Монда Вирджилиу

Золото

Вирджилиу Монда

Золото

Впервые увидев Мавросина, я принял его за профессора. Упитанный и лысый, с невинными голубыми глазами и профилем, какой встречается на римских медалях, он напоминал скорее философа, чем полководца. Его повсюду сопровождала жена, критический возраст заставил ее выкрасить волосы, но она сохранила тонкость черт и белизну кожи. Обычно они молча, не спеша прогуливались под руку, а их рассеянные взгляды скользили поверх окружающей суеты. В глазах ее, мне казалось, я читал время от времени материнскую заботу о муже.

Велико было мое разочарование, когда, познакомившись, я узнал, что господин Мавросин всего лишь владелец антикварного магазина на Кале Виктория. Правда, он не был обыкновенным торговцем, так как, помимо изысканных манер, отличался абсолютным равнодушием к материальным благам и мирским удовольствиям. Кроме того, антиквар — это наполовину артист, в любом случае такой торговец самим характером своей деятельности бывает вынужден разбираться в различных искусствах, которые в течение веков облагораживали человечество.

Меня всегда тянуло в сумрачные молчаливые лавки антикваров, где царила музейная строгость и торжественность. Бронзовый бюст, творение Гудона, лукаво улыбается здесь со старинного пьедестала, на полке стоит бронзовая ваза, в которой воплощены кропотливое усердие, крылатая фантазия и тонкий вкус китайских мастеров, на полу высится груда исфаганских ковров, а на стене посетителя соблазняет тёрнеровский пейзаж.

Итак, очарованный приветливостью супругов Мавросин и в еще большей степени влекомый своим пристрастием к пластическому искусству, я изредка стал заходить в их магазин, чтобы переброситься несколькими фразами. Вскоре новые знакомые начали приглашать меня к себе домой на завтрак или ужин, и мы стали приятелями в светском смысле слова.

Магазин их состоял из обширного прямоугольного помещения, где па этажерках и столиках были разложены различные произведения искусства, и маленькой задней комнатки со сводчатым потолком, в которой находилась контора господина Мавросина — полка с бухгалтерскими книгами и сейф. Рассеянный свет, проникавший сквозь витрины, придавал статуэткам и картинам еще более древний вид. В задней комнатке всегда горела электрическая лампочка, а под ней сидел владелец магазина, склонившись над счетами. Рядом в удобном кресле коротала время госпожа Мавросин, занимаясь рукоделием: она скучала дома, особенно после полудня.

— В нашей лавке — всегда полезная для нервов тишина. Атмосфера искусства стала для меня необходимой, — говорила госпожа Мавросин, не отрывая глаз от вышиванья. — Кроме того, дома я беспокоюсь об Эмиле. У него такое слабое здоровье.

— Как счастливы вы должны быть, господин Мавросин, имея такую заботливую и нежную жену, — сказал я однажды.

Супруги, несмотря на свой возраст, обменялись нежными, влюбленными взглядами.

— Да, я могу сказать, что Гортензия сделала меня счастливым.

Не знаю, что думает она после двадцати восьми лет совместной жизни.

— О, дорогой Эмиль, ты прекрасно знаешь, что, кроме тебя, у меня в жизни нет никого.

Когда Мавросину попадалась какая-нибудь необыкновенная античная статуэтка, картина или безделушка, он демонстрировал ее мне с важностью доктора наук, сопровождая показ необходимыми пояснениями об эпохе, школе, стиле, манере.

— Вот вещица, которая не может не взволновать вас как писателя. — И, забывая, что он имеет дело не с покупателем, добавлял — Несомненный подлинник, из коллекции князя Гофштейна в Вене.

В магазине я познакомился с продавцом Бодорошем — стареньким сутулым человечком с желтой кожей, напоминавшей по цвету слоновую кость. Это была довольно странная личность. Он был вежлив, предупредителен, старался убедить посетителей с помощью неоспоримых, почти научных аргументов, что нефритовая пагода, интересующая покупателя, сделана в Фучжоу в XV веке или что гобелен с Юпитером и Европой соткан в Лувене в 1680 году по картине Тициана. Однако хозяину он всегда отвечал резко и раздраженно, словно имел серьезные причины сердиться на него. В чем мог он упрекнуть такого добряка, как Мавросин? Последний делал вид, что не замечает грубости служащего. Что же касается госпожи Мавросин, то она отвечала на бестактность и недопустимый тон продавца презрительной высокомерной улыбкой.

