Иван Дроздов

ПОХИЩЕНИЕ СТОЛИЦЫ

Роман

Санкт — Петербург

2001

84.3Р 7

Д 75

ISBN 5–7058–0368–0 © И. В. Дроздов, 2001 г.

© В. И. Круговов, оформление, 2001 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Петр Трофимович, известный в своей стране и за рубежом литератор, вел подробные описания всех событий, происходящих в его семье. Из этих заметок он со временем намечал соорудить роман с традиционным названием «Хроника моей жизни». И сейчас без каких–либо особых намерений вынул из стола толстую тетрадь, датированную 1972‑м годом, раскрыл наугад страницу, читал:

«С некоторых пор стал замечать основательные перемены во всем укладе жизни нашей семьи: моя дочь, Вера, меня дичится, редко заходит на оба этажа башни, в которой я живу, не варит и не подает кофе, когда ко мне заглядывают живущие по соседству братья–писатели или кто приезжает из Москвы. Жена моя, Нина Николаевна, все чаще недомогает, лежит на диване у себя в спальне. А недавно, перед тем как ехать на работу, вызвала скорую помощь и ей сделали укол от давления. Врач выписал больничный, и Нина почти две недели не была на службе. В это–то время я и подступился к ней с вопросом:

— Мне кажется, ты чем–то взволнована. Вот теперь у тебя долго держится давление. Что происходит? Почему ты мне не говоришь?

Нина любит отдыхать в моем кабинете и сейчас сидит у горящего камина и читает недавно изданную книгу знакомого писателя, которую тот подарил мне. На заглавном листе под своим портретом автор начертал автограф: ”Дарю тебе свое скромное чириканье, которое ты, скорее всего, едва расслышишь. Подписывать автограф не стану, потому как для тебя и твоей биографии моя подпись мало чего скажет“.

В этом автографе — весь автор с его лукавством и амбициозным характером и тайным стремлением намекнуть на свою исключительность. Он был не столько талантлив, сколько тщеславен; у него хорошо складывалась карьера: он недавно был назначен заместителем главного редактора ”Огонька“ и, может быть, потому позволил себе и эту слишком уж заметную игру с писателем, которого считал старомодным, не популярным среди молодежи и по этой причине не имеющим будущего.

Нина сделала закладку в книге, положила ее на полку камина. И долго не отвечала на мой вопрос. Смотрела перед собой, думала. Потом повернулась ко мне, тихо сказала:

— Стоит ли тебе обо всем говорить? Ты тоже разволнуешься, перестанешь работать.

— Да уж, спокойствие нашему брату необходимо; сильные мысли не живут в ералашной голове, а если ты поэт, то рифма и вовсе бежит от психопата. Недавно мне Володя Фирсов признался: ”Стихи не идут, рифма в голову не лезет“. — ”Что так?“ — спросил я. А он говорит: ”Психую много. Да и пить стал больше. Поэзия, как пчелы, — пьяных не любит“. Ну, признавайся: чем ты встревожена? Будем тревожиться вместе.

Нина не сразу, но заговорила:

— Верочка нам с тобой сюрприз преподнесла: забеременела. Не знаю, что и делать.

— А и делать ничего не надо: я против абортов, пусть рожает. И незачем городить из этого проблему, не надо ее пилить, журить, упрекать. Случилось, так случилось. Наше дело — поддержать девочку в ее трудном положении. Ведь ей только в прошлом месяце восемнадцать исполнилось. Мать должна выносить ребенка в радости. Вот ты и создавай эту атмосферу радости.

— А отец ребенка? Он тебя не интересует? Ты даже не спрашиваешь, кто он и будет ли он ей мужем?

— Чего же тут спрашивать? Надеюсь, ты сама расскажешь.

— Суданец он, иностранный студент, — обожгла Нина нежданной новостью.

— Суданец? Это, как я понимаю, черный?

— Ну, не совсем черный, однако и не белый. Вроде бы араб он. Одним словом, студент из Судана. Африканец. Но ты обещай помалкивать. Боится Верочка твоего гнева. Знает она, как ты относишься к смешанным бракам. Твой последний роман она, кажется, уж в третий раз перечитывает, а там ты ворошишь эту проблему.

— Да уж, хорошего тут мало. Но я и в этом случае против аборта.

— Не будет она делать аборта. Оба они хотят ребенка.

— Так, значит, замуж пойдет? В Судан поедет?

— До Судана еще далеко. Ахмет–то ее на первом курсе учится, а впереди еще пять лет, затем два года практики в больнице. А там у него аспирантура. Он, видишь ли, профессором хочет стать, студентов у себя на родине учить.

И потом, помолчав, Нина добавила:

— Ахмет из богатой семьи, у него старший брат какой–то важный чиновник, часто у нас в России бывает. Торговые договоры заключает.

— Ну, что ж, если у них любовь, так и пусть живут. Приглашай его в гости, будем знакомиться. Делай вид, что ничего не происходит. По крайней мере, я эту историю в проблему превращать не собираюсь.

Нина взяла в руки книгу, но читать не торопилась. Смотрела на огонь в камине, думала. Затем заключила:

— Не родная она нам, вот ты так и говоришь.

Я тогда вскинулся:

— Ну, а это уж ты напрасно. Об этом–то как раз и нет моей мысли. Верочка давно прикипела к сердцу. Зови Ахмета, и пусть они сами решают свою судьбу. А если и не сладится их союз, горевать не станем. Себе возьмем парня, воспитывать будем. Только, признаться, не думал я, что наша Вера, умница и во всяком деле рассудительная, выкинет такой фортель. Не гадал, не чаял.

— Почему парня? — грустно улыбнулась Нина. — Может, девочка родится.

— Парень будет. Сына Бог не дал, так пусть внук будет.

Пододвинул лист бумаги, давая понять, что говорить об этом больше нечего. И незачем терзаться, нагонять себе давление. С ее–то нервами и сосудами надо уж давно бы научиться держать удары судьбы и не расклеиваться. В судьбу, как и в Бога, надо верить».

Трофимыч сунул дневник в стол и склонился над белым листом.

Вера была дочерью младшей сестры Нины. Ее мать умерла при родах, а отец пил, не имел квартиры — вот и пришлось взять к себе племянницу. С тех пор и росла девочка в их семье. И никто из близких друзей и соседей не знал, что дочь у них приемная. Не знала об этом и Вера.

Ахмет и Верочка учились на одном курсе; поначалу суданец ухаживал за вериной подружкой Соней и Вера даже помыслить не могла, что когда–нибудь станет объектом обожания Ахмета. Она хорошо училась, была стипендиаткой, но внешне ничем не выделялась. И одета была простенько, украшений не носила. Она была из разряда девушек, которые не сразу бросаются в глаза, но если к ним приглядишься, начинают тебя привораживать. И чем дольше с ней общаешься, слушаешь ее и на нее смотришь, тем больше к ней прикипаешь. Случай свел их на узенькой дорожке, по которой они пешком ходили домой из университета. Вера жила в доме неподалеку от общежития иностранных студентов, и они каждый день, проводив Соню до метро, сворачивали на тротуар, по которому через десять–пятнадцать минут пути оба оказывались у подъездов своих домов. Вначале дружески болтали о том о сем, и было им весело, легко — ведь их ничто не связывало. Вера знала, что Ахмет имеет к Соне серьезные намерения и та с радостью предвкушала момент, когда они, поженившись, сядут в самолет и помчатся в далекий Судан, где у Ахмета большая семья, дворец на берегу Нила и важный брат. Два–три раза в год этот брат приезжал в Москву, и тогда к университету подкатывал длинный, сверкавший лаком автомобиль с иностранным флажком и Ахмет с Соней ехали к ней домой. Старшая сестра Сони жила в Америке, и Соня мечтала куда–нибудь уехать «из этой страны», как она звала свою Родину, а потому к Ахмету относилась с нежностью, считала его подарком судьбы.

Вера иногда спрашивала Ахмета:

— Когда у вас свадьба? Я еще ни разу не была на свадьбе! Надеюсь, пригласите?

Ахмет называл сроки, но потом стал отодвигать время свадьбы и на вопросы Веры отвечал сдержанно и будто бы неохотно. Вера заметила это и перестала спрашивать. Ахмет не торопился идти домой, шел медленно, растягивая время общения. Однажды предложил ей зайти в ювелирный магазин и тут, стоя у прилавка, робко проговорил:

— Хочешь, куплю тебе подарок?

— Подарок? Мне? С какой стати? Ты купи подарок своей невесте. А я помогу тебе выбрать.

Смотрели перстни, броши, серьги, но Ахмет подарка не купил.

— А ты скупой, — сказала Вера.

— Нет, я не скупой. А только подарок Соне покупать не хочу.

Вера пожала плечами, и они вышли из магазина.

1972 год! Теперь двухтысячный. Двойка и три ноля. Три ноля бывают раз в тысячу лет!.. Кто из сверстников Трофимыча думал дожить до такого года? Помнил он, как офицеры в перерыве между боями, радуясь, что после жаркой схватки уцелели, сидели на бруствере окопа и кто–то сказал: «Интересно будет: если кто–то из нас уцелеет на войне и будет потом жить этак лет до пятидесяти?..» Дальше такого срока не шли и самые смелые мечтания. А тут — 2000‑й!.. Где–то они теперь, его однополчане? Ведь не один же он дожил до этих трагических в истории русского народа трех нолей?..

Нина не дожила. Умерла в декабре 1997‑го. Верочка с Ахметом живут в мире и согласии. У них, как и ожидал Трофимыч, родился мальчик. Они назвали его не по–русски и не по–судански — Артуром. Он, как и его отец, закончил аспирантуру и два года работал в Химической лаборатории, но ее закрыли и Артур очутился без работы. Сейчас он в спальне, прилегающей к кабинету Трофимыча, и вот уже трое суток из нее не выходит. Пережил жесточайший стресс и теперь никак не может оправиться. Вместе с одним бедствующим поэтом, живущим неподалеку, они подрядились отделать под европейский стиль три комнаты в трехэтажном особняке, приобретенном недавно армянами. Трудились два месяца, а когда пришло время сдавать работу и получать деньги, хозяин с холеной и наглой физиономией стал кричать:

— Это работа — да? Вы называете это работой?.. Я прикажу все переделать! А вы скажите спасибо, что я не беру с вас штраф!.. Убирайтесь отсюда!

— Но вы же ничего нам не говорили, — возразил поэт. — Видели, как мы отделали одну комнату, другую и — молчали.

— Убирайтесь! — заорал хозяин. И толкнул поэта.

Но поэт размахнулся и ударил его по уху, — да так, что тот свалился. Набежала охрана, русские здоровенные парни, и стали избивать своих собратьев. Двое били Артура, а толстая как бочка хозяйка кричала:

— Бейте, бейте их, но не до смерти! — отвечать придется.

Из других комнат выбежала старуха, и тоже толстая. Эта вопила:

— Турка бейте, турка. Такой меня в Армении ножом резал!

Поэту сломали ключицу, ударили ботинком в низ живота. Артур оттащил его на дорогу, и железная калитка усадьбы, щелкнув замками, захлопнулась. Артур отвез товарища в больницу. Вернувшись домой, поднялся в кабинет деда, сказал:

— Позволь мне полежать у тебя в спальне. И никому не говори, что я тут.

— Пожалуйста, но что с тобой? Ты весь в синяках.

— Ничего, протру лицо спиртом — пройдет.

— Ты с кем–то подрался?

Артур опустил глаза и долго сидел молча.

— Армяне так заплатили за работу. Должны нам по пять тысяч долларов, а мы получили — вот…

Артур тронул лицо рукой.

— Поэта в больницу отвез.

Трофимыч поднялся из–за стола:

— Это никуда не годится. Надо принять меры!

Артур согласился:

— Надо, конечно, но какие? У них деньги, охрана, милиция и прокурор… — все куплены. Ты же знаешь: они рынки контролируют. Мафия!

Трофимыч вернулся на место, задумался. А внук спокойно проговорил:

— Скверная история, ну, зато я урок получил. Ты знаешь, как я страдал и возмущался, когда милиция, принимая меня за кавказца, по десять раз на день проверяла документы. Я из–за этого в Судан собирался ехать или в Америку, а теперь… вдруг понял, как права милиция. И вовсе не осуждаю русских. Грузин этих, армян и прочих азиков не только проверять, а и гнать из Москвы в шею надо. А что милиция под горячую руку меня с ними путает — что же делать, если на них похожим уродился; готов и пострадать, но только чтоб их не было в нашей столице. Я‑то москвич и у меня кроме Москвы другого города нет, а у них Ереван есть, и Баку, Тбилиси. Пускай дома живут.

Артур говорил тихо, но душа его чуть не плакала от обиды. И дед услышал боль его сердца. Тихо заговорил:

— Ладно, сынок. Из–за денег не убивайся. Такой вот они народец. Впредь умнее будешь, деньги с них вперед надо брать и работу по частям сдавать, и под расписку. А сейчас ты иди и отсыпайся. И не рви душу. В жизни бывает всякое. Я на войне пять раз был ранен, а видишь: живу и тружусь до сих пор. И денег за свои книги совсем не получаю. Демократы голодом решили извести русских писателей, а мы не сдаемся. Надо учиться держать удары судьбы. И из каждой свары выходить повзрослевшим и сильным. Иди, сынок, отдыхай.

Трофимыч любил внука, видел в нем осуществленную мечту иметь сына, и Артур платил ему нежным сыновним чувством. Подошел к деду, обнял его и, прижав к себе седую голову, долго стоял так. Потом отправился в спальню.

Была средина мая, яблони накрыли сад белым облаком, в рост пошел картофель, вокруг бассейна и у бани сочно зеленели молодые побеги крапивы. Трофимыч работал, Артур лежал у него в спальне. К отцу зашла Верочка. Одета во все самое лучшее, глаза блестели каким–то внутренним возбуждением, на щеках румянец.

— Через два часа к нам приедут гости!

Отец поднял на нее усталые глаза:

— Я никого не звал; видно, приедут твои гости?

— Да, будет брат Ахмета и с ним еще какой–то олигарх.

Вера пошла вниз, а Трофимыч вспомнил вчерашний разговор с внуком. Артур сказал:

— Я все время думаю, как им отомстить.

Трофимыч посоветовал:

— Я тоже думал об этом, но потом решил подождать немного. Время действий не пришло; народ оболванен и усыплен телевизионным вороньем. В этом сатанинском ящике сидят те же инородцы, но только злее и коварнее. Простой русский человек их еще не знает. Не видит он даже и того, что Москву у него отнимают. Где–то я читал: в Москве и Подмосковье одних только кавказцев полтора миллиона живет. Питер тоже наполовину заселили, а теперь и на всю нашу землю замахнулись. Людям все чаще является мысль о войне. Без войны нам не очиститься, не прозреть. И войн, как я думаю, будет много. В том числе и с американцами. Они точат нож и скоро на нас полезут. Им неймется учинить на русской земле Большую Югославию. И, видит Бог, многое у нас им удастся порушить. Может случиться такой армагеддон, какого свет не видел. Но ум американцев слаб, они не могут просчитывать дальние результаты. А там, вдалеке, за пожарами войн и разрушений, виден зверь, который им сломает шею. Зверь этот: дух славян! Бомбы, падавшие на Югославию, не разбудили этот дух, но первая ракета, запущенная на города Белоруссии или России, вздыбит славянскую ненависть; русич заревет, как раненый медведь, и почнет крушить все на своем пути. Вот тогда твои обидчики и все торгашеское комарье, вьющееся на рынках и сдирающее с нас кожу, не успеют добежать до вокзалов и аэропортов. Вместе с ними пойдут на распыл и все те, кто ныне, словно жадные крысы, ползают по кабинетам и залам Кремля. В одночасье нам ответят все, кто разрушал Россию. И, как сказал один их же человек, возмездие настигнет и в туалете. Вот к такому времени и копи силы.

Артур задумался. Потом сказал:

— Ты, дедушка, говоришь как русский. А во мне течет кровь и арабская; они, арабы, устроены иначе. У нас месть на первом месте. Если ты меня обидел, да еще до крови, я должен тоже пролить кровь. До тех пор мне жизни спокойной не будет.

С минуту молчали. Паузу прервал Артур:

— Но скажи мне, дедушка: так ли уж сильно я похож на кавказца? Ведь если я на них похож, как жить мне в России?

— Кавказцы разные бывают — есть и рыжие, и курносые, но что цветом они, как ты, немножко шоколадные — это уж точно. И кудряшки у них, как у тебя, часто встречаются. Но, конечно, ты русский и по внешнему виду. А если у тебя есть что–то и от араба, то их, арабов, у нас уважают. Русский человек и вообще–то уважает всех, кто ему не вредит. А ваш брат, арабы, народ честный, смирный и покладистый. С вами легко жить. Мы потому все время к арабам тянемся, да и арабы нас за друзей признают. Так что тебе, вроде, беспокоиться не о чем. И обидчикам своим мстить погоди. Мать тебе славянскую кровь дала. Душа у тебя русская. И талантом Бог не обидел. Не случись в России этой проклятой перестройки, быть бы тебе большим ученым, наследником Павлова. Но так уж у нас, русских, на роду написано: то песнями звенит наша жизнь, а то вот как теперь: черти в Кремле поселились и радость у нас отняли. Я иногда думаю: может, Бог наказывает нас, русских, как нашкодивших мальчишек за то, что род свой забывать начинаем?

Артур присел к углу стола, в раздумье заговорил:

— Я, дедушка, сильно страдал, когда милиция в городе останавливала меня. Иногда готов был расплакаться от обиды. Я ведь русский, чувствую себя глубоко русским, — оттого и с отцом в Судане не захотел жить. Но теперь я словно заново на свет родился. Думаю: пусть проверяют! Пусть они чаще проверяют. Не буду обижаться.

— Так ты не поедешь с отцом в Судан? А я, грешным делом, подумал, что после этого случая…

— Нет, дедушка! Россия — моя Родина. Я, как и ты, русский и останусь им навсегда.

— Но если так — я вот чего тебе скажу: не впускай в душу слишком много ненависти. Кавказцы не всегда такими были, да и не все они в торговлю к нам ударились. Большинство–то живут у себя дома, и, как я вон, в огороде копаются. А во время войны у меня на батарее были они, кавказцы, и как все воевали. Это теперь демократы в них беса разбудили, зверем смотрят на нас, русских, а чего воззрились, непонятно. Ведь все они в разное время Христом Богом просились к нам, в Россию, на коленях перед русским царем стояли. И будет еще время, когда вновь запросятся. Сами–то они все время чего–то делят, друг на друга нож точат. Они только с нами, русскими, и уживаться могут, а потому что русский человек великую душу имеет. Достоевский эту душу мировой назвал.

Верочка стояла у стола, ждала, что же скажет отец. Трофимыч показал на кресло.

— Садись и успокойся. У тебя такой вид, будто ты готовишься побить мировой рекорд.

— Ты не смейся. Я с тобой серьезно; ты же сам говорил, пусть Ахмет с братом приезжают на дачу.

— Конечно, конечно. Пусть и брат приезжает. Вот только разносолов мы им предложить не можем. В погребе еще остался мешок старой картошки, достань квашеной капусты, моченых яблок. Вчера я принес буханку черного хлеба. Ты же знаешь: мы почти ничего не покупаем. Вся моя пенсия уходит на уплату за квартиру и за дачу. Книги я кое–как печатаю, но гонораров не получаю. Книги мои плохо покупают. Сейчас нужны детективы, всякая поножовщина, а я такого не пишу. Так пусть твои гости не обессудят: чем богаты, тем и рады.

— Папк. Но ведь олигарх! Да и брат Ахмета — министр суданский. Удобно ли их… картошкой–то? Совестно мне. Они ведь знают, что ты писатель. Может, нам денег занять? Скоро Артур за работу получит. Расплатимся.

Верочка не знала о происшествии на армянской даче. Отец смотрел ей в глаза, говорил:

— Ты ведь, доченька, знаешь: деньги я не занимаю, а своих у меня нет. Совсем нет. Вон платежку за газ принесли, а у нас и погасить ее нечем. Там в подвале в дубовой кадушечке соты с медом еще остались. Подай на фарфоровом блюде, нож серебряный положи рядом. А больше и предложить нечего.

Верочка вздохнула глубоко и пошла вниз готовить еду. А Трофимыч вышел из–за стола, подошел к раскрытому окну. Со стороны леса валил густой запах свежезеленой листвы, над крышей соседнего дома пулями носились какие–то маленькие птички. Трофимыч подумал: «Благодать–то какая!» И еще думал: «Хорошо хоть база от прошлого осталась: трехкомнатная квартира в Москве, дача, мебель». Раньше печатались книги, вышло шесть романов, три сборника повестей и рассказов. Писатели получали хорошие гонорары, и у него на сберкнижке лежала основательная сумма, да пришедший к власти похожий на жирного кота внук детского писателя Гайдар одним махом отнял у народа все сбережения. Деньги ухнули в карманы вот этих… олигархов. Один из них к нему сейчас заявится. Кстати, олигарх! Что еще за зверь такой?.. Недавно Трофимыч роман написал из современной жизни, там и олигархов вывел… И прежде, чем писать их портреты, читал о них в газетах, журналах, встречался со специалистами по финансам. Неужели какой–то из героев его романа собственной персоной пожалует? Интересно повидать живого олигарха. Обыкновенно они прячутся и на люди выползать не торопятся. Все больше за границей живут, а в России их представители да адвокаты. Но, может, бывают не одни только такие олигархи, которых он по рассказам и статьям знает, а есть еще и другие? Но так или иначе, а деньги у соседей для встречи важных гостей он занимать не станет, пусть угощает их Верочка своим, домашним — тем, что он в саду и на огороде вырастил.

Так он думал и на том успокоился. Сел за стол, продолжал работать.

Но, заслышав шум, поднялся, подошел к окну и увидел, как возле ворот его гаража остановились две машины: «Мерседес» с флажком иностранной державы, очевидно Судана, и другая машина — длинная, широкая; она вся сверкала лаком и хромированными ручками. Он такую и не видал еще. «Вот на ней, наверное, приехал олигарх». И снова сел работать. Выходить к гостям ему не хотелось. «Если уж им надо будет, пусть ко мне поднимутся».

Зазвонил телефон. Говорил Аркадий Халиф, сосед по даче, муж детской писательницы Регины Моревой, считавшей Трофимыча своим учителем и творческим руководителем. В писательском поселке, где они жили, поэта Халифа называли Халиф на час, — это, очевидно, потому, что Халиф писал стихи, непонятные ни по форме, ни по содержанию. На всякую критику он отвечал: «Вы отстали от жизни и не знаете, как далеко шагнула поэзия. Будущее поэзии — это шифры. Они доступны только посвященным».

— Трофимыч! — орал Халиф, — скажи этим идиотам, чтобы нас к тебе пропустили. И Регина со мной. Это черт знает что! Тут один амбал меня так двинул…

— Но кто же вас не пускает? Ты же знаешь, я дверей не запираю. Живу тут сорок лет, и калитка для друзей открыта.

— Была открыта! А теперь понаехала свора каких–то парней и никого не пускают. Ты посмотри из окна: возле моей дачи две машины, и там, у леса, две. И куча этих крутолобых идиотов. Да кто там к тебе приехал? Или ты сам стал банкиром и у тебя завелась охрана?

Аркадий рос в Жмеринке, и местечковый выговор хотя и стерся за время жизни в Москве, но все еще проскальзывал в разговоре.

Трофимыч посмотрел в окно, и как раз в это время к калитке подошла Верочка и с ней дочка Моревых Таня. Они поговорили с двумя парнями, и те махнули Аркадию и Регине: дескать, проходите. А через две–три минуты в кабинет ввалился толстый и поврежденный на одну ногу Аркадий с видной и стройной дамой с огромными как у матрешки черными глазами. Это была жена Аркадия Регина, преуспевающая и знаменитая писательница, автор хрестоматийной книги для детей младшего возраста «Братец кролик и три сестрицы». В основе ее была английская сказка, которую еще в молодости переводила на русский язык Регина. Потом по чьему–то совету она переделала сказку на русский лад и показала Трофимычу. Тот посидел над рукописью два–три дня, и под его уверенным сильным пером сказка превратилась в оригинальную и мало похожую на подлинник. Ее в красочном оформлении и большим тиражом напечатали в издательстве «Малыш» и с тех пор переиздают почти каждый год. Она печатается и на других языках в других странах — Регина Морева стала всемирно известной писательницей. И к чести ее скажем: она хранит в своем сердце трогательную благодарность Трофимычу, бывает у него едва ли не каждый день, а в летнее время украшает его кабинет цветами из своего сада.

Аркадий в волнении прошелся взад–вперед по кабинету, при этом левую ногу он с силой выталкивал вперед, и она, с каким–то артистическим шиком, падала всей ступней на ковер.

Говорил, путаясь в словах:

— Однако, черт бы их взял — эти времена!

И, поворачиваясь к сидящему за письменным столом Трофимычу:

— Ты скажи мне, что уже это такое, что если я иду к тебе, а мине пинают пинком под зад. Раньше я шел, и никого не было, а теперь черт знает что!..

— Демократия, — отвечал Трофимыч. — Помнишь, как ты хотел этой самой демократии?

— Гайдар — это демократия? Черномырдин — тоже. А эти молодые, которые бегут за Хакамадой — это тоже демократия? Это разбойники, а не демократия!

— Разбойники — согласен, но они имеют национальное лицо. И ты прекрасно знаешь, из какого они теста сделаны.

— Опять национальность? Ты, Трофимыч, помешался на патриотизме! Во всех цивилизованных странах уже забыли это слово. А зачем оно, это слово? Чтобы огорчать людей, которые не русские. А ты мне скажи: могут русские освоить такую большую часть земли — от Балтийского моря до Тихого океана? Скажи: могут?.. Раньше русские женщины рожали по десять человек, а теперь по одному и скоро совсем перестанут рожать. И что? И где же вы возьмете столько людей, чтобы жили везде: и на севере, и в Сибири, и в тайге? На Лубянке нет Дзержинского. Он бы тебе показал за твой шовинизм. Россия — шестая часть земли, и при чем тут русские? Да! Такой большой кусок не может принадлежать одному народу.

Аркадий шлепал ногой по ковру, смотрел в потолок. Он знал: Трофимычу говори что угодно — не обидится. Продолжал:

— Я недавно был в Вене — да? Ты знаешь, я часто бываю за границей. Там много воздуха, и я дышу. И если говорят, что я поэт, то верят. А тут сплошные идиоты. Скажут: «Сейчас выступит поэт Халиф. Это такой же поэт, как Маяковский. А то еще больше. Слушайте его стихи». Я выхожу на сцену — и что же? Вижу глупые рожи. Ладно бы они дремали или даже спали. Нет, они смотрят на меня и смеются. И что уже такого у меня нашли, чтобы смеяться? А это потому, что они глупы. И самое мне непонятное — наши тоже стали идиоты. Еврей Тополь пишет письмо еврею Березовскому и там говорит: не жидись, поделись деньгами с русскими. У них взял, им и отдай. Хотя бы малую часть. Ну, скажи: разве при полном уме этот Тополь? Где ты видел такое, чтобы разумный человек отдал кому–нибудь свои деньги? Ну, скажи мне, Трофимыч, ты видел такое? Я нет.

— Но эти деньги не его, он их взял у народа, — заметила Регина.

— Если деньги в кармане, то они уже его. И не надо разыгрывать дурака. Хотел бы я видеть, как это вот он, наш Трофимыч, которого я знаю давно и который умеет писать книги, выбежал на дорогу и стал кричать: «Эй, люди! Я хочу отдать вам свои деньги!..» А? Вы смеетесь, а мне не смешно.

Регина спорила, — и теперь уже с раздражением:

— Трофимыч никому денег не даст по той причине, что их у него нет.

— При Советах были. Он писал книги, и ему давали гонорар. И еще какой! Я приходил к нему и говорил: «Трофимыч, дай мне денег. Сколько можешь — дай». Он доставал из стола десятку, давал. Десятку! — слышишь? А десятка это были деньги!

Трофимыч лишь снисходительно улыбался; он не пытался угадать и о цели прихода соседей. Догадывался, что Аркадий устремился к нему из любопытства, как только завидел подъехавших к даче незнакомых людей; он всегда не упускал случая притащиться на огонек и разнюхать, кто у Трофимыча был, зачем и с какой целью пожаловал. Регина же всегда возмущалась таким неуемным любопытством муженька, пыталась его урезонить, а если ей этого не удавалось, следовала за ним, чтобы как–то сгладить неловкость от нежданного вторжения. И сейчас видела, что снизу никто не поднимался и что, следовательно, там были заняты каким–то своим делом, а, может, Вера, видевшая, как наверх поднимались Моревы, не хотела приглашать их к столу. Она не любила Аркадия и, особенно, Регину, заявлявшую слишком большие права на отца, ходившую к нему в кабинет, как родная. И Вера, и, особенно, покойная Нина Николаевна знали природу привязанности Регины к их семье, и в первые годы после появления детской книги Моревой относились к Регине тепло и почти по–родственному. Петр Трофимович хотя и слыл за большого писателя, но за границей его не печатали и валюту он не получал. Книжка же Моревой была сразу переведена на многие языки, и автору дождем посыпались доллары, марки, франки. Она пыталась делиться с Трофимычем, но он от денег отказался, и тогда Регина тайком стала водить Веру в «Березку», где продавались импортные товары за валюту, покупала красивые вещи. Нравилось это и Нине Николаевне, и когда однажды муж ее, заметивший тайные шалости женщин, пытался воспротивиться, супруга махнула рукой: «Ах, брось ты свое чистоплюйство! Моралист нашелся».

Это было счастливое время, когда все были молоды, Трофимычу еще не было пятидесяти и он был чуток к женской красоте, глаза его автоматически оглядывали каждую стройную дамочку и даже девушку. Регина и сейчас еще хороша собой, свежа и выглядит лет на тридцать, хотя ей уже за сорок, тогда же это было юное существо со всегда блестящими мокрыми от избытка чувств «матрешкиными» глазами. Трофимыч и помог–то ей от ощущения ее привлекательности, от переполнявших его сил, как творческих, так и всяких других. Не любил он этого вспоминать и, конечно, никому об этом не говорил, и не скажет, но был момент, когда для Регины, этой юной чаровницы, только что вышедшей замуж за безобразного толстяка Халифа, он мог написать не только детскую книжку, но и целые тома других книг. Она училась в институте иностранных языков, брала в издательствах небольшие книжки для переводов и часто приходила к Трофимычу. Однажды пришла возбужденная, положила на стол только что сделанный ею перевод английской сказки и со словами «Вот сказка. Прелесть! Почитайте, пожалуйста», села на край письменного стола, да так, что ноги выше колен рискованно обнажились. Трофимыч инстинктивно, повинуясь высшим законам природы, положил руки на ее теплые, трепетные колени. Она, опахнув его жарким дыханием, потянулась к нему, и он, большой, могучий, привлек ее к себе.

Потом были признания: муж ее больной, ни к чему не способный, а она хочет ребенка, страстно желает стать матерью. И стала ею. Родила прелестную девочку; русокудрую, смешливую Танечку, на румяном лице которой светились синие глазки. Откуда только и взялись такие? — думали люди. Трофимыч шестым чувством слышал в ней свою плоть и любил Таню так же сильно, как и Верочку.

Потом было всякое в их отношениях; Регина надолго отлучалась из Москвы, несколько лет жила в Париже, работала там в торговом представительстве. На дачу приезжала отдыхать. К отцу своего ребенка питала нежные чувства, но встречались они редко, и лишь когда умерла Нина Николаевна, купила две путевки в лучший крымский санаторий, увлекла за собой Трофимыча. И в кабинете его на втором этаже башни бывала чаще и, несмотря на почтенный возраст хозяина, обнимала его жарче прежнего, приговаривая: любви все возрасты покорны. А однажды, задумавшись, сказала:

— Удивляюсь гению Пушкина: как верно описал он любовь восемнадцатилетней девчонки к семидесятилетнему Мазепе.

Трофимычу в то время едва исполнилось шестьдесят.

Сейчас Регина сидела в кресле у окна, слушала болтовню Аркадия, и он ее не раздражал. И то, как он говорил и как, шлепая ступней, перекатывал по ковру свою шарообразную фигуру — все в нем ее забавляло и даже смешило. Она никому не могла бы объяснить, почему еще числилась женой этого гайдарообразного неваляшки, — очевидно, потому, что знала, что от него, его соплеменников, идут и частые переиздания ее книги, и должности в заграничных миссиях, и многое другое, что без труда открывалось супруге Аркадия.

Наконец послышались шаги по лестнице, и в кабинет вошла Верочка.

— Прошу к столу.

Как раз в эту минуту из спальни вышел Артур. Он был чисто побрит, одет в белоснежную рубашку с открытым воротником, глаза его светились радостью и силой. Подошел к матери, нежно обнял ее.

— А меня ты не приглашаешь?

— Я и не знала, что ты здесь. Дед тебя прячет.

— Не прячет, а позволяет мне отоспаться.

Все они пошли вниз, где их ожидали гости.

В гостиной был накрыт стол; посредине на большом блюде дымилась гора картошки. Разложены дары собственного огорода: капуста, моченые яблоки… Были тут и селедка, ветчина, сыр. Кое–что к столу принесла Татьяна. И когда Трофимыч, а за ним и Моревы, и Артур спустились в гостиную, Ахмет, его брат Юзеф и молодой щупленький господин, которого тихо и почтительно называли коротким именем Царик, поднялись и наклонили головы. Хозяин назвал себя, своих друзей и пригласил всех к столу. Рядом с ним сели Моревы, остальные разместились кто где хотел.

Водки, вина, пива на столе не было. Были соки. И Вера, и Таня, и все в поселке знали, что Трофимыч спиртного не потребляет и никого им не угощает. Абсолютная трезвость была законом в доме писателя, и никто этот закон не нарушал.

Олигарх был из наших, — из тех сравнительно немногих людей, которые вдруг стали сверхбогатыми и самыми могущественными людьми в государстве. Трофимыч недавно опубликовал роман «Бешеные деньги». Собирая к нему материал, встречался с обозревателями крупных газет — некоторые из них помнят еще время, когда Трофимыч работал в газете, и себя считали его учениками. Они вооружили его знаниями многих великих тайн современного государственного устройства, дали прекрасный портрет многих нынешних олигархов, назвали их фамилии, и кто где живет, и как они делали деньги. Президент России, и премьер–министр, и всякий министр сидели в кармане у этих самых олигархов и против них не смели пошевельнуть пальцем. Почти каждый богач имел пакет акций на каналах телевидения, на радио или в большой газете, и стоило ему повести глазом в сторону неугодного, как продажные журналисты, точно стая гончих, разорвали бы в клочья строптивца. Такова сила денег, — особенно, если эти деньги исчислялись десятками и сотнями миллионов. А были и такие «новые русские», на счетах которых значились миллиарды. Трофимыч по некоторым признакам догадывался, что перед ним за столом, где главной едой была картошка, под именем Царик скрывался именно такой сверхбогач. Но что его привело к нему в дом? Конечно же, суданский министр. Через него Царик хотел протянуть загребущую лапу к богатствам еще одного государства.

Трофимыч, пожимая руку олигарха, едва уловил его фамилию: Царский. Грузинская интонация послышалась в голосе, но на грузина он не похож; и не русский, не еврей — худенькое продолговатое лицо, острый хрящеватый нос, сваленный немного набок, горячечно блестевшие коричневые глаза выдавали какую–то национальную смесь и внутреннее напряжение, угнетавшее его организм. Было похоже, что он давно и серьезно чем–то болен или таял от непрерывно терзавшего его страха или сомнений. Словом, цветущим его не назовешь, преуспевающим тоже, но тогда что же такое олигарх и зачем человеку большие деньги?

Все эти вопросы невольно теснились в голове у Трофимыча, но, конечно, он их не задавал и не торопился начинать разговор, надеясь, что это сделают за него возбужденные неожиданной встречей дамы. Так оно и случилось. Регина игриво обратилась к олигарху:

— Вы ездите на такой машине, вас охраняют, а я вас среди наших богатеев не видала.

— А вы видели всех богатеев? — спросил он, взмахнув в ее сторону, как веером, носом.

— Ну, не всех, а многих — да, видела; особенно, вот мой муж, известный поэт Халиф. Вы, надеюсь, читали его книги?

— Книги? Халифа?.. О, да, конечно! У меня в спальне, на тумбочке, лежат любимые поэты — Пушкин, Байрон… и — Халиф. Да, да — Халиф тоже.

В ответах Царика слышалась большая доза иронии, и Трофимыч оценил остроумие олигарха, но и Регина неспроста совала ему под нос «известного» поэта.

— Ну, вот, — вскочила, наконец, на свой конек Регина, — стихами мужа наслаждаетесь, а того не знаете, что великий русский поэт не имеет гонораров.

Олигарх тотчас ответил:

— Гонорар? Ну, это не проблема. Пусть подойдет на Таганскую семнадцать и скажет, что я просил помочь любимому поэту.

— О, это здорово! Вот так и надо решать деловые вопросы. Ни волокиты, ни бумажек. Подойди к окошечку и получишь гонорар. Аркадий, я тебя поздравляю. А вам, — повернулась к олигарху, — сердечное спасибо. Так, может, вы и книжечку мою поможете напечатать? Детям полезная, во многих странах известная… Уж если творить добро, так широко, по–русски…

— Да, да, по–русски, очень важно все делать по–русски.

Букву «р» он не выговаривал. Несколько смутившись тем, что у него получалось «по–гусски», олигарх продолжал:

— Я слышал о вашей книжечке. Подойдите по тому же адресу, отыщите там Костю Абрамсона, — скажите, что я просил. Он все сделает.

Трофимыч, положив себе картошку, ниже склонил над тарелкой голову, заметно покраснел. Прежде Регина была другой; как всякая русская женщина, она была скромной, сдержанной, обладала чувством деликатности и такта. Сейчас же… Впрочем, были для нее и извиняющие обстоятельства: она знала, с кем имеет дело, и копила обиду на соплеменников мужа. Они же ему братья по крови; так почему же бросили, обделили? Обобрали всех до нитки и полагают, что так и должно быть. Две тысячи тонн русского золота вывезли за границу и положили на свои счета. Да и валюту всю качнули… Пятьсот миллиардов долларов! Так пусть же выместит свою обиду. Молодец, Регина!..

И олигарх, и министр, и все остальные с охотой поглощали картошку с капустой и моченые яблоки, — видно, для важных персон это была пища редкая, экзотическая. Трофимыч заметил, что Царик не спускал глаз с Татьяны. Она же не проявляла ни к кому интереса; изредка перекидывалась словом с Артуром, наклонялась к Петру Трофимовичу, которого, как всем было видно, обожала. Ей недавно исполнилось восемнадцать лет, и она вполне оформилась внешне, была хороша собой и как бы позволяла всем любоваться своей редкой породистой статью. Крепкий бюст, длинная белая шея… На свежем, почти детском лице точно живой огонь алел румянец, кокетливо играли ямочки в углах губ; темно–синие яркие глаза затягивали точно в омут. На ухо Трофимычу она уже проговорила в адрес олигарха несколько малопочтительных замечаний, — вроде того: интересно бы знать, как это можно заработать сразу миллиард?.. Трофимыч посмотрел на нее укоризненно; тут матушка ее позволяет дерзости, а еще и она! Но Татьяна не заметила его молчаливой критики, вдруг разразилась страстным и длинным монологом:

— Послушайте, Царик! Можно спросить: когда у вас там, в среде богатых и сверхбогатых, появятся покровители искусств… Ну, вроде тех, которые были на Руси: мамонтовы, третьяковы, саввы морозовы?.. Хотелось бы знать. Вот вы сейчас находитесь в доме писателя, а знаете ли, что Петра Трофимовича уже пять лет не печатают?

— Таня! — строго осадил ее Трофимыч. — Это ни на что не похоже. Я бы попросил…

— А вы не просите! У меня душа за вас изболелась. Когда же найдется богатей и одарит вас?.. Вот к нам случайно пожаловал такой. Что же ему стоит…

Царик поднял руку:

— Милая девушка! Мне нравится ваша горячность. Вы меня не знаете, я, может, и не так богат, как вы думаете, но все равно… Ваш святой порыв не может оставить меня равнодушным. Я готов помочь Петру Трофимовичу.

Хотя Царик и говорил с чуть заметным грузинским акцентом и не выговаривал букву «р», но речь его была вполне грамотной и даже не лишена какого–то аристократизма.

— Позвольте! — строго остановил его Трофимыч. — Мне, право, неудобно, что в моем доме, за столом, да еще в присутствии иностранного гостя, зашел такой разговор. Таня не знает, но я участник войны, получаю хорошую пенсию — меня даже демократы не посмели оставить в нищете, как они обошлись с половиной нашего народа. Что же касается до олигархов и всех прочих субъектов, которые вдруг стали богатыми, — Бог им судья. Мы русские…

— Я тоже русская! — снова закипела девушка. — И от имени своего поколения…

— Таня! — прикрикнула на нее Регина. — Это, наконец, похоже на истерику!

— Но позвольте! — вступился за Таню Артур. — Почему бы нам, молодым, и не поговорить о проблемах старшего поколения? Тем более, что не часто нам приходится быть за столом и обедать вместе с министром и олигархом. Наконец, как я понимаю, Царик тоже молодой и мы с ним вправе говорить на равных. Пусть он выслушает наши претензии.

— Да, вы правы, — согласился Царик. — Раз уж мы очутились вместе, давайте обсудим наши проблемы. Может быть, за столом и неудобно обсуждать все частности, а вот пообедаем, и вы, Таня, представите свои предложения. Условились?..

На этом деловой разговор завершился. Остальную часть обеда все молчали, не зная, как перейти на другую тему и наладить легкую непринужденную беседу. Царик закончил трапезу первым и обратился к Тане:

— Пойдемте в сад и там обговорим подробности нашего дела.

В счастливом расположении духа, всем улыбаясь и раскланиваясь, олигарх покидал гостеприимный дом. С ним в Москву ехала Татьяна. До калитки их провожали Аркадий и Регина. Министр был предупредительно вежлив с олигархом, то и дело наклонялся к нему, согласно кивал красной, как солнце, кудрявой головой. Суданец заискивал перед Царским, и это каждому бросалось в глаза. Артур подошел к калитке, когда уже олигарх с Таней и Юзеф сели в свои машины и готовы были тронуться. Но трогаться они не торопились. По улице задвигались автомобили, люди, — шло какое–то построение, будто готовились к параду. Две машины оторвались от леса, выстраивались в хвост автомобилю олигарха, а две передние встали во главе, оттирая машину с суданским министром. Всем руководил огромный верзила в пятнистой униформе, в кепке с кокардой, какую носят генералы в Чечне, с пистолетом на ремне и автоматом через плечо. Из–за домов и заборов выбегали парни в такой же форме, но только фуражки на них были попроще. Верзила размахивал руками, указывая всем машины, а скоро и сам скрылся в головном «Мерседесе», — колонна тронулась. Артур, наблюдавший всю эту суету, был поражен обилием людей, оружия, техники, и всей торжественностью церемониала. Когда, казалось, уже все было готово к отъезду, из–за крайних домов поселка выскочили еще две машины и на большой скорости пронеслись мимо олигарха и заняли место в начале колонны. Тут вся кавалькада тронулась, мимо Артура проплыл большой, сверкающий лаком и никелем автомобиль с черными непроницаемыми стеклами; Артур знал, что в заднем салоне, в углах, сидят Царик и Татьяна. То, что Татьяна так легко согласилась ехать с олигархом в Москву, вначале его поразило, но потом, видя, как она поспешно собиралась, как радостно бежала к машине, подумал: «Она договорилась о работе для своего отца, о деньгах для матери и для Трофимыча… Что же тут особенного?.. Она рада, она устраивает судьбу своих близких…» У него была мысль напроситься и самому поехать на машине, ну, хотя бы с министром, но он не посмел, а, вернее, не захотел путаться у них под ногами, унижаться. Артур от природы был гордым и никому не хотел показывать свою нужду, зависимость. Он шел на станцию и не думал о том, что денег у него на билет нет, что придется ехать зайцем, как не однажды уже случалось. Он эти минуты безбилетных поездок не любил больше всего на свете; обыкновенно ехал и дрожал, смотрел на двери — не появится ли контролер?.. А если и появится, то хоть бы не женщина, а того пуще, молодая. Он тогда краснел, потел, готов был провалиться сквозь землю.

Сегодня он шел не спеша и словно бы забыл о своем безденежье; он думал об олигархе, о том, какая большая у него охрана. И спрашивал себя: зачем ему столько людей? И как–то незаметно для себя начинал считать деньги, которые нужны были для содержания такой охраны. Ведь только в пути олигарха провожают семь или восемь машин, и парней этих двадцать или двадцать пять. Говорят, им платят по три–четыре тысячи долларов в месяц. Зарплата учителя или врача сорок долларов, а тут четыре тысячи!.. И ведь не только в пути его провожает охрана, такие же парни стерегут квартиру, дачу под Москвой, дворец в одной стране, в другой… А интересно: смог бы я работать в охране?.. И тут же Артур заключал: нет, он бы охранять олигарха не смог. Недавно он прочел последний роман своего деда «Бешеные деньги» — там изображены несколько олигархов; все они случайно стали богатыми, и каждому большие деньги доставляли много хлопот. А известный сверхбогач Осиновский заболел «медвежьей» болезнью; всего боится, не спит, не может ходить по улице, а ездит в бронированной машине и обливается потом от страха. Чудится ему, что где–то на крыше автомобиля, или сбоку кабины, или на капоте прикреплена «лягушка» и она вот–вот взорвется, а то из–за угла здания, мимо которого проезжают, выглядывает ствол «Калашникова», а то кто–то замахнулся и в него летит граната. Ужасы, страхи… От них холодеет сердце, стынет ум. При нем всегда находится врач–психиатр, дает лекарства, говорит с ним, говорит… «Ну, жизнь. Ну, и жизнь!» — качает головой Артур, прибавляя шаг и радуясь тому, что ему–то бояться нечего и что, следовательно, он счастлив и хорошо, что судьба не сделала его богатым. Вот только на электричке придется ехать без билета — это, конечно, скверно.

На станцию идти не торопился, не знал, зачем едет в Москву. Еще недавно он работал в химической лаборатории при университете — теперь ее закрыли. Кандидатская диссертация, которую он уж почти закончил, теперь никому не нужна. Ездил с отцом в Судан, пытался устроиться на работу, но там никаких лабораторий не было. Жизнь на родине отца показалась невыносимой: все чужое, и дом, и одежда, и народ, — и даже пища казалась несъедобной. На предложение отца переехать в Хартум на постоянное жительство он сказал: «Не представляю, как тут можно жить». Отец обиделся и больше об этом не заговаривал.

Незаметно для себя очутился на вырубленной полянке леса, где недавно построили часовенку в память о священнике Мене. На этом месте он и погиб. Какой–то религиозный фанатик в полночный час выбежал из–за деревьев и нанес топором смертельный удар. И теперь лежит служитель Бога вот здесь, под мраморным крестом, и нет для него проблем, учиненных его соотечественниками всем православным людям, живущим в России. По слухам Мень был выкрестом из иудеев и вел в печати и с амвона неистовую борьбу за какие–то вольности, которых, якобы, не хватало русской церкви. «Вот легкая смерть! — думал Артур, стоя у часовни. — Хватили топором — и будто бы и не жил». Артур подумал о такой смерти с завистью и с какой–то радостной легкостью. Он словно бы нечаянно открыл для себя средство одним разом покончить с жизнью, которая для него все больше заходила в тупик, и он не видел выхода. А теперь вот и еще одна прибавилась мука: Таню увлек с собой олигарх.

Артур не помнит, когда Таня начала завладевать его воображением. Ей еще не было и пятнадцати лет, а он уже страстно любил ее, — по крайней мере, так ему казалось. Она как–то вдруг из девчонок превратилась в девушку, и такую привлекательную, что все — и взрослые, и дети — невольно на нее заглядывались.

Подумав о Татьяне, Артур заспешил к станции. Со стороны Александрова с шумом выносилась электричка, и он побежал к ней в надежде поспеть в последний вагон.

Сидел у окна и с тревогой поглядывал на дверь, откуда мог показаться человек с красной повязкой. Но контролеры не появлялись, и Артур, достигнув Ярославского вокзала, вышел на перрон. Зайцем прошмыгнул и в метро. Вышел на станции ВДНХ и устремился к ларькам, где торговали восточными фруктами и где у него было много знакомых. Вошел в тайную дверь похожего на вагончик склада. Здесь, как и ожидал, увидел знакомого «азика», который командовал двумя десятками ларьков и отличался «зверским» характером. Он любил молоденьких девочек–славянок, заманивал их и здесь склонял к своим утехам. Если же не поддавались, грубо выгонял их из вагончика. И, конечно, никакой работы им не давал. Завидев Артура, кивнул ему и проговорил: «А-а… Ни рыба–ни мясо». Он так назвал его после того, как в первый раз, когда Артур пришел к нему и попросил работу, пытался выяснить национальность парня и, не добившись внятного ответа, назвал его «Ни рыба–ни мясо». И зло присовокупил: «Не люблю таких, но работу дам». В тот первый раз Артур трудился полдня, перетаскал на машину гору ящиков и получил за работу гроши. Но ничего не сказал, а плюнул под ноги азику и пошел. Азик же ему вслед крикнул: «Недоволен — да? Я не люблю недовольных!» Артур и еще потом несколько раз к нему заходил, и всегда получал работу, но каждый раз ему платили копейки. Сегодня азик был веселым.

— Ага, пришел! Это кстати. Вот ящики, сделай так, чтобы они лежали красиво.

— Сделаю, но это будет стоить двадцать пять рублей.

— А тридцать не хочешь? Может, сорок дать, а?.. Ну, хорошо. Делай.

Артур работал часа два и подошел к азику за деньгами. Тот дал ему десятку.

— Мы же договорились! — возразил Артур.

Азик вскинул на него горящие черным огнем глаза и вырвал из рук уже поданную десятку. И двинул Артура ботинком. А дальше все произошло в одно мгновение: Артур схватил его за горло и стал душить. И когда у того вылезли из орбит глаза, а изо рта пошла кровавая пена, Артур с силой швырнул его и тот головой ударился об угол ящика. И мягко, словно мешок, сполз на пол. И, как на грех, именно в этот момент в вагончик вошли два милиционера. Один из них в сержантских погонах испуганно проговорил:

— Парень! А ты ведь убил его!

— Я никого не убивал. Он сам…

— Как это сам? Или ты не видишь: он хрипит и испускает дух.

Другой милиционер ловко закинул Артуру руки за спину, щелкнул наручниками. В вагончик вошли другие люди, сержант сказал, что надо составить акт, но два пожилых азика стали его уговаривать не составлять «бумаги».

Сержант прикрикнул:

— Ну–ну! Будете еще тут!..

Азик отвел его в сторону и сунул ему пачку денег.

— Нэ надо! — Это я говорю тэбе, — слышишь?.. Он отлежится. Мы его поставим на ноги.

Милицейские переглянулись; они не знали, что делать. И тогда азик, подступившись к ним, зашипел:

— Полковника Маманашвили знаешь? Да, знаешь?..

— Как не знать: Автандил, что ли? Он наш начальник.

— А если начальник, зачем много слов говоришь? Он знает, что надо делать, и я знаю, а вам знать нэ надо.

Сержант сплюнул на пол и проговорил так, что азики не слышали:

— Черт с вами, азиатчина проклятая. Но парня возьмем. Он тоже из ваших. На всякий случай возьмем.

Сержант толкнул Артура в спину. Невдалеке стояла милицейская машина, и они поехали. Один из милиционеров сидел в кузове вместе с Артуром. Оглядев его с ног до головы, спросил:

— Ты кто? Чечен или грузин?

Москвич я. Живу тут… на улице Докукина. Я русский.

— Все вы русские! Говори правду!

— Русский я. Русский.

— Ладно мне… пули лить. Русский нашелся! Не видно, что ли?..

— А если видишь — зачем спрашивать? — огрызнулся Артур.

— Ну, ты — азия! Поговоришь мне. Человека жизни решил, а туда же: фасон держать. Вот составим протокол и в суд катанем. Запоешь тогда лазаря.

И вдруг заключил:

— Понаехали тут, базар из Москвы устроили!

Машина свернула во двор милиции. Артура подвели к маленькой железной двери, от которой вниз, в подвал, бежала узенькая лестница. Тут стоял часовой. Он лениво растворил широкую дверь, и тоже железную, и Артур, с которого кто–то ловко сощелкнул наручники, очутился в большом полуподвале. Под сферическим сводом освещенные единственной лампочкой, слабо мерцавшей где–то у потолка, словно черные тараканы, стояли, сидели, лежали на полу арестованные, — преимущественно, молодые, и по большей части кавказцы. Свалявшиеся густые волосы, бородатые лица делали их похожими друг на друга. Горячо блестевшие из–под густых бровей черные глаза тоже ничем не выдавали индивидуальности. На стук двери и появление нового товарища повернулись немногие.

Артур в первую минуту почувствовал облегчение, — от того, что вдруг с него слетели наручники. «Ах, хорошо! — подумал он. — Никогда я не носил наручников». Он с наслаждением потирал места, освобожденные от железных объятий. Оглядев- шись, стал подвигаться в сторону, где стояло четверо ребят, — кажется, они были русские. При его приближении круг сомкнулся теснее, пускать к себе новичка они не хотели. «Не принимают за своего», — жарко кинулась в голову обида. Прошел к другому кружку — и эти сомкнулись теснее. Шел от стайки к стайке, и всюду при его приближении ребята замолкали, встречали враждебным молчаливым взглядом. И он стал осторожно, боясь кого–либо зацепить или потревожить, продвигаться к стене, где было посвободнее. Тут в самом углу объявился пятачок, который словно бы нарочно был оставлен для него. И он, бросив на пол куртку, сел на нее. Возле его коленки торчали ноги лежащего человека. На ногах как–то криво и косо смотрели в разные стороны ботинки, чем–то напоминавшие футбольные бутцы. Артур, боясь потревожить соседа, прислонился к стене, запрокинул голову и закрыл глаза. Он бы очень хотел уснуть — и так, чтобы, проснувшись, увидеть себя на свободе. Сидел, дремал, но — сон не приходил. Думал о том, что как все неожиданно и нелепо с ним приключилось. Будущее рисовалось в самых мрачных тонах, и только слабым лучом надежды светила картина спора азиков с милиционерами. Слышались слова: «…отлежится. Мы его поставим на ноги». Им, наверное, не хотелось скандала, расследований, разоблачений… Вот это–то и светило Артуру спасительной надеждой.

Ни пить, ни есть ему не хотелось. И странное дело: не было у него никаких желаний. Весь день он просидел, прислонившись головой к стене. Иногда приходила мысль о большом сроке, который он получит, — высчитывал возраст, в котором выйдет на волю. Седой, сутуловатый, с потухшим безразличным взором. Нет друзей, не ждет женщина; и мать к тому времени постареет, а деда, которого он так любит, не будет. Его похоронят на Введенском кладбище, где покоятся его дочка Леночка и супруга Нина Николаевна. Останутся его книги; их не любили правители раньше, но особенно не признают теперь при этих жуликах–демократах. Зато читатели любят. Вот книги деда — это, пожалуй, единственное, чем он займется. Он будет издавать их и переиздавать, — и этим себя прославит, заслужит благодарность русских людей.

Поднялся сосед, спавший на одном боку весь день. Пятерней расчесал копну свалявшихся кудрявых волос, замотал головой:

— Шайтан зеленый! Спал, как убитый!

— А почему шайтан зеленый? — повернулся к нему Артур.

— У кого синий, у кого желтый, а у нас зеленый. Пять голов у него. В горах живет.

— Это где в горах — в Грузии?

— Ты что, парень, ума потерял? Я на грузина похож? Да? Грузины такие бывают?

Он показал на стайку громко говоривших ребят:

— Вон грузины! А я какой грузин? Если бы ты встретился мне у нас в Ереване и сказал бы, что я грузин, я бы тебя не рэзал, как они делают, а много–много смотрел бы на тебя. Грузин он грузин, и никакой другой человек, а только грузин, а если это я, то тоже никакой другой, а только я. Разве не видишь?..

— Теперь вижу, — смирился Артур. И снова привалился головой к стене. Сон одолевал парня. И это заметил честолюбивый армянин, показал на место, где он только что лежал.

— Ложись, приятель. Вот здесь ложись.

Артур лег, а армянин снял с себя куртку и прикрыл его. Артур, тронутый такой заботой, подумал: «Тоже кавказец… а видишь: славный парень. Бывают, значит, и такие». И, засыпая, думал: во всяком народе есть хорошие люди». А когда проснулся, была глубокая ночь и армянин сидел точно в такой же позе, как раньше сидел Артур: прислонился к стене головой, дремал. Артуру сказал:

— Откуда взялся? Зачем ходил сюда?

— Сюда, как я понимаю, не ходят. Сюда приводят.

— Да, приводят. Но не так просто, как в кино или театр. Надо делать скандал или взять чужое, чтобы сюда привели. На Рижском рынке есть такой важный человек из Баку — Зураб, и я ему не понравился. Он меня толкнул, а потом дал по шее, а я сунул ему гнилой банан в морду. Да еще куда–то поддал коленкой. Тот сильно ругался и стал размахивать кулаком, но я подставил железную трубу и он сломал руку. Ну, вот… Меня привели. Разве кто скажет, что я виноват? Вот ты что скажешь?

— Если защищался, то не виноват. Но что за труба? Где вы ее взяли?

— Труба? Обыкновенная, железная. Я когда приехал в Москву, меня стали много проверять. Сделаю десять шагов — давай паспорт! Откуда приехал, зачем?.. Я говорю: смотри паспорт, там есть все слова и печать. Ереван! Знаешь такой город?.. А он смотрит на меня и смотрит, будто я украл у него деньги. У нас в Армении так смотрят на хорошенькую девушку. И дальше говорит слова: Ереван знаю. Был наш город, теперь отделился, к Турции отошел, — так ты бы и сидел там, в Турции. Зачем в Москву едешь? Морковкой торговать?.. Тут азики есть, грузины есть, чечены, корейцы. Тебе места не оставили. Зачем приехал?.. Поговорю так с одним милиционером, дальше иду. А там другой милиционер. И тоже: Давай паспорт. И опять длинный разговор. Долго на Рижский рынок шел, а тут — азик. Этот сверлит черными тараканьими глазами и что–то бормочет по–своему. И говорит по–русски: «Нэ наш человек! Я тебя звал сюда? Да?.. Зачем идешь?..» — «А что рынок — твой?» — говорю ему. — «Рынок русский, а я в Москве живу». Другие азики подошли. Сжали кулаки, смотрят сердито. Ну, а потом уж… трубой азика. И вот — рядом с тобой сижу. А ты зачем? Тоже трубой?..

— Нет, трубы не было, а то бы и я… пожалуй…

В помещение вошла женщина в капитанских погонах и с ней три милиционера, стали раздавать хлеб и по куску только что сваренной рыбы. Видно, у них при милиции была кухня и они готовили кое–что и для арестованных. Капитаншу обступили, слышалась кавказская речь:

— В подвале крысы живут, а мы люди. Я в Думу писать буду. Жириновскому.

— Где нам спать? Я сижу третий день, а лежать негде. Ты ходишь домой и там лежишь, а я что — стоять должен? Где койка? Где одеяло? Ты можешь нам говорить?

— Капитанша улыбалась, отвечала весело:

— Следователей не хватает. Вызовут, всех вызовут.

Подавая еду Артуру, спросила:

— Вас за что?

— А-а… Повздорил малость.

— Вы чисто говорите по–русски.

— Я русский.

— Ладно вам… сказки рассказывать. Если я спрашиваю, отвечайте серьезно. Какая ваша национальность?

— В Москве родился. Мать русская, отец суданец.

— Суданец? Это интересно. А вы в Судане были? Говорить по–ихнему можете?

— Могу.

— А фамилия ваша?

— Ашар, Артур Ашар.

— Это интересно. Ну, ладно. Может, мы еще с вами встретимся.

И капитанша с милиционерами удалилась.

Артур в этом кавказском муравейнике жил еще трое суток, а на четвертые утром за ним пришла та самая капитанша, оглядела его с головы до ног, недовольно проговорила:

— Зарос, как цыган. И прическа колтуном сбилась. Расчесался бы хоть.

— Расческа дома осталась. Ничего, мне тут не жениться.

— Оно так, конечно, да я вас к даме поведу. Представить ей хотела.

Достала из кармана расческу, подала Артуру. Тот неспешно причесался, пригладил пятерней волосы. И они пошли.

Поднялись на четвертый этаж. Тут в маленьком коридорчике стоял небольшой диван и два стула. Двери не было, а к стене наглухо прикреплена металлическая пластинка со словами «Отряд Эдельвейс». Капитанша тремя пальцами нажала пластинку, и две створки в стене разъехались. Очутились в большом светлом коридоре, в котором по обеим сторонам на стенах золотом светились металлические дощечки и на них фамилии и инициалы. В конце коридора у правой стены остановились. Тут ярко светилась надпись «Начальник 1». Капитанша и к этой надписи прислонила свои крашеные пальчики: створки не сразу, но и здесь расползлись. Восхищенному взору парня предстала большая комната со множеством цветов и карликовых деревьев; они стояли по углам и у стен в кадках, горшках и вазах. Молодая женщина, больше похожая на девчонку, поливала цветы. К вошедшим не сразу повернулась, а когда закончила поливать, села в свое кресло. Смотрела на Артура. И Артур, смущенный своим видом, машинально тронув заросшее лицо, чувствовал, как краснеет. Начальник номер один, как он ее мысленно окрестил, хотя и была молода и на начальника мало походила, тем более милицейского, но погоны имела майорские и на Артура смотрела строго. Артуру этот ее взгляд не нравился, и он про себя подумал: «Неправдашный майор». Она же лениво и царственно показала на кресло рукой, тихо проговорила:

— Садитесь.

Было видно, что Артур ей не нравился, и она не знала, что с ним делать. И когда Артур аккуратно опустился в кресло у стола, нехотя и недовольно проговорила:

— Барона прикончили?

— Какого барона? — испугался Артур.

— Того… на Рижском рынке?

— Нет, я только его тиснул. И толкнул.

— Ну, да — тиснул. Я бы не хотела очутиться в ваших объятиях.

И она перевела взгляд на бумаги, лежащие на столе; будто бы потеряла интерес к собеседнику. И от этого ее равнодушия у Артура побежал морозец по коже; он тут же решил, что дела ему никакого не будет и эта «невзаправдашная» майорша, скорее похожая на кинозвезду, сейчас кивнет капитанше: «Уведите». Но майорша не торопилась решать судьбу парня, а вновь подняла на него свои усталые серо–зеленые глаза, в которые было больно смотреть, так они были прекрасны и губительны для мужского сословия.

Оглядывала копну волос на голове Артура, свалявшихся в тугой комок, точно большой клок овечьей шерсти. Лениво спросила:

— Язык суданский знаете?..

Подала газету:

— Прочтите вслух вот этот заголовок.

Артур газету взял, но читать не стал, недовольно буркнул:

— Знаю суданский язык. Жил в Хартуме и учился.

— А вы прочтите.

И Артур прочел. Один заголовок, второй… Потом с выражением и некоторой театральной игривостью проговорил майору по–судански длинный комплимент.

— Что вы мне сказали?

— Я вам сказал фразу, которую при встрече с вами сказал бы всякий суданец. Особенно, если он молод и понимает женскую красоту.

Пухлые щечки майорши слегка подернулись младенческим румянцем. С минуту она сидела молча, не зная, как приступить к деловому разговору. Суданец ей не нравился, как не нравились все восточные мужчины, особенно кавказцы, которых она считала примитивными и вороватыми. Исключений не знала и потому не любила всех, даже и тех, кого никогда не видела. В семье она росла интернационалисткой, и в школе, и в институте ей говорили о равенстве людей, о всеобщей любви и братстве, но, проработав два года в милиции, к тому же в отделе, который занимался организованной преступностью, она убедилась, что преступность имеет национальное лицо, что восемьдесят процентов всех краж, хищений, изнасилований и убийств совершают в Москве и Московской области заезжие «гости», главным образом кавказцы и азиаты. Включая телевизор, видела одних и тех же. В министерствах, в Кремле — тоже нерусские: гайдары, бурбулисы, лившицы… Зорко всматривалась в каждого, кто окружал Ельцина. Батюшки! Ни одного славянского лица!

Рушилось прежнее мировоззрение, понимала суть общественных явлений и процессов. Никаких партий, никаких классов, никаких идей, кроме… национальных! Будучи от природы впечатлительной, страшно страдала от этих открытий, мучилась, терзалась, и все больше закрывалась от других, втайне хранила бурю, совершавшуюся в душе. Она становилась националисткой. Русской, славянской, и такой ярой, что боялась кому–либо открыться, в глубь души загоняла свои тайные мысли. Она чувствовала себя только русской и любила только русских. Ко всем другим относилась с настороженностью; как бы спрашивала: а чего ты хочешь? Зачем пожаловал к нам в Москву?..

Но суданец был ей нужен.

— Вы, говорят, биолог? Кандидат наук?

— Да, кандидат. Только работы для меня нет — ни здесь, в России, ни там, в Судане.

— Ясно. Я вот тоже институт и музыкальное училище кончила, а работы для меня нет. Потому, как русская народная песня и романс русский вышли из моды. Попсу требуют, а я ее петь не желаю. Вот и работаю здесь… А скажите: на что же вы живете? Есть ли у вас семья?

— Да, конечно. У меня есть мама, папа, дедушка. На что живем?.. А мы не живем, а выживаем. Человек такая скотина, что может… и святым духом пробавляться. Кажется, я уж начинаю привыкать. Вот тут у вас мне дали за три дня три куска хлеба, и — ничего. Жив, как видите.

— Ну, хорошо. Я хочу показать вас своему начальнику. Постарайтесь ему понравиться, и тогда вы можете получить работу. Ну а пока…

Она кивнула капитанше и сказала:

— Отведите его в комнату отдыха, пусть отоспится, приведет себя в порядок, а завтра мы представим его полковнику.

Капитанша тронула Артура за руку, и они вышли из кабинета. Прошли в комнату, похожую на гостиничный номер. Здесь были туалет, ванная, кровать и даже письменный столик. Капитанша сказала:

— Вот шкаф, холодильник — тут вы найдете еду. Завтра чтоб были как огурчик. Вас поведут к Сталину.

— Сталину? Какому Сталину?

— А-а, так мы называем своего главного начальника, полковника. Он руководит отделом по борьбе с организованной преступностью. Полковник наш грузин и очень похож на Сталина. Он в роли Сталина в кино снимался; лучше всех сыграл вождя народов. Ему эта роль так понравилась, что он с тех пор из нее не выходит. Его за это наш генерал и в милицию пригласил, важную должность дал. Вот завтра вы с ним познакомитесь.

— А зачем он меня вызывает?

— О–о–о! Скажу вам по секрету, только обещайте меня не выдавать. Если вы ему понравитесь, у вас будет хорошая работа. Очень хорошая!

Артур выстирал рубашку, отгладил брюки и, приняв ванну, лег спать. Поднялся рано. Тщательно побрился, уложил волосы. В девять часов за ним пришла майорша. Села в кресло и устремила на Артура взгляд, полный то ли профессионального интереса, то ли чисто женского любопытства. Предложила сесть и тихо заговорила:

— Вы, наверное, заметили при входе в наше помещение вывеску со словами «Отряд Эдельвейс»?

— Да, я обратил внимание.

— Эдельвейс — так называлась немецкая дивизия, направленная Гитлером для действий в горах Кавказа.

— И это я знаю. Где–то читал.

— Читали, это хорошо. Нам нужны грамотные люди. Вы кандидат наук, да еще начитанный — это уж совсем хорошо. Я о вас докладывала полковнику, и он вами заинтересовался. А вы притворяться можете?

— Ну, нет — притворяться не люблю.

— Я не спрашиваю вас, любите вы или не любите притворяться. Важно другое: умение играть роли. Вот как наш полковник — гениально сыграл роль Сталина.

— Говорите яснее: что вам от меня надо?

Майорша задумалась, отвела взор в сторону. И потом заговорила серьезнее:

— Артур, давайте знакомиться: меня зовут Катерина. Есть, конечно, и фамилия, да она пока вам не нужна. Мы тут любим секреты. Работа такая. Ну, так вот — Катерина. И возраст у нас примерно одинаковый. Можем стать друзьями. Но может у нас с вами выйти и другой вариант: вам дадут двенадцать лет строгого режима, и вы уедете далеко. Азик–то ваш того… в лучший мир полетел. Так что вы сейчас в руках Сталина, — ну, полковника, значит, нашего начальника. Ему, видите ли, нужен человек с внешностью араба и знанием арабского языка. Но не просто нужен араб, а еще и артист, — чтобы, значит, роли всякие умел играть. Они, эти роли, не ахти уж какие, однако же, требуют кое–каких способностей. Ну, как — сумеете?

— Не знаю. Если, скажем, ревизора или Чичикова, то я, пожалуй, не сумею, а если попроще — может, и получится. Мое положение обязывает. Тут любого гопака спляшешь.

— И ладно! А теперь — с Богом. Пойдемте.

Поднялись на четвертый этаж. Тут было пустынно, хранилась торжественная тишина. Двое часовых с улыбкой встретили Екатерину, вытянулись по стойке смирно. Две створки в стене бесшумно скользнули, и Артур увидел Сталина. Это был действительно Сталин; он стоял на ковре посреди комнаты, раскуривал трубку и не взглянул на вошедших. Екатерина подошла к нему:

— Мне остаться или…

— Останьтесь, — сказал полковник тем самым глуховатым и неторопливым голосом, которым во всех кинофильмах говорил мудрейший из людей своей эпохи. И величественным жестом руки, в которой была зажата дымящаяся трубка, показал Екатерине на кресло у стены под портретом Суворова. Артур таращил удивленные глаза: он был поражен и обескуражен. Не мог понять, зачем тут такой маскарад? Ему казалось кощунством изображать великого человека на службе, да еще в милиции. Впрочем, мелькнула и другая мысль: это такой человек! Он не играет никакой роли и не виноват, что похож на Сталина. Грузины, как и многие кавказцы, имеют много общего, и не только во внешности, но и в манерах, особенно же в произношении русских слов.

Трубка потухала, и полковник ее раскуривал. Раскуривая, он кидал быстрые взгляды на стоявшего у двери Артура и, казалось, пытался вспомнить, где они встречались.

Проговорил тихо:

— Ви араб?

— У меня отец суданец.

— Суданец? Что это за народ такой — большой, маленький?

— Не очень большой, но… нас много. В Африке наша страна в среднем течении Нила.

— Нила? Это река такая?.. У нас Кура, а еще Волга есть, а еще Днепр, а у вас — Нил? Хорошо. Это очень хорошо. А ви суданский язык знаете?

— Да, господин полковник. Знаю.

Полковник прошелся возле стола, кинул взгляд на Екатерину и затем спросил:

— Молчать умеете?

— Молчать?

— Да, молчать.

— Если надо — буду молчать.

— А если надо делать важный вид. И делать страшные глаза. Так, чтобы вас боялись — ви так можете?

— Не знаю, но если попытаться…

— Не пытаться надо, а делать, делать… Смотреть и пугать. Пусть думают, что ви шах, шейх или какой–нибудь багатый Махмуд. Ви так умеете?

— Пожалуй, сумею, — вдруг осмелел Артур.

Полковник точно таракан пошевелил правым усом. И повернулся к парню.

— Ого! Смелый ответ. Люблю решительных людей. Попробуем вам повэрить. Ми вас одэнем. Дадим погоны лейтенанта. Бил кандидат наук, стал офицер милиции. И дадим хороший зарплата. Семь тысяч рублей в месяц!

Полковник повернулся к Екатерине:

— Что ви скажете: дадим ему семь тысячи рублей в месяц?

Потом он повернулся к Артуру:

— Ви хотите служить в милиции?

— Да, господин полковник. Был бы рад носить милицейские погоны.

— Хороший ответ! У нас в Грузии человека судят по словам. И нэ важно, что человек говорит, важно как человек говорит. Одно дэло — дэло дэлать, другое — слова говорить. Ну, хорошо. Ви поступаете в распоряжение… вот ее, майора Кати. Фамилии у нее нэт. Она просто Катя. Другие зовут ее Кэт. У вас тоже нэ будет фамилии. Ви — налоговый инспектор. Так всем говорите. А теперь идите. Все документы подготовит… Кэт, Катуша.

Полковник подозвал к себе майора и что–то сказал ей на ухо. И пошел к своему месту за столом. А Катя, кивнув Артуру, увела его из комнаты начальника.

В тот же день были оформлены необходимые документы и полковник подписал приказ о назначении Артура Ашар оперативным сотрудником отдела милиции по борьбе с организованной преступностью. В главное здание милиции пошла бумага с просьбой о присвоении молодому сотруднику звания лейтенанта.

Майор не торопилась посвящать Артура в подробности предстоящей им операции, но по всему было видно, что к важному делу тут готовятся давно. Катя лишь в общих чертах знакомила Артура с характером работы, которой занимался их отдел. Весь день они сидели в ее кабинете, к ним никто не заходил, и уже скоро Артур мог убедиться, что его юная начальница, — ей на вид не было и двадцати пяти лет, — занималась делами, в которых не числилось много людей, и даже, казалось, работала она одна в глубокой тайне от других. Никто ей не звонил, никто не заходил, и лишь дважды приходила официантка, приносила еду, чай, фрукты.

— Зовите меня Екатериной Михайловной, — предложила майор.

— Я, как вам уже известно, Артур.

— А теперь, Артур, постарайтесь меня понять: я должна знать о вас как можно больше. Вы уже сказали, что не женаты, нигде не работаете, но где–то же добывали себе на пропитание?

— Да, конечно, я покажу вам эти места.

— Показывать не надо. Никто из ваших прежних знакомых не должен знать, чем вы теперь промышляете и где обретаетесь. На вас спустят псов, но вы их направите по ложному следу. У вас красивая шевелюра, — завтра будет парик лысого господина. Вы привыкли входить в дверь, будете лазить через окно; раньше хоть и не часто, но вы ездили в удобном салоне легкового автомобиля, теперь поедете в просторном пикапе с нарисованным на боку Петрушкой и огромным словом «Игрушки». В другой раз угромоздитесь между ящиками с майонезом. И навсегда запомните: вы — налоговый инспектор. Нас будут искать и могут выслеживать ваших родных. Вот это, пожалуй, самое скверное в нашем положении. Мы должны исчезнуть, пропасть, сделаться невидимками. Будем с вами работать вдвоем, налетать внезапно и так же внезапно исчезать. Цель наша — вернуть народу украденные у него деньги, иногда большие; может случиться, и целый миллиард. А он, миллиард, таит в себе страшную силу: к нему прикоснешься, а он шарахнет, точно электрический скат. Мы с вами будем залезать в берлоги, где живут магнаты, олигархи, банкиры, а они страсть как не любят чужого глаза и чуть что — палят из пистолета. Психи они и всего боятся. Вот такие нас ждут дела. Так, может, и не стоит вам рисковать своей драгоценной жизнью? Еще не поздно сыграть отступного.

— Ну, нет, отступать я не собираюсь. Мне бы только родных обезопасить. Их–то подставлять я бы, конечно, не хотел.

— Примем меры. Надежные. А для этого я с ними должна познакомиться. А пока… Покажу ваш кабинет.

Он оказался рядом с кабинетом майора. И тоже состоял из двух комнат: одна рабочая, другая — секретная. Открывая ее, Катерина сказала:

— Ну, а эту комнату вы никому не показывайте, даже самым важным лицам, которые к вам могут заходить. Кстати, о важных. Они, конечно, тут есть, но нам не начальники и не вздумайте перед ними ломать шапку. Начальник у нас один — ну, этот… грузин, который в Тбилиси играл роль Сталина, а здесь в России потрошит богачей. И еще есть один… — тот походит на колобка в золотых погонах и сидит в большом министерском кабинете. Его фамилия Старрок; запомнить трудно, но вы постарайтесь. Вот эти двое имеют касательство к нашим делам. А вообще–то система у нас в милиции простая, как и по всей России: кто на кого больше добудет компромата, тот и в дамках. Из всего этого делайте один–единственный вывод: подчиняться будете мне и слушаться только меня. Все остальные для вас — игроки на сцене; одни удачно играют свои роли, другие валепюки и статисты. А будут и такие… — на них и смотреть не стоит.

Майор серьезно, строго, и даже будто бы с каким–то неудовольствием смотрела Артуру в глаза. Парень мрачнел от мысли, что в нем она не видит удачного партнера, но если, все–таки, берет на работу, то это лишь по одной–единственной причине, что другого у нее под руками не было. Старался смотреть ей в глаза, но выдерживать ее взгляд подолгу не мог, и то и дело воротил лицо то в одну сторону, то в другую. И при этом терялся все больше.

Показала встроенный в стену платяной шкаф. В нем куртки с погонами, форменные милицейские костюмы, фуражки, рубашки. На полке лежали парики разных цветов и фасонов: волосы, усы, бакенбарды, бороды.

— Вы, как хамелеон, будете менять цвет и кожу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В своем новом заточении Артур прожил три дня. Екатерина Михайловна каждый день к нему заходила по два–три раза, извинялась за то, что не может отпустить его даже погулять, — на это есть строгий запрет начальника отряда «Эдельвейс» Автандила. Утром четвертого дня принесла ему документы лейтенанта милиции и форму. Попросила переодеться. Артур ушел в свою вторую комнату и вышел оттуда совершенно другим человеком. Форма хорошо на нем сидела, но самое главное: лицо его преобразилось. Он как бы удивился своему новому положению; глаза широко раскрылись и не знали, на чем остановиться. Он то оглядывал свою одежду, то переводил взгляд на майора: она все время улыбалась и будто бы покачивала головой, словно хотела сказать: «Ну и ну! Не ожидала, что наша форма вам так подойдет». И хотя обидной насмешливости он не замечал, но спросил:

— Чему же вы смеетесь?

— Я смеюсь? С чего вы взяли? Я улыбаюсь, потому что мне весело смотреть на еще одного человека, залезшего в нашу шкуру.

Сделалась серьезной, а потом добавила:

— Вы думаете, мне приятно носить милицейский мундир? Я ведь закончила Институт текстильного машиностроения. Под Москвой есть фабрика, где шьют одежду по моему бесшовному методу. Этот метод я придумала, когда писала диплом.

Артур хотел спросить: «А почему же вы там не работаете?», но он с юношеских лет усвоил привычку или манеру не задавать лишних вопросов, и если советовать, то соблюдать при этом большую осторожность и деликатность. От кого–то слышал пословицу или чью–то мудрость: «Надо многое знать, чтобы иметь право осторожно советовать». И, может быть, потому что он больше слушал, чем говорил, его любили товарищи. Майор тоже заметила в нем эти качества и с каждым днем проникалась к нему все большим уважением. Сегодня же, осмотрев Артура в новом костюме, предложила ему сесть с ней на диван и повела такую речь:

— Завтра мы выходим на первое боевое задание.

Артур не стал расспрашивать, что это за задание, справится ли с ним — ждал дальнейших разъяснений, но и майор ничего больше не говорила. Пригласила к себе в кабинет. Здесь села за свой просторный стол, а ему предложила кресло. Смотрела в глаза — доверчиво, проникновенно.

— Во время войны, — заговорила негромко, — летчики–истребители ходили парой: один ведущим, другой ведомым. Мы с вами тоже истребители и будем ходить парой. Пока я буду ведущей. А там дальше посмотрим. И вот еще что, забыла у вас спросить: вы некоторое время жили в Судане, а там, как я понимаю, говорят не только на суданском, но и на английском и французском. Не знаете ли еще и эти языки?

— Не в совершенстве, но изъясняться с французами и англичанами могу.

— Батюшки! — всплеснула она руками, — так это же здорово! А я уж хотела подключать в нашу группу людей и с этими языками. Выходит, сами будем обходиться. Ах, как это хорошо! Вы даже не представляете.

После минутной паузы добавила:

— У нас, видите ли, очень важно… работать без лишних свидетелей. Такие уж мы… конспираторы.

Поднявшись из–за стола, властным голосом проговорила:

— Ну, ладно. До завтра. А завтра с утра к вам придет парикмахер, будет вас гримировать.

Парикмахер натянул на Артура парик, означавший гладкую как женская коленка голову и ловко приклеил рыжую бороду. И как раз в момент, когда парикмахер заканчивал свое волшебство, к Артуру зашла Екатерина Михайловна. В первую минуту она была серьезной и внимательно Артура оглядела. Но потом вдруг громко рассмеялась. И сквозь душивший ее смех проговорила:

— Вы роман «Угрюм–река» читали? Помните, там есть парикмахер–кавказец. У него была такая вывеска: «Стрыжом и брэим, Ибрагим–оглы». Помните?..

Она засмеялась еще пуще и коснулась пальчиками парика. И затем, подсаживаясь к нему, стала говорить о цели предстоящей операции и о том, что впереди у них и другие подобные вылазки, — они должны менять тактику и свой внешний вид.

— В Москве налажена торговля русскими девушками, — есть несколько очагов этой страшной преступной деятельности; в одном из них мы должны сегодня вечером пошуровать.

И рассказала, как они будут шуровать, какие их ждут неожиданности, — словом, провела боевой инструктаж. Артур слушал ее, затаив дыхание, дивился, как это такая молоденькая, хрупкая женщина выполняет такую опасную мужскую работу. И, может быть, потому, что она была и моложе его, и казалась такой беззащитной, он делал вид, что ничему не удивляется и ничего не боится.

Они обедали вместе, а после обеда Екатерина Михайловна посоветовала Артуру прилечь на диван и два–три часа отдохнуть. Сама же пошла к себе, а в седьмом часу зашла за ним. На ней был зеленый плащ и кокетливая шапочка, — впрочем, не очень броская, и даже чем–то напоминавшая убор старинных провинциальных барышень.

