север вдоль крайней линии лесов по скату горы, прежде чем пересечь лес и начать спускаться к ручью.

Прилипшая к его ранам грязь уже стала подсыхать, и он снова вошел по плечи в воду и простоял в ней несколько минут. Вода смыла с него грязь. Другие два часа он побродил вдоль ручья и часто из него пил. Затем, через шесть часов после того, как он залег в болотную тину, с ним случился «сапус-увин», как называют в тех местах индейцы рвоту. Ягоды ежевики, мыльнянки, смолка, сосновые и можжевеловые иглы и вода, которую он выпил, – все это смешалось в его животе в изрядную массу и выскочило из него вон, – и Тиру сразу стало легче, настолько легче, что в первую же минуту он даже заворчал и хотел броситься прямо на своих врагов. Плечо у него все еще побаливало, но самая болезнь прошла. Несколько минут после «сапус-увин» он простоял без движения и начинал ворчать. Это рычание, вырывавшееся из самой глубины его груди, теперь приобрело новое значение. До вчерашнего вечера и даже до сегодняшнего дня он не знал, что такое настоящая ненависть. Он сражался с другими медведями, но в его борьбе с ними вовсе не было ненависти. Его злоба так же быстро проходила, как и приходила; после драки в нем не оставалось ни малейших признаков злопамятства; он зализывал раны своему задранному им же самим врагу и бывал необыкновенно счастлив, когда залечивал их совсем. Но это новое, появившееся в нем чувство было далеко не таково. Он возненавидел человечий запах; он возненавидел это странное белолицее существо, которое подползало к нему из расселины. В этой его ненависти ассоциировалось все, относившееся к человеку. Это была ненависть инстинктивная, пробудившаяся в нем внезапно после долгого сна, благодаря случайному опыту. Никогда не видя человека ранее и никогда не ощутив его запаха, он все-таки знал, что человек был его злейшим врагом и что он должен был бояться его больше, чем кого бы то ни было в горах. Он мог вступить в борьбу с самым громадным гризли; он мог выдержать нападение со стороны самой злейшей стаи волков. Наводнение и лесные пожары были ему нипочем. Но перед человеком он должен был трепетать. Он должен был убегать от него, скрываться! На самых ли горных вершинах или внизу в долинах, он должен был вечно находиться на страже и ни на минуту не ослаблять зрения, слуха и обоняния! Почему именно он сразу почувствовал это, почему именно он сразу понял, что это существо, этот ничтожный пигмей, которого он должен был бояться больше, чем какого-нибудь другого известного ему врага, втерлось вдруг в его жизнь, – это было чудом, которое могла бы объяснить одна только природа. Это была в умственной фабрике всей расы Тира отрыжка еще от тех давно минувших, туманных, позабытых времен, когда впервые появился на земле человек, вооруженный сначала дубиной, потом копьем, окованным на конце железом, потом меткой стрелой, затем силком и западней и, наконец, ружьем. И на протяжении всех этих веков человек являлся единственным его владыкой. Природа вколотила в медведя это сознание, и оно перешло к Тиру через сотни, тысячи и даже десятки тысяч поколений. И теперь в первый раз за всю его жизнь этот дремавший в нем инстинкт вдруг пробудился в нем, и он понял все. Он ненавидел человека и потому ненавидел и все то, что им пахло. И вместе с этой ненавистью в первый раз за всю его жизнь появился в нем страх. Не напади на Тира и на всех его родичей человек и не старайся добиваться его смерти во что бы то ни стало, не было бы и зоологического названия Тира Ursus horribilis, то есть ужасный.

Он все еще брел вдоль ручья, медленно и нерешительно обнюхивая все, но не сворачивая в сторону никуда; голова его волочилась чуть не по самой земле, и его задние ноги то припадали, то поднимались во время движения, что составляет особенность походки всех медведей и, главным образом, гризли. Его длинные когти постукивали о камни; под лапами хрустел гравий; на мягком песке он оставлял громадные следы. Эта часть долины, в которую он теперь вступал, имела для Тира особое значение, и потому он стал то и дело задерживаться, часто останавливался и со всех сторон нюхал воздух. Он не был моногамистом, но уже несколько брачных сезонов подряд приходил именно сюда к своей супруге, именно на этот удивительный лужок и на эту равнину, сжатую между двух горных кряжей. Обыкновенно он поджидал ее здесь в июле, зная, что и она со своей стороны будет искать его с диким до странности желанием иметь от него детей. Это была прекрасная гризли, приходившая сюда с западных гор, когда ее охватывало стремление к материнству; громадная, сильная, с великолепной золотисто-коричневой шерстью, так что дети ее от Тира во всех этих горах представляли собой самое красивое молодое поколение. Мать уносила их с собой еще в себе, и они открывали глаза, жили и дрались между собой уже без отца, в далеких долинах и на горных склонах запада. Если в следующие затем годы Тир и изгонял потом своих же собственных детей из своих охотничьих владений или даже вступал с ними в борьбу, то мудрая природа скрывала от него, что это были именно его дети. Он в высокой степени походил на старого угрюмого холостяка и поэтому не любил малышей. Он терпел детей так же, как старый, разочарованный женоненавистник терпит около себя краснощекого пузыря-младенца, но никогда не доходил до такой жестокости, чтобы убивать детей. Он только отвешивал им звонкие пощечины всякий раз, как они подвертывались ему под лапу, но всегда шлепал их ладонью плашмя, хотя и настолько сильно, что они откатывались от него во все стороны, как пушистые шары. Это было только выражением со стороны Тира его неудовольствия всякий раз, как чужая медведица вторгалась в его владения, именно со своими детенышами. Во всех же остальных случаях он держал себя как рыцарь. Он не отгонял от себя медведицы-матери с ее семьей и не вступал с ней в драку, как бы она строптива и неприятна ни была. Даже и в тех случаях, когда он заставал их за уплетанием той добычи, которую он убил только для себя, он ограничивался лишь тем, что давал медвежатам пощечины. Но не обходилось и без исключений. Только в прошлом году он разделался по-своему с настоящей Ксантиппой – с медведицей нового стиля, которая так настойчиво заявляла ему о своих правах, что для того, чтобы поддержать престиж своего пола и отвязаться от нее, он должен был дать ей здорового тумака. После этого она так стремительно бросилась от него убегать, что три ее прытких медвежонка покатились за ней, точно черные мячики.

Все это необходимо иметь в виду, чтобы объяснить себе то внезапное и полное тревоги волнение, которое охватило Тира, когда он вдруг почувствовал исходивший откуда-то из-за груды камней теплый, знакомый запах. Он остановился, повернул голову и низко и хрипло заворчал. В шести футах от него, лежа животом на кучке белого песка, скуля и дрожа всем телом, точно полуиспуганный щенок, который еще не успел отдать себе отчета – видит ли он перед собой друга или врага, смотрел на него одинокий медвежонок. Ему было не больше трех месяцев – слишком молодой возраст, чтобы обходиться уже без матери; у него была остренькая мордочка и белое пятнышко на груди, что обозначало, что он принадлежал к черной породе, а не к гризли. Казалось, что он хотел сказать следующее: «Я брошен, или потерялся, или украден. Мне хочется кушать, и в мою лапку вонзилась иголка от дикобраза». Но, несмотря на это, страшно зарычав, Тир стал оглядываться по сторонам, надеясь увидеть его мать. Но ее не было видно нигде и даже не чуялось в воздухе ее запаха, – два факта, которые заставили Тира опять повернуть свою громадную голову к медвежонку. «Мусква» – индеец, наверное, назвал бы так этого малыша! – подполз на фут или на два поближе и приветствовал это вторичное внимание со стороны Тира доверчивыми движениями своего тельца. После этого он подполз к Тиру еще на полфута, и тот предостерег его низким грудным ворчанием. «Не подходи близко, – казалось, хотел он ему сказать. – Иначе от тебя мокрого места не останется». Мусква понял. Он застыл на месте, легши на живот и растопырив на песке во все стороны ноги; и Тир опять посмотрел на него. Когда он оглядывал его, то Мусква на этот раз находился от него всего только в трех футах, все еще распростершись на песке, и тихонько повизгивал. Тир приподнял от земли правую лапу на четыре дюйма. «Еще дюйм – и тебе будет капут»! – проворчал он. Мусква опять заерзал всем телом и задрожал; он стал облизывать себе губы розовым язычком, частью от страха, а частью прося этим пощады; и все-таки, не обратив внимания на приподнятую лапу Тира, он подполз к нему еще на шесть дюймов ближе. Вместо ворчания в горле у Тира вдруг что-то захрипело. Его тяжелая лапа опустилась на песок. В третий раз он огляделся по сторонам и понюхал воздух и опять злобно зарычал. Сухой, старый холостяк отлично понял бы это ворчанье: «Куда же, к черту, девалась его мать?»

А затем случилось нечто неожиданное. Мусква совсем близко подполз к раненой ноге Тира. Здесь он приподнялся и, почуяв запах еще не зажившей раны, стал ее зализывать. Его язычок был точно бархат. Его так приятно было чувствовать на себе, что Тир несколько времени простоял не двигаясь и не издавая звука, пока медвежонок зализывал его рану. Тогда он опустил к нему свою громадную башку. Он стал обнюхивать этот маленький пушистый ласковый шарик, который подкатился к нему. Мусква заплакал так, точно ребенок, лишившийся матери. Тир заворчал, но на этот раз уже более ласково. Угрозы больше не слышалось. Большой, теплый язык вдруг облизал всю мордочку медвежонку.

– Пойдем! – сказал ему Тир и вновь направился на север.

И у самых его ног засеменил маленький, осиротевший медвежонок с рыженькой мордочкой.

Глава VI

Тир совершает убийство

Ручей, вдоль которого шел Тир, стекал с Бабины и устремлялся прямо к Скине. По мере того как Тир поднимался по этому потоку, местность все возвышалась и становилась суровей. Он прошел с вершины горы никак не менее семи или восьми миль, когда наткнулся на маленького черного медвежонка Мускву. От этого места горные скаты стали приобретать уже совсем иные формы. Их стали прорезать темные, узкие овраги и загромождать громадные массы камней и отвесные плиты шифера. Ручей становился шумливее, и вдоль него было уже трудно пролагать себе путь.

Тир вступал теперь в одну из своих твердынь – в страну, где для него открывались целые тысячи укромных местечек, в которых он мог бы скрыться, если бы только захотел; это была дикая, развороченная местность, в которой было нетрудно поохотиться на порядочную дичь и в то же время можно было быть уверенным, что не встретишься с противным запахом человека. Целые полчаса Тир брел с того каменистого места, где встретил Мускву, совсем даже позабыв, что за ним по пятам следовал медвежонок. Но все-таки он слышал и обонял его. Для Мусквы же настали тяжкие времена. Его жирное маленькое тело и толстые короткие ноги совершенно не привыкли к подобного рода путешествиям, но зато он был еще молод, и потому только два раза за все эти полчаса заплакал: в первый раз, когда свалился с камня в воду ручья, и во второй – когда слишком неосторожно ступил на ту лапку, в которой находилась заноза, иголка дикобраза. Наконец, Тир оставил ручей и свернул в глубокую расселину, по которой дошел до площадки, своего рода плато, находившегося как раз на середине ската. Здесь он нашел выступ на солнечной стороне заросшего травой утеса и остановился. Возможно, что детская привязанность маленького Мусквы и ласковое прикосновение в самый психологический момент его мягкого, розового язычка и, главным образом, та настойчивость, с которой он следовал за Тиром – все это вместе тронуло соответствующие струны в душе громадного грубого животного, потому что, понюхав с некоторой тревогой воздух, оно завалилось на бок у большого камня и разлеглось. До самой этой минуты, несмотря на тяжкую усталость и изнеможение, маленький медвежонок с рыжей мордочкой не прикорнул ни разу и только теперь наконец, получив возможность лечь, повалился на землю как мертвый и через три минуты уже крепко спал.

Два раза в течение этого утра с Тиром происходил «сапус-увин», и потому он стал чувствовать голод. Это был не такой голод, который можно было удовлетворить муравьями, личинками или даже кротами и куропатками. Возможно, что он догадывался, что и маленький Мусква тоже был очень голоден. А медвежонок за это время ни разу не открыл глаз и спокойно лежал на припеке, когда Тир решил, наконец, встать и идти на промысел. Было уже около трех часов, время наибольшего покоя и сонливости во всей природе в конце июня и в начале июля в северных горных долинах. Сурки уже достаточно насвистались и угомонились и грелись на солнышке на своих скалах; орлы парили настолько высоко над вершинами, что были похожи на маленькие точки; наевшись до отвала мясом, коршуны скрылись в леса; козы и горные бараны отдыхали далеко у себя чуть не под самыми небесами, а если еще и бродили кое-какие животные, то были уже совершенно сыты и неповоротливы. Горные охотники знают, что именно в такие часы им и следует обшаривать зеленые скаты гор и открытые места между группами деревьев, так как в них-то и залегают в это время медведи и, в особенности, медведи-хищники.

Это был главный промысловый час Тира. Инстинкт подсказывал ему, что когда все другие животные сыты и предаются отдыху, то он может двигаться вполне открыто и без опасения, что его смогут обнаружить, может найти свою дичь и выследить ее. Случайно он может загрызть козу или горную овцу или карибу, несмотря на яркий день, потому что на короткие пространства он может бегать гораздо скорее, чем коза и овца, и с такою же быстротой, как и карибу. Но главным временем его охоты были заход солнца и сумерки раннего вечера.

Он поднялся из-за своего камня с ужасным ревом, от которого, как встрепанный, вскочил Мусква. Он огляделся по сторонам, замигал глазами на Тира и на солнце и так встряхнулся, что чуть не упал. Тир искоса посмотрел на рыжеголового малыша. После «сапус-увин» он жаждал красного, кровавого мяса, точь-в-точь как проголодавшийся человек хватается сразу за борщ и за кашу, а не за соуса и майонезы; Тиру нужно было именно мясо, да еще как можно больше, и его так и подмывало отправиться сейчас же на охоту и зарезать карибу, тогда как его озадачивал этот полуголодный, но в высокой степени заинтересовавший его медвежонок, который вертелся у него под ногами. А Мусква, казалось, и сам понял его сомнения и тотчас же ответил на них тем, что отбежал от Тира вперед ярдов на десять и затем вдруг остановился и вызывающе поглядел назад, насторожив ушки вперед и с таким видом, с каким мальчишка старается доказать своему отцу, что он уже достаточно вырос для того, чтобы отправиться вместе с ним на охоту на кроликов. Издав во второй раз свой рев, Тир бросился вперед, тотчас же догнал Мускву и так поддал ему правой лапой сзади, что тот, как мяч, отлетел на двенадцать шагов назад, причем Тир заворчал так, точно хотел этим сказать: «Если уж лезешь со мной на охоту, то знай свое место!»

Затем Тир медленно отправился в путь, насторожив специально для охоты зрение, слух и обоняние. Он спускался до тех пор, пока не очутился не свыше ста ярдов над речкой, и при этом выбирал не самую легкую тропинку, а нарочно места поугрюмее и потяжелее. Он брел не спеша и делал зигзаги, осторожно обходя большие массы камней, обнюхивал каждую рытвину, прежде чем в нее войти, и обследуя каждую группу деревьев и каждую кучу валежника. Одно время он поднимался так высоко, что под ним уже не было никакой растительности и оставались одни только голые скалы, и вдруг спускался настолько вниз, что шествовал по песку и гравию ручья. Он улавливал в воздухе массу разнородных запахов, но ни один из них не заинтересовал его и не захватил его глубоко. Однажды, уже под самыми облаками, он почуял запах козы, но так высоко он никогда не охотился. Два раза он чуял невдалеке от себя овцу, а совсем уже поздно, почти к вечеру, увидел вдруг горного барана, который смотрел на него с неприступной вышины, футах в ста выше его. Внизу он нападал на тропинки дикобразов и часто склонял голову над следами карибу, запах которых ощущал в воздухе и впереди себя. Кроме него в этой долине были и другие медведи. Большинство из них шествовало вдоль ручья; все это были бурые и черные медведи, и только один раз Тир обнаружил запах другого гризли и тотчас же злобно заворчал. В течение двух часов с того времени, как они покинули солнечное местечко, Тир не раз проявлял особое внимание к Мускве, который с течением дня становился все голоднее и слабее. Ни один мальчик не был так забавен, как этот маленький рыжеголовый медвежонок. В каменистых местах он то и дело оступался и падал; на те места, на которые Тир всходил за один шаг, он вскарабкивался с отчаянным видом и выбиваясь из сил; три раза Тир переходил через ручей вброд, и Мусква следовал за ним, едва не утопая; он весь был избит, исцарапан, промок до костей, и все ноги у него были изранены, – но все-таки не отставал. Иногда он шел рядом с Тиром, а в другие разы должен был догонять его. Солнце уже садилось, когда Тир наконец нашел свою дичь, а Мусква еле дышал от усталости.

Он не понял, зачем это Тиру вдруг понадобилось сползать всем своим громадным телом вдоль скалы вниз, где виднелась небольшая котловина. Ему хотелось плакать, но он побоялся. И если когда-нибудь за всю свою короткую жизнь он хотел видеть свою мать, то это было именно теперь. Он никак не мог дать себе отчета, почему именно она бросила его среди камней одного и не вернулась к нему назад, – трагедия, которую позже разгадали одни только Лангдон и Брюс. Никак не мог он понять и того, почему именно она не приходила к нему и теперь. Как раз наступало то самое время, когда перед самым отходом ко сну она обыкновенно кормила его молоком, ибо он был мартовским детенышем, а согласно всем медвежьим правилам и законам, он должен был сосать ее еще целый месяц. Он был медвежонком, и его рождение прошло не так, как это бывает у всех остальных животных. Его мать, как и все медведицы в холодных странах, произвела его на свет еще задолго до того, как пробудилась от своей зимней спячки в берлоге. Он родился, когда она еще спала. Целый месяц или недель шесть после этого, когда он был еще слеп и гол, она кормила его молоком, в то время как сама не пила, не ела и не видела дневного света. К концу этих шести недель она вышла с ним из берлоги, чтобы поискать себе еды и хоть сколько-нибудь поддержать свои силы. С тех пор прошло еще шесть недель, и Мусква стал весить двадцать фунтов. Он весил двадцать фунтов, но в настоящую минуту был пуст так, как еще ни разу в жизни, и, конечно, весил меньше.

В трехстах ярдах ниже Тира находилась группа можжевеловых кустов – небольшая густая заросль, росшая на бережку миниатюрного озерка. В этой заросли скрывался карибу, а может быть, даже два или три. Тир знал это так же уверенно, как если бы видел их воочию. «Наземный» запах копытных животных, или, как его называют индейцы – «уэнипау», был для Тира так же отличен от «мечису» – запаха, разливающегося в воздухе, как день от ночи. Один плавает в воздухе, как легкое дыхание духов от платья и волос женщины, прошедшей мимо, а другой, резкий и приторный, густо стелется по земле, как запах духов из разбитого флакона. Даже Мусква, подползший сзади к громадному медведю и улегшийся на животе, – и тот чувствовал этот запах. Целые десять минут Тир не двигался. Глаза его были устремлены вниз, в котловину, на берег озера и на подход к леску, и нос так отчетливо тянулся к запаху в ветре, как стрелка компаса к северу.

Насторожив свои ушки вперед и поняв теперь наконец, в чем дело, Мусква с новым блеском в глазах старался постичь свой первый урок по охоте на дичь. Прижавшись к земле так плотно, что можно было бы подумать, что он ползет на животе, Тир медленно и бесшумно стал продвигаться к ручью, ощетинив на плечах свой высокий мех так, как это делает собака, когда, почуяв зверя, поднимает вдоль спины свою жесткую шерсть. Мусква следовал за ним. Целых сто ярдов Тир продолжал так ползти и три раза на пространстве этих ста ярдов он останавливался, чтобы понюхать воздух, тянувший к нему от леска. Наконец, он был удовлетворен. Ветер подул ему прямо в лицо и оказался насыщенным обещаниями. Тир стал продвигаться вперед, украдкой, прижимаясь к земле и катясь, как шар, как громадная, увесистая глыба, – каждый мускул в его теле был напряжен и работал. В каких-нибудь две минуты он был уже около кустов можжевельника и здесь притаился опять. Потрескивание сухих веток донеслось до него отчетливо. Карибу насторожились, но нисколько не были испуганы. Они шли пить и затем пастись на траве.

Тир опять тронулся в путь параллельно долетевшему к нему звуку. Он быстро добрался до опушки леска и, спрятавшись в ветвях деревьев, тут и остановился, имея перед собой в виду озерко и простиравшийся до него лужок. Первым вышел большой карибу-самец. Рога у него еще только до половины выросли и были нежны. За ним следовал двухгодовалый карибу, кругленький, сытенький и блестевший, как коричневый бархат на солнце. Минуты две самец простоял настороже, напрягши зрение, обоняние и слух и стараясь обнаружить малейший признак опасности; у его ног, совершенно ничего не подозревая, щипал траву младший карибу. Затем, так откинув голову, что его рога сравнялись с плечами, старый самец, не спеша, отправился на вечерний водопой. Двухгодовалый олень последовал за ним – и тут-то Тир и выскочил из своей засады.

Казалось, что в первый момент он собирался с силами и только затем уже бросился в атаку. Между ним и карибу было пятьдесят футов. Он покрыл уже половину этого пространства одним взмахом, как громадный, катившийся шар, когда в первый раз его заслышали животные. Они рассыпались в стороны. Но было уже поздно. Только одна быстрая, горячая лошадь могла бы опередить Тира, а он уже выиграл момент. С быстротою ветра он бросился наперерез двухгодовалому карибу и затем, без всяких видимых усилий, все еще как громадный шар, он ринулся на него, свалил его – и все было кончено. Правой лапой он обнял молодого карибу за плечи, а затем, точно человек рукой, схватил его левой лапой за морду. Затем он повалился на землю, как делал это всегда. Он не задавил свою жертву до смерти. Он согнул в колене заднюю лапу, и когда опять разгибал ее, то пятью ее острыми, как ножи, когтями распорол карибу живот. После этого Тир поднялся на ноги, огляделся вокруг и отряхнулся всем телом, заревев так, что этот его рев мог быть понят и как торжество по поводу победы, и как приглашение, адресованное к Мускве, разделить с ним трапезу.

Если это было приглашением, то маленький рыжеголовый медвежонок не заставил себя долго упрашивать. Прежде всего он понюхал и отведал теплой крови – и это сделал в первый раз в своей жизни. Гризли обыкновенно не убивают крупной дичи. Разве только некоторые из них. Большинство – вегетарианцы, с мясной диетой в виде маленьких живых существ, вроде кротов, сурков и дикобразов. Иногда случается гризли загнать и карибу, козу, барана, оленя и даже лося. Таков был и Тир. Таким же со временем будет и Мусква, хотя бы он принадлежал и к черной породе, а не к семейству Ursus horribilis.

Целые два часа оба правили тризну, но не с такою жадностью, как голодные собаки, а с чувством, с толком и с расстановкой настоящих гурманов. Лежа на животе и поместившись между двух передних лап Тира, Мусква слизывал кровь и ворчал при этом, как котенок, которому попал в зубы кусочек вкусного мясца. Тир же, как и при всех своих экскурсиях за пищей, прежде всего старался добраться до самого лакомого кусочка. Он отдирал от почек и с кишок тоненькие листочки жира и, полузакрыв глаза, съедал целые аршины самих кишок. Последние лучи солнца погасли на вершинах гор, и за сумерками тотчас же последовала темнота. Было уже совсем ничего не видно, когда они наконец покончили с едой, и маленький Мусква стал таким же в ширину, каким был в длину.

Тир был величайшим сберегателем природы. Все, что только можно было съесть, он не бросал зря, а прятал, и в настоящий момент, если бы ему подвернулся под лапы старый карибу, то он не убил бы его, а великодушно отпустил бы его на волю. Тир уже имел пищу, и теперь главной его целью было припрятать ее на черный день как можно дальше.

Он вернулся к можжевеловой заросли, но пресытившийся медвежонок уже не проявил ни малейшего желания последовать за ним. Он был удовлетворен сверх меры, и что-то подсказывало ему, что все равно Тир эту еду припрячет. Минут десять спустя Тир вернулся обратно, чтобы доказать правильность этого предположения. Своими мощными челюстями он взвалил карибу себе на плечи. Затем он как-то бочком стал тащить труп к леску, как тащила бы на себе собака окорок весом не менее десяти фунтов. В молодом же карибу было весу, вероятно, не менее десяти пудов.

Таким образом Тир дотянул на себе всю тушу до самой опушки можжевельника, где уже заранее присмотрел в земле дыру. Он сбросил карибу в эту дыру и, в то время как Мусква с большим и все возраставшим интересом следил за каждым его движением, он покрывал свою добычу сухими хвойными иглами, хворостом, палками и даже целыми бревнами; затем он обнюхал все кругом и вышел из леска.

Теперь уже Мусква последовал за ним и сразу же ощутил на себе все неудобство раскачиваться на ходу, как корабль, от чрезмерного переполнения желудка. Звезды высыпали на небе, и при их свете Тир стал подниматься почти по отвесному скату горы к самой ее вершине. Он поднимался все выше и выше и зашел наконец в такие места, за пределами которых Мусква не бывал никогда. Они пересекли полосу снега. Затем они выбрались на такое место, где, казалось, вулкан выворотил когда-то из горы все ее внутренности. Едва ли человек прошел бы там, где пробирались Тир и Мусква. Наконец они остановились. Тир вышел на узенькую площадку, где за спиной у него вырастали отвесные каменные стены. Под ним в целом хаосе были наворочены сорвавшиеся с гор скалы и куски шифера. Далеко внизу, точно черный, бездонный колодезь, находилась долина.

Тир разлегся здесь и в первый раз с тех пор, как был ранен в долине, протянул голову между передними лапами и испустил глубокий вздох облегчения. Мусква подполз к нему вплотную, так близко, что чувствовал на себе теплоту его тела; и оба, сытые и довольные, они заснули мирным и глубоким сном, тогда как над ними звезды засветили еще ярче и взошедшая луна залила своими золотыми лучами горные вершины и всю простиравшуюся внизу долину.

Глава VII

Брюс устанавливает кое-какие факты

Лангдон и Брюс перевалили через вершину в западную долину в полдень того дня, когда Тир вылез из трясины. Было два часа, когда Брюс вернулся за лошадьми, оставив Лангдона на самой высоте обозревающим в бинокль окрестности. Через два часа погонщик вернулся со своими лошадьми, и они, не торопясь, отправились далее вдоль ручья, над которым проходил до этого гризли, и когда расположились затем на ночлег, то были от того места, где Тир нашел Мускву, всего только в двух или трех милях. Они еще не набрели на его следы на песке у ручья, но Брюс был уверен, что набредут. Он знал, что Тир бродил здесь по склонам где-нибудь неподалеку.

– Когда вы вернетесь из этих мест к себе на родину, Джимми, – начал он, как только оба они уселись после ужина, чтобы выкурить по трубочке, – то не стройте из себя дурака, как большинство ваших писателей. Два года тому назад я вот точно так же целый месяц провел с одним натуралистом, и он был так любезен, что пообещал мне прислать целую кипу книг про медведей и других животных. И прислал! Я прочитал их все! Ну и смеялся же я на первых порах, а потом дошел до сумасшествия и сжег их. Ведь как много интересного в природе, о чем вы могли бы написать, не выставляя себя смешным! Уверяю вас!

Лангдон кивнул ему головой.

– Бывают люди, – ответил он, задумчиво глядя на огонь, – которые охотятся и убивают, охотятся и убивают в течение целых десятков лет, прежде чем поймут, что главное удовольствие в охоте это не убийство, а именно выслеживание. И когда они приходят наконец к такому сознанию и начинают понимать, что именно выслеживание захватывает душу и тело, то признают, что высшая цель охоты – это не убийство, а, наоборот, желание, чтобы животное не умирало. Вот я хочу этого гризли и добиваюсь его. Я не уйду из этих гор, пока не убью его. А между тем вместо него одного мы давно уже могли бы убить сегодня двух других медведей, а ведь я не произвел даже и выстрела. Я понял это ощущение, Брюс, я начинаю входить во вкус настоящей охоты. И когда кто-нибудь охотится по-настоящему, то он начинает ценить одни только факты. Поэтому не беспокойтесь. В своей книге я буду описывать одни только факты.

А затем он обернулся и посмотрел на Брюса.

– Что же «дурацкого» было написано в тех книгах? – спросил он.

Брюс задумчиво выпустил целое облако дыма.

– То, что разозлило меня пуще всего, – ответил он, – это было указание авторов на «метки», которые будто бы делает медведь. По их словам, каждый медведь вскарабкивается на дерево и делает на нем метку, чтобы показать, что это именно его владения, а не другого медведя, пока этот другой не придет и не поколотит его. В одной книге, помнится, я прочитал о том, как один медведь подкатил к стволу дерева целый чурбан, встал на него и поставил свою метку поверх бывшей уже на нем метки другого гризли. Только подумайте об этом! Никаких меток медведи не делают. Я сам видел, как гризли кусали стволы деревьев, царапались о них когтями, как кошки, и терлись о них летом, когда на них нападала чесотка и они теряли от нее шерсть. Они терлись так потому, что у них зудело все тело, а вовсе не для того, чтобы оставить на деревьях метки для других медведей. То же самое делают и карибу, и олени, и лоси, когда у них начнут зудеть рога. Затем эти самые писатели думают, что каждый гризли имеет свои собственные места для охоты. И это тоже неправда, все они врут! Я сам видел целых восемь взрослых гризли, которые все вместе и одновременно паслись на одном и том же месте. Вы припоминаете, как два года тому назад мы с вами на одной маленькой долинке, всего в одну милю длиной, убили сразу четырех гризли. Правда, иногда среди гризли встречается один какой-нибудь, вроде как бы их начальник, вот как этот самый, на которого мы идем, – но даже и такой не имеет своего собственного участка, где он был бы самодержавен. Держу пари, что в этих двух долинах мы встретим целых двадцать штук медведей! А этот натуралист, с которым я путался здесь два года тому назад, не сумел бы отличить следов гризли от следов черного медведя, а уж рыжего и подавно, если бы таковой только существовал на свете!

Он вытащил изо рта трубку и свирепо сплюнул в огонь, и Лангдон знал по этому, что он будет продолжать. Для него было большим наслаждением, когда обычно молчаливый Брюс вдруг развязывал свой язык.

– Рыжий! – проворчал он. – Только подумайте об этом, Джимми, – ведь он был убежден, что какие-то рыжие медведи действительно существуют! И когда я сказал ему, что ничего подобного нет и что рыжим может быть всякий медведь, будь то черный или гризли, когда он линяет, то он засмеялся мне прямо в лицо, это мне-то, который родился и вырос среди медведей! Он просто вытаращил на меня глаза, когда я рассказал ему все о цвете медведей, и думал, что я его одурачил. Полагаю, что это-то и послужило причиной того, что он прислал мне книги. Он хотел этим доказать, что был прав он, а не я. Джимми, нет на свете ни одного существа, которое меняло бы свой цвет так, как это делают медведи! Я сам видел черных медведей, которые делались потом белыми, как снег, и видел гризли, которые были так же черны, как черные медведи. Я видел совершенно рыжих гризли, видел каштановых, золотых и почти желтых, и среди гризли, и среди черных медведей. Они так же разнообразны и по цвету их шерсти, как отличаются один от другого по образу жизни и в еде. Я так полагаю, что большинство натуралистов наблюдали каждый только над одним своим гризли и описывали всех гризли только по одному образцу. И нет ни одной такой книги, в которой не говорилось бы, что гризли самое свирепое, поедающее людей существо. Но это верно только до тех пор, пока сами же вы не поставите его в безвыходное положение. Он так же забавен, как и щенок, и так же, как и он, добродушен, если вы первый не заденете его. Большинство из них – вегетарианцы, хотя попадаются и мясоеды. Я видел, как гризли загрызали коз, баранов и карибу, и был также свидетелем того, как они мирно паслись со всеми этими животными на одном и том же лужку и даже не думали на них бросаться. Интересный это зверь, Джимми. И сколько можно написать о нем, не строя из себя дурака!

Брюс выбил из трубки пепел так выразительно, точно хотел подтвердить этим свои слова. Когда он стал набивать ее свежим табаком, Лангдон сказал:

– Надо полагать, что этот детина, на которого мы делаем сейчас облаву, – настоящий мясоед!

– Как вам сказать? – ответил Брюс. – Величина здесь роли не играет. Я знавал гризли, который был ростом не более собаки, а был настоящий людоед. Ежегодно после каждой весны в этих горах обнаруживаются сотни убитых животных и, как только растаивает снег, гризли подбираются к их трупам и поедают их. Но есть трупы – это еще не значит убивать. Иногда гризли уже рождается убийцей, а иногда становится им только лишь случайно. Стоит только ему убить всего один раз, как он становится убийцей уже навсегда. Однажды мне пришлось видеть в горах, как коза подошла к самому носу гризли. Медведь не шелохнулся, но когда она боднула его, то он разорвал ее на части. После этого он целые десять минут был так поражен, что не знал, что делать, потом целые полчаса он обнюхивал ее теплый труп и, наконец, уже только после этого, принялся за лакомство. Это было его первым знакомством с животной пищей, как вы называете ее. Тогда я не убил его и думаю, что из него выработался потом самый настоящий хищник.

– Все-таки я думаю, – настаивал на своем Лангдон, – что величина здесь тоже играет большую роль. Мне кажется, что медведь, пожирающий мясо, и крупнее и сильнее медведя-вегетарианца.

– Это одна из тех любопытных вещей, – согласился с какой-то странной усмешкой Брюс, – на которую вы будете указывать в своих произведениях. А позвольте вас спросить, почему медведь так жиреет в сентябре, что едва может ходить, а питается одними только ягодами, муравьями и корешками? Можете вы сами разжиреть на дикой смородине? И почему он так быстро вырастает именно за четыре или за пять месяцев своей зимней спячки, когда лежит, как мертвый, и все время ничего не ест и не пьет? И как это может происходить, что в течение целого месяца, а то и двух, мать кормит своих медвежат молоком, вовсе даже и не просыпаясь? А ведь после рождения детенышей она продолжает спать чуть не две трети’ своей спячки. И почему за это время ее детеныши не вырастают? Да любой натуралист поднял бы меня на смех и смеялся бы до тех пор, пока не лопнул бы совсем, если бы я ему сказал, что детеныши у гризли рождаются ростом не более новорожденного котенка!

– И он был бы одним из тех дураков, которые не пожелали бы убедиться в этом лично, – ответил Лангдон. – И все-таки вы не должны его бранить. Около пяти лет тому назад я сам не поверил бы этому, Брюс. Я не верил этому до тех пор, пока мы не раскопали у Атабаски берлогу и не достали из нее маленьких гризли. Один из них весил около фунта, а другой немного более. Помните?

– А они были уже недельные. При этом в их матери оказалось свыше двадцати пудов!

Несколько минут они просидели молча и только попыхивали дымом из своих трубок.

– Просто непостижимо! – снова начал Лангдон. – И все-таки это так! Это не шалость природы, а результат ее строго обдуманного плана. Если бы медвежата рождались сравнительно с ростом своей матери такими же, как и котята сравнительно с ростом кошки, то медведица не могла бы их прокормить в течение стольких недель своей спячки, когда она сама ничего не ест и не пьет. В этом есть, кажется, только одна несообразность. Обыкновенный черный медведь бывает всегда вдвое меньше ростом, чем гризли, и все-таки его детеныши рождаются гораздо более крупными, чем у гризли. Спрашивается: почему это?

Брюс прервал своего компаньона с добродушным смехом.

– Это просто, очень просто, Джимми! – воскликнул он. – Помните, как в прошлом году мы собирали в долине смородину, а два часа спустя бросались на горе снежками? Ведь чем вы выше поднимаетесь, тем становится холоднее, не правда ли? Вот и сейчас. На дворе первое июля, а мы на такой вышине чуть не замерзаем от холода! Поэтому не забывайте, Джимми, что гризли устраивает для себя берлогу наверху, а обыкновенный черный медведь – внизу. Когда снег выпадает на целые четыре фута в тех местах, где зимует гризли, черный медведь еще отлично питается от благ земных у себя внизу в долине и в густом лесу. Он уходит на зимовку на целые две недели позже, чем гризли, и пробуждается весною на целые две недели раньше; он сытее, когда отправляется на зимовку, и не так голоден, когда пробуждается от спячки, – вот почему мать имеет больше возможностей прокормить своих детенышей. Таково, по крайней мере, мое мнение.

– Да уж вы хоть кого убедите! – восторженно воскликнул Лангдон. – А мне, Брюс, это даже и в голову не приходило!

– Много есть вещей в природе, которые и не снились нашим мудрецам, – ответил горец. – Так, например, то, что вы только что сказали, а именно: охота тогда только представляет собой спорт, когда вы научились в ней не убивать, а давать жить. Однажды я целые семь часов пролежал на самой вершине горы и наблюдал, как играли между собой козы, и получил от этого удовольствия больше, чем если бы всех их перестрелял.

Брюс поднялся на ноги и потянулся, что после ужина всегда служило у него показателем, что он собирался идти спать.

– Хороший завтра будет день! – сказал он, зевая. – Посмотрите, как белеет снег на горных вершинах!

– Брюс…

– Что?

– А как тяжел по-вашему этот медведь, на которого мы охотимся?

– Пудов тридцать, а может быть, и больше. Я не имел удовольствия видеть его вблизи, как это удалось вам, Джимми. Иначе мы сушили бы сейчас его шкуру.

– И он еще молод?

– От восьми до двенадцати лет, если судить по тому, как он взбирался наверх. Старые медведи не берут так легко вершин.

– А вам случалось, Брюс, поднимать действительно старых медведей?

– Таких старых, что им только бы ходить на костылях, – ответил Брюс, расшнуровывая сапоги. – Мне случалось убивать таких старых медведей, что у них не оказывалось ни одного зуба.

– Ну, каких же лет?

– Тридцати, тридцати пяти, а может быть, даже и сорока. Спокойной ночи, Джимми!

– Спокойной ночи, Брюс!

Глава VIII

Мать Мусквы

Еще долгое время после того, как Брюс уже заснул, Лангдон сидел один под звездами перед горевшим у его ног костром. Сегодня вечером яснее, чем когда-либо в своей жизни, он почувствовал в себе дикую кровь. Она возбуждала в нем какое-то странное беспокойство и в то же время заставляла его испытывать глубокое самоудовлетворение. Он начинал понимать, что наконец-то после стольких лет странствований этот удивительный, таинственный дух молчаливых мест, это обаяние гор, озер и лесов поработили его настолько, что он никогда уже не будет в состоянии сбросить с себя эти колдовские цепи. Беспокойство его заключалось в том, что никто на свете, кроме его самого, никакой другой человек, не сумеет так чувствовать и видеть, как научился чувствовать и видеть он сам; ему хотелось, чтобы все они поняли его. Целые годы он работал и мечтал о том, чтобы всю остальную жизнь провести в девственных местах. Его гордостью и страстью было убить, и весь его дом был увешан головами и шкурами животных, которых он погубил. И теперь, с годами, в которые так и не оформились его мечты, что-то вдруг стало сдерживать в нем желание убивать. В последние недели он предоставил жизнь сотням живых существ, которые находились от него на расстоянии выстрела; только сегодня он позволил жить двум медведям. Трепет от этого нового удовольствия медленно, но верно вытеснял его прежние желания. Он больше не мог убивать ради одного только удовлетворения от того, что он не промахнулся и убил. Ему пришел на ум странный сон, который он видел однажды ночью у себя дома, когда хорошо потрудился и заснул. Пустые головы, висевшие на стенах, вдруг ожили и одна за другой повернулись к нему; большие ожившие глаза их ярко заблистали, и они стали обвинять его в убийстве.

Сорок лет! Ему казалось, что он все еще слышал слова Брюса.

Если дикий зверь может прожить до таких лет, то сколько же лет жизни он, Лангдон, погубил за эти дни сплошных убийств, в которые смел считать себя удачливым охотником? Сколько лет жизни он отнял у всех этих зверей, которых успел уже погубить на своем веку? Сколько лет «жизни» в общей сложности он обратил в ничто в один только тот день, когда утром убил трех медведей на одном и том же скате горы, а вечером двух карибу в долине? Целых сто лет! Сто лет, в которые бились сердца и животные радовались жизни, сведены на нет из-за каких-нибудь тридцати минут скоропреходящей страсти быть охотником и испытывать наслаждение от убийства! Сколько «времени» уже могло бы восстать против него и против его злой страсти? Он стоял перед костром, подводил итоги и с ужасом насчитал свыше тысячи лет!

Он поднялся на ноги и, выйдя из лагеря, остановился под ярким светом звезд. До него доносились ночные звуки долины, и он стал полной грудью впивать в себя бальзамический воздух. Он стоял так и задавал себе вопрос: что он выиграл от такого колоссального пролития крови целых десяти столетий жизни? И его ответ был: ничего. В тот день, когда он отнял пять жизней, он почувствовал не более радости, чем и сегодня, когда не отнял ни одной. Он как-то сразу потерял желание убивать так, как он убивал обыкновенно, но самая охота не потеряла для него своего очарования. Ее захват стал еще шире, чем прежде. Она заключала в себе для него теперь такие радости, каких он раньше и не знал. Сто новых ощущений заслонили собою моментальный триумф от лицезрения предсмертной агонии тела, сраженного его пулей. Он еще был не прочь убивать и будет продолжать убивать, иначе он не был бы охотником и мясоедом; но он уже перестал быть дикарем, и жажда убийства уже больше не будет его ослеплять.

Он посмотрел на освещенную звездами долину, в которой, по его мнению, должен был скрываться Тир. Вот это была охота, настоящая охота, и он уже предвкушал заранее восторг от этой игры. Он решил охотиться на Тира и только на одного Тира. Он был рад, что не убил его на скате горы, потому что теперь охота будет похитрее, ибо гризли уже испытал, что такое выстрелы. Лангдон был доволен, что, когда наступит конец, у него не запротестует совесть. Ведь громадное животное, которое он видел на скате горы и в которое стрелял, даром не отдаст себя в добычу. Они померятся силами. Он вступит в отчаянную борьбу, если дело дойдет до этого, и собакам, если их вовремя приведет сюда Метузин, достанется на орехи. Тир уже предупрежден. Он может спокойно перевалить через эти горные хребты и удрать от них, на что у него еще есть время, или же может оставаться и ожидать с ними борьбы. Лангдон знал, что он предпочтет последнее, и, отправляясь спать, страстно желал, чтобы поскорее настало завтра.

Он пробудился двумя-тремя часами позже от целых потоков дождя, которые заставили его вылезти из-под одеяла и закричать Брюсу. Они не раскидывали палатки, и через несколько минут он уже слышал, как Брюс анафемствовал, что не сделал этого своевременно. Ночь была темна, как в глухой пещере, за исключением только тех моментов, когда ярко вспыхивала молния и горы содрогались и ревели от грома. Высвободившись из-под своего промокшего одеяла, Лангдон встал на ноги. Яркая молния осветила Брюса, сидевшего на войлоке, с волосами, спустившимися на его длинное, худое лицо; увидев его, Лангдон стал весело смеяться.

– Хороший будет завтра день! – подъязвил он, повторив слова Брюса, сказанные им перед отходом ко сну. – Посмотрите, как белеет снег на горных вершинах!

Неизвестно, что ответил Брюс, так как его слова были заглушены раскатом грома.

Лангдон выждал следующей вспышки молнии и отправился искать убежища под густым можжевельником. Здесь он просидел на корточках около десяти минут, когда дождь прекратился так же быстро, как и пошел. Гром откатывался к югу и вместе с ним туда же уходила и молния. В темноте до Лангдона доносились ворчания Брюса. Затем вспыхнула спичка, и он увидел, что его приятель смотрел на часы.

– Скоро уже три часа, – сказал он. – Черт бы взял этот дождик, не правда ли?

– Почему? – беззаботно ответил Лангдон. – Я его ожидал! Ведь вы знаете, Брюс, что когда на горных вершинах белеет снег…

– Да будет вам! Давайте лучше зажжем огонь. Хорошо еще, что мы не забыли покрыть брезентом наши съестные припасы. Вы промокли?

Лангдон стряхивал с волос воду. Он был мокр как курица.

– Нет. Я все время сидел под можжевельником и ожидал дождя. Когда вы обратили мое внимание на белизну снега на горных вершинах, то я уже знал заранее…

– Черт бы побрал этот снег! – проворчал Брюс.

И Лангдон слышал, как он стал обламывать с сосны сухие смолистые сучья.

Он отправился помочь ему, и через пять минут они уже разводили огонь. Свет от костра осветил их лица, и каждый из них заметил, что оба они чувствовали себя скверно. Брюс ухмылялся из-под своих промокших волос.

– Я спал как убитый, когда он пошел, – заговорил он, – и мне снилось, будто я упал с берега в озеро. Я проснулся и поймал себя на том, что я плавал.

Ранний июльский дождик в три часа утра на дальнем севере Британской Колумбии, да еще в горах, – совсем не теплая вещь, и целый час Лангдону и Брюсу пришлось собирать хворост, чтобы просушить свои одеяла и одежду. Было уже пять часов, когда они позавтракали, а после шести они уже отправились в долину, имея двух лошадей под седлом и одну под багажом. Брюс не без самоудовлетворения напомнил Лангдону, что его предсказание о погоде исполнилось, так как после пронесшегося грозового дождя наступила действительно замечательная погода. Все луга были еще влажны. Долина еще громче бормотала от музыки вздувшихся ручьев. За ночь с гор сошла целая половина снегов, и Лангдону стало казаться, что цветы сразу намного выросли и стали еще прекраснее. Воздух над долиной был тяжел от бодрящей утренней свежести и аромата, и все кругом было залито целым морем теплого, золотого солнечного света.

Они двигались вдоль ручья, то и дело свешиваясь со своих седел, чтобы увидеть на песке малейший отпечаток следов. Не проехали они еще и четверти мили, как Брюс вдруг вскрикнул и остановился. Он указал на круглую горку песку, на котором Тир оставил свой громадный след. Лангдон сошел с лошади и измерил его.

– Это он! – воскликнул он, и в его голосе от возбуждения послышалась дрожь. – Не отправиться ли нам, Брюс, дальше пешком?

Горец покачал головой. Но прежде чем высказать свое мнение, он тоже сошел с лошади и оглядел в свою длинную зрительную трубу все горные скаты. Лангдон тоже стал смотреть на них в бинокль. Но они не обнаружили ничего.

– Нет, он еще где-нибудь здесь поблизости, у ручья; вероятно, милях в трех или в четырех впереди нас, – сказал Брюс. – Мы все-таки проедем на лошадях еще мили две, пока не найдем для них более удобного места. А к тому времени успеют уже обсохнуть кусты и трава.

После этого было уже легко следить за ходом Тира, так как он все время держался ручья. В трех-или четырехстах ярдах от громадной массы навороченных друг на друга булыжников, недалеко от того места, где гризли встретил рыжеголового медвежонка, находилась небольшая сосновая заросль в самом центре покрытого тучной травой лужка, и здесь охотники спешились и стреножили своих лошадей. Через двадцать минут они уже пробирались осторожно по мягкой песчаной отмели, где познакомились Тир и Мусква. Проливной дождь смыл легкие следки медвежонка, но на песке были еще ясны отпечатки следов гризли. Погонщик посмотрел на Лангдона, и зубы его засверкали.

– Он не очень далеко отсюда, – прошептал он. – Ничего нет удивительного, если он здесь и переночевал. Он где-нибудь впереди нас.

Он помочил палец и подержал его над головой на ветру. Затем многозначительно кивнул головой.

– Нам лучше всего подняться кверху, – сказал он.

Они обошли кучу булыжников, держа ружья наготове, и направились к небольшому проходу, который обещал им легкий подъем на первую гряду. У его устья они опять остановились. Дно прохода было покрыто песком, и на этом песке виднелись отпечатки следов другого медведя. Брюс опустился на колени.

– Вот и другой гризли! – воскликнул Лангдон.

– Вовсе не он, – ответил Брюс. – Это черный медведь. Ну сколько можно втолковывать вам, в чем разница между следами гризли и черного медведя?! Это задняя нога, и пятка на ней круглая. Если бы это был след гризли, то он был бы острее. Для гризли этот след слишком широк и, сравнительно с подошвой, когти на нем слишком длинны. Это черный медведь. Ясно, как нос на вашем лице!

– И то, что он бредет по нашему пути, – добавил Лангдон. – Идемте же!

В двухстах ярдах выше прохода медведь выполз на откос. Лангдон и Брюс последовали за ним. В густой траве и на голом шифере первого кряжа следы быстро потерялись из виду, но охотники теперь ими не очень интересовались. С высоты, на которую они теперь взобрались, под их ногами развертывался великолепный вид. И ни одного раза Брюс все-таки не оторвал глаз от протекавшего внизу ручья. Он думал, что именно там он обнаружит гризли, и, кроме этого, ничем больше не интересовался. Лангдона же, наоборот, занимало все, что было вокруг них живого; каждая группа камней и терновников заключала в себе для него ряд возможностей, и глаза его одинаково пытливо оглядывали и хребты, и вершины гор, и все, что находилось у него непосредственно под ногами. Вот почему он первый увидел нечто такое, что вдруг заставило его схватить спутника за руку и притянуть его к себе.

– Смотрите! – сказал он почти шепотом, протягивая перед собой руку.

Брюс тотчас же вскочил. Глаза его расширились от удивления. Не более чем в тридцати шагах над ними выдавалась громадная скала, имевшая форму ящика из-под мыла, и с ее вершины свешивался зад медведя. Это был черный медведь, – его лоснившаяся шкура блестела на солнце. Брюс стоял, разинув от удивления рот, целых полминуты. А затем усмехнулся.

– Спит! – проговорил он. – Спит как убитый! Хотите, Джимми, видеть презабавный фокус?

Он отставил в сторону ружье и достал свой длинный охотничий нож. Попробовав его острие, он щелкнул языком.

– Если вы не видели никогда, как улепетывает медведь, то посмотрите сейчас! Станьте здесь, Джимми!

Он стал медленно подползать к медведю, в то время как Лангдон, затаив дыхание, стоял в ожидании того, что будет. Два раза Брюс оглядывался и широко плутовски улыбался. Через секунду или две действительно нужно было ожидать, что медведь вскочит как оглашенный и помчится по вершинам Скалистых гор без оглядки; при мысли об этом и при виде длинной, худощавой фигуры Брюса, который, как змея, фут за футом прокладывал себе путь вперед, Лангдон пришел в веселое настроение. Наконец Брюс добрался до скалы. Длинный, остроконечный нож сверкнул на солнце; затем он прыгнул вперед, и нож почти до половины вонзился в зад медведя. То, что последовало затем, в следующие полминуты, Лангдон не забудет никогда. Медведь не шелохнулся. Брюс ударил его во второй раз. Снова ни малейшего движения, и после этого второго удара Брюс застыл на месте, как камень, к которому он прислонился, широко раскрыв рот и уставившись на Лангдона.

– Ну, что вы на это скажете? – спросил он наконец и стал подниматься на ноги. – Он вовсе не спит, а издох!

Лангдон подбежал к нему, и оба вместе стали взбираться на скалу. Брюс все еще держал в руке нож, и на лице у него было какое-то странное выражение – глубокая складка залегла между бровей и не разглаживалась, пока он не заговорил.

– Никогда ничего подобного не видел раньше, – сказал он, вкладывая нож в ножны. – Это медведица, и у нее маленькие медвежата, которые от нее уже разбежались.

– Она охотилась на сурка, – добавил со своей стороны Лангдон, – и подкопалась под этот камень. Он свалился и задавил ее. Не правда ли, Брюс?

Брюс утвердительно кивнул головой.

– Никогда не видел ничего подобного, – повторил он. – Я часто удивлялся, почему их не раздавливали насмерть каменные глыбы, под которые они подкапывались, но никогда не видел этого воочию. Но где же медвежата? Куда они девались?

Он опустился на колени и стал осматривать соски медведицы.

– Их было у нее только двое, – сказал он, поднимаясь, – а может быть, даже и один. Трехмесячный!

– Значит, они издохнут от голода?

– Если только один, то наверное. На одного всегда хватает столько молока, что он уже больше никогда не привыкнет к меньшему количеству. Впрочем, медвежата – как дети. Их можно отнимать рано от груди и выкармливать на рожке. Вот видите, что значит бросать детей и оставлять их на произвол судьбы, – нравоучительно заметил Брюс. – Когда вы женитесь, Джимми, не позволяйте вашей жене так поступать. Часто дети даже сгорают или ломают себе шеи и становятся горбатыми!

Опять он стал взбираться наверх, все время глядя вниз на долину, и Лангдон шел следом за ним и все время думал о том, что могло статься с медвежонком.

А Мусква все еще лежал на скале бок о бок с Тиром, видел во сне мать, которую задавило на выступе глыбой камня и, не просыпаясь, тихо плакал.

Глава IX

Дуэль

Площадка, на которой лежали Тир и Мусква, была в первую очередь освещена утренним солнцем и по мере того, как оно поднималось все выше и выше, на ней становилось все теплее и теплее. Пробудившись, Тир широко развалился и вовсе не думал вставать. После ран, «сапус-увин» и пиршества в долине он чувствовал себя вполне превосходно и не очень-то спешил подняться и покинуть это теплое, солнечное место. Долгое время он пристально и с любопытством смотрел на Мускву. В ночном холодке маленький медвежонок плотно прижался к нему, забравшись в самое тепленькое местечко между его передними лапами, и лежал там, чисто по-детски проливая слезы во время сновидений.

Через несколько времени Тир сделал нечто такое, чего ни за что на свете не простил бы себе раньше, – он ласково обнюхал у себя между передних лап маленький пушистый шарик, и вдруг его большой, плоский красный язык облизал мордочку медвежонка; и, вероятно, все еще видя во сне мать, Мусква прижался к нему еще теснее. Как маленькие дети завоевывают себе расположение у тех злодеев, которые собираются их убить, так и Мусква странным образом втерся в жизнь Тира. Громадный гризли все еще был заинтересован. Он не только боролся с безотчетной неприязнью ко всем детенышам вообще, но и старался укротить в себе твердо установившиеся за десять лет одинокой жизни привычки. Он начинал сознавать, что в этой близости Мусквы было что-то очень приятное и дружественное. С появлением человека в его жизнь вошли новые эмоции, а может быть, одни зародыши эмоций. Пока не имеешь врагов и не находишься лицом к лицу с опасностями, то мало ценишь дружбу, и очень возможно, что Тир, только впервые столкнувшийся с действительными врагами и с настоящими опасностями, начинал понимать, что такое дружба. К тому же наступал брачный сезон, а от Мусквы пахло его матерью. И вот, благодаря всему этому, Тир и чувствовал в себе все возраставшее удовлетворение оттого, что Мусква продолжал лежать около него на солнышке и спать.

Он посмотрел вниз на долину, сверкавшую от влаги после ночного дождя, и не обнаружил ничего неприятного; понюхал воздух, который был насыщен девственной свежестью травы и цветов, бальзамическим запахом хвойных растений и прохладой воды, пролившейся прямо из облаков. Он стал зализывать себе раны, и это движение разбудило Мускву. Медвежонок поднял голову. Он пощурился некоторое время на солнце, затем почесал лапкой заспанную мордочку и поднялся на ноги. Как и все малыши, он готов был уже спозаранку начать играть, несмотря на все горести и невзгоды, перенесенные накануне. Пока Тир беспечно лежал на своей площадке, все время поглядывая в долину, Мусква стал обшаривать трещины в скале и сворачивать с места небольшие камни. С долины Тир перевел глаза на медвежонка. Во всей позе его было что-то такое, что указывало на то, что он был очень заинтересован пируэтами и причудливыми прыжками Мусквы. Затем он громоздко встал и встряхнулся. Последние пять минут он простоял, глядя вниз в долину и внюхиваясь в воздух, совершенно недвижимо, точно высеченный из камня. И Мусква, тоже насторожив ушки, подошел к нему и стал рядом с ним, переведя с него свои острые глазенки на залитое солнцем пространство, а затем тотчас же отбежал назад, точно ожидая, что сейчас произойдет нечто интересное.

Громадный гризли ответил на его безмолвный вопрос. Он обогнул скалу и стал спускаться вниз в долину, и Мусква засеменил за ним так же, как это делал и вчера. Медвежонок чувствовал себя вдвое больше и вдвое сильнее, чем накануне, и уже больше не скучал по материнскому молоку. Тир быстро просветил его, и из него получился хищник. И медвежонок уже предчувствовал, что они возвращались теперь к тому самому месту, где вчера вечером совершали тризну.

Они были на полпути с горы, когда ветер донес до Тира нечто и заставил его остановиться на некоторое время и с глухим, глубоким ревом злобно ощетинить на спине густую шерсть. Запах, который он уловил, донесся до него со стороны его скрытых запасов и составлял для него нечто такое, чего он вовсе не намерен был терпеть именно в этом самом месте. Он ясно ощутил присутствие другого медведя. Это нисколько не обеспокоило бы его при обыкновенных обстоятельствах и не расстроило бы его и в том случае, если бы этот медведь оказался самкой. Но запах шел со стороны солнца и как раз от того самого места, где он скрыл в расщелине между кустами можжевельника своего карибу. Тир уже не останавливался и уже больше не задавал себе вопросов. Ворча на ходу, он стал спускаться так быстро, что Мусква едва за ним поспевал. Они не останавливались до тех пор, пока не дошли до края площадки, находившейся между озерком и можжевеловой зарослью, так что Мусква задыхался и широко раскрыл рот. Затем он насторожил ушки, вгляделся, и каждый мускул на его маленьком тельце напрягся.

В семидесяти пяти ярдах ниже вся их добыча была разворованной. Вором оказался большой черный медведь. Это был великолепный представитель своей расы. Он, может быть, весил пуда на три-четыре меньше, чем Тир, но был почти так же высок, и его шерсть лоснилась на солнце, как соболий мех, – вообще это был громаднейший и сильнейший зверь, ворвавшийся во владения Тира, и притом не на один день. Он вытащил из-под земли труп карибу и, несмотря на то, что на него глядели Тир и Мусква, преспокойно его пожирал.

Мусква вопросительно поглядел на Тира. «Что же нам теперь делать? – казалось, хотел он спросить. – Ведь так он съест весь наш завтрак!»

Медленно, но очень спокойно Тир стал покрывать эти последние семьдесят пять ярдов. Казалось, что теперь он вовсе даже и не спешил. Когда они добрались наконец до лужка и находились ярдах в тридцати или сорока от захватчика, Тир остановился опять. В его позе не было ровно ничего угрожающего, но шерсть на плечах ощетинилась так, как этого еще ни разу не замечал Мусква. Черный медведь посмотрел на них из-за своей еды, и вслед за тем целые полминуты оба они не отрывали глаз друг от друга. Медленно, точно маятник, голова Тира стала раскачиваться с боку на бок; черный застыл на месте, как сфинкс. В четырех или пяти футах от Тира стоял Мусква. Чисто по-ребячьи он догадывался, что очень скоро должно было произойти нечто интересное, и так же по-детски готов был поджать под себя свой коротенький хвостик и броситься вместе с Тиром бежать или выступить с ним вперед и ринуться в бой. Он был крайне удивлен тем, что голова Тира стала раскачиваться, как маятник. И вся природа понимала, что должны были обозначать эти покачивания.

«Берегись! Гризли уже закачал головой!» – сделал бы первое предостережение охотник в горах.

Черный медведь понял это и, как и все другие медведи во владениях Тира, должен был бы отступить назад, круто повернуться и начать удирать. Тир предоставил ему для этого достаточно времени. Но черный медведь был новичком в этой долине, возможно, что еще ни одного раза не был бит, и считал здесь хозяином только самого себя. Он не двинулся с места. И первое грозное ворчание последовало именно со стороны черного.

Опять, медленно и совершенно спокойно Тир выступил вперед – и на этот раз прямо на своего врага. Мусква последовал было за ним, а потом остановился и пополз на животе. В десяти футах от останков карибу Тир остановился снова, и на этот раз его голова закачалась еще быстрее, и низкий, раскатистый рев вдруг вырвался из его полуоткрытой пасти. Черный медведь оскалил свои белые клыки, и Мусква испугался и заплакал. Опять Тир стал подходить каждый раз всего только на один фут, и на этот раз его пасть уже волочилась по самой земле, а громадное тело горбилось. И все еще черный медведь вызывающе не трогался с места.

Когда же наконец они сошлись настолько близко, что между их мордами едва мог уложиться деревянный аршин, то последовала пауза. Пожалуй, целых полминуты они походили на двух обозлившихся друг на друга людей, из которых каждый упорством своего взгляда старался внушить другому ужас. Мусква дрожал, как в лихорадке, и плакал; он плакал так горько и безутешно, что его вздохи услышал Тир. То, что последовало затем, произошло так быстро, что Мусква перепугался не на жизнь, а на смерть, лег на живот и оставался без движения, как камень. С яростным, громким ревом, присущим одному только гризли и никакому другому животному во всем свете, Тир бросился на черного медведя. Черный немножко подался назад, но настолько, чтобы иметь возможность броситься на него со своей стороны, если они начнут сходиться грудь с грудью. Он повалился на спину, но Тир был слишком опытен, чтобы пойматься на такую коварную удочку и дать черному медведю возможность распороть ему живот задней ногой, а потому вонзил своему врагу в плечо зубы до самой кости. В то же время он нанес ему страшный удар левой лапой. Но Тир был копателем, и потому когти у него были тупы, тогда как черный медведь раскопками не занимался, а был ползуном по деревьям, и потому когти у него были остры, как ножи. Как ножи, вонзились они Тиру в его уже раненное плечо, и свежая кровь брызнула из него во все стороны.

С ревом, от которого, казалось, сотряслась вся земля, громадный гризли откинулся назад и поднялся на задние лапы во всю свою девятифутовую вышину. Этим он дал предостережение черному. Даже после этой первой схватки его враг мог бы отступить спокойно, и он не преследовал бы его. Но это была дуэль на смерть! Черный медведь не только ограбил его. Он открыл у него старую рану, и притом рану, нанесенную человеком! Минутой раньше Тир сражался бы с ним по всем правилам дуэли, без малейшей злобы или желания убить. Но теперь он уже рассвирепел. Он широко разинул пасть, губы его поднялись и обнажили белые зубы и красные десны; мускулы на носу напряглись, как струны, и между глазами появилась складка, точно щель, вырубленная топором на сосновой колоде. Его глаза сверкали, как два граната; их зеленовато-черные зрачки совершенно потерялись в засверкавшем в них огне. Глядя в этот момент на Тира, можно было сказать с уверенностью, что один из них после этой дуэли не останется в живых.

Тир был не из «стоячих» дуэлянтов. Он оставался на задних ногах всего только шесть или семь секунд и, как только подошел к нему черный медведь, он тотчас же опустился на все четыре ноги. Черный предупредил его как раз на полпути, и после этого в течение нескольких минут Мусква прижимался к земле все ближе и плотнее и, наблюдая за начавшейся борьбой, тоже стал сверкать глазами. Борьба становилась беспощадной. Это была драка, какой еще не было видано ни разу во всех джунглях и на всех этих горах, и рев от нее разносился по всей долине. Как два человеческих существа, оба гиганта пускали в ход свои могучие передние лапы, в то время как зубами и задними лапами они старались только распороть и разорвать друг друга на части. Целые две минуты они стояли, крепко обнявшись, и затем повалились оба на землю. Черный медведь жестоко действовал когтями; Тир главным образом пускал в ход зубы и свою ужасную правую заднюю ногу. Он не старался передними лапами бить своего врага, но только держал его ими или же отбрасывал его прочь. Он стремился подобрать его под себя, как сделал это с карибу, из второго выпустил потом все внутренности. То и дело он вонзал в мускулы врага свои длинные клыки; но в работе клыками черный медведь оказался еще проворнее, и правое плечо Тира в буквальном смысле слова было разорвано на куски, когда дело дошло до зубов. Мусква слышал, как они щелкали ими в воздухе; он слышал, как зубы одного ударялись о зубы другого, как болезненно трещали у них кости, и видел, как черный медведь вдруг повалился на бок, точно у него подломилась спина, и как Тир схватил его за горло.

И черный медведь все еще старался от него отбиться, хватая его ослабевшими уже челюстями, тогда как гризли еще плотнее сжимал ему горло зубами. Мусква вскочил на ноги. Он все еще дрожал от страха, но испытывал уже какое-то новое и странное ощущение. Это вовсе не была игра, в какую он обыкновенно играл со своей матерью.

В первый раз в жизни он увидал настоящую драку, и трепет зажег в нем кровь и потряс все его маленькое тело. С тихим, чисто детским ворчанием он тоже бросился вперед. Его зубки безобидно стали вонзаться в густую, длинную шерсть черного медведя и тянуть его за волосы. Он тащил за них и ворчал; он бросался на врага передними лапками и, охваченный слепой и безотчетной ненавистью, вырывал из него волосы целыми прядями. Черный медведь распростерся на спине, и одна из его задних лап полоснула Тира вдоль всего тела от груди до промежности. От такого удара выскочили бы кишки из карибу или оленя; после него на животе у Тира осталась красная, открытая, кровоточащая рана в три фута длиной. Чтобы это не повторилось во второй раз, гризли навалился на черного медведя сбоку, и его второй удар пришелся как раз по Мускве. Он дал ему такого шлепка ладонью, что медвежонок отлетел на двенадцать футов в сторону, точно брошенный камень.

Но теперь он уже рассвирепел. Он широко разинул пасть, губы его поднялись и обнажили белые зубы и красные десны…

В это время Тир разжал челюсти, выпустил из них горло своего врага и отвалился от него в сторону на два или на три фута. Он истекал кровью. Ею залиты были плечи, грудь и спина черного медведя; целые куски мяса были у него вырваны из тела; он хотел было подняться, но Тир насел на него опять. На этот раз он нанес ему уже самый смертельный удар. Его громадные челюсти сжались в мертвой хватке в верхней части носа черного медведя. Последовал ужасный треск – и дуэль окончилась. После этого черный медведь уже не мог больше оставаться в живых. Но Тир этого еще не знал. Теперь уж для него было легко пустить в ход когти задних лап. Целых десять минут после этого он продолжал колотить, точно молотом, и рвать черного медведя на части, хоть тот давно уже был мертв. И когда он уже окончательно справился с ним, то на место дуэли было страшно взглянуть. Земля была вся взрыта и пропитана кровью; по ней были раскиданы клочья шкуры и куски мяса; а сам черный медведь лежал разодранный пополам от начала и до конца.

А за две мили отсюда, бледные и чуть дыша от волнения, скорчившись у камня на горном скате, на них смотрели в свои зрительные аппараты Лангдон и Брюс. На таком расстоянии они были свидетелями ужасного зрелища, хотя и не могли видеть медвежонка. Когда Тир остановился наконец, тяжело дыша и истекая кровью, над своей бездыханной жертвой, Лангдон опустил бинокль.

– Ужас, что такое!.. – проговорил он.

Брюс вскочил на ноги.

– Идем! – воскликнул он. – Черный медведь погиб! Если мы попадем вовремя, то и гризли будет наш!

А там, внизу, на лугу, Мусква подбежал к Тиру с куском еще теплой шкуры в зубах, и Тир опустил свою большую, истекавшую кровью голову и в первый раз высунул красный язык и ласково стал лизать им мордочку Мусквы. Маленький рыжеголовый медвежонок показал себя героем и, может быть, Тир это заметил и понял.

Глава X

На перевале

Ни Тир, ни Мусква даже и не подошли к останкам карибу после этой дуэли. Тиру было вовсе не до еды, а Мусква так дрожал от возбуждения и страха, что не смог бы проглотить и куска. Он все еще продолжал трепать кусок черного меха и ворчал и рычал так, точно сам покончил с тем, что было только начато другим. Это выходило у него совсем по-детски. Несколько минут гризли простоял, понурив громадную голову, и кровь вытекала из него и собиралась под ним целыми лужами. Он смотрел на долину. Ветра почти не было, он так был незаметен, что нельзя было разобрать, с какой стороны он дул. Но один из горных бризов все-таки долетел до Тира, когда он смотрел на восток. И вместе с ним до него донесся чуть слышный, но ужасный запах человека!

Выйдя из состояния летаргии, в которое Тир позволил себе погрузиться на один момент, он вдруг пришел в себя, встряхнулся и заревел. Его ослабевшие мускулы вновь напряглись. Он поднял голову и понюхал воздух. Мусква прекратил свое тщетное единоборство с куском меха и тоже понюхал воздух. В нем теперь ясно ощущался человечий запах, потому что Лангдон и Брюс уже подбегали к ним со всех ног и были все в поту, и этот запах человеческого пота еще более сгущал воздух. Это исполнило Тира новой яростью. Во второй уже раз он почуял этот запах, будучи раненным и истекая кровью. В нем уже ассоциировались запах человека и боль, и теперь и то и другое вдвойне обрушилось на него. Он повернул голову и заворчал, глядя на изуродованное тело большого черного медведя. Затем он с угрозою зарычал навстречу ветру. Он совсем не собирался бежать. Если бы в эти минуты Брюс и Лангдон находились от него так близко, что он мог бы до них достать, то им пришлось бы считаться с такой его яростью, которую уже ничем нельзя было бы сдержать и которая стерла бы с лица земли самые их имена.

Но направление ветра переменилось, и наступила абсолютная тишина. Долина по-прежнему мурлыкала, как кошка, от бежавшей воды; со скал сурки по-прежнему посылали куда-то свои нежные свистки; на болоте взлетали, размахивая белоснежными крыльями, журавли. Все это успокаивало Тира, как нежная рука женщины утишает гнев мужчины. Еще пять минут он продолжал ворчать и обижаться на то, что потерял в воздухе запах человека; но эти ворчание и обида стали в нем постепенно стихать, и наконец он повернулся и медленно направился к проходу, по которому еще так недавно спускался сюда вместе с Мусквой. Мусква побежал следом за ним.

Глубокое ущелье скрыло их со стороны долины, когда они стали подниматься наверх. Дно его было сплошь покрыто камнями и шифером. Раны, которые Тир получил во время драки, совсем не походили на огнестрельные; они с первых же минут перестали кровоточить, и он уже не оставлял позади себя красных кровяных пятен. Ущелье привело их к первому хаосу из камней на полпути к вершине горы, и здесь они почувствовали себя еще более скрытыми от наблюдений со стороны долины. Они остановились, попили из лужицы, образовавшейся от растаявшего снега на самой вершине, и отправились дальше. Тир не остановился, когда они добрались до той площадки, на которой ночевали. И на этот раз Мусква уже не так устал, когда они до нее дошли. За два дня в маленьком рыжеголовом медвежонке произошла большая перемена. Он был уже не такой круглый и пушистый, но зато стал сильнее – значительно сильнее; он окреп и под руководством Тира быстро перешел от медвежьего детства к юности.

Было очевидно, что Тир бывал на этой площадке еще и раньше и потому знал, куда он идет. Он поднимался все выше и выше и, казалось, хотел упереться прямо в отвесную скалу. Путь Тира лежал прямо к большой щели, чуть-чуть пошире его тела, и он пролез в нее и вышел наконец на край такой дикой и такой каменистой скалы, каких Мусква не видел еще никогда. Место походило на громадную каменоломню и тянулось в таком виде почти до самой вершины горы. Идти по тысячам острых камней среди этого хаоса для Мусквы было почти невозможно и, когда Тир стал вскарабкиваться на ближайшие камни, чтобы перелезть через них, Мусква остановился и стал плакать. В первый раз он признал себя беспомощным и, когда он увидел, что Тир не обратил на его плач ровно никакого внимания и продолжал лезть дальше, страх обуял все его существо, и он стал так громко просить о помощи, как только мог, и в то же время суетливо разыскивал себе дорогу между камней. Совершенно равнодушный к положению медвежонка, Тир продолжал свою дорогу, пока наконец не оказался в полных тридцати ярдах впереди него. Тогда он остановился, с облегчением огляделся по сторонам и стал поджидать.

Это ободрило Мускву, и он стал вскарабкиваться и в своих усилиях добраться до Тира заработал не только когтями, но даже носом и зубами. Потребовались целые десять минут, чтобы долезть наконец до того места, где поджидал его Тир, и это вполне ему удалось. И вдруг все страхи его исчезли. Тир стоял на белой узенькой тропинке, гладкой, как пол, около восемнадцати футов шириной. Это была необыкновенная и как-то таинственно выглядевшая тропинка, и самое место, по которому она шла, казалось каким-то странным. Можно было подумать, что ее пробивали здесь тысячи рабочих, которые работали здесь своими молотами и выламывали целые тонны камней и шифера и засыпали пространства между выбоинами мелким щебнем, чтобы сделать из нее хотя и узкую, но гладкую дорогу, которая потом оказалась в одних местах точно усыпанной мельчайшим песком, и в других – точно залитой цементом. Но вместо каменщиков ее проложили копыта сотен, а может быть, даже и тысяч поколений горных баранов. Это была козья и баранья тропа через горный хребет. Первые рогатые прошли здесь, быть может, еще раньше, чем Колумб открыл Америку – так много лет понадобилось бы, чтобы проторить в скалах такую гладкую дорогу простыми копытами! Тир пользовался ею во время своих перевалов через горный кряж из одной долины в другую, и, кроме него, ею же пользовались еще чаще и другие животные. Когда он стоял на ней и поджидал к себе Мускву, то оба они услышали приближавшееся к ним какое-то странное бормотанье. Футах в пятидесяти или сорока от них тропинка круто огибала громадный камень, и из-за него-то, медленно спускаясь по тропинке, и показался вдруг крупный дикобраз.

Существует на всем Севере закон, что человек не должен убивать дикобраза. Он считается другом заблудившегося человека, потому что сбившийся с пути и изголодавшийся путник или охотник даже в тех местах, где уже не может найти буквально ничего, всегда может встретить дикобраза; его может легко убить даже ребенок. Он представляет собою в пустыне настоящего юмориста – он вечно счастлив, добродушен, и нет более безвреднейшего существа, чем он. Он беспрерывно болтает и разговаривает сам с собою и во время своих прогулок бывает чрезвычайно похож на подушку, утыканную иголками, которая двигается, не обращая внимания ни на что, точно во сне. Когда этот своеобразный тип спускался прямо на Мускву и Тира, то он весело о чем-то разговаривал сам с собой и чавкал так, что можно было принять эти его звуки за лепет ребенка. Он был невероятно толст и когда, не торопясь, спускался вниз, то его бока и хвост стучали по пути иголками о камни. Он смотрел только на дорогу у самых своих ног. Он был глубоко погружен в свои размышления, которых, вероятно, вовсе не существовало в природе, и заметил Тира только тогда, когда был от него уже всего только в трех или четырех шагах. Тогда он моментально свернулся шариком и стал сильно кричать. После этого он замер, как сфинкс, и только исподтишка поглядывал своими красненькими глазками на громадного медведя.

Тир вовсе не собирался убивать его, но тропинка была узка, а ему надо было по ней идти. Он сделал два шага вперед, и дикобраз повернулся к нему спиной и приготовился нанести ему удар своим сильным хвостом. На этом хвосте торчали сотни иголок, и, подойдя почти вплотную к этим иголкам, Тир задержался. Мусква смотрел на все это с любопытством. Он уже был знаком с иголками, так как одной из них, потерянной дикобразом на ходу, уже успел занозить себе ногу. Тир продвинулся вперед еще на один фут, и вдруг, с неожиданным звуком «чок-чок-чок», самым коварным, на какой только бывает способен дикобраз, способом он бросился на Тира задом, и его широкий, толстый хвост взметнулся в воздухе с такой силой, что выскочившие из него иголки могли бы на четверть дюйма вонзиться в дерево. Но, промахнувшись, он натопорщился снова, и, чтобы не задерживаться, Тир влез на камень и обошел своего врага. Здесь он стал поджидать к себе Мускву. Дикобраз был безгранично удовлетворен своим триумфом. Он встряхнулся, привел в порядок свои иглы и стал спускаться как раз на Мускву, в то же время добродушно замурлыкав вновь. Инстинктивно медвежонок прижался к краю тропинки и дал ему дорогу. Пока он вскарабкивался к Тиру, дикобраз уже был в четырех или пяти футах ниже его и целиком был занят своим путешествием.

Приключениям на козьей тропе еще не суждено было окончиться, так как не успел еще дикобраз укрыться в безопасное место, как из-за увесистого камня вдруг показался барсук, шедший по его следам и предвкушавший лакомую еду по еще теплому запаху. Этот достойнейший горный негодяй был раза в три больше Мусквы и весь состоял из мускулов, костей, когтей и острых зубов, готовых немедленно же вступить в борьбу. У него были белые отметины на носу и на лбу; ноги у него были короткие и толстые, хвост пушистый, а когти на передних ногах были такие же длинные, как у медведя. Тир немедленно встретил его ворчанием, которое должно было служить для него предостережением, и барсук тотчас же из страха за свою жизнь убрался с дороги. Тем временем дикобраз все еще шел вперед и вперед, подыскивая для себя новое пастбище, разговаривал сам с собой и распевал песни и, совершенно позабыв о том, что случилось всего только две минуты тому назад, не сознавал того, что Тир спас его от верной смерти, такой же верной, как если бы он сам свалился в пропасть глубиной в тысячу футов.

Почти целую милю Тир и Мусква шли по этой протоптанной тропе, поднимаясь все выше и выше, пока наконец не добрались до самой вершины горного кряжа. Теперь они были на добрых три четверти мили над долиной, по которой тек ручей, и местами этот кряж, вдоль которого шла козья тропа, был настолько узок, что они могли видеть с каждой стороны его по долине. Для Мусквы все находившееся внизу представлялось точно в зеленовато-золотом тумане; глубины казались безграничными; лес вдоль потока казался только узенькой черной полоской, а группы хвойных деревьев и кедров, росшие, как целые парки, казались отсюда небольшими терновыми кустарниками и ивняком. Здесь, на самой вершине, уже дул резкий ветер. Он хлестал по Мускве с каким-то странным ожесточением, и то и дело медвежонок чувствовал таинственный и очень неприятный холодок от хрустевшего под его ногами снега. Два раза какая-то громадная птица взлетала как раз около него. Это была самая большая птица из всех, каких он видел, – орел. Во второй раз она подлетела к нему так близко, что он слышал шорох ее крыльев и видел большую хищную голову и грозные когти. Тир окрысился на нее и заворчал. Если бы Мусква был один, то ему было бы не миновать этих когтей. Но с ним был Тир, и когда орел в третий раз описал круг, он сделал это уже значительно ниже их. Громадная птица нацелилась уже на другую жертву. Запах этой новой дичи долетел и до Тира и Мусквы, и они остановились.

Может быть, всего только в ста шагах под ними находилась голая площадка из шифера и на этой площадке, греясь на теплом солнышке, нежилось целое стадо горных овец, жевавших свою утреннюю жвачку. Их было штук тридцать, большинство – овцы и их ягнята. Три громадных рогатых барана лежали на снежку несколько поодаль, к востоку.

Со своими шестьюфутовыми крыльями, распростертыми, точно два соединенных между собою веера, орел продолжал описывать круги и при этом так тихо, как это делало бы перышко, летевшее по ветру. Овцы и даже старые бараны вовсе и не подозревали над собой такой опасности. Большинство ягнят лежало около своих матерей, но трое наиболее легкомысленных из них бродили в сторонке и, поигрывая между собой, весело прыгали. Хищные глаза орла устремились именно на них. Как вдруг он отлетел от них далеко прочь и остановился против ветра на расстоянии выстрела; затем он грациозно повисел в воздухе и вместе с порывом ветра полетел назад. Во время этого полета он совершенно не двигал крыльями, все увеличивал и увеличивал свою скорость и вдруг, точно ракета, бросился прямо на ягнят. Казалось, что это явилась и скрылась какая-то тень, и только жалобный, полный страдания крик указывал то направление, по которому улетел орел. И там, где бегали три барашка, осталось только два.

На площадке тотчас же произошло общее смятение. Овцы стали бегать взад и вперед и громко блеять. Три барана вскочили на ноги и остановились как вкопанные, высоко подняв свои громадные, готовые к бою рога, и стали оглядывать глубины и высоты, подозревая в них новые опасности. Один из них заметил Тира и глубоким, дребезжащим блеяньем, которое охотник мог бы различить за целую милю, сделал предупреждение своим овцам. Дав этот сигнал опасности, он бросился по скату вниз, и в следующий момент послышался стук сотен копыт, барабанивших дробью по скату и сбивавших по пути камешки и булыжники, которые, гремя и стуча, катились вниз с горы, увлекая за собой новые и новые камни, пока наконец вслед за овцами не посыпался целый дождь. Это было в высшей степени интересно для Мусквы, и он простоял бы еще долгое время, чтобы посмотреть на то, что происходило перед его глазами и что могло бы еще произойти, если бы Тир не повел его за собой далее.

Через несколько времени козья тропа стала спускаться в долину, с верхнего края которой Тир был изгнан первыми выстрелами Лангдона. Теперь он и Мусква находились уже в шести или восьми милях к северу от того леса, в котором охотники расположились лагерем. Еще час путешествия – и голые шиферные места и серые скалы были уже опять над ними, а они сами спускались в пышные, зеленые луга. После скал, резкого ветра и страшного выражения, которое Мусква видел в глазах у орла, теплая и уютная долина, в которую они спускались все ниже и ниже, казалась ему земным раем.

Было вполне очевидно, что у Тира было что-то свое на уме. Теперь уж он больше не скитался. Он шел напрямик к определенной цели. Низко опустив голову, он твердо держал курс на север, и компас не мог бы прямее показывать путь к нижним водам Скины. Он казался необыкновенно занятым, и Мусква, храбро ковылявший позади него, только задавал себе вопросы, остановится ли он когда-нибудь, чтобы отдохнуть, и может ли быть что-нибудь более прекрасное на белом свете для громадного гризли и для него, маленького медвежонка, чем эти залитые солнцем пологие горные скаты, на которые Тир, казалось, не обращал ни малейшего внимания.

Глава XI

На месте поединка

Если бы не Лангдон, то в день дуэли между двумя медведями произошло бы еще несколько потрясающих случайностей, которые повлекли бы за собой новую и еще более страшную опасность для Тира и Мусквы. Через три минуты после того, как, еле дыша и обливаясь потом, охотники прибежали к месту кровопролитного происшествия, Брюс уже собрался отправиться в погоню за Тиром. Он знал, что громадный гризли еще не успел скрыться далеко, и был уверен, что он отправился в горы. Он нашел на песке у входа в ущелье следы Тира как раз в то самое время, когда гризли и рыжеголовый медвежонок находились уже далеко наверху, на козьей тропе.

Никакими доводами он не мог поколебать Лангдона. Тронутый до глубины души тем, чему ему пришлось быть свидетелем и что он видел перед собой сейчас, охотник-натуралист наотрез отказался покинуть залитое кровью и взрытое место, на котором до последней капли крови дрались гризли и черный медведь.

– Если бы я даже знал, что мне не придется сделать ни одного выстрела, – сказал он, – то и тогда я приехал бы сюда за пять тысяч миль, чтобы только посмотреть на это место. О нем стоит подумать, Брюс, и стоит на него поглядеть. Если здесь заключается какая-то тайна, то я хотел бы ее постичь.

В десятый раз Лангдон обошел место дуэли, приглядываясь к взрыхленной земле, к громадным лужам крови, к клочьям содранной шкуры и к ужасным ранам на теле мертвого медведя. Целые полчаса Брюс обращал на все это меньше внимания, чем на останки карибу. Затем, к концу этого времени, он подозвал Лангдона к опушке можжевеловой рощицы.

– Вы хотели тайны, Джимми, – обратился он к нему, – так вот она к вашим услугам.

Он вошел в можжевеловые кусты, и Лангдон последовал за ним. Пройдя несколько шагов под ветвями, Брюс остановился и указал на яму, в которую Тир спрятал мясо. Вся яма была испачкана кровью.

– Вы правы, Джимми, – сказал он. – Ваши догадки верны. Наш гризли – действительно мясоед. Вчера вечером он убил здесь на лугу карибу. И я знаю, что это именно гризли убил его, а не черный медведь, потому что это доказывают оставленные им по опушке леса следы. Идемте. Я покажу вам то место, где он расправился с карибу.

Они вышли на лужок, и он указал Лангдону то место, где был истерзан Тиром молодой карибу. Там еще оставались куски мяса и большие пятна крови, свидетельствовавшие о той тризне, которую справили Тир и маленький медвежонок.

– Уже наевшись, он стащил под можжевельник остов карибу, – продолжал Брюс. – Сегодня утром пожаловал сюда черный медведь, вынюхал это мясо и стащил его. Тогда явился сюда и гризли, чтобы совершить свой утренний завтрак – и вот чем все это разрешилось! История, которую вы так искали – к вашим услугам, Джимми!

– Но ведь он вернется сюда опять? – спросил Лангдон.

– Ни за что на свете! – воскликнул Брюс. – Он уже не дотронется до этого карибу, как бы сильно ни проголодался. Запах этого места отныне для него – яд.

После этого Брюс оставил Лангдона с его думами на поле сражения одного, а сам отправился по следам Тира. В тени можжевельника Лангдон провел в записывании впечатлений целый час, часто поднимаясь, чтобы установить новые факты или проверить те, которые уже были в его распоряжении, а тем временем горец шаг за шагом продвигался к проходу. После Тира не осталось на земле ни малейшего пятнышка крови, но там, где другие все равно не смогли бы обнаружить ничего, Брюс все-таки нашел кое-какие данные, свидетельствовавшие о том, что Тир проходил именно здесь. Когда он возвратился к Лангдону, который в это время уже закончил свои заметки, лицо его сияло от удовольствия.

– Он прошел через горный хребет, – сказал он отрывисто.

Был уже полдень, когда они перебрались через вулканический хаос камней и дошли по протоптанной козами и баранами тропинке до того места, откуда Тир и Мусква наблюдали орла и стадо овец. Здесь они позавтракали и осмотрели всю окрестность в зрительную трубу и бинокль. Брюс все время молчал. Затем он опустил свою трубу и обратился к Лангдону.

– Я полагаю, – сказал он, – что теперь для нас ясно все. Он прошел через эти две долины, тогда как мы со своим лагерем забрались слишком к югу. Видите вы вон тот лесок? Вот именно там нам следовало бы остановиться. Что вы скажете относительно того, чтобы нам вернуться назад через Дивайд, захватить лошадей и двинуться сюда уже потом?

– То есть оставить нашего гризли до завтра?

Брюс утвердительно кивнул головой.

– Мы не можем в одно и то же время и преследовать его и оставлять наших лошадей на привязи в глубокой долине, далеко позади себя.

Лангдон сложил бинокль и поднялся на ноги. Затем он вдруг насторожился.

– Что это? – спросил он.

– Я ничего не слышал, – ответил Брюс.

С минуту они простояли рядом и прислушивались. Порыв ветерка пронесся мимо их ушей и замер.

– Вот опять! – проговорил Лангдон, и в его голосе послышалось возбуждение.

– Собаки! – воскликнул Брюс.

– Да, да, собаки!

Они наклонились вперед, насторожились, и издалека, чуть-чуть слышно, до них донесся лай гончих собак.

Это пришел Метузин и уже разыскивал их в долине!

Глава XII

Тайны новых мест

Звериный ум Тира прибавил к двум два и хотя, быть может, не сумел получить в итоге четыре, тем не менее его арифметика была достаточно точна для того, чтобы убедить его, что идти прямо на север было для него наиболее безопасно. В то время, как Лангдон и Брюс добрались уже до самой высшей точки козьей тропы и прислушивались к отдаленному лаю собак, маленький Мусква находился в отчаянном положении. Следование за Тиром стало походить для него на игру в пятнашки и не давало ему ни минуты отдыха. Сойдя с козьей тропы, они целый час шли до того места в долине, где находился водораздел двух речек. С этого места один ручей спускался к югу и впадал в озеро Теклу, а другой тек на север и впадал в Бабину, которая составляла собой приток Скины. Они очень быстро спустились в еще более низменную долину, и здесь в первый раз Мусква попал в заливные луга, где ему приходилось пробираться сквозь высокую, густую траву, из-за которой он не мог видеть ровно ничего и только определял по слуху, где пробирался впереди него Тир. Речка становилась все шире и глубже, и по временам им приходилось проходить мимо темных, спокойных прудков, которые казались им необыкновенно глубокими. Эти прудки с первой же минуты как-то очаровали Мускву. Иногда Тир останавливался и обнюхивал их берега. Он как будто охотился и, казалось, никак не мог набрести на дичь, и всякий раз, как он отправлялся в путь далее, Мусква был уверен, что не выдержит и издохнет от усталости.

Они находились в добрых семи милях к северу от того места, с которого Брюс и Лангдон обозревали в бинокль окрестность, когда добрались наконец до какого-то озера. Оно показалось Мускве мрачным и негостеприимным, так как до сих пор он видел в ложбинах одни только ярко освещенные лужицы и прудки. Почти у самого берега рос лес. В некоторых местах он казался совсем черным. Какие-то странные птицы противно кричали в камышах. Кругом стоял какой-то странный, тяжелый запах, пахло чем-то таким, что заставляло медвежонка облизываться и чувствовать голод. Минуты две Тир стоял не двигаясь и нюхал этот висевший в воздухе запах.

Пахло рыбой.

Гризли медленно стал обходить берег озера. Скоро он наткнулся на устье ручейка, впадавшего в это озеро. Он был не более двадцати футов в ширину, он был темен, спокоен и глубок, как само озеро. Тир поднялся вверх по этому ручейку ярдов на сто, пока наконец не дошел до того места, где несколько упавших через него деревьев образовывали запруду. У этой запруды вся вода была покрыта зеленью. Тир знал, что должно было находиться под этой зеленью, и очень осторожно взобрался на деревья.

Он остановился как раз на самой средине ручья и правой лапой отогнал в сторону зелень, так что там образовалось совершенно чистое пространство воды. Мусква блестевшими от любопытства глазами наблюдал за ним с берега. Он догадывался, что Тир принялся за добывание еды, но как он это сделает и что добудет из воды – это интересовало его сверх меры, несмотря на тяжкую усталость. Тир растянулся во всю свою длину и лег на живот, свесив голову и правую лапу с бревен. Затем он погрузил эту лапу на целый фут в воду и стал терпеливо ожидать. Он видел все ясно, до самого дна ручья. Некоторое время он видел только это дно, валявшиеся на нем палки да торчавший сбоку корень дерева. Затем под ним проплыла какая-то длинная тень; это была огромная форель. Для Тира она плыла слишком глубоко, и он не сделал ни малейшего движения, чтобы ее поймать. Он терпеливо ожидал. Скоро его терпение было вознаграждено. Из-под зелени всплыла прекрасная красно-пятнистая форель, и так внезапно, что Мусква даже взвизгнул от ужаса, громадная лапа Тира плеснула в воздух целым дождем воды, и рыба шлепнулась на землю как раз в трех футах от медвежонка. Тотчас же Мусква набросился на нее. Пока она билась и трепетала, он уже вонзил в нее свои острые зубки. Тир поднялся на бревнах, но когда увидел, что Мусква уже распоряжается рыбой по-своему, снова принял свою прежнюю позицию. Не успел еще Мусква окончить свою первую жертву, как новый фонтан брызг взвился в воздухе и на берег, кувыркаясь на лету, упала другая форель. На этот раз Тир поспешил к ней сам, так как испытывал голод.

Это был роскошный завтрак, который они имели у тенистого ручья в тот ранний полдень. Пять раз Тир вытаскивал рыбу из-под зеленой пены, но ни за какие деньги Мусква не съел бы больше того, сколько съел уже от первой рыбы. После этой своей тризны они разлеглись в прохладном, укромном местечке около запрудивших речку стволов. Мусква спал некрепко. Он начинал понимать, что его жизнь не являлась для него простой шуткой и целиком зависела от него самого, и уши его поэтому прислушивались уже сами собой к малейшему звуку. Всякий раз, как Тир шевелился или тяжело вздыхал, Мусква был уже настороже. После марафонского бега за гризли в этот день он был полон беспокойства, какой-то странной боязни, что он может потерять своего громадного друга и кормильца. Но Тир и не проявлял никакого намерения покинуть своего маленького друга. Он уже полюбил его.

Не одно только желание покушать рыбки и не один только страх перед врагами заставили Тира пробраться в эту страну. Всю последнюю неделю он испытывал какое-то все возраставшее беспокойство, которое достигло своей высшей точки в эти последние два или три дня бегства и самозащиты. Он был полон какого-то странного и неудовлетворенного желания, и, пока Мусква спал по-детски у себя под кустом, уши Тира прислушивались к малейшим звукам, и нос то и дело внюхивался в воздух. Ему нужна была самка. В это время он питался одной только рыбой, и чем более он ел ее, тем сильнее становился шедший от него рыбный запах. Едва ли Тир догадывался, что именно этот самый запах пятнистой форели и привлекал к нему его возлюбленную. Во всяком случае он ел рыбу, и от него несло ею на далекое расстояние. Стоял июнь, а в это время он всегда ожидал появления около себя медведицы, которая должна была явиться к нему с западных гор. Он принадлежал к зверям со строго размеренными и установившимися привычками и потому-то и совершал эти свои экскурсии из одной долины в другую, заходя так далеко, что добирался даже до самой Бабины.

За два часа до захода солнца он встал, потянулся и выловил в речке еще три рыбы. Мусква отъел у одной из них голову, а Тир покончил с остальным. Затем они вновь отправились в странствование.

Теперь уже Мусква вступал в новый мир. В нем уже не было прежних знакомых звуков. Веселого рокота вод, как это было в верхних долинах, он уже более не слыхал. Не было уже здесь ни сурков, ни сусликов, ни жирных кротов. Озера были тихи, мрачны и глубоки; у самых корней деревьев, в глубокой тени, стояли лужи, так близко вода подходила к самым лесам. Здесь уже не было камней, через которые нужно было перелезать, а валялись только сырые, полусгнившие стволы деревьев, кучи бурелома и высохшие кустарники. И воздух кругом был совсем другой. Кругом было очень тихо. По временам они проходили по удивительному ковру из мягкого мха, в котором ноги Тира тонули по самые щиколотки. И лес был до странности угрюм и полон таинственных теней, и в нем тучей висел тяжелый запах разлагавшихся растений. Здесь уже Тир шел не так быстро. Молчание, мрачность леса и угнетавший запах, казалось, заставляли его соблюдать особую осторожность. Он выступал не спеша, часто останавливался, оглядывался по сторонам и прислушивался; принюхивался к лужам, стоявшим у самых корней деревьев; каждый новый звук заставлял его останавливаться, опускать голову и прислушиваться. Несколько раз Мусква видел какие-то мрачные тени, перелетавшие с места на место во мраке. Это были большие серые совы, которые по зимам обыкновенно становятся совершенно белыми. И всякий раз, как становилось наиболее темно, они натыкались на пятнистое, увертливое, с хищными глазами существо, которое, как шар, откатывалось в сторону при виде Тира. Это была рысь.

Было еще не совсем темно, когда Тир выбрался, наконец, вполне благополучно на открытое пространство, и Мусква увидел берег речки, а затем и большой пруд. Здесь уже дышалось легко, было тепло и виднелись какие-то новые существа. Это были вовсе не рыбы, и все-таки казалось, что они жили в воде, из которой поднимались четыре конические массы, походившие на копны сена, измазанные сверху грязью. Когда бы Тир ни приходил в эти места, он всегда посещал эту колонию бобров и не отказывал себе в удовольствии пообедать или позавтракать толстым молодым бобром. В этот вечер он не был голоден и спешил. Несмотря на оба эти обстоятельства, он все-таки задержался на несколько минут в тени у самой запруды. Бобры уже принялись за свою вечернюю работу. Мусква скоро понял, что означали эти сверкавшие, двигавшиеся борозды по поверхности воды. В начале каждой такой борозды всегда виднелась темная, плоская голова, и он видел, что большинство этих борозд начиналось в дальнем конце запруды и направлялось прямо к длинной, низкой плотине, которая преграждала воду на сто ярдов к востоку. Эта своеобразная плотина всегда казалась странной для Тира, но, узнавая постепенно жизнь бобров, он стал понимать, что его друзья-инженеры, которых он поедал только случайно, каждой такой новой плотиной старались увеличивать свои владения. Пока он и Мусква смотрели на них, два толстых бобра спилили зубами с дерева обрубок длиной четыре фута, который упал в воду со страшным всплеском, и один из них стал гнать его к месту постройки, тогда как его оставшийся компаньон принялся за новую работу. Вслед за тем последовал треск в лесу и на противоположной стороне запруды – это и там бобры свалили целое дерево. Тогда Тир направился прямо к плотине.

Почти тотчас же в самой средине затона поднялась страшная паника, и последовало шлепанье тел по воде. Приближение Тира заметил самый старый бобр и, чтобы предостеречь своих товарищей, так громко ударил по воде плоской стороной своего хвоста, что показалось, будто раздался ружейный выстрел. Вслед за тем по всем направлениям последовали всплески, и бобры стали нырять в воду. Мусква был так захвачен этим всеобщим возбуждением, что даже позабыл следовать за Тиром.

Он догнал его уже на плотине. Несколько времени Тир осматривал новую работу бобров и затем испытал ее на свой вес. Она оказалась солидной, и по этому мосту, точно специально выстроенному для них, они перешли на более высокий противоположный берег. Ярдах в ста далее Тир набрел на хорошо проторенную стадами карибу тропу, которая часа через полтора вывела его и Мускву, в обход озера, к истоку ручья, текшего на север. Каждую минуту Мусква надеялся, что Тир наконец остановится. Его послеполуденный сон не избавил его от хромоты и от боли в нежных подошвах его лап. С него уже было довольно, и даже более чем довольно этого путешествия, и если бы от его теперешнего желания зависело поступать так или иначе, то следующую милю он прошел бы разве только еще через месяц. В сущности, путешествие это было не так уж трудно, но следовать за Тиром для Мусквы значило все время бежать, подобно тому как толстенький четырехлетний малыш бежит, еле поспевая, за громадным, широко шагающим детиной, отчаянно держась за его большой палец. А Мускве нельзя даже ухватиться за подобный палец. Подошвы у него горели точно в огне; нежный нос был весь в ссадинах от встречных кустов и от острой, как ножи, болотной травы. Но все-таки он еще держался, пока наконец вдоль ручья снова не потянулись пески и ходьба не стала легче. Высыпали на небе звезды – целые миллионы их, – яркие и блестящие, и теперь уж было несомненно, что, как сказал бы индеец племени кри, Тир был намерен совершать свое «всенощное беснование». Как и чем это закончилось бы для Мусквы, об этом можно было бы легко догадаться, если бы дождь, гром и молния не сговорились вместе дать ему наконец покой. Быть может, прошло не более часа; звезды оставались яркими, а Тир носился взад и вперед точно оглашенный, тогда как Мусква еле держался на ногах. Затем на западе что-то глухо заворчало. Ворчание это становилось все громче и громче и приближалось с громадной быстротой – прямо со стороны теплого Великого океана. Тир забеспокоился и стал внюхиваться. Быстрые молнии начали рассекать сгустившийся кругом мрак, который завешивал от них его и Мускву, точно безграничный занавес. Стали гаснуть звезды. Поднялся сильный ветер. А затем пошел дождь.

Тир нашел громадный камень, который отвалился назад, образовав под собой лазейку, и еще до дождя заполз туда вместе с Мусквой. В течение нескольких минут не дождь шел, а было целое наводнение. Казалось, будто часть Великого океана стала сама собой вычерпываться и изливаться на них, и не прошло и получаса, как ничтожный ручеек превратился в бушевавший поток. Молнии и раскаты грома пугали Мускву. При свете вспышек необозримого моря огня он отлично различал около себя Тира, хотя в следующие затем минуты наступала непроглядная темнота. Вершины гор, казалось, срывались со своих мест и скатывались в долину; земля дрожала и сотрясалась – и Мусква старался как можно ближе прижаться к Тиру, пока наконец не спрятался совсем в его густой шерсти, между передними лапами, у самой груди. Тир и сам побаивался этих шумных конвульсий природы, хотя был доволен, что был сух. Когда он промокал от дождя, то ему обыкновенно хотелось, чтобы сияло яркое солнце и чтобы к его услугам был нагретый им утес, к которому он мог бы прислониться.

Еще долгое время после внезапного налета продолжался дождь, но теперь падал уже тихо и споро. Мускве нравилось это и под своей гостеприимной скалой, прижавшись к Тиру, он чувствовал себя великолепно и скоро крепко заснул. Долгие часы Тир прободрствовал один, забываясь сном только иногда, но и во сне оставаясь все время настороже. Вскоре после полуночи дождик прекратился, но было очень темно, поток вышел из берегов, и Тир решил остаться под камнем. Мусква выспался отлично. Когда настал день, то Тир зашевелился и разбудил его. Медвежонок вышел за гризли в открытое пространство, чувствуя себя значительно лучше, чем вчера, хотя ноги у него все еще болели и ломило все тело.

Тир пошел опять вдоль ручья. Потоком залило низкие места и те лужи, на которых роскошно произрастали нежные травы и корешки и в особенности стройные, тонкоствольные лилии, до которых был большим охотником Тир. Но двадцатипятипудовому гризли было трудно насытиться вегетарианской пищей на многие предстоящие впереди часы. Подобно многим двуногим любовникам с расчесанными на обе стороны головы волосами, Тир становился самым пламенным влюбленным, когда наступало для него время любить, что продолжалось всего только несколько дней в целом году. И в течение этих-то дней он усваивал такой образ жизни, что когда овладевала им страсть, то еда и дородность уже теряли для него всякое значение. Другими словами, он на короткое время переставал жить, чтобы есть, а начинал есть только для того, чтобы остаться в живых. Поэтому от еды до еды Мусква почти околевал с голоду.

Но вот наконец в ранние часы полудня Тир дошел до лужи, которой уже никак не мог перейти вброд. Она была футов двенадцать в ширину, и в ней положительно кишела форель. Эта рыба не могла попасть в озеро против течения и потому ей долго приходилось ждать, пока не спадет вода в более глубокие реки Бабину и Скину. Поэтому форели и собирались в этой луже, как в убежище, которое им послужило потом западней. С одного края эта лужа стала не глубже двух футов, а с другого в ней было всего только два дюйма. Немножко подумав над этим, гризли вошел открыто в самую глубокую часть, и со своего возвышенного бережка Мусква видел, как все форели, сверкнув чешуей, бросились на мелкое место. Тир стал медленно к ним приближаться, и вот, когда он остановился от них на глубине не более восьми дюймов, панический ужас напал на рыбу, и все форели, одна за другой, попробовали опять прорваться в глубокое место. То и дело Тир стал поднимать правой лапой кверху брызги воды, и при первом же таком душе Мусква едва не свалился с ног. Вместе с брызгами на него налетела двухфунтовая форель, которую он тотчас же оттащил в сторону и стал уплетать. Такая суматоха поднялась в этом прудке от могучих ударов по воде лапой Тира, что все форели положительно потеряли головы и стали метаться от одного берега к другому, что продолжали делать до тех пор, пока гризли не выкинул на берег более десятка.

Мусква так был занят своей рыбой, а Тир – ловлей, что ни тот ни другой даже не заметили появления нового пришельца. Оба увидели его в один и тот же момент и целые полминуты в удивлении смотрели на него в упор – Тир из своей лужи, а Мусква около своей рыбы, так что не могли даже двинуться с места. Этим посетителем оказался другой гризли, и он так спокойно, точно всю эту рыбу наловил сам, а не Тир, стал ее поедать. Большей обиды и большего вызова, как этот, нельзя было бы сделать во всей медвежьей стране. Даже Мусква почувствовал это и вопросительно посмотрел на Тира. Должна была произойти вторая дуэль, и он стал облизываться от предвкушения жестоких последствий.

Тир, не спеша, вышел из лужи, постоял немного на берегу, и затем оба гризли посмотрели друг на друга, причем пришелец делал это, не отрываясь от рыбы. Ни тот ни другой не ворчал. Мусква не обнаружил с обеих сторон никакой враждебности, и вдруг к его все возраставшему удивлению Тир тоже стал есть рыбу всего только в трех футах от своего оскорбителя!

Возможно, что человек представляет собой венец творения, но когда дело доходит до почтительности к старшим, то он ведет себя не лучше, а во многих случаях даже и хуже, чем гризли; ибо Тир никогда не позволил бы себе ограбить старого медведя, вступить со стариком в бой или согнать его со своей еды, чего иногда вовсе не замечается среди людей. А пришелец оказался дряхлым стариком и к тому же еще больным. Он еще держался на ногах так же высоко, как и Тир, но уже был так стар, что был вдвое уже его в груди и имел до смешного исхудавшие голову и шею. Индейцы имеют для таких медведей особое название: «Куяс-Вапуск», то есть умирающий медведь. Они оставляют его в покое и не тревожат его. Только один белый человек убивает его; другие медведи тоже относятся к нему благодушно и позволяют ему, когда представляется к этому случай, даже подкормиться около них на их же счет. А этот старик уже давно изголодался. Все когти у него выпали, волосы поредели, так что на боках образовались уже целые лысины, и он уже не ел, а жевал жвачку, потому что во рту у него остались одни только красные десны. Если он еще дотянет до осени, то уйдет к себе в берлогу – и это уже в последний раз и навсегда. В ней он и умрет. Но возможно, что он умрет еще и раньше. В последнем случае этот «Куяс-Вапуск» будет точно знать время своей кончины и отправится в какое-нибудь особо скрытое место – в пещеру или в расщелину между скал – и там испустит дух. Ибо на всех Скалистых горах, насколько это было известно Брюсу и Лангдону, не нашлось бы ни одного человека, который набрел бы когда-нибудь на кости или на труп медведя, умершего естественной смертью.

И громадный, загнанный медведь, весь израненный и преследуемый человеком, казалось, понял, что это был последний завтрак «Куяса-Вапуска» на земле, что он был слишком стар, чтобы наловить для себя рыбы, слишком стар, чтобы охотиться, и тем более стар, чтобы накопать себе мягких лилейных луковиц; поэтому он позволил ему есть, сколько бы тот ни захотел, а сам отправился далее с Мусквой, который заковылял у его ног.

Глава XIII

Роман Тира

Еще целые два часа Тир при самых утомительных условиях вел Мускву на север. С тех пор как они покинули козью тропу, они прошли уже целые двадцать миль, и для маленького рыжеголового медвежонка эти двадцать миль казались путешествием вокруг света. При обычных условиях он не ушел бы так далеко от своей родины и на втором году, а может быть, даже и на третьем. Пройдя три или четыре мили от лужи, у которой они оставили старого медведя, Тир вдруг сразу переменил свою манеру идти во что бы то ни стало зигзагами, и несколько позже они еще раз стали взбираться на гору. Они добрались до продолговатого зеленого ската в четверть мили и, к счастью для усталых ног Мусквы, он вывел их на гладкое, плоское, как пол, место, которое, в свою очередь, без малейших с их стороны усилий, привело их на другую долину. Это была та самая долина, на которой Тир убил черного медведя, но только в двадцати милях к югу.

С того момента, как Тир обратил внимание на северные пределы своих владений, в нем вдруг сразу произошла перемена, и за эту перемену Мусква мог бы горячо возблагодарить судьбу, если бы умел говорить. Тир сразу же потерял всякую охоту спешить. Целые пятнадцать минут он простоял на одном месте и все время смотрел вниз в долину и нюхал воздух. Затем он стал медленно спускаться вниз и когда дошел до зеленых лугов и русла речки, то стал лицом прямо к ветру, который дул с юго-запада, и глубоко им задышал. Ветер не принес ему с собой того самого запаха, какого он ожидал, – именно запаха его подруги. И тем не менее инстинкт, который работал в нем гораздо безошибочнее, чем разум, подсказал ему, что она уже находилась или должна была находиться совсем близко от него. Он не принимал во внимание ни случайности, ни болезни, ни того, что ее могли уже убить охотники. Так было всегда, когда он настойчиво искал ее и рано или поздно находил. Он знал ее запах. И он то переходил через ручей, то возвращался назад, но всякий раз так, что ни в коем случае не мог его потерять.

Будучи в любовном настроении, Тир более или менее походил на человека, то есть становился таким же идиотом, как и тот. Его привычки, которые были в другое время так же неподвижны, как и звезды на небе, теперь сводились на нет. Он забывал даже поесть, и всем суркам и кротам наступала лафа. Он становился неутомимым. В поисках он бродил ночью так же упорно, как днем. Вполне естественно, что в такие исключительные часы он совершенно забывал о Мускве. По крайней мере раз десять до захода солнца он пересек взад и вперед ручей, и разочарованный и почти выбившийся уже из сил медвежонок бродил за ним и по пути должен был плавать и барахтаться в воде, так что раз даже чуть не утонул. На десятый или двенадцатый раз, когда Тир опять стал переходить через ручей, Мусква наконец возмутился и пошел своим берегом самостоятельно. Но гризли скоро вернулся к нему обратно.

Вскоре после этого, как раз во время самого захода солнца, случилось нечто неожиданное. Дувший до того легкий, слабый ветерок вдруг повернул прямо на восток и принес с собой с западных скатов, за полмили отсюда, тот самый запах, от которого на целые полминуты Тир так и застыл на том месте, где стоял, а затем со всех ног помчался туда самой нелепой походкой, какою только могут ходить четвероногие. Мусква покатился вслед за ним, как шар, то и дело опасаясь за свою жизнь и чувствуя, как при каждом прыжке земля ускользала у него из-под ног. На пространстве этой полумили он обязательно потерял бы Тира, если бы сам гризли не остановился у подошвы первого подъема, чтобы вновь ориентироваться. Когда он уже влез на этот подъем, то Мусква увидел его наконец и с жалобным криком, чтобы тот его подождал, снова бросился за ним вслед.

С подъема около трехсот ярдов гора спускалась вниз, в котловину, и в ней, в этой котловине, так же внюхиваясь в воздух, как это делал Тир, стояла прекрасная самка гризли и около нее находился ее последний, уже годовалый медвежонок. Тир был от нее всего только в пятидесяти ярдах, когда взобрался на подъем. Здесь он остановился и посмотрел на нее. И Исквао, что значит по-индейски «самка», тоже посмотрела на него. Затем последовало чисто медвежье знакомство. Вся спешка, вся горячность и все пылкие желания, казалось, сразу оставили Тира. И если то же самое испытывала до этого Исквао, то и она вдруг сделалась ко всему крайне равнодушна. Около трех минут Тир стоял и безразлично оглядывался по сторонам, что дало Мускве время отойти назад и спрятаться подальше в ожидании новой дуэли. Так как Тир делал вид, будто находится от Исквао за целую тысячу миль, а может быть, и дальше, то и она со своей стороны сошла с плоского камня и занялась ловлей муравьев и личинок. А чтобы и его не заподозрили в недостатке стоицизма, Тир тоже сорвал пучок травы и съел ее. Исквао подошла к нему шага на два, и Тир придвинулся к ней на столько же, и притом как бы случайно, невзначай, и так они стали подходить один к другому. Это Мускву удивило, пришел в недоумение и старший медвежонок, и оба они сели на задние лапы, как две собаки, один втрое больше ростом другого, и стали выжидать, что будет дальше. Чтобы приблизиться один к другому на расстояние в пять футов, Тиру и Исквао понадобились целые пять минут, и затем оба они стали кокетливо обнюхиваться носами. Поняв это превратно, старший медвежонок подошел к ним поближе. Он был уже того возраста, когда индейцы называют таких медвежат длинным именем «Пипунаскус», то есть «годовичок». Этот годовичок теперь смело подошел к Тиру и к своей матери. Некоторое время Тир, казалось, не замечал его. А затем он вытянул свою правую лапу во всю длину и дал ею Пипунаскусу такого тумака, что тот отлетел на целые две трети пространства, отделявшего их от Мусквы. Мать не обратила ровно никакого внимания на такое унижение своего отпрыска и все еще продолжала любовно обнюхиваться носами с Тиром. Однако Мусква подумал, что это было только интродукцией к другому, беспощадному сражению, и, отчаянно взвизгнув, со всех ног бросился со скалы на Пипунаскуса и навалился на него всем телом.

Пипунаскус был «маменькиным сынком», то есть представлял собой одного из тех медвежат, которые следуют за матерью и во второй сезон, вместо того чтобы приучаться добывать себе пищу самим. Он был сосунком целых пять месяцев; его мамаша сама старалась вложить ему в рот лучшенький кусочек; он был жирный, толстый и блестящий. Одним словом, это был настоящий баловень. С другой стороны, за эти несколько последних дней Мусква действительно сильно возмужал и, хотя был ростом втрое меньше Пипунаскуса, и притом у него болели ноги и ломила спина, – он, как молния, бросился на маменькиного сынка. Еще не пришедший в себя от тумака Тира Пипунаскус при этом нападении на него начал жалобно взывать к матери, прося у нее помощи. Он никогда еще в своей жизни не дрался, и потому тотчас же повалился на спину и затем на бок и стал биться, царапаться и визжать, а Мусква то и дело стал вонзать в его тонкую шкурку свои острые, как иголки, зубы. Как-то Мускве удалось схватить его прямо за нос и глубоко запустить в него зубы, и сладкоежка Пипунаскус только жалобными криками взывал к своей матери, чтобы та спасла его от смерти. На эти его крики Исквао не обратила ровно никакого внимания и все еще продолжала обнюхиваться с Тиром. Под конец, высвободив свой окровавленный нос, Пипунаскус сбил с себя Мускву и бросился бежать от него без оглядки. Мусква храбро последовал за ним вдогонку. Два раза они обежали вокруг котловины и, несмотря на свои короткие ноги, Мусква так загнал Пипунаскуса, что тот в испуге бросился в сторону, забежал за скалу и растянулся под ней. Здесь Мусква принялся за него опять и продолжал бы кусаться и издеваться над ним до последних своих сил, если бы случайно вдруг не увидел Тира и Исквао, которые медленно переваливали через кряж, чтобы уединиться в равнине.

Почти тотчас же он позабыл о драке и стал смотреть во все глаза. Его удивило то, что вместо того, чтобы разорвать эту медведицу на части, Тир преспокойно уходил вместе с ней. Пипунаскус тоже выполз из-за камня и стал глядеть. Тогда Мусква поглядел на Пипунаскуса, а Пипунаскус поглядел на Мускву. Рыжеголовый медвежонок уже стал облизываться, не зная, что ему делать: доставить ли себе удовольствие в предстоящей драке с Пипунаскусом или же подчиниться повелевавшему долгу и последовать за Тиром. Но Пипунаскус не дал ему возможности сделать выбор. С жалобными воплями он помчался вслед за матерью.

Для обоих медвежат настали затем времена испытания. Всю ночь Тир и Исквао провели вместе в густых кустах ивняка и в зарослях можжевельника по берегу ручья. Рано утром Пипунаскус подполз к своей матери поближе, но Тир опять отшвырнул его в самую середину ручья. Это второе видимое доказательство неудовольствия Тира произвело на Мускву такое впечатление, что в данное время оба старших медведя были совершенно не расположены видеть около себя маленьких медвежат, и результатом этого явилось то, что всю ночь напролет Пипунаскус и он провели в воинственном настроении и злились друг на друга. Тир и Исквао больше уже не выходили. Вероятно, за всю ночь они отходили от подошвы горы не более как на двести или на триста аршин, и благодаря этому Мусква получил возможность отдохнуть, но спал все-таки плохо, так как каждую минуту боялся прозевать уход Тира.

Весь следующий день Тир и Исквао оставались в зарослях, и, таким образом, Мускве с утра пришлось добывать себе еду самому. Он любил нежную траву, но она была совсем не питательна. Несколько раз он видел, как Пипунаскус раскапывал землю у самого ручья, и кончил тем, что сам стал сгонять его и обшаривать вырытые им ямки. В них он находил белые, похожие на луковицы, нежные корешки, которые нашел самым сладким и самым вкусным кушаньем из всех, какие когда-либо ел, даже не исключая и рыбы. Там их оказалось много, так что в конце концов он сам принялся за их выкапывание и делал это до тех пор, пока не заболели у него нежные ноги. Но все-таки он был доволен, что с аппетитом поел.

Благодаря Тиру опять разодрались Мусква с Пипунаскусом. Поздним вечером оба старых медведя лежали бок о бок в кустах, когда, без всякого, по-видимому, повода, Тир широко разинул свою громадную пасть и издал низкий, протяжный, оглушительный рев, очень похожий на тот, которым он заревел, когда раздирал на части черного медведя. Исквао подняла голову и тоже заревела так же, но оба оставались во время этой операции в самом благодушном и счастливом настроении. Почему именно во время своего спаривания медведи исполняют такие дуэты, составляет тайну, которую могут объяснить только сами они. Дуэт этот исполнялся около минуты, и в течение этой необыкновенной минуты лежавший в стороне в кустарнике Мусква подумал, что это наступил наконец давно желанный час, когда Тир отколотит мамашу Пипунаскуса. И тотчас же поглядел на Пипунаскуса. К несчастью, в это самое время маменькин сынок выполз из своего укромного местечка, и Мусква бросился на него и не дал ему даже и вздохнуть. Пипунаскус повалился, как толстый ребенок. Несколько минут они кусались, барахтались и царапали друг друга, причем больше всего старался кусаться и царапаться именно Мусква, в то время как Пипунаскус всю свою энергию и все время тратил на отчаянные вопли. Кончилось тем, что старший медвежонок вырвался и вновь обратился в бегство. Мусква бросился догонять его и гнал его перед собой то в кусты, то обратно, то к самому ручью, то назад, то на подъем, то вниз, до тех пор, пока наконец не умаялся сам и не лег на живот отдыхать. В это самое время из зарослей вышел и Тир, и притом совершенно один. Казалось, что за все истекшее время он заметил Мускву только в первый раз. Затем он понюхал ветер, тянувший над долиной и в долину, и после этого круто повернулся и зашагал прямо к отдаленным вершинам, по которым они шли сюда и ранее. Мускву это обрадовало и в то же время удивило. Ему все еще хотелось побежать в кусты, поворчать и потрепать за шкуру мертвого медведя, который должен был еще находиться там, и, между прочим, покончить и с Пипунаскусом. Он помедлил немного, а затем все-таки побежал за Тиром и все время, как и раньше, стал следовать за ним по пятам.

Так закончились роман Тира и первая драка Мусквы. Теперь они вместе следовали опять на восток, чтобы столкнуться со страшной опасностью, которая уже надвигалась на четвероногих зверей, живших в этих горах, – опасностью, которая была безжалостна, от которой не было спасения и которая влекла за собой верную смерть. Немного спустя вышла из зарослей и Исквао и, как и Тир, понюхала воздух. Затем она отправилась в совершенно противоположную сторону, поднялась на горный кряж и медленно, но настойчиво стала продолжать свой путь прямо на запад. Пипунаскус все время бежал за ней.

Глава XIV

Прибытие собак

Когда Тир подошел к подъему, который вел к проходу из одной долины в другую, то он повернул к югу, в те края, которые отстояли от места убийства черного медведя на двадцать миль. Это означало для Мусквы, что он и Тир прощались почти навсегда с Пипунаскусом и его матерью. На деле же Тир испытал только первые радости нормального медвежьего медового месяца и теперь собирался продолжить их наедине и подкормиться. И Исквао также не сразу отправилась к себе домой, хотя и пошла прямо на запад. Послезавтра, если судьбе не будет угодно помешать этому, они встретятся опять и снова разлучатся только на день или на ночь. Так их роман будет тянуться от двух недель до целого месяца, пока Исквао не охладеет, не сделается угрюмой и не отправится к себе домой уже до будущего года, причем ее последнее «прости» Тиру, быть может, выразится в звонкой пощечине ему прямо по морде. Но планы каждой живущей на свете твари часто меняются к худшему; это может относиться также и к медведям.

Простившись с Исквао и с Пипунаскусом, громадный гризли и рыжеголовый медвежонок всю ночь пробродили под звездами без сна. Тир не охотился на дичь. Он взобрался на почти отвесный подъем, потом по шиферному скату горы спустился к котловине и там в маленьком скрытом углублении у подошвы горы нашел лужок с нежной зеленой травой, среди которой в большом количестве росли злаки с нежными стеблями, листьями, как у лилии, с пятилепестковыми цветами и с вкусными грушевидными корнями. Здесь-то всю ночь он раскапывал землю и ел.

Мусква, который давно уже наглотался разных корешков, не ощущал голода, а так как весь день прошел для него в полном отдыхе, если не считать его драки с Пипунаскусом, то он нашел эту ночь, – сперва под яркими звездами, а потом при полном лунном освещении, – весьма приятной. Луна взошла в десять часов и была такая полная, такая яркая и красивая, какой Мусква еще ни разу не видел ее за свою короткую жизнь. Она поднималась из-за гор с таким заревом, что было похоже, будто там был лесной пожар, и затем осветила все Скалистые горы феерическим светом. В котловине, в лугах которой и всего-то было каких-нибудь десять десятин, было светло как днем. Маленькое озерко у подошвы горы сверкало, как зеркало, и узенький ручеек, который питал его водой от таявших на тысячефутовой высоте снегов, спускался вниз яркими каскадами, которые отражали от себя лунный свет так, что казались бриллиантами. По лужку были рассеяны небольшие группы кустов и то там, то сям поднимались сосны и лиственницы, точно посаженные здесь специально для красоты. Невдалеке, невидимые для Мусквы и для Тира, спали овцы. Не отходя далеко от Тира, Мусква переходил от одного места к другому, обшаривал группы кустов и обнюхивал мрачные тени лиственниц и сосен и бродил по берегу прудка. Здесь он нашел мягкую трясину, которая была настоящим благодеянием для его ног. Раз двадцать в течение ночи он залезал в эту грязь.

Даже с рассветом Тир, казалось, вовсе не собирался покидать эту котловину. Пока не взошло солнце, он продолжал бродить по лужку и по берегу прудка, выкапывая попавшиеся ему коренья и поедая нежную траву. Против этого нисколько не возражал Мусква, уже отлично позавтракавший луковицами и корешками. Его удивляло только то, что Тир до сих пор не входил в озерко и не выбрасывал оттуда форелей, потому что еще не знал, что не во всякой воде водилась рыба. Почуяв нетерпение, он отправился на рыбную ловлю сам и поймал черного жесткокрылого водяного жука, который вцепился ему в нос своими острыми, как иголки, щупальцами так, что ему пришлось даже завизжать от боли. Было уже, вероятно, десять часов, и для медведя этот залитый солнцем резервуар становился уже как бы раскаленной печью, когда Тир разыскал между скалами близ водопада такое место, в котором было так холодно, как в старом погребе, доверху набитом льдом. Это была миниатюрная пещера, и все ее почерневшие стены были мокры и липки от таявшего снега, проникавшего в нее с горных вершин. Это было самое любимое место для Тира в июле, но Мускве оно представлялось мрачным и угрюмым. Часа через два он оставил Тира в его холодильнике и занялся исследованием предательских закраин, которые к нему вели. Несколько минут все шло хорошо, но затем он ступил на покрытый зеленой плесенью камень, по которому сбегала тонкой струей вода. Она спускалась по этому камню уже целые века и так отшлифовала его, что его поверхность стала гладка, как зеркало, и так скользка, точно была намазана салом. Мусква поскользнулся, и не успел он даже опомниться, как летел в озеро с высоты ста футов. Он все скатывался и скатывался вниз, ударяясь о мокрые камни и прыгая в миниатюрном водопаде, как резиновый мячик. У него захватило дух. Он ничего не мог видеть и сообразить от ослеплявшей его воды и от ударов о камни, а скорость его падения вниз с каждым аршином все больше и больше увеличивалась. Во время полета ему удалось раз пять-шесть пронзительно крикнуть, – и это разбудило Тира.

В том месте, где вода стекала в озеро прямо с вершин гор, находился водопад высотой десять футов, и, попав в него, Мусква в один момент был отброшен в озеро, сразу на далекое расстояние от берега. Он шлепнулся в воду со страшным всплеском и скрылся. Он все шел и шел ко дну, где было так темно, холодно и страшно; затем тот предохранитель, которым природа снабдила его, наделив его толстым слоем жира, вынес его на поверхность, и он стал барахтаться на ней всеми четырьмя своими лапами. Это было его первое плавание в жизни, и когда он окончательно выбрался на берег, то едва держался на ногах и задыхался. Пока он лежал так в страшном испуге и старался отдышаться, к нему сошел со скал Тир. В свое время мать дала Мускве звонкую пощечину, когда он напоролся лапой на иглу дикобраза. Вообще она отсыпала ему пощечины за всякую случайность, потому что считала их лучшим лекарством. Применяемое к медвежатам воспитание главным образом заключается в пощечинах. Отшлепала бы Мускву мать и сейчас. Но Тир только обнюхал его, нашел, что все обстояло благополучно, и принялся за выкапывание корешков.

Не успел он выкопать и одного, как вдруг неожиданно остановился. Целые полминуты он простоял неподвижно, как статуя. Мусква вскочил и стряхнул с себя воду. Потом прислушался и он. Оба услышали какой-то странный звук. Медленно, грациозным движением гризли поднялся на задние лапы во всю свою высоту. Он посмотрел на север, насторожил уши вперед и задвигал ноздрями, чтобы лучше чуять. Но запаха не донеслось никакого; он только услышал. Через высоты, которые окружали его и Мускву, до него доносился отчетливый звук, совершенно новый для него и не слыханный им ни разу в жизни. Это был лай собак.

Целые две минуты Тир простоял на задних лапах, не двинув ни одним мускулом своего громадного тела и только шевеля ноздрями. В глубокой котловине среди высоких гор было мудрено определить в точности этот звук, и потому Тир тотчас же опустился на все четыре ноги и бросился к зеленому подъему с южной стороны, на вершине которого в истекшую ночь отдыхали козы. Мусква не отставал от него.

Поднявшись на сто ярдов, Тир остановился и стал оглядываться по сторонам. Опять он поднялся на задние лапы; теперь и Мусква тоже стал смотреть на север. Вдруг порыв ветра совершенно ясно донес до них лай собак. Менее чем в полумиле от них гончие Лангдона уже бежали к ним по горячему следу. Они лаяли с крайним ожесточением, из чего следовавшие за ними в четверти мили Брюс и Лангдон поняли, что они уже были недалеко от добычи. Но еще более, чем их, этот собачий лай взволновал самого Тира. Снова инстинкт подсказал ему, что в его владения ворвался еще новый, неведомый доселе враг. Он не испугался. Но инстинкт повелел ему отступать, и он отправился еще выше и добрался до такой высоты, где было все так изломано и исковеркано, что трудно было стоять.

Здесь он стал ожидать. Какова бы ни была эта угроза, в чем бы она ни состояла, но она придвигалась к нему с быстротой ветра. Они уже могли слышать, как она, эта угроза, потянулась через высоты, загораживавшие собой котловину от долины. Хребет этих высот находился на одном уровне с глазами Тира, и, взглянув туда, он увидел, что передовая собака уже взобралась на этот хребет и остановилась, обрисовавшись силуэтом на фоне неба. Тотчас же прибежали и другие, и не прошло и тридцати секунд, как все они уже стояли на самой вершине, алчно смотрели вниз, в котловину, из которой еще так недавно вышли Тир и медвежонок, и нюхали насыщенный их запахом воздух, который все еще ее наполнял. В течение этих секунд Тир, не шевелясь, наблюдал за своими врагами, тогда как в глубине груди у него уже клокотал низкий ужасный рев. Он продолжал отступать до тех пор, пока стая гончих не сбежала с горы в самую котловину и не залаяла снова. Но это вовсе не было бегство. Он не боялся нисколько. Он шел вперед, а идти и идти все вперед – было его назначением. Он не искал ссоры. Он не имел даже желания защищать вот этот свой лужок и вот это маленькое озеро у подошвы горы. К его услугам были еще другие луга и другие озера, а он по самой природе своей был не из драчунов. Он продолжал зловеще ворчать, и в душе у него стал то и дело медленно копошиться глухой гнев. Он старался скрыться между скал; он перелезал через громадные гряды камней; он протискивался между валунами величиной с полдома. Но он ни разу не пошел там, где не мог бы следовать за ним Мусква. Однажды, когда он стал вскарабкиваться с закраины на выдавшийся вперед утес, который находился выше его, и увидел, что Мусква не мог взобраться на него, – он спустился обратно и пошел другой дорогой.

Лай собак раздавался теперь в самой глубине котловины. Затем он стал быстро подниматься кверху, точно на крыльях, и Тир понял из этого, что собаки поднимались уже по зеленому скату. Он остановился опять; в это время ветер донес до него их запих, сильный и крепкий. Это был запах, от которого в его громадном теле напрягался каждый мускул и зажигался такой странный огонь, который стал жечь его, точно раскаленная печь. Вместе с запахом собак до него долетел также и запах людей.

Он отправился еще выше и теперь уже гораздо скорее, а веселый, пламенный лай собак стал раздаваться, казалось, еще ближе, менее чем в ста ярдах от него, когда он выбрался наконец на небольшую открытую площадку среди диких, в беспорядке навороченных камней. Со стороны горы там возвышалась стена, поднимавшаяся совершенно перпендикулярно. В двадцати футах с другой стороны был отвесный обрыв глубиной сто футов, так что дороги дальше вовсе не было, за исключением только тропинки, настолько узкой, что по ней едва ли мог бы пройти такой большой зверь, как Тир. Эта дорога была преграждена громадным камнем, который оторвался от плеча горы и упал на нее. Гризли подвел Мускву как раз к этому камню, толкнул его в щель, которая образовалась при его падении, и вдруг повернулся к нему задом и загородил его собой, так что Мусква оказался позади него. Перед лицом опасности, которая уже нависла над ними, медведица-мать наверное спрятала бы Мускву где-нибудь в щели, образовавшейся в каменной стене. Тир же ограничился этим. Он сам лично выступил против опасности, которая была уже на носу, и поднялся на задние лапы.

Свора гончих ворвалась с лаем и с высунутыми языками. С ревом Тир сам бросился на них. Он стал широко размахивать правой лапой взад и вперед, и Мускве показалось, будто он хотел подобрать под себя сразу половину стаи. Он раздробил спину самой передней собаке. У второй он оторвал голову так, что ее дыхательное горло заболталось в воздухе, точно разорванная пополам красная веревка. Убитая собака покатилась вперед, и прежде чем остальные собаки успели оправиться от паники, он нанес третьей из них такой удар, что она перелетела через край пропасти и покатилась по камням вниз на сто футов. Все это произошло в течение всего какой-нибудь полминуты, и в эти полминуты остальные девять собак были рассеяны в разные стороны. Гончие Лангдона были отличными бойцами. Все они до последней были хорошо натасканы, и Брюс и Метузин добились от них того, что, когда их поднимали за уши, они не издавали ни малейшего визга. Трагическая судьба трех их товарищей испугала их не более, чем нападение их самих испугало Тира. С быстротою молнии они закружились вокруг гризли, припадая на передние лапы, чтобы быть готовыми отпрыгнуть в сторону или назад в случае неожиданного выпада с его стороны, и залаяли такими голосами, отрывочными и полными страсти, по которым охотники безошибочно могли бы узнать, что их дичь уже затравлена. Их дело – утомить и измучить свою жертву, замедлить ее побег и останавливать ее снова и снова, пока наконец не явятся их хозяева, чтобы ее прикончить совсем. Это представляет собой самый настоящий и захватывающий спорт и для медведя и для собак. Человек, который является с ружьем, уже кончает дело простым убийством.

Но если у собак были свои уловки, то у Тира были также свои. После трех или четырех тщетных атак, во время которых гончие счастливо увертывались от него, благодаря своей исключительной быстроте, он медленно стал отступать к громадному камню, за которым притаился Мусква, и по мере того, как он отходил от собак, они наступали на него. Они разлаялись еще больше, и очевидная неспособность Тира отогнать их прочь или разорвать их на куски окончательно перепугала Мускву, так что он неожиданно повернулся и бросился в щель, зиявшую позади него в камне. Тир все продолжал и продолжал отступать, пока наконец не коснулся своими громадными бедрами этого камня. Тогда он стал оглядываться по сторонам, чтобы найти Мускву. Но от Мусквы уже и след простыл. Два раза Тир поворачивал в его сторону голову. После этого, убедившись, что Мусква уже убежал, он стал продолжать свое отступление, пока не добрался наконец до узенького прохода, который должен был послужить для него спасением. Теперь собаки лаяли уже как сумасшедшие. Слюна текла у них из ртов, шерсть на их спинах ощетинилась, и их свирепые клыки обнажились до самых десен. Все ближе и ближе они подбирались к нему, требуя от него, чтобы он остановился, чтобы бросился на них и сцепился с ними, если только мог, – и в своем увлечении оставляли за собой целые десятки ярдов открытого пространства. Тир измерил это пространство, как несколько дней тому назад измерил расстояние между собою и молодым карибу. А затем, даже не заворчав в предостережение, он с такою неожиданностью бросился на них, что они с диким ужасом за свою жизнь пустились от него бежать. Тир не остановился. Он все наступал вперед. Ему удалось схватить последнюю собаку, он задавил ее лапой, и когда и она тоже была разодрана на куски, то гончие стали издавать такие крики ужаса, что их услышали даже Брюс и Лангдон, которые в это время, задыхаясь и чуть не падая от усталости, уже поднимались к ним из котловины. Тир опустился на живот, и так как собаки залаяли на него с новой яростью, то он продолжал раздирать свою жертву на части до тех пор, пока вся скала не оказалась испачканной ее кровью, волосами и внутренностями. Тогда он поднялся на ноги и опять стал искать Мускву. Медвежонок, свернувшись в клубочек, лежал в глубине трещины и дрожал всем телом. Возможно, что Тир был убежден, что он убежал уже на гору, иначе он не стал бы тратить время на отступление с поля сражения. Он опять почуял в воздухе запах. Это приближались Брюс и Лангдон, все в поту, и этот запах их пота и ударил ему прямо в нос.

Минут с десять Тир не обращал внимания на восьмерых собак, лаявших уже у самых его ног, и только то и дело останавливался и оглядывался по сторонам. По мере того как он продолжал свое отступление, гончие становились все наглее, пока наконец одна из них не выскочила вперед и не всадила медведю в ногу своих зубов. Это повлекло за собой то, чего собаки не могли добиться лаем. Заревев во второй раз, Тир повернулся и, бросившись стремглав на собак, гнался за ними целые пятьдесят ярдов назад, так что, благодаря этому, пропали даром драгоценные пять минут, прежде чем он мог возвратиться обратно и продолжать подниматься к самому плечу горы. Дуй ветер в другом направлении, и свора гончих торжествовала бы свою победу, но с каждым разом, как Брюс и Лангдон выигрывали расстояние, ветер предостерегал Тира тем, что доносил до него теплый запах от их вспотевших тел. И гризли все время старался не уклоняться от этого ветра. Он мог бы добраться до вершины горы гораздо легче и скорее обходными путями, но тогда ветер дул бы гораздо ниже его. Пока этот ветер доходил до его обоняния, он еще мог рассчитывать на спасение даже и в том случае, если бы охотники догадались, в чем состоял его план бегства, и, бросившись ему наперерез, преградили бы ему дорогу.

