Анна Бердичевская

КРУК

Памяти Сергея Вольфа

I do not know what I may appear to the world; but to myself I seem to have been only like a boy playing on the sea-shore, and diverting myself in now and then finding a smoother pebble or a prettier shell than ordinary, whilst the great ocean of truth lay all undiscovered before me.

Isaac Newton[1]

Часть первая

Человег попал в КРУК

Определился круг знакомых,

Загадочный по сути круг…

Виктор Болотов

День рождения героя

В ночь на 10 октября 2002 года в Москве, неподалеку от Чистых прудов, в подвале Потаповского переулка, в «Круглосуточном клубе», короче, в Круке сидели пять человек, четыре господина и дама. Дама была совсем девчонка и практически отсутствовала. Не ела и не выпивала, почти все время спала, уронив голову на зеленый стол. Но изредка из охапки рассыпавшихся темных кудрей выглядывал ее светлый и зоркий глаз, то левый, то правый, в зависимости от того, какой щекой она пристраивалась к шершавой столешнице. Имя у нее было правильное – Соня. Господ звали Чанов, Блюхер, Давид Дадашидзе (Дада) и Паша Асланян.

Самым пожилым был Чанов. Ему 7 октября исполнилось 29, и он как начал праздновать свой день рождения, так и сидел тут, в подвале, дни и ночи, не меняя стола. Его усидчивость не объяснялась запоем. Он был человек скорее непьющий, хотя в первую ночь после дня рождения пил как пьющий. Но и следующим утром ему не захотелось домой. И следующим. Потому что именно дома хандра вселилась в него.

Хандра в канун дня рождения. Чанов знал, что так и положено, теорий уйма, и собственная практика подтверждала. После дня рождения должно полегчать, просто надо держаться на людях. Однако день рождения миновал, а все не легчало, и Чанов не покидал Крук. Будто пересиживал ненастье или ждал лошадей на почтовой станции. Он то подмерзал в колючем своем свитере, то в нем же парился, пил чай с молоком и без сахара, иногда выкуривал полсигареты, каждые семь-восемь часов независимо от времени суток заказывал борщ, или грибной супчик, или горшок русского жаркого. Он теперь здесь жил, настолько жил, что название клуба превратилось в название места – как Истра или Коломна, просто Крук… Изредка Чанов поднимался, потягивался, удалялся в мужскую комнату, полоскал зубы и горло, умывался, фыркая холодной водой, чувствуя под рукой матереющую щетину, и возвращался за стол. Изредка он заказывал рюмку водки или чашку кофе. И практически не спал.

Званые гости Чанова после первого вечера разбежались, новые компании в Круке исчезали как бы навек, а то и вправду навек. А эти четверо, незваные, завалились в Крук в день рождения героя в полночь, а к утру оказались последними, кто оставался с Чановым. К полудню и они разбрелись. Чанов остался один. Он дремал, откинувшись на спинку стула, вытянув ноги, обняв себя как последнюю свою и безнадежную любовь, или впадал в забытье, уронив голову на стол, как та лохматая Соня. Но, странное дело, эти его гости, новенькие и незваные – они вернулись. Были они, возможно, как-то связаны, переговаривались о чем-то понятном друг другу. Чанов не вникал. И они, бог их знает, на именинника как бы уже и не смотрели, потому что насмотрелись. Но уходя, возвращались. К нему.

На третью ночь в помутившейся от недосыпа чановской голове нечто произошло. Компания сложилась в картинку. Картинка была видна словно бы сверху, чуть со стороны, как видят жизнь после жизни. Зеленый прямоугольник стола плавал во мраке, вокруг неподвижные гости. «Карты!» – разглядел Чанов. И голос в пустой голове грянул негромкий, но внятный:

– А в ненастные дни собирались они часто… гнули – бог их прости! – от пятидесяти на сто… и выигрывали, и отписывали мелом… так в ненастные дни занимались они делом…[2]

«Потому что бездельники», – подумал-таки Чанов, объединив сразу и тех, кто гнул от пятидесяти на сто, и себя со своими гостями. В центре картинки он обнаружил круглую лепешечку сургуча. Зеленая столешница преобразилась в конверт плотной бумаги. «Что в конверте?» – задумался не пьяный, не трезвый, не спавший, состарившийся на год, с онемевшими ногами новорожденный. Где-то по картинке наверняка бегает курсор, стоит щелкнуть «мышкой», и конверт раскроется. А «мышка» – у кого?.. «Да у меня, у меня!» – раздраженно сказал Чанов, даже не заметив, вслух или про себя. На конверте зажглась важная надпись:

человег попал в крук

Эта надпись (даже ошибки в ней) объяснила буквально все… но что именно, Чанов тут же забыл. А надпись погасла. Он понял, что не поспевает за игрой. И сказал игре стоп. Вгляделся в гостей, действительно оказавшихся плоскими, но подробно прорисованными картами. У каждой была своя масть. Что за штука – масть?.. Внешность? Кодекс правил? Судьба? Нет… А также не возраст, не раса, не род занятий. Бубны… трефы… самый румяный – бубновый валет… «Все они молоды, – отметил Чанов. – Я нет. Я не молод». И тут же с горечью, но и со злорадством подумал: «Зато у меня мышка». Однако стоило лишь вспомнить о ней, лишь вознамериться отыскать, чтоб пошевелить, а то и щелкнуть ею хотя бы вон того бубнового валета – как карты и конверт, вся так удачно сложившаяся картинка рассыпались вмиг с шуршащим треском.

Но гости остались.

Хозяин игры очнулся, нервно зевнул. Или он пообещал им чего? Нет, не обещал, – подумал твердо. Но, вспомнив выпитое, засомневался. Мог! Хотя бы в первую ночь, когда особенно был печален и свободен. Вот именно что свободен, в день своего рожденья он ни в ком не нуждался! А в ночь и подавно. Он выпивал себе и все говорил, говорил… Неизвестно кому, но получалось – вот этим, молодым, которых не выбирал. Однако что-то свое вкладывал же он в их нежные, излишне оттопыренные и заостренные, как у эльфов, уши… Или не свое?.. Он чувствовал, что речь его летела, как леска с блесной, без всяких видимых затруднений, на всю катушку, Чанов не выковыривал слова из собственной пустотелой головы, а как бы со свистом забрасывал спиннинг в мерцающий сумрак подвала. И слушатели каждое его слово, именно как рыбку, провожали глазами.

Он говорил об осени в городе и в деревне; говорил о зиме в деревне и в городе; о следах на снегу, на мокром песке и на вязкой глине; о том, как все превращается в текст. О тексте как преображении… И снова о глине и глиняных табличках вавилонян, о бересте, о пергаменте; о ткани, о суровых нитях основы, о ритме; о языке первоисточника, в частности русском, но и о латыни, которую в университете знал на твердую четверку, да года три как позабыл, только вкус во рту остался. Он говорил о совпадениях как бы случайных. Об именах; о псевдонимах; об авторстве. О заимствовании и плагиате. О гениях. Не велел путать гения и пророка. Говорил о зависти. О высокомерии (т. е. о высокой мере по отношению ко всем, но в первую очередь к себе – не путать с чванством!). Он говорил о славе, но особенно яростно об удаче и об успехе. О движении, о времени, о теории относительности с исторической точки зрения; об участниках событий и о наблюдателях. О кино. О спецэффектах. О новых компьютерных играх, о старых карточных играх и просто о детских играх. О победе как о беде; о соблазне и грехе; об искуплении; об ангелах; о падших ангелах и о женщинах падших. О воде; о безводных пустынях, об Африке; о лишнем и необходимом; о тихих жирафах, о том, что у жирафов с их изумительной шеей, в бесконечном их горле – не нашлось места связкам, нет у жирафов гортани, и голоса нет… Он говорил о долге, говорил о порядке, но и о хаосе; о хаосе – если смотреть изнутри, из хаоса; и зачем-то приплел Птолемея с Коперником, причем утверждал со страстью, что один другого не лучше… но и не хуже! Он говорил о форме и содержании – что это почти одно и то же, как энергия и масса; но в этом «почти» прячется бездна. И вообще, то есть – всегда! – в «почти» прячется бездна. Потому что даже малая часть бесконечности – бесконечность, такие дела… Он говорил о сущем на земле, если в нем не участвуешь, если ты наблюдаешь как бы со стороны, издали. О столпниках и молчальниках говорил. О предназначении. О буддизме и конфуцианстве. И что они сошлись, не сливаясь… как Арагви и Кура!.. И вдруг поразмышлял о китайцах, которых живьем хорошо знал одного – из двух миллиардов… или уже из трех?.. О японцах, которых разве что читал по-русски или видел в кино… или в ящике… или в Москве, в музеях, где они, несмотря на запреты, сверкали блицами инопланетных фотокамер – собирали свидетельства. Он говорил о странной человеческой страсти собирательства и фиксации, о коллекционировании. И, опять-таки, он говорил о цивилизации, о кинематографе – «волшебном фонаре», – каким тот был когда-то, чем хотел стать и чем стал теперь. Он спрашивал окружающих – что такое теперь, надолго ли оно?.. И демонстрировал на наглядных примерах, как теперь внезапно заканчивалось в разных частях планеты и в разные исторические эпохи. Реальность совершала скачок. Возможно, и в этот миг – совершает! А мы и не догадываемся… Он объявил внезапно, что документальные черно-белые фильмы и есть настоящая литература, что они не более и не менее чем текст, как отпечатки птичьих лапок на снегу… скоро фильмы и начнут называть текст… но – совершенно напрасно!.. И он объяснял – почему: потому-то настоящий текст не содержит времени, и его нельзя перемотать задом наперед… И дальше говорил…

Слова, слова, слова. Каждый из четверых его незваных гостей не обязательно слушал, не всегда догонял, но будто ждал чего.

Чанов не говорил о любви, о смерти, о Боге, и то хорошо.

Но даже смутное воспоминание о сказанном с седьмого по девятое октября – в ночь на десятое вызвало в нем омерзение. От этого публичного сблева ему даже полегчало, но воспоминание было унизительным до дурноты.

Ему хотелось, как в детстве, сказать: это не я!.. Он неведомо как и чего наглотался за двадцать девять лет, а сейчас все сразу и вернул… осталось отвратительное чувство стыда… Как у маленького Алеши из сказки «Черная курица[3]», бедный этот мальчик бойко тараторил на уроках домашние задания, которых не учил вовсе. За что и был наказан срамом, поркой и угрызениями совести…

Ну ладно, его вывернуло. Но ведь сам-то должен был остаться? Однако кому – должен?.. И кто этот – сам?

Вот что получилось: Кузьма Чанов в подвале Крука для себя самого оказался пустым местом.

Но эти-то четверо – чего на него так вылупились, то есть наоборот, совсем не глядят?! И сидят тут? Что за дела?! Чанов, спасаясь, попытался взглянуть на дело со стороны, подумать о себе в третьем лице. Вот же он, существует: некто Чанов, маркер, зрелый командир космического корабля в окружении неопытного экипажа, роковой соблазнитель юных душ… ловец человеков… фффу-у-у… «Нет. Просто какой-то пожилой хрен, почему-то Чанов…» – так сам себе сказал он.

Действительно, Чанов пожил и к двадцати девяти годам стал заурядной экзотикой, одним из каждых двадцати трех на тысячу, если верить статистике «Форбса» (а может, двухсот тридцати на тысячу?.. какая разница!), жителей свободной Европы. Он стал – рантье. Господином, создавшим капиталец да и сбывшим его с рук в какой-то перпетуум-мобиле, во временный вечный двигатель, в довольно надежное, хотя и в чужое, неинтересное место. Теоретически до конца лет он мог теперь стричь и стричь с капитальца купоны. Не такие, чтоб… но и не жалкие. Достаточные. Вполне достаточные, чтобы не влипнуть, но жить. Однако этот объективный успех, эта окончательно достигнутая жизнь перестала Чанова занимать. Дело он, какое-никакое, сделал… но, что ли, предназначения не выполнил. Гордость до сих пор не входила в число грехов или добродетелей Чанова. Он не настаивал на предназначении. Его вроде бы устраивала праздность… Но чувство – не размышление, чувство не передумать и не отменить, потому что оно независимая и реальная реальность. А чувство на четвертые сутки возникло у именинника такое: за зеленым столом Крука ему сдали три, нет, четыре, если считать сонную Соню, новенькие карты из свежей колоды… Или все-таки это он сам что-то кому-то сдал?

Кто этот «Я»?

На третьи сутки пустоту в Чанове что-то принялось потихоньку замещать, вытесняя и отвращение к себе. Он почувствовал, каким, можно сказать, историческим делом здесь в Круке занимается. Пространство и время в подвале клубилось безразмерное. И скажешь – КРУК – будто орех зубами расколешь… Вечность напролет сидишь здесь, как в театре, и видишь разных незнакомых людей, они движутся по своему загадочному кругу, но в конце концов, как актеры, выходят на сцену из левой кулисы, играют свою маленькую роль в твоей жизни и уплывают в правую кулису. А некоторые люди, которых ты, впрочем, тоже не знаешь, вдруг выпрыгивают со сцены как бы прямо к тебе, в зрительный зал, и ты – не против. То есть тебе любопытно. А ведь это значит, что ты – есть.

Ты сидишь, общаешься с кем Бог послал, и… и, одновременно, словно историческое кино про себя, тоже малознакомого, смотришь. Это кино – твоя память и случайные мысли, они одновременно крутятся в твоей голове. Ты отвлекаешься слегка на удовлетворение незамысловатых потребностей. Не только желудок и мочевой пузырь, но и голова твоя время от времени чего-то все-таки уже сама хочет – рассмотреть чью-то физиономию или услышать голос сидящего за твоим столом совсем новенького человека. И вот еще вдруг – в гортани просто судорога какая-то, и ты задыхаешься, но гортань, будто освободившись от тебя, начинает что-то такое немыслимое озвучивать. И остановиться не может! Пока не пересохнет. Да кто она такая, что за штука такая, вовсе не обязательная! Гортань… Орган речи… Кого и почему она вдруг сочла необходимым озвучить?! И Чанов как бы припомнил, что в нем есть нечто большее, чем он, и не вполне ему принадлежащее. Платон об этом писал, вот кто! В одном знаменитом диалоге, где Сократ доказывал другу своему Федру существование и бессмертие души… Но это было академическое, платоновское знание.

Так вот: настоящее, свое собственное, нет, еще не знание, но недоумение – начало замещать чановскую хандру. Особенно когда он, много лет молчавший, расслышал то, что громко и уверенно транслировала его гортань, а также подключившиеся к ней язык и губы… После приступа отвращения и пустоты многое из услышанного от самого себя он понял как важную новость, и даже присвоил. Хотя и не сразу, да и не вполне. Вот что еще: четверо его гостей-незнакомцев тоже присваивали говоримое Чановым. Прямо засасывали. Чанов впоследствии нет-нет да и слышал от гостей нечто очень знакомое, и он сомневался: «Это же вроде я сам говорил и думал»… И тут же снова себя останавливал: «Да кто ж это – я?.. Кто таков?!»

Но именно в Круке черно-белую, небрежно смонтированную и драную фильму про это «я» все крутил и крутил и крутил, пропуская сквозь луч света, неизвестный Чанову, путающий порядок частей, неутомимый и рассеянный Киномеханик…

Ранним утром 10 октября в подвале Круглосуточного клуба по имени Крук Кузьма Андреевич Чанов не заметил – как, но почувствовал, что оказался на кончике луча. В старые времена этот лучик называли перст Божий.

Красивый!

Чанов подозвал бледного мальчишку официанта и заказал пять кофе. Компания встрепенулась. Экипаж почувствовал, что его заметили. И сосчитали. Даже девчонка открыла глаза, приподняла голову и оперлась на руку.

– Я, пожалуй, – сообщил Чанов компании, – хочу домой.

И вопрос задал:

– Что за погода на поверхности жизни?

– Тепло, – сказал Блюхер.

– Снег идет, – сказала Соня.

– Потому и тепло, – согласился Паша Асланян.

– Что вы имеете в виду? – вежливо переспросил Пашу Давид Дадашидзе.

Глаза у Асланяна были ярко-коричневые, круглые, как у щенка. Вот он улыбнулся, и оказалось, что и зубы у него щенячьи – крупные, белые и неровные.

– Я хочу сказать, что когда поздней осенью выпадает долгожданный снег, всегда как бы теплеет. Про это стихи есть: «После холода стало теплей, и пороша упала невинная, а на ней, как на белом холсте, клюква, ягода зимняя…»[4]

– Ваши стихи? – спросил Чанов.

– Нет. Одной женщины. Ее уже на свете довольно давно нету.

– Как и слова пороша, – заметил Блюхер.

– Вы и сами, кажется, поэт? – продолжал интересоваться Дада.

– Да, я поэт, – согласился Пашенька. – И чо?

Никакой агрессии в его голосе не было. Просто твердость в праве на выбор.

Принесли кофе.

Чанов пригубил, и глаза его ожили, мир вокруг обрел краски. Привычное чудо первого утреннего глотка кофе.

– Прочтите что-нибудь. Из своего.

Чанов не попросил поэта, а повелел, как власть имеющий. И сам это отметил.

– Можно я встану? – сразу же отозвался Павел и тут же встал. Оглядел зал.

В глухой этот почти что утренний час в Круке было практически пусто. Только за дальним столом миловалась парочка да поближе с книжкой в руках клевала носом буфетчица, она же бармен, библиотекарь и кассир Лизка, студентка Вышки.

– Пашенька, прочти про красивого! – попросила Лизка.

Естественным показалось Чанову то, что поэт посмотрел на него, словно спрашивая разрешения, словно рассчитывая, что Чанов разрешит именно про красивого. И Чанов разрешил, отставил чашку и подпер рукой слегка гудящую голову.

– А можно я встану повыше? – спросил Паша и тут же встал на табуретку. Она шаталась. – Лизка, она шатается. Можно я на стол встану?

Лиза вытянула из проволочной корзинки вчерашнюю «Независимую газету» и метнула на доски стола, не того, за которым все сидели, а крайнего, синего, у стенки. Паша по табуреткам и стульям дошагал до указанной Лизкой сценической площадки, аккуратно встал заскорузлыми ботинками на газету и, выкрикнув название произведения – КРАСИВЫЙ![5] – прочел с яростью:

И нет мне покоя от бешеных дур,

Как будто я их арканю.

– Сударь, к вам тут царевна Будур…

– Гони ее на хрен, в баню!

Стою ли на стреме, иду ли в разгул,

Топчу ли полы на обедне,

До слуха доносятся грохот и гул

В моей бесконечной передней.

Гляжу в зазеркалье и вижу вопрос

В любой пролетающей мине,

Но молча глотаю дымок папирос

И булькаю водкой в графине.

А где-то на крыше, на свальне котов

Сидит и хохочет принцесса,

Сдрочившая сто пятьдесят каблуков

От города Пелопоннеса.

О Боже, зачем я красивый такой!

Паша замолчал, искренне и горестно схватившись за голову. Действительно – зачем?!

И через секунду спрыгнул в оторопевший немноголюдный зал, прошел стремительной походкой, строгий и спокойный, к зеленому столу и сел рядом с Чановым.

– Павел, откуда вы родом? – неожиданно для себя спросил Чанов.

– Из Чердыни, – был ответ. А следом и вопрос был задан:

– Можно, я и впредь буду читать вам стихи?

Вот. Чанов был позван. Задумавшись секунд на несколько, Кузьма Андреич спросил поэта:

– Не хотите ли пройтись?

Павлуша рванулся к гвоздю в стене, на котором висела ветровка, и вышел из Крука вслед за Чановым. Ему показалось, что это его, Пашу, позвали.

Да так ведь оно и было.

Волчица Дуня

Вот они идут по Покровскому бульвару, Чанов дышит, просто надышаться не может, и так ему свежо, так ясно видно, что происходит в нем и вокруг. И хандры – никакой. Отпустило… Пусто и чисто на душе, ни одной мысли или заботы в голове. Одно только удивленное чувство – что именно попал в КРУК. Крук этот был и окружность, и шар, и орбита, и пространство, ею описываемое, и центробежная с центростремительной силы… И луч, то есть в некотором смысле перст Божий, его, Кузьму Чанова, в этот Крук определивший… Но главным было отчетливое чувство, что вот-вот начнется иное время, заполненное какой-то неведомой пока затеей. Хорошей. Лучше прежних затей. Занятнее… Горячее… Страннее… Но все это, впрочем, потом… Скоро… Завтра…

А Паша, то забегая вперед, то приотставая от Чанова, шагавшего ровно и напористо, говорил почти без умолку. Но не раздражал. Опустевшее сознание заполнялось как-то по-новому. Углерод души менял кристаллическую решетку, как бы из пепла в алмаз… несомненно, реакция была связана с холодной свежестью, первым снегом, жидковатым светом пустынного октябрьского неба, с потоком слов, вылетающим из юного стихотворца… Но все равно происходившее было необъяснимо и… пожалуй… грандиозно!

Они уже шли над темной Москвой-рекой по мосту, с которого, если посмотреть направо, виден Кремль. И они посмотрели направо.

Мрачное и волнующее предстало им зрелище на осеннем рассвете. В мусоре культурных наслоений, в медленно просыпающемся повседневном муравейнике поздней осени – крепость. Средневековая, построенная с размахом, рассчитанная на вечность. Темно-красная крепость с зубчатой стеной и бойницами, с башнями – гранеными или круглыми, приземистыми или многоярусными – под островерхими зелеными шатрами, увенчанными то рождественскими звездами, то золотыми двуглавыми орлами… Ни одной одинаковой башни, но все – совершенно одной породы и качества, как елки в одном бору. И уж точно не было больше нигде в мире такого бора. Нигде больше не росли такие вот могучие каменные ели с темно-красными стволами и сочно-темно-вечно-зелеными конусами крон… А внутри крепости, за высокими итальяно-китайскими зубчатыми стенами – легкие, как облака, бело-розовые на рассвете – соборы, с колокольнями, с матово-золотыми шеломами куполов и сияющими, подробно вырезанными затейливыми крестами, попирающими полумесяц. Соборы в бору… И все это в утреннем, как бы снизу бьющем, теплом свете, да на фоне сизого, ненастного неба…

– Утро красит ровным светом… Сердце родины моей… – услышал Чанов голос Паши. – О, какое сердце… О!.. Круто!..

«Нежным светом красит, – подумал Чанов. – Поэт… А слов-то не знает… Вон как его распирает…». И догадался вдруг: оттого ведь и поэт, что слов не знает. Именно ему предстоит слова найти, потому что именно он – хочет сказать…

Тут же, как будто подслушав, Паша сознался:

– Я совершенно ничего выразить не могу. Болтаю всякую чушь. Стихи писать – это для меня единственный, вы понимаете, Чанов, единственный способ хоть иногда, хоть что-то действительно высказать. Вот мука-то… Правда?..

Павлуша отвернулся от Кремля, забежал вперед и заглянул в лицо Чанову, прямо-таки остановив его на мосту:

– Давайте я вам сейчас историю расскажу, про волчицу Дуню.

И рассказал, очень просто. Не отпустил Чанова с моста, заставив почувствовать пронизывающий холод этого, будто бы теплого по первому снегу, предзимнего утра.

Дуня жила в Чердыни у соседей. Сосед был охотник, подстрелил волчицу, а троих волчат принес домой. Выжила из волчат только Дуня. Две хозяйские собаки – строгая лайка и бестолковый ласковый сеттер – поначалу ее не полюбили, особенно лайка. Всякий раз, когда волчонок совал свою лобастую голову в миску, а то и просовывал под собачью лапу влажный нос, пробиваясь холодной ночью к теплому подбрюшью густошерстной и опрятной лайки, та просто изнемогала от отвращения, от острой вони, источаемой Дуней, от непереносимого для лайки волчьего духа. Но вскоре сдалась, приняла, простила. И вылизала, чтоб не воняло. Все-таки Дуня была щенком, хоть и волчьим. Сосед-охотник успокоился за судьбу волчонка и выдворил его из запечья под крыльцо, где Дуня стала жить с собаками.

Через полтора месяца лайка начала выводить Дуню в свет. Дети соседские, с ними и Паша, в Дуню влюбились. Она была щенок щенком, но все-таки волчица в полном смысле. Она была и на вид, и на ощупь – настоящая, не домашняя, дикая зверушка. Мосластая, животастая, но тощая, с шершавой дикорастущей шерстью, со слишком крупными лапами, с хвостиком, всегда поджатым, с постоянно вращающимися, как локаторы, острыми ушами…

«Дуня, почему у тебя такие большие уши?» – спрашивали у зверушки дети. И зубов у нее было куда больше, чем нужно, про запас. И глаза… О, какие это были глаза. Уклончивые и внимательные, обведенные черным, чуть раскосые и светло-карие…

– Как у чеченки, – пояснил Чанову Пашенька, да и осекся вдруг, приостановился… вспомнил что-то ужасное… покрутил головой и продолжил: – Дуня-то, всего вероятнее, не знала, что она волчица. Она думала, что – собака. Только убогая, неуместная… – так Паша и сказал. И еще добавил: – Безгласная.

Три странных этих слова Паша выговорил с глубоким чувством, как о себе. Вздохнул и снова продолжил.

Взрослея, Дуня попробовала определиться. Собаки охраняли дом. И она это могла, легко!.. Только ведь она была по природе своей куда серьезнее собак, ответственней. И слух, и нюх у нее были в десять раз острее. И вот, представьте себе, какая мука: собаки под крыльцом дрыхнут, храпят даже, и не чуют, что вокруг в мире делается. Даже умная лайка ухом не ведет, потому что знает по опыту, где ее дело, а где не ее. А у Дуни – какой опыт? Она не спит, все слышит, где кто по улицам шляется, у кого что в горшках варится, где мышь крупу ворует и куда ведьма под луной летит. И страдает Дуня невыносимо от невыполненного своего собачьего долга – голосом не владеет! Лаять не умеет… Но она справилась, научилась.

– Лаять? – не поверил Пашеньке Чанов.

Павел не это хотел сказать. Гораздо лучше придумала волчица Дуня.

Когда от ночных шорохов и подозрений ей становилось невыносимо, она хватала зубами за нос глупого и доброжелательного сеттера, подрагивающего во сне от сказочных снов с погонями за зайцами, и сеттер пугался, взвывал спросонья и гавкал гулким басом раз-другой. Дуня строгой лайкой воспользоваться ни разу не решилась, она лаяла легкомысленным сеттером. После чего успокаивалась и засыпала…

Паша открыл было рот, чтобы продолжить рассказ про Дуню, но Чанов прервал.

– Стоп, – сказал он. И повторил: – Стоп!

Чанов спрыгнул с тротуара на проезжую часть, обогнул загородившего ему тротуар поэта и стремительно пошел, почти побежал под уклон моста, так что Паша едва поспевал за ним. Чанов был взволнован. И еще он промерз до костей. И еще он смертельно хотел спать, просто сознание терял. И все-таки знал, что еще вернется к этой волчице, что история не только осталась недосказанной, но что она важна, слишком важна и не случайна.

Скачками, как на пружинах, долетели Чанов с Пашей до «Новокузнецкой» станции метро, которая как раз и открылась, и народ в нее потянулся понурый, еще дремотный, и, стало быть, утро в самом деле наступило, обычное московское утро, буднее.

Соня проснулась

Она все детство, и отрочество, и юность была маленькой. А в этом году вытянулась как Алиса в Стране чудес. И впала в спячку. Она засыпала внезапно и где угодно, и спала, и видела сны…

Соня спала, а в Крук меж тем пришла милиция. Нет, ничего такого; хотя местные менты и поглядывали на круглосуточное заведение с некоторым недоумением. Наряды патрульных в два-три человека нет-нет да захаживали в подвал в порядке профилактики, заставая то гром и вой заезжих из Питера, из Ебурга, из Ужгорода рок-групп, то матерный русский рэп, то горловое бурятское пение. Бывало, что наряды оказывались в самом центре какого-то ТеКеПе – театра конкретного проживания, и собравшаяся публика конкретно проживала появление ментяр в тесноватых и коротковатых серых костюмчиках с погонами, в фуражках с высоченной эсэсовской тульей на угловатых головах. Менты просто балдели от Круковских высококультурных акций. Особенно их сбивали с толку ПЕРФормансы. ПЕРФ – Производство Единения Рассыпанных Форматов, так им перевели. И младший лейтенант этот бред запротоколировал, когда он один из ПЕРФов – с зажиганием 999 бенгальских огней, – собравшись с духом, прекратил на первой сотне. Ввиду явной пожарной небезопасности формата… Менты, однако, и сами понимали, что клуб хоть и собирает публику отвязную, бомжеватую и неадекватную, да и лиц кавказской и смежных с нею национальностей здесь встречается немало, и девушек без определенных занятий и с ветром в голове за каждым дощатым столом по две-три насчитать можно, и пьется здесь… ну, почти как везде… Однако – нет, не охотничьи это были для ментов угодья. Но переставать захаживать в Крук они и не думали. Барменша, она же кассир, она же библиотекарь, строгая любительница поэзии Лизка жалела ментов и не гоняла. По утрам она их поила бесплатным кофе по-американски. И в это утро Лизка, взглянув на двоих молодых-необученных и одного взрослого, знакомого уже сержанта, усадила их и повелела бледнолицему Толику-официанту подать «кофе-американку» в самых больших кружках.

За чановским зеленым столом без Чанова продолжали сидеть Соня, Дада и Блюхер, Соня снова впала в анабиоз, а Блюхер и Дадашидзе вели пожизненный спор про коллизии «Звездных войн». Они уже и сами понимали, что пора бы до дому, ноги протянуть, головы на подушки склонить, но спящая Соня не отпускала их… она была для обоих девушкой неслучайной. Дада поправил свои дымчатые очки, сползшие на кончик породистого носа, повернул голову к ментам, ожидающим кофе, и принялся их рассматривать. Лорнировать, как Онегин Ольгу. Блюхер сидел спиной к новым соседям, ежился большой своей фигурой, уложив шершавую от щетины физиономию с тяжелым подбородком в крупную и мягкую ладонь. Негромко, сквозь зубы он спросил у Дадашидзе:

– Что?.. теперь детектив?

– Почему детектифф? – переспросила, внезапно открыв зазеленевший утренний глаз, Соня.

– А потому, Соня, что Дада не живет, а кино смотрит. И в нем же играет.

– Фсегда-фсегда?

Дада словно замер, услышав голос Сони. И, не поворачиваясь к ней, а бессмысленно уставившись на Лизу, спросил звучным голосом:

– Неужто Соня проснулась?

Барменша Лиза, окружавшая ментов хозяйской заботой, услышала этот барский голос и приняла вопрос, как и взгляд Дадашидзе, на свой счет.

– Ну, здрасьте! – возмутилась она, как может возмутиться не спавший всю ночь трудящий человек. – С добрым утром… Это я-то соня! Или вы чем-то недовольны, Давид Луарсабович? Зря вы так…

Ее обиду близко к сердцу принял сержант милиции, он и сам был невыспамшись, и сам вот уж сорок минут как заступил на дежурство по микрорайону. Он отставил кофе, встал и потребовал у нерусского фраера, да в темных очках – это в октябре! – предъявить паспорт на предмет установки личности и наличия регистрации. Сержанту невдомек было, что фраер подозрительной национальной и сексуальной ориентации был хоть и грузином, но старейшего московского разлива, активным, хотя и романтичным, бабником и, кроме того, кандидатом юридических наук и доцентом Вышки. То есть заведения, где непосредственно и училась бедная Лиза. Но паспорта у доцента с собой не было. Получалось: не русский, без паспорта, неформал, да еще выступает… На требование сержанта отреагировал, поднявшись во весь рост, господин необычайно русской и могучей наружности с паспортом на фамилию Блюхер. Поднялись и молодые-необученные подчиненные сержанта, некрупные россияне из татар, тут и Лизка всполошилась, рассердившись на всех разом, – не хватало ей в конце рабочей ночи этих резких движений…

А Соня именно под весь этот переполох снова провалилась, как в обморок, в глубокий сон. Зеленые, а также серые и золотые, крапчатые ее глаза были крепко зажмурены, и чем громче в яви звучали голоса, тем упорнее в своем сне она не желала их слышать.

И снился ей сон, что она типа чайка, может и голубица… А то и ворона молодая, сама не знамо – хто, но только не человег, а птиса, и не мелкая… Летит… По мрачному сизому утру раскраивает она тяжелыми крыльями тяжкий фоздух над подернутым первым снежком огромным городом.

Летит, вертит клювастой своей головой, озирается, с трудом узнавая улицы глубоко внизу, и видит каменный и широкий мост над черной рекой, и красную крепость в отдалении, и замечает двоих, разговаривающих о чем-то на мосту, и вот она узнает одного из них! Да так узнает, что вдруг кубарем перевертывается в ледяном потоке воздуха, и теряет из виду землю, а, напротив, видит под собой темный, многоярусный, клубящийся и бездонный поток сизых туч, и несколько светлых облачков быстро несется, как льдинки по сизой реке… А город – вот чего уже не забыть! – став чудовищным, тяжким каменным небом, нависает над нею светящимися кристаллами домов, кораллами деревьев и сталактитами соборов и башен… Но вот снова кувырок, ее снова разворачивает, и она снова летит над городом под сизыми тучами, и снова, озираясь, пытается подробно разглядеть того. Но видит только, как бежит он уже далеко от моста по трамвайным путям и добегает до круглого домика под светящейся красным тревожным светом буквой «М», и вбегает под эту букву и исчезает, как сквозь землю проваливается… И некуда, незачем ей дальше лететь…

Соня проснулась вдруг, резко села, стряхнув и сон, и гриву с лица, распахнув не такие уж и зоркие, растерянные глаза. Вот видит она себя в безлюдном темноватом подвале. Видит, что сидит за столом, а на нем множество пустых кофейных чашек.

– Где фсе? – спрашивает она еле живого, бледного официанта, который клюет носом на высоком табурете у стойки бара. – Где же фсе?! – повторяет она.

– Милиция замела, – отвечает бледный Толик, очнувшись, – двух ваших замела, и Лизка с ними ушла.

И вот еще одна волна пробуждения накатывает на Соню, она вспоминает свой сон и человека, которого все пыталась разглядеть с небес, а он как сквозь землю провалился…

«Флюбилась!.. – с изумлением говорит она самой себе. – Так фот как… фот так, просто… Как теперь жить буду… как еще жифа?!.»

Соня и не заметила, как оказалось, что она уже идет по Мясницкой, ссутулившись под рюкзаком не тяжелым, но громоздким, рюкзак этот не рюкзак, а футляр виолончели, гриф, как всегда, торчит вверх и пригибает Сонину кудрявую голову, в которой мечутся мысли простые, известные, безнадежные. Соня быстро идет в нескользких своих мужских ботинках и пытается договориться сама с собой. Ведь ничего же не случилось, никто не обманул ее, не обидел, не бросил. Но в том-то и ужас, что вот и определился он, сыскался такой человек, что держит ее сердце в руке и – не знает об этом. Человек, еще ни в чем не провинившийся – какая же может быть вина в нем! – но он держит ее сердце в руке… Да как он смеет!!!

И кто вообще он такой…

Матрешки, твердый товар

Лет одиннадцать или почти одиннадцать назад Кузьма Андреевич Чанов, первокурсник исторического факультета РГГУ[6], начал на Арбате продавать матрешек. Началось с того, что под новый, 1991 год арбатский человечек Сема заприметил припорошенного метелью юнца без шапки у одного из лотков с шутихами и гирляндами. Был он худой и по сравнению с Семой рослый, видный издалека. Молчаливый. То ли туповатый, то ли скрытный. Он кутал нос в шарфе деревенской вязки. «Подмерзаешь?» – спросил Сема. «Нет!» – ответил юнец. И Сема, оценив морозоустойчивость и бодрость, предложил ему торговать матрешками под открытым декабрьским небом. Чанов согласился. И начал, как только сдал первую сессию. Имя свое домашнее – Кусенька – он берег, а школьное имя – Кузя, заодно и Кузьма – не любил, так что на Арбате стал просто Чанов.

В те времена только доллар был мерилом доходов. Да и расходов. За один день рубль падал, чуть подскакивал и катился «звеня и подпрыгивая», как у Достоевского. Именно поэтому народ, не торговавший вот уже три поколения, пустился во все тяжкие. Потому что ведь – если ты сегодня к ночи что-нибудь не продашь, то утром не купишь хлеб свой насущный. И к вечеру ты его тем более не купишь – во всех магазинах все будет сметено. А деньги твои тем временем, где-то за пределами твоего промерзающего дома, час от часу будут падать в цене. Так что не думай и не мечтай, продавай и вкладывай в новый товар, и торопись, пока еще сегодняшние деньги дают. Завтра деньги будут завтрашние, упавшие, их не соберешь… Жизнь была как бег по вертикальной стене. Только совсем уж в захолустье царили покой и запустение. Народ выживал огородами и самогоноварением, спиртное оставалось самой твердой валютой.

На Чанова от Семы свалилось совсем ненужное – матрешки. И Чанов их полюбил. Присмотрелся и полюбил. Они были симпатичные, приятно в руку взять, все одинаковые, но все – разные, ручной работы, утешительные. С давно известной, но все же тайной. Тайна побрякивала. Матрешек покупали бойко, может, и для того, чтобы завтра с утра перепродать, или чтобы создать запас не очень нужного. В мире падающих денег и матрешки – твердый товар. Конвертируемая валюта. Они продавались как за доллары, так и за рубли, и одной из забот Семы было по два-три раза на дню забирать у Чанова выручку, менять рубли на доллары и обратно, выискивая курс повыгодней. Это называлось лохматить деньги. Уйма тогда объявилось менял, в любой подворотне. Лохматить деньги – первая забота, которую Чанов у Семы отнял. Сошло легко. Сема привел было двух детинушек, чтобы юношу поучили, опричники ритуально предложили: отойдем. И пока шли в подворотню на правеж, Чанов дал стрекача, а потом внезапно остановился, держа дистанцию. Он развлекался безнаказанно. Обновленный Старый Арбат был потемкинской деревней, за фасадами ампирных особнячков скрывались проходные трущобы, да еще пустоши от разрушенных домов. Превосходные это были места для того, чтобы давать деру… Наглец-гуманитарий это понимал, его преследователи – тоже, надо было договариваться. Чанов велел позвать отставшего неспортивного Сему. А Сема был любопытным почти интеллигентным человеком, когда-то фарцовщиком, потом диссидентом, потом кооператором. Сема без понтов пришел на задворки, выслушал, понял и разрешил – легко! – студенту лохматить деньги. Довольно скоро Сема предложил студенту еще и прокручивать взлохмаченные деньги самостоятельно. Вот. У Чанова завелась свобода маневра, азарт возрос, простенький, но вполне спортивный… Чанов сам стал заказчиком у матрешечников, у него завелись под Новым Иерусалимом свои мастера и несколько продавцов на Арбате. Появилась и золотая жила: Чанов запустил в серию матрешек-генсеков: в Ленине сидел Сталин, в Сталине Никита Хрущев, в Никите Брежнев, в Брежневе Горби, в Горби Ельцин. Или в обратном порядке. В каком правильней? Чанов не раз обсуждал этот философский вопрос со Степаном Петровичем Хапровым, главным своим мастером, мужчиной вдумчивым, из древних истринских старообрядцев, выстоявших еще при Никоне… Сам Хапров при Брежневе не устоял, сделался богомазом РПЦ, а при Ельцине не побрезговал матрешками.

Про генсеков Хапров рассуждал так: настоящее содержит прошлое, и тогда, значит, дородный ухмыляющийся Ельцин хранит в своей утробе, одного в другом, предыдущих вождей, как бы даже состоит из них.

Чанов же склонялся к тому, что прошлое было чревато своим будущим, то есть нашим настоящим. И тогда – луноликий липовый Ленин в обтекаемом астральном своем, покрытом лаком теле содержал… ну, как бы беремен был Сталиным, а тот… в общем, и так далее, до крохотного червячка Ельцина.

Сама идея с генсеками, несмотря на ее глубокое философское наполнение, была очевидна до пошлости, она легко тиражировалась, и ее быстро сперли. Но первые деньги с русских вождей двадцатого века снял именно историк Чанов.

Сколько снял? Неизвестно. Считал он не подробно. Он скорее прикидывал, чем считал, как бы взвешивал деньги. В левой руке кредит, а в правой дебет. Он записывал шариковой ручкой расходы на левой ладони, а приходы на правой. Разумеется, в долларах. Таким образом, Чанов был порядлив, рачителен и честен без суеты, без лишних движений. В беге со всеми по вертикальной стене он оставался мечтателен… Даже сосредоточен – на чем-то далеком от матрешек и курса рубля.

Кусенька имел какой-то совершенно свой талант: постоянно и без малейшего напряжения пребывать в созерцании общей картины мироздания. Он не то чтобы любопытствовал и тащился от нее. Нет. Он просто невольно видел связи всего со всем. Ах, занятным было зрелище… Но бывало, что рябило в глазах. Так сложна была паутина, так бесконечна сеть, на которой все вокруг трепыхалось, что Чанову иногда начинал отказывать вестибулярный аппарат. Как у космонавта или водолаза… Своей способностью видеть сеть он практически не пользовался. Шевелил иногда отдельные ниточки, прикасался, но не тряс. Затем, что и сам этой сети принадлежал. И знал о принадлежности каждым своим собственным нервным окончанием.

Чанов взрослел, получал в РГГУ дневное классическое образование с латынью и древнегреческим. А между тем матрешечная машина была запущена, денежки крутились и в деле же растворялись, их у Чанова вроде бы не становилось больше, просто всегда хватало на сигареты, на кофе, на пиво, на такси. И маме на текущие расходы. Уже и Сема женился, растолстел и стал носить портфель, а в портфеле ноутбук, едва ли ни первый в ойкумене. Уже не одно поколение арбатских рэкетиров не раз поменяло масть и возраст, национальность и крутизну. Солнцевские ландскнехты в вытянутых на коленках штанах «адидасах» исчезали, сменялись уволенными в запас фээсбэшниками в галстуках и пиджаках или ментами в камуфляже, а то и лысыми скинхедами, а то и чеченцами с уклончивыми глазами, и даже начитанной идейной шпаной – лимоновцами.

Уже новый Старый Арбат успел состариться, облупиться, подвергнуться перекраске и очередному обветшанию. А матрешечный бизнес Чанова жил, меняясь вместе со временем, незаметно расширяясь и даже сползая с Арбата… Тут Сему убили. Чанов не знал – кто и за что, но догадывался, почему. Сема залез в торговлю теми самыми пустошами и трущобами за фасадами Арбата. Он превысил уровень своей компетентности. Сема был не прав. Но он был живой, пока его не убили. И очень понятный, пожизненный, свой. Как выяснилось на похоронах, любимый.

Чанов вообще, в принципе терпеть не мог, когда живое убивали. Рвалась сияющая, переливчатая картина живого мира, гармоничная, совершенно не нуждающаяся в смерти. Это доставляло боль. Кроме того, смерть была абсолютно черной дырой, в которую и заглядывать не имело смысла. Не видать там было ни зги. Он и не заглядывал.

После окончания РГГУ жизнь Чанова не изменилась, зарабатывать в качестве историка Древнего мира он не собирался никогда. Потому что это было невозможно. И его друзья-однокашники по окончании курса почти все пристроились в стороне от классических гуманитарных наук. А, бывало, в годы учебы он с удовольствием ездил с ними на археологические практики то в Крым, то в Великий Новгород, то в Ростов Великий.

Там у него случались романы без серьезных последствий. Сердец он старался не разбивать, жизней не портить.

Женщины были ему милы! Как дети. Как чужие дети.

В Москве он с любопытством заводил себе новых, непутевых, московских. Но тоже трогательных. А иногда и очень занятных стерв… Еще он радовался возможности приходить в архивы и в библиотеки, погружаться в папки документов, в редкие старинные издания. Он даже как бы вел научную работу, делал выписки. Ему было любопытно улавливать все ту же паутину связей всего со всем в давно ушедших эпохах, его волновали подробности и частности бывшей жизни, ее громада и вещность… реальность. Тонкие как ниточки корешки оттуда, из толщи истории, прорастали в сегодняшний день.

Вот, например. После второго курса на раскопе в Великом Новгороде он сам и нечаянно нашел берестяную грамотку, неказистую, почерневшую и скрученную в рожок. Распарил ее в горячей воде в собственной помятой алюминиевой кружке. А потом расправил и разглядел нацарапанное по изнанке бересты без промежутка между словами: «ТОДОРКОВГОРОДЕ». Он увидел вдруг: вот он, ТОДОРКО, живой, прячется где-то В ГОРОДЕ, и город деревянный вырос прямо на раскопе, а все ворота закрыты…

В то лето Чанов работал как сумасшедший, нашел кованый гвоздь и (с колотящимся сердцем!) несколько черных, пересохших, скрученных в рогульку клочков бересты. Он и их распарил в алюминиевой кружке. Но лишь на одной обнаружил несколько загогулин, ничего ровно не значащих, только то разве, что совершенно живой и задумчивый человек, возможно ребенок, ковырял и чиркал шильцем по вываренной бересте… После, уже зимой, в исторической библиотеке Чанов просмотрел все о Новгороде и о берестяных грамотах. Но дальше делать с этим ничего не захотел. Он просто – узнал. И все.

Чего же он хотел?

Поначалу, по юности, он хотел счастья. То есть, возможно, любви?.. Нет. Потому что в детстве, лет в тринадцать, влюбился чуть не до смерти. В любви, он чувствовал, как и в смерти, было невозможно ничего разглядеть… Как среда обитания любовь была немногим лучше смерти. Только если смерть – дырка или щель, то любовь представлялась невыносимо горячей, испепеляющей звездой. Если любовь выгорала, то, похоже, на ее месте тут же образовывалась не просто дырка, а дырища, мгновенно вырастающая из звездной точки в черную дурную бесконечность. И туда – затягивало. Само это затягивание было ужасно.

Взрослый Чанов любви не хотел. Да и счастья не хотел, а просто и совершенно даром его испытывал. Порой. Изредка. И, кажется, все реже… Он вообще не хотел хотеть, вот что! В этом смысле он был буддист. Но только в этом. Конфуцианцем же Кусенька не был вовсе…

В подвале Круглосуточного клуба у Чанова впервые нашлось время разглядеть – уже со стороны, уже PS – первое (и ведь последнее!) десятилетие своей молодости, все и целиком. Свое, как принято считать, лучшее десятилетие он прожил в мерцающем городском сумраке. Каждый вечер после занимательных, а иногда и блестящих лекций он, можно сказать, работал. То есть с головой проваливался в ветхое и суетное игорное пространство под открытым небом… В расхристанное и незавершенное, как жизнь, но все-таки искусственное насаждение. Это были целлулоидные джунгли с фонарями, напоминавшими светящиеся мыльные пузыри, а также с музыкой, жуликами и зеваками. Настоящие чудовища и душегубы там тоже несомненно водились, он их чувствовал издали и держал расстояние. Местность была многослойная и древняя. В этих палестинах играли на денежки, но не только. И на интерес играли. Кто в букинистов, кто в художников, кто в три наперстка, кто в тяжелый рок. Чанов и сам держал там свою собственную, матрешечную рулетку. Бывало, что и на соседних игровых автоматах он ставил по маленькой, по маленькой же проигрывая и выигрывая. Но уходил, как правило, в плюсе. Ему было дано. То есть ему везло по маленькой… Однажды Чанов почувствовал напряжение какое-то. Усталость накатила. «Что ж он такого сделал, что так устал?» – произносил Чанов фразу, которую когда-то где-то прочел, но где – забыл… У писателя Битова, что ли?.. Да просто любил, любил – и разлюбил он свой Арбат, свою Агору[7]. В тягость стало здесь появляться. Особенно когда Семы не стало.

День святого Отсыпона

Бабушка Тася так говорила – день святого Отсыпона.

Чанов, блудный сын, лежал в своей комнате на свежайших, высушенных на балконе и отглаженных мамой простынях. Он знал, что вот сейчас, через минуту-две уснет крепко-крепко, как давно не спал, возможно, с детства. Он прислушивался – не к звукам, и не к запахам, и даже не к воспоминаниям, а просто к себе, к блаженному чувству усталости, чувству реальному, детскому, каникулярному, деревенскому. Когда лежишь, и ноги ноют, а голова слегка кружится, потолок плывет, и вот сейчас уплывет. И бабушкин голос: Убегался, мальчик, поспи, поспи…

Серая с серебристыми вытканными листьями штора была задернута, а форточка открыта в серое утро, во двор. И что-то помимо холодного воздуха тянулось и тянулось из этой открытой форточки, шевеля штору. Должно быть, гул Ленинского проспекта, как будто на виолончели тянут одну ноту, влетал вначале во двор, процеживался оттуда в комнату Чанова, проникал под легкое и теплое верблюжье одеяло, которому уже лет двадцать пять – то есть четверть века, – не могла нарадоваться мама. Которым когда-то даже гордилась, поскольку достала по счастливому случаю. Случай вышел в эпоху застоя развитого социализма, не самая худшая из эпох была, кто помнит, тот знает… то есть именно тогда маме досталось это восхитительное натуральное одеяло, когда странный миропорядок (куда более искусственный, чем даже важнейшее из искусств – кино) уже окончательно развился, когда вожди народных масс душегубствовать устали, когда лезть в гору, к сияющей ледяной вершине, спихивая попутчиков в пропасти, стало невозможно, поскольку гора кончилась, и вершина ее оказалась не Пиком Коммунизма, а Плоскогорьем всеобщего запоя… Главное – не терять похмелья… И даже те, кто не употреблял, как, например, родители Чанова, тоже оттягивались в этом тумане и полумгле, в этом грязноватом, обшарпанном мире без войн и насилия. Хотя и насилие водилось, тоже тусклое… Однако стояли в очередях, пели песенку про троллейбус, болели за «Динамо» или, наоборот, за «Спартак», анекдоты травили, и все-то в отпуск ездили – на дачу или к морю, бегали на лыжах по выходным, ходили в походы и на экскурсии, а также друг к другу в гости. И на работу. Никакой безработицы… И, за полной ненадобностью, почти никакого душевного напряжения, разве что вставать каждое утро рано, чтобы не опоздать… и чтобы вместе со всеми… Но зато верблюжье одеяло – по счастливой случайности – можно было вдруг достать…

Чанов лежал под этим счастьем, все еще пушистым, хотя и колючим, легким, хотя и коротковатым, и слышал густое, наполненное воздухом, гудение виолончельной струны. Он уже видел сон, или нет, мама что-то давнишнее, позабытое говорила, как будто спорила с ним, а он не спорил, нет, он соглашался.

– …Кусенька, – говорила мама, – я когда иностранцев видела, туристов каких-нибудь, всегда удивлялась, какие у них лица промытые и, прости, пожалуйста, глупые… Не очень живые. Как куклы дорогие, удивленно глядят на нас стеклянными глазами… Нам много не разрешали, мы ели скучнее, чем теперь, одевались хуже… а жили живее. Народ не зависел от денег, Кусенька… Свобода как раз тогда и была… И не только от денег, от начальства тоже мы не зависели. Ну, выгонит один, другой примет… Вполне можно было не обращать на них внимания… И на собраниях сидели, думали о своем… было о чем.

Так она говорила, стоя в дверях «папиного кабинета», как по старой памяти называла комнату Кузьмы, глядела на укрытую верблюжьим одеялом в пододеяльнике в цветочек спину своего мальчика, уже большого, уже пожилого, как он сам говорил, пугая ее. Она рассуждала вслух, и все это было – правда. Только не полная. Никто, никто не знает правду полностью. И тем более не может ее сказать. Это как-то не по-человечески – знать и полностью говорить всю правду…

Надежда Николаевна не знала, откуда вернулся сын и где пропадал три дня. Было не принято. Ждала, чтоб сам. Он и рассказывал иногда, насколько мог рассказать. Не врал, говорил обычно правду. Не полностью. А в последнее время и вообще все больше просто помалкивал. Что, в самом деле, пожилой рантье может рассказать юной маме, потомственной учительнице литературы и русского языка средней школы, уже не работающей, но встающей по привычке всегда в половине седьмого утра?.. Почему сын возвращается поздно? Или, напротив, рано, но на четвертый день? А мама воображала, была почти уверена, что у него серьезная творческая работа, что-то связанное с Древней Грецией, с Платоном. И еще она надеялась, что у мальчика роман…

В день своего рождения Кузьма дарил Надежде Николаевне букет белых астр, потому что так всегда делал отец, с того дня, как родился сын. В год, когда отец умер, сестра Яна напомнила брату перед седьмым октября – не забудь маме астры. С тех пор не забывал. И сегодня, когда Надежда Николаевна прилегла в соседней комнате на диван, укрыв ноги шалью, она с нежностью посмотрела на астры, которые за четыре дня не утратили свежести и белизны. Настенные часы пробили семь раз, но сегодня это ничего не значило. Надежда Николаевна, вспомнив свою маму Таисию Фроловну и ее святого Отсыпона, провалилась в сон и в счастливое чувство, что вот все свои дома, даже те, кого на свете нет.

В дальней комнате Янька спала в наушниках, бубнивших спряжение английских глаголов.

В ментовке на деревянной, напоминавшей полок в парилке, скамье обезьянника, крепко обнявшись, чтобы не свалиться, спали Дадашидзе с Блюхером.

В общежитии МГУ в кладовке спортзала на старых матах, вдыхая запахи лыжной смазки и пота, спал поэт Паша Асланян.

Лизка спала в электричке, запрокинув серьезное лицо в очках к потолку, по которому плыли легкие полосы утреннего розового света. Она спала с чувством выполненного долга: сержант пообещал, что, как только придет капитан Чиртков, ее нерусского доцента с охранником (такая роль в детективе досталась Блюхеру) тут же отпустят.

А Соня, свалив в прихожей огромной квартиры на Сретенке свою драгоценную, в дорогущий футляр-рюкзак упакованную еловую виолончель, принимала в некогда роскошной ванне горячий душ, чтоб потом немедленно плюхнуться в двуспальную родительскую постель и укрыться с головой немецкой пуховой периной. Она стояла, вытянувшись под струями, напряженная, как струна, и струна эта вибрировала, звучала, пела на одной бесконечной и глубокой виолончельной ноте… Соня не заметила, как оказалась в постели, и сразу же, сразу бездонное небо полетело под нею, а тяжкий город навис сверху. Но теплая волна глубокого сна вдруг смыла тревожное это видение, и отчаяние обратилось в радость…

Вся Москва спала в этот день долго, глубоко, благодарно.

Чечен

Только чеченец не спал.

Булат Радуев лежал поверх грубого одеяла на скрипучей общежитской койке, у которой одной из ножек служила стопка учебников и хрестоматий, и, насупив без того сросшиеся брови, читал весь день толстый том великого поэта Лермонтова. Из-за Лермонтова он то ли должен, то ли не должен был убить своего соседа по комнате, тоже первокурсника, Павла Асланяна. Пять дней назад Булат в пустяшном разговоре с Асланяном ненароком высказался про коварство армян, вовремя, как ему показалось, спохватился и перевел стрелки на грузин, процитировав: бежали робкие грузины. На что сосед Паша нагло улыбнулся и произнес: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал… Это Лермонтов написал». – «Врешь!» – не поверил Булат. Не было этого стихотворения в Грозненской средней школе № 7 ни в синем томе поэта Лермонтова в школьной библиотеке, ни в учебниках и хрестоматиях по русской литературе. Какой-то ответственный человек аккуратно отовсюду вырезал, возможно, именно кинжалом, это произведение, как печень из брюшины барашка. Не спорили Эльбрус с Шат-горою. Никогда.

И вот в день святого Отсыпона инвалид детства контуженый гуманитарий чеченского происхождения понял, что свалял дурака. Сосед-то оказался прав! Есть оно! На 126-й странице синего тома. И все в мире его читали.

А пять дней назад Булат в это не поверил, и они стояли друг против друга, румяный Асланян и бледный Радуев. И Булат – просто так, просто потому, что в общежитии его звали не Булатиком, как мама дома, а чеченцем – достал кошачьим движением из-под матраса кинжал в черных кожаных ножнах с отделанной серебром костяной рукоятью. Он ласково его погладил и чуть выдвинул породистое матовое лезвие с червленой арабской вязью.

– Такой кинжал точит?.. – только и спросил Булат, имея в виду «злого чечена». В тот же миг Асланян схватил со стола открытую банку с вареньем и двинул его в переносицу…

Булат читал и читал Лермонтова, «Тамань» прочел дважды, и «Бэлу», и поэму «Мцыри»… А спор Эльбруса с Шат-горою выучил наизусть. И что-то вроде чувства вины испытывал он теперь, потому что Паша был прав про Лермонтова, но притом бесследно исчез. Однако тут же Булат вспоминал, каким отвратительным было малиновое варенье, вместе с невольными слезами и кровью заполнившее нос, рот и горло, как жалко новенькую рубашку, как обидно было очнуться на полу, сжимая испачканный малиновым сиропом прадедушкин кинжал… Но это же не повод для мести? Нет, не повод. И опухший нос с полоской пластыря на переносице – не повод. Или повод?.. Или – что?!

Вий

«Господи! Я подлец, подлец и трус… Господи, но только сделай так, чтоб я не был убийца! Сделай так, чтоб вот сейчас я пошел в мужской туалет на третьем этаже и встретил его, живо-ооооо-го. Господи! Спаси раба твоего… как же по имени? Злой чечен… Все равно, пусть так… Спаси раба твоего Чечена, и прости раба твоего Павла. Спаси и помилуй нас обоих, Господи! Пусть я подлец, и трус, и забыл, как его зовут, но, Иисусе Христе! Пусть он будет живо-о-о-й! Прости меня, Господи, и пожалей мою маааа-муууу! Я никогда, никогда, никогда…».

Так молился Пашенька Асланян, проснувшись поздним вечером того же дня святого Отсыпона в кладовке спортзала. Что «никогда» – он не мог ни понять, ни сказать. Странен он был себе. Как он мог больше недели жить, работать и есть, и даже стишки писать, да еще читать вслух, не узнав – что же с Чеченом?..

Тогда, накануне того рокового дня, Паша получил посылку из Чердыни, от мамы. Фанерный ящичек был плотно набит бурыми с белым, маминой вязки носками, перчатками, шапкой и шарфом. Керосином и псиной пахли эти с детства знакомые изделия – точно такие шапки, носки, варежки Пашенька носил всегда, сколько себя помнил. Псиной и керосином они пахли, потому что кроме овечьей шерсти содержали собачий начес, пропитанный вонючим горючим (рифма!), чтобы сдохли собачьи блохи и клещи. Собак для носков и варежек мама вычесывала двух – свою белую Марту и соседского Путика, огромного бурого кобеля. Но не только и не столько теплые вещи прислала мама. Она укутала в них две пол-литровых банки с вареньем – с малиновым и с черносмородиновым. Малиновое Паша просто обожал, открыл еще вечером и слопал на четверть. А утром весь сыр-бор с Чеченом разгорелся именно перед чаепитием, на котором они вдвоем прекрасно бы эту банку и прикончили. И разговор-то был хоть и малоприятный, однако вялый и вообще почти что про литературу. Началось с армян как таковых. К своей армянской фамилии Паша относился, как выражался университетский преподаватель введения в языкознание, «на невербальном уровне». То есть не очень-то знал – как относился. Если его отец и был армянином, то все же усоллаговского засола, чердынской выдержки… Дед отца еще в царские времена молодым попал на уральские соляные заводы по каторжным делам. В Армении был каменщиком, в Чердыни стал печником. Женился на местной, из поселянок, да стариком уже вдруг взял и уехал – помирать на родину. Жена рассердилась и не поехала. Старик рассердился еще серьезней. Трех сыновей он оставил, и дом… Паша Асланян знал, что помимо прадеда армянина в роду у него были поляки, башкиры и одна, возможно, графиня, не исключено, что французских кровей по фамилии Санбарант. Он мог стать Санбарантом, блин… В Чердыни и Мандельштамом можно было оказаться. А Паша родился Асланяном.

Чеченец про армян ляпнул и сам же смутился. Вот тут уже Асланян не удержался и блеснул эрудицией, вспомнил про злого чечена… Как будто черт его дернул. Павлуша вообще с детства подозревал, что черти есть и не дремлют. И про ангелов точно знал, что есть, но по светлой сути своей были они доверчивей и легкомысленней малых детей… Не то что черти.

Самые-самые Пашины черти вышли из гоголевской шинели. Случился такой детский страх: темным зимним вечером Павлик с соседской девочкой сидят под столом и слушают, как по радио вкрадчивый голос читает «Вия». Ох, какое это воспоминание… волосы дыбом! Странно подумать, его ровесники в Москве даже и не знали про «театр у микрофона», а Паша Асланян вырос в Чердыни с этим анахронизмом… Так вот, Николай Васильевич Гоголь навсегда сделал Пашу. Поэт Асланян готов был встретиться с Вием всегда, вернее – всегда был не готов. Случалось также, он мысленно очерчивал охранный круг вокруг себя, как делал это пьяный философ Хома Брут в ночной церкви… Серьезные дела.

Не знали русские поэты и прозаики девятнадцатого столетия про то, что выйдет из их стишков и сказок в последующих веках. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется… Уж отозвалось…

Паша, лежавший на матах, помолившись, попробовал глубоко вздохнуть, но воздуха не оказалось, душно было в чулане спортзала. В безвоздушном почти пространстве, как в черном космосе, Чечен опять вставал перед внутренним взором поэта, и спрашивал он голосом как будто потусторонним, точно Панночка из гроба: «Такой кинжал чечен точит?» Снова, снова Павел хватал со стола липкую початую банку, шарахал ею Чечена в переносицу. И снова видел на полу обмякшее окровавленное тело.

Паша словно фильм смотрел про кого-то похожего: – А! – страшно вскрикивал этот злодей, этот похожий. Долгую, долгую минуту стоит убийца, совершенно окаменев над безжизненным телом. И вдруг вскрикивает, нелепо подпрыгивает и выскакивает из комнаты…

Ужасней всего торчал в Пашиной памяти звук, с каким хрястнула липкая банка по юной, красивой, чеканной даже физиономии Чечена. По живому.

Невыносимый стыд и раскаяние, но более всего – ужас.

Потому Павел и жил эти дни и ночи совершенно беспамятно, что никак нельзя было ему такое помнить. Нельзя. Однако вот пришел и уснул в кладовке, как в бездну упал, а теперь – проснулся.

В тот день телефон в дежурке общежития не работал, и Пашенька поскакал к автомату на улице за углом, но автомат был занят, и он полетел к дальнему, и, наконец, вызвал «Скорую помощь»… Но вернуться уже не смог. Попытался, да ноги его не держали. Он еле заполз в метро, отдышался и без единой мысли в голове поехал в Крук, сдаваться Лизке, которая давно предлагала ему работу – поддерживать сайт www.kruk.ru за маленькие деньги плюс прокорм. Лизка была друг. Но даже ей Пашенька не сказал о Чеченце ни звука. Ни говорить, ни смотреть в ту сторону, ни припоминать, ни соучаствовать мысленно в том, что произошло, он не мог. Он был как Хома Брут, спрятавшийся в центре мелового круга от ужасного Вия. Однако – вот фокус! – Пашенька отчасти, а порой и полностью, сам становился этим спящим Вием, у которого бесы поднимают вилами веки, да поднять пока что не могут…

Но в туалет все-таки надо было идти. В мужской (не в женский же), значит, на третий этаж… И вот он встал, забыв об охранном круге. Будь что будет… И Вий поднялся вместе с ним.

Лестницу Паша как бы пропустил, сразу оказавшись на своем, третьем этаже. Коридор, темноватый, был на удивление пуст, и вообще все было не вполне реальным и оттого каким-то тоскливым, как в игре-стрелялке, которых развелось бездна. Эта была из простых, но с подвохом. Коридор был адом, за дверями жили разнообразные существа. И Чечен. И сам Паша. Любая дверь в коридоре могла в любой момент открыться, из нее мог вывалиться кто угодно, надо было успеть понять – кто. И правильно поступить. А если бы вдруг вышел Чечен, то правильно поступить – это что?.. Вопрос!

Никто не вышел из дверей. Паша беспрепятственно проник в уборную и пристроился к писсуару. Уборная, кстати, оказалась вполне реальная, подробная, с запахом мочи и хлорки, так что Пашенька вроде ожил и, сосредоточившись, наконец-то пустил горячую струйку.

За его спиной скрипнула и беззаботно брякнула дверь, шаги раздались ровные, беззаботные же.

Паша окаменел. Тот, кто вошел, не обратил на него внимания, как будто его, Паши, не было.

И его действительно не стало. Он грохнулся в обморок.

Нигде…

…хочется спрятаться,

хочется быть как бы нигде…

Но уже так бывало

в детстве, под вечер, когда в лебеде

пыльной – макушка его пропадала.

Что он там прятал? Какую печаль?

Ночь наступала. Слегка измененным

он возвращался, маму встречал

взглядом холодным и удивленным.

Мальчик исчезнувший, где он живет?..

Катятся лета и белые зимы.

Изредка слышит – мама зовет

голосом жалобным, невыносимым…

Павлу часто снились строчки. Если он просыпался и не ленился, то сразу, среди ночи, записывал их, а дальше спал уже безмятежно. Если же ленился, то спал кое-как и наутро, как правило, вспомнить текст не мог…

Он проснулся в полной темноте, стихи про макушку мальчика, исчезающую в пыльной лебеде, были частью сна, который таял с каждым мигом. Загадочное, но уже знакомое чувство долга проснулось вместе с Пашей, он деловито стал шарить в поисках блокнота рукой по полу, затем осторожно – на столе. Рука натолкнулась на ложку, на чашку, безымянный палец запачкался в чем-то липком. Паша отдернул руку, помедлил, поднес палец ко рту и лизнул.

Это было варенье, малиновое.

Огромная светлая надежда, как снегопад, бесшумно обрушилась на лежащего в темноте Павла Асланяна. «Мама…» – позвал он, но голоса своего не услышал и заплакал.

Он лежал на спине, головою на знакомой с детства, набитой гречневой шелухой, подушке, которую мама прислала из Чердыни, как только Паша поступил в МГУ. Слезы лились и лились, но проливались не все, они стояли в глазницах и вокруг носа, башкирские мамины скулы не давали слезам стечь. «Не лицо, а тазик. Тазик для слез» – подумал Паша и засмеялся, но плакать не перестал.

Он ничего не понимал, не время было понимать. Он только чувствовал, что прощен и спасен. Обошлось. Обошлось.

В темноте различался проем окна, выходившего, он знал, в огромный университетский парк. Было тихо, только уютное дыхание доносилось. Живой и мирный Чечен посапывал во сне. Было ли что?.. или вовсе не было? И если было, то где все было? «Нигде!» – решительно подумал спасшийся, воскресший Пашенька и, отложив в дальний ящик все сомнения и вопросы, уверенной рукой полез под свою гречневую подушку, где (теперь он точно помнил) лежал тощий блокнот, множество страниц из которого были выдраны. Но те страницы, что оставались, были вдоль и поперек испещрены корявым ночным почерком. К блокноту была пришпилена авторучка с подсветкой, Паша нажал на кнопочку, включающую светлячка возле пера, и быстро, сокращая, не дописывая, накорябал приснившиеся строки. И сунул блокнот на место. А через минуту, приникнув щекой к той же подушке, невольно попал в такт мирному дыханию Чечена.

Злой чечен по имени Булат спал глубоко и спокойно, как человек, разрешивший все сомнения. Сегодня вечером в туалете, выйдя из кабинки, он обнаружил своего исчезнувшего соседа на полу, обросшего, измученного, в мокрых штанах. Булат приволок его в комнату, раздел, выбросил всю одежду в пластмассовую корзину для грязного белья. Затем натянул на Пашу тренировочный костюм. Павел был как контуженный взрывной волной, Булат таких, контуженных, видел много. Сам был контужен. Он уложил поэта в кровать, укрыл, послушал, как Паша дышит, проверил неровный пульс. Подумал: «Жить будет!», улегся и сразу – уснул.

Паша ничего об этом не знал, пропустил. Но дыхание Чечена подействовало на него гипнотически. Он тоже уснул и снов больше не видел.

От обезьянника до трактира

Блюхер в день святого Отсыпона так и не отоспался, Дада тоже. Уже через три часа после задержания их разбудили и вывели из обезьянника. Долго с ними не разговаривали. Даже не пожурили. Умыться не дали. Попить не дали, и поесть не дали. Но и пинка не дали. Майор Чиртков, угрюмый малый в штатском и с кобурой под мышкой, переписал адреса и телефоны, спросил о месте работы и сказал – вы свободны.

Воздух свободы… В ментовке с воздухом было херово. Кстати, Блюхер разъяснил однажды своему подельнику Давиду Луарсабовичу, что ничего нецензурного в этом слове на три буквы – нет, Хер – это название в русской азбуке буквы Х, похерить – значит перечеркнуть крест-накрест… В обезьяннике пахло, как в обезьяннике. Так что ушлепанная раскисшим снегом улица Пятницкая оказалась не хуже, чем какие-нибудь благоухающие Елисейские Поля. Здесь благоухало, и отовсюду, в основном – жратвой, немудрящей, замоскворецкой. Беляшами, горячими слойками с капустой, горячей шаурмой, горячими биг-маками и еще чем-то неопределимым, чему и название позабыто, чем-то кисловатым, соблазнительным, пряным и тошнотворным… И тоже – горячим. Вряд ли это был сбитень. Но само древнемосковское это слово все-таки пришло Блюхеру на ум и показалось убедительным. Пахло сбитнем.

– Пойдем в трактир, – пригласил Дада, и Блюхер не возражал.

Подельники поравнялись с заведением под названием «Вепрь», которое не вполне, но все-таки подошло. В «Вепре» было тепло, а пиво было бочковое, не фильтрованное – Блюхер поинтересовался и удовлетворенно мотнул головой. Давиду Луарсабовичу не понравились чучела клыкастых голов несчастных вепрей и оленьи рога на стенах, а также мебель и посуда – хлипкие какие-то столы и стульчики, пластмассовые тарелочки и вилочки. Дада предпочел бы также кофе не растворимый, и если чай, то из чайничка. Чашки, впрочем, оказались фаянсовыми. Согреваться пришлось водкой в пластиковых стаканах, зато жажду утолять пивом из стеклянных и тяжких, настоящих кружек. Ну и пельмени, раз так… А потом уж и шашлык с кетчупом. А потом уж и «чай из мышей с хвостами» – на каждом хвосте желтая наклеечка с липким на ощупь словом Lipton… И свежее, выше всяких похвал, миндальное пирожное…

– Что это было, кацо? – спросил сытый и согревшийся Дада, стряхивая крошки миндаля с пушистого шарфа. Блюхер крутил свою пластмассовую вилку и только покосился на товарища.

– Сейчас бы в баню… – задумчиво подвел итог всему разом Блюхер.

– Что это было в Круке? Чанов – это что? По делу?.. или как? – повторил свой вопрос Дада.

– Или как. Но возможно, что и по делу, – ответил, наконец, Блюхер, с сожалением поглядев в опустевшую чайную чашку. – Только не понимаю еще – по какому.

Дада остался доволен ответом. Дада и Блюхер были людьми деловыми, действительно подельниками. Но вопрос, на который так неоднозначно ответил Блюхер, касался чего-то большего, чем просто заработок. И вопрос, и ответ требовали внимания и обдумывания на досуге… Вот!.. Досуг в последнее время у Дада стал не тот. Вязкая пустота завелась в досуге. А совместное с Блюхером зарабатывание как раз шло по нарастающей. Дада еще студентом подступался к подготовке бизнес-планов, к разработке проектов, к заявкам на гранты. А Блюхер в экономике не смыслил, учился в Бауманском и, будучи лодырем, норовил облегчить да и украсить себе студенческую жизнь. Он не без удовольствия, как кроссворды решал, разрабатывал программы и системы программ, которые, если правильно вложить в них информацию и задание, выплевывали из компьютера курсовые, контрольные и рефераты. Либо – астрологические прогнозы, детективы, развернутые диагнозы болезней и способы их полного излечения, системы почти беспроигрышной игры в рулетку, градостроительные разработки и – пожалуйста! – инвестиционные проекты и бизнес-планы. Выглядело все это в распечатанном на цветном лазерном принтере виде, с иллюстрациями, диаграммами и формулами, с оглавлением, ссылками, библиографией, с отзывами международных экспертов – очень и очень. А по сути… кто ж его знает?.. Проверить было нельзя, потому что заказчиков у Блюхера не было.

В отличие от Блюхера Дада дружил с заказчиками, вернее, они пытались с ним дружить. С первого курса Высшей школы экономики разные люди присматривались к нему, к Давиду Луарсабовичу Дадашидзе, сыну Луарсаба Георгиевича Дадашидзе, академика РАН, президента Евразийского инвестиционного фонда, профессора Массачусетского университета, эксперта Юнеско… Американские, немецкие, да и русские солидные господа говорили, заглядывая в глаза Дадашидзе-младшего: «Мы в вас верим», «У вас большое будущее, коллега», «А вы, кстати, не пробовали, не работали по инвестициям?»… Дада попробовал. И – получилось; не то, чего от него ждали, однако же… Учебный процесс (в любом случае грузилово) обрел какой-то, даже как бы практический, смысл. Каждая лекция и семинар стали занятны юному Дада. Учеба – грузилово? Отлично, будем загружаться! Студент Вышки уснащал свеженькими сведениями, только что полученными из учебного процесса, каждую свою новую, как бы почти что реальную, поделку. Поделки получались шикарные… но вовсе не приложимые ни к чему… Понять это у Дадашидзе-младшего хватало ума.

Чтобы приложиться всерьез, требовался жесткий скелет проекта, статистика, обновляемая законодательная база, гигантский и мелочный цифирный труд. Юному проектанту мерещился огромный операционный зал, в котором сидят, скрипят мозгами и трещат арифмометрами двести человек. Лучше даже – сто на арифмометрах трещат, а сто – на счетах. Для надежности. И потому еще, что в папином кабинете за витринным стеклом большого шкафа, наряду с астролябией прадедушки-землемера, обмерявшего поместья Орловской губернии, с виниловыми пластинками, программками спектаклей и веерами прабабушки-певицы, стоял громоздкий черный арифмометр с бронзовой надписью «Teutonia», посверкивая никелем рычажков. А рядом таинственно мерцали матовыми костяшками небольшие, деревянные, изящные счеты безо всяких надписей. Арифмометр и счеты принадлежали прадедушке, Георгию Давидовичу Дадашидзе, скромному счетоводу, дослужившемуся до начальника департамента статистики Тифлисского управления Закавказской железной дороги. Вот как раз прадедушкин операционный зал (десятикратно преувеличенный) и мерещился правнуку. Генетическая память, надо полагать. Дада так и полагал… Он вовсе не чурался компьютера. Был у него ноутбук, маленький серебристый ASUS серии СE200, последнее чудо техники со встроенным слабеньким модемом, Дада носил его на лекции – для переписки с девчонками, как знакомыми, так и незнакомыми… То есть вещь была красивая, полезная даже, но по другому ведомству проходила. А вот счеты с арифмометром не работали вовсе.

Так Давид Луарсабович Дадашидзе и жил помаленьку, пока не встретился с Василием Василиановичем Блюхером.

Встретились они на Таганке, в казино «Корона».

Тройка, семерка, туз

Дада первым обратил внимание на Блюхера. Трудно было не обратить. Сто двадцать килограмм лучезарного спокойствия, стриженный наголо Будда, веснушчатый и сероглазый, с подбородком, уютно умостившимся в ладони, сидел почти что в позе лотоса, скрестив башмаки на верхней переборке массивного высокого табурета. Сидел за продвинутым игровым столом с классической рулеткой и компьютерными дисплеями, стоящими на столешнице красного дерева вокруг зеленого разлинованного сукна. Будде было удобно вот так, с поджатыми ногами… Компьютер перед ним непрерывно выдавал статистику игры. Дада встал рядом. Пестренькие диаграммы сообщали даже процент успешности ставок – анализируй и выигрывай, дорогой гость! Дада усмехнулся и вгляделся в экран, чаще всего за последние полчаса выпадало «зеро» и «восемь»… Каждый лох в глубине души уверен, что в мире хаоса скрыт хитроумный тонкий порядок, который можно нащупать и – обмануть случайность. Дада лохом себя не считал ни в коем случае. А Будда на табурете, он-то кто?.. Дада снова и с удовольствием посмотрел на него. «Разумеется, он не играет, а лишь наблюдает игру», – подумал Дада и ошибся. Будда достал из нагрудного кармана куртки несколько фишек и без суеты поставил их на «красное» и на «черное», причем на красное вдвое больше. Он проиграл. Потом поставил на «зеро» и выиграл, потом на «восемь» и снова проиграл.

Дада посмотрел на лица игроков вокруг: нервные, или пустые, или себе на уме, или озабоченные, или просто нехорошие, или просто бледные… Все это было не то, мелко и не интересно. Как великолепен был этот крупный экземпляр!.. Как полон… Уютный громила с поджатыми ногами ставил и ставил фишки, Дада сел на соседний табурет и начал повторять все его ставки. Делал это Дада именно из любопытства, ведь Будда не держал фишки на столе (что было, кстати, нарушением этикета), он доставал их из правого, а выигранные складывал в левый нагрудный карман джинсовой куртки. Через час Дада, следуя за соседом, понял, что – выигрывает. Его кучка фишек, которую он, как положено, держал на зеленом сукне, – удвоилась. Дада слегка взмок. «Что это – случайность, жульничество или… чудо?» Но что есть чудо в рулетке? Уж не жульничество ли?

Внезапно сосед оглянулся и словно пробил стальным взглядом темные очки своего последователя. Дада физически, глазными яблоками ощутил этот взгляд и сморгнул пару раз.

– Не пора ли нам познакомиться? – спросил сосед очень милым густым басом, отключая дисплей. Дада был полностью с ним согласен – пора!

В казино «Корона» не только играли. В тихих, разбросанных по периметру огромного зала зеленых оазисах можно было выпить шампанского и перекусить.

Трудно было бы в столице России сыскать господ, столь несхожих меж собой, как эти два игрока: вода и камень, лед и пламень… Причем не понятно, кто лед, кто пламень, кто камень, кто вода. Они сошлись в оазисе.

– На самом деле казино вещь продуманная… Не правда ли? – взяв со стола бокал, Дада задал вопрос, чтобы начать разговор. Ответа не дождался, спровадил за щеку тарталетку с черной икрой и сообщил: – Меня зовут Давид Дадашидзе.

Он запил тарталетку шампанским. И тут же его визави каким-то неуловимым, неожидаемым в столь крупном существе движением согнулся и дал собеседнику ребром ладони под коленку, столь же мгновенно подставив под Давида Луарсабовича мягкое кресло. В которое Дада, красавец, атлет с широкими плечами, плюхнулся, поперхнувшись шампанским. Он прыснул им, как домработница Феня, гладившая ему рубашки. Дада и откашляться не успел, как увидел совершенно спокойную, ласковую даже и любопытствующую физиономию собеседника, уютно устроившегося напротив в таком же мягком кресле. Физиономия, едва шевеля губами, произнесла:

– На самом деле казино действительно вещь продуманная. Видимо, вы даже не представляете – насколько. Иначе вы ни в коем случае не делали бы того, что делали нынче на рулетке.

У Дада порозовели скулы и в то же время побелел нос. Он с детства был вспыльчив и драчлив. Но ему не хотелось ссориться с этим Буддой. Ему было с ним интересно. Дада промокнул лицо и руки салфеткой и наконец произнес, едва прячась за светский тон:

– Зря. Напрасно все так складывается… Я не собирался вам вредить.

– Не смогли бы. Даже если на самом деле собирались.

– Ну отчего же! – негромко воскликнул Дада. – Я ведь здесь по личному приглашению хозяина. Я гость, и почетный. А вы, простите, по-моему… очень удачливый игрок… слишком везучий!

– И что же? – все с тем же мирным любопытством смотрел на него Будда. – Вам с некоторого времени тоже начало везти.

– Вот именно. Я кое-что понял. Так что навредить вам я смог бы… Но, на самом деле, не хочу!

– Почему?

– Потому что вы мне понравились.

Дада улыбнулся широко, обаятельно, искренне. Его собеседник вопросительно поднял бровь, оглядывая сережку в правом ухе, перстень с камушком на левом мизинце и продуманную прическу своего визави.

– Нет-нет… Что вы! – спохватился Дада. – Вы мне понравились, потому что вы… вы больше похожи на Будду, чем на жулика… Я и просто жуликов такого класса, как вы, не видел никогда, хотя вообще-то жуликов видел, и в кино, и в жизни…

– В кино, разумеется, больше.

– Да, на самом деле, больше в кино… Но то, что я увидел сегодня… Ваша игра… Что это?

– Это тайна. – Будда повернул голову, посмотрел в немигающий зрачок видеокамеры, подглядывающий из-за пальмы, и показал язык. – Про тройку, семерку, туз читал? – собеседник вдруг перешел на ты. – Или тоже – в кино?.. Ну, хотя бы в опере. Там еще старая княгиня поет… – и Будда внезапно запел, хоть и шепотом почти, но не фальшивя – «Же крен де люи, парле ла нюи. Жекут-э ту, се киль ме ди…»

Дада молчал, потрясенный. Будда продолжил доверительно и негромко, но уже говорить, а не петь.

– Это по-французски. Перевод же таков: «Я боюсь его, говорит ночь. Но я слушаю все, что он мне говорит… Он говорит – я вас люблю!.. И я чувствую мое сердце, которое бьется, бьется… же не-се-па пуркуа… Я не знаю – почему»… – Будда вздохнул. – Очень мне нравилась всегда эта опера Чайковского. А тебе? Там еще под конец вместо обещанного туза выпала дама пик… Помнишь?

Дада кивнул, не порадовавшись, что Будда сказал ему «ты», не сообразив и обидеться. Его прабабушка пела в тбилисской опере с Шаляпиным. Он с четырех лет изучал французский и, пожалуй, не совсем забыл до сих пор, хотя выучил и английский. Мальчиком бывал с папой и с мамой на всех премьерах Большого, то есть непременно… «Пиковую даму» слушал раз пять. А вот читал ли – не помнил.

Будда продолжил:

– Согласись, ты повел себя легкомысленно.

– Согласен! Но… иначе мы с вами, на самом деле, не познакомились бы.

– Да мы и не познакомились на самом деле.

– Как же!.. Что же вы? Не ваша ли была идея?

– Моя-то моя… – Будда задумался, неуклюже встал и подошел к столику. Он, как ложкой, прихватил серебряной вилкой маслину, разжевал и сплюнул в кулак косточку. – Меня зовут Блюхер.

– Это прозвище? – спросил Дада и снова обаятельно, хоть и не так уверенно, улыбнулся.

– С девичьей улыбкой, с змеиной душой…[8] – произнес Блюхер, разглядывая собеседника. – Нет. Это не прозвище.

– Отлично. А меня вы можете звать Дада. Это прозвище.

Они чокнулись шампанским, закусили и больше к рулетке с компьютером не возвращались. Некоторое время они побродили по залу врозь, порастрясли за разными столами часть выигрыша, вдруг и одновременно заскучали и переглянулись. Затем вместе вышли из зала, обменяли в кассе фишки на рубли и отправились в московскую ночь гулять. А также разговаривать на воле. Без видеокамер и жучков. Они задавали друг другу вопросы. Блюхер, например, спросил у Дадашидзе:

– Ты грузинский знаешь?

– Знаю. Я вырос в Тбилиси, у бабушки!

И сам спросил у Блюхера, решительно на «ты»:

– Ты, случаем, легендарному командарму не родственник?

– Правнук.

После встречи в казино прошло почти четыре года, Дада успел закончить Вышку, написать и защитить кандидатскую, поступить в докторантуру. И провернуть пару проектов в области инвестиций в социальную сферу. В результате чего купил и разбил немолодую, но красную «Мазду». Василий Василианович Блюхер сыграл в его успехах существенную роль. Очень существенную. Даже «Мазда» была куплена и разбита при его соучастии. Однако в казино со своим компаньоном Блюхер больше не ходил и тайну игры не выдал.

В трактире «Вепрь» подельники поговорили о делах насущных, Чанова и Крук не поминали. Поев, разошлись действительно и окончательно – отсыпаться: Дада на Большую Грузинскую, под крыло к домработнице Фене, поближе к прадедушкиным счетам и арифмометру, а Блюхер в свою холостяцкую берлогу под крышей дома в Газетном переулке.

Кессонная болезнь

Чанов спал, спал, спал и проснулся.

С улицы в щель между штор, как и давеча, вливался полумрак-полусвет, а в приоткрытую форточку, шевеля штору, втекал холодный воздух и сочился круглосуточный гул Ленинского проспекта. «Давеча – это когда? Неужели вчера?» – подумал Чанов. В голове у него царила абсолютная ясность. Ни энтузиазма, ни хандры. Пустота.

И что же?

Он встал, отправился на кухню, открыл холодильник, выпил минералки. В голове стало еще яснее. Как будто его внутренний взор навел цейсовские окуляры на бесконечность при дырке восемь… а то и шестнадцать… Уроки фотографии в детстве давал ему отец… Взглянул на часы: половина седьмого. Утро?.. Он проспал сутки. Сейчас мама проснется… мама…

В голове открылась дверца, вместе с мамой в сознание ворвался весь мир. Сознание вскипело в Чанове ледяным, обжигающим кипением минералки. Кусенька чуть не умер, так вдруг ожил. Он стремительно сбежал из кухни в свою комнату, бросился в еще теплое брюхо кровати, в самую утробу, и накрылся одеялом с головой, так что ноги остались торчать. В висках стучало, сердце выпрыгивало из груди, селезенка клокотала. «Это кессонная болезнь. Нельзя так резко всплывать!..» – Чанов лежал, связавшись в узелок, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь самом простом, нужном, что заставило бы заткнуться всю эту невообразимую какофонию, заполнившую его до отказа…

У Кусеньки давно был припасен на подобный случай способ спастись.

Он увидел себя за бабушкиным кухонным столом, покрытым клеенкой. Почувствовал, как клеенка пахнет, нос почти уткнут в нее… и вот, подробно, узор на клеенке – голубые клеточки, и в каждой синий цветочек… Узор припорошен мукой, в центре стола деревянная, старая, вся какая-то обточенная временем, как будто найденная на берегу океана, нежная такая доска… На доске конусом горка муки. В теплом углу, у печки, стоит на табуретке огромная зеленая кастрюля, в которую Куся тайно планировал прятаться на случай пряток. И сейчас в ней прячется живое – пыхтит, набухая, тесто. Бабушка Тася вымешивает его в кастрюле. Тесто не только пыхтит, но и чмокает. Бабушка смачивает руку под рукомойником, чтоб тесто не прилипало, и снова вымешивает. Да вдруг и достает из кастрюли порцию в плипорцию и, мелко семеня ногами, несет к столу, а тесто правда живое, и бабушка торопится, чтоб не убежало, и плюхает его в самую мучную горку, так что облачко подымается и еще пуще припорашивает клеенку…

Какое значительное занятие – месить тесто. И не менее значительное – смотреть, как бабушка месит тесто. Занятие на всю жизнь. Вспоминать, вспоминать… помнить… месить…

Чанов высунул голову из-под одеяла. Жизнь вошла в берега. До гулкости пустой мозг, прозревшие глаза, а также сердце и селезенка, все поджарое и напряженное тело, вообще все службы и все приспособления вполне живого организма – все вместилище бессмертной души – пришло в порядок и начало заполняться памятью. «Про душу – это Платон, – опять вспомнил историк древнего мира, – четыре доказательства бессмертия души в диалоге Сократа с Деметром»…

Многое, важное и неважное, стало обнаруживаться.

Теория пирамиды

Например, оказалось, что он, Чанов, довольно успешен и отнюдь не беден. Он разбогател в результате крушения пирамиды.

Времена в середине девяностых были как лихие, разбойничьи, так и «пирамидальные». От стихийного разбоя люди пытались скрыться в пирамиды. Чанов в финансовые пирамиды не лез, но бывало, размышлял: отчего столько народу в них стремится? Ответ напрашивался сам собой: от жадности. И это был неточный ответ. Попадавшие в пирамиды бывшие советские граждане были, как правило, люди из порядливых и доверчивых. К тому же все они вылезли из общей рухнувшей пирамиды СССР. Хотелось в новую, но попроще, без надстроек… В апреле 98-го Чанов построил концепцию, объясняющую феномен в целом, и назвал ее Гуманитарной теорией пирамиды. Зародилась она не на пустом месте, а именно в настоящей пирамиде.

Однажды весной на раздолбанной четвертой модели «Жигулей» мастера Хапрова с Хапровым же за рулем Чанов ехал в Новый Иерусалим по матрешечным делам. За Звенигородом пришлось свернуть, чтоб объехать какую-то неожиданную пробку. Четверка, недовольно фыркая и переваливаясь на колдобинах, съехала на неглавную дорогу, залитую жидкой маслянистой кашей гнусного цвета. Вокруг потянулись унылые, еще покрытые снежной коркой поля и хмурые перелески. Дорога довольно долго ползла в гору… Как вдруг четверка очутилась на изломе местности, в высшей точке ландшафта. И открылось с этой точки пространство если и не вполне живописное, то все же волнующее. Зыбкий, неустоявшийся, переливчатый апрельский свет пронизывал его.

На подъеме четверка перегрелась, Хапров притормозил и выключил двигатель. И как будто все звуки отключил, полная тишина наступила. Хапров с Чановым, не сговариваясь, враз вышли из машины, дружно хлопнув дверцами, словно выстрел из двустволки раздался. Хапров закурил свой вонючий «Кэмэл», на который перешел от столь же вонючего «Дымка», а Чанов отправился в ближнюю рощу. И как только пересек кустарник, так сразу же увидел пирамиду. Это было сооружение самодельное, деревянно-алюминиевое, но вполне толковое, не тяп-ляп. Инженерно грамотное и без излишеств. Пирамида стояла на склоне чуть ниже высшей точки ландшафта, у которой притормозила четверка. Потому что на высшей точке прочно росли крепкие дубки, наверняка сосчитанные и охраняемые государством. Пирамида согласилась на ближайшую к вершине поляну. Она была куда острей и вытянутей к небесам, чем ее знаменитые египетские сестры, но высотой и общей массой, конечно, гораздо скромнее. И все же пирамида торчала выше всех деревьев рощи. «Геодезическая вышка?..» – посомневался Чанов и решил, что нет. Он обнаружил на поляне дощатый тротуар, который упирался в серую алюминиевую дверцу – вход в пирамиду. Дверь украшали только замочная скважина и совсем небольшая, аккуратная, под мутным стеклышком табличка: «Объект открыт с 11.00 до 16.00. Просьба соблюдать тишину и чистоту». Чанов надавил на дверцу, и она спокойно, без малейшего сопротивления или скрипа, отворилась. Объект был безлюден и чист. В самом центре, на цементном полу, стояло четыре пластмассовых стула спинками друг к другу. Треугольные стены смыкались в точку где-то очень высоко. Никакого искусственного освещения не было, рассеянный свет проникал сквозь составлявшие однообразный узор клапаны-щели под деревянными дощечками-чешуйками, покрывавшими всю пирамиду. Чанов сел на стул и практически сразу вылетел из времени и пространства… Возможно, Чанов мог остаться здесь навсегда… Если бы не осторожные шаги снаружи, знакомое покашливание и открывшаяся бесшумно дверца. Чуть склонив лохматую голову, в объект проник – Хапров.

Он посидел молча на стуле спиной к Чанову, кашлянул вежливо и спросил:

– Причастился, Андреич?

– Типа того, – негромко подтвердил Чанов.

И они вышли из пирамиды.

Оказалось, что Хапров про эти объекты знал, они появились в конце восьмидесятых, какой-то спятивший физик сагитировал свое спятившее начальство построить эти секретные пирамидальные будки на окрестных изломах земной коры. С целью тайного оздоровления и подзарядки человечества, а также еще с какими-то целями, совершенно необъяснимыми на простой человеческой речи и, возможно, тоже секретными.

Чанов с Хапровым продолжили путь. В оставшиеся полтора часа молчаливой езды Чанов в общих чертах завершил начатое в будке построение Гуманитарной теории пирамиды.

Прежде всего, он постулировал, что пирамида – это чувство. Отчетливое, цельное, чистое чувство.

Пирамида, исторический феномен, магический кристалл… Мощь и надежность воплощались в ней. И что-то еще, неназываемое. Все пирамиды от древнеегипетской до финансовой порождают энтузиазм простоты, регулярность распределения масс и энергий, упорядоченность связей, восторг внутренней справедливости. Это как раз неофит Чанов и познал в деревянно-алюминиевом остроконечном объекте: пирамида держала в себе; в ней было хорошо. И в пирамиде ты как бы участвуешь в какой-то очень важной затее. Ты чувствуешь, что – нужен.

Ключевое слово – нужен. Не слаще ли оно, чем слово – свободен?..

И ведь абсолютно то же происходит в пирамиде финансовой. Нужен! – совершенно бескорыстно и благородно. Какая там жадность! И даже денежный интерес – он общинный, общественный. То есть и не шкурный совсем, не подлый… А с другой стороны: вот ты денежки в пирамиду вложишь, место им и себе найдешь, и суетиться-то больше – не надо. Все. Свободен! От денег свободен, от ответственности за них. А они меж тем растут, пусть и тайно, незаметно глазу. Именно как капуста в огороде. Но и это меркантильное обстоятельство – непрерывный и бесхитростный рост капусты – не в силах было отменить тот факт, что истинное чувство штука бескорыстная до полной бессмысленности. И, согласитесь, чувство – сильнее разума и особенно здравого смысла. Тем более пока чувство свежо, да еще овладело массами…

Так думал молодой историк. И продолжал мечтать свой научный анализ.

Империи, царства, рейхи – пирамиды. Они вбирали в себя миллионы людей, таких разных и вроде бы живых, подробных, строили их по ранжиру, вставляли в нужное место… А мелкие подробности граждан в пирамиде всегда и непременно опускаются.

Точнее – отсекаются…

Гигантские кристаллы бескорыстного чувства при всей их фантастичности частенько держались веками. А царство Египет не только пирамиды породило, но и само тысячи лет было пирамидой.

Потому что пирамида – красота и величие… У нас здесь строго… У нас здесь порядок… всеобщее единение… пусть даже и некоторый ужас…

Однако чувство чувством, но снова о здравом смысле. Пирамиде свойственно расти. Это, кстати, и доказывает, что большинству живых особей в пирамиде быть объективно лучше, чем вне ее. Они в нее радостно лезут со всех сторон и выстраиваются и множатся в порядке живой очереди… Однако очевидно также, что если пирамида (имперская или финансовая) наберет критическую массу, она непременно рухнет под собственной тяжестью. Стало быть, поглядывать надо, как эта махина расположена в пространстве, прочно ли она сидит на заднице, достаточно ли эта задница широка. Или пирамида уже потихонечку развернулась и стала не туда торчать, да еще и вращаться как юла – под действием космических, историко-экономических, еще каких-то, психических, что ли, или вихревых электромагнитных, а также сексуальных сил?.. И вот она уже разрослась до безумия и торчит не ввысь, а вверх тормашками! Вертится, балансируя на наглой своей верхушечке, на властном мозжечке (а нормальных мозгов в ней нету, есть только сам закон пирамиды). Именно мозжечок и затеял когда-то строительство этого кристалла. Затеял, кстати, исключительно для своего собственного обеспечения. Материального либо сакрального, не важно… Уж там-то, именно в простом (как выпивать на троих) мозжечке, в маленькой, навсегда недоразвитой головке, в самой вершинке – кто-то, возможно, чует, как обстоят дела, и намеревается смыться, надув свою тесную компанию по вершинному выпиванию. Или, допустим, не надувать своих, а благородно смыться всем троим вместе… Когда вращение дойдет до точки крушения, сама верхушка, самая ее головка – оторвется и улетит, высосав из пирамиды мед жизни до капли, а «нижние ярусы», состоящие из неповинных и вполне себе хороших людей, сбросит, как отработавшую ступень ракеты… И – все!.. Или не поспеет сбросить, не объявит вовремя о банкротстве, не уйдет в отставку, не соберется эмигрировать в Аргентину, впасть в запой… Вот тогда головка великого рейха, грандиознейшей из пирамид – провалится в душный бункер, где отвратительнейшим образом застрелит себя и детей своих… или съест крысиного яду. Но это крайние и редкие случаи. Которые, впрочем, известны истории…

Трактат не был занесен на глиняные таблички, пергамент, бересту или хотя бы в компьютер. Бумаги у Чанова и вовсе не водилось. Он и лекции не записывал, считая, что самое важное и так вспомнит, когда и если понадобится.