— У него невозможный характер, — сказала она однажды за кофе, — когда я заговорил о Бодороше. — Он служит у нас почти тридцать лет, пользуется нашим расположением, но всегда недоволен и постоянно жалуется на свое положение. Если бы вы только знали, какие грубости нам приходится терпеть…

Необычные отношения, существовавшие между моими приятелями и Бодорошем, заинтересовали меня, я хотел разобраться в них, но события отвлекли мои мысли в ином, более интересном направлении.

Само собой разумеется, что политические и социальные реформы после августа 1944 года имели для супругов Мавросин самые серьезные последствия. Правда, в первые месяцы и даже годы в их торговле не произошло заметных перемен. Бодорош продолжал доказывать любителям древностей подлинность предлагаемых товаров. Мавросин, как и прежде, сидел в сводчатой комнатке, склонившись над счетами, а рядом в удобном кресле с невозмутимым видом вязала его супруга. Фразы, которыми они обменивались, по-прежнему отличались предупредительностью. И при всем этом нетрудно было заметить, что Мавросин то и дело закрывал глаза и проводил рукой по лбу — жест совершенно не свойственный ему, а госпожа Мавросин временами тяжело вздыхала. Их обычная невозмутимость не могла скрыть серьезной озабоченности, о причинах которой также нетрудно было догадаться.

Одно, казалось бы, незначительное событие этих дней резко изменило привычный образ жизни супругов. Однажды, когда я после длительного перерыва снова зашел к ним, Бодорош сообщил мне, что хозяев нет дома.

— Я был уверен, что застану их в этот час.

— Они на похоронах.

— На каких похоронах?

— Умер Сугич — дядя госпожи Мавросин.

— Ах вот как! В таком случае, я забегу завтра, чтобы выразить свое соболезнование.

Но на другой день и в последующие дни мне не удалось застать дома супругов Мавросин. Тогда я позвонил им^ чтобы выразить свое участие, и они пригласили меня навестить их в тот же вечер.

За ужином они почти не прикасались к еде, говорили немного. Вид у них был удрученный и даже взволнованный, видимо недавнее событие нарушило их безмятежный покой.

— Бедный дядя, — вздыхал Мавросин.

— Несчастный, — вторила ему супруга.

— Да хранит бог его добрую и щедрую душу.

Я был очень удивлен. Не раз мне приходилось слышать разговоры супругов Мавросин об этом Сугиче, и у меня сложилось представление о нем, как о древнем восьмидесятилетием старце, ведущем растительный образ жизни. Как могла кончина этого человека, будь он даже дядей, так потрясти и опечалить чету Мавросин? Это можно было объяснить лишь их чувствительностью.

В последующие недели покойный дядя продолжал занимать мысли супругов. Его похоронили на кладбище Святой Пятницы, и разговоры велись теперь только о могиле и черном мраморном кресте, заказанном лучшему каменотесу, а также о чугунной решетке, которая должна была оградить место вечного упокоения любимого дяди.

Наконец памятник был готов и выглядел внушительно, как и подобает памятнику на могиле почтенного лица. На черном мраморе была высечена следующая эпитафия:

«Здесь покоится

Истрате Сугич,

скончавшийся в возрасте 81 года.

В жизни он делал одно добро и оставил после себя только вздохи.

Да будет ему земля пухом».

Я решил, что этот эпизод в жизни супругов Мавросин можно считать завершенным, но ошибся. Только теперь в полную меру обнаружились их набожность и благочестие.

Когда бы я ни заходил к ним, они собирались на кладбище с цветами и восковыми свечами. Сторожа они просто задарили. Но, странное дело, они отправлялись на кладбище не по воскресным или родительским дням, когда в аллеях было много людей со скорбными лицами, а в будни и самые необычные часы — на заре, в обеденное время или поздно вечером, когда среди могил и у фамильных склепов не было ни души. «Они хотят побыть наедине, чтобы в тишине почтить память столь дорогого им человека», — сказал я себе.

Возможно, именно поэтому они выбрали для его упокоения уголок подальше от центра, в крайней правой аллее, в самой глубине кладбища.

И все же я не мог понять, как могли они в своем религиозном рвении дойти до забвения излюбленных привычек и даже пренебрежения к своему магазину.