Целых полчаса понадобилось ему для того, чтобы выбраться на гребешок скалы, и отсюда-то он и пустился бежать так, что оставил собак в трехстах ярдах позади себя. В течение почти трех минут он отчетливо вырисовывался на фоне горы, а последнюю минуту из этих трех он, точно силуэт, обрисовывался на белом экране чистого, девственного снега, на котором не было ни кустарников, ни скал, какие могли бы скрыть его от глаз следивших за ним снизу охотников. Брюс и Лангдон увидели его в пятистах ярдах от себя и открыли по нему огонь. Тир услышал, как тотчас же над его головой с жалобным мяуканьем пролетела пуля, и только уже после этого до него долетел звук выстрела. Вторая пуля подняла брызги снега в пяти ярдах выше его, и он быстро отпрянул в сторону. Это еще более открыло его для прицела охотников. Тир услышал третий выстрел – и этим закончилось все. В то время, как на эти выстрелы все еще продолжало откликаться эхо в вершинах гор и в ущельях, что-то со страшной силой ударило Тира прямо по голове на пять дюймов выше и позади правого уха. Ему показалось, будто с неба свалилась на него дубина, и он повалился на землю, как колода. Это оказалось поверхностной царапиной, едва вызвавшей кровь, но на некоторое время выстрел оглушил Тира, как это бывает иногда с человеком, когда он получает удар в подбородок. Не успел еще он подняться с того места, на котором лежал, как собаки уже набросились на него и стали хватать его за горло, затылок и вцепляться зубами в его тело. С ревом он вскочил на ноги и стряхнул их с себя. Он вступил с ними в яростную борьбу, и до Лангдона и Брюса, которые стояли внизу с взведенными курками и отзывали собак, чтобы иметь возможность выстрелить в Тира в последний раз, донеслись их жалобные визги и вой. Шаг за шагом Тир пробивал себе дорогу наверх, ворча и ненавидя этих неистовых, обезумевших гончих, ненавидя запах человека, странный гром и сверкание из ружей молний – и даже самую смерть; а в пятистах ярдах внизу Лангдон отчаянно проклинал своих собак, которые так близко столпились вокруг зверя, что лишили его возможности стрелять. На самом гребне горы собаки сплошь заслонили собой Тира. Он стал спускаться по ту сторону гребня и исчез из виду. Собаки последовали за ним. Громадный медведь быстро уводил их за собой от человека, и лай их становился все слабее и слабее, пока они не убежали за ним совсем, чтобы многим из них не возвратиться назад уже более никогда.

Глава XV

Попался!

Забившись в свою лазейку, Мусква слышал все последние звуки сражения на площадке. Трещина в камне была в виде латинской буквы V, и он вклинился в нее так плотно и глубоко, как только мог. Он видел, как после убийства четвертой собаки Тир ушел и открыл его убежище; он слышал, как застучали о камни когти на ногах Тира, когда он удалялся от него, и наконец понял, что Тир ушел от него совсем и что его враги последовали за ним. И все-таки он еще боялся вылезать из своей лазейки. Эти странные преследователи, которые прибежали сюда из долины, наполняли его смертным ужасом. Он вовсе не боялся Пипунаскуса; даже черный медведь, которого загрыз Тир, не испугал его так, как испугали эти красногубые, белозубые чудовища. Поэтому он оставался в своей трещине, забившись в нее так глубоко, как бывает вбит пыж в дуло ружья. До него еще доносился лай собак, когда около него послышались другие звуки, которые испугали его. На площадку из-за стены ворвались Лангдон и Брюс и при виде мертвых собак остановились, причем Лангдон вскрикнул от ужаса. Они находились от него не более чем в десяти шагах. В первый раз в жизни Мусква услышал человеческие голоса; в первый раз запах людского пота хлынул ему прямо в нос, и он часто задышал от страха. Тогда один из охотников стал прямо перед трещиной, в которой он скрывался, и он по-настоящему увидел перед собою человека. Это было для него впервые. Немного погодя, оба они тоже ушли.

Шаг за шагом Тир пробивал себе дорогу наверх, ворча и ненавидя этих неистовых, обезумевших гончих, ненавидя запах человека…

Вскоре затем он услышал выстрелы. После этого лай собак все более и более стал удаляться, пока наконец не смолк совсем. Было уже около трех часов – обычное время послеобеденного сна в горах, – и кругом установилась мертвая тишина. Еще долго Мусква не двигался с места. Он все время слушал. И ровно ничего не услышал. Новый страх стал овладевать им. А что, если он навеки потеряет Тира? Но с каждой минутой он все более и более надеялся, что Тир явится к нему обратно. Целый час еще он просидел в своей щели. Затем услышал: «прыг-прыг-прыг». Это выскочил маленький кролик на площадку, с которой его мог видеть Мусква, и стал обнюхивать одну из убитых собак. Это придало Мускве бодрости. Он исподтишка насторожил ушки. Затем он тихонько заскулил, точно умоляя это крошечное существо, которое находилось так близко от него в этот ужасный час одиночества и страха, чтобы оно отнеслось к нему дружелюбно и признало его несчастным. Дюйм за дюймом он стал выкарабкиваться из своей засады. Наконец из нее высунулась его круглая, всклокоченная голова и осмотрелась по сторонам. Кругом не было никого, он вылез и подошел к кролику. Застигнутый врасплох, кролик громко взвизгнул и шмыгнул к себе в норку, и Мусква снова остался один. Несколько времени он простоял в нерешительности и внюхивался в воздух, пропитанный тяжелым запахом крови, людей и Тира, затем он обернулся к горе и оглядел ее.

Он знал, что Тир ушел в том направлении; если бы у маленького Мусквы были ум и душа, то они были бы переполнены одним только желанием поскорее вернуть к себе своего большого друга и покровителя. Даже страх перед собаками и людьми был для него ничто в сравнении с опасением потерять Тира совсем. Ему не нужны были глаза, чтобы найти его след. Для этого у него было обоняние, которое сохранило густой, теплый запах гризли, и он торопливо, насколько хватало у него сил, зигзагами побежал за ним вдогонку на гору. Попадались места, пройти по которым было очень трудно для его коротких ног, но он был полон надежд и все превозмогал, подбодряемый еще теплым запахом Тира. Добрый час понадобился ему для того, чтобы добраться до голой поверхности горы, которая касалась уже вечных снегов. Было уже четыре часа, когда он принялся покрывать последние триста ярдов, отделявшие его от вершины горы. Он был убежден, что найдет там Тира. Но случилось так, что, когда он находился уже на полпути к вершине, Брюс и Лангдон вдруг появились из-за линии, соединявшей ее с небом, и он их вовсе не заметил; он даже и не ощутил их запаха, потому что ветер дул кверху, а не книзу. Не обратив внимания на их присутствие, он подошел к поясу снегов. С радостью он увидал и обнюхал громадные следы Тира на снегу и пошел по их направлению. А наверху его уже поджидали Брюс и Лангдон, притаившись и побросав ружья на землю и сняв с себя верхние куртки, чтобы лучше было действовать. Когда Мусква был от них уже меньше чем в двадцати ярдах, то оба они обрушились на него, точно лавина, и прежде, чем он успел повернуть назад, Брюс уже набросил на него свою куртку; Мусква вдруг погрузился в духоту и темноту и услышал над собой радостный и торжествующий смех своих врагов.

– Поймал! – закричал Брюс.

Под курткой Мусква стал биться, кусаться и ворчать, но Брюс крепко вцепился в него руками, а тем временем подбежал к нему со своей курткой и Лангдон. Не прошло и минуты, как Мускву связали, точно узел. Ноги и все тело его были так туго спеленаты, что он не мог двигаться. Голова его осталась на свободе. Это была единственная часть его тела, которая высовывалась из узла и которой он мог двигать, и так эта голова свирепо и в то же время смешно вертелась во все стороны, что оба охотника забыли о своих разочарованиях и о потерях за этот день и долго смеялись до слез. Затем Лангдон уселся по одну сторону Мусквы, а Брюс по другую, и оба набили свои трубки и закурили. Мусква не мог даже брыкнуться в отместку.

– Хорошие мы охотники, нечего сказать, – проворчал затем Лангдон. – Пойдемте же за гризли и покончим наконец это дело!

Он посмотрел на медвежонка. Мусква глядел на него такими жалостными глазами, что Лангдон молча и с недоумением просидел некоторое время без движения, а затем протянул к нему руку.

– Мишка, Мишка! – ласково заговорил он. – Славный Мишка!

Ушки Мусквы насторожились. Его светлые глазки заблестели, как зеркало, и уставились на него. Украдкой от Лангдона Брюс посмеивался и стоял в ожидании.

– Не кусайся, Мишка! Нет, нет, милый Мишка кусаться не будет! Мы не будем обижать Мишку!

В следующую затем минуту дикий вопль огласил вдруг все окрестные горы. Это Мусква своими острыми, как иголки, зубами хватил за палец Лангдона, и Брюс так громко и радостно расхохотался, что его смех распугал всю дичь на целую милю в окружности.

– Ах ты, чертенок! – проворчал Лангдон; а затем, высосав кровь из укушенного пальца, он тоже стал смеяться вместе с Брюсом. – Да он ловкий! Пальца ему в рот не клади! Мы назовем его Забияка. Честное слово, Брюс, с тех самых пор, как я попал в эти горы, я всегда хотел иметь вот такого медвежонка. Я его возьму с собой на родину! Не правда ли, какой он забавный?

Мусква переместил свою голову, единственную часть тела, которая не была так туго перетянута, как у мумии, и оглядел Брюса. Лангдон поднялся на ноги и оглянулся назад на гребень горы, сливавшийся с небом. Его лицо вдруг потемнело и стало печальным.

– Четыре собаки!.. – сказал он так, точно говорил это самому себе. – Три внизу и одна наверху.

Он помолчал с минуту и затем продолжал:

– Я не могу понять этого, Брюс. Ведь до сих пор они загнали для нас целых пятьдесят медведей, и ни одна из них не погибла.

Брюс в это время обвязывал Мускву вокруг тела ремнем, сделав при этом нечто вроде ручки, чтобы было удобнее его нести, как переносят обыкновенно с места на место ведро воды или окорок ветчины. Он поднялся, и Мусква закачался в воздухе у него на ремне.

– Мы наскочили на настоящего убийцу, – ответил он. – А хуже хищного гризли нет на всей земле зверя, в особенности, когда ему приходится с кем-нибудь вступать в борьбу или охотиться. Собаки никогда не справятся с ним, Джимми, и если скоро не стемнеет, то ни одна из них не вернется назад. Они перестанут гнать его только в темноте, если хоть одна из них еще уцелела. Старик уже почуял нас, и вы можете держать пари, что он уже понял, что свалило его тут на снегу. Он удирает от нас и удирает во всю мочь. Когда мы увидим его опять, то это будет уже в десяти милях отсюда.

Лангдон сходил за ружьями, и когда вернулся назад, то Брюс уже стал спускаться вниз, неся с собой на ремне Мускву. Несколько минут они простояли на площадке, залитой кровью, на том месте, где Тир расправился со своими мучителями. Лангдон нагнулся над собакой, у которой гризли оторвал голову.

– Это Бисквит, – сказал он, – а мы всегда считали эту собаку самой трусливой из всей своры. А две другие – это Джэк и Тобер. Фриц остался там, на горе. Три самые лучшие наши собаки, Брюс!

Брюс оглядел всю площадку и показал вниз.

– А там еще и другая, – ужаснулся он, – вся расшиблась, ударившись о гору! Джимми, это уже пятая!

Лангдон крепко стиснул кулаки и посмотрел вниз с края пропасти. Он протяжно просвистел. Брюс понял значение этого свиста. С того места, где они стояли, им была видна в ста футах ниже вывернутая кверху грудь собаки. Это была любимица Лангдона. Она была его другом.

– Это Дикси, – сказал он и в первый раз почувствовал гнев, и лицо его было бледно, когда он опять вернулся на площадку. – Недаром же я так хотел покончить с этим гризли теперь же! Слушайте, Брюс. Никакие быстроногие лошади не смогут умчать меня отсюда, пока я не убью его. Если понадобится, то я останусь здесь до самой зимы. Клянусь, что я убью его сам, если, конечно, он не удерет отсюда совсем!

– Он этого не сделает, – ответил выразительно Брюс, продолжая спускаться с Мусквой далее.

До сих пор Мусква находился в том покорном состоянии, которое всегда бывает следствием крайне безнадежного положения. Он напряг каждый мускул, чтобы двинуть передней лапой или задней ногой, но был так туго стянут, как никогда не была стянута мумия фараона Рамзеса. Но теперь ему стало приходить на ум, что если он будет раскачиваться взад и вперед, то его мордочка будет иногда касаться ноги его врага, и тогда он сможет пустить в дело свои зубы. Он улучил для этого минуту и сделал это в то время, когда Брюс широко шагнул с камня вниз, предоставив таким образом телу Мусквы на одну сотую секунды задержаться на том камне, с которого он сходил. В один миг Мусква укусил его. Это был удачный, глубокий укус, и если вопль Лангдона нарушил молчание на целую милю в окружности, то крик Брюса был по крайней мере громче раза в полтора. Это был дикий, самый отчаянный звук, который когда-либо доходил до слуха Мусквы, даже более ужасный, чем лай собак: медвежонок так испугался его, что тотчас же разжал свою хватку. Но… странная вещь. Эти удивительные двуногие существа вовсе не мстили. Один, когда он хватил его за палец, только несколько секунд уморительно поскакал на одном месте и помахал раненой рукой, а другой сел на камень и стал покачиваться взад и вперед, держась руками за живот, и, широко раскрыв рот, стал издавать какие-то странные шипящие шумы. Его спутник тоже остановился и стал издавать такие же шумы. Это было простым смехом, но Мусква вывел одно из двух заключений: или эти смешные чудовища не осмеливались вступать с ним в бой, или же были просто мирными животными, которые вовсе не имели намерения причинить ему зла. Но между тем они были очень осторожны и как только сошли в долину, то понесли его вдвоем, между собой, нацепив его на дуло ружья.

Было уже почти совсем темно, когда они подошли к группе можжевеловых кустов, освещенных костром в красный цвет. Это был для Мусквы его первый огонь. Тут же он в первый раз в жизни увидал и лошадей – необыкновенно страшных животных, величиной даже больше, чем сам Тир. Третий человек – индеец Метузин – вышел к охотникам навстречу и принял от них Мускву. Медвежонка положили на бок, глазами прямо на огонь, и когда один из охотников стал тянуть его за уши и при этом так сильно, что даже сделалось больно, другой нацепил на него ошейник и привязал к нему ремень за кольцо; другой конец этого ремня был привязан затем к дереву. Пока продолжалась эта операция, Мусква рычал и старался ухватить своих мучителей зубами. В следующую затем минуту его высвободили из куртки, и когда он встал на все свои четыре отекшие ноги, которые временно лишились всякой возможности бежать, то оскалил зубы и зарычал так свирепо, как только мог.

К его дальнейшему удивлению, это не произвело ровно никакого впечатления на всю эту странную компанию, за исключеним разве только того, что трое из них, в том числе и индеец, раскрыли свои рты и стали громко и непонятно шуметь, причем один из них кричал так же, как и тот поработитель, которого Мусква укусил за ногу при спуске с горы. Все это безгранично удивляло Мускву, так как он еще не понимал, что это был самый веселый смех.

Глава XVI

Приручение Мусквы

К великому счастью Мусквы, все трое скоро отошли от него и начали чем-то заниматься вокруг костра. Он подумал, что теперь ему можно будет убежать, и стал тянуть и дергать ремень, к которому был привязан, до тех пор, пока чуть себя не задушил. В конце концов он пришел в отчаяние и, свернувшись калачиком у подошвы дерева, стал наблюдать за лагерем. Он находился от костра не далее чем футах в тридцати. Брюс мыл себе руки в тазу из брезента. Лангдон вытирал лицо полотенцем. Как раз у самого огня Метузин стоял на коленях, и с большой черной сковороды, которую он держал над угольями, доносились шипенье и шкворчанье жарившегося жирного оленьего мяса и восхитительнейший запах, какого никогда в жизни еще не ощущал Мусква. Весь воздух вокруг него был насыщен ароматом от каких-то очень вкусных вещей. Когда Лангдон окончил наконец вытирать лицо, он раскупорил какую-то штуку. Это было подсахаренное сгущенное молоко. Он вылил его из жестянки в плоскую чашку и подошел к Мускве. Медвежонок бросился было бежать от него, но это ему не удалось, так как его удерживал ремень, который чуть не своротил ему шею. А затем он вдруг неожиданно вскарабкался на дерево. К величайшему удивлению Лангдона, он сделал это так быстро, что тот только развел руками. Взобравшись на дерево, медвежонок стал ворчать на него и фыркать. Тогда Лангдон поставил чашку с молоком на землю в таком месте, чтобы, слезая с дерева вниз, Мусква невольно должен был на нее, хочешь не хочешь, натолкнуться. Оставаясь все время на привязи, Мусква еще долго просидел на дереве, и все время охотники не обращали на него ровно никакого внимания. Он видел, как они ели, и слышал, как они разговаривали и строили планы относительно новой кампании против Тира.

– После того, что случилось сегодня, – говорил Брюс, – мы должны взять его хитростью. Теперь уже нечего нам, Джимми, гоняться за ним. Так мы пропутаемся с ним до второго пришествия, и он все-таки нас проведет.

Он помолчал некоторое время и прислушался.

– Странно, – продолжал он, – что так долго не возвращаются собаки…

Он посмотрел на Лангдона.

– Это невозможно! – воскликнул натуралист, прочитав по взгляду Брюса то, о чем тот умолчал. – Вы думаете, Брюс, что медведь расправился и с ними?

– Я имел дело с очень многими гризли на своем веку, – ответил горец спокойно, – но с таким отчаянным не встречался еще никогда, Джимми; на той площадке он устроил заранее ловушку для наших собак, и ту собаку, которую он загрыз на вершине, он тоже взял хитростью. Он способен всех их загнать в какой-нибудь угол, и если это действительно произойдет…

Он многозначительно пожал плечами.

Лангдон опять прислушался.

– Если их осталось в живых хоть две-три, – сказал он, – то с наступлением темноты они все же должны были бы находиться уже здесь. Мне очень, очень грустно, что мы не оставили собак дома. Брюс несколько угрюмо усмехнулся.

– Превратности войны, Джимми, – сказал он. – Вы не пойдете на гризли с простыми дворняжками и должны быть всегда готовы к тому, чтобы рано или поздно всех их потерять. Мы нарвались не на таковского медведя, – вот и все. Он нас провел.

– Как это?

– Я разумею то, что он нас провел в открытой борьбе, а мы сдуру напустили на него собак. Если вам еще хочется поохотиться здесь, то я посоветовал бы вам всего две вещи, и самая лучшая из них – это уйти отсюда и выследить каких-нибудь других медведей.

Не успел он это сказать, как вдруг раздалось бряцанье цепей, которыми были спутаны лошади, пасшиеся на лугу, и их пугливое фырканье. Оба охотника вскочили на ноги.

– Собаки!.. – проговорил по-своему Метузин, и его темнокожее лицо вспыхнуло при свете костра от возбуждения.

– Да, ты прав, – подтвердил Брюс. – Это действительно собаки! И он тихонько стал посвистывать.

Вскоре послышалось в ближайших кустах движение, и почти тотчас же в освещенное костром пространство вбежали две собаки. Они тотчас же поджали хвосты, поползли на животах и распростерлись у ног охотников. Вслед за ними подползли еще третья и четвертая. Они уже не походили на тех, какие утром вышли на охоту. Бока у них втянуло, мускулистые спины обвисли, они едва стояли на ногах и выглядели так, точно их побили. Весь пыл их прошел, и они имели вид высеченных дворняжек, знавших, за что их побили. Вышла из мрака и пятая; она хромала и волочила переднюю лапу. Голова и шея у одной из других собак были все в крови, и она окривела на один глаз. Все они легли на животы, точно ожидая над собой приговора.

«Мы провинились, – казалось, хотели они сказать. – Мы потерпели поражение, и вот все, что от нас осталось».

Брюс и Лангдон молча смотрели на них. Они прислушивались и ждали. Но больше уже не явилось ни одной. Тогда они переглянулись.

– Еще двух нет… – сказал Лангдон.

Брюс порылся в корзинах и в брезентах и достал оттуда привязи для собак. Сидя на дереве, Мусква дрожал всем телом. Всего в каких-нибудь пяти-шести аршинах от себя он опять увидел зубастую свору, которая атаковала Тира и загнала его неведомо куда. Людей он уже не боялся. Они не старались причинять ему зла, и он уже перестал оскаливать на них зубы и ворчать, когда они подходили к нему близко. Но собаки представлялись ему чудовищами. Они осмелились нападать даже на Тира. Они могли бы даже загрызть его, если бы он не убежал. Дерево, к которому был привязан Мусква, было елкой средней величины, и он сидел в развилине между двух ветвей, футах в пяти над землей, когда Метузин подвел к нему одну из собак. Гончая увидела его и сделала к нему такой прыжок, что конец привязи выскочил из руки индейца. В один миг она была уже около самого Мусквы. Только что она собиралась сделать второй прыжок, как Лангдон бросился вперед со страшным криком, схватил собаку за ошейник и концом ремня стал наносить ей звонкие удары. Затем он отвел ее в сторону.

Этот акт более, чем когда-либо, удивил Мускву. Человек – и вдруг спас ему жизнь. Он бил это чудовище прямо по красной морде и по белым зубам, и всех других собак тоже оттащили за ремни от Мусквы подальше. Возвратясь опять к дереву, человек остановился перед Мусквой и заговорил с ним. Он протянул даже к медвежонку руку, на очень близкое расстояние, и тот не укусил его. Затем по всему телу Мусквы пробежала какая-то странная, неожиданная дрожь. Когда он чуть-чуть отвернулся в сторону, то Лангдон смело положил руку на его пушистую голову. И от этого прикосновения Мусква вовсе не почувствовал боли! Даже его мать никогда так нежно не прикасалась к нему своей лапой! И в течение ближайших десяти минут Лангдон раз десять гладил его. В первые три или четыре раза Мусква оскаливал два ряда своих белых зубов, но не издавал ни звука. А постепенно перестал оскаливать и зубы.

Тогда Лангдон отошел от него и затем вскоре же возвратился к нему с куском жареной оленины. Он протянул его к самому носу Мусквы. Мусква почувствовал запах оленины, но отвернулся от нее, и тогда Лангдон положил ее около чашки под деревом и вернулся к Брюсу, который в это время курил.

– Дня через два он станет уже есть из ваших рук, – сказал Брюс.

Вскоре весь лагерь успокоился. Лангдон, Брюс и индеец завернулись в одеяла и тотчас же заснули. Огонь все угасал и угасал. Скоро остались одни только тлевшие головешки. Сова негромко крикнула в лесу. Шум долины и гор не нарушал, а дополнял ночную тишину. Звезды засветили ярче. Издалека Мусква услышал, как где-то свалился с горы камень и покатился вниз. Теперь уж нечего было бояться. Все затихло и спало, кроме него одного, и он очень осторожно стал слезать с дерева. Он спустился до его подошвы, сорвался с него и чуть не попал в чашку со сгущенным молоком, хотя часть его все-таки прыснула ему прямо в морду. Невольно он высунул язык и стал облизываться: сладкая, липкая жидкость показалась ему неожиданно вкусной. Целые четверть часа он облизывался. А затем, точно для него стал сразу ясным секрет этой восхитительной амброзии, его маленькие глазки жадно уставились на оловянную чашку. С соблюдением всех правил стратегии и с большою осторожностью он обошел вокруг посуды раз, затем и другой, причем каждый мускул в его теле был в таком напряжении, точно он ежесекундно готов был отпрянуть от нее прочь. Наконец его нос коснулся густой, восхитительной жидкости, налитой в чашку, и он не оторвался от нее до тех пор, пока не вылизал ее до последней капли.

Это сгущенное молоко сыграло самую главную роль в приручении Мусквы. Оно послужило связующим звеном в маленьком мозгу медвежонка. Он знал, что одна и та же рука и гладила его ласково по голове и поставила эту странную, удивительную жидкость у подошвы дерева, что эта же самая рука предлагала ему мясо. Он не ел мяса, а только облизал внутренность чашки так, что она засверкала при свете звезд, как зеркало.

Несмотря на молоко, ему все еще хотелось убежать, хотя его усилия в этом направлении уже не были так яростны и безрассудны. Опыт научил его, что было бесполезно прыгать и тянуть за конец ремня, и поэтому он стал разгрызать свою привязь. Жуй он ее на одном и том же месте – и к утру он был бы уже свободен, но когда челюсти у него утомились, он принялся отдыхать. Когда же вновь взялся за свою работу, то стал грызть уже на новом месте и у него не вышло ничего. К полуночи у него уже болели все десны, и он решил, что из его работы не выйдет ничего, и бросил ее. Сев у самого дерева, готовый вскарабкаться на него при первой же опасности, он стал ожидать рассвета. За всю ночь он не заснул ни на одну минуту. Хотя он уже и не боялся так, как раньше, но он чувствовал себя страшно одиноким. Он потерял Тира и плакал так тихо, что его не услышали бы люди даже в том случае, если бы проснулись. Если бы пришел к нему сюда Пипунаскус, то он встретил бы его с распростертыми объятиями.

Наступило утро, и Метузин первый выполз из своих одеял. Он развел костер, и это разбудило Брюса и Лангдона. Одевшись, Лангдон отправился к Мускве и когда увидел, что вся чашка вылизана начисто, то пришел в восторг и обратил на это внимание и других. Мусква опять взобрался в развилку дерева и опять позволил Лангдону гладить себя. Затем Лангдон принес из своих запасов еще одну жестянку и вскрыл ее тут же, подле Мусквы, так что он мог видеть, как желтоватая жидкость выливалась из нее в чашку. Лангдон поднес ее прямо к нему, так что молоко коснулось его носа, и Мусква никак не мог удержаться, чтобы не лизнуть его. И не прошло и пяти минут, как он уже вылакал все молоко до дна прямо из руки Лангдона. Но когда пришел полюбопытствовать Брюс, то он оскалил на него зубы и заворчал.

– Медвежата приручаются скорее, чем собаки, – сказал Брюс немного позднее, когда они уже завтракали. – Не пройдет и двух-трех дней, Джимми, как этот будет бегать за вами, как щенок.

– Да я и сам полюбил его, – ответил Лангдон. – Что вы мне как-то рассказывали про медведей Джемсона, Брюс?

– Джемсон жил, – ответил Брюс, – настоящим отшельником, доложу я вам. Только два раза в год он спускался с гор за хлебом. Целые годы с ним жил громадный медведище, вроде того, на которого мы вчера охотились. Он взял его к себе еще маленьким медвежонком, а когда мне привелось увидеть его, то в нем уже было не менее двадцати пяти пудов, и он всюду следовал за Джемсоном, как собака. Даже ходил с ним на охоту, и спали они вместе у костра. Джемсон любил медведей и за всю свою жизнь не убил ни одного.

Лангдон молчал. Затем через несколько времени он сказал:

– И я начинаю их любить, Брюс. Не знаю еще почему, но что-то в медведях есть такое, за что их обязательно полюбишь. Возможно, что, кроме того, который загрыз наших собак, я не убью уже больше ни одного. Я почти уверен, что этот медведь будет моим последним.

Вдруг он всплеснул руками и с горечью продолжал: – И только подумать, что во всей Канаде нет провинции, нет такого закоулка, где бы для медведя было «запретное время». Это ужасно, Брюс. Ведь медведи причислены к вредным животным, и их можно убивать во всякое время года. Их даже можно выкапывать прямо из берлоги вместе с медвежатами, и – мне даже стыдно говорить об этом – я сам помогал выкапывать их! Мы звери, Брюс! Иногда я даже думаю, что великий грех носить ружье. И все-таки – убиваю.

– Это в нашей крови, – усмехнулся Брюс. – Найдите-ка, Джимми, такого человека, который не любил бы смотреть, как животные умирают! Какая материнская душа не возрадуется, что ее сын имел на охоте успех? Стоит только издохнуть лошади или человеку погибнуть от свалившегося на него камня или от налетевшего на него поезда, как уж целая толпа собирается, чтобы взглянуть на погибших хоть одним глазком. Да, Джимми, если бы не существовало законов, запрещающих убивать один другого, то мы, люди, убивали бы своих ближних из-за одного только удовольствия! Уверяю вас. Убивать – это у нас врожденное стремление.

– Это в нас атавизм, – задумчиво произнес Лангдон. – Но, как бы то ни было, ведь нам-то самим не очень нравится, когда на войне выбивают сразу целое поколение, а то и два. Может быть, вы и правы, Брюс. Ввиду того что закон запрещает нам убийства по желанию, очень возможно, что сама природа посылает нам иногда войны, чтобы временно удовлетворить нашу кровожадность. Но смотрите! Что это с нашим медвежонком?

Мусква сорвался со своей развилки и повис на ремне так, точно его повесили. Лангдон подбежал к нему, смело схватил его голыми руками, приподнял, перекинул через сук и опустил на землю. Мусква не укусил его и даже не заворчал.

Брюс и Метузин на весь тот день ушли далеко от лагеря, к западу, чтобы поразведать относительно охоты в горах, и Лангдон остался дома один лечить себе колено, которое он расшиб о камень и которое сильно разболелось. Большую часть времени он провел в обществе Мусквы. Он раскупорил жестянку с вареньем, и около полудня медвежонок уже ходил за ним вокруг дерева, стараясь дотянуться до жестянки, которой тот его к себе подманивал. Затем он сел, и Мусква стал сам тянуться к нему за вареньем. В том возрасте, в каком тогда находился Мусква, он легко и привязывался и начинал доверять. Маленький черный медвежонок во многом похож на двуногого ребенка с пухлыми, розовыми щеками; он любит молоко, сласти и не прочь прикорнуть к любому живому существу, которое относится к нему хорошо. Это самое привязчивое и достойное любви из всех четвероногих – кругленькое, мягкое, пушистое и до того забавное, что любого человека приведет в самое веселое настроение. Несколько раз в течение этого дня Лангдон смеялся чуть не до слез, в особенности, когда Мусква стал вскарабкиваться по его ноге, чтобы только дотянуться до варенья. Что же касается Мусквы, то он положительно помешался на варенье. Он уже позабыл о том, что когда-то его мать кормила его разными вкусными вещами и что Тир ловил для него рыбу, которая казалась ему тогда самым лучшим кушаньем на свете. К вечеру Лангдон отвязал от дерева Мускву и повел его на прогулку к ручью. Он захватил с собой и варенье и каждые пять шагов останавливался и потчевал им медвежонка. А полчаса спустя он уже совсем бросил ремень и шел к лагерю, не держа на привязи Мускву. И Мусква следовал за ним сам! Это было для Лангдона целым триумфом, и его охватила такая радость, какой он не испытывал еще никогда за всю свою жизнь на лоне природы.

Было уже поздно, когда вернулся Метузин; он очень удивился, что Брюса до сих пор еще не было. Наступила темнота, и они развели костер. Час спустя, когда они уже кончали ужинать, явился Брюс и что-то принес с собой за плечами. Он сбросил свою ношу на землю около того дерева, за которым сидел, спрятавшись, Мусква.

– Мех как бархат, – сказал он, – а мясо мы отдадим собакам. Я подстрелил его прямо из револьвера.

Он сел и принялся за еду. Немного времени спустя Мусква осторожно подкрался к трупу, который лежал комочком всего только в трех или четырех футах от него. Он обнюхал его, и какая-то странная дрожь пронизала его всего. Затем он потыкал носом в мягкий мех, еще не успевший остыть, и тихонько заскулил. А вслед за тем спрятался и точно замер.

Потому что тем, что Брюс принес в лагерь и свалил у подошвы его дерева, оказалось мертвое тело маленького Пипунаскуса!

Глава XVII

Снова Тир

В эту ночь к Мускве возвратилось безграничное одиночество. Брюс и Метузин так устали от лазания по скалам, что скоро же улеглись спать, и Лангдон последовал их примеру, оставив Пипунаскуса там, где сразу же свалил его Брюс. После открытия, которое заставило так сильно забиться сердце Мусквы, он почти не шелохнулся. Он не знал вовсе, что такое смерть или что она означала, а Пипунаскус был еще такой теплый и мягкий, что можно было предполагать, что через несколько времени он зашевелится. Теперь уже он вовсе не хотел с ним драться. Опять стало кругом очень-очень тихо, звезды высыпали на небе, и костер горел внизу, но Пипунаскус все не двигался. Мусква стал тихонько толкать его носом и тянуть за шелковую шерстку, и когда он делал это, то тихонько плакал. Казалось, он хотел этим сказать: «Я уже не буду больше обижать тебя, Пипунаскус! Вставай! Будем друзьями!»

Но Пипунаскус все не двигался, и Мусква наконец потерял всякую надежду его разбудить. Все еще стараясь своим плачем показать своему маленькому, толстенькому врагу, как ему грустно, что он гонялся за ним по зеленому лугу, он тесно прижался к Пипунаскусу и через несколько времени заснул.

Лангдон первый пробудился утром и, сразу же отправившись посмотреть, как провел ночь Мусква, он вдруг остановился в удивлении и целую минуту простоял без движения, а затем низким голосом и как-то странно вскрикнул. Мусква и Пипунаскус лежали, тесно прижавшись один к другому, как если бы оба одинаково были живы, причем Мусква устроился так, что одна из лап мертвого медвежонка обнимала его.

Лангдон не спеша возвратился к тому месту, где спал Брюс, и через две минуты, протирая глаза, Брюс уже шел за ним назад. Увидев медвежат, он тоже удивился, и оба они посмотрели друг на друга.

– Собачье мясо, – проговорил, задыхаясь, Лангдон. – Вы принесли его сюда, чтобы кормить им собак! Эх!.. Стоило убивать!..

Брюс не ответил. Лангдон больше не сказал ничего, и целый час после этого они не разговаривали. Тем временем пришел Метузин и оттащил Пипунаскуса прочь и вместо того, чтобы содрать с него шкуру и мясо отдать собакам, положил его в яму на берегу ручья и засыпал его песком и завалил камнями. Так Брюс и Лангдон отдали Пипунаскусу последнюю честь.

В этот день Метузин и Брюс опять отправились в горы. Горец принес с собой куски кварца с несомненным содержанием золота, и они возвратились за инструментами для промывки. Лангдон продолжал приручать Мускву. Несколько раз он подводил его к собакам, и когда они рычали на медвежонка и начинали рваться вперед со своих привязей, то он хлестал их, чтобы они поняли наконец, что, хотя Мусква и медвежонок, тем не менее они не должны его обижать. В полдень этого второго дня он окончательно спустил Мускву с ремня, и когда нужно было привязать его вновь, то на этот раз сделать это уже было вовсе не трудно. На третий и четвертый день Брюс и Метузин исследовали долину на запад от горного хребта и в конце концов пришли к заключению, что «блестки», которые они обнаружили, были простою слюдой и что надежды на богатство не было никакой. В эту четвертую ночь, темную от нависших туч и холодную, Лангдон попытался взять Мускву к себе под одеяло. Он ожидал беспокойства. Но Мусква пролежал так спокойно, точно котенок, и так уютно устроился около него, что не двигался уже до самого утра. Часть ночи Лангдон проспал, обняв его мягкое, теплое тело рукой.

По мнению Брюса, пора уже было возобновить охоту на Тира, но усиление боли в коленке у Лангдона разбило все планы охотников. Лангдон с трудом мог пройти четверть мили за один раз, а когда он стал влезать на седло, то это причинило ему такую боль, что ехать на охоту и верхом для него было совершенно невозможно.

– Еще два-три дня – и все пройдет! – старался утешить его Брюс. – А если мы еще подольше не будем трогать нашего старика, то от этого он сделается еще более беззаботным.

Последовавшие затем три дня не прошли для Лангдона без пользы и удовольствия. Мусква преподал ему столько познаний относительно медведей и, в особенности, медвежат, сколько он не смог бы постигнуть за всю свою жизнь, и он вносил в свою записную книжку заметки одну за другой почти беспрерывно. Собаки были переведены в группу деревьев за целые триста ярдов от места стоянки, и постепенно медвежонку была предоставлена полная свобода. Он даже вовсе не пытался убежать и скоро понял, что и Брюс с Метузином тоже были его друзьями. Но следовал он только за одним Лангдоном.

Утром на восьмой день, после поисков Тира, Брюс и Метузин поехали верхом в восточную долину, прихватив с собой и собак. Было прекрасное, светлое утро. Прохладный ветерок дул с северо-запада, и в девять часов Лангдон привязал Мускву к его дереву, сел на лошадь и тоже поскакал в долину. Он не имел намерения охотиться. Ему просто было приятно прокатиться и подышать чистым воздухом и посмотреть на удивительно красивые горы. Он проехал к северу около четырех миль, пока не наткнулся на широкий, отлогий подъем, по которому можно было перевалить через горный хребет на запад. Им овладело желание подняться и посмотреть по ту сторону горного хребта на другую долину, и так как колено теперь уже не очень беспокоило его, то он стал подниматься зигзагами и через полчаса был уже почти на самой вершине. Здесь он оказался уже в таких неудобных местах, что ему пришлось слезть с коня и продолжать путь пешком. На вершине горы он очутился на совершенно ровном, горизонтальном лугу, окруженном со всех сторон голыми стенами истрескавшихся от времени гор, и в четверти мили от себя мог видеть то место, с которого луг неожиданно обрывался вниз и спускался затем в долину, которую он искал.

Как раз на половине этой четверти мили луга вдруг оказалась рытвина, которой он не мог предвидеть, и потому, подойдя к самому ее краю, он неожиданно сорвался в нее и упал прямо на лицо. Здесь он пролежал минуты две без малейшего движения. Затем медленно поднял голову. В ста ярдах от него, собравшись вокруг небольшого водоема в низине, паслось стадо коз. Их было штук тридцать, а может быть, и больше; большинство – самки с козлятами. Во всем стаде Лангдон обнаружил всего только двух самцов. Целые полчаса пролежал он спокойно и все наблюдал. Затем одна из коз вдруг бросилась вместе с двумя своими козлятами в сторону, к горе; другая сделала то же. Заметив, что все стадо готово было последовать их примеру, Лангдон быстро поднялся на ноги и побежал к ним так быстро, насколько хватало у него сил. Увидев его перед собой, козлы, козы и козлята так и застыли от неожиданности на месте, точно были парализованы. Они стояли вполуоборот и с таким видом, точно у них не хватало сил броситься в бегство, а между тем он уже пробежал половину отделявшего его от них расстояния. Только тогда, казалось, к ним вернулся рассудок, и они в дикой панике помчались к подъему на ближайшую гору. Скоро их копыта застучали о булыжники и о шифер, и еще полчаса после этого Лангдон слышал, как из-под их ног срывались камни с вершин гор и утесов и дождем падали вниз. После этого они стали казаться со снеговой линии бесконечно малыми величинами.

Он пошел далее и еще через несколько минут уже смотрел вниз на раскрывавшуюся под ним другую долину. К югу от него эта долина была загорожена от его глаз громадным выступом плеча скалы. Она была не очень высока, и он стал вскарабкиваться на нее. Он почти уже достиг ее вершины, когда вдруг зацепился каблуком за кусок шифера и, падая, уронил ружье, которое с громким стуком ударилось о гранит. Он сам не пострадал, не считая легкой царапины на больном колене, но ружье его разбилось. Так как в лагере у него находилось еще два других запасных ружья, которые он привез с собой, то эта неприятность его не особенно огорчала, и он продолжал вскарабкиваться далее, пока не оказался наконец на гладкой, ровной площадке, огибавшей один из песчанистых выступов горы. Еще сто футов далее – и он оказался на самом краю этой площадки, срывавшейся вниз перпендикулярной стеной. Однако с этого места открывался удивительный вид на все широкое тянувшееся к югу пространство между двумя горными хребтами. Он сел здесь, достал трубку и, собравшись здесь отдохнуть, приготовился насладиться открывшимся перед ним великолепным видом.

В бинокль он мог видеть перед собой на целые мили, и то, что представилось его глазам, было девственной страной, в которой никогда не ступала нога охотника. Почти в полумиле от него медленно шествовало по зеленой травке через долину стадо карибу, направляясь к водопаду. Он видел под собой блиставшие на солнце крылья разных птиц. Через несколько времени, в добрых двух милях от себя, он заметил овец, пасшихся на чуть-чуть покрытых зеленью каменистых скатах. Он удивлялся в душе, как много еще таких неизвестных долин имеется на обширных пространствах Скалистых гор, которые тянутся на целые триста миль от моря и до степей и на целые тысячи миль с севера на юг. Сотни и тысячи миль! И каждая из таких долин сама по себе представляет особый мирок; мирок, наполненный своей собственной жизнью, своими озерами, ручьями и лесами, своими собственными радостями и трагедиями. В этой долине, на которую он смотрел с таким интересом, слышался тот же весенний шум и сиял тот же теплый, солнечный свет, что и во всех других долинах; и все-таки здесь было и что-то особое, свое. Медведи бродили по горам, и их можно было видеть, хотя и не совсем отчетливо, далеко на северо-западе, простым, невооруженным глазом. Это была совсем новая страна, с новыми радостями и новыми тайнами, и, сидя здесь один, захваченный очарованием, Лангдон совсем позабыл о времени и об еде. Он думал о том, что эти сотни и тысячи долин никогда не перестанут казаться для него новыми, что он может бродить здесь всю свою жизнь, переходя из долины в долину, и что каждая из них будет представлять для него свой собственный интерес, предлагая ему свои тайны, чтобы он разгадал их, и вскрывая перед ним свою интимную жизнь, чтобы он ее изучал. Для него они представляли заколдованную страну; они казались ему потусторонними, загадочными, как и сама жизнь, скрывавшими в себе богатства, которые дремали в них целые века, дававшими жизнь и приют бесчисленному количеству живых существ и требовавшими взамен их такого же количества покойников. И когда он окидывал взором все это залитое солнцем пространство, он задавал себе вопрос, какова же должна быть история этой долины и сколько бы понадобилось для нее томов, если бы стала рассказывать ее сама долина. Прежде всего – шум создания всего видимого мира; говорилось бы об океанах, сдвинутых с места, взбаламученных и откинутых в сторону еще в те далекие, не поддающиеся определению времена, когда не было ночи, а все время сиял один только сплошной день; затем вот там, где теперь пили воду из ручья карибу, вдруг забродили громадные, страшные чудовища, залетали колоссальные крылатые создания, полуптицы-полуживотные, и заслонили собой небо вот в тех самых местах, где теперь так высоко парит орел. А потом – новая глава, Великая Перемена, – описание того ужасного часа, когда земной шар вдруг завертелся вокруг своей оси и стали появляться ночи после дней, и весь тропический мир вдруг превратился в арктический, и народились новые законы жизни. Сколько, должно быть, времени прошло с тех пор, думал Лангдон, когда появился первый медведь и занял место мамонта, мастодонта и других чудовищных зверей, которые жили одновременно! Тот первый медведь был праотцом того самого гризли, которого он и Брюс собирались убить не позже как завтра.

Он так был погружен в свои думы, что даже не заметил, как позади него раздался какой-то звук. А затем он вдруг спохватился и вздрогнул, точно позади него раздались вздохи одного из тех чудовищ, которых он себе представлял. Он медленно обернулся, и в следующий затем момент ему показалось, что сердце у него остановилось и кровь застыла и перестала бежать у него по жилам.

Преградив ему отступление, не более чем в пятнадцати футах от него, широко разинув пасть и медленно покачивая справа налево головой, стоял и смотрел на своего застигнутого врасплох врага сам Тир, властитель гор!

Рука Лангдона невольно потянулась к изломанному ружью, и он понял, что теперь ему уже несдобровать.

Глава XVIII

Пощада

Увидев перед собой громадного гризли, который смотрел на него в упор, Лангдон почувствовал, как у него захватило дыхание, и не крикнул, а от страха как-то закипел. В какие-нибудь десять секунд он пережил целые часы. Первое, что мелькнуло, было сознание беспомощности, полнейшего бессилия. Он не мог даже бежать, потому что позади него возвышалась стена; не мог спуститься и в долину, потому что с этой стороны срывалась пропасть в сто футов глубиной. Он обречен был на гибель. Он решил, что стоял лицом к лицу со смертью, и притом с такой ужасной, как та, от которой погибли собаки, – и что его жизнь уже сосчитана по секундам. Но в эти последние моменты он не растерялся от страха. Он даже заметил в глазах у гризли красноту, которая всегда появляется, когда медведь хочет мстить. Он видел облысевший шрам вдоль затылка, по которому прошлась его пуля. Он видел и то самое место, где другая его пуля прошла у Тира через плечо. И он пришел к заключению, по совокупности всех данных, что Тир умышленно преследовал его, что он нарочно шел за ним по пятам, чтобы запереть его в этой ловушке и в полной мере воздать ему за все, что тот ему причинил.

Тир сделал шаг вперед – всего только один шаг. А затем медленным, грациозным движением поднялся на задние лапы во весь свой рост. Даже теперь, вот в эту самую трагическую минуту, Лангдон подумал: «Как он великолепен!» Со своей стороны и он не двигался с места; он смотрел в упор на Тира и только старался поскорее придумать, что ему прежде всего надо будет делать, когда зверь двинется на него. Тогда он отскочит к самому краю и бросится в пропасть. Там, внизу, представлялся только один шанс из тысячи на спасение. Возможно, что, падая в пропасть, он успеет ухватиться за какой-нибудь выступ или повиснуть на скале.

А Тир!

Вдруг неожиданно он наткнулся на человека! Это было то самое существо, которое охотилось на него, то самое существо, которое ранило его, – и он был так близко от него, что мог достать до него лапой и задрать его! Но как же оно было теперь слабо и бледно, как дрожало от страха! Где же его странный гром? Куда девались его обжигавшие молнии? Почему оно не производит шума? Даже собака сделала бы теперь больше, чем это существо, потому что собака оскалила бы зубы, стала бы рычать и бросаться. А эта дрянь, которая называется человеком, даже ничего не может сделать! И великое сомнение вдруг стало закрадываться в массивную голову Тира. Да полно, могло ли действительно поранить его это дрожащее, безвредное, испуганное существо? Он чуял, что от него пахло человеком. Запах стоял кругом густой. И тем не менее от этого человека не исходило ровно никакого вреда.

А затем, так же медленно, Тир опустился на все четыре ноги. Он смотрел на человека в упор. Двинься, шелохнись Лангдон, – и он был бы мертв. Но Тир не был таким убийцей, как человек. Еще с полминуты он ждал, что его тронут или, по крайней мере, что ему погрозят. Но не случилось ни того ни другого, – и это его удивило. Он опустил нос к самой земле, так что Лангдон видел, как от его дыхания пыль стала разлетаться по сторонам. И еще после этого целые бесконечные и ужасные полминуты медведь и человек смотрели друг на друга. Затем медленно, полный сомнения, Тир повернул назад. Он рычал. Зубы у него были оскалены. Но все-таки для него не представлялось еще никакого повода вступать в борьбу, потому что этот скорчившийся от страха, прижавшийся к скале пигмей не выказывал ни малейшего намерения с ним сразиться. Тир знал, что дальше ему уже некуда идти, так как путь загораживала каменная стена. Будь здесь ход далее, то для Лангдона все могло бы обойтись совсем иначе. Но делать было нечего, Тир, не спеша, удалился в ту же сторону, откуда пришел, низко повесив свою громадную голову и, точно костяными кастаньетами, стуча на ходу о камни когтями: «клик-клик-клик»…

Только теперь стало казаться Лангдону, что он все еще дышит и что сердце у него опять бьется. Он громко зарыдал. Затем он хотел было идти, но ноги отказались ему повиноваться. Он переждал минуту, две, три; потом украдкой обогнул камень, вокруг которого обошел Тир. Но кругом уже не было видно ничего, и он стал шаг за шагом отходить обратно к лужку, все еще наблюдая и прислушиваясь и сжимая в руке сломанное ружье. Выйдя на открытое место, он спрятался за камень и в трехстах ярдах впереди себя увидел Тира, который, по-прежнему не торопясь, поднимался уже на горный кряж, чтобы спуститься с него в противоположную долину. Только тогда Лангдон отправился дальше, когда Тир показался уже на самом гребне и затем исчез по ту его сторону совсем. Когда же Лангдон добрался наконец до той площадки, на которой была привязана его лошадь, то Тира уже и след простыл. Лошадь все еще стояла там, где он ее оставил. И только взобравшись в седло, Лангдон почувствовал, что был наконец в полной безопасности. Тогда он стал смеяться, петь, проявлять подвижность, от радости дурить и, доехав наконец до долины, вспомнил о трубке и набил ее свежим табаком.

– Ах ты, громадный медведище!.. – проговорил он, и каждый фибр задрожал в нем от приятного возбуждения, когда он в первый раз услышал свой голос. – Какой же ты добрый! Ты – чудовище, но сердце у тебя более великодушное, чем у человека! Уж если б я так прижал тебя в угол, то убил бы наверняка. А ты, ты прижал в угол меня, – и все-таки подарил мне жизнь!

Он поехал прямо к лагерю. Он отлично понял, что этот случай в его жизни подвел окончательный итог той великой перемене, которая давно уже назревала внутри его. Он встретился с владыкой гор при таких обстоятельствах, при каких редко кто встречается с медведем; он стоял лицом к лицу со смертью, и в самую последнюю минуту четвероногий зверь, которого он так преследовал и увечил, вдруг оказался великодушнее его. Он знал, что Брюс этого не поймет, что он даже вовсе не сумеет его понять, но в нем-то самом этот день и этот час произвели такой переворот, значения которого он не забудет во всю свою жизнь. Теперь он был убежден, что с этой минуты уже никогда больше не будет охотиться на Тира и на других представителей его породы.

Он приехал к себе в лагерь, приготовил себе обед и когда ел вместе с Мусквой, то строил новые планы на последующие дни и недели. Он отправит Брюса назад, чтобы завтра же вернуть обратно Метузина, и больше уже никто из них не будет охотиться на гризли. Они отправятся на Скину, а возможно даже что и на Юкон, и постараются к первым числам сентября добраться до страны карибу, а оттуда уже выберутся к цивилизации со стороны прерий, которые начинаются от Скалистых гор. Он возьмет Мускву с собой. Когда они вернутся обратно к людям и в города, то будут большими друзьями. Но ему и тогда все еще не приходило в голову, каким ужасом это было бы для Мусквы.

Было два часа, а он все еще мечтал о новых и неизвестных еще экскурсиях на Дальний Север, как вдруг послышался шум, который его обеспокоил. В первые минуты он не обращал на него внимания, так как относил его к общему рокоту долины. Но шум медленно и настойчиво увеличивался и наконец заставил его подняться с места, где он лежал, прислонившись спиною к дереву, и выйти из леса, чтобы лучше слышать. Мусква следовал за ним, и когда остановился Лангдон, то остановился и он. Пытливо он насторожил свои ушки и обернулся к северу. Шум приближался именно оттуда.

Лангдон тотчас же узнал его, хотя и был того мнения, что его слух мог изменить ему. Это не могло быть лаем собак! В это время Брюс и Метузин должны находиться с собаками где-нибудь далеко отсюда к югу; по крайней мере, Метузин должен находиться там, хотя бы Брюс и возвращался обратно к лагерю! Звук сразу стал отчетливым, и Лангдон понял тогда, что не ошибся. Это действительно бежали по долине собаки. Что-то заставило Брюса и Метузина идти на север вместо того, чтобы возвращаться на юг. И собаки лаяли так ожесточенно, так пламенно, что он сразу же догадался, что они затравили какого-нибудь зверя. Во всей этой долине, вдоль ее и поперек, могло быть только одно живое существо, на которое Брюс мог бы напустить своих собак, – и этим существом был только громадный гризли!

Несколько времени Лангдон стоял и прислушивался. Затем он со всех ног бросился обратно к лагерю, привязал Мускву к дереву, схватил ружье и вновь оседлал лошадь. Не прошло и пяти минут, как он уже во весь дух скакал к тому хребту, где еще так недавно Тир пощадил его жизнь.

Глава XIX

Последняя борьба

Тир услышал собак, когда они были от него еще за целую милю. Были две причины, почему именно он теперь не старался убегать от них так, как делал это несколько дней тому назад. Одних собак он уже боялся не более, чем если бы они представляли собой стольких же барсуков, сколько было и их самих, или же большее количество сурков, которые посвистывали бы на него с камней. Он нашел их только горластыми, немного зубастыми и легко позволяющими себя убить. Его беспокоили не они сами, а то, что следовало за ними. Но сегодня он очутился вдруг лицом к лицу с тем, что принесло с собой в долину странный запах, который не сулил ему никаких обид, да и в нем самом не возбуждал желания убить. К тому же он разыскивал медведицу Исквао, – а человек не единственное животное, которое рискует своей жизнью из-за любви. После убийства последней собаки в конце того фатального дня, когда они преследовали его на горном перевале, Тир сделал как раз то самое, чего вовсе не ожидал от него Брюс, а именно: вместо того, чтобы продолжать путь на юг, сразу же свернул к северу и на третью ночь после драки и потери Мусквы снова наткнулся на Исквао. Как раз в сумерки этого вечера умер Пипунаскус, и Тир сам слышал, как Брюс резко выстрелил из револьвера. Всю эту ночь и все следующие сутки он провел с Исквао и затем расстался с ней опять. Когда он разыскивал ее в третий раз, то набрел на Лангдона и не успел он еще и принюхаться к ее запаху в воздухе, как уже услышал лай собак, гнавшихся по его следу.

Он шел к югу, что приближало его к лагерю охотников. Все время он старался держаться встречного ветра, чтобы не упустить запаха Исквао, и когда уже подходил к ней, то вместе с лаем собак до него уже вовсе не доносился ни их запах, ни запах двух человек, которые ехали за ними следом на конях. В другое время он стал бы выполнять свою любимую систему одурачивания, состоявшую в том, чтобы сворачивать то в одну сторону, то в другую и подлаживаться к опасности так, чтобы она всегда находилась впереди него. На этот раз, в стремлении к самке, он заявил об осторожности. Собаки находились от него уже менее чем в полумиле, когда он вдруг остановился, понюхал воздух и затем быстро побежал вперед, пока не уперся в крутизну. По отлогому скату горы к нему бегом спускалась Исквао.

Лай собак был уже близко и раздавался свирепо, когда Тир стал вскарабкиваться на подъем, чтобы вовремя подоспеть к медведице, которая уже выбивалась из сил. Исквао остановилась на минутку, они перенюхались носами, и затем она отправилась далее, заложив назад уши, угрюмая и злобная, угрожающе ворча. Тир последовал за ней и тоже заворчал. Он понял, что его супруга спасается от собак, и им снова овладел смертельный и медленно нарождающийся гнев, когда он стал подниматься вслед за нею на гору. В такие минуты его ярость становилась безгранична. Он был простым бойцом, когда его преследовали вообще, как это было неделю тому назад, когда он отбивался от собак, но если что-нибудь начинало угрожать его самке, то он превращался в демона, ужасного и беспощадного. Он все более и более старался отстать от Исквао и два раза обернулся назад, поднял высоко губы, оскалил зубы и выразил свое презрение к врагам раскатившимся, как гром, ревом. Когда он выбрался наконец наверх, то был уже в тени, падавшей от самой вершины горы, и Исквао в это время уже успела скрыться по ту сторону кряжа. То место, куда она ушла, представляло собою дикий хаос каменных громад и нагроможденных друг на друга масс камней, когда-то свалившихся с гор и расколовшихся на мелкие части. Тир поглядел наверх. Исквао засела в камнях и здесь рассчитывала принять сражение.

Собаки были уже недалеко от Тира. С громким лаем они покрывали уже последние остатки расстояния. Тир повернулся к ним лицом и стал их поджидать.

Всю эту сцену видел в бинокль Лангдон, находившийся от них в полумиле расстояния, и почти в ту самую минуту, когда собаки уже выскочили на открытое пространство. Полдороги на гору он проехал на коне; с этого же места он стал взбираться далее уже пешком и шел по гладко проторенной козами дорожке, держась на одной высоте с Тиром. С того места, где он остановился на минуту, он мог обозреть в бинокль всю расстилавшуюся внизу долину на целые мили кругом. Ему не понадобилось усилий, чтобы разглядеть, где в то время находились Брюс и индеец. Подъехав на лошадях к проходу, они сошли с них и, пока он старался уловить их опять, скрылись в глубине его. Опять Лангдон обернулся к Тиру. Собаки уже напали на гризли, и теперь для Лангдона было ясно, что гризли уже ни в коем случае не отделается от них, потому что они затравили его на открытом месте. Затем он увидел какое-то движение наверху, между скал, и тут-то, поняв, в чем дело, он даже вскрикнул, так как увидел Исквао, которая настойчиво вскарабкивалась на голую, остроконечную вершину горы. Он сразу же заметил, что это была медведица, и понял, что громадный гризли – ее супруг – остановился нарочно, чтобы защитить ее. И если собакам удастся задержать его здесь еще на десять или пятнадцать минут, то для Тира уже не останется больше ни малейшей надежды. Выбравшись из ущелья, выход из которого находился отсюда менее чем в ста ярдах, Брюс и Метузин явятся как снег на голову, и тогда будет беда.

Лангдон вложил бинокль в футляр и бросился бежать во весь дух по козьей тропинке. Около двухсот ярдов он пробежал довольно легко, а затем тропинка разветвлялась на тысячи других тропочек, бежавших во все стороны по скату горы, и, чтобы покрыть следующие пятьдесят ярдов, ему понадобились целые пять минут. Затем дорога стала еще тяжелее. Он бежал, задыхаясь, а еще через пять минут выступ горы совершенно скрыл от него Тира и собак. Когда он взобрался на выступ и сбежал с него по другую сторону на пятьдесят ярдов, ему неожиданно пришлось остановиться. Дальнейшее продвижение уже сделалось невозможным благодаря вертикальному обрыву. Он находился всего в пятистах ярдах от того места, где стоял Тир, спиной к скалам и обернувшись к собакам. Даже теперь, глядя отсюда на Тира, Лангдон ожидал, что Брюс и Метузин вот-вот покажутся из-за леса, и старался перевести дыхание, чтобы иметь возможность им крикнуть. Но ему вдруг пришло на ум, что если даже они и услышат его, то во всяком случае не поймут того, что он собирается им сказать. Брюс не догадается, что ему очень хотелось бы пощадить зверя, которого они преследуют вот уже две недели.

Тир отогнал от себя собак на добрых двенадцать ярдов к проходу, когда Лангдон быстро сполз со скалы назад. Был только один способ спасти Тира, если еще не поздно. Свора собак отступила на несколько ярдов поодаль – и Лангдон взял ее на прицел. Одна только мысль овладела им целиком – это или перестрелять всех собак, или же обречь Тира на смерть. Но разве Тир не пощадил его жизнь? И без малейшего колебания он нажал на курок ружья. Это был неудачный выстрел. Первая пуля взрыла землю и подняла облако пыли, не долетев до собак пятидесяти футов. Он выстрелил опять и промахнулся снова. Когда же раздался третий выстрел, то в ответ на него послышался резкий визг от боли, которого сам Лангдон не слышал, и одна из собак покатилась все далее и далее вниз по откосу.

Одни только ружейные выстрелы сами по себе не смутили бы Тира, но он увидел, как один из его врагов сразу же скорчился и покатился вниз под гору, – и медленно повернулся к камням, чтобы найти за ними безопасное место. Загремели четвертый и затем пятый выстрелы, и когда раздался последний, то собаки с лаем бросились уже к самому проходу, причем у одной из них оказалась простреленной нога. Тогда Лангдон вскочил на валун, оставив на нем ружье, и поднял глаза к линии соединения небесного свода с краем хребта. Исквао уже добралась до самой вершины. Там она остановилась ненадолго и посмотрела вниз. Затем исчезла из виду окончательно.

Теперь Тир уже был в безопасности от нападения, находясь между валунов и нагроможденных камней, и последовал за ней. Не прошло и двух минут после того, как он скрылся совсем, и в проходе показались Брюс и Метузин. С того места, где они остановились, можно было легко взять на прицел даже самую верхнюю линию хребта, но Лангдон вдруг стал кричать им во все горло, махать в возбуждении руками и указывать вниз. Тотчас же Брюс и Метузин поняли его жесты, несмотря на то, что собаки вновь побежали с яростным лаем к тем камням, меж которых проходил Тир. Охотники подумали, что с того места, где находился Лангдон, ему было виднее, куда именно ушел медведь, и что, быть может, им нужно сбежать вслед за ним вниз к долине. Только пробежав еще сто ярдов по откосу, они остановились и посмотрели опять на Лангдона, чтобы получить от него дальнейшие распоряжения. С своей высоты Лангдон указывал им на самый верх горы.

Тир в это время уже переваливал там через хребет. Как и Исквао, он остановился на минуту на самом гребне и бросил последний взгляд на людей.

И, видя его перед собой в последний раз, Лангдон замахал ему шляпой и закричал:

– Будь счастлив, товарищ! Счастливого пути! Прощай!

Глава XX

«Прощай, Мусква!»

В эту ночь Лангдон и Брюс составляли свои новые планы, в то время как Метузин сидел поодаль, курил в глубоком молчании и иногда поглядывал на Лангдона с таким выражением, точно все еще никак не мог поверить тому, что случилось в этот вечер. С этих пор Метузин еще много лет будет без устали рассказывать своим детям, внукам и друзьям из своего племени, как однажды он охотился с белым человеком, который перестрелял всех своих собак, чтобы только спасти от них медведя гризли. Лангдон уже больше не был для него прежним Лангдоном, и после этой охоты Метузин понял, что не будет охотиться с ним больше уже никогда. Потому что Лангдон был теперь для него «кесквао». Что-то расстроилось у него в голове. Он съехал с крючка. Великий Дух отнял у него сердце и отдал его медведю гризли, – Метузин искоса поглядывал на него сквозь дым своей трубки. Это предположение еще более утвердилось в нем, когда он увидел, как Брюс и Лангдон принялись за устройство корзины-клетки, в которой должен был сопровождать их в далекие края медвежонок. Теперь уж он более не сомневался: Лангдон «рехнулся».

На следующее утро, едва только забрезжил свет, караван уже готов был отправиться в свой далекий путь на север, и Брюс и Лангдон направили свои стопы в ту долину, в которой они в первый раз встретились с Тиром. За ними живописно следовал караван, а позади всех шел Метузин. В своей клетке ехал и Мусква.

Лангдон был доволен и счастлив.

– Это была самая счастливая охота во всей моей жизни, – сказал он Брюсу. – Я никогда не буду жалеть, что мы подарили ему жизнь.

– На то вы и ученый, – почти с неуважением ответил ему Брюс. – Если бы на то моя власть, то его шкура давно бы уже покрывала спину Дисфаны. Каждый турист на линии железной дороги не пожалел бы за нее двухсот долларов и бросился бы на нее с руками и ногами.

– Но живой он для меня дороже нескольких тысяч, – возразил Лангдон и с этими загадочными словами попридержал коня, чтобы посмотреть, как ехал Мусква.

Медвежонок подпрыгивал и катался, как мяч, в своей корзине, точно молодой, неопытный турист, вздумавший ехать на спине слона. Посмотрев на него, Лангдон догнал Брюса и поехал рядом с ним опять. Раз пятнадцать в течение двух или трех следующих часов он навещал Мускву и каждый раз возвращался опять к Брюсу, который все больше и больше успокаивался и только о чем-то разговаривал сам с собой.

Было уже девять часов, когда они добрались наконец до того места, которое несомненно было последней границей владений Тира. Громадная гора вырастала прямо перед ними, и поток, вдоль которого они все время ехали, резко сворачивал в сторону на запад и уходил в узкий каньон. На востоке поднимался зеленый, волнообразный скат, по которому лошади легко могли бы идти и через который можно было бы всему каравану перевалить в новую долину по направлению к Дрифтвуду. Этого пути Брюс и решил держаться.

Доехав до половины этого ската, путники остановились, чтобы дать отдохнуть лошадям. Мусква жалобно плакал в своей тюрьме. Лангдон слышал его, но и вида не подавал, что этот плач трогал его за душу. Он пристально смотрел назад, на долину, через которую они проехали. Она была очаровательна при утреннем солнце. Он мог видеть вершины гор, холодное, темное озеро, служившее для Тира местом рыбной ловли; на целые мили уходили назад бархатные луга и, как ему показалось, до него в последний раз донеслась музыка бежавших во владениях Тира ручьев. Его поразило то, что его уход отсюда сопровождался каким-то радостным гимном, каким-то сладким песнопением, радовавшим его потому, что он оставлял здесь за собой все в таком же виде, в каком оно было до его прихода сюда. Но в самом деле, оставалось ли все так, как было до него? Разве он не слышал сейчас, как горько плакал и умолял несчастный медвежонок и как его вопли покрывали собой всю эту радостную, веселую музыку гор?

И снова он услышал тихие стоны Мусквы.

Тогда Лангдон обернулся к Брюсу.

– Решено! – сказал он; и в его словах действительно прозвучало бесповоротное решение. – Я все утро ломал себе голову, и теперь меня не сдвинешь с места. Вы и Метузин отправляйтесь туда, куда везут вас лошади. Я же возвращусь обратно вниз, на милю или немножко побольше, и выпущу медвежонка там, откуда он сумеет найти дорогу к себе домой.

Он не дождался возражений или замечаний; да Брюс их вовсе и не собирался делать. Лангдон взял на руки Мускву и повез его обратно на юг.

Спустившись на целую милю в долину, он выехал на широкий, открытый луг, на котором то там, то сям возвышались группы сосняка и ивняка и так сладко пахло цветами. Здесь он сошел с коня и десять минут просидел на траве вместе с Мусквой, достал из кармана пакет с сахаром и скормил остатки его медвежонку. Какой-то плотный комок подкатил ему к самому горлу, когда маленький, мягкий носик стал обнюхивать ладонь его руки, а затем он вскочил на седло, и теплое, легкое облако вдруг заволокло его глаза. Он попытался было засмеяться, но кажется, это ему не удалось. Он любил Мускву и знал, что оставлял в этой долине гораздо большего друга, чем им мог бы быть для него человек.

– Прощай, дорогой! – сказал он, и в голосе у него послышались слезы. – Прощай, маленький плутишка! Может быть, я когда-нибудь еще вернусь сюда и мы с тобой увидимся, – ты тогда будешь уже громадным, свирепым медведем, – но уж я не буду стрелять никогда, никогда, никогда…

И он поскакал на север. Отъехав триста ярдов, он повернул голову и посмотрел назад. Мусква все еще бежал за ним, но уже стал отставать. Лангдон помахал ему рукой.

– Прощай! – крикнул он ему, глотая подкативший к горлу комок. – Прощай!

Полчаса спустя с вершины подъема он посмотрел вниз в бинокль. Он увидел Мускву. Медвежонок представлял собой темное пятнышко. Он стоял и настойчиво ожидал его возвращения.

И, попробовав еще раз засмеяться, что у него снова не вышло, Лангдон стал переваливать через Дивайд и исчез из жизни Мусквы навсегда.

Глава XXI

Мусква разыскивает своего друга

Целые полмили бежал Мусква за Лангдоном. Сперва он бежал вскачь, затем стал идти шажком и, наконец, остановился совсем, сел, как собака, и стал смотреть на возвышавшийся перед ним подъем. Иди Лангдон пешком, Мусква не отстал бы от него до тех пор, пока не устал бы совсем. Но медвежонок не выносил своей тюрьмы; его ужасно укачало и избило об нее все его бока, и к тому же лошадь два раза оступалась, и это было для Мусквы то же, что и землетрясение. Он знал, что и клетка и сам Лангдон находились уже далеко от него. Он сел ни минутку и задумчиво заскулил, но далее уже не пошел. Он был уверен, что друг, которого он так полюбил, скоро вернется к нему обратно. Ведь он возвращался к нему всегда. Он ни разу не покидал его одного. Поэтому Мусква начал охотиться на бабочек и срывать дикие фиалки и решил на некоторое время вовсе не покидать того пути, по которому проследовал караван. Весь этот день он оставался на усеянном цветами лугу у подошвы подъема, и ему было приятно греться под теплыми лучами солнца и выкапывать из земли корешки, которыми он так любил лакомиться. Он накопал их, все их съел и отлично выспался после обеда; но когда стало заходить солнце и через долину протянулись мрачные тени от гор, его стал разбирать страх. Он был еще очень маленьким медвежонком, и после смерти его матери это была для него первая ночь, которую ему приходилось проводить совершенно одному. Тир заменял ему мать, а Лангдон занял место Тира, так что до этого самого времени он не чувствовал ни одиночества, ни страха темноты. Он подполз под терновый куст около следа, оставленного караваном, и стал там ожидать, прислушиваться и нюхать пытливо воздух. Высыпали и замигали звезды, но в эту ночь они были не настолько ярки, чтобы освещать ему путь. До самого рассвета он не вылезал из-под тернового куста и все время держался настороже.

Солнце опять придало ему бодрости и уверенности в себе, и он стал бродить взад и вперед по долине, причем запах лошадиных копыт становился все слабее и слабее, пока не прекратился совсем. В этот день Мусква питался травой и фиалковыми корешками, а когда наступила вторая ночь, то он оказался уже у того самого подъема, через который проходил караван из долины, где находился Тир и Исквао. Он утомился, был голоден и чувствовал себя безнадежно одиноким. Эту ночь он провел в дупле свалившегося дерева. На следующий день он отправился далее и следующие дни и ночи пребывал в одиночестве в этой обширной долине. Он прошел недалеко от того прудка, около которого Тир встретился со старым медведем, с ощущением голода обнюхал рыбьи кости и заплакал; он обошел кругом темное, глубокое озерцо; видел какие-то тени во мраке леса; прошел по выстроенной бобрами плотине и две ночи провел около того места, с которого наблюдал, как Тир ловил рыбу. Теперь уж он почти совсем забыл о Лангдоне и думал только о Тире и о своей матери. Он хотел их. Они были нужны ему теперь больше, чем дружба всех людей в мире, потому что Мусква снова превратился в дикого зверя.

Было начало августа, когда он подошел к выходу из долины и стал взбираться на тот подъем, где Тир впервые услышал гром и почувствовал боль от выстрелов белых людей. В эти две недели он быстро вырос, несмотря на то, что часто ложился спать с пустым желудком; не боялся теперь он и темноты. Через глубокий, мрачный, лишенный солнечного света каньон он прошел к вершине подъема, на который взбирался Тир, когда за ним по пятам следовали Лангдон и Брюс. И перед ним открылась другая долина, бывшая его родиной.

Но он не узнал ее. Он не увидел и не почуял в ней ничего такого, что казалось бы для него близким. Но это была такая красивая долина, таким обилием она дышала и так была залита солнцем, что он не торопился уходить из нее. Он нашел в ней массу лакомств и вкусных корешков. А на третий день он совершил уже самостоятельно первое настоящее убийство. Он почти споткнулся о молодого сурка, ростом не более красной белки, и прежде чем это маленькое существо успело скрыться от него, он уже задавил его лапой. Это дало ему возможность сытно поесть.

Прошла целая неделя, пока ему удалось добраться до того места, где скончалась его мать. Если бы он поднялся выше и прошел по самому кряжу, то увидел бы ее кости, уже гладко обглоданные разными хищными тварями. На следующую неделю он попал на тот лужок, на котором Тир загрыз карибу и убил большого черного медведя.

Вот здесь-то Мусква вдруг и почувствовал себя дома!

В течение двух суток он не отходил от этого места тризны и поединка далее чем на двести ярдов и ночью и днем поджидал к себе Тира. Затем он стал совершать более далекие экскурсии в поисках пищи, но каждый вечер, когда горы начинали отбрасывать от себя длинные тени, он обязательно возвращался к группе деревьев, в которых были спрятаны Тиром запасы, обворованные разбойником черным медведем.

Однажды он отправился дальше, чем обыкновенно, в поисках корешков. Он был уже в полумиле от того места, которое стал считать своим домом, и принялся уже за обнюхивание скалы, как вдруг перед ним появилась массивная тень. Он поднял голову, посмотрел и вдруг застыл на месте на целые полминуты. Сердце в нем забилось и запрыгало от радости, как не билось и не прыгало никогда. В пяти футах от него стоял Тир! Громадный гризли так же застыл на месте, как и он, и стал смотреть на него в упор. Затем Мусква чисто по-детски взвизгнул от радости и подбежал к нему. Тир опустил свою большую голову, и еще следующие полминуты они оба провели без движения, причем Тир засунул свой нос глубоко в шерсть на спине у Мусквы. А затем они отправились вместе далее, точно никогда и не расставались, и Мусква следовал за ним с радостью.

После этого потянулись дни удивительных путешествий и роскошных трапез, и Тир познакомил Мускву с тысячами новых мест в двух долинах и на горном хребте, который их разделял. Они много и часто занимались рыбной ловлей, убили еще одного карибу на горном кряже, и с каждым днем Мусква становился все толще и жирнее и все увеличивался и увеличивался в весе, пока наконец к середине сентября не стал таким большим, как крупная, взрослая собака. Затем пошли ягоды, а Тир знал, где внизу, в долине, они поспевали раньше всего, – дикая красная малина, потом мыльнянка, а после них душистая черная смородина, которая росла в самой глубине леса и была такая крупная, как вишня, и такая сладкая, как сахар, которым Лангдон кормил Мускву. Эту черную смородину Мусква любил больше всего на свете. Она росла густыми кистями, и на ветках, к которым она была прикреплена, вовсе не было листьев, так что он мог нарвать ее и съесть чуть не целую кружку в пять минут.

Но наконец настало время, когда не было уже и ягод. Наступил октябрь. Ночи стали очень холодными, и целые дни подряд вовсе не светило солнце, и небо было мрачно и все в облаках. На вершинах гор снег становился все глубже и глубже и перестал уже таять у снеговой линии. Падал снег и в долине; сперва он покрыл ее только легким белым ковром, который обрадовал Мускву и был приятен для его ног, но он скоро растаял. Задули с севера резкие ветры, и вместо радостного весеннего шума, который когда-то царил над всей долиной, теперь слышался по ночам вой и визг непогоды, деревья зароптали и стали горько жаловаться. Мускве весь свет показался совершенно переменившимся.

Его удивляло, почему в эти холодные, мрачные дни Тир всегда так стремился именно к неуютным, обдуваемым ветрами высотам, тогда как мог бы найти для себя приют внизу, в долине, где было гораздо теплее. А Тир, если бы он умел объяснить, рассказал бы ему, что зима была уже на носу и что эти высоты давали им последнее пропитание. В долинах уже не было ягод; трава и корешки уже больше не согревали их; уже некогда было тратить время на ловлю муравьев и личинок, и рыба больше уже не разгуливала по рекам, а стала держаться на глубине. Наступил сезон, когда карибу становились такими чуткими, как лисицы, и такими быстрыми, как ветер. Только на высотах еще можно было добыть себе кой-какой обед, правда, нищенский, но все-таки обед из сурков и кротов. Тир выкапывал их из-под земли, а Мусква помогал ему в этом по мере сил. Не раз им приходилось выворачивать целые вагоны земли, чтобы только добраться до зимних квартир уже заснувших семейств сурков, и иногда целые часы требовались от них для того, чтобы выкопать всего трех или четырех маленьких кротов, величиной не более маленькой красной белки, но необыкновенно жирных.

Так они прожили последние дни октября и вступили в ноябрь. Теперь уже по-настоящему стал выпадать снег, задули холодные ветры, и с севера стали налетать жестокие метели. Прудки и озера замерзли и покрылись льдом. И все еще Тир держался на высотах, и Мусква никак не мог согреться по ночам и все удивлялся тому, что не появлялось солнце.

Однажды, в средних числах ноября, Тир остановился во время самой работы по выкапыванию сурков, спустился в долину и без всякой видимой цели отправился на юг. Они находились в десяти милях от того места, куда он шел, но гризли так торопился, что они покрыли это расстояние еще засветло. Целых два дня после этого Тир, казалось, вовсе не имел никакой привязанности к жизни. В каньоне, куда они пришли, нечего было есть, и он бродил между камней, принюхивался, прислушивался и в общем держал себя так, точно в чем-то собирался обмануть Мускву. В полдень второго дня Тир остановился в группе карликовых сосен, под которыми вся земля была усеяна опавшими иглами. Он стал пожирать эти иглы. Они не показались Мускве вкусными, но что-то подсказывало медвежонку, что и он должен был делать то же, что делал и Тир, и он слизывал их и глотал, сам не зная, для чего это делает, и не подозревал, что это были последние распоряжения природы относительно их долгого зимнего сна.

Было четыре часа, когда они пришли ко входу в глубокую пещеру, в которой родился Тир, и здесь Тир остановился, долго обнюхивая воздух и неизвестно чего ожидая. Становилось темно. Сильная буря завыла под каньоном. Острые, пронизывающие ветры задули с горных вершин, и небо почернело. Несколько минут гризли простоял, просунув голову и плечи в пещеру. Затем он вошел. Мусква последовал за ним. Глубоко-глубоко спускались они в непроглядном мраке, и с каждым их шагом становилось все теплее и теплее, и вой непогоды все стихал и стихал, пока не превратился наконец в едва слышный ропот. По крайней мере целых полчаса потребовалось Тиру на то, чтобы устроиться для спячки так, как он того желал. Тогда и Мусква тесно прикорнул к нему. Здесь было тепло и очень уютно.

Всю эту ночь неистовствовала буря и падал глубокий снег. Он целыми облаками носился над каньоном и еще более густыми массами проникал в самый каньон, пока наконец все кругом не оказалось глубоко погребенным. Когда же наступило утро, то вход в пещеру был уже завален совсем и не было видно уже ни камней, ни черных и красных стволов деревьев, ни кустарников. Все было бело и спокойно, и в долине не слышалось уже больше музыки бегущей воды.

Глубоко в пещере беспокойно двигался Мусква. Тир глубоко вздыхал. После этого они крепко и надолго заснули.

Возможно, что они видели сны.

У. Кингстон

Приключения юного раджи

Глава I

Старый, но испытанный бурями корабль «Гламорган-Кэстл» с распущенными по обеим сторонам лиселями[1] шел пассатом по пути в Индию. Пассажиры расположились на деке, под защитой навеса от палящих солнечных лучей, обдававших палубу таким жгучим жаром, что даже индусы, привычные к этой раскаленной атмосфере, изнемогали от жары. Все каюты были заняты. Тут были и генералы, и судьи, и офицеры всех рангов, были замужние дамы, возвращавшиеся к своим мужьям, и отданные на их попечение молодые девушки. Но не многие из пассажиров обращали на себя внимание. В числе таких был полковник Росс со своей дочерью, красавицей Виолеттой. Был майор Молони со своей хорошенькой полненькой женой, на которой он недавно женился, и еще капитан Хоксфорд, возвращавшийся в полк, – красивый мужчина, но не симпатичный, холодный и сдержанный или, быть может, казавшийся таковым от резких очертаний его сжатых губ и больших серых глаз.

Капитан корабля, мистер Лайфорд, представлял собой тип настоящего моряка. Он был внимателен и любезен с пассажирами и держал в порядке свою команду. Если все было исправно, лицо его принимало выражение спокойствия и невозмутимости; но оно оживлялось мгновенно, и его чистый, звонкий голос, раздававшийся при команде, свидетельствовал о том, что у него не было недостатка в мужестве и решимости.

Ему часто приходилось брать на себя роль миротворца, потому что дамы нередко затевали между собой ссоры, и, как признавался шкипер, труднее всего было их уладить, в особенности когда в дело вмешивалась ревность. Супруга бригадира Боманджоя сердилась, например, на то, что ей не оказывали того же внимания, что госпоже Лексикон, супруге судьи. В свою очередь, мисс Марта Пеликан, совершавшая уже вторичную свою поездку на Восток, жаловалась на равнодушие к ней офицеров, постоянно увивавшихся подле этой простушки мисс Приттиман, у которой ничего ровно не было такого, что заслуживало бы внимания, кроме румяных щек и голубых глазок.

Но он не решался, однако, вмешиваться в тех случаях, когда затевалась ссора между мужем и женой, зная очень хорошо, что вмешательство третьего лица может еще больше испортить дело. В особенности же избегал он какого-либо вмешательства в нескончаемые истории майора Молони с его супругой, в сущности только забавные, потому что толстенькая миссис Молони добивалась, по-видимому, того, чтобы совсем прибрать к рукам своего повелителя, на что майор, при всем своем добродушии, не поддавался. Всякие ссоры между командой капитан быстро улаживал и водворял тишину и мир.

На корабле было несколько очень хорошеньких девушек, и между ними мисс Виолетта Росс единодушно признавалась самой красивой. Она была молода и нежна, как лилия, с голубыми глазами и каштановыми волосами. Но не одной красотой она обращала на себя внимание: ее мягкий характер и ум также доставили ей большое уважение среди пассажиров. Капитан Хоксфорд отличался, по-видимому, равнодушием к женским прелестям – по крайней мере, относительно своих соотечественниц; но все-таки Виолетте Росс оказывал большее внимание, нежели другим.

Но был еще один пассажир на корабле, о котором мы скажем несколько слов. Одет он был в матросское платье, но по его изящным манерам, открытому, смелому взгляду, мягкому голосу видно было, что это не простой матрос. Он был еще очень юн, не более как лет восемнадцати-девятнадцати от роду, и, несмотря на простое платье, находился между пассажирами, не встречая на то никакого препятствия со стороны капитана, а с офицерами на корабле обходился по-товарищески. На хинди он объяснялся свободно, а с ласкарами, индийскими матросами, говорил на их языке; вместе с тем видно было, что ему хорошо были известны индийские нравы и обычаи. Горячее южное солнце закалило его лицо и придало ему вид местного уроженца. Капитан мог сообщить относительно него только то, что его звали Реджинальд Гамертон, что он приехал вместе с ним из Индии во время последней поездки и что во время шторма он выказал большое мужество и знание морской службы. Судя по его смуглой наружности, по правильным чертам лица и по блестящим глазам, многие думали, что в жилах его течет индусская кровь; другие намекали на то, что он сын резидента при дворе какого-то туземного принца и что будто мать его – дочь раджи. По-английски он говорил в совершенстве, был хорошо образован и отличался манерами молодого человека, привыкшего к лучшему обществу. Он свободно со всеми разговаривал, но относительно себя был чрезвычайно молчалив, никогда не обронив ни малейшего намека о своей прежней жизни или о своих перспективах. При всем том, казалось, он вполне доверчиво смотрел в будущее.

Его окружала какая-то таинственность, придававшая ему еще больший интерес, в особенности среди прекрасной половины пассажиров. Любезность и внимательность его были одинаковы ко всем дамам, однако можно было заметить, что с Виолеттой Росс он разговаривал чаще, чем с другими. Да и ее глаза разгорались при его приближении, и она охотнее слушала его, нежели замечания, которые делал ей пошленький капитан Хоксфорд, видимо, смотревший на молодого Гамертона с завистью и при всяком удобном случае обращавшийся с ним презрительно и высокомерно. Полковник Росс нисколько не препятствовал Гамертону оказывать знаки внимания Виолетте и сам обходился с ним любезно.

Третий офицер корабельной команды заболел, и место его занял молодой Гамертон, как его обыкновенно звали. Глаза Виолетты постоянно следили за ним, когда он ходил по юту, и нежный румянец играл на ее щеках каждый раз, когда он приближался к ней и наклонялся, чтобы сказать ей что-нибудь.

Капитан Хоксфорд с трудом сдерживал в себе ревность и делал свои замечания так громко, что они доходили до слуха Реджинальда.

– Так как, по-видимому, этот молодой человек, – говорил он, – хочет заработать на свой проезд, то ему не следовало бы столь фамильярно обращаться с теми, кто выше его по своему рангу и положению. Я удивляюсь, как это капитан Лайфорд позволяет ему обедать в каюте, в то время как он должен сидеть вместе с другими младшими офицерами.

Если слова эти и доходили до слуха Реджинальда, то он все-таки не обращал никакого внимания на замечания капитана Хоксфорда и держал себя так же свободно, как в самом начале.

Однажды, когда молодой Гамертон находился по служебным делам на носу корабля, капитан Хоксфорд подсел к Виолетте и старался, насколько мог, быть с ней любезным. Она слушала его, но ни малейшая улыбка не мелькнула на ее лице, и она отвечала ему односложно. Наконец полковник Росс подошел к ней; она вскочила с места и взяла отца под руку, сказав, что ей хотелось бы пройтись немного. Капитану Хоксфорду было крайне неприятно, но он не решился сопровождать ее. Вскоре Реджинальд вернулся, как раз в то время, когда гонг ударил к обеду. Виолетта шепнула ему несколько слов, когда они спускались вниз, и он с необычной для него поспешностью последовал за ней, а когда пассажиры заняли свои места за столом, он опустился в кресло подле Виолетты, а с другой стороны поместился ее отец. Капитан Хоксфорд, возвратившись из своей каюты, увидел, что место, на которое он рассчитывал, уже занято, и, сердито нахмурив брови, отправился на другой конец стола. Большая часть пассажиров уже собралась к обеду, как кто-то заметил, что кресла майора Молони и его супруги не заняты.

– Отчего это их нет? – спросил бригадир Боманджой.

– Да у них опять какая-то передряга, – ответила мисс Пеликан.

В это самое время раздался голос молодой дамы, и слышно было, как майор ее уговаривал. Тучи, однако, рассеялись, и интересная пара заняла наконец свое место за столом.

– Пожалуйте, господа; пора приступить к обеду, а то все простынет, – заметил капитан и, прочитав молитву, собирался уже разрезать жареную баранину, плававшую в своем соку.

Вдруг со стороны майора раздался дикий крик и возглас:

– Что с тобой, моя милая! Что ты делаешь!

Прежде чем он успел это проговорить, баранина наклонилась вперед и скатилась на колени миссис Молони; картофель и рис посыпались ей под ноги, а подливка разбрызгалась во все стороны.

– О, что со мною делается! – вскрикнула маленькая леди, дрожа и взвизгивая от ужаса.

Капитан Лайфорд, удерживая душивший его смех, со всевозможной любезностью подал руку молодой леди, поднял ее с места, чтобы передать ее майору, который подскочил в ужасе, не зная, что случилось с его женой: не свернула ли она себе шею или не наткнулась ли на мясной нож и вилку.

– Вот видишь, моя милая, – тебя зашибло до смерти! – вскрикнул майор и пристально стал всматриваться в свою жену.

Общий смех раздавался со всех сторон; так что майор, не расслышав ответа своей супруги, взял ее на руки и отнес наверх в свою каюту, чтобы она могла переменить платье, залитое соусом.

Из разговора майора, вскоре возвратившегося к обеду, оказалось, что в то время как она для чего-то толкнула его ногой, корабль покачнулся, она потеряла равновесие, и с ней случилась эта катастрофа.

– И пусть это будет ей уроком наперед, – сказал он, подмигивая, но без надежды на то, что она им воспользуется.

– Поздравляю тебя, моя милая, что это не с тобой случилось, – заметил при этом бригадир своей дражайшей половине.

– Я никогда не даю пинков моему мужу, – ответила она.

Желая пощадить чувства миссис Молони, разговор перешел на другую тему. Наконец она появилась, значительно обескураженная, и скромно села подле мужа. Обед продолжался обычным порядком.

Прошло несколько дней после этого события. Корабль шел все по ветру, делая восемь или девять узлов в час, при довольно сильном волнении. Несколько молодых людей взобрались было на реи и, по примеру матросов, стали играть в прыжки. Один из молодых людей, красивый и статный юноша, отправлявшийся к родителям в Индию, где ему готово было место, сорвался с реи и полетел в пенящиеся волны.

– Человек упал за борт! – раздался крик.

Капитан Лайфорд мгновенно взбежал наверх, отдавая приказание убрать паруса и уменьшить ход корабля, чтобы можно было спустить лодку. Молодой человек умел плавать, но, упав неожиданно в пенящееся море, он потерял присутствие духа, и сомнительно было, чтобы он мог удержаться на воде. Ему бросили две скамейки и клетку для кур, но уже тогда, когда он был позади корабля. Реджинальд, услышав крик, взбежал наверх и, не теряя ни минуты, не сняв даже шляпы, спустился к воде и поплыл к почти утопающему юноше. Вечерело, и наступал уже ночной сумрак. Сильное возбуждение овладело всеми на корабле.

Их вскоре потеряли из виду при той быстроте, с которой шел корабль, потому что, хотя команда и была хорошо дисциплинирована, все-таки нельзя было рассчитывать подтянуть паруса с такой же быстротой, как это делается на военном корабле.

Мнения разделились. Некоторые считали их погибшими, говоря, что самый лучший пловец не может продержаться в таком море.

Капитан Хоксфорд был того же мнения и выказывал сожаление об их участи, притворно соболезнуя о том. Наконец паруса были подобраны, ход корабля уменьшен и спущена лодка со старшим офицером и командой волонтеров. Лодка помчалась по направлению, в котором видели в последний раз пловцов, среди все более сгущавшегося мрака и окружавшего ее пенящегося моря, и быстро скрылась из виду. Сильная тревога овладела всеми; даже капитан с трудом скрывал свое волнение. Молодой Гамертон возбуждал всеобщий интерес, и даже суровый старый бригадир объявил, что он готов отдать всю свою добычу, которую он заграбастал при взятии Мультана, чтобы только спасти молодого человека, и те, кто хорошо знал старого солдата, могли судить о том, насколько сильно возбуждены были его чувства, чтобы внушить ему эти слова. Бедная Виолетта! Отец не мог не заметить ее волнения, но он полагал, что она разделяла те же чувства, что и всякий другой при виде той опасности, которой подвергал себя молодой Гамертон.

Мгновения казались минутами, минуты – часами, и все на корабле с напряженным нетерпением ждали возвращения лодки. Наконец капитан стал тревожиться и за посланную им команду, и за пловцов.

– Не шуметь на баке! – крикнул он. – Не видит ли кто лодки?

Ответа не было. Корабль шел уже медленнее. Ветер завывал в снастях, и волны лизали бока его в то время, как он тихо выгребался вперед.

– Мистер Тайминс, зажгите синий огонь! – крикнул капитан боцману, у которого все было уже наготове.

Загорелся яркий огонь, зловещим светом осветивший мачты и снасти и толпу зрителей, придавая им какой-то мертвенный вид.

Полковник Росс, позабыв на мгновение эффект, производимый обыкновенно светом, подумал, что дочери его делается дурно. Но ее дрожащий голос успокоил его.

– Я очень рада, что вижу этот сигнал, – заметила она. – Это даст им наверно возможность отыскать дорогу к кораблю.

– Я надеюсь, – сказал полковник, – что они доставят нашего молодого друга и юношу, для спасения которого он так мужественно жертвует своей жизнью; но в такой темноте нелегко будет найти их, разве у них хватит настолько сил, чтобы криком дать о себе знать.

– Они вернутся! Они вернутся! – вскрикнула Виолетта. – О, отец, это ужасно!

Время шло. Зажгли еще несколько синих огней.

Наконец какой то матрос вскрикнул: «Вон она! Вон она!» – и другие также объявили, что видят лодку. Раздался радостный крик, к которому присоединилось большинство находившихся на палубе. Капитан приказал молчать. Теперь он сам заметил медленно подплывающую лодку, подбрасываемую волнами. Наступила страшная минута ожидания, пока лодка подойдет к борту корабля, потому что с такого расстояния нельзя было рассмотреть – кто сидит в ней.

– Что, нашли их? – спросил капитан, не будучи в силах скрывать своего беспокойства.

Ответа не было. Вероятно, шум моря заглушал его голос. Лодка подплывала все ближе и ближе, и все с нетерпением ждали того момента, когда можно будет слышать голоса из лодки. Вот она уже у борта корабля. Весла брошены. Рулевой схватился за перекинутый ему конец веревки. Озабоченные лица пристально устремились по направлению лодки, высматривая – спасены ли молодые люди.

– Все благополучно, они здесь! – раздался наконец голос из лодки.

– Спасены, спасены! – пронеслось по палубе.

Даже самые невозмутимые из пассажиров пожимали друг другу руки и выражали свое удовольствие; многие женщины рыдали. Когда Реджинальда подняли наверх, Виолетта бросилась вперед, сопровождаемая отцом. Хотя Реджинальд выбился из сил, но мог держаться на ногах, опираясь на плечо честного Дика Суддичума, матроса, отправившегося на лодке и помогавшего Реджинальду.

Следует сказать несколько слов о Дике. Это был образец чудесного матроса, широкоплечий, обросший густой бородой. Он сел на корабль вместе с Реджинальдом, и, судя по той стремительности, с которой он вскочил в лодку, отплывавшую на выручку молодого человека, видно было, что привязанность его к нему была не из заурядных.

Виолетта подошла к Реджинальду и остановилась, так как он был уже окружен толпой офицеров и пассажиров, спешивших пожать ему руку и похвалить за выказанную им неустрашимость.

Реджинальд увидел ее и хотел было броситься вперед, как она, едва успев поздравить его, побледнела, и отец ее успел вовремя подойти, чтобы удержать ее от падения: до того была она подавлена овладевшим его волнением. Затем полковник Росс, сердечно похвалив Реджинальда за смелый и благородный поступок, отвел свою дочь в каюту.

– Хотя, – заметил полковник, – я очень рад, что молодой человек спасся, тем не менее я имею основание сожалеть о нашей встрече с ним, поскольку ты позволяешь себе так сильно восхищаться его мужеством и его личными качествами, что чувство это овладевает твоим сердцем. Будь впредь осторожна. Нам ничего не известно относительно его положения и происхождения, и, несмотря на всю привлекательность его манер, весьма возможно, что он какой-нибудь простой искатель приключений, хотя, быть может, я и ошибаюсь, так оскорбительно думая о нем. Теперь ляг и отдохни, потому что, я думаю, тебе лучше было бы не выходить к чаю.

Виолетта обещала поступать так, как советовал ей отец. Но раньше чем лечь в постель, она стала на колени и излила свою благодарственную молитву за спасение жизни Реджинальда.

Между тем Реджинальда, вокруг которого сыпались любезности и поздравления, доктор проводил до его койки.

– Пойдемте, пойдемте, господин Гамертон, – сказал доктор. – Я осмотрел юного Андруса, теперь я должен осмотреть и вас. Вам может казаться, что вы выкованы из железа, но человеческий организм не может безнаказанно выдержать такое напряжение, какое вы испытали, и вы неминуемо попадете завтра в список больных, если не примете необходимых предосторожностей.

Чувство необыкновенной слабости указывало Реджинальду на то, что доктор был прав, и, следуя докторскому совету, он отправился в каюту, чтобы избежать дальнейших комплиментов, которые, как он чувствовал, готовились со стороны дам. Единственный человек, не сказавший ему ни слова, был капитан Хоксфорд, который отвернулся от него, увидев, что он спасен, и прошептал вслед ему выражение своей величайшей ненависти:

– Теперь, – сказал капитан, – она еще более будет думать о нем. О, если бы он попал к рыбам!

Благодаря заботам доктора Реджинальд совершенно оправился на следующее утро. Едва только он вышел наверх, к нему подошел молодой Андрус и с сердечной признательностью выразил свою благодарность за спасение его жизни.

– Если бы не вы, то я бы недолго продержался на воде. И мое сердечное желание – служить вам всю мою жизнь, и я надеюсь, что мне представится к тому случай! – воскликнул он.

– Я, – сказал Реджинальд, – сделал для вас то, что сделал бы для всякого другого человека. Но вместе с тем я очень рад приобрести вашу дружбу.

Реджинальд, следует сознаться, с необычным нетерпением ждал появления Виолетты, еще не выходившей наверх, с трудом выслушивая комплименты других дам и не будучи в силах давать достаточно ясные ответы на многочисленные вопросы, предлагаемые ему по поводу его «мужественного подвига», как называли помощь, оказанную им молодому человеку. Однако же он постарался, насколько мог, объяснить, как удалось ему добраться до Андруса и дотащить его до куриной клетки, подле которой он крепко держал его, пока не приплыла лодка.

– Да, – присовокупил он, – трудно было, но я ни на минуту не оставлял надежды. Более всего боялся я, что он выбьется из сил, хотя чувствовал, что могу продержаться с ним до утра. Я также уверен был в том, что капитан не уедет до тех пор, пока не разыщет нас утром.

Наконец Виолетта вышла наверх. На щеках ее заиграл румянец, когда она протянула руку, чтобы приветствовать Реджинальда. Однако же она сказала немного, но взгляд ее был красноречивее всяких слов. Отец был вместе с ней и, воспользовавшись первым удобным случаем, отвел ее на другой конец палубы, где находились дамы. Совершенно естественно, что молодой человек служил предметом разговоров, и Виолетта с удовольствием слушала, как вокруг раздавались похвалы в его адрес. Несмотря на то что Реджинальд весьма нравился полковнику Россу, он все-таки не мог не сожалеть о том, что Виолетта встретила его. Он не мог не признавать достоинств его внешности и манер, но ему совершенно естественно не нравилась мысль о том, чтобы дочь его могла выйти замуж за человека, о происхождении и состоянии которого он ничего не знает, и он решил прервать всякие сношения с молодым иностранцем, как только они приедут в Калькутту.

Во время остальной дороги Реджинальд пользовался всяким случаем, чтобы поговорить с Виолеттой; несмотря на то что полковник старался, чтобы они как можно реже оставались наедине, им удавалось объясняться, и накануне того дня, когда корабль должен был прибыть в Калькутту, Реджинальд признался Виолетте, что он любит ее больше своей жизни, и хотя он сказал ей, что рождение его окружено тайной, однако выразил надежду на то, что вскоре ему удастся раскрыть эту тайну, и тогда он будет иметь возможность предложить ей свою руку.

– Если мне это удастся, – сказал он, – на что я имею полную надежду, тогда отец ваш не будет иметь никакой причины отказать мне. Пока я ничего больше не могу сказать вам. Но вы, дорогая Виолетта, я думаю, можете положиться на мою совесть, не правда ли? – И он взял ее за руку.

– Я вполне верю вам, – ответила Виолетта. – Я знаю, что мой отец искренно расположен к вам, но только в настоящее время он не согласился бы на наш союз, так как ему кажется, что это не принесло бы мне счастья.

На следующий день «Гламорган-Кэстл» бросил якорь в Гугли. Вскоре после этого показался военный корабль и остановился недалеко от «Гламорган-Кэстла». От военного корабля отплыла лодка; в это время Реджинальд подошел к полковнику Россу и его дочери.

– Я должен проститься с вами, – сказал он. – Но я надеюсь, что вы позволите мне побывать у вас в Калькутте.

Полковник колебался отвечать.

– Никак не могу сказать вам, куда призовут меня мои обязанности; но вы можете быть уверены, господин Гамертон, что я не забуду вас, – ответил он наконец уклончиво. – Прощайте, я вижу, что вас ожидает лодка.

Виолетта, стесненная таким обхождением отца, ограничилась очень немногими словами, но ее взгляд наполнил сердце Реджинальда радостью. Попрощавшись торопливо с остальными пассажирами, он направился к трапу; проходя мимо капитана Хоксфорда, он поклонился, но капитан бросил на него высокомерный и озлобленный взгляд, даже не ответив на его поклон.

Виолетта следила за кораблем, пока он плыл по реке, и заметила, как Реджинальд, пожав руки офицерам, встал на корме, устремив свой взор на «Гламорган-Кэстл».

Глава II

Выяснив, где остановился полковник Росс и его дочь, Реджинальд шел по широким улицам «города дворцов», чтобы нанести им визит. Навстречу ему попался офицер, который, пристально посмотрев на него, воскликнул:

– Любезнейший друг, как я рад, что вижу вас! Ну что, я могу поздравить вас с успехом?

– Как вам сказать, – ответил Реджинальд, – мне кажется, что я напал на верный след. Но предстоит еще немало всяких препятствий. Как я рад, что встретил вас здесь, а то я думал, что вы где-нибудь далеко отсюда – в Пегу[2] или в Дели. Вы свободны, любезнейший Бернетт, или не можете ли получить отпуск? Если бы вы могли сопровождать меня, то оказали бы мне великую помощь.

– Как вы удачно попали: я только что получил шестимесячный отпуск и собирался уехать на охоту вместе с Ноксом и Джонсом. Но уж пусть они извинят меня – я к вашим услугам, – ответил капитан Бернетт.

– О, спасибо, спасибо, дорогой друг! – воскликнул Реджинальд. – Ваши опытность и знание людей устранят множество препятствий, предстоящих мне, и я с радостью принимаю ваше дружеское предложение, хотя с моей стороны слишком эгоистично пользоваться вашей любезностью и лишать вас удовольствий охоты.

– О, не беспокойтесь об этом, Реджинальд, – ответил капитан Бернетт. – Когда мы отправимся с вами в путь, то дорогой можем еще поохотиться. Я ведь люблю соединять приятное с полезным. А теперь пойдемте ко мне. Я вам покажу мой новый охотничий прибор, и мы вместе пообедаем.

– Я скоро буду у вас. Но сперва мне нужно сделать визит знакомым, с которыми мы вместе приехали на корабле, и если только меня не задержат, то мы скоро увидимся.

– Вы там можете как-нибудь отделаться, а я жду вас непременно к обеду, – сказал капитан Бернетт.

– Признаться, я охотнее обедал бы у них, если только они меня пригласят, – ответил Реджинальд. – Вы извинили бы меня, если бы знали мои обстоятельства.

– Не замешана ли тут хорошенькая женщина? – спросил капитан Бернетт. – Да уж вы не отговаривайтесь – я в этом уверен. Смотрите, Реджинальд, не запутайтесь! Молодые люди легко попадаются, а потом раскаиваются. Слушайте: я советую оставить вашим знакомым визитную карточку с надписью, что вы уезжаете внутрь страны – и дело будет в шляпе. А тем временем, пока вы вернетесь, она успеет выйти замуж.

– О, я уверен, что этого не случится, – воскликнул Реджинальд. – Она совсем не похожа на других девушек.

– Знаем, знаем. Послушайтесь моего совета на этот счет, как вы готовы принять мой совет в других случаях; этим вы сохраните за собой свободу действий, – серьезным тоном заметил капитан Бернетт. – Однако поступайте как знаете.

Попрощавшись со своим приятелем, Реджинальд поспешил вперед, в надежде застать Виолетту одну. Смуглый швейцар, весь в белом, с чалмой на голове, отпер двери и спросил его фамилию.

– Сагиба[3] нет дома, – сказал швейцар, – а мисс Росс никого не принимает.

– Вот моя карточка и скажите, что я жду, – ответил Реджинальд.

Швейцар внимательно прочитал карточку и передал ее другому слуге. Слуга как-то особенно взглянул на него, исполняя приказание. Прошло несколько минут, и когда тот вернулся, то подал Реджинальду записку, написанную рукой Виолетты. Он не решился распечатать письмо в присутствии прислуги, но как только вышел из дому, с жадностью пробежал несколько написанных ему строк.

Записка была следующего содержания:

«Мой отец положительно запретил мне видеться с вами. Он надеется, что время изгладит вас из моей памяти. Но это невозможно. Надейтесь на меня так же, как я надеюсь на вас.

Ваша Виолетта».

Письмо это, разумеется, сильно обескуражило его, но он все-таки верил в женское постоянство и не отчаивался, потому что, насколько он знал полковника Росса, он был уверен в том, что тот не прибегнет к резким мерам, чтобы заставить свою дочь поступить против ее чувств. А все-таки ему было досадно. Но пока он добрался до квартиры своего приятеля, мрачное настроение духа несколько рассеялось. Он придумал сказать капитану Бернетту, что не застал дома полковника Росса, и капитан воздержался от дальнейших расспросов.

Капитан его развлек, показывая ему всевозможные принадлежности, которые он накупил себе для предстоящей охоты.

– Примите от меня это ружье, Реджинальд, – сказал капитан, подавая ему превосходное оружие, – и эту пару пистолетов. Можете быть уверены, что они никогда не дадут осечки, если только держать их в исправности. И я вам дам совет: заряжайте всегда сами и никогда не доверяйтесь прислуге. Я всегда так поступаю, а то за небрежность можно поплатиться жизнью.

На следующий день оба приятеля, сопровождаемые Диком Суддичумом и четырьмя слугами из туземцев, отправились по дороге на северо-запад. Им предстояло проплыть довольно большое расстояние вдоль по Гангу на буджере – бенгальской лодке для катанья. Несмотря на грубую работу, буджера легко скользила по воде, подгоняемая попутным ветерком. Внутри она вымощена бамбуком; на корме устроена, также из бамбука, будка, служившая каютой и складом багажа. На носу сложено из кирпича нечто вроде двух печек, наподобие тех, в которых выжигают известь, с небольшими углублениями внутри для углей: в этих печках варилось кушанье. Над каютой устроен помост, поддерживаемый ровными стволами бамбуков. Здесь расположились лодочники, управляющие лодкой стоя или сидя. Длинный бамбуковый шест с прикрепленной к нему круглой доской служил вместо руля; весла, также из бамбука, с круглыми лопатками. На толстой бамбуковой же мачте прикреплены, из грубой и редкой ткани, два паруса – верхний и нижний. И, несмотря на это незатейливое устройство буджеры, путешественники устроились весьма удобно. К лодке был привязан челн, в котором они делали поездки по ту сторону реки или же подымались по какому-нибудь притоку в то время, как дул противный ветер и буджера пробиралась вдоль берега.

Бернетт, как охотник, всегда имел при себе ружье и возвращался обыкновенно с обильной добычей. Однажды Бернетт был не совсем здоров, и Реджинальд отправился один осмотреть недалеко вверх по Гангу интересные развалины; челном управляли двое гребцов. Отплыв немного, он заметил, что не взял с собой ни ружья, ни пистолетов, но ему казалось, что не стоило за ними возвращаться. Когда они были еще недалеко от берега, один из гребцов вскрикнул:

– Смотри, смотри, сагиб! Вон тигр!

Реджинальд взглянул по направлению, куда указывал гребец, и увидел не тигра, а громадную пантеру. Шагах в ста от пантеры бежал изо всех сил, подпрыгивая и подскакивая, туземец, направляясь к реке, а за ним пантера, преследовавшая свою добычу. Реджинальд приказал грести к берегу, в надежде спасти несчастную жертву от челюстей пантеры. Едва только стали они подплывать к берегу, как туземец прыгнул в воду по самую шею. Но он, видимо, выбился из сил и не мог доплыть до челна, хотя умоляющими жестами просил сагиба спасти его.

Вдруг на поверхности воды показалась черная пасть огромного крокодила, и, к ужасу Реджинальда, страшное пресмыкающееся направлялось к выбившемуся из сил туземцу.

– Крокодил! Крокодил! – кричал Реджинальд туземцу, который, услышав крик, после минутного колебания бросился снова на берег, где его ждала пантера.

В первый момент пантера как бы оторопела от неожиданного появления своей добычи и от приблизившегося челна, по направлению к которому туземец сделал отчаянный прыжок. Но затем мгновенно прыгнула вперед и схватила несчастного человека за ногу в то время, как Реджинальд схватил его за руку. В это самое мгновение крокодил, удалившийся было на некоторое расстояние, бросился вперед и, схватив туземца за другую ногу, среди раздирающих криков жертвы, одним ударом своих челюстей отхватил ее.

Напрасно Реджинальд кричал гребцам, чтобы они бросились на зверей с веслами. Жалкие трусишки, вместо того чтобы прийти на помощь, забились в конец челнока, а в это время пантера, сорвав мясо со ступни, добралась до сочленения, со страшным хрустом откусила ногу и помчалась прочь с окровавленным куском.

Реджинальд втащил несчастного, еще не совсем потерявшего сознание, в челн, пытаясь остановить кровь, лившуюся ручьями, при помощи турникетов из кусков дерева, сжимающих нижние части ног. Но усилия его оказались бесполезными, и челн не успел доплыть до лодки, как несчастный скончался.

Продолжая свой путь по Гангу, посещая по дороге некоторые из многочисленных городов, храмов и разных развалин, украшающих его берега, они, наконец, высадились на берег и пустились в путь внутрь страны.

Они находились теперь в лесах, идущих вдоль берега, когда шикари-валлах, егерь капитана Бернетта, сообщил, что места эти изобилуют тиграми и что если они хотят поохотиться на них, то в настоящее время представляется самый удобный для этого случай. Хотя Реджинальду хотелось продолжать путь, но он уступил желанию своего приятеля – провести несколько дней на охоте.

В одной из окрестных деревень жил приятель Бернетта, майор Сендфорд, который, узнав о прибытии молодых людей, пригласил их поселиться в его бунгало – индусской хижине. Он подтвердил известие шикари-валлаха о тиграх, которых индусы не убивают из предрассудка.

И майор Сендфорд рассказал нам по этому поводу следующее:

– Индусы верят, что душа человеческая переселяется после смерти в животных; а по их мнению, души одних только знатных особ могут обитать в телах свирепых тигров. Оттого-то они и дозволяют этим зверям бродить повсюду, и если зверь схватит какого-нибудь несчастного, что случается нередко, то он смиренно умоляет тигра-сагиба пустить его или же покончить с ним милосердно. Впрочем, туземцы ничего не имеют против того, что я убиваю их властелинов, и мы отправимся сегодня вечером к одному форту на берегу Ганга, вблизи которого проходят обыкновенно тигры на водопой. Мы возьмем с собой закусок и напитков и приятно проведем время, пока не появится зверь.

Приглашение было принято, и партия охотников, сопровождаемая туземной знатью с их прислугой, двинулась в путь и вскоре добралась до назначенного места. Вершина форта представляла безопасное место, с которого можно было убить сколько угодно зверей безо всякой опасности для охотников подвергнуться с их стороны нападению. На плоской крыше форта поставили стол и стулья, и английские джентльмены расположились здесь вместе с индусами, потягивая на вечерней прохладе красное вино и рассказывая разные небылицы из охотничьей жизни, имея ружья наготове, приставленные к парапету, в то время как сторожевой высматривал, не появится ли тигр, пантера или иной обитатель лесов.

– Немногим удалось, подобно мне, – сказал майор Сендфорд, – столько раз ускользать от челюстей тигра. На мне есть несколько жестоких знаков, могущих засвидетельствовать мои слова; кроме того, вы, вероятно, заметили, что я слегка прихрамываю. Лет восемь тому назад я охотился с несколькими товарищами, немного устал и присел себе на берегу, а ружье свое положил в нескольких шагах от себя. Остальная публика ушла подальше. Вдруг, оглянувшись назад, я увидел громадного тигра, выскочившего из джунглей – зарослей кустарников и тростника. Не успел я добежать до своего ружья, как чудовище схватило меня за ногу. Тигр с такой силой держал в зубах мою ногу, что мне казалось, будто он раскусил ее. Остальные охотники, видя страшное мое положение, начали кричать изо всех сил, думая тем прогнать зверя. Стрелять они не решались из опасения убить меня. Между тем тигр нисколько не намерен был отказаться от намеченной им трапезы и, взбросив меня к себе на спину одним взмахом, помчался в лес. Однако же я не потерял присутствия духа: мне пришло на ум, что за поясом у меня заткнута пара пистолетов; я вынул один из них и спустил курок. К ужасу моему, пистолет дал осечку. Но у меня был еще другой заряженный пистолет. Мне удалось вытащить его, помня, что если я дам еще промах, то мне капут. Наставив дуло пистолета в голову зверя, я выстрелил. Тигр сделал прыжок и, раскрыв свою пасть, выпустил меня и упал на месте мертвым. Я поплелся вперед так скоро, как мог, едва веря тому, что жив, пока мои приятели не убедили меня в том, что я действительно жив, и стали поздравлять меня со счастливым спасением.

– Замечательна, – заметил кто-то, – сила человеческого взгляда на многих диких зверей.

– В этом не может быть никакого сомнения, – ответил капитан Бернетт. – Как-то раз я находился недалеко от деревни вместе с моим шикари-валлахом, как вдруг мы услышали крик: «Помогите, помогите! Тигр, тигр!» – раздавшийся в лесу. Опустив пули в наши ружья и увидев, что пистолеты у нас заряжены, мы бросились на крик и вскоре увидели туземца, который стоял лицом к лицу с тигром. Мы находились в таком пункте, что стрелять было невозможно без того, чтобы не задеть туземца; тогда мы попробовали кричать, чтобы прогнать тигра. Он отступил; тогда я выстрелил и хотя попал, но он ушел, не воспользовавшись намеченной им добычей. Потом туземец рассказывал нам, что когда он зашел в джунгли, то неожиданно заметил тигра, который собирался прыгнуть на него. Не потеряв нисколько присутствия духа, он, вместо того чтобы бежать, устремил пристальный взгляд на чудовище. Тигр, не выдержав человеческого взора, притаился за кустом; потом, как бы очнувшись, стал выглядывать – не смотрят ли на него. Зверь все переходил от одного куста к другому, как бы стараясь избежать взгляда своего противника, чтобы таким образом уловить минуту и одним прыжком схватить его. Но при каждом движении тигра туземец не спускал с него глаз и стал кричать что есть мочи в надежде, что к нему придут на помощь.

– Я могу вам рассказать, – заметил один из туземцев, – еще более удивительный пример подобной силы человеческого взгляда.

Но в это время сторожевой, обернувшись назад, проговорил шепотом:

– Вон идет тигр, сагиб.

И охотники, вскочив со своих мест, схватились за ружья, готовые стрелять, как только чудовище подойдет на близкое расстояние. Тигр медленно крался вперед, и очертания его фигуры ясно обрисовывались при лунном свете. Вот он уже близко подполз к воде, как вдруг Бернетт выстрелил, за ним Реджинальд, и зверь упал на землю бездыханный. Оба джентльмена вторично зарядили ружья, и Реджинальд предложил спуститься вниз, чтобы снять шкуру.

– Если мы отправимся за его шкурой, – заметил майор, – то легко можем потерять свою. Подождем немного – и в короткое время мы пополним нашу добычу еще несколькими тиграми.

И они не обманулись в расчете: еще один тигр и две пантеры были убиты. Так как в этом месте берег реки был наиболее доступен, то, по-видимому, здесь находился водопой для многочисленного количества диких зверей. Они только что убили третьего тигра и решили, что теперь можно уже отправиться за их шкурами и затем возвратиться домой, как в это время показался четвертый тигр, медленно выступавший из джунглей по направлению к воде и подошедший ближе других тигров к форту. Он остановился было на мгновение и взглянул на своих врагов, не выказав страха, подобно другим тиграм. Реджинальд объявил, что он заметил, как на его шее блеснуло что-то, точно золото.

– Так это, должно быть, какой-нибудь заколдованный принц, – сказал Бернетт, – или же, как веруют наши приятели, в нем поселилась душа какого-нибудь великого магараджи, еще не сбросившего с себя всех своих царских доспехов. Впрочем, мы вскоре это узнаем.

При этих словах он начал прикладываться к ружью. Но тигр в это время сделал неожиданный прыжок, и пуля пролетела мимо. Испуганный шумом, зверь остановился, и, прежде чем кто-либо другой успел прицелиться, он с быстротой молнии скрылся в лесу.

Прошло некоторое время, и так как хищников больше не показывалось, то охотники спустились вниз, и в то время, как одни охраняли, другие снимали шкуры с уже убитых зверей. Взвалив их на спины слонов, они возвратились в бунгало майора Сендфорда, вполне довольные своей ночной охотой.

На следующий день они отправились в более отдаленные части леса. У них было с собой четыре слона. Реджинальд и Бернетт со своими приятелями и несколькими туземцами поместились на слонах в гавдахах. Гавдах – нечто вроде экипажного кузова с навесом для предохранения седоков от солнечного жара. Пышно разукрашенные попоны покрывали крестцы громадных животных; на шеях слонов помещались карнаки[4], управлявшие ими. Реджинальд, не привыкший к такого рода охоте, полагал, что это весьма скучное занятие, и предпочитал идти пешком, чтобы встретиться со зверем лицом к лицу.

Подъехали к джунглям; слоны отошли в сторону к опушке зарослей, а загонщики пустились с громкими криками выгонять тигра, залегшего где-то в чаще. Прошло некоторое время. Вот показались слоны – верный признак того, что невдалеке открыто присутствие тигра. Когда тигр увидел вокруг себя столько врагов, то ему некуда было бежать и он стал прятаться в чаще. В него пустили три или четыре выстрела, но движения его были столь проворны, что ни один заряд не попал в него.

Так как тигры больше не показывались, Реджинальд предложил наконец Бернетту отправиться выживать диких зверей из их логовищ. Бернетт согласился, но предупредил, чтобы он был настороже и чтобы провожатые не отходили от него, имея при себе заряженные ружья, если ему не удастся положить зверя с первого выстрела.

– Помните, – сказал майор, – от этого зависит ваша жизнь. Поверьте мне: раненый тигр – самый опасный соперник.

Сойдя со слонов, на которых они добрались до опушки, охотники, каждый в сопровождении туземца, который имел при себе запасное ружье, подошли к чаще, куда бесстрашно устремились загонщики. Лес был довольно редок, так что вскоре охотники разбрелись в разные стороны. Реджинальд, прислушиваясь к загонщикам и полагая, что они гонят на него тигра, направился к месту, с которого, казалось ему, он мог удачно выстрелить. Оно находилось близко к реке, с небольшой открытой полянкой впереди, по которой тигр должен был бы выйти из лесу. Реджинальд стал позади большого дерева, которое могло послужить прикрытием, на случай если не удастся положить зверя первым выстрелом. Провожатым своим он приказал зорко следить, чтобы зверь не мог напасть на него сзади. Едва только стал он на свое место, как услышал громкое стрекотанье. Взглянув вверх, он увидел, что все деревья унизаны обезьянами, устремившими на него свои глаза, как бы вопрошавшие, что могло занести в их область столь странное животное. Так как он стоял неподвижно, то обезьяны стали смелее, начали играть вокруг, качаясь на ветвях взад и вперед, повисая то на одной, то на обеих ногах, делая прыжки и выкидывая всевозможные странные штуки.

– Смотрите, сагиб, что это там такое? – тихим голосом сказал шикари-валлах, указывая на местечко, освещенное солнцем, невдалеке от них.

И Реджинальд увидел громадную голову крокодила с раскрытой пастью. Пресмыкающееся спало, по-видимому, крепким сном, греясь на солнце. Реджинальд поднял было ружье, чтобы выстрелить в крокодила, но в это самое время в кустах послышался шорох, и из них вышла великолепная молодая тигрица, направляясь к водопою. Едва только зверь сделал несколько шагов вперед, как заприметил крокодила и стал подкрадываться к нему, не производя ни малейшего шороха своими мягко ступавшими лапами. Реджинальд был очень рад тому, что не выстрелил в крокодила, так как, вероятно, тигрица бросилась бы на него именно в тот самый момент, когда он очутился бы безоружным. Он стал соображать: выстрелить ли ему в прекрасное животное? Но в то же время ему любопытно было увидеть, что оно станет делать с крокодилом. Тигрица продолжала подкрадываться, пока не очутилась очень близко от чудовища. Тут, сделав прыжок, она схватила язык крокодила, с намерением, по-видимому, вырвать его. Едва только крокодил почувствовал в своей пасти лапу тигрицы, как сжал громадные челюсти и, крепко захватив в них ее лапу, потащил к воде. Боль была так сильна, что тигрица не в силах была оказать никакого сопротивления; она не в состоянии была даже схватить в свою пасть голову крокодила. В то время как тигрица ревела от боли, крокодил медленно тащил ее по направлению к реке, и инстинкт подсказывал ей, что если только пресмыкающемуся удастся нырнуть в воду, то она погибла. Все ее усилия оттащить крокодила назад оставались напрасными. Она выбивалась из сил. Тем временем обезьянам все это казалось очень потешным, и они, увидев, что оба врага их заняты друг другом, стали спускаться к нижним ветвям; а одна из них, посмелее, вздумала даже схватить тигрицу за ухо. Та подняла лапу, готовая одним ударом покончить с ней, но обезьяна успела уйти от тигрицы, проворно вскарабкавшись снова наверх. А крокодил продолжал все тащить несчастную тигрицу ближе и ближе к реке. Она оглядывалась вокруг себя, как бы отыскивая какую-нибудь ветку, за которую могла бы ухватиться и спастись от неминуемой гибели. В этот момент глаза ее остановились на Реджинальде, и она посмотрела на него так, как будто, казалось ему, умоляла его выручить ее из беды. Еще несколько секунд – и крокодил дотащил бы ее до воды. Но в этот самый момент тигрица успела крепко ухватиться за ствол дерева, нависшего над рекой, и удержаться за него, рискуя в то же время тем, что крокодил откусит ее лапу. Очень может быть, что в этот момент пресмыкающееся могло завидеть своих врагов – людей или же оно получило неожиданный толчок, из-за сильного сопротивления, оказанного пленницей, только крокодил раскрыл вдруг пасть. При этом тигрица быстро отдернула свою истерзанную лапу, и крокодил тяжелым шлепком нырнул в воду, оставшись без добычи. А тигрица, опасаясь, вероятно, чтобы крокодил не вернулся снова, поплелась обратно в чащу, оглашая воздух болезненным рычанием.

– Стреляйте же, сагиб, стреляйте! – вскрикнул шикари-валлах.

Но Реджинальд не решился послушаться его. Медленно тигрица прокрадывалась вперед, опасаясь его, вероятно, больше, чем прежнего своего врага. Она направила на Реджинальда свой взгляд, в котором недоверие было смешано со страхом. Сознавая свое бессилие вступить в борьбу, она, по-видимому, решилась, если можно, ускользнуть от новой беды, но свалилась от истощения на землю. Туземцам казалось просто безумием со стороны Реджинальда то, что он тут же не порешил с нею.

– Нет, я не стану стрелять в нее, – сказал Реджинальд в ответ на их настоятельные советы. – У белых людей не принято убивать лежачего врага. Смотрите – бедная тигрица глядит на меня, точно умоляет о помощи!

– Как вам угодно, сагиб, – ответил шикари-валлах. – Но когда она оправится, то станет матерью бесчисленных тигров и тигриц. И кто может сказать, скольких людей они уничтожат?

Аргумент этот мог бы и подействовать на Реджинальда и в конце концов он разрешил бы егерям убить тигрицу, если бы в это самое время она не бросила на него такого взгляда, в котором, казалось ему, он прочел мольбу о помощи. Но когда он подошел к ней в то время, как она растянулась на земле и не в силах была двигаться, она громко и сердито зарычала, защелкала зубами и выставила когти своей здоровой лапы, подобно тому как вытягивают когти кошки, точно собираясь схватить его. Но он продолжал подходить к ней, думая взять зверя живьем. Обращаясь к тигрице мягким голосом, он подошел к ее голове, держа при этом свое ружье наготове, так чтобы можно было выстрелить в нее, если бы она вздумала повернуться, чтобы напасть на него. Но она была слишком тяжело ранена для того, чтобы двигаться. Мало-помалу он совсем приблизился к ее голове и, опустившись на землю, попробовал погладить, продолжая все повторять ласкательные слова. Сначала, когда он похлопывал тигрицу по голове, она бросала на него подозрительные взгляды, точно спрашивая: что ему нужно от нее? Но вскоре поняв его дружелюбные намерения, она перестала ворчать. Наконец она протянула свою изодранную лапу и, казалось, просила его сделать, что он может, чтобы облегчить ее страдания. К счастью, в кармане у него была бутылочка с маслом, которым он облил ее лапу, потом взял платок и осторожно сделал перевязку. Казалось, это сразу успокоило страдания животного; свирепый вид ее исчез, и она устремила на него взгляд, исполненный признательности, пытаясь в то же время полизать его руку.

Ничто не могло сравниться с удивлением шикари-валлаха и его товарищей, отошедших было на приличное расстояние, когда тигрица встала и медленно пошла за Реджинальдом, точно собака за своим хозяином. Однако же она не позволяла другим охотникам подойти к себе и зарычала так, что они тотчас же разбежались. При этом Реджинальд подозвал ее к себе и, ударив слегка по голове, старался дать понять ей, что она должна обращаться с ними, как с друзьями. Она поняла это, и когда они подошли, то более не выказывала ни малейшего признака или желания нанести им вред.

– О сагиб, – вскрикнул шикари-валлах, – смотрите! Да это вовсе не дикая тигрица. У нее на шее золотой ошейник. Должно быть, она принадлежала какому-нибудь великому радже и убежала из его дворца.

Рассмотрев ее поближе, Реджинальд нашел то, что было открыто проницательными глазами туземцев, – золотой ошейник, отчасти скрытый шерстью животного.

– Теперь не может быть сомнения, – заметил Реджинальд, – что это – то самое животное, которое мы видели прошлой ночью. Во всяком случае, это – моя собственность, и я вполне уверен, что она не пойдет ни за кем другим.

Тем временем шум и крики загонщиков перестали доноситься до них, и Реджинальд догадался, что они пошли по другой дороге. Несколько выстрелов, издали долетевших до них, указывали на то, что Бернетт и его партия напали на дичь; но так как он не находил никакого удовольствия в охоте на тигров, то ему хотелось поскорее вернуться в бунгало, где они рассчитывали остаться до следующего вечера, чтобы затем пуститься в дальнейший путь. И ему хотелось в самом деле удивить своих приятелей доставшимся ему призом, в то время как Бернетт наверняка будет хвастаться числом убитых им тигров. Сказав проводникам, которые вели слонов, что он вернется назад пешком, и приказав им не говорить ни слова о его пленнице, он поспешил домой в сопровождении своих двух удивленных спутников.

– В самом деле, – заметил шикари-валлах, – это удивительный молодой человек! Как смело подошел он к тигру, у меня даже теперь дрожат колени, когда я только вспомню об этом. О Аллах, это мужественный юноша!

Реджинальд шел, положив свою руку на голову тигрицы, и придумывал, какое бы дать ей имя. «Она, видимо, привязалась ко мне и будет следовать за мной, как собака, – сказал он про себя. – Несомненно, она будет полезна мне, так как я полагаю, что ни один разбойник, ни даже туг[5] не осмелятся напасть на человека с такой защитницей, как тигрица… Как же мне назвать ее? Виолетта? Виолетта? О нет, между ними нет ничего общего. Фесфул? Верная? О да, Фесфул. Я думаю, что она это название оправдает. Итак, имя ее будет Фесфул!

Пока он придумывал имя тигрице, они добрались до бунгало майора Сендфорда. Гостиная представляла собой обширную комнату, украшенную шкурами антилоп, бизонов, оленей и других зверей, на которых развешаны были туземные мечи, луки, стрелы, копья и боевые топоры. Пол был устлан шкурами медведей, леопардов, тигров и диких коз, и по всему этому расставлено множество столов, кушеток и кресел всевозможных форм.

Поставив три стула подряд, Реджинальд покрыл их шкурами, так чтобы образовался навес, и, подозвав к себе Фесфул, приказал ей лечь рядом. Сам он расположился на кушетке в ожидании приятелей. Еще издали он заметил приближение слона Бернетта.

– Э, какой же вы лентяй, как я вижу: вернулись домой и не притащили с собой ни одной шкуры, – сказал Бернетт, входя в комнату.

– Ну, нельзя сказать, чтобы я пришел домой без единой шкуры, – отвечал Реджинальд. – Эй, Фесфул, сюда!

При этих словах тигрица высунула голову из-под навеса и с таким угрожающим видом взглянула на Бернетта, что тот отступил назад и вынул один из своих пистолетов.

– Не стреляйте, – вскрикнул Реджинальд. – Она ручная, хотя я только сегодня утром захватил ее. Знаете ли что! Я был ее спасителем, и она чувствует признательность за оказанную ей услугу.

Бернетт не хотел верить своим глазам, пока Реджинальд не рассказал ему, в чем заключался секрет ее неожиданной, как казалось, прирученности.

За обедом Фесфул улеглась у ног своего нового господина и с признательностью принимала небольшие кусочки, которые ей бросали. Но Бернетт предупредил его, что тигрицу следует накормить посытнее, иначе она, мучимая голодом, может удовлетворить свой аппетит человеком или же каким-нибудь домашним животным, которое встретится ей по дороге. Вечером Реджинальд снова перевязал ее больную лапу, и она по-прежнему выказывала ему знаки признательности.

На следующее утро тигрице стало гораздо лучше, но она была настолько изувечена, что не могла еще ходить; поэтому Реджинальд заказал для нее большую деревянную клетку и велел положить сена, так чтобы ей было удобно лежать. Клетку поставили на спину слона и уравновесили посредством различных тяжелых предметов. Однако понадобилось немало времени, пока догадливый слон, очень хорошо знавший, что заключается в клетке, допустил втащить ее себе на спину. Фесфул также чувствовала себя крайне неловко, когда ее поднесли к слону. Только тогда смогли справиться с животными, когда клетку совершенно закрыли, так что оба зверя не могли видеть друг друга.

Снова пустились в путь. По дороге решили еще поохотиться один день. Реджинальд согласился более для удовольствия своего приятеля, нежели для себя, так как, к великой его радости, они добрались до видневшихся вдали куполов и минаретов Аллахапура – крайнего города, принадлежащего к той области, в глубь которой они направлялись. Они расположились лагерем вне города, чтобы иметь возможность привести себя в порядок и в приличном виде представиться радже Мир-Али-Сингу, самовластному правителю провинции. Капитан Бернетт решил надеть мундир, а остальные – принарядиться в лучшие свои одежды.

– Я думаю представиться в матросском платье, – сказал Реджинальд. – Судя по тому, что я слышал об Мир-Али, он сделает мне более благосклонный прием, если я буду одет просто, нежели явлюсь ему во всем блеске. Кроме того, его любимцы не будут смотреть на меня такими завистливыми и подозрительными глазами. Я не столько имею в виду туземцев, сколько одного европейца, находящегося при нем, некоего Андре Кошю, бывшего парикмахера и некогда великого врага моего отца, а в настоящее время пользующегося большим влиянием при дворе. Я должен быть готов встретить с его стороны всевозможные препятствия; но так как ему неизвестна моя нынешняя фамилия, то он и не догадается, кто я такой. Вы, Бернетт, должны явиться в качестве лица более значительного; меня же представите как своего приятеля, которого взяли с собой в качестве товарища. В таком случае Кошю не будет иметь никаких подозрений. И если мы разыграем роли свои удачно, то приобретем доверие раджи; тогда, я надеюсь, мне удастся добиться от него, чтобы он возвратил мне имущество моего отца и шкатулку с важными документами, которые я разыскиваю.

Капитан Бернетт согласился с разумным планом Реджинальда и, чтобы придать всему возможно большее значение, велел дать знать радже об их прибытии и о желании представиться ему. План их удался гораздо лучше, нежели они предполагали. На следующее утро, когда они собирались двинуться в путь, к ним навстречу выступил сувари – кортеж слонов и лошадей под начальством одного из главных офицеров раджи. Слоны несли на своих спинах великолепные серебряные гавдахи в сопровождении суварров – всадников, одетых в красные с желтым костюмы; за ними следовал нестройный, но живописный отряд пехоты, вооруженный саблями, фитильными ружьями и щитами. У некоторых были длиннейшие копья, покрытые серебром, и знаменщики несли большие зеленые треугольные знамена. Серебряные гавдахи, развевающиеся одежды, яркие краски и величественный вид животных, представлявших самую выдающуюся часть группы, – все это вместе имело удивительно живописный и эффектный вид. Чужестранцев пригласили сесть на слонов, и несколько минут спустя они уже составляли часть этой процессии, которой только что любовались. Таким образом вступили они в ворота древнего города.

Глиняные дома, мимо которых они проезжали, тесно стояли друг возле друга; переулки были до невозможности грязные и такие узкие, что они были вынуждены временами следовать в одну линию. На каждом углу они видели нищих, в то время как все население вышло на улицу, вооруженное фитильными ружьями и пистолетами. У некоторых были короткие согнутые мечи – тульвары и щиты за плечами. Навстречу попадались торговцы, также вооруженные тульварами, а у прохожих были пистолеты и щиты из буйволовой шкуры, обыкновенно с медными бляхами, прикрепленные к левому плечу. Закрученные кверху усы раджпутов и патанов и черные бороды мусульман с их тульварами и щитами придавали им какой-то воинственный вид. Людей важных, сидевших в паланкинах и перебиравших свои четки, сопровождала прислуга с мечами и щитами. Наиболее знатных, ехавших на слонах, сопровождала также свита вооруженных людей. Даже люди, стоявшие у дверей лавок, были вооружены мечами, со щитами за спиной. Проехав несколько бедных улиц, мимо красивых мечетей, обширных базаров и больших домов, путешественники вступили на широкую и красивую улицу. Они продолжали следовать по этой улице, пока не добрались до дома, назначенного раджой для их размещения. Дом этот принадлежал одному из европейских офицеров, состоящему при дворе и отсутствовавшему на то время; дом снабжен был всеми необходимыми принадлежностями и мог вместить в себя людей больше, нежели было наших путешественников.

Реджинальд держал тигрицу запертой в клетке. Ему было любопытно знать, как она будет вести себя в городе, и он нетерпеливо ждал, когда прибудет слон с клеткой. Наконец они прибыли. Клетку спустили на землю, и он поднял покрышку. Тигрица лежала, наклонив голову книзу. Видно было, что она изнурилась дорогой, и сердитое выражение ее глаз внушало ему сомнение – выпустить ли ее теперь же на свободу. Но после нескольких ласковых слов и после того, как он погладил ее по голове, выражение ее глаз совершенно изменилось; затем он отпер клетку, так чтобы можно было достать до ее лапы, опустился на колени и осторожно перевязал раны. Она с признательностью взглянула на него. После этого Реджинадьд приказал ей следовать за ним и пошел в гостиную, где оставил своего приятеля.

На следующий день явился офицер, не кто иной, как сам Андре Кошю, сделавшийся ханом. Он просил их пожаловать к своему господину, радже Прибежище Мира, готовому оказать им честь.

– Мы готовы, хан, исполнить желание раджи, – сказал капитан Бернетт, и они вместе с Реджинальдом стали собираться.

Капитан приготовил подарки, подносимые обыкновенно по восточному обычаю при представлении царствующей персоне. Каждый из них взял по четыре золотых могура[6] и завернул их в тонкий кисейный платок.

– Обычай требует подносить деньги в таком виде, – сказал капитан Бернетт, – и если раджа находится в великодушном настроении, то подарок наш не пропадет даром.

Положив в карман монеты и платки, они вышли на двор своего дома, где их дожидались богато убранные кони. Бернетт ехал рядом с ханом, за ним следовали Реджинальд в своем обыкновенном морском костюме и Дик Суддичум, неуклюже сидевший на коне, как сидят вообще моряки. Его внешний вид значительно отличался от богатых одежд туземцев, ехавших по обеим сторонам от него, и его попытки вступить с ними в разговор немало забавляли их, хотя ни один из них не мог понять его слова, так же как и он в свою очередь не понимал их замечаний. Толпы на улицах расступались при виде хана, пользовавшегося большой милостью при дворе, и поэтому ему оказывались всякие знаки уважения.