Спустились на лифте в коридор, где не было людей, и затем вышли во двор, — и тут было безлюдно, — и сразу же сели в большой и новенький автомобиль иностранной марки с затемненными стеклами. В салоне кроме шофера было еще два парня в штатской одежде. Молча поздоровались и так же молча ехали до Тверского бульвара. Здесь майор и Артур вышли; Екатерина Михайловна сбросила плащ и кинула его водителю. И тут Артур увидел настоящую Екатерину Михайловну, а не ту, которая была в милицейской форме. Красота ее головки и личика, и совершенство форм были поразительны. Блестящая хромовая юбочка смотрелась колоколом и выше всяких пределов обнажала ноги, о которых, видимо, и сказал Пушкин: такие ножки едва ли сыщешь во всей России две или три пары. Пушкин, конечно, мудрец, и гений, а гении не ошибаются, но в данном случае он против правды сильно погрешил. Я объездил два десятка стран и могу свидетельствовать: нигде нет такого обилия красивых женщин, как в России, и даже ослепительно красивых, — вот как Екатерина Михайловна, а что до женских ножек, тут я с ним готов поспорить. Русская женщина, если она сильно не постарела или не пополнела, едва ли не каждая отличается статью и красотой ножек, но стать эта у каждой особенная. Тут кроется механизм, благодаря которому каждая девушка обязательно встретит своего суженого. У мужчины где–то в тайниках его существа встроен механизм его собственной эстетики. И этот–то механизм помогает ему отыскать именно ту красоту, которая для него и создана. А Пушкин благодаря своей молодости и аристократическому снобизму, видимо, не подозревал о существовании такого механизма. Словом, наша Катерина так поразила парня, что он, приоткрыв рот, долго стоял в изумлении. А она, как и условились, пошла на свой пятачок. И к ней тот же час подошли два кавказца. Один, пожилой, с тонким и несколько свалившимся на левый бок носом, подобострастно наклонился к ней и сказал:

— Есть вариант. Пойдемте вот сюда под дерево, поговорим.

— Какой вариант? — удивилась Катя, но за кавказцем пошла.

— Ай, дэвушка. Нэ надо играть спектакль. Я нэ вижу, зачем ходишь тут? Да? Я все вижу. Вариант такой… Лючше нэ бывает.

— Ну, хорошо. Говорите свой вариант.

Кавказец схватил Катю за руку, но она отстранилась.

— Держать меня не надо. Я не убегу.

— Хорошо, хорошо. Ест работа за границей, ты будэшь модель и загребать дэньги мешком. Очень большие дэньги! И сегодня же ты получишь аванс — две тысячи долларов. А?.. Ты понимаешь, что такое две тысячи долларов?

— Две тысячи? Давайте. Мне нужны деньги.

Грузин тут же отсчитал ей две тысячи. Катя не спеша их пересчитывала: раз пересчитала, другой. Артур знал, что все это запланировано по сценарию, что все ее действия снимаются на кинопленку и разговор записывается. И Катя искусно играла свою роль. Артур знал так же, что поблизости от них расположилось несколько машин с милиционерами и они сейчас занимают выгодные позиции для возможной схватки с действующей тут бандой. Японский автомобиль с кузовом разворачивался у входа в театр и становился таким образом, чтобы дверцы кузова были у дерева, возле которого совершался торг.

— Хорошо, хорошо. Я вас поняла. Но вы не сказали: в какую страну я должна поехать? И будет ли со мной заключен контракт, — ну, такой, как заключают с футболистами. Я бы хотела, чтобы все было по закону. Могу поехать, но не на все время. Поработаю с год и вернусь в Россию.

И в этот момент к ним подошел Артур с парнем, ехавшим с ними в машине. Обращаясь к старшему грузину, парень сказал:

— Я переводчик этого господина. — Он кивнул на Артура.

— Мы случайно слышали ваш разговор и хотели девушке предложить свои условия. Вот этот господин приглашает ее в Судан.

— Дэвушка уже взяла дэньги. Она наша.

Артур приблизился к грузину, залопотал на суданском. Парень перевел:

— Он возвращает вам ваш залог и дает ей много денег — сто тысяч долларов!

Грузин вытянул шею.

— Сто тысяч?

— Да, сто тысяч.

Грузин в растерянности переглянулся с молодым товарищем. Тот тоже был растерян. И тогда грузин с гнутым носом подступился к уху переводчика, зашипел:

— Передайте этой обезьяне, что здесь без моего ведома ничего нэ делается. Говорить можно только со мной.

Парень перевел. А грузин, подтянув парня за руку, вновь зашипел:

— Пайдемте все вместе в рэсторан «Русская кухня» — он здэсь нэ далеко. Там в кабинете дэректора составим бумаги.

Парень перевел, и Артур на это сказал:

— Я никуда не пойду. Пусть официальное лицо придет сюда и мы оформим контракт. Если же он не придет, я заберу девушку к себе в посольство, и мы там все оформим.

Катя вступила в разговор:

— Я тоже никуда не пойду. Хочу в Судан… с этим господином, — кивнула на лысого и бородатого. И даже сделала шаг в его сторону. Грузин всплеснул руками:

— Ай, нэ хорошо менять решения. Уже взял дэньги, а теперь назад. Ну, хорошо. Я дам тэбэ много дэнег. Пайдем в кабинет к дэрэктору рэсторана!

— Никуда я не пойду. Я вас боюсь. Я поеду вот с ним — в Судан.

И сделала еще один шаг к Артуру. Это уж и совсем взбесило грузина, он стал махать рукой и через маленький забор перепрыгнули еще три кавказца, стали страшно вращать глазами, окружили Артура, участников торга. Грузин все шипел в ухо переводчика:

— Слушай, парень! Скажи ты лысому черту: пусть он отсчитает свои баксы нам; иначе будэм рэзать, — и так, что он не найдет дорогу в свой Судан. А, кстати, этот Судан далеко от нас? Он дальше Турции или нэт? За сто тысяч мы эту дэвушку не отдадим. Пусть дает миллион — дэвятьсот тысяч нам, а сто тысяч ей. И тогда мы дадим контракт. И десять тысяч отстегнем тэбе. Если не даст, мы будем рэзать и давать в машину гранату.

Пока он произносил свой страшный монолог, через заборчик перепрыгнул седой и толстый кавказец, — перед ним расступились, и он некоторое время пристально разглядывал Катерину. Все кавказцы замолчали и почтительно ждали распоряжений. Толстый спросил Катю:

— Сколько тэбэ лэт?

— Двадцать один.

— Ты была здэсь раньше?

— Нет, не была.

Грузин снова оглядел ее с ног до головы и уже тише проговорил:

— Мужчин знаешь?

— Как это?

— Ну так… мужиков? Что — нэ понимаешь?

Екатерина потупилась и будто бы покраснела. Сказала тихо:

— Не знаю. Никого я не знала.

— Скажи, девка — ты верно говоришь? Мне важно знать.

— Не вру я.

Толстый обратился к носатому:

— В чем дело?

— А вот! — ткнул рукой в Артура. — Какой–то суданец, видно, богатей — дает ей сто тысяч. И она хочет ехать с ним.

Толстый — к Екатерине:

— Милая! Ты уже получила дэньги, продалась — назад ходу нэт. Мы этого нэ любим.

— Я не из тех, которые продаются. А деньги ваши — вот они. Возьмите.

Толстый схватил ее руку с пачкой денег, заговорил:

— Нэт уж, хорошая. Дэньги твои. И вот еще от меня пять тысяч. Бери. Но только будэшь делать то, что мы прикажем.

Екатерина взяла и эти деньги. И долго их считала — и так, чтобы все видели. «Суданец» нервничал, порывался заговорить с переводчиком. И что–то сказал ему, а тот громко перевел:

— Господин дает триста тысяч!

Тогда толстый залопотал по–своему: быстро, испуганно. А уже в следующую минуту три грузина схватили Артура, а три других — Екатерину. Потащили к заборчику, возле которого стоял их «Мерседес». Но как раз в этот момент, словно из–под земли, вылетела стая дюжих парней в штатском, похватала кавказцев, повалила их на землю, надела наручники. Обыскали и как дрова побросали в кузов японского пикапа. Екатерину и Артура проводили в их машину и разъехались. Вся операция заняла минут пять. Артур, сидя в углу салона у затененного окна, видел, как у входа в театр имени Пушкина стояла стайка нарядно одетых людей и ошалело смотрела на то место, где только что была так блестяще разыграна сцена из нашей новой жизни.

Но самые необыкновенные вещи для Артура стали происходить после этой первой и, кажется, успешной боевой операции. По лицу Катерины, — так он мысленно ее называл, — и по всему ее поведению понимал, что она довольна и его ждут какие–то ее откровенные с ним объяснения. И эти объяснения произошли в тот же вечер, когда они вернулись с задания, переоделись, и заказали ужин в кабинет майора. Сидели за круглым столиком, кидали друг на друга возбужденные взоры, улыбались. Большие и круглые серо–зеленые глаза Катерины были влажны от переполнявшего ее удовлетворения и даже как будто бы счастья, от всего только что пережитого. Он также кидал на нее счастливые взгляды и едва сдерживал ликование. Так, наверное, чувствует себя артист, блестяще сыгравший роль или исполнивший номер и сорвавший бурю аплодисментов.

— А вы молодец, — заговорила Катя, — вы прирожденный актер, вам бы в кино роли играть. Я на вас смотрела, — как вы лопотали на своем суданском, — и чуть было не расхохоталась. Этих бедных грузин вы так дурачили…

— Вы тоже…

— Я?.. Что я! Мое дело несложное, сверкай коленками, да считай деньги, чтобы те, кто нас снимал, представили бы начальству хорошие доказательства их преступной торговли.

— Но, во–первых, такие коленки надо иметь…

Майор покраснела и склонила над тарелкой голову, но еще пуще покраснел Артур, тут же пожалевший о таком глупом комплименте. Майор его выручила:

— Я вынуждена демонстрировать себя… почти как натурщица перед художником. Однако, что же делать? Служба такая.

Неожиданно перешла на шепот — едва слышный:

— Больше ни слова. Мы с вами должны уметь молчать.

После ужина майор сказала:

— Завтра я даю вам выходной. Но об одном прошу: молчать как рыба. Самое большее, что можете сказать близким людям — работаете в милиции. А сейчас я вас могу подвезти до метро. Пойдемте.

И они хотели выйти, но зазвонил телефон: майора вызывали к начальнику.

Автандил ходил по кабинету и на манер Сталина курил трубку. Она все время тухла, и он ее раскуривал. Очевидно, и это было воспринято от великого вождя.

Екатерина громко по всей форме доложила и оставалась стоять в положении смирно.

Полковник заговорил:

— Я уже смотрел пленку, мне понравился ваш цирк. Лысый артист хорошо играл роль.

Полковник замолчал. Молчала и майор. Ей нечего было добавить к тому, что увидел на экране ее начальник. А кроме того, Автандил любил паузы. Это добавляло к его словам величия.

Стоя у окна и не поворачиваясь к собеседнице, полковник тихо спросил:

— Сколько вы получили дэнег?

— Семь тысяч.

— Ого! Это хорошая сумма. Но пачему–то я их нэ вижу. Ви нэ думаете их сдавать государству?

— Нет, не думаю. Вы знаете, я купила швейную фабрику и мне нечем платить людям зарплату. Вот эти деньги я и передам своим рабочим. Они и есть государство.

Автандил ничего не говорил. Стоял у окна и будто бы тяжело дышал. Заговорил в своей манере:

— Вам нэ кажется, что вы много себэ позволяете?

— Нет, не кажется. Деньги мне нужны, и я их пущу на дело. Я получила их за свою опасную работу. А вам если нужны деньги, вы возьмете их у того толстого грузина, которого мы привезли в наручниках. И можете взять у него не семь тысяч, а семь миллионов. Он уже в этом году продал за рубеж не одну сотню русских девушек. Между прочим, грузинских девушек он не продает. Чеченских — тоже.

Ответ был дерзкий, но Екатерина знала, с кем говорила и на что рассчитывала. Она была уверена, что полковник был не грузином, а обыкновенным чеченцем, что в его обязанности не входила борьба с торговцами живым товаром; он лишь отнимал у них львиную часть выручки. Свои поборы он делил на несколько частей: одну отправлял в Чечню, другую, — и это была доля основательная, — раздавал вышестоящим начальникам, а те уже несли деньги в мэрию, в министерство и, может быть, даже кому–то из кремлевской администрации. В этой сложной и хорошо налаженной игре Екатерина была козырной картой. На нее, как бабочки на костер, летели особо богатые люди; от них нередко в сейф Автандила валились многие сотни тысяч, а несколько раз сюда в кабинет наличными принесли по миллиону. Артур, с его знанием нескольких языков и восточным видом, был настоящей находкой для Автандила, и Катя, понимая это, в разговоре с шефом могла прибавить металла.

— Ну, хорошо, — смилостивился Автандил и пальцем поманил к себе Екатерину. — Дэньги — это бумага. Нэ будем о них говорить. Поговорим о делах сердечных.

Он хотел обнять Екатерину, но она ударила его по руке и отстранилась. Ничего не сказала и вышла из кабинета.

К себе вошла покрасневшая и взволнованная. Артур спросил:

— Что с вами? Он вас обидел?

— Это чудовище домогается моей любви. Подумать только! Он бы посмотрел на себя в зеркало.

Села в кресло, встряхнула головой. Глаза ее горели, короткая прическа пришла в беспорядок, который, впрочем, делал ее привлекательней и моложе. Артур подумал: «А ей, пожалуй, и двадцати нет. Это она прибавляет себе возраст».

Надела кепочку, которую назвала «лужковкой», на плечи накинула просторную не по фигуре кожаную куртку, а свой изящный носик оседлала громадными, закрывшими большую половину лица, черными очками.

— Пойдемте, я подвезу вас до метро.

Выходили из парадных дверей мимо часового, который браво приветствовал майора и Артура. Шли вдоль здания и свернули за угол. Здесь их ждал автомобиль под стать тем, на которых ездят главари мафиозных банд, президенты. За рулем сидел молодой парень в модной куртке и с золотым перстнем. Катя, садясь на переднее сиденье и поворачиваясь к Артуру, сказала:

— Это мой младший брат Филипп. Знакомьтесь.

И, когда они тронулись, любовно проговорила:

— Не правда ли, экзотическое имя? А?.. Королевское. Это у нас мама фантазерка: имен надавала. Старшего брата Эдуардом обозвала. Хорошо хоть меня пощадила, но тоже — по имени двух русских цариц нарекла.

Проезжали мимо метро «Рижская», но Катерина машину не остановила, а лишь сказала:

— Вон там на проспекте Мира наш дом.

Машина входила в узенький переулок, когда откуда–то из–за угла раздалась дробь автоматной очереди. Три пули попали в боковое окно заднего сиденья, но стекла не пробили. Филипп наддал газу, и они вылетели на проспект Мира. У подъезда дома вышли из машины, осмотрели следы от пуль: на счастье, они даже не прогнули пуленепробиваемое стекло, а лишь оставили след в виде звездочек со множеством лучей. Катерина, казалось, была спокойна, и лишь слегка побелевшие щеки и подбородок выдавали ее волнение. Негромко проговорила:

— Все как на войне.

Жили они на третьем этаже девятиэтажного кирпичного дома–башни. Входные двери в подъезд были тяжелыми, в просторном коридоре у стола сидела женщина. Дежурная. А в застекленной кабине — парень в пятнистой форме бойца–омоновца. Завидев майора, поднялся, принял стойку cмирно. Катя с ним поздоровалась. А когда вошли в лифт, Артур спросил:

— А часто они… по вам стреляют?

— Да нет, так нагло — впервые.

В квартире у двери лежал огромный лохматый пес — московская сторожевая. Завидев Катю, лениво поднялся, замотал хвостом. Тянулся мордой к хозяйке, а смотрел на Артура и был недоволен, неохотно отстранился.

И когда они раздевались в просторном, но скромно отделанном и обставленном коридоре, к ним вышла молодая женщина, приветливо поклонилась Артуру.

— Здравствуйте! Я Катина мама, Валентина Павловна.

Катерина представила:

— Наш новый сотрудник, Артур.

И предложила идти в комнату вслед за ее мамой. Валентина Павловна казалась совсем молодой и больше походила на сестру Катерины или на ее подругу. Девичья фигура, прическа под мальчика, скорая летящая походка. Она все время оборачивалась, спрашивала:

— Надеюсь, вы не на минутку, как всегда залетает в родное гнездо вот эта птичка, — кивнула на дочь. И продолжала: — Я только что сварила борщ, Эдуард с прогулки вернулся. Мы на славу пообедаем. — И потом, когда расположились в креслах: — А где Филипп? Надеюсь, он не ждет тебя там в своей машине?

Артур подумал: «Знала бы она, какой опасности подвергались ее дети всего лишь несколько минут назад».

Катерина сказала:

— Да, конечно, мы с тобой пообедаем.

Катерина была спокойна, и только легкий румянец да тревожные интонации голоса выдавали только что пережитый ею стресс.

Вошли в большую комнату: здесь на средине ковра в металлической коляске сидел мужчина лет тридцати, чисто выбритый, тщательно причесанный, в зеленой рубашке с короткими рукавами. Он смотрел на Катерину и, кажется, не замечал вошедшего с ней Артура. А Катерина подошла к нему, обняла за шею и крепко прижалась щекой к его щеке. Потом отстранилась и, кивая на Артура, сказала:

— Это Артур. С ним мы провернули нынче крупную операцию.

— Суданец?.. Ну, и как вы разобрались с чеченской ма- фией?

Он протянул руку Артуру:

— Эдуард.

И продолжал:

— Я тебе говорил: ваш Автандил никакой не грузин, а чеченец. Это они сейчас захватывают милицию и торгуют живым товаром. У грузин на это кишка тонка. Грузины не так спаяны и трусоваты. Им, как азикам, на рынках укропом торговать.

Эдуард был офицером и командовал в Чечне танковой ротой. Его танк наехал на фугас, и его сильно тряхнуло. У него что–то лопнуло в спине, он был доставлен в госпиталь в Москву, пролежал там три месяца, немного подлечился, но врачам не удалось его радикально вылечить. Предлагали операцию на позвоночнике, но он отказался и вот уже полгода как передвигается в коляске. Коляска изготовлена по особому заказу, но и она не доставляет особой радости. Эдуард заочно учится в радиотехническом институте, читает газеты, книги, включает магнитофон, но всегда жадно вслушивается: не раздадутся ли шаги за дверью? Ждет свою любимую сестренку Катерину и сильно за нее волнуется. Много раз ей говорил: «Брось ты свою милицию, будем жить на мою пенсию и твою фабричную зарплату».

Эдуард поехал на кухню, — видно, захотел помочь матери. Пришел Филипп, но лишь заглянул в комнату и тоже пошел к матери. Он–то был и совсем спокоен, будто автоматные очереди барабанили по стеклу его автомобиля каждый день. «Вот парень! — с завистью подумал о нем Артур. — А я?.. Не мечут ли мои глаза страх и тревогу?»

Он очень бы не хотел показаться Катерине трусом. И, может быть, потому неуместно часто и, как думалось ему, неестественно глупо улыбался.

И Катерина это заметила. Спросила:

— Теперь настала ваша очередь улыбаться. Вам, я вижу, весело.

— Нисколько. Мне даже как будто бы страшновато. Хорошо, что стекла машины у вас такие. А если бы…

— Если бы… нас бы уже не было. Но по мне так это и хорошо. Я боюсь жизни долгой и немощной. Будешь ходить с палочкой, кряхтеть и пугать своим видом детей. Мне только жаль девочек, которых мы спасаем от рабства. Я за время работы в милиции шестьсот юных москвичек вырвала из рук мафии. Почти половина из них трудится на моей фабрике, для остальных мы строим большой корпус. Вот только денег пока на строительство не хватает. А так–то, если бы не было земных забот, хоть завтра готова к Богу полететь.

— А вы верите в загробную жизнь? — спросил Артур.

— Верю!

— Вам легче умирать будет. А я вот не верю. — И, помолчав: — Я вас немощной не представляю.

— Вы думаете, я себя представляю такой?

С минуту сидели молча, как старички, задумчиво смотрели себе под ноги.

— Хотела бы вас спросить: не жалеете ли вы, что приняли мое предложение и пошли к нам на работу?

— Нет! — решительно возразил Артур. — Работа эта больше мужская, чем женская. Но если уж вы ее не боитесь…

Катя снова задумалась. И потом:

— Как не боюсь, — боюсь, конечно, да война ведь… Это только глухой и глупый обыватель не видит, что война у нас полным ходом идет — и на многих фронтах. С нами, русскими, кто только теперь не воюет, да автоматные очереди, которыми нас с вами угостили, не все слышат. Москва окружена. Я вчера прочла небольшую книжицу, там сказано, что в Москве и под Москвой проживают сотни тысяч кавказцев. Теперь еще и корейцы, вьетнамцы, китайцы появились. И никто из них, — или почти никто, — не работает на заводах, фабриках, в мастерских. Что они делают, чем занимаются — никто вам не скажет. Только нам, работникам милиции, кое–что открывается. Еще недавно они продовольственные рынки оккупировали, теперь и другие рынки появились. Мы с вами на рынке живого товара воюем. Тут девушек, подростков и даже детей продают.

Она так и сказала: «Воюем». Катя сидела в кресле у окна, смотрела на детишек, игравших в зеленом и хорошо ухоженном скверике. Возле них бегали собачки, важно ходил, задрав крючковатый хвост, английский дог, а на лавочках сидели возле детских колясок молодые мамы. Артур тоже сидел поблизости от окна и мог наблюдать эту идиллическую картину. Подумал: вот там когда–нибудь так же будут играть дети Катерины…

Его размышления прервал мобильный телефон, лежащий на столе. И по первым же словам, раздавшимся в аппарате, по выражению лица девушки, которое вдруг стало озабоченным, Артур понял, что случилось что–то серьезное.

Катя решительно поднялась с кресла:

— Мы должны быть на работе. Поедемте.

И уже в коридоре, одевая плащ, крикнула:

— Филипп! Едем.

Брат выходил из кухни недовольный, ворчал:

— Не дадут и поесть.

А Валентина Павловна, схватив Катеньку за руку, запричитала:

— Ну, что там твоя милиция! Не сгорит же она без тебя!..

Подъехал Эдуард. Катя склонилась к нему:

— Простите меня. Что–то там случилось.

Артур заметил: обратно ехали каким–то другим путем, кружили по переулкам. Ничего не спрашивал, но понял: Филипп выбирал безопасную дорогу. Сердце зашлось тревогой: война! Он призван на нее солдатом, и теперь опасность для него будет постоянной. Смотрел на сидевшую рядом с братом Катерину: профиль ее лица был спокоен и невозмутим. Подумал о силе духа этого юного и такого хрупкого существа. Знает, что со всех сторон подстерегает опасность, и совершенно о ней не думает. Чувства страха и сомнений она, казалось, не знает.

Удивляло Артура ее молчание. Ну, сказала бы ему что–нибудь! Что–то же произошло там в милиции? Наконец, и он не посторонний в ее делах.

Не знал Артур, что Катерина опасалась вести с ним деловые разговоры там, в милиции, и в собственной квартире, и даже в салоне автомобиля. Везде могут быть наставлены «жучки» для подслушивания. Дела они ведут сверхсекретные, а противник, с которым они имеют дело, вездесущ и коварен.

Но Катя вдруг к нему повернулась, вынула из кармана плаща пачку долларов и, подавая, сказала:

— Это ваша доля.

— Доля?..

Катя прижала к своим губам указательный палец: дескать, молчи и ни о чем не спрашивай.

Артур сунул деньги в карман. Мельком взглянул на пачку банкнот и понял: сумма большая. И хотя деньги ему, ох, как нужны, но тревога царапнула сердце: если деньги, то тут что–то нечисто. Однако откинулся на спинку сиденья, принял абсолютно равнодушный вид. И для себя решил сохранять такое же олимпийское спокойствие, и даже величие, которое все время читал на лице Екатерины.

У дверей кабинета Автандила стояли двое часовых, Катю они не смутили. Она кивнула им и открыла дверь. Тут ее ждал незнакомый Артуру подполковник. Она подала ему руку и, кивнув на Артура, сказала:

— Я ему доверяю.

А потом тихо, шепотом:

— Что произошло?

Подполковник тоже заговорил тихо и будто от кого–то отворачиваясь и как бы машинально оглядывая стены, потолок:

— Автандил допрашивал двух грузин… ну тех, которых взяли во время вашей последней операции. Один ему сказал: «Ты, шайтан, предал нас!» И ударил по голове вон той хрустальной вазой. Автандил потерял сознание, но ненадолго. А когда сознание вернулось к нему, сказал: «Не надо звать «скорую помощь». Позовите Катю».

Подполковник снова кинул тревожный взгляд на стены, потолок. Артур понял: высматривает «жучков». Очевидно, здесь налажена слежка всех и за всеми. И еще подумал: надо быть осторожным. Молчать как рыба.

Катерина потушила свет, метнулась к окну и задернула наглухо плотные шторы. В кабинете воцарилась темнота. Подошла к подполковнику, в ухо ему зашептала:

— Идите к полковнику, не дайте ему подняться с дивана. Мне нужно десять минут.

И — к Артуру:

— Встаньте у двери кабинета, никого не впускайте.

Распоряжения ее тотчас были исполнены, а она подошла к сейфу. Через минуту дверца его издала негромкий и будто бы недовольный визг и изнутри сейфа, осветив кабинет, вырвалась яркая полоска. Артур видел, как майор выгребала из сейфа пачки банкнот, как она затем открыла находящийся внутри потайной ящик, выгребла и из него содержимое и уж затем тихо притворила все дверцы.

После этого вышла в коридор и отпустила часовых. Сама же прошла в свой кабинет, взяла там большую наплечную сумку и сложила в нее все содержимое сейфа. Вручила эту сумку Артуру, сказала:

— Идите к себе.

Сама же прошла в комнату, где лежал и слегка постанывал Автандил. Завидев ее, тихо, скрипучим голосом проговорил:

— Вас так долго не было.

Показал на голову, где в седых редких волосах запеклась кровь.

— Это они… твои шакалы хотели со мной покончить.

— Это ваши шакалы, а не мои, господин полковник.

— Ах, Катэрин, нэпутевая девка! Знаешь, что я тебя люблю, и позволяешь себе дэрзости. Будэшь дальше злить начальника — накажу.

— Испугали! Да я и генерала нашего не боюсь, не то что вас. Лежите спокойно, не то «скорую» вызову; она в больницу отвезет. А там, на больничной койке, вас быстро шакалы достанут.

— Нэ надо «скорую»! И никого нэ надо! Пусть никто нэ знает, что шакал по голова ударил. Никто! — слышишь? Народ ваш русский худой, смеяться любит. Покажет пальцем, говорить будет: вон полковник, которого чечен хрустальным горшком на голова бил. Дырку у черепа дэлал. Ты этого хочешь?

— Слышу, слышу. Раскудахтался. Эти ваши грузины разболтали, что и не грузин вы никакой, а чечен из приграничного с Грузией района. Там вы их язык узнали и теперь выдаете себя за грузина.

Автандил поднял голову над подушкой, страшно вращал глазами:

— Я — чечен, да? Ты, дэвка, с ума спятил! Исчо кому не скажи. Чечен!.. Чечен живет в горах. Шакалы они — не люди. А я полковник русской милиции. Да?.. Тэбе не надо об этом говорить. Ты знаешь, какой я человек? Такой чечен бывает?..

— Ладно, ладно. Лежите. Вам нельзя волноваться.

Катя спокойно подошла к аптечке, достала вату, бинты, спирт и какие–то пузырьки. Действовала она быстро, уверенно, словно фронтовая сестра. Промыла рану, перебинтовала и дала выпить лекарство; то была львиная доза снотворного, после которого минут через десять Автандил погрузился в царство, где не было тревог и человек испытывает блаженство небытия.

Пришел подполковник, и майор попросила его снова поставить у дверей кабинета часового — на этот раз одного. Самого же пригласила в кабинет Артура. Здесь она тоже потушила свет и зашторила окна. Несколько пачек долларовых банкнот отдала подполковнику, одну пачку — Артуру. Ему сказала:

— Возьмите мою машину, поезжайте домой. Когда потребуетесь — позову.

Протянула ему мобильный телефон.

— Это вам мой подарок.

Позвонила в гараж, попросила подогнать к подъезду ее автомобиль. На официальном бланке написала доверенность на вождение.

При выезде из Москвы Артура остановили два автоинспектора, долго проверяли документы. Выписанную майором доверенность на машину понесли в стеклянную будку и там долго держали, а когда вернулись, инспектор спросил:

— Вы какой национальности?

— Русский.

Инспектор пристально посмотрел Артуру в глаза. И взгляд его говорил: «Врешь ведь». Артур спокойно выдерживал эту экзекуцию и так же спокойно, и даже с оттенком удовольствия, спросил:

— Почему это вас интересует?

— А потому что, если вы кавказец, вынуждены будем звонить, наводить справки.

— Почему вынуждены?

— А потому и вынуждены! — закипал раздражением автоинспектор. — Сейчас среди кавказцев появилось много охотников обзавестись удостоверениями — вот такими, как у вас.

Артур продолжал:

— Так то же кавказцы, а я‑то при чем?

Автоинспектор вернул документы, отступил на шаг и взял под козырек:

— Извините, товарищ лейтенант! Такова наша служба.

Артур тронул автомобиль. С чувством удовлетворения и какого–то еще неосознанного, но приятного воодушевления, думал: «Не знаю, сколько она дала мне денег, но, кажется, я скоро куплю собственную машину».

Его еще тревожила та легкость, с какой валились на него деньги, но Катя и подполковнику ссудила пачки долларов, и себе взяла, — верилось, что они поставлены в такие условия, что иначе и быть не могло, что пройдет немного времени и он поймет природу таких поступков Катерины. Где–то в глубине его души теплилась вера в непогрешимость такой девушки, какой была Екатерина, — он даже на мгновение не мог подумать о неблаговидности ее поступков.

Есть люди, которым мы верим сразу, с первой встречи, и готовы убеждать других в их непогрешимости. Таким человеком была для Артура Катя. И эта вера в ее святость и непорочность точно заря взошла над ним и освещала розовым светом все вокруг. Он еще не мог признаться себе, что в его сердце залетела искра большого чувства, называемого любовью; не мог потому, что уже любил девушку, и хотя у них не было еще объяснений, но он верил, что чувства их взаимны, что само небо создало их друг для друга. Девушкой этой была Таня Морева. Он сейчас вдруг подумал, что хорошо это, что он до сих пор не признался ей в любви. Недаром же говорят, что с такими делами не стоит торопиться. Надо много и много изучать человека, а уж потом предложить ему самого себя. Вот сейчас Таня с легкостью божьей птички полетела за олигархом и, как сказал ему дедушка по телефону, еще не появлялась на даче.

Ехал он по Ярославскому шоссе, скорость держал небольшую, соблюдал осторожность. Ему хотелось бы остановиться, посчитать деньги, которые он рассовал по карманам: сколько там и как он ими распорядится, но он этого не делал, боясь привлечь к себе внимание посторонних.

На усадьбе у них был капитальный кирпичный гараж, и он завел в него машину, закрыл как следует и поднялся к деду. Петр Трофимович по обыкновению сидел за своим столом, работал. Артур поздоровался с дедом, подсел к нему и тут вдруг понял, что о деньгах говорить не сможет. В самом деле, как это он полезет в карманы и станет извлекать оттуда пачки долларов? Да Петр Трофимович и не станет слушать никаких объяснений.

Сказал деду:

— Я устроился в милицию. Мне уже звание присвоили.

И показал удостоверение.

— Так быстро? — удивился Петр Трофимович.

— Вот так, дедушка. Нашелся человек, который представил меня начальству. И оно расщедрилось: присвоили мне звание, положили хорошую зарплату. Я теперь буду получать семь тысяч рублей в месяц. Считайте, что с нуждой покончено. Беру вас на свое содержание. Ну, а как олигарх? Сделал он что–нибудь для вас?

— Да, звонила Таня, сказала: олигарх дал распоряжение оплатить переиздания всех моих книг тиражом по десять тысяч каждая. И книги привезут мне, и я буду ими распоряжаться. Все это похоже на сказку, но, кажется, все так и будет. Деньги имеют магическую власть. Они могут создавать государства, а могут их и разрушать.

— Я рад за вас, дедушка. Считайте, нам с вами повезло.

— Да, да — нам повезло, но вот государству нашему, народу русскому не везет. Мы продолжаем вымирать, и процесс этот все нарастает. Если мне дадут книги и удастся наладить их продажу, я буду отдавать свои деньги детским домам.

— Вот подождите, дедушка, я укреплюсь в милиции и заставлю всех олигархов вернуть народу отнятые у него деньги. Я каким–то одиннадцатым чутьем слышу грядущие перемены, и они будут благими и светлыми.

— Дай–то Бог, дай–то Бог!..

Артур спустился вниз и стал считать деньги. В одной пачке было три с половиной тысячи долларов — это, как сказала Катя, его доля от операции на Тверском бульваре. В кармане была и еще пачка. Огромность суммы поразила Артура: десять тысяч долларов! Он эту пачку сунул за книги в шкафу, а три с половиной тысячи положил в карман и направился к деду. И заговорил так:

— Дедушка! Позволь мне поговорить с тобой, как мужчина с мужчиной. Мы провернули операцию по изъятию денег у главарей мафии. И там, в милиции, чины милицейские часть денег оставляют себе на подпитку бойцов, которые получают мизерную зарплату, а иногда по несколько месяцев и совсем ее не получают. Мое начальство вручило мне вот эту сумму…

Вынул из кармана пачку долларов, положил на стол. Петр Трофимович долго вертел перед глазами туго стянутую упаковку, шевелил губами, — видимо, считал. Потом сказал:

— По нашим временам это большая сумма.

— Да, дедуль. Я сам удивился. Но… начальство. Оно так распорядилось.

Петр Трофимович трогал пальцами волшебную пачку, качал головой.

— Хорошее у тебя начальство, щедрое. Мне за мою долгую жизнь такие начальники не попадались.

Посмотрел в глаза внуку и, не увидев там тревоги или замешательства, спокойно проговорил:

— Но ты, наверное, часть денег оставил себе и для матери отложил.

— Да, дедушка. Часть денег оставил и для них.

— Ну, вот, видишь — часть денег, а целое–то число, выходит, много больше… вот этих. — Он кивнул на деньги, лежащие на столе. И проговорил тихо, голосом, в котором не было ни твердости, ни силы:

— Я, сынок, не знаю, что и делать. Бешеных–то денег я всегда боялся. И, слава Богу, они мне в руки не попадались. А теперь вот лежат на столе…

— Ну, де–е–душка, я так и знал, что ты блажить станешь. Не веришь ты мне, а мне это обидно. Вроде бы никогда тебя не обманывал, не жульничал.

Петр Трофимович встал из–за стола, подошел к внуку, положил ему руку на плечо.

— Успокойся, сынок, не обижайся на своего деда, пойми меня. Не переживу я, если с тобой что случится. У меня сердце побаливает, сплю плохо. А тут еще теперь эти… случайные деньги. Их ведь у голодных и нищих людей отобрали, у таких, как твои родители. Твоя мама на свои тридцать долларов в месяц семью содержит, квартиру оплачивает, а в другой раз и мне гостинец привезет. Демократы–то все деньги у нас отняли.

— Вот, вот — демократы! А еще мафии кругом расплодились: чеченские, грузинские, азиатские и всякие другие. Одна такая мафия красивых девушек, как рыб из пруда, вылавливает и в арабские гаремы продает, в Америку, Англию отправляет. Там они богатеям служат. Одну такую мафию мы и тряхнули, карманы у главарей вывернули, а деньги сдавать некому. Ты же сам писал в романе: банки все Ельцин евреям отдал. Им, что ли, деньги сдавать?.. Они живенько за рубеж их переправят. Все так, как и в романах твоих написано.

— А они там в милиции — читали, что ли, мои книги?

— Кое–кто читал, — соврал Артур, — да я‑то не говорю им, что я твой внук. Начальница обещала посетить меня на даче, — вот я тебя познакомлю с ней.

— Начальница?

— Да, она женщина. Нет, даже девушка. Ей всего двадцать три года, а уже майорское звание имеет. Очень серьезная девица. И такая смелая — ты бы ее видел!

— Это она деньгами распоряжается?

— Там еще подполковник есть, и другие важные чины. Многое мне еще неясно, но как новичок и младший по званию исполняю то, что мне прикажут.

— Ладно, сынок. Возьми ты эти деньги, пусть они полежат у тебя. Может, еще потребует их начальство. А ты мне вот еще что скажи: к даче–то на автомобиле ты подкатил. А это у тебя откуда?

— Из милицейского гаража дали. Машин у них много. Видно, от угонщиков достаются. Ну, ладно, дедушка, я спать пойду. А ты за мои деньги не беспокойся.

— Ну, ну — иди, отдыхай. А я еще поработаю.

Оставшись один, Петр Трофимович снова склонился над белым листом, пытался восстановить связи только что прерванных мыслей, но в голове ничего не было. Звенела она, как пустой чугунок. И что он хотел сказать, куда тянулся ход сюжета его нового романа — не видел, не слышал, не знал. В голову нежданно и негаданно ворвались какие–то другие, посторонние думы, гудели, шумели, суетились точно пьяные. Трофимыч откинулся на спинку кресла, пытался разобраться, что же происходит в его голове. А все дело, конечно, в бешеных деньгах, которые только что лежали на его столе. Они это замутили мозг и душу, вздыбили пыль и мусор, заслонили солнце и небо. Вспомнил пушкинские стихи: «Служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво». Сказал он и другое: для писания стихов ему необходимо душевное равновесие. Удивительный он был человек, этот наш поэтический гений: в юном возрасте вещал такие мудрости!

Вышел из–за стола. Как всегда в подобные минуты, долго стоял у окна, смотрел на лес, тянувшийся от северного Подмосковья до самого Архангельска. Обычно вид леса, покачивание на ветру кроны вековых деревьев навевали думы неспешные, глубокие, новые, — он быстро отходил от окна и склонялся над листом, чтобы запечатлеть их в стройном течении фраз и предложений, но сейчас и лес ему ни о чем не говорил; думы тревожные, суетные, точных очертаний не имевшие, ползли и ползли где–то в глубинах сознания и были похожи на грозовые, подрумяненные с боков облака.

Под лопаткой заныло сердце, кровь толчками застучала в затылке. «Это давление!» — встревожился еще сильнее Трофимыч и пошел к столу измерить его. Японский электронный прибор показал: 190 на 120. Так и знал: и давление поднялось, и сердце сдавило. Проглотил таблетку коринфара, накапал тридцать капель корвалола. И пошел в спальную комнату; не зажигая света, лег в кровать. Но знал: если уж тревога, то спазмы не отпустят, будут жать и давить на сердце и на голову — до тех пор, пока не придет успокоение. Тогда надо будет снова принимать лекарства.

Природа хорошо замесила Петра Трофимовича; он на фронте был все четыре военных года и не знал никаких недомоганий и только в шестьдесят восемь впервые почувствовал боль в затылке. Жена его, страдавшая гипертонической болезнью, сказала: «У тебя давление». Бесстрастный прибор «японец» «увидел» неприятную гостью, — но, слава Богу, явилась она к нему не в раннем возрасте. С тех пор по разным признакам он знает, когда давление поднимается, и даже может определить цифру с точностью до десяти делений. Знает он и свою норму: 160 на 80. Сегодня 190 на 120. Это много. И, главное: нижнее показание нехорошее. Это — состояние сердца.

Была полночь, а он все ходил по кабинету, и то подойдет к камину, то к окну, — раскрыл его настежь и смотрел поверх темной полосы лесной кроны, старался определить, куда идут тучи, какой силы и с какой стороны дует ветер. Эти ночные картины он теперь, с возрастом, наблюдал все чаще и думал, думал о смысле всего происходящего на свете и о том, будет ли этому конец или Земле нашей суждено вечно носиться в пространстве, и человек, ее хозяин, тоже будет жить бесконечно. Тут ему приходила мысль о порче людьми всего естества на планете, лезли в голову вопросы: почему это именно человек отравляет реки и такие величественные создания, как озеро Байкал, Арал, а теперь вот еще и взялся засорять космическое пространство.

И то ли таблетка помогла, то ли думы рассеяли тревогу — боль в затылке стихла, и он пошел в темную комнату спать. Но как раз в это время раздался телефонный звонок. Услышал тревожный, почти плачущий голос Регины:

— Трофимыч, ты не спишь?.. Открой веранду, я на минутку..

— Хорошо. Я тебя встречу у калитки.

Едва подошел к калитке — увидел бегущую в свете уличных фонарей Регину. Домашний халат развевался по сторонам.

Обхватила талию Трофимыча, прильнула к нему.

— Ой, Трофимыч! Беда случилась, не знаю, что и делать.

И затряслась всем телом, расплакалась. В доме, увидев полоску света, лившуюся из комнаты Артура, стихла, заглянула к парню. И, увидев, что он спит, а на столе в беспорядке разложены долларовые банкноты, зашла в комнату. Артур, не раздевшись и отвернувшись к стене, лежал на диване. Регина, завороженная светом зеленых бумажек, подошла к ним, поворошила.

— Ого! Откуда это?

— Армянам особняк отделывал — наверное, рассчитались с ним.

— Завтра же взаймы попрошу. У нас совсем нет денег. Аркадий в Москву поехал, обещал в синагогу зайти, у раввина помощь попросить, да еще не вернулся. Видно, он завтра приедет.

Трофимыч ссыпал деньги в ящик письменного стола, накрыл Артура одеялом и, потушив свет, плотно прикрыл дверь. Регина, несколько успокоенная, поднималась на второй этаж, но тут, как только вошли к Трофимычу, снова стала хныкать и причитать:

— Таня–то твоя, Танька–чертовка, что отмочила: и сказать боюсь, как бы сердце у тебя не лопнуло.

— Говори быстрее, чего уж.

— Твой у нее характер: фантазерка она! А теперь вот что удумала: с олигархом в Судан ехать! И вся рок–группа с ними в самолете полетит. Самолет–то у него свой, собственный — и такой большой, как у президента.

— Ну, и что же тут плохого? Чего ты взъярилась? Таня солисткой будет, кучу денег заработает.

— Да уж — деньги может заработать; дала мне понять: влюбился в нее олигарх по уши. Чего доброго — захороводит девку, а там и в гарем ее сунет, на роль жены постылой.

Задумался Трофимыч, взгляд на окно устремил. Заговорил с тревогой:

— Таня девица самостоятельная; ее, как мне кажется, голыми руками не возьмешь. Но там ведь могут пустить в дело и наркотики, и пилюли всякие. Могут, конечно, и испортить девку.

Регина в состоянии крайнего смятения спросила:

— Испортить? Ты что имеешь в виду?

— Телегонию. Ты, надеюсь, знаешь это явление?

— Телегония? Что за зверь? Впервые слышу слово такое.

— А это — эффект первого самца. Женщина от первой близости может и не понести, а след у нее останется. Недаром предки наши таких девиц порчеными называли. И замуж их не брали.

— Ну, Трофимыч, понес околесицу!

— Да нет, Регина. Никакая и не околесица. Явление это давно изучено учеными. Если сучка породистая примет самца из дворовых — все! Считай, породу загубила. От нее уж не ждут хороших щенков и из реестра породистых списывают. В Англии ученые, чтобы проверить это явление, соединили кобылу с зеброй. Она от этого брака не понесла. Но впоследствии, когда ее соединили с породистым жеребцом, она принесла полосатенького. А на моих глазах и совсем удивительный случай был. Мой товарищ, полковник генштаба, полюбил официантку, работавшую в ресторане, где часто кормились иностранцы. Ну, и взял ее замуж. Прошел год, и она ему принесла мальчика. И мальчик тот был цвета темного шоколада, то есть почти черный. Вот тебе и телегония!

Зазвонил телефон. В трубку кричал разгневанный Аркадий:

— Трофимыч! У тебя Регина? Это хорошо, скажи ты мне? Так поступают хорошие жены, чтобы в полночь бежать к чужому мужику?..

— Ты откуда знаешь, что она у меня?

— Хо! Он еще говорит! Я приехал из Москвы, а на столе лежит записка: «Я — у Трофимыча». Она уже говорит так, будто я уже не муж, а она не жена. Я вот возьму охотничий нож и буду вам резать головы, как чечен.

— Хорошо, хорошо. Я давно подозревал в тебе террориста, но только мы с Региной тебя не боимся. Приходи–ка лучше к нам, и мы тут обсудим кое–что важное. Веранда открыта, заходи.

Через десять минут словно ветер влетел Аркадий. Не поздоровавшись, зашумел:

— Татьяна едет в Судан на гастроли. В Судан — слышите! Это страна, где живут людоеды и жрут друг друга. Она будет там петь! Чего петь? Русские песни и романсы? А кто их будет слушать?.. Эти дикари, которые бегают с ножами и всех режут, как чеченцы. Нет, она мне сказала, и у меня закололо сердце.

Повернулся к жене, сидящей на диване, кинулся на нее ястребом:

— Она сидит! Сидит и в ус не дует. Ты, слышишь, Трофимыч: она — каменный истукан, а я варвар, и у меня трясутся все кишки.

Регина небрежно заметила:

— С твоими кишками ничего не случится. Съешь десяток котлет, дюжину пирожков и килограмма два творогу — и твои кишки успокоятся. А Татьяна едет не одна, ее повезет на своем самолете олигарх, чуть ли не главный вор России. Он снимет для ее рок–группы лучшие залы, и она заработает кучу денег. А, может, еще и сам олигарх отвалит ей миллион–другой. Тебе что — плохо будет, если Татьяна станет миллионершей?

Аркадий негромко хлопнул по ковру своей неуправляемой ступней, вытаращил и без того выпуклые глаза и вращал ими так, будто в кабинет влетела шаровая молния. Потом сел в угол дивана, на котором сидела и Регина, подался к ней всей тушей:

— Но если олигарх — то разве это плохо? Может, и замуж за него выскочит. Мы тогда на Канарах виллу купим.

— Сам поезжай на Канары. Нам и тут, в России, хорошо. А замуж за олигарха Татьяна никогда не выйдет.

— Почему? — удивился Аркадий. — Мне сказал раввин: у нашего олигарха, ну, того… Царика, полтора миллиарда долларов на счетах в европейских банках. Честные деньги, отмытые. Своими руками заработал.

— Царик–то — своими руками? Это как же?

— А так. Рыбу ловил в одном месте, продавал в другом — за доллары, франки и марки. Много рыбы, целые горы!

— И ловил своими руками?

— Да! Да! Своими! Тебе везде мерещатся жулики. Я тоже жулик. Великий поэт повыше Данте, а — жулик! У нас теперь система: направляй финансовые потоки, и это будет «своими руками». А если Таня выйдет замуж да еще добьется брачного свидетельства — я тогда плевал на всех критиков и поэтов. И все залы будут мои, и телевидение, и я сам буду делать деньги больше Филиппа Киркорова.

— Ладно, ладно, распалился, — охладила его Регина. — Не бывать Татьяне женой этой золотой обезьяны. Она — русская! Это тебе говорит о чем–нибудь?..

— Таня — и моя дочь! — плаксиво взвизгнул Аркадий.

— Твоя, твоя, успокойся, пожалуйста.

Аркадий вскочил, шлепал по ковру подошвой ботинка, размахивал руками. Подскочил к хозяину:

— Трофимыч! Видишь ты ее — шовинистка проклятая! Всю плешь мне переела. Я виноват, что не русский — да? А это хорошо, что она русская — да?.. Сам ты мне говорил: русские глупы, как бараны. Власть у вас отобрали, нефть, газ… Рыжий таракан Чубайс забрал. Она вчера плакала, русских тоже ругала. А кто их не ругает? Весь свет ругает. И что же — стыдилась бы, что русская, а она в глаза мне тычет. Скажи ты ей, Трофимыч. Ты–то понимаешь, что время ваше кончилось. За меня держитесь, я вас вывезу. А гусиным шагом больше не ходите. Орденами трясти не надо! В бою–то всякий может… если разозлят. А ты, попробуй, стороной обойти этот бой самый. Тут голова нужна. У вас, русских, нет головы. Рыжий таракан еще раз цены на бензин поднимет, и тогда уж все поля ваши бескрайние травой зарастут. Царь–голод придет. И вы тогда ко мне прибежите. Аркадий добрый, он зла не помнит.

Пришлепал на средину ковра, ткнул пухлой ручкой в сторону Регины:

— Ее вот… и вас от голода спасет.

Регина добродушно и снисходительно улыбнулась.

— Но если хлеба не будет, где же ты его возьмешь?

— Еврей найдет. Из–под земли достанет, а Регину свою спасет. Да, да… Не улыбайся так ехидно. Не найдем в этой стране, улетим в Америку, в Израиль.

— Ну, ну — лети. Мы тебе куда надо перо вставим — полетишь быстрее. А теперь пойдем домой. Пар мы с тобой выпустили — и хватит. Прости нас, Трофимыч. А за Таню нашу не беспокойся. Умница она и за себя постоять сумеет.

Пошел второй час ночи. Трофимыч, укладываясь в своей темной комнате, прислушался к сердцу. Билось ровно, не болело. И голову как бы опахнуло ветерком, она прояснилась, в ушах не звенело. Давно он заметил, что бурные разговоры, жаркие споры его организм не угнетали; наоборот: словесные баталии его как бы встряхивали, освежали. По природе он был боец; битва — его родная стихия, она сообщала новые силы, готовила и звала к новым схваткам.

Трофимыч спал долго и крепко; проснулся от разговоров, доносившихся из его кабинета. Прислушался: говорят и смеются Артур и Таня, и еще слышится незнакомый женский голос.

Беседу ведет Татьяна; и, как всегда, говорит и смеется, и находит слова остроумные.

— Олигарх предлагает ездить с ним в роли секретаря. А я начинаю торговаться: сколько платить будете? А он: сколько запросите? А я ему: десять миллионов в год. Долларов, конечно. Он глаза бараньи выпучил, рот слюнявый приоткрыл. Вы шутите, говорит. Да нет, я серьезно. Вы же будете глазеть на меня шесть–восемь часов в сутки, а это дорогого стоит. А он, наглец, спрашивает: видеть вас — и только? А я ему: чего же больше? Уж не думаете ли вы, что я за каких–то паршивых десять миллионов позволю прикоснуться к себе первому встречному? Да мне и миллиарда не надо. А он мотает головой и только повторяет: ну и ну!..

Трофимыч побрился, умылся, надел красивый халат и вышел к молодым людям. Таня подскочила к нему и трижды поцеловала в щеки. Она еще со школьных лет обнимала его и целовала. Он при этом всегда думал: «Уж не раскрыла ли Регина их тайну?»

В кресле у камина сидела девушка в форме милицейского майора. При появлении Трофимыча она встала и подалась к нему. Он тоже сделал движение навстречу к ней. И, приближаясь, думал: «Бог мой! Как же она прекрасна!» На что уж Таня его была хороша, но рядом с этой и Венера бы поблекла.

Протянул ей руку и назвал себя, а она сказала:

— Мы теперь служим вместе с вашим внуком.

Артур подтвердил:

— Да, дедушка. Это Екатерина Михайловна, мой начальник.

— Она, конечно, майор, и очень важно держится, и все–таки, на начальника мало похожа. По виду Екатерине Михайловне немного больше лет, чем нашей Татьяне.

В этот момент Татьяна схватила Трофимыча за руку, взволнованно проговорила:

— Петр Трофимович, майор и мне предлагает службу в милиции, говорит, дадут погоны лейтенанта. Я же институт кончаю, военное дело изучаю.

— А как же учеба?

— На заочный перейду. Хватит зайцем в электричке ездить; в милиции хорошую зарплату получать буду.

— Но ты забыла, с кем говоришь. Я же тебе не родитель.

— Вас мама во всем слушает. Скажите ей, прошу вас.

Родители ее легки на помине: как только Татьяна произнесла слово «мама», дверь открылась и на пороге появилась Регина. А вслед за ней тащился и Аркадий. Клокочущим голосом возвестил:

— Трофимыч, у ворот твоих стая машин сгрудилась. Опять, что ли, олигарх пожаловал?..

Стали знакомиться: Регина и Аркадий ошалело смотрели на майора, потом на Артура — уж не по его ли душу приехала? А Трофимыч и вслед за ним и Катя подошли к окну. Майор сказала:

— Это со мной. Мы с ними на мою фабрику поедем, она тут недалеко — возле села Радонеж.

— Ваша фабрика?

— Да, я с некоторых пор фабрикантом заделалась. Случись еще раз пролетарская революция, меня бы Дзержинский на Лубянку поволок.

Артур этому сообщению удивился не меньше других, но никто не задавал майору вопросов, и только Аркадий выдвинулся из–за спины супруги, спросил:

— За сколько же вы купили фабрику?

— Сумма пустяковая: сто двадцать тысяч долларов.

Наступила тишина, и ее теперь уж никто и не пытался нарушить; для нищих обитателей поселка, и для Трофимыча, который давно питался одной картошкой, сумма казалась фантастической, и уж совершенно непонятно, где столько денег взяла эта юная особа.

Наконец, пришел в себя Аркадий. Два–три раза шлепнул по ковру порченой ногой, плюхнулся в кресло, стоявшее у камина напротив Кати. Стал задавать вопросы:

— Фабрика?.. Вы на ней кого вырабатываете? И сколько рабочих у вас?.. Вы скажите, а я буду думать, как вам дать рекламу. Если есть реклама — у вас будет все, если нет рекламы — у вас не будет ничего. У меня есть Лева, а у Левы телевидение. Он скажет про вас слова, и ваш товар пойдет.

Катя, глядя на забавного толстяка и на то, как он живописно шлепал по ковру, благодушно улыбалась; когда же он сказал о телевидении и о том, что у него есть Лева, серьезно заговорила:

— Радио, телевидение… Я думала, но хода туда не знала. Но если у вас есть Лева — тогда конечно…

— Дайте свой проект, что вам нужно?..

— Фабрика шьет женское платье — бесшовным методом. Я сама изобрела этот метод. Получила патент, и мне дали деньги. На них я купила фабрику.

— О!.. Обо всем этом я сам расскажу. И сделаю стихи. А Лева нам даст эфир и объявит: сейчас выступит наш знаменитый поэт — как Окуджава или Розенбаум. И я выйду. И буду читать стихи. А под конец Лева скажет: передачу оплатил спонсор… И назовет вашу фабрику, и скажет: она шьет такое уже платье, такое платье, что лучше не бывает. А? Вам это подходит?..

Говорили только двое, но их диалог был для всех интересен. Особенно внимателен был Трофимыч. Он писал новый роман о нашем времени, и эти два совершенно противоположных субъекта — девушка или молодая дама в майорских погонах и человек, называвший себя поэтом, но в сущности прирожденный делец, так и просились на страницы его романа, причем в натуральном виде, без всяких прикрас и со всем их разговором, — даже интонации голоса обеих собеседников он хотел бы изобразить без каких–либо изменений.

Про себя подумал: «Как это раньше я не догадался изобразить Аркадия».

Катя сказала:

— А поедемте ко мне на фабрику. Вы все там и увидите.

И обратилась к Трофимычу:

— Мне кажется, и вам, как писателю, было бы интересно все посмотреть. У нас там своя жизнь, свои реформы, свои отношения между людьми. Я все вам с удовольствием покажу. Тем более, что по счастливой случайности наша фабрика от вас находится в пятнадцати километрах, возле села бывших бояр Радонежских, родителей духовного отца России Сергия Радонежского.

Легкий на подъем и все еще резвый на ногу Трофимыч согласился:

— Благодарю вас за приглашение; я, разумеется, с удовольствием посмотрю вашу фабрику.

Снизу раздался голос Артура:

— Приглашаем к столу! Кто опоздает, пеняй на себя.

Артур с Таней незаметно удалились и съездили в магазин, закупили все к чаю. Таня, увидев выезжавшую из гаража красивую машину и садясь в нее, спросила:

— Это твоя?

— Ну, что ты, Татьяна! Где взять мне такую роскошь? — Но после короткой паузы, качнув кудрявой головой, проговорил: — Подожди немного; вот заработаю денег, куплю еще и не такой автомобиль. А пока…

Вынул из кармана зеленый билет, протянул Татьяне:

— На тебе от моего аванса.

— Сто долларов! Это же целое богатство!

Но когда подъехали к магазину и вышли из машины, Таня протянула Артуру деньги:

— Не могу я взять такую сумму. Чем отдавать буду?

— Татьяна! Не дури! Что же я и подарить тебе ничего не могу? Вот выйдешь за меня замуж, тогда и рассчитаемся.

С этими словами они вошли в магазин, а когда вышли и поехали домой, Таня с необычной для нее серьезностью сказала:

— Больше мне слов таких не говори. Слишком они важные, чтобы сорить ими.

Артур покраснел и не нашелся, что ответить. Вспомнил он, как Таня своей матери или отцу говорила:

— Да что вы меня замуж гоните, как чужую собаку со двора. Нет в моем сердце любви ни к кому, а без любви я и за принца не пойду. В девках до ста лет жить буду, а не пойду.

И Артур верил: так она и поступит. Есть в ее натуре нечто такое, что и разглядеть нельзя и понять не каждому дано. А он, Артур, хотя и тянется к ней, и жаждет ее постоянно видеть, говорить с ней, общаться, ездить на велосипеде, ходить в кино, как они ходили в детстве, но с горечью замечал: Таня таких желаний не испытывала. Случалось, она по несколько дней торчала на даче, иной раз забегала и к ним, но поднималась к Трофимычу и часами сидела на переносной лестнице, роясь в книгах. А чтобы искать встречи с Артуром — нет, того не было.

Артур от такого ее безразличия страдал и в голову его заползали мысли, которых он особенно боялся: не видит во мне русского, а нерусского не полюбит. С раннего детства он в летнее время, а частенько и в зимнее, жил тут у дедушки на даче и не однажды слышал, как тетя Регина, глубоко и печально вздыхая, говорила: «Знать бы мне, что это такое, никогда бы не вышла за человека другой национальности. За Аркадия–то потому и вышла, что на всех углах жужжали в уши: ”Евреи — умные, они самые лучшие, да он поэт, да еще какой — получше Есенина и Маяковского…“ Ну, и — выскочила. А уж потом увидела, какие мы разные, во всем разные! О чем бы ни зашла речь — разное мнение. Что мне мило — он презирает, кого я люблю, он того ненавидит. Он как–то томик Пушкина швырнул под дверь. И прошипел так, будто книга его ужалила: ”Вот он, твой поэт вшивый! Меня тошнит от него!..“ Я тогда долго смотрела на мужа, словно в первый раз увидела его. И открылась пропасть, разделявшая меня с любезным супругом. Подумала про себя: кого же ты любишь, толстяк мокрогубый?.. То был момент, когда я потеряла мужа. Аркадий превратился в соседа, с которым я вынуждена жить в коммунальной квартире».

Монолог этот, произнесенный в присутствии дедушки и еще живой тогда бабушки, запечатлелся слово в слово в сознании мальчика. Артур и теперь его не забывает. А слова «никогда бы не вышла за человека другой национальности» тяжелой гирей давят на сердце. И, как всякая матушка, Регина, конечно же, внушила эту мысль своей дочери. Наверное, потому Татьяна и была всегда к нему равнодушной.

После чаепития поехали на фабрику. Катя пригласила к себе в машину Трофимыча, и он впервые ехал в длинном комфортабельном автомобиле. И он и Катя сидели в углах заднего салона — в том месте, которое было надежно укрыто броневой сталью, и верх, и пол защищены от любого автомата, и даже от взрыва ручной гранаты. Впрочем, и лобовое стекло, и боковые темные стекла были пуленепробиваемыми.

Катюша, как маленькая почемучка, задавала много вопросов Трофимычу. Она впервые находилась рядом с настоящим писателем и хотела бы прояснить для себя загадочные явления нашей нынешней жизни. За время работы в милиции ей многое открылось, но она еще не могла понять, как это старшее поколение, и особенно коммунисты, которых в нашей стране было так много, отдали власть жуликам и до сего времени ничего не предпринимают для того, чтобы отнять ее. На этот вопрос Трофимыч ответил просто:

— Жулики и раньше были в Кремле; они просочились туда постепенно, как грунтовая вода в подвальные щели, но только рядились они коммунистами и рядовые члены партии ничего худого не подозревали. Но в один прекрасный день они объявили о развале империи и о смене государственного строя. И сказали, что все это делают для счастья народа. Ну, народ наш как дитя — поверил негодяям и очутился у разбитого корыта. Случился тихий переворот, ползучая контрреволюция.

— Ну, хорошо, а почему у власти верховной оказались одни евреи?

— И опять скажу вам просто: они и раньше, еще со времен Ленина, захватили в России все командные высоты. А чтоб народ их скоро не разглядел, фамилии свои меняли, а уж потом и таких находили, которые не очень на них лицом похожи были: вот как Ельцин, Громыко, Селезнев, Строев, Касьянов… На вид он и русский будто бы, а копни его изнутри — иудей вывернется. А еще женатые на еврейках в ход идут, полукровки… Таких во времена Хрущева и Брежнева в ЦК да в правительство затащили. Мы их звали «черненькие русские». Этот народец особенно скверный. На нем печать Иуды, Христа предавшего, разглядеть можно. Но увидит такую печать только очень уж умный человек или в их дьявольскую внутреннюю механику посвященный. А таких–то людей мало у нас, да и то, если он где случится, его иудеи быстро усмирить сумеют: одному медальку лауреата на грудь прицепят, другому должность дадут, а третьему деньги сунут. Он, этот посвященный, и прикусит язык. Недаром же русские люди свою интеллигенцию сволочной называют. Во всякое трудное время предает она свой народ. Вот и в наши дни: кого я ни возьму из своих товарищей — то сидит в своем углу, поджав хвост, и помалкивает, а то в услужение к демократам пошел. Оттого я и друзей своих растерял, один остался, а если кто и зайдет ко мне — говорить нам не о чем.

— А мы вам — разве не друзья? — воскликнула Катя. — Я недавно ваш роман «Бешеные деньги» прочитала. И подумала: «Вот человек какой у нас есть — никого не боится. И захотелось мне увидеть вас хоть бы издалека. А тут вот и случай представился. Я теперь все ваши книги прочитаю. А если позволите, то и повторю тираж на свои деньги. У меня есть деньги, я охотно вложу их в издание ваших книг».

— Спасибо, Катенька! Надеюсь, вы разрешите мне вас так называть?

— Конечно, конечно!

— Я и не думал, что для моих книг такой благодетель при жизни моей отыщется. Ничего бы я так не хотел, как большого тиража для своих книг. Пусть читают люди и думают, как им жить дальше и что делать, чтобы русский народ не пропал, как в свое время незаметно для себя сошли со сцены этруски или под натиском табака и водки ослабли и уступили свою прекрасную землю пришельцам со всего света американские индейцы.

— А вот в это как–то не верится, — заговорила Катя. — Я и мысли такой не допускаю, чтобы народ наш мог погибнуть. А Пушкин как же, а Толстой, Чайковский, Репин — они–то всегда будут нужны человечеству. Недавно в центре Рима поставили памятник Пушкину. Русскому!.. И вечно он будет стоять на римской земле.

— Да, русский, и время не властно над нами. Никто не сможет отнять и имя у нашей земли — Россия. Да и верю, что русские совсем–то не исчезнут. И Пушкин, и Гоголь, и Толстой думали о судьбах своего народа. Гоголь сказал: если останется хоть один русский хутор, то и тогда русский народ возродится. Но злые силы не дремлют. Есть в мире люди, и даже целые племена, которые самой природой запрограммированы на разрушение народов, среди которых они живут. Они как вирус спида ослабляют организм и лишают его сил к сопротивлению.

Вы посмотрите, как бежит наша молодежь на приехавшего из Америки рок–музыканта. А он, между прочим, больше похож на черта. И такие извергает звуки, что кажется и не человек это, а раненый зверь по сцене мечется. А люди бегут, и отдают последние деньги, и неистово кричат, хлопают…

— Не вся молодежь пойдет на такого артиста, — в раздумье возразила Катерина. — У меня на фабрике двести пятьдесят девочек трудятся и двести парней. И ни один из них не пойдет слушать американца.

— А всего сколько у вас рабочих?

— Это и все мои рабочие. А почему девочки и парни? — так это объясняется просто. Девчат я набираю из тех, кого мы высвобождаем из лап торговцев живым товаром, а ребят — из выпускников текстильного института, где я училась. Да вот и фабрика наша показалась. Вы сейчас и сами все увидите.

На невысоком холме в окружении многочисленных домов, больше похожих на дворцы и замки, показался четырехэтажный корпус фабричного типа.

— К сожалению, — сказала Катя, показывая на дворцы, — они принадлежат не нам; их тут понастроили «новые русские», а если сказать точнее: старые нерусские. А вот там — видите — два больших семиэтажных дома и рядом с ними особняки — то наши, фабричные. Все это мы построили за один год.

— Видно, ваша продукция имеет спрос?

— Платья мы, конечно, продаем, но доход от них не так велик, чтобы так много строить. Деньги я получила за патенты; восемь стран купили у меня чертежи и расчеты моего изобретения.

Наклонилась к Трофимычу, тихо проговорила:

— Платья–то они по моему методу шьют, да швы у них скоро расползаются. Они тогда приезжают к нам и смотрят, как мы наладили производство. И я им передаю свой опыт, но главные секреты оставляю у себя. Пусть сами совершенствуют свое производство, а им, самим, никогда не раскрыть все тайны. Пусть они останутся у нас, в России.

— Но это, извините…

— Нечестно, вы хотите сказать! Нет, честно. Я им продала патент в первоначальном виде, а уж остальное мы додумали потом. Пусть и они поломают голову.

Главный фабричный корпус они проехали, и в тылу большого здания на зеленой поляне расположились другие постройки, поменьше. Катя объясняла:

— Вот это — конструкторское бюро, а то — цех раскройки, а это — клуб и столовая. Здесь девочки и ребята поют, танцуют, — словом, это наши посиделки. А вон там, за фабричным забором — три общежития: два женских и одно мужское. Живут там не больше года, а потом получают квартиры.

— Но ведь это дорого! — воскликнул Трофимыч.

— Да, дорого. И нам все труднее обеспечивать людей жильем, но мы находим средства. Заключаем договоры на десять лет: двадцать процентов высчитываем из зарплаты. А зарплата у нас хорошая: пять–шесть, а то и семь тысяч рублей в месяц. Одна девочка перешла к нам из центра хирургии глаза Святослава Федорова; на что уж там хорошие условия, а у нас все–таки лучше. Ну, вот — расхвасталась. И не думаю, как буду выглядеть на страницах вашего романа, если вы решитесь написать о нас.

Вошли в первый пошивочный цех на нижнем этаже: длиною он метров в пятьдесят, у стен конвейеры, а посредине широкий проход. Работницы все одного возраста — от шестнадцати до двадцати лет, кое–где у машин стоят парни, они ходят по линии, следят за работой механизмов. Видимо, наладчики.

Катя ничего не объясняла; прошли первый этаж, поднялись на второй. И здесь такая же картина. На третьем этаже подошли к машине. Катя, показывая на светящиеся трубки, сказала:

— Вот здесь заключен главный секрет моего изобретения: шов производится лазерным лучом. И поскольку на готовом платье шва не видно, наше производство называется бесшовным.

— Ну, красотки у вас! — сказала Регина.

Аркадий выступил вперед, всплеснул руками:

— Я смотрю и думаю: как вы их подобрали! Каждую на конкурс красоты можно. Хотите, я устрою.

— А и в самом деле, — заметил Трофимыч. — Такие прелестные девицы. И такие радостные лица. Смотрят на нас, улыбаются.

Катерина на эти реплики ответила в кабинете; он был просторный и мебель в нем стояла добротная.

Едва только гости расположились, вслед за ними с подносами, кувшинами и разной посудой вошли три девушки и расставили кофейные приборы. Екатерина сидела рядом с Трофимычем, объясняла:

— Да, все наши девушки специально отбирались, только не нами, а торговцами живым товаром. Чаще всего это кавказцы, есть и азиаты, а встречаются среди торговцев и люди, заезжие из Ирана, Арабских эмиратов и даже из дружественной нам Индии. Девушкам они предлагают туристские прогулки, а то работу в богатых домах, а там, на месте, превращают в рабынь. Мы с Артуром как раз трудимся в таком отделе милиции, который и занимается работорговлей. Торговцев мы арестовываем, а девушкам я объясняю положение, в которое они попали, и затем предлагаю работу на своей фабрике. Вот почему и трудятся у нас такие прелестные создания. Мужской же персонал, как я уже говорила, из нашего института. Инженерной работы им все равно не предлагают, и они охотно занимают места наладчиков машин, слесарей по ремонту точного оборудования. Тут они находят себе жен, а молодым парам мы предоставляем квартиры.

Трофимыч хотел бы проникнуть в механизм финансовый, но спрашивать об этом было неудобно, и он с большим интересом выслушивал все, что говорилось участниками этой случайной и такой интересной встречи. Радовало и то обстоятельство, что деньги, которые ему предлагал Артур, его больше не пугали.

Катя словно подслушала его мысли, заговорила о деньгах:

— Деньги — орудие нашего противника; олигархи выгребли до дна наши валютные запасы, вывезли за рубеж золото, а теперь выгребают из народных кладовых драгоценности, грабят музеи, картинные галереи. В новой войне открылся важнейший фронт — финансовый, и нам с Артуром, — она тронула за рукав сидящего с ней рядом Артура, — привелось воевать именно на этом фронте.

Артур при этих ее словах в подробностях вспомнил проделанную вчера операцию по извлечению долларовых залежей из сейфа Автандила. Он заглянул в сумку, которую Катя приказала спрятать в его кабинете: большая туристская сумка была доверху набита пачками долларов. Сколько же там всего было денег?.. И куда их дела Екатерина?..

Осмотрел ее кабинет: сейфа в нем не было. Подумал: сейф у нее, конечно, есть, но он так ловко вделан в стену, что обнаружить его простым глазом невозможно.

И еще он подумал: откуда такие деньги у полковника Автандила? И как ловко «обработала» его сейф Катерина! Где взяла ключи, коды?..

И еще мелькнула мысль неприятная: ему–то досталась самая малость. Мог бы и припрятать пачку, другую… Но тут же запротестовала вся его суть. Прикрикнул на себя — мысленно, конечно: все дела веди честно. С предельной, щепетильной честностью!..

А между тем, Катерина раздвинула створки шкафа, стала показывать платья, ночные рубашки и халаты, которые шьют у нее на фабрике. Не надо быть специалистом, чтобы сразу же разглядеть красоту моделей, и Регина, и Татьяна восхищались, Аркадий фотографировал. Трофимыч лишь сказал:

— Модели все хороши. Наверное, они бойко распродаются?

На что Катерина ответила:

— Наша продукция больше недели нигде не залеживается.

Аркадий подступил к ней:

— Но вот это платье… Сколько стоит материал, работа и за сколько оно продается?

— Себестоимость этого экземпляра обходится в двести пятьдесят рублей, а продается он за пятьсот.

И добавила:

— Пока, к сожалению, мы шьем для богатых, но придет время, и такие фабрики построят в других городах, и мы будем обшивать весь народ.

Показывала и объясняла женщина, — пожалуй, единственная пожилая из всех, которых они видели на фабрике. А когда закончили осмотр, женщина как–то незаметно удалилась. И вернулась она в тот момент, когда все поднялись и собирались уходить. Каждому был вручен сверток на память.

На обратном пути ехали мимо двух маленьких дворцов. Катя объясняла:

— Здесь у нас детский сад. В нем сто пятьдесят детей. Пятьдесят наших, а сто из соседних деревень, и даже несколько ребят из Сергиева Посада. Содержим мы за небольшую символическую плату, а с иных и вовсе не берем.

На выезде из фабричного поселка Катя показала на другой такой же небольшой, но очень красивый особняк:

— Здесь у нас школа «Русский витязь». Сто двадцать ребят изучают историю войн России, овладевают искусством индивидуального боя.

Катерина проводила гостей до дома, простилась и поехала на фабрику. К себе в машину она пригласила Артура.

В свертках оказались подарки; каждый получил такое платье, которое особенно хвалил, а сверх того каждому по его размеру был завернут красивый халат. Трофимычу положили две ночных рубашки и два халата. Но особенно много впечатлений ждало Артура. Они с Катериной зашли в кабинет, а вслед за ними вошла и та женщина, которая показывала и объясняла модели платья. Екатерина ей сказала:

— Антонина Сергеевна, пойдите в мою черную комнату и достаньте из сейфа сумку с деньгами.

У нее и здесь, как у них обоих в милиции, была комната для отдыха. Скоро из нее с уже знакомой Артуру сумкой вернулась Антонина Сергеевна. Катя высыпала пачки на стол. Их оказалось очень много. Она пыталась считать, но скоро бросила эту затею, с нескрываемой радостью сказала:

— Много денег! Пожалуй, начнем строить новый корпус фабрики. А этот скорпион… как только обнаружит пропажу денег — свалится с приступом болезни сердца. Однако это и хорошо. У нас с вами, — повернулась она к Артуру, — будут развязаны руки, и мы освободим партию девушек, которых они назначили для отправки за границу. До них–то мы с вами еще не добрались, а они спрятаны где–нибудь в летнем пансионате. Эти пансионаты, где раньше отдыхали дети да рабочие, сейчас почти все закуплены кавказцами. Там они и прячут свои жертвы. Но без тех азиков, которых мы забрали и привезли в милицию, их никуда не отправят. Будем их допрашивать и дознаемся.

Катя задумалась, потом тихо проговорила:

— Я понимаю: для вас, Артур, многое из моих действий непонятно и кажется неблаговидным. Кое–что я вам объясню. Наш начальник Автандил никакой не грузин, и Сталина он никогда не играл, а просто придумал себе такую роль и дурачит нас, простодушных русских. На самом же деле он обыкновенный чечен и близко связан с семьей главы столичной администрации. Но главная его тайна: он и есть вожак той самой мафии, которая в Москве занимается торговлей живого товара. Очистив его сейф, мы лишили чеченских террористов очередного денежного вливания и возможности закупить партию оружия. Мы на эти деньги будем развивать производство и улучшать жизнь рабочих. Так что действие наше скорее похоже на подвиг, чем на кражу. Ну, а уж каким образом я достала шифры его сейфа — это вопрос особый. Вам же я хочу дать денег на покупку машины и квартиры.

Она достала из сумки упаковку, на которой крупно и ярко красовалась цифра «100 000»! И подвинула на край стола:

— Вот — берите. Надеюсь, нам еще с вами придется поработать. А теперь наша дежурная машина отвезет вас на дачу.

Катерина поднялась из–за стола, протянула ему руку:

— Я рада, что вы пришли к нам в милицию.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующий день Екатерина появилась в милиции в седьмом часу утра. Вслед за ней прибыл и Артур. И едва он вошел к себе, майор открыла дверь и сказала:

— Будьте на месте, без вызова в кабинет Автандила не входите.

Сама она прошла к полковнику, закрыла дверь изнутри. Тот лежал в комнате отдыха, тяжело дышал и к майору даже не повернулся. Едва слышным голосом спросил:

— Это ты, Кэт? Иди сюда.

Она подошла и села рядом с изголовьем. Положила руку на лоб больного.

— Что с вами?

— А-а, шакал бакинский! Ой–ой–ой, что наделал, что наделал! У меня так болит сердце. И голова. Все болит.

— Да что случилось? Говорите же!

— Ты спрашиваешь — да?.. Чечен — человек, ингуш плохой, но тоже человек. Осетин совсем плохой, но тоже человек. Грузин еще хуже, но и он человек. Баку, Ереван — там нет человеков, там живут шакалы. Ай–яй!.. Ну, ладно. Не буду говорить. Ничего не скажу. И ты не говори, что мне плохо. И Старроку, нашему генералу, не говори. Лечи меня здесь, а ему скажи: болен Автандил, поехал домой. И больше никому и ничего. Нам нельзя дэлать шум. Позови Тихого и дай ему вот это… Достал из–под подушки бумажку, протянул майору.

— Пусть накроет этот адрес и заберет оттуда всех дэвочек. Там их сто. Спрячьте их в другом пансионате — в нашем. И мы снова их будем продавать. В Иран пошлем. В Париж и Турцию. Балшие дэньги возьмем. Да? Ты меня слышишь?..

Майор удивилась: «Что он говорит?.. Он бредит и в беспамятстве выбалтывает сокровенные мысли». Катя догадывалась, что он и сам участвует в торговых операциях, но всегда молчал об этом!

Достала из сумочки миниатюрный магнитофон, положила на стол. Автандил заплетающимся языком продолжал:

— Кривой нос — знаешь? Да?.. Вы его привезли. И других привезли. Знаешь?..

— Знаю, знаю. Старый такой. Нос тонкий, горбатый и — набок.

— Набок пошел. Так, так. Он главный у них. Даст дэнег Старроку, и его выпустят. Слышишь?..

— Старроку?.. Как это Старроку можно дать дэньги? Он генерал, начальник милиции.

Полковник приподнял голову, выпучил темные, как ночь, глаза, захрипел:

— Дэвка! Ты как говоришь? Если ты майор — мало давай. Если генерал — много давай. А если нэт дэнег — можно жить? Да?.. У нас в горах нэльзя жить. А в Москве можно? Да?..

И уронил голову на подушку.

Катя подумала: «А он, все–таки, талантливый человек, этот ряженый полковник. Чечены говорят по–другому, а этот вошел в роль грузина и усвоил их интонацию голоса, акцента, и даже длинные речевые обороты говорит по–ихнему. Правда, он жил в горах на границе с Грузией, общался с грузинами и даже, как рассказал однажды, любил грузинку, но отец ему сказал: брось паршивую овцу! Грузины трусливый народ, куста боятся, полюби чеченку!..» И он взял замуж чеченку, но всю жизнь помнил волоокую грузинку.

Катя начинала понимать, что тот, кривоносый, которого они привезли в милицию, — главарь мафии. И с ним конкурирует Автандил, который тоже главарь мафии, но уже другой. В Москве на рынке живого товара действуют две кавказские мафии, а сколько тут и других подобных торговцев, она еще не знала. И пока Автандил бредит и не ведает, что говорит, спросила:

— В Москве много таких мафий?

— Много. Ой, много: пять или шесть.

И застонал:

— О–о–о… Собака бешеный! Ударил бутылкой на голова и забрал дэньги, все забрал!.. Но как узнал шифры сейфа? Как узнал?

«Ага! — обрадовалась Катя, — кривоносого подозревает».

Автандил продолжал:

— Тихому скажи: пусть спрячет кривой нос. Он еще вернет мне доллары, все вернет! Остальных убрать!

Катя тихо спросила:

— Как убрать?..

Автандил снова приподнял голову, очумело вращал глазами. И, не видя майора, повторял:

— Убрать, убрать. Старрок знает, как убирать.

И стал говорить быстро–быстро, и на родном чеченском языке.

Катя пошла в свой кабинет, налила в стакан холодного кофе, накапала снотворного и принесла Автандилу. Он выпил и вновь забылся — на этот раз уже надолго. Катя вызвала Тихого и Артура. В кабинет вошел высокий, плечистый подполковник — тот самый, который руководил арестом главарей мафии на Тверском бульваре и которому она дала деньги. Почтительно поклонился Екатерине и оставался стоять посреди кабинета. Вошел и Артур. Катя предложила им сесть. Подполковнику подала бумажку, на которой был записан адрес пансионата, где ожидали отправки в арабские страны сто русских девушек.

— Поднимите своих людей, возьмите три автобуса и увезите девушек в наш пансионат. Организуйте сильную охрану. На помощь можно вызвать человек двадцать из моего фабричного отряда.

— Будет сделано! — сказал подполковник.

Это был недавно демобилизованный из армии офицер тридцати шести лет, Федор Владимирович Тихий, главный соратник Екатерины. По ее заданию и под ее руководством он создал в милиции Русский отряд и только ему поручал особо важные дела. Людям этого отряда он дополнительно платил, помогал обустроиться в Москве, приобрести квартиры, собрать возле себя других русских мужиков, которые остались без работы. Так он постепенно и тайно создавал свое боевое ополчение и бдительно следил за тем, чтобы в их ряды не проник предатель. Это была еще одна форма поднимающегося в русском народе сопротивления тем, кто его вымаривал, выполнял волю заокеанских хозяев, решивших под корень извести весь русский народ, а на место его поселить кавказцев, азиатов, африканцев, которых легче превратить в рабов, добывающих нефть, газ, золото и бриллианты для «золотого миллиарда» — будущих хозяев жизни на планете Земля.

Подполковник стремительно направился к выходу и тут столкнулся с главным начальником милиции генералом Старроком. Но тот даже не кивнул офицерам, устремился к майору и схватил ее руку, стал целовать. Подполковник выскользнул из кабинета, а вслед за ним — Артур. Генерал, подсевший к майору, осыпавший ее комплиментами, не заметил ухода офицеров — они его, видно, не интересовали. И верно: его интересовала одна Катя. Он даже не спросил, где Автандил. Склоняясь к уху майора, заговорил:

— Вы мне нужны, но только…

Тронул ее гимнастерку:

— …не в этой робе. Наденьте свое лучшее платье.

Катя кивала головой. Она думала, что опять предстоит операция, опять надо дефилировать по Тверскому бульвару и сверкать голыми коленками, но — Старрок?.. Раньше он не вмешивался в подобные дела. Катя по многим признакам видела и знала, что Автандил несет ему деньги, и очень большие, но чтобы генерал сам вот так… давал задания! Ни–ни!..

Генерал горячо шептал:

— Сегодня вечером у меня на даче будет ужин. Встречаем…

Он достал из кармана бумажку, прочитал:

— Хакера. Вы знаете, что такое хакер?

— Какой–то компьютерный жулик. Из банков деньги ворует.

— Именно! Взломщик! Авантюрист! Но какой?.. Такого хрякера…

— Хакера, — поправила его Катя.

— Ну, да — хакера нет в целом мире. Недавно объявился на малазийских островах и выпотрошил десятки американских банков, но этот… этот… Ну, ладно. Я молчу. Катя, милая! Вам же цены нет! Вы сильнее всех харкеров в мире. Если уж нужно очаровать?.. — да вы хоть дьявола… Помните у Достоевского: красота спасет мир! Нам для милиции нужны деньги. Ну, что ему стоит. У нас есть счет в банке. Скажем ему — и пусть валит. Но для начала его надо обаять, захомутать. Вам стоит качнуть коленками…

— Господин генерал! Ваши комплименты… мне не нра- вятся.

— Не буду, не буду. Но скажу честно: Красноярская ГЭС — и та слабее. Словом, нынче вечером, ровно в семь — заезжаю за вами, и мы вместе едем ко мне на дачу. И там разыграем водевиль. Харкер прилетит из Нью — Йорка. Он там работал в военной лаборатории. Он уже такой, что за пояс заткнет того… малазийского. А теперь прикиньте: хрякер у нас в кармане. Служит мне и вам. А?.. Вы такое можете представить?!.

Старрок был одесским евреем, а в московскую милицию попал по какому–то великому блату. В его речь то и дело вкрапливался одесский акцент. Был разговорчив до болтливости; часто забывал, что он важный начальник, что должность обязывает больше молчать и слушать других. Когда же попадал в общество, где была Катерина, он и совсем забывался, говорил без умолку.