Рантье

Свой трактат он действительно вспомнил через короткое время, потому что понадобилось. В прекрасное апрельское утро 1998 года молодой историк наблюдал будущее, расположившись в кресле у телевизора. Шла заурядная информационная программа. И вот из своего покойного кресла, в котором еще папа Чанов перед телевизором сиживал, Кузьма услышал и увидел, как субтильный молодой человек, в очочках, начинающий лысеть, лишенный иллюзий, но не лишенный отрицательного обаяния и чувства юмора, вынырнул как бы прямо из бесконечных коридоров финансовой пирамиды ГКО[9]. Он говорил о благе народа и государства… И тут Чанова осенило: «Вот этот, очень даже способный, совсем новый, недавно допущенный, умеющий так затейливо и складно врать с воодушевлением – он годится. Ведь так убедительно обещает, что дефолта не будет… что сам пирамиду и разрушит… именно объявив дефолт». Так подумал молодой историк древнего мира. И не ошибся! Уже в мае из возникших напряжений и суеты совершенно очевидным Чанову стало: пирамиду совсем уж перекосило. Пора сматывать удочки. К середине июля Чановым были распроданы все имевшиеся в наличии матрешки, розданы все долги, аннулированы все дела и куплены на все обналиченные рубли доллары. Он запер их в ржавом металлическом ящике, в котором отец когда-то хранил секретные документы своего НИИ Физики РАН.

Затем Чанов-младший преспокойно уехал в Крым копаться с любимым профессором в серой глине Евпатории, легко превращавшейся под лопаткой археолога в пыль веков. В августе 1998 года, когда рубль рухнул, а доллары, запертые в отцовском ящике, вознеслись, Чанов стал богаче раз в пять или шесть.

Большие деньги его никак не взволновали, скорее озаботили. Он знал – их необходимо обслуживать. А для обеспечения праздности, которую Кузьма привык считать самым безвредным образом жизни, нужны не слишком большие деньги, но регулярные. И он решил стать рантье. У Флобера он про это читал или у Стендаля? Не у Мопассана же. Хотя, почему бы и нет…

Тут, кстати, за Покровскими воротами, в тишайшем переулке возле церкви шестнадцатого века, двое его арбатских знакомцев присмотрели и задумали арендовать полуподвал со стенами полутораметровой толщины. Денег дал Чанов. Отремонтировали офис без особых еврозатей, в древнесоветском стиле, но дверь вставили бронированную и с двумя телекамерами. Завезли корейские компьютеры, еще кое-какое дорогущее немецкое железо и стали гнать пленки для офсетной печати.

Типография

«МАРКО ПОЛО»

Вывод пленок

– полууставом написал на липовой доске Степан Петрович Хапров. Доску для вывески Чанов привез ему под Истру, в домашнюю мастерскую. Мастер предварительно ее как следует отшкурил, отлевкасил до алебастровой плотности и, согласно иконописному канону, загрунтовал яичной темперой собственного изготовления. Потом они с Чановым пообедали борщом и чекушкой водки. А под вечер уже, и очень быстро, Хапров написал вывеску. И вдруг, озорно и легко, несколькими взмахами колонковой кисточки – нарисовал вверху маленького, с воробья, шестикрылого Серафима. Снял доску с верстака и закурил «Кэмел». Поглядел, сощурив глаз, на Чанова и со значением произнес:

– Поклон от попа Гречину!

– Чего-чего? – переспросил Чанов.

– Того! Сам мне про грамотки берестяные рассказывал и полный их список оставил. А есть среди них и такая: «Поклон от попа Гречину. Напиши для меня двух шестокрылых ангелов на двух иконках деисуса. А Бог вознаградит или сладимся». О цене, значит, сладимся! Так что за «шестокрылого» – гони надбавку!..

И полный список берестяных грамот обстоятельный мастер Хапров представил. Грамота «от попа к Гречину», значилась за номером 549, а датирована она была 1150-м годом. Надбавку Хапров заслужил.

Один из партнеров по «Марко Поло» был уволенный в запас лейтенант-гэбэшник, причем сын уволенного в запас генерала внешней разведки, а второй партнер – единственный отпрыск четы диссидентов, чокнутый физтеховец, впавший в ортодоксальный иудаизм и женившийся на девушке из-под Рязани. Физтеховца звали Марк, лейтенанта товарищ Половодов, поэтому Чанов и предложил назвать фирму «Марко Поло»… Была у них там еще бухгалтер тетя Маруся, моложе Чанова года на три, из приднестровских беженок, но барышня положительная, недаром тетя Маруся. В начале девяностых ее, бездомную, подобрал на Арбате сам Чанов, пристроил к матрешкам. Был у них даже недолгий июньский роман с выпиванием пива и курением одной сигаретки на двоих, с ночами в развалинах Царицынского дворца в заросшем парке под трели соловьев и лягушек… К концу девяностых Чанов девушке, успевшей выйти замуж, оплатил толковые бухгалтерские курсы. И контора «Марко Поло» заработала в круглосуточном, в не зависящем от Чанова режиме. Через год лейтенант купил себе подержанный «мерс», съехал от папы, снял квартиру в Доме на набережной, но бдительность не утратил. Опираясь на опыт и связи отца-генерала, он неустанно крепил безопасность конторы от налогов и рэкета. И физтеховец не скучал, нанял на фирму с десяток вполне вменяемых сотрудников, ушел из новенькой квартиры от молодой рязанской жены с ребенком, платил несусветные алименты, а поселился тут же в полуподвале, в конурке, в которой кроме дивана помещался неземной крутизны, серебристый ноутбук компании Apple. И тетя Маруся была премного довольна работой в конторе с коллективом непьющим, хотя и мужским, в подвале теплом, денежном, охраняемом. И налоговая инспекция была – рукой подать, за углом, на Покровском бульваре…

Только Чанов появлялся здесь редко. Он не купил ни «мерса», ни дачи, жил, как жил всегда, с мамой и сестрой в просторной трехкомнатной квартире в сталинском доме на Ленинском проспекте, неподалеку от Академии наук, складывал ренту в отцовский ящик и в преддверии 7 октября впадал в хандру. Да и в другие месяцы, в другие, не октябрьские погоды рантье Чанов, наблюдатель людей и событий, праздный гуляка, историк-землекоп и ленивый бабник, кормилец мамы и сестры, нет-нет да и чувствовал себя нелепым заматеревшим зверем из дикого леса, попавшим в беспамятном детстве в регулярный, хоть и изрядно запущенный, парк. Его нюх, слух, зрение, чутье были здесь не нужны никому и в особенности ему самому…

«Я снова сплю и вижу сны», – подумал Чанов и проснулся. Осмотревшись, он громко сказал:

– Пора делом заняться!

Он выбрался из теплого брюха постели и пошел чистить зубы. Давно он зубы не чистил.

В ванной Чанов заодно и побрился, и контрастный душ принял, а на кухне мама уже стояла у плиты и жарила сырники.

– Доброе утро, Кусенька, – сказала она. – Со сметаной или с вареньем?

– Со сметаной и с вареньем, – ответил сын. И раскрыл газету «Известия», лежавшую возле чистой тарелки. Чанов начал читать с конца (а отец всегда все начинал с начала). В Шауляе открылась фотовыставка… Чанов читал про выставку, ел сырник за сырником со сметаной и абрикосовым вареньем, пил крепкий чай… И думал.

Невозможно передать бессловесный ход мыслей двадцатидевятилетнего мужчины на пороге перемены жизни… Чанов думал последовательно и мощно, но в то же время рассеянно, ничегошеньки не запоминая, как будто машинально укладывая бетонные блоки в фундамент, зная: их зароют, и необходимейших этих и грубых глыб больше никто никогда не увидит.

Статью про выставку Чанов прочел несколько раз, также не запомнив ни слова. Сырники съел все, порадовав, но и ошеломив маму. Чаю выпил три кружки. Аккуратно сложил газету, сказал спасибо и отправился к себе, столкнувшись в дверях кухни с сестрой, но не заметив ее.

Эсэсовский бункер

У себя в комнате он заправил постель. Затем выглянул в коридор и снова плотно притворил дверь. Задержался на секунду и, с некоторым отвращением, задвинул на двери задвижку. Затем вытащил из-под кровати железный ящик отца.

«Поскреби по сусекам-то!» – прозвучало голосом бабушки Таси.

Действительно, сработанный газосварщиком на военном заводе ящик был железными сусеками рода Чановых. На ящике, который еще в детстве Кузьма прозвал эсэсовским бункером, болтался трофейный немецкий замок с клювастым орлом – без скважины для ключа, но со стертыми ржавыми колесиками для набирания кода. Код был инженерно-семейный, важен был порядок – число «пи» до третьего знака, день рождения жены, сына и дочки. Чанов-младший набрал шесть цифр: 314579. Замок с мягким бряком свалился на коврик перед кроватью, Чанов откинул металлическую крышку.

Денег было неизвестно сколько, но практически много. Они лежали в ящике пачками, пятисотенными купюрами в рублях и сотенными в долларах, изредка в новеньких евро. Пачки были перепоясаны аптечными резинками, и за каждую резинку была воткнута бумажка из тети-Марусиного блокнотика в клеточку – пояснительная записка. Когда, что, сколько. Проценты за три с лишним года – рента рантье – и еще зарплата. Как приговаривала тетя Маруся – зряплата.

У рантье, у господина Чанова, уровень трат зависел исключительно от привычек. В основном детских. Ящик был заполнен почти что под крышку. У Чанова не было достаточного количества детских привычек, чтоб обогнать капитализацию своего бизнеса. Он прикинул несколько взрослых затратных возможностей, которые смогли бы заметно улучшить чью-либо жизнь. Построить больницу или детский дом, или… Или хотя бы что-то для мамы… Но большие затеи были слишком велики для денег в ящике, а что-то нужное и полезное для близких? Мама бы просто испугалась – откуда средства. Да и что же ей нужно? Все у нее есть… Вот Яньке когда-нибудь что-нибудь и понадобится, квартира там, машина, дача. Няня, если дети… Все это и у Кусиных родителей было когда-то, только денег почти что не стоило, прилагалось к отцовским научным званиям, таинственным научно-техническим заслугам и деревенской родне жены. Чанов-младший выгреб все денежные пачки на коврик у кровати. Никогда Куся и представить не мог, что, как скупой рыцарь, он будет сидеть на полу своей комнаты, на бабушкином тряпичном коврике – над грудой денег. Чанов, автор гуманитарной теории пирамиды, быстренько построил из пачек натуральную пирамиду: внизу рубли, на них прослойка новеньких евро, сверху и главным образом – доллары. Прикинул, сколько чего, мысленно «взлохматил» и подвел общий приблизительный итог: миллион. Разумеется, в баксах. Может, тысяч на сто меньше. Все равно – много.

Чанов сунул пару пачек сторублевок в карман висящей на стуле джинсовой куртки.

Рассеянно заглянул в «бункер».

На дне ящика лежала рыхлая и толстая ротапринтная книга в блеклой голубой обложке (Куся еще застал на собственных школьных тетрадках такие обложки). В эту книгу была вложена сколотая скрепкой кипа листочков, исписанных неправильным, косым почерком, который сын узнал – отцовский. Книгу с листочками младший Чанов выложил на стол отца. Но и под ней в бункере что-то было. С самого дна он поднял тетрадь вроде старинной амбарной, на грубом ее дерматиновом переплете была бумажная наклейка с надписью, отпечатанной на машинке:

плоский человек

Куся тетрадь открыл и увидел: много формул и графиков, и только изредка отдельные фразы, вроде: «Но тогда мы имеем вот что», или «Это же чушь! Этого быть не может никогда, потому что – Ньютон! Ведь вот же…» – и снова формулы. Но не правда». И снова формулы.

Чанов-младший перелистал тетрадь. В середине было вклеено два листика, исписанных двумя почерками – отцовским и незнакомым. «Переписка», – догадался Кузьма и прочел первый листочек:

Академику Васильеву

Дорогой Виктор! Я с удовольствием вспоминаю нашу с Вами короткую встречу в Дубне. Ваша лекция по топологии мироздания очень меня взволновала. Такого рода высокие материи всегда меня занимали, и сейчас я, мрачный физик-практик, как барышня в девятнадцатом веке, веду романтический дневник на темы возвышенные. И излагаю Вам некоторые свои соображения очень кратко и попросту.

Мысли плоского человека

Допустим, я – плоский человек – живу в двухмерном пространстве и пробую представить себе пространство трехмерное. Мой плоский мир (и я с ним вместе) как-то движется в следующем, трехмерном мире….

И вот я догадываюсь, что:

1) любая точка моего плоского тела, двигаясь в трехмерном пространстве, будет представлять из себя некую изогнутую линию;

моя линия соответственно – поверхность;

поверхность моего плоского мира – в трехмерье окажется объемом (тут возможны варианты, что-то вроде Ленты Мебиуса, или Ваших «узлов»[10]);

2) трехмерное пространство по отношению к «плоскому» миру не находится «где-то в другом месте». Оно ТАМ ЖЕ, где и плоский мир. Просто плоский мир включен в мир трехмерный – в качестве проекций или сечений всех объемов;

3) и вот я догадываюсь о главном:

все возможные пространства (от 4-мерного до 11-мерного) по аналогии с двухмерным и трехмерными последовательно содержат в себе друг друга! То есть мироздание суть последовательность проекций друг в друге всех миров… понять их я, плоский, этого не могу, но как бы догадался о них. Я почувствовал, что на мне, как НА САМОМ ПРОСТОМ, проецируются ВСЕ пространства… Понимаете? И это не «мое личное дело». Это научный факт. И очень любопытный.

Переберемся из геометрии в физику;

В трехмерном и двухмерном пространстве частица фотон, согласно принципу неопределенности, не может иметь точной координаты. Если пространственное воображение меня не обманывает, то координаты фотона вполне четко могут быть определены не в двухмерном, не в трехмерном, а, скажем, в N-мерном пространстве. И там, «на том свете», в N-мерном «царствии небесном, которое всегда рядом» – фотон существует полностью и реально.

А для меня, Плоского человека, да и для Трехмерного наблюдателя – фотон мнимая точка.

N-мерное пространство, в котором фотон устойчив – оно и есть последнее и окончательное пространство-время. Царство фотонов – царство Света – последнее из царств!

Простите мою пылкость. Сам не ожидал. Все это не то чтоб всерьез, поскольку в нашем мире недоказуемо… Но сдается мне, что топология и вообще математика N-мерных пространств в конце концов объяснит мне, плоскому человеку, ВСЮ физику вообще. Всю природу мира.

С уважением, искренне Ваш —

Андрей Чанов,

02.04.1993 г.

На следующей страничке очень разборчивым, но мелким и почти чертежным почерком следовал ответ на бланке РАН:

Дорогой Андрей,

почти все верно, в топологии пространства-времени точка заметает линию, линия – поверхность, а поверхность – трехмерное образование.

И популярная в последнее время теория струн основывается (грубо говоря) на предположении, что элементарные частицы – это маленькие хитро закрученные ниточки, которые при движении в пространстве-времени заметают поверхности, причем столкновения и распадения частиц – это перестройки таких ниточек, вроде того, как если мы смотрим последовательно на штаны, как они устроены на разной высоте (высота – это время), то до какого-то времени было две окружности (это две штанины на одной высоте), а потом они слились, перестроились и дальше к поясу идут уже как одна компонента.

А распад – это то же в обратном направлении.

Только про фотон и про Царство Света я не знаю что сказать. С меня станет и простой топологии.

Ваш Виктор Васильев

13.5.1993

«С меня станет и простой топологии…» – повторил Чанов вслух и почувствовал, как странная улыбка ползет по его физиономии. Он вспомнил высоченного академика Васильева, видел его пару раз с отцом. Вот чем на самом деле был занят молчаливый папа Чанов, оказывается, такой живой и пылкий… И с ним переписывался похожий на поэта Некрасова академик Васильев… и все это в год, когда шла стрельба из тяжелых орудий по Белому дому… а студент Кусенька Чанов торговал на Арбате, создавал сверхдоходную серию матрешек-генсеков и Гуманитарную теорию пирамиды… Улыбка сползала потихоньку с физиономии Кузьмы, в то время как память запоминала на всякий случай – во что превращаются школьные плоские «Пифагоровы штаны» в пространстве-времени или в «царствии небесном». В реальные штаны превращаются…

Чанов-младший перевернул следующую страницу амбарной книги. И увидел рисунок, сделанный, несомненно, папиной рукой. Рисунок был инженерно точен. Это были те самые «штаны», о которых писал тополог Васильев.

Дальше в тетради шли страницы, исписанные натуральной абракадаброй… Чанов-младший вгляделся и вспомнил позабытое: папа Чанов был левша, переучившийся на правшу! И в обмен на муку борьбы с самим собой он обрел способность писать левой рукой справа налево, то есть – зеркально. Когда-то он это второкласснику-сыну продемонстрировал и потряс Кусеньку. Чтобы прочесть такой текст, необходимо было читать его через зеркало. В Хмелево в редкие папины приезды они вдвоем вели с помощью бабушки-Тасиного зеркала тайную переписку… Вот только тайн сколько-нибудь для обоих занимательных не находилось, переписка заглохла…

В нынешнем зеркальном дневнике отца Кузьма без труда разобрал только крупный и косой, с резким наклоном заголовок:, то есть КУЗЬМЕ! Чанов‑младший замер и почувствовал – надо, надо прочесть. Придется, рано или поздно… Но текст без зеркала давался с таким скрипом, что в висках застучало. Кузьма сдался, снова отложил на когда-нибудь и заглянул в конец. В конце разобрал зеркальную же дату – отец трудился над шифровкой за неделю до смерти. После даты полстранички занимал рисунок, очень простой и «похожий» – отец на нем был похож на себя, Кузьма его сразу узнал. Рисунок был, можно сказать, забавный:

Дальше в амбарной книге начиналась окончательная пустота.

Странно было у них, у Чановых, у отца с сыном и у сына с отцом. Вечно они друг друга откладывали на потом… Уж очень им обоим было, с одной стороны, важно друг про друга, а с другой стороны – не ко времени. Не сейчас… не сейчас… потом. Сегодня было то же. С одной стороны, дневник отца захотелось прочесть немедленно. С другой – почему же именно сейчас?.. Да и зеркало где? Только в ванной над раковиной…

Кузьма Андреич закрыл дневник Андрея Кузьмича.

Но Плоский человек как-то в Кусину круглую голову проник. Да там и остался…

Голубая книжка

Чанов-младший взял в руки голубую книжку. Прочитал название – «Нелинейность времени». Автор некий д. ф-м.н. В. Н. Шкунденков. Читать было необычайно легко, не то что отцовский дневник. Вот что прочел Кузьма Андреич в предисловии:

«Крупные американские компании SUN и ORACLE дали высочайшую оценку разработанной в CERN (Женева) компьютерной системе электронного документооборота. Особенностью этой разработки было то, что при ее создании был применен «русский подход», основанный на поиске «красивых решений». При этом было и нечто новое – применение концепции нелинейности времени, позволяющей на научной основе – через численное описание красоты – ускорять время. Не просто время документооборота, но время как таковое».

«Как таковое…» – повторил Чанов-младший, и опять неуловимое что-то промелькнуло из прошлого или из будущего. Он снова положил голубую книгу на письменный стол отца, затем быстро закинул деньги в их ржавое хранилище, в «эсэсовский бункер», сверху решительно положил дерматиновый дневник, крышку захлопнул и щелкнул замком. Голубая книга осталась лежать на столе.

Направление времени

Через десять минут он подходил к станции метро Академическая. Зашел в торговый павильончик и купил второй в жизни мобильник. Первый, еще громоздкий и тугой на ухо, ему подарил Сема незадолго до гибели. Чанов не мог вспомнить, когда его потерял, Кузьма не любил звонить, да и ему звонили крайне редко. Он достал из кармана старую-престарую записную книжку, пролистал до буквы Ю и не заинтересовался ни одной записью. На букве Я он увидел имя Яна и несколько цифр. Догадался – мобильник сестры. В прошлом году некий молодой человек подарил Яньке на шестнадцатилетие трубку. Чанов вспомнил неприятное чувство странной ревности, что это не он, старший брат, а какой-то молокосос из параллельного класса сделал ей подарок, о котором Янька, оказывается, мечтала. Она так радовалась… Он набрал номер сестры. Услышал недовольный голос:

– Але, это кто?

– Брат твой.

– Леха, ты, что ли? Какой ты мне брат!

– Янька, я не Леха. Я твой брат Кузьма. Старший брат. И единственный. Запиши мой телефон. Я телефон купил. Звони.

Чанов нажал правильную кнопочку и спрятал трубку во внутренний карман куртки. Не скоро понадобится. А может, и никогда. Как-то же обходился всю жизнь…

Он доехал на метро до станции Новокузнецкой и пошел вдоль трамвайного пути на мост, тот самый, на котором они с поэтом Асланяном стояли сутки назад. Чуть больше суток.

Чанов шел медленно, опустив голову. И пытался превратить сегодняшнее утро во вчерашнее. Он твердо знал, что тогда было чувство… Так вот: он не хотел вспомнить это чувство, он хотел снова его почувствовать, чтобы с него как раз и начать свою новую, следующую жизнь. Это было важно. Это было важно для прижизненной реинкарнации… – подумал Чанов, даже не улыбнувшись. И продолжил восстанавливать совсем недавний, всего-то вчерашний день… как прошлогодний снег.

Больше всего вчерашнее то самое чувство на мосту было похоже на прозрение: Чанову там открылся – как с высокой горы, как с перевала на большой дороге – дальнейший путь… И чувство было абсолютно спокойное, не зыбкое, не восторженное. Простое. Типа – ага… ну вот… конечно же… Необходимо было его вернуть!

Когда-то в детстве с ним случилось странное. Ему было лет девять, вряд ли больше, и он, почему-то совершенно один, рыбачил на речке Незнайке, километрах в двух от бабушкиной деревни Хмелево. День был хоть и первомайский, но неподходящий, холодный, весь какой-то скучный. Ни свежей зелени, ни даже цветущей вербы, ни солнышка, и речка Незнайка не отошла еще от зимы, мутная вода то спешила, пуская пузыри и булькая, то кружила на одном месте, медленно вращая прошлогодний мусор. И никакой тебе красоты, вообще никакого пейзажа, только голое безымянное дерево торчало над обрывом к реке. И небо было никакое, серое, без единой полыньи.

Не клевало. И не могло клевать в беспросветно мутной воде.

Но Куся все не уходил, все сжимал удочку замерзшими руками… Что-то его держало здесь. Может, тишина, может, журчанье речки, может, ровный свет… Полное одиночество – вот что его держало. Редкое состояние для мальчика в девять лет.

Он просто смотрел на воду. Пока не почувствовал, что как раз он не один. Оглянулся и прислушался. Увидел голое дерево над собой и прямо над ним едва заметное расплывчатое пятнышко солнца. И что?..

Все это было не для него, вот что. Все само по себе существовало.

Он был внутри этого дня, этого мира, был как комарик, пойманный в стакан, – казалось бы, совершенно один. Да вот и нет, не один. Куся чувствовал, что кто-то смотрел на него. Вот так же, как сам он сквозь стекло стакана смотрел на пойманного комарика, пытаясь разглядеть подробности. Чувство было не то чтоб страшное, но какое-то… удивительное. Он и удивлялся. И потом не забыл.

Когда вернулся домой, бабушка спросила его: «Куда бегал, Кусенька?» Он ответил: «Я рыбачил на Незнайке». – «Один?» – переспросила бабушка. «Один, никого там не было. Но кто-то на меня смотрел». – «Откуда?» – «Не знаю. Больше сверху». Бабушка торжественно и глубоко заглянула внуку в глаза и, поняв что-то, перекрестила Кусю. Потом важно сказала: «Это Он на тебя посмотрел». Куся поинтересовался: «Кто он?». Бабушка Тася поглядела в окошко, будто проверяя, не там ли Он и сейчас стоит: «Бог, Кусенька. Больше некому».

Чувство неодиночества возвращалось к Кусе именно в одиночестве и достаточно редко. Но каждый раз совершенно живое, новое и целиком-полностью. Как в первый раз. Только с годами тот, кто наблюдал, уже не только со стороны смотрел, а вроде бы – изнутри…

Но чувство было именно то самое.

Вот Кузьма и вчерашнее стояние с поэтом Пашенькой на мосту хотел сегодня не вспомнить, а именно почувствовать целиком-полностью.

Чанов упрямо снова шел к мосту, и все действительно было как вчера, особенно погода, этот октябрьский мрак в любое время суток, раскисший снег, а впереди зима… Все как вчера… Но получалось – не целиком-полностью как вчера, не совпадало, не сливалось, стык был очевиден, сегодня было другое. Пожалуй, никакого живого чувства, кроме зябкости, не возникало. Но и зябкость была сегодняшняя, не вчерашняя. Чанов продолжал стараться. Он вышел на мост, по которому, со свистом рассеивая слякоть, неслись грязные иномарки с зажженными фарами. Пешеходов не было вовсе, он был единственным, идущим сквозь туман и морось по очень большой чугунной дуге моста. Вот только… одна неподвижная фигура. Уж слишком неподвижная.

Чанов остановился точно в том месте, где они стояли с Пашенькой вчера и он слушал историю про волчицу Дуню, мерз, хотел спать и смотрел на Кремль. Кремль сегодня был не тот. Крепость была, но далеко, и не такая уж… Нет, не такая… И небо другое. Ах, должно быть, место не то!..

Чанов прошел до следующего столба, размышляя о трехдневном сидении в Круке. «Что же там было? Почему они меня выбрали? Кто я им и они мне? Почему я решил, что с ними – следующая, другая жизнь?.. – он остановился. – Да ну! – это не они меня, я их выбрал! Ффф-ууу!.. Я им пел трое суток…»

Он остановился и поглядел вдаль. С Кремлем ничего не произошло.

Зато неподвижно стоящая фигура приблизилась. Она стояла сразу за следующим фонарем. Чанов, не повернув голову, как тайный агент, скосил глаза. Это была женщина. Строго в профиль, с гладкими, зачесанными назад волосами. Высокая и худая. Без шляпы, без калош – вспомнил Чанов пастернаковское уточнение, над которым только ленивый не издевался. Но дальше… как же там было дальше?.. Как будто бы железом, обмокнутым в сурьму, тебя вели нарезом, по сердцу моему…[11] И уже совершенно неважно, что без калош. То-то и оно…

Чанов отвел взгляд, нельзя было смотреть на эту женщину. Нехорошо. Как подглядывать. Но вот ее-то он сегодня как раз и почувствовал. Не вчерашний день возник, а именно этот, сегодняшний. И женщина в нем. Именно ее, целиком-полностью, Чанов почувствовал. Она была неподвижна, и все же летела. Как вырезанная из ясеня фигура на носу фрегата. Что-то окончательно сильное было в ее вытянутой фигуре с прямыми плечами. «Это не мне! Она меня и не видит…» – в странной панике Чанов уставился на Кремль. Ах, что же тогда, сутки назад, стряслось с этой крепостью, что она открыла ему?.. И сейчас Кремль был виден, но ведь далеко, мелко. А тогда было как через подзорную трубу – прямо тут. В сердце… Помрачнев, Чанов снова опустил голову и снова пошел тихонько по мосту, повторяя с точностью до наоборот свой путь суточной давности. Вот он почти поравнялся с женщиной и не поднял голову, только и заметил небольшие, но почему-то мужские и грубые ботинки под длинными полами пальто… и духами пахнуло едва-едва, как талой водой. Он прошел мимо по узкому тротуару, став почти плоским, нелепо развернувшись, как фараон на древнеегипетской фреске. Женщина и не дрогнула. Она смотрела на Кремль и, возможно, видела то, что Пашенька с Чановым видели сутки назад. Могучий еловый бор и облака соборов над ним…

Все!.. Он прошел и двинулся дальше, ноги сами понесли его. Путь его был знаком и вел туда, где и должен был оказаться Чанов. Он почти бежал, но в конце моста оглянулся и увидел далеко позади все тот же силуэт. Женщина смотрела ему вслед. Он не захотел в это поверить и вообще думать об этом и стремительно зашагал вперед и вверх, к Яузским воротам, к бульварам, по которым идти – одно удовольствие.

Паук

Было за полдень, когда Чанов оказался в Круке. В час пополудни кроме круглосуточных клубных гостей в подвал приходили люди некруглосуточные – именно и только пообедать – из окружающих контор и магазинчиков. Здесь это не называлось бизнес-ланч, а просто дешево стоило – полтинник, и ты в порядке. Народ только начинал собираться, столиков пять-шесть было уже занято. В глубине зала, за бордовым, цвета запекшейся крови, столом, там, где позапрошлой ночью целовалась незнакомая парочка, разместился крупный и вполне уже знакомый молодой человек с кружкой в руке. Перед ним стояло три горшка с русским жарким, графин с клюквенным морсом и раскрытый ноутбук. «Блюхер!» – мгновенно узнал Чанов и, не раздумывая, пошел к нему.

Блюхер поднял глаза от компьютера и поставил кружку с морсом. Еще он слегка приподнялся, а когда Чанов подошел, протянул для рукопожатия руку. Как бы ждал… Как бы на совещание…

– Обедать будете? – спросил Блюхер.

– Нет.

Чанов собрался было сесть напротив, но сел рядом: ему хотелось видеть входную дверь. Однако, сев рядом с Блюхером, увидел и экран ноутбука. Увиденное оказалось знакомым чересчур. Десять столбцов карт на зеленом поле. Внутренний голос раздался: «Опасно! Опасно!..» Пасьянс «Паук», версия четырех мастей наивысшей категории сложности мирно плел свою паутину…

«Пауком» Чанов мучительно и действительно опасно, как свинкой в зрелом возрасте, переболел вскоре, как купил Яньке первый компьютер. Осваивали они ящик вместе с сестрой, поначалу – играя в допотопные игрушки, начинали, помнится, с «Тетриса», в котором, как крупный снег под Новый год, валил и валил поток квадратиков, слипавшихся в причудливые фигуры, и надо было успеть уложить этот поток в ровный, без дырок, покров… Прекрасная была игра… Успокаивала очень, именно почти как снегопад. Потом были еще всякие – Косынка, Пиндболл, Солитер… Но кончилось Пауком. Это действительно был конец. Чанов ухнулся в игру с головой. Он играл все время, с утра до ночи, и ночью тоже, не пуская Яньку за подаренный ей компьютер, прогуливая лекции и забывая поесть, заваливая последнюю перед дипломом сессию, наплевав на Арбат и матрешек, не вспоминая тетю Марусю, с которой как раз тогда состоял, можно сказать, в романе. Паук овладел Чановым полностью и продолжал сушить мозги четыре месяца. Пока Янька не разревелась, не выдрала с корнем провода из дисплея и не поволокла ящик выбрасывать в помойный бак во дворе. Чанов сестру догнал, ящик вернул под стол, прикрепил проводочки обратно к экрану и больше к компьютеру не притрагивался. Отпустило… Как раз к тому времени тетя Маруся завела себе шофера Вадика.

Когда паучий запой миновал, Чанов осторожненько о Пауке пару раз призадумался. Страшновато было даже мысленно прикасаться к этому бреду. Но понять механизм болезни – означает отчасти избавиться от нее. Так еще папа Андрей Кузьмич Чанов говаривал. Папа так и лечился – обдумывая болезнь. Иногда получалось. А когда нет, то власть в свои руки брали мама и неотложка. Кусенькой Чановым, его животом – здоровьем, питанием и самой жизнью – мама владела всегда и полностью. Папа изредка ходил в автономные плавания, чтобы, заболев, маяться по-своему…

Во времена Паука мама заметила, что сын побледнел, спит мало, так, бывало, проваливался в бессонницу муж накануне сдачи секретного проекта. Вот только в нынешних болезнях, в «игровых зависимостях», о которых даже газета «Известия» писала, ссылаясь на мировой опыт, мама терялась: что это?.. как такая чепуха может быть болезнью? Компьютерных игр, как и самого компьютера, она даже вовсе не заметила. «Само пройдет», – думала и про компьютеризацию в целом, и про ночные бдения сына за тихо зудящим телевизором с клавиатурой. И оказалась ведь права. Отпустило.

В подвале Крука Чанов тянул шею через могучее плечо Блюхера, поглядывал в ноутбук, на Паука. Происходило что-то нелепое. Компьютер и Блюхер вели себя как-то не согласованно, то есть каждый занимался своим делом. Блюхер преспокойно работал ложкой в горшке, а его ноутбук совершенно буднично, но как бы и с азартом – играл игру. С легким треском, как из-под руки шулера, карты раскладывались, начиная новую игру, сыпались на зеленое поле в небывалом темпе. И, согласно правилам, начинали выстраиваться в цепочки по мастям – от короля до единицы, то есть туза. И ведь тоже, как у последнего лоха, у компьютера не получалось выиграть! То есть почти никогда… Как же, как же, Чанов помнил эту тоску: вот-вот и сойдется, все к тому… Ан нет! Один, ну полтора процента выигрышей!..

Вот еще какая странность Чанову вспомнилась: даже редкий выигрыш – не радовал. Тогда – зачем? Так убиваться было – зачем?.. Не зачем, а потому что! Это же ПАУК. Он создан для мучительства. Кем создан? Мучителем рода человеческого. Паутина плелась и плелась, глотала секунды, минуты, часы, время проскальзывало, утягивалось в крохотную, как укол паучьего хитинового жальца, черную дырку. Черную, как смерть.

В ноутбуке Василия Василиановича все происходило совсем в другом темпе и скачкообразно. Секунды три – и новая игра предлагалась, и все та же надпись мелькала, подлая, до головной боли знакомая:

Вы действительно хотите начать новую игру?

«НЕ ХОЧУ!» – всякий раз мысленно отвечал Чанов чужому паучку, точно так же, как отвечал когда-то своему. Однако новая игра начиналась, и начиналась, и начиналась… стало быть, кто-то хотел. Но никак не владелец компьютера: Василий Василианович обедал.

– Примерно раз в семь минут… – все же нашел необходимым пояснить Чанову Блюхер, продолжая уплетать жаркое.

– Что в семь минут? – переспросил Чанов.

– Выигрывает.

– Кто?

Блюхер живо перевел взгляд на Чанова и произнес:

– Вот и я не знаю – кто. Вряд ли Бог. Кто-то другой. Пытаюсь его поймать.

– За хвост?.. – догадался Чанов.

– Нет. Полагаю, у него и хвоста нет. – Блюхер, побрякивая и причмокивая, орудовал ложкой в горшке. – Надеюсь, у него есть принцип. Хоть какой-то… Я хочу ухватить его за принцип. Ухвачу – и подвешу паучка на гвоздь теории игр… теории вероятностей… теории функций действительного переменного… теории больших чисел. На нескольких стальных гвоздях распну… и рассмотрю… правда ли у него восемь ног?.. – серые глаза мягкого Блюхера сталью сверкнули из-за очков. – Мне кажется, тогда я, возможно, пойму себя… И даже, быть может, вас, Чанов…

Компьютер меж тем устроил праздник – пасьянс сошелся. Зажглась фраза:

Вы выиграли!!! Нарисованный салют и музычка, немудрящие, детские, возникли на мгновение… и, без передышки, сменились новым раскладом. Игра понеслась дальше, как птица-тройка. Куда? Вперед, в будущее!..

– Простите, господа, что это у вас? Пасьянс? – пророкотал над Блюхером и Чановым низкий голос. Оба обернулись и увидели высокого и худого старика.

Вольф

«Лишь пилигрим способен наяву забредить вдруг на уровне мечты и, оставляя грязную Неву, перенестись на Чистые пруды. Какой абсурд! – напялить вдруг кольцо на пальчик петербургский… Стало быть – обожествлять Садовое кольцо, а улицу Садовую – забыть…»

Сергей Вольф

Блюхер немедленно поднялся и подал старику руку, будто и его ждал на совещание. Старик пожал его жаркую ладонь и протянул руку Чанову. Было в этом во всем что-то от революционной сходки – в трактире, в подвале… Чанов встал.

– Познакомьтесь, Кузьма Андреич, – сказал Василий Василианович, – это Вольф. Поэт из Северной Пальмиры.

Рука у старика была бледной и холодной, но рукопожатие его оказалось твердым и каким-то чуть свысока, значительным. Санкт-Петербургским. Недаром Блюхер сказал «это Вольф», как сказал бы «это Блок». Но совсем по-простому, не по-блоковски приподняв брови, старик смотрел на экран ноутбука.

– Пасьянс «Паук», если не ошибаюсь?.. Все масти… Три колоды… – Затем сосчитал, шевеля губами, столбики карт и поправился: – Две… – Снова задумался было, но, так и не сосчитав, бросил: – Главное – какая скорость! Выигрыш за выигрышем!

– Скорее, проигрыш за проигрышем, – поправил Блюхер.

– Действительно?.. – усомнился старик, продолжая неотрывно смотреть на экран с мельканием карт, почесал седой затылок: – А как же иначе, откуда выигрышам-то взяться!.. Они ведь везде наперечет… – Вольф оглядел молодых людей и подвел предварительный итог: – Гениально! Заставить компьютер играть в «Паука» самого с собой! Кто придумал? Вы? – старик заглянул в глаза Чанову. «Какой, однако, ясноглазый», – подумал Чанов и признался с неожиданным для самого себя сожалением:

– Нет, не я… – и кивнул на Блюхера: – Вот хозяин игры.

– Хорошо сказано, – похвалил Вольф, продолжая смотреть на экран ноутбука. – Издатель и есть хозяин игры.

Чанов повернулся к Блюхеру:

– Так вы издатель?

Он сообразил, что до сих пор не поинтересовался – кто есть кто в доставшейся ему компании. Только Пашенька отважно представился поэтом.

– Хозяин игры – для меня слишком круто, – заметил Блюхер. – Даже и не мечтал.

– А кто выигрывает? – спросил Вольф.

– Компьютер. И проигрывает он же.

– Зачем это ему?

Блюхер покосился на старика и пояснил:

– Программа. Просто программа…

Это слово – программа – взволновало Чанова, какой-то коридор открылся и свет в конце тоннеля. И старик взволновался. Он схватил табуретку, властно втиснулся между Блюхером и Чановым, так что Чанов счел за благо подвинуться за угол стола, чтоб не оказаться прямо напротив угла (семь лет без взаимности – говорила бабушка Тася). Входная дверь выпала из поля обзора, как и экран ноутбука, но Чанову было уже не до входа и входящих, как и не до «Паука». Он разглядывал Вольфа и думал: «Кто же это? Ну, уж точно кто-то, такие случайно не бывают… Порода. И масть… Этот Вольф, конечно, творюга…» Именно так, изредка, но с большим почтением говорил Степан Петрович Хапров об уважаемых им людях – о Льве Толстом, об Андрее Рублеве, об апостоле Павле. Но и о теще-хохлушке, как-то совершенно по-особенному и прекрасно готовившей борщ.

А старик все глядел на экран. Он дождался нового выигрыша, увидел снова победный салютик и ткнул пальцем прямо в дисплей, вызвав легкое неудовольствие Блюхера.

– Я понял! Программа!.. Программа…

Старик рокотал, глядя на экран, но обращался все-таки не к компьютеру и не к его хозяину. Отрываясь от мелькания карт, он заглядывал в глаза Чанову, делясь чувством и мыслью… Подтвердилось: глаза старика были абсолютно, младенчески чисты, так что Чанов испытал какое-то просто блаженство и отчасти гордость, что вот так Вольф смотрит на него. Старик и говорил прежде всего ему, Чанову:

– С полвека назад пасьянс, именно «Паук», очень меня занимал. Как же я в него играл!.. Как водку пил. Разумеется, играл настоящими, живыми картами, двумя колодами… или больше? Неважно!.. В одном прекрасном доме, на хорошем дубовом столе… Я просиживал за этим столом в одиночестве дни и ночи напролет. Разумеется, скорости были не те… Что вообще такое скорость? Так ли она важна?.. – Вольф задумался глубоко, не забывая в то же время поспевать взглядом за ходом игры, но не поспевая. – А ведь, пожалуй, скорость важна-ааа… – Вольф задумался, помолчал пару минут и внезапно забубнил: – «Все быстрее, все быстрее пароход! Мчится поооезд, мчится поооезд…» – пропел он себе под нос и снова задумался, восхищенный мощью произведения. – Но ведь и у лошади скорость не человеческая… – Он опять замолк, провалившись в какое-то немое путешествие во времени, туда, где паровоз еще называли пароходом…

Наконец, сиюминутная реальность вернулась к нему и вновь потребовала и слова, и слушателя:

– Композитор Глинка именно скорость воспел. А паровоз у него вполне человечен – дышит, мчится! И все сам, собственной паровозной волей и хотеньем… хотеть! – как это важно… Ключевое свойство всего живого – ХОТЕТЬ! Только мертвое подвержено разрушению… энтропия не касается живого. – Вольф оторвался от компьютера и снова обратился к Чанову: – Вот еще Андрей Платонов. Знаете, должно быть? Вот у кого паровоз – уже совершенно живой… Сработанный кем-то вручную механизм – страдающая душа во плоти, пусть и железной… А тут у вас – пусто… никто ничего не хочет. Черный чемоданчик, в котором ничего личного… Абсолютно беспредметное пространство, именно черный квадрат!.. Но как сосет! Как тащит… Вот тебе и Малевич…

– Да! – вырвалось у Чанова. Уж он-то знал, как Паук сосет и тащит…

И вдруг показалось ему, что все это было. Не простое и безымянное дежавю с ним произошло, но весь ряд предметов и понятий, вся только что обозначенная Вольфом цепочка – от сверхчеловечной скорости, через Платонова до Малевича – легко была увидена Чановым, как бы всплыла в памяти, потому что уже заранее в памяти была.

Про-грам-ма…

Ему открылось, что и впрямь слово ключевое. И в собственной его жизни именно сегодня все происходит зачем-то и почему-то. Вот пришел старик Вольф, а он, Чанов, посторонний субъект, некто Кусенька, к его приходу готов, и радуется ему, и ужасается ему, как собственному предвидению. Чанов себя почувствовал маленьким мохноногим хоббитом Бильбо перед Гендальфом Серым, когда тот заявился в первый раз… Он, Куся, как и хоббит, был почему-то в теме. Хоть и обескуражен несколько.

Потому, например, Чанов был обескуражен, что книжка Платонова «В прекрасном и яростном мире» зачем-то стояла же на отцовской книжной полке среди трудов по сопромату, химии и баллистике. Так кто же, значит, был Чанов-папа, Андрей Кузьмич? Зачем ему был Платонов?.. А кто был он сам, Кусенька, Чанов-сын? Ему-то, юному ленивцу, читателю Толкиена и Светония, будущему торговцу матрешками, бабнику и рантье по призванию и лени, зачем ему был этот Платонов, этот слишком, до загадочности простой, немногословный и до умопомрачения правдивый писатель? (Вот кто писал именно правду, возможно, всю правду, и без лишних слов.) Зачем Кусенька прочел и запомнил потрепанную и тяжелую отцовскую книжку? И запомнил ярче всего именно про паровоз, как у него палец был сломан и болел… Не для того ли, чтоб совпасть с этой вот, запрятанной в будущей жизни, секундой?.. которая стала наконец настоящей и, возможно, решающей… А вот уже и прошедшей, но все равно живой. И вот он совпал не только с Платоновым, а через него и с отцом, но и с волшебным старым хреном, неведомо как свалившимся в молодежный подвал, где и двадцатидевятилетний Чанов – старый хрен…

«У этого Вольфа – ключи от программ, от моей – точно. И он про это знает» – промелькнуло безумно у Чанова в голове… И про Казимира Малевича наш рантье давным-давно кое-что изучал, да и сдавал (слово-то какое, сдавал, словно в гардероб, а потом и бирку потерял), по истории искусства сдавал, вот как этот гардероб назывался… Про поэта Крученых, про оперу «Победа над солнцем», а художник постановки по имени Казимир Малевич в финале предлагал разорвать пространство, чтоб вместо Солнца возник Черный квадрат!.. Студент РГГУ Чанов не вспоминал ни разу, забыл напрочь, однако же – само отложилось, не потерял он бирку Малевича, его черную метку. И даже цифра на бирке вспомнилась – 1913, год премьеры «Победы над Солнцем»! Канун Первой мировой… Что же это?… Как же это такой огромный круг сомкнулся?.. Как же это второкурсник так навсегда, как мусор какой-то, забыл, да вдруг через годы вспомнил, что малеватель (что зачем-то и подтверждала фамилия) то ли гений, то ли дикий жулик – в его личной, чановской, жизни, а возможно, и в мироздании, есть зачем-то. Не предвидел юный студент Кусенька ни хера… Но знание на всякий случай само отложилось. ТАК ВОТ ДЛЯ ЧЕГО! Светящиеся живые точки из разных уровней, разных времен, совпали и выстроились, как фотоны в луче, сцепились, как атомы в молекуле ДНК, оказались единственным, неразрывным Кусенькиным Я!..

– Мною оказались, – просто и внятно сообщил, наконец, сам себе Чанов. – Аз есмь!

Даже испарина его прошибла от чувства, что отыскал-таки себя!..

Но ничего такого на чановской малоподвижной физиономии не было отображено. Сам он это свое, самому себе неинтересное, скрытное лицо разглядывал подробно, только когда брился, то есть даже не каждый день. Изредка ему казалось, что не такой уж он господин никто. Бывало, все-таки знал сам о себе нечто, или догадывался… но забывал, что знал. Не пользовался. Покуда не появлялся кто-то с ключом или отверткой. Как Сеня на Арбате. Как в Круке Вольф. Но старик был реально – супер! (Именно так родилось из небытия слово, которое лет через пять заменит в русском городском языке сразу с десяток слов и с сотню понятий… И слово «реально» – мелькнуло и исчезло до поры до времени, когда вытеснит из повсеместного употребления присказку «на самом деле».)

Вот ведь что творилось за столом Крука в октябре 2002-го. Будущее просвечивало, просачивалось, и даже свой будущий язык показывало…

Да уж, не скучно было с Вольфом. Чанов едва поспевал за стариком.

– Скорость… – просвиристел Вольф и прижал к губам указательный палец с широким серебряным кольцом, на котором было вытравлено уставом «спаси и сохрани»… Старик вглядывался в экран ноутбука, он его обживал, как поле ипподрома, он сливался со скачкой, жил тем, что видел, то есть прежде всего – жил ритмом и темпом, ведь не было на этом ипподроме лишних подробностей… Да вдруг внезапно и соскучился. Возможно, из-за полного отсутствия живых, неэлементарных, лишних подробностей… Ни одна лошадь не дышала, не упиралась, не спотыкалась, ничего своего не хотела… И опять, как уже не раз при смене летучего своего настроения, Вольф вдруг отвернулся от паука и обратился к Чанову:

– Туфта… вы не находите? – Вольф пригорюнился, но ненадолго. Улыбка осветила его обросшую седой щетинкой физиономию. И он со снисходительной усмешкой протянул:

– Скоооорость… Тоже мне. Как говорила моя няня – и девять баб за один месяц ребеночка не родят…

Вольф снова заглянул в компьютер через плечо Блюхера, уже на прощание, исключительно чтобы убедиться в полной туфте, и окончательно оторвал взгляд от Паука. Выздоровел. Освободился. Сам и без всякого мучения. И Чанов рассмеялся с облегчением, как будто и он снова вылечился от «Паука».

Еще какое-то время кануло, исчез в никуда, пожалуй, миг один. Меж тем Вольф, сидящий лицом к двери, кого-то увидел. И вот: с детскими его глазами произошла, как в старину говорили, метаморфоза. Взгляд его обрел какую-то новую, крайне занятную цель. Он сосредоточился и посерьезнел, сразу позабыв и Чанова, и Блюхера – почти как паука с его программой, скоростью, пустою тайной. Заметил ли Блюхер исчезновение Вольфа?.. Кажется, нет. Но Чанов не пропустил. Волшебник Гендальф, которого он, Кусенька, читавший «Хоббита» еще в третьем классе, ждал двадцать лет и дождался – весь как бы устремился куда-то… как бы исчез вдали в мгновение ока.

– Кто это? Вы ее знаете? – спросил Вольф.

– Это Соня, – ответил Василий Василианович. – Соня Розенблюм.

Чанов оглянулся и увидел лохматую девочку, ту, что спала и не спала здесь, в Круке, чуть не все три ночи, а иногда и днем…

Она шла между столиков тощая, бледная, с покрасневшим носом, взгляд блуждает, брови как у Пьеро, крупные губы в трещинах… и руки наверняка в цыпках… красные перчатки на тесемках болтаются из рукавов… слишком много подробностей, саму-то и не запомнить… спотыкучая за все, очень молодая… Ну и хватит, пожалуй.

Меж тем старик смотрел на нее потрясенно. А Соня, в самом деле спотыкаясь за окружающую среду, все-таки целеустремленно пробиралась к ним. Она добралась, твердо сказала: «Префед!» – и решительно села, отодвинув стул подальше от стола.

– Сударыня, я каким-то образом вас знаю… и давно, – голос старика был глух, а глаз под косматой бровью горел.

«Впрямь, Гендальф», – снова подумал Чанов.

– Седьмого ф сем… Фаш фечер, – ответила девчонка. – Фы – Фольф.

Старик ахнул:

– Виолончель!

– Ну, – утвердительно кивнула лохматая голова. И добавила с отвращением: – Брррамссс… Мой педо-дагог Гутман просила не апиздать и не ап-пизориться… Я почти не апиздала; но ап-пизорилась. – Соня вздохнула, закрыла глаза, ссутулилась как тряпичная кукла. И подвела итог: – Пиц-дез. Бемоль-диез.

– Что?.. – переспросил Вольф.

Чанова передернуло. Он угрюмо и честно, как бы со стороны разглядывал Соню Розенблюм. Он определил ее как чудовищноватое, не вполне живое проявление городской среды. Фантом. И эта нынче входящая в моду манера стебаться… Уже не техническо-компьютерный сленг (из которого он запомнил почему-то «обгрейдить»), а вовсе филологическая дурь пошла, невнятный мучор. Утратив интерес, Чанов перевел взгляд на Вольфа… И обнаружил в нем бездну тихого восторга, а также сочувствия и нежности. Старик глаз не сводил с этой самой «ап-пизорившейся» девочки. Что она, кто она! – подумал Чанов. И снова глянул на нее.

Да вдруг и не узнал.

То есть именно узнал!

Она сидела в полуметре от стола, откинувшись, опасно покачиваясь на двух ножках стула, к Чанову почти что в профиль. Сидела при этом очень естественно, засунув руки в карманы длинного, влажного, понизу заляпанного мокрым снегом, пальто. Почти шинели. Она устроилась вполне удобно, как в кресле, но смотреть страшно, вот-вот сверзится вместе со стулом. Она слегка склонила к плечу кудрявую голову. Она сидела закинув ногу на ногу, так что на ее колене лежал ботинок, маленький, мужской и нескользкий. Чанов его узнал.

Вот тут и стряслась с ним перемена жизни… Вот только когда.

Причем звать его никто никуда не позвал…

Соня Розенблюм медленно, почти незаметно глазу, как движутся звезды в ночи или прибывает Луна, выпрямилась, скулы ее огранились, чуть порозовев, брови поднялись, веки опустились, а глаза засияли в тени ресниц… она ожила (что поделаешь?), как спящая царевна от поцелуя. Талой водой пахнуло. У Чанова сжалось сердце. До смертного страха.

Смерть жука

Через пару лет он вспомнит об этом, так что сердце снова сожмется. Вспомнит на фестивальном показе фильма «Микрокосмос» в кинотеатре «Ролан» (в трех шагах от Крука, на берегу Чистого пруда, за проходными дворами). Именно в фильме «Микрокосмос», как в капле янтаря, сойдутся специально для Чанова миллионы эпох, вся жизнь планеты… В этом фильме будет одна история, про улиток, про их любовь. Мир улиток окажется божественно чист, ни пыли, ни слизи, ничего мерзкого, лишнего, никаких отходов существования. Рай. Вначале две улитки просто заметят друг друга то ли глазами, торчащими из рожек-антенн, то ли у них будет еще какая связь… запах?.. электромагнитная волна? Они будут громадные! Во весь экран!

Чтобы трехметровой улитке вместе с домом тронуться в путь – нужен серьезный повод…

Две улитки станут сближаться, они поплывут не напрямик, но строго друг к другу, по изгибу и рельефу свежего утреннего листа в росе. Так, не по прямой, пролагают кратчайший путь авиалайнеры в ночном небе. Улитки будут сближаться исподволь, с правильной, своей собственной, необходимой скоростью. Будут неотвратимы друг для друга…

Чанов увидит их встречу. Вот они коснулись друг друга, совпали нежнейшим образом, подробные и таинственные, абсолютно живые… Нет божьих тварей чище и беззащитней, нет существ верней и счастливей, и осторожней, чем эти крохотные, рогатые… древние… и огромные – во весь экран – чудовища…

Чанов выскочит из зала, достанет мобильник и позвонит своей единственной, своей невыносимой, Божьему своему наказанию, розовому цветику… ему скажут по-английски: телефон абонента отключен или находится хрен знает где. Чанов вернется в зал и увидит сражение двух жуков на сухой ветке, двух рыцарей в панцирных доспехах. Вот у одного отлетела, отсеченная челюстями врага, десница, но последним усилием раненый черный рыцарь уперся в красного рогатым шлемом и скинул врага в пучину смерти… Вот красный летит в бездну, беспорядочно кувыркаясь, не в состоянии ничего изменить, не помышляя о том, что ведь он еще жив, хотя и побежден, что пора выдергивать из-под тяжких доспехов свой нейлоновый парашютик – легкие прозрачные крылышки в нежных прожилках, пора заводить спрятанный где-то под панцирем вертолетный моторчик, пора прожужжать, пустить веселый дымок, блеснуть надкрыльями, и – вжжжик – вырваться из оков гравитации и смерти… Но живая жизнь жука – это вам не Голливуд со спецэффектами супергероев, жук – реально, в самом деле, проиграл битву, любовь и жизнь, он падает, падает, обреченно кувыркаясь, и плюхается прямо в пруд, где его уже поджидает, пялясь перломутным равнодушным глазом, тучный розоватый жерех…

Чанов, провалившийся на секунду во что-то пустое и древнее, вынырнул на поверхность – в подвал Крука. Жук еще не родился, еще не снялся в фильме о любви, жизни и смерти, еще не погиб на съемке, выполняя опасный трюк. А Чанов был близок если не к смерти, то к падению в бездну, и чей-то недобрый, хотя и не злой, именно перломутный взгляд, возможно, и следит за происходящим… Панический страх, первый симптом инфаркта (точно знал Чанов-младший после смерти отца), остановил его жизнь и перепутал время. «Для начала вдохнуть и выдохнуть, вдохнуть и выдохнуть… Только осторожно… Вот и Вольф тоже…». В самом деле Вольф побледнел и, открыв рот, безотрывно смотрел на Соню, да вдруг и вскочил, воздел к потолку руки, чтобы… неизвестно что.

Его грубо прервали:

– Соня, чо ты несешь, как ты могла опозориться! Вечер-то был не твой, а Вольфа. Нет, Сонь, правда, ты ничо не испортила. Тебя все равно что не было. Потрясный был вечер!

«Господи!» – только и успел подумать Чанов, а уже Пашенька Асланян волок к столу табуретку. Был он счастлив и пьян слегка. Вольф смерил Пашу таким взглядом, что, будь юный пиит хоть чуть менее счастлив и юн, то провалился бы сквозь землю или пал испепеленный. Но Пашенька даже опасности не заметил. И Гендальф Серый сдался, сел и приуныл, с трудом промямлив несколько лестных слов в адрес Натальи Гутман. Силы оставили Вольфа. И тут Соня, именно и только она одна, разглядела: старому плохо. Она протрубила в пространство, как Гарольд на заре:

– Эй, кто тут есть! Фодку-селедку! Па-жа-лу-стааааааа! – И закончила почти что шепотом: – А то Фольф… и я… мы фымрем!

Паша сбегал к Лизке, Лизка перемигнулась с черненьким бойким подавальщиком, указав на бордовый стол. Паша меж тем добыл из кармана куртки початую бутылку трехзвездного коньяка «Лезгинка» и разлил по граненым стаканам.

– С зарплаты! – пояснил он и помахал Лизке. Лизка погрозила кулаком. Во-первых, в Круке полагалось употреблять все только круковское. Во-вторых, всей зарплаты поэт получил 40 баксов. В третьих, Лиза, как могла, берегла поэта от тлетворного влияния среды. Которую сама же, увы, представляла.

Пробил обеденный час, посетителей в подвале набилось полно, кухня с буфетом не справлялись. Вольф с Соней Розенблюм, не сговариваясь, придвинули к себе горшочки Блюхера, оставив ему из трех один, уже пустой. Блюхер покосился, но смолчал. Но довольно скоро вокруг уютно потрескивающего, продолжавшего играть сам с собой в Паука ноутбука появились графинчик водки, нарезанная селедка с картошкой кубиками под лучком, бородинский хлеб тонкими квадратиками, с пришлепнутыми зубочистками чуть розоватыми пластинками шпика, соленые огурцы и маринованные маслята. Обещаны были также борщ, жаркое и клюквенный морс.

Как жадно, не дожидаясь водки и закуски, Чанов влил в себя Пашин коньяк: о, как вовремя загадочный огненно-крепкий напиток «Лезгинка» вошел в него, обжигая гортань и согревая сердце.

«Но как я мог не узнать?» – выпив, спросил себя Чанов. Он не вспоминал, он видел женщину на мосту и сомневался: у нее не было никаких кудрей, только профиль и был, она казалась гораздо старше… Как будто услыхав чановское смятение, Соня, которой пышная грива мешала есть, лезла в горшок – вытащила из кармана аптечную резинку и одним движением стянула в узел непослушные свои волосы. Гладко-прегладко. Она окончательно превратилась в ту самую: длинная шея, маленькие розовые уши, прекрасные брови, крупные губы на матовом лице, постепенно румяневшем… Правда, она оказалась совсем, совсем девочкой, упрямой и вредной. Но и зеленой, то есть абсолютно зеленой, несмотря на разгоравшийся румянец, девочкой. Чистенькой, полупрозрачной, как молодой росток на рассвете или юный комар… С такою весь опыт взрослого мужчины, вся его самоуверенная повадка ленивого бабника была полной чепухой, полной…

«С нею даже поговорить не о чем, – думал ошеломленный Чанов. – Да и незачем. Что вообще с ней делать?» Он подумал – что. И, вздрогнув, затрепетал… Но все же понял: нелепость!.. Она неловкая, прекрасная именно как весенний цветок, вовсе невозможная ни для чего, ни для кого, совсем неуместная. И для себя тоже. По принадлежности – Божья тварь… К тому же крайняя степень молодости – род аутизма…

Однажды, юнцом, он пялился на сиреневые влажные сумерки в дрожащем окне – ехал в трамвае «Аннушка»… в них тогда еще командовали зрелые кондукторши с сумками-кошельками на животах, в перчатках – с торчащими из дырок красными пальцами, уставшими считать ледяные пятаки и отрывать хлипкие билетики, намотанные на катушки. Одну именно такую кондукторшу, грозную, но молодую и нежноглазую, толкучка в вагоне просто втиснула в юного и – горячего Кусю. Она зарделась и попеняла ему от души: «Пусти ж меня, телок неуместный…» И обожгла взглядом…

«Неуместные и безгласные»… – не то чтоб подумал Кусенька, а просто всплыло откуда-то. Чанов в подвале Крука, вспомнив ту кондукторшу, огляделся с диковатой улыбкой, действительно, вовсе неуместной. «Я схожу с ума», – подумал он. Никто ничего не заметил. На него не смотрели. И Соня – не смотрела.

И правильно. Он-то хоть и смотрел в себя, хоть и вспоминал невесть что, а видел – только ее. Она была… она была в нем, но не принадлежала ему… она была и далека бесконечно, крайняя из звезд галактики… на которую кто-то взрослый дал посмотреть ему, Кусеньке, в сверхмощный телескоп. И вот уже мальчик-астроном узнает от старших: то, что он видит, происходит миллионы световых лет назад. А звезда?.. ее военные хитрости, ее вольная воля, ее неопытность, незнание своей мощи и всего того, что окружает звезду в мире звезд, – вот они, очевидны. Однако главное, что понимает мальчик, глядя в телескоп, – ее каждый протуберанец, – хоть и настоящая реальность, но из бесконечно, безнадежно другого времени. Миллиарды лет незнамо куда ахнуло…

«Не совпали!» – думал Чанов в отчаянии, вглядываясь в Соню Розенблюм.

Все были заняты своим. Блюхер глубоко задумался, ковыряя в зубе спичкой. Вольф, выпив, закусывал, истово набираясь сил. Соня, наевшись в три секунды, полностью ожила, подвинула горшочек обратно Блюхеру и принялась цедить морс через трубочку из его же стакана.

Только Пашенька оставался Чанову верен, смотрел щенком. Но и он очень отвлекался. Больше всего на Вольфа, который ведь был поэт! И не важно, что старый. Главное – настоящий. Возможно – великий. Но почти такой же незнаменитый, как и сам Пашенька. «Несправедливо! – думал юный поэт и при этом ликовал от равенства с Вольфом, не ликовать не мог. «Вот за эту мою подлость я еще и наплачусь… А, обойдется! Быть знаменитым некрасиво. Всегда и всем, старым и малым!» Паше хотелось быть капитаном подводной лодки и руководить всеобщим счастьем, его несло. Он поднял стакан и сказал:

– Вы, Чанов, выпили один. А без тоста пить нельзя. Тост – это молитва. Чанов, скажите тост!

Чанов совершенно не собирался ничего говорить.

– Пусть Фолф скажет пошалуста, – выглянула из-за морса Соня. И Вольф тоже выглянул из своего горшочка с картошкой и мясом. Он взял стакан, вздохнул отрешенно и произнес, не задумываясь, глядя в кирпичный потолок:

Программа свыше нам дана.

Замена счастию она,

А лучшая из всех программ —

Холодной водки триста грамм.

Блюхер. Вход

И Чанов выпил. Снова помогло. Но не вполне.

Такое чувство было, словно совсем недавно в него выстрелили в упор, и вот он не знает – ранен или убит. Чанов пытался, но никак не мог вполне отдышаться, потрясенное сердце не врубалось, оно сбилось и отстало, не могло наверстать. Чанов хоть и не умер, но и не участвовал пока что в жизненном потоке. Выпал. Между тем за соседним столом появился Дада, Чанов видел и не видел, как он сморит на Соню нежными и горячими очами оленя и улыбается самоуверенно и беспечно. Румяная улыбка его была вставлена в затейливую и тщательно прорисованную эспаньолку… Что-то такое приветливое галдела его веселая, очевидно, студенческая, компания… и Соня Розенблюм, Соня Розовый Цветок, вдруг поднялась, нагнулась над Вольфом, поцеловала старика куда-то в висок, как вышло, обернулась на Чанова, глянув прямо ему в глаза, растерянно скользнула по его неподвижному лицу. Да вдруг и перекочевала в объятия Давида Луарсабовича. Чанов видел, как Вольф разгневан не на шутку, он слышал крик: «Пустите меня, мою девушку увели! Вы что?! Отдайте!» Это было, должно быть, забавно или нелепо, но все это было не важно. Сон, наваждение. Реальность же для Чанова заключалась в том, что произошло глобальное, космическое вторжение другого существа в плоть его и в кровь, и в мозг, в глубины памяти, как будто оно было с ним и прежде, было растворено в Чанове всегда. Раньше детства. Тайно присутствовало. А теперь все совпало, и тайное стало явным. Какой там вольф, какие дадашидзе и блюхер, да и сама соня… Ах, этот ее несущественный, временный, темный театрик! Их судьбы определились, траектории совпали в одной сияющей и страшной точке, вот что… Программа запущена. И будь что будет…

Между тем Крук пустел и наполнялся, как давеча, после дня рождения. Только времени ушло не трое суток, всего-то пары часов недосчитался Чанов, когда действительно пришел в себя. Он по-прежнему сидел за столом наискосок от Блюхера и слышал, как поэт Паша Асланян уговаривал Вольфа пойти с ним в общежитие, потому что спать пора. Дада, вся его компания, вместе с Соней Розенблюм, исчезли неизвестно когда и куда. Вольф был не то чтобы пьян, но как-то мутен, очевидно было, что и впрямь хорошо бы ему поспать. Он потребовал с собою горшок жаркого, и Лизка уже заворачивала в фольгу и горшок, и кой-какую снедь с кухни… Наконец Вольф поднялся, дал Пашеньке себя одеть в твидовое, некогда элегантное, обтрепанное пальто, потерял, да так и не нашел шапку и перчатки, потерял, но нашел перевязанные бечевкой пачки с авторскими томиками своих стихов, а также и объемистый старинный портфель, подписал книжечку, передал Чанову, на прощание сказав:

– Давно меня не бросали настоящие красавицы, как эта вот, ваша… Она ведь ваша? Что же вы?..

Ответа старик не ждал. Да Чанов и не смог бы ничего ответить. Кузьме Андреевичу в тот момент было чем хуже, тем лучше. Просверлив его взглядом, Вольф гневно рукой махнул и повернулся для прощания к Блюхеру; тот почтительно приподнялся. Чанов тоже встал, неловко протянул старику полумертвую свою ладонь и, почувствовав рукопожатие, встревожился – вдруг они больше никогда… Нет-нет, не может быть, подумал он и на всякий случай сказал, пытаясь пробиться в хмурый взгляд старика:

– До завтра!..

– До завтра! – радостно откликнулся Паша, уводя свое сокровище, нисколько не упиравшегося Вольфа.

Чанов и Блюхер остались вдвоем, если не считать паука, который шуршал в спящем ноутбуке, именно как «Паук» в банке с сухою листвой. Только вместо листвы карты – тройки, семерки, тузы и дамы… Чанов был рад Блюхеру. Он в самом деле почти что пришел в себя, кажется, в нового. И сейчас ему меньше всего хотелось оставаться наедине с собой, разглядывать этого, нового, но все еще какого-то незаконченного Кузьму Чанова. Пусть эта жизнь, раз уж настигла, повременит пока… Вот же Блюхер, вот он, спокойный, с самого начала равно надежный и симпатичный. Василий Василианович заказал большой чайник черного чаю с бергамотом и пирожные всех имеющихся трех сортов. А Чанов повертел и полистал подаренную книжицу Вольфа.

– «Розовощекий павлин», – прочел он название, – странно… Тыщу лет стихов не читал.

Блюхер как раз уже взял с тарелочки маленькое бисквитное пирожное, уже и рот открыл. Однако повременил с пирожным, чтобы ответить:

– Кто ж нынче читает стихи, Кузьма Андреич?..

– Зачем же вы тогда издали?

Блюхер, снова сосредоточившись на пирожном, просто ответил:

– Очень захотелось.

И закусил-таки чай бисквитом.

Чанов, раскрыв бумажную обложку, обнаружил на титульном листе крупно накорябанное брызгающим пером авторучки единственное слово вразбивку: «На-все-гда!»… и закорючку авторской подписи с датой. Он снова чуть не выпал в осадок.

– Да уж, – Блюхер перевел взгляд с книжки, надпись в которой успел прочесть, и внимательно рассматривал Чанова. – Вам нездоровится сегодня, Кузьма Андреич?

– Да нет, это другое… – Чанов с трудом оторвался от надписи. Ему в самом деле захотелось наконец хоть как-то определить свое состояние, произнести диагноз вслух. Блюхеру, похоже, можно было довериться: – Знаете, я, пожалуй, потрясен…

– Вольф, должно быть? – догадался Блюхер.

– И Вольф тоже… Да вот и «Паук»… я болел им когда-то, с полгода… с тех пор побаиваюсь. – Чанов с огорчением почувствовал, что может довериться Блюхеру не дальше «Паука». Даже Вольф оставался слишком личным, тайным приобретением и никак не желал становиться темой разговора, про Соню он даже думать не мог, где уж обсуждать. Только, только про паучка в состоянии был Чанов поговорить с учтивым собеседником. И он продолжил: – Купил сестре на день рождения компьютер, кто-то посоветовал осваивать играючи – Тетрис, Косынка, Паук… Сестре ничего, а я влип. Разбудил темные силы в черном квадрате… И в себе…

– Я вас понимаю. – Блюхер позвякивал ложкой в стакане. – Собственно, у меня похожий опыт. Я еще в Бауманском заболел игрой. Разумеется, не только Пауком. Вообще игрой… как таковой. Чтобы излечиться, решил попробовать разобраться… в самом широком смысле. А для паучка смастерил программу, пусть потягается с моим меньшим братом… с компьютером.

Чанов вспомнил пушкинского Балду и его «меньшого брата» зайца, как с ним тягался бесенок. Улыбнулся.

– Можете вы объяснить, что это за штука в этой штуке? – он слегка прищелкнул ногтем ребро ноутбука. – Подмена жизни?

– Вы про игру? – живо отозвался Блюхер. – Что вы, какая подмена! Игра – это форма жизни. Человек мыслящий, сколько существует в этом качестве, всегда был человеком играющим. Он с самого начала выстраивал логические цепочки – из всего. Вначале казалось – выживания ради. Нет, это неверно. Наиболее устойчивые сообщества, даже такие сложные, как муравьиные или пчелиные, игру исключают. Все особи в их популяции заняты только полезной деятельностью. Динозавры тоже, скорее всего, не играли в игры, даже в детстве. Только млекопитающим зачем-то было выдано каждому по игральной колоде… и не по одной… Ничего, что я так подробно?

– Нет-нет, что вы… вообще даже кайф какой-то… – забормотал Чанов. Он действительно заслушался. Как-то обычно ему доставалось в жизни либо слушать, либо думать, либо говорить. И очень редко, чтобы совместно с кем-то беседовать и до общего додумываться, разве что с мастером Хапровым до некоторой степени…

– Как славно! – Блюхер был искренно рад. Он добавил крепкого чая в кружку собеседника и в свою. – Ну, так я продолжу. Первые робкие млекопитающие были совсем мелкие, как в лаборатории белые мышки с розовыми хвостиками… они предшествовали в новом эксперименте природы всем нашим будущим видам, включая приматов. И я уверен, им уже был привит абсолютно новый вирус – они были заражены зачем-то этой совершенно бессмысленной новой потребностью, этим непрактичным занятием – игрой, и заражены навсегда. То есть это была следующая форма жизни, новый способ обучения-выживания, более перспективная программа. Промысел божий… только я опасаюсь слова Бог. Ну да пусть хоть энергия… или нынче говорят – синергия. Во всяком случае – новая степень свободы… да и зависимости… – Блюхер снова замолчал, чтобы на этот раз пополнить свою синергию небольшим эклером. И снова отпил чаю. – То есть мышкам захотелось поиграть. Так они, играючи, и пережили времена, которые не пережил почти никто. Игра это существенная, или даже основная, часть всей жизненной программы мыслящего и смертного существа. А уж человек-то несомненно так устроен: он должен играть, раскладывать хаос на дискретные элементы и выстраивать в цепи. Все, у чего есть «вход» и «выход», что сопричастно ко времени, а стало быть, и к движению – для нас непременно и сразу обрастает задачей, правилами и отдельными шагами. Степ бай степ… И только затем в качестве практичного приложения, к игре пристраиваются всякого рода тотализаторы, всякие там призы и выигрыши, бизнес, а заодно симпатичные или не очень компании таких же игроков. Ну и болельщиков. Жизнь – игра. Это широко известно. И абсолютно точно.

– Даже в опере «Пиковая дама» об этом тенор поет, – без энтузиазма согласился Чанов. Блюхер вскинул на него внимательный взгляд, будто самого себя вдруг услышал. Прихлебнув чаю, Кузьма Андреевич снова задал вопрос: – И стрелялки – жизнь? Их ведь сейчас тысячи…

– Все до одной. Для тех, кто в них играет, то есть в них погружается, – они реальные формы жизни, хотя и низкие формы – в энергетическом и интеллектуальном смысле. – Блюхер внимательно и спокойно вглядывался в Чанова. – Игра, полагаю, не вся программа, не полностью вся жизнь… В человеке сосуществуют совершенно бессмысленные с точки зрения Игры, просто даже враждебные программы. Совесть. Вера-Надежда-Любовь… Это уже совсем не игра. Я в этих темах теряюсь. А стрелялки… – Блюхер призадумался и даже нахмурился на миг. – Бог с ними…

– Скорее, черт с ними…

– Я склоняюсь к мысли, что черта нет. Есть энтропия, есть хаос, сопротивляющийся гармонии.

– Но и Бог есть?.. – Чанов прерывал и переспрашивал Блюхера, словно опасался услышать некий приговор. Он вообще как раз сейчас уже и не хотел окончательных выводов и диагнозов, никакой определенности, никакой… конкретики (черт бы побрал депутатов Госдумы с их словотворчеством). Он опасался окончательных слов, ему казалось, что окончательные слова запустят что-то такое очень существенное. Но несвоевременное. Он, Кузьма Андреевич Чанов, еще не готов… Так, переглянуться, словом перекинуться неопределенно-сослагательным… И все. Но Блюхер продолжил диалог, подбираясь именно (спасибо депутатам) к конкретике, хотя и притормаживая в связи с эклерами и другими мелкими, но приятными обстоятельствами.

– Бог, возможно, есть. Без него не сходится… Но и о Боге, о том, что принято так называть, в другой раз… если нам с вами представится возможность… Я вот что хочу понять, Кузьма Андреич… – Он снова замолчал. Тут как раз и свежий чай в белом чайнике принесли, а Блюхер его очень ждал. Разлив чай по чашкам и отпив, он продолжил: – Мы провели с вами в Круке почти четыре дня. Трое суток мы уходили, но возвращались к вам. Вы, мне кажется, под конец это даже заметили. И, кажется, подумали потом – что это было?.. почему?.. То есть «бывают странные сближенья»…[12] Но и мы с Давидом Луарсабовичем – тоже перекинулись о странности сближений… всего двумя-тремя междометиями… А вот еще Паша – мы его до дня вашего рождения почти не знали, он самостоятельно на вас повелся… А теперь и Вольф… Вы, Кузьма Андреич (извините), похоже, контактный узел, как бы зародыш, кристалл… В каждой игре сидит свой кристалл, зародыш игры. Вы предположительно большой игрок, возможно, своего рода инкубатор кристаллов игры. Вам дано… Но вам чего-то явно не хватает. Я еще подумал… что вот человек, который ищет ВХОД… вход в свою игру. Вы полностью созрели для новой игры, Кузьма Андреич. Все мы смотрели вам в рот, надеясь, что вот сейчас этот новый человек – узел, кристалл, ключ к будущему – нас в свою игру как раз и вставит.

– Вы ошиблись, – ответил Чанов холодно. Хотя про себя тут же подумал: «Ведь он прав! Почему я не хочу сознаться?.. Я же именно то и почувствовал – мне сдали карты». И тут же сам себе ответил: «Потому что игра – не началась!»

Блюхер словно услышал и произнес:

– В отличие от компьютерных и спортивных игр в жизни мы не всегда знаем, когда игра уже началась… Из стартового пистолета здесь у нас стреляют редко. – Блюхер улыбнулся. – Я, возможно, все усложняю. Хотя, как всякий программист, пытаюсь упростить… Но ведь – не упустить при этом сути… Суть того, что я хочу вам сообщить, состоит в следующем: мы, я и Дада, возможно, знаем одно правильное место входа в Большую игру, – в два глотка Блюхер покончил с чаем. – Вы слыхали название ЮрА? – Чанов пожал плечами. Блюхер продолжил: – Слыхали, конечно, но забыли. Не могли же не слышать о Юрском периоде. Юра – горный массив по соседству с Альпами. Но Юра, кажется, значительно старше Альп. Это между Францией и Швейцарией. – Блюхер увидел, что Чанов слушает крайне внимательно. Тут Василий Василианович и закончил: – Если хотите, мы поедем туда вместе.

– Зачем? – быстро спросил Чанов, болтая в чае ложечкой, совершенно забыв положить сахар.

Блюхер открыл свой ноутбук, чтобы выключить – Паука.

– Смотрите-ка! – прокомментировал он с удовлетворением статистику. – Два выигрыша подряд! А вот и третий!.. Так случается, но очень, очень, очень нечасто… Возможно, все-таки существует некое поле вероятностных аномалий… Не на этом ли убеждении основано тысячелетнее бросание жребия – орел или решка?.. И не надо ухмыляться, Андрей Кузьмич! Программистов, как и букмекеров, напрасно подозревают в шулерстве. Напрасно. Случаются шулера, но не среди младших научных сотрудников. Шулера – пресыщенные профессионалы, они работают, чтоб заработать. Среди них нынче нередки уставшие от безделья доктора всяческих технических наук. Но выигрывают они не по науке, а вопреки. Они просто фокусники, знают трюки… не суть… По-настоящему выигрыш не обещан никому, то есть обещан всем, но с вероятностью 50 %… А мне просто исключительно любопытен случай как таковой, который совершенно ничего не знает ни о статистике, ни об удаче, ни о будущем… Каждый из ряда вон выходящий случай для меня тот самый новый винтик, на который я страстно хочу навернуть гаечку… надо только резьбу подобрать. – Блюхер кликнул курсором цветной кружок выхода из компьютера. – На сегодня хватит.

И ноутбук пропел прощальную песенку.

Блюхер снова поднял глаза на Чанова и будто вспомнил:

– Вы спросили – зачем нам ехать?.. Под Женевой, возле Юры, в середине прошлого века была заложена самая крупная в мире рулетка, но игра шла вяловатая… не на полную катушку. Однако на подходе к двадцать первому веку некие высшие круги спохватились и начали громоздить вокруг рулетки информационно-аналитическую сеть нового, небывалого порядка. Саму рулетку построили и теперь уснащают чудесами техники… И, честно сказать, я к этому процессу имею некоторое отношение… То есть слегка участвую… И меня даже зовут… то есть я должен ехать по-любому. Ну а у Дада в Женеве дядька обитает, поп и в прошлом доцент по научному атеизму. Дада его любит… Но главное – там, ей-богу, готовится новая, абсолютно новая Игра! Большааая… У нас возникло желание именно сейчас, пока игра еще не началась, взглянуть на эту рулетку попристальней. Поездка не составит чрезмерных трудностей и затрат. А там – посмотрим… Ну, как, Андрей Кузьмич? Поедем?

Чанов почувствовал огромное облегчение. Его наконец-то действительно позвали. Вот оно! И еще он чувствовал, что Блюхер прав: именно как никогда, именно сегодня, Кузьма Андреич Чанов был готов прыгнуть в будущее. Он готов был исчезнуть, окунуться в какую угодно игру. Лишь бы свалить от себя… и от этой бабы на мосту!.. «Нет. Нет. Не надо так. Не надо о ней ничего. Просто я уезжаю. И будь что будет…» – так Чанов прервал себя. Он настолько уже поехал с Блюхером, что самому-то Блюхеру ответить забыл. А у Василия Василиановича зазвонил мобильник. Звонок в телефоне Блюхера прозвенел, напомнив Чанову о времени. А также о том, что в кармане его старой, доставшейся от отца куртки, тоже лежит мобильный телефон. Чанов заглянул в бумажку, выданную в салоне, отыскал в ней номер своего телефона и написал на салфетке. Салфетку, помахав ею, положил на стол перед внимательно слушающим трубку Блюхером. И вышел вон. Домой. Спать.

Улисс

На следующее утро Чанов проснулся мрачным, но совершенно спокойным и даже бодрым. Решение было принято, теперь предстояло подготовиться к поездке. Под обжигающими струями воды он вспоминал, где может лежать его зарубежный паспорт, а сквозь струи тепленькой воды как бы увидел свое единственное зарубежное путешествие. Три года назад он с Марко Поло (с Марком и с Половодовым) слетал на несколько дней во Франкфурт-на-Майне на ярмарку. На знаменитую Messe, где открылась выставка, название которой Чанов позабыл, да никогда и не помнил. Он и само путешествие помнил не более, чем клип модной в том году песенки… Его партнеры подбирали на ярмарке оборудование для будущего бизнеса, а Чанова прихватили в качестве денежного мешка. Он побродил вокруг остро заточенного карандаша-небоскреба, венчавшего весь многослойный муравейник Messe, быстро заскучал, встретился со своими товарищами, выглядевшими обалдевшими, но счастливыми, выдал им денег «на карман», договорился встретиться послезавтра, чтоб подписать контракты, и ушел куда глаза глядят. Однако ничего нового глаза не углядели. Город показался огромным супермаркетом. Кое-где попадались островки кафе под тентами, скверики, фонтаны, клумбы, памятники и кирхи, а также сновали несусветно чистые автомобильчики и автобусы, но и в самих супермаркетах попадались такие же острова, только чуть поменьше, такие же автомобильчики стояли на подиумах за неправдоподобно прозрачными витринами… Немецкого он не знал и чувствовал себя глухонемым. Вообще-то из живых языков он кое-как владел французским. Воспоминание о Франкфурте внезапно улетучилось: смыло реальной, снова очень горячей водой из-под душа.

«В Женеве французский…» – припомнил Улисс, стоя уже под ледяными струями и заворачивая старый-престарый, знакомый с детства латунный кран в ванной. – Надо отобрать плеер у Яньки… Нет, лучше купить новый. И диск французский тоже купить, включиться в язык. Когда-то Флобера в подлиннике читал… со словарем… За завтраком он, как всегда, взял с угла стола свежий номер газеты «Известия». Отец выписывал эту газету всю сознательную жизнь, терпя ее как самую беспартийную и профессиональную из всех этих органов массовой дезинформации, так он называл советскую прессу, то есть всю отечественную, какую знал. Всю, кроме «Известий». Здесь он находил хоть какую-то структуру и логику, и, стало быть, умел найти к ней ключ, читать между строк и извлекать реальный смысл. Статьи в «Известиях» его строили, как «на зарядку становись» в шесть утра по радио… На зарядку Андрей Кузьмич как раз и не становился, но, листая «Известия», постепенно просыпался, начинал жить. Он строго не велел выбрасывать ни одного номера… Интересно – зачем?.. «Должна же от нас остаться осадочная порода, наш культурный слой…» – такова была версия Чанова-младшего, историка. Однако через полгода после смерти отца он меланхолично сжигал подшивки в заснеженном дворе, одну за другой… Но даже смерть главного читателя мало что изменила в судьбе газеты, бессознательно и ежегодно «Известия» продолжала выписывать мама. Свежие номера она складывала все на тот же угол кухонного стола. Правда, подшивки не собирала. Газетная плоть как-то сама исчезала, словно растворялась. Изредка дети, еще реже мама здесь же, на кухне, что-нибудь читали и иногда делились прочитанным вслух. Так складывалась общая информационная поляна семьи, где все они и паслись. На ту же поляну попадали сведения о погоде из трехканального приемника семидесятых годов, он что-то бормотал и пел на кухне всегда и всем.

А телевизионные новости из «ящика» вместе смотрели редко. Последний раз, пожалуй, 11 сентября 2001‑го. Янька в наушниках сидела на диване, бессмысленно уставясь в телевизор. И вдруг глаза ее сосредоточились.

– Что смотришь? «Крепкий орешек»[13]?

Куся сел к Яньке и не заметил, как рядом оказалась мама… Вместе поняли, что это не кино… И что это именно сейчас происходит на самом деле…

Были и собственные источники информации: у мамы позабытый широкой общественностью толстый литературный журнал «Октябрь», у Яньки школа и мусорная свалка Интернета, у Кузьмы виды из шести окон квартиры, историческая библиотека, а также Арбат, и поездки в трамваях, и разговоры с таксистами, да художник Хапров, конечно… Информационные источники почти не пересекались и хорошо дополняли друг друга. «Войну не пропустим», – сказала как-то Янька.

Этим утром «Известия» сообщили Чанову-младшему, что в России полумиллионным тиражом издана очередная книга диетолога Пола С. Брегга, того самого, что в Миллениум в возрасте девяноста двух лет погиб на Гавайях, катаясь на серфинге. Помнится, два года назад сообщение о его смерти, отмеченное мамой как печальная новость, для Кузьмы прозвучало почти как пионерский анекдот о смерти Мичурина: умер, упав с яблока.

Про новую книжку старика Брегга, два года, как почившего, он прочел маме вслух. А сам живо представил, как тощий и загорелый – но почему-то Вольф (только этот старик свежо и прочно торчал в памяти) – стоит на мокрой доске, ввинчивается в лазурную волну, и солнце слепит сквозь нее, как сквозь бутылочное донце.

Бутылочное донце выглядело убедительно, но Вольф не годился. «Какая страна, такие и старики… – думал Кусенька, листая все толстеющие год от году «Известия». – А вот бы Вольфу своевременно эмигрировать в Австралию, стать диетологом, обзавестись литературным агентом, дожить спортивной жизнью до глубокой старости и умереть не от старости. И после смерти книги его издавались бы огромными тиражами даже в далекой России… Неужели в России живет полмиллиона читателей Брегга? При том, что география и погода отчизны не позволят восхищенному читателю ни применить теорию разумного голодания, ни дожить до девяноста двух, ни умереть, ввинтившись в лазурную волну. Никак…». Чанов затосковал о Вольфе. И в голове его возникла простая мысль: Вольфа надо взять с собой на эту Юру, на границу Швейцарии и Франции. Чтоб поиграл на рулетке.

Взять Вольфа… поди возьми! Старик делал, что сам хотел. И в отличие от Чанова совершенно не уставал быть бездельником. Не делать ничего лишнего – так он это называл. Изредка, когда Вольф именно лишним хоть чуть-чуть занимался – вот как раз тогда он невыносимо уставал и впадал в депрессию, выражавшуюся по-разному… вплоть до психушки. Всего этого Чанов не знал, но представить мог легко. «Ну, не поедет, так не поедет, – думал Улисс про Орфея. – Но позвать я позову. А то и сам не поеду…» – Настроение путешественника взмыло ввысь, потому что он почувствовал, как в юности бывало, всеми связями мира – они с Вольфом уже едут. В Юрский период с гигантской рулеткой посредине.

Дальше утро покатилось как по маслу. Чанов не помнил женщину на мосту, сборы в дорогу показались важным делом, требующим ответственности, опыта и прочих добродетелей взрослого мужчины.

Поэты

Существовали некоторые стихотворные строки, которые из всего множества ассоциаций с неизбежностью рождали в нем именно те ощущения, которых он жаждал; это было патентованное средство, его надежное снадобье, великое колдовство. Он вспоминал их, как женщина вскрывает пачку любимых сигарет.

Ивлин Во, «Незабвенная»

Ни свет ни заря Вольф проснулся, увидел высоко над собой неровный, с остатками убогой лепнины чужой потолок и вспомнил Борю. Не то чтоб их кто-то знакомил… но прошлым летом сидел себе Вольф на скамье в Летнем саду, сидел простым старичком с холщовой авоськой. Скамья стояла под сенью лип возле чугунного постамента, на котором в удобном кресле покойно сидел дедушка Крылов (похожий на няню, которая ведь совсем вроде бы недавно, накануне Второй мировой войны, именно сюда, в Летний сад, гулять водила). Вольф вздохнул и потянулся, вспомнив, как няня говорила ему, четырехлетнему: «Потягушечки, порастушечки, вдоль расти, поперек толстей…» И услыхал шелест. Это Боря шелестел на ветру. Вольф взял книгу, оставленную кем-то на той же скамье, заглянул Боре в лицо. Неизвестный очкарик в кавказской войлочной шляпе (которая когда-то и у Вольфа была, да у всех она была!) смотрел с обложки книги насмешливо, еще и травинку жевал… Книга называлась правильно: «Невидимка». Вольф не решился сразу читать стихи, чтоб не огорчиться после такого обнадеживающего начала, прочел предисловие, потом послесловие. День был теплый, спешить было некуда… Вольф прочел, что Боря погиб при загадочных обстоятельствах год назад, первого мая, живым его в последний раз видели в очереди за пивом. «Что ж тут загадочного?» – подумал Вольф. И начал читать стихи. Он был ими совершенно и глубоко удовлетворен, как давно уже не был доволен чужими, да и своими рифмованными строчками. Собственные новые стихи всегда вызывали оторопь и недоверие, к ним еще привыкать следовало, как будто они еще только могли стать и своими, и стихами. Борины стихи были сразу же окончательно настоящие и безукоризненно естественные. Ни звука, ни привкуса пафоса, риторики, фальши…

Все это неспешно вспоминал и думал Вольф, глядя на потолок в комнате общежития МГУ, в которой проснулся. И строчки из книжки «Невидимка» зазвучали в памяти сами собой, просто по случаю незнакомого потолка с лепниной – прямо перед лицом, хоть и высоко:

Просыпался я, будто вдруг ступал на порог,

надо мною под утро возникал потолок…

Подоконник из дымной, голубой пустоты

выплывал, словно льдина, на средину воды…

Проявлялся, вмещался, в угол глаза влезал

тот убогий, мещанский и уют, и развал,

где свой плащ накануне я повесил на гвоздь,

где размазывал нюни, околесицу нес…

… Я сюда, как на кражу, по ночам приходил

и себя, как пропажу, по утрам находил…[14]

Полночи Вольф не мог уснуть на чудовищной койке Паши Асланяна, который благородно отдал ее гостю, а себе приволок известный обшарпанный мат из кладовки спортивного зала. Булат, похоже, спал, пока Асланян с Вольфом пили чай и устраивали ночлег. При этом Паша, пребывая в возбуждении, рассказывал Вольфу об истории Чердыни, самой древней русской крепости в Парме (месте не итальянском, а уральском и бескрайнем – тайга да увалы, чистые, могучие, холодные реки). Все, что он говорил, было правдой, но Паша видел, что Вольф не верит, и оттого волновался и спешил убедить. А Вольф просто завидовал юному поэту, он хотел на пол, на мат, который не скрипел, не колыхался, не прогибался, лежал себе тихо и плоско. Не мешал. Наконец он согнал поэта с пола на кровать, сам спустился на пол, поворчал, что теперь жестко, и уснул на полуслове. А утром потолок, необыкновенно высокий, потому что давно Вольф не просыпался на полу, привел его к мысли о Боре. Вольф потянулся и, скрипя позвоночником, уселся на мате, как гимнаст после падения с брусьев. Посидел, продолжая мысленно перелистывать Борину книжку, и, пробуя слежавшийся голос, прохрипел басом самое короткое стихотворение из «Невидимки»:

Поздравляю мистиков

С появленьем листиков!

И немедленно Паша уселся на своей койке с круглыми изумленными глазами.

– Вот так надо писать стихи, – сообщил ему Вольф. – Легко и бескорыстно.

– Откуда вы его знаете? – спросил поэт поэта о поэте. – Борю Гашева никто не знает!

– Так уж и никто… Предостаточно… – проворчал Вольф и начал считать: – Я, например, знаю, знает его издатель, его жена и дочь – им посвящено несколько стихотворений, плюс посвящения некоей И. Христолюбовой, например. И еще кто-то, кто подкинул книжку «Невидимка» в Летний сад, знает. Я ее там и прочел. Потом давал читать кому-то… Полный трамвай наберется. Неплохая аудитория.

Павел Асланян послушно представил себе московский трамвай «Аннушку» на Бульварном кольце, набитый читателями Бори Гашева. Вольф вежливо поинтересовался:

– А вы-то сами, Паша, где Борю откопали?

– Откопал!.. Мы с ним земляки! И один раз даже по рюмке водки выпили. С его дочкой Ксенией мы вместе в университет поступали, она поступила, а я русский завалил.

Вольф посмотрел строго:

– Русский завалил… Нехорошо… Если б хоть литературу, ее и впрямь всю изучить трудно, да и пытаться вредно… А то русский!.. Родной язык не изучать, знать надо. – Вольф задумался. – Вам не кажется, Паша, что слишком много поэтов в Чердыни?

– Нет, не кажется, – Пашенька смотрел серьезно. – Был Мандельштам. Теперь вот я. Всего двое. Это в Перми, в провинции не у моря, поэтов много. Алексей Решетов про нас про всех написал: «Провинциальные поэты, не вознесенные волной, чьи золотые эполеты – ладони матушки больной…». А вот, кстати, в Москве, в Мегаполисе, пока что я ни одного стоящего поэта живьем не встретил. Парочку-другую стариков по текстам знаю, так я их еще в Чердыни знал, потому что – слава. Остальные не убедили. Все поэты в областных центрах. Рыжий в Свердловске, Решетов Алексей был в Перми… Поэты там, а «слава, ветреная женщина», здесь.

– Так вы не за славой ли сюда подались?

– Может быть… Не знаю… Но когда в Перми экзамен завалил, то в поезд сел точно не из-за славы, просто очень захотелось в поезд. В Чердынь они не ходят, я никогда никуда по железу не доставлялся. Захотелось!.. Ехать сутки, на полке спать… Денег осталось как раз на плацкартный билет, причем в одну сторону. Сел да поехал. И загорелось! Ксюха в Перми поступила, а я в Москве в МГУ поступлю! Вот и поступил дуриком, одна четверка и та по истории. Может, еще выгонят, может, я сессию не сдам. Вернусь… И пройду по Рифею путем великого Мурчисона с геологом Семеном Иегудовичем Ваксманом. Вы его не знаете. А он тоже поэт, как Борис Гашев. И его тоже никто не знает, разве что один трамвай знатоков набрать можно… Пойду с ним и найду аммонитов в красных песчаниках Пермского периода… Вы приедете в Пермь? Пожалуйста, приезжайте, Вольф! – Глаза Павлуши смотрели с такой любовью, так светились нежностью, что Вольфу стало совестно. – Мы ваш вечер грандиозно устроим, такая радость будет!.. А потом я вас на камень Полюд к моей Оле отведу, на реку Чусовую, на Сылву съездим, на Вишере хариусов половим корабликом, на лучину, ночью, в августе, когда звездопад… Приедете?.. Соглашайтесь! Я тогда, ради вашего приезда, непременно из Москвы в Пермь переведусь… Зачем она и вправду нужна эта Москва. Всероссийская пересылка – только чтоб со своими, с необходимыми людьми встретиться… и продолжать их знать всю жизнь. Я вот вас встретил. До сих пор не верю. Чанова еще встретил…

– Ну-ка, ну-ка, что Чанов ваш? – Вольф пристроился полежать на боку, подперев взлохмаченную седую голову рукой. – Он, кажется, влюблен?

– В кого это? – удивился Паша.

– В Розовый Цветок, в кого ж еще?

– В Соню?! Да она же дура! А Чанов очень умный. Он, может быть, даже гений.

Вольф фыркнул. Видывал он молодых гениев. Бродский, Битов, Довлатов… Преспокойно бегали за пивом. Потому что Вольф был старше на три года. Вольф никогда не думал, что он и сам гений. Слишком был то влюблен, то занят чем-то, то просто строг – к себе и к близким. А младшие дружки его, гении, любопытнейшие субъекты… но чтоб ооочень умные?..

– Гений тоже человек, – пробормотал Вольф задумчиво.

– Но все равно же не как все.

– Все не как все… – не то чтобы спорил, но упирался Вольф.

И Паша упирался:

– Гению что-то дадено. Что-то он может такое, чего никто другой. Даже другой гений. Вот Чанов, он таким образом говорит, что все сразу в тебя садится, как будто для каждого слова в тебе уже ямка, как в грунте, вырыта… И ты уже готов принять в себя корешки слов, дать им расти и в конце концов понять ВСЕ, до конца. Но пока не проросло, ты, даже если поймешь, повторить-то не сможешь… мямлить будешь. И все развалится. А у гения его вселенная в виде готового текста. Это, кстати, сам Чанов и сказал. И текст, именно как вселенная, полностью полон. Он вообще считает, что вся реальность мира вместе с информацией о нем так и устроена – без дырок и швов… Ведь как у Пушкина? Попробуй в «Медного всадника» или в «Пиковую даму» хоть строчку вставь. Или выкинь. Не получится! Как серебряная пуля отлито каждое слово…

– И ввинчено в ствол. – Вольф закончил фразу Паши, как свою.