Скоро они добрались до дворца, который находился от них недалеко. В это время отставной парикмахер слез с коня и с большой важностью бросил поводья своему саису – конюху, сопровождавшему его, затем попросил англичан следовать за ним. Войдя в ворота дворца, они прошли через несколько комнат, украшенных красивыми шандалами, редкими предметами из дерева, серебра и лакированных вещей. Стены покрывали богато разукрашенные щиты, оружие и военные доспехи, хотя и не с большим вкусом развешанные, но все-таки представлявшие собой красивый образец восточной роскоши.

– Вы оба ступайте за мной! – сказал отставной парикмахер, обращаясь к Бернетту и Реджинальду.

Он шел впереди. Вскоре они вступили в небольшой садик или дворик с фонтаном, бившим посредине; далее виднелся павильон. Пройдя дворик, они подошли к павильону.

Ни Реджинальд, ни Бернетт не были готовы к ожидавшему их зрелищу. В богато разукрашенном алькове, на целой горе подушек восседали две особы; в одной из них они тотчас же узнали раджу. Он был одет в великолепный восточный костюм, покрытый золотыми украшениями; на голове его красовался тюрбан с пером райской птицы и с блестящим аграфом впереди. У раджи были большие усы и огромная белая борода, ниспадавшая на грудь. Подле него полулежала красивая, также пышно разодетая дама. Раджа курил кальян изящной работы. Когда приблизились иностранцы, он вынул чубук изо рта и выразил свое удовольствие по поводу их посещения.

– Внучка моя, Нуна, желает видеть вас, так как в настоящее время англичане редко посещают мою страну, – сказал раджа после обмена обычными приветствиями. – Кроме моего достойного друга, хана, здесь присутствующего, она никогда в глаза не видела ни одного белого человека.

В то время как говорил раджа, капитан Бернетт с трудом мог удержаться, чтобы не остановить своего взгляда на прекрасных чертах молодой девушки, хотя он и сознавал, что это противоречит придворному этикету.

– И что же привело вас в мой город? – спросил раджа.

– Мы наслышаны о мудрости и славе вашего высочества и так как хотели посетить в этой части света местности, заслуживающие внимания, то заехали в ваш город, в надежде воспользоваться счастьем быть представленными вашему высочеству, – ответил Бернетт, приобретший значительную опытность в умении говорить должным образом с восточными властелинами.

Ответ Бернетта, видимо, понравился радже.

– А откуда вы едете? Не принадлежите ли вы к Компании?[7] – спросил раджа, обращаясь к Реджинальду.

– Большую часть моей жизни я провел среди соленых вод океана, ваше высочество, – ответил он, – а теперь я желал бы видеть чудеса земные.

– У вас, должно быть, необыкновенная жизнь! – заметил раджа. – Мне рассказывали, что корабли перебрасывает по волнам точно шары в руках жонглеров и что иногда бросает их на скалы, а другие идут ко дну. Удивительно, как находятся люди, готовые вверить свою жизнь такой изменчивой стихии!

– Жизнь на океане имеет свои преимущества, так же как и свои опасности, – ответил Реджинальд. – Без кораблей люди не могли бы посещать другие страны или же возить продукты этой великолепной страны в Англию и привозить в обмен свои мануфактуры.

– Вы говорите правду, – сказал раджа, видимо довольный ответами Реджинальда. – Я буду очень рад тому, если вы и ваш друг останетесь в Аллахапуре столько, сколько вам будет угодно, и мне будет весьма приятно снова видеть вас.

Капитан Бернетт, зная, что теперь они должны удалиться, представил подарки, которые раджа благосклонно принял. Низко поклонившись, они удалились, причем капитан снова бросил взгляд на внучку раджи.

Андре Кошю проводил их до дома, и из его вопросов, которыми он их засыпал, видно было, что он желал узнать действительную причину прибытия их в Аллахапур. Капитан Бернетт вежливо отвечал на его вопросы, но был крайне осторожен.

– Я не доверяю Кошю, – заметил Бернетт, как только тот удалился. – Он боится того, что мы можем остаться и заменить его, лишив благосклонного внимания старого раджи.

Реджинальд обещал следовать советам своего друга, и они сговорились в том, что с Кошю будут соблюдать простую вежливость и показывать вид, что они желают только посетить замечательные окрестности.

На следующий день они получили снова приглашение посетить раджу. Подле раджи находилось несколько стражей и придворных. Бернетт тщетно оглядывался вокруг в надежде мельком взглянуть на прекрасную Нуну, но ее нигде не было видно. В самом деле, присутствие ее на первой аудиенции было противно принятым обычаям, так как ни одна индусская или магометанская женщина высокого происхождения никогда не показывается в обществе. Раджа на этот раз еще любезнее принял их и задал им множество вопросов, на которые они отвечали вполне удовлетворительно.

– Я не хочу, чтобы вы жили так далеко от меня, – сказал в заключение раджа. – Мне хотелось бы видеть вас во всякое время дня. Вы должны перебраться ко мне во дворец, где вам будут приготовлены комнаты. Вы не смеете мне в этом отказать. Это – дело решенное.

Бернетт и Реджинальд выразили признательность за оказанное им благосклонное внимание и отвечали, что они с радостью принимают предложение его высочества. Хан Кошю догнал их, прежде чем они успели выйти из дворца, и как он ни старался в разговоре с ними скрыть свои чувства, но ясно было видно, что ревность его и тревога еще более усилились при мысли, что они будут находиться так близко при его повелителе. Возвратившись во дворец со своей прислугой и вещами, они поместились, как им было обещано, в нескольких хорошеньких комнатах, приготовленных специально для них. Здесь они скоро устроились как у себя дома. Бернетт заметил, что им будет тут приятно и весело. Вскоре явился хан Кошю с приглашением от раджи отобедать с ним. Кошю снова пытался узнать о причине прибытия их в Аллахапур. Реджинальд отвечал очень осторожно, так что отставному парикмахеру пришлось убраться, узнав не более того, что он знал раньше. Раджа сидел уже за столом в зале, убранной в каком-то странном смешанном вкусе – восточном вместе с английским. Его золоченое кресло помещалось на возвышении. Только одна сторона стола была накрыта, для того чтобы гости могли видеть все, что делается в другой половине залы, и чтобы слуги могли свободно принимать блюда. Раджа пригласил знаком Бернетта и Реджинальда занять места по обе стороны от него, к великой досаде хана Кошю, который должен был подвинуться дальше. За обедом присутствовало несколько дворян и придворных.

Как только все уселись за стол, отодвинулась занавеска и вышли шесть молодых женщин, у каждой было опахало из павлиньих перьев; они бесшумно поместились позади кресла раджи. Они были немного смуглее женщин Южной Европы. Волосы, черные как смоль, зачесанные спереди, были свернуты в косы позади головы и утыканы серебряными и жемчужными шпильками, с которых ниспадала, покрывая плечи, длинная кисейная вуаль, столь тонкая, что сквозь нее ясно обрисовывались их формы. Шитые золотом шарфы окружали их талии и спускались на шаровары из ярко-красной шелковой материи, которые были подвязаны поясами, расшитыми золотом. Две из них приблизились к столу, подняли руки, обнаженные до плеч, и стали тихо и грациозно веять опахалами над головой раджи. Женщины эти оставались в зале до вечера, сменяя друг друга по очереди; они же смотрели за кальяном, набивая его табаком, когда раджа переставал курить.

После первой перемены кушаний в зал вошли, в сопровождении музыкантов, танцовщицы. Они стали в изящные позы и то подвигались вперед, то отступали назад, поднимая поочередно над головой то одну, то другую руку; музыканты играли на свирелях и бубнах, что-то напевая. Женщины продолжали танцевать весь вечер. После внесли кукольный театр, в котором куклы играли пьесу и танцевали до того живо, что казались настоящими актерами. После кукольного театра явилась труппа гимнастов; они свертывались вместе узлами, ходили на руках, стояли на головах, извивались и вертелись проворнее самых проворных обезьян, так что казалось, будто у них совсем нет костей или же что в теле их в десять раз больше всяких связок и сочленений, нежели у остальных людей. Все эти артисты получали большие или меньшие награды от раджи, смотря по тому, насколько он оставался ими доволен.

Следует сказать, что Бернетт тщетно ожидал появления Нуны, которая, быть может, также присутствовала в зале позади кисейной занавески, на другом конце комнаты.

– Как понравились вам наши вечерние удовольствия? – спросил раджа, обратившись к Реджинальду.

– О, это чудесно! – ответил он.

Разумеется, он не мог сказать, что эти восточные удовольствия довольно грубы и что они не доставили ему никакого наслаждения.

– Но мы покажем вам, – заметил раджа, – еще нечто более удивительное. Вы, разумеется, отправитесь с нами на охоту. Сколько мне известно, все англичане – охотники, они очень любят охоту и не страшатся встречи с тиграми, дикими кабанами и даже слонами.

Реджинальд отвечал, что охота в его вкусе и что он был бы очень рад, если бы представился случай посмотреть, как охотятся на Востоке.

Наконец раджа, сопровождаемый опахальщицами, продолжавшими веять над ним павлиньими перьями, вышел из-за стола, и Реджинальд с Бернеттом должны были удалиться под злым взглядом хана Кошю.

Реджинальд поместил свою тигрицу в одном из стойл конюшни. Перед тем как ложиться спать, он отправился посмотреть на свою любимицу. Она стала ласкаться к нему, и, по-видимому, ей было скучно одной, так что он вывел ее из конюшни и отвел к себе в спальню. Тигрица, видимо, была довольна этим, и едва только Реджинальд улегся на подушках, разостланных на полу для ночлега, как она расположилась тут же подле него с видимым намерением сторожить его всю ночь.

– Очень может быть, – сказал про себя Реджинальд, – что ее инстинкт подсказывает ей, что мне угрожает какая-нибудь опасность. Я вполне уверен, что могу положиться на нее и заснуть совершенно спокойно, не опасаясь какого-нибудь неожиданного нападения.

Всякие мысли роились в его голове, и прежде чем он заснул, он видел, как Фесфул вставала несколько раз, обходя тихо комнату и обнюхивая все ее уголки.

Глава III

Реджинальд лег спать не раздеваясь, так как на постели не было простынь. Багаж его, не особенно большой, был сложен в одном из углов спальни. В дорожном мешке находились некоторые важные документы, которые он не желал, чтобы кто-нибудь видел, кроме него, до тех пор пока не настанет время предъявить их. Фесфул легла рядом, точно собака, и оставалась с полураскрытыми глазами. Реджинальд было уже заснул, как вдруг его разбудило глухое ворчание, и он, взглянув, увидел, что тигрица собиралась подняться, а глаза ее устремлены были на дальний конец спальни. Занавеска, служившая вместо дверей, раздвинулась, и при слабом свете лампы, почти что догоравшей, он заметил человека, крадущегося в комнату с кинжалом в руке. Человек пробирался вдоль стены, не замечая, по-видимому, тигрицы; в это время она поднялась и в следующее мгновение бросилась бы на ночного посетителя, если бы тот, завидя ее, не исчез быстрее, чем появился.

Не желая производить шума, Реджинальд позвал тигрицу к себе; она немедленно же повиновалась и снова улеглась подле него. По-видимому, ночной посетитель намеревался или убить Реджинальда, или же украсть его вещи, хотя первое вероятнее, судя по кинжалу, которым был вооружен этот неизвестный человек.

– Ты держала себя молодцом, Фесфул! – сказал Реджинальд, гладя по голове свою любимицу. – Я уверен, что с тобой я буду в безопасности.

Сказав это, он снова лег и скоро заснул, не тревожимый более никакими посещениями.

Капитан Бернетт, которому он рассказал на следующее утро о случившемся с ним, решил, что ночью им следует сторожить.

– Если только удастся нам изловить его, – сказал Бернетт, – мы приведем его к радже. Кроме того, я должен предостеречь вас, Реджинальд, что нам следует осторожно смотреть за тем, что подают нам есть; здешний народ искусно приготовляет отравы и не задумывается испытать свой талант в этом, если только представится случай.

Им подан был чудесный завтрак со всевозможными восточными деликатесами. Во время завтрака, за которым служило несколько рабов, капитан Бернетт рассказал на индийском языке Реджинальду про чудесную палочку, которая у него есть: палочка эта обладает способностью открывать яд, а также и отравителя. Она вертится сама собой до тех пор, пока не покажется этот отравитель, и затем палочка показывает в его сторону. Он говорил так естественно, как будто бы в этом не было ничего необыкновенного.

Вскоре после завтрака их позвали к радже, который сказал им, что один из главных его офицеров отправится с ними на охоту, если они желают видеть, как охотятся в его провинции. Они, разумеется, с благодарностью приняли это предложение.

– Вы можете сегодня же отправиться на охоту, так как хан совсем уже готов ехать, – сказал раджа. – Что касается меня, то я становлюсь слишком стар для этого удовольствия.

Несколько минут спустя Реджинальд и его друг находились среди довольно значительной группы восточных всадников в живописных костюмах, верхом на богато разукрашенных лошадях, под предводительством хана Мукунд-Бгима, славившегося своим мастерством верховой езды. Менее чем через час они были уже на расстоянии двенадцати миль от города, и вступили теперь в дикую область страны, и ехали вдоль лесной опушки, у которой назначено было поджидать партии охотников с несколькими читахами и восемью или десятью дрессированными оленями.

– Теперь, – сказал хан, – мы покажем вам очень интересную охоту.

И, дав лошадям несколько отдохнуть, они снова пустились в путь.

За ними следовала партия носильщиков с клеткой, в которой находился читах, или охотничий леопард, – животное, по своему росту и наружному виду представляющее нечто среднее между собакой и леопардом. Туловище его тоньше и выше, нежели у леопарда, но формы не столь изящны; у него маленькая некрасивая голова; уши короткие и закругленные; хвост как у кошки; туловище читаха способно скорее к сильным мускульным движениям, нежели к продолжительному бегу. Обладая проницательностью и верностью собаки, охотничий леопард, несомненно, принадлежит к роду кошачьих. Цвет его шкуры блестящий, светло-коричневый, более бледный на боках и почти что белый под брюхом; с многочисленными небольшими черными пятнами, которые на хвосте образуют ряд колец; от глаз к углам рта идут черные полосы; кончик носа черный. Мех читаха очень жесткий. Так как охотники приблизились к тому месту, где надеялись отыскать оленей, то читаха выпустили из клетки и повели вперед на цепи, как собаку, только с закрытой головой. Без этой предосторожности им весьма трудно управлять. Как только он почует след по дороге, тотчас же подымает голову кверху и оглядывается во все стороны. Чтобы успокоить его, вожак надевает ему на морду кокосовую скорлупу, намоченную внутри солью. Читах начинает лизать соль и теряет след, забывая о том, что привлекло его внимание. Наконец показалось невдалеке несколько оленей на болотистой почве с разбросанными по ней кустарниками. Хан дал знак вожаку, тот спустил цепь, и читах стал осторожно подкрадываться к стаду, скрываясь за кустарниками и высокой травой. Он подкрадывался как кошка и добрался наконец до оленей. Олени, почуяв своего врага, бросились вперед. Но читах выбрал одного из оленей и бросился за ним, перепрыгивая через кусты, ныряя в топи, при всей ненависти к воде, лишь бы только не упустить свою добычу. Охотники также поскакали вперед, не спуская глаз с настойчивого читаха. Нелегко было, однако, следить за охотой, так как приходилось лететь очертя голову по болоту и густой траве, и немалому испытанию подверглось искусство всей партии в верховой езде. Олени разбежались во все стороны, и лишь один бежал от леопарда. В свою очередь, читах делал такие стремительные прыжки, что, казалось, ноги его не знали усталости. Но впереди показался лес, и если бы только оленю удалось добраться до леса и проложить себе сквозь него дорогу, то самому настойчивому читаху нелегко было бы следовать за ним. Однако же несчастный олень, изморенный долгой скачкой и одолеваемый страхом от неутомимого преследования своего кровожадного врага, бросился головой вперед в густую заросль, которая показалась ему началом леса. Ветвистые рога оленя на мгновение застряли в ветках, и, прежде чем он успел выпутаться оттуда, свирепый читах прыгнул вперед, наскочил на него и, проворно схватив его за загривок, повалил на землю.

Хан и его спутники подоспели как раз в то время, когда несчастное животное испустило последнее дыхание, смотря прекрасными глазами с таким выражением, точно умоляло своих мучителей о пощаде. Егеря скоро положили конец его предсмертным мукам, и носильщики унесли оленя, в то время как трепещущий читах спокойно дозволил своему сторожу надеть себе цепь и отвести снова в клетку.

– Теперь, – сказал хан, – мы покажем вам, как охотятся с ручными оленями.

Все пустились вперед к тому месту, где дожидались их дрессированные олени с вожаками. Охотники направились к другой части открытого леса и добрались до того места, на которое загонщики выгнали стадо оленей. Здесь животные паслись под охраной своих чутких сторожей – самых сильных и драчливых самцов. Их можно было заприметить уже издали. Теперь ручных оленей выпустили, и они двинулись вперед тихой рысью. Дикие самцы, стерегшие стадо, немедленно же выступили им навстречу. В первый момент они, казалось, находились в сомнении, что это за олени: друзья или враги? Но вскоре сомнение исчезло. Обе стороны вступили в горячий бой; дикие олени яростно бросились навстречу ручным, работая своими головами и рогами. Ручные олени держались вообще в оборонительном положении, ведя со своим противником не какую-нибудь шуточную войну, но ожесточенную борьбу. Когда охотники подступили ближе, стадо, завидев их, бросилось бежать; но сражающиеся были слишком разъярены, чтобы заметить зрителей этой борьбы. Они видели перед собой одних только противников и не могли заметить, как партия туземных пеших охотников, пробравшись в тыл сражающихся, стала между ними и лесом. Прячась, охотники прокрадывались к сражающимся с длинными ножами в руках. Им угрожала неминуемая опасность в случае, если какой-нибудь из диких оленей вздумает отступать и заметит их; но опасаться было нечего. Подойдя сзади на самое близкое расстояние к диким оленям, они одним ударом своих ножей перерезывали поджилки животным и затем поспешно убегали назад, и раненые олени, теснимые своими противниками, падали на землю, не будучи в силах более двигаться.

Затем вожаки отозвали назад ручных оленей, и те немедленно же повиновались, не делая ни малейшей попытки преследовать долее своих противников. Многие из них были покалечены; из ран струилась кровь. Но они как будто и не замечали ран, точно гордясь своим успехом, и весело прыгали, потряхивая рогами.

Охотники тем временем подошли, чтобы докончить начатую ими бойню, перерезав горло благородным оленям, беспомощно валявшимся на траве.

– Скажите, однако, – обратился капитан Бернетт к хану, – как это могут ваши охотники ловить и дрессировать этих оленей, так ловко исполняющих свою роль?

– Вы сейчас это увидите, – ответил хан. – Времени у нас еще довольно, а этот лес изобилует оленями, и охотники наши наготове.

Пробираясь вдоль опушки леса, они доехали до открытой поляны, сопровождаемые ручными оленями, наименее пострадавшими в бою, которых вожаки держали на поводу; за ними следовала партия охотников с большими тенетами. Вскоре показалось новое стадо оленей, и снова повторилась прежняя сцена. Ручные олени выступили вперед, и навстречу им вышло из стада равное количество диких животных, между которыми завязался отчаянный бой. Хорошо дрессированные и осторожные заманщики-олени медленно отступали лицом к своим врагам, не прерывая борьбы, подобно тому как ловкий фехтовальщик поступает со своим противником, стараясь вывести его из терпения. Ясно доносилось издали пощелкивание их ветвистых рогов в то время, как олени ожесточенно сцеплялись друг с другом. Пока между ними шла эта жаркая схватка, тенетчики подкрадывались, держа сети, до тех пор, пока не обойдут сзади диких оленей. Тогда они осторожно приближались, и становилось ясно, в чем заключалось дело. Они должны были набросить сети на головы диких оленей. Но сделать это было нелегко. Они могли или зацепить сетями за рога ручных оленей, или же не попасть, и в таком случае рисковали тем, что те, бросившись на них, могли забодать их рогами.

Первым двум охотникам удалось набросить сетку на одного из оленей; ручной олень, заманивший дикого своего собрата, по знаку отскочил назад как раз вовремя; между тем охотники, таща своего пленника изо всей силы, повалили на землю.

Два других охотника не были столь счастливы. Дикий олень, видя, что происходило, неожиданно обернулся, бросился на своих врагов и рогами, острыми как копье, буквально пригвоздил одного из них к земле, а другой едва успел спастись; затем олень с быстротою ветра умчался, так что пуля не могла уже догнать его. Не успели еще охотники подбежать к несчастному человеку, придавленному оленем, как он испустил дух. Смерть его, однако, не возбудила большого сочувствия, точно будто была убита собака.

Вслед за тем охотники поймали еще четырех оленей, и их притащили, совершенно запутав в сети с ног до головы. Этим кончилась охота, и участники ее расположились лагерем в палатках, привезенных для них из Аллахапура, а на другой день они возвратились в город.

– Ну, как вам понравилась охота? – спросил раджа, когда Реджинальд и его друг снова имели честь быть принятыми раджой.

– О, чрезвычайно! – ответили они.

– В таком случае я доставлю вам случай снова поохотиться, – сказал раджа. – Я намерен отправиться в экспедицию, которая выступит в ближайшее время. Я доставлю вам еще большее удовольствие, так как нам придется бороться не с четвероногими, а с двуногими зверями. Горцы, живущие к северу отсюда, осмелились спуститься с возвышенностей и произвели грабежи и убийства среди моего народа на равнине, и они должны быть наказаны за это во что бы то ни стало. Я очень буду рад услышать ваш совет и иметь ваше содействие, так как вы, англичане, имеете естественную склонность к войне.

Реджинальд и Бернетт поблагодарили раджу за эту любезность, но не дали ему обещания. Однако же они решили обсудить этот вопрос в своей комнате в присутствии Суддичума.

– Я полагаю, что благоразумие требует того, чтобы мы отправились, – заметил капитан Бернетт. – Так мы будем иметь случай лучше сойтись с раджой и попасть к нему в милость скорее, чем если бы мы остались здесь. И вы можете, когда возвратимся, скорее добиться открытия тайны, которой он владеет.

– Дик, готовы ли вы отправиться помогать радже в войне против этих диких горцев? – спросил Реджинальд.

– Я полагаю, что да. Куда ваша честь изволите отправиться, туда и я готов следовать за вами, – ответил Дик.

– В таком случае, Бернетт, скажем теперь же радже, что мы готовы помочь ему призвать к порядку его непокорных подданных.

Раджа остался очень доволен их решением.

– Если дело нам удастся, вы оба сделаетесь великими ханами и будете обладателями несметных богатств; это я вам обещаю, – воскликнул он.

На следующий день армия выступила в поход, но число воинов едва ли превосходило массу лагерной прислуги.

Впереди всех шел молодецкий отряд, состоявший частью из конницы, частью из пехоты. Конница была роскошно одета, офицеры были вооружены копьями, карабинами и кривыми саблями, осыпанными драгоценными камнями. Пехотинцы имели более воинственный вид со своими щитами и фитильными ружьями. За ними следовали слоны, неся на своих спинах живописно разукрашенные гавдахи; далее – верблюды, одни верховые, другие – вьючные, и несметное множество лошадей; потом паланкины с некоторыми из женщин раджи, без которых старый государь никогда не выезжал из дому. Весь этот поезд тянулся бесконечной нитью, занимая целую милю в длину. Смотря на это войско, Бернетт и Реджинальд подумали, что деятельный неприятель успел бы зайти с тыла и разграбить все раньше, чем солдаты подоспели бы на помощь.

Жители деревень при проходе войск повергались в величайшее отчаяние, так как солдаты бесцеремонно брали все, что только им было нужно, и расправлялись по-своему с теми, кто сопротивлялся. Кроме того, сельские жители принуждены были оставлять свои работы и исправлять дороги или же прокладывать новые для прохода войск. Все, мужчины и женщины, принялись за работу; единственным вознаграждением для них были обиды и наказания, если они не в силах были выполнить свою работу так скоро, как того желал раджа.

На ночь лагерь занял обширное пространство, а так как требовалось немало времени, чтобы раскинуть такой лагерь, то остановку сделали более чем за час до захода солнца. Шатер раджи расположен был вблизи огромной индийской смоковницы; палатки старших офицеров и прислуги поставили вокруг шатра без особого порядка. Из числа этих палаток одна была предназначена для Реджинальда и его друга. Лежа, растянувшись во всю длину в своей палатке и потягивая кальян, они были поражены живописностью сцены, окружавшей их. Вблизи лежали верблюды, молчаливо пережевывая жвачку и грациозно изгибая шеи в то время, как им подносили охапки травы. Лошади, привязанные то там, то сям, представляли живописные группы, между тем как слоны безмолвно стояли в отдалении, раскачивая по временам своими длинными хоботами или похлопывая ушами. Крики птиц и взвизгивание обезьян, располагавшихся на ночлег, доносились из соседнего леса, а вдали богомольные мусульмане творили муггрет – вечерний намаз, опустившись на маленькие коврики и склоняя головы, чтобы облобызать землю. Офицеры в богатых мундирах прохаживались между палатками, а легко одетые солдаты сидели группами по всем направлениям. Деятельнее всех были повара, готовившие ужин своим господам; подле стояла прислуга, дожидаясь, когда будет готов ужин, чтобы подать его. Заходящее солнце, бросая последние лучи на окрестность, освещало золотистым отблеском фигуры людей, животных, палатки и деревья.

Реджинальд взял с собой Фесфул, да она ни за что и не осталась бы одна и теперь сторожила его палатку, а при таком стороже никакой вор или убийца не решился бы войти в нее.

Единственное сколько-нибудь значительное лицо, состоявшее при дворе раджи и не отправившееся на войну, был хан Кошю. Он вовсе не желал подвергать себя опасностям войны, и хотя раджа приказал ему следовать за ним, но он отговорился болезнью.

Войска продолжили путь, и снова повторились сцены самоуправства и жестокости. По мере приближения к горам страна становилась неприступнее. Но в населении не было недостатка, и людей требовали отовсюду на работы для раджи. Часть дня раджа ехал на слоне, пополудни он садился на коня, и его сопровождали оба англичанина. Таким образом, они имели возможность часто беседовать с ним. Капитан Бернетт спросил у него план кампании. План был очень прост. Раджа предполагал идти вперед, пока не доберется до территории восставшего населения; после этого предполагалось сжечь деревни и отрубить головы всем, кто только попадется ему из бунтовщиков.

– Это внушит страх остальным; они скоро успокоятся и уплатят мне такую дань, которую я с них потребую, – заметил раджа.

– Но предположите, ваше высочество, что неприятель станет избегать встречи с нами до тех пор, пока не соберется с такими силами, что это внушит ему надежду с успехом напасть на нас; как вы предполагаете действовать против него в таком случае? – спросил Бернетт.

– Они не осмелятся напасть на нас, – ответил раджа, потрясая бородой. – Они наверняка обратятся в бегство при нашем приближении.

Однако Бернетт не был в этом столь же уверен, как раджа, судя по сведениям, собранным им насчет бунтовщиков от тех, кто бывал между ними. Гораздо вероятнее казалось ему то, что они, хотя вооружены были только луками, стрелами, саблями и копьями, расположатся в засаде по сторонам узких ущелий, по которым предстояло пройти армии, откуда могут стрелять из своих не дающих промаха луков, а также сбрасывать на головы наступающих большие глыбы камней. Поэтому Бернетт советовал радже оставить женщин и багаж в лагере, расположенном в безопасном месте по эту сторону гор, а одним войскам двинуться вперед по опасным дорогам.

– Вы, англичане, отличаетесь мудростью, – заметил раджа, – и я серьезно обдумаю ваш совет.

Войска подвигались вперед, грабя по пути своих соотечественников, как если бы это были неприятели. Поля были истоптаны и припасы расхищены. Сахарный тростник поедали слоны и люди, следовавшие за войсками; веревки с колодцев снимали для поводьев, и если кто-либо из сельских жителей пытался защищать свое имущество, то жестоко за это расплачивался. Жены конюхов со своими детьми отправились за мужьями, не зная, куда им деваться. Множество молочниц являлось с кувшинами молока на голове, и, когда разбивался лагерь, повсюду раздавались крики «дудг». Стаи собак, при хозяевах и без них, тащились за войсками, и их ворчание и лай слышались всю ночь; по их следам пробирались шакалы и гиены и с заходом солнца заводили свой отвратительный концерт, не прекращавшийся до самого рассвета, пока они бродили в окрестностях лагеря, подбирая всякие отбросы, какие только им попадались.

Часто в дневную пору пехотинцы и лагерные спутники пускались вдогонку за антилопой или зайцем, шмыгавшими между обозами вместе с бесприютными собаками всевозможных цветов и видов; слоны и верблюды, к которым забегали сорвавшиеся с поводьев лошади, производили по временам такие шум и сумятицу, которыми мог бы очень удачно воспользоваться неприятель и захватить лагерь врасплох, прежде чем солдаты успели бы собраться, чтобы отразить нападение.

Вот и горы показались вдали. Раджа, как советовал ему капитан Бернетт, раскинул лагерь и обнес его частоколом. В лагере оставили женщин, детей, большую часть прислуги и небольшой отряд войска для их защиты.

Войска, двигавшиеся в несколько большем порядке, чем прежде, вступили в горную область. Горцы, знавшие, вероятно, об их приближении, нигде не показывались, так что не видно было ни одного неприятеля. Редкие деревеньки, разбросанные по высотам, были пусты. Те, до которых легко было добраться, были сожжены.

Бернетт снова предостерег раджу насчет того, что он может весьма легко попасть в засаду, и настоятельно советовал ему выслать во фланги разведчиков, чтобы осмотреть местность. Разведчики были посланы, но они не вернулись назад, и неизвестно – дезертировали ли они или же были изрублены горцами; последнее предположение казалось более вероятным.

Армия расположилась на ночь лагерем в самой открытой местности, какую только можно было выбрать, с тем расчетом, что здесь было менее рискованно подвергнуться неожиданному нападению, нежели в долинах, по которым они проходили.

Вечерело. Авангард вступал в очень гористую местность, усеянную скалистыми холмами, покрытыми густой зарослью кустарников, как вдруг все открытые места возвышенностей покрылись горцами, вооруженными луками, стрелами и дротиками.

Еще минута – и дождь стрел посыпался в середину армии и в ближайшие ряды полетели дротики. Скакавший впереди хан Мукунд-Бгим вернулся назад и скомандовал солдатам открыть огонь по нападающим. Но едва солдаты начали стрелять, как горцы пропали из виду, и долина была очищена для прохода.

Однако раджа, по совету капитана Бернетта, приказал остановить армию в занимаемой ею долине. Об отступлении нечего было думать; идти же ночью вперед, имея во флангах деятельного неприятеля, было в высшей степени опасно. Поэтому на ночь была выставлена усиленная стража, и горцы, видя, что наступающие настороже, не решились нападать.

На следующее утро армия снова двинулась вперед. Местность представляла еще больше трудностей для прохода войск, чем уже пройденное пространство. Поэтому отдано было приказание взобраться на высоты, и легко одетые сипаи быстро вскарабкались наверх. Но неприятеля не видно было вокруг. После того как высоты были заняты, кавалерия снова двинулась вперед; пехота по мере своего движения занимала каждую командную высоту.

К полудню впереди показались значительные неприятельские силы, расположившиеся на неприступном, по-видимому, холме, на вершине которого лепилась деревня, окруженная высокими обрывистыми скалами. Единственная дорога проходила у подножия этих скал, но каждая скала, каждый выдающийся камень были заняты горцами, готовыми задержать движение наступающих.

Раджа был вне себя от ярости при виде такой дерзости бунтовщиков, как он называл горцев. Он приказал штурмовать высоты, а жителей деревни уничтожить. Напрасно капитан Бернетт советовал ему не делать подобной попытки, а скорее довести горцев до голода или же испытать другие средства, чтобы добиться их покорности. Но раджа не хотел слушать этих доводов и отдал приказ к штурму. Так как кавалерия не была пригодна в этом случае, то битву должна была завязать пехота. И по данному сигналу пехотинцы смело бросились к высотам; но неприятель встретил их таким дождем стрел, дротиков и огромных камней, что прогнал назад. Несколько раз пехотинцы пытались снова овладеть высотами, но каждый раз все большее число бросавшихся в атаку падало под выстрелами горцев, пока все подножие холма и каждый малейший гребень, за который можно было скрыться, не были усеяны убитыми и умирающими.

Старый раджа выходил из себя при виде гибели его пехоты. Подъехав к кавалерии, он приказал одной части ее спешиться и идти также на приступ.

Бернетт, услышав распоряжение раджи, старался убедить его, что и кавалерия так же легко будет уничтожена, как и пехота, и советовал скорее послать отряд, который попытался бы овладеть фортом с тыла.

– Если вы станете во главе отряда, я согласен, – сказал раджа.

Бернетт согласился, но с условием, чтобы дана была пощада мужественным защитникам деревни, если кто из них сдастся.

Реджинальд хотел было сопровождать своего друга, но раджа уговорил его остаться при себе.

– Мне нужен ваш совет и содействие, – сказал он. – Я весьма сомневаюсь в преданности некоторых из моих офицеров. Если только они увидят, что битва склоняется не в нашу пользу, то могут убить меня; они пытались уже однажды сделать это.

Доводы раджи заставили Реджинальда остаться. Между тем Бернетт во главе трехсот человек конницы двинулся вперед, чтобы обойти вокруг холма, в надежде зайти в тыл форту. В этот промежуток времени сделана была новая атака с фронта, но так же безуспешно, как и прежняя, и в результате войско раджи значительно сократилось.

Наступала ночь, и решено было оставить новые попытки атаковать форт. Отдано было приказание расположиться на биваках в единственном месте, сколько-нибудь безопасном. Небольшая палатка поставлена была для раджи, пригласившего остаться при себе Реджинальда с Фесфул и Дика Суддичума. Остальной отряд, как солдаты, так и офицеры, лег прямо на земле, поставив лошадей в пикеты. Палатка раджи раскинута была посреди развалин небольшого храма, построенного прежними владетелями страны. У нынешних же обитателей этой местности не было ни храмов, ни жрецов. Вокруг лагеря были расставлены часовые, но обязанность свою они не могли исполнять исправно, после того как пришлось в течение целого дня штурмовать форт, а ночью зябнуть на холоде, так как ночи в этих горных странах очень холодны. Реджинальд и Фесфул заняли дальний конец палатки.

Оставалось час или два до рассвета, как вдруг Реджинальд неизвестно отчего проснулся. Когда он осмотрелся вокруг себя, забыв на мгновение, где он находится, то при свете лампы, горевшей посреди палатки, увидел, как полог ее тихо раздвинулся и вошли три человека, принадлежавшие, судя по их одежде, к высшему рангу; каждый из них держал в руке обнаженную саблю. Он не сомневался в их намерениях, и, крикнув, чтобы разбудить раджу, он вскочил на ноги и схватил свою саблю и пистолеты. Шум, произведенный им, разбудил Дика Суддичума, который, как подобает моряку, спал с одним открытым глазом, смотревшим по направлению к выходу палатки. В то же время Фесфул вскочила на ноги и в одно мгновение сообразила, в чем дело. Убийцы не знали, вероятно, что в палатке находится тигрица. Еще раджа не успел подняться с постели и схватить свою саблю, как шедший впереди других убийца очутился подле него и готов был вонзить оружие в его грудь, но Фесфул, прыгнув через всю палатку, схватила изменника в свои громадные челюсти. Реджинальд загородил дорогу второму человеку, шедшему ему навстречу, в то время как Дик Суддичум с тяжелой саблей, которую он называл «своим ножиком», бросился на третьего. Убийцы до того были поражены неожиданным сопротивлением и так ошеломлены судьбой товарища, что, несмотря на свое искусство владеть мечом, они совершенно растерялись и не в силах были защищаться. Фесфул бросилась между ними, таща главного убийцу к ступеням храма; тем временем Реджинальд застрелил своего противника, а Дик Суддичум ударом своего оружия повалил на землю третьего убийцу.

В это самое время с той стороны лагеря, которая примыкала к горам, послышался страшный шум. Крики и возгласы, треск огнестрельного оружия и лязг сабель доносились до их слуха, и среди всего этого шума раздался голос: «Неприятель идет на нас; неприятель спускается с гор в несметном множестве! На коней, на коней!»

Мгновенная паника овладела войсками. Пехотинцы, расположившиеся биваком, будучи захвачены врасплох и не имея времени собраться, чтобы отразить нападение, были подавлены смелыми горцами, бросившимися на них с длинными кинжалами, прикалывая всякого, кто только попадался под руку. Телохранители раджи, подкупленные изменниками, увидев, что наниматели их умерщвлены, обратились в бегство; другие же, не понимая того, что случилось, последовали их примеру.

К счастью, лошадь раджи была привязана недалеко от палатки. Реджинальд посоветовал ему сесть верхом и сделать попытку собрать бегущих солдат. Реджинальд и Дик сели также на своих лошадей. Но тщетно приказывал он солдатам повернуть кругом и броситься на неприятеля. Смутно различал он очертания сражающихся внизу, в долине, где, по-видимому, шла отчаянная борьба. Реджинальд стал звать к себе Фесфул, чтобы иметь ее при себе на всякий случай. Хотя ей, видимо, не хотелось покидать свою жертву, но она повиновалась ему и в несколько прыжков была у его ног, все еще держа в своих челюстях хана. Но по приказанию Реджинальда она бросила его и стала подле него. Тем временем человек двадцать или тридцать солдат собрались было вокруг своего начальника, но остальные, отыскав коней, неслись вниз по долине.

Пылая негодованием при виде той трусости, с которой войска обратились в бегство, покинув раджу, Реджинальд предложил ввести в бой тот небольшой отряд, который еще оставался, надеясь, что если неожиданно ворваться в средину горцев, то можно обратить их в бегство.

– Увидев наше приближение, они подумают, что за нами следует остальная кавалерия, и не выдержат нападения! – воскликнул он.

Но раджа колебался.

– Это будет бесполезно, – отвечал он. – На рассвете они увидят наши слабые силы и окружат нас. Чтобы спасти нашу жизнь, нам остается только одно – отступить, и мы можем вскоре вернуться и отомстить за наше поражение.

Реджинальд старался, сколько мог, скрыть свои чувства, но он был убежден в том, что если бы последовали его плану, то дело удалось бы. Пока они говорили, с холма прибежал сипай без ружья и закричал:

– Всех изрубили!

За ним следовало еще два-три других сипая, горячо преследуемых шайкой горцев, которые, догнав, безжалостно их убили.

Не пытаясь спасти несчастного сипая, успевшего уйти от горцев, раджа повернул своего коня и, приказав солдатам следовать за ним, поскакал вдоль холма по направлению, в котором уходила остальная кавалерия. Дорога была чрезвычайно неровная, и среди ночного мрака они с трудом могли пробраться верхом между камней. Несмотря на сильное негодование, вызванное трусливым поведением войска, Реджинальд видел очень хорошо, насколько было бы в настоящее время бесполезно убеждать раджу вернуться назад и атаковать неприятеля. Но все-таки он надеялся, что вскоре они должны настигнуть остальную кавалерию, которая, как он думал, остановилась, вероятно, в своем бегстве, увидев, что никто не преследует, и, быть может, солдаты устыдятся своей трусости и возвратятся назад, чтобы узнать об участи своего начальника.

В то самое время, как в долину стали проникать первые утренние лучи, Реджинальд, ехавший рядом с раджой, завидел в некотором отдалении последних всадников убегавшей кавалерии. Вскоре они догнали беглецов, так как лошади их утомились от быстрого бега по неровной, холмистой местности.

Раджа, с трудом скрывая свой гнев, спросил их, почему они бежали.

– Мы думали, что вы и все, кто остался позади, уничтожены и что нам оставалось только бежать, чтобы спасти нашу жизнь и отомстить за вашу смерть, – отвечали несколько офицеров, к которым обратился раджа, говоря все вместе, для того чтобы поддержать друг друга.

Раджа прекрасно знал, что они бежали для того, чтобы он и его верные телохранители были убиты. Но, все еще скрывая свои истинные чувства, раджа с полным спокойствием заметил:

– Раньше чем бежать и оставлять меня одного, вы должны были узнать, в чем дело. Но теперь видите – я спасся, и мы возвратимся назад и накажем бунтовщиков. Несомненно, что храбрые сипаи уничтожены все до одного; но это должно возбудить в нас еще большее желание отомстить за их смерть. И на что же вы годны, если не сумеете расправиться с помощью ваших карабинов и острых тульваров? Итак – назад, сейчас же! Мы можем застигнуть неприятеля врасплох в то время, как он грабит убитых.

Слова раджи, по-видимому, произвели некоторое действие. Те, кто оставался верен радже, стали потрясать в воздухе своими саблями и поклялись умереть или победить; а те, которые взбунтовались было, послушав ханов, не решаясь пускаться в отступление одни, сообразили, что самое благоразумное будет притвориться послушными в ожидании нового благоприятного случая уйти. Однако же лошади у всех до того изморились, что невозможно было пускаться в обратный путь, не дав им отдохнуть и поесть; да и люди тоже должны были подкрепить свои силы. Воду достали из протекавшего вблизи ручья, а у каждого кавалериста был с собой запас провизии для себя и фуража для лошади. Они спешились, и, напоив лошадей у ручья, расположились на земле и стали есть рис с твердым индийским маслом. Раджа и офицеры разделили вместе с солдатами их простую пищу. Все шло своим порядком: одни растянулись на траве, другие сидели скрестив ноги и грелись подле многочисленных небольших костров, набросанных из сухих прутьев, срезанных с кустарников, росших вокруг. Лошади привязаны были там, где погуще росла трава.

Вдруг Реджинальд, собиравшийся отведать неаппетитной закуски, предложенной ему раджой, заметил какую-то фигуру на одной из ближайших высот, которая быстро исчезла, скрывшись, вероятно, позади скалы. Реджинальд сообщил об этом радже, но тот подумал, что Реджинальд ошибся.

– Может быть, это и ошибка, – сказал Реджинальд, – но все-таки я настоятельно советую приказать солдатам немедленно же снова сесть на коней. Если только горцы проследили наш путь, то они очутятся здесь раньше, чем люди успеют взяться за оружие и добраться до своих коней, и тогда нас изрубят в куски так же, как изрубили пехоту.

Но доводы эти не убедили раджу.

– Пусть солдаты поедят, – сказал он, – и тогда, если бунтовщики появятся, мы расправимся с ними так же, как они расправились с нашими пехотинцами.

Прошло таким образом несколько минут, в течение которых Реджинальд не спускал глаз с высот, будучи вполне убежден, что он не ошибся. Вдруг он вскрикнул:

– Смотрите, горцы идут на нас!

– На коней, на коней! – крикнул раджа, вскакивая на своего коня, которого подвел к нему его саис.

Примеру его последовал Реджинальд, так же как и Дик. Реджинальд не ошибся, потому что в то самое время, как он говорил, из-за каждого куста, из-за каждого дерева и камня окружающих высот показались темные очертания бесчисленного множества воинов. И вслед за тем в середину лагеря посыпался дождь стрел, в то время как из оврага, спускавшегося прямо к равнине, на которой они сделали привал, выступил сильный отряд, вооруженный тульварами и щитами. Солдаты бросились к лошадям, поспешно вскакивая в седла, так как еще минута – и свирепые дикари пробрались бы в центр! Раджа и его телохранители, собравшиеся вокруг него, как только вскочили на своих коней, бросились вперед; остальные пустились за ними врассыпную, офицеры смешались с солдатами, каждый помышлял только о том, как бы ускакать. Несколько лошадей сорвались с поводьев, и их бросили; такая же участь постигла и тех из солдат, которые не успели вскочить на коней раньше, чем были настигнуты неприятелем.

Реджинальд, с лицом, раскрасневшимся от стыда при виде позорной паники, овладевшей его товарищами, скакал подле раджи, который, несмотря на все настояния, не соглашался остановить свои войска и сделать попытку отбить неприятеля. Дик и Фесфул держались вблизи от Реджинальда.

– Помилуй бог! – восклицал Дик. – Терпеть не могу таких шуток! Как! Стоило бы только повернуть нам назад да ударить на неприятеля, так мы развеяли бы его как ветер! А чем быстрее мы будем уходить, тем проворнее он будет нас догонять.

Бегство продолжалось. И горцы были так проворны, что по пятам гнались за беглецами, всаживая в спины многих солдат свои дальнобойные стрелы.

Реджинальд решил для себя – никогда больше не сопровождать никакого восточного государя в экспедицию для наказания его восставших подданных.

Наконец впереди показалась более ровная местность, и кавалерия стала несколько отделяться от своих преследователей. Но предстояло проехать еще несколько опасных ущелий, и Реджинальд вспомнил, что дорога, по которой они шли, имеет много изгибов и поворотов, и весьма вероятно, что горцы отправятся кратчайшим путем чрез горы и снова появятся на недоступных высотах по обеим сторонам ущелий.

Раджа и его конница вынуждены были наконец отпустить поводья, чтобы дать вздохнуть запыхавшимся лошадям, тем более что по отряду пробежало известие, пронесшееся с задних рядов, что преследование прекратилось; теперь ехали свободнее, громко толкуя о возвращении с большими силами и наказании дерзких бунтовщиков.

Вскоре, однако, оправдались наихудшие опасения Реджинальда. Перед ними показалась узкая долина с ущельями по обеим сторонам. Раджа, к которому снова вернулось присутствие духа, приказал здесь остановиться и велел своим людям осмотреть – подтянуты ли подпруги у седел и заряжены ли ружья.

– Мы должны пролететь эту долину с такой быстротой, чтобы копыта лошадей только прикасались к земле! – воскликнул раджа. – Вперед!

Едва успел он выговорить эти слова, как вершины холмов заблестели копьями и сотни темных воинов с луками, стрелами и дротиками в руках готовы были броситься на отступающих. Раджа стал колебаться. Реджинальд советовал ему немедленно же броситься вперед: оставаться здесь значило бы поощрить неприятеля. Между тем как солдаты могут с помощью своего огнестрельного оружия очистить высоты, и многие, а может быть и весь отряд, спасутся. Но раджа не последовал его совету. Горцы же, вместо того чтобы оставаться на своей неприступной позиции, спустились с высот, полагая, на основании прежнего их успеха, что они могут уничтожить раджу и весь его отряд. Немногие лишь остались на вершине горы.

С обеих сторон стали спускаться густым потоком дикие воины, бросаясь на кавалеристов, которые снова и снова оттесняли их назад. На этот раз старый раджа выказал достаточно мужества, сражаясь столь же яростно, как и его телохранители. Реджинальд и Дик работали так же усердно, а Фесфул прыгала то в одну, то в другую сторону, задавив многих горцев. Однако же немало кавалеристов пало; горцы все более и более прибывали, так что весь отряд был окружен, а впереди собралась густая масса неприятеля, преградив путь вперед. Всякий, кто падал, немедленно был изрублен в куски остервенелым неприятелем.

Теперь уже было поздно раскаиваться Реджинальду в безумной своей решимости сопровождать старого раджу. При всей своей храбрости он не мог не сознавать того, что он и вместе с ним все окружающие будут убиты. Но еще оставалась возможность проложить себе дорогу сквозь неприятеля, и он приказал бывшим позади него кавалеристам сомкнуться.

– Теперь, раджа, – воскликнул он, – мы не должны останавливаться ни перед чем. Прикажите вашим людям следовать за нами и бросайтесь вперед.

Раздалась команда. Но успех казался сомнительным из-за огромного количества горцев впереди. В это самое время многие солдаты закричали: «Смотрите, смотрите – идут наши друзья!» – и в то же мгновение Реджинальд завидел большой отряд кавалерии, скакавшей вниз по оврагу с левой стороны. Он сразу же узнал, что это были люди, сопровождавшие капитана Бернетта. По-видимому, они заметили с высот опасное положение своих друзей и спустились вниз, подобно горному обвалу, на горцев, расступавшихся перед ними, точно воды океана расступаются впереди могучего корабля, подгоняемого свежим ветром. Прежде чем горцы смогли возвратиться на свои высоты, оба отряда кавалерии соединились и стали прокладывать себе дорогу сквозь ряды неприятелей, из которых многие полегли на месте. Когда горцы остались далеко позади, капитан Бернетт доложил, что около третьей части его людей с двумя или тремя офицерами отделились от него в одном из ущелий и он не может достоверно сказать: успели ли они уйти от горцев другой дорогой, а не той, по которой он следовал, или же погибли. Он надеялся, однако, что им удалось уйти и что в скором времени они соединятся с главным отрядом.

Кавалеристы скакали вперед без оглядки до тех пор, пока в горах не стали собираться вечерние сумерки и вдали не показалась еще освещенная солнцем равнина. Они бросились вперед и наконец, когда люди и лошади почти что выбились из сил, остановились при наступающем ночном мраке на берегу тихого озера. Здесь они могли расположиться биваком, не опасаясь нападения со стороны горцев, которые – как они были уверены – не решатся последовать за ними на равнину.

Глава IV

Реджинальд и Бернетт вместе с Диком Суддичумом и Фесфул бдительно охраняли раджу, сильно обескураженного не вследствие только понесенного им поражения, а потому, что многие из влиятельных его спутников выражали ему явное свое неудовольствие. Ночью, когда старый раджа спал, они слышали в лагере какой-то слабый шум. Но так как часовые не подымали тревоги, то они и не считали нужным узнавать причину этого шума.

На следующее утро, когда раджа отправился произвести учение солдатам, он заметил, что многие из тех, которых видел после того, как они спаслись от горцев, теперь отсутствовали, и в числе их было двое или трое старших офицеров. Справившись о них, он узнал, что они уехали под предлогом будто бы достать фураж для своих лошадей и провизии для себя.

– Каково бы ни было их намерение, но они уехали без моего позволения! – сердито воскликнул раджа. – Я знаю, – продолжал он, – они отправились грабить и убивать народ. Неудивительно после этого, что подданные мои постоянно готовы к восстанию. Я должен просить, друзья мои, – продолжал он, обращаясь к Реджинальду и Бернетту, – содействия вашего в исправлении недостатков моего правительства. Я обращался к Компании, прося прислать мне резидента и один или два полка сипаев, чтобы помочь мне поддержать порядок во всех классах населения. Пусть себе ворчат сколько угодно князья и дворянство, но все города, находящиеся под английским покровительством, процветают.

– Слова ваши исполнены мудрости, – ответил капитан Бернетт. – С вашего позволения, я сообщу о положении дел в Аллахапуре, и тогда Компания, несомненно, исполнит ваше желание.

Расстроенные остатки молодецкого отряда, двинувшегося было против горцев, снова зашевелились и выступили в поход. Перед вечером отряд добрался до укрепленного лагеря, где была оставлена часть обоза. Известие о понесенных потерях было встречено громким плачем: жены оплакивали своих мужей, дети – отцов. Затерявшийся отряд кавалерии все еще не появлялся, и Бернетт стал сильно опасаться, что он погиб.

Дня два провели в лагере, потом снялись с места и направились к Аллахапуру. К концу третьего дня они добрались до старинного дворца, принадлежавшего радже, с храмом вблизи него. Дворец был несколько в разрушенном состоянии, но все же в нем можно было кое-как поместиться радже и его спутникам. Прислуга очистила наскоро несколько комнат, убрала их парусиной от палаток и коврами, в то время как партия фуражиров отправлена была в окрестные деревни за провизией.

Раджа, по-видимому, не торопился возвращаться в Аллахапур ко всем правительственным волнениям и заботам, из чего Бернетт заключил, что дела в столице должны быть плохи.

– О нет, – ответил раджа, – они так же плохи, как и всегда; но резидент может по приезде своем привести их в порядок, избавив меня от множества хлопот. А тем временем вы можете позабавиться охотой. Здесь в окрестностях должна быть в изобилии дичь, так как одни только тигры, как я слышал, уносят еженедельно по крайней мере с дюжину жителей; а диких коз, медведей, кабанов – бесчисленное множество. Здесь настоящий охотничий рай.

– Но зато это далеко не рай для несчастных жителей, – заметил Бернетт. – Однако мы воспользуемся позволением вашего высочества и попытаемся избавить страну от нескольких диких зверей.

Немедленно же снарядили слонов, а отряду кавалеристов приказано было сопровождать Реджинальда и его друга. Они сели вместе в одном гавдахе. Погода была хорошая, и ветерок, дувший с гор, прохлаждал воздух сильнее, чем в низменных равнинах.

Они были уже некоторое время в дороге, проезжая по живописной лесистой местности, когда, приблизившись к деревне, по слухам, сильно опустошаемой тиграми, они были встречены старшиной и двумя его помощниками, которые приветствовали их низкими поклонами. До них дошли слухи о подвигах двух сагибов, поэтому они просят их показать свое искусство и уничтожить всех тигров.

Это очень позабавило Бернетта. Тем не менее он обещал сделать все, что только можно, если население успеет выгнать на них всех зверей. Они на это согласились, и Реджинальд вместе с Бернеттом вступили в деревню на своих слонах, сопровождаемые шумной толпой – кто на верблюдах, кто на лошадях, кто пешком, – среди которой раздавались им похвалы и слышались угрозы – избить и уничтожить грозных людоедов, столько времени опустошающих все окрестности.

– Мы должны совершить чудо, чтобы поддержать нашу репутацию, – смеясь, сказал Бернетт, – хотя я сомневаюсь, чтобы они могли оказать нам сколько-нибудь значительную помощь. Они слишком боятся тигров, чтобы добраться до логовищ, и если нам удастся убить какого-нибудь зверя, то разве благодаря особому счастью.

Но так как им нельзя было долго отлучаться из лагеря, то они, не теряя времени, тотчас же направились к ближайшему лесу, где обитали тигры.

Так как впереди нам предстоит рассказать о многих обстоятельствах, более интересных, то мы не станем долго останавливаться на этих приключениях.

Прошло некоторое время, пока загонщики отправились в чащу и стали выгонять зверя, выкрикивая на все лады. Англичане на своих слонах подъехали шагов на двадцать к опушке, как вдруг оттуда показался громадный тигр. Не успели они еще прицелиться, как тот в один прыжок очутился на шее слона. Раздался крик, и слон, обернувшись кругом, бросился вперед с поднятым кверху хоботом. Тигр готовился в следующий момент сделать прыжок в гавдах, когда Реджинальд и Бернетт оба выстрелили враз; раненый тигр повалился на землю, и слон придавил его своей ступней, так что тот с визгом испустил последнее дыхание. Убили еще двух тигров, из которых один, так же как и первый, вскочил на слона; а третий, смертельно раненный, успел уйти обратно в джунгли.

– Охота на тигров со слоном довольно-таки суетлива, – заметил Бернетт на следующее утро, когда они завтракали в доме сельского старосты, у которого ночевали. – Я предлагаю попробовать охотиться пешком. Шикари-валлах, с которым мы говорили вчера вечером, по-видимому, смелый парень; он покажет нам места для охоты. Что вы на это скажете?

– С величайшим удовольствием, – ответил Реджинальд. – У нашего хозяина есть недурные лошадки, и он, я думаю, не откажется нам их дать; я предпочту отправиться на коне, нежели на этом неповоротливом слоне.

Хозяин охотно согласился дать им своих лошадей, и через несколько минут они направились к той стороне джунглей, где, шикари уверял, можно найти несчетное количество тигров.

Реджинальд находился теперь в гораздо лучшем расположении духа, чем вслед за разгромом, нанесенным горцами; он смеялся и болтал по обыкновению с другом, отправляясь на охоту. Не успели они далеко отъехать от деревни, как завидели какое-то громадное животное, лежавшее под тенью ветвистого дерева. Когда это животное, обеспокоенное их приближением, поднялось и обернулось к ним, то казалось, что оно было не менее семи футов от загривка, с широкой головой и громадными рогами. Это был джаял, дикий бык, попадающийся в холмистых местностях индостанских равнин. Дикое животное, потрясая рогами и ударяя копытами о землю, готовилось броситься на охотников.

– Я стреляю первым, – крикнул Бернетт. – Но если бык не свалится, то очередь стрелять за вами. Если же и вы не попадете, то скачите в сторону до тех пор, пока вам не удастся снова зарядить ружье. Я же отправлюсь в противоположную сторону, чтобы отвлечь его внимание. Таким образом мы справимся с ним, я в этом уверен.

Сказав это, Бернетт выстрелил. Послышался глухой удар пули, проникнувшей в тело джаяла; но животное, не почувствовавшее, по-видимому, полученной им раны, с громким ревом бросилось на всадников. Реджинальд, как было условлено, выстрелил в свою очередь, но когда и это не остановило быка, тогда он и Бернетт поскакали в разные стороны. Джаял погнался за Бернеттом; даже земля дрогнула, когда бык с ревом бросился на охотника, которого, казалось, он мог подбросить на воздух вместе с лошадью, если бы только настиг их. В это время Реджинальд, увидев, что бык не преследует его, стал снова заряжать ружье. Но пока он забивал заряд, лошадь его бросилась в сторону, и в тот же момент из джунглей выскочил громадный тигр и впился своими челюстями в бок несчастной лошади, не задев при этом, по какой-то случайности, когтями Реджинальда. Первым движением его было высвободиться из-под упавшей лошади, чтобы иметь возможность защищаться. Но едва только он сделал попытку стать на ноги, как тигр, оставив лошадь, бросился на него с открытой пастью. Послышался выстрел, и затем раздался топот лошадиных копыт, приближавшийся к нему. Но хотя и вовремя подоспела помощь, однако это ни к чему бы не повело, если бы он благодаря необычайному присутствию духа не всадил приклад своего ружья в пасть дикого зверя. Это задержало тигра на некоторое время, и момент этот спас Реджинальда. Хотя Бернетт и успел прискакать к Реджинальду, но, боясь попасть вместо тигра в него, стрелять не решился. В это время явилась неожиданная помощь. По лесу пронесся громкий рев, и другой тигр, прыгнув на шею того тигра, который бросился на Реджинальда, оттащил его назад и придавил к земле. Это была Фесфул. Мужественно дралась она за своего хозяина, и победа осталась на ее стороне.

Высвободив свою ногу, Реджинальд бросился к лошади Бернетта, чтобы удержать ее. Между тем Бернетт, прицелившись как можно тщательнее, всадил пулю в голову дикого тигра. Реджинальд погладил по голове свою любимицу, стараясь дать ей понять – насколько он признателен ей за своевременную помощь; в свою очередь, она бросила на него тот особый взгляд, которым кошачья порода выражает чувство удовлетворения. Вскоре подошли туземцы и с удивлением смотрели на тигрицу, поздравляя обоих сагибов с победой.

По лесу пронесся громкий рев, и другой тигр, прыгнув на шею того тигра, который бросился на Реджинальда, оттащил его назад…

Бернетту хотелось еще поохотиться, но с Реджинальда было довольно на этот день, потому что хотя он и отделался от тигра, не получив ни одной раны, однако порядочно зашиб себе ногу, падая с лошади. Бедное животное было так сильно истерзано, что хозяин должен был застрелить его, чтобы оно не мучилось. Реджинальду достали другую лошадь, и он возвратился в деревню в сопровождении толпы удивленных жителей и тигрицы, своевременное появление которой он никак не мог себе объяснить.

– Надобно подождать до нашего возвращения в лагерь, чтобы узнать, в чем дело, – заметил Реджинальд, гладя по голове свою любимицу. – Дик будет в отчаянии, думая, что она потерялась. Но он и не догадывается, какую важную услугу она мне оказала.

Бернетт возвратился к вечеру, убив еще двух тигров, и тем значительно способствовал увеличению славы англичан.

– Неудивительно после этого, что соотечественники их – завоеватели всего мира, если этим двум сагибам ничего не стоило убить с полдюжины людоедов! – раздавалось со всех сторон.

Выслушав благодарность сельских жителей, упрашивавших их снова вернуться к ним, чтобы поохотиться на тигров, Реджинальд и Бернетт отправились в главную квартиру раджи. По приезде своем они увидели какую-то необыкновенно странную личность, ожидавшую в приемной зале. Человек этот стоял неподвижно, точно бронзовая статуя, и его застывшие черты лица не способны были, по-видимому, выражать ни удовольствие, ни страдание. Одежда его состояла из тряпицы, обмотанной вокруг бедер, шарфа, висевшего на правом плече, и тюрбана; верхняя часть тела и ноги были совершенно голы. Это был факир, или последователь религиозной секты фанатиков, не ведающих Бога любви и милосердия и признающих, что можно достигнуть путем сурового отречения от самого себя и испытания всевозможных мучений вечного блаженства. Бернетт осведомился, откуда он прибыл.

– Из Аллахапура, – отвечал факир. – День и ночь шел я, чтобы видеть раджу по важному делу. Скажите ему, сагиб, что медлить нельзя и что он должен тотчас же принять меня.

Бернетт, полагая, что факиру действительно необходимо сообщить что-либо очень важное, поспешил к радже, который пожелал немедленно же видеть факира. Несмотря на жалкое одеяние этого человека, раджа принял факира с таким уважением, как будто бы это был самый гордый дворянин.

– Откуда прибыл ты и какие известия принес? – спросил раджа.

– О Прибежище Мира! Я пришел от вселюбезнейшей княжны вселенной, внучки вашей Нуны. Она послала за мной, зная, что мне можно довериться, и приказала поспешить как можно скорее к вам, чтобы передать некоторые известия, не знаю каким образом полученные ею. Мое единственное желание было – повиноваться ей. Во время вашего отсутствия в столице проявилась измена, и теперь враги ваши овладели дворцом и вашими сокровищами. Несколько дней тому назад хан Мукунд прибыл с отрядом кавалерии, распространил известие о том, что ваше высочество скончались и что он намерен провозгласить себя раджой на ваше место.

Раджа вскочил с места и схватился за рукоятку сабли, словно собираясь тотчас же наказать виновных. Но вспомнив, что он еще не в Аллахапуре, стал расспрашивать о подробностях заговора факира, ответы которого вполне убедили его в справедливости всего им сказанного.

– Теперь я понимаю, зачем изменники эти поскакали вперед, чтобы быть в городе раньше нас. Что же вы теперь посоветуете, друзья мои? – спросил он, обращаясь к Бернетту и Реджинальду.

– Мы советуем вам, – ответил Бернетт, – действовать осторожно и благоразумно, и тогда мы можем восстановить вашу власть и наказать бунтовщиков. При вас еще остается отряд преданных вам войск, к тому же изменники, вероятно, не знают еще того, что вы потребовали, чтобы при вас находились резидент и полк сипаев. Прибытие их, несомненно, расстроит планы бунтовщиков. Когда об этом узнают, то замахнувшийся на вашу власть, вероятно, бежит, и вы вскоре овладеете тем, что вам принадлежит.

– Да, но тем временем что могут эти негодяи сделать с моим семейством, с моей внучкой Нуной?

Замечание это заставило Бернетта сильно призадуматься, так как на этот счет он не мог дать удовлетворительного ответа.

– Впрочем, – сказал он, – вряд ли они позволят себе какие-нибудь жестокости против беззащитных, зная очень хорошо, что они будут вскоре отомщены за это. К тому же заметьте, что этот святой высказал только вам свои опасения насчет того, что могло произойти. События, о которых он сообщил, еще не совершились, и мы можем надеяться, что какие-нибудь обстоятельства могли помешать осуществлению переворота. Если мы поспешим в Аллахапур, то можем прибыть как раз вовремя, чтобы расстроить планы заговорщиков. С отрядом верных последователей, находящихся при вас и вместе с теми, которые остаются еще верными в городе, мы будем иметь возможность одолеть врагов ваших, даже и тогда, если восстание началось.

Замечания Бернетта ободрили дух раджи, и он немедленно же отдал приказание кавалерии готовиться к выступлению в эту же ночь, причем оставлен был лишь небольшой отряд для охраны женщин и прислуги. Следуя совету капитана Бернетта, он располагал двинуться в Аллахапур возможно скорее, остальной же отряд должен был отправиться обыкновенным порядком.

Раджа только и говорил о мести, в случае если бунтовщики осуществят свои намерения, и он клялся, что если ему удастся подавить восстание, то кровь мятежников потечет по улицам столицы. Бернетт, очень хорошо зная, что раджа приведет свои угрозы в исполнение, и желая предотвратить омерзительные жестокости, которые будут совершены, старался успокоить старого государя, напоминая ему, что ожидаемый им резидент может прибыть вместе с английскими сипаями, присутствие которых расстроит планы бунтовщиков и, быть может, заставит их отказаться от своих намерений.

Реджинальд беспокоился о своих собственных делах. Услуги, оказанные ими радже, заслуживали наибольшей награды, какую только можно было дать, и он питал большие надежды на то, что желания его осуществятся; но в случае если раджа будет свергнут, все пропало. Насколько он мог убедиться, раджа был единственным обладателем важного секрета, который он желал открыть, так что если бы старый государь лишился жизни, то Реджинальд потерял бы тогда единственный ключ, который способен был раскрыть дело. Поэтому он решился воспользоваться первым удобным случаем, чтобы объяснить радже, кто он такой, и постараться убедить его доставить ему те сведения, которые имели жизненное значение для его будущего. Реджинальд убедился, однако, в том, что раджа весьма неохотно вступил бы в разговор по этому поводу, и поэтому он колебался сообщить ему о своем деле, до тех пор пока не убедился в том, что стал в более близких с ним отношениях.

Отряд уже два дня как находился в пути, делая привалы настолько короткие, чтобы дать время лишь отдохнуть лошадям, а людям подкрепиться сном и пищей. Они возвращались другой дорогой, чем та, по которой отправились в экспедицию, избегая населенных деревень для того, чтобы известие об их приближении не могло достигнуть до города. Оставался один только день пути. Отряд остановился на биваках вблизи леса, скрывавшего людей и огни, разведенные для приготовления пищи, со стороны большой дороги, проходившей недалеко. Раджа сидел на ковре у костра вместе с Реджинальдом и Бернеттом; вблизи них расположились в качестве верных телохранителей Дик Суддичум и Фесфул. Вокруг лежали люди, и тут же паслись лошади. Далее расставлены были часовые, точно они находились в неприятельской стране, так как полагали очень возможным, что если бунтовщики узнают о приближении раджи, то вышлют сильный отряд для нападения на них.

Меры эти приняты были по настоянию капитана Бернетта, который советовал также следовать по малопроезжей дороге для того, чтобы лучше можно было захватить врасплох бунтовщиков.

Раджа всеми мерами выказывал свою признательность за важные услуги, оказанные ему находившимися при нем англичанами, и в этот вечер он казался более склонным, нежели прежде, к откровенному разговору.

– Если бы не вы, мой юный друг, – сказал он Реджинальду, – то я был бы теперь одним прахом земным и мой труп брошен был бы на съедение птицам небесным и диким зверям лесным. Вы и верная тигрица ваша спасли меня от кинжалов моих предателей-офицеров. А своевременное прибытие ваше, – прибавил он, обращаясь к Бернетту, – воспрепятствовало горцам изрубить весь наш отряд.

Оба молодых человека высказали, в обычных восточных выражениях, удовольствие, ощущаемое ими по поводу того, что им удалось оказать хоть какие-нибудь услуги его высочеству.

– Теперь скажите мне, как могу я вознаградить вас? – воскликнул раджа. – Хотя увы! Если я лишусь власти, то как я смогу исполнить свои обещания!

Реджинальд увидел, что в настоящее время наступила именно та благоприятная для него минута, которой искал он, чтобы поговорить с раджой о себе.

– Ваше высочество можете оказать мне услугу несравненно большую, чем думаете, – медленно произнес Реджинальд, зная, о каком щекотливом вопросе он завел разговор. – Я и мой друг, – продолжал Реджинальд, – уже не первые англичане, проживавшие при вашем дворе. Был еще один англичанин, служивший вам верно и меч которого спас вашу жизнь, когда вы были окружены врагами во время битвы. Но изменники, завидовавшие вашим милостям к нему, задумали убить его; и они успели бы в этом, если бы он, покинув все, что было дорого ему вместе с его земными богатствами, и преодолев великие трудности, не добрался наконец благополучно до Калькутты вместе со своим маленьким сыном. В Калькутте он получил важные известия, заставившие его вернуться на родину. Через несколько лет ему удалось снова побывать в Индии вместе со своим сыном, и он хотел опять увидеть вас. Но испытания, которым он подвергался, до того расстроили его здоровье, что во время сборов в дорогу он смертельно заболел и скончался, оставив своему сыну обязанность отомстить за его доброе имя и возвратить отнятое у него имущество.

– Кто вам все это рассказал? – воскликнул раджа взволнованным голосом. – Где же сын того, о ком вы говорили? Я бы был очень рад увидеть его и не только возвратил бы ему имущество его отца, но еще сделал бы самым близким к себе сановником.

В этот самый момент к радже подбежал офицер и, после обычных приветствий, доложил ему, что часовые задержали одного посланца из города, пытавшегося проведать об их отряде.

Раджа приказал немедленно ввести этого человека к нему.

– Какие у тебя известия? Говори тотчас! – воскликнул раджа.

– О, несчастный я, приносящий эти известия: они очень худые, – ответил посланец. – Весь город объят волнением. Мукунд-Бгим провозглашен раджой, и более половины населения на его стороне; но есть еще люди, оставшиеся вам верными, и если только ваше высочество немедленно же покажетесь среди них, то волнение может быть усмирено и власть ваша восстановлена. Слуга ваш осмеливается дать совет вам – скакать всю ночь, так, чтобы на рассвете вступить в город, и хотя расстояние порядочное, но лошади ваши могут поспеть вовремя. Тогда, захватив бунтовщиков врасплох, вы можете рассеять их раньше, чем они успеют оказать вам сопротивление; между тем население, оставшееся верным, соберется вокруг вас, и вы снова станете единым правителем Аллахапура.

– Совет ваш вполне благоразумен, – ответил раджа. – На коней, друзья мои! И мы до тех пор не выпустим поводьев, пока не завидим стен моего восставшего города.

Немедленно же весь лагерь пришел в волнение. К несчастью, лошади, после быстрых переходов двух предшествующих дней, были малопригодны для того, чтобы проскакать безостановочно еще тридцать миль и в конце концов иметь в перспективе горячую схватку. Тем не менее надобно было во что бы то ни стало мчаться вперед.

Кавалеристы подтянули покрепче подпруги своих седел, вскочили на лошадей, и, когда все стали на свои места, отдано было приказание двинуться вперед. В голове отряда ехал сильный авангард с заряженными ружьями наготове, так как ежеминутно можно было ожидать нападения со стороны бунтовщиков, которые, узнав об их приближении, вышли бы непременно против них в значительных силах.

Раджа, сопровождаемый Реджинальдом и Бернеттом, ехал при главном отряде. Теперь не время было пускаться в разговоры, и потому Реджинальд должен был отложить до более благоприятного времени получение важных известий, которых он ожидал столь нетерпеливо. Время от времени падала какая-нибудь несчастная лошадь, и всадник, если только он счастливо отделывался при этом, должен был продолжать дорогу пешком, рискуя или попасться тигру, или же быть убитым крестьянами, имущество которых было разграблено им и его товарищами. Раджа надеялся, что ему или удастся пробиться в городские ворота, или же что стража отопрет их по его приказанию, и тогда они будут иметь возможность захватить Мукунд-Бгима и остальных взбунтовавшихся офицеров во время сна.

Теперь они уже приближались к городу. В отдалении, при свете занимавшейся зари, можно было отличать очертания куполов и минаретов, храмов и мечетей. Ни один бунтовщик не появлялся еще, чтобы воспрепятствовать их движению вперед, и раджа стал надеяться, что восстание еще не вполне разгорелось и что он успеет подавить его.

Он с главным отрядом продолжал ехать вперед, как вдруг они наскочили на свой авангард, который остановился. Раджа осведомился о причине такой остановки.

Офицер, командовавший авангардом, отвечал, что им навстречу попался человек, принесший известия из города.

– Пусть скажет, что он знает, – сказал раджа.

Человек, похожий более на дикого зверя, нежели на человеческое существо, выступил из рядов кавалеристов.

Это был бираги – нищенствующий монах. Он был совершенно нагой, лишь небольшая тряпка обхватывала его пояс и верхнюю часть ног. Волосы его ниспадали длинными и плоскими космами. Тело было вымазано золой коровьего помета, что придавало ему какой-то мертвенный оттенок; его воспаленные и слезящиеся глаза едва выглядывали из-под грязи, облепившей их вокруг. Вряд ли можно было представить себе что-либо менее напоминающее человеческий образ, чем это жалкое существо.

– Какие последние известия из города? – озабоченно спросил раджа.

– Худые, очень худые известия, о Прибежище Мира! – ответил бираги. – Вчера в сумерках, проходя чрез ворота, я слышал, как враги ваши кричали имя Мукунд-Бгима, их нового раджи. Говорили, будто вы погибли, а все солдаты ваши уничтожены в горах. Все, кого я ни встречал, верят этим рассказам. Сторонники ваши пришли от этого в отчаяние. Но если вы явитесь среди них, чтобы показать им, что вы живы, они снова ободрятся и мужественно станут за вас.

– Но как же мне пробраться в город? – заметил раджа. – Заперты ли ворота?

– Не только заперты, но к ним приставлена сильная стража, – ответил бираги. – Было бы бесполезно пытаться взять их силой. Вы можете пробраться туда только переодевшись. Дело в том, что недалеко от ворот расположился лагерем купеческий караван на верблюдах, прибывший слишком поздно, так что его не пропустили в город. Если ваше высочество соблаговолите переодеться купцом, то торговцы согласятся провести вас с караваном, в надежде получить от вас награду, когда вы преуспеете в своем деле.

Раджа, обдумав это, согласился на предложение бираги. Затем он пригласил Реджинальда сопровождать его, а Бернетта просил принять на себя начальство над кавалерией и расположиться в скрытом месте в лесу, оставаясь там до тех пор, пока он не известит его, что наступила удобная минута двинуться к городу.

– Я знаю, риск велик, – прибавил раджа, – но я готов пожертвовать своей жизнью, чтобы возвратить потерянное.

– Повеление вашего высочества будет исполнено, – сказал Бернетт. – Если вам не изменят, так как никто не может подозревать присутствия вашего среди купцов, то опасность далеко не так велика, как кажется.

Все приготовления были сделаны, и раджа, в сопровождении Реджинальда, отправился пешком в купеческий лагерь. Фесфул же, появление которой могло их выдать, оставлена была на попечение Дика Суддичума.

К великому удовольствию раджи оказалось, что купец, хозяин каравана, был из племени парсов и что он был с ним прежде в хороших отношениях, а потому мог вполне на него положиться. Богатые одежды раджи были уложены вместе с товарами, и он переоделся купеческим приказчиком, а Реджинальд надел платье и оружие простого совара, сопровождающего караваны.

Глава V

Едва только небо озарилось первым проблеском света, купец Гурдео Букш поднял караван; товары навьючили на верблюдов и двинулись к городским воротам. Караван пропустили совершенно свободно в город, и он вступил в узкие улицы, направляясь к главному базару. Раджа, верхом на верблюде, с головой, закутанной в капюшон, совершенно скрывавший черты его лица, ехал вслед за купцами, между тем как Реджинальд, вооруженный копьем и щитом, шествовал подле него. Вскоре они добрались до базара, где встретили толпу, читавшую прокламацию, возвещавшую, что, вследствие смерти старого раджи, Мукунд-Бгим возложил на себя бразды правления и повелевает всему населению, под страхом смертной казни и лишения имущества, повиноваться его указам. Так как толпа мешала свободному проходу каравана, то раджа и Реджинальд имели время прочитать прокламацию, в которой говорилось также о назначении на должности разных лиц при новом радже. В числе других упоминалось имя хана Кошю, а также имена разных начальников, ушедших в горах от Мир-Али-Синга.

– О негодяи, – прошептал раджа. – Накажу же я их за измену! А эта каналья Кошю недолго проносит еще на своих плечах голову!

Тем временем народ скоплялся все более и более, стараясь пробраться к читающим прокламацию; тут были купцы в длинных одеждах и тюрбанах, совары со щитами и копьями, женщины и дети, люди во всевозможных одеждах и люди совсем без одежды, исключая грязную тряпицу, обернутую вокруг бедер или переброшенную через плечо, но с неизменным тюрбаном на голове. Реджинальд, опасаясь, чтобы вид этой толпы, привлеченной прокламацией, не подействовал на раджу и тот не выдал бы самого себя, старался очистить дорогу каравану, которому удалось наконец пробраться к дому, который купец занимал обыкновенно во время своего пребывания в Аллахапуре.

До сих пор все шло хорошо, и раджа расположился в комнате, где присутствие его могло быть легко скрыто. Трудность, однако, заключалась в том, чтобы собрать сведения. На следующее утро Гурдео Букш должен был отправиться в город по делам для продажи товаров, но его могли бы заподозрить, если бы кто-нибудь заметил, что он так тщательно расспрашивает обо всем. Реджинальд также желал попытаться собрать сведения, но раджа требовал от него, чтобы он воздержался от такой попытки.

Раджа приказал принести свое платье и оделся, объявив при этом Реджинальду, что он решился, как только наступят сумерки, отправиться во дворец испытать верность своей стражи. По его мнению, она должна была остаться на месте, так как, по словам бираги, похититель его власти, Мукунд-Бгим, находится пока в своем дворце.

Реджинальду казалась эта попытка рискованной, но он согласился на нее. Вслед за тем он вышел под ворота и, расхаживая как совар, стал всматриваться в прохожих, среди которых заметил нищего, просившего милостыню. Маленькие слезящиеся глаза его замигали, когда он подошел к Реджинальду, который, по-видимому, сейчас же узнал его.

– Я вижу, что вам можно довериться, – сказал Реджинальд. – Вы получите хорошее вознаграждение, если в точности исполните мое поручение.

– Что вам будет угодно, сагиб? Я должен вам повиноваться, – ответил бираги.

– Вы должны немедленно же поспешить туда, где скрываются наши друзья, и сказать им, что как только наступят сумерки, чтобы они мчались во всю прыть к северным воротам и заняли бы их как можно скорее. Если им удастся пробраться через ворота, пусть скачут ко дворцу, где они встретят раджу и тех из его сторонников, которые успеют собраться вокруг него. В случае же, если попытка их не удастся, пусть отступят и ожидают, пока не получат известий от его высочества или же от меня.

При этих словах Реджинальд всунул нищему в руку монету, для того чтобы прохожие не заметили их разговора.

– Слушаю, сагиб, – сказал нищий и поплелся далее, продолжая просить милостыню у всех прохожих. Но, вместо того чтобы идти прежней дорогой, он повернул назад, и Реджинальд видел, как он направился к северным воротам, готовый, по-видимому, исполнить данное ему поручение.

«До сих пор план наш удается, – подумал Реджинальд. – Но я желал бы иметь возможность узнать, где находится внучка раджи. Если только Мукунд-Бгим взял ее к себе, то он не задумается убить ее, так же как и сыновей раджи. Бедная девушка! Я не хочу напоминать о ней, чтобы не увеличивать горе бедного старика; но он должен содрогаться при мысли о том, что с ней сталось».

Несмотря на предостережения раджи, Реджинальд с трудом мог воздержаться от желания смешаться с толпой, чтобы попытаться что-нибудь узнать. Однако же осторожность взяла верх. Нетерпеливо прохаживался он взад и вперед на своем посту в надежде встретить кого-либо из посетителей дворца, кому можно было бы довериться; но прошли мимо него тысячи людей, и из них не оказалось ни одного знакомого. При этом он совершенно позабыл о том, что сам подвергался большому риску быть узнанным, потому что, хотя, при содействии купца, он сделал все возможное, чтобы изменить свой наружный вид, тем не менее его легко мог бы узнать каждый, кто прежде видел.

Так медленно проходил час за часом, и наконец вечерний сумрак стал спускаться над городом. Войдя в комнату раджи, Реджинальд увидел, что он уже одет в свое обычное платье и накинул только поверх него широкий плащ, чтобы скрыться от глаз прохожих. Раджа привесил также саблю и заткнул за пояс пару пистолетов.

– Наступило время действовать, – произнес он твердым голосом. – Мы пойдем, друг мой, и наша попытка или увенчается успехом, или же мы погибнем. Как только мы соберем вокруг себя мою верную гвардию, первой нашей заботой должна быть безопасность внучки моей Нуны. Затем, если на нас будет сделано нападение, мы станем защищать дворец до прибытия вашего друга вместе с моей храброй кавалерией. Итак, идем. Я не боюсь, что меня узнают, так как никому и в голову не придет, что я в городе.

– Если бы кому-нибудь вздумалось остановить вас, то я готов защищать вас до последней капли крови, – ответил Реджинальд.

– Я вполне доверяюсь вам, храбрый молодой человек, – воскликнул раджа, – и я охотнее пойду с вами одним, нежели с сотней моих соваров.

И они двинулись в путь, после того как Реджинальд удостоверился, что никого не было вблизи. Когда они вышли из ворот дома, раджа быстро пошел вперед, а Реджинальд выступал рядом с ним с тем бодрым воинственным видом, какой обыкновенно придают себе совары. На улицах было еще довольно народу, и, проходя мимо, они могли уловить кое-что из разговоров вокруг. Но по мере того как они подходили ко дворцу, толпа все более и более редела. Когда же они очутились подле самого дворца, то у ворот никого не было видно, никаких часовых, и никто их не окликнул, когда они подошли. Было нечто зловещее в этом царившем повсюду безмолвии. Пройдя передний двор, раджа хотел было войти в прихожую приемных комнат, когда, отдернув занавес, висевший поперек, отшатнулся назад с криком ужаса и отчаяния: весь проход, а также и ступеньки, ведущие в верхний этаж, были устланы трупами.

– О, моя верная гвардия! Оставалась одна только надежда на твое мужество, и что же я вижу! – воскликнул раджа. – Вы мужественно пали, защищая ваш пост!

И раджа стоял несколько секунд, с отчаянием смотря на представившееся ему зрелище.

– На кого же теперь я положусь! – воскликнул он. – А мое бедное дитя, что с ним сталось!

– Ваше высочество, – сказал Реджинальд, выступая вперед, – у вас еще остались верные вам войска и много друзей, готовых биться за вас. Некоторые из ваших гвардейцев должны быть еще живы и скрываются где-нибудь во дворце; они могут сказать вам, что сталось с вашей внучкой.

Слова Реджинальда как будто возвратили мужество радже; первой заботой его было осмотреть трупы, наполнявшие проход, в надежде – не остался ли кто-нибудь в живых; но все были мертвы. Реджинальд настаивал, чтобы раджа торопился идти вперед, на случай если бунтовщики вернутся раньше, чем они успеют обыскать дворец. Они проходили через пустынные коридоры, заглядывая по пути в комнаты, но нигде не видно было ни одной живой души. Наконец, входя в одну комнату, двери которой были приотворены, Реджинальд услышал стон, и, окликнув шедшего за ним раджу, он вошел туда. При бледном свете луны, проникавшем чрез окно, он увидел в дальнем углу растянувшегося на половике сипая. Кровь, выступавшая из ран, покрывавших его голову и туловище, струилась по полу. Сипай старался, по-видимому, остановить кровь, но обессилел и лежал беспомощный. Реджинальд наклонился над ним и попытался как мог остановить кровотечение, перевязав его раны платком, разорванным на куски. Через несколько минут сипай пришел в себя, и когда глаза его остановились на радже, он весь просиял.

– Неужели бунтовщики разбиты? – воскликнул он. – А я думал, что все потеряно.

– Мы хотели бы узнать от вас, что случилось? – сказал Реджинальд. – Много товарищей ваших лежат убитые при входе, и дворец, по-видимому, покинут. Больше мы ничего не узнали.

– Могу вам сказать только то, что прошедшей ночью Мукунд-Бгим напал на нас с большой шайкой своих сторонников; мы дрались отчаянно, защищая наш пост, пока многие из нас не пали убитые или раненые, а остальные не были взяты в плен. Мне же, несмотря на то что я был изранен, удалось спастись, так как бунтовщики приняли меня за мертвого. Они начали было грабить дворец, но их отозвали для того, чтобы воспрепятствовать попытке жителей охранять город до возвращения раджи, так как они не хотели верить слухам о его смерти.

– А не можешь ли ты сообщить мне что-либо о моей внучке, рани Нуне? – спросил раджа. – Не увели ли ее с собой бунтовщики, или, может быть, она еще здесь, во дворце?

– Не знаю ничего, раджа, – отвечал раненый. – Когда я лежал здесь, ежеминутно ожидая, что меня добьют, то слышал топот шагов по дворцу и женские крики и стоны.

– Так подлые изменники лишили меня моего утешения! – воскликнул раджа. – Пойдем, друг мой; мы должны убедиться в самом худшем, что случилось, – сказал он, обращаясь к Реджинальду. – Вам нечего больше терять времени подле этого человека; если ему судьба жить, то он будет жив; если же нет, то ему останется то утешение, что он умер, защищая мое дело.

Хотя Реджинальд не менее раджи желал узнать, что случилось, но все-таки ему не хотелось покинуть бравого сипая, весьма нуждавшегося в его помощи. Нетерпение раджи не допускало, однако, дальнейшего промедления, и он, сказав несчастному, что вернется как можно скорее, последовал за раджой, стремительно вышедшим из комнаты.

Они отправились на женскую половину дворца и везде по пути видели следы страшной борьбы, происходившей вокруг, хотя в то же время несомненно было, что гвардия раджи осталась верна ему. Двери на женской половине были растворены – эти священные двери, в которые до сих пор не осмеливался войти ни один человек. По полу валялись женские платья и украшения; вазы были разбиты, и даже ковры на стенах сорваны. Раджа ясно видел, что самые мрачные предчувствия его оправдались: казалось несомненным, что бунтовщики увели с собой Нуну. По-видимому, раджа терялся в догадках, что ему предпринять? Сам Реджинальд был глубоко опечален исчезновением молодой девушки, так как он предвидел, что это придаст значительную силу бунтовщикам, потому что, даже в случае их поражения, это даст им возможность вступить в переговоры с раджой на выгодных для них условиях. И он напрасно старался успокоить старика, доказывая ему, что Мукунд-Бгим должен будет из собственных же расчетов хорошо обходиться с его внучкой.

Так как опасно было бы дальше оставаться во дворце, куда во всякое время могли возвратиться бунтовщики, то Реджинальд старался убедить раджу вернуться в дом купца, где он может оставаться до прибытия их друзей, если только нищему удалось добраться до них, и они будут иметь возможность войти в город. Другого пути не представлялось; раджа должен был, отложив попытки восстановить свою власть, вновь переодеться в купеческое платье и выбраться из города. Реджинальд советовал ему поступить таким образом, но раджа не хотел и слышать об этом.

Было уже совершенно темно, и раджа, завернутый в свой плащ, мог выйти на улицу, не опасаясь быть узнанным. Перед выходом своим Реджинальд поспешил к раненому сипаю, которого никак не хотел оставить без помощи, зная, что иначе он погибнет. Сипай несколько оправился и полагал, что с помощью Реджинальда мог бы пройти небольшое пространство.

– Не делайте напрасных усилий, – сказал Реджинальд. – Вы не очень тяжелы, и я понесу вас на плечах.

– Нет, нет, сагиб, – сказал сипай, с первого же раза узнавший Реджинальда, несмотря на его костюм. – Если только мы встретим кого-нибудь из врагов раджи, то меня и вас убьют. Но если вы доведете меня до конюшен и бунтовщики не успели увести всех лошадей, то я как-нибудь взберусь на седло и попытаюсь или выбраться из города, или же доехать до дому моих приятелей, недалеко отсюда, где мне дадут приют.

Реджинальд охотно согласился на это, тем более что если он и раджа найдут для себя лошадей, то могут проскакать чрез ворота; если же придут их друзья, то им можно будет присоединиться к ним и встретить Мукунд-Бгима и его сторонников, которые, наверное, находятся где-нибудь поблизости дворца. И, взяв на плечи раненого, он пошел с ним через дворец к заднему выходу, который вел во двор с конюшнями. Раджа шел с обнаженной саблей, полагая, что где-нибудь должны скрываться грабители; но ни один человек не попался им по пути. По какой-то непонятной причине весь дворец был совершенно пуст. Сипай выразил надежду, что лошади оставлены в конюшне; в противном же случае Реджинальду нечего было надеяться отыскать их где-либо в другом месте. Но скорее всего бунтовщики увели их с собой. В таком случае Реджинальд не знал, что делать ему с раненым сипаем. И без того немалого труда стоило ему тащить его на себе, и он чувствовал, что он не сможет пронести его из дворца до дому его друзей, о которых он говорил. Так что он вынужден будет оставить его в конюшне, где тот должен умереть с голоду, если только не найдется какой-нибудь сострадательный человек, который принесет ему пищу.

По-видимому, сипай угадал его мысли.

– Не беспокойтесь обо мне, сагиб, – прошептал он слабым голосом, чтобы раджа не мог расслышать. – Тот, Которому поклоняетесь вы, сохранит мою жизнь. Расспросите Дгунна Синга, скажите ему, где вы оставили Вузира Синга, и он найдет возможность оказать мне помощь. Вы можете положиться на него, потому что он из тех, которые исповедуют истинного Бога, и если вам потребуется его содействие, то он готов пожертвовать для вас своей жизнью.

Реджинальд, пораженный этими словами, так как он принимал его за простого сипая, обещал исполнить его совет. Но, добравшись до конюшен, они увидели, что четыре или пять лошадей были забыты грабителями в дальнем конце конюшни. Сбруя висела тут же на стене, и раджа с Реджинальдом быстро оседлали трех лучших лошадей.

– По-видимому, вы принимаете большое участие в моем стороннике, – сказал раджа, заметив, что Реджинальд так усердно ухаживает за раненым.

– Я только исполняю свой долг. Он так храбро сражался за ваше высочество и мучительно ранен, – заметил Реджинальд.

– Да будете вы вознаграждены за ваше человеколюбие, – ответил раджа. – А теперь сядем на лошадей и выберемся на улицу. Ворота должны быть давно уже заперты, и если только сторонники мои не вступили в город, то самое верное, что мне остается, – это добраться до них.

Подсобив радже сесть верхом, Реджинальд помог Вузиру Сингу взобраться на лошадь, хотя бедняга с трудом мог держаться в седле, затем сам вскочил на коня, и все выбрались из дворца.

Мрак, царивший над городом, благоприятствовал им, скрывая их от глаз любопытных. Но в то же время несомненно, что ворота должны были быть уже заперты, и в таком случае друзьям их невозможно было бы войти в город. На улицах было пусто и не попадалось навстречу никого, кто так или иначе мог предоставить сведения. Ясно было, что наиболее мирные жители благоразумно удалились по домам.

Реджинальд ехал как можно ближе к Вузиру Сингу и поддерживал его на лошади, так как тот был до того слаб, что, казалось, мог ежеминутно свалиться с седла. Сипай высказывал ему свою признательность.

– Если бы, – присовокупил он, – сагиб хотел послушаться моего совета, то он убедил бы раджу отправиться в дом Дгунна Синга, где он найдет себе верное убежище. У него есть конюшня, где можно поставить лошадей, и комната в верхнем этаже, где его высочество мог бы оставаться, не боясь, что присутствие его будет открыто с наступлением дня. К тому же Дгунн Синг может сообщить ему о том, что случилось, и сообразно этому его высочество будет действовать.

Совет этот показался Реджинальду настолько благоразумным, что он тотчас же передал его радже, и тот, после некоторого колебания, согласился. Тогда они немедленно же повернули в улицу, которую указал им Вузир Синг. Немногие прохожие, попадавшиеся навстречу, принимали, по-видимому, раджу за какого-нибудь купца, возвращавшегося домой в сопровождении своих телохранителей, и потому никто их не останавливал.

Вскоре они подъехали к воротам дома, в котором, казалось, жили люди, принадлежавшие к более зажиточному классу населения. Здесь Реджинальд, спрыгнув с лошади, помог Вузиру Сингу добраться до форточки в воротах, чрез которую можно было говорить с живущими в доме. После нескольких сказанных слов ворота открыли, и всадники въехали во двор. Их встретил почтенного вида старик, хозяин дома, с несколькими молодыми людьми, и хотя они приняли раджу с видимым уважением, но ничем иным не выказали того, что им известно, кто он такой. Хозяин называл его просто «сагиб» и просил позволения провести его внутрь дома. Двое молодых людей осторожно сняли с седла Вузира Синга и повели его в дом, а другие взяли лошадей и поставили их в конюшню. Раджу немедленно же проводили в верхнюю комнату, о которой говорил Вузир Синг, и хозяин дома окружил его всевозможным вниманием. Между тем Вузира Синга уложили в постель и перевязали раны, а Реджинальду подали сытный ужин. Хозяин был индусом, принявшим христианство со всем своим семейством; следуя правилам своей новой веры, он старался оказывать помощь всем, кто в ней нуждался. По его обхождению с раджой видно было, что ему известно, с кем он имеет дело, и он очень хорошо знал, какой подвергает себя опасности, давая ему приют у себя, в случае если Мукунд-Бгим или кто другой из его сторонников узнает, где скрывается раджа. Как только начались беспорядки, он вместе с сыновьями своими благоразумно решили не выходить из дому, поэтому он мог только догадываться о происходившем по тем известиям, которые сообщили ему немногие из заходивших к нему. Он рассказал, что какой-то влиятельный хан, живущий в другой части города, восстал с целью или поддержать раджу, или же попытаться захватить власть в свои руки. Мукунд-Бгим двинулся против него со всеми своими силами, причем произошла отчаянная схватка. Хан был разбит, и сторонники Мукунд-Бгима вместе с городской чернью бросились грабить дома хана и его родственников, которых они умертвили. Расспросы Реджинальда о внучке раджи ни к чему не привели, так как хозяин дома не мог ничего сказать о том, что с ней сталось. Он видел только, как несколько слонов с закрытыми гавдахами и в сопровождении сильного отряда вооруженных людей направились к южным воротам; но куда они отправились, он не знает.

Первая половина ночи прошла спокойно, и старый раджа, утомленный переживаниями, заснул крепким сном. Еще не светало, как он уже проснулся и, призвав к себе Реджинальда, занимавшего небольшую комнату подле него, сказал, что, как только рассветет, он выйдет из дому, чтобы узнать о всем происшедшем.

Когда вышел хозяин дома, Реджинальд передал ему намерение раджи.

– Лучше я пошлю одного из моих сыновей, – ответил хозяин. – Он ничем не рискует, а вас могут узнать, несмотря на то, что вы переодеты.

Раджа согласился. Но время проходило, а молодой человек не возвращался. Раджа терял терпение и требовал, чтобы лошадь его была готова.

– Ваше высочество, вы не рискнете, вероятно, выехать теперь, средь бела дня, – сказал Реджинальд. – Вас непременно узнают, и хотя многие граждане соберутся вокруг вас, но сторонники Мукунд-Бгима могут быть настолько сильны, что изрубят ваших приверженцев, и вы сами попадетесь в руки бунтовщиков.

– Я хочу быть готовым присоединиться к нашим друзьям, которые, если только они явятся сюда, должны были бы давно уже быть в городе. И мне даже кажется, что я слышу топот их коней, – ответил раджа. – Пойдем, мой друг, и будем готовы немедленно же пуститься в путь.

Хотя Реджинальду и казалось, что раджа ошибается, тем не менее он повиновался ему, и, сев на лошадей, они ждали на дворе дома, готовые выехать по первому сигналу.

Им пришлось недолго ждать, так как хозяйский сын вернулся с известием, что Мукунд-Бгим со значительными силами приближается к той части города, где находится их дом. Они вламываются в дома и забирают всех, кого подозревают сторонниками раджи.

– Еще есть время уйти через северные ворота, и хотя вы сильно рискуете попасться в руки бунтовщиков, все-таки это лучшее, что можно предпринять, – заметил молодой человек.

Реджинальд был того же мнения и убеждал раджу согласиться на предложение молодого человека. По совету хозяина дома раджа надел на голову простой тюрбан, концы которого спадали вниз так, что скрывали черты его лица. И так как нельзя было терять ни одной минуты, раджа в сопровождении Реджинальда поскакал вперед, пробираясь по узким улицам, остававшимся еще пустыми, к северным воротам.

Подъезжая к воротам, они встретили массу всякого народа – одних верхом на лошадях, других – на верблюдах и, наконец, пеших, спасающихся от жестокостей Мукунд-Бгима и его свирепых солдат. Они прокладывали себе дорогу среди испуганной толпы и уже выехали было за городскую стену, как услышали позади себя громкие крики. Реджинальд, обернувшись назад, увидел, что из ворот выезжает отряд кавалерии, врезавшийся в толпу, рубя и топча лошадьми всех, кто препятствовал движению. Он в ту же минуту догадался, что бегство их было каким-нибудь образом открыто и что отряд этот преследует их.

– Мы должны спасаться во что бы то ни стало! – воскликнул Реджинальд, указывая радже на их преследователей.

К счастью, путь впереди них был свободен, и они поскакали вперед. Но в это самое время кавалеристы Мукунд-Бгима заметили обоих всадников и пустились за ними. Надежда на спасение была весьма слабая. Однако под ними были хорошие лошади, и они напрягали все свои мускулы, чтобы ускакать, будто сознавая всю важность настоящей минуты. Со своей стороны, преследователи, вполне понимая цену добычи, за которой гнались, мчались еще быстрее, стреляя наудачу, не обращая при этом внимания на то – убьют ли они кого-нибудь. Неоднократно Реджинальд оборачивался назад и наконец завидел другой отряд кавалерии и множество слонов, выступавших из ворот. Лошадь его шла хорошо, но лошадь раджи споткнулась было и чуть не упала. Казалось, что вот-вот нагонят их беспощадные враги. Несмотря на это, все-таки еще можно было бы уйти от преследования, если бы им удалось добраться до леса, к которому они быстро приближались. Только что они доскакали до поворота дороги, как увидели, что навстречу им скачет значительный отряд кавалерии. В этот момент исчезли все надежды на спасение.

– Мы дорого продадим свою жизнь! – сказал раджа. – Повернем кругом и станем лицом к лицу с неприятелем.

– Нет-нет, скачите вперед! – закричал Реджинальд. – Смотрите – ведь это наши друзья. Они явились как раз вовремя, и теперь победа за нами.

Сбросив плащ, раджа потряс в воздухе саблей, и его сразу узнали войска, во главе которых ехал капитан Бернетт. В следующий момент раджа и Реджинальд, повернув своих коней, присоединились к отряду и бросились на неприятеля. С обеих сторон падали лошади и люди; кавалеристы Бернетта, только что выехавшие из лесу, были бодры, тогда как их противники, запыхавшиеся от быстрого бега, находились в более невыгодном положении. Старый раджа ожесточенно рубился, так что немногие осмеливались идти навстречу его острому мечу. Раджа и его сторонники быстро прокладывали себе дорогу; уже большая часть рядов неприятеля была убита, многие разбежались. Наконец Реджинальд завидел предводителя бунтовщиков, Мукунд-Бгима, который, избегая встречи с раджой, ехал прямо на Реджинальда. Отразив удар, направленный в голову, Реджинальд всадил свою саблю в грудь изменника, и тот свалился на землю. Бунтовщики, увидев, что предводитель их убит, смешались. Карнаки повернули слонов в стороны, и громадные животные помчались вразброд; пехотные солдаты бежали обратно в город, где многие были убиты, другие успели скрыться. Победа была полная, и раджа во главе своей кавалерии торжественно въехал снова в город.

Власть раджи скоро была восстановлена. Те, кто был склонен стать на сторону возмутившегося хана Мукунд-Бхима, немедленно же явились и громче других выражали удовольствие свое по случаю успеха раджи. Прежде всего раджа приступил к розыскам своей внучки, молодой рани Нуны, столь таинственно исчезнувшей; но никто не мог дать ему никаких разъяснений на этот счет. Во все стороны отправлены были гонцы, чтобы открыть место, где она находилась. Заботливость, которую выказал при этом раджа, свидетельствовала о том, насколько он любил ее.

Некоторые из главных офицеров и много других лиц исчезли, и так как они не появлялись, то совершенно естественно было предположить, что они или были убиты Мукунд-Бгимом, или же присоединились к нему и опасались возвратиться. В числе пропавших без вести был и хан Кошю. Его разыскивали всюду по дворцу, но трупа его не нашли. Нигде не могли отыскать и его следов. Комнаты, которые он занимал, опустели, и Реджинальд, не питавший особого доверия к отставному парикмахеру, склонен был предполагать, что он ушел из города, забрав с собой, что было можно, и что о нем вскоре будут получены известия из Калькутты.

Раджа поклялся отомстить всем, кто оказался на стороне бунтовщиков, и офицеры его принялись разыскивать всех подозрительных лиц. Было захвачено несколько сот людей, и, согласно обычаям, принятым в Индии, улицы должны были быть залиты кровью; но Реджинальд и Бернетт убеждали раджу выказать своим врагам милосердие. Они старались внушить ему, что несравненно благороднее спасти жизнь, нежели отнять ее; что это были подданные его, которых он обязан защищать, и что значительное большинство присоединилось к Мукунд-Бгиму, думая, что раджа умер. Сознавая, что Реджинальд и Бернетт оказали ему существенную услугу, он согласился исполнить их просьбу в отношении незначительных мятежников, но ничто не могло убедить его даровать жизнь изменившим ему главным начальникам, которых успели арестовать и которые должны были поплатиться головами в наказание за свои преступления.

Спокойствие в городе было в настоящее время, по-видимому, вполне восстановлено; сообщали только, что в стране находились еще небольшие шайки вооруженных бунтовщиков, шатающихся по всем направлениям и грабящих беззащитных людей. Утверждали, что во главе их стоит близкий родственник Мукунд-Бгима, но местопребывание его не могло быть открыто. Справедливы или нет были все эти рассказы, но они указывали на расстроенное состояние страны и внушали Реджинальду и Бернетту сердечное желание скорейшего прибытия резидента и английских войск.

До сих пор все еще не получали никаких сведений о рани Нуне, и раджа оставался по-прежнему погруженный в величайшую горесть и тревогу о ее судьбе. Бернетт и Реджинальд оба разделяли его чувства и предлагали отправиться в поиски за ней. Бернетт в особенности желал разыскать ее. Он поражен был ее красотой и пленен ее манерами, столь непохожими на манеры восточных женщин. Вся фантазия его горячей натуры была возбуждена, хотя весьма возможно, что он и не был, в сущности, влюблен в нее. Наконец оба они предложили отправиться за рани Нуной, но раджа и слышать не хотел об этом.

– Один из вас должен остаться при мне, так как мне необходимы совет ваш и ваша помощь, ибо у меня нет никого, кому бы я мог довериться, – сказал раджа. – Если же завтра не будет получено никаких известий, то одному из вас я разрешу отправиться. Я признателен вам обоим, но тот, кого я назначу поехать разыскивать рани Нуну, должен будет подчиниться моему решению.

Реджинальд и Бернетт высказали, разумеется, готовность повиноваться радже, и они были связаны слишком тесной дружбой для того, чтобы завидовать друг другу.

Реджинальд не забыл раненого сипая, жизнь которого он имел возможность спасти, и как только представился ему удобный случай покинуть дворец, он отправился в дом Дгунна Синга, давшего им приют. Ему была оказана самая горячая встреча, и он очень обрадовался, когда увидел, что Вузир Синг вполне оправляется от полученных ран. Сипай был глубоко признателен ему за спасение жизни.

– Да сохранит вас, сагиб, Господь, Которого мы оба исповедуем, и я буду признателен вам, если мне когда-нибудь представится возможность отблагодарить вас.

Реджинальд долго разговаривал с ним и узнал от него, что он был обращен в христианство протестантскими миссионерами на месте, где тот служил. Оттуда его отпустили, и он поступил на службу к радже, чтобы быть поближе к своему приятелю, христианину Дгунну Сингу. Он был, несомненно, развитой человек и все свое свободное время посвящал изучению священных книг и других сочинений, какие только мог доставать, желая расширить свои познания. Величайшим для него наслаждением были те минуты, когда он мог пойти к своим друзьям, вместе с которыми они, заперев двери, могли молиться Богу. Ни один из них не пренебрегал обязанностью своей – стараться распространять Евангелие между соотечественниками, хотя при этом они действовали осторожно и до сих пор избегли преследования, которое неминуемо постигло бы их, если бы только жрецы узнали, чем они занимаются.

Реджинальд обещал еще зайти к ним, и он признался Бернетту, что услышал немало важных истин от этих людей, которых если бы встретил случайно, то смотрел бы на них, как на темных язычников. Он был также немало поражен твердой уверенностью их в милосердии и любви Бога к падшим людям и в желании Высшего Существа примирить грешников через всеобщее и полное искупление, совершенное возлюбленным Сыном Его на Голгофе.

– О сагиб, – воскликнул Вузир Синг, – сколь милосерден к нам Бог, требуя от нас только простой веры и любви для спасения нашего! Если бы Он требовал от нас добрых дел и чистой, святой жизни, то кто бы мог надеяться заслужить блаженство? Ибо грешниками мы были и грешниками остаемся; но да славится имя Его! Кровь Иисуса Христа очистила нас от всех грехов.

Такова была вера этих людей, и она поддерживала их, несмотря на одиночество среди языческого населения, которое разорвало бы их на части, если бы только знало, какую они исповедуют веру.

Возвратившись во дворец, Реджинальд нашел раджу одного. Он нетерпеливо выжидал случая возобновить разговор, так неожиданно прерванный, и получить сведения относительно имущества своего отца и тех важных документов, которые, как он предполагал, должны были находиться у раджи.

– Ваше высочество желали как-то узнать, что сталось с сыном того англичанина, который состоял когда-то у вас на службе и который имел счастье спасти жизнь вашу в битве?

– Вы говорите о Ринальдо-Хане, – сказал раджа, устремив свои глаза на Реджинальда.

– Это было имя, которое носил мой отец, – отвечал он, – и я тот самый мальчик, судьбу которого вы желали узнать.

– Вы – сын Ринальдо-Хана! – воскликнул раджа. – Подойдите ближе, сын мой, и дайте мне всмотреться в ваши черты. Да, да, я верю вам; у вас черты моей любимой дочери. Говорил ли вам когда-нибудь отец ваш, кто была ваша мать?

– Я знаю только то, что она была высокого происхождения и что отцу моему стоило больших страданий расстаться с ней.

– Говорил ли он вам, что вы были единственным ее сыном? – спросил раджа, не спуская глаз своих с Реджинальда. – Но зачем я вас спрашиваю? Сестра ваша Нуна родилась после того, как, вы сказали, он вынужден был покинуть страну для спасения своей жизни. В то время англичане не имели еще такой силы, как теперь, иначе он вскоре возвратился бы и отомстил изменникам, лишившим меня его услуг, ибо у меня никогда не было лучшего и вернейшего друга.

– Я совершенно подавлен всем, что ваше высочество рассказали мне, – воскликнул Реджинальд. – Так, значит, я – сын вашей дочери и брат рани Нуны?

– Полагаю, что это верно, внук мой. С самого начала вы мне понравились, и сердце мне подсказывало, что вы мне не чужой. И так как я теперь бездетен, то желаю поставить вас в то же положение, которым пользовался бы отец ваш, если бы остался при мне.

Реджинальд едва мог говорить от радости. Он ожидал получить от раджи разные сведения, но то, что он услышал теперь, было нечто совершенно для него неожиданное.

Необычайные сведения, полученные им, возбудили в нем еще большее желание разыскать Нуну, которая, если только она на самом деле его сестра, имела право требовать от него всякого содействия, какое только он может оказать ей. Но прежде чем отправиться на поиски, было в высшей степени важно узнать, что сталось с документами, которые должны были находиться в распоряжении раджи.

От отца своего он знал, что мать его была христианка, но обстоятельство это он с трудом мог примирить с тем, что раджа рассказал ему. Тем не менее он боялся поставить вопрос в упор.

– Вы, ваше высочество, сказали, что мать моя была вашей дочерью, – проговорил он наконец. – Я давно желал узнать о ней более того, что мне говорил отец. Когда он умер, я еще был мал, и хотя слова его запечатлелись в моей памяти, все-таки я, вероятно, не вполне уразумел значение всего, о чем он мне говорил.

– Дочь моя была одним из тех существ, какие редко встречаются на земле, – ответил раджа. – Такова же была и та, которая дала ей жизнь. Мать ее была очаровательна, как райская гурия; она была дочь одного английского офицера, присланного сюда по поручению лорда Клайва[8]. Родители ее умерли, и она оставлена была на попечение моего отца. Я увидел и влюбился в нее, и она согласилась быть моей женой. Но ничто не могло заставить ее переменить свою веру. Я уважал ее убеждения, тем более что убеждения эти были, по моему мнению, превосходные, и она научила меня смотреть на женщин совершенно иначе, чем я смотрел на них до сих пор. Свое единственное дитя она воспитала в той же вере, и когда ребенок этот – мать ваша – стала взрослой женщиной, она вышла замуж за вашего отца и обвенчана была с ним по правилам вашей веры английским священником, проездом бывшим в нашей стране.

– Об этом мне говорил отец и от этого именно зависели мои интересы, – сказал Реджинальд, с жадностью слушавший рассказ раджи. – Ведь по этому случаю, – продолжал он, – были подписаны кое-какие бумаги, которые вместе с другими документами отец мой оставил здесь. Нет ли их у вас, ваше высочество, или не можете ли вы указать мне, где найти их?

– Бумаги! Документы! О чем вы говорите?.. Помню, что несколько времени тому назад хан Кошю, к которому я имел полнейшее доверие, производил по моему приказанию ревизию моего хранилища, причем нашел какие-то бумаги, которых я не мог разобрать. Он сказал мне, что бумаги эти не важные; но я приказал ему, чтобы они оставались в той шкатулке, в которую были положены. Вскоре затем, осматривая хранилище и намереваясь передать документы эти кому-нибудь, кто понимает по-английски, и будучи вполне уверен, что хан Кошю не обманул меня, я увидел, что шкатулка исчезла. Кошю клялся, что ему ничего неизвестно насчет шкатулки, и, несмотря на тщательные розыски, ее не нашли.

– Если это были те самые бумаги, о которых отец сказал мне, чтобы я разыскал их, то они, как я уже говорил вашему высочеству, имеют для меня величайшее значение, и я умоляю вас помочь мне найти их.

В то время как Реджинальд занят был этим разговором с его предполагаемым дедом, в комнату вошел слуга и доложил, что какой-то офицер, только что прибывший и привезший важные сведения, желает немедленно быть представленным его высочеству, и поэтому Реджинальд принужден был ждать, пока ему можно будет снова наедине поговорить с раджой.

Глава VI

Важное известие, полученное раджой, заключалось в том, что ожидаемый английский резидент с двумя полками сипаев и ротой английских войск находился на пути в Аллахапур и через несколько дней должен был прибыть в город.

Приготовления к их приему всецело заняли раджу и его двор.

Как только Реджинальду представился удобный случай, он сообщил Бернетту о тех неожиданных сведениях, которые передал ему раджа о его рождении.

– Я не имею основания сомневаться в этом; но все это кажется мне до того странным, что я с трудом верю тому факту, будто я внук старика и что та красивая девушка, которую мы видели мельком, – моя сестра.

– А я совершенно этому верю, – ответил Бернетт. – Сказать вам правду: мне казалось, что я вижу в ней сходство с вами; при этом меня поразило то, что она скорее напоминала европейскую, нежели восточную женщину. Кроме того, ни одной индийской женщине высшего класса не дозволяется присутствовать при приеме иностранцев. Совершенно ясно было, что раджа нарушил принятые обычаи страны, дозволив нам видеть его внучку. И я теперь еще сильнее желаю попытаться отыскать ее, так как странно, в самом деле, чтобы она могла исчезнуть, не оставив никакого следа, по которому можно было бы добраться до места, где она скрыта. Вам следует получить разрешение раджи немедленно же отправиться на поиски; при этом просите его, чтобы он дозволил ехать нам обоим. Я думаю взять с собой конный отряд человек в двести или триста; и если ее скрывают, что я и подозреваю, какие-нибудь беглые бунтовщики, то мы наверное нападем на них и заставим отдать ее.

– Вы можете взять под свою команду кавалеристов, если раджа даст их вам; я же думаю, что будет лучше отправиться с Диком Суддичумом, и с Фесфул, и еще с одним провожатым из туземцев, а именно с одним из сыновей Дгунна Синга – прекрасным молодым человеком. В то время как мы будем следовать вдоль страны, он будет собирать сведения у туземцев, и таким образом нам скорее удастся разыскать, где скрыта Нуна, чем при каком бы то ни было числе вооруженных людей.

Бернетт признался, что план Реджинальда может скорее удасться, нежели его; но сказал, что им следует подождать до следующего утра, чтобы знать, как решит раджа.

Наступило наконец утро, и как только встал раджа, они поспешили к нему. Реджинальд объяснил ему свой план и указал на преимущество отправить две экспедиции; и хотя раджа по-прежнему был против их отъезда, но все-таки в конце концов согласился на предложение Бернетта и отдал приказание, чтобы его сопровождали двести человек кавалерии – число достаточное, чтобы справиться со всякими бунтовщиками, оставшимися еще с оружием в руках. Простившись с раджой, оба приятеля поспешили приготовиться в дорогу; Реджинальд немедленно же отправился в дом Дгунна Синга, чтобы объяснить ему задуманный план. Он также решился рассказать ему о сделанном им открытии – что он внук раджи.

– Хвала Тому, Кто управляет миром, что вы узнали, кто вы такой. Теперь мы можем надеяться, что над нами будет царствовать христианский государь, который поддержит всех страждущих и угнетенных и будет наблюдать за правосудием, – сказал Дгунн Синг. Я не столько поздравляю вас, хан, сколько себя и всех тех, кто стоит ниже вас, потому что пост ваш будет окружен трудностями и опасностями. Вы не имеете понятия о тех темных делах, которые нередко разыгрываются во дворцах наших дворян и правителей. Я не желаю застилать путь ваш мрачной тенью, но предостерегаю вас: оберегайте себя как от тайных, так и от явных врагов, потому что многие из этих тайных врагов будут окружать ваш трон и улыбаться наиприятнейшим образом в то время, как будут усерднейше работать для вашей погибели.

– Не забуду вашего предостережения, если только сделаюсь когда-нибудь раджой Аллахапурским. Но полагаю, что далек еще тот день, когда дед мой перестанет управлять страной… Однако же поговорим о деле, по которому я пришел к вам. Я хотел было просить вас, чтобы один из ваших сыновей отправился вместе со мной, который – все равно, так как я знаю, что могу одинаково им довериться. Если бы Вузир Синг достаточно уже оправился, то я бы предложил ему поступить ко мне на службу; но так как он не может еще отправиться в путь, то я должен положиться на содействие одного из ваших сыновей.

– Все они к вашим услугам, сагиб. Но я советовал бы вам взять с собой Буксу, второго моего сына, так как он побывал во многих местах, к тому же человек он способный и сообразительный.

При этом старик позвал своего сына, и тот не колеблясь согласился сопровождать Реджинальда. Но он просил, чтобы ему взять с собой своего верного слугу Самбро, черного невольника, сильного и мужественного человека, на которого можно было вполне положиться. Реджинальд принял его предложение, и через несколько минут оба они готовы были сопровождать его до дворца, где ожидали их Дик Суддичум и Фесфул. Затем Буксу и Самбро подвели к Фесфул, которая сразу же показала, что она понимает, что должна обходиться с ними, как с друзьями.

Они подождали, пока вечерние тени не опустились над городом, чтобы можно было выбраться, не возбуждая внимания, и тогда они поспешно проехали многочисленные пустынные улицы, пока не добрались до северных ворот. Ворота немедленно открыли, как только Реджинальд показал приказ раджи. Никто не узнал их и не справился о том, куда они идут. И действительно, жители Аллахапура не были привычны заботиться о делах, не касавшихся их.

Путешественники отъехали от города на милю или на две, как взошла луна, и, таким образом, они могли продолжать свой путь в течение значительной части ночи. По дороге встречалось немало развалин мечетей и пагод, разрушенных фортов и некогда пышных гробниц, где они могли бы остановиться для отдыха. Наконец Буксу предложил расположиться в одной из пагод, хотя и покинутой жрецами, но совершенно целой. Реджинальд тотчас же согласился на это предложение, так как с непривычки к столь длинным переходам он чувствовал себя весьма усталым. Набрав валявшегося в изобилии валежника, Самбро и Дик вскоре развели на дворе костер, чтобы сварить себе пищу. Буксу, сделавшись христианином, отбросил все кастовые предрассудки, а Реджинальд во время своих сухопутных экспедиций ел вместе со своими людьми. Таким образом расположились они вокруг своей скромной еды при свете костра, под защитой свода индусского храма.

Фесфул накормили перед выездом; но дорогой она проголодалась, и, пользуясь тем, что хозяин ее занят, она, повинуясь своим инстинктам, ушла куда-то за добычей.

Они заканчивали ужин, когда Дик, оглядываясь вокруг, заметил какую-то фигуру, пробиравшуюся под тенью свода с противоположной стороны двора.

– Ого-го! Это какая-то ночная птица. Надобно схватить этого проходимца и узнать, что ему нужно! – вскрикнул он, подымаясь со своего места и направляясь к другому концу двора.

Реджинальд и остальные последовали за ним. Но когда они добрались до того места, где Дик заметил человека, там никого не оказалось. Они шарили по всем направлениям, но бесполезно и наконец вернулись на свое прежнее место. Буксу думал, что Дик был введен в заблуждение тенью от какой-нибудь колонны, падавшей на противоположную стену.

– Нет-нет, я верно говорю. Меня глаз никогда не обманет, – ответил Дик. – Человек этот, которого я заметил, был одет в длиннополое туземное платье. Я его так же ясно видел, как вижу под собой море. Но куда он исчез – разве прошел сквозь стену – не понимаю.

– Я не думаю, чтобы Дик мог ошибиться, – сказал Реджинальд. – Но где же Фесфул? Будь она здесь – она схватила бы этого молодца.

Никто не заметил, как она ушла, и исчезновение ее было новой загадкой.

Утомленные длинным переходом, они, безусловно, нуждались в отдыхе, поэтому решено было тут же расположиться спать, причем каждый по очереди должен был сторожить.

– Если позволит ваша честь, я первый стану на вахту, – сказал Дик, – и если вы изволите ссудить мне один из ваших пистолетов, я всажу пулю в первого длиннополого господина, который только покажется, будь это привидение или что другое. Только прошу вас, если что случится, немедленно же следуйте за мной, и он скоро очутится у нас в руках.

Реджинальд расположился спать, вполне полагаясь на Дика и зная, что он будет внимательно сторожить, не спуская глаз; он посоветовал и другим сделать это, чему все и последовали.

Мы должны последовать теперь за Фесфул, отправившейся, вероятно, на поиски за каким-нибудь ягненком или козленком, которые пасутся в стаде где-нибудь вблизи храма. Едва только отошла она на небольшое расстояние от пагоды, как к ней совершенно безбоязненно подошел человек в одежде брамина и, погладив ее по голове, подал ей что-то находившееся у него в руках. Она взяла подачку и, ласкаясь к нему, последовала за ним в отдаленную часть храма. Здесь стояла высокая башня, на вершину которой вела извилистая лестница. Брамин начал взбираться наверх, и тигрица за ним. На самой вершине брамин отпер дверь и вошел в галерею, до того узкую, что тигрица едва могла пробираться, так как плечи ее касались стен. Вдруг брамин неожиданно скрылся в какую-то другую маленькую дверь. Бедная тигрица, то ли потеряв своего проводника, то ли же обронив соблазнительную приманку, бывшую у нее в зубах, стала тихонько прокрадываться вперед, как вдруг раздался треск и она полетела головой вниз. А в это время человек глядел через парапет башни, совершенно довольный тем, что ему удалась его изменническая проделка.

– Ага! Я давно уже желал тебя уничтожить, но ты слишком осторожна, чтобы попасться на удочку! – сказал он. – Теперь же мне удалось покончить с тобой, и хозяин твой, молодой раджа, легко сделается моей добычей. Вишь, какой! Он рассчитывает управлять этой страной и разрушить нашу старинную веру! Как он ни ловок, но ошибется в своих расчетах и увидит, что есть люди, которые могут перехитрить его. Было пророчество, что когда феринги (европейцы) станут управлять страной, то местные учреждения будут уничтожены и касты отменены. Что будет тогда с нами, браминами? Мы должны, насколько возможно, отдалить этот злополучный день, если только он когда-нибудь наступит.

Так ворчал про себя брамин Балкишен. Он был союзником хана Кошю и главным деятелем в последнем восстании, так как, будучи первым секретарем раджи, он знал обо всем, что делалось во дворце. Но, как союзник отставного парикмахера, он всем сердцем ненавидел его: и за его религию – или, скорее, отсутствие всякой религии, – и за его фамильярное и грубое с ним обхождение. Он присутствовал также при увозе Нуны и опасался, что Реджинальд, при содействии Буксу и Самбро, отыщет место, где ее скрывают.

Несмотря на свое хваленое просвещение, брамин питал какой-то суеверный страх перед тигрицей, верил в то, что Фесфул таинственно связана с Реджинальдом и что всякое покушение на его жизнь ни к чему не поведет до тех пор, пока она будет его защитницей. Неоднократно пытался он заставить тигрицу привязаться к нему, чтобы потом извести ее. Но когда это ему не удалось, то он употребил в дело средство, с помощью которого можно сделать ручным самого дикого зверя. Одному из своих рабов, оставленных в городе, он поручил наблюдать за англичанами, следовать за ними повсюду и сообщать ему обо всех их движениях. Счастье, думал брамин, покровительствовало ему больше, нежели он ожидал, и в настоящее время они нашли себе пристанище в том самом храме, в котором он скрывался.

Разделавшись с Фесфул, он думал, что ему осталось только попытаться овладеть бравым матросом, но он совершенно верно сознавал, что это не так-то легко исполнить. Употребить в дело силу он не решался и полагал, что какая-нибудь замысловатая хитрость удастся лучше. Ему сильно хотелось немедленно же привести свой план в исполнение, но бдительность Дика Суддичума провела его. К тому же он помнил, что матрос едва не поймал его, и поэтому сообразил, что впредь надобно быть с ним осторожнее. Честный Дик и не подозревал того, что на него были устремлены два проницательных глаза в то время, как он прохаживался взад и вперед по вахте, как он выражался, а также и того, что, пройди он еще несколько шагов дальше, и на его шее очутилась бы веревка с затяжным узлом, которая не только не дала бы ему кричать, но и парализовала бы совершенно его силы.

Самбро сменил Дика и был так же бдителен, как и первый; потом стоял Буксу, а Реджинальд, более всех утомившийся, спал до рассвета.

Исчезновение Фесфул возбуждало сильную тревогу. Напрасно искали ее повсюду – нигде не могли найти и следа; наконец, так как было весьма важно воспользоваться утренней прохладой, они двинулись в путь, в надежде, что смышленая тигрица найдет их след. Неоднократно Реджинальд оглядывался назад, думая увидать свою любимицу. По дороге им попадалось множество местных жителей, кто пешком, кто на ослах или на лошадях, причем почти все были вооружены. Они подозрительно смотрели на обоих англичан, но Буксу сходился с прохожими, расспрашивая их о новостях. Каждый имел что-нибудь рассказать, но все толковали о прибытии английских войск. Народ был вообще в большом волнении, недоумевая, для чего это было нужно. Некоторые заявили даже, будто раджа продал их страну англичанам. Буксу не считал нужным опровергать подобные слухи, так как это могло возбудить ненависть против него, и они подумали бы, что он расположен в пользу такой сделки.

Прошло два дня. Реджинальд стал терять надежду отыскать Фесфул, и от Бернетта он до сих пор еще не получал известий. В течение жаркой поры дня они расположились под тенью индийской смоковницы невдалеке от колодца. Недолго они здесь пробыли, как несколько туземцев с парой навьюченных верблюдов подъехали к колодцу утолить жажду. Попросив товарищей своих сидеть спокойно, Буксу отправился вперед навстречу прибывшим. После обычных приветствий он справился о цене кги[9], маиса и чечевицы; полагая, что Буксу такой же купец, как и они, прибывшие охотно сообщили требуемые им сведения. Мало-помалу завязался между ними разговор и принял более фамильярный характер.

Буксу стал расспрашивать, не слышали ли они о последнем восстании и о том, с какой дерзкой смелостью была увезена рани. Но они весьма мало могли сообщить об этом; до них доносились слухи о том, что были вообще беспорядки. Наконец один сообщил, что как-то на днях он отправился в одну деревню, лежащую недалеко от большой дороги, чтобы продать свои продукты, и на обратном пути проезжал мимо покинутого храма, стоящего на вершине холма. Все двери храма были заперты; но, посмотрев на него, он был весьма поражен, увидев наверху одной из башен женщину, махавшую ему, вероятно, чтобы привлечь его внимание. Удивляясь тому, что требовалось от него, он подошел к храму, как вдруг оттуда бросились двое вооруженных людей с угрожающими жестами. Он ускакал во всю прыть, чтобы спастись от них; вооруженные люди преследовали его некоторое время, потом вернулись назад, а он благополучно добрался до своих приятелей. Буксу расспрашивал их также, не слыхали ли они чего-нибудь о движении отряда кавалерии раджи; но они не могли ничего сообщить ему об этом.

Он дождался, пока купцы и их верблюды, утолив жажду, отправились обратно в путь, и поспешил к своим друзьям с важными сведениями, полученными им.

Разумеется, Реджинальд жаждал немедленно же отправиться к тому месту, где видели женщину, думая, что это должна была быть не кто иная, как Нуна.

– Это весьма возможно, – заметил Буксу, – но, предположив, что храм оберегает сильный гарнизон, как мы проберемся туда, чтобы освободить ее? Не благоразумнее было бы попытаться напасть с кавалерией, которая могла бы взять храм штурмом, в случае если бунтовщики откажутся отпустить своих пленников?

– Кавалерия имеет, мой друг, менее шансов, нежели мы, – отвечал Реджинальд. – Если место это укреплено, то мы должны скорее прибегнуть к хитрости, чем сделать открытое нападение. Горсть людей, хорошо снабженных боевыми припасами, может сопротивляться всей кавалерии капитана Бернетта. Я охотнее бы попытался взобраться на стены и уверен в том, что Дик и я можем исполнить это. Мы, моряки, проворны как козы, и так как никто в храме не будет и подозревать наших намерений, то мы можем добраться до вершины башни и, быть может, освободить рани скорее, чем кто-нибудь из гарнизона успеет догадаться, что мы делаем. Совершенно ясно, что она должна быть заключена в башне, где, как полагают ее сторожа, она совершенно недоступна, а они, вероятно, находятся в большой зале нижней части здания. Поэтому мы должны отправиться туда и осмотреть предварительно место раньше, чем решить, что нам делать.

Затем Реджинальд объяснил свой план Дику Суддичуму, который ответил:

– Разумеется, разумеется. Это должна быть какая-нибудь старинная башня, на которую мы можем взобраться не иначе, как если на ней есть кое-где отверстия или расщелины, за которые мы могли бы цепляться. Но, по-моему, лучше было бы захватить с собой несколько веревок, по которым легче подыматься и спускаться, в особенности если мы должны будем взять с собой молодую особу.

– Но если увидят, что мы тащим веревку, то возбудим подозрение к нашим намерениям, и бунтовщики примут меры, чтобы воспрепятствовать нам, – заметил Реджинальд.

– Но они не увидят, – ответил Дик.

– Можно пронести веревку, скрутив ее на макушке своей головы в виде тюрбана, покрыв куском кисеи, и я полагаю, что мистер Буксу и негр украсят себя также этим головным убором из веревок. Я могу обвязать себя веревкой вокруг пояса, а если туземцы и заметят на мне кончик веревки, то подумают, что я, подобно им, исполняю какой-нибудь обет покаяния. Не отчаивайтесь, сэр, и если, как вы полагаете, молодая особа заключена в старой башне, то мы так или иначе заберем ее оттуда.

Теперь мы должны возвратиться к тому храму, где Реджинальд и его спутники ночевали несколько дней тому назад. В нем обитали не один только брамин Балкишен и его невольник: как только путешественники наши удалились, из маленькой комнатки вышла еще одна личность, скрывавшаяся во время их пребывания и заинтересованная в их деятельности. Это был не кто иной, как хан Кошю. Услыхав о том, что власть раджи восстановлена, он направлялся в Аллахапур, придумав было какую-то хитроумную сказку о себе. Однако же поразительное известие, полученное им от Балкишена, заставило его изменить свой план, и он решился отложить первоначальное намерение до более благоприятного случая. Обе достойные особы что-то обсуждали вдвоем, когда разговор их был прерван прибытием Реджинальда и его спутников. Хан Кошю, хотя и не отличавшийся особой совестливостью, колебался, однако, пустить заряд, несмотря на то что он мог сделать это из своей засады и убить Реджинальда и Буксу, которого также опасался. Но в то же время он мог промахнуться, и тогда его поймали бы и самого убили. Поэтому он пришел к тому заключению, что с его стороны будет гораздо осмотрительнее, если он попытается войти в доверие молодого раджи, для того чтобы впоследствии удалиться вместе с накопленными им богатствами.

План его заключался в том, чтобы смело отправиться ко двору раджи и рассказать, что он был изгнан по приказанию бунтовщика Мукунд-Бгима, причем выразить большое удивление при известии о похищении рани и предложить отправиться на поиски за ней. Это была рискованная затея, но хан Кошю отличался смелостью и был убежден в том, что нерешительность редко достигает успеха.

Удостоверившись, что спутники Реджинальда находятся в достаточном отдалении, он принялся за завтрак, приготовленный для него невольником Балкишена, Бику, в то время как брамин, считая для себя осквернением есть вместе со своим приятелем, сел отдельно за более скромный завтрак. Вымыв руки и сотворив молитву, брамин подошел к хану, признававшему все подобные церемонии ни к чему не нужными, и они начали обсуждать свои будущие планы. Балкишен предполагал последовать, в сопровождении Бику, за спутниками Реджинальда и воспрепятствовать им всеми зависящими от него способами достигнуть того места, где скрыта Нуна, в случае если бы они каким-нибудь чудом добрались туда; между тем как хан Кошю пришел к окончательному решению – возвратиться в Аллахапур и осуществить свой план.

Они собирались уже разойтись, как вдруг их поразил громкий шум, какой никогда еще не раздавался до сих пор в стенах храма. Брамин вздрогнул и стал желтый, как лимон.

– Это должна быть проклятая тигрица; я думал, что она убилась, – воскликнул он. – Ни одно смертное существо не останется в живых, если будет свергнуто с той высоты, с которой она упала. Я всегда считал ее злым духом – джинном.

– Во всяком случае, – заметил хан Кошю, – у нее, должно быть, твердая голова и здоровые кости. Что касается меня, то я не верю ни в добрых, ни в злых духов. А самый простой способ прекратить ее рыканье – всадить ей пулю в башку.

– Да, если вы хотите, чтобы всякие напасти свалились на мою и на вашу голову! – воскликнул брамин, еще более пожелтевший.

Между тем рев все продолжался.

– Зверь привлечет внимание всей окрестности, – сказал хан Кошю. – Что касается того, что на меня свалятся всякие напасти, то я готов рискнуть. Пусть только я сделаю удачный выстрел – и она скоро замолкнет у меня.

– Внизу башни должно быть какое-нибудь отверстие, иначе до нас не доносился бы так ясно ее рев, – заметил брамин. – Я пошлю Бику разыскать это отверстие. Уж если так, то пусть лучше она растерзает его, а не нас.

– Ваше замечание вполне разумно, – хладнокровно сказал хан Кошю, и Бику был тотчас же послан своим господином осмотреть место, куда свалилась тигрица.

Он отправился, хотя не особенно поспешно, исполнить полученное им приказание, захватив с собой длинную палку, не потому, чтобы она могла служить ему орудием защиты против разъяренной тигрицы, а просто потому, что это было единственное, что попалось ему под руку. По мере того как он подвигался вперед, рев все более и более усиливался; когда же он поднялся на несколько ступенек, то отступил вдруг назад, очутившись лицом к лицу с тигрицей, от которой его отделяла, впрочем, железная решетка. Фесфул, видимо, была разъярена. Увидев его, она схватилась зубами за один из прутьев решетки, а своими могучими лапами обхватила два других прута, потрясая ими, чтобы разломать решетку. Бику вздумал было попытаться осадить ее назад своей палкой, но она не обратила ни малейшего внимания на направленный против нее удар: она только на минуту отступила от решетки, зарычала и завыла так, что громкий рев ее покрыл голос Бику, призывавшего хана Кошю спуститься вниз и застрелить ее, что он мог весьма легко исполнить. Но прутья решетки начали уже гнуться и нижние концы их выходить из своих выемок. Бику увидел, что еще минута – и тигрица высвободится. Поэтому, перепрыгнув чрез ступеньки с весьма понятной быстротой, очень хорошо соображая, что будет разорван на клочки, если только замешкается, с криком: «Тигрица, тигрица гонится за мной!» – он бросился к своему хозяину и к хану Кошю. Услышав его крики, они сообразили, что им будет безопаснее взобраться в верхнюю комнату, в которой они было запрятались; за ними последовал Бику, не спрашивая их позволения и помышляя лишь о том, как бы скорее удрать.

Едва они успели взбежать по какой-то вьющейся лестнице, как тигрица с окровавленной пастью и лапами, израненными разломанной решеткой, прыгнула во двор, озираясь вокруг себя, с явным намерением отомстить тому, кто так изменнически задумал убить ее. В то время как она озиралась кругом, взгляд ее упал на длинный нос и поблекшее лицо хана Кошю, выглядывавшего из-за узкого окошечка в стене. Тигрица бросилась на него с такой быстротой, что он стремительно откинулся назад, причем ударился о степенного брамина, который шлепнулся на пол ногами кверху. Бедная Фесфул промахнулась, однако, и отскочила назад в еще более разъяренном состоянии. Она металась по всему двору, отыскивая какое-нибудь отверстие, и если бы ее не остановила обитая железом дверь, то она, вероятно, растерзала бы их всех на части, разве хану Кошю удалось бы застрелить ее. Он несколько раз просовывал в отверстие свой пистолет, но брамин умолял его не стрелять. Подозревала ли Фесфул его намерение или нет, но она держалась на таком расстоянии, что, вероятно, он промахнулся бы, если бы выстрелил в нее. Наконец, утомившись от своих терзаний, Фесфул удалилась в один из углов двора и легла там в тени, переводя взор попеременно с узкого оконца в стене на двери, в которые проскользнули ее враги.

Теперь Фесфул совершенно расстроила их планы и обратила их же оружие против них, потому что так как у них не было никаких припасов с собой, то они должны были или умереть с голоду, или же отдать себя на произвол судьбы. Наконец брамин надумался и предложил послать Бику вниз, рассчитывая, что в то время как тигрица бросится на него и станет рвать его на части, они успеют уйти. Разумеется, что невольник не согласился на такое предложение, заметив, что тигрица, наверно, скоро заснет и тогда они под прикрытием темноты могут выскользнуть из дверей и уйти; втайне он надеялся, что, будучи проворнее их, успеет, на случай если проснется тигрица, уйти раньше, а им придется испытать ту участь, которую так великодушно предлагал ему его господин. Если бы Фесфул могла догадаться об их намерениях, она, вероятно, дала бы возможность пленникам своим попытаться уйти и затем перехватала бы их всех одного за другим.