— Катя, Катюшенька! Великий человек к нам плывет в руки — смекаешь?.. Что же ты молчишь?

— А почему он к нам плывет, а не туда, наверх, где Федеральная служба безопасности. В нем, как я понимаю, должны быть заинтересованы высшие силы.

— Ты много задаешь вопросов. Там, в Америке, у меня друзья: Сеня Фихштейн и Миша Кахарский. А здесь у нас банкир Роман, и другие банкиры. Эти три хороших парня, кстати, мои земляки, все из Одессы, и если уж им надо было попасть к Гайдару или Черномырдину, или даже и туда повыше, в Кремль, им не надо выписывать пропусков. И говорить они будут с любым чиновником — ну, вот так, как я с вами. Хорошенькие ребята? Да?.. Так вот мы с ними договорились и решили: пусть этот хакер сидит у нас в кармане и делает то, что мы ему скажем. Тебя мы тоже берем в компанию. За тобой сила. Качнешь коленками и… Ну, ладно, ладно. Больше не буду.

— Для этой цели найдите молодую. А я старушка…

— Старушка!.. Бог мой Яхве! Двадцать три года! Старушка!

— Ну, ладно, — прервала поток его красноречия Катерина. — Без четверти семь я буду сидеть в своем автомобиле у главного входа в милицию.

— Договорились!

Генерал подхватился и, как ветер, вылетел из кабинета.

Ехали в сопровождении охраны: впереди и сзади по два автомобиля. Старрок недавно был заместителем министра — там его охранял целый взвод парней; он же, этот взвод, перешел с ним и в районную милицию, куда генерала свалили за какие–то грешки. Поговаривали, что он был очень охоч до женщин, цеплялся за каждую юбку, а если кто сопротивлялся, увольнял с работы. Младший офицер из его охраны, желавший ему насолить, выслеживал моменты его любовных утех и миниатюрным фотоаппаратом снимал их в замочную скважину. И однажды утром, когда сотрудники пришли на службу, они в вестибюле увидели выставку порнографических «шедевров». Лица женщин были заклеены, и ни одна из них не была посрамлена. Зато Старрока фотограф как косой скосил: генерала перевели в районный отдел милиции.

Шутника с фотоаппаратом скоро раскрыли, потребовали от него назвать имена всех женщин, но он сказал:

— А уж их я вам не назову под страхом расстрела. Мало вам того, что вы их унизили и оскорбили, так вы еще хотите и куска хлеба лишить.

Куска хлеба лишили фотографа: его уволили. И когда Старрок занял кабинет районного начальника милиции, здесь прошел слух, что тот фотограф приходил в отдел кадров и просил принять его на работу хотя бы дворником. Ему отказали. Но через месяц прошел другой слух: парень этот обслуживает здание милиции в качестве сантехника. И будто кому–то он сказал: «Я этого одессита все равно добью». И всем рассказывал, что Старрок до милиции работал то ли администратором, то ли конферансье в одесском ансамбле.

При первой же встрече с Катериной генерал приоткрыл рот от изумления. Спросил:

— О-о, вы — майор?

— С вашего разрешения, господин генерал! — съязвила Катерина.

Старрок конвульсивно потянулся к майору, но та на него так посмотрела… он отстранился.

И сейчас, когда Катя сидела в одном с ним автомобиле и в смотровое зеркало видела сопровождавшую их кавалькаду, она покачивала головой и почти вслух произносила: «Боже мой, мать Россия! Каких захребетников посадила ты себе на шею!»

Катя много читала, хорошо знала русскую литературу, имела феноменальную память. Любила народную речь, многих удивляла несвойственной девушке глубоко русской лексикой. Она разглядывала физиономию генерала, машину с охранниками, идущую сзади, покачивала головой:

«Сколько же здоровых, крепких русских парней охраняют этого гунявого жулика. И сколько же тысяч, а может, и миллионов ребят брошено на охрану новых хозяев жизни?..»

Приехали в загородный домик генерала. Трехэтажный кирпичный особняк мало чем отличался от разбросанных там и тут на зеленых полянках особняков, выросших, как грибы–поганки, в ближних и дальних пределах Подмосковья за время господства демократов. Забор был высокий, кирпичный и увенчанный острым металлическим частоколом; ворота открывались автоматически, повинуясь какому–то сигналу. У входа прогуливался молодой человек с собакой. Кате опять пришла мысль, не дававшая ей покоя: «Батюшки! И здесь охрана, охрана…» Она вспомнила чьи–то рассказы, что у генерала несколько квартир в Москве, и та, в которой он живет, имеет шесть комнат, и там тоже охрана, и постоянно живут две служанки. А для своей старой и больной жены он купил дом в Тель — Авиве. Старший сын Старрока живет в Америке, младший в Англии; отец им регулярно посылает деньги. Наверное, ведь и им купил квартиры, и они там живут безбедно. Вот она «демократическая» революция, которую во второй раз в России совершили иудеи. И как много нужно средств, чтобы все эти «революционеры», как и в семнадцатом году, так и теперь, вдруг зажили так широко и богато!

На втором этаже в большой комнате Старрока и Катю встретила Лида — особа лет восемнадцати–двадцати, которую генерал называл хозяйкой. При появлении в дверях Катерины она оживилась и потянулась к ней в объятия: они были знакомы. Старрок дернул Лиду за рукав:

— Накрывай стол. Сейчас к нам явится важный господин. Такой важный, что ты никогда не видела.

И почти тотчас же открылась дверь и в сопровождении двух офицеров в комнату вошел бородатый мужчина непонятного возраста. Пружинная походка, гибкое тело выдавали человека молодого, физически крепкого. Русые волосы, как у женщины, волнами лежали на плечах. Но особенно замечательными были его глаза, большие, как блюдца, и синие, пронзительно синие — и смотрели на каждого так, будто перед ними было существо, сошедшее с летающей тарелки. Он не мигал, не моргал и никаких движений глазами не делал. Стоял у дверей и медленно, лениво переводил взгляд с одного человека на другого.

Генерал подскочил к нему, протянул руку:

— Здравствуйте, Олег Гаврилыч! Вас встретили наши люди, но это не значит, что вы арестованы. Я начальник милиции одного из районов Москвы, и вы — мой гость. Позвольте вам представить…

Подавая Кате руку, гость сказал:

— Я Грех. Вас где–то видел. Но, может, не видел, а хотел увидеть. Это почти все равно.

«Странный!» — подумала Катя.

Гость обратился к хозяину, вежливо заметил:

— Я Филипп Грех. Ваши люди с кем–то меня перепутали. Они называют меня Олегом Гаврилычем.

— Хорошо, хорошо, — заторопился Старрок, — Грех так Грех. У нас тоже есть Грех, но только он не Грех, а Греф. И он тоже, как вы — хрякер, но только в экономике. Он новому президенту план составил, и тоже, как вы: у одних деньги возьмет, другим отдаст. Бедных хочет сделать еще беднее, а богатых еще богаче. У нас уже были такие. И представьте, у них получилось. Может, вы там, в Америке, слышали? Явлинский, Гайдар, Аганбегян.

Лида пригласила гостя к столу. Тут уже были расставлены тарелки, жареная картошка, холодные закуски, вино.

— Да, я летел в самолете и там телевизор. Я видел Грефа. Я тогда подумал: новый президент знает, кто может составить план. В Америке тоже составляют планы, но не такие большие. Как я разумею, Россия теперь вся — со всеми лесами и морями — полетит в космос. И олигархам будет еще лучше. Правда, Гуся сунули к Ибрагиму, но это для острастки; смотрите, мол, и на вас найдется управа! Правда, Ибрагим поставил ему телевизор и жарил картошку с рыбой–фиш, но я бы, все–таки, не хотел сидеть в Бутырке.

— А кто такой Ибрагим? — спрашивал Старрок. — Ах, да!.. Рафик Ибрагимов, начальник Бутырской тюрьмы. Знаю, конечно.

— В Америке на военной базе, где я работал, — продолжал Грех, — спрашивали у меня: «Зачем начальником Московской тюрьмы турка назначили?» Я им говорю: «Ибрагим не турок, его из Казани привезли или с Кавказа».

Грех при этих словах засверкал синими младенческими глазами. И от умиления, что у нас есть свои ибрагимы, на ресницах у него показались слезы.

Надо было видеть, как внимательно и почти самоотверженно слушали человека с необыкновенной фамилией Грех Лида и Катя. Они русские, а все русские страсть как любят необыкновенное. На что уж Катя многое повидала среди наехавших в столицу разных диковинных людей, но и она была зачарована человеком, скрывавшим свой возраст за густым волосяным покровом. Только вот не могла до конца понять: издевается он над ними или и в самом деле такой придурковатый. «Они, что, хакеры, все такие? Но как же они тогда соображают так много в компьютерах?..» — думала она.

А хакер откинулся на спинку стула и, сверкнув звездами–глазами, воскликнул:

— Понять не могу! Зачем вам, русским людям, все эти… грефы, гайдары, явлинские?.. Пусть они едут в Тель — Авив и там составляют планы.

Старрок, только что приступивший к еде, поперхнулся, вытащил вилку изо рта, выпучил на гостя желтые волчьи глаза. Он не знал, как реагировать на эту внезапную оплеуху. «Он же антисемит!.. — стучало в висках. — Ненавистник евреев, — а может быть, он даже уже и фашист?.. Что же я скажу своим шефам? Они так его ждали!..»

— Но вы же сами Греф! — нашелся Старрок.

— Я Греф? Извините, я Грех. И послал меня господь в наказание за ваши грехи. Грех, а не Греф! — слышите?.. А это большая разница. Вы вот потом посмотрите, какой смысл заложил господь Бог в мою фамилию.

Старрок ни с того ни с сего стал блажить:

— А я, по–вашему… тоже из их компании? У меня фамилия–то вон какая!..

Грех совершенно спокойно воспринял контратаку. Тщательно разделал на мелкие кусочки мясо, не спеша ел. Наконец, окатил хозяина синью глаз, спокойно проговорил:

— Да уж… фамилии у вас заковыристые. Но в Штатах говорят: господь Бог умышленно запустил в Кремль людей с мудреными кличками; это для того, чтобы русские увидели, что власть–то у них нерусская! А еще он подобрал людей с шипящими именами: Шахрай, Шойгу, Шифрин, Ресин, Шабдарасулов, Шумейко… А еще раньше был кандидат наук, который умнее всех академиков, — и тоже с мудреной фамилией: Бурбулис. Все они с тайным умыслом подбирались, не без намека; ползут, мол, по кремлевским коридорам! Смотрите: ужалят! Бог–то он ничего без умысла не делает; и прямо ни о чем не говорит, а все с подтекстом, да так, чтобы сами думали.

Катя и Лида все глубже склонялись над тарелками, — казалось, они и дышать перестали. Обе они еще со школы знали, что говорить о национальности человека нехорошо, неприлично. Это было правилом, законом жизни для советских людей, а теперь–то, когда в Москве живет больше нерусских, чем русских, и, по слухам, даже патриарх церкви в России какой–то Редигер, и в церкви редко встретишь священника–славянина, и Старрок тоже нерусский, и в свою милицию все больше натаскивает кавказцев и прочих инородцев, а русских людей выживает… — все это знали Катя с Лидой, и теперь, когда приехавший из Америки важный господин так громко говорил об этом, решительно не понимали, как им вести себя.

Генерал пытался переменить тему:

— Я имею задание от самого верха… встретить вас, организовать ваш быт и создать условия для работы.

— Да, я знаю. Вы получили задание от замминистра Трофимова, а тому дал поручение Шутинский, а Шутинскому сообщил из Америки Кахарский — мой и ваш дружок.

Старрок онемел: все знает!

Ему, конечно, невдомек было, что сидящий перед ним человек, назвавший себя Грехом, а на самом деле, он, конечно, и не Грех совсем, а Олег Гаврилович Каратаев, изобрел миниатюрные аппараты, позволяющие ему подслушивать телефонные разговоры нужных ему людей. Старрок и его шефы знали одну только способность этого человека: перебрасывать деньги с одного банковского счета на другой, — уже и это искусство казалось им всемогущим, но чтобы отгадывать чужие мысли, видеть невидимое?.. Но мы приоткроем завесу: Каратаев знал, что дружок его Кахарский шпионит за ним и все передает своим людям в Россию, и знал он также фамилии и номера телефонов людей, которые тут, в России, возьмут над ним опеку и станут с его помощью потрошить банки и набивать себе карманы. Знал все это, и уже там, в Америке, построил план своих действий. При помощи Кахарского соорудил документы на имя Греха. Иначе ему бы не ускользнуть от начальника военной базы, где он трудился над созданием электронных систем. И сейчас, прилетев в Россию и попав в лапы милиции, он ждал прилета Фихштейна и Кахарского, надеялся их прикупить и превратить в своих адвокатов. Этим двум молодцам он был премного обязан; при их помощи он там, в Америке, сколотил немалую сумму денег, — примерно шестьсот или семьсот миллионов долларов лежали на его банковских счетах.

Пристально посмотрел на Катю:

— Если не ошибаюсь, вы — майор?.. Забавно. Никогда не видел таких юных и прелестных милицейских начальников.

Катя оглядела свое платье: уж не надела ли она по ошибке форму? Но нет, на ней ее любимое светло–серое с белыми пуговицами платье. Заговорила с заметным волнением:

— Я?.. Майор?.. Но позвольте! Откуда…

— Да, да — вы майор. И зовут вас Екатерина Михайловна. Фамилию вашу я тоже знаю, но не стану произносить. Ведь может же быть такое, что вы скрываете ее от посторонних?..

И повернулся к генералу:

— А вы недавно были заместителем министра. Но там вы позволили себе некоторые вольности… Вам доверили самостоятельную работу. Правда, столичный мэр советовал министру послать вас в Тверь заведовать городской милицией, но министр сказал, что вы ему еще пригодитесь. Он высоко ценит ваши связи и умение обкручивать самые сложные дела. А кроме того, там, наверху, очень ценят людей пуганых и битых.

Лицо Старрока покрылось пятнами; он был потрясен: уж чего–чего, а этих–то своих тайн он никому не поверял — даже жене. Сильно удивилась и женская часть их компании. А Грех погладил бороду и заговорил примирительно:

— Простите, если я неловко выражаюсь и трогаю деликатные струны. Я человек простой, а кроме того, пожил в Америке. Там не принято разводить церемоний. Если уж вы меня принимаете в свою команду, то знайте: я вот такой и другим быть не умею. От хороших людей меня бы следовало держать подальше, — до тех пор, пока я не наберусь культуры.

Тишина за столом установилась такая, что слышно было, как хрустит на зубах салат и у Старрока клацают челюсти. И никто не нарушал этой тишины. А Грех, словно бы распаляемый жаром своих откровений, продолжал:

— Не понимаю ваших «новых русских», которые детей своих посылают на учебу в Америку. Америка — это сумасшедший дом, и люди там похожи на зверей, заблудившихся в лесу и сильно оголодавших. Стоит им встретить существо слабое, и они набрасываются на него, словно тигры. Вы еще не знаете Америку. Она сейчас тянет к России свою жадную лапу, но того не разумеет, что Россия, в отличие от нее, представляет собой самонастраивающуюся систему. В ней каждая поломка возбуждает спасительную инерцию и сообщает новую, доселе небывалую энергию. Так запрограммировал русских Бог, а американцы ни в Бога, ни в черта не верят. А потому не понимают, как это в России до сих пор сохранились такие понятия, как совесть, долг, честь, любовь. Их пожирают наркотики и спид, алкоголь и табак. Бедствием страны стал автомобиль. Все это в России тоже есть, но слава Богу, не в таком количестве. Здесь еще сохраняются люди, которые пишут книги, и не только бесовские, сочиняют музыку, рисуют и лепят. Здесь есть физики и математики, философы и химики. Америка таких людей уже давно не производит; она их покупает. И ваш покорный слуга трудился у них в лаборатории, где весь персонал был из купленных в России, Германии, Японии, Корее. В одном они большие мастера — загребать чужие деньги. Недавно они вычистили русские банки и за русское золото покупают русских же ученых и инженеров. Но вы меня извините: я разговорился и, кажется, понес не в ту степь. Теперь мы с вами будем в одной шайке — тут, я думаю, можно позволить себе и некоторые откровенности.

При слове «шайка» Старрок и вовсе смешался, а Лида, не успев отвернуться и зажать рот руками, прыснула, но, впрочем, тут же справилась и лишь озорные смешливые зайчики не смогла выгнать из глаз. Катя тоже улыбалась, но эта не скрывала своего радостного удивления и почти детского восторга от такой фамильярности заморского гостя. Она, конечно, все поняла; и то, что Грех знает себе цену, и что Старрок вцепится в него зубами и будет терпеть любые унижения ради миллионов, которые этот молодец способен из любого банка перекинуть на его счета. Все это она поняла, и ей было забавно наблюдать почти театральную сцену, но все–таки она не одобряла такого рискованного шутовства со стороны Греха. Полагала, что он чрезмерно хулиганист и даже глуповат. Ей же почему–то хотелось, чтобы он был и умным, и хитрым, и в разговоре со Старроком проявлял тонкую дипломатичность.

Грех наклонился к хозяину:

— У вас большие связи, ваш ареал действий мне предпочтителен — я охотно буду с вами работать.

И потом добавил:

— А кроме того, мне приятно видеть генерала, так похожего на тех ребят, с которыми я имел дружбу в Америке. Они мне во всем помогали.

— Ребята? — переспросил генерал.

— Да, ребята. Один из них Сеня Фихштейн, другой — Миша Кахарский. Вы, как я понимаю, знаете Мишу Кахарского? Вы даже и внешне на него похожи.

— Да, да. Кахарский мой школьный товарищ, он жил в Одессе, и мы учились с ним вместе. Но чтобы я был похожий…

— Похожесть у вас особая, характера генетического. А так — конечно, конечно… Он толстый и больной, вы не очень толстый и, как я вижу, пребываете в бодрости и здравии. Слава Богу, слава Богу. Но генетика… Это, знаете, никуда не денешь. Я вот русский, и всем видно, что русский, а не калмык и не эфиоп. И каждый, кто не любит русских, смотрит на меня косо. Во Львове многие говорят: «Геть, геть, москаль». Они забыли, что москали — это как раз и есть потомки тех людей, которые создали Русь, и поначалу она называлась Киевской Русью, а на Кавказе и в Прибалтике многие называют нас по имени милых хрюкающих животных — и тоже забывают, что и там раньше была Русь, и что именно этим хрюшам они и обязаны своей жизнью. А не то их бы давно слопали — одних тевтонские рыцари, других турки, персы, вахобиты и прочие племена и народы. Сейчас, говорят, и в Москве много пришельцев, которые будут смотреть на меня нехорошо — ну, так, будто я у них украл тысячу долларов. В Америке тоже много таких, которые не любят русских. И все они смотрели на меня косо. Есть там люди, и их тоже немало, которые не пылают нежностью к евреям. Жизнь так устроена: кто–то на кого–то непременно смотрит косо. Что поделать! Свой ищет свояка, то есть своего по роду. А национальность — она от Бога. А вы и он… то есть Кахарский, тоже не выбирали родителей. Что поделать! Скажите спасибо, что в нас не залетели собачьи гены.

Старрок всполохнулся:

— В вас или в меня?

Волосатый ответил не сразу. Он будто бы обиделся на вопрос и не торопился на него отвечать. Но потом тихо заметил:

— В вас… и в меня. Благодарите Бога, что мы с вами родились человеками.

Грех растягивал слова. Если бы он читал лекции, то студенты бы засыпали на его уроках. Однако же в тоне его грудного басовитого голоса слышалась энергия и уверенность. Тонкая натура Екатерины уловила нотки равнодушного отношения и к ней, и к генералу. Гость, которого по замыслу Старрока она должна была очаровать, был холоден и непроницаем. Он ни разу не удостоил ее пристальным взглядом, а если и посмотрел в глаза, то без того привычного для Катерины восхищения, с которым обыкновенно смотрят на нее мужчины. Это хоть и обижало ее немного, но больше забавляло, пробудило к нему интерес и даже уважение.

— Расскажите, как вы там жили, — заговорил генерал, наливая в объемистую рюмку гостя армянский коньяк. — Говорят, вы попали под подозрение и за вами была погоня?..

Гость неожиданно поднялся:

— Я хотел бы отдохнуть с дороги. Не найдется ли у вас для меня укромного уголка?

Генерал позвал его к себе в кабинет. А Катя и Лида по- шли на кухню, где они могли вволю предаться своей дружеской беседе.

— Катрин, ты скоро станешь миллиардершей! — защебетала Лида, едва закрыла дверь кухни. — Он же знаешь, какой богатый — богаче всех наших олигархов.

Катя села на стул возле окна, из которого открывался вид на сад и на аллею, ведущую к задним воротам усадьбы. Она была серьезна и на Лиду не смотрела. А та продолжала:

— Я все разговоры старика, — так она звала Старрока, — слышала. Его выкрали с какой–то военной базы.

— Кого?

— Ах, ты меня не слушаешь; его же, хакера. Старику каждый день звонят из Америки, скоро сюда приедет много американцев. Они все помогали старику и Трофимову из министерства вызволить этого синеглазого из чьих–то лап. Вот он и здесь, этот хакер. Фу, противный! Чистый шимпанзе!

Лида в прошлом году только кончила десять классов, она из семьи рабочего, который вот уже два года не ходит на свой завод. Семья большая, шесть человек. Лида устроилась дворником, трудилась вместе с мамой, но обе они получали так мало, что им не хватало и на хлеб. Лида пошла на панель, там ее, как наиболее юную и красивую, завербовали в Турцию, но во время очередной операции Катя ее освободила. Хотела устроить на фабрике, но случайно ее увидел Старрок, пригласил к себе в домработницы. Пообещал тысячу долларов в месяц, но давал лишь двести. Однако и на эти деньги в семье наступил относительный достаток.

Два или три раза Катя дала ей по пятьсот долларов.

— Как живете? — спросила Катя.

— Теперь хорошо. Автомобильный завод оживает: папу снова позвали на работу. Купили ребятам одежду, учебники. Теперь–то уж куда как хорошо, да я боюсь, как бы снова нужда не приспела. Не за себя боюсь, за младших сестер и за брата.

— Ну, а этот… гриб поганый, Старик, как ты его называешь, не пристает к тебе.

— Пытался, да я так его шибанула. И цветочным горшком замахнулась. А он мне говорит: «Прогоню я тебя!» Ну, и гоните, — сказала ему. Я к майору на фабрику пойду, то есть к вам. С тех пор усмирился, не возникает.

— Ну, а этого… хакера — как они хотят устроить? Наверное, в лесу где–нибудь, в загородном доме? И, конечно, охранять будут, как Гусинского.

— Разные варианты обговаривают. Трофимов будто бы хочет на даче своей поместить, а Старик клонит к себе. Кому не нужен такой человек, который в любой банк может руку запустить и кучу денег загрести? А скажи, Катюш: как это можно из банка, который за океаном, деньги вытащить? Тут сколько ума нужно! А он–то, этот волосатый, вроде бы и неумный совсем. На генерала нашего попер. Стал такое говорить! Я бы в жизнь не сказала. Зачем дразнить Старика? Генерал все–таки!

— Ладно, Лидусь. Ну, их к лешему, жуликов этих. Нынче в России мошенник главным героем стал. Вон Гусинского — на весь свет мошенником объявили, в Бутырку сунули, а он как поднял еврейскую рать, так и выпустили. Значит, и новый наш президент слаб против жуликов. Телевидение так все представляет, будто этот гусь мордатый Сталинградскую битву выиграл.

Задумалась Екатерина, долго в сторону сада смотрела. И, потом, не поворачиваясь к подруге, сказала:

— Гражданская война может быть. Мы с тобой, Лидусь, на передний край борьбы выдвинуты. Надо нам свою тактику уточнить и сделать для своей страны как можно больше. Ты мне по телефону не звони — все прослушивают: и на моей работе, и на квартире. А если уж срочное что — позвони и говори намеками, — так, чтобы я одна только тебя понимала. А больше письмами. Пиши мне почаще, и на почту до востребования. Я должна все знать о планах и делах Старика. И с кем встречается он, и о чем говорит. Судьба хакера нас особенно интересует. Мы должны так сделать, чтобы он на бедных людей работал, а не на этих мерзавцев.

— Хакер этот придурошный какой–то. И фамилия у него нерусская. Он, мне кажется, из тех оболтусов, о которых ты мне говорила. Ну, те, которые в политике не понимают.

— Не знаю, не знаю. Может и такое быть, что мы с тобой его не поняли. Очень бы интересно знать, о чем они сейчас с генералом говорят.

За дверью раздались шаги, и в кухню вошел генерал. Красный весь и в расстроенных чувствах:

— Кофе нам — да покрепче!

Лида сварила кофе, разлила по чашкам и в чашку хозяина налила из пузырька каких–то капель. И отнесла. А когда вернулась, Катя припала к уху подружки, спросила:

— Что за капли ты ему налила?

И Лида еще тише прошептала:

— Снотворное. Я ему часто их подливаю, но не так много, как теперь.

Катя покачала головой: ну, девка!.. Раскрыла сумочку и вытащила оттуда пять тысяч.

— А это вам на жизнь.

Посидели обе, подумали. Катя сказала:

— А, может, лучше я твоему отцу отвезу. А то у тебя–то еще и отнять могут.

Умница — Лида кивнула:

— Да, так лучше будет.

И отдала деньги. Потом обняла Катюшу и со слезами на глазах проговорила:

— Я за тебя в огонь и в воду пойду!

Катя оттолкнула ее:

— Дуреха! Распустила слезы. Не за меня ты в огонь–то лезь, а за Родину. Знаешь, во Франции девица такая была — Жанна д’Арк. Ей и двадцати не было, а она весь народ на битву повела. Видела на картинах: сидит этакая королева на белом коне и рукой на Париж показывает. Дескать, прогоним врага из пределов Франции! А наша Зоя Космодемьянская: босая по снегу шла на смерть, а взгляд гордый и счастливый. За Родину умирала!.. А Лиза Чайкина! Марина Раскова! А тысячи других героинь, сражавшихся за Россию с немцами?.. Мы–то с тобой чем же хуже!..

Лида и совсем расплакалась. Махнула рукой, сказала:

— Хватит тебе распалять меня! А то я твоего генерала как котенка вот этими задушу!

И она показала крепко сжатые кулачки.

В кабинете генерала собеседники расположились далеко друг от друга; Грех сидел в кресле возле окна, из которого была видна кухня, и там, за неплотными занавесками, двигались тени женщин. Грех украдкой поглядывал на них, о чем–то все время соображая. Впрочем, успевал и обдумывать ответы на вопросы генерала.

— У вас, конечно, есть в Москве квартира и, наверное, дача — где вы собираетесь жить?

— Дачи у меня нет, но квартира есть, и не одна. Есть у меня жилье и в Петербурге. Я люблю этот город и часто там бываю.

— Нам нужно организовать охрану, — надеюсь, вы не возражаете?

— Возражаю, и — категорически!

Старрок сидел за своим столом и при этих словах откинулся на спинку кресла.

— Не понимаю вас! Почему?

— Тут и понимать нечего. Свою жизнь я не хочу вверять незнакомым людям. Я буду жить в России по своему плану и порядку. Но я реалист и понимаю: с вами надо ладить. Хотел бы иметь вас в качестве самого близкого друга и на случай беды обращаться к вам за помощью.

— Да, конечно, — пожалуйста, я счастлив иметь такого друга. И, если будет нужно, брошу всех своих подчиненных на вашу защиту, а в моем распоряжении не одна тысяча вооруженных людей. Кстати, есть и специально сформированный Русский отряд, которым командует майор Екатерина, с ней вы только что имели честь и удовольствие ужинать. Несмотря на свою молодость, она богата, имеет пошивочную фабрику и в наших делах отличается зрелым умом и неженской отвагой.

— Да, я ее знаю. И кое–что наслышан о ее делах. Но вы сказали: «Русский отряд». А какие же еще могут быть отряды в столице русского государства?

— О–о–о! Вы сильно отстали в понимании процессов, происходящих ныне в России. Да, по истории и по понятиям многих, Москва — русская столица. Но в наше время потоки людей стремительно движутся; в Москве стали продавать квартиры, и их покупают денежные люди, а русским, как вы сами знаете, деньги не даются. Так было и так будет. Русский человек — работник, но он не умеет считать и, тем более, торговать. И уж совсем не понимает, что такое кредит и процент. Теперь в Россию снова вернулась власть денег. А вместе с этой властью пришли и другие люди. В Москве чисто русских живет два миллиона, одна четвертая часть от всех жителей. А у власти русских и совсем нет. Начальник вашей главной тюрьмы Бутырки — и тот полковник Ибрагим.

— Вы сказали: вашей? Вы что же меня числите за рус- ского?

— Да, конечно. Нам давно известно, что вы русский. А фамилию вы, конечно, взяли для маскировки. И, может быть, с целью чисто тактической: быть поближе к людям, держащим высшую власть и владеющим деньгами.

— Угу, — неопределенно промычал Грех. — Может быть, и так. А вы скажите мне вот что: превращая Москву в Вавилон, вы не опасаетесь за судьбу свою собственную? Ведь те, которых ваша власть привела в Москву, они в судный час не пощадят и вас, новых хозяев столицы. А? Что вы скажете на этот счет?

— Мы так далеко в своих мыслях не идем. Мы не мечтатели, как вы, русские. Предпочитаем держать синицу в руках, чем журавля в небе. Потому и планов о всеобщем процветании мы никогда не строим.

— Ну, почему же! Вы тоже отличаетесь большой фантазией. На протяжении многих тысячелетий строите грандиозные планы, например о мировом господстве. И случались времена, когда вы вплотную приближались к своей цели, — как вот теперь, но как–то так выходило, что планы ваши всегда рушились. Ну, да ладно: не люблю прений о большой политике. Давайте перейдем к делу: что вы обо мне знаете и зачем я вам нужен?

Глаза генерала загорелись, потеряли устойчивость — бегали туда–сюда, и весь он задвигался, то подавался вперед, ложился грудью на стол, а то откидывался на спинку кресла и устремлял взгляд почти безумных глаз на гостя. И голосом, изменившимся до неузнаваемости, хриплым, нетвердым, заговорил:

— О вас знает верх — самый верх, но вы мне скажите: разве это вам нужно?..

Строй речи его тоже изменился, стал каким–то местечковым, первородным. Было видно, что генерал сильно волновался. Волновался так, словно увидел кучу золота и боялся, как бы ее не схватил кто другой.

Он продолжал:

— Вы человек редкий, такого нет на свете. Есть в Малайзии, он сделал так, что банк в Америке полетел в трубу; мне бы так уметь! Ну, ладно. В Малайзии есть, а в Англии нет, и в Америке нет, — и даже в Японии. Да?.. Хорошенькое дело! Взять и тряхнуть банк. Там куча денег, а он — хлоп! И сделал их нищими. Десять тысяч сотрудников оказались безработными.

Он распалялся, а Грех смотрел на окно в кухне, видел профиль сидящей женщины, хорошенькую головку… «Такие бывают в музеях, картинных галереях…» И еще подумал: «Это Катя, таинственный майор милиции, которого он совсем не боится, а даже наоборот: готов ввериться ей и идти за ней куда угодно». Он вспоминал хорошеньких женщин в Америке. Там тоже, когда прознали о его способностях манипулировать компьютерными операциями, пустили в ход юных красавиц; эти кошечки пытались прикрутить его покрепче к ЦРУ. Одной из них он доверился, и не ошибся: она оказалась больше российской разведчицей и помогла ему в переписке с друзьями из России. «Странная у меня способность! — думал он сейчас. — Я чувствую человека и, как уже не однажды доказано, не ошибаюсь». Катерину он тоже почувствовал. Всем сердцем, всей душой. И все больше укреплялся в желании быть к ней поближе, и, если фортуна повернется к нему лицом…

Генерал наседал:

— Вам что лучше: иметь одного начальника или многих?

— Я не желаю иметь над собой начальников.

— Во! Так и думал. А если бы я был хакер, я бы тоже так решил. Зачем начальники, если можно иметь друзей. Мы делали операцию над вами, с нами и дело имейте. А?.. Я, Трофимов, и еще два–три человека. Всего пятеро. Нам поручили операцию по вашей эскалации…

— Что такое — эскалация?

— Ну это просто. Это наше слово. Вы были в Америке, и был у вас другой паспорт, и фамилия другая, но Миша Кахарский и Сеня Фихштейн сделали так, что вы уже у меня на даче. В переводе на наш язык: эскалация! Не харкер, конечно, но тоже кое–что. Операция стоила денег, но я надеюсь…

— Да, конечно, затраты я постараюсь возместить. Но прошу учесть: мои возможности преувеличены. Я не загребаю сотни миллионов и, тем более, миллиарды. Я выслеживаю момент, когда банки производят крупную финансовую операцию, запускаю свои щупальцы и отщипываю самую малость: миллион, или два, или пять–шесть миллионов долларов. Это моя тактика, и даже стратегия. Исхожу из принципа: малая сумма — малый шум, большая сумма — большой шум. Чаще всего банкиры стараются и вовсе не заметить моей шалости. Боятся огласки. Ведь если финансовый мир узнает, что из банка улетучиваются миллионы, кто же будет с ним иметь дело? Но и малая сумма мне дается нелегко. Порой я неделями выслеживаю добычу, как охотник на волка, сижу в засаде и лишь потом щелкаю своим компьютером. И компьютер–то у меня необычный, не тот, который стоит в вашем кабинете. Я работаю в лабораторных условиях, где установлена сложная система механизмов. Такая система есть на Московском радиоэлектронном заводе, где я буду работать. Вот это все вы должны знать и не питать особых иллюзий. Может, и вообще статься, что дела мои не заладятся и я буду вынужден продолжать свои теоретические изыскания.

— Тем более, тем более… Вам не нужно много начальников. Один, два — и хватит. Пусть буду я, ну, еще Трофимов, и три- четыре человека, которые должны нас поддерживать. Без них мы слабы, нас сожрут волки, которые там, в министерствах, в Кремле. А вас запрут на пустынной даче в подмосковном лесу, оборудуют там лабораторию и заставят работать.

— Я уже сказал! — возвысил голос Грех. — Начальники мне не нужны.

— Хорошо, хорошо! — поднялся из–за стола Старрок. — Вы не любите этого слова — начальник, я тоже его не люблю. Но вы скажите: можно так жить, чтоб уж не иметь себе ни одного начальника?.. Я вам скажу, и вы мне поверьте: можно жить без хлеба, можно жить без теплой одежды, но без начальника?.. Я реалист. Я уже много в жизни жил. И еще недавно получал сто сорок рублей в месяц. Обходился без всего, но начальник у меня всегда был.

— Итак, мое условие, — поднялся Грех. — Вас лично я принимаю за начальника, а вы уж там смотрите, кто вам нужен, а кто не нужен. Но так, чтобы я вас не видел, и вы меня не видели. И никакой охраны! Ко мне можете присылать только майора Катю. И звоните мне в любое время. Я вам тоже буду звонить — каждый день! Дадите мне свои счета в российских и зарубежных банках и счета нужных вам людей — я для них постараюсь. Но, повторяю, сказки о миллионах выбросьте из головы. Это бредни Кахарского и Фихштейна. Я могу кое–что прибавить к вашей зарплате, но — миллионы!.. Этого в голову не забирайте.

Генерал Старрок напрягал свое внимание, кивал головой, — было видно, что он, действительно, все понимал, но в то же время глаза его слипались и он едва держал свою тяжелую кудлатую голову над столом. Грех тоже хотел спать. Пошел в туалетную комнату, а когда вернулся, Старрок, хлебнувший большую дозу снотворного, мертвецки спал. Грех походил по кабинету, потрогал окно, без труда растворил обе рамы: аромат сада, леса и теплой июньской ночи живительно пахнул на него. Снаружи рядом с окном белела водосточная труба. Потрогал ее — крепкая. И тут же пришло решение: бежать!

Подсел к столу и на листке написал:

«Не ищите меня. Принимаю ваши условия. Я вам позвоню. И мне звоните в любое время — даже и ночью.

Грех».

И через минуту он уже был на земле.

А женщины все это время пили кофе и много о чем еще говорили. Катя уже знала, что гость будет спать в кабинете на диване возле окна, на которое она все время смотрела.

Лида предложила подруге идти с ней в ее спальню, но Катя сказала, что останется в кухне и будет наблюдать за окном. И еще спросила: крепко ли будет спать генерал и можно ли ночью, не разбудив его, зайти к ним в кабинет.

— Старик после моих капель спит как убитый. Его даже трясут за плечи, а он мычит и не встает.

Катя отослала Лиду к себе, а сама осталась у окна. У нее созрел план: глубокой ночью, когда будет спать и охрана, пробраться в кабинет и разбудить хакера. Она была уверена, что и он не хочет оставаться в плену у генерала и примет ее предложение бежать с ней на дачу Трофимыча или на квартиру.

Часы пробили час, а потом и два — и Катя уж поднялась, чтобы идти в кабинет к генералу. Но как раз в этот момент окно кабинета распахнулось и в свете лунной ночи показался силуэт хакера. По водосточной трубе он стал спускаться вниз. Катя метнулась в спальню Лиды. Схватила там две простыни и на ходу завязала их в тугой узел. Выждала, когда спустится волосатый. А он, спустившись, неспешно пошел к забору. Набросил на острые пики какую–ту тряпку, перелез через него. И Катя в тот же момент, как кошка, слетела со второго этажа, подбежала к забору и перемахнула его в том же месте. Благо, что на пиках висела не тряпка, а подушка, предусмотрительно захваченная хакером.

За забором дачи начинался густой кустарник, и Катя видела, как Грех, точно медведь от погони, удалялся в глубь леса. Катя устремилась за ним. И бежала во всю прыть — так, что расстояние между ними быстро сокращалось. Они уже были далеко от дачи, когда она окликнула хакера. В ответ послышалось:

— Кто это?

— Это я, майор Катя. Не бойтесь меня. Я хочу вам помочь.

— Ну, подходите. Только знайте: я вооружен и со мной шутки плохи.

Катя подходила ближе. Говорила:

— Сбежала от Старрока. Он крепко спит. Лида подсыпала ему снотворного.

— Зачем?

— Ночью он должен был вызвать людей, чтобы доставить вас в Москву. Я ей сказала: пусть он спит, как мертвый.

— Вы майор милиции, у вас есть служебные обязанности.

Катя подала хакеру руку:

— Отсюда надо убежать подальше. За нами могут послать людей.

— Но куда бежать? Я здесь не ориентируюсь.

— Я тоже. Знаю только, что в северной стороне от дачи есть шоссе, кажется, Ярославское. А если по этому шоссе поехать дальше к Сергиеву Посаду — там дача писателя, которого я знаю. Надеюсь, он нас примет как своих.

Они бежали минут двадцать; Катя спортсменка, ей нипочем была эта пробежка. Заметила, что и спутник ее бежит легко и дышит ровно. Скоро они сквозь деревья увидели мелькающие огни: шоссе! Катя остановилась, присела на ствол поваленной березы. Потянула за руку спутника:

— Садитесь. Я буду звонить.

Из сумочки, висевшей у нее на плечах, вынула сотовый телефон, позвонила:

— Лида! Я тебя разбудила? Прости, но мне нужно знать: нет ли там в доме и во дворе какого движения? Загляни в кабинет к Старроку, а потом пройди в большую комнату: оттуда из окна виден главный вход и будка для охранников. Все ли там спокойно?

Через пару минут телефон в руке Екатерины заверещал:

— Все спокойно. Охранники дрыхнут без задних ног. А Старик до одиннадцати будет спать. Я уж знаю.

— Хорошо, но ты закрой большую комнату на все замки и ключи держи под подушкой. В случае какой суматохи позвони мне.

Катя снова набрала номер, и голос ее зазвенел властно:

— Артур! Поднимайся и немедленно выезжай к деду. Я через час буду у него.

Спрятала телефон в сумку, повернулась к спутнику:

— Вы теперь меня не боитесь?

— Растолкуйте мне: что происходит в вашей милиции? Почему вы враждуете со Старроком?

Катя ответила не сразу. И ответила вопросом:

— Вы долго жили в Америке? И почему вы туда уехали?

— Я жил там три года. Нас, группу ученых–ракетчиков, гайдаровский министр послал в служебную командировку для оказания помощи американцам в каких–то космических делах. Институт наш закрыли, уникальное оборудование распродали, а мы оказались за бортом. Я в то время руководил лабораторией, был уже доктором наук и успешно налаживал особо важный проект. Полгода не получал зарплаты, родители страдали от безденежья, — я, конечно, принял приглашение, а там меня засадили за секретную программу по компьютерным операциям. Американцы — ушлый народ, они умеют смотреть далеко вперед; налаживали космические войны, а для этого им надо двинуть компьютерные дела. Вот я и двигал их, но главные секреты своих открытий оставлял у себя, припрятывал для России. Ну, если рассказывать все подробности — долгая история! Дружки мои Кахарский и Фихштейн кое–что прознали о моих достижениях и стали уговаривать меня работать с ними. Достали нужные документы, организовали побег из Америки. Они скоро и сами приедут в Россию. Говорят, что сейчас здесь у нас создаются для них еще лучшие условия, чем в Америке. Там у них схвачена не вся полиция, а здесь, говорят, и милиция у них в кармане. Ну, вот я и здесь. Едва сошел с самолета, попал в объятия к Старроку. Говорю вам, а сам думаю: «А зачем я ей все это рассказываю?.. Она — человек Старрока и завтра же все ему передаст».

Он замолчал и склонил над коленями свою тяжелую, густо заросшую льняными волосами голову. С северо–запада на лес надвинулась туча, и ночь помрачнела до чернильной темноты. Спутники уж и не видели друг друга, а лишь угадывали силуэты.

— Темень–то какая, а?.. Хоть глаз коли. Поди ведь страшно вам?

— Нет, нисколечко.

— Ой ли! Так я вам и поверил. Я ведь для вас совсем незнакомый человек. А, может, и не человек вовсе, а чудовище. Недаром же зарос весь, как обезьяна.

— Не застращаете. Не боюсь я вас.

— Ишь, слово какое: не застращаете. Откуда знаете? Чай в деревне жили.

— Нет, не жила в деревне. Читала много.

— Так совсем меня не боитесь? Вдруг насильник какой. Или убийца?

— А вам не стыдно… пугать меня?..

— Стыдно. Не буду больше. Не буду. Простите. Вот такой я — пустой и глупый, как барабан. И зря вы со своим Старроком в меня вцепились. Теперь–то уж, видите, наверное, что никакой я не гений. И уж, конечно, не компьютерный волшебник. Кое–чего смыслю в них, в этих маленьких машинках. Но кое–что — и только. А вы тут черт–те чего забрали в голову. Вот оставлю вас с носом — будете знать. Нашли кому поверить: Сене Фихштейну да Мише Кахарскому. Это они Старроку все наплели. Кахарский и Фихштейн. Да это и не люди совсем — жулье мелкое. Не работают нигде и ни к чему не способны. Живут на стипендию Льва Толстого — чудака нашего, русского. Я бы о нем сказал: с придурью был старик, да нельзя, Толстой ведь! О нем Ленин вон как написал: «Зеркало русской революции». А какое же это зеркало, если он в революции главного действующего лица не увидел — еврея. И во всех своих романах и рассказах еврея в упор не замечал. Выходит, слеп он был, или глуп, или бесчестен.

— Толстой–то в свое время самым умным писателем на планете числился.

— Именно, числился. В наше время и Солженицына многие таковым числят. А в Америке его мерзавцем называют, потому как Родину свою и народ русский грязью мажет. Толстой не мазал, но зато евреев любил. И женат был на еврейке. А однажды письмо в защиту евреев написал. Но тут же опомнился и помчался на лошади в Тулу на почту. Там письмо–то еще не успели отправить, так он и забрал его. Вон ведь какую глупость чуть не отмочил! Глупый он человек, хотя и очень умный.

— Как же это так: глупый и умный одновременно?

— А это бывает — и частенько. В народе их называют: умный дурак. В ученом мире таких много. От природы–то он дурак, а в чем–то одном талант гения имеет. Вот и чудит такой человек: одно слово скажет умное, другое — глупое. Как Толстой наш. Убеждал каждого: злу не противьтесь, и если вам врезали в одно ухо, подставляйте другое. Видел я таких. Между прочим, и сам на такого похож. В политике ни бельмеса не смыслю, а в компьютерном деле кое–что успел. Бородатый, как я, Карл Маркс, неглупый еврей, такое явление профессиональным кретинизмом называл. Так вот я про своих дружков Сеню и Мишу и говорю: толстовскую стипендию они получают. Есть там такая. Пятьсот долларов в месяц каждому приезжающему из России еврею платят. Это зарплата нашего президента. Пять лет они ее получают. На нее и живут. Ишь ведь как Бог пометил нашего умника, Толстого: все его труды после смерти евреям достались. Это как изобретатель динамита Нобель. Он свои деньги большим ученым за великие открытия завещал, а того не подумал, кто распределять его денежки будет. А они, как и следовало ожидать, в еврейские руки попали. Вот и лепят они его премии одним евреям: Солженицыну дали, питерскому поэту Бродскому тож. А вы раскройте их книги, посмотрите, как они написаны. Черный квадрат Малевича — и не больше! Ну, вот — наговорил вам целый короб глупостей, а вы, чай, меня слушаете и думаете: хакер он и есть хакер. Ну, так вы скажите же мне: что происходит в вашей милиции, если вы, майор, готовы работать против своего генерала?..

Тучи свалились за горизонт, и небо, обрадовавшись, засияло. Звезды, точно глазки маленьких зверят, опустились к лесу, весело заглядывали собеседникам в лицо. Катя не торопилась ехать на дачу к Петру Трофимовичу, — неудобно ночью будить писателя. Думала так: пусть Артур приедет на дачу первым, а тогда и они подоспеют. Объясняла Греху:

— Три года вас не было в России — это целая вечность. У нас война, но война особая; такой войны русская история еще не знала. Пушки молчат, у русских даже нет автоматов Калашникова. Ночью, под шум речей новых властителей, противник вытащил из банков главное оружие: деньги. Русские люди и по сей день не понимают, что же с ними происходит? И только самые умные и прозорливые проснулись, скликают друг друга, собираются в отряды, создают ополчение. Русские отряды теперь везде — есть они и в милиции. Старрок — власть, но конкретные операции выполняют русские люди. Он хотя и натаскивает в наше отделение кавказцев, но большинство–то пока остается за русскими. А если русские окажутся и в меньшинстве — все равно за нами будет победа; во–первых, потому что мы славяне и наш дух еще никому не удавалось сломить, а во–вторых, еще и потому, что сила не в количестве людей, а в правде.

Грех в раздумье заговорил:

— А если бы у вас было много денег — как у Березовского и Черномырдина — что бы вы с ними делали?

— Употребить на пользу деньги — это тоже проблема. Сейчас, как мне думается, деньги нужны на создание отрядов сопротивления. Россия у черты гражданской войны, нам без большой драки не обойтись: нужно создавать народную армию.

— Но в России пока еще есть армия.

— Эта армия управляется лампасниками; так у нас называют генералов. Им платят много денег, и они подобострастно смотрят в рот властителям. Командиры нужны народные, молодые, отважные. Вот этим–то командирам я бы и отдала деньги. Но почему вы меня об этом спрашиваете?

— А так, для своего праздного любопытства. Я с детства мечтал иметь много денег, но они мне никогда не давались. В Штатах я три года работал над проблемой так называемых «компьютерных взломов» — там такие работы поставлены на уровень государственной задачи. И я всех дальше продвинулся в этом деле. Мне даже удалось три–четыре раза «пощипать» банковские вклады, но я никому об этом не сказал. И только вездесущие два иудея Кахарский и Фихштейн каким–то невообразимым чудом пронюхали про мои операции и решили, что я уже могу крушить любые банки и перебрасывать деньги на любые адреса. Подозреваю, что они об этом насвистели и Старроку и распалили его аппетиты. Я свои работы думаю продолжать и здесь, на Радиоэлектронном заводе, где меня ждут друзья, но я очень боюсь, как бы результатами моих усилий, если они будут, не воспользовались чужеродные силы.

И потом в глубоком раздумье и как–то мечтательно продолжал:

— Мне лично деньги не нужны. Почти не нужны. Мои родители и два брата живут на Дону в Волгоградской области. Я им послал из Штатов приличную сумму, но много–то и им не нужно. А я бы хотел вернуть украденные у России деньги и отдать их обворованным людям. Мечта недостижимая, но я посвящаю ей свою жизнь.

— Ваши слова похожи на фантастику, но я вам верю. И могу сказать: деньги — это то, что у нас отняли. А в наше время деньги, пожалуй, посильнее атомных бомб. Бомбы–то не пустишь в дело, а деньгами пали по любому врагу. Против денег силы нет. Они валят с ног любого чиновника. Недаром один еврейский мудрец говорил: дайте мне деньги — и мне не важно будет, какое в стране правительство. За деньги я куплю любого министра.

— Хотел бы я делать деньги, а?.. И не печатать их на станке, а этак тихонечко зачерпывать пригоршнями в одном банке и передавать их хорошим людям. Наладил бы я насос и качал бы и качал! А?.. Вы согласны мне помогать? Без помощника в таком деле не обойтись.

— Спасибо за доверие, но только я боюсь, что часть денежек прилипнет и к моим рукам. Я ведь фабрикант и для развития дела мне нужны средства. Не боитесь?

— А чего же мне бояться? Нужны деньги, включай насос. Давай ему побольше оборотов.

— Ну, если так.

Катя подумала: «Казался глупым, а вон какая умница!» Она была уверена, что насос для перекачки денег он уже наладил, но из осторожности не говорит об этом. Так или иначе, но ей льстило доверие Греха. Впереди, на ее только что начавшемся жизненном пути, засветилась мечта, которой можно посвятить все силы. И она постарается быть полезной этому, как теперь думала, необыкновенному человеку.

— Ладно. А теперь я вам предлагаю поехать к писателю- фронтовику. Он здесь живет недалеко, и я его хорошо знаю.

— На чем же мы поедем?

— А вон шоссе. Остановим машину, и через полчаса будем на месте.

Прямиком через лес они направились к шоссе.

В этот ночной предутренний час машины из Москвы на Сергиев Посад и Александров были редки и шли они с большой скоростью. На голосовавшую парочку не обращали внимание. Грех сказал:

— В Америке от такой парочки, вылезшей ночью из леса, шарахались бы, как от чумы. У вас, думаю, к нам относятся не лучше. Я вижу вон там вдалеке огни — пойдемте пешком.

И они пошли. И шли час, или даже больше, наконец, Катя поняла, что это и есть окраины Сергиева Посада. Не доходя до них километра два, они свернули налево и по проселочной дороге пошли к дачному поселку.

Рассвет еще не начинался; наоборот небо вновь затянуло тучами, и темень сгустилась еще сильнее, чем в лесу. Катя, взявшая на себя роль проводника, была лишь один раз в этом поселке, да и то приезжала на машине и теперь решительно не знала, где они находятся. Помнила два ориентира: с одной стороны писательской дачи кладбище, с другой — недавно построенную церковь. Но где они, эти ориентиры, понять не могла. Шли наобум, наконец увидели дачу со светящимся во втором этаже большим окном. «Уж не дом ли Петра Трофимовича?» А когда подошли ближе, увидели машину и возле нее человека.

— Артур! — закричала Катя и радостно к нему подбежала.

— Я только что подъехал.

— А свет во втором этаже? Ты разбудил дедушку?

— Да, он уже поднялся. И был рад, что я к нему приехал. Я ведь не появлялся здесь несколько дней.

Катя подвела Артура к Греху.

— Вот наш гость из Америки.

— Я знаю, — сказал Артур и протянул руку.

Повернулся к Кате:

— Предполагал, что он окажется под вашим крылышком.

А Катя, недовольная, спросила:

— Откуда? Кто тебе сказал? О нем знает один лишь Старрок.

Прошли в кабинет хозяина. Катя начала с извинений:

— Вторгаемся к вам, да еще в такую рань. Мне, право, очень неудобно.

— Напрасно извиняетесь: вы с Артуром люди служивые, и если уж вам понадобилась моя крыша — значит, неспроста. А я из тех, кто может и в ополчение записаться, и в партизанский отряд вступить.

Стали знакомиться. Грех почтительно наклонил голову, представился:

— Я Олег Гаврилович Каратаев, потомственный донской казак.

Петр Трофимович обрадовался:

— Я тоже с Дона, — и скажу вам, что земляков узнаю по многим приметам, только нам свойственным. Вот, например, глаза: мои и ваши, незабудковые, — такие на моей родине у многих, а если тамбовских взять или саратовских — там уже глаза зеленые, как у кошек. И заметьте: это только у мужчин. Женщины — иное дело; они в наших краях разные, у них одной общей приметы я не заметил. Ну, да ладно: я сварил кофе, рассаживайтесь, пожалуйста, угощайтесь.

Катя показала на кресло, стоящее рядом с креслом хозяина.

— Олег Гаврилович, садитесь сюда. А как вас в Америке называли? Там ведь многие лицуют имена, Иван назовется Жаном, Джоном, Иоганом, а отчество и совсем забудут.

— Да, мне там приходилось прятаться. И меня прятали, и я прятался. Делом–то я там занимался секретным: темнил, напускал туману. Теперь я на Родине, и мне ни к чему шкура хамелеона.

Майор Катя давала знать, что она все поняла и одобряет своевременный маневр американского гостя. Думала она о том, что хорошо бы для начала разместить его на даче Петра Трофимовича. Как она уже теперь понимала, Старрок будет в точности выполнять все условия Каратаева; генерал, конечно же, не захочет отпускать такое сокровище. Ведь отдай он его в руки Федеральной службы безопасности — и не видать ему этого бородатого волшебника. На него набросятся акулы, с какими он, Старрок, не может совладать, он и руку на них поднять не посмеет. Сомнут и вышвырнут, а то еще и уничтожат.

Петр Трофимович вопросов лишних не задавал, он человек деликатный и обыкновенно в беседах с незнакомыми людьми в длинные прения не пускался. По привычке писателя и умного человека он больше любил слушать, чем говорить. Здесь же, как он уже успел понять, перед ним был человек необычный, важный, и Артур вместе с его начальницей майором Катей выполняли какую–то служебную операцию. Артур, еще перед началом кофепития, успел шепнуть деду: «Дедушка, позволь этому парню пожить у нас на даче. Для меня это очень важно». И дед ответил: «Хорошо. Поселяй его в своей комнате и пусть живет».

Беседа не клеилась; все стеснялись и не знали, о чем говорить. Катя не удивилась, увидев тут хакера совсем другим, чем был он там, на даче Старрока. Генерала он не уважал, знал ему цену и в отношениях с ним чувствовал себя хозяином положения, потому и позволял себе балагурить и даже вышучивать собеседников. Может быть, он этой своей тактикой расставлял по местам действующих лиц, давал понять, что хозяин там он и просит всех помнить об этом. Здесь же он сидел рядом с человеком, который был независим и имел высшее положение в обществе. Писатель, если он пользуется успехом в народе, не имеет себе равных ни по чину, ни по положению. В юриспруденции есть такая формула: авторитет власти и власть авторитета. В свое время Лев Толстой не имел никакого чина, но власть его авторитета была выше, чем власть царя Николая. Недаром же говорят: «Поэт в России больше, чем поэт». И, может быть, всего этого не знали Катя и Олег Гаврилович, но чутьем они понимали масштаб личности хозяина дачи.

Напряженность, царившую за столом, разрядил Петр Трофимович:

— Ну, ладно, ребята, — сказал он, поднимаясь из–за стола, — вы тут располагайтесь, а я пойду в лес погуляю. Заодно и подумаю на досуге. Мне, знаете ли, приходится общаться с персонажами лежащей вон на столе и ожидающей своего окончания книги. А персонажи — народ прихотливый, они тишину любят. И чаще всего являются ко мне на прогулках по лесу.

Взял стоящую у камина суковатую палку, подаренную ему живущим здесь же в поселке писателем Шевцовым, и пошел к выходу. У калитки он встретил Халифа; тот разглядывал машину, пытался узнать, кто приехал к соседям. А Трофимыч, завидев его, поднял палку:

— Аркадий! Ты за кем шпионишь?

— Трофимыч, не делай из меня идиота. И какой я тебе шпион? Машина шла по улице, и я проснулся. Долго лежал и не мог заснуть. И решил узнать, кто это в такую рань едет по улице и не дает мне спать.

— Ну, ладно, пусть будет по–твоему, но у меня такое впечатление, что ты и ночью не спишь, а все думаешь: не приехал ли к нам еще какой–нибудь олигарх. Он мне обещал собрание сочинений оплатить, а уехал и след его простыл. Неужели люди, которые вдруг стали всемогущими, могут так сорить словами?

— Выпустит твои книги олигарх. Он и Регине обещал оплатить тираж ее книги. Регина сейчас в Москве. Они с Татьяной устраивают все эти дела. Ты же знаешь, олигарх зовет куда–то с собой Татьяну. Если она поедет — то хорошо. Быть возле таких денег — ого–го! Регина против, а я говорю: «Ты сумасшедшая! Если уж есть возможность коснуться пальчиком миллиарда, почему бы это не сделать?..»

— А я понимаю Регину. Таня — девица, и чего ей делать возле такого чудовища?

— Хо! И он туда же: чудовище! А скажите: миллиард — тоже чудовище? Если бы я имел хоть кусочек от миллиарда — так бы я жил?..

— Ну, ладно, ладно, ты в дом–то не ходи. Там молодежь, они встретили моего племянника — приехал из Елабуги, пусть побудут одни. А мы пойдем в лес, погуляем.

Трофимыч придумал племянника на ходу, и сам удивился своей прыти. Он сразу понял, что майор Катя и Артур его скрывают, и пусть он для жителей поселка, и для местных писателей, и для Халифов будет его племянником.

— Племянник? Из Елабуги?.. А где она, эта Елабуга: в Африке на реке Лим–по–по или в Австралии у Южного полюса?.. Это ведь чертовски интересно, если человек из Елабуги! Я пойду…

Но Трофимыч схватил его за руку:

— Не ходите, я вам говорю! Что вы за человек? Не можете побороть своего врожденного любопытства.

— Трофимыч! — вскричал Халиф. — Опять за свое, моя национальность тебе не дает покоя.

— Национальность? А при чем тут твоя национальность?

— А кто мне говорил, что евреи любопытны, как сороки. В последнее время ты слишком много говоришь и пишешь о евреях. Как Эмиль Золя, который написал роман «Деньги». Он тоже о евреях. Или Иван Франко. И тот свихнулся на евреях.

— Гоголь тоже писал о евреях, Янкеля из «Тараса Бульбы» помнишь? А Тургенев со своим рассказом «Жидовка»? А Лесков, Салтыков — Щедрин, Достоевский, Куприн, Есенин?.. Писатель, если он большой и честный, обязательно напишет о вашем брате.

— Да, да, напишет, пиши и ты, но еще недавно такого не было. Берия не любил, когда шевелят национальность, а теперь позволили.

— Да, вы же сами отменили цензуру. Пришли к власти и отменили. Ваш пьяный президент, едва заскочил в Кремль, так и объявил: берите суверенитета, сколько можете. И говорите о чем угодно — теперь все можно! Демократия! А?.. Разве не вы это придумали? Вы!.. Вы это, конечно, придумали для себя, но при этом забыли, что в России еще живут и кое–какие другие национальности, — русские, например. Они с вами за компанию воспользовались таким правом. А теперь вам не нравится, вы уж задумались: как бы прихлопнуть эту самую свободу слова. Но поздно! Рты растворили настежь! Книги о вас написаны! Раньше вы русских месили, а нынче и за вас принялись. В России выходит больше тысячи патриотических газет, — пока малыми тиражами, да выходят! А если все–таки вам удастся газеты прикрыть, в ход пойдет листовочная стихия. Это будет море, океан! А там и заборная публицистика в глазах запестрит. Я вчера сижу у окна электрички, а на подходе к платформе «Тайнинская» на бетонном заборе аршинными буквами выведено: «Лужков — Кац».

— Лужков–то?.. Он русский!

— Я тоже думал: русский, ан, выходит, Кац. За день–то по Ярославской дороге тысяч двести проедет, и каждому по глазам ударит: «Кац!»

— Ну, и что с того?.. — вскричал Халиф и остановился, машет руками, брызжет слюной: — Ну, Кац, Кац!.. А я Халиф. Так и что?..

— И я говорю: так и что?.. Но только я‑то спокойно говорю, а ты вон как раскипятился. Ужалило тебя. С чего бы это? А между тем, вы так хотели, чтобы все было дозволено. Вот и этому сатирику дали право. Пришел он ночью с ведром черной краски, да и создал свой шедевр. Свои романы я ныне тысячным тиражом выпускаю, — пока–то они пройдут в толщу масс, а он трудился минут десять, а читателей двести тысяч получил. А мой сосед в вагоне сказал, что эта живопись и в субботу красовалась, и в воскресенье, и еще, может быть, с неделю повисит. Читателей–то больше миллиона будет. Я помню, как ваш Ельцин взялся крушить заводы и фабрики, да людей голодом–холодом вымаривать, так эта самая заборная сатира и пошла его стегать. Два–три месяца не прошло, как его уж весь русский народ презирал. Сами вы признавали: рейтинг его до трех процентов упал. И сейчас он пьяный да больной валяется на свалке истории и рядом с ним его соратники: Гайдар, Бурбулис, Черномырдин…

— Рейтинг упал, а во второй раз в президенты выбрали.

— Никто его не выбирал, и вы это лучше меня знаете. Результаты голосования вы рисуете, как этот гениальный художник нарисовал два слова.

Лесная тропинка вывела их на зеленеющее хлебами поле, и приятели повернули назад, пошли краем леса к поселку. Над крышами домов вылетело раскаленное докрасна светило. Впереди в ложбине загорелся край небольшого озера. Халиф, бледный от волнения, остановился, сказал:

— Трофимыч! Хватит каркать! Скажи лучше, что мне делать? Такие–то слова не только ты один говоришь, я их и дома от Регины слышу, а недавно и Татьяна к ней подключилась: дуэтом запели. Таня рвется фамилию поменять, материнскую хочет взять. От вас только и слышишь: власть забрали, власть забрали!.. Березовскому плевать на ваши стоны! И за кремлевскими стенами вас никто не услышит. Мне за них приходится отвечать! Но я‑то власть у вас не забирал!

— Ты–то власть не забирал, а вот я остался без гонораров. Книги пишу и печатаю, а деньги за них не получаю. Продадут тираж, пятьдесят тысяч рублей выручу, но столько же мне на очередную книгу нужно. Вся семья моя на картошку села! Русских каждый год полтора миллиона вымирает. А те малютки, которых могли бы родить наши женщины, и не рожают? Так что же я, по–твоему, молчать должен?.. Меня и так уж кое–кто предателем называет.

— Тебя предателем? Это за что же?

— А в последнем романе, — ты его еще не читал, — я тебя изобразил, — под другой фамилией, конечно, — и сказал, что ты хороший парень и мы с тобой приятели. Так критик и воззрился на меня: дескать, хорошего еврея нашел! И привел такую арифметику: если каждый русский назовет хотя бы одного хорошего еврея, так их, хороших, будет сто пятьдесят миллионов. А?.. Что ты на это скажешь?.. Молчишь. Ну, так я тебе скажу: еврей хорошим только в Израиле может быть, а среди других народов он всегда остается евреем.

Трофимыч говорил и говорил; он словно бы забыл о своем собеседнике, о том, как ему больно слышать такие откровения, но Трофимыч говорил правду, а Халиф хотя и не обладал талантом поэта, но человек он был не глупый и зла на Трофимыча не копил. Знал, как его любят Регина и Татьяна: он был почти родным, и Аркадий также по–своему любил Трофимыча и частенько сам провоцировал такие диспуты. Ему с больной ногой было трудно поспевать за Трофимычем, но он шел и шел, и готов был без конца слушать этого большого, умного человека, которого многие критики, и даже из евреев, признавали за крупного русского писателя.

Но продолжать дискуссию было уже некогда: они подходили к калитке. Трофимыч, подавая Халифу руку, сказал:

— Пойду работать. Я вчера мало написал, за мной сегодня полторы нормы. Вечером, если приедут Регина с Таней, заходите.

Неприятно было слышать такое Халифу, но Трофимыч ясно дал понять, что одного его он не ждет. И словно бы в оправдание, пояснил:

— Надоело мне с тобой спорить, Аркадий. Я отдохнуть хочу, а ты непременно ворошишь политические темы. Тебе бы в думе заседать. В следующий раз мы тебя выберем. Вас и там теперь большинство. Один лишний еврей погоды не изменит.

И скрылся за калиткой.

Ребята, оставшись одни, приступили к деловой беседе. Артур объявил, что дедушка предоставляет кров Олегу Гавриловичу…

— Зовите меня Олегом, — сказал Каратаев. — Мне еще нет семидесяти.

— Хорошо. Я вам, Олег, предлагаю свою комнату, — она тут, рядом с кабинетом деда. Там есть компьютер, магнитофон, немецкий радиокомбайн и много кассет. Компьютер, как видите, есть и у дедушки. Не знаю только, как мы наладим вашу охрану…

— А никак! — прервал его Олег. — С государством никакая охрана не справится. А государство у вас, как я давно понял, это Старрок. Ему я нужен, так пусть он и охраняет.

— Вы говорите верно, — согласилась Катерина. — Но если государство это Старрок, то Старрок это мы: я и Артур. А поскольку внутри старроков идет глухая и все глубже закипающая война, то это и значит: без охраны вас не оставят.

— А если я скажу, что никакой способности половинить банковские вклады у меня нет, а это только плод больной фантазии Фихштейна и Кахарского, что, между прочим, и есть сущая правда?

— Говорить можно, но вам никто не поверит, — сказала Екатерина. И сама тут же подумала: «И я вам не верю, а вы хотите, чтобы в это поверил Старрок».

— А знает ли Старрок или будет ли он знать, что я здесь живу?

— Не знает! — заверил Артур. — Он и вообще не знает, что мой дедушка — писатель. Из моего начальства это знает только вот она — Екатерина Михайловна.

Майор Катя заметила:

— Старрок если и узнает ваш адрес, то никому не скажет. Он попытается скрыть вас от всего мира и оставить только для себя. Но давайте решим: насколько важно нам прятаться от генерала?.. Он же будет наседать и от меня не отстанет.

— С генералом я буду открыт, как и с Мишей Кахарским и Сеней Фихштейном. Они мое главное прикрытие и защита. Эти два молодца вырвали меня из железных лап начальника военной базы. Я устроил им по сто тысяч долларов, и они готовы за меня век молить своего бога Яхве. И я понимаю: стволами Калашникова они меня окружат. Но пусть уж лучше эти стволы будут в ваших руках, чем в каких–нибудь других.

Екатерина задумалась: ее смущала информация Артура о том, что Автандил знает о пассажире, которого встречали в аэропорту люди Старрока. Но известно ли ему, что за птица Олег Гаврилович?

Взяла сотовый телефон, набрала номер.

— Лида! Я тебя разбудила? Ничего. Нам с тобой придется много работать. Разбуди генерала. А?.. Спит крепко? Ничего. Ему тоже придется поработать. Разбуди и сунь ему в руки телефон. Я буду с ним говорить.

Через минуту продолжала:

— Господин генерал! Это я, Катя. Грех не захотел жить у вас, но охотно будет с вами работать. Признает вас за единственного хозяина. Он надежно укрылся, и вы не пытайтесь его искать. Ему нужна свобода и тихая мирная жизнь. В других условиях он не сможет работать. Да проснитесь же вы, наконец! Я сейчас поеду в милицию, а вы узнайте, откуда о нашем хакере пронюхал Автандил?

Артур и Олег Гаврилович слушали Катю с нарастающим интересом; они не могли понять природы ее тона, ее неженского натиска и даже как будто бы несвойственной для нее наглости. Генерал все–таки! Начальник милиции, а совсем недавно был заместителем министра. Уж нет ли между ними каких–либо личных отношений?

И для Артура, и, особенно, для Олега Катя оставалась большой загадкой: была какая–то пропасть между ее чисто женской внешностью и отвагой человека, способного на любой отчаянный шаг. Для нее, казалось, не было границ и препятствий в стремлении к намеченной цели. Клокочущая энергия дышала в этом юном прелестном создании. Олег, которому было уже за тридцать и он, естественно, повидал на своем веку женщин, впервые встретил такую, которая смущала его мужскую природу, чем–то обезоруживала и побуждала держаться на расстоянии. Вот тот самый случай, где годится русская пословица «На бешеной козе не подъедешь». И если это впечатление лишало Артура всякого желания думать об амурах, хотя, как он полагал, Катя была того же возраста, что и он, для Олега же, умеющего проникать в непролазные дебри компьютера, Катя явилась существом таинственным и все более загадочным. В одном сходились Артур с Олегом: Кате можно верить, она не подведет.

Солнце едва поднялось над золотыми куполами Сергиево- Посадской лавры, когда Катя выехала из дачного поселка и на скорости сто двадцать — сто тридцать километров полетела в Москву. В милиции она застала Автандила лежащим в своей тайной комнате и стонущим от боли в голове. То место, по которому его ударил кто–то из его соратников, распухло и сильно болело. Он схватил Катерину за руку и, всхлипывая как ребенок, говорил:

— Не бросай меня, Кэт. Мне плохо. Я дам тебе дэнег на твою фабрику — ты только нэ бросай, а зови сюда доктора, профессора — много профессоров — пусть лечат!

— Собирайтесь! Я повезу вас в больницу.

— Нэт! — приподнял на подушке голову и завращал страшными глазами Автандил. — Нэ надо в больницу. Зачем больница, если сюда приедет любой профессор и даст лекарство.

И полковник уронил голову на подушку.

Катя не знала, что верный человек сообщил ему по телефону о готовящейся над ним расправе. Паханы его чеченской мафии не хотели простить ему дикой жадности: все деньги от продажи русских рабов он закладывал себе в сейф, и решили от него избавиться. Ждали только случая, когда он вылезет из своей берлоги, то есть выйдет из милиции. И он не выходил. Даже в больницу не хотел ложиться. И не подпускал к себе больше чеченцев. К нему могли входить только Старрок, подполковник Тихий да Катя.

Екатерина не настаивала; наладила ему свежую примочку, которую выписал доктор, дала утреннюю порцию лекарства и заказала в буфете завтрак. Автандил приободрился. Гладил своей горячей рукой руку Екатерины и как–то плаксиво, едва сдерживая истерию, говорил:

— Нэ знаю, пачему, но я смотрю на тебя, как на вершину горы Казбек, что у нас на Родине, и мне становится легче. Вот и сейчас… ты пощупай мою голову: опухоль стала меньше. Как ты пришла, она стала меньше.

Катя села в кресло у его изголовья. Слышала сердцем, что он хочет сказать ей что–то важное, и молчала, не хотела путать его мысли, побуждала к дальнейшим откровениям.

Автандил торопился:

— Катя! Катуш!.. У нас мало времени. Жизнь так устроена: летит как водопад. И меня, и тебя хотят убить. Худые люди всегда бывают жадные. Им всегда мало. Они думают, у меня много денег, и ждут больше, больше. Но это ладно. Переживем. К нам с тобой из Америки пришла новая беда: хакер прилетел. Ты знаешь, что такое хакер?.. Нет, ты не знаешь. Откуда знать, если ты женщина. У нас женщины совсем ничего не знают. Им и не надо знать, а тебе — надо. Хакер — это такой человек, который может взять деньги из любого банка и дать тебе. А?.. Ты теперь понимаешь, что такое хакер?.. И ты поймешь, почему его встречал Старрок. Хакер нужен стране, всем людям, а его забрали к себе Старрок и Трофимов. А?.. Это тебе чего–нибудь говорит?..

— Старрок — начальник милиции, ему поручил Трофимов. Все ясно.

— А–а–а… дэвка!..

— Я не девка, я женщина, — возразила Катерина.

— Ну, женщина — все равно — дэвка! Старрок, Трофимов положат хакера в карман. Ты этого хочешь?..

— Я хочу, чтобы хакер, если он уж умеет распоряжаться банками, служил нашей Родине, России.

— А–а–а!.. — застонал, как от зубной боли Автандил. — Родина, Россия… Это слова, как жил белый бычок. Ваш дедушка Крылов сказки детям рассказывал.

— Крылов писал басни.

— Сказки, басни — есть разница? Да?.. На свете есть деньги, а больше ничего нет. И еще квартира, а еще дача — вот это есть, а басни?.. Они нужны тебе?.. У тебя фабрика — она тоже есть. Но к ней нужны деньги. Много денег! Возьмем их у хакера.

— Да как же мы их возьмем, если хакер попал в распоряжение Старрока и Трофимова. Его закроют, будут охранять, и мы к нему не попадем. А если и попадем, как же у него попросишь деньги? Что он о нас подумает?..

Автандил сбросил одеяло, сел на диване. Из–под халата видны были волосатые, как у обезьяны, ноги. Повязка на голове сбилась, обнажив лысеющую со лба и смазанную йодом ушибленную голову. Вылезшие из орбит глаза страшно вращались, губы пересохли.

— Дэвка!

— Я не девка, а майор Екатерина, как вы обычно меня называете.

— Ладно. Майор. Сегодня майор, а завтра будешь полковник, а я — генерал. И ты будешь говорить: господин генерал, позвольте войти! И я тебе буду говорить: входите и садитесь вот сюда, в кресло у моего стола. Но для этого…

Он больно схватил ее за руку, потянул к себе. Брызжа слюной в ухо, зашипел:

— Тихо! Надо говорить тихо.

И оглядел комнату — стены, потолок.

— Жучки! Они везде! Ты знаешь? У тебя в кабинете тоже жучки. Их ставит Старрок. Он хочет все знать, все слышать. Но Автандил тоже не дурак. Автандилу из Англии привезли много жучков, я тебе их дам. Но только ты не ставь их у меня.

— Вам нужны жучки, а мне–то зачем?

— Ах, дэвка! Ты молодая и ничего не знаешь. Я узнал такое, что мы с тобой…

Он снова оглядел комнату. И зашептал со свистом:

— Я узнал секрет, страшный секрет! Старрок скоро нас уволит. Ему не нужен отдел борьбы с организованной преступностью. Больше нэ надо ни с чем бороться. Эта борьба дает мало денег, а ему нужно много. Он хочет быть богатым; таким, как Гусинский и Абрамович. И нам покажет на дверь. Но я знаю, как его умыть.

— Умыть?

— Да, умыть. Кинжалом немножко резать и умывать. Хакер был его, а станет наш. Тебе нужны деньги, и я их тебе дам, а ты мне дай хакера.

— Откуда же я возьму… этого хакера? Я его и в глаза не видела!

— Ой, ой, ой… нэ надо! Автандил не такой умный, как Старрок, но все знают, что я похож на Сталина и так могу чик–чикать своих друзей, как это делал Сталин. Таких мудрых людей, как живут на Кавказе, нет и в Кремле, где даже Ельцина делали трезвым и умным. Старрок еврей, а все евреи — трусы. Ему надо показать нож и повертеть под носом, он тогда поднимет руки и будет тихо плакать.

— Но кто же ему покажет нож? Я, что ли?..

— Найдем. Такие люди есть у меня. Ты только палуби хакера, и он будет наш. Я знаю, что Старрок говорил Трофимову. Он говорил: приставлю к нему Екатерину и он будет у нас в кармане. Приставлю! Ты меня слышишь?.. Значит, хакер уже у тебя. Я знаю: ты все можешь. Любой мужик, если на тебя глянет, он уже не мужик, а баба. Ничего не может. Я тоже ничего не могу. Когда ты ко мне приходишь, я ничего не могу. И хакер тоже… Он же мужик!..

Екатерина поняла: дальше ей отпираться не стоит. Ей остается повести двойную игру, но как это делать? Она пока не знала. Старрок — начальник, за ним вся сионистская рать, но и Автандил ведет за собой колонну, сплоченную, как стальной кулак, готовую любому отсечь голову. Автандил не однажды ей намекал: с ними и мэрия столицы, многие важные чиновники в министерствах и Кремле. А уж в милиции–то, во всех отделениях, все больше становится чеченцев. Такова стратегия чиновников–сионистов: как Ленин в свое время делал ставку на латышей, так теперь «отцы отечества» подтягивают в столицу и во все другие русские города иноверцев; их–то в судный час легче поднять и бросить на подавление основной массы народа. Такую линию в Германии вел многие годы канцлер Коль, и сейчас в Берлине азиатов, арабов и евреев едва ли не больше, чем немцев. Консервативные и аполитичные арийцы не заметили, как снова очутились в мешке чужеземцев. Париж тоже не принадлежит французам. Такая же участь ожидает Москву. Но этот процесс особенно бурно протекает в Америке: там в Вавилон превращается вся страна. И оттого жизнь в американских городах, особенно в больших, становится невыносимой. Белые состоятельные люди даже детей не хотят учить в школах; отправляют их в монастыри.

— Ну, хорошо, — в раздумье заговорила Екатерина. — Нож и всякие кровавые дела я отвергаю. Предлагаю вам с генералом заключить союз, а я позабочусь, чтобы хакер работал и на вас, и на генерала. Но вот что я уже узнала: хакер только работает над проблемой тайной переброски денег из одного банка в другой. Он этого делать пока не умеет.

— Ты, дэвка, идиота из меня не делай! Он может качать туда–сюда миллиарды!

— Я майор, а не девка.

— Ладно, ладно. Ты — дэвка…

— Майор!

— Ну, майор. Но ты женщина. У тебя слабое сердце, и рука дрожит. Хочешь союз? Но ты…

Он снова больно захватил руку Екатерины и зашипел, как кот на собаку:

— Ничего не говори генералу. Ты будешь молчать. Хочешь жить — молчи, не будешь молчать — крык!..

Он чиркнул пальцем по шее. И продолжал:

— За мной вся сила гор. Настоящая война не там, в горах, а здесь, в Москве. И ты попала в засаду. Только я тебя могу спасти. Будешь молчать — спасу. Слышишь, дэвка! Иди и работай. Только на меня работай. Автандил любит друзей, но если за спиной у него будет сверкать нож… Автандил не знает пощады. А теперь иди. У тебя есть сотовый телефон — звони Автандилу. Все время звони, каждый день.

И как раз в этот момент зазвонила ее «труба» — так называют сотовый телефон. Генерал требовал ее к себе в кабинет.

— Это кто — генерал? — весь напружинился полковник.

— Да, генерал.

— Хорошо. Ты иди. И — ни слова!

Катя кивнула и вышла.

Генерал встретил ее словами:

— Хорошо, хорошо! Если он не хочет жить у меня — это его дело. И что он от меня побежал — будто я участковый, а он мелкий воришка, — тоже его дело. Как говорят в Одессе, в церкви тоже иногда храпят. Но вы скажите мне еще раз: он уже это сказал, что будет со мной работать? И только со мной.

Старрок ходил вокруг своего стола, двигал туда–сюда кресло, ногой задел за шнур телефона и чуть не упал. Он был небрит, волосы стояли торчком, — кажется, он забыл их расчесать. Но главные перемены случились на его лице: нос заострился и будто склонился набок, нижняя губа дрожала, а верхняя напряглась и как–то сжалась. Он был бледен.

Катя острым наметанным глазом все это разглядела и поняла: Старрок у нее в кармане. Он теперь будет трястись, как в лихорадке: ему засветили миллионы и их видение заслонило от него весь свет. Когда она вместе с подполковником Тихим, руководившим почти всеми операциями по задержанию с поличными групп преступников, завершала очередное дело, она видела, и знала, и слышала каждой клеткой своего существа, как Старрок, а вместе с ним и Автандил качали взятки из заинтересованных сторон и одного за другим отпускали преступников. Мафиози снова попадали на свободу и продолжали свои дела. И их затем долго не трогали, но проходило время, и на них снова производился налет. Генерал и полковник напоминали стервятников, сидящих на соседних деревьях и выжидающих добычу. И как только им бросали жертву, они кидались на нее и рвали на части. И трудно было понять, кто сильнее: генерал или полковник. Одно было ясно: за их плечами стояли другие стервятники, и те, другие, были тоже кровожадны.

Наконец, пришел час для майора Кати. Она поняла: можно терзать и мучить генерала и полковника, можно водить их за нос, а можно и столкнуть лбами… Вот только бы не ошибиться. Сейчас она ничего не скажет Старроку, не откроет адреса хакера, а сам он ни о чем не узнает, да ему и не надо знать. Ведь Грех сказал: будет на него работать и его единственного признает за хозяина. Олегу это тоже удобно, и генерал хорошо понимал своего будущего благодетеля. Вот только что он скажет Трофимову?.. Но и тут не было особых затруднений: генерала Трофимова они тоже возьмут в пай, а уж как там крутиться важному чиновнику, кому он будет давать взятки — его дело.

Комфортнее всего чувствовала себя Катюша. Она сейчас посматривала на дверь и думала: не войдет ли ее напарник по делам и верный друг подполковник Тихий?

— Вы спокойны, будто у вас остановилось сердце. Вы деревянная, железная!

Генерал стоял перед ней в позе провинившегося мальчика и сверлил воспаленными глазами.

— А мне нечего волноваться. За хакером я бежала по лесу, но он длинный и быстрый, как олень; разве его догонишь? Мне было плохо, я сидела ночью в лесу и плакала, но вдруг зазвонил телефон. Это был хакер. Его голос был так приятен, и он говорил мне любезности, обещал служить только мне, а вам велел передать, что признает вас за хозяина, но при одном условии: не ищите его и выполняйте его маленькие поручения.

— Буду, буду! Так ему и скажите. Он знает меня, а я знаю его. И еще немножко его знает Трофимов. Но с этим я разберусь сам. А вы мне скажите: этот горный шакал Автандил не пронюхал о нашем хакере?

— Думаю, что пронюхал, — спокойно сказала Катя.

— О–о–о! — застонал генерал. — Вы ему сказали?

— Ну, что вы? Я же не дурочка. Но он так расстроен, — что–то знает. Не хотел отпускать к вам.

— Но откуда?

Катя стала оглядывать стены, потолок, заглянула под стол.

— Что вы ищете? — испуганно завопил Старрок. — Шашку тротила? Бомбу?..

Катя невозмутимо и ангельским голоском говорила:

— Бомба потом будет, тротил — тоже… Если в дело идут большие деньги…

Она снова смотрела на потолок, оглядела стены…

— Но что вы ищете?

— Вас подслушивают. Жучки поставили.

— Жучки? Меня?..

— Да, вас. Мне как–то полковник говорил, что в Англии можно приобрести такие крохотные жучки.