«Может, этот щенок тоже гений? – подумал Вольф. – Дураковат вполне гениально…» Он опечалился на миг, повернулся на спину, почувствовал каждым ребром жесткий мат. Чего-то не хватало. Понял – чего. Подушки! Он не задумываясь стащил за угол подушку у юного поэта. Сидящий на койке Пашенька проводил ее тревожным взглядом, опасаясь, что ситчик наволочки и бязь наперника не выдержат когтистых лап старика, но все обошлось. Вольф сунул подушку под голову и затих умиротворенно.

– Удобно? – спросил Паша.

– Не подушка, рай, затылок держит точно и осторожно. – Вольф прикрыл глаза, словно вот-вот уснет. Но поинтересовался: – А что в ней шуршит?

– Гречневая шелуха.

– И кто выдумал?.. Вот уж, правда, гений.

Паша хотел ответить, про маму рассказать. Но Вольф действительно вдруг уснул, будто выпал в осадок из окружающей среды. Как бы умер. Паша не успел за него испугаться – раздался храп с нежным посвистом. Асланян смотрел на Вольфа, на грозный его профиль, на седую щетину, на глубокий шрам у самой кромки волос, на сосредоточенно нахмуренные брови. Господи, какой старый, длинный, живой и таинственный… Вот, вошел в жизнь…

Паша заволновался, завозился, словно вспомнил что-то забытое и нужное, добыл из вороха постели свой блокнот и толстую ручку. За окном, за мятой тряпкой штор синели утренние сумерки, прилежные студенты шаркали по коридору, спешили на первые пары, им бы все учиться. Чечен тихонько лежал на своей кровати, укрывшись с головой. Может, и не спит, может, ему интересно?.. А Пашин учитель – вот он, похрапывает и посвистывает на полу, наконец-то ему удобно и покойно… Поэт Асланян нажал на кнопочку, светлячок ручки зажегся, строчка потекла.

И он очутился в башне, где с ним случилась первая любовь и первая ревность, и разлука, похожая на внезапную смерть…

Время не то чтоб остановилось, но перестало быть вовсе.

Башня

Пятнышко света на бумаге заполнялось быстро бегущими косыми буквами:

Приеду вечером в субботу

В забытые края.

Привет вам, башня и болото,

Привет вам, это я.

Мне целый вечер до заката

Себя не узнавать,

И думать о своих Пенатах,

И камешки пинать…

Башня была не фигуральная, не из слоновой кости, а самая что ни на есть: небрежно и не раз штукатуренная, но повсеместно ободранная до, возможно, первого своего, небесно-голубого, обветшалого цвета. Что было под штукатуркой, камень или бревно? Когда-то Паша думал, что камень. Потом он уже знал – на первом этаже камень, а на верхних бревна. Она стояла в Чердыни… стоит… и еще постоит, подождет Павла…

Башню эту он помнил, сколько помнил себя. Она всегда торчала как бы у горизонта, бледно-голубая, почти невидимая на фоне неба, на краешке земли. За нею в нескольких метрах действительно была кромка обрыва и провал к Колве. Город располагался на длинном и широком «столе», чуть покатом, приподнятом надо всем окружающим пространством. Две трети «стола» очерчены обрывом, из-за этого Чердынь была неприступна для врагов со стороны реки. А с другой стороны от тайги ее отделяло болото.

Чердынь когда-то, до пятнадцатого века, была столицей легендарной Биармии. Не то чтоб это был исторический факт, однако «даже в газетах писали», как утверждала Пашина мама. А газетам она доверяла полностью. Но уж совершенно точно Чердынь была торговым центром на северном рукаве Великого шелкового пути. С середины шестнадцатого столетия в некоторых русских летописях Чердынь поминалась как острог. И в самом деле, вдоль кромки обрыва стоял частокол из «острогов», бревен, остро заточенных кверху. Пашина бабка вспоминала, что во времена ее детства расшатанные могучие колья из лиственницы еще торчали вдоль всего обрыва, как стариковские зубы. И каждую весну обрыв наступал на Чердынь, унося с камнями и глиной остатки древней стены…

С края города открывался простор бескрайний. В хорошую погоду над невысокой северной тайгой на самой линии горизонта виден был отрог Уральского хребта, камень Полюд, потухший вулкан. До горы было километров пятьдесят, может, сорок, а может, и шестьдесят. Два дня скорого шага без ночевки и без еды по неудобным, болотистым, поросшим шиповником, малинником, иван-чаем геодезическим просекам. Прорубили их когда-то зэки. Пашенька бегал туда с ребятами всего три раза. Исчезал из дому на четыре дня, а в последний раз и на неделю, за что был наказан отцовским ремнем и материнскими слезами. А ведь в детстве и мать, и отец, оба тоже на Полюд убегали.

Зачем во все времена бегали чердынские ребята на камень?.. По многим труднообъяснимым, но вполне понятным причинам. Затем, что Полюд был в хорошую погоду виден как на ладони и был горой, с него и дальше можно было заглянуть, что там, за горизонтом… И хотелось, хотелось все же проверить себя. Выдержать, добежать и вернуться. А не идти, как всегда, пасти с утра козу Фроську и корову Марусю на заливной луг у Колвы. Вдруг ни с того ни с сего можно было не по делу пожить, а по воле. А то еще взять да и пройти весь путь молча. Не говорить даже с ребятами, бегущими на Полюд где-то рядом, но тоже в одиночку, не шаг в шаг…

На Полюд беглецы поднимались не часто. Но когда Паша убежал в последний раз, то он забрался на вершину камня, увидел следующую таежную даль, в самом деле другую, почти что горную… В ней, в этой дали, вилась меж каменистых утесов незнакомая река Вишера, говорят, богатая алмазами и хариусами. По берегам реки в вечерних сумерках загорались огоньки города Красновишерска, был он побольше Чердыни и с аэродромом для кукурузников. Аэродрома Паша не увидел, потому что с низовий Вишеры туман наползал. Но огни одной из драг на реке углядел. Именно драга, рассказывали в Чердыни, намывала на Вишере алмазы… Паша смотрел, смотрел в мерцающую даль, да и заснул почти что на вершине Полюда. Проснулся глубокой ночью от волчьего воя. Волки были где-то рядом, и Паша напугался, полез через ельник напролом, уперся в дощатый заборчик, перемахнул через него и упал прямо на лохматого, жарко дышащего волкодава. Вот ужас-то был! Волкодав взвыл не хуже волка и тут же залаял так, что сердце у Паши оборвалось, он сжался в предчувствии неминуемой и ужасной смерти. Но квадрат света из открывшейся двери упал на волкодава, и девичий голос раздался:

– Ты чо, Умка, волком воешь? Дурак, ли чо?

Умка заворчал и отошел от Паши, который сообщил девушке:

– Умка ваш не дурак. Он меня за волка принял. Всем известно: где елки, там и волки.

– Да ты поэт, хоть и мелкий. – Девушка опустила ружье, поправила очки на носу и сказала: – Заходи. Погляжу на тебя.

Девушку звали Оля. Она была метеоролог, а домик был метеостанцией. Оля в нем жила, шесть раз в сутки снимала показания пяти приборов на метеоплощадке возле крыльца и передавала цифирь азбукой Морзе на «большую землю». Оля стала первой девушкой, которую Паша полюбил. Не за красоту, нет. А за ум. Ему было лет двенадцать… Но и по прошествии семи лет, в свои почти что двадцать, он продолжал любить Олю. Правда, давно уже не только за ум. Он любил ее и за красоту (маленькая, ладненькая, коса ниже попы и очки в роговой оправе), и за образ жизни, который все отрочество, всю юность примерял к себе. Он восхищался, но следовать Олиному примеру так и не смог.

Двенадцатилетний Асланян прожил на метеостанции два полных дня и три ночи и больше не бывал никогда. После, прибежав обратно в Чердынь и получив, что следовало, от родителей, Паша, не откладывая в дальний ящик, попробовал, как это делала Ольга, разбить день на шесть частей ровно по четыре часа, для чего утащил на сеновал будильник. И кроме хронического недосыпа ничего не ощутил. Продержавшись четверо суток и сдавшись, Паша не перестал думать об Ольге. Он все представлял и представлял – что она в эту минуту делает?.. Оля бездну всего успевала. И книжки читать, и дрова на зиму готовить, и в институте заочно учиться, и охотиться даже – от волков и кабанов отстреливаться. А также враждовать по принципиальным мотивам со строителями ретранслятора телевизионного сигнала, он же телефонный узел нового поколения. Эти гады без своего бульдозера шагу не могли по Полюду сделать, рассекли гусеницами, завоняли солярой все звериные тропы, проломили просеку, а по ней колею, и, предвидела Оля, уже будущей весной получат эти гады вместо короткой дороги в Красновишерск овраг до самого подножия горы. Она писала письма по начальству, но начальство было далеко, а гады рядом, в трех километрах, на северном склоне. К тому же один из троих был в нее влюблен, и совсем уж плохо – что и ей этот подлец нравился. Кое-что из всего этого Оля Паше рассказала, умудрившись заронить в его сердце нетленное зерно ревности. К ней на вершину поднимался еще один подозрительный тип, приносил продукты и книги по Олиному списку. Его Паша видел. Молчаливый парень Николай, Олин одноклассник. Хмуро посмотрел на Павла, пожевал жареных маслят с картошкой (маслята и картошка росли рядом; Оля хозяйство вела толково и готовила хорошо), да и пошел восвояси, в Красновишерск. Буркнул на прощание, что кино в клуб привезли, но старое и глупое, про какого-то идиота, так фильм и называется – «Идиот».

Не сразу, но однажды, а именно – в пятницу, Паша догадался, как и почему полюбил Олю. Она была – как Робинзон Крузо на необитаемом острове. И он хотел стать ее Пятницей. Но чтобы никаких Четвергов и Вторников!

Он написал ей письмо. Умное. Про волчицу Дуню, которая как раз тогда и появилась у соседей, и про свои наблюдения за птицами. Адрес написал простой – Красновишерск, метеостанция на Полюде, Ольге Павловой. Она ответила! Да так хорошо, так легко и смешно. Про новости погоды и про свои многолетние мысли о климате, про борьбу с «гадами», про дружбу старого волкодава Степы с молодой волчицей – это из-за нее пес научился волком петь. В конце письма велела Пришвина читать и еще какого-то Моуэта «Не кричи – волки!», и еще непременно каждый день выучивать стихотворение. Написала, что можно любое. И что это любое, если запомнится, наверняка будет хорошее стихотворение, плохое в ум не полезет.

С тех пор Паша ей пишет письма и стихи ей переписывает. Вначале Пушкина, Некрасова, Лермонтова, Алексея Толстого посылал ей на Полюд, потом Маяковского, Заболоцкого, Мандельштама, потом Алексея Решетова, Бориса Рыжего, Бориса Гашева. А с недавних пор и себя. Она его сдержанно хвалит. А это дорогого стоит… Он и в Москве думает о ней, представляя вдруг, как в детстве бывало, чем сейчас занята. Окно его общежитки на северо-восток выходит, а ее на юго-запад, они могли бы видеть друг друга, если б не круглая земля. Одиноко светит ее окно над районным городом Красновишерском, над мерцающими сквозь туман желтыми огоньками, над ночным серебряным лезвием речки Вишеры, над бескрайней, действительно бескрайней северо-уральской тайгой… Оля никогда ничего не писала про личную жизнь. Вышла она замуж за Колю или за того гада? Ему казалось, что – нет… И Паша Оле не писал про любовь.

После Полюда Павлуша стал думать, читать и учиться. А голубая башня стала главным местом его жизни. Там была библиотека. Башня, оказывается, называлась «Чердынская научная коллегия». И кто придумал?.. Асланян сделался участником антропологических, этнографических и фольклорных экспедиций этой самой коллегии, он увлекся сразу всем. Девушками, из которых главным образом состояли научные кружки башни, рукописными книгами, которые доставали из сундуков жители тайги, доживающие век в глухих деревушках, самими лесными жителями, как правило, грамотными, но уже почти ничего не читающими, однако хранящими рукописные священные книги. Когда-то они их прочли. Люди эти смотрели на бойких юных пришельцев очень просто, без любопытства и до дна, они все про все понимали, а уж догадывались о том, о чем никто из пришлецов понятия не имел. Говорили старожилы мало, ровно столько, сколько надо. Но говорили на языке таком чистом, таком бездонном и глубоко родном, что поначалу их трудно было понять. Раза три-четыре в году в Чердынь приезжали люди из столицы Пермского края и из других столиц, и Паша проводил бессонные ночи у костра с этими другими, очень умными и по-новому разговорчивыми студентами и аспирантами вузов далеких городов – лингвистами, историками, математиками, экологами, этнографами… Он заметил за собой, что хотя на их вопросы отвечать было занятно и даже лестно, но сам, по своей воле он почти ничего не говорил этим приезжим. Точно так и ему, когда он приходил в почти опустевшую, ставшую безымянной глухомань, люди из лесных бездорожных деревушек не говорили ничего лишнего. Они даже делали вид, что ничего лишнего и не знавали никогда. У них была тайна, догадывался Паша Асланян. И однажды, в «музейной» комнате, после разговоров образованных пришельцев – все про Чердынь и тайгу, про то, как они почти все поняли, все разложили по полочкам и спорили только по мелочам, – Паша почувствовал тайну в себе самом. Какое-то свое, единственно ему принадлежащее знание подало в нем тихий голос. Он сказал что-то простое, может, и не замеченное, не нужное никому. Единственное. Одинокое… Но жизнь обрела настоящий смысл. Случилось это перед самым рассветом. Так в голубой и ветхой башне над обрывом Павел Асланян согласился с собой, что стал поэтом…

Ничего, что стихотворение о башне написалось совсем коротенькое. Ничего. Важно было бы понять, пустой получился про башню стишок или полный? Где ж тут было понять сразу и одному? Разве после когда-нибудь…

Зуб диназавра

Асланян очнулся от своих то ли снов, то ли воспоминаний и увидел Вольфа, сидящего за столом и доедающего холодное жаркое из круковского глиняного горшочка. Старик ел маленькой пластмассовой ложечкой, припасенной, очевидно, в каком-то буфете, и поглядывал на молодого поэта с любопытством.

– Что это у вас, Паша, в руке? Ведь не фонарик… А иногда светит вдруг.

Паша сразу нажал кнопочку, выключая свой светлячок: ему почему-то показалось, что сейчас Вольф попросит его волшебное перышко, посмотрит – и не отдаст обратно, и все, поминай как звали… Но тут же, тут же его обожгло стыдом. Он и подушку вспомнил, как он ее пожалел, как забоялся, что Вольф ее прорвет стариковскими когтями… Паша не просто пожадничал, он еще забеспокоился, вдруг эта единственная в своем роде, мамой сшитая, личная его вещь – Вольфу не понравится и будет осмеяна… Или напротив, слишком понравится…

«Боже! – воскликнул про себя поэт. – Прости меня!» Он в извинение помигал Вольфу ручкой-фонариком, объяснил, что это авторучка с подсветкой, и даже встал, чтобы дать поиграть. Вольф поиграл.

– Я ее вам подарю! Хотите?

В награду за свою щедрость и широту души он скромно надеялся увидеть радость и благодарность. Но Вольф ответил холодно:

– Нет, не хочу.

Учитель выловил из горшка последний кусочек морковки, и последний кусочек мяса, и еще отыскал картошечку, доел и посоветовал:

– Никогда, молодой человек, и никому не дарите свой инструмент. У меня есть моя авторучка. Это, кстати, единственное, что у меня действительно мое. Нет, кое-чем я еще владею. В том числе я владею огромным количеством чужих, приблудившихся авторучек. Много чего можно припомнить из имущества: три старых трубки, полсотни галстуков, полторы дюжины рубах, которые я не покупал, сами сбежались. С десяток штанов на все случаи жизни, от ватных до фрачных, и даже бермуды, и еще шорты, английские, и испанские ремни… всякие там свитера, шляпы, теплые кальсоны, костюмы летний и зимний, верблюжий свитер, собачья куртка, тулуп и ватник, носки, сандалии, солдатские ботинки, болотные сапоги и валенки с калошами, надувная дырявая лодка, немецкий велосипед – трофейный, военный, с дыркой на руле для автомата… Кое-что разбрелось по планете, рассыпано тонким слоем от Лос-Анджелеса до Камчатки, разумеется, в длинную сторону, через Россию и океан, но все равно по кругу… Что-то я подарил, дал поносить, потерял, забыл… Что-то сперли, разумеется. Но моя авторучка у меня одна.

Вольф сидел, подперев седую голову кулаком, как мыслитель Родена, и строго смотрел на Пашу. Помолчав, он добавил:

– Все только что сказанное не означает, что вы не могли бы мне что-нибудь подарить на память. Например, подушку из гречки. Кстати, откуда она у вас? Кто мастер?

– Мама! – Паша почувствовал облегчение и даже благодарность. – Она еще смастерит. А эту я вам дарю, конечно.

– Ручка у вас, разумеется, занятная. – Вольф снова поиграл ею, повключал и повыключал. – Ночное перо… Как ночная ваза… Вещь сугубо интимная, предназначенная для крайней необходимости. И подарила, конечно, женщина… Давно?

– Давно-ооо, прошлой весной. В фольклорной экспедиции. Она была немка.

– Грета…

– Нет, Марта. – Паша улыбнулся, словно увидел ее сейчас. Она была очень хорошая и такая добрая…

– Марта… – повторил Вольф. – И вы, разумеется, лежали с нею в палатке, она вела в своем аккуратном немецком блокнотике дневник экспедиции, в полном мраке… Огонек ручки светился и полз по листу…

– Нет-нет. Не надо, пожалуйста. Действительно, я увидел ночью и в палатке, как Марта пишет. Но нас там было человек восемь. И только в последний день экспедиции я эту ручку просто у Марты выпросил… Вернее, выменял.

– И на что же?

– На зуб динозавра…

– Кого-кого?! – Вольф был восхищен.

Он блаженствовал, слушая подробные оправдания и пояснения Паши, что действительно, динозавры жили под Осой (которую взял штурмом Пугачев, только, само собой, динозавры ко времени штурма уже вымерли). Паша с экспедицией под Осу ездил, он и совершил там первую и главную, бесценную свою находку – череп динозавра. Не очень большого, голова у него была с ведро. Череп Асланян сдал, и только зуб один из полусотни спер с раскопа, пропилил в нем дырку тонким буравчиком и носил на груди… А через год обменял у доброй Марты на ночную авторучку.

Вольф все увидел. Он был и тут, и там, и сейчас, и тогда, под Осой, где из древних осадочных пород на высоком берегу Камы торчали ребра и черепа динозавров. Он и с живыми динозаврами как будто встретился лично, и представил весь путь зуба одного из них в пространстве и времени, как Гамлет представлял путь глиняной затычки в бочке с вином, глядя на череп бедного Йорика… И Марту в темной палатке Вольф отчетливо видел. Он просто все в Пашиной прошлой жизни запросто смог разглядеть в подробностях, обнять и унести, и не жалко было юному поэту, нисколько! Павел и сам – тоже навсегда, навсегда! – забирал к себе за пазуху всего Вольфа, на всю свою будущую жизнь… Паша понял вдруг, что они скоро расстанутся. Разлука, безвыходная как смерть, дохнула на него.

Они выпили чаю, и Вольф спросил:

– Скажи мне (они из-за динозавров перешли на «ты»), где можно сейчас найти Соню Розенблюм?

– А тебе зачем? – спросил Асланян.

– Не знаю, – ответил Вольф.

Другая жизнь

Паша пожал плечами и сказал, что если не у нее дома, то не знает где. А живет она на Сретенке, он бывал. Живет в квартире огромной. И народу самого разного у нее бывает тьма-тьмущая. А бывает, что никого. Адреса Сониного Паша не знал, но привести к дому мог.

Они собрались и меньше чем через час стояли в переулке близ Сретенки напротив арки, перегороженной глухими железными воротами. Решетчатая калитка была в воротах, снабженная кодовым замком. Квартирный номер Паша знал, но забыл, код же не знал никогда. И Вольф процитировал Соню:

– Пиц-дез. Ля-бемоль, си-диез.

Сказав, глубоко задумался.

Потоптались минут пятнадцать. Погода была почти что теплая, солнечная и, несмотря на хрустящий под ногами снег, с легким и горьким туманцем поздней осени, когда не только на деревенских огородах, но и в городских скверах пахнет остатками подмерзшей травы и листьев, а также костерками, на которых и то, и другое, ленясь вывозить, сжигают. В Питере запах разносится по пустынным переулкам, проходным дворам и торжественным ландшафтам, горечью тянет из любой подворотни, даже там, где никакой листвы и травы полвека не видали. В Москве запах другой, но тоже дымный… Наступившая в октябре зима проявила этот горький привкус только что миновавшей осени, на морозце он добавил крепости и обертонов, как виски со льдом.

На Чистых прудах, в цветочном ларьке у метро, Вольф приобрел за полтинник глиняный горшочек с маленьким кактусом. Для Сони.

Руки без перчаток у старика не мерзли, зато уши прихватывало. Он вспомнил, что потерял шапку. Да и перчатки. Стоять у ворот было подозрительно и неловко, но Вольф, как заметил Паша, не собирался сдаваться. Старик был полон спокойной и мужественной решимости пройти путь к даме сердца до конца. И подарить кактус.

– Который час? – спросил Вольф.

– Обеденный, – ответил Паша.

– Отлично. Именно в этот час во все времена просыпались загулявшие накануне юные леди. Ждем еще пятнадцать минут.

Как в детстве, когда чего-то ждал, Паша умножил, сколько это будет пятнадцать по шестьдесят, и начал считать до девятисот. Досчитал и сообщил:

– Пятнадцать минут прошло.

– Считаешь в уме? А я давно перестал. И так знаю: четверти часа не прошло.

Они постояли еще. И увидели, как старая грузная дама в шляпке-таблетке с вуалью, со здоровой клетчатой авоськой на колесиках, двинулась к чугунной калитке и открыла ее. Вольф с Асланяном не мешкая протиснулись вслед за телегой.

– К кому? – строго спросила дама.

– К Соне Розенблюм, – отважно отрапортовал Паша. – Мы ее друзья.

– Так и знала, к моей внучке. – Дама остановилась и осмотрела старика и юнца повнимательней. Лицо ее не смягчилось. Но, поразмыслив секунду, – Пошли! – сказала она, одновременно отдавая управление телегой Асланяну.

На самом-то деле ей повезло с посетителями. В подъезде не работал лифт, а подниматься пешком на пятый этаж ей и без сумки на колесах было не просто. Пролеты высоченные, лестничные площадки огромные, дверей мало, всех этажей восемь. Архитектор школы Шехтеля, а может, и сам…

– Это один из наиболее почтенных доходных домов в Москве и охраняется государством, – сообщила дама, устроив перекур на третьей площадке. – Потому и лифт не работает. Они его не чинят и не меняют, а реставрируют. Там в лифте бархатный диванчик был. Истлел. Вот они теперь и подбирают бархат необходимого цвета и качества. Уже полгода. Ладно бы просто жулики были, а то еще и бездельники, и неумехи. Поручили бы мне найти бархат, отдала бы палантин прабабушки… Давно бы лифт бегал…

На пятом этаже она отомкнула старинную добротную дверь с медной табличкой «Д-ръ Розенблюмъ», прошла первой и побрела в ботах, в пальто и в шляпе с вуалью в глубь коридора. Почти исчезнув в сумрачной дали, она произнесла голосом Анны Ахматовой, читающей «Есть три эпохи у воспоминаний»:

– Молодой человек, телегу можете оставить у двери… хотя вообще-то ей место на кухне.

Гостям показалось, что больше они эту даму никогда не увидят: она скрылась за массивной дверью то ли ванной, то ли туалета, то ли одной из спален. Гости сняли верхнее платье, потоптались. Паша подумывал снять и ботинки, но, поглядев на Вольфа, воздержался. Вольф, проведя ладонью по лохматым бровям, тронулся в путь. Почти сразу же он заглянул в дверь налево, долго торчал в ней, затем протиснулся в щель, помахав на прощание своему спутнику рукой, так и не оглянувшись. Паша еще потоптался и бездумно вошел в правую дверь.

Он попал в комнату, в каких прежде не бывал. Взору поэта предстала обыкновенная и настоящая столовая вековой примерно давности. Ровесница дома. Обстановка была самая необходимая и естественная, мебель крупная, породистая и, возможно, дубовая. Резной, длинный и плоский буфет стоял вдоль стены, вокруг овального стола полдюжины стульев, отделанных старой, слегка потрескавшейся кожей, а вдоль стен той же породы – полукресла. Стол, голый, то есть без скатерти, очевидно, раздвижной, обладал прекрасными пропорциями, и ноги у него были как у коня элитной английской конюшни. За стеклянными дверками резного буфета матово светились фарфор и серебро. На стене напротив висела картина вроде тех, что Паша видел в Пермской художественной галерее на третьем этаже – пейзаж местности пасмурной и романтичной, с размытыми кронами деревьев, светлой рекой и селеньями по берегам… а надо всем небо дивной глубины. Тяжкие двойные портьеры оливкового цвета на двух окнах были задернуты почти наглухо, Паша включил свет, нажав на клавишу обыкновенного пластмассового выключателя, под потолком зажглась люстра, каких он и представить не мог. Это был не хрусталь какой-нибудь. Это была как бы почти плоская полупрозрачная раковина… или гигантский черепаший панцирь… Нет, раковина. Лампы внутри заполнили ее теплым светом, придавшим комнате какой-то новый, благородный колорит, объединивший весь интерьер – с картиной на стене, дубовой мебелью и шелковыми портьерами. Было еще покойное и глубокое, целиком кожаное кресло, Паша сел в него, скрипнув кожей, и провалился неожиданно глубоко. Как шар в лузу упал, мягко и неизвестно куда. Он погрузился в тишину, настоянную на запахах и голосах утраченного мира.

После он не мог вспомнить, что именно пришло ему в голову, о чем он думал или хотя бы мечтал тот час в столовой. О черепашьем супе? О каких-нибудь королевских креветках, омарах или спарже?.. Да нет… Не было вообще-то ничего отдельно и специально литературно-гастрономического в этой столовой. Просто гармония. Просто другая жизнь. Жизнь была чиста, тщательно отобрана, но в ней жила бездна связанных подробностей, которые, похоже, продолжали жить ту самую, другую жизнь. Позапозапрошлую. Серебряновековую.

И он понял глубоко и по-новому всех красавцев и красавиц, писавших стихи… стихи, которые и сейчас, через сотню лет, живы и кружат голову. Все эти мальчики и девочки вышли, как говорилось, из хороших семей, и все обедали в такой вот столовой. И даже те, кто не вышел, все-таки вошел в эту столовую, проникся величавым и породистым ее существованием, понимал, чувствовал ее как норму. Блок, Цветаева, Ахматова, Гумилев, Бальмонт, Северянин, Григорьев, Фет, Полонский, Ходасевич, Гиппиус, Брюсов, Волошин… но и Маяковский, и Мандельштам, и Заболоцкий, и Хлебников… И даже Есенин с его деревенскими кудрями цвета спелой пшеницы. И Василий Васильевич Каменский – знал! И ценил. Он, потомственный купец, взорвал церковь с полутораметровыми стенами в родном селе Троица, под Пермью. Церковь взорвал, чтоб прекрасный вид на реку Сылву не застила. Эстет… Вид действительно открылся прекрасный, Паша это проверил, посетив музей футуриста с воротами, расписанными отдыхающими на природе друзьями хозяина-футуриста художниками-будетлянами. Дом после печальной, одинокой смерти хозяина был сначала, как и хозяин, заброшен, а значит, и разграблен, и полуразрушен, потом бедненько, но с тщанием отреставрирован сотрудниками краеведческого музея. В похожем на этажерку и на старинный пароход доме Паше не понравилось. Несчастно здесь было и диковато. На кривых, оклеенных старыми обоями стенах, в косеньких же рамочках под засиженными мухами стеклами висели карандашные рисунки Маяковского, натюрморты Давида Бурлюка, фотографии аэропланов вековой давности. На них летал хозяин дома, взрыватель церквей пермский купец-будетлянин Вася Каменский. На лавке стояла гармошка хозяина с ситцевыми пестрыми мехами, под лавкой – его же смазные сапоги. Его ли?..

В доме на Сретенке, в столовой доктора Розенблюма, вспомнил Паша музей футуриста… и поспорил с Каменским: «Нет, шалишь, в доме вашем все бутафория… Не придуряйтесь, Василий Васильевич, вы отсюда, из такой вот дубовой столовой – и не в смазных сапогах вошли в русскую литературу! Все вы отсюда… А наше время сломалось. Вот я – откуда?» Паша представил себя лектором общества «Знание», доживающим свой век в провинции, и как бы произнес своим доверчивым слушателям: «Дорогие мои! Я уверяю вас, что и Давид Давидович Бурлюк, и Владимир Владимирович Маяковский, и Василий Васильевич Каменский – все они, как и все прозаики-классики, пришли к народу из толстого, как чернозем на Кубани, сформированного столетиями плодороднейшего культурного слоя России. Из прекрасной архитектуры, добротных домов и ухоженных ландшафтов, из больших квартир со всеми удобствами, из дубовых столовых… Мне довелось посидеть в такой столовой однажды, в кожаном и глубоком кресле. Было это полвека назад, в Москве, на Сретенке, а гостили мы там с Санкт-Петербургским поэтом Вольфом… Берусь утверждать, что отобранные с неизвестной целью современниками и потомками настоящие писатели – все поголовно! – принадлежали прекрасной алебастровой люстре, резным столам и буфетам, дубовым библиотекам, каминам, кожаным креслам, фарфору и серебру, книжным корешкам на застекленных полках, скрипу кожи и запаху – чудесному. Корицей, ванилью и горькой полынью пахло их творчество…» Полынь Паша приплел не просто так, ведь и его мать серебристые пучки горькой этой травы по всем углам дома на улице Патриса Лумумбы в Чердыни рассовывала. От моли и короеда.

Культура… У микробиологов, у вирусологов это слово недаром очень в ходу. Организованное и устойчивое сообщество вирусов и микробов. Это ведь то, чем можно и одним только миллиграммом – до смерти заразиться… С Павлом Асланяном оно и случилось. Он навсегда заразился воздухом Серебряного века именно в столовой доктора Розенблюма в 2002 году, на Сретенке…

В конце концов Паша отдохнул, насладился и соскучился, не заметив пока что никаких в себе новых бацилл. Соскучился в том числе и по Вольфу, который куда же это запропал?.. Не заблудился ли, не задремал ли где?

Паша, не слишком обеспокоенный и вполне довольный собой, вышел в коридор. Он заметил, что телега, которую ему было поручено отправить на кухню, уже испарилась. А из глубин квартиры пахло котлетами, скворчащими на сковороде. Вот на этот запах и на эти звуки, тоже совершенно и натурально культурные, он и потянулся.

На просторной кухне правила та же дама, царственная Сонина бабка, что впустила Павлушу с Вольфом. Она сильно помолодела, из ее подкрашенного помадой рта торчала погасшая сигарета, нисколько не мешавшая ей толочь в большой зеленой кастрюле деревянной толкушкой вареную картошку. Когда картошку дотолкла, дама щедро залила ее горячим молоком и заправила здоровым куском масла из масленки. После чего выдала Паше специальную, большую, с длинной ручкой мельхиоровую ложку и сказала:

– Мешай. Да не урони кастрюлю! А я отдохну.

Она уселась за круглый, покрытый веселенькой клетчатой полотняной скатеркой стол, на котором стояло блюдо под сияющей мельхиоровой крышкой. В нем-то, по-видимому, и отдыхали котлеты. На столе стояли также стеклянная салатница с ярким и свежим салатом, стопка больших плоских тарелок и мельхиоровые вилки и ножи. «Ага…» – подумал Паша и принялся усердно мешать пюре. В животе у него заурчало. Дама по новой закурила сигарету и затянулась. В голове у Павла, как горячая картошка, толклись кой-какие вопросы, но он на всякий случай продолжал почтительно помалкивать.

– Где ваш старшенький? – спросила дама, выпустив дым из ноздрей.

– Не знаю, заблудился где-то, – скромно сообщил Павел. – Поискать?

Он хотел стать своим человеком. Или хотя бы понравиться.

Он понравился. Дама не то чтобы улыбнулась, но потеплела.

«Ишь ты, – подумал Паша, – а ведь она из красавиц. Сонька не в нее…»

Тем временем бабуля докурила папиросу, потушила ее в фарфоровой пепельнице в виде двух спящих борзых и тяжело поднялась.

– Что ж их всех искать-то. Сейчас званые и незваные сами прибегут.

Входом в кухню служили не двери, а величественная арка, на белоснежном ребре которой на кронштейне висела бронзовая корабельная рында. Старуха властно и продолжительно позвонила. Не сразу, но в самом деле раздались шаркающие шаги, и в комнату вошел совсем не Вольф. А какая-то странная помесь рокера с инфузорией туфелькой. Весь в черной коже и заклепках, рукава «косухи» закатаны, руки в тосоле, лица не видно под козырьком «банданы» и за черными очками. На ногах большие шлепанцы

– Это все? Больше никого не ждем? – спросила старуха, едва глянув на рокера.

– Еще кто-то шуршит там, может, выползет, – ответил рокер. Паша по голосу догадался, что ребенок. Может, даже девочка.

– Помойся и переоденься к обеду. Мы подождем.

Рокер заныл было, но все же убрел.

– Внучка? – спросил Паша и промахнулся.

– Правнук.

Старуха плюхнула на ближайшую к Павлу тарелку гору пюре и примостила две румяных котлеты.

– Садись сюда. И можешь начинать. Как зовут?

– Павел. Асланян.

– Называй меня Магдой. Имя-отчество у меня такие, что я и сама с ними не справляюсь. – И тут же она попыталась справиться, по складам: – Маг-да-ле-на Ры-шар-дов-на. Моего папу звали пан Рышард, он был поляк из Литвы. И этого моего правнука зовут тоже Рышард. Рыська. Очень воспитанный пан из него получится. Не то что эта ваша Соня Розенблюм. Ты что не ешь?

– Вас слушаю.

– Ты это брось, Павел Асланян, твоей усидчивости не хватит. Я неделю молчу, потом сутки болтаю… Это и называется одинокая старость.

Магда задумалась, а Паша приступил к котлетам. Упоительное занятие – лопать домашние котлеты с горячим пюре, слегка припорошенным меленько нарезанным свежим укропом.

Какая, однако, тишина царила… Павел точно знал, что пан Рыська должен был неподалеку принимать душ в ванной, что где-то в квартире свил гнездо Вольф, что, возможно, Соня, и возможно не только Соня, обитали – сейчас и здесь – в этом необъятном и непознанном пространстве… Но ни голосов, ни машин с улицы. Тишина в центре Москвы… Тишина… Так было задумано, так и построено. Вот и весь доход доходного дома – тишина… В Чердыни шумнее. Одни петухи, собаки и комары с ума сведут… Павел начал было отплывать в Чердынь, и встал уже перед глазами утренний осенний туман, улица Патриса Лумумбы за забором, сарай с дровами выдвинулся из сумрака, бурый соседский Путик залаял… будто почувствовав постороннего…

Как вдруг раздался грохот. И не в Чердыни.

Магда беспомощно захлопала старыми, красивыми, печальными глазами, а Павел вскочил и понесся спасать Вольфа. Он чуть не умер от страха за своего старика.

Грохот продолжался, похоже было, что палят из пулемета. Паша рванул дверь, за которой гремел бой… Он увидел: посреди большой комнаты на возвышении стоял остов автомобиля и оглушительно тарахтел, стреляя выхлопной трубой. Колеса бешено вращались в воздухе.

В автомобиле, точнее, внутри каких-то гнутых металлических трубок, сидел голый мальчик и жал на все железки. Рядом, заткнув пальцами уши, столбом стоял Вольф.

Все были живы. Павел обнял Вольфа и поволок на кухню.

Через три секунды грохот прекратился, Рыська, мелькнув голой попкой, обогнал гостей и скрылся в ванной. Через пять минут в кухню вернулся чистенький, в белой футболке и джинсах белокурый пан Рышард двенадцати лет от роду. Не из акселератов. Мелкий.

Магда курила и вела перекрестный допрос трех доставшихся ей в этот обеденный час мужчин.

Первым был строго допрошен Рыська. Откуда взялся танк и почему стрелял? Рыська ответил вежливо, просто и толково, хотя и без подробностей.

– Магдочка, ты же все почти знаешь. Я хожу на картодром, у меня соревнования на носу. А мой карт не тянул, потому что был с глушителем. Вот вчера с механиком мы его сюда привезли и глушитель оторвали.

– А я где была?

– Ты была на Владимире Спивакове…

– Ну ладно. А почему сегодня, когда ты пошел мыться в душ, началась стрельба?

– Никакая не стрельба. Просто вспомнил вдруг, что карт стоит без глушителя, и решил попробовать, как он теперь…

– Понятно. Чтоб сегодня же твой механик эту керосинку уволок. На нас соседи снова в суд подадут. Мало виолончели в пять утра, еще и пулемет в обед… А вы, молодой человек, – обратилась Магда к Паше, представьте всех своих, пожалуйста, поподробнее. Начните с себя. Откуда прибыли, где проживаете, чем занимаетесь. Мне любопытно!

Павлуша отрапортовал, назвавшись студентом МГУ и поэтом. Сошло благополучно. Про «всех своих», то есть про Вольфа, он сказал: поэт и прозаик из Санкт-Петербурга, учитель Бродского, Битова, Довлатова.

– И чему же вы их учили? – немедленно спросила у Вольфа Магда, но тут же вопрос свой отменила: – Это не важно. Скажите лучше, где в квартире были, что видели, не завалялся ли там кто еще. А заодно: не знаете ли средства от бессонницы, но чтоб без таблеток. От таблеток я дурею.

– По вам так не скажешь, – втиснулся Пашенька Асланян, уговаривая третью котлету. – Вы очень умная и сверх того разумная женщина.

Магда ухом не повела. Она внимательно разглядывала старика, который ел без вдохновения и все о чем-то думал.

– Может, водочки налить? – вдруг сообразила она.

Вольф не ответил ни да, ни нет, а водка в графинчике и маринованные опята уже стояли на столе. Это Рыська мигом влез в холодильник. Он действительно выглядел сейчас очень воспитанным паном и котлету резал ножом в правой руке, придерживая вилкой в левой руке.

Магда, не вставая со стула, протянула руку и достала из посудомойной машины две чистеньких стопки синего стекла. Одна досталась Паше.

– А вы, Магда Ры..?

– Да бросьте вы, Павел, просто Магда.

– Магда, а вы с нами, рюмочку?

– Я водку не пью, – Магда ответила Асланяну вполне благосклонно. Пашин аппетит, здоровый румянец и яркие армяно-башкирские глазки вправду ей нравились. Кроме того, Паша, на свое счастье, производил впечатление порядочного человека.

Вольф выпил.

– Итак, – продолжила Магда допрос Вольфа, – стало быть, вы из Ленинграда…

– Да, Магда, Вольф из Питера.

Это опять Паша пришел на помощь, старик по-прежнему пребывал в улете. А ведь совершенно не был пьян. Напротив, был трезв. Но где-то не здесь он был. И Магду он как увидел, так и проглотил всю сразу, она ему показалась давно, с детства знакомой. Потому и не заинтересовала. Он не поверхностно, глубоко был чем-то занят, новым чем-то, и отвечал на вопрос машинально и односложно, что никого не встретил в квартире.

Павел решил поддержать беседу, рассказал, что у Вольфа вышла книжка стихов, «Розовощекий павлин» называется, в Чеховской библиотеке на Пушкинской площади прошла презентация… С большой помпой. Человек сорок пришло. Или даже семьдесят. И все, кроме Битова, поэты.

– Лучше бы критики пришли. Что поэты, зачем они в ваш прагматичный век… – ответила Магда Паше, но смотрела она на Вольфа все с большей симпатией и даже с состраданием. – Ну а Соня Розенблюм откуда на него свалилась? – строго спросила Магда Асланяна.

– Так на презентации же! – с готовностью отозвался Павел. – Ее привела выступить Наталья Гутман. Соня там на своей виолончели Брамса играла.

– Ааа, так это там она опозорилась… – протянул рассеянно Рыська. За что немедленно получил по затылку от Магды. Рыська вскочил, как ужаленный, но скандалить не стал. Напротив, сказал «Спасибо!» и вышел вон.

– Не обращайте внимания, – спокойно сказала Магда, проводив глазами гордого правнука. – Он знает, что будет еще компот из абрикосов. Вернется. – Она снова с глубокой нежностью повернулась к Вольфу: – И когда же вы собираетесь нас покинуть?

Магда произнесла это как-то со значением.

Вольф поднял голову от пюре.

– Не знаю. Может, через пару лет. А может, и еще потяну. Может, конечно, и завтра или даже сегодня.

Магда опешила.

– Я не в том смысле… Я в том смысле, что могу вас пустить пожить.

Тут уж Паша опешил от неожиданности. И, конечно, он был абсолютно против.

– У него есть где жить! Он живет у меня, в обще-житии.

– Заткнись, Паша. Где мои сигареты… – Магда беспомощно шарила взглядом по столу, а руками по карманам кофты. Вернулся Рыська, поглядел на Магду, мигом нашел и сигареты, и зажигалку, дал прабабке прикурить. И Магда продолжила: – Вольф, извините, я не знаю, как ваше имя-отчество, и к лучшему, у меня в голове что-то одно держаться должно… В этом доме вечно полно всяких проходимцев. Иногда в лучшем, иногда в худшем смысле слова. Часто в буквальном… Но вас я приглашаю остаться здесь и пожить. Только и всего.

Магда величаво посмотрела на Павла. Павел приуныл. Сейчас учитель его бросит. А Вольф с глубоким изумлением поглядел и на старую Магду, и на юного поэта. Он был тронут. Он и припомнить не мог, когда за него сражались вообще, а как за гостя в особенности. Отставив тарелку и взяв Магду за левую, свободную от сигареты руку, подумал, да и поцеловал эту веснушчатую лапку, с чувством, но и церемонно. Повисла тишина. Рыська и Паша смотрели на стариков бессмысленными детскими глазами, тем самым общим для всех детей взглядом, когда происходящее, неназванное, неоцененное, просто втекает в душу как по желобу, становясь собственно опытом…

– Магда, я не смогу у вас пожить. – Вольф продолжал держать ее руку в своей, да еще и сверху прикрыл второй когтистой лапой. – Сегодня я уезжаю. Меня ждут.

Тут уже Павел, хоть и задумался над неожиданно скорым отъездом учителя, налил в синие стаканчики водку, и они с Вольфом выпили за Магду.

Так закончился запомнившийся всем четверым обед, который, правда, тут же начал переходить в файф-о-клок, времени было уже как раз файф с половиной. За окошком стало сине. Из-за этого необыкновенно синего цвета Паша припомнил, что у Магды еще запланирован золотой абрикосовый компот, который будет радостно оттенять густеющую синеву за окном.

Рыська убирал посуду в итальянский посудомойный шкаф, каких еще не было в России, только в лучших домах Москвы. Паша, оглядевшись, обнаружил не виданный в Чердыни пластмассовый электрический чайник и набрал в него воды, а старики продолжали беседовать.

– Вы женаты?

– Пару раз разведен. Но можно и так сказать, что женат. А можно и не говорить. Есть женщина. Молодая… красивая. Как правило, мы в ссоре… У нее странный характер. Да и я не подарок.

– Да уж. – Магда по-прежнему смотрела на Вольфа с бесхитростной нежностью, как на Рыську в лучшие их минуты. – Конечно, у нее характер. И у вас… Но вы такой… такой интересный, такой чудный мужчина… И поэт. Она должна это понимать. На мой взгляд, ей нет оправдания. – И добавила, глядя на крышку сахарницы: – Но она вас все-таки ждет…

Вольф чувствовал некоторую нелогичность, несогласованность Магдовых речей. Но его это нисколько не раздражало. Магдалена Рышардовна, женщина старая, неразумная и одинокая, нравилась ему, нравилась вся, какая есть. А женщинам, которые ему нравились, он был верен практически всем и всегда.

Но задумчив Вольф был не по поводу Магды.

Нотный стан

Вольф чувствовал себя гостем Сони Розенблюм. С первой минуты. Потому что, при всей своей несомненной верности множеству женщин (в том числе той, что ждала или не ждала его в Питере), сегодня, как и вчера, именно Соней оставался Вольф занят ежесекундно и, мало того, мучительно ревновал ее к миллионам молодых, тупых, грубых и недостойных мужчин. Впрочем, он и себя не считал достойным.

Дверь, в которую он заглянул сразу, как попал в квартиру, вела в спальню. Здесь стояла высокая пышная и широкая кровать, еще и под балдахином, еще и с занавесями, то есть она могла превращаться в альков, в котором при желании можно было автономно и уединенно – или не уединенно, но тайно – проживать. Да и вся комната не была, разумеется, предназначена для посторонних. Вольф и не вошел бы в нее без приглашения. Но первое, что он увидел, когда заглянул, – своего «Розовощекого павлина». В трех шагах от порога, который Вольф не сразу решился переступить, между кроватью и дверью лежала брошенная на пол перина в шелковом пододеяльнике, на ней смятый плед и подушка, на подушке обложкой вверх как раз и покоился его «Павлин». Автору непременно захотелось посмотреть, на какой странице открыта книжица. И он вошел, помахав через плечо Асланяну, чтоб не лез за ним. Павлуша, видимо, понял, Вольф оказался один в комнате…

Практически сразу он забыл о своей книжке, о маленьком, небогато оперенном своем павлине, потому что угадал: это никакая не супружеская спальня. Здесь проживает Соня Розенблюм, дочь своих неведомо куда отваливших родителей. Она была, разумеется, как Вольф и догадывался, практически сирота… Вот стул, на котором она иногда сидит, обнимая коленями виолончель, вот хлипкий пюпитр свалился под тяжестью нескольких папок, да так и валяется на ковре вместе с рассыпавшимися, разлетевшимися нотами. «Давненько, пожалуй, лежит», – подумал Вольф про пюпитр. Он прошел к окну, заглянул за портьеру, окно было балконное с неплотно закрытой дверью. Вот откуда дует… Сегодняшний зимний, быстро меркнущий и все холодающий день объявился на миг: колодец двора, по которому они с Пашей прошли за телегой на колесиках… На балконе, видимо с ранней осени, стоял столик и два стула, пепельница, бутылка из-под вина, засохшие розы в вазе. И немедленно эта ветхая декорация наполнилась для Вольфа жизнью, он увидел погожее утро (август? сентябрь?), внезапный завтрак на двоих, на балконе хозяйка в шелковом халате… Кто же гость? Заныло сердце. Он затворил дверь и плотно задернул шторы.

Над изголовьем двуспального ложа светились два матовых бра, так что в сумерках спальни альков сиял изнутри, как шатер шамаханской царицы, в котором поселилось еще и перо жар-птицы. Вольф уселся на стул и некоторое время пожил в комнате, испытывая блаженство и страдание. Он не пытался разобраться ни в том, ни в другом. Он просто проживал заново и уже целиком, как хорошую драму в хорошей постановке, все это свое путешествие из Петербурга в Москву, выход в свет «Павлина», встречи с людьми, которых не видел по двадцать, тридцать лет. Он рассматривал побледневшие физиономии старых друзей, в трещинах, как состарившаяся живопись, как будто прошло не тридцать лет, а триста… но боже, какими родными были эти развалины. Вдруг вспыхивали молодые лица женщин, совершенно свежие и живые. Какое-то манящее и опасное чувство к ним… Мебель в этой комнате и даже запах был Вольфу знаком едва ли не с детства, но за долгую жизнь стерся. В его нынешних берлогах еще стоят осколки давнишней жизни, но пахнут они разве что разорением. Здесь все жило, хотя запах увядания тоже был ощутим… Уже столько кругов жизни прошло, столько домов, влюбленностей, ревностей, разлук. И вот, на тебе. Как песня птички в январе. Вольф как будто заслушался… Покосился на кровать с балдахином, мелькнуло – это уж чересчур по-шамахански… Не для Сони. Отвернулся, закинул ногу на ногу. Достал из внутреннего кармана длиннополого пиджака свое тяжкое, как раз по руке, вечное перо. Поискал глазами бумагу, увидел под ногами долетевшие от свалившегося пюпитра листы, уложил их на колено. И прямо на чистом нотном стане привычным движением чиркнул сверху звездочку. Вольф представил ненастное вечернее небо, разрыв облаков, в нем звезда. Под нею легко, почти без помарок, из черного вечного пера вылилось стихотворение.

В две тысячи втором году

Зима вломилась столь мгновенно,

Что осени ею замена

Шла в неестественном ряду.

Вот плюс пятнадцать и уже

Назавтра минус десять ровно,

А ведь хотелось так подробно

Все рассмотреть больной душе.

Увидеть, как урчит вода,

Тут же в сосулю превращаясь,

И как потом висит, качаясь,

Чтоб рухнуть в нети навсегда[15].

Написав, Вольф не стал перечитывать. Он положил сверху нижний лист и задумался. Он думал, вернее, представлял не следующие строки, которые сейчас напишет, а молодого парня, который спал, не допущенный в альков, вот здесь, на брошенной на пол перине, разбросав длинные ноги. Вон и подушка измята… Вольф оглядывал, минуя балдахин, комнату Сони, оглядывал, не пытаясь увидеть, разгадать, что тут было, кто был и чем завершилось свидание… Даже напротив, он видел на фоне случайных и трогательных, лично Сониных, загадочных и абсолютно понятных предметов совсем другое кино… То есть этот именно фильм он действительно когда-то видел: фильм был, кажется, французский или американский, но по хорошей французской новелле, которую Вольф тоже вроде бы читал, а потом и кино смотрел. Там было про 1968 год (а самому Вольфу было, значит, лет тридцать пять, и он глухо жил в родном Ленинграде, писал детские книжки, которые и кормили семью), про то, как во Франции, в Париже, бунтовали студенты и даже школьники. Они бунтовали за свободу, за братство, за марихуану, за секс и против родителей. И против богатства, против буржуазной морали. Вообще – против! С головою и общим руководством у них было херово, но бунт был искренний и горячий, он перерастал в революцию, распространяясь волнами от Парижа по всей Европе. Многие из бунтарей оказались в тюрьмах или в больницах, кто-то попал в мясорубку затяжных репрессий и стал придурком или калекой… Но это потом. Сначала – бунт. Баррикады, мордобой, марши, бессонницы, коктейль Молотова, вдребезги стекла витрин дорогих магазинов, вой полицейских сирен… И вот на этом-то фоне и происходило в том кино, которое Вольф помнил, но забыл, – любовь, праздность, праздник, встреча и разлука двоих таких же молодых, как и те, что бунтуют за окном. Но и еще что-то пришло на ум Вольфу – про себя, про молодого поэта, который теперь был ему как сын, про давние, давние и абсолютно живые дела… Вольф склонился над нотной бумагой и, как по нотам, спел это кино, именно как песенку спел:

Они валяли дурака,

последствий вовсе не боялись

и от валяния смеялись,

во всяком случае – пока.

Они валялись на тахте,

снимая трусики и платья,

друг друга придушив в объятья,

смеялись сраму и балде…

И вдруг на выставку пошли,

разглядывали там картины,

но водка, булка и сардины

их как облупленных нашли.

Они валялись на полу,

пока любви им было вволю,

и, подчиняясь алкоголю,

гнездо устроили в углу.

Пока хватало им еды,

они резвились, как котята,

и страстью пламенно объяты

скользили в шаге от беды[16].

Вольф поставил многоточие, потом перечеркнул с брызгами и шлепнул точку. Потом и точку перечеркнул. И снова задумался. Теперь он думал исключительно о Соне Розенблюм. Какая-то музыка гудела в его старых ушах, в глубоких складках, в мохнатых зарослях… что-то такое знакомое… Играла Соня. Но и Вольф-папа это тоже играл! Папа был виолончелист, вот ведь что! Неоспоримый, странным образом позабытый факт… Когда Вольфа спрашивали, кто был отец, он отвечал – музыкант. Но обожал папа именно свою виолончель, свою еловую даму, любил ее больше, чем даже маму трехлетнего пухлощекого Вольфа-младшего… Эта вечная элегия Массне… Соня Розенблюм… почему виолончель?.. Ах да, она ученица Натальи Гутман. Воспоминание поплыло, как облако… «Я же видел Гутман девочкой, – думал Вольф, и как будто окуляр навел на метку «пятьдесят лет тому». – Она училась в Москве, у отцовского друга… Румяная. Крепенькая. Очень серьезная. Очень хорошая… до красоты хорошая. Какая есть, так и играет. Никакой отдельной техники, напрямую ломит всю музыку… всю, как есть… И сейчас, немолодая и располневшая, все так же сильно и окончательно играет…» – Вольф вернулся в настоящее время, к Соне Розенблюм. – Вот у кого учится моя красавица, моя розовая ветка, зеленоглазая… И зачем ей, тощенькой, эта еловая бандура, таскаться с нею… Даже папа все грозился пустить виолончель на растопку…». Старик остановил бормотание в собственной голове, потому что память налетела на серую, холодную стену: блокада. Он отпрянул. Туда нельзя. Он вдруг похолодел до онемения пальцев в левой руке, но потихоньку отогрелся. Совсем отогревшись, улыбнулся диковато, глянул на ноты, написанные Соней карандашом, кое-как. Но в графике этой, в самой карандашной мягкости и недосказанности была красота. Он стал просматривать ноты, и музыка загудела, странная… Перевернул лист на другую сторону и написал:

Сойди с крыльца, сойди с тропы, сойди на нет,

Сойди с ума… Сойди за идиота.

Пусть будет утром влажно на душе.

И напиши – и вышвырни – сонет,

Листочек знаков – только и всего-то —

Твоей судьбы случайное клише.

Прикинь размер,

размер стиха, размер греха,

Всему на свете есть размер и срок.

И растяни тальяночки меха.

Вот смысл жизни,

Смысл и урок[17].

Он только успел дописать, как раздался бой корабельных склянок. Моряк отстоял вахту, его звали в кают-компанию, откуда пахло котлетами и горячим пюре.

Утро вечера му…

С утра Чанов был озабочен предстоящим путешествием. Был занят до последней клеточки своего все ж таки молодого, напряженного, мускулистого, послушного воле разума организма. Он чувствовал себя ХОРОШО, вот так, большими буквами это слово было написано на невнятном белесом полотне дня. За утренним чаем он легко определил очередность забот, среди которых были дела паспортные – заменить старый иностранный на новый, а также заскочить к Марко Поло, взять у тети Маруси справку о доходах для получения визы. Зайти к дантисту. Можно заглянуть в магазины, подумать об экипировке. Купить типа саквояж. В конце дня, возможно, заскочить в Крук. И там наверняка застать всю компанию. Обязательно. В глубине сознания в нем тлела горячая точка – прощальный взгляд Сони Розенблюм, когда она вдруг отпала от стола, за которым все сидели, и каким-то неуловимым образом очутилась за соседним, в компании с Давидом Дадашидзе. Она глянула напоследок прямо в глаза Чанову, но даже когда Соня перелетела в новую стаю, они продолжали какое-то время сидеть рядом друг с другом, спиной друг к другу, почти касаясь, и оба это чувствовали, и оба чувствовали, что чувствуют оба… Ну и ну… Когда он отвлекся? Или она? Или оба?..

Но утром Чанов о Соне не думал, нет. И не подозревал даже, что уже к вечеру, когда зайцем поскачет на свое насиженное место, в Крук, он почувствует, как Сонин давешний прощальный взгляд не тлеет, а разгорается, искры летят. И жжет под ложечкой. Но это под вечер, а с утра он словно знать не знал – что за Соня такая!.. – и не поверил бы, ей-богу, что накануне так маялся, так обмирал при одном только имени Соня… Утреннего Чанова ничто не сбивало с толку. Он и на всевозможных барышень сегодня поглядывал, как абсолютно свободный мужчина, с интересом и с удовольствием. И при этом думал свою свободную от девушек мысль: «Как там, в Швейцарии, зимой?..» Он носился по городу, по унылейшим конторам, и все ему удавалось. Легко! И в жэке, и в паспортном столе, и вообще повсюду работали милые девушки, и Чанов, как бывало в юности, смотрел на них ласково, с наглой и искренней симпатией, никого ни к чему не обязывающей. Девушки шли навстречу, ему выдавали справки не завтра, а сегодня, прямо сейчас, и подробно советовали, что и как делать дальше, чтобы ускорить… Он даже цветы и шоколадки не дарил, он сам был цветок и шоколадка, сам – приз, сам принц из сказки. ХОРОШО! Все шло хорошо. И даже зубной врач, премилая барышня, без всякой очереди, как будто ждала именно его, поставила Чанову серебряную пломбу практически без боли. Турбина у него во рту пела о горном воздухе массива Юра, и свежий ветерок холодил гортань, внимательные глазки барышни над голубой антисептической маской вызывали встречные покой и доверие, волновало, но только слегка, прикосновение ее колена к бедру.

Он был свободен. Кажется, он был свободен от всех барышень мира, и от этого наваждения на мосту, от невыносимого розового цветка – вчистую свободен… После стоматолога нельзя было есть полтора часа. Между тем похолодало, да и все срочные дела вдруг закончились… Есть как раз и захотелось… Еще только едва-едва начал, нет, не смеркаться, но как-то задумываться о сумерках такой успешный, такой не изрядный, но порядочный день… то есть именно рядовой денек… Чанов-то был рядовой младший лейтенант запаса, он ездил, бывало что, на сборы… Он вспомнил об этом, о маршировках на плацу, по четыре и по восемь в ряд, о том, как он, самый младший лейтенант, умудрялся руководить, командовать… Пррравое плечо – вперред! Крррасота… Но хочется есть. Когда нельзя. Именно как на плацу. Пожалуй, можно было попробовать зайти отвлечься в магазин одежды. В какой? В такой, что покруче! Он ведь не юнец уже, на самом-то деле…

И Чанов зашел в магазин «BOSS» на Садовом, потому что шел мимо.

Магазин был чист и пуст. Сначала Чанову показалось, что совсем пуст, но от стройных рядов хромированных вешалок отделился внезапно, словно из воздуха соткался, безукоризненный молодой человек, приблизился бесшумной походкой и сказал с задушевной улыбкой: «Здравствуйте! Вам помочь?» «Что же они в магазине мужской одежды барышень-то не завели?» – подумал Чанов. Он тупо отвернулся, как будто молодой человек был манекеном или привидением. Нежитью, которая болтает неведомо что в глубинах подсознания… «Барышни-то, они чирикают, они живые, им любопытно, – Чанов пытался думать о симпатичном, но уже не получалось, уже не катило. – Барышни посоветуют какую-нибудь глупость, и уже не так мутит… от этого… бесконечного… отутюженного… мертвого… барахла…». В этом бескрайнем, строго разлинованном море портков, кафтанов и онучей высшего европейского качества Чанову захотелось чего-то действительно нужного, дорогущего или того дороже, но чтоб хотелось. А хотелось, и все сильнее, пожрать. Котлет, например, хотелось, с горячим пюре… Вот сейчас возникнет еще один безупречный, предложит свою помощь. Что этакому может ответить голодный человек в отсыревших ботинках? Чем ему сможет помочь привидение от BOSSa?

Следующий безукоризненный, почти прозрачный средний европеец возник из небытия, улыбнулся и задал тот же обязательный вопрос. Чанов улыбнулся зеркально и ответил вопросом же: «Где у вас уборная?» Фантом даже не огорчился, он улыбнулся еще чуть приветливей: «Идите за мной». И отвел в туалет. В кабинке Чанов понял, насколько же всем недоволен. Собой, что приперся в это преддверие царства мертвых, туалетом, в котором все было настолько круто, что без инструкции не понятно, куда и писать, одеждой, которую не хотелось покупать и тем более мерить, не потому что дорого, а потому что скууууууушно. Он все-таки примерил одну куртешку. И петли для всех пуговок страшно тугие, одноразовые, что ли… застегнулся и в морг. «Пошли они все!» – коротко и исчерпывающе подумал Куся и вылетел в ближайшую абсолютно прозрачную дверь, раскрывшую перед ним свои инфернальные створки…

Чанов летел по Москве на всех парусах. Он не бежал, но шел широко, то перепрыгивая через снег, то прокатываясь по ледяным дорожкам, то петляя между машин. Он шел не по знакомому маршруту, а по направлению к Круку. Он двигался быстро, но вечер настиг его, и вот уже засветились габаритные огни машин, вот и фонари затуманились белым молочным светом, и окна затеплились повсюду. Ему опять было хорошо, просто восхитительно, он даже представить уже не мог – как это могло быть иначе… На Цветном бульваре зажглись огни цирка, Чанов остановился на миг. Девушка налетела на него сзади, радостная, чуть не упала, он подхватил ее и увидел, как погасло ее лицо – ошиблась, бедная… Вот тут его и прихватило снова вчерашним Сониным взглядом. Тут и зажгло под ложечкой. Неужели и для Сони он оказался ошибкой, не тем…

Быть не может! Он снова понесся по сумеркам, подсвеченным фонарями. За десять минут с хвостиком – извилистые проулки, скверы, бульвары, проходные дворы привели Чанова в Потаповский переулок, он влетел за чугунный кованый забор во дворик с узким и высоким, четырехэтажным то ли флигелем, то ли башенкой в центре, в котором, похоже, люди не жили. «А я здесь бы пожил», – подумал запыхавшийся Чанов и, прокатившись с разбега мимо башенки в глубину двора по длинной ледяной дорожке, уперся ладонями в ржавую железную дверь подвала. Рядом с дверью, над красной кнопкой звонка, красовалась оторванная от ящика для почтовой посылки старая-престарая, прошловековая фанерка со следами от гвоздиков, похожими на татуировку. Это была вывеска. На ней были криво написаны, кажется, пальцем, обмакнутым в настоящие, древние чернила, всего четыре буквы: КРУК.

А к самой двери был прилеплен скотчем лист писчей бумажки формата А4 с надписью, нашлепанной на компе и отпечатанной на строчном принтере:

НЕ БЫВАЕТ НАПРАСНЫМ ПРЕКРАСНОЕ

Литературный вечер

Начало в 19.00

Чанов вошел в ржавую дверь, прогрохотал по подбитой железом лестнице, ведущей вниз, и очутился в коридоре, выкрашенном красной масляной краской, заодно и с потолком. Из кухни пахло в точности как ожидалось: не больно-то вкусно, но съедобно и горячо. Чанов с разбегу влетел в прокуренный синий зал.

Крук готовился к литературному вечеру. Распоряжалась всем Лизка и делала это вполне толково. Столы пришли в движение, часть лавок пригодилась на сооружение небольшого помоста возле дальней стены, на помост водрузили стол и стулья для почтенных гостей-литераторов и литературоведов, стол даже скатеркой накрыли обтрепанной, плюшевой, желтенькой, сверху графин и стаканы… Несмотря на кутерьму с перестановкой, посетители по углам ели и пили, а в одной из компаний даже гитара подавала надтреснутый голос…

«Однако, никого!» – с неудовольствием как бы воскликнул Чанов, но не вслух. Уселся за стол и задумался. Все о том же: почему чуть ли не битком набитый Крук кажется ему практически пустым. Почему все эти симпатичные посетители – галдящие, умненькие – ух, какие! – только фон, только среда обитания для его круга? «Да как же так вышло! – со все возрастающим (вместе с голодом) раздражением говорил себе Чанов. – Кто же они, то есть мы, такие, если я через ВСЮ МОСКВУ XVIII ВЕКА, рысью на белом коне сюда к ним и к себе прискакал?.. А их-то – и нет…»

– Лиза! – гаркнул он через весь зал (именно в зрительном зале он, оказывается, уже и сидел, на девятом примерно ряду, правда, все же за столом, как жюри на просмотре или режиссер на прогоне). Бедная Лиза о чем-то вежливо и твердо спорила с волоокой литературной дамой, они неспешно и азартно препирались о чем-то принципиальном, типа о микрофоне, но тем не менее Лизка голодного Чанова заметила, и, между делом ухватив за рукав зазевавшегося официанта, отправила его в девятый ряд. Чанов заказал грибной суп, жаркое в горшке, чайник чаю. И покорился судьбе. Никого так никого. Постепенно в зал потянулась непраздная публика, возможно, сплошь читатели современной литературы, друзья и подружки литераторов. «Почему же?.. – снова принялся неприлично настойчиво вглядываться в незнакомые лица Чанов. – Вон хоть та парочка очкариков-пересмешников… Джон Леннон и Ринго Старр…». Для этих первокурсников жизни даже его младая команда – Павлуша, Блюхер, Дада – в отцы-командиры сгодились бы. А Битлы – в прадедушки… Но вряд ли они вообще думают о родне. Не видит эта поросль никого, кроме себя. Отцы их уже достали, а командиров они в гробу видали. Да и Леннон (вслед за Шекспиром) был да сплыл. Юнцы были поглощены своей собственной, как им казалось, самостоятельной игрой. «Снова молоденькая травка лезет к солнышку, – думал Чанов мысли пожилого человека. – Здесь и сейчас затевается и вершится их первый молодежный Уимблдон, их юношеская Формула-1…» Эти пассионарии-по-возрасту были не вполне доступны его воображению, как и памяти, он не помнил себя таким. Совсем дитятей помнил, а таким вот отроком – нет… Видимо, он в этом возрасте тоже был очень занят и ничего не копил впрок… Теоретически понятна торчащая вера подростков в право на реальную победу, в то, что победа вообще реально существует и что она абсолютно им (каждому!) впору, а они – юнцы – абсолютно впору ей. Было ли такое в его пятнадцать-семнадцать? «Кажется – нет», – с опозданием удивлялся он на себя. Всегда, всегда, во всех бегах, проектах, романах, во всех хоть сколько-то спортивных играх Кусенька неизменно и с легкостью отдавал или хотя бы готов был отдать пальму первенства, чемпионский пояс, медали всех достоинств и особенно кубки. Что же он за игрок такой! «Что ли – лузер?» – вспомнил он компьютерно-сленговое, не до конца понятное слово. С кем же и на что, если не на чемпионство, он играл свои игры? Главное не победа, главное участие… Это, что ли, и был его принцип? Или действительно его игра только сейчас, на старости лет, возможно, и начинается?..

Чанов рассматривал новеньких и убеждался – ух, как они претендуют!

И хорошо, и Бог с ними, пусть торчат… И почему не поболеть за неизвестных героев чужой эпохи? Смотрит же он иногда, и с удовольствием, баскетбол или футбол в ящике. Потребляет чужой адреналин в безопасных дозах… Шоу… Да чем же плохо! Гляди, если хочешь, участвуй, если можешь, а не хочешь, не можешь – вали! Все молодые правы во всем. Значит, и он был прав, пока был молодой. И что же, что ставил только по маленькой, какое время – такие ставки… И с чего это Блюхер вздумал, что он, Кусенька – большой игрок?.. И что все – игра, что она глобальна, что она и есть программа всего? Или Блюхер не это думал?..

Чанов чувствовал, что он не справедлив и не точен, оттого еще больше сердился на Блюхера. Чанов, не поемши, бывал еще в детские годы непременно сердит. Это бабушка Тася отлично знала и посмеивалась, а мама и до сих пор не узнала, пугается каждый раз… Чанов припомнил бабушки-Тасин мимолетный насмешливый взгляд, да и прекратил сердиться. Тут и принесли грибной суп прямо в девятый, условно, ряд, на лиловый стол поставили, за которым еще три барышни с книжками и тетрадками сидели бочком и два ироничных щенка, Леннон с Ринго Старром, пристроились.

Куся хлебал супчик с горячей ржаной булкой и изучал литераторов-юниоров тупым взглядом исподлобья. Юноши чем моложе, тем талантливей смотрелись. Барышни за столом и в зале были очень хорошенькие, а некоторые еще и очень, очень серьезные. Они ждали начала. А вот и началось. Волоокая дама подзынькала по графину граненым стаканом имени скульптора Мухиной. Тишина более или менее устаканилась. Чанов мигом разобрался с супом и понял с трудно переносимой ясностью – больше не хочется. Ни-че-го не хочется. Особенно русского жаркого в горшке. Но еще сильней и определенней не хотелось современной русской художественной литературы. Он, придумывая, как бы аккуратно свалить, оглянулся. И встретился глазами с Соней, только что возникшей в дверях.

Не удивился, не вздрогнул, не побледнел. Только строчка именно из советской художественной литературы осуществилась вдруг в виде объективной реальности:

Не бывает напрасным прекрасное.

Вот в чем дело, Соня-то была прекрасна… А он забыл. Знал, но забыл.

Из-за ее плеча выглянул на себя не похожий Дада. Его эспаньолка слилась с небритой физиономией. Разбойник. Глаза блуждают. Герой старинного фильма «Дата Туташхиа»… Чанову еще больше не захотелось ни-че-го. Кроме Сони. Видеть ее. Быть с нею. Сегодня. Сейчас.

И все-таки… Чанов колебался, как слишком уж точные и оттого нервные весы. Он и был по зодиаку Весы. «Почему сегодня? – подумал он. – Можно завтра. Утро вечера му…»

Суицид

Блюхер пришел минут через пять вслед за Соней и Дадашидзе, когда толстый и молодой, похожий на Дюма-сына симпатичный литератор, видимо многим присутствующим весьма известный, читал со сцены забавные, великолепно закрученные хулиганские вирши. Блюхер остался подпирать косяк дверей и слушать… Сколько разнообразных вещей умело доставлять Блюхеру тихое удовольствие! И зачем для этого в Швейцарию ездить?.. Вот ведь как все здесь любопытно… Он чувствовал себя на литературном вечере как рыба в воде. Ученый системщик-программист-натуралист Блюхер в одном из корневых подвалов дремучего мегаполиса натолкнулся на слабо изученный мировой наукой вид термитов. Важных таких, играючи переваривающих тонны жесткой, занозистой пищи, чтобы из шуршащих отходов своей жизнедеятельности построить бумажные и картонные, почти что как бы воздушные, замки… «Игра как игра», – думал Блюхер. Он и в эту игрывал. «Розовощекий павлин» родился в виде книжки в результате одной из партий… У Василия Василиановича не до конца с литературными и издательскими пасьянсами складывалось, эта программа ему, опытному игроведу, казалось, не задалась… Он стоял на пороге концертного зала КРУК и слушал звучание слов, как шум прибоя, но вглядывался и в лица, пытаясь, как всегда, проникнуть в энергетику и сенсорные связи… Как всегда, получалось не очень. Не то что у Чанова… А почему?..

Этому дано… А на хера ему оно?

Блюхер осознал, что придумал стишок, и недурной. И посмотрел на Чанова. Отлично скроенное лицо с крепким лбом, с высокими, как бы удивленными, бровями, с крупным, сложенным в мужественную складку, ртом… А вот в глазах постоянно какая-то… Ну не мысль же. Нет. Но мерцание. Просто он все время думает-чувствует, что-то нереально строит. Все время. Бессловесно и мрачновато. «Он просто вот так живет…» – подвел итог Блюхер, поймал взгляд Чанова и поманил свою компанию выйти вон. Первой поднялась Соня и двинулась к дверям. Сегодня Блюхер вполне был у руля – он пришел порулить насчет Швейцарии.

Чанов заметил, как Дада ухватился за Сонину руку и, словно на буксире, потащился за ней. Она руку не отняла, как бы и не заметила…

Оказывается, в демократичном Круке был отдельный кабинет. Лизка, успешно запустившая колесо литературного вечера, отвела в кабинет своих. Каким-то образом она состояла в кружке, в этом совершенно тайном обществе, цели и задачи которого были тайной для всех участников. Кроме, на сегодняшний день, Блюхера. Но и он сомневался в дне завтрашнем… Нет, не общие планы, идеи и намерения на самом-то деле правят миром. Исключительно стихийный взаимный интерес. Тяга. Как в печке, от полешка к полешку, с искорками…

В кабинете стоял стол, длинный, на порядочно персон, но стульев осталось шесть, то есть остальные понадобились на литературном вечере. Заговорщики расселись, свободными остались два стула, и совершенно ясно собравшиеся ощутили, кого не хватает: Пашеньки с Вольфом. Прибежал давешний бледнолицый Толик, принес Чанову горшок русского жаркого, которого Кузьма Андреич уже не хотел. Блюхер заказал про запас большой чайник и пирожные, Соня попросила клюквенного морсу. Дада склонился к ней и зашептал на ухо. Соня повернулась к нему и ответила что-то коротко, улыбнувшись виновато. Дада откинулся от Сони, лицо у него было как у боксера в состоянии гроги. Очень ему, как красавцу, это не шло. Чанов смотрел, видел, но как бы и не видел. Подвинул к себе чашку чаю, а горшок передвинул Блюхеру. Блюхер передвинул горшок поближе к Давиду Луарсабовичу, тот, бледнее бледного официанта, поглядел в горшок и сообщил растерянно:

– Забыл… Вина заказать.

И пошел. Заказывать.

– Что с ним? – спросил Блюхер, ни к кому не обращаясь. Ему никто и не ответил.

Чанов, например, знать не знал ответа, да и вопроса не слышал. Напротив него за столом сидела, о чем-то задумавшись, прекраснейшая из женщин, она не имела к нему никакого отношения, они были едва знакомы, но они уже были связаны. Чанов разглядывал будущее и чувствовал неизбежно надвигающееся счастье. То есть оно уже происходило, но, происходя, счастье продолжало увеличиваться, меняться, двигаться… Так спокойно, так безмятежно, именно как облако, именно, клубясь. Чанов мог смотреть на Соню Розенблюм. Мог и смотрел. Это и оказалось счастьем.

– Все-таки что с Давидом Луарсабовичем, – снова спросил Блюхер. – Соня, вы не знаете, что с ним?

Абсолютно чистая и задумчивая улыбка тронула ее губы. Она не поднимала взгляд, может, поэтому Чанову так легко удавалось смотреть на нее.

Минут через несколько в кабинет влетел бледный официант и не закричал, а почему-то просипел со свистом:

– Ваш товарищ!.. Он там, в крови… – и скрылся за дверью.

Блюхер, ближе всех сидевший, ринулся за Толиком.

В черной туалетной комнате был белый кафельный пол, по нему разливалась, увеличиваясь, алая, незнакомо и резко пахнущая лужа. Кровь капала часто, почти лилась, из белой, безвольно опущенной руки. Рука свешивалась с подлокотника кресла. «Это Давида рука», – мгновенно поверил Кузьма, и сердце его обожгло не то чтобы ужасом, но надеждой на ошибку: «Не может быть!..» В пустоватой «мужской комнате», почему-то спиной к двери картинно стояло неожиданное в Круке кресло эпохи Людовика Четырнадцатого, целиком, вместе с деревянной резьбой и мягкой обивкой дико выкрашенное бронзовой краской. В этом кресле сиживал совсем недавно Кузьма Чанов, он даже во время «сидения в Круке» в нем однажды чуть не уснул… Блюхер обошел кресло, Чанов за ним. В кресле, поводя запавшими глазами, сидел, откинувшись, Дада, достаточно живой, чтобы смотреть по сторонам, никого, впрочем, не узнавая. Дада зажимал свое левое запястье правой окровавленной рукой.

– Лизу зови, бинты нужны и полотенце, три полотенца! – крикнул Блюхер официанту и выпихнул его, а с ним и заглянувшую было Соню в коридор.

Чанов тем временем уже снял с шеи Дада парижский галстук и стягивал шелковой петлей порезанную руку Давида. Кровь из запястья стала сочиться медленней. Вбежала перепуганная Лизка. Поглядела на порез и во всем разобралась. Она склонилась над раненым с раствором перекиси водорода и пропела своему строгому преподавателю основ мировой политэкономии:

– Ах, ты мой маленький, глупенький мой… – тонким деревенским голосом напевала она, промывая порез, она говорила ему жалостные, самые простые и правильные слова, – слава тебе господи, будешь жить, будешь! Ах, ты мой бедненький!.. Ну-ка потерпи, потерпи, сейчас пощиплет слегка… вот так, вот так, и не отбивайся… А то щас как дам! – это уже басом и грозно прикрикнула Лизка. – Ишь ты, удумал вены резать в присутственном месте, совсем совести нет! Хорошо хоть, не знаешь, где вены. Это нам повезло… Да и тебе повезло, и тебе, мой хороший, мой миленький, – снова запела она добрую ласковую песенку, уже умывая ему лицо, запачканное кровью, – будешь у нас красавчиком, все пройдет, все до свадьбы заживет…

Чанов с Блюхером подхватили Дада под мышки и отвели в кабинет. Он послушно перебирал ногами. Толик по указанию Лизки приволок в кабинет бронзовое кресло и помог усадить раненого. Все стихло. Дада неожиданно и немедленно уснул. Только Соня звонко икала, свалившись на плечо Блюхера. Чанов смотрел на нее, он знал наверняка, что именно ему на плечо Соня должна опускать голову… и икать – ему. Но твердая эта уверенность поплыла во мрак и холод, потому что Дада застонал. К компании вернулась Лиза, села между Блюхером и Чановым и негромко отчиталась:

– Значит, так. Лужа на полу не только кровь, но главным образом вино. Он там бутылку разбил, осколком горлышка себя и резанул. Правда, сильно. Но потеря крови небольшая, мне кажется. Что еще?.. «Скорую» я вызвала…

– Не надо «Скорую», – отозвался, не открывая глаз, Дада.

– Нет, Давид Луарсабович, милицию не надо, раз живой, а «Скорую» надо, – твердо возразила Лиза. – Рана глубокая, рваная, ее обработать надо, да и сшить кое-что. Сосуды не самые главные, но сухожилия… однако я в этом плохо разбираюсь. Опять же, сыворотка столбнячная не помешает. Пусть там разберутся, да и помучают пациента. Чтоб наперед неповадно было… А пока что… напоите-ка его чаем, не горячим, но сладким. Сейчас Толика пришлю.

Она встала, открыла дверь и за порогом сразу же столкнулась с двумя посетителями.

Это были Павлуша с Вольфом.

Отцы и деды

Павел с мороза сиял румянцем во всю щеку, но и Вольф казался необыкновенно бодрым и собранным. Небольшое воинское соединение на марше. Оба именно были собраны. Вольф поверх пальто был подпоясан ремнем, плечи его браво оттягивал назад туго набитый рюкзачок, при Паше была прикомандирована клетчатая сумка на колесах (подарок Магды) с половиной тиража «Розовощекого павлина» и гречневой подушкой. Но главной форменной частью экипировки подразделения были совершенно родственные друг другу вязаные шапки, натянутые до бровей, и в комплект им перчатки. Изготовлены оба комплекта были с разницей в один год Пашиной мамой из овечьей шерсти с примесью подшерстка Путика и Буяна. На шапке Вольфа можно было обнаружить нечто вроде маленькой звездочки – застывшую каплю малинового варенья.

Не успели вновь прибывшие поздороваться, раздеться и понять, что же случилось, в кабинет вошли похожие на сантехников врач и фельдшер.

Всех, кроме Блюхера и потерпевшего, из кабинета выставили. Потоптавшись в коридоре, Чанов, Соня, Вольф и Пашенька побрели в синий зал Крука, то есть на литературный вечер. Не торчать же им было в красном коридоре, где дымили сигаретами, трубками и сигарами литераторы, а между ними бегали из кухни в зал и обратно, как ошпаренные, бледный Толик и еще два официанта.

Вольф решительно обнял за плечи Соню, и она сразу же благодарно прижалась к нему. Протиснувшись в зал, Вольф огляделся и обнаружил, что народу было хоть и много, однако же не через край, подальше от сцены пустовало несколько стульев и даже лишний стол. Вот туда и двинулся Вольф с Соней под мышкой, оберегая ее ото всех. За ним потянулся Паша, а следом и Чанов… которого вдруг пронзило случившееся. То есть едва не случившаяся гибель Давида Луарсабовича Дадашидзе. Это оттого, возможно, что из мужской комнаты, из приоткрытой двери, когда шли мимо – словно сгусток тьмы вылетел, и слабо, но отчетливо кровью-вином пахнуло. На Чанове лица не стало, какая-то маска с померкшими глазами. Пахнуло кромешной тьмой, окончательным холодом. Ужасом. И еще: Чанова осенило, что все стряслось из-за Сони. Что-то она натворила с этим красавцем… До сих пор Дада и не казался никем, кроме именно красавца с черной затейливой эспаньолкой. Джокер в колоде Блюхера. А он – вон что… Во-первых, живой. А во‑вторых – чуть не умер! От любви. Или от унижения? Или что?! Как же она с ним это сделала? Как она обнаружила в нем и вывела на свет божий столько отчаяния?.. И тут же тревожно мелькнуло: «Если дело так пойдет дальше, она его полюбит! Пожалеет и полюбит»… Чанов шел по набитому народом Круку и не замечал этого. Третья, самая невероятная, и даже какая-то нескромная догадка возникла: на самом-то деле все произошло, хоть и через Соню, но из-за него, из-за Чанова. То есть человек чуть не погиб. Не было никаких прямых улик. Был давешний, вчерашний Сонин взгляд, скользнувший по Чанову, когда она вдруг перекочевала к Дада. «Меня позвал не ты. Не к тебе и пойду» – вот что значил ее взгляд. А он-то, многоопытный и, можно сказать, коварный, хоть и ленивый бабник, закрыл глаза, позволил, разрешил Соне эту ее «гордую уходку»… Он сам, лично Чанов, пожилой командир космического корабля, преспокойно потерял не то чтобы бдительность, но вообще сознание. Ведь в самом деле глаза закрыл и для верности отвернулся. Какого дьявола он ее чуть не потерял и чуть не угробил постороннего, но ведь живого и горячего красавца!

Кусенька опять был причастен к смерти…

Однако пронеслооо… о-о-о – долгое, как внутри гигантского колокола после удара, звучало в его похолодевшей голове. Чанов кое-что вспомнил.

Самым страшным событием Кусиного детства была смерть котенка.

Классе во втором он шел утром в школу, один, по причине того, что никаких улиц переходить не надо было, только два двора, соединенные проходом между гаражей, местом неприятным, но хорошо изученным и не страшным. Именно там, в этом проходе, к Кусе присоединился котенок. Совсем молодой котенок. Дошкольник. Куся с удовольствием поглядывал, как он шел рядом, иногда перегоняя, а иногда отставая. Они вместе миновали почти все гаражи, когда сзади них затарахтел автомобиль. Такое случалось редко, а когда случалось, то, поскольку асфальт здесь был колдобистый, машины спешить не могли никак, они осторожненько тут рулили. Так что ничего опасного для Куси в этом месте не мерещилось даже его маме. И эта машина, вернее, сидящий в ней шофер, прекрасно и еще издали увидел и школьника с портфелем, и даже котенка. Он не спешил совсем. Мальчик сделал три шага в сторону, чтобы уж наверняка не помешать машине проехать. Котенок в это время был у противоположных гаражей… За секунду до несчастья Куся догадался, что сейчас случится. Потому, возможно, что уж больно дурачок был котенок, уж слишком беззаботно и полностью он доверился случайному мальчику, идущему в школу. Он и побежал к мальчику, совершенно ничего не понимая про темную громаду, с урчанием пытавшуюся скрыть от котенка выбранного им попутчика…

Куся не увидел гибели котенка как раз потому, что увидел ее, эту гибель, за секунду до случившегося. И ему казалось потом, что именно в ту секунду он еще мог что-то сделать. А он стоял, как вкопанный, с закрытыми глазами, он просто знал, и все. Потом он побежал, не оглядываясь. И жил. Никому ничего не сказав. Только в школу между гаражами никогда больше не ходил.

Что-то тогда случилось с его детской верой в бабушки-Тасиного бога. В того, кто видит все. Все видит, все может. Который ведь точно есть надо всем и во всем… И не спасает… Он никому не рассказал. Бабушка Тася, она бы заметила, разглядела бы в Кусенькином, открытом ее старым глазам сердце – эту страшную новость. Немудреными вопросами вынула бы из души внука не только гибель котенка. Разглядела бы и вину, и проникший в сердце холод…

«Что бы она мне сказала? – думал взрослый внук о родной бабке, которая уже семнадцать лет как умерла и похоронена на заросшем кладбище в Хмелево. – Что-нибудь совсем простое…» И грудной, негромкий голос прозвучал: «Бог-то Бог, да и сам не будь плох… Смотри по сторонам, под никакие механизмы не лезь никогда, держись подальше. И помогай, кому можешь. А кому не можешь помочь – за того молись. У Бога-то все живы. И живы будут всегда».

Бабушка Тася до конца жизни жила в своей деревне Хмелево, в занесенном снегом глухом углу Тверской губернии. Молиться Куся на своем Ленинском проспекте не научился. Летние, а иногда и весенние свои каникулы он проводил в Хмелево, было ему на каникулах не до молитв, бабушка видела это и к внуку не приставала. Но Чанов помнил зачем-то, как однажды она ему сказала: «Порядка слов не заешь, нехристь!» Куся надулся, ответил, однако, резонно: «Ты же сама меня крестила». – «Ладно, – согласилась бабушка, – хорошо хоть это. Да не все хорошо». В тот же вечер она отыскала ручку с пером «уточкой» и бутылку загустевших чернил, вынула лист из тетрадки и написала почерком редко употребляемым, крупным и, несмотря ни на что, вполне стройным: «Молитвенник для Кузьмы». Дальше следовали «Отче наш» и «Богородица дево радуйся». Утром перед завтраком вручила внуку и сказала, что знать нужно обе. Но посоветовала, если что срочное, читать короткую «Богородицу» и затем просить прощения и защиты, просить хоть за себя, хоть за родителей, хоть за друзей, хоть за врагов. Про врагов Куся удивился. Но никаких бабушкиных разъяснений память не сохранила. Что бабушка Тася думала о врагах, были они в ее мире или нет, внук так и не узнал.

Как это обычно бывало, размышления с воспоминаниями возникли без всяких усилий, сами взяли и пришли, они совсем не занимали времени, они были как кристалл, пожалуй. Вытащил прозрачный и колючий камушек из кармана, заглянул в него – и увидел все, вспомнил. Заодно и выздоровел. У бедного Дада не было этого счастливого камушка. Или чувств таких пока что не случалось. Не оказывался он прежде на пути прямой, – разящей, страшной стихии. Которая, как только что для Давида Луарсабовича выяснилось, на самом деле, реально всегда рядом; потому что в тебе самом…

– Разит наповал, как сосуля с крыши…

Чанов услышал эту фразу. Именно разит наповал – согласился внутренне, и только тут понял, что это не его мысль, а голос Вольфа, рокочущий и нежный, голос деда, уговаривающий внучку не бояться и не плакать, отвлекающий Соню Розенблюм от беды, которая, слава богу, пока не стряслась. Но следовало держаться от самой возможности такой беды – подальше…

– Сосуля – питерское слово; Финский залив под боком, сыро у нас. И настывают на фасадах, над парадными и во дворах вдоль водостоков – сталактиты. Иной раз от крыши до подъезда… А случится оттепель – жители гибнут, как во время бомбежек. Представляешь?

Соня кивала, она, в отсутствие Блюхера, отогревалась возле Вольфа.

А Чанова для нее – не было вовсе.

Это очень, очень Кузьме не понравилось. Настолько, что все в нем очнулось к жизни, к текущему моменту. Нет, так не пойдет! Чанов решительно поднял голос, перекрывая все вокруг. Обратился, впрочем, к самому молодому и податливому:

– Павел, куда это вы собрались с сумкой?

– Да ведь Вольф уезжает! – с готовностью отозвался Павлуша. – Мы сюда попрощаться зашли. Еще билет купить надо.

Брови у юного поэта стояли печальным домиком, как у собаки, которую уже точно не берут на охоту, и вот, нагрянула она – разлука с хозяином. Кроме того, Паша был очень расстроен и сбит с толку происшествием в мужской уборной. Ведь это именно поэтам следовало вести себя вот так трагично и загадочно. А повел почему-то красавец и профессор политэкономии…

– Я, пожалуй, с вами, в Питер!.. – внезапно для себя сообщил Кузьма Андреевич Чанов Вольфу – громко и отчетливо. За соседними столами молодежь оглянулась озадаченно – это кто тут такие крутые, круче их, громко разговаривают на литературном вечере на нелитературные темы?..

А уж Соня и Паша просто уставились на Чанова. Ему-то всего и хотелось почувствовать взгляд Сони на собственной физиономии. Вот! – она посмотрела на него. Отступать было некуда, и он повторил, обращаясь к Вольфу:

– Мне нужно в Питер. А вас я провожу, заодно доставлю багаж к дому.

Паша и Соня, не сговариваясь, перевели взгляд на Вольфа. Что он ответит?

Вольф смотрел на Чанова, чуть приподняв бровь. Что-то питерское, холодноватое и даже надменное проявилось. Или он просто задумался? Но с ответом Вольф медлил недолго.

– Нет, – сказал он. И еще повторил: – Нет. Меня ждут и будут встречать.

В это время дама, ведущая вечер, снова взяла граненый стакан и побрякала по графину. И опять подействовало, затихло даже в дальнем, чановском круге, Соня опять нырнула под крыло Вольфа, но она все-таки уже помнила о Чанове, поглядывала на него из своего укрытия. Он это чувствовал и был, можно сказать, удовлетворен. К нему вернулось ничем не подкрепленное знание, что никуда она от него не сбежит, что их связь прочнеет неизвестно почему, что это «неизвестно почему» скорее всего – судьба.

А Соня согревалась, но согреться не могла. Она жалела Дада, боялась за него, вообще боялась смерти, чувствовала то ли вину, то ли не знала, как себя вести. Она никому не доверяла сейчас, и прежде всего себе. Только Вольф был ее прибежищем, он был умный и старый, он все знал и сострадал, и посмеивался, что на самом деле ободряло, и он восхищался ее, Суниной (она звала себя Суней), сомнительной красотой, восхищался искренне и, как бы сказать… бескорыстно. Он не охмурял, не соблазнял, не изумлял и не воспитывал, а просто любил и понимал, за что любит, и мог объяснить – за что. Вот только сейчас вдруг отвлекся, смотрит на сцену. И этот возмутительно уверенный в себе Чанов кого-то разглядывает среди литераторов, толпящихся у подмостков. Дама-начальница-литератор поговорила с залом, закрепляя успех внимания и тишины. Но вот она окрепла голосом и позвала: «Арабов, ваш выход!» На сцену из толпы поднялся некрупный человек с отсутствующим и хмурым лицом, кого-то он и Паше, и Чанову, и Вольфу напомнил. Был он весь как бы слегка поломан и сросся неправильно. Лицо изложить словами было бы трудно, слишком узкое и худое, непонятно, как помещаются глаза. Зато профиль – как с картины Босха, как у одного из тех людей, что сопровождают Сына Человеческого на Голгофу.

– Кто такой? – спросил Вольф и не дождался ответа.

Арабов взял в руки микрофон и прочел не по бумажке ровным, напряженным голосом, мрачно поглядывая в зал темными, глубоко запавшими глазами:

Мы держали во рту провода,

чтобы был электрический ток.

У авиаторов было по два крыла,

у крокодилов во рту – пила.

Я подумал и лег под каток.

Он меня переехал, я видел тень

от рамы,

в моторе был небольшой пожар.

Я видел, как люди

размножаются в темноте,

а потом, как пленка,

засвечиваются без пижам.

Я стал невесомым, как карантин,

прямей руки, что меня сгибала.

Я прочел всего Гоголя,

один на один,

на языке оригинала.

Ну а дальше что? Отвалить на Юг

и на песке просушить рукав?

Зиму увозят и волокут

на снегоуборочных грузовиках.

А вам я оставлю все,

все фантики и фаянсы в тине,

потому что птица, далекая от финансов,

держит все яйца в одной корзине.

У меня почти ничего нет,

только в стенах

прозрачный ток, добываемый, как руда.

Только компас на Севере, показывающий на Север,

угольки деревень и горящие города.

И у вас ничего нет.

Лишь ключи зажигания и каток.

И висит на кресте отутюженный человек.

Говорят, что это и был Бог[18].

Как только голос смолк и автор, повернувшись в профиль, без лишних слов смылся в коридор, Паша неожиданно громко, так что на него оглянулись, сказал:

– Есть!

– Что ты имеешь ф фиду? – спросила Соня. Чанов впервые за весь вечер услышал ее голос.

– Поэт в Москве есть.

– А ты говоришь – купаться в такой холод… – подтвердил Вольф.

В последний ряд пробилась Лиза и сообщила, что Давида Луарсабовича «Скорая помощь» увезла в Склиф, там его грамотно зашьют и дадут снотворного. Так сказал Лизке фельдшер. Блюхер поехал сопровождать.

Компания еще с полчаса посидела в Круке, послушала литераторов, пока Паша, вдруг став главным, не решил, что пик литературного вечера пройден и пора выдвигаться на вокзал.

Никто ничего не знает

Они шли вдоль Потаповского переулка вчетвером, но колонной по два, чтобы не выходить с узкого тротуара на проезжую часть, потому что время от времени по ней проносились неожиданные и оттого особо опасные автомобили. Те, что навстречу, бросали на небольшой сплоченный отряд снопы резкого света, а те, что обгоняли, обдавали из выхлопных труб неожиданно приятным запахом жареных мясных пирожков, так казалось Паше. Он шел, толкая Магдину телегу, правофланговым в первом ряду, рядом с длинным Вольфом, которого берег от машин. Так взрослые ходят с детьми, держа своих маленьких подальше от проезжей части. Но Вольф-то опасался именно прижиматься к домам, потому что с детства помнил о сосулях, однако он тоже берег своего правофлангового спутника (о, если б Паша смел об этом догадываться!), оттого-то старый и шел слева от молодого, прижимаясь к домам. Да, Вольф машинально, но безусловно берег своего первого в жизни настоящего и верного ученика (не в том смысле, что Вольф собирался его учить, а в том, что Павел сам собирался у Вольфа учиться «всю жизнь и даже больше жизни», о чем и заявил в Круке Лизке). Поэты шагали в ногу, но думали о разном. Асланян о сегодняшней, стремительно надвигающейся разлуке, а Вольф о завтрашней и весьма сомнительной встрече, о которой он так самонадеянно сообщил Чанову. Оба были грустны.

Сзади же, во второй паре, происходило что-то немыслимое. Соня Розенблюм и Чанов шли в темноте плечом к плечу, совершенно обалдевшие от возможности касаться друг друга. Кузьма Андреич был спокойней и главнее своей спутницы, не из-за возраста или опыта, а потому что он уже давно носил в сердце это, подцепленное на мосту, обалденное состояние. Он 72 часа привыкал к его неизбежности. Он знал. А она нет, не знала. Думать не думала. Так ему казалось… Как на самом деле – мужчина не поймет, а женщина не скажет. Достоверно, что оба они в высшей степени были полны собою и друг другом. Они были в том редчайшем для современных молодых людей состоянии, когда можно, не испытывая даже намека на сомнение, бежать венчаться, или в загс, или просто оказаться наедине друг с другом в пустом доме. И если в результате родится ребеночек, то он родится под счастливой звездой.