Лежа в тени, Фесфул погрузилась в собственные думы обо всем, что с ней случилось. Вдруг вспомнила она о своем любимом хозяине, приподнялась с места и прыгнула по тому направлению, где в последний раз видела его. Делая скачки вперед, она прошла подле пистолета, направленного на нее Кошю. Несмотря на воспрещение брамина, он выстрелил. Хотя пуля пролетела мимо, но Фесфул несколько испугалась, и так как все чувства ее были направлены к тому, чтобы найти Реджинальда, то она перепрыгнула через ворота и помчалась по направлению, которое указывал ей инстинкт, так как она не могла, разумеется, отыскать его теперь по следу.

Глава VII

Реджинальд со своими спутниками продолжал путь, но им было нелегко найти храм, о котором сообщал Буксу торговец. Наконец, уже к вечеру завидели они большую башню, подымавшуюся над деревьями на вершине холма. Так как было весьма важно не быть замеченным со стороны гарнизона, то они прождали до сумерек, потому что не могли тщательно осмотреть его издали. Они запаслись веревками в отдаленной деревне, где нисколько не подозревали их цели, и пронесли их, как советовал Дик. Реджинальд и Дик были хорошо вооружены и сознавали, что могли устоять против целого десятка туземцев; но Буксу и Самбро не имели при себе никакого оружия, и первый из них не считал себя боевым человеком; невольник же был весьма деятелен и силен и при случае не отказался бы вступить врукопашную с двумя, а не то с тремя темнокожими туземцами.

Скрываясь между деревьями, они подошли настолько близко к храму, чтобы узнать – нет ли кого вблизи, а также для того, чтобы рассмотреть башню. С напряженным вниманием вглядывался Реджинальд, надеясь увидеть Нуну, будучи убежден, что она была именно та женщина, которую видел торговец. Тщетно, однако, вглядывался он, и уже наступил ночной мрак, а они не заметили ни единого женского существа и ни малейшего даже признака того, обитает ли кто-нибудь в этом здании. Реджинальд хотел немедленно же приблизиться к стенам, но Буксу посоветовал ему несколько повременить, в надежде, что если там живет кто-нибудь, то зажгут лампу, и тогда свет ее, проникнув через окно или какую-либо скважину, укажет на ту часть здания, которая занята.

– Не забывайте, – заметил Буксу, – что гарнизоном может командовать осторожный человек, который не спускает глаз на случай приближения неприятеля. Я советую подождать до поздней ночи, когда часовые будут совсем сонные; тогда мы можем осмотреть здание с меньшим риском быть открытыми.

Реджинальд согласился на это предложение, и все они расположились на отдых; он и Дик держали оружие свое наготове и не спускали глаз с храма. Вскоре длинный луч света пробился сквозь темные стены. Судя по высоте, на которой он показался, свет этот должен был исходить из небольшого окошечка в верхнем этаже и в части здания, далеко отстоявшей от башни. Хотя они сторожили внимательно, но на самой башне не заметили никакого света; это можно было объяснить тем, что не было окон со стороны башни, обращенной к ним, но это еще не доказывало, что башня была необитаема. Однако же появление света свидетельствовало о том, что лица, которых видел торговец, находятся еще здесь. Прошел час или больше, когда Дик заявил, что так как весьма важно произвести осмотр до восхода луны, то уже пора приблизиться к основанию башни и затем сообразить, что им делать. Таким образом, продолжая держаться под прикрытием деревьев, они стали пробираться к дальней части здания, в которой расположена была башня, так чтобы им можно было взобраться на нее, не будучи замеченными кем-либо из находившихся на часах в самом храме. Часовой, поставленный на вершине башни, может увидеть их, если только он не спит; они рискуют попасться. Соображая все это, они добрались до основания башни, не будучи никем замечены. Они осмотрели ее, насколько позволяла темнота, но нигде нельзя было заметить ни дверей, ни окна. Штукатурка во многих местах осыпалась. Как ни привык лазить Дик, но он объявил, что по этой стене с трудом взобралась бы кошка с помощью одних только своих когтей. Однако же несомненно было, что наверху башни не находилось никакого часового и что комната, выходившая снаружи здания, освещалась или сверху, или же через самое небольшое отверстие.

– Но мы устроим дело, – прошептал Дик. – Дайте мне только достать несколько штук костылей; я вставлю их в эти дырки в стене без всякого шума, закручу за них веревку так, чтобы они держались вместе, и тогда мы можем взобраться наверх, не опасаясь свернуть себе шеи.

Реджинальд тотчас же согласился на предложение Дика, и действительно это было единственно надежное средство осуществить их намерение. После этого все они стали пробираться втихомолку вокруг здания и тщательно рассматривать его во всех подробностях, в надежде найти какое-нибудь оконце или отверстие, куда бы мог кто-нибудь из них пролезть и, если можно, отвлечь внимание стражи, в то время когда Дик и Реджинальд будут спускать с башни рани Нуну. В храме были, разумеется, двери, но их крепко-накрепко заколотили; окна же и иные отверстия, образовавшиеся от времени в стенах, находились слишком высоко, чтобы можно было до них добраться. Ясно было видно, что здание приведено недавно в оборонительное состояние и что все отверстия, через которые мог проникнуть неприятель, были уничтожены. Обстоятельство это служило подтверждением того, что Нуна находится здесь в заключении и что освобождение ее может быть осуществлено только с помощью задуманного ими плана.

Так как требовалось время для изготовления предложенных Диком костылей и так как других инструментов, кроме ножей, у них не имелось, то осуществление их плана пришлось отложить до следующей ночи. Поэтому они скрылись в ближайшем лесу, в самой густой заросли, и расположились там лагерем; но так как весьма было возможно, что гарнизон выйдет из крепости и уведет с собой рани до рассвета, то Самбро, назначенный стоять на часах, пробрался до опушки леса, где под прикрытием густых деревьев мог иметь на виду перед собой все здание и заметить всякого, входящего и выходящего оттуда.

По их расчетам, башня имела шестьдесят футов высоты, и потребовалось по крайней мере тридцать костылей, чтобы добраться до ее вершины. Едва только стало светло, как они отправились на поиски за каким-нибудь твердым деревом и, отыскав его, усердно принялись нарезать из него костыли. Твердость дерева значительно замедляла работу, причем они должны были действовать с большой осторожностью, чтобы не было слышно даже скрипа лезвия ножей. Буксу был вовсе непривычен к этого рода работе, зато Дик успевал вырезать три костыля, в то время как остальные справлялись только с одним. Реджинальд постоянно посматривал в сторону, где засел Самбро, в ожидании, что он вернется с каким-либо известием с форта. День был уже на исходе, а тот все еще не появлялся. Но он взял с собой провизии, и они очень хорошо знали, что тот может оставаться на своем посту, не имея надобности возвращаться за пищей, и поэтому заключили, что не произошло ничего, заслуживающего внимания.

Горя нетерпением привести в исполнение задуманный план, Реджинальд предложил немедленно же вернуться к башне, как вдруг в кустах послышался шорох и Самбро пробрался в лагерь. Он сообщил, что видел в верхней части здания несколько огней, из чего заключает, что внутри находится много народу. Но так как находящиеся там нисколько не подозревают о готовящемся похищении, то они, вероятно, и не воспрепятствуют их намерениям; поэтому Самбро полагал, что можно во всяком случае безотлагательно приступить к делу. Тогда каждый из них захватил с собой связку костылей, и они стали пробираться к башне.

Дик совершенно благоразумно выбрал темную сторону башни, обращенную к заднему фасаду храма, потому что когда луна поднимется повыше, она не будет освещать эту сторону, и Дик сразу же принялся укреплять костыли. Вскоре он убедился, что их нельзя расположить один над другим, так как приходилось выбирать места, где опала штукатурка; поэтому их расположили то с той, то с другой стороны. Дело пошло бы гораздо быстрее, если бы можно было вколачивать костыли камнем, но шум мог выдать их. Дик постепенно взбирался по палкам, закрепляя за них веревку, так что если бы появился кто-нибудь, то он мог спуститься вниз, скользя по связанным между собой костылям. Настойчивость преодолевает все затруднения. Конец веревки, свисавшей вниз, служил ему для поднятия других костылей по мере надобности.

Наконец Дик добрался до парапета и, перешагнув через него, очутился на плоской крыше. Вслед за ним взобрался Реджинальд, захватив с собой веревку, с помощью которой предполагалось спустить вниз Нуну. Самбро последовал за ними, хотя он, не столь привычный карабкаться, как Реджинальд и Дик, с большим трудом взобрался наверх, чем они. Буксу остался внизу настороже и для того также, чтобы принять Нуну, когда она спустится вниз.

Осматриваясь вокруг, они нашли на крыше трап, который легко было поднять. Реджинальд оставил Самбро наверху, сам же с Диком стал спускаться по каменной лестнице, осторожно ощупывая дорогу. В это время луна поднялась кверху и свет ее проник чрез открытый трап; Реджинальд увидел, что они находятся среди обширной пустой комнаты. Осторожно пробираясь вдоль стен, он дошел до другой лестницы, спускавшейся в нижний этаж. Они с Диком стали осторожно спускаться, придерживаясь за стену и рассчитывая в то же время найти дверь в нижнюю комнату, которая, по их соображениям, должна была здесь находиться. Надежда их вполне оправдалась: они не только нашли дверь, но и увидели сквозь щели свет лампы, горевшей внутри.

Не здесь ли находится Нуна? Возможно. Но возможно было также и то, что комната занята вооруженными людьми, и отвори они дверь, то очутились бы в немалой опасности. Видно было, что лестница продолжалась еще дальше, до нижней части здания. Здесь могли быть еще другие комнаты, и одну из них могла занимать Нуна. Войти ли им теперь же или спуститься до конца башни? Они прислушались, но ни малейшего звука не выходило из-за двери. Это показало Реджинальду, что комнату должна занимать Нуна. Однако же он признал более осторожным осмотреть нижнюю часть здания, прежде чем попытаться войти в комнату. Поэтому они вместе с Диком стали спускаться до тех пор, пока, по их расчету, добрались до конца. Здесь их остановила дверь. Они затаили дыхание, как вдруг раздался громкий храп. Прислушиваясь к нему, они убедились, что храп раздается со стороны, противоположной дверям; это, вероятно, спал часовой, прислонившись к стене или же сидя на полу. Обстоятельство это убедило Реджинальда в том, что нижняя комната не занята вооруженными людьми, и поэтому он сделал знак Дику, чтобы вновь подняться наверх. Они осторожно пробирались по ступенькам, стараясь не произвести никакого шума, который мог бы разбудить спящего часового.

Добравшись до двери, сквозь которую пробивался по-прежнему свет, он тихонько постучался и, приложив рот свой к одной из скважин, тихо произнес имя Нуны.

– Кто там? – раздался голос, в котором он тотчас же узнал голос Нуны.

Он сказал ей, кто он такой и что он явился, чтобы спасти ее. При этом засов был отодвинут, дверь отворилась, и появилась Нуна, вся бледная и дрожащая от волнения. Так как нельзя было терять времени, то Реджинальд вкратце объяснил ей, что он, с позволения раджи, отправился на ее поиски и, к счастью, нашел.

– Многое еще я должен вам рассказать, – прибавил он, – но в настоящее время объясню вам только, что имею полное право защищать вас и готов для этого жертвовать жизнью. Доверьтесь мне, и я надеюсь, что благополучно доставлю вас к вашему деду.

– Я совершенно доверяюсь вам, – пролепетала она.

Он взял ее за руку и повел по лестнице на вершину башни, впереди шел Дик Суддичум. Как только они прошли чрез трап, Самбро тихонько опустил его. Теперь Дик не терял ни одной минуты и стал поспешно разворачивать веревку. К одному концу ее он привязал род люльки, очень остроумно им устроенной из бечевок.

– Если молодая особа желает поместиться здесь, то мы опустим ее осторожно, – заметил Дик, – и она очутится на земле так скоро, что даже не заметит.

Реджинальд объяснил Нуне то, что было необходимо, и она немедленно же согласилась сесть в люльку, к которой была осторожно привязана платками Реджинальда и Дика.

– Я слышу, как там внизу кто-то двигается, – прошептал Самбро. – Не теряйте ни минуты!

И Реджинальд вместе с Диком осторожно перенесли ее через парапет и медленно стали спускать, в то время как Самбро стоял над трапом. Конец веревки прикрепили к какой-то железной штуке на крыше, и Реджинальд почувствовал громадное облегчение, когда убедился, что Нуна благополучно спустилась на землю.

– Теперь, сэр, спускайтесь по веревке вниз и смотрите за молодой барышней, – сказал Дик, – а я постараюсь тем временем, чтобы Самбро пробрался на землю.

Не успел Реджинальд еще спуститься, как Буксу высвободил Нуну.

– Мы должны дождаться остальных наших двух спутников, прежде чем уйти отсюда, – сказал он.

В это время Самбро действительно спускался. Но не успел он добраться до конца веревки, как послышался шум борющихся людей, среди которого можно было различить крик туземца и хриплый голос Дика.

– Я должен отправиться на помощь моему верному спутнику, – воскликнул Реджинальд, готовясь вновь подняться наверх.

– О, не оставляйте меня! – воскликнула Нуна.

Шум борьбы становился теперь слышнее. На минуту все замолкло, и затем снова раздался шум, точно от падения на землю тяжелого тела, по-видимому, с той стороны башни. Реджинальд бросился к тому месту, содрогаясь при мысли, что он, быть может, найдет там Дика; но по белой одежде он увидел, что это был туземец, сброшенный вниз с такой страшной высоты. Поспешно убегая назад, он увидел мельком, что Дик быстро спускается по веревке.

– Надобно скорее убираться из этого осиного гнезда, сэр, – воскликнул Дик, – потому что если мы останемся здесь еще минуту, то на нас налетит целое племя этих гадких чернокожих. Я с полдюжины их сбросил с лестницы и должен был затем убежать от них.

Услышав эти тревожные известия, Реджинальд схватил на руки Нуну и понес ее вниз, рядом бежал Буксу, а позади Дик и Самбро прикрывали отступление.

– Желал бы я, Самбро, чтобы у вас был мушкет или пара пистолетов, тогда мы могли бы удержать неприятеля, пока господин наш отнесет молодую госпожу подальше от опасности, – воскликнул Дик. – Впрочем, мы и так справимся. Пусть только они подступят поближе; я всажу свой кулак им в физиономии, и их носы сплюснутся еще более, чем они были до сих пор.

Минуты через две беглецы добрались до подножия холма и пустились по большой дороге, когда Дик, обернувшись назад, увидел толпу людей, выбегавших из храма, которые их, вероятно, заметили. Они бросились за ними с какими-то дьявольскими криками, но не стреляли, вероятно, из опасения ранить Нуну.

– Вперед, сэр! Вперед! – кричал Дик. – Мы задержим этих молодцов. Тем временем торопитесь добраться с молодой госпожой до ближайшей деревни, а Буксу растолкует народу, что это за особа.

Однако же Дик слишком много полагался на свою собственную силу, хотя он на самом деле готов был вступить в борьбу с разъяренными бунтовщиками, гнавшимися за ним. Уже были они в нескольких шагах от него, как вдруг завидели тигрицу, скачущую по направлению к ним. Увидев зверя, Нуна вскричала:

– Тигрица бежит! О, она растерзает нас!

Реджинальд тотчас же крикнул:

– Фесфул! Фесфул!

И дикая, по-видимому, тигрица, ласкаясь, подбежала к нему. Обернувшись, он указал ей на преследовавших неприятелей, потрепал ее по голове, и она бросилась на них. Увидев тигрицу, мчавшуюся на толпу со свирепым рычанием, туземцы повернули назад и взобрались на холм проворнее, нежели спустились с него. При этом Реджинальд, опасаясь, чтобы кто-нибудь из них, опомнившись от страха, не выстрелил в нее, отозвал ее назад; Фесфул, повинуясь его голосу, прибежала к нему и немедленно же заняла свое место сзади.

Теперь они снова пустились в путь; Дик и Фесфул по временам оборачивались назад, чтобы убедиться – не преследуют ли их неприятели. Но страх, внушенный им неожиданным появлением тигрицы, удерживал их от нового выхода из крепости, и Реджинальд вместе со своими спутниками потеряли их из виду еще до наступления рассвета.

Нуна настоятельно просила Реджинальда опустить ее на землю, но он не соглашался на это, потому что она не привыкла ходить по простой дороге, и ее маленькие ножки, обутые в расшитые туфли, послужили бы ей недолго. Но он стал уставать и озабоченно осматривался вокруг, отыскивая безопасное место, где они могли бы остановиться и подождать, пока можно будет достать слона, чтобы доехать на нем до города. По дороге они заметили храм, расположенный на холме, по-видимому покинутый. Вскоре они нашли там приют, и Реджинальд, сняв матроску, а Буксу верхнее платье и постлав их на землю, убедительно просили Нуну расположиться отдохнуть. Фесфул, подошедшая после других, легла подле ворот, как бы сознавая обязанность свою оберегать место, занятое ее друзьями.

Главное неудобство, которое ощутили они, заключалось в недостатке пищи, так как взятая ими с собой провизия была израсходована накануне, и Реджинальд сознавал, что им невозможно будет продолжать путь, не подкрепив сколько-нибудь своих сил. Нуна уверяла его, что она не голодна, потому что ей был подан ужин вскоре после полуночи. Обращались с нею с большим вниманием.

Все еще опасаясь преследования со стороны бунтовщиков, они, как только стало достаточно светло, принялись укреплять храм. Окончив эту работу, Буксу и Самбро поспешили в ближайшую деревню, чтобы достать какой-нибудь провизии и отыскать слона для Нуны и Реджинальда и, если можно, другого для себя и Дика.

Когда они ушли, Реджинальд подсел к Нуне, пользуясь случаем, чтобы рассказать ей свою историю и объяснить, кто он такой. С великим удивлением слушала она его рассказ и затем проговорила:

– Теперь я понимаю, почему меня воспитывали иначе, чем других наших знатных женщин. Мать моя научила меня своей вере, которую дозволено было ей исповедовать, и она завещала мне, когда умирала, чтобы я, когда выйду замуж, научила той же вере и моих детей.

Пока они говорили, прибежал Дик, весь запыхавшийся.

– Ура, сэр! Я видел, что по дороге сюда идет отряд сипаев, среди которых пестреют английские красные мундиры. Теперь нам нечего больше бояться бунтовщиков.

– Уверены ли вы в том, что между ними есть английские солдаты? Потому что если это не так, то весьма может быть, что вы приняли бунтовщиков за сипаев, – заметил Реджинальд. – Сестрица, для вас будет безопаснее, если вы спрячетесь в эту башню, пока мы узнаем правду. А мы можем защищать вас, так как сюда не проберется зараз больше одного человека, если бы вздумали напасть на нас.

Едва только Нуна взошла на первые ступеньки, как перед фронтоном здания появилась полурота сипаев с капралом и пятью английскими солдатами под начальством английского офицера.

Реджинальд кричал им, что он англичанин и что, спасши дочь раджи от шайки бунтовщиков, возвращается с ней к ее отцу.

– Я вам не верю! – отвечал офицер. – Вперед, ребята, и захватите мне этого молодчика! По сведениям, полученным мной, он и есть сам бунтовщик.

Взглянув вторично на офицера, Реджинальд узнал в нем своего знакомого – капитана Хоксфорда. Но вслед затем ворота раскрылись настежь, и солдаты, бросившись вперед, захватили Дика, пробиравшегося к лестнице, на ступеньках которой стоял Реджинальд. Фесфул, лежавшая у его ног, вперила свой пылающий взор в нападающих.

– Назад! Слышите, назад! Что ж, вы не видите, что ли, ребята? – кричал Реджинальд, вынимая свои пистолеты. – Еще шаг, и я буду стрелять… Бегите наверх, Нуна, спрячьтесь, а то, если они начнут стрелять, пули могут попасть в вас.

Английские солдаты продолжали напирать, хотя сипаи отшатнулись назад, боясь приблизиться к тигрице и устрашенные смелым видом Реджинальда. К несчастью, капрал, бравый малый, полагая, что он обязан схватить предполагаемого бунтовщика, бросился вперед и стал взбираться по лестнице, наставив конец своего штыка на Фесфул, которая, не будучи в силах более сдерживать себя, бросилась ему на шею и задушила его; он как сноп свалился со ступенек, выпустив из рук своих ружье.

– Стреляй! – крикнул капитан Хоксфорд.

– Если так, то и я буду стрелять! – вскрикнул Реджинальд.

При этом вокруг его головы засвистели пули; он выстрелил из обоих своих пистолетов и, настаивая на том, чтобы Нуна скорее спасалась, одним прыжком очутился подле нее. Между тем как Фесфул, спасшаяся каким-то чудом, сдерживала напор солдат, несмотря на настойчивые приказания их командира идти вперед. В этот самый момент из среды сипаев раздался крик:

– Измена, измена! На нас летит неприятельская кавалерия. Нас изрубят в куски!

При этих словах капитан Хоксфорд обернулся назад и увидел приближающийся большой отряд кавалерии под предводительством англичанина. По их обмундировке и наружному виду он сразу же догадался, что это был хорошо организованный отряд войск, а не какая-нибудь шайка бунтовщиков; когда же отряд подъехал поближе, то он узнал капитана Бернетта, с которым был лично знаком. Но если бы это были даже бунтовщики, то своей численностью они настолько превосходили его полуроту сипаев с горстью англичан, что ему оставалось бы весьма мало надежды на возможность успешно бороться с ними, в особенности же потому, что сипаи не выказывали желания и храбрости вступать в бой. Он был введен в заблуждение изменником Балкишеном, который рассчитывал таким способом погубить Реджинальда и рани Нуну. Поэтому Хоксфорд сообразил, что благоразумие требовало принять миролюбивый вид, так что когда Бернетт со своими войсками подъехал к воротам, то Хоксфорд скомандовал людям взять ружья к ноге и, выступив вперед, закричал:

– Очень рад видеть вас, Бернетт! Мы сделали страшную ошибку, будучи введены в заблуждение этим мерзавцем брамином; но, кроме этого несчастного малого, погибшего при этом, все окончилось довольно благополучно.

– Кто такой убит? – тревожно спросил Бернетт, опасаясь, что дело идет о Реджинальде, о котором он получил сведения от Буксу и Самбро в той деревне, где встретил их, когда они закупали провизию.

Ответ капитана Хоксфорда успокоил его тревогу, и вскоре затем он убедился, что Реджинальд цел и невредим, когда тот показался на лестнице в сопровождении Нуны, а Фесфул стояла внизу ступеней и пылающими глазами обводила окружающих, намерения которых все еще казались ей подозрительными.

С того места, где Реджинальд старался укрыться от сипаев, он заметил приближение Бернетта и, услышав только что происходивший разговор, убедился в том, что заговор его противников не удался и сестра его теперь в полной безопасности. Капитан Хоксфорд, боясь дурных последствий от его образа действий, старался оправдать себя перед Реджинальдом и всячески извинялся за свою невольную ошибку.

Реджинальд принял эти извинения сухо.

– Но если бы рани, которую я взялся доставить к ее деду, пострадала при этом, – заметил он, – то дело приняло бы совершенно иной оборот. А теперь я прошу вас распорядиться проводить молодую особу в Аллахапур, где раджа с нетерпением ждет ее возвращения.

Но Бернетт уже позаботился об этом и отправил несколько кавалеристов в ближайшее место, где можно было достать слонов, чтобы привести одного из них с приличным гавдахом для поездки молодой рани; в то же время он послал также своих кавалеристов в Аллахапур – дать знать радже о том, что его внучку нашли.

Между тем капитан Хоксфорд предложил остаться со своими людьми для защиты рани. Но Бернетт вежливо отклонил его предложение, заметив в несколько насмешливом тоне, от которого не мог воздержаться, что она настолько же безопасна под охраной его солдат, как была бы, если бы ее охраняли сипаи и капралы, которых он привел с собой.

– В таком случае, – сказал капитан Хоксфорд, – если услуги мои не приняты, то я полагаю, что обязанность моя – возвратиться к главному отряду войск, посланных для содействия радже. Я извещу полковника Росса о том, что мы были введены в заблуждение сведениями, доставленными нам брамином, и что предполагаемый бунтовщик оказался не кто иной, как господин Гамертон, сопровождавший молодую особу, которую он так мужественно освободил из плена.

– Как полковника Росса? – спросил Реджинальд.

– Да, Росса. Он командует войсками, идущими в Аллахапур. Он и его дочь, которая едет вместе с ним, будут очень рады, узнав о вашем мужественном подвиге.

Реджинальд не знал, что ответить на это замечание. Новость, только что услышанная им, доставила ему большое удовольствие; он надеялся снова встретиться с Виолеттой. Но капитан Хоксфорд представит в ложном свете случившееся и попытается возбудить в Виолетте ревность к рани. Хоксфорд же ясно видел, что Бернетт не желал его присутствия; поэтому он приказал своему саису подать лошадь, поспешно вскочил на нее и отправился в путь во главе своего отряда, причем тело несчастного капрала понесли те из сипаев, низшая каста которых дозволяла им прикасаться к покойникам.

Дик Суддичум, который выпущен был на свободу, не особенно дружелюбно посматривал на сипаев.

– В следующий раз, – кричал он им вслед, – если вам случится иметь с кем-либо дело – справьтесь сперва, друг он или враг? Если бы не штыки, то я не одного бы из вашей братии-шушеры уложил на землю раньше, чем справились бы со мною, – попомните это!

Реджинальд успокоил его и сказал, чтобы он присматривал за Фесфул, которая, видимо, желала поохотиться за сипаями.

– Я очень рад, что этот барин убрался, – воскликнул Бернетт, который слышал от Реджинальда, как капитан Хоксфорд обходился с ним на корабле «Гламорган-Кэстл». – Его поведение в этом деле весьма странно и крайне несправедливо. Во всяком случае, вы будете иметь вскоре возможность увидеться с мисс Росс и объяснить ей все как было.

В ожидании, пока приведут слонов, Нуна расположилась под тенью ветвистого дерева вблизи храма. Подле нее сел Реджинальд и пригласил Бернетта также подсесть к ним. Это нисколько не стесняло Нуну, и она с жадностью вслушивалась в их разговор, хотя при малом знакомстве с английским языком она могла понимать только немногие слова.

Реджинальд рассказал Бернетту многое такое из ее истории, чего тот еще не знал; он сообщил ему, что в жилах ее не только течет английская кровь, но что она воспитана в вере своей матери. И чем более всматривался Бернетт в юное существо, тем сильнее восхищался ею, и им начало овладевать чувство более задушевное к ней, нежели то, которое он ощущал до сих пор. Ему не верилось, чтобы она охотно согласилась сделаться женой туземного принца. Поэтому он решился посвятить себя служению ей в надежде на то, что он предохранит ее от тех опасностей, которым она может подвергнуться вследствие неспокойного состояния страны, и приобретет когда-нибудь право сделаться ее женихом. Он сознавал при этом то преимущество, которое мог иметь в глазах Нуны в качестве друга ее брата, и мысль о том, что она может заинтересоваться им, не казалась ему слишком невероятной. Он мог разговаривать с ней на ее родном языке, и в течение нескольких дней до прибытия их в Аллахапур он может пользоваться ее обществом гораздо больше, нежели по возвращении ее ко двору раджи.

Войска отдыхали тем временем под деревьями. Солдаты с удивлением, вероятно, смотрели на тот фамильярный тон, с которым их начальник и молодой чужестранец разговаривали с рани, что было не в обычаях их страны.

Через некоторое время вдали показались приближавшиеся слоны, сопровождаемые пешими людьми. На одном из слонов возвышался красивый гавдах, никем не занятый; на другом вместе с Самбро ехал Буксу, нанявший слонов и устроивший все для предстоящего путешествия. Он взял также с собой провизию. Они закусили немного, после чего слоны опустились на колени и рани заняла место в гавдахе, настоятельно упрашивая Реджинальда сопровождать ее.

– Чем скорее будут знать о нашем родстве, тем лучше, – заметила она. – Дед наш не может иметь ничего против этого. Буксу достаточно будет сказать людям несколько слов, и после того как вы объясните ему, что факт этот не составляет тайны, то его вскоре узнают все наши спутники.

Реджинальд не имел ничего возразить против этого, и едва только слоны двинулись вперед, как громкие возгласы потрясли воздух, раздавшись из рядов войск и из среды крестьян, сопровождавших слонов и выражавших пожелания счастья и благоденствия юному радже и его сестре. Так пустились они в путь, предшествуемые молвой, распространяемой авангардом кавалерии.

Так как дороги были очень плохие, то слоны двигались медленно. Не имея при себе палаток, они вынуждены были отъехать в сторону от большой дороги, чтобы расположиться на ночь в доме одного богатого хана, который был, разумеется, весьма польщен приемом у себя внучки раджи, хотя несколько косо посматривал на Реджинальда, как бы сомневаясь в справедливости слышанного им рассказа. Однако же он принял его со всеми знаками уважения. Когда слоны опустились на колени, они вышли из гавдаха и Нуну проводили на женскую половину. Затем Реджинальду и Бернетту приготовлено было угощение; но Нуна не присутствовала на нем, так как это было противно обычаям страны. Да к тому же она была слишком утомлена и взволнована и не могла оставить своей постели. На следующий день ей нездоровилось, так что нельзя было продолжать путешествия. Реджинальд и Бернетт и без того очень беспокоились, чтобы поскорее довезти ее до раджи, а известие о ее недомогании сильно встревожило их. Но она приказала передать им, что еще одна ночь отдыха восстановит ее силы и она в состоянии будет безостановочно продолжать путь.

Чтобы провести как-нибудь время, хозяин дома предложил им отправиться в лес на охоту. Когда Реджинальд собирался уже выйти, явился Дик Суддичум и спросил его, отправляться ли ему с ними.

– Нет, Дик, я хочу, чтобы вы остались с Фесфул и служили бы стражей для моей сестры. Хозяин наш, может быть, прекраснейший человек, но я не хотел бы оставить ее беззащитной, и если бы только не капитан Бернетт, которому я хочу сделать удовольствие, то я остался бы дома.

Когда Реджинальд проходил чрез двор, чтобы сесть на лошадь, он встретил Буксу, который потихоньку сказал ему:

– Будьте осторожны. Лучше было бы, по-моему, если бы вы отказались от предложения хана. Здесь есть враги, присматривающие за вами – как бы сделать вам зло; и если вы можете незаметно шепнуть на ухо вашему приятелю, то умоляю вас передать ему то, что я вам сказал, и затем возвращайтесь поскорее сюда, не возбуждая подозрений. Я сказал, чтобы Самбро сопровождал вас. Можете на него положиться.

Реджинальд достаточно уже познакомился с туземцами и потому вполне был убежден, что Буксу говорил это основательно, и обещал следовать данному совету.

Дорогой, когда они очутились одни, Реджинальд воспользовался случаем, чтобы рассказать Бернетту то, что он слышал.

– Очень может быть. Но мне хотелось бы пострелять диких свиней.

Хан приказал разбить палатки, где бы они могли до возвращения домой закусить и отдохнуть. Они забрались дальше, чем ожидал Реджинальд, но великолепная охота вполне вознаградила их за длинную дорогу; он увлекся ею совершенно и забыл об опасности. Наконец он как-то отдалился от своих товарищей. Оставшись один, Реджинальд встретил дикого кабана, причем низкая и густая заросль препятствовала ему удачно напасть на него, между тем как свирепое животное успело нанести своими острыми клыками сильную рану его коню, раньше чем он успел всадить ему в бок копье. В то время как он старался ударить кабана, копье сломалось. Зверь снова бросился на него, тогда он вынул пистолет и убил его наповал. Но, не желая бросить копье, он слез с лошади, чтобы вытащить его из кабана, и для удобства опустил поводья. Лошадь стояла несколько секунд смирно; но, вдруг охваченная паникой, она опрометью помчалась, и так неожиданно, что он не успел ухватиться за поводья. Вытащив острие копья, он побежал за лошадью, надеясь поймать ее, пока она не ушла далеко. Так пробежал он несколько минут, не теряя ее из виду, когда вдали показались палатки, у которых он думал найти остальную компанию, полагая, что и лошадь прибежит туда же. Сообразив таким образом, что дальнейшее преследование было бы бесполезно, Реджинальд пошел тише, как вдруг, к ужасу своему, заметил громадного тигра, собиравшегося прыгнуть на него. Едва он успел закричать в надежде привлечь внимание кого-либо из его спутников, находившихся, быть может, вблизи, и схватиться за сломанный конец копья, как инстинктивно отскакивая в сторону, чтобы избежать первого прыжка тигра, он поскользнулся и упал навзничь, держа копье в отвесном положении, острием кверху. Дикий зверь шел прямо на него с открытой громадной пастью, готовый схватить его за шею; но в это мгновение острие копья вонзилось в грудь тигра и заставило его отскочить назад. Реджинальд очень хорошо знал, что одного удара его могучей лапы в момент смертельной борьбы достаточно, чтобы раздробить ему голову или же нанести гибельную рану, и он вновь закричал что есть силы и в то же время постарался высвободиться из-под дикого зверя, в котором еще было достаточно жизни, чтобы уничтожить его. Теперь он стал сожалеть о том, что не взял с собой Фесфул, которая, несомненно, мужественно боролась бы для его защиты. Сохраняя в себе присутствие духа, он продолжал держать копье кверху в надежде, что успеет вскоре всадить его в сердце нападающего. Теперь уже тигр боролся скорее для того, чтобы уйти, чем для нападения, как вдруг раздался гул выстрела и животное покатилось замертво с ружейной пулей в голове. Взглянув вверх, он увидел Бернетта, спешившего к нему на помощь.

Друг стал помогать ему подняться с земли, и хотя платье на нем было изорвано, а на теле виднелись глубокие царапины от когтей тигра, но все-таки оказалось, что никакого увечья не было. Они вместе с Бернеттом вскоре добрались до лагеря, где хан и другие спутники поздравляли его со спасением.

– Я уверен, что, несмотря на это приключение, вы не покинете сегодняшней охоты, – заметил хан таким тоном, что это возбудило подозрения Реджинальда, и ему сразу припомнилось предостережение, полученное от Буксу.

Та же самая мысль пришла и Бернетту, который отвечал:

– Я не могу допустить, чтобы мой друг продолжал охоту, потому что как ни кажутся незначительными его раны, они все-таки могут вызвать лихорадку. Поэтому я настоятельно прошу его вернуться домой.

– Как будет угодно сагибу; но не угодно ли вам немного закусить перед отправлением домой? – заметил хан.

Посредине палатки поставлены были роскошные мясные блюда, вокруг которых расселись гости. В числе прислуги был Самбро. Проходя позади Реджинальда и Бернетта, он шепнул им: «Кушайте только то, что я подам вам». У обоих их не было особенного аппетита. Даже без предупреждения Самбро Реджинальду не хотелось есть, и, попробовав какого-то блюда, которое поставил перед ним верный невольник, он отказался от остального. Он также выпил только стакан шербету, который налил ему Самбро.

Как только кончился завтрак, Бернетт просил привести их лошадей и, отклонив настоятельное предложение хозяина – поохотиться немного, пока друг его отдохнет в палатке, он уехал вместе с Реджинальдом, и туземцы должны были последовать за ними. Достаточно привыкший уже путешествовать по всякой стране, даже без проводника, Реджинальд тщательно запоминал дорогу, по которой они следовали, и таким образом мог ехать вперед, не дожидаясь остальной партии. Они благополучно добрались до дома хана, где нашли отряд кавалерии, прибывший из города с письмом раджи к Реджинальду, в котором он воздавал высокую похвалу его поведению и выражал желание, чтобы тот немедленно облекся в одежды, приличные его званию, которые он передал с офицером. Хотя Реджинальд охотнее остался бы в своем простом платье, но он сознавал, что следовало повиноваться радже, и Реджинальд допустил, чтобы его, как он выражался, «оснастили» в тюрбан с драгоценными каменьями и в богатые одежды, приготовленные для него.

– Я думаю, сэр, не наденут ли они на меня какой-нибудь этакой юбки? – заметил Дик с комическим выражением в лице. – Я охотнее останусь как есть, если не будет от вас какого-либо приказания.

– Нет, Дик, я полагаю – это не нужно, разве в торжественных случаях, когда мне необходим будет паж; тогда я предпочту иметь тебя, чем какого-нибудь туземца.

Дик успокоился и согласился облечься турком или иным странным человеком, как только потребует того Реджинальд.

На следующее утро Нуна настолько оправилась, что могла продолжать дальнейший путь. Реджинальд в первый раз сел вместе с сестрой на слона и появился перед народом в качестве индийского принца. Когда они проезжали через деревни, народ толпился по сторонам, чтобы приветствовать, и Реджинальду тяжело было видеть то унижение, с которым туземцы преклонялись перед ним, касаясь головами своими земли по обеим сторонам их пути. До столицы им оставалось еще несколько дней пути, когда Бернетт, ехавший впереди своих войск, встретил кавалериста, который привез неудовлетворительные известия. Бунтовщики соединились и со значительными силами находились недалеко отсюда, а имея в виду такую дорогую добычу, как рани и молодой раджа – так называли теперь Реджинальда, – они могли напасть на них. У них было несколько легких полевых орудий, а также кавалерия и пехота, против которых войскам Бернетта было бы трудно сражаться. Если бы ему пришлось столкнуться с ними без рани, которую надобно защищать, тогда Бернетт не колебался бы; но риск был слишком велик, и он желал, если можно, избежать его. Неподалеку находился сильный форт, и он счел благоразумным запереться тут до тех пор, пока не придет подкрепление или из Аллахапура, или же со стороны войск, находящихся под командой полковника Росса.

Реджинальд согласился, разумеется, на его предложение, и до наступления ночи отряд находился в безопасности внутри форта. По-видимому, его некоторое время перед этим занимали бунтовщики. Для рани наскоро была приготовлена комната. Ночь прошла спокойно; бунтовщики не решились напасть на форт, когда в нем находился гарнизон. Утром, когда Реджинальд и Бернетт прогуливались вдоль по парапету, они завидели отряд людей, приближавшийся к форту; поэтому гарнизон был немедленно призван к оружию. По мере того как отряд приближался, Бернетт и Реджинальд могли различить, к великой своей радости, английский флаг и вскоре увидели отряд сипаев и несколько европейцев. Они тотчас же приказали своим кавалеристам подъехать к командовавшему офицеру, следовавшему несколько впереди солдат.

– Боже, как я рад, что вижу вас всех в живых! – воскликнул офицер, пожимая руку капитану Бернетту. – А мы полагали, что вы окружены целым сонмищем бунтовщиков, и я ожидал, что мне придется рубить их, как какой-нибудь фарш.

– Мы не встретили ни одного неприятеля, – отвечал Бернетт, – но, узнав, что они собираются напасть на нас по дороге в Аллахапур, я счел благоразумным остановиться здесь за тем, чтобы дождаться, пока получим подкрепление из столицы, так как на нашем попечении находится молодая рани.

– Так же точно рассчитывал и полковник Росс, – ответил офицер. – Теперь же будьте столь добры – представьте меня этому молодому принцу, султану, радже или вообще кто он там ни есть такой и передайте ему то, что я сказал вам, потому что я не великий мастер говорить на их языке.

– С величайшим удовольствием, – ответил Бернетт.

– Так вы доложите ему, что командир девяностого пехотного ее британского величества полка майор Молони желает выразить ему свое удовольствие и радость по случаю прибытия войск под его командой для защиты принца от всяких врагов – прежних, настоящих и будущих, какие только могут препятствовать ему в исполнении человеколюбивых и благодетельных законов, установленных им для спокойствия и благоденствия его народа. В заключение скажу, что он не должен снимать ежедневно больше полудюжины голов и конфисковать имущество тех из его дворян, которые не могут сами себя защищать.

Бернетт начал было переводить слова майора, но Реджинальд не выдержал и, протягивая свою руку, воскликнул, смеясь от всей души:

– Уверяю вас, дорогой майор, вы несправедливо относитесь ко мне. Полдюжины голов в день! Это чистые пустяки. Неужели вы полагаете, что я в состоянии буду с помощью столь простого средства поддерживать порядок в стране? Да народ будет смотреть на меня как на молокососа. Положите по сотне голов в день – и тогда вы дойдете как раз до нормы.

В свою очередь и Бернетт расхохотался при виде удивления и смущения майора.

– Прошу извинить меня, ваше высочество! – воскликнул он. – Я никак не думал, чтобы вы говорили по-английски. Бог мой, да вы говорите замечательно, клянусь вам честью, и я надеюсь, что ваше высочество не обиделись на мое замечание.

– Нисколько, – сказал Реджинальд, заливаясь смехом. – Позвольте узнать о здоровье мистрис Молони? Оправилась ли она после своей поездки на «Гламорган-Кэстле»?

– Что это такое? Да не почудилось ли мне? – воскликнул майор. – Я полагаю, что вы – мистер Реджинальд Гамертон. Вы извините меня, ваше высочество, – я, быть может, ошибаюсь!

Реджинальд тотчас же сообщил ему, кто он такой, и майор направился вместе с ним и Бернеттом к форту. Немедленно же посланы были разведчики узнать, если возможно, позицию и силы неприятеля. Майор Молони сообщил, что он получил приказание содействовать в конвоировании рани до Аллахапура. Они условились в том, что как только получено будет известие, что из города выступил отряд к ним на помощь, то они двинутся вперед. Майор Молони вполне надеялся, что его сипаи в силах будут устоять против какого бы то ни было отряда бунтовщиков.

Глава VIII

Изменник Балкишен не дремал. Он успел собрать бунтовщиков и занял было тот самый форт, в котором находились в настоящее время Реджинальд и его спутники. Когда же бунтовщики очистили форт, брамин остался там вместе со своим невольником Бику, намереваясь пробраться отсюда тайно в Аллахапур по получении известий от своего союзника, хана Кошю. В форте находился подвал, в котором бунтовщики сложили обширные запасы пороха и других боевых принадлежностей, спрятав их в больших масляных бочках. Брамин собирался выйти из форта, когда навстречу ему явился Кошю и сообщил известие, доставившее, по-видимому, обоим заговорщикам величайшее удовольствие.

– Роковое зелье принято – это несомненно, и скоро взволнуется весь город, – прошептал хан, словно боясь, чтобы стены не услышали его. – Друзья наши овладеют городом, и молодой раджа обманется в своих надеждах. Когда вы явитесь, то вас восторженно встретят, потому что они убеждены, что вы восстановите добрые старые порядки и не будете иметь никакого дела с неверными ферингами. Я сам ненавижу англичан и буду в восторге, если их изгонят изо всей Индии.

Балкишен уверял хана Кошю, что услуги его будут вполне вознаграждены, и они условились остаться еще на день или два в форте и затем не торопясь направиться в Аллахапур, рассчитывая получить ожидаемое ими известие о смерти раджи как раз до прибытия их в город. Но неожиданное прибытие авангарда Бернетта помешало им ускользнуть из форта, и они очутились взаперти, точно крысы в норе, имея с собой ничтожные запасы еды и дрожа от страха зажечь огонь из опасения, что одна искра может сообщиться находящимся рядом легко воспламеняющимся материалам.

В таком положении провели они целый день и ночь. Если только им не удастся ускользнуть, то все их планы расстроятся, так как Балкишен должен появиться в городе в известный момент, в противном случае соперник может захватить в свои руки власть, и тогда будет уже трудно свергнуть его.

Оба они не отличались большой совестливостью. У Балкишена блеснула светлая мысль.

– Знаете ли что? – прошептал он своему приятелю. – Мы взорвем форт, уничтожим рани и ее брата и уйдем среди всеобщего замешательства. Вы, хан Кошю, человек мужественный, и на вашу долю должен выпасть почетный жребий. В то время как мы вместе с Бику захватим для себя трех коней, вы будете иметь преимущество поднести огонь к зажигательному шнуру. Затем у нас будет довольно времени, чтобы добраться до лошадей и ускакать раньше, чем над нашими головами взлетят каменья взорванного форта.

– Весьма признателен вам за любезное предложение, – ответил Кошю, – но честь эту я охотнее предоставляю вам. Я не в состоянии быстро бегать и охотнее возьмусь захватить лошадей.

Кошю так упорно отказывался от почетного исполнения – зажечь пороховой шнурок, что Балкишен вынужден был взяться сам за это дело. Но так как они опасались выползти из подвала при свете дня, то им решительно не было никакой возможности узнать, что происходит в форте над ними. И после долгих прений они решили, что самое удобное время привести в исполнение свой зловещий замысел было бы до наступления рассвета.

Наконец настал условленный час. Балкишен изготовил длинный зажигательный фитиль.

– Теперь, друг мой, – сказал брамин, – прокрадывайтесь вместе с Бику к лошадям и захватите трех коней, а я в это время зажгу фитиль.

Хан Кошю, становившийся необычно смелым, когда нужно было предпринять какое-нибудь злое дело, потихоньку выбрался из подвала в двери, сообщавшиеся с узеньким проходом, и отсюда вышел на открытый двор.

Зная, что он может встретить сопротивление со стороны саисов, находящихся при лошадях, Кошю взял в руки пистолет. Он думал, что достаточно будет сказать им несколько угрожающих слов, чтобы они молчали. Выйдя на двор, он был поражен, увидев, что заря уже занялась. С минуту он стоял в нерешимости; но, вспомнив, что тем временем Балкишен должен зажечь пороховой фитиль, он смело выступил из-за стены, скрывавшей его; непосредственно за ним вслед шел Бику. И не успел он сделать несколько шагов, как столкнулся носом к носу со здоровенным чернокожим невольником, который вел через двор слона. Невольник вскинул на него глаза и, назвав по имени, спросил, куда это он идет. Вместо всякого ответа Кошю приставил свой пистолет к голове невольника, думая этим испугать его. Но в то же мгновение пистолет был выбит у него из руки, и невольник, схватив его за грудь, воскликнул:

– Вы изменник, увезший молодую рани! Вы отправитесь со мной к радже и скажете ему, что вы тут делаете.

– Я сам пойду, друг мой, – воскликнул Кошю, – только выведите меня из форта. Вы не знаете, что сейчас же случится! Через несколько минут и вы, и я, и этот слон – все это разлетится в прах. Уведите меня из форта, уведите! Скорее, скорее!

– Да я-то и хочу вас увести, – отвечал Самбро.

В этот самый момент, взглянув на Бику, который, весь дрожа от страха, стоял тут же, Самбро сделал знак слону, и тот, охватив невольника поперек туловища своим хоботом, пошел позади Самбро и хана.

К великому удивлению хана, ворота были открыты, и он увидел, как по дороге, извиваясь длинной лентой, тянулись слоны и двигался большой отряд пеших и конных людей. Он и его товарищ по заговору, не зная обыкновения английских войск – совершать свои передвижения в прохладные часы дня, то есть вечером и утром, – не рассчитали, что жертвы их замысла могут ускользнуть от них раньше, чем они осуществят свое злодейское дело. Но, по-видимому, часть войска еще не успела покинуть форт, и Кошю оставалась еще надежда, что, быть может, между оставшимися находятся те, которых он замышлял уничтожить. Поэтому он неоднократно обращал свой тревожный взор на форт, умоляя в то же время Самбро уходить как можно скорее.

Между тем Балкишен, выждав столько времени, сколько, по его расчету, нужно было его соучастнику, чтобы захватить лошадей, зажег фитиль и поспешил из подземелья. Но, подымаясь по ступенькам, он оступился и упал. Тщетно взывал он к Кошю и Бику, умоляя их помочь ему. Они были слишком далеко, чтобы услышать его голос. Фитиль горел со страшной быстротой, приближаясь к роковому бочонку. Напрасно Балкишен пытался подняться – ему мешала нога, которую он вывихнул или ушиб. И он принялся снова кричать. Хотя он и не в силах был подняться на ноги, но все-таки стал пробираться ползком по ступенькам. Чтобы спасти свою жизнь, он должен был бежать так скоро, как ему еще никогда не случалось. В воображении его мелькало, как догорал фитиль и до бочонка с порохом оставался какой-нибудь дюйм. Еще несколько секунд – и огонь коснется пороха, и тогда все полетит вверх.

Майор Молони сел на своего коня, сипаи выступили вперед, и европейские войска только что вышли за форт и вытянулись по дороге, как вдруг раздался страшный грохот и широкая полоса пламени поднялась из средины форта. Майор, всадив шпоры в бока своего коня и устремляясь вперед, кричал своим солдатам спасаться что есть силы. Но было уже поздно – несколько несчастных людей упали замертво. Хотя со всех сторон сыпались обломки камней и объемистые бревна, храбрый майор успел ускакать, так же точно, как, к счастью, и большинство его людей. И когда он спешил к Бернетту, скакавшему к нему навстречу, то встретился с Самбро, тащившим хана Кошю, и со слоном, державшим в хоботе невольника Бику. Самбро рассказал, как он захватил хана и его товарища, и объяснил их подозрительное поведение. Бернетт приказал передать их под конвой отряда сипаев, которым приказано было не выпускать их ни под каким видом.

Сделали небольшой привал, чтобы можно было похоронить убитых. Тем временем Бернетт вместе с майором отправились осматривать форт, но не могли открыть ничего, что указывало бы на причину загадочной катастрофы. В форте не оставалось ни одной живой души. Если бы какой-нибудь несчастный очутился там во время взрыва, то его разорвало бы на куски. Затем Бернетт поехал вперед, чтобы рассказать о случившемся Реджинальду. И так как было бы неблагоразумно откладывать дело в долгий ящик, то он отсрочил допрос хана Кошю и его товарища до полуденного привала.

Хотя Реджинальд чувствовал себя совершенно счастливым, что может посвятить себя услугам своей юной сестры и вместе с тем подчиниться множеству всяких церемоний, требуемых от него новым его положением, однако сидение на слоне в гавдахе вскоре утомило его. Поэтому он приказал приготовить себе лошадь, сел верхом и отправился вместе с Бернеттом во главе своих войск.

Посланные разведчики возвратились с известием, что неприятель отступил, вероятно, устрашенный значительными силами, сопровождающими рани, а равно и дошедшими до них сведениями о приближении нового отряда войск, выступивших из столицы.

Реджинальд вполне убедился в существовании заговора против него и сестры. Поэтому, как только кончилась обычная церемония приема офицеров вновь прибывших войск, Реджинальд приказал немедленно же привести к себе хана Кошю и невольника. При допросе кроме Бернетта присутствовал один только Буксу, на мнение и проницательность которого он мог положиться, чтобы узнать истину от невольника, если ее нельзя было бы добиться от Кошю, который ни в каком случае не сознался бы, разве ему угрожала бы неминуемая смерть. Оба они подверглись строгому перекрестному допросу; со своей стороны их допрашивал также и Буксу, причем он держал себя нисколько не хуже иного английского юриста. Реджинальд вполне убедился, что они участвовали во взрыве форта. При этом невольник утверждал, что он только повиновался приказаниям своего господина, вероятно, убитого при взрыве. А Кошю, который не мог сказать того же в свое оправдание, выказал величайший страх и предлагал сообщить обстоятельства величайшей важности, с условием, что его пощадят и оставят имущество. Однако же он отказался признаться в чем-либо в присутствии Буксу.

– Вы можете все говорить перед ним, не опасаясь, что он выдаст ваши слова, – ответил Реджинальд. – Я отвечаю за его верность. Если окажется, однако, что передаваемые вами сведения не вполне верны, то вас ждет заслуженная вами участь; в противном же случае, если вы сообщите что-нибудь обстоятельное, я похлопочу о том, чтобы вам дозволено было убраться со всеми вашими богатствами, которые вы, полагаю, приобрели не совсем законно.

После долгого колебания Кошю объявил, что большая часть туземцев готова восстать против англичан и всех вообще, кто благоприятствует их управлению; что в особенности покушаются на жизнь раджи за его видимую привязанность к ферингам и, наконец, надеются, что в скором времени можно будет изгнать из страны всех иностранцев.

Кошю уверял всем, чем мог, в справедливости всего сказанного им. Реджинальд просил Буксу высказать свое мнение и тоже заявил, что показания, данные Кошю, были, по-видимому, слишком справедливы. У него у самого начали с некоторых пор появляться сомнения, но до настоящего времени ему не хватало достаточных сведений для того, чтобы он считал себя вправе уведомить в этом начальство.

Реджинальд посоветовался с Бернеттом, и они пришли к тому заключению, что необходимо, во всяком случае, известить обо всем этом как можно скорее власти в Калькутте, а также сообщить все, слышанное ими, полковнику Россу. Затруднение было только в том, чтобы найти посланца, которому можно довериться. Бернетт не желал отправиться с этим поручением, так как сознавал, что присутствие его было необходимо для охраны не только рани, но также и Реджинальда. Если же послать Буксу, то его могут заподозрить и задержать и, что весьма возможно, даже убить на дороге.

– В таком случае, я отправлю Дика Суддичума, – сказал Реджинальд. – Он ни в ком не возбудит подозрения и к тому же если я что-либо передам через него, то он сообщит дословно. Его очень хорошо знает в Калькутте одно лицо, которое может за него поручиться и немедленно же доставить ему возможность повидаться с правительственными лицами или же членами Совета, причем он объяснит, насколько я считаю опасным посылать письменные известия.

Бернетт согласился с предложением Реджинальда, после чего Кошю и Бику были отданы под строгий надзор; затем позвали Дика, чтобы дать необходимые инструкции. Через несколько минут он был готов отправиться в путь с устным сообщением от своего господина, тщательно запрятанным в его умной голове.

– Уж вы, сударь, пожалуйста, присматривайте за Фесфул, – воскликнул Дик. – Мне ужасно не хотелось оставлять бедное животное на произвол этих черномазых чертей, так как я боюсь, чтобы они не выкинули какой пакости. Со мной-то она – словно ягненочек, а вот их терпеть не может. Но я знаю, сударь, что вы ни за что не забудете ее. В особенности помните, чтобы ей давали ежедневно по крайней мере по полбарана. Этого ей будет как раз достаточно, и тогда она никого не тронет, а то, пожалуй, она сцапает какого-нибудь черномазого мальчика, если только ей не дать положенной порции. И что же? За это и взыскивать с нее нельзя – ведь она же зверь; против натуры ничего не поделаешь!

Реджинальд уверил Дика, что он позаботится о том, чтобы за его верной тигрицей заботливо ухаживали.

– Я уверен, сударь, что не ваша вина будет, если за ней не будут ухаживать, – отвечал Дик. – Но я вот кому не доверяю, так этим неграм. Хотя, по моему соображению, если вы изволите объявить им, что повесите полдесятка из них, в случае если будет ей какая обида, то они станут с ней обходиться как следует.

Наконец, когда тревоги бравого матроса совершенно успокоились, он простился со своим барином и Бернеттом и отправился в путь.

Дик безостановочно добрался до Ганга, нашел лодку, плывшую вниз по реке, и своевременно прибыл в Калькутту. Следуя наставлениям Реджинальда, он нашел кого нужно, кто привел его к членам Совета, который как раз в этот день заседал. Дик вошел в заседание Совета со своей обычной невозмутимостью, нисколько не сконфуженный тем, что очутился вдруг в присутствии столь важного собрания.

И на вопрос, какие известия принес он, Дик, сбросив свою шляпу, отвечал:

– Осмелюсь доложить вашим степенствам, что меня прислал сюда господин мой, молодой раджа Аллахапурский – ибо он и есть таковой, так как его дедушка, старый раджа, приказал ему носить этот титул. Он, молодой раджа, прислал меня, чтобы доложить вашим степенствам, что эти канальи туземцы решили перерезать горло всем сыновьям своих матерей из числа англичан, при первом же удобном случае. Когда это будет, неизвестно. Только он полагал, что вам следует знать об этом наперед и быть на всякий случай готовыми.

Затем Дик передал слово в слово послание Реджинальда, после чего ему сказали, что он может удалиться; члены же Совета совещались по поводу чрезвычайных известий, полученных ими.

На следующий день Дику приказано было возвратиться и известить своего господина, что Совет обратил должное внимание на предостережение, которое он соблаговолил им сообщить.

Мы должны возвратиться к Реджинальду.

Когда на следующий день остановились они в полдень на привале, из города прибыло к ним ожидаемое подкрепление с известием от раджи, что он очень болен и чтобы Реджинальд безотлагательно спешил в Аллахапур. При этом раджа выразил желание, чтобы внук его въехал в город в торжественной обстановке, с целью произвести впечатление на народ. Поэтому Реджинальд должен был, хотя и против своих наклонностей, надеть еще более богатое платье и вступить в Аллахапур, сопровождаемый по обеим сторонам офицерами и телохранителями, с кавалерией Бернетта, замыкающей шествие. Рани, не представлявшая на этот раз первостепенного лица, приютилась в гавдахе на спине слона, выступавшего позади процессии. Собравшаяся по пути большая толпа наполняла воздух своими криками, и если бы Реджинальд не был хорошо знаком с положением дел, то мог бы в этот момент подумать о себе, что он – самый популярный правитель счастливого и преданного народа. Но ему было хорошо известно, что каждый из окружавших его дворян и телохранителей готов при первом удобном случае пустить ему пулю в лоб или поднести ему отравленную чашу и что толпа, приветствующая его в настоящую минуту, готова с таким же восторгом протащить по улицам его истерзанный труп, если бы только удалось какому-нибудь сопернику свергнуть его. Таким образом, к удовольствию, ощущаемому им тем высоким положением, которого он так неожиданно достиг, примешивались и мрачные ощущения. Но в этот момент мысли его витали там, где находилась Виолетта Росс, и он вполне надеялся, что отец ее не будет более противиться его желанию жениться на его дочери. Реджинальд не сомневался, что Виолетта осталась ему верна, и он надеялся, что скоро снова ее увидит. И если бы она не захотела жить, окруженная блеском восточного двора, он готов передать страну английскому правительству, сам же оставил бы Индию и занял в Англии приличное ему положение после того, как отыщутся его утерянные документы, которые он разыскивает.

Таковы были мысли, занимавшие его, когда он шествовал по улицам среди криков преклонявшейся пред ним толпы. Когда он стал приближаться ко дворцу, путь его был устлан дорогими коврами и лейб-гвардия раджи, под начальством офицеров, одетых в роскошные мундиры, стояла в строю для встречи. Но Реджинальда очень печалило, что не было видно самого раджи, и он еще более встревожился, узнав, что дед его настолько болен, что не может встать и ожидает приезда своего внука в постели, в одном из внутренних покоев.

Поздоровавшись со служащими во дворце, проходившими мимо него, он поспешил к старику.

– Я очень рад, что ты приехал, сын мой, я смертельно болен, – сказал раджа. – Мои врачи решительно не знают, что со мной делается, и я послал за английским доктором, который сопровождает резидента.

Реджинальд выразил надежду, что доктор, несомненно, поправит его здоровье.

– А теперь расскажи мне обо всем, что с вами приключилось, – сказал раджа.

Реджинальд вкратце все рассказал, причем не позабыл выразиться самым похвальным образом о Бернетте. Затем он счел необходимым передать своему деду те сведения, которые он получил от хана Кошю.

– Это – хитрый малый, и, вероятно, он откопал эти сведения от какого-нибудь туземца; только я сомневаюсь, чтобы многие могли поверить ему, – заметил раджа. – Но ты сказал мне, что вы захватили еще невольника, принадлежащего изменнику Балкишену; пусть-ка приведут его сюда. Ему известны дела своего господина больше, нежели кому-либо иному, и он готов для спасения своей жизни сообщить все, что знает.

Реджинальд еще разговаривал с раджой, когда прибыла Нуна. При виде своего больного деда она была сокрушена горем. Он ласково говорил с ней, но сквозь эти ласки нельзя было не заметить, что раджа перенес всю свою привязанность на внука, в котором видел своего наследника. Реджинальд старался, сколько мог, смягчить происшедшую в отношении к ней перемену в обхождении деда; но она, по-видимому, нисколько не была этим обижена, так как вовсе не имела честолюбивого желания – занимать то важное положение, к которому предназначалась. Быть может, она соображала, что обстоятельство это пойдет ей на пользу и раджа не будет настаивать на тех возражениях, которые он мог бы иметь, для того чтобы отдать ее руку другу ее брата.

Вскоре после того как Нуна удалилась, привели невольника Бику, за которым послал Реджинальд. Раджа обещал помиловать его, если только тот сообщит все сведения, какие у него имеются относительно поступков бывшего его господина, Балкишена.

– Из слов твоих видно, что это, несомненно, большой негодяй, – заметил раджа после того, как невольник окончил, по-видимому, свой рассказ. – Но не можешь ли ты еще прибавить к этому что-нибудь? Мне уже известна большая часть того, что ты рассказал.

– Я готов сознаться еще в одном преступлении, если только меня помилуют за то, что я принимал в нем участие, так как, великодушный раджа, я простой раб и хозяин мой заставил меня сделать то, что я совершил, – ответил Бику, дрожа всем телом.

– Можешь вполне положиться на мое обещание, – сказал раджа.

Оправившись, Бику продолжал:

– Я успел пробраться в казнохранилище вашего высочества и утащил оттуда шкатулку с бумагами, которой желал овладеть мой господин.

– Куда же ты ее девал? – поспешно спросил Реджинальд.

– Помни, если только ты не скажешь правды, то тотчас же будешь казнен! – присовокупил раджа.

– О Прибежище Мира! Я нисколько не хочу обманывать вас, – ответил невольник. – Шкатулку вместе с другими сокровищами господин мой спрятал в гробницу святого книжника Дани Доманука, в храме великого бога Дурга, перед которой богомольные священнослужители веры нашей каждое утро, полдень и вечер предстоят, читая молитвы и произнося мудрые изречения, сказанные им. Но они бывают столь погружены в богослужение, что даже не заметят, кто войдет в храм, так что шкатулку без затруднения можно взять обратно. Если мне будет даровано прощение, то я возьмусь за это.

– Простят или не простят, но шкатулка должна быть здесь еще до захода солнца! – воскликнул раджа. – Но какое я имею ручательство, что ты говоришь правду и что ты не убежишь, когда я прикажу снять с тебя кандалы?

– О Прибежище Мира! Моя жизнь в твоих руках! – воскликнул Бику, поднося руку к сердцу.

– С разрешения вашего высочества, я отправлюсь сопровождать этого невольника, – сказал Реджинальд. – Если я надену на себя мое европейское платье, то меня не узнают, и священники примут меня за иностранца, пришедшего в их храм из любопытства. Если невольник говорит правду, то шкатулку можно достать без затруднения, и так как я буду хорошо вооружен, то могу защищать ее, если бы священники вздумали отнять ее у меня.

– Хорошо, иди, сын мой, – сказал раджа, – только возьми с собой в виде прикрытия пятьдесят человек моих гвардейцев и поставь их где-нибудь недалеко от храма, так чтобы они могли по первому же сигналу явиться на помощь и схватить священников, в случае если они сделали бы попытку остановить вас. Этак дело сделается гораздо скорее, чем предлагает раб; а то, я знаю, эти священники – первостепенные негодяи.

Все-таки Реджинальд был под сильным сомнением – не обманывает ли его невольник? Ему с трудом верилось, чтобы то, чего он так долго доискивался, находилось у него под рукой. Раджа убедительно просил его возвратиться как можно скорее, так как ему, видимо, не хотелось отпустить его надолго от себя.

Отдав приказание старшему офицеру гвардии раджи – выбрать отряд из пятидесяти человек, на которых можно было бы положиться, Реджинальд переменил свой восточный костюм на морской, не забыв при этом заткнуть за пояс пару пистолетов и кинжал. Затем, приказав Бику следовать за ними, он направился к храму, расположенному в отдаленной части Аллахапура.

Фантастическими и причудливыми рисунками был повсюду разукрашен храм. Оставив гвардию вблизи здания, Реджинальд прошел под низкой аркой и вступил в обширную залу, по обеим сторонам которой он мог различать среди господствовавшего сумрака уродливые формы главных богов храма.

– Что же это не видать ни священников, ни богомольцев? – шепотом спросил он у Бику.

– Священнослужители совершают богослужение в нижней части храма, где находится гробница святого, – отвечал Бику, провожая его.

Реджинальд шел за ним, держа наготове пистолет, на случай если бы его проводник оказался изменником или же священники помешали его входу. В дальнем конце верхней залы находилась лестница, спускавшаяся вниз. Невольник стал спускаться по ступенькам, и Реджинальд смело последовал за ним. До слуха его долетали звуки человеческих голосов, произносивших молитвы негромким, однообразным тоном. Когда же он спустился к концу лестницы, то при свете лампы, горевшей над алтарем, он увидел группу каких-то причудливых существ. У одних ниспадали на лица длинные космы волос, у других висели на шее тяжелые железные обручи; многие были едва одеты. Одни стояли выпрямившись, ударяя себя в грудь, другие опустились на колени или же лежали растянувшись на полу, ударяя о землю лбами.

Впереди каменной гробницы, украшенной богатой резьбой, стоял пожилой человек с длинной седой бородой и столь же мало одетый, как и остальные. В руках держал он открытый фолиант, и хотя в том положении, в котором находился, он не мог читать по книге, тем не менее он повторял содержание того, что в ней было написано. Реджинальд сомневался, чтобы человек этот был настолько погружен в свое занятие, чтобы не заметить его приближения. Бику неслышно пробрался на другую сторону гробницы, в то время как Реджинальд стоял наготове, чтобы поддержать его, не спуская глаз с этих причудливых существ, погруженных в свои странные религиозные упражнения. Большая часть их стояла, как неподвижные истуканы, устремив бесцельно взоры в пространство и шевеля только губами при произнесении лишенных смысла молитв. При виде всего этого Реджинальду подумалось: не есть ли это ловкая штука, придуманная невольником для того, чтобы скрыться? Однако же он увидел наконец, как Бику стал пробираться в полумраке, неся что-то завернутое как можно ближе подле себя, чтобы не могли заметить священники. Еще минута, и Реджинальд думал, что в руках его очутится так долго желаемое им сокровище, когда бессознательное, по-видимому, существо, стоявшее впереди него, бросилось вперед, чтобы схватить Бику, который подбежал к Реджинальду, ища его защиты, и успел передать шкатулку. При этом священники обратились к белолицему иностранцу, которого, по-видимому, они только что успели заметить.

– Святотатство, святотатство! – закричали они. – Вы похитили наше сокровище. Проклятие богов падет на вас!

– Друзья мои, – воскликнул Реджинальд, вынимая пистолет, – отступите назад, и я объясню вам, в чем дело. Шкатулка эта принадлежит мне и была украдена одним из вашей братии; теперь же я возвращаю себе свою собственность. Если только сведения, полученные мной, верны, то под этими же сводами хранится еще значительное количество всякого имущества, похищенного у других лиц. Моя гвардия находится здесь же, за стенами храма, и стоит мне только призвать ее, чтобы она вошла и овладела всеми сокровищами, какие только найдутся, для возвращения их тем, кому они принадлежат. Если вы откажетесь от попытки воспрепятствовать мне выйти, то я дозволю вам продолжать ваши молитвы и даже готов в настоящее время быть охранителем сокровищ, скрытых в вашем храме.

Священники, сообразив, что скромность обязательна для них в этот момент, и видя смелость молодого чужестранца, допустили Реджинальда и Бику взойти на лестницу. Когда же они, пройдя залу, быстро направились к выходу, чтобы выбраться поскорее на чистый воздух, радуясь, что избавились от душной атмосферы подземелья и от ярости священников, как все эти святоши, опомнившись от первого поражения, бросились вслед за ними с громкими криками и угрозами отмщения. Однако же они сразу охладели от своего возбуждения, когда увидели при входе в храм войска раджи, и поспешно спустились вниз, чтобы снова приняться за свои молитвы, хорошо помня совет, полученный ими от чужеземца. И немало вознесено было ими молитв к Дурге, чтобы он охранил их нечестно приобретенное богатство от рук неверных.

Реджинальд, сопровождаемый гвардией, поехал обратно ко дворцу, везя с собой драгоценную шкатулку, которую он не желал доверить никому другому. При его приезде он был встречен у ворот офицером, посланным раджой, который с нетерпением ждал его возвращения. К удивлению своему, Реджинальд увидел, что раджа встал и медленно прохаживается вдоль широкого балкона, выходившего на сторону города; сюда он приказал перенести свой диван, чтобы ему можно было подышать свежим воздухом.

– Удачно ли кончилось, сын мой? – поспешно спросил старик, когда подошел Реджинальд. – Говори скорее, потому что я чувствую, как туман спускается над моими глазами и как странно бьется мое сердце, предсказывая что-то для меня непонятное.

Реджинальд показал ему шкатулку.

– Она самая и есть, сын мой! – воскликнул раджа. – И в ней должны, я полагаю, заключаться те важные документы, которые отец твой вручил мне на хранение. Покажи-ка мне их, я их должен сразу узнать.

Реджинальд собирался было отпереть шкатулку, когда заметил какое-то странное выражение, мелькнувшее в лице раджи. Тот покачнулся и опустился на диван, подле которого стоял. Старик с любовью взглянул на него, хотел что-то сказать, но не мог. Дыхание его с каждой минутой становилось все тяжелее и тяжелее; он вздохнул как-то протяжно и затем, казалось, погрузился в тихий сон. Реджинальд бросился к нему и схватил за руку. Но старик уже не в силах был ее пожать. Реджинальд стал вглядываться в черты лица раджи, не веря тому, что перед ним лежал мертвый человек; но его заставил убедиться в этом громкий крик женщин, которые, стоя тут же вблизи с опахалами в руках, готовы были прохлаждать его горевшую жаром голову, когда он лежал на постели.

«О, если бы английский доктор мог приехать раньше, – подумал Реджинальд. – Он мог бы спасти его».

В этот самый момент он был пробужден от своих дум Бернеттом, который, подойдя, воскликнул:

– Надеюсь, радже не хуже. Доктор Грэгем торопился сколько мог, чтобы поспеть.

– Я приехал слишком поздно, – сказал доктор, хватая руку старика и смотря ему в лицо. – Но, – продолжал он, – не очень поздно для того, чтобы составить заключение о той болезни, которая унесла его отсюда. Он был отравлен, и дальнейшее расследование, безусловно, должно подтвердить мои слова.

Реджинальд был поражен.

– Позвольте мне дать вашему высочеству совет, – сказал доктор, – быть повнимательнее к вашей пище и питью. Рука, подмешавшая яд в кушанье вашего деда, может то же самое приготовить и для вас.

Глава IX

Раджа был торжественно похоронен со всеми церемониями в усыпальнице своих предков, а Реджинальд провозглашен его наследником. Но, зная изменчивость его окружающих, он далеко не радовался своему положению. Охотно покинул бы он эту страну и восточное великолепие, среди которого жил, если бы не сознавал своей обязанности – остаться здесь и попытаться улучшить положение своих подданных.

Нуна была сильно опечалена потерей деда и все еще не желала показываться народу, хотя она не без некоторого чувства радости предвкушала сознание той свободы, которой будет пользоваться. Реджинальд имел с ней продолжительный разговор по поводу своего друга Бернетта, и она призналась ему, что охотнее сделается его женой, нежели самого богатого и могущественного туземного принца. Так что Реджинальд, зная чувства своего друга, считал это дело решенным.

Он воспользовался первым удобным случаем, чтобы сообщить об этом Бернетту, который сердечно благодарил его за то, что он взялся уладить это дело с Нуной.

– Вы всегда найдете во мне, мой дорогой Реджинальд, человека преданного вам и вашим интересам, – сказал Бернетт.

– В этом я вполне уверен, – сказал Реджинальд. – Но, как ни очаровательна моя сестра, я полагаю, что образование ее далеко не то, какое должно быть у молодой английской девушки. В этом отношении мы должны позаботиться о ней. Я полагаю просить полковника Росса, чтобы он позволил жить ей вместе с его дочерью, пример которой будет ей весьма полезен, как и те светские привычки, которые она может себе усвоить от нее. Я желал бы поскорее обменяться с полковником официальными визитами; тогда я имел бы случай повидаться с Виолеттой и заговорил бы с ней об этом. Разве не мучительно знать, что она так близко, и в то же время не иметь возможности видеться с ней!

Бернетту очень понравился план Реджинальда, и он был уверен в том, что Нуна будет от него в восторге.

Со смерти раджи Реджинальд был так озабочен делами, что решительно не находил времени написать полковнику Россу, которому, быть может, не было известно даже, кто он такой. По той же причине он ничего еще не писал Виолетте. Наконец он смог избавиться хоть сколько-нибудь от всяких придворных и дворян, являвшихся с поклонами, от просителей, подававших ему прошения и жалобы, и от офицеров разных чинов, являвшихся за приказаниями. И выбрал время, чтобы удалиться в свою комнату, где он мог бы остаться наедине с самим собой, в чем он так сильно нуждался. Подле его комнаты была другая, занятая Бернеттом; а на той стороне находилась еще одна комната, предназначавшаяся им для какого-нибудь европейского гостя, который пожелал бы посетить дворец.

Он наскоро написал письмо полковнику Россу, рассказав ему о необычайной перемене, совершившейся в его судьбе. Реджинальд уверял его, что в его распоряжении находятся в настоящее время документы, которые он разыскивал, и что документы эти дают ему возможность предъявить свои права на прекрасное имение и титул в Англии; в заключение он выражал надежду на то, что полковник Росс не откажет ему в праве домогаться руки его дочери. Следует сознаться, что это было весьма скромное и умеренное письмо, если принять во внимание положение, занимаемое его автором.

После того он начал писать к Виолетте, сообщая ей вкратце о своих приключениях, уверяя ее в своей неизменной любви, в том, что великолепие двора нисколько не прельщает его и что он покинет все это, как только исполнит обязанность свою по отношению к народу, передав управление им английскому правительству, а сам возвратится с ней на родину. О многом еще нужно было рассказать. Он еще не закончил письмо, когда вошел слуга и доложил о том, что прибыл английский офицер с депешами из лагерной стоянки войск и желает представить их ему лично.

Реджинальд с беспечностью моряка оставил бумаги на своем письменном столе вместе со шкатулкой и заключавшимися в ней драгоценными документами. Вспомнив, что он должен принять тот торжественный и исполненный достоинства вид, с каким его дед постоянно являлся при публике, он оделся в свой костюм раджи и, сопровождаемый главными чинами двора, вошел в приемную залу. Здесь, в одном ее конце, он занял место на высоком оттомане, служившем вместо трона; по обеим сторонам залы разместились его суровые телохранители, а над ним на стене висели щит и меч покойного раджи. Когда все было готово, он приказал впустить офицера.

Раздвинулась в обе стороны занавеска для входа посетителя, и взор Реджинальда упал на капитана Хоксфорда, подходившего к нему. Молодой раджа старался выдерживать свою роль, желая узнать, будет ли он узнан или нет. Но по всему было видно, что капитан и не подозревал, в присутствии кого именно он находится. Говоря достаточно бегло на хинди, он не нуждался в переводчике и после обычных приветствий передал свои депеши, которые Реджинальд с жадностью прочитал. Затем капитан произнес словесное послание, которое поручено было ему передать. В послании этом выражалась надежда резидента, что ему будет дозволено через день или два представиться его высочеству, поздравить его с восшествием на престол Аллахапура и выразить ему свое соболезнование по поводу потери, понесенной им со смертью его деда, о которой он только что узнал. Резидент предполагал, что наследовать будет рани; но его очень радует мысль, что управление страной находится теперь в руках того, который – он в том не сомневается – будет способен управлять народом. Вместе с тем резидент просит его верить сердечной поддержке английского правительства.

Реджинальд, имевший свои основания для того, чтобы капитан Хоксфорд не открыл, кто он такой, естественно опасаясь, чтобы его не выдал его выговор, отвечал осторожно и старался не спускать глаз с капитана. Результат его наблюдений убедил его в том, что гость все еще был уверен, что перед ним находится туземный принц. Он еще больше уверился в этом, когда капитан Хоксфорд спросил его – не может ли его высочество сообщить ему: куда девался молодой англичанин, находившийся при дворе раджи и сопровождавший его в несчастной экспедиции против горских племен. Он чувствовал себя обязанным, заметил он, предостеречь его высочество от этого молодого человека, имеющего весьма подозрительные намерения; так как, хотя его и сопровождал английский офицер, но он отправился сюда без всякого разрешения со стороны калькуттского правительства.

– Разве резидент уполномочил вас сообщить мне об этом? – спросил Реджинальд, сдерживая свое негодование.

– Нет, я на это не уполномочен, – ответил капитан Хоксфорд, – но я считал небесполезным предостеречь ваше высочество и упомянул об этом между прочим.

– Я последую вашему совету и буду следить за действиями молодого человека, который, как я имею полное основание думать, находится пока здесь, – ответил Реджинальд. – Покойный раджа относился к нему с большим уважением и, сколько мне о нем известно, я не могу предположить, чтобы он был человеком, способным составлять заговоры против английского правительства.

– Вашему высочеству необходимо знать, что заговорщики часто считают необходимым являться в разных видах, и как ни кажется порядочным человеком этот англичанин, но в сущности это – самый отчаянный негодяй.

– Так мы и будем считать его негодяем до тех пор, пока он не докажет, что он честный человек, и за ним будет учрежден самый тщательный надзор, – сказал Реджинальд таким тоном, что капитан Хоксфорд встрепенулся и серьезно посмотрел на Реджинальда. Но Реджинальд по-прежнему продолжал быть сдержанным и после нескольких слов, которыми он закончил аудиенцию, распорядился, чтобы капитана провели в комнату для гостей, где он может остаться до банкета, на котором должны были присутствовать несколько придворных, а также и капитан Бернетт.

Приняв несколько прошений и выслушав о разных общественных делах, Реджинальд ушел в свою комнату, снял с себя официальный костюм и переоделся в легкое матросское платье, несравненно более нравившееся ему. Впрочем, на этот раз он не без цели надел свою матроску. Ему хотелось посетить частным образом своего христианского друга, Дгунна Синга, сыновья которого, в том числе и Буксу, деятельно заняты были собиранием для него сведений, потому что он вполне убедился в невозможности довериться своим дворянам или же кому-либо из лиц двора. Между ними и могли быть люди честные, но только он еще не нашел таковых.

Известия, полученные им от Дгунна Синга, оказались неудовлетворительными. Несомненно было, что дошедшие до него слухи о заговоре против него и английского правительства начинают оправдываться и что заговор зреет. Так что он весьма сожалел, что старый раджа обратился за содействием английских войск. Хотя войска эти и могут при обыкновенных обстоятельствах оказать материальную поддержку против его подданных, но они окажутся совершенно бессильными при вооруженном восстании всей страны, чего он и опасался. Поэтому Реджинальд, согласно последним полученным им сведениям, решился отправить обратно капитана Хоксфорда с депешей к полковнику Россу, в которой он предостерегал его об опасности и настоятельно просил быть осторожным.

Подождав некоторое время возвращения Буксу, отправившегося было в город для собирания новых сведений, Реджинальд возвратился во дворец в сопровождении Фесфул, постоянно находившейся при нем всякий раз, когда он выходил без телохранителя. Войдя задним ходом во дворец, он, по обыкновению, прошел по черной лестнице в свою комнату. Перед входными дверьми висела занавеска, и каково же было удивление его и негодование, когда он, слегка отдернув ее, увидел капитана Хоксфорда, сидящего за столом с пером в руках, усердно занятого выписками из документов, вынутых им из шкатулки! Несколько мгновений колебался он: как поступить ему с капитаном? Однако же Реджинальд с трудом мог сдержать свое негодование при виде, как капитан, прочитав депешу к полковнику Россу, стал заглядывать в письмо к Виолетте. Кипя гневом, он вынул из-за пояса пистолет, без которого никогда не выходил из дому, и стал приближаться к столу, до которого он добрался, не будучи замечен своим непрошеным гостем. Фесфул, следовавшая за ним по пятам, прыгнула вперед и подняла голову над столом, опершись об него своей громадной лапой и смотря прямо в глаза капитану, который в ужасе и отчаянии откинулся на спинку стула.

– Чего ожидали бы вы от человека, которого считаете негодяем, частные письма которого, против всяких правил чести, вы осмелились читать? – воскликнул Реджинальд. – Я не стану пачкать своих рук вашей кровью, но эта тигрица по одному моему слову растерзает вас на части. Вы злоупотребили всеми правилами гостеприимства и, по моей беспечности, овладели тайной, которую я не хотел, чтобы кто-либо знал, пока не наступит свое время.

– Я… я… я… нижайше прошу прощения вашего высочества! – воскликнул капитан голосом, дрожащим от ужаса. – Мне и в голову не могло прийти, что вы и молодой раджа Аллахапурский одно и то же лицо. То, что я вам сказал о вас, не более как повторение слышанного мной. Умоляю вас простить меня, и я честью обещаю хранить вашу тайну.

– Мне не остается иного выбора, как только поверить вам, – сурово ответил Реджинальд. – Вы видите, что отец ваш, готовый лишить меня моего имущества и моего титула, не может более рассчитывать на успех, пока я жив и могу представить эти документы. Что могли бы вы сделать с ними, если бы я не явился вовремя, того я не решаюсь даже сказать. Но я не желаю более разговаривать. Уходите, милостивый государь, в вашу комнату. Я желаю, чтобы вы присутствовали на банкете, как бы ничего не случилось, а затем вы должны возвратиться как можно скорее в место стоянки войск с депешами, которые я передал вам для полковника Росса. Частное письмо, которое вы имели смелость прочитать, я пошлю отдельно. Теперь же, капитан, повторяю вам еще раз: ступайте и подумайте о том, что случилось. Я пощадил вашу жизнь, и это должно бы внушить вам желание выказать хотя бы некоторую признательность.

Хоксфорд, повинуясь полученному им приказанию, встал со своего места. Громкое рычание тигрицы заставило его быстро отскочить к двери. Она немедленно же последовала за ним и схватила бы его, если бы ее не удержал голос ее господина.

Заперев двери за исчезнувшим офицером, Реджинальд сел и погрузился в размышления по поводу положения дел и множества разных мыслей, роившихся в его голове. Он убежден был, что его окружали всевозможные опасности. Ему было хорошо известно, что внутри самого дворца находились изменники и что подданные его, еще недавно встречавшие его восторженными криками, могут в каждую минуту обратиться против него и столь же восторженно приветствовать его погибель, причем он совсем не может положиться на свои войска. При нем был его верный друг Бернетт, и он может рассчитывать на Дгунна Синга и его сыновей; он также был убежден в том, что Фесфул будет защищать его до смерти. Впрочем, он не столько беспокоился о своей личной безопасности, сколько о безопасности Нуны, и так как для него была важна всякая поддержка, то он не мог не желать скорейшего возвращения Дика Суддичума.

Фесфул… прыгнула вперед и подняла голову над столом, опершись об него своей громадной лапой и смотря прямо в глаза капитану, который в ужасе и отчаянии откинулся на спинку стула.

В это время явился слуга сказать, что его ждут. Реджинальд просмотрел свои документы, спрятав шкатулку, поспешно надел на себя восточный костюм, и вошел в большой зал, где уже собрались гости, со столь сияющим видом, какой он в эту минуту только мог придать себе. Заняв место, на котором сидел обыкновенно старый раджа, он пригласил Бернетта сесть подле него, а капитана Хоксфорда, стоявшего с несколько смущенным видом, просил занять место по другую его сторону; дворяне и другие гости разместились по чинам, оставив, по обычаю, одну сторону стола незанятой. Порядком банкета Реджинальд предоставил распоряжаться церемониймейстеру, позабыв выразить какое-либо свое желание по этому поводу; так что и на этот раз повторилась вся та же обстановка, которая была принята при старом радже.

Когда главная часть банкета кончилась, в зал вошли танцовщицы и музыканты, а вслед за тем появился кукольный театр. Все это могло доставить удовольствие только детям, но Реджинальду все казалось в высшей степени нелепым. В особенности ему показались противными кривлянья танцовщиц, и он решился в будущем запретить эти представления.

Он высказал свои намерения по этому поводу Бернетту.

– Вполне согласен с вами, – отвечал Бернетт, – но опасаюсь, чтобы исполнение вашего намерения не повредило вам во мнении ваших придворных.

– Напротив, мне повредило бы более, если бы я стал поощрять столь варварский обычай.

– Здесь есть множество других варварских обычаев, которые надобно уничтожить, и в этом отношении вы не скоро будете удовлетворены, – сказал Бернетт.

– Ни одна англичанка не пожелала бы видеть такого унижения ее пола, какое выражается выставлением себя на позор этими бедными девушками, – сказал Реджинальд, подумав при этом о Виолетте.

– Я полагаю, – заметил Бернетт, – что представления в английском оперном театре едва ли стоят выше этих танцев индийских девушек.

– Мне никогда не случалось быть в опере в Англии, но я не думаю, чтобы подобное зрелище, как эти танцы, могло быть терпимо в цивилизованном обществе, – сказал Реджинальд.

– Вы слишком исключительны, ваше высочество, – заметил капитан Хоксфорд с едва скрываемой насмешкой.

– Не может быть вопроса об исключительности там, где дело идет о справедливости, – сказал Реджинальд, отвернувшись от своего гостя, к которому он был вообще лишь настолько внимателен, сколько требовал того этикет.

Реджинальд был, однако, очень доволен, когда кончился банкет. Тотчас же приказал он приготовить конвой для капитана Хоксфорда и с заученной формальносгью простился с ним. Потом, пригласив Бернетта зайти к нему, он удалился в свою комнату. Вскоре Бернетт вошел к нему.

– Я не в силах дольше выносить всего этого! – воскликнул Реджинальд, прохаживаясь взад и вперед по комнате. – Сделаю попытку ввести необходимые реформы и затем буду просить английское правительство взять страну в свое распоряжение и поддерживать порядок, как ему угодно. Я уверен, что Виолетта никогда не будет здесь счастлива, и я намерен предложить ей вернуться в Англию, как только отец ее согласится на наш брак.

– Вряд ли полковник будет иметь достаточные основания, чтобы отказать вам, – заметил Бернетт с легким смехом. – И я полагаю, что вместе с тем и вы также разрешите мне сделаться мужем вашей сестры.

На следующий день полковник Росс явился с официальным визитом. Реджинальд принял его со всем восточным блеском. Как только кончились все церемонии, он пригласил полковника в свои внутренние покои и, рассказав ему вкратце свои приключения, объяснил ему свое происхождение и виды свои на будущее. Он объявил, что единственный его честолюбивый замысел заключается в том, чтобы сделаться мужем Виолетты и посвятить себя заботам о ее счастье.

– До сих пор вы знали меня просто как Реджинальда Гамертона, и таковым бы я и остался, если бы не побывал в Аллахапуре, где, совершенно для меня неожиданно, я был признан раджой сыном его дочери, и таким путем мне удалось овладеть некоторыми документами, которые отец мой поручил мне отыскать. Среди этих документов были крепостные акты на обширные имения в Англии; но самый главный из документов – свидетельство о браке моих отца и матери, существование которого отвергалось теми, кто оспаривал мои права на титул лорда Гамертона и на владение имениями.

Полковник Росс, как и предполагал Бернетт, не колебался дать свое согласие на брак с его дочерью.

– Действительно, – закончил полковник, – убедившись, что сердце моей дочери вполне принадлежит вам, я решился было отказаться от всяких с моей стороны возражений, если бы дальнейшие сведения убедили меня в действительности тех качеств, которые она вам приписывает.

Реджинальд выразил ему свою признательность. Он чувствовал себя теперь бесконечно более счастливым, чем прежде. Действительно, препятствия, окружавшие его до сих пор, по-видимому, исчезли. Полковник Росс охотно согласился, чтобы Нуна поселилась вместе с Виолеттой, и они условились, что на следующий же день Реджинальд приведет свою сестру в дом полковника. Полковник жил в бунгало, отремонтированном для его приема; здесь было достаточно места для Нуны и нескольких человек прислуги, которых она хотела взять с собой. Реджинальд был бы очень рад отправиться вместе с полковником, но не желал оставить Нуну одну во дворце. Поэтому он вынужден был потерпеть до следующего дня.

Он благоразумно сохранял свой план в секрете, так что когда увидели, как шествовали по улицам города богато убранные слоны, сопровождаемые взводом кавалерии, то предположили, что рани отправляется просто сделать официальный визит дочери английского резидента.

Реджинальд поехал верхом вместе с Бернеттом, в сопровождении отряда верных ему гвардейцев, и прибыл несколько раньше своей сестры. Нет надобности и говорить о том, что он был вполне доволен приемом, оказанным ему Виолеттой. Когда прибыла Нуна и сошла со своего слона, Виолетта встретила ее самым сердечным образом.

Виолетта проводила ее и усадила в кресло. Нуна оглянулась вокруг на уютное и изящное убранство комнаты.

– О, здесь мне будет несравненно приятнее, чем во дворце, со всеми этими церемониями и торжествами, на которых приходится присутствовать! – воскликнула она. – Вы научите меня английским манерам и привычкам, так как я хочу быть такой же английской девушкой, как и вы.

Виолетта обещала постараться сделать для нее все, что может. И вскоре Виолетта и Нуна, к великому удовольствию Реджинальда, так сошлись, как будто были знакомы всю жизнь.

Глава X

В течение нескольких недель дела в Аллахапуре шли спокойно. Реджинальд при содействии Бернетта имел возможность осуществить многие из предположенных реформ, хотя и не без оппозиции со стороны некоторых главных туземцев, а то и нередко со стороны тех, которые могли извлечь пользу из этих реформ. Неутомимый Буксу сообщал ему сведения о том, что происходило внутри этой на вид спокойной прослойки общества. Известия эти оказывались далеко не утешительными. Он передавал, что из округа в округ шатались какие-то личности и распространяли возмущение, раздавая народу так называемые чупатти – священные пироги. С поразительной быстротой распространялись пироги эти вдоль и поперек страны. Предполагали, что они появились первоначально из Барракпора. Сторож одной деревни передавал сторожу другой деревни два пирога, приказывая испечь шесть других пирогов, из которых два удержать, а остальные передать в следующую деревню. Какой смысл был в этих пирогах, не знало большинство получавших их; но они вполне понимали, что этим путем распространялось нечто важное и они обязаны были повиноваться приказанию, полученному из центра действий. Реджинальд поручил Буксу узнать, если можно, точную цель распространения чупатти. Что распространение это имело какую-то злонамеренную цель, в этом нельзя было сомневаться.

Тем временем Бернетт ужесточил дисциплину среди своих кавалеристов и старался снискать их расположение. Реджинальд, со своей стороны, увеличил численность своей гвардии, выбирая людей, на верность которых можно было положиться. Между тем Вузир Синг оправился от ран и приступил снова к исполнению своих обязанностей. Реджинальд предлагал ему повысить его в звании, но он просился остаться в рядах, уверяя своего государя, что там он может оказать большие услуги, чем если будет произведен в офицеры.

Само собой разумеется, что Реджинальд и Бернетт часто посещали резидента и с нетерпением дожидались приезда священника, который должен был соединить их брачными узами с девушками, с которыми они были помолвлены. Реджинальд сообщал полковнику Россу все получаемые им сведения. Однако полковник Росс был убежден, что английское управление настолько установилось в Индии, что оно ничем не может быть поколеблено; что какова бы ни была цель чупатти, они не в силах побудить народ к восстанию. Он заявил, что его собственный полк отличается полной стойкостью и ничто не может отвратить его от исполнения обязанностей. То же самое заявил и Бернетт о своей кавалерии и сказал, что его люди все до единого готовы последовать за ним на смерть. Однако же Реджинальд не был в этом убежден, и на следующий же день Буксу доставил ему сведения, подтверждавшие его подозрения. Полки сипаев, состоявшие на английской службе, недавно были вооружены ружьями Энфилда; среди сипаев распространился слух, будто патроны, капсюли которых должны были отскакивать, натерты свиным и говяжьим салом. Сделано это будто затем, чтобы осквернить и извергнуть из касты каждого индусского солдата, так чтобы ему не оставалось другого средства, как обратиться в христианство. Утверждали, будто английское правительство решило принудить всех своих подданных принять христианство.

– Жалкие же они будут христиане, если будут обращены таким способом, – заметил Буксу, – но бедные мои соотечественники, индусы, исполнены столь грубого невежества, что готовы верить самым ребяческим рассказам.

Несколько дней спустя получены были известия, что в Лукнове и других местах войска сипаев взбунтовались, но что бунт был подавлен, и полагали, что порядок восстановлен. Однако же с каждым днем отовсюду приходили самые неудовлетворительные известия, и даже в английских владениях вдруг появились шайки мародеров и стали грабить и жечь деревни. Вследствие этого Бернетту поручено было произвести разведки в окрестностях Аллахапура для того, чтобы прекратить беспорядки. Буксу сообщил Реджинальду, что магометанская часть населения готова восстать, последствием чего будет, вероятно, разграбление и сожжение города; поэтому Реджинальд немедленно же созвал самых влиятельных дворян на совещание. Они явились в полном вооружении; многие из них имели смелый и дерзкий вид и готовы были, по-видимому, оспаривать его власть. Как только все заняли свои места, он обратился к ним в самых любезных выражениях, напомнив то, что он не домогался занимаемого им ныне положения, что его единственная цель с тех пор, как он принял на себя бразды правления, – забота об увеличении благосостояния всех классов и стремление к достижению мира в стране.

В то время как Реджинальд говорил, он заметил, что Вузир Синг пробрался в зал и с пистолетами в обеих руках поместился позади его парадного сиденья; но собравшиеся были в таком возбужденном состоянии, что вход его не был замечен. Реджинальд продолжал свою речь, приглашая одного за другим сказать что-либо в свою очередь. Решительное поведение его произвело должное действие, и ему удалось поддержать внимание собравшихся почти что до конца дня, так что время, назначенное для начала восстания, было пропущено.

На другой день рано утром Реджинальд, полный тревожных ожиданий грядущих событий, поехал в резиденцию, сопровождаемый несколькими из своих офицеров и небольшим отрядом гвардейцев; некоторые ехали верхом, но многие из них следовали пешком. Он ожидал еще утром возвращения Бернетта с его кавалерией; но тот еще не появлялся. Подъезжая к резиденции, Реджинальд услышал вдруг треск непрерывного беглого огня. Приказав пехотинцам следовать за ним как можно скорее, он вместе со своими кавалеристами, между которыми находился также и Вузир Синг, поскакал вперед к месту действия. Он завидел издали клубы дыма и пламени, поднимавшиеся с разных сторон, по-видимому, от горевших зданий; оттуда продолжали раздаваться звуки ружейной пальбы, хотя значительно реже, нежели вначале. Реджинальд пришпорил своего коня и помчался еще быстрее, исполненный большой тревоги за безопасность полковника Росса и дорогих ему существ. Еще минута – и ему представилось зрелище, внушившее еще большую тревогу и отчаяние. Небольшой отряд английских войск, расположенных на квартирах в окрестностях города, подвергся нападению и, после мужественной защиты, был обращен в бегство, так как ему попалось навстречу несколько солдат, пытавшихся скрыться от натиска значительного отряда кавалерии, беспощадно рубившей всякого, кто вздумал сопротивляться, между тем как множество других валялись на земле, настигнутые пулями своих врагов. Реджинальд скомандовал им сомкнуться, и они послушались его, полагая, что к ним идет подкрепление, и смело стали лицом к лицу перед наступавшей кавалерией. Кавалеристы, заметив приближение Реджинальда, повернули и умчались в сторону. К ужасу своему Реджинальд увидел, что кавалеристы имеют большое сходство с отрядом Бернетта, и он ужаснулся при мысли, что солдаты его могли взбунтоваться и убить своего начальника. Реджинальд обернулся к Вузиру Сингу и спросил его, какого он мнения на этот счет.

– Очень возможно, – ответил тот. – Капитан Бернетт полагался на них больше, чем они того заслуживают, потому что хотя некоторые и были верны ему, но между ними находилось немало изменников.

В этот момент, однако, главной заботой Реджинальда была безопасность Виолетты, Нуны и других женщин, а равно безопасность полковника Росса и находившихся под его командой офицеров. Он узнал от одного английского солдата, что полки сипаев взбунтовались и, убив нескольких своих офицеров, находившихся вместе с ними и пытавшихся было привести их к порядку, ушли с оружием, но сожгли несколько бунгало; что европейцы были застигнуты врасплох взбунтовавшейся кавалерией, стремительно бросившейся в войсковые квартиры и отрезавшей всякое сообщение с офицерами, а также с теми из туземцев, которые могли бы оставаться верными. После мужественной защиты, которую они выдерживали, сколько было возможно, они вынуждены были отступить и, вероятно, были бы уничтожены, если бы не явился Реджинальд со своим конвоем.

Никто не мог сообщить ему – подвергся ли нападению дом, занимаемый полковником Россом, и Реджинальд, желая разъяснить дело, готов уже был броситься со своей кавалерией вперед, как Вузир Синг указал ему вдали на значительный отряд возмутившейся кавалерии, готовившейся напасть на него. Поэтому он сдержал свой пыл, чтобы дать время пехоте подойти к нему.

Наконец в отдалении показались здания, в которых находились дорогие его сердцу люди, и Реджинальд, сознавая, что он совершенно бессилен, чтобы оказать какое-либо существенное сопротивление, возложил надежды свои на предположение, что бунтовщики не решились напасть на них. Он поспешил туда, куда влекло его сердце, учащенно бившееся от тревоги. Приближение Реджинальда и его спутников можно было видеть из окон, так что полковник Росс и несколько офицеров, искавших спасения в доме резидента, вышли к нему навстречу. Они горячо приветствовали его и высказали ему свою признательность за то, что он своевременно явился выручить их, так как они ежеминутно ожидали нападения бунтовщиков, будучи при этом вполне уверены в ничтожности их шансов отстоять дом. Завидев восставшую кавалерию, они вообразили, что она спешит на помощь; но надежды эти исчезли, когда увидели, что кавалеристы бросились по направлению к месту расквартирования роты английских солдат. Они опасались, что солдаты подвергнутся нападению раньше, чем будут иметь достаточно времени приготовиться к защите. Надежды их то увеличивались, то ослабевали по мере того, как доносилась до них ружейная пальба. Когда же огонь совершенно прекратился, они стали опасаться – не уничтожен ли весь отряд. Еще сильнее было облегчение, когда они увидели значительное число солдат, прибывших с Реджинальдом. Но несмотря и на эту численность, они не могли надеяться на возможность отстоять дом резидента, если бы бунтовщики произвели правильную атаку, имея при себе несколько орудий, из которых многие были в полной исправности.

– Таким образом, полковник Росс, – сказал Реджинальд, – вам не остается ничего другого, как дозволить мне сопровождать вас до города, в стенах которого, я полагаю, вы и все ваши люди найдут защиту.

После непродолжительного совещания с офицерами полковник Росс принял предложение, и немедленно были сделаны приготовления двинуться вперед. Реджинальд несколько минут поговорил с Виолеттой и Нуной. Бедная Нуна была в сильном беспокойстве, не получая никакого известия от капитана Бернетта. В доме резидента среди кавалеристов признали принадлежащих к отряду Бернетта и выражено было опасение – не погиб ли он. Виолетта всячески старалась утешить Нуну, уверяя, что эти кавалеристы могли быть отделены от отряда для какой-нибудь другой надобности и затем уже были введены в соблазн и присоединились к бунтовщикам, или, быть может, они дезертировали из лагеря, не тронув Бернетта и тех, кто остался верен своему знамени.

Достали несколько слонов для перевозки женщин и самых ценных вещей, а у большинства офицеров были свои лошади. Во все стороны послали разведчиков, чтобы узнать о движениях восставших войск. Двое из разведчиков возвратились с известием, что солдаты одного полка сипаев соединились с другими полками и что к ним примкнули кавалерия и туземные артиллеристы и все идут к резиденции. Таким образом, нельзя было терять ни минуты. Дамы, и в том числе госпожа Молони, были посажены на слонов; оставшиеся полевые орудия также водрузили на слонов, уложили багаж и отдали приказание выступить вперед.

В этот самый момент увидели, как по направлению из города спешил совар, и когда он подъехал поближе, Реджинальд узнал в нем верного своего союзника Буксу.

– Увы, раджа, увы! – воскликнул он. – Я принес вам печальные известия. Едва только вы выехали за городские ворота, как поднялись беспорядки, и дома многих жителей, которых считали вашими сторонниками, подверглись нападению. Несколько человек убили, другие едва успели спастись. Все население взялось за оружие. Раздаются громкие крики против англичан и тех, кто поддерживает их. «Долой чужеземца-раджу!» – слышится отовсюду. Клянутся, что если вы возвратитесь, то они уничтожат вас и всех ваших друзей. Вооруженная толпа ворвалась в тюрьму и освободила всех арестантов; в числе их находился хан Кошю и невольник Бику, и они старались изо всех сил увеличить волнение. Хан объявил, что старый раджа сделал его своим наследником, и обратился к народу с речью, обещая отменить все налоги и дать всем свободу. Значительная масса приняла его сторону, и он торжественно двинулся было во дворец, когда сильная партия вождей, знавших, что хан лжет, напала на него, причем сторонники его обратились в бегство, а самого его изрубили в куски. Видя, как идут дела, и опасаясь того, что вы возвратитесь в город неподготовленным, я переоделся, как вы меня видите, и помчался к вам передать о всем случившемся.

После совещания Реджинальда с полковником Россом решено было, что всякая попытка пробраться в город была бы безумием; но что в то же время невозможно было защищаться в резиденции, а также и в войсковых квартирах. Полковник стал разузнавать – нет ли где поблизости какого-нибудь крепкого здания, которое они могли бы занять и укрепить, если будет провизия, и где они могли бы продержаться, пока не явятся им на помощь английские войска.

– Южнее есть несколько таких зданий, – ответил Буксу, – только повсюду кишат бунтовщики, так как все население взялось за оружие.

По словам Буксу, в нескольких милях к северу есть горный округ, населенный племенем, не принадлежащим ни к магометанам, ни к индусам и которое, вероятно, не получило чупатти. Племя это оставалось всегда верным радже Аллахапурскому, и можно было надеяться, что встретит молодого раджу с распростертыми объятиями. Если бы добраться до этого округа, то там можно укрепиться и защищаться весьма долго против всякой силы, какую только может собрать неприятель в этой местности.

Предложенный план был единственным, на котором можно было остановиться, и полковник Росс немедленно же согласился на него.

Во главе Буксу все немедленно же направились по пути к северу. Взбунтовавшаяся кавалерия Бернетта исчезла, и они нигде не встретили ни одного непокорного сипая; поэтому могли двигаться настолько быстро, насколько позволяли медленно ступавшие слоны. Впереди шли туземные войска, немногие оставшиеся кавалеристы расположились по флангам, а английские войска занимали арьергард. В таком виде они были готовы, насколько это зависело от обстоятельств, выдержать нападение.

Офицеры заметили в свои подзорные трубы несколько вооруженных пеших людей, наблюдавших, по-видимому, за их движением; сразу же вслед за тем к ним присоединился отряд конницы, которая стала приближаться. Ввиду этого полковник Росс немедленно приказал остановиться и приготовить орудия к бою; тем временем Реджинальд, выдвинув вперед свой небольшой отряд кавалерии, готовился произвести атаку тотчас же вслед за артиллерийским залпом. Смелый фронт, выставленный небольшим отрядом, привел в смущение бунтовщиков; они повернули назад и ускакали в безопасное место. Тогда таким же порядком отряд снова продолжал свой путь, и до наступления вечера завидели вдали холмы, до которых надеялись добраться.

Буксу поскакал вперед, чтобы приготовить жителей к прибытию молодого раджи. Он отправился с полной надеждой на успех, но Реджинальд сомневался на этот счет, и действительно, редко случалось ему попадать в такое отчаянное положение. Он мечтал управлять страной с подобающим достоинством и вдруг очутился один, покинутый теми, которым так хотел быть полезным. Но при этом Реджинальд вспомнил, что позабыл свои драгоценные документы, которые ему удалось, после стольких хлопот, раздобыть. Если только подожгут дворец, что весьма возможно, документы безвозвратно погибнут. Таким образом исчезнут все его светлые надежды, потому что хотя полковник Росс и убежден в существовании документов и не может предположить, чтобы Реджинальд обманул его, тем не менее без них он не может доказать прав своих на титул и на имения и вынужден будет снова оставаться тем же нуждающимся искателем приключений. И тогда полковник не согласится вверить ему счастье своей дочери. Склонный, ввиду всего этого, мрачно смотреть на все окружающее, Реджинальд готовился встретить у горцев холодный, а может быть, и враждебный прием.

Он беспокоился также, хотя, разумеется, в гораздо меньшей степени, насчет своей Фесфул. Он оставил тигрицу запертой в ее обычном месте во дворце, под надзором смотрителя; но человека этого могли убить или позабыть о ней, и она погибла бы с голоду; если же бунтовщики ворвались во дворец, то они, несомненно, убили ее. Поэтому у него было мало надежды снова увидеть свою любимицу.

Совсем уже вечерело, а Буксу все еще не возвращался. Быть может, жители ушли из своих домов, и тогда им не оставалось ничего другого, как теперь же расположиться лагерем, заняв возможно сильную позицию и, насколько позволяло время, приготовиться к обороне. Однако же Реджинальд ободрился, увидев большую толпу несколько дикого на вид народа, бежавшего по направлению к ним во главе с Буксу. Как только они завидели молодого раджу, стали прыгать, кричать и стрелять из своих кремневых ружей; когда же он выехал к ним навстречу, народ приветствовал его криками восторга, лобызал его руки и всячески выказывал чувства своей преданности. Так как терять времени было нельзя, то, по желанию Реджинальда, народ проводил их в деревню; здесь полковник Росс, с быстротой военного взгляда, немедленно же выбрал место для лагеря. Он полагал, что, окружив себя окопами, они укрепятся настолько, что в силах будут оказать достаточное сопротивление неприятелю. Тут же находился ключ хорошей воды – обстоятельство весьма важное. При этом жителям поручено было собрать отовсюду как можно больше провизии для гарнизона.

Прежде чем прилечь отдохнуть, полковник Росс со своими офицерами набросали план укреплений, за осуществление которого Буксу и Вузир Синг приступили немедленно же с помощью сельских жителей. Они вызвались добровольно работать и тотчас же собрались в лагерь с ружьями через плечо и кирками за поясом. Всю ночь слышно было, как они работали посменно, а полковник Росс и офицеры чередовались в наблюдении за работами. Еще до рассвета поставлено было на позицию два орудия и вообще работы значительно подвинулись вперед. В то время как одни из жителей заняты были рытьем окопов, другие отправились собирать провизию; таким образом, значительно увеличилась надежда отряда на возможность оказать действительное сопротивление.

Майор Молони и капитан Хоксфорд принялись со своей стороны обучать мужчин, из которых, как полагали, могут выйти порядочные солдаты, хотя их огнестрельное оружие имело довольно жалкий вид. Полковник Росс и Реджинальд были, однако, в весьма тревожном состоянии, так как им было очень хорошо известно – чего не знали другие, – что боевых припасов у них очень мало и что если им придется выдержать продолжительное нападение, то запасы эти быстро истощатся; порох же, какой есть у туземцев, слишком груб для их ружей.

О Бернетте все еще не получали никаких известий, и опасения Реджинальда о его участи увеличивались. Не выходили также у него из головы мысли о его шкатулке. Он пенял на себя, отчего не отправил ее к полковнику Россу на сохранение или же не препроводил с верным человеком в Калькутту. Впрочем, последнее было бы слишком рискованно при нынешнем беспокойном состоянии страны. Реджинальд рассказал о своей тревоге Виолетте, и та старалась утешить его надеждой, что, быть может, бумаги не погибнут.

– А если они будут потеряны, дорогой Реджинальд, и вы лишитесь ваших прав на наследство, то для меня будет радостью и гордостью, если я постараюсь заменить вам потерю вашего состояния, и я вполне уверена в том, что отец мой ни при каких обстоятельствах не возьмет своего обещания назад.

Реджинальд, так же как и прочие, находившиеся в лагере, был занят весь день, и ему почти не удавалось видеться с Виолеттой. Она же, со своей стороны, старалась как можно успокоить бедную Нуну, почти отчаявшуюся увидеть Бернетта.

Реджинальд пытался добыть известия, что делается вокруг, посылая разведчиков по всем направлениям. Но приносимые ими сведения имели все более и более тревожный характер. В Каунпоре, в Дели и во многих других городах происходила страшная резня. В Лукнове туземцы настойчиво осаждали небольшой отряд европейцев и высказывали общее мнение о том, что английскому господству в Индии наступил конец.

– Так пусть же туземцы узнают теперь, из какого материала сделаны англичане, – заметил полковник Росс. – Когда на помощь явятся европейские полки, то у них сложится совсем другое мнение.

Его спокойный характер и хорошее настроение ободряли соотечественников и значительно способствовали сохранению верности среди туземцев. В настоящий момент им нечего было особенно опасаться нападения, так как разведчики доносили, что значительные силы бунтовщиков занимали Дели или же стягивались вокруг Каунпора и Лукнова. Однако же и в других местах их было достаточно, чтобы казаться грозной силой.

Между тем в их небольшом кружке все было мирно. Реджинальд никому не рассказывал о поведении капитана Хоксфорда, но офицер с трудом скрывал свою ненависть к нему и пользовался всяким случаем, чтобы делать о нем неприятные замечания, в особенности в присутствии Виолетты и полковника Росса, хотя замечания эти были такого рода, что Реджинальд мог даже не обращать на них внимания. Впрочем, ему известно было, как относилась Виолетта к капитану Хоксфорду, и он полагал, что отец ее также не лучшего о нем мнения.

Дело в том, что капитан Хоксфорд почти был уверен, что Реджинальд оставил в Аллахапуре шкатулку с ценными документами, и капитан не без основания думал, что ее не вернуть. Поэтому Хоксфорд с трудом мог скрыть свою радость, когда было получено известие о том, что дворец разграблен чернью и сожжен до основания. Реджинальд услышал это известие и содрогнулся, хотя и старался скрыть свои чувства.

– Этого-то я и опасался, – сказал он Виолетте. – Теперь моя единственная надежда – завоевать себе мечом славу и состояние, и я попытаюсь совершить это для вас или же погибну в своей попытке. Что касается меня, то признаюсь, непродолжительный опыт убедил меня, что богатство и пышность не доставляют мне никакого удовольствия, и я скорее предпочел бы жить спокойно в Англии, посвятив себя добрым делам, насколько это было бы в моих силах, чем заставить себя снова играть роль восточного правителя.

– Поверьте мне, Реджинальд, что я скорее готова разделять с вами скромную жизнь, чем сделаться невестой богатейшего дворянина, – сказала Виолетта, нежно смотря на него.

Чего же большего мог желать Реджинальд?

– Я полагаю, моя дорогая, что желания наши осуществятся и что велениями небес мы должны благополучно возвратиться в старую Англию, – ответил он.

Реджинальд подумал о судьбе бедной Фесфул. Это несчастное животное, запертое в своей конуре, должно было погибнуть мучительной смертью в пламени. Он гораздо менее печалился о потере всех своих сокровищ, нежели о гибели его странной любимицы, столь ласковой к нему, несмотря на ее дикую натуру, столь привязанной к нему и оказавшей ему столько существенных услуг.

«Известие о ее гибели разобьет нежное сердце честного Дика, если он узнает об этом, – сказал про себя Реджинальд. – А мне хотелось бы также, чтобы Дик возвратился ко мне. Но я боюсь, что ему придется преодолеть множество препятствий, чтобы пробраться сюда, и я почти уверен, что он не станет пытаться попасть в лагерь».

После всего этого капитан Хоксфорд стал уже настойчивее и вел себя даже оскорбительно, но при этом он держался в отдалении, и Реджинальд, даже если бы желал, не мог при тех обстоятельствах, в которые они были поставлены, найти достаточной причины вызвать ссору с ним.

Хотя Реджинальд, по необходимости, принял на себя звание вождя туземцев, но он исполнял обязанности наравне с английскими офицерами и чередовался с ними в обходе передовых постов и часовых. В лагере соблюдался строжайший дозор, так как в Аллахапуре очень хорошо знали об их положении, и казалось более чем вероятным, что скоро на них нападут.

Однажды ночью Реджинальд был в обходе. Луна ярко светила, и он подошел к одному английскому часовому, стоявшему на передовом посту. Он остановился на мгновение, чтобы полюбоваться воинственным видом солдата, стоявшего с ружьем в руках безмолвно и неподвижно, как статуя. Он собрался что-то сказать, как вдруг заметил, что какая-то съежившаяся фигура крадется в высокой траве, совершенно скрывающей ее от солдата. Это был тигр, готовившийся, по-видимому, броситься на часового. Реджинальд вынул из-за пояса пистолет и собирался взвести курок, шепнув в то же время часовому быть настороже, когда зверь, вместо того чтобы прыгнуть на человека, подбежал к нему с ворчанием, совершенно непохожим на обычное рычание тигра. Он тотчас же узнал Фесфул, которая отыскала его. Реджинальд едва успел крикнуть часовому, взявшему ружье на прицел, чтобы он не стрелял, так как еще одно мгновение – и Фесфул была бы мертва. Она мяукала и ласкалась подле своего господина и всячески выражала радость, что снова видит его, хотя он и подозревал, что она подкрадывалась к часовому с не очень миролюбивыми намерениями. Когда он стал гладить ее по голове и по шее, рука его ощутила цепочку, и он, к своему удивлению и великой радости, нашел, что к этой цепочке прикреплена шкатулка, которую он считал погибшей.

Реджинальд, окончив обход в сопровождении Фесфул, возвратился в форт, чтобы рассмотреть свое сокровище и убедиться – все ли в целости. При свете лампы, горевшей в его хижине, он мог заметить, насколько Фесфул похудела. Зная что, побуждаемая голодом, она может быть опасной для кого-нибудь из его товарищей, он немедленно же послал туземца принести кусок баранины, чтобы удовлетворить ее раздраженный аппетит. Вместе с тем он нетерпеливо отпер шкатулку, ключ от которой находился при нем. Бумаги оказались в целости, и на дне шкатулки он нашел новую бумагу; она была на хинди, в ней сказано было, что тот, кому она попадется, должен доставить шкатулку Реджинальду, за что обещана хорошая награда.

Кроме того, в записке было подробно изложено, как ее автор спас шкатулку из горящего дворца; он высказывал видимое внимание к Реджинальду и уверял, что многие питают к нему то же чувство, но вместе с тем предостерегал его от возвращения в город. Хотя бумага и не была подписана, но Реджинальд сразу же узнал, что она от его христианского друга, Дгунна Синга. К письму была сделана приписка мелким почерком для того, чтобы ее, в случае чего, не мог заметить обыкновенный читатель. В приписке говорилось, что автор письма спас Фесфул из дворца и держал ее у себя дома. «Теперь же время наступило, – заключил он. – Всякому хорошо известно, где вы находитесь, и экспедиция из конницы и пехоты с несколькими орудиями готовится выступить, чтобы напасть на вас. Но, зная мужество ваших товарищей, я уверен в том, что вы в силах будете защищаться, и как только я узнаю, нет ли в окрестностях ваших друзей, то извещу их о положении и буду настоятельно просить явиться к вам на помощь».

Хотя Реджинальд готов был бы ждать до утра, чтобы сообщить полковнику Россу, каким чудесным способом разыскалась его шкатулка, но он считал слишком важным полученное им предостережение насчет задуманного нападения. Он не стал терять ни минуты. Оставив шкатулку на этот раз под охраной Фесфул, будучи вполне убежден в том, что никто не осмелится войти, – он поспешил на квартиру полковника Росса. Реджинальд рассказал ему в нескольких словах о случившемся и передал важные известия. Полковник, горячо поздравив его со спасением документов, принялся тотчас же соображать, каким образом было бы лучше отразить ожидаемое нападение.

– Будь у нас достаточный запас пороху, – сказал полковник, – мы могли бы продержаться столько времени, сколько неприятель вздумал бы держать нас в осаде, и если бы он встретил сильное сопротивление, то потерял бы вскоре терпение и двинулся далее, чтобы напасть на места, защищенные слабее. Но если только враг будет настойчив, то недостаток боевых припасов окажется для нас гибельным. Тогда нам останется одно только – сделать отчаянную вылазку и захватить орудия и зарядные ящики.

На форт могло быть ежеминутно сделано нападение, потому что – так как в бумаге, принесенной Фесфул, не было обозначено число – трудно было сказать, как долго находилась она в дороге. По изморенному виду тигрицы Реджинальд полагал, что она заблудилась, иначе она стала бы искать его в месте, где квартировали войска.

После того как отданы были необходимые приказания и сменили Реджинальда, он возвратился в свою хижину, чтобы заснуть с сердцем более легким, нежели в предшествовавшие дни.

Глава XI

Рано утром на другой день Реджинальд уже был у полковника Росса. В столовой его встретила Виолетта. Отец не говорил ей ничего о случившемся; таким образом, Реджинальд первый сообщил ей утешительное известие.

– Очень рада, что все так устроилось, – ответила она, когда он взял ее за руку, – и спасение ваших документов даст нам уверенность, что мы в силах перенести все трудности и опасности. Я никогда не отчаивалась и возлагала все доверие свое на любовь и милосердие Божие. Все повеления Его ведут к благу, хотя я и недоумеваю, зачем дозволено было погибнуть такой жалкой смертью стольким несчастным нашим соотечественникам. Быть может, Богу угодно было дать этим путем внушительный пример оставшимся в живых и напомнить нам, что наше правительство управляло этой страной не так, как следовало бы христианскому народу, или не принимало действительных мер для распространения слова Божия среди темного народа.

– Я сам об этом часто думал, – сказал Реджинальд, – и собирался несколько раз исполнить эту мысль, пока не случилось восстание; но если в моих руках снова будет власть, я попытаюсь ее исполнить.

– А если мы не в состоянии будем тогда сделать это сами, – сказала Виолетта, – мы окажем поддержку миссионерам, готовым рисковать жизнью среди язычников для того, чтобы принести им Святое благовестие. И мы обязаны сделать все, что только в нашей власти, – при тех средствах, которые будут в нашем распоряжении.

Ни Реджинальд, ни Виолетта не позабыли этого разговора.

Дни шли за днями, но не было никаких известий о приближении бунтовщиков, так что многие в форте стали даже думать, что неприятель вовсе не появится. Некоторые предлагали покинуть форт, пробраться к Гангу и спуститься по реке до ближайшего поста, занятого англичанами. Но полковник Росс решительно воспротивился такому плану. По полученным им сведениям он знал, что вся страна кишит бунтовщиками, и они, несомненно, наткнулись бы на них. Таким образом, мысль эту оставили и все старания направили на усиление укрепления.

Капитан Хоксфорд по-прежнему выказывал Реджинальду свои враждебные чувства. Знал ли он или нет о находке шкатулки – того сказать нельзя; но, нисколько не обескураженный равнодушием, чтобы не сказать – отвращением к нему Виолетты, он все-таки продолжал, при каждом удобном случае, ухаживать за ней, точно он еще надеялся заменить Реджинальда. Такое поведение капитана Хоксфорда могло только оскорблять ее; но она очень хорошо понимала, как важно было в настоящее время не возбуждать никаких враждебных чувств среди немногих офицеров, окружавших ее отца, поэтому она и не жаловалась ему; при других же условиях она поступила бы совершенно иначе.

Наконец один из разведчиков, отправившись переодетым по направлению к городу, прибежал с известием, что значительный отряд движется к северу с намерением, вероятно, атаковать форт. Приближения этого отряда можно ожидать до полудня следующего дня. Ввиду этого преданные туземцы, которых успели тем временем хорошо обучить, были призваны в форт вместе с их женами и детьми, а равно и те из жителей, дома которых находились в открытых местах, а потому могли быть уничтожены неприятелем. В форте собрали достаточно провизии, так что голода опасаться было нечего. Одно только, что вызывало заботу, – это недостаток боевых припасов; поэтому отдано было приказание – не тратить напрасно ни одного выстрела.

День прошел, и неприятель не показывался. Однако же ночью все были настороже, так как было весьма вероятно, что бунтовщики в надежде, что об их приближении ничего не известно, сделают неожиданное нападение.

Уже рассвело, но все по-прежнему было спокойно. Когда же взошло солнце, то один из офицеров, взобравшись на обсервационный пункт, находившийся на одной из ближайших высот, заметил в подзорную трубу в отдалении сверкающее оружие сильного отряда. Он поспешно спустился вниз, чтобы сообщить об этом. В скором времени заметили отряд кавалерии и значительное количество пехотинцев. Ясно было, что неприятель знал, насколько форт укреплен, и поэтому рассчитывал овладеть им только с помощью превосходства в силе. Неустрашимый гарнизон приготовился к обороне форта. Женщин поместили в дальней части форта, позади скал, чтобы защитить от выстрелов. Лошадей также поставили в возможно безопасном месте.

Неприятель, полагаясь на свою численность, смело наступал, останавливаясь на короткое время, чтобы выровнять свои ряды и затем немедленно же открыть по форту сильный огонь. Гарнизон бодро отвечал на выстрелы, и артиллеристы проворно управлялись с обоими орудиями. По-видимому, неприятель рассчитывал овладеть фортом штурмом, но жаркий прием принудил его оставить это намерение; а вред, нанесенный двумя орудиями форта, был настолько велик, что неприятель отступил, и огонь с обеих сторон прекратился.

Охотно бы полковник Росс берег свои боевые припасы, но будь с самого начала слабый огонь, это заставило бы неприятеля действовать решительнее. Несколько человек гарнизона было убито и ранено, но не пал ни один офицер. Как только обстоятельства позволили, Реджинальд поспешил к Виолетте известить, что все благополучно. Услышав, что в гарнизоне есть раненые, Виолетта и другие женщины стали просить дозволить им помогать доктору Грегему в уходе за больными; но Реджинальд воспротивился, говоря, что пока доктор может справиться один, но что он немедленно воспользуется их услугами, если он и его ассистент слишком устанут.

На следующий день неприятель возобновил огонь и к вечеру снова отступил. Так продолжалось в течение нескольких дней подряд, и, к сожалению, число убитых и раненых в гарнизоне с каждым днем увеличивалось. К счастью, полковник Росс и Реджинальд оставались нетронутыми, равно как майор Молони и капитан Хоксфорд. Однако же несколько офицеров получили более или менее сильные раны; двое из них были убиты, также как и три европейских солдата, состоявших при орудиях. Туземцы были исполнены мужества и верности, несмотря на то что многие были убиты. Но боевые припасы с каждым днем все уменьшались, и полковник знал очень хорошо, что вскоре, если будет поддерживаться такой же огонь, они совершенно истощатся. Издали видно было, как аллахапурские артиллеристы работали у своих орудий – высокие мужчины с обнаженной грудью и руками, в богато украшенных тюрбанах на головах, в широких шароварах с длинными тульварами на боку. Их выстрелы производили незначительное действие на прочно построенные заграждения. На огонь их отвечали выстрелами из форта; не умолкавшие ружья Энфилда редко когда не попадали в цель. Было произведено несколько смелых вылазок, причем одно неприятельское орудие заклепано, другое взято в плен, но по пути застряло в глубокой колее и его пришлось бросить. Но и оба орудия форта сделались почти негодными от постоянной работы, и вскоре из них вовсе нельзя было бы стрелять.

Однажды неприятель возымел, по-видимому, более решительное намерение, чем в предшествовавшие дни, овладеть фортом, как вдруг раздался очень сильный выстрел. Оказалось, что одно из орудий на форте разорвало, причем трех артиллеристов убило и нескольких ранило.

– Мы должны овладеть их орудиями и боевыми припасами взамен наших, – воскликнул полковник Росс, узнав, что разорвало орудие.

– Я попытаюсь исполнить это, – сказал Реджинальд. – Кто готов идти за мной?

Недостатка в охотниках не было.

– Стойте! – крикнул полковник. – Сперва надобно обсудить, как произвести эту попытку.

Несмотря на присутствие неприятеля вблизи самого форта, разведчики успевали не только ночью, но иногда и днем пробираться к нему и приносить известия. Пока обсуждался план вылазки, к офицерам подошел верный совар, держа в руке небольшой лоскуток бумаги, который он пронес, тщательно запрятав его в свое платье. На бумажке было написано вкратце следующее:

«Я здесь близко и знаю, в каком вы положении. Я намерен атаковать неприятеля 5 июля с восходом солнца. Приготовьтесь действовать сообща, и если у вас достаточные силы, то сделайте вылазку, и наша победа обеспечена. Дели взят. Лукнов еще держится.

Бернетт».

Это неожиданно полученное известие вновь вселило мужество в сердца. Само собой разумеется, что предположенное нападение Бернетта и вылазка из форта сохранялись в глубочайшей тайне. Известие, что друг его жив и стоит еще во главе верного ему отряда, несказанно обрадовало Реджинальда и воскресило его надежды. Он жаждал сообщить счастливую новость Нуне и Виолетте. Но времени терять было нельзя, и он успел лишь написать им одну строчку, пожелав им быть спокойными и сообщая о том, что Бернетт жив и здоров.

Немного потребовалось времени, чтобы решить, как лучше устроить вылазку. Реджинальд взялся предводительствовать всей кавалерией, которая должна была двинуться в обход с задней стороны форта, так чтобы можно было скрыть ее приближение до самого момента нападения на орудия. В то же самое время отряд пехоты должен быть наготове, чтобы броситься заклепывать часть орудий, а другие увозить за линию. План этот должен быть приведен в исполнение после того, как кавалерия, выдвинувшись из форта, соединится с силами Бернетта; тогда уже кавалерия будет прикрывать пехоту, возвращающуюся в форт со взятыми ею орудиями, или же станет преследовать неприятеля, в случае если он обратится в бегство. Предприятие было рискованное, приняв в соображение значительные силы неприятеля; но всякий знал, что иначе поступать было нельзя и нерешительность могла кончиться очень плохо.

Реджинальд со своими бравыми товарищами поспешил приготовить лошадей. Проходя мимо помещений, занятых женщинами, по пути к дальней части форта, он увидел Виолетту с Нуной и госпожой Молони; они уже встали, направляясь к госпитальным шатрам. Реджинальд не мог удержаться, чтобы не остановиться на минуту и не попрощаться с Виолеттой и со своей сестрой, быть может, навсегда. Погибни он и его мужественные друзья – какая должна постигнуть их страшная участь! Но он постарался тотчас же прогнать эту мысль.

– Всемогущий сохранит нас, мои дорогие, – проговорил он, целуя свою сестру и Виолетту. – Я принес счастливое для всех нас известие. Тот, о котором сердце ваше так долго страдало, избегнул всякой опасности и находится близко от нас, и я надеюсь вскоре свидеться с ним и с торжеством возвратиться в форт. Трусы-бунтовщики не осмелятся противиться нам. Если мы нападем на них в открытой местности, то они разлетятся как пыль, поднятая ветром. Хотя Бернетт и не сообщал нам, как велики находящиеся с ним силы, но я надеюсь, что их будет достаточно, чтобы нам достигнуть победы и не дать неприятелю соединиться.

Они обменялись еще несколькими словами, и Реджинальд ушел. Люди поспешно оседлали коней; затем каждый внимательно осмотрел свое оружие.

Реджинальд был поражен, увидев капитана Хоксфорда в числе офицеров, вызвавшихся сопровождать его.

– А я не знал, что и вы отправляетесь с нами, – не мог не заметить ему Реджинальд.

– Меня отпустил полковник. И я желаю воспользоваться сегодня утром случаем доказать, кто из нас лучше владеет саблей, – каким-то особенным тоном ответил капитан Хоксфорд. – Мы долго были соперниками, и я намерен так или иначе покончить дело раньше, чем кончится сегодняшний день, – проворчал он.

– Я полагаюсь на вашу храбрость и думаю, что вы отличный рубака, – ответил Реджинальд, не расслышавший последних его слов.

Через несколько минут все было готово; было отдано приказание выступать; все люди вскочили в седла, твердо уселись на своих лошадях и в полной тишине выехали из форта во главе с Реджинальдом. Между тем пехота, назначенная атаковать орудия, стояла наготове в ожидании сигнала. Когда Реджинальд подымет саблю кверху, тогда пехота должна выскочить из окопов и броситься на неприятеля. Неприятельские орудия уже выстрелили, и в ответ им последовал обычный выстрел с форта.

С напряженным вниманием следили из форта за движением кавалерии. Отряд остановился у последнего пункта, скрывавшего их пока от глаз неприятеля. Отсюда Реджинальд мог окинуть взглядом равнину. На востоке заалела заря. Реджинальд подождал, пока над горизонтом медленно выплыл верхний край солнца. Передав команду задним рядам, он вонзил свои шпоры в бока лошади. Затем, повернувшись лицом к форту, он взмахнул над головой саблей и бросился вперед. За ним другие кавалеристы. В то же время, повинуясь данному им сигналу, тесными рядами выступила пехота. Пробежав небольшое расстояние, пехота остановилась и дала залп по артиллеристам, уже смешавшимся при неожиданном появлении вблизи орудий конницы Реджинальда. Пришпоривая своего коня, он бросил взгляд на поляну и, к великому удовольствию, увидел отряд кавалерии, выезжающей из-за леса под предводительством офицера, в котором он сразу же узнал Бернетта. Отряд с быстротой ветра мчался на неприятеля. Крикнув своим людям, что спешит подкрепление, Реджинальд бросился вперед. Вылазка была столь неожиданна, что неприятеля застигли врасплох; ружья пехоты были составлены в козлы, а кавалерийские лошади привязаны к пикетам, в то время как люди расположились в некотором отдалении. Но пока шла атака на орудия, неприятельская кавалерия успела вскочить на лошадей. Тем временем Реджинальд и Бернетт соединились и увидели готовый их встретить сильный неприятельский отряд.

– Мы должны драться, несмотря на превосходство их сил, – крикнул Бернетт, и они вместе с Реджинальдом, оставив пехоте провожать орудия до форта, бросились со своей кавалерией навстречу неприятелю, который, заехав в обход, пытался отбить орудия.

Часть неприятельской кавалерии успела изрубить нескольких храбрецов, заклепывавших орудия, когда на них наскочила кавалерия Реджинальда и Бернетта. Произошло жестокое столкновение: лязгали сабли, и воздух оглашался неистовыми криками. Казалось, ни одна сторона не желает уступить. Но постепенно неприятельскую кавалерию стали оттеснять назад.

Реджинальд заметил, как капитан Хоксфорд жестоко рубился с туземным офицером, в то время как сам он только что напал также на туземного офицера и свалил его с лошади. Вдруг позади себя услышал он громкий крик. Обернувшись, он увидел капитана с занесенной над ним саблей, готового, по-видимому, изрубить его. Защищаться было невозможно, так как на него готов был напасть новый враг – туземный вождь. В следующее мгновение он увидел Фесфул, которая незаметно для него неотступно следовала за ним; она бросилась на шею капитана Хоксфорда.

Одно только мгновение, и в следующий же момент ему пришлось вступить в смертельный бой с напавшим на него могущественным вождем, очень хорошо ему известным и считавшимся одним из лучших рубак в стране. В пылу боя Реджинальд несколько отделился от своих людей, и теперь ему оставалось положиться только на свою ловкость и мужество. В течение нескольких секунд он сдерживал неприятеля. Но одно неудачное парирование могло быть для него роковым, если бы Фесфул не бросилась на выручку и, сделав прыжок на вождя, не стащила его на землю.

Гибель одного из главных предводителей обескуражила неприятеля, и, настойчиво теснимая хорошо дисциплинированной кавалерией Бернетта, вся неприятельская конница повернула кругом и помчалась прочь. Для Бернетта и Реджинальда было бы лучше не преследовать неприятеля так далеко, потому что тем временем собравшаяся пехота произвела яростное нападение на отряд, овладевший орудиями, и хотя нападение было отражено, но неприятелю удалось отбить два орудия. Однако англичане успели захватить их боевые припасы и зарядные ящики.

Наконец Бернетт и Реджинальд, оставив преследование, повернули к форту и успели отбить еще одно орудие. Пехота, несмотря на поспешное отступление, представляла собой слишком грозный отряд для того, чтобы они могли надеяться удачно прорвать ее ряды и окончательно обратить в бегство. Поэтому они удовольствовались маневрированием около отступавшего неприятеля и сдерживали его до тех пор, пока орудия и боевые припасы благополучно не достигли форта.

Преследуя неприятеля, Реджинальд и Бернетт отдалились на значительное расстояние от лагеря. Многие из их людей были убиты, другие же были тяжело ранены и с трудом держались на лошадях. Поэтому Реджинальд и Бернетт вынуждены были умерить свой пыл, хотя в форте нетерпеливо ждали их благополучного возвращения. И они медленно двинулись назад, наблюдая при этом за движением неприятеля на случай, если бы он, воодушевившись их отступлением, снова бросился в атаку. Однако разбитый неприятель не имел, по-видимому, подобного намерения и продолжал свое отступление к Аллахапуру. Очень вероятно, что до бунтовщиков дошли известия об успехах английских войск, и под влиянием этого они оставили всякие надежды на возможность изгнать ферингов из страны.

Когда Реджинальд и Бернетт прибыли к месту, где шел самый жаркий бой, увидели, сколько погибло людей. Реджинальд слез с коня для того, чтобы удостовериться, нет ли среди оставшихся на поле битвы живых.

В этот момент Фесфул подбежала к нему и посмотрела в лицо с таким выражением, как бы ожидая от него похвалы за поведение ее во время битвы. Только теперь вспомнил он о том мгновенном взгляде, который бросил на него капитан Хоксфорд, замахиваясь на него саблей, и о том, как тигрица впилась ему в горло. Неужели этот жалкий человек, под влиянием неудачи и зависти, действительно хотел лишить его жизни? Если так, то он дорого за это поплатился. Сделав несколько шагов вперед, Реджинальд заметил труп Хоксфорда. Тут же подле валялась его голова, отрубленная острым тульваром. Рядом лежало несколько других трупов, также с отрубленными головами. Вероятно, кто-нибудь из неприятелей, проходя вдоль и поперек по этому месту, совершил столь варварский поступок. Из всех, кто лежал здесь, ни один не оказался живым.

Сев снова на коня, Реджинальд подъехал к Бернетту, также осматривавшему поле битвы, и они вместе направились обратно к форту.

Едва ли надобно описывать, с какой радостью они были встречены по возвращении в форт. Бедная Нуна сразу повеселела. Значительная партия туземцев была послана хоронить убитых, и враги вместе с друзьями легли в одной общей могиле.

Гарнизону предстояло еще испытать немало тревог в течение многих недель. Дороги, по которым можно было добраться до какой-нибудь английской провинции, были заняты неприятелем. В их распоряжении находились также многочисленные посты вдоль Ганга, и они могли серьезно препятствовать английским отрядам спуститься вниз по реке. Часто они оставались без известий по нескольку дней подряд. Затем до них доходили слухи о новых бедствиях, в правдивости которых они имели основание сомневаться. Вскоре они узнали о выручке Лукнова сэром Генри Гавелоком и сэром Джеймсом Аутремом. Но недели проходили за неделями, а они оставались в форте. Как-то в ноябре до них дошел слух о штурме Дели и о спасении женщин и детей из Лукнова. Несмотря, однако, на успех английских войск, бунтовщики не сложили оружия. Форт снова был осажден. Говорили, что неприятеля подбил на враждебные действия один из вождей в Аллахапуре, задумавший уничтожить молодого раджу. Но гарнизон был по-прежнему готов защищать форт до последних сил, несмотря на угрозу неприятеля – перерезать всех в случае сопротивления.