И она снова смотрела, смотрела… Теперь и генерал обшаривал глазами стены, потолок. И полез под стол. А потом стал осматривать люстру…

Майор Катя встала в стойку смирно. Подчеркнуто вежливо и почтительно сказала:

— Господин генерал! Позвольте идти?…

И, не дожидаясь ответа, вышла. На устах ее гуляла озорная улыбка.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

После завтрака Артур и Катерина объявили о своем отъезде в Москву: там, в милиции, их ждали неотложные дела. Олег вызвался доехать с ними до Сергиева Посада. И тут же позвонил своим друзьям с радиозавода, просил их приехать в Сергиев Посад и ждать его у входа в Лавру. А пока Артур готовил в гараже машину, он предложил Кате пройти с ним в сад.

— Я хочу снабдить вас деньгами.

— Деньги у меня есть. Небольшие, но имеются.

— Это хорошо, но у вас фабрика, много рабочих — я бы хотел им помочь.

Выписал чек на десять миллионов долларов. И сказал:

— Пройдите к директору банка Роману, передайте ему от меня привет и возьмите денег, сколько вам нужно.

— Так много? Никогда не держала в руках такой суммы. А еще говорите, что Старрок преувеличивает ваши способности.

— Да, преувеличивает. И вам советую развенчивать слухи о моих талантах. Но об этом мы будем говорить потом. А пока лишь скажу: больших денег в банке не берите. И даже за малой суммой ехать с охраной. Но тут уж мне вас не учить. Денежных людей пасут, выслеживают и затем на них нападают. В Америке отработана система обращения с деньгами. Если еще в Россию не пришел этот гангстеризм, то скоро придет. Америка гниет, бурно распадается, и зараза от нее ядовитым облаком накрывает другие страны.

К ним подошел Трофимыч и, обращаясь к Олегу:

— Одни с вами остаемся. Мне бы надо съездить в магазин.

И к Кате:

— Подвезете меня? Нам с вами по пути.

Каратаев сказал:

— Составьте список, что нам нужно. Я поеду в Сергиев Посад, в парикмахерскую, и там закуплю все необходимое.

— Нам нужен хлеб, крупа, бутылочка постного масла, — ну, и что–нибудь к чаю. Вот вам деньги.

— Деньги у меня есть.

И Олег легонько отстранил руку Трофимыча.

Через десять минут они въезжали в православную столицу Руси, и здесь, у небольшого пруда, что на углу Дворца культуры имени Гагарина, Олег вышел и пожелал товарищам счастливого пути.

Остановил женщину, спросил:

— Где тут адвокатская контора?

На счастье городская коллегия адвокатов была тут же рядом, через улицу и чуть ниже, если ехать или идти к Лавре. Возле конторы стоял молодой человек.

— Мне нужен адвокат, — сказал Олег.

— Я и есть адвокат. Но только молодой. Меня нанимают клиенты бедные.

— А где мы можем с вами поговорить?

— В конторе мы отдельной комнаты не найдем. Если у вас нет секретов…

— Есть секреты. Адвокаты, как я понимаю, у вас в основном не русские.

— Да, вы правы, но перед вами единственный экземпляр русского адвоката здешней коллегии. Адвокатская служба, как вы, может быть, знаете, еще в прошлом веке была полностью захвачена одним малым народом.

— Каким народом? — повысил голос Олег. — Евреями! Вы так и говорите. Боитесь, что ли? Пора бы нам, русским, вставать с колен и вещи называть своими именами.

— Да нет, не боюсь. Но наша служба… обязывает.

Олег показал рукой на пруд:

— Вон там лавочка, пойдемте и побеседуем.

— Да, я, пожалуйста.

Они перешли шоссе.

— Давайте знакомиться. Меня зовут Олег. Я прописан в Москве, но скоро буду жить в Сергиевом Посаде.

— Имя у вас приятное. Надеюсь, и человек вы хороший. Что же до меня — вот мои документы.

Олег читал:

— Николай Амвросьевич Бутенко. Член Сергиево — Посадской коллегии адвокатов.

— У вас тоже приятное имя. Но мы сейчас не на имя должны смотреть, а на физиономию. Надо учиться у евреев, и у всех восточных народов: встретил родственную физиономию — значит, друг и брат! И максимум доверия, и делай для брата все, что можешь. Хватит нам косо смотреть друг на друга, скрытничать, сторониться. Славяне — значит, братья! На нас теперь весь мир буром прет. Мы должны сплотиться и занять железную оборону. Голову клади за други своя! Вот как мы теперь должны относиться один к другому. А теперь за дело. Мне нужно купить автомобиль, желательно «Волгу» последней марки. И новую или почти новую.

— Здесь рынок автомобилей невелик, а вот в Пушкино или в Александрове, — это тут, недалеко, — там выбор большой. А кто будет ездить?

— У меня есть права, но их надо зарегистрировать. Я три года жил за границей, и там у меня были другие права.

— Понадобятся и те и другие. И еще нужны будут деньги. Без денег у нас теперь в России шагу не ступить. Такие порядки нам завели демократы.

— Я эту публику знаю. В Америке они тоже есть, но в этом году их место в Белом доме, кажется, займут республиканцы. Итак, ваши условия: сколько вам понадобится на эту операцию? Разумеется, кроме платы за автомобиль.

— Триста долларов.

— Вот вам пятьсот. Только сделайте все хорошо и быстро.

Почти новая «Волга» продавалась на местном рынке. Заплатили за нее четыре тысячи долларов. Бутенко знал, с кем говорить и кто тут главный. Олег наблюдал за ним и думал: «Парень деловой, действует наверняка». Ему потребовался час на оформление документов, еще час на регистрацию водительских прав. Олег записал номера служебного и домашнего телефонов адвоката, и на том они расстались. Проехал в конец города и там вошел в парикмахерскую. Через полчаса он уже был другим человеком. У входа в Лавру Олега поджидали его старые друзья — институтский однокашник Сергей Малютин и директор завода Григорий Иванович Вялов.

Встретились они как родные.

— Олег! Дьявол! — кричал Серега. Ты же спас нас — и его вот, — кивнул на директора, — и завод, и всех рабочих. А их у нас четыре тысячи. Мы тебе памятник на заводской площади поставим!

Директор стоял в сторонке и улыбался. Они не были так близки с Каратаевым, — Олег работал на заводе в конструкторском бюро и лишь незадолго от отбытия в Америку стал главным конструктором. И сейчас этот сутуловатый, синеглазый богатырь был для Вялова дороже всех людей на свете. В самый драматический для него момент, когда завод за бесценок хотели продать какому–то египтянину и директору уж предложили увольняться, из–за океана последовал звонок: «На счет завода перечислено сто миллионов долларов». Вялов не поверил своим ушам, позвал Малютина. Тот, услышав новость, взмахнул руками:

— Он! Конечно, это он, наш Олег!.. Он мне звонил, что–то говорил насчет своего хакерства. Посылайте бухгалтера, пусть получает деньги. Будем платить зарплату.

— Но-о… — замялся директор, — вдруг как меня возьмут за шкирку?..

— Но за что? Вас–то за что?.. Деньги перевели из Америки, а кто и почему — какое кому собачье дело?..

— А-а!.. Была не была! Будем тратить.

И стали давать зарплату рабочим, служащим. Рассчитались с государством, да еще закупили оборудование. Потом из Америки на их счет поступили новые деньги — однажды сорок миллионов долларов, а в другой раз двести пятьдесят. Директор закупил для рабочих и служащих сто квартир. Эта акция встревожила чиновников из министерства. Приехал заместитель министра. Вялов ему сказал:

— Мы наладили выпуск продукции, которая хорошо идет. И сделали отчисление в министерство. Вам это не нравится?

— За отчисление спасибо. Вы, кстати, сильно нам помогли, но… откуда деньги?..

Директор словно бы и не услышал этот вопрос; открыл сейф и достал несколько пачек долларовых билетов. Подавая чиновнику, сказал:

— Министр как–то говорил, что у него ничего нет в личном фонде. Вот вам наш вклад для пополнения этого фонда.

«Дипломат» чиновника раскрылся, и туда, словно в пасть крокодила, полетели пачки банкнот.

— Э-э, да ладно с этими допросами. Есть у вас деньги, и — хорошо. Будете пополнять личный фонд министра, и мы защитим вас от любой комиссии.

На том они и расстались. Сколько из подачки Вялова досталось министру, а сколько плотно улеглось в карманах его заместителя — об этом история никогда не узнает. Сейчас же друзья не могли нарадоваться встрече. А когда немного успокоились, повели деловую беседу. Сергей говорил:

— Начинается компьютерная война. Деньги и ценные бумаги будут главными участниками этой войны. Мы у себя на заводе создали группу хакеров, но у них пока ничего не получается. Мы научились перетаскивать со счетов деньги, но не знаем, как заметать следы. В банках стоят мощные системы слежения. Запустил хакер руку в банк, они тотчас же ее схватят. Узнают, где находится этот разбойник, и покажут вам точный адрес.

Олег слушал товарища и сочувственно улыбался.

— Это–то и есть самое главное: замести следы, показать совсем другой адрес шутника. Он протянул руку из Москвы, а их система слежения показала на Австралию. У меня есть друг, которого я считаю хакером номер один на планете; он русский, но уехал в одну из арабских стран под защиту дружественного нам короля. Там он потрошит все банки мира, а совершив операцию, ставит подпись: «Вася с Кергелена». Кергелен — это почти необитаемый островок у самого Южного полюса. Там чертовский холод и почти весь год бушуют ледяные штормы и страшные ветры. Попробуй, найди его там! Вот это и есть главная способность: сидеть в Москве, потрошить банки в Нью — Йорке и показывать всем на остров Кергелен, будто оттуда к ним рука протянулась.

Друзья улыбались и покачивали головой; понимали, что перед ними и стоит этот самый шутник с острова Кергелена, но никому в этом, даже им, своим лучшим друзьям, он под страхом смерти не признается. Улыбались и в душе во всем одобряли своего друга и благодетеля.

Директор сказал:

— Вы хоть и не Вася, но тоже кое–что можете. Так надо понимать?

— Дорогой Григорий Иванович! Я вернулся на родной завод и намерен совершенствовать механизм управления финансовыми потоками. Мы должны наладить такую мощную систему, которая бы в один миг способна была положить на лопатки всю промышленность самой развитой индустриальной страны. И пусть они думают, что сделал это «Вася с Кергелена». Пусть плывут на этот самый далекий Богом забытый островок и там среди отважных, закаленных под ледяными ветрами моряков ищут шутника с милым русским именем Вася. Пусть облазят самые глубокие пещеры, залезут на дно океана и там обшарят все щели! Васю они не найдут. Вася — имя русское. Кара им идет из страны, которую они ограбили и приговорили к погибели. «Вася с Кергелена» — это Робин Гуд, несущий возмездие погубителям России. Они его ищут. Лаборатория, в которой я работал, получила заказ на обнаружение Василия. Но мы с вами должны сыграть на опережение и разработать несколько схем надежнейшей непробиваемой защиты мстителя. Я затем и вернулся на Родину.

— Но тебя же схватят и закроют. Заставят работать на наших олигархов.

— Если найдут — закроют. И мне тогда придется работать и на олигархов, но главная забота — Родина моя, Россия. В любых обстоятельствах я буду работать на нее.

Серега поднялся и с чувством воскликнул:

— Мы тебя спрячем! И так, что никто не узнает.

— Спасибо, Сергей. Я сам об этом позабочусь. Вас же прошу: никому обо мне не говорить. И снабжать меня необходимой техникой. Для начала вот список механизмов и запасных частей, которые мне нужны. Хорошо бы получить их завтра. Вот номер телефона, звоните мне в любое время. А сейчас пойдемте в ресторан и продолжим там беседу.

В ресторане почти никого не было; они прошли в дальний угол и заказали обед. Олег продолжал:

— Я бы не хотел держать в кармане оружие, которое я там, в штатах, в лаборатории на военной базе, изобрел и пока применяю только один.

Директор завода, молчаливый угрюмый человек с печатью какой–то вечной неизбывной заботы на лице, при этих словах оживился, устремил на Олега карие умные глаза:

— Я вам сам хотел предложить такую идею. Люди талантливые у нас есть, но они решают проблемы, можно сказать, ординарные. А под вашим руководством они усвоят то, что вы уже имеете, — если, конечно, вы не возражаете, — а, во–вторых, мы пойдем дальше и дадим своему народу оружие, которое будет посильнее водородной бомбы.

— Да, я не возражаю, но при одном непременном условии: эти люди должны быть настолько надежными, что ни при каких условиях не отдадут наши секреты за границу.

Сергей горячо заверил:

— За этих людей я ручаюсь.

— Один такой секрет я могу вам показать. Вот он!

Олег достал из маленького брючного кармана часы и повертел ими перед глазами друзей.

— Что это?

— Часы, — сказал Сергей.

— Верно, часы. И не только часы, но и хронометр. А кроме того, они показывают день, месяц и год. Но не это их главная примечательность.

Олег повернул часы и показал тыльную сторону. Тут был квадрат и внутри его маленькие ячейки, а в центре каждой черненькая точка. Олег вытащил из гнезда иголочку и обратился к друзьям:

— Назовите номер телефона, куда вы хотите позвонить.

Сергей сказал:

— Положим, я хотел бы позвонить своей секретарше.

— Назовите телефон.

И Сергей назвал. Олег стал иголочкой нажимать на черные точки в ячейках. Раздался звонкий голос молодой женщины:

— Приемная главного инженера завода слушает вас.

Олег протянул Сергею часы, показал на них: дескать, говори.

— Нина Ивановна? Это я. Там никто меня не спрашивал?

— Вам звонила жена. Я сказала, что вы уехали и будете только в конце дня.

Олег взял часы и положил их в карман. Друзья были ошеломлены.

— Так что, — заговорил Сергей, — это такой миниатюрный мобильный телефон? Но это же чудо!

— Если бы это был только сотовый телефон! — сказал Олег. И снова достал из кармана чудо–аппарат. — Скажите мне номер телефона вашего министра, и я вам покажу главную способность этой машины.

Директор назвал телефон своего шефа. Олег иголочкой побегал по точкам и пальцем нажал на красную кнопку, расположенную в нижнем углу квадрата. Раздался властный и раздраженный мужской голос. Ему отвечал другой мужской голос. Разговор шел на высоких тонах, министр отчитывал оппонента за какую–то оплошность. А когда они кончили свой диалог, Олег снова нажал на красный квадратик, извлек из тела часов миниатюрную капсулу. Показывая ее, сказал:

— Здесь запись их беседы.

И снова водворил часы в маленький брючный карман. С минуту друзья молчали. Потом директор неуверенным тоном проговорил:

— А вы представляете, какую силу таит этот ваш приборчик?..

— Для рядовых людей его способность подслушивать и записывать разговоры не особенно и важна, а вот для органов?.. И для военных? И для политиков?.. Но особенно — для шпионов.

Вялов добавил:

— А для китов бизнеса. Для финансовых воротил…

— Ой–ей–ей!.. Вот тебе мой однокашник Олег Каратаев! Да ты у нас Фарадей! Да что там — больше. Ты такое изобрел! Поважнее будет электрического мотора или атомной бомбы. С этой машинкой можно и без бомбы весь мир завоевать. Да что же мы теперь делать–то будем? Ведь если ФСБешники прознают, они тебя так засекретят!.. Мы тебя и глазом одним не увидим. А?.. Что делать–то будем?

— Бог не выдаст, свинья не съест.

— Будем молчать, как рыбы. Но если тебя кто из знакомых встретит?

— Пусть встречают. Им–то откуда знать, что за мной охотятся. Скоро в Москву приедут два приятеля из Штатов. Они мне с военной базы бежать помогли. Я им за молчание деньги даю, так они сами боятся, как бы обо мне кто другой не прознал. А кроме того, у меня уже здесь появилась защита из милицейских чинов. Так что, думаю, еще похожу на свободе.

Директор сказал:

— Группу вашу в конструкторском бюро так засекретим, что и ФСБ не пронюхает. Оборудуем помещение с тайными ходами.

— Ну, а уж если меня раскроют, так я скажу, что выполнять заказы могу лишь у вас в заводских условиях. С государством, конечно, шутки плохи, с властями не поспоришь, и я, конечно, выполнять заказы буду, но лишь те из них, которые на Россию работают. А эту машинку…

Он показал рукой на карманчик с часами:

— … я им долго раскрывать не стану. Секрет устройства останется у меня, до тех пор, пока к власти над страной не придут русские люди.

Олег оглядел друзей плутоватыми глазами:

— А там, дальше — посмотрим; может, я и вам все свои секреты передам.

— Это совершенно необходимо, — забубнил тоном государственного человека директор. — Россию ослабили, она задыхается в предсмертных судорогах. При Советском Союзе вся Европа производила две трети нашего валового продукта, сейчас же мы производим две трети от европейского валового продукта. Вот как мы опрокинулись с этими реформами.

— Уж это так, — согласился Олег. — Мы там, в Америке, только и смотрели русские программы. Обрадовались, когда Гусинского в Бутырку сунули. Новый наш президент хочет вернуть триллионы рублей, уплывшие за границу. Схватил за жабры всего лишь одного олигарха, но ишь как зашипела вся рать иудейская! Забыл, видно, президент, что евреи у нас неподсудны. Прокуратура и суды ими схвачены. Какое бы преступление иудей ни совершил, его все равно отпустят. Мы же будем действовать тихой сапой. Понемногу дергать с их счетов.

— Но ты подпись ставишь: «Вася с Кергелена»?

— Ставлю, но редко. Это уж когда подшутить над банкиром захочу. Пусть он тогда и летит на остров Кергелен. А он, этот островок, из одних голых скал состоит и торчит, как больной зуб планеты — там, где у берегов Антарктиды громоздятся ледяные горы айсбергов. И живут два–три десятка рыбаков. Пусть они и едут на этот остров, ищут там русского шутника.

И Олег рассмеялся, да так громко, что официант, проходивший мимо, остановился и посмотрел на него. А Олег, заходясь от смеха, повторял: «Нет, нет — Вася это хорошо. Пусть знают наших! Я им мстить буду за Россию!»

Вышли из ресторана. И Олег, расставаясь с друзьями, подарил каждому из них волшебные часы. И сказал:

— Хочу, чтобы вы были сильными. Не пытайтесь разгадать тайну их устройства. Там сверхчистые проводники и почти невидимая глазом микропроцессорная схема. При ее расчетах я применил последние достижения питерских математиков. Мы потом вместе решим, как распорядиться этой чудо–машинкой, а пока пользуйтесь в своих интересах.

Он обратился к Сергею:

— Ты подбери для меня два компьютера — самые современные, и все необходимые к ним приставки, и завтра же мы с тобой их установим. Я тебе позвоню, и мы условимся о встрече. Мне сейчас неловко звать вас к себе в гости. Я остановился у знакомого писателя и еще не успел с ним коротко сойтись. Сейчас пойду закупать продукты.

Они обнялись, обещая теперь уж надолго не расставаться.

Олег сел в свою машину и поехал в «Стекляшку» — так тут назывался главный продовольственный магазин. Намеревался он заехать и на рынок, чтобы купить клубники, абрикосов и парного мяса.

Домой он приехал к обеду; Трофимыч не узнал его: ни длинных волос, ни бороды — чисто выбрит, молод и красив, как Аполлон. На кухне над приготовлением обеда хлопотали Таня и Регина. На открытой веранде в плетеном кресле читал газету Аркадий. Он всегда был недоволен своими женщинами, которые дом Трофимыча считали и своим домом. Слышал сердцем, что Регина тянется к Трофимычу, а Татьяна к Артуру, со временем смирился, и сам стал скучать и по Трофимычу, и по его дому, где в отличие от их собственной дачи было уютно, стоял хороший телевизор, а хозяин был такой простой и веселый.

Аркадий первым встретил поднимающегося по приступкам Олега:

— А–а–а, племянничек Петра Трофимыча! Позвольте представиться: сосед по даче член Союза писателей России, поэт Аркадий Халиф.

На его голос поспешила Регина. И тут же оговорила мужа:

— Кому нужно твое писательское членство?..

И, поклонившись гостю:

— Регина. Соседка Петра Трофимыча.

Спустился со второго этажа Трофимыч, долго и с нескрываемым удивлением смотрел на «племянника», которого словно подменили: он стал нормальным молодым человеком, синеглазым, русоволосым, с круглой, коротко остриженной головой.

Занимая свое место за столом, сказал:

— Не подозревал, что борода и длинные волосы могут так старить человека. У меня никогда не появлялось желания отрастить усы или бороду.

Оглядев стол, продолжал:

— Давно уж не видел на своем столе ничего подобного.

Регина повела плечом и ничего не сказала. У нее было плохое настроение; денег не было, и она не знала, на что жить. Рассчитывала на олигарха, но Таня, пообщавшись с ним в офисе и познакомившись с его юристами и помощниками, уладила дела с изданием книг матери и Трофимыча, — там для этой цели даже выделили чиновника, — он будет вроде редактора или составителя, — но наличными ничего не получила. Ехала зайцем в электричке и едва не расплакалась от досады.

Трофимыч, видя настроение Регины и Тани, старался их успокоить. Он тайком отдал Регине ту сотню рублей, которую вернул ему Олег. Трофимыч, конечно, мог бы взять сотню–другую долларов из тех, которые дал ему Артур, но те деньги он не трогал, выжидая время, когда они хорошо «улягутся», то есть когда станет ясно, что они действительно добыты праведным путем и Артуру не потребуются.

— Хорошо, что олигарх повелел издать наши книги, — говорил он сейчас Регине. — Надеюсь, будет же нам от них какой–то навар?

Регина его охладила:

— Во–первых, неизвестно, когда издадут наши книги. А во- вторых, я не очень–то на них и надеюсь. Тот чиновник, которого олигарх назначил нам в редакторы, непременно из демократов; он как прочтет твой роман, так и позеленеет от злости; увидит, какой шиш ты суешь им под нос. А от моих детских прок невелик. Сами издадут и сами же будут продавать. Сейчас время такое: писателей голодом вымаривают. Мне ли тебе говорить об этом.

Олег хотя и завтракал недавно в ресторане, но фруктов там не ел и сейчас с наслаждением поглощал клубнику, которую в этом году он еще не пробовал. Но особенно налегал на фрукты Аркадий. Он без церемоний накладывал себе в тарелку, оставляя для других самую малость. И Регина, боясь, что муженек сожрет и все остальное, положила в тарелку Трофимыча и клубнику, и абрикосы. Олег заметил ее недовольство мужем и пожалел, что купил мало фруктов. В силу своей деликатности и еще каких–то самому ему непонятных свойств собственного характера, он не хотел привлекать к себе внимания большой тратой денег. Знал, что люди настораживаются при виде богачей. И это явление считал нормальным. Русские совестливы, и мошенника среди них встретишь редко, здесь же он находился в обществе знаменитых писателей, — они–то уж, конечно, являют собой образец порядочности и моральной чистоты.

Аркадий узнал, что племянник Трофимыча несколько лет жил в Америке, и все время порывался завести разговор: как там и почему он в Штатах не закрепился. Аркадий относился к тому роду людей, которые Америку считают раем земным и готовы были всех в этом убеждать. Расправившись с клубникой, он через весь стол обратился к Олегу:

— Вы, надо полагать, поправили там свои денежные дела, но, как мне сказал Трофимыч, вернулись на Родину навсегда?

— Да, я больше из России никуда не поеду. Там, вдалеке от Родины, меня тоска заедает.

— О! Это мне странно слышать: быть в Америке и еще тосковать по ком–то.

— Я ни по ком–то тосковал, а по Родине.

— А если не секрет, вы там где работали?

— На военной базе в космической лаборатории.

— О! Секретная лаборатория! Это, наверное, большие деньги. Можно себе представить!

— Да уж, платили мне хорошо. И все–таки, считал дни до того момента, когда самолет поднимет меня в воздух и я полечу на Родину. И вот я здесь, среди вас. И очень этому рад.

— А эта машина, что стоит у гаража — она ваша?

— Да, я только сегодня ее купил.

— А скажите мне, если уж зашел такой интересный разговор, — продолжал Аркадий, — там все наши русские люди зарабатывают так хорошо?

— Русских людей я там почти не видел; туда едут от нас одни евреи. Они получают Толстовскую стипендию да какие–то пособия из фондов помощи эмигрантам, но, как мне рассказывали два приятеля, этих денег им хватает на нищенское пропитание. Многие из них потом устраиваются, но большинство, как и я, тоскуют по России и хотели бы снова сюда вернуться.

— Но позвольте! — воскликнул Халиф. — Не надо меня считать слишком любопытным, но можно мне сказать…

— Аркадий! — прикрикнула Регина. — Это переходит всякие рамки!..

Олег попытался его защитить, но тут лежащий перед ним на столе сотовый телефон затрещал точно кузнечик. Он извинился и вышел на веранду. Звонил Старрок:

— Не хочу знать, где вы, как устроились — вы сказали, не надо это никому знать, я и не желаю знать. Вы только скажите: не нужно ли вам чего? Когда будет нужно, вы мне позвоните. У меня была майор Катя и был человек из министерства. Мы дали майору свои счета. И если у вас будет возможность и появится охота…

— Я свои обещания помню. А помощи от вас мне пока не нужно. Если она потребуется, я вам позвоню.

Олег сунул телефон в карман, но как раз в этот момент он снова затрещал. Говорил Артур:

— Вас там дедушка мой не обижает? Ну, ладно. Скажите ему, что я сегодня не приеду. У нас тут ночью операция, и мы освободимся только к утру. Привет от майора. До встречи.

Олег ладонью послал в гнездо антенну, задумался. Он ждал звонка от Катерины, но, видимо, она поручила говорить с ним Артуру. Дремавшее до этой минуты смутное желание видеть ее вдруг прояснилось и стало осознанной потребностью. Он понял, что интересно ему только с ней, он ее ждет, он хочет ее видеть, говорить с ней и даже советоваться по самым сокровенным своим проблемам. Подумалось: «А вдруг она потеряет к нему интерес и не станет приезжать на дачу к Трофимычу?..» Он еще несколько часов назад был совершенно уверен в том, что она, как и Старрок, как и все, кто знал его силу и возможности, будет стремиться к нему, и даже надоест, утомит своим назойливым присутствием, но сейчас вдруг понял, что этого–то как раз он от нее и не дождется.

Потухший и невеселый вернулся к столу. И эту перемену в его настроении заметили зорко наблюдавшие за ним женщины. Татьяна хотела заговорить с ним, но ее опередил Аркадий:

— Америка — наш завтрашний день. Пройдет десять–двадцать лет, и у нас будет автомобилей больше, чем людей, мы будем есть только гамбургеры и пить кока–колу, развлекаться в дискотеках, слушать только тяжелый рок, читать авантюрные книги. Женщины перестанут рожать. Людей будут выводить в пробирках.

Олег с интересом выслушал эту тираду и в ответ только кивнул головой: дескать, ничего вы нового не сказали. Молчал и Трофимыч. Он имел обыкновение не опровергать явные глупости. Пусть его оппонент помолчит и сам подумает над своими словами. Но Халифу неожиданно возразила Таня:

— Я тут среди вас представляю молодежь и могу сказать, что мы бы такой жизни не хотели.

— Хотите вы или не хотите, — возвысил голос Халиф, — такая жизнь настанет.

Ему резко возразила Регина:

— Да, настанет, если мы и дальше будем отдавать власть таким, как ты. Твои собратья уже сейчас сотворили у нас черт–те что. Но я надеюсь, вас скоро погонят из Кремля.

Халиф завизжал:

— Вас, нас! Что ты все тычешь мне в нос моими собратьями? Хрущев, Брежнев не были моими собратьями, а такую нам жизнь устроили, что мы все побежали. И посиди они в Кремле еще с десяток лет, все мозги бы из России вытекли.

— У вас–то мозги! — взъярилась на него Регина. — Да катились бы вы подальше со своими мозгами! Слушать тебя тошно!

— Ну, если тошно — могу и уйти!

Халиф поднялся и весь красный от волнения направился к раскрытой двери.

— Ты стала невозможной! — обратился к жене с порога. — У тебя нет денег, а я виноват. Постеснялась бы чужого чело- века.

Спустился по ступенькам, но присел на лавочку у стены веранды, посидел минут десять и снова вернулся к столу. Со словами: «Буду я еще обращать на тебя внимание!» опустился на стул. Пододвинул к себе блюдо с ветчиной, купленной Олегом, стал перекладывать ее в свою тарелку. Видимо, эта–то ветчина и примирила его так быстро с супругой.

После обеда гости разошлись, и Олег остался наедине с Трофимычем. Гость хотел идти к себе в комнату, но хозяин пригласил его наверх в кабинет. Здесь Трофимыч сказал:

— Я просил вас купить продуктов примерно на сто рублей, а вы затратили во много раз больше. Хотел бы рассказать вам о наших материальных возможностях и о нашем образе жизни. До недавнего времени мы тут с Артуром жили на мою пенсию, то есть на восемьсот рублей. Этой суммы едва хватало на уплату коммунальных услуг, и мы питались дарами нашего огорода, то есть картошкой, капустой, луком и морковкой. Недавно Артур устроился на работу в милицию, сколько он там будет получать — не знаю, но он человек молодой и у него много своих потребностей. Так что я по–прежнему рассчитываю на свою пенсию и на свой погреб. Не знаю, сколько вы намереваетесь у нас жить, — я не возражаю, живите сколько угодно, — но не хотел бы чувствовать себя иждивенцем. А потому вот вам мое предложение: у нас два холодильника, один из них я отведу для вас, и вы, если захотите, можете питаться отдельно. Это обстоятельство не будет меня смущать, и я по–прежнему буду чувствовать себя комфортно. Вы же тоже будете от меня свободны и можете по–своему налаживать свой быт и питание. Вот это все, что я вам хотел сказать. Вы меня, старика, простите, но я во всем люблю ясность и справедливость. Это все тем более необходимо сделать, что у меня частенько бывают гости, они хорошо знают мой быт и многого от меня не ждут.

Олег со вниманием выслушал признание Трофимыча и затем начал свою речь:

— Позвольте и мне быть с вами откровенным. Ну, во–первых, я счастлив тем, что нахожусь в вашем обществе и имею возможность слушать вас и питаться вашей великой мудростью. Я имею квартиру в Москве, а завтра или послезавтра, надеюсь, буду иметь квартиру и в Сергиевом Посаде, но дачу заводить не собираюсь, да и не хотел бы жить в ней один. Родители мои, сестры и братья живут на Дону, работают в колхозе, — он у них еще уцелел, — и я не хочу нарушать их естественную жизнь и пока не зову к себе. Признаюсь вам в том, о чем обыкновенно не люблю распространяться: я не олигарх, но в Америке мне удалось заработать хорошие деньги, и я не собираюсь их солить, как вы солите огурцы. Деньги я получил за изобретения, которые там сделал. Может быть, я бы и сейчас у них работал, но я хочу, чтобы мои открытия служили России. Для того, чтобы не привлекать к себе внимания и хоть несколько месяцев отдохнуть, прошу вас никому не говорить о том, что я вам сейчас сказал, а считайте меня своим племянником, как и представили вашим соседям. Вот и вся моя исповедь. Что же касается раздельного питания, то замечу: был бы счастлив взять на себя снабжение нашего дома и наших гостей продуктами, и даже могу стоять у плиты, чтобы сварить или поджарить для вас что–нибудь вкусненькое.

Трофимыч при этих словах встал, протянул руку и сказал:

— Поступайте, как пожелаете. Не стану капризничать, предоставляю вам полную волю. И еще замечу: был бы счастлив иметь такого племянника.

С этого момента Олег почувствовал себя на даче Трофимыча как дома.

Спустился в свою комнату и нашел здесь прекрасную постель, неизвестно кем приготовленную, но во всем тут была видна заботливая женская рука. Он растворил окно и позвонил адвокату. Заговорил полушутя–полусерьезно:

— Вы чем занимаетесь, молодой человек?

— Я?.. А кто со мной говорит?

— Странно, что вы меня не узнаете? Я несколько озадачен и даже обижен. Сколько мы с вами знакомы, вы ведете мои дела, и, слава Богу, пока успешно, а голоса моего до сих пор не знаете.

Проговорил эту тираду и сделал паузу. Озадаченный адвокат тоже молчал. Наконец, Олег продолжал:

— Это я, Джек Восьмеркин–американец.

— А–а–а!.. Извините, узнал! Вот теперь узнал. Ну, как машина? Она еще не сломалась?

— Три колеса отлетели, и я домой добирался на одном. Вам придется платить неустойку и, как у вас теперь говорят, за моральный ущерб. Ну, ладно — об этом после, а теперь я хотел бы вас просить найти мне квартиру, да подальше от центра, где мало шума, хороший воздух и красивый вид из окон. Есть такие в Сергиевом Посаде?

— Думаю, найдем. Завтра с утра займусь этим. И, как найду, позвоню.

— Не завтра, а сегодня, сейчас же. Время надо беречь. Покупайте квартиру, завозите мебель, деньги не жалейте.

Адвокат, смущенный таким напором, молчал.

— Вам что–нибудь неясно? Вы чем–нибудь заняты? Все сворачивайте. Будете заниматься только моими делами. Слышите?..

— Да, да. Я вас понял. Сейчас же начну искать квартиру.

Олег редко отдыхал днем, но тут, едва коснувшись головой подушки, тотчас и уснул. Он весь день ждал звонка от майора Кати, и, может быть, потому во сне она ему позвонила. Говорила таким тоном, каким не говорил с ним ни один начальник:

— Вы в Россию затем разве приехали, чтобы спать день и ночь? Старрок приказал арестовать вас, и я завтра надену на вас наручники.

— Вы слабая женщина, а я сильный, здоровый — в Америке занимался спортом. Вы со мной не сладите.

— Я не собираюсь с вами бороться. Мне стоит посмотреть на преступника…

— Ого! Я уже и преступник…

Потом они ехали куда–то на автомобиле. И Катя говорила с ним языком Раечки — соседской девочки, с которой они играли в детстве. Рая была чистенькой, нарядной и просила его к ней не прикасаться. А мама его говорила: «Ну, что ты опять испачкался и на кого ты похож? Вон посмотри на Раечку, какая она чистенькая, красивая девочка!..» Он плакал и сквозь слезы говорил: «И никакая она не девочка. Она майор и хочет меня арестовать». Потом он слышал мужской басовитый голос:

— Не надо его будить, пусть отсыпается.

И кто–то хлопнул дверью. И будто бы очень сильно.

Проснулся. Голос, который он только что слышал, раздавался за дверью. Он понял: это был Артур.

Вышел в большую комнату. Здесь никого не было. Дверь на веранду открыта и там в плетеном кресле сидит Трофимыч, а возле него, прислонившись к резному столбику, подпирающему крышу веранды, стоит нарядный, широко улыбающийся Артур. «Катя не приехала! — мелькнула мысль, и настроение отдохнувшего беспечного человека улетучилось. — У нее семья!.. Как же я об этом не подумал? Не может же такая яркая, преуспевающая в жизни женщина не иметь семьи». И эта последняя мысль повергла его в ужас. Однако он справился с собой и бодро вошел на веранду.

Трофимыч сказал:

— Ну вот, мы будем ужинать!

Артур стал накрывать на стол.

— Я звал с собой Екатерину Михайловну, но она поехала домой.

За ужином Олег молчал. И был так сумрачен, что Трофимыч спросил:

— Как вам спалось у нас? Все ли там хорошо для вас сделали?

— Да, да! Хорошо — и очень. Благодарю вас. Комната и постель очень хорошие. Если вы не возражаете, я поставлю там компьютер. Я и дня не могу жить без него.

— Пожалуйста! — воскликнул Трофимыч. — И музыку, если хотите, и телевизор. А если холодильник вам нужен — тоже пожалуйста. Там места хватит.

И к Артуру:

— Ты проследи, чтобы у нашего гостя было все необходимое.

Олег все больше проникался печальной, угнетающей душу мыслью, что Катя не свободна, обременена семьей, а кроме того, у нее фабрика, работа в милиции…

Под завалом всех этих, вдруг нахлынувших мыслей теплилась надежда на чудо, думалось о каких–то возможных будущих обстоятельствах, которые позволят им быть вместе. Для начала пусть она ему помогает. Он сделает так, что она по долгу службы будет чаще с ним встречаться, а может, и подолгу оставаться с ним рядом. Он еще не мог в подробностях представить, как это сделает, но надежда хотя и смутно, но рисовала множество вариантов, при посредстве которых они будут сближаться.

После ужина Олег с Артуром вышли в сад и долго сидели в беседке. Позвонил директор завода, рассказал, какие меры он принял для оборудования лаборатории. Спросил:

— Когда будете знакомиться с сотрудниками? Мы отобрали восемь человек — самых талантливых, и есть среди них сын нашего рабочего, Ваня, учится в школе в девятом классе, но уже создает такие программы, что наши самые ушлые компьютерщики не могут проникнуть в тайны его операций.

— Ваня мне нужен, особенно нужен. Буду готовить из него суперхакера. Компьютерный гений так же редко появляется, как Пушкин или Чайковский.

Директор сказал, что главный инженер с двумя специалистами мотаются по городу, закупают самые совершенные аппараты.

— Надеюсь, — заверил директор, — они завтра будут у вас на даче писателя.

Олег обратился к Артуру:

— Хорошо бы в вашу комнату провести телефонный шнур.

— Там есть гнездо. И аппарат в столе лежит, — он только неисправен. Но я завтра же куплю новый.

— Купите два аппарата, — и самых лучших.

Вечером всем семейством пришли Халифы. Вслед за Региной они поднялись к Трофимычу. Хозяин обрадовался гостям, попросил Татьяну готовить кофе, а сам из каминного бара вынул три плетенки с фруктами. Артур съездил на местный рынок и закупил там корзину клубники, пакеты персиков, абрикосов, сливы. Но особенно много бананов. Дедушка их любил и, когда еще жива была бабушка, говаривал:

— Люблю я утром и вечером есть бананы; они заменяют мне завтрак и ужин.

Сейчас он выставил свои запасы в надежде, что Регина и Таня вволю поедят фруктов. Царственная клубника, блестевшая синевой слива и оранжевые абрикосы щекотали обоняние, дразнили аппетит. На большом фаянсовом блюде жирными поросятами громоздились персики. Хозяева и Халифы уж давно не видели на своих столах этих фруктов. Трофимыч и Артур, занятый делами, не разводили клубнику; в саду росла красная да черная смородина, сливы и вишни выродились. Халифы и вовсе не имели сада. Огородом никогда не занимались.

Регина была в восторге от одного только вида такого роскошества; Таня очень хотела всем этим насладиться, но врожденная деликатность не позволяла проявлять активность, и она не сразу подсела к журнальному столику. Регина придержала за руку Аркадия, на ухо ему сказала:

— Я знаю твои аппетиты, но ты будешь есть из особой тарелки и только то, что я тебе положу.

Аркадий сник и покорно ждал, когда любимая женушка сформирует для него особую порцию.

Все были довольны таким щедрым угощением хозяина, наперебой хвалили Артура и выражали надежду, что он и впредь будет собирать обильный урожай на местном рынке.

Утро следующего дня началось для Олега с радостных волнений; выйдя на веранду, он увидел возле калитки черный автомобиль с затемненными окнами. Прошел в сад. Тут в беседке оживленно о чем–то говорили Катя и Артур. Они поднялись навстречу Олегу и радостно улыбались. Пожимая им руки, он говорил:

— Вы так меня встречаете, словно я вам на серебряном подносе юбилейный торт несу.

— Торт вы нам не несете, — сказала Катя, — а жизнь нашу изменили в корне. И, кажется, к лучшему. Мне надоело показывать коленки заезжим богачам да похотливым кавказцам. И жить в пыльной Москве. Теперь мы, как и вы, будем жить на даче.

Катя была одета скромно; умеренной длины юбочка, синий жакет и белая кофта. Короткая стрижка кокетливо открывала длинную шею. Она неотрывно смотрела на Олега, словно видела его впервые, и продолжала улыбаться, не в силах сдержать внезапно нахлынувшего счастья.

— Да что случилось? Скажите же, наконец!

Катя и Артур сидели по одну сторону стола, Олег по другую. И было видно, что Артур все знает, но заговорить первым не смеет. Эта привилегия принадлежала Кате.

— Министр приказал вас крепко охранять, и нам с Артуром поручили эту почетную миссию. Он будто бы сказал: «А–а–а, много их развелось, разных хакеров!» Не верит в ваши способности, а если и верит, то не считает возможным прибегать к вашим услугам. Не к лицу великому государству заниматься финансовым разбоем. Но на всякий случай приказал организовать охрану. Меня назначили начальником. Так что… вам придется терпеть меня.

Теплая волна радости обдала Олега. Она будет рядом, — может быть, каждый день, каждый час!

— Но как это случилось? Старрок же обещал мне свободу.

— Свобода — хорошо, но она невозможна. Из Америки прилетели ваши дружки, устроили Старроку скандал за то, что он вас прячет. Грозились сообщить в администрацию президента. Ну, Старрок и доложил министру. И вот такой нам вышел приказ.

— Но как же вы это себе представляете?.. Я хочу жить у Трофимыча, а ему–то зачем посторонние люди.

— Живите, как жили, — сказал Артур. — А это уж наше дело, где располагать людей. Вам докучать не станем. Работайте по своему плану. Дедушка ничего и знать не будет. Встречается он с немногими. Заходят к нему три–четыре писателя из живущих здесь же в поселке. Любит он общество Тани и ее матери Регины. Ну и, как я заметил, пришлась ему по душе наша майор Екатерина Михайловна.

Катя при этих словах зарделась счастливым румянцем. Ей было лестно внимание такого большого человека, каким ей представлялся Трофимыч. Имя писателя она обожествляла с детских лет, писатель для нее был выше министров, академиков и даже царей. Министры и цари в истории появлялись и исчезали, а книги писателей оставались. Благодарные люди называли их именами улицы и города, ставили им гранитные и бронзовые памятники. Писатели — самые умные, самые благородные люди… Они же, как правило, красивы внешне. Вон Пушкин, или Лермонтов, или Есенин… А Толстой?.. Он и в глубокой старости был красивым человеком. Словом, писатель — это кумир, это почти божество. Она впервые встретила живого писателя. И как же было приятно сознавать, что она понравилась Петру Трофимовичу!

Артур продолжал:

— Как я понимаю, вам не грозит насилие, вас бы хотели иметь живым, да еще и с вашей аппаратурой, и с вашим хорошим настроением. Я слышал, как Старрок говорил министерскому чиновнику: хакеры, как поэты — они могут чего–то добиться лишь в минуты душевного подъема и хорошего настроения.

— А он молодец, ваш Старрок! — воскликнул Олег. — Сравнил меня с поэтом. Мы и вправду не работаем, а творим. Если нет настроения, ничего и не добьешься. Но вот вопрос: понимают ли это те, кто захочет меня заполучить в свое распоряжение? Но и все равно: я буду жить у Трофимыча и спать с раскрытым окном. В Чечню меня не повезут, — в горах нет компьютеров, а в Москве я никого не боюсь. При любых обстоятельствах я буду работать на Россию. А своим хозяевам отстегну самую малость.

И обратился к Екатерине:

— Вы мне привезли банковские счета моих хозяев?

Катя протянула ему листок со счетами Старрока и важного министерского начальника.

— Многого они не получат, но суммы я их удвою. И если у них распалятся аппетиты, и к ним прибавятся другие важные лица, жаждущие богатства, везите мне и их счета. Все банки Америки забиты ворованными деньгами. Я не буду красть у воров, я буду их штрафовать.

Позвонил адвокату:

— Вы купили мне квартиру?

— Да, вот сейчас иду ее смотреть.

— Я еду в город. Где мы встретимся?

— Возле магазина «Стекляшка». Там рядом, через дорогу, только что построили новый дом — в нем и продаются квартиры.

Олег предложил Катерине:

— Хотите прокатиться на моей машине?

— С удовольствием.

Катя расположилась в правом углу заднего салона — так, чтобы видеть профиль лица Олега.

— Вы покупаете себе квартиру. Хотите сбежать от Трофимыча?

— Нет, мне нравится жить на даче Трофимыча. Он интересный собеседник, у него бывают гости. А я люблю жить на людях. Квартира же?.. Ваш вертухай Жириновский имеет сто пятьдесят квартир, — так однажды сказали по американскому телевидению, — а я хочу иметь квартиру в Москве, в Ленинграде, и здесь, в Сергиевом Посаде. Всюду установлю самые современные компьютеры, — и буду на них работать.

— Понимаю. Очевидно, так вам удобнее совершать свои операции?

— Да, вы угадали.

Ехал он тихо, мотор работал бесшумно, — последняя марка отечественного автомобиля ничем не уступала известным ему зарубежным машинам, а продавалась по цене в два раза меньшей. Так действовала реклама, внушенная людям мысль, что все заграничное лучше и дороже. Вот, кстати, зловредная роль газет, радио и телевидения, которые еще и при советской власти принадлежали иноверцам, ненавидящим Россию.

Заговорила Катя:

— Мне всегда были интересны люди, имеющие неограниченные возможности. Смотрю на олигархов и поражаюсь их уродству; они все похожи на обезьян или разодетых в дорогие костюмы тюленей. А вот теперь представился случай сидеть рядом с олигархом, — и совсем не безобразным, а скорее, наоборот.

Олег долго не отвечал; было похоже, что он доволен тем, что его назвали олигархом. Но потом, миновав недавно отстроенную церковь и выехав на шоссе, ведущее в город, негромко заговорил:

— Я не олигарх, но буду с вами откровенен: денег на моих счетах много, — может быть, больше, чем у иного олигарха. Однако я эти деньги не считаю своими. Я брал их в иностранных банках со счетов клиентов, обворовавших Россию. России же я должен их вернуть. И сделать это так, чтобы деньги эти из карманов одних воров не попали в карманы других. Я тут надеюсь на вашу помощь. Так что я… вот такой олигарх. Да и признаться, если бы считал я эти деньги своими, не знал бы, что с ними делать. Богатство развращает, лишает человека воли и покоя. Недавно по телевидению показали любопытный эпизод: младший сын английского премьера Тони Блера, по случаю окончания школы, так напился, что лежал без сознания на тротуаре. Полиция подобрала его, пригласила отца и прочитала мораль. А затем оштрафовала. Кстати, закон такой о взимании штрафа с родителей пьяных подростков был принят парламентом по инициативе самого Блера. Вот вам — и деньги, и богатство, и положение, а юнец валяется на тротуаре.

В скверике у магазина «Стекляшка» их ждал молодой человек. Он улыбался.

— Чему вы улыбаетесь? — спросил Олег.

— А я человек такой: веселый.

— И даже, когда у вас нет денег?

— А их всегда нет.

— Ну, так–то уж… Молодой человек, и — без денег. А если барышню надо мороженым угостить, а не то в ресторан пригласить? Как же без денег?

— А вот так — обходимся. Для барышень, как я слышал, — главное, чтоб человек был веселым. А с таким–то им и в шалаше будет хорошо.

Олег повернулся к Екатерине:

— А вы что скажете?

— Думаю, он прав.

— Ну, а как быть с квартирой… Ее–то нам без денег не дадут.

— Да уж… За нее требуют семьдесят тысяч долларов. Дом–то элитный, особой планировки.

— Ого! А где же мы возьмем такую сумму? Вы, мил человек, куда это размахнулись? Я думал, он мне однокомнатную найдет, да в блочном доме, да так, чтоб потолки два метра десять были, а он?..

Адвокат слышал шутливый тон; таким тоном говорят люди и веселые, и сильные. Но в то же время и червячок сомнений грыз душу: вдруг как и в самом деле он бедный? И все–таки уверенно шел к красному кирпичному дому, который высился на самом краю города.

— Да что же мы пешком–то идем? — воскликнул Олег. — У нас машина есть.

И вернулся к машине, подогнал ее к подъезду, возле которого уже стояли адвокат и Катя. Здесь был какой–то дежурный по подъезду, поднял их на пятый этаж. Квартира состояла из пяти комнат. В просторном и квадратном коридоре на видном месте висел плакат: «Мебель поставит фирма ”Арго“». И буквами помельче — ее адрес.

Олег обратился к адвокату:

— У вас есть деньги, чтобы купить такую квартиру? Ах, у него нет, а у меня откуда?.. Но, может, вот она ее купит? — повернулся он к Катерине.

— Мне такая квартира нравится. Я бы ее купила.

— Ну, и покупайте, а я у вас сниму ее и буду платить за аренду. Надеюсь, недорого с меня запросите. Дайте ему ваш паспорт, — кивнул на адвоката, — он оформит куплю–продажу.

Адвокат и Катерина смотрели на Олега во все глаза: шутит он или серьезно говорит? Но он как будто и не замечал их вопросительных взглядов.

— Она — майор милиции, с оформлением документов проблем не будет. Давайте, давайте паспорт. Пусть оформляет, и сегодня же.

— Позвольте, — вы что это, серьезно?.. В мои планы не входит покупка таких апартаментов, да и зачем они нужны в Сергиевом Посаде? Я москвичка, и у меня есть хорошая квартира. А кроме того, где я возьму такую кучу денег?

Олег всплеснул руками:

— Она мне говорит! Деньги! На покупку фабрики нашла, а тут прикинулась Золушкой. Покупайте, вам говорят. И не спорьте со мной!..

Катя в его речи уловила еврейскую лексику, — ту, что она привыкла слышать у Старрока, — не очень заметную, но вполне определенную. И тоже не могла понять: шутит он или, как и она, долго общался с евреями и усвоил их манеру и интонацию.

Такой фамильярный, покровительственный и шуточный тон не очень нравился Катерине, но она не показывала и тени неудовольствия. Она хотя и обладала высокоразвитым умом и тонкой интуицией, но здесь не смогла проникнуть в глубины психологии человека, которому она все больше нравилась и который за шутовской манерой пытался скрыть свои истинные побуждения. Кроме того, ему не хотелось серьезно обсуждать денежные проблемы.

Вынул из кармана чековую книжку, написал: подателю сего выдать сто пятьдесят тысяч долларов.

— Поезжайте в Москву, — сказал адвокату, — получите эти деньги и покупайте квартиру на ее имя.

— Но зачем так много денег?

— А мебель? Или вы думаете, что в этой квартире можно спать на полу?

Катя ничего не сказала. Она решила, что такой маневр нужен Олегу для маскировки. А Олег обратился к адвокату:

— Вы сколько имеете на своей службе?

— Сорок долларов. Если взять среднюю сумму.

— Переходите ко мне на службу. Буду вам платить пятьсот. При условии, если о нашем союзе и обо всех наших делах будете молчать, как рыба.

— Охотно соглашусь, если…

— Что, если?.. Сразу и на попятную!

— Да, я боюсь и не хочу иметь дела со всем, что может быть незаконным.

— А у вас в России, как в Америке, почти все дела незаконные. По крайней мере, финансовые. Капитализм же! А это, как я успел заметить, кто кого объегорит. Вот и мы с вами… будем объегоривать. Для начала объегорим вот ее — Екатерину Михайловну. Она хотя и майор милиции, а жить–то и ей надо. Для начала мы ей квартирку подбросим — она и будет служить. Нам служить, а не государству. Вам хорошую зарплату положил — тоже будете служить. Государство–то вам мизер дает. Сорок долларов! Да такие деньги в Америке мусорщик за четыре часа работы получает. А вы институт кончили, а деньги на жизнь вам не дают. Денежки ваши в карман олигархам плывут. А вы смотрите на них и ушами хлопаете. Президент сунул в Бутырку одного олигарха, а вы повторяете вместе с Кисельманом из телевидения: свободу слова нарушают! Вместо того, чтобы взять чугунную трубу да пойти крушить всех разорителей России, а вы их сторону берете. Да уж русские ли вы люди? Я бы на месте березовских и этих бы жалких денег вам не платил.

Екатерине эта тирада и совсем не понравилась, но она решила не задирать странного парня, о котором Старрок в минуту задумчивости обронил такую фразу: а этот субъект, что летит к нам из Америки, может стать, а может, и уже стал первым человеком на планете. При мысли об этом по спине Екатерины бежали холодные и колючие мурашки. По природе впечатлительная, обожающая книги о необыкновенных людях, она легко подпадала под обаяние сильных личностей, легко верила рассказам о подвигах, обо всем, что выходило за пределы нормального и даже реального. Она пыталась представить себя на месте вчера еще бородатого, а ныне такого чистого, гладкого и румяного молодого человека и приходила к выводу: она бы тоже вела себя именно так.

Мысль о том, что Олег к ней равнодушен, не ценит и не замечает ее женских достоинств, огорчала ее. Автандил и Старрок используют ее как главную ударную силу — а тут: смотрит на нее, как на белую стену. Но, думая об этом, она верила, что Олег под натиском ее обаяния дрогнет и, конечно же, будет у ее ног. Вот тогда он уж не станет скоморошничать. А пока… Видно, человек он такой. А кроме того — деньги. Огромные, фантастические деньги! Сам же он признался в том, что денег у него много, — даже больше, чем у иных олигархов.

Глядя на нее, и адвокат молчал. Сумма новой зарплаты оглушила нежданной радостью. Где–то он читал, что пятьсот долларов получает новый президент России. И у него такая зарплата! Тут есть отчего потерять голову.

Олег подошел к окну, набрал номер телефона.

— Григорий Иванович?.. Как наши дела?.. У вас все готово? Посылайте Сергея к тому месту, где мы с вами встречались. Уже готовы к выезду? Отлично! Через пару часов я буду на месте наших свиданий.

И обратился к адвокату:

— Ну, старина, нагнал я на вас страху? Я такой, со мной непросто. В одном могу заверить: вы не будете делать ничего, выходящего за рамки закона. Вас это устраивает?.. Ну, и отлично. А теперь скажите: вы далеко отсюда живете?

— В нашем городе нет дальних расстояний. Если идти пешком, потребуется пятнадцать минут. Мы живем в старом деревянном домике; он нам достался еще от прапрадедушки.

— Это интересно! Приглашайте нас в гости.

— Буду рад. Пойдемте!

И вот они открывают ветхую калитку и входят на усадьбу, где растут яблони, вишни, кусты крыжовника и смородины. За домом, куда прошел Олег, большой огород и на клубничных грядках копается женщина. Олег подошел к ней и низко, по старинному русскому обычаю, поклонился. И четко, громким голосом назвал себя:

— Олег Гаврилович Каратаев, приехал к вам из Америки.

Женщина смутилась и в первую минуту не знала, что ответить. Потом сказала:

— Американец, а так хорошо говорите по–русски.

Олег рассмеялся:

— В Америке есть поселки и даже целые города, где только и слышишь русскую речь. А теперь вот туда все русские денежки потекли и там много так называемых «новых русских».

— Вы тоже из тех… «новых русских»?

— Но позвольте: я разве похож на «нового русского?»

— Вроде бы русский, — значит, похож.

— То–то и дело: похож. А эти «новые» — вовсе и не русские. Это они так называют себя, чтобы их уважали. Русских–то людей везде уважают. И там, в Америке, тоже. А этим «новым» не верят. И когда видят такого, то показывают на него пальцем и говорят: вот он, который обокрал Россию.

— Милости прошу в дом. Я собрала клубничку, угощу вас.

В доме гостей встретила целая ватага детей: три девочки и мальчик. У окна за журнальным столиком за разобранным стареньким телевизором сидел мужчина лет пятидесяти: видимо, хозяин. Выдернув из розетки паяльник, он нехотя поднялся, машинально поправил пояс, рубашку. Поклонившись Екатерине, сказал:

— Бутенко Амвросий Иваныч.

Поклонился и Олегу.

Адвокат сказал:

— Это мои родители, а это, — подгреб к себе детей, — мое продолжение. Их вон сколько — мал мала меньше.

Катя невольно взглянула на адвоката: вроде бы молодой, а уж детей–то сколько!

— А где ваша мама? — спросила у малышей.

— На работе! — наперебой закричали девочки. — Она доярка, работает в совхозе.

Мальчик, соблюдая мужскую обстоятельность, стоял в сторонке и глубокомысленно молчал. Он был средний, ему было лет пять.

Адвокат сказал:

— Жена у меня тоже юрист, но ей по специальности работы не нашлось. И, кивнув на Олега, сказал отцу:

— А это мой новый начальник. Я вам о нем говорил. Это ему я машину покупал.

Отец пристально оглядел Олега.

Хозяйка пригласила к столу. Здесь из таза, полного клубники, она накладывала ягоды в тарелки и подавала гостям. Катя посадила к себе на колени младшую девочку; ей было года три, и ее тоже звали Катериной. Большая Катя обрадовалась тезке и прижала ее к себе. А та, ткнув пальчиком в таз с клубникой, выдала семейный секрет:

— Мы с бабушкой пойдем на базар, продадим клубнику и купим хлеб. А молоко принесет мама из совхоза.

И в этих словах младенца предстала вся жизнь семьи, весь ужас сотворенной чужебесием на Российской земле трагедии, которую вначале Миша Меченый называл новым мышлением, а уж затем в Беловежской пуще на святой белорусской земле три пьяных недоумка — и все трое нерусских — объявили о распаде великой империи и о начале новой жизни во главе с «демократами», — и тоже сплошь нерусскими.

Можно себе представить, с каким трепетом гости брали кроваво–красные, сверкавшие множеством белых глазков, ягодки, тянули себе в рот. И Олег, и Катя, не сговариваясь, давали себе слово, что отныне семья эта ни в чем не будет нуждаться, а Катя даже подумала: «Доведу ребят до института и затем до конца жизни буду им второй мамой».

— Ну, а вы, — обратился Олег к хозяину, — работаете где- нибудь?

— До перестройки был главным бухгалтером завода, но потом завод купил какой–то африканец и привез своего бухгалтера. Я вот теперь… ремонтирую домашнюю технику. В детстве–то в радиокружок ходил. Теперь пригодилось.

— Ну, а если бы я вам предложил работу?.. Пошли бы? Я тут недалеко от вас поселюсь. Ваш сын мне квартиру в новом доме подыскал — напротив «Стекляшки».

— Да я бы с удовольствием, да не знаю характера вашего дела. Справлюсь ли?

— А дело у меня свое, личное. Вести учет доходам и расходам. Два–три часа посидим с вами, и я все расскажу.

— Если так… Я с удовольствием. Надоело мне сидеть без дела.

— Ну, и хорошо. Ваш сын тоже будет работать с нами. Так что — фирма в стиле новой российской жизни. Вот вам моя рука — будем работать. Завтра же и приступим. У вас есть телефон, я его знаю, а мой телефон знает Николай. Сговоримся. А теперь…

Он поднялся, поблагодарил хозяйку за угощение, сказал:

— Нам надо ехать.

Катя простилась со своей тезкой, с хозяйкой и хозяином, поблагодарила за клубнику. Хозяйка всплеснула руками:

— Да и не поели! Клубничка–то вся на тарелке.

Олег ее успокоил:

— Я за нее поел! Моя–то тарелка — чистая. Хороша у вас клубничка. Я и в другой раз к вам приду. Вы только успевайте ее собирать! А устанете, мы с Екатериной Михайловной вам поможем. Вы не смотрите, что она у нас такая важная, а коль за дело примется, у нее все горит в руках.

Хозяйка кивала головой, улыбалась. Ей нравился этот веселый и такой простой человек. «Кажется, богатый, а вон ведь какой хороший!» — думала женщина. Она знала, что ее сынок только за одну покупку автомобиля от этого человека получил сто долларов. Это же почти три тысячи рублей! Ее невестка за такие деньги три месяца гнется под коровами, а сын два с половиной. Теперь вот он и муженька ее на работу берет. Глядишь, и ему хорошие деньги положит. Такого человека им сам Бог послал.

Перед тем, как сесть в машину, Олег сказал спутникам:

— Вы, Николай, садитесь за руль и остановитесь на той стороне шоссе напротив пруда. У меня будет мужской разговор с друзьями.

Давал понять, что есть у него от них и секреты. Обидно это было Катерине, но, как и всегда, она своих эмоций не показывала.

Вялов и Малютин Олега ждали.

— А ты дискеты мои привез? — обратился Олег к Сергею.

— Привез и не в одном экземпляре, а в трех.

— Жлоб несчастный! Мог бы и десять комплектов сделать. Я и вам по комплекту хочу оставить, и другим верным людям. Мало ли что может со мной случиться, а в них, дискетах, три года упорного труда.

— Ну, надо, так сделаем.

Тексты Олег посылал Сергею из Америки по электронной почте; знал, что в багаже их вывезти невозможно. В них сосредоточены сведения о банках, о счетах, о финансовых операциях, — и все зашифровано так, что без его, Олега, помощи в них никто ничего не поймет.

— Ладно. Теперь — к делу. Много ли у вас денег еще осталось?

— Денег твоих много, но нам нужно еще больше, — сказал директор завода. — Я хотел бы увеличить зарплату людям, построить школу с бассейном, детский сад, выкупить пионерский лагерь, который завод строил тридцать лет, а когда нас банкротами объявили, его два жулика за бесценок купили.

— Выкупайте лагерь и узнайте счета этих жуликов, — я их в один миг сделаю нищими. Я теперь буду наказывать богатых и одаривать бедных. Сколько вам надо на эту программу?.. А впрочем, чего я спрашиваю. Вот поставим компьютеры и перекину на ваш счет деньги.

— В черные времена, — продолжал директор, — когда на заводе появился хозяин и всех нас отстранили, воронье проклятое стало вывозить в Англию наши лучшие станки и целые технологические линии. Нам удалось поднять рабочих, и мы вышвырнули негодяев с завода. А тут твои деньги подошли, мы стали возвращать на свои места рабочих. Сейчас нам бы хотелось превратить завод в головное предприятие по производству электронной техники. Для этого нам нужен новый корпус. При наличии денег мы бы его в год соорудили.

— Хорошо. Будет вам и белка, будет и свисток.

Олег махнул рукой адвокату и Кате. Они подошли.

— Знакомтесь, это мои друзья.

— Ого! — воскликнул Сергей, пожимая руку Катерине. — Ты такое чудо из Америки привез, или?…

— А ты скажи ей что–нибудь и увидишь, как она говорит по–русски.

И серьезно добавил:

— Нигде в мире я не встречал таких красивых женщин, как у нас в России. Тебе бы, жалкий ловелас, пора бы это знать. Ну, а теперь поедемте на квартиру и установим аппаратуру. А второй комплект переложим в мою машину, я повезу его на дачу и сам установлю.

— Не забыл ты в своей Америке, как это делается? — спросил Сергей.

— Знал бы ты, сколько я там дураков этому обучил. Кстати, в Америке мало я встречал толковых инженеров. Слесаря еще есть, и даже из черных, а вот инженеров — мало. Все больше тупые, пустоголовые. Вчера у них эксперимент с запуском ракеты по системе ПРО сорвался. Это уже третья неудача. И я не удивляюсь. Они там полагаются на русских эмигрантов, а того не понимают, что среди русских много и нерусских, — чаще всего, это евреи. Они имеют отличные дипломы, высокие звания, а в расчетах не сильны, и если участвуют в сборке агрегатов, то нередко ошибаются. Народ этот, как и американцы: апломба много, а в делах ненадежны. Когда для меня там создали лабораторию и предложили семь сотрудников, я набирал их из русских и японцев.

Весь день они устанавливали в квартире аппаратуру, потом в ресторане ужинали, а уж потом только разъехались. Катя кому–то звонила, давала адреса, велела выезжать, располагаться; было видно, что говорит она с людьми ей подчиненными.

Вечером на даче застали Халифов; они обрадовались, и еще на крыльце, когда Олег поднимался по ступенькам, Регина показала ему на плетеное кресло, предлагая с ними побеседовать, он поблагодарил и сказал, что хочет поправить телефон в своей комнате и установить компьютер. Катерина тем временем развернула свою машину и поехала обратно встречать подполковника Тихого и его людей, которые, по ее расчетам, должны вот–вот появиться в поселке. Тут настойчиво и как–то особенно громко заверещал ее телефон. Говорил Старрок:

— Товарищ майор! Я только что от начальства, мне надо с вами срочно встретиться. Я к вам выезжаю. Со мной едет Тихий и взвод охраны. Вам это странно, а мне не странно. Я не знаю, где вы прячете своего… хрякера, но меня вызвали и сказали: организовать охрану по первому разряду. О нем будут докладывать на самый верх. Он уже такая птица, что лучше бы сидел там в Америке и не прилетал. Но он прилетел, и мы теперь будем стоять на ушах. Если с него упадет хоть один волос, с нас упадет голова. А, может, и еще больше. Мне сказали, что такой фрукт появился на Филиппинах, так там его поместили на горе и к нему часто приезжал сам президент. Между прочим, он убежал, и его ищут до сих пор. У нас тоже поместят. Скажите, где вы находитесь, и мы к вам приедем и привезем взвод охраны.

— Я вас поняла, — сказала Катя. — Через двадцать минут я вам позвоню.

Развернула машину и поехала к даче. Здесь она прошла в комнату к Олегу.

— Мне звонил Старрок. Сказал, что о вас знают наверху и велели организовать охрану по первому разряду. Что будем делать?

— Делайте такую охрану, — неожиданно спокойно заговорил Олег. — Но при одном условии: начальником пусть назначают вас.

— Вы хотели жить в тишине и от них подальше.

— Я и буду жить в тишине. А охрана?.. Все равно: мне от нее никуда не деться. Я только не думал, что они так скоро меня захомутают. Значит, грачи мои прилетели.

— Какие грачи?

— А-а… Миша Кахарский и Сеня Фихштейн. Мои американские приятели. Они и раззвонили по Москве. Я им, конечно, обязан, но общаться с ними мне бы не хотелось. Э-э, да ладно: может, и лучше, когда наладят охрану.

— Тогда я буду звонить Старроку.

— Звоните хоть черту!..

Катя позвонила, назвала адрес. И Старрок сказал:

— О-о, это совсем рядом. Мы выезжаем.

Странно было то, что генерал назвал Катю товарищем. Он ее никогда так не называл. А еще Катя сразу же различила характерную для Старрока одесскую интонацию, которая появлялась у него, когда он волновался. Несомненно, случилось что–то важное.

Старрок продолжал:

— Эти два его дружка из Америки, — они прилетели сегодня утром, были в министерстве, а потом ходили в Кремль, — у них же везде свои люди! — и все разболтали.

И почти трагическим голосом заключил:

— Нам важно удержать его в своих руках. Он, говорят, немного ненормальный, но старик Диоген разве был нормальный? Он сидел в бочке и что–то там думал. А Гомер? Он был слепой, а вон какие написал поэмы! А Фарадей?.. Я слышал, он не знал грамоты, а изобрел электрический двигатель. Мы грамотные, да и то не можем знать, как это он так работает, электрический мотор? Автомобильный мотор я еще знаю, а электрический не очень. Они все, которые что–то изобретают, немножко ненормальные. Но вы ему ничего этого не говорите. Вы знаете, какой финансовый голод испытывает наша милиция. Пусть он и нас не забудет. Ну, ладно, я вас заговорил, а нам надо выезжать. Вы там выходите на дорогу и ждите нас.

Немного более чем через час Катя увидела, как у недавно построенной церкви показалась кавалькада машин. Впереди бронированный с тонированными стеклами «Мерседес» Старрока, за ним неуклюже катит черный железный фургон на манер передвижных мастерских, в которых выезжает бригада рабочих для устранения каких–то больших аварий. И замыкает колонну длинный автобус. И вот они выкатываются на мост через пруд — и тут им преграждает дорогу Екатерина. Ей навстречу из машины выходят Старрок и Артур. Генерал подскакивает к ней, как мячик, подобострастно кланяется, жмет ее руку и всячески дает знать, что рад встрече, что любит, ценит, обожает майора Екатерину Михайловну. И первые его слова:

— Пусть сам ничего не знает, и чтобы хозяин дачи, где он остановился — ни–ни! Ни гу–гу! Как жили спокойно, так и живут. В этом главная задача охраны. Мы — невидимки! Мы духи! Мы даже и не тени! — нет, мы воздух, эфир, всех видим, но никто не видит нас. Эти два парня, что прилетели из Америки, там, наверху, сказали: херкер тогда только что–нибудь может, когда он спокоен. Говорят, он любит дамочек — и только молодых, и красивых. Нет, вы слышите? Молодых и красивых! А кто их не любит?.. Я не люблю? Или вот он, Артур?.. А что же вы нам прикажете — любить старых?.. Хорошенькое дело! Если рядом молодая, а я буду искать старую и жевать… эту варежку. А?.. Ну, скажите вы что–нибудь, майор Катя?.. Он любит молодых — и пусть любит. Нет под руками, мы ему найдем. Там, на панели, где вы дурили кавказцев, их много. Пусть он любит кого угодно — лишь бы шевелил заморские банки и тянул оттуда зеленые. Говорят, есть банки, которые сами печатают эти зеленые. И что?.. Им разве жалко?..

Катя знала: если Старрок взволнован, он будет говорить и говорить. И поток его красноречия можно остановить каким- нибудь неожиданным словом. И она сказала:

— Он женат! Не надо ему ни молодых, ни старых!

— Женат? А разве такие чокнутые бывают женатыми? Какая же дура станет жить с таким сумасшедшим?..

— Ну, ладно! — воскликнула Катя. — Мы — невидимки. Но как же сделать, чтобы нас не видели?

Катя кивнула на стоявшие сзади машины.

Старрок поднял над головой два пальца:

— И машин, и людей никто не должен видеть. Покажите нам лес, а я скажу, как, где и кого расположить…

Катя села за руль «Мерседеса» и повела машины в дубовую рощу, — она находилась на краю поселка в ста метрах от дачи Трофимыча. Тут они остановились. Катя увидела подполковника Тихого и с ним несколько знакомых офицеров. Заглянула в раскрытую дверь машины: там было много ребят в штатском. Некоторых из них она узнала. Это были рядовые милиционеры. Различила двух кавказцев из отряда «Эдельвейс».

Отвела в сторонку генерала, сказала:

— Кавказцев отошлите обратно. Они — доверенные лица Автандила, а я бы не хотела, чтобы полковник имел информацию о нашем объекте.

— Понял! Я все понял. Жалею, что не подумал об этом сразу. Тихий мне говорил, но я… не хотел ссориться с Автандилом. Ошибку исправим.

Поманил пальцем кавказцев и приказал им идти на электричку и ехать в отделение.

— Для вас будет особое задание.

Один было стал возражать:

— Нас послал сюда полковник Автандил…

— Молчать! — закричал генерал. — Марш на станцию!

Кавказцы нехотя вылезали из машины.

Затем генерал позвал с собой офицеров и попросил Артура показать им дачу, в которой будет жить Объект. Отныне Олег стал для них Объектом. Неспешным шагом проходили они тупичок поселка, в котором насчитывалось домов двадцать. Старрок тщательно оглядывал дачу Трофимыча. Артур сказал:

— Господин генерал! Зайдемте в дом, я вас познакомлю с моим дедушкой.

Это была оплошность. Катя укоризненно на него посмотрела. Зачем было об этом говорить; ведь генерал не знал, что писатель и есть дедушка Артура. А генерал остановился, подумал. Ему очень бы хотелось познакомиться с писателем и взглянуть на хакера, посмотреть, как он устроился, но он постоял с минуту и сказал:

— Сегодня времени нет. Потом, как–нибудь…

Осмотрели соседние дачи и всю округу. Возле трехэтажного замка, что недавно воздвиг тут один из «новых русских», остановились, генерал подозвал рабочего, который у ворот разгребал кучу гравия.

— Приятель, что за человек живет в этом теремке?

— А вам что за дело? — огрызнулся рабочий.

Генерал набычился, толстые малиновые губы дрогнули, но заговорил он тихо и ласково:

— Хорошо, хорошо. Если это уж такая тайна, то не надо ничего говорить. Я ведь так… я просто любопытный.

Рабочий смягчился:

— Секрета тут нет: наш хозяин — московский человек, он заместитель директора института по хозяйственной части.

— Какого института?

— Вроде бы химического, — ну того, что на Миусах.

— А-а… Мне все понятно. Знаем мы этот институт, большой он, очень большой. Там много помещений и в главном здании и в подсобных. Их теперь сдают в аренду. Берут дорого. Ведь институт–то в центре города. Очень богатый человек, ваш хозяин. Очень. Все понятно. А скажи, любезный, ваш хозяин не продает этот теремок? А-а?..

— Пока нет, но скоро будет продавать. У него такой же дом в Мытищах, да вроде бы он и в Хотьково что–то строит. По этой же дороге, недалеко отсюда.

— Ну, ну, — пусть он строит.

Вежливо простился с рабочим, и они пошли дальше. Генерал, оглядывая другие дома, говорил майору:

— В этом домике, что мы смотрели, он и жить будет, наш Объект.

— А хозяин? Захочет ли он продавать свой дом?

— Хозяину мы найдем жилье. Для начала в Бутырку его, в сизо закатаем, а там и подальше спрячем. Если уж Гусинского к Ибрагиму пихнули, то этого–то… как–нибудь.

— Да за что? — изумилась Екатерина.

— Как за что? За все хорошее, что он делает в институте. Институт–то в центре Москвы стоит, охотников снять в аренду помещение там много. И все больше иностранцы рыскают, а у них долларов куры не клюют. Вот он и пухнет, как клоп, этот завхоз института. С ним заодно и директор трудится, а там и чиновников из министерства с десяток подкармливают. А институт тем временем сокращают, сокращают. Закрывают лаборатории, — не нужны им лаборатории, — и студентов все меньше. Площадь–то у них и высвобождается. Денежки рекой текут. Система! Мы теперь такую систему наладили: кто был завхоз, тот стал совхоз. Мы и в этом Америке нос утрем. Ничего, ничего, как говорил Островский, на всякого мудреца хватит по милиционеру. Мы у него вежливенько спросим: что да как, да на какие шиши этакие теремки воздвигаешь? Он и скукожится. Если уж Гусинскому местечко показали, — на пару денечков, а показали! — то этому–то уж… как–нибудь. Он нам эти домики–то и сам подарит. Пусть в нем и сидит наш золоторукий хрекер. Нам за ним полегче будет приглядывать.

— Хакер, — поправила его Катя.

— Какая разница! Хакер, хрекер…

Старрок дал Тихому инструкции, где да кого поставить, да чего следует опасаться, и сказал на прощание:

— Пока–то они еще не очухались и долго будут чесаться, а мы их тут уж и ждем–пождем.

Кто это «они», генерал не растолковал, повернул назад свою экспедицию, и тут возле Катиной машины предложил ей:

— Я поеду с вами. Нам говорить много надо, а уши моего шофера ни к чему.

И зашел с той стороны, где был руль. Кате же показал место рядом. Подполковнику Тихому бросил последнюю команду:

— Вы тут и себе подыскивайте жилье. Будете при Объекте неотрывно.

И они поехали.

Если бы записать на пленку разговор, который по дороге происходил между Катей и Старроком, то получился бы спектакль одного актера. Говорил все время один генерал. И говорил, торопясь и волнуясь, — и потому местечковая лексика, усвоенная им с молоком матери, была здесь выпуклой и немало забавляла нашу героиню.

— Майор Катя!.. Мне можно вас так называть?.. Скоро вы станете подполковником, вы будете получать много денег, как самый важный резидент, но пока вы майор, и это очень хорошо. Я тоже был майором, и мне тоже было хорошо.

— Да, но вы очень скоро стали генералом. И, как я читала в одной книге, — кстати, ее написал Петр Трофимович, — служили у Собчака в Петербурге.

— Да, об этом написали в книге? Это интересно. Я не читал, но вы мне дадите эту книгу и я почитаю…

Он, конечно же, читал роман «Бешеные миллионы», но признаться в этом не хотел. На минуту потерял ход мысли. Затем продолжал:

— Майор Катя, голубушка, — вы такая умная, и такой счастливый женский экземплярчик… В это уж поверьте. Это говорю вам я, который много жил, кое–что видел. Всегда любил искусство, читал Достоевского… Красота спасет мир и так далее. Мы будем ехать целый час, я буду вам говорить, и вы много узнаете полезного. Если, конечно, будете хорошо слушать.

— Я очень хочу много знать! — воскликнула Катя, предвкушая большие откровения генерала.

Генерал на мгновение смолк, пытаясь уяснить для себя значение и смысл восторженной речи майора. Но толком ничего не поняв, пустился в дальнейшие откровения.

— Вы служите в милиции, носите погоны и, как всякий честный человек, верите, что служите государству. И это хорошо. Так легче жить. И можно крепко спать. По тому, какие розовые у вас щеки, можно понять, что спите вы крепко. Но сейчас подошел момент, когда нельзя ошибиться. Будет очень обидно, если вы ошибетесь. А?.. Верно я говорю?

— А я не понимаю ваших слов. Почему именно сейчас я могу ошибиться?

— Ну, вот: вы мне говорите правду. Я люблю людей, когда они говорят правду. Вот именно: почему сейчас?.. А потому, что сделай вы ошибку вчера — и что же? Кто бы ее заметил? Ну, подумаешь, поймали вы торговца рабами или не поймали — что бы случилось? А только бы и случилось, что Автандил не получил бы от кавказцев очередной взятки. Важное это дело или не очень? Важное, конечно, но не очень. Это я вам говорю, генерал Старрок. Но если вы упустите свой шанс сегодня — это будет важно. Это будет так уже важно, что не можно измерить. Почему не можно?.. А потому, что там миллионы. А где миллионы, там — о–о–о! В вашем русском народе говорят: малые детки — малые бедки, большие детки — большие бедки. Миллионы — это большие бедки. Вчера в Екатеринбурге убили директора Уралмаша. В восемнадцатом году там убили царя, а вчера — директора завода. А почему?.. Ну, почему убили царя — ясно. Он уже мешал тем царям, которые залезли в Кремль. Сейчас в Кремле хорошие ребята. Их не видно, но они и есть в России цари. И я их знаю. Вот что важно: я знаю их, они знают меня.

— Но вы отвлеклись: почему же убили директора Уралмаша?

— А-а… Вам еще не ясно? Я же говорил, что вы должны меня внимательно слушать. В прошлом году на счетах Уралмаша было двенадцать миллионов рублей. Это мизер. Директора никто не убивал. В этом году в его руках оказались двести сорок миллионов. Это уже много. Большие детки потянули за собой большие бедки. Директора убили.

— Меня не станут убивать! — возразила Катя, беспечно откидываясь на спинку сиденья. — Да к тому же я и не боюсь. Умирать–то когда–нибудь все равно надо. А я хочу умереть молодой. Чтобы лежала в гробу и на щеках моих был румянец. Хочу быть всегда красивой.

— Ах, Катя! При чем тут убивать? Важно другое: кому мы служим.

— Я служу государству. И вы нас так учите: хорошо служите государству.

— Да, я вас учил. Но одно дело, когда я говорю на собрании, а другое — вот теперь, когда нас никто не слышит. Солнышко вы мое незакатное! Нет у нас государства, нет. Оно было при советской власти, когда я, научный сотрудник, получал сто сорок рублей в месяц, но разве оно может быть сейчас, когда питерский недоучка Чубайс получает в тысячу раз больше, чем квалифицированный рабочий, а малограмотный грузин Шеварнадзе был в России министром иностранных дел и отдал американцам половину Берингова моря. Теперь он грузинским царем стал и решил отдать Грузию натовским войскам. А?.. Это государство?..

— А что же у нас есть? — прикинулась простушкой Катерина. — Кому же мы служим?

— Вот это разговор зрелого мужа. На Кавказе — кланы. У нас тоже кланы, но зовутся они иначе: мафии. Сегодня мы служим одной мафии, завтра другой. Это зависит от того, в чьи руки попадает Кремль. Сегодня он у меня в руках!

— У вас?

Старрок понял, что зарапортовался, хватил лишку. Сдавал назад.

— Ну… положим, не у меня. Это сильно сказано. Но моих людей там больше, чем, скажем, Автандила. Тебе надо решить: кому ты служишь? Кому выгодно служить?..

— Кому же?

— Мне! Я тебе искренне говорю и прямо: мне служи! И не попади на удочку другим.

Екатерина отвернула лицо в сторону, задумчиво наблюдала за бегущими навстречу машинами и не торопилась отвечать Старроку. Потом уверенно и убежденно заговорила:

— Вы, господин генерал, зря принимаете меня за простушку. Я давно для себя решила, кому служить. И хотя начальник у меня Автандил, и даже вы требуете от меня послушания начальникам, но я‑то понимаю: служить Автандилу — значит, набивать карманы кавказской мафии. Вы думаете, мы с подполковником Тихим слепые, а мы видим, как вчера арестованные Автандилом кавказцы вновь разгуливают на свободе и вербуют русских девушек в рабство. Значит, откупились, значит, им кто- то помогает. Может быть, Автандил, а может, кто и повыше.

— Ну, молодец! Ну, умница! Вот это я и хотел тебе внушить: бойся Автандила! Не вздумай выполнять его поручений. А если он и даст тебе задание, позвони мне. Или мы встретимся у меня дома. В милиции мне опасно тебя приглашать на беседу, там всюду слухачи, а под столами жучки. Автандил все знает, каждый мой шаг отслеживает.

— Выходит, вы его боитесь? А это какая же борьба, если противника бояться!

— Нет, нет — я не боюсь. Я никого не боюсь, потому что за мной — сила, но всякая борьба предполагает маневры, нужна маскировка. Ты тоже ему улыбайся, — он очень любит, когда ты ему улыбаешься, я тоже люблю, когда ты улыбаешься, но только если это мне ты улыбаешься, а ему ты тоже улыбайся, но знай, что мы должны его обмануть. Тогда он не пришлет к нам чеченцев, которые режут и убивают. Вот в чем вся тактика и стратегия.

— Я давно ее поняла, эту тактику и стратегию.

Решилась на дерзкую мысль:

— Я русская. И буду служить русскому народу.

Старрок приоткрыл рот и непроизвольно нажал ногой на педаль тормоза. Автомобиль остановился. Генерал повернул к Кате окаменевшее лицо, дрогнувшими губами пролепетал:

— Русская?.. Как это — русская?

— А так: русская и все тут.

— А-а, а я кто?

— Вы?.. Не знаю. Слышала, будто вы — еврей.

— Как еврей?

— Ну, так — я русская, а вы еврей, что же тут непонятного? Бывает человек киргиз, бывает чукча, ну, а вы — еврей. Правда, вы на еврея не похожи, а больше на русского, но говорят так.

— Вот именно: больше похож на русского. А фамилия немецкая. А по разговорам — еврей. Так кто же я после этого?

— Не знаю. Вам лучше знать.

— А вы вот похожи на польку, глазки у вас лукавые, а волосы темные. Какая же вы русская? Русский — это Есенин. У него волосы светлые, как лен, глаза синие, а вы кто?.. Вот вы–то больше меня на еврейку похожи, а говорите мне такие глупости.