Соня шла без перчаток, они, шерстяные и ярко-красные, как гусиные лапки из мультика, болтались на тесемках, продернутых сквозь рукава шинели (перчатки на веревочках – Магдино рукоделие; все ее внуки и правнуки с ними мирились, даже пан Рышард). Чанов взял Соню за руку. Ее правая, голая, с подмерзшими нежными пальцами, встретилась с его полыхающей и обветренной левой. В тот же миг руки, такие обратно противоположные, как Инь и Ян, переплелись и объяснились друг с другом до конца. Вот кто они друг другу: они пара. Его левая рука и ее правая с полным бесстыдством полной невинности отдались друг другу в глубоком кармане чановской куртки. «Как я люблю ее, как мне нужно ее бесхитростное сердце»[19], – подумал Чанов, забыв, что это цитата. Так, рядом, шагать было единственно правильно для обоих. Их ладошки и пальцы продолжали объясняться друг с другом. И дошли до полного счастья. «Кожа тоже ведь человек»[20], – сказал себе Чанов, казалось бы, снова совершенно своими словами. Он полностью погрузился в новую свою жизнь, в небывалую. Через десять минут возле метро «Чистые пруды» вся четверка, не сговариваясь, перестроилась в колонну по одному и спустилась под землю. Паша впереди, страхуя Вольфа, который ведь мог повалиться вперед, чтоб сосчитать стариковскими ребрами заплеванные ступени, далее Соня, за нею Чанов, которому нравилось замыкать колонну, оставаясь некоторое время вверху: он видел всех и осознавал, что они ему безусловно годились в спутники. Маленькая армия с Пашей во главе, перестраиваясь по два или даже в шеренгу и снова по одному, совершала все новые маневры слаженно и разумно…

На Ленинградском вокзале Чанов принял командование на себя. Он выдал Паше денег, отправил его в кассы за самым хорошим билетом на самый лучший поезд. Он разместил Соню, Вольфа и телегу с «Павлинами» в лучшей из кафешек, расположенных по периметру огромного зала ожиданий, заказал кофе, сок и пиццу. Поглядел на Вольфа. Пора было сказать ему о Швейцарии. Но вот ведь что: Кузьма не хотел говорить об этом при Соне. И сам удивился. Чанов растерялся. В первый же вечер абсолютного счастья вдвоем оказалось, что Соня – мешает… Лучше бы он этого не думал. Потому что Соня сразу почувствовала, что она лишняя, и не важно, почему.

С какой легкостью эта девчонка делала «поворот все вдруг»! Кто ее выучил этому военно-морскому приему времен адмирала Федора Ушакова? Она встала и на диком своем наречии сообщила, не глядя на Чанова:

– Сссчаз фирнусс… Нафессчу кой-коо.

Чанов с Вольфом проводили ее глазами и переглянулись друг с другом.

– Может, она в ватерклозет… – предположил Вольф. Помолчал и, переменив тон, спросил строго: – Что вы хотите мне сообщить?

Старик стоял за высоким мраморным столиком, подперев щеку, поросшую уже не щетиной, а почти что бородой. Она очень бы ему шла, белая, ленивая, совсем молодая бородка на смуглой, как бы дубленой коже… однако… Лицо Вольфа, странное и само по себе, несло черты бесконечного ряда разнообразнейших родов и сословий – шведских мореплавателей, грузинских князей, русских вольных крестьян-поморов, польских шляхтичей-бунтовщиков, ученых евреев ашкенази, курляндских баронов, московских полутатарских бояр… И все эти роды вдруг словно разбрелись по своим вотчинам, перессорившись, перезабыв языки и обычаи друг друга. В этот поздний и печальный час разлуки у старого Вольфа не осталось сил связывать воедино такого разнообразного себя самого, держать форму. Чанов это брожение в Вольфе разглядел и усомнился в своей затее, но, однако же, решил ее сформулировать. Хотя бы для себя самого. И он сообщил Вольфу как бы не очень-то и всерьез, следующее:

– На днях господин Блюхер предложил мне поездку в Швейцарию… то есть принять участие в своего рода экспедиции, связанной с научными интересами самого Блюхера… Речь идет о посещении одного, как я понял, игорного дома… казино с необычайно современной и гигантской рулеткой в центре. То, что он мне рассказал о своих планах, может оказаться интересным и мне… и, возможно, вам. Все детали путешествия пока неизвестны, про себя же я понял, что ничего так не хочу, как видеть вас на фоне Альп и Юры в нашей с Блюхером (тут Чанов запнулся) и с Давидом Луарсабовичем компании. Я приглашаю вас принять участие в путешествии. Разумеется, все ваши расходы и хлопоты я беру на себя. Паспорт, виза, билеты, отели… Со всем этим вам не придется разбираться.

Повисла пауза. Вольф заинтересовался как будто, и даже вспомнил, что давным-давно в Швейцарию, в Лозанну, уехала мамина младшая сестра, чудесная тетя Надя. Она в пятидесятые учила его, балбеса-подростка, французскому… Он собрался что-то сразу сказать, губы дрогнули, тень улыбки мелькнула на его лице, так что он даже помолодел. Он как бы увидел себя, молодого и элегантного, а фоном служат белоснежные Альпы или, бог с ними, загадочные, плавные вершины Юры.

Но через восемь с половиной секунд Вольф стер с лица мечтательную полуулыбку, вернулся на стремительных горных лыжах в свой возраст и в свои обстоятельства. Он понял, что хочет всего лишь в здравом уме, со спокойной душой отъехать в родимый столичный город с областной судьбой, растянуться на старом диване, пристроив голову на новой гречневой подушке, и по возможности обняться с музой. Да, он хотел к своей вредной, родной и довольно молодой женщине, последней из муз… Которой, как она считала, он должен по жизни… Как, впрочем, и всем предшествовавшим музам (они тоже так считали, а он не возражал)… Какие еще путешествия с московскими мальчишками?.. Однако надо было достойно ответить. Посмотрев повнимательней на Чанова, даже внезапно вспомнив его имя-отчество (схваченное, очевидно, с уст Блюхера), Вольф ответил на лестное предложение:

– Нет, Кузьма Андреевич. Нет. Как я догадываюсь, вы решили заняться благотворительностью. Но я не дамся и решительно отказываюсь…

Вольф затормозил, соображая, что еще сказать, и вспомнил поэта Пашу Асланяна: «Хорошую историю рассказал мальчик про волка и волкодава… или нет, про волчонка, кажется… Нет! – про зуб динозавра!..» И Вольф попросил Чанова:

– Прихватите с собою одного молодого поэта. Больше будет толку.

Вольф вполне владел искусством драматургии. Проговаривая свой короткий финальный текст, он как бы невольно поглядывал в вокзальный зал сквозь витрину кафе, так что именно на последнем слове в стеклянную дверь влетел Паша Асланян, помахивая билетом. И Вольф в подтверждение сказанного элегантно указал на того самого молодого поэта, которого и имел в виду.

Паша сообщил, что купейных нет ни в один поезд, есть только дорогущий СВ, так что он добыл плацкарт – но не у туалета, и полка нижняя, хоть и боковая, и поезд прямо ближайший, через двенадцать минут. Так что надо все бросать и бежать на посадку.

Вольф беспомощно поглядел на Чанова и сказал:

– Я не успею дать телеграмму домашним.

Чанов встал, отнял у Паши билет с паспортом и покинул поэтов, старого с малым.

Он шел в кассовый зал, испытывая отвращение к себе. Он предложил, а ему сказали – нет. Причем дважды за вечер. А ведь Кусенька не привык к такому обращению… хотя бы потому, что почти никогда ничего никому не предлагал. Как, впрочем, и не просил ни у кого ничего. Но ему давали, и даже отдавались, ему дарили себя, и целый мир дарили, да и просто жизнь. Как бабушка, как мама, как погибший котенок, как некоторые из барышень. Он ненавидел себя не за то, что позвал старого поэта, а за то, что в упор не разглядел, не увидел очевидное – как Вольф ответит. А уж молодого, а уж Пашеньку… Он ведь и от него что-то получил, очень важное… Но что получил – забыл… Помнил, но забыл. Как всегда! Чанов встряхнул черный квадрат памяти, и вот какие бойкие строчки выскочили совершенно неожиданно: «… А где-то на крыше, на свальне котов сидит и хохочет принцесса, сдрочившая сто пятьдесят каблуков от города Пелопоннеса!..» Нет, не то. Было что-то еще, поважнее… Именно ему, Кузьме Андреевичу Чанову, адресованное на том самом мосту, где утро красит ровным светом… Может, и не то чтоб самое важное в жизни, но как раз пора стало про это понять. «Да, именно там он мне что-то объяснил… но я… отвлекся. И всего этого поэта, этого Пашу Асланяна из Чердыни – чуть не пропустил. Что же я за тип такой?.. Вольфа допустил до своих милостей, а Пашу, а Яньку, а маму, а отца родного? Им ничего не достанется никогда?.. Они, что же, пусть – сами, без меня?.. И Соне Розенблюм – ничего! – Чанов заплакал бы от злости, исполнись ему не 29, а 9 лет. Но зато теперь он мог по-взрослому, с ненавистью ругать себя, ругать хуже, чем матом, потому что не беспредметно. – Ну и мразь же я! Тупая самодовольная скотина. Рантье!» Чанов чуть не проскочил кассовый зал, но вовремя затормозил и свернул к окошечкам дальнего следования. Там были сплошь барышни – отметил он машинально, но не напрасно. В пять минут он поменял билет. Вольф поедет «Красной стрелой» и в СВ… Но что-то в душе все равно не срасталось… Стрела, не Стрела… «Вольф до Питера доберется. Но не поедет в Швейцарию, потому что у него личная жизнь. А у меня личной жизни нету. И не будет! Таким, как я – таким сукам без личности! – не положено личной жизни…» Он снова чуть не заплакал, но не заплакал. Потому что и это – плакать – было уже отнято. «Так мне и надо, так и надо… Но мне бы Вольфа, мне бы с ним только немного все же еще побыть… – он чуть в голос не застонал. – Хоть день… хоть час. В первый раз хочу поучиться чему-то. Дедушку хочу! Не было у меня… Я бы и за пивом ему побегал. Он, он-то мне и нужен!.. Но я ему – нет! Хоть вены вскрывай…». Он чуть не вскрикнул. Но кое-что действительно понял и даже многое вспомнил. За сотую долю секунды, с огромной болью, как будто вывихнутое плечо кто-то вставил на место. Он сказал себе с прямотой, доставившей странное облегчение: «Мы не увидимся больше. И не потому, что он старый и скоро помрет. Может, это я скорей. Вон сегодня Дада чуть не… Уж не то же ли и он испытал? Что нас – таких хорошеньких, сытых, успешных – на свете нет! Бог ты мой… То-то и оно!! Неуместные и безгласные. А Вольф… он есть. И сейчас уедет навсегда! Только и всего».

И тут же в голове прозвучал голос негромкий, но внятный:

никто ничего не знает.

Ту-ту!

Когда Чанов вернулся в кафе, он застал вполне мирную картину. Оба поэта вместе с Соней Розенблюм ели горячую пиццу «Маргариту» и пили из белых фаянсовых кружек кофе с молоком. Паша рассказывал о динозаврах под Осой, как их обнаружил когда-то геолог, астрофизик и авиаконструктор Лев Владимирович Баньковский, великий и непризнанный ученый.

– Он был похож на черта. Только на совсем невинного и гениального. Нос кривой, левая сторона лица совсем не похожа на правую, и глаза один выше другого, один раскосый, как у китайского мандарина, а другой круглый, простодушный… Я таких образованных людей никогда не встречал. Он закончил в Москве мехмат университета и еще авиационный институт, а в Перми добавил геологический факультет в политехе. И по всем изученным наукам написал диссертации, сначала кандидатские, потом докторские, но защитил не все. Еще он написал десять книг, в одной – больше тысячи страниц. Напечатали одну брошюру под названием «Отчего мир погибнет и отчего возродится». Я прочитал, но уж очень сложно. Зато вывод простой. Мир погибнет оттого же, отчего родился. Известный нам мир – это пульсар… Да, так этот самый Лев Владимирович открыл кладбище динозавров под Осой. Очень просто открыл. Сначала разобрался в геологических картах и предрек – оно там должно быть. Прочел на ученом совете доклад. Ему никто не поверил. А потом он приехал со своим НИИУМСом[21] (какое, однако, неумное название! – хохотнул Паша) осенью на картошку как раз под Осу, дезертировал с лопатой наперевес с трудового фронта на берег Камы и отрыл берцовую кость динозавра. Дал телеграмму в Академию наук.

– И что? – поинтересовался Вольф.

– И ничего! – ответил Паша, счастливо рассмеявшись. – Они тоже не поверили. Кость размером поболе Баньковского так и осталась торчать на балконе его однокомнатной квартиры, а сам Лев Владимирович загремел в больничку с пупковой грыжей. Шутка ли, такую окаменевшую дубину переть на электричке из Осы в Пермь. Зато я через четыре года нашел на том же месте следующего динозавра…

– И спер с раскопа зуб… – закончил Вольф.

В этот момент с Чановым что-то произошло. Где-то в районе сердца началась похожая на судорогу вибрация. Ему стало нехорошо. Именно так, ему показалось, начинается инфаркт – с непроизвольной вибрации в районе сердца. Но удивительным было то, что все повернули к нему головы, словно почувствовали вместе с ним, что творится с его сердцем.

– Фам зфонят, – впервые в жизни обратилась к – Чанову Соня Розенблюм. – У фас в кармане зфонит телефон.

Чанов неверной рукой извлек из внутреннего левого кармана куртки купленный сегодня утром мобильный.

«Что-то с мамой!» – первое, что подумал Чанов. Глупо подумал. Мама ничего не знала о телемобилизации всей планеты и ее сына Кусеньки.

Звонил Блюхер. У него была правильная привычка: когда возвращаешься домой, выверни все карманы. Только потом ужинай и плюхайся в койку. Блюхер нашел салфетку с номером телефона Чанова.

– Добрый вечер, Кузьма Андреич. Звоню, чтобы всем сообщить: Давид Луарсабович уснул в отдельной палате, его жизни и здоровью ничто не угрожает. Я вернулся домой и сожалею, что не проводил Вольфа. Он еще не уехал?

– Нет! – громко ответил Чанов. – Мы на вокзале, Вольф отправится «Красной стрелой» через сорок минут. Едим пиццу «Маргариту», пьем кофе и разговариваем про динозавров… – Чанов задумался, что бы еще сказать важного, и неожиданно брякнул: – Вот что еще, я позвал Вольфа в Швейцарию. Я всех позвал. То есть Павла… и Соню Розенблюм.

В телефонной трубке повисла тишина, но длилась она не больше секунды.

– Передайте мой привет Соне Розенблюм и Павлу Асланяну. О Швейцарии мы поговорим отдельно… когда Давид Луарсабович сможет принять в нашей беседе участие. И… дайте, пожалуйста, трубку Вольфу.

Чанов с облегчением передал телефон и поглядел на окружающих. Соня и Павел смотрели на него круглыми, доверчивыми глазами. «Будь что будет, – подумал Кусенька. – Я не поеду без них играть в рулетку. В конце концов, это ведь Вольф поручил мне устроить путешествие поэта в Швейцарию»…

Вольф прижал к уху телефон и слушал. И говорил время от времени «Угу» или «Нет». Чаще «Нет». Потом сказал «До свидания». Потом «Спасибо». Потом «Конечно». И вернул замолчавший телефон хозяину.

И тут Чанова осенило. С холодноватой уверенностью, прямо-таки Санкт-Петербургской, он сказал Вольфу:

– Этот телефон теперь ваш. Он нам понадобится для связи с вами. Потому что… кто знает, что нас ждет?.. Мне кажется, мы встретились не случайно. – Чанов призадумался на секунду и произнес главное: – Никто ничего не знает… Кроме того, мне бы хотелось подарить вам на прощание что-то полезное.

Соня метнулась к Чанову и зашептала ему прямо в ухо так неожиданно и горячо, что он отпрянул от нее, чуть сознание не потеряв.

– Да не пугайтесь вы! – Вольф посмотрел на Кусеньку почти как в первую минуту знакомства, как Гендальф на Бильбо Торбинкса (это была та минута, после которой Бильбо надел кольцо всевластия и исчез)… – Не пугайтесь. Она просто хочет мне что-то подарить и пытается стрельнуть у вас денег.

Чанову немедленно полегчало, он схватил Соню за руку, и они выскочили из кафе, чтоб перетрясти окружающие ларьки.

А поэт с поэтом остались друг с другом наедине и погрузились в странное для обоих молчание. Оба подозревали без всякого пафоса, что они-то в самом деле не расстаются. Паша поглядел на Вольфа и попросил:

– Можно я стихотворение прочитаю. Не мое.

– Ну, прочитай, – ответил Вольф.

И Паша прочел:

Определился круг знакомых,

Загадочный, по сути, круг.

В каких он вычерчен законах?..

Но вот – определился вдруг…

– Дальше я забыл, а кончается так:

Возникло странное стремленье

Увидеть, чуть скосив глаза,

Каким я был всего мгновенье,

Одно мгновение назад…[22]

Вольф откликнулся не сразу.

– Автор уж не из Чердыни ли?

– Нет. Родом с Алтая, жизнь в Перми прожил.

– Уже прожил?

Павел не ответил. Он о чем-то задумался и вовсе затих.

Через полчаса, когда Вольф смотрел из окна мягкого вагона «Красной стрелы», а Пашенька Асланян стоял на перроне напротив окна и озирался по сторонам, к вагону подбежали двое красивых и молодых, очень идущих друг к другу. «Я еще сомневался! – воскликнул про себя Вольф и помахал в окно. – Они же пара. Счастливая пара!» И еще он подумал: «Бедный Дада… Ничего, даст Бог, утешится. Грузинским князьям всегда нравились русские барышни. – Вольф вспомнил свою бабку, бежавшую с грузинским поручиком, и додумал очевидную мысль: – А русским барышням всегда нравились грузинские князья… – Вольф заметил, что повалил снег, провожающих стало плохо видно. – Главное, пока что все молоды и живы. Даже я жив».

Чанов уговорил проводницу, и трое провожающих пролезли в вагон. Соня, повиснув на Вольфе, сунула ему в карман пиджака плоскую фляжку с коньяком, а Чанов – в другой карман – зарядное устройство для мобильника. У поэта Асланяна брови опять съехались домиком, в глазах стояли сдерживаемые ресницами слезы. В общем, все было по правилам, как в счастливом сне.

Поезд едва слышно качнуло. Вся молодая троица вывалилась на перрон под причитания проводницы.

«Ту-ту!» – пробормотал сам себе Вольф. И добавил, вспомнив свой самый короткий и древний стишок:

Сяду я на саночки

И поеду к самочке…

Миля

Он ехал в купе СВ один. Заказал, как только поезд тронулся, вкуснейший, крепкий (не из пакетика, а заварной) чай в белом фаянсовом чайнике, еще и стакан принесли в настоящем мельхиоровом подстаканнике, ложечка в нем дребезжит. Выпил, обжигаясь, весь чайник и не смог уснуть. «На фига этот комфорт, когда он главного комфорта – крепкого сна – как раз и лишает!» Вольф думал сердитые мысли по привычке. Нет, он совершенно не сердился. Он был один в купе и не боялся шуметь, сморкаться, вздыхать со стоном. Вагон качало на стрелках, Вольф лежал на широкой полке, скорее даже на диване, используя качку как своеобразный массаж позвоночника, мучительный, но приятный. И думал о своей музе. О своей бабе. О своей прекрасной и ужасной, просто невыносимой Люське, которая требовала, чтоб он звал ее Миля. «На милю ты не тянешь, максимум – полверсты», – дразнил он ее. Миля была высокая муза, чуть не с Вольфа ростом.

Еще не факт, что она придет его встретить, хотя Паша на вокзале и сбегал, послал телеграмму. Вольф вез ей подарки. Но она не была корыстна, вот беда! Никогда не была… Вольф сжимал в руке легонький и скользкий мобильный телефон, подаренный ему на прощание, и думал – а не позвонить ли этой сумасшедшей? Не напомнить ли о себе?

Иногда он гнал ее и впадал в собственную, ни от кого не зависящую, депрессуху… Миля уходила, но возвращалась. Все-таки, наверно, любила. И это было для него важно. В последнее время она снова стала пропадать неведомо куда на недели. И Вольф пугался.

Все это не то чтоб проносилось у Вольфа в голове в качестве размышлений, пока он засыпал и просыпался в вагоне СВ. Нет, это просто было. Жило-было, как говорится в русских сказках. Она была его баба. Баба-яга. Он о ней опять не думал. А вот о своей маленькой дочке-внучке, о Сашке он размышлял подробно и с удовольствием. Она была и впрямь маленькая, но уже большая. Ей шел шестой год. Сейчас Сашка жила в Питере у его старшей дочери, которой помогала Вольфова старшенькая жена, дочери не мама. Мама дочери жила в Израиле и требовала внучку к себе… «Как же, щщас!..» – думал Вольф и погружался в сладкий и неспокойный сон… Все было живо, но сместилось и перепуталось.

Какая уж там Швейцария…

Дорога домой

Когда троица провожающих вывалилась на перрон, «Красная стрела» напряглась, словно растягивая невидимую тетиву. Вот она едва заметно двинулась, глухое и неспешное побрякивание раздалось, замелькали окна, обдало гарью смазки… шарах!.. Стрела сорвалась с тетивы! И вдруг сразу исчезла в октябрьской мгле. Улетела…

На то и стрела.

Трое остались на опустевшем перроне. Они не сразу заметили, что валит снег. Первой очнулась Соня Розенблюм. Она шагнула в темное пространство без Вольфа. За нею двинулся Чанов, бросив на прощание Паше: «Увидимся в Круке!»

А поэт Асланян продолжал стоять на перроне, опустив голову. Пока не заметил, что ему за шиворот на понурую шею нападал снег и уже сбегает по горячей спине, течет меж лопаток студеным ручейком. В то же время Павлуше было до странности жарко, как будто тонкий оренбургский платок пушистого снега накрыл ему плечи, укутал и обогрел. «После холода стало теплей», – подумал Павел. Чья-то таинственная рука все продолжала проворно прясть белый пух и вязать легчайший, снежный Богородичный покров, он струился с небес на землю, все шире и толще укрывал асфальт. Вокруг Павла исчезали следы Вольфа, Чанова, Сони, вместе с другими, чужими следами… Поэт шагнул раз пять по перрону, как бы вслед улетевшей стреле. Его чуть не утянуло туда, на запад, где клубилось ночное пространство разлуки… Павел вздрогнул, остановился, оглянулся. Увидел свои собственные, четкие и черные следы на заснеженной платформе, наглядно убеждавшие в том, что он здесь один-одинешенек и никому не нужен. Павел задумался на миг, да вдруг и воскликнул про себя: «Домой! На Воробьевы горы! К Чечену!» И опрометью бросился бежать в сторону, обратную той, в которую улетела «Красная стрела». Павел дышал полной грудью, он, не чуя ног, спешил туда, где светились теплые огни Ленинградского вокзала, и дальше, дальше, в огромную, суетную, но понятную, родненькую Москву, которую укутывал снегопад. Неужели зима началась! Его любимое, бодрое время. Поэту хотелось горячего крепкого чаю, хотелось учиться, хотелось писать, вспоминать, мечтать, жить! Даже сессию захотелось сдать! Ура!..

Павел не заметил, как добрался до общежития. Дорога домой – так стал называться этот, совсем недавно сложившийся маршрут, – из любой точки Москвы на Воробьевы горы, к кирпичному дому без архитектурных излишеств, в котором на третьем этаже в утренних и вечерних сумерках светилось окно комнаты без занавесок. Шторы в ней были, но узкие, конторские, экономные, они уныло висели по обе стороны окна, прикрывая разве что трубу парового отопления, и то с одной только стороны. И хорошо, что окно не было занавешено, в него, если смотреть из парка, можно было, оказывается, увидеть то, чего не было видно из комнаты, с Пашиной кровати: на шкафу жил своей жизнью голубой школьный глобус. Этот глобус Павел и разглядел, пробираясь к общежитию напрямик, сквозь черную колоннаду деревьев, в ночь первого зимнего могучего снегопада.

Асланян вошел в комнату, когда Чечен пил чай с пакетиком «Липтон», ел бутерброд с любительской колбасой и читал «Сто лет одиночества». Павел схватил табуретку и полез за глобусом, которого из комнаты не было видно. Достал и поставил его на стол. Булат поглядел молча на глобус, налил в кружку чай для Павла, отрезал горбушку каравая и толстый пласт колбасы. Отрезал, между прочим, за неимением кухонного ножа, уже известным, породистым дедовским кинжалом…

После чая Павел вытер рукавом пыль с глобуса и попытался найти на нем Швейцарию. Не нашел. Глобус был не политический, а географический, на нем границы и страны не имели значения и обозначены не были. Зато в Европе нашлись Альпы, а сбоку от Альп обозначилось при внимательном разглядывании совсем маленькое слово Юра. «Юрский период!» – вспомнил Павел своего динозавра… Посидел молча с лицом бессмысленным, с глазами далеко улетевшими.

Булат отлично знал, что это за лицо и что за глаза. Он тоже, случалось, так же улетал.

– Детство вспомнил? – спросил Чечен.

– Да, – ответил Павел, очнувшись. – Отрочество. Юрский период.

Он отправился в душ, вернулся в тренировочном костюме, служившем пижамой, забрался под одеяло и вдруг попросил:

– Булатик, дай конспекты посмотреть, за весь месяц по всем предметам.

– Да я не всегда записывал.

– Ты не всегда, а я никогда. Скоро сессия. Что-то я передумал от тебя съезжать.

– Куда это?

– Да никуда. Вот разве в Юрский период… после сессии… Ты прав, я по детству скучаю, по путешествиям…

Часть вторая

Nord-Ost

Говорю вам тайну: не все мы умрем,

но все изменимся.

Апостол Павел. Первое Послание к Коринфянам.

Сретенье

Он шел с Соней Розенблюм к ней домой, на Сретенку. То есть он не знал, куда она его ведет… Хотя и вел вроде бы сам.

Машин почти не было, им хорошо дышалось и впервые легко разговаривалось под снегопадом, сухим и пушистым. Они переходили улицы, не дожидаясь светофора, да почти никаких светофоров и не замечая, так, мигало что-то… Дойдя до Садового кольца как до кольца Сатурна, они решили и его перебежать. Внешнюю четырехполоску, взявшись за руки, проскочили легко, но посередине застряли. Череда черных машин с синими мигалками пулеметной очередью прошила пелену снегопада. А через краткий промежуток понеслись разнокалиберные тачки горожан, долго пережидавших правительственный кортеж… На какое-то время снег, сбитый с толку мчащимися машинами, превратился в метель, Чанов заслонил Соню от этой метели, обнял за плечи и прижал к себе. Она была худой, но гибкой, и сильной, и живой, настоящей… страшно близкой. Когда ветер стих и Садовое кольцо опять опустело, они все еще стояли обнявшись.

Диффузия… Такое вот странное, просто даже нелепое слово из навек позабытой средней школы возникло у Чанова в голове. Он ее-то, диффузию, и чувствовал, она-то и происходила. Соня, которую он обнимал, как будто лучилась и каждой, каждой молекулой, каждым своим атомом, всеми фотонами – проникала в него.

Соня пошевелилась, подняла лицо. Лицо было узким, а глаза широкими. Нет, не растерянные они были, а очень даже серьезные и неожиданно светлые. И все приближались, он падал в них. Соня закрыла глаза, запрокинула лицо. И он ее поцеловал. Мало того, что она вошла в каждую клетку его тела, он выпил все ее тайны, страхи, надежды. Освободил ее от сомнений и себя тоже отпустил на божью волю.

Они с трудом очнулись, схватились за руки и перебежали совсем опустевшее Кольцо. Шагали уже по Сретенке в ногу и быстро, молчали и даже не пытались припомнить, о чем это они так легко и радостно разговаривали, когда шли от вокзала к Садовому. Им уже не о чем было говорить, они знали друг друга не три дня, а тридцать лет… только все эти тридцать лет помещались в их будущем. И это вовсе не было странно.

Со Сретенки они свернули в полутемный переулок, заваленный снегом, оказались возле арки с решетчатой чугунной калиткой, Соня набрала код. Теперь по тихому двору большого и старого, незнакомого дома Кузьма уже шел не рядом с ней, а следом, именно попадая ботинками в ее узкий след. Он уже точно знал – она ведет его к себе, туда, где живет… Неработающий лифт, прекрасная плавная лестница с широкими перилами, высокая дверь с медной табличкой «Д-ръ Розенблюмъ». Соня открывает ее своим ключом… и вот отворился темный и теплый, жилой коридор, в бескрайней глубине которого светится полуоткрытая дверь, там горит то ли ночник, то ли настольная лампа, и оттуда же слабый старческий голос пытается громко кричать:

– Соня, это ты?

И Соня отвечает:

– Я! Магда, чего ты не спишь?

– Я сплю… Закрой дверь на цепочку. Поешь котлет.

Соня гремит цепочкой, стаскивает с себя ботинки, снимает влажную от снега шинель, свет в дальней комнате гаснет. И вот они остаются в кромешной тьме. Чанов пытается обнять Соню, но она уже не там, где только что была, она прошла вперед, что-то такое скрипит, и слева приоткрываются какие-то врата, комната за ними светит сквозь щель розовым теплом. В темном коридоре Чанов в мареве этого тепла видит Сонины растопыренные пальцы, Соня ищет его, находит, берет за руку, и они вместе оказываются в спальне. В глубине стоит огромная, высокая кровать под пологом… нет, это даже балдахин!.. как в замке средневековом. Два тусклых светильника в изголовье просвечивают розовый шелк балдахина… «Смерть короля Артура!..» – думает Куся и весь как-то предсмертно ослабевает, его так и тащит к этому ложу, и он говорит себе, как это было написано у Томаса Мелори: «Сер Ланселот сжалился над прекрасной королевой Гвеневрой и возлег с нею…»

Куся не шевелится, но скашивает глаза на Соню, стоящую рядом… Точно так он смотрел на нее третьего дня, утром, на мосту. Себя-то он в этот миг и увидел – идущим мимо Сони, распластавшись, как египетский фараон… Но понимает вдруг: то время уже прошло, ахнулось в бездну. Что она, как она сейчас?

А она ничего. Она ничего… Просто девочка. Смотрит на розовый свет. Поворачивает голову. У нее зрачки больше глаз и сердце колотится. Бедная, глупая девочка… Это ведь не ее он видел там, на мосту, «без шляпы, без калош»… Но сердце его бухает, как тогда, или даже еще…

Он не хватает ее, не целует страстно, не уносит на руках в розовый альков с балдахином… Странная, угрюмая грусть опускается на него, почти безысходность. Он, как бы по-товарищески, ища поддержки, но и поддерживая, обнимает ее одною рукой, сжимает худенькое плечо, отвечает ее детскому, девочкиному взгляду, проникая в самую страшную, влажную, напуганную и пугающую глубину ее глаз, и говорит негромко:

– Ну, что… поехали…

«Поехали. Так Гагарин сказал, улетая в космос… – подумал он. – Вот это как – планету девственности лишить… все изменить… навсегда».

И действительно, сам улетел.

Странным было то место, в котором они оказались. Был ли там воздух?.. Нет, пожалуй, вода. Темная. Они были частью жидкого, тяжкого кристалла, были каждый сам по себе, но любое движение одного передавалось через водную горячую тьму другому, становилось общим движением, одной волной… Это был новый, небывалый, и единственно возможный, совершенный и естественный способ жить – превращаться из разного – нет, не в одинаковое, но – в ОДНО.

Они засыпали и просыпались, радовались друг другу до дрожи, целовались как после бесконечной разлуки и снова медленно погружались во тьму, трудясь друг над другом, как над главным делом всей жизни, проникая в это невозможное, немыслимое единство… Они не разговаривали. Только одно слово повторяла она: Кузь-ма. Он не сразу понял, что оно значит. А когда понял, то как будто был позван впервые. За ночь она произнесла его имя тысячу раз.

Они проснулись в полдень с ударом колокола. Их руки и ноги так переплелись, что пришлось призадуматься, как бы расплестись. Получилось. Расставшись, сразу вышли в коридор, причем Кузьма догадался натянуть трусы, а Соня впереди шла, в чем мама родила. И была она очень… очень… Просто прекрасна была. Как Ева до грехопадения… Вот!.. Выходило, что грехопадения и не было. А было – как быть должно. Прошли мимо арки кухни, там что-то журчало и брякало, и свет оттуда проникал в коридор, тусклый, дневной и холодный. Но они туда не заглянули, ни он, ни она. Соня впихнула Кузьму в туалет, а сама отправилась в ванную. Потом и он зашел в ванную, посмотреть, как там она… О, она была в порядке. Она стояла под потоком воды спиною к Кузьме, ее кудрявые волосы намокли и почти что выпрямились, они сами были как струи темной воды, той самой, что объединяла их ночью. Кузьма подумал, скинул трусы и влез к Соне в ванну, прижался к ней, обнял, и они стояли вдвоем под душем, опять оказавшись одним существом.

После душа, уже в спальне, Кузьма сказал Соне, что хочет есть. А Соня сказала, что она хочет спать, и чтоб он шел на кухню, там где-то какие-то котлеты, Магда велела ими сегодня питаться.

Кто такая Магда, Кузьма спросить не успел, Соня уже спала.

Он оделся целиком полностью и пошел на кухню питаться котлетами.

В арке, что вела на кухню, Кузьма стукнулся головой о корабельную рынду – название предмета мигом всплыло в его начитанной голове вместе со звоном, и почти сразу вчерашний ночной голос за спиной прозвучал:

– А что, Соня Розенблюм завтракать не собирается?

– Здравствуйте, – сказал Кузьма и повернулся к голосу, едва снова не брякнувшись о колокол, но вовремя за него схватившись.

Перед ним стояла старуха с большими тревожными глазами и с папиросой во рту. Папироса не горела.

– У вас есть спички? – спросила она. – В отсутствие пана Рышарда я никогда ничего не могу найти.

– И где же пан Рышард? – с опаской глядя в тревожные старухины глаза, спросил Кузьма, доставая зажигалку из кармана.

– Вы и с ним знакомы? – она удивилась и раскурила папиросу.

– Нет.

– Рышард в школе, если не врет… – она глубоко затянулась. – Он мой правнук. – Ее глаза так ни разу и не сморгнули и начали слезиться. – Я Магдалена Рышардовна, бабушка Сони. Ее друзья зовут меня Магда…

Она наконец сморгнула, отвела взгляд и даже повернулась спиной к Кузьме.

– Вы тоже можете представиться, – сказала она, величественно отплывая в глубину кухни.

«Вряд ли она была такой величественной всю жизнь. Старики придумывают свое величие… от одиночества, возможно…» – подумал Кузьма, следуя за Магдой. Когда она снова повернулась к нему, он сказал с почтительностью, зеркальной ее величию:

– Простите, что, будучи не знаком, оказался вашим гостем.

Особенно это «будучи» поразило самого гостя, он как в позапрошлый век мигом переехал; хотя Магда, пусть и прабабушка, была родом из прошлого, двадцатого столетия, никак не девятнадцатого.

– Вы не первый, – снисходительно ответила Магда на почтительность молодого человека.

Ее слова неприятно резанули Кузьму, он вспомнил перину и подушку, брошенные на полу Сониной спальни, утром Кузьма ее заприметил. Для кого она была брошена? Что за незнакомец был гостем первее его? Хотя… Магда, возможно, вообще не знала про перину, а имела в виду нечто другое.

Он представился:

– Меня зовут Кузьма. Я Сонин друг.

– Друг? – переспросила Магда.

Кузьма смутился. «Видела ли она, как мы вышли из спальни, как шли обратно из ванной?..» Но ответил он строго по протоколу:

– Надеюсь, что друг.

– А знаете ли вы Вольфа? – спросила старуха и снова посмотрела на Кузьму своими большими и темными глазами. Теперь они мерцали не тревогой, не любопытством, а чем-то живым, чем-то вроде надежды.

Чанов не ожидал. Ну, никак не ожидал. «Может, Вольф-то и ночевал там, у Сони?» – с облегчением подумал он. И даже как-то просиял.

– Он что, был у вас?!

– Был, с поэтом! – Магда просияла в ответ. – Да он и сам – поэт…

– Да уж, и сам… – согласился Кузьма.

С этой минуты с Магды слетело ее величие, а с Кузьмы почтение. Они разговорились по-человечески, Магда накормила Чанова котлетами, которыми накануне кормила Вольфа и Пашу, сокрушаясь, что разогретое – и пюре не пюре, и котлеты не котлеты. Зато она достала из холодильника моченую бруснику, о которой вчера забыла.

После того как Кузьма и горячего чаю, и холодного абрикосового компоту напился, Магда его отпустила:

– Ну, ступайте к своей Соне Розенблюм… – и вдруг рассердилась: – Когда проснется, пусть приходит завтракать! Она уже тенью забытых предков стала… – и добавила, отвернувшись от Кузьмы: – Пусть не поленится одеться. Рыська скоро вернется. Да и Бог знает кого еще принесет…

И он подумал: «Она догадалась… и разрешила».

Кузьма вернулся к своей спящей Соне, он не стал ее будить, только посмотрел долго и внимательно, как она это делает – спит… Потом почувствовал, что ведь впервые оказался в Сониной спальне как бы один, как бы без хозяйки, и огляделся. Он увидел то же, что вчера видел Вольф. На полу валялся пюпитр, и ноты разлетелись… Кузьма поднял несколько листков и сел на стул, тот самый, на котором сидел Вольф. Действительно, просто ноты. Но один из поднятых листков был исписан по чистому нотному стану черными, брызгающими чернилами.

– Господи… – Кузьма вспомнил На-все-гда! на титуле своего «Розовощекого павлина», узнал и чернила, и вечное перо, и почерк.

Он прочел, не раздумывая ни секунды, как будто это именно ему и написано:

В две тысячи втором году

Зима вломилась столь мгновенно…

Что осени ею замена

Шла в неестественном ряду.

Вот плюс пятнадцать и уже

Назавтра минус десять ровно,

А ведь хотелось так подробно

Все рассмотреть больной душе…

Кузьма остановился. «Конечно!.. это действительно мне и про меня… хотя и про всех про нас… – растерянно думал он. – Про то, что с нами было накануне, позавчера. Со мною было! Не как бы, а на самом деле. Это про мою больную душу, там, в Круке, в подвале! Всего-то и хотелось – подробно рассмотреть… увидеть реальность. Совпасть с собой. И с зимой – тоже». Он глянул в окно, в серое московское небо.

– Кузь-ма… ты фернулся… – позвал голос. – Иди сюда.

«Это Соня. Она проснулась», – подумал Кузьма и вспомнил ежика, который в тумане… Но тут же, словно со стороны, Чанов услышал свой прежний, уже чужой, двухдневной давности, совсем из другого мультфильма, отвратительный голос:

– Подожди.

Неужели это он сам и сейчас сказал?.. Голос был какой-то жлобский. Начальственный. Он сразу же спохватился, испугался даже и стал обратно собой теперешним. Медведем, зовущим ежика из тумана…

Кузьма сунул голову в альков и попросил:

– Соня, проснись!.. Вылезай. Посмотри…

Они вместе сидели на перине, лежащей по-прежнему на полу, Кузьма держал листок, а Соня медленно, с трудом разбирая почерк, читала вслух, делая чудовищные ошибки. К ней не просто фефект речи, но вся ее тарабарская дурь вернулась. Кузьма терпеливо поправлял, а последнюю строфу вообще прочел сам:

…Увидеть, как урчит вода,

Тут же в сосулю превращаясь,

И как потом висит, качаясь,

Чтоб рухнуть в нети навсегда.

– Нет. Не прафда! – сказала Соня, посмотрев на Кузьму прекрасными сонными глазами. – Про СОСУЛЮ… только Фольф… только мне!.. Как ты знаешь?..

Кузьма долго смотрел на нее и наконец понял, что она решила, будто это он, Кузьма Чанов, сейчас, пока она спала, сочинил про сосулю. Она так подумала и сама же не поверила. Вот дурочка! Конечно, не так трудно было бы написать такой простой стишок… Нетрудно. Но – невозможно. Потому что это же – стихи. Не гладкие и совсем простенькие. Но настоящие. Такое пишут только поэты, Кузьма это знал. Вот поэт Вольф и написал. Потому что он и про сосулю знает, и про все, что случилось в Круке, и до Крука, и после Крука – в 2002 году, в октябре месяце… Кузьма объяснил Соне все это, добавив, что Вольф написал стихи здесь, у Сони в спальне сутки назад. На ее нотных листах. Она не поверила. Она замотала головой и даже в отчаянии каком-то повторила:

– Нет. Никогда.

Кузьма разглядывал подушку, лежащую на перине, она все еще хранила вмятину от головы Вольфа. Или не Вольфа?..

– Кто же здесь был?! – крикнул Кузьма, ткнув пальцем в подушку.

– Фольф – нет! Не был! – крикнула Соня.

– А кто был?! Кто про сосулю здесь сочинял, вот на этом самом месте?!

Они ссорились и орали, и орали, и снова орали друг на друга.

Пока не раздался стук в дверь.

Дверь не была плотно прикрыта, щель расширилась, и в нее заглянула Магда. Она держалась за сердце.

– Что ж вы так кричите, дети? – сказала она и протиснулась в спальню.

– Магда! Скажи ЕМУ! ФОЛЬФ ЗДЕСЬ НЕ БЫЛ! – Соня смотрела на Магду глазами, полными слез.

– Вольф?.. Был. Я же говорила вот этому Кузьме… Вольф приходил с поэтом, с Павлушей… Что у вас творится?.. Почему моя внучка – плачет?! – Магда смотрела на Кузьму с гневом и ужасом.

– Да я так и сказал, что Вольф – был!

– В чем же дело, Соня?.. Вольф тебе кактус принес, вон на окошке стоит…

Соня, подвывая, юркнула в альков и там затихла.

Магда тяжело опустилась на стул, тоже на тот самый, на котором накануне сидел Вольф, а только что – вот этот Кузьма.

«Никто. Ничего. Не знает», – совершенно спокойно и тупо повторял про себя Чанов. Наконец он встал и сказал:

– Магда, я бы еще раз чаю попил. Пойдемте на кухню.

И они пошли, причем Магда опиралась на руку Кузьмы.

Тут пришел из школы голодный и румяный пан Рышард, познакомился с Кузьмой и сообщил, что из времен года больше всего любит зиму, разумеется, в России. Поев, продемонстрировал свой карт без глушителя. Тем временем как-то неожиданно вплотную надвинулись сумерки, уже и не ранние, Кузьма пошел вытаскивать из алькова Соню, сам застрял в спальне, и только когда уж совсем придвинулась ночь и рында требовательно пробила трижды, он привел ее чего-нибудь поесть. Все собрались на кухне…

Вот тогда, в тепле и уюте, под светящимся над круглым столом абажуром сам собой возник в голове Кузьмы такой вопрос: оставаться ли ему здесь ночевать?..

Кузьма заглянул в глаза Магды и заметил какую-то невысказанную мысль. Рыська, отужинав, с независимым и сонным видом пошел к себе, а Магда встала и сообщила:

– Что-то мне нехорошо. Пойду. Спокойной ночи.

«Он что, здесь живет?» – возможно, подумала Магда.

«Я что, здесь живу?» – спросил себя Кузьма, не смог ответить и посмотрел на Соню. Она как будто отсутствовала, ковыряя вилкой длинную золотую шпротину, любимую свою еду.

И в эту смутную минуту у него в кармане зазвонил телефон. Звонила Янька. Голос у сестры был какой-то придушенный, и еще вода там, у нее, журчала.

– Привет, это я.

– Привет.

– Ты собираешься сегодня домой?

– Еще не знаю. А что?

– Лучше бы пришел.

– Да что случилось?..

– Мама что-то нашла в отцовском кабинете. Ну, в общем, у тебя…

– Что нашла?

– Не знаю. Только ясно, что на нее сильно подействовало. Я из ванной звоню. По-моему, маме плохо. Ты бы пришел…

– Ладно… Пока.

«Ну, вот я и не живу здесь, – подумал Кузьма, оглядывая большую и подробную кухню Магды. – Я живу дома». Он посмотрел на Соню и увидел ее взгляд. Такой, как перед прошлой ее гордой уходкой. Кузьма испугался, тут же стремительно обошел круглый стол и, совершенно легко и свободно опустившись перед Соней на пол, уткнулся лицом ей в колени.

– Я вернусь, – сказал он. – Завтра. Просто узнаю, что с мамой, и вернусь. – Он глянул ей в глаза, снова чего-то испугался и добавил: – Бога ради, никуда не исчезай.

И он ушел.

Перед уходом записал на листке со стихами Вольфа свои телефоны – домашний и мобильный. А в своем мобильном сохранил домашний телефон Сони. То есть он сделал все, как должно, так ему тогда показалось…

Но когда шел от Сони Розенблюм к себе домой, то все твердил одну берестяную грамотку из века тринадцатого, застрявшую в нем: «От Микиты к Анне. Пойди за меня – я тебя хощу, а ты меня».

Вернувшись домой на Ленинский проспект, Кузьма увидел, что мама и впрямь на взводе, но она ничего ему не сказала и не спросила ни о чем, а уж Янька и подавно молчала. Не принято у них было… Кузьма вошел в свою комнату – бывший папин кабинет – и внимательно все оглядел. Эсэсовский бункер был закрыт и покойно стоял под кроватью. «Розовощекий павлин» с надписью на титуле «На-все-гда!» спал под подушкой. Никаких подозрительных и новых для мамы предметов в комнате не было. Разве что книжка «Нелинейность времени» лежала на отцовском столе, голубея своей скучной тетрадной обложкой. Рядом с книжкой сверкала куда более занятная и волнующая вещь – небольшое стеклянное яйцо с впаянной в него двойной спиралью ДНК. Его подарил отцу на шестидесятилетие сам Кузьма. Он купил яйцо на Арбате, у конкурентов, и на отца оно произвело впечатление. «Из такого что-нибудь да вылупится! – сказал отец. – Небольшой динозаврик. Или зеленый пришелец. Или унитарная теория поля…» Подержал его в ладони, да на своем столе и оставил. Но мать тогда яйцо пропустила, внимания не обратила. Вряд ли заметила и сегодня. Стекляшка, игрушка…

Не буди спящего

Четырнадцатого октября в час пополуночи, так и не поняв, зачем пришел домой, Кузьма залез под свое верблюжье одеяло. Он не волновался и по Соне не тосковал. Он просто спал без задних ног сном убегавшегося щенка.

На следующий день выдал маме денег впрок, как бы неурочных, «с премии», оставил под плеером две тыщщи «на булавки» убежавшей учиться Яньке. И не спеша отправился к «Марко Поло», просто так, поболтать с тетей Марусей, заглянуть в каморку Марко и подразнить Поло. Оттуда было совсем недалеко до Крука, Чанов и туда пошел с той же целью – повидаться с Лизкой, услышать от нее о Давиде Луарсабовиче Дадашидзе, идет ли на поправку… Все это он постепенно проделал и часам к двум преспокойно соскучился по Соне. Как о чем-то окончательно ему принадлежащем. Он вышел из Крука и позвонил по мобильнику прямо из грязного, размокшего под холодным дождиком двора. Кузьма совсем еще не привык к беспроводной свободе общения, он, как недавно начали говорить, – балдел. Балдел от мобилы… У Сони никто не ответил.

«Спит твоя Соня, как ты сам спал сегодня, без задних ног», – сказал он себе. И стало ему горячо и томно. Однако при этом очень уж как-то спокойно, самоуверенно до наглости. Он оглянулся по сторонам. И вдруг понял, что идти-то – некуда. И даже думать – куда пойти – неохота. И он пошел в сторону Сретенки, очень неспешно, чтобы дать Соне еще поспать.

«Не буди спящего, – вспомнил он. И еще: – Не буди лиха… На самом деле это ведь не про собаку, не про полицейского и не про выхухоль сказано[23], – Кузьма продолжал лениво думать на заданную тему. – Кажется, японцы придумали не будить спящего. Или древние китайцы догадались шесть тысяч лет тому… Что-то они про это знали… А вот мама в детстве меня по утрам расталкивала… Будила… Это ведь для будущего. И новорожденных иногда будят, даже по попе шлепают. Чтоб жизнь не проспали… Интересно, меня будили, когда я родился?.. Все равно я кемарю пожизненно. Но своих детей… наших с Соней детей – я буду будить, тормошить, в глазки заглядывать и расспрашивать – что во сне видели…»

С такими вот рассуждениями, скорее даже сновидениями, Кузьма дошел до дома на Сретенке. Вернее – до известной решетчатой дверцы, запертой на замок с неизвестным кодом. «Придется разбудить», – подумал Кузьма и набрал номер в мобильнике.

Он стоял и слушал длинные гудки. Потом снова набрал и снова слушал, простоял за этим занятием полчаса и медленно пошел обратно в Крук.

В подвале он застал Павла и просидел с ним долго. Павел говорил без умолку о неизвестных Кузьме людях, больше всего про Чечена, у которого в детстве была контузия, и еще он, как и пообещал намедни, читал Чанову вслух стихи, свои и чужие, хорошие и очень хорошие, но и… никакие. Чанов его не перебивал. Да вдруг сам неожиданно прочел стихотворение Вольфа – про тальяночку и смысл жизни. Паша удивился, как это он этих стихов не знает…

– Я и сам не знал, что знаю, – объяснил Чанов. – Вчера только прочел. Это последнее из трех новых, которые Вольф здесь, в Москве написал… у Сони Розенблюм…

– А-а, это он, наверно, когда пропал в ихней квартирище, – догадался Паша. – Там всякий сгинуть – может…

Потом они некоторое время сидели практически молча. Просто ждали своих. Ни Блюхер, ни Соня не появились. Раненый Дада тем более появиться не мог.

Выйдя из Крука уже в сумерках, Кузьма снова позвонил Соне домой. Никто не подошел, не взял трубку. Тогда впервые, возможно именно из-за сумерек, Чанова охватила тревога. Не то чтоб он разволновался за Соню, нет. Его, скорее, задело то, что Соня могла без него обходиться. А ведь он без нее, оказывается, – нет, не мог. Он стал думать: какое событие могло его настолько отвлечь от Сони, что он бы о ней позабыл? И тут же вспомнил: «Ну как же, ведь я же ушел вчера от нее, как только позвонила Янька, как только сказала, что с мамой что-то случилось… не разбери-пойми что… Я ведь тогда просто рванул наутек!» И Кузьма стал перебирать, какое «не разбери-пойми» случилось у Сони. Может, с Рыськой, может, его карт взорвался?.. Нет, вряд ли бы пан Рышард на ночь глядя стал возиться со своей машинкой, да хоть с чем не стал бы возиться, он носом клевал, когда ужинали. Рыська все-таки почти каждое утро в школу ходит… И Соня ничего, кроме как поспать, в тот вечер не хотела… Значит – Магда? И он вспомнил ее тревожные глаза и как она сказала: «Что-то мне нехорошо». Может, это была не фигура речи, может, ей правда было нехорошо…

В этот миг, опять застав Чанова врасплох, зазвонил мобильник в кармане. Кузьма глянул, звонили с Сониного домашнего. «Наконец-то!» Он прижал телефон к уху, почти крикнул:

– Соня, что с Магдой?

И услышал в трубке голос… не Сонин:

– С Магдой все о’кей, она в больнице пришла в себя.

«Рыська!» – догадался Кузьма. Но голос у Рыськи был вовсе не о’кей, отчаянный и детский был голосок.

– Пан Рышард, – обратился к мальчику Чанов (все-таки не мог он звать его, как Магда, просто Рыськой), – скажите толком, что с Магдаленой Рышардовной? Я весь день вам звоню.

– Я знаю. У нас телефон с определителем, ваш номер определился восемь раз. Только никто определять по определителю не умеет, кроме меня… Да и не было никого дома. Я один из больницы вернулся, а Соня там осталась. – Рыська остановился, чтоб перевести дух перед главной новостью, которой сам боялся. – После того как вы ушли, ночью у Магды сделался приступ. Она позвала меня, она всегда меня зовет, я позвонил в «Скорую».

– А Соня?

– Она вначале спала, я не мог разбудить. Вылил на нее воду из графина. И она проснулась. Очень сердилась.

– За что? За воду?

– Нет, за то, что у Магды инфаркт и инсульт сразу.

– О, Господи… А что теперь?

– Она все время плачет. Из нее ведро слез вылилось.

– Я про Магду. Ты сказал, что она пришла в себя.

– Пришла. Но врач сказал, это ненадолго… Чанов, ОНА УМИРАЕТ! Врач сказал, что завтра… или послезавтра… она умрет… – голос у Рыськи сорвался. – Я не думал, что все умирают.

Чанов вдруг замерз.

– Как же не думал? Что ли, не знал?

– Знал… но не думал. Магда так давно живет, просто всегда!.. И мне казалось… мне казалось…

Кузьма услышал, как Рыська заплакал. Представить себе маленького, плачущего пана Рышарда Чанов не смог, он просто крикнул:

– Через десять минут буду!

Он несся бегом по залитой жидкой снежной кашей Москве с Потаповского к Сретенке, чувствуя, что земля уходит у него из-под ног. Мир рушился! Мир, такой живой, только что и навсегда народившийся в его судьбе, вдруг зашатался, почернел и поплыл, как вчерашний сугроб.

«Вот оно! – думал Кузьма, – вот о чем Вольф предупредил!»

И зазвучало. Шлепающие по снежной жиже ботинки Кузьмы отбивали ритм:

Пока хватало им еды,

они резвились, как котята,

и страстью пламенной объяты

скользили

в шаге

от беды!

Слова звучали, как из громкоговорителя, спрятанного за мороком то ли дождя, то ли снега. Так, должно быть, звучало в России объявление войны 22 июня сорок первого года. Или в Японии сообщение о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Или в Нью-Йорке – известие об атаке башен Торгового центра.

У чугунной кованой дверцы, знакомой уже до каждой ржавой царапины, Кузьма снова затормозил. И тут же, прямо у верхней петли, он увидел мелко, но отчетливо накорябанный по штукатурке набор цифр и букв. В эту секунду Кузьма запомнил этот код навсегда. Он немедленно вскрыл калитку, пролетел двор, промчался по лестнице, позвонил в дверь. И снова никто не отвечал, не подходил, не открывал. Он стал барабанить в глухую, дерматином обитую дверь, так что столетняя табличка «Д-ръ Розенблюмъ» чуть не отвалилась. Послышались торопливые шаги, Рыська открыл и сразу побежал по коридору.

– Я папе в Вену звоню, нас сейчас должны соединить, – объяснил он на бегу и исчез в арке кухни.

Чанов скинул куртку и пошел за Рыськой.

В кухне на полу валялся старый большой кувшин с отбитой эмалью, и пол под ним был еще влажный. В остальном все было как всегда. «Всегда, – подумал Кузьма. – Где теперь это всегда?»

На столе стояла пепельница с окурками, той ночью, значит, Магда еще курила. Рыська сидел на высокой табуретке, отвернувшись к окну, и разговаривал с кем-то по-немецки, требовательно и даже сварливо. Кузьма только и понял, что «фатер» да «гросс-мутер». А ведь до девятого класса учил немецкий…

Пан Рышард прошипел «дойтче швайн» (это Кузьма тоже понял) и с треском повесил трубку на рычаги телефона.

Чанов вопроса не задал, Рыська сам сказал:

– Это отцовская секретарша. Она не свинья, она рыба. Толстая, пучеглазая немецкая рыба. Не хочет меня соединить с отцом. А его домашний телефон не отвечает. Но у него есть мобильный, а Эльза его не дает! Говорит – дорого!

– А мама? Если ей позвонить?

– Мама!! Моя мама – она же Сонина сестра, Магдина внучка! Ни Соня, ни ее мама, ни моя мама, ни Магда – никогда не звонят по телефону. И трубку сами не берут, разве что их заставят. И телеграмм не шлют и не отвечают… Хотя телеграммы иногда читают. Соня только раз в жизни при мне позвонила – Блюхеру… и то я ей номер набрал. Они все все теряют, не знают, как билет покупать, их надо за руку водить, спички им искать, знать, чего они хотят… Я-то могу. Но кто же еще?! Даже Блюхер – все время, всегда – так не сможет! Вот и мой отец маму бросил. А меня бросил, потому что я им нужнее, чем ему, из жалости к ним… Он у меня, можно сказать, добрый.

– И Соню бросил? – вдруг спросил Кузьма.

– Нет. – Рыська успокоился. – У Сони же другой отец. Но и мой Соню не бросил. Он из-за Сони когда-то и на ее сестре, на моей маме, женился. На Соне-то нельзя было, она была, как я, маловата. Она вообще лет до десяти вроде меня была, отец ее называл Mein strenger Engel[24]. Она ему что-то посоветовала по бизнесу, представляете! И он разбогател… А потом с Соней что-то случилось, и наследственность по женской линии в ней победила. Но отец, в смысле, мой, этого не знает. Он ее лет семь не видел. И деньги присылает на ее имя. А распоряжаюсь деньгами на самом деле я. Они в моей тумбочке хранятся…

Куьма смотрел на пана Рышарда, и ему казалось, что он про все про это где-то читал… У Ивлина Во? Или у Капоте?

– Где же сейчас твоя мама? И где Сонин отец, Сонина мама… которая… тебе – бабушка?..

– В данный момент неизвестно. – Рыська задумался. – Время от времени они объявляются. Сонин отец раза три был. Сонина мама… тетя моей мамы… – тут он задумался, чтоб не заблудиться в родстве, – ее мама снова вышла замуж за каталонского писателя. Потом развелась. Но до этого привезла меня, Соню и Магду из Барселоны сюда. Это же квартира Сониного прадеда, доктора Розенблюма…

– Я запутался, – сказал Кузьма.

– Ничего удивительного, – согласился пан Рышард.

«Я же знал, что она сирота!.. Сирота и есть, – думал Чанов. – Но если Магды не станет, а Рыська уедет к отцу – с кем и где останется Соня Розенблюм?..»

(Кузьма еще не раз вспомнит эту свою тупую мысль, и ужаснется, и чуть волком не взвоет – как это ему в голову не пришло, что она просто будет жить у него и с ним?!) Однако, подумав в тот миг до странности практичную и холодную, чтоб не сказать подлую, мысль, Чанов все-таки решительно и сразу встал.

– Я поеду в больницу. Куда ехать и что привезти им?

– Ехать на Пироговку. А возить ничего не надо. – Рыська задумался. – Разве что для Сони банку шпротов и консервный ножик, чтоб открыть. Шпроты она, может, и поест. А я должен звонить отцу.

Кузьма не заметил и впоследствии никогда не смог вспомнить дорогу на Пироговку. И как вошел – не знал. Только и сохранилось в сознании, что запахло советской больничной тоской, что было поздно и посетителей не пускали. И как он проник?.. Возможно, взятку дал. Или взятки… А может, и даже наверное – не давал… Ведь в самый, в окончательно безвыходный момент всегда должен кто-то найтись, чтобы открыть нужный вход или выход. Только надо этого кого-то дождаться, не слинять, дотерпеть… Кузьма и кардиологию нашел, и даже кто-то его вел по коридору, почему-то через подвал. В реанимационном отделении дежурная сестра его только и спросила:

– Вы сын?

– Внук, – ответил Кузьма.

– Внук уже был сегодня.

– Такой беленький, на ангела похож?… – сестра заулыбалась, вспомнив.

– То был правнук. А я внук. Была еще внучка, Соня. Она в боксе?

– С полчаса как из ординаторской от доктора ушла. А ваша бабушка, она уже в палате. В бокс только в исключительных случаях, совсем уж попрощаться самых прямых родичей пускаем. А в палату доктор велел всех пускать в любое время. Времени-то мало осталось… Идемте.

Сестра открыла белую дверь и затворила ее за Чановым. Палата была похожа на белый пенал. Там стояла металлическая высокая кровать, на колесиках и с приподнятым изголовьем. На ней под простыней лежала совсем, совсем маленькая Магда. Глаза были открыты, но вчерашняя тревога из них исчезла, они были не то чтоб спокойные, скорее – строгие. Было похоже, что Магда все уже про себя знает и не боится. Она смотрела на Кузьму долго, потом сморгнула сухими глазами и чуть заметно пошевелила рукой, Кузьма подошел и нагнулся к ней. И услыхал сухое частое дыхание, через которое явственно пробился голос:

– Она полюбила вас, а не того. Тот красивее. Но ей виднее.

Она приподняла с простыни не руку, только ладонь, правую, и, как-то странно сложив веснушчатые пальцы, поводила ими из стороны в сторону. Кузьма догадался – перекрестила. Она очень устала. И не отвернулась, на это сил не было, но отвела глаза. Кузьма понял и вышел из палаты.

После этого он снова ничего, хоть убей, не помнил – говорил ли с дежурной сестрой, сразу ли вышел из больницы?.. Смог вспомнить только, что на улице под каким-то фонарем много раз пытался дозвониться Соне на мобильный и Рыське домой, Сонин не отвечал, у Рыськи все время было занято. И, в конце концов, догадался позвонить Блюхеру.

Блюхер сразу взял трубку и сразу сказал:

– Кузьма Андреич, я все знаю.

– Соня позвонила?

– Нет, Рышард. Я съездил за Соней в больницу и отвез ее в аэропорт Внуково.

– Как это?.. Зачем?

– Она поехала за матерью, хочет привезти Илону Адольфовну попрощаться с Магдаленой Рышардовной. Надеемся, что успеет.

– Они все-таки созвонились… – догадался Кузьма.

– Нет… Соня телефон матери не знает… да и есть ли он?.. А где живет – знает. Даже я знаю: Рига, улица Луны, 2. Я послал в Ригу телеграмму, а Соне посоветовал за Илоной съездить. И билеты один туда и два обратно сразу заказал, завтра вечером они вернутся. Соня перестанет там плакать, Илону соберет и сама соберется.

– Значит, надежды нет?

– Нет. День или два. Вряд ли три…

Потом Чанов снова оказался на Сретенке. Рыська, как и в первый раз, открыл не сразу, он продолжал разговаривать со всей Европой от Барселоны до Риги.

– Кое-что удалось. Завтра наши начнут съезжаться. Соня приедет с Илоной. И старая Марго… и Вилли… – Рыська всех называл просто по имени, чтоб не путаться со степенями родства.

Кузьма позвонил по мобильному Яньке, буркнул сестре, что сегодня не придет, и понял, что хочет есть. Он вскипятил чайник, сделал бутерброды с котлетами себе и Рыське. Он жевал холодные котлеты, приготовленные Магдой, запивал их сладким горячим чаем и слушал, как белокурый ангел разговаривал по-немецки и по-русски с потомками маленькой умирающей женщины, с которой Кузьма познакомился накануне утром. Последнему пан Рышард позвонил ксендзу, договорился, чтоб завтра утром пан Витольд пришел в больницу со святыми дарами и причастил Магду. Было далеко за полночь, когда Рыська освободился, окончательно повесил трубку и налил себе чаю. Напившись и съев бутерброд, он спросил:

– Вы видели Магду? Вас пустили?

– Да, она уже в палате. В сознании… Она говорила со мной.

Пан Рышард не стал спрашивать – о чем, помолчал с минуту, сонно хлопая вполне еще детскими глазами, сказал: «Спасибо и спокойной ночи!» и пошел спать. Чанов тоже почти сразу отправился в Сонину спальню, бросил на пол все ту же перину – не мог он лезть в альков без Сони, – рухнул на нее и уснул. Что происходило до следующего вечера, Чанов опять не помнил. Помнил только, что был все время чем-то занят. А вечером, узнав у Блюхера, во сколько и куда прилетают Соня и ее мама, поехал во Внуково встречать.

В аэропорту, в зале прилетов, когда объявили прибытие рейса из Риги, Кузьма стоял, вытянув шею среди полусотни встречающих. Он навсегда запомнил, как напряжена была шея, как он тянулся, пока не увидел Соню. Она шла одна, сунув руки в карманы своей шинели, и красные утиные лапки мотались на веревочках. «Господи, я ее люблю!» – только и успел подумать Кузьма, а она кого-то увидела в первом ряду встречающих. И этот кто-то большой схватил и обнял ее… Конечно, это был Блюхер! Чанов рванулся, напоролся на парапет и перемахнул чрез него… Но тут в Кузьму бульдожьей хваткой вцепился маленький мужчина в синей униформе.

– Паа-пра-шу… паа-пра-шууу… – повторял он металлическим голосом, как заведенный. Второй мужчина раздвинул секции заграждения и попытался засунуть провинившегося обратно за парапет. Как тупо, как по-идиотски врал Чанов! И как же ему не верили эти двое в синем!

– Блюхер! – крикнул наконец Кузьма.

И Блюхер оглянулся. Он что-то сказал Соне, и она, так и не разглядев, не узнав Кузьму, поплелась обратно навстречу толпе прибывших из Риги господ. Ее толкали! Чанов увидел, и от этого вовсе потеряв рассудок, попытался залепить своему стражнику в ухо. Тот увернулся и свистнул в свисток… А Соня все удалялась, все брела против потока, натыкаясь на чемоданы… Как будто она снова собирается улететь в Ригу… Она так и не оглянулась на Кузьму. «И слава Богу! – думал Кузьма. – Еще бы она это видела!..» Мужчины в синей форме дружно и успешно закручивали ему руки за спину.

Тут возник Блюхер. Совершенно спокойный, на голову выше окружающих.

– Минуточку, – сказал он и подсунул каждому из служивых какую-то книжечку прямо под нос. – Немедленно освободите нашего сотрудника.

– Товарищ полковник, он нарушааал! – пропел первый синий мундир.

– Мы при исполнении, мы по инструкции! – вторил ему на октаву ниже второй.

«Как в опере!» – подумал Кузьма.

– Вы не поняли? Это – наш сотрудник, – веско повторил Блюхер. – Товарищ Чанов, покажите им удостоверение.

– Так руки же у меня…

– Товарищи! – полковник Блюхер еще не разгневался, просто чуть потемнел лицом. – Вы срываете операцию. Не-мед-лен-но!.. – И он зыркнул на них так серьезно, что у товарищей руки сами вытянулись по швам. Даже Чанов поверил в легенду Блюхера, кто его знает, этого правнука командарма…

– Вы потеряли объект? – строго спросил Блюхер на этот раз у Кузьмы.

– Так вот же, Василий Василианович, – Чанов указал глазами на своих мучителей.

– За мной! – буркнул Блюхер, и, не оборачиваясь, полковник пошел сквозь авиапассажиров, глядя поверх голов вдаль, туда, где скрылась Соня Розенблюм. Кузьма следовал за ним. Объект нашелся в пустоватом зале выдачи багажа, где скрипели ленты фуникулеров, и на них, как дети на каруселях в провинциальном парке, молча и с важностью катались чемоданы и сумки. За ними внимательно и завороженно следили немногочисленные родители-пассажиры. Фуникулер рейса из Риги был уже пуст, если не считать одного длинного и плоского сундука, обмотанного серебристой упаковочной пленкой, он медленно плыл в направлении черного квадрата-окна или, точнее, люка, в который втекала лента. Две женщины провожали глазами его отплытие в мир иной, и видимо, уже не в первый раз. Одна женщина была Соня Розенблюм, а вторая, несомненно, ее мать. Они были очень друг на друга похожи, но и не похожи. Обе почти одного роста, с одинаково вытянутыми вперед шеями, чуть склоненными влево головами – они все же были дамами из разных миров. То есть дамой была только мать, а Соня – девочкой из приюта с болтающимися на тесемках перчатками. Мать при внимательном рассмотрении показалась бы тоже не самой благополучной дамой, но Чанов ее внимательно не рассматривал. Не мог, потому что смотрел на Соню, и ему казалось, что они с Соней расстались давным-давно, что это он бросил ее, и теперь готов умереть, только чтоб она посмотрела на него и помахала рукой. Чтоб узнала. Но она не смотрела и не узнавала.

Кузьма заметил, что стоит, в то время как Блюхер по-прежнему не быстро, не медленно, спокойно движется к намеченной цели. Чанов опомнился и зашагал за ним. Блюхер подошел к даме, она подала ему руку в перчатке, и он, совершенно непринужденно, склонился и как бы поцеловал ей руку, впрочем, не касаясь губами перчатки. Она что-то ему сказала, окинув холодноватым взглядом и улыбнувшись.

А Чанов, на полном ходу миновав даму, затормозил возле Сони, взял ее за плечи, глянул в глаза и поцеловал. Она не ожидала! Она никак его не ждала, не думала о нем, не знала – не помнила… Такой у нее был взгляд. Но что-то в ней все-таки дрогнуло. Кузьма же смотрел на Соню серыми своими, все твердеющими глазами, с каждым мгновением возвращая себе непрошибаемую, тупую уверенность, что она – его. И никуда не денется.

– А вот и Кузьма Андреевич, – услышал Чанов за своей спиной голос Блюхера и оглянулся. Блюхер приглашал познакомиться.

Чанов прочно взял Соню за руку и сделал три шага к даме в тирольской шляпке. С фазаньим перышком.

– Познакомьтесь, Илона, это… мой старинный друг Чанов Кузьма Андреевич…

А что еще он мог сказать? «Если бы позавчера я сказал Соне, что мы должны как можно скорее пожениться, он сказал бы – это Кузьма, жених Сони», – мелькнуло у Кузьмы в голове. Между тем дама, точно так же, как минуту назад Блюхеру, протянула Чанову руку, быстро оглядела его с головы до ног и отвернулась к фуникулеру, устремив взгляд к дальнему черному квадрату, из которого ждала появления своего багажа. Кузьма коротко пожал холодную перчатку, немедленно отпустив… и неожиданно для себя – улетел.

Он увидел, откуда-то сверху, себя и Соню, держащихся за руки, они стоят в светлом, без начала и конца, зале. Рядом с ними плывет лента Мебиуса – полотно фуникулера, и по нему движется блистающий и странно вытянутый предмет, как ладья. «Что за гроб?..» – подумал Чанов и очнулся.

– Негабаритный багаж, – услышал он голос Блюхера.

– В Риге его не принимали в самолет, – как бы согласилась дама, – но я убедила таможенников. Это… для мамы. Я так и сказала.

Чанов с Блюхером переглянулись, как будто очутились в общем на двоих бредовом сне – Блюхер несомненно тоже подумал про гроб. Илона и Соня молчали и смотрели в разные стороны. Мать смотрела на люк фуникулера, из которого выплыл груз. А Соня смотрела в себя.

«Разные… очень похожие…» – снова подумал Чанов. Но в то же время: «Зачем же гроб… из Риги!» Он вспомнил Магду, увидел, как она лежит полуживая, но ведь живая, в палате, похожей на пенал, и ждет свою дочь… и ужаснулся: «Они сошли с ума! И Соня тоже!» Тут он почувствовал, как Сонина рука похолодела и напряглась. Чанов сжал и тряхнул эту узкую, с длинными пальцами, закоченевшую руку. «Боль пронзила ему сердце…» – пронеслась в мозгу чужая и дурацкая, но сейчас безоговорочно присвоенная им фраза, и он прижал холодную ладонь Сони к своей груди, туда, где и впрямь ныло его пронзенное сердце, и не желало ничего понимать. Ему показалось, что Соня вот-вот потеряет сознание. «Или это я сейчас грохнусь», – подумал он.

Ничуть не бывало, ни он, ни она не потеряли сознания. Соня повернула голову к Блюхеру и сказала негромко, но слышно:

– Надо это забрать и унести.

И Чанов вспомнил, что отец Рыськи слушался Сониных советов и называл ее «мой строгий ангел»… Тут как раз новая толпа стала заполнять зал, заскрипели соседние фуникулеры, пассажиры поволокли свои чемоданы. Блюхер и Чанов, собравшись с духом, подхватили с торцов то, что неумолимо ползло по ленте. И чуть не упали. Не от тяжести, а от внезапной легкости груза. То, что Чанов, а возможно, и Блюхер, по странному наваждению приняли за гроб – неожиданно оказался просто… ну, невесомым чем-то!

– Что это? – спросил растерявшийся Блюхер.

Илона обратила на него прозрачный взгляд:

– Два платья, костюм для Рышарда, туфли и аксес-суары… Ну и цикламены. Их на таможне не хотели пропускать.

Она говорила по-русски с легким акцентом, но не Сониным бредовым, а вполне натуральным, возможно, польским… или латышским.

Блюхер на секунду замер, затем перехватил у Чанова длиннющую, запаянную в плексиглас картонную коробку, легко и бережно водрузил ее себе на плечо и двинулся к выходу. За ним Илона, за Илоной Чанов – с Розовым Цветком. Они вышли под тихое небо, на заснеженную площадь. Кузьма вел Соню за руку, как индеец свою скво, и чувствовал, как в его горячей руке с каждым шагом теплеет ее холодная.

«Как странно, – думал Чанов. – Стоит ей появиться, стоит мне взять ее за руку, и все – покой и счастье! Несмотря ни на что… Она не может этого не знать. Но она-то, она-то сама – счастлива вместе со мной? Даже когда она рядом, и я держу ее за руку, даже тогда – не знаю. Вот тайна…»

Трещина

Магда не умерла через три дня, как обещал доктор. Она тихо лежала все в той же узкой палате на высокой койке с поднятым изголовьем, изредка приходила в себя, смотрела на Илону, Соню, Рыську. Узнавала ли?.. Душа ее превратилась в крохотную точку и время от времени светилась в помутившихся глазах, выглядывала оттуда, ища выхода. Жизнь тела все не иссякала, хотя едва теплилась. Кузьма вместе с Соней и Блюхером несколько раз заходил в больничку. Говорить Магда не могла, есть не могла – кормилась из капельницы. Умерла 21 октября, просто перестала дышать.

Отпевали двадцать третьего, днем в костеле святого Людовика на Малой Лубянке, а похороны назначили на семь вечера, на дальнем и бесконечно огромном Хованском кладбище. Но к семи могила была еще не готова. Пришлось ждать. Гроб опускали в кромешной темноте, часов в девять. До выхода с кладбища было далеко, фонари стояли редко. Чанов, Дада, Блюхер и Павел приотстали от небольшой процессии. Аллея пролегала между полями крестов, стел, пирамидок с серебряными звездочками и с полумесяцами, казалось, что давно стоит глубокая ночь, и аллея вела из тьмы во тьму, из вечности в вечность.

У Блюхера зазвонил мобильник.

– Слушаю!.. – сказал он и остановился. Соня с Илоной, Рыська с отцом и вся их родня вместе с ксендзами ушли вперед, а Дада, Паша и Чанов ждали Блюхера, который не говорил ни слова, только слушал.

– Час от часу не легче! – он сунул мобильник в карман.

– Что стряслось? – спросил Дада.

– Мишка позвонил, мой сокурсник. Он радист мюзикла «Норд-Ост», парень как бы трезвый. Говорит – только что все зрители в зале и вся труппа захвачены чеченцами…

– Какой Норд-Ост?.. – переспросил Павел.

– Тот самый, на который я вчера по твоей, Паша, просьбе контрамарку у Мишки доставал… для мамы некого Булатика.

Все посмотрели на Пашу, а он, постояв три секунды, натянул до бровей бурую свою шапку в белую крапинку и бросился бежать. Дада, Блюхер и Чанов побежали за ним. За поворотом аллеи они догнали тех, кто провожал Магдалену Рышардовну в последний путь, Павла же и след простыл. Переглянулись. Нельзя было сейчас бросать Соню… да и Рыську… да и Магду, которую только что схоронили, но она, казалось, где-то среди своих по привычке брела… Дада, Блюхер и Чанов пошли со всеми.

Поминки были устроены по причине позднего времени похорон здесь же, неподалеку от кладбища, в кафе, притулившемся в углу громоздкого, зашитого в темно-коричневый кафель здания крематория. С одной стороны в распахнутые ворота крематория подвозили покойников для предстоящих кремаций, а с другой стороны висела голубая вывеска «Последний привет». За общим столом кроме родственников уселись два ксендза из костела, они негромко переговаривались по-польски, время от времени один из них вставал и провозглашал что-то торжественное на латыни. Чанов понимал что. Это были короткие тексты из Библии, по смыслу никак не связанные ни друг с другом, ни с Магдой. Однако же, заметил Чанов, Библия и латынь – годились. Для всего годились… Кузьма сидел за столом прямо напротив Сони Розенблюм, не поднимая глаз. Он на нее смотреть не мог. И есть – тоже не мог. Зато пил алкогольный напиток малинового цвета. Запивал его жидким, малиновым же мутным киселем. Он смотрел на Рыську и на его дородного папу, Рыська был бледен и отрешен, а папа румян, и все время он что-то энергично сыну втолковывал по-немецки… И Кузьма вспомнил вдруг, как мама говорила про лица иностранцев, приезжавших в Москву в эпоху соцреализма… Блюхер, сидевший рядом с Чановым, раза два вставал из-за стола, чтобы с улицы позвонить, узнать новости про «Норд-Ост». Он ничего никому не говорил, но Дада и Чанов понимали, даже точно знали: новости хуже некуда.

Поминки наконец кончились, Соня с Илоной, как и вся родня, как и ксендзы, потянулись к черным машинам, на которых их, собственно, и привезли – машины заранее заказал для семьи Рыськин отец. А Чанов, Дада и Блюхер, добиравшиеся от костела до Хованского на такси, нашли остановку автобуса и стали ждать. К ночи пронзительный ветер подул, Блюхер достал фляжку из кармана куртки, выпили. Ветер еще и снежную крупку погнал. Через полчаса Чанов догадался, что автобуса не будет. И грузовик-то ни один не прошел. Местность была дикая, по ночам никому, кроме вурдалаков, не нужная. Сотрудники крематория и кафе «Последний привет» как-то разъехались, словно сгинули… Только мутный огонек светился возле закрытых ворот, за которыми, возможно, где-то в тепле спал сторож. Блюхер достал мобильник и позвонил, чтобы вызвать такси. Диспетчер отнесся к нему крайне подозрительно, стал подробно расспрашивать – что заказчик делает у крематория в полночь, да еще с друзьями?.. Пообещал перезвонить… Выпить больше было нечего, холод пробрал до костей. Подумали было идти пешком. Но в какую сторону? Низкие небеса от горизонта до горизонта мерцали отсветом городских огней, но все же если идти к метро, то направо или налево?.. Пошли к крематорию. Они долго ломились в железные ворота, пока сбоку от них не приоткрылась дверь.

– Чого надо? – спросил голос из темноты.

– Согреться. Мы больше часа такси ждем, – ответил Чанов.

Он вдруг почувствовал себя старшим. Да он и был старшим.

– С поминок? – спросил голос. – Проходьте.

В конце коридора горела тусклая лампа, за ней был поворот, и еще поворот, и снова поворот. Наконец, дверь. Проводник ее отворил, и яркий свет брызнул. Вошли. Комната была большая, посредине стоял высокий и длинный оцинкованный стол, над ним висела сильная лампа под металлическим колпаком. Пахло химией и смертью. За столом, спиною к вошедшим, стоял громоздкий дядька в солдатской ушанке и в клеенчатом фартуке до самого кафельного пола, он что-то делал на столе, с которого лилась вода.

– Вот, Петр, опять с поминок хлопцi… перебрали маленько.

Петр повернул голову и посмотрел на вошедших.

Был он велик, лицо имел бледное и небритое, глаза тусклые. Хлопцi разглядели, что дядька делал за столом, – чистил картошку. Брал он ее из большой алюминиевой кастрюли, в которую из шланга лилась вода, в кастрюлю же сбрасывал очищенную, да и шкурки тоже.

– Застряли? – дядька не оглянулся. – Ладно, мы вас покормим, согреем и до метро доставим, – голос у него был тусклый, но внятный.

– За деньги, – нашел нужным добавить проводник.

Он был тонок и юн, а также белобрыс, скуласт, светлоглаз и чернобров. Одет в адидасовский спортивный костюм. «Ангел смерти», – подумал Кузьма. И вдруг заметил в углу комнаты две больничные каталки с телами, накрытыми несвежими простынями. И почувствовал, будто два прозрачных энергетических столба бьют от этих простыней прямо в бетонный потолок комнаты.

– Нас можно не кормить, лучше просто доставить, – сказал Блюхер. И пояснил: – Метро могут закрыть.

– Та ни, успием, – сказал проводник.

Петр с ним согласился:

– Я картошку на вас почистил. Не получится сразу отправить.

– Мы-то с Петром тож не кушали, – снова встрял младший.

– Много говорим, пошли за мной, – сказал Петр. И, бросив нож, буркнул напарнику: – Разберись с картошкой!

Он провел гостей из прозекторской, или как она там называлась, через белую дверь в небольшую комнату с двумя продавленными диванами и столом между ними.

– Садитесь, – сказал Петр, снял ушанку, повесил на гвоздь фартук и полез в шкаф. Делал он все медленно, как бы с трудом. «Не так уж он и велик, поменьше Блюхера», – подумал Кузьма о Петре. Дядька был еще крепок, но лицом дряхл. Когда он и халат снял, то оказался в двубортном, бывшем дорогом, пиджаке, и брюки еще хранили тень складки от утюга. Плечи пиджака на Петре обвисали, должно быть, раньше он был и вправду огромен и могуч. В комнате было тепло и даже душно. На столе хозяин расставил стаканы и тарелки, наполнил водой и включил электрический чайник, нарезал хлеб на дощечке. Затем достал из белого шкафчика медицинскую склянку грамм на четыреста и разлил по стаканам содержимое. Стаканов было не пять, а шесть. Кузьма подумал: «Кто-то еще придет».

– Ну, что возишься?! – крикнул Петр.

Из прозекторской откликнулся молодой:

– Щас!! Уже кипит!

Петр открыл две консервных банки сайры и сообщил:

– Лук кончился. Если кому надо – вот, – он бросил на стол пригоршню чесночных зубков. Затем отодвинул на угол стола один из стаканов, положил на него кусок хлеба, а сверху зубок чеснока. Поднял свой стакан и сказал:

– Чистый спирт. Принимаем стоя, на выдохе, за всех усопших и за нас с вами, все там будем. Не чокаясь и молча.

«Да это рецепт! – подумал Кузьма. – А Петр врач».

Петр замахнул полдозы, занюхал хлебом и сел.

Все последовали его примеру. И некоторое время молчали, как бы потрясенные.

Молодой внес кастрюлю с картошкой, из которой торчал кипятильник.

– Я сейчас тебе этим кипятильником в лоб дам, – пообещал Петр.

Молодой кипятильник из кастрюли вынул, убежал с ним в прозекторскую и забулькал водой. Помыл.

Картошка была рассыпчатой, сайра вкусной, чеснок согревал крепче спирта. Дада, Блюхер и Чанов отогрелись до донышка. Петр достал вторую склянку и налил по второй.

– А молодой что же не пьет? – спросил Блюхер.

– Он вас повезет. Потом выпьет… – Петр повернулся к ангелу смерти: – Что сидишь, чай поставь. Чай будете?

– Спасибо, не будем. Мы согрелись, – за всех сказал Кузьма.

Петр встал, и все за ним. Выпили стоя.

– Ну, с богом, – сказал Петр. – А я лягу.

Он действительно сразу лег на диван, только пиджак снял, а молодой накинул на него шерстяной, неожиданный здесь, клетчатый и уютный плед.

Чанов, Блюхер, Дада поблагодарили и попрощались, Петр не ответил.

Они вышли за молодым проводником. Парень посадил их в пузатый автобус с надписью «Ритуальные услуги», открыл ворота, выкатился под звезды, со скрежетом закрыл ворота и повез, сказав:

– В Москву, в Москву, в Москву!..

– Это кто так говорил? – спросил Дада, словно очнувшись от анабиоза.

– Я так говорил, когда из Ужгорода в Москву собрался. А заховався – на Хованском кладби€щще! – он засмеялся.

Они ехали молча минут десять. Потом, когда выбрались из тьмы на освещенные улицы, поняли, что едут к метро Юго-Западному, Дада спросил:

– Что вы там, в крематории, делаете?

– Та усе. Я покойников таскаю, обмываю, бабульки-божедоми – одевают. Бывает и гримерша для усопших приходит по особым заказам.

– А Петр? – спросил Кузьма.

– То же ж, с нами… Только он вроде Бога… Бывает, «Скорая» с свежаком приезжает… а Петр, эт-самое, органы эксгумирует у свежих трупов, для пересадки больным… Только не подумайте чого. Он, Петр-то, строго по закону… Еще бомжей лечит, та и усих, кто приидэт. Он же прохфессор. А если бомжи помирают, он их с почетом, как людей, на обжиг отправляет. Говорит, прах к праху. Он святой.

– В крематории и живет?

– Вместе живэм. Была у него жинка – вмерла. Была квартира – продал… А може, и отдал. Жаль, что ни менэ… Но он ничого задарма ни брать, ни отдавать не велит. Говорит: грешно человекам как нищим подавать… разврат, говорит… а я думав – и для кармана вредно… – парень опять рассмеялся. – А сам-то, сам лечит всих, кто ни приидэт, задарма всих, и кормит тож…

Они остановились. Блюхер посмотрел на часы – без четверти час, успели.

– Сколько мы тебе должны? – спросил Чанов.

– Сколько есть. Я жениться хочу. Деньги собираю.

Кузьма достал стодолларовую бумажку. Проводник был очень доволен, помахал ею на прощание и сунул за пазуху…

Ночью, уже дома, по радиоприемнику на кухне Кузьма прослушал официальное сообщение о теракте на Дубровке. И вдруг представил: Янька и мама сейчас там, в том зале… Волосы на его голове встали ежиком. «Вот, значит, как…» – подумал он, вышел из кухни и приоткрыл дверь к Яньке.

– Ты дома? – спросил он.

– Дома, – отозвалась Янька. – Сплю уже. И мама спит давно. А чего?

– Да так. Спите, – сказал он. И подумал: не буди спящего.

Пошел в свою комнату, улегся и не мог уснуть. Пока не пришла бабушка Тася. Она склонилась к нему, посмотрела в глаза. С тем и уснул…

На следующее утро мама, Янька и Кузьма сидели в гостиной у телевизора и смотрели новости про Норд-Ост. Кузьма досмотрел и пошел на кухню, звонить Блюхеру. Который тоже сидел у телевизора.

– Дада сказал, что он в толпе Павла увидел, – сообщил Блюхер.

Они договорились встретиться на Дубровке в полдень.

Темен был этот полдень. По дороге Кузьма купил мобильник – для Паши.

Они нашли Асланяна вместе с его Чеченом, у которого было совершенно серое лицо и синие губы, а глаза закатывались.

– Он контуженый, – объяснил про Булатика Паша.

Они всю ночь провели здесь, внесли имя Розы Муслимовны Радуевой в список заложников, который перевалил уже за семьсот человек. Всех родственников записывали и настоятельно просили уйти от греха. Булат не уходил, а Паша не мог оставить его здесь одного. Чтоб большей беды не наделал. Потому что он уже рвался через ограждения, кричал, что среди заложниц его мама, что он хочет сдаться террористам, чтоб мать за него отпустили, или хотя бы хочет быть с нею, там, в зале… И другие кричали. Одна женщина прорвалась через ограждение, почти добежала до служебного входа. Там ее пристрелили. Тело дали вытащить и увезти… Тогда Булат стал говорить, что он чеченец, что он хочет поговорить с главарем террористов по-чеченски, и Паша уже видел, как серьезные штатские люди, снующие в толпе, стали интересоваться Булатом и со значением переглядываться. «Что ж ты орешь, закатают тебя фээсбэшники, если чеченцы не пристрелят, так что ни мама твоя, ни я тебя не сыщем!» – убеждал Павел Булата. Тот словно не слышал, а может, и правда не слышал. Его не держали ноги, он уже висел на Павле, который и сам едва стоял. С ночи на Дубровке дежурили психологи, бригады МЧС и «Скорой помощи», народу привалило тьма, кроме родственников к утру понаехали зеваки, начальство, телекомпании, фотографы, свежие омоновцы… так что Паша не мог ни до одного врача дотолкаться. Пристроил Булата на крыльцо какого-то продовольственного магазина, тот покорно сидел, скрючившись и обхватив голову руками. Когда рассвело и магазин открылся, Асланян купил кефира и хлеба. Булат есть не стал.

В полдень, выслушав Павла, Блюхер пошел за врачом. Он как атомный ледокол раздвигал торосы из людей, оцеплений и техники. И привел врача, молодую строгую женщину со стетоскопом и тонометром. Булат позволил Паше стащить с него куртку для медосмотра. Однако врачиха, поглядев на съежившегося Булата, пощупав пульс, даже давление ему мерить не стала. Просто сказала в рацию:

– Подозрение на инфаркт. Санитаров ко мне!

Через пять минут Булатика унесли на носилках к карете «Скорой помощи». Сопротивляться он не мог. Василий внес в список заложников в графе «родственники» фамилии Блюхер, Асланян, Чанов и Дадашидзе, в следующую графу номера телефонов, узнал, к кому обращаться за информацией, и вместе с Давидом они поволокли Асланяна из толпы. Тот едва на ногах стоял и все повторял: «Там его мама… Надо дождаться…». Чанов остался дежурить.

Так они и сменяли друг друга 24-го и 25-го. Перезванивались. В ночь на 26 октября дежурил сменивший Давида Чанов. Его позабытое свойство неизвестно зачем видеть картину всемирных связей как раз пригодилось. С полночи он отчетливо разглядел, что грядет штурм и что кто уж будет необходим, так это Блюхер. В четыре утра позвонил ему, Василий успел к той самой минуте, когда от здания дворца культуры всех оттеснял ОМОН. Выстрелы где-то затрещали, на автостоянке включились сигналки машин, верещали долго, безнадежно. Потом тишина. И два глухих взрыва в здании театрального центра. И выстрелы короткими очередями. Так начались газовая атака и штурм.

Блюхер в самом деле оказался необходим. Его многие начальники запомнили и считали если не за своего, то за безымянного коллегу из параллельного ведомства. Блюхер остался внутри ограждения, втащил Кузьму, нахлобучил на него и на себя белые каски спасателей, а на предплечья натянул повязки с красным крестом. И они побежали в здание вслед за санитарами. В зал их не пустили, там работали люди в противогазах, а Блюхер с Чановым стали носить народ из фойе на улицу.

И настал, как вспышка, миг ослепительного счастья. Чанов бежал, держа на руках девочку-подростка. Его осенило: «ВСЕ! Взрыва не будет… вот ОНА – жива! И будет жить, и ВСЕ будут жить, всегда будут жить свою жизнь!» Он смотрел в лицо девочки, на размазанный макияж, на острый носик и белый лоб. Глаза ее были закрыты, она была холодной, а все-таки – теплой…

Была у Кусеньки лет в пять такая фарфоровая любимая птичка, холодная, но теплая, для него совершенно живая, светящаяся жизнью. Однажды она разбилась. И он ревел безутешно.

Но эта девочка была совсем целая. Живая. Но на грани смерти. Кузьма бежал, бешено перебирая ногами, голова его была как будто вовсе неподвижна, он смотрел на девочку и чувствовал – не в ней, а в себе острую – страшную грань – трещину. И в трещине – бездну. Смерть. Чтобы не рухнуть туда вместе с этой девочкой, он еще сильней заспешил, помчался, и весь мир с ним помчался! Он передал свою живую ношу кому-то на руки, тому, кто ждал… и побежал обратно…

Потом он увидел, как люди, которых вывели и вытащили из смерти, снова, снова теряли сознание, их выворачивало, они захлебывались поодиночке, синели лицами, гасли, их не успевали отвозить. Их утягивало в смерть. К ним рвались родственники. Стоял разрывающий сознание вой.

Блюхера и Чанова в утренних сумерках подхватила на опустевшей Дубровке последняя «Скорая помощь» и отвезла в неведомую больницу.

В приемном покое две тетки велели им все с себя снять и отправили в душ. Выдали пижамы и тапки. Молоденький дежурный фельдшер померил давление, вколол на всякий случай каждому по уколу. Потом тетки поили крепким горячим чаем, заглядывали в глаза, но ни о чем не спрашивали, а фельдшер, тоже попивая чай, опросил их, как пострадавших и обработанных, и записал в книгу имя, фамилию, адрес, телефон. Пришел дежурный врач, сказал, что класть их в больничку, слава богу, незачем, да и некуда, за ночь с Дубровки привезли шестнадцать полумертвых, не им чета. Одна из теток, сестра-хозяйка, задумчиво поглядела в окно и сказала:

– Койко-мест нет. А если еще что случится – куда их класть?..

Она же объяснила, что их личная одежда проходит санобработку.

– Ботинки только вернуть и сможем, – сказала вторая тетка, постарше. – А одежа… после санобработки навряд ли она сможет хоть кому сгодиться.

Через час им выдали два новых синих ватника, они надели их на синие линялые пижамы, тетка все казенное записала, включая бумажные носки, сатиновые трусы и голубые майки, вернула, какие нашлись по карманам, документы, мобильники и деньги, а также «полуобработанные», влажные изнутри ботинки. Велела казенное имущество вернуть в три дня.

Вот и все.

Блюхер заказал такси, и они с Чановым уехали.

Отсыпались, каждый у себя. Потом все начали перезваниваться. Асланян отыскал маму Булатика в госпитале ФСБ, она попала в реанимацию, уже приходила в сознание, сейчас из сознания опять ушла, но состояние стабильное. Павел рассказал, что пытался расспросить: «Стабильно-хорошее или стабильно-плохое?». Хмурый голос повторил: «Стабильное, – и велел неделю не беспокоиться. Еще добавил: – Если что – вам сообщат». Нашелся и Булат в кардиоцентре, Асланян навестил и сообщил, что его мама жива…

Чанов сказал себе: «Обошлось». Но что-то в нем, он чувствовал, изменилось непоправимо. «Жизнь содержит смерть. Мы здесь живы не полностью, в нас трещина». Это была не догадка, а твердое знание. Реальность. С этим чувством он и жил, дышал потихоньку и не делал резких движений.

Через несколько дней Кузьме позвонил Блюхер и, как ни в чем не бывало, сказал, что они с Давидом не имеют ничего против путешествия в Швейцарию всем вместе. Чанов не ожидал. Даже не сразу понял, о чем это. Василий так сказал, будто после отъезда Вольфа ничего не случилось, просто ночь прошла, и настало утро. «Путешествие всем вместе»… Значит, с Вольфом, с Асланяном. И с Соней Розенблюм. Кузьма промычал что-то, не найдя внятных слов. Он, в общем-то, был согласен. Но понял, что Соню в дни Норд-Оста не вспомнил ни разу. Кузьма почувствовал холод, от которого он и не мерз вроде, но был им пропитан насквозь. Рядом со смертью и с этим холодом, оказывается, не было места для Сони Розенблюм.

Однако же настала ночь, и Соня не просто вернулась, она обрушилась, как горячий водопад, заполнив и сознание, и подсознание, и ожившую кровь. Он помнил Соню до галлюцинаций, а смерть не помнил, и мучился до утра тем, что не расспросил Блюхера подробно – что Соня? Где она?.. Но утром холод вернулся, и Чанов не стал звонить ни ей, ни ему. Он, пожалуй, хотел, чтоб она сама… Сама его нашла. Она не позвонила. В конце концов он все-таки набрал номер телефона, который сам же ей подарил – давным давно, на Ленинградском вокзале, когда они вместе искали подарок для Вольфа… Он позвонил, но даже зуммер не раздался… И Чанов набрал номер Блюхера. Осторожно, буднично обсудив с ним поездку, Кузьма как бы вскользь спросил о Соне, где она. И Блюхер, тоже как бы вскользь, сообщил, что Соня сразу после похорон уехала с родней в Мюнхен. Но теперь, скорее всего, она уже в Риге, у матери, у Илоны.

Время потекло странное. Вроде бы жизнь прервалась, но и смерть не случилась. Кузьма редко выходил из дому, читал, что под руку попадет, автоматически, не вникая, просто перебирая слова. В детективах путался и не дочитывал до конца. Однажды снял с полки толстый том, знакомый, но не читаный. Открыл и начал читать.

Земную жизнь пройдя наполовину,

Я очутился в сумрачном лесу…[25] —

прочел он и… проник в текст. Строка зацепила, как ветка колючкой – узнаванием. Сумрачный лес… Местность была такая знакомая… И Кузьма отправился вслед за автором в самый первый круг ада.

Текст занимал его не слишком, не более, чем тропинка в лесу, но и не прерывался, вел куда-то. На третьем круге Кузьма остановился, потому что забрел, наконец, в свое… в свое воспоминание, в догадку… Он отложил Данте, заглянул под кровать, вытащил «эсэсовский бункер», открыл замочек, откинул крышку и достал отцовскую дерматиновую тетрадь. Она легко открылась на последней главе, озаглавленной «ПЛОСКИЙ ЧЕЛОВЕК». Почему отец зашифровал текст? Этот простой вопрос странным образом уже имел для Чанова-младшего простой ответ. У Кузьмы опять не было зеркала, так что пришлось снова читать зеркальный текст как есть, справа налево. На этот раз Кузьма прочел первую фразу сразу, потому что вот с чего начал отец свой тайный дневник:

Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…

Строка эта, догадался Кузьма, была им еще в первый раз в дневнике распознана. Вот она, колючка, за которую он зацепился и вошел в текст Данте. Как все просто… Но каким образом? Все так просто – почему?..