Меня долго не было в столице, и я почти забыл о существовании супругов Мавросин. Но однажды утром, проходя по площади Святого Георгия, я столкнулся лицом к лицу с Бодорошем. Он показался мне еще более сутулым и желтым, чем обычно.

— Мое почтение, — сказал он, церемонно приподняв шляпу.

— Что случилось, господин Бодорош? Почему вы так грустны?

— Вас, как друга господина Мавросина, тоже должно огорчить такое известие, но магазин его опечатан, а сам он…

— Вы хотите сказать, что…

— Да, арестован.

— Но за что же?

— Мошенничество. Обман налоговых органов. Годами он обводил вокруг пальца инспекторов. Фальшивые счета, подложные документы…

— Годами?

— Да, именно так.

— И почему же это обнаружилось только теперь?

— Я донес на него.

— Вы?!

— Да, я.

— За что?

— Мавросин всю жизнь обращался со мной, как с собакой. Вы должны знать, что процветанием магазина он обязан исключительно мне. Когда он унаследовал магазин от отца, то был близок к краху. Товару было мало, ценители там ничего не могли найти. Мавросин не имел никакого представления об искусстве. Мне пришлось в течение многих лет воспитывать его вкус. И если сегодня он может отличить севрскую вазу от мейсенской или кресло Чиппендейла от Бидепмейеровского, то только благодаря мне! Я водил его на аукционы, показывал, какие веши надо приобретать. Постепенно появилась обширная клиентура. И вот теперь он богат, его ценят, считают экспертом. А что я получил в награду за это? Нищенскую зарплату, высокомерный тон хозяина, положение слуги! Я молчал и терпел, потому что привык жить среди древностей, среди произведений искусства, которые боготворю.

— Что же заставило вас решиться на такой шаг?

— У меня есть племянник — сын покойной сестры, сирота. Он заболел туберкулезом, и потребовались деньги на его лечение. Мое нищенское жалованье не позволяло делать никаких сбережений. Я пошел к Мавросину и попросил одолжить мне нужную сумму. Он улыбнулся и ответил: «Дорогой Бодорош, мне кажется, что ты считаешь меня банкиром». «Мы очень стеснены, — добавила его жена. — Налоги душат нас, едва сводим концы с концами». «Мне очень жаль, — заявил Мавросин, — но попробуй занять где-нибудь в другом месте». Я знал, что у них много денег, скопленных благодаря моему усердию и преданности. Кроме того, мне было известно, что уже много лет он работает с фальшивыми счетами и обкрадывает государство, представляя подложные документы. Племяннику было суждено умереть только потому, что у них не нашлось для меня немного денег. Кровь ударила мне в голову. Наступил момент отплатить за все, что я вытерпел от них за тридцать лет, и я отплатил.

— Хорошо, но…

— Я уже сказал, что кровь бросилась мне в голову. Мои знания найдут себе применение где-нибудь в другом месте. С голоду не умру.

Я пожелал ему удачи и распрощался.

Так вот почему Мавросин целыми днями сидел, склонившись над счетами! Он искал самые хитрые и ловкие средства обмана, лазейку, чтобы проскользнуть сквозь рогатки налоговых органов.

Какая же роль здесь принадлежала госпоже Мавросин? Чтобы выяснить это, я отправился навестить ее.

Она бессильно полулежала в своем кресле, при виде меня вытерла заплаканные ресницы и с обычной грацией протянула мне руку.

— Я узнал о случившемся, — произнес я соболезнующим тоном.

— От души благодарю вас за визит. Весь день я терзалась, думая об Эмиле, а вечером пойду на могилу дяди. Он хоть избавился от страданий, а бедный Эмиль… Я готова на любой подвиг, чтобы облегчить его положение, поддержать, придать ему бодрости. Такой благородный и добрый человек заслуживает лучшей участи. Он стал жертвой гнусной интриги.

— В чем его обвиняют?

— В обмане налоговых органов, подлоге каких-то документов. Представьте себе! Ведь мы всегда могли служить примером честности. Мерзкая, грязная клевета.

Вы подозреваете кого-нибудь?

— Не только подозреваю, но почти уверена. Эта мог сделать только негодяй Бодорош.

— Что вас заставляет подозревать его?

— Только он способен на такую подлость. Он всегда завидовал нам И искал случая сделать нам пакость. Ему не давали покоя процветание Эмиля, широта его коммерческих взглядов, глубокие познания в искусстве. Он поступил к нам в магазин голодранцем, неучем. Мы приняли его из милости. Эмиль относился к Бодорошу покровительственно. Мне лично он не нравился, инстинктивно я чувствовала в нем человека, способного на низость. И вот расплата за наше расположение и щедрость! Но ему ничего не удастся, мы разоблачим его!