— Да какая же это глупость, если я вашу национальность назвала. Меня–то называют русской, и разве я на это обижаюсь? Наоборот, мне приятно бывает, если меня русской назовут. Потому что русских во всем мире уважают. Русскими были Пушкин, Лермонтов, Толстой, Чайковский. Русским называют лучший в мире балет. Как же не гордиться мне, что я русская?.. Да ладно вам, в самом деле! — поехали. Мне домой нужно.

Старрок потянул шею из рубашки, будто тесен был воротник, не спеша включил скорость, подал газ. Несколько минут ехали молча. Катя пожалела, что завела с начальником щекотливый разговор. Кажется, генерал был раздавлен этой нечаянной болтовней. И прошло еще несколько минут, пока он не собрался с мыслями. Потом как–то неуверенно, сбивчиво продолжал:

— Нет, я не возражаю против такой твоей философии; ради Бога, служи ты своему русскому народу, ему, между прочим, и я служу. И наш новый президент ему служит, и дума, и правительство… Только ты хоть раз слышала, чтобы кто–нибудь из них сказал это слово: «русский»? Ты можешь вспомнить, чтобы кто–нибудь из важных людей вылез на трибуну и сказал «русский!»

— Нет, я не слышала. Но это только говорит о том, что они не русские. Вон и Зюганов — лидер оппозиции, долго пытался выговорить слово «русский», но так и не осилил. Бес в нем живет. Этот–то бес и не дает ему стать русским. Ну, народ сердцем услышал в нем дух чужой. И отвернулся.

— Ну, майор Катя, набралась ты ереси. Матушка, что ли, тебя так воспитывает?

— Матушка этого и совсем не знает. Она, как и вы, в советском духе воспитана. Ей такие речи в диковинку. Я про все это на улице слышу. Сейчас люди только об этом и говорят: кто да почему захватил в России власть. Время такое пришло. И все больше на евреев пальцем показывают. А некоторые даже, завидев еврея, останавливаются, провожают его взглядом и качают головой.

Катерина знала больную мозоль генерала, жала на нее и жала.

— Хорошо, Катя, бросим мы эту тему. Скоро Москва покажется, а мы еще ни о чем не договорились. Мы тебя для влияния на этого синеглазого идиота посылаем. Будешь при нем вроде Штирлица. Мои заказы выполняй, и тогда хорошо жить будем.

Катя не на шутку обиделась, заслышав слово «идиот», сказала:

— А почему вы Каратаева идиотом называете?

— Ах, бросьте придираться к словам. Ну, сорвалось с языка — подумаешь, идиот он — не идиот. Какой же нормальный человек додумается до того, чтобы выворачивать карманы банкирам. Ну, ладно, харкер он, хрякер, гений, или как там?.. Важно, чтобы он работал на нас. Мы тогда будем так уже хорошо жить, что лучше не надо.

Генерал понемногу успокаивался и в речи его уж не так заметны были одесские акценты. Катя спросила:

— А что значит, хорошо жить?

— Ах, опять ты за свое! То ты мудрая, как Баба Яга, а то наивная, как Аленушка. Хорошо жить, это когда деньги есть, когда власть у тебя и начальство тобой довольно. Что ты задумаешь, то и делай.

— У нас так не получится, — охладила его пыл Катерина. — У нас руки не свободны.

— Как не свободны? — повернулся к ней Старрок и машинально тронул педаль тормоза. Машина сбавила ход.

— Да вы править–то не забывайте! — прикрикнула Екатерина. — А не то, так давайте я сяду за руль.

Генерал съехал на обочину и остановил машину.

— Садись за руль, а то я и в самом деле… Ты такие речи говоришь, что я управление теряю.

Катя села за руль и повела машину не быстро, но уверенно и плавно. Она была довольна собой. Ее способность говорить иронично, — и так, чтобы все время быть себе на уме, помогла ей провести диалог с генералом так, как она бы и хотела. Она и про национальность завела речь с тайным умыслом выбить его из колеи и поставить на место, и еще более углубить ров между генералом и Автандилом. Вот сейчас она ему скажет самое главное. И Катя сказала:

— И никакой он не грузин, наш полковник Автандил. Самый обыкновенный чечен. Он все время меня чеченами пугает. Говорит, что их в Москве скоро миллион будет и они из Кремля выметут всякую нечисть. Магазин, что под самый Кремль подкопан, они уже захватили, и банки какие–то важные им мэр столицы отдал, теперь за Кремлем очередь. Вот он, Автандил, тогда нам и покажет.

Катя говорила тихо, как о самом обыкновенном, а Старрок таращил на нее глаза, и в них кроме недоумения отражался еще и животный страх. Генерал давно подозревал, что Автандил метит на его место, но чтобы его претензии были так серьезны, он только сейчас понял. Понял он также и то, что Автандил все знает о хакере и примет меры для подчинения его своим интересам. А вот как этому противодействовать, генерал еще не знал.

— Так с кем же ты будешь работать? — спросил он прямо.

— Я же вам сказала! — проговорила раздраженно. — У меня кроме вас не будет начальников.

— Мне такой ответ нравится. К полковнику вы можете не заходить, а если зайдете, то лишь для того, чтобы ему сказать: больше вы в отряде «Эдельвейс» не работаете. Вы получили сверхсекретное задание и будете подчиняться… другим начальникам. И больше ничего не говорите.

Генерал вздохнул облегченно, а Катерина в душе радовалась: она окончательно закрепила за собой генерала и возвела непреодолимый барьер между ним и полковником Автандилом, которого она уже с трудом переносила.

Машина въезжала во двор милиции.

Автандил сидел за своим столом и равнодушно встретил появление Екатерины. Не сразу поднялся он и стал в своей «сталинской» манере ходить по кабинету. Не спеша набивал трубку и затем долго ее раскуривал. Повязку с головы снял, но было видно, что ушиб его беспокоил. Заговорил он мирно и ласково, как с родным человеком:

— Они думают, я ничего не знаю, но мои люди везде, и в милиции, и в Кремле тоже.

Катя сидела в кресле возле стола. Автандил продолжал:

— Тебя укроют секретом, будут от меня прятать, но ты умница и хорошо знаешь, кто твой друг, а кто враг. Полковник Автандил был тебе отцом и останется им все время, пока мы будем жить. Люди гор умеют ненавидеть врага, но они же и умеют ценить друзей.

Полковник на этом слове приостановился и поднял над головой дымящуюся трубку: так будто бы делал Сталин, когда он беседовал с маршалами или министрами. И Катя знала: это был тот самый знак, который говорил, что Автандил вошел в роль и сейчас последует поток его красноречия. И чем дольше он будет говорить, тем его речь и жесты, и сама манера ступать мягкими подошвами тупоносых туфель по ковру будут больше напоминать великого вождя народов.

Он говорил:

— Вас закроют, прихлопнут железной плитой и спрячут от Автандила, но у вас есть маленький телефон. Вы знаете мой номер и всегда найдете время позвонить тому, кто вас любит и бережет от врагов. Вот мой банковский счет: сейчас на нем мало денег, но надеюсь, будет больше. И тогда я возьму вас на белый корабль и мы поплывем вокруг света.

Он подал Катерине визитную карточку, на которой значился его счет.

— Деньги — это наша жизнь и безопасность. Вас, как святой дух гор, будет хранить Автандил и все его друзья.

Катя вдруг поднялась, приняла стойку смирно и по–военному проговорила:

— Товарищ полковник! Я благодарю вас за совместную работу и за отеческое ко мне отношение. Русские люди тоже умеют ценить друзей. И если у меня случится хоть малейшая возможность, я пополню ваши запасы и позвоню вам. У вас тоже есть номер моего телефона, и я буду всегда рада слышать ваш голос.

Полковник взял обе ее руки, долго целовал их, а Екатерина поцеловала его в щеку. Она в эту минуту была искренней. Полковник действительно хорошо к ней относился, помог ей купить квартиру и всячески ее оберегал. В плане человеческом он был лучше Старрока, и сейчас она от души его благодарила.

Расстались они друзьями.

Был поздний вечер, когда Екатерина подъезжала к своему дому. Тут ее с нетерпением ждала мама.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Прежде чем приступить к работе, Олег поднялся к Трофимычу и повел с ним откровенный разговор.

— Мы купили квартиру в Сергиевом Посаде, и сейчас я думаю, где нам устроить основную базу: здесь, у вас на даче, или на квартире? Я боюсь, как бы мы не нарушили вашу привычную тихую жизнь, которая так нужна для творчества.

Трофимыч ответил просто:

— А мы давайте попробуем. Если вы окажетесь слишком шумными, я вам скажу: «Ребята, работайте на своей квартире, а ко мне приезжайте на отдых».

Вышел из–за стола, прошелся по ковру:

— Но вообще–то мне надоела могильная тишина, которая воцарилась на моей даче после смерти жены. Дочь живет в Москве и редко меня навещает, а я все один да один. И только Артур скрашивает мое одиночество. И еще вам скажу: шум мне не мешает. Я даже люблю, когда во время моей работы звучит музыка. Разумеется, хорошая: Чайковский, Глинка, Бетховен. Так что — живите и работайте. Вы ведь не будете стучать молотками и клепать железные листы.

Они помолчали. Олег не уходил, он чувствовал, что хозяин еще что–то хочет спросить. И Трофимыч спросил:

— Если не секрет: почему это вы раньше носили другое имя?

— А-а… Это объясняется просто. Я в Америке работал на военной базе, и меня не отпускали. При помощи двух приятелей я достал паспорт на другое имя и тайком улетел оттуда. Тут некоторое время я тоже хотел пожить под чужим именем, но не удалось. Понадобились деньги, и я послал за ними в банк адвоката. Пришлось раскрыть свою родную фамилию.

— Все понятно. Ну, пожалуйста, живите и трудитесь на здоровье.

В тот же день Олег развернул кипучую деятельность. Начал с того, что позвал Катерину и показал ей мини–телефон: плоский квадратик, с одной стороны — женские часы, с другой — нечто похожее на украшение. Хотел бы разыграть Катю, но он берег время. Рассказал, что это такое и как им пользоваться. Когда Катя узнала, что этот аппарат может еще и подслушивать телефонные разговоры и записывать их на пленку, она спросила:

— Американские шпионы имеют такую машинку?

— Нет, не имеют. Ее и никто в мире не имеет. Это мое изобретение, и оно еще не запатентовано.

— Его и не надо патентовать, — сказала решительно Катя.

— Почему?

— У нас разлажена служба безопасности. На ключевых постах сидят люди, которых прежде называли агентами влияния. Уж не хотите ли вы им вручить свой аппаратик? Мне еще в школе говорили: ты националистка. Поначалу меня такой ярлык обескураживал, но потом я в каком–то журнале прочла цитату из американской энциклопедии; там националистами называют людей, любящих свою нацию. И с тех пор я открыто стала называть себя националисткой. Я даже Старроку и Автандилу говорю прямо: я — националистка! Мне Старрок однажды сказал: «Это нехорошо — быть националисткой». А я ему в ответ: «А вы, евреи, разве не националисты?.. У нас в думу поналезли евреи, — их там, пожалуй, семьдесят процентов будет, а у вас в кнессете сидит хоть один русский?..»

— Так вы и сказали?.. Ну, а он?

— Он рассмеялся. И, покачивая головой, проговорил: «С тобой, девка, не соскучишься. Знал бы наш министр, какие кадры у меня в отделении». Сейчас настало время, когда русские люди должны навести порядок у себя в доме. Стоит вам обнародовать свое изобретение, оно тотчас же окажется за границей. И первым его запродаст начальник нашей милиции генерал Старрок.

Она держала на ладони хромированный, поблескивавший черными глазками–цифрами аппарат, покачивала его, говорила:

— А вы сами–то понимаете, что за зверь такой, ваш аппаратик?..

Да, он понимал значение своего открытия. И потому не торопился вверять его людям. Втайне от американских генералов он совершенствовал искусство «потрошить» банки, производить операции как с малыми, так и большими суммами денег. Там, в Америке, используя многопрофильные и сложносистемные компьютерные установки, он разработал и довел до виртуозности механику извлечения любых денежных сумм и помещения их на любые счета и в любых банках. Подобные операции делали и другие хакеры, например корейский и филиппинский, но они не могли заметать свои следы. Банковские компьютерные системы тотчас же их «хватали» за руки и затевали скандал. Несколько лет назад у нас в России появился «хакер–невидимка», оставлявший свою подпись «Вася с Кергелена». Никакого Васи на далеком антарктическом островке, конечно, не было, и этот хакер сильно напугал всех банкиров мира. Он поначалу научился прятать свое местонахождение, но лондонский банк и его стал нащупывать, — тогда «Вася» неожиданно скрылся и будто бы спрятался под охраной иракского короля. Военные на американской базе говорили, что «русский Вася» будто бы даже может на больших расстояниях наносить удары по психике и здоровью человека лучами лептонной пушки, но это уж казалось даже ему, Олегу, невероятным. Однако с тех пор и он стал подумывать о лептонной пушке. Аппетиты его изобретательства были неуемны. Он еще там, в Америке, узнал фамилию изобретателя лептонной пушки, — это был москвич профессор Мешалкин, однофамилец знаменитого сибирского хирурга. Теперь он знал телефон этого профессора и хотел бы с ним встретиться, но для начала будет подслушивать его разговоры, изучать пути подхода к лептонной пушке. Каратаев понимал неблаговидность такого намерения, но ради своих творческих интересов он считал все меры благовидными. Он, как дьявол, витал над миром и искал пути познания; он порой и ощущал себя не человеком, а существом, способным творить море зла и столько же добра. В делах изобретательских он не хотел знать, где начинается зло и добро, он был выше людских сомнений.

Катя смотрела на него серьезно, как мать на ребенка.

— Вы, как я заметила, мастер над людьми подшучивать. Может, и сейчас…

— А кого бы вы хотели послушать и записать на пленку?

— Автандила. Вот номер его телефона.

Олег золотой иголочкой нажимал глазки чуть заметных квадратиков, в которых светились цифры, и Катерина явственно услышала:

— Захир? Это ты?.. Тебе звонит Автандил. Твои ребята готовы? Ты дал им деньги? Молодец! Держи их всегда под рукой и, если я дам сигнал, они должны выступить. Мы будем отправлять в Турцию большую партию девочек. Автобусы есть?.. Хорошо. Ты молодец. Ты день и ночь держи возле уха телефон.

— Ну, вот. А теперь покажу вам вторую профессию джинна.

Олег ткнул в боковое гнездышко кончик булавки, и Автандил повторил все, что он сказал. Радиотелефон был одновременно и магнитофоном.

Катя покачала головой:

— Может, я чего–то не понимаю, но, как мне кажется, эта ваша машинка способна перевернуть всю нашу жизнь. И стоит ли ее давать в руки людей? Они ведь еще так неразумны.

— Радио и телевидение служат ныне силам зла, но значит ли это, что Попов не должен был давать нам в руки свое открытие?

— Оно, конечно, так, но когда я думаю о таких вещах, мне приходит мысль о конце света. Творцы Библии были не так уж неправы, говоря о том, что он, конец света, непременно придет. Вот вы хотели бы отдать свое открытие правительству, а там сидят сплошные уринсоны да грефы. Россией правят сыны Израиля. Они безмерно сильны своими деньгами, а будь в их руках такая машинка, они во сто крат усилятся. Тогда и русским будет труднее организовать сопротивление силам зла. Вымаривание русского народа ускорится.

Олег смотрел на Катю широко открытыми глазами, и в них гнездились печаль и сомнение. Он будто бы пожалел о том, что именно он породил эту маленькую грозную машинку. Заговорил с Екатериной так, словно она была его учителем в области электроники и он с нею советовался.

— Но вы же знаете, что электроника идет в сторону миниатюризации. Америка ищет в нашей стране чистых математиков, знатоков микропроцессорных схем и вербует их для работы в своих лабораториях. Я и сам был «куплен» американскими военными. И когда прозападные люди, так называемые мондеалисты, пришли к власти над Россией, они в угоду своим хозяевам в первую очередь уничтожили Ленинградский завод «Светлану» и почти все радиозаводы в других городах.

— Как уничтожили? — не поняла Катя.

— Не бомбой, конечно, и не шашками тротила. Перестали платить деньги рабочим, и они вынуждены были покидать заводы. Ельцин и Гайдар, а затем Черномырдин и прочие премьеры наладили механизм удушения величайшего чуда на земле — российских заводов. И прежде всего, придушили электронику. Сейчас она возрождается, но заметно отстает от японской и американской. Даже китайцы теснят ее и рвутся вперед. Я со своими изобретениями очень боялся, как бы Америка не связала мне руки и ноги. Но, слава Богу, там еще не расчухали моих дел.

— А у вас есть и другие изобретения?..

Олег улыбнулся:

— Мой милый майор! Вы больно умная и далеко смотрите. Я бы не хотел иметь рядом такого всепроникающего и всеразъедающего ума. Я еще там, при нашей первой встрече у Старрока, заметил вашу стариковскую мудрость и стал вас побаиваться. Сейчас же… вы и вовсе меня испугали. Но чтобы вы не боялись моего джинна, я его вам дарю.

И Каратаев на раскрытой ладони протянул машинку Катерине. Она осторожненько, точно скорпиона, подхватила пальчиками аппарат и долго его разглядывала. Затем положила в сумочку.

— Давайте работать, — предложил Каратаев. — Мне нужно знать карманы, в которые я бы мог сыпать деньги.

— У вас много денег?

— Все деньги, нажитые неправедным путем в России, — мои деньги.

— Но как узнать, праведные они или неправедные?

— Деньги, если их у человека больше миллиона, все преступные. Миллион еще можно сколотить героическими усилиями, но больше… Словом, мне нужны клиенты. Первую дюжину я найду сам, вторую вы мне представьте к обеду. Но помните условие: деньги, которые мы добудем, не должны лежать в банках на «черный день», — они должны работать на людей, — на тех, кого обворовала новая власть.

Катя удалилась, а Олег включил компьютер и «запустил щупальцы» в мир банков и беспрерывного кипения финансовых вихрей. Его интересовали только те банки и банкиры, которые манипулировали деньгами, украденными у России. Разработанная им система вторжения в денежный мир выбирала наиболее крупные финансовые операции и тянула к ним свои щупальцы.

Невидимкой «вошел» в американский банк. Это банк очень крупной нефтяной компании, и там только что началась переброска большой суммы денег нашего олигарха. Экран компьютера показал цифру «140» миллионов. Несколько движений пальцев и сумма «усохла» до цифры «130». Десять миллионов мгновенно перелетели в Россию на счет директора завода Вялова Григория Ивановича. В графе: «Источник суммы» значилось: переведены со счета Олега Гавриловича Каратаева.

На операцию ушло десять минут. И, как всегда, она завершалась подписью «Вася с Кергелена».

Для следующей операции Олег «вошел» в другой банк — на этот раз Лондонский. И здесь нащупал движение крупной суммы — с нее «смахнул» двадцать миллионов. И перебросил на счет московского завода, — того же, где директором был Вялов. Олег «переходил» из банка в банк и точно корова языком слизывал по десять, пятнадцать, двадцать миллионов… Перекидывал их на счет фабрики бесшовного шитья, где директором была Екатерина. Для нее он работал целый час и «накидал» ей около двухсот миллионов. Затем «подарил» сто тысяч долларов Старроку и пятьдесят тысяч Автандилу; так просила его Катерина. Своим людям он «кидал» миллионы, а нужным, но чужим — самую малость. Умышленно распалял их аппетиты, но держал на поводке. Пусть ждут и надеются и молят за него своих богов.

Он бы, конечно, мог перебрасывать сотни миллионов, но этого Олег не делал. У него была тактика: брать понемногу. Сравнительно малая сумма ничего не значила для банка, ворочающего миллиардами. И директор банка не станет поднимать шума из–за малой суммы. Шум может посеять недоверие к банку, отпугнуть клиентов. Они скажут: этот банк ненадежный, там словно в черную дыру проваливаются деньги и никто их не находит. Видно, у них что–то неладно с компьютерной системой. И директор молчит. Он эти таинственные случаи исчезновения денег скрывает и от своих служащих. А нередко пропажу не замечают и сами хозяева денег, а если заметят, списывают на какие–то свои нелады с расчетами. Ну, что стоят десять миллионов для человека, владеющего миллиардами? Вот почему Олег не связывается с «бедными» клиентами, финансовыми карликами. Они уязвимы, и каждая даже малая потеря больно ударяет по их карману, и они визжат, будто их режут. Каратаев учел великую глупость филиппинского хакера: тот в первую же свою операцию смахнул с какого–то счета сто миллионов долларов — едва ли не всю сумму вкладчика. Тот, понятное дело, ударил во все колокола. И хакера поймали. Но, как говорили на американской базе, его ночью из тюрьмы выкрали японцы, спрятали в горах в замке какого–то миллиардера и даже женили на дочке этого богача. Японцы умеют понимать и ценить гения. Олег, слушая эти рассказы, думал: «Знай японцы о моих открытиях, они бы подогнали эскадру кораблей и уволокли бы меня вместе с особняком, где я жил».

Закончив работу, Олег вышел в сад пощипать малину; она уже стала поспевать, — особенно в местах, где было много солнца. Забрался, как медведь, в малинник. Думал о судьбе своего маленького аппарата. Он с самого начала понимал его значение, но Катерина оценила его со стороны философской, сразу же обняла своим цепким умом все сферы его применения. И обрисовала картину мира, которая наступит после его повсеместного внедрения. Люди потеряют покой, они как бы догола разденутся и словно в лучах ярких фонарей так и останутся перед всем миром. Ни тайн, ни личной жизни у них не будет.

Предаваясь своим тревожным мыслям, он незаметно приблизился к забору соседней усадьбы и тут увидел в малиннике по ту сторону забора Катю и Артура. Они стояли к нему спиной, о чем–то весело говорили и беспрерывно смеялись. Олег пригнулся и стал пятиться назад; он не хотел, чтобы его увидели. И когда зашел за угол бани Трофимыча, прислонился к ней и пытался собраться с мыслями. Сердце его гулко колотилось, голова пылала какой–то неясной мучительной тревогой. Одна мысль словно метроном пронизала все его существо: «Они любят друг друга! Как же я об этом раньше не подумал. А это ведь так просто было понять: они — одногодки, оба здоровые, красивые — чего же им еще надо?..»

Было такое состояние, будто он потерял все. И вся жизнь утратила смысл. И он даже не видит перед собой висящих гроздьев малины, и в кулаке зажаты ягоды; их красный сок, точно кровь, сочится сквозь пальцы. Пытался рассеять ужасные мысли: «Что же такого произошло? И что тебе до нее — майора милиции, которой поручено тебя охранять. Ну, да, она хороша, и даже очень, а теперь он еще и убедился в ее недюжинном уме, — но и в этом нет ничего особенного…»

Думы, думы… Но какой–то внутренний голос мрачно вещал: в чем бы ты себя ни убеждал, а все тебе ясно: ты ее любишь, и настолько, что жизнь без нее кажется бессмысленной.

Да, да… В одно лишь мгновение жизнь потеряла всякий интерес.

Безвольно, едва передвигая ноги, он поплелся к себе в комнату и здесь завалился на постель. Ему хотелось плакать, и он вспомнил детство, когда, обиженный мамой, горько и безутешно плакал. Но он не плакал, а только думал: как жить теперь?.. И где, и чем ему заниматься?..

Одно было ясно: он сегодня же, никому и ничего не сказав, сядет в автомобиль и уедет. И будет жить в московской квартире.

При выезде из поселка позвонил адвокату и приказал ему и его отцу немедленно быть в Москве… И сообщил адрес, забыв о том, что свой магический аппаратик подарил Катерине и она его, уж конечно, слушает. Но Катерина не слушала; она считала безнравственным, и даже аморальным, подслушивать разговоры близких людей. Одно дело шпионить за врагом, но за человеком близким, дорогим… Ведь он тебе доверяет, на тебя надеется, а ты к нему с черного хода, исподтишка да с тайными помыслами. Нет, она с детства усвоила правило не читать чужих писем. Не будет слушать она и Олега, хотя его неожиданный отъезд неведомо куда и зачем ее смутил, и так же озадачил Артура и подполковника Тихого, который уж налаживал «окружение» дома писателя. Она с Артуром была у соседа старика–татарина и сняла у него комнату, где будут жить четыре охранника и нести круглосуточную службу. Старик не хотел сдавать дачу, но Катя предложила ему хорошие деньги — и он согласился. Подполковник Тихий установил посты с боков усадьбы, и все были довольны, что так легко устроилось круговое и круглосуточное охранение, и вдруг… «Объект» поехал. «Куда?» «Зачем?» Катя спросила у Трофимыча, но и тот ничего не знал.

Инструкция Старрока гласила: не стеснять его передвижений. И потому никто ему не мешал.

Кате очень бы хотелось включить подаренную ей чудо–машинку, но она терпела. И дала себе клятву: подслушивать его разговоры не станет. Чего бы это ей ни стоило. Но в то же время она отвечала за безопасность Объекта. И Катя вместе с Артуром на своем «Мерседесе» устремилась за Олегом. Благо, он ехал не быстро, а как–то даже особенно тихо, словно не хотел уезжать. И она скоро достигла дистанции, на которой ей прилично было держаться. И думала: «Не дай Бог, остановится! И увидит ее машину». Но она хода не сбавит и будет ехать, как ехала. Затененные стекла ее спрячут. Вот только лобовое стекло!.. Но тут уж ничего не поделаешь.

Всю дорогу Олег ехал на малой скорости. При подъезде к Пушкино его догнал адвокат. Поровнялся, помахал рукой. Олег тоже высунул руку и показал: следуй сзади. И теперь они ехали строем.

У подъезда дома, недавно возведенного для богатых людей в Новых Черемушках, Олег остановил свою «Волгу». «Жигули» адвоката встали поодаль. Олег подозвал Николая с отцом, попросил их погулять здесь во дворе. Сам же позвонил Артуру:

— Не смею беспокоить вашего майора, но вас попрошу подойти ко мне.

Артур доложил майору: «Просит меня».

— Идите.

И когда он пошел к подъезду, задумалась: «Почему позвал не меня, а Артура?» Ей бы очень хотелось посмотреть на квартиру, выяснить причину столь внезапного отъезда с дачи писателя. Явилась мысль: «Может, он там не один?..» И эта догадка неприятно кольнула сердце. Нельзя сказать, что у нее было серьезное чувство к Олегу, но все–таки она испытала нечто похожее на ревность. Как всякая женщина, и особенно яркая, красивая, она хотела нравиться, но тут ей продемонстрировали холодность. И даже больше того: ей давали понять, что и особого дружеского расположения к ней «Объект» не испытывает. Настроение испортилось, но, как всегда, подобные минуты прибавляли ей сил для работы. К углу дома подъехал автобус, и она пошла к ребятам. Из кабины вышел Тихий. Он, как всегда, был невозмутим, хранил подобающее сильному человеку спокойствие. Как часто фамилия отражает суть человека! В данном случае соответствие было поразительным. Подполковник был немногословен, лишен всякой аффектации и даже в труднейших ситуациях сохранял холодный ум и спокойствие. Катя знала его супругу и, когда появлялась у них дома, приносила кучу подарков для детей, которых у Тихого было шесть человек: четверо родных и две приемных девочки. Однажды Катя заехала к ним и застала семью в радостных хлопотах: оказалось, они собирались в церковь крестить детей. Катя вызвалась быть крестной мамой, и это очень понравилось всем детям: они любили Катю, находили ее самой красивой, кроме, конечно, их мамы. Так в одночасье Катерина стала мамой шестерых ребят.

Артур явился через минуту.

— Прошу вас, — сказал Каратаев, — сопроводите моего адвоката в банк. Он привезет мне деньги.

— Будет сделано! — отчеканил Артур и отошел к адвокатскому жигуленку. Олег же подошел к парадной двери. Набрал код, и дверь раскрылась. Тут в небольшом квадратном коридорчике за столиком сидела молодая женщина. Она поднялась навстречу и долго рассматривала незнакомца.

— Вы к кому? — спросила она.

— Я здесь живу.

Минутное замешательство. Но тут в левой стороне коридорчика открылась маленькая дверь и показался молодой детина в пятнистой омоновской форме и тоже стал разглядывать Каратаева, точно он был подопытное насекомое.

— Простите, но мы вас не знаем. Я должен вызвать начальника.

Пришел начальник, — этот был и совсем богатырь: сажень в плечах, крутая бычья шея, шальной зверский взгляд. «Где только таких берут? — подумал Олег. — Такому бы в колхозе работать». Начальник достал из грудного кармана блокнотик, долго разглядывал Каратаева. Недовольным голосом, но, впрочем, с опаской, проговорил:

— Вас долго не было.

— Да, я работал за границей.

— Лишних вопросов не задаю, — не положено, но вынужден сказать: вы подойдете к двери, и если вы это не вы, то есть, вы не хозяин, то сигнализация поднимет всю охрану дома. Вы скажите, у вас была тогда борода или вы носили усы?..

— Ни того ни другого я не носил. Фотоэлемент знает меня таким, каким я и есть сейчас.

— Хорошо. Тогда пройдите в лифт.

Они поднялись на седьмой этаж. И тут Олег занял положение, которое было известно только ему, и дверь мягко и неслышно поплыла в стену. Начальник стукнул каблуками ботинок и громко отчеканил:

— Рады приветствовать вас на родной земле!

Олег достал бумажник и вынул из него штук пять–шесть сотенных долларовых билетов. Зверские глаза потеплели, бычья шея податливо изогнулась. И начальник почти мгновенно исчез. Но на его месте, откуда ни возьмись, словно черт из повестей Гоголя, появился восточный человек. Он взмахнул руками, осклабился и таращил глаза цвета спелой черной сливы:

— О-о! Сосед. Где пропадал — за границей, да?.. Я ни разу не был дальше Баку и Москвы. Охрана говорит: тут кто–то живет, но кто? Почему я не знаю?.. Почему вас прячут?.. Да!.. К вам зайти можно?..

— Да, да, конечно. Заходите. Но у меня беспорядок. Меня тут не было.

— Знаю — не было! Я все знаю. Охраннику дай десять долларов и будешь знать. Я даю. Мне жалко? — нет, не жалко. Сегодня десятка, через месяц еще десятка — и ты все знаешь. У нас есть и еще сосед: Малик Вартанян. Вы знаете такого человека?

— Нет, не знаю.

— Малика не знаешь? О-о!.. Я Акбар Гамаев, он — Малик Вартанян. Мы оба сидим на трубе. Он на газовой, я на нефтяной. А ты на чем сидишь? Говорят, подмял электронику. Но об этом потом. Так ты не знаешь Малика? Его знают все. Я тоже знаю, но лучше бы не знал.

— Он что же — неприятный человек?

— Причем тут приятный, неприятный?.. Его встретишь, он тебе улыбается. Да? И хорошо улыбается. Но лучше бы не улыбался.

— Да почему же?

Сосед еще шире вытаращил глаза и, как мокрыми шинами, крутанул ими. И наклонился к Олегу:

— Армянин!

— Что-о?..

— Он армянин! Ты не слышишь?

Он то говорил на вы, а то на ты. Олег между тем оглядывал гостиную и удивлялся относительной чистоте. Полагал, что увидит здесь толстые слои пыли, — не был–то три года! — а здесь сохранялся порядок. Пыль, конечно, лежала на всем серыми пластами, но не так безобразно. А сосед продолжал:

— Малика к себе не пускайте. Он богат и страшно жаден. Если берет в руки доллар, то пальцы трясутся. Больной человек! В Ереване большая семья, а он не посылает денег. Но скажи, зачем деньги, если родным нечего есть. Армяне! Страшный народ!.. Турки их недаром резали. Турки хорошие люди! Умные. Если режут, то спроси: зачем?.. Человек так устроен: если не за что резать, он не будет резать. Русских мы не режем. Они на меня косятся, но я не режу!.. Но давай знакомиться. Мы же соседи. А?.. Тебя как зовут?

— В школе звали Грех.

— Грех?.. Что такое? Почему Грех? У нас есть министр, он Греф. Говорят, немецкий еврей. А ты Грех — почему?..

— Такая у меня кличка.

— Ты русский?

— Нет, не русский?

— А кто?..

— Я знаю? — раскинул Олег руки. — Ты вот знаешь, кто ты такой, а я не знаю. Кто угодно, но только не русский. Я — акционер. А разве акции дадут русскому?.. Ты вот скажи: у вас на трубе сидят русские? Чубайс или Вяхирев возьмут русского? Тебя вот взяли, а русского не возьмут. Меня тоже взяли. Значит, я не русский.

Олег на лету подхватил интонацию горячего бакинца и даже угостил его же собственным жестом.

— Я — Акбар Гамаев, — зачем–то повторил азик, — азербайджанец. Разве не видно?..

— Ну, на лицо вы все одинаковы: что армяне, что грузины, — и азербайджанцы — тоже.

— Как ты говоришь, приятель? Я похож на армянина?.. Если скажешь такое в Баку, тебя бросят в Каспийское море. Больше так не говори. Друга потеряешь.

«Друг нашелся! — подумал Олег. — Да если он и дальше будет ко мне ходить, я ему прямо скажу: занят. Не ходи».

Понимал Олег, что так никогда и никому сказать не сможет, но сейчас ему хотелось побыть одному, и он попросил соседа зайти к нему в другой раз.

Квартира по меркам богачей небольшая — четыре комнаты, и обставлена просто; в гостиной стол, стулья, диван и два кресла. Прошел к балкону и стал осматривать окрестные дали. Дом стоял на холме вблизи цветника, на месте которого еще недавно была небольшая церковь. Олег слышал, что этот пятачок — самая высокая точка московской земли. Отсюда он видел прямую линию проспекта и в конце его на Воробьевых горах шпиль университета. А слева, и тоже на горе — поставленный на попа гигантский спичечный коробок института Америки и мировой экономики. И только посвященные люди во главе с директором института евреем Арбатовым знают, чьи заказы они тут выполняли в черные годы крушения русской империи. А если спуститься вниз от института — там будет станция метро «Профсоюзная» и фундаментальная библиотека Академии наук. А чуть дальше — Фармацевтический институт и в нем же на первом этаже Главная аптека страны. Вот как много замечательных зданий собралось тут вокруг святого места, на котором много столетий простояла небольшая православная церквушка.

Прошелся по другим комнатам: везде одиноко, неприкаянно стояла мебель, сработанная на отечественных фабриках. На кухне в застекленном шкафу заждалась хозяина посуда с Ломоносовского фарфорового завода. На столе и подоконнике толстым слоем лежала дымчатая пыль, и на полу даже следы оставались от туфель. Попробовал газ: горит! Обрадовался, точно встрече с живым существом. Прошел в спальню: здесь две кровати и на них шелковые покрывала. «Две. Для кого старался?..» — подумалось горько. Тихонько снял покрывала, вышел на балкон и там вытряхнул. Облако пыли поднялось над балконом и поплыло в сторону института Америки. Одеяла, а затем и простыни оказались вполне чистыми. И Олег подумал: «Здесь буду жить». Писательская дача ассоциировалась с Артуром, Екатериной — туда ехать совсем не хотелось. И о Катерине он думал отстраненно, как о чем–то далеком и чужом. Ему сейчас впервые пришла мысль: «Совсем ее и не люблю! И слава Богу!» Любовь — это несвобода, оковы — это все то, чего он особенно боялся.

От души будто отвалился тяжелый камень. Не совсем отвалился, а лишь перестал так сильно давить. Ему даже пришла мысль: «Жениться я еще могу, но любить — избави Боже!»

Прилег на кровать, стоявшую поближе к окну, позвонил Вялову и Малютину, пригласил их вечером на чай. Потом позвонил банкиру, у которого держал большую сумму денег. Это был молодой еврей, родственник семьи Горбачевых, или, по крайней мере, так о нем говорили. Он стал банкиром еще за несколько дней до развала Советского Союза, — видно, знал заранее, и вначале работал каким–то незаметным клерком, а затем вдруг получил команду из министерства финансов принять банк. В один день ему вручили все ключи и коды от золотых кладовых, и в тот же день он уволил большинство служащих и набрал новых, — своих да наших. Возле банка и в самом банке появились вооруженные люди, охрана десятикратно увеличилась. Звали его Романом.

В банке его не оказалось, он лежал дома с температурой и ни с кем не говорил даже по телефону. Но когда ему сказали: «Олег Каратаев», он схватил трубку и осипшим голосом воскликнул:

— Олег, — ты?

— Я, я… Что с тобой случилось? Ты никогда не болел, а тут вдруг — температура?

— А-а, пустяки! Выпил холодного пива. Ты же знаешь: у нас сейчас мода на пиво.

— К тебе приедет мой человек: распорядись, чтобы ему выдали крупную сумму, — и так, чтобы без шума, в комнате, чтобы никто не видел.

— Все будет сделано, но скажи мне, Олег: какую сумму ты хочешь снять? И уже почему берешь наличными? Это же опасно.

— Не беспокойся, сумма не так велика. Буду несколько раз брать по пятьдесят–сто тысяч. Пустяки!

— Да, это пустяки. Я думал, ты смахнешь сотни миллионов!

— Но разве сотни миллионов можно унести в сумке или чемодане?

— Сотни нельзя, а десятки можно.

— Ты за мои вклады не беспокойся: сегодня я возьму десяток миллионов, завтра положу на вклад сотню.

— О! Ты всегда меня поражал уже таким размахом… У тебя что — есть цех и там печатаешь доллары? Но я шучу, шучу. Твои доллары валятся словно с неба, и нас не интересует, какой это Яхве оттуда тебе их сыплет. Я твои вклады держу в строжайшем секрете. И так будет всегда, пока наша власть. А власть мы взяли навсегда. Октябрьской революции больше не будет. Матрос не придет в банк и мне не скажет: ты — временный, уходи! Никуда я не уйду и буду хранить твои денежки. И лишь немножко брать с них процент. Ты же знаешь: процент — наше изобретение. Ты делаешь деньги, мы делаем процент. И неизвестно, кто из нас умнее. Завтра тебе уже могут не давать деньги, а наш процент останется. Процент — это родничок, который течет вечно. Но ты, пожалуйста, не думай, что Роману так легко держать твой вклад в секрете. Нет, не легко, но Роман будет крепко держать секрет. В министерстве финансов появился какой–то ке–ге–бешник и на нас шлет комиссии. Ты слышал по телевизору, как прижали Гуся… Ты не знаешь Гуся? Ах, Боже мой! Чего же ты тогда знаешь? Гусь — это Гусинский, Банк «Медиа- Мост», олигарх! Он скажет ребятам из НТВ, и они тебе сделают котлету. Из любого. Даже из него, этого нового президента. Но буду короче: держать тебя в секрете нелегко. Мне это кое–что стоит.

— Хорошо, хорошо — расплакался. На днях сыпану на твой личный счет полмиллиона. Покупай с потрохами всех чиновников. Ты же знаешь: теперь в России все продается и все покупается. Ты хочешь иметь атомную бомбу?.. Иди на птичий рынок — там купишь. Хочешь слона — тоже купишь. Странно, что это говорю я тебе, а не ты мне.

— Послушай, послушай! — перебил его Роман. — Ты говоришь так, как моя тетя Циля, которая живет в Одессе. Мне кто–то говорил, что ты еврей. Теперь я вижу, что это правда.

— Во–первых, ты меня не видишь, а слышишь. Во–вторых, я не еврей, а еврейка моя мама, а папа имеет такую национальность, что и сам не может сказать. Он у меня как Ельцин: физиономия русская, а душой тоже еврей. В России много таких. Вон Жириновский: мать у него русская, а отец юрист. А?.. Хорошенькое дело — юрист. Но разве есть такая национальность? Вот и такой у меня папеле. Иногда говорит, что он русский, и ругает маму жидовкой, а в другой раз задумается и мне скажет: если бы я знал, что я такое есть. И мне советует называть себя русским, потому, говорит, что русский это значит никакой. Русских отучили от своей национальности, и они как овцы: бредут, не зная куда, ищут какую–то свою Родину. А скорее всего, ничего не ищут. Им сунут в рот кусок хлеба, и они довольны. Пустой народец, эти русские! Их никто не любит, а они любят всех. Например, Гуся. Гусь сдирает с них шкуру, а они его любят. Ну, скажи: у вас в Израиле так можно?

Олег долго еще говорил в таком же духе, и знал, что для Романа его речь звучит райской музыкой. И Роман, чуть не рыдая от восторга, проговорил:

— Олег! Хорошо, что ты приехал. Держи свои деньги только у меня. Я тебя так люблю! И еще, пожалуйста, знай: чтобы все было тихо и все тебя любили так же, как и я, давай деньги на мой личный счет. Гешефт не бывает без денег. Он тогда никакой не гешефт. Гусь жадный и не давал чиновникам деньги. Они сделали проверку, подняли гвалт, а потом вылез откуда–то прокурор — и сунули его в Бутырку. Гусь имел там телевизор, ему жарили картошку и подавали рыбу фиш. Подавали в окошечко, как и всем зэкам, но все–таки подавали. Он сидел два дня и учился у соседа делать фальшивые деньги. Но фальшивые деньги я слышу на нюх, и как ты их ко мне принесешь? А потом, зачем фальшивые, когда есть настоящие. Надо только знать, где они лежат и как их взять. Вот ты знаешь. И никто не знает, как ты это знаешь. Одно известно: ты делал деньги в Америке, а туда комиссию не пошлешь. Но, может быть, ты мне скажешь, как это они там такие глупые и дают постороннему человеку такие деньги? Ну, ладно, ладно — не говори. И никому не говори. У нас тоже есть мастера делать деньги. Вот хотя бы и Гусь. Он сделал деньги из воздуха. Ты не веришь, а я тебе говорю — из воздуха. Радиоволны и всякие телевизионные сигналы летают по воздуху. Он их поймал, и они делают ему деньги. Один только канал НТВ дает в день триста реклам. Триста! — ты меня слышишь? А за каждую рекламу отвали ему десять тысяч долларов. Река денег! Нет, целое море! Ты тоже поймал какие–нибудь сигналы?.. Ну, ладно, извини, не стану спрашивать. Придет время, и ты сам расскажешь. А пока не забывай отстегивать хорошие суммы на мой счет. Не будь жадный, как Гусь. При Советах он получал сто шестьдесят в месяц и, говорят, не был такой жадный и не так задирал нос. Так вот… его сунули на два дня, но могли и на десять лет. Сказали же с экрана, что он — мошенник! Я бы не хотел иметь такой рейтинг. Другое дело маршал Жуков, когда он полководец и победил Берлин, а если ты мошенник, то это уже ой–ей! Не надо!

Олег знал, что если Роман разговорится, его надо остановить. И Каратаев сказал:

— Роман! Поговорим в другой раз. Сейчас у меня мало времени. Помогай моему человеку. Он будет приходить к тебе, и ты заводи его в кабинет и там оформляй дела. В расчетных залах бывают люди, они смотрят и затем нападают.

— У нас таких людей не пускает охрана. Но — все равно: буду рассчитывать твоего человека в кабинете. До встречи. Я немного поваляюсь и выйду на службу.

Позвонила дежурная по подъезду:

— К вам Екатерина и с ней трое мужчин.

— Пропустите их.

Екатерина вошла в комнату и по–хозяйски остановилась посредине. Она была в серой юбке, черном жакете, гладко причесана и вид имела важный и строгий. Вьющимися струйками по вискам спадали пряди волос. Каратаев смотрел на нее завороженно и с нескрываемым восхищением. Было в ней что–то от старинных аристократических женщин, очень влиятельных в обществе, — от тех, которых романисты называли светскими львицами. И заговорила она строго, почти командирским тоном:

— Вы так быстро укатили… Мы вас чуть не потеряли.

— А, может, я и хотел, чтобы вы меня потеряли.

— Вы жестокий бесчувственный человек! Вы же знаете, что я за вас отвечаю головой.

— Это что — выговор?

— Не совсем выговор, а нечто в этом роде.

И тогда Олег, оторвав, наконец, от нее взгляд, пропел:

— Переменим с тобой деревенскую жизнь на роскошную жизнь городскую.

И заискивающим тоном:

— Как я понял, мне дарована свобода передвижений.

— Вы верно поняли свои права, но и я хорошо знаю свои обязанности: хранить в неприкосновенности вашу головушку, которая по какой–то таинственной случайности может что–то изобретать. Однако довольно препирательств, покажите свою квартиру.

Олег провел ее по всем комнатам, вывел на балкон, показал примечательные здания и, между прочим, заметил:

— Судьбе угодно было поселить меня рядом с институтом Америки — рассадником американского духа, кухней, где заваривались самые главные диверсии против Российской империи. Я бы очень хотел проникнуть во все многочисленные кабинеты этого гнусного муравейника и пошуровать там железной метлой.

Говоря это, он думал о лептонной пушке, которую будет здесь изобретать. Он уже решил выполнять две задачи: перекачивать в русские карманы деньги, украденные у России, и попутно искать пути подхода к созданию лептонной пушки. Большие надежды возлагал на встречу с профессором Мешалкиным, и еще хотел бы связаться с Васей с Кергелена, который, по слухам, находился в Ираке в гостях у Саддама Хусейна. Чутье ему подсказывало: он должен близко сойтись с Мешалкиным, потом с Васей, а еще он хотел бы побыстрее встретиться с мальчиком Ваней, который обнаруживал большие способности в компьютерном деле.

Екатерина сказала:

— Надо прибрать квартиру.

— Приглашу женщину.

— Не надо женщин! Посторонний глаз нам ни к чему. Мы сейчас сами возьмемся за дело.

Пошла в ванную, нашла там тряпки, таз и призвала на помощь мужиков. Все засучили рукава и в течение часа мыли, терли, убирали. Квартира преобразилась. Откомандировали Артура за продуктами, а сами стали обсуждать предстоящие им дела.

Катя слушала. Говорил Олег:

— Я вас плохо знаю, но вы русские люди, а русским я верю. Мне иногда удается вернуть какую–то часть украденных у России денег, но я не Гусинский: копить деньги не собираюсь. Он сидит на мешках золота и дрожит. Это люди больные, и я не стану им подражать. Вас прошу об одном: думайте о том, как с наибольшей пользой помещать деньги. У меня один проект есть: поддержать российские заводы, производящие электронику. Есть советники, которым я верю. Они помогут мне найти русских директоров и деятелей разного ранга. Только русскому я буду доверять. Среди вас есть адвокат, есть бухгалтер и есть милицейский майор — на вас я и надеюсь.

Амвросий Ильич сказал:

— Но я украинец, и мой сын украинец — может быть, вы этого не знаете?

— Украинцы — славяне, они те же русские, только многие из ваших соотечественников забрали в голову, что есть самостоятельное государство Украина, и есть украинский язык, и есть украинцы. Бог судья этим заблудшим людям. Они даже не в состоянии понять, что имя Украина происходит от слова край, окраина — вот и подумать бы им: край чего? И о том бы поразмыслили: Киев–то — мать русских городов, а Севастополь — город русской славы. А все дело в том, что телевидение заморочило им голову. И Кучма у них верховодит, а он и не Кучма вовсе, а Кучман. В Америке многие это знают, а у нас, в России, может быть, и не знают. Ну, так что? — обратился Каратаев к старшему Бутенко, — будем мы друг другу доверять или разойдемся подобру–поздорову?

— Можете на нас положиться! — сказал адвокат. — Я родился в России, знаю один только язык — русский и чувствую себя глубоко русским человеком, хотя мне мило и все украинское: и язык моих предков, и песни украинские, и все остальное.

— Сын верно говорит: мы — люди русские, хотя и украинцы. Я дольше вас живу на свете, успел заметить: у нас с русскими все общее, и, главное, психология, понятия о красоте и чести, о любви и дружбе, — весь строй психических особенностей у нас один. Если вы нам доверите — будем работать. Но вот что бы я хотел выяснить: до какой степени простирается ваш национализм? Скажем, если встретился нам татарин, или башкир, или чукча, а не то калмык. Будем ли брать его в свою компанию?

— В компанию не будем брать никого, но доверять хорошему человеку можно. Сыны малых народов, живущие с давних времен бок о бок с русскими, делят с нами общую судьбу, и я против них ничего не имею. На Кавказе тоже живет немало хороших народов, — особенно, в Дагестане, — но есть и такие, которые в трудную минуту русской истории повернулись к нам спиной и гадят на каждом шагу. Бог им судья. И пусть они идут своей дорогой. Я же ни с азиками, ни с грузинами дел никаких иметь не желаю. Можете меня осуждать, но я максималист и хочу таковым оставаться. Вот пройдут годы, армянам снова покажут кривые ножи турки, азиков тиснут грузины, а грузин абхазы и чеченцы… И вновь они поползут на брюхе в Кремль, просить нашего царя–батюшку взять их под свое крыло. Но пусть запомнят негодяи всех мастей, те, кто ныне называет нас свиньями: русские им этого не забудут. Терпелив русский человек, и как всякий великан многое прощает меньшим тварям, но нынешнего паскудства мы им не простим.

Отец и сын Бутенко, а с ними и Катерина слушали Олега так внимательно, как малые дети слушают любимую сказку. И по блеску их глаз, по радужному сиянию лиц видно было, как близки и дороги им чувства и мысли этого удивительного, таинственно могущественного человека. Что же до Кати, она до этого монолога знала лишь одну шутовскую манеру Олега, его демонстративную небрежность в отношении к ней; и она не замечала в нем ума сильного, чувств глубоких и привлекательных. Он ей казался пустоватым пересмешником, хотя и не лишенным остроумия и дерзкой смелости. Сейчас же на нее пролились волны могучей энергии, ума сильного и прекрасного в своем праведном патриотическом гневе. Он точно Илья Муромец сошел к ним с полотна художника и вселил в них дух борьбы и неколебимой веры. «И как это прекрасно, — думала Катя, — что именно этот человек имеет в руках оружие, способное карать преступников и спасать оскорбленных. Как хорошо, что Бог, который несомненно же есть на свете, не оставляет людей без защиты и милости».

Беседу продолжили за большим круглым столом, на котором Артур уж разложил разные яства и поставил принесенный из кухни пузатый фарфоровый чайник.

Катерина продолжала мысль о кавказцах:

— Враждебная народу власть и, особенно, столичный начальник, Кац в кепке, охотно расселяют кавказцев в Москве, строят для них фешенебельные дома и помогают захватывать рынки и всю торговлю. Они создают землячества, боевые отряды, у многих есть оружие. Столица постепенно превращается в интернациональное месиво, где русских будет меньше, чем инородцев. Придет время, и они, как албанцы в Косово, возьмутся за оружие и станут теснить славян. О Москве теперь говорят: была большой деревней, стала большим аулом. Мы тоже кое–что делаем. Вот сейчас на заводах в помощь милиции создаются дружины. Они носят красные повязки, дежурят на улицах. Там чаще всего русские. Хорошо бы снабдить их деньгами да привлечь в их ряды безработных — бедолаг, которые трудились на тех же заводах, но по милости демократов очутились на улице.

— Вот сюда я охотно перекачаю часть украденных у России денег. Вас… — повернулся он к Екатерине, — хотел бы видеть во главе этого движения. Пусть в Москве будет армия защитников, способная в нужный момент разгромить любых посягателей на нашу столицу. Вам, милиционерам, придется первым принять на грудь этих наших новых завоевателей.

Он задумался, посмотрел на крышу аптеки, стоявшей поодаль и в низине, а потом, обращаясь к майору Кате, тихо и каким–то просительным тоном проговорил:

— Вы у нас старший по званию; составляйте план оказания помощи рабочим дружинникам, и мы потом с вами его обсудим. Важно, чтобы деньги, которые я буду давать, не попадали в дырявые карманы. Их отняли у рабочих людей, им мы и должны их возвращать.

И — к Артуру:

— Сколько вы привезли?

— Полмиллиона. Выдал нам их сам директор банка. Просил называть его Романом.

— Но он же больной.

— Да, он кашляет, сморкается, но сказал, что вы звонили и он срочно приехал.

Олег отсчитал каждому по сто тысяч долларов.

— Это на личные нужды. А вам, Николай Амвросьевич, надо перебираться в Москву. Купите квартиру здесь же, поблизости. Ищите безработных, привлекайте бедствующих студентов — и не гнушайтесь женщин, молодых девиц, даже школьниц. Всем будем платить деньги, и они скоро составят нашу армию. Пришло время, когда стар и мал должны подниматься на борьбу.

На том они и расстались.

Позвонил Малютин:

— Олег, я с утра мотался по Москве, закупил две компьютерные установки. Появились новые, совершеннее прежних. Я сейчас к тебе еду.

Между тем Артур обошел подтянувшихся к дому охранников, каждому дал по две тысячи долларов. И сказал, чтобы они в своих домах изучили положение семей: «Бедным дадим по две тысячи, а многодетным будем помогать особо. Купим для них квартиры, устроим детей в детские сады, в школы. Возьмем на учет подростков, ребят и девочек, которым по пятнадцать–шестнадцать. Кто хочет учиться в институте, пусть поступают. Мы сразу же оплатим все годы их учебы. Из них мы составим молодежные боевые отряды».

Такую инструкцию Артур получил от Екатерины. Она сказала:

— Если Гусь имел охрану в две тысячи человек, то почему бы нам не иметь в десять раз больше. Мы найдем для них базу для спортивных и боевых занятий, обеспечим транспортом, инструкторами: это будет армия защитников Москвы.

Примерно такое же задание она дала адвокату и его отцу. Амвросий Ильич ей сказал:

— На нашем заводе работало пять тысяч человек, он делал уникальное оборудование для космоса. Сейчас там осталось триста работников, остальные перебиваются кто как может. Из этих–то бедолаг я могу сколотить любую дружину.

На что Екатерина заметила:

— Вы пока приглядывайтесь и собирайте активистов. Их мы можем снабдить деньгами уже теперь, а там посмотрим, какие суммы нам даст наш «Объект».

— А я, — говорил адвокат, — буду шуровать среди интеллигенции. Мне в нашем городе хорошо знаком начальник милиции, — он патриот и очень надежный человек. Ему скажу: может ли он держать большой отряд дружинников? Если может, дам для них деньги, и для его милиционеров, которые, кстати сказать, влачат жалкое существование. Тысяч двадцать–двадцать пять я смогу ему дать уже сейчас.

Адвокату Олег разрешил взять из полученной в банке суммы еще сто тысяч долларов. Выслушав такое предложение, Николай сказал:

— Вы, Олег Гаврилович, такой доверчивый. Вы же меня еще не знаете.

— На что Каратаев ответил:

— Вас пока не знаю и пока еще не до конца вам верю, но я видел вашу семью, узнал деток — им я доверяю вполне.

Теплая волна любви к этому необыкновенному человеку шевельнулась в сердце молодого служителя Фемиды; он едва сдерживал слезы восторга и мысленно посылал молитвы благодарности Всевышнему за то, что он послал ему и его семье такого человека.

Екатерина позвонила маме, сказала, что нынче домой не приедет, у нее много дел и она будет в милиции. Просила звонить ей на службу.

Ехала по Москве одна; позвонила брату Филиппу, сказала:

— Учись в своем институте и помогай маме, я теперь сама буду водить автомобиль.

И еще добавила:

— Подбирай русских ребят, — как можно больше. Сколачивай из них дружину в помощь милиции, а я вам дам хорошие деньги.

Скорость держала небольшую. Любила она ездить тихо и по дороге разглядывать дома, парки, а если за городом — леса, поляны, постройки. Мечтательность была в ее характере. Теперь же, с появлением в ее жизни «Объекта» — хрекера, крекера, как его называл Старрок, — она и вовсе стала задумчивой. Не могла до конца понять, осмыслить, и даже не верила во все его способности, которых он не скрывал от своих новых друзей. И, кажется, никого не боялся. «Ведь это неразумно, — думала она, — так доверять людям, которых встретил на улице и ничего о них не знал. Он ведь даже и меня не знает. Ну, и что же, если я майор милиции, если мне доверили его охрану. Но кто доверил–то?.. Генерал Старрок, представитель власти, которую народ ненавидит?.. Сам же говорит: верит только русским! А генерал — типичный еврей, а я его доверенное лицо».

Были вопросы, были сомнения, но главное: она до сих пор не верила и не могла поверить в способность Объекта «смахивать» с любых счетов любые суммы и перекидывать их на другие счета. Ведь если есть у человека такая способность и он обладает еще и свойством не обнаруживать себя — тогда вся мировая финансовая система может быть в одночасье нарушена. Можно в любой стране посеять такой хаос, что все заводы остановятся и жизнь нарушится, вот как у нас теперь в России. Тогда зачем же армии, бомбы, ракеты?..

Потом являлась и такая мысль: «И этот всемогущий человек доверен лишь Старроку и мне?..»

Последняя мысль тревожила, почти пугала. Чудилось ей, что она приблизилась к солнцу и вот–вот превратится в огненное облачко.

Думала и о машинке, лежащей у нее в сумочке. «Как просто он ее мне подарил, будто пустячную брошь: носи, мол, на здоровье». Но, может, и здесь она чего–то не понимает?.. Не верилось, что и ее изобрел Каратаев, а если изобретение ему принадлежит, но права авторского у него еще нет, то как же он так просто с ним расстается?..

Не знала, что машинок этих Олег наделал дюжину и может сделать сколько угодно, тем более на заводе, где для него оборудована лаборатория.

И такая мысль нет–нет, да и влетала в ее головушку: «Человек необыкновенный, можно сказать, гениальный. Да и молод, и здоров, и недурен собой, а у меня к нему никаких других чувств, кроме почтительного уважения, не является. Когда же ты встретишь своего принца? Или ты снегурочка и к любви людской, обыкновенной не способная?..»

Старрок при ее появлении чуть не взорвался от восторга. Выскочил из–за стола, вскинул кверху руки:

— Спасибо, майор Катя! Двести тысяч долларов на счет милиции! Вот тебе хедер! — или как его: крекер!.. Выплатим офицерам премиальные — по двести долларов. И ремонт левого крыла здания подвинем.

Осторожненько взял ее за локоть, вел к креслу. И расточал восторги:

— Когда его привезли на дачу, я испугался: борода, взгляд безумный. Я тогда думал: какой он там хакер? Трепач обыкновенный. А он, творец наш Яхве, кинул нам на счет двести тысяч! Я от министерства на ремонт здания прошу десять тысяч рублей — и этот мизер не дают, а тут — двести тысяч! И не рублей, а долларов! А?.. Каков?..

Катя не сразу поняла, что Олег уж перекинул на счет Старрока двести тысяч. Но почему двести тысяч?.. Хватает на лету десятки миллионов, а генералу такую малость?..

И поняла: чужакам много в карман не положит.

И другое ей открылось: Старрок дает понять, что не для себя старается. Будет клянчить еще и еще. Для милиции нужно, обо всех печется. Но половина–то осядет в его карманах.

И Катя не ошиблась. Старрок наклонился к ней через стол и, горячечно сверкая черными глазами, засипел:

— Милиции много надо! Вы там ему хорошо скажите: зарплату бы увеличить, детский сад построить, пионерский лагерь… то есть для летнего отдыха школьников. Мы о нем позаботимся, он о нас. Да и охрана многого стоит. Я ведь из своих фондов на нее выделил.

— Он постарается, да только берет со счетов осторожно, малыми порциями — так, чтобы не хватились, не подняли шум. Вас он первым одарил, потому, как милиция. Любит милицию, особенно дружинников. Для них, говорит, ничего не пожалеет.

— Дружинников? Ах, девка!.. Мне хотели дать за них выговор. Сказали в министерстве: у тебя округ близко расположен к центральному, заводов много, фабрик, учреждений всяких, а дружинников кот наплакал. У соседей шестьсот лбов, а у тебя едва двести наберется. А?.. Он любит дружинников?.. Да если мы им по сотне долларов в месяц дадим, у нас много будет. Пятьсот, семьсот! Мы всем округам нос утрем. А?.. Что же ты молчишь?.. Собери активистов, скажи: денег дадим. И будет семьсот, восемьсот. Больше будет! Как мы сделаем, так и будет. Ты Автандилу не говори. Не надо, чтобы этот чечен руки возле них грел. Слышишь — не надо!

— Слышу, но, может, он и не чечен?

— А-а… Все они чечены! Улыбается, сладко говорит, а сам за спиной нож держит. Боюсь я его и редко с ним говорю.

— Но зачем же вы держите его на таком важном посту?

— Молодая ты, майор Катя. Большой это недостаток! Он, правда, со временем проходит, но, все равно, большой. Многих вещей понять не можешь. Наивная, как моя дочка Настя.

— Настя? Зачем же вы ее так назвали — Настя. Это имя русское.

— У нее мать русская! Галина Андреевна. Костромская, северная красавица. Не такая яркая, как ты — ты очень яркая. Глаза могут лопнуть, когда на тебя смотришь. Но и она… Ты же ее видела. Красивая женщина?

— Очень. Я даже подумала: как она за вас вышла?

— Что-о!.. Ты, майор, говори, да не заговаривайся. А чем я плох?.. Я был в Одессе, и там в нашей еврейской семье встретил девушек. Они долго смотрели на меня, потом сказали: «Ты такой умный, и уже генерал, а женился на русской. Зачем?.. Ну, ладно, я далеко отошел от нашей темы…

Он подался к майору через стол и тихо, словно кого опасаясь, спросил:

— Зачем крекеру дружинники?

— Какому крекеру?

— А-а!.. Крекеру–штрекеру. Вся пря! Ну, как там его?.. Не могу запомнить.

— Хакеру.

— Черт с ним, хакером! Зачем ему понадобились дружинники? Он что — дивизию хочет сколотить? Правительство свергнуть?..

— Он Ельцина не любил, а новому президенту пока верит. И милиция ему по душе, потому как покой его бережет. А еще он Бога боится. Молится утром и вечером. Оттого добро хочет делать людям. Разговорился с каким–то дружинником, а тот безработный. И семья пять человек. Хакер наш вынул из кармана тысячу долларов и сказал: «На тебе, друг, да только не пей и не кури. Нам, — говорит, — русским людям, сейчас нельзя ни пить, ни курить. Россию защищать надо».

Вошла секретарша, сказала:

— Людей во дворе построили. Вы хотели напутствие им сказать.

— Ах, да — я сейчас.

И майору:

— Вы посидите тут, подождите меня.

— Да, да, конечно.

Генерал вышел, а Катя вынула из сумочки машинку Каратаева, набрала телефон Автандила. И услышала разговор — резкий, взволнованный.

— У тебя што — голова на заднем месте растет?.. Триста девушек брать будем. В Судан повезем. Там сильно богатый человек живет, наш он, на нефтяной трубе сидел. Ему Гайдар помогал, а потом Черномырдин. Гиви его зовут, грузин какой–то или грузинский еврей. Гарем у него и хочет, чтобы русские девушки были. Много девушек. И во дворце работать, и в саду. Везде русские! Нам дэньги большие даст. А этого вонючего Старрока убери подальше. Хотя нет — его я на себя беру. Он у меня и пикнуть не успеет!..

В этот момент вошел генерал. Катя успела иголочкой кольнуть кнопочку магнитофона и бросила машинку в грудной карман кофточки. Четким и громким языком машинка заговорила: «У тебя што — голова на заднем месте…»

— Автандил? — выпучил глаза Старрок и замер от изумления. А Автандил продолжал свой монолог. И когда он его кончил, генерал оглядел кабинет, заглянул в приемную, затем в комнату отдыха, прошел в персональный туалет и вернулся к столу окончательно растерянный. Не своим голосом повторил:

— Автандил?.. Каким образом?.. Где он?..

— А вы ему позвоните. Наверное, на месте сидит. Где же ему быть?..

Генерал позвонил.

— Вы у себя?.. И никуда не выходили?.. А по телефону звонили?..

— Как не звонил? Зачем у меня телефон? Звонил, конечно.

Генерал положил трубку. И стал оглядывать кабинет. Катя наблюдала за ним с невозмутимым спокойствием. Он остановил на ней полубезумный взгляд и спросил:

— Вы слышали?

— Полковник так громко говорил. Я думала, у вас магнитофон под столом?

— Какой магнитофон? Зачем магнитофон?..

Генерал выдвинул ящик, потом другой, третий. Полез под стол, долго там его осматривал, а затем сел в кресло и окончательно уничтоженный, сказал:

— Дайте вашу сумочку! У вас плейер!..

Катя раскрыла сумочку и поднесла к глазам генерала. Он осмотрел ее и вконец ослабевшим голосом:

— Скажите, наконец: какая чертовщина тут у меня завелась?.. Я же так хорошо его слышал, будто он стоял здесь, у моего кресла, и говорил. И почему «вонючий»? От меня разве пахнет? А?.. Почему вы молчите?..

— Утром, когда вы приходите на службу, от вас пахнет… французским лосьоном. Мне нравится этот запах. Может, такого лосьона нет у полковника и он вам завидует.

— Может быть, может быть… — в глубоком раздумье и растерянности говорил Старрок. — В кабинете поселилась нечистая сила, она мне говорит такие гадости.

Судьба трехсот русских девушек, назначенных к отправке в Судан, его мало занимала, он весь был сосредоточен на слове «вонючий» и на том таинственном обстоятельстве, что ни с того ни с сего в его кабинете говорил Автандил.

— Техника! — пыталась успокоить его Катерина. — Поставил в вашем кабинете какие–то жучки, они дали сбой и вдруг заговорили. Полковник человек восточный, от него не знаешь, чего и ждать. Ну я пойду. Буду у себя в кабинете. А насчет дружинников подумаю. И поговорю с хакером. Готов ли он давать деньги на их содержание?.. Завтра же вам доложу.

— Да, да, пусть дает деньги. Это хорошо, если он будет давать деньги.

Генерал говорил, не слыша себя и не сознавая, что он говорит. Он решительно не мог понять, что же произошло, но был убежден в том, что произошло ужасное и он теперь не знает, как жить и что ему делать. Ведь если он слышит Автандила, значит, Автандил слышит и его! И если это так, то что же теперь от него ожидать, от этого кавказца, который был сюда внедрен еще до прихода Старрока, и какие силы его внедрили, и для каких целей — он решительно не мог понять. От своих людей, от масонов и сионистов, он не однажды слышал, что в Москве слишком много живет кавказцев и приток их в столицу с каждым годом нарастает. Сюда едут молодые, чаще всего малограмотные — эти гуртуются на рынках, промышляют в сфере наркотиков, торговли живым товаром, но есть и грамотные — эти особенно наглые, лезут в сферу идеологии, искусства, и даже захватывают рычаги власти. Об этом недавно в узком кругу религиозных евреев говорил молодой, но хорошо информированный раввин, и он же предупредил об опасности для евреев экспансии кавказцев. Глядя на Старрока, его генеральские погоны, раввин сказал:

— Сегодня кавказца поставили начальником Бутырки, а завтра человек его клана сядет в кресло начальника милиции, сперва районной, а затем и столичной. Кавказцам не нужны русские, но им так же не нужны и евреи. Они мусульмане — враги иудеев.

Старрок спросил:

— Кто же им дает должности, кавказцам?

На что раввин ответил:

— Нас мало и во все дыры мы залезть не можем. Их больше, и они живут в подбрюшье России — на Кавказе. Вот и заполняют пустоты. Но вам известно, что такое армянский национализм, грузинский, азербайджанский… Кто из нас не слышал пословицу «Где прошел армянин, там еврею делать нечего»? А я замечу: «Еврей прицелился, армянин уж выстрелил». Не забывайте: мир восточный — наш первый враг, а уж затем — мир славянский. Славяне, как и всякий великий народ, благодушны, способны терпеть даже тех, кто их больно кусает. Тут срабатывает эффект биологический: чем больше народ, тем крепче у него кожа. А мы народ тонкокожий, и нервы у нас вылезли наружу; чуть тронешь — визжать начинаем. Так что пора бы нам и на кавказцев обратить внимание. Петрушкой и луком пусть торгуют, а в начальственные кресла не лезут. Власть на всей земле должна принадлежать одному этносу — евреям!

Старрок тогда не придал значения этой проповеди, но теперь шкурой своей ощутил, как его больно зацепил кавказец.

Подумал о Екатерине, которая своей мягкой кошачьей походкой только что вышла из кабинета: «Она, только она сможет обуздать этого лупоглазого черта! Надо ей дать задание».

К Автандилу Катя не зашла, а прошла в свой кабинет. Она теперь берегла каждую минуту. Позвонила главному механику фабрики Андреичу, старшему фабричной дружины.

— Сколько у вас человек в дружине?

— Двенадцать. У нас мужиков мало. Иные живут далеко, им несподручно приезжать на дежурство. Да и не очень–то нам нужно. Поселок небольшой, пока у нас, слава Богу, тихо. На дискотеке случаются драки, но там у нас четыре здоровых парня дежурят. Чуть что, так живо усмирят.

— Дружина нам нужна большая — человек этак пятьсот, а то и вся тысяча.

— Помилуйте, Екатерина Михайловна! Что это вы говорите? Да у нас и людей–то на фабрике столько не наберется.

— А вы поищите как следует, так еще и больше найдется. Женский отряд создавайте. Ребят с соседних предприятий соберите, всех безработных, — там, недалеко от нас, военный завод есть, на нем три тысячи человек работали, а теперь сотни три осталось. Туда поезжайте.

— В толк не возьму: зачем нам нужна такая армия? Безработные опустились, многие бомжами стали, а иные так и пьют, колются. С ними хлопот не оберешься.

— Вот–вот, вы сами и ответили на свой вопрос: пьют, колются. А ведь это наши русские люди. Мы в дружине сухой закон заведем, дружинникам деньги платить будем; вначале по сто долларов в месяц, а там побольше. Надо же помогать людям.

— Где же мы возьмем такую уйму денег?

— А это мое дело: у меня фабрика, у меня и деньги. У нас сейчас торговля хорошо пошла, от государства дотацию получили. Мы и своим рабочим платить будем больше, и милиции поможем. Начальник мне говорил, что они три месяца зарплату не получают, у них дети голодают. Должны мы помогать людям или нет?

— Если деньги есть, то, конечно, можно и собрать ребят. Мы тогда на рынках дежурство установим, кавказцев прижмем, за ценами следить будем. А милиция — она, что ж… Там тоже русские люди. И если денежки зашевелились — можно и им помочь. Заместитель начальника майор Конюхов — это ведь брат мой. Он, бедолага, без денег сидит. Благо, жена его на нашей фабрике трудится, Оля Конюхова — может, знаете?.. Я завтра же соберу ребят, самых активных и трезвых, вроде штаба создадим. Ну, надеюсь, днями и вы к нам приедете.

Явился юрист Петрунин. По привычке прошел к столу, сел в кресло — спиной к окну. Он когда–то Кате говорил: «Садись всегда спиной к окну: ты тогда начальство хорошо видишь, а оно тебя не очень». Петрунин еще недавно служил в милиции, имел звание старшего лейтенанта, но вдрызг рассорился со Старроком и уволился. К Кате он питал особое расположение — какая–то мощная сила родственного духа влекла его к этой женщине — и поверял ей все свои тайны. Он был старше Екатерины лет на пять, имел жену, двоих детей, но в нем еще много оставалось от ребячества. Взрывной неуемный характер часто создавал ему затруднительные ситуации. Катя ему верила и была с ним откровенной. Позвала его, и он, сломя голову, прилетел.

— Ты где–нибудь трудишься? Впрочем, это неважно. Хочу предложить тебе работу.

— В Вашем отделе? Старрок сожрет нас обоих с потрохами. Он меня ненавидит на клеточном уровне. Я же ему сказал: «Ну, жид проклятый! Мы еще до вас доберемся!»

— Ты человек горячий, случается, говоришь глупости.

— А ты слишком холодная и глупостей начальству не скажешь. Такие–то вот, между прочим, и прохлопали российскую империю. Знаем мы вас.

— Не скоморошничай, Игорь. Скажи лучше, как живешь, как Елена?

— А что Елена? Где что купит, а где что продаст. Мелкие спекуляции. Это теперь бизнесом называется. Я умру от голода, но на рынках катать–таскать ящики не стану.

— Ты–то ладно, умирай на здоровье, а вот детишки как?.. Ну, да ладно, контора адвокатская мне нужна. Начальником тебя хотела видеть.

— Брось трепаться! Говори, зачем звала?

— Затем и звала: контора нужна. Дела всякие устраивать, поручения мои выполнять.

— На побегушках у тебя?.. Пожалуй, я всегда готов. Скажи мне: прыгни с Крымского моста в Москва–реку — прыгну. Знаешь ведь, как я тебя люблю.

— Любить меня запрещаю. У тебя Лена есть, дети малые, а мне принц нужен свободный, я бы замуж за него вышла.

— Знаю, кто тебе нужен, и место свое под солнцем понимаю, да что же поделать, если чувства к тебе питаю всепожирающие, всезаполняющие — душу твою великую люблю! Ты как солнце: греться возле тебя можно, а смотреть нельзя: глаза из орбит повыскакивают. Тебе бы во главе государства встать, да Россию–матушку с колен поднять. Сердце мое слезами истекает, глядя на ее страдания. Русский народ по миллиону в год вымаривают. Была ли в истории нашей такая паскудная эра!..

— Хватит стонать и плакать! Дело надо делать и хоть помаленьку, да вытаскивать страну из ямы. Затем тебя и позвала. Будешь работать не за страх, а за совесть, в рот капли спиртного не брать и распоряжения мои выполнять с превеликой душой и точностью. И платить я тебе буду триста долларов в месяц. Говори сразу: принимаешь мои условия?

— С тобой я и за тридцать долларов согласен, да как же с генералом быть? Он как меня увидит…

— Генерала оставь в покое. На фабрике моей будешь трудиться. У меня дела хорошо пошли, товар наш покупают.

— Слышал я по телевизору…

— Вот–вот, от рекламы той и дела ускорились. Еврей нам один помог рекламку сделать. А ты их, евреев, честишь на чем свет стоит. Ты эту ругань с языка прогони. Кукиш держи в кармане. Дела наши делай с улыбочкой и каждую силу, даже самую малую, на пользу свою обращай. Такая от меня тебе установка. С завтрашнего дня юристом тебя зачисляю.

Петрунин поднялся, принял стойку смирно.

— Не надо других слов. Предан душой и телом! Хоть веревки вей.

Катя прошла в комнату отдыха и вынесла «дипломат» с блестящими замысловатыми замками. Вынула из сейфа десять тысяч долларов, бросила в «дипломат» и подала его Петрунину.

— Вот тебе аванс на устройство юридической конторы. Зарплату себе начисляй сам, и каждый месяц предоставляй мне отчет. Тысячу долларов передай от меня Елене. Пусть она воспитывает деток и не мотается по рынкам.

Петрунин сделал один шаг от стола, другой…

— Б–р–р!.. — замотал головой. — Уж не во сне ли я?..

— Не спишь ты, а собственной персоной стоишь передо мной. Иди, мой друг, твори добро людям.

И сделала царский жест рукой. Петрунин пожал плечами и, еще не веря своим ушам и глазам, пошел из кабинета. Катя же склонилась над столом, стала считать, какие дела и в каком количестве она могла бы сотворить на сотни миллионов долларов, которые перебросил на ее счет Олег. В записной книжке пометила: «Перекупить летний городок Университета. Сделать там базу отдыха для своих фабричных и для дружинников. Устраивать там девиц, отнятых у кавказцев».

Недавно ей звонил кореец, хозяин этого лагеря, спросил, правда ли, что швейная фабрика будет расстраиваться в сторону городка? Катя подтвердила эти слухи и еще сказала, что скоро начнется строительство двух больших корпусов и она уже купила под них участок земли. Кореец сильно огорчился и сказал, что рассчитывал там оборудовать особняки для отдыха иностранных туристов, но теперь вынужден продавать этот городок. Катя тогда и не подумала о его покупке — где взять деньги? — а теперь поручит Петрунину приобрести городок в ее собственность.

Закончив приятные расчеты, хотела позвонить Олегу, но было уже поздно. Пошла в комнату отдыха и легла спать.

Утром позвонила Олегу по мини–телефону, привыкала им пользоваться.

— Как спалось на новом месте? — кричала неумеренно громко, боясь, что «джинн», — так впервые назвала она машинку, — не донесет ее слова.

В ответ послышалось спокойно, с оттенком радости ребенка, к которому подошла мама и потрепала его за щечки:

— Да вы не напрягайте голос, говорите совсем тихо: моя машинка любит деликатное, и даже нежное отношение. Как, впрочем, и ее хозяин.

И Олег засмеялся, — и тоже почти по–детски. А Катя подумала: «Мужики все как дети, — и старые, такие как Автандил и Старрок. Любят, если с ними ласково и в глаза им улыбаются. Они тогда тают, как кусок сахара в горячем чае».

— Я только что встала. Тут, на работе, спала.

— А у вас разве есть там спальные места? Вот уж не думал, чтобы в милиции…

— Автандил два таких кабинета сделал: для меня и себя. У него денег куры не клюют.

— Автандил?.. Этот усатый грузин?

— Будто бы чеченец он, да я не знаю.

— И ваши кабинеты рядом? И вы не боитесь кавказца?..

— По мне хоть дьявола поселите рядом. Все равно.

— Ну, нет. Я не хочу, чтобы рядом с вами обитали такие звери. Вот сниму вас с работы.

— А кто же охранять вас будет?

Тепла в голосе Екатерины прибавилось. Нравилось, что ей собирались покровительствовать. Она привыкла во всем полагаться на себя; и мать у нее на иждивении, и младшего брата тянула. И денег у нее всегда было мало. Это в последнее время силы небесные над нею сжалились и разверзлись хляби, из которых посыпались червонцы. Очистила сейф Автандила. А тут еще и хакер. А раньше–то… Фабрику купила, — так за гроши, на нее ей деньги Автандил дал. Думал задобрить, гарем свой пополнить. Даже и открыто намекал: главной женой станешь. Она как услышала такое, так возненавидела Автандила и сказала себе: «Ну, погоди, старый козел! Я тебе еще покажу!..» И вот… кажется, настало время. Но теперь в ней жалость проснулась. Ведь старик и фабрику ей купил, и квартиру, и машину подарил. А столкнула их со Старроком лбами при помощи машинки и пожалела. Старрок–то посильнее будет кавказца. Еврейская рать пока любую силу ломит. И если он свернет башку этому забавному чеченцу, жалеть будет, простить себе не сможет. Впрочем, борьба есть борьба. Она русская, и думы ее только о судьбе русских. Такое теперь время настало.

— Какая вас нелегкая по ночам на службе держит?

Тревога слышится в голосе, — и будто бы даже ревность.

— Дружины создаю — и у себя там, на фабрике, и здесь, в столичных отделениях милиции. Хочу, чтобы москвичи, как прежде, по улицам столицы и по ночам спокойно ходили и чтобы народ пришлый силу русскую видел.

— Ставьте дело с размахом. Никаких денег не жалейте. Вчера вечером друг мой приезжал, все необходимые аппараты мне привез, и я уж произвел на них первые операции. И почти все вам посвятил: в одиннадцати зарубежных банках счета на вас завел и небольшие суммы на них положил. Вы теперь пятьсот миллионов там имеете, да сто пятьдесят миллионов в Москве у Романа лежат. Вот вы теперь какая у нас дамочка. Мне и раньше страшновато было к вам приближаться — майор, все–таки, а теперь–то уж и подавно. На бешеном козле не подъедешь. А?.. Ну, что же вы молчите?..

— Я с такими балагурами, как вы, дел иметь не привыкла. Вы говорите, а я не знаю, что и подумать. Ваши шуточки и чемпиона мира по боксу смутить могут.

— Ничего — привыкнете. И в голосе вашем, таком мягком, певучем, новые нотки появятся. Говорят, у наших олигархов, которые еще недавно в младших научных сотрудниках ходили, такая спесь появилась, что они уже и не знают, на кого и как смотреть. А говорить так и совсем перестали. Их если спрашивают, они на своих адвокатов смотрят: что, мол, это за зверь и почему он ко мне липнет? И к бронированному «Мерседесу» подходят, и ждут, когда им дверь откроют. Только, если можно, милости вашей просить буду: оставьте за мной место открывальщика дверцы автомобиля. И только за мной — ладно?..

— Милость невеликая! — так и быть: назначаю вас пожизненно на должность открывальщика — и не только дверцы автомобиля, но и дверей всех моих служебных кабинетов, и квартиры — тоже.

— Не думал, и не мыслил о такой вашей щедрости, но если уж она вышла, то и обещаю век молить Бога о вашем здравии и благополучии. А теперь позвольте узнать: когда я увижу вас? Без вас я скучаю и боюсь разбойников: как бы они на меня не напали и не отняли кошелек.

Потом к ней приезжал Тихий, и они составляли план усиления районной дружины. Для штаба дружины решили взять в аренду помещение с залом для собраний, с комнатами для размещения сотрудников штаба.

— Сегодня у нас четыреста человек, а нужно завербовать три–четыре тысячи, — сказала Катя.

— Это невозможно! — возразил подполковник; он обыкновенно со всем соглашался, а тут даже поднял руки. — Нет, это немыслимо!

— Мыслимо, если каждому дружиннику будем платить в месяц сто долларов. А сто долларов — это три тысячи рублей, почти зарплата квалифицированного рабочего. Вначале создадим штаб, а уж затем активисты пойдут на заводы, выяснят, кто у них потерял работу, кто мало получает. И будем их затягивать в боевые отряды. И женщин надо вербовать; создадим отряды работниц, домохозяек, студенток. Бросим клич: «Родина в опасности!» Снабдим их литературой — и не слюнявыми книжонками о сексе и убийствах, а книгами русских авторов, зовущих на борьбу за униженную и оскорбленную Россию. Большими тиражами отпечатаем все книги Петра Трофимовича, обяжем дружинников их читать.

— Но где возьмем деньги?

— А вы не знаете? Я же фабрикант! Я и дам деньги. Наймите бухгалтера. Живем и действуем под лозунгом «Поможем милиции, наведем порядок в столице».

Укрепив подполковника в правоте затеваемого дела, поехала домой. На ходу нежно заверещал «джинн».

— Вы где теперь?.. Я день и ночь работаю и хотел бы отдохнуть.

И, возвысив голос:

— Имею я право на отдых?

— Имеете, имеете. Вот мы сейчас будем обедать, приезжайте к нам, и тут мы спланируем, где и как можем отдохнуть.

Последовал радостный ответ:

— Я готов! Выезжаю!..