Провизии становилось недостаточно, а пополнялись запасы с большим трудом. Небольшое количество пороху, отбитого у неприятеля, давало им возможность продержаться еще некоторое время; но при настойчивости неприятеля гарнизон скоро вынужден был бы или проложить себе дорогу сквозь его ряды, или же сдаться, о чем в настоящее время невозможно было и думать. Разведчики приносили разноречивые сведения. Достоверно было только то, что, несмотря на успехи английских войск, неприятель все еще держался. Поэтому при большом количестве больных и раненых в высшей степени рискованной попыткой было бы пробраться до одного из городов, находившихся еще в руках англичан. К тому же в глазах Реджинальда большое значение имело еще одно соображение: он не покинул бы жителей этой деревни, выказавших ему такую преданность, зная очень хорошо, что бунтовщики из Аллахапура обрушатся на них со своей местью.

В течение нескольких дней гарнизон отдыхал. Полковник поддерживал бодрость среди людей, уверяя, что к ним придут на выручку и что поэтому необходимо терпеливо переносить лишения, которые предстоит испытать. Виолетта выказала себя настоящей героиней, будучи постоянно приветливой, ухаживая за больными и ранеными и подбадривая остальных дам. Нуна следовала ее примеру.

Испытания продолжались. До них дошли известия, способные поколебать самых стойких людей: на Аллахапур двигалось полчище в двадцать тысяч человек с намерением занять город; предварительно же бунтовщики угрожали взять форт и уничтожить его гарнизон.

Полковник Росс не скрывал полученного им известия.

– Мы должны по-прежнему держаться до тех пор, пока у нас будут боевые припасы. Когда же припасы выйдут, мы поместим наших женщин и больных в середину и попытаемся пробиться, – закончил он.

Все поклялись биться, пока будут в силах защищаться.

Прошло два дня, когда около полудня, в то время как горячий воздух сгущался на равнине, вдали показались синие и красные мундиры неприятельской кавалерии. Громадная орда приближалась. За кавалерией выступали колонны пехоты, а далее двигались многочисленные артиллерийские орудия. Бунтовщики намеревались, по-видимому, совершенно уничтожить форт. Урок, данный ими в Дели, Каунпоре и многих других местах, предостерегал англичан и их союзников о бесполезности всякой попытки вступать в переговоры. Так как форт уже устоял раз при своем незначительном гарнизоне, то теперь, когда имелось несколько артиллерийских орудий и в придачу явилась кавалерия Бернетта, было достаточно оснований рассчитывать на возможность устоять против упорнейшей неприятельской атаки. Но вот вопрос: хватит ли пороху? Полковник Росс рассчитал все по часам. Если, думал он, энергично не отвечать на огонь нападающих, то это поощрит неприятеля и произведет уныние среди преданных туземцев, когда они узнают, на какое короткое время имеется возможность оказывать сопротивление их кровожадным врагам.

Наконец неприятельские орудия приблизились к форту и открыли огонь, нисколько не заботясь о том, чтобы устроить окопы, и довольствуясь той защитой, какую представляла местность. Если бы орудия не имели для прикрытия такого многочисленного отряда кавалерии и пехоты, то, по словам Бернетта, ничего не было бы легче, как захватить их. Большая часть снарядов, так же как и прежде, падала в окопы, потому что энфильдские ружья препятствовали орудиям приблизиться настолько, чтобы наносить существенный вред. Следует припомнить, что тыл форта был защищен скалистыми высотами, на вершину которых не только невозможно было втащить даже самое небольшое орудие, но туда не мог бы взобраться и самый проворный горец. Таким образом, оставалось защищать только две стороны форта; долина же, расстилавшаяся слева, была открыта для обстрела со стороны форта, так что неприятельский отряд, который попытался бы подойти с этой стороны, был бы совершенно уничтожен.

Канонада продолжалась всю ночь, и ясно было видно, что неприятель намеревается штурмовать форт. Два орудия были выдвинуты на позицию с целью командовать долиной, куда неприятель пытался бы пробраться под прикрытием ночной темноты. Все были на своих постах. Огонь вдруг прекратился. Многим казалось, что неприятель собирается удалиться. Но это было лишь затишьем перед бурей. Прошло всего несколько секунд, и гарнизон увидел, что три густые колонны подвигаются к форту. Неприятель наступал в подавляющей массе, причем артиллеристы стреляли через головы колонн, в то время как английские орудия стали осыпать нападающих картечью, расстраивая неприятельские ряды, и произвели такое смятение в колонне, что ни один человек не успел подойти к форту. По временам наскакивала кавалерия, но вскоре вынуждена была удалиться.

Всю ночь шла битва, но неустрашимое мужество полковника Росса и его героев взяли верх, и когда наступило утро, неприятель стал удаляться со своими орудиями. Ушел ли он совсем или же снова вернется? Это было неясно. Казалось весьма вероятным, что подстрекаемый аллахапурскими бунтовщиками неприятель возобновит нападение.

Прошло еще два дня, в течение которых гарнизон имел время исправить укрепления. Снова на закате дня заметили приближение неприятеля, намеревавшегося, по-видимому, штурмовать форт в течение ночи. Часы шли за часами; каждый стоял на своем посту, но неприятель не подступал. Под утро полковник Росс, постоянно бывший настороже, предупредил офицеров, чтобы они по-прежнему были бдительны и ежеминутно готовились отразить нападение.

Он был прав. Еще было темно, когда головы нескольких колонн стали выступать из мрака и находились уже у самого форта. Как только неприятель убедился, что он замечен, из рядов его раздались дикие крики и возгласы. Но по-прежнему он был встречен дождем картечи и метко направленным ружейным огнем, быстро оттеснившими тех, кто не был убит, за исключением одной кучки отчаянных фанатиков, пытавшихся было пробраться сквозь окопы. Некоторым из них это удалось – они были изрублены, другие же застрелены в ровиках, и ни один не спасся. Гарнизон едва имел время передохнуть, как повторилась новая атака, отбитая так же успешно, как и первая.

– Как долго можем мы продержаться? – спросил Реджинальд полковника Росса.

– Еще такая же атака – и у нас больше не хватит пороху. Тогда нам останется только одно – покинуть форт, потому что дольше держаться невозможно, – отвечал полковник.

Прошел день. Нетерпеливо ждали возвращения разведчиков, посланных на холмы высматривать, не видать ли приближающихся англичан. Их летучие колонны, по слухам, гнали перед собой неприятеля, но их не было нигде видно. Полковник все еще продолжал поддерживать дух своих подчиненных, и офицеры, следуя его примеру, старались изо всех сил воодушевлять солдат к отражению предстоящей новой атаки. Сторожевая служба была усилена, так как полагали, что если неприятель снова сделает попытку напасть на форт, то он произведет ее ночью.

Гарнизон не ошибся. Прошло еще два дня, и часовые вновь завидели колонны. Войска бросились к ружьям, артиллеристы – к орудиям.

Реджинальд и Бернетт отправились наведаться к Виолетте и Нуне. Они с надеждой толковали о будущем и все выразили желание, как только успокоится восстание, покинуть Индию и поселиться в Англии.

– О, это, должно быть, счастливая страна, – вскричала Нуна, – в которой нет ни войны, ни распрей, где богатые не угнетают бедных, где последние счастливы и довольны и все живут в мире друг с другом!

– Опасаюсь, – с улыбкой сказал Бернетт, – что картина, нарисованная вами, верна только отчасти. Англия имеет множество преимуществ перед этой страной, и я надеюсь вскоре отвезти вас туда; но мне стыдно сознаться, что англичане спорят и ссорятся между собой не менее других народов, только они не прибегают к оружию при каждом случае. Не думайте, чтобы вы нашли рай в Англии.

Неохотно оба приятеля пожелали, наконец, спокойной ночи дамам и возвратились к своим постам на батареи. Едва только они стали по местам, как дан был сигнал о приближении неприятеля, и господствовавшая до сих пор в форте тишина была неожиданно прервана громкими выстрелами из орудий, посылавших картечные заряды и распространявших смерть в рядах наступавших колонн. Вместе с тем началась ружейная пальба, и теперь неприятель, видя новую свою неудачу овладеть фортом, стал отвечать на выстрелы. По мере того как стреляли орудие за орудием, полковник Росс сознавал, что запас пороха исчезал. Если неприятель уйдет, то они продержатся; но он может быть настойчивым, и тогда, увидев, что орудия не отвечают на выстрелы, по всей вероятности, бросится на штурм.

Наконец он послал за Бернеттом и Реджинальдом.

– Друзья мои, – сказал он совершенно спокойным тоном, – если через полчаса неприятель не будет разбит, мы должны будем пробиться сквозь него или же возложить надежду на то, что можем защищать свою позицию с помощью сабель и штыков.

Бернетт предложил сделать вылазку со своей кавалерией в надежде произвести панику неожиданностью нападения. Но полковник Росс его отговорил. По его мнению, вылазка вряд ли произведет существенное действие и только ослабит их силы вследствие потери нескольких людей.

Быстро прошли последние полчаса, и в тот самый момент, когда узнали, что выпущен последний заряд пороху, раздался крик: «Бегут, бегут!» Бернетт немедленно же приказал своему горнисту протрубить: «На коней», – и менее нежели чрез две минуты все люди его были верхом, и, следуя за своим начальником, бросились преследовать отступавшего неприятеля. Как только отправилась погоня, полковник Росс приказал приготовить всех, какие только были в форте, вьючных животных для перевозки больных и раненых. Лошадей оставили для дам, которых предупредили о предстоящем выступлении, и они скоро приготовились в путь. Ни малейшего опасения или страха не было выказано при этом. Весь отряд быстро построился в плотную колонну. Впереди расположилась кавалерия Реджинальда, окружавшая дам; за ней – обученные строю деревенские жители и при них раненые; по флангам стали английские солдаты и гвардия Реджинальда, а в арьергарде расположились остальные туземные войска.

Как только разведчики возвратились с удовлетворительным известием о том, что видели удалявшегося неприятеля, отдано было приказание – выступать, и маленькая армия, заклепав предварительно все орудия в форте, двинулась в опасный поход. Бесшумно шли они вперед, чтобы их не открыли неприятельские разведчики или же чтобы жители соседних деревень, мимо которых они будут проходить, не донесли об их движении.

К счастью, неприятель производил свои атаки обыкновенно с наступлением ночи, так что отступающий отряд имел преимущество на несколько часов, в течение которых он мог бы уйти так далеко, что за ним не успели бы проследить. Они прошли всю ночь, и когда уже солнце взошло, сделан был привал. Разведчики сообщили, что вблизи врага не видать, и таким образом они могли простоять на месте несколько часов, после чего, значительно подкрепившись, они снова двинулись. Полковник Росс очень хорошо понимал, что отряд его не может успешно бороться со сколько-нибудь значительными силами; но он надеялся, что, избегая тех мест, где могут сосредоточиться бунтовщики, и двигаясь главным образом ночью, они пройдут благополучно.

Виолетта, будучи хорошей наездницей, отлично переносила быструю езду, и даже Нуна, а равно и другие дамы держали себя бодро и не жаловались на усталость. Больше всего страдали несчастные раненые, хотя они и предпочитали качку, которую им приходилось выносить на спинах животных, чем остаться на попечении туземцев.

На второй день похода, перед вечером, совар, посланный вперед разведчиком, поразил их известием о том, что неприятель проведал об отступлении отряда и идет за ним со значительными силами, угрожая полным уничтожением. Узнав об этом, полковник Росс решил, что следует продолжать путь, чтобы уйти от неприятеля как можно дальше, а затем остановиться и принять бой в таком месте, которое представляло бы сильную позицию и внушало бы надежду оказать сколько-нибудь действенное сопротивление. И отряд снова двинулся в путь. Но тщетно полковник высматривал пункт, удобный для остановки. Разведчики их прибежали из арьергарда с известием, что неприятель уже очень близко. Несомненно, что бунтовщики, горя желанием отомстить за понесенное ими поражение, немедленно же атакуют их. Полковник очень обрадовался, когда смог найти для остановки поляну, с одной стороны которой протекал широкий и глубокий ручей, а с другой она примыкала к густым джунглям, в которые не могла бы проникнуть ни неприятельская кавалерия, ни артиллерия. Поэтому он здесь и остановился. Пехота расположилась в центре, а кавалерия по флангам, готовая атаковать неприятельские орудия, если бы таковые были при них.

Тихо ждал небольшой отряд нападения. Когда отряд врага подошел на расстояние выстрела, полковник Росс приказал открыть огонь; в то же время, по заранее условленному сигналу, Реджинальд и Бернетт, став во главе кавалерии, произвели отчаянную атаку. Немало людей пало с обеих сторон, но неприятель, полагаясь на свою численность и зная слабость противников, отказывался отступить. Месяц светил довольно ярко, так что сражающиеся могли продолжать битву, и Реджинальд не мог без страха подумать о том, что, несмотря на все их усилия, они должны быть разбиты. Снова и снова водил он свою конницу в атаку, как вдруг до слуха его долетели звуки английских рожков. Но в этот самый момент пуля свалила его на землю. И он лежал среди убитых, не будучи в силах двинуться, а в это время кавалерия продолжала атаку. Вокруг него кипел жаркий бой. Затем он услышал тяжелый топот кавалерии и грохот артиллерии, сопровождаемый громом орудий, открывших огонь по отряду. Подняв голову, он увидел багровую полосу и блеск штыков, при лунном свете выступавших из джунглей. Неприятель также заметил это движение и встретил приближающихся ружейными выстрелами. Но не прошло мгновения, как со стороны прибывших англичан раздался залп и солдаты, бросившись вперед, рассеяли их как пыль по ветру. Реджинальд ничего больше не видел. Голова его опустилась, и он лежал, подобно глыбам земли, окружавшим его.

Английским войскам пришлось совершить довольно трудный переход, они должны были торопиться, чтобы поспеть вовремя.

Когда подошла остальная часть английской колонны, то раскинуты были палатки. Кавалерия же преследовала убегавшего неприятеля и рубила всякого, кого настигала, никого не щадя.

Наступил рассвет. Часовой, стоя на посту, заметил в отдалении очертания какого-то большого зверя, лежавшего на земле; вглядевшись пристальнее, он увидел, что это был тигр.

– Страшный зверь ест убитых! – воскликнул он. – Если бы только не было запрещено стрелять, то я бы его угостил.

В это самое время мимо проехал на небольшой деревенской лошадке человек, которого по его наружному виду можно было бы назвать «морским кавалеристом». На боку у него была привязана длинная сабля, через плечо висела сумка, и за пояс заткнута пара пистолетов; ноги были обуты в высокие сапоги, на голове торчала широкополая морская шляпа, и он одет был в просторную матроску. Все это вместе придавало ему довольно причудливый вид.

– Что это вы говорите, приятель? – спросил он.

Часовой указал на зверя, лежавшего впереди его.

– Хотя я не должен стрелять, – сказал он, – но вы можете пустить ему пулю в голову.

– Этого-то я и не могу сделать, – ответил матрос, который был не кто иной, как приятель наш Дик Суддичум. – У этого зверя гораздо больше разума, нежели у человека. Я полагаю, что почтеннейший господин мой, за которым она следовала в течение нескольких месяцев и жизнь которого она не раз спасала, находится недалеко отсюда. Подержите-ка мою лошадь, а я пойду да посмотрю кругом. Если только я не ошибаюсь, то мне следовало бы кликнуть кого-нибудь на помощь.

Сказав это, Дик спрыгнул с коня и торопливо пошел вперед, осторожно обходя трупы, которыми была усеяна земля. Он не ошибся. Фесфул, несмотря на его странный костюм, издала приветливый крик и бросилась к нему навстречу. Тут же, как он и ожидал, лежал его господин.

– О господин Реджинальд, о мой лорд! Скажите, живы ли вы? – воскликнул Дик и бросился на землю, где лежал Реджинальд. – Да-да, в нем еще есть жизнь! – вскричал он. И, крикнув часовому, чтобы тот позвал кого-нибудь на помощь, он поднял на руки своего господина и понес его к лагерю.

Реджинальда вскоре отнесли в одну из ближайших санитарных палаток, и доктор осмотрел его раны. Дик стоял подле, нетерпеливо ожидая услышать мнение врача.

– Раны довольно серьезные, но они не угрожают его жизни, – сказал доктор. – Он в обмороке от потери крови, но его можно привести в чувство.

– Благодарение Господу! – воскликнул Дик. – А то я не выдержал бы; думаю также, что и Фесфул не выдержала бы, и еще одна особа, если бы только его убили. Только постарайтесь, доктор, сделать все, что можно, чтобы привести его в чувство; я до конца моей жизни буду благословлять вас.

И благодаря заботам доктора Реджинальд пришел в себя. Он горячо благодарил Дика и выражал радость, что видит его, так как сильно опасался, чтобы его не убили бунтовщики. Затем он немедленно приказал отправить кого-нибудь к полковнику Россу, чтобы известить его и мисс Росс, что он жив. Вскоре к нему явился Бернетт. Быстро достали паланкин, чтобы отнести Реджинальда. Условлено было, что его вместе с дамами проведут до берегов Ганга, а оттуда они могут добраться до Калькутты. Дик, которому порядочно уже надоели треволнения военного времени, просил позволения сопровождать своего господина и присматривать за Фесфул, которая никого, кроме него, не станет слушать. С великим сожалением простился Реджинальд со своими верными индийскими друзьями, которых он усердно рекомендовал начальству за преданность англичанам; но вместе с тем он намерен был вознаградить их впоследствии, как только будет иметь возможность.

Полковник Росс, здоровье которого пошатнулось после всех вынесенных им испытаний, сопровождал дочь свою и Нуну в Калькутту, где они оставались до окончательного усмирения бунта; Бернетт также мог присоединиться к ним. Вскоре отпраздновали обе свадьбы, и молодые пары немедленно же привели в исполнение намерение свое отправиться в Англию. Само собой разумеется, что вместе с ними уехал также Дик, взяв Фесфул под свой надзор.

Прежде чем уехать из Калькутты, Виолетта просила нарисовать портрет благородного животного, столько раз спасавшего жизнь ее мужа, и убедила Реджинальда, чтобы он также сделал свой портрет в морском платье, в котором она увидела его в первый раз. Он признался, что гораздо более предпочитает этот костюм тем великолепным одеждам, которые вынужден был носить в короткое время своего властвования в Аллахапуре. Город этот вскоре был взят англичанами и, к великой радости Реджинальда, сделался вскоре, вместе с окружающей местностью, нераздельной частью английской Индии.

Грустно поведать о том, что бедная Фесфул не достигла берегов Англии. Оттого ли, как полагал Дик, что морской воздух был вреден для нее, или же оттого, что она не получала своей обычной порции мяса, только она стала хворать и постепенно угасала. В последний момент она не сводила глаз с Реджинальда; она хотела полизать его руку, но была не в силах и так издохла.

Шкуру ее сохранили, и Фесфул, точно живая, красуется во входной зале Гамертон-Кэстла. Реджинальду нетрудно было добиться, имея документы, прав на титул и имения. Помогая своим фермерам, он не позабыл своих верных друзей в Индии и сделался одним из самых усердных и щедрых помощников тех истинных воинов Христовых, которые идут сеять слово Божие в странах, погруженных во мрак невежества.

Л. Русселе

Заклинатель змей

Глава I

На берегах Ганга

Приближалось утро. Золотистое зарево охватило на востоке небо; еще немного, и знойное солнце Индии зальет землю своими горячими лучами. Одна за другой гасли звезды, и только созвездие Южного Креста горело по-прежнему ярко и, казалось, не хотело уступать место прекрасному светилу дня.

В чистом свежем воздухе стояла мертвая тишина. Даже в джунглях, где почти всю ночь напролет заунывно выли шакалы и раздавался отвратительный вой гиен, – тоже воцарилось безмолвие. Дикие обитатели джунглей торопились в свои логова, и быстрые тени их то тут, то там мелькали в густой поросли.

Тишь, глубокая, непробудная тишь наступает в Индии в момент почти мгновенного перехода от непроглядного ночного мрака к сиянию дня. Здесь нет алеющих зорь, нет сумерек; едва лишь первые лучи солнца скользнут по легким облакам – природа сразу оживает и жизнь закипает ключом.

Священная обезьяна лангур, прозванная браминами вестником солнца – чубдар-суриа, первой приветствует рождающееся светило протяжным гортанным «гу-гу». И тотчас, словно по волшебству, весь лес оглашается тысячами голосов, и солнце торжественно всплывает над горизонтом при звуках многоголосого концерта.

Но пока все еще было тихо. Ничто не нарушало безмолвия широкой, окутанной полумраком равнины. Пусто было кругом, и только по тропинке, лентой вьющейся вдоль правого берега Ганга, медленно брел старик, согнувшись под тяжестью двух больших корзин, свисавших по краям длинной, перекинутой через плечо бамбуковой палки.

Время от времени старик останавливался, снимал свою ношу и, выпрямившись, озабоченно глядел вдаль. Первые лучи утренней зари обливали каким-то фантастическим багровым светом бронзовое исхудавшее тело путника, едва прикрытое лохмотьями.

Старик этот был, без сомнения, странствующим нищим, а между тем, глядя на его строгое, выразительное лицо, с белой как снег бородой, его скорее можно было принять за жреца одной из таинственных сект, которых так много на обширном индийском полуострове.

Измученный долгой дорогой старик еле передвигал ноги; тяжелая ноша оттягивала ему плечи, и из его груди то и дело вырывался глухой стон. Медленно, шаг за шагом плелся бедняга по высокому берегу Ганга, как вдруг ему преградил дорогу глубокий овраг, на дне которого блестела вода и зеленели лотосы. Моста не было, дорога круто сворачивала и отходила далеко в сторону. Немного поодаль чуть заметная тропинка, спускавшаяся к самой воде, указывала, что в этом месте овраг можно было перейти вброд. Но путник наш остановился в нерешимости, поставил на землю корзины и, чуть не плача, воскликнул:

– О святая матерь Парвати[10], когда же я наконец доберусь до дома и дам старым костям покой. Со вчерашнего дня, лишь только зашло солнце, всю долгую ночь брел я по берегу священного Ганга; вот-вот опять взойдет солнышко, а мне все негде голову преклонить и отдохнуть с моими друзьями. На том месте, где дорога сворачивала в Каунпор, я встретил брамина – он молился перед изображением бога – покровителя дорог. Я подошел ближе и стал смиренно просить позволить мне погреться у жертвенного огня. Но не пожалел меня гордый брамин: «Поди прочь, нечистый натх![11] – крикнул он. – Твое присутствие оскверняет священное пламя». Я мог бы, конечно, проучить его как следует – недаром ведь я слыву за чародея, да пожалел его и побрел своей дорогой. И вот, когда наконец вдали завиднелось жилье, куда меня, наверное, пустили бы отдохнуть, проклятый овраг преградил мне дорогу. О Шива[12], вразуми своего раба, могу ли я довериться этим водам, где, может быть, притаился страшный крокодил!

Мольба его осталась без ответа. Сгорая от нетерпения добраться поскорее до гостеприимного крова, с трудом поднял путник корзины, спустился, опираясь на посох, в овраг и, призвав еще раз Шиву на помощь, храбро вошел в воду.

Ноги его глубоко уходили в илистое дно, длинные стебли лотосов мешали двигаться, хоть и с большим трудом он все-таки добрался до другого берега. Одной ногой он уже успел ступить на землю, как вдруг из воды вынырнул огромный крокодил. Широко раскрыв страшную пасть, он острыми зубами впился в ногу старика. Вскрикнул бедняга от боли и повалился на землю; далеко отлетели корзины, из них выпали змеи и быстро уползли в густую траву.

Падая, старик успел ухватиться за крепкий, упругий тростник, выросший на берегу. Крокодил наполовину высунулся из воды и изо всех сил тащил к себе жертву. Несколько минут длилась борьба. Выбившись из сил, старик стал уже сдаваться. Вдруг он выпустил из рук тростник, повернулся к чудовищу, схватил его за голову и быстрым движением руки ослепил. Взвыв от боли, крокодил выпустил добычу и нырнул в мутную пенистую воду.

Несмотря на страшную боль, старик собрал все силы, отполз подальше от берега и принялся подбирать корзины. Они валялись тут же в густом кустарнике, но ни одной змеи в них не оказалось.

– Ушли! Мои милые спутники, дорогие друзья, все до одной ушли!.. О всемогущий Шива, разве затем ты спас меня от страшной пасти крокодила, чтобы разлучить с теми, кого я так любил. Верни мне моих змей, Рама, верни моих кормилиц!

Вдруг что-то зашуршало в траве, и к ногам старика подползла великолепная черная кобра, опаснейшая из ядовитых змей. Она подняла голову, раздула шею и издала легкий свист. Старый заклинатель отер слезы и стал на колени.

– А, это ты, красавица Сапрани, царица моя дорогая! – растроганно заговорил он. – Я был уверен, что ты не покинешь меня.

Старик бережно взял змею и сунул ее за пазуху. Видно, это понравилось кобре, она прижалась к груди старика и свилась клубочком.

Не теряя надежды вернуть и других беглянок, старик взял тумриль и стал наигрывать тихую, нежную мелодию. Но сколько не играл, сколько не звал беглянок, суля им всевозможные блага, – только эхо откликалось на его зов. Погоревал-погоревал старик, забрал пустые корзины и медленно стал взбираться на крутой берег.

Тем временем на чистом лазурном небе взошло солнце и горячими лучами облило равнину. Странник кое-как добрел до дороги, с которой на свою беду свернул в сторону, но тут силы оставили его. Изнемогая от усталости и боли, он остановился, положил посох и корзины на землю и прилег на краю дороги, хотя до гостеприимного крова, куда его так манило, было рукой подать. Но измученному путнику не под силу было добраться до жилья; совсем обессиленный лежал он на земле и всю надежду возложил на помощь Провидения.

Вдруг веселые звуки флейт и цимбал прервали грустные мысли старика. По дороге от Каунпора медленно двигалась толпа людей; окутавшее их до половины облако пыли казалось огненным столбом под ослепительными лучами солнца. Впереди бежали, подпрыгивая в такт музыки, молодые индусы в коротких шелковых туниках и золотистых шапочках на длинных развевающихся волосах. Одни играли на флейтах, другие – на тамтамах и на цимбалах. Позади музыкантов шел огромный слон, покрытый роскошным чепраком. Вокруг слона гарцевало около двадцати всадников в богатой, сверкавшей золотом одежде и с длинными пиками в руках. В гавдахе[13] из массивного золота, возвышавшемся на спине слона, полулежал на бархатных подушках молодой человек. Темнокожий невольник держал над его головой большой парчовый зонтик. По чалме, обвитой золотым шнуром, всякий, знакомый с обычаями индусов, мог признать в путешественнике владетельного принца, а по шелковому шнурку, спускавшемуся на грудь тройным рядом, – члена священной касты браминов.

И правда, молодой человек был не кто иной, как могущественный принц Дунду-Пантрао из дома Магарат, последний Пейхвах, то есть первосвященник. Но теперь из всех этих громких титулов у него оставалось только скромное звание князя Битурского, по имени небольшого поместья на берегах Ганга, оставленного ему англичанами взамен отнятого у его отца огромного царства. Тем не менее принц Дунду слыл за горячего сторонника новых властителей Индии. Он охотно водил с ними дружбу, бывал на их празднествах и теперь возвращался из Каунпора, где был на блестящем балу у коменданта города, генерала Вейлера.

Судя по веселому смеху, с которым слушатели внимали рассказам принца, надо было полагать, что бал удался на славу. С оживленным видом, блестящими глазами описывал Дунду великолепное убранство комендантского дворца, роскошные наряды европейцев, их чарующую любезность; однако в его речах нетрудно было уловить иронический тон – он как будто поставил себе задачу возбудить в слушателях не восхищение, а зависть и недоброжелательство к иностранцам.

Вдруг до веселой толпы донесся жалобный стон. По знаку принца все разом остановились. Сам он, приподнявшись на подушках, взглянул вниз и увидел на краю дороги нищего с протянутыми к нему с мольбой руками.

– Это что за человек? – спросил дрогнувшим голосом Дунду.

– Я, государь, Мали! – ответил старик. – Мали, заклинатель змей, низко кланяюсь вашей светлости и умоляю сжалиться надо мной.

– Чего ты тут расселся у самой дороги, колдун? И зачем спозаранку выбрался из своего логова? – быстро спросил принц.

– Воля твоя, государь, но я не колдун. Сам грозный, могущественный Шива дал мне таинственную власть над всеми гадами… С месяц тому назад я отправился в Кайрахскую долину, где, как известно вашей светлости, каждые пять лет устраиваются ярмарки. Там по священному обычаю я заставлял своих змей плясать перед изображением кровавой Кали, но, видно, оскудела в народе вера – приношений было так мало, что на мою долю почти ничего не досталось. С пустыми руками шел я назад и думал сегодня добраться домой, как вдруг, переходя на рассвете овраг, чуть не угодил в пасть крокодила. Милость всемогущего Шивы спасла мне жизнь, но моя нога, моя бедная нога, так искусана, что я не могу двинуться с места. Сжалься надо мной, государь, прикажи своим людям донести меня вон до той усадьбы. Я уверен, что сагибы приютят меня и позволят отдохнуть у них день-другой.

– Ого! Каким ты краснобаем стал, – произнес насмешливо принц. – Я не знавал за тобой такого таланта. Верно, научился у своих друзей, великодушных сагибов. Что и говорить, золотое у них сердце! Я тоже в этом не сомневаюсь. Однако, чтобы дать тебе возможность лишний раз убедиться в их милосердии, – оставляю тебя здесь. Прощай, старик!

Дунду сделал повелительный жест вожаку и снова важно развалился на подушках. Зазвучали флейты и цимбалы: шествие двинулось в путь и вскоре исчезло в облаках золотистой пыли.

В порыве отчаяния несчастный старик поднялся с земли, сделал несколько шагов, но обессиленный потерей крови без чувств повалился на землю.

Глава II

Семейство Буркьен

Прав был старый Мали, рассчитывая на великодушие владельца усадьбы, до которой злой рок помешал ему добраться. Там жил знатный европеец по фамилии Буркьен – сагиб, как называют европейцев индусы, – известный во всем крае не только своим богатством, но и широкой благотворительностью. Буркьен был одним из крупнейших местных помещиков. Его земли тянулись по правой стороне Ганга более чем на двадцать тысяч гектаров, а в подвластных ему тридцати деревнях жила не одна тысяча крестьян.

Впрочем, Буркьен не был только пришельцем, как большинство европейцев, приезжающих в Индию, чтобы как можно скорее нажить состояние и опять вернуться к себе на родину с туго набитыми карманами. Дельцы эти безбожно эксплуатируют туземное население; немудрено, что оно относится к ним враждебно и вредит им, где только можно. Буркьена же считали скорее индусом, нежели европейцем. Если же переделали его фамилию в Бурхан, то есть «злой господин», то только по созвучию слов. «Злого господина» все подвластное ему население прямо боготворило за доброту и открытость. Мало того что Буркьен родился в Индии, он носил фамилию славного защитника Алигара генерала Гектора Буркьена, память о котором живет в сердцах благодарных индусов и в наши дни.

Генерал Буркьен, родом из Парижа, принадлежал к тем блестящим искателям приключений конца восемнадцатого века, которые шли на службу к индусским принцам, чтобы воевать с англичанами. Пятнадцать лет тянулась ожесточенная борьба, пока наконец в решительном сражении при Ласвари индусские войска, несмотря на чудеса храбрости своих военачальников – французских офицеров, не были разбиты наголову англичанами. При заключении мира победителями, между прочим, было поставлено условие не принимать на службу в индусскую армию французских офицеров.

Во время своего пребывания в Индии Гектор Буркьен женился на принцессе царской крови и получил за нею в приданое богатейшее поместье Гандапур на берегу Ганга между Каунпором и Битуром, где с разрешения английских властей и поселился с женой и сыном после битвы при Ласвари. Его сын, женившись на дочери брамина из Бенареса, навсегда поселился в Гандапуре и занялся разведением индиго. Дела у него пошли отлично, и он скоро удвоил свое состояние. После его смерти огромное состояние перешло к единственному его сыну Арману.

Арман Буркьен, состоя в родстве по матери и бабушке с представителями двух высших каст в Индии, с полным правом мог бы считать себя скорее индусом, нежели французом, но он свято хранил память о далеком отечестве своих предков и вскоре после смерти отца отправился во Францию. Там он женился на француженке и через два года снова вернулся в Индию. Когда сыну его Андре исполнилось двенадцать лет, он послал его в Париж заканчивать образование. С отъездом сына Буркьена стали преследовать несчастья: он потерял мать, а вслед за ней и свою нежно любимую жену, оставившую на его руках дочь Берту, прелестную четырнадцатилетнюю девочку, прозванную индусами феей Гандапура.

Одиночество так тяготило Буркьена, что он поспешил вызвать сына домой. В январе 1857 года Андре высадился в Калькутте, а через двадцать дней прибыл в Гандапур, как раз накануне того дня, с которого начинается наш рассказ.

Туземцы встретили Андре-сагиба, как прозвали они молодого Буркьена, так сердечно и с таким почетом, какой редко выпадает на долю и владетельных принцев. Не только из ближних, но и из дальних деревень собралось множество крестьян. Окруженный тысячной толпой Андре въехал на великолепном слоне в родной Гандапур.

Андре Буркьену только что минуло пятнадцать лет. Он был статный, красивый юноша с орлиным профилем и чудесными голубыми глазами. В его смуглом, словно бронзовом лице сочеталась красота двух типов – французского и индусского. В Париже товарищи прозвали его раджой за горделивую, полную достоинства осанку, но все его любили за прямоту характера, отзывчивость и искренность и очень сожалели, что он покидает лицей.

Париж не пришелся по душе Андре, хотя и поразил его своим уличным движением, прекрасными домами-дворцами, памятниками и театрами. Мальчика, привыкшего к деревенскому простору и приволью, давили громады каменных зданий; ему, закалившему себя с юных лет на охоте в джунглях на диких зверей и не знавшему усталости, казалось скучно и тесно даже на широких бульварах. А про лицей и говорить нечего, для него это была настоящая тюрьма. Уезжая в лицей, он обещал отцу прилежно учиться и действительно сдержал свое слово – все время был одним из лучших учеников. Приказ отца вернуться домой несказанно обрадовал Андре. С первым же пароходом он отправился в Калькутту и, вступив на родную землю, все время находился в радостном, приподнятом настроении.

Сгорая от нетерпения повидать скорее милые знакомые места, он на другой день по приезде домой поднялся чуть свет и побежал в конюшню оседлать свою любимую верховую лошадку Джальди. Только успел он надеть уздечку, как услышал чьи-то легкие торопливые шаги, обернулся и видит: в двух шагах от него стоит его сестра Берта и грозит ему пальчиком:

– Попался, плутишка! Не успел приехать и опять куда-то хочешь удрать, а про верного друга, сестренку, и думать забыл.

– Забыть я не забыл, сестрица, а уж очень хотелось поскорее взглянуть на родные места… Поверишь ли, почти всю ночь проворочался с боку на бок – никак утра дождаться не мог, а как рассвело, сейчас же на конюшню к своей Джальди: дай, думаю, прокачусь немного до завтрака.

– Не оправдывайтесь, сударь, все равно не поверю. Извольте-ка в наказание оседлать мою Нилу и поскачем вместе.

– Слушаюсь! – засмеялся Андре и крепко поцеловал сестру в обе щечки.

Мигом оседлав лошадей, молодые люди сели на них и пустились вскачь. Яркие лучи восходящего солнца золотили верхушки высоких пальм, но под густыми ветвями деревьев еще царил полумрак. Кругом далеко раскинулась необозримая равнина с прекрасно возделанными полями и зеленеющими пастбищами. Поля с пшеницей и ячменем такими высокими, что в них свободно мог скрыться всадник с лошадью, чередовались с полями, засеянными индиго с красивыми золотистыми султанами, разноцветными маками и сахарным тростником. Их окаймляли рощи из фиговых, лимонных, апельсинных и других деревьев.

Андре вдыхал полной грудью живительный воздух родных полей и лесов и не уставал любоваться красотой ландшафта.

– Не понимаю, чем ты так восхищаешься? – недоумевала Берта.

– Тебя, Берта, все эти красоты природы не трогают, потому что ты здесь родилась, выросла и привыкла к ним.

– Думаю, наша Франция не менее прекрасна, – с легким вздохом промолвила девушка.

– Что и говорить, нет лучше и богаче в Европе страны, чем наша Франция. Если бы здесь умели так хорошо обрабатывать землю, как у нас во Франции, Индия смело могла бы прокормить миллиарды людей, а не двести или триста миллионов, как теперь. Здесь, в Индии, на каждом шагу поражают грандиозность и величие природы; Альпы со своими снежными вершинами жалкие пигмеи в сравнении с Гималаями; Сена, Гаронна, Луара и Рейн, самые многоводные французские реки, вместе взятые, не могут сравниться с одним Гангом. В Индии под благодатным солнцем круглый год все зеленеет, а в Европе свинцовые тучи частенько закрывают солнце, дожди льют в лучшее время года, а как наступит зима – вся жизнь сразу замирает. Только изредка, и то ненадолго, показывается бледное тусклое солнце, деревья обнажаются, нет ни цветов, ни плодов, земля покрывается снегом; скованные льдом реки останавливаются. Все боятся высунуть нос из дома, а если и выходят, то не иначе как в теплых одеждах и все-таки частенько простуживаются.

– Брр! От одних твоих слов холод пробегает по спине! – воскликнула Берта.

– Правда, благодаря успехам цивилизации люди сумели и там приспособиться к переменам климата, – продолжал Андре. – И французы не только не считают себя несчастными, как ты думаешь, но вполне довольны своей судьбой. Нужда развила в них изобретательность и приучила к упорному труду. Избалованный благодатным климатом индус очень ограничен в своих потребностях: одеяние его состоит из куска материи вокруг бедер и легкой чалмы на голове; пища – из горсти-другой плодов, а жилищем служит шалаш из листьев. Иначе сложилась жизнь во Франции: там не обойдешься без теплой одежды, сытной пищи и хорошего дома, ведь в нем приходится проводить большую часть жизни. Во Франции нельзя сидеть сложа руки, там вечная борьба за существование. Неустанный труд, предприимчивость и гений французов создали первую в мире цивилизацию… Ну будет, я, кажется, расфилософствовался не хуже любого профессора, вместо того чтобы попросту восхищаться всею этой благодатью.

Тут послышались звуки флейт и цимбал, и вдали показался князь Битурский со свитой.

– Кто это? – спросил Андре.

– Это наш сосед принц Дунду, – ответила Берта. – Он, верно, был у кого-нибудь в гостях в Каунпоре и теперь возвращается домой.

– Дунду? В Каунпоре? – удивился Андре.

– Ну да, в Каунпоре, – повторила Берта. – Не удивляйся, времена переменились. Помнишь, прежде принц чуждался европейцев и бывал только у нас, его ближайших соседей по имению, теперь же Дунду можно встретить частенько в обществе. Вскоре после твоего отъезда в Париж к нам назначили нового командира полка генерала Вейлера. Он пришелся всем по душе – действительно генерал на редкость хороший человек и джентльмен в полном смысле этого слова. Даже дикарь Дунду забыл свою неприязнь к чужестранцам, первый нанес ему визит и теперь частенько у него бывает… Да вот и он сам.

Как раз в эту минуту блестящая кавалькада, обогнув пальмовую рощицу, поравнялась с молодыми людьми. Музыка и веселые голоса разом смолкли. Принц приказал карнаку остановиться и приветливо сказал:

– Уже на прогулке? В такую рань? Приветствую в нашей благословенной стране Андре-сагиба, такого же, надеюсь, верного приверженца Пейхвахов в будущем, каким был его великий дед. Рад буду видеть вас у себя в Битуре. Ко мне на этих днях собираются мои друзья-англичане, не навестите ли и вы меня с вашим отцом?

– Отец не преминет воспользоваться вашим приглашением, – ответил Андре. – И мы с сестрой будем рады побывать у вас.

– Итак, до свидания! – сказал князь, любезно раскланиваясь с молодыми людьми, и подал знак карнаку ехать дальше.

Солнце начало уже сильно припекать.

– Пора бы вернуться домой, – заметила Берта, – папа, верно, давно нас ждет.

– А Ганга-то я еще не видел! – воскликнул Андре. – Ганга, нашего поильца и кормильца, как называют его индусы. Поскачем-ка скорее на поклон к всемогущему сыну Шивы, не то он разгневается и лишит нас своего покровительства. Отсюда до берега рукой подать!

Молодые люди пришпорили коней и понеслись вскачь. Вот уже яркой полосой сверкнула на солнце величественная река, как вдруг Джальди на всем скаку шарахнулась в сторону и чуть не выбросила Андре из седла. Андре сдержал лошадь, обернулся назад и не мог понять, что случилось с сестрой, – она остановилась, осадила лошадь назад, а сама сидит бледная как смерть.

– Что с тобой, Берта? – крикнул он. – Давно ли ты такой трусихой стала? Джальди, верно, забыла меня, но это ей даром не пройдет, я хорошенько ее проучу.

– Да что ты, не видишь разве? – вскричала Берта, указывая рукой на дорогу.

Тут только Андре заметил лежавшего почти под ногами у лошади старого человека. Он мигом соскочил с лошади, передал сестре повод и подошел к лежащему. С трудом удалось Андре оттащить несчастного с дороги на траву. Осмотрев старика, он убедился, что тот жив, хотя платье его было все в крови, а на ноге зияла огромная рана. Оставив беднягу под присмотром сестры, – она несколько оправилась от испуга и тоже сошла с лошади, – Андре побежал к реке, намочил платок и положил его на голову несчастного старика. Почти в тот же миг старик глубоко вздохнул, открыл глаза и с изумлением взглянул на молодых людей.

– Сагибы! – чуть слышным голосом проговорил он.

– Да, сагибы, бедняга, – сказал Андре, – сагибы, которые желают тебе только добра… Скажи, кто тебя так обидел?

– Сегодня, когда я чуть свет переходил через овраг, на меня напал крокодил, – ответил Мали. – Я так ослабел, что не в силах продолжать путь.

– Так давно лежишь на дороге и никто не помог тебе? – удивилась Берта.

– Проезжал тут принц Дунду, да вместо того, чтобы помочь, только посмеялся над моей бедой.

– Какой бессердечный! – воскликнула Берта. – Но успокойся, старик, мы тебя так не оставим. Пойдем с нами, ручаюсь, что отец не откажется приютить тебя.

– Спасибо на добром слове, госпожа, но мне не дойти до вашего дома. Оставьте меня здесь, и если будет ваша милость, пришлите немного поесть. Отдохну денек, а завтра соберусь с силами и как-нибудь доберусь домой.

– Нет, нет, тебе нельзя здесь оставаться, – сказал Андре. – От солнца и пыли рана твоя может загноиться, да и, кроме того, ты так слаб, что и думать нечего идти тебе дальше. Садись-ка на мою Джальди и едем потихоньку к нам.

– Этого я ни за что себе не позволю! – воскликнул Мали. – Знаете ли вы, кто я такой? Я нищий, презренный натх!

– Мне все равно, кто ты такой, – ответил Андре. – Садись на мою лошадь, я так хочу.

Решительный тон, которым были сказаны эти слова, подействовал на старика. Бормоча себе под нос что-то вроде извинения, он с оханьем и стонами встал на ноги и с помощью Андре взобрался на лошадь. Берта вскочила на свою Нилу, Андре взял в руки повод Джальди, и все тронулись в путь.

Трогательно было видеть жалкого нищего старика в обществе этих изящных, красивых молодых людей. Но для того, кто знает нравы Индии, знает, какая глубокая пропасть лежит между людьми разных каст, зрелище было не только умилительное, но и необычайное, – ведь этот старый заклинатель змей принадлежал к самой презренной касте, а молодые люди были сагибы, властители страны.

Можете судить, как велико было изумление многочисленной челяди, когда странная кавалькада въехала во двор усадьбы. Молодые люди не ошиблись – отец их пожалел несчастного старика, приказал поместить его в отдельном домике на ферме и оказать необходимую помощь.

Глава III

Царица змей

Наутро Андре с Бертой первым делом поспешили проведать старика. По дороге им попался врач-индус, возвращавшийся от больного, и рассказал, что рана его неопасна, так как страшные зубы крокодила не повредили костей, и дня через три-четыре Мали, вероятно по всему, совсем поправится.

Обрадованные хорошей вестью, молодые люди поблагодарили врача и поспешили к больному. Только подошли они к полуоткрытой двери, услышали, как старик с кем-то ласково так беседует. Остановились и стали слушать.

– Привет тебе, красавица-царица, верная моя подруга, – говорил старик. – Когда в тяжелую минуту все бросили меня на произвол судьбы, ты одна не покинула Мали. Отныне тебя одну только буду любить и баловать. Куплю в Бенаресе тонкую кисейку и сделаю тебе мягкую постельку, украшу свой тумриль кораллами, чтобы веселить взор твоих глаз, таких же прекрасных, как глаза божественной Парвати. А поймаю опять беглянок, заставлю их в торжественные дни, как рабынь, пресмыкаться перед тобой.

«С кем это старик такие нежные речи ведет?» – недоумевали Андре с Бертой, заглянули в домик и остолбенели. На циновке из тростника полулежал старый Мали и нежно глядел на великолепную черную кобру. Она раздула голову, гордо выпрямилась из своих колец и словно завороженная сладкой музыкой похвал медленно покачивалась из стороны в сторону.

Берта с легким криком отскочила от двери.

– А, это вы, мои добрые господа! – обратился Мали к молодым людям. – Пожалуйте, пожалуйте! Простите меня, вашего раба, что не встаю, чтобы приветствовать вас, как должно. От всего сердца благодарю вас за ласку и доброту, да уготовит вам Вишну хорошую обитель в небесном жилище за ваше милосердие.

Заметив, что молодые люди не решаются близко подойти, он сказал:

– Не бойтесь, добрые господа, умная Сапрани знает, кто мне друг, кто враг, и вас-то уж наверное не тронет. Наши недавние приключения порядочно ее напугали, не будь этого, она при вашем появлении и с места не двинулась бы.

– Стало быть, вы это со змеей разговаривали? – спросила Берта. – Предупреждаю вас, что я страшно боюсь этих гадов, и папа велел убивать всех змей у нас в усадьбе.

– Всякие есть змеи на белом свете, – ответил Мали. – Я уверен, что ваш добрый и великодушный отец пощадит мою Сапрани. Да вы и сами, господа, когда присмотритесь к моей дорогой подруге, наверное полюбите ее.

– Ну, навряд ли! – заметил Андре. – Моя сестра ужасная трусиха, и никакие убеждения не заставят ее полюбить змей. За отца же могу поручиться, что он возьмет под свою защиту вашу любимицу Сапрани.

Берта недовольно сморщила губки, услышав отзыв брата о ее храбрости, но ничего не возразила.

– Как ты теперь себя чувствуешь? – обратился Андре к старику. – Доктор нам сказал, что ты скоро поправишься и будешь в состоянии продолжать путь.

– Я очень слаб, – ответил Мали. – Если бы вы разрешили мне пробыть у вас еще несколько деньков…

– Стоит ли говорить об этом, – прервал его Андре, – живи, сколько хочешь, отец позволит.

– От всей души благодарю вас, добрый мой господин. Через денек-другой мне все-таки придется уйти. В эту злосчастную встречу с крокодилом я растерял всех своих змей, кроме Сапрани. Вероятно, они недалеко уползли от оврага, и мне удастся их поймать.

– На что вам эти противные гады? – воскликнула Берта.

– Эти отвратительные гады, госпожа, мои единственные кормильцы. Я их так хорошо выдрессировал, что они слушаются одного звука моего голоса. С ними я перехожу из города в город, из деревни в деревню и даю свои представления. Как только вокруг меня соберется толпа, я ставлю корзины на землю, берусь за тумриль и давай наигрывать. Задвигаются тут мои кобры, выползут одна за другой из корзинок, станут в ряд у моих ног, раздуют головы и ну танцевать в такт под музыку. Потом, одна за другой, обовьются вокруг меня, всползут на голову, и вот я ни дать ни взять настоящий Шива с венцом из змей с раскрытыми пастями. Посыплются тут дождем медные монеты, я и богат – есть на что купить молочка и горсточку риса. И сам сыт, и змей накормлю. От Гималаев до священной реки Нербуды все хорошо знают могущественного заклинателя змей, Мали. Ни один праздник не обходится без меня, оно и понятно: никто лучше меня не сумеет заставить плясать змей перед алтарем кровавой Кали, никто так хорошо не вылечит от их ядовитых укусов и не поможет от дурного глаза, как я. Скажу по правде, я никому не делаю зла, но меня боятся и почти все презирают.

– А за что? – спросил Андре, с интересом слушавший старика. – Как нищий ты должен был бы пользоваться скорее всеобщим уважением, ведь у индусов оказывают особый почет тем, кто отрекся от благ мира.

– Меня презирают за то, что я жрец угаснувшего теперь культа. Когда-то весь мир молился перед алтарем бога-змеи, обвивавшего всю вселенную, и не только на нашем полуострове Джамбудвин, но и в холодных странах, откуда родом ваши предки…

– Конечно, – горячо заговорил Андре, – в то далекое время, когда люди еще не имели истинного познания о Творце, они поклонялись, как божеству, злому, коварному змию, но кумир первобытного человека – змий перестал быть предметом поклонения, лишь только люди обрели познание истинного Бога – олицетворения добра, любви и милосердия… Довольствуйся, бедный Мали, тем, что змеи твои пляшут на потеху толпе, и не жди, чтобы им когда-нибудь вновь воздвигли алтари – алтари эти разрушены навсегда.

Заметив легкое облачко грусти на красивом челе старого заклинателя, Андре ласково сказал:

– Расскажи-ка нам лучше, как обещал, историю твоей любимицы Сапрани, мы с удовольствием послушаем.

Повеселел сразу старик и стал неторопливо рассказывать. Берта подвинулась к дверям, подальше от змеи, а Андре уселся на циновку возле старика.

– Года два тому назад, – начал свой рассказ Мали, – как-то собрался я со своими змеями на ярмарку в Бильзу. Город этот, как вы знаете, находится у истоков священной реки Бетвы. Местность там дикая – другой такой во всей Индии не сыскать. Куда ни пойдешь, всюду горы, одна другой выше, да леса непроходимые, и народ там под стать, такой же дикий. Дикарей я не боялся – они считали меня чуть не полубогом и сами меня боялись. Куда страшнее были дикие звери – их там в дремучих лесах видимо-невидимо. Днем, а особенно в жаркую пору они прячутся по своим логовам, а на добычу выходят только ночью. Зная повадку зверя, пускался я в путь, только когда солнышко поднимется и хорошо обогреет землю. Иду как-то потихоньку, творя про себя молитву. Путь дальний, дорога трудная, а ничего, все обошлось благополучно – ни с одним хищником не повстречался, и осталось мне пройти до Бильзы всего-то одну деревеньку. Стал я расспрашивать про дорогу, мне и говорят: «Не ходи, старик, лесом, а ступай лучше в обход, не то не миновать тебе беды – у нас в лесу тигр-людоед объявился».

А лес стена стеной стоит, конца-края ему не видно. Пока его обойдешь, непременно к началу ярмарки опоздаешь. Для нас же, заклинателей змей, первый день на ярмарке самая доходная статья: то тебя позовут на религиозную процессию, то толпа соберется вокруг тебя, только успевай показывать своих змей и денежки получать.

Подумал, подумал я и махнул напрямки через лес. Бреду, а у самого душа замирает от страха; рад бы прибавить шагу, да очень устал и корзины тяжелы – кроме старых питомиц были у меня и молодые, которых я еще недавно поймал и не успел как следует обучить.

Долго я шел, часа два, может быть, и больше и уже стал подходить, как мне казалось, к опушке леса. Вот, думаю, хорошо, что не струсил и пошел прямым путем, как вдруг, обогнув большую скалу, чуть не нос к носу столкнулся с громадным тигром ростом с доброго буйвола. Затрясся я от страха, разронял корзины, а сам гляжу зверю в глаза и с места двинуться не могу, точно столбняк на меня напал. Заревел тигр, прыгнул на меня и мигом подмял под себя. Закрыл глаза, лежу под зверем и чувствую, как его острые когти все глубже и глубже вонзаются в меня. Прошла минута, другая, и вдруг я почувствовал себя на свободе, открыл глаза и вижу: мой тигр тут же, почти рядом, катается по траве и яростно рычит. А я и двинуться боюсь – вот, думаю, кинется сейчас тигр и покончит со мной. Но страхи мои были напрасны. Захрипел тигр, опрокинулся на спину, судорожно пошевелил лапами и затих. Подождал я две-три минуты, потом тихонько подошел, и что же я вижу: мой враг был мертв. Упал я на колени и вознес горячую молитву всемогущему Раме за свое спасение, затем собрал своих змей, спрятал их в корзины и тут только заметил, что нет одной змеи, молодой кобры, самой умной и самой мне преданной. Обшарил я все кусты, нет нигде кобры, да и только. Собрался я совсем в дорогу, и захотелось мне еще раз взглянуть на тигра, подошел я – и что бы вы думали? – моя милая, славная Сапрани обвилась вокруг шеи тигра и впилась ему зубами в горло. Понял я тогда, кто спас меня от смерти.

В Бильзу я пришел в тот же день, и весть о моем чудесном спасении скоро разнеслась по всему городу. Народ ко мне валом повалил – всем хотелось посмотреть на царицу змей. И надавали же мне тогда денег и подарков всяких! Ну как же после этого мне не любить мою преданную Сапрани. Вот и вчера, когда со мной стряслась беда, одна только Сапрани не покинула меня.

– Правда, твоя Сапрани умное и преданное животное, – заметила Берта. – Прикажу давать ей каждый день по чашке молока, пусть лакомится.

Точно поняв, что речь идет о ней, умная Сапрани высунула осторожно голову из-под циновки, а затем и вся выползла. Переменившись в лице, Берта опрометью выбежала во двор. Андре храбро остался сидеть на циновке и стал разглядывать змею. Это была великолепная кобра, чуть не в два с половиной аршина в длину. Ее гибкое, упругое тело, покрытое черной чешуей, было усеяно правильно расположенными желтоватыми пятнами. По знаку хозяина она приподнялась и раздула голову, на которой резко обозначились два черных, похожих на очки пятна.

– Неужели такая небольшая змея может убить тигра в несколько минут? – спросил юноша.

– От укуса кобры тигр умирает меньше чем в четверть часа, – ответил Мали.

– А человек?

– И того скорее… Наши ученые утверждают, что яд кобры убивает человека в полторы-две минуты.

– Какой ужас! – воскликнул Андре. – Надеюсь, мы будем с Сапрани жить в мире.

– Будьте спокойны, дорогой сагиб, отныне Мали и Сапрани безгранично вам преданы! – с жаром сказал старик. – Можете вполне нами располагать.

Глава IV

У битурского раджи

Прошло несколько дней, и в Гандапур прибыл гонец, весь в золоте, с приглашением от принца Дунду.

Буркьен сначала думал вежливо отказаться от приглашения, так как после смерти жены избегал многолюдных собраний, однако, не желая портить добрых соседских отношений, а главное, лишать детей удовольствия, о котором они так мечтали, дал слово приехать в Битур.

Андре и Берта были в восторге.

– Одно только мне не нравится, – заметил Андре, – придется облечься во фрак и щеголять в таком неподходящем костюме на блестящем восточном празднике.

– А по-твоему, лучше вырядиться тебе плантатором, – засмеялась Берта, – а мне дикаркой с перьями на голове и поясом из листьев.

– Зачем же непременно плантатором! – с досадой возразил Андре. – Но согласись, нелепо ведь в самом деле надевать фрачную пару скучного черного цвета, когда к нашим услугам красивый костюм туземцев. Или, по-твоему, широкая шелковая одежда индусов и золотой тюрбан не пойдут мне?

– И как еще пойдут! – согласилась Берта. – Но ведь ты знаешь, англичане считают неприличным наряжаться европейцу в индусское платье.

– Что нам за дело до англичан! – горячо воскликнул юноша. – Они оттолкнули от нас туземцев своей манерой относиться ко всему с условной точки зрения приличия или неприличия. Вместо того чтобы жить с ними в дружбе и согласии, как это делали первые завоеватели Индии французы, они то и дело создают между собой и туземцами разные социальные перегородки, забывая о том, что в минуту опасности все это приведет только к лишним для них затруднениям. Зачем нам, франко-индусам, следовать их примеру? На месте отца я бы поступал не как англичане, а как наш дедушка Гектор Буркьен, умевший соединить интересы Франции и Пейхвахов.

– Да ты никак вздумал бунтовать против своего законного правительства и, что еще хуже, против отца! – смеясь, погрозила ему пальцем Берта. – Как бы вы ни были красивы и привлекательны в костюме раджи, господин революционер, а все-таки на этот раз придется вам облачиться в ненавистный черный фрак.

– Ты права, сестричка, – весело промолвил Андре, чмокнув Берту в щечку. – Болтаю что-то несуразное… Однако мы с тобой сегодня еще не навестили Мали и его подругу, несравненную Сапрани.

– Меня нисколько не тянет посмотреть еще раз на его змею, – сказала Берта. – Все ее заслуги ничуть не примирили меня с этими противными гадами… Да вот и сам Мали идет к нам.

Мали действительно медленно направлялся к дому, опираясь на длинный красный посох. Андре с Бертой побежали навстречу своему старому другу.

– Мали, Мали! – закричали они в один голос. – Нас пригласили на праздник в Битур!

– Я не могу дождаться, когда мы поедем! – воскликнула Берта, хлопая в ладоши. – Говорят, праздник будет полуевропейский-полуиндусский. Днем нам покажут фокусников, танцы баядерок, а вечером состоится блестящий бал.

– Да будет проклят Дунду со всеми своими празднествами! – проворчал старик.

– Полно, полно, Мали, – промолвил Андре, – я знаю, ты недолюбливаешь принца. Что и говорить, нехорошо он поступил, бросив тебя больного и израненного на произвол судьбы, а все же мне кажется, принц уж не такой дурной человек, а только легкомысленный и тщеславный.

– Кто похитил у тигрицы детеныша, не должен забывать, что у тигренка отрастут со временем когти, – произнес загадочно Мали.

– Поэтично сказано, да не совсем к делу, – улыбнулся Андре. – Тебе все рисуется в мрачном свете. Вот недавно нашли наши люди рано поутру перед своими хижинами кем-то подброшенные мучные лепешки, по-здешнему чапати, а ты и давай пророчить разные страсти. По-твоему, находка эта означала призыв к мятежу. «Пробил час, – будто так надо понимать призыв, – запасайся каждый хлебом и в путь-дорогу». И как же ты ошибся – лепешки съели собаки, а наши рабочие все остались на своих местах, никто и не думает уходить.

– Не всякому человеку, у которого есть глаза и уши, дано видеть и слышать! – торжественно изрек старик.

– Ну вот, опять пошли загадки! – с досадой проговорил Андре. – До свидания, Мали! Завтра расскажем тебе, как мы веселились в Битуре, может быть, перестанешь хмуриться.

И, взяв сестру за руку, побежал домой, оставив Мали проклинать, сколько ему угодно, своего врага, принца Дунду.

Наконец наступил день праздника, ожидаемый с таким нетерпением. Семья Буркьен отправилась на разукрашенной французскими флагами лодке в Битур, расположенный на том же берегу Ганга, где находился и Гандапур, только несколько выше по течению. Чудесно было плыть среди живописных берегов по широкой многоводной реке. Любуясь красивыми видами, молодые люди весело болтали и смеялись, и только старый Буркьен всю дорогу молчал и казался чем-то озабоченным.

Недалеко от Битура Буркьены догнали целую флотилию лодок с гостями. Дальше поплыли все вместе, и стало еще веселее. Но вот лодки обогнули высокий бугор в том месте, где река делала крутой поворот, и взору гостей предстал дворец принца Дунду. Из уст сотен гостей вырвался единодушный восторженный крик.

Трудно вообразить себе что-нибудь более грандиозное и в то же время более воздушное и изящное, чем этот дворец. Весь из белого и розового мрамора, он тянулся вдоль берега своим легким кружевным фасадом с балконами, башенками и колоннадами; резная мраморная лестница спускалась широкими ступеньками до самой воды. Над величественным зданием развевалось множество разноцветных шелковых флагов. Индусы в пестрых живописных нарядах толпились на террасах, устроенных над самой рекой, усеянной множеством лодок, каждая с позолоченной кормой и с развевающимся флагом на высокой мачте. Ослепительное южное солнце заливало горячими лучами всю эту яркую, красивую картину и придавало ей что-то волшебное.

Когда флотилия с гостями причалила к мраморным ступеням дворца, толпа приветствовала ее радостными кликами, а в саду грянул бравурный марш. Вопреки правилам индусского этикета принц Дунду сам принимал на берегу гостей, любезно приветствуя их. При виде Буркьена он просиял и поспешил к нему навстречу.

– Благородный сирдар[14], очень счастлив видеть вас и ваших прелестных детей. Несмотря на ваше обещание, я не смел надеяться, что вы ко мне пожалуете. Но поверьте моему слову, праздник был бы для меня не в праздник, если дворец наследника Пейхвахов не удостоил бы своим посещением потомок одного из преданнейших приверженцев.

– Времена эти миновали. Теперь нет более Пейхвахов, а сам я скромный помещик и только, – ответил Буркьен.

Ничего не сказал Дунду, взял под руну Буркьена и стал подниматься по мраморной лестнице. Андре с Бертой шли позади и делились впечатлениями.

– Обрати внимание, Андре, – говорила девушка, – мы ведь идем по настоящим кашемирским шалям.

– У богатых индусов повсюду так принято, – ответил Андре. – Шали служат у них только ковром; они берут их с собой, чтобы расстилать на мраморных плитах, прежде чем на них сесть… А посмотри, как пышно разодеты гости! Вот этот, например, в доспехах из железа и золота, чем не средневековый рыцарь? А тот, что с ним рядом стоит – в шелковой одежде, – точь-в-точь придворный Генриха Третьего.

– Жаль, что мы не можем видеть принцесс, – заметила Берта. – Воображаю, сколько на них золота и драгоценных камней.

– Ишь, чего захотела! – засмеялся Андре. – Его светлость Дунду-Пантрао не настолько еще цивилизован, чтобы позволить принцессам и придворным дамам появляться перед нашими нечестивыми взорами. Впрочем, тебя, может быть, и проведут на женскую половину.

Не переставая болтать, они незаметно поднялись по лестнице и, миновав стоявших шпалерами слуг с опахалами из павлиньих перьев, очутились в чудесном саду. Вымощенные розовым мрамором аллеи с деревьями в цвету. В воздухе витал аромат распускающихся цветов. По узким каналам, выложенным мозаикой, изображавшей рыб и цветы, журчали звонкие ручейки и вливались в отдельные бассейны, из которых били фонтаны тысячами струй.

В конце сада высился великолепный павильон; сотни алебастровых колонн поддерживали его купол. В павильоне был сервирован завтрак, фрукты и индусские шербеты. Лишь только гости уселись за стол, из резервуаров на крыше полилась широкими потоками вода, образуя вокруг павильона прохладную стену, переливавшуюся на солнце всеми цветами радуги.

После завтрака гостей пригласили во дворец. Их ввели в огромные парадные залы. Стены этих залов, разукрашенные сверху донизу золотыми арабесками со вставленными в них бесчисленным множеством крохотных зеркальных стеклышек, сверкали тысячами огней. Из залов гости прошли в галереи миниатюр, далее в покои, специально устроенные для послеобеденного отдыха, с мраморными стенами, украшенными мозаикой из драгоценных камней.

Осмотрев все достопримечательности дворца, гости собрались в обширном зале, где обыкновенно давались представления. Когда все разместились по местам, слуги подали дамам розовую воду в серебряных кувшинах, а мужчинам – кальяны с благовонным табаком.

По индусскому обычаю представление началось научем, танцем баядерок. Науч не есть танец в том смысле, как мы его понимаем, а скорее полурелигиозная церемония. Баядерки в длинных шелковых чадрах кружились медленно и грациозно, напевая монотонную мелодию под аккомпанемент флейт, цимбал и тамтамов. Танец этот не произвел большого впечатления на Андре и Берту, точно так же, как и фокусники, сменившие баядерок. Но что действительно их привело в восторг – это знаменитый танец яиц, чудо ловкости индусских акробатов. Молодая, сильная, ловкая танцовщица выходит на сцену с большим ивовым колесом на голове и корзиной яиц в руках. На равном расстоянии одна от другой к колесу подвешены нитки с петлями на концах, затягивающимися с помощью бусинок. Музыка играет какую-то монотонную мелодию, и танцовщица принимается кружиться волчком. Улучив удобный момент, она берет из корзины яйцо, кладет его в петлю, и петля мигом затягивается. Благодаря центробежной силе, развиваемой ни на секунду не прекращающимися быстрыми движениями танцовщицы, нитка с яйцом вытягивается и принимает горизонтальное положение. Одно за другим вкидываются танцовщицей яйца в петли, и в конце концов вокруг ее головы образуется оригинальный ореол. С этого момента танцовщица начинает вертеться с такой головокружительной быстротой, что едва можно различить черты ее лица. Наступает самый критический момент: одно какое-либо неловкое движение, секундная остановка – и яйца вмиг разобьются. Теперь вопрос, как прекратить танец, сохранив в целости яйца? Есть только один способ – вынуть яйца тем же порядком, каким они были вложены, но для этого требуется еще больше ловкости. Наша танцовщица вышла с честью и из этого затруднительного положения. Быстрым, уверенным движением она поймала одну из ниток, ловко вынула из петли яйцо и положила его в корзину. Таким же точно образом вынула она одно за другим яйца из петель, ни одного не разбив.

По окончании представления вошли камергеры с золотыми жезлами и пригласили гостей в столовую. Огромный стол, сервированный по-английски, весь был заставлен редкостными цветами и блестел дорогим хрусталем и массивным серебром. Рассказывали, что радушный хозяин ничего не пожалел, чтобы как можно лучше принять гостей, – повара были из Калькутты, а фрукты и провизию привезли из Бомбея.

Верный обычаю страны и свято чтя религию предков, запрещающую разделять трапезу с неверными, принц не сел за стол с гостями, и только когда обед близился к концу, вошел в столовую; следом за ним слуга нес на подносе золотой кубок. Наполнив кубок шампанским, принц высоко его поднял и громко провозгласил:

– Миледи и джентльмены, за здоровье нашей всемилостивейшей государыни королевы Виктории!

Словно электрический ток пробежал по залу. Все встали как один и с возгласами «да здравствует королева!» подняли свои бокалы.

– За здоровье генерала Вейлера, – провозгласил опять принц, – и за доблестную его армию!

В ответ на эту здравицу раздалось троекратное «ура». Были и другие тосты, также сочувственно принятые. Генерал Вейлер в свою очередь предложил тост за здоровье любезного хозяина, «надежду молодой Индии». Наконец очередь дошла до Буркьена; он нехотя встал и, бросив выразительный взгляд на принца Дунду, произнес, отчеканивая каждое слово: «Господа, за забвение прошлого и за лучшее будущее!» В ответ на этот тост раздались жидкие аплодисменты. Майор Патерсон наклонился к соседу и шепнул: «Хорош Буркьен, а еще француз!» И сам поднял бокал за здоровье дам Англии и Индостана. Этот тост был сопровожден громом аплодисментов.

Тут веселые звуки оркестра известили гостям о начале бала. Не ошиблась, видно, Берта, когда говорила, что праздник будет полуевропейский-полуиндусский. Гости перешли в большой зал, и вскоре счастливые пары понеслись в вихре вальса.

Лишь один Буркьен не разделял общего веселья. Прислонившись к мраморной колонне, он печальным взором глядел на блестящую молодежь, беззаботно отдававшуюся веселью. Вдруг кто-то прикоснулся к его плечу.

– А вы, сирдар Бурхан, почему не танцуете? – любезно спросил принц.

– Не к лицу мне веселиться, – ответил Буркьен. – Да и не такое теперь время.

– Что вы хотите этим сказать, сагиб? – с живостью спросил Дунду.

– Вы и без меня это отлично знаете. Пока мы здесь беззаботно веселимся, над старой Индией собираются темные тучи. В воздухе так много скопилось электричества, что вот-вот разразится гроза. Каждый день приносит предсказание одно мрачнее другого, и надо только удивляться слепоте нашего правительства, не сознающего близости опасности. Право, есть отчего прийти в отчаяние.

– Ну, это вы напрасно говорите, сагиб. Уверяю вас, все ваши страхи плод расстроенного воображения. Решительно не понимаю, в чем вы видите мрачные признаки. Уж не пресловутые ли лепешки тому виной? Помните те самые, о которых так много говорили и смеялись у генерала Вейлера… Поверьте мне, владычество англичан так упрочилось, что ничто не в силах поколебать его. Разве вы можете хоть одну минуту сомневаться в преданности Англии наших вождей? И разве я сам – сын Пейхвахов не смирился перед англичанами и не заявил открыто перед всем народом, что никогда не буду против них враждовать? Не присягал ли я еще на этих днях в верности королеве Виктории и в знак нерушимости клятвы не возлагал ли рук на голову священной коровы? Нет, нет, не тревожьте себя напрасными сомнениями, – ваши дети могут спокойно веселиться.

Буркьен недоверчиво покачал головой.

– Не сомневаюсь в вашей верности, принц, – ответил он, – но этого еще недостаточно, чтобы рассеять мои опасения. Смейтесь сколько вам угодно над таинственными чапати, но для тех, кто умеет вникать в смысл событий, они полны грозного значения. Кроме того, я получил известия гораздо более тревожные, прямо-таки удручающие, и положительно отказываюсь понимать, как может генерал Вейлер оставаться спокойным.

– Известия! – протянул принц. – И какие же это известия?

– Один из моих друзей сообщает, что бенгальские стрелки в Серампуре месяц назад взбунтовались и убили всех своих офицеров.

– Это давно всем известно, – перебил его Дунду, – теперь там все успокоилось.

– Правда, но зато возникли серьезные беспорядки среди сипаев[15] в Патне и Агре и, если верить письму моего друга, мерутские сипаи идут на Дели.

– Вот как!.. Значит, это форменный мятеж! – воскликнул принц. – Плохо дело: ничтожной горсти европейцев не справиться с этими батальонами.

– Они будут бороться до последней капли крови, – убежденно проговорил Буркьен. – Каждый сумеет исполнить свой долг и, если нужно, умереть на своем посту.

– Но вы-то сами неужели станете на сторону англичан? – пылко воскликнул принц. – Пользуясь всеобщей любовью и уважением среди населения, вам опасаться нечего, мало того, победа индусов еще более упрочила бы ваше благосостояние. Помните, с каким успехом ваш дед сражался против англичан?

– Мой прадед, как доблестный воин, сражался в честном бою, но так же, как и я, никогда не согласился бы стать во главе шайки мятежников, которые борьбу за восстановление своих мнимых прав начинают с грабежей и убийств.

– Вы благородный человек, сирдар! Если у англичан много таких союзников, как вы, им бояться нечего. Но повторяю, ваши опасения ни на чем не основаны, и мы успеем еще много раз повеселиться в Битуре, прежде чем ваши предсказания сбудутся.

Пожав руку Буркьену, принц удалился, а Буркьен, у которого на сердце по-прежнему было неспокойно, пошел пройтись по саду.

Чуть не всю ночь продолжался бал. Уже близился рассвет, когда гости разместились по лодкам и отправились к себе домой в сопровождении оркестра и целой флотилии лодок, красиво убранных разноцветными флагами.

Радостные, возбужденные пошли Андре и Берта спать. Блеск и великолепие праздника произвели на них такое сильное впечатление, что им казалось, будто все ими виденное было не наяву, а во сне.

Глава V

Месть Пейхваха

На другой день, рано утром, когда дети еще спали, Буркьен отправился в поле поглядеть на сбор индиго. Только вышел за ворота, навстречу ему попался Мали со своими корзинами.

– Куда это ты собрался в такую рань, Мали? – удивился Буркьен.

– Пора и домой, сирдар, – ответил старик. – Соберу своих беглянок, дойду до Ганга, а там и рукой подать до моей лачужки.

– Хорош старик, нечего сказать, – укоризненно произнес Буркьен. – Собрался уходить, а сам ни с кем и не попрощался.

– Нет, господин мой, этого бы я никогда не сделал, – возразил Мали. – На прощанье я собирался низко поклониться вам и молодым господам. Но мне хотелось переговорить с вами с глазу на глаз, а потому я и поджидал вас здесь.

– Не бойся, говори! – ободрил его Буркьен. – У тебя здесь хорошие заступники, можешь быть уверен, отказа с моей стороны не будет.

– Ничего мне, господин, не надо, я и так премного вам обязан, – ответил старик. – Позвольте только задать вам один вопрос: что говорил вам вчера Нана-Сагиб?

– Какой Нана-Сагиб?

– Да принц Дунду, как вы его называете. Сын и наследник последнего Пейхваха, он получил бы при вступлении на престол имя Нана-Сагиба. Этим именем мы, старики, друзья его покойного отца, и привыкли называть принца.

– Так-так, мой друг… Сказать по правде, принц ничего особенного не говорил мне.

– Странно! – промолвил Мали и после минутного колебания добавил: – Что бы там ни было, я должен вам сказать кое-что по секрету, хотя и рискую поплатиться за это головой. Только сделайте милость, присядемте, а то у меня от слабости ноги подкашиваются.

Они присели на краю дороги.

– Много-много лет тому назад, – начал старый заклинатель, – когда я был еще совсем мальчиком, отец взял меня с собой на празднества в честь богини Парвати. Отец был заклинателем змей. Зная, что на празднике ему будет много дела, захватил меня с собой. Однажды утром, когда отец куда-то ушел, а я остался с нашими змеями в храме, туда пришла принцесса с многочисленной свитой поклониться нашей доброй, кроткой Парвати. Испугался я, затрясся весь, а сам творю заклинания и пою молитвы, какие полагается. Видно, понравился я ей. Она спросила, сколько мне лет, и в конце концов убедила отца оставить меня при дворе.

Таким образом я попал во дворец к Пейхваху, одному из самых могущественных наших принцев. Его полководцы. Голкар и Скиндия, вернули ему большую часть Индостана и одерживали победу за победой над англичанами. Не гордыми завоевателями являлись тогда ко двору принца англичане, а скромными послами. Насмотрелся я и на французских офицеров, бывших на службе в нашей армии. Не раз видел и служившего в нашей армии вашего прадеда, доблестного генерала Буркьена, этого героя из героев, единственного оставшегося верным нашему делу.

И вдруг все изменилось. В один злосчастный день принцесса была вынуждена покинуть свой раззолоченный дворец и искать спасения в глухой деревушке Бунделькунда. За ней последовали лишь немногие из верных слуг, в том числе и я. При принцессе находился ее новорожденный сын Нана, наследник царя царей и единственная надежда великого магаратского народа.

Мальчик рос в изгнании. Я не разлучался с ним, любил его как сына, почитал как государя своего. От природы Нана был гордого, крутого нрава; сердце его, казалось, не знало жалости, и в этом мне пришлось скоро убедиться. Раз в наше тихое убежище приехал английский офицер и от имени своего правительства предложил принцу отказаться за колоссальное вознаграждение от своих прав на престол. Я был уверен, что принц с негодованием отвергнет такое предложение, но ошибся – он принял его. Слабохарактерность принца так возмутила меня, что я в тот же вечер, гуляя с ним по берегу Нербуды, откровенно высказал ему мое порицание в выражениях, быть может, слишком резких, но извинительных в моем возрасте и при моей близости к принцу. Страх как вскипел тут принц! «Как смел ты, презренный колдун, хоть одну минуту усомниться во мне! – вскричал он с искаженным от бешенства лицом. – Знай же, Нана не забывает обид и никогда их не прощает, клянусь в том священной рекой Нербудой! Если бы мне даже пришлось унизиться до дружбы с подлыми англичанами, я готов и на это пойти, лишь бы отомстить им. Месть моя будет беспощадной. Кровью жен и детей они заплатят мне за слезы, пролитые мною над униженной, порабощенной родиной. А ты, парс[16], уходи с глаз моих, не хочу тебя больше видеть!»

Ни просьбы, ни мольбы не могли смягчить гнева моего царственного ученика. Делать нечего, пришлось опять взяться за нищенский посох и кормиться ремеслом моих отцов. Прошло с тех пор двадцать лет, и случай снова свел меня с принцем Дунду. Тщетно молил я его о помощи – он не сжалился над своим несчастным старым слугой… Попомните мое слово, Бурхан-сагиб, Нана ничего не забыл, ничего не простил. Он сегодня украшает цветами свои жертвы, которых завтра собирается задушить…

Тут радостные крики прервали беседу старого заклинателя с Буркьеном. К нему со всех ног бежали Андре с Бертой.

– Здравствуй, папочка! – издали кричала Берта. – Мы чуть не целый час разыскиваем тебя.

И она бросилась отцу на шею.

– О чем ты это секретничаешь с Мали? – спросил Андре отца. – Пари готов держать, Мали пустился в свои любимые рассуждения про тигрицу и тигренка, про человека, который, хотя и имеет глаза и уши, все же ничего не видит и не слышит… Говоря откровенно, старина, мне куда больше по душе твои фокусы со змеями, нежели твои наставления.

– Ты совсем уходишь, Мали? – спросила Берта. – И не простившись с нами? Нехорошо, старик, нехорошо!

– Да, госпожа, ухожу. Только что откланялся вашему отцу и ждал вас, чтобы проститься и поблагодарить за все, что вы для меня сделали.

– Куда тебе торопиться, пожил бы еще у нас, – сказала Берта.

– И рад бы, да не могу. Промешкай я день-другой, пожалуй, и змей своих не найду, а я ведь без них как без рук.

– Опять эти противные змеи! – с гримасой промолвила девушка.

Уходя, старик еще раз повторил:

– Не забудьте, что Мали предан вам телом и душою. Как бы далеко он ни был, только дайте клич, и он тотчас явится.

Долго-долго глядели Берта с Андре вслед старому заклинателю и только тогда пошли домой, когда он скрылся за поворотом дороги. И у обоих было такое чувство, словно они не чужого человека проводили, а старого преданного друга.

Буркьен слегка досадовал на детей, что они помешали досказать Мали все, что он знал про Дунду. Одну минуту он даже хотел вернуть назад Мали, но, поразмыслив, решил, что придавать особенного значения словам старика не стоит. «Видно, расходилось стариковское сердце, он и наговорил на своего бывшего питомца невесть что», – сказал он себе в успокоение.

В тот же день он получил от генерала Вейлера секретное уведомление, в котором тот сообщал, что положение дел ухудшается с каждым часом и того гляди вспыхнет восстание по всей стране. Предупредив Буркьена, чтобы он принял все меры предосторожности, генерал так заканчивал письмо: «К счастью, мы можем вполне положиться на преданность принца Дунду. Вчера вечером в беседе со мной он обещал взять наших жен и детей к себе во дворец, где они будут в полной безопасности. Завтра же прикажу приготовить лодки и отправить в Битур к Дунду всех женщин и детей нашего гарнизона».

«А что, если Мали прав и Нана действительно ничего не забыл и не простил!» – подумал Буркьен, прочитав письмо.

Не теряя времени, он созвал всех своих людей и приказал им вооружиться, не снимать оружия ни днем ни ночью и при первом же сигнале собираться во дворе перед домом. По дорогам были расставлены дозорные, и им приказано извещать о всяком появлении каких-либо подозрительных групп. Наконец стена вокруг усадьбы и ворота были основательны укреплены.

Андре с Бертой в недоумении смотрели на все эти приготовления и досадовали на Мали, виновника, по их мнению, всего этого переполоха. Андре вздумал было даже подтрунить над отцом, но тот строго остановил его, сказав, что теперь не до шуток.

Известия с каждым днем становились все тревожнее. Говорили, что полки сипаев один за другим переходили на сторону мятежников. Из Каунпора и его окрестностей европейцы спешно отправляли свои семьи в Битур, так как принц еще раз открыто заявил, что он сторонник англичан и готов приютить всех беглецов.

Целыми днями Андре с Бертой оставались на берегу Ганга и с тяжелым чувством смотрели на лодки, увозившие женщин и детей в Битур. Ни смеха, ни звонких песен не было теперь слышно; лишь проклятия и рыдания доносились из лодок – кто оплакивал отца, кто брата, кто мужа или сына. В томительном ожидании протекла неделя. И вот пронесся слух, что полки Убского набоба идут на Каунпор, весь гарнизон которого состоял из тысячи восьмисот европейцев и трех-четырех тысяч сипаев, на которых к тому же была плохая надежда.

Все окрестные крестьяне охотно отозвались на зов Бур-кьена, и он надеялся с помощью них отбить нападение неприятеля, который вряд ли станет терять время на продолжительную осаду столь маловажного пункта.

Расставленные по полям и дорогам дозорные опрашивали всякого прохожего, кто он, откуда и зачем идет, а мало-мальски подозрительного человека и близко не подпускали к фактории. Всем домашним, а особенно Андре и Берте, было строго-настрого запрещено ни под каким видом не удаляться далеко от дома.

Прошла неделя-другая. И вот однажды утром прибежал к Буркьену, запыхавшись, караульный и сообщил, что по дороге к фактории идет значительный конный отряд туземцев.

Подали сигнал, и через несколько минут все ворота были уже на запоре, а на дворе стояли под ружьем двести рабочих. Берте отец велел спрятаться в самую дальнюю комнату, затем, подозвав к себе рабочих, приказал им узнать, велик ли отряд, подходивший к фактории. Несколько человек кинулись исполнять его приказание. Не прошло и четверти часа, как к воротам подскакал всадник; в руках у него была обнаженная сабля с развевающимся на конце белым платком.

– Кто вы? Что вам надо? – крикнул с вала Буркьен.

– Вы меня не узнали, сирдар? – смеясь, ответил всадник. – Я Дода, герольд принца Дунду-Пантрао. Его светлость послал меня к вам.

– Что угодно принцу? – холодно спросил Буркьен.

– Его светлость идет с отрядом конницы в Каунпор на помощь генералу Вейлеру. Говорят, повстанцы, – будь они прокляты! – уже с утра подошли к реке. Его светлость желает условиться с вами, что предпринять для защиты дороги в Битур на случай обходного движения неприятеля.

– Хорошо, скажите принцу, что я жду его, – ответил Буркьен. – Один из моих людей пойдет с вами и прикажет дозорным пропустить вас.

Затем, подозвав одного из самых надежных слуг, Буркьен приказал ему отворить главные ворота и вместе с тем смотреть, чтобы все были на местах и в полной боевой готовности.

Немного погодя к воротам подошел отряд туземцев. Впереди гарцевал на горячем коне принц Дунду. На нем было на редкость богатое платье, а на тюрбане из золотой парчи сверкала великолепная бриллиантовая звезда – царский венец повелителей Индии. Принц выехал один во двор и, ловко осадив коня, церемонно поклонился Буркьену.

– Клянусь Индрой, вы проявили способности настоящего военачальника! – воскликнул он. – Ваш прадед Гектор Буркьен может вами гордиться, он сам не сумел бы лучше превратить мирную усадьбу в грозную крепость. Каково! Аванпосты!.. Укрепленные стены!.. Траншеи!.. Чуть не рота дюжих молодцов, вооруженных с головы до ног. Поздравляю вас, сирдар, от всей души поздравляю.

– Я сделал только то, что требовали обстоятельства, – просто ответил Буркьен.

– Разумеется, разумеется! – подхватил принц. – Но если бы все так поступали, победа была бы за нами.

– О, в этом я и не сомневаюсь! – убежденно проговорил Буркьен. – И если бы даже в Индии и Великобритании не осталось ни одного англичанина, знайте, что в Европе найдутся сотни тысяч людей, которые во имя высших идеалов человечества пойдут против убийц и предателей.

– Быть может, вы и правы, – ответил с живостью принц. – Но об этом после, теперь потолкуем о деле. Вам известно, что я предоставил всем европейским беглецам приют в моем дворце. У меня в Битуре собралось в настоящую минуту около тысячи двухсот женщин и чуть не втрое больше детей. Выступив по приказанию генерала Вейлера на защиту Каунпора, я поневоле ослабил гарнизон Битура и теперь рассчитываю, что в крайнем случае вы мне поможете. Кстати, у вас есть пушки?.. Скажите – сколько?

– Две, – ответил Буркьен.

– Этого вполне достаточно, – произнес принц. – Ваша маленькая крепость может одновременно охранять дорогу и реку, тем более что при первом сигнале мы поспешим к вам на помощь.

– Прекрасно. Все будет сделано, как вы говорите. Так и передайте генералу Вейлеру.

– Через час буду у генерала и лично доложу ему обо всем, – сказал принц. – До свидания, дорогой сирдар! Всего хорошего!

Вежливо поклонившись, принц направился к воротам, но, отъехав две-три сажени, вдруг быстро повернул назад.

– А самое главное – наш пароль с генералом Вейлером я и забыл сказать вам! – крикнул он. – Знать же его необходимо, в это тревожное время изменников найдется немало.

Буркьен подошел.

– Еще поближе, сирдар, прошу вас… Я могу сказать вам пароль только на ухо – это государственная тайна.

Буркьен подошел вплотную к коню. Дунду наклонился к плантатору и с криком: «Месть Пейхваха!» – вонзил ему в спину кинжал, ловко спрятанный в рукаве. Буркьен повалился замертво к ногам лошади.

В этот же момент, как по сигналу, конный отряд ринулся во двор и, никого не щадя, стал рубить направо и налево. Захваченные врасплох люди Буркьена все полегли на месте; не уцелели и те, кто успел спрятаться в доме.

Андре был во дворе и видел, как отец упал замертво. Предательство было так ловко задумано и нападение так неожиданно, что молодой человек только тогда опомнился, когда разбойники ворвались во двор. В смертельном страхе он вскарабкался на стену и собрался было спрыгнуть в поле, как вдруг позади себя услышал раздирающий крик: «Папа! Андре! Спасите!»

Не задумываясь, Андре бросился опять назад и увидел, что двое разбойников выносят из дома Берту. Бедная девушка отчаянно кричала и старалась вырваться из их рук. Андре ринулся к ней на помощь, но только успел подбежать, как кто-то изо всей силы ударил его по голове бамбуковой палкой с железным наконечником, и он повалился на землю. Не обращая на него внимания, разбойники понесли свою добычу принцу, который стоял посреди двора и спокойно глядел на то, что кругом происходило. При виде Берты глаза принца сверкнули торжеством.

– Вы отвечаете мне за жизнь девушки, – обратился он к начальнику отряда. – Знайте, в ее жилах течет благородная кровь Пейхвахов. Горе тому, кто осмелится поднять на принцессу руку.

– Куда прикажете отвезти принцессу? – спросил начальник.

– Отвезите ее под усиленным конвоем ко мне в Битур, – приказал принц, – и окружите заботами, приличествующими племяннице Пейхвахов.

Затем, обратившись к своим людям, скомандовал:

– Поджечь дом изменника со всех концов, чтобы не осталось камня на камне. А там на коней и в Каунпор!

– Да здравствует Нана-Сагиб! Да здравствует Пейхвах! – раздался крик тысячи голосов.

Подожженная со всех сторон усадьба ярко запылала, осветив небо багровым заревом, а отряд, захватив все, что было поценнее, поскакал в Каунпор. Там, где несколько дней тому назад царили мир и благоденствие, теперь только дымились развалины и валялись трупы убитых людей.

Глава VI

Добрый самаритянин

В каких-нибудь два-три часа пламя уничтожило прекрасную гандапурскую факторию, красу и гордость страны. От ее высоких стен, величественного фасада, изящных веранд остался лишь огромный костер, яркие огоньки которого одни нарушали зловещий мрак.

Глубокая тишина царила кругом.

Перед уходом повстанцы по приказанию Дунду добили всех раненых, подававших признаки жизни. В своей безумной ярости они не пощадили ни женщин, ни детей, ни стариков – всех, и европейцев и индусов, постигла ужасная участь. Весь двор фактории был усеян мертвыми телами; туда, учуяв добычу, со всех сторон сбегались на богатый пир гиены и шакалы.

Из многочисленных обитателей Гандапура уцелел один Андре. Оглушенный ударом по голове, он лишился сознания: его сочли мертвым и больше не трогали. Несмотря на тяжелую рану, Андре остался жив и после двухчасового обморока под влиянием ночного холода пришел в себя. Глубоко вздохнув, юноша приподнялся и растерянно оглянулся кругом. «И приснятся же такие ужасы!» – подумал он.

Тут налетел ветерок, и тлевшая вблизи головешка вспыхнула, осветив на несколько секунд страшную картину, затем все снова погрузилось во мрак. Но и этого короткого мига было достаточно, чтобы вернуть юношу к действительности.

– Отец! Берта! – прошептал он и зарыдал.

Долго плакал бедняга, долго ломал себе голову, стараясь понять причину, побудившую принца Дунду, их соседа и друга, так вероломно с ними поступить. «Я спасся каким-то чудом, – подумал он. – Того и гляди, злодеи вернутся и прикончат меня. Надо скорее бежать, но куда?.. Где найти приют?» Он попытался было встать, но, обессиленный потерей крови, снова упал на землю.

Мириады звезд сверкали на темном небе. Заметив, что на востоке свет их стал бледнеть, Андре понял, что скоро наступит день. Надо было спешить, каждая минута была дорога. С невероятными усилиями он дополз до цистерны на другом конце двора и с жадностью стал пить воду, потом разорвал носовой платок, смочил его и обвязал голову.

Вдруг неясный шум заставил его насторожиться. Он стал прислушиваться… Боже! Да ведь это шаги!.. Мороз пробежал у него по спине. Действительно, совсем близко от него вырисовывался чей-то темный силуэт. Человек то и дело нагибался, как бы внимательно всматриваясь в лежавшие перед ним мертвые тела, потом, бормоча себе что-то под нос, шел дальше.

«Ну так и есть, этот человек послан Нана-Сагибом, чтобы добить раненых… Сейчас он заметит меня и убьет!» – с ужасом подумал Андре и притаился за цистерной.

Но вот таинственный незнакомец выпрямился во весь рост, пытливо осмотрелся кругом, и Андре послышалось, что он тихо-тихо произнес его имя. Не успел он прийти в себя от изумления, как совершенно ясно услышал: «Андре-сагиб!» Трепетно забилось у Андре сердце: кто это – друг или враг? Но вот незнакомец позвал в третий раз: «Андре-сагиб!» Сомнения не оставалось – это Мали, старый заклинатель змей.

– Мали! Мали! – вскричал юноша.

Старик кинулся к нему и крепко прижал к груди.

– Ах, Андре, я потерял было всякую надежду тебя найти. Да будет благословенна Парвати, это она привела меня сюда.

– Мали! Мали! – только и мог вымолвить Андре.

Слезы радости полились у него из глаз – ведь старый заклинатель олицетворял для него надежду на жизнь, на спасение.

– Да, это я, старый Мали, твой искренний друг, готовый жизнью пожертвовать, чтобы спасти своего благодетеля. Ведь ты не только спас мне жизнь, но гораздо больше для меня сделал. С того дня, как мой царственный питомец, этот предатель из предателей, прогнал меня, я потерял веру в людей, в добро, истину. Но ты, протянув руку помощи мне, презренному натху, снова воскресил во мне веру в правду и добро… Ах, зачем я не мог предупредить вас о грозящей опасности. Подумать только, я был так близко от Гандапура, на другом берегу Ганга, рвался к вам всей душой и как на беду не нашел ни одного челнока, чтобы переплыть реку и вовремя известить вас о готовящемся предательстве коварного Дунду. И только поздно ночью посчастливилось мне найти наконец в камышах челнок. Я и не чаял увидеть кого-нибудь из вас в живых, но всемогущая Парвати помогла мне. У берега ждет нас челнок, не будем терять ни минуты – того и жди, с рассветом опять нагрянут разбойники.

– Бежать!.. А отец!.. Берта!

– Не знаю, что сталось с ними, – грустно произнес старик. – Здесь я не нашел ни Бурхана, ни вашей сестры…

Андре на минуту задумался.

– Погоди, вспомнил! – заговорил он. – Как сейчас вижу, бегут разбойники, несут сестру… Я было бросился к ней, но тут меня ударили, и я лишился сознания.

– Если Берта жива, можешь быть за нее спокоен, – сказал Мали. – Я знаю Нана-Сагиба. Как внучка магаратской принцессы твоя сестра священна для него. Он велит отвезти ее в один из своих замков, окружить ее царскими почестями, а когда придет время, выдаст замуж за одного из дружественных ему раджей.

– Несчастная Берта! – воскликнул юноша. – А отец? Если его нет в живых, я бы хотел поклониться его праху.

– Увы! Ты должен себе отказать в этом последнем утешении. Если не ошибаюсь, злодеи бросили тело твоего отца в огонь. В одном месте на дворе мне попался сильно обгоревший труп, на котором уцелели остатки европейской одежды.

Как громом поразили эти слова Андре, и он упал без чувств на руки Мали. Старый заклинатель осторожно положил его на землю и на минуту задумался. Потом быстро снял с одного из трупов одежду и тюрбан и надел их на Андре, а снятое с него платье наполовину сжег и полуобгорелые обрывки раскидал по двору.

Сколько ни хлопотал Мали, ему никак не удалось привести в чувство Андре, а между тем медлить было нельзя – на небе уже закраснела заря. Собрался Мали с силами, взвалил юношу на плечи и побрел к реке.

Глава VII

На попечении у Мали

Невзрачной была у старого заклинателя змей хижина. Соломенная крыша, поросшая травой, едва держалась на покосившихся столбах; вместо стен к столбам были прибиты бамбуковые циновки, а дверью служило прорезанное в циновке отверстие, завешанное старым полинялым тряпьем.

Неказистой была лачуга и внутри. Земляной пол наполовину был застлан камышовыми плетенками; в одном углу валялись, сваленные в кучу, корзины, бамбуковые трости, разное тряпье – все богатство старика; в другом стояла низенькая веревочная кровать – чарпа, как называют ее индусы.

На этой убогой постели уже с неделю лежал в жару Андре. Казалось, смерть дала ему отсрочку только для того, чтобы продлить его страдания. Добрый Мали, как мать родная, ухаживал за ним. Старик был уверен, что сильный организм юноши поборет болезнь, и правда, больной день ото дня чувствовал себя лучше, хотя все еще оставался в полузабытьи. Однажды утром, когда Андре первый раз за всю болезнь тихо и спокойно заснул, Мали отправился в соседнюю деревню за припасами.

Вскоре после его ухода Андре впервые пришел в себя. Осмотрелся кругом и замер. То, что он увидел, поразило его не менее, чем ужасный вид пожарища, когда он в ту памятную ночь очнулся от обморока во дворе фактории.

В полумраке – Мали, уходя, из предосторожности завесил вход – копошились страшные, фантастического вида существа. Присмотревшись хорошенько, Андре, содрогаясь от ужаса, понял, что это были змеи. Их было очень много: одни со зловещим шипением ползали по полу, другие обвивались вокруг столбов или, свесившись со стропил, раскачивались в разные стороны.

Обливаясь холодным потом, юркнул Андре под одеяло и притаился, не смея ни пошевельнуться, ни крикнуть. Тут кто-то тихо подошел к лачужке и осторожно приподнял циновку. Андре тотчас узнал старого заклинателя и радостно позвал: «Мали! Мали!»

Старик разогнал змей, которые быстро уползли в свои корзины, и подошел к кровати.

– Наконец-то ты пришел в себя, – весело сказал он, – и, надеюсь, будешь теперь совсем молодцом.

– Мали, милый мой Мали, да где ж это я? – дрожащим голосом спросил Андре. – Куда это я попал?

– У меня, Андре, в моей клетушке. Плоховатенька она, правда, но что поделаешь, нет у меня лучшей. Зато, хотя мы всего в каких-нибудь двух милях от Каунпора, ни один сипай не заглянет сюда, в логовище старого колдуна, – так им страшны мои телохранители… Да и тебя они, кажется, порядком напугали? Ну да мы недолго тут останемся, и как только ты поправишься…

– Зачем откладывать! – перебил его пылко юноша. – Уверяю тебя, я совсем здоров… Где мое платье? Давай его сюда.

– Не горячись, не горячись, всему свое время, – засмеялся Мали. – Об этом поговорим после, а теперь выслушай добрую весть, она скорее всяких лекарств поставит тебя на ноги.

– Ты узнал что-нибудь про отца… Он жив? – взволнованно проговорил Андре.

– Сказать наверное не могу, может быть, и жив, – ответил Мали. – На днях я посылал в Каунпор одного преданного мне мальчугана, который ходит со мной по ярмаркам со своей обезьяной… Этому-то мальчонке, забавнику и балагуру, ловкому и хитрому, как обезьяна, удалось пробраться в лагерь мятежников, осаждающих Каунпор, и выведать все, что мне надо было. Он рассказал мне, что мятежники нашли твое полуобгорелое платье и решили, что ты сгорел. Что же касается твоего отца, они убеждены, что ему удалось спастись бегством. Когда Нана ударил его кинжалом и он упал, разбойники сочли его мертвым и бросились грабить усадьбу, а вернувшись немного времени спустя, во дворе его уже не нашли. Кинулись искать по кровавому следу и дошли до самых джунглей, а там и след пропал. Где теперь Бурхан, сказать не сумею; верно только одно, что он жив.

– Боже, благодарю тебя! – радостно воскликнул Андре. – Пойдем скорее, может быть, нам удастся его найти.

– Погоди. Миана мне еще кое-что очень важное рассказал, – продолжал Мали. – Сестра твоя, оказывается, жива и здорова. Нана хотел было сначала отправить ее в Джанси, но потом раздумал и отослал к одному из раджей в Северный Индостан, к кому именно, сказать не могу, но в скором времени узнаю.

– Мали, Мали, мы ведь разыщем с тобой отца и сестру, не правда ли? – взволнованно проговорил Андре.

– Все сделаю, что в моих силах, дорогой сагиб, – ответил Мали, – но прежде, чем спасать других, надо позаботиться о своем собственном спасении, а это дело нелегкое. Прости меня, верного твоего раба, за то, что скажу, – прежде всего ты должен обещать мне во всем беспрекословно меня слушаться, иначе я не ручаюсь ни за что.

– Даю тебе слово, – твердо ответил юноша. – Здесь нет ни господина, ни раба; есть только слабое беспомощное существо, почти мальчик, который вверяет свою судьбу честному преданному человеку.

– Ну если так, то слушай. Первым делом ты должен одеться по-индусски, иначе твое платье нас выдаст. Но это еще не все. В это смутное время все вызывает подозрение. Придем мы с тобой в первое попавшееся селение, станут люди допытываться кто ты, а я им скажу, что ты мой сын, такой же, как и я, мастер заклинать и укрощать змей.

– Но, добрый мой Мали, мне ни за что не справиться со змеями.

– Будь спокоен, дело нехитрое – я скорехонько тебя научу… Скажи-ка лучше, не будет ли тебе, сыну сирдара, обидным считаться в глазах народа моим сыном.

– Нисколько, – возразил Андре. – На все согласен, лишь бы только отыскать отца с Бертой.

– Хорошо! – сказал Мали. – А теперь докажи свое послушание и выпей эту настойку, а потом крепко до утра усни.

Не поморщившись, выпил Андре горькое лекарство, от души поблагодарил доброго старика за его заботу, крепко его поцеловал и тотчас же заснул богатырским сном.

Проснулся Андре на другой день поздно. Он чувствовал себя бодрым и здоровым и горячо возблагодарил Бога за свое спасение и за то, что Он послал ему в несчастии верного друга. Помолившись, юноша обвел лачугу взором. Сегодня она показалась ему куда привлекательнее, чем накануне. Дверь была открыта, и яркие солнечные лучи золотили бамбуковые стены и циновки. Осмотревшись, Андре заметил, что он не один. У противоположной стены сидел молодой красивый индус, приблизительно одних с ним лет, и вел оживленную беседу жестами с обезьяной из породы лангуров.

Андре догадался, что это был Миана со своей обезьяной, о которых накануне ему рассказывал Мали. Присев на корточках перед своим приятелем, Миана усердно старался втолковать ему что-то жестами, а обезьяна в ответ недовольно гримасничала, Андре понял, что молодой индус уговаривал обезьяну сидеть смирно, а та не хотела слушаться. «Верно из-за меня вздорят приятели», – подумал Андре и громко крикнул:

– Здравствуй, Миана!

Миана с ловкостью заправского акробата перекувырнулся в воздухе и, ничуть не удивляясь, что молодой француз знает его, самым фамильярным тоном ответил:

– Здравствуй, Андре! Как ты себя чувствуешь?

Через несколько минут юноши сидели рядом и болтали, как старые друзья. Мали не было дома. Миана помог Андре надеть оставленный стариком широкий джути и повязал ему голову легким тюрбаном.

– А где же куртка, туфли? – спросил Андре.

– Ого, чего захотел! – засмеялся Миана. – Сразу видно знатного барина. Нам, молодым нищим, не полагается носить ни курток, ни башмаков. Если озябнешь, можешь завернуться в одеяло, которым Мали закрывает змей, а о башмаках и думать забудь. Господа брамины строго-настрого запрещают нам, нечистым натхам, носить без особого разрешения обувь. Отец наш, Мали, имеет на это разрешение от верховного жреца в Бильзе. Но это только к слову… Самое главное помни, что для успеха дела ты должен казаться в глазах всех простым нищим.

– Хорошо, пусть будет по-вашему, если это так нужно, – вздохнул Андре.

– Да, друг мой, необходимо. Впрочем, это совсем не так страшно, как кажется. Кожа на твоих ногах быстро огрубеет, и ты через несколько дней будешь свободно ходить по острым камням. Скорехонько загорит и твое белое тело на солнышке, и тебя нельзя будет отличить от настоящего индуса, что нам и требуется.

Очень обрадовался Мали, когда, вернувшись домой, увидел подле лачуги Андре и Миана, весело играющих с обезьяной. Миана хотелось поскорее показать новому другу все таланты своего ученика – обезьяны Гануман. Обезьяна была в ударе и мастерски исполнила все, чему ее научили: притворялась мертвой, проделывала деревянной саблей разные воинские упражнения и необыкновенно ловко одним прыжком вскакивала на крышу лачужки. Ее забавные ужимки очень потешали Андре.

– Вот и чудесно, сирдар, – сказал Мали. – Вижу, Миана даром не терял времени. Тем лучше, медлить нельзя, надо скорее уходить отсюда.

– Хоть сейчас, Мали, но куда?

– Как я узнал сегодня утром, для нас открыт путь только на север, так как Каунпор, Джанси и Агра осаждены мятежниками, Дели, Мерут и Лукнов также в их руках. Гималайские раджи держат сторону англичан; у них нашли себе приют тысячи европейцев, бежавших с берегов Ганга. Но для нас путь из Каунпора в Муссури отрезан, значит, придется сделать большой крюк и идти через Тераи, этот дремучий лес с топкими, непроходимыми болотами, лежащий у подошвы Гималайских гор. В этой местности нет поселений людей, там водится бесчисленное множество диких зверей да бродят стада слонов и носорогов. Миновав Тераи с его топями, мы очутимся в Дера-Дуне, области несколько более населенной, но тоже очень опасной. Как видишь, путь нам предстоит нелегкий.

– А все же надо скорее отправляться, – заметил Андре. – Думаю, дикие звери окажутся не такими жестокими, как эти бессердечные люди. Ничто меня теперь не страшит, я на все готов.

– Отлично. А чтобы не терять драгоценного времени, я сейчас дам тебе урок… Миана, убери-ка свою обезьяну, – приказал он молодому индусу, – и принеси корзины со змеями.

Когда Миана принес корзины, старик открыл ту, где, свернувшись кольцом, лежала красавица Сапрани, достал тумриль и стал учить Андре играть на нем.

Тумриль, род флейты, один из самых первобытных музыкальных инструментов; изображение его сохранилось на памятниках седой старины, насчитывающих более четырех тысяч лет. Это не что иное, как дудка, проткнутая сквозь небольшую тыкву; в нижний конец дудки вставляются две тростниковые трубочки с множеством отверстий.

– Дуй потихоньку в трубочку, – сказал Мали, – да перебирай не спеша пальцами по дырочкам. Чем однообразнее звук, тем больше он нравится змеям. Всякий звук привлекает их внимание. Любопытная от природы змея старается узнать, откуда он идет, приподнимается, раздувает голову и тянется к тумрилю, словно хочет получше разглядеть блестящие на нем бусинки. Не в силах отвести глаз от флейты, она раскачивается из стороны в сторону в такт инструменту, словом, как говорят, пляшет… Вот тебе тумриль, начинай.

При первых же звуках дремавшая в корзине Сапрани моментально выползла оттуда и со свистом и шипением поднялась ярда на два кверху. Держа перед ее глазами тумриль с блестящими бусами, Андре заставил ее обойти вокруг всей лачужки.

– Отлично! Превосходно! – похвалили его в один голос Мали и Миана.

– Никогда не думал, что это так легко, – смеялся Андре, – и так забавно.

– Теперь тебе другая задача, потруднее, – сказал Мали. – Выпущу всех змей из корзин, а ты заставь их плясать.

Андре снова заиграл, и через несколько мгновений по траве заползало множество змей всевозможных цветов и величин. Все теснее и теснее смыкался вокруг юноши страшный круг; не в силах побороть свой страх, он бросил тумриль и убежал в хижину. Миана так и покатился со смеху. Совестно стало Андре, он вышел на полянку, поднял тумриль и заиграл. Опять потянулись к нему змеи, и он храбро обошел с ними вокруг хижины.

Два дня учил Мали молодого француза своему искусству, а на третий день объявил, что ученику его не страшна самая строгая публика. Он не только постиг умение укрощать змей, но научился проделывать с ними и другие изумительные вещи.

Глава VIII

В джунглях

В темную безлунную ночь Мали и его спутники отправились в путь. Кроме больших корзин со змеями они захватили с собой продовольствие на несколько дней. Под предлогом, что Андре еще не привык ходить босиком, Миана взял часть его ноши, поручив Андре присматривать за Гануманом. Хотел было Андре взять обезьяну на руки, но та спрыгнула на землю и весело побежала рядом с путешественниками.

В самом бодром настроении шагала маленькая компания по лесу. Надежда на скорое свидание с родными, присущая молодости беззаботность и вера в лучшее будущее помогли Андре забыть недавно пережитые ужасы. Больше всех радовался путешествию Миана, любитель всяких приключений.

Из предосторожности Мали отправился окольной дорогой через джунгли. Пока путь лежал через Каунпорскую область, он решил избегать больших дорог и деревень, где Андре легко могли бы узнать. По тем же соображениям решено было продолжать путь только по ночам, а днем отдыхать в каком-нибудь безопасном месте.

В первую же ночь наши путники сделали большой переход. Для стоянки Мали выбрал глубокий овраг, на дне которого струился родник с хрустально-чистой водой. Немало труда стоило путникам, обремененным тяжелой ношей, спуститься вниз. Зато они чувствовали здесь себя в полной безопасности – целый отряд мог бы пройти чуть не над самыми их головами и не заметить их.

Усталый Андре с наслаждением растянулся возле ручейка на мягкой, как бархат, мураве. Мали расстелил одеяла, развязал корзины и занялся змеями, а Миана, ловкий и проворный, как все индусы, живо смастерил очаг из камней, развел огонь и принялся стряпать ячменные лепешки – чапати. Приготовив несколько штук, он направился к Андре и шутливо произнес:

– Не соблаговолит ли великий и могущественный сирдар бросить благосклонный взор на своего раба, принесшего ему покушать. К великому моему прискорбию, обед вышел несколько однообразным: на первое – чапати, на второе – чапати и на третье – опять чапати. Надеюсь, ваша светлость на этот раз простит своего раба.

И, ловко перепрыгнув через огонь, он упал на колени перед Андре и с забавными ужимками преподнес ему чапати.

– Клянусь божественным Рамой, эта обезьяна Миана позволяет себе, кажется, подымать тебя на смех! – вскипел Мали. – Возьму сейчас палку и поучу его…

– Не трогай Миана, хозяин, – смеясь, промолвил Андре. – Он имеет полное основание смеяться надо мной. Хорош я! Лежу, растянувшись, как важный барин, а Миана и ты, старый старик, работаете… Но на этот раз прошу вас обоих извинить меня. Я страшно устал от непривычки ходить босиком, но даю вам слово с завтрашнего дня исполнять все работы наравне с вами.

– Что ты, Андре, ведь я пошутил! – воскликнул смущенно Миана. – Ты сам хорошо знаешь, как я счастлив, что мне, презренному натху, выпало на долю служить благородному сагибу…

– Не говори этого, – остановил его Андре. – Ты мне брат, а не слуга. У нас один только хозяин Мали, и мы должны оба его слушаться.

Попробовал было старый заклинатель протестовать, но Андре не дал ему договорить и предложил отведать вкусных чапати. Подкрепились путники, напились ключевой воды и растянулись отдыхать до вечера.

– А что, если мы все уснем, а на нас нападет зверь или лихой человек, плохо нам придется, – встревоженно проговорил Андре. – Не лучше ли по очереди караулить?

– Напрасно тревожишься, – отозвался Миана. – Отдохнуть нам всем следует, а сторож у нас есть, да притом такой, что лучше и не сыщешь. Мой Гануман, как все обезьяны, порядочный трус; лишь только заслышит какой-нибудь подозрительный шорох, тотчас встрепенется и разбудит нас своим пронзительным «гу-гу»… Спи себе спокойно.

С этими словами молодой индус поплотнее завернулся в одеяло и крепко заснул.

Ничто не нарушило покоя Ганумана, а потому и наши друзья чудесно выспались. Проснувшись, Миана первым делом развел огонь и принялся стряпать незатейливый ужин. Андре стал ему помогать и быстро научился нехитрому делу печь лепешки. Ячменную муку замешивают на воде и, раскатав тесто в тонкие лепешки, поджаривают на раскаленной сковородке.

Лишь только засветились первые звездочки, Миана велел собираться в путь. Путники взвалили на плечи свои ноши и стали пробираться в глубь джунглей.

Читатель ошибается, если представляет себе джунгли дремучими лесами с деревьями-великанами, густая листва которых не пропускает солнечных лучей. В индийских джунглях деревья попадаются редко; по преимуществу там растут колючие кустарники, так густо переплетенных между собой, что через них иной раз невозможно пробраться. Обширные заросли чередуются с зелеными полянками. Почва джунглей очень плодородна и, если начать ее обрабатывать, она может давать богатейшие урожаи. В Индии, разумеется, есть и леса. Тянутся они на многие сотни миль и по величественной красоте не имеют равных себе в мире.

Идти джунглями было не трудно. Андре шел бодро, не отставая от спутников. Время от времени они делали привал. Тут только разрешалось перекинуться словечком-другим – из предосторожности Мали не позволял дорогой разговаривать.

Однажды утром, чуть забрезжил свет, Мали сказал своим спутникам:

– Еще один переход, и мы минуем Лукнов, а там уж нам бояться нечего, можно будет завернуть в попутные деревни запастись провизией. Итак, детки, собирайтесь живее и в путь. Когда солнышко взойдет, нам надо уж быть далеко.

Не успели путники сделать несколько шагов, как вдруг царившую кругом тишину нарушило звяканье колокольчиков.

– Слышите! – прошептал Мали. – Кто-то едет сюда.

Звуки все приближались, и вскоре можно было ясно различить голоса.

– Брось ношу, Андре, – приказал старик, – и спрячься вон в тех порослях. Что бы ни случилось, ничем не выдавай своего присутствия.

Андре притаился в кустах, а старик с Миана расположились на траве с корзинами.

Спустя несколько мгновений из-за поворота дороги показалась огромная черная масса и стала быстро к ним приближаться. Это был громадный слон; с обеих сторон у него свешивались большие колокольчики, издававшие звон при малейшем движении животного. По-видимому, он был снаряжен в далекий путь, так как кроме колокольчиков у него сбоку висела лесенка, а на спине высился закрытый со всех сторон гавдах, в котором свободно могло поместиться несколько человек. Слона сопровождали вооруженные всадники; один из них, по-видимому начальник, ехал впереди и сердито ворчал:

– Этим проклятым джунглям, кажется, конца не будет… Да погибнут от руки Шивы все проводники. А вас, – обратился он к своим спутникам, – повесить мало за то, что не усмотрели за негодяем-проводником, который завел нас в глушь, бросил и убежал. Узнай только наш повелитель Пейхвах, что мы так глупо заблудились в джунглях, – нам бы порядком от него досталось… И неужели никто из вас, ослов, не знает, где север и где юг?

Начальник беспомощно озирался во все стороны, не зная, на что решиться. Заметив отдыхавших в сторонке нищих, он пришпорил коня и подъехал к ним.

– Салам[17], добрые люди! – приветствовал он их. – Не можете ли вы указать нам путь в Лукнов.

Мали и Миана поспешили встать и отвесили почтительный поклон незнакомцу.

– Повели, господин, вожаку направить слона в ту сторону, где забелелось небо, – сказал Мали, – и через час ты будешь под стенами Лукнова.

– Спасибо за совет. Но ты, может быть, держишь путь в ту же сторону, куда и мы, тогда пойдем с нами, ты будешь указывать нам дорогу, – сказал всадник и, взглянув внимательно на старика, добавил: – Да это никак Мали, если не ошибаюсь. Мали, заклинатель змей, когда-то советник и друг нашего повелителя.

– Да, я Мали, – просто ответил старик, – но раб твой не помнит тебя, господин.

– Разве ты забыл пажа Дода, которому царица-мать поручила наблюдать за трубками принца Нана.

– Как же, как же, припоминаю… Но это было столько лет тому назад.

– Правда твоя, немало воды с тех пор утекло. Да, бедный мой Мали, судьба слепа – тебя она довела до сумы, меня возвела на высоту. Еще недавно я был простой чубдар, герольд принца, а теперь я капитан армии Пейхваха, властителя обеих Индий. Этот чин мне дали за отличие при взятии Каунпора.

– Стало быть, принц Нана, – да хранят его боги! – овладел Каунпором? – спросил старик.

– Да, логово этих собак-англичан теперь в наших руках. Защищались они так отчаянно, что мы потеряли было всякую надежду одолеть их, да принц Нана выручил. Ты ведь знаешь, как он умен и на всякие выдумки хитер. Вот он и надумал отправить к генералу Вейлеру посла и велел сказать, что, если генерал отступит, ему будут оказаны воинские почести, кроме того, дадут лодки для переправы его людей и продовольствия. Сначала генерал Вейлер недоверчиво отнесся к этому предложению, но после свидания с Нана-Сагибом старый дурак согласился на капитуляцию. На следующее утро английские солдаты выступили из города; за ними следовали дрожавшие от страха женщины и дети. Мы отдали им честь, и они направились к лодкам. Только вышли лодки на середину реки, наш Нана-Сагиб, – смех берет, когда вспомню, – спустился на пристань и как бы в знак приветствия махнул рукой англичанам, те в ответ замахали шляпами. Разумеется, Нана было не до любезностей с этими белолицыми собаками, его приветствие было лишь сигналом! Мигом открыли мы огонь из всех батарей, и пошла потеха! Лодки погрузились в воду; часть людей потонула, часть добралась вплавь до берега, но и тут их не пощадили. Праздничек вышел на славу – вся река побагровела от крови.

– Негодяи! – пробормотал Мали.

– Что ты сказал? – спросил капитан.

– Я говорю, что горе тем, кто подымает руку на верных сынов божьих, боги покарают их, – ответил Мали.

– Ты прав, старик, могущественная Кали явно покровительствует нам. Не хотелось мне уезжать с поля битвы, да обстоятельства так сложились, что пришлось. Видишь ли, принц Нана взял под свое покровительство дочь Бурхан-сагиба, гандапурского плантатора, и приказал мне доставить ее в Лукнов ко двору Наваб-Назима. Беда, если не исполню этого приказания, не снести мне тогда головы… Может быть, тебе по дороге с нами, так проводи нас.

– С радостью проводил бы вас, да путь мой лежит в другую сторону, мы с товарищем спешим на ярмарку в Гардвар.

– Делать нечего… Прощай, старик, спасибо!

И, пришпорив коня, Дода поскакал вслед за отрядом, который медленно двигался по указанному Мали направлению.

Долго стояли оба индуса, напряженно прислушиваясь к замиравшим вдали звукам колокольчиков, и только когда их совсем не стало слышно, позвали Андре. Юноша выбежал из кустов и, дрожа от волнения, упал старику на грудь.

– Мали, я все слышал! – воскликнул он. – Берта, сестра моя, была в двух шагах от нас, и негодяи увезли ее. Была так близко, и я даже не показался ей, не сумел ее как-нибудь ободрить!

– И хорошо сделал, – успокоил его старик. – Сестру ты бы не спас, а нас всех погубил. Ты ведь сам слышал, эти свирепые тигры не знают сострадания.

– Ты прав, Мали, беда, если бы я ослушался тебя… Главное, я узнал, что Берта жива и Нана взял ее под свое покровительство. Скорее, скорее поспешим в Муссури. Там, я уверен, мы найдем людей, которые помогут нам спасти сестру.

Глава IX

Праздник в Нандапуре

Неожиданная встреча с отрядом Додо, преданного сторонника Пейхваха, показала нашим беглецам, что они еще не выбрались из тех мест, где их могли узнать. Опасаясь еще какой-нибудь недоброй встречи, они зашли в самую глушь джунглей, продолжали путь только по ночам, а днем отдыхали, забравшись подальше в кустарники.

Не встретив ни одной человеческой души, они благополучно выбрались из джунглей на пятый день. Словно по волшебному мановению их глазам представилась цветущая, слегка холмистая равнина; широко расстилалась она до самого горизонта, где голубели очертания Гималайского предгорья. Тут и там виднелись селения, утопавшие в садах; поля, прекрасно обработанные и обнесенные изгородями; пышные луга, на которых паслись стада буйволов и быков. В чистом утреннем воздухе далеко разносились звонкие голоса пастухов.

Но не радовала эта веселая картина наших путников. Дойдя до опушки, они остановились в нерешительности, куда идти дальше.

– У нас нет выбора, – сказал Мали. – Придется идти по большой дороге, мимо деревень. Вон та темная полоска у подошвы горы – это Тераи, через которые лежит наш путь. Доберемся туда не раньше как дня через три, но по дороге надо запастись провизией. А так как денег у нас нет, придется поневоле завернуть в какую-нибудь деревню и поискать работу.

– Боюсь, сумею ли при посторонних справиться со змеями, – сказал Андре. – Ведь малейшая оплошность может всем нам стоить жизни.

– Напрасно беспокоишься, – заметил Миана. – Ты так наловчился, что скоро нас с хозяином за пояс заткнешь. Хорошо еще, что я догадался научить Ганумана новому фокусу, а то совсем было бы мне плохо.

– Что и говорить, тяжелое испытание ждет тебя, сирдар, но подумай об отце и сестре и не падай духом… Еще раз повторяю, не забывай, в глазах всех я твой отец, а потому не обессудь, если иной раз не буду особенно почтителен с тобой.

– Ну разумеется, мой добрый Мали, об этом и говорить нечего.

– Итак, друзья мои, в путь. Смотрите же, нам надо быть как можно осторожнее, – промолвил Мали и зашагал вперед, а за ним Андре с Миана.

Через час они подошли к широкой красивой реке. Как все притоки могучего Ганга, она проложила себе русло между высокими, крутыми скалами.

– Это Гогра, одна из прекраснейших жен батюшки Ганга, – сказал Мали. – Ее прозрачные синие струи вытекают из ледников горы Кайласа – обители наших богов. Хоть Гогра и неглубока, а все же мы вброд не пойдем. В ней водятся страшные гавиалы с острыми, как меч, зубами; чудовища эти куда опаснее крокодилов… Вон там направо, если не ошибаюсь, Нандапур, где, по преданию, родился священный конь Шивы. Попросим перевозчика доставить нас на тот берег.

Они подошли к лачуге перевозчика и постучались в дверь. На стук вышел старик и молча направился с ними к привязанной у берега лодке. Когда все разместились, старик оттолкнул лодку длинным шестом и, стоя на носу, ловко погнал ее к другому берегу.

– Не Нандапур ли это, дедушка? – спросил Мали, указывая на видневшийся вдали высокий шпиль, увенчанный золотым шаром, как жар горевшим на солнце.

– Нандапур, – ответил перевозчик. – Вы, верно, торопитесь на празднества в честь богини Кали? Как только пронеслась весть о победе наших войск над англичанами, верховный жрец оповестил население, что кровавой богине Кали будут торжественно принесены жертвы, – вот народ и повалил в Нандапур. Верно, и вас позвали?

– Слыхать и я слыхал, что торжество будет большое, но не знаю, понадобятся ли наши услуги верховному жрецу.

– Вот этому юноше, наверное, найдется место в церемонии по случаю праздника, – заметил лодочник, указывая на Андре. – Он тоже натх?

– Это мой сын, – поспешил ответить Мали.

– Как придете в Нандапур, ступайте прямо к брамину Сумру и скажите, что я вас прислал, – он хорошо вас примет, – сказал перевозчик.

Лодка причалила, и наши путники вышли на берег. Лодочник платы за перевоз не спросил, так как в Индии на нищих смотрят, как на людей, исполняющих священный обет, и потому никогда не требуют от них платы за услуги.

Нандапур лежит на небольшой возвышенности; он обведен высоким земляным валом с четырьмя воротами. От ворот четыре дороги ведут на большую, расположенную в центре селения квадратную площадь. На ней стоят дома старшины и других местных властей, ратуша и пагода с поднимающимся ввысь каменным шпицем и массивными портиками с множеством скульптурных украшений. Вдоль улиц, искусно выложенных каменными плитами, тянутся затейливо раскрашенные глинобитные домики с черепичными крышами. Всюду на улицах и в домах образцовая чистота. Наши крестьяне могли бы поучиться порядку и чистоте у индусов, хотя многие и считают их невежественными и дикими.

У ворот Нандапура толпа ребятишек встретила путников веселыми возгласами и побежала за ними вслед.

– Натхи! Натхи! – кричали детишки, хлопая в ладоши.

– А обезьяна-то у них какая славная! – восхищались они Гануманом, который, сидя у Миана на плече, строил им забавные гримасы.

– Ты что нам будешь показывать? – спрашивали другие, посмелее, у Андре. – Фокусы с саблями или заклинать змей?

Улицы были полны народа. Все с любопытством глядели на натхов и обменивались вслух своими замечаниями.

– Как величествен этот седой старик в красном плаще, – говорила почтенная индуска в шелковом, затканном золотом сари своей соседке. – Ни дать ни взять мудрый Вишвамитра, небесный зодчий и советник богов, изображение которого муж мой, начальник касты каменщиков, велел нарисовать над дверями нашего дома.

– Правда твоя, – согласилась соседка. – Хороши и его юные спутники: тот, что посветлее лицом, красив и изящен, как сам Кришна, а другой – черноглазый, с темным, словно бронзовым телом и обезьяной на плече, похож на божественного спутника Рамы.

– Лицо этого старика мне знакомо, – вмешалась в разговор третья женщина. – Года два тому назад мой муж из касты медников нечаянно выпил воды, к которой прикоснулся пария и, чтобы очиститься, должен был окунуться в священные воды реки Бетвы. Отправилась и я вместе с мужем и на берегу Бетвы увидела, как какой-то заклинатель заставлял своих змей плясать перед золотым изображением нашей доброй богини. Заклинатель был этот самый старик.

Не обращая внимания на раздававшиеся вокруг них замечания, путники направились к площади, а вслед за ними бежали ребятишки. Вдруг из-за угла показался человек высокого роста с небольшим копьем в руках. Как увидели его дети, так и прыснули в разные стороны, – мигом опустела площадь.

– Добро пожаловать, дедушка! – приветствовал он Мали. – Я котваль, сторож нашего местечка. Мне приказано заботиться о путниках. Пойдем, я провожу тебя, ты, видно, устал и не прочь отдохнуть.

– Благодарю, котвальджи. Я пришел с сыном и слугой, чтобы участвовать в религиозном празднестве, и желал бы переговорить с брамином Сумру.

– Желание твое будет исполнено, – ответил котваль. – В том конце площади дом высокочтимого Сумры. Он только что вышел из храма и теперь, верно, дома. Пойдем, я проведу тебя.

Друзья наши последовали за котвалем и вскоре очутились перед домом брамина. Котваль велел им подождать, а сам отправился сказать о них брамину. Немного времени спустя к ним вышел Сумру. Это был с важной осанкой, плотный, небольшого роста человек с тщательно выбритой головой и лицом, одетый во все белое. На шее у него был шелковый голубой шнурок, спускавшийся тройным рядом на грудь, – принадлежность лиц его сана. При появлении жреца наши путники пали ниц.

– Привет вам, чужестранцы! – ласково заговорил он. – Встаньте! Сегодня вечером народ соберется перед алтарем кровавой Кали, супруги Шивы. Может быть, для религиозной церемонии нам понадобятся услуги одного из вас, а пока идите в храм, там вас приютят и дадут поесть.

И, не ожидая ответа, важный старик повернулся и ушел к себе.

В сопровождении котваля наши путники пришли в храм. Их ввели в широкий притвор, непосредственно примыкавший к святилищу. Дрожь пробежала у Андре по спине, когда он вошел под каменные своды и увидел множество безобразных чудовищ. Поборов страх, он стал с любопытством разглядывать священные изображения, недоступные глазу неверных. Возле задней стены храма на престоле, высеченном из камня, восседала страшная богиня Кали, самый отвратительный идол, какой только могла создать человеческая фантазия. Чело богини было увенчано короной из человеческих черепов, а в каждой из десяти протянутых в разные стороны рук она держала по большой змее. Ноги ее покоились на мраморном льве; престол, подножие и колонны были окрашены в кроваво-красный цвет.

– И этому-то ужасному идолу придет сегодня молиться народ? – спросил Андре.

– Да, сирдар, народ будет молиться могущественной богине Кали, в руках которой, как мы верим, жизнь и смерть всего человечества.

– Богиня Кали требует кровавых жертвоприношений, и было время, когда алтари ее обагрялись человеческой кровью, – заговорил опять Андре. – Исступленные изуверы немало совершили в честь ее ужасных злодеяний, и теперь Нана-Сагиб не убивает ли тысячи невинных жертв, чтобы умилостивить грозную Кали. Но как можешь ты, Мали, с твоей мягкой душой, быть последователем этого отвратительного культа, низводящего человека на степень животного. Ты – добрый, сострадательный Мали, поклоняешься такому чудовищу и меня хочешь заставить ему молиться… Нет, нет, никогда этого не будет.

– Тише, тише, сирдар! – испуганно прошептал старый заклинатель. – Если бы эти стены могли слышать – они рухнули и задавили бы нас… Я вырос в этой вере, так верили мои отцы, верю и я, не рассуждая. Убийство, кровопролитие противны мне, и в этом я следую заповедям Вед и Пураны. В этих священных книгах говорится, что над богами, которые внушают вам такое омерзение, от века царит единый, бессмертный и всемогущий дух Аум, олицетворение доброты и милосердия. И если у нас не воздвигают ему алтарей, это не мешает мне поклоняться ему – ему, создателю звездного неба, высоких гор, быстрых рек, словом, всей природы, такой прекрасной и величественной… Понимаю, что тебе тяжело поклониться богине, но воля верховного жреца – закон. Помни, от твоего послушания зависит спасение отца и сестры.

– Ты как всегда прав, Мали! – воскликнул Андре. – Буду заклинать змей, плясать, словом, делать все, что ты прикажешь, лишь бы это помогло спасти тех, кто дороже мне самой жизни.

Как обещал брамин, путников наших голодными не оставили: каждый из них получил по большой порции риса и хлеба. К вечеру пришел сам Сумру и объяснил старому заклинателю, что ему надо будет делать в предстоящей религиозной церемонии. Лицо Андре поразило брамина. Долго и внимательно глядел он на молодого француза и наконец спросил Мали:

– Кто этот юноша?

– Вот этот, что ближе к вам, – мой сын Андре, а тот – мой слуга Миана, – ответил смиренно старик.

– Боги даровали тебе на редкость красивого сына, – сказал Сумру, – его можно скорее принять за принца, нежели за натха… Впрочем, кому неизвестно, что чародеи и кудесники сплошь и рядом воруют чужих детей, и я сильно подозреваю, что в жилах этого юноши нет ни капли крови натха.

Мали как бы в знак протеста поднял руку, а Андре с Миана только усмехнулись про себя. Когда Сумру ушел, Миана перекувырнулся несколько раз и радостно воскликнул:

– Теперь нам нечего опасаться. Если великий Сумру, всеведущий, непогрешимый Сумру, не признал в Андре европейца – другим и подавно не догадаться.

Лишь только смерклось, у главного входа в храм раскатисто забили барабаны и народ стал толпами стекаться к капищу.

Индусские пагоды состоят из двух половин – первая, называемая чаори, где стоят молящиеся, не что иное, как громадных размеров беседка, крыша которой покоится на массивных каменных колоннах. Вторая половина таких же размеров, как и первая, представляет массивное здание с куполом, увенчанным высоким каменным шпицем. Эта закрытая со всех сторон половина и есть само святилище; из него в чаори ведет широкая дверь.

Когда храм наполнился народом, двери святилища распахнулись, и глазам молящихся представилась ярко освещенная богиня, вся в гирляндах и цветах; ее многочисленные руки, казалось, двигались и трепетали. Народ восторженными кликами приветствовал появление богини и осыпал ее цветами. Зазвучали цимбалы, и крики толпы скоро перешли в дикое завывание. Вдруг на небольшой площадке перед изваянием мрачной Кали показался прекрасный, как бог, юноша с золотой тиарой на голове. Множество золотых браслетов украшало его руки, шею обвивало ожерелье, а на голую грудь спускалось несколько ниток жемчуга; красная ткань, облегавшая его стройный стан, красиво оттеняла белизну молодого тела. В одной руке юноша держал золотой жезл, в другой – небольшую флейту из слоновой кости.

С бесстрастно равнодушным выражением лица поднял юноша медленно жезл и простер его над затаившей дыхание толпой. Восторженный шепот пронесся по храму. Обернувшись к богине, Андре ударил ее жезлом, быть может, сильнее, чем следовало. Словно оскорбленная этим святотатством, богиня зашевелила руками, и с каждой из них сползло на пол по большой змее. Не смущаясь, поднес Андре к губам тумриль и заиграл. Моментально змеи подняли головы, надули их и мерно закачались перед идолом в такт музыке.

Кончил играть Андре, схватил огромного питона, чуть не в четыре аршина в длину, высоко поднял над толпой и обвил змею вокруг шеи грозного истукана.

Толпа пришла в неописуемый восторг:

– Уах! Уах! – кричали они. – Это бог! Это сам Кришна!

Повернувшись снова к народу, Андре повелительным жестом простер над ним жезл. Все пали ниц, а когда подняли головы – полубог исчез.

Брамины остались очень довольны молодым заклинателем, а верховный жрец Сумру сказал:

– Верно, Магадева коснулся перстами чела твоего – простому натху не внушить молящимся такого благоговейного восторга… Останься у нас, соверши очистительное омовение в священных водах Тривени и будешь служить при храме до конца дней своих, окруженный почетом и уважением.

– Такая честь не для меня, нечистого натха, – возразил Андре. – Да к тому же разве в Пуране не говорится: «Сын – первый слуга отца своего». Отец мой Мали стар, кто будет заботиться о нем, если я покину его? Я должен всюду следовать за ним, как собака, последовавшая за доблестным Панду в самый ад.

По душе пришлись браминам мудрые речи юноши, и Сумру, обратившись к Мали, сказал:

– Бог дал тебе сокровище, я не вправе отнять его. Ступай своей дорогой и возьми эти две золотые рупии, дар самой богини… А тебе, Андре, дарю медный перстень с изображением трезубца на нем. С этим перстнем можешь смело входить в храмы богини Кали – там всегда найдешь приют.

Брамин в знак прощания махнул рукой, и наши путники вышли из храма – им, непосвященным, нельзя было присутствовать при таинственной религиозной церемонии, совершаемой браминами ночью.

– Завтра надо нам как можно раньше тронуться в путь, – обратился Мали к своим спутникам, когда они отошли немного от храма, – пойдем где-нибудь переночуем подальше от этой шумной толпы… Удачный выпал для тебя сегодня денек, Андре. Теперь, когда у тебя перстень Сумру, кто посмеет усомниться, что ты не индус…

Глава X

Гималайские Тераи

Тераи – единственная в своем роде местность в мире. Даже тот, кто побывал в девственных лесах на берегах реки Амазонки или расчищал себе топором дорогу в саваннах Гвианы и в непроходимых лесах Габона, не может даже приблизительно представить дикую, величественную красоту страшных гималайских Тераи. Они тянутся на тысячи верст от берегов Сатледжа до реки Брахмапутры и отделяют плодородные равнины Ганга от Гималайского предгорья.

Вдруг на небольшой площадке перед изваянием мрачной Кали показался прекрасный, как бог, юноша с золотой тиарой на голове.

Сплошной горный хребет, почти восемь верст в высоту, словно каменной ширмой отгородил Тераи от северных ветров. Под палящими лучами южного солнца эта огромная местность без сомнения превратилась бы в бесплодную пустыню, не орошай ее многочисленные потоки, бегущие с ледников соседних гор. Горячая, влажная почва поросла могучей растительностью, богатство и дивное разнообразие которой могут дать нам понятие о первобытной флоре в те отдаленные времена, когда наша планета состояла из раскаленной лавы, покрытой лишь тонким слоем почвы, обильно орошаемой дождевыми водами, не успевавшими собираться на суше в моря и реки.

На влажной, богатой перегноем почве растут исполинских размеров деревья; зеленые кроны их достигают такой высоты, о которой и мечтать не могут смелые зодчие наших базилик. Сверху, с непроницаемой толщи листвы каскадами ниспадают воздушные корни; коснувшись земли, они пускают ростки и, в свою очередь, возносятся кверху стройными тонкими колоннами, поддерживающими исполинский лиственный шатер. Бесчисленное множество лиан обвивают стволы и, перекидываясь с одного дерева на другое, сплетаются в воздушные тонкие сети. Цепляясь за них и за ветви деревьев, свешиваются роскошными гирляндами разноцветные орхидеи самых причудливых форм. Рядом с исполинскими деревьями поднимаются чуть не на сто футов в вышину мощные стволы бамбуков, увенчанных изящными метелками. И всюду по болотам, по берегам лесных озер красуются священные лотосы с нежными бледно-розовыми цветами, золотистые, прямые, как стрела, ирисы и несметное множество других цветов.