Голова у Кузьмы стала какая-то тяжелая и ленивая, вообще нехорошо ему стало. Он попытался читать дневник дальше, но разобрал, ломая мозги и с огромным трудом только: «Кузьма, читать не обязательно, только если и когда очень тебе понадобится. Потому я и зашифровал. Нечего попусту умножать сущности».

Никакой объективной надобности читать Кузьма в самом деле обнаружить не смог. Чисто физически не смог – в висках стучало, и темное пятно замаячило перед глазами. Он встал с отцовского кресла, голова его кружилась. Однако он аккуратно и памятливо положил дневник рядом с голубой книжкой «Нелинейность времени». Потом он услышал голос матери – зовущий обедать – и послушно пошел на зов. В коридоре его шатало, а когда он увидел на столе кухни размытый белый блин тарелки с красным пятном борща, Кузьма очень осторожно, держась за стул, опустился на пол кухни и прилег, как бы отдохнуть. Потом он увидел над собой лицо матери и услышал свой собственный голос:

– Мама осторожно. Здесь трещина…

Так он заболел ангиной, и длилось это несколько недель.

В первой декаде декабря его разбудило морозное солнечное утро. Чанов понял, что в трещину не провалился, а как-то перелетел. И оказался в одиночестве на незнакомом материке. Главной загадкой на этой terra incognita был для него снова он сам.

Часть третья

Швейцарская рулетка

Путешествуя в Женеву,

На дороге у креста

Видел он Марию деву,

Матерь господа Христа.

Александр Пушкин

Путешествие – настоящая-серьезная наука. Оно помогает нам вновь обрести себя.

Альбер Камю

Мост

Двое русских стояли на Чертовом мосту, смотрели, как трепещет в клубящемся тумане белый крестик на красном флажке, – под яростным ветром он ежесекундно переставал быть собой, обращаясь то в птицу, то в человека, то в полумесяц, оставаясь все-таки простым швейцарским крестом. Они стояли на самой середине каменного моста. Один молчал, второй кричал:

– ГЕО-МЕТРИЯ! Вот слово, которое было в начале познания! От геометрии родилась не только вся математика, не только логика, началась письменность, история и вся систематика. Началось планомерное (какое геометрическое слово!) изучение ВСЕГО! Мы обрели оружие тотального познания. И поняли, что хотим знать именно ВСЕ! Кто в нас ТАК хочет? Вооот… Без Бога-то и не схооодится!.. А ведь странно, зачем ЕМУ – мы? Зачем сидеть в каждом из нас? Мы такие слабые, смертные, убогие? Ой!.. Убогие!! Это ведь и значит, что мы у Бога! И без него – никуда. Ах, геометрия, геометрия… Он – Сам-то – эту геометрию в грош не ставит, ему с нею скууучно. Он нарочно, нарочно и всецело отдал ее нам как самый простой, детский, первый инструмент познания! Чтоб не приставали! Чтоб, как дети, сами себе играли… Конструктор «Лего» как начало игры… Я клянусь, существование Бога – научный и бесспорный факт!.. Но если меня спросят, верю ли в Бога, я отвечу: НЕ ЗНАЮ. Хотя, по уму, ни одно уравнение без Него не сошлось бы! Без него хаос, суета и тоска. Энтропия, черт возьми!.. Но как вспомню, что все волосы на мне сосчитаны… то как-то противно, ей-богу. И… я не могу поверить!!! – Он поднес к глазам свой кулак, поросший рыжеватыми волосками, посмотрел на него с изумлением как на неожиданную, бредовую реальность, и продолжил:

– А может, наша наука просто пока ошибается, вот-вот она догадается до главного, и окажется, что и без Бога все сходится! Понимаешь, Чанов – можно будет не верить!! Какое облегчение!.. – Он взмахнул руками, будто собрался ласточкой ринуться в пропасть, но не ринулся. Передохнул и снова заговорил: – Вся наша наука сидит на простой логике, на том, что утверждение либо – истинно, либо – ложно, третьего не дано. Да кто это сказал такую тупость! Точно – не Бог! Ведь как же не дано? Ведь вот же – Планк, квантовая физика, принцип неопределенности… Новую логику, новую математику придумаем – и все! Бога – не будет!!! А?.. Но пока что Он – ЕСТЬ. Верь, не верь – есть… Знаете парадокс Зенона? Про то, что быстроногий Ахиллес никогда не догонит черепаху? Ахиллес не догоняет, потому что человек по имени Зенон раздробил дистанцию на ку-соч-ки и включил простую логику. Вот и мы не догоняем истину!.. Получается у нас не истина, а междусобойчик на раз-два, на да-нет, причем в замкнутом пространстве… Наш Ахиллес – не догоняет черепаху. А на самом-то деле, у Бога – догоняет! Что мы и видим воочию… Он-то, Сам-то – это такая черепаха… такая!!! – Оратор зажал рот ладонью и выпучил глаза. Постоял так, таращась в небеса, и, опустив руку, выдохнул: – Где нам такую черепаху догнать?.. Я – точно, не догоняю. А ведь на ней… на НЕМ… стоит все. ВСЕ МИРОЗДАНИЕ! Чанов, ты читал «Бытие Бога»? Знаешь о шестом доказательстве Канта?!!

Большой, просто необъятный молодой русский в запотевших очках на красной роже – криком кричал, так разговаривал. И не только от горячности, но и чтоб быть услышанным. Ветер так же рвал и комкал его слова, как рвал и комкал красный флажок с белым крестом над домиком то ли таможни, то ли охраны Чертова моста от нечистой силы.

«Что ж ты так орешь-то? – с тоской думал второй русский, по фамилии Чанов. – Обожаю любителей поговорить о важном, когда поезд вылетает из туннеля метро…»

Этот второй был худой, такой же напряженный, как Чертов мост, взлохмаченный и бледный, с лицом насколько тупым, настолько и умным. Под ними курилась и грохотала бездна, и они смотрели то на флажок, то в бездну.

– Чанов! Ты читал Новый завет?! – прямо в ухо спрашивал большой тупого.

Чанов, у которого ухо ныло, замахал руками, он больше не мог слышать, как надрывается Блюхер, и сам заорал:

– Ради Бога, уйдем! Ты горло сорвешь! – Сказал и повернулся, и пошел. Недавняя ангина заныла в его глотке.

Блюхер двинул за ним.

– Чанов, надо – как Суворов! Давай возьмем перевал, прямо сейчас! Я хочу! БОГ во мне ХОЧЕТ! Завтра будем в Италии!.. ну после завтра… Италия!.. она с Богом на ты… Я хочу туда, слышишь?!

Но Чанов не слышал, он уже бежал по мосту, и Блюхер, как бы пританцовывая, трусил за ним. В кармане Василия Василиановича опасно булькала откупоренная семисотпятидесятиграммовая стеклянная фляга с абсентом. Блюхер притормозил, достал ее и выпил из горла несколько глотков семидесятипятиградусного пойла, воняющего лакрицей. Чанов на бегу оглянулся и поперхнулся от одного вида этого подвига. Цвет у абсента был ядовито-алый, напиток почти светился, флуоресцировал. И стало заметно по контрасту, что Чертов мост и река под ним, гремящая в пропасти, и скалы вокруг, и даже яркий трепещущий флажок на домике – все быстро погружалось в прозрачные сумерки. «Свет мертвых, – вспомнил Чанов. Только снежные вершины гор розовели, словно подсвеченные абсентом…

25 декабря

Они прилетели из Москвы в Женеву в самое европейское Рождество. Прилетели втроем – Блюхер, Чанов и Дада.

Время было выбрано как-то вдруг и не слишком удачно: в Европе в эти дни никакие рулетки, даже самые научные – не крутятся. Каникулы. Но в аэропорту их встретил маленький француз с голубыми мечтательными глазами, по имени Николай Николаевич Кульбер. Как понял Чанов, этот прекрасно говорящий по-русски специалист по Вольтеру имел самое непосредственное отношение к Юрской рулетке, которая была объявлена Блюхером главной и вообще чрезвычайно важной целью путешественников из России.

Гости втиснулись на заднее сиденье тесного и старого кабриолета с поднятым верхом, Кульбер перекинулся по-французски с женой, сидевшей рядом, и компания тронулась в путь. Жена Николая Николаевича оглянулась, окинула взглядом молодых русских и объявила по-русски же:

– Быстро ехать домой! Обедать! Устрицы, пирожки, чииз!

Это было специально и заранее с помощью мужа на русском языке составленное сообщение. Только сыр остался английским. Марго по-русски знала слов тридцать, в том числе парочку матерных, но грамматику даже не пыталась понять. Она была упрямая немолодая англичанка, хиппи и художница-авангардистка.

Кабриолет катил по улицам Женевы, мимо длинных и унылых зданий посольств, миссий и консульств с разноцветными полинявшими флагами на подернутых ржавчиной древках. Удивил и порадовал русских неожиданный шестиметровый деревянный стул с грубо отломанной левой передней ножкой. То есть – памятник поломанному стулу посреди площади. Кульбер повернул руль, прокатился вокруг стула и резко ушел налево. Минут через двадцать машина въехала в местность дачную, соснами и заборами напомнившую подмосковное Переделкино, а еще через минуту, сбавив скорость на шуршащей гравиевой дорожке, уперлась тонким породистым носом в сетку изгороди. Николай Николаевич вышел из кабриолета, открыл ворота. Молодые путешественники высыпали из тесной машинки и огляделись.

– Ну, проходите. Милости просим… – мягко улыбаясь, Кульбер рассматривал гостей, дожидался, пока они пройдут калитку. Потом глубоко и с удовольствием вздохнул, поглядев на хмурые небеса, и снова сел за руль, чтобы поставить свой кабриолет в стойло.

Он был дома и нисколько никуда не спешил.

Тишина, покой, блаженная скука, почти тоска окружили Василия Василианыча, Кузьму Андреича и Давида Луарсабыча на таких понятных русскому сердцу шести сотках вокруг небольшого и не нового двухэтажного домика. Чанова первое впечатление вполне устроило, даже порадовало. Это тебе не франкфуртский супермаркет… Блюхер в гостях у Кульбера уже бывал, он чувствовал, да и вел себя спокойно и уверенно, то есть как всегда. Только Дада озирался с некоторым недоумением. А Чанов – словно вспоминая как бы с детства знакомое, но позабытое – внимательно разглядывал всевозможные горшки и старые кастрюли с землей, стоящие прямо на кочковатом газоне. Из кастрюль торчали полусонные растения. Из самого большого рос высокий и понурый бамбук. А из пузатой бочки – настоящая волосатая пальма. Южную стену дома затянул виноград, на нем еще висели кисти ягод, съежившихся до состояния изюма. Был на участке и другой виноградник, плотно оплетший столбики и решетчатую крышу беседки. Под лохматыми и еще зелеными сводами стоял дощатый стол, в точности как в Круке, и стулья, старые, посеченные дождями, напоминавшие тот двухэтажный со сломанной ногой, который объехали полчаса назад; но целые. Вдоль изгороди на участке росли довольные жизнью, хоть и неухоженные безымянные кусты и деревья, скажем, жимолость, платаны и буки. «Впрочем, кто их знает», – подумал Чанов. Он не был ботаником. Но и он, как они, был доволен. Такая Европа, подробная и милосердная, ему вполне подходила. Особенно сейчас. После последних московских месяцев… Марго с Николаем Николаевичем исчезли в доме. А Блюхер, прихватив свою сумку, прошел в беседку и стал выгружать разные вещи. В том числе здоровую бутылку водки с надписью Smirnoff, буханку черного хлеба, соленые огурцы в литровой банке, маринованные маслята, баранину для шашлыка и, наконец, гипсовый бюст Вольтера, не очень большой, в натуральную вольтеровскую величину. Василий Василианович, расположив все это на столе, пошел мыть руки, прихватив с собою спутников. Удивительное дело, но в закутке за домом, возле сарая с грубо отломанной и прислоненной к платану дверью, стоял настоящий Мойдодыр, как на картинке в старой книге детских стихов Корнея Чуковского.

– Вдруг из маминой из спальни, хромоногий и хромой, выбегает умывальник и качает головой… – декламировал Дада, моя руки с мылом.

Блюхер быстренько плеснул несколько раз в лицо и пошел к столу. А Чанов еще постоял у зиявшей черной дырой двери в сарай. Чего там только не было!.. Но если приусадебный участок Кульбера, да и весь поселок, напоминал наше Переделкино, то хлам в сарае был не нашим хламом. Это была помойка высокобюджетная, состоявшая из вещей некогда дорогих, даже фешенебельных, но совершенно уже непригодных к употреблению. То есть наших бомжей такая свалка заинтересовала бы вряд ли. Здесь было, как если бы шикарный Титаник столкнулся с айсбергом, но не потонул, а загорелся… и был потушен наспех, тяп-ляп… Громоздкий мольберт с вырванной ногой лежал на боку, перегораживая дверную дыру. «Да что у них здесь с мебелью творится?..» – думал Чанов. Шикарные обугленные чемоданы валялись в сарае как придется, некоторые были разверсты, в них ежилось пестрое тряпье с застывшими хлопьями огнетушительной пены. Несколько печатных машинок разных эпох стояли закопченной стопкой, грозившей свалиться. Треснувшая каминная доска подпирала сейф с приоткрытой дверцей, внутри сейфа угадывались обгоревшие останки ценных бумаг и даже денежных пачек; на сейфе стоял лаковый и яркий, но продранный барабан эпохи наполеоновских войн. Помятый никелированный паровой котел с трубками, краниками и манометрами заслонял темный угол сарая. Печальней всего смотрелись взрослые и детские костюмы, пальто и платья, висевшие на вешалках вдоль стен. Все это были, как говорили в СССР, фирменные вещи, но разодранные, обгоревшие, в пятнах плесени. Среди безвозвратно погибших одежек выделялись серый фрак и некогда пышное свадебное платье. Единственной совершенно готовой к жизни вещью был в сарае небольшой сварочный аппарат.

«Они погорельцы…» – подумал Чанов о хозяевах. И пошел к беседке.

Кульбер вышел на балкончик мезонина и позвал:

– Василий! Зайдите в дом!

Блюхер пошел, а Чанов и Дада остались. Они сидели за столом напротив друг друга, Дада рассматривал доски стола, поглаживая руками столешницу, чутко проводя пальцами по многочисленным ее порезам и трещинам. Чанов вспоминал мажора и фата, каким ему показался этот ныне печальный человек в первые дни знакомства, в октябре. Как сильно он переменился… Тонко прорисованная эспаньолка как заросла щетиной однажды, так уж больше ни разу не нарисовалась. Темные очочки исчезли. Продуманная прическа была острижена под машинку, и в очень густом молодом ежике волос проявилась очевидная проседь. «Он и не был фатом, – смотрел и думал Кузьма, – он только играл фата… Но вот стало не до игры…» Что-то вроде сочувствия, точнее, понимания, пришло к Чанову. Он подозревал, что Дада куда больше достоин… всего. Большего достоин, чем он, Чанов. Давид был теперь красавец мужественный… Кузьма тут же вспомнил маму, ее лицо, когда она, бог знает как давно, каждый вечер ждала всенародный сериал, мама всегда говорила – пора включать «Дата Туташхиа»… И совершенно по-особенному смотрела она в телевизор… то есть именно в лицо этого «абрага»… А тот прямо и печально смотрел с экрана на нее. Взгляд у мамы был такой… женский…

Давид был не то чтоб очень похож на героя фильма, но был таким же. Давид сидел, расправив широкие плечи, опустив глаза.

– Интересно, надолго ли мы здесь застрянем? – спросил он.

– Не знаю… – ответил Чанов. – Мне здесь пока что нравится… Спокойно…

– Скоро занятия начнутся. У меня два потока, – пояснил преподаватель Вышки.

От дома к беседке уже двигалась торжественная процессия. Ее возглавляла Марго в противоестественно пышном поварском колпаке. Она несла на вытянутых руках большое блюдо со льдом и скользкими устрицами, норовившими удрать с блюда, скатиться с него на собственных раковинах, как скатываются малыши на ледянках с зимней горки. Марго старалась этого не допустить ни в коем случае, и оттого лицо ее было не просто торжественным, а напряженным и даже свирепым. Следом шел Николай Николаевич, он нес стопку плоских тарелок, сверху на стопке лежала большая круглая доска с кусками сыра нескольких сортов. Замыкал колонну Блюхер, он тащил очень всего много. Прежде всего, огромную корзину с пакетом мелких пирожков, с тазиком вымытых овощей для салата и шашлыка, с лимонами, с бутылками вина и флаконами специй, из корзины торчали и шампуры, и зелень, и столовые приборы. На голове Василия Василиановича, как плоская шапочка академика, лежала сложенная в шестнадцать раз красная бумажная скатерть. Правой рукой он волок мешок с древесным углем… Мангала у Кульберов не было, но Блюхера это не остановило. Он быстро сложил костерок из бумажного мусора и хвороста – этого на участке было полно, разжег веселый огонь и щедро вывалил на него уголь из мешка. Пока угли разгорались, Блюхер выстрогал несколько рогатин из старой засохшей лозы. Тем временем Дада занялся мясом. Он нарезал баранину, поперчил, посолил, нежно помял ее, перемешивая, сложил в кастрюлю и полил французским Каберне, затем нарезал кольцами лук, баклажаны и помидоры, оставил их на доске, вытер руки бумажной салфеткой, швырнул ее в костер и уселся в старый шезлонг. Николай Николаевич с Марго сервировали стол, воркуя то по-английски, то по-французски. В процессе выяснилось, что Кульбер говорить на языке жены не любит.

– Я ее смешу, и она сердится, – объяснил он. – А ее французский меня не раздражает, то есть мне смешно, но сердцу мило. Я к ней не пристаю с прононсом.

– Потому что! – отозвалась Марго. И твердо добавила: – Мон франсе э тре жоли!

Чанов заметил, что если Кульбера он не догоняет, то французский его жены-англичанки понимает без всякого напряжения. То есть Марго говорила на его, чановском, убогом и неспешном, но на русский слух вполне симпатичном французском.

Наконец все сели за праздничный стол и для начала открыли бутылку шампанского.

– За встречу! – провозгласил Кульбер.

Больше тостов не было. Рождество не обсуждали, просто его праздновали. Каждый пил и ел что хотел, поначалу молча.

Чанову понравились треугольные мясные пирожки, слоеные, но очень сочные. Тесто было нежным, хотя и чуть хрустящим, а фарш только что не прыскал горячим и хорошо проперченным соком. Давид похвалил Марго. Она ответила одним словом:

– Алжир!

Хозяева налегли на грибочки под водку и вспоминали русскую кухню.

– Борщ! Ооо! – сказала Марго. Задумалась на секунду и добавила: – Окрошка – ноу!

– Что ты понимаешь… – вздохнул Кульбер и выпил водочки под огурчик.

Чанов, закусив пирожками, на устрицы не решался. Он относился к устрицам с подозрением – пробовал их когда-то в итальянском ресторанчике на Арбате и то ли отравился, то ли не вынес нравственного шока, так что не только блевал, но и пошел сыпью. Зато Блюхер и Дада чуть не опустошили все блюдо. Под конец Василий Василианович покосился сначала на Кульбера, потом на Чанова и спросил:

– Вы что, не любите?.. Не любите устриц?!

Кульбер улыбнулся, поставил на растопыренные пальцы, как блюдечко с чаем, одну раковину, выжал в нее сок из половинки лимона и, помогая себе серебряной вилочкой, одним глотком как бы выпил устрицу. И тут же, не глядя, метнул пустую раковину в эмалированный тазик, стоящий метрах в трех, прямо на траве.

– Одна деталь! – воскликнул Блюхер.

Он налил себе рюмку водки, потом сделал все, как Кульбер: растопырил пальцы, поставил на них раковину, обильно выжал лимон – сначала в рюмку, потом в раковину, – одним глотком выпил водку, а вторым со свистом всосал устрицу. На глаза Блюхера навернулись слезы, он воскликнул: «Хааа!..» И только потом пустая раковина полетела в тазик.

Все немедленно налили водки в рюмочки и дружно повторили все, что сделал Блюхер. На общем «Хааа!..» и грохоте раковин в тазике – устрицы закончились, лед на блюде растаял, и Дада пустил плавать по озеру лодочку из половинки скорлупы фисташкового орешка. Он подул на нее, и лодка благополучно достигла противоположного берега.

Дада принялся за шашлык. Он нанизал пять шампуров, чередуя мясо с баклажанами, луком и помидорами, и подвесил их на рогатинах над мерцающими углями. Начинало темнеть. «А ведь хорошо, – думал Чанов. – Совсем по-человечески хорошо».

И шашлык получился шикарный.

– Манифик! – сказала Марго. – Раша манифик!

Дада сказал:

– Ноу раша. Кавказ.

Марго не поняла и обернулась к мужу. Кульбер пояснил:

– Кавказ – русский Алжир.

Так кончился праздничный швейцарский обед, переходящий в ужин. Марго отправилась в дом варить кофе, сытые и умиротворенные гости разбрелись по участку. Чанов оказался среди нескольких кустов нежнейших зеленовато-белых и чайных роз, распустившихся как будто вчера.

«Розовый цветок…» – подумал он и повторил вслух с расстановкой и по-немецки: – Дас ист Розенблюм…»

Как бы капля упала – блюм.

Чанов подошел и наклонился к самой высокой и самой нежной из чайных роз, понюхал… Перед ним неслышно возник Кульбер и негромко сказал:

– Это мои розы…

Чанов быстро отпрянул от цветка.

– Простите!

Кульбер рассмеялся.

– Розы мои, в смысле они предмет моих трудов и гордости. И хвастовства…

– Ну, да. А я осел. Простите… хотя бы за то, что осел. – Чанов снова нагнулся к розе, заглянул в нее. Внутри завитков сияла капля. – Роса…

Кульбер тоже нагнулся, заглянул в сердце цветка.

– Нет, – сказал он. – Не роса. Это вчерашний дождь остался… Вы знаете, я иногда пишу стихи, скорее даже, они просто приходят… по-русски или по-французски, всегда очень короткие. Сегодня утром, когда поехал за вами, задел куст у изгороди, он осыпал меня дождем. Уже в машине родилась фраза, по-русски: «Вчерашний дождь прошелестел в кустах…» По-моему, хорошо. По-французски совсем не так хорошо. Нет шелеста… но плюханье капель есть…

Чанов подтвердил:

– Il pleut…[26]

Так они шли по участку и оказались у сарая, перед которым на корточках сидел Дада и что-то рассматривал. Перед ним лежала толстая книга с обожженным кожаным переплетом, с подпаленным красным обрезом. Дада перелистывал ее, пытался читать. Он услышал шаги и поднял голову.

– Библия. Кажется, немецкая – шрифт готический. С гравюрами. Ничего, что я взял посмотреть?

– Ничего, – сказал Николай Николаевич, – только не говорите моей жене.

Нам лучше отойти отсюда. Во избежание… Это территория Марго.

Похоже, он был слегка смущен. «Нет, они не погорельцы, – подумал Чанов, – тут другое…».

Гости помогли хозяевам отнести на кухню тарелки и загрузить в посудомойную машину. Последним, чуть покачиваясь, шел Блюхер, обняв язвительно улыбавшегося Вольтера. Василий Василианович отворил плечом дверь в гостиную и протиснулся в нее с гипсовым своим другом. Чанову показалось, что они в подпитии оба – и Блюхер, и Вольтер. «Значит, я и сам в подпитии»… Все в доме было очень небольшим. Чанов заглянул в дверь гостиной и понял, почему хозяева принимали их в беседке. Войти в комнату было сложно, хотя и возможно, но усесться впятером – никак. «Где же мы сегодня ночуем? – подумал Чанов. – Точно не здесь».

Он к поездке в Швейцарию никак не готовился. Помнится, к поездке во Франкфурт-на-Майне он собирал какие-то вещи, карты, проспекты, он строил планы… «У меня даже чемодан был», – вспомнил Чанов. На этот раз у него болталась на плече кожаная сумка, похожая на офицерский планшет, разве чуть больше, в которой легко поместились электробритва и английский мужской несессер, привезенный отцом с какого-то симпозиума и провалявшийся без дела лет двадцать. Во внутреннем кармане куртки лежал бумажник – с парой тысяч долларов, с паспортом и с пластиковой банковской картой, которую ему настоятельно посоветовал захватить Блюхер. Вот, Блюхер! Он-то и был импресарио, системным администратором, навигатором и сестрой-хозяйкой всей затеи, для всех соучастников. Предполагалось, что постепенно в Швейцарии воссоединятся и остальные члены тайного общества – Асланян прилетит из Москвы, Вольф в Питере по настоянию Блюхера получил визу, деньги и обещал приехать. И Соня – обещала. Об этом Чанову Блюхер сообщил в самолете, повергнув Кузьму в ступор. Все должны были собраться под Новый год. Но Кузьма сомневался. Он с Блюхером и Дадашидзе уже в Швейцарии, а остальные – далеко, каждый сам по себе, и бог знает, о чем они думают. Особенно Соня Розенблюм…

Кульбер вызвал по телефону такси. Когда кофе был выпит, желтая машина с шашечками бесшумно подкралась к изгороди и вежливо бибикнула…

Европейское Рождество состоялось и закончилось.

Кульбер и Марго еще виднелись в сумерках на пороге домика, лиц их было уже не разглядеть.

– Куда мы сейчас? – спросил Дада.

– В CERN, – ответил пьяный импресарио…

Cern

В Шереметьево перед отлетом Блюхер счел нужным кое-что прояснить:

– Кузьма Андреевич, «Юрская рулетка» не более чем метафора. Но метафора, на мой взгляд, основательная… то есть я не соврал, а даже наоборот.

Он заглянул Чанову в глаза, убедился, что не сразил Кузьму Андреевича наповал, и продолжил:

– Официально место, в которое мы отправляемся, называется CERN – Conseil Européen pour la Recherche Nucléaire – Европейский совет по ядерным исследованиям. Крупнейшая в мире международная лаборатория. Задуман был CERN в Париже через три месяца после смерти Сталина, через год зарегистрирован. В него поначалу вошли 12 европейских государств. А Россия, как и США, не вошли и поныне, но получили статус наблюдателя… При чем здесь рулетка?.. – Блюхер снова заглянул в Чанова и продолжил: – Игра за круглым столом и на равных – не главный ли принцип рулетки? В горном массиве Юра на глубине 100 метров вырыт тоннель в форме правильного круга. Его протяженность без малого 27 километров. Здесь действительно кое-что вскоре начнет бешено и круглосуточно крутиться. Почти никто в мире об этом пока понятия не имеет… БАК, Большой адронный коллайдер, величайший в мире ускоритель тяжелых элементарных частиц – настоящая рулетка элементарных частиц, – сейчас заполняется оборудованием. Игра готовится… колоссальная! В результате этой игры мир, если не погибнет, изменится. То есть история человечества потечет по новому руслу… – Блюхер перевел дух и закончил: – Кузьма Андреевич, я думаю, что историку стоит попасть в точку смены парадигм, узнать, куда и почему покатятся предстоящие тысячелетия…

Чанов промолчал.

В зале отлета в середине монолога Блюхера возник Дада. Он слушал Блюхера рассеянно, как бы присутствовал на уже пройденном уроке.

«Значит, смена парадигм… – думал Чанов, идя на посадку. – Ну, что ж, не хуже, чем матрешками торговать»…

CERN оказался тихим и даже пустынным местом. Такси катило мимо металлического штакетника, за которым видна была череда разновеликих, но однотипных зданий, вполне скромных и вполне солидных. Уже почти стемнело, но небо еще отражало низкими облаками закатившееся солнце. Окна в домах не светились, но отражали закат. Шофер такси затормозил возле бюро пропусков. Путешественники высадились на белый плиточный тротуар, как полярники на льдину, Блюхер отдал молчаливому молодому человеку в окошечке какую-то бумагу и три паспорта. Тот все это вернул и выдал три белых пластиковых карты – ключи от CERN. Эти карты одну за другой съел автомат у входа, просканировал, проурчал удовлетворенно и выплюнул; решетчатая калитка в штакетнике распахнулась бесшумно. Молодые люди вошли на территорию смены парадигм.

Они брели, теплые от водки и шашлыка, по безлюдному городку, по рассекавшей его неширокой дорожке, выложенной в шахматном порядке серыми и белыми плитками. Наконец замерцал впереди некий остров света, и даже негромкая музыка полилась, какой-то фокстротик легкомысленный. Блюхер оглянулся к спутникам и радостно сообщил:

– Не иначе – подарок Санта-Клауса! Рождество, каникулы… заведение не должно бы работать…

Он уже бежал мелкой рысцой, и спутники припустили следом, любопытствуя, что там светится в потемках. Оказалось, что светится типичная советская «стекляшка»: плоское здание со стеклянными витринами вместо стен.

– Здешняя столовка! – крикнул, добавляя ходу, Блюхер. – И местный клуб.

Все было почти как дома. Однако стекла были абсолютно чистые, их и видно практически не было. А входная дверь – вращалась. Но публика, но музыка! Хрипло, как с древнего патефона, звучала «Рио-Рита», а люди говорили по-английски или по-русски, да хоть бы и по-японски, но народ, безусловно, был родной. Чанов научных ученых с юных лет наблюдал на всякого рода отцовских сборищах. На закрытых торжествах, где отцу вручали награды и премии, или на юбилейных заседаниях в институте, где отец сидел в президиуме, а мать с детьми в партере, на академических тусовках в ведомственных домах отдыха… А вокруг – физики. Мало пьющий, но пылкий народ, смеющийся и ссорящийся о непонятном… горячие холодные умы… Ни с чем не спутаешь.

Сотни две таких вот мужчин сидели за столами с пивными кружками и пластиковыми тарелками, на которых золотился картофель фри.

– Блюхер! – окликнул Василия Василиановича длинный парень. – Вот не ожидал! Сюда давай!

Блюхер радостно кинулся на зов. Парня звали Слава, он запросто говорил Блюхеру ты и Вася, а спутникам Васи крепко пожал руки, даже не глянув в лицо. Вася со Славой заговорили, как в пинг-понг бросились играть.

– Когда приехал? – Сейчас. – Что нового на Плюке?[27] Грид гридится? – Да ну его! Не гридится ни хера. Вот приехал с Робертом посоветоваться… А что «Атлас»? – Ползет по-тихому. Ты Кульбера видел? – Сейчас от него. А ты в Гатчину так и не съездил? – Не отпустили…

Не только Длинный Слава, но и Большой Вася забыли про Кузьму Андреича и Давида Луарсабыча. Минут через десять Дада и Чанов переглянулись.

– Где здесь гостиница? – крикнул Давид в затылок Блюхеру.

– А что? – Вася глянул невидящим взглядом и снова повернулся к Славе.

Дада, как Дата Туташхиа, встал, навис над Блюхером небритым лицом абрага и негромко произнес:

– Хочу помыться и лечь. – Он посмотрел в невинные глаза Блюхера и добавил заклинание: – Шени деда моветкан…[28]

Блюхер улыбнулся, достал пластиковые карточки CERN и сказал, уже отворачиваясь:

– Через четыре дома по главной дорожке направо, до пузырьковой камеры, за нею корпус номер восемь… – и снова обратился с вопросом к метавшему в щербатую пасть жареную картошку Славе из Гатчины.

Дада и Чанов вышли. На улице стояла окончательная ночь, в разрывах облаков зажглись звезды. Кузьма Андреич и Давид Луарсабыч шли «направо по главной дорожке». Между двумя одинаковыми домами они заприметили посверкивающее в свете дальних фонарей сооружение, очень напоминающее самовар, остановились. Чанов подошел, встал на цыпочки и шлепнул никелированный цилиндр по боку. Загудело, как и положено в пустом латунном самоваре. Обойдя сооружение, Чанов не обнаружил краника для кипятка, но набрел на каменную табличку, лежащую на газоне. Надпись была на английском.

– Что-то про пузырьки, – перевел Давид. – Типа «резервуар для пузырьков».

– Угу, – подтвердил Чанов, – самовар, он и в Швейцарии самовар.

В конце надписи стояла дата: 1975 год.

– Вещь древняя, – сказал Дада, – я еще не родился…

Они постояли, подумали невесть о чем и пошли к темному зданию, на углу которого разглядели в свете экономного фонаря метровую цифру 8.

Шкатулка

Чанов лежал в темноте на узкой и чуть коротковатой кровати, упираясь пятками в деревянную спинку. Свет пробивался с улицы все от того же тусклого фонаря. Номер был совсем маленький и без особых примет. Вообще без примет. Разве что – жалюзи на окне. Спать не хотелось.

Только что принятый душ смыл маяту первого дня путешествия, все без разбору смыл – и мусор, и проблески тайны, и знаки будущего, которые Кузьма всю жизнь, с детства всегда невольно улавливал, особенно когда пускался в какую-нибудь дорогу. Он без сожаления чувствовал, что забывает сегодняшний день. Лежал – и все. Не думал и не мечтал. Но в сознании постепенно, как на фотобумаге в свете красного фонаря, что-то проявлялось. Кусенька в детстве печатал с отцом фотографии в ванной… Нет, не сегодняшняя Швейцария проявлялась. На внутренней изнанке век проступала октябрьская Москва… ночь отъезда Вольфа… та минута, когда они вдвоем с Соней, забыв про Павла, стояли на перроне, а «Красная стрела», мелькнув красным огоньком последнего вагона, улетела вдаль, в темноту. Тогда и кончилось одно «теперь» и началось другое. Именно в ночь отъезда Вольфа в Питер.

В Швейцарии в темном, тесном, никаком пространстве, прямо сейчас, он шел с Соней Розенблюм с Ленинградского вокзала к ней домой… Кузьма обнял Соню на Садовом кольце посреди внезапной метели. Пространство-время, все целиком, вместе с огромным снегопадом, вместе с запахом волос Сони, вместе с ее глазами – легко содержалось сейчас и здесь. Что ли – в голове Кузьмы. Голова, в свою очередь, лежала на подушке в крохотном и темном номере гостиницы местности с названием CERN. Воспоминание о том снегопаде было как небольшая жемчужина в волшебной китайской шкатулке! Счастье… Счастье – вот оно! А потом будет Магда, похороны, холод, крематорий, Петр, и, о Господи! – Nord-Ost… И трещина…

Но в шкатулке, сейчас, Кузьма обнимал свою Соню под огромным снегопадом и не хотел будущего! Но ведь – уже содержал его, ведь оно уже произошло!.. Кузьма очнулся, как от собственного крика: – СОНЯ!!! Что же делать? Эта безысходность желания – все, что осталось от счастья?.. Этот унылый непокой, вечное незнание того, о чем она думает прямо сейчас? И вечная тревога за хрупкое, уязвимое, глупое, полное упрямства и волшебства существо… Она так и не принадлежит тебе, идиоту, ни единой ресницей!.. Но она – есть. И вернется. Она приедет. Она обещала.

«Угрюмый, тусклый огнь желанья…» – вспомнил Кузьма. Кто сказал? Что ли, Тютчев? Этот, конечно, знал… Как медленно, но как неотвратимо этот огнь творит то, чего еще не было в мире – новую жизнь, никогда прежде не жившую. Кузьма вдруг подумал хитрую холодную мысль – как спастись, как ее, эту Соню, это нелепое свое счастье привязать навсегда. «В самом деле, что ли, чего-нибудь с нею родить?.. типа, ребеночка? – Как будто чей-то чужой голос зазвучал в его голове. – Но… нет. Я же сам еще жив! Я еще молодой… хотя и пожилой… Моя жизнь – вот она. Зачем другая? Я же сам для чего-то захотел и родился, но до сих пор не знаю – для чего! Неужели только для того, чтоб, как лосось, протолкаться на нерест и на обратном пути к океану превратиться в распухший, горбатый и обугленный страстью трупик? В ничто, в мертвый памятник своей счастливой несчастной любви?!..» Так ответила в душной темноте умная и наглая, отчаявшаяся его голова. Много эта голова понимает!..

Чанов горевал и сокрушался в шкатулке, в Швейцарии, под Женевой. Но в то же самое время чувствовал, как прочно медленный огнь в нем обосновался, не когда-то, а здесь, и сжигает его прямо сейчас, сейчас, в темной чужой комнатенке, как в топке! За что? Почему? Кто велел?! И самое ужасное, что он хочет этого огня, хочет гореть в нем вечно, хочет сжимать в пламенных объятьях тощенькое свое, восхитительное счастье!..

«А дальше-то, дальше, как там было наутро?..» – подгонял он память, пытаясь вернуться в счастье.

Да вдруг и – уснул.

Сколько себя помнил, с самого раннего детства, Кусенька не мог уловить, хотя всегда пытался, тот миг, когда явь сменяется сном. В шкатулке он и не пытался, не надеялся, думать не думал… но у него – получилось. Зазвонил мобильный телефон, такой сильный раздался звонок, что если бы Чанов спал, то он бы проснулся. А тут он не спал, а полымем полыхал, но именно от звонка – мгновенно уснул, как бы сознание потерял. Или даже умер. Он избавился от муки счастья, все вдруг прошло… отпустило. В ту ночь ему снились сны, он их не запомнил. Но запомнил, что был звонок, что уснул от звонка.

От рождества до Рождества

Утром в шкатулке раздался вежливый стук, и голос Блюхера из-за двери спросил негромко:

– Чанов, вы проснулись?

Чанов открыл глаза, подумал и ответил:

– Нет. Я еще сплю. – И снова закрыл глаза.

Сквозь жалюзи на окне пробивался яркий утренний свет. Спать не хотелось. Но и вставать не хотелось ни в коем случае. Он собрался вернуться в спальню Сони Розенблюм, в их первое утро, в первую ссору… в первое примирение… Но смог вспомнить только телефонный звонок, от которого уснул. И сразу резко сел на кровати. «Это она звонила!» – простенькая догадка просто подкинула Чанова.

Он отыскал мобильник в кармане куртки, заглянул в его синее, холодное личико. Последний отпечатавшийся номер был ему незнаком. Кузьма проверил время звонка – он раздался через пятнадцать минут после Швейцарской рождественской полночи. Значит, в Москве было два… А в Риге? Или она вернулась в Мюнхен?.. И она не звонила ему… вообще никогда не звонила. «Она потеряла телефон, кто нашел, тот и позвонил», – очень убедительно подумал Чанов. Но, судя по коду, звонили не с мобильного и из Питера… «Так она в Питере!» Чанов решительно нажал на нужные кнопки, чтоб позвонить на этот неизвестный номер, питерский… Потрещало, поскрипело в ухе… раздался гудок, и еще… и еще… и еще…

– Да! – отозвался недовольный мужской голос. – Дежурный кочегар на проводе.

«Какой еще кочегар! Какой еще провод!» – Чанов от неожиданности телефон выронил. Но немедленно нашел его в складках одеяла. Мобильник разговаривал:

– … молчите? Сказать нечего?

Голос был ворчливый, хриплый и мучительно знакомый, как будто отец с того света позвонил… Нет, голос был не отцовский.

«Это же… Вольф! – осенило Чанова. – Так она – от Вольфа звонила!»

Этого он никак не ждал и заорал в трубку:

– Вольф, это я, Кузьма Чанов!.. – Он хотел немедленно позвать Соню, но притормозил. – Вы ночью звонили мне?

Повисла пауза. Наконец Вольф ответил:

– Да, я вам звонил. Действительно, ночью. Сказать, что вылетаю в Цюрих прямо сейчас же… то есть уже вчера… ночью.

– Почему в Цюрих? Мы в Женеве.

– Какая разница! – Вольф рассердился. – Швейцария, насколько я знаю, крохотная страна. Женева, Цюрих, Берн… В одном Ленинграде все поместится…

Чанов не успел ответить, как Вольф продолжил:

– Да я раздумал, не волнуйтесь. Ни вчера, ни сегодня, ни завтра не прилечу. Ни в Цюрих, ни в Берн, ни в Женеву. По крайней мере, до Нового года. Или до Рождества.

– Что-то случилось? – спросил Чанов, решив, что сейчас Вольф скажет про Соню.

– Случилось, – голос Вольфа упал почти до тишины. – Моя Миля исчезла. Вот так. Я пока что дежурю вместо нее на ее службе, в бойлерной. И Сашка со мною дежурит. Я вам говорил, что у меня Сашка, дошкольница? А ваша… ваша Соня Розенблюм… она приехала?

– Куда, в Питер?.. – Повисла пауза.

Чанов наконец догадался, что он – идиот. С чего он взял, что ночью ему звонила непременно Соня Розенблюм? Да она и не помнит о нем…

Он перевел дух и сказал:

– Вольф, разве вы не знаете, Соня в Риге… или в Мюнхене… – теперь уже дал трещину голос Чанова. – Но она приедет. Обещала… Блюхеру.

– Не слышу уверенности в голосе. И при чем здесь Блюхер?.. – Чанов понял, что Вольф прав, Блюхер ни при чем. – Знаете что, Кузьма Андреич, давайте подождем до Рождества.

– Мы отметили Рождество вчера, – как о трагедии сообщил Кузьма.

– А я еще раз отмечу, с вами… По-православному, седьмого января. Вы православный?

– Меня крестила бабушка.

– Ну, вот. А меня няня. Так, значит, до Рождества. Я пока что Милю найду. Да и Сашку пристрою. Бойлерную тоже не бросишь, пока Миля гастролирует… она в бойлерной сутки дежурит, двое отдыхает. Теперь вот я, в том же ритме анапеста… Неприятный размер… – Он замолчал и вдруг уверенно изрек: – Соня Розенблюм тоже приедет к вам на Рождество. Нет, на Новый год. Я знаю, она приедет.

«Он меня жалеет…» – подумал Чанов и не устыдился, не рассердился. У него даже благодарно потеплело под ложечкой.

– А как там мой Пашка? – спросил Вольф.

– У него еще сессия.

– Значит, тоже на Рождество… Ну, все! Не скучайте.

Вольф повесил трубку.

Настала такая тишина, как будто Чанов оглох. Наконец, будто пузырек воздуха лопнул у него в ухе, он услышал собственное дыхание и шорох простыней. Успокоившись, подумал: «Буду лежать в этой шкатулке. От Рождества до Рождества…».

Природа разлуки

Кузьма плотно опустил жалюзи, чтоб свет не мешал. Он снова уперся ступнями в спинку, почувствовал, как полая его душа заполняется Соней, и, наконец, он снова совершенно легко оказался в октябрьской Москве, но уже в ее спальне. Он погрузился в ту темную тяжкую и блаженную воду, в среду реальнейшего, сосредоточенного, немого счастья… «Так вот как это бывает!.. – изумлялся Чанов. – Как она это сделала?!» Он догадывался, что не она и не он это сделали, что так было, и есть, и будет, но для этого надо быть ВМЕСТЕ и ВСЕГДА… Лучше – вообще исключить ВРЕМЯ… Он смотрел в потолок, потом медленно поворачивал голову и опускал взгляд к своей, то есть чужой, выданной ему в гостинице CERN подушке, и на ней совершенно близко видел Сонино лицо, ее глаза. «Где же она, когда я – с нею здесь?!.» – в то же время думал он. Это была самая простая, тупая и самая ужасная тайна. Одна была надежда, что где-то и именно сейчас – Соня все-таки есть, и она все равно с ним, как он с нею сейчас, как в ту ночь, когда они были – одно. Слезы наворачивались на глаза, он пугался слез, они вмиг высыхали, но лучше уж слезы, чем эта окончательная беда отсутствия не то чтоб твоей половины, но тебя самого. «Она говорила: Кузь… ма. Тысячу раз… Она вернула мне имя…» – думал Чанов. И сразу же в ответ раздавался вопль: «Что с того! Зачем мне мое имя, когда меня – нет?!» В том-то и дело. Он должен был всегда существовать в однажды и навек дарованном, безраздельном единстве с нею. Ему что же, не оставили другого способа жить?!

На этой догадке он и уснул снова и совершенно внезапно, как будто сознание потеряв. Так от энергетического коллапса засыпают лемуры Мадагаскара, когда начинается сухой сезон, кончается вода и еда, питающие жизнь…

Ему снилась ссора, да, он ссорился со своей половиной, с собою самим дрался, потому что Соня не хотела сказать, кто и когда валялся в ее спальне на перине возле двери, почему и что он тут делал. И она дралась с Кузьмой, потому что не понимала – почему это она должна отвечать! Они страстно хотели обратно распасться надвое, разделиться, разорваться! Но – не получалось!.. И снова темная вода их накрывала, они забывали о ссоре, они даже еще не знали, не думали, мир ли это, любовь ли это, просто снова были друг другом… То есть почти незнакомыми людьми и беспредельной новостью, которую открывали изнутри, воюя, восхищаясь, наслаждаясь…

Но когда Кузьма проснулся в страшном возбуждении, первой его мыслью было: «Это чересчур! Это болезнь. Надо вылезать». Он встал и пошел в душ.

В тесной, рассчитанной на одного поджарого господина кабинке, под горячим водопадом Кузьму снова накрыла та ночь, ночь любви, он заорал, как будто его ошпарило, и круто повернул кран. Полилась ледяная вода. Кузьма стоял под нею долго, замерз насквозь и закрыл воду. Вытираясь, он рассматривал себя с изумлением, как будто впервые. Это тело принадлежало не ему. Оно делало, что хотело. А хотело оно – Соню Розенблюм. Тело вопило, а душа, как подбитая птица, в отчаянии бестолково махала одним крылом.

«Вот тебе и обошлось, вот и расстались!..»

Чанов быстро оделся, бриться не стал и выскочил из шкатулки. Слава богу, ужасно хотелось есть. Именно ему самому, одному, без Сони – хотелось жрать! Он бы сейчас быка съел. И морковкой закусил!

Шкунденков

Не тут-то было. Негде было съесть быка. И даже морковки.

Вчерашняя стекляшка оказалась заперта. Кузьма оглянулся. CERN показался ему островом Пасхи в холодных водах океана. И лики каменных, похожих друг на друга домов-истуканов все как один смотрели на северо-запад, там за пеленой тумана видны были горы, громоздкие, древние и близкие. Это Юра, – подумал Кузьма и, оглянувшись на юго-восток, увидел далекие островерхие снежные вершины, должно быть, Альпы…

От полной безнадежности получить хотя бы жареную картошку на завтрак Чанов успокоился и впал в меланхолию. Это была хорошая, светлая меланхолия, похожая на обезболивающую капсулу, в которую тебя поместили целиком. Она была полна мятной свежести. Мятная одиночная камера путешественника в будущее… Чанов быстро и плавно поплыл в этой капсуле по знакомой со вчерашнего вечера шахматной дорожке в сторону бюро пропусков. С помощью белой пластиковой карты с голубою надписью CERN Чанов справился с калиткой и вышел во внешний мир. Мир этот был несколько менее упорядочен, чем CERN, и более обитаем. По газонам скакали синички, воробьи и даже трясогузка.

Кузьма загляделся на птичек и не заметил, как сзади бесшумно подкатил старый и золотистый красавец «Мерседес». Из него, мягко хлопнув дверцей, вышел сухощавый седой господин вида вполне профессорского, типа, кембриджского. Господин мельком глянул, машинально улыбнулся Чанову – неизвестному представителю своей научной касты – и двинулся к шлагбауму у ворот. Кузьма сделал в его сторону поспешный шаг и сказал:

– Pardon Monsieur!

Человек оглянулся, улыбка была уже убрана с его благообразного лица.

– Монинг… – сказал он, как показалось Чанову, надменно.

Кузьма чуть было не выпалил фразу, которая застряла с юности, но не из французского учебника, а из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова – «Же не манж па сиз жур». Но сдержался и корректно спросил, не знает ли месье, где тут можно позавтракать.

– А вы, простите, не русский ли? Не из Москвы ли?

Кузьма с некоторым облегчением подтвердил, что вчера прилетел, и как раз из Москвы. Господин усмехнулся как-то совсем иначе, не то чтоб тепло, но попросту. Он протянул руку. Кузьма пожал ее и представился:

– Чанов.

Господин поднял брови, глаза его стали больше и голубее.

– Знавал я одного Чанова, Андрея Кузьмича, из института Физики РАН…

– А я Кузьма Андреич. Сын. – Чанов сжал руку профессора, которая его все не отпускала, а тот еще крепче сжал чановскую. Они как будто померялись силами.

– Я Шкунденков, Владимир Николаевич. Не слыхали от отца?

– Не слыхал. Но вашу книгу читал, «Нелинейность времени».

Возникла пауза, в конце которой Кузьма не без усилия вырвал свою руку из шкунденковской.

– О чем же это вы меня по-французски спросить хотели, Кузьма? Я только по-английски с иностранцами могу… и то лучше не с англичанами… – Владимир Николаевич пристально всматривался в Кузьму. – Вообще-то, иностранцев и не люблю… Да и своих не всех жалую. Так спрашивайте!

– Спрашивать?.. – Кузьма задумался, но вспомнил. – Хотел узнать, где тут поесть можно поблизости, стекляшка-то закрыта.

– Знаю я одно заведение в трех шагах. Местное белое вино – очень приличное. Я, пожалуй, вас провожу, да и позавтракаем вместе.

Шкунденков вернулся к «Мерседесу», припарковался на пустой стоянке и повел Чанова завтракать.

Кафе «Marie Jardin»

Погода стояла почти теплая, но ветреная, солнце проглядывало время от времени сквозь облака, а когда скрывалось, становилось зябко. Вначале Шкунденков с Чановым решили обосноваться на веранде кафе, которое действительно оказалось рукой подать, на ближних задворках. Над заведением красовался фанерный щит со слегка облупившейся рекламой кока-колы. «Франчайзинг», – неожиданно вспомнил Чанов слово, подхваченное на Арбате. Но в фанере щита были проделаны дырки, в дырки вставлены маленькие красные лампочки, они светились и божьим днем, сообщая редким прохожим, что это Сafé Marie Jardin, а не просто Cоcа-Cоlа. С веранды кафе открывался дальний вид на Юру, а на первом плане, смягчая величественные красоты природы, торчал длинный многоквартирный дом в четыре этажа. «Как на Шаболовке», – подумал Кузьма, с удовольствием разглядывая двери подъездов и детскую песочницу, окруженную кустиками. «Ну, не совсем, как на Шаболовке», – приглядевшись, поправил себя Чанов. В доме под каждым окном были подвешены одинаковые ящички с геранью, она бодро, как ни в чем не бывало, цвела на Рождество. Ухоженным был этот старый дом эпохи незамысловатого раннего конструктивизма из крашенного охрой кирпича. И машины, припаркованные у подъездов, были хоть и не шикарные, но чистые, с промытыми стеклами и сияющими колесами… На веранде кафе стояли столы без скатертей и гнутые венские стулья, а в дальнем углу был даже линялый диван, на котором, откинувшись на спинку, дремал единственный посетитель в старом кожаном пальто с меховым воротником. Стол перед ним был застелен белой бумажной скатертью, она шелестела на ветру. Судя по пустым графину и тарелкам, посетитель уже откушал.

– Мари Жарден! – свободно, как завсегдатай и лучший друг хозяйки, гаркнул Шкунденков в открытую дверь кафе.

Кожаное пальто очнулось, посетитель выпрямился и внезапно хрипло заклокотал по-немецки. Чанов только и понял: «О, герр Шкунденкофф!..» «Тут можно жить, – подумал Кузьма, – вполне даже можно». На зов из двери кафе выбежала маленькая хозяйка, похожая на состарившуюся девочку, она весело помахала рукой новым гостям, подлетела к столику человека в кожаном пальто и быстро-быстро заговорила по-французски, убирая на поднос посуду. Кузьма не успел понять, что она щебетала, но немец, кажется, понял и захохотал, очень довольный. «Да он крепко выпимши», – подумал Чанов. Ему и самому захотелось крепко выпить, даже больше, чем крепко поесть. А когда хозяйка пробегала мимо них, Чанову показалось, что и мадам навеселе.

– Идем-идем, быстро€-быстро€! – пропела она, оглянувшись из двери. И добавила, сильно грассируя: – Il fait froid!

– Что это она в конце каркнула? – спросил Шкунденков.

– Холодно, – перевел Чанов.

И они послушно вошли в кафе. Мадам, в два счета накрыв их стол бумажной скатертью, приняла заказ от Шкунденкова. Он не интересовался выбором молодого Чанова, только про напитки спросил:

– Полегче или покрепче? Пиво, вино, абсент?

Чанов пожал плечами. «Расслабуха… – думал он, разглядывая кафе. – Но организованная и чистая. Все старое, но добротное. Страна опрятных стариков – людей, домов и вещей. Швейцарских часов в Швейцарии не носят. Банков не видать. И швейцарского сыра тоже…»

Первое, что хозяйка принесла, – был швейцарский сыр четырех сортов на фаянсовой дощечке. А в корзинке белый, необычайно душистый горячий хлеб. У Кузьмы забурчало в животе. Хозяйка посмотрела на него с радостной улыбкой, разлила по узким стаканчикам зеленый абсент и пожелала:

– Bon appétit!

Русские чокнулись и хлопнули абсенту. Запахло лекарством и обожгло горло. Но тепло побежало по жилам.

Кузьма попросил у хозяйки, стоявшей за стойкой бара, бутылку белого вина, воды и кофе. Она на его французский отозвалась длинной трелью, которую Кузьма не понял, но понял, что обращалась трель вовсе не к нему, а в открытую дверь кухни. Оттуда вышел смазливый малый с подносом, на котором стояла черная сковородка, и на ней скварчали колбаски, и еще отражала вселенную никелированная кастрюлька. Под нею парень разжег спиртовку прямо на столе, и остро пахнущее фондю в кастрюльке весело забулькало. Следом хозяйка несла белое вино в стеклянном графине, старый оловянный кофейник и молоко в фаянсовом кувшинчике. Завтрак был накрыт и гости предоставлены сами себе.

«Чудесно-то как! – думал Кузьма даже с каким-то недоумением. – Просто, легко… Что это было ночью, да и с утра?..» Он по очереди со Шкунденковым обмакивал в ведерко с расплавленным горячим сыром швейцарский хлеб с хрустящей корочкой, попивал прохладное вино.

И в то же время в нем, как невидимая река, ширилась, полнилась и рвалась неведомо куда его жизнь.

Нелинейный завтрак

Шкунденков поднял голову и, оторвав взгляд от колбасок, с которыми расправлялся, сказал:

– Отец твой, говорят, умер? – Кузьма, вздрогнув, посмотрел в голубые глаза Шкунденкова. – Давай-ка помянем… Мы с твоим отцом, Кузьма, не понимали друг друга, но я его уважал. Крепкий был человек. Вечная память! – Они выпили. – Книги моей он, конечно, не прочел, – сказал Шкунденков и вернулся к колбаскам.

– Да нет, прочел. На полях его пометки.

– Правда?!

Так честно, так откровенно Шкунденков просиял, что Кузьма сразу простил ему профессорскую надменность, строгость к иностранцам, а также к соотечественникам. Тем более что ведь именно он привел Кузьму в это место, в кафе «Мари Жарден»… Чанов-младший, правда, опасался, что Шкунденков спросит его о «Нелинейности времени». И было ему неловко. Потому что хоть и читал книгу, но не дочитал. А сейчас Кузьме полегчало, потому что он понял, автору был интересен не Кузьма Андреевич, а именно Андрей Кузьмич Чанов. И правильно. И хорошо.

Книга, насколько Кузьма, не дочитав, понял, была местами совсем хорошо написанная, местами совсем плохо, но страстно, или, напротив, трогательно, иногда с претензией на скандал, иногда на пророчество, иногда – на крайнюю степень искренности и задушевности. Как сочиненная талантливым человеком спьяну, она была сразу про все и меньше всего про нелинейность времени… Кузьма наелся. Он налил себе из оловянного кофейника некрепкий, но душистый кофе, забелил его молочком (так бабушка Тася в Хмелево обычно поступала с чаем – забеливала), выпил почти залпом и снова налил полную чашку. Да вдруг и сообщил:

– Мне показалось, что в вашей книге несколько книг.

– Так ты что, правда читал? – спросил Шкунденков и посмотрел пристально в глаза сына своего то ли друга, то ли недруга.

– Правда. Но не дочитал. Очень много у меня вдруг всего случилось… прямо как в вашей книге, все сразу и… нелинейно. Но я просмотрел пометки отца, потом попытался разобраться, что его задело…

– И что же его задело?

– По-моему – сам подход. Очень эмоциональный.

– Не матерился на полях? Не писал «хуйня!», «бред сивой кобылы»?..

– Насколько я знаю отца, он вообще не матерился.

– Плохо знаешь.

– Пожалуй, что плохо… Нет, книжка ему местами скорее нравилась. Восклицательные знаки ставил, иногда вопросы, иногда целый абзац подчеркивал интересный. Самое грубое, что я там вычитал, – «пришей кобыле хвост».

– Ага, все-таки кобылу помянул. Помнишь про что, в каком месте?

– Кажется, там было что-то странное про документооборот в CERN.

– Значит, не понял! Не поверил… А что самое хорошее написал?

Чанов задумался. И вспомнил:

– Он в одном месте написал «возможно».

– Подчеркнул и многоточие поставил?

Кузьма кивнул.

– Это и вправду большая моя удача, – Шкунденков усмехнулся. – А в связи с чем, не помнишь?

– Да что-то там было про куст в дикой местности, который вы сфотографировали, а на снимке из теней на листве женское лицо проявилось. И это было для вас очень, очень важно. Снимок этого куста в книге напечатан, только не разобрать на нем ничего, никакого лица.

Шкунденков очень разволновался и стукнул кулаком по столу.

– Надо было на глянце печатать!.. Ну, да он все равно понял… – Шкунденков допил вино в бокале и вдруг крикнул:

– Мари Жарден! Счет неси!

Хозяйка вышла из двери кухни, зашла за стойку.

Шкунденков начал доставать бумажник, но молодой Чанов подошел к бару и вынул из нагрудного кармана карту VISA. Он расплачивался ею впервые. Сошло благополучно. Мадам ласково улыбалась. Она правда была милая, с морщинистым личиком, с прозрачными и лучистыми глазами, коротко стриженная, в затрапезном облегающем трикотажном платьице, с ярко накрашенным ртом и голливудскими зубами… Ну и еще больше навеселе, чем вначале. Шкунденкову не понравилось, что Кузьма расплатился. Подошел к стойке и бросил на металлическую тарелку несколько монет.

– О! – мадам улыбнулась большим ртом. «Petit argent – маленькие деньги», – вспомнил Кузьма. Так называли чаевые в каком-то французском романе. Он читывал когда-то романы по-французски. Но писать по-французски не посмел бы никогда. Для него это был устный язык, услада слуха…

День разгулялся, ветер стих, и облака поредели, стало по-весеннему тепло. По дороге к CERN Шкунденков сказал Чанову:

– Мари Жарден настоящая, не швейцарская француженка, из Парижу. Как-нибудь я расскажу тебе ее историю. Эту Мари пол-Европы уважает. Только ее зовут не просто Мари, а еще как-то, не помню. И, может быть, не Жарден. Ничего, отзывается, на Марусю даже может откликнуться, смотря кто позовет… – помолчал и добавил: – А ведь она роковуха…

Только через несколько шагов, вспомнив мастера Хапрова с его «творюгами», Кузьма понял: Шкунденков считает малышку Жарден женщиной роковой… «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет», – подумал Кузьма Андреевич, шагая за Шкунденковым мимо зеленых лужаек, залитых весенним солнышком декабря. Вдруг мяч, футбольный и обшарпанный, выскочил откуда-то и обогнал Кузьму. Попинывая этот мяч, он продолжил идти за Шкунденковым и думал сразу обо всем. О хозяйке кафе, которую за что-то пол-Европы уважает, о нелинейности времени, о том, что некто Шкунденков знает его отца лучше, чем он, родной сын. О женщине, которая, возможно, стояла между отцом и Шкунденковым, и, может, мама Кузьмы потому и разволновалась в тот вечер, так что Янька испугалась и позвонила Кузьме, а он побежал со Сретенки, от Сони домой… А мама просто увидела книгу «Нелинейность времени» и фамилию автора – Шкунденков. Мама… Каждая женщина – тайна…

Связь событий, а также следы во времени и пространстве – вот что всегда волновало Кузьму. События проходят… Но бледные их отпечатки, оставленные в разных временах, – вдруг сходятся, сталкиваются и порождают новую сеть событий. Он думал о себе, о старом Вольфе – насколько тот лучше всех стариков… неизвестно чем. Разве тем, что не претендует ни на что, просто сам большой, и это видно. Думал о Дада, который окончательно стал Давидом… и еще он начинает брать над ним, над Кусенькой, силу и верх. Вот свалил куда-то и живет сам по себе. А ты, Кузьма – помнишь о нем… Он подумал о Блюхере, как его CERN мгновенно проглотил… Вспомнил Соню. Но думать о ней отказался, и все тут. Больше не мог.

Кузьма, попинывая мяч, заметил, что отстал от Шкунденкова, и вдруг ему страшно захотелось шарахнуть по болтающемуся в ногах мячу так, чтоб непременно попасть в задницу этого невесть на что сердитого дядьки… Но он сдержался, аккуратно перешагнул через мяч, чтоб оставить в прошлом, и продолжил тянуть свою линейную мысль сквозь нелинейное время. Как вдруг что-то крепко шарахнуло его между лопаток. «Пендель!» – догадался Кузьма и оглянулся. Действительно, на расстоянии пенальти от Чанова стоял юный арабчонок, сверкал зубами и показывал язык. Кузьма рассмеялся и побежал догонять Шкунденкова. Догнав, бодро сообщил:

– Владимир Николаевич, вы правы, время не линейно!

Шкунденков только шаг ускорил. И Кузьма почувствовал, что абсент, белое вино, а также фондю – поступили с ним куда лучше, чем с его спутником. Чанов как будто выздоровел. То есть сейчас он был точно здоров.

На автостоянке Шкунденков забрался в свой «мерс», махнул рукой из-за опущенного бокового стекла и, крикнув: «Увидимся!», укатил. А Кузьма отправился изучать CERN, точнее – просто шляться по окруженной металлическим штакетником обширной, покатой и плоской местности, почти необитаемой. Рождественские каникулы продолжались. Чанов бродил долго, просто дышал и смотрел на горы и величаво думал об их величавой и независимой от человека жизни. «И я почти как они. Присутствую в жизни множества людей, никак в них не нуждаясь»… Повернув к гостинице, он увидел в полсотне шагав от себя господина в берете и клетчатой куртке. Человек занимался делом неожиданным. Он сосредоточенно смотрел в подзорную трубу в сторону гор. Кузьме, как маленькому, захотелось посмотреть в эту трубу… «Окликнуть его, что ли? Нет, никак нельзя», – подумал Чанов. Однако в этот миг что-то понял – про одинокие горы, в которые, оказывается, кто-то хочет вглядеться… «Вот!..» – подумал он и решительно направился вверх по пологому склону, остро чувствуя, что наверняка прямо сейчас кто-то о нем, о Кузьме, помнит и вглядывается в него. Как этот дядька – в восточный склон массива Юра.

Нелинейный ужин

Придя в свой номер, только скинув кожаную куртку да ботинки, Кузьма упал на кровать и уснул до вечера. Раздался стук в незапертую дверь, и в шкатулку вошел Блюхер. На этот раз Кузьма обрадовался.

– Вы обедали? – спросил Блюхер с порога.

– Завтракал…

Через пять минут они снова шли по шахматной дорожке и оживленно беседовали. Блюхер прекрасно знал кафе «Мари Жарден», но его хозяйку называл Шарлоттой.

– Шарлотка настоящая маркитантка… Кстати, вы знаете, что при армии Суворова не было маркитанток? У него и обоз был минимальный, главным образом оружейный запас и кой-какой инструмент. Зато кашевары были. И они у него будто бы, как господа офицеры, ездили верхами, с подвязанным к седлу медным котлом, а в подсумках – крупы, соль, чеснок и сало для кулеша… Вот и все… У Славы, вы его вчера видели, в запасе против суворовского есть еще пара ящиков тушенки и сгущенки. Слава в его бригаде как раз кашевар, ну и специалист по сверхпроводимости. Гатчинские физики по ресторанам не столуются, макароны варят. Командировочные у них древнесоветские, зарплаты, считай, нет вовсе. Они живут здесь, как и в Гатчине, прямо в лаборатории, «в цеху»… Командировочные отправляют семьям. Все как всегда. Я чувствую себя у них в гостях скотиной и буржуем… но есть все одно очень хочется…

– А где Дада? Он не вернулся из Женевы?

– Нет. Прислал СМС, что заночует у дядьки, он батюшка в православном храме, отец Георгий… Да я вам говорил.

Чанов сам не знал, зачем спросил про Давида. Он думал о другом.

– Василий Василианович, вы ведь умеете СМС-ы писать?.. Научите меня.

Очень это было неожиданно, оба остановились.

– Научить-то, Кузьма Андреич, научу, – Вася внимательно смотрел на Чанова. – Только учтите, Соня Розенблюм СМС-ы ни читать, ни писать не умеет. Я даже не уверен, умеет ли она читать вообще… А уж звонить не умеет точно, даже не надейтесь. Она мне однажды позвонила, я чуть со стула не упал, голос ее в трубке услышав. Оказалось – это пан Рышард номер мой набрал, а она уж потом только трубку взяла… Ей надо телеграммы посылать! Она их так боится, что иногда слушается. «Вылетай немедленно!» – только так.

– Точно? – спросил Кузьма, и оба тронулись дальше.

– Я писал. По просьбе Магды, когда после первого семестра Соня про сессию забыла.

– И она вылетела?

– Из консерватории она вылетела. Потом ее всем миром восстанавливали, справки медицинские на латышском языке подделывали как бы из рижской клиники… Наталья Гутман и батоно Луарсаб – отец Давида – звонили ректору.

– Угу, – сказал Чанов.

– Но в конце концов она прилетела и сессию сдала…

В «Мари Жарден» их сердечно встретила Шарлотта, Блюхеру она даже подмигнула. Красавчик официант с неподвижным, будто нарисованным лицом принес Василию Василиановичу горшок фондю на спиртовке и колбаски, а Чанову овощной салат, зеленый чай и блинчики с вареньем. В кафе все столики были заняты. Народ собрался вечерний, в основном пожилой, видимо жители окрестных кварталов, завсегдатаи.

«Куда ни свались, где ни окажись, везде и всегда завсегдатаи… все было и до тебя, без тебя…» – думал Чанов свою любимую, замшелую мысль, попивая белое вино. Блюхер сосредоточенно и молча макал горячий хлеб в горячую кастрюльку. А когда приступил к колбаскам, поднял бокал с вином и громко, на всю кафешку гаркнул:

– Генералиссимус Суворов! Санте!

И сразу же голоса откликнулись:

– Суворов!.. Санте! Санте!

Несколько румяных, похожих на печеные яблочки лиц приветливо смотрели из-за соседних столов. Чанов, конечно, за генералиссимуса выпил, но, закусив, нашел не лишним спросить Блюхера – чего вдруг? Блюхер не ответил, он сам спросил, и совсем про другое:

– Вы машину водите?

– Скорее – нет. Но права есть. И даже с собой. А вы водите?

– Водил. А прав нет. Отобрали, когда мы с Давидом Луарсабовичем грохнули «Мазду».

– Кто вел?

– Я. В первый раз, заметьте – впервые в жизни… И перепутал газ с тормозом.

Пока Чанов пил чай с блинчиками и вареньем, Блюхер объяснил, что не хотел садиться за руль, но Дада тоже не хотел, и они кинули жребий на пальцах – «камень, ножницы, бумага». Выпало Блюхеру. «Мазда» была красная, старая и могучая. В глухом месте на Старорижской дороге она выстрелила двумя недоумками, покончив, таким образом, свою жизнь самоубийством. Морды вдребезги у всех троих, но именно «Мазда» восстановлению не подлежала.

– Нам повезло, каждый оказался в выигрыше. Уставшая «Мазда» навсегда прекратила насилие над собой, а мы, идиоты, избежали смерти и смертоубийства… и кое-что поняли в жизни… Кажется, это ваша мысль: поскольку мир это подвижное в подвижном, то никто не знает, что на самом деле значат слова – успех, победа, выигрыш… Доподлинно известно только одно…

Блюхер не договорил, поскольку принялся за колбаски.

– Что же? – спросил Кузьма, пытаясь вспомнить, когда это он такое сморозил про подвижное в подвижном. Не вспомнил.

– Ну, вы еще сказали, что выигранное дуриком отбирает благодать и сеет хаос. То есть увеличивает энтропию. В точном соответствии со всеми тремя законами термодинамики.

– Да ну? – не поверил Чанов, с удовольствием рассматривая сытого Блюхера.

– Да ладно!.. Не смущайте меня… – Блюхер покрутил крупной своей и лукавой головой. – Лучше скажите, как это у вас права есть, а машины нет? Тоже разбили?

И Кузьма рассказал, как было у него.

Все вышло из-за мастера Хапрова, который, будучи философом-практиком, бывало что, внезапно выпивал. Особенно загородная осенняя и пустая дорога настраивала мастера на соответствующий лад. И тогда он доставал из внутреннего кармана куртки «мерзавчик» и прямо за рулем высасывал его в три глотка. После чего, глянув на Кузьму туманно и нагло, Хапров сворачивал на обочину, выключал мотор и отжимал ручной тормоз. Рулить под градусом он не пытался. Часа три или четыре, а то и пять длилась хапровская «фиеста». Иногда он просто спал, иногда опята в ближнем лесу искал, и даже находил, но чаще, пока не выветрятся промилле, жег костер на обочине дороги и вел с мрачным Чановым философские и теологические беседы: Книгу Бытия, Новый завет, псалтырь, жития святых, историю православия и, в частности, раскола он знал изрядно. Иной раз он картошечку пек в углях – он всегда возил картошечку в багажнике. А как-то раз Хапров после «мерзавчика» так на воле захорошел и взбодрился, что достал из автомобильных тайников две поллитры. И Чанову с философом пришлось заночевать в «Жигуле» на Старосмоленской дороге… Между прочим, время было сессионное, Кузьма прогулял экзамен и попал на снятие стипендии… Потом как-то случайно выяснилось, что у Хапрова шурин работает в ГАИ. За ящик коньяка мастер пообещал сделать у этого шурина права для Кузьмы Андреича.

– А не грешно? – спросил мастера Чанов.

– Грешно, – подтвердил Хапров. – Придется отмаливать. Но раз уж слово сказал – сделаю.

И сделал. У Хапрова был свой интерес, при внезапной своей отключке от прозы жизни он мог безгрешно расслабиться – трезвый водитель-неофит Чанов в разумные сроки вывозил Хапрова (при его же квалифицированном руководстве) к обитаемой местности, к автобусу или к электричке…

Блюхер выслушал рассказ Чанова с полным пониманием и сказал:

– Вот и нам ваш опыт пригодится. Думаю, пора арендовать машину…

Совсем поздно вечером путешественники побрели от Шарлотки по шахматной дорожке в гостиницу, каждый в свою шкатулку. Очень сытый и слегка пьяный Чанов заметил Блюхеру:

– Какая решительная смена парадигм происходит с нами в этих краях…

Василий Василианович расхохотался. И принялся рассказывать Кузьме, как он моется в своей душевой кабинке: по частям, голову отдельно, руки-ноги отдельно. В пять приемов… Кузьма живо представил себе это – душевая была раза в полтора раза меньше Блюхера… И вспомнил, как на даче в Хмелево мылся по частям в эмалированном тазу. Кусенька обычно халтурил, тогда за дело бралась бабушка Тася… Он вспомнил горечь мыла во рту, вспененную мочалку из липового лыка, шаркающую по спине и по ребрам, бабкины пальцы, теребящие уши и взбивающие пену в густопсовых, отросших на каникулах патлах. Это было ужасно стыдно!.. Но, Боже мой, как приятно на самом-то деле… И возмущение, что с его телом, то есть с ним самим, обращаются как с вещью, правда, ценной, но вовсе не хрупкой, словно он не сам по себе, а он бабушкин – заныло в нем, оказавшись забытой благодатью…

Кузьма увидел перед собой физиономию Блюхера и услышал:

– …мы с вами к термальным источникам съездим, уж там отмоемся. Машину арендуем и съездим… И к Чертову мосту непременно… И в аэропорт гостей встречать…

Бабушка Тася немедленно смылась из чановской головы. Он понял, кого ему, возможно, предстоит встречать, и сразу перестал быть мальчиком на каникулах. Очутился в той реальности, где была Соня… Которой пока не было.

La poste

Ночью Кузьма спал и снов не видел, но что-то все же за ночь с ним произошло, потому что утром он проснулся в настроении крайне революционном. Он знал, что делать: надо взять почту или телеграф. Кузьма принял душ, на этот раз холодный, да еще и вялый, похоже было, что весь CERN решил в этот час помыться, и напор воды упал до состояния капели. Выскользнув, как сосулька, из душевой, он быстро оделся «во все лучшее», то есть во все, что вообще было, поднял жалюзи и глянул в окно. За окном шел дождь. Кузьма поднял воротник кожаной куртки да кепку натянул поглубже. И двинул к намеченной цели.

Дождик был мелкий и густой, почти туман. Кузьма глянул в сторону, условно, Юры. Юрские массивы не проглядывали сквозь клубы низких, наглухо застегнутых облаков. В мире все цвета померкли, даже черный с белым в чистом виде не наблюдались нигде. Только серый с фиолетовым морок да полосы дождя… Он шел к выходу. Справа по курсу его взгляд сквозь дождь уловил свет, поначалу тусклый. Еще шагов пятьдесят по дороге, и свет обрел цвет – необычайно, захватывающе теплый, золотой и ласковый. Кузьма понял, что это за сияние, и понял, что пройти мимо не сможет: светились витрины ожившей стекляшки, закрывавшейся на местное Рождество. Чанов, как парусник с набухшими дождем парусами, совершил плавный маневр и проник сквозь вращающуюся дверь внутрь.

«Там, где чисто, светло», – с благодарным чувством мысленно произнес он название рассказа Хемингуэя. И от себя добавил: «А также тепло и сухо…»

Народу было немного, работала лишь одна секция раздачи. Внутри здесь тоже все очень напоминало советский общепит. Только не пахло совсем ничем … даже едой не пахло. Ни жареным луком, ни горячим кофе… «Столовка в раю… – подумал Кузьма, но передумал: – Не в раю, в чистилище». Он заметил чернокожих улыбчивых красавцев в голубых комбинезонах и таких же бейсболках, очень рослых. Они плавно двигались на просторной кухне за бесконечной стойкой и смотрелись университетской баскетбольной командой, приехавшей из Вашингтона на сборы в Швейцарию.

– Monsieur, que voulez-vous?[29] – спросил совсем молодой и басистый. Чанов «вуле» кофе с молоком. Едва он успел поставить на никелированные «ползунки» советский пластмассовый поднос, баскетболист уже протягивал большущий бумажный стакан с горячим и жидким кофе. Чанов взял с витрины круассан, а также салат из огурцов, огурцами не пахший.

В столовке было несколько залов, хотя и без перегородок: все пространство как-то делилось на зоны. Слева за зимним садиком мерцал полутемный то ли бар, то ли паб с круглыми столами и с креслами, там фланировали немногочисленные любители скромного комфорта. В остальных пространствах народ был спешащий и сосредоточенный. А самый большой зал был устроен вовсе по-гладиаторски: ряды длинных столов упирались в стеклянную стену, за которой в мареве дождя виднелись силуэты деревьев. Здесь в будни и происходила главная кормежка тысяч сотрудников ЦЕРНА. Кузьма направился со своим подносом к ближайшему длинному столу. И услышал за спиной:

– Чанов!

Он оглянулся и увидел Шкунденкова в мокром плаще. Профессор пожевал губами, посмотрел на часы и сказал:

– У меня здесь назначена встреча с Кафтановым… Но минут пятнадцать еще есть.

Они сидели напротив друг друга, друг на друга не глядя. Кузьма со вчерашнего утра успел Шкунденкова не то чтоб забыть, но миновать. Встретились, заглянули друг в друга и расстались. Он не знал, о чем с ним говорить, нелинейность времени вроде бы уже обсудили… Но тут Чанова осенило, и он быстро спросил:

– Вы не знаете, есть ли поблизости почта? Или телеграф.

Шкунденков как раз разрезал на мелкие кусочки бифштекс, который, впрочем, бифштексом не пах, хотя с виду был похож.

– А зачем тебе почта и телеграф? Взять хочешь?

– Телеграмму хочу отправить.

– Это можно и здесь сделать. – Профессор продолжал операцию на бифштексе. – Тут свободный доступ в Интернет. Ты не знал?

Чанов не знал.

– Интернет родился ЗДЕСЬ. Тоже не знал? Приходи в стекляшку с ноутбуком и рассылай хоть телеграммы, хоть Е-мели, разговаривай по скайпу со всем миром… Странно, но здесь всеми благами ускорения времени мало кто пользуется. Физики-теоретики народ по-своему архаичный, им бы все записки на манжетах писать да болтать в кулуарах. Вон один типичный представитель, – Шкунденков помахал бородачу в очках, хлебавшему супчик и читавшему толстый фолиант с закладками. – Твой отец компьютером тоже мало пользовался. Разве что как счетной машинкой. Он и не заметил, что время поменялось…

Кузьма уже допил свой кофе и хотел распрощаться, но дождь пошел стеной, так что в стекляшке потемнело. И он вспомнил:

– Вы собирались рассказать историю о хозяйке «Мари Жарден»… Она правда очень милая.

Шкунденков бросил вилку с ножом и отодвинул тарелку с недоеденным бифштексом.

– Просто не понимаю, из чего они тут готовят… Так, говорите, милая? Милых много. А она… уникум. Ладно… Случилось это в миллениум. От Мари-Шарлотты сбежал муж. Она стала попивать, рассказывать кому ни поподя о том, как хочется ей бросить кафе «Мари Жарден» и уехать к морю. Пожить хочется! А бизнес не отпускает. Счастья нет – ладно, но и воли с покоем нету… Вот тогда один малый, какой-то русский вася, посоветовал ей сыграть в казино. Причем с ним на пару и крупно. Вроде как в русскую рулетку – пан или пропал. Умел, видно, женщин уговаривать… Открыл ей секрет, какой – она даже мне не сказала, дескать, очень сложный…

– Три карты, – подсказал Кузьма. Шкунденков посмотрел на него строго и продолжил:

– Она заложила свое кафе, закрыла избушку на клюшку и отправилась на пару с русским – играть. Дело было под Рождество. И выиграла она в рождественскую ночь – миллион евро!..

Шкунденков замолчал. Чанов подождал-подождал и спросил с сомнением:

– Это все?

Шкунденков уже смотрел на дождь сквозь стеклянную стену и ответил рассеянно:

– Это не все, ты прав. Но на сегодня – все.

Мимо стекол снаружи шел серый человек под серым зонтом, а когда он вошел сквозь вертушку двери, зонт оказался черным, а куртка клетчатой. На голове берет. Чанов человека узнал. Подзорной трубы с ним не было, разве что в портфеле… Шкунденков, прихватив свой плащ и кейс, пошел навстречу, они пожали друг другу руки и скорым шагом прошли мимо Чанова в уютный то ли бар, то ли паб.

Чанов натянул куртку и кепку, прихватил со стола оба подноса, точно так, как делал это всегда в студенческих и рабочих столовках, на автомате отнес грязную посуду, куда у них тут полагалось, и вышел вон.

Дождь окружил его, и тревога заполнила Чанова до краев. Кузьма просто утонул в ней. «Что же я, ведь время проходит и вот-вот уйдет навсегда!» – думал он, шагая все быстрее. Он знал это опасное чувство, оно с ним и прежде случалось, особенно, помнится, в канун сессии – время уходит, последние миги остались, вот пройдут – и ничего не исправишь!.. – экзамен будет завален. Он уговаривал себя, что панике нельзя поддаваться. Не помогало! Он уже скачками несся по дорожке. Дождь ослаб и снова завис туманом. За оградой Кузьма увидел женщину с французским бульдогом на поводке, собака, заметив бегущего человека, присела на кривых лапах и залилась гневным лаем. Кузьма же еще издали закричал:

– Pardon, Madame! Où est la poste?

Он с трудом затормозил. Мадам быстро-быстро залепетала по-французски, Чанов не в силах был ничего понять и просто двинулся, куда указала ее рука. Он почти успокоился, перешел на широкий размеренный шаг и минут через десять едва не прошел мимо домика почты. LA POSTE – крупно, желтыми мокрыми буквами по синему пластику – эта надпись врезалась в глаза, но не сразу втиснулась в сознание. Очнувшись, Кузьма круто развернулся и вошел в стеклянную, усыпанную мелким бисером дождя дверь.

Помещение было маленьким, очень светлым, даже веселым, отделанным пластиком в серых, желтых и синих тонах. Но пахло в нем – штемпельной краской и сургучом. То есть все равно это была почта, как в детстве, со вкусом клея на языке – мама давала Кусеньке лизать марки и опасно острые кромки конвертов, для этого он и увязывался с нею на почту… Да с тех пор ведь и не был?.. Странно. В швейцарской почте за прилавком на высоком табурете, как птичка на жердочке, сидела барышня-китаянка, с фарфоровым замкнутым личиком и черными узкими глазами. Но стоило Кузьме заглянуть в окошечко и сказать «Bonjour, Mademoiselle!», лицо ее ожило и она простодушно, очень понятно, как бы по-русски, улыбнулась. Ее французский был не богаче, чем у него, так что они друг друга поняли и сговорились, она дала ему сразу стопку бланков, и даже соскочила со своей жердочки, а потом из клетки выпорхнула, чтобы показать своим прозрачным тоненьким пальчиком с сиреневым коготком, где что на бланке писать. Пожалуй, он бы и сам разобрался, но участие милой-премилой китаянки так тронуло Кузьму, так согрело его измученное сердце, что даже мысль сама собой вот такая возникла: «Да что мне эта Соня Розенблюм! Что ли, свет клином на ней сошелся?..» И в то же мгновение ему показалось, что где-то, неведомо где, но совсем близко, Соня эту его мысль – слышит… И снова паника охватила его. «Конечно, слышит! – совершенно уверился Кузьма. – Как же ей не слышать, если она – во мне!». Китаянка между тем вдруг исчезла, она упорхнула за свой прилавок, и лицо ее погасло. Она вообще больше на него не смотрела. Мгновенно установившаяся между ними сердечность испарилась. «И эта – туда же! Заговор всеобщий!» – возмутился Кузьма. Грустная и простая мысль пришла: заговор-то был не всеобщий, а именно женский. Женщинам дано знать главное – свободен мужчина или не свободен, готов он, ну, если не к страсти, то к развитию сюжета, к флирту, да пусть хоть к коварству, если уж не к любви. «Из-за Сони для них для всех я пустое место… потому что – занятое… – подумал Кузьма. И произнес громко вслух: – Пицдез, си бемоль фа диез!» Китаянка на миг вскинула головку. Что-то родное, возможно, китайское послышалось ей в этой птичьей абракадабре…

«Все-все-все!» – Кузьма волевым усилием вернул себе решимость дать телеграмму во что бы это ни стало и написал на бланке латинскими крупными буквами Сонин рижский адрес: St. Luna 2, Riga, Latvia. А ниже само послание, также перехваченное у Блюхера:

«Vyletaj v Genevu nemedlenno! Kuzma».

Перечел и содрогнулся от отвращения. Кто такой этот Kuzma? Он ведь даже не он, а какой-то совсем уж круглый идиот. Будь адресат не Соня Розенблюм, а умненькая китаянка, и та не поняла бы – куда она должна ответить, чтоб этот Kuzma ее хотя бы встретил, если она и впрямь вылетит! Чанов скомкал бланк и заглянул под стойку, на которой писал. Прямо у его ног с надеждой разевало рот пластмассовое, веселенького желтого цвета ведерко для мусора. Кузьма влепил в него скомканный бланк и призадумался. Он и сам не знал своего «обратного адреса». Однако взял чистый бланк и сконструировал вот такой адресок: 8, Hotеl, CERN. Swiss… Дурь! Никто никогда по такому адресу его бы не отыскал. Еще бы про пузырьковую камеру написал… И Соня навсегда останется жить в женевском аэропорту… Прошло минут двадцать, стопка, лежавшая перед Кузьмой, почти вся перекочевала в веселенькое пристанище, когда он придумал нечто толковое: Jdu zvonka! Moj telefon…

Кузьма написал номер своего мобильного, который еще на Ленинградском вокзале не просто записал ей в специально купленную записную книжку на букву К (Кузьма) и еще раз на Ч (Чанов), он и мобильник для Сони самый яркий, зелененький выбрал, и свой номер в него ввел, причем в правильном и полном европейском написании… Но где сейчас этот телефон, и научилась ли она нажимать на нужные кнопки?..

Кузьма все-таки решился и подсунул свою телеграмму китаянке. Она взяла, просмотрела на абракадабру латинских букв и спросила:

– Сэ ту? (Это все?)

– Уи! – решительно подтвердил Кузьма, заплатил и вышел вон.

Дождь кончился. Хлябь отделилась от тверди, облака приобрели форму и цвет, но солнечный свет пропускать пока что не думали, держались стойко. «Снова польет», – подумал Кузьма и припустил в «Мари Жарден», под крыло к Шарлотте.

В кафе за вчерашним столиком сидели Блюхер и Дада. И бородач в серой войлочной шапочке и черной рясе. «Отец Георгий, – понял Кузьма. – А шапочка такая называется сванка». Поп был чернобров, вполне еще не стар, несмотря на разлапистую седую бороду. Его яркие глаза смотрели весело. Давид познакомил Чанова со своим дядькой, тот руку пожал сильно и коротко, внимательно и так же коротко глянув. Был он мужчина небольшой и крепкий.

– А что, остальные путники еще не появились? Когда прибудут? – спросил отец Георгий.

– Вчера звонил Павел, – откликнулся Блюхер, – пообещал, что прилетит, но попозже – чечена никак не отпускают из больнички, Паша навещает.

– Что за чечен? – спросил отец Георгий.

Дада объяснил:

– Пашин сосед по общежитию, чеченец из Грозного.

– Булатик, – уточнил Блюхер. – Во время теракта на Дубровке с ним инфаркт случился…

Воспоминание, плотное, реальней стола, за которым они сидели, взорвалось у Чанова в голове и стало расширяться. Октябрь черной тучей заволок кафешку и весь мир. Только лицо девочки, которую нес Кузьма, светилось там.

Водила

Прошло сколько-то – секунд или минут, и Кузьма вернулся из московской черной осени в кафе «Мари Жарден», снова увидел Блюхера, Давида, седобородого отца Георгия, продолжающих разговор.

– Стало быть, «Лендровер» вам пока не нужен… У меня есть. Правда, старый, военного образца, без отопления. Но зато почти автобус. Сделаем так, я вам пока что отдам «Шевроле», при условии, что вы прямо сейчас доставите меня на нем в Женеву, у меня литургия сегодня, я должен еще подготовиться. Кто поедет?

– Мы все поедем, – сказал Давид.

– А за рулем пусть будет Кузьма Андреич Чанов, – навел ясность Блюхер и повернулся к Кузьме. – У вас ведь права при себе?

– При себе, – спокойно ответил Чанов Блюхеру, но в животе у него неожиданно похолодело.

– Вообще-то, я могу сам себя и вас довезти до Женевы, то есть прямо до храма… Но хорошо бы кто-то при мне освоился с машиной…

Шарлотта принесла Чанову чай, очень горячий и крепкий, животу стало тепло. Отец Георгий и Дада мирно разговаривали друг с другом по-грузински, Василий Василианович потягивал пиво. Чанов размышлял. Последний раз он ездил на хапровских «Жигулях» вместе с Хапровым минувшей осенью по страшной погоде и отвратительной дороге в Радонеж… «Авось, на «Шевроле», с трезвым попом в консультантах, да по асфальту»… Так он рассудил и не то чтоб успокоился, но повеселел.

Коричневая ладная машинка ждала на стоянке у Церна. «Похожа на глазированный сырок, – подумал Чанов. И еще подумал: – Дождь-туман, видимость херовая, асфальт мокрый… Ну, ничего. До Женевы километров пятнадцать, а то и меньше». Он улыбнулся. «Шевроле» ему нравился!

Отец Георгий вручил Чанову ключ от машины. Кузьма такого в руках не держал, но видел, как с подобными штуками поступают в Москве многочисленные владельцы старых иномарок. Он нажал на ключе кнопку, ту, что побольше, и «Шевроле» кротко чирикнул. Голос у него был не противный. Кузьма подошел к машине первым, спокойно открыл водительскую дверь и сел за руль. Обзор был отличный, только зеркала заднего вида надо было поправить. Священник уже сидел рядом и застегивал ремень безопасности. Кузьма поправил верхнее зеркало и тоже пристегнулся. Он вставил ключ и готов был тронуться. Сзади, как зайчики, сидели притихшие Дада и Блюхер. Им было любопытно.

– Не спешите, – сказал отец Георгий. – Вот этим рычажком поправьте зеркала, как вам удобно. Дворники включаются здесь, свет в салоне здесь, поворотник здесь, фары вот так – это ближний свет, это дальний, так включаются противотуманные. Вот этот индикатор – климат-контроль, – настройка вот, разберетесь по ходу… Вы меня порядком выше, отрегулируем кресло. Это просто, рычаг под сиденьем слева… Так. Попробуйте педали. Хорошо?

Кузьма не ответил. Потому что попробовал педали. Их было не три, а две. Поискал некоторое время сцепление и догадался:

– Так это автомат?..

– Да, конечно. Никогда не водили машин с автоматической коробкой?

– Нет.

Отец Георгий обернулся назад:

– А вы, Василий?

– Водил. Один раз.

– И как?

– Ооо… незабываемо.

– Так, может… – начал отец Георгий.

– Ни в коем случае, – твердо сказал Блюхер. – Во-первых, я не взял права. Во-вторых, выпил пива три кружки.

– А у тебя, Дато, права с собой?

– Кажется…

– Знаете, – решительно прервал опрос пассажиров Чанов, – мне бы очень хотелось порулить. Я как раз еще в Москве собирался купить машину с автоматической коробкой.

Георгий внимательно посмотрел на Кузьму и согласился.

– Ну, хорошо. Покатаемся сначала здесь вокруг, я вам кое-что объясню. Значит, левая педаль газ, правая тормоз. Не перепутайте. – Сзади послышался глубокий вздох Блюхера. – Рукоять коробки на задний ход, так… теперь тихонько на газ, так… Пожалуйста, педали нажимайте только одной ногой, выберите сразу – какой удобней; попеременно – то газ, то тормоз. Вам какой удобнее?

– Пожалуй, правой.

– Значит – всегда правой, левая всегда отдыхает. Там приступочка для ноги есть… Ну, попробуйте тронуться… Так, спокойнее… Теперь выруливаем. Тормоз… Рукоятку вперед, передний ход. Отпускайте тормоз… и жмите газ, потихоньку… Поехали…

Вначале не получилось, потом тряхнуло, потом поехали… По пустой и узкой дороге вдоль забора CERN катали минут двадцать. А потом просто двинули в Женеву.

И это было для Кузьмы напряженное и отчетливо мужественное удовольствие. Это было – ответственность и свобода вместе. Он ехал на «Шевроле», он вез друзей и замолчавшего отца Георгия по Швейцарии. Не слабо!

Дорога, литургия, дорога

Он не путал тормоз и газ, он слушал машину, а она была хорошая и его тоже слушалась, он следил за знаками, он чувствовал потоки движения, он обгонял и пропускал. Он был занят без суеты и был почти спокоен… – лучшее, что может происходить с мужчиной, это быть не просто спокойным, а спокойным почти. Правда, он не знал дорогу, но отец Георгий очень немногословно, заранее и точно руководил поворотами. И не сделал ни одного замечания. Не потому, что так уж все у Чанова получалось, а потому что терпел и верил – сам разберется. Очень этот поп Кузьме подошел… Даже больше, чем его «Шевроле»…

Часу не прошло, как в кафе «Мари Жарден» решилась судьба водилы Чанова, а коричневая машинка уже затормозила перед белой православной церковью на Rue Beaumont в центре Женевы. Кузьма аккуратно припарковался. Выбрался из машины, нажал на кнопочку ключа. Посмотрел на улицу и дома.

Город был сер, уныл, незатейлив и прекрасен. Было видно, что Женева живет давно, сразу в разных временах, но всегда с людьми и для людей. Не маленький, но и не огромный, не слишком вылизанный, но чистый, подробный и гармоничный европейский город. Но и здесь, как и в октябрьской Москве, тянуло дымком, только запах был не такой горький. Во дворах еще не вполне осыпалась золотая осень.

В церкви эта осень продолжилась, здесь пахло кадильным дымом, ладаном, увяданием. Свечей теплилось немного, оклады светились тускло, храм был века девятнадцатого, не старше, роспись недавно подновлена.

В силу близкого своего знакомства с мастером Хапровым, Кузьма в иконописи был не полный профан, хотя знал ее отрывочно и главным образом в духе старообрядческом. Степан Петрович в их совместных путешествиях возил Чанова по ярославским, костромским и подмосковным местам, где по-прежнему жило много его изначальных единоверцев. Стеша Хапров в отрочестве поступил в училище резьбы по дереву в селе Богородском под Сергиевым Посадом, там его два года обучали рисованию и ремеслу резчика, верой не интересовались. А вот чтобы, как мечталось, стать иконописцем, он перешел в РПЦ. Старообрядцы в те годы свою школу утратили, никониане же богомазов готовили в Троице-Сергиевом посаде, при лавре. С предназначением у Степана все прояснилось, но дух его вплотную столкнулся с расколом. «Все истинные иконописцы творили до Никона, – утверждал Хапров. – Дело даже и не в новом каноне иконописи и не в букве писания, хотя никонианский перевод священных текстов все же хуже старого, с ошибками и душу вытравили. А в том дело, как новообрядцы это все несли не по-божески. Без любви. Оторвали детей от отцов. И традицию подрубили!» Степан Петрович, особенно выпивши, очень сокрушался, а Кузьма с ним не спорил, но не мог и соглашаться, потому что историю раскола не знал, она интересовала его даже не как историка, а скорее просто по-человечески, в связи с коллизиями судьбы самого Хапрова. Он мог только сочувствовать, что и делал.

Кузьма в женевской церкви, вспомнив мастера, купил свечку и поставил ее перед иконой Николая Чудотворца – за странника и живописца раба Божьего Степана. Подумав, он перекрестился на икону, как учила его бабушка Тася, по-никониански, троеперстно… Отошел. И еще про Хапрова вспомнил. Мастер однажды объяснил, почему он не считает за грех свой уход в матрешечный бизнес: «Ты подумай, что я прежде писал? Образ!.. Мое дело – преображать. Потому я художник. Если я сейчас не пишу образ Богородицы, так ведь оттого, что чувствую – не могу. Не каждому дано. А кому и дано – у многих отымается… Очень, очень это трудно – не вид делать, а преображать. Как рожать. Или как помирать, когда плоть свою вот-вот отдашь червям на пропитание, а душа скорбит от разлуки… хоть и предчувствует свет. Нынче я, конечно, преображаю по мелочам, чего Бог послал и заказчик заказал – вот, матрешек тебе раскрашиваю. И пусть живут… надо только – чтоб жили в образе своем, понимаешь, Андреич?.. И предназначение свое я не позорю, работаю честно». Кузьма вспомнил это дремучее размышление Хапрова и подумал про своих матрешек: «Я тоже, выходит, преображал по мелочам. Был причастен. Честно ли?.. Как уж вышло».