Катина мама Валентина Павловна привыкла видеть свою дочь с друзьями из милицейских, но, глянув на вошедшего с ней Каратаева и приглашая его в квартиру, подумала: «Этого не помню и будто бы он не милицейский». Любящая мать в каждом новом молодом человеке, являвшемся с дочерью, видела потенциального зятя и чутким сердцем быстро заключала: «Нет, не этот». И чем старше становилась ее дочь, тем тревожнее были думы матери, боялась, как бы и совсем не засиделась в девках Катерина, не осталась бы вековать свою жизнь в одиночестве. Глянув же на этого, не очень складного, высокого, сутуловатого и чуть ли не деревенского с виду парня, решила: «Этого не полюбит». Очень уж привередлива ее дочь, копается, копается, а кого надо ей — и сама не знает. А когда недавно, увидев с ней Артура, сказала: «Ну, а этот… Чем тебе не пара?», раздраженно ответила: «Опять ты мне жениха ищешь! Сказала же тебе: не пойду без любви замуж! А любви нет. Не прилетел мой ангел». На это мать заметила: «Может, он и до тридцати лет не прилетит, а тогда уж и прилетит, так не выберет. С твоей–то такой работой к тридцати годам седина на висках проглянет. Кто ж тебя тогда седую замуж возьмет?.. Парни–то, они помоложе себя любят. Так уж повелось от века». — «Ну, и ладно. Буду одна жить. Ты же вот живешь без мужа». — «У меня ты есть». — «Ну, дитя–то я тебе принесу. Дело нехитрое». На этой шутливой ноте и закончился их последний разговор о судьбе Катерины. А теперь вот этот…

Сидели, обедали. Олег смущался, не мог найти тона для беседы, а Катя, обращаясь к матери, говорила:

— Всех моих прежних начальников ты забудь. Отставку им дала. Теперь вот мой начальник — Олег Гаврилович Каратаев. Полюби его, а то он уволит меня. Тогда придется мне другую работу искать.

— Уж ты как–нибудь сама люби своих начальников. А по мне так они все одинаковы.

— Ну, сказала же ты, мать, — одинаковы! Да разве Олег Гаврилович похож на Старрока или на Автандила? Те люди восточные, коварные, а Олег Гаврилович славянин. Он, может быть, из тех же вятских краев, как и ты, и твои родители, а мои предки.

— Да нет, я пензенский. Черноземный лапоть, пензяк соленые уши.

— А почему соленые уши?

— Заметил кто–то: уши у нас большие. Лизнул языком, а они соленые. Оттуда и пошло.

Катя посмотрела на уши Олега, они будто и в самом деле большие. И ей захотелось лизнуть их, но от такой дерзости воздержалась. А Олег сказал:

— Чевой–то вы смеетесь?

— Лизнуть ваши уши захотела, да мамка заругается. Скажет: «Дуришь, девка».

Они рассмеялись, но в этот момент раздался звонок «трубы» — так называют сотовый телефон. Послышался тревожный голос Старрока:

— Университетский летний городок — он, кажется, недалеко от вашей фабрики?

— Да, совсем рядом. А что такое?

— Мой человек сообщил: там триста наших девиц собрали, особенно красивых, стройных и молодых. На отправку в Судан готовят, — будто бы восемьсот миллионов долларов за них получили. Там азики, чечены и с ними Автандил. Я три автобуса с омоновцами приготовил, они под началом Тихого за нами пойдут, а мы с вами должны сейчас же выехать. Поедем в одной машине, на ходу план операции составим. Я сейчас к вам подъеду.

Олег все слышал и, потирая руки, сказал:

— Люблю жареные дела! Я с вами поеду.

— И думать нечего! Не возьму я вас.

— Но я же ваш начальник! Сама сказала, а тут… командовать. Да я скорее вас не отпущу. Не женское это дело мафию укрощать.

И к Валентине Павловне:

— Не пустим ее. А?..

Но Катя собралась, поцеловала маму и пошла. И уже в лифте Олег строго, начальническим тоном проговорил:

— Вы, товарищ майор, бросьте со мной, как с мальчиком, обращаться. Неужели вы решили, что одну вас на опасное дело отпущу?.. Нет уж, привыкайте; я хотя рядовой и необученный, буду вас защищать, и беречь, и от милиции скоро отставлю. Не женское это дело — с пистолетом на боку ходить.

Кате нравилась нарочитая строгость его тона; за этой напускной суровостью слышала и серьезную озабоченность ее судьбой, она улыбалась, но не хотелось ей думать, что разговор этот имеет только шуточный характер. Как всякой женщине, ей нравилось, чтобы о ней заботились.

Сели в Катину машину — служебный «Мерседес», который хотя и не принадлежал ей, но Автандил в минуту каких–то пламенных откровений обронил фразу, сопровождаемую царственным жестом: «Автомобиль ваш, я его вам дарю».

Скоро подъехал бронированный «Линкольн» Старрока, и Катя, оставив в своей машине Олега, пересела к генералу. И они поехали.

Сидела майор в заднем салоне и все время звонила. Петрунину сказала:

— У вас автомобиль есть?

— Старенький «жигуленок», но бегает резво, как горный козел.

— Захватите с собой длинную веревку и поезжайте на мою фабрику, найдите там Антонину Сергеевну, главного бухгалтера, и ждите моих распоряжений.

— Веревку–то зачем? Я вешаться не собираюсь, а если ты решила свести счеты с жизнью, то не дам. Кто мне тогда жалование хорошее платить будет?

— Веревка нужна. Берите и не рассуждайте!

Старрок тоже спросил:

— Кого вешать собираетесь? Не меня ли?

— До вас еще дело не дошло, но если будете задавать много вопросов, повесим и вас.

— Хе! — качнул головой генерал. — С тобой не соскучишься. Люблю веселых людей, только юмора такого черного я даже в Одессе не слыхал.

Катя звонила главному бухгалтеру:

— Антонина Сергеевна! Соберите дружинников, и пусть они ждут моего распоряжения. Через сорок минут в летний лагерь приеду, мы его покупать будем.

— Весь лагерь?

— Весь, весь. Что вы так испугались?

— Там же целый город! Где деньги такие возьмем?

— Кореец нашел деньги, а мы с вами не найдем? Какие же мы фабриканты!

— Да зачем он нам — лагерь–то весь. Для его обслуги человек сто надо.

— А мы двести найдем, и даже триста. Ну, да ладно: рассуждать вы стали много. Выполняйте мою команду!

Старрок и на это сказал:

— И правду вам говорит бухгалтер, умный она человек. Мне бы такого. А скажите, зачем вам такой большой лагерь? И неужели ваш этот хрякин так много денег вам даст?

— А хакер может и на лагерь дать деньги, но только в том случае, если мы ему скажем: для милиции он нужен, дети милиционеров там будут отдыхать — и зимой, и летом.

Потом они ехали молча. Старрок думал о том, а что он сам–то от этой затеи может поиметь? Дети милиционеров, конечно, очень важно, его же за то и подчиненные хвалить будут, и в министерстве узнают — тоже похвалят. А еще и места для своих детей просить будут. Но и все–таки: что же ему лично от такой затеи отвалится?

Сказал Катерине:

— Странный он, этот ваш хрюша! Ему бы на Канарах загорать, да девочек молоденьких…

— Девочек он и тут найдет. Вон их сколько полковник Автандил со своей шайкой набрал. Да только понять вы не можете: есть люди на свете, которые одну заботу знают: о Родине своей пекутся. Были же на Руси Мамонтов, Морозов, Третьяков, сотни и тысячи других патриотов. Один грандиозный театр в центре Москвы строил, чтобы в мире такого не было, другой картинную галерею, а профессор Цветаев, к примеру, все денежки свои на строительство музея истратил. И дочерям на жизнь не оставил. Вот какие сердца благородные были! Ни в каком другом народе, и особенно в вашем, таких людей не замечено.

— Опять твой проклятый национализм! Ты у меня допрыгаешься, Катерина! Уволю без выходного пособия.

Не сразу ответила майор Катя. Помолчав, сказала:

— Хорошо бы, если бы уволили. Мне и мама говорит. А теперь вот и хрякер, как вы его называете.

— Ну, ну, девка! С тобой и пошутить нельзя. Люблю я тебя, как дочь родную. И раньше любил, а теперь ты меня богатым сделала. Двести тысяч на счету! Мог ли я подумать там, в Одессе, где у меня на мороженое рубля не было.

— Да вы ведь и не жили в Одессе. Что ж вы ее вспоминаете?

— А то и вспоминаю, что там, в Одессе, дух наш еврейский живет. Не жил в Одессе, а духом ее пропитан. И речь одесситов в ушах звенит. Во сне Дерибасовскую вижу. Будто иду я по ней, а впереди меня Остап Бендер, а за ним Паниковский трусит. Вот сейчас, думаю, обернутся и скажут: «Старрок, иди к нам. Вместе будем миллион искать».

Машина шла тихо, спидометр показывал «60». Катя не мешала генералу выговаривать свои сокровенные мысли. Знала: он очень любил ее общество, считал красивейшей женщиной в мире и гордился тем, что она его подчиненная. И как мужчина еще не старый и любвеобильный, испытывал большое желание хоть чем–то ей понравиться. Знал, что она любила его откровения на еврейские темы.

И он продолжал:

— Сейчас в России нам памятники ставят. В Москве Высоцкому, в Питере Остапу Бендеру, и где–то еще Паниковскому… Знающие люди говорят: «Нигде, ни в одной стране такого уважения евреям не оказывали. Даже и в Израиле так не чтят своих соплеменников».

Старрок знал, какая ярая националистка его собеседница, но знал он также, что ее любовь к своему народу сродни чувствам евреев, чей национализм не знает никаких границ и в наш век радио и телевидения стал известен всему миру. Старрок был умным человеком, не чужд справедливости и мысленно, в беседах с самим собой, признавал, что национализм русских, в отличие от национализма евреев, уважает национальные чувства всех других народов и как бы говорит: любите вы на здоровье свою нацию, — и это даже хорошо, мы за это уважать вас готовы, — но не мешайте и нам любить братьев по крови. Не лезьте в душу, не захватывайте наших газет, наших театров, телевидения. А если вы уж и в Кремль тихой сапой заползли, и там все места заняли, так этому и прощения не будет. Захват власти в стране с такой великой боевой славой будет изучаться историками многих поколений. Появится литература, объясняющая этот феномен. Люди других стран будут учиться на опыте русских. Драма русского народа уж в который раз сослужит пользу человечеству, разбудит бдительность, научит народы не только с опаской смотреть на врага внешнего, но и распутывать тайные ходы врагов внутренних. Маленький и коварный народец, сумевший обмануть великана, станет синонимом лжи и обмана, а его вожаки и кумиры приобретут репутацию вселенских негодяев. Вот уж истинно говорят: нет худа без добра.

Неприятны Старроку разговоры на эту тему с майором Катей, но не бежит от них милицейский генерал, не уклоняется. Слушая эту мудрую, как тысяча змей, девицу, он как бы пытает свою судьбу, смотрится в зеркало, где отражается завтрашний день еврейства. При этом он думает: не напрасно же так много его соплеменников уехало за рубеж в последние годы. И уезжают все больше старые и молодые люди, слух идет, что будто бы в России всего лишь семьсот тысяч евреев осталось. Это из пяти–шести миллионов–то! На взгляд поверхностный может странным показаться такой бурный, словно кавказский сель, исход его родичей; но так лишь человек неумный может подумать. А ум глубокий, проницательный смотрит в корень явления. Корень же уходит не в природу власти, которая по милости Горбачева и Ельцина вдруг у евреев оказалась, а тянется туда, где кипят страсти народные, шумит и волнуется океан жизни главного народа, то есть русского. Они–то, русские, вот как и она, эта очаровательная фарфоровая куколка, хмурят брови, грозно поводят взором, все громче и громче вопрошают: кто развалил империю и испортил жизнь на Руси?.. А ответ находят всюду, куда ни глянут. Телевизор включат — там если богач, так Гусинский, если политик, так Явлинский или Жириновский. Тут и дураку все понятно, а народ–то прост–прост, а не дурак. И часто после таких дум Старроку является мысль: не пришел ли час и ему собирать чемоданы?..

За разговорами неожиданно подъехали к лагерю. Тут уж три автобуса с ребятами стояли, фабричная команда дружинников на полянке леса расположилась. Катя им сказала: держитесь подальше от места свары, они вооружены. И со Старроком, с Артуром и Тихим стали совещаться, как блокировать девушек и брать мафиози. Были с ними и кореец, и сторож — рассказали, что кавказцы в количестве одиннадцати человек, и с ними какой–то суданский важный чиновник, и полковник милицейский в столовой сидят. Несколько столов сдвинули и под главной люстрой вино пьют, шашлыки едят. Окружить их или войти к ним — рискованно. Пальбу откроют, побьют многих. И тогда Екатерина сказала:

— Я в гражданском платье, зайду к ним и предложу сдаться. На женщину руку поднять не посмеют.

Артур возразил, но Старрок глубокомысленно молчал. План казался ему единственно правильным. Пока майор Катя ведет там переговоры, они здание окружат, все выходы закроют. Кавказцам делать будет нечего — сдадутся.

А Катя, не дожидаясь одобрения, стремительно оторвалась от них и пошла в столовую. Распахнула дверь, встала посредине залы у колонны.

— Здравствуйте, господа! Хлеб–соль вам!..

Полковник Автандил привстал:

— Катерина! Зачем ты здесь?

— Я не одна, господин полковник. Генерал Старрок омоновцев на трех машинах привез, они здание окружают.

Заволновались кавказцы, двинули стулья, Катя подняла руки:

— Спокойно, господа! Давайте о деле говорить. Куда и кому вы триста девушек отправляете?..

Ее голос потонул в шуме; кавказцы, озираясь, пятились к черному выходу. На месте оставался один полковник. А из кухни выскочил молодой кавказец с усиками, в руках его блеснула вороненая сталь пистолета. Катя машинально отклонилась за колонну, и в тот самый момент раздался выстрел. От колонны отлетела штукатурка. Еще выстрел. Кавказец подбежал к окну, прицелился, но Катя, достав из кармана юбки свой маленький «Вальтер», пряталась за колонну. И когда прозвучал третий выстрел и кавказец барсом к ней бросился, она нажала курок. Кавказец дрогнул, схватился за шею. Из руки выпал пистолет. Поднял стул и двинулся на Катерину. Она снова выстрелила. Теперь уж кавказец остановился, вытаращил на нее страшные черные глаза, раскрыл рот. В столовую ворвались омоновцы, кто–то дернул за руку Катю, заслонил собой. Это был Олег. Ногой он толкнул кавказца, поднял с пола пистолет и потащил к выходу Катерину. А на дворе послышались выстрелы. Омоновцы брали кавказцев. Кто–то докладывал Старроку:

— Взято одиннадцать человек.

Старрок к Автандилу:

— Это все?

— Да, все.

Катя рванулась из объятий Каратаева, подошла к Старроку. Сказала:

— Верно, их было одиннадцать. Двенадцатый — полковник.

— Ты что же, считала?

— Успела пересчитать.

— Хорошо, жива осталась. Пришлось бы мне отвечать за тебя перед министром.

— Я бы не хотела, чтобы вы за меня получили выговор. Надеюсь, получите орден.

— И тут язвит, шельма! — подумал Старрок.

В залу, между тем, вводили кавказцев. Их было одиннадцать молодых, холеных и здоровых мужиков. На ходу им крутили руки, вытаскивали из карманов документы, ножи, пистолеты. Раненый сидел на стуле возле окна.

— А этого перевяжите.

Катя подошла к нему, сорвала с него белую рубашку, разорвала на тряпки, стала перевязывать. Он смотрел на нее жалобно и виновато. Прохрипел:

— Это ты меня?

— Сам себя наказал. Не начни ты в меня палить, так и цел бы остался. Злой ты, как шакал, а таких–то Бог карает.

Старрок приказал отправить его на машине Автандила в больницу и там выставить часовых.

— Не упустить его. Он нам особенно нужен.

Кто–то из раскрытой двери крикнул:

— Лейтенант ранен!

— Артур? — подбежала к нему Катя.

— Да, Артур. Мы его на «Волге» в больницу отправили.

— Тяжело ранен?

— Будто бы нет. В плече пуля застряла. Он рукой рану прижал, говорит: «Кость не задела. Повезло». Хороший он парень, этот лейтенант. Двоих кавказцев скрутил, а третий из кустов в него выстрелил.

Другой омоновец рассказывал:

— Три кавказца в кустах затерялись, думали, упустим, а там из леса рабочие парни с повязками дружинников выступили. Ну, и этих троих скрутили.

На всех кавказцев надели наручники и повели к автобусу. У дверей второй столовой, где держали девушек, выставили часовых. Старрок, Тихий, майор Катя и с ними Каратаев сели за стол, приказали принести чай. Автандил, предваряя вопросы генерала, вскинул над головой руки и голосом, напоминавшим сталинский, воскликнул:

— Зачем такой шум? Я приехал сюда, чтобы миром дело кончить.

— Да, да — миром, — сказал Старрок, — знаем мы этот ваш мир.

И генерал подступился к полковнику с допросом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сразу же после перестрелки и ареста одиннадцати кавказцев Петрунин на глазах у ошалевшего корейца натянул между деревьями веревку и, когда хозяин лагеря спросил: «Зачем ты делаешь?», посмотрел на него сердито:

— Ты хозяин этого лагеря?.. Плохо твое дело, брат. Схватят тебя за шкирку и потянут в кутузку.

— Кутузку?.. Что он есть, кутузка?

— А это ты там узнаешь, когда тебя в камеру вместе с кавказцами посадят.

— Камера? Тюрьма, значит. Зачем камера? Что плохого делает иностранный коммерсант? Я не стрелял. У меня нет пистолета.

— Там расскажешь, что ты делаешь. Лагерь–то твой!.. А теперь вот — фабрика будет — труба, дым, грязь. Кто захочет сюда ездить? Крышка тебе, Корея! Бери ноги в руки и валяй домой.

Подошла Екатерина. И — к корейцу:

— Ты лагерь хотел продавать?

— Да, да — продам лагерь. Сейчас продам. Но денег много надо.

— Сколько же?

Кореец замялся, стал что–то на руках показывать. Видно, слова какие–то забыл. Но потом сказал:

— Двести тысяч долларов!

— Ну, ты загнул парень! — пропел Петрунин. А Катерина предложила:

— Бери любую половину.

— Что есть половина?

— Ах, косоглазый бес! — вскинулся Петрунин. — Слов русских не понимаешь, а имущество наше к рукам прибрал.

Кореец догадался и замотал головой:

— Хорошо есть, хорошо! Давай половину.

Катя поручила Петрунину оформлять документы, а сама пошла в детскую столовую, где томились в ожидании своей судьбы девушки. За ней неотступно следовал Каратаев.

У дверей их встретил омоновец:

— Плачут девушки.

— Чего ж они плачут, дурочки?

— Боятся, задаток от них потребуют. Им по тысяче долларов дали. Говорят, истратили половину и взять их теперь негде.

Катя и Каратаев вошли в помещение, и девушки, онемев от страха, смолкли. Катя громко спросила:

— Вас триста душ должно быть. Где остальные?

— На втором этаже они, в спальных комнатах сидят.

— Зовите всех сюда. А вы, красавицы, чего нос повесили? Вот ты… как тебя зовут?

Подошла к рослой кареглазой девице:

— Ишь, Венера Милосская. Да за такую–то и сто миллионов не жалко. Ну, вот вы, Олег, — повернулась к Каратаеву, — дали бы за нее сто миллионов?..

— Дал бы и двести, но лишь в том случае, если бы вы от своей милиции отказались и воспитанием этой девушки занялись. Она ведь еще несовершеннолетняя.

Катя села рядом с кареглазой, обняла ее за плечи, заговорила в раздумье:

— Мне такой ваш проект нравится. Я только сегодня поняла, как опасно в милиции работать. Пулю в голову получить не желаю. Я хоть уже пожила на свете, но каждый день встречаю, как самый первый и единственный.

Тряхнула за плечи девушку:

— Ну, рассказывай, как тебя зовут?

— Марией.

— Машенька! Вот молодцы, родители! Самым красивым именем назвали.

Со второго этажа по живописной лестнице стекали разноцветные стайки девиц. Одеты изысканно, броско и по последней моде. Прически, туалеты — все так, будто они приготовились к смотру на конкурсе красоты. Глаза сияли весенними цветами, ноги длинные, шеи лебединые.

Русская элитная порода готовилась на вывоз в арабскую страну.

Бледность щек и тревожные взгляды выражали беспокойство и взволнованность.

За столами все не умещались, многим пришлось стоять. Тишина воцарилась такая, что и полет мухи можно было услышать.

— Кто из вас самая старшая? — спросила Катя.

Девушки молчали.

— Кому из вас двадцать лет?

С десяток рук взметнулись над головами.

— А кому двадцать один год?

Поднялись три руки.

— Вот вы, «старушки», и сядьте здесь, со мной рядом.

Три девушки, неся в руках стулья, приблизились и сели рядом с Катериной. Она сказала:

— Давайте знакомиться: я Екатерина Михайловна, хозяйка швейной фабрики, что тут по соседству, и одновременно майор милиции. Мы этот лагерь покупаем для фабрики. Тут будут отдыхать семьи рабочих, милиционеров, дети. В будущем устроим базу и для иностранных туристов. Вас мы вырвали из лап мафии. Вы были в плену.

— Нас пригласил Судан, мы туристы.

— Туристы? А кто же и зачем вам дал по тысяче долларов? Нет, милые, вас купил богатый человек, чтобы часть из вас оставить в своем гареме, а другую часть перепродать другим богатым людям. Вы стали живым товаром и чуть было не попали в рабство.

Наступила тишина, и Катя долго ее не нарушала. Из дальних рядов раздался чуть не плачущий голос:

— А как же деньги? Мы их потратили.

— Деньги возвращать не станем. Мы хотим устроить вашу судьбу. Приглашаю всех на работу. Часть из вас, кто захочет, будет трудиться здесь, а другие пойдут на мою фабрику. Всем вам будем платить по двести долларов в месяц. Ну, как? Принимаете мое предложение?

И снова тишина. Машенька, сидевшая справа от Кати, робко спросила:

— А если тут… что будем делать?

— Пока будем приводить в порядок помещения, территорию, а потом кто пойдет на кухни, кто в столовые залы официантками. Другие будут хозяйничать в бильярдной, кинотеатре, на спортивных базах. Желающие возьмут ножницы, научатся стричь газоны, разбивать цветочные клумбы, содержать в чистоте территорию. Те же из вас, кто захочет продолжать учебу, жить и работать в городе — милости просим, оставайтесь в городе. И еще скажу: для тех, кто пожелает работать у нас, выдадим зарплату за три месяца вперед. Ну, а теперь послушаем вас.

Рядом сидящая девушка — из «старушек», сказала:

— Меня зовут Ксения. Хочу спросить, а если у кого есть брат, или молодой человек, и он без работы, можно и ему здесь устроиться?

— Да, можно, но это в том случае, если он нам покажется надежным и порядочным парнем.

Заговорила другая «старушка»:

— Меня зовут Таня, хотела бы знать: что надо понимать под словами «надежный» и «порядочный»?

— У нас будет «сухой» закон. Согласятся ли они на абсолютную трезвость?.. Каждый пройдет медицинскую комиссию. Если чем болен, пошлем на лечение.

Вопросов больше не было, и Катя, обращаясь к трем «старушкам», сказала:

— У казаков раньше были сотские атаманы, мы тоже разобьем наших казачек на сотни и каждая из вас составит список, кто и где хочет работать. Через три дня вы мне такие списки представите.

Обратилась к Машеньке:

— Хочешь быть у меня секретарем?

— И у меня тоже! — раздался за спиной голос Петрунина.

Катя повернулась к нему. Он принял стойку смирно, доложил:

— Купля–продажа свершилась. Нужны еще кое–какие формальности, выписать корейцу денежный чек, и лагерь «Колокольчик» будет вашей личной собственностью. Прошу назначить меня генеральным директором, а эту юную мадам, — он указал на Машу, — моим заместителем. И он раскатисто, сверкнув белизной нетронутых кариесом зубов, засмеялся.

— А что, эта твоя мысль мне нравится; завтра же примешь хозяйство, но, конечно, останешься и моим адвокатом. Только вот что… — она оглядела повстававших со своих мест и волнующихся словно пчелиный улей девчат, сказала: — Нельзя ведь тебя… пускать в этот огород.

— В какой огород?

— А тут в лагере будут эти девушки работать.

— Так это и хорошо! Мне такое общество нравится.

Катя строго на него посмотрела:

— Игорь! Хватит скоморошничать!

— Но позволь. Если все они будут в моем подчинении, так как же я должен вести себя? Не смотреть, что ли, на них! Так они же на меня и обидятся.

— Вести себя будешь, как черный монах. А не то, так сразу получишь отставку.

И Петрунин снова засмеялся. И по тому, как весело и участливо смотрела на него Маша, можно было сделать вывод, что она на него не обижалась.

— Надо бы нам в больницу — навестить Артура, — поднялась Екатерина. И взяла за локоть Марию. — Пойдем в машину. Ты со мной потом в Москву поедешь.

Петрунин было устремился в задний салон за Олегом и Машей, но Катя сказала:

— Садись со мной. Расскажешь, какие бумаги оформили, что еще от меня требуется.

— Деньги нужны, да подпись поставить, да у юриста заверим купчую. Чего же больше?..

Катя обратилась к Маше:

— Сколько тебе лет, Машенька?

— Шестнадцать… скоро будет.

— Ты школу закончила?

— В девятом классе училась.

— А мама с папой у тебя есть?

— Есть мама и три братика.

— Мама работает?

— Нет. Она дома едва управляется.

Других вопросов Катя из деликатности не задавала, но Петрунин, обернувшись к ней, спросил:

— На что же вы живете?

— Теперь вот деньги получили. Мама спрятала их, будет экономить.

Подъехали к больнице, и Катя в сопровождении Олега прошла в приемный покой. Здесь ей сообщили, что лейтенанту милиции только что сделали операцию и он еще не проснулся от наркоза. Катя позвонила главному врачу, тот приказал пропустить их.

На лифте поднялись на шестой этаж, тут их встретил главный врач и провел в палату. Сел у изголовья больного и стал легонько бить его по щеке:

— Вставай, лейтенант! Разоспался.

Артур открыл глаза и увидел майора Катю. Хотел было приподняться, но врач его удержал:

— Лежи, лежи. Шов порвется.

Артур, оглядев гостей, улыбнулся, виновато сказал:

— Пустяки! Пуля, как оса, в плечо ужалила.

Катя склонилась к нему щекой, погладила волосы. «Как они счастливы!» — подумал Олег. И черная мысль о том, что они любят друг друга, вновь поползла в голову. На этот раз она явилась не в форме догадки, а уже как уверенность и несомненная данность. Сердце в груди упало, почти замерло. Душа опустела, как сосуд, из которого выкачали воздух. Надежд не оставалось. Она гладила Артура по волосам, нежно говорила: «Слава Богу, слава Богу, что так–то, не опасно…»

Вошла сестра и сказала, что к больному пришли мама и дедушка. Катя поднялась, и они стали прощаться.

Из Сергиева Посада покатили в Москву. Был поздний вечер, город с гирляндами огней остался позади, машин на дороге встречалось мало, Катя вела машину молча, скорость держала большую. Она и всегда так: если набирает скорость, едет молча, зорко следит за дорогой. Отвлекал ее, и даже раздражал, Петрунин. Адвокат донимал Марию:

— Глупые вы, девчонки! Если уж продавать себя, так за миллионы. Вон у нас из «Зенита» футболиста купили: двести миллионов отвалили. А вы?.. Тысяча долларов! И не подумали: кавказцы–то за вас себе в карман сколько положили.

— Игорь. Отстань от Марии! Откуда ей знать, где и за сколько футболиста купили. Но вообще–то — не приставай к ней. А то высажу тебя на дороге. Пойдешь на электричку.

За него заступилась Мария:

— Вы его не браните. Он говорит не обидно, от сердца. Веселый он, а я веселых парней люблю.

— О! Слышишь, что она сказала? Любит меня. Уже полюбила! И парнем назвала. А ты в наши дела не вмешивайся. Не смыслишь ты ничего в любви, потому как тебе кроме Автандила никто из мужиков не нравится. Засохла ты в милиции, душой очерствела. Тебя за то и Старрок с Автандилом держат: не любишь ты никого и не можешь любить, потому как синий чулок ты. Погоны нацепила и уж никого не видишь вокруг себя. На что уж я парень, что твой Аполлон Бельведерский, и два года возле тебя крутился, а ты и меня не разглядела. Вобла ты сушеная!

Катя сбавила скорость. Мотор работал неслышно, и голос Петрунина звучал, как на эстраде.

— Ты балаболишь много и для любви серьезной непригодный. Девочки, они умных любят, и важных, и так, чтобы парень чем–нибудь отличался от других, — говорила Катя. — Талант какой–нибудь, — скажем, на баяне играет или школу бальных танцев окончил. А еще лучше — если изобрел что–нибудь. К такому тянется девчоночье сердце, млеет от восторга.

Катерина говорила тихо, голосом мечтательным и певучим.

А Каратаев от этих ее слов вновь обретал душевное спокойствие и уверенность. Он–то уж со своими талантами мог рассчитывать на любовь девушки, но вот только девушек–то он теперь и не видел. Час назад сидел в таком цветнике, о котором и во сне нельзя вообразить. Жадно оглядывал каждую, искал ту самую дивную красоту, за которую восточный коммивояжер деньги большие платил, но чтобы в сердце его что–нибудь шевельнулось? — Нет, никакого биения в своей груди он не услышал. В одном только укреплялся все сильнее: без Катерины нет ему жизни на земле! И надо скорее объявлять ей о своем намерении отдать ей руку и сердце. Да как это сделаешь, если нет уверенности в ответном чувстве? Ведь если она откажет, сгорит он со стыда и перенести такую катастрофу не сможет. Оставалось ему пребывать в подвешенной неопределенности и ждать момента, когда уж не будет никаких сомнений в успехе. А они, эти сомнения, накатывают точно волны Финского залива на город Петра, и конца им не видно. Впрочем, вот сейчас ветерок в его сторону подул. Катя строй своих чувств и дум выговаривает, она такой портрет своего будущего принца рисует, который больше на него похож, чем на того милицейского офицера с восточными чертами на лице.

Сердце вновь начинало оттаивать. Теплая волна лизнула душу, и ему стало веселее.

Петрунина ссадили у метро, и втроем поехали в Черемушки. Олег предложил Кате и Маше остаться на ночь у него. Сказал:

— Займете комнату, что напротив входа, устраивайтесь там, и пусть она будет ваша.

Катя согласилась:

— Хорошо. Мне нужна комната в вашей квартире. И если мы вас не стесним…

— Господи! Да зачем мне одиночество? Я уж и так скоро выть буду от тоски. А к тому ж с завтрашнего дня на заводе буду торчать подолгу. Там, говорят, мне и комнату отдыха рядом с лабораторией оборудовали. И повар у меня будет — молоденькая такая, вот вроде Машеньки.

— Ну–ну! — прикрикнула Катя. — Влюбитесь еще!

— Ага! Ревнуете? Вот это как раз мне и надо, чтобы вы меня ревновали. А то смотрите на меня, как на белую стену. А мне, может, обидно такое ваше равнодушие. Может, в моем сердце любовь к вам разгорается, а вы меня не замечаете.

Машенька готовила ужин, а Олег и Катя, уединившись в своих комнатах, принялись названивать друзьям и знакомым.

— Завтра выйду на работу, — говорил Олег директору завода. — Я вам пополнил счет у Романа — знаете ли вы об этом?

— Да, он мне звонит о каждом новом поступлении. Говорит, вы ему жизнь красивую устроили. У него за эти дни процент втрое подскочил. Держится за вас, как за мать родную. Но и мы тоже… Рабочим зарплату подтянули — до трехсот долларов.

— Я сегодня еще вам подброшу. И узнайте, кто без квартиры, у кого детей много. Таким немедленно дайте деньги. И тем, кто в дружинники запишется, еще набросьте. Пусть безбедно живут и за завод держатся. Позовите к себе начальника районной милиции, пусть и он дружинникам помогает. В милиции трудятся наши ребята, русские. И платят им мизер. А корпус новый немедленно начинайте. И пристройку к конструкторскому бюро. Будем большие дела разворачивать.

Позвонил Роману. Тот ужинал, да так, что уже еле дышал и устал порядком, но еще по инерции продолжал жевать какую- то сверхвкусную рыбу, присланную ему на самолете из Мурманска, и был рад звонку Олега.

— Скажи, Роман, я могу забросить побольше денег на счета Вялова и Малютина? Им завод надо развивать, но боюсь, как бы их трясти не стали: что да откуда?..

— О чем ты говоришь?.. Вали на их счета хоть миллиарды! И меня, конечно, не забывай. Помни: чиновники из Центробанка и Министерства финансов на большие деньги липнут, как мухи. Им жирные куски кидать надо. А жирный кусок любой рот заткнет. Ты на меня положись. Я подводил тебя? Да?.. Роман — твой лучший друг. И слуга, и охранник, и адвокат. Да?.. Не веришь, что ли?..

Он говорил и не забывал про рыбу, тащил ее в рот, слова еле проталкивал, они застревали, путались, речь становилась непонятной.

— Да брось ты жевать! — крикнул Олег. — Отпускай моим людям наличные, сколько попросят. Мы строительство разворачиваем, нам много денег нужно. И обеспечь охрану.

— Олег, родной, хороший, Роман служил тебе и служить будет. В моем банке держат кое–что и олигархи, но — мизер, кот наплакал, а деньги большие переводят за рубеж. Ты же знаешь: среди них нет патриотов, а мы с тобой любим Россию, я все делаю для России. Мой брат уехал в Израиль, и там ему недавно смазали по морде. Остановили на центральной площади и сказали: «Почему ты рыжий?» И дали оплеуху. Он мне звонит и называет себя идиотом, что уехал из России, где его никто не останавливал и не бил. Я сказал: «Возвращайся в Москву», а он мне поставил условие: «Переведи побольше денег, и тогда я вернусь». Ты слышишь: «Побольше денег!» Я уже ему переводил, но сколько ни переведу — все мало. Оказывается, он тоже банк устроить хочет: и здесь, в Москве, и в Тель — Авиве. Нет, ты только подумай: он хочет банк! А я не хочу еще иметь банк в Лондоне и Париже?.. Если уж иметь банк, то пусть буду я хозяином, а не он. Ты меня слышишь?..

— Слышу, слышу, но про банк для брата ты мне расскажешь потом. Ты знаешь: деньги мои чистые, я получаю их за свои изобретения…

— Хо!.. Давно хотел у тебя спросить: ты уже такой умный, что у тебя так много изобретений?..

— Роман! Говорил тебе, не лезь туда, куда тебя не просят. А то уйду в другой банк, где умеют хранить секреты.

— Хорошо, хорошо. Только ты меня не пугай. Из того, что ты такой умный и ловишь в небе какие–то машинки, мой банк имеет процент. А если б не был процент, был бы тогда на свете еврей? Был?.. Нет, Олег, тогда бы еврей не был, а был бы русский, белорус и еще киргиз. И он бы лез в шахту, а там что–то взрывается и людей убивает. Роман имеет немножко денег, но ты знаешь, денег всегда не хватает. Наш Осиновский олигарх, говорят, у него на счетах семь миллиардов, но он носится по всему свету, ищет такую щель, где можно еще достать немножко денег, — и, представь себе, достает. Говорят, он болен, во сне дрожит и что–то кричит, но встает и опять ищет деньги. Вот это еврей! Такой бедным не будет. И в шахту не полезет. Там, на глубине, говорят, очень жарко: люди работают в трусах и обливаются потом. У мартена тоже жарко. Я давно говорил: русские захватили все теплые места — мартен, шахту, рудники.

— Ну, ладно — тебя не останови…

— Хорошо, хорошо — не буду больше. Я поел, и мне надо полежать. Ты знаешь, я снова набрал вес — такой вес, что боюсь вставать на весы. Стрелки зашкаливают.

— Вот это скверно! Умрешь — кто тогда будет хранить мои деньги?

— Умру? Типун тебе на язык! Я — умру. Да такое и вообразить невозможно. Ты смотри, не скажи кому другому. Говорил тебе, что Роман у тебя в кармане. Буду молчать как рыба, а если придет чиновник, суну ему пачку долларов и он поцелует мне пятки.

— Вот и ладно, пусть целует. А теперь спокойной ночи.

Олега позвали ужинать.

Утром Олег приехал на радиозавод. Директор представил ему Ваню, это был паренек с ясными, почти прозрачными голубыми глазами, с короткой челкой русых волос. Втроем они зашли к главному инженеру, и уже вчетвером пошли в лабораторию. Здесь было семь сотрудников, и они все вместе стали осматривать комнаты, в которых были размещены аппараты, приборы и целые компьютерные системы — самого современного образца, отечественные и зарубежные: японские, американские.

— Ты чего–нибудь в них смыслишь? — спрашивал Олег у Ивана, которого обнял за плечо и держал все время возле себя.

— Нет, — признался Иван. — Я таких не видал.

— А чего же тогда смыслишь?

— Не знаю.

— Ну, вот — а я думал, будешь мне помощником.

И потом, когда они остановились возле пульта, на котором разноцветные кнопки стелились словно клавиши концертного баяна, Олег, коснувшись их пальцами, с нескрываемой радостью проговорил:

— Ого! Эта система мне знакома. Буду с удовольствием с ней работать.

И обратился к главному инженеру:

— Одна такая на заводе?

— Мы их сами делаем. Недавно наладили производство. Да вот беда: не заказывает нам их наша армия. И академии, институты — тоже не заказывают.

— А мы их бесплатно будем поставлять; всем, кому они нужны.

И повернулся к Ивану:

— Будем бесплатно поставлять?

— А труд рабочих кто будет оплачивать?

— О-о!.. Да ты, Иван, экономист!

Олег притянул его к себе, взъерошил его русую головку. Было видно, что парень ему понравился и они станут большими друзьями. Парню было четырнадцать лет, он учился в девятом классе и, как говорили Олегу, «выказывал поразительные способности в компьютерных делах».

Потом Олег устроил небольшое совещание с сотрудниками, дал им программу действий и, когда все разошлись по своим местам, стал работать на пульте. Иван сидел рядом и смотрел на экран. А там появились ряды цифр, каких–то знаков, кодов и слов.

— А это банки Нью — Йорка, — сказал Иван.

— Откуда ты знаешь? — с тревогой в голосе спросил Олег.

— Знаю, — коротко ответил Иван.

Олег задумался, потом, заглянув парню в глаза, тихо проговорил:

— Никогда и никому не говори про наши дела. Ладно?

— Я сам знаю, — обиженно буркнул Иван. — Я и отцу не говорю про то, что делаю.

— А что ты делаешь?

— Два раза в неделю выхожу на связь с Васей с Кергелена. Он мне тоже говорит: «Молчи, как рыба. Наши дела секретные».

— А где он, этот Вася?

— Не скажу. Если даже меня убивать будут — не скажу.

— Ну, мне–то ты говори. Мы же с тобой вместе работать будем.

— И вам не скажу. Я честное слово дал — никому не говорить. Он скоро приедет ко мне. Тогда и спрошу у него: можно ли вам сказать?

Олег долго смотрел в глаза парня — чистые, светлые и снова потрепал его по голове, сказал:

— Молодец. Наши дела строго секретные, о них никто не должен знать. Никто! — слышишь?

— Слышу, не глухой, — снова обиженно проговорил Иван. — А вы меня на этом пульте работать научите?

— Я тебя на всех пультах учить буду. Важно, чтобы ты не ленился и компьютеру посвящал шесть часов в сутки.

— Шесть часов? — проговорил Иван. — Да я за ним и по десять каждый день сижу. Я вот вам покажу, чего я умею.

— Хорошо, покажешь. А сейчас ты побудь в лаборатории, а я пройду к директору, поговорю там с ними. А потом, если тебе родители разрешат, пойдем с тобой собак ловить.

— Собак? А зачем их ловить?

— А я, видишь ли, собак люблю, а у нас во дворе бездомные собаки живут. Я там подсмотрел двух. Ну, мы с ними и договоримся, чтобы они у нас жили.

Иван пожал плечами, — наверное, подумал: «Чудак он, этот американский компьютерщик», но ничего не сказал. Идея договариваться с собаками ему нравилась.

С директором и главным инженером речь шла о мини–телефонах. Олег, держа на ладони аппарат, говорил:

— Не хочу я один на один оставаться с этой проблемой — давайте вместе ее решать. Я вот вам дам по два аппарата, а вы как хотите, так ими и распоряжайтесь. Можно наладить их производство, но стоит ли это делать? Как затем распорядиться ими? Продавать? — смысла нет. Деньги мы будем иным путем добывать. Думайте и мне потом скажете свое решение. У него есть слабое место: титановая нить. Рецепт, по которому я ее делаю, предполагает три месяца службы, потом эта нить непонятным для меня образом теряет первоначальные свойства и перестает проводить сигналы. Нужна другая формула, другая математическая зависимость. Я хочу поехать в Петербург и там встретиться со знакомым математиком. Надеюсь, он мне поможет. Но пока вот так: срок жизни нашего телефончика — три месяца.

Вялов и Малютин разглядывали аппаратик, и каждый думал свою думу. Они, как и Олег, не знали еще, как им распорядиться этим изобретением. Одно было ясно: аппаратик способен внести большие перемены во всю жизнь человечества, и пока им неизвестно, чего он принесет больше: удобств или страданий.

— А теперь давайте решим: на какие радиоэлектронные заводы будем переводить деньги и в каких размерах?

Вялов достал из кармана записную книжку, стал называть заводы, директоров, счета.

— Заводы все лежат или почти лежат. Рабочие, техники, инженеры пробавляются на рынках. Пока они еще числятся в штатах предприятий, изредка посещают рабочие места, но скоро разбредутся и связь с ними потеряется.

— Много ли в Москве радиоэлектронных заводов?

— Больше двадцати будет. И почти всех директоров я знаю. С одними и сейчас встречаюсь, с другими говорю по телефону. Если бы на счета этих предприятий перевести деньги, — хотя бы немного, по пять–шесть миллионов долларов, — они бы ожили, вернули бы на места рабочих.

— Но вы мне скажите: если я кину им на счета по полсотни, а то и по сто, двести миллионов, — как бы они распорядились этими деньгами? Не ухнули бы эти миллионы в карманы директоров или министерских начальников?..

— Есть, конечно, и такие хищники среди директоров, но большинство–то из них люди порядочные.

— Есть предложение, — сказал Олег, — создайте на своем заводе нечто вроде контрольной комиссии. И пусть она докладывает моему бухгалтеру, — есть у меня такой! — кто и как распоряжается моими деньгами. Если убедимся, что директор — честный человек, то такому дадим много денег.

— Это несложно, — согласился Вялов. — Завтра же такая комиссия будет создана.

Олег стал прощаться с друзьями.

Ване сказал:

— Ты пока оставайся на заводе, учись работать на Большом пульте, а потом мы с тобой встретимся.

— А собаки?

— Придется подождать с собаками. У меня сейчас будет много неотложных дел.

Приехав домой, засел за компьютер. Вызвал на экран банки Нью — Йорка. Вошел в водоворот финансовых операций, кредитных сделок, займов и различных расчетов. Укоротил одну сумму — на пятьдесят миллионов долларов. Заделал подпись: «Жирный паук! Если будешь вопить — пущу на ветер! Вася с Кергелена!» Другого — этот был из российских олигархов — наказал на тридцать миллионов. И старославянским шрифтом нарисовал слова: «У меня адреса всех твоих вкладов и недвижимостей. Будешь огрызаться, все отниму и сообщу в штаб Армии народной воли». И — вместо подписи: «Ай, Вась! Не пришел вчарась…»

С нью–йоркских банков перекинулся в Лондон, — и здесь учинил несколько операций. Затем вошел в кварталы знаменитых швейцарских банков, «пощипал» и тут летящие куда–то десятки и сотни миллионов. Заполнил все счета московских заводов и уж готов был влить свежую кровь в питерские заводы и, особенно, в известный ему еще со студенческих лет гигантский завод радиоэлектронных машин «Светлану», но тут к нему вошли адвокат и Маша, позвали обедать.

После обеда прилег на диван и уснул. И во сне видел он себя летящим высоко–высоко над океаном, хватающим за хвост каких–то диковинных птиц, и слышал, как в ладонях, сверкая искрами, потрескивают и позванивают металлические предметы. Это деньги, много денег!.. Увидел остров посреди океана. Подлетел ближе: Деньги!.. Золотые, серебряные… Они ярко блестят под лучами солнца, слепят глаза. Деньги, деньги… Люди насыпали эту гору — зачем, для чего?.. Он спрашивает, кричит кому–то, но ответа нет. Никто не знает, зачем и кто придумал деньги… Вот он живет без денег, и — ничего. Живет. Сказал же Ленин: «Мы из золота построим нужники». Хочет вновь подняться в воздух, полететь, но гора оказалась магнитной и оторваться от нее не было сил…

Проснулся вечером. И снова — за компьютер. На счет директора, близкого друга Вялова и очень хорошего человека, кинул пятьсот миллионов. И подписал: «Вася с Кергелена».

Заглянул в тот банк, где потрудился в начале своего рабочего дня. И здесь прочел электронное письмо, направленное банкиру хозяином счета, с которого смахнул пятьдесят миллионов. Написал ему: «Прекрати гвалт! Иначе выверну карманы и сделаю нищим! Вася с Кергелена». Еще триста миллионов перевел на счет Екатерины. И полмиллиона — на счет Старрока. После этого принялся качать деньги в питерские заводы, затем во все остальные, бывшие в списке, составленном Вяловым и Малютиным. Не забыл и их самих: решился на дерзкую меру — кинул им на счета со швейцарских банков по полмиллиарда долларов.

Неслышно, точно кошка, подошла к нему Катерина; он услышал тонкий запах духов и повернулся. Она стояла в новом и очень красивом наряде, хотя и не совсем модном, современном. Серая кофта и примерно такого же цвета жакет, на кармашке которого то ли пуговица, то ли брошь — его телефончик. То было для него открытие: его, оказывается, можно было носить на куртке, жакете, на лацкане костюма, и он вполне сходил за оригинальный значок.

Катя улыбалась. Кажется, он впервые имел возможность долго смотреть на ее веселое, смеющееся лицо.

— Что вы находите во мне смешного?

— В вас ничего нет смешного; наоборот: когда вы долго работаете за компьютером и затем от него отрываетесь, в ваших глазах еще пылает огонь схваток с вашими клиентами. Вы будто внезапно прекращаете бой и не можете отдышаться. В такие минуты я боюсь за вас: как бы не разорвалось ваше сердце. Вы иногда думайте и обо мне: если с вами что случится, я буду сильно страдать. Мир для меня опустеет, и я уж не найду в нем места.

Это было почти признание, но он принял его за милый остроумный комплимент. Вышел из–за компьютера, сел в кресло у балкона, задумался. Она молчала, а он с некоторой тревогой в голосе заговорил:

— Сегодня я обнаглел и потрошил богачей, как хороший мясник. Рубил с плеча и отваливал большие куски. Забросил деньги на счета многих заводов, и друзьям своим Вялову и Малютину кинул по полмиллиарда долларов. Триста миллионов долларов послал и на ваш счет. Я еще никогда так лихо не резвился. Ночью снова пройдусь по банкам, послушаю гвалт, крики обиженных, реакцию банкиров. Боюсь, как бы они не подняли вселенский шум.

— А если поднимут? — испуганно спросила Катя. — Что будет тогда?

Олег улыбнулся:

— Тогда заговорят газеты, затрещат сороки, то есть дикторы радио и телевидения. А уж потом возьмутся за дело всех родов комментаторы, борзые псы вроде наших Киселева и Доренко. Эти–то за тридцать сребренников мать родную не пощадят.

— Ну, и что же? Вас–то они достанут?

— Меня — вряд ли; я укрыл себя четырьмя слоями защиты. Кинутся на остров Кергелен разбойника Васю искать. Все пещеры прошарят, рвы и овраги, но там даже и электричества нет. Васю–то им не видать, как своих ушей.

— Ну, а если, все–таки, прознают и найдут нас?

— Боитесь, майор Катя? Трусите, как зайчишка? А трус не играет в хоккей, волков бояться — в лес не ходить. Прознают — так и закипит дипломатическая война. Наши политики схватят меня и в лес отвезут. В тюрьму сажать не станут, убивать меня тоже не резон. Я любому режиму и любой стране живехонький нужен, да и так, чтоб хорошее настроение было у меня. Я ведь живу и действую как Пушкин, которому для писания стихов нужно было душевное спокойствие. Прежде, чем меня схватить и в лес отправить, в какой–нибудь отдаленный дворец засунуть, спросят меня: а что вам, мил человек, для успешного вашего творчества нужно? А я им и скажу: а ничего особенного, а только то и нужно, чтобы возле меня майор Катерина безотрывно находилась. Я тогда любой банк до чистого пола распотрошу, любые карманы миллиардами наполню. Ну, они, конечно, и вас в мешок запакуют и вместе со мной в лес отправят.

Любо Катерине слушать такие его шуточки, но для важности она сказала:

— Ну, меня–то вы не трогайте. Я в ваших фокусах не замешана.

— Оно и правда — не замешана, и состояние ваше к миллиарду приближается, в этом тоже вашей вины нет; вы–то ведь меня не просили. Все так, да власть верховная вашего настроения спрашивать не будет. Серые мыши, что в Кремле сидят, они интересов своих ради миллионы людей готовы на распыл пустить, а не то что прелестную девочку Катю по рукам и ногам связать и возле моего компьютера посадить. Что же до вашего слуги покорного… Он, если будет на то ваша воля, один отправится в заточение, но и стихов они от меня не дождутся; буду я лежать на какой–нибудь сафьяновой кушетке и печально смотреть в потолок. И компьютерная война мне уж будет не интересна.

Завизжал сотовый телефон и отвлек Катерину. Звонил Петрунин:

— Товарищ генерал–майор! Разрешите доложить?

— Не скоморошничай. Называй меня меня Катей или Екатериной Михайловной.

— Для меня вы всегда будете генералом. Так вот докладываю: из трехсот девушек двести девяносто запросили работу на вашей фабрике и в лагере. Двести шестьдесят просят устроить рядом с ними знакомых парней, братьев или соседей. Всего в список набежало семьсот человек. Что будем делать?

— Всех возьмем и устроим. Создавайте контору, оформляйте пока на фабрику, а потом будем регистрировать лагерь, оформим его как туристскую базу. Я обещала всем наперед дать денег — выплачивайте немедленно.

— А дружинники? К нам пришло четыреста человек, желающих носить красную повязку.

— Создавайте боевые отряды, назначайте командиров, выделите для них помещение в лагере. И всем загодя раздайте по тысяче долларов.

— Мой генерал! У вас немного того… крыша едет.

— Не рассуждайте! Распоряжение мое выполняйте в срок и в точности.

— Где деньги возьмем?

— Петрунин! Действуйте четко. Составьте ведомость и в течение трех дней вручите всем деньги. Забыли, как вы сами бедствовали? Так вот — думайте и о других. Деньги есть, и нам незачем их солить. До свидания.

Олег во все время ее разговора смотрел на нее с восхищением. И когда она кончила, сказал:

— Мне нравится ваш размах и решительность. Одаривайте щедро людей. В этом теперь смысл нашей жизни. Я на ваш личный счет и на счет вашей фабрики переведу много денег. Найдите таких людей, которые будут создавать дружины во всех районах Москвы. Денег и для них жалеть не станем. И заодно, не медля, подбирайте людей для работы в других городах, пусть они создают Армию народной воли по всей России. Если еще недавно я сомневался, черпать ли мне много денег из зарубежных банков или отщипывать помалу, то теперь решил брать пригоршнями. Буду перекачивать миллиарды из карманов богачей всего мира — и прежде всего своих олигархов.

Снова зазвонил телефон, на этот раз лежащий возле компьютера. Раздался радостный голос Кахарского:

— Мы с Семеном дома. Как тебя увидеть? Хорошо бы сейчас же. Мы едем!

И бросил трубку.

Олег приуныл, и Катя это заметила:

— Что произошло? Кто вам звонил?

— А-а… Прилетели, соколики! Вот от кого не отвертишься.

И рассказал о дружках, что помогли ему бежать из Америки.

— Неприятные субъекты, но, может, и здесь пригодятся. Пусть Маша приготовит угощение. Поесть и выпить эти гаврики зело как любят.

Сразу их в дом не пустили; предварительно зашли подполковник Тихий и Степан, начальник охраны соседа Малика Вартаняна. Он несколько дней где–то пропадал, и Катя его не видела, а увидев на пороге квартиры, воскликнула:

— Степан? Какими судьбами?..

Степан рассказал, что охраняет соседа, очень богатого армянина, и что с Олегом Гаврилычем он уже знаком, а теперь вот… — кивнул на Тихого, — познакомился и с ним.

— Сколько же мы с тобой не виделись?

Рассказала Каратаеву, что они со Степаном учились в одной школе и некоторое время служили вместе в милиции.

— К вам два сомнительных субъекта, — сообщил он не то Каратаеву, не то Катерине. — Я бы не хотел с ними иметь дело.

— Почему? — спросил Олег.

Степан пожал плечами. Ответил уклончиво:

— Есть категория людей, которые несут информацию туда, наверх. А у меня инструкция: не запускать в подъезд шпионов.

— Но в подъезде живет не один ваш хозяин, — недовольно проговорил Каратаев. — Эти люди — мои друзья.

— Другой ваш сосед, нефтяной магнат, боится этих людей еще больше, чем мой хозяин. Если я их пущу, меня уволят с работы. Но дело и не только во мне: у вас тоже могут быть неприятности. Оба ваши соседа — очень влиятельные люди, они почти олигархи, и возможности у них большие.

— Что же они могут нам сделать? — спросила Катя.

Степан пожал плечами: этого он предусмотреть не мог, а лишь только сказал: люди они восточные, а восток, как известно, дело тонкое.

Олег, обращаясь к Кате, сказал:

— Не хочу усложнять вашей задачи. Решайте: что будем делать?

— Поедемте ко мне в милицию. У меня там большой кабинет, а мы возьмем Машу, захватим вина, провизии и там устроим им угощение.

Олег давно хотел посмотреть, как живет на службе Катя, и охотно согласился.

Вышли на улицу, и тут их встретили Фихштейн и Кахарский. Первый выглядел больным, уставшим, худ и бледен, — он был таким и в Америке, второй, наоборот: походил на хорошо откормленного кабанчика или на Гайдара. Кстати, он так же смачно шлепал толстыми мокрыми губами, но только в отличие от Гайдара, сучившего по сторонам маленькими испуганными глазками, имел глаза большие, выпуклые и не сучил ими, а смотрел прямо, пристально, и так, будто сильно тебе обрадовался и вот–вот бросится на шею.

Сеня Фихштейн говорил мало и смотрел себе под ноги, но зато Миша Кахарский не умолкал:

— Старик! — обращался он к Олегу. — Тебя и здесь закрыли, как там, в лаборатории?.. Нас встретил медведеподобный амбал и не пускает. Представляешь?.. Я ему сую под нос удостоверение сотрудника Федеральной службы, — ты же знаешь, я немножко там работаю, — а он и усом не ведет. Ты дал ему такие инструкции?.. Не хочешь уже нас пускать?.. Нам это не нравится.

— Меня тоже едва пустили в мою квартиру. Что же делать? Надо мириться.

Едва заслышав речь с еврейским акцентом, Олег автоматически, помимо своей воли, и сам переходил на такой же акцент, чем смущал своих слушателей. Они зорко в него всматривались: нет ли в чертах его лица еврейских примет?

— Но почему надо мириться? Ты разве и тут не свободен? Скажи нам, и мы тебе все устроим. Если ты хочешь, будет тебе охрана. Если не хочешь — не будет охраны. Живи так, как ты хочешь.

Повернулся к Катерине:

— А это твоя жена, невеста или так?.. Я сразу заметил: очень красивая. Ты всегда умел выбирать.

Поклонился Кате, представился:

— Михаил Кахарский. Можно звать Мишей, я молодой. А это… — повернулся к Фихштейну: — Сеня, мой друг. Он не любит называть свою фамилию, она у него шипит, точно он наступил на змею. Важно другое: он мой друг. Хороший друг. Если вы не возражаете, он будет с вами дружить. У него нюх на хорошеньких женщин. Он их очень любит.

— Надо полагать, они его тоже любят? — съязвила Катя и слегка поклонилась, назвала себя:

— Екатерина Михайловна.

Пригласила всех к машине, но Кахарский повернулся к Олегу:

— Куда вы? Мы же приехали к вам в гости.

Олег отвел его в сторону и стал объяснять свое щекотливое положение. Миша запел:

— Чи–во–о?.. Какой Малик Вартанян? Никакой он не Вартанян, а Маркус. Гриша Маркус, Григорий Моисеевич. Вот он… — кивнул он на Фихштейна, — имеет тетю, которая жена газового министра Чернохарина, через него эта тетя посадила Гришу на трубу. И он качает деньги. Много денег! А другой твой сосед Чихвиашвили, он просто Чихман! И на нефть посадил его я. Нашли кого опасаться. А если нас не пустит охрана, я их выкину на улицу и они будут подыхать с голоду. Пошли, пошли к тебе на квартиру, и ты мне дашь ветчину или рыбу, потому что я хочу есть. Ты знаешь, я всегда хочу есть, потому что так устроен и ничего тут нельзя изменить.

Он махнул рукой и все за ним потянулись. В коридоре их никто не остановил и Степан куда–то исчез. А уже в лифте Миша спросил:

— Вы смотрели телевизор? Кто–то взорвал бомбу на Пушкинской площади и там гора трупов. Но не это главное. Самое важное, что произошло в мире — Обращение высших интеллектуалов к народу. Они предупредили, что идет диктатура. Могут послать на телевидение черт знает кого, и тот будет проверять, что можно сказать, а что уже и нельзя. Если я люблю смотреть хорошеньких женщин и как они одеваются и раздеваются, и Сеня тоже любит смотреть; он даже мне говорит, что лучше, если показывают подростков и даже детей. Что поделать: он любит девочек, если они еще не совсем созрели. И что же? Вы запретите ему это любить?.. Но тогда какая же будет демократия? Будет произвол, как был Сталин. Так вот эти интеллектуалы обратились к народу. И там есть подписи: Василий Аксенов, Фильман или Шильман и с ними Говорухин.

— Все они, как я понимаю, из ваших — фильманы и шильманы. К какому народу они обратились? К вашему или нашему?.. Но об этом после, а ты расскажи, что произошло на Пушкинской площади и много ли там жертв?

— Я же сказал: гора трупов! Но ты меня перебил. Есть Обращение: диктатура не пройдет! Мы должны все подняться и ты тоже. Дай деньги этим ребятам — много денег! Им надо печатать газеты, листовки и даже книги. Они президента поставят на место. Он уже сейчас большую власть забрал, а что будет потом?.. Сделал семь наместников и хочет всем нам зажать рты.

— Президента вы нам навязали, он из кармана Ельцина выпрыгнул. Но, видно, он подумал, подумал и решил так: зачем ему дальше разваливать Россию? Ему–то слава предателя Горбачева и пьянчуги Ельцина не нужна. Уж лучше он со Сталина возьмет пример, чем с этих недоумков. А со Сталиным шутки плохи; он–то вас всех на Колыму хотел послать. Не сумел, правда, вы его быстро на тот свет отправили, а этот, может, и сумеет. Нет, нет, вы как хотите, а мне этот наш новый президент нравится. Пока нравится, а там посмотрим.

— Ты, Олег, что–то разговорился, когда в эту страну приехал. В Америке потише был. Сидел там в своей лаборатории и помалкивал. А как в эту страну…

— Это для вас она — эта страна, а для меня Родина, Россия.

— И хорошо, если Родина, но на этой Родине тебе нужны семь наместников, которых делает ваш президент? Нужны?..

— А как же? Нужны, конечно, чтобы удержать Россию от распада. Но вы–то зря задергались, наместники–то из ваших, они вам рты не закроют и деньги у олигархов не отберут. Нам, русским, придется подождать немного. Наши лидеры еще не созрели. Они на печах лежат, как Илья Муромец, и бока почесывают. А вот когда слезут с печки и возьмут булаву… Они тогда вас на Крайний Север отошлют, в Сибирь–матушку.

— Кого это вас?.. Ты, Олег, что буровишь: мы, вы, Сибирь!.. Я говорю о диктатуре, а ты — вы, мы. Диктатура придет — и не будет ни вас и ни нас. И в Сибирь никого не отправят. Дадут выстрел в живот и еще два контрольных в голову. А кому не дадут пулю, того отправят на пароход и скажут: поезжай в Израиль.

— Ну, меня в Израиль не пошлют, я мордой не вышел. К тому ж Россия — моя Родина, а если вас хочет подприжать наш новый президент — я его одобряю. Он молодой, у него есть силы, почему вас и не тиснуть как следует. Гусинского тиснули — и ничего, и все русские смеялись.

— Какие русские? Тебя тут не было, как ты мог смеяться?

— А я там смеялся. И все русские, которые со мной работали, — они тоже смеялись. Но ты помолчи. Я включу телевизор, и мы посмотрим, что за взрыв случился на Пушкинской площади. Кто совершил такое чудовищное преступление?..

Катя и Маша в этом разговоре не участвовали; Катя, принося из кухни тарелки и слыша обрывки политических деклараций Олега, делала для себя выводы, что Олег этих двух молодцов не боится и что он вообще не боится с евреями обсуждать их проблемы. На кухне работает маленький цветной телевизор, и там, приготовляя салат, она видела авторов Обращения. Все они на одно лицо, и, усаживаясь за стол рядом с Березовским, лидером новой оппозиции, прятали глаза, суетились, точно мыши в доме, где была кошка. Не очень много она смыслила в политических разборках, но понимала, что все эти говорухины, лацисы, гусинские, березовские были чужаками на нашей земле и русский народ, даже самые простые люди, давно уж называли их политической швалью и только не знали, как бы их сбросить со своей шеи. Но вот что ее тревожило: эти–то двое — Кахарский и Фихштейн — из того же ряда суетливых и оборотистых попрыгунчиков, они–то хоть и вежливо беседуют с Олегом, но тоже чужаки и всегда камень за пазухой держат.

Тревожно было на душе у Катерины. Томило сердце скверное предчувствие.

Сеня Фихштейн, обыкновенно дававший волю красноречию своего друга, на этот раз резко оборвал Кахарского:

— Мы дело делать пришли, а ты политические прения затеваешь! Тебя медом не корми, лишь бы о политике словословить!

Голос его, басовитый и хриплый, не шел к его слабенькой щуплой фигурке. Было впечатление, что он промерз и гудит от простуды. И также казалось, что Сеня имел слабые нервы, чем–то недоволен и куда–то торопится. Удивительное противоречие таилось между ними; они были разными во всем: в строении тела, в одежде, в манере держаться и говорить. Но тот, кто их хорошо знает, мог бы поведать о не менее удивительном соответствии их внутреннего мира. Одинаковыми глазами они смотрели на окружающий их мир, каждого встретившегося им человека быстро распознавали: свой или чужой; и если чужой, то насколько враждебен евреям и можно ли его как–нибудь приспособить к своим интересам. Олега Каратаева они знали давно. Раньше этот добродушный синеглазый парень совершенно не различал людей по национальности, не испытывал и тени враждебности к евреям, но, поработав год, а затем второй и третий в американской лаборатории, общаясь там с ирландцами — потомками первых колонизаторов Америки, с неграми — внуками рабов, завезенных из Африки, проникся духом национализма, наслушался рассказов негров о коварстве евреев, стал совершенно иначе относиться к своим российским товарищам — Фихштейну и Кахарскому. Был насторожен к ним и все время ожидал от них какой–нибудь гадости. И только заложенная в нем от природы безбрежная доброта и покладистость удерживали его от проявления враждебности и сохраняли между ними прежние добрые и даже товарищеские отношения. Сеня же и Миша каким- то утробным чутьем угадывали все нарастающую способность Олега творить компьютерный разбой и при этом оставаться никем не узнанным и даже не подозреваемым, понимали важность этих его способностей, — мягко стелили перед ним свою лояльность, демонстрировали готовность оказать любую помощь. Олег знал это, верил им и со своей стороны старался им быть полезным. Еще там, в Америке, набросал на их счета кругленькие суммы, но, к удивлению своему, замечал, что чем больше он накачивал им денег, тем теснее они к нему жались, неотступнее за ним следовали. «Ну и пусть, — думал про себя Каратаев. — Не свои же деньги я даю им. Беру у таких же, как они, дельцов и мошенников. Зато в случае нужды я могу рассчитывать на их помощь. Здесь, в России, они особенно сильны своими связями. Будут просить — и еще дам деньги. Жалко, что ли?..»

Такова была природа их отношений. Где–то он читал про птичек, которые пасутся на теле слонов или бегемотов: склевывают с кожи животных зловредных насекомых. Веками установилась гармония интересов. Для Олега Миша и Сеня — те же полезные птички.

Катя и Маша что–то жарили на кухне, а друзья поглощали салаты, фрукты, запивали водой и вином. Сеня, тревожно поглядывая в сторону кухни, не идут ли женщины, вынул из кармана свернутый вчетверо лист, сунул Олегу:

— Тут список нужных людей. Надо бы им подбросить.

Каратаев развернул лист и читал фамилии, счета, названия банков.

— Ого! Аппетиты!..

— Ничего не поделаешь, — говорил Михаил. — Неизвестно из каких источников, но о тебе прознали и в органах, и на самом верху. Придется качать им деньги, иначе придут «искусствоведы в штатском» и предложат ехать с ними. Повезут ночью, в автомобиле с затененными стеклами, и упрячут в лесу — надолго, а может, и навсегда. Я знаю, как укрыли от всего мира, и даже от семьи, ученых, совершивших важные открытия. К ним приставляют доверенное лицо президента. Так что, если хочешь сохранять свободу, имей с нами дело.

Подошли Катя и Маша, поставили на средину стола большое блюдо с кусками жареного поросенка, и беседа приняла новое направление. Однако пир продолжался недолго, Олегу позвонили. Говорил незнакомый мужчина, — и так, что не сразу его можно было понять. Просил назначить ему встречу без свидетелей. Сказал, что он — представитель самых высших органов и имеет дело чрезвычайной важности.

Олег уклонялся:

— Я человек казенный, собой не распоряжаюсь, — вам придется обратиться к такому начальнику, выше которого уже и быть не может.

— Назовите имя вашего начальника.

— Вы так об этом говорите, будто я всякому незнакомцу называю его имя. Нет, я не имею на это права. Если хотите, передам ему трубку.

И передал трубку Кате. Та говорила серьезно и назначила встречу у подъезда дома в девятнадцать часов.

До семи вечера оставалось три часа, Маша работала на кухне, а Катя уединилась в своей комнате. Каратаев сел за компьютер, стал нащупывать банки в Америке, удобные для его операций. Деньги «выгребал» со счетов двух еврейских банкиров. При этом думал: «Вы меня извините, господа хорошие, но я должен немного вас пощипать. Не знаю, что говорит ваш бог Яхве, но наш Бог советует снимать с себя рубашку и отдавать ее ближнему. Я с вас рубашку снимать не стану, но по одной пуговице вам придется отдать вашим братьям — Сене Фихштейну и Мише Кахарскому».

«Вынул» из их банков по миллиону и перевел на счета Фихштейна и Кахарского. И тут же отстучал по электронной почте письмо:

«Миша и Сеня! Делаю вам привет и говорю такие слова: список, который вы мне показывали, можете повесить у себя в квартире и думать о том, сколько и кому вы пожелаете отсчитать из своих кошельков. Я в ваши бездонные карманы сыпанул по миллиону, и вы теперь уж можете не жидиться. И зарубите себе на носу: ваших клиентов я обслуживать не намерен по той причине, что не боюсь никаких искусствоведов в штатском. Если же они, все–таки, меня навестят, я вытолкаю их в шею, а вас в тот же день сделаю нищими, и вы лишитесь удовольствия лицезреть меня.

Ваш друг в доску Олег».

Одарив жаждущих, «прошелся» по банкам, с которых накануне снимал большие суммы. Все они молчали, словно в рот воды набрали. И только один банк, самый небольшой, «насиловал» свою защитную систему, побуждая ее найти обидчика. Сюда Олег послал письмецо:

«Паук двуногий! Не дергайся. Р-разорю!

Вася с Кергелена».

Катя по мини–телефону позвонила Старроку, сообщила о желании человека из компетентных органов встретиться с Объектом. Тот не удивился, сказал:

— К вам приедет генерал–майор Муха Родион Иванович, начальник отдела охранных структур. Ему поручено взять наш Объект под опеку.

— А мы? — упавшим голосом спросила Катя. Она почувствовала, что почва уплывает у нее из–под ног. Больше всего на свете она боялась очутиться в стороне от Каратаева. И не только потому, что лишались финансовой поддержки все ее начинания; денег на ее счетах было много. Страшилась потерять Олега, утратить возможность видеть его каждый день и час, общаться с ним и влиять на него.

Генерал тоже был подавлен. Говорил негромко, неуверенно, голосом почти паническим.

— Нас, конечно, отодвинут, но я надеюсь на тебя, Катюша; давай понять, что ты там необходима. И тогда мы еще поборемся за свои права.

И еще Старрок сказал, что знает Муху; это сравнительно молодой человек, недавно командовал отрядом атомных подводных лодок, но лодки его пошли под нож, а он попал в органы. Некоторое время был в охране президента, но не поладил с Семьей и его удалили. Обижен на Кремлевскую администрацию, и по всем законам логики его бы не должны допускать близко к Объекту, вокруг которого, по слухам, закипела борьба разных партий и властных групп, но ваша религия говорит: пути Господни неисповедимы; мы предполагаем, а Бог располагает; видимо, в органах, из которых выпрыгнул и наш новый президент, вздыбили шерсть силы, не подвластные Кремлю.

Так говорил Старрок.

И после паузы доверительно, сердечно добавил:

— Ты, Катюш, умница, будь внимательной и постарайся сохранить наши позиции. Подальше держись от Мухи, — он хитер и опасен. Может быть, мы с тобой еще возьмем реванш в борьбе за хрекера. Пока же мы проиграли и нас теснят. Очень нехорошие люди взяли верх.

Катя была вне себя от радости: она знала: что для Старрока плохо, для нее и для Олега хорошо. Уж в этом она уверена. Муху не любит, он бывший моряк, подводник. Его и Семья не взлюбила; значит, хороший человек! Бог посылает им милость.

И Катя пошла к Олегу, и рассказала ему обо всем, что слышала от Старрока, что она думает. Олег переспросил:

— Старроку он не нравится?

— И еще как!

— Значит, наш человек! — заключил Каратаев. — Тут и думать нечего.

Катя приказала Тихому встретить гостя и пригласить в квартиру.

Каратаев открыл дверь генералу и провел его в гостиную.

Генерал улыбался. Дружески и даже любовно разглядывал Олега. Олег его спросил:

— Чему вы радуетесь?

— А я всегда такой — веселый. И, тем более, теперь, когда вижу перед собой человека, в очередной раз доказавшего, что русские люди во всем впереди.

— Этого комплимента не понимаю. Сдается мне, что вы меня с кем–то путаете.

— Ну, нет, мы из своей конторы многое видим. Увидели и вас. И очень рады, что вы оказались русским человеком. И не только русским, но еще и человеком с глубоко патриотической, национальной душой.

— Ну, вот, вы так много наговорили, а я еще не знаю, с кем имею честь беседовать.

Генерал не спеша достал из кармана красную с золотым гербом новой России книжечку, протянул ее Олегу. Тот внимательно прочитал раз, другой — и также не спеша, с какой–то подчеркнутой, тайной мыслью вернул владельцу. И сказал:

— Документ важный, но это всего лишь документ. А документы в наше время легко изготовляются по любому заказу. Если уж доллары фальшивые в великом множестве по миру гуляют…

— Ваши сомнения мне понятны; вы и сами из Америки ускользнули по фальшивому паспорту. Но я перед вами весь открыт; вы можете снять трубку телефона и позвонить нашему начальству. А кроме того, я прибыл к вашему дому с большим количеством людей, и они уж приступили к выполнению своих исключительно важных обязанностей.

— Вот как! Я уже и окружен. И вы об этом сообщаете с такой радостью. Но это только подтверждает мою мысль о том, что вы жестоко ошиблись; я не тот, за кого вы меня принимаете.

Генерал поднялся с кресла, подошел к балкону и долго смотрел на гигантский спичечный коробок института Америки. И, согнав с лица улыбку, покачав головой, почти трагически проговорил:

— Скверное соседство у вашего дома. Боюсь, как бы они не наставили на вас приборы вредоносного излучения.

— Не наставят! — решительно заявил Олег. — Я им нужен живой, как, впрочем, и вам. И еще неизвестно, из какого гнездышка вы сами. Скорее всего, из того же, что и эти птенцы. Но я повторяю: вы жестоко ошибаетесь, принимая меня за какую–то важную птицу. Вам, очевидно, нужен Вася с Кергелена? Да, я его знаю и имею с ним связь, — он даже иногда и не прочь выполнить мой заказ, но лишь иногда. Однако Вася–то живет на острове Кергелене. Вам бы туда махнуть, и там его окружить со своими молодцами.

Каратаев поправил на диване расшитую шелковой вязью подушку, лег на нее, демонстрируя свою независимость от любого непрошенного вторжения. Генерал же хотя и не обиделся на такой пассаж, но серьезно задумался о трудностях поиска взаимопонимания. Каратаев оказался непростым орешком, и пока невозможно было понять подлинную суть его мировоззрения, его характера и психического строя. По информации, полученной им от Кахарского, «Объект» непрост, капризен, и, подобно сноровистой лошади, не знаешь, куда метнется и что выкинет в любую минуту. Но по многим признакам он — патриот, любит Россию, ненавидит ельцинское окружение; и поначалу к новому президенту относился отрицательно, считая его карманным человеком Семьи, но в последнее время будто бы во взглядах его произошел поворот, особенно после того, как власти арестовали Гусинского. Все это знал генерал, и это его радовало: он тоже относился к тому крылу «искусствоведов», которым не нравились люди, разрушающие русское государство, но как доказать эти свои взгляды Объекту?.. Он недоволен своей несвободой, и неизвестно, как еще удастся достигнуть с ним душевного контакта и заставить его работать под их контролем. А именно такую задачу ставило перед генералом высшее начальство.

Знал генерал и о майоре Кате, девушке необычной красоты и тонкого просвещенного ума; слышал, что Катерина пользуется доверием Старрока и Автандила, — этот таинственный клубок взаимоотношений добавлял трудностей генералу. Очень бы хотел познакомиться с Катериной и ждал, когда она появится.

Стараясь разрядить обстановку, заговорил:

— Знаю о существовании вашего друга Васи и о том, что это в его руках находится грозное оружие, но Вася–то человек русский и он должен понять нас и помочь нам в этот трудный час истории России.

— Как вы понимаете эту помощь?

— Очень просто: нам сейчас нужно вернуть украденные у России золото и деньги.

— Только–то и всего?

— Да, только.

— Какая малость! Да тут и разговаривать не о чем. Запустили руку в банки, зачерпнули все деньги, украденные у нас, и вернули их в Россию. Так это же для Василия раз плюнуть. Мы его попросим — и он сделает. Но кто нам поручится, что денежки эти снова не попадут в загребущие лапы «новых русских»? А не то, еще хуже, — наших всемогущих олигархов? Вот чего никто не может разъяснить Василию. А без этого он и пальцем не пошевельнет. Будет лежать в своем гроте у берегов Антарктиды по соседству с айсбергами и никого знать не захочет. И даже я, его лучший друг, ничего с ним не поделаю. Он такой, Вася с Кергелена. Сильно осерчал на пришедших к власти у нас демократов. Смотрит в потолок пещеры, слушает шум океана, а сам одну думу думает: как спасти Россию от демократической швали, которая по всем коридорам власти расползлась.

Генерал сел в кресло, смотрел на Олега, начинавшего дремать, и пуще прежнего улыбался, — даже, пожалуй, во весь рот смеялся. И думал про себя бывший офицер Балтфлота, капитан первого ранга, командир отряда подводных лодок, а теперь генерал тайной службы: «Ну, и штучка же этот русоголовый парень, разыгравший с ним, генералом, комедию с Васей и островом Кергеленом. Знал генерал, что Вася с Кергелена и Олег Каратаев — одно лицо; что этот детина с глазами и душой младенца и есть самый выдающийся на земле манипулятор компьютерными системами, что в начинающейся компьютерной войне он станет, может быть, самым грозным оружием России. И было генералу приятно сознавать, что такой молодец вылупился из толщи русского народа и что он всем сердцем предан России.

Нарочито громко, почти властным голосом сказал:

— Хочу показать вам список главных разбойников.

Олег поднялся, смотрел на генерала испуганно:

— Какой список?

— А вот — посмотрите.

И подал Каратаеву большой конверт. Олег достал из него листы, на которых значились фамилии и против них суммы имеющихся на их счетах денег. И также значились счета предприятий, министерств, на которые следовало переводить деньги.

— Вот они, разорители России. Хорошо бы учинить над ними суд.

Олег покачал головой:

— Не думал, что они владеют такими суммами. Тут я вижу цифру: восемнадцать миллиардов долларов. Да и не наш он, этот мешок денежный, иностранец какой–то!

— Да, представьте! Такой суммой можно было бы все население России целый год кормить. У нас учителя на уроках в голодный обморок падают.

— Но где же власть? Куда же вы–то смотрите? Ваши ребята, как я понимаю, за безопасность страны отвечают.

— Отвечаем, конечно, но мы должны действовать в рамках системы и Конституции. А Конституцию ельцинские молодцы под них вот, наших новых хозяев, подгоняли.

— И что же вы хотите от моего друга Васи с Кергелена?

— А чтобы все эти громадные суммы он ополовинил и перебросил в Россию на счета министерств и предприятий. И с обязательной припиской: «Использовать для развития отрасли». Или: «На зарплату рабочим, помощь бедным, строительство дорог, жилья для населения». При наличии такой приписки можно будет наладить контроль за тратой денег.

— Ну, а если Вася все денежки подчистую станет смахивать? Он ведь такой, олигархов зело как не любит.

— Подчистую не надо. Будем их узить исподволь, а там посмотрим, как поступать с ними.

Олег поднялся с дивана и стал в возбуждении ходить по комнате. Затем подошел к генералу, взял его за локоть, сказал:

— Жаль, что вы старше меня и звание у вас вон какое! А то бы дружбу свою вам предложил.

— Лет мне не так уж и много, и погоны мои пусть вас не смущают, — так что дружбу свою предлагайте. Мы русские, а русские теперь сплотиться должны и единой колонной на врага пойти. Время такое пришло, Америка в колонию нас превратить вознамерилась.

Они обнялись, как братья, которые давно не видались. Уходя, генерал обернулся, подмигнул Олегу, сказал:

— А Василию привет передайте, — от всех нас, — ну, тех, которые за безопасность страны отвечать должны.

Генерал ушел, а Олег положил ладонь на корпус компьютера. Никогда еще Каратаев не испытывал такой решительности и желания посчитаться со всеми богатеями мира. Он вдруг почувствовал за спиной всю мощь своей родной державы, вышел из окопа и устремился в атаку.

Катя ему не мешала; отпустила Машу домой и звонила Старроку, Автандилу, на фабрику и адвокату Петрунину. Ему приказала срочно создать адвокатскую контору, — и только из юристов русских, надежных. Повелела снять в аренду хорошее помещение в центре Москвы и держать своих людей в постоянной готовности выполнять ее распоряжения.

Звонила до самой ночи и всем давала подробные инструкции, предлагала развить бурную деятельность, набрать много помощников, обеспечить всех машинами, квартирами. Абоненты ее удивлялись: «Где возьмем деньги?», но Катя говорила: «Фабрика дает хороший доход, денег хватит».

А Каратаев работал; впервые лихо, без опаски, без страха, что его, все–таки, могут вычислить.

И не ждал междубанковских операций, «взламывал» счета и выдергивал половинную сумму. И, заделав подпись «Вася с Кергелена», оставлял две приписки: банкиру и хозяину счета. Первому, у которого смахнул девять миллиардов и отправил их на счет российского оборонного ведомства, написал:

«Папаша! Тебе персональный привет от Василия. Как видишь, я действую по заповеди Бога, который велел все делить пополам с ближним. А будешь метать из глаз искры и призывать кого–то на помощь, сделаю бомжом. И банкиру передай: пусть сидит тихо, как маленькая мышка. Кот не дремлет и может учинить второй погром, а там и третий. Ну, будь здоров, Папочка! До встречи на Кергелене. К нам близко подошел айсберг, и на его вершине мы попьем с тобой чаю. Твой внучатый племянничек Вася, который живет в глубоком ледяном гроте на острове Кергелен».

Затем половинил счета поменьше, но тоже миллиардные. Одному хозяину, который был советским гражданином, а затем купил в Испании замок и переехал туда на жительство, написал:

«Привет тебе, мой дорогой корешок! Если ты меня забыл, напомню: мы с тобой вместе ходили в баню и ты там тер спину жирному дяде. Это он помог тебе во время смены власти зацепить миллиарды и махнуть с ними за кордон. Я тебя немного пощипал и, если ты будешь вести себя тихо, оставлю в покое, но если станешь вопить — обдеру до нитки. Я вас никого не боюсь, потому что живу на Кергелене, куда не летают самолеты, не ходят теплоходы, и телефона, электричества у нас нет. Я тебе пишу письмо, а ко входу в грот, в котором я живу, подплыл кит и смотрит: что это я тут делаю? А с другой стороны грота стоит айсберг величиной с твой замок, который, по слухам, ты купил за сто восемьдесят миллионов долларов. Вот такая тут флора и фауна. Если хочешь — приезжай. Сюда за большие деньги тебя доставят на вертолете и высадят на вершину айсберга, ну, а с него, если я тебя увижу, мы уж как–нибудь снимем. Ну, бывай здоров и не обижайся. Писал бы еще, но пальцы закоченели и весь я посинел от холода. Ты можешь представить, что такое семьдесят градусов мороза и в гроте нет никакого отопления. Вот так я и живу тут все двенадцать лет с начала перестройки. Все–таки тут лучше, чем та жизнь, которую вы нам устроили в России. Обнимаю, целую крепко — твой Вася, который живет на острове Кергелен».

Но, пожалуй, самую веселую приписку он сделал бывшему зятю бывшего президента Мойше Шляппентоху, со счета которого сдернул три миллиарда.