Эти неприступные дебри полны жизни. Великолепный королевский тигр, леопард и пантера, не решаясь нападать на угрюмого буйвола или свирепого кабана, оспаривают друг у друга лакомую добычу – антилопу или оленя. Стада слонов бродят по лесу, пролагая себе путь через лесные чащи, или нежатся в теплой воде лесных озер, где их покой не смеют нарушить ни аллигаторы, ни крокодилы. В самой глубине непроходимой чащи, зарывшись в сырую листву, прячутся глупые носороги. На деревьях скачут и резвятся тысячи всевозможных обезьян: черномордые лангуры, рыжие генноны, арлекины; в темной листве мелькают птицы с золотистым и серебристым оперением; пугливые павлины, болтливые попугаи и какаду наполняют криком и гамом лес.

Между мшистыми стволами деревьев извиваются страшный питон, черная кобра, коралловая змея и сотни других ядовитых гадов, а в горячей почве кишмя кишат скорпионы, сороконожки, тысяченожки и огромные пауки.

Но тигры, носороги, удавы и скорпионы ничто перед страшным бичом и грозой края – малярией. Под непроницаемым лиственным сводом застоявшийся тепличный воздух, температура которого иной раз доходит до шестидесяти градусов, насыщается вредными миазмами, выделяемыми ядовитыми растениями. Атмосфера эта убийственна для непривычного человека – туземцы и родившиеся в Индии европейцы лучше ее переносят, но и на них в конце концов она действует губительно.

Прельстившись редким плодородием почвы, человек расчистил леса, истребил диких зверей и гадов, понастроил городов и дворцов там, где стояли дремучие леса. Но скоро пришлось уступить грозному врагу – лихорадка победила, и смелым пионерам пришлось покинуть отвоеванные с таким трудом места. В настоящее время лишь одни безлюдные города и опустевшие дворцы свидетельствуют о бесплодных попытках человека селиться в этих опасных нездоровых местах. Впрочем, и у Тераи есть свои обитатели. Это дикари из племени мечисов, стоящие на самой низкой ступени развития. Полуголые бродят они по лесным дебрям и ведут ожесточенную борьбу со зверями и соседними племенами.

Вот в какие дикие места попал Мали со своими юными спутниками – места, где их на каждом шагу подстерегала смертельная опасность.

После трех дней пути наши друзья подошли к темному лесу, за которым сверкали снеговые вершины Гималайских гор. Прежде чем двинуться в глубь Тераи, Мали указал Андре на те опасности, которые ожидали их в пути.

– Нет ли другой дороги? – спросил Андре.

– Нет, сирдар, – ответил Мали. – В Нандапуре я узнал, что бунтовщики захватили западные, восточные и южные области и только Тераи не успели еще занять. Если хочешь, мы останемся здесь и будем ждать исхода событий. Поглядеть на тебя, никто теперь не скажет, что ты не настоявший натх.

– Ты, видно, сам боишься идти через Тераи? – взволнованно проговорил Андре.

– Мали своему слову никогда не изменяет, – спокойно возразил старик. – Ни мне, ни Миана Тераи не страшны – нам не впервой попадать в их дебри. Да наконец какие бы опасности нам ни грозили, поверь, ради тебя мы готовы на все.

– Так неужели же я откажусь в последнюю минуту от своего намерения добраться туда, где меня и моих родных ждет, может быть, спасение, – воскликнул Андре. – Откажусь из страха перед призрачными или действительными опасностями, которыми вы готовы пренебречь ради меня! Нет, Мали, никогда! В путь, в путь скорее, и ты убедишься, что французы так же мало боятся тигров, как и индусы, Мали улыбнулся и обнял Андре. Он и не ожидал от него другого ответа, а если и высказывал свои опасения, то только для того, чтобы испытать юношу.

Немного позже друзья наши дошли до леса и гуськом побрели по узкой, протоптанной слонами тропе. Андре восхищался красотой и необыкновенным богатством растительности и делился с Миана своими впечатлениями.

– Нашел чему удивляться! – сказал Миана, когда Андре остановился перед исполинской смоковницей с бесчисленным множеством стволов, поддерживающих лиственный свод. – Это что! В той стороне, откуда я родом, вот леса так леса, и попади ты туда, увидишь великанов, перед которыми это дерево покажется низкорослым кустиком.

– Сейчас видно, ты патриот, – засмеялся Андре. – Дерево больше этого было бы уже не деревом, а целым лесом… А мы, стало быть, попадем и к тебе на родину?

– Разумеется. Впрочем, я не берусь точно указать, где я родился. Знаю только, что отец мой был натх и по ремеслу бродячий фокусник. Человек он был добрый, хороший и великий искусник в своем деле. Помню, как он ловко жонглировал саблями – они так и летали вокруг его головы. Жили мы тогда в Муссури, была у нас своя маленькая хижина, но дома мало сидели, все больше скитались по ярмаркам. Отец показывал фокусы, мать играла на тамтаме, две сестренки постарше меня плясали, а я водил ручную обезьянку. Однажды мы отправились всей семьей в Гардвар на ярмарку, Ганг берет там начало с высоких гор и славится целебной силой своих вод. В том году в Гардваре собралось более двухсот тысяч богомольцев. Что там творилось, вы и представить себе не можете! Речная долина узкая, а народу гибель, просто чуть не на головах друг у друга ходили. Но отец не жаловался, в добрых людях недостатка не было, и дела наши шли прекрасно. И вдруг вспыхнула холера, по-нашему петмади, и такая сильная, что от нее в каких-нибудь две-три недели чуть не половина всех богомольцев погибла. Не пощадила холера и нашу семью; отец с матерью, сестры, братья, все умерли, и остался я круглым сиротой.

– Да, страшно вспомнить, что было в этот злополучный сорок восьмой год, – вмешался в разговор Мали. – В одном Гардваре умерло около ста тысяч человек, затем холера захватила всю Индию и в какие-нибудь три-четыре месяца унесла три миллиона жертв.

– Помню, отец мне рассказывал, – заметил Андре, – что болезнь из Индии перекинулась в Европу и там тоже сильно свирепствовала.

– Остался я в шесть лет без отца, без матери, – продолжал свой рассказ Миана. – Никому-то до меня не было дела, и я, наверное, погиб бы, не пожалей меня один добрый человек. Увидал, что я один-одинешенек брожу по городу, подозвал меня, расспросил, откуда и кто я, и взял с собой. С той поры он заботится обо мне, как отец родной. Скажу тебе прямо, спас меня от голодной смерти наш хозяин Мали.

– Мали, славный Мали! – воскликнул Андре, пожимая старику руку. – Я никогда не сомневался в твоей доброте и не верил, когда ты, помнишь, нам рассказывал в Гандапуре, что прожил век свой, не сделав никому добра.

– Ну, что там старое вспоминать, – отозвался Мали, – не любил старик, когда его хвалили. – Послушайте-ка лучше, что я вам скажу. Случится вам сбиться с дороги, держите путь на северо-запад, иначе ни за что не выбраться из этих дебрей. Днем идите по солнцу, ночью – по звездам и все в одну сторону, как я вам говорю, на северо-запад. Да берегите продовольствие, его вам надолго хватит… А теперь, детки, пора и в путь.

Медленно продвигались вперед наши друзья. Не раз им преграждал дорогу густой, непроходимый кустарник, и надо было сворачивать то вправо, то влево или возвращаться назад, чтобы как-нибудь выбраться на торную тропу. А то попадали в такую топь, что приходилось по колено идти по грязи. И жутко становилось Андре при виде тысячи отвратительных насекомых, кишмя кишевших кругом. За час до заката солнца Мали подал знак остановиться.

– Придется дальше идти днем, в самую жару, – сказал он, – когда дикий зверь забирается глубже в чашу. Ночевать будем на деревьях; но если это избавит нас от ядовитых змей, все же мы рискуем попасть на зубок пантерам – им нипочем вскарабкаться на любое дерево. Как заберемся на ночь на дерево, надо будет разводить костер и смотреть, чтобы он горел всю ночь.

Для ночной стоянки Мали выбрал довольно большую лужайку, посреди которой журчал веселый ручеек. Андре с Миана собрали валежник и сучьев, развели костер и напекли лепешек. Поужинав, все трое взобрались на гигантское фиговое дерево и только успели расположиться на ночлег, как зашло солнце. Наступила непроглядная темнота; обезьяны и болтливые попугаи мигом смолкли, и тихо-тихо стало в лесу.

Первые часы ночи прошли спокойно. Костер горел ярко, кругом царили тишина и безмолвие. Вдруг из глубины лесной чащи донесся похожий на громовые раскаты рев, за ним другой, третий, и вскоре весь лес огласился страшными звуками. Андре проснулся и со страхом стал прислушиваться к ужасной музыке, которой вторили резкие испуганные крики проснувшихся павлинов.

– Никак господа тигры охотятся, – прошептал Миана, также разбуженный шумом. – Верно, выследили какого-нибудь крупного зверя и собираются напасть на него.

– Вот как! – удивился Андре. – Я думал, тигры охотятся всегда в одиночку.

– Обыкновенно так и бывает, – ответил Миана. – Но когда дичи становится мало, тигры сообща нападают на крупного зверя, одолеть которого в одиночку им не под силу.

Все ближе и ближе слышались громовые раскаты. Теперь к злобному реву тигров примешались какие-то странные звуки, напоминавшие звук трубы.

– Это слон! – воскликнул Миана. – Видно, отбился от стада, а тигры тут как тут, и пошла погоня.

Вдруг совсем близко послышался треск сучьев и кустарников, земля задрожала от тяжелого топота, и на лужайку выбежал слон, а за ним несколько тигров. Одни бешено наскакивали на огромное животное, другие вскочили на него и острыми зубами впились в его спину. Вихрем пронесся слон мимо пылавшего костра, зарево которого на минуту осветило необычайное зрелище, и быстро скрылся в лесном мраке вместе с преследующей его сворой хищников.

Тревожно прислушивались путники к удаляющемуся гулу. Но вот рев стал громче, грознее; что-то тяжелое рухнуло наземь, и хищники яростно заспорили о добыче.

– Попался-таки бедный слон, – заметил Андре.

– Да, жаль беднягу, – отозвался Мали. – Зато, может быть, мы проведем ночь спокойно. Теперь у зверья пойдет пир горой, не до нас им будет. А все же, Миана, сон у тебя чуткий, поглядывай за костром, погаснет он, и нам, пожалуй, придется плохо.

Огромный костер ярко пылал, разливая по лесу красное зарево. Путники снова завернулись в свои одеяла и скоро уснули. Несмотря на усталость, Андре то и дело просыпался и чутко прислушивался ко всякому звуку, доносившемуся из лесной чащи. Вот слышится сердитое ворчание хищников, терзающих слона… Едва замрет оно, как где-то хрустнет валежник под пятой осторожно крадущегося зверя, зловеще зашелестит сухая листва… Опять минута-другая полной тишины, и смотришь, через ярко освещенную полянку стрелой мчится олень или дикий кабан, а за ним ягуар или пантера. Просыпаясь, Андре с тревогой посматривал на костер, но огонь по-прежнему горел ярко и юноша, успокоившись, снова ненадолго забывался сном. Около полуночи совсем близко послышалось глухое кошачье мяуканье; быстро приподнявшись, Андре испуганно огляделся. Пламя еле мерцало в потухающем костре, а из темноты на него глядели две горящие зловещим блеском светлые точки.

– Тигр! – прошептал дрожащим голосом Андре. – Вставай скорей, Миана!

Молча слез индус с дерева, осторожно подошел к костру, взял большую горящую ветку и швырнул ее в ту сторону, где притаился враг, да так ловко, что угодил ему в глаз. Взвыл зверь от боли и мигом пропал.

– Будешь другой раз знать, как беспокоить нас! – засмеялся Миана, подбросил в костер валежника и опять ловко взобрался на дерево. – Это был не тигр, а пантера, – стал он объяснять Андре. – Глаза у тигра ночью горят, как раскаленные уголья, а у пантеры, как оправленные в золото опалы. Хорошо, что ты разбудил меня. Зверь бы дождался, когда огонь в костре погаснет, взобрался бы на дерево, и тогда поминай меня как звали.

– Почему ты думаешь, что он бросился бы на тебя? – спросил Андре.

– Ну уж, конечно, не на тебя, – ответил Миана. – Наши тигры, известно, не охотники до белокожих людей. Им подавай настоящих индусов, да еще кто помоложе.

Миана был отчасти прав. Тигр, если представляется возможность, всегда предпочтет индуса европейцу, но, если выбора нет, он не прочь полакомиться и белокожим. Таких случаев описано немало.

Первая ночь, проведенная Андре в Тераи, показалась ему бесконечной. Впечатление только что пережитой тревоги было так сильно, что он не мог более заснуть. Наконец ночная тьма рассеялась и свет стал понемногу проникать в лесные дебри. Хищные звери разбрелись по своим лежбищам; лес притих и успокоился. Но едва лишь по верхушкам деревьев скользнули золотые лучи восходящего солнца, как поднялся резкий протяжный крик: «гу-гу»; то обезьяны-лагуры приветствовали появление светила. Им в ответ откликнулись сотнями звонких голосов пернатые обитатели леса.

Проснулись и спавшие на верхушках деревьев павлины, расправили свои пышные перья и с неприятным, резким криком слетели вниз к ручью, где уже разгуливали серебристые фазаны и другие пернатые. Глядя на мирную, полную идиллической прелести картину, не хотелось верить, что здесь в часы ночного мрака происходили такие ужасные кровавые сцены.

Глава XI

Мертвый город

Чуть забрезжил рассвет, беглецы наши спустились с дерева и, наскоро закусив, зашагали опять по лесу. Мали и Миана, много раз ночевавшие в лесу и привыкшие к его шуму и гаму, отлично отдохнули; Андре же, для которого ночь прошла так тревожно, чувствовал себя совершенно изможденным.

Как старому заклинателю ни жаль было юношу, а надо было непременно двигаться в путь, чтобы поскорее выбраться из Тераи. Время было дорого; промедли они неделю-другую, запасов не хватило бы и пришлось бы питаться плодами, да и тех не скоро достанешь – в Тераи очень мало плодовых деревьев.

Несколько часов шли они лесом, все на северо-запад, но вот деревья стали редеть, впереди засветлело, и они очутились на берегу красивого озера, окаймленного невысокими холмами. Впрочем, не озера, а скорее искусственного большого пруда, если судить по длинной плотине, через которую с шумом переливалась широкой пеленой вода. В самой узкой части озера берега его были соединены между собой насыпью, вымощенной мраморными плитами. По берегам озера и окружающим его холмам были разбросаны очаровательные дома-дворцы с воздушными террасами, мраморными куполами и галереями с изящными аркадами. На самой середине озера стояло большое, массивное здание с четырьмя башнями по бокам и блестевшим на солнце золоченым куполом с трезубцем. Вода, поднявшись выше уровня, наполовину залила нижние этажи домов, а могучая тропическая растительность покрыла их своей роскошной листвой. Цепкие лианы, обвивая аркады, переплелись между собой и образовали сплошную цветущую стену; террасы с выросшими над ними деревьями казались висячими садами. Озеро было полно жизни: снежно-белые пеликаны, розовые фламинго и сотни других водяных птиц плавали и плескались в его спокойных, гладких струях или разгуливали по берегам.

Дворцы, рощи, зеркальная гладь озера, в котором они отражались, были сказочно красивы. Казалось, видишь один из тех заколдованных городов, о которых рассказывается в «Тысяче и одной ночи».

Крик изумления вырвался из груди у наших путников. С восторгом созерцали они дивную картину и боялись шевельнуться, чтобы появившийся прекрасный мираж как-нибудь не исчез.

– Если не ошибаюсь, – первым заговорил Мали, – перед нами Джайя-Талао, озеро Победы. Значит, за теми холмами будет сейчас и святой город Амба.

– Город! – воскликнул Андре. – Какое счастье! Можно будет спокойно провести ночь.

– Да, надо надеяться, что в святом городе мы найдем приют, хотя жителей там не больше, чем в этих пустынных дворцах. Много чудес наслышался я об Амбе и Джайя-Талао, а хоть исходил Тераи вдоль и поперек, никогда не случалось побывать в Амбе. Вот и теперь, отойди мы немного в сторону, нам бы и в голову не пришло, что мы были так близко от города.

– Неужели все эти прекрасные дворцы заброшены и никто там не живет? – спросил Миана.

– С того дня, как последний брамин бросил в озеро прах последнего царя Амбы, предав город проклятию, никто не смеет приблизиться к этим местам – владениям Шивы, хотя там, как говорят, немало золота, серебра и всяких драгоценностей.

– Почему ты назвал город святым? – поинтересовался Андре.

– А вот послушай. Было время, когда Амба считалась одной из лучших жемчужин в короне царя Индра. Доблестный царь Лал-Синг, Красный Лев, изгнанный из своей страны восставшими против него подвластными племенами, удалился со своим народом в мрачные Тераи. Эти смелые люди отвоевали от тигров и змей леса и построили чудесный город. Кругом далеко раскинулись прекрасно возделанные поля, и скоро Красный Лев стал богатейшим и могущественнейшим царем. С одной стороны к городу примыкала низменная, поросшая лесом долина, посреди которой протекала между густыми тростниками заболоченная речка и заражала воздух вредными испарениями. Немало труда и времени потратили жители, чтобы оздоровить местность, но пока за это не взялся сам Красный Лев, тогда уже глубокий старец, ничего поделать не могли. По его приказанию вырубили лес, перехватили реку плотиной и устроили вот этот пруд, названный им озером Победы, в память того, что ему удалось упорным трудом победить непокорную природу. На подымающемся посреди озера островке он выстроил грандиозный замок, о былом великолепии которого говорят уцелевшие еще развалины, и прожил в нем до самой смерти. В большом зале совета в нижнем этаже он приказал поставить черную мраморную колонну. Чувствуя приближение смерти, он призвал в зал своего наследника и вельмож и, указывая на колонну, сказал: «Когда в озере поднимется вода выше колонны, царству Амбы наступит конец».

За Лал-Сингом следовал целый ряд правителей, продолжавших дело основателя царства, и страна процветала. Но им на смену пришли другие цари, цари, не заботившиеся о благе народа, забывшие, каких огромных трудов стоило их предку создать государство. Вместо того чтобы вырубать леса, строить плотины, они воздвигали себе роскошные дворцы, изукрашенные золотом и драгоценными камнями. Народ, достигший высокой степени благосостояния, тоже забыл, как трудились и работали его предки, и понастроил богатых жилищ. А в то время, как один за другим вырастали дворцы, а базары были завалены шелками и драгоценностями, к городу со всех сторон грозно надвигались леса, каналы заболачивались, и воздух становился опять нездоровым. Проходили годы, болота и джунгли подступили к стенам города, и злокачественная лихорадка стала уносить тысячи жертв, не щадя ни грудных младенцев, ни глубоких старцев. И вдруг заметили, что вода в волшебном озере Джайя-Талао прибывает. Скоро она проникла в залу совета и затопила часть мраморной колонны. День ото дня вода все прибывала, и жители, видя, что пророчество сбывается, в ужасе разбегались. Настал наконец роковой день, когда почти вся колонна скрылась под водой и виднелась лишь одна верхушка. В то время последний царь, легкомысленный и расточительный Гунаб-Синг, Лев Роз, умирал от лихорадки. По обычаю, его отнесли в замок Красного Льва, наполовину залитый водой, где он и скончался. Останки его торжественно сожгли на верхней террасе; не успело еще потухнуть пламя погребального костра, как родственники подняли спор о том, кому быть царем. Вдруг, откуда ни возьмись, появился брамин – раньше его никто никогда не видел – и громовым голосом воскликнул: «Пророчество Лал-Синга сбылось – вода озера затопила колонну. Настал конец царству Амба!» Объятые ужасом и изумлением присутствующие окаменели. «Жалкие, ничтожные люди, – продолжал брамин, – вы спорите о том, что вам более не принадлежит. Это озеро, завоеванное ценой стольких жертв, было лишь символом неустанной борьбы, которую вам следовало вести с природой. Ваше благополучие, созданное трудом, только трудом и могло быть поддержано, вы его потеряли из-за собственной лени и нерадения… Уходите отсюда! Пусть эти отвоеванные у природы места будут возвращены ей и навсегда избавятся от таких негодных людей, как вы». И, схватив урну с прахом Гулаб-Синга, брамин кинул ее в озеро, восклицая: «Проклятие, проклятие!» Пораженный ужасом народ разбежался кто куда, и никто не осмелился вернуться в город. С той поры, гласит предание, человеческая нога не коснулась земли Амба. Но так как дело наше правое, – сказал в заключение Мали, – и сам вечный Шива покровительствует нам, войдем безбоязненно в святой город и поищем себе ночлега.

Беглецы наши смело зашагали в город по выложенной мраморными плитами дороге. Андре шел у самого края и любовался на залитые водой дворцы, как вдруг он испуганно вскрикнул и отпрянул назад. В тот же миг из воды высунулась огромная пасть с острыми зубами, а за ней – длинное, зеленоватое, покрытое чешуей, отвратительное тело громадного аллигатора. Но Миана не зевал – что было сил он хватил чудовище по голове палкой, и тот моментально исчез под водой.

– Экий нахал! – воскликнул Миана. – Бросаться на людей в воде – куда ни шло, но здесь, на суше, – извини, не дадимся. Здесь мы господа.

Крик Андре и восклицание Миана вывели из оцепенения всех дремавших в озере чудовищ. Теперь на них со всех сторон глядели свирепые морды. Казалось, гений-охранитель покинутого города выслал своих драконов, чтобы уничтожить дерзких, осмелившихся забраться в его заповедные края. Сначала Андре и Миана, шутя и смеясь, отбивались палками от крокодилов, но скоро их столько выползло из воды, что хладнокровный и всегда невозмутимый Мали вынужден был принять участие в битве. Положение становилось все более и более опасным. Оставалось пройти еще сотню-другую шагов, а уже приходилось пускать палки не только для забавы. Вид лакомой добычи делал крокодилов все смелее; некоторые из них вылезли из воды и чуть не по пятам следовали за беглецами. Последним приходилось обороняться теперь на все стороны: один неверный шаг мог им стоить жизни.

– Не робейте, детки, – кричал им Мали, – гады эти трусливы! Главное смотрите, как бы не оступиться и не упасть.

К счастью, крокодилы не рискнули на них напасть, и наши путники благополучно добрались до берега. Вдруг Андре заметил, что потерял свой тумриль, – тумриль, который ему был так нужен. Оглянувшись назад, он увидел, что тумриль лежит на дороге, шагах в двадцати. Вернуться за ним не могло быть и речи, и Андре не знал, как ему быть.

– Стойте, я придумал! – вскричал Миана, снял с плеча обезьяну и, указав ей рукой на тумриль, проговорил:

– Ну-ка сходи, Гануман, принеси мне его.

Гануман косился на крокодилов и медлил исполнить приказание своего господина. Тот настаивал, и послушное животное, набравшись храбрости, спрыгнуло на землю и побежало к дороге. Крокодилы приготовились его встретить. Ловким прыжком обезьяна, как мяч, пролетела над широко раскрытыми пастями чудовищ и мигом очутилась на другой стороне. Неуклюжие на суше крокодилы стали медленно, толкая друг друга, поворачиваться, а обезьяна тем временем быстро схватила тумриль, снова одним прыжком перескочила через них и была такова.

Путники отошли от озера и стали подниматься в гору по древней, вымощенной плитами дороге, поросшей высокой, густой травой. Скоро они очутились у главных ворот в Амбу, наполовину скрытых сильно разросшимися деревьями. Ворота были настежь открыты, через них можно было видеть караульню с каменными скамьями и медными решетками. Казалось, жизнь и движение вчера еще царили здесь, так все хорошо сохранилось.

Призвав на помощь всемогущего Шиву, старый заклинатель смело переступил порог проклятого города. За ним робко последовали Андре с Миана – у них на душе вдруг стало как-то жутко и неприятно.

По другую сторону ворот густой чащей росли высокие, могучие деревья; их огромные корни выступали из развалин стоявших тут когда-то зданий. Пройдя несколько шагов, путники снова очутились на открытом месте, и перед ними, как на ладони, раскинулась великолепная панорама долины Амбы.

Представьте себе огромную воронку, скаты которой поросли темным угрюмым лесом; посреди – зеленый конусообразный холм, а на нем мраморный дворец волшебной красоты, перед которым бледнеют все чудеса архитектуры Севильи и Гренады; вокруг холма – покинутый молчаливый город сплошь из домов-дворцов, красивые фасады которых отражаются в темных водах озера. Высокая стена с вырисовывающимися на синем небе зубцами опоясывала долину и, казалось, отграничивала ее от всего остального мира.

Молча глядели путники на чудную фантастическую картину и спрашивали себя, не есть ли все это обман зрения. Особенно поражал их колоссальный дворец сына Красного Льва с его куполами, крытыми пластинками из золота и голубой эмали, мраморными башенками, принявшими от времени желтоватый оттенок слоновой кости, золочеными балконами и висящими над пропастью верандами, – настоящий волшебный замок из сказок Шахерезады.

По тропинке, круто сбегавшей в долину, путники спустились к священному пруду Таль-Кутора. По берегам, низко склоняя под тяжестью плодов ветви, стояли фруктовые деревья – остатки бывших садов, и белели небольшие мраморные беседки.

Полакомившись плодами и утолив жажду, наши друзья сели отдохнуть в одной из беседок и стали созерцать раскинувшийся на другом берегу пруда город. Тихо и торжественно было все кругом: ни зверя, ни птицы, ни крокодила в пруду – словом, ни одного живого существа нигде не было видно.

Безотчетной тревогой наполнилось сердце Андре – он готов был пожалеть, что покинул дикий, дремучий лес. Там хоть порой и страшно было, а все же жизнь кипела кругом; здесь же, казалось, смерть никого не пощадила и угрожала всякому, дерзнувшему нарушить покой ее владений. Жутко было и Миана. Молодые люди поделились своим настроением с Мали.

– Кто ходит без страха перед Господом, тот не должен бояться призрачных опасностей, – сказал старик. – Жители Амбы прокляты за свои грехи; наши сердца чисты, и нам опасаться нечего.

Отдохнув, путники зашагали по пустынным улицам мертвого города. По обеим сторонам тянулись высокие дома с резными арками и высеченными над дверьми гербами. Заглянув в открытые двери, можно было видеть просторные залы, сохранившие еще следы былого великолепия. Попадались им обширные пустыри, поросшие травой и кустарниками; мусор и множество разных обломков указывали на то, что здесь раньше был базар или стояли какие-нибудь небольшие постройки. За пустырями, ютясь в густой зелени манговых рощ, снова потянулись величественные дворцы с колоннадами, резными фронтонами и изящными арками. Нигде, кажется, природа не приложила столько стараний, чтобы как можно лучше украсить дивные произведения рук человеческих; предоставленная самой себе, она украсила стены лианами и цветами, засадила дворы тенистыми садами и перевила лозами дикого винограда решетки мраморных веранд и террас. По таинственным тропинкам, под зеленым сводом густо разросшихся деревьев путники прошли к небольшим прудам, в зеркальной поверхности которых отражались портики и высокие каменные шпицы великолепных храмов.

Всеразрушающее время пощадило эти священные здания, построенные почти исключительно из камня и железа. На мраморных ступенях виднелись еще отпечатки ног многочисленных богомольцев, а на алтарях уцелели изображения богов и богинь, перед которыми некогда повергалась ниц набожная толпа. Многие из храмов поражали изумительной роскошью, и в них сохранились еще золотые и серебряные сосуды. Путники могли бы легко завладеть этими сокровищами, но даже и Андре это показалось бы святотатством.

Мали думал было устроиться на ночлег в одном из храмов, но молодежи хотелось поскорей посмотреть на волшебный царский дворец, и старику пришлось уступить.

– Ну что ж, пойдемте, – согласился он, – я и сам не прочь убедиться, так ли великолепны чертоги царей Амбы, как о том рассказывают.

Дворец, как сказано, был расположен на возвышенности. К нему вела пробитая в горе дорога, через некоторые промежутки попадались ворота с толстыми железными дверями; ворота были все открыты, и нашим путникам ничто не мешало продвигаться вперед. Уже завиднелась массивная арка главных входных ворот, как вдруг Миана вскричал:

– Глядите, глядите, там кто-то есть!

И правда, множество голов показалось вдруг на крыше, над зубцами. Среди обитателей дворца царило, по-видимому, большое смятение, они сновали взад и вперед, собирались группами, тревожно перебегали с места на место и вскоре наводнили все балконы, террасы и окна.

Испуганные путешественники бросились бежать. Вдруг раздалось протяжное «гу-гу», тотчас же подхваченное тысячью сиплых голосов. Откликнулся и Гануман, сидевший у хозяина на плече.

– Лангуры! – вскричал Миана. – А я невесть что вообразил.

– Должно быть, в пустом дворце действительно поселились обезьяны, – заметил Мали. – Идти туда все же рискованно.

– Разве эти обезьяны опасны? – спросил Андре.

– Лангуры смирные и безобидные существа, но когда их соберется много, они становятся опасными. Вам, без сомнения, известно, что лангуры живут всегда стадами и беспрекословно повинуются своему вожаку. Когда они проживут долго на одном месте и им станет трудно добывать себе пропитание, они перекочевывают в новые места и прогоняют оттуда более слабого противника. И эти обезьяны, вероятно, поселились во дворце после того, как из него ушли люди, – лангуры любят селиться в покинутых жилищах, а тут вдобавок и плодов всяких видимо-невидимо. Делать нечего, придется отказаться от осмотра дворца – обезьяны вряд ли нас пустят.

– Какая досада! – сказал Андре. – Мне так хотелось побывать во дворце.

– А вот что я придумал, – вдруг осенило Миана. – Хоть дрессировщик я и опытный, а все же не берусь скоро приручить всех этих лангуров, зато Гануман понимает меня с полуслова, вы сами сегодня утром в этом убедились. Так вот я и пошлю его к лангурам, он объяснит им, что мы хорошие люди и не собираемся причинить им зла, – они нас и пустят.

– Придумать-то ты хорошо придумал, да только сильно сомневаюсь, что случится так, как ты говоришь, – возразил Мали.

– Не знаю, как он поведет речь со своими сородичами, – обиделся за своего друга Миана, – но уверен, что они поймут его.

– Ну, попробуй. Посмотрим, что выйдет из твоей затеи, – сказал старик.

Миана посадил против себя обезьяну и, глядя ей в глаза, стал что-то нашептывать. Затем, выпрямившись, показал рукой на Мали и Андре, на восседавших на стене лангуров и, хлопнув в ладоши, скомандовал: «Ступай!»

Гануман постоял с полминуты, глянул умными, добрыми глазами на Мали и Андре, как бы укоряя их в недоверии, и со всех ног пустился во дворец. Соскочили со стен и окон обезьяны, встретили посланца у ворот, стали оживленно что-то толковать на своем непонятном языке, потом вместе с Гануманом скрылись в воротах.

Прошло несколько минут. Миана стал было уже беспокоиться, не случилось ли чего с его любимцем, как вдруг послышался шум, и обезьяны появились снова; с ними был и Гануман. В сопровождении двух самых больших обезьян Гануман направился к своим господам. Робкие животные, пройдя полдороги, остановились; Гануман же продолжал путь и, добежав до Миана, ловко перекувырнулся несколько раз.

– Нам можно войти! – не задумываясь истолковал этот прыжок по-своему Миана.

Мали усмехнулся:

– Если так, идем. Но повторяю, будьте осторожны!

Путники направились ко дворцу, Гануман бежал впереди. Обезьяны робко сторонились, но ни малейшей враждебности не выказывали. Твердым шагом прошли приятели ворота и очутились в большом просторном дворе, на который с трех сторон выходили фасады зданий красивой, своеобразной архитектуры, а с четвертой – великолепная мраморная терраса. К террасе примыкал огромный зал с высоким золотым сводом, поддерживаемый чуть не сотней яшмовых колонн. Поразили путников и монументальные, выложенные мозаикой ворота – венец строительного искусства индусов.

На крыше невысокого павильона сидела старая-престарая обезьяна. Мали признал в ней вождя, почтительно поклонился и сказал:

– Привет тебе, божественный потомок бессмертного союзника Рамы! Мы осмелились проникнуть в твои владения, но, поверь, не с дерзким умыслом овладеть сокровищами, хранителем которых поставил тебя сам Шива. Молодежи моей очень хотелось поглядеть на замок и его чудеса. Дозволь им войти и провести ночь под твоим высоким покровительством.

Внимательно поглядел старый король на Мали, потом на его спутников, но, по-видимому, ничего не понял из красноречивой тирады старого заклинателя. Когда последний умолк, король поднялся, дружелюбно махнул раза два длинным хвостом и, обогнув медленными шагами крышу, скрылся со своей свитой. Словно по сигналу державшиеся до того в почтительном отдалении обезьяны ворвались во двор и обступили наших путников. Улыбающиеся рожицы, веселые ужимки и прыжки ясно указывали, что намерения у четвероруких были самые дружелюбные. Особенным вниманием они отличили Ганумана, а тот, видимо, все пытался разъяснить своим сородичам, кто эти странные существа, столь похожие на представителей благородного семейства обезьян.

Путешественники со своей стороны с любопытством разглядывали новых знакомых. Особенно забавляли Андре детеныши; более смелые, чем взрослые, маленькие проказники заигрывали с ним и дергали за платье. Матери, нежно прижимая к груди малышей, робко держались в сторонке, подальше от чужеземцев.

Мали, облюбовав себе удобное местечко, расположился на отдых, а Миана и Андре отправились в сопровождении новых друзей осматривать дворец. Пройдя ворота, они вступили в обширный двор с прелестным садом посредине. Налево стоял дворец; нижний его этаж огибала широкая веранда с мавританскими резными арками. Зал, в который вошли путники по невысокой, в несколько ступенек, лестнице, был от потолка до пола богато отделан позолоченной лепниной, инкрустацией и мозаикой из самоцветных камней, бирюзы, агата и кусочков зеркального стекла. Трудно передать словами эффект этого зала, когда в него проникали солнечные лучи и, играя на стенах, придавали хрустальным цветам блеск алмаза.

Верхний этаж, куда поднялись наши друзья, представлял собой изящную мраморную беседку. С одной стороны из огромных окон – вместо стекол в них были вставлены решетки, очень искусно высеченные из мрамора, – открывался роскошный вид на долину; широкая терраса с другой стороны выходила в сад и осенялась ветвями апельсиновых и гранатовых деревьев. Удивительно поэтичным был этот уголок и так пришелся по душе молодым людям, что они решили просить Мали позволить им устроиться здесь на ночлег.

За садом тянулся ряд дворцов, тоже замечательных строгой красотой линий и великолепными скульптурными украшениями. В одном из них стены были обделаны дощечками сандалового дерева с инкрустацией из слоновой кости и серебра; в другом обширные залы пересекались каналами, изливавшими свои воды в широкие бассейны, дно и стены последних были покрыты инкрустацией самых причудливых форм, изображавшей рыб, водяные растения, лотосы и разного рода фантастических чудовищ. Другие бассейны были выложены белым мрамором, окаймленным рамами из ляпис-лазури и агата, либо разрисованы миниатюрами, изображавшими охоту, сражения и мифологические сцены. Словом, в каждом дворце было на что посмотреть и чем полюбоваться.

На ночлег наши друзья расположились в мраморной беседке, куда обезьяны, следуя примеру Ганумана, натаскали им разных плодов из сада. Но вот стало смеркаться, и обитатели дворца разбрелись по своим местам. Остались бодрствовать лишь сторожевые обезьяны; путники заметили, что они всю ночь не слезали со стен, окружавших город.

Глава XII

Циклон

Только занялась зорька, наших друзей подняли на ноги обитатели дворца, приветствовавшие громким «гу-ry» появление дневного светила, и неутомимый Мали стал немедленно собираться в путь. Андре и Миана побежали в сад и с наслаждением выкупались в пруду с превосходной проточной водой, потом быстро собрали свои пожитки и пустились догонять Мали. Они нашли его на главном дворе; старик почтительно откланивался королю лангуров, который, не обращая на него ни малейшего внимания, с невозмутимым видом лакомился апельсином. Поклонились его величеству и молодые люди, затем вся компания направилась к воротам.

Любопытные обезьяны, как и накануне, не отставали от них ни на шаг; некоторые смельчаки проводили их даже до половины спуска с горы. Тут Гануман простился со своими сородичами. Испуская отрывистые гортанные восклицания, милые обезьяны с препотешными ужимками и гримасами обнимали друг друга.

– Право, можно подумать, что обезьяны лучше людей, – заметил Андре. – С тех пор как я покинул отцовский дом, разоренный злодеями, я не встречал людей, которых можно было бы сравнить с этими добродушными, гостеприимными лангурами.

– Да ведь обезьяны те же люди, – убежденно сказал Миана. – Было время, когда они умели говорить, как и мы. Доказательством тому прекрасные речи, с которыми царь обезьян, божественный Гануман, обращался к Раме. Они от слова до слова записаны в священных книгах и читаются в праздник Доссары. Но вот однажды, когда боги решали судьбу людей, одна обезьяна пробралась в рай и, притаившись, слышала все, что там говорилось. Ее заметили, но хитрое животное успело убежать и скрыться. Боги, не желая, чтобы люди узнали вечную тайну, отняли у обезьян дар слова или, по крайней мере, сделали их язык непонятным для людей. С той поры мы перестали понимать язык обезьян, но те по-прежнему прекрасно нас понимают.

«Экую чепуху несет Миана», – подумал Андре, но возражать не стал, зная, какое пристрастие питал молодой индус к обезьянам.

По пустынным улицам мертвого города путники дошли до ворот, за которыми темнел девственный лес, и снова углубились в его дебри. Шли они без особых приключений целую неделю; по ночам разводили костер и забирались на деревья, чтобы их не тревожили дикие звери. Немало всяких страхов натерпелся Андре, но теперь он не был уже новичком в лесу, и если не спал так крепко, как его товарищи, все же успевал за ночь хорошо отдохнуть.

По мере того как они подвигались на север, характер местности постепенно менялся. На почве более сухой не разрастались уж так буйно кустарники и заросли, исполинские деревья не стояли плотной стеной и под сенью их не царил, как раньше, полумрак. Сквозь частые просветы можно было видеть далеко на горизонте серебряную цепь снежных гор; пониже – горные отроги Гималайского хребта, покрытые вечно зеленеющими елями, соснами и кедрами. До этого предгорья, казалось, совсем близко, каких-нибудь шесть-семь верст, а между тем Мали все держался прежнего направления.

На вопрос Андре, почему они не сворачивают к горам, старик ответил:

– Боже сохрани! Там на горах живут племена, вожди которых, родственные по крови принцу Дунду, непременно захватят нас и выдадут нашему непримиримому врагу. Хоть и изменился наш Андре, все же лучше не рисковать.

И правда, кто бы, глядя на Андре, на этого полуголого дикаря, с темным от загара телом, признал бы в нем элегантного парижского лицеиста и одного из самых блестящих кавалеров на битурском балу.

Шли как-то раз наши путники болотистым леском, вдруг страшный рев огласил чащу, потом послышался плеск воды и странные глухие звуки, как будто тараном били в толстую дубовую дверь. Прошли еще несколько шагов и увидели необычайное зрелище: стадо слонов тесным кольцом окружило двух великолепных с длинными бивнями самцов, вступивших в отчаянную схватку. С неимоверной силой они сталкивались лбами, переплетались хоботами, кололи друг друга бивнями; во все стороны так и летели брызги воды и комья болотной грязи. Но вот один из гигантов стал, видимо, слабеть и сдаваться; вдруг, собрав последние силы, он с такой яростью кинулся на противника, что тот еле удержался на ногах. Воспользовавшись удобным моментом, нападавший слон быстро повернулся и пустился бежать.

Мали и его спутники едва успели броситься в сторону, как мимо них вихрем пронеслось огромное животное, а за ним победитель и все стадо.

– Промедли мы одну минуту, – заметил старик, – и животные раздавили бы нас.

– С чего они не поладили? – спросил Андре. – Слоны, которых я видел в наших кеддах[18], были кроткими, безобидными существами и жили всегда дружно между собой.

– Причина очень простая, – ответил Мали. – Каждое стадо слонов имеет своего вожака, которому беспрекословно подчиняется. Проходят годы, слон стареет, теряет силы, тогда один из молодых самцов вступает с ним перед всем стадом в борьбу и, победив, прогоняет. С этого момента побежденный слон живет один в джунглях: охотники называют таких слонов «пустынниками». Мрачный, озлобленный пустынник никого близко к себе не подпускает; он яростно нападает на тигров, носорогов, даже на людей и в слепом бешенстве топчет кустарники, даже вырывает с корнями целые деревья. Нам как раз довелось видеть изгнание старого вождя… Впрочем, и домашние слоны не всегда смирны и послушны. Возбужденные особого рода пищей или напитками, они проявляют такие же дикие наклонности, как и их собратья. Этим пользуются индусские принцы и устраивают бои слонов между собой, с дикими зверями и даже с людьми. Я сам раз видел, как двадцать слонов боролись зараз с тигром, носорогом и буйволами. И теперь Гвиковар Барода, могущественный магараджа в Гужерате, держит целые стада слонов исключительно для боев – он большой любитель этих жестоких кровавых зрелищ.

Для ночлега путники избрали живописное местечко. В чаще глухого леса они набрели на цветущую полянку, посредине которой бурлил и пенился поток воды, ниспадавший красивым каскадом с уступов скалы. У подножия скалы вода собралась в порядочное озерко, окаймленное сочной зеленой травкой, ровной, как газон на лужайках английского парка. На берегу озера росло баньяновое дерево – тысячелетний гигант; в чаще его густо переплетенных ветвей, перевитых лианами, образовался как бы прелестный зеленый гамак. Миана с Андре гамак так понравился, что они решили в нем переночевать. Мали же предпочел широкую площадку, образовавшуюся на дереве в том месте, где от ствола отходило множество ветвей толщиной с хорошее дерево, – площадку, где свободно могло бы поместиться человек двадцать. Сюда же поставили корзины с припасами. Приятели развели костер, наскоро поужинали и улеглись спать.

В сладких грезах о родине заснул Андре. И вот около полуночи снится ему, будто он плывет на том самом корабле, на котором он приехал из Франции в Калькутту. Ему кажется, что он лежит в каюте на койке; его слегка качает, и ясно слышатся ему шум морских волн и рев ветра. Судно подходит к порту, завтра оно войдет в Ганг, а денька через три-четыре юноша увидит отца и сестру, свою славную, милую Берту. Как счастлив он вернуться на родину и как все там будут ему рады: их Андре вырос, возмужал, узнал немало всяких наук – словом, стал настоящим мужчиной.

Вдруг страшный, необычайный гул разбудил его. Как бешеный, выл и ревел ветер, ломая деревья, дождь лил потоками, костер потух, и в непроглядной ночной мгле ежеминутно сверкали ослепительные молнии.

– Тайфун! – вскричал Миана, просыпаясь. – Мы погибли!

Нужно пожить в Индии, чтобы понять, какой ужас наводит на всех циклон или тайфун. Никакое бедствие не может с ним сравниться. С непостижимой силой крутится вихрь, сметая и снося столетние деревья, скалы, каменные дома. В Бенгалии в 1837 году в одну ночь погибло до миллиона жителей, а в 1876 году всесокрушающий ураган погубил более пятисот тысяч человек.

Страшная буря разыгралась в Тераи. Огненные гигантские молнии пронизывали на мгновение ночную тьму, оглушительные раскаты грома потрясали бушевавший лес, и вековые деревья, как соломинки, ломались под напором буйного ветра.

Мали считал свое убежище более надежным и звал к себе молодых людей. Те и рады бы пробраться к нему, да не решались пройти по довольно тонкому суку, ветер рвал и метал и каждую минуту мог их сбросить. Спуститься на землю было тоже невозможно: небольшое озерко широко разлилось по всей поляне, и его бурливые волны подтопили баньян.

С каждой минутой положение становилось все опасней и опасней. Бурные порывы ветра с неописуемой силой налетали на хрупкий гамак, и Андре с Миана каждую минуту опасались, что ветер расшатает его и сорвет. Вдруг яркая молния ослепила их, грянул оглушающий раскат грома, потом что-то затрещало, и молодые люди в тот же миг почувствовали, что сук, на котором висел их гамак, стремительно летит вниз. Они крепко прижались друг к другу и, закрыв глаза, приготовились к смерти. Но, к их удивлению, гамак не пошел ко дну, а словно плот, вместе с суком и обвивавшимися вокруг него лианами быстро понесся вниз по течению потока, который пенился и ревел, как дикий зверь.

– Мали! Мали! – закричали в отчаянии юноши.

Ответа не последовало, но если бы и ответил Мали, за ревом бури все равно ничего нельзя было расслышать.

Все дальше, в самую глубь леса бурный поток уносил плот. Быстро катилась вода из ущелья в ущелье, с утеса на утес, обдавая все пеной и брызгами. Несколько часов несло плот по воле волн, но вот буря стала затихать, небо прояснилось, и путники увидели на горизонте белую полоску рассвета. Тут только Миана заметил забившегося в лианы Ганумана. Нежно приласкал он свою верную обезьяну, собрата по несчастью, потом, поглядев внимательно на посветлевшее небо, беспокойно сказал:

– Вот горе-то, нас ведь несет к югу.

Андре переменился в лице.

– Плохо дело! – проговорил он. – За пределами Тераи мы непременно попадем в руки врагов.

– Во что бы то ни стало надо остановить плот, – продолжал Миана. – Как только плот прибьет поближе к берегу, ухватимся за нависшие над водой сучья и выберемся на сушу.

К несчастью, вода несла вертящийся во все стороны плот по самой середине потока, и в течение долгих часов все попытки невольных путешественников направить плот в сторону не удавались. Наконец плот прибило к исполинскому дереву, поваленному бурей поперек потока. Мигом выбрались молодые люди по импровизированному мосту на берег, вне себя от радости, что так чудесно спаслись от неминуемой гибели. Но скоро горе и сознание полной беспомощности омрачило их радость, и они, рыдая, кинулись друг другу в объятия.

– Что же будет с нами без Мали! – сквозь слезы проговорил Андре.

– Когда молния ударила в дерево, бедный Мали, вероятно, свалился в поток и утонул, – сказал Миана.

– Очень может быть! – вздохнул Андре. – Не вернуться ли нам поискать его.

– Об этом и думать нечего, – возразил Миана. – Чтобы вернуться к тому месту, откуда нас унес поток, надо, по крайней мере, два дня… Мали между тем советовал нам держать путь на северо-запад, пока не придем в Муссури.

– Да, нам нужно как можно скорее выбраться из Тераи, – сказал Андре. – Помнится, Мали говорил, что нам остается еще дней шесть – восемь пути, а так как поток отнес нас порядочно в сторону, то придется накинуть еще денька два-три. Чем же мы будем все это время питаться. У нас нет даже горсточки муки для чапати.

– Магадева смилуется над нами, – проговорил Миана, – поможет нам и Гануман. Его собратья легко находят пищу в лесах, найдет ее и он… Да вот смотри – он уже сидит на ветке и что-то жует. Верно, раздобыл себе завтрак.

Молодые люди подбежали к дереву. Это было дикое манговое дерево, покрытое плодами, если не такими сочными, как бомбейское манго, все же довольно вкусными.

Утолив голод, беглецы кликнули обезьяну, и маленькая компания бодро двинулась в путь.

Глава XIII

У мечисов

Жаркий день уже клонился к закату, когда Андре и Миана, изморенные голодом и усталостью, остановились на ночлег. Выбрали подходящее дерево, и Миана стал собирать хворост и валежник и складывать его в кучу под дерево.

– Зачем ты это делаешь? – с удивлением спросил Андре.

– Хочу огонь на ночь развести, – ответил Миана. – Погляди, вон на деревьях павлины – верный признак, что в лесу водится много тигров. Да и днем я заприметил в одном месте их круглые, широкие следы. Если не хочешь попасть тигру в зубы, принимайся и ты за работу, да не мешкай – ночь быстро надвигается.

– Да ты, Миана, видно, забыл, что у нас ни спичек, ни огнива нет – все осталось у Мали.

– Не беспокойся, – возразил Миана, смеясь. – Ни спичек, ни огнива мне не нужно, я и без них добуду огня.

Молодой индус взял кусок высохшего дерева, разыскал гладкий камень и, положив между ними пучок сухой травы, принялся усердно тереть камень о дерево. Скоро в волокнах показались искры. Миана раздул их, и спустя мгновение пламя весело заиграло по сухому валежнику.

– Дело, как видишь, немудреное, – заметил Миана. – А теперь скорее на боковую, сейчас начнется концерт.

И правда, часа не прошло, как лесную чащу огласили рев тигров и крики диких зверей. Андре несколько раз просыпался, что не помешало ему, впрочем, хорошо выспаться и отдохнуть.

Лишь только засветлело, друзья наши сошли с дерева и вместе с Гануманом принялись отыскивать себе завтрак. На этот раз им не посчастливилось: кроме горсти кислых терновых ягод, они ничего не нашли.

– Не беда! – утешал Миана. – Если завтрак был плоховат, зато обед будет превосходным.

Только хотели друзья тронуться в путь, как вдруг из-за кустов выскочила, ломая сучки, черная антилопа и быстро пронеслась мимо них.

– Эх, ружья-то нет! – пожалел Андре. – Славный вышел бы завтрак.

Ни слова не говоря, Миана стремглав побежал вслед за антилопой. Немного погодя из-за кустов послышался его голос: «Андре, Андре, поди-ка сюда!» Со всех ног кинулся Андре на зов товарища, прибежал и видит: лежит на земле антилопа, а над нею склонился молодой индус.

– Ты убил ее, Миана? – спросил он и внутри упрекнул себя за то, что минуту тому назад пожелал смерти прекрасному животному.

– Нет, не я! – отозвался Миана. – Когда антилопа пробежала мимо нас, я заметил, что у нее вся шерсть в крови, и догадался, что какой-нибудь лесной хищник смертельно ее ранил и она, напрягая последние силы, спешит добраться до укромного местечка, чтобы там спокойно умереть… Когда я подбежал к ней, она уже не шевелилась. Спасибо господам тиграм за превосходный завтрак! Хорошо поедим и на запас еще хватит.

Миана взвалил антилопу к себе на плечи и понес ее на полянку, где под золой еще тлели уголья. Молодые люди достали из-за поясов кинжалы, сняли с антилопы шкуру, а потом разрезали мясо на куски. Выбрав несколько кусков пожирнее, они принялись их жарить на раскаленных камнях.

– Настоящий пир! – восхищался Миана. – Бедный Гануман, – обратился он к обезьяне, – как жаль, что боги запрещают тебе есть мясо. Тебе предоставляется только смотреть на нас да облизываться.

– Кажется, и тебе, как всякому доброму индусу, боги запрещают есть мясо, – заметил, улыбаясь, Андре.

– Ошибаешься, – ответил Миана. – Брама, Вишну и Шива разрешили нам есть все что угодно, за исключением только коровьего мяса. Корова была кормилицей первого человека, и из ее молока состоит наша кровь.

Молодые люди наелись досыта, хотя Андре и морщился немного, глотая без соли и хлеба полусырое мясо. Позавтракав, они прикрыли уголья зелеными ветками и разложили на них оставшиеся куски мяса. Когда благодаря густому дыму оно прокоптилось настолько, что могло сохраниться несколько дней, они завернули их в листья и отправились в путь.

Целых восемь дней, шагая от зари до зари, двигались они все в одном и том же направлении, отдыхая только по ночам. Мясо антилопы быстро исчезало, плоды попадались редко, и потому они спешили насколько хватало сил, надеясь скоро выбраться из Тераи. Действительно, чуть не с каждым шагом вперед менялся характер местности. Вдали снова показались снеговые вершины Гималаев, лес редел, почва становилась холмистой и менее болотистой.

На девятый день молодые люди очутились у подошвы высокого холма, по зеленым скатам которого росли в правильном порядке, словно в расчищенном парке, великолепные деревья. Завидев их, Гануман спрыгнул с плеча своего господина, подбежал к ближайшему дереву и стал жадно есть валявшиеся на земле плоды.

– Мговах! – вскричал Миана и кинулся подбирать плоды. Его примеру последовал и Андре.

Миана не ошибся: действительно это были мговахи. Для жителей Центральной Индии мговах – это то же, что кокосовая пальма для стран, омываемых Индийским океаном. Природа одарила это дерево такими чудесными свойствами, что оно одно в состоянии снабдить первобытные народы, населяющие индийские леса, всем, что народы более культурные добывают из всего растительного царства.

Мговах – один из красивейших представителей индийской флоры. От его прямого, толстого ствола идут во все стороны грациозно загнутые кверху ветви, делающие его похожим на громадный канделябр во много свечей. Куполообразная темно-зеленая крона дает много тени. К концу февраля дерево чуть не в один день теряет все свои листья; туземцы усердно собирают их для разных надобностей. Приблизительно через неделю ветви мговаха покрываются с поразительной быстротой массой цветов. Цветы эти – манна небесная для обитателей джунглей; от большого или меньшего урожая зависит довольство или нищета населения. Венчик цветка, светло-желтого цвета, представляет собой сочную мясистую ягоду, величиной с виноградину, всю утыканную крохотными тычинками, выходящими из едва видимых отверстий; созрев, венчик отпадает сам собой. Индусы старательно очищают землю под деревьями от травы и кустарников и каждый вечер собирают упавшие за день цветы. Этот дождь манны длится несколько недель.

В свежем состоянии цветы мговаха имеют довольно приятный сладковатый вкус, но резкий мускусный запах делает их для многих неприятными. Туземцам, однако, это не мешает потреблять их в большом количестве. Большая часть сбора сушится на решетках из ивовых прутьев, отчего цветы теряют свой неприятный запах. Тогда их растирают в муку и пекут из нее хлеб. Из цветов же мговаха делают, после того как они перебродят, приятное на вкус вино и хороший, крепкий уксус.

Опали цветы, дерево вновь одевается листвой. Наконец в апреле на смену цветам появляются плоды, очень похожие видом на наш миндаль, но нежного, тонкого вкуса. Из них индусы пекут хлеб, пироги, добывают превосходное съедобное масло, а выжимками откармливают буйволов.

Чтобы закончить перечисление чудесных свойств мговаха, добавим, что из волокон коры делают веревки, а само дерево хотя и неравнослойное, но легко раскалывается и представляет неоценимый материал для постройки жилищ – его не трогают ни черви, ни термиты.

Немудрено, что диким обитателям индийских лесов дерево это служит предметом религиозного культа. Оно дает им все, что необходимо для их существования; под его тенью они собираются для совещаний и празднеств, на его ветвях развешивают свои приношения, между корнями расставляют в таинственные круги булыжники, заменяющие идолов. Дикие племена берегут свои мговахи как зеницу ока и отчаянно борются за них с индусами равнин, которые, не зная, как выжить из гор дикарей, вырубают их деревья. И правда, там, где исчезают мговахи, – исчезают и дикие индусы.

Угостившись на славу вкусными цветами мговаха, Андре и Миана взобрались на вершину холма. Внизу, извиваясь по узкой долине, бежала, гремя по камням, речка, за ней раскинулась на необозримое пространство долина с туманным очертанием на горизонте высоких Гималайских гор. Поглядел Миана внимательно кругом и вдруг как заскачет, как запляшет.

– Что с тобой? – изумился Андре.

– Видишь вон там эту синеющую с двумя главами гору. Это Синха-Данта, Львиный Зуб, в высотах которой берет начало святая Джумна. Направо – долина Дера-Дун с устьем реки Ганг, а налево, на зеленых холмах, – Муссури. Дня через два мы доберемся до Муссури – цели нашего путешествия.

Андре просиял, стал на колени и сотворил краткую, но горячую молитву.

– Как жаль, что с нами нет Мали, – сказал он, вставая. – Порадовался бы тоже добрый старик. Но не будем медлить, Миана, вперед выручать скорее отца и Берту!

Быстро спустились наши друзья в долину, уже окутанную сумерками. Пришлось остановиться и приискать удобное место для ночлега. На этот раз это не так легко было сделать. В долине росли лишь молодые деревья мговах, слишком тонкие и малорослые, чтобы служить убежищем, за ними раскинулась непролазная чаща колючих кустарников, а дальше круто подымалась черная масса гор. Кое-где по более отлогим местам лепились круглые кучи сухого валежника, похожие на огромные птичьи гнезда.

– Что это там за кучи? – спросил Андре. – Ни дать ни взять птичьи гнезда. Уж не попали ли мы в долину, где побывал когда-то Синдбад-мореплаватель. Эти громадные гнезда как раз по тем птицам, что он описывал.

Миана взглянул на таинственные гнезда и замер от ужаса.

– Бежим! Бежим! – крикнул он отчаянным голосом. – Это не гнезда, а пали – жилища жестоких дикарей-мечисов, обитающих здесь в горах. Если они увидят нас – мы погибли.

Но бежать было уже поздно. Дикие крики огласили воздух, и не успели Андре с Миана опомниться, как из-за кустарников выскочила толпа полунагих мечисов с бамбуковыми луками и стрелами и окружила их. Один из дикарей с огромным пером в густых волосах, по-видимому вождь, подошел к юношам и, грозно глядя на них, произнес:

– Кто вы такие? Что побудило вас добровольно броситься в когти смерти?

– Мы нищие, господин, – ответил Андре, – и направляемся в Гардвар на ярмарку. Шли мы лесом вместе с отцом, но разразилась страшная буря, и мы потеряли друг друга. Что сталось с отцом, не знаем.

– Сжальтесь над нами, отпустите! – молил Миана, дрожа от страха. – У нас и взять-то нечего…

– Ладно, король сам рассудит, как с вами быть, – сурово перебил его дикарь. – Следуйте за мной, а вы, – обратился он к товарищам, – глядите в оба, чтобы эти собаки не улизнули в кусты.

Толпа с пленниками стала подниматься по узкому карнизу, огибавшему гору. Немного спустя они подходили к сплетенной из хвороста изгороди высотой в четыре аршина с одним узким входом. Полуобнаженные женщины и дети выбежали навстречу пленникам и осыпали их грубой бранью. Приведшие пленников воины, однако, никого близко к ним не подпускали. Через узкий вход пленников ввели в огороженное место, посреди которого стояла приземистая мазанка, грубо сложенная из камней и покрытая большими аспидными плитами. Ночь уже наступила, и перед самым входом ярко пылал костер, освещая багровым заревом дом и весь двор. У костра, поджав ноги, сидел дикарь на деревянной табуретке, покрытой циновкой из лиан. Он был полуодет, но толстые золотые браслеты на его руках, богатое вооружение, – кроме лука и стрел перед ним лежала обнаженная сабля, – наконец, неподвижно сидевшие по обеим сторонам на корточках приближенные – указывали на то, что это был сам король мечисов.

– Кого ты привел, Муза? – спросил он начальника, сопровождавшего пленников.

– Двух бродяг, бай, – ответил Муза. – Мои люди видели, как они крали в лесу твои мговахи. Наелись и хотели было удрать, да мы их не пустили.

– Как, вы осмелились воровать на моей земле! – грозно обратился король к Андре и Миана. – Не ожидал я такой дерзости от индусов. Воровать чуть не под самым носом у бая мечисов – виданное ли это дело!

– Государь, я уже говорил Музе, что у нас не было злого умысла, – смиренно ответил Андре. – Мы бедные натхи, заклинатели змей, торопились с отцом на ярмарку в Гардвар. Ночью нас застала в лесу буря, отец утонул в быстром потоке, а с ним и все наши запасы. Вот и пришлось, чтобы не умереть с голоду, питаться плодами, какие только попадутся в лесу. Не знали мы, что эти мговахи твои.

– Узнаю лживый язык индусов, – вскипел король. – Вы преследуете и травите нас, как диких зверей, отняли у нас долины, где мы собирали богатые жатвы ячменя, и теперь задумали выгнать нас из этих угрюмых гор, в которых Магадева насадил дерево мговах, чтобы не дать нам умереть от голода… А случится вам попасть нам в когти, вы величаете нас «государями» и прикидываетесь смиренными овечками. Уж не думаете ли вы, что я забыл, сколько из-за вас пролито крови? Знайте, ни один индус не выходил никогда живым из моих рук. Через два дня новолуние; лишь только покажется на небе серебристый серп молодого месяца, кровь ваша прольется у подножия священного мговаха… Слышишь, Муза, – обратился он к вождю, – ты головой отвечаешь мне за этих желтолицых собак. Уведи их и смотри хорошенько за ними.

Стража схватила Андре и бледного, дрожавшего от страха Миана с обезьяной на руках и повела по дороге мимо мазанок, из которых выходили дикари и осыпали ругательствами бедных пленников. Через четверть часа их привели в тюрьму – большой сарай из древесных стволов, перевитых бамбуками. Перед низенькой дверью тюрьмы рос великолепный многоветвистый мговах, древний ствол которого, весь увешанный разными благочестивыми приношениями многочисленным богам, поддерживал грубый каменный алтарь – место казни.

Пленников крепко связали лианами и втолкнули в тюрьму. Испуганный Гануман, вырвавшись из рук хозяина, быстро взобрался на крышу сарая, оттуда спрыгнул в густой кустарник и мигом пропал из глаз.

Горько заплакали Андре и Миана, оставшись одни. Особенно горевал Миана о своей обезьяне. Как ни тяжело было на сердце у Андре, он утешал как мог своего приятеля.

– Погоди, не все еще потеряно, – говорил он Миана. – Завтра попрошу караульных отвести меня к королю. Ему я объясню, что я не простой натх, а сын богатого европейца, за которого не пожалеют дать большой выкуп, пусть только пошлет кого-нибудь из своих людей в Муссури. Я уверен, что губернатор Муссури, англичанин, не откажется заплатить сколько бы за нас ни потребовали.

– Вряд ли согласится на это бай, – сказал Миана. – Эти дикари ненавидят европейцев, так же как и индусов.

– Ошибаешься, – возразил Андре. – Отец мой, много путешествовавший по Центральной Индии, рассказывал, что дикие племена гунды и били очень дружелюбно относятся к белым.

– Будем надеяться, что мечисы окажутся не хуже их, – сказал Миана. – Но если нам и удастся освободиться, кто вернет мне Ганумана? Верно, бедняжечка мечется теперь по лесу один-одинешенек.

– Кто знает, он, может быть, здесь поблизости и опять к тебе вернется, – успокаивал Андре товарища.

Тут тяжелая дверь отворилась и в тюрьму вошел сильно подвыпивший Муза – видно, по случаю наступления праздника новолуния он не в меру угостился вкусным напитком из цветов мговаха. Муза поднес к самому лицу пленников горящую головню и, глядя на них мутными, осоловелыми глазами, пробормотал:

– Бай сказал, что я отвечаю за вас головой!

Убедившись, что пленники здесь, он вышел, захлопнув дверь, и, шатаясь, направился к товарищам, которые, сидя на корточках вокруг костра, то и дело потягивали винцо.

– Видишь, нас крепко стерегут, – заметил Миана.

– Ну, не очень-то, – возразил Андре, – Муза почти уже напился до полного бесчувствия, да и другие караульные, как я мог заметить через полуоткрытую дверь, угостились не меньше его.

– О, если бы нам удалось перерезать веревки и бежать! – прошептал молодой индус.

– Как их перережешь! Кинжалы у нас отобрали, а зубами не перегрызешь крепких лиан, – сказал Андре. – Лучше подождем до утра и попытаемся еще раз умилостивить бая, а если не удастся, пообещаем за нас хороший выкуп.

Пока они шепотом разговаривали, перед тюрьмой все затихло.

Андре кое-как ползком добрался до двери и стал глядеть в щелочку.

Случилось то, что он ожидал: дикари перепились и крепко заснули. Муза храпел, навалившись грузным телом на дверь тюрьмы – его, видимо, и пьяного не оставляла забота о пленных. С этой стороны, значит, путь был отрезан. О том, чтобы проделать лазейку где-нибудь в стене, нечего было и думать, стены были крепко сложены из бревен и вдобавок перевиты бамбуками. Крыша, правда, была соломенная, но что толку, когда до нее все равно не доберешься.

– Видишь, Миана, я был прав, – печально проговорил Андре, – бежать невозможно. Одна надежда, что удастся как-нибудь умилостивить бая.

Только успел договорить, как на крыше послышался легкий шорох, и несколько соломинок, кружась в воздухе, полетели вниз. Андре с Миана взглянули вверх и видят; чья-то рука осторожно раздвигает солому. Вот в образовавшееся отверстие блеснули звезды, потом просунулась чья-то голова и тихий голос спросил:

– Андре-сагиб, ты здесь?

– Боже, это Мали! – вне себя от радости воскликнули молодые люди, забыв всякую осторожность.

– Тсс! – прошептал тот же голос. – Ни звука, не то мы погибли!

Действительно, чуткий Муза проснулся от шума. Он попытался было встать, но хмель ударил ему в голову, он тяжело повалился на землю и опять захрапел. Немного спустя в воздухе закачалась привязанная к крыше веревка, и старый Мали с удивительной для его возраста ловкостью спустился по ней вниз.

Мигом перерезал он лианы на руках и ногах пленников и прошептал:

– Ни слова, и как можно скорее отсюда… Сначала ты, сагиб.

Андре повиновался и быстро взобрался по веревке наверх. Вслед за ним поднялись Мали с Миана. Старик взял с собой веревку, потом тщательно заложил соломой сделанное им отверстие в крыше.

– Теперь им ни за что не догадаться, как мы отсюда выбрались, – прошептал он. – Нас примутся искать в долине, а мы будем уже далеко в горах.

Над крышей тюрьмы подымалась почти отвесно каменная стена горного хребта. Но и здесь со скалы спускалась веревка, предусмотрительно привязанная Мали, по которой наши беглецы и взобрались наверх.

Мали отвязал веревку, аккуратно свернул ее и быстрыми шагами направился со своими спутниками в лес. Тут у одного дерева он остановился, чтобы забрать свои вещи. Миана совсем обезумел от радости, когда увидел прикорнувшего на одеяле Ганумана.

– Я боялся, что твоя обезьяна побежит за мной и выдаст нас, я и привязал ее к дереву, – шепотом объяснил старик.

– Но каким образом она очутилась у тебя? – спросил Миана.

– Да и ты сам каким чудом явился к нам на помощь? – недоумевал Андре.

– Тише, тише! – остановил их старик. – После все расскажу, а теперь нужно удирать, не теряя ни минуты. До зари остается каких-нибудь три-четыре часа, а нам нужно уйти как можно дальше. На рассвете мы придем в долину, где есть деревни, и будем в полной безопасности.

Беглецы были уже далеко, когда Муза, разбуженный криками павлинов, вспомнил о пленниках. «Эко я разоспался», – подумал он, отворил дверь и остолбенел – в тюрьме никого не было. От неожиданности Муза совсем потерял голову; он принялся шарить по углам, заглянул во все щели, полез на крышу, но пленников и след простыл. Хорошо зная, что бай не простит ему побег пленников, Муза, совсем ошалевший от гнева и страха, пинками растолкал спящих караульных и вместе с ними погнался за беглецами. А те как раз в это время выходили на опушку леса и радостными восклицаниями приветствовали солнце, золотым шаром всплывшее над горизонтом. Перед глазами путников развернулась покрытая роскошной растительностью долина; повсюду виднелись небольшие деревеньки с садами и огородами. Молодые люди были в неописуемом восторге, а Мали глядел на них и радовался.

– Мали, милый мой Мали, – говорил Андре, обнимая старика, – смогу ли я когда-нибудь отплатить тебе за все, что ты для меня сделал… Расскажи, как ты нашел нас. Право, можно подумать, что ты колдун, как это уверяли наши крестьяне.

– И как ты разыскал Ганумана? – спрашивал Миана, нежно поглаживая своего любимца.

– Присядемте сюда на травку, и я все расскажу вам по порядку, – сказал, улыбаясь, старый заклинатель. – Чудесного в этом ничего нет, премудрый Магадева помог мне разыскать вас.

Ужасные минуты пережил я, когда бешеный вихрь на моих глазах оторвал от дерева сук, на котором вы сидели, и сбросил его вместе с вами в бушевавший поток. Я был уверен, что вы погибли, и не мог утешиться. Когда настал день, я слез с дерева, взял мешок с припасами, корзину с Сапрани и другими змеями, ваши корзины так и остались там лежать – и побрел сам не знаю куда. Иду, а сам думаю: раз Андре погиб, на мне лежит обязанность разыскать и спасти его отца и сестру…

– О Мали, ты лучший из людей! – взволнованно проговорил Андре.

– Итак, я решил держать путь на Муссури, – продолжал Мали. – На восьмой день, переходя полянку, я заметил под деревом полуобгорелые головешки, а кругом ясные отпечатки свежих человеческих следов. По форме ступни, отпечаткам пальцев я сразу признал, что это следы Андре-сагиба и Миана. Боги мои, как я обрадовался! Значит, вы спаслись от неминуемой гибели, здоровы и невредимы! Возблагодарив великого Вишну, я пошел по вашим следам. А их было немало: отпечатки ног, сломанные ветви, смятая трава, обгорелые головешки. Но как я ни спешил, моим старым ногам не угнаться было за вами. Судите же, как я обрадовался, когда позавчера наткнулся на костер с тлеющими угольями. Я прибавил шагу и наконец дошел до холма, с вершины которого увидел вас на берегу ручья. Только хотел я закричать вам, как из-за кустов выскочили дикари и увели вас с собой. Ужас и отчаяние овладели мной. Я знал, как жестоки мечисы, знал, что ничто не могло спасти вас от мучительной казни, на которую дикари эти обыкновенно обрекают своих пленников. Тут я решил во что бы то ни стало спасти вас или разделить с вами общую участь. Пока я дошел до густой лесной поросли, окружающей мазанки, совсем стемнело. Бродя почти ощупью, я прислушивался к крикам дикарей в надежде узнать что-либо о вас, как вдруг что-то зашуршало в кустах и большой мохнатый зверь прыгнул мне на спину. Я обмер от страха, но зверь стал ласкаться ко мне, и я узнал Ганумана. Умное животное помогло мне разыскать вас. Примостившись к скале над самой тюрьмой, я слышал, как один из караульных рассказывал со смехом другим, как вас поймали и к какому наказанию присудили. Нельзя было терять дорогого времени. Вмиг в моей голове созрел план: Ганумана я привязал к дереву, а сам, захватив понадежнее веревку, направился к тюрьме. Веревку я прикрепил к дереву, что росло на скале, и спустился на крышу вашей тюрьмы. Тут я обождал, пока караульные заснули. Остальное вам известно… Через три дня мы будем в Муссури.

Глава XIV

Караван-сарай в Муссури

Когда беглецы зашли на ночлег в одну из попутных деревенек и стали рассказывать про свои странствования, все диву дались, что им посчастливилось благополучно миновать Тераи и страну мечисов. Дикари эти немало вредили мирным жителям долин своими опустошительными набегами, и только когда хозяевами страны стали англичане, поселяне вздохнули свободно. Добрые индусы радушно приняли путников и снабдили их съестными припасами.

Два дня спустя путники перешли вброд Ганг, очень узкий в этом месте, и вступили в долину Дера-Дун, одну из прекраснейших во всей Индии, с чудным климатом. Роскошная, привольная местность была бы настоящим райским уголком, если бы не обилие диких зверей. Беглецы наши, однако, благополучно добрались до Ражпура – деревни, лежащей у подножия горы, по склонам которой ютились, утопая в зелени, красивые дома и дворцы Муссури.

С какой радостью стал Андре подыматься в гору; еще час-другой – и он у цели! Подъем делался все труднее, тропинка вилась зигзагами, обегая скалы то справа, то слева. Чтобы сократить путь, Андре стал, как кошка, карабкаться вверх. Вот уже совсем близко забелелась на макушке выдвинувшейся скалы хорошенькая английская церковь. «Ура! Муссури!» – радостно воскликнул Андре и с удвоенной энергией стал лезть вверх, оставив далеко за собой спутников. Там, в Муссури, ждет его свобода, спокойствие, там не надо опасаться предательства, бояться встречи с тигром, там он сбросит жалкое рубище нищего и снова станет европейцем, всеми уважаемым сагибом. А отец! Берта! – вдруг молнией пронеслась у него мысль. Они все еще, может быть, в руках мятежников. Тогда на что ему свобода, спокойствие, раз они томятся в плену. Защемило у бедного Андре сердце, и слезы потекли из глаз. Пока он стоял и плакал, к тому месту, где он находился, подошли Мали с Миана. Андре быстро отер слезы и с напускной веселостью крикнул:

– Захотелось дух перевести, страх как устал! Видно, надо было медленно, с почтением взбираться на священные Гималаи, а не лететь как угорелый… Но вам, друзья мои, понятно мое нетерпение; там, в Муссури, я, может быть, узнаю что-нибудь об отце и сестре.

– Конечно, – согласился Мали. – Но, с другой стороны, признайся, наша бездомная жизнь надоела тебе, и ты ждешь не дождешься, когда можно будет сбросить нищенское рубище и надеть европейское платье.

– Нет-нет, уверяю тебя, не то, – горячо заговорил Андре. – Напротив, я хочу остаться натхом…

– Вот и прекрасно, – подхватил обрадованный Миана. – Что может быть лучше кочевой жизни, полной приключений. Каждый день тебя ждет новое удовольствие, а налетит беда, так ненадолго… Вижу, ты полюбил нашу жизнь, а я боялся, как бы ты не покинул нас.

– Я останусь натхом, но только пока в этом будет нужда, – улыбаясь, промолвил Андре. – Благодаря вам обоим я так вошел в свою роль, что теперь меня никому не узнать.

– Уж если сам брамин Сумру не признал в тебе европейца, то про других и говорить нечего, – заметил Мали.

– Так вот, если это рубище спасло меня самого, быть может, оно поможет мне спасти отца и Берту, – продолжал Андре. – В Муссури я останусь по-прежнему сыном Мали. Разузнав все, что только удастся, о судьбе моих родных, мы пойдем их разыскивать, и там, куда мне, как европейцу, не попасть, я, как заклинатель змей, пройду свободно. Что ты на это скажешь, Мали?

– Скажу, сагиб, что ты рассуждаешь не только здраво, но как хороший, сердечный человек, – ответил Мали. – Мы с Миана пойдем всюду за тобой… Увидишь, Магадева поможет нам.

К вечеру путники добрались наконец до Муссури и остановились ночевать в караван-сарае. Там они застали большую компанию тибетских купцов. Купцы эти везли продавать в Луизиану козью шерсть, из которой выделываются кашмирские шали. Несколько месяцев пробыли они в пути и, только перейдя границу, узнали о восстании сипаев. Продолжать путь они не решались, боясь, что по дороге легко могут на них напасть и ограбить. И жили в Муссури, с нетерпением ожидая, когда можно будет тронуться дальше.

Как только в караван-сарае стало известно, что новые постояльцы пришли из того места, где вспыхнуло восстание, их окружили любопытные, чающие узнать свежие новости. Приятели наши ничего, однако, нового сообщить не могли; напротив, сами стали расспрашивать купцов и от них узнали, как сильно разгорелось пламя мятежа. После Каунпора и Мерута повстанцы овладели Дели и Лукновом и всюду беспощадно избивали европейцев.

В последнее время, однако, события стали принимать дурной оборот для мятежников: некоторые племена перешли на сторону англичан, и мятежники стали все чаще и чаще терпеть поражения.

Андре беспокойно провел ночь и, чуть заря, стал собираться с Мали к губернатору. Оба они облеклись во все, что у них было самого лучшего, и в сопровождении мальчонки-слуги из караван-сарая, который взялся проводить их к губернатору, сэру Чарльзу Уилмоту, отправились во дворец.

Перед великолепным дворцом с мраморными колоннами расстилалась зеленая лужайка, обнесенная красивой решеткой. У главного входа стоял на часах английский солдат в красном мундире. Он смерил взглядом подходивших к нему нищих и грубо крикнул, чтобы они проходили своей дорогой.

– Нам надо видеть губернатора, – сказал по-английски Андре.

Безукоризненный выговор юноши, казалось, удивил солдата, и он не без некоторого колебания ответил:

– Губернатор не принимает нищих.

Андре продолжал настаивать, тогда солдат, преграждая ему путь штыком, сердито крикнул:

– Ни с места, или я заколю тебя, проклятый мятежник.

Тут подошел офицер, издали наблюдавший всю эту сцену, и спросил:

– В чем дело, Билл?

– Господин поручик, – ответил почтительно солдат, – эти нищие хотят во что бы то ни стало пройти к губернатору. Кто их знает, что это за люди; может быть, Нана-Сагиб подослал их убить генерала.

– Что вам нужно? – строго спросил поручик, обращаясь к Мали.

– Мы прибыли из Каунпора, благородный господин, и хотим сообщить губернатору очень важное известие, – ответил Мали.

– Правду говоришь? – с недоверием спросил офицер.

– Клянусь, истинную правду! – горячо произнес Андре.

Англичанин внимательно посмотрел на него.

– Если так, идите за мной, – сказал он, – но помните, за обман будете жестоко наказаны.

Офицер провел Мали и Андре в большой зал нижнего этажа, а сам вышел, приказав караульному не спускать с них глаз. Немного времени спустя дверь во внутренние апартаменты широко распахнулась, и в зал вошел в сопровождении поручика высокий старик-генерал с добрым, приветливым лицом.

– Вот эти нищие, господин губернатор, добиваются вас видеть, – сказал поручик.

– Что вам нужно? – сурово спросил генерал.

– Ваше превосходительство, к вам пришел просить помощи несчастный европеец, на глазах у которого убили отца, похитили сестру, разорили и сожгли усадьбу, – ответил Андре, и в голосе его слышались слезы.

– Ах, бедный, бедный мальчик, – участливо произнес генерал и стал ласково его успокаивать. – Но почему вы одеты нищим и кто этот старик? – спросил он, указывая на Мали.

Прерывающимся от сдавленных рыданий голосом Андре все рассказал генералу: предательство принца Дунду, и смерть отца, и пожар фактории, рассказал и про беззаветную преданность доброго Мали. Взволнованно слушал генерал простой, бесхитростный рассказ и несколько раз горячо пожал руку старого заклинателя.

– Спасти сестру – вот моя задача, – сказал в заключение Андре. – Ради бога, помогите мне.

– Сделаем все, что только возможно, друг мой, и уверен, добьемся своего, – произнес с убеждением генерал. – Но теперь вы мой гость; сейчас прикажу вам дать приличное платье вместо этих отрепьев.

– Благодарю вас, генерал, но воспользоваться вашим предложением не могу, – ответил Андре. – Пока сестра в плену, я должен оставаться простым натхом – мне легче будет так пробраться к ней. Умоляю вас только об одном, помогите мне узнать место, где она томится в заключении.

– Конечно, сделаю все, что в моих силах, – сказал генерал. – Но подумали ли вы, мой друг, о тех невзгодах и опасностях, что ожидают вас; немало ведь вам пришлось уже их испытать… Мой совет – не рисковать и остаться здесь. Мятежники, я уверен, скоро сложат оружие, и тогда я пущу в ход все пружины, чтобы узнать, где находится ваша сестра, и помочь вам освободить ее.

– Своего решения я не изменю, – твердо произнес Андре, – и что бы меня не ожидало, на все готов.

– Пусть будет по-вашему, мой друг. Я убежден, что вы с Божьей помощью достигнете своей цели, тем более что у вас такие преданные, достойные товарищи… Со своей стороны поставлю на ноги всю полицию, чтобы узнать, где томится ваша сестра. Во всяком случае, перед тем как соберетесь в дорогу, не забудьте еще разок заглянуть ко мне. И так как вы хотите непременно сохранить свое инкогнито, то вот вам моя карточка, с ней вас всегда ко мне пропустят.

Немного времени спустя наши друзья гордо прошли мимо часового. Тот растерянно, во все глаза смотрел на них и долго провожал взглядом. Бравый вояка не сомневался, что Мали и Андре были подосланы убить генерала Уилмота и что только благодаря его бдительности они не осмелились поднять на генерала руку.

Оставшись в караван-сарае один, Миана не сидел без дела. Он позвал своего Ганумана и стал забавлять публику. Тибетские купцы с любопытством глядели на диковинное зрелище и шумными аплодисментами награждали обезьяну за каждый номер. Когда по окончании представления Миана стал обходить двор с Гануманом, в медную чашечку, которую держала обезьяна в руках, так и посыпались со всех сторон мелкие монеты.

Среди глазеющей публики с особенным интересом смотрел на представление плотный, небольшого роста человек с добродушным красным лицом. Это был один из богатейших купцов тибетского Китая; его караван вез большую партию чая на английские рынки. После представления купец подошел к Мали и сказал:

– Поздравляю тебя, почтенный чужеземец, у твоего сына большой талант. Отпусти его со мной в Лхассу, он будет иметь огромный успех при дворе Великого ламы.

– Миана не сын мне, а слуга, – возразил Мали. – Правда твоя, он большой искусник, а все же далеко ему до моего сына Андре. Боги наделили его чудесным даром укрощать змей и всяких гадов.

– Слышал я от соотечественников моих, побывавших в Индии, что в долине Ганга есть индусы, славящиеся умением укрощать змей и делать их совсем ручными, но, по правде сказать, не очень-то верил этим россказням.

– Напрасно ты сомневался, – отозвался Мали. – Если хочешь, сын мой покажет тебе свое искусство.

– Да будет благословен Будда!.. – воскликнул тибетец. – Сколько чудес насмотрелся я в этой стране, да еще таких мудрых людей встретил. Я Тин-То из Чипки; богаче меня нет купца в нашем городе. Окажи мне честь, посети с сыном и слугой, я буду счастлив угостить вас превосходнейшим пилавом – у меня свой повар и пилав готовит на редкость. Ко мне сегодня обещали прийти мои товарищи; нам всем будет лестно ваше присутствие.

Поблагодарили наши друзья радушного Тин-То и пошли за ним в караван-сарай. В одной из двух комнат, где жил купец, все уж было приготовлено для трапезы; не было только ни столов, ни стульев, их заменял толстый ковер на полу. Посередине на огромном медном блюде дымился пилав из риса, чечевицы, баранины, куриного мяса и изюма: кругом по числу гостей были разложены красивые медные тарелки и чаши.

Тин-То представил гостям своих новых знакомых. Обменявшись восточными приветствиями, все разместились на полу, поджав под себя ноги, и, не теряя времени, дружно принялись за пилав. Ножей и вилок не полагалось; каждый руками накладывал себе на тарелку рис и пальцами же отправлял его в рот. Скоро от пилава ничего не осталось, слуги принесли медные тазы, кувшины, длинные полотенца, и гости вымыли руки. Затем подали десерт: фисташки, варенье, разные сласти и пальмовое вино; за обедом пили только воду.

Вкусный обед и вино всех отлично настроили.

– Не пожелает ли кто-либо из вас развеселить компанию рассказом или песней? – предложил весельчак и балагур Тин-То и сам подал пример. Он приказал принести мандолину и, аккомпанируя себе, спел известную тибетскую песенку «Чи-чу-ха чиримири мири-хо!», вызвав своим исполнением общий восторг.

После Тин-То настала очередь Мали, сидевшего по правую руку хозяина. Старый заклинатель рассказал о великолепном празднестве при дворе Пейхвахов. Он не скупился на краски; заинтересованные купцы слушали, разинув рот, его цветистое повествование, ахали и дивились.

Следующим рассказчиком был высокий, здоровенный татарин с узкими, косыми монгольскими глазками, еле видневшимися из-под лохматой шапки, нахлобученной до самых бровей.

– Десять лет, как я веду торговлю козьей шерстью между Тибетом и Индией, – начал татарин. – Не раз мне приходилось подвергаться смертельной опасности при переходе через Гималаи. Не стану омрачать веселого настроения почтенного собрания слишком мрачными рассказами, тем более что всем вам знакомы опасности, встречающиеся на этом пути. После того что поведал нам почтенный Мали, вам все покажется неинтересным. Однако попробую вам кое-что порассказать. Был я недавно по делам в Пандарпуре, и довелось мне там видеть великолепный праздник. Устроили его в честь одного из членов того самого рода Пейхвах, о котором только что нам говорил Мали.

Приехал я в город рано утром, смотрю и диву даюсь: на улицах, на площадях, в лавках – всюду народ толпится в праздничных одеждах. Дома, лавки разукрашены флагами, гирляндами из цветов. Насилу я добрался со своими яками до караван-сарая и спрашиваю: «Что у вас за праздник?» А мне и говорят: «Видно, вы приезжий, не знаете, что пандарпурский раджа собирается женить своего сына на принцессе из рода Пейхвах». Вернее сказать, это была не свадьба, а только обручение, так как невесте исполнилось всего четырнадцать лет, а будущему мужу ее минуло только восемь. Хоть и неподходящая они пара, а все-таки раджа был очень доволен – принцесса всем взяла – и красотой, и знатностью рода, и богатством. Говорили, за ней дали в приданое много земель близ Каунпора…

Жадно, с каким-то странным волнением слушал Андре рассказ татарина. При последних словах он не выдержал и, позабыв все правила приличия, прервал рассказчика вопросом:

– А принцессу видели?

– Как же, удостоился, – ответил татарин. – Захотелось и мне посмотреть, как повезут принцессу, пошел я к знакомому банкиру, что на базаре живет, пустили меня на балкон, я все и видел, как на ладони. Впереди ехали разодетые в бархат всадники с золочеными саблями, за ними музыканты с деревянными флейтами и медными трубами, затем свита принцессы и, наконец, сам принц в золотом гавдахе на великолепном слоне, покрытом узорным чепраком с серебряными бляхами. Наследный принц – очаровательный мальчик с черными глазами…

– А принцесса? – дрожащим от волнения голосом снова перебил Андре рассказчика.

Среди гостей пронесся легкий ропот. Озадаченный рассказчик сердито взглянул на юношу, но потом, сменив гнев на милость, продолжал:

– За принцем ехала принцесса на таком же богато убранном слоне. Никогда в жизни я не видел такой красавицы, ее белоснежное личико озарялось очами цвета небесной лазури, а волосы, похожие на золотые нити, выбивались пышной волной из-под бриллиантовой диадемы. Народ восторженно приветствовал принцессу, но она была задумчива и печальна…

– Ну так и есть, это моя сестра! – вскричал Андре, не в силах дольше сдерживать себя.

– Да он никак с ума сошел! – возмутился Тин-То.

Не обращая ни на кого внимания, быстро вскочил Андре и кинулся к дверям; Мали и Миана побежали за ним. Купцы, озадаченные неожиданным бегством гостей, тоже поднялись, с негодованием потолковали о невежестве заклинателей и разошлись, не дослушав рассказа татарина.

Андре не сомневался, что татарин видел его сестру. Ему не терпелось поделиться скорее новостью с губернатором; Мали еле поспевал за ним.

– Конечно, по описаниям татарина принцесса как будто и похожа на твою сестру, – заговорил он, – но…

– Какие там «но», – нетерпеливо оборвал его Андре. – Знаешь ли ты другую принцессу из рода Пейхвах, белокурую, с голубыми глазами, кроме Берты?

– Нет, сагиб, не знаю.

– Стало быть, это она и есть.

– Пусть так, – согласился Мали. – Все-таки жаль, что ты помешал татарину докончить рассказ. Может быть, мы от него и не то еще узнали бы. А ты, не дослушав рассказа, вскочил как ужаленный и удрал сломя голову, оскорбив ни за что ни про что славных людей, которые могли бы нам еще пригодиться.

Живо добежали наши друзья до губернаторского дома. Андре поднес карточку губернатора к самому носу оторопевшего от изумления часового и быстро направился к генералу. Минуту спустя он уже рассказывал генералу все, что успел узнать про свою сестру.

– Что же думаете теперь делать? – спросил сэр Чарльз Уилмот.

– Иду сейчас же в Пандарпур и постараюсь вырвать Берту из рук этих негодяев, – пылко произнес Андре.

– А план себе составили? – спросил опять губернатор.

– За этим дело не станет – Мали придумает! – уверенно проговорил юноша. – Чует мое сердце, что мы добьемся своего.

– Дай-то бог! – взволнованно проговорил губернатор и крепко обнял Андре.

Глава XV

Перевал через Гималайские горы

Не успел Андре вернуться в караван-сарай, как стал собираться в путь, но Мали решительно этому воспротивился.

– Я никогда не бывал в тех местах, куда мы теперь направляемся, – сказал он. – Знаю только, что нам придется подниматься на высокие горы, покрытые никогда не тающим снегом; большой риск пускаться в такой опасный путь, не разузнав, как и куда идти. Надо будет еще раз понаведаться к тибетским купцам. Извинюсь за твою вчерашнюю выходку и попрошу их помочь нам.

Придя к Тин-То, Мали застал его в беседе с татарином. Нашего заклинателя приняли холодно, но старик не смутился и так повел речь:

– Не сердитесь на моего сына, почтенные господа. Сами знаете, молодежь легко поддается первому впечатлению и невольно допускает бестактность. Выслушайте меня, и вам все станет ясно. Много лет тому назад я занимал при дворе Пейхвахов высокую должность королевского врача, хакима. Сын мой рос с молодой принцессой, как с сестрой, и очень ее любил. Но судьба забросила нас в другие края. Вернувшись, мы узнали, что принцесса стала сиротой и ее куда-то далеко увезли. Немало горевал мой Андре. С той поры мы не переставали лелеять надежду, что рано или поздно нам удастся напасть на ее след и снова с ней свидеться. Судите же о нашей радости, когда мы узнали, что принцесса живет в Пандарпуре и ее ждет в скором будущем такое высокое положение. Я и сам смотрю на принцессу, как на дочь родную.

При этих словах Тин-То встал, почтительно поклонился Мали и сказал:

– Достопочтенный хаким, приглашая вас к себе на обед, я не знал, что имею дело с таким высокопоставленным лицом. Не вам, а мне нужно извиниться, что не оказал вам должного почета.

– Прошу вас передать господину Андре, что я к его услугам, – поспешил заявить в свою очередь татарин. – Я и сам подумывал, не переодетые ли вы принцы, когда услышал от своего слуги, что вы были у нашего могущественного повелителя – губернатора, к которому так трудно попасть. Об этом я только что говорил моему другу Тин-То.

– Да, да, – подтвердил добряк Тин-То. – Немало я дивился милости к вам губернатора. Подумайте, я уже неделю живу в Муссури, а добиться приема у него никак не могу.

– Генерал Уилмот действительно очень хорошо к нам относится, – сказал Мали. – Если желаете, мы охотно замолвим за вас словечко. Окажите и нам услугу. Завтра мы рассчитывали отправиться в Пандарпур, расскажите, как туда скорей добраться. Я желал бы, чтобы сын мой и Миана слышали наш разговор, – добавил он и сделал знак молодым людям, стоящим в сторонке, подойти.

Те не заставили себя ждать. Андре чистосердечно извинился, и купцы наговорили ему кучу любезностей.

– До города Пандарпур около семи дней пути, – начал татарин. – Он находится вон за теми горами, в долине многоводной реки Сатледж, одного из притоков Ганга. Сначала у вас по пути будет долина Мачли-Нади, по ней вы дойдете до деревни Дерали, оттуда поверните на запад и идите ущельем Нила в высоких горах Кайла.

– Переход через это ущелье один из самых опасных в мире, – заговорил Тин-То. – Там почти непрестанно дуют сильные ветры и нередко заметают грудами снега целые караваны. Года два тому назад послал я своего племянника доставить чай в Индию. Караван был большой – везли ящиков двести и все самых лучших сортов. Все шло благополучно, а как въехали в это проклятое ущелье, задул ветер, поднялась метель, мигом занесло караван, и все погибли: и племянник, и люди, и животные. Большой убыток тогда я понес.

– Пришлось и мне испытать снежную бурю в ущелье Нила, – сказал татарин. – Отстали тогда от каравана двое работников, выбились из сил и замерзли. На горах Кайла всегда страшный холод. И не думайте пускаться в дорогу без теплой одежды; купите такую, как у наших горцев. Только и будет холодно в горах, а как спуститесь в долину реки Сатледж-Биссагир, не нарадуетесь, точно в рай попадете.

Добрая душа Тин-То подарил нашим путникам по дохе и меховой шапке и позвал их к себе ужинать. На этот раз все прошло гладко. Купцы с интересом слушали рассказы Мали из его богатой разными приключениями жизни, а после ужина Андре дал целое представление с Сапрани. С большим любопытством смотрели гости на умную змею и остались очень довольны представлением. Прощаясь, Андре, чтобы отблагодарить великодушного Тин-То, дал ему рекомендательное письмо к губернатору.

На следующий день рано утром Мали и его спутники шли по живописной долине Мачли-Нади, по узенькой тропинке, проложенной над живописным оврагом. Со всех сторон из расщелин утесов, с горных склонов бежали пенящиеся потоки и с шумом и грохотом перескакивали с уступа на уступ. Местами тропинка шла по такой крутизне, что приходилось переходить на другой берег потока по узкому мостику из лиан. Когда Андре первый раз вступил на этот шатавшийся во все стороны мост, ему стало жутко, но Мали ободрил его:

– Не бойся, мостик хоть и ходуном ходит, а смело выдержит не только тебя одного, а восемь-десять человек, да еще с порядочным грузом.

Мы не станем описывать величие и красоту гор, представших перед нашими путниками, – для этого пришлось бы исписать не одну страницу. Впрочем, никакое перо, никакие краски не в силах выразить дивного очарования развернувшейся перед ними панорамы. В Гималайских горах можно видеть растительность всех климатических поясов. Внизу, у подножия гор вы видите пальмы, папоротники, всю роскошь и мощь тропической флоры; по склонам – вечно зеленеющие вековые кедры и густые полосы рододендронов; повыше – березовые леса, низкорослые дубы, а над ними – царство вечных снегов. Всюду журчат и звенят ручейки, сбегают вниз в долину и разливаются в крохотные озерки. После страшных Тераи эта страна вечной весны показалась нашим путникам настоящим земным раем.

В этой благодатной стране им ниоткуда не грозила опасность. Здесь не надо было бояться ни людей, ни диких зверей. Попадавшиеся навстречу крестьяне ласково приветствовали их, и в деревне, куда они завернули отдохнуть, их приняли радушно, как дорогих гостей.

После двух дней пути местность резко изменилась: леса стали встречаться все реже и реже, попадались только кустарники да мелкорослые деревья. Тропинка вилась по самому краю глубоких обрывов, то поднимаясь вверх на крутизну, то спускаясь вниз. До горы Нила с ее ледниками, казалось, рукой подать, и путники полагали, что они уже у цели своего путешествия. Но это только казалось. Взберутся они с большими усилиями на каменную громаду, смотришь, за ней другая еще круче, еще труднее для подъема. Так, то поднимаясь, то спускаясь, шли они еще целых три дня, ночуя где-нибудь под скалой или, в лучшем случае, в заброшенной угольщиками лачужке.

На седьмой день, после особенно трудного подъема, перед ними вдруг открылась деревня Дерали, расположенная в глубокой котловине, среди ослепительно сверкавших на солнце ледников. Несколько часов спустя они были в деревне и направлялись, как рекомендовал им Тин-То, прямо к местному ламе.

Буддийский священник ласково принял их и приютил в своем доме, похожем на швейцарское шале. Все кругом было ново для наших друзей: деревянные дома с резными навесами, закутанные в меха жители, мохнатые собаки и огромные яки. Ночевать их положили на печь, которая всю ночь топилась. Утром лама пошел с ними в деревню и помог нанять двух проводников с яками. Путники наши намеревались тотчас же пуститься в дорогу, но лама посоветовал им не спешить, а хорошенько отдохнуть и собраться с силами.

Миана стал было уговаривать товарищей поскорей отправляться в путь.

– Вы не поверите, – говорил он, – как мне хочется поваляться на пушистом белом снегу в моей новой шубе.

– Ну смотрите, чтобы этот пушистый белый снег не сыграл с вами злой шутки, – смеясь, заметил лама. – Нам так плохо от него приходится, что мы были бы рады-радешеньки, если бы его совсем не существовало. Право, друзья мои, послушайтесь доброго совета. Смотрите, как у нас холодно, а ведь здесь не более двенадцати тысяч футов над уровнем моря, а вам придется подняться тысяч на двадцать.

– Двадцать тысяч футов! – изумился Андре. – Куда это выше Монблана, величайшей горы в Европе. Если нам удастся совершить этот подъем, клуб альпинистов выберет нас своими почетными членами.

Лама ничего не понял из того, что сказал Андре.

– Да, двадцать тысяч, – невозмутимо повторил он. – Воздух на этих высотах до такой степени разрежен, что даже наши привычные горцы едва на ногах держатся. Вам же придется на этой высоте провести ночь. Не забудьте закрыть лица кисеей – снег там так ослепительно сверкает, что глазам больно, да получше закутайтесь во все, что у вас есть теплого.

Морозило, когда наши друзья ранним утром двинулись в путь. Мали с вещами уселся на одного из яков, а молодежь с Гануманом – на другого.

– Как взберетесь на гору, первым делом вскипятите воду и чаю себе заварите! – крикнул им вдогонку лама.

Сейчас же за деревней начинались ледники. Из-подо льда вырывались тысячи ручейков и, наполняя воздух журчанием, мчались по горным склонам вниз в долину, где вливались в многоводную стремительную реку. Хоть и скользко было, но яки очень ловко обходили нагроможденные друг на друга льдины и перепрыгивали через ручейки с легкостью, какую трудно было ожидать от этих неуклюжих с виду животных. Чем выше поднимались наши путники, тем грандиознее становилась панорама. Позади виднелись непрерывные цепи гор, покрытые густой гривой зеленых лесов, далее угрюмые Тераи и долина Ганга. Впереди гордо подымали голову гигантские пики, покрытые снегом; среди них, врезавшись макушкой в густые облака, царил Кайла, величественный Олимп браминов, который с высоты своих двадцати пяти тысяч футов мог бы с некоторым пренебрежением глядеть на греческий Олимп.

Любуясь чудным невиданным зрелищем, путники незаметно добрались до ущелья, черневшего глубокой впадиной между двумя высокими пиками. Проводники посоветовали остановиться на отдых, так как предстояла самая опасная часть пути. Живо развели огонь, вскипятили в чугунке воду, позавтракали и стали пить ароматный чай. Миана, не особенный охотник до чая, не мог не согласиться, что горячий напиток чудесно согрел его тело, начинавшее коченеть, несмотря на теплую шубу.

Закусив и отдохнув, путники отправились дальше. Двигаться приходилось очень медленно, так как дорога становилась все труднее. Проводники шли впереди и длинными палками нащупывали снег из опасения, как бы яки не попали в предательские трещины. Часа через два компания благополучно добралась до устья длинного узкого ущелья с довольно покатым спуском. Проводники остановились, что-то потолковали между собой, потом один из них подошел к Мали и сказал:

– Почтеннейший Мали, мы подошли к страшному ущелью в горе Нила. Будем ли мы живы, когда взойдет сегодня луна, – знает лишь один Будда. Нет числа жертвам, покоящимся вечным сном под этим снежным саваном. Видите эти огромные ледяные выступы, нависшие над дорогой? Малейший толчок, малейший шум, и они всей своей массой обрушатся на смельчака, дерзнувшего проникнуть в ущелье. Если есть у вас в груди мужество, если сможете, невзирая на страшную опасность, сохранить все свое хладнокровие и не проронить ни слова, ни звука, – следуйте за мной и, даст бог, мы благополучно пройдем.

– Ступайте, мы идем за вами, – отвечал старый заклинатель, но, прежде чем двинуться в путь, взял со своих юных спутников обещание хранить полное молчание.

Четверть часа спустя маленький караван входил в ущелье, прозванное местными жителями Лазурным. Ущелье – это не что иное, как громадная трещина в леднике. Его высокие ледяные стены голубоватого цвета; освещенные солнцем, они переливаются всеми оттенками радуги. Странное дело! Немало валится в это ущелье снега и льда, а все засыпать его не могут, сотни тысяч караванов прошли через него за многие сотни лет, что Индия ведет торговлю с Тибетом.

С замирающим от страха сердцем медленно подвигались вперед путники. Холодный ветер все время дул в узком проходе и леденил кровь. Яки тоже ступали осторожно, как бы понимая грозившую им опасность.

Чтобы пройти все ущелье, требовалось не более десяти минут, но эти минуты показались путникам долгими, томительными часами. Наконец первый як, на котором сидел Мали, вышел из ущелья, другой – с Андре и Миана несколько отстал. Андре совершенно безотчетно ударил яка, и тот пустился вскачь. Но едва застучали по льду копыта, как раздался оглушительный грохот и треск. Словно под действием таинственной силы высокие снежные стены рухнули со страшным грохотом, завалив огромными глыбами льда и снега Андре и Миана.

Старый заклинатель не растерялся. Он соскочил с яка и крикнул оцепеневшим от ужаса проводникам:

– Скорее, скорее за работу, каждая минута дорога! Может быть, снег неглубокий, отроем несчастных и спасем их.

– Вряд ли, господин, – ответил один из проводников. – Боюсь, что мы только даром потеряем время. Огромные глыбы льда, верно, раздавили ваших сыновей. Глядите, на том месте, где их засыпало, даже стена треснула.

– Живыми или мертвыми, а я добуду детей из-под снега, – решительно заявил Мали и с лихорадочной поспешностью принялся за работу.

Стали помогать ему и проводники. Через несколько минут они действительно докопались до гигантской ледяной глыбы, завалившей ущелье. Но можно ли было надеяться, что под такой ужасной тяжестью человек остался в живых хоть на одну минуту! Немудрено, что у проводников руки опустились. Один Мали не унывал и разбивал лед с такой силой, что осколки так и летели во все стороны. Вдруг он изменился в лице, задрожал весь и остановился – ему показалось, что на его стук тоже отвечают стуком. Стал прислушиваться. Нет, все тихо. Верно, думает, эхо надо мной подшутило, и снова скорей за работу. Немного погодя – опять послышались те же стуки, но уже отчетливее и вслед за ними глухие сдавленные крики:

– Мали, Мали, спаси!

Сомнения не было, это Андре и Миана. Крики услышали и проводники и тоже стали дружно разбивать лед. Они пробили порядочную брешь, и голос Андре стал теперь совсем хорошо слышен.

– Ради бога, осторожнее! – кричал он. – При каждом ударе глыба над нашими головами так и качается!.. Хорошо, хорошо, уже виден свет… Ну, еще разок, другой, да не в сторону, а все прямо!

Сильным ударом пробили последнюю преграду, и Андре очутился в объятиях Мали. Вслед за Андре и другие выбрались на свет божий здоровыми и невредимыми. По счастливой случайности одна из ледяных стен, отколовшись, целиком упала на противоположную стену и образовала род пещеры, в которой Андре с Миана оказались как бы замурованными. Молодые люди порядком продрогли; чтобы их согреть, проводники поспешили развести огонь. Решили тут же у костра и ночь провести. Вскоре вода в чугунке закипела, и стали заваривать чай.

– Жаль, что пришлось здесь сделать привал, – сказал проводник. – На таком высоком месте вряд ли заварится чай.

– Как не заварится! – удивился Миана. – Вон как жарко горит костер.

– Я не раз замечал, – отвечал проводник, – что на такой высоте, где мы сейчас расположились, вода хоть и кипит, а все же плохо нагревается. Мяса же нам здесь ни за что не сварить.

– Что ты за небылицы рассказываешь! Или за дураков нас принимаешь? – вспылил Миана.

– Он прав, Миана, – вмешался в разговор Андре. – Чем выше подниматься, тем меньше нужно градусов тепла, чтобы вода закипела. В то время как на берегу моря вода кипит, то есть превращается в пар, при ста градусах, на высоте тысячи метров для этого нужно только девяносто шесть градусов, и так далее. Этим признаком пользуются даже для определения высоты гор. Мы находимся теперь почти на высоте пяти тысяч метров, вода здесь должна кипеть при восьмидесяти градусах, а в такой воде действительно нельзя ни сварить мяса, ни заварить чая.

Плохо, хорошо ли, но чай, однако, приготовили и принялись пить его с сухарями. Подкрепившись, путники улеглись у костра, завернулись поплотнее в шубы и, утомленные за день, заснули богатырским сном.

Но им не суждено было провести ночь спокойно. Вскоре после полуночи их разбудил какой-то необычайный шум. Дикий страшный рев, хрюканье, мычанье оглашали ночной воздух и эхом раскатывались по окружающим горам.

– Да это никак тигры напали на наших яков! – воскликнул один из проводников и вместе с товарищами со всех ног кинулся на помощь к якам. Вслед за проводниками побежали Мали, Андре и Миана, схватив на ходу по огромной, чуть не в два ярда, пылающей головне.

Отдохнув, яки, вероятно, отошли от костра, чтобы раздобыть себе из-под снега серый мох, растущий местами из трещин обледенелых скал. Тут-то и подстерег их тигр. Завидя хищника, храбрые животные тесно прижались друг к другу и, опустив головы с острыми рогами, приготовились отразить нападение. Тигр отступил и яростно заревел. Долго ли продолжалась бы осада и кто остался бы победителем – сказать трудно, но с приходом людей дело приняло другой оборот. Окруженный врагами: сзади – смелыми горцами, спереди – яками, тигр попал в затруднительное положение, особенно когда подошли наши друзья с горящими головнями в руках. Видит хищник, дело плохо, припал к земле и медленно пополз к краю площадки. Два-три прыжка, и он благополучно бы унес ноги. Но горцы не дремали. Дав тигру отползти несколько сажен, они с громкими криками метнулись в его сторону, размахивая кинжалами. В тот же миг яки, словно по команде, стремительно кинулись на тигра и, не дав ему опомниться, подхватили на рога. Все смешалось в кучу – и люди и животные.

При свете факелов приятели наши смогли рассмотреть только огромную черную массу, катавшуюся по снегу. Они стали уже тревожиться за участь своих проводников, как вдруг победный клич огласил воздух, и один из проводников крикнул:

– Идите сюда, господа, тигр убит!

Наши друзья подбежали на зов и видят, тигр лежит растянувшись на снегу, а горцы с трудом сдерживают яков, порывающихся растерзать в клочья павшего врага. Андре осветил тигра факелом, да так и ахнул.

– Глядите-ка, – кричит, – тигр-то совсем белый!

– Белый, белый, – подтвердил один из горцев. – Ну и большой же нам попался, такого мне еще ни разу не доводилось убивать. Наверное, Али-Сандер, меховщик в Муссури, охотно даст мне за него десять рупий.

– Первый раз слышу, что на свете существуют белые тигры, – продолжал Андре. – И все в горах такие?

– Нет, господин. У нас водятся и черные и желтые тигры; белые заходят к нам из плоских возвышенностей китайского Тибета и встречаются гораздо реже.

– А молодцы, право, ваши яки! – заметил Андре. – Никогда не думал, что эти неуклюжие животные так смелы.

– О, им не впервой вступать с тиграми в бой! – ответил проводник. – Однако, не подоспей мы вовремя, яки обратились бы в конце концов в бегство и кто-нибудь из них непременно попал бы тигру на зубок.

Тигра перетащили к костру, и горцы сняли с него великолепную шкуру. Тем временем стало светать. Путешественники выпили чаю, поели сухарей и двинулись в путь.

Часа через два они достигли границы вечных снегов. Внизу перед их глазами развернулась обширная долина. По ней лазурно-голубой лентой вилась река Сатледж и терялась где-то далеко-далеко. Долиной Биссагир, по которой проложен трактовый путь между Тибетом и Пенджабом, прерывается цепь гигантских Гималайских гор. Биссагир – один из прелестнейших райских уголков, которыми так богаты склоны «Оплота мира», как называют индусы Гималаи. Рожь и другие злаки выращиваются у самых ледников, а плодовые деревья растут по всем балкам и скатам гор.

Путь маленького каравана лежал через густой лес. Вдруг Гануман соскочил с плеча своего хозяина, быстро вскарабкался на ближайшее дерево и давай уплетать плоды.

– Что это за плоды? – спросил Миана.

– Если не ошибаюсь, дикие абрикосы, – ответил Андре.

– Совершенно верно, – подтвердил Мали. – Биссагирские абрикосы считаются лучшими в мире. Их сушат и рассылают по разным местам Индии – на них всюду большой спрос.

Не слушая дальнейших объяснений, Миана соскочил с яка и мигом влез на стоящее поодаль дерево и тоже стал лакомиться абрикосами. Мали и Андре ехали потихоньку дальше. Вдруг громкие крики заставили их обернуться; Миана быстро спускался с дерева, а над ним что-то чернело в густой листве.

– Видно, Миана повстречался с хозяином абрикосов, а тот его и турнул, – смеясь, заметил Мали.

Миана совсем потерял голову от страха и со всех ног улепетывал, а за ним по пятам бежал разгневанный хозяин. Пробежал немного, видит, что ему не догнать воришку, сжался в комок и кубарем покатился под гору, не обращая больше внимания на беглеца.

– Да это мишка! – засмеялись проводники. – И напугал же он нашего лакомку.

Тут прибежал, запыхавшись, и сам Миана и, еле переводя дух от усталости, крикнул:

– Медведь! Медведь!

Спутники так и покатились со смеху. Они знали, что гималайский медведь мирный и безвредный зверь, он только плодами да кореньями питается, и стали подтрунивать над Миана.

– Успокойся, ты сам его порядком напугал, – заметил Андре. – Бедняга даже кувырком полетел с горы. Вперед будет наука – полез бы на дерево вслед за Гануманом, и ничего бы не случилось.

В деревушке под горой путники распростились со своими проводниками. Миана очень не хотелось расставаться с умными яками, на которых так удобно было ехать.

– Часа через два будете в Пандарпуре! – крикнул, уходя, один из проводников. – Да хранит вас Будда!

– Да хранит нас Бог! – прошептал Андре. – Теперь нам предстоит самое трудное дело. Удастся ли оно?

Глава XVI

План Андре

По прелестной долине, мимо целого ряда садов, один другого красивее, друзья наши часа через два добрались до Пандарпура. Построенный амфитеатром город эффектно раскинулся по уступам высокого холма, омываемого стремительной рекой Сатледж. Зубчатая стена полукругом опоясывала город; по обеим ее концам поднимались на далеко вдающихся в реку массивных скалах две цитадели. В одной из них находился дворец. Его стены из розоватого песчаника и золоченые маковки господствовали над всем окружающим.

– Так вот где томится моя сестра! – воскликнул Андре. – Что и говорить: стены крепкие, высокие! Тюремщик знал, куда ее засадить. Кажется, нечего и думать пробраться в эту неприступную крепость.

– Не унывай, Магадева поможет нам, – сказал Мали. – Главное, мы у цели. Будьте осторожны, благоразумны, и пусть каждый помнит, что должен делать.

Было еще совсем светло, когда путешественники вступили в город. Пройдя узкие ворота, они очутились на базарной площади, на которой толпилось множество народа. Впереди шел Мали с красной палкой в одной руке и тумрилем в другой; за ним Андре и Миана несли корзины со змеями, а Гануман, несколько смущенный непривычной толпой, держался поближе к хозяину. Появление на площади чужеземцев возбудило всеобщее внимание. Торговцы и покупатели побросали свои дела и толпой окружили пришельцев. Не обращая ни на кого внимания, Мали важно шел по базару и зорко всматривался в висевшие над дверьми вывески. Перед одной из лавок, где продавалось масло, он остановился, величественным жестом повел рукой и направился через расступившуюся толпу к прилавку, за которым восседал старый индус.

– Салам, Гуссейн! – приветствовал он купца. – От имени нашего друга Тин-То прошу у тебя приюта для меня, сына и слуги.

При имени Тин-То купец быстро встал и направился к путникам.

– Да продлит Брама жизнь доброго Тин-То на тысячу лет! – сказал он. – Его друзья – мои друзья, его гости – мои гости. Входите и будьте как дома. – Потом, обернувшись к толпе, крикнул: – Чего остановились? Расходитесь! Эти чужеземцы – мои соотечественники. Я сам извещу танадара об их прибытии.

Гуссейн провел гостей в небольшую, совершенно отдельную комнату и сказал:

– Его высочество магараджа отдал на днях строгий приказ не впускать в город чужеземцев, прибывающих из английских владений. Понять не могу, каким образом стража пропустила вас в городские ворота. Но не тревожьтесь, друзья мои. Тин-То хорошо сделал, направив вас ко мне, – у меня вы в безопасности.

– Благодарю тебя, – ответил Мали, – но мы воспользуемся твоим гостеприимством лишь на сегодняшний вечер и скоро освободим от всякой ответственности за нас. Мы рассчитываем завтра же отправиться к главному жрецу королевской пагоды.

– Вы говорите о могущественном магадже, жреце Кали, дяде его высочества?

– Ну да, о нем, – ответил Мали. – Мне дано важное поручение к магадже, но я не посмел в такой поздний час беспокоить его, а потому обратился к тебе.

На самом деле Мали хотелось собрать по возможности точные сведения, прежде чем приступить к выполнению плана, задуманного Андре. Ему это и удалось. Словоохотливый Гуссейн много порассказал им нового и интересного. Между прочим, что Берта, или, как ее здесь называли, Дулан-Сиркар, жила с королевой-матерью во дворце цитадели и никогда не выходила иначе как в сопровождении вооруженной стражи. Узнал Андре также, что индусский офицер, капитан Дода, доставивший ее в Пандарпур, только что уехал обратно в армию Нана-Сагиба, откуда уже два месяца не было никаких известий. Последнему сообщению Андре очень обрадовался, так как присутствие капитана могло бы расстроить все его планы.

На другой день наши друзья облеклись в праздничные платья и направились в сопровождении Гуссейна к главному жрецу. Он жил в верхнем городе в обширном доме с мраморными галереями. В двух шагах от его дома, на высоком холме, от которого шла к реке грандиозная лестница с множеством ступенек, гордо красовалась великолепная королевская пагода.

Во дворе у жреца толпилось немало всякого народа; слуги, факиры, брамины, так же как и уличная толпа, они окружили наших заклинателей и с любопытством стали их разглядывать. Один из служителей побежал доложить о них могущественному магадже и через минуту вернулся с приказанием ввести чужеземцев.

Окруженный браминами восседал верховный жрец на бархатном троне в роскошно убранном зале. При виде бедно одетых путников он недовольно сдвинул брови и с досадой произнес:

– Что нужно от меня этим бродягам?

Мали поклонился с чувством собственного достоинства и сказал:

– Мудрец не спешит говорить и, не выслушав, не оскорбляет преданных друзей. По горам и долам, через дремучие леса, в холод и зной, не страшась тигров и дикарей, пришли мы к тебе издалека, но, если наше присутствие неугодно тебе, мы уйдем! – И, поклонившись еще раз, направился со своими спутникам к дверям.

– Подождите, подождите! – поспешил остановить их магаджа. – Простите меня. Человеку свойственно ошибаться; он достигает совершенства только после того, как его существование обновится тридцать тысяч раз… Кто вы такие?

– Я – Мали, могущественный чародей, вызыватель духов, исцелитель болезней, воспитатель и друг Нана-Сагиба. Вот этот – мой слуга Миана, получивший от Вишну дар говорить с обезьянами и понимать их язык, а тот – Андре, мой возлюбленный сын. Поглядеть на него, ни дать ни взять сам Кришна! Так же красив, с синими глазами и со стройным, гибким станом. Он обладает дивным даром – его чары заставляют трепетать тигров и змей, исторгают звуки у каменных идолов. Он мой сын, а я его слуга; это он пришел к тебе и будет говорить с тобой.

– Магаджа, моими устами говорит с тобой сама богиня Кали, – начал Андре. – Когда я священнодействовал перед кумирней богини в Нандапуре, она сказала мне: «Андре, ступай через леса и снежные горы к магадже и объяви ему, что гнев мой велик и мщение близко. Какая польза, что он поклоняется моему изображению и обагряет мой алтарь жертвенной кровью, когда близкая ему родственница, невеста его племянника, не признает меня и отказывается преклониться пред моими святыми алтарями. Если до наступления полнолуния принцесса не будет присутствовать в моем храме при пудже[19] в мою честь, – гнев мой поразит магаджу». Ничего я не понял из этих слов, но все же отправился в путь, и вот я перед тобою.

Побледнел, затрясся весь от страха жрец и говорит:

– А чем ты мне докажешь, что ты не обманщик, подосланный, быть может, нашими врагами.

– Вот мое доказательство, – ответил Андре, протягивая жрецу перстень, подарок нандапурского брамина.

– Перстень Сумру! Любимого жреца Кали! – воскликнул магаджа и, обратившись к присутствующим, торжественно произнес: – Брамины, преклоните колени – чужеземцы эти посланцы доброй богини.

Брамины простерлись перед Андре, а тот продолжал:

– Великий магаджа, почтенные брамины, перед вами лишь смиренный раб могущественной богини; от ее имени благодарю вас за воздаваемые мне почести. Рад буду участвовать вместе с вами в празднестве в честь богини.

– Мы и рассчитывали на твое содействие, благородный Андре, – сказал магаджа. – Сейчас отдам приказание, чтобы тебе и твоим спутникам отвели помещение близ святилища.

В тот же день глашатаи, разъезжая по городу, оповещали народ, что через пять дней главный жрец магаджи при участии трех факиров из Индии совершит торжественную пуджу в честь богини Кали. Под страхом смерти повелевалось жителям всех сословий и каст присутствовать на пудже.

Благодаря покровительству верховного жреца Андре и его спутники свободно расхаживали по всему городу, не возбуждая ничьих подозрений, напротив, народ относился к ним с особым почтением.

Главная забота заговорщиков была собрать как можно больше сведений, необходимых для успешного выполнения их плана.

Утром они расходились в разные стороны, и каждый делал свое дело. Мали, выдававший себя за необыкновенно искусного врача, получил доступ к самому королю и проводил целые часы во дворце, Миана обходил с обезьяной все кварталы, прилегавшие к цитадели, а Андре – местность вдоль реки. Вечером друзья сходились в храме и делились новостями и добытыми сведениями.

Казалось, все шло как нельзя лучше, хотя трудно было еще предрешить исход дела. Вечером, накануне пуджа, друзья собрались в последний раз и совещались, как им быть завтра.

– Сегодня во дворце я узнал от одного придворного, – говорил Мали, – что принцесса Дулан-Сиркар наотрез отказалась присутствовать на пудже, король же решил принудить ее во что бы то ни стало пойти в храм, хотя бы пришлось для этого прибегнуть к силе. По правде сказать, милый мой Андре, ты придумал жестокий способ, чтобы свидеться с сестрой. Что касается меня…

– Сам знаю, что жестокий, – прервал его Андре, – но согласись, в нашем положении ничего другого нельзя было придумать. Берта, как нам говорил еще Гуссейн, выходит из дворца только в сопровождении стражи из тибетцев, а их, как иноверцев, не пускают в ваши храмы; с другой стороны, ни один мужчина не смеет под страхом смерти переступить порога дворца королевы-матери с того времени, как там поселилась сестра. Мой план к тому и сводится, чтобы сестра явилась без стражи в храм, где будет только толпа, легко поддающаяся внушению. Творя заклинание, я дам понять Берте, что ей надо удалиться для молитвы в святилище богини Кали. Пока толпа, поверив в обращение принцессы, будет охать и удивляться чуду, мы незаметно выйдем потайной дверью, ведущей к реке. Там нас ждет лодка с нанятым человеком, он, разумеется, ничего не знает о моих планах. Наш след давно уже простыл, а распростертая перед идолом толпа все еще ждет моего возвращения.

– Все это прекрасно, – промолвил старик. – А если будет погоня?

– Ну тогда мы пустим в ход оружие, припасенное мной в лодке. А убьют нас, не беда. Лучше славная смерть, чем долгая, бесславная жизнь.

– Хорошо сказано! – воскликнул Миана. – Живо представляю себе, как мы летим на всех парусах и – пиф-паф! – стреляем в солдат его высочества.

– Не очень-то скоро их расстреляешь, – заметил, улыбаясь, Мали. – Ну, детки, ваше мужество, пламенная решимость вселяют в меня спокойствие и уверенность в успехе. Трудное затеяли мы дело; малейшая оплошность, и не снести нам головы на плечах… Хорошо ли вы запомнили, что кому надо будет делать на завтрашнем торжестве? Повторим еще раз. Ты, Миана, станешь сюда за идолом…

– И по знаку Андре, – подхватил Миана, – крикну тонким голосом: «Пусть Дулан-Сиркар придет поклониться мне в моем святилище!»

– Так-так! – одобрил его старик. – А дальше что, Андре?

– О, я хорошо знаю свою роль, не бойся, – ответил молодой человек. – Если в Нандапуре я колебался разыгрывать недостойную, как мне казалось, комедию, то только потому, что на карту была поставлена моя жизнь. Но теперь, когда вопрос идет о жизни моей сестры, о ее спасении, о чести нашего имени, я больше не колеблюсь, я уверен, что всемогущий Бог, который видит, что творится в сердце каждого, простит мне мой поступок.

На другой день с восходом солнца забили в гигантские барабаны, и улицы наполнились веселой и нарядной толпой, спешившей на великое торжество. Все знали, что в пудже будут священнодействовать прибывшие издалека индусы-факиры, посланные первосвященником Сумру. И хотя церемония должна была начаться поздно вечером, тысячная толпа теснилась весь день вокруг храма – каждому любопытно было поглядеть на приготовления к церемонии. Многие горожане и крестьяне пользовались случаем, чтобы поклониться изображению кровавой богини, так как, несмотря на обширные размеры храма, трудно было рассчитывать попасть на богослужение – в торжественных случаях для простого народа отводилось немного места. Другим хотелось повидать факиров, но надежды их были напрасны – ни Андре, ни его товарищи не показывались.

Друзья наши, занятые своими приготовлениями, не заметили, как пролетел день. Андре и Мали тщательно загримировались – они боялись, как бы Берта не узнала их сразу и не выдала себя каким-либо неосторожным словом. Кроме того, они несколько раз повторили все то, что каждому из них предстояло проделать.

За два часа до заката солнца высшие государственные чины, знать, старшины каст стали собираться в пагоду, чтобы занять свои места до прибытия короля. Но вот из жерла пушки, выглядывавшей из амбразуры крепости, колечком вырвался белый дымок и грянул выстрел, извещавший о выступлении королевского кортежа. Несколько минут спустя прискакали конные тибетцы и стали ударами алебард очищать площадь от любопытных.

Наконец показался и кортеж. Впереди на слонах ехали члены королевской фамилии, за ними важно шел огромный слон, украшенный парчой и драгоценными камнями. На нем восседал на бархатном троне сам король. Рядом с ним сидела молодая белокурая девушка и печально глядела заплаканными глазами на распростертую ниц толпу.

Перед входом в пагоду королевский слон опустился на передние ноги, король и принцесса сошли вниз и стали подниматься на лестницу. Когда они показались на верхних ступенях, к ним со всех сторон понеслись шумные возгласы, выражавшие восторг и изумление. И правда, картина была чудесная! Юная, редкой красоты девушка в роскошном одеянии, затканном золотом и драгоценными камнями, медленно поднималась по каменным ступеням великолепной лестницы, опираясь на руку короля, величественного старца с длинной, белой как снег бородой. Последние лучи догорающей зари заливали их золотом и пурпуром и придавали всей картине поистине волшебный вид.

У входа в пагоду короля и принцессу встретил сам магад-жа. Поклонившись королю, он сказал Берте:

– Ободрись, дочь моя. Страшатся богини Кали только ее враги.

– Ты хорошо знаешь, – спокойно ответила девушка, – что я ни одного из твоих идолов не боюсь.

– Посмотрим! – буркнул себе под нос верховный жрец и вместе с высокими посетителями вошел в храм, переполненный народом.

Как ни храбрилась Берта, а сердечко ее екнуло, когда под темными сводами храма ее взору представился ряд страшных идолов и среди них ужасная богиня со множеством распростертых в разные стороны рук. Бедная девушка спрашивала себя, какую роль в таинственном обряде заставят ее исполнять палачи, и, вспоминая христианских мучеников, решила скорее умереть, чем отречься от своей веры. Король провел ее вперед и усадил на позолоченный трон. Затем магаджа подал знак, и церемония началась.

Тем временем солнце село и сразу наступила ночь. Темно стало и в храме, слабо освещенном масляными лампами, горевшими перед алтарем и по стенам. Пока хор славил богиню Кали, Андре, спрятавшись за одним из идолов, не сводил глаз с сестры. Да, сердце не обмануло его: это была Берта, и ему стоило немалых усилий, чтобы не закричать сестре, что он здесь, пришел освободить ее. Мали, лицо которого хранило бесстрастное выражение, не отходил от юноши и зорко следил, чтобы он не выдал себя неосторожным словом или движением.

– Андре, сейчас наша очередь! – шепнул он юноше. – Хоры кончают петь молитвы. Бери Сапрани и выходи.

Андре осторожно взял кобру и, прижав ее к груди, твердым шагом вышел из святилища. Следом за ним показался Мали с высоко поднятыми руками; в каждой из них извивалось по большой змее. Народ восторженными криками приветствовал факиров и стал осыпать их цветами. Андре простер над богомольцами золотой жезл, и тотчас водворилась тишина. Молодой факир медленно повернулся к идолу, руки которого, обвитые змеями, казалось, зашевелились по его слову, и затянул гимн богине, а товарищи вполголоса вторили ему.

Как ни страшно было Берте, но она не могла отвести взоров от молодого заклинателя – что-то непреодолимо притягивало ее к нему. Трепещущая, взволнованная следила она за малейшим его движением и жадно внимала каждому слову. Вдруг – не сон ли это! – ей показалось, что факир, заканчивая гимн богине, произнес по-французски: «Берта, внимай!» Бедная девушка с ужасом спрашивала себя, уж не сходит ли она с ума.

Настала очередь старика. Хоть плохо понимала его Берта, а все же с напряженным вниманием слушала. Вдруг слово «Мали», произнесенное в конце песнопения, заставило ее встрепенуться. Она вглядывается в факира и узнает своего гандапурского приятеля. Но что из этого! – прежний друг стал теперь врагом; не доказывает ли это его присутствие здесь, в храме.

Но вот молодой факир снова запел, и голос его, чистый и звонкий, проникает в самую душу пленницы. С тем же спокойным, невозмутимым видом медленно поет он молитву, заканчивая ее следующими словами: «Слава тебе, богиня Кали, царица рая! Слава тебе, богиня смерти, дочь священного Ганга! Внимай, Берта! Я – Андре!»

На этот раз девушка все расслышала, все поняла. Сердце ее трепетно забилось. Не в силах побороть своего волнения, она быстро поднялась, протянула вперед руки и с криком: «Андре! Андре!» – эхом отдавшимся под высокими сводами храма, упала без чувств на руки короля и верховного жреца.

Поднялся страшный переполох. «Чудо! Чудо!» – раздавалось со всех сторон, и толпа окружила принцессу, которую на руках уносили из храма. Скоро храм опустел, к счастью для наших друзей, так как Андре, обезумев от горя, что план его не удался, порывался броситься за сестрой, и товарищам стоило немалого труда удержать его.

– Бог наказал нас за эту нечестивую комедию! – вскричал бедный юноша.

– Тише, умоляю тебя! – уговаривал его Мали. – Если не хочешь погубить все наше дело.

– Все равно, оно уже погибло! – стонал Андре.

– Ничуть не бывало, – возразил Мали. – Народ уверен, что свершилось чудо и что принцесса, назвав тебя по имени, исполнила волю богини Кали. Твое значение в глазах всех еще более поднялось, и увидишь, в один прекрасный день обстоятельства непременно сложатся в нашу пользу.

– Разумеется, – подхватил Миана. – К тому же я придумал такой план, который нам, наверное, великолепно удастся.

Но Андре не мог утешиться – слезы неудержимо текли у него по щекам. Вдруг на паперти послышались быстрые шаги, и в храм вошел дворцовый служитель.

– Святые люди, кто из вас Мали? – спросил он.

– Я! – ответил старый заклинатель.

– В таком случае пойдем сейчас во дворец – его высочество тебя требует.

– А что угодно от меня королю? – спросил Мали.

– Как вам известно, принцессу Дулан-Сиркар унесли в глубоком обмороке во дворец. Придворному врачу удалось привести ее в чувство, но полное сознание все еще к ней не вернулось. Принцесса лежит в полузабытьи, отказывается от всякой помощи, никого к себе не подпускает и не переставая твердит: «Мали! Андре!» Король очень встревожился и испросил у королевы-матери разрешение допустить тебя ввиду твоего возраста в зенанах[20] – он надеется, что твое присутствие успокоит принцессу.

– Разумеется, разумеется, – поспешил ответить Мали. – Ступай, скажи королю, что я сейчас иду.

Как только слуга вышел, старик обратился к Андре:

– Видишь, друг мой, Магадева не покидает нас. Бегу во дворец, а через час буду обратно и все сообщу, что узнаю о Берте. А пока не вернусь – ни ты, ни Миана не должны переступать порога храма; помните, на карту поставлена жизнь нас всех.

Глава XVII

Освобождение

Долгая, бесконечная ночь потянулась для Андре. Как ни велико было его беспокойство, он, однако, терпеливо ждал возвращения Мали. Но вот прошел час, Мали все не было, и бедняга принялся лихорадочно шагать взад и вперед по храму. Уходя, старик взял с него обещание ни в коем случае не покидать в эту ночь пагоду, и честный юноша, верный своему слову, не переступал порога храма. С каждым часом тревога его росла. Наконец не стало больше сил ждать, он вышел и сел на верхнюю ступеньку лестницы.

Под его ногами расстилался спящий город с расположенными полукругом террасами, на которых, громоздясь друг над другом, белели здания. Но Андре не замечал открывавшегося перед ним красивого вида; он не мог оторвать взоров от дворца, темный контур которого отпечатывался на усеянном звездами небе.

Час проходил за часом, ночная тишина нарушалась лишь доносившимися издали мерными ударами гонга. Понемногу звезды стали бледнеть и гаснуть, небо посветлело; вот и восходящее солнце бросило пурпуровый отблеск на далекие ледники, а Мали нет и нет.

«Очевидно, заговор открыт, и теперь все наши планы рухнули!» – думал Андре.

Молча сидел и Миана – и у него закралась в душу тревога.

– Да, все теперь погибло! – горестно воскликнул Андре. – Подосланные верховным жрецом люди подслушали нашу беседу и донесли кому следует. Быть может, Мали в настоящую минуту искупает тяжелыми муками свою преданность мне, а там придет и наша очередь. Но я не намерен ждать палачей. Я обещал Мали не выходить из храма ночью, теперь, когда наступает день, я больше ничем не связан. Возьмем, Миана, оружие и пойдем во дворец.

– В уме ли ты, Андре! Ведь это значит идти на верную смерть. Да и что мы будем там делать?

– Что делать? Я проберусь к королю и своими руками заколю злого тюремщика моей сестры.

– Прежде чем мы доберемся до короля, стража убьет нас, – возразил Миана.

– Я вижу, ты трусишь. В таком случае оставайся, я пойду один, – запальчиво произнес Андре.

– Боюсь идти с тобой! – произнес с укором Миана. – Кажется, за эти месяцы я успел убедить тебя в обратном.

– Прости меня, Миана, я от горя совсем голову потерял… Но что нам делать, что делать!

– Да то, что ты сказал. Пойдем и отомстим за смерть Мали.

Андре горячо обнял друга, потом молодые люди накинули плащи и, захватив кинжалы, вышли из храма. Не успели они сделать несколько шагов, как увидели медленно подымавшегося по ступеням лестницы человека.

– Мали! – воскликнули в один голос молодые люди и кинулись ему навстречу.

– Куда это вы собрались? – спросил старик.

– Мы шли разыскивать тебя, – ответил Андре. – И если бы оказалось, что ты погиб, – отомстить за тебя.

– Неразумные, легкомысленные дети! – воскликнул Мали. – Опоздай я на минуту, и все, что я создавал с таким трудом, рухнуло бы. Своей затеей, Андре, ты не только бы потерял навсегда сестру, но и погубил бы нас всех.

– Ждал-ждал я тебя, истомился весь и решил, что ты попал в западню, – ответил Андре.

– Пойдемте скорее в храм, за нами, может быть, подсматривают, – сказал Мали. – Мне нужно многое сообщить вам.

Молодые люди прошли вслед за Мали в святилище и тщательно заперли за собой двери.

– Нам надо быть очень и очень осторожными, – начал Мали. – Нет сомнения, они о чем-то догадываются – одно необдуманное слово может погубить нас.

– Значит, я был прав! – воскликнул Андре. – Кто-то донес на нас.

– Пока еще нет, – спокойно возразил Мали. – Но помолчи, Андре, не перебивай меня, времени у нас мало, а сказать мне нужно много… Когда я пришел во дворец, молоденький паж провел меня на половину королевы, занимающую всю ту часть крепости, которая выходит на реку. Я сразу понял, как трудно, почти невозможно проникнуть без разрешения в зенанах.

– Значит, нам и думать нечего незаметно пробраться к сестре? – не сдержался опять Андре.

– В сопровождении служителя, – продолжал Мали, оставив вопрос Андре без ответа, – я прошел через массивные ворота и очутился в караульной. Двое из караульных солдат схватили меня за руки и повели через засаженные апельсинными деревьями дворы, лабиринты мраморных лестниц, коридоров и террас – в обширный зал, где находилось много женщин. Одна из них, постарше, которую я по золотой повязке на голове сразу признал за королеву-мать, подошла ко мне и сказала: «Святой старец! Свершившееся в храме богини Кали чудо так потрясло дочь мою Дулан-Сиркар, что мы боимся за ее разум. По возвращении из храма она не перестает бредить на каком-то непонятном языке и часто упоминает твое имя и имя твоего сына. Скажи, можешь ли успокоить ее и вернуть ей сознание?» – «Ваше высочество, – ответил я, – сведите меня к больной, и я надеюсь искусными заклинаниями исцелить ее. Но мне нужно остаться с больной наедине, иначе мои заклинания будут бессильны». – «Пусть будет по-твоему», – сказала королева и, взяв меня за руку, ввела в большую комнату, соседнюю с залом.

Берта стояла на коленях возле своей кровати и, казалось, молилась. Услышав шаги, она обернулась, пристально посмотрела на меня, но, по-видимому, не узнала.

«Дочь моя, – обратилась к ней королева, – вот Мали, один из самых ревностных служителей нашей богини. Он пришел облегчить твои страдания. Внимай ему и верь». С этими словами она вышла из комнаты, но дверь за собой не закрыла, чтобы можно было наблюдать за нами.

Сестра твоя продолжала молча глядеть на меня. При виде ее прелестного личика, исхудавшего, скорбного, меня охватило сильное волнение, и я сам не мог произнести ни одного слова. Наконец, овладев собой, я тихо-тихо, чтобы меня не услышали в соседней комнате, сказал «Госпожа, узнаешь ли меня? Я твой преданный слуга Мали. Андре послал меня спасти тебя. Но ради всего святого, будь осторожна, ни словом, ни жестом не выдай, что ты узнала меня – за нами наблюдают. Пусть думают, что я обращаю тебя в их веру. Только при этом условии, быть может, нам удастся спасти тебя».