Чанов заметил, что стоит у иконы Преображения Господня. Он вздрогнул. «Надо же, как привело. Само…» Ему всегда было важно и интересно, когда «приводило само». Он внимательно рассмотрел образ. Икона была старая, старее самой церкви, века семнадцатого. В центре на складчатой, словно из нескольких тумбочек составленной горе стоит на фоне сизых тучек с зигзагми молний Живой Бог – с грозно светящимся ликом… Белые одежды также сияют… А у ног его, прячась в расщелинах, темнея лицами, согнулись полумертвые от страха два ученика, два потрясенных апостола…

Преображение, переход Божьей реальности из одного состояния в другое…

И вспомнил Чанов еще одно наставление мастера Хапрова: «Не говори про умершего, что он «скончался». Говори – «преставился». У Бога все живы. А преставился человек значит – переставился… То есть из одного мира в другой бессмертная душа его переставилась. Понял?..»

И ничего-то Кузьма тогда не понял, время не пришло. И вот сейчас почти понял… но не до конца. Он все еще стоял пред иконой, когда медленно и раздельно кровь застучала у него в висках. «Того гляди преображусь… или переставлюсь», – сказал он себе, как бы пошутил… И в том же ритме, что и пульс в висках, гулко зазвучало в нем, чего не учил, но помнил:

Как обещало, не обманывая,

Проникло солнце утром рано

Косою полосой шафрановою

От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою

Соседний лес, дома поселка,

Мою постель, подушку мокрую,

И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу

Была увлажнена подушка.

Мне снилось, что ко мне на проводы

Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,

Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня

Шестое августа по-старому,

Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени

Исходит в этот день с Фавора,

И осень, ясная, как знаменье,

К себе приковывает взоры!..

Голос, звучащий внутри, прервался, Кузьма почувствовал, как в висках надломился размеренный и сильный пульс, стал мельчать, успокаиваться, и какая-то, возможно, самая главная мысль, огромное понимание возникло на миг. Вспыхнуло и погасло.

Теплая рука Блюхера легла ему на плечо.

– Чанов, с вами все в порядке?

– Да-да, – ответил он, отер пот со лба и пошел к свечному киоску. Купил две свечи. Одну поставил к распятию – за упокой души православной бабушки Таси, католички Магды, атеиста отца, а также всех погибших пленников Норд-Оста. Со второй свечой подошел к Богородице. Подумал о Соне. И, как бабушка на бумажке записала когда-то, прочел про себя: «Богородице Дево радуйся, Матерь Божья, Господь с тобой. Блаженна Ты между женами, ибо Спаса родила нам. Аминь». И попросил:

– Помоги мне! Я так больше не могу…

Перекрестился, отошел, встал рядом с Блюхером.

В Женевской церкви прихожан собралось немного, вышел отец Георгий в облачении, началась литургия. Ему помогал статный парень, одетый вполне обыкновенно, только с накинутой на плечи желтой и блестящей тканью… Парень стоял спиной, и Кузьме захотелось увидеть его лицо. Вот помощник обошел священника и положил перед ним на специальную подставку толстую старую книгу. Этот помощник был Давид. Кузьма не удивился, он как будто ждал чего-то такого, и вот, действительно, Давид прислуживал своему дядьке, священнику. Давид был давно не брит, сосредоточен, глаза опущены. Отец Георгий прочел несколько текстов из евангелия от Матвея и Луки. Чанов понимал церковно-славянский не очень-то, но отдельные, внезапно понимаемые слова врезались, узнавались и оставляли яркий отклик в сознании. И улетали во мрак. Служба была предрождественская, звучали ветхозаветные имена родни Давидовой, а также Гавриил, Мария, Семен и Анна… Последние Кузьма помнил, как если б они были соседи бабушки Таси. Маленький хор – мужчина, мальчик и три женщины – стройно грянул псалом, мужчина вел басом, детский голос летал в верхах, а женщины к ним подстраивались негромко, бережно и точно. Стоящий рядом с Чановым Блюхер шмыгнул носом, он, что ли, плакал. И снова Кузьма не удивился, но какую-то боль почувствовал. Он даже в детстве плакал редко и трудно, маялся, когда другие плачут, не знал, как с этим быть. И сейчас он тихонько отступил к двери, чтоб выйти из храма.

Вышел, как проснулся.

Кузьму окружили сумерки незнакомого города, тени прохожих на улице. Наискосок от храма, за припаркованным коричневым «Шевроле» неярко и тепло светилась витрина кафе. Туда он и пошел, прохожий среди прохожих. Кафе называлось «Poisson rouge»[30]. Полутемный зальчик был пуст, только две старушки в шляпках о чем-то шептались и хихикали. «Выпивают, – подумал Кузьма, – а мне нельзя, я за рулем». В центре зала на квадратном столе светился большой круглый аквариум. В нем плавало несколько полосатых рыбок-клоунов и парочка фиолетово-зеленых, похожих на чернильные кляксы, вуалехвостов. Но главной рыбкой была одинокая, крупная и действительно красная (то есть золотая) с нежными прозрачными плавниками… Чанов сел за столик возле рыбки, заказал кофе. И, можно сказать, погрузился в аквариум. Он представил, что это его мир. Что он вторая золотая рыбка в нем… Вот он подплывает к первой, прежде такой одинокой, и смотрит туда же, куда смотрит она. Смотрит на кого-то странного, громоздкого, членистоногого, блеклого и неподвижного. «Чего он на нас, на двух золотых рыбок, так таращится? – думал Чанов-рыбка и тоже таращился, пуская пузырьки и шевеля плавниками. – Этот тип, похоже, сидит на том свете, в каком-то следующем аквариуме. Вот он протягивает свою клешню и стучит розоватым твердым отростком по толстому стеклу, защищающему нас от него. Какой наглый… И чего он стучится к нам? Совсем спятил…»

Чернокожий официант принес кофе, Чанов перестал быть рыбкой и стал самим собой, членистоногим, громоздким и одиноким обитателем аквариума-кафешки – старушки-то, вуалехвостки, клюкнули по рюмочке и ушли. Или их сачком выудили в следующий мир… И вот он цепляет отростками на клешне белую чашечку с черным, горячим и горьким напитком. Глядит острым темным глазом на красную, снова одинокую, рыбку…

Тут Кузьма кое-что важное понял. Понял, что рыбка на него вовсе и не смотрит, она не может смотреть на него, потому что изнутри, для рыбки – стекло аквариума не прозрачно, оно для золотой рыбки – зеркало… Кузьма просто сам увидел это, когда рыбка отплыла чуть в сторону и ткнулась в стену аквариума. Ему, стороннему наблюдателю, удалось заметить рыбкино пучеглазое отражение. Кузьме стало очевидно – она смотрит не в следующий аквариум, не в потусторонний мир, не посетителей кафе разглядывает, она видит только себя, свое раздутое и очень подробное отображение. Все остальное тонет для нее в мутном тумане, пронизанном светом звезд…

«Вот оно что!» – сказал себе Кузьма. Он не допил кофе, не додумал мысль о «том свете» и, забыв расплатиться, пошел к выходу. Но в дверях остановился, вытащил из кармана мелочь и, резко обернувшись, чуть не столкнулся со стоящим у него за спиной удивленным официантом.

Официант взял деньги и открыл Кузьме дверь.

На улице возле «Шевроле» ждал Блюхер. Он помахал.

– Чанов, я вас потерял. Литургия кончилась. Пойдем, простимся с Давидом и отцом Георгием, и в CERN… Завтра надо будет подумать о новом пристанище. Звонил Кульбер, попросил свалить из гостиницы. Утром я встречусь кое с кем, часа на два. А потом мы с вами отправимся искать новое пристанище. И вообще – пора путешествовать!..

Церковь почти опустела, отец Георгий тихо беседовал с прихожанкой у алтаря. Чанов видел, как, закончив разговор, женщина взяла руку священника, склонилась к ней и поцеловала, а отец Георгий прикоснулся к ее склоненной голове и потом как-то ловко дал поцеловать женщине еще и бронзовый крест. И перекрестил ее. Кузьма вспомнил: так же склонялась после исповеди и целовала руку деревенского батюшки бабушка Тася. Но она была именно бабушка в платочке, а эта женщина была дама, довольно молодая, хорошо одетая и в туфлях на каблучках. Да и отец Георгий был не чахоточный попик из хмелевской церквушки, а, напротив, автомобилист, красавец-грузин, и даже когда-то «научный атеист»…

Появился Давид, уже без парчовой накидки, сказал Блюхеру:

– Моя первая служба.

– С почином, Давид Луарсабович, – Блюхер был серьезен.

Подошел отец Георгий.

– Отправляетесь? – спросил он. – С Богом, молодые люди. Кузьма, не забудьте завтра заехать на заправку и смените масло. Машина мне пока что не нужна, священнику перед Рождеством не до путешествий, а домой к прихожанам – на крестины и к умирающим – меня обычно возят. В крайнем случае «Лендровер» выручит.

Блюхер с Чановым простились и вышли.

– В CERN? – спросил Кузьма, садясь за руль.

Василий Василианович устраивался с ним рядом и не спешил отвечать.

– Что-то я даже не знаю… Ну, давайте проедем до набережной. Или сразу домой?..

– К набережной! На озеро Женевское поглядеть хочется.

– Тогда погодите, – Блюхер вытащил из бардачка карту, поводил по ней пальцем, глянул сквозь ветровое стекло и провозгласил:

– Едем направо!..

На набережной мягкий, не холодный ветер задувал в лицо, озеро, не слишком здесь широкое, больше похожее на полноводную спокойную реку, словно вмещало в себя темное небо. Но у противоположного берега на воде дрожало множество бликов света, это отражались мягко подсвеченные довольно скромные здания, на некоторых сияли неоновые названия знаменитых банков или отелей. Все слегка колебалось, дышало…

Внезапно из черной воды возник, словно вот сейчас и поднялся, мощный вертикальный, ослепительно белый водяной хлыст, в верхней точке он рассыпался по ветру веером сверкающих брызг.

– Включили подсветку знаменитого Женевского фонтана, – сказал Блюхер. – Я еще подумал – где же фонтан?.. А вот он, на месте. До полуночи будет радовать взоры гуляк, которых, правда, здесь немного, город Женева, в общем-то, тихий, не разгульный и экономный. И фонтан здесь не просто так для зевак, он нужен, чтоб питать воду озера кислородом, чтоб не цвела. Лета здесь жаркие. Ну, что? Поехали?

– Поехали, – отозвался Чанов. Но они еще постояли несколько минут, поглазели на фонтан, затем, не сговариваясь, одновременно повернулись и пошли к машине.

«Вот это и важно, это и существенно», – подумал Чанов про молчаливую их с Блюхером одновременность. Такое «совпадение фаз» (как сказал бы папа Чанов) у Кузьмы наблюдалось, пожалуй, только с Хапровым – по трезвости мастера.

Едва тронулись, Блюхер уснул, а Чанов остался в незнакомой машине наедине с незнакомым городом. Он ехал не спеша, редкие встречные авто вежливо приглушали фары, а те, что катились следом, не перегоняли, поскольку обгон в этой части города был запрещен. Чанов доехал по набережной до моста, повернул направо, прибавив скорость до разрешенной, и покатил. Впереди он увидел указатель, что можно свернуть на кольцевую дорогу. Чтобы что?.. С таким же успехом можно и вперед ехать, прямо. Он и поехал прямо. Ехал и ехал. Вначале встречались светофоры, но «Шевроле» попал в зеленую волну, так что Кузьма расслабился, улетел куда-то мыслями, но не слишком далеко – Блюхер вдруг всхрапнул, а Чанов очнулся и обнаружил, что чуть не вышел на встречную полосу. Он подал вправо, выправил машину и только тогда понял, что все время мысленно ругался с Соней. О чем? Тоже вспомнил: он убеждал ее и даже требовал, чтоб она вот сейчас, просто немедленно позвонила ему. «Как же… счаз!..» – сказал он, возможно, что и вслух. Блюхер не проснулся, но что-то буркнул. Кузьма покосился на него и твердо пообещал себе, что ни с Соней, ни с самим собой за рулем больше разговаривать не будет. И действительно, он, словно пультом телевизор, вырубил себя… И так ему стало спокойно и вместе с тем реально… Как колесу, обутому в шину Мишлен, которая, если верить рекламе в ящике, «обеспечивает восхитительную сцепляемость с дорогой»… Он испытывал как раз ее – восхитительную сцепляемость.

Дорога совсем опустела. Вокруг как будто не было ничего, кроме тьмы. Только справа и слева огни фонарей набегали на Кузьму и мчались назад, назад… Часы на приборной доске показывали без четверти полночь. «Так и во Францию, в заграницу можно перемахнуть… – сообразил Чанов. – А у меня визы французской нету, арестуют на хер…» И это соображение тоже Кузьму нисколько не расстроило. Но он все же притормозил, выехал в темный придорожный карман. Остановился.

И позволил себе в связи с этим задуматься… о чем? Нет, не о Соне, и даже не о том, что о ней не думает. Он откинулся и закрыл глаза. Спать не хотелось. В закрытых глазах Кузьмы стояла все та же тьма, из тьмы слева и справа все так же набегали все те же огни, и дорога ровным, мягко шуршащим, серым сукном, словно втягивалась под колеса «Шевроле»…

«Это – реальность?» – спросил себя Кузьма. Он приоткрыл глаза, чтобы проверить. Огни были, но только справа, и они теперь стояли на месте. Кузьма поглядел налево, опустил стекло. Темнота рядом с машиной оказалась хоть и густой, но не полной, на расстоянии вытянутой руки слабо мерцал и шевелил ржавой листвой неизвестный куст. Кузьма высунул голову и посмотрел вверх. В небе – звезды. Какая неожиданность!..

Кузьма снова откинулся и закрыл глаза. И снова огни полетели в бодрствующей и спокойной его голове. Он вспомнил, что сегодня в церкви точно так же вспыхивали отдельные слова литургии, они налетали, пронзали отчетливым смыслом и гасли во тьме. «Слова и есть свет, – подумал Кузьма. – В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог…»[31].

Кузьма занялся делом. Он начал рассуждать последовательно – как учил в детстве Чанов-старший, папа упорно, как шуруп в железобетонную стенку, вкручивал в сына методы логических построений. Кузьма от папиных усилий впадал в тусклое уныние. Но вот ведь – заработало!.. Кто бы знал?..

Он с тихим сыновним смирением размышлял логично:

…представим себе, что наша жизнь – это ночная дорога. Мы движемся по ней из пункта А (рождение) в пункт Б (смерть).

Что же мы видим? Мы видим некие огни, летящие нам навстречу и исчезающие за нашими спинами. Все остальное скрыто тьмой. Эти огни – единственная реальность, данная нам в ощущении… Остальное – смутные догадки… Иногда тебе кажется, что кроме этих огней во тьме мерцает что-то еще… Но полная и настоящая реальность скрыта. Нам не хватает какого-то другого, всеобщего света, чтобы ее разглядеть… Именно так, каждый из нас способен видеть только малую часть Целого, часть всего, что есть… Вот. Это Целое назовем Бог. И вера в Бога – это вера в то, что Целое – существует, а мы – только часть. Как возникает вера? Ну, тут может быть по-разному. По дороге из А в Б случаются неожиданности, и твой взгляд выхватывает из тьмы потрясающее чудо – реальный куст у дороги, или… звезды в небе… или другую, незнакомую тебе, живую сущность, причем всю-полностью… – Кузьма покосился на спящего Блюхера. – То есть ты этого человека понимаешь, видишь, что он реален и гораздо меньше зависит от тебя, чем от Целого… Или вдруг увидишь золотую рыбку в аквариуме… И вот ты знаешь, что этот куст, и этот человек, и эта рыбка, и еще бесконечно многое (практически – все!), как и ты сам – только часть… Вот. Разберемся с рыбкой.

Рыбка, она мало что видит, ей не дано знать и видеть даже того, что открыто тебе. Но она связана и с тем, чего не видит, она зависит от Целого… И от тебя, который на нее смотрит извне, и от официанта, который ее кормит, от воздуха, света, воды, без которых рыбке не жить… Верит ли рыбка в Бога? Или хотя бы в тебя, или в официанта? Вряд ли. Разве что когда покормить забудут или аппарат для обогащения воды воздухом отключат. Вот тогда все существо рыбки, каждая ее клеточка вопит Ему, неведомому: «Дай!.. Верни!.. Спаси и помилуй!» Чем не молитва?.. Рыбке нет дела – кому именно она молится, официанту или Богу. Люди, кстати, тоже поначалу о любой мелкой милости молили ближайших духов, нимф, маленьких своих богов. Потом додумались до их иерархии – кто там из богов от кого зависит. Кто в кого входит… как матрешки. И, наконец, догадались, что есть самая большая, главная, последняя матрешка… – Тут же Кузьма вспомнил бабушку Тасю, почувствовал, что она недовольна, сказал ей: «Прости меня, бабушка, это я так, для примера…». И продолжил по папиному методу развивать теорию, которую тут же и секретно обозначил «Последняя матрешка»: – Если ты хоть раз догадаешься, что ты часть Целого, тебе будет дано почувствовать, что отныне ты и содержишь всего необъятного Бога – в себе! Содержишь как тайну, но и как порядок… и именно Всего полностью! Даже то, чего сам не видел, не трогал, и не в силах представить и понять!.. Как бабушка Тася говорила – у Бога всего много. Бесконечно много. Итак, не только Бог содержит всего тебя с потрохами, но и ты содержишь в себе всего Бога… И опять-таки: часть бесконечности – бесконечность. А еще это значит… что в конце ночной дороги… – тут Кузьма приостановился на миг, потому что почувствовал, что за всеми этими трудами забыл дышать, он глубоко вдохнул темный и свежий воздух, снова услышал шелест куста за боковым окном, выдохнул с огромным облегчением и закончил логическое построение: – это значит… что пункт Б не конец дороги. Не смерть, не КОНЕЦ ВСЕМУ, а просто конец этому твоему дебилизму, твоей ночи, то есть жизнь твоя здесь – предрассветные сумерки… А смерть не смерть, но промежуточная инстанция к преображению»…

Во внутреннем кармане его куртки вначале задрожало, затрепыхалось, а потом зазвенело раскатисто. Кузьма немедленно, как будто ждал и был готов, выскочил из машины, хлопнул дверцей и вытащил из кармана мобильник.

– Да! – сказал он.

Позвонивший молчал. Но Чанов точно знал – кто там молчит на другом конце… луча… Да, луча. Он подождал и, наконец, сам произнес:

– Ну, говори. Это ведь ты.

– Прифед, – ответил голос, и талой водой пахнуло.

Кузьма не ответил, и голос, совсем близко… просто внутри него – сказал:

– Але. Ты где?

– Я… не знаю. Это место никак не называется. Здесь темно… – Он заторопился, вспомнив, что однажды уже не смог или не успел произнести главное. – Постой, я хочу сказать!.. – он снова забыл дышать, снова, как человек, упавший в омут, вынырнул и хватанул воздуха… и в самое-самое ее ухо, как будто прижатое к его губам, выдохнул давно застрявшие в нем, и вот теперь оказавшиеся, наконец, в гортани слова!

– Пойди за меня, я тебя хочу, а ты меня. А на то свидетель – Магда!..

Сказав, он чуть сознание не потерял, пошатнулся и ухватился за ветки. Куст не ждал этого, заскрипел, затрещал и напрягся, задребезжал листвой, но, окончательно проснувшись, все-таки поддержал падающего человека.

– Что… там… у тебя… гремит?

– Это куст. Здесь темно, полночь. Я чуть в него не рухнул…

«Она не слышала! Не поняла! Что же ей сказать-то?!» – пронеслось в его кружащейся голове.

– Приезжай! – сказал он громко, почти грубо, зато отчетливо. И еще переспросил:

– Ты приедешь?

– Сейчас?..

Это «сейчас» так тронуло Кузьму, что он чуть не заплакал, но не заплакал.

– Сделай швейцарскую визу и прилетай в Женеву!.. Ты чья? В смысле, чья гражданка? Тебе в Риге визу дадут?

– Не знаю.

«Конечно, она не знает! И я не знаю, чья она!.. Может быть, Блюхер?..» Черт знает, что творилось! Но голос Кузьме не изменил, голос вел себя мужественно.

– Попытайся узнать, – сказал он Соне. – Я здесь тоже попытаюсь. С Блюхером посоветуюсь.

– Он тоже… там, – Сонин голос был тоненьким, вот-вот порвется, – там, где куст?

– Спит в машине.

– Это он… фелел телеграмму?..

– Не отвлекайся. Завтра вечером жду твоего звонка. Позвони обязательно. Вам же звонить бессмысленно, вы там трубку не берете…

– А Фольф с тобой?

– Приезжает через несколько дней.

– И еще кто?

– Давид здесь. Но он больше у дядьки живет, у священника… Может быть, прилетит Паша…

Повисла тишина. «О чем она там думает?!» – спросил себя Кузьма. И тут же спросил у Сони:

– Что ты там думаешь?

Она продолжала молчать. Наконец, сказала:

– Я прилечу. – Голос ее был теперь спокоен и чист. – Я хочу прилететь. Зафтра позфоню…

Кузьма не заметил, как очутился в машине и даже пристегнул ремень безопасности. Сердце бешено колотилось.

Справа прозвучал хрипловатый, слежавшийся голос Блюхера:

– Ну, ужас… Но не ужас-ужас-ужас.

Повисла пауза.

– О чем это?.. – спросил Чанов.

– Ну, это анекдот о публичном доме… как-нибудь расскажу. А конкретно сейчас – о том, что мы заблудились! – Блюхер зевнул, потягиваясь. – Сколько ты ехал от набережной до сих вот пор?

– Полчаса… нет, побольше. Скорость не превышал, стало быть, мы километрах в тридцати от пункта А… Вот где пункт Б – я не знаю. – Он говорил медленно и отчетливо. – Посмотри карту.

«Вот так мы с Василием Василиановичем и перешли на «ты»…» – пронеслось в голове водителя Чанова. Блюхер послушно включил свет, полез в бардачок, зашуршал картой. Через минуту спросил:

– Границу какую-нибудь государственную ты ненароком не пересек?

– Вроде нет.

– На эту дорогу выехал у старого моста? И ехал все по прямой, не сворачивая?

Чанов подтвердил. Блюхер заскользил пальцем по карте.

– Стало быть, едем обратно километров двадцать, не больше, свернем вот здесь на окружную, а именно – налево свернем. Там уж и пункт «Б» рядом. – Блюхер сложил карту и выключил свет. – Трогай!

Новая парадигма

28 декабря Кузьма проснулся сразу от нескольких мыслей, которые как-то были слиты в одну. Во всяком случае, связь между ними была, и прямая, и не прямая: Богородица помогает; сегодня отъезд из шкатулки; Новый год через три дня. Отсюда следовало… Нет, не следовало, а все это вытекало из того, что Соня позвонила и обещала приехать. Но приехать когда? И как она успеет до Нового года сделать визу? Это невозможно, и она до Нового года не приедет. Кузьма попытался поверить в этот очевидный факт. Но не поверил. Потом что Бог есть и Богородица помогает. Посмотрел в крохотное зеркальце в душевой, увидел свой диковатый и пристальный взгляд, бледное лицо с отпечатком подушки на щеке. Подумал: «Глаза безумные, и свежий шрам пунцов». Дал себе пару пощечин и отправился в номер к Блюхеру, который пообещал через пятнадцать минут быть в стекляшке. Туда Чанов и отправился.

Ему улыбнулся черный баскетболист на раздаче, Кузьма сел за тот же стол, что и вчера. И подумал: «Как быстро возникают привычки… а зачем? Сегодня уедем». Сквозь стеклянную стену в рваном тумане проглядывали горы. «Так было до меня и будет после», – вечная мысль пролетела. В то же время, как в октябре на Ленинградском вокзале, кто-то натягивал лук, и этот лук был – он сам, Кузьма. Стрела, которая вот-вот сорвется, был он же. «Улечу-у-у-у», – подумал он. За спиной раздались шаги, стул слева скрипнул, рядом с Чановым сидел Кульбер.

– Здравствуйте? – по-французски грассируя и повышая голос к концу приветствия, как бы спрашивая, произнес Кульбер и добавил с улыбкой: – Са ва?

– Са ва… – рассеянно отозвался Кузьма, и вдруг, опомнившись, обрадовался, как старинному другу, которого нечаянно встретил через много лет. – Как вы, Николай Николаевич?

– Очень хорошо! Очень! Знаете, я выспался, я читал Поля Валери и писал дневник, я пил вино с Марго… Осенняя пора, очей очарованье, приятна мне твоя прощальная краса… У нас здесь полгода осень, осень и осень.

– А у нас только девять месяцев зима, остальное все лето, лето и лето…

Это пришел Блюхер.

– Василий! Привет! – Кульбер снова просиял глазами и улыбкой. И предложил:

– А не зайти ли нам в бар, не выпить ли настоящего кофе?

И они дружно переместились в темноватый и уютный сектор стекляшки, где стояли круглые столы и барная стойка – с кофе-машиной, ликерами, винами, коньяком и пожилым барменом в пикейном пиджаке.

– Василий, я давно обещал показать вам коллайдер… – Кульбер пригубил кофе и оглядел с победным видом своих молодых друзей. – Думаю, и вам, Кузьма, будет интересно побывать там. Ваш отец, если не ошибаюсь, был физик? А вы?..

– По образованию я историк, хотя…

Блюхер не дал Кузьме договорить:

– Хотя сейчас мой друг Кузьма Чанов – издатель.

– Да-да, Василий, вы мне говорили… Издательство «Марко Поло»…

Чанов посмотрел на Блюхера, тот и глазом не моргнул, был серьезен и невозмутим. А Кульбер продолжал:

– Я забыл, как будет называться журнал, который вы начинаете издавать?

– «Фонарь»! – ответил Василий Василианович. – Проект мой, но мы с Кузьмой…

– Николай Николаевич, не в названии дело, – внезапно вмешался Кузьма Андреевич. Он почувствовал кураж и на лету перехватил инициативу. – Мне нравится буква «Ф», в ней есть Фосфор, и Физика, и Философия, и Фауст… Эта буква к нам из латыни пришла, в древнерусском ее не было. – «Да кто же это во мне вещает!» – думал в то же время Чанов, продолжая и дальше с интересом слушать себя. – Не знаю, насколько глубоко Василий посвятил вас в нашу затею, но вам бы понравилась концепция Блюхера. Синергетика – вот ключевое слово, определяющее главный вектор нашего проекта. Однако само слово «синергетика» нам не хотелось бы превращать в название журнала…

– Ну да, – подхватил Блюхер. – Это ведь не журнал для научных ученых, скорее – познавательный.

– Для творюг! – внезапно брякнул Чанов.

– Как-как?.. – переспросил Кульбер, глядя светлыми своими глазами прямо на Кузьму.

Блюхер расхохотался и пошел к стойке заказывать коньяк.

– Ну, это современный русский сленг, не от слова «тварь», а от слова «творчество». – Кузьма спокойно выдержал взгляд Николая Николаевича. – То есть журнал будет отвечать интересам интеллигенции, творческой в самом широком смысле…

– Я понял, понял! Что ж, очень забавно… и ярко. А «научные ученые» – тоже сленг?

– Конечно! – бодро отозвался Блюхер, он принес в ладонях три больших бокала, сжимая их, как пирамиду на бильярдном столе. На донышках бокалов-шаров плескался коньяк. – Я даже думаю, что в русском варианте журнала (а он будет выходить и на английском) мы заведем раздел специфического околонаучного юмора … с толковым словарем научного сленга в разных областях знаний…

– Статьи в журнале будут интересны и филологу, и физику. Мы заведем и отдел поэзии. Стишки будем печатать… – Кузьма взял бокал и пригубил. Коньяк был очень кстати.

– Стишки… – повторил Кульбер вслед за Чановым. – Нечто подобное в СССР было, я помню! «Знание – сила», потом «Химия и жизнь»… Потом «РТ»…

Видно было, что Николаю Николаевичу все нравится и даже волнует. Однако не так уж он был прост. Нет-нет да рассеянное, поэтическое сияние его голубых глаз обострялось до проницательной зоркости. «И что же он видит?..» – подумал Кузьма.

Странно, но новоявленный издатель Чанов не чувствовал перед Кульбером ни малейших угрызений совести. Хотя, когда Блюхер блефовал в аэропорту Шереметьево и даже на Дубровке, Чанову, особенно «после», становилось не по себе. А сейчас он как-то очень сам вдохновился. Как будто он просто правду – еще самому себе неизвестную – но именно правду транслировал. «Ладно, – думал он, – поглядим еще… может, все и станет правдой. После… после…».

Они выпили за журнал про синергетику для творюг и научных ученых с рабочим названием «Фонарь» – и вернулись в сегодняшний день.

Блюхер посмотрел на часы и сказал Кузьме, что вот-вот здесь будут Кайо, Кафтанов и еще один человек – они договорились встретиться по поводу проекта GRID.

– Думаю, будет нескучно. Останешься?

Кузьма кивнул. Он уже слышал это слово, «ни хера не гридится» – говорил здесь же Блюхер Славе из Гатчины… И еще вспомнил, что когда-то давно он подцепил в трамвае от двух юнцов словечко «обгрейдить». Может, это было типа обгридить?..

Блюхер решительно допил коньяк и спросил Николая Николаевича:

– Вы уже завтракали?

– Я никогда не завтракаю.

– Тогда пойду перехвачу чего-нибудь.

Кульбер и Чанов остались вдвоем.

– Какая легкая походка, – задумчиво произнес Кульбер, провожая глазами улетающего Блюхера. – Вы давно знакомы?

«Давно», – хотел ответить Кузьма, но сосчитал, удивился и сказал:

– Меньше трех месяцев. А вы?

– Года четыре назад он опубликовал любопытную статью «Игра и интуиция с точки зрения теории множеств», которой в CERN заинтересовались, и Василия пригласили приехать на конференцию. Не могу сказать, чтоб в CERN был специальный информационно-аналитический отдел, скорее – сарафанное радио…

– У вас хороший русский.

– Я бывал в России не раз, работал по нескольку месяцев – в Дубне, в Протвино, в Академгородке… Кроме того, я люблю русскую литературу. И моя мать русская, она родилась в одиннадцатом году под Тулой. Училась уже во Франции, умерла, когда мне исполнилось двенадцать, но мой первый язык – русский. В значительной степени благодаря этому меня позвали работать в CERN.

– И давно?

– Почти сразу после Сорбонны, как только защитил диссертацию по Вольтеру. Не удивляйтесь, для CERN это не слишком странно, дух синергетики витал здесь с самого начала… но вначале особенно важен был мой приличный русский. Физики и математики русской школы – это была моя персональная зона ответственности. Во времена «холодной войны» возможность переводить как с русского, так и на русский, а также желание ездить по стране, понимать советских людей, причем не только научных ученых, но и слесарей, шоферов, милиционеров, продавщиц, жуликов и бюрократов – были важны. И для меня лично это было захватывающе, я просто купался в языке! Я, знаете, полюбил советских, именно полюбил. О, это было очень важно, особенно тогда… – Кульбер сделал паузу и допил кофе. – Мне нравится то, что сейчас круг моих обязанностей я определяю сам. Я круглосуточно этими обязанностями занимаюсь, сам их придумывая… Это моя жизнь.

«Круглосуточный клуб. Короче Крук…» – подумал Чанов про CERN. Он слушал Николая Николаевича с той самой глубокой симпатией, которую испытал в первый же день за садово-приусадебным столом на его дачном участке.

Он слушал, но время от времени выпадал из мерного течения голоса Кульбера, внезапно ощущая себя… ну, как будто ветхими ножнами, в которые вложен сияющий обоюдоострый клинок – мысль о Соне Розенблюм. Однако Кузьма не доставал этот опасный клинок из ножен. Только повторял про себя: «Все будет, как будет».

Они снова заговорили про CERN, Кульбер помянул Роберта Кайо:

– Обратите на него внимание и даже, если получится, возьмите интервью.

В зону бара с просторов стекляшки почти одновременно, но с разных сторон стали подтягиваться участники встречи: слева маленький японец с взлохмаченными колючими волосами, справа – Кафтанов в клетчатой куртке. А через общепитовский зал от вращающейся двери шел еще один человек. Чанов смотрел, как он на ходу снимал куртку с капюшоном, протирал очки, оглядывался по сторонам … Почему-то на него было интересно смотреть. Как в кино – длинный-длинный проход неизвестного персонажа, который может стать героем сюжета…

Роберт Кайо не сразу увидел коллег, с которыми пришел поговорить. Он оглядывал полупустые ряды длинных столов, помахал кому-то в очередь на раздачу… Кульбер пошел ему навстречу. Через несколько минут прилетел и Блюхер.

Все разговаривали по-английски. Прозвучало слово Грид, и Блюхер обратился прямо к Кайо, тот оторвался от созерцания дождя за стеклянной стеной, глянул на Василия поверх очков, выслушал и начал негромко отвечать. Блюхер слушал и вначале улыбался с добродушным своим, очень хорошо известным Чанову коварством, а потом забыл улыбку, оставил ее кочевать по просторной своей роже, но стал серьезен и ловил каждое слово. Потом заговорили все сразу, и Роберт ответил всем сразу и каждому в отдельности… Кузьма не понимал, о чем шла речь на английском, но, пожалуй, хотел бы понять.

Потом общий разговор распался, Кульбер с Кайо по-французски беседовали о сорте роз, который есть в садике Кульбера, и мадам Кайо хотела бы посадить такие же в своем садике…

– Простите, – обратился Чанов к Кайо, и в тот же миг Кульбер его перебил:

– Это вы меня простите, Кузьма, я вас не познакомил…

Познакомил и сразу оставил. «Птичка-ткач… вот кем Кульбер работает в Церне, – подумал Чанов. – Ткет гнезда для идей»…

Кузьма слегка напрягся и заговорил с Кайо первым:

– Простите мой французский, но английский я не знаю совсем. Что такое Grid?

– Grid значит «решетка»… – Кайо скрестил пальцы на обеих руках.

Кузьма улыбнулся:

– На языке глухонемых это значит «тюрьма».

Кайо с интересом глянул на Чанова и ответил:

– Конечно, в каждой тюремной камере на окне есть решетка, однако она пропускает воздух и свет…

– Но не пропускает на волю человека. Я правильно понял?

Кайо рассмеялся, а Кузьма как-то успокоился – его поняли.

– Логично! – продолжил Кайо. – С человеческой свободой в мире становится все хуже. В нашем случае Grid следующая после Интернета ступень развития Всемирной паутины… Grid – переход к коллективному сомышлению компьютеров, находящихся в любой точке планеты. Так что это вроде бы скорее свобода, чем тюрьма. Человек все больше перестает зависеть от своей телесной оболочки… Во всяком случае – на первый взгляд…

– А на второй? – спросил Чанов.

– Ну, да, могут возникнуть проблемы… Мощность Grid нельзя описать как сумму мощностей отдельных компьютеров. Процесс сомышления не линеен. Grid позволит совершить такой скачок, что информационные технологии… а затем и любые технологии… выйдут из-под контроля. Человек, возможно, окончательно и трагически перестанет понимать, чем же и для чего он на самом деле пользуется… – Кайо посмотрел на Кузьму, едва заметно улыбнулся и спросил по-франко-английски: – Ву-з-ете О’кей?

– Да не больно-то о’кей, – пробормотал Кузьма по-русски и перешел опять на французский. – Для меня все понятное в технологиях закончилось паровозом. А даже ваш Интернет – пусть самый простой – вещь уже вовсе не человеческая…

Кайо, похоже, был очень доволен.

– D’accord! Согласен. Я рад, что среди нас присутствует нормальный человек.

– Других нет? – спросил Кузьма и оглядел сидящих за круглым столом.

– Есть. Вы не первый. Первый – я. Второй Кульбер, но он колеблется.

– А мой друг Блюхер?

– Да он-то, возможно, Grid как раз и запустит в широкое обращение нормальным людям на погибель!

Кайо улыбнулся не Чанову, а снова куда-то вдаль.

– Но вы же всем этим руководите…

– Нет. Я консультирую и наблюдаю. Мы вместе с Тимом[32] разработали когда-то Интернет для CERN. Представляете, что значила мгновенная передача мысли на расстоянии – почти телепатия – для физиков, математиков, инженеров, работающих над общей задачей в разных концах планеты?.. Это было так соблазнительно удобно. И практически необходимо… А потом на презентацию приехал Билл Гейтс, мы знакомы давно… Билл разобрался в принципах нашего с Тимом «маленького сачка для ловли головастиков», уехал… И невероятно быстро превратил сачок во Всемирную сеть Майкрософт. Заработал миллиарды. Но я не думаю, что Интернет сделал человечество лучше и счастливее. Переизбыток информации порождает безумие… как нечистоплотное обжорство ведет к завороту кишок. Все дело в скорости… – Роберт задумался, а Кузьма навострил уши, немедленно вспомнив Крук, «Паука» и рассуждения Вольфа о скорости. – …скорость имеет значение. Книгу пишет человек для человека, в ней скорость письма практически совпадает со скоростью чтения, и пропорция эта не менялась за последние шесть тысячелетий. А Интернет для биологического человека – информационное обжорство. Легкость и скорость получения любой информации и дезинформации ведет к неврозу, если не к безумию. Даже тренированный, подготовленный мозг не в силах осмыслить этот космос.

– Душа не принимает… Вот вам и Черный квадрат… – пробормотал Чанов по-русски.

Роберт удивленно вскинул брови, задумался на миг и продолжил:

– Освоение, упорядочение Интернета постепенно все-таки происходит… Человечество приспосабливается, как-то находит в Космосе свое, человеческое… Но Grid – это информационный пылесос нового порядка… – Роберт говорил совершенно спокойно, только очки посверкивали. – Ему предназначено решать совершенно абстрактные, нечеловеческие задачи…

Кузьма как бы продолжил мысль Роберта:

– И бесчеловечные тоже…

– Я не знаю, – Роберт посмотрел на Кузьму просто и печально. – Никто ничего не знает. Пока известно одно: Grid действительно нужен именно для CERN, иначе весь проект теряет смысл. Значит, ему быть. Объемы информации, которую ежесекундно будут улавливать и транслировать детекторы БАКа, – превышают все, с чем когда-либо имело дело человечество… а не то что частный человек… Нашему воображению все это чуждо. То есть по-человечески, чувственно – мы не сможем проникнуть в суть изучаемых явлений. А пользоваться этими явлениями вслепую?.. Мне лично все это уже не слишком интересно… Это понятно?..

– То есть в этой игре программа собирается держать человека за болвана…

– О, вы играете в старый покер? – Роберт снова внимательно глянул на Кузьму.

– Нет. Но я играл в Паука, есть такой занудный компьютерный и карточный пасьянс. Очень быстро начинаешь чувствовать, что не ты играешь, а тобой играет программа. А перестать – не можешь. Но выход, знаете, нашелся! Даже два.

Роберт оживился и сказал:

– Это интересно!

– Первый выход нашел как раз вот он, – Кузьма кивком головы показал на Блюхера. – Василий смастерил программу, которая сама играет в Паука. А потом эта программа коротко отчитывается за проделанную работу перед владельцем компьютера. То есть Богу – Богово, кесарю – кесарево, технологии – технологию, а живому – жизнь…

Роберт Кайо уставился на Кузьму, перевел взгляд на Блюхера и как-то счастливо, по-детски и раскатисто рассмеялся. Все на них посмотрели. Кузьма обратился к Блюхеру:

– Василий, моего французского не хватает. Расскажи, как твой комп играл в Паука сам с собой!.. Это ведь, наверное, можно и с вашим GRIDом устроить?.. Чтоб не зазнавался!

Василий перевел на английский, все заулыбались, а японец закивал головой и стал о чем-то по этому поводу страстно и серьезно говорить. Кузьма склонился к Кайо и продолжил с ним французский разговор.

– Второй, совсем-совсем простой и человечный способ борьбы с Пауком продемонстрировал один… старый поэт из Санкт-Петербурга. Он… – Кузьма остановился, поняв, что опять-таки его французского – языка не хватает, «я даже слово туфта перевести не смогу…».

Однако продолжил:

– Вы понимаете, Роберт, это настоящий поэт, так что я не смогу хорошо его перевести. Но вот что он говорил о скоростях: «И девять женщин живого ребеночка за один месяц не родят».

Кайо снова рассмеялся, на этот раз тихонько. Кузьма же почувствовал тоску – по Вольфу и по русскому языку. И сказал Роберту, как бы себе в утешение:

– Этот поэт скоро сюда приедет.

– D’accord! Если получится, познакомьте нас!

И Кайо снова стал смотреть в далекую прозрачную стену. Там солнце пробило облако, и видно стало, как сверкает снег на плавных склонах Юры…

– Бон! – сказал возвратившийся в кресло рядом с Чановым Кульбер, глаза Николая Николаевича победно сверкали. – Ваш друг не улетит с вами в Москву! Он останется здесь!.. Придется вам начинать журнал «Фонарь» одному.

Затем объявил по-английски:

– Джентльмены, нам пора на коллайдер!

Кайо и японец остались в баре. А Кульбер и Кафтанов вместе с Кузьмой и Василием вышли из стекляшки и сели в белый микроавтобус с голубой надписью CERN на борту. Автобус выехал за ворота и отправился… вообще-то, во Францию.

Дорога была сухой и чистой, даже скучной, через пограничный пост микроавтобус проскочил без остановки. Далше шел такой же, как в Швейцарии, лес, дальше его сменило непаханое поле… Дорога свернула в поле. Вдали синел сплошной забор, из-за него торчали яркие, как детские кубики, строения, а еще дальше высилась ажурная черная вышка – лифт в шахту. Кульберу, Кафтанову и Кузьме с Васей за забором выдали белые каски. «Как на Дубровке…» – поежился Чанов, вышел из автобуса, вдохнул чистого воздуха, и что-то кольнуло на дне вдоха.

Вблизи детские кубики превратились в гигантские металлические коробки-ангары, в которых собирали детекторы. Эти штуковины были похожи на турбины какого-нибудь Днепрогэса (только без лопастей) или на тысячекратно увеличенные роторы-статоры в школьной лаборантской комнатке – еще и с бездной мелких подробностей. Внутри детекторов, как муравьи в недрах огромного цветка, шныряли рабочие в синих робах и разноцветных касках. Напряженная работа шла почти бесшумно.

Кафтанов с воодушевлением принялся объяснять, показывая пальцем то влево, то вправо, то вверх. Кузьма с удовольствием смотрел на этого солидного, немолодого дядю с каской на макушке, как-то было видно, каким славным мальчиком был он в детстве… Во всяком случае Кузьма – видел. Еще он снова вспомнил про подзорную трубу, интересно, что разглядывал Кафтанов на склонах Юры?.. Может, у него там домик в складке между холмов? И жена в окно смотрит…

Отдельные детали конструкций Кафтанов называл «вон та железяка», поглядывая на Кузьму, да и на Васю снисходительно, как морской волк на экскурсию пионеров в машинном отделении крейсера «Аврора». Кузьме это было приятно. Как-то по-человечески было. Кафтанов рассказывал про контуры сверхпроводимости, про жидкий гелий и про «базоны Хиггса», которых пока что никто не обнаружил, но ЗДЕСЬ попытаются поймать. Рассказывал про антивещество, про черные дыры, про юность вселенной и гравитацию… Объяснял попутно и с тем же энтузиазмом технические подробности: что детектор ATLAS собирают пока что на поверхности, а когда он пройдет стендовые испытания, его снова разберут и отправят грузовыми лифтами на сто метров под землю (Кафтанов указал пальцем себе под ноги). И только после в одном из залов коллайдера соберут детектор заново. И уж тогда (если все сойдется и не обнаружатся «лишние детали») запустят в рабочем режиме…

Кузьма собирал когда-то для бабушки Таси часы-ходики из конструктора, купленного отцом. Отец считал, что детям надо дарить не игрушки, а инструменты или заготовки для реальных вещей. Только когда бабушка умерла, Кусины ходики остановились – некому стало поднимать гирьку в форме еловой шишки… А «лишних деталей» при сборке, помнится, было порядочно…

Чанов охватил взглядом это чудовище – детектор ATLAS. Уж при его-то сборке-разборке-сборке лишних деталей наверняка обнаружится вагон и маленькая тележка.

Где-то рядом рабочий уронил отвертку, и экскурсанты услышали вполне внятное: «Еб твою…». Сказано было негромко, но с душой. «Ну, ладно…» – удовлетворенно подумал и как-то внутренне встряхнулся Чанов. А Кафтанов ухом не повел. Во всех ангарах все было в равной степени грандиозно и чисто. «Разные цвета касок скорее всего имеют принципиальное значение, а вот люди – вряд ли, – подумал Чанов. – Впрочем, это ведь как в хоре – качество голосов отдельных исполнителей не столь важно, главное – стройность, гармония, когда каждый слышит себя и всех… А каски – опознавательные знаки, желтые для дискантов, синие для басов… У нас белые. Мы – гости». Через час экскурсия вошла в просторный скоростной лифт, и он с легким свистом понесся в недра Юры. Уши заложило. «Лечу мимо геологических слоев, где жили динозавры…» – успел серьезно подумать Кузьма, вспомнив Пашу Асланяна… Приехали. Экскурсия двинулась по длинному, экономно подсвеченному коридору без дверей, вполне инфернальному, что не помешало Чанову думать попросту, утешительно и здраво, в ритме дыхания и ходьбы: «Никогда и никуда живой человек, пока жив, из себя не выскочит. Какие бы сверхчеловеческие задачи ни осуществлял. Мужик отвертку уронил – огорчился и своему личному детектору-руке сказал, что о нем (о ней) думает… Вот оно – истинное, человеческое отношение к технологии… Но информация – это действительно серьезно… Булгаков проговорился: «рукописи не горят». Информация – не горит, она остается, перетекает, ветвится… Вот бы о чем с Кайо побеседовать… А этот ГРИД, это РЕШЕТО… страшно?.. Вот бабушка Тася всю жизнь муку сеяла решетом, «гридом» вашим… А русское слово «решать» – не от решета ли?! Все эти суперкомпьютеры и гигантские детекторы – пальцем сделаны, как и бабушкино решето. По образу и подобию. Старая затея…». Кузьма сейчас же увидел живые бабушкины руки в веснушках, вздохнул поглубже, и на выдохе из него выскочило: остальное – туфта.

Он заметил, что отстал от спутников, и пустился догонять. Но неожиданно, резко и упрямо выскочил из программы, свернул из тоннеля на лестницу, ведущую вверх. И оказался на галерее вокруг круглого, как аквариум, необъятного, полного света и звуков, зала. Кузьма посмотрел с галереи вниз с чувством, какое испытал во втором классе на экскурсии в планетарий. Даже Блюхер выглядел бы здесь мелковато. То есть он уже именно вовсе никак не выглядел, затерялся. А пионер Кусенька и вовсе отстал от экскурсии, и похоже, навсегда… Вдруг среди десятков снующих внизу желтых и красных касок он увидел три белые, Кафтанов, Кульбер и Блюхер. Нет, ему не захотелось найтись, он не стал спускаться, но отправился по галерее вдоль стены, вдоль огромной окружности, дошел до небольшой площадки, нависшей над залом, на ней и остановился.

В стене над площадкой, в солидной металлической оправе зияла круглая дырка размером с детский кулачок. Кузьма в нее заглянул. В ней было чернехонько. «Ни зги не видать!» – сказал он себе и приложился к дырке ухом. Из черной бесконечности доносился отчетливый звук, как будто кто-то шуруп в металл вкручивал… Чанов оторвал ухо от дырки и снова глянул с галереи в зал. Внизу прямо под ним стояли, задрав головы, трое в белых касках, а рядом с ними собралось еще человек пять – в разноцветных. Кузьма помахал им рукой. Ему тоже стали махать, а один, скорее всего Кафтанов, что-то коротко прокричал. Голос прозвучал гулко, неразборчиво, но Кузьма не догадаться не мог и спустился по ближайшей лестнице в зал.

Пока спускался, ему на ум неожиданно пришла одна очень важная и тревожная мысль: «Работает ли здесь, в толщах юрского периода, мобильный телефон?..» Наверняка – нет!

Эта догадка его потрясла куда больше гигантских детекторов. Он понял, что, оказывается, ждет – каждый миг ждет телефонного звонка от Сони Розенблюм.

Экскурсия продолжилась. Кафтанов даже похвалил Кузьму, издателя журнала «Фонарь»:

– Вы отыскали ключевой объект в этом зале. Отверстие, к которому вы прикоснулись, и даже заглянули – как раз то самое! Через него пойдет пучок движущихся частиц невиданной доселе энергии. Их скорость составит 99,9 % от скорости света… Отсюда они вылетят, столкнутся с мишенью, и осколки вещества попадут на детектор. Пока что в зале пусто, но здесь и будет происходить самое главное, ради чего мы работаем… Пошли дальше…

И они пошли в главный тоннель, где была проложена бесконечная серебристо-синяя труба – для частиц, летящих почти со скоростью света. В нее-то Чанов и заглядывал – вот она, кроличья нора, вид сбоку.

Но Чанов толком уже не мог ни видеть ничего, ни думать, его мучил один вопрос: настало ли то время, то загадочное «завтра вечером», о котором вчера ночью возле ржавого орешника говорила Соня?.. Кузьма вытащил мобильник – хотя бы время посмотреть. И услышал над ухом:

– Мобильный сигнал сюда не поступает. Ждешь звонка? – спросил Блюхер.

– Хотел время посмотреть. У тебя есть часы?

Вася опустил глаза на циферблат своих «Командирских» часов и ответил:

– Четверть седьмого… Она что, пообещала позвонить?

Оба остановились.

Кузьма дождался, когда Василий снова поднял опущенный взгляд.

– Да, обещала. – Он посмотрел Блюхеру в глаза. – Ты вчера слышал наш разговор?

– Конечно. Дверца брякнула так, что я проснулся.

Кузьма продолжал смотреть на Блюхера пристально и холодно. Но ничего противного в Васе не обнаружил… печаль, пожалуй.

– Скажи, а Дада – тоже ждет Соню? – спросил он Блюхера и подивился своему сдавленному голосу.

– Дада?! – Блюхер «сделал большие глаза», но Чанов ему не поверил. Вася это понял и объяснился: – Ну ты совсем… Да если Соня приедет, Давид тут же куда-нибудь смоется. Даже догадываюсь, куда. В монастырь уйдет. Ведь он же чуть не умер, вспомни!

– Ты считаешь – от любви?

Совсем уж это было глупо, ведь ясно же, что Блюхер дурака валял. Но Кузьме сейчас было совсем все равно, а Блюхер печально покачал головой:

– Думаю, как раз оттого, что не полюбил… Он был не только… ею отвергнут… он и сам себя отверг. – Василий вздохнул. – Потому что, Кузьма Андреич, Соне ведь нужна любовь… только любовь… Только. Ни больше ни меньше. Давид понял, что любви как раз не знает… ему не дано.

Чанов остался стоять столбом. А Блюхер почти побежал, чтоб догнать неутомимого Кафтанова и легкого Кульбера. Когда Чанов догнал спутников, он услышал, как Блюхер говорит им:

– … я тут бы и поселился до самого пуска… Но ведь сегодня нам необходимо съехать из гостиницы …

– Жаль, – огорчился Кафтанов, – мы побывали только на одном из финишей, а я хотел показать вам то место, которое можно назвать стартом. Оттуда частицы материи начнут разгоняться по кругу. Всего километров десять отсюда, но можно вызвать электромобиль…

– Раз Василий принят в CERN, то он еще не раз все увидит… – вмешался Кульбер. – Что касается Кузьмы Андреевича, то мы, кажется, и так его впечатлили достаточно?

– Безусловно! – бодро отозвался Блюхер, поглядев на Чанова.

Они выбрались на поверхность. Там наступили сумерки. Забравшись в микроавтобус, Кузьма заглянул в мобильник: пропущенных вызовов не было, никто не звонил. Когда приехали к Церну, Кульбер сказал:

– Вот, друзья, я записал вам адрес недорогой гостиницы на берегу Женевского озера, под Лозанной, на окраине города Веве… Попросите номера с видом на озеро, – он передал Блюхеру листик с надписью «Hostellerie Bon Rivage». – Вася, как устроитесь, сбросьте мне номер факса в отеле. Завтра до обеда я отправлю вам официальное письмо.

Облако в штанах

Простившись с Кульбером, Чанов и Блюхер отправились в «Мари Жарден». Смеркалось, и название кафе уже издали сияло горячо, даже восхитительно, совершенно затмевая рекламу кока-колы. «Какое простое и теплое место эта кафешка… особенно после БАКа. И есть очень хочется…» – думал Чанов. Он скосил глаза на Василия и удивился – Блюхер был мрачен. Народу на веранде не было вовсе, да и внутри не густо. Занят был один столик в углу, там пили пиво и негромко разговаривали четверо мужчин. Принять заказ явился красавчик официант.

– Comme toujours[33], – сказал ему Чанов.

– И два пива, – добавил по-русски Блюхер.

– Мне сегодня рулить, – напомнил Кузьма.

– Я выпью оба, – пожал плечами Блюхер.

И в этот момент зажужжал, вибрируя, телефон. Кузьма вздрогнул, да и Василий вскинул глаза. Но через миг именно телефон Блюхера затренькал на ксилофоне жизнеутверждающий «Свадебный марш» Мендельсона.

Вася большой своей лапой бережно поднес маленький телефон к уху.

– Але…

На другом конце орали что есть силы.

«Это не Соня», – понял Чанов.

– Павел, не кричи, я тебя прекрасно слышу, – сказал Блюхер в телефон. – А когда кричишь – не слышу. Что у тебя? – послушал Пашу и ответил: – Ну, отлично. Купишь билет – пришли СМС или позвони. Ждем… Встретим…

Он сунул телефон в карман и сообщил Чанову:

– У Паши последний экзамен первого января. Булатика выписали, ему дали академотпуск, и он с мамой улетает в Грозный. Паша швейцарскую визу получил, собирается взять билет на второе января… Кажется, все. Ну, еще волнуется про Вольфа… – Блюхер помолчал и продолжил: – От Сони нет вестей. Не знаю, что и думать, – Блюхер вздохнул. – Все, что делает и думает Соня, – выше моего понимания…

«Блюхер-то ее как раз и любит!» – такое вот прозрение вдруг случилось с Чановым. И тут же услышал от Васи:

– Кузьма, скажи, ты ее любишь?..

– Что ты имеешь в виду? – машинально струсил Кузьма. И содрогнулся от стыда, но было поздно. Блюхер ничего не ответил. Прибежала хозяйка с двумя кружками пива, за ней с подносом пришел и официант, а Шарлотта, как всегда, щебеча по-птичьи, принялась устраивать на столе порядок и красоту.

– Маруся Жарден! – раздался крик с дальнего стола.

И Кузьма узнал голос – Шкунденков! «Ну, надо же, – возмутился он, – три дня в стране, а кругом уже все свои да наши! Ни с другом поговорить, ни одному побыть…» Кузьма не стал оборачиваться, он придвинул к себе Васину запотевшую кружку и сделал один хороший глоток. Кружку сразу вернул на стол и отодвинул подальше.

Блюхер же буквально влил в себя литр пива и как-то просветлел. Угрюмая задумчивость сползла с его большого лица и сменилась ласковым любопытством. Он придвинул к себе жареные колбаски и миролюбиво сказал:

– Не обижайся. Я знаю, что не имею права тебя спрашивать, а ты имеешь право не отвечать.

«Он еще извиняется!» – подумал Кузьма. И признался:

– Я и сам секундой раньше чуть не задал тебе тот же вопрос.

– Мне?! – Блюхер поднял голову и поглядел на Чанова. – Люблю ли я Соню Розенблюм?!

Чанов молчал. Пусть Василий выпутывается, как может.

А Блюхер не спешил выпутываться, он спешил поесть, в тридцать секунд слопал сосиски, запил их глотком из второй, початой Чановым, кружки, вытер рот салфеткой и спокойно сказал:

– Люблю. Это если одним словом. А ты?

– Я?.. – снова струсил Кузьма.

– Хорошо, я готов добавить еще сколько-то слов… чтоб не вводить тебя в грех отчаяния. Видишь ли, по-настоящему я люблю то, чем занята моя голова. Я без этого жить не могу. Я женат на собственной башке. То есть она за меня иногда думает, и это порой доставляет мне счастье. Зато я должен ее обеспечивать. Материально и информационно. Но вот сегодня мне сказали, что меня берут в самое подходящее для моей головы место и будут платить мне (за то, что я больше всего люблю делать!) очень приличные деньги. И вот я – не то чтоб в горе, но… не в счастии.

– Я заметил.

– То есть я был счастлив, наверное, час.

– И это я заметил, – сказал Кузьма, отодвинув недоеденные сосиски.

– Догадываешься, почему так происходит? – спросил Блюхер.

– Да. Догадываюсь. Потому что ты не знаешь, будешь ли ты любить то, что любишь сегодня, – завтра с утра.

– Точно!!! – Блюхер восхитился и замолчал секунд на несколько. Наконец сказал: – Может быть, у вас, Кузьма Андреевич, такие же сомнения в связи с Соней Розенблюм?..

Как будто острие тонкого скальпеля коснулось живого сердца Кузьмы. И никакой анестезии. «Сам напросился, – подумал он, – так мне и надо».

Молодой Блюхер смотрел на пожилого Чанова некоторое время с состраданием. Но тут официант принес фондю и еще пива, и Вася отвлекся.

– Из всех драматургов больше всего я люблю Александра Островского, – сказал он, разрывая горячий хлеб, чтоб обмакнуть в кастрюльку с кипящим фондю. – Я Островского даже Шекспиру предпочитаю. – Он уже наворачивал на хлебную корку желтый, остро пахнущий сыр. – В «Женитьбе» Подколесин от своего почти что осуществленного счастья выпрыгивает прямо в окно. Никогда, знаете, не поздно!»

В этот миг Чанову захотелось треснуть горячей кастрюлькой Блюхера по стриженому кумполу. Но в то же время он чувствовал, что Вася прав… Несмотря даже на то, что «Женитьбу» не Островский сочинил… И все-таки он счел за должное Блюхеру это сообщить.

– Гоголь, – сказал он.

– Гоголь-то при чем? – отозвался наглец Блюхер.

– Да ни при чем. Просто он «Женитьбу» сочинил.

Кузьма без всякого удовольствия наблюдал, как пунцовеет и без того румяный Вася. О, как Чанов над Блюхером поиздевался бы в другие времена… Островского он предпочитает!

«Что со мной?» – в который раз за последние три месяца думал Чанов.

Как свободно, как легкомысленно, как вяло-играючи он двигался по жизни прежде!.. Ведь никогда ничего не выбирал сам, он всегда разрешал выбирать кому-то вместо себя… даже себя самого мог позволить выбрать! Или – не выбрать… «Ну, не выбрали вы меня – да пожалуйста!»… А если его выбирал кто-то совсем неподходящий – он отдалялся, отплывал без резких движений. Просто сваливал по-тихому. «Какая скверная привычка, – подумал впервые Чанов об этом беспроигрышном способе жить. – Анемия какая-то, хотя и как бы деятельная. Это, пожалуй, даже болезнь… и очень распространенная. Каждый из нас, из невыбирателей, чувствует себя в этом мире пользователем, а ведь мы даже не наблюдатели… Так… участники броуновского движения. Взвесь».

Он сидел, подперев рукой голову, и смотрел на голубоватый огонек спиртовки под фондю. Вот спиртовка погасла – спирт выгорел. А Кузьма взял и впервые в жизни сам себе поклялся: «Трусости – больше никогда!»

Прощай, шарлотта!

Чанов смотрел, как Блюхер запивает свой позор с гоголевской «Женитьбой» пивом, в то же время он слышал голос Шкунденкова за дальним столом, видел, как трясутся худенькие плечи смеющейся Шарлотты. И вспомнил историю о ней, которую не досказал Шкунденков. Кузьму пронзила догадка…

– Вася, – строго спросил Кузьма, – ты не имеешь отношения к тому, как Шарлотта выиграла миллион?

Блюхер не ожидал. Ну, никак! Он взял тайм-аут, вытер салфеткой руки.

– Знаешь, – раздумчиво ответил наконец Вася, – рановато мы перешли с вами, Кузьма Андреич, на ты. Я на самом деле не готов. Иногда чувствую себя неловко. Может, перейдем обратно на вы?

– Я вторгся в твою личную жизнь? Извини.

– Нет! Просто… как Ватсон рядом с Шерлоком Холмсом, я не поспеваю за ходом расследования… Ладно, не будем переходить на вы, я уже не смогу… Но никто, кроме Шарлотты и меня, не знает эту… небольшую сказку-быль.

И Блюхер, от любви к Островскому немедленно и вполне оправившись, эту сказку-быль рассказал.

… Начну с известного тебе – я игрок и давно. Правда, не слишком азартный, потому что… как бы профессиональный. В том смысле, что на игре зарабатывал. Правда, не самой игрой, а программным обеспечением защиты казино от шулеров всех мастей. Для этого следовало стать шулером из шулеров, я и стал. Научился обманывать и вводить в ступор не только крупье, но и свои же программы. Из добросовестности… Ну да ладно. Даже Давида теперь уже не интересуют мои отношения с рулеткой. А ведь мы с ним именно в казино познакомились, и я его поразил!.. М-да, передержал я эффектный финал той истории. Все! Забили!.. Вернемся в Швейцарию. Про миллион Шарлотты здесь, мне казалось, давно все поутихло. Ну, разбогатела, уехала… Поучительное в этой истории только то, что она вернулась… Однако по порядку.

Я в женщин не влюбляюсь. Нет-нет, в мужчин – тем более! Избави бог… Я просто… облако в штанах. Не безуспешный сексуальный опыт у меня есть, но он меня… не занимает. Вообще трахнуться с женщиной без любви очень даже можно. Особенно если ей этого хочется, как-то даже само получается… По любви как раз гораздо сложнее… Я с детства химию не любил, а для меня все эти страсти-мордасти, как плотские, так и романтические наслаждения – какая-то химия и жизнь… И вообще большое преувеличение. Вполне можно обойтись. Может, потому, что я толстяк?.. Ну, в общем, надеюсь, тебе понятно. Хотя ребеночков я очень бы даже хотел завести… когда-нибудь… но очень!.. Я опять отвлекся. Итак, в женщин не влюбляюсь и, возможно, именно поэтому их люблю. А они мне отвечают симметричной и безопасной для них взаимностью. Когда я оказался здесь три года назад, мы очень душевно сошлись с Шарлоттой. От нее муж ушел, она затосковала, даже попивать стала. Я ей сочувствовал…

Как-то раз, незадолго до моего отъезда, поздно вечером мы выпивали вдвоем вон за тем столом, и я открылся ей, что знаю, как можно выиграть в рулетку. Без особенных подробностей, потому что ведь подробностей у моей тайны нет. Чтобы много выиграть в рулетку, нужно достаточно много денег уже иметь, и вдохновенно, то есть – нелинейно – запутывать игру, но при этом последовательно удваивать ставки на одном цвете. Ну, и – все… Ты победишь. Но игру запутывать совершенно необходимо, потому что постоянное удваивание ставок на одном цвете приравнивается к шулерству. И строго отслеживается крупье. Запутывание может длиться очень долго, но я этому, как уже объяснил, научился неплохо. Так что в бесконечности – нас с Шарлоткой действительно ждал крупный выигрыш…

Осознав и поверив, она сказала: «Вася, у меня есть деньги!» Вызвала такси, и мы покатили в пограничный французско-швейцарский городок играть в рулетку. Очень было весело! Особенно в казино, где почти за всеми столами шла игра… а мы-то знали, что непременно выиграем у всех эту игру!.. Именно там, прогуливаясь между столами и с интересом обучаясь (она прежде никогда, ни-ни!), Шарлотта вошла в какое-то странное пограничное состояние. Она уже одной ногой чувствовала себя миллионершей. И… я, видимо, забеспокоился. У меня в кармане грело душу чуть больше пятисот долларов, проиграю – черт с ним! Обратный билет в Москву был уже куплен, дома я не пропаду. А Шарлотте до «верного выигрыша» вполне могло не хватить всех ее денег, да и быстроты реакции, внимания, да и терпенья… Она могла потерять ВСЕ! Здесь это серьезно.

Ах, как нам хочется думать о себе хорошо… Иногда мне кажется, что я-то ее и отговорил. Но вот сейчас думаю, что – нет. Произошло с Шарлоттой что-то другое, именно и только женское.

Вот она вроде бы в игре «все поняла», мы с ней договорились, что я буду ставить по маленькой, а она регулярно в пять раз больше, но след в след за мной… не ошибаясь. Наконец она сообщает:

– Вася, все, я не боюсь! Пошли в банк за всеми моими деньгами!

Банк был рядом и работал по расписанию казино, то есть и ночью.

Мы туда отправились вместе, потом она зашла в кабинку, а я ждал ее и чувствовал себя, надо сказать, крайне скверно, как с похмелья.

Наконец, Шарлотта вышла, смущенно улыбаясь, а в руке у нее – веселенькая такая, радужная бумажка. Она ею помахивает и говорит: «Вася, эскьюз ми, я решила пока не снимать все деньги. Я решила купить лотерейный билет. Завтра розыгрыш»… У меня – как гора с плеч!!! Мы сразу уехали из казино. А под вечер следующего дня выяснилось, что она выиграла в лотерею «Миллениум» миллион швейцарских франков. Об этом затрубили все газеты Европы, в кафе «Мари Жарден» повалили фото- и тележурналисты, а хозяйка от них пряталась… Кто-то сказал, что накануне мы ездили в казино, многие тогда решили, что «на самом-то деле» она не в лотерею выиграла, а в рулетку… Думаю, в ту ночь Шарлотта по дороге в банк что-то во мне уловила, трещину какую-то, грозящую катастрофой. Женщины!.. Они это умеют. С тех пор я серьезных женщин слушаюсь, когда, конечно, есть поблизости. Лизка в Круке, например, серьезная. Шарлотта серьезная женщина. Надо, естественно, отличать их от вруш, кликуш и начальниц.

Здесь Кузьма прервал Василия:

– А Соня Розенблюм серьезная?

Вася опять опечалился – то ли за Чанова, то ли за Давида, то ли за Соню, то ли за себя…

– Соня ангел. Это же очевидно.

– Ладно, – сказал Кузьма. – Давай дальше.

– Отпраздновали мы Шарлоткин выигрыш грандиозно – днем поехали в Женеву прожигать жизнь в парк культуры и отдыха имени совершенно не помню кого[34], катались на колесе обозрения, на машинках, на русских горках и стреляли в тире. Не выпивали – Шарлотта дала зарок завязать, раз такое счастье привалило. На следующий день всем посетителям «Мари Жарден» полагалась бесплатная рюмка абсента, объявлялось, что у хозяйки день рождения и что она на днях уезжает навсегда.

Каждый день до моего отъезда я приходил обедать, Шарлотта садилась за мой столик, и мы обсуждали ее будущую шикарную и счастливую жизнь. В последний день она сказала, что нашла покупателя на кафе «Мари Жарден». И подарила мне на прощание фишку из того самого казино «Мезон дю Азар», в котором мы так с нею и не сыграли. «Адье! – сказал я ей. – Прощай, Шарлотта, больше не увидимся». В тот же вечер съездил в «Дю Азар», все с теми же пятьюстами баксов и подаренной фишкой, выиграл, между прочим, без всякой системы тысячи три. И уехал. Приехал через полгода – над кафе висела отвратительная реклама кока-колы, внутри гремела гнусная музыка, а посетителей не было. Во всяком случае, так мне показалось. Я сюда больше не ходил.

Блюхер замолчал.

– Чего ж она вернулась? Соскучилась?

– Именно! Именно… И об этом тоже писали в газетах… Но я не знал. Когда я снова приехал в Церн, то Слава (который из Гатчины) первым делом меня спросил: «Был у Шарлотты?» Вечером я рванул сюда, и, знаешь, издали увидел сияние лампочек и пылающую надпись «Мари Жарден». Как у меня на душе потеплело!.. Шарлотта почти все, что у нее осталось от миллиона, отдала, чтоб выкупить свое кафе, переплатив втрое против вырученного от продажи.

– Интересно, кто дырочки в кока-коле просверлил?

– Неужели не ясно кто? Этот ее Наполеон и просверлил. Она нашла его в Неаполе, за стойкой какого-то захудалого подвальчика, где Шарлотта тихо спивалась от тоски и безделья. До этого она пожила в Париже на рю Де-Руайяль, потом пару месяцев в Ницце – уже из одного упрямства. И отправилась в Италию. В полубессознательном состоянии добралась до Неаполя, волком воя с тоски. Там в казино (как она утверждает, именно по моему методу) чуть весь миллион и не спустила. Наполеон не дал… Это, полагаю, дела любви.

За дальним столиком шло веселье. Шарлотта сидела рядом со Шкунденковым, и он слегка обнимал свою французскую роковуху. «Она здесь хозяйка, не официантка, – думал Кузьма, – и может посидеть с гостями. А Наполеон не может. Никто даже имени его не знает. Но он в порядке. Самодостаточный мужчина. И как похож на императора Франции… Только выше и красивей. Вот сюжет…». Кузьма смотрел на неаполитанца, величественно протиравшего бокалы за стойкой. «Интересно, они с Шарлоткой ругаются?.. А мы с Соней Розенблюм будем ругаться? Когда поженимся, и будем жить вместе, и родим детей… Конечно, будем. Ну, вот почему она не звонит, раз обещала! Почему?!!»

– По кочану… – вслух ответил Кузьма сам себе.

И услышал голос Василия:

– Не пора ли нам?

– Пора.

Официант принес счет. Серьезная женщина Шарлотта спиной почувствовала, что гости уходят, выскользнула из застолья, подошла проститься.

– Прощай, Шарлотта! – сказал Чанов по-русски, она улыбнулась и ответила:

– По-ка!

– Да нет, – не согласился с нею Кузьма. – Пожалуй, что – Adieu! С Богом, Мари Жарден… Вряд ли увидимся…

Шарлотта-Мари Жарден ему улыбнулась. И в этой улыбке была близость, какое-то глубокое знание всего, что было, бывает и будет. «Роковуха…» – подумал Кузьма. И еще раз подумал: «Роковуха!»

Три дня до Нового года

Они выехали из Церна за пять минут до полуночи. Вася проложил маршрут по карте до городка Веве на берегу Женевского озера и посмотрел на часы.

– Если не слишком заблудимся, то часам к трем-четырем будем на месте.

Сказал и затих. Но не заснул, просто вместе с Кузьмой стал наблюдать дорогу свозь ветровое стекло.

Вот так они и ехали, два наблюдателя. Изредка Блюхер разворачивал карту, водил по ней пальцем, удовлетворенно хмыкал и говорил: «Держимся главной дороги». Или: «В этот город лучше не соваться, давай в объезд».

Дорога шла вдоль берега Женевского озера, по западной его стороне, но ничего не было видно там, где должна была простираться водная гладь, только тьма. Зато по суше всюду двигались огоньки, ближние пролетали быстро, другие двигались медленно, а холодный серп безнадежно состарившейся луны в разрыве облаков стоял неподвижно, пока его не закрыла какая-то массивная тень, видимо, гора.

Так бы и ехать, не думать, не планировать, никого и ничего не ждать, только смотреть на дорогу и на огни… – чувствовали оба, совершенно совпадая со скоростью и ритмом ночного странствия. Так бы все трое суток до самого Нового года… А в конце полета – волшебство, старинный детский фонарик в темно-зеленой хвое… Все события непомерно распухшего, перезревшего, почти распавшегося года, все огни, что зажигались, двигались и гасли вокруг, все воспоминания и надежды, счастье и горе – стали вращаться по невообразимому кругу, чтоб в конце концов втянуться в воронку праздника, исчезнуть в точке полуночи 31 декабря… На следующее утро, сквозь дырку, в которую накануне скрылась вся огромная реальность, – выпорхнет крошечная светящаяся точка и, расширяясь, разворачиваясь с каждым мигом, станет превращаться в следующий Круглосуточный Клуб…

Кузьма и Василий смотрели на одну и ту же дорогу, видели одно и то же – как летят они по «горизонту событий», вворачиваясь в уже недалекий окончательный центр всего, в точку. Они уже совсем скоро совпадут с собою, с пространством и временем, с Осью вращения…

В ночи кромешной Блюхер кашлянул, прочищая гортань, чтоб сказать:

– Въезжаем в Веве.

Городок спал. Проехав его насквозь, путешественники не заметили ни души. Похожий на глазированный сырок «Шевроле» мягко перекатил через каменный мостик, под которым мелодично журчала невидимая речушка. Впереди разворачивалась площадь со старинной, торжественно подсвеченной башней. У подножия башни светилась красная телефонная будка. Кузьма подкатил к ней.

– Проверь, не написал ли Кульбер телефон отеля, – попросил он Блюхера.

Вася проверил и ответил:

– Нет, не написал.

Но из машины он все-таки вышел и направился к будке. Заглянув в нее, поманил Кузьму. На громоздком телефоне-автомате их поджидала толстая потрепанная телефонная книга. Кузьма нашел Hostellerie Bon Rivage, позвонил, объяснил сонному портье, что они из Женевы, стоят сейчас у башни и хотят снять в «Бон Риваж» два номера с видом на озеро.

– C’est possible? (Это возможно?) – спросил Кузьма.

Оказалось – очень даже возможно. Портье объяснил, как доехать – всего триста метров.

Через десять минут в номере 311 пустующего пансионата «Бон Риваж» Василий Блюхер валялся в заполненной до краев пенистой горячей водой просторной ванне. А Кузьма стоял на балконе номера 309. Под ним едва проступал жемчужно подсвеченный сад. Дальше простиралась ночь, которая и была – Женевское озеро.

Еще через четверть часа и Блюхер, и Чанов блаженно и без сновидений спали на прекрасных простынях в просторных и мягких кроватях.

Утренний человек

Чанов проснулся, когда косой луч солнца, бивший сквозь открытую на балкон дверь, достиг его подушки. Кузьма осторожно посмотрел сквозь ресницы. Бело-голубой просторный куб комнаты был наполнен свежим воздухом. Кузьма лежал под легким и теплым одеялом и пытался понять – где он? Понял. Решительно откинул одеяло и по солнечному лучу, шлепая по светлому деревянному полу босыми ногами, прошел к балкону.

Перед ним – километра на три или больше – простиралась подернутая туманом безмятежная водная гладь. И сразу за этой свежей озерной гладью, как бы прямо из воды и тумана, сверкая снежными вершинами, вырастала огромная гряда сизых гор.

Альпы! Вот что скрывала вчерашняя тьма…

А внизу прямо под ногами Кузьмы сверкал брызгами то ли ночного дождя, то ли утренней росы небольшой сад: на фоне яркого газона и вечнозеленых кустов стояло несколько голых деревьев без единого листочка, на ветвях которых сияли круглые, теплые, красные плоды. Вокруг сада, огораживая его, отбрасывали плотную тень на газон шпалеры из туи, несколько проходов-арок были выстрижены в шпалерах, и вели они на узкую набережную и причал, за которым покачивали мачтами яхты.

Кузьма немедленно натянул свитер, джинсы, ботинки, выскочил из номера и помчался по лестнице вниз. В вестибюле портье окликнул: «Monsieur, bon matin!» – и что-то про завтрак. Кузьма только рукой ему помахал, выскочил через стеклянную дверь в сад и пошел по пружинящему мокрому газону. Остановился у качелей, деревенских, некрашеных… Хмелевских, из детства. «Это подарок – чувствовал Кузьма. – Это знак. Вот сюда Соня точно приедет. Совершенно точно». Он качнул доску качелей и услышал, как что-то плюхнулось в траву. В десяти сантиметрах от его влажного ботинка лежал сорвавшийся с ветки спелый плод хурмы. Кузьма его поднял и рассмотрел. В лучах солнца плод сам был как солнце – совершеннейшая, испускающая алый свет тяжелая капля, не разбившаяся от удара о газон, только чуть сплющившаяся. «Съешь меня!» – говорила хурма Кузьме. Так маленький пирожок говорил английской девочке Алисе, подружке Льюиса Кэрролла. Как и Алиса, Кузьма сомневался…

Чанов-отец любил хурму, а сын – нет. Отец полюбил ее в Абхазии, куда ездил зимой на конференции в дом отдыха РАН. А сын зимой учился в школе. Отец под 7 октября как-то принес ему хурму московскую, магазинную, сын попробовал, даже похвалил, хотя почувствовал вяжущий вкус во рту. Отец понял, что Куся соврал, и огорчился: он хотел поделиться счастьем, каким была для него спелая хурма в Абхазии. Не получилось.

Но вот – получилось же! Кузьма запрокинул голову, надкусил плод, и мед жизни, не больно-то и сладкий, но совершенный, проник в него.

Чанов-младший съел хурму и поискал глазами еще. И нашел.

Он сожрал, выплевывая гладкие плоские косточки, подряд три штуки… Насытился. И понял что-то. Про отца… сына… святого духа… причастие… Кузьма пошел к озеру, спустился с набережной прямо к воде. Слева был причал с дюжиной яхт, справа короткий волнорез, а там, где оказался Кузьма, галечный пляж с единственным деревянным, побелевшим от солнца и воды старым лежаком. Вокруг не было ни души… Нет, было две души. Два лебедя, важных и белоснежных, плавали в десяти метрах от берега, в тени волнореза.

Кузьма лег на лежак, закинув руки за голову.

Вот уж точно, пожилым он себя сейчас не чувствовал. А был сейчас Кузьма совершенно юн умом – так говорила о Чанове учительница биологии, в которую он, семиклассник, влюбился до смерти…

Солнце согрело его, он снял ботинки, поднялся с лежака и вразвалочку, с ботинками в руках пошел босиком по влажной траве газона через сад к отелю. Обулся только на каменном теплом крыльце.

Войдя в номер, Кузьма не спеша, совершенно спокойно взял свой мобильник, открыл список входящих звонков, нашел последний… да и позвонил. Соне.

И почти сразу она взяла трубку. И сразу, не здороваясь, как будто продолжая прерванный разговор, она сказала:

– Я прилечу.

– А виза?! – сразу спросил Кузьма.

Не отвечая на вопрос, она ровным голосом, как повторяет автоответчик однажды записанную фразу, проговорила:

– Я прилечу в Женефу 31 декабря ф час дня прямым рейсом из Риги.

– Хорошо, – сказал Кузьма.

– 31-го ф час дня прямым рейсом, – снова повторила она.

– Я встречу, – сказал он. И сел на кровать. Потому что Соня уже повесила трубку.

Прямо перед Кузьмой в широком и чистом окне, как картина в белой раме, сияли озеро и Альпы.

«Вот это да… – повторял про себя Чанов, глядя на самый далекий и высокий пик, возможно, Монблан. – Вот это да!»

Очнувшись, он встал и пошел в соседний номер к Блюхеру.

Дверь была приоткрыта, Чанов вошел и увидел Васю, лежащего под одеялом с книгой в руках.

Кузьма молчал, Блюхер повернул к нему голову и произнес:

– Доброе утро! Ты уже позавтракал?

– Позавтракал, – ответил Кузьма, – съел три хурмы.

– Да ну! – удивился Вася. – А кофе здесь тоже дают?

– Соня прилетает в Женеву 31 января в час дня прямым рейсом из Риги, – серьезно сообщил Чанов.

Помолчали вместе. Блюхер отложил книжку, вытащил из стоящего рядом с кроватью портфеля ноутбук и через три минуты подтвердил:

– Да, действительно, есть такой рейс… Она что, позвонила?..

– Нет, я ей, – ответил Кузьма.

– И она сама взяла трубку?.. И сама купила билет?..

Чанов кивнул.

Вася открыл черный том, отыскал нужную страницу, прочел:

– Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся…

Он значительно посмотрел на Кузьму и спросил:

– Так-то вот. То-то и оно… Дада меняется стремительно. Тебя, Кузьма, тоже узнать трудно. Но чтоб Соня Розенблюм? Никак не ожидал!.. Я, кстати, видел русский паспорт Магдалены Рышардовны, так вот, у нее фамилия написана с твердым знаком на конце, как у доктора Розенблюма на медной табличке. А ведь за жизнь сколько раз ей паспорт меняли?.. Род Розенблюмов, по-видимому, упрям и в упрямстве стоек.

– А у Сони в паспорте как? С твердым знаком? – спросил Кузьма.

– Паспорт, по которому я покупал ей билет в Ригу, чтоб она привезла маму к Магде, был просроченный испанский. А в латинице твердых знаков не бывает… Ну, ладно, пошли кофе пить. У нас еще два полных дня в запасе! – Блюхер решительно опустил ноги на пол, попав прямо в белые фирменные тапочки отеля.

Чертов мост

На галерее с окнами в сад им подали скромный завтрак: омлет, йогурт, горячий круассан и кофе со сливками. Вася мигом все съел и спросил Кузьму:

– Где же хурма?

– В саду, на газоне валяется.

– А, ладно!.. По дороге позавтракаем как следует…

– Куда едем?

Чанов готов был немедленно броситься к «Шевроле», сесть за баранку, ехать и ехать… Хотя бы для того, чтоб не ждать тридцать первого января. Чтоб оно само пришло.

– Завтра в Берн, – ответил Вася. – Кульбер позвал на открытие выставки, в которой участвует его Марго. А сегодня… на Чертов мост, к Суворову!..

Когда они уже сидели в машине, Блюхер показал Чанову факс из Церна, от Кульбера.

– Утром мне принесли в номер. Я официально приглашен на работу в CERN. Подписание контракта 1 января 2003 года в полдень. – Блюхер вздохнул и неожиданно рассмеялся. – До сих пор я был вдохновенным шабашником… Все! Крышка! Конец! Мне осталось три дня свободной жизни. – Вася заглянул Кузьме в глаза и добавил: – Предупреждаю, сегодня я буду пить водку с пивом и куражиться.

– Только на заднем сиденье, – согласился Кузьма.

Василий углубился в карту Швейцарии, прочертил маршрут шариковой ручкой и отдал Чанову, чтоб «рулил в заданном направлении» и штурмана не беспокоил. И они двинули сквозь горы, мимо озер и долин на Чертов мост.

Блюхер вел себя как деревенский рекрут перед отправкой на двадцатипятилетнюю службу царю-батюшке. В первом же придорожном кафе, где Вася решил «позавтракать всерьез», он всерьез выпил виски. Настолько всерьез, что спел трем посетителям кафе и двум официантам «Гори-гори, моя звезда». Голос лился свободно и на самых низах нотах рокотал. Ему похлопали. Потом Василий зашел в ближайший магазинчик, взял «на дорожку» дюжину пива, бутылку абсента и три больших коробки чипсов.

– На заднее сиденье! – напомнил Чанов, Блюхер послушался. Всю дорогу он там шуршал, хрумал, булькал, пел русские народные песни, городские и цыганские романсы, а также арии из итальянских опер. Иногда он замолкал и даже всхрапывал, а Чанов рулил и рулил, не глядя по сторонам, словно пожирая глазами дорогу, словно питаясь ею, как Блюхер пивом и чипсами. Только когда Васе надо было «отлить пива», или, наоборот, выпить кофе, или на развилках возле указателей, где приходилось останавливаться, чтобы сверить маршрут, Чанов видел окружающие пейзажи и погоды. Погоды менялись вместе с пейзажами. Дорога проходила все время ниже уровня снега, но на перевалах Кузьме закладывало уши и становилось холодно, иногда шел снег или дождь моросил. Перед поворотами Чанов снижал скорость, на спусках притормаживал и ни разу нигде никого не обогнал. И все-таки ехал довольно быстро. Его обгоняли, но редко. Швейцарцы, как и Чанов, придерживались единой, выбранной сразу и на всех, скорости – чуть ниже разрешенной.

Однажды радуга перекинулась в вышине от вершины к вершине. Кузьма подумал, что сейчас проедет под радугой, но проверить не мог: надо было вписываться в поворот, а не глазеть на небеса. И только вписавшись, он выехал на обочину над обрывом. Выйдя из машины, первым делом посмотрел вверх. Радуга побледнела, половину скрыла сизая туча с белым снежным брюхом, но все-таки радуга была. «То есть я проехал под нею», – понял Чанов.

Пьяный Вася выкарабкался из задней двери «Шевроле» и отважно шагнул к пропасти.

– Кузьма! Посмотри!..

Кузьма подошел и, ухватив Блюхера за хлястик куртки, глянул вниз. Всю долину под ними заволокло туманом.

– Мне бы не хотелось, чтоб ты плюхнулся в эту перину.

– Да, я пьян, и на перину, конечно, хочу. На белую… – задумчиво отозвался Вася. И внезапно закричал на всю долину:

Сапожник допился до белой горячки!..

Поэт дописался до белых стихов!..

И белая пена в корыте у прачки —

Как белые овцы у ног пастухов.

А белые стены покрашены мелом.

И белый из труб поднимается дым!

И белый наш свет называется белым —

Не черным, не розовым, не золотым!..

– Это чье? – помолчав, спросил Кузьма.

– Не знаю, – ответил Вася, прислушиваясь к эху. – То есть знаю, некто Решетов Алексей. Павлуша сказал – один из великих русских поэтов второй половины двадцатого века. А что? Очень может быть…

Спустишись с перевала, «Шевроле» въехал в перину, в которой спрятался весь мир, только два метра дороги видел Чанов перед собой. Но машина снова выскочила на солнце, и вокруг зазеленели настоящие изумрудные альпийские луга, их сменяли по обе стороны дороги свинцовые озера под рваным, продранным солнечными лучами небом, и снова летели луга…

Шоссе поднималось все выше, мир постепенно становился скалистым, окончательно суровым. До матерых горных снегов стало – рукой подать.

– Приехали! – крикнул вдруг Блюхер.

Чанов притормозил до скорости пешехода, чтоб разобраться.

Действительно, с дороги, зажатой между скалой и пропастью, видна стала мощенная диким камнем площадка, а за нею – перекинутый через пропасть каменный мост. Показалось, что он упирался прямо в скалу, Но когда «Шевроле» подкатил поближе, за мостом открылся тоннель, пробитый в базальте, у въезда в тоннель на скале были намалеваны огромный черный козлоногий черт и – еще огромней – красный медведь. Черт грозил трезубцем, а медведь, очевидно, просил черта не шалить. Приехали.

Кузьма свернул на площадку и выключил мотор.

Когда Чанов и Блюхер вышли из машины, их чуть ветер не сдул, ледяной, промозглый, и грохот, как от камнепада, забил уши. Вася сразу снова нырнул в машину, вооружился бутылью с абсентом и пошел к пропасти. А Кузьма застегнул куртку, поднял воротник, натянул кепку и отправился за ним к мосту. Они увидели, во‑первых, что на страшной глубине под мостом грохотала всклокоченная река, а во‑вторых – что Чертовых мостов два. Тот, на котором сейчас стояли, по которому они чуть не проехали в тоннель, и еще один – старый. Настоящий. Он был перекинут чуть ниже и дальше по течению реки, там пропасть сужалась. Старый мост был не такой могучий, но изящный, а на фоне скал и пропасти даже хрупкий. Кузьме показалось, что он узнал его – то ли на картине какой видел, то ли в другой жизни. И он пошел к нему кружным, замысловатым путем, чувствуя, что Василий идет следом. Он волновался за Васю, потому что тропа-то была вполне горная, и ветер… Однако они благополучно дошли до домика у входа на старый мост, который сторожил (от кого?) маленький и жилистый швейцарский горный стрелок с неподвижным и мужественным лицом. Он был в каске, с автоматом, а на ремне у него висел настоящий альпеншток и связка каната.

– Здравия желаю! – крикнул ему могучий чужестранец. Постовой не дрогнул. Видимо, свой объект он сторожил не от этих двоих. Они прошли и остановились посредине моста. Блюхер был страшно воодушевлен, он что-то орал изо всех сил, очень важное, но Чанов – почти не слышал. Только – геометрия!.. хаос!.. энтропия!.. Кант!..

Они замерзли оба как черти, и Кузьма пустился бежать по мосту, и Вася, продолжая орать, побежал на непослушных ногах следом. Уже убежав с моста, Чанов оглянулся и увидел, как дружок его хлещет флуоресцирующее розовым светом пойло – прямо из горла… Лакрицей пахнуло. И Чанов заметил, что стало смеркаться. Узкая дорога вела по краю пропасти под новый могучий мост, была она хоть и прочная, каменная, но с уклоном к бездне, в которой гремела река. Чанов дождался Блюхера и подпер Васю со стороны пропасти. И они, согреваясь друг о друга, пошли по старой дороге неведомо куда, вокруг скалы, в сторону от пропасти, возможно – путем генералиссимуса Суворова…

И пришли они именно к нему, к генералиссимусу и фельдмаршалу, князю Суворову-Рымникскому.

Это был лучший памятник из всех, которые видел Кузьма Чанов на своем пожилом арбатском веку. Памятник человеку, месту и подвигу. Недалеко от дороги, на остро торчащей обледенелой скале, овеваемый уже не просто ветром, но настоящей метелью, снежной крупой, в окружении таком мрачном и леденящем душу, что и сказать нельзя, на тощей изможденной лошади сидел, вытянувшись, отважный, безумный старичок, потерявший шляпу – но не присутствие духа! Его лошадь вел под уздцы солдат в башлыке и с ранцем, и почему-то очевидно было, что солдату и страшно, и холодно, а старичку – нет! Но в то же время так же очевидно было, что солдат верит этому старичку безгранично, и любит его, и доведет его лошадь, куда старичку надо. То есть – куда угодно…

Вдруг Чанов заметил, что наверх к генералиссимусу поднимаются два человека, и один из них – в развевающейся на ветру рясе. Кузьма и опомниться не успел, как Вася Блюхер оторвался от него и, заорав: «Дада!! Отец Георгий!!», ринулся по узкой тропке, ведущей среди обледеневших камней по спирали вокруг скалы к вершине. К Суворову!

Чанов поспешил за ним.

Ночь на подводной лодке

Они встретились на вершине, у стремени фельдмаршала – пьяный Вася, изумленный Кузьма и два грузина – старый и молодой.

– Я уж думал, вы не приедете! – прокричал священник, обнимая Кузьму.

– А вы знали, что мы приедем? – продолжал изумляться Чанов.

– Конечно, Вася вчера позвонил, назначил встречу.

– Неплохая идея – позвать священника незадолго до Рождества на Чертов мост! – заорал страшно довольный Блюхер.

Отец Георгий рассмеялся.

Кляча Суворова попирала тощими ногами запорошенные снегом охапки цветов. Путешественники примолкли, озираясь по сторонам, даже Вася затих. Вокруг простиралась горная страна, по которой металась вьюга, страшный, непреодолимый хаос погружался в мутную синеву.

– Он здесь прошел, – сказал Дада. Брови его были нахмурены, голос звучал и негромко и гулко.

«Горец, – подумал Чанов. – Легкие и гортань горца. И ведь не мерзнет на этом ветру». Сам Кузьма уже просто окоченел. Они постояли минут десять рядом с фельдмаршалом.

– Бичебо[35], – сказал отец Георгий, – мы запомним эту встречу. Навсегда. Но пора спускаться.

Через полчаса, когда они вернулись к машинам, сумерки сгустились и приобрели лиловый, чернильный оттенок. Только окно в домике горных стрелков светилось. Флажка на крыше было уже не разглядеть.

«Лендровер» священника стоял на площадке за ветром, скрытый скалой. Все четверо забрались в него В салоне было просторно, но холодно.

– Машина военного образца – ничего лишнего!.. – Священник хохотнул, и пар вырвался из-под усов. Видно было, что он в своей плотной шерстяной рясе тоже замерз до чертиков.

Дада повернулся, достал из рюкзака большой термос, хлеб, сыр, два помидора и огурец.

– Ооо! – сказал Вася.

– Зря радуешься, – проворчал Дада, – чая в термосе на донышке. Выпили, пока ждали вас с Кузьмой.

– Давайте перейдем в «Шевроле», там печку включим, – предложил Кузьма, у которого от холода сводило зубы и дрожь волнами прокатывалась по телу.

– Нет, – твердо сказал отец Георгий. – Ночевать там тесно, и ехать нельзя – в таком состоянии и ночью мы не далеко уедем. Мокрая дорога заледенела, спускаться с гор сложней, чем подниматься. Бог даст, заночуем где-нибудь.

Повисло молчание.

– Чего ждем! – рассердился батюшка. – Василий, у тебя абсент еще остался?

– Остался. – Блюхер потряс бутылку.

– Давид, достань стаканы.

Он разлил по пластиковым стаканчикам остатки абсента на троих, Блюхеру досталась почти пустая бутылка.

– Тебе хватит, – подмигнул священник.

Блюхер не расстроился, встряхнул бутылку и сказал тост:

– За счастливую встречу!

Компания выпила и закусила, чем Бог послал.

Запили глотком теплого и сладкого чая.

– Ну, я пошел молить о ночлеге, – сказал отец Георгий, перекрестился и вышел из «Лендровера».

Парни сидели тихо на заднем сиденье, прижавшись друг к другу.

– Помните Петра из крематория? – спросил Дада.

– Как не помнить, – пробормотал Блюхер, – Святой Петр…

Он засыпал.

– Не спи! – толкнул его локтем в бок Кузьма, – замерзнешь.

– Да что вы, господа, мне тепло…

– Вот-вот, – сказал Дада, – как раз так и засыпают навсегда… Ну и год выдался, скорее бы кончился…

– Еще неизвестно, что в новом году ждет, – пролепетал Вася и зевнул, да так сладко, что за ним и Кузьма, и Дада…

Посредине общего и могучего зевка, как уже бывало не единожды, и все-таки неожиданно, а главное вовремя, Чанов почувствовал трепыхание мобильника в нагрудном кармане. Кузьма на этот раз не испугался, но мгновенно очнулся, и ноги внезапно потеплели. От звонка очнулись и Вася с Дада. А Чанов не спешил брать трубку, он спокойно слушал и почему-то подумал, как будто расслышал: «Это не Соня. Это Паша…»

Действительно, звонил Павел Асланян.

Его голос звучал абсолютно рядом, радостно и утвердительно:

– Чанов! Можно я вам стихи прочту!

– Про красивого? – припомнил Кузьма стишок в подвале.

– Ну почему же? Новое! Только сейчас сочинил… У нас уже ночь… вы не спите?

– Чуть не уснули. Хорошо, что позвонил! Сейчас прочтешь, вот только «громкую связь» включу, здесь где-то есть кнопка… чтоб Блюхер и Дада тоже слышали…

Он нашел кнопочку «громкая связь», скомандовал Павлу: «Давай!», и в стылом «Лендровере» раздался голос Асланяна:

О, как в последние и синие,

Стремительные вечера

Нас всех заносит!.. Заносило,

Уже вчера!

Летим по стенке вертикальной,

И, набирая высоту,

Мы проникаем в мир зеркальный,

Нас втягивает в пустоту.

О, праздник в сердце у Зимы!

Как больно, радостно и звонко!

Нас вкручивает в точку тьмы

Пурги волшебная воронка!

Мы как во сне – как снег в окне,

Он валит валом, зря, задаром…

И прошлогодним станет снег

Вслед

за двенадцатым

ударом!

Нам странно слышать этот звон…

Звон у последнего порога…

Но входим мы,

Как вышли вон!

И белой скатертью – дорога.

Павел закончил. И услыхал благодарные аплодисменты в дальней дали, в «Лендровере», у черта на рогах. А Блюхер даже просто плакал.

Он отнял трубку у Чанова и заорал:

– Паша!.. О, знал бы ты!.. Знал бы ты, как это вовремя! Ты – гений! Мы любим тебя и ждем.

– Я купил билет, – ответил поэт. – Вылетаю вечером первого января, с пересадкой во Франкфурте-на-Майне. Прилечу второго числа в одиннадцать утра… кажется…

Кузьма отнял трубку у Васи.

– Паша, посмотри в билет и пошли мне СМС… Да мы сами тебе еще позвоним. Не волнуйся, встретим!

– Спасибо!.. – сказал Асланян, и связь прервалась.

В «Лендровере» замигала и погасла тусклая лампочка. Но сон и стужа отступили. Кузьма, Василий и Давид сидели в темноте молча, плечом к плечу, и каждый думал о своем…

Минут через десять вернулся отец Георгий, влезать в «Лендровер» не стал, сказал только:

– Собирайтесь, пошли!