«Мойша, извини, пожалуйста, ты славный парень и тебя сильно обидел пьяный буйвол, бывший у нас президентом: дал тебе под зад и ты очутился на западном берегу Америки. Твой бывший дружок Миша Кахарский катит на тебя бочку, как будто ты уже ничего не значишь и тебя можно пинать ногой. Он всем говорит, что ты слишком не похож на русского и тебя нельзя было никому показывать. Дали тебе отступную и купили виллу на американском западе. Тебя все тут ругают и говорят: пусть он там живет и забудет, что был зятем президента. Мне бы твои заботы! Я бы с твоими деньгами и такой виллой, как та, на которой ты сидишь, нашел бы такую бабочку, что они бы все попадали от зависти. Ну, ладно, я тебя заговорил, а мне надо сказать тебе маленькую неприятность, от которой ты не станешь много смеяться. Мне нужны деньги, и я тебя постриг: впрочем, оставил тебе два миллиона на покрытие налогов и выплаты по страховке. Если не хватит, пиши мне на Кергелен, и я пришлю тебе немного денег. Только вот долларов у меня нет, а водятся кое–какие рублишки. Я тебе и пришлю мешочек; в нем будет тысяч сорок. А теперь прости и прощай. До встречи на моем острове. Тут дачный сезон в разгаре: термометр показывает шестьдесят градусов мороза. Холода наши, кергеленские, еще впереди. Твой Вася».

И так вот резвился наш герой всю ночь и затем утром обскоблил последний полуторамиллиардный счет и перевел его половину Московскому радиоэлектронному заводу, где начальниками были его дружки Вялов и Малютин. И только уж затем пошел к себе в спальню.

Катерина встала в пять часов; Олег еще работал, и она, бесшумно выскользнув за дверь и не вызывая лифта, спустилась вниз. Тут увидела Степана. Кивнув наверх, сказала:

— Он спит.

— Не беспокойся. Бойцы мои берегут его пуще глаза.

Катерина дала «ребятам» по тысяче долларов на брата, а Степану помогла купить хороший автомобиль и квартиру тут, поблизости; и они, не зная подобных щедрот от своих хозяев, берегли Каратаева больше, чем кавказцев.

Сидя в углу заднего салона своего автомобиля, дремал подполковник Тихий. Он только что проверял посты и теперь на заре крепко заснул. Ему было неудобно перед майором, и он, выйдя из машины, таращил глаза и что–то бормотал в свое оправдание.

— Посты на месте, я только что проверял. И вообще: мы тут все изучили и разработали схему охраны подъезда.

Катя подумала: «Надо весь дом и всю окрестность наблюдать», но ничего не сказала. Решила в другой раз проверить и уточнить схему расстановки людей. Сейчас же сказала:

— Поеду в отделение. Что–то мне тревожно на душе. Теперь- то и Старрок, и Автандил выпустили из рук нашего мальчика, — впервые назвала она так Каратаева, — прощупаю их настроение. Вдруг что замыслили? Мафии–то теперь посильнее государства.

И по утренней, еще не проснувшейся Москве, шелестя шинами, покатила в отделение. Здесь дежурил капитан, только что пришедший из академии и, как все молодые офицеры, заочно влюбленный в майора Катю. Доложил, что начальство еще не пришло и до восьми часов он никого не ожидает.

Катерина тепло поздоровалась с ним, сказала:

— Зайдемте ко мне в кабинет. Давно хотела поговорить с вами.

Капитан взял под козырек:

— Слушаюсь, товарищ майор!

Катя замыслила план сколотить для себя команду из молодых офицеров, непременно русских и непременно женатых на русских, нечто похожее на тайное общество, и вместе с ними создавать большой отряд дружинников. Капитан ей давно приглянулся, и она сейчас решила с ним обо всем договориться.

В кабинете вскипятила воду, заварила душистый чай, достала конфеты, печенье и пригласила капитана к круглому небольшому столику.

— Вас, кажется, Иваном зовут?

— Да, Иван Сергеевич, как Тургенев, но можете называть меня Иваном. Я хотя уже и пожилой, но еще не старик.

— Что верно, то верно; я тоже не старушка, так что, надеюсь, на этой почве мы с вами поладим. Как вам у нас служится?

— Не о том я мечтал в жизни, но теперь–то, когда всем так трудно… Ничего. Бога гневить не надо.

— Вы москвич?

— Да, родился в Зарядье, где жил писатель Леонов. Но пришли новые русские, домик наш деревянный купили, а нам предложили квартиры на окраине Москвы, в Медведково. Поначалу–то ничего было, втроем с родителями жили, но потом я женился, двое детей у нас. Тесновато, но и то сказать: бывает, и хуже живут.

— Вы, наверное, знаете, у меня фабрика есть. Теперь вот доходы хорошие пошли — могу помочь вам.

— Помочь?.. Это как–то странно слышать. А на каких условиях?

— Никаких условий! Помогу и все.

Открыла сейф и достала оттуда пять упаковок достоинством в десять тысяч долларов каждая.

— Вот вам — на обустройство семьи. Можете и машину купить.

Иван брать деньги не торопился.

— Берите же!

Иван пожал плечами.

— Неудобно как–то. Я ведь расплатиться не смогу, — по крайности, в скором времени.

— А и не надо расплачиваться. Мы, русские люди, во всем разуверились; уж и вообразить не можем, что человек человеку может вот этак, запросто, помочь. Фабрику мне продали дешево, она почти так досталась, а вот сейчас прибыль от нее пошла. Так почему бы мне и не помочь своему, родному?..

— Своему… родному?

— Ну, да. Родному. Мы же с вами русские люди — значит, одного рода, родные. Вот если евреи, так те помогают друг другу; бедные приходят в синагогу и им дают деньги. А мы что же — хуже, что ли, их?.. Не понимаю вас.

Капитан взял деньги и неуверенно, неторопливо положил их в карман. И отвернул взгляд в сторону, стеснялся смотреть на Катерину. Поговорили еще несколько минут. Потом Катерина поднялась, сказала:

— Идите, капитан, на дежурство. А то еще позвонит генерал, а вас нет на месте.

Неловко поклонившись и краснея, направился к выходу. А Катя, глядя ему вслед, подумала: «Нескладно у меня все это вышло, но как же иначе?.. По–другому я не умею, а помочь парню хочется. И не только ему». Она хотела бы собрать всех русских офицеров своего отделения, именно русских! Что же поделать, если она стала такой националисткой? Все чаще задумывалась: почему это представители малых народностей, — те же кавказцы, или прибалты, — помогают друг другу, сплачиваются в группы, землячества и думают только об одном: как бы обмануть русских, взять у них и без того мизерную зарплату, пенсию и поделить между своими, только своими, а русские, как дети, ничего этого не видят. И дерут, дерут с них шкуру. По краю крыши огромного здания надпись: «Колхозный рынок». Еще с советских времен осталась, а попробуй, встань тут у прилавка вчерашний колхозник с морковкой или свеклой, выращенной у себя на огороде, — его кавказцы тут же вытолкают. И русский уходит покорно, смиряется, терпит. Да что же мы за люди такие, русские? Где наша хваленая загадочная душа, о которой пишут поэты? Где славянский характер, та силушка, что в полках Александра Невского и Дмитрия Донского священным огнем горела?.. Где деды наши, прадеды, что в сорок пятом Европу на колени поставили, немецкому зверю хребет сломали?.. Вон они, побелевшие от времени старички. В свой час Россию защитили, нам жизнь подарили, а теперь плетутся под презренными взглядами кавказцев, смотрят печальными глазами на горы апельсинов и яблок, а купить ничего не могут.

Катя не однажды наблюдала эти картины, и хотелось ей подойти к каждому, попросить прощения за глупую и пустую молодежь, не сумевшую защитить старость своих дедов, и отдать старикам последние деньги, и отвезти их домой на машине…

Обливалось слезами сердце, и давала себе клятву положить все силы, а если нужно будет, то и жизнь за своих, за русских — за дело, которому так беззаветно служили ее деды и прадеды.

Сжимала кулачки, готовая ринуться в любую драку, лишь бы защитить свой род. Не женское это дело — кидаться в драку, — скажет нам иной рассудительный читатель, но таков был характер у нашей героини, а из песни слов не выбросишь.

Отсюда, из этих картин и переживаний, и шел ее священный яростный национализм.

Положила на ладонь мини–телефончик, нажала кнопку «Прослушивание и запись», набрала номер квартирного телефона Автандила. И услышала беспокойный, нервный голос полковника. Говорил он быстро, заикаясь и захлебываясь, на своем родном языке.

Прилегла на диван в комнате для отдыха, слушала. Ничего, конечно, не понимала, отдельные слова и даже фразы Автандил говорил по–русски. Раза три повторил: «Нада брать, нада брать!..» Где и кого брать, зачем, с какой целью — этого Катя не понимала. И еще по–русски: «Москва — Мадрид».

Полковник называл Старрока — и тоже нервно, беспокойно, с шипящим присвистом и вороньим карканьем. «Старрок, Старрок!..» И дальше шла речь, не похожая ни на какие известные Кате языки.

Задремала, но тут же проснулась. И, не желая занимать ленту в аппарате, выключила телефон. Включила на одно только прослушивание. Но и на этот раз полковник говорил по–своему. Ему отвечали робко, с характерным для восточных людей подхалимским елеем. И тоже называли Старрока.

В восемь часов ей позвонил дежурный — капитан Баранов Иван Сергеевич. Доложил, что генерал пришел на работу. Катя позвонила ему, и тот радостно воскликнул:

— Катерина! Заходи!..

Старрок благодарил за деньги:

— Теперь их много, спасибо! Тут рядом с нами детский садик опустел, мы его купим, отремонтируем. И всем работникам зарплату прибавим, в полтора–два раза увеличим. Скажи Объекту: не для себя стараюсь, а для людей, для дела.

— Хорошо, товарищ генерал! Буду просить еще денег. Он должен быть благодарен людям, которые жизнь его берегут. А наш полковник что–то нервничает. Вот послушайте: узнаете его голос?..

И Катя незаметно для генерала включила похожую на брошь машинку. Генерал снова вытаращил глаза:

— Так это у тебя такая фантастика? Покажи!

— Вы слушайте, а потом и покажу вам.

Генерал слушал. Наклонившись к Кате, боясь, как бы машинка и его не записала, прошипел:

— Чем–то взволнован. На своем языке лопочет.

И, услышав: «Нада брать, нада брать!..» — привстал в кресле, почти выкрикнул:

— Бандитам команду дает. Каратаева брать!

— Каратаева? Как?.. Мы же его охраняем.

— А–а–а, Катерина! Не знаешь ты кавказцев. Они у нас из–под носа всю милицию уведут, а тут один человек. Да его, может быть, и нет уж в квартире. Звони ему!

Катя стала звонить по сотовому телефону. Не отвечает. Позвонила по обычному — не отвечает. Позвонила Тихому. Тот был спокоен.

— Что вы, товарищ майор! Из подъезда никто не выходил.

— А вы пойдите на квартиру.

— Неудобно. Объект отдыхает.

— А вы сходите.

— Слушаюсь.

И Катя вместе с генералом побежала на выход. И уже в машине она снова набрала номер телефона. И снова молчание. Сердце ее гулко билось, в висках стучало. «Но нет. Не может быть! Он крепко спит. Как же могли его увезти, если всюду часовые. И двое стоят у входа в лифт: и на первом этаже и на третьем». Пыталась себя успокоить, но сердце билось все сильнее. Что–то ей говорил Старрок, но она не слушала. Она думала: «Больше не отойду от него ни на минуту!»

У подъезда их встретил подполковник Тихий. Он, как всегда, был тих и спокоен. Генерал спросил:

— Объект не выходил?

— Нет, но тут командует какой–то человек в штатском, расставляет своих людей и в девять часов обещал связаться с вами. Будто бы нас отсюда удаляют. Охранять Объект будут другие люди.

И тут подошел генерал Муха, поздоровался вначале с Катей, а затем кивнул Старроку. Пожимая ему руку, сказал:

— Миссия ваших ребят кончилась. Сегодня утром вы получите приказ своего министра.

— Приказ–то я получу, но боюсь, что вам–то охранять будет некого.

— Как некого? Не понимаю вас.

— Мы звонили Объекту, он не отвечает.

Генерал Муха — к дежурному:

— Каратаев выходил из подъезда?

— Из подъезда не выходил, но ребята видели его у лифта. Они беседовали с Вартаняном, а потом зашли в его квартиру.

Оба генерала, а с ними Тихий и Катя метнулись наверх. Тут на лестнице, ведущей с третьего этажа на четвертый, сидели два парня — из отряда Тихого. Старрок у них спросил:

— Жилец из средней квартиры выходил?

— Да, выходил. У лифта они встретились с соседом из правой квартиры и затем зашли к нему. С тех пор прошло с полчаса. Они не выходили.

Генерал Муха позвонил в квартиру Вартаняна. Тот быстро открыл дверь.

— Каратаев у вас?

— Какой Каратаев?.. А–а–а!.. Жилец из средней квартиры? Нет, не заходил.

— Как же?.. — воскликнул охранник, но Старрок поднял руку: тише, мол, парень, не мешай нам. И к Вартаняну: — Позвольте нам войти.

— Это что — обыск? А какое у вас право?

Старрок показал удостоверение:

— Я генерал милиции.

Показал свой документ и Муха. Металлическим голосом проговорил:

— Вам придется подчиниться.

— А с какой стати? Я вас не приглашал.

Из–за плеча Старрока выступила майор Катя и направилась в глубь квартиры. Но Вартанян с криком рванул ее за плечо. Катя повернулась и со всего размаха залепила ему пощечину, а генерал Старрок схватил его за отворот шелкового халата, злобно зашипел:

— Ну, ну — озеро Севан — мальчик Вартанян, показывай нам свои золоченые апартаменты, где тут находится наш человек Олег Гаврилович Каратаев.

— Какой еще Каратаев? Не видел я никакого Каратаева. Ваши охранники его спрятали, а на меня валят. Ваши это фокусы, сами и разбирайтесь!

Катерина обежала все комнаты, заглянула под кровати, за все портьеры, во все углы — Олега не было. Она и без того едва держалась на ногах от волнения, а тут и совсем ноги ее подкосились. Она на минуту даже присела в кухне на угол диванчика. Сердце ей говорило: с Олегом случилась беда и, может быть, непоправимая.

В кухню зашли оба генерала, Старрок крикнул:

— Олег Гаврилович! Отзовись!..

Квартира хранила тишину. Генерал Старрок со своим пронзительным всепроникающим умом подумал: «Из квартиры есть ход в другую квартиру». И решительно направился в спальню, которая по всем его расчетам должна соседствовать с квартирой в другом подъезде. А Муха обратился к Тихому:

— Из соседнего подъезда люди выходили?

— Минут двадцать назад подъезжала машина скорой помощи и в нее внесли человека, закрытого простыней.

Сказал и осекся: «Это же мог быть Каратаев!» О том же подумали оба генерала и Катерина. А Муха подступился к Вартаняну:

— Говорите правду, и это облегчит вашу участь. Если же будете врать, получите двадцать лет строгого режима.

Тем временем Тихий подошел к подозрительному месту в стене спальни и двинул по нему плечом. Стена подалась, лязгнули запоры — тут была дверь. Вартанян закричал:

— Не надо ломать! Я все расскажу. Тут были люди — их прислал Автандил. Они схватили моего соседа, что–то прыснули ему под нос и унесли. Это все, что я знаю. Ей–богу! Кто эти люди, куда повезли — ничего не знаю. Автандил знает. Он наш человек, кавказский барон — мы все его люди.

Старрок позвонил дежурному по своему отделению, спросил, у себя ли Автандил? Нет, его не было на месте. И на квартире его нет. Может быть, он находится в пути.

Генерал позвонил по сотовому телефону. Но Автандил и с дороги не отвечал. Было ясно: он скрылся.

Генерал Муха позвонил в ГАИ, просил усилить контроль на дорогах, сообщил приметы Объекта.

Началась обычная в таких случаях операция по поимке похитителей.

Вартаняна арестовали.

Катюша едва держалась на ногах. Силы ее покидали. Она вдруг вспомнила: «Москва — Мадрид». Схватила за рукав Старрока:

— Поезжайте в Быково, а я во Внуково. Рейс: «Москва — Мадрид». Задержите, проверьте — там наш Объект! Я слышала, как говорил Автандил. Ну же!..

Сама кинулась вниз, села в машину и — понеслась в аэропорт Внуково. В голове колотилась мысль: «Полчаса назад. Его увезли полчаса назад!»

И уже по дороге подумала: «Что же это я… одна. Ни Тихого, ни Артура».

Вылетела на шоссе, заняла ряд, где удобно было обгонять. И в местах, далеких от очередного поста ГАИ, разгоняла большую скорость, шла на тройной обгон, — встречные шарахались от нее, а она все жала и жала педаль газа, выходила на самолетную скорость и, только заметив впереди гаишников, «садилась» на скорость обыкновенную, «крейсерскую».

У раскрытых ворот аэропорта, куда въезжают большие начальники, остановилась, спросила у дежурного милиционера, на какой рейс идет посадка, и, услышав «Москва — Мадрид», метнулась в машину. Сказав постовому: «Я — майор милиции», помчалась к самолету. Под крылом подкатила к лестнице и увидела картину: молодой парень, подхватив за талию Олега, ведет его к бортпроводнице. Та преградила им дорогу, не пускает. Что–то говорит: очевидно, объясняет, что пьяного не пропустит, но парень объясняет: не пьяный он, а больной. Катя вскочила на капот машины, с него на крышу кабины и, кошкой перемахнув через перила лестницы, вцепилась в Олега, а проводнице совала под нос удостоверение: «Я майор милиции, этого человека выкрали!» И тянет за рукав Каратаева, который в полубессознательном состоянии смотрит на нее и не может понять, что происходит. А Катя, — откуда только взялись силы? — потащила Олега вниз, и он, валясь на нее всем телом, следует за ней. И вот уже миновали последние ступени лестницы, как сверху, из самолета, раздался голос Автандила: «Катерина!.. Кто позволил?..» И полковник, — он был в форме, — ринулся вниз и настиг их уже в машине, рванул дверцу заднего салона, и в тот момент, когда Катерина дала газ и помчалась к воротам, в которые только что въехала, она вдруг почувствовала резкую боль под лопаткой. Ее точно ужалила оса. И перед глазами поплыли земля и небо, и она, сбросив газ и нажав на тормоз, уронила голову на плечо еще не пришедшего в себя Олега. Слышала, как к машине подкатил мотоцикл и как Автандил с кем–то объяснялся: «Я полковник милиции, вот мои документы…» И больше она ничего не слышала.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пробудилась Катерина ночью, в комнате, освещенной голубоватым светом луны. Луна была полной, выглядывала из–за листьев каких–то деревьев, высвечивала сетку, которой были зарешечены два окна.

«Где я?.. Что со мной?.. Где Олег?..»

Вопросы эти подняли ее над подушкой, и она услышала шум в голове, болезненное кружение. Вспомнилось все, что произошло на аэродроме. И вдруг ясно, с физически ощутимой зримостью поняла все, и даже представила, как сует ей Автандил под лопатку иглу с желтоватой жидкостью, от которой временно наступает потеря сознания. У нее в сумочке лежит коробочка с дюжиной «заряженных» игл, — их дал ей Автандил на случай, если кого придется уложить на несколько часов.

Нащупала над карманом жакета мини–телефон: то ли пуговица, то ли брошка. Хорошо, что не сняли и никто не догадывается, что это за зверь у нее на жакете. Пошарила в сумочке: там, среди мелочей женского туалета, лежит еще один, запасной аппаратик. Хотела позвонить маме, Старроку, Тихому или Артуру, но раздумала. Вдруг как ее подслушивают? Попыталась встать — голова кружилась. Слегка поташнивало. Лежала, смотрела в потолок, думала. Настроение было самое удрученное. Не знала, где Каратаев. Но чутьем разведчицы понимала: за границу его не увезли. Была уверена, что органы и милиция подняли все силы и контролируют дороги, поезда, аэропорты. И еще высчитывала, как далеко могли ее, или их с Олегом, завезти от Внуково. Яд иглы действует пять–шесть часов, — значит, дальше чем за двести–триста километров не увезли. А скорее всего, они на даче Автандила и Олег здесь же, где–то рядом. Вспомнила рассказ полковника о каком–то совхозе, у которого он купил гектар земли с дубовой рощей на склоне, а под склоном бежала небольшая речушка. Интересно, знает ли о его даче Старрок?..

И снова ей захотелось позвонить Старроку, но осторожность взяла верх и она решила как следует оглядеться.

Луна сползла в нижний угол окна, и в комнате стало темнее. В душе воцарялось успокоение, думалось ей, что с ними ничего не случится, что Олег, такой находчивый и сообразительный, найдет средство ей помочь. Ему–то уж наверняка они ничего не сделают. Он всем нужен живой и здоровый, и те, кто их похитил, наверняка неглупые люди и сделают все, чтобы создать для него хорошие условия. А Олег, думала она со сладостным чувством удовлетворения, не может обрести душевный комфорт, не зная о моем положении, не будучи уверенным в том, что я нахожусь в безопасности.

Катерина имела ту счастливую особенность, что в любых обстоятельствах искала не минусы своего положения, а плюсы и быстро их находила, и тотчас же, ухватившись за них, тянула и тянула себя из бездны, плела все новые кружева своего спасения и, наконец, обретала такое состояние духа, которое помогало ей бороться и побеждать.

Успокоившись, она скоро заснула. А проснулась при ярко светившем солнце и, оглядев комнату, увидела прекрасную мебель, большой ковер посредине комнаты, круглый стол и на нем в хрустальном графине букет разноцветных полевых цветов.

Голова почти не болела, и лишь далекий тонкий звон слышался в ушах. Подумала: «А уж это вот тебе, Автандил, даром не пройдет». При своей безбрежной доброте и жалостливости Катерина умела быть мстительной.

На койке она лежала нераздетой; это обстоятельство ей понравилось. Было бы хуже, если бы ее кто–то раздевал.

Поднялась, прошлась по комнате, заглянула в одну дверь — там была другая комната, видимо гостиная, заглянула в другую: тут были ванная и из нее дверь в туалет. Оглядела потолки, стены — подумала: отсюда можно говорить по телефону. Набрала цифры домашнего телефона. На испуганный вопрос матери «Где ты?» тихо ответила: «Не волнуйся, со мной все в порядке. Позвоню тебе позже».

Позвонила Старроку. Его вопросы и восклицания не слушала, тихо проговорила: «Меня спрятали на даче. Об Олеге ничего не знаю».

Вышла из ванной, прошла в гостиную. В углу комнаты разглядела небольшую дверь; прошла в нее: здесь кухня, газовая плита, холодильник, шкаф для посуды.

Все обошла, осмотрела, снова зашла в ванную. Здесь нашла свежие полотенца, мыло, шампунь — все необходимое для туалета. И дверь изнутри закрывалась.

Встала под душ и долго, с наслаждением мылась. А затем растиралась полотенцем.

Лицо от инъекции паралитической жидкости мало изменилось; только румянец на щеках алел пуще прежнего да глаза горячечно блестели. Но это могло быть и от волнения, от нетерпеливого желания скорее узнать судьбу Олега и то, как дальше будут развиваться события.

Где–то внизу послышались шаги, мягкие, неторопливые. Вначале раскрылась дверь на кухне, а затем и в гостиной. На пороге появилась грузинка лет пятнадцати. Не поднимая на Катерину глаз и не поздоровавшись, робко проговорила:

— В десять часов вас будет ждать в столовой полковник.

— А где столовая?

— Я за вами приду.

Повернулась и скрылась за дверью. Речь чистая, даже без акцента; видно, выросла в Москве или другом русском городе. До десяти часов оставалось сорок минут, и Катя хотела звонить Старроку, но решила подождать, выяснить, где находится дом, в котором ее заперли, что с Олегом.

Прошла в ванную и здесь тщательно привела в порядок прическу, ногти. Косметикой она не пользовалась, даже брови и ресницы черным карандашом не подводила. Внимательно разглядывала девиц, которые щедро уснащали свое лицо красками и белилами, и почти всегда находила, что «рисуют» они свое лицо зря: молодые лишают себя неповторимой прелести обаяния юности, а те, кто уже в возрасте, придают лицу неестественность выражения. Катя была хороша своей изначальной сутью, и всякое вмешательство могло лишь испортить столь изумительное создание природы.

За пять минут до десяти набрала телефон Старрока и включила свой аппарат на прослушивание и записывание. Знала, что лента рассчитана на три часа беспрерывной работы, была уверена, что генерал в это время обязательно появится в своем кабинете.

В десять пришла грузинка и повела ее вниз по сияющей лаком и живописно отделанной лестнице. Вначале они вошли на веранду, а с веранды прошли по коридору, освещенному двумя люстрами, а уж отсюда попали в большую комнату, где у празднично накрытого стола в парадном мундире милицейского полковника стоял Автандил, а в кресле у стены под портретом какого–то старого грузина сидел Каратаев. Он был спокоен и улыбался. В первую минуту Катерина испытала бурный порыв радости и чуть было не кинулась к нему в объятия, но его спокойствие и благодушная улыбка ее охладили, она лишь сказала:

— Здравствуйте, Олег Гаврилович!

Он поднялся и порывисто схватил ее за плечи:

— Я безумно рад, что вижу вас собственными глазами!

— А какими же глазами вы должны были меня увидеть?

— Не знаю, какими глазами я мог еще вас увидеть, но то, что вижу вас собственными глазами, и здоровой и невредимой, радует меня безмерно.

Катя на полковника не смотрела; давала понять, что не намерена прощать ему коварного укола. Стояла возле Олега и не поднимала глаз на полковника. А он заговорил тем характерным неспешным говором, который отличал от всех народов мира, и от грузин в том числе, вождя мирового пролетариата.

— Я ваш начальник, и вы не хотите со мной здороваться. Это невежливо, но я вам прощаю. Прошу садиться, будем завтракать.

Полковник сел во главе стола, а Каратаев и Катя расположились поодаль. Стол ломился от обилия яств.

Автандил говорил:

— У нас нэт времени на церемонии; я буду краток. Вы должны решить, с кем вы, господа?

Ответила Катя:

— Мы служим государству, русскому государству.

Наступила пауза, после которой полковник спросил:

— Вы все сказали?

— Да, все.

— Другого ответа я от вас не ожидал. Вы дэвушка молодой и не могли давать другой ответ. А я вам скажу: государства русского, российского нэт! Народа русского тоже нэт. В Москве есть две силы и одна из них скоро победит.

— Это какая же сила должна победить? — почти выкрикнул Олег.

Полковник продолжал спокойно есть. Отвечать не торопился. И потом, не поднимая глаз на собеседников, тихо проговорил:

— Победит та сила, которая держит в руках продовольствие. Пойдите на московские рынки и посмотрите: кто держит в руках продовольствие?.. Если у вас есть глаза, вы должны были видеть, что тряпками торгуют русские, а продуктами — кавказцы. Без тряпок я прожить могу, а без хлеба, масла, овощей, фруктов вы можете прожить?.. Можете?.. Вот так. Продовольственные рынки у нас. И престижные, элитные дома, которые строят русские люди в Москве, Петербурге, во всех других городах России, — они строят для нас. И Москва уже давно перестала быть столицей России; она — Вавилон! Раньше говорили: Москва — большая деревня, теперь говорят: Москва — большой аул. И Крым, и Черное море, и Каспий с несметными залежами нефти — и это все наше. Алиев, Шеварнадзе, Масхадов, Аушев — владыки мира, который в начале века назывался Россией. Мы потихоньку заберем у вас все, а вам оставим только черные работы и голодную жизнь. А еще у вас до конца дней останется надежда, что есть еще на свете государство русских. Без надежды человек не живет.

— Я жил в Америке, — мирно заговорил Каратаев, — и там все уверены, что власть в России принадлежит евреям. Евреи, конечно, страшный народ, но они хоть головы не режут, как чеченцы. Уж лучше нам с майором Катей генерала Старрока поискать, чем идти в услужение к кавказцам. К тому ж все ваши сородичи с утра до ночи толкутся на рынках — вам недосуг заниматься государственными делами. Вас нет в армии, в Думе, в Кремле. Да и в Москве–то хотя мэр Лужков, он же Кац, и понастроил для вас фешенебельных домов, но все равно вас мало, и сидите вы у нас на шее до первой бузы, а как буза начнется, вас как ветром сдует из московских рынков и со всех столичных улиц.

Каратаев говорил спокойно, мирно, он явно издевался над полковником, но Автандил, ослепленный ощущением своей силы, не замечал тонкой иронии собеседника. Кавказцы, и все вообще азиаты, и евреи включительно, никогда не понимали русского юмора. Им по этой причине непонятен Чехов, и уж совсем чужими кажутся Гоголь и Салтыков — Щедрин. Юмор азиатов всегда замешан на отношении к женщине, на том, как ее обманывают, как над ней издеваются. И потому их юмористы скорее походят на пошляков и циников, чем на остроумных собеседников. Недаром же евреи свой юмор называют хохмами — от нашего русского слова хохотать, гоготать. А над подлинным юмором не хохочут, разве что грустно улыбнутся. Иногда и засмеются, но сквозь слезы или глубокую думу. Именно такая ирония слышалась в словах Каратаева. Многое в речах Автандила он находил верным, и эта–то правота чужого злобного человека навевала грустные думы.

А полковник, задетый словом «буза», услышав в нем скрытую угрозу новым оккупантам, вышел из–за стола, долго раскуривал трубку, а затем отставил в сторону руку, державшую ее, — это тоже шло от Сталина, — тихо, выпевая каждое слово, продолжал:

— Плохо, когда человек не имеет информации. Позволю себе немного статистики. Еще совсем недавно, при Хрущеве, Москва насчитывала четыре с половиной миллиона человек. Но и тогда русских было меньшинство: всего два миллиона. Еврей Андропов, а затем человек, который хуже еврея, Горбачев широко раскрыли двери столицы, и сюда хлынули евреи, а за ними и кавказцы. Сейчас в Москве восемь миллионов, — это только те, кто имеет прописку. Прибавьте сюда два миллиона человек, живущих как птицы — без бумаг и постоянной площади. Итого: русских остается два миллиона, а остальные евреи и наши. Одних только чеченцев в Москве двести тысяч! А грузин, армян, азербайджанцев, узбеков, татар, таджиков… Пять–шесть миллионов! Теперь и корейцы есть, и китайцы, и вьетнамцы. Вавилон! И все они организованы: свои землячества, религиозные конфессии, этнические лидеры… Племена и роды даже селятся рядом и скоро обнесут свои дома заборами. И дежурства установят, свои вооруженные отряды заведут. А если прибавить к этому, что, как показала чеченская война, на одного чеченца нужна рота русских… То и получится: не вам, русским, грозить нам своим кривым ружьишком!..

Автандил зарапортовался; он вылез из окопа и себя обнаружил, вывернул наизнанку свое истинное нутро, а Катя и Каратаев по–прежнему сохраняли спокойствие. Полковник хотя и больно задел их национальное чувство, но вида никакого они не подали. И даже бровью не повели, не переглянулись между собою. Катя лишь тихонько возразила:

— Раньше вы были интернационалистом. И меня призывали любить всех одинаково. А тут ишь как заговорили!..

Автандил ускорил шаг, раскуривал и без того дымящуюся как паровоз трубку, дышал неровно, тяжело.

— Я не против русских, я только хочу, чтобы вы поняли, что не Тель — Авив правит бал в столице России, а кавказская диаспора. И неизвестно еще, кому служат генералы Старрок и Муха. Бутырская тюрьма у Ибрагима, а Лубянка со своими подвалами у кого?.. Вы знаете? Вы забыли, что еще совсем недавно там сидел грузин Берия?.. Вы умные люди и должны выбрать себе хозяина. Умный слуга идет к тому хозяину, у кого и дом краше, и кто живет богаче. Я вам позволяю быть вместе и решить, с кем вы, любезные?..

Автандил взмахнул трубкой и вышел из гостиной. Катя пригласила Олега к себе наверх.

Придя в большую комнату Катиных апартаментов, пленники некоторое время молчали. Олег растянулся на диване, смотрел в потолок. Катя присела у него в ногах, тронула пальчиком мини–телефон. Вопросительно взглянула на Олега. Тот чуть заметно покачал головой: «Нет, звонить нельзя». И снова они молчали. Потом Олег набрал телефон генерала Мухи и прицепил аппарат к борту куртки поближе ко рту. И заговорил так, будто обращался к Катерине:

— Как вы думаете, где мы находимся?.. На даче Автандила?..

Катя поняла его маневр и подвинулась к нему на расстояние, удобное для разговора. Но Олег так приглушил свой телефон, что она не могла расслышать голос Мухи. А тот, обрадовавшись, кричал:

— Где вы находитесь? Мы ничего о вас не знаем. Были на даче Автандила, но там никого нет.

Олег, не дослушав его, заговорил:

— Я хотел спросить Автандила, да разве он скажет. Ну, хорошо: будем выяснять, а когда узнаем — я вам сообщу.

Последние слова сказал почти шепотом. И потом уже не понарошке обратился к Екатерине:

— Ну, что, красавица, попались в ловушку! Что делать будем?..

— Не знаю, — искренне призналась Катя. И оглядела окна: они были наглухо зарешечены стальной сеткой. — Кажется, здесь нас покрепче заперли, чем у Старрока. Уж на что хитрый народ евреи, а эти–то будут похитрее.

— Не то, чтобы хитрее, а коварнее. А как думаете, кто он по национальности, этот ваш полковник? Грузин, наверное?

— Думаю, чеченец. Или что–то среднее между волком и шакалом. Он для меня много хорошего сделал, а теперь вот видите, как все обернулось.

На лацкане куртки Олега заверезжал кузнечик–телефон. Олег подошел к окну и тут заглушил его, поставил в положение, когда сигнал не доходит. Был уверен, что Автандил наладил слежку и каждое слово, даже произнесенное шепотом, прослушивает. Подошел к Екатерине, показал взглядом на аппарат, висевший у нее на груди вместо брошки:

— Положите… — и показал на грудной кармашек. Катя поняла и бросила в карман свой «кузнечик», а поверх закрыла платочком.

В голове одна за другой стремительно проносились мысли об избавлении из плена, но ни одна не задерживалась. Больше всего пугало отсутствие людей в доме. Здесь они увидели одну юную грузинку или чеченку. И даже на дворе, и у плотно запертых ворот никого не было.

Вернулась к Олегу. Заговорила нарочито громко:

— Вы кроме юной очаровательной девочки видели кого–нибудь?

— Нет, не видел. Она жена этого старого козла.

— Жена?.. Невероятно! Но ей же нет и пятнадцати лет.

— Тринадцать… скоро будет.

— Но вы–то откуда знаете?

— А она там, внизу, мне носила конфеты, фрукты и всякие напитки. Если хотите, пойдемте ко мне, там у меня роскошные апартаменты. Я уже понял, что этот Алладин начал меня опутывать, как паутиной. И эта маленькая мушка — приманка, на которую я, как паук, должен броситься. Она даже ночью ко мне раза три заходила. И ставила мне на голову холодные примочки, — у меня, видишь ли, ночью сильно болела голова. Они мне влили какую–то скверную жидкость; я едва оклемался. Не хотел бы получить ее и во второй раз.

— Вам легче, — в раздумье проговорила Катя, пытаясь заглушить в себе приступ ревности, который подступился к горлу и затопил все ее существо. — Вам он будет устраивать сладкую жизнь, а меня ожидает пытка. Жаль, что я не имею иголочки, которой кольнул меня этот мерзкий старик. Я бы его живо усмирила.

— Чем же он тебе может угрожать?

Катя потянулась к Олегу, прошептала на ухо:

— Любовью.

Олег отстранился, будто ужаленный. И уже громко, никого не опасаясь, проговорил:

— Не отпущу вас от себя ни на шаг. А кто посягнет на вас — удушу.

И он показал крепко сжатые кулаки.

У Кати потеплело на душе. Улыбнувшись, сказала:

— Я тоже… не отпущу вас. Под страхом смерти.

— Будем считать, мы обо всем договорились. И еще хотелось бы думать, что мы таким хитрым образом объяснились в преданности друг другу.

Олег хотел сказать «в любви», но не посмел. Отважилась на это Екатерина:

— Может быть, в любви?

— Об этом и мечтать не могу.

— Как видите, я смелее вас.

Олег схватил ее, но… не поцеловал. Отпуская из своих могучих лап, тихо проговорил:

— Боюсь я вас. Вы же майор, все–таки. Вдруг как шутите.

— Нет, не шучу. И отныне буду всегда с вами рядом.

— А я беру на себя торжественное обязательство: слушать вас и во всем повиноваться. Если позволите, буду жить в ваших апартаментах и спать на коврике у ваших ног.

— Спите вот на этом диване.

Стояли у окна, смотрели вдаль и думали об одном: где они находятся и как им отсюда выбраться.

— Я сейчас думаю: у вас такой мощный ум, вы способны проникать в тайны таких сложных компьютерных систем и финансовых операций. Наверное, и сейчас вы нашли все решения.

— Не скрою: нашел! Быть все время с вами рядом. Обо всем остальном позаботятся наши хозяева. Кто бы они ни были, они будут о нас заботиться и охранять всеми силами.

— Недавно вас под охрану взяло самое могущественное ведомство. Чем это кончилось, мы с вами уже смогли убедиться.

— Плохой тот хозяин, у которого из–под носа увели его любимую собаку.

— Но вам разве безразлично, кто будет вашим хозяином?

— Не безразлично, конечно, однако не очень–то важно, кто будет мне стирать белье и подносить пищу. В этом смысле я сильно похож на пса и буду больше любить того хозяина, кто лучше кормит и тщательно вычесывает насекомых из моей шерсти.

Олег говорил громко, поворачивался в разные стороны, и Катя поняла, что он говорит на публику, то есть на Автандила. И еще она поняла, что он только начал изучать обстановку и нащупывать вариант побега из плена. К своему огорчению, сама же она никаких мыслей на этот счет не имела. Ей казалось, что ловушка, придуманная Автандилом, так коварна и совершенна, что выхода из нее нет. Надежда была на Олега. Он–то с его могучим изобретательным умом должен найти выход.

Вечером Автандил пригласил пленников к себе на третий этаж. Юная грузинка или чеченка привела их в кабинет хозяина. За письменным столом под портретом горца в белой папахе и с кинжалом сидел Автандил. Он был в теплом атласном халате, и на руках у него было много золотых украшений: часы, браслет, кольца и перстни с крупными бриллиантами. Катя не сразу его и узнала. Скажи ей, что ее полковник может так одеваться, она бы не поверила. Вот уж истинно говорят: восток есть восток. Мебель тут была музейная, из царских покоев, ковер огромный ручной работы, а кресло под Автандилом золоченое. И сколько тут было роскоши и богатства — уму непостижимо. Катя, кивнув на портрет кавказца, спросила:

— Кто это?

— Ты не знаешь — да? Суворова знаешь, Кутузова знаешь, а его не знаешь. А ваш писатель Лев Толстой хорошо его знал. И книгу о нем написал. Поняла теперь?..

— Хаджи Мурат! Как не понять.

— Хаджи Мурат — джигит, герой, он — дух Кавказа. Институт закончила, а не знаешь.

— Знаю, знаю. И тут у вас в кабинете — дух Кавказа. Мебель–то из Кремля перетащили, из палат Гранатовитой и Оружейной. Там я такую мебель видела. А кресла золотого и у царей наших не было. Такие кресла, говорят, у Брынцалова, да у Березовского. Да еще у братьев Абрамовичей.

— Язва ты, Катуш, но ничего — смейся над стариком Автандилом. Тебе такого кресла никогда не видать, потому что ты смысла жизни не понимаешь. Друзей выбирать не умеешь. Вот он… — кивнул на Олега, — умеет выбирать друзей. Он был в Америке и знает, что против силы умный человек не идет. Умный человек знает, с кем надо дружить и кому надо служить. А теперь скажите мне, что вы решили? Кому будете служить: мне или Старроку?..

Катя поспешно ответила:

— Я служить никому не буду — ни вам, ни Старроку.

— Помолчи, женщина! Пусть говорит мужчина. Он умный, и речь его будет другая.

И Олег заговорил. И речь его была легкой, неспешной и даже веселой:

— Я понимаю: свободы мне не видать. Готов сотрудничать с теми, кто обеспечит мне жизнь приятную и достойную.

— Вот видишь, Катуша! Это речь мужа. Он понимает, что свободы нет в природе. У нас президент — и тот не свободен. Хочешь жить, умей разглядеть, кто сильный и у кого деньги. А теперь, дорогой Олег Каратаев, говори свои условия.

— Как я понимаю, — продолжал Олег, будто и не слушал Автандила, — от меня будут ждать денег. Я эти деньги готов дать, но моя система имеет силу в том случае, если я буду жить в Москве или не далее, чем в ста километрах от Москвы.

— Пачему? — воскликнул Автандил.

— А потому что сигналы, которые я посылаю со своего компьютера, должны усиливаться специальными установками. Такие установки имеются в Москве.

— Но в Америке…

— В Америке я работал на военной базе. И там были такие установки.

Автандил задумался. Видимо, он планировал переместить Олега подальше от Москвы, — может быть, в Тбилиси, Баку, а может, и в Турцию или Испанию. А тут вдруг такое препятствие. И оно показалось совершенно реальным. Надо было на ходу менять планы.

Олег продолжал:

— Мне безразлично, чьи набивать карманы — Старрока или ваши; я при всех обстоятельствах не забуду и своих друзей, но я должен иметь гарантии безопасности, свободной жизни для себя и своих близких.

— Будет такая гарантия! — воскликнул Автандил. — При одном условии: ты признаешь одного хозяина. Не признаешь — будут резать. И никакая Муха не поможет. Муху тоже будут резать.

— А Старрока? — подала голос Катерина.

— Старрок?.. Пойдет в Бутырку… — к Ибрагиму.

— А уж с этим… извините, согласиться не могу. Еврей в России не подсуден.

— Как это — не подсуден?

— А так. Вы слышали, чтобы у нас где–нибудь судили еврея? Нет такого, и не может быть. У нас всюду — и в прокуратуре, и в судах непременно еврей найдется. Он–то уж поднимет шум, и такой, что у самого президента голова пойдет кругом. Потому у нас и самые страшные преступления не раскрываются. Куда ни сунется следователь — там или чеченский, а чаще всего еврейский след находит. Ну, и закрывает свою папку.

— Да, это именно так. Мы знаем с тобой, Катуша, что так оно и бывает. Ты наш канал не упомянула — милицейский. А и в милиции теперь старроки сидят. И все–таки, Ибрагим запер на ключ Гусинского. Телевизор дал в камеру, и рыбу с картошкой жарил, но ключ от камеры у себя в кармане держал. Скоро и Старрока туда сунут. Мы с тобой, Катуша, его место займем: я — начальник, ты мой заместитель.

— А Каратаева? Так и будем здесь в лесу держать, как графа Монте — Кристо?

— Каратаева?.. А это от него зависит, кому хочет служить: сынам Кавказа или гражданам Израиля? Пусть выбирает.

— Я уже выбрал! — сказал Олег. — На Кавказе девочки красивые есть — вот как эта, которая нам чай подает. Вино там есть, люди хотя и кинжал под полой носят, но если ты ему кацо, он тебя не тронет. Жалко, что нет на Кавказе мощных усилителей сигналов, жил бы я на вершине Казбека.

Потеплело сердце Автандила, сел он в угол дивана, закинул нога на ногу:

— Давайте говорить о деле. Но только Катушу попросим пойти к себе. Она женщина, зачем слушать мужской разговор?

— Мне майор Катя не мешает, наоборот, я хочу, чтобы она была в курсе всех моих дел. Она — мой командир и во всем советчица.

— О-о!.. У нас на Кавказе женщина знает свое место, но если у вас, русских, женщина имеет так много почета и может сидеть там, где сидят аксакалы — пусть так и будет. Что я должен вам говорить?

— Хочу знать: чего вы от меня хотите?

Автандил вытянул шею и страшно завращал темно–бурыми выпуклыми глазами. Ответил не сразу. И когда заговорил, то голос его звучал как–то хрипло и речь рвалась на части. Он волновался.

— А чего хочет Старрок? А чего хочет Муха?.. А?.. Вот этого же хотим и мы. Я говорю «мы», и это правда. Я один — что такое? Ничего. А если мы, то это уже мы! Мэр Москвы — большой начальник, и очень хорошо, но за его спиной стоит Церетели. А рядом с Церетели лепит из глины русских царей другой Церетели — его сын. А у жены сына есть брат Лабас Гогоберидзе. У Лабаса есть дядя — Гиви Гогоберидзе. Этот Гиви каждый день видит президента Грузии. Открывает ему дверь и даже может что–то сказать. А вы признайтесь: можете вы сказать что–нибудь своему президенту?.. Нет, не можете. Я тоже не могу. Ну, вот — теперь вы видите, как много надо денег. Я дам вам список этих важных персон, их будет десять. Может быть, двадцать.

— Ну, двадцать — многовато, а если десять, то ладно. Дайте их банковские счета. Может быть, мне удастся для них кое–что сделать. Но я могу работать только на своем компьютере, а он в Москве. Скоро вы нас отпустите из своего плена?

— Понимаю. Я вас понимаю. Человек не птица, но и он любит свободу. Пока отдыхайте, а мне надо думать.

Они разошлись, но скоро явилась грузинка, сказала:

— Хозяину плохо. Болит голова.

Катя пошла с ней вниз. Автандил с мокрой повязкой на лбу лежал на диване. На спинке кресла валялся его жакет. В кармане блеснула золоченая полоска коробочки, в которой хранились иголочки с паралитическим веществом. Подсаживаясь к полковнику и склоняясь над ним, Катерина как бы ненароком сунула пальчики в карман и захватила коробочку. Перебросила ее в карман своего жакета. И обхватила голову полковника своими теплыми мягкими руками. Автандил любил эти прикосновения, слышал, как от них по всему телу растекался живительный ток.

— Болит. Опять болит!..

Лицо было багровым, глаза налились кровью.

— Надо измерить давление, — предложила Катя.

— Да, да. Вон там в шкафу — прибор. Японский, электронный.

Екатерина ловко настроила на руку повязку, накачала воздух. Цифры показали: 260 на 130.

— Нужно вызывать врача. Давление очень высокое.

— Не надо врача! Позови девочку, она может делать укол. Пусть принесет ампулу папаверин с дибазолом. — И сам закричал: — Зура!..

Девочка принесла железный ящик со шприцами, стала налаживать укол. И пока она выбирала из пахнущей спиртом ваты нужную иглу, засасывала из ампулы лекарство, Катя достала коробочку и в момент, когда Зура делала укол в ягодицу, ткнула и золоченую иголочку. Через минуту Автандил потерял сознание. Зура растерялась, забегала по кабинету, а потом кинулась к двери, стала звать на помощь:

— Нукзар! Нукзар!..

Катя подошла к телефону, хотела позвонить, но в комнату, как очумелый, вбежал кавказец лет тридцати, кинулся к полковнику.

— Что с ним?

Зура показывала шприц с иглой:

— Я делала укол. Он просил, и я делала.

— Что за укол?

Кавказец схватил ампулу, там значилось: папаверин с дибазолом.

— А другое лекарство — ты вводила?

— Нет, ничего не вводила. Только это. Но я и вчера, и раньше — почти каждый день делаю укол.

— Надо везти в больницу, пока не поздно, — предложила Катя.

Кавказец повернулся к ней:

— Вы майор Катя?

— Да, я его заместитель. Надо срочно везти в больницу.

— Больница далеко, в Александрове. У меня есть права, но — грузинские. Вы можете вести машину?

— Конечно. Но я не могу оставить здесь того человека, который на втором этаже. Я за него отвечаю, он должен всегда быть со мной рядом.

Нукзар растерялся, он тоже боялся отпустить от себя Олега. Грузин хотя и не знал всего существа задуманной его шефом операции, но понимал, что Каратаев его пленник, и, как поступить в сложившейся обстановке, кавказец не знал.

Катерина, видя его замешательство, решительно заявила:

— Где машина? Зовите американца, несите полковника в машину.

— Хорошо, но я поеду с вами.

Через десять минут они выезжали за ворота усадьбы.

Вдалеке Катя видела мелькание машин. Поняла: дача Автандила находится в пяти–шести километрах от дороги из Москвы в Александров, но на каком километре этой дороги — не знала. Олег сидел в углу заднего сиденья за спиной Катерины. «Молодец! — оценила его тактику Катерина, — не хочет смущать кавказца, сидит так, что тот его все время видит». Автандил мешком валялся в правом углу заднего салона. Кавказец нервничал; он то смотрел по сторонам, то оглядывался назад, словно не знал еще, правильно ли он поступает. Но если уж говорить правду, Катя и сохраняла спокойствие, но тоже не знала, куда ей везти Автандила. Обратилась к кавказцу:

— У вас есть сотовый телефон? Дайте его мне.

Позвонила Мухе:

— Господин генерал! Полковнику Маманашвили плохо, он потерял сознание. Я везу его на машине в больницу.

— В какую больницу? Где вы находитесь?

Катя — к кавказцу:

— Сколько километров отсюда до Александрова?..

Кавказец бледный, как лист бумаги, что–то пролепетал невнятное. И хрипло выкрикнул:

— Остановите машину!..

Это был миг, когда и Олег и Катя поняли: кавказец с ними не поедет. Он выхватит пистолет и начнет в них палить. И это был миг, который решил все: Катя затормозила машину, а Каратаев левой рукой обхватил горло кавказца, а правой выхватил у него из кармана пистолет, за которым тот уже потянулся. Олег душил горца, а Катя спокойно достала коробочку Автандила и в плечо захрипевшего кавказца глубоко погрузила иголочку. Он вздрогнул, захрипел еще сильнее и обмяк. Каратаев испугался, отпустил свою жертву, но в затылок ему наставил пистолет. С минуту они подождали; кавказец, откинув назад голову, уперся плечом в дверцу автомобиля, а Катя сказала:

— Мы свободны! Поедем.

А в телефоне тревожно бился голос генерала Мухи:

— Катя! Катерина! Где вы? Я направлю вам навстречу наряд милиции. Говорите же!

И Катя спокойно ответила:

— Мы будем в писательском поселке, на даче у Петра Трофимовича. Это дедушка Артура. Позвоните Артуру или подполковнику Тихому. Они знают. Но прошу вас: не говорите ничего Старроку.

— Я сам хотел попросить вас об этом. Выезжаю.

Катя тронула, и они поехали. На этот раз она ехала тихо.

Долго пришлось им петлять по дорогам, в том числе и по лесным, проселочным, пока, наконец, они не выкатились на Ярославское шоссе, и здесь Катя скоро сориентировалась, на каком километре они находятся и как им добираться до дачи. Уже в самом поселке, огибая недавно построенный храм и выезжая на плотину, они увидели впереди себя кавалькаду машин: три черных иностранных лимузина и одну большую, в прошлом занятую под какую–то армейскую мастерскую. Эта машина уже стояла здесь в поселке, и в ней жили бойцы охраны; и Катя решила, что и в этой новой команде будет присутствовать Старрок. Это его машина, и Катя ее узнала.

У храма остановилась и попросила Олега выйти и в случае какой свары, стрельбы затеряться в домах и скрыться.

На плотине кавалькада остановилась. Из головного лимузина вышли два генерала: Старрок и Муха. Увидели машину Катерины, ждали. И когда она подъехала, раскрыли дверцы: полковник и Нукзар повалились им на руки.

— Ты их убила? — вскричал Старрок.

— Нет, они спят.

— Но где Каратаев?

— Он испарился. И может появиться только на мой зов.

Тем временем Олег спрятался за углом церкви. Он действительно смотрел только на Катерину и ждал ее сигнала. Но она медлила. Обратилась к Мухе:

— Кто сыграл с нами злую шутку? И я и Каратаев, вот так же, как они, — кивнула она на бесчувственных пассажиров машины, — валялись где–то пять часов. Они затихли на такое же время. Так что решайте: что с ними делать? А Каратаева я вам не дам до тех пор, пока не выясню, кому вы служите.

Генерал Муха отвел ее в сторону, заговорил тихо, так, чтобы Старрок не слышал:

— Вчера были произведены аресты, взяты под стражу сто пятьдесят человек, все воинство Автандила. Старрока тоже могли арестовать, но он выказал большое рвение в раскрытии всех подельников Автандила. Старрок целый год выслеживал банду полковника Маманашвили, брал их на заметку, и теперь данные его разведки пригодились нам при арестах.

Они пошли по берегу пруда и удалились настолько, что Старрок не мог слышать их разговора. Катя понимала, как переживает генерал такое к нему недоверие, но делать было нечего, Старрок беседовал с кем–то из офицеров охраны.

— Наш генерал, — говорила Катя, — нос держит по ветру. Сегодня он с нами, а завтра отпустят Автандила, как отпустили на третий день после ареста Гусинского, и мы с Каратаевым снова окажемся между двух огней. Меня же они устранят физически, чтобы не путалась под ногами.

— Екатерина Михайловна! Поверьте мне на слово: я нахожусь в положении, схожем с вашим. Но таковы обстоятельства; мы их изменить не можем. Мне приказали найти вас с Каратаевым и затем обеспечить охрану. Выше той инстанции, которая взяла под опеку Олега, ничего нет; нам с вами придется покориться. Одно вам могу обещать: я вас не подведу и буду с вами до последнего вздоха. Одно утешает: Олег нужен всем живой и невредимый, а вас рассматривают как самое дорогое для него существо. Он заявил об этом своим друзьям с радиозавода, а они сказали мне. И потому мое ведомство перевело вас из милицейской системы в нашу систему и присвоило звание подполковника. Пожалуй, вы будете самым молодым подполковником в мире. С чем я вас и поздравляю. Старрок же остается в милиции, но самая высшая инстанция требует, чтобы и он был рядом с вами. Старрок — это сила, которая пока царит над всем, даже над президентом. Но сила эта ничего так не любит, как деньги. А деньги в руках Олега, и, как я надеюсь, долго еще он будет держать их на поводке. Так что давайте успокоимся и отдадимся на милость Божью.

Катя была человеком решительным и тоже верила: от судьбы никуда не уйдешь. Она повернулась к генералу, воскликнула:

— Давайте дружить! — и по–мужски пожала ему руку. — А что будем делать с теми?.. — кивнула она в сторону машины.

— Проспятся, и мы их арестуем.

Катя вышла на пригорок, стала махать руками Олегу. И тот появился из–за укрытия, весело и бодро зашагал к Катерине.

Автандила и Нукзара поместили в фургоне на колесах, оборудованном для бойцов охраны, и приставили к ним часовых. Генерал Муха, обращаясь к Олегу и Кате, сказал:

— А теперь мы вам покажем особняк, приобретенный на имя Каратаева. Нам было бы удобно, если бы вы там поселились на постоянное жительство.

Генерал говорил так, будто Олег и Катерина были мужем и женой или, по крайней мере, женихом и невестой.

Подъехали к тому особняку, который был почти напротив дачи Петра Трофимыча. Катя спросила у Старрока:

— А хозяин? Вы его не арестовали?

— Пока нет, но пройдет немного времени, особняк прикипит к Олегу Гавриловичу, и мы этим жуликом займемся.

Особняк был полностью обставлен мебелью, отапливался газом и был хорошо приспособлен для проживания многочисленной семьи. Олег осматривал комнаты первого этажа и обращался к Екатерине:

— Выбирайте себе комнаты — для вас и ваших близких. Без вас я жить здесь не буду и нигде без вас жить не буду.

Говорил он это так, чтобы слышали и генералы.

Катя согласно кивала головой, улыбалась, — она привыкла к вечным шуточкам Олега, но сейчас понимала, что Олег не шутит, и ей это сознание грело сердце; она уж для себя решила, что Олег подарен ей судьбой, она примет его предложение, вот только когда он сделает это предложение, и сделает ли его вообще — она не знала. В душе копошился и червячок сомнений: вдруг как все его прежние разговоры тоже не более как шуточки?.. Однако, чем дольше она с ним общалась, тем больше было доказательств серьезности его намерений. Он был с ней робок, предупредителен, не позволял себе и малейшей фамильярности, которую нередко она замечала в поведении мужчин.

На первом этаже размещались четыре комнаты: зал для приемов, кухня и две спальни. Были тут и две веранды: на одной стоял бильярд, на другой круглый стол, два дивана, стулья и два кресла. И всюду стояли телевизоры. Еще богаче были обставлены второй и третий этажи.

Олег рассматривал комнаты, качал головой и обращался то к одному генералу, то к другому:

— Так это и есть ваша власть, господа генералы? А военным морякам, подводникам по три месяца не платят зарплату. И долго вы будете испытывать терпение народа? Не стыдно вам за власть, которую вы так ревностно оберегаете?

Генералы молчали. Старрок хмурился, а Муха улыбался. Было видно, что в душе он разделяет мнение Олега, но только молчит, опасаясь Старрока.

— Так какой же этаж вам по душе, сударыня майор Катерина? — обращался Олег, шедший все время сзади и жадно ловивший каждое слово Кати.

Генерал Муха важно проговорил:

— С вашего позволения, господин Каратаев, Екатерина Михайловна теперь не майор, а подполковник, и служит она не в милиции, а у нас, в нашем ведомстве.

— О–о–о! — представляю, какие строгости она теперь у нас заведет! Я и дышать–то при ней боюсь.

— Правильно делаете, — одобрил Старрок. — Перед женщиной надо благоговеть и во всем ей повиноваться. Но только, как я понимаю, она выведена из системы охраны Объекта?

— Да, — подтвердил Муха. — На нее будут возложены особые обязанности. С ней будет говорить председатель нашего комитета. И все, о чем они договорятся, очевидно, останется в тайне.

Каратаев всполошился:

— Надеюсь, ее не заберут от меня? Скажите своему председателю, я вызову его на дуэль, если он вздумает отнять у меня моего майора, то бишь подполковника. Имейте в виду: я буду выполнять только ее команды, буду беспрекословно повиноваться только Екатерине Михайловне.

Катя потянулась к Олегу и поцеловала его в щеку. Она не стеснялась своих чувств. А он зарделся от счастья и ласково привлек к себе Катину головку.

Они осматривали третий этаж, когда к генералу Мухе подошел офицер охраны и тихо сказал:

— Там рвется в дом какой–то Халиф, говорит, что Олег Каратаев и Екатерина Михайловна — его друзья и он хочет их видеть.

— Пусть подождет у калитки.

— Но позвольте! — сказал Олег. — Меня мало интересует этот Халиф, но я хотел бы знать принципиально: могу ли я принимать в своем доме гостей?

Оба генерала отвели в сторону глаза. Они затруднялись. И Муха сказал:

— На этот вопрос я отвечу вам позже. Очевидно, будет узкий круг людей, который получит право посещать вас. Я этот вопрос должен обсудить с самим председателем.

Катя взяла руку Олега, легко пожала ее: дескать, успокойся. Все вопросы мы утрясем. Заметила:

— Не думаю, что надо включать этого Халифа в круг своих близких людей.

Олег возразил:

— Он близкий человек Петра Трофимовича, а с тем я хотел бы поддерживать дружбу. Наконец, там и ваш приятель — Артур.

— Приятель?.. Он мой сотрудник, но теперь–то уж я не работаю в милиции. Меня без совета со мной перевели в ведомство Мухи; что называется, без меня меня женили.

— О-о!.. Эта весть мне приятна. Лубянка у меня под боком. Чуть что — и уж наручники готовы.

— Да уж, со мной не разгуляешься. Сиди и не рыпайся, а то живо к Ибрагиму отправлю.

Олег повернулся к Мухе:

— Хотите расскажу вам анекдот по поводу вашего дома?

Генерал пожал плечами, а Каратаев начал:

— Идет старый еврей по Лубянке, его останавливает прохожий. Спрашивает: «Вы не скажете, где тут Госстрах?» Еврей, боязливо показывая на ваш дом, тихо проговорил: «Госстрах — не знаю, а Госужас — вот он».

Вышли на веранду и тут увидели возню у калитки. Халиф размахивал руками и кричал:

— Товарищ майор! Скажите этим амбалам, чтоб отстали и пустили меня к вам. Какого черта!..

Он толкнул бойца и замахнулся на другого. Олег направился к нему, подал ему руку, сказал:

— Вы извините, я не имею власти над этими людьми, но, надеюсь, мы с ними поладим.

От дачи писателя к ним направлялся Артур. Здороваясь, говорил:

— У нас праздничный ужин по случаю нашей помолвки с Таней, его дочерью, и он хотел пригласить вас.

Артур обнял за плечи своего будущего тестя. А тот продолжал ворчать:

— Эта наша новая власть… Она с ума сошла. Чуть какую должность получил, изобрел что–нибудь, ему уж готова охрана. Кого охраняем, от кого, какого черта!.. Меня никто не охраняет, и — ничего, не съели, не обокрали, хотя если бы и предложили вывернуть карманы, — так, пожалуйста, нате, берите все, что там накопилось. А у меня в кармане… — как это говорят у вас, русских, — две вши на аркане…

И Халиф затрясся от собственного каламбура. Людям было не смешно, а он смеялся. И оттого, что не было ничего смешного, а он смеялся, и его собеседники начинали улыбаться. И обыкновенно, если такая сцена продолжалась долго и Халиф, распаляя сам себя, заходился смехом безудержным, гомерическим, люди уже не улыбались, а смеялись, и чем больше они на него смотрели, тем смеялись неистовей.

Эта особенность Халифа многим нравилась; его уважали именно за эту способность создать веселое настроение на пустом месте, заставить людей смеяться и тогда, когда к этому у них не было никакого расположения.

Подошли оба генерала, и Халиф в одном из них узнал начальника милиции, в которой служил Артур, сделался серьезным, подобострастно здоровался со Старроком, а когда почувствовал, что другой человек, вышедший с ним из дома, еще более важная птица, — евреи чувствуют эту важность мгновенно, — запрыгал и возле Мухи, и все старался дознаться, что же это за человек, с которым даже генерал Старрок говорит так, как ученик с учителем.

В дом писателя заходить не торопились. Чуткая и наблюдательная Катя заметила, что генерал Муха после одного долгого разговора по сотовому телефону стал молчаливым и даже переменился в лице. Он с какой–то тайной тревогой посматривал то на Олега, то на Катерину и все порывался с ними заговорить. В волнении ходил взад–вперед, о чем–то напряженно думал. К предстоящей трапезе в доме писателя, о котором он слышал, но книги которого не читал, интереса не проявлял. Катя подошла к нему, взяла за руку, повела по улице.

— Вы взволнованы, что–то произошло неприятное?

— Да, скрывать не стану. Произошло самое ужасное. Мы этого события ожидали, но не думали, что оно произойдет так скоро.

— Ну, хорошо. Говорите: что же такое могло случиться?

Старрок кричал им, но Катя отмахнулась и крепче взяла за руку генерала, повела в сторону леса. Генерал, оглядывая дома, калитки, тихо, боясь, как бы их кто не услышал, говорил:

— Не могу, не имею права доверять наш секрет, но и молчать, и скрывать от вас ничего не стану. В нашу операцию вклинился могущественный олигарх Сеня Беленький; он не сегодня- завтра пришлет сюда большой отряд своей личной охраны. Охрана его насчитывает несколько тысяч человек, вооружена до зубов и командует ею, или как они говорят, консультирует ее генерал–полковник, бывший заместитель начальника Государственного комитета безопасности.

— Недавно ваши люди одну такую охрану разоружили. Но неужели нет вашей власти над Сеней Беленьким?..

— Сеня Беленький — это деньги, это очень большие деньги. У него пакет акций алюминиевых заводов, алмазных карьеров и фабрик, к нему в карман текут реки нефти и газа, на него работают сотни самолетов Аэрофлота, а теперь он еще подбирается и к торговле оружием. И не было в мире силы, способной отнять у него деньги. Я говорю: не было, потому что недавно эта сила появилась: это — наш Олег Каратаев. Он знает, что Олег — патриот, что работать он будет на Россию, на возрождение русского народа. А теперь представьте, какие планы засели в голову этого человека. Мои друзья, кажется, уж пронюхали, что Сеня хочет физически устранить Олега. И сейчас, вот в эти минуты, они ищут выход из положения. Я жду звонка. Но план свой должны иметь и мы с вами.

Заверезжал телефон Мухи. Катя слышала голос:

— Завтра отряд Беленького будет у вас в поселке. Обсудите положение с Екатериной Михайловной. Нам известно, что в судьбе Объекта она играет решающую роль. Он беспрекословно ей подчиняется и готов следовать за ней хоть на остров Кергелен. Скажите ей, что мы не можем гарантировать безопасность Объекта, но можем на время его надежно упрятать. Срочно обсудите положение и сообщите ваше решение.

Они поднялись на холмик, возвышавшийся на берегу озера. Здесь, на этом пятачке, более шестисот лет назад соорудил свой скит Сергий Радонежский и тут же он благословил князя Дмитрия Ивановича Донского перед тем, как тому вести свои полки на Дон и там в знаменитой Куликовской битве разгромить Мамаево войско. Они стояли на священном месте и, как в те далекие годы, решали, где и как уберечь великого сына России — ее славу и надежду, человека, который держал в своих руках грозное оружие будущей Победы.

Катя вынула из кармана мини–телефон, — другой телефончик висел вместо брошки на лацкане ее куртки, — позвонила Олегу. Спросила, знает ли он место, на котором был скит Сергия Радонежского? Да, он хорошо знал это место. И она попросила его срочно прибыть на место скита. И через четверть часа Олег, как молодой лось, уж вылетел из лесной чащобы. Генерал и Катя вкратце рассказали ему суть проблемы. А он с олимпийским спокойствием отнесся к нависшей над ним угрозе. Спросил:

— Что вы предлагаете?

Генерал не успел ответить. Зазвонил телефон. Переговорив с абонентом, Муха обратился к Олегу:

— Вам и Екатерине Михайловне приготовили паспорта на чужие имена. Мой начальник предлагает немедленно вылететь к месту тайного проживания. Через полчаса прилетит вертолет и сядет на поляне вблизи дубовой рощи.

Олег повернулся к Екатерине:

— Вот с ней решайте. Я человек подневольный, что она скажет, то и буду делать.

Катя благодарно улыбнулась. Сказала:

— Пойдемте и соберем вещички в дорогу. Как мне думается, путь нам предстоит неблизкий.

Вещи у них были в машине: Катина куртка и Олегов чемодан с деньгами и предметами туалета. Генерал Муха послал двух офицеров с солдатами в дом, они вынесли оттуда компьютерную установку и магнитофон со множеством кассет. Через десять–пятнадцать минут они уже были в машине и направились к дубовой роще, куда еще через четверть часа прилетел похожий на стрекозу вертолет.

Генерал Муха летел вместе с Олегом и Катей. Курс они взяли на запад. Но скоро Катерина заметила: стрелка компаса слегка отклонялась на юг. Куда они летят и что их ожидает на новом месте — она не знала. Хотела бы позвонить домой, но слишком велик был шум лопастей, заполнявший небольшое пространство кабины.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вертолет опустился на каменистой площадке в нескольких метрах от берега озера. Вверху в зарослях кустарника стоял человек и махал руками. Генерал ему крикнул:

— Вы с машиной?

— Да, да — машина здесь, — вон, возле сосны!

И он показал рукой в сторону леса. Мужики подхватили нехитрый багаж: компьютер, магнитофон, Катин чемоданчик — и по тропинке, вьющейся между камнями, поднялись к кустарнику, а отсюда прошли к лесной дороге, где их ожидала зеленая «Волга». Простились с пилотом и поехали. Дорога вела их берегом озера, в иных местах углублялась в лес, а потом снова приближалась к озеру и спускалась к самому берегу, увлекала автомобиль в синюю даль сгущавшегося вечера. Было тихо и тепло, вода гигантским зеркалом лежала под небесами, дышала легкой дымкой нагретого за день марева, высвечивала золотую рябь, отраженную закатными лучами солнца.

Легко и безмятежно было на душе Екатерины, ничто ей не предвещало ни особых забот, ни опасностей. Генералу Мухе она верила. Еще вчера она билась в липких тенетах двух пауков — Старрока и Автандила; оба нерусские, коварные, чужие и непонятные… Теперь же она словно птица вылетела из клетки и наслаждалась воздухом свободы.

Радовали русская машина, шофер, говоривший по–русски. Неудобно было спрашивать, но по времени полета, по курсу могла вычислить, что приземлились они на земле белорусской, а значит, и жить будут среди братского народа. В России любят президента Лукашенко. Многие русские люди, как и белорусы, называют его батькой и считают лидером славянского мира.

Выкатились за лес, и грунтовая дорога, петляя между каменистыми холмами, полетела вверх к вершине горы, которую венчал старинный замок, неизвестно как уцелевший на этой земле со времен средневековья. Чем ближе к нему подъезжали, тем четче рисовались силуэты башен, зубцы стен, окаймлявших главное здание.

Ворота были открыты, и громадные дубовые двери главного входа тоже неплотно прилегали друг к другу; водитель приоткрыл их и широким жестом приглашал гостей внутрь. В небольшой зале у стола из черного дерева их ждал человек, похожий на медведя: высокий, сутулый, с длинными, тяжело висевшими руками. Синие глаза, точно звездочки, светились на широком лице, сплошь заросшем густой бородой. Казалось, он был удивлен вторжением незваных гостей; не шелохнулся, не сказал ни слова, и лишь глаза сверкнули детским любопытством. Генерал подошел к нему, и они поздоровались. Муха что–то тихо сказал хозяину, и тот лениво повернул голову вначале к Екатерине, едва заметно поклонился ей, а потом к Олегу, и ему молча кивнул. И затем, не сказав ни слова, пошел к небольшой двери за старинным камином из дымчатого мрамора и увлек за собой Муху.

Незаметно исчез куда–то и водитель.

Олег и Катя, оставшись одни, улыбнулись и, не сговариваясь, подошли к окну, за которым открывался вид на равнину. Она походила на дно зеленой чаши, посредине которой светились отблесками вечерней зари четыре небольших озера, соединенные темной ниточкой речушки. Не было признаков жизни: ни деревень, ни машин, ни людей.

— Странно тут. Вы не находите? — тихо проговорил Олег. — И хозяин нам не представился. Похоже, мы находимся где–то недалеко от Полоцка.

— Почему Полоцка?

— По времени полета и по курсу вычислил. А к тому же где–то я слышал: в Белоруссии только в районе Полоцка остались еще старинные замки.

— Вас не тревожит положение пленника?

— Меня — нет; я, кажется, уж свыкся с мыслью, что остаток жизни меня будут окружать глухие каменные стены.

— Остаток жизни? Мы с вами еще так молоды.

— Остаток жизни есть у всех, у молодых — тоже. Жалко мне только вас. Вы–то чем провинились, что вместе со мной попали в этот каменный мешок?

— А мне нравится наша новая ситуация. Я теперь вижу, что Муха не всевластен, и генерал Старрок оттеснен от вас какой–то иной силой. И могущественный олигарх Сеня Беленький со своей двухтысячной охраной получил по носу. Но вот что это за сила такая, что теснит всех и расшвыривает, я пока не знаю.

— А Муха… Он знает.

— Думаю, и Муха не знает. По–моему, он сейчас с этим бородатым Муму как раз и выясняет все подробности нашего нового положения.

— Но вы–то! Вам–то зачем вся эта канитель! — воскликнул Олег.

Катя заглянула ему в глаза, тронула за рукав и сказала:

— Я с вами, всегда с вами. И большего счастья для меня в жизни не будет.

— Ну, если уж так, то позвольте и мне вам сказать: когда вы рядом, то для меня не существует ни страха, ни опасностей. А если против меня ополчатся богатеи всего мира, я найду способ вывести вас из своей игры и отправить домой, к маме, в родную Москву, где вас ждут все радости мира.

Это было еще одно объяснение, и теперь уж настолько серьезное, что для полной ясности и полного счастья им оставалось лишь произнести одно–единственное магическое слово: любовь.

Олег чувствовал в себе силы произнести это слово, но смелости не хватало. Боялся он быть отвергнутым, — боялся настолько, что при одной только мысли произнести это слово сердце его холодело, а кончики пальцев начинали искрить, точно к ним подводили электричество.

— Ребята! Пошли со мной.

У раскрытой двери, что была возле камина, стоял генерал Муха. За дверью им открылась комната с электрической плитой и настенными шкафами, полными посуды. В углу стояли два холодильника «Минск», а рядом с ними стол и стулья из такого же черного дерева, что и в большой комнате. Окон тут не было, с потолка свисала люстра чугунного каслинского литья. Мрачный тон кухни скрашивался веселой белизной фарфора в посудных шкафах да холодильников.

— Пойдемте наверх, я покажу вам жилье.

На втором этаже справа и слева от широкого коридора, освещенного слабым светом нескольких лампочек, располагались помещения, похожие на двухкомнатные квартиры. Одна комната служила гостиной, другая — спальней. Генерал растворил дверь с левой стороны, сказал Катерине:

— Вы будете жить здесь.

Открыл дверь с правой стороны, пригласил Олега:

— Вы — здесь.

И затем они пошли к машине, стали перетаскивать в квартиру Олегу компьютер, магнитофон и радиоприборы.

Бородатого хозяина не было. И это обстоятельство смущало Катерину. Она спросила генерала:

— А хозяин? Он рад гостям или не очень?

— Хозяин — хороший человек. И надежный. Ему недавно вырвали почти все зубы, и он стесняется говорить. Каждый день ездит в город, где ему делают протезы. Вот и сейчас уехал.

— Вы что–то от меня скрываете, — заговорила Катя. — В какой он поехал город, где мы находимся?

— Поехал он в Полоцк. Мы находимся в Белоруссии. А сколько нам придется тут жить — неизвестно.

И потом, с минуту помедлив, стал рассказывать о хозяине замка:

— Прежде замок принадлежал брату полького короля Радзивила. С 1917 года в замке никто не жил, его разграбили и он пришел в упадок. А с приходом к власти демократов и объявился хозяин замка, какой–то потомок королевской семьи Радзивилов. Зовут его Демьяныч. Меня он хорошо знает, я для него свой человек, а он для меня не только свой, но и вполне надежный. К сожалению, у меня нет сейчас денег, а он человек бедный и все, что у него было, истратил на ремонт замка. Делает он все сам, никого на помощь не привлекает, и это нам очень удобно. Вот вам и все тайны этого замка. Пока мы обоснуемся здесь, а там видно будет.

— Вы тоже будете с нами?

— Да, и я, и вы назначены в качестве представителей правительства. Думаю, на этот раз Объект удалось укрыть надежно. Нас будет защищать и правительство братской Белоруссии. Но, впрочем, стопроцентной гарантии я вам дать не могу. Я и сам не ожидал, что частное лицо Сеня Беленький имеет в нашей стране такую власть и силу. И кто ему помогает в органах и в Кремле, я не знаю.

— Но если Демьяныч близкий вам человек, и надежный, то я бы могла помочь деньгами; если, конечно, вы не возражаете.

— Я возражать не стану и, наоборот, буду этому очень рад. И скажу вам честно: мое ведомство тоже нуждается в деньгах, и если бы Олег Гаврилович…

— Давайте счет вашей конторы, и мы попросим. А для Демьяныча я готова выделить из своих и сейчас же.

Они пошли в спальню, и здесь Катерина открыла чемоданчик и вынула из него пять упаковок по десять тысяч долларов в каждой.

— Вот вам… Безвозмездно.

— Спасибо. И если вы позволите, я одну пачку оставлю себе.

— Зачем же нам мелочиться. На ваши личные нужды… вот вам: столько же.

И она отсчитала еще пять упаковок.

Генерал смутился. Поднял руки:

— От дамы… Деньги.

— Берите, товарищ генерал. Мужчина без денег как–то не смотрится. Вдруг как интересная дама окажется рядом, а дамы подарки любят, я по себе знаю, наконец, в ресторан зайти… Деньги вам не помешают.

Генерал пытался справиться с неожиданно возникшей неловкостью. Как всякий русский человек, он был совестлив и горд и во всем руководствовался законами чести офицера. Если же при этом ему приходилось дело иметь с дамой, свойства его характера приобретали болезненную щепетильность.

Катя строго проговорила:

— Возьмите деньги! Это на служебные расходы.

— Да, вы правы. В наших делах деньги еще играют и служебную роль.

Потом был ужин. На кухне хлопотали Демьяныч и Катя. Хозяин был в приподнятом настроении; Катя поняла, что пятьдесят тысяч долларов явились для него царским подарком и он уже строил широкие планы будущих работ по ремонту замка. Огоньки глаз в густых зарослях его каштаново–бурой бороды светились; он хотя по–прежнему говорил мало, но если что и говорил, то в голосе его слышалось желание сделать для гостей что–нибудь хорошее. После ужина Демьяныч и генерал удалились в свои покои, а Катя с Олегом, попросив у генерала разрешение и взяв у хозяина ключ от входной двери, отправились погулять в окрестностях замка.

Как и днем, калитка не была закрыта, а на башне, что высилась на углу каменного массивного ограждения, деловито утаптывая прутяной настил, укладывался на ночлег огромный, достававший головой яркую вечернюю звезду, аист. Завидя посторонних, он негромко заклекотал, замер, но всего лишь на минуту, а затем, поджав ноги, мягко опустился на свою постель. И шея наполовину стала короче; он теперь походил на большую утку, плывущую по краю горящего звездного неба.

От массивной полуразрушенной арки, где в оные времена были главные ворота замка, а теперь болталась на ржавых петлях дверца калитки, бежали в разные стороны три дорожки: первая — вниз, по каменистому склону к ровной, как стол, поляне, в глубине которой, словно глаза диковинных зверей, светились озера; вторая дорожка, узкая как тропинка, обвивала змейкой ограду замка и вела наверх, где, пылая золотыми вершинами, громоздились три скалы; третья — петляла обочь дальней ограды, совсем развалившейся, и пропадала внизу, в темных кустах, затаившихся вокруг замка.

Путники, не сговариваясь, устремились по дорожке наверх к скалам. И чем ближе они подходили к крайней скале, тем таинственнее и мрачнее она им казалась. Дорожка становилась уже, и вот уже превратилась в тропинку и повела на самый верх лобастого камня, пышущего жаром, накопившимся за летний солнечный день. Местами идти было трудно, и тогда Олег подавал руку Катерине, и они карабкались, как альпинисты, вперед и вперед, подгоняемые стремлением достигнуть вершины, все больше заражаясь азартом победы.

И вот они на вершине. Гулко и часто стучат сердца, со стороны замка упруго тянет вечерняя прохлада. Небо опустилось, и звезды сияют веселее. Кажется, вот–вот они коснутся головы.

Скала оказалась самой высокой. Темень сгустилась, и долина перед замком погрузилась в непроницаемую мглу, и лишь чаши озер еще отсвечивают блики угасающего заката.

Катерина, родившаяся и живущая в Москве, городе ревущем, гудящем на все голоса, — услышала такую тишину, которую, кажется, никогда не знала. На соседней скале одиноко возвышалась сосна. Она будто бы обрадовалась гостям и наклонила к ним кудлатую шапку волос. И чудилось, что она что–то шепчет, пытается сказать, но не может. Под ногами зашуршала какая–то живность или камешек скатился по песчаному откосу. И эти слабые, скорее воображаемые звуки, еще сильнее подчеркивали благоговейное томление природы. Но ничто не бывает бесконечным. Вдруг внизу что–то захлопало, забилось, а потом истошно, как малый ребенок, закричало. Катя в диком испуге прильнула к Олегу, обвила руками его талию и тряслась, как в лихорадке. Олег и сам изрядно перетрусил, но быстро пришел в себя, прижал к груди голову Кати, гладил ее волосы.

— Тут филины живут. Филины так кричат — по–человечьи.

Не был уверен, что это филины, но и другого объяснения не находил. А крики повторились. На этот раз кричала не одна птица, а две. И обе громко хлопали крыльями, видимо, отбивали себе место в гнезде. Но теперь их крики не были так страшны и Катерине. Олег гладил ее волосы и что–то говорил, говорил. А Катя не спешила отстраниться от его теплой ладони, слышала, как ровно и гулко бьется его сердце, и себе на удивление думала о том, что вот она прильнула к парню, размякла, растаяла и ей так хорошо. Но она скоро опомнилась и почти оттолкнула Олега: «Что вы сотворили с моей прической?», стала поправлять ее. А Олег в свою очередь смутился; он хотя и имел опыт разнообразных отношений с женщинами, но никогда в других случаях так не робел перед ними и не боялся их гнева. Тут же он испугался не меньше, чем внезапного крика филинов, залепетал что–то в свое оправдание — нечто вроде такого:

— Но позвольте, сударыня! Сами же вы кинулись ко мне в объятия и чуть не столкнули с утеса!..

— Кинулась, и что же из этого следует?.. А к кому же мне больше кидаться, как не к вам?..

И они засмеялись.

Олег снова привлек ее и гладил волосы, но теперь уже Катерина от него не отстранялась.

Ночь окончательно вступила в свои права; землю плотно окутала темень, а в вышине ярче засверкали звезды. Долина скрылась от глаз, и только ожерелье озер, словно потухшие глаза засыпающих зверей, бесплотно светилось в пространстве. Над ними поднимался остророгий младенчески молодой и яркий месяц.

— Вы Мухе верите? — раздался вдруг голос Катерины.

— Мухе?.. Пока я вижу одну физиономию и глаза. Душа его закрыта. Но, видно, сам он ничему и никому не верит. Тревожно смотрит на нас и с какой–то нежной отцовской болью. Чувствую, и сам он, как и мы, не знает, кто и как подкатит под него мину. По всему видно, и у них, в органах, идет борьба каких–то групп и кланов. Вот так и все теперь в нашем государстве — в государстве, где нет государства.

— Не жалеете, что уехали из Америки?

— Я оттуда еле ноги унес. Промешкай я еще день–другой и оказался бы в наручниках.

— То есть — как?

— А так. Составили бы строгий график: кому, откуда и сколько перебрасывать денег, и — ни шагу в сторону. Правда, я и в этих условиях нашел бы средство работать на Россию, но это была бы несвобода — как раз ее–то я больше всего и боюсь.

— Вы, верно, не знали тогда всей вакханалии, творящейся у нас в России?

— Всего–то не ведал, но кое–что мне было известно. Знал уже, что наш новый президент тоже не свободен. И, может быть, он более не свободен, чем мы с вами теперь. Мы хоть знаем, кому служить, какому Богу молиться, а он и до сих пор не знает, в какую телегу прыгнуть; я по всему вижу — не решил он еще твердо, какую взять сторону. А у нас с вами компас есть, мы знаем, куда нужно плыть, какого берега держаться.