Берта лежала все так же неподвижно, как будто не слышала меня, потом вдруг тихим голосом заговорила: «Добрый мой Мали, я узнала тебя, но сразу не могла решить, друг ли ты мне или враг. Теперь больше не сомневаюсь – я видела тебя с братом и исполню все, что прикажешь. Я сознаю, что сделала большую ошибку, проявив так неосторожно в храме свою радость, но немудрено, что я потеряла голову – ваше появление было для меня такой неожиданностью… Прости меня, ничего подобного не повторится, я возьму себя в руки».

Я рассказал Берте, какой был у нас раньше план и какой я теперь придумал для ее освобождения. Она спокойно выслушала меня и согласилась на все. Окна ее комнаты выходят на реку, и мы условились, что она в полночь поставит на свое окно лампочку-огонек и укажет нам, где ее комната. Разумеется, сестра твоя примет все меры, чтобы остаться в эту ночь одной. Лишь только она заслышит троекратный крик павлина, сейчас же потушит огонь и будет ждать нас… Подробный план сообщу немного погодя, а теперь расскажу, что было дальше.

Целый час продолжалась наша беседа, как вдруг я увидал, что к нам идет королева.

Я успел прижать к губам руку Берты и, когда королева подошла, сказал: «Ваше высочество, мне удалось привести вашу дочь в сознание. Теперь она благодарит руку, покаравшую ее». – «Да, я преклоняюсь перед денницею Всевышнего, никогда не покидавшего меня», – проговорила Берта.

«Слышите, она благодарит нашу богиню, – поторопился сказать я, отлично понимая, что не кровавую богиню Кали благодарила твоя сестра. – А теперь оставьте принцессу одну – спокойствие и уединение вполне восстановят ее силы».

Я вышел из зенанаха тем же путем, какими вошел, и уже собрался было бежать к вам поделиться новостями, как вдруг подошел караульный офицер и сказал, что король требует меня. Пришлось волей-неволей пойти за офицером. У короля я застал верховного жреца магаджу.

«Ну что, Мали, как дела? – обратился ко мне король. – Преуспел ли ты в том, что не удалось нашему врачу и святому владыке?»

«Не смею я, государь, равняться с такими высокими особами, – смиренно ответил я. – Не меня следует благодарить за исцеление принцессы – я и мои товарищи лишь послушные орудия нашей доброй богини».

«Значит, принцесса пришла в себя?» – спросил магаджа.

«Да, после часовой беседы принцесса совершенно успокоилась и отныне будет покорна воле его высочества».

«Очень рад твоему успеху, – промолвил магаджа. – Почтенный Сумру знал, кого к нам послать. Верно, он ждет вас не дождется, – такие слуги и ему нужны».

«Не знаю, нужны ли мы ему, – ответил я, – но так как возложенное на нас поручение исполнено, думаем дня через два-три двинуться в обратный путь».

«Его высочество не считает себя вправе задерживать вас, а потому он отдал распоряжение, чтобы вы завтра же могли отправиться», – продолжал магаджа.

Я прекрасно понял, что слова эти были равносильны приказанию убираться подобру-поздорову. Очевидно, завистливый магаджи побаивался нашего влияния на короля и во что бы то ни стало хотел поскорее от нас отделаться.

«Мы готовы отправиться, когда угодно его высочеству», – поспешил ответить я.

«Я приказал передать вам кошелек с золотом в знак моей благодарности, – заговорил король, – а также богатые одежды и шали для вашего господина, великого Сумру. Мне было бы приятно, если бы вы подольше остались в моей столице, но мы переживаем смутные времена. Народ мой встревожен разными слухами, распространяемыми злонамеренными людьми, будто вы шпионы, подосланные англичанами, чтобы вредить мне и помешать браку Дулан-Сиркар с моим сыном. Понимаю, что такие подозрения оскорбляют ваш священный сан, – прибавил он, – но все же лучше положить им конец и поскорее вам уйти – народ ведь так неблагодарен и слеп».

«Не страшны подозрения тем, у кого совесть чиста», – ответил я и, отвесив низкий поклон королю и жрецу, вышел.

Из всего, что ты сейчас узнал, вывод один, – сказал в заключение Мали, – нам нужно поскорее отправляться в путь-дорогу, но, разумеется, освободив предварительно твою сестру.

– Но как же это сделать! – воскликнул Андре. – У нас так мало времени.

– Не торопись, сейчас узнаешь, – ответил старик. – Как я уже говорил, комната твоей сестры выходит на реку. Несколько дней тому назад я, словно предчувствуя, что это нам понадобится, поручил Миана хорошенько осмотреть местность вокруг дворца. Со слов Миана знаю, что берег реки в этом месте представляет собой почти отвесно подымающуюся из воды массивную скалу, футов пятьдесят в вышину; на ней-то и построен дворец королевы. Миана уверяет, что на эту скалу можно влезть.

– Можно и даже не особенно трудно, – подтвердил Миана. – Мне хотелось убедиться, нельзя ли проникнуть этим путем в крепость, благо там нет караульных постов.

– К этой-то скале, – продолжал Мали, – мы причалим твою лодку, Андре. Один из вас взберется на гору и бросит Берте на балкон веревку. Она привяжет ее к перилам и спустится по ней к нам. Не теряя ни минуты, мы сядем в лодку, наляжем на весла и помчимся вниз по течению. Как видишь, план мой незамысловат; Берта его знает и будет помогать нам. Главное, провести этот день так, чтобы ни малейшее подозрение не закралось в голову магаджи.

– Хорошо, мой добрый Мали, буду нем, как эти каменные истуканы, – только бы заслужить твое прощение, – сказал Андре и обнял старого заклинателя, а сам и плачет и смеется от радости.

С наступлением дня весть о чудесном обращении принцессы разнеслась по всему городу, и сановники друг за другом спешили посетить святых мужей и выразить им свое почтение, в надежде, что и на них изольются милости грозной богини Кали. Придворные дамы прислали немало всяких подарков. Простой народ толпился вокруг храма, громко выражая желание видеть натхов. Пришлось выйти на крыльцо и показаться восторженно настроенной толпе. Очевидно, население относилось к пришельцам вполне благожелательно, и россказни о его враждебных к ним чувствах было лишь измышлением завистливого магаджи.

Посетил натхов и сам верховный жрец и передал подарки короля: кошелек с золотом и драгоценные ткани. Лукавый брамин рассыпался более чем когда-либо в любезностях, но на прощанье все же не преминул напомнить Мали о королевском приказании на следующее же утро покинуть город.

– Позволь испросить еще одну милость, – сказал старый заклинатель. – За короткое пребывание в вашем городе нам не удалось совершить омовения в священной реке Сатледж, имеющей свойство, как и наш Ганг, очищать душу и тело. Разреши нам, когда все удалятся из храма и на землю спустится ночь, омыться в священных струях Сатледжа.

– Пусть будет по-вашему, – ответил магаджа. – Прикажу страже у ворот, ведущих к реке, пропустить вас в любой час ночи. Но не забывайте, завтра с восходом солнца вы должны покинуть Пандарпур.

– Клянусь тебе, не успеет солнце взойти, нас не будет уже в городе, – решительно произнес Мали.

К великому неудовольствию Андре, паломничество затянулось до позднего вечера. Наконец друзья наши остались одни и поспешили заняться последними приготовлениями. Необходимо было взять запас провизии, оружие, веревки, но сделать это так, чтобы не возбудить подозрений у стражи. Мали решил расстаться со своими змеями и выпустил их в святилище храма; только одну Сапрани оставил он, спрятав ее за пазуху. В пустые корзины они уложили все, что нужно было взять в дорогу.

Взвалив корзины на плечи, друзья вышли из храма. Наступила ночь, черная южная ночь, на улицах не было ни души. Быстро прошли заговорщики по улицам спящего города к реке. У ворот их встретил начальник стражи, предупрежденный магаджой. Он с удивлением поглядел на большие корзины и сказал:

– Верховный жрец передал мне, что вы желаете пройти к реке только для омовения, а вы, как видно, собрались совсем в путь. Смотрите, берегом не пройдете – и вверх и вниз по течению нагромоздились неприступные скалы. Придется вам опять вернуться в город.

– Да мы и не думаем уходить из города, – поспешил ответить Мали. – Вас ввели в заблуждение наши корзины, но там ничего нет, кроме змей, без них нам не обойтись при наших волхвованиях…

Офицер извинился и приказал отворить ворота.

– Я пробуду здесь всю ночь, – сказал он заклинателям, – когда соберетесь обратно в город, постучитесь и вызовите капитана Рамдео – это мое имя.

Миновав ворота, друзья зашагали по берегу и, пройдя немного, увидели очертания колыхавшейся на реке лодки. Они сели в нее, и молодые люди заработали веслами. Четверть часа спустя лодка остановилась у далеко выступавшей в реку совершенно отвесной скалы, на вершине которой стоял дворец.

– Уверен ли ты, Мали, что именно сюда выходят окна спальни Берты? – спросил Андре.

– Да! – кивнул головой Мали.

– Странно, не видно света, – продолжал Андре.

– Погоди минутку! – сказал Мали.

Не успел старик договорить, как послышалось восемь мерных ударов в гонг, что у индусов означает полночь, и в тот же миг в одном из окон дворца вспыхнул слабый огонек, зажженный невидимой рукой.

– Гляди-ка, – указал старик Андре на мерцавший огонек. – Это сигнал, твоя сестра ждет нас.

– О Берта, Берта! – шепотом проговорил молодой человек. – Пусть этот огонек послужит нам путеводной звездой к твоему спасению.

– Ну, детки, живо за работу! – сказал старик. – Я буду ждать вас в лодке.

Захватив веревки, молодые люди полезли на скалу. Сперва взбираться было не очень трудно, но потом склон стал таким крутым, что подняться, казалось, было почти невозможным. Ночная тьма делала подъем еще более затруднительным, и не будь Ганумана, который с удивительным инстинктом находил дорогу, им пришлось бы совсем плохо. Кое-как, цепляясь за камни и кусты, за все, что только подворачивалось под руку, они с неимоверными усилиями вскарабкались на вершину скалы. Стена цитадели приходилась около самого края скалы, оставался только узкий карниз, шириной в какие-нибудь полтора-два фута. Справа зияла черная пропасть, в глубине которой бурлил стремительный Сатледж, слева уходила вверх совершенно отвесная гладкая стена. Но Андре не видел ни пропасти, ни стены – он во все глаза смотрел на балкон, расположенный над его головой саженях в пяти, едва освещенный падавшим на него слабым светом лампочки. Так бы, кажется, и взлетел на него птицей…

Молодые люди распустили веревки, и Миана, как было условлено, три раза прокричал павлином. В тот же миг свет в окне погас, и черный силуэт показался на балконе. Перегнувшись через перила, Берта шепотом произнесла:

– Андре!

– Это я, Берта, пришел спасти тебя, – тихим, взволнованным голосом ответил юноша.

Тем временем Миана свернул один конец веревки в кольцо и, размахнувшись, бросил ее на балкон. Высоко взвилась веревка, но тотчас упала назад – Берта не успела ее схватить. Андре нетерпеливо вырвал веревку из рук Миана и кинул ее сам, но так же неудачно. Три раза бросали они веревку и ни разу не могли ее добросить до балкона; попытаться еще раз становилось опасным, так как шум от этих движений мог легко привлечь внимание стражи.

– Видно, веревку нам не добросить, – пробормотал Миана. – Слишком мало места, негде размахнуться… Надо что-нибудь другое придумать.

– Что теперь делать, – в отчаянии проговорил Андре. – Может быть, сказать ей, чтобы она прыгнула в воду; здесь, верно, глубоко, а она плавает хорошо и живо доберется до лодки.

– Нет, никак нельзя, – ответил Миана. – У берегов совсем мелко, и Берта непременно разобьется о камни. Вскарабкаться бы на стену, да уцепиться не за что. Правда, кое-где из трещин торчат чахлые кустики, но им не выдержать меня.

– Попытаюсь-ка я, раз другого способа нет, – сказал Андре и, взобравшись на первый ряд камней, ухватился за одну из веток кустарника.

– Стой! – крикнул Миана. – Если эти ветви слишком слабы для нас, то Ганумана они легко выдержат. Пусть он полезет.

Он обвязал конец веревки вокруг обезьяны, подсадил ее до первого кустика и скомандовал: «Ступай!» И Гануман полез вверх, как муха.

Даже для обезьяны взбираться по отвесной скале оказалось делом трудным и рискованным, тем более что ей мешала веревка.

Медленно подвигалось умное животное вперед, не раз останавливалось, словно раздумывая, лезть ли дальше. Наконец, к великой радости молодых людей, Гануман добрался до балкона и ловко перепрыгнул через перила.

Неожиданное появление обезьяны испугало Берту, и она невольно вскрикнула, но потом, быстро овладев собой, схватила веревку, привязала ее покрепче к перилам и стала смело спускаться. Через минуту она была внизу. Крепко обнявшись, стояли брат с сестрой, не в силах побороть охватившего их волнения. Голос Миана вернул их к действительности.

– Скорей, скорей, поспешим вниз к Мали! – заторопил их молодой индус. – Опасность еще не миновала. Пусть госпожа спустится первой по веревке, а мы вслед за ней.

Немного погодя все беглецы, в том числе и Гануман, были уже в лодке.

– Скорей за весла! – проговорил старик. – Навались, детки!.. Для разговоров будет время впереди. Жаль, пришлось оставить веревку на балконе, по ней тотчас же узнают, каким путем бежала пленница.

В эту минуту окно в комнате Берты озарилось ярким светом. Спустя мгновение черный силуэт метнулся на балкон, и отчаянный вопль «Дулан-Сиркар!» огласил воздух.

Молодые люди гребли изо всех сил, глубоко забирая веслами воду, и лодка стрелой понеслась вниз по течению.

Вдруг с высот Эклингерской цитадели раскатисто бухнула пушка, и по этому сигналу все гонги города забили тревогу. Сперва неясный шум, потом свирепые голоса тысячной толпы нарушили ночную тишину. Береговые ворота с шумом распахнулись, и отряд солдат с факелами в руках рассыпался по берегу. Но беглецы наши уже обогнули мыс, и лодка, бесшумно скользя по волнам быстро струившейся реки, уносила беглецов к свободе!

Глава XVIII

Бегство

Когда забрезжило утро, беглецы были уже далеко. Всю ночь усердно проработали веслами молодые люди, и лодка, уносимая быстрым течением, успела пройти значительное расстояние. Если беглецы не могли считать себя в полной безопасности, все же они порядком опередили врагов. В первые минуты общего смятения пандарпурцы вряд ли заметили исчезновение лодки и кинулись искать беглецов по берегу, но потом, спохватившись, наверное, не преминули пуститься за ними вдогонку по реке.

Как только отъехали от Пандарпура, Берта, утомленная пережитыми потрясениями, легла на дно лодки на разостланные одеяла и шали и крепко уснула. Андре подсел к сестре и с любовью глядел на ее прелестное личико, которое уже отчаивался было видеть. Глядел, а сам мысленно благодарил Бога за то, что Он дозволил ему, слабому, беззащитному мальчику, преодолеть столько препятствий и освободить сестру из неволи. Как бесконечно он благодарен своим спутникам, бедным, простым людям, преданным ему всем сердцем и много раз выручавшим его из беды. Чем отплатит он им за бескорыстные услуги? Теперь, когда Нана сровнял усадьбу его отца с землей, он стал таким же нищим, как и они. И мысль его перенеслась к нежно любимому отцу. Что сталось с ним? Погиб ли он от руки врагов или успел спастись? Каких бы усилий ни стоило, он постарается узнать, какая участь постигла отца. Ради этого он будет по-прежнему вести жизнь полную лишений и невзгод, а понадобится – проберется с помощью друзей в самый лагерь Нана, чтобы спасти отца, если он жив.

Тут проснулась Берта. Встретившись глазами с братом, она бросилась к нему на шею и воскликнула:

– Ты ли это, мой милый, славный Андре. Гляжу на тебя и глазам своим не верю. Проснулась я, чувствую, что меня слегка покачивает, и спрашиваю себя: не в гамаке ли я лежу в пандарпурском дворце и не сон ли все, что я пережила за два последних дня. Но это не сон, я спасена и свободна! Боже, как я счастлива, нет слов, чтобы это выразить!

– Не меня благодари, сестрица, нас обоих спас Мали, – сказал Андре, указывая на старого заклинателя.

В порыве горячей благодарности Берта обняла и поцеловала старика. Мали совсем растрогался и дрожащим от волнения голосом произнес:

– Я только за добро заплатил добром и уже вознагражден за все сторицей. Впрочем, я был лишь слабым орудием в руках всемогущего Магадевы и выполнил то, что он предначертал; своим освобождением ты гораздо больше обязана своему брату. Если я помогал ему советами, он поддерживал нас своей энергией, мужеством и силой воли.

– Сейчас расскажу тебе, чем мы обязаны Мали, а теперь познакомься и с другим моим другом, славным, благородным Миана, и полюби его, как брата.

Всегда находчивый Миана на этот раз сконфузился и замолчал. По знаку Андре он подошел к Берте, и они поцеловались. Не оставила Берта без внимания и Ганумана, погладила его, а тот в знак удовольствия проделал два ловких пируэта. Шум разговоров разбудил Сапрани, и она с любопытством высунула голову из-под одеяла; и ей, своей старой знакомой, Берта ласково улыбнулась.

– А где же папа? – вдруг воскликнула девушка. – Как могла я в порыве радости забыть о нем! Почему его нет с вами? Ведь он жив, не так ли? Что же вы молчите? Ах, значит, случилось то, чего я так боялась, – папа погиб!

И бедняжка горько заплакала.

– Не отчаивайся, милая Берта, папа, может быть, еще жив, – стал успокаивать ее Андре. – Только сказать наверное не могу, где он.

И юноша подробно рассказал все, что случилось после пожара фактории, как спас его Мали, как самоотверженно ухаживал за ним во время болезни и как помог добраться до Пандарпура.

Выслушала брата Берта, горячо еще раз поцеловала старого Мали и убежденно проговорила:

– Вижу, никогда не надо отчаиваться. Милость Божья спасла нас от гибели, спасет она и отца. Я уверена, что мы его найдем, и готова всюду следовать за вами, только надо как можно скорее приниматься за поиски. Раз Мали удалось выдать тебя за своего сына, нетрудно будет и мне сойти за его дочь. Я даже готова, если нужно, заклинать змей, хотя по-прежнему боюсь их.

– Если желаете, я подарю вам Ганумана, – предложил Миана. – Вам будет приятнее с ним иметь дело, чем со змеями.

– Об этом потолкуем после, – вмешался в разговор Мали. – Теперь главная забота уйти от погони. За весла, друзья мои, за весла!

Андре и Миана опять принялись усердно грести, и лодка стрелой понеслась по быстрой реке меж крутыми высокими скалами.

– Если мы будем и дальше так плыть, – обратился старик часа через два к гребцам, – то завтра утром придем в Лудиану. Но вам, детки, необходимо отдохнуть и подкрепиться – кстати, и обеденное время наступило. Остановимся вон в той бухточке и сварим себе обед на берегу.

Вскоре лодка вошла в небольшую бухту. Каменные громады прерывались здесь узкой долиной, поросшей густым лесом. Неподвижные прозрачные воды этой естественной гавани резко отличались от желтоватых вод бурного Сатледжа.

Лодка причалила к песчаной отмели, и беглецы вышли на берег.

Берта с удовольствием прилегла на зеленую травку, а ее спутники развели огонь и занялись приготовлением обеда; не забыли сварить и чаю в чугунке. Скоро незатейливый обед был готов, и все с аппетитом принялись за еду.

После обеда Андре попросил сестру рассказать все, что с ней случилось после пожара фактории.

– Ужасные минуты пережила я, когда разбойники ударили тебя по голове и ты замертво упал на землю, – начала свой рассказ Берта. – Я громко вскрикнула и лишилась сознания. Когда через несколько часов я пришла в себя, все кругом было тихо. Осмотревшись, я увидела, что лежу в богато убранной комнате на пышной кровати с золочеными колоннами. Я соскочила с постели и кинулась к окну. Внизу под самыми окнами протекал величественный Ганг.

«Я в Битуре, значит, спасена», – облегченно подумала я, – о предательстве же Дунду я тогда еще ничего не знала, – и направилась к дверям, чтобы узнать, где вы.

Только отворила дверь, рабыня загородила мне дорогу и почтительно проговорила:

«Нельзя вам, принцесса, выходить из комнаты».

«Почему? – запротестовала я. – Не пленница же я. Мне непременно надо видеть принца Дунду и спросить об отце».

«Сам принц и отдал распоряжение ни под каким предлогом не выпускать вас из комнаты».

Ни просьбы, ни мольбы не могли поколебать старую рабыню, на все мои вопросы она упорно молчала, а когда я попыталась было пройти силой, – пригрозила позвать стражу.

В страшной тревоге провела я двое суток. Множество рабов прислуживали мне, но, оказывая мне знаки величайшего почтения, они на все мои вопросы отвечали молчанием. На третий день с балкона я увидела несколько больших лодок, направлявшихся ко дворцу. Из первой лодки вышел в богатой одежде человек, в котором я тотчас узнала принца Дунду. Его люди выбежали к нему навстречу с криками: «Да здравствует Пейхвах Нана, повелитель вселенной, освободитель Индии!» – и пали перед ним ниц.

Окруженный блестящей свитой, вошел принц во дворец. Тем временем причалили другие лодки; в них были европейские женщины и дети. Я думала, что это беглецы, которых Нана взял под свое покровительство, и, несколько успокоившись, стала глядеть, как их высаживали на берег. Смотрю и глазам не верю: несчастных связали попарно, поставили в шеренги и погнали, как стадо овец, понуждая пинками тех, кто отставал. До меня ясно доносились их крики и стоны.

Ужас мой и негодование были безграничны. Вдруг слышу, кто-то вошел в комнату. Оглянулась, смотрю, передо мной стоит принц Дунду.

«Нана, что все это означает?» – бросилась я к нему.

«А тебе какое дело, дитя мое? – ответил он. – Я только что из Каунпора и первым делом спешу приветствовать тебя и предложить мои услуги…»

«Где отец?» – перебила я его.

«Принцесса из рода Пейхвахов, забудь этих изменников, – торжественно произнес он. – Они изменили родине и предали ее в руки чужестранцев. Отныне я твой отец, мои родные – твоя семья. Я вернул себе корону, и твое место у моего трона».

«А где же отец? Где брат?» – дрожащим голосом спросила я опять.

«Их нет в живых», – холодно ответил он.

«Это ты убил их! – с негодованием вскричала я. – И та же участь ждет этих несчастных жен и детей, которых ты заманил сюда. Подлый палач, гнусный предатель, как смел ты явиться ко мне на глаза, как смел подумать, что я буду соучастницей в твоем преступлении! Ничего мне от тебя не надо, мое место не здесь, а там, среди женщин и детей, которых ты собираешься лишить жизни. Убей и меня вместе с ними!»

Принц насмешливо улыбнулся и сказал: «Клянусь Шивой, я не ошибся: ты достойная моя племянница, благородная кровь Пейхвахов течет в твоих жилах. Клянусь богиней Кали, ни один пленник не проявил так много мужества… Горяча ты не в меру, да это не беда, придет время, успокоишься и образумишься».

От этих насмешек сердце мое сжалось; я бросилась на колени и со слезами стала умолять принца убить меня – ведь в будущем меня ожидали лишь горе и позор. Он почтительно поднял меня и сказал: «Побольше достоинства, принцесса! Как это можно – принцесса и вдруг на коленях!»

Это было уж слишком. Я вырвалась из его рук, побежала на балкон и хотела кинуться вниз. Принц подхватил меня, привел обратно в комнату и, позвав служанок, строго-настрого приказал им не спускать с меня глаз.

На другой день принц объявил, что меня отвезут в Лукнов, а оттуда в Пандарпур.

«Если не смиритесь, – прибавили он, – вам свяжут руки и ноги и повезут как рабыню».

Накануне я долго думала о том, что не имею права лишать себе жизни. Бог дал мне жизнь, Он только один и может ее взять у меня.

«Не трудитесь связывать меня, – сказала я принцу. – Обещаю вам не посягать на свою жизнь».

«Поклянитесь!» – приказал он.

Я сняла висевший у меня на шее золотой крест, поцеловала и поклялась.

«Ну вот и хорошо! – произнес он. – А теперь прощайте, очаровательная племянница! Когда мы свидимся вновь, я буду императором Индии, а вы – королевой Гималаев».

Несколько дней спустя я выехала из Битура под сильным конвоем. Чуть не целый месяц безостановочно ехали мы по выжженным солнцем равнинам, дремучим лесам и снежным горам. Все время за мной так строго следили, что я не могла ни с кем словечком перемолвиться.

Наконец мы добрались до Пандарпура. При въезде в город меня встретили с большой помпезностью. Сам король с придворными выехал мне навстречу; народ восторженно приветствовал меня. Тут только я узнала, что Нана сосватал меня за пандарпурского наследного принца – ребенка восьми лет! Не буду рассказывать вам, что я выстрадала в плену, сколько огорчений перенесла. Я стала было уже раскаиваться, что дала слово Нана не посягать на свою жизнь, как вдруг меня повели в капище поклониться богине Кали. Остальное вам, моим спасителям, известно.

Андре нежно обнял сестру и сказал:

– Забудем, дорогая, грустное прошлое и с крепкой надеждой на Бога будем уповать на лучшее будущее!

– Пора, детки, в путь! – стал торопить своих спутников всегда осторожный и благоразумный Мали.

Живо снесли припасы в лодку и только собрались сесть, как заметили, что нет Миана. Поглядели кругом и видят: стоит Миана на высокой скале и внимательно к чему-то присматривается. Вдруг он опрометью сбежал вниз; лицо его выражало ужас.

– Спасайтесь! – крикнул он на ходу. – За нами погоня!

Паника охватила молодежь. Берта, а за ней Андре и молодой индус кинулись со всех ног в лес.

– Стойте, детки, не то погубите себя! – крикнул им вслед Мали.

Молодые люди остановились в нерешимости.

– Погоня еще далеко, – продолжал Мали. – Скорее втащим лодку на берег и спрячем ее в кусты, не то враги сразу догадаются, где мы, и тогда нам несдобровать. Если бы даже удалось бежать, мы все равно без оружия и припасов погибнем в джунглях. Скорей, друзья, за работу!

Дружными усилиями вытащили лодку на берег и спрятали в густой заросли. Потом, вооружившись винтовками, приятели притаились за лодкой и приготовились дорого продать свою жизнь.

Вскоре три лодки с солдатами, обогнув скалу, въехали в бухту; копья и штыки солдат ярко сверкали на солнце.

– Странно, никого нет! – громко заговорил начальник отряда. – А я готов был поклясться, что захватим здесь разбойников. Такого удобного места для причала не найдешь от самого Пандарпура, а беглецы, я полагаю, нуждаются не менее нашего в отдыхе. Видно, от страха у них крылья выросли, но, как бы там ни было, им не уйти от нас. Его высочество магараджа отправил вдогонку верховых, которые опередят их и поднимут в Паргаре тревогу. А беглецам не миновать Паргар, там их и сцапают. Беда, если их не поймаем, магараджа так разгневан, что не снести нам тогда голов на плечах… Делать нечего, приходится плыть дальше. И рад бы дать гребцам вздохнуть, да нельзя, каждая минуту дорога.

Лодка вышла из бухты и скоро скрылась из виду.

– Слышал? – обратился Андре к Мали. – Плохо бы нам пришлось без тебя. Но как быть дальше? Плыть теперь по реке и думать нечего.

– Что же, пойдем джунглями! – ответил Мали. – Отсюда английские владения недалеко, а там будем в полной безопасности. Но вот беда, путь трудный, дойдет ли твоя сестра?

– За меня не бойтесь, – поспешила заявить Берта. – Я гораздо сильнее, чем ты думаешь, Мали, и не отстану от вас. Чтобы закалить меня и приучить к разным лишениям, отец не раз брал меня с собой на охоту. Немало мы с ним по полям да лесам выходили.

– Ну, если так, скорее в путь, не будем терять дорогого времени, – сказал Мали. – Как бы из Паргара опять не вернулась сюда погоня. Ты, госпожа, пока мы собираемся, достань из лодки простенькое платьице, я захватил его на всякий случай, да переоденься. Нельзя тебе идти с нами в твоих дорогих нарядах – нас в первой же деревне узнают.

Берта достала из лодки узелок с одеждой и быстренько переоделась в простое, но довольно красивое платье дути, которое носят индуски.

– Оставлять здесь лодку очень опасно, – сказал Мали. – Она может навести врагов на наш след.

– Давай сожжем ее? – предложил Миана.

– Нет, лучше столкнем ее в реку, опрокинем вверх дном и пусть плывет себе по течению, – возразил Мали. – Враги подумают, что мы утонули, и не станут нас искать.

Так беглецы и сделали, и, взяв каждый свою ношу, пустились в путь.

Глава XIX

Капитан Дода

Целую неделю беглецы пробирались дремучим лесом по самому гребню возвышенностей, которые тянутся по левому берегу реки Сатледж. В этой дикой стране много хищных зверей, и путникам снова приходилось устраиваться на ночлег на больших деревьях. Шли они целый день, от зари до зари, и только в самую жару на часок-другой делали привал. Мали побаивался за Берту – хватит ли у нее сил на такой трудный и длинный переход. Но Берта не отставала от своих спутников и шла молодцом, ни на что не жаловалась и своим неизменно веселым настроением поддерживала во всех бодрость духа.

На восьмой день спутники добрались до последнего перевала, откуда открывался прекрасный вид на обширную равнину Пенджаба. Равнина эта простирается от Гималаев до Афганских гор и орошается пятью многоводными реками.

– Теперь пандарпурцы нам не страшны – им ни за что нас не догнать, – сказал Мали. – Вопрос только в том, кого мы здесь встретим: друзей или врагов?

– Пенджаб ведь английская провинция, – отозвался Андре, – значит, здесь мы в полной безопасности.

– Да, если победа на стороне англичан, – ответил Мали. – Если же нет, нам плохо придется от повстанцев… Как бы там ни было, надо продолжать путь – отступление нам отрезано. При известной осторожности и благоразумии мы, надеюсь, и здесь пройдем благополучно. Только бы добраться до Раджпутана, тогда мы спасены – благородные «сыны короля», как называют себя его жители, не станут нас обижать. Пока что давайте завернем вон в ту деревню, узнаем, как нам быть дальше.

В двух-трех верстах от горы на гладкой равнине зеленела рощица манговых деревьев, в тени которых приютилась деревенька. Туда и направились беглецы. Идут и диву даются: солнце давно уже встало, пора рабочая, а на полях ни души. Ничто не нарушало зловещей тишины: не слышно было ни веселых песней пахарей и пастухов, ни голосов домашних животных, ни шума мельниц, словом, ни одного из обычных деревенских звуков. Мрачное предчувствие овладело душами путников.

Но вот они и в деревне. Страшное зрелище представилось их глазам. Вся деревня выгорела, кое-где торчали серые закоптелые стены. На улицах ни души, и только местами виднелись лужи крови. Путники прошли всю деревню и на другом конце наткнулись на груду наваленных друг на друга мертвых тел.

– Да ведь это все повстанцы! – вскричал Андре. – Стало быть, англичане победили!

Мали внимательно осмотрел убитых и сказал:

– Не совсем так. На мундирах некоторых сипаев пуговицы с английской короной, значит, это не мятежники. Вам ведь известно, что Нана разрешил своим солдатам носить форменное платье, но только с тем, чтобы на мундирах не было бы оставлено ничего такого, что хоть немного могло напоминать английское владычество. Сказать, какая из воюющих сторон взяла верх, нельзя. Будем надеяться, что победили наши друзья.

Отдохнув немного, беглецы отправились дальше и к вечеру снова подошли к поселку. И тут война оставила свои страшные следы. По улицам валялись трупы, дома были сожжены, все жители разбежались.

– Какой ужас! – воскликнула Берта, потрясенная страшным зрелищем. – Как могут люди быть такими жестокими, безжалостными?

– Трудно сказать, кто виноват во всех этих ужасах, – ответил Мали. – Злодеяния моих соотечественников возмущают меня до глубины души, да что говорить – поступки их красноречивее всяких слов… Но не будем слишком строги к несчастным. Было время, когда эти плодородные равнины, чудные горы, словом, вся прекрасная Индия принадлежала им. В то отдаленное время, когда ваша холодная Европа представляла собой, как говорят, лишь гнилое болото, предки их строили города, памятники и создали мудрые законы и утонченную цивилизацию. Прошли века. Слух о наших богатствах достиг европейцев, и они явились к нам смиренные со сладкими речами на устах. Вместо того чтобы прогнать их, как это сделали наши соседи – китайцы, мы, индусы, дружелюбно приняли пришельцев и поделились с ними нашими богатствами. Они же, заметив царившие у нас раздоры и неурядицы, стали извлекать из них для себя пользу и, наконец, почувствовав свою силу, под предлогом, что кожа у нас желтая и мы поклоняемся идолам, мало-помалу отняли у нас города, земли и поделили между собой все наше имущество. Теперь чаша терпения индусов переполнилась, и они восстали. Думаю, всякий согласится, что они имели на это право. Их можно осудить лишь за одно – вместо того чтобы лицом к лицу, как подобает честным воинам, выйти на бой с врагом, они словно тигры подкрадываются к беззащитным людям, к женщинам и детям и убивают их. Вот почему все честные люди отшатнулись от повстанцев, и им, несмотря на все их упорство, придется в конце концов сдаться. Но, повторяю, можно ли их одних во всем винить?

– Отнюдь нет, – промолвил Андре. – Главные виновники всех этих несчастий – мы, европейцы. Но мне отрадно сознавать, что мои предки французы, первые завоеватели Индии, не только не восстановили против себя жителей за короткое время управления страной, но сумели заставить себя полюбить.

– Правда твоя, – ответил Мали. – Французы были для нас не господами, а братьями, и мы будем всегда поминать их добром.

Путники переночевали кое-как в полуразрушенной хибарке и рано утром отправились дальше. По дороге им встретилось несколько деревенек, тоже покинутых жителями. Всюду было полное запустение. Между тем взятая с собой провизия подходила к концу, запастись новой в заброшенном и опустевшем краю было нельзя. Мали решил повернуть в другую сторону и идти не в Лагор, а в Патиалу.

После двухдневного перехода они набрели на уцелевшую, по-видимому, деревню. Над крышами домов курился сизый дым и в безветренном воздухе высоко поднимался к небесам. Путники подумали было, что в деревне пожар, но, подойдя ближе, увидели, что дым поднимался из гончарных печей, около которых суетились рабочие. Из расспросов беглецы узнали, что деревня называлась Чати, была в двух милях от Патиалы и жили в ней все гончары.

Успокоенные этими сведениями, путники вошли в деревню и попросили указать дом местного брамина. Брамин, почтенный старец, радушно принял их.

– Я иду с детьми Андре, Бертой и слугой Миана из Пандарпура, – сказал Мали. – Мы были приглашены почтенным магаджи по случаю помолвки наследного королевича с принцессой Дулан-Сиркар, племянницей могущественного Дунду, принца Битурского.

– Не принц Битурский, а его высочество Нана, царь магаратов, – поправил его жрец. – Разве не знаешь, что тот, кого ты называешь принцем Дунду, теперь повелитель Индии? Он выгнал англичан из долины Ганга и теперь послал войска на север вдогонку за ними. Города Дели, Лерут, Патиала уже взяты им; а теперь капитан Дода отбивает у англичан дорогу в Лагор. Сражаются они недалеко отсюда.

– Несказанно удивил ты меня, старик, – ответил Мали. – По ту сторону Гималаев ничего об этом не слыхали. Даже король, с которым я имел честь говорить несколько раз, ничего не знает. Кто мог подумать, что могущество англичан так непрочно! Значит, здешние жители на стороне Нана?

– Нельзя сказать, чтобы появление войск его высочества очень нас обрадовало, – ответил брамин. – Что мы выигрываем от этой войны? Англичане не мешали нам заниматься нашими делами: мои односельчане хорошо зарабатывали от продажи гончарных изделий, зерна и овощей.

Теперь же сторонники Нана, под предлогом освобождения нас от английского ига, жгут наши деревни, портят поля и сады. Соседние селения уже все разрушены; мы с ужасом думаем, что и нас ждет та же участь, и только одного желаем, как бы скорей окончилась война. Не думай, однако, – прибавил осторожный брамин, – что я не желаю победы моему законному государю, могущественному Нана-Сагибу; напротив, я каждый день молю бога войны Картисея, чтобы он помог ему одолеть врага.

Очевидно, в душе старый брамин был на стороне англичан, но, боясь мятежников, не решался сказать это прямо. Доверяться ему было рискованно, Мали решил не посвящать его в свою тайну, а, воспользовавшись его гостеприимством, провести денек в Чати и хорошенько отдохнуть. Вечером беглецы удалились в отведенную им комнату и улеглись спать. Только успели задремать, как ночную тишину прервал раскатистый выстрел, от которого дрогнули тонкие стены дома брамина. За первым выстрелом последовали другие, и земля задрожала от сильной канонады.

– Вставайте, дети, бежим! – крикнул Мали. – Видно, вблизи разгорелся бой!

Мигом все вскочили и выбежали в соседнюю комнату, где застали брамина, окруженного обезумевшими от страха крестьянами.

– Скорей, скорей бежим! – крикнул Мали. – Ядра того и гляди зажгут соломенную крышу, и мы все сгорим.

– Поздно! – сказал один из крестьян. – Кругом кипит бой, и выйти отсюда, значит, наверняка погибнуть. Я попытался было бежать через поле, но пули так свистели кругом, что я еле ползком добрался назад.

– Что же тогда делать? – спросил Андре, прижимая к себе дрожавшую от страха Берту.

– Останьтесь здесь, – сказал спокойно Мали, – а я схожу посмотрю, как нам отсюда выбраться.

Минут через десять он вернулся и сказал:

– Я обошел деревню и убедился, что все пути нам отрезаны. Во всяком случае, надо быть наготове. Мне показалось, что наши войска теснят противника к северу, подождем еще немного, может быть, нам удастся как-нибудь спастись. Вы, дети мои, – обратился он к своим спутникам, – пока я не подам сигнала, оставайтесь в своей комнате.

Почти всю ночь не прекращался бой вокруг Чати. Тут и там загорались крыши домов от попадавших в них ядер, но пожар, к счастью, не распространился на всю деревню. Под утро канонада стихла, треск ружейной стрельбы стал слышаться все слабее и слабее, и дозорные известили, что храброе войско Пейхваха заставило отступить англичан и преследует его по пятам.

При этой вести среди присутствующих поднялось ликование: «Да здравствует Нана-Сагиб! Да здравствует Пейхвах!» – кричали они.

– Бежим! – шепнул Мали своим спутникам, и они выскочили на улицу.

Но было уже поздно. Повстанцы вступили в деревню, идти им навстречу было бы безрассудно. По знаку Мали молодые люди вернулись в дом брамина и смешались с толпой крестьян.

Немного времени спустя к крыльцу подъехал всадник с отрядом солдат. Сам он был в богатом платье; люди же его были одеты чуть не в рубище.

Всадник ловко спрыгнул с коня и в сопровождении солдат вошел в дом.

– Что же никто не выходит приветствовать спасителей отечества? – грубо крикнул он в дверях. – Где тут хозяин?

– К вашим услугам, – сказал жрец, униженно кланяясь офицеру. – Я не знал, что ваша милость ко мне пожалует, не то…

– Довольно! – прервал его офицер. – Я капитан Дода, командующий Северной армией его высочества непобедимого Пейхваха. Мы только что задали англичанам такую трепку, что они долго будут нас помнить. И устал же я – вот и решил у тебя передохнуть. Подай мне чего-нибудь выпить и закусить, да людей моих не забудь накормить. И живо, смотри! Для недовольных у меня найдутся плети и огонь.

Пока брамин со своими слугами, дрожа от страха, хлопотал и суетился около капитана, Мали и его спутники тщетно обходили весь дом и строения в поисках выхода. Другого выхода не оказалось, и им пришлось вернуться в горницу, соседнюю с той, где были солдаты.

– Что бы ни случилось, умоляю вас, не теряйте присутствия духа, – шепнул Мали спутникам. – Главное, чтобы мятежники не заметили нас. Ни шагу из этой комнаты, может быть, нам и удастся еще бежать.

Возможность спастись казалась Мали очень маловероятной, но он скрывал от молодых людей опасность положения. В капитане Дода он сразу признал жестокого приспешника Нана-Сагиба, того самого, который был во главе грабивших факторию Буркьена, а потом командовал отрядом, конвоировавшим Берту в Гандапур.

К счастью, Берта не видела своего тюремщика, иначе она поняла бы, какая страшная опасность угрожала ей и ее спутникам.

Тем временем капитан Дода, угощаясь араком и пилавом, рассказывал брамину и крестьянам о своих победах, то и дело прерывая свои повествования о грабежах и убийствах громким раскатистым смехом. Но он ни слова не сказал о том, что последние две недели дела повстанцев пошли хуже – им приходилось отступать и отступать… Даже в эту ночь их чуть не обошли англичане, да вдруг в самый критический момент у англичан произошло какое-то замешательство, и они отступили. Капитан не рискнул их преследовать, что не мешало ему, однако, хвастаться своей победой.

– Клянусь Кали, никто из них не уцелел, – говорил он. – Посмотрели бы вы, как они падали под ударами наших сабель, как простирали руки к небу и просили пощады. Да простит мне всемогущий Шива, но рука моя устала разить негодяев, и я топтал их ногами своего коня. Сегодня же отправлю гонца к нашему верному союзнику пандарпурскому королю с вестью о решительной победе.

– А ко мне как раз вчера завернули натхи из этого города, – услужливо сообщил брамин.

– Вот и чудесно! – обрадовался капитан. – Они мне расскажут, как поживают мои друзья, и, верно, не откажутся отправиться обратно в Пандарпур с вестью о нашей победе. Приведите их сюда.

Мали, слышавший разговор из соседней комнаты, шепнул своим: «Ни с места!» – и вошел в комнату, где находился Дода.

– Вот один из натхов, о которых я тебе говорил, – указал брамин на заклинателя.

– Как! – ахнул капитан. – Это ты, Мали!

– Я самый, господин капитан.

– Какого черта ты делал в Пандарпуре?

– Да то, что везде, – спокойно ответили Мали. – Заставлял плясать змей, а товарищ мой забавлял народ своей обезьяной.

– А кто твой товарищ?

– Сейчас я тебе его покажу… Миана! – позвал заклинатель, и молодой индус вошел в комнату с обезьяной на плече.

– Кланяйся господину капитану, – обратился к нему Мали, – он желает говорить с тобой.

– Какие там разговоры! – грубо оборвал его капитан. – Мне нужен не он, а ты, Мали. Знай, его высочество принц Нана прислал мне из Каунпора приказание схватить тебя и расстрелять.

– А позвольте узнать, за что такая немилость? – спокойно спросил заклинатель.

– Вина твоя в том, что ты изменил родине и перешел на сторону врагов. Говорят, ты помог бежать Буркьену, личному врагу нашего повелителя. Ты же укрыл от нашего мщения его сына. Разве такие преступления прощаются? Но, прежде чем отправить тебя в мрачный Патал к твоим друзьям-сагибам, я желал бы знать, что ты можешь сказать в свое оправдание?

– Ничего! – ответил Мали. – Да и к чему оправдываться, раз меня неминуемо ждет казнь.

– Сознайся, по крайней мере, зачем тебя носило в Пандарпур?

– Я уже сказал вам.

– Так ты запираться вздумал! – разозлился капитан. – Погоди же, я с тобой по-своему разделаюсь… Эй, возьмите этих собак и расстреляйте их, – крикнул он своим солдатам. – Нет, лучше повесьте их вверх ногами. Эта смерть более мучительная – предатели вполне ее заслужили.

Все, от слова до слова, слышали Андре с Бертой из соседней комнаты. Забыв всякую осторожность и следуя только голосу сердца, они вбежали в комнату; Берта кинулась на шею старому заклинателю, а Андре заслонил собой Миана.

– Убейте нас, а их отпустите, – вскричали они в один голос. – Мы одни только во всем виноваты.

Нет слов передать изумление капитана Дода при неожиданном появлении Берты – он был так уверен, что она находится в Пандарпуре в надежных руках.

– Эй, стража! – завопил он. – Забрать этих людей, только девушки никто не смейте касаться.

Стража набросилась на Мали, Андре и Миана и мигом обезоружила их. Берта стояла в стороне, в толпе крестьян и солдат. Вне себя от ярости, Дода вытащил из-за пояса саблю и, бешено размахивая ею, стал шагать по комнате. Он тщетно ломал себе голову, силясь понять, как удалось этим людям освободить Берту – Берту, за которую он отвечал головой перед грозным Нана. В какое безопасное место укрыть ее теперь? А что делать с похитителями? Какую казнь, самую мучительную казнь придумать для них? Брамин, крестьяне, солдаты со страхом глядели на разъяренного капитана и ждали, что гнев его разразится чем-нибудь ужасным. Вдруг среди тишины послышался нежный голосок Берты:

– Зачем ты, Дода, мечешься по комнате, словно тигр в клетке? Или забыл свое ремесло палача и боишься прибавить несколько невинных к длинному списку своих жертв? Жалости ты ведь не знаешь, и если медлишь предать нас смерти, то только потому, что не решил, какую придумать еще новую мучительную пытку. Убивай же нас скорее и начинай с меня.

– Не издевайся надо мной, принцесса! – загремел капитан. – Не то прикажу на твоих глазах изрезать этих негодяев на куски. Ты сама знаешь, что тебе бояться нечего. Я отвечаю за тебя головой, и никто не посмеет даже коснуться тебя.

– Думаешь ли ты меня пощадить или нет, мне все равно, – мужественно продолжала Берта. – Но знай, если друзья мои умрут, умру и я! Гляди, вот она – свобода! – И девушка показала острый кинжал, который был у нее спрятан в рукаве.

Капитан сделал движение, чтобы вырвать у нее оружие.

– Ни с места! – остановила его Берта. – Не то я заколю себя этим кинжалом. Слушай, что я скажу тебе: отпусти моего брата и его товарищей, и я тотчас же, клянусь тебе, брошу кинжал и пойду, куда ты прикажешь.

Дода колебался. Он попытался было еще раз хитростью отнять у Берты кинжал, но это ему не удалось.

– Если так, – окончательно рассвирепел он, – вы все умрете!..

Глава XX

Новый друг

С исказившимся от бешенства лицом кинулся капитан с поднятой саблей к Берте. В ту же минуту Андре вырвался из рук солдат, выхватил у одного из них саблю и заслонил сестру. Разбойник трусливо попятился и позвал на помощь стражу.

Произошло замешательство. Крестьяне, остававшиеся до этого безучастными зрителями, в ужасе разбежались. Мали и Миана, очутившись на свободе, завладели один копьем, другой саблей и поспешили на помощь к Андре. Друзья храбро отбивались, но силы были слишком неравными. Солдаты, подбадриваемые капитаном Дода, наступали все энергичнее. Беглецам приходилось плохо; прижатые к стене, они почти уже не могли отражать сыпавшиеся на них удары.

Разбойники топором перерубили пику Мали, но тот не сложил оружия и кое-как отбивался обломком. Раненые, хотя и нетяжело, Андре и Миана держались с трудом. Еще минута-другая – и гнусные убийцы совершили бы свое кровавое дело. Вдруг послышались звук сигнального рожка, треск ружейных выстрелов, дикие вопли и крики «ура!». Дверь горницы с шумом распахнулась, на пороге показался один из мятежников и отчаянно крикнул: «Спасайтесь! Англичане!» Поднялось неописуемое смятение. Солдаты кинулись к единственному выходу и разбежались врассыпную кто куда. Остался один капитан, он отчаянно бился, горя злобой и ненавистью. Все ближе и ближе доносившиеся победные крики врагов и сознание неминуемой гибели удваивали его силы. Воспользовавшись удобным моментом, он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил чуть не в упор в Берту. Но Мали не зевал – он ударил копьем по дулу, и пуля пролетела над головой Берты. Не успел развеяться дымок от выстрела, как Андре с Миана подскочили к Дода и вонзили ему сабли в грудь. Разбойник выронил пистолет, судорожно взмахнул руками и грузно рухнул на пол.

В то же мгновение в горницу ворвались сипаи английской армии с криками: «Смерть мятежникам!» При виде распростертого на полу тела они остановились было, но потом, решив, вероятно, что перед ними повстанцы, ринулись на них с поднятыми саблями.

Андре бросил саблю, поднял руки и крикнул:

– Остановитесь, мы англичане! Глядите, вон лежит начальник мятежников. Это я убил его!

Солдаты опустили сабли. Старый унтер-офицер из туземцев с длинной седой бородой осторожно подошел к трупу и, ткнув его саблей, произнес:

– И правда, это разбойник Дода, которого мы разыскиваем… А ты кто такой? – спросил он Андре.

– Веди нас к твоему начальнику, – ответил юноша, – мы все ему расскажем.

– Ладно, – промолвил старик. – Отберите-ка у этих людей оружие, – приказал он сипаям, – сведем их к лейтенанту Алжерону. А вы у меня смотрите, – обратился он к нашим беглецам, – вздумает кто из вас бежать – пристрелим на месте… Что-то вы на англичан не похожи. Знайте, если обманываете, несдобровать вам – лейтенант шутить не любит… Ну, марш за мной!

В ту же минуту Андре вырвался из рук солдат, выхватил у одного из них саблю и заслонил сестру.

Сипаи окружили беглецов, и все молча последовали за сердитым унтером. Бой уже кончился; лишь изредка раздавались ружейные залпы. На главной площади валялись убитые и раненые. Очевидно, мятежники были застигнуты врасплох и не успели сколько-нибудь приготовиться к нападению.

Лейтенант Алжерон, начальник отряда, так быстро разбившего шайку Дода, устроил полевой суд под исполинским баньяновым деревом. Одного за другим подводили пленных мятежников. После короткого допроса офицер делал знак солдатам; осужденному накидывали веревку на шею и вздергивали на дерево. Немало было казнено преступников, когда солдаты подвели к офицеру наших заклинателей. При виде их лейтенант нетерпеливо крикнул унтер-офицеру:

– Кого ты там еще привел, Балу? Или забыл мое приказание не трогать крестьян, их жен и детей. Отпусти сейчас же этих пленников!

– Людей этих мы захватили с оружием в руках, – стал докладывать старый служака. – Они сами потребовали, чтобы мы доставили их к вашей милости.

– Кто вы такие и что вам от меня надо? – обратился офицер к арестованным.

– Мы британские подданные, – ответил Андре на чистейшем английском языке. – Не явись вовремя ваши солдаты, повстанцы покончили бы с нами.

– Как! – произнес взволнованно лейтенант. – Вы действительно англичане, и мне посчастливилось спасти вас?

– Меня зовут Андре Буркьен, – продолжал юноша. – У отца моего была большая фактория в Гандапуре.

– Говорят, Гандапур был первой жертвой вспыхнувшего в стране восстания? – спросил офицер.

– Злодей не только сровнял наш дом с землей, – ответил Андре, – но на моих глазах убил отца. Та же участь ждала и меня, если бы не этот человек, заклинатель змей Мали со своим товарищем Миана, он помог мне также освободить сестру, которую Нана держал в заточении в пандарпурском замке. Нам удалось благополучно ускользнуть от преследования, как вдруг сегодня утром злополучный случай свел нас с капитаном Дода, злейшим нашим врагом. Ваши солдаты спасли нас от неминуемой смерти.

– Несказанно рад, что нам удалось вырвать вас из рук злодеев, – горячо произнес офицер. – Отныне моя дружба принадлежит вам… Но я не имею чести знать вашу сестру. Будьте добры представить меня.

И с этими словами молодой офицер подошел к Берте и почтительно поклонился. Андре по всем правилам этикета торжественно произнес:

– Мисс Берта Буркьен, позвольте представить вам господина…

– Людовик Алжерон, лейтенант третьего стрелкового батальона! – предупредительно подхватил офицер и пригласил молодых людей к себе в палатку отдохнуть. – Вас туда проводят солдаты, – сказал он. – А я, как только покончу с моей печальной обязанностью, – тотчас же к вам явлюсь.

Не успели Андре с Бертой сделать несколько шагов, как видят, ведут старого брамина, того самого, что так радушно принял их накануне.

– Подождем минутку, пока его допросят, – сказала девушка брату, – может быть, нам удастся его спасти.

– Вот этого человека, – доложил конвойный, – мы схватили с оружием в руках. Он был с мятежниками и не хотел сдаваться.

– Что скажешь, старик, в свое оправдание? – спросил офицер.

– Отпусти, господин, смилуйся! – отчаянно завопил брамин, падая ниц. – Я не виноват, я друг англичан.

– Довольно странная манера у тебя выражать нам свою дружбу, – сказал лейтенант.

– Я жрец и старшина деревни, – продолжал брамин. – Разбойники захватили меня, увели с собой и под угрозой смерти принудили взять оружие, но, верьте совести, я человек мирный и ни на кого оружия не поднимал.

– Все вы это говорите, как только приходится ответ держать, – сказал офицер. – Эй, повесить его!

– Бога ради, подождите! – вскричала Берта в тот момент, когда брамину уже накидывали на шею роковую петлю. – Господин Алжерон, человек этот говорит правду. Вчера он приютил нас у себя и в беседе открылся, что боится мятежников и всей душой предан англичанам. Мои спутники могут все это подтвердить.

– Вполне вам верю, сударыня! – любезно ответил офицер и приказал отпустить брамина. – Знай, – обратился он к старику, – что англичане наказывают только предателей, а тех, кто остался им верен, – вознаграждают, но раз навсегда запомни – не следует овце водиться с волками. Не заступись за тебя госпожа, быть бы тебе теперь у Вишну или Шивы.

– Да здравствуют сагибы! Да здравствует Англия! – вскричал старик, поднимаясь с земли. И этот крик тотчас подхватила толпа стоявших поодаль крестьян.

Андре со спутниками направился в палатку офицера. Там он и Миана промыли и перевязали раны, оказавшиеся, к счастью, неопасными, и затем все расположились на отдых. Вскоре пришел и Алжерон. Он был красивым блондином с чуть заметным пушком на совсем юном лице. С первого взгляда его можно было скорее принять за школьника, чем за бравого командира, которого враги боялись, а подчиненные беспрекословно слушались.

Андре с Бертой подробно рассказали ему все свои приключения. Алжерон выслушал их и сказал:

– Я немногим старше вас, Андре. Всего восемь месяцев тому назад я кончил в Вулвиче военную школу с чином подпоручика. Только что прибыл я в полк в Калькутту, как на севере вспыхнуло восстание, и меня послали с генералом Лоренсом в Аллахабаду, а оттуда с корпусом генерала Николсона к Дели.

– Дели уже взят? – спросил Андре.

– Пока нет, но за этим дело не станет. Наши войска обложили его со всех сторон и ведут правильную осаду… Провозгласив себя царем магаратов, Нана-Сагиб задумал восстановить царство моголов. И вот его приверженцы возвели на престол падишахов последнего представителя Великих Моголов – немощного, выжившего из ума старика, которого мы оставили мирно доживать свой век во дворце. Старик сам по себе нам не опасен, но в глазах индусов это фетиш, которого мы во что бы то ни стало должны навсегда уничтожить. Нана-Сагиб, стянувший свои войска в долину Ганга, послал на помощь в осажденный Дели подкрепление. Нам удалось обезвредить все банды; оставалась только одна, которой командовал любимец Нана-Сагиба, капитан Дода. Генерал Николсон и послал отряд уничтожить последние силы мятежников. За недостатком офицеров меня произвели в поручики и назначили командиром этого отряда. С месяц уже я преследую по пятам неуловимого Дода, не раз настигали его, но дать ему решительную битву все не удавалось. В последнюю ночь я его захватил врасплох, да вижу, что он опять улизнет, и приказал отступить. Обманутый нашей тактикой, Дода, как сообщили мне перебежчики, расположился на отдых в этой деревне. Сегодня, чуть заря, я форсированным маршем вернулся обратно, но и на этот раз разбойник, не задержи вы его, опять, наверное, удрал бы. Вас можно поздравить со славным подвигом – вы избавили нашу армию от докучливого врага.

– Очень рад, – сказал Андре. – Жаль только, что с ним не было его повелителя, злодея Нана.

– Не беспокойтесь, дойдет и до него очередь, – возразил Алжерон. – Благодаря вам возложенное на меня поручение окончено, мятеж подавлен, шайки разогнаны, и мне можно будет вернуться в Дели. Отправляйтесь-ка и вы со мной. Из Дели вам легче будет добраться до какого-нибудь безопасного места.

– С радостью воспользуемся вашим предложением, – поспешил ответить Андре.

– Досадно только, что я не могу предложить мисс Буркьен более подобающего ей туалета, – прибавил офицер. – С вами, Андре, у меня нашлось бы чем поделиться, но столь неожиданную встречу с барышней-героиней я никак не мог предвидеть и не запасся необходимым гардеробом.

– Беда невелика! – засмеялась Берта. – Как-нибудь доберусь до Дели, а там, наверное, найдется портниха. Платье это помогло мне добиться столь желанной свободы, с удовольствием поношу его еще некоторое время.

Чтобы дать своим гостям хорошенько отдохнуть, Алжерон отложил выступление в поход на другой день. Он ехал впереди отряда, а рядом с ним Андре и Берта на чудных скакунах, отбитых у неприятеля. Миана гарцевал на красивом вороном коне – о таком коне он мечтал всю жизнь и был сам не свой от радости; Гануман примостился за спиной у своего хозяина. Старый Мали пристроился со своей Сапрани в обозе и всю дорогу забавлял сипаев, заставляя свою любимицу проделывать разные штуки. И на этот раз, как всегда, он с честью поддержал свою славу искусного заклинателя.

Ехали весело благодаря Алжерону. Он сумел внушить своим новым друзьям уверенность, что теперь, когда восстание подавлено, они непременно разыщут своего отца, укрывшегося, по всей вероятности, в каком-нибудь надежном месте. Его настроение сообщилось и молодым спутникам, и скоро все пережитые невзгоды и неприятности были позабыты.

Десять дней спустя отряд подходил к Дели, откуда уже давно доносился гул орудийных выстрелов. С вершины холма развернулась роскошная панорама города с бесчисленными минаретами и куполами, поднимающимися над высокими стенами. С этих стен ни на минуту не прекращалась канонада, на нее отвечала английская артиллерия. Вдруг из английского лагеря выступили несколько колонн и бегом направились к городу.

– Наши пошли на приступ! – воскликнул с загоревшимися глазами Алжерон и, обернувшись к солдатам, крикнул: – Пойдем к ним на помощь, ребята! Мы как раз вовремя поспеем. Да здравствует Англия!

– Да здравствует Англия! – прокатилось в ответ по рядам сипаев, – они все, как один человек, готовы были ринуться в бой за своим храбрым начальником.

Потребовалось, однако, добрых полчаса, чтобы перейти выжженную солнцем равнину, отделявшую их от лагеря.

– Возьмите и меня с собой, – попросился Андре. – Дайте мне оружие и увидите, что я сумею постоять за мою вторую родину.

– Хорошо, вот вам сабля! – ответил Алжерон. – А вы, мисс Берта, останьтесь в арьергарде под охраной ваших верных Мали и Миана… Рысью марш! – скомандовал офицер и поскакал вперед, а за ним Андре с солдатами. Скоро они поравнялись с холмом, на котором стоял генерал Николсон и наблюдал за ходом битвы.

Генерал и штабные офицеры отдали отряду честь, а минуту спустя храбрецов уже осыпал град пуль.

Все усилия осаждающих были направлены на Кашмирские ворота, накануне разбитые ядрами.

Столпившийся у бреши неприятель яростно отбивался. Но на войне нередко самое ничтожное обстоятельство может изменить ход битвы. При виде сипаев в красных мундирах, скачущих маршем с громким «ура», осажденные решили, что и англичанам подошло значительное подкрепление, растерялись и стали отступать. Этим моментом воспользовались англичане, отбросили отступавших еще дальше и ворвались в город. Алжерон с Андре ринулись в сечу и рубили направо и налево бегущих мятежников.

Город был взят, и вскоре зеленое знамя с серебряными рыбами, развевавшееся над дворцом, сменилось английским флагом.

Как только англичане заняли город, Алжерон собрал своих людей и двинулся в лагерь. По дороге к нему присоединился арьергард, и вместе с ними он направился в штаб-квартиру к главнокомандующему, без приказания которого вступил в бой. Андре, весь черный от порохового дыма, в разорванном платье скорее походил на взятого в плен мятежника, чем на сподвижника ехавшего с ним рядом героя-офицера. У Кашмирских ворот они встретились с главнокомандующим Николсоном. Генерал с недоумением окинул взглядом Андре и, обратившись к поручику, сказал:

– Поздравляю вас, Алжерон, вы явились как нельзя более кстати и сослужили нам немалую службу. За этот подвиг вас не в очередь произведут в капитаны… Но кто это с вами? – спросил он, указывая на Андре, который слез с коня и скромно остановился позади Алжерона. – Ведь вы знаете мое распоряжение не щадить мятежников, захваченных с оружием в руках, а у него, смотрите, вся сабля в крови.

– Простите, генерал, – подхватил с живостью Алжерон, – мой приятель Андре Буркьен не бунтовщик, а честный, благородный юноша, храбро сражавшийся в рядах наших солдат.

При этих словах стоявший в стороне полковник оглянулся, быстро подбежал к Андре, обнял его и, обратившись к генералу, воскликнул: «Это мой сын! Мой Андре!» Все произошло так неожиданно, что Андре в страшном волнении только и мог проговорить: «Отец!» – и лишился чувств.

Буркьен на руках отнес сына в палатку и быстро привел его в чувство. Лишь только Андре открыл глаза, отец дрожащим голосом спросил:

– А где Берта?

– Вот она! – отозвался лейтенант Алжерон, входя в палатку с Бертой, Мали и Миана.

Невозможно описать радость отца и детей, свидевшихся после столь долгой, казавшейся им вечной разлуки. Андре и Берта в нескольких словах рассказали отцу о своих приключениях. Буркьен горячо обнял доброго Мали и его приятеля Миана и в свою очередь рассказал, как он, воспользовавшись наступившей после взятия фактории сумятицей, добрался до джунглей, а затем с помощью одного из своих слуг и до Агры. В Агре формировалось ополчение, он поступил в один из полков, а там скоро его назначили начальником большого отряда. Не зная усталости, не щадя сил, он всюду, где только мог, дрался с повстанцами, мстя им за гибель своих детей.

Эпилог

Прошло одиннадцать лет после рассказанных здесь событий. В июле 1868 года случилось мне побывать как-то в Каунпоре. Раз после обеда отправились мы со знакомым офицером английского гарнизона посмотреть развалины Битурского замка. На обратном пути офицер мне и говорит: «Зайдемте-ка к соседям на Гандапурскую факторию – лучше ее у нас во всем краю нет. Вам приятно будет заглянуть туда, увидитесь со своим соотечественником Буркьеном. Примут нас отлично – Буркьены очень радушные люди. Живет там еще капитан Алжерон, зять хозяина фактории, очень милый человек, – мы с ним большие приятели».

И правда, в Гандапуре нас приняли с редким гостеприимством. Буркьен как узнал, что я француз, ни за что не хотел со мной расстаться. Да и мне самому, скитавшемуся по воле рока вдали от милой сердцу Франции целых пять лет, казалось, что в этом уголке Индии я опять на родине. Здесь я познакомился с героями этого правдивого рассказа. Андре стал высоким, красивым молодым человеком; он управлял всеми делами в фактории, заново, еще лучше прежнего отстроенной. Ему помогал в хозяйстве его зять, капитан Алжерон. Как только наступило спокойствие в стране, он женился на Берте, вышел в отставку и поселился в Гандапуре. Встретился я там и с Мали и Миана. За свою верность и расторопность Миана пользовался неограниченным доверием хозяев – его поставили главным над всеми служащими в фактории. Не было только его неизменного друга Ганумана. Недолго пришлось Гануману прожить в Гандапуре; занемог как-то бедняжка, немного поболел и умер. Мали стал совсем стареньким, часто похварывал и, греясь на солнышке, целые дни проводил в беседе со своей Сапрани, все такой же умной и резвой.

Разговорился я как-то со старым заклинателем. Вдруг видим, бежит дедушка Буркьен по аллее, а внучата за ним вдогонку, кричат, смеются, и далеко по саду раздаются их звонкие, веселые голоса. Сзади всех шла Берта, мать шалунов. С любовью смотрела она на своих детишек, и, казалось, не было на свете матери счастливее ее.

– Ведь это тебе, Мали, они обязаны своим счастьем, – сказал я.

– Нет, сагиб! – возразил он. – Я был только слабым оружием в руках Божьих. Он посылает тучи, Он же и рассеивает их, а солнце всего ярче светит тогда, когда лучи его пробиваются сквозь темные тучи.

Р. Баллантайн

Коралловый остров

Глава I

Скитания всегда были моей страстью, радостью моего сердца, солнечным светом существования. В детстве, юношестве и взрослым уже человеком я всегда был скитальцем.

Была темная, дикая ночь, бушевала буря, когда я родился на пенящейся груди широкого Атлантического океана. Отец мой был моряком, дедушка – капитаном и прадед – морским офицером. Никто точно не мог сказать, чем занимался его отец; но моя дорогая матушка утверждала, что он был моряком, дед которого, со стороны матери, был моряком королевского флота. Во всяком случае, мы знали, что, проследив нашу родословную, можно было убедиться в непосредственной связи нашего семейства с водным пространством. Так было с обеих сторон, потому что моя мать всегда отправлялась с отцом в море во время его длинных путешествий, таким образом проводя большую часть своей жизни на воде.

Вот почему и я унаследовал бродяжнический дух. Вскоре после моего рождения отец мой, будучи уже пожилым, вышел в отставку, приобрел небольшой коттедж в одной из рыбацких деревень западной части Англии и устроился оседло, чтобы провести вечер своей жизни на берегах моря, которое в течение многих лет было его домом.

Вскоре после этого начал проявляться скрытый во мне непоседливый дух. Когда мои младенческие ноги уже окрепли, я, не удовлетворяясь ползанием на коленях, начал становиться на ноги, чтобы ходить как человек. Все эти попытки кончались неудачей. Однажды, воспользовавшись отсутствием моей дорогой матери, я сделал некоторое усилие, увенчавшееся, к огромной моей радости, неожиданным успехом. Я фактически достиг порога и, стукнувшись об него, с треском вылетел в лужу грязной воды, расположенную перед домиком моего отца. О, как живо представляется мне ужас моей бедной матери, когда она, вернувшись, нашла меня барахтающимся в грязи, среди стаи крякающих уток. С какой нежностью она сняла с меня насквозь промокшую одежду и обняла мое маленькое тельце.

Годы шли. Мои отлучки из дома становились все более и более частыми, пока наконец, уже постарше, я начал уходить далеко в лес и на берег моря. Успокоился я только тогда, когда отец устроил меня юнгой на каботажное судно и отпустил в море.

В течение нескольких лет, посещая различные морские порты и плавая у родных берегов, я был счастлив. Имя мое было Ральф, но мои друзья прибавили к нему прозвище Скиталец. Причиной тому была моя страсть к путешествиям. Скиталец – не было моим настоящим именем, но так как иначе меня никогда не называли, я стал на него откликаться. Мои товарищи по судну были хорошими ребятами, и я с ними прекрасно ладил. Правда, они иногда вышучивали меня, но не зло, и я часто слышал, как они говорили, что Ральф Скиталец какой-то странный, старомодный парень. Это, должен сознаться, меня очень удивляло. Я долго обдумывал фразу, но вынести удовлетворяющего меня заключения не мог. Я был очень тихим и никогда не говорил, пока ко мне не обращались с вопросом. Шуток моих товарищей я не понимал даже тогда, когда они мне их объясняли, что доставляло мне немало огорчений. Видя, что они смеются, я старался улыбаться и делал довольное лицо. Я был очень рассеян и часто, думая о чем-нибудь постороннем, не слышал задаваемых мне вопросов. Но во всем этом я не видел ничего неестественного и никак не мог понять, почему они называют меня старомодным парнем.

Во время своих путешествий я встречал много моряков, объездивших большую часть земного шара. Должен сознаться, что сердце мое трепетало, когда я слушал их рассказы о приключениях в далеких краях, о страшных бурях, которые им приходилось выдерживать, об опасностях, которым они подвергались, об изумительных животных, которых они видели на суше и на море, и об интересных странах и странных людях, с которыми они встречались. Но из рассказов ничто так не пленяло и не очаровывало моего воображения, как Коралловые острова южных морей. Все эти сведения произвели на меня такое впечатление, что, достигнув пятнадцатилетнего возраста, я во что бы то ни стало решил совершить путешествие по южным морям.

Нелегко было уговорить моих дорогих родителей, чтобы они разрешили мне поехать. Но когда я напомнил своему отцу, что и он никогда не стал бы видным капитаном, если бы остался в каботаже, то он признал мою правоту и дал свое согласие. Моя дорогая мать, видя, что отец окончательно решил мою судьбу, не возражала.

– О Ральф! – сказала она мне в день нашего расставания. – Возвращайся скорее к нам, дорогой мальчик. Нам, может быть, и жить остается уже недолго.

Я не буду отнимать у читателя времени сообщением обо всем, что произошло до того, как я окончательно распрощался с моими родителями. Достаточно будет сказать, что отец отдал меня на попечение одного своего старого приятеля, торгового капитана, который как раз собирался плыть в южные моря на своем собственном судне «Стрела».

Я со слезами на глазах обещал своей матери исполнять данные ей обещания. Вскоре я очутился на борту «Стрелы» – прекрасного большого корабля, собирающегося плыть к островам Тихого океана.

Глава II

Был яркий, теплый солнечный день, когда наш корабль, распустив по ветру свои паруса, поплыл на юг. Как радостно билось мое сердце, когда я слушал дружный хор матросов, вытаскивавших якорь. Капитан покрикивал, люди бегали, исполняя его приказания, благородное судно изогнулось по ветру, и берег начал постепенно исчезать из виду. Я стоял, смотрел вперед, и мне казалось, что все это сон. Мальчиков на судне было много, но двое из них сразу стали моими любимцами.

Первый, Джек Мартин, – высокий, широкоплечий восемнадцатилетний юноша с красивым, добродушным, уверенным лицом. Он был хорошо образован; умный, сердечный, благородный в поступках, но кроткий и тихий по характеру. Словом, Джек был моим любимцем и сразу ответил мне такой же любовью.

Вторым моим другом был Питеркин, маленький, быстрый, смешной, шаловливый мальчонка лет четырнадцати. Шалости Питеркина были всегда безвредны, в противном случае он не пользовался бы такой любовью окружающих.

– Здорово, молодец! – вскричал Джек Мартин, ударяя меня по плечу, в тот день, когда я впервые ступил на судно. – Идем, я покажу тебе твою койку. Мне кажется, что мы будем друзьями, ты мне нравишься.

Джек был прав: он, Питеркин и я стали самыми близкими друзьями, которые когда-либо болтались вместе по бушующим волнам.

Когда мы приближались к мысу Горн, расположенному на самом юге Америки, погода становилась все холоднее, свирепее, и матросы начали рассказывать истории о жестоких бурях и опасностях этих страшных мест. Каждый вспоминал, что ему пришлось пережить, проходя мимо мыса, и надо сказать, что утешительного в этих рассказах было мало.

Тем не менее мы благополучно прошли ненавистный мыс и несколько недель спустя мирно плавали под легким бризом по Тихому океану.

Так мы продолжали наше путешествие, иногда весело подгоняемые свежим ветром, а иногда тихо скользя по зеркальной глади, ловили любопытных обитателей морских глубин. Матросы обращали на них мало внимания, между тем как мне они казались удивительными и очень красивыми.

Наконец мы добрались до Коралловых островов Тихого океана. Я никогда не забуду чувства восхищения, которое я испытывал, видя эти острова, эти ослепительно-белые берега и зеленые пальмы, такие яркие и прекрасные в солнечном сиянии. Нас часто охватывало желание высадиться здесь. Мы почему-то были уверены, что именно на этих островах обретем желанное счастье. Желание наше исполнилось значительно скорее, чем мы этого ожидали.

Однажды ночью, вскоре после того, как мы попали в тропики, разразился грандиозный шторм.

Первым порывом ветра у нас были снесены две мачты. Оставалась только одна фок-мачта. В течение пяти дней бушевала непогода, и, за исключением одной лодочки, с палубы было все сметено. Чтобы не смыло волной рулевого, пришлось привязать его к колесу. Мы все считали, что гибель близка. Капитан заявил, что не имеет понятия о том, где мы находимся, так как ветер сбил нас с пути. Он очень боялся наткнуться на коралловые рифы, столь многочисленные в Тихом океане.

На заре шестого бурного дня мы увидели землю. Это был остров, окруженный коралловым рифом, о который с яростью разбивались волны. Внутри рифа вода была совершенно спокойна, вход в него был чрезвычайно узок. Мы направились к этому входу, но прежде, чем мы успели его достигнуть, поднялась волна, ударила в корму и сорвала руль, предоставив нас воле ветра и моря.

– Пиши пропало, парняги! – сказал капитан. – Приготовьте лодку, меньше чем через полчаса мы будем на скале.

Команда мрачно повиновалась; все чувствовали, что в таком море на лодку надеяться было нечего.

– Ребята! – сказал серьезным голосом Джек Мартин, когда мы стояли на палубе в ожидании своей судьбы. – Будем держаться вместе! Видите, лодка переполнена людьми и, конечно, никогда не достигнет берега. Она безусловно перевернется, и я предпочитаю довериться широкому веслу. Что вы скажете на это, не хотите ли присоединиться ко мне?

Мы с радостью согласились следовать за Джеком; он внушал нам доверие, хотя, судя по его грустному голосу, надежды на спасение было мало.

И действительно, взглянув на риф, я почувствовал, что между нами и смертью был всего один шаг. Я подумал о своей матери.

Судно подошло почти вплотную к скалам. Команда приготовила лодку, капитан отдавал последние приказания, когда огромная волна двинулась на нас. Мы все трое бросились к носу, чтобы ухватиться за наше весло, и едва успели мы до него добраться, как волна окатила всю палубу. Раздался страшный треск. В это самое время судно ударилось о скалу: фок-мачта сломалась у самого основания и свалилась за борт, увлекая за собой людей и лодку. Наше весло запуталось среди обломков, и Джек схватил топор, чтобы его освободить, но промахнулся и глубоко всадил топор в весло. Следующая волна, однако, очистила весло от обломков, и все мы, крепко ухватившись за него, через минуту очутились в бушующем море. Последнее, что я видел, это как лодка быстро завертелась на поверхности и все матросы оказались выброшенными в пенящуюся стихию. Потом я потерял сознание.

Очнувшись, я увидел, что лежу на берегу, покрытом мягкой, зеленой травой. Нависающая скала бросала приятную тень. Около меня на коленях стоял Питеркин, он нежно обтирал мои виски свежей водой, стараясь остановить кровь, сочившуюся из раны на моем лбу.

Глава III

Постепенно приходя в сознание, я услышал голос Питеркина, справлявшегося о моем самочувствии. Мне показалось, что я проспал и в наказание за лень отправлен на гауптвахту.

Не успел я об этом подумать, как снова все мысли в моей голове спутались и я почувствовал себя больным. Через некоторое время, открыв глаза, я увидел над собой заботливо склонившееся лицо Джека.

– Скажи же что-нибудь, дорогой Ральф! – нежно прошептал Джек. – Тебе теперь лучше?

Я улыбнулся и, взглянув на него, сказал:

– Лучше? Что ты этим хочешь сказать, Джек? Я совершенно здоров!

– Так чего же ты нас пугаешь? – улыбаясь сквозь слезы, произнес Питеркин.

Бедный мальчик, видно, не на шутку перепугался, решив, что я умираю.

Я приподнялся на локте и, приложив руку ко лбу, ощутил на нем изрядный порез. Кроме того, я, видимо, потерял довольно много крови и чувствовал слабость.

– Погоди, погоди, Ральф! – сказал Джек, насильно укладывая меня обратно. – Ложись, ты еще не оправился. Освежи рот водой, она прохладная и чистая, как хрусталь. Я принес ее из источника, он тут недалеко. Не говори ни слова, придержи язык! – продолжал он, видя, что я собираюсь говорить. – Я тебе все расскажу, но ты не смеешь произнести ни одного слова, пока не отдохнешь.

– Не мешай ему говорить, Джек! – сказал Питеркин, который, убедившись, что я не умираю, занялся сооружением шалаша из сломанных ветвей, чтобы защитить меня от ветра.

Мне самому захотелось задать целый ряд вопросов, и я начал подробно расспрашивать о том, как я попал на берег.

Питеркин и Джек, перебивая друг друга, стали рассказывать все по порядку, начиная с того момента, как я потерял сознание. Оказалось, что весло задело меня по голове, ранило, и я лишился чувств. Моим добрым приятелям с большим трудом удалось вытащить меня на берег и вернуть к жизни.

– А капитан и команда, что с ними? – с беспокойством спросил я.

Джек покачал головой.

– Они погибли?

– Я надеюсь, что они не погибли, но шансов на то, что они живы, не так уж много. Судно ударилось о самый конец острова, на котором мы находимся. Когда лодку выбросило в море, она, к счастью, не перевернулась, хотя хлебнула немало воды. Все люди с трудом, но все-таки уселись в нее. Пока они собирались приступить к гребле, их отнесло от острова ураганом. После того как мы уже очутились на острове, я видел, как их пронесло мимо. Они пытались подплыть к нам, но так как вместо полагающихся восьми пар весел у них была только одна пара да, кроме того, ветер с силой дул им прямо в лицо, они не смогли справиться со стихией. Позже я видел, как они устроили подобие какого-то паруса, мне кажется, что это было одеяло. А еще через полчаса они окончательно скрылись из виду.

– Вот бедняги! – с грустью прошептал я.

– Чем больше я об этом думаю, тем крепче становится моя надежда! – продолжал Джек более веселым тоном. – Видишь ли, Ральф, мне пришлось довольно много читать об этих островах южных морей, и я знаю, что в целом ряде мест они тысячами разбросаны по океану. Поэтому я почти уверен, что они не проплыли и нескольких часов, как встретили такое же пристанище.

– И я тоже надеюсь! – серьезно подтвердил Питеркин. – Но что случилось с судном, Джек? Я видел, как ты взбирался по скалам, пока я караулил Ральфа. Неужели оно совершенно развалилось?

– Нет, оно не развалилось, а просто пошло ко дну! – ответил Джек.

Несколько минут длилось молчание, каждый из нас обдумывал создавшееся положение. Что касается меня, я не могу сказать, чтобы мои размышления были из очень приятных. Я знал, что мы находимся на острове (это сказал мне Джек), но обитаем этот остров или нет, было мне абсолютно неизвестно. Если он обитаем, я был уверен, что рано или поздно нас зажарят и съедят живьем дикари. Это заключение я сделал, наслушавшись рассказов об островах южных морей. Если бы оказалось, что остров необитаем, мы, конечно, обречены на голодную смерть. Ударься судно о скалу, нас это устроило бы гораздо больше. Во-первых, мы могли бы поживиться имеющимися на судне пищевыми припасами, во-вторых, воспользовавшись инструментами, нам было бы совсем легко выстроить себе подобие жилища; но теперь, увы, мы погибли… Эти последние слова я произнес почти вслух.

– Погибли? Ральф! – воскликнул Джек, и широкая улыбка расплылась по его доброму лицу. – Ты хочешь сказать, спасены? Твои выкладки пошли по неправильному пути и привели тебя к ложным выводам. Ты знаешь, какие выводы я сделал? – спросил Джек. – Я решил, что все это очень здорово, первый сорт! Это самое замечательное, что могло бы с нами случиться, да и вообще любой человек мог бы позавидовать нашему счастью. Только подумай, мы полные владельцы целого острова. Правда, мы в довольно глупом положении, если этот остров необитаем; нам придется вести образ жизни диких зверей, потому что у нас даже нет никакого инструмента, хотя бы простого ножа.

– Это-то как раз у нас есть! – сказал Питеркин, роясь в карманах своих брюк, из которых он вскоре извлек небольшой перочинный ножик с одним сломанным лезвием.

– Ну, это все же лучше, чем ничего. А теперь двинемся! – сказал Джек, вставая. – Мы проводим слишком много времени в разговорах, вместо того чтобы приступить к действиям. Ты, кажется, уже достаточно оправился, Ральф, чтобы идти. Приступим к осмотру наших карманов, а затем взберемся на какую-нибудь гору, для того, чтобы исследовать окружающую нас местность, потому что плохим или хорошим, но на некоторое время этот остров должен служить нам убежищем!

Глава IV

Усевшись на скале, мы принялись за обследование имеющегося у нас имущества. Попав на берег после крушения, мои спутники сняли с себя значительную часть своей одежды и разложили ее на солнце для просушки. То же самое они сделали и с моим насквозь промокшим платьем. Теперь, когда все уже высохло, можно было приступить к осмотру наших карманов. Каждый из нас начал тщательно выкладывать их содержимое на специально выбранный для этой цели плоский камень. Когда все было собрано вместе, мы оказались обладателями следующих предметов: первое – маленький перочинный нож с одним сломанным лезвием, сильно заржавленный и, кроме того, с несколькими зазубринками по краям. (Питеркин со свойственным ему юмором заявил, что этот нож имеет огромное преимущество перед нормальным ножом, так как может одновременно служить и пилой.) Второе – старый серебряный футляр для карандаша. Третье – кусочек бечевки, длиной около шести ярдов. Четвертое – морская игла небольшого размера. Пятое – судовой телескоп, оказавшийся случайно во время крушения у меня в руках. Когда я уже лежал на берегу, Джек с трудом высвободил его из моих рук. Я не понимаю, почему я так судорожно ухватился за телескоп, хотя недаром говорят: утопающий хватается за соломинку; очевидно, телескоп показался мне именно этой спасительной соломинкой. Тем не менее мы были обрадованы, что сохранили его, хотя трудно было себе представить, чтобы он мог нам пригодиться, в особенности со сломанным вдребезги стеклом на одном из его концов. Шестым предметом было медное кольцо, которое Джек постоянно носил на мизинце. Я никогда не понимал, зачем он это делает. Питеркин сказал, что кольцо это подарено ему какой-то девушкой, оставшейся на родине, но так как Джек никогда ни с кем из нас об этой девушке не говорил, я склонен думать, что Питеркин ошибался. В добавление к этим предметам у нас еще был маленький кусочек фитиля и платье. Каждый из нас являлся обладателем пары толстых парусиновых брюк и непромокаемых морских башмаков. У Джека была красивая фланелевая рубашка, голубая кофта и красный колпак. Кроме этого, он имел пару носков и бумажный носовой платок. Питеркин был одет в полосатую фланелевую рубашку, которую он носил поверх брюк, подпоясывая ее широким кушаком. На голове у него красовалась круглая черная соломенная шляпа. У Питеркина также была пара белых бумажных носков и голубой носовой платок с разбросанными по нему белыми точками. Мой костюм состоял из голубой фланелевой рубашки, черной кепки и носков. Это все, что у нас было; нельзя сказать, чтобы такое количество вещей можно было бы назвать избытком роскоши. Но когда мы вспоминали об опасности, которой нам удалось избежать, сердца наши переполнялись благодарностью к милостивой судьбе.

Когда мы занимались разборкой наших вещей и обсуждали вопросы, касающиеся применения их к условиям новой жизни, Джек неожиданно вскочил и воскликнул:

– Весло! Мы забыли весло!

– Вот тоже, на что оно нам нужно? – сказал Питеркин. – Здесь достаточно дерева, чтобы сделать тысячу весел.

– Ах ты! – возразил Джек. – Да ведь на конце весла имеется кусочек железа, который может нам очень пригодиться.

– Правильно! – согласился я. – Пойдем за ним.

Мы все поднялись и поспешили сойти вниз на берег. Я все еще чувствовал некоторую слабость, которая являлась следствием большой потери крови, и вскоре начал отставать от своих товарищей. Но Джек заметил это и со свойственной ему добротой вернулся, чтобы помочь мне. Теперь только, впервые оглядевшись, я посмотрел на остров, на котором мы находились. Густой кустарник до сих пор мешал мне разглядеть окружающую обстановку. Картина, представившаяся моим глазам, была поистине прекрасна. Ветер стих. Солнце ярко освещало зеленые деревья, названия которых я не знал. Кроме кокосовой пальмы, которую я сразу узнал по виденным мною картинкам, я не мог определить ни одного растения. Море, гладкое как зеркало, переливалось тысячью цветов. Берег весь был усыпан отшлифованными камушками.

Сердце мое было полно восхищения, и, чтобы выразить его, у меня не хватало слов. По выражению лица Джека я понял, что он тоже потрясен замечательным зрелищем. В то время как мы наслаждались окружающей нас природой, раздался оглушительный крик Питеркина:

– Вот оно! Ура! Идите сюда! Первоклассное!

Подойдя ближе, мы увидели, что Питеркин тщетно пытается вытащить топор из весла, в которое его так неудачно всадил Джек. К счастью для нас, топор глубоко вонзился в дерево, и даже сейчас Питеркин, несмотря на все приложенные старания, не мог с ним справиться.

– Вот это здорово! – воскликнул Джек, с силой дернув за топор и вытаскивая его наружу. – Это называется повезло, да он пригодится больше, чем сотня ножей. А края-то у него новенькие, остренькие.

– Я отвечаю за крепость топорища! – заявил Питеркин. – Чуть руки не оторвал. А посмотри, вот и железо. – Он показал на тоненькую железную полоску, прибитую маленькими гвоздиками к краю весла.

– Теперь, ребята, – сказал Джек, – я предлагаю отправиться на другой конец острова, приблизительно к тому месту, где ударилось судно, и посмотреть, не найдем ли мы там еще чего-нибудь.

Мы, конечно, немедленно согласились с Джеком, который пользовался у нас большим авторитетом.

– Как хочется пить! – сказал Питеркин. – Но это, кажется, безнадежное дело. Воды, что ли, морской выпить?

– Далеко не безнадежное! – уверенно ответил Джек. – Посмотри, видишь кокосовую пальму? Подойди к ней, ухватись вон за ту ветку с не вполне созревшими плодами и сорви тот крайний зеленый орех.

Питеркин удивленно взглянул на Джека, но, видя, что тот вполне серьезен, послушался.

– Возьми свой знаменитый перочинный нож, прорежь в орехе небольшую дырочку и приложи губы к отверстию.

Питеркин в точности выполнил приказание, и через минуту мы громко смеялись, глядя на перемену, происшедшую в выражении его лица. Не успел он приложить орех ко рту и опрокинуть голову, как глаза его начали расширяться от удивления и он стал с поспешностью что-то глотать. Наконец он остановился и, переведя дыхание, воскликнул:

– Нектар! Настоящий нектар! Послушай, Джек, да ты самый замечательный парень, которого я когда-либо встречал в жизни. Ты попробуй! – сказал он, обращаясь ко мне и протягивая орех.

Я попробовал и действительно был удивлен изумительным вкусом жидкости, в изобилии потекшей в мой рот. Прохладная, кисло-сладкая, очень похожая на лимонад. Я передал орех Джеку, который, выпив остаток жидкости, обратился к Питеркину:

– Ну, Питеркин, теперь ты будешь мне верить. Я никогда до сих пор не пробовал кокосовых орехов в таком виде, но когда-то читал в книге, что зеленые орехи содержат в себе приятную, освежающую жидкость. Видишь, это оказалось правдой.

– А что же содержат в себе зрелые орехи? – спросил Питеркин.

– Они наполнены более густой жидкостью, которая не столько утоляет жажду, сколько насыщает.

– Вот это здорово! На одном и том же дереве еда и питье! – воскликнул Питеркин, перекувырнувшись через голову. – Дорогие друзья, мы здесь останемся на всю жизнь. Это место, должно быть, много тысяч лет тому назад было раем. Остаемся здесь, решено, ура! – заорал Питеркин, высоко подбросив в воздух свою соломенную шляпу.

Вскоре нам пришлось убедиться, что эти острова во многих отношениях были далеко не похожи на рай.

К этому времени мы достигли той скалы, где ударилось судно. Никаких следов его, несмотря на наши тщательные поиски, не оказалось. Мы уже собирались возвращаться обратно, немного разочарованные неудачным опытом, когда заметили, что на поверхности воды плавает какой-то черный предмет. Выловив его, увидели, что это не что иное, как высокий кожаный сапог, какие обыкновенно носят рыбаки. Немного дальше мы нашли еще один. Мы сразу узнали их: эти сапоги принадлежали нашему капитану. Он носил их все время, пока продолжалась буря, чтобы предохранить ноги от заливающих судно волн. Первая мысль при виде их была о том, что наш дорогой капитан утонул, но Джек вскоре успокоил меня, сказав, что если бы капитан утонул в сапогах, то они были бы выброшены на берег вместе с ним. Очевидно, он сбросил их, чтобы иметь возможность лучше плавать.

Питеркин примерил сапоги, но они оказались такими большими, что могли служить ему брюками и даже курткой. Несмотря на мои длинные ноги, они мне тоже не годились. Мы решили передать их Джеку, которому они были впору.

Когда мы вернулись обратно к месту нашего лагеря, уже темнело, и мы решили расположиться на ночлег. Густо усеяв землю толстым слоем листьев и соорудив из веток подобие шалаша на случай дождя, подкрепившись ягодами и кокосовыми орехами, мы крепко заснули.

Глава V

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал себя бодрым и, лежа на спине, смотрел на ярко-синее небо, сияющее сквозь ветви нашего шалаша. Приятели мои еще спали. Я встал и быстро оделся. Вторым проснулся Джек. Он открыл глаза, осмотрелся вокруг и глубоко вздохнул.

– Ну что, дружище, ведь неплохо мы устроились? – спросил он меня.

– Да, хорошо! – мечтательно ответил я.

Питеркин безмятежно спал, слегка похрапывая открытым ртом.

Джек наклонился к нему и, пронзительно свистнув над самым его ухом, поспешно отскочил в сторону.

Питеркин моментально открыл глаза и удивленно посмотрел на меня и убегающего Джека.

– В чем дело? – протирая глаза, спросил он. – Где я? Который час?

Джек угрюмо рассмеялся:

– Часы мои плавают вместе с судном, и время мне неизвестно. Но, должно быть, судя по солнцу, еще не очень поздно.

– А что вы скажете насчет того, чтобы выкупаться? – спросил Питеркин, обращаясь к нам.

Мы поддержали его предложение и спустились к берегу. Джек был прекрасным пловцом и, нырнув, мог долго продержаться под водой. Прыгнув в воду, он несколько секунд не появлялся на поверхности, и, когда мы снова увидели его, он был уже на расстоянии многих ярдов от того места, где нырнул под воду. Я тоже довольно быстро сбросил с себя одежду и, стараясь подражать Джеку, сделал огромный прыжок, но моя обычная неловкость способствовала тому, что я споткнулся и неуклюже плюхнулся в воду. Питеркин смеялся от всего сердца и, слегка поддразнивая меня, называл неуклюжей черепахой и увальнем. Увидев мою неудачу, Джек громко закричал: «Иди сюда, Ральф, я помогу тебе». Очутившись наконец в воде, я начал постепенно приходить в себя, а так как плавать умел с самых детских лет, то быстро опередил Питеркина, который плавал скверно, а нырять вовсе не умел.

Пока Питеркин забавлялся у самого берега, Джек и я уплыли очень далеко. Я никогда не забуду того восторга, который я испытал, нырнув на дно. Вода внутри рифа была спокойна, как в пруду, и, так как не было ветра, она была настолько прозрачна, что дно было видно очень ясно. Все дно лагуны было усеяно кораллами всех размеров и цветов. Некоторые из них походили на огромные грибы, другие напоминали своими извилинами мозг человека, третьи разветвлялись на большое пространство в разные стороны. Нежно-розовые, чисто-белые, зеленоватые, они причудливо рассыпались по дну, представляя собой сказочное зрелище. Разноцветные рыбки изящных форм шныряли взад и вперед между ними. Какие-то фантастические цветы протягивали свои стебли от одной группы кораллов к другой.

Когда Джек и я снова вынырнули на поверхность, чтобы запастись свежим воздухом, мы оказались совсем рядом.

– Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? – спросил Джек, откидывая назад мокрые волосы.

– Никогда! Это похоже на какое-то сказочное царство. Я с трудом верю, что это не сон.

– Мне самому кажется, что это сон. Но если так, то хорошо бы продлить это удовольствие. Ныряй второй раз, старина.

Очутившись второй раз под водой, мы старались держаться как можно ближе друг к другу. Я обратил внимание на то обстоятельство, что мог оставаться на дне значительно дольше, чем в первый раз.

Джек принялся ловить устриц, я последовал его примеру. Когда мы набрали их изрядное количество, то решили снова подняться наверх, тем более что становилось тяжело дышать. Пока мы одевались, Питеркин занялся приготовлением завтрака. Он открыл устрицы кончиком топора и разложил их на большом камне.

– Вот счастье-то! – заметил Джек. – Теперь я знаю, как держать тебя в руках, мистер Питеркин. Нырять ты не умеешь, а устрицы любишь. Так вот помни: если будешь плохо себя вести, мы тебя будем оставлять без завтрака.

– Я очень голоден и страшно рад, что мы будем завтракать, – сказал я.

– На, на, кушай скорей, Ральф! – закричал Питеркин, протягивая мне огромную устрицу. Я открыл рот и с удовольствием проглотил ее.

За завтраком мы обсудили наши планы на будущее.

Сразу после завтрака, спрятав часть нашего имущества в небольшую пещеру, мы отправились на обследование окрестностей. Решено было обойти вокруг острова, чтобы окончательно убедиться в том, что он необитаем. Пройдя несколько миль, мы наткнулись на явление, которое нас очень заинтересовало. Нам попался пень с явными следами топора.

Значит, мы не первые посетили этот красивейший из островов. Рука человека уже прикоснулась к природе, казавшейся нам девственной. А может быть, остров и сейчас обитаем и мы только случайно до сих пор не наткнулись на другие следы человека. Более внимательный осмотр пня помог нам сделать заключение, что дерево срублено было много лет тому назад. Поверхность пня густо заросла мхом, края сгладились.

– Может быть, – сказал Питеркин, – какой-нибудь корабль приставал сюда и кто-нибудь из команды срубил это дерево.

Это казалось малоправдоподобным; ведь если бы корабль действительно приставал к этим берегам, то команда срубила бы не одно это дерево.

– Я не понимаю, в чем дело! – сказал Джек, соскабливая с пня мох своим топором. – Единственно, что я могу предположить, это то, что здесь были дикари и срубили это дерево для каких-нибудь специальных надобностей. Но что это такое?

Постепенно соскоблив почти весь мох, Джек увидел на поверхности пня три ясных знака, похожие на остатки надписи или инициалов. И хотя они были очень отчетливы, определить, какие именно буквы они собой представляют, было трудно. Небрежно вырезанные знаки от долгого срока сделались неразборчивыми. Это открытие очень нас поразило, и мы долго со всех сторон обсуждали их происхождение. Ничего не решив, двинулись в путь.

Достигнув вершины горы, мы убедились, что находимся на самой высокой точке нашего острова. Перед нами, как на географической карте, лежало все наше царство. Бродя по верху горы, мы снова наткнулись на следы человека. Нам попался столб, глубоко вбитый в землю, и несколько деревянных обрезков, срубленных топором. Все это было в полусгнившем состоянии, что указывало на давнее происхождение этих предметов. Возвращаясь обратно к нашему лагерю, мы наткнулись на следы какого-то четвероногого животного, определить породу которого нам не удалось. Немного разочарованные, мы приступили к ужину и, утомленные дневными похождениями, улеглись спать.

Глава VI

Проснувшись на следующее утро, мы сразу приступили к приготовлениям для нашего путешествия вокруг острова. Для этой цели необходимо было обзавестись каким-нибудь подобием оружия.

Далеко не все части острова могли оказаться такими безопасными, как наш благословенный уголок. Надо было приготовиться ко всяким случайностям. Как всегда, конечно, Джек первым занялся приготовлением оружия. Наши убогие инструменты мало способствовали быстроте работы. Бедному Джеку, несмотря на его природную изобретательность, приходилось туго.

Проработав весь день, к вечеру ему удалось соорудить лук со стрелами для себя, подобие шпаги, которую он передал Питеркину, и рогатку для меня. Питеркин страшно гордился тем, что неожиданно сделался обладателем такого великолепного оружия. Весь следующий день был посвящен опытам применения нашего оружия на практике. Результаты этих опытов вначале были довольно плачевны, но зато к вечеру второго дня мы были вознаграждены за все наши неудачи.

Скитаясь по окрестностям нашего лагеря, мы напали на след какого-то животного. Спустя немного времени мы увидели на небольшом расстоянии от нас дикую свинью. Раздумывать не пришлось, надо было во что бы то ни стало убить ее. Джек натянул свой лук и выстрелил. Стрела попала свинье в ухо и, вонзившись в него, заставила ее пригнуть голову к земле. Не дав ей опомниться, я быстро запустил ей в глаз камень из рогатки. Питеркин с помощью своей шпаги закончил начатое нами дело, и побежденная свинья перешла в наше распоряжение.

Довольные результатом нашей охоты и предвкушая сытный ужин, мы вернулись в наш лагерь. По дороге я еще успел убить дикого голубя, а Питеркин набрал вкусных, сочных кокосовых орехов и других плодов.

Ну и славно же мы поужинали в этот вечер! Правда, было немало затруднений с разведением костра и не сразу удалось нам справиться со свиной тушей, но зато, когда все было готово, можно было спокойно лечь спать, чтобы на следующий день с новыми силами начать наше путешествие вокруг острова.

Мы уже не обращали внимания на следы кабанов, встречавшихся все время на нашем пути. Только новый след совсем маленького животного остановил на себе наше внимание. Питеркин высказал мнение, что это лапы собаки, но Джек и я были с ним не согласны. Нас это очень заинтересовало. Следы эти были разбросаны, и казалось, что животное, оставившее их, почти все время вертелось вокруг одного и того же места, делая это страшно неравномерно и не преследуя никакой специальной цели. Рано утром на третий день наших скитаний мы заметили, что заинтересовавшие нас следы стали еще многочисленнее и в одном месте круто поворачивали в лес по маленькой тропинке. Тропинка эта так густо заросла кустарником, что мы с трудом проложили себе дорогу, решив раскрыть наконец таинственные следы. Тропинка была настолько широка, что трудно было предположить, чтобы она была проложена самим животным, и мы решили, что тут не обошлось без вмешательства более крупного существа. Ползучие растения, перепутавшиеся ветви кустов все время преграждали нам путь. Шли мы не без трудностей, когда вдруг достигли открытого места. Услышав слабый крик, мы обратили внимание на стоящее перед нами черное животное.

– Дикая кошка! – воскликнул Джек, нацеливая свой лук.

Сделал он это так поспешно, что выпущенная им стрела пролетела мимо цели. К нашему удивлению, дикая кошка не только не бросилась в сторону, а спокойно подошла к стреле и принялась мирно ее обнюхивать.

– Это самая смешная дикая кошка, которую я когда-либо встречал! – воскликнул Джек.

– Это ручная дикая кошка, по-моему, – сказал Питеркин, нацеливаясь в нее.

– Остановись! – закричал я, удерживая его за плечо. – Несчастное животное слепо. Посмотри, она ударяется обо все ветви кустов. Она, должно быть, очень стара. – Сказав это, я поспешил к животному.

– Только подумай, – едва сдерживаясь от смеха, произнес Питеркин, – престарелая дикая кошка!

Подойдя ближе, мы увидели, что кошка не только слепая, а к тому же еще глухая. Она, казалось, не слышала наших шагов даже тогда, когда мы совсем близко подошли к ней. Только когда я дотронулся до нее, она стремительно повернулась, выгнула спину, подняла хвост и хрипло-хрипло промяукала.

– Бедняга! – ласково сказал Питеркин, протягивая руку и пытаясь погладить кошачью голову.

У животного немедленно исчезли все признаки гнева. Оно доверчиво подошло к Питеркину и стало тереться у его ног, громко мурлыча, что указывало на высшую степень восторга.

– Это такая же дикая кошка, как я! – воскликнул Питеркин, беря ее на руки. – Обыкновенная домашняя кошка, да еще вдобавок очень несчастная.

Мы обступили Питеркина и не без удивления следили за тем, как животное проявляло свою радость. Продолжая мурлыкать, кошка терлась о щеку Питеркина, лизала ему подбородок и всячески выказывала свои чувства. Эти проявления радости и любви убедили нас в том, что кошка не впервые видит человека и, очевидно, оставлена здесь не случайно, а может быть и намеренно, много лет тому назад. Радость, испытанная ею от встречи с нами, – не что иное, как результат долгого одиночества. В то время как мы возились с кошкой, Джек оглядел окружающую нас местность.

– Ого! – воскликнул он. – Дело понемногу разъясняется. Здесь тоже видна работа топора, взгляните-ка на эти пни.

Мы повернулись и принялись рассматривать остатки срубленных деревьев. Все они, как и первый встреченный нами пень, были покрыты мхом, и казалось, человеческая рука не касалась их уже много лет. Кроме кошачьих следов, никакого намека на следы человека или какого-либо другого животного не было. Тропинка шла дальше, и мы решили следовать по ней до тех пор, пока она не прекратится. Питеркин опустил кошку на землю, но она казалась такой слабой и так жалобно мяукала, что он снова поднял ее на руки, где она спустя несколько минут крепко заснула.

Примерно на расстоянии десяти шагов тропинка стала заворачивать направо, огибая берег маленькой речонки. Неожиданно мы увидели место, где, должно быть, раньше было подобие моста, камни которого в изобилии покрывали берега речонки. Полные изумления и ожидания, мы продолжали наш путь. Пройдя еще несколько шагов, мы увидели под тенью больших деревьев крошечную хижинку. Трудно передать наше изумление при виде неожиданного зрелища. Мы долго стояли молча, боясь нарушить окружающую нас тишину. А когда наконец кто-то из нас заговорил, это была не привычная громкая речь, а тихий шепот.

Мы обступили Питеркина и не без удивления следили за тем, как животное проявляло свою радость. Продолжая мурлыкать, кошка терлась о щеку Питеркина, лизала ему подбородок и всячески выказывала свои чувства.

Хижина была построена очень примитивно. Длина ее не превышала двенадцати футов, ширина – десяти футов, а высота – семи-восьми футов. В ней было одно окно или, вернее, маленькая оконная рама, в которую когда-то были вставлены стекла. Низкая дверь сделана была из грубых досок. Крыша, покрытая огромными листьями кокосовой пальмы и платана, совершенно покосилась. Да и вся хижинка производила впечатление чего-то очень древнего и наполовину сгнившего. Она густо заросла ползучими растениями, которые предохраняли ее от окончательного разрушения. Мы долго совещались по поводу этого странного жилища, пока наконец не решились приблизиться к нему.

Первым заглянул в окно Джек, но тень от густых деревьев и царивший внутри мрак мешали ему разглядеть предметы. Мы с трепетом, осторожно приподняли замок и открыли дверь. Замок был сделан из железа и почти наполовину съеден ржавчиной. В таком же виде были и петли, жалобно скрипевшие при каждом движении двери. Войдя внутрь, мы остановились и стали смотреть по сторонам. То, что мы увидели в хижине, не только удивило нас, но и потрясло. Мебели не было никакой, за исключением маленькой деревянной табуретки и железного горшка, тоже насквозь проржавевшего. В самом дальнем углу хижинки стояла низкая деревянная кровать, на которой лежали два скелета. С бьющимися сердцами мы приблизились, чтобы внимательнее осмотреть их. Один из них был останками человека, а другой – собаки. Они лежали, прижавшись друг к другу, голова собаки покоилась на груди человека.

Эти печальные следы двух жизней произвели на нас такое впечатление, что мы едва удержались от слез. Спустя некоторое время мы начали говорить об увиденном нами и приступили к внимательному обследованию каждого уголка. Нам мучительно хотелось найти что-либо, могущее раскрыть драму заброшенного волею судеб на этот остров человека. Наши старания были тщетны, нам не только не удалось пролить хотя бы немного света на таинственное происшествие, но мы даже не могли найти клочка бумажки или остатков записной книжки. Правда, в одном из углов лежала кучка полусгнивших носильных вещей и старый топор. Это мало способствовало разъяснению дела. В таком виде они, должно быть, пролежали немало лет и не хранили на себе никаких следов прикосновения с давних пор.

Все, что мы видели, отнюдь не улучшило нашего настроения. Невольно думалось, что такой же жребий выпадет и на нашу долю. Мы строили всевозможные предположения на этот счет, и все они вертелись вокруг одного и того же. Это, наверное, матрос, выброшенный волнами, жертва крушения, случайно спасшийся вместе со своей собакой и кошкой. Наши печальные размышления были неожиданно прерваны громким восклицанием Питеркина.

– Погляди-ка, Джек! – сказал он. – Здесь есть кое-что, что может нам пригодиться.

– Что это? – спросил Джек, направляясь к нему.

– Старый пистолет, – ответил Питеркин, протягивая ему оружие, вытащенное из-под груды ненужного хлама.

– Конечно, это могло бы нам очень пригодиться, если бы у нас был порох! – произнес Джек, осматривая пистолет. – Но сейчас наш лук и стрелы нам нужнее.

– Правильно, я об этом забыл, – согласился Питеркин. – Все же мы можем его забрать с собой, и он поможет нам при добывании огня, когда нет солнца и мы не можем пользоваться для этой цели стеклом телескопа.

Проведя больше часа в этом печальном месте и не найдя ничего интересного, мы решили тронуться в обратный путь. Питеркин взял старую кошку, уютно спавшую, свернувшись клубочком, на табурете, и мы отправились. Выходя, Джек ударился о косяк, который под тяжестью его тела дал огромную трещину, и мы рисковали быть погребенными под остатками полусгнившей хижины. Это натолкнуло нас на мысль о том, что развалины хижины могли бы служить естественным могильным памятником для погибших в ней созданий. Поэтому Джек ударом топора разбил второй косяк, и хижина немедленно обрушилась, погребая под собой кости человека и собаки. Затем, захватив с собой железный горшок, пистолет и старый топор, которые могли нам принести некоторую пользу, мы покинули место, заставившее нас подумать о всех возможных, грозивших нам неприятностях.

Глава VII

Несколько дней спустя, проснувшись утром, Джек, как всегда первый, внес новое предложение:

– Ну, ребята, что бы вы сказали насчет постройки лодки? Мне кажется, что нам необходимо подумать об этом. Будет легче передвигаться, да и вообще надо что-нибудь предпринимать.

Против такого предложения возражать было, конечно, трудно, и мы, то есть Питеркин и я, могли только удивляться предприимчивости и неутомимой энергии нашего друга Джека.

Не откладывая надолго своего решения, Джек в тот же день принялся за работу. Не без труда срубил он огромное каштановое дерево и заготовил из него доски. Питеркин помогал ему в работе, трогательно выполняя каждое его указание. Прошло немало дней, пока сложная комбинация досок начала принимать отчетливые формы лодки. Откровенно говоря, глядя на работу Джека и Питеркина, я часто сомневался в их успехе. Да и на самом деле, кто бы мог предположить, что при наличии топора, небольшого куска железа, морской иглы и сломанного перочинного ножа – это все инструменты, которыми располагал Джек, – можно было построить лодку. Но Джек достиг своей цели. Он принадлежал к тому сорту людей, которые, раз принявшись за какое-нибудь дело, всегда доводят его до конца, несмотря ни на какие трудности, стоящие у них на пути.

Наконец наступил день, когда можно было спустить новую лодку на воду. Все нам благоприятствовало, даже погода в этот день выдалась какая-то особенно хорошая. Солнце ярко светило, заливая своими лучами спокойную поверхность лагуны. Море блестело, как гладко отполированное стекло. Когда мы, медленно двигаясь на нашей лодке, смотрели в глубину, были видны огромные количества водяных растений и сияющие коралловые рифы, издали напоминавшие редчайшие драгоценные камни…

Сначала, опьяненные выпавшим на нашу долю успехом, мы бесцельно плавали по океану. Но когда постепенно улеглось первое волнение, мы начали совещаться о том, как действовать дальше.

– Я за то, чтобы подплыть к рифу! – воскликнул Питеркин.

– А я за то, чтобы посетить остров с внутренней стороны лагуны, – стараясь перекричать его, сказал я.

– А я за то и другое! – закричал Джек. – Приналягте-ка, друзья!

У нас было четыре весла, но лодка была настолько мала, что больше двух нельзя было использовать. Лишняя пара весел сохранялась нами на случай какого-нибудь неожиданного происшествия. Поэтому одновременно грести могли только двое, в то время как третий спокойно отдыхал.

Причалив к одному из крошечных островков и не найдя там ничего интересного, мы поплыли дальше. Так как с самого утра мы ничего не ели, то, увидев издали на одном островке кокосовую пальму, мы подплыли к нему и вышли из лодки, чтобы подкрепиться орехами.

Было страшно жарко. В раскаленном воздухе чувствовалось какое-то роковое напряжение, и нам захотелось, чтобы хотя бы легкий ветерок подул и освежил атмосферу. Немного подкрепившись, мы снова сели в лодку и продолжили наше путешествие. Не успели мы, лениво перебирая веслами, отплыть несколько шагов от берега, как поднялся резкий ветер. Воспользовавшись этим, мы подняли самодельный парус и понеслись с невероятной быстротой. Ветер усиливался с каждой минутой, толкая нас прямо в открытое море. Взволнованным голосом Джек отдавал короткие приказания, и мы, привыкшие его слушаться, быстро повиновались. Нашу лодчонку, как легкую скорлупу, бросало из стороны в сторону, то и дело захлестывала волна.

В сознании сперва неясно, а потом все отчетливее и ярче складывалась мысль о неминуемой гибели. Кроме бушующего моря и непрекращающегося ветра, впереди ничего не было видно. Мы уже были вне защиты острова, и казалось, что каждая катящаяся на нас волна поглотит целиком лодку с пассажирами. Неожиданное восклицание Джека вывело нас из состояния тупого отчаяния, в котором мы находились уже некоторое время. Он стоял с развевающимися волосами, протянув вперед руку, указывая на низкий остров или скалу, лежащую прямо перед нами. До сих пор мы не могли ее видеть из-за тяжелых туч, покрывавших все небо, а сейчас, когда яркая молния осветила все вокруг, мы ясно разглядели ее очертания.

Приближаясь к скале, мы увидели, что на ней не было никакой растительности и волны то и дело перекатывались через нее. Собственно говоря, это было не что иное, как вершина одного из коралловых образований, подымающегося всего на несколько футов над уровнем моря. Приблизившись, мы увидели, что причалить невозможно, так как можно было разбиться о край скалы.

Сквозь рев ветра мы услышали хриплый голос Джека, приказывающий нам пустить весла по борту. Мы немедленно исполнили приказание. Резким порывом ветра нашу лодку втолкнуло в узенькое пространство, где она с трудом умещалась. Здесь мы были в безопасности, хотя позавидовать нашему положению не мог никто. Правда, у нас был кое-какой запас орехов и фруктов, захваченных нами во время нашей последней остановки на острове, но, промокшие насквозь, мы дрожали от холода и пережитого волнения. Вокруг нас бушевало море, струи холодной воды то и дело обдавали нас с ног до головы. Пространство, на котором мы устроились, не превышало в диаметре двенадцати ярдов. Защищенные отверстием в скале, напоминавшим глубокую пещеру, мы сидели, боясь пошевелиться.

– Ну, ребята! – воскликнул Джек веселым голосом. – Давайте устраиваться. Выкладывай запасы, Питеркин, а ты, Ральф, помоги мне покрепче привязать лодку. Смотри, не зевай!

– Есть, капитан! – одновременно ответили мы, подбодренные тоном нашего приятеля.

К счастью, пещера, хотя не очень глубокая, была совершенно сухая; таким образом, нам удалось устроиться значительно лучше, чем мы этого ожидали. Сняв с себя промокшую насквозь одежду, мы выжали из нее воду и разложили по полу пещеры. С аппетитом поели и почувствовали себя бодрыми и готовыми к новым испытаниям.

В течение трех дней и ночей мы оставались на скале, в то время как буря продолжала свирепствовать со все возрастающей силой. К утру четвертого дня, хотя ветер неожиданно перестал дуть, волны все еще вздымались так высоко, что мы не могли решиться покинуть наше пристанище. В продолжение всего этого времени мы почти не спали, и только на третью ночь, измученные бессонницей и пережитыми потрясениями, уснули как убитые. Проснувшись рано на четвертый день, мы увидели успокоившееся море и в ярко-синем небе ласково блистающее солнце.

С облегченными сердцами мы снова уселись в нашу лодочку и стали плыть по направлению к нашему острову, который четко вырисовывался на горизонте. Увидя его, мы почувствовали огромную радость, потому что были уверены, что ветер отнес нас очень далеко и мы вряд ли сможем найти дорогу обратно домой. Так как стоял полный штиль, нам пришлось все время грести, и только к вечеру подул легкий бриз, который помог нам быстрее добраться до цели.

Несмотря на хороший попутный ветер, мы только к ночи достигли лагуны. Луна и звезды освещали наш путь. Причалив к берегу, мы поспешно бросились к нашему жилищу, торопясь убедиться, что за время нашего отсутствия никто не посягал на наше имущество. Не было конца радости, когда мы увидели, что порядок царит всюду и оставленная нами несчастная черная кошка крепко спит, свернувшись калачиком на коралловом столе перед нашим скромным жилищем.

Глава VIII

В течение долгих месяцев жизнь наша протекала на благословенном острове тихо и спокойно. Иногда мы отправлялись на рыбную ловлю в лагуну или на охоту в леса, что вносило некоторое разнообразие в будничную обстановку. Хотя Питеркин и утверждал, что каждый наш выезд в море имеет тайную цель встретить какой-нибудь пароход, я твердо убежден, что никому из нас не хотелось освободиться от плена, в котором мы чувствовали себя вполне счастливыми.

Климат был так прекрасен, что казалось, мы никогда не выйдем из летнего периода. Плодовые деревья постоянно клонили свои ветви под тяжестью сочных плодов. Недостатка в пище мы не чувствовали. Количество кабанов тоже как будто все увеличивалось, хотя Питеркин нередко убивал их своей шпагой.

Мы всячески изощрялись в приспособлении кокосовой пальмы, вернее, ее волокон, для изготовления подобия одежды. К этому времени наша одежда успела уже превратиться в жалкие лохмотья. Питеркин дошел до такого совершенства, что умудрился сделать башмаки из шкуры убитого им кабана. Кроме перечисленных предметов мы пробовали свои силы на целом ряде вещей, способствовавших улучшению нашего быта. Раз или два у нас рождалась мысль о постройке дома, но наша хижина была так уютна, что в конце концов мы отложили постройку дома на случай изменения климата в сторону холода.

Однажды, когда я и Джек сидели на скале, а Питеркин выжимал воду из своей одежды, так как он только что случайно упал в море (это с ним происходило часто), наше внимание было привлечено двумя показавшимися на горизонте предметами.

– Что это такое? – спросил я, обращаясь к Джеку.

– Не представляю себе! Я уже несколько времени наблюдаю за этим. Сперва мне показалось, что это черные морские чайки, но чем дольше я смотрю, тем более убеждаюсь, что они гораздо больше чаек! – ответил Джек.

– Они будто двигаются на нас, – продолжал я.

– Хелло! В чем там дело? – спросил Питеркин, подойдя к нам.

– Посмотри! – сказал Джек.

– Киты!!! – воскликнул Питеркин. – Или нет, слушайте, ребятки, неужели это лодки?

Сердца наши забились от волнения при одной мысли, что мы можем увидеть людей.

– Я думаю, что ты почти что прав, Питеркин. Но для лодок они как-то странно движутся, совсем тихо! – пробормотал Джек.

Я заметил, что тень беспокойства скользнула по лицу Джека, в то время как он пристально вглядывался в быстро приближающийся к нам предмет. Наконец он поспешно вскочил на ноги.

– Это пироги, Ральф! Не знаю точно – какие, но, во всяком случае, мне известно, что все туземцы островов южных морей очень свирепы и не питают никакого почтения к белым. Если они причалят к нашему берегу, нам придется спрятаться. Очень надеюсь, что этого не будет.

Меня огорчило заявление Джека, хотя должен признаться, что придавал значение не столько его словам, сколько взволнованному голосу. Питеркин и я, очень встревоженные, последовали за ним в лес.

– Как жаль, – сказал я, когда мы достигли густого кустарника, где легко можно было спрятаться, – что мы не имеем при себе нашего оружия.

– Это не важно! – возразил Джек. – Тут есть достаточное количество тяжелых дубин, предусмотрительно заготовленных Питеркином.

Каждый из нас выбрал себе дубину по вкусу, и мы притаились за скалой, откуда могли наблюдать за приближением лодок, оставаясь невидимыми. Сначала мы обменивались словами по поводу их внешнего вида, но после того как они вошли в лагуну и стали приближаться к берегу, мы прекратили всякие разговоры, с интересом следя за разворачивающейся перед нами картиной.

Теперь мы ясно видели, что первую лодку догоняет вторая и что в ней были не только мужчины, но и несколько женщин с детьми. Всех вместе их было, должно быть, около сорока душ. Лодка, шедшая позади, была полна одними только мужчинами. Числом они не превышали первой лодки, но были лучше вооружены и производили впечатление военного отряда. Обе команды гребли изо всех сил, и казалось, что преследователи стараются нагнать беглецов прежде, чем они достигнут берега. Это им не удалось! Первая лодка причалила вплотную к месту нашего убежища. Их короткие весла, как метеоры, блистали в море, разбрызгивая вокруг себя потоки воды. Глаза гребцов ярко блестели на черных лицах, и каждый мускул обнаженного тела напрягся до последней степени. Они ни на минуту не прекращали грести, пока наконец их лодка с силой не ударилась о берег. С вызывающим криком все они выпрыгнули на сушу. Три женщины – две из них несли на руках детей – бросились в лес, а мужчины сгрудились у самого края моря, готовясь встретить противника камнями и огромными палицами.

Расстояние между обеими лодками было около полумили, но из-за быстроты, с которой приближалась вторая лодка, оно уменьшалось с каждой минутой. Когда преследователи достигли берега, в стане беглецов не было и признака страха или колебания.

Зрелище, представившееся нашим глазам, трудно описать. Большинство мужчин, вооруженных палицами невероятных размеров и самых любопытных форм, стали бить друг друга изо всех сил по голове. После каждого удара брызги крови разлетались во все стороны.

Я чувствовал, что меня начинает тошнить от этой кровавой битвы. Нападающая сторона дралась под предводительством какого-то необыкновенного существа. Его волосы в мелких завитках напоминали тюрбан. Меня удивила их ярко-желтая окраска, никак не гармонировавшая с черным как уголь цветом тела. Он несомненно выкрасил их для того, чтобы иметь более страшный вид. С ног до головы тело его было сплошь покрыто татуировкой, а лицо, кроме того, было еще густо закрашено красной краской с белыми полосами. Он уже успел убить четырех человек, когда неожиданно подвергся нападению такого же великана, как и он сам. Несколько секунд, свирепо вращая белками, они не спускали друг с друга глаз. Затем, как бы инстинктивно сговорившись, одновременно бросились вперед и столкнулись в дикой схватке. В это время один из принадлежавших отряду желтоволосого вождя, видя тяжелое положение своего предводителя, схватил камень и бросил его прямо в голову обидчика. Этот факт послужил поворотным моментом для боя. Дикари, причалившие первыми, видя поражение своего вождя, бросились бежать в лес. Спастись не удалось никому. Их всех переловили и повалили на землю. Я видел, что некоторые из них были еще живы.

Из сорока дикарей, составляющих нападающую партию, в живых осталось всего двадцать восемь. Двое из них были посланы в кустарник на розыски женщин и детей. Из первой партии осталось пятнадцать человек, да и те лежали связанными на траве.

Джек, Питеркин и я переглянулись и обменялись опасением по поводу того, что дикари в поисках свежей воды могут раскрыть наше пристанище. Но мы были так заинтересованы всем происходящим, что решили не двигаться с места, да, откровенно говоря, нам трудно было пошевелиться без того, чтобы не предстать во всей своей красе перед их взорами. Один из дикарей, отправившись в лес, спустя некоторое время вернулся с огромной охапкой сухих веток. Вскоре разложенный костер пылал ярким огнем.

Вдруг из леса послышался страшный крик, а спустя минуту показались два дикаря, таща за собой трех женщин и двоих младенцев. Одна из женщин, на вид значительно моложе двух других, поражала, несмотря на приплюснутый нос и толстые губы, ласковым выражением своего лица. Светло-коричневый цвет кожи говорил о том, что она принадлежала к другой расе. Она и ее товарки были одеты в коротенькие юбочки, а на плечах у них красовались какие-то пелеринки. Волосы их были густого черного цвета, но не длинные, а короткие и вьющиеся, как у молоденького мальчика. Великан, приблизившись к старшей из женщин, положил свою огромную руку на ребенка. Мать в ужасе отшатнулась от него, прижимая к груди свое дитя и оглашая весь остров полным ужаса воплем. Великан вырвал ребенка из рук матери и с силой швырнул его в море. Тихий стон сорвался с уст Джека, когда он увидел эту ужасную картину и услышал вопль матери, упавшей замертво на песок. Волны, как бы отказываясь участвовать в гнусном акте, выбросили ребенка на берег, и мы увидели, что он еще жив.

– Питеркин, – хриплым шепотом сказал Джек, – твой нож при тебе?

– Да! – ответил Питеркин, лицо которого было бледно как снег.

– Хорошо! Слушай меня и немедленно выполни то, что я тебе прикажу. Ты и Ральф бегите в кусты и, разрезав веревки, освободите пленников. Торопитесь, не то опоздаете.

Джек вскочил и, схватив тяжелую дубинку, стоял, дрожа от волнения. Крупные капли пота выступили у него на лбу.

Пронзительно взвизгнув, он одним прыжком очутился среди дикарей, не дав им опомниться. Питеркин и я бросились в кустарник освобождать пленников. Одним взмахом своей дубинки Джек уложил дикаря, затем повернулся, обвел всех полными ненависти глазами и приблизился к желтоволосому великану. Если бы Джеку удалось ударить его по голове, все было бы кончено. Но, ловкий, как кошка, тот начал кидаться из стороны в сторону, размахивая палицей, и Джеку нужны были все силы, чтобы предупредить направленный на него удар.

К счастью для Джека, остальные дикари, уверенные в успехе своего начальника, не принимали никакого участия в борьбе между ним и великаном. Они удовлетворялись терпеливым ожиданием конца поединка. По мере продолжения драки дыхание великана становилось все прерывистее и вылетало из горла свистящим звуком. Зубы его были крепко сжаты, глаза горели ненавистью. Удивленные дикари плотнее сомкнулись вокруг дерущихся, готовые каждую минуту помочь своему утомленному вождю. Джек заметил это движение. Он понял, что судьба его была предрешена, и решил следующим ударом разрядить тягостно-напряженную атмосферу. Собрав последние силы, великан снова взмахнул своей дубиной, занося ее над головой Джека. Джек мог легко избежать удара, но вместо этого он бросился вперед, подставив голову под дубину противника, и, быстрым движением схватив обеими руками свою палку, с силой ударил его между глаз. Джек упал под тяжестью навалившегося на него бесчувственного тела убитого им вождя. Целая дюжина дубин взвилась в воздухе, готовая опуститься на голову несчастного Джека. Несколько секунд дикари колебались, так как грозная туша их предводителя покрывала собою Джека. Этот момент спас ему жизнь. Не успели дикари оторвать великана от Джека, как семеро из них пали жертвами освобожденных Питеркином и мной пленников.

Нам никогда не удалось бы так блестяще выйти из создавшегося положения, если бы дикари не были так увлечены битвой Джека с их вождем. Они все еще превышали нашу партию количеством. Их было на три человека больше, чем нас. Но зато на нашей стороне была победа, а они, угнетенные потерей вождя, пали духом.

Спустя десять минут все наши противники были сбиты с ног, взяты в плен, связаны по ногам и рукам и аккуратно сложены на берегу моря.

Глава IX

Когда битва была окончена, дикари окружили нас и, с любопытством оглядывая со всех сторон, начали задавать нам вопросы, на которые, конечно, мы ничего не могли ответить из-за незнания их языка. Чтобы положить конец этому довольно скучному времяпрепровождению, Джек взял их главаря (уже оправившегося от своей раны) за руку и крепко ее пожал. Как только чернокожие поняли, что это пожатие выражало теплые чувства, питаемые нами к ним, они стали обходить каждого из нас, повторяя сделанное Джеком. Когда эта церемония была окончена, Джек направился к девушке, остававшейся неподвижно на скале и издали наблюдавшей все происходившее. Он знаками предложил ей следовать за ним, а затем, взяв за руку вождя, уже собирался повести их к нашему жилищу, когда вдруг увидел несчастного младенца, все еще лежавшего на берегу. Он поспешил к нему и с радостью обнаружил, что ребенок еще жив. Мать его начала постепенно приходить в себя.

– Ну, не стойте на дороге! – сказал Джек, отталкивая нас в сторону, в то время как мы наклонились к несчастной женщине, пытаясь привести ее в чувство. – Ей сейчас будет лучше! – Сказав это, он положил ребенка ей на грудь, прислонив его теплую щечку к ее лицу. Женщина сразу открыла глаза, дрожащими руками ощупала ребенка, посмотрела на него и с криком радости сжала его в объятиях. Она старалась подняться на ноги, видимо, для того, чтобы убежать в лес.

– Ну вот и прекрасно! – сказал Джек, снова беря за руку оставленного им вождя. – Теперь, Ральф и Питеркин, ваше дело заставить этих ребят следовать к нашему жилищу. Там мы постараемся оказать им гостеприимство и сделать все, что в наших силах.

Через полчаса мы все сидели на земле перед нашим жилищем и с удовольствием поедали холодную жареную свинину, диких уток и разных сортов рыбу. В виде десерта были поданы сливы, кокосовые орехи и другие фрукты.

Утомленные переживаниями дня, Питеркин, Джек и я, с удовольствием выпив кокосового лимонада, легли и уснули. Дикари последовали нашему примеру, и через полчаса весь лагерь погрузился в глубочайший сон.

Сколько времени мы проспали, я не знаю, но только когда мы ложились, солнце садилось, а когда проснулись, оно блистало в небе высоко над нашими головами. Я разбудил Джека, который сразу вскочил и полными удивления глазами посмотрел на меня. Он не сразу вспомнил все происшедшие события, но наконец сообразил что-то и веселым голосом закричал:

– Живо, готовьте завтрак! Питеркин, несчастный лентяй, сколько времени ты еще намерен валяться?

Питеркин протяжно зевнул.

К этому времени все туземцы уже встали, и мы занялись приготовлением завтрака. Изредка мы делали тщетные попытки объясняться с ними знаками. Наконец Джеку пришла блестящая мысль постараться узнать их имена. Он указал на себя и очень отчетливо произнес: «Джек»; затем, вытянув руку по направлению к Питеркину и ко мне, так же ясно повторил наши имена. Потом он снова положил руку себе на грудь и сказал:

– Джек.

Другую руку он приложил к груди вождя и вопросительно посмотрел ему в лицо.

Вождь сразу понял его и два раза отчетливо повторил:

– Тараро, Тараро.

Джек повторил имя за ним, на что в ответ последовал одобрительный кивок, и дикарь произнес:

– Чук, чук.

Джек, повернувшись к самой младшей из женщин, сидевшей на пороге нашей хижины, так же вопросительно посмотрел на главаря. Тот произнес «Аватеа», поднял палец к солнцу и застыл в такой позе на несколько минут.

– Что бы это могло значить? – спросил Джек.

Не удовлетворенный этим жестом, Джек подошел к женщине и сказал:

– Аватеа.

Она грустно улыбнулась в ответ, утвердительно покачала головой и, дотронувшись пальцем до своей груди, тоже показала на солнце. Нас страшно заинтриговала эта процедура, но так как мы не могли удовлетворить своего любопытства, то пришлось прекратить расспросы.

Знаками приказав туземцам следовать за ним, Джек повел их к месту вчерашнего сражения. Здесь мы нашли пленников, проведших ночь на берегу и совершенно забытых нами. Накормив их принесенной с собой едой, Джек начал рыть яму в песке. Поработав некоторое время, он указал на валявшиеся мертвые тела и на яму. Туземцы сразу поняли его знаки и, вооружившись лопатами, в течение получаса вырыли огромную яму, достаточную для погребения всех трупов. Когда работа была окончена, они схватили своих убитых врагов и с потрясающим равнодушием стали бросать их в приготовленную могилу. Последним было брошено тело желтоволосого вождя.

Следующие три дня туземцы потратили на починку своей лодки, сильно пострадавшей от удара о скалу.

Когда лодка была готова, мы помогли им нагрузить ее пленниками и запасами фруктов. Питеркин пошел на охоту и вернулся с несколькими убитыми свиньями. Мы их зажарили и преподнесли нашим друзьям в день их отъезда. В этот достопримечательный день Тараро энергичными знаками старался нам объяснить, что предлагает поехать вместе с ними на остров. Так как мы никуда не собирались, то, вежливо покачав головой в знак отрицания, дали им понять, что отказываемся от их предложения. Но решили возместить свой отказ, подарив ему заржавленный топор, от которого могли свободно отказаться, имея в запасе другой, доставшийся нам во время крушения судна. Кроме этого, мы подарили ему кусочек дерева с вырезанными на нем нашими именами и веревочку, на которую он повесил дощечку, обмотав ее вокруг шеи.

Спустя некоторое время мы все собрались на берегу. Не будучи в состоянии объясниться, мы проделали церемонию рукопожатия и стали ждать их отъезда. Но Тараро подошел к Джеку, вытянул голову и потерся своим носом об его нос, то же самое он сделал с Питеркином и со мной. Поняв, что это их обычай, мы решили проделать то же самое со всеми, не исключая женщин. Когда очередь дошла до Аватеи, никто из нас не мог сдержать чувства искреннего сожаления при расставании с ней. Кроме ее скромного вида и ласкового обращения, она была единственной среди всех, выказавшей некоторую долю сожаления при прощании с нами. Подойдя к Джеку, она доверчиво подставила свой плоский нос, которого он коснулся своим носом. Таким же знаком внимания она удостоила Питеркина и меня.

Через час лодка скрылась из виду, и мы с какой-то необъяснимой тоской, переполнявшей наши сердца, тихо сидели в тени хижины, обсуждая необыкновенные события последних дней.

Глава X

После того как туземцы оставили нас, наша жизнь протекала некоторое время довольно спокойно. Однажды, когда мы собрались выехать в море половить рыбу, так как нам здорово надоело питаться свининой, мы были встревожены неожиданным криком Питеркина, стоявшего на самом берегу моря.

– Парус, парус! Ральф, посмотри, Джек! Видите, там, на самом горизонте, у входа в лагуну! – кричал он.

– Он прав, это шхуна, – ответил Джек, поспешно одеваясь.

Наши сердца, взволнованные этим открытием, сильно забились. Да и на самом деле, если шхуна приблизится к нашему острову, не могло быть никаких сомнений в том, что капитан возьмет нас с собой и доставит на какой-нибудь цивилизованный остров, откуда нам легко будет выбраться в Англию. В голове отчетливо вырисовывались картины домашнего уюта, и хотя я очень полюбил коралловый остров и нашу хижину, но чувствовал, что в любую минуту без колебаний расстанусь со всем этим.

С радостными возгласами мы торопливо взобрались на самую высокую скалу, расположенную вблизи нашего жилища, и стали с нетерпением ждать судна, которое приближалось к нашему острову, подгоняемое легким ветерком.

Не прошло и часа, как шхуна была почти рядом с рифом. Сделав красивый поворот, она мягко пошла вдоль берега. Боясь остаться незамеченными, мы начали размахивать волокнами от кокосовой пальмы и вскоре, не без удовлетворения увидели, как со шхуны спустилась лодка, а на палубе приготовляются к стоянке. На бизань-pee показался флаг, и маленькое облачко белого дыма поднялось около одного бока шхуны. Прежде чем мы сумели догадаться об их намерении, раздался пушечный выстрел. Снаряд на своем пути снес несколько кокосовых деревьев и с треском ударился в скалу, всего на несколько ярдов ниже того места, где мы стояли.

С ужасом мы обнаружили, что взвившийся над шхуной флаг был черного цвета и на нем красовался пересеченный костями череп. Мы смотрели друг на друга, боясь произнести трепещущее на наших губах слово «пират».

– Что делать? – воскликнул Питеркин, когда мы увидели лодку, спущенную с судна и стремящуюся к входу в лагуну. – Если они нас снимут с острова, так только для того, чтобы бросить в воду или сделать пиратами.

Я молчал, пристально глядя на Джека, который один мог разрешить наше сомнение. Он стоял со сложенными на груди руками, потупя голову, пристально уставившись глазами в одну точку на земле.

– Есть только одна надежда! – решительно сказал он, грустно глядя на Питеркина. – Если эти злодеи намерены забрать нас, они очень быстро обойдут весь остров. Идемте за мной.

Прервав свою речь, Джек стремительно повернул в лес и маленькой извивающейся тропинкой повел нас к знакомой скале. Тут он остановился и, с осторожностью подойдя к самому ее краю, перегнулся вниз. Мы последовали его примеру и увидели лодку с вооруженными людьми, причаливавшую к берегу. В одно мгновение люди выскочили на берег и быстро направились к нашему жилищу.

Через несколько секунд они уже возвращались обратно к лодке, причем один из них, держа за хвост нашу несчастную кошку, ожесточенно размахивал ею в воздухе. Подойдя к воде, он швырнул ее далеко в море, а затем присоединился к своим товарищам, горячо о чем-то совещающимся.

– Видите, что нас ждет! – с горечью произнес Джек. – Человек, который может убить ни в чем не повинное животное, никогда не задумается над тем, чтобы уничтожить человека. Теперь, ребята, нам остается только одно – Бриллиантовая пещера.

– Бриллиантовая пещера?! – воскликнул Питеркин. – Ну, тогда мое дело дрянь: мне в нее не нырнуть, даже если бы все пираты Тихого океана одновременно ополчились на меня.

– Ничего, не унывай! – ответил я. – Мы тебя как-нибудь протащим, если только ты нам доверишься.

Сказав это, я вспомнил, как во время одного из наших купаний с Джеком, ныряя, мы попали в пещеру, навсегда запечатлевшуюся у нас в памяти. К сожалению, Питеркин из-за неумения нырять, несмотря на наши усиленные просьбы, не решился тогда спуститься на дно, чтобы увидеть необыкновенные красоты, скрываемые морской стихией. А Джек и я, нырнув во второй раз, не могли долго оставаться в пещере, так как помнили о том, что стоящий на берегу Питеркин, видя наше долгое отсутствие, предается отчаянию.