В день процесса зал суда был полон любопытных. В большинстве своем это были торговцы. Их интересовал ход судебного заседания и приговор по делу, ведь сами они могли не сегодня-завтра сесть на скамью подсудимых.

В первом ряду у окна сидел Бодорош, а на противоположной стороне — госпожа Мавросин. Они были неподвижны, не смотрели друг на друга, словно никогда не были знакомы.

Бодорош был одет в черный костюм и держал на коленях потертую шляпу. Его бритое лицо было по-прежнему желтым, но в глазах горел лукавый огонек. Очевидно, он явился, чтобы упиваться здесь каждой минутой, смаковать каждую деталь — настал день долгожданной мести. Заметив меня, он вежливо поклонился. Я ответил на приветствие и сел рядом с госпожой Мавросин.

— Вы тоже пришли, — сказала она, протягивая мне руку с обычной любезностью.

— Я вижу, вы прекрасно владеете собой.

— Никогда еще я не чувствовала себя такой спокойной. Меня интересует лишь одно: как мой дорогой Эмиль перенесет это неприятное происшествие. Его оправдают, и мы поедем на месяц в Синаю, чтобы отдохнуть и развлечься.

Ее лицо, окруженное выкрашенными накануне волосами, казалось еще белее на фоне траура, который она продолжала носить по дяде. Все ее существо, казалось, дышало достоинством и благородством.

Господин Мавросин появился в сопровождении милиционера и занял место на скамье подсудимых. Он казался отдохнувшим, в его голубых глазах можно было прочесть обычное чистосердечие и простодушие.

Усевшись, он поднял глаза и, заметив среди присутствующих жену, послал ей нежную улыбку, какой всегда встречал ее, а она ответила ему воздушным поцелуем.

— Дорогой Эмиль… Сколько в нем мужества и самообладания! — шепнула мне госпожа Мавросин.

Я не буду распространяться о ходе процесса. Задав подсудимому обычные вопросы, председатель суда спросил его сухим тоном:

— Подтверждаете ли вы свое заявление, сделанное во время предварительного следствия?

— Да, подтверждаю.

Тотчас же защитник потребовал отсрочки для проведения экспертизы и опроса свидетелей, но прокурор воспротивился этому, и председатель суда предоставил ему слово. Прокурор приступил к чтению обвинительного акта.

Насколько я помню, вначале подробно рассказывалось о результатах проведенной в антикварном магазине неожиданной проверки, которая полностью подтвердила обоснованность обвинения. Было установлено, что обвиняемый пользовался двойной бухгалтерией. Большинство представленных отчетов оказались подложными, приведенные в них суммы не соответствовали продажным ценам. В магазине была обнаружена мебель, сделанная недавно, но выдаваемая за антикварную. На вопрос, имеет ли он товары, о которых не сообщил налоговым органам, обвиняемый ответил утвердительно и сказал, что они находятся в подвале и на чердаке дома покойного Истрате Сугича. Следственные органы обнаружили там 29 белуджистанских, 40 ширазских, 17 исфаганских и 10 тавризских ковров. Там же были найдены двое настольных часов в стиле рококо, картины Ганса фон-Маре, Григореску, Альбера Гийома, много эстампов и другие вещи.

Когда прокурор дошел до этого места, я уголком глаза взглянул на Бодороша. Тот сидел, пристально глядя на прокурора, и, как губка, впитывал каждое его слово, нервно постукивая пальцами по полям шляпы. Пока читали первую половину обвинительного акта, госпожа Мавросин сохраняла абсолютное спокойствие, словно факты, перечисленные там, касались кого-то другого и она не имела к этому никакого отношения. Время от времени она бросала на мужа ободряющий сочувственный взгляд. Однако, когда прокурор перечислял товары, скрытые в доме Сугича, по ее безмятежному лицу промелькнула тень.

Это пришлось госпоже Мавросин явно не по вкусу. Она сжалась в комок и вся обратилась в слух.

— Обвиняемый сообщил также, — продолжал прокурор, — что, кроме товаров, находившихся в магазине, и наличных сумм, найденных в сейфе, у него имеется 867 золотых монет.