И они пошли друг за другом сквозь снегопад – который не был уже таким испепеляюще-холодным, потому что ветер стих – к домику горных стрелков.

Там в маленькой и очень теплой комнате сидел худощавый офицер, он разговаривал по-немецки по рации, которая, подвывая и каркая, ему отвечала, как в старинных фильмах про войну:

– Яволь!.. Яволь, герр официрр…

Офицер улыбнулся вошедшим странникам и заговорил со священником по-английски. Пообещал, что через двадцать минут «за группой приедут».

Потом офицер позвал рядового и попросил его принести чай гостям. Гости, усевшись на скамье вдоль стенки, начали пить горячий чай из огромных эмалированных кружек, а офицер с отцом Георгием продолжили мирно беседовать по-немецки.

«Сколько же он языков знает? – думал Кузьма о священнике. – Церковно-славянский, грузинский, английский, французский, немецкий… Еще и древнегреческий, поди…» Сейчас ему снова захотелось спать, руки и ноги ныли, лицо горело…

Через двадцать минут за ними приехал джип на высоких колесах с двумя солдатами на первом сиденье – один за рулем, второй с автоматом. Их повезли по большому мосту через тоннель, потом по тряской и темной дороге сквозь снегопад. Вскоре где-то далеко впереди замаячил ряд огоньков, потом из снегопада проступило нечто похожее на корпус огромной подводной лодки с прожектором на капитанском мостике. Джип остановился. Путники выбрались на волю, под снегопад. Снег лепил прямо в глаза, но субмарина была реальная… Вот в борту ее образовался светящийся контур прямоугольного люка, он открылся, и Чанов, шедший последним, увидел, как священник вступил на борт не вполне опознанного, плавающего в снегопаде, объекта.

Это была казарма. Пройдя вахтенного, гости спустились куда-то вниз, в слабо освещенную столовую, вырубленную в скале. В ней тянулся длинный деревянный стол. Гостям предложили сесть и оставили в одиночестве. Нельзя сказать, что здесь было уютно и тепло.

– Похоже на замок Дракулы, – сказал Вася и икнул.

– Это база швейцарских горных стрелков, – произнес отец Георгий, с интересом озираясь по сторонам. – В советской армии такое заведение назвали бы «учебкой»… Моя чем-то напоминала… В Швейцарии каждый мужчина должен отслужить в армии год. И, надо сказать, здесь от армии не косят. Отслужив и получив воинскую специальность, швейцарец уносит домой свою форму и свое оружие, для которого у каждого оборудован сейф.

– А нас-то как сюда пустили? – спросил Кузьма.

– По долгу службы. В обязанность горных стрелков входит давать ночлег и оказывать помощь людям, застрявшим в горах. Швейцарцы понимают, что такое горы, и ведут себя соответственно. Поэтому, кстати, они так чтят Суворова, проведшего по этим местам армию в летнем обмундировании, с пушками, с обозом и с боями, а также с малыми потерями. Этого сделать было нельзя, просто невозможно. Суворов – сделал… Вот и чтят. Однако за стол, медицинскую помощь и ночлег здесь принято платить. Правда, вполне по-божески…

Гулкие шаги раздались, вошли два парня в белых куртках и в звонко брякающих подковками солдатских ботинках, один нес ведерный котелок и ведерный же медный сверкающий чайник. Второй тащил поднос с мисками, ложками, кружками, горой хлеба. На подносе стояла и бутылка без этикетки с мутноватой жидкостью.

– Шнапс! – восхитился Блюхер.

– Шнапс, шнапс, водка! – бодро подтвердил рыжий малый в куртке, составил все с подноса на стол, и оба ушли.

Священник прочел Отче наш, все перекрестились, Дада половником разложил по мискам горох с тушенкой.

Чанов взял бутылку и, разливая шнапс по кружкам, сказал:

– Сначала медицинская помощь, как у Петра.

И Блюхер с кружкой в руке встал, помолчал, припоминая хованский крематорий, и произнес:

– За Петра!

Все чокнулись, а отец Георгий спросил:

– За Апостола Петра?

Блюхер подтвердил:

– За Апостола и иже с ним.

Давид подумал про Рождественский пост, посмотрел на священника. Отец Георгий на его взгляд ответил:

– Ешь, бичо,[36] мы странники и в гостях… Бог простит.

Странники переночевали в комнатке, похожей на тюремную камеру, с нарами в два этажа и решеткой в окне под потолком. Но спали они на простынях белоснежных, под одеялами толстыми, шерстяными. В шесть утра раздался звук горна, а через минуту грохот солдатских ботинок.

Когда дневальный постучал в дверь, команда гостей тоже была в полной боевой готовности. Их покормили в столовке за тем же столом, но в компании нескольких десятков солдат срочной службы, очень разновозрастных и говорящих по-французски, по-немецки и по-итальянски. Разговаривали служивые негромко, ели споро, изредка поглядывая на гостей. Некоторые приветливо улыбались, но никто ни о чем не спрашивал.

После завтрака к священнику подошел офицер, что-то сказал, и четверо странников пошли за ним.

Они вышли на свет Божий. Еще не вполне рассвело, но снег, покрывший за ночь всю округу, уже слепил глаза. База, в которой путешественники провели ночь, действительно была похожа на подводную лодку, только корпус ее покрывала не броня в заклепках, а базальтовые, грубо обтесанные глыбы. Гости переглянулись, пожали руку офицеру и в прекрасном, бодром состоянии духа пошли к пятнистому джипу на высоких колесах, который их уже дожидался. Еще быстрее, чем ночью, джип пронесся, подпрыгивая на камнях, по отнюдь не плоскому «плоскогорью», нырнул в длинный тоннель и вынырнул на новый Чертов мост, за которым на площадке для транспорта стояли поодаль друг от друга «Шевроле» и «Лендровер» отца Георгия. Простившись с водителем джипа и с автоматчиком, странники потопали по снегу к домику с красным флажком, флажок не трепыхался, висел усталой тряпочкой. В дежурке сидел офицер, моложе и строже вчерашнего. Однако и он улыбнулся, справился о самочувствии и выписал счет, действительно божеский. Вася расплатился наличными, все четверо сердечнейшим образом поблагодарили офицера и простились.

Илюша

В Женеве обе машины отца Георгия – «Лендровер» и «Шевроле» – поставили в его гараже. Блюхер в самых пышных выражениях поблагодарил священника. И услышал в ответ:

– Первого января приглашаю всю компанию к нам с матушкой домой, на обед.

– Первого января в полдень у меня подписание контракта в Церне, – важно ответил Вася.

– А у нас обед в два по полудни, – засмеялся священник. – Долго ли подпись под бумагой поставить, кацо! Успеешь.

Поели в «Poisson ruge». Вася не требовал ни виски, ни пива, только на сладкое попросил горячего шоколада. Был он тих и благ, как купец после «чертогона»…[37]

Отец Георгий простился, оставив друзьям Давида, и вся молодая троица отправилась в ближнюю контору проката автомобилей. Блюхер выбрал Nisan Patrol, который даже ему показался просторным, сразу прочертил маршрут до Берна, напомнив, что их ждет там Кульбер и Марго на открытие выставки. Сообщил, что ехать 180 километров, и Кузьма с необычайной готовностью сел за руль. Сегодня он особенно трудно мирился с неподвижностью. Ему казалось, что само время останавливается и завтра никогда не наступит.

Ехали практически молча. Кузьма, слава богу, был занят, он привыкал к новой мощной машине, к новым габаритам, к новой панели. Василий с Давидом, скинув куртки, полулежали в креслах в беззаботной нирване… Чанов случайно глянул на часы, светящиеся в панели, и вдруг понял, что в это же время, в этом же могучем «Ниссане» ровно через сутки будет везти Соню из аэропорта в гостиницу. Он оторвался от дороги, скосил глаза на пустующее сиденье справа от себя и увидел край влажной шинели и красную вязаную перчатку на черной тесьме. Нога сама нажала на газ. Задремавший Блюхер очнулся, почувствовав необъяснимую тревогу.

– Эй, эй, эй, шеф, не гони так!.. – окликнул он Кузьму. – И поищи заправку, зальем полный бак.

Дорога до Берна заняла чуть больше двух часов.

Город средневековый, но чистый, нарядный, богатый, с бесшумными красными трамваями совсем не был похож на Женеву. Это был немецкий город из сказки братьев Гримм. «Ниссан» въезжал в него сверху, так что панорама с рекой, мостами, башенками и черепичными крышами минут пять маячила слева по курсу. Дада с Васей по-детски впечатали носы в боковые окна, Кузьма догадался нажать на кнопку, чтоб стекла опустить. В салон влетел ветерок. Было солнечно и почти тепло… На отмеченной в атласе площади ждали Николай Николаевич и Марго… Они стояли под очень странным памятником: внутри небольшого фонтана, струящегося тонкими веселыми струйками, торчала колонна, а на ней возвышался ярко раскрашенный симпатичный мужчина в просторной и пышной средневековой одежде, не иначе – персонаж добрых сказочников братьев Гримм. Этот мужчина, широко и радостно раззявив зубастый рот, пожирал пухлых младенцев. Они торчали из его карманов, лезли из-за пазухи и безмятежно сидели на руках людоеда, играя завитками его бороды… А вокруг фонтана бегала, верещала, сидела на теплых гранитных плитах нарядная детвора двадцать первого века. Дети любили людоеда, им нравилось бояться…

Выставка была развернута неподалеку, в просторном атриуме большого здания музея современного искусства. Огороженный бархатными канатами загончик со скамьями для публики был почти заполнен. Кульбер со товарищи расселись на последней скамье, а Марго отправилась к собратьям-художникам, толпящимся за маленькой трибуной. На самой же площади за алой ленточкой, натянутой меж двух фонарей, рядами стояли, а иногда лежали экспонаты. Большинство из них до поры до времени были задрапированы. За спиной у публики грянул бравурный марш, и на площадь в четыре шеренги по четыре вышел нарядный духовой оркестр. Музыканты маршировали в полосатых своих мундирах с серебряными пуговицами, излучая неподдельный энтузиазм. Публика зааплодировала, оркестр выстроился ромбом и замолк. К трибуне вышла полная дама, куратор выставки, призванная познакомить публику с участниками. Когда назвали Марго, она чинно поклонилась. Последний ряд взорвался аплодисментами, Марго улыбнулась и непринужденно помахала своим…

Чанов сидел, смотрел и слушал, получая позабытое удовольствие от необязательного участия в необязательном культурном акте. Удовольствие от того, что жив еще некий бескорыстный порядок, существует, отстаивает себя в безумном мире. «Прекрасном и яростном», – добавил бы Кузьма… В мире, где он ждет-пождет одну сироту в мокрой шинели…

Внезапно прозвучала картаво выговоренная фамилия:

– Герр Хапрррофф! – объявила дама-куратор выставки.

К трибуне вышел небольшой, ладный и не старый мужичок, стриженный под горшок, волосы схвачены ремешком. Надета на нем была черная льняная и линялая толстовка, подпоясанная старым солдатским ремнем со звездой на латунной пряжке, за ремнем торчал топор. На ногах белели кроссовки. Чанов чуть со скамьи не вскочил, но не вскочил. Просто принялся разглядывать этого мужичка, которого, можно сказать, знал. Правда, прежде не встречал, просто знал, что у мастера Хапрова есть сын. Илюша – это нежное имя звучало в доме у Хапровых, и ясно было, что Илюша – это именно о сыне говорилось, который далеко и пишет редко. А то и не пишет вовсе. Однажды Чанов спросил про Илюшу, Степан Петрович был недоволен, но кое-что рассказал.

Илюша, как и отец, закончил Богородское училище резьбы по дереву, в восемнадцать лет женился, даже и не познакомив родителей с невестой, в дом ее не привел ни разу. Известно было, что жена ему мальчика родила. Поселились они недалеко, но в гости не звали. А через два года стало известно, что Илюша жену с сыном оставил. Он появился дома – приехал на машине, на помятой иномарке, сообщил, что с женой развелся и что сын теперь не его… Забрал кое-какой инструмент и укатил, не оставив адреса невестки и внука. Мастер Хапров считал, что это лично ему наказание за то, что и он оставил отца своего, то есть веру отцовскую. «А в детстве Илюша был способный рисовальщик и ученик памятливый. Я его учил. Да, видно, главному не выучил»…

Хапров-младший был представлен публике последним. Дама-куратор, сказав несколько немецких фраз, принесла на подушечке ножницы и вручила их мэру Берна, грянул оркестр, и публика вслед за мэром повалила смотреть экспозицию. Чанов искал глазами Илюшу и не находил… Кульбер повел русских друзей к работе Марго. На огороженной полосатым скотчем площадке возвышалась укутанная бязью пирамида в три человеческих роста. Видно было, что Марго волнуется. Кульбер ей помогал «снять покров», она руководила, но Николай Николаевич не за то и не так брался, дело не шло. И тогда Вася, Дада и Кузьма подошли к пирамиде с трех углов, Марго с четвертого, и все вместе на счет «раз-два-три» подняли бязь, она надулась пузырем, и Блюхер благополучно сдернул ее с арт-объекта. Пирамида была сварена из блестящих металлических труб, а внутри нее на лесках, на прозрачных вешалках и подставках как бы витали обгорелые чемоданы, обугленные купюры, пишущие машинки, фрак, свадебное и детские платья, а также похожие на ворон раскрытые книги с почерневшими страницами. В основании пирамиды стояли грубо вспоротые сейф и паровой котел…

Раздались рукоплескания и возгласы – «браво!». Народу собралось порядочно. Марго стояла с лицом отсутствующим и потерянным, успех ее не радовал. Глаза ее наполнились слезами, она накинула на голову капюшон куртки и побрела от своего детища. Николай Николаевич побежал за ней. Давид и Кузьма попытались пойти следом, но Блюхер остановил.

– Композиция называется «Миллениум». Посвящена Оливеру, сыну Марго от первого брака, умершему от передозировки в двухтысячном году… После похорон она собрала и подожгла все принадлежавшие ему и связанные с ним вещи… Приехала пожарная команда, весь садик Кульбера был залит пеной… Потом Марго полгода лежала в клинике…

Друзья побрели по выставке, рассматривая, останавливаясь и комментируя. А Кузьма все забегал вперед, отставал, пропадал, опять появлялся.

– Ты кого-то ищешь? – спросил Давид.

– Да. Русского мужика с топором.

– Я его видел! – сказал Дада. – Он катил тележку со здоровым бревном – вон туда.

– Ты не расслышал его фамилию? – спросил Кузьма у Васи. – Гер Хапрррофф…

– Это который из Нового Иерусалима, богомаз?!

– Сын его. Илюша.

Уже за пределами атриума, где-то в глубине пешеходной улицы они услышали стук топора. В тупичке, на крохотной площади перед домом, во всех окнах которого в одинаковых белых ящичках пламенно радовалась жизни герань, высилась статуя Иоанна Богослова с книгой в руке, а вокруг безмолвствовал народ. Оттуда, из-за народа, доносился стук и треск.

– Дрова он там, что ли, колет? – подумал вслух Блюхер и полез в толпу. Дада и Чанов держались в его фарватере.

Вокруг Иоанна стояли шесть рубленных топором деревянных мужиков, вида звероватого и на голову выше Хапрова-младшего, который, весь в мыле, азартно и споро вырубал топором из толстенного комля сосны седьмого мужика. У Блюхера зазвонил телефон, Вася крикнул в него:

– Николай Николаевич, мы все возле Иоанна, здесь интересно, приходите с Марго и поскорей! Идите на стук топора!

Илюша услыхал русскую речь, повернул к Блюхеру красное и мокрое лицо и, задыхаясь, просипел:

– Привет… соотечественникам…

Вася поглядел по сторонам и крикнул зычно:

– Разойдись, народ, мастеру воздуху мало!

Он широко расставил руки и пошел по кругу, повторяя: «Битте… Битте!..» Народ расступился. И как-то ожил. Раздались недружные аплодисменты, даже выкрики одобрительные. Илюша как второе дыхание почувствовал, он приступил уже к заднице и ногам деревянного дядьки, сел на корточки и словно вприсядку пустился вокруг изваяния, ритмично и хрястко работая топором. Народ уловил ритм, и, как говаривали в советскую старину, «аплодисменты переросли в овации»… Пахло сосной, щепки летели во все стороны, народ расхватывал их на сувениры. Деревянный дядька оживал, обретал характер и хмуро поглядывал по сторонам. Рядом с Блюхером появились Марго и Николай Николаевич, как и вся одичавшая публика, они тоже принялись хлопать в ладоши.

Отрубив от дядьки все лишнее, Хапров-младший остановился, вытер рукавом толстовки пот с лица, а топор к восторгу публики всунул в занозистую клешню деревянного дровосека.

– Автопортрет… – просипел Илюша, достал из нагрудного кармана хронометр на цепочке и добавил: – За час двадцать. Рекорд.

Кузьма часики узнал, Степана Петровича… Блюхер подошел к Илюше и позвал перекусить и выпить.

– Не пью, – ответил Илюша, пожимая Васину руку. – Но отобедать не откажусь. – И позвал: – Сильвиа!

Женщина лет сорока, худая, голубоглазая и лобастая, с льняными волосами ниже плеч оказалась тут же, рядом, за спиной Хапрова, который сказал ей по-русски:

– Пошли, Силя, отобедаем с хорошими людьми.

Женщина молча кивнула, и вся компания отправилась в ближайший подвальчик, откуда пахло свининой и тушеной капустой. Ел Илюша постное, говорил мало, больше слушал, достаточно понимая. Да и говорил сносно по-немецки и по-английски. Что позволило Марго, страстно его полюбившей и усевшейся рядышком, излить Илюше свои чувства на родном языке. Кроме того, она хотела купить какую-нибудь его работу, любую, какую не жалко. Илюше жалко не было, он устало усмехнулся, мелькнув стальным зубом, и сказал по-русски:

– Бери хоть все.

Блюхер перевел на английский, чтоб покупательнице понятно было, и сам спросил вполне серьезно:

– Почем за штуку?

– За одну пятьсот, за две – восемьсот. Все семь отдам по триста, – не задумываясь, ответил Илюша, хрустя квашеной капусткой.

– Хочу два! Который сегодня и еще! – выкрикнула Марго по-русски и, перейдя на английский, спросила, есть ли у мистера на продажу «вумен».

– Я женщинами не торгую, – ответил Илюша, снова усмехнувшись, но на этот раз ласково. И внимательно посмотрел в серьезные глаза Марго. Что-то в лице ее дрогнуло, она улыбнулась и помолодела лет на десять. Они друг друга поняли. В этот момент женщина Илюши, Сильвия, сказала:

– У нас есть одна «вумен», на складе.

Кузьма спросил:

– А можно съездить, посмотреть, что у вас на складе?

– Можно-то можно… – ответил Илюша, попивая сок и поглядывая на Марго.

– Поехали! – подвел итог Блюхер и позвал офи-цианта.

В этот момент Чанов увидел лицо все время молчавшего Кульбера, который смотрел на свою Марго, и подумал: «Неужели и я лет через тридцать так буду смотреть на Соню?..» Не то чтоб Кульбер восхищался или, напротив, ревновал. Нет. Он ею жил… А вот Давид, кажется, вовсе был где-то не здесь. А если и здесь, то как бы над, как бы на облаке. И все о чем-то думал.

На склад поехали все семеро, в «Ниссане» даже место осталось. Ехали минут десять и оказались на городской окраине, совершенно не промышленной. Просто город постепенно кончился, и началась природа, не вполне, впрочем, дикая. Дорога была проложена средь газона, шла вдоль довольно бурной реки, оградка из стриженой жимолости тянулась слева, а за нею в гору поднимался зимний, безлиственный, вполне ухоженный лес.

– К нашему трейлеру вчера утром косуля пришла, – сказал Илюша. – Такая глазастая, с белым хвостиком… Поворачивай, Андреич, направо, вон там, за большим платаном, стоянка.

«Андреич… Так он меня знает! – Кузьма скосил глаза на Илюшу. – Это вполне по-хапровски…». Он повернул направо, за огромным платаном стояло десятка два фургонов. Остановились у крайнего. Хозяева пригласили гостей войти. В вагончике было две комнаты, маленькая жилая и та, что Сильвия назвала «склад». Там стоял верстак, стеллаж с инструментами, запасные колеса и две деревянных фигуры вроде тех, что были на выставке, одна безусловно была женская. Кузьма, вошедший последним, попятился к выходу. Выйдя, достал сигареты. Он начал курить в четырнадцать лет, когда влюбился в биологиню… однако по-настоящему не втянулся. Но под платаном, в тишине и одиночестве курить было хорошо… Вкус табака и теплый дым сочетались с холодеющим к вечеру чистым воздухом, с редкими голыми стволами платанов, с зеленью газона, с журчанием реки. И с ожиданием, не отпускавшим его. Метрах в тридцати на самом берегу стоял Давид…

Кузьма почувствовал сзади еще чье-то присутствие, дыхание услышал и, не оглядываясь, негромко спросил:

– Илюша?

Хапров-младший отозвался:

– Я.

– Как меня узнал?

– Ты же вот знаешь, что я Илюша. Меня только отец с матерью да бабушка так звали. А я фотографию твою видел, стоишь на фоне какой-то хрени, то ли будки, то ли пирамиды Хеопса. Только ты похудел.

– Давно отца видел?

– В октябре. Вместе с Сильвией в Москву ездили.

«Опять же октябрь», – подумал Чанов.

– Тогда он тебе и часы подарил… Помирились?

– Да ведь не ссорились… Просто я был молодой, еретик. Он в мои годы не лучше управлялся, небось помнит…

Кузьма, затянулся, выпустил голубую струю дыма, посмотрел, как она, клубясь, тает в чистом воздухе… Помолчал еще и осторожно спросил:

– И сына видел?..

– Ишь ты, прямо все знаешь!.. – Илюша поежился. – Ну ладно, дай-ка закурить. Вообще-то я бросил, астма у меня сердечная…

Кузьма протянул пачку, Илюша закурил и заговорил.

– Сына я не мог повидать, потому что сам же от него отказался, когда ему было два года. Потому что пожалел. И пацана, и мать его, Свету… – Илюша усмехнулся. – Жили мы с женой без любви, но и не ругаясь. Снимали у одной бабки комнатку возле монастыря, на Истре, возле Нового Иерусалима, у тамошнего храма Гроба Господня. Монастырь только вновь открылся, семь монахов было, да первые насельники появились. Я там подрабатывал – если крыша протекает или крыльцо просело… А жена моя одному послушнику понравилась. Как она с ребеночком гулять выйдет, он из монастыря спешит и глаз с нее не сводит. Я думал, он старик, борода седая. А было ему меньше, чем мне сейчас. Вижу, он уж с нею разговаривает, иной раз и Степку на руки берет, бородой щекочет, а тот хохочет… Вот однажды Света мне и говорит: «Отпусти нас со Степой». – «Куда?» – спрашиваю. «Замуж, – отвечает, – за Владимира Львовича, за послушника. Он меня со Степой полюбил, зовет очень». Я ее чуть не прибил. Но не прибил. Только дверью хлопнул. Уехал в Красногорск к однокашнику и там запил. Через три дня вернулся, башка трещит, а она мне говорит: «Мы с Владимиром Львовичем Степу окрестили. Сам протоирей крестным был».

Я тогда атеистом себя считал, дверью снова саданул и в бега. А денег-то больше нет, пить не на что. Красть не умею. К отцу с матерью подавно не могу. И пошел я в монастырь с насельником этим разговаривать. Он мне и говорит… В общем, сказал, что любит их, Свету со Степой. Сказал, что у него жена погибла с дочерью вместе в ДТП, он их сам и разбил, хотя вроде и не виноват был, не засудили… А он и не против был, чтоб засудили. Потому и в монастырь пошел. Но постриг ему, сказал, не одолеть… И попросил он меня, нет, не отдать ему жену с ребенком, а вот именно пожалеть их. Сказал, что человек он не больно богатый, но дом и профессия есть. Даст Степе да и Свете то, чего у них нет, – любовь и будущее.

А я подумал – ведь правда! Нет у них от меня ни любви, ни будущего. Я вообще ничего не люблю, только топор да стамеску. Да и те с перебоями. Иногда – ненавижу. И тут же я и сказал тому мужику: «Забирай!» Как отрезал.

Было мне 22 года. Теперь мне 42, а Степану 22. Институт педагогический через год кончает. Я Свете позвонил. Она просила пока не объявляться, пусть закончит… Вот так… Владимир-то Львович, когда я развод Свете дал и от сына отказ подписал, бороду сбрил, подрясник снял, позвал меня на свадьбу. Я отказался. Тогда он мне сказал: «Денег я тебе не предлагаю, мужик ты с руками, заработаешь не меньше меня. А вот стоит у меня иномарка в гараже, та самая… Ради Бога, забери ты ее, смотреть на нее не могу»… Забрал я. И покатил… Вот и все.

Кузьма слушал не перебивая, смотрел в сторону леса. Все надеялся косулю с белым хвостиком увидеть…

– Ты это Степану Петровичу рассказал? – спросил он, когда Илюша закончил.

– Ну да, в октябре… Заявился как блудный сын. С Сильвией познакомил. Там ее и крестили. Исповедались мы с нею, причастились… И обвенчались в церкви Всех Скорбящих Радости. Отец присутствовал. Плакал. Старый стал и слабый… я даже не ожидал.

– Вернусь в Москву, навещу, – пообещал Кузьма.

Давид возвращался от реки…

Раздался скрип и скрежет, трейлер Ильи Хапрова ходуном заходил. Илюша заспешил в вагончик, и действительно, вскоре отворилась задняя широкая багажная дверь. Кузьма и вовремя поспевший Давид приняли у Васи и Илюши из рук на руки деревянную вумен. Она была лобастая и худая, только попа торчала и груди. Вчетвером мужчины потащили ее к «Ниссану».

Марго сияла, и Кульбер улыбался, они уселись на заднее сиденье по сторонам от занозистой бабьей головы, перед ними сели Илья, Давид и Блюхер, а далеко впереди за баранкой уже сидел Чанов…

Марго подарила музею свою композицию, а Сильвия одну из деревянных скульптур Хапрова. Куратор выставки сказала, что на скульптуры в ходе экспозиции получены заявки от покупателей. «О’кей! – сказала Сильвия. – Продаем все, кроме последней». Мужчины ухватились за сегодняшнего деревянного дядьку и запихнули его в «Ниссан» на заднее сиденье. Машина крякнула, но выдержала. Кульбер с Илюшей, Сильвией и Марго отправились к кабриолету, и две машины помчали по трассе Берн – Женева.

Поздним вечером скульптуры уже стояли в саду возле домика Николая Николаевича и Марго – как там и были. Установили их общими усилиями на месте обгоревшего сарая, теперь от него и помину не осталось. Марго вручила деревянной женщине грабли, а мужику ржавый топор. Она назвала их, понятно как – Сильвия и Илюша. Все зашли в дом, выпить по чашке кофе. Только Илья с Чановым задержались в саду.

– Я хочу тебе дать отцовское письмо, – сказал Илюша. – С возвратом, буду в Москве – специально тебя найду. Отец мне письмо прислал в Вену, на адрес Сильвии… Да где же оно? – Он шарил по четырем карманам толстовки. – Не хотелось бы, чтоб пропало, эх, у меня и портфеля нет… Вот! – Он развернул смятый листок и протянул Кузьме. – Возьми, прочти и… сохрани. Потом вернешь. И физику своему, Ваське, покажи, мне твой Васька понравился. Ему интересно будет… Ну… – Он посмотрел Кузьме в самые глаза и закончил: – Рад я, Андреич, что так сошлось. Бог даст, увидимся еще.

Они обнялись.

Сильвия и Хапров-младший остались ночевать у Кульберов, как-то их там разместили. Давида, который так и промолчал весь день, пребывая, впрочем, в состоянии просветленном, Кузьма завез к дядьке в Женеву, и вдвоем с Васей они отправились в Веве. Кузьма ни о чем не думал. Только одно слово торчало у него в голове: ЗАВТРА. С этим словом он и в номер гостиницы вошел.

Письмо

Помятый лист, сложенный вчетверо, лежал в одном из внутренних карманов кожаной куртки Кузьмы, в месте надежном, да еще и под молнией. Кузьма знал о письме, что оно важное, но не вспоминал, был занят. Занят паузой между было и будет. Повесив куртку на спинку стула, он осмотрел свой номер, глаз ни на чем не остановился. Открыл окно. Ночь была безветренной, холодной, черной и показалась Чанову пустой. Ни луны, ни звезд. Ни воды, ни гор. Ни хляби, ни тверди. Только газон сада под окном слабо флуоресцировал от нескольких маленьких, ниже травы, тише воды светильников. Пространство и время, мир Божий, были скрыты, но Кузьма точно знал – они есть. Было скрыто и не прочитанное Кузьмой письмо в кармане куртки. Если ничего не случится, он прочтет письмо позже, а также увидит луну, звезды, горы, проживет с Соней жизнь и заглянет в лица детей, которых они вместе родят. А сейчас была пауза. Кузьма боялся лечь спать, ему казалось, что не уснет, что так и проваляется в паузе до утра… и завтрашний день не осилит. Он все-таки заставил себя раздеться, принял душ, бухнулся в постель. И сразу уснул.

А письмо не знало, зачем оно лежит в кармане. Оно не спало, не бодрствовало, оно было. Было написано Хапровым-старшим, прочитано Илюшей. То есть оно было посеяно. Могло прорасти, а могло и нет.

Вот это письмо.

Илюша,

Пишу тебе настоящее письмо, потому что не могу поделиться с Андреичем, с которым привык делиться мыслями. Куда-то он пропал, а я могу и не дождаться, стал слаб. Если не дождусь, отыщи Чанова, покажи письмо, но сохрани у себя. Может, пригодится и тебе.

Значит, так.

Мысль об устройстве божьего мира

Человек не пальцем сделан, не топором рублен. Ему дано творить. Но для этого сам он, творение Божье, должен принять Отца, его идеальный, непостижный Мир и закон. Не познать, не по винтикам разобрать, не в щепу порубить, а принять, как ребенок принимает. ПРИНЯТЬ ТО, ЧТО ЕСТЬ, что нам дано Отцом через нас же самих целостно и воочию.

Художник, как всякий творюга, каждую работу свою должен начинать, как начал (по Писанию) Бог, то есть со Слова. Но я дерзну добавить очевидное мне самому – можно начать с Точки! А про слово не хочу распространяться, не по моей оно части.

Давай подумаем о том, что дано людям без слов, воочию. Об изначальной ГРАФИКЕ МИРА. Вот что получается.

Из Точки разлетелись Линии. Идеал линии – Луч.

Линия знала точку, но ничего не знала о поверхности. Но, улетая в сторону (вспомни штриховку!), линия образовала нечто. Так стала Поверхность.

Идеал поверхности – Плоскость.

Поверхность знает линию, потому что содержит ее. Но поверхность ничего не знает об Объеме.

Идеал объема – Сфера.

Поверхность узнает объем, когда напрягается и смыкается вокруг объема, образуя сферу.

Вот она, СИЛА-то, где проявляется! От напряжения поверхности вкруг объема. Силу отображают сильные глаголы: Напрячь! Сомкнуть! Но и в рисунке она, СИЛА, очевидна!

Все живое зарождается в Объеме и Силе, и живое заполняет Объем, и летит с ним по времени, как мячик с горки. Или лучше – дым по небу. Потому что жизнь – клубится! Клубится, прежде чем кристаллизуется в Истину. Это еще Андрей Рублев знал, он «аки дымомъ писахъ». И получал таким путем Кристаллы Истины – «Троицу» и «Спаса в силе».

Запомни это.

Идеалы Кристалла – Куб и Пирамида. Их отображение на плоскости – квадрат и треугольник. А у Сферы отображение – Круг. Квадрат, треугольник и круг – главные отображения Божьего мира на плоскости. Из них проистекают остальные.

Художнику дано творить чудо: отображать Объем на Поверхности – линиями на плоскости. Через это умение объем жизни целиком, ВЕСЬ И БЕЗ ПОТЕРЬ, помещается на плоскость, даже и с силой, и с временем, которое тоже есть энергия! Все вместе содержат любовь и жизнь…

Теперь важное для тебя, Илюша.

Икона – самое точное отображение на плоскости всех идеальных образов мира, открытых Богом человеку – Свет, Жизнь, Любовь. Потому что икона творюгой-живописцем совместно с Богом делается.

Ты, Илюша, когда-то умным мальчиком был и меня спросил, почему в иконе обратная перспектива. Я не знал. Теперь знаю.

Потому что все образы мира, все лучи не вдаль улетают, не в точку на мнимом горизонте, но стремятся вовнутрь смотрящего, в глаз и в сердце того, кто смотрит. В Божью точку наблюдателя. Проверь сам. Истина приходит и уходит, как свет, от точки к целому. А от Целого оно готово вернуться в Точку. Сделай и ты так, чтоб приходило и уходило. Чтоб было от кого и к кому. Это не трудно, когда окончательно захочешь.

Теперь вот что еще пойми, что я понял:

ОБРАЗ БОЛЬШЕ ПОНЯТИЯ. Как Истина больше Знаний.

Художник больше ученого-понимателя, ибо Понятие от человека, но Образ впрямую от Творца.

Понятие приблизительно, оно содержит лишь промежуточную догадку. Образ же содержит Истину всю целиком.

Но не надо отрицать и понятия. Если Образ суть Истина, то Понятие суть Подобие. Недаром сказано, что человек создан по образу и подобию Творца. Лишних слов тут нет.

Однако я стою за Образ. По мне – он исчерпывает ВСЕ, Образ полон всех смыслов. Потому я художник. А не пониматель.

Заканчиваю.

Объем знает напряжение и силу. Но ничего не знает о Времени.

Время (которое прямо сейчас) ничего не знает о Вечности.

Вечность ничего не знает о Конце Всего.

Начало вечности – точка.

То, у чего есть начало, имеет конец. Конец – это точка во времени.

Конец вечности – та же точка. Она ничего не помнит, ничего не говорит, она – завязь, она – почка. Она все содержит.

А Бог говорит Слово: Да будет свет!

И пошло-поехало:

Луч (линия) – выходит из точки. Линия делает поверхность, поверхность создает объем, объем порождает силу, время и жизнь. Что дальше – азъ, грешный, не знаю. Все вместе – условие жизни, а жизнь содержит Следующий, неведомый самой, Свет.

Но Точка содержит ВСЕ.

Она есть Альфа и Омега, начало и конец.

Вот еще о бессмертии.

Жизнь – это птица Феникс. Чтоб возродиться, нужно жизнь до точки дожить, чтоб ни перышка, ни косточки. Дотла. Иначе следующей жизни не получится. Дотерпеть до точки, до окончательной смерти – долг каждого человека. Ничего не поделаешь. Это точно. Недаром самоубийство – смертный грех.

Благословляю тебя, Илюша, и будь здоров.

Папа.

Завтра

Когда «завтра» наступает, оказывается, что это уже «сегодня». Общеизвестный, но удивительный факт. Когда это происходит? Сознание не поспевает схватить.

Чанов встал в восемь. Он посмотрел в окно и огорчился: всю панораму, открывшуюся ему прошлым утром, закрыла белая завеса тумана, точно так же, как предыдущей ночью по дороге в Веве озеро и горы прятала черная тьма. Он огорчился не за себя, а за Соню: когда он ее сюда привезет, ей будет не понятно – зачем. Туман – он везде туман.

Кузьма натянул штаны и свитер, взял полотенце, спустился в садик, еще более влажный, чем накануне, как бы заплаканный, съел хурму, упавшую рядом с качелями. Пошел к воде, подумал с минуту, глядя на клубящийся туман. И, не спеша раздевшись догола, складывая одежду на влажный потемневший лежак, вошел по щиколотку в воду. Она казалась не такой уж холодной. Кузьма вздохнул, сильно оттолкнулся и ласточкой полетел… Сделал под водой десять сильных взмахов, вынырнул и… оказался в густом, беспросветном тумане… нос к носу – с лебедем. Лебедь был огромен. И смотрел красным глазом с высоты напряженно выпрямленной шеи. Лебедь заранее знал, чувствовал – кто-то большой и посторонний движется к нему под водой. Лебедь был готов отразить нападение. Он поднял крылья и заслонил полсвета. Вытянул шею вперед и, раскрыв клюв, зашипел.

Кузьма, хватанув воздуху, ушел под воду. Сердце его колотилось, как бывало в детстве, когда в Хмелево улепетывал от теленка, или клевачего петуха, или шипящего гуся… Снизу, из-под воды, он увидел, как быстро-быстро заработали лапы лебедя, птица гребла подальше от чужого, отвратительно голого водоплавающего. Кузьма всплыл, его обдали брызги, поднятые мощными крыльями, лебедь тяжко оторвался от воды и, шелестя, скрылся в тумане.

Кузьма остался один. Развернулся внутри точки, в которую попал, и понял, что не знает, где берег. Вода была абсолютно тихая, поверхность ее отражала туман и больше ничего. «Где все?» – задумался Кузьма, но думать было холодно, и он поплыл. Он ждал, что через десять гребков перед ним замаячит темная полоса берега. Ничего не замаячило. Сделал еще несколько гребков, потом снова повернулся и поплыл баттерфляем, выныривая и снова ухаясь в воду. «Может, я плыву вдоль берега?..» Кузьма опять поменял направление, поплыл брассом. Он не паниковал, он чувствовал, как в детстве у речки Незнайки, что кто-то видит его, несмотря на туман. И этот кто-то, про которого бабушка Тася сказала – Бог, – испытывает и наблюдает.

«Ну, хорошо», – подумал Кусенька и перевернулся на спину.

Он не чувствовал холода, вернее, холод был не важен. Он подумал о Соне, подумал о маме, подумал о Блюхере, как бы представил себе каждого из них там, где они сейчас есть, во внутренней, какой-то особой, его собственной системе координат. Ему открылось вполне реальное, безразмерное, но компактное пространство, в котором есть эти трое, и он тоже. Мама была как бы по правую руку от него, он увидел, как она стоит на кухне и смотрит в окно на Ленинский проспект. Кусенька сказал ей: «Мама, я здесь, с тобой». Потом увидел Блюхера, который тоже смотрел в открытое окно своего номера, и позвал: «Вася, куда это я подевался, сходи на берег, проверь-ка…» А Соня, как и сам Кузьма, пребывала в тумане, но в отличие от него волновалась, боялась чего-то, и он ей в самое ухо сказал: «Все будет хорошо, я тебя жду, скоро встретимся»…

В белом молоке тумана, далеко-далеко, но прямо над его лицом пропотело маленькое голубое окошко. Проступило небо… «Туман опускается, – подумал Кузьма. – День будет солнечным». Он прочел вслух короткую бабушкину «Богородицу» и попросил: «Помоги мне, Матерь Божья, заступница, встретить Соню и в свой срок вернуться к маме и сестре. Они меня ждут. Аминь».

Перевернулся на живот и поплыл не спеша. Остановился, прислушался. И услыхал, как вода еле-еле плещет обо что-то. Он поплыл на этот плеск и скоро увидел серую тень неведомо чего, белое пятно колыхалось на ее фоне. Он подплыл ближе и понял, что это не земля темнеет, а конец волнореза, белое же пятно – опять лебедь…

Кузьма поплыл вдоль волнореза и очень скоро – увидел сначала сквозь воду дно, а потом и землю – впереди.

На берегу, у лежака, рядом с одеждой Кузьмы на корточках сидел Вася и ел хурму.

– А я подумал, куда это ты подевался… Не холодно?

Кузьма не ответил. Вышел, вытерся полотенцем, оделся и спросил:

– Ты завтракал?

– Нет еще. Вот разве хурмой… – ответил Вася.

– Пошли!

И они побежали к отелю.

После завтрака Кузьма снял для Сони номер рядом со своим (почему-то он никак не мог привести ее прямо в свой номер) и спросил молоденького турка-портье, где можно купить цветы. Турок французского в отличие от немецкого не знал, и Кузьма сконструировал такую абракадабру:

– Во ист ди Розенблюм фром юнген Фрау?

Сошло. Турок протянул Чанову проспект с картой Веве, на которой был обозначен красным квадратом отель, и чиркнул крестик фломастером, отмечая ближайший цветочный магазин. Кузьма сбегал за три квартала и купил десять белых роз. Девять попросил поставить в номер к «юнген фрау», а одну прихватил с собой. Заглянул к Блюхеру и спросил:

– Ты поедешь в аэропорт?..

Блюхер сидел в кресле. Он осмотрел Кузьму, остался недоволен.

– Мог бы и побриться… Нет, я не еду. Буду ждать вас здесь. Долго не шляйтесь. Не забудь про подарочки, сегодня Новый год…

Часть четвертая

Горизонт событий

Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.

Первое послание апостола Павла к Коринфянам, Гл. 13

Новый год

Кузьма рулил и не думал ни о чем, кроме дороги. Когда до прибытия самолета из Риги оставалось минут двадцать, он вошел в аэропорт Женевы. Купил в сувенирном магазинчике дюжину маленьких бородатых Санта-Клаусов в разноцветных кафтанчиках. Все они были разные, но у каждого на колпачке было вышито – 2003, а на мешке за спиной – Swiss.

Слоняясь по аэропорту, Кузьма увидел случайно в зеркале полутемной кафешки отражение небритого малого, догадался, что это он сам и есть, некто Чанов. Вспомнил стишок:

Я, я, я… Что за дикое слово!

Неужели вон тот – это я?

Разве мама любила такого,

Желто-серого, полуседого

И всезнающего как змея?..[38]

«Да, желто-серый, – подумал Кузьма. – Но без седины. И не всезнающий, вот уж нет». За пять минут до посадки самолета, о которой предупредил трескучий голос, он испытал странную слабость, полное изнеможение. Такое бывает у беременных женщин на сносях: плод готов, так жить – таскать живот, ждать боли, быть не собою – больше нельзя. Все! Совсем все-все-все. А роды – не начинаются. Но и – страшно, ведь вот-вот начнутся…

Кузьма про беременных женщин и роды ничего не знал, никогда про это не думал. И сейчас не думал. Он топтался, переминаясь с ноги на ногу, но внезапно весь обмяк. И тяжело опустился на ближайшее свободное кресло, именно как тяжелая баба, почувствовавшая первые схватки. Так он сидел с лицом изумленным… Пока не объявили на трех языках, что самолет из Риги сел. Кузьма очнулся, вскочил – ноги просто подбросили его, он превратился в жилистого бегуна на дистанцию триста метров с барьерами и рванул! В сторону, обратную от выхода пассажиров. Он вспомнил, что забыл розу на сиденье «Ниссана» и помчался за ней на стоянку… Никогда ничего подобного с ним не было, но он совершенно не думал об этом. Подумаешь, не было…

Воронка его жизни стремительно сузилась, вот-вот – и он уже не вынырнет никогда. Его втягивало, уносило в тайну, туда, куда заглянуть заранее – невозможно. Белая роза на черном кожаном сиденье «Ниссана» – вот последний островок ускользавшей, еще сегодняшней реальности, он хотел за нее ухватиться!

Когда он прибежал обратно, по образованному встречающими коридору шло несколько пассажиров. Женщин среди них не было. Потом и женщины пошли, самые разные, толстые, худенькие, старые, молодые, некоторые казались знакомыми, где-то когда-то виденными… Но не было среди них сироты в шинели, в мужских ботинках, с красными перчатками на тесемках, с кудрявой головой и ускользающими глазами. Не было той юной, глубоко спрятанной от посторонних глаз красавицы, разглядеть которую смог однажды Кузьма. Не было ее здесь.

Он вспомнил, как встречал ее в Шереметьево, вспомнил весь тот нелепый позор и умопомешательство с охранниками, с полковником Блюхером, с гробом на ленте Мебеуса…

Коридор из встречающих редел, рассыпался, разбираемый пассажирами, из зала прилетов от фуникулеров не спеша выползали последние солидные дяди с огромными чемоданами на колесиках. «Надо прорываться», – думал Кузьма, с тоской вглядываясь в даль, за стеклянную стену, где, ему казалось, маячила одна фигура, вроде бы похожая.

– Кузь-ма, – голос прозвучал так тихо, так бесплотно, как будто он его не услыхал, а вспомнил.

За правым его плечом совсем рядом стояла женщина в черной замшевой курточке с кучерявой барашковой оторочкой… Чанов импульсивно шагнул в сторону и оглядел ее всю полностью сверху вниз и снизу вверх. Это была не Соня. Женщина была выше ростом, из-под курточки высовывалась короткая вязаная юбка цвета индиго, а дальше – длинные-длинные ноги в сетчатых чулках и замшевые ботиночки на шпильке. Но главное – на ней была фиолетовая фетровая шляпка с уныло повисшими полями. И с тоненьким общипанным перышком с павлиньим глазком. Шляпка была с вуалью, а ниже вуали темнел нарисованный помадой почти черный рот.

«Ей за тридцать. Она никогда не играла на виолончели. Это не Соня. Кто это?» – думал Кузьма.

Женщина стояла, чуть отвернувшись и слегка склонив голову набок.

– Илона! – внезапно сказал Кузьма, сам себе не поверив.

Странный смешок раздался, женщина сняла шляпку с вуалью и тряхнула головой. Глаза ее были в слезах, брови испуганны, а рот улыбался.

Знакомые волосы рассыпались кудрями, скрыв уши и лоб. Да, они были короче, их остригли наполовину, но это были Сонины волосы. И глаза, освобожденные из-под вуали и шляпки, были ее глаза. Кузьма, продолжая ее рассматривать, вдруг очнулся и отдал ей розу, чтоб освободиться. Обеими руками он залез в карманы, отыскал пакетик с салфетками. Потом поднял левую руку и, растопырив пальцы, всей пятерней как гребнем забрался в Сонины волосы, от маленького холодного уха к теплому затылку – так и держал ее голову, пока правой рукой вытирал помаду с ее губ. Испачканную салфетку он скомкал и сунул в карман, левой рукой продолжая удерживать Сонин затылок. Это была она. И она смотрела прямо на него. Ее глаза приблизились, стали шире лица. Он припал к Сониным губам, почувствовал вкус и выпил ее тайны. Тайн было много, куда больше, чем в прошлый раз, на Садовом кольце.

Кузьма убрал руку с теплого затылка Сони и отстранился. Туповатая – но такая необходимая! – уверенность стала к нему возвращаться так просто, что он и не заметил. Кузьма поискал глазами Сонины вещи. Не было ни чемодана, ни сумки.

Она уловила его взгляд, повернулась к нему спиной и сказала:

– Фот.

На спине болтался джинсовый рюкзачок.

Кузьма взял Соню за руку, повел к машине. Она глядела по сторонам и спотыкалась на каблуках. А он держал ее за левую руку и умирал от узнавания ладони – ладонью. Почувствовал на кончиках ее пальцев, на самых подушечках – грубые рубцы. «Виолончель!»

Соня удивилась огромной синей машине и неловко взобралась на переднее сиденье, дверь перед нею открыл Кузьма.

– Пристегнись, – сказал он. И заглянул ей в глаза.

Они были круглыми, глупыми, по-детски яркими. Только сейчас необыкновенная, вселенская радость вылилась на него, как горный водопад в душный и жаркий день. Мир обновился и засиял.

Кузьма покатил показывать Женеву Соне Розенблюм.

Они оба изменились. Но стали гораздо, гораздо ближе друг к другу. Они разговаривали. Не было ни в Соне, ни в нем самом, ни между ними двумя никакого страха, никакого расстояния, никакого незнания. Ее дамская шляпа, как и детский ранец, валялись где-то сзади, волосы ее были теми самыми, которые когда-то краем глаза заметил Кузьма на грубом зеленом столе Крука. Вот только тогда он с нею не мог разговаривать, как и она с ним, а теперь оба могли. Говорили о Москве, о Круглосуточном клубе, о консерватории, о том, как он видел ее на мосту по дороге в Крук, как не узнал, а она о том, как видела его на этом самом мосту во сне, как превратилась в птицу, в ворону… Они не вспоминали ни беды, ни смерти, ни разлуки. Они все это пережили по отдельности, но опыт был все равно – общий, весь до донышка один на двоих. Им было понятно все друг в друге, они смеялись над собой, над странностями и случайностями минувшего времени… но и над памятником стулу с оторванной ногой, вокруг которого – сегодня, сейчас – покружили несколько раз… Кузьма отвез Соню на набережную, где в лучах солнца прямо из тумана над озером вздымался и сверкал хлыст Женевского фонтана. Вышли из машины, прошлись вдоль берега. Было солнечно, но холодно, они шли рядом и в ногу, Соня пряталась у него под мышкой, а он обнимал ее за плечи, прижимал к себе, заглядывал ей в лицо, убеждался в реальности. О, Господи!.. Да, она изменилась. Как раз куда нужно, специально для него. Вот оно, настало единственно возможное для обоих счастье – быть все время вместе. Потом он отвез ее в «Золотую рыбку» и покормил. Он хвастался золотой рыбкой:

– Она не видит тебя и меня, мы для нее в зазеркалье… Но, думаю, она верит в Бога. В меня… Хотя и не знает моего имени, – сказал Кузьма. – Должна верить, потому что я подумал о ней, я даже сам стал рыбкой… Теперь она не одна.

Соня его прервала:

– Как Христос, да? Заглянул в акфариум и стал рыбкой…

Кузьма замолчал, как громом пораженный. Откуда она знает? «Знает. Что тут поделаешь». У них было море тем, все пропущенное требовало совместного проживания, ведь быть вместе всегда – значит и в прошлом тоже.

– Ты с Магдой… ну тогда, в больнице?..

– Говорил. Магда мне сказала: «Другой был красивей. Но она выбрала тебя. Я рада»… В общем, она разрешила.

– А когда я позфонила, что приеду?.. Про что ты тогда сказал – «чему сфидетель Магда»?

– Это, когда я в куст рухнул… Я расскажу. Обязательно. А сейчас пошли. Сегодня Новый год, и Блюхер велел подарочков купить. Он нас ждет.

Они шлялись по Женеве, заходя во все магазины. Блюхеру купили маску Эйнштейна, очень натуральную, как бы резиновую, но с настоящим седыми усами и волосами. Вольфу – деревянный швейцарский штопор, похожий на винт Леонардо да Винчи. Паше шерстяную красную шапку с белым швейцарским крестом во лбу. Давиду сердоликовые четки. Кульберу кашемировый шарф. Марго – африканский кулон на ремешке – черного деревянного человечка в виде крестика. Отцу Георгию трость с серебряным набалдашником. Его жене индийский тонкий платок с мелким узором из птичек… Кузьме кожаные перчатки и фонарик. Последним был подарочек Соне. В маленьком ювелирном магазине они купили платиновое колечко с небольшим бриллиантом. Соня сразу надела на палец, чтоб в нем и пойти. Она выбрала самое скромное, оно-то и оказалось едва ли не самым дорогим в магазине. Кузьма и старый продавец смотрели на нее с полным одобрением.

Потом они долго ехали молча. Кузьма старался не смотреть на Соню и даже не думать о ней, он просто очень сосредоточенно вел «Ниссан». Однако руки у него холодели, как будто он вел машину не так и не туда. Добравшись до развязки на уже знакомой окружной, он внезапно свернул с трассы и помчался, наконец, куда надо, по той дороге, по которой впервые выехал из Женевы в похожей на глазированный сырок машинке отца Георгия – к карману на дороге, у которого рос куст. Там впервые в жизни ему позвонила Соня Розенблюм. На этот раз было еще светло, сумерки только-только собирались начаться. Кузьма въехал в карман и остановил машину возле куста.

Все было на месте, Божий мир был абсолютно устойчив и реален. Вокруг простирался спокойный и подробный, скучноватый ландшафт, который тогда скрывала ночь, и куст сейчас был весь на виду. Его звали – Орешник, он был нестриженый, жилистый, со ржавой листвой. И, оказывается, с орехами. Кузьма протянул в окно руку, сорвал один орех и сунул в карман. У него отлегло от сердца. Он успокоился, почувствовал, что Соня Розенблюм действительно прилетела, что она рядом с ним. Что все сегодняшнее счастье – такая же простая и единственно возможная Божья реальность, как этот куст, не давший ему упасть в темень, потерять телефон и никогда, никогда – не встретиться с Соней… «Вот тебе и Кант с шестым доказательством существования Бога», – подумал Кузьма.

Здесь он рассказал Соне о берестяных грамотах, о том, как сам нашел одну на раскопе, а также о той ночи, когда куст его спас. Кузьма, как и тогда, выбрался из машины, подошел к орешнику. Куст сегодня молчал, остатки ржавой листвы торчали, как сотня ушей, сегодня они сами вслушивались в пространство.

– Видишь, ветка поломана, – сказал Кузьма, – это я, когда падал.

Вдруг Соня обняла его, сама, первая, как впервые сама позвонила в ту ночь. Они постояли обнявшись.

– Я тогда сказал тебе… – он перевел дух. – Пойди за меня – я тебя хощу, а ты меня; а на то свидетель Игнат Моисеев. Только у нас свидетель была Магда.

Через три часа они подъехали к крепостной башне в городе Веве, красная телефонная будка светилась изнутри, как фонарик на елке, Кузьма свернул на улочку, ведущую к Hostellerie Bon Rivaje. Отель белел на фоне темного неба. На ступеньке высокого каменного крыльца сидел, пригорюнившись, как васнецовская Аленушка у пруда, Василий Василианович Блюхер.

«Ниссан» затормозил, Блюхер резво спрыгнул с крыльца.

Странное дело, навсегда Кузьма запомнил толстую, растерянную, как спросонья, Васину физиономию, которая засветилась в сумерках простецким, молчаливым участием…

На втором этаже Кузьма открыл ключом дверь Сониного номера и пропустил ее вперед. Она остановилась у вазы с белыми розами, а Кузьма прошел к окну, раздернул шторы, распахнул дверь на балкон и позвал:

– Соня!

Еще сегодня утром все дали и горы, все озеро утопали в густом тумане, в котором он встретил напуганного, но стойкого духом лебедя… А сейчас даже сам Кузьма не ожидал. Он еще не видел все это – озеро и горы за озером – на закате. В сизом подножии гор мерцали редкие теплые огоньки, там тоже собирались встречать Новый год. Вершины Альп были розовы, а в небе над ними зажигались холодные колючие звезды.

«Это уж слишком, – думал Кузьма. – Даже страшно». Вдруг раздался где-то внутри него бабушки-Тасин голос: «Спасибо-то не забудь сказать…» «Спасибо», – послушно ответил внук, не заметив, вслух или про себя.

– Что? – спросила Соня.

– Спасибо сказал бабушке Тасе и Богородице. – Кузьма засмеялся. – Сегодня утром здесь был густой туман, я пошел купаться и заблудился, не мог найти берег.

– Когда я ехала ф аэропорт, тоже был густой туман. Я боялась. Но фетер раздул туман, и меня не арестофали.

– Как это – арестовали? За что?

– Ты догадался?.. Ты же назвал меня Илона! – Кузьма слушал ее, не отвлекаясь на фефект речи, просто перестал замечать. – Это правильно. Мама одела меня в свое платье, в свою шляпу с вуалью, и куртка тоже ее, и помада. Нам с нею было так весело, первый раз!.. Она дала мне свой немецкий паспорт. На паспортном контроле меня назвали «фрау Илона»…

– Эй, на мостике! – раздался голос Блюхера. Он стоял через балкон от них. – Встречаемся в ресторане в половине десятого, отметим русский Новый год!

Соня помахала Васе рукой. Потом они вернулись в комнату, обнялись и, как подкошенные, рухнули на Сонину кровать.

В половине десятого Соня, Кузьма и Вася стояли в темном коридоре перед дверью в ресторан.

– В отеле мы сегодня единственные постояльцы, – сказал Блюхер и постучал в дверь. Никто не отвечал, и Вася терпеливо ждал. – В отеле пять человек – мы трое, дежурный турчонок-портье и Малхаз, грузин из Поти. Десять лет назад в Грузии шла гражданская война, он уехал с семьей в Турцию, а неделю назад приехал на заработки в Веве… очевидно, специально, чтобы провести с нами новогоднюю ночь. Он здесь работает электриком и по совместительству поваром. В Поти ремонтировал подводные лодки. Все, что вы увидите, приготовил он, меня не подпустил. Но в магазин мы съездили вместе. – Блюхер снова постучал и крикнул: – Батоно Малхаз, можно войти?

– Входите! – раздался голос, и щелкнул замок.

Они вошли во мрак пустого ресторана и осторожно перешли в сумрак веранды. Первое, что они увидели, была елка, настоящая и маленькая. Она стояла в серебристом ведерке со льдом, как зеленая бутылка шампанского. Стол был длинный, и на пустом его краю стояли еще три ведерка – действительно со льдом и шампанским. На елке горела синяя звезда, в живой хвое мерцали крохотные голубые фонарики. Игрушек не было. Кузьма достал из пакета с подарками своих Санта-Клаусов и вместе с Соней развесил все двенадцать по колючим веткам. Под елку Чанов положил маску Эйнштейна и – для Малхаза, фонарик.

В саду зеленел подсвеченный газон, и на черных ветвях деревьев поблескивали плоды хурмы. В темной дали, как угли, угасали вершины Альп… «Сказка!» – подумал Кузьма и с уважением посмотрел на Блюхера: его очки мерцали голубым, он был важен и строг. Маленький усатый человек в белых перчатках зажег свечи на высоких шандалах, хрусталь, фарфор и закуски немедленно проявились на столе, и одновременно проснулись запахи базилика, перца, тархуна и жареного поросенка…

– Быстро за стол! – гаркнул Блюхер. Уселись все трое лицом к озеру. Есть Кузьме хотелось просто катастрофически. – Батоно Малхаз, садись с нами! – позвал Блюхер грузина, разливавшего по бокалам красное вино.

– Нэт, – сказал грузин.

Соня сидела между Кузьмой и Блюхером. Кузьма посмотрел на Соню. Она была в маленьком вязаном платье цвета индиго, а на груди в дырочки вязки воткнула розу. Белая роза, профиль и шея Сони светились.

– За твой приезд… – сказал Кузьма, подняв бокал.

– Опередил! – возмутился Вася.

Наконец-то опередил! – подумал Кузьма и, поцеловав Соню в щеку, повторил:

– За твой приезд!

Чанов с Блюхером встали и сдвинули бокалы над Сониной головой.

Как же все было вкусно за этим столом… Ели молча, пока Блюхер не очнулся, не встал и не сказал:

– Тост. Самый важный. Сейчас у нас дома без пяти полночь. Выпьем за минувший год, ей-богу, пока живы – не забудем… – Вася помолчал. – Выпьем за тех, кого полюбили, с кем встретились, и запомнили, и расстались… за тех, кто в эти минуты вспоминает нас…

Встал Чанов, встала Соня, и даже Малхаз, бормоча что-то по-грузински, подошел к столу с торца, наполнил бокал, высоко поднял локоть, сравняв его с плечом, сказал: «Гаумарджос!», – решительно выпил и снова отошел в тень.

Огромная череда людей примерещилась Чанову. Не все лица он смог различить. Гораздо, гораздо больше их было, людей 2002-го уходящего года, чем Кузьма смог бы припомнить, но они – были, и стояли сейчас рядом. Люди с Дубровки, с похорон Магды, люди Крука, люди трамваев, метро, больнички, люди Арбата и «Марко Поло», люди Церна… Случайные, но впаянные в его жизнь лица… Ближе всех – Вольф, Магда, Рыська, Паша, святой Петр и его Ангел Смерти из Ужгорода, мастер Хапров и сын его Илюша, Кульбер и его Марго, Чечен и его мама… «Мама!» – подумал Кузьма внезапно. И похолодел, потому что – забыл. Своих – маму, и отца, и Яньку, и бабушку Тасю – забыл. Но вспомнил!

Он схватился за телефон, вскочил и спустился с веранды в сад, набирая свой домашний номер. Мама взяла трубку сразу.

– С Новым годом! – крикнул он ей. – Ты слышишь?.. И Яньку поздравь! Слышишь?..

– Слышу!.. – радостно отзывалась она, как эхо, повторяя его поздравление. – С Новым годом, поздравь всех, кто с тобой сейчас… Где ты? Когда вернешься?

– Я в Швейцарии… Вернусь?.. Еще не знаю. Скоро. Куплю билет и позвоню… Целую! – закончил Кузьма разговор.

«Что ж я так разволновался-то?.. – подумал он и посмотрел на звезды. В самом зените стоял тонкий серп молодой луны, и Млечный Путь как-то непривычно заваливался к горизонту. – Другие небеса…». Он вернулся на веранду. Оплыли свечи. Малхаз сдался на уговоры и, сев к столу, поливал соусом ткемали собственноручно зажаренного поросенка. Официант снял перчатки и стал самим собой – серьезным грузином и наладчиком электрооборудования подводного флота СССР, встречающим Новый год без мамы, без жены и детей на берегу Женевского озера…

Чанов отыскал в своем телефоне номер Вольфа и долго слушал длинные гудки… Вольф не ответил.

Приближалась полночь швейцарская. Время двигалось как-то неровно, клубами, выпил бокал, поел сациви – и вот уже ракета взвилась с одной из яхт – без четверти полночь. А Кузьма захотел спать. Очень захотел. Он устал. Не за сегодня только, он уже давно-давно уставал, и уставал, и вовсе устал – без розового цветка, без этой своей зазнобы… Он хотел спать, спать долго и с нею. Дрыхнуть, не видя снов, переплетясь с ее руками, ногами, чувствуя ее волосы у своей щеки… Вдруг ужаснулся: «Я небритый! У меня морда как ежик, Соне больно…». Тут и полночь вдруг ахнула. Скромный фейерверк расцвел над яхтами. Малхаз тоже устроил салют, выстрелил пробкой и разлил ледяное шампанское по фужерам, Блюхер заорал по-русски «Уррра!!!», Малхаз по-грузински: «Вашааа!..» И все четверо сдвинули бокалы.

Новый год свалился в Швейцарию.

Все. Пора было всем нырять за горизонт событий. Или они уже нырнули?

Там, за горизонтом

Было утро как утро. Только вот – Соня. Она спала безмятежно, занимая совсем немного места на широченной кровати. И в то же время занимая все пространство жизни Кузьмы. Не слишком ли много? Нет!

Кузьма долго смотрел на нее. Что-то изменилось. Тайна этой вот, все еще малознакомой девочки оставалась почти нетронутой, неразгаданной… но это была уже и его тайна, не только ее. Он, он сам стал больше, вырос на эту вот тайну… И он теперь отвечал за нее. Перед кем?.. Перед тем, кто однажды на берегу речки Незнайки заглянул в Кусеньку, заглянул отовсюду, но больше все-таки сверху. С нею ВСЕГО в его жизни стало больше – и воздуха, и неба, и неизвестно еще чего… И эта неизвестность волновала. Кузьма вскочил легко и бесшумно и открыл балконную дверь. Над озером стоял туман, не такой плотный, как в прошлое утро, были видны два лебедя в полусотне метрах, но Альпы за озером – нет.

Кузьма оделся, снова поглядел на спящую Соню и пошел к двери. За порогом лежала записка:

«Поехал с Малхазом в Церн. Не забудь, в два часа обед у о. Георгия. Вася».

Озеро было как чистый лист.

«Явление сверхпроводимости происходит при температурах, близких к абсолютному нулю», – вспомнил Кузьма прошлогоднюю лекцию Кафтанова в белых катакомбах Церна. И еще про сверхпроводимость: «Никакого броуновского движения…». Действительно, никакого движения не наблюдалось вокруг. Кузьма разделся и тихо, без единого плеска вошел в воду и поплыл бесшумно, тело его сначала обожгло, но тут же оно перестало существовать. «Что же от меня осталось?..» – полюбопытствовал Кузьма. Едва шевеля ногами и руками, которых будто и не было, он проплыл метров двадцать, повернулся на спину, распахнул руки, закрыл глаза, замер.

Вот что случилось с Кузьмой: он почувствовал себя плоским человеком.

Бабушка Тася перед Рождеством сухое печенье в виде человечков пекла: голова, ручки-ножки в стороны, вместо пупа на животе изюминка… Сколько же он их в детстве съел… И папа, когда, случалось, выкраивал пару дней, приезжал во время зимних каникул сына, посмеивался и причащался плоскими человечками тещи… Праздность и праздник… вот что тогда случалось… Кузьма сегодня, сейчас, в девять утра 1 января 2003 года, понял все про отца, которого до сих пор не знал. И совершенно просто догадался, откуда рисунок в дерматиновой тетрадке, на последней странице дневника, откуда отцовский Плоский человек взялся… Кузьма сейчас и сам был совершенно Плоским. На нем самом, как на белом листе, было много чего написано не вполне понятными знаками. Однако ясность, например, обрели слова мастера Хапрова: «Об умершем человеке не говори скончался, а говори преставился. Переставился — и все. И вся недолга…»

Распластанное на поверхности воды тело Кузьмы незаметно обрело силу и объем, налилось тяжестью и ушло под воду, зависло в светящейся глубине. Кузьма висел и видел небо сквозь пленку поверхностного натяжения. Постепенно вода подняла его.

Он, всплыв, ожил и, как стрела, полетел к берегу брассом, выскочил, натянул штаны и свитер и помчался, стуча зубами от холода, в номер. Он прошел в ванную, разделся, встал под горячий душ. Когда вытирался насухо, вспомнил, о чем забыл. О письме Хапрова.

Кузьма не спешил. Он посмотрел на кровать, увидел, как Соня спит безмятежно на спине, голые руки поверх одеяла. Кузьма успокоился. Нет, не все в мире изменилось. И забыто не все. И понято не все. «Вот и она, моя загадочная константа… сердцевина моя. Соня как соня…»

Кузьма оторвал от нее взгляд, достал мятый конверт из внутреннего кармана куртки, уселся в кресло, открыл конверт и прочел письмо Степана Петровича.

Подвиг амебы

Образ больше понятия… Кузьма, как ему казалось, хорошо знал Хапрова. Но того, что прочел в его письме, не ожидал… Не ожидал, что Степан Петрович вот так всерьез будет писать, как трактат для посвященных… И ясно было, что, кроме как Илюше да Андреичу, писать ему некому. И еще Кузьма понял, что он сейчас не в шутку «Андреич». Он сын отца. И дома его ждет письмо отца, тайное зеркальное… И хапровское продолжает ждать, потому что ничего он в нем пока не понял. Время не пришло. Но придет – и поймет. Как сегодня на озере совпав с поверхностью воды, став Плоским человеком, стал не то чтобы понимать умопостроения отца, а просто физически почувствовал – о чем он думал и что чувствовал, на что надеялся… Отцовскй рисунок отчетливо проступил в памяти сына. Был он не как у бабушки, не младенец с пупом-изюминкой. На нем были штаны… и очки. И он был похожий… на отца. Вот на кого! А рядом с ним что за черная палка?.. Да нет же! Не шест и не палка – это была вертикальная щель, трещина в плоском пространстве! Щель, в которую Плоский человек, именно как письмо, мог проскользнуть… в другое пространство переставиться…

Кузьма глубоко задумался и не заметил, как сзади к нему подошла Соня, она обняла его, и он охнул от неожиданности. «Я опять ее забыл!» – подумал и испугался, будто Соня сейчас его услышит, и немедленно произойдет этот ужасно памятный «поворот все вдруг!»… Кузьма мгновенно обернулся, схватил Соню в охапку и посадил к себе на колени. Это вышло так легко и точно, как будто он всю жизнь тренировался. И Соня, сонная и теплая, в его серой майке, надетой на голое тело, не могла никуда подеваться. Только спросила его:

– Ты где был?

– Я в озере плавал.

– Ты плафать умеешь?! – сразу проснулась и обрадовалась она. – Это как летать, и я так хочу! Меня научишь… только чтоб тепло… А что ты рисуешь?

– Да так, ерунда. Я и не заметил, рука сама нарисовала. – Действительно, пред ним лежал гостиничный бланк, изрисованный плоскими человечками, кругами и треугольниками. Соня тихонько засмеялась:

– Ничего не ерунда. Похоже на армянский ребус: «НЕ СЫРЧАЙ ПЕЧЕНКА ЛОБНЕТ», мне Фольф на фокзале рисофал. Сказал – это такая загадка. И что каждый челофек – загадка другому. Но челофека легко понять, если любишь его. И челофеческие загадки легко понять, если любишь этих самых… людей…

Кузьма снова различал эту ее нерусскую букву Ф и видел ту самую девочку, слабую и сильную, прекрасную, которую разглядел сам в полумраке Крука… Хотя и не без Вольфа, не без его изумленного: «Кто это!»… Сейчас она была опять сирота, которую некому было научить плавать. А он – научит. Кузьма, подхватив Соню, встал со стула. Он чуть в воздух вместе с ней не поднялся, чуть не полетел под потолок – от сразу всего – от нежности, от желания и от огромной, только что возникшей, бесконечно важной, может быть, главной догадки – про любовь и жизнь.

Как просто, как само все совпадает, если любишь. «Оттого и дети, от того же. Дети – главное совпадение!»… Никогда он так коротко и просто, так окончательно и по-дурацки про это не думал. Он хотел свою Соню. Но хотел не только для себя, и даже не для нее, а еще для чего-то… огромного, следующего… Ребеночка он хотел, чтобы как он и как она, но чтобы – новый человек возник из этого мгновения, как луч из точки, и стал – сам. Чтоб младенец. С глазами как у Сони.

В полдень они мчались из Веве в Женеву под холодным дождем и оба вместе молчали. Слева от них летело озеро, то и дело исчезая за домами, деревьями, серыми холмами.

– Здорово. Правда? – сказал Кузьма в середине пути.

Через минуту Соня ответила:

– Здорофо… – и спросила: – О чем думаешь?

– А ты как думаешь, о чем я думаю? – переспросил Кузьма, очень собой довольный.

– О женщине.

Он мог сказать: «Да, о женщине – о тебе!» Но он не думал сейчас о Соне, он ее знал. Она была с ним и в нем, чего ж тут думать?.. Он сказал:

– Я думаю о бессмертии. И… да, ты права, о женщине… У нас в седьмом классе биологиня была… странная. Таких не бывает. Она нам рассказывала о возникновении жизни, про одноклеточных, про всяких инфузорий туфелек… А потом изобразила амебу, очень здорово, просто потрясающе. «Представьте, ребята, что я – амеба!.. У меня ни рук, ни ног, ни головы, ни формы, только ядро и протоплазма. Органов – никаких. Но я – живая, вся колеблюсь, чувствую окружающую среду, обволакиваю, поглощаю и перевариваю пищу, может быть, даже мечтаю и думаю – всею собою…» – Кузьма рассказывал и смотрел вперед, на дорогу. – Ну вот… Тут кто-то спросил о выделении отходов пищеварения, и мы все хихикать… Она же говорит: «Да!» – и стала отбрасывать руками эти самые отходы – из коленки, с плеча, с локтей, с бедер… Все просто лежали, так было удивительно и смешно. А она стояла у доски, высокая, тощая, красивая, и глаза к носу, то есть – представляла себя амебой… Наконец, когда мы поутихли, она говорит: «Ребята, послушайте, вы не понимаете! Эта одноклеточная амеба была бессмертна». Мы все заткнулись. А она продолжила: «Когда одноклеточное существо набирает критическую массу, включается механизм деления ее ядра, и она превращается… в две амебы. И так далее… Так что – никакой смерти. То есть понимаете, смерть для жизни была вовсе не обязательна. И сейчас вечно живые одноклеточные преспокойно себе продолжают делиться!»… Мы совсем уж притихли. Был, правда, у нас один умный парень Гоша, он спросил: «Как же тогда смерть вошла в жизнь, как она получилась?»

– И что она отфетила? – спросила Соня.

Кузьма затормозил на пустом перекрестке в каком-то маленьком городке, дождался зеленого света и тронулся дальше.

– Она ответила… она ответила очень просто: «Нашлась амеба, которая совершила подвиг. Она пожертвовала своим бессмертием».

– Как это? Зачем?..

– Я не знаю. Для всего такого придумано туманное слово – мутация. А вот – зачем?.. Наша странная учительница сказала нам, что амеба пожертвовала своим бессмертием ради эволюции. Чтобы воссоздавать и множить не все ту же самую, бесформенную, единственную и общую на всех жизнь, а творить другую, следующую. Каждый раз отличную, новую, со своим, новеньким, расширяющимся опытом, новой памятью и следующим Я… А может, и для другого…

На подъездах к Женеве дождь перестал и даже солнце проклюнулось. Озеро под гигантским сизым облаком блеснуло чистым серебром и исчезло слева, за пейзажем пригородным, расхристанным, промытым дождем.

– Фот, ты опять… – сказала Соня, глядя в окно. – Как в Круке. Фсе мы тебя слушали… Как я сейчас.

Кузьма молчал, сосредоточившись на дороге, которая ожила, появились пешеходы на перекрестках, автомобили, велосипедисты…

– И ты ф эту женщину тогда флюбился… – помолчав, добавила Соня.

Кузьма нажал на тормоз. «Ниссан» заверещал шинами на мокром асфальте и остановился у белой черты с надписью STOP.

– Да. Я полюбил ее на всю оставшуюся жизнь… – сказал Кузьма с растерянной улыбкой и посмотрел на Соню. Он сознался впервые и нечаянно.

Соня на него поглядела, в самые глаза. На перекрестке горел красный свет. Зажегся зеленый, Кузьма нажал на газ и сказал, строго глядя на дорогу:

– Ты единственный человек, которому я в этом признаюсь: я люблю всех, кого когда-либо полюбил. Их не так уж много. Но они есть всегда. Я из них состою.

Уж очень серьезно он это сказал. Но какая-то счастливая искра в нем пролетела. «Ишь, каков я!» – подумал Чанов, улыбнулся и покосился на Соню. Ему казалось, что и Соня подумала о нем примерно то же и так же.

– Я ф отпаде… – через некоторое время сказала Соня голосом серьезной женщины Лизки, студентки Вышки.

Жизнь была легка! Она только начиналась, она двигалась, расширялась, и все в ней росло и менялось с каждым мигом…

Спас в силе

До самого дома священника они больше не разговаривали.

Жилище отца Георгия Кузьму удивило. Во-первых, это был не домик священника, а квартира в современном шестиэтажном доме. Чанов нажал на кнопку под фамилией Dadashidze, дверь отворилась, и Кузьма с Соней оказались не на лестничной площадке, а сразу в кабине лифта, который поднял их на шестой мансардный этаж. Они вышли через раздвинувшуюся противоположную стенку кабины и очутились прямо в просторном холле, лицом к лицу с отцом Георгием. Он был в белой рубахе с засученными рукавами, в джинсах и в фартуке. Едва поздоровавшись, он сказал:

– Кузьма, ты мне нужен.

Из гостиной вышла молодая женщина, видимо, попадья, милая и маленькая. Она взяла Соню за руку и, щебеча по-французски, повела за собой. Кузьма, сняв куртку, отправился с хозяином на кухню, где посередине стояла электроплита с панелью черного стекла и вообще царил хай-тек. Но пахло вкусно.

– Все уже за столом, а мне необходим помощник. Я заложил в гриль шампуры с осетриной, их пора вынимать, и делать это лучше вдвоем. Вот эта штука – под шампуры, держи ее и подставляй мне всякий раз новое свободное отделение, вот так… Понятно?

– Понятно, – послушно согласился Кузьма.

Хозяин открыл гриль-шкаф и быстро-быстро выложил из него в странное архитектурное сооружение, напоминающее фасад Парфенона, дюжину горячих шампуров-колонн из бело-розовой, чуть дымящейся осетрины.

Затем отец Георгий снял фартук, перекрестился на небольшую темную иконку Николая Чудотворца и отправился к гостям. Следом за ним двинул Кузьма, держа за рукоятку в виде портика осетровый Парфенон.

Вокруг стола сидели по одну сторону Кульбер, Марго и Давид, по другую Блюхер и Соня, рядом с нею – свободный стул для Чанова. По торцам стола – хозяин с хозяйкой. Кузьма поставил Парфенон в центре, уселся с Соней. Прямо перед ним на белой стене висел хороший список рублевского «Спаса в силе».

Кузьма переглянулся с каждым, сидящим напротив.

Кульбер глянул приветливо, кивнул и перевел взгляд на Соню. Марго интересовалась зеленым пхали и расспрашивала Давида о рецепте. Она отвлеклась на миг, помахала рукой Кузьме. Дада тоже отвлекся и сказал:

– С Новым годом!

– И тебя! – ответил Кузьма. И заметил, как Давид перевел взгляд на Соню и смотрел на нее, пока не дождался ответного взгляда. Он ей кивнул и улыбнулся, каким-то таким образом, что у Кузьмы отлегло от сердца. Нет, этот нынешний, задумчивый, сдержанный человек, всего три месяца назад пытавшийся покончить с собой, не был несчастен… Отец Георгий встал, прочитал молитву, перекрестился и сказал:

– Друзья, с Новым годом! Сегодня праздник светский, к тому же идет Рождественский пост, так что я со своей седой бородой уместен за этим столом разве что как напоминание о Деде Морозе. Посему с радостью поручаю почтенную роль тамады Василию, он будет править нами за этим столом… Но чуть позже. Сначала пусть Давид скажет несколько слов. Как раз сегодня ему пришло известие, о котором стоит сообщить друзьям.

Давид поднялся.

– Действительно. Я вступаю на новое поприще. После Рождества улетаю в Тбилиси… где встречусь с патриархом Ильей. Такова его воля. А потом поселюсь в монастыре Зедазени для покаяния и послушания.

Давид улыбнулся, как будто со стороны услыхал, как это звучит, обвел взглядом всех за столом и остановился на Соне. «Уйдет в монастырь!» – вспомнил Кузьма слова Васи и опять увидел, как Давид смотрит на Соню. Взгляд его был так глубок, что у Кузьмы снова заныла душа. Именно душа. Кузьма полностью ощутил, что душа есть, он почувствовал ее физически. Душа и была, оказывается, он сам, Кусенька, только больше тела, времени и судьбы… Но чувство это длилось меньше мгновения. Давид снова заговорил:

– Я должен попросить прощения у моих друзей. Василий, Кузьма, Соня!.. Мы встретились сегодня, в первый день нового года. Мы пережили за короткий срок вместе много такого, чего и представить себе не могли… Началось все с моего греха, с моей вины… и я чуть не погиб, не только телом, но и душой. Простите мне. Если б я знал…

Повисло молчание. Голос Блюхера прервал его:

– Аминь.

Давид сел, а Василий начал править всеми, как и поручил ему отец Георгий.

В Веве они возвратились не слишком поздно, хозяин рано покинул застолье – ему нужно было в храм. Блюхер уговорил Соню сесть с ним рядом, и всю дорогу они шептались, хихикали и обсуждали подарочки – кто кому что подарил. Вася напялил маску Эйнштейна, и они с Соней пели – «В лесу родилась елочка», «Боже, храни королеву» и «Ах, майн либер Августин» на трех языках в два голоса… Трезвый Чанов слушал их, как саунтрек к любимому фильму, в то время, как «кинолента» – ночная дорога – разворачивалась перед ним. По приезде в отель Блюхер сразу отправился спать к себе, а Чанов предупредил портье, что в номер, который прежде был за ним, завтра приедет новый постоялец из России. Все это мило и легко перевела для турка на немецкий язык позевывающая Соня, и они тоже пошли спать.

Соня раздевалась на ходу и уснула раньше, чем дошла до кровати, – едва успела плюхнуться в нее поперек. Но кровать была такая, что на ней можно было спать и поперек, Кузьма не стал Соню переворачивать, поцеловал в розовую пятку и свалился рядом.

Он закрыл глаза, сразу же привычно полетели ему навстречу ночные огни, и зашуршало, уползая под колеса, полотно дороги. Так продолжалось долго, Кузьма все не засыпал… Потом в этом знакомом ночном кино начал мелькать какой-то «двадцать пятый кадр», Кузьма долго пытался его поймать и наконец разглядел «Спаса в силе», икону в доме отца Георгия, висевшую посреди белой стены. Вспомнил, что это любимый образ Хапрова. Мастер рассказывал, что писал «Спаса в силе» по рублевскому канону сколько-то раз, постигая и проникаясь. «Так вот откуда хапровское «Графическое устройство Божьего мира»… – думал Кузьма. – В этой иконе все его образы. Точка… линия… круг… квадрат… и слово в самом центре. Я понял! Понял мысль Хапрова: для передачи полной информации вполне достаточно плоскости. Поверхности бумаги, доски, бересты, глиняной таблички…

Кузьма рассматривал икону «Спас в силе», как бы запечатленную изнутри сомкнутых век. Спаситель с книгой на коленях сидит на троне, фоном ему красный квадрт, вписанный в синий круг, но все не прямолинейно, не точно, а… как в жизни. Живое. Красный фон за спиной Христа изогнут, как парус, круг чуть вытянутый, почти овал, который, в свою очередь, вписан в красный квадрат с вогнутыми внутрь сторонами. На плоскости доски изображено изогнутое пространство-время… Сын Человеческий сидит естественно, именно как человек. Книгу, поставленную на левое колено, он придерживает рукой. Нимб вокруг головы вписан в круг фона, золотой кружок в синий… Не симметрия, но равновесие и свобода, плоскость, но и глубина бесконечная. В бездонном синем круге едва различимые лики ангелов и архангелов, как пар, клубятся. Сила небесная…

«Таким Спаситель явится в Судный день всем живым и всем мертвым, и мертвые оживут, а живые будут как мертвые, и обрушится на них слово Его, вся сила Его, и все образы мира Его…» – говорил Степан Петрович.

С тем Кузьма и уснул.

Тишайший снегопад

Кузьма, еще не просыпаясь, протянул руку и почувствовал, что Сони рядом нет. Он сразу открыл глаза.

Соня стояла у балконной двери. Серая майка Кузьмы была и ему-то велика, а у Сони она едва на плечах держалась. «Какой я, оказывается, огромный, а она совсем маленькая», – думал он. И чувствовал, как холодно в номере. Он встал и, прихватив одеяло, подошел к Соне.

За ночь выпал снег. И продолжал падать.

Мир за стеклом стал монохромным, ни пятнышка цвета, только белое, серое и черное. Черное – это деревья, будто углем нарисованы. Каплю бы солнца, и тогда висящие на ветках плоды хурмы в белых шапочках снега зажглись бы алым… Кузьма, укутав Соню и себя одеялом, смотрел в окно, пытаясь разглядеть хоть слабый оттенок цвета в снежном мире…

Он поцеловал Соню в висок и прочел, прижимаясь шершавой щекой к ее уху:

Лежу на больничной постели,

Мне снится рябиновый сад,

Листочки уже облетели,

А красные гроздья висят.

И мама мне шепчет:

– Мой мальчик, запомни, когда я уйду,

Что жизнь наша горше и ярче,

Чем ягоды в этом саду[39].

– Это Фольф? – спросила Соня.

– Нет. Павел знает, чье это. Он читал про рябиновый сад, а я вспоминал про наше Хмелево, у нас там за окном рябина. Это было в Круке, в тот день, когда Магду увезли на Пироговку. Он читал свое и чужое, а я все бегал звонить на улицу, у вас никто трубку не брал… Вот что! – пора Васю будить и за Павлом в аэропорт ехать.

На трассе в аэропорт машины стояли в снежных пробках. Чанов рулил, пытаясь прорваться сквозь пробку. Кузьма скосил глаза на Соню, она смотрела на дорогу сквозь ветровое стекло, по которому ерзали дворники.

– Не помогай, – попросил он Соню. – Нам с «Ниссаном», когда помогают – только мешают. Отдохни.

Соня откинулась на спинку кресла. Сзади раздался голос Блюхера:

– Ладно, я тоже расслаблюсь. Чего, в самом деле, вам помогать? У «Ниссана» триста лошадиных сил, у тебя баранка… – Блюхер помолчал и добавил: – Все-таки она нас догнала…

– Кто? – спросила Соня.

– Зима! – ответил Кузьма.

Они приехали в аэропорт, когда самолет из Москвы уже приземлился. Блюхер попытался позвонить Павлу.

– Телефон не включен! Деревенщина!.. Поэт!.. Раззява! – погромыхивал Блюхер, разгуливая по залу прилетов и крутя большой головой.

Кузьма с Соней стояли у стойки информации.

– Я боюсь. За Пафла… – сказала она.

Кузьма сжал Сонину руку, спросил:

– Ты знаешь, что страх заразен?

Соня кивнула.

– Пожалуйста, запомни: не теряй телефон, не выключай его и не забывай заряжать. Слышишь?.. – Кузьма сам стал бояться. Заразился.

В этот момент раздался торжествующий вопль Блюхера:

– Асланян! Павел!

Он нашел его. Кузьма с Соней пошли на голос, Блюхера они увидели сразу, а от Паши только чемодан торчал. Вася поглотил поэта. Как пожиратель младенцев из Берна.

– Отпусти его, мы тоже хотим.

– С Новым годом, Чанов! – раздалось из-под Васиной подмышки.

Паша вырвался, у Блюхера только чемодан и остался.

– Ты вырос, – сказал Кузьма. – И похудел. Но не изменился!

Он обнял поэта, хлопнул его по плечу и передал Соне.

– Сонь! Это ты, ли чо? – Паша растерянно оглянулся на Блюхера. – Она же красавица!

– А ты не знал! – отозвался Вася.

Соня чмокнула Пашу в щеку, сорвала с него бурую шапку в белую крапинку, натянула ему на голову подарок – красный колпачок с белым крестом и поздравила:

– С Нофым годом!

– А Дада где?.. А Вольф приедет?..

– Вольф обещал на Рождество. Дада… он сейчас на заутрене… или вечерне… – Чанов подтолкнул Асланяна к выходу. – Пошли уже, Паша, в машине все расскажем.

– Поэта надо покормить и показать заграницу… – Вася уже волок Павла и его чемодан, поэт тормозил, по сторонам глазел. Сильнейшее впечатление произвел на него синий Нисан. В машине прилип носом к окну. Заграница из-за снегопада видна была плохо, но Паша все равно ею восхищался. Обедать решили в «Золотой рыбке», но прежде захотели показать Асланяну Женевское озеро и Женевский фонтан. Приехали, когда метель уже кончилась, снег торжественно падал на шелковую воду медленными пушистыми хлопьями. В туманной пелене, стелющейся над озером, плавала огромная стая лебедей. Их отражения тоже плавали в темной воде, а на берегу шапки снега вырастали на чугунных перилах, фонарях, скамьях, деревьях…

– Фонтана-то нету, должно быть, отключили из-за снегопада, – огорчился Блюхер.

– Да и Бог с ним! Фонтанов я не видал… – легко и полной грудью вздохнул Паша. Огляделся. Да и прочел, обращаясь к лебедям, как к публике в зале:

Тишайший снегопад —

Дверьми обидно хлопать.

Посередине дня

В Женеве – как в селе.

Тишайший снегопад,

Закутавшийся в хлопья,

В обувке пуховой

Проходит по земле.

Он формами дворов

На кубы перерезан,

Он конусами встал

На площадных кругах,

Он тучами рожден,

Он окружен железом,—

И все-таки он – кот

В пуховых сапогах.

Штандарты на древках,

Как паруса при штиле.

Тишайший снегопад

Посередине дня.

И я, противник од,

Пишу в высоком штиле,

И тает первый снег

На сердце у меня…

– Твои? – спросил Чанов.

– Нет, Александра Межирова, только у него не «в Женеве», а «в столице», – Асланян снова вздохнул, собрал с перил снег, слепил снежок и запустил в лебедей… Не докинул… И прокомментировал:

Недолет, перелет, недолет!

По своим артиллерия бьет!..[40]

– Ты лебедей-то видал раньше? – спросил поэта Блюхер.

– Видал. Но больше диких гусей. Каждую осень, когда они на юг летят, и каждую весну, когда на север. Вот такая же громада на Колву садится, но ваши лебеди молчат, а наши гуси гогочут. Когда поднимаются в воздух, километров десять летят над Колвой, низко летят, перьев свист и гогот далеко слышен… У меня гусиных перьев дома полно. Бывало, диктанты в классе ими писал… Ой, гляди-ка! Чего это с ним?.. Да он же снег клювом ловит! Молодой…

Действительно, один из лебедей выгнул шею, голову запрокинул и, раскрыв клюв, пытался поймать крупные хлопья. Паша и сам запрокинул голову, стал топтаться и кружить, ловя ртом снежинки. Пока не поскользнулся и не рухнул на заснеженный газон. На него тут же свалился Вася с криком «Не стреляйте в белых лебедей!», натер ему снегом физиономию, но тоже получил сугроб за шиворот, уже от Кузьмы.

– Les petits garsons![41] – сказала старушка под зонтиком, проходя мимо Сони, и внимательно посмотрела в глаза кудрявой девочке.

Соня, как будто от этого взгляда, вдруг замерзла.

Les petits garsons навалялись в снегу и побежали к машине. В «Золотой рыбке» их уже ждали отец Георгий с Давидом.

Паше понравились рыбки в аквариуме, но по-настоящему его поразило преображение Давида Луарсабовича Дадашидзе. Темно-серый подрясник, в котором Давид был сегодня, ему, широкоплечему и худому, очень шел.

– Знаешь, Дада, ты на Руставели похож… У меня в Чердыни репродукция из «Огонька» есть, давно висит, лет сто. Тебе еще бы шапочку из мерлушки, как у него, и перышко за ухо… Я раньше не замечал, что ты похож… А Лизка-то как удивится! И огорчится ужасно. Ты правда в монастырь уходишь?

Давид только посмеивался в усы и бородку.

Но Соня смотрела на Пашу, на Давида, на Васю все печальней и печальней, И согреться она никак не могла, хотя пила уже третью чашку чая.

– Что с тобой? – тихо спросил ее Чанов.

Она посмотрела на него, придвинулась поближе, Кузьма обнял ее за плечи. И тут его осенило: она же заболевает! Он взял ее руки – холодные. Поцеловал в лоб – горячий. Заглянул в глаза – вроде бы даже косят слегка. И негромко сказал Блюхеру:

– Вася… Она заболела.

– Нет. Непрафда. – Соня попыталась вскочить, но Кузьма ее не пустил.

– Не рыпайся! – Блюхер, остановив на полуслове веселый треп, уже снимал с Сони ботиночки на шпильке. – Конечно! Мокрые насквозь! А чулочки-то, бог ты мой, в сеточку…

Он встал с колен и разглядывал ее, жалея. Даже руками всплеснул по-бабьи:

– И платьишко ажурное! Дыра на дыре… – Он помял в руках Сонину замшевую курточку с барашковой мягкой и кучерявой оторочкой и резюмировал: – Дубленка со «смехом», без меха и без подкладки… Чанов! Ты что, уморить ее хочешь?! На дворе зима! В магазин за одежей и в аптеку, немедленно!..

– Здесь за углом магазин спортивной одежды. И аптека рядом, – сказал Дада.

Обед завершили в десять минут, расплатились и отправились вон. Но разделились: оба Дадашидзе и Блюхер пошли в храм Божий, а Чанов, Соня и Асланян – в магазин спортивной одежды.

Это был правильный магазин, торговали в нем толковые барышни. За полчаса с чувством глубокого удовлетворения Чанов накупил всего всем. Соне – термобелье, свитер, закрывающий попу, брюки со штрипками, три пары вязаных носков, ботинки на толстой подошве с протектором, длинный шарф, шапку с ушами и перчатки, превращающиеся с помощью пуговки в варежки. Еще – спортивную сумку, в которую магазинные барышни аккуратно сложи «дубленку со смехом» и все остальное Илонино наследство. Соня в обновах выбирала в основном цвет, а также чтобы «не кололось», «не скрипело протифно» и не мешало при ходьбе.

Паше купили опять же ботинки, красные в белую полоску носки (Паша на них запал, потому что «как у Буратино»), синюю куртку, красный шарф и перчатки. Барышни с поэтом возились с особым интересом и участием, заглядывая в его круглые ярко-коричневые глаза и хихикая.

Чанов, подумав, купил и себе ушанку с искусственным лохматым мехом. Ботинки у него и так были в порядке.

Все как-то повеселели. Свою раскисшую обувку и старую ветровку Паша засунул в пакет и велел барышням выбросить. Велел по-немецки и с шиком, типа «пальто не надо».

И Соня – согрелась! Про аптеку они забыли и отправились в церковь, где достояли службу, которую вел отец Георгий, помогал ему Давид.

В Веве приехали не поздно. Малхаз на ужин приготовил хинкали, сам вынес блюдо и даже посидел за столом на веранде. Паша выпил шампанского за Новый год, наелся, после чего совсем затих. Стал носом клевать – он летел с пересадками и в самолете не спал. Блюхер разговаривал с Малхазом о тонкостях кабельного хозяйства подводных лодок и звал грузина на работу в CERN – «кабельного хозяйства у нас там – завались!..» Соня слушала, положив голову на стол, как, бывало, в Круке. Кузьма не слушал и смотрел на Соню… По номерам разошлись рано.

– Что это было там, в «Золотой рыбке»? – спросил Кузьма, лежа в темноте с теплой Соней под теплым одеялом. – Ты заболела или не заболела?

Соня не отвечала.

– Ты не забеременела?

Соня еще помолчала и сказала:

– Не знаю.

– Я бы хотел, – на всякий случай сказал Кузьма.

– Знаешь, что там было, у рыбки?.. – Соня вздохнула. – Мне показалось, что фсе мы расстанемся, скоро, фот-фот. Фсе уедут. Каждый будет сам по себе. И наша общая душа погибнет.

– Ни за что. – Кузьма словно сам вдруг замерз или испугался, что Соня замерзла, он встал, закрыл балконную дверь и вернулся к Соне. У него ныло под ложечкой, но голос его не выдал. – Душа бессмертна. Каждая. И общая – тоже.

– Ты прафда так думаешь?

– Правда.

Он мог и растолковать про эту правду. Он бы смог, начиная с Платона. Но не захотел. Соня и так ему верила. А сам-то он разве всегда чувствовал это бессмертие?.. Но сейчас на плече его лежала Сонина кудрявая голова, и общая их душа точно была бессмертна.

День сурка

Снова настало утро. Соня всю ночь спала плохо, то было ей жарко, и она откатывалась на край постели, а Кузьма просыпался от страха, что она свалится на пол; то она замерзала и прижималась к нему, чтоб согреться, и тогда Кузьма обнимал ее и тут же засыпал. К утру он выспался совершенно, а Соня только-только на рассвете стала дышать глубоко и ровно, заснула как следует.

Он выскользнул из-под одеяла и вышел на балкон. Снегопад кончился, но солнца не было, и снег лежал уже не праздничный, обыкновенный. Стояло нормальное серенькое зимнее утро средней полосы России. Вот только горы за озерной гладью, да яхты, да знакомая пара лебедей у причала. Хурмы на деревьях осталось мало, за ночь попадала большая часть. «Надо бы собрать…» – подумал Кузьма.

– Ого-го-го!.. – раздалось с соседнего балкона. Поэт трубил, как олень на заре.

Кузьма закрыл балконную дверь и негромко сказал:

– Паша, не ори.

– Да как же можно не орать-то!.. – Он стоял на балконе в сатиновых трусах. – Слышишь, какое эхо!..

– То-то и оно. Восьми еще нет. Соня спит. Да и Вася тоже. Спускайся лучше, хурму соберем.

– Чего-чего?

Кузьма объяснять не стал, вернулся в номер, оделся, задумался на миг, прихватил фаянсовое блюдо из буфета, еще задумался и прихватил полотенце. Решил, как всегда, искупаться. Привык.

Соня спала, укрывшись с головой…

Хурма на снегу оказалась заледеневшей, стеклянной. Чанов собрал несколько и отправился к озеру, к заснеженному лежаку. На него и поставил блюдо с хурмой. И призадумался. Раздеваться? Становиться теплыми босыми ногами на снег?.. И все-таки он снял ботинки, попробовал. Ничего, вполне терпимо. Стащил штаны, свитер. И содрогнулся. На поверхности воды угадывались тонкие острые льдинки. «Нет, – решил он твердо, – сегодня не буду!» Но тут сзади раздались пыхтенье и радостные крики Павла:

– Я тоже! Я тоже!

Что делать? Кузьма вздохнул поглубже и с отчаяньем бросился в воду.