В это время часть пиратов разбрелась по берегу, а другая направилась к лесу.

– Итак, Питеркин! – мрачно произнес Джек. – Ты должен решиться, или нам придется умирать вместе с тобой.

– О Джек, мой дорогой друг! – воскликнул Питеркин, дрожащий и бледный. – Оставь меня, они ничего со мной не сделают. Зачем я им? Идите с Ральфом и спрячьтесь в пещере, а я…

– Этого мы не сделаем! – спокойно возразил Джек. – Итак, Ральф, нам нужно приготовиться к встрече с этими ребятами. Если нам удастся избежать встречи с теми, кто направляется сюда, мы на некоторое время будем в безопасности в лесу.

– Их пять человек! – возразил я. – Нам не спастись.

– Ну, ладно! – хрипло сказал Питеркин, конвульсивно хватая Джека за руку. – Нырнем! Я с вами!

Тем, кто не привык к воде, хорошо знакомо чувство ужаса, охватывающее человека при одной мысли о необходимости погрузиться в нее с головой. Это чувство не имеет ничего общего с трусостью, и каждому должно стать понятным, как велика была решительность Питеркина, когда он, покорившись необходимости, последовал за нами в воду. Выбора не было! Пираты уже заметили нас, и рассуждать было некогда!

Джек и я схватили Питеркина за руки.

– Тихо, не сопротивляйся! – сказал Джек. – Иначе мы погибли.

Питеркин ничего не ответил, но его застывшее лицо и напряженные мускулы говорили о том, что он окончательно решил превзойти все трудности вставшей перед ним задачи. Он держал себя как герой, плывя между нами и покорно отдав себя в наше распоряжение. Темный подводный туннель был пройден, и мы достигли пещеры раньше, чем я этого ожидал.

Питеркин облегченно вздохнул, и спустя несколько секунд, невредимые и успокоенные, мы ощутили под ногами твердую почву. Джек занялся поисками фитиля и самодельного факела, оставленного нами в пещере во время одного из наших спусков в подводное царство. Вскоре он нашел их и, с большим трудом выбив огонь, зажег факел. Несмотря на то что мы насквозь промокли, Питеркин, глазам которого впервые представилась сказочная картина, несколько минут стоял как очарованный, будучи не в силах оторваться от чудесного зрелища. Потолок пещеры, находящийся над нами, поднимался на высоту приблизительно десяти футов, но дальше, в глубине пещеры, он становился все выше и выше, теряясь где-то в темноте. Казалось, он был сделан из кораллов и поддерживался тяжелыми колоннами из того же материала. Огромные сосульки, переливающиеся всеми цветами радуги, свисали сверху в разных местах. Они не были ледяными, но нам казалось, что каждая из них представляет собой жидкую струю, застывающую в самом конце. Многие из этих капель падали вниз и образовывали небольшие холмики, подымающиеся кверху и встречающиеся с сосульками, спускающимися с потолка. Некоторые из них уже встретились, это и были колонны, которые с первого взгляда казались выстроенными человеком. В стенах просматривались отверстия, ведущие, по-видимому, в другие пещеры.

Джек первый прервал молчание:

– Ну, ребята, теперь не время разглядывать все эти красоты. Мы еще здесь насидимся. Ведь неизвестно, сколько времени пираты останутся на острове, а до тех пор, пока они не уплывут, нам нельзя будет выйти.

– Может быть, – робко заметил Питеркин, – они захотят здесь остаться навсегда, и мы будем заживо погребены в этой пещере.

– Этого я не боюсь! – улыбнувшись, ответил Джек. – Эти негодяи никогда долго не остаются на берегу. Мы можем рассчитывать, что вся эта история продлится не более двух дней.

Мы начали приготовления к тому, чтобы провести ночь в пещере. В разные периоды, когда Джек и я ныряли на дно и посещали пещеру, мы приносили сюда с собой фрукты, кокосовые орехи и волокна кокосовых пальм. Делая это, мы вряд ли отдавали себе отчет в наших действиях. Это нас отчасти забавляло, а с другой стороны, нам иногда приходила мысль, что придется скрываться в ней в случае, если дикари неожиданно нагрянут на наш остров. Меньше всего мы рассчитывали на то, что люди, которые заставят нас искать приюта в этом подводном убежище, будут белыми дикарями и, что очень возможно, нашими соотечественниками.

Кокосовые орехи сохранились прекрасно, между тем как некоторые фрукты начали уже портиться. Запас волокон был так велик, что его хватило для того, чтобы соорудить уютное ложе. Это было очень важно потому, что пещера была довольно сырая. Удобно расположившись на мягкой подстилке и укрепив горящий факел в середине, мы приступили к ужину.

Трапеза наша продолжалась достаточно долго, так как мы больше говорили, чем ели. Говорить приходилось почти шепотом, потому что эхо, разносившееся по пещере, неприятно поражало слух. По исчезнувшей полоске слабого света, едва пробивающегося сверху, мы поняли, что наступила ночь, и, потушив факел, улеглись спать.

Проснувшись, мы с трудом вспомнили все, что произошло накануне. Представления о времени у нас не было никакого. По слабому свету мы поняли, что день уже наступил, но час, хотя бы приблизительный, установить было невозможно. Джек предложил выплыть на рекогносцировку.

Глава XI

Сердце у меня чуть не выскочило от волнения из груди, когда, обернувшись, я увидел огромного человека со свирепым лицом, в упор глядящего на меня. Он самодовольно улыбался. Это был белый человек, вернее говоря, европеец, хотя лицо его, бронзовое, очень темное, очевидно, от ветра и солнца, могло принадлежать и туземцу. Платье на нем было обыкновенным платьем моряка, только талию охватывал широкий шелковый пояс. В поясе торчало два пистолета и тяжелый тесак. Борода, усы и волосы, коротко остриженные, слегка серебрились сединой.

– Так, молодец! – начал он, улыбаясь, и рука его крепче сжала мне плечо. – Говоришь, обманули злодеев, да? Посмотрим, посмотрим. Ну-ка, щенок, взгляни вон туда. – Сказав это, он пронзительно свистнул. Через две минуты ему ответили, и лодка пиратов, выплывая из-за скалы, стала быстро приближаться к нам. – Отправляйся, разведи огонь, да смотри, только попробуй убежать! – И он многозначительно показал на свой пистолет.

Я молча послушался приказания. Так как у меня в кармане случайно оказалось стекло от телескопа, костер был скоро разложен, и густой черный дым большими клубами уже поднимался в воздух. Не прошло и десяти минут, как раздался оглушительный выстрел, и я увидел приближающуюся к острову шхуну. Дым от костра, разложенного мной, был, очевидно, сигналом для судна. Я только сейчас понял, что это была хитрость пиратов, и они нарочно угнали шхуну, чтобы мы, решив, что они окончательно покинули остров, вышли из нашего тайника. Но теперь огорчаться было уже поздно. Я целиком находился в их власти, поэтому мне оставалось только беспомощно стоять рядом с пиратом и следить за тем, как команда лодки высаживалась на берег. На секунду у меня промелькнула мысль спрыгнуть со скалы и стремительно броситься в воду, но между мной и морем уже были люди.

Когда команда поднялась на скалу, было много разговоров по поводу успеха блестящего плана. Разбойники радовались удаче. Обращаясь к человеку, взявшему меня в плен, они называли его «капитаном». У всех был очень непривлекательный вид. Свирепые лица, всклокоченные волосы и бороды. Вооружены они были тесаками и пистолетами и одеты все почти, не считая мелких подробностей костюма, так же, как и капитан. Глядя на них и видя нахмуренные брови, гнусные выражения лиц, я чувствовал, что жизнь моя висит на волоске.

У всех был очень непривлекательный вид. Свирепые лица, всклокоченные волосы и бороды. Вооружены они были тесаками и пистолетами…

– А где же остальные собаки? – воскликнул один из мужчин, сопровождая свой вопрос ругательством, заставившим меня содрогнуться. – Я готов поклясться, что их было трое, а может быть, и больше.

– Слышишь, что он говорит, щенок? Где же другие собаки? – сказал капитан.

– Если вы имеете в виду моих приятелей, так я вам не скажу! – тихо ответил я.

Услышав мой ответ, команда разразилась громким хохотом.

Капитан удивленно взглянул на меня. Затем, вытащив из-за кушака пистолет, он сказал:

– Слушай, молодец! Мне некогда терять с тобой время. Если ты мне не скажешь все, что знаешь, я тебе размозжу голову. Где твои товарищи?

Я колебался несколько секунд, не зная, как поступить. Внезапно блестящая мысль прорезала мой мозг.

– Злодей! – сказал я, потрясая перед самым лицом капитана сжатым кулаком. – Размозжить мне голову дело небольшое, но я говорю тебе прямо, без обиняков: даже если ты сейчас бросишь меня в море с этой скалы, я все равно не выдам своих товарищей. Испробуй меня!

Капитан побледнел от злости, услышав мои слова.

– Ах так! – воскликнул он, грубо выругавшись. – Ну-ка, ребята, возьмите его за ноги и швырните в воду. Поворачивайтесь.

Команда, удивленно молчавшая, приблизилась, и два молодца, схватив меня, потащили к скале. Я мысленно поздравил себя с успехом моего плана, потому что знал, что, очутившись в море, благополучно доплыву до пещеры, где меня с нетерпением ожидали Джек и Питеркин. Но мои надежды рухнули, когда я услышал громкий окрик капитана:

– Подождите, ребята, мы еще его помучаем, прежде чем отдать на съедение акулам. Тащите его в лодку. Поторапливайтесь, разгуливается ветер!

Команда немедленно поволокла меня и, поспешно спустившись со скалы, швырнула на самое дно лодки, где я в течение нескольких секунд пролежал без памяти.

Очнувшись, я с трудом поднялся на локте и увидел, что мы уже вне кораллового рифа и подходим к шхуне. Не успел я оглядеться, как почувствовал грубый толчок ногой в бок, а резкий голос приказал мне лезть на борт шхуны. Я встал и с трудом взобрался наверх. Спустя некоторое время лодку подняли на палубу, и судно, подгоняемое свежим ветром, вышло в открытый океан, оставив далеко за собой коралловый остров.

Команда, занятая работой по уборке шхуны, мало обращала на меня внимания, так что я мог свободно наблюдать за ними, знакомиться со шхуной, на которую попал так неудачно. Внутри она больше походила на торговое судно, чем на разбойничью шхуну. Я был поражен чистотой и порядком, царившими повсюду. Палубы, чисто вымытые, блестели. Мачты, выструганные и отполированные, были выкрашены в черный цвет. Белые паруса красиво вздувались от сильного ветра. Короче говоря, убранству шхуны могли позавидовать капитаны любого флота. Лодка, поднятая наверх, показалась мне непропорционально большой, но посчитав количество человек команды, я понял, что на случай какого-нибудь происшествия вся команда, состоящая из сорока человек, могла бы свободно поместиться в ней.

Ознакомившись со всем, что меня окружало, я стал думать о своих приятелях. На душе было грустно, слезы помимо воли катились из глаз.

– Что ты хнычешь, упрямый щенок? – раздался низкий голос капитана, подошедшего ко мне и залепившего мне такую пощечину, что я едва удержался на ногах. – Я не разрешаю реветь на своем корабле. Прекратить рев немедленно, или получишь от меня порцию, тогда будет от чего выть.

Кровь бросилась мне в голову от этого грубого и жестокого обращения, но я знал, что всякое выражение недовольства только ухудшит мое положение, поэтому молча вытащил носовой платок и вытер глаза.

– А я думал, что ты крепче сколочен! – раздраженно продолжал капитан. – Я предпочитаю иметь бешеного бульдога на своем судне, чем слезливого щенка. Я тебя выучу или отправлю к акулам. Марш вниз, и оставаться там, пока не позову.

Когда я послушно пошел вдоль палубы, мои глаза случайно заметили небольшой бочонок, стоящий рядом с главной мачтой. На нем было написано: «порох». Я сразу сообразил, что, так как мы идем против ветра, все брошенное в воду поплывет по направлению к рифу кораллового острова. Я так же быстро вспомнил, что у моих приятелей имеется пистолет. Без колебания схватив бочонок с палубы, я швырнул его в море. Крик изумления вырвался у капитана и команды, видевшей то, что я сделал.

Подойдя ко мне вплотную и повторяя невероятные ругательства, капитан, подняв руку для удара, заорал:

– Мальчишка, щенок, что это значит?!

– Если вы опустите руку, – громко произнес я, чувствуя, как кровь стучит у меня в висках, – я объясню вам. Пока вы этого не сделаете, вы не услышите от меня ни одного слова. Я буду нем!

Капитан отступил назад, продолжая смотреть на меня удивленными глазами.

– Итак, я бросил этот бочонок в воду в надежде, что волны и ветер вынесут его на коралловый остров моим приятелям, у которых есть пистолет, но нет пороха. Я надеюсь, что они скоро получат его, и только жалею о том, что бочонок так мал. Больше того, вы сказали о своем предположении, что я лучше сколочен. Я не знаю, как я сколочен, мне никогда не приходилось особенно много думать на эту тему, но я твердо уверен, что, как бы я сколочен ни был, вам меня сломать не удастся!

К моему удивлению, капитан, вместо того чтобы разразиться громом ругательств по моему адресу, улыбнулся, засунул пистолет за кушак и, повернувшись на каблуках, быстро пошел по палубе. Я спустился вниз.

Там, вместо грубого обращения, которого я ожидал, команда встретила меня веселым смехом, а один из них, поглаживая меня по спине, сказал:

– Молодец парняга, я вижу – ты пострел. Погоди-ка, что еще из тебя выйдет? Билл был как раз таким же, как ты, а сейчас он самый большой головорез из всех нас.

Человек, которого называли Биллом, сидел около меня за обедом, и я не мог понять, почему он все время мрачно молчал. Он отвечал небрежно на заданные ему вопросы, но сам не начинал разговора ни с кем. Отличался от остальных Билл своим ростом, так как был чуть ниже самого капитана.

Весь остаток дня после обеда я был предоставлен самому себе, и только когда уже стемнело, один из матросов, стоящий на вахте, позвал меня, сказав, что меня требует капитан. Я немедленно встал и последовал за ним.

Маленькая серебряная лампа бросала мягкий свет на каюту капитана. Это была небольшая комнатка, просто, но уютно обставленная. Сидя на складном стуле перед столом, капитан был погружен в исследование карты Тихого океана. Когда я вошел, он поднял голову и мягким голосом предложил мне сесть, указывая на стул, стоящий рядом с ним. Сам он встал со своего места и, подойдя к дивану в другом конце каюты, растянулся на нем…

– Мальчик! – сказал он, глядя мне прямо в лицо. – Как тебя зовут?

– Ральф Скиталец! – ответил я.

– Откуда ты и как попал на остров? Сколько у тебя там было товарищей? Отвечай мне, да смотри не лги.

– Я никогда не лгу! – уверенно возразил я.

Капитан выслушал меня с холодной улыбкой и приказал мне отвечать на вопросы.

Я рассказал ему все приключения с того самого дня, когда я и мои товарищи впервые отплыли от родных берегов, до его визита на остров, конечно, не упомянув даже намеком о Бриллиантовой пещере.

Когда я кончил, он несколько минут молчал, затем посмотрел на меня и сказал:

– Мальчик, я верю тебе!

Меня удивило это замечание, потому что я никак не мог себе представить, почему бы ему мне не верить. Однако на это я ему ничего не ответил.

– А почему, – продолжал капитан, – ты думаешь, что эта шхуна принадлежит пиратам?

– Черный флаг убедил меня в том, что вы пираты, а если нужны какие-нибудь дальнейшие доказательства, так я получил их полностью, испытав на себе все жестокости вашего обращения.

Слушая меня, капитан нахмурился, но, стараясь скрыть свой гнев, он продолжал:

– Мальчик, ты слишком храбр. Я признаю то, что мы довольно резко с тобой обошлись, но это произошло только потому, что ты заставил нас потерять много времени. Что касается черного флага, это простая шутка, к которой прибегают мои ребята для того, чтобы иногда попугать людей. Это только шутка, не причиняющая никакого вреда. Я не пират, мальчик, а обыкновенный купец, правда, немного грубый, но в море иначе нельзя, в этом море, где так много пиратов, да и на суше немало всяких чернокожих мерзавцев. Я торгую сандаловым деревом, приобретая его на одном из островов у дикарей. Если ты будешь хорошо вести себя, я возьму тебя с собой и сделаю участником всех моих коммерческих дел. Видишь ли, мне нужен честный парень, такой, как ты, который будет стеречь мою каюту и наблюдать за погрузкой. Так вот, хочешь ли ты стать торговцем сандаловым деревом?

Меня поразили объяснения, данные капитаном, и вместе с тем я почувствовал облегчение, узнав, что судно не пиратское.

– Если все, что вы говорите, правда, так почему же вы против моей воли сняли меня с острова, а сейчас не отпускаете обратно?

Капитан ответил, улыбаясь:

– Я был раздражен, когда взял тебя в плен, а теперь жалею об этом. Сейчас я даже с радостью отвез бы тебя обратно, но мы слишком далеко от кораллового острова. Взгляни, вот видишь на карте, где расположен остров, а здесь, в этой точке, лежащей не меньше чем на шестьдесят миль южнее его, находимся мы. Это было бы несправедливо в отношении моих людей задерживаться дольше. Ведь все они заинтересованы в торговле.

Я ничего не мог возразить ему на это и после недолгой беседы согласился вступить в команду шхуны хотя бы до тех пор, пока, достигнув какого-нибудь цивилизованного острова, меня могли спустить на берег.

Капитан согласился на мои условия. Поблагодарив его за данное им обещание, я покинул каюту и вышел на палубу. Казалось бы, я должен был почувствовать большое облегчение, но, не знаю почему, мне было очень тяжело, и я не мог найти себе места.

Глава XII

Три недели спустя я стоял на палубе шхуны, наблюдая за морем. Был полный штиль. День выдался жаркий, один из тех душных дней, которые являются особенностью Тихого океана. Казалось, вся природа заснула, и нужен порыв ветра или хороший шторм, чтобы разбудить ее.

Не было слышно ни одного звука, за исключением легкого поскрипывания мачт или случайного всплеска воды. Команда, утомленная зноем, разбрелась по палубе, стараясь укрыться от палящих солнечных лучей. Билл стоял, безучастно глядя в небо, изредка подходя к борту, чтобы сплюнуть в море. Во время одного такого перехода к борту он подошел к тому месту, где стоял я, и, облокотившись о перила, стал внимательно смотреть на голубую волну.

Несмотря на его мрачность, это был единственный человек на судне, к которому у меня было слабое влечение. Остальные, видя, что я неохотно разделяю с ними компанию, и зная, что мне покровительствует капитан, относились ко мне довольно безразлично. Билл, правда, делал то же самое, но так как он держал себя одинаково со всеми, то его поведение в отношении меня никому не бросалось в глаза. Раз или два я пытался втянуть его в беседу, но он всегда после нескольких односложных ответов поворачивался и уходил. Воспользовавшись тем, что он подошел ко мне, я сказал ему:

– Билл, почему вы такой мрачный, никогда ни с кем не разговариваете?

Слегка улыбнувшись, Билл ответил:

– Странно! Очевидно, мне не о чем говорить.

– Да, это удивительно! – задумчиво продолжал я. – У вас такой вид, будто вы многое могли бы сказать. Такие люди, как вы, обыкновенно умеют говорить.

– Да, умеют, дружище! – серьезно подхватил Билл. – Я тоже мог бы, если бы хотел, но какой смысл здесь разговаривать. Тут люди открывают рот только для того, чтобы ругаться и проклинать судьбу. Это их забавляет, а меня нисколько, поэтому я предпочитаю держать язык за зубами.

– Вы правы, Билл, я предпочел бы никогда вас не слышать, чем слышать вас разговаривающим так же, как все остальные. Но я ведь не ругаюсь, вы могли бы когда-нибудь поговорить со мной, мне кажется. Кроме того, я так устал от этого одиночества: здесь нет ни одного человека, с которым можно было бы перекинуться приятным словом. Я привык к товарищеским беседам, и, правда, разговаривая со мной хотя изредка, вы доставили бы мне огромное наслаждение.

Билл удивленно взглянул на меня, и мне показалось, что я заметил, как грустная тень пробежала по его загорелому лицу.

– А когда же ты это успел привыкнуть к товарищеским беседам? – сказал Билл, опустив голову и снова уставившись в море. – Не на коралловом же острове, я полагаю.

– Как раз там! – с жаром возразил я. – Там я провел самые счастливые месяцы своей жизни…

И, не дожидаясь дальнейших расспросов, я дал подробный отчет о счастливых днях, проведенных вместе с Джеком и Питеркином, не позабыв рассказать обо всех наших приключениях.

– Мальчик, мальчик! – произнес Билл испугавшим меня голосом. – Здесь не место тебе.

– Это правда! – ответил я. – Я здесь приношу не много пользы, и мне очень не нравится команда; но что же делать? Я, во всяком случае, надеюсь скоро быть снова свободным.

– Свободным? – удивленно глядя на меня, переспросил Билл.

– Да, свободным. Капитан обещал высадить меня на берег, когда кончится это плавание.

– Это плавание? Что сказал тебе капитан? – понижая голос, спросил Билл.

– Он сказал, что он купец, торговец сандаловым деревом, а не пират, и что если я приму участие в этом плавании, то получу изрядную долю дохода, а когда мы достигнем цивилизованного острова, я могу покинуть судно, если мне захочется.

Билл нахмурил брови, и глаза его засверкали злобой.

– Он сказал правду, когда назвал себя торговцем сандалом, но он лгал, когда…

В это время громкое распоряжение капитана прервало рассказ Билла.

Дремлющая команда, услышав зычный голос своего командира, немедленно приступила к выполнению приказания.

Спустя некоторое время, когда на палубе снова стало тихо, мы с Биллом продолжили наш разговор.

– Скажите мне, Билл, значит, правда, что эта шхуна не пиратское судно, а торговое? – спросил я.

– Да, Ральф, это правда, но оно бывает и пиратским. Черный флаг, который ты видел на бизань-рее, не случайность.

– Тогда как же можно называть ее торговым судном?

– Очень просто. Когда нельзя взять силой, мы становимся торговым судном, но все же капитан предпочитает применять силу вместо торговли. Ральф, – понижая голос, добавил он, – если бы только ты видел ужасные дела, которые творились здесь, на палубе, тебе не пришло бы в голову спрашивать, пираты ли мы. Но ты скоро сам убедишься во всем этом.

Однажды мы спокойно плавали среди небольших островов, казавшихся на первый взгляд необитаемыми. У нас вышел весь запас свежей воды, и капитан распорядился отправить лодку на берег за водой. Мы ошиблись, думая, что на острове нет туземцев. Не успела лодка приблизиться к берегу, как из кустов выскочили голые черные люди. Они собрались на берегу, потрясая в воздухе палицами и деревянными шпагами, угрожая нам. Наша команда была прекрасно вооружена и не проявляла никаких признаков волнения. Она спокойно причалила к берегу и, высадившись, вступила с туземцами в переговоры на каком-то странном диалекте, совершенно мне незнакомом. Миролюбивые разговоры плохо действовали на туземцев. С каждой минутой их становилось все больше, и они продолжали угрожающе шуметь, злобно сверкая глазами. Команда приготовилась к тому, чтобы расправиться с ними по-своему, но в это время раздался громкий голос капитана:

– Не стрелять!

Удивленные матросы, то и дело произнося невероятные ругательства, прекратили приготовления к стрельбе, ожидая нового приказа. Следующее приказание не заставило себя долго ждать.

– Сесть в лодку и отчалить от берега! – пронеслось в знойном воздухе.

Команда значительно переглянулась и отчалила от берега, наполненного огромной толпой разъяренных людей. Не успели мы отплыть на сто ярдов от берега, как раздался оглушительный выстрел, и огромная медная пушка выбросила из своего жерла целый поток картечи в самую гущу двигающейся массы. Душераздирающий крик прорезал воздух, и оставшиеся в живых бросились в лес. Среди груды мертвых тел, лежащих на земле, я различал отдельные корчащиеся от боли фигуры раненых людей. Кровь застыла в жилах от этого зрелища. Мне не пришлось много думать о кошмарной картине, представившейся моим глазам. Снова раздался спокойный голос капитана, донесшийся к нам по тихой воде:

– Гребите к берегу, наполняйте кувшины водой и возвращайтесь обратно!

Команда повиновалась молча, и мне казалось, что даже их зачерствелые сердца дрогнули. Подойдя к маленькой речушке, из которой нам нужно было пополнить запас воды, мы увидели, что она окрашена в красный цвет. Многие из несчастных дикарей, бросившихся бежать в лес, упали в нее, истекая кровью. Нам пришлось подняться выше, где вода была еще чистая. Наполнив кувшины, мы возвратились в лодку. К счастью, подул ветер, помогший нам уйти от этого ужасного места. Но то, что я видел на острове, навсегда осталось у меня в памяти.

Глава XIII

Прошло несколько дней после описанных событий, и я начал уже понемногу приходить в себя. Мне долго казалось, что я пребываю в каком-то тяжелом сне, и каждая встреча с капитаном вызывала во мне чувство отвращения и ужаса. Я старался как можно меньше сталкиваться с ним. К счастью, он так мало обращал на меня внимания, что не замечал происшедшей во мне перемены.

Я твердо решил при первой остановке на каком-нибудь острове тайно высадиться и искать приюта у туземцев. Это было лучше, чем оставаться на пиратском судне. Я много думал о том, как бы это получше сделать, и наконец решил поделиться своим намерением с Биллом. После нескольких бесед с ним я убедился в том, что он с удовольствием присоединится ко мне. Когда я сообщил ему о своем плане, он покачал головой и сказал:

– Нет, нет, Ральф, ты не должен думать о том, чтобы убежать. Здесь это невозможно. Правда, на некоторых островах ты был бы в полной безопасности, а сделав это тут, ты только попадешь со сковородки в огонь.

– То есть как это, Билл, вы думаете, меня не примут туземцы?

– Нет, принять-то они тебя примут, но преспокойнейшим образом убьют!

– Убьют? – удивленно переспросил я. – Я думал, что островитяне южных морей убивают только своих врагов.

– Как бы не так! – возразил Билл. – Ты сам видел, как мы с ними обращаемся, так почему же они должны нас щадить?

Сообщение Билла меня очень огорчило, и я снова упал духом. Я спросил Билла, что он мог бы мне посоветовать, чтобы избавиться от дальнейшего пребывания на шхуне. Осмотревшись вокруг и убедившись, что нас никто не слышит, Билл начал тихим голосом:

– Есть несколько способов бегства, но, милый Ральф, все они нелегки. Если бы капитан направил нашу шхуну к каким-нибудь островам, расположенным недалеко от Таити, нам удалось бы бежать, так как туземцы в этих местах гораздо цивилизованнее и не прибегают к жестокостям, которыми грешат здешние дикари. Когда мы попадаем на эти острова, капитан всегда удваивает за нами надзор, так как хорошо знает, что несколько человек нашей команды не прочь улизнуть от него. Мы выберем какую-нибудь ночь, когда будет наша очередь стоять на вахте, и, пустив шхуну по течению, выпрыгнем, прежде чем нас успеют заметить. Конечно, нам придется рискнуть, так как нас смогут поймать чернокожие. Мне бы не хотелось прибегнуть к этому плану. Впрочем, у нас есть еще время все это хорошо обдумать, а сейчас мне надо идти вниз и приниматься за свою работу.

Билл пожелал мне спокойной ночи и ушел вниз. Я ходил взад и вперед по палубе, иногда останавливаясь для того, чтобы посмотреть на фосфоресцирующие волны. Они то и дело, горя ярким голубым светом, ударялись о бока плывущей шхуны.

Не могу сказать, чтобы мысли мои были радостными. Я с трудом удерживался от слез, вспоминая счастливое время, проведенное среди моих друзей на коралловом острове. Я представлял себе Джека и Питеркина, тревожно обыскивающих каждый уголок острова, тщетно пытаясь найти мой труп. Я был уверен, что, выйдя из своего укрытия и не найдя шхуны, им никогда не придет в голову мысль о том, что я взят в плен. Меня заботила мысль, как справится Джек без меня с Питеркином, вытаскивая его из пещеры. Эти мысли были неожиданно прерваны ярко-красным пламенем, осветившим горизонт. Пурпуровые лучи окрасили море. Зрелище сопровождалось глухим звуком отдаленного грома, в то время как небо становилось все темнее и горячий ветер подул с юга. Команда стала поспешно собираться на палубе, и все были уверены, что надвигается страшный ураган. Появившийся вскоре капитан объяснил странное явление.

– Это вулкан! – сказал он. – Я знал, что где-то здесь находится вулкан, но был уверен, что он давно потух. Распустите паруса, по всей вероятности, подымется ветер, и лучше быть к нему готовым.

В то время как он говорил, на нас посыпался дождь из пепла. Так как мы находились на расстоянии нескольких миль от вулкана, пепел приносило к нам ветром. Как и предсказывал капитан, поднялся резкий ветер, помогший нам быстро удалиться от вулкана. В течение всей ночи мы видели яркий красноватый свет и слышали отдаленные раскаты. Пепельный дождь не прекращался в течение нескольких часов, и наша палуба покрылась толстым черным слоем. Я вспомнил рассказы Джека об островах Тихого океана и их вулканическом происхождении, о том, что многие из них представляют собой верхушки вулканических гор, которые иногда под влиянием извержений опускаются в океан.

Три дня спустя мы очутились недалеко от довольно большого острова, имеющего очень нарядный вид. Он состоял из двух гор высотой не меньше 4400 футов. Они разделялись широкой долиной, густо заросшей по бокам зелеными деревьями. По долине протекала река с белыми песчаными берегами. Вершины гор сильно отличались от виденных мною на коралловом острове. Они заострялись кверху и были лишены всякой растительности, в то время как их отлогие бока густо заросли деревьями. Билл был рядом со мной, когда мы заметили остров.

– Ого! – воскликнул он. – Я знаю этот остров, он называется Эмо.

– Вам приходилось бывать здесь? – полюбопытствовал я.

– Да, и довольно часто, вместе с этой шхуной. Это знаменитый остров, тут имеются заросли сандаловых деревьев. Мы не раз уже грузились здесь и хорошо платили за товар. Тут такое количество туземцев, что мы не могли решиться отбирать нужный нам товар силой. Капитан и так часто пытался их обманывать, и они начинают питать к нам недружелюбные чувства. Кроме того, команда в последний раз, когда мы здесь останавливались, вела себя довольно скверно, и я удивляюсь смелости капитана, который собирается снова сюда причалить. Хотя, впрочем, этот негодяй ничего не боится.

Вскоре мы плавно вошли внутрь кораллового рифа и бросили якорь недалеко от группы огромных тенистых деревьев. Главная деревня туземцев находилась на расстоянии полумили от этой точки. Приказав спустить лодку, капитан прыгнул в нее и велел мне следовать за ним. Его сопровождало пятнадцать прекрасно вооруженных человек команды.

– Вали, ребята! – воскликнул капитан.

Весла ударили по воде, лодка быстро отчалила от шхуны и спустя несколько минут достигла берега. Здесь, против наших ожиданий, мы были очень любезно встречены вождем острова Ромато, который провел нас к своему жилищу и предложил нам сесть на маты, специально вынесенные им для нас из дома. Проходя по деревне, я обратил внимание на то, что туземцы, которых было около трех или четырех тысяч, совершенно не вооружены.

После короткой незначительной беседы началось пиршество. Перед нами разложили огромное количество жареной свинины и разных кореньев. Мы с аппетитом принялись за еду и, быстро ее закончив, приступили к делу. Капитан изложил причины своего посещения острова и выразил сожаление по поводу недоразумения, происшедшего во время последнего визита. Он надеется, что обе стороны настроены дружелюбно и готовы возобновить торговые отношения.

Ромато любезно ответил, что все забыто, и сказал, что счастлив снова видеть своих друзей и помочь им пилить и грузить деревья. Быстро были выработаны условия, и мы поднялись для того, чтобы уехать. Вся эта беседа была впоследствии передана мне Биллом, который довольно хорошо понимал язык туземцев.

Ромато провожал нас на шхуну и по дороге рассказал нам, что какой-то очень важный вождь с другого острова приехал навестить его и на следующий день было назначено торжественное чествование гостя. Он просил разрешения представить своего друга нам и, получив таковое, отправил за ним на берег свою лодку. Я воспользовался тем временем, чтобы рассмотреть Ромато. Это был мужчина огромного роста, прекрасно сложенный. В отличие от более диких племен, на нем была одежда, сделанная из особой туземной ткани, спадающая вниз свободными складками. Только грудь и мускулистые руки оставались непокрытыми. Большая черная борода и усы подчеркивали красоту блестящих умных глаз. Волосы его, мелко завитые, напоминали собой какой-то странный головной убор. В них была воткнута длинная деревянная булавка. Я впоследствии увидел, что эта булавка служила для того, чтобы чесать голову, не нарушая сложной архитектуры прически. Бедный Ромато терпел немало неудобств из-за своих волос. Мы потом узнали, что он спит на деревянной подушке, в середине которой было сделано специальное углубление для шеи, чтобы во время сна не испортить прическу.

Через десять минут возвратилась лодка, привезя с собой другого вождя. Он отличался необыкновенной внешностью. Половина его лица была выкрашена в красный цвет, а другая – в желтый с черными узорами. В остальном он был похож на Ромато, хотя не обладал такой величественной фигурой. Так как этот вождь никогда до сих пор не видел судна, подобного нашей шхуне, он с любопытством осматривал все ее достопримечательности. Пока он знакомился с деталями нашей шхуны, Ромато беседовал с капитаном. Я обратил внимание на то, что все остальные туземцы, проходя мимо Ромато, низко сгибали спину. Прежде чем наши гости покинули судно, капитан распорядился открыть пушку и в честь их дать залп. Я уверен, что он сделал это для того, чтобы показать им свое превосходство на случай, если бы туземцы собирались выступить против нас. Ромато никогда не видел раньше пушки, так как во время предыдущих визитов ее не показывали. Было забавно наблюдать за ним, когда он с любопытством осматривал орудие. Желая ознакомиться с ее силой, он упросил капитана выстрелить еще раз. Пушку зарядили. Вождям указали на огромную скалу, расположенную далеко в море. Капитан приказал дать второй выстрел. Через секунду верхушка скалы, разбитая вдребезги, упала в море.

Больше всего туземцев забавлял насос. Они без устали качали воду, а гость Ромато ни за что не хотел покинуть шхуну и расстаться с насосом. Он приказал одному туземцу отправиться на лодке на берег и привезти ему его любимый табурет, на котором просидел весь день около насоса, беспрерывно выкачивая воду из шхуны.

На следующий день команда отправилась на берег за сандаловым деревом. Капитан с двумя людьми остался на судне, чтобы в любой момент быть готовым привести в действие медную пушку. Она стояла, направленная на жилище вождя. Люди, как всегда, были вооружены; капитан приказал мне отправиться с ними наблюдать за работой. Я рад был выполнить это приказание, так как таким образом освобождался от общества капитана, которое я с трудом выносил.

Мы шли по банановой роще, пока не достигли группы туземных жилищ. Все они были выстроены преимущественно из бамбука и покрыты огромными листьями. Многие из них состояли из трех стен и покатой крыши. Женщины, мужчины и дети с любопытством смотрели на нас, когда мы проходили мимо них, окруженные отрядом туземцев, посланных вождем для нашей защиты. Пройдя вглубь не более полумили, мы пришли к тому месту, где росли сандаловые деревья, и когда люди приступили к работе, я взобрался на близлежащую гору, чтобы осмотреть окрестности.

Около полудня явился вождь в сопровождении нескольких туземцев, несших жареную свинью на деревянном блюде. Он предложил расположиться под тенистым деревом и приступить к обеду. К моему удивлению, вождь сел вместе с нами, но вместо того, чтобы класть пищу в рот своими руками, он предоставил это делать одной из своих жен. Я сидел рядом с Биллом и попросил его объяснить мне причины этого обычая.

– Это ниже его достоинства, брать самому пищу! – ответил Билл. – По всей вероятности, это соблюдается только в торжественных случаях. Видишь ли, Ральф, у них есть довольно странный обычай, называемый табу. Если человек выбирает какое-нибудь дерево и делает его своим богом, плоды с этого дерева ему запрещены. Если же он соблазнится, несмотря на запрещение, и съест такой плод, его обязательно убьют. Вот, например, эта копна волос на голове вождя. У него есть особый штат цирюльников, который содержит ее в порядке. Существует закон, который распространяет табу на руки каждого дотронувшегося до головы живого вождя или тела умершего вождя. Таким образом, руки цирюльников оказываются священными, и они не имеют права ими пользоваться. Их кормят, как маленьких детей.

– Как странно, Билл! Но посмотрите… – сказал я, указывая на человека, кожа которого была значительно светлее кожи остальных туземцев. – Я видел несколько таких светлых людей среди туземцев. Они, по-моему, принадлежат к другой расе.

– Ты совершенно прав! – ответил Билл. – Это туземцы с Тонгских островов, расположенных далеко на востоке. Они приезжают сюда для того, чтобы строить большие военные лодки, а так как это занимает два, а иногда и четыре года, их можно всегда встретить среди чернокожих…

– А почему, Билл, – прервал я его, – мне ни разу не встретилось здесь ни одно пресмыкающееся?

– Да их здесь и нет! – ответил Билл. – Если не считать, конечно, одной или двух безобидных ящериц. Я и сам ни разу не встречал. Но если их нет на суше, их больше чем достаточно в воде. Пойдем, я тебе покажу такое чудовище.

С этими словами Билл поднялся и, оставив команду, все еще доедавшую свинину, повел меня в лес. Пройдя короткое расстояние, мы наткнулись на пруд со стоячей водой. Нас сопровождал молоденький парнишка-туземец.

После того как Билл сказал ему несколько слов на непонятном мне языке, он приблизился к краю пруда и как-то странно свистнул. Вода сразу зашевелилась, и огромный угорь высунул свою голову на поверхность, позволяя парнишке погладить себя. Длиной он был около двенадцати футов, а толщиной достигал размера человеческого бедра.

– Вот, – с самодовольной улыбкой сказал Билл, – как тебе нравится этот бог, Ральф? Это один из их богов, его кормят трупами убитых врагов.

– Какая гадость! – с омерзением воскликнул я.

– Гадость-то – гадость, да что толку возмущаться! – махнув рукой, произнес Билл. Он с силой ударил сапогом отвратительное животное, и оно с шумом спряталось в свое логовище. К счастью для Билла, да и для всех нас, молодой туземец стоял спиной. Ведь если бы дикари узнали о нашем непочтении к их богу, нам пришлось бы немало пострадать, прежде чем вернуться на шхуну.

Глава XIV

На следующий день часть команды, занятая рубкой деревьев, снова отправилась в лес. Я их сопровождал. В обеденный час, так как мне не хотелось есть, я решил один прогуляться по лесу. Не успел я отойти и нескольких шагов, как неожиданно очутился на берегу моря. От деревни меня отделяла маленькая полоска земли. Здесь я нашел несколько человек островитян, занятых сооружением военных лодок, почти готовых уже к спуску на воду. Я долго стоял, с огромным интересом следя за их работой, и заметил, что способ, которым они пользуются для связывания досок и бревен, очень похож на то, что делал Джек, строя нашу маленькую лодку. Удивил меня только огромный размер лодки, достигающий более ста футов. Она легко могла вместить триста человек. Недалеко от этого места играли маленькие дети. Мне захотелось понаблюдать за ними.

Подойдя ближе, я увидел, что их много, и решил, что они собираются сюда со всей деревни для игры. Я уселся на траву под тенью платанового дерева. Их было не меньше двухсот человек, девочек и мальчиков вместе. Они, очевидно, прекрасно чувствовали себя и наслаждались своими играми. Во всяком случае, мне никогда не приходилось слышать таких радостных криков, видя игры английских детей. Их черные тела блестели на солнце; то и дело мимо проносились маленькие девочки с развевающимися коротенькими юбочками. Я заметил, что они не все играли в одну и ту же игру, а делились на различные группы.

Одна часть детей играла в игру, очень напоминающую наши жмурки. Другие забавлялись тем, что ходили на каких-то палках на три фута от земли, что должно было представлять собой ходули. Надо сказать, что все они отличались большой ловкостью.

Мое внимание было привлечено небольшой группой девочек, занимающихся очень странной игрой, если вообще то, что они делали, можно было назвать игрой. Они стояли с закрытыми глазами в то время, как одна из них подходила к каждой девочке и пальцами приподымала ей веко, стараясь как можно больше открыть глазное яблоко. Вторая в это время очень ловко бросала ей в глаз кусочки соломы, прилагая все старания к тому, чтобы солома приняла вертикальное положение, упираясь концами в нижнее и верхнее веко. Мне это показалось настолько отвратительным, что я поспешил отойти в сторону. В другом месте группа мальчиков пускала змеев. Змеи отличались от тех, которыми так увлекаются мальчики в Англии, только формой, вернее, они были всевозможных форм и видов. Из всех игр, привлекших к себе больше всего участников, было плавание и ныряние в море. И действительно, надо отдать им справедливость, это они делали безукоризненно. Некоторые из них ныряли на огромную глубину, другие плыли по самой поверхности моря с поражающей легкостью. Они забавлялись без устали и, несмотря на высокую температуру южных морей, просиживали в воде целыми днями.

Я так увлекся своими наблюдениями, что не заметил, как подошел Билл и положил мне руку на плечо. От неожиданного прикосновения я вздрогнул. Билл расхохотался.

– Вот какие нежности! Да тебя уже тронуть нельзя! Привыкай, привыкай, парняга, надо же и тебе когда-нибудь сделаться настоящим пиратом! – добродушно крякнув, сказал Билл.

Я понял его шутку и, конечно, не обиделся.

– Ты знаешь о том, что сегодня здесь готовится торжество в честь прибытия вождя, того самого, который вчера целый день просидел у нашего насоса. Будут какие-то состязания в плавании, в которых примут участие и вожди племен.

Не успел он докончить фразы, как со всех сторон начали появляться туземцы и с громкими криками бросаться в воду. Через несколько минут их собралось несколько сот человек.

Часть из них, продолжая кричать, барахталась в воде, в то время как другая важно расселась на берегу, серьезно наблюдая за плавающими. Размахивая руками и, видимо, споря, они постепенно стали выходить из воды. Один из них вышел из воды как раз в том месте, где сидел Билл.

По вычурному убранству головы я узнал в нем вчерашнего гостя – вождя острова, на котором мы находились. Вода смыла с его лица всю краску, и, к моему удивлению, я увидел, что это Тараро, мой старый друг с кораллового острова.

Тараро тотчас же узнал меня, подойдя ко мне, обнял меня за шею и приблизил свой нос к моему носу. Потом, будто вспомнив, что приветствие у белых выражается иным способом, схватил меня за руку и с силой ее потряс.

– Алло, Ральф! – воскликнул Билл. – Да этот парнишка влюбился в тебя или, может, это твой старый приятель?

– Вы правы, Билл, – возразил я. – Он действительно мой старый знакомый. – И я постарался коротко рассказать ему о том, что он начальник того отряда, которому Питеркин, Джек и я помогли спастись от преследовавших их врагов.

Тараро, вступив в оживленную беседу с Биллом и все время показывая на меня, рассказывал ему подробно о нашем знакомстве и встрече на коралловом острове.

В это время мы услышали страшные крики: «Мао, мао!» («Акула, акула!») За ними последовал пронзительный вопль, прорвавшийся через сотни галдящих голосов. Кричали все туземцы, как плавающие в воде, так и сидящие на берегу. Мы быстро направились к тому месту, откуда неслись все возрастающие крики. Не успели мы подойти, как увидели расширенные, полные ужаса глаза одного из пловцов. Он беспомощно взмахивал руками и, не в силах больше кричать, громко хрипел. Спустя мгновение он скрылся под водой.

Немедленно спущенная лодка подоспела к тонувшему, и один из дикарей успел схватить его за руку, на минуту снова показавшуюся в воздухе. Но, увы, чудовище успело уже проглотить половину своей несчастной жертвы, и спасавшим удалось извлечь только верхнюю часть туловища.

В эту ночь, стоя на вахте, я вспоминал обо всех ужасах, свидетелем которых мне пришлось быть за это время. Кровь моя стыла при мысли, что это еще далеко не конец и будущее обещает мне мало хорошего.

Глава XV

На следующее утро, утомленный бессонной ночью, я проснулся в очень скверном настроении. Голова горела, и я чувствовал, что терпение мое подходит к концу.

Капитан появился на палубе незадолго до того часа, когда обыкновенно команда отправлялась в лес. Я подошел к нему, прося его разрешения остаться на шхуне, так как чувствовал себя больным.

В ответ на мою просьбу он злобно посмотрел на меня и очень грубо приказал собираться для того, чтобы, как всегда, идти на берег. Дело в том, что за последние несколько дней настроение капитана резко изменилось к худшему. Это случилось после крупных разговоров с Ромато, который угрожал тем, что пошлет флотилию из своих военных лодок с тысячью туземцев и подожжет шхуну. В ответ на это капитан подошел к нему вплотную и со сверкающими глазами сказал:

– Мне только нужно поднять свой мизинец для того, чтобы моя пушка разнесла на мелкие куски всю вашу деревню.

Хотя вождь племени был очень храбрым человеком, свирепый взгляд капитана заставил его затрепетать. Он ничего не ответил, но слова капитана разбудили в нем дремлющие старые обиды и подняли новое чувство ненависти.

Итак, мне надо было идти в лес, несмотря на головную боль и сильное утомление. Перед отходом меня потребовал к себе в каюту капитан.

– Слушай, Ральф, у меня есть для тебя поручение. Эта черная морда Ромато окончательно сошел с ума; мне необходимо его как-нибудь задобрить. Вот, возьми эти зубы кита и снеси их ему домой. Скажи, что я шлю ему привет и прошу принять подарок. Возьми с собой кого-нибудь из людей, умеющих объясняться с туземцами.

Я с удивлением рассматривал странный подарок, состоящий из шести белых китовых зубов и двух по бокам, выкрашенных в ярко-красный цвет. Я решил взять с собой Билла и заодно попросить его объяснить, какую представляют собой ценность зубы кита.

– Тебе и мне, – сказал Билл, – эти зубы кажутся ненужным хламом, а дикари очень ценят их. Больше всего ценятся красные, каждый из них равняется двадцати белым. Я думаю, что происходит это оттого, что они нечасто встречаются и их трудно достать.

Подойдя к дому Ромато, мы застали его сидящим на подстилке среди огромного количества туземных тканей и других предметов, подаренных ему представителями низших племен. Он встретил нас не очень дружелюбно, но когда Билл объяснил ему причину нашего посещения, он стал гораздо добрее.

Получив подарок, он окончательно размяк.

– Идите, – сказал он, сделав неопределенный жест рукой, – и скажите вашему капитану, что я разрешаю ему сегодня рубить деревья, а завтра уже нельзя. Пусть он сам приедет на берег, мне нужно с ним поговорить.

Когда мы вышли от вождя, чтобы возвратиться в лес, Билл мрачно покачал головой:

– Этот черномордый затевает что-то недоброе. Я его давно знаю.

В этот день работа в лесу утомляла меня больше, чем когда-либо. Я с нетерпением ждал момента, когда можно будет вернуться на судно, забиться в свой угол и с закрытыми глазами вспоминать светлые дни, промчавшиеся так быстро. Наконец наступил долгожданный час, и я впервые, вступив на палубу шхуны, почувствовал радость.

Вечером я случайно услышал разговор капитана с одним из его помощников. Этот разговор меня сильно взволновал. Они сидели в каюте капитана, расположенной внизу, и тихо беседовали, но так как верхний иллюминатор был открыт, каждое слово отчетливо доносилось до моего слуха.

– Мне это здорово не нравится! – сказал помощник капитана. – Похоже на то, что за нашу работу мы ничего не получим.

– Ничего не получим? – спросил капитан, стараясь скрыть гнев. – Ты считаешь, что хороший груз ничего не стоит?

– Это правильно, – возразил помощник, – но груз-то у нас на борту, и лучше бы до беды отчаливать.

– Слушай, – сказал капитан, понижая голос, – ты рассуждаешь как мальчишка. Во-первых, вовсе не весь груз у нас, огромная часть его еще находится в лесу, но мне не дают его вывезти. Ведь он уже угрожал нам всячески.

– Угрожал нам, неужели? – воскликнул помощник, горько смеясь. – Несчастное самодовольное существо!

– Да, видно, не такое уж самодовольное, раз ты боишься напасть на него.

– Кто сказал, что я боюсь? – прогремел помощник. – Я готов в любую минуту это сделать. Но, капитан, каковы ваши намерения?

– Я хочу подвести шхуну возможно ближе к берегу, чтобы пушку можно было нацелить на срубленные уже сандаловые деревья. Затем я высажу всю команду на берег, за исключением двух человек, которые будут караулить шхуну, готовые в любую минуту, забрав нас, быстро сняться. Мы можем потихоньку пробраться через лес к началу деревни, где эти дикари всегда кружатся в своих сумасшедших плясках, и разрядить несколько карабинов, которые с первого же удара уложат сорок – пятьдесят человек. После этого будет уже легко. Дикари всей толпой ринутся в горы, а мы, забрав все, что нам нужно, снимемся с якоря и уплывем.

Помощник капитана одобрил его план, а когда он уходил из каюты, я слышал, как капитан сказал ему:

– Распорядитесь, чтобы людям выдали по лишнему стакану грога, и не забывайте о нашем условии.

Читатель может представить себе отвращение, с которым я выслушал весь этот преступный заговор. Я немедленно передал слышанное Биллу, который казался очень удивленным и наконец сказал мне:

– Знаешь, что я сделаю, Ральф. Когда стемнеет, я поплыву на берег и недалеко от того места, где предполагается высадка команды, пристрою к дереву ружье. Возьму длинную веревку, привяжу ее к курку таким образом, чтобы наши люди, проходя мимо нее, задев ее, спустили курок. Этот выстрел предупредит туземцев, и их уже нельзя будет застигнуть врасплох. Вот, господин капитан, – зло улыбаясь, добавил Билл, – наконец-то хоть раз в жизни вы будете отомщены.

Когда стемнело, Билл выполнил свое решение. Он тихонько соскользнул в море, держа в левой руке ружье, в то время как правой рукой загребал воду. Наконец он доплыл до берега и направился в лес. Он быстро возвратился и снова забрался на борт, никем не замеченный, так как, кроме меня, на палубе никого не было.

К полуночи вся команда собралась на палубе. Вытащили огромные весла, требовавшие нескольких человек для того, чтобы ими грести. Через несколько минут мы вошли в устье небольшой речонки; несмотря на то, что намеченное место находилось всего на расстоянии каких-нибудь шестисот ярдов, грести приходилось против течения, что заняло у нас больше получаса времени. Когда мы достигли цели, было так темно, что мы с трудом укрепили якорь.

– Теперь, ребята, – прошептал капитан, проходя мимо выстроившихся в одну шеренгу вооруженных до зубов людей, – не торопитесь, цельтесь как можно ниже и не спешите с первыми выстрелами.

Он указал затем на лодку, в которую безмолвно погрузилась команда. Для весел не было места, да они были и не нужны. Достаточно было небольшого толчка для того, чтобы лодка плавно скользнула к берегу.

– Нет никакой надобности оставлять двоих, чтобы караулить судно, – прошептал помощник капитана, когда все спустились в лодку, – нам нужны все руки. Пусть остается один Ральф.

Капитан согласился и приказал мне стоять наготове с багром для того, чтобы в нужный момент ухватить лодку и удирать. Затем он взял свое ружье и направился в кусты, сопровождаемый своими людьми.

С бьющимся сердцем я ждал результатов нашего плана. Мне хорошо было известно, где Билл укрепил ружье, так как он мне подробно все объяснил. Я старался разглядеть в темноте это место, напрягая зрение и слух. Выстрела не было, и я начал беспокоиться за то, что мы ошиблись направлением или Билл плохо укрепил веревку. Вдруг раздался слабенький треск, и в кустах вспыхнула пара искр. Сердце мое упало, я сразу понял, что курок щелкнул, не задев пистона. Значит, наш план провалился! Чувство ужаса постепенно охватывало меня, когда я стоял в темноте на судне, окруженный безмолвием темной ночи, ожидая исхода преступной экспедиции. Я вздрогнул, взглянув на воду, скользящую подо мной, как черное пресмыкающееся.

Вдруг снова раздался выстрел. Спустя мгновение тысячи голосов завопили в деревне, и снова крики начали расти и крепнуть в ночном воздухе. Над всеми голосами отчетливо гудел низкий бас, это был голос капитана, проклинающий команду за слишком ранний выстрел. Затем последовал приказ: «Вперед!», сопровождаемый диким «ура!» команды, видимо окружившей туземцев. Выстрелы один за другим пронизывали воздух, несколько раз повторяясь эхом в лесу. Затем послышалось второе «ура» и последовавшие за ним отчаянные крики. Звук приближался, было ясно, что пираты гонят своих врагов по направлению к морю.

В то время как я прислушивался к этим звукам, недалеко от меня зашуршали листья. Сперва мне показалось, что это отряд дикарей, заметивших шхуну, но оказалось, что они несутся через лес к месту битвы. Я сразу понял, что им будет нетрудно, зайдя с тыла, справиться с нашими людьми. Так и случилось; через несколько минут крики усилились, и среди них послышались знакомые моему слуху голоса.

Наконец постепенно все стало утихать, но по отдельным радостным возгласам островитян я мог судить о том, что наши люди были побеждены. Мне стало страшно! Что же теперь делать? Если меня захватят… при одной мысли об этом моя кровь холодела в жилах; бежать в горы – безнадежно, там меня скоро найдут, а вывести шхуну одному, без посторонней помощи, не представлялось возможным. Тем не менее я решил попробовать, так как это было моей единственной надеждой, и уже собирался оттолкнуться от берега, когда страшный вопль, в котором я узнал голос одного человека из нашей команды, заставил меня остановиться. За ним раздался крик туземцев, потом несколько взвизгов прорезали воздух. Я был уверен, что команда пиратов получила заслуженное отмщение. Сердце мое разрывалось, я не мог сосредоточиться и, почти машинально ухватившись за багор, уже приготовился оттолкнуться от берега, когда из-за кустов выскочил человек.

– Ральф, остановись, остановись! – кричал он. – Теперь отчаливай, – шепнул он, с силой бросившись в лодку и чуть не перевернув ее.

Это был Билл.

Спустя одно мгновение мы были на судне и, благодаря гигантской силе Билла, начали отдаляться от берега. Шхуна теперь мягко и быстро скользила по речонке, но прежде чем мы успели отойти на порядочное расстояние, раздались крики, свидетельствовавшие о том, что нас заметили. Немедленно отряд дикарей бросился в воду и поплыл по направлению к нам; к счастью, мы двигались быстрее их, и они не могли нас догнать. Только один огромный человек, ухватившись за канат, свисающий с борта, быстро начал взбираться на палубу. Билл заметил его, как только голова дикаря показалась над перилами. Он не переставал грести, делая вид, что не видит его, хотя расстояние между ними было не больше ярда. Вдруг, неожиданно оторвав руку от весла, он ударил его кулаком по лбу. Дикарь как подкошенный упал на палубу. Взяв его на руки, Билл швырнул тело в воду и снова принялся грести.

Теперь нам грозила новая опасность – дикари успели обежать берег и готовились броситься в воду впереди шхуны. Если их намерение увенчается успехом – мы погибли. На одно мгновение Билл застыл в нерешительности, затем, вытащив пистолет из-за кушака, подскочил к пушке и выстрелил. Громовый раскат несколько раз откликнулся в горах, этого было достаточно для того, чтобы дикари немедленно повернули обратно.

Мы уже вышли в океан, подул легкий бриз, и паруса шхуны медленно развевались в воздухе. Разочарованные возгласы дикарей становились все тише и тише. Мы медленно отдалялись, подталкиваемые ровным ветром.

Глава XVI

В течение всего этого дня я пережил так много волнений, что едва держался на ногах. Усталость расплывалась по моему телу, постепенно завоевывая и мозг. Теперь, когда опасность миновала, легкий бриз Тихого океана приятно освежал мою разгоряченную голову, и мягкое журчанье ударявшихся о шхуну волн постепенно успокаивало бурлившее во мне волнение. Я, как сноп, свалился на палубу и уснул мертвым сном.

Из этого состояния меня быстро вывел Билл, теребивший меня за руку, приговаривая:

– Хелло, Ральф! Вставай, паренек, мы в безопасности! Вот бедняга, да он, кажется, в обмороке!

Подняв меня на руки, он уложил меня на свернутый парус, продолжая что-то говорить.

– Ну-ка проглоти капельку, это тебе поможет! – добавил он, и в голосе его прозвучали не слышанные мною до сих пор нотки нежности, когда он поднес к моим губам фляжку с ромом.

Я с благодарностью посмотрел на него, глотнув живительной жидкости, а через несколько секунд голова моя тяжело опустилась на руку, и я снова уснул.

Спал я, очевидно, очень долго, так как, проснувшись, увидел сияющее высоко над горизонтом солнце. Я лежал не двигаясь, с открытыми глазами, для того чтобы не нарушать сладостного чувства отдыха. Царила мертвая тишина. Море казалось натянутой материей, переливающейся всеми цветами радуги под солнечными лучами. Воздух еще не успел накалиться до духоты, и было легко дышать. Я бы, наверное, долго пролежал так, наслаждаясь этой мирной картиной, если бы не вспомнил о Билле, которого я увидел, приподнявшись на локте. Он сидел согнувшись, опустив голову, и, казалось, спал, но достаточно было моего движения для того, чтобы он поднял голову и сказал:

– Ну, Ральф, проснись, мой мальчик; ты спал долго и крепко.

Увидев его лицо, я вскочил, обеспокоенный. Он был мертвенно-бледен, спутанные волосы его спадали ему на лицо и были окрашены кровью. Кровь также виднелась на его провалившихся щеках и густо окрасила перед белой рубашки.

– О Билл, что с вами? Вы больны? Вас, должно быть, ранили?

– Да, брат! – ответил Билл ласковым голосом, устраиваясь на койке, с которой я только что поднялся. – Боюсь, что у меня поганая рана, я все ждал, чтобы ты проснулся, хотел попросить у тебя капельку рома и кусок хлеба. А ты так сладко спал, что мне не хотелось тебя беспокоить. Сейчас мне трудно говорить!

Не дождавшись, пока он закончит фразу, я быстро сбежал вниз и вернулся обратно с бутылкой рома и кусочками бисквита. Съев принесенное мной и выпив воды, смешанной с ромом, он облегченно вздохнул. Не прошло и нескольких минут, как он уснул, и я с беспокойством следил за его дыханием, пока он не проснулся. Меня интересовала его рана, которую я до сих пор еще не видел.

– Хелло! – воскликнул он, проснувшись через час. – Мне стало лучше. Ральф, я чувствую себя в два раза сильнее, чем раньше.

Он попытался встать, но сразу же упал назад с громким стоном.

– Нет, Билл, вы не должны двигаться, лежите тихо, а я посмотрю вашу рану. Я устрою вам здесь, на палубе, удобное ложе и приготовлю завтрак. Потом вы мне расскажете, как вас ранили. Веселее, Билл! – добавил я, заметив, что он мрачно отвернул голову. – Скоро вам станет легче, и я буду прекрасной сиделкой, хотя и не получил медицинского образования.

Я оставил его, чтобы приготовить завтрак. Пока разгорался огонь, я направился в кладовую и выбрал там продукты. Скоро завтрак поспел, и я возвратился к моему товарищу. Ему было гораздо лучше: он ласково смотрел на меня, когда я, сидя перед ним, держал чашку кофе и поднос с яйцами и хлебом.

– Ну что, Билл? – спросил я весело. – Как дела? Я сам здорово голоден; но как же это?.. А рана? – вспомнил я. – Покажите-ка мне ее…

Я сразу понял, что рана в груди Билла – следствие пистолетного выстрела. Она мало кровоточила, и так как была расположена с правой стороны, я надеялся, что это не очень серьезно. Билл с грустью покачал головой.

– Садись, Ральф, я тебе расскажу все подробно. Как только мы высадились из лодки и стали пробираться через кусты, как я и думал, люди пошли прямо на мое ружье. Но, к несчастью, выстрела не было. Я сам видел, как один из мужчин разорвал веревку ногой, и слышал, как щелкнул курок, но пистон не взорвался. Видно, отсырел. Сам понимаешь, как я был огорчен, да и вдобавок волнение мешало мне соображать. Но, как говорится, необходимость – мать изобретательности, и блестящая мысль неожиданно осенила меня. Я выскочил вперед, делая вид, что хочу как можно скорее приблизиться к дикарям, потом нарочно споткнулся об лежащее на земле дерево и упал на карабин. Раздался выстрел. В ответ на это в лагере дикарей поднялось такое, что и описать невозможно. Я встал и бросился вперед со всеми остальными, когда вдруг капитан приказал остановиться. «Ты сделал это нарочно, негодяй!» – проревел он, сопровождая фразу неслыханным ругательством, вытащил пистолет из-за кушака и выпустил мне прямо в грудь пулю. Я сразу упал и потерял сознание, очнувшись только от страшных воплей. Я быстро вскочил, осмотрелся и сквозь деревья увидел огромный костер, около которого, привязанные к столбам, стояли капитан и команда. Я поспешно прыгнул из кустов в лес. Чернокожие увидели меня, но не успели помешать мне, как ты знаешь, вскочить в лодку.

Билл очень утомился, рассказывая мне о своих приключениях, и я постарался отвлечь его мысли от страшных переживаний.

– Теперь, Билл, – сказал я, – нам нужно подумать о нашем будущем и решить, что мы предпримем. Сейчас мы находимся в огромном просторе Тихого океана на прекрасно оборудованной шхуне, являющейся нашей собственностью, и перед нами лежит весь мир… Подымается бриз, нам пора подумать о том, как ставить паруса.

– Ральф, милый мальчик! – тихо ответил мой приятель. – Мне все равно, в какую сторону нас понесет. Боюсь, что жить мне осталось недолго. Делай как знаешь, я полагаюсь на тебя.

– Тогда, Билл, я думаю, нам лучше взять курс на коралловый остров и постараться скорее встретиться с моими дорогими товарищами Джеком и Питеркином. Мне кажется, что остров не имеет названия, но однажды капитан показал мне его на карте. Так как мы хорошо знаем наше настоящее местонахождение – я думаю, что смогу направить судно к нему. Конечно, мне трудно одному натягивать паруса, но, к счастью, их поставлено уже достаточно, а в случае шквала я всегда смогу без посторонней помощи спустить некоторые из них, чтобы ослабить силу ветра. А если мы будем все время идти при легком бризе, я устрою систему блоков и прикреплю их к марсель-фалу, так что смогу поднять парус без чужой помощи. Правда, мне придется потратить на это дело больше полдня, но об этом не стоит думать. На палубе я поставлю что-нибудь вроде ширмы, чтобы защитить нас от солнца, и если вы только можете сидеть у румпеля и управлять судном часа два в день, чтобы я мог в это время немного поспать, то избавлю вас от всех остальных обязанностей в течение двадцати двух часов. А если почувствуете себя так плохо, что не сможете управлять, я придумаю что-нибудь другое; словом, как-нибудь уж доберемся до острова.

Билл слабо улыбался, слушая меня.

Видно было, что целый ряд мыслей копошился у него в голове. Он не верил в возможность оправиться от тяжелого ранения, и чувствовалась его полная готовность покончить счеты с жизнью.

– Милый Ральф! – прерывающимся голосом начал Билл. – Не утешай меня и не уговаривай; я смерти не боюсь. Я устал жить. Жизнь не очень баловала меня радостями и благополучием. Мне жаль, что на моих глазах свершилось так много злых и позорных дел, и стыдно, до слез стыдно, – не удивляйся, дружище, у старого Билла есть еще слезы в груди, – да, до слез стыдно, что я сам принимал участие в этих отвратительных делах.

Слушая его, мое сердце наполнилось такой жалостью к этому несчастному человеку, что мне захотелось обнять и приласкать его. Билл понял мой порыв. Глаза его вспыхнули благодарностью, и, легонько отстранив меня, он продолжал:

– Когда-то и я был честным человеком; я никогда не верил в то, что люди рождаются негодяями. Негодяями нас делает жизнь. Вот эта-то злодейка-жизнь не пощадила и меня. Что говорить, я не первый и не последний. Но так уж устроен человек, что острее всего чувствует свои горести, а несчастье другого в этих случаях нисколько не ослабляет силы личных переживаний. Что-то я расфилософствовался, ты еще молод и можешь не понять всех этих рассуждений. Да и не хочется мне засорять твою голову лишними мыслями. Ты хороший парень, Ральф, и мне очень хочется, чтобы жизнь отнеслась к тебе более ласково, чем ко мне. Ты заслуживаешь этого. Может быть, даже наверное, я обязан тебе очень многим. Во всяком случае, если я еще способен на раскаяние, то в этом помог мне ты. Если бы теперь мне пришлось оправиться от своей раны и продолжать жизнь, я с уверенностью могу сказать, что согласился бы терпеть и голод и холод, только бы не возвращаться к прежнему. Этот переворот во мне совершил ты. Помнишь твой первый разговор с капитаном? Он произвел на меня огромное впечатление. Как сейчас вижу твое спокойное и решительное лицо, слышу смелые ответы, чувствую твердую волю и уверенность в правильности своих поступков. Много я слышал разговоров капитана с такими же новичками, каким был тогда ты, но ни разу никто с таким достоинством не отвечал этому негодяю. Не люблю хвалить, никогда не любил, но ты, Ральф, молодец! Я тебя уважаю!

Его голос внезапно оборвался, и, одной рукой прикрыв глаза, он протянул мне вторую для пожатия. Поспешно схватив эту руку, горячую, влажную той особой неприятной влагой умирающего человека, я пожал ее своей крепкой сухой рукой. Несколько минут длилось молчание. Потом Билл, как бы вспомнив, что еще не все успел мне рассказать, с лихорадочной поспешностью, прерывая себя через каждые несколько фраз для того, чтобы перевести дыхание, будто боясь, что не успеет излить все, что за эти долгие годы накопилось в его душе, начал снова:

– Да, так вот, когда я был честным человеком, у меня была семья. Небольшая семья, но хорошая. Жена такая простая, тихая женщина. Дочь и, наконец… – Билл помолчал и, собравшись с силами, продолжал: – И… сын. Сын был моей единственной надеждой в жизни. Каждый день, возвращаясь вечером с работы, – я служил мастером на корабельном заводе, – я думал о том, как навстречу мне, едва держась на ногах, выбежит мой маленький мальчик и бросится мне на шею с радостным криком: «Папа, папа пришел домой!» Жилось нам нелегко, зарабатывал я немного, а расходы были немаленькие. Вот думал все: выбьюсь, выбьюсь, и жизнь наладится; а она, проклятая, и не думала налаживаться. Иду я как-то домой, как всегда думая о своем мальчике, и сам не знаю почему сжалось у меня сердце. Не верю я в предчувствия, и сейчас не верю, глупости это все да бабьи сказки. Отмахнулся я от этого чувства и быстрее зашагал. Прихожу, вхожу в дом – тихо, дверь открыта, на столе кастрюля с молоком, краюха хлеба и чашка. Духовка открыта, в плите одинокая несгоревшая головешка тлеет, на полу валяется передник моей жены и полураспущенный клубок шерстяных ниток. Я несколько раз окликнул по имени жену, дочь, сына. Никто не отвечал. Я едва справлялся с волнением, охватившим меня. Обойдя несколько раз наши две крохотные комнатки, я отправился к соседке. Ее тоже не было! В квартире все брошено – видно было, что человека неожиданно оторвали от хозяйственных дел. Волнение мое росло с каждой минутой.

Прошли томительные полчаса, показавшиеся мне вечностью. Я ходил, бессмысленно глядя себе под ноги, не зная, что делать. Итак, через полчаса пришла моя жена. Трудно представить себе перемену, происшедшую в ней с утра, когда мы с ней расстались. Из молодой женщины она сразу превратилась в старуху. Бледное, почти каменное лицо ее выражало тупое отчаяние, она молчала, не в силах выговорить страшное слово, ставшее еще более страшной действительностью. Рядом с ней стояла моя дочь и тихо плакала. Печальное шествие завершала соседка, громко всхлипывающая и причитающая. Из ее причитаний я понял, что случилось. Вот прошло с тех пор уже пятнадцать лет. За эти годы я многое видел и немало пережил, но то, что я понял из причитаний старухи, до сих пор приводит меня в трепет. Мне трудно сейчас говорить, да и к чему это. Скажу только, а все остальное ты сам поймешь, что мой мальчик, – он остановился, с трудом переведя дыхание, – мой мальчик, играя на улице, был раздавлен мчавшимся дилижансом!

Билл замолчал, закрыл глаза, и крупные слезы одна за другой покатились по его щекам. Я наклонился к нему и, прикоснувшись рукой к его горячему лбу, прошептал невнятные слова сочувствия. Странно было видеть этого огромного человека, сейчас такого беспомощного, раздавленного несчастьем, изменившим всю его жизнь.

Затем Билл рассказал мне о том, как он начал с горя пить и постепенно стал опускаться на дно. История обыкновенная и в результате ничего нового собой не представляет. Только пути к этому результату разные.

Окончив свой рассказ, он с тяжелым стоном откинулся назад. Море, как бы из симпатии к нему, внезапно зашумело.

– Слушай, Ральф! – сказал Билл, открывая глаза. – Надвигается шквал. Поворачивайся, дружище, не успеешь оглянуться, как он будет здесь!

Я уже вскочил на ноги и действительно успел заметить надвигающийся шквал.

Увлеченный рассказом Билла, я не чувствовал свежего ветра и пропустил приближение шквала. Спустив немного паруса, я вернулся обратно к Биллу. Он лежал с запекшимися губами, нервно перебирая пальцами простыню и едва внятно шепча какие-то слова. Я наклонился к нему и с трудом услышал то, что он говорил:

– Ральф, милый мальчик, я умираю. Спасибо тебе… спасибо… за все, за все! Ты и сам не знаешь, чем ты был для меня в эти последние минуты моей жизни. Мне так легко стало после того, как я поделился с тобой, будто снял давившую на меня тяжесть. Ты веришь мне, Ральф, ты веришь мне, что и я был когда-то честным человеком?

Вместо ответа я обнял уже почти безжизненное тело Билла и крепко прижал его к своей груди.

Небо становилось все темнее и темнее, покрываясь черными тучами, ветер рвал паруса и сильно кренил наше судно набок. Мачты стонали и скрипели, как бы оплакивая умирающего Билла. Я с трудом удерживался на ногах. Рука моя крепко держала румпель, и мне приходилось напрягать все свои силы для того, чтобы управлять шхуной. Целый час бушевал океан, заливая палубу огромными волнами. Через час шквал прошел, и мы опять легонько покачивались на вздымающейся груди Тихого океана.

Как только я смог оставить румпель, я подошел к Биллу. Он еле дышал. Я поспешно бросился вниз, принес рому, спирта и старался влить ему капли жидкости, с трудом раздвигая плотно сжатые зубы. Все мои усилия оказались тщетными. Когда я выпустил из своей руки его похолодевшие пальцы, рука его безжизненно упала на палубу. Я приложил ухо к его сердцу и несколько секунд прислушивался, почти не дыша. Оно не билось! Пират умер!

Глава XVII

С чувством глубокого уважения и горя я смотрел на моего погибшего друга, на его изменившиеся черты. Мысли мои витали вокруг его грустного прошлого, и я почти забыл о том, что нахожусь один на огромном просторе Тихого океана, с очень малым представлением о том, как надо управлять шхуной, да вдобавок шхуной, требующей не менее десяти человек команды. Я не буду утруждать читателя длинными объяснениями и описаниями своих чувств, переживаний и действий в течение первых дней после смерти моего товарища. Только скажу, что, привязав к его ногам тяжелый снаряд, я с грустью опустил его на дно океана.

Целую неделю с востока не переставал дуть бриз. И так как мой путь лежал на запад, я быстро двигался к цели. Погода, казалось, установилась, и мне посчастливилось попасть в благоприятные условия в смысле ветра. Я начал делать приготовления для того, чтобы поднять паруса. Это было нелегко, и должен признаться, что все первые попытки окончились неудачей. Происходило это в большей мере из-за того, что я совершенно не был знаком с элементарными законами механики. Первой ошибкой было применение мной системы блоков, пользование слишком слабой веревкой, сразу оборвавшейся. При этом я от неожиданности с одним концом веревки в руках упал прямо с палубы в каюту. Результатами падения были довольно сильные ушибы всего тела и несколько ярких царапин, красовавшихся на моем лице. Тем не менее я считал для себя счастьем то, что остался живым. Спустя некоторое время я все-таки приспособил свои блоки и не мог не выругать себя за то, что никогда не интересовался раньше такими полезными вещами, ожидая случая, заставившего меня спешно обучиться этим премудростям. Наконец все было готово, но мне нельзя было ни на одну секунду оставить румпеля для того, чтобы спуститься вниз и приготовить себе какую-нибудь еду. Ночью спать не приходилось из-за боязни, что может неожиданно подняться ветер и шхуна, предоставленная сама себе, пойдет по неправильному пути.

Немало беспокоила меня возможность второго шквала, но я предусмотрительно приготовил все паруса к тому, чтобы успеть быстро спустить их в нужный момент.

Я не переставал следить за барометром, готовый, заметив его падение, принять срочные меры. Так я плыл благополучно в течение двух недель, подгоняемый свежим ветром, и, по моим расчетам, расстояние между мной и коралловым островом уменьшалось с каждым часом. При одной мысли об этом сердце мое готово было выпрыгнуть из груди.

Единственная книга, которую я нашел на судне после долгих поисков, была томик «Путешествий капитана Кука». Очевидно, капитан пиратов взял ее с собой для того, чтобы руководствоваться ею и черпать нужные ему сведения относительно островов и морей. Мне показалась эта книга страшно интересной, и я благодаря ей познакомился с целым рядом неизвестных мне доселе вещей. Прибавив эти новые сведения к собственному опыту, я имел уже довольно приличный багаж знаний. Кроме чтения книги и ежедневных занятий, связанных с моим путешествием, ничего особенного со мной не произошло, если не считать одного случая.

Однажды ночью, воспользовавшись исключительно тихой погодой, я уснул. Когда я проснулся, было еще совершенно темно, и каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что плаваю по поверхности воды, освещенной ярко-голубым сиянием. Мне часто приходилось наблюдать фантастическое зрелище фосфоресцирующей стихии, но ничего подобного я никогда не видел. Немедленно встав, я поспешил опустить в море кадку, наполнившуюся водой. Спустившись вниз, в каюту, и поднеся кадку к лампе, я увидел, что свет, поразивший меня, исчез. Уйдя в дальний угол каюты, где было темно, я снова обнаружил таинственный свет на воде. Затем, взяв стекло из телескопа, я принялся рассматривать воду, вылив ее в небольшом количестве на свою ладонь. Я сразу заметил прозрачные существа, похожие на застывшее желе. Они были такие тоненькие, что увидеть их простым глазом было невозможно. Так я узнал, что прекрасный фосфорический свет, которым я так часто любовался, испускали разные сорта медуз и рыбок, в большом количестве населяющие морское дно.

К вечеру четырнадцатого дня моего путешествия я был разбужен громким криком и, вскочив, увидел огромного альбатроса, величественно парящего над шхуной. Я почему-то вообразил, что это тот самый альбатрос, которого мы однажды видели с Джеком и Питеркином недалеко от нашего острова, и сердце мое переполнилось радостью. Он следовал за мной в продолжение всего дня, и только когда начала надвигаться ночь, я потерял его из виду.

На следующее утро голова моя нестерпимо болела, ночью я почти не спал. Солнце еще не встало, и, очнувшись от тяжелого кошмара, я пристально вглядывался в горизонт. Мне показалось, что на темном небе появилась черная туча. Готовый всегда к шквалу, я поспешно занялся приведением судна в боевую готовность. Ко времени восхода солнца все было в полном порядке. Я снова стал всматриваться в темную точку. Когда первый солнечный луч засверкал над океаном, я увидел… неужели это не сон? Я увидел… коралловый остров.

Я чуть не упал, так закружилась моя голова и забилось сердце. Я не спускал глаз с моего прекрасного острова. До него еще оставалось много миль, но все же уже можно было отчетливо рассмотреть знакомые очертания гор. Мне хотелось прыгать, хлопать в ладоши, бегать взад и вперед по палубе и громко кричать.

Затем я спустился вниз за телескопом и в течение десяти минут тщетно старался поймать остров в фокус, – оказалось, что, рассматривая фосфоресцирующую воду, я снял большое стекло, забыв поставить его обратно.

Нетерпение охватило меня. Я с огорчением посмотрел на паруса, жалея о том, что слишком рано спустил их. Собирался даже натянуть их снова, но вспомнил, что это займет больше полдня, в то время как всего-то до острова оставалось плыть какие-нибудь два часа.

Весь остаток времени я провел в лихорадочных приготовлениях к встрече с моими дорогими товарищами. Я вспомнил, что они никогда не вставали раньше шести часов утра, а так как было всего только три часа, то я надеялся разбудить их. Я занялся якорем, готовясь опустить его в воду в самом глубоком месте около берега для того, чтобы подвести шхуну как можно ближе к нашему жилищу. К счастью, якорь висел на крамболе, иначе я не мог бы им воспользоваться. Теперь мне нужно было только перерезать канаты для того, чтобы он от собственной тяжести упал вниз. В поисках флагов я нашел страшный черный флаг, который и поднял кверху.

Пока я это делал, мне пришла в голову блестящая мысль. Я подошел к кладовке, где хранился порох, и, взяв хороший заряд, зарядил медную пушку. Так как в течение всего путешествия я ею не пользовался, мне пришлось хорошо смазать жерло жиром.

Теперь все было готово. Дул ровный ветер с силой в пять узлов. До берега оставалось не больше четверти мили. Скоро я достиг входа в риф, и шхуна ловко проскользнула в неширокое отверстие. Красиво изогнувшись, она остановилась как раз напротив нашего жилища. Я быстро опустил якорь и, подойдя к пушке, дал залп, гулко рассыпавшийся в горах.

Это было очень эффектно, но не могло сравниться со зрелищем, которое представлял собой Питеркин, выскочивший из хижины в довольно странном костюме, с почти выкатившимися от ужаса глазами. Увидев шхуну, он пронзительно закричал и с быстротой дикой кошки бросился в кусты. Спустя мгновение то же самое проделал Джек, с той только разницей, что движения его были не так стремительны, как у Питеркина.

– Хелло! – заорал я. – Как живете? Питеркин, Джек, хелло, это я!

Мой крик удержал их от бегства. Остановились, обернулись, и я видел, что они узнали мой голос. Оба побежали к берегу. Я не мог больше владеть собой и, сбросив куртку, прыгнул в воду, одновременно с Джеком. Через минуту мы встретились в море, схватили друг друга за шеи и, конечно, пошли ко дну. Мы едва не задохнулись и с трудом выплыли на поверхность, где Питеркин, плача и смеясь, барахтался, как раненая утка.

То, что произошло, когда мы все трое в насквозь промокших одеждах вылезли на берег, описать невозможно. Это был какой-то хаос звуков, возгласов, криков, восторгов и объятий. Ничего определенного о следующих часах после нашей встречи сказать нельзя, поэтому я сразу перейду к описанию того, что случилось через три дня.

В продолжение большей части этого периода Питеркин не делал ничего другого, кроме того, что жарил свинину и кормил меня сливами, картофелем и кокосовыми орехами. В это время я рассказывал ему и Джеку обо всех моих приключениях с момента нашей разлуки. Когда я кончил рассказ, они заставили меня начать сначала, а выслушав все во второй раз, приходилось приступать к изложению всех событий в третий раз.

После того как они меня «осушили до дна», как говорил Питеркин, я попросил их рассказать мне обо всем, что постигло их в мое отсутствие, а главное, о том, как они выбрались из Бриллиантовой пещеры.

– Ты должен знать, – начал Джек, – что после того, как ты вынырнул из пещеры, мы терпеливо ждали твоего возвращения в течение получаса, не думая, что ты успеешь раньше справиться со своими делами. Когда это время прошло, мы принялись бранить тебя за то, что ты, зная, как мы беспокоимся, не торопишься возвратиться к нам. Когда же прошло два часа, мы стали не на шутку беспокоиться.

Я решил выплыть на поверхность моря, узнать, что с тобой случилось. Несчастный Питеркин страшно заволновался, да и неудивительно, ведь если бы я не вернулся обратно, он был бы обречен на смерть в пещере. Я его успокоил, обещав ему не подвергать себя опасностям, и он согласился отпустить меня.

Итак, – продолжал Джек, – представляешь себе мой ужас, когда ты не откликнулся на мой зов. Сначала я вообразил, что пираты тебя убили и оставили твое тело где-нибудь в кустах или выбросили в море. Потом мне показалось это бессмысленным, и поэтому я решил, что они увезли тебя с собой. Не успел я об этом подумать, как увидел очертание шхуны на горизонте и, усевшись на скале, долго следил за ней, пока она окончательно не скрылась вдали.

Я должен тебе сказать, Ральф, что никогда в жизни я не проливал столько слез, как когда потерял тебя.

– Прости меня, Джек, за то, что я тебя перебиваю, – вставил Питеркин. – Ты, наверное, ошибаешься; я помню, как ты рассказывал, что когда был маленьким ребенком, то плакал и орал с утра до…

– Молчи, Питеркин! – воскликнул Джек. – Итак, после того как шхуна скрылась, я нырнул обратно в пещеру, к великой радости Питеркина, и рассказал ему обо всем виденном мною. Мы уселись и долго беседовали по этому поводу, решив систематически обыскать весь лес, чтобы убедиться в том, что ты действительно не убит. Но теперь нам пришлось подумать о затруднениях, связанных с выходом из пещеры без твоей помощи. Питеркин начал страшно нервничать, я должен сознаться, что и я был не очень спокоен, потому что не мог надеяться на одного себя в этом деле. Тем более что он не переставал говорить о том, что, если бы ему тогда пришлось пробыть в воде еще одну минуту, он бы наглотался соленой воды и задохнулся.

Однако выхода не было. Я постарался его успокоить, логично доказывая ему невозможность долгого пребывания в пещере.

«Я с тобой согласен, Джек! – ответил он. – Здесь можно только умереть, а так как это совсем нежелательно, то придумай что-нибудь другое».

Я предложил ему набрать побольше воздуха и довериться мне.

«А разве мы не могли бы сделать огромный мешок из волокон кокосовой пальмы, всунуть в него мою голову и крепко завязать вокруг шеи?» – спросил он меня, неловко улыбаясь.

«Это было бы совершенно бессмысленно, – ответил я. – Твой мешок через секунду наполнился бы водой, и ты бы задохнулся. Я не вижу никакого выхода, и если уж ты совсем не можешь придержать дыхание, мне придется раза два ударить тебя, чтобы ты потерял сознание, а там уж я расправлюсь с тобой».

Но Питеркин не разделял моего мнения. Он стал высказывать всякие опасения вроде того, что я испорчу ему лицо или, не рассчитав удара, убью его и все в таком духе.

Наконец мне удалось его убедить придержать дыхание и положиться на меня. Он согласился, и мы поплыли. Но не успел я выбраться с ним и проплыть полпути, как он начал биться, лягаться и вести себя как взбешенный бык. Наконец он вырвался из моих рук и изо всех сил ударился о крышу туннеля. Мне пришлось снова загнать его в пещеру, где он встал, тяжело дыша. Короче говоря, он почувствовал себя скверно и, видимо, потерял сознание.

– Ничего подобного! – воскликнул возмущенный Питеркин. – Я только так…

– Ладно, ладно! – возразил Джек, улыбаясь. – Как бы там ни было, но нам снова пришлось совещаться по этому вопросу, и если бы не случайная счастливая мысль, пришедшая мне в голову, мы бы совещались и до сих пор.

– И лучше было бы, Ральф, – снова со вздохом прервал его Питеркин, – мне прождать там тебя несколько месяцев, чем испытать то, что мне пришлось пережить. Продолжай, Джек.

– Я должен был связать ноги и руки Питеркина веревкой, а затем в таком виде привязать его к толстому бревну, длиной пять футов, для того чтобы он совсем не мог двигаться. Ты бы видел ужас, отразившийся на его лице, когда я объяснил ему свой план. Но поняв, что это единственный выход, он просил меня поторопиться, так как считал, что чем скорее все будет сделано, тем лучше. Я выплыл и возвратился с подходящим бревном и веревкой в пещеру. Забинтовав его, как египетскую мумию, я привязал его к бревну. «Теперь, – сказал Питеркин дрожащим голосом, подплыв со мною возможно ближе к краю отверстия, – перед тем, как нырнуть, дай мне набрать побольше воздуха. После этого я, конечно, не смогу говорить, поэтому следи за моим лицом и, когда я моргну, ныряй. Главное, – серьезно добавил он, – не мешкай».

Я обещал исполнить все его просьбы и поплыл с ним к выходу из пещеры. Здесь я остановился и сказал: «Ну, готовься».

Питеркин так надулся, что я не мог не вспомнить известную басню про лягушку и вола. Затем серьезно взглянул ему в лицо. Он мигнул правым глазом, и я сейчас же нырнул. Мы пронеслись как стрелы под водой, и, прежде чем ты бы успел просчитать до двадцати, мы были уже на поверхности моря.

Питеркин набрал столько воздуха, что когда мы выплыли наружу, он выпустил его с невероятным грохотом. Тут сразу произошла перемена в его настроении, и, хотя я еще не успел его освободить от бревна, он начал петь, хохотать, выражая свою радость. После этого благополучного избавления мы сразу приступили к розыскам твоего трупа, Ральф. Ты не можешь себе представить, Ральф, как мы грустили, когда ежедневно самым тщательным образом обыскивали долину и лес. Приблизительно через три недели был окончен осмотр всего острова, и мы убедились в том, что ты не убит. Но тебя могли бросить в море, поэтому мы осмотрели все следы на песке, исследовали лагуну и объехали кругом рифа. Однажды, когда мы стояли на рифе, Питеркин увидел маленький темный предмет среди скал, не похожий на окружающие его камни. Мы поспешили к нему и увидели, что это небольшой бочонок. Выбив дно, мы обнаружили порох.

– Это я послал вам его, Джек! – улыбаясь, сказал я.

– Ага! – воскликнул Питеркин, вскакивая и протягивая руку Джеку. – Пожалуйте деньги, сэр! Иначе, как только мы вернемся в Англию, я вас на всю жизнь засажу в каталажку за злостный неплатеж долгов.

– Ладно, ладно! – спокойно ответил Джек. – Садись и молчи. Видишь ли, Ральф, дело в том, что, когда мы нашли бочонок с порохом, Питеркин сразу пошел со мной на пари на одну тысячу фунтов, что это дело твоих рук, а я спорил с ним на одну тысячу фунтов, что ты никакого отношения к этому бочонку не имеешь.

– Значит, Питеркин был прав! – сказал я и рассказал о том, как сбросил бочонок в воду.

– Конечно, он нам очень пригодился, хотя часть пороха и была слегка подмочена. Мы привели в порядок старый пистолет, из которого Питеркин все время стрелял свиней. Но так как мы не находили никаких следов твоей гибели на рифе, мы потеряли всякую надежду когда-нибудь снова увидеть тебя. Остров стал ненавистен нам. Мы только и жили надеждой на то, что появится корабль, могущий нас захватить с собой. Но теперь, когда ты возвратился, дорогой друг, опять все прекрасно, и я люблю этот остров больше, чем когда-либо.

Теперь, – продолжал Джек, – у меня огромное желание посетить и другие острова южных морей. В нашем распоряжении первоклассная шхуна, почему бы нам ею не воспользоваться?

– Я хотел предложить то же самое! – воскликнул Питеркин. – По-моему, не следует откладывать нашего намерения.

– Я с вами вполне согласен, ребята! Конечно, нам нужно использовать до конца все возможности. Все-таки я предложил бы вам подумать о том, чтобы пробираться к родным берегам Англии. Все, что мы видели здесь, и все пережитое нами будет прочным фундаментом для здания, которое мы должны создать. Я хочу сказать, что нам пора уже по-настоящему строить наши жизни. Конечно, коралловый остров Тихого океана отнюдь не самое лучшее место на земном шаре, чтобы здесь оставаться навсегда, – улыбаясь, сказал я. – Поэтому, мне кажется, мы должны приложить все усилия к тому, чтобы возможно скорее попасть в цивилизованную страну, где мы сможем, получив надлежащее образование, стать настоящими, честными людьми. Сейчас, как никогда, мне хочется учиться, работать, а кроме всего прочего, я мечтаю о том, чтобы повидать моих стариков, которые, наверное, совсем упали духом.

Питеркин и Джек выслушали меня с серьезными лицами. Я видел, что мои слова произвели на них впечатление и что каждый из них мысленно представляет себе свое будущее.

– Ты прав, Ральф! Мы должны были покориться судьбе и жить на этом острове, когда у нас не было никакого другого выхода. Но теперь, когда есть возможность начать борьбу за лучшее будущее, мы должны быть деятельными и не медлить ни минуты!

– Вполне с вами согласен! – со свойственной ему веселостью ответил Питеркин. – Я не умею так умно рассуждать, как ты, Ральф, и ты, Джек, но считаю, что нам пора ехать домой!

Итак, решив ехать, мы приступили к приготовлениям к отъезду.

Так как шхуна была богата всякого рода запасами, достаточными для огромной команды, то мы прибавили к ним кокосовые орехи, сливы, картофель – больше для того, чтобы подольше сохранить память о нашем острове.

Когда все было готово, мы отправились в последний раз осмотреть все те места, где протекла большая часть нашего времени. Напоследок, войдя в наше жилище, мы взяли оттуда весь свой скромный багаж, состоящий из топора, старого футляра для карандашей, сломанного телескопа, перочинного ножа, крючка, сделанного из медного кольца, и иглы. Не забыли мы также сапоги, пистолет и несколько предметов, состряпанных нами собственными силами на острове.

Все это мы доставили на шхуну в нашей маленькой лодке.

Выгравировав на деревянной дощечке:

Джек Мартин

Ральф Скиталец

Питеркин Гей,

мы повесили ее в хижине. Затем, подняв нашу лодку на борт, приступили к якорю. Это было нелегко, его вес значительно превышал то, что мы могли поднять. Провозились мы с ним довольно долго, и в конце концов пришлось прибегнуть к сложной системе моих блоков, благодаря которой и удалось его вытащить.

Дул ровный ветер. Мы, поставив паруса, медленно двинулись в путь. Берег уходил от нас в туманную даль. Заходящее солнце своими последними лучами освещало наш любимый остров. Мы легко покачивались на волнах. Уже почти не было видно вершины горы. Через несколько минут солнце и коралловый остров вместе погрузились в широкий простор Тихого океана. Мы стояли втроем на палубе. Красные отблески исчезнувшего солнца освещали наши загорелые лица.

Мы смело шли навстречу жизни, полные надежды на светлое будущее.

Р. Киплинг

Маленький Тумаи

Кала Наг – что значит Черный Змей – сорок семь лет служил индийскому правительству всеми способами, доступными слону. Когда его поймали, ему уже минуло двадцать лет, следовательно, теперь он приближался к семидесяти годам – зрелый возраст для слона. Кала Наг помнил, как однажды на его лоб наложили большую кожаную подушку, и он вытащил орудие из глубокой грязи; это случилось до афганской войны 1842 года, когда он еще не вошел в полную силу. Мать Кала Нага – Рада-Пиари (Рада Дорогая), – пойманная в одно время с ним, раньше чем у него выпали маленькие молочные бивни, сказала ему, что слоны, которые чего-либо боятся, неминуемо попадают в беду. И Кала Наг скоро осознал справедливость ее слов, потому что, когда перед ним в первый раз разорвался снаряд, он закричал, отступил, и штыки поранили его мягкую кожу. Итак, не достигнув двадцати пяти лет, он перестал бояться чего бы то ни было, приобрел всеобщую любовь и стал считаться лучшим слоном правительства Индии; за ним ухаживали больше, чем за его собратьями. Работал он много: во время похода в Верхнюю Индию Кала Наг переносил палатки, по двести пудов палаток сразу; однажды его подняли на судно паровым краном, и в течение многих дней везли по воде; в неизвестной ему стране, где-то далеко от Индии, его заставили нести на своей спине мортиру; и там, в Магдале, он видел мертвого императора Теодора, вернулся на пароходе и, как говорили солдаты, получил право носить медаль, выбитую в честь абиссинской войны. Прошло десять лет; Кала Нага отослали в страшную страну Али-Мушед, где его собратья умирали от голода, холода, падучей болезни и солнечных ударов; позже его послали на несколько тысяч миль южнее, чтобы он таскал и складывал в громадные груды толстые стволы индийского дуба на лесных дворах Моулмена. В этом месте он чуть не убил непокорного молодого слона, отказавшегося выполнить свою долю работы.

Его увели от лесных порубок и поручили ему вместе с несколькими десятками других слонов, выдрессированных специально для того, чтобы помогать людям ловить диких слонов в горах Наро. Правительство Индии строго охраняет слонов. Существует целый департамент, все дело которого состоит в том, чтобы отыскивать их, ловить, укрощать и рассылать повсюду, где требуется их труд.

Кала Наг имел полных десять футов роста; его клыки были отпилены, так что от них остались только куски в пять футов; концы их оковали пластинками меди, чтобы они не расщеплялись; тем не менее он мог действовать этими обрубками лучше, нежели любой необученный слон своими настоящими, заостренными бивнями.

Неделя за неделей слонов осторожно теснили через горы; наконец сорок или пятьдесят диких чудовищ попадали в последний загон, и большая опускающаяся дверь, сделанная из связанных вместе стволов деревьев, падала позади них. Тогда по слову команды Кала Наг входил в этот полный фырканья и воплей пандемониум (обыкновенно ночью, когда мерцание факелов делало затруднительным правильное определение расстояний) и, выбрав самого крупного, самого дикого обладателя больших бивней, принимался бить его и гонять, пока тот не затихал, люди же, сидевшие на спинах других ручных слонов, накладывали веревки на более мелких животных из стада и связывали их.

В смысле приемов борьбы не было ничего неизвестного Кала Нагу, старому умному Черному Змею, потому что, в свое время, он не раз противостоял нападению раненого тигра. Изогнув вверх свой мягкий хобот, чтобы спасти его от боли, он быстрым серпообразным движением головы, которое придумал сам, откидывал прыгающего зверя так, что тот боком взлетал на воздух; сбив же тигра с ног, прижимал его к земле своими громадными коленями и не поднимался, пока вместе с выдохом и воем из зверя не вылетала жизнь. На земле оставалось только что-то пушистое, что Кала Наг поднимал за хвост.

– Да, – сказал Большой Тумаи, погонщик Кала Нага, сын Черного Тумаи, который возил его в Абиссинию, и внук Слонового Тумаи, видевшего, как Кала Нага поймали, – да. Черный Змей ничего не боится, кроме меня. Три наших поколения кормили его и ухаживали за ним, и он увидит, как это будет делать четвертое.

– Он боится также меня, – сказал одетый в один набедренный лоскут Маленький Тумаи, выпрямляясь во весь свой рост.

Это был десятилетний старший сын Большого Тумаи, и по местному обычаю ему предстояло со временем занять место своего отца на шее Кала Нага и взять в руки тяжелый железный анкас (палка для управления слоном), который стал совсем гладким от рук его отца, деда и прадеда. Он знал, о чем говорит, так как родился в тени Кала Нага; раньше, чем научился ходить, играл концом его хобота, а едва стал держаться на ногах, привык водить его к воде. Кала Наг так же мало вздумал бы ослушаться пронзительных приказаний мальчика, как не подумал бы убить его в тот день, когда Большой Тумаи принес коричневого крошку под клыки Черного Змея и приказал ему поклониться своему будущему господину.

– Да, – сказал Маленький Тумаи, – он боится меня, – и мальчик большими шагами подошел к Кала Нагу, назвал его толстой старой свиньей и заставил одну за другой поднять ноги.

– Да, – сказал Маленький Тумаи, – ты большой слон, – и он покачал своей пушистой головой, повторяя слова своего отца: – Правительство может платить за слонов, но они принадлежат нам, магутам (погонщикам, карнакам). Когда ты состаришься, Кала Наг, какой-нибудь богатый раджа купит тебя у правительства за твой рост и хорошие манеры, и тогда у тебя не будет никакого дела; ты будешь только носить золотые серьги в ушах, золотой гавдах (род седла) на спине и вышитое золотом сукно на боках и ходить во главе шествий короля. Тогда, сидя на твоей шее, о Кала Наг, я стану управлять тобой серебряным анкасом и смотреть, как перед нами бегут люди с золотыми палками, крича: «Дорогу королевскому слону». Хорошо это будет, Кала Наг, а все же не так хорошо, как охота в джунглях.

– Гм, – сказал Большой Тумаи, – ты мальчик дикий, как буйволенок. Это беганье по горам не лучший род службы правительству. Я становлюсь стар и не люблю диких слонов. То ли дело кирпичные сараи для слонов с отдельными стойлами, с большими столбами для привязей, то ли дело плоские широкие дороги, на которых можно обучать животных. Не люблю я передвижных лагерей. Вот бараки в Кавнапуре были мне по душе. Рядом помещался базар, и работа продолжалась всего три часа.

Маленький Тумаи помнил кавнапурские слоновые сараи и промолчал. Ему гораздо больше нравилась лагерная жизнь, и он прямо-таки ненавидел широкие плоские дороги, с ежедневным собиранием травы в фуражных резервных местах и долгие часы, во время которых ему оставалось только наблюдать, как Кала Наг беспокойно двигается в своем стойле.

Маленький Тумаи любил подниматься по узким тропинкам, доступным только слону, углубляться в долины, смотреть, как на расстоянии многих миль от него пасутся дикие слоны, наблюдать, как испуганные свиньи и павлины разбегаются из-под ног Кала Нага, находиться под ослепляющими теплыми дождями, во время которых дымятся все горы и долины, любоваться превосходными туманными утрами, когда никто из охотников не может сказать, где он остановится на ночь, осторожно гнать диких слонов, присутствовать при их безумном метании, видеть яркое пламя и слышать крики во время последнего ночного загона, когда слоны потоком вливаются в огороженное пространство, точно валуны, падающие вместе с лавиной, и, понимая, что им не удастся убежать, кидаются на тяжелые врытые столбы, но тотчас же отбегают назад, испуганные криками, пылающими факелами и залпами холостых зарядов.

В таком случае даже маленький мальчик может приносить пользу. Тумаи же был полезен, как три мальчика. Он поднимал свой факел, раскачивал им и кричал изо всех сил. Но по-настоящему он веселился, когда слонов начинали выгонять из ограды, когда кеддах (название загона) превращался в картину конца мира и людям приходилось переговариваться знаками, потому что их голосов не бывало слышно. Маленький Тумаи взбирался на верхушку одного из дрожащих столбов ограды; его выгоревшие коричневые волосы развевались, падая на плечи, и в свете факелов сам он казался лесным духом. Едва наступало затишье, вы могли бы слышать его звонкие громкие восклицания, предназначавшиеся для Кала Нага и раздававшиеся, несмотря на крики, топот, треск рвущихся веревок, на стоны связанных слонов.

– Маил, маил, Кала Наг! (Вперед, вперед, Черный Змей!) Дант до! (Клыком его!) Сомало, сомало! (Осторожней, осторожней!) Маро! Маро! (Бей его, бей его!) Арре! Арре! Ай! Иай! Киа-а-ах! – кричал он.

Дравшиеся Кала Наг и дикий слон раскачивались из стороны в сторону, пересекая кеддах, а старые ловцы вытирали пот, попавший им в глаза, находя время кивать головой Маленькому Тумаи, который от радости извивался на верхушке столба.

Но не только извивался. Раз Тумаи соскользнул вниз, шмыгнул между слонами и бросил упавший на землю свободный конец веревки загонщику, старавшемуся овладеть ногой непокорного слоненка (маленькие слоны всегда доставляют больше хлопот, чем взрослые). Мальчика заметил Кала Наг, поймал его хоботом и передал Большому Тумаи, который тотчас же отшлепал сына и посадил обратно на столб.

Утром отец отругал его и сказал:

– Разве для тебя недостаточно хороших кирпичных слоновых конюшен и палаток, что тебе еще нужно принимать участие в ловле слонов, маленький бездельник? Эти глупые охотники, получающие меньше меня, рассказали о случившемся Петерсену сахибу.

Маленький Тумаи испугался. Немногих белых людей знал он, но Петерсен казался ему самым важным из них. Он был главой всех кеддах; именно он ловил слонов для правительства Индии и лучше всех остальных живых людей знал повадки этих животных.

– А что же… что же случится теперь? – спросил Маленький Тумаи.

– Что случится? Да самое худшее. Петерсен сахиб – сумасшедший. Разве в противном случае он стал бы охотиться на этих диких дьяволов? Ему, пожалуй, вздумается потребовать, чтобы ты стал охотником на слонов, спал бы в полных лихорадкой джунглях и, наконец, чтобы тебя до смерти истоптали слоны в кеддах.

Впрочем, может быть, эта глупость кончится благополучно. На будущей неделе ловля прекратится, и нас, жителей долин, пошлют в наши деревни. Мы будем расхаживать по гладким дорогам и забудем о ловле. Но слушай, сынок, меня сердит, что ты мешаешься в дело грязных ассамскиих жителей джунглей. Кала Наг слушается только меня, а потому мне приходится вместе с ним входить в кеддах. Дрянной! Злой! Негодный сын мой! Пойди, вымой Кала Нага, позаботься об его ушах; посмотри, чтобы в его ногах не было шипов, не то, конечно, Петерсен сахиб поймает тебя и сделает охотником, заставит ходить по следам ног слонов, и ты по его милости станешь настоящим медведем джунглей. Фу! Стыдно! Пошел прочь!

Маленький Тумаи ушел, не сказав ни слова, но, осматривая ноги Кала Нага, он поведал ему обо всех своих огорчениях.

– Не беда, – сказал Маленький Тумаи, отгибая край огромного правого уха слона, – Петерсен сахибу сказали мое имя и, может быть… может быть… может быть… Кто знает? Аи! Вот какой большой шип я вытащил из твоего уха.

Несколько следующих дней слонов готовили к переходу; собирали их вместе; вновь пойманных диких животных водили взад и вперед, поставив каждого из них между двумя ручными слонами; это делается, чтобы они не доставляли слишком много хлопот во время спуска в долину; в то же время люди собирали войлок, веревки и все, что могло понадобиться в дороге.

Петерсен сахиб приехал на одной из своих умных слоних, Пудмини; он уже распустил охотников из горных лагерей, потому что охотничий сезон подходил к концу. Теперь за столом, под деревом, сидел туземный писец и выдавал жалованье карнакам. Получив плату, каждый погонщик отходил к своему слону и присоединялся к веренице, готовой двинуться в путь. Разведчики, охотники и загонщики, служившие при кеддах и жившие в джунглях, круглый год сидели на спинах собственных слонов Петерсен сахиба или стояли, прислонясь к деревьям, держа ружья и смеясь над уезжавшими погонщиками; смеялись они также, когда вновь пойманные слоны разрывали цепь и убегали.

Большой Тумаи подошел к писцу вместе с Маленьким Тумаи, державшимся позади него, и при виде мальчика Мачуа Аппа, главный охотник, понизив голос, сказал своему другу:

– Вот хороший мальчишка. Жаль, что этот молодой петушок джунглей будет прозябать в долинах.

Надо сказать, что у Петерсен сахиба был острый слух, как и подобает человеку, который привык прислушиваться к движению самого бесшумного из всех живых существ – к шагам дикого слона. Лежа на спине Пудмини, он повернулся и сказал:

– Что такое? Я не слышал, чтобы между карнаками долин был хоть один человек, который сумел бы опутать веревкой хотя бы мертвого слона.

– Это не взрослый, а мальчик. В последний раз он вошел в кеддах и бросил нашему Бармао конец веревки, когда мы старались оттащить слоненка с пятном на плече от его матери.

Мачуа Аппа показал пальцем на Маленького Тумаи; Петерсен сахиб посмотрел на него, и Маленький Тумаи поклонился до земли.

– Он кинул веревку? Да ведь он ростом меньше колышка в лагерном загоне. Как тебя зовут, малыш? – спросил мальчика Петерсен сахиб.

Маленький Тумаи так испугался, что не мог говорить, но позади него стоял Кала Наг; по знаку мальчика Черный Змей схватил его своим хоботом и поднял на один уровень со лбом Пудмини. Теперь Тумаи очутился против великого Петерсена сахиба и закрыл лицо руками, потому что, когда дело не касалось слонов, он был так же застенчив и пуглив, как и все другие дети.

– Ого, – улыбаясь в усы, заметил Петерсен сахиб. – А зачем научил ты своего слона этому фокусу? Не для того ли, чтобы он помогал тебе красть зеленый хлеб с крыш домов, на которые раскладывают сушиться колосья?

– Нет, не зеленый хлеб, Покровитель Бедных, а дыни, – ответил Маленький Тумаи, и сидевшие кругом громко расхохотались. Все они в детстве учили своих слонов этой штуке. Маленький Тумаи висел на восемь футов от земли, но желал провалиться на восемь футов под землю.

– Это Тумаи, мой сын, сахиб, – сказал Большой Тумаи и нахмурился. – Он очень дурной мальчик и кончит жизнь в тюрьме, сахиб.

– Сильно сомневаюсь, – возразил Петерсен сахиб. – Мальчик, который в его лета не боится войти в полный кеддах, не окончит жизнь в тюрьме. Смотри, малыш, вот тебе четыре анна; истрать их на сласти, даю их за то, что под большой копной волос у тебя есть голова. Со временем ты, может быть, сделаешься тоже охотником. – Большой Тумаи нахмурился больше прежнего. – Тем не менее помни, что кеддах неподходящее место для детских игр, – прибавил Петерсен сахиб.

– Значит, я не должен входить туда, сахиб? – вздыхая, спросил Маленький Тумаи.

– Да, не должен, пока не увидишь, как танцуют слоны. – Петерсен сахиб снова улыбнулся. – Когда же ты увидишь, как пляшут слоны, приди ко мне, и я позволю тебе входить во все кеддахи.

Раздался новый взрыв хохота; это была обычная шутка охотников на слонов и обозначала – «никогда». В глубине лесов скрываются просторные поляны, которые называются бальными залами слонов; их иногда находят, но никто никогда не видел, как танцуют слоны. Когда карнак хвастается своим искусством и храбростью, его товарищи говорят ему:

– А когда ты видел, как пляшут слоны?

Кала Наг поставил Маленького Тумаи на землю; мальчик снова поклонился до земли и ушел вместе с отцом. Он отдал серебряную монетку в четыре анна своей матери, которая качала его малютку брата; потом всех их посадил на спину Кала Нага, и вереница похрюкивающих и взвизгивающих слонов закачалась по спуску в долину. Это был беспокойный переход: новые слоны подле каждого брода доставляли много хлопот; практически постоянно приходилось то уговаривать их, то бить.

Большой Тумаи сердито молчал и безжалостно колол Кала Нага; в свою очередь, и Маленький Тумаи не мог говорить, но не от досады, а от счастья: Петерсен сахиб заметил его и дал ему денег. Мальчик испытывал то же, что переживал бы рядовой, если бы главнокомандующий вызвал его из рядов и похвалил.

– А что подразумевал Петерсен сахиб под танцами слонов? – наконец тихо спросил он у своей матери.

Большой Тумаи услышал и крикнул:

– Он хотел сказать, что ты никогда не сделаешься одним из этих горных буйволов, охотников, вот что! Эй вы, передние! Кто там загородил нам дорогу?

Один карнак, ассамец, бывший впереди Тумаи на два слона, сердито повернулся и закричал:

– Выведи вперед Кала Нага и заставь моего молодого слона вести себя прилично. Зачем Петерсен сахиб именно меня послал с вами, ослы с топких рисовых полей! Поставь своего слона рядом с моим, Тумаи, пусть бы он ударил его клыками. Клянусь всеми богами гор, эти молодые дураки одержимы дьяволом или чуют в джунглях своих товарищей.

Кала Наг ударил слоненка под ребра так сильно, что тот на мгновение перестал дышать, а Большой Тумаи сказал:

– В последний раз мы очистили все горы от диких слонов. Пойманные животные беспокоятся просто потому, что ты небрежно управляешь ими. Не хочешь ли, чтобы я один держал в порядке всю вереницу?

– Право, стоит послушать его! – сказал ассамец. – Мы очистили горы! Ха, ха! Мудры вы, жители низин. Всякому, кроме никогда не видавшего джунглей глупца, известно, что слоны знают об окончании охоты этого года… Вот поэтому сегодня ночью их дикие товарищи будут… Но зачем мне тратить умные речи, разговаривая с простой речной черепахой?

– Что они будут делать? – крикнул Маленький Тумаи.

– Оэ! Малыш! Ты здесь? Хорошо, я скажу тебе; у тебя свежая голова. Они стали бы плясать, и недурно, если бы твой отец, который очистил «все» горы от «всех» слонов, приготовил сегодня двойные цепи.

– Это что за глупости? – сказал Большой Тумаи. – Вот уже сорок лет мы смотрим за слонами, но до сих пор никогда не слыхивали сказок об их плясках.

– Да, но житель долины, живущий в хижине, знает только четыре стены своего дома. Хорошо, не привязывай сегодня своих слонов, и ты увидишь, что случится; что же касается их танцев, я видел место, где… О, что это? Проклятье! Сколько же извилин делает река Диганга? Опять брод, и нам придется заставить детенышей плыть. Стойте вы там, сзади!

Таким-то образом, разговаривая, перебраниваясь, с шумом переправляясь через реки, они сделали первый переход, который окончился близ временного кеддаха, приготовленного для вновь пойманных животных; однако, задолго до стоянки, погонщики совсем измучились и потеряли терпение.

Наконец слонов привязали за задние ноги к большим столбам; вновь пойманных спутали дополнительными веревками и перед всеми положили груды корма. Погонщики с гор, пользуясь вечерним светом, отправились обратно к Петерсен сахибу, на прощанье посоветовав карнакам с низин усиленно смотреть в эту ночь за слонами; когда же те спрашивали их почему – только смеялись в ответ.

Маленький Тумаи позаботился об ужине для Кала Нага, а когда наступил вечер, невыразимо счастливый отправился бродить по лагерю в поисках там-тама. Когда сердце мальчика-индуса переполнено, он не бегает куда придется, не шумит без смысла; он молча упивается своим счастьем. А ведь с Маленьким Тумаи разговаривал сам Петерсен сахиб! И если бы мальчик не нашел того инструмента, который он искал, я думаю, его сердце разорвалось бы. Продавец сладкого мяса дал ему на время свой маленький там-там (барабан, в который бьют ладонью), и когда звезды начали появляться на небе, Тумаи, скрестив ноги, уселся перед Кала Нагом, положив там-там к себе на колени, и стал ударять по нему рукой, и чем больше думал он об оказанной ему великой чести, тем усерднее бил по там-таму, одиноко сидя посреди корма для слонов. В музыке этой не было ни мелодии, ни слов, но ее звуки делали мальчика невыразимо счастливым.

Вновь пойманные слоны натянули свои веревки; время от времени они взвизгивали и трубили. Тумаи слышал, как его мать баюкала в прохладной хижине его маленького братишку, усыпляя ребенка старой-старой песней о великом боге Шиве, который однажды указал всем животным, чем каждое из них должно питаться. Это очень успокоительная колыбельная песня, она начинается словами: «Шива, который рождает жатву и заставляет дуть ветры, однажды, очень, очень давно, сидел у порога дня; он каждому дал свою долю пищи, работы и судьбы» и т. д.

В конце строфы Маленький Тумаи ударял по барабану; наконец ему захотелось спать, и он растянулся рядом с Кала Нагом.

Вот наконец слоны начали, по своему обыкновению, ложиться один за другим; легли все, только Кала Наг остался стоять в правом конце ряда; он медленно раскачивался из стороны в сторону, растопырив уши, чтобы прислушиваться к ночному ветру, который дул, проносясь между горами. Воздух наполняли ночные шумы, которые, слитые вместе, образуют глубокую тишину: звон одного ствола бамбука о другой; шорох чего-то живого в кустах; царапанье и легкий писк полупроснувшейся птицы (птицы гораздо чаще просыпаются ночью, чем мы воображаем) и отдаленное журчанье падающей воды. Маленький Тумаи проспал некоторое время, когда же он снова открыл глаза, луна светила ярко, а Кала Наг стоял, по-прежнему насторожив уши. Мальчик повернулся, трава зашуршала; он посмотрел на изгиб большой спины Черного Змея, закрывавшей половину звезд на небе, и услышал, так далеко, что звук этот показался ему еле заметным, точно след от укола булавки, раздавшееся в беспредельности ночи «хуут-туут» дикого слона.

Весь ряд слонов поднялся на ноги, точно в них выстрелили, и их кряхтенье наконец разбудило спящих магутов. Карнаки стали глубже вколачивать колья своими большими колотушками, прибавлять лишние привязи и стягивать узлы крепче прежнего. Один вновь пойманный слон почти вытащил из земли свой кол; Большой Тумаи снял ножную цепь с Кала Нага и пристегнул переднюю ногу взбунтовавшегося к его задней ноге, а на ногу Кала Нага накинул петлю из травяной веревки и приказал ему помнить, что он хорошо привязан. Большой Тумаи знал, что его отец и дед в былое время сотни раз делали то же самое. Но Кала Наг не ответил, как обыкновенно, особенным горловым журчащим звуком. Он стоял неподвижно и, приподняв голову, распустив уши, как веера, вглядывался через залитую лунным светом поляну в огромные извилины гор Гаро.

– Посмотри, не начнет ли он беспокоиться ночью, – сказал Большой Тумаи сыну, ушел в свою хижину и заснул.

Маленький Тумаи тоже засыпал, когда вдруг услышал треск разорванной травяной веревки, лопнувшей с легким звуком «танг»; в ту же минуту Кала Наг вышел из своей ограды так же медленно и бесшумно, как туча выкатывается из долины. Маленький Тумаи, шлепая своими босыми ногами, двинулся за ним по залитой лунным светом дороге и шепотом просил его:

– Кала Наг! Кала Наг! Возьми меня с собой, о Кала Наг!

Слон беззвучно повернулся, сделал три шага к мальчику, опустил свой хобот, вскинул к себе на шею Тумаи и чуть ли не раньше, чем тот успел усесться, скользнул в лес.

Со стороны привязей донесся взрыв бешеных криков слонов; потом тишина сомкнулась, и Кала Наг побежал. Иногда кусты высокой травы волновались с обеих его сторон, как волны плещут около бортов корабля; иногда ветвь вьющегося дикого перца царапала его спину или бамбук трещал под напором его плеча; но в промежутках между этими звуками он двигался совершенно бесшумно, проникая через чащи густого леса Гаро, точно сквозь дым. Кала Наг поднимался на гору, но, хотя Маленький Тумаи в просветах между ветвями наблюдал за звездами, он не мог понять, в каком направлении.

Кала Наг достиг гребня и на минуту остановился. Теперь Маленький Тумаи мог видеть вершины деревьев; они, как бы усеянные блестками и такие пушистые под лунным светом, тянулись на много-много миль; видел он и синевато-белую дымку в ложбине над рекой. Тумаи наклонился вперед, пригляделся и почувствовал, что внизу, под ним, лес проснулся, ожил и наполнился какими-то существами. Большой коричневый поедающий плоды нетопырь пронесся мимо уха мальчика; иглы дикобраза загремели в чаще, в темноте между стволами деревьев большой кабан рылся во влажной теплой земле; рылся и фыркал.

Маленький Тумаи проспал некоторое время, когда же он снова открыл глаза, луна светила ярко, а Кала Наг стоял, по-прежнему насторожив уши.

Над головой Тумаи снова сомкнулись ветви, и Кала Наг начал спускаться в долину, – на этот раз неспокойно; так сорвавшаяся пушка стремительно катится с крутого берега. Громадные ноги слона непрерывно двигались, точно поршни, шагая через восемь футов сразу; морщинистая кожа на сгибах его ног шелестела. Низкие кусты по обеим сторонам Кала Нага шуршали со звуком рвущегося полотна; молодые деревья, которые он раздвигал своими плечами, пружиня, возвращались на свои прежние места и хлестали его по бокам, а длинные гирлянды различных сплетенных вместе лиан свешивались с его клыков и колыхались, когда он покачивал головой из стороны в сторону, прорубая для себя дорогу. Маленький Тумаи совсем прижался к большой шее слона, чтобы какая-нибудь качающаяся ветвь не смела его на землю; в глубине души мальчик желал снова очутиться в лагере.

Трава начала чмокать; ноги Кала Нага тонули и вязли; ночной туман в глубине долины леденил Маленького Тумаи. Послышался плеск, журчание быстро движущейся воды, и Кала Наг пошел вброд через реку, на каждом шагу ощупывая дорогу. Сквозь шум воды, плескавшейся около ног слона, Маленький Тумаи слышал другой плеск и крики слонов вверху по течению реки и внизу; до него донеслось громкое ворчание, сердитое фырканье; вся дымка вокруг него, казалось, наполнялась волнистыми тенями.

– Ах, – произнес он вполголоса, и его зубы застучали, – все слоны в эту ночь освободились. Значит, они будут танцевать.

Кала Наг вышел из реки; вода ручьями стекала с него, он продул свой хобот и снова начал подниматься. Но на этот раз не в одиночестве; ему не пришлось также расчищать дорогу. Перед ним уже была готовая тропинка шириной шесть футов; примятая на ней трава джунглей старалась расправиться и подняться. Вероятно, всего за несколько минут до него в этом месте прошло много слонов. Маленький Тумаи оглянулся; крупный дикий слон с большими бивнями и со свиными глазками, горевшими как раскаленные угли, выходил из туманной реки. Но деревья тотчас же снова сблизились, и они двинулись вперед и вверх; повсюду слышались крики слонов, треск и шум ломающихся веток.

Наконец на самой вершине горы Кала Наг остановился между двумя стволами. Стволы эти составляли часть кольца деревьев, которое окаймляло пространство в три-четыре акра; на всей площадке, как мог видеть мальчик, земля была утоптана и тверда, точно кирпичный пол. В ее центре росло несколько деревьев, но их кора была содрана, и обнаженные места этих стволов при свете луны блестели, точно полированные. С их верхних ветвей свешивались лианы и большие белые, как бы восковые, колокольчики, похожие на цветы вьюнка, покачиваясь в крепком сне; внутри же кольца из деревьев не виднелось ни одной зеленой былинки; там не было ничего, кроме утрамбованной земли.

При свете месяца она казалась серой, как сталь; только от слонов падали чернильно-черные тени. Маленький Тумаи, затаив дыхание, смотрел на все глазами, которые, казалось, были готовы выскочить из орбит, и чем больше он смотрел, тем больше показывалось слонов. Маленький Тумаи умел считать только до десяти; он много раз считал по пальцам, наконец потерял счет десяткам десятков, и у него начала кружиться голова. Вокруг открытой площадки он слышал треск низких кустов; это слоны поднимались по горному склону; но едва выходили они из-за деревьев, как начинали двигаться, точно призраки.

Тут были дикие слоны самцы, с белыми бивнями и осыпанные листьями, орехами и ветвями, которые застряли в морщинах на их шеях и в складках их ушей; были и толстые, медленные слонихи с маленькими беспокойными, розовато-черными слонятами высотой три-четыре фута, пробегавшими у них под животами; молодые слоны, с только что начавшимися показываться бивнями и очень гордые этим; худые шероховатые слонихи, старые девы, с вытянутыми тревожными мордами и бивнями, похожими на грубую кору; дикие старые одинокие слоны, покрытые шрамами от плеч до боков, с большими рубцами, оставшимися от прежних боев, с засохшим илом, приставшим к ним во время их одинокого купания и теперь осыпавшимся с их плеч; был между ними один с обломанным бивнем и с огромным рубцом на боку, следом ужасного удара тигровых когтей.

Они стояли друг против друга, или по двое расхаживали взад и вперед по площадке, или же поодиночке качались. Десятки и сотни слонов.

Тумаи знал, что пока он неподвижно лежит на спине Кала Нага, с ним ничего не случится, потому что, даже во время суеты и драки в кеддах, вновь загнанный дикий слон не ударяет хоботом и не стаскивает человека с шеи ручного слона; а слоны, бывшие здесь в эту ночь, не думали о людях. Один раз все они вздрогнули и подняли уши, услышав в лесу лязг ножных цепей, но это подходила Пудмини, любимица Петерсен сахиба; она разорвала свою цепь и теперь, фыркая и ворча, поднималась на гору. Вероятно, Пудмини сломала изгородь и явилась прямо из лагеря Петерсен сахиба; в то же время Маленький Тумаи увидел другого слона, незнакомого ему, с глубокими шрамами от веревок на спине и груди. Он тоже, вероятно, убежал из какого-нибудь лагеря в окрестных горах.

Все затихло; в лесу больше не было слонов; Кала Наг, качаясь, сошел со своего места между деревьями, с легким клокочущим и журчащим звуком вмешался в толпу, и все слоны принялись разговаривать между собой на собственном наречии, и все задвигались.

По-прежнему неподвижно лежа, Маленький Тумаи смотрел вниз на множество десятков широких спин, колыхающихся ушей, качающихся хоботов и маленьких вращающихся глаз. Он слышал, как одни бивни, случайно ударив о другие, звенели, слышал сухой шелест свивавшихся вместе хоботов, скрип огромных боков и плеч в толпе и непрерывный свист машущих больших хвостов. Облако закрыло луну, и он остался в черной темноте, но спокойный непрерывный шелест, постоянная толкотня и ворчание продолжались. Мальчик знал, что кругом Кала Нага повсюду были слоны и что вывести Черного Змея из этого собрания невозможно. Итак, Тумаи сжал зубы и молча дрожал. В кеддах, по крайней мере, блестел свет факелов, слышался крик, а здесь он был совсем один, в темноте, и раз какой-то хобот поднялся к нему и дотронулся до его кольца.

Вот один слон затрубил; все подхватили его крик, и это продолжалось пять или десять ужасных секунд. С деревьев скатывалась роса и, точно дождь, падала на невидимые спины; скоро поднялся глухой шум, сперва не очень громкий, и Маленький Тумаи не мог сказать, что это такое; звуки разрастались. Кала Наг поднял сперва одну переднюю ногу, потом другую и поставил их на землю. Повторялось: раз, два, раз, два, – постоянно, как удары молота. Теперь все слоны топали в такт, и раздавался такой звук, будто подле входа в пещеру колотили в военный барабан. Роса падала, и ее капель больше не осталось на деревьях, а грохот продолжался, и земля качалась и вздрагивала; Маленький Тумаи зажал руками уши, чтобы не слышать этого стука. Но топот сотен тяжелых ног по обнаженной земле превращался в один исполинский толчок, который сотрясал все его тело. Раза два мальчик почувствовал, что Кала Наг и все остальные сделали несколько шагов вперед; после этого звук изменился; Тумаи слышал, что огромные ноги давили сочные зеленые поросли; но пролетели минуты две, и снова начались удары по твердой земле. Где-то близ Маленького Тумаи дерево затрещало и застонало. Он протянул руку и нащупал кору, но Кала Наг двинулся вперед, продолжая стучать ногами, и мальчик не мог бы сказать, в каком месте площадки находится он. Слоны не кричали; только лишь два или три маленьких слоненка взвизгнули одновременно. Потом Тумаи услышал шелест, и топот начался снова. Так продолжалось, вероятно, целых два часа, и нервы Туман были напряжены, однако по запаху ночного воздуха он чувствовал приближение зари.

Утро пришло в виде полосы бледно-желтого сияния позади зеленых гор, и стук ног остановился с первым же лучом, точно свет был сигналом. Раньше чем в голове Маленького Тумаи улегся звон и шум, даже раньше чем он успел изменить свою позу, поблизости не осталось ни одного слона, кроме Кала Нага, Пудмини и слона со шрамами от веревок; никакой признак, никакой шелест или шепот среди деревьев на горных откосах не указывал, куда ушли остальные животные.

Маленький Тумаи осмотрелся. Насколько он помнил, открытая площадка за эту ночь увеличилась. На ней теперь оказалось меньше деревьев, чем было прежде, а кусты и трава по ее краям пригнулись к земле. Маленький Тумаи посмотрел еще раз. Теперь он понял значение топота. Слоны утрамбовали новое пространство земли, раздавили густую траву и сочный бамбук в мочалы, мочалы превратили в лохмотья, лохмотья в тонкие фибры, а фибры вдавили в почву.

– Ва, – сказал Маленький Тумаи, и его веки отяжелели, – Кала Наг, господин мой, будем держаться близ Пудмини и двинемся к лагерю Петерсен сахиба, не то я упаду с твоей шеи.

Третий слон посмотрел на двоих, уходивших вместе, фыркнул, повернулся и пошел собственным путем. Вероятно, он принадлежал какому-нибудь мелкому туземному правителю, жившему в пятидесяти, шестидесяти или в сотне миль от площадки.

Через два часа, когда Петерсен сахиб сидел за своим первым завтраком, его слоны, на эту ночь привязанные двойными цепями, принялись трубить, и Пудмини, запачканная илом до самых плеч, а также и Кала Наг, у которого болели ноги, притащились в лагерь.

Лицо Маленького Тумаи стало совсем серым, осунулось; в его пропитанных росой волосах запуталось множество листьев; тем не менее он попробовал поклониться Петерсен сахибу и слабым голосом закричал:

– Пляски, пляски слонов! Я видел их и умираю…

Кала Наг припал к земле, и мальчик в глубоком обмороке соскользнул с его шеи.

Но у туземных детей такие нервы, что о них не стоит и говорить, а потому через два часа очень довольный Тумаи лежал в гамаке Петерсен сахиба; охотничье пальто Петерсена было под головой мальчика, а в его желудке был стакан горячего молока, немного водки и щепотка хинина. Старые волосатые, покрытые рубцами охотники джунглей в три ряда сидели перед ним, глядя на него, точно на духа. Он в нескольких словах, по-детски, рассказал им о своих приключениях и закончил словами:

– Теперь, если я сказал хоть одно слово лжи, пошлите людей посмотреть на это место; они увидят, что слоновый народ увеличил площадку своей танцевальной комнаты; найдут также один десяток, другой, много десятков тропинок, ведущих к этому месту. Своими ногами они утрамбовали землю. Я видел это. Кала Наг взял меня, и я видел. И поэтому у Кала Нага очень устали ноги.

Маленький Тумаи опять улегся, заснул, проспал все долгие послеполуденные часы, проспал и сумерки; а в это время Петерсен сахиб и Мачуа Аппа прошли по следам двух слонов, тянувшимся пятнадцать миль через горы. Восемнадцать лет Петерсен сахиб ловил слонов, но до этого дня только однажды видел место слоновых плясок. Мачуа Аппа взглянул на площадку и тотчас же понял, что здесь происходило; он поковырял пальцем в плотной, утрамбованной земле и заметил:

– Мальчик говорит правду. Все это было сделано в прошедшую ночь, и я насчитал семьдесят следов, пересекающих реку. Видите, сахиб, вот тут ножная цепь Пудмини сорвала кору с дерева. Да, она тоже была здесь.

Они переглянулись, посмотрели вверх, вниз и задумались. Обычаев слонов не могут ни постичь, ни измерить умы черных или белых людей.

– Сорок и пять лет, – сказал Мачуа Аппа, – я, мой лорд, хожу за слонами, но никогда не слыхивал, чтобы ребенок или взрослый человек видел то, что видел этот мальчик. Клянусь всеми богами гор, это… Что мы можем сказать? – и он покачал головой.

Они вернулись в лагерь; подходило время ужина. Петерсен сахиб закусил один в своей палатке, но приказал дать в лагерь двух овец и несколько кур, а также отпустить каждому служащему двойную порцию муки, риса и соли; он знал, что они будут пировать.

Большой Тумаи поспешно пришел из долины в лагерь сахиба за своим сыном и за своим слоном и теперь смотрел на них, точно боясь их обоих. Начался праздник при свете пылающих костров, зажженных против стойл слонов, и Маленький Тумаи был героем дня. Крупные коричневые ловцы, охотники, разведчики, карнаки, канатчики и люди, знающие тайные способы укрощения самых диких слонов, передавали мальчика из рук в руки и мазали ему лоб кровью из груди только что убитого петушка джунглей в знак того, что он свободный житель леса, посвященный во все тайны джунглей и имеющий право проникать куда ему угодно.

Наконец пламя костра потухло, и красный свет головешек придал коже слонов такой оттенок, точно их тоже погрузили в кровь. Мачуа Аппа, глава всех загонщиков во всех кеддахах; Мачуа Аппа, второе «я» Петерсен сахиба; человек, за сорок лет не видавший ни разу дороги, сделанной руками людей; Мачуа Аппа, настолько великий, что у него было только одно имя – Мачуа Аппа, – поднялся на ноги, держа высоко над своей головой Маленького Тумаи, и закричал:

– Слушайте, мои братья! Слушайте и вы, мои господа, привязанные к столбам, потому что говорю я, Мачуа Аппа. Этого мальчика не будут больше называть Маленький Тумаи; отныне он Слоновый Тумаи, как называли перед ним его прадеда. Целую долгую ночь он созерцал то, чего никогда не видал ни один человек, и милость народа слонов и любовь богов джунглей – покоятся на нем. Он сделается великим охотником, станет выше меня, да, даже выше меня, Мачуа Аппы. Своим ясным взглядом он будет без труда распознавать новые следы, старые следы, смешанные следы. Ему не причинят вреда в кеддах, когда ему придется пробегать между слонами, чтобы накинуть веревку на дикаря, и если он проскользнет перед ногами несущегося одинокого слона, этот одинокий слон узнает, кто он такой, и не раздавит его. Ай-ай! Мои господа в цепях! – он повернулся к ряду слонов. – Смотрите: этот мальчик видел ваши пляски в ваших тайниках – зрелище, которое никогда еще не открывалось зрению ни одного человека. Почтите его, мои господа! Салаам Каро, дети! Салютуйте Слоновому Тумаи! Гунга Першад! Ахаа! Хира Гудж, Бирчи Гудж, Куттар Гудж! Ахаа! Пудмини, ты видела его во время пляски, и ты тоже, Кала Наг, моя жемчужина среди слонов! Ахаа! Ну, все вместе! Слоновому Тумаи Баррао!

И при последнем диком восклицании Мачуа Аппы все слоны вскинули свои хоботы до того высоко, что их концами коснулись своих лбов. В ту же секунду раздался полный салют, грохочущий трубный звук, который слышит только вице-король Индии – салаамут (привет) кеддаха.

И все это в честь Маленького Тумаи, который видел то, чего раньше не видел ни один человек, – танцы слонов ночью, видел один в самом сердце гор Гаро.

Сноски

1

Лисель – добавочный парус, поднимаемый при слабом ветре.

2

Пегу (совр. Баго) – четвертый по населению город Мьянмы (Бирмы), столица округа Пегу. Расположен в 80 км от Рангуна.

3

Сагиб (сахиб) – почтительное наименование знатного лица и европейца в колониальной Индии.

4

Карнак – погонщик слонов.

5

Туги – секта странствующих убийц.

6

Могур – монета в 15 рупий.

7

Ост-Индская компания, управлявшая некогда Индией.

8

Клайв был генерал-губернатором Индии, когда страна находилась в распоряжении Ост-Индской компании.

9

Кги – индийское масло, заготовляемое впрок посредством кипячения.

10

Парвати (санскр. «горная») – в индуизме одно из имен супруги бога Шивы.

11

Натхи – так в Индии именуют почитателей Шивы.

12

Шива (санскр. «благосклонный») – в индуизме бог-создатель и бог очистительного разрушения; одно из божеств верховной триады (тримурти), наряду с творцом Брахмой и вседержителем Вишну.

13

Гавдах – большое кресло с балдахином, часто из золота или серебра. В нем могут поместиться до шести человек.

14

Сирдар – почетный титул, то же, что по-французски герцог, был пожалован магаратскими королями деду Буркьена.

15

Сипаи – туземные солдаты на английской службе.

16

Парс – представитель религиозной общины в Индии, возводящей материальное благополучие в цель жизни.

17

Восточное приветствие, означающее «мир с вами!».

18

Кеддах – обширные загороди, в которых содержатся еще не вполне выдрессированные слоны.

19

Торжественное служение в храме.

20

Зенанах – женская половина, куда запрещен доступ мужчинам.

Content

Гризли (сборник)

С замиранием сердца…

Дж. Кервуд

Охотники на волков

Глава I Бой в лиственницах

Глава II Как вабигун-сын получил вкус к цивилизации

Глава III Родерик убивает своего первого медведя

Глава IV Родерик отбивает Миннетаки от похитителей

Глава V Перед лицом пустыни

Глава VI Таинственные выстрелы в тишине

Глава VII Танец оленей

Глава VIII Мукоки тревожит покой старых скелетов

Глава IX Что заключал в себе мешочек из оленьей кожи

Глава X Почему волк и Мукоки ненавидели волков

Глава XI Как волк послал на верную смерть своих братьев

Глава XII Родерик исследует таинственную ложбину

Глава XIII Сон Родерика

Глава XIV Тайна скелета

Глава XV В снегу

Глава XVI Катастрофа

Глава XVII Погоня

Глава XVIII Возвращение в Вабинош-Хоуз

Гризли

Глава I В своих владениях

Глава II Нарушители покоя

Глава III Первая неприятность от человека

Глава IV Планы охотников

Глава V Мусква

Глава VI Тир совершает убийство

Глава VII Брюс устанавливает кое-какие факты

Глава VIII Мать Мусквы

Глава IX Дуэль

Глава X На перевале

Глава XI На месте поединка

Глава XII Тайны новых мест

Глава XIII Роман Тира

Глава XIV Прибытие собак

Глава XV Попался!

Глава XVI Приручение Мусквы

Глава XVII Снова Тир

Глава XVIII Пощада

Глава XIX Последняя борьба

Глава XX «Прощай, Мусква!»

Глава XXI Мусква разыскивает своего друга

У. Кингстон Приключения юного раджи

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Л. Русселе Заклинатель змей

Глава I На берегах Ганга

Глава II Семейство Буркьен

Глава III Царица змей

Глава IV У битурского раджи

Глава V Месть Пейхваха

Глава VI Добрый самаритянин

Глава VII На попечении у Мали

Глава VIII В джунглях

Глава IX Праздник в Нандапуре

Глава X Гималайские Тераи

Глава XI Мертвый город

Глава XII Циклон

Глава XIII У мечисов

Глава XIV Караван-сарай в Муссури

Глава XV Перевал через Гималайские горы

Глава XVI План Андре

Глава XVII Освобождение

Глава XVIII Бегство

Глава XIX Капитан Дода

Глава XX Новый друг

Эпилог

Р. Баллантайн Коралловый остров

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Р. Киплинг Маленький Тумаи

Сноски