В этот момент я обернулся к своей соседке. Лицо ее побледнело. Тяжело дыша, она впилась ногтями в дерево скамьи.

На вопрос, где находятся эти монеты, обвиняемый ответил, что они спрятаны на кладбище Святой Пятницы. И действительно, представители судебных органов, посетившие вместе с обвиняемым кладбище, нашли рядом с памятником Истрате Сугича на глубине 10 сантиметров четыре свинцовые трубки длиной в 38 сантиметров каждая, диаметром в 6 сантиметров, в которых находилось 867 золотых монет в отличном состоянии.

В этот момент в зале произошла совершенно неожиданная сцена. Госпожа Мавросин вскочила со своего места, словно подкинутая пружиной, бросилась к скамье подсудимых, откуда на нее смотрели- невинные голубые глаза ее супруга.

— Зачем ты рассказал о золоте, баран? Кретин! Ты оставляешь меня без гроша. Взгляните на этого осла, — продолжала она, показывая пальцем на мужа, — я прожила с ним двадцать восемь лет!

Лицо госпожи Мавросин посинело, шляпка сползла набок. От элегантной светской дамы из приличного салона на улице Арменяска не осталось и следа. Она вся дрожала, глаза ее вылезли из орбит, на губах показалась пена. Это была разъяренная львица.

— Осел! Скотина! Преступник! Осквернитель могил!

Первым пришел в себя председатель суда. Он зазвонил в колокольчик и подал знак, по которому два милиционера подхватили госпожу Мавросин под руки и повели к выходу. Я встал и пошел за ними следом.

Нервный припадок длился долго.

Наконец из зала вышел адвокат. Я отозвал его в сторону и тихо спросил о приговоре.

— Пять лет. Смягчающими обстоятельствами послужило добровольное признание.

Как только адвокат произнес эти слова, нервный припадок у госпожи Мавросин внезапно прекратился. Она встала со скамьи, тупо огляделась и привела себя в порядок. Лицо ее было бледным, на лбу залегла глубокая складка, одна щека дергалась.

— Какой приговор? — спросила она гортанным голосом.

— Пять лет, — робко повторил адвокат.

— О, — простонала она. — Подобный идиот заслуживает пятидесяти!

Несколько месяцев я не имел о госпоже Мавросин никаких сведений. Затем, движимый профессиональным любопытством, зашел навестить ее, предварительно позвонив.

Разговор не клеился. Я касался самых общих тем, но она, казалось, была поглощена своим рукоделием. За эти несколько месяцев госпожа Мавросин постарела, морщины углубились, цвет лица приобрел какой- то нездоровый оттенок. Только волосы были недавно подкрашены и завиты — возможно, результат моего телефонного звонка.

Вежливо поинтересовавшись моими делами и планами, госпожа Мавросин пожаловалась на одиночество.

Я ответил ей как-то неопределенно и неожиданно спросил:

— У вас есть какие-нибудь сведения о муже? Он подал апелляцию?

— Апелляцию отклонили. Что касается мужа, то я не хочу его видеть и не хочу ничего знать о нем.

— Простите, возможно, я причиняю вам боль, но я часто думаю о том, что случилось с вашим мужем. Вы объяснили его откровенные признания на следствии недостатком ума. А что, если он сделал эти признания вполне сознательно, желая смягчить приговор?

— Не думаю, — спокойно ответила она после недолгого молчания. — Сомневаюсь. Он всегда отличался тупостью, и если преуспел, то только благодаря мне. Вы заставали меня обычно в маленькой комнатке, целиком поглощенной рукоделием. Представьте себе, что тогда я управляла всеми делами. Господи, как я могла терпеть этого болвана двадцать восемь лет! Если даже дело обстоит так, как думаете вы… Неужели ради того, чтобы сбавить себе несколько лет тюрьмы, он решился ограбить меня? Можно ли представить себе больший эгоизм? Я хотела развестись, но поняла, что это было бы для него слишком легким искуплением.

Заметив, что я смотрю на нее с некоторым смущением, госпожа Мавросин добавила с неумолимой ненавистью:

— Из-за его феноменальной глупости я осталась нищей. Буду ждать, пока пройдут эти пять лет, чтобы расквитаться с ним по заслугам. Я отравлю ему каждый день, я заставлю его проклинать судьбу и молить о смерти, как о спасении!

Журнал «Иностранная Литература» №5 С.11-17

Content

Монда Вирджилиу Золото

Вирджилиу Монда Золото