«Щас умру», – подумал Кусенька, плывя под водой, но вынырнул. Он услышал, как сзади ухнулся в воду поэт, оглянулся, увидел темную волнистую гладь, льдинки, видимо, водились пока еще только у берега, и поплыл саженками. Паша вынырнул, как Иван-дурак из кипящего котла, красный, с выпученными глазами. И снова ушел под воду. Долго не появлялся, но вынырнул вдруг настоящим Иваном Царевичем: брови черные, глаза сияют, рот румян, зубы белые. Плавал он лучше Кузьмы, догнал и перегнал. И уже далеко впереди кукарекал, квакал и кувыркался. Кузьма развернулся и спокойно поплыл к берегу. Когда он вышел к лежаку, увидел, что на балконе стоит Соня, завернутая в одеяло, и призывно машет рукой. Он запаниковал, наспех оделся и побежал, бросив полотенце.

– Фольф зфонил, – сказала Соня.

Кузьма немедленно успокоился, крикнул:

– Отлично! – и сразу юркнул в ванную, принять горячий душ. Вышел и обнял Соню. – Я был холодный, – сказал он. – А ты простужена.

– Уже нет, – ответила Соня, не давая целовать себя в губы. – Видишь, лихорадка высыпала. Значит, простуда прошла. Магда так говорит… Но целоваться больно.

Кузьма отпустил ее и убедился – да, лихорадка высыпала.

– Бедная моя урода… – Он знал, что «урода» по-польски значит «красавица».

Дверь кто-то задергал, пытаясь ворваться.

– Пашка? – громко спросил Кузьма.

– Я полотенце принес! И эту – ягоду зимнюю!

– К нам нельзя, – строго сказал Кузьма. – Хурму тащи на завтрак, прямо в ресторан. Понял?..

Через час, когда они спустились завтракать, за столом сидели Паша с Блюхером, перед ними стояло блюдо, на котором лежали два последних растаявших, растекающихся плода.

– С пломбиром очень вкусно, – виновато сказал поэт.

– Здесь есть пломбир? Я хочу! – Соня обрадовалась, но слезы из глаз брызнули – говорить и улыбаться было больно.

– Тебе нельзя, ты простужена, – важно сказал Паша. – А я еще одну съем.

И тут же получил от Блюхера по затылку.

– Еще однууу!.. – передразнил он поэта. – Ты их штук пять слопал. Даже я – меньше.

– Ладно, одну ешь, – разрешил Кузьма Паше, – я хурму не буду, горячего хочу, кашу хочу…

– «Буратино закрыл глаза и увидел тарелку манной каши пополам с малиновым вареньем…» – пропел Паша детским голосом, уволакивая с блюда предпоследнюю хурму. Последнюю Кузьма разрешил съесть Соне. Но без пломбира.

– Ну, все, – сказал он, когда Соня съела хурму и выпила горячего чаю, – расскажи им.

– Фольф зфонил, – сообщила Соня.

– И ты взяла трубку! – восхитился Вася.

– Фзяла… Фольф обрадовался: «Ты уже там!» И сказал: «Тогда я зафтра прилечу».

– А когда? Каким рейсом?

– Не знаю, я трубку пофесила.

– Я уж думал, мир рухнул, и Соня научилась по телефону разговаривать… Нет, мир пошатнулся, но устоял.

– Я перезвоню Вольфу вечером. – Кузьма допил крепкий душистый кофе и добавил: – Сегодня не прилетит. Он просто услышал Соню и решил, что пора. Только и всего.

Этот день для Чанова стал «выходным». «Ниссан» был завален снегом, расчищать который никому не захотелось, все отправились «шляться своим ходом». Вышло так, что они пешком дошли лишь до той самой башни, у которой стояла красная телефонная будка. На стекло будки было прилеплено скотчем объявление в синей рамочке и по-английски. Блюхер перевел: ПАРК СУРКОВ НА ГОРНЫХ ВЕРШИНАХ! Дальше был нарисован толстый мохнатый зверь с маленькими глазками, возможно, сурок. И никаких пояснений, только маршрут: Лозанна, вокзал, поезд № 47. До Лозанны было рукой подать. Блюхер вызвал из красной будки местное такси, и через несколько минут они уже были на вокзале. А еще через четверть часа сели в маленький поезд № 47 и покатили «на горные вершины» по заснеженным долам, сквозь длинные тоннели. Поезд был с какими-то необыкновенными колесами, которые на крутых и очень крутых подъемах не пытались катить по рельсам, а шагали по шпалам, типа того. Блюхер еще на вокзале запасся хересом и бутербродами, так что ехали они в пустом вагончике очень весело. Только однажды в каком-то городке, до крыш заваленном снегом, в вагончик проникло семь гномов в ярких колпачках с лыжами, санками и скейтбордами – румяные детишки от трех до двенадцати. Едва поезд тронулся, все они прилипли к окошкам и вскоре загалдели и забарабанили в окна. Поезд неспешно катил по высокой насыпи на уровне заснеженных крыш городка, и прямо в нескольких метрах от физиономий малолетних швейцарцев поплыла мансарда с распахнутым окошком, из которого по пояс торчала пухлая старушка и махала платочком. Старушка посылала ребятишкам воздушные поцелуи.

Все это было как-то слишком… но – было! Поезд миновал городок и стал карабкаться вверх мимо огромных елок в снегу.

– Век не забуду! – воскликнул Паша, откинувшись от окна. – Неужто они правда так живут, так сами для себя счастливо!.. Надо будет в Чердыни маме рассказать.

Уже за облаками Чанов увидел малолетних попутчиков в деле. Они и десятки других детишек со свистом носились по крутым и пологим склонам, и даже крутили на скейтбордах сальто на трамплинах… Может, это и был «парк сурков»? Никакого другого «парка» и никаких прочих сурков они под водительством Блюхера не нашли…

Обедать спустились в Лозанну, и там на набережной обнаружили «блошиный рынок». Блюхер раздал Паше и Соне по стофранковой бумажке на карман. Договорились покупать все только недорогое, стеклянно-оловянно-деревянное и небольшое. Разбрелись. Чанов с интересом глазел на самые неожиднные вещи, особенно сильное впечатление произвел на него грубый и тяжелый солдатский ранец времен наполеоновских войн, крытый сверху оленьей шкурой. Захотелось купить. Но ранец был не деревянный-стеклянный-оловянный, и большой, и тяжелый… Рядом старушка распродавала фотографии прошлого века, Кузьма купил у нее за пять франков фото на твердом картоне – молодой человек с усиками и девушка в белом платье. 1911 год… И заметил вдруг у старушки же на лотке очень нужную вещь, именно стеклянно-оловянную – зеркало на подставке в потемневшей металической рамке. За двенадцать франков. Оно-то Кузьму и ждало, чтоб вскоре прочесть зеркальный дневник отца…

За обедом в испанском ресторанчике за огромным блюдом севильской паэльи хвастались покупками. Соня подарила Кузьме стеклянную собачку. А он ей фотографию парочки. И показал старое, размером в школьную тетрадь мутноватое зеркало.

– Зеркала не дарят! – сказал Асланян. – Вдруг разобьется!

– Это не подарок… – Кузьма почувствовал, что испугался…

Гуляли по набережной вдоль берега озера. Оттуда, с набережной, Чанов, отдалившись от друзей, позвонил Вольфу. Старик ответил сразу. Был он строг и краток, сказал, что прилетает завтра, четвертого в четыре, попросил встретить и сообщил, что 5 января, в сочельник, состоится презентация «Розовощекого павлина» в литературном салоне его тетки в Лозанне, и она велела ему созвать всех друзей. Он, Вольф, всех как раз и приглашает. Пророкотал «Оревуар!» и повесил трубку.

– Василий, ты знаешь, что у Вольфа есть тетка в Лозанне? – спросил Кузьма, вернувшись к компании.

– В первый раз слышу, – ответил Блюхер.

– У нее литературный салон, послезавтра там состоится поэтический вечер, презентация книги Вольфа… А завтра в четыре он прилетает в Женеву, – сообщил Кузьма.

Блюхер призадумался.

Как улетел, так прилетел

Медовому месяцу Сони и Кузьмы было отпущено семь дней – со дня ее приезда до Рождества. Ну, может, еще чуть-чуть. Они не говорили об этом, Соня просто обмолвилась ночью, что Илона ждет ее с паспортом через неделю…

На следующий день после счастливого посещения «Парка сурков» и «блошиного рынка» в воздухе запахло грозой. Сизой, рваной тучей ненастья летел из Питера Вольф. Родиной пахнуло.

Его встречали в аэропорту Павел, Соня, Блюхер и Чанов.

Вольф шел среди прочих пассажиров все в том же бывшем элегантном пальто, в вязанных Пашиной мамой шапке и перчатках. Он волок за собой клетчатую сумку на колесах, подаренную Магдой для перевозки «Розовощекого павлина». Кузьме показалось, что Вольф как вошел в «Красную стрелу», так и вышел через три месяца в аэропорту Женевы. Оброс и отощал порядочно. И, похоже, был болен. Глаза Вольфа запали и помутнели.

Он шел, не глядя по сторонам, как калика перехожий, придерживаясь однажды найденной своей собственной скорости, и прошел бы мимо встречающих, но Соня крикнула: «Фольф!» – и он круто повернул.

Соня повисла на нем, Паша отнял телегу, Блюхер глупо сказал:

– Это мы!

Вольф обнимал Соню, дышал хрипло, озирался и потихонечку отходил.

– Теперь вижу, что не чужие.

Он оглядел всех.

– Асланян Павел – где? – спросил строго.

– Да вот же я, с телегой.

– А я думаю, что это за нарядный швейцарский дурачок в колпачке с крестиком… Ну, здравствуй!

Вольф, не отпуская Соню, притянул за воротник новой синей куртки Пашу, обнял его. Глянул на Чанова с Блюхером, пророкотал знакомым, прежним голосом:

– Ну, показывайте, что у вас тут!

В «Ниссане» он с интересом оглядел салон и сказал, что машина правильная, в ней можно вполне отправляться на бал к баронессе с шелковым цилиндром на гордо поднятой голове…

Его повезли обедать знакомым маршрутом, в «Золотой рыбке» выяснилось, что Вольф говорит по-французски, может, и не блестяще, но свободно. Меню он изучил самостоятельно, после чего потрепался с чернокожим официантом, угадал, что бабушка его родом из французской Гвианы. Асланян только глазами хлопал.

– Паша, учи языки. Особенно те, на которых существует великая литература и на которых говорят разноцветные и очень перспективные люди… Вот Эмиль и коньячок тащит! И, заметьте, никаких лимонов! Лимон друг водки, но враг коньяка… Мне в Шереметьево официант пытался втюхать лимон к коньяку. А этот черный француз знает, что к чему. Культура…

Паша урок о том, что лимон друг водки и враг коньку, наверняка запомнил на всю жизнь. А вот про «учи языки», возможно, пропустил мимо ушей, хотя кто знает?.. Вольф выпил и поел, и все равно был слаб-невесел. У Паши брови сходились домиком, Соня даже мигать забывала, глядя на Вольфа, Чанов больше смотрел на нее, чем на него, но через Соню же понимал, что Серый Гендальф несчастен. Словно в гостях у Саурона побывал… или в безднах Мории.

– Куда сейчас? – спросил вдруг Вольф.

– Можно в отель, – сказал Блюхер. Но добавил: – А можно в термы…

Вольф и остальные посмотрели на Васю.

– Это почти по дороге в Веве, – объяснил Вася. – Местечко называется Белая гора.

– О! – обрадовался Павел. – В Пермском крае тоже есть Белая гора! И Черное озеро!

– Ну, тем более, – покосился Вольф на румяного ученика и обратился к Чанову: – Вези, шеф, помирать, так в термах.

В «Ниссане» Вольф уснул, уронив голову на плечо Паше и не отпуская руку Сони. Блюхер сидел рядом с Чановым и пролагал маршрут на Mont Blanc уездного значения – на Белую гору. Узкая, очищенная от снега дорога поднималась вокруг горы ленивой спиралью. Сугроб на обочинах становился все выше. На вершине их встретил поселок из дюжины коттеджей, крутые крыши завалены снегом, во двориках елки в гирляндах и со звездами… Вокруг лес.

– Вольф!.. – осторожно позвал Павел учителя. – Мы приехали…

Вольф встрепенулся, выпрямился, огляделся.

– И где тут термы?!

– Похоже, вон там – впереди! – радостно отозвался Блюхер.

Путешественники подъезжали к двухэтажному стеклянному кубу, вокруг которого стеной стоял густой туман. Здесь немногочисленным посетителям все давали напрокат – полотенца и халаты, удобные шлепанцы и купальные шапочки, а также надувные жилеты и спасательные круги для детей. Здесь стригли и брили, здесь можно было пообедать, выпить пива, попариться в сауне, сделать педикюр с маникюром. Но плавки и купальники надо было приносить с собой. Поспавший и отдохнувший в «Ниссане» Вольф устроил большую французскую революцию, вызвал главного менеджера и, сверкая глазами, указал на закрытый киоск, в витрине которого на продажу было выставлено все, что давалось в аренду, но еще и плавки с купальниками. Однако ничего не продавалось! Потому что продавец ушел! На склад ли, на больничный ли, в отпуск, попить пивка – Вольфу было не важно.

– У вас тут что, советская власть?! – гремел старик. – Я этого в Ленинграде натерпелся! Вы в Сибирь захотели?!

И все по-французски. Кузьма, насколько поспевал, переводил спутникам. Менеджер молча упирался, но все же выкинул белый флаг и киоск открыл. Он продал «этим русским» четверо плавок и один купальник. После чего Вольф пошел стричься, потом долго мылся под душем. И вышел он собственно к термам совсем другим человеком, тихим и умиротворенным. Борода его округлилась и распушилась, тощие плечи расправились. Он стоял перед погружением в бурлящую голубым пламенем воду в глубокой задумчивости. Он не ожидал того, что увидел.

– Как Саваоф, еще не отделивший хляби от тверди, – сказал Блюхер Кузьме.

Долго, блаженно плавали они в шипучей воде под открытым ночным небом, среди елей, заваленных снегом. Только пар и почти горячая газировка в светящемся изнутри просторном бассейне отделяли их от заснеженного леса. Клубы пара, расступаясь, открывали им в вышине бездну со звездами и серпом луны. Хитроумные бурные течения разносили в разные концы бассейна Кузьму, Соню, Василия, Павла и Вольфа, их обдавали со дна, щекоча пятки, горячие и холодный струи, их лупили по шее и по бокам внезапные подводные и надводные души Шарко… Но главное, что запомнили четверо молодых, это порозовевшее лицо умученного родиной старика, плававшего с высоко поднятой седой головой.

– И отделил Господь твердь от хляби, посмотрел и сказал – это хорошо!.. – пробурчал Вольф, осторожно поднимаясь по шершавым каменным ступеням, ведущим из водной глубины на твердь. Поднявшись, он оглянулся и позвал остальных: – Не выпить ли нам пива, господа!..

В тот вечер Вольф научил их пить непроцеженное живое пиво, подсаливая край кружки.

На кончиках пальцев

На следующее утро, лежа на плече у Кузьмы, Соня думала не о Кузьме. И Кузьма думал не о Соне. Он это заметил и спросил:

– Ты где?

Она не ответила. Тогда он сказал:

– Может, позвоним Илоне? Раз она тебя ждет, возьмет трубку.

Соня дрогнула и все равно не ответила. Кузьма решил дождаться.

Дождался. Соня пошевелилась и вытащила из-под одеяла левую руку, растопырила пальцы и поднесла к его лицу. Он не понял и на всякий случай поцеловал каждый палец. Соня отняла руку и села. Она сама стала рассматривать пальцы и вдруг заплакала. Она всхлипывала, а Кузьма смотрел на ее трясущиеся плечи. Он сел рядом, обнял, попытался повернуть к себе ее мокрое лицо…

– Что? Что? Что?.. – спрашивал он.

– Мои мозо-оли!.. – в голос заревела Соня. – Они про-хооо-дят! Смооо-триии…

Он взял ее руку, повернул мокрой соленой ладошкой к себе, притянул поближе к глазам. Глянцевые, темные и глубокие шрамы на подушечках ее пальцев набухли и побелели… Он не сразу, но понял.

– Это из-за вчерашнего, из-за горячей газировки… Они распарились. Ну что ты ревешь! Это же только мозоли! А музыка твоя – с тобой!..

Соня отняла руку и замотала головою:

– Нет! Мууузыка – на кончиках пальцеф!

Слезы еще текли, но реветь в голос она перестала. Заикаться стала.

– М-музыка – ф н-них, в п-подушечках, на лефой руке должны быть м-мозоли от струн! Там м-музыка!

Кузьма схватил ее в охапку и поволок в ванну. Полез с нею вместе под душ, горячий-холодный, горячий-холодный. Выключил. Вытер сначала ее, потом себя.

Все утро после душа они говорили о том, как будут жить. Они ругались, мирились, целовались и снова ругались. Потом захотели есть и спустились вниз. В ресторане заканчивали завтракать незнакомые господа, оказывается, нагрянул целый автобус постояльцев. Кузьма и Соня молча выпили кофе с молоком и с круассанами, не наелись, но успокоились. На веранде появился знакомый усатый человек в белой курточке и белых перчатках.

– Привет, батоно Малхаз! – обрадовался Кузьма. – Наших не видели?

– Видел. Завтракали. Потом ушли в город, все трое. – Малхаз улыбнулся Соне. – Сегодня у нас полный шведский стол, есть что покушать. Посмотри, дорогая! Выбирай, что хочешь!

В углу веранды действительно стояли судки с горячим, блюда с салатами и с холодными закусками. Кузьма и Соня пошли выбирать. Он нашел жареную картошку с курицей и в качестве соуса от шеф-повара Малхаза ткемали. А Соня выбрала шпроты и тертую морковку со сметаной.

Ели молча, поглядывая друг на друга.

«Как же мы жить-то будем? – думал Кузьма. Думал и думал, пока очень вразумительно и окончательно сам себе не ответил: – Будем!»

В полдень Василий пошел искать Кузьму с Соней и нашел их в саду, они качались на качелях, уместившись рядышком на старой и толстой доске. Кузьма отталкивался длинными ногами, качели скрипели и уносили парочку в небеса.

– Надо же, помирились, – сказал Блюхер.

– Мы не ссорились, – ответил Кузьма из поднебесья и пролетел мимо Васи в другое поднебесье.

– Может, и не ссорились, но ругались на весь этаж, – вмешался с балкона Вольф. – Я слышал…

Когда качели взмыли вверх, так что Кузьма с Соней оказались напротив балкона, Вольф сказал:

– Соня, я тебя жду…

Он дождался нового взлета, чтобы спросить:

– Придешь?

Соня тут же затормозила полет качелей и убежала к Вольфу, не оглянувшись. Кузьма проводил ее задумчивым взглядом и спросил Васю:

– Куда с Вольфом ходили?

– Так, по магазинчикам… Слушай, я у Кафтанова отпросился на эти дни. Но восьмого улетаю в командировку, к Скринскому в Академгородок. Надо посмотреть, что у них нового с Гридом… Кульбер утром звонил. Я, кстати, позвал его в Лозанну на вечер Вольфа. И Кайо, возможно, придет.

Чанов молчал. Он смотрел на озеро, искал лебедей и не находил. Василий проследил его взгляд.

– Лебедей ищешь? Говорят, в середине января ожидается минус десять. Озеро может замерзнуть.

– Так вот почему лебеди собрались у Женевы в стаю… общий слет перед разлукой. Всем пора улетать…

Он посмотрел на Блюхера. Василий не ответил.

Кузьма вернулся в номер и застал Соню сидящей на кровати, поджав ноги и с головой, укутанной покрывалом, только глаза, как два зверька, выглядывали. Она дрожала.

– Соня, что?!

– Иди сюда. Мне холодно.

– Господи!

Кузьма забрался к ней под покрывало и обнял.

– Ну, говори!..

И она зашептала:

– Фольф попросил меня отдать почистить пальто и пиджак. Я отнесла горничной. А потом… Он сказал, что сегодня на фечере я сыграю «Элегию» Массне. Как Брамса в Москве!..

– Ну вот, ты же хотела, чтоб мозоли не прошли… Чего ж ты дрожишь? – Вдруг Кузьма догадался: – Боишься, что снова ап-пизоришься…

– Да!

– А виолончель где возьмут?

– Там будет. Чужая!

– Ты не опозоришься.

– Да?

– Ведь тогда в Москве меня с тобой не было. И Вольф тебя не знал. А теперь он все знает. И если он не боится, значит – не опозоришься.

– Думаешь?

– Знаю. А ты подумай, в чем выступать будешь. Может, что-то купить надо. Собирайся-ка, пойдем в магазин.

– Дейстфительно…

Соня вылезла из-под покрывала и стала собираться в магазин.

Перед отъездом в Лозанну Вольф успел поспать и вышел из номера прямо к отъезду, собранный и сосредоточенный. На нем были надеты черные джинсы, белая полотняная, сегодня купленная, рубашка, старый и породистый твидовый пиджак, сегодня почищенный. Он заглянул в номер к Асланяну и спросил:

– Паша, все готово?

Паша выкатил в коридор телегу, в которой кроме пачек «Розовощекого павлина» лежали нарядно упакованные сверточки.

Блюхер в компьютере отыскал по адресу дом Вольфовой тетки и прочертил маршрут. Ехать было минут двадцать от силы. Все спустились к «Ниссану» и отправились в гости, на сочельник.

Сочельник

Тетке было восемьдесят три, и ее звали тетя Надя – для всех русских. Иностранцам разрешалось обращаться к ней мадам Штейнберг или просто баронесса. Иностранцев пока не было. Она встретила Вольфа и его друзей в просторной прихожей небольшого двухэтажного, хорошо пожившего дома. Со всеми познакомилась и поздоровалась, Вольфа расцеловала и увела. С гостями остался ее сын Генрих, застенчивый пятидесятилетний человек, и экономка тети Нади тетя Вера.

Соня пошепталась с нею и отправилась готовиться к выступлению.

Генрих отвел мужчин в гостиную и предложил виски со льдом. «Ух ты!» – подумал Паша, снова очутившись в Серебряном веке и опустившись в глубокое, на этот раз резное, крытое гобеленом кресло. Он потягивал виски, сосал кубики льда и слушал, как Генрих рассказывает о баронах Штейнбергах и о многочисленной русской родне матери, урожденной Мусатовой.

– Моя матушка – родная сестра матери Вольфа. Они из древнего московского рода… Это я к слову. Мама не любит о родословной… О приезде Вольфа и его друзей нам сообщила бывшая жена кузена, мы и сейчас с нею дружим… она в Израиле живет. Сегодня мы ожидаем русского посла, нескольких профессоров швейцарских университетов, в основном славистов, кое-кто будет с супругами…

Он перечислял имена, фамилии и заслуги членов клуба любителей русской словесности, и Паша в удобном кресле стал задремывать, когда зазвонил его телефон. Впервые в Швейцарии у него зазвонил телефон.

Он выскочил из кресла, а потом и из комнаты.

– Я вас слушаю! – сказал Павел бодро.

– Але, это кто? – отозвалась трубка.

Паша узнал голос и обрадовался.

– А ты кому звонишь, папа, уж не мне ли?!

– Ты где?

– В Швейцарии! Я же писал, что собираюсь. А ты, папа, где? Звонишь откуда?

– Я?.. Я в Перми, на главпочтамте.

– И чо ты там делаешь в сочельник? Завтра Рождество!

– Ты вот что, сынок… возвращайся. К матери своей, к жене моей. Я ведь от нее ушел.

– Как – ушел? – не понял Паша.

– Как все уходят. Ты ей сейчас нужен.

– А ты?..

– Меня, считай, нет уже. Так что приезжай, трудно ей без тебя, и с домом, и одной… Прости меня, сынок. Ты уже большой… Может, когда и свидимся… Прощай.

Раздались короткие гудки, а Павел все стоял с трубкой, прижатой к уху.

По коридору шла экономка, тетя Вера. Посмотрела на Павла и спросила:

– Вы, молодой человек, должно быть, туалет ищете? Пожалуйте за мной.

Павел сунул мобильник в карман и пошел в туалет.

Там он умылся, намочил голову холодной водой и почувствовал жгучую боль непонятно где. То ли под ложечкой, то ли между лопатками. Он попил воды. Становилось все больней. Сердце сдавило. «Виски!» – вспомнил Асланян. И решительно пошел в гостиную. В коридоре он услышал, как где-то настраивают виолончель, звуки эти чуть окончательно не разорвали ему сердце, но он все-таки добрался до гостиной, налил в свой стакан все, что оставалось в бутылке, и выпил как воду. После чего сел в кресло и сидел в нем тихо.

В небольшую гостиную чередой стали входить гости. Приехал и Кульбер с Марго. Николай Николаевич сразу подошел к крепкому лысоватому человеку в очках, сердечно с ним поздоровался, подозвал Василия, познакомил. Затем Блюхера перехватил Генрих, который его тоже познакомил с несколькими гостями. Совершив полный круг по гостиной, Блюхер вернулся к Кузьме, с тревогой посмотрел на бледного, с потухшим взглядом Павла, который сидел напряженно выпрямившись, с пунцовыми пятнами на щеках.

– Кульбер разговаривает с нашим послом. Вон и Кайо пришел, видно с женой. Красивая… А дама рядом с Генрихом – французская переводчица с русского и с польского… Что это с Пашей?..

Кузьма не успел ответить, в гостиную вошел Вольф, держа под руку баронессу тетю Надю, и вечер начался. Открыл его Генрих, представив Вольфа по-французски и по-русски. Вольф в своем старом пиджаке и белой рубахе сидел, заложив ногу на ногу, он, несомненно, был всех элегантнее и свободней. Бог знает почему.

Вот он встал и сказал:

– Нас здесь немного, трех десятков нет. А кажется, что много. Это потому, что все мы – круг моей любимой тетушки, тети Нади, научившей меня в отрочестве, как я ни сопротивлялся, французскому языку. И еще потому, что мы собрались в ее небольшой и уютной гостиной, которая много чего помнит и хранит… А, скажем, в вагоне трамвая «Аннушка» на Бульварном кольце нас было бы мало… там каждый сам по себе и друг другу никто. Я, помнится, кому-то из здесь присутствующих о трамвае говорил… (Вольф не посмотрел в сторону Павла, но Асланян вдруг понял, что это о нем, и внутри у него разлилось живое тепло, он огляделся по сторонам и стал слушать.)… Все относительно. Великая банальная мысль. Первым релятивистом в России был Толстой. Он знал о странностях пространства и времени… Однажды, вытирая специальной мягкой тряпочкой пыль в своем кабинете, он не мог вспомнить – протер ли полочку над диваном, который, кстати, и сейчас можно отыскать в Ясной Поляне. Лев Николаевич написал эссе об этом. О том, что полка, когда потом он проверил, оказалась чистой, протертой, но своего движения, своего взмаха руки с тряпочкой Толстой не заметил, пропустил, то есть самого Толстого – и не было какое-то время нигде! Во всяком случае, у полочки – не было… Как же эту мысль расслышал Эйнштейн! Как счастливо присвоил!.. Причем не обязательно у Толстого… А за Эйнштейном – миллионы людей… Простейшая, ясная и своевременная мысль… Вначале мы ловим ее случайно и со стороны, но иной раз она становится нашей собственной… такая мысль и есть – поэтическая реальность, то есть самая краткая, самая необъяснимо емкая… Именно как стихи. Когда пишешь строчки столбиком на бумаге – понятия не имеешь, стихи ли это в самом деле. Только если они услышаны, если они с радостью присвоены другим человеком, вот тогда действительно… Давно живя на свете, полагаю, что не важно, сколько человек твои стихи прочло, важно чтоб кто-то прочел, услышал – и унес с собой. Именно запоминая, мы присваиваем живую мысль и чувство… и само время, саму реальность. Мы начинаем ее видеть, слышать, чувствовать. И любить… Мир божий, вечный двигатель на любви… безотходное пространство. Мы с вами, как все живое, противостоим энтропии… Про энтропию, кажется, не я сказал, кто-то другой, но я запомнил и присвоил немедленно!..

Вольф улыбнулся, и точно такая же улыбка разлетелась по лицам слушателей. Вольф продолжил:

– Сегодня я написал столбиком на бумаге несколько слов. Не могу ничего о них пока сказать, может, это и не стихи. Но я хочу с них и начать… Тетя Вера, пожалуйста, позовите Соню!

Экономка тетя Вера сидела за столиком у двери, на котором стопочкой расположились «Павлины», она дверь приоткрыла и позвала, как зовут свидетелей в зал суда. В гостиную вошла Соня Розенблюм, то есть она вошли вдвоем с виолончелью.

Виолончель была старая, а Соня как-то особенно, совсем молодая, в купленном сегодня днем сером платье из тафты с широкой и шуршащей юбкой.

– Позвольте вам представить, Соня Розенблюм, студентка Московской консерватории, ученица Натальи Гутман. Она открывала мой вечер в Москве… Откроет и сегодняшний.

Длинный парень в очках вскочил со стула, отнес его Соне и встал у стенки, опершись на каминную полку. Чанов и Блюхер внимательно на него посмотрели.

Вольф помолчал пару секунд и сказал:

– Вот строчки, написанные сегодня поутру.

Рождество

Посвящается Сонечке Р.

Соберусь на сочельник,

К Рождеству прилечу.

Я в заснеженный ельник,

Я под елку хочу.

В этом белом сугробе

Буду тайно лежать —

Как младенец в утробе —

И рождения ждать.

Кто-то тайну откроет

И меня навсегда

Из сугроба отроет.

Надо мною – звезда.

Вольф посмотрел на Соню и протянул к ней руку, как бы указывая, кто – звезда. Прозвучали негромкие, деликатные аплодисменты. Вольф снова повернулся к публике и объявил:

– «Элегия» Массне. Исполняет Соня Розенблюм.

Соня была слишком, до конца сосредоточена, чтоб еще и волноваться. Так показалось Кузьме. Она уселась, поставила виолончель между колен, платье зашуршало. Подняла смычок, попробовала звук. Вздохнула, и – сыграла «Элегию». Звуки виолончели проникли в каждую трещинку маленькой деревянной гостиной, набрав глубину, резонировали. И, как эхо с дальних горних вершин, бас Шаляпина незаметно проник в мелодию, угадался слушателями в звуках виолончели.

О, где же вы, дни любви,

сладкие сны,

юные грезы весны?..

Где шум лесов,

пенье птиц,

где цвет полей,

где серп луны,

блеск зарниц?..

Все унесла ты с собой,

и солнца свет,

и любовь, и покой!

Все, что дышало тобой

лишь одной!..

Аплодисменты были какие-то странные, не все смогли в них поучаствовать. Вольф сидел, опершись локтем на стол и прикрыв ладонью глаза. Паша Асланян плакал, Блюхер дал ему свой мятый платок и тоже не хлопал. Только после некоторой паузы негромко и настойчиво стал аплодировать посол, его бурно поддержали, и все зашумело. Как будто ветер на рощу налетел и дождь пролился. А баронесса тетя Надя не только захлопала, но и несколько раз повторила «Браво!»

Соня встала и поклонилась. Вольф встряхнулся, подошел, поцеловал ей руку и что-то шепнул Соне на ухо. У Чанова на сердце отлегло.

А Вольф вернулся к столу, на котором лежал его раскрытый «Розовощекий павлин». Садиться не стал, дождался тишины и начал читать стихи. Он открывал «Павлина» где придется и, глянув на первую строку, дальше читал наизусть. Аплодисментов не ждал. Аудитория это понимала и не встревала.

Вольф как будто из воздуха легко и вдруг вынимал слова, будто прямо сейчас они к нему приходили…

Мы баснями кормили соловья,

О, как он жрал – некормленная птичка,

Худой, облезлый, тоненький как спичка,

Ни червячка ему и ни ручья.

Его кормили прямо изо рта,

Божок наш упивался, наедался,

На кой ему, скажите, голос дался,

И как ему пристала немота.

Улегся, сытый, прямо на тахту,

Спихнул подушки, захрапел, зачмокал,

И то вздыхал, то вскрикивал, то охал,

Сменяя бормотаньем немоту.

На цыпочках из комнаты уйдя,

Мы еле слышно затворили двери,

И благодарно нам кивали звери,

Пускай подремлет малое дитя…[42]

И дальше он читал так же внятно, легко. Но на одном споткнулся, и все же прочел:

…И поступь крысы ледяной

На стенках иней золотой,

Снег валит…

Но почти темно,

Дрожит

Разбитое стекло.

Двором блокадным санный скрип,

Там, где подтаяло —

Как всхлип…

И, как фарфоровый сосуд,

К покою мальчика везут.

Двор наклонился,

Сани мчит,

Полоз то стонет,

То пищит…

Удар о стену,

Тишина.

Но мне все кажется:

Война…

Передохнул минуту, перелистывая книжку, и следом – почти как песенку спел:

Жеманный вор с карманным словарем

Скользит в ночи с карманным фонарем,

Столь гибок и изящен, что плечом

Он открывает дверь, а не ключом.

И знает он – поклонник сложных краж:

Увел хозяев бес на вернисаж,

И можно даже люстру запалить,

Но он здесь воровать, а не шалить,

И если свет горящий – не погас,

Ему не выдать настоящий класс.

Как птицы ощущают перелет —

Он так же ощущает переплет —

Его фактуру, качество, размер,

И кто это – Рембо или Гомер,

Вот Фолкнер, Йейтс, Басе, Камю, Ронсар,

Бель, Кавабата, Пушкин, Кортасар…

Но нет-нет-нет, как все приелось, прочь,

Лишь вор постель покинет в эту ночь!

И улетает грешник без грехов,

Забрав невзрачный том моих стихов.

Идет-бредет с незрячим фонарем,

Транскрипт на книге сверив словарем…

Он откашливался глухо и двигался дальше, дальше читал…

Закончил Вольф последним стихотворением сборника:

А в сумерках тминного леса,

Среди огуречных стволов

Ручей, доведенный до блеска,

Все дальше высверливал ров

И сбрасывался водопадом,

Рельеф повторяя чужой.

И вздрагивал, словно дриада

От капли воды дождевой.

И листик, завернутый в листик,

Волочит песчинку по дну,

И беленький вымокший хлыстик

Внезапно рождает волну…

Потом пауза.

И дальше, глубоко вдохнув и выдохнув:

Я пишу буквы эти

Непомерно зажатой рукой,

Я их вывожу

Словно в подготовительном классе,

При искусственном свете,

Буква выглядит вовсе чужой,

Я – школяр,

Как школяр я дрожу,

Будто вор, засветившийся в кассе…

Чанов помнил наизусть и знал, о чем это. О маленькой жизни в полном объеме, которую нельзя передать чужими холодными буквами. Но через нельзя – можно! И этот акт передачи, то есть акт самой поэзии – как воровство, как открытие чужой тайны… Но тайне от этого не хуже, ее не становится меньше, и Тот, у кого ее украли, как и сам вор, – счастливы…

Раздались аплодисменты, слушатели вставали с кресел, продолжая аплодировать.

Вольф устал. Полчаса он читал, а то и больше. Вот он прервал аплодисменты жестом:

– Еще одну минуту!

Оглянулся на Соню, подошел к ней и что-то стал говорить настойчиво и непреклонно. Соня смотрела на него широко распахнутыми, изумленными глазами. Он снова наклонился к ней и прогудел под нос несколько нот. Затем выпрямился и объявил:

– Попросим Соню Розенблюм сыграть нам одно небольшое, ее собственное, сочинение… я ознакомился с ним случайно прошлой осенью… Итак, первое исполнение на публике…

Все сели, Вольф вернулся на свой стул. А Соня встала и, глядя куда-то под потолок, решительно и строго уточнила:

– Начало зимы. Ноктюрн. Октябрь 2002-го. Посфящается Фольфу.

Она снова шурша села, обняла коленями виолончель, подняла смычок и потянула одну, глубокую, бесконечно гудящую ноту. Затем левая ее рука медленно двинулась по грифу, все выше и выше, а звук, соответственно, все ниже стал опускаться… ниже нижнего зарокотал, затем стал пульсировать в ритме сердца, что-то зашуршало, заскрипело в виолончели, взвизгнуло и вдруг – плюхнуло, рухнуло в нескольких хриплых, рассыпающихся аккордах, как снег с крыши рушится… Неожиданно возникла отрывистая мелодия в мажоре, простая, как детская песенка. Стихла. И из самой тишины снова вернулась из небытия бесконечная, монотонная, глубокая нота, которая внезапно оборвалась.

Гостиная помолчала и грянула аплодисментами. Соня встала, посмотрела на Кузьму, на Блюхера, на Пашу, который опять плакал, и поклонилась.

Дальше Вольф попросил задавать вопросы, их было немного. Он отвечал обстоятельно и серьезно. Последним свой вопрос задал длинный юноша в очках. Говорил он по-русски, но как-то не вполне.

– Ваши стихи очень удивительные и прекрасные. Как вы достигаете такого… качества?

Вольф призадумался на секунду, что-то вспомнил и ответил:

– Был у меня в молодости друг Андрей, помладше меня, красивый малый, бодибилдингом первый в Питере занимался… Между прочим, это, как он рассказывал, в армии однажды его спасло… Так вот, уже после стройбата он дал мне прочесть короткий рассказ, один из своих первых. Я снисходительно взялся прочесть, а как прочел – заревновал. Превосходный рассказ! И я спросил: «Как ты это сделал?» Он, пожав мощными и покатыми, как у боксера, плечами, ответил удивительнейшим образом: «Хуже не могу»…[43] Вы понимаете?.. Не мочь делать хуже, чем можешь… Вот это да!.. Я эту формулу оценил и запомнил… От бодибилдинга сейчас в Андрее мало что осталось. А пишет он все так же мастерски… потому что «хуже не может». Хотел бы и я вам так ответить!.. – Вольф помолчал. – Да, пожалуй, и присвою, и отвечу, почему нет… Хуже – не могу.

Слушатели засмеялись и захлопали. А Вольф повернулся к баронессе и спросил:

– Ну, тетушка, рюмку-то коньяка, мне кажется, я заработал…

Тетя Надя встала, опираясь на руку племянника, и повела всех в столовую, где был накрыт фуршет. По дороге слушатели покупали тихих розовощеких павлинов, лежащих на столике перед тетей Верой, мужчины прятали их в карман, а женщины в плоские сумочки на ремешках.

Дырки в сыре

На следующее утро Чанов проснулся позже, чем обычно, но раньше Сони. Когда бы ночью ни просыпался, чувствовал: Соня не спит. А сейчас она спала глубоко и спокойно. Было одиннадцать утра. Кузьма полежал, кое-что вспомнил, тихо встал, оделся, переложил из кармана куртки в свой «офицерский планшет» несколько скопившихся бумажек и пошел к Блюхеру. В номере его не было. Тогда он постучал к – Асланяну.

– Чанов! – сказал Паша, открыв Кузьме дверь, и сразу выпалил главное: – Мне надо уехать. Срочно.

– Так все серьезно? – Кузьма, разглядывал Пашину бледную физиономию. – Похмелье?

– И это тоже. Заметно было? Я опозорился…

– Не без того, Паша, ты действительно… ап-пизорился. Но не очень. Первый стакан виски выдержал молодцом. Потом, правда, принародно плакал… Ну а уж фуршееет…

– Я не оттого ревел, что напился! Это Соня и виолончель, это из-за них… Но главное… мой отец. Он ушел от мамы. – Паша сам не поверил своим словам, словно впервые их услышал. – Во всяком случае, ему вчера так казалось. Но из Чердыни папа уехал точно. В Пермь. Оттуда и звонил.

– Пермь далеко от Чердыни?

– Раньше было далеко. А теперь мост построили и дорогу новую строят. Часов шесть на автобусе.

– Значит, уехал пока недалеко…

Какая-то тень пролетела перед Кузьмой – фотография в книжке «Нелинейность времени» мелькнула, с тропинкой и непропечатанным кустом… О чем это отец написал «возможно»? Почему мама так разволновалась в тот вечер, накануне смерти Магды?..

– Я думаю, Паша, тебе надо ехать. Посмотри там на них. С билетами завтра все решим, не волнуйся. Все мы разлетаемся… А похмелье… ты зайди к Вольфу, у него всегда есть коньяк.

– А можно? – спросил Паша.

– Думаю, он поймет.

Они помолчали. И Паша снова на что-то решился:

– Кузьма, извини, пожалуйста. Вчера… вчера я полюбил твою Соню. Это на всю жизнь.

Кузьма внимательно посмотрел на поэта, на его брови домиком и страдающие глаза. И сказал:

– Ничего. Правда, Паша, это даже нормально. Вчера у нее вышли успех и слава. Вчера ее не только ты полюбил. Но, понимаешь, я раньше. И без славы с успехом. – Кузьма почувствовал, что у него самого брови съезжаются домиком, он этот процесс прекратил, улыбнулся и похлопал Павла по плечу. – Ну, пока. Мне Блюхер нужен.

– Он завтракать ушел! – крикнул Павел уже вслед Кузьме.

Кузьма застал Блюхера одного на пустой веранде – время шведского стола давно миновало. Вася сидел, откинувшись на спинку стула. Что-то круглое сжимал он обеими руками, смотрел на это круглое и размышлял. Кузьма полюбовался. Вася был очень большой. Или все вокруг него было мелким, и стул, на котором сидел, и стол, и особенно кофейная чашечка.

– Доброе утро, – сказал Кузьма, усаживаясь напротив. – Что в руках держишь, Будда Шакьямунович?.. Земной шар?

Вася разжал руки, и шар с глухим стуком бухнулся на стол. Шар был желт и блестящ. Вот он качнулся на доске и распался на полушария.

– Это, скорее уж, вселенная… – Блюхер посмотрел на Чанова строго. – Швейцарский сыр голландский наивысшего качества. Мы им с тобой позавтракаем. Не возражаешь?..

– Возражаю, – подумав, ответил Чанов. – Я хочу позавтракать большой кружкой крепкого чая, а там уж посмотрим.

– Ты сейчас посмотри – какая красота, сыр со слезой! – Блюхер взял лежащий на доске нож и срезал с одного из полушарий тонкую пластинку сыра.

Кузьма взял ее и посмотрел на просвет.

– Похоже на Луну.

– Да, и на Луну тоже. Но я думаю, так устроено ВСЕ. Понимаешь?

– Чего ж не понять… Я к тебе как раз по поводу устройства ВСЕГО. Хапров Илюша дал почитать вот это, просил и тебе показать. – Кузьма, достав из сумки, положил перед Блюхером письмо Степана Петровича. И отправился на кухню за чаем.

Когда вернулся с чайником и чашками на подносе, он застал Васю в еще большей задумчивости, но письма на столе уже не было. Будда рассматривал дырки в сыре. Кузьма сел напротив.

– Малхаза не застал. Но чай дали.

– Малхаза не будет, – не отрываясь от созерцания, сказал Василий. – Он переходит на работу в Церн по главной своей специальности – «кабельное хозяйство подводной лодки»… А письмо Хапрова я отсканирую, пошлю кое-кому… Вечером верну оригинал.

– Не Церн, а черная дыра, – Кузьма разливал чай по кружкам, – все затягивает: Малхаза, письмо Хапрова, тебя…

– Именно так все и устроено, вселенная в дырах, все в них исчезает, и возникает из них же в новом качестве и в новом пространстве-времени… Знаешь выражение – Бог из машины… Так вот, Черная Дыра – как раз такая машина, в которой исчезает грубая материя, а возникают неведомо как и Бог, и черт, и мы с Малхазом… и даже ты с Соней. Машина преображений! Вселенная вселенных, умещающаяся в точку! – Блюхер продолжал пристально вглядываться в желтое полушарие. – Для твоего мастера Хапрова икона – образ мира. А для меня скорее уж сыр образ мира. Вот посмотри, – Кузьма послушно склонился над сырным полушарием. – В ближайшие два дня каждый из нас улетит в свою дырку. Я – вот в эту… диаметром 26 километров семьсот метров, мы там с тобою были, но тебе удалось ускользнуть. А меня и Славу из Гатчины, и Кульбера с Вольтером, и Роберта Кайо, а вот и Малхаза теперь – засосало… Вчера Роберт долго так с Вольфом беседовали. Может, Кайо из нашей рулетки на волю захотел?.. А ты улетишь в другую дыру, вот в эту… А Соня – сюда… – Блюхер, как указкой тыкал в сыр кончиком большого ножа, который в его лапе казался вполне заурядным… – А Вольф сюда нырнет…

Блюхер оторвался от сыра, полез за пазуху и достал плоскую фляжку с виски. Хлебнул и спросил Чанова:

– Хочешь?

– Нет, – покачал головой Кузьма. – Я водила… Вот Паше бы не помешало.

– Кстати, Паша… он что, правда хочет улететь? В дырку под названием Чердынь?

– Правда.

– Ну вот, видишь… – Блюхер отрезал кусок сыра и закусил. – А Хапров-то каков!.. Про наблюдателя, понимателя, преображателя и творюг… Здорово… Я, кстати, понял, чем они все отличаются друг от друга – знаком заряда и спином… И про Образ с Подобием… Тоже понял. Но сейчас не скажу. Осмыслить надо. Хочу письмо это и Давиду показать. Можно?

Кузьма кивнул и отрезал себе кусок вселенской метафоры.

А Блюхер вдруг запел. Он всерьез и в самом нижнем регистре загудел трагический финал «Элегии» Массне:

… О, вы, дни любви,

сладкие сны,

юные грезы весны!

В сердце моем нет надежды следа!..

Все, все прошло

и навсегда!..

«Навсегда» – у Василия прозвучало уже за пределами чановского слуха, ниже нижнего, на инфразвуке.

– Слушай, по-моему, во мне голос рождается… – со значением сообщил Вася. – Я, может, из Церна в Ла Скала сбегу… Или диаконом в храме возглашать стану, у отца Амвросия. А?..

Кузьма не возражал. Он вспомнил длинного, потрясенного очкарика из салона тети Нади и рискнул спросить Васю об этом Паганеле. Блюхер отозвался охотно:

– Его зовут, как меня, Василий. Вася Ключарев, нейропсихолог из Базеля. За четыре года, что живет в Швейцарии, вчера впервые весь вечер говорил и слушал по-русски. Имей в виду – влюбился в Соню. Тебя именно это интересует? – Блюхер вздохнул. – Он не виноват. Не убей его нечаянно на дуэли, отличный, по-моему, парень.

– На дуэль мне впору вызывать всех скопом – посла, баронессу тетю Надю, Генриха… Даже нашего Пашу.

– Знаешь, что я могу тебе посоветовать?.. – Блюхер смотрел на Кузьму строго и в упор. – Предложи-ка ты ей здесь, пока вы не разругались и не разъехались по черным дырам, выйти за тебя замуж. Самым серьезным, официальным и почтительным образом предложи… Впрочем, это я так, чтоб ты не забыл…

Кузьма встал, погладил Васю по большой голове и пошел к себе, к сонной своей Соне. К лучу света.

Лестница вверх

Он шел по лестнице отеля, по которой до сих пор взлетал, вовсе того не замечая, а сейчас рассматривая каждую ступеньку и даже останавливаясь на некоторых. Он смотрел и понимал – зачем она, эта ступенька. «Чтобы потихонечку прийти к Соне». Он ставил ногу на следующую ступеньку и застревал на ней. «Вот следующая ступенька. Понятно, зачем. А я… зачем?..» – спрашивал он себя, и реальность собственного существования потихоньку исчезла. Он делал несколько шагов, хватался за перила и, слава богу, чувствовал их твердость и прохладу. «У Сони есть шрамы на подушечках пальцев левой руки. Это ее реальность… а теперь и моя реальность. Все ее – мое… пусть они будут, ее шрамы от струн, и музыка на кончиках пальцев… Пусть будут. Иначе это будет не она». – Он поднимался на следующую ступеньку и снова останавливался. – «А я ее люблю. Всю полностью… со шрамами тоже», – и делал снова шаг вперед и вверх. – «Но где же мои шрамы и мозоли?.. Зачем Я?.. С Вольфом понятно, он творюга… – рассуждал Кусенька на вполне трезвую голову. – А я-то кто? Зачем?.. Я ведь даже в Бога – то ли верю, то ли нет…» – «Веришь, веришь…» – проворчал голос бабушки Таси в его голове. Кузьма обрадовался и обнаружил себя на лестничной площадке. Там было узкое окошечко, он подошел и заглянул. Озера отсюда видно не было. Это был какой-то совсем другой мир, рай, существующий совсем рядом, но если бы Кузьма не заглянул в узкое окошечко – его как бы и не было никогда. Но был же, оказывается!.. Как царствие небесное, которое всегда рядом… Рай был двориком небольшого дома, в нем, возможно, жил сторож яхтенного причала, или просто кто-то жил-был. По дворику ходил огромный сенбернар, он сунул лохматую голову в куст жимолости, из куста выскочила дымчатая кошка и смылась за дом. Сенбернар удовлетворенно негромко гавкнул, за кошкой не побежал, а вдруг плюхнулся на припорошенный снегом зеленый газон и повалялся по нему, как щенок. Встал, отряхнулся, серьезно поглядел по сторонам. Вот он обернулся, словно почувствовав взгляд Кузьмы, и внимательно на него посмотрел.

Они переглянулись, и Кузьма отошел от окна.

«Ну, ладно. Я существую, – согласился Чанов. – Даже вот сенбернар в своем райке меня заметил… – он снова двинулся вверх по лестнице. – И все-таки, зачем?.. – снова спросил он себя. – И сенбернар – зачем?.. Чем он там занимается? Разве он не знает, что должен не кошек гонять, а в горах альпинистов отыскивать, из снежных лавин выковыривать… Нет, не знает. А Блюхер знает, зачем он?..

В каждый отдельный момент – знает. Потому что – хочет. Чего хочет, для того и создан. Как сенбернар, захотел на кошку гавкнуть – и пожалуйста. Значит – надо, и никаких сомнений!.. И ему надо, и, что удивительно, кошке – тоже, чтоб на нее гавкнули иной раз… Васе – точно так же. Вася в Бога не верит, хотя знает, что без Бога «не сходится». Но верить – не хочет, потому что если Бог есть – то зачем Вася?.. Василий – он ВСЕ САМ… Он не просто так сыр как вселенную в руках держит. А хочет узнать, почему, откуда и куда дырки. Он займется молоком, из которого сыр сделан, потом дойдет до коровы, которая дала молоко… потом догадается, что корова жует траву на альпийских лугах, а корову доит тетка… Он вселенную, именно как сыр, хочет понять всю насквозь, последовательно и целиком, даже и со слезой… И даже – слопать с полным правом, чтобы уж понять до конца, постигнуть до уничтожения. Гаргантюа!.. А я?! Я-то кто и зачем?..»

Тут Кузьма обнаружил, что стоит в коридоре напротив двери Вольфа. Дверь была приоткрыта. Он стукнул в нее и вошел.

Вольф лежал на кровати тощий, как жердь, в белом гостиничном халате с толстой книжкой в руках. Кузьма сделал шаг назад.

– Куда это вы? – строго спросил Вольф. – Пришли, так входите.

Чанов вошел, поздоровался и сел на стул.

– Здесь до вас сидел Паша. Дал ему глотнуть коньяку из Сониной фляжки. Я без этой фляжки и не живу… Павел говорит, что должен ехать в Чердынь.

– Да, завтра отправим.

– Ну вот, видите, как все сошлось. Экий на вас стих тогда, на Ленинградском вокзале в Москве, нашел, всех собрать, почему-то в Швейцарии… Затея как бы бессмысленная. И что важно – получилось.

– Да, получилось… и действительно не знаю зачем.

– Так уж и не знаете! – Вольф не то чтоб рассердился, но бровь одну поднял. – Я ведь сказал как бы, как бы бессмысленная. Вы в самом деле не знаете зачем? А я вот, гордец, написал вам – «Навсегда!» на тощенькой своей книге. И до сих пор не сомневаюсь, что именно на-все-гда. И то, что все мы здесь и сейчас пребываем на берегу Женевского озера – тоже навсегда. Уже не переделать… – Вольф подошел к балконной двери, вдруг обернулся и сказал: – А Соня, а Розовый ваш Цветок! И вы не знаете – зачем?! Терпеть не могу унылых людей, особенно если они счастливчики… Где, кстати, ваша Соня?

Кузьма сидел на стуле напряженно и прочно, поставив локти на колени и подперев голову кулаками. Реальность, в бесконечно полной и яркой мере, присутствовала сейчас и здесь – между ними, между старым Вольфом и юным, совсем не пожилым, Кузьмой. Чанов чувствовал себя, как… как сенбернар, только что валявшийся во дворике на снегу. «Азъ Есмь!» – чувствовал Кузьма и смотрел на Вольфа именно сенбернаром, так же вдумчиво и серьезно…

– Пора бы уж мне подняться из берлоги, – сказал Вольф. – Как-то я слежался… И поесть бы надо…

Кузьма поднялся со стула. Но Вольф его остановил:

– Погодите. Сядьте. – Чанов послушно сел. Вольф взял отложенную книгу. – Это «Апостол». Я вот вроде бы и раньше читал, фрагментарно, бог весть как и когда… А вы?

Кузьма пожал плечами, но, подумав, ответил:

– У меня есть друг, художник Хапров, иконописец в прошлом. Он мне пересказывал кое-что. Особенно про Павла.

– Вот-вот, кое-что из Павла… – Вольф раскрыл книгу, продолжая бормотать, – … пар клубится, ткань рвется, никто ничего не знает полностью и до конца… Но лучи проникают… – он перелистывал страницы. – Я с утра эту книгу читаю, подарок от Давида, Василий передал… Ага, вот, нашел! Совсем короткий текст, но пора бы вам знать его в точности. То, о чем тут говорится, а думаю, наконец с вами стряслось… самое время прочесть…

И Вольф прочел по книге, раздельно и внятно, между абзацами переводя дыхание:

Первое послание апостола Павла Коринфянам, глава тринадцатая.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.

Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда позна€ю, подобно как я познан.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Вольф замолчал. Он смотрел на Кузьму ясными своими глазами.

Кузьма откинулся на спинку стула. Больше всего он хотел бы сейчас отобрать у Вольфа книгу и перечитать послание. Он действительно знал из него кое-что. Знал, но забыл… А сейчас он хотел – целиком, собственными глазами прочесть. И запомнить.

Вольф опять, как уже бывало, будто услышал:

– Возьми, прочитай-ка сам.

Старик спустил с кровати босые ноги, встал со скрипом и побрел в ванную, оставив книгу на кровати.

Кузьма ее взял и стал читать.

Вольф вернулся умытый, в джинсах и в белой рубахе.

– А вы говорите… «не знаю зачем!..», – проворчал он, надевая пиджак. – Пойдемте будить вашу Соню… И, в самом деле, пообедать, что ли?.. Сил что-то нету.

Кузьма отложил книгу, встал и впервые заметил, что он одного роста с Вольфом. Странно, прежде казалось, что Вольф выше. Он с удовольствием, успевшим войти в привычку, снова заглянул в глаза старика, задержался в них и сказал:

– Пора договариваться об отъезде. Объявить полный сбор.

– Пожалуй, – согласился Гендальф Серый. – Мне точно пора восвояси, моя программа исчерпана. Почти. А у вас все только начинается.

Язычники

Часов в шесть пополудни водила Чанов увез на синем «Ниссане» Соню, Вольфа, Асланяна и Блюхера в Женеву. В багажнике лежала кладь всех участников экспедиции. По дороге заехали в транспортное агентство, в котором Кузьма с Василием купили вскладчину пять авиабилетов: Паше в Пермь через Москву, Вольфу в Питер, Соне в Ригу, Чанову в Москву, Давиду в Тбилиси. Все уезжали завтра, но в разное время.

– Ладно, – сказал Блюхер, – всех провожу. Тебя, Кузьма Андреич, последнего, без пятнадцати в полночь… – Он отдал Кузьме паспорт и билет. – А, знаешь, расстанемся мы ровнехонько через три месяца после нашего нечаянного знакомства – в ночь с 7-го на 8-е, октября – января… Надо же!

Из агентства поехали на улицу Бомон, Кузьма припарковался у «Золотой рыбки». Уже совсем стемнело, погода была отвратительная, шел снег с дождем, водила и пассажиры ввалились из этого морока в кафе, где как всегда было пустовато и тепло, а в центре квадратного зальчика, окруженный столиками, светился круглый аквариум.

– Что-то мне все это напоминает, – сказал Вольф, оглядев кафе, – что ли, Анри Матисса «Аквариум с золотыми рыбками»… Но вот все ваши физиономии… Как называлось то заведение, в котором «Черный квадрат» играл в «Паука»?

– «КРУК»! – ответили Блюхер с Чановым в один голос и переглянулись, услышав друг друга.

– Как будто я не помню! Я помню, но забыл, – Вольф усмехнулся. – «Круглосуточный клуб»! Только, кажется, не вся компания в сборе.

– Я здесь, – из-за аквариума вышел Дада.

Вольф тут же направился к нему, они пожали друг другу руки.

– Действительно, полный сбор… А тебя, Давид, правда трудно узнать. Похудел, покрепчал. Возмужал… – Вольф сел за столик Давида. – Спасибо за «Апостола». Своевременный подарок, рождественский. Я читаю. Мне говорили, ты в храме служишь, дядьке помогаешь?

– Служу. Отец Амвросий благословил по будням на чтение из Евангелия в храме. Я теперь «поставлен в чтецы». Отец Амвросий говорит, что сам чтецом начинал… и подрясник мне тут подобрали… Как он вам?

– Элегантно… – ответил Вольф, мимоходом глянув. – Тебе идет.

– Паше очень понравилось, – улыбнулся Дада. – Но в Большую вечерю я и чтецом быть не готов. А вы… пойдете на службу? Уже темнеет, скоро начнется.

– Пойду.

– Все пойдем, – Блюхер подсел к ним за столик. – Но пока я, правоверный язычник, заказал для язычников пиццу, Эмиль сейчас принесет.

Соня с Кузьмой и Паша сели за стол по соседству.

– После службы дядя мой всех к себе разговляться заберет. Наготовлено всего!..

– Эмиль! – крикнул Вася черному официанту.

– Бистро€-бистро€! – отозвался Эмиль, ставя на столики тарелки, приборы и горячую, красную от помидоров «Маргариту».

– Пицца! – звонко обрадовался Павел. – Такая точно, как на вокзале, когда Вольфа в Питер провожали…

Трапеза язычников проходила тихо. Дада вовсе ничего не ел, только воду пил. Вольф понаблюдал за ним и сказал:

– Хочу с тобою поговорить, давай-ка спрячемся за рыбку.

И они спрятались, ушли за аквариум.

Через некоторое время Блюхер, оставшийся в одиночестве, поманил к себе Пашу, и они зашептались о чем-то. Чанов с Соней остались вдвоем.

– Чего-нибудь еще хочешь? – спросил Кузьма Соню.

– Мороженое…

Официант вернулся с Сониным заказом. Она сидела напротив аквариума и лизала мороженое с розовыми разводами. Она была в вязаном платье цвета индиго и с колечком на безымянном пальце левой руки, которое Кузьма подарил. «Вот такой я ее и запомню», – подумал Кузьма. И тут же похолодел, как будто разлука уже настала. И позабытый опыт пожилого человека сказал ему: «Никто. Ничего. Не знает». И еще: «Никто. Никому. Ничего. Не должен».

Чанов потяжелел, насупился, даже покраснел от гнева… и сказал сам себе: «Старый дурак!» Он перечеркнул себя, пожилого, крест-накрест. По-собачьи положил голову на скатерть, заглянул Соне в глаза. Она ему улыбнулась перемазанным детским ртом. Взял Сонину левую руку со шрамами на подушечках пальцев и поцеловал ладошку.

– Не забудь сказать Илоне, что я прошу у нее твоей руки. Повтори.

– Ты просишь руки.

– Твоей руки.

– Моей.

– Это очень серьезно. Не забудь.

Соня ничего не ответила, набрала полную ложечку мороженого и отправила в рот. Она рассматривала рыбок в аквариуме.

За соседним столом Блюхер с Асланяном о чем-то дружно рассмеялись, Чанов всмотрелся в их физиономии, сердце у него защемило. «Навсегда…» – думал он, и сам не понимал, что именно навсегда – запоминал он друзей, или уже начинал забывать…

Соня постучала облизанной ложкой по аквариуму. Чанов повернулся к ней и увидел, как она, прижавшись носом к стеклу, строит рожи. «Не дразни золотую рыбку!» – хотел он ей сказать, но не сказал, потому что понял – она не рыбками занята. Соня смотрит сквозь аквариум, там Вольф, странно и страшно меняясь в выпуклой, стеклянно-водяной линзе, строит рожи ей. Они только друг друга сейчас и видели…

В ночи за стенами кафе гулко ударил большой колокол. И раз, и два, и семь… Дробный и стройный перезвон врезался в густой, омывающий вся и всех, гул..

– На Большую вечерю зовут, – сказал Вольф. – Пошли, девочки и мальчики. Паки и паки всем миром Господу помолимся…

Все оделись и отправились под дождь и снег, в храм через дорогу, на Рождественскую службу.

Последним из кафе выходил Павел Асланян. Он обернулся в дверях, помахал черному официанту и посмотрел на аквариум, на рыбок. Одна была большая, по-настоящему золотая, она во что-то всматривалась внимательным глазом. «Это Вольф, – подумал Паша. – А вон та полосатая рыбка, вон та, юркая – это я»…

На крыльце «Poisson rouge», перед тем как выйти на улицу под снег и дождь, Чанов взял Вольфа под руку, другой рукой обнял Соню за плечи. Они благополучно спустились со скользкого крыльца, Соня отстала, дожидаясь Давида, а Вольф оглянулся на нее и спросил Кузьму:

– Сознайся, тебе интересно, о чем я говорил с ним? С Давидом.

Кузьма удивился и тут же понял, что – да, на самом деле ему интересно. Вольф продолжил:

– А вот мне интересно, о чем бы ты спросил его… если б решился. Советую решиться. Не надо оставлять ржавый гвоздь в табуретке… Я-то говорил с ним не о твоем, а о своем.

– О чем же? – спросил Кузьма.

– О том, как он относится к язычникам… – Вольф приостановился, оглянулся и увидел, что Соня идет с Давидом, а следом Вася с Пашей. – Я в Христа верю и в Богородицу, но сам – из язычников… Моя первая книжечка называлась «Маленькие боги»…

– И что Давид вам ответил?

– Ответил хорошо, утешительно, что к язычникам относится с пониманием и состраданием. Сказал, что и сам еще не до конца христианин, только на пороге стоит, только хочет войти… А ты, Кузьма, что думаешь?..

– Меня бабушка научила двум молитвам, и я иногда молюсь… – Кузьма задумался и вспомнил: – Летом я несколько раз бывал с бабушкой на исповеди и причащался. Очень было хорошее чувство… странное. А на Рождественскую службу иду впервые.

– Я давно живу, и соборовался, и причащался, праздную и Пасху, и Рождество. Но по-настоящему всю целиком, до каждого лица и мига помню Большую вечерю после войны. Няня повела меня на Рождество 1946 года в Свято-Владимирский храм, в нем и в блокаду служили, икона Казанской Божьей Матери там сохранялась, – Вольф вздохнул. – Сегодня хочу причаститься, пора. – Он помолчал и добавил: – А этот твой Давид… вам еще дружить и дружить… и, знаешь – никаких гвоздей!.. Хороший он человек. Зря это я… как нарочно, согрешил перед исповедью!.. Не надо тебе ни о чем его спрашивать.

– Все мы язычники. Про Давида… давно знаю, что он меня лучше, – сказал Кузьма.

– А Соне все ж таки виднее…

Вольф перекрестился и вошел в храм.

Рождество

Служба уже началась. Дьякон был коренаст, басист и важен, священников служило несколько, среди прочих отец Георгий.

Давид, Соня, Василий и Павел, Кузьма и Вольф стали от входа слева, возле распятия. Верующих пришло много. И настоящий хор в дюжину голосов на этот раз пел сверху, с клироса, как бы с небес. Соня, приоткрыв рот, смотрела и слушала, как поют.

Вел службу священник – вполне деревенский, с необыкновенно добрым, простоватым лицом.

– Это отец Амвросий, – пояснил Давид Вольфу.

А Василий добавил шепотом:

– В миру Петр Петрович Кантакузен, родился в 1947 году в Веве, сын князя Петра Георгиевича Кантакузена и его супруги Ольги Алексеевны, урожденной Орловой.

– Интернет? – спросил Кузьма.

Вася кивнул и перекрестился.

По храму волнами ходили тепло и холод, но становилось все теплее, все спокойнее. Кузьма видел, как истово крестится румяный Паша, как строг Давид, как опустил седую голову язычник Вольф, а Василий, похоже, опять плакал. «Оттого, что Бог есть, а он в него не верит…» – подумал Чанов. Но больше всего Кузьма смотрел на Соню. Вольф подарил ей на Рождество белый платок из тонкой шерсти, она смотрела вверх, туда, где на клиросе – девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море, о всех, забывших радость свою. Так пел ее голос, летящий в купол, и луч сиял на белом плече, и каждый из мрака смотрел и слушал, как белое платье пело в луче… И всем казалось, что радость будет, что в тихой заводи все корабли, что на чужбине усталые люди светлую жизнь себе обрели. И голос был сладок, и луч был тонок, и только высоко, у Царских Врат, причастный Тайнам, – плакал ребенок о том, что никто не придет назад…

«Господи! – думал Кузьма, и это была, хоть и не бабушкина, но молитва. – Господи, спаси и сохрани их всех и повсюду – Пушкина и Блока, Пастернака и Вольфа, всех их, кому Тобою дан был голос! Всех творюг твоих, спаси и помилуй! И еще, еще, спаси и сохрани мою маму и сестру, и друзей моих. Помилуй всех, погибших на Норд-Осте, и сохрани ту девочку, которая была жива… ну, Ты знаешь. Господи! Защити мою Соню и дай мне сил на всю жизнь – защищать ее. И моего Степана Хапрова – помилуй и спаси. Прости нам прегрешения, вольные и невольные! Ты принял крестную смерть за каждого из нас и воскрес, а мы… Но не остави нас, помоги!..

И еще Кузьма задал свой собственный, личный вопрос, не найдя для него слов, кроме пушкинских:

– Господи! Почто в груди моей горит бесплодный жар и не дан мне в удел витийства грозный дар! Кто я у тебя, Господи? Помоги понять… И спасибо тебе.

А с клироса звучал тем временем трехголосный хор «Да исправится молитва моя» Бортнянского… Кузьма об этом не знал, просто совпадал с трёхголосьем – и всё. Он снова смотрел на Соню. И открылось ему: она его Софья, и вся ее мудрость, и вся красота – живая, бессловесная музыка, та, что разлита во всем божьем мире. «Так вот оно что… вот почему», – успел он навсегда догадаться до чего-то, но тут же спрятал эту догадку, чтоб никакие случайные слова ее не разрушили, не испугали. Он узнал и позабыл – до времени…

Служба проходила своим чередом, уже в алтаре шло таинство евхаристии, а Кузьма отвлекся, стал крутить головой и вспомнил: вот так же вертелся в детстве, в Хмелевской церкви. Он разглядел среди прихожан несколько знакомых. Далеко впереди стоял Шкунденков, был он не один, с двумя женщинами, с женою и дочерью скорее всего. В другом приделе высился крупный Кафтанов. Узнал он и русского посла, которого видел у баронессы тети Нади. И множество молодых и старых незнакомых людей стояло вокруг. Чанов смотрел и думал: «Лица-то у всех какие человеческие…» Он отдельно помолился о бабушке Тасе и сказал: «Спасибо». И вдруг понял: «спасибо» – это «спаси Бог»…

Из алтаря вынесли чашу и просфоры, и люди рядом с Кузьмой негромко и недружно, словно каждый себе, запели «Тело Христово примите, источник бессмертия вкусите…», кто-то совсем рядом тоненько пел по-французски, все построились к трем священникам. Кузьма попал к отцу Амвросию, а Вольф уже подходил к отцу Георгию. Кузьма с детства не причащался и позабыл, как это. Он смотрел: вот Вольф подошел к священнику, склонился, руку ему поцеловал, спокойно так, как быть должно. «Так и должно быть!» – поверил, глядя на Вольфа, Кузьма, и успокоился, и был готов. Отец Амвросий оказался совсем небольшого роста, глянул ласково, имя спросил. Кузьма ответил и склонился над ним низко, почувствовал, как священник накинул на его голову кусок ткани, название которой Кузьма знал, но забыл, и услышал тихий вопрос: «Грешен?» – «Грешен!» – прошептал Кузьма и вдруг почувствовал, будто перед Иисусом стоит, перед тем, кто за него, за Кусеньку, был распят. Священник убрал ткань и сказал: «Ныне прощаются грехи твои, радуйся, Кузьма!» Служитель махнул кисточкой и поставил душистым маслом крестик на лбу, а отец Амвросий серебряным черпачком вложил ему в рот, как младенцу, кусочек хлеба, размоченного в кагоре. И перекрестил. И отпустил.

«Я же руку не поцеловал! Я ведь хотел… – вспомнил Кузьма. – А дедушка такой хороший… олух я Царя небесного…» Уже другого причащал отец Амвросий, улыбаясь и тихонько спрашивая… Кузьма постоял столбом, перекрестился и снова сказал: «Спасибо!»

Где-то в глубине его сердца засмеялась бабушка Тася и сказала: «Молодец! Садись, четыре с минусом!»

Господи, какая благодать, какое облегчение!.. Душа чиста и легка… И тело как из бани… Кузьма, пошатываясь, шел к выходу. Все было ему прощено. Все.

Один в круге

На следующий день первым улетел Давид Дадашидзе. Его на рассвете проводили Блюхер и Чанов – отец Георгий ушел на утреннюю службу, Вольфа и Павла было жалко будить, они сладко спали «под виноградами» – на просторной лоджии отца Георгия, в зимнем саду.

В аэропорту, в очереди на регистрацию Давид спросил Кузьму:

– Помнишь, в Круке, в одну из ночей ты говорил о столпниках и молчальниках?

Кузьма поморщился:

– Я много чего наговорил, не помню. Да и не бери ты в голову, я же не знаю ничего… Нахватался, как все.

– А я даже и не нахватался. Про столпников с молчальниками в меня запало, а когда стряслось все… ну ты знаешь… действительно очень тишины захотелось. Молчания. Вот я и еду помолчать, на столбе постоять…

– Вернешься? – спросил Блюхер.

– Что будет, то будет. Но мы, Бог даст, увидимся.

У выхода на посадку Блюхер сграбастал Давида за плечи.

– Ты, брат, в монастыре помни: научат дурака Богу молиться, а он и лоб разобьет, и не помолится. Понял?

– Понял! – ответил Давид, рассмеялся и обнял Василия.

Только когда он окончательно пошел на посадку, Кузьма увидел, что на спине у Давида болтается джинсовый школьный ранец Сони, а на голове ладно сидит вязаная, бурая в белую крапинку шапка Павла.

Самолет Асланяна улетал в одиннадцать, поехали за Павлом, разбудили, вытащили его из бесформенного синего пуфа, брошенного под гранатовый куст, который цвел вовсю, но в то же время плодоносил, мелкие кулачки юных гранатов начинали розоветь. Поэта повели завтракать за ночной, теперь уже утренний рождественский стол.

– Что ж вы меня раньше не подняли! – сердился Павел. – Ведь это же свинство – с Давидом не проститься…

Из сада на шум вышел помятый Вольф, а из кухни теплая и милая хозяйка вынесла горячий кофейник.

Вольф зевнул, хрустнул спиной и сказал:

– Спал в раю и радовался, как удачно помер – в рождественскую ночь, сразу после причастия…

Соню будить не стали, она досыпала на кушетке в кабинете хозяина. Проводили Павла втроем. Всю дорогу до аэропорта он говорил без умолку, рассказывал про метеоролога Олю на горе Полюд, про церковь в Чердыни, в которой настоятель дед, сын его – дьякон, внуки прислуживают по праздникам, попадья свечками торгует, а девки в хоре поют. Живут они бедно, но кулаками – у них лошадь, две коровы и трактор-развалина. Церковь на полном семейном обеспечении… Был Паша лихорадочно весел и полон надежд. На регистрации замолчал. Вдруг всполошился, что не везет подарок маме, выскочил из очереди и побежал в сувенирный ларек. Блюхер пошел за ним.

И пока они удалялись, о чем-то споря, Чанов вдруг попал в то мгновение, когда утро красило ровным светом стены древнего Кремля, когда они с Пашей стояли посредине Большого Устьинского (он даже название моста вспомнил, а тогда – нет, не помнил). Они смотрели на древнюю крепость, на облака соборов… Кузьма там наконец-то именно очутился, как хотел давно. И, наконец, именно услышал, что важного для него, для Чанова, сказал тогда Павел, и даже повторил вслух:

– Волчица маленькая… Дуня. Безгласная и неуместная… Она научилась лаять…

Вольф внимательно смотрел на Кузьму. Кузьма заметил взгляд Вольфа и спросил его:

– Вам Павел не рассказывал о волчице, которую лайка воспитала? – спросил он Вольфа.

– Припоминаю, – ответил Вольф, продолжая вглядываться в Кузьму. – У нее глаза светлые, темным обведены… как у чеченки…

– Да! – обрадовался Кузьма. – Я теперь знаю, как и чем буду дальше жить и даже заниматься…

Вольф покивал и отвернулся от Кузьмы. Он неизвестно, понял ли, но точно – не возражал.

Блюхер с Асланяном вернулись с пакетом, в котором лежали красные кожаные тапочки с овечьим мехом внутри и белым швейцарским крестиком на носках. Паша похвастался тапочками, зарегистрировался у опустевшей стойки и пошел на паспортный контроль. Он держался молодцом, был весел и уверял, что уже летом Вольф и все, даже Соня Розенблюм, непременно приедут к нему в Чердынь.

– Жаль только, вас не провожу сегодня, – сказал Павел Вольфу.

– Зато я тебя проводил, – ответил Вольф.

Поэты, молодой со старым, постояли, как лошади в степи, положив головы на плечо друг другу, была и такая репродукция из «Огонька» у Павла дома в Чердыни, на кухне за печкой… Когда Паша окончательно ушел и скрылся из виду, Вольф покивал, откашлялся и пошел к выходу.

Блюхер тоже уткнулся большой головой в плечо Кузьмы.

– Плачь, Облако в штанах… – сказал Чанов. – Знаешь, как по-французски «идет дождь»? Иль пле. ОН плачет. Думаешь, ОН, который плачет, – это кто?.. Вот тебе седьмое доказательство существования Бога – от французского языка. От безбожника Вольтера и натурфилософа Жан-Жака Руссо. Язык врать не будет.

Это вышло у Чанова вдруг и само. А Блюхер поднял голову, посмотрел на Чанова, покивал, отвернулся и пошел. Кузьма отметил про себя: «Точь-в-точь как Вольф. Понабрались мы друг от друга».

Вольф улетал после обеда. Обедали, конечно же, у священника. Было чем! Осунувшийся и веселый отец Георгий пил красное вино, ел, шутил с Вольфом и любовался проснувшейся, но все еще сонной Соней. После обеда гости поблагодарили хозяев, обнялись и расцеловались, вышли с чемоданами и сумками из прихожей в бесшумный лифт и спустились на грешную землю. Уже в машине Вольф позвонил, видимо, в Питер, ответа не дождался и загрустил. В аэропорту Вольф снова позвонил в Питер, и дозвонился, и грозно наорал на кого-то в трубку, но был доволен. Его ждали.

На прощание он поцеловал Соню в обе щеки и в лоб, перекрестил, сказал:

– Не плачь обо мне, розовый мой цветочек…

Затем чинно и не спеша пожал руки Васе и Кузьме, глянул Чанову в глаза и сказал:

– Я рад, что вы поняли – зачем.

Повернулся. И ушел, ушел, ушел…

Соня улетала в десять вечера.

– Давай дадим телеграмму Илоне, – сказал Кузьма. – Потом поедем в магазин, купим нашим мамам подарочки. И моей сестре. И Рыське…

Но правнук маршала взмолился отвезти его в Церн, он Славе из Гатчины обещал.

«Ниссан» мчал мимо скучного штакетника, и когда Кузьма притормозил у знакомой калитки, Блюхер – вышел.

– Соня, без меня не улетай, дождись! – крикнул Вася и отправился легкой походкой по шахматной дорожке в сторону стекляшки…

Кузьма меж тем понял, откуда именно надо отправить телеграмму Илоне. Через три минуты он подъехал к пластиковой желто-синей почте, они с Соней вошли, и Кузьма поздоровался с китаянкой, все так же сидевшей на своей жердочке. Она едва кивнула ему, на Соню посмотрела внимательно. Кузьма поклясться бы мог, что она узнала его и поняла, кому он писал телеграмму, испортив пачку бланков. Он испытывал к ней благодарность… На этот раз бланк заполняла Соня. Делала она это в первый раз, но справилась без помарок. Китаянка пересчитала буквы, Кузьма расплатился, и телеграмма улетела в Ригу на улицу Луны, 2.

Несколько часов Кузьма и Соня провели вдвоем, ездили и гуляли по Женеве, заходили в магазинчики, покупали подарки, целовались на набережной, замерзали, заходили в кафе и согревались, рассказывали друг другу друг о друге и не строили планов на будущее. Когда стемнело, они в последний раз забрались в синий «Ниссан» и отправились в аэропорт. Из аэропорта Кузьма позвонил в прокатную контору, сообщил, что машина больше ему не нужна. Через четверть часа сдал ее приехавшему пареньку, расплатился. И понял, что смертельно хочет выпить и что – можно. Он отвел Соню на второй этаж, в кафе, у которого стеклянная стена выходила на летное поле, заказал себе двести «Абсолюта» в графинчике и лимон, Соне зеленый чай и швейцарский шоколад «Гала-Петер». Мокрое взлетное поле отражало сотни огней, Кузьме казалось, что они сидят у озера. Он пил холодную водку, выжимая в нее лимон, Соня грызла горький шоколад, запивая его горячим чаем, они смотрели, как взлетают и садятся самолеты… Так бы и просидели посадку, если б не позвонил Блюхер, который уже примчался в аэропорт и потерял их.

– Вы где?

Через пять минут Вася с букетом роз прибежал в кафе и, отдышавшись, напомнил:

– Соня, тебе пора гримироваться.

Кузьма не понял, но Соня поняла сразу. Она достала из сумки фиолетовую шляпу с понурыми полями и вуалью и горестно воскликнула:

– Пафлин сломался!..

Ощипанное павлинье перышко действительно переломилось пополам. Блюхер оторвал его от шляпы:

– Останется мне на память.

Соня натянула шляпу, достала из косметички тональный крем, помаду, тени и зеркальце и стала превращаться в Илону. Это было прекрасное, но грустное зрелище. «Так ведь оно и будет…» – Чанов услышал в себе голос пожилого человека и цыкнул на него: «Цыц!» Все в нем ныло, каждая клеточка. «Вот они сошлись – любовь с разлукой, вот как это происходит…» – думал Кузьма и делал усилие над собой, чтоб не хвататься за сердце.

Объявили регистрацию. Соня взяла букет, Блюхер подхватил ее новый сверкающий чемодан на колесах и сдал в багаж. Предстояло самое опасное – паспортный контроль.

Соня подошла к Васе, величественно протянула руку, он (как когда-то в Шереметьево к руке Илоны) чинно склонился к Сониной руке и поцеловал воздух, не касаясь губами перчатки, но потом махнул рукой и влепил Соне в щеку поцелуй.

– Прощай, Илона! – громко сказал он. – Передавай привет Соне!

К Илониной руке подошел и Кузьма, стянул с нее перчатку, склонился, прижал вначале к щеке, потом поцеловал ладонь. Выпрямился. И увидел, что у Сони глаза полны слез и что тушь на ресницах сейчас потечет. Она стала совсем девчонкой, ее любой мог опознать. «Господи, спаси и сохрани», – подумал Кузьма, протянул потяжелевшие непослушные руки к Илониной шляпке и опустил вуаль на лицо своей девочки. Сказал строго:

– Ночью позвоню из Москвы.

Соня кивнула и неровной, но величавой походкой двинула со своим букетом на паспортный контроль.

– Смотри!.. На нее оглядываются! Ее слишком видно, ее накроют!.. – зашептал Вася в ухо Чанову. – В жизни так не волновался!

Кузьма ответил ему, тоже на ухо:

– Страх притягивает несчастье.

Блюхер быстрым движением перекрестил Сонину спину, и несчастье не притянулось. Соня прошла паспортный контроль и… скрылась из виду.

– Пойдем! – сказал Блюхер, и они вернулись в кафе.

Сели за тот же столик, Вася заказал те же водку и лимон. Они выпили сразу и молча, после чего сидели и смотрели в прозрачную стену на летное поле, на сизое небо над ним. Через четверть часа мимо них на взлетную полосу вырулил Сонин зеленый «Боинг», он коротко разбежался и, задрав голову, круто взлетел.

Чанов чувствовал, как напряглась и натянулась в нем нить, связывающая их с Соней. Он снова взялся за рюмку, но она была пуста. Голова закружилась. Он очутился в полумраке, рядом с Соней. Она сидела возле иллюминатора, пристегнутая ремнем, глаза ее были закрыты. Она спала, как ни в чем не бывало, а в круглое окошко «Боинга» светила маленькая, на себя не похожая Луна…

Чанов вернулся в женевский аэропорт, он не знал, верить или не верить визиту в «Боинг», но сердце – поверило, боль отпустила. Все будет хорошо…

Блюхер заказал пробегающему официанту зеленый чай и четыре пирожных. Затем полез в свой портфель, достал знакомый Кузьме конверт – письмо Хапрова.

– Третий день ношу с собой. Держи, я отсканировал.

Кузьма вытащил из конверта письмо о графическом устройстве Божьего мира. Пробежал глазами, нашел и негромко прочел вслух:

«…все образы мира, все лучи не вдаль улетают, не в точку на горизонте, но стремятся вовнутрь смотрящего, в глаз и в сердце того, кто смотрит. В Божью точку наблюдателя. Проверь сам. Знание приходит и уходит, как свет, от точки к целому. А от Целого оно готово вернуться в Точку. Сделай и ты так, чтоб приходило и уходило. Чтоб было от кого и к кому. Это не трудно, когда окончательно захочешь…»

Кузьма отправил письмо во внутренний карман куртки.

– Значит, говоришь, окончательно захотеть, да еще и поверить… – повторил Блюхер и задумался о себе. – Я не только Облако в штанах, но и Фома неверующий. Знаешь, я себе в детстве чуть глаз не выжег, хотел непременно сам увидеть, как из твердой и холодной материи получается огонь. Настриг спичечных головок в пузырек из-под теткиного лекарства и стал его нагревать на спиртовке. Пузырек помутнел, и я решил поглядеть через горлышко. Тут огонь и получился. Опыт удался, но пониматель ничего не понял, только опалил бровь с ресницами и получил ожог глаза второй степени…

– И чо?.. – спросил Кузьма, как спросил бы Паша.

– Да ничо. Продолжаю подогревать и заглядывать. Моя парадигма пока не меняется. – Вася принялся за второе пирожное. – А ты чем займешься? Я ведь про «Фонарь» не шутил…

– Какие шутки… – ответил Кузьма. – «Марко Поло» сменит профиль, станет и впрямь издательством. Марк давно считает, что вывод пленок себя исчерпал, технология отмирает.

– Но ведь и журналы бумажные, и книги скоро накроются. Зачем книги, когда компьютеры?.. Ты, кстати, купи ноутбук. Общаться будем.

– Куплю. Будем. Но книги, Вася, останутся. Как берестяные грамотки остались, и глиняные таблички вавилонян – их хоть сейчас можно прочесть, их и читают… – Кузьма крутил ложечкой в чае без сахара. – Помнишь, ты показал новенький штырек, флешка называется? Это значит, что лазерных дисков скоро не будет. А до дисков были дискеты. Их ведь уже нет. Даже дырочек в новых «черных квадратах» для них уже нету, заросли по ненадобности.

– Ну да, прогресс. Были еще перфокарты, были серпантины, магнитные ленты… И чо?

– Все перечисленные тобою предметы – лишние – посредники. Уж ты поверь, я матрешками торговал и точно про посредников знаю… Между текстом и человеком ничего не должно стоять, никаких технологий. Лист и перо, и все… Текст, знак, рисунок на плоскости – это материнская матрица для всех измерений. И даже всю музыку – на бумажке, на нотном стане записывают. Не важно – бумага, пергамент, береста, глиняная табличка… Береги плоскость, на ней можно сохранить ВСЁ – вот о чем Хапров написал. Информация должна быть доступна, из веков и на века – напрямую, через плоскость от автора к читателю, от творюги к понимателю… Зеркально отражаясь в плоскости, от живого к живому, только так! И не суйтесь в этот процесс со своими гаджетами! Играйте ими, но понимайте, что все они – игрушки, сломаются и станут мусором!.. Ты скажешь – прогресс не остановить, что на смену – рабовладельческому строю идет феодальный… Я все-таки историк, и не тебе меня учить! – Блюхер с изумлением поглядел на Чанова: сколько страсти!.. – Да, мы живем на информационной помойке и плодим помойку. Как бомжи. Что? Разве нет?.. Я и не против! Что есть моя любимая археология, как не копание на помойках времени? Помойки-то и называются «культурный слой»… Но если ты находишь в тысячелетнем мусоре хоть клочок бумаги, или бересты, или глиняную табличку с текстом – все сразу строится и проясняется. ОЖИВАЕТ! Текст был написан не для тебя лично, но он пришел к тебе и ты его – понял… От вашего мусора, от детекторов, черных ящиков и лампочек Ильича останется мертвый, нечеловеческий, невнятный мучор. Как у Стругацких, какие-то диски и штыречки, которые никто никогда, ни один сталкер не сможет прочесть… А «Розовощекий павлин» проклюнется когда-нибудь в мусоре да заговорит человеческим голосом! Со следующими людьми!

– Значит, «Пикник на обочине»… – хмуро произнес Вася. – Зона… Что ж, я, если выживу, стану сталкером, буду по зоне детей на экскурсии водить…

– Не детей, а… биологические приложения к ноутбукам, к черным ящикам и хер знает к чему… к крутым и гадким штукам, к гаджетам!.. Ноутбук-то я куплю. Но журнал издавать я хочу человеческий, простой и вечный. Бумажный. Маленьким тиржом, как при Пушкине. Пусть полежит, дождется читателя. И кто-то родненький когда-нибудь подумает: «Что, блин, за «Фонарь» пятьсот лет назад выходил?.. Любопытно…» Еще непременно детские книжки с картинками хочу издавать. Буду бороться с энтропией старым дедовским методом. От лица – к лицу.

Блюхнер, почувствовав паузу, осторожно встрял:

– Вольф у баронессы об энтропии…

– Я туда же. Вольф – учитель. Слушай, физик! Как из Хаоса – из этой безумной тоски на букву «хер» – получилась жизнь?! Да еще и Наблюдатели, они-то хаосу – зачем?! С какого перепугу?.. Кто нас-то с тобой, таких голеньких и разумных, вопреки «бесспорным законам термодинамики», втолкнул в этот хаос, откуда мы, такие сложно-упорядоченные, взялись?.. Откуда этот вечный двигатель? Его же не может быть никогда! А он – есть. И мы с тобой – есть… Ты же сам знаешь и чувствуешь – не сходится!.. Нет, не перебивай. Я сейчас скажу и надолго замолчу. Дел у меня будет полно… Вот ты захотел посмотреть, как получается огонь, и чуть глаз себе не выжег. Чтоб что-то понять. Потому что ты пониматель и именно захотел понять… и разглядеть. Ты это дело – понимать – любишь. Твоей любовью хаос упорядочен. Любовь, что это, как не бесконечный процесс преодоления энтропии?.. А тот, кто не захотел, не рискнул для этого собственным глазом и даже жизнью, не передал того, что ему дано, не поверил, не полюбил, – тот становится пуст и выпадает из круга прямо в мертвый хаос. Я таким и был, одиноким аутистом… Человег попал в крук — вот что первое мне в подвале Крука привиделось…

Помолчали. Кузьма почувствовал, что язык заплетается, но снова заговорил.

– Вася, дорогой ты мой любитель Островского!.. Играй в швейцарскую рулетку! Покроши протоны на фотоны. Наведи порядок с Гридом. Может, и в церковном хоре петь начнешь… потому что, слава Богу, человек живой и с талантом… Или в Ла Скала сбежишь. Ты молодой… Но я тоже не старый! – Кузьма перевел дух, вытряс из графинчика последние капли в рюмку, выжал лимон и выпил. Вспомнил что-то, улыбнулся и снова заговорил:

– Ты вот что, привет от меня Кафтанову передай, он хороший. И Роберту Кайо непременно скажи, что моя бабушка своим «гридом» много муки обгрейдила, и чо? И ничо, обошлось!.. Что же до скоростей нечеловеческих… так ведь и девять баб за один месяц живого ребеночка не родят… Ах, Вася! Все творение нам дано!! Каждому, понимаешь, каждому живому во плоти почти что плоскому человечку – дано. Весь образ Мира, целиком и полностью, со всеми измерениями и тайнами. Целое содержит нас, а мы его. Правда, не все помним, забываем. Но вспоминаем же вдруг! Все все понимают, каждый самый неуместный человек. Только сказать не в силах… или охоты нет. Но есть же, приходят те, кто в силе! По образу и подобию Божьему. Приходят – и говорят.

Блюхер, поглядывая на Чанова, хлебнул чаю и открыл было рот, чтоб отправить в него третье пирожное, но Кузьма схватил его за руку, так что Вася рот закрыл и снова «обратился в слух», а Кузьма заговорил тихонько, как о тайне:

– Вот что я ночью вспомнил. Три месяца назад на Большом Устиньевском мосту Паша рассказал про волчицу Дуню. Которая думала, что она лайка. Но лаять-то – не умела… И тогда… тогда она стала лаять голосистым сеттером… Понимаешь?.. Она в него своей волчьей душой забиралась и его голосом лаяла! А сеттер и не знал, думал, это он сам, и сдуру… Не так ли с нашими поэтами поступает Бог! А?.. Редко кому даны голоса. Редко. Но мы все, то есть каждый из безгласных людей, – высказан. Богом кому-то дается голос – которым каждый человек высказан до донышка, до света на дне! Многие из этих редких не безгласных людей через свой дар и погибли… Но через них – нам всем дано. Имеющие уши слышат. Вот как все устроено!.. Вася, я этим займусь. Нельзя дать голосам пропадать втуне.

– Понял… – Блюхер смотрел на Чанова не мигая. Да вдруг и сказал до боли знакомым Чанову Сониным голосом: – «А то я и Фольф, мы фсе фымрем…».

– Ну, ты! Чревовещатель!! – Чанов смазал Блюхеру по стриженой макушке.

Вася мотнул головой, вздохнул глубоко, а затем спокойно и с удовольствием принялся за отложенное пирожное. А Чанов взял с тарелочки последнее. Это была тарталетка с заварным кремом и малиновым вареньем. Кузьма посмотрел на малиновое варенье внимательно. И вспомнил Пашу с Чеченом, как они поссорились. Все вдруг вспомнил. Про туман и тьму, про смерть и жизнь вечную, про Петра, про Платона и апостола Павла, про Магду, про цвет хурмы на солнце, про пункты А и Б, про отца и сына и как ночная дорога втягивается под капот неподвижной машины…

– Все это навсегда, – сказал он. – Не переделать.

Блюхер, покончив с чаем, встал и сказал:

– Хорошо!

– Что? – спросил Чанов.

– Что мы живые. Что сошлось так, все сошлось. Повезло, ей-богу… Спасибо! – он двинул Чанова по плечу и захохотал, пугая окружающих пассажиров. – Регистрацию объявили, тебе пора!

Примечания

1

Не знаю, чем я могу казаться миру, но сам себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу, развлекающимся тем, что иногда отыскиваю камешек более цветистый, чем обыкновенно, или красивую ракушку, в то время как великий океан истины расстилается передо мной (Исаак Ньютон).

2

Эпиграф к «Пиковой даме» А. С. Пушкина.

3

«Черная курица, или Подземные жители» – волшебная повесть для детей Антония Погорельского (Алексея Алексеевича Перовского), написанная в 1829 году. Первое авторское произведение литературы для детей на русском языке.

4

Стихи Натальи Чебыкиной.

5

Стихи Павла Чечеткина.

6

Российский государственный гуманитарный университет.

7

Агора́ (др.‑греч. ἀγορά) – рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских собраний.

8

Михаил Лермонтов, «Песнь о купце Калашникове».

9

ГКО – Государственные казначейские обязательства.

10

Имеются в виду «Узлы Васильева».

11

Борис Пастернак. «Свидание».

12

А. С. Пушкин. Заметка о графе Нулине.

13

Знаменитый голливудский боевик конца двадцатого века.

14

Борис Гашев. «Невидимка».

15

Сергей Вольф (2002 г.).

16

Сергей Вольф (2002 г.).

17

Сергей Вольф (2002 г.).

18

Стихи Юрия Арабова.

19

Дж. Сэлинджер. «Выше стропила, плотники!».

20

А. Вознесенский. «Оза».

21

Научноисследовательский институт управляющих машин и систем в Перми (80–90е годы прошлого века).

22

Стихи Виктора Болотова.

23

«Не буди полицейского», «Не буди выхухоль», «Спящая собака» – названия довольно знаменитых в ХХ веке фильмов.

24

Мой строгий Ангел (нем.).

25

Данте Алигьери, «Божественная комедия». (Ад. Песнь первая.)

26

Идет дождь (фр.) (буквально – «Он плачет»).

27

Реплика из фильма «Киндзадза!» (режиссер Г. Данелия, сценарий Р. Габриадзе).

28

Твою маму… (груз.)

29

Чего желаете? (фр.)

30

Буквальный перевод с французского «красная рыбка», что и означает нашу «золотую».

31

Начало Евангелия от Иоанна.

32

Тим БернерсЛи – соавтор Роберта Кайо.

33

Как всегда.

34

Из стихотворения Александра Межирова.

35

Парни (груз.).

36

Парень (груз.).

37

«Чертогон» – рассказ Лескова.

38

Ходасевич. «У зеркала».

39

Алексей Решетов. «Рябиновый сад».

40

Строка из стихотворения А. Межирова «Мы под Колпином скопом лежим…».

41

Маленькие мальчики (франц.).

42

Здесь и далее стихи Сергея Вольфа из книги «Розовощекий павлин», Москва, 2001 г.

43

Вольф говорит о младшем своем товарище А. Битове.

Content

Анна Бердичевская
КРУК

Часть первая Человег попал в КРУК

День рождения героя

Кто этот «Я»?

Красивый!

Волчица Дуня

Соня проснулась

Матрешки, твердый товар

День святого Отсыпона

Чечен

Вий

Нигде…

От обезьянника до трактира

Тройка, семерка, туз

Кессонная болезнь

Теория пирамиды

Рантье

Эсэсовский бункер

Голубая книжка

Направление времени

Паук

Вольф

Смерть жука

Блюхер. Вход

Улисс

Поэты

Башня

Зуб диназавра

Другая жизнь

Нотный стан

Утро вечера му…

Суицид

Отцы и деды

Никто ничего не знает

Ту-ту!

Миля

Дорога домой

Часть вторая Nord-Ost

Сретенье

Не буди спящего

Трещина

Часть третья Швейцарская рулетка

Мост

25 декабря

Cern

Шкатулка

От рождества до Рождества

Природа разлуки

Шкунденков

Кафе «Marie Jardin»

Нелинейный завтрак

Нелинейный ужин

La poste

Водила

Дорога, литургия, дорога

Новая парадигма

Облако в штанах

Прощай, шарлотта!

Три дня до Нового года

Утренний человек

Чертов мост

Ночь на подводной лодке

Илюша

Письмо

Завтра

Часть четвертая Горизонт событий

Новый год

Там, за горизонтом

Подвиг амебы

Спас в силе

Тишайший снегопад

День сурка

Как улетел, так прилетел

На кончиках пальцев

Сочельник

Рождество

Дырки в сыре

Лестница вверх

Язычники

Рождество

Один в круге

Примечания