— Но если это так, то что же он за человек, наш президент? Как это можно — быть главой государства и не знать, какому клану, какой группировке служить? Вдруг встает и заявляет: передела собственности не будет! А у нас и школьники знают, что собственность вся российская жулью в руки перешла. Так как же его понимать? — жулью он будет служить, а не народу? Ведь у нас нет такой властной или олигархической группировки, которая бы служила интересам России. Какого лидера ни возьми — вертухай какой–то. Я раньше верила Зюганову. Почти все офицеры нашей милиции голосовали за него. Мы перед выборами шептали друг другу на ухо: голосуем за коммунистов. И голосовали. Но потом стали присматриваться к этим вожакам оппозиции: что ни человек, то и мерзавец. Тулеев, Руцкой, Подберезкин — все оказались предателями. Раскололи, ослабили патриотическое движение, еще раз опозорили перед всем миром компартию. А недавно и Селезнев, один из главных новых коммунистов, предал Зюганова. Да и сам Зюганов… Кому–то из наших сказал: меня пугает ваш радикализм. Слово «русский», как и все картавые, засевшие в Кремле, произнести не может. Благороднейших патриотов — Макашова, Миронова, Кондратенко — знать не желает. И к нашему всеобщему любимцу Лукашенко нежности не питает. Так что же он за человек, этот секретарь новой компартии?..

Олег слушал Катерину, а сам вычислял по звездам стороны света. Поднимал над головой руку и пальцами улавливал направление слабого теплого ветерка: он дул с запада. И к средине ночи становился теплее. Там, на северо–западе, — Полоцк, Новополоцк, города братской Белоруссии, древние крепости западного славянства. Рядом — Польша, а там — Германия… Тоже ведь места, где селились арии, наши праотцы. Их дух, кажется, витал над вершинами скал, служившими естественной загородой для замка, построенного тоже славянами. Война, прошумевшая в этих местах полвека назад, рождалась в умах ненавистников нашего рода, самых злобных сатанинских сил, свивших гнездо в банках Америки, тех же сил, которые и затеяли в России перестройку. В сущности, и это — война, да еще более коварная, чем те, которые носились огненным смерчем в здешних местах не однажды, и не дважды, а много раз. Иные битвы дотла опустошали славянские земли, а вот какой урон нанесла бесшумная, коварная война нынешних дней — этого еще никто не знает. На что уж Олег слывет среди друзей неунывающим оптимистом, но и он сейчас задумался: выстоит ли Россия?.. Не сойдет ли на нет славянская цивилизация?.. Ведь никогда еще против нее не шли такими дружными рядами все силы мирового зла.

— А я позволю себе, — обратился Олег к Катерине, — высказать смелую мысль: я верю новому президенту. Он — молодой и не захочет делить судьбу с такими вселенскими негодяями, как Горбачев и Ельцин. Я где–то читал, что враг, взошедший на русский престол, не может скрывать своей сущности более пяти лет. Пять лет — и он виден, как на ладони. Горбачева тоже увидели через пять лет. И у Ельцина был такой же срок. А уж после пяти лет их как огнем палила народная ненависть и они держались только на штыках многочисленной охраны. Но заметьте: они взошли на престол в почтенном возрасте; их одолевали немощь и болезни. Они если бы и увидели пагубность своего пути, но сил для крутого разворота у них уже не было. Сталин в последние годы правления понимал гибельность философии интернационализма и хотел покончить с ней, но ему уж было за семьдесят. Молодые демоны быстро свернули ему шею. У нашего президента есть запас прочности. Он недавно кинулся на Гусинского, да только удар–то получился слабым. Подержал вражину два дня в тюрьме и выпустил. По молодости не рассчитал силы; он хотя и дзюдоист, но тут промахнулся. Да и не с японской хитростью нужно кидаться на нашего противника, а идти с рогатиной, с которой деды и прадеды наши ходили на медведя. От нашего русского кулака не однажды падали народы и государства, ложились под ноги русских солдат Париж и Константинополь, Будапешт, Бухарест, Прага и Берлин.

Кате нравилась страстная горячность своего друга, он каждым словом подтверждал и ее убеждения. Ей тоже хотелось верить новому президенту. Судьба дала ему шанс заслужить любовь и благодарность соотечественников. Ну, как же не воспользоваться таким шансом!..

А Каратаев продолжал:

— Вот ведь что интересно: я никогда не боялся собственной смерти; ну, умру и умру. Все умирают, и я умру. Но как только в голову влетела мысль о возможной погибели моего народа — во мне все перевернулось. Я от этой мысли похолодел, небо стало черным, и я на все стал смотреть печальными глазами. А мне еще кто–то сказал: да, народы умирают. Это естественно. И что удивительно: чаще всего погибают большие народы, носители великих культур, создатели цивилизаций. Сошли на нет ацтеки — аборигены Америки, храбрейшие и благородные ассирийцы, ушли в небытие римляне. Я как–то открыл томик Пушкина и на первых же страницах прочел его юношеское стихотворение «Лицинию». И там есть такое место:

О Ромулов народ, скажи, давно ль ты пал?

Кто вас поработил и властью оковал?

Квириты гордые под иго преклонились,

Кому ж, о небеса, кому поработились?

(Скажу ль?) Витулию. Отчизне стыд моей,

Развратный юноша воссел в совет мужей;

Любимец деспота сенатом слабым правит.

На Рим простер ярем, отечество бесславит;

Витулий римлян царь! О стыд, о времена!

Или вселенная на гибель предана?

Я это стихотворение перевел на английский и однажды прочел одному старому профессору — из ирландцев, приглашенному военными для работы над новой ракетой. И сказал ему, что Пушкин написал это стихотворение, когда ему было пятнадцать лет. Профессор покачал головой, заметил: «Жаль, я не знаю русского. Хотел бы читать Пушкина на его родном языке». И потом еще проговорил:

— Гений часто и сам того не понимает, как он глубоко и мудро мыслит, подчас заглядывает на сотни лет вперед. Я всерьез верю, что языком гения с нами говорит Творец. Иначе как можно понять, что пятнадцатилетний юноша, никогда не бывший в Америке, мог предсказать на две сотни лет вперед будущее американского народа. Ведь это он о нас писал. Мы, американцы, устроили себе такую жизнь, которая нас же и погубит.

— Американцы? — удивился я.

— Да, американцы, — продолжал он. — Они, конечно, есть, и их много, и они даже живут богато, но если посмотреть на них с высоты птичьего полета, и хорошенько подумать над жизнью американцев — их уже нет; они сошли со сцены, превратились в сброд, поедающий друг друга. Я вот закончу здесь работы, получу деньги, и — вместе с семьей уеду в Ирландию, к отцовским могилам. Там трудно, но там идет борьба, там жива душа народа, а пока жива душа, жив и народ. Американцы потеряли душу, они не поют, не пляшут, не сочиняют книг и опер; у них нет души, а если в человеке осталось одно тело — он не человек, и жизни он не достоин. Ему незачем жить. Мечта и фантазия убиты, осталась одна только жажда наживы, одно стремление добыть пищу. Но если так, то зачем же он называется человеком?..

Я, конечно, знал, как сложна жизнь в Америке, как много там парадоксов и таких вещей, которые делают жизнь почти невозможной, но в мыслях своих о положении американцев так далеко не шел. Мне было интересно слушать пожилого умного человека, к тому же маститого ученого, и я больше для того, чтобы вызвать его на дальнейшие откровения, возразил:

— Мне думается, вы преувеличиваете беды американцев. У нас в России распространено мнение о процветании этой страны, о богатстве и комфорте жизни ее обитателей.

Ученый не сразу мне ответил; видно было, ему не очень–то хотелось доказывать очевидные истины, но он, все–таки, решил промыть мне мозги. Заговорил о тех, кто формирует общественное мнение:

— Вы обращали внимание на тех, кто мельтешит у вас на экранах телевизоров, разъясняет, поучает, советует?.. Вас не смущает то обстоятельство, что люди эти, как родные братья, все на одно лицо? Ага, вы это знаете и вас это возмущает! Ну, так вот, и еще узнайте одну важную деталь: все они, или почти все, страстные поклонники американского образа жизни. Так кого же они будут пропагандировать? Кого вам поставят в образцы?..

Ученый замолчал и долго выдерживал паузу. Я уж думал, он прекратил нашу беседу, но он продолжал:

— Начнем с того, что в Америке нет единого этноса. Здесь люди перемешались настолько, что уже и сами подчас не знают, кто они такие. Ну, а если человек не знает своей национальности, а того хуже, если он и вообще не имеет национальности, — чего же от него ждать?.. Во что он будет веровать, чему и кому поклоняться?.. В таком человеке нет стержня, и он подвержен случайным влияниям. Потому тут так много наркоманов и всяческих извращенцев, семьдесят процентов браков распадаются, тридцать процентов мужчин и совсем не хотят заводить семью. Религий тут нет, а есть секты. Ах, ладно! Вот поживете здесь год или два и сами увидите прелести американской жизни. Здешние стратеги и политики только и думают о том, как бы во всем мире посеять хаос, а страну вашу Россию развалить на части. И это им отчасти уже удалось. Но Россия возродится снова. И Китай будет жить, и Япония, и арабы выживут, и всякие страны, где есть национальность, а вот штаты американские скоро рассыпятся, как карточный домик. Америку ждет хаос и кризис в экономике, посильнее того, что был тут в начале тридцатых годов.

В другой раз этот ученый мне сказал:

— Америка — это большой вор. Сейчас она живет на деньги, вывезенные из России. Потом она другую страну ограбит. Но логика проста: сколько вор ни ворует, а жизнь он кончает в тюрьме.

Молодой месяц уж высоко взлетел на небеса, время перевалило далеко за полночь, но молодые люди и не думали идти ложиться спать. Олегу было приятно рассказывать, а Катерине слушать. Грело душу сознание, что человек, который вот–вот станет ей мужем, был так умен, так много знал и умел так хорошо рассказывать, Может быть, оттого она сама редко вступала в разговор, а лишь подавала короткие реплики, задавала вопросы.

Наконец, Олег поднялся, протянул Кате руку, и так, держась за руки, они спускались с утеса и шли в замок.

Катя по электронной почте написала письмо домой:

«Дорогая мама, мамулечка! Прости, что долго не подавала о себе знать. Пришлось срочно выехать в другой город, и вот пишу тебе из казенного дома. Со мной все хорошо, но вот не знаю, сколько мне придется проторчать на чужбине. Однако ты не беспокойся, тут нет для меня никаких опасностей. Я буду писать часто, — и не только тебе, но и юристу Петрунину, и на фабрику. Передай Эдуарду, чтобы он, наконец, пригласил из Днепропетровска целителя и как можно быстрее. Деньги я ему оставила, пусть он их не жалеет. Для него у нас есть серьезная работа, он нужен нам здоровеньким. А Филиппу передай: пусть хорошо учится. И больше сидит за компьютером. Ему мы тоже найдем дело. Ну, вот пока и все. Обнимаю всех вас и желаю счастья. Твоя Катя».

Иные задачи решал Каратаев. Работал смело, дерзко. Благо, что при нем были дискеты с записями всех банков и с адресами клиентов, на имя которых переводить деньги.

Вначале решил поскрести сусеки нью–йоркские. Под прицелом держал только банки, которые взбухли в последние десять- двенадцать лет; с того времени, как у нас в России началась перестройка и содержимое советских банков на самолетах, поездах, кораблях стало перекачиваться в банки зарубежные. Расчет Каратаева был прост: тут много вкладов грязных, криминальных — триста–четыреста миллионов долларов можно срывать безбоязненно. Банкир, имея не один десяток миллиардов, обыкновенно при таких потерях фырчит недовольно, но шума не поднимает. Уж лучше потерять такие деньги, чем прослыть ненадежным, не умеющим защитить своих клиентов. Да и клиентам шум не нужен. Денежки–то ворованные.

У первого банкира слизнул четыреста миллионов и оставил письмецо:

«Дядя! Ты много заложил в свои закрома русских денежек, придется отдавать долги. Поначалу беру из твоего кармана немного — самую малость. Но если будешь дергаться — смахну все русские деньги. Вот тогда у меня запляшешь. За время нашей перестройки ты принял на службу пятьсот новых сотрудников. Укорочу твои операции, и тебе придется их увольнять. Смотри у меня, не балуйся! Я хотя и далеко от тебя, но за каждым шагом твоим наблюдаю, и каждое твое слово слышу. Пока, мой друг! Будешь сидеть тихо, оставлю тебя в покое. Будешь кричать — смахну еще миллиарда полтора. Вася с Кергелена».

Все четыреста миллионов разбросал по адресам генерала Мухи. При этом думал: «Пусть ребята получат прибавку к зарплате. Не все же они там продались мафиозным кланам. Если им верит Муха, буду верить и я».

Долго Олег не трогал шустрого молодого дельца, которому «семья» дала энергию Красноярской гидростанции и красноярский алюминий. Большие суммы положил в чикагский банк этот умелец. И, конечно же, чувствовал себя в безопасности. Олег смахнул у него миллиард и разбросал эту гору долларов по российским оборонным заводам. Третью часть всей суммы послал в Петербург на счета заводов, работавших на космос и на морской флот. И набросал письмецо:

«Папаша! Я твой банк не трогал, все смотрел, как ты пухнешь от наших русских денежек. Ты ведь знал, что твой клиент обобрал всю нашу Сибирь, оставил без зарплаты рабочих, учителей, врачей и даже шахтеров. Пришло время с ним посчитаться. Пока беру миллиардик — всего лишь один! Слышишь?.. Но стоит тебе чертыхнуться, как возьму все красноярские вклады. А зеленому юнцу, у которого вечно нос мокрый, скажи: пусть затаится и молчит, упырь болотный. Стоит ему завизжать — весь его вклад опустошу, а его суну в Бутырку. Вася с Кергелена».

Из другого банка он перекинул деньги на республиканский пенсионный фонд. И сделал приписку:

«Все деньги до единого цента — на выплату пенсий нашим старикам и старушкам, которым мы обязаны всем, в том числе и жизнью. А кавказца, которого черные силы сделали руководителем этого фонда, предупреждаю: тронешь хоть одну копейку моих денег — пущу на распыл. Вася с Кергелена».

И так Олег работал до рассвета. Двадцать миллиардов долларов перекачал с иностранных банков в наши российские. И на чистом листочке, лежащем рядом с компьютером, написал: «Через неделю пройтись по всем вкладам, посмотреть, идут ли суммы по назначению».

Часы показывали без четверти шесть, когда Олег завалился в постель.

Проснулся от шума, возникшего в коридоре. Первой мыслью было: раскрыли! Его вычислили и прислали людей!..

Сунул руки в халат и побежал к Катерине. Влетел, и — в изнеможении опустился на угол дивана. Катя сидела перед зеркалом, расчесывала волосы. В зеркале увидела Олега: халат одет на одно плечо, волосы торчат дыбом. Он тяжело дышит и держится за сердце. Испугалась Катя, подскочила к нему:

— Что с тобой? Милый?..

Впервые назвала Олега на ты.

— На тебе лица нет. Кто тебя так напугал?

— Послышалось… Мне почудилось, что тебя куда–то потащили.

— Меня?

— Ну, да — тебя! Кого же больше?..

— Да если уж красть будут, то тебя, конечно. Я‑то им зачем?.. Испугался. Ишь, как с лица сменился!

Говорила с нежностью матери, чесала своим гребешком его волосы. Приятно ей было, что Олег так за нее боится. Кажется, впервые в своей жизни она слышала к себе такое участие. Каждая женщина ищет защиту. В тайных мыслях она ждет сильного, смелого, и только с ним она будет спокойна и счастлива.

Заговорила вдруг серьезно и с нешуточной тревогой:

— Нас опять обнаружили, по твою душу прикатили вездесущие следопыты, но на этот раз они будут иметь дело со мной. Я Мухе больше не верю. Это, конечно же, он наводит свору алчных псов, — они тебя и здесь выследили…

Она хотела еще что–то сказать, но в комнату без стука ввалились два толстяка. Одного из них Катя знала: Аркадий Халиф. Его видела на даче писателя.

— Халиф! — воскликнула Катя, инстинктивно загораживая Олега.

— Да, да — я самый. И что?.. Разве вы меня уже не хотели видеть?.. А это мой друг — Миша Кахарский. Он был в банке у Романа и там кое–что узнал.

— В каком банке? Что вы там могли узнать?..

Аркадий ее не слушал:

— Миша мой друг. Он был в Америке и там узнал Каратаева. Они тоже друзья.

Повернулся к Кахарскому:

— Миша! Ты стоишь, как столб! Ты что ослеп и ничего не видишь? Это же Олег Гаврилович Каратаев. Подойди к нему.

Миша Кахарский был такой же толстяк, как и Аркадий Халиф, только еще толще. Он как–то размяк, обхватил голову руками и тихо постанывал. Мокрыми толстыми губами невнятно повторял одну фразу, какое–то восточное заклинание: байрам ол, байрам ол! Они вытрясли из меня кишки.

Шеи у него не было, и он повернулся к Олегу всей своей бочкообразной фигурой:

— Олег! Ты не узнаешь своего Мишу? Я же так для тебя старался. Ты уже забыл, что я делал для тебя в Америке?.. О, байрам ол! Люди, люди. Где ваша благодарность?..

Олег подошел к нему, положил руку на плечо:

— Михаил! Я рад тебя видеть. Но что с тобой случилось? И почему ты в юбке? Ты уже стал араб и носишь юбку?

— Какая юбка?.. Это мои штаны. Такие мои штаны. Они широкие. И что же?..

— Ты в Америке принимал какой–то гербалайф от ожирения, а растолстел еще больше.

— Гербалайф… Да, да — принимал. Но эти таблетки делают в Израиле. Они берут песок и водоросли в Мертвом море. Но что это за песок — ты знаешь? Я нет, не знаю. Я глотал эти таблетки горстями, сожрал десять тысяч долларов, а толку?.. Ты видишь, я если и похудел, то на два–три килограмма. Не больше.

— Ты еще пополнел на два пуда. Тебе надо бегать.

— Бегать?.. От кого? Куда? Если меня схватит за штаны Устинов, от него не убежишь.

— Кто такой Устинов?

— Ах, ты не знаешь! Это же новый прокурор у Путина. Ну, тот, который схватил Гусинского и отволок в Бутырку. Гусинский откупился. Дал много денег, и его отпустили. За деньги отпустят хоть кого. Ты бы лучше сказал мне комплимент, что похудел, стал моложе, а ты только и знаешь: толстый, толстый… Ты мне скажи: ты можешь дать своему Мише миллион или два, а лучше сто миллионов? Тебе это ничего не стоит. Я знаю. Я был у Романа, твоего банкира, — он тоже мой друг, и он сказал: Олег может все.

— Роман обещал мне молчать как рыба и хранить тайну вклада. Я приеду в Москву и намылю ему шею.

— Ничего не надо мылить. Роман молчит, а если кое–что сказал мне, то его можно понять. Мы так устроены: друг другу помогаем. Вы, русские, один другого топите, а мы помогаем. Вас много, вас никто не жалеет, вы и себя не жалеете, а если нас мало и кругом антисемиты, то как же мы должны поступать?.. Нет, нет — ты ничего не говори Роману. Так будет лучше — и для тебя и для меня.

Кахарский стал понемногу приходить в себя, осторожно опустил на диван свою многопудовую тушу и остановил взгляд на стоявшей возле Каратаева Катерине. И, не спуская с нее глаз, спросил:

— Это твоя жена или как?

— Или как! — ответила Катерина. — А вам и это надо знать? Вы лучше предъявите документы и скажите, кто вам дал наш адрес, как вы сюда попали?

— Документы?.. Вам?.. Зачем?..

— Я майор российской милиции. Предъявите документы.

— Майор?.. В таком халатике?..

И — к Олегу:

— Скажи ты мне, пожалуйста: что здесь происходит? Я схожу с вертолета, у меня отбили там все кишки, а она спрашивает документы. Так разве поступают культурные люди?..

Каратаев взял Катерину за руку, тихо и ласково проговорил:

— Это мой приятель. Я с ним разберусь сам.

И к Михаилу:

— Как вы тут очутились? Мы должны знать.

Кахарский всплеснул руками:

— Олег! Ты такой же дурной, как был в Америке. Если к тебе прилетел Миша, то это хорошо. Мне дал вертолет самый страшный олигарх России Сеня Беленький. Там возле вертолета его задержал какой–то ваш генерал из органов и качает права. Но скажи ты этому генералу: можно ли качать права, если это Сеня Беленький?..

— Но как узнал наш адрес этот твой самый страшный олигарх?

— Ах, Олег! Но что же может остановить Сеню, если он захотел?.. Да ему стоит свистнуть… У него деньги! А к тому же он — Сеня Беленький. У нас везде свои люди. А если это было бы не так — ты бы убежал из Америки?.. Ты бы сидел там за решеткой и считал на своем компьютере то, что надо американцам. Но ты попросил меня, и я все сделал. Здесь тоже — попросишь меня, а я Сеню Беленького и ты получишь все, что хочешь. Он может сделать и такое, что сам ваш новый президент, который тоже недавно был подполковником, будет стоять в дверях и никого к тебе не пускать. А Жириновского посадят на цепь у калитки, и он будет лаять. Он же тоже наш человек. А мы что скажем своему человеку, то он и будет делать. Дисциплина! У вас она только в армии, а у нас — везде.

— Но чего от меня нужно твоему Сене Беленькому?

— А ты не знаешь?.. О, байрам ол! Знаешь ты, да только притворяешься.

Михаил потянул за рукав Каратаева, посадил его на диван, а на Катюшу замахал рукой:

— А ты иди подальше, иди, я буду секрет говорить.

И на ухо Олегу зашептал:

— Сто миллионов! Всего сто миллионов.

Огляделся вокруг — нет ли кого рядом? — придвинулся к Олегу, горячо и мокро засвистел на ухо:

— У него девятьсот миллионов, а ему надо в клуб миллиардеров. Там, если не хватает и одного миллиона, не берут. А он хочет. Сильно хочет. Ну, что тебе стоит?.. Ты возьми сто миллионов у одного еврея и передай их на счет другого еврея. Ха–ха!.. Забавно. Вчера я был в синагоге и там слышал анекдот. Один еврей спросил у генерального прокурора: «А если я при исполнении нового гимна не буду стоять? Что тогда?..» Прокурор на это сказал: «Будешь сидеть». А теперь у меня для них есть анекдот. А?.. Как ты из одного еврейского кармана переложил в другой еврейский карман. Такое даже мы не умеем. Реби мне скажет: приведи этого парня, который выдернул из банка сто миллионов и никто его не поймал. Мы на него посмотрим. А?.. Ты пойдешь со мной в синагогу? Там есть такой наш реби, которому сто семь лет. Говорят, у вас в Петербурге есть доктор, которому девяносто шесть, а он все работает. У нас тоже есть. И такой, которому сто семь лет. По секрету тебе скажу, что ему нет и восьмидесяти, но он говорит, что сто семь. А кто проверит? Он родился в Жмеринке, и никто не написал, что родился еще один еврей. Вот он и говорит. И все верят. И идут к нему, и несут много денег. Такое умеем только мы: из ничего делать деньги. Ваш хирург из Ленинграда тоже мог бы сказать: мне сто десять лет! И тогда бы люди платили деньги только за то, чтобы на него посмотреть. Но он не сказал, потому что русский. Так ты сделаешь Сене сто миллионов?..

Пока в покоях замка разыгрывалась эта сцена, возле вертолета генерал Муха беседовал с олигархом Беленьким. Генерал знал, что этот щупленький человек с начинавшим обозначаться горбиком на вершине позвоночника был один из тех могущественных олигархов, который каким–то таинственным образом стал владельцем тридцати процентов акций Красноярского алюминиевого завода и двух металлургических комбинатов в Сибири; подозревал генерал и людей в своем ведомстве, которые сообщили Беленькому адрес важнейшего государственного объекта, но делать было нечего, и он ничем не выдавал своего беспокойства, был сдержан в расспросах, говорил вежливо:

— Вы надолго к нам прилетели и, если не секрет, с какой целью?

Сеня был молод, ему не было и тридцати лет, и в замок к Каратаеву он прилетел по наводке своих людей, служивших и в Кремле, и в Министерстве внутренних дел, но был у него в Белоруссии и еще один глубоко личный интерес, о котором он никому не рассказывал: в Новополоцке, что тут недалеко от замка, жил целитель, умевший каким–то образом поправлять болезни позвоночника. Сеня послал к нему своих людей, и как раз в эти часы они встречались с целителем.

На вопрос генерала отвечал сухо и уклончиво:

— В Белоруссии по делам своих заводов.

Смотрел на главный подъезд, ждал, когда навстречу к нему выйдут хозяин замка и Каратаев. Но никто к нему не выходил. А генерал продолжал допрашивать:

— Вы мне назовите людей, давших вам наш адрес. Мне нужно для доклада начальству.

Беленький устремил на Муху сверлящий взор своих темных, как спинка майского жука, очей, проговорил дребезжащим, почти визгливым голосом:

— Генерал! Вы меня с кем–то путаете. Я Беленький! Вчера встречался с президентом. Наконец, проявите элементарную вежливость: пригласите в дом и велите подать чаю.

Генерал сделал вид, что не заметил ни тона, ни наглости олигарха. Пригласил его в замок, а здесь, в коридоре, их встретила Катерина. Чуть заметно поклонилась Беленькому, показала на приоткрытую дверь, из которой доносились голоса Кахарского и Олега. При появлении Мухи и Беленького Кахарский неожиданно резво поднялся, подобострастно склонился перед олигархом. Каратаев сидел в прежней позе и равнодушно смотрел на вошедших.

— Вот олигарх… Семен Беленький. Вы, Олег Гаврилович, видали когда–нибудь живого олигарха?

Каратаев поднялся, кивнул олигарху.

— Я Каратаев, других званий у меня нет. Прошу садиться. И показал на диван. Сам же сел в кресло, закинув ногу на ногу и развалясь так, будто собрался поспать. Олигарха он презирал, и не только за то, что он олигарх, ограбивший Россию, а еще и за то, что тот выследил его и нагло вторгся в его жилище. Беленький же весь дрожал от обиды и унижения: он за несколько лет своего нового положения привык к поклонению, к лести и всяческим проявлениям знаков внимания, а тут такой афронт.

Каратаев продолжал:

— На экране телевизора олигархов видел: Березовского, Черномырдина, братьев Абрамовичей, а еще Гусинского, который сидел в Бутырке. А вот так, чтобы рядом, — не приходилось. Скажу откровенно: не могу понять, зачем людям так много денег? Ну, к примеру, миллиард! Да такая куча долларов вот в этой комнате не уместится. Зачем она вам, а?.. Может быть, скажете?

Сеня гордо откинул назад голову, важно заговорил:

— Подобный разговор был у Горького с американским миллионером. Там Максим Горький, великий русский писатель, задавал глупые вопросы, а миллионер умно на них отвечал: деньги нужны человеку для того, чтобы делать деньги. И новые деньги нужны для того, чтобы делать другие новые деньги. Есть в мире такая профессия: делать деньги. Я как раз и посвятил себя этому занятию: я делаю деньги.

Эту последнюю длинную тираду Беленький произносил уже в ту минуту, когда в комнату вошла Катерина и внимательно слушала его. Он, между тем, пристально на нее смотрел. И чем больше смотрел, тем больше одушевлялся и хотел бы еще произнести какие–то умные слова, но его перебил Каратаев:

— А если я на ваш счет перетащу деньги со всех банков мира, тогда что вы будете делать с деньгами?

Беленького такая перспектива ничуть не смутила. Он сверкнул теменью глаз и сказал:

— Тогда бы я у калитки замка поставил на часы президента Америки, а вот здесь у двери — российского президента.

Он смерил взглядом с ног до головы Катерину и добавил:

— А еще бы я сделал так, чтобы вот эта прекрасная девушка, — кажется, она вчера стала подполковником органов безопасности, — все время стояла бы со мной рядом и подавала мне кофе с шоколадом.

Катя сказала:

— И с мороженым.

— И с мороженым. Я очень люблю мороженое.

Катя миролюбиво продолжала:

— А сейчас для такого кайфа у вас не хватает денег?

— Сейчас не хватает.

Беленький, несмотря на свою молодость, слыл за истинного волшебника в мире финансовых афер и невероятно смелых гешефтов. Он знал за собой силу, хранил на своем челе презрение ко всему свету, и только привлекательность и недоступность юных особ нередко представляли для него проблему. Катерина явилась для него орешком, к которому не знал, как подступиться. При первом же взгляде на нее он подумал: «Вот эта как раз и нужная мне для серьезных отношений». Ему в голову даже вскинулась мысль о супружестве. И хотя для жизни он искал красивую, как Юдифь, еврейку, но тут мог бы и пренебречь национальностью. Представил себе, как бы он, будучи в Нью- Йорке, явился с ней в клуб миллиардеров. Туда старики приходят с такими красотками, что глаза могут полопаться. Но эта!..

Смотрел на Катерину, а сам думал о ста миллионах. Даст же ему этот синеглазый балбес такую сумму. И тогда он автоматически становится членом клуба миллиардеров.

Беленький был из тех новых евреев, которые родились при советском строе и которых ныне зовут новыми русскими. Они сформировались уже после горбачевской перестройки. Советскую действительность Сеня не хотел вспоминать. При одном только упоминании о коммунистах, комсомольцах, о цензуре и железном занавесе у него возникала зубная боль. Он кончил советскую школу, учился в советском вузе, — и все это, конечно, на народные денежки, главным образом, на деньги русских людей, но согласно своей биологической природе он как раз больше всего и ненавидел русских, презирал все то, что его кормило, одевало, давало крышу. Не случись горбачевская перестройка, он бы, как и его отец, стал вначале кандидатом наук, а потом доктором и взошел бы на профессорскую кафедру… Много бы ездил за границу, получал премии, лауреатские медальки. Ему бы дали хорошую квартиру, он купил бы дачу, ездил на собственной машине. Словом, жил бы, как большинство евреев, которым советская власть создавала всяческие привилегии, освобождала их от армии, от физических работ — холила и лелеяла, как малых детей. Они же, благодаря своим все тем же биологическим качествам, становились авторами открытий, которых не совершали, изобретений, которых не делали; непременно поднимались над всеми русскими, занимали кафедры и возглавляли лаборатории, институты.

Так бы и прожил свою бесполезную, но вполне обеспеченную жизнь Сеня Беленький, не случись то ли на его счастье, то ли на беду его и всех евреев горбачевская перестройка, названная потом четвертой революцией в двадцатом столетии на русской земле. Его отец работал в Министерстве газовой промышленности, где министром был будущий премьер Черномырдин… Оттуда на голову Сени и посыпались акции, банковские счета и все остальное. Он стал олигархом, — правда, не таким, как Березовский, Гусинский, братья Черные, братья Абрамовичи… Для полного счастья ему не хватало ста миллионов. Здесь, в заброшенном белорусском замке, он и надеялся получить эту сумму. Однако сейчас он вдруг понял: не за одними только миллионами он сюда приехал. Не спускал глаз с Катерины. И сейчас ему влетела шальная мысль: вот эту бабочку он бы, пожалуй, ввел во все свои дворцы и на правах хозяйки, — то есть мог бы и жениться на ней.

Одна шальная мысль тянула за собой и другую: «А этот… синеглазый олух?.. Он–то, кажется, уж захороводил девчонку». Но Беленький не был бы Беленьким, если бы он не умел выходить из любого положения. Проблему Каратаева решил для себя просто: «Прикажу устранить». И, окрыленный таким открытием, придвинулся ближе к Олегу.

— Мне нужно поговорить с вами наедине.

— Не могу, — отрезал Каратаев. — Имею инструкции от самых больших начальников: быть всегда рядом с подполковником.

Он кивнул на Катерину.

— Но она нам позволит, — обратился к ней Беленький.

— Что вам позволить? — спросила Катя.

— Уединиться с Олегом Гаврилычем.

— А уж этого никак нельзя!

— Но это ущемление прав человека! — воскликнул оли- гарх.

— Как вам угодно. Но такова теперь наша жизнь: нынче всех ущемляют, и даже грабят.

Она взглянула на Олега. Он улыбался. По всему было видно, что ее ответы олигарху ему нравятся.

— Хорошенькие правила! Не позволяют человеку поговорить с другим человеком.

— Позволяем. Но только не с такими человеками, как вы. Вы олигарх, к вам отношение в обществе особое. Мы еще не знаем, что вы такое и с чем вас едят.

Сеня всплеснул руками:

— Меня надо есть? Вы что — людоеды? Где я нахожусь, в конце концов? С кем имею дело?..

— Вы дело имеете со мной, а я человек строгий. У меня инструкция, и я ее выполняю. Так что извольте не только меня слушать, но и повиноваться.

Катя умышленно шла на дерзкий тон и на конфронтацию с наглецом, заявлявшим права на Олега. Она была при исполнении служебных обязанностей, отвечала за безопасность Объекта и могла действовать по своему усмотрению. А Олег одобрительно на нее поглядывал и как бы говорил: «Так его, так! Ишь, чего захотел: сто миллионов!»

И Олег рассмеялся, неожиданно для всех, и даже напугал Катерину. Он любил находить смешные ситуации и воображать сцену, которая смешила его же самого, — иногда надолго. В нем еще оставалось много от детства, и он берег в себе этот солнечный беззаботный мир. Он, может быть, потому так любил детей и часто выходил на детскую площадку, садился там на лавочке и часами наблюдал за малышами. Иногда заводил с ними игры, — и так, чтобы участвовали в них он и малыш, а родители ничего не видели. У него были серебряные карманные часы на серебряной цепочке. Он их очень любил и, сидя на лавочке, вынимал из кармана и покачивал на пальце. Малыши, как сороки, любят все блестящее. Часы им нравились, и они подолгу на них смотрели. Когда же он прятал их в карман, они еще продолжали посматривать в его сторону и ждали, когда дядя снова станет показывать им блестящую игрушку. И неизвестно, кого эта игрушка больше забавляла: малыша или его самого.

Не заметил, как к нему подвинулся Кахарский и зашептал на ухо:

— Этот человек нам нужен. Очень нужен! — ты меня слышишь?

Каратаев, не поворачиваясь к нему, громко возвестил:

— Слышу, Миша, слышу. И, повернувшись к нему, добавил:

— Я человек зависимый, я многим нужен. Надо вертеться, мой друг, иначе искусают.

И вдруг обратился к Беленькому:

— А вы Фихштейна знаете?.. Он ваш тезка, его зовут Сеней. Очень хороший парень. Ему нужны деньги. Ему всегда нужны деньги. Помочь бы ему, а?..

Олигарх удивленно смотрел на Каратаева, не мог понять, к чему это он заговорил о каком–то Фихштейне?.. Миша Кахарский тоже не понимал, почему это Олег вдруг заговорил о Фихштейне. А Олег смотрел на них и тоже не понимал, почему это они его не понимают. Ведь он сказал такую простую вещь: Фихштейна зовут Сеней и ему, как и этому, что сидел с ним рядом, тоже нужны деньги. Может быть, не так много, но если бы Сене отвалили хотя бы один миллион, он бы от него не отказался.

Каратаев вдруг встал. И обратился к Катерине:

— А вы скажите: я имею право на прогулку?

Они извинились и пошли гулять.

Во дворе замка, внутри ограды и за ее пределами неожиданно возникло оживление. Вначале послышался шум автомобилей, а потом появились люди. Они все были в штатском, но как–то странно вели себя: никого не замечали, сновали туда–сюда, совали нос в каждый угол. Олега и Катерину, вышедших из замка, оглядели с ног до головы. Ничего им не сказали, но долго провожали взглядом, пока те не поднялись вверх по тропинке и не исчезли в кустарнике на вершине скалы. Однако не успели они сесть на камень, на котором сидели прошлой ночью, возле них, слева и справа, замельтешили люди. Они, как летучие мыши, сновали туда–сюда, выглядывали из–за кустов, слушали. Наконец, они успокоились, затихли, но Олег и Катерина, казалось, слышали их дыхание. И говорить им ни о чем не хотелось. Олег свесил над коленями голову, задумался. Он сейчас напоминал того всадника из сказки Пушкина, который очутился на развилке дорог и читал надписи: куда ни пойдешь, везде его ждет беда. Невесело улыбнулся, покачал головой:

— А я‑то думал: вот я встретил, наконец, свою любовь, мы поженимся и заживем счастливо.

— И заживем счастливо! — воскликнула Катя. — Нам ничто не помешает.

— Да нет, они нам уже мешают. А там и совсем устранят меня с дороги. Я им мешаю. Они такого не потерпят. Как я раньше не подумал об этом?

И с минуту помолчав:

— Поезжайте–ка вы домой, Катюша. Боюсь я, как бы они и вас со мной не зацепили. Люблю я вас, Катя, а потому и хочу вам счастья. Уезжайте. И сейчас же!

Катя нежно обняла его голову и, не стесняясь парней, которые залегли рядом, четко проговорила:

— Я вас тоже люблю. И, следовательно, тоже желаю вам счастья. Хороша бы я была, если в минуту опасности бросила вас и убежала к какому–то своему другому счастью. Да его у меня без вас и не будет. Дурачок вы мой. Любимый мой дурачок.

Прижала его голову к груди и целовала в щеки, лоб, в губы. Отныне ни он, ни она не мыслили себя в стороне друг от друга. Они уже превратились в одно целое.

Катерина вдруг его отстранила и голосом командира крикнула:

— Эй, кто там? Подойди сюда!

Ближний куст зашевелился, к ним подошел парень лет двадцати.

— Ну, я. Что вам нужно?

— Как вас зовут?

— Андрей.

— А что вы тут делаете?

Парень молчал. Катерина сказала строже:

— Я вас спрашиваю, а вы отвечайте. Я майор милиции…

— Я знаю. Только вы не майор милиции, а подполковник из органов…

— Ну, вот — подполковник, а вы мне не отвечаете.

— Я не имею права с вами говорить. Мы из другой си- стемы.

— Какая же еще у нас может быть система, кроме государственной?

— Много систем. Наша одна из них, и очень большая.

— Ну, сколько же человек в вашей системе? Кого вы охраняете?

Андрей оглядел соседние кусты, видимо, убедился, что рядом никого нет, и заговорил тихо:

— Охраняем олигарха Беленького. И его офисы, юридические конторы. Их много — в Москве и в других городах. Есть и за границей. У нас начальник генерал Клюев, он раньше был третьим заместителем Андропова.

— Ну и ну! Но ведь я‑то из фирмы государственной. Вам не страшно наезжать на нас?

— Я и так слишком много вам сказал. Если узнают, меня лишат работы.

— Андрей! Ты, я вижу, русский, а охраняешь мразь, которая грабит русских. Подумал бы об этом. А нас не бойся. Мы тоже русские, и все мы сейчас должны сплотиться в единую семью. Мы должны бороться за нашу землю, за наше родное государство.

Она достала из кармана куртки визитную карточку, подала Андрею:

— Вот мои координаты. Если тебе будет плохо — позвони, и я устрою тебя получше, чем ты устроен здесь. Будем друзьями, и я расскажу тебе, что надо делать, чтобы жить по совести и по чести.

— Хорошо. Спасибо.

И заговорил совсем тихо:

— Вам ничего не угрожает. Нам приказано охранять вас. Я только вам скажу, что ваш генерал Муха хороший мужик, но его начальник там в Москве дружит с нашим олигархом. В Москве у нашего Беленького много друзей — и в органах, и даже в Кремле у него свои люди. И Старрок — начальник милиции, тоже его приятель. Имейте это в виду: с Беленьким лучше не ссориться. Об этом говорят все наши ребята.

— А про нас что–нибудь знают ваши ребята? Почему вам приказали нас охранять?

— Беленькому нужен вот он, — не знаю, как вас звать…

Андрей кивнул на Олега и смутился. Но затем продолжал:

— Говорят, вы какой–то изобретатель, которого тайком вывезли из Америки, и очень нужны нашему хозяину. Олигарх моему командиру будто бы сказал: «Берегите его, как и меня. Он самый ценный и самый важный человек на свете».

Катя улыбнулась, пожала руку Андрею:

— А теперь иди. Спасибо за откровенность и не беспокойся: мы тебя не предадим. Наоборот, будем помогать тебе в жизни. Звони мне. Нам нужны русские ребята, — такие, как ты.

Андрей, не разгибаясь, юркнул в ближайший куст. А Олег и Катя, воодушевленные разговором, смотрели друг на друга и улыбались. Потом Олег привлек Катерину и прижался щекой к ее щеке.

В кустах вдруг снова возникло движение, послышались голоса, но разобрать их было невозможно. Потом увидели, как цепочка ребят побежала вниз по тропинке. Во дворе замка появились машины, раздавалась громкая команда. Тишину разорвал двигатель вертолета, со свистом рассекали воздух лопасти- крылья. А через пять–десять минут винтокрылая машина, точно гигантская стрекоза, поднялась над оградой замка и, клонясь боком к озерам, точно падая, выровнялась над поляной и полетела на восток — в сторону России. Уехали и машины — очевидно, увезли охрану. И почти внезапно наступила тишина, царившая тут во все прошлые века и тысячелетия.

— Сатана оставил нас, отлепился, — сказал Олег в тревожном раздумье. Глаза его потухли, он смотрел под ноги, перебирал камушки.

— Ты опечалился, будто проводил друга.

Олег повернулся к Катерине, взял ее руку, стал нежно поглаживать.

— Не дадут они нам покоя. Слышит мое сердце.

Катя молчала. Не хотелось ей говорить банальные слова утешения, она тоже слышала сердцем, что покоя им в жизни не будет. Для себя она уже решила быть всегда рядом с Олегом и его судьбу принимала, как свою собственную. Позвонила маме:

— Мамулечка, дорогая. Что ты там делаешь, я по тебе соскучилась, — и в голосе ее, почти еще детском, слышалась такая грусть и тревога. — Я нахожусь в командировке, от тебя далеко, но ты за меня не беспокойся. Тут объявился знаменитый целитель, он лечит позвоночник. Я постараюсь с ним встретиться и пришлю его к вам. Пусть он полечит Эдуарда.

Над ее головой раздался голос генерала Мухи:

— А лекарь тут, вот он. Я знал, что он вам нужен, и привел его.

Катя поднялась и увидела перед собой невысокого мужчину лет сорока, широкого в плечах, с длинными могучими руками.

— Но вы… Я только подумала, а вы уже здесь.

— На то он целитель, — сказал Муха. — Его пригласили к олигарху, но тот внезапно улетел. Его, как нечистую силу, словно ветром выдуло. Что–то там в Москве у него случилось, — по–моему, счета в банках заморозили. Это у них, «новых русских», бывает, их теперь все чаще стали потряхивать. А целитель — он вот, к вашим услугам.

Целитель поклонился Кате, назвал себя:

— Олесь Савицкий. Давайте адрес вашего брата. Я еду в Москву, заодно и посмотрю его.

Катя дала ему визитную карточку и на ней написала имя своей матери и брата. И хотела договориться насчет платы, но замялась, не знала, как это сделать. Муха понял ее и сказал:

— Не беспокойтесь. Я все улажу.

И — к целителю:

— Идите вниз, вас отвезут домой на моей машине.

Теперь они на большом гранитном камне сидели трое и — молчали. Катя и Олег ждали, когда заговорит генерал, но вид у него был сумрачный, в глазах металась тревога. И Катя спросила:

— Вы чем–то озабочены, Родион Иванович. Поделитесь с нами своей тревогой. Нам тоже как–то неуютно; слышит мое сердце неладное, боюсь я за нашего Олега и, как видите, не скрываю своего беспокойства.

Генерал посмотрел Катюше в глаза. По возрасту он годился ей в отцы, но выглядел молодо, был крепок, ладно скроен, лицом приветлив и симпатичен. Кате нравились такие мужики, спокойные и сильные духом, они казались ей надежными и располагали к откровенности.

— Женское сердце, — заговорил генерал, — более чуткое, чем наше, мужское. Потому и раньше слышите всякие беды, подползающие к нам. А они, эти беды, ползут точно змеи, и я уже слышу их шипение. Верный человек звонил мне рано утром и передал, что отдел, в котором я служу, реформируется и я останусь без работы. Люди Беленького, Гусинского есть и у нас. Они не дремлют, выталкивают так называемых государственников. Мне сорок два года, до пенсии далеко, но не о себе я сейчас думаю. Теперь я боюсь за судьбу Олега Гавриловича. Буду с вами до конца откровенен и скажу такое, что не имею права вам говорить. Олег Гаврилович становится объектом большой политической игры, в борьбу за него включается все больше сил, играющих в нашем государстве важную, а иногда и решающую роль. Меня от вас отставят и, может быть, даже устранят физически. Им не нужны свидетели, и люди, приближающиеся к Олегу, как бабочки, подлетающие к огню, будут сгорать мгновенно. Олега они, конечно, будут беречь, но свободы он лишится.

— Но наш новый президент! — воскликнула Катерина. — Мы на него так надеялись!

— Новый президент — это кот в мешке. Мы его замыслов не знаем. Но если он искренне хочет служить России, ему придется вступить в борьбу с бандитскими кланами, захватившими власть. А это потребует времени. У нас же с вами времени нет. Я на распутье: не знаю, что делать и что предпринять. На всякий случай послал Радзивила — это наш человек! — в Минск. Он сегодня же выпишет три паспорта. Вам тоже не помешают паспорта на чужие имена и визы на отлет в Австралию.

— В Австралию?.. Как интересно! Я никогда не была в Австралии.

И — к Олегу:

— Полетим в Австралию! Мне Старрок дал право летать и ездить куда угодно. Он сказал: хочешь куда поехать — хоть на месяц? Пожалуйста! Лишь бы не упустила нашего Объекта.

Схватила за рукав куртки Олега:

— А уж Объекта–то я не отпущу. Пусть никто не сомневается.

А Олег смотрел на нее и улыбался. Ему нравилось обещание Катерины никуда его не отпускать.

Повернулась к генералу:

— Но почему в Австралию? А, может, в Бразилию? Или на Филиппины? А не махнуть ли нам на Багамские острова?.. Там тепло и хорошая экология. Я так хочу позагорать!

— В Австралии есть наши люди, мои друзья. Там тоже тепло и чистое море. Это, конечно, на тот случай, если и вы решитесь со мной полететь в Австралию. Я такое решение принял. У меня нет иного выхода.

— А семья? — встревожилась Катя.

— К счастью, у меня нет ни жены ни детей.

— И не было?

— Была жена. И был и есть сын. Но это долгая история. И не из самых веселых.

Генерал смотрел на Катю, дружески улыбался будто бы даже кивал головой: дескать, вы не беспокойтесь. С моральной стороной в моей жизни все в порядке, а что до развода — так это бывает. Дай Бог, чтобы у вас с Олегом такого не случилось.

Так она поняла его дружеский проникновенный взгляд. И — успокоилась. Снова повернулась к Олегу:

— Махнем в Австралию? А?..

На нее напало игривое настроение, и она сыпала словами из лексики современной молодежи.

— А что?.. — заговорил молчавший до того Олег. — Если ты хочешь совершить свадебное путешествие — пожалуйста. Я человек свободный, мне разрешения ни у кого спрашивать не надо.

Катя захлопала в ладоши, но затем опомнилась и, стараясь быть сдержанной, проговорила:

— Никогда я не была в Австралии. Ну, так полетим?

Олег поднялся:

— Решено, товарищ генерал. Скажите город, в который мы поедем, и я открою там счета в банках. Нам, как я понимаю, нужны будут деньги.

Генерал назвал город:

— Дарвин. Австралия.

И они пошли в замок.

Генерал звонил нужным людям, Олег закладывал в главных городах Австралии на свое имя и на имя своих друзей основательные суммы денег, а затем все они послали по электронной почте письма родным. Катя просила маму не беспокоиться, сказала:

— Мамочка, мамуля! Три–четыре дня, а может, и целую неделю я тебе писать не буду, но ты не беспокойся. Со мной все в порядке. А к Эдуарду не сегодня–завтра приедет целитель и будет его лечить.

Ночью за ними прибыл автомобиль и они поехали в аэропорт.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мучительно долго тянутся минуты ожидания. Катя собрала чемодан и сумку, сидит у окна и смотрит на восток — туда, где по утрам из–за наших Курильских островов поднимается солнце. А сюда поближе, за лесами и полями, — Москва, и там в вечной тревоге за свою мятежную дочь живет ее мама. Сейчас она тоже не спит и в который уж раз перечитывает ее письмо, посланное несколько часов назад по электронной почте. Письма принимает Эдуард, — он прочел и о том, что едет к нему целитель, и, конечно же, ждет его с нетерпением и с радостной надеждой на поправку.

Перед взором ее простирается долина с озерами. Горизонт на востоке утонул в кромешной темноте, но облака, плывущие с запада, еще хранят золотистую румяну догорающей зари и отражаются в озерах. В этот полночный час озера кажутся ей окнами земли, они слабо светятся, потому что запылились и их никто не моет.

Вошел генерал и сказал:

— Пойдемте вниз, там потомок польского короля накрыл стол, и мы будем чаевничать.

Олега не звали. Он сидит у компьютера, ведет переговоры с другом Сергеем Малютиным. Сергей сообщает коды и формулы, при помощи которых они смогут держать связь на любом расстоянии, — и так, чтобы никто не смог расшифровать, кто и с кем говорит. Сергей порадовал друга новой, уточненной и дополненной схемой защиты компьютерных атак на банки. Лаборатория, которую на заводе создали для Олега, уже выполнила несколько его важных заданий, и теперь Сергей передавал другу нужные данные. В конце Малютин приписал: «Порадовал нас твой будущий ученик Ваня Козленков. Он нашел способ мгновенно, дважды в ходе атаки, перестраивать программу и тем окончательно запутывать защитные системы. Ваня будет на заочном учиться в институте и работать в твоей лаборатории. Живи спокойно, наш дорогой Олег, побольше отдыхай, а в случае опасности дай нам знать».

Генерал время от времени звонил по сотовому телефону, говорил с человеком, который оформлял для них документы на выезд. Потом Катя снова поднялась к себе в надежде поспать перед дорогой. Но спать ей не хотелось, и она то подходила к окну, а то, как старик, одолеваемый недугом, принималась ходить по комнате.

О чем только не передумаешь в минуты, когда так круто и бесповоротно меняется жизнь. Больше всего ее волновало близкое замужество; оно вот–вот должно совершиться. Она не знала мужчин, но, как всякая девушка, мечтала о замужестве, страстно желала иметь детей. Когда кто–нибудь заговаривал об абортах, она думала: я‑то абортов делать не буду, нарожаю столько детей, сколько их даст моя природа.

И тут она невольно задумывалась о судьбе государства. Дети- то растут не в безвоздушном пространстве, а на родной земле, в родном краю. Еще совсем недавно слова «государство», «Родина» казались ей пустой риторикой из арсенала политиков, но чем больше она узнавала о кознях врагов, тем чаще и сама задумывалась о судьбе народа.

Потрясла ее беседа с подполковником Тихим, который однажды неожиданно у нее спросил:

— Как ты думаешь, зачем в Москве строится так много жилых домов?

— Для москвичей, — ответила она бойко. — Многие из них живут еще в коммунальных квартирах.

— Да, это верно: для москвичей, — в раздумье согласился Тихий. — Но только москвичам–то выдается лишь двадцать процентов из построенных квартир, остальные Лужков продает кавказцам, китайцам, азиатам. Пройдет пять–шесть лет, и русских в Москве останется меньшинство. Москва превратится в Вавилон, где люди перестанут понимать друг друга.

Катю ошеломила эта ясная и простая истина. С простодушием школьницы она спросила:

— А зачем же Лужков это делает?

— Говорят, он не Лужков, а Кац. Впрочем, этого я доподлинно не знаю.

Катя вопросов больше не задавала. Страшная драма города, такого родного и любимого, разворачивалась у нее на глазах, и ей обидно, и даже совестно сознавать, что своим умом этой драмы не замечала. Она подумала: «Я видела все это, но о смысле этой страшной диверсии не задумывалась». И ей открылась вся пагубность правящего режима, у которого она состояла на службе и о котором как раз в эти дни краснодарский губернатор Кондратенко открыто говорил народу.

После таких озарений она с какой–то физической ощутимостью осознавала свою ответственность за все, что происходило у нее на глазах. И во все всматривалась, обо всем думала, думала. И все чаще являлась ей мысль о том, что она русская. Она смотрела на людей и уж, как прежде, не видела одну сплошную массу, а различала: этот — кавказец, этот — узбек, а этот из приезжих азиатов: китаец, кореец, вьетнамец. Менялось ее мировоззрение: из интернационалистки она превращалась в националистку, то есть приобретала образ мышления, который и отличал всех нерусских: они любили только своих и помогали только своим. Особенно таким свойством отличались евреи. И если раньше она ставила им в вину такой национальный эгоизм, то теперь начинала понимать, что если они и сохранили свою национальность, пронесли через тысячелетия свою веру, то в этом им помогала одна–единственная сила: национальный эгоизм.

И в ее сознании невольно возникал вопрос: ну, а мы, русские?.. Мы–то и совсем не имеем этого эгоизма. И даже наоборот: готовы на руках нянчить любого инородца, кормить его с ложечки, оставлять в больнице своего новорожденного, а бросаться на помощь ребенку чужому. Что же мы за люди? Уж не эту ли нашу черту имел в виду поэт, сказав: «Умом Россию не понять…»

И странное дело! Казалось бы после таких размышлений ей бы невзлюбить русских людей, а она слышала, как в сердце ее к каждому русскому появлялось теплое чувство. Она всех сородичей считала родными и жалела их, и как–то горячо и нежно любила.

По–иному воспринимала слово «народ». Он, этот народ, был разный: и напивался пьяным, и превращался в бомжей, и унижался на рынках, помогая кавказцам таскать ящики с фруктами, — всяким она видела русского человека, но вот что было интересно для нее самой и она не могла бы себе объяснить: не было презрения к русским людям, даже мимолетного слова осуждения никогда не срывалось с ее губ. Она любила русского человека таким, каков он есть, любила за то, что человек был русским; что не ему, так его дальним и ближним родственникам мир обязан тем, что была одержана победа в Великой Отечественной войне; что наши солдаты спасали Европу во многих других войнах; что русскими были Гагарин и Жуков, Пушкин и Толстой, Александр Невский, Суворов, Петр Первый. В груди ее воспламенялось стремление содеять что–нибудь и самой такое, чем могли бы гордиться люди.

Поначалу она скрывала свои националистические чувства даже от мамы, но однажды тот же Тихий показал ей брошюру, и в ней говорилось, что национализм — официальная философия Америки и всех других стран мира, всех без исключения! Но только об этом молчит наше телевидение, молчит потому, что там работают одни евреи и для них всякий национализм, кроме своего собственного, губителен. Ведь тогда им скажут: вы, евреи, поезжайте в свою страну, в Израиль, а мы, русские, — хозяева на своей земле и всюду на важных постах расставим своих людей. Но, чтобы этого не случилось, они на всех углах орут о националистах, антисемитах и даже фашистами называют тех, кто в годы войны их же спас от немецких фашистов.

Боже мой! Как же много ей привелось узнать в последние год–два! И как много давала ей работа в милиции!..

Близилась полночь. Катя задремала в кресле и не заметила, как к ней вошли Муха и Олег. Они тоже расположились в креслах, и Олег тихо–тихо, как это делала Катина мама, позвал ее:

— Катерина! Хватит спать.

Катя проснулась и от неожиданности даже ойкнула, и застеснялась, стала поправлять прическу, хотя она была в полном порядке. А Олег заговорил:

— Через час за нами придет машина, а через три мы уже будем в воздухе на пути в Берлин, а оттуда полетим в Дели, а уж из столицы Индии махнем в далекую Австралию и приземлимся в аэропорту Дарвин. Примерно двое суток займет наше путешествие.

Сделал минутную паузу и затем, обращаясь к Катерине, громко, почти торжественно возвестил:

— У вас, сударыня, есть еще время одуматься и решить, стоит ли пускаться с нами в такое дальнее и рискованное путешествие.

Катя, не задумываясь, ответила, — и тоже тоном нарочито торжественным и несколько шутливым:

— Стоит! Я это для себя давно решила. Вижу, что народ вы рискованный, я даже думаю, не вполне нормальный, но и во мне кипят страсти Дон — Кихота: я вместе с вами хочу спасать Россию.

— Вот–вот, Родион Иванович, — повернулся Олег к генералу, — вы теперь видите, какую особу я имел неосторожность полюбить. И полюбил до беспамятства, до помрачения ума. Вот скажи она мне теперь, что не желает и знать меня и хочет сейчас же вернуться домой к мамочке, и я тоже поплетусь за ней, поселюсь рядом и буду счастлив уже только тем, что хоть один разок в день увижу ее, посмотрю, как она со своим избранником выйдет погулять или направится в театр, ресторан… А?.. Вы теперь понимаете, в какую я зависимость попал и можно ли на меня полагаться?..

— Понимаю, и вполне одобряю ваш выбор и вашу зависимость. Я бы тоже с радостью подставил шею под такой хомут, да уж стар теперь и не могу рассчитывать на внимание такой примадонны. Однако хотел бы знать, что за причина вынудила вас затеять такой ответственный разговор в момент, когда нам предстоит дальняя дорога, казенный дом и казенные интересы?.. А?.. Расскажите.

— Вот именно: казенный дом и всякие казенные интересы. Ну, ладно, мы с вами мужики, нам на роду написано мыкаться по свету, добывать счастья себе, родным, стране, но ей–то — в ее возрасте, с ее красотой и такой счастливой судьбой, которая так удачно складывается на Родине.

— Довольно! А то я расчувствуюсь и расплачусь. Мне поручили вас генерал Старрок, полковник Автандил — властные люди России; наконец, и присутствующий здесь генерал доверяет мне. Вот я и оправдаю их доверие. Я ни на шаг от вас не отойду, и если надо будет сразиться с врагами — умру рядом с вами. Таков мой долг, и в этом я вижу смысл своей жизни!

Олег, взволнованный этими словами, подошел к ней, взял ее руку и нежно поцеловал. И сказал — впрочем, и на этот раз не то шутя, не то серьезно:

— Хорошо, мадмуазель, черт с вами!.. Но не говорите, что я вас не предупреждал.

И повернулся к Мухе:

— А вы, Родион Иванович, будьте нам посаженным отцом и священником: благословите нас в трудную дорогу — и не только в Австралию, но и до самого гроба.

Генерал перекрестил и соединил их руки. Катя же их обоих поцеловала. Она сердцем слышала искренность этой словесной дымовой завесы, на которую только и способен был Олег. В другой форме, другим тоном и другими словами он ей признаваться в любви не мог. И уж тем более предлагать ей руку и сердце.

С нижнего этажа раздался голос Радзивила:

— Вас ожидает машина!..

В Дарвин прилетели в тот предутренний час, когда горизонт над водами Тиморского моря начинал светлеть, море покрывалось бликами неясного происхождения, а небо становилось темно–синим. Земля, только что клубившаяся под крылом точно чернильная туча, вдруг прояснилась и стала далекой–далекой.

Пока делали круг над морем и, снижаясь, заходили на посадку, горизонт все более раздвигался и земля становилась виднее. Она поражала ровностью и тоже походила на море, но только блики на ней не появлялись. Катя вспомнила, что летят они к тому берегу Австралии, где на тысячи километров распростерлась Большая песчаная пустыня и только по берегам стоят в отдалении друг от друга города, тут и там разбросаны рыбацкие поселки, а фермеры–земледельцы возделывают поля. Береговая же черта, стянувшая ремнем континент, тянется на тридцать шесть тысяч километров!

Генерал накануне полета сказал: «Мы там остановимся у фермера. Это наш человек».

Садились при ярком освещении взлетно–посадочной полосы. Самолет долго еще, сотрясая пространство страшным гулом моторов, ехал по полю, и когда остановились и стали выходить, то было почти темно. Лишь слабый свет, лившийся из каких–то дальних фонарей, высвечивал лица пассажиров.

Полумрак царил и в аэровокзале. Видно, тут умели экономить электроэнергию. Генерал Муха уверенно пересекал помещение вокзала, скорым шагом вел своих спутников к выходу.

— А вы тут как дома, — сказала жавшаяся к нему и боявшаяся отстать Катерина.

— Да, я тут бывал, — повернувшись к ней, добавил: — И не однажды.

Это поразило Катю, но она ничего не сказала. Не знала она и никогда не узнает, что генерал начинал свою службу в подразделениях разведки и в Австралии у него были свои интересы.

Быстро разглядел он и человека, поджидавшего его на перроне. Тепло, но сдержанно поздоровался с ним, представил своих спутников. Мы еще не сказали, что были они теперь путешественниками из России — братья Ивановы и жена младшего из них. Генерала звали Иван Иванович, Олега — Василий Иванович, а Катя превратилась в Марию Николаевну.

Встречавшего назвал Михалычем. Тот, пожимая им руки, сказал:

— Так и зовите меня: Михалыч. У нас тут по–русски, без церемоний.

Он хотя и чисто говорил по–русски, но акцент к его речи подмешался. И было непонятно, что за акцент расцвечивал его слова — не то английский, не то французский. В Австралии единого народа не было; сюда, как в Америку, понаехало людей со всего света. И аборигены со своей многоцветной палитрой языков, да такой, что северяне совершенно не понимали южан, сохранились тут едва ли не в первозданном виде и пользовались большим уважением. На вид Михалычу было лет пятьдесят, и ростом он хотя и не выделялся, но сила в нем слышалась медвежья. Истинно русский человек!

Автомобиль у него был длинный, из трех салонов. Катю посадили рядом с Михалычем, а «братья Ивановы» расположились в среднем салоне.

Ехали быстро, — благо, машин встречных и попутных было мало. Михалыч ничего не спрашивал, а гости сохраняли деликатное молчание.

Вначале дорога была узкой и не очень хорошо накатанной, но вот вдали, поверх розовой дымки, засветилась гладь моря. И машина вынеслась на шоссе, которое по всем признакам отвечало стандартам европейских стран и нашим самым лучшим дорогам. Михалыч увеличил скорость, и Катя на спидометре увидела цифру «140». На такой скорости они проехали еще с полчаса, а затем свернули от моря в глубь материка, и тут уже дорога была плохой, под стать нашим проселочным.

Справа и слева тянулись полосы кустарников, за ними поля, сплошь зеленые. И не было видно уборочных машин, и людей на полях не было. Катя знала, что у нас, в России, начиналась уборочная страда, а тут никакой жизни на полях не видно.

Катя сказала:

— У вас все, как у нас весной.

— Тут и есть весна, — ответил Михалыч. — Вот сегодня будет жарко — температура за тридцать.

— А вы живете далеко от моря?

— Далековато. Километров двадцать будет.

Дорога петляла между каменистыми скалами; они, как древние великаны, стояли тут повсюду и напоминали солдат, изготовившихся для атаки. Скалы были желто–коричневыми, как и вся земля, не покрытая посевами. Катя знала о начинавшейся где–то за этими полями гигантской пустыне, но теперь о ней не думала, а думала о том, как не похоже все, что она тут видит, на родное, российское. Тут и деревья походили на каких–то древних старичков — разлапистые, корявые. И листва у них тянулась книзу, точно хотела пощипать травку.

Ферма вывернулась сразу — из–за высоких камней; квадратное поле, покрытое свежей зеленью, а на краю поля дом и несколько хозяйственных построек.

Гостей никто не встречал; дверь главного подъезда была настежь открытой, а коридор и большую комнату разделяла рама с бесцветной металлической сеткой. Начиналась жара, в воздухе носились едва видимые стаи крылатых вездесущих насекомых.

В комнате нижнего этажа, — она была большой, похожей на театральный вестибюль, — был накрыт стол, и с верхнего этажа, по лестнице из красного дерева, величаво спускалась хозяйка. Это была женщина лет сорока, в меру полная, с виду здоровая, краснощекая, с шапкой волнистых каштановых волос и синими веселыми глазами. Она улыбалась. Без церемоний подошла к Катерине, протянула руку:

— Я Оксана, очень рада вас видеть.

И поклонилась Олегу. А Мухе протянула обе руки:

— Сколько лет, сколько зим, а вы, слава Богу, не меняетесь.

Было видно, что они знакомы давно.

Оксана говорила по–русски, но и в ее речи был заметен налет чужого языка.

— Вы хорошо говорите по–русски, — сказала ей Катя, на что Оксана, махнув рукой, ответила:

— Говорим–то мы хорошо, да все русское от нас далеко — так далеко, что душа измаялась в думах по родному.

И широким жестом пригласила гостей к столу. Разливая вино и соки, продолжала:

— У нас с Михалычем трое сыновей — все взрослые, поженились и живут в городе. И будто бы неплохо устроены, а только от них и слышишь: Россия, Россия, — хотим домой.

— А они что ж, в России родились?

— Тут они, на ферме на свет появились; Россию–то и глазком одним не видели. А я им все больше про свое украинское сельцо на Донетчине рассказывала, но они мою Вкраину милую и ни разочки не вспомнють, а им все подавай Россию. Вот ведь как она тянет человека русского — Россия!..

Оксана встрепенулась над столом, точно курица на гнезде, запричитала:

— Да что же это я все болтаю, болтаю, лучше вы нам расскажите, как там Россиюшка наша поживает. Тут–то газеты пишут, будто тайные вороги у нее объявились, да изнутри Кремль каким–то порошком белым взорвали. Вроде бы голод и мор по русской земле пошел. А?.. Неужто вправду говорят?

— Оксана! — густо пробасил Михалыч. — Ты как мельница, разговоришься — не остановишь. Пусть люди расскажут: как они до нас добирались, какие у них планы, чем мы им помочь можем?

— Планы у нас нехитрые, пожить в Австралии хотим. А если понравится, так и насовсем останемся.

— Ой–ей! — воскликнула Оксана. — Не приведи вам Боже!..

— Оксана! — еще громче рявкнул Михалыч. — Дай людям сказать слово.

— Ну–ну, молчу я, только ты не шибко ори на мене. Не спужалась.

Она виновато взглянула на гостей, словно прося у них прощения за грубость мужа. Катерина тоже была смущена; воспитанная в семье, где вежливость и даже ласковый тон были неписанным правилом жизни, и даже в милиции в офицерской среде неизменно соблюдалась высокая культура отношений, она дивилась такой перепалке, но, конечно же, делала вид, что ничего не замечает. Впрочем, скоро поняла, что отношения между Михалычем и его женой очень сердечные, а резкий тон речи хозяина всего лишь черта характера, которая как раз и обнаруживает его искренность и простоту.

Генерал продолжал:

— Попутешествуем, а там видно будет: может, и на жительство останемся.

Оксана снова всполошилась:

— Но кто же будет спасать землю нашу от супостата?.. Нынче они Россию подомнут, а завтра и до нас дотянутся. Руки–то у них длинные. Михалыч–то газет не читает, ему некогда, а я каждый день в них глаза таращу: они все чаще сионистов поминают, да масонов каких–то. Говорят, что и у нас их в Мельбурне богато расплодилось. Тут–то на фермах мы их не видим, а в столице возле генерал–губернатора и министров разных комарьем вьются.

Михалыч на этот раз жене не возражал; видимо, она выговаривала и его тревоги. Свесил над столом большую голову, молчал. Потом открыл бутылку коньяка, стал разливать. Было видно, что оба они, и муж и жена, принимают близко к сердцу все, что происходит в эти дни на Родине. И когда Олег сказал им, что недавно в России сменился президент, Михалыч, откинув назад голову, отрезал:

— А что ваш новый президент — русский или снова из чужаков?

Муха ответил:

— С виду будто русский, а там кто ж его знает. Время покажет.

После завтрака пошли осматривать ферму, ее окрестности, хозяйственные постройки. В небольшом помещении, которое Михалыч назвал мельницей, они увидели японца, он был весь покрыт мельчайшей седой пылью и встретил их радостными поклонами и приветствовал на своем родном языке. Михалыч повернул рычаг на щитке барабана, из которого по двум брезентовым рукавам наружу вылетала мельчайшая крошка и пыль от размолотой шелухи орехов. Японец обрабатывал прошлогодний урожай, готовил его на продажу.

Потом Михалыч вывел гостей на рыжий каменистый холм, торчавший недалеко от фермы, и отсюда гости увидели море.

С балкона второго этажа их позвала Оксана:

— Я вам приготовила жилье. Пойдемте — покажу.

Две комнаты были смежными — их предложили генералу и Олегу. Комната Катерины отдельная и с балконом.

— Вам будет хорошо, — объясняла хозяйка. — Вы можете растворить балкон, а дверь прикрыть сеткой. Иначе тут мухи злые, как собаки.

К счастью Олега, в его комнате был отличный, современный компьютер. И как только Олег остался один, он сел за него и передал письмо Малютину. Олег писал:

«Дорогой Сергей! Я на время улетел из России, и вы меня не ищите. Прошу тебя снять с твоего счета три миллиона долларов и переслать в Австралию в банк Мельбурн–сити на имя Иванова Василия Ивановича. И еще три миллиона на имя Ивановой Марии Николаевны. И еще три миллиона на имя Иванова Ивана Ивановича. Сделай это срочно, сейчас же, Олег».

После этого он лег на диван и стал читать газеты на английском языке, которые ему дала Оксана.

Олег не хотел творить свои операции из дома Михалыча, он намеревался снять номер в дарвинской гостинице, установить компьютер и оттуда посылать приветы банкирам от Васи из Кергелена. Но такой план просуществовал недолго. Через три часа модем «проворчал» письмо из Москвы. Малютин писал:

«Имеем секретную информацию о том, что лондонский Сити- банк раскрыл твою формулу защиты и ждет от тебя атаки, чтобы схватить за руку. Боюсь, что твой адрес он уже дал другим крупным банкам, и они все вместе устроили на тебя засаду. Будь осторожен. Деньги переслал по твоим адресам час назад. Привет тебе от банкира Романа. Он ждет новых вливаний. Могу тебя порадовать: твой ученик Ваня по восемь–десять часов работает в твоей лаборатории. Успехи демонстрирует удивительные. Ждет от тебя заданий. Твой Сергей».

Письмо неприятно поразило Олега; его система защиты имела «три пояса», надежно упрятана от любых вторжений, но Олег знал и силу лондонского Сити–банка. Там была создана специальная лаборатория и возглавлял ее талантливейший создатель компьютерных программ, от него можно было ожидать всего. Информация Малютина хотя и была неприятной, однако не вышибла из колеи Олега; он, как гимнастка Светлана Хоркина, которая, потерпев недавно здесь, в Сиднее, на олимпиаде неудачу, сжала в маленький почти детский кулачок свою огромную волю, пошла в новую атаку и стала олимпийской чемпионкой. Вот это и есть русский характер. «Но и я ведь тоже не эфиоп! — думал Олег. — Я тоже соберусь с силами и построю новую систему маскировки. Я еще покажу им кузькину мать!»

Пошел к Катерине:

— Мне надо лететь в Мельбурн.

— Я полечу с вами, — сказала она решительно. — И вообще, давайте условимся. Вы будете говорить: нам надо лететь, а не мне, потому что я ни на шаг от вас не отстану. К тому же в этой дыре мне не нравится. Мне одной тут нечего делать.

К ним вошел генерал и тоже сказал:

— Мы будем всегда вместе. Мне нужно будет пользоваться компьютерной почтой, а я, к сожалению, не знаю, как с этим чертом справляться. И потом: давайте посчитаем деньги. У меня их совсем немного, а между тем, цены тут оглашенные.

Олег их обрадовал: каждый из них скоро получит по три миллиона.

Больше суток им понадобилось на то, чтобы с крайнего севера континента перелететь на крайний юг в столицу Австралии. Здесь они получили деньги, и Олег категорически потребовал от своих спутников поселиться от него отдельно в пятизвездочном отеле. Сам же выбрал гостиницу среднего достоинства. Катерина его поняла и покорилась. Однако для себя решила: номер–то снимет в пятизвездочном, но большую часть времени будет находиться с Олегом.

Каратаев заменил всю систему своих кодов и приступил к операциям. Действовал он широко, смело, бесцеремонно вторгался в хранилища банков и выхватывал оттуда крупные суммы. Перебрасывал в Россию на адреса, которых у него было много, около сотни. Банкирам же делал приписки: «Будьте благоразумны. Не дергайтесь, иначе оставлю без штанов. Вася с Кергелена».

И так он работал день, два и три, и ждал какой–нибудь реакции, но реакции не последовало, и однажды вечером Олег не заказал себе в номер ужин, а спустился в вестибюль, чтобы отсюда пройти в ресторан. И здесь увидел Катю. И обрадовался, как дитя.

— Ты думал, я тебя оставлю одного. Не дождешься. Я буду сидеть у твоего номера, как верная собака.

И Олег ей сказал:

— А тут на краю света есть православная церковь. А?.. Что ты мне скажешь?

— А ты лучше скажи, что ты мне скажешь?

— А я скажу: мы можем пойти в нее, и батюшка нас повенчает.

Катя смутилась. Она давно ждала этого окончательного аккорда в симфонии их любви, и теперь, когда этот аккорд прозвучал, она почти его не услышала: так он был тих и нежен. И только сказала:

— Ну, если ты так решил…

Утром они обвенчались. И в тот же день Олег заказал билеты на самолет, отлетающий на остров Тасманию. Он теперь был человеком семейным и решил проявлять в своих делах осторожность. Перемена мест была для него маневром, при помощи которого он «сбрасывал с хвоста» возможных преследователей.

Тасмания встретила их ледяным ветром и внезапно налетающими и тут же пропадающими зарядами снега.

Уже в самолете знали о дьявольском холоде на острове и потому оделись как можно теплее.

И вот гостиница. Швейцар, едва удерживая залепленную снегом дверь, пропускает наших путников. Катя смеется, она в восторге от дикого ветра и холода и от бешено крутящегося снега. Забыв, что она у черта на куличках, обращается к швейцару на русском языке:

— У вас всегда так холодно?

Швейцар пожимает плечами; он ее не понимает. И тогда Олег переводит ее вопрос на английский. Тот качает головой: да, да. Это же Тасмания. Отсюда рукой подать до Антарктиды.

«Рукой подать» — это сильно сказано, Антарктида отсюда далеко, но уж такой характер у Южного полюса: он свою жертву достает задолго до приближения к нему и, если вы приблизитесь на пять–шесть тысяч километров, он уже и здесь опахнет вас жгучим дыханием холода. Его ледяной панцирь за лето сузится на три тысячи километров, но и эти три тысячи, отвоеванные солнцем на короткий срок, скоро снова спаяются в сплошные торосы и преградят путь мореходам. И лишь гигантские айсберги, оторвавшиеся от гор ледяного материка, обретут свободу и поплывут туда, где ходят корабли, летают чайки и где поджидают их коварные и смертельные для них лучи солнца.

Номер они снимают самый дорогой, пятикомнатный. Их обслуживают две официантки, и Катюша пытается говорить с ними, но они знают лишь английский и французский, и она на помощь вновь призывает Олега.

В номере и тут есть компьютер. Заметим кстати, Австралия, не в пример России, вся «сидит» на компьютерах, они здесь в частных домах, как у нас телефоны, и в школах, и в гостиницах, и в магазинах, и уж, конечно, во всех конторах.

Олег и здесь три дня тряс мошну банкиров, и атаки его были еще смелее, иногда дерзкие до безрассудства. Из банков, где хранили деньги главные российские воры, а таких в его картотеке числилось двадцать человек, он вытряхивал сотни миллионов. Пополнил счета своего радиозавода, Вялову и Малютину написал: «Помогайте другим заводам, особенно оборонным». Большие суммы денег послал в военные округа, в научные центры. Банкирам же делал озорные приписки: «Негоже это хранить ворованные деньги». Другого утешит: «Рука дающего не оскудеет». И уж непременно поставит подпись: «Вася с Кергелена». А с иным так и пошутит: «Заезжай, приятель, в гости. Тут, правда, холодновато, да уж тебе, поди, надоело греть толстые телеса на Канарах. Ну, будь здоров. Твой Вася».

Каких только шуточек не вытворял Олег. В канадский банк, где паслись четыре российских богатея, послал шаловливую юмореску:

«Дядя банкир, здравствуй! У нас, русских, есть песенка: ”Ай, Вась! А, Вась. Не пришел вчарась…“ Я к тебе не приходил и вчерась, и позавчерась, но вот нынче заглянул. И выдернул из твоих подвалов полмиллиарда. Не журись, старина! Это денежки наши, русские. Их украли у детей и стариков, но я их возвращаю в Россию. Будь молодцом и сохраняй спокойствие, тогда я к тебе долго не загляну, ну, а если будешь нервничать, да еще, не дай Бог, в полицию побежишь, сделаю тебя бомжом. Поклон от наших. Вася с Кергелена».

Много дней и ночей свирепствовал в финансовом мире наш герой, а когда устал, лег спать. И спал долго. И, наверное, еще бы спал, если бы к нему не пришли Катерина с генералом. Муха прочитал ему информацию в местной газете: «Океанский корабль ”Святой Себастьян“ набирает команду для отплытия на остров Кергелен. На корабле есть места и для туристов. Звонить по телефону…»

Олег не сразу сообразил, какое отношение к ним имеет эта информация. С минуту он смотрел на Катерину, которая счастливо улыбалась и порывалась что–то ему сказать. Но сейчас и она задумалась. Оказалось, что они с Олегом думали об одном: «А не совершить ли им свадебное путешествие?..» И Олег, не сводя с нее еще не совсем проснувшихся глаз, не то в шутку, не то всерьез проговорил:

— А?.. Вы помните, как сказал в момент отлета Гагарин? «Поехали!..»

Катерина воскликнула:

— Я с радостью!

А генерал неопределенно пожал плечами, что означало: «Я человек серьезный, но если уж вы решите…»

И они решили: ехать!

Олег позвонил. Ему ответил бодрый и несколько развязный голос:

— Кто звонит в такой ранний час?

— Я звоню, Василий Иванович. Не остались ли еще у вас места для туристов?

— Остались. Но что вы за птица и сколько вам нужно мест?

— Нас трое. А птица?.. Хорошая птица. И мои друзья хорошие птицы. Нам нужны места для веселой и просторной жизни.

— Понимаю, приятель. Такие места есть, но они не всякому по карману. Люди нормальные их не потянут. По всему видно, и у вас ветерок не свистит в кармане, однако места такие слишком дороги.

— Вы, я вижу, веселый человек, и вам нужны деньги. А нам нужны хорошие каюты и хорошее к нам отношение со стороны капитана и команды.

— Тогда приглашаю вас к себе в гостиницу.

Оказалось, что человек, с которым говорил Олег, жил в той же гостинице, что и они. Жил скромно, в номере небольшом и обставленном бедно. Он ожидал одного человека, а заявились трое. Однако хозяин не смутился, позвонил в ресторан и заказал вина и закуски. Для дамы просил принести шампанское и шоколад.

Цены на Тасмании были бешеными, а обслуживание в гостинице уж и совсем дорогое. Гости оценили щедрость не очень складного, небрежно одетого, заросшего рыжей ветвистой бородой человека. Олег представил ему на английском языке своих друзей. Хозяин назвал себя:

— Дик. Мое полное имя громоздкое, и я не хочу, чтобы вы ломали свой язык. Зовите меня просто Дик! На море каждый поросенок кричит мне «Дик!» Вы тоже будете орать «Дик». А для меня все плывущие со мной на корабле — ребята! Эй, ребята! Эй, парень! ты что оглох, ослеп? Да?.. Так я говорю со всеми, и вам придется к этому привыкнуть. Но, конечно, если вы поплывете с нами на этот чертов зуб. Там, конечно, есть и другие острова по прозвищу Кергелен, но остров, на котором можно удержаться и в первую же минуту не слететь в океан — один. Остальные от него далеко, на сотни миль. И торчат, как голые шишки среди льдов. Там не за что уцепиться, и нечего о них говорить. Мы плывем на остров Кергелен, где живут несколько десятков парней и ловят рыбу. Других занятий там нет. А вы, извините, чего забыли на этих промозглых скалах? Какая нечистая сила вас несет туда?..

Олег кивнул на Катерину:

— Мы вот с ней поженились и хотим совершить свадебное путешествие.

Дик кивал головой и не смотрел на говорившего. Он лишь кидал короткие взгляды на Катерину — видимо, оценил ее красоту, но не хотел показывать своего к ней интереса. Сказал:

— Свадебное путешествие? На остров Кергелен?.. Х-м. Да. Но черт с вами! Это ваши проблемы. Сколько вы готовы отсыпать в кассу нашего корабля?..

— Называйте реальную цену. И так, чтобы туда и обратно. Удобная и просторная жизнь. И чтобы на полном вашем коште.

— Кошт? Что за зверь такой?

— Еда, обслуга.

— А-а, да–да, конечно.

— И еще вы нам скажите: сколько вы пробудете на Кергелене? Есть ли там гостиница?

— Там есть жилые пещеры в скалах, но для тех, у кого ночуют в карманах деньги, найдется дыра, получше вот этой.

И он обвел взором свой номер.

Олег обратился к друзьям:

— Ну, как?

— Я согласна! — воскликнула Катерина, заходясь восторгом от предвкушения рискованного путешествия. И вообще, была без ума от счастья. Она поплывет по волнам самых бурных и холодных морей, увидит айсберги, почувствует грозное дыхание Антарктиды. Нравилась ей и дерзкая простота и развязность морского волка.

Олег спросил:

— Итак, ваша цена?

— За все про все — тридцать тысяч долларов.

— Вы получите эту сумму, и сверх того, если экспедиция пройдет успешно и вы доставите нас целехонькими на Тасманию, будет вам десять тысяч премиальных.

— Отлично! Вы нарисуйте все это на бумаге, и я для верности дела положу ее в карман.

Сделка была закреплена подписью Олега, и Дик, пряча бумагу, просил держать их договоренность в секрете. Вызвался помочь им закупить нужную одежду.

До отплытия оставалась неделя.

В порт приехали утром и прямо к трапу, возле которого их ждал рыжий Дик. Погода была невиданная и неслыханная для наших российских мест, — на что уж Россия славится во всем мире, как страна снега и холодов, край, забытый Богом и неласковый для любого иностранца. Тут же природа вздыбила шерсть и с яростью кинулась на человека: с неба валил снег, и не легкий и ласковый, а мокрый и тяжелый, — он гулко шлепал по лицу и одежде, точно хотел вас наказать или загнать обратно в помещение. Однако сильного ветра не было и кораблю такая погода не мешала.

Рыжий Дик подгреб их длинными ручищами и со словами «Три араба тысяча чертей!» увлек за собой. Почему к ругательству на английском он приплетал три араба, Олег не знал, взял руку Катюши, покорно шел за Диком. Тот открыл одну дверь — втолкнул туда генерала, а с Олегом и Катей вошел в каюту, где посредине намертво принайтовленный круглый стол, возле него четыре стула, а в углах удобно расставлены три кресла. Из этой каюты маленькая дверь вела в другую, и здесь, в продолговатой, как пенал, комнатке, на широких ремнях висели две постели.

Жилище Олегу не понравилось, но он смог его оценить только тогда, когда зашел в каюту генерала. Тут возле койки стояли стул и тумбочка.

Было холодно, и они не раздевались; собрались в большой каюте, сидели в креслах. Смотрели друг на друга, загадочно улыбались. Катюша сидела у круглого окошка–иллюминатора, но оно было залеплено снегом и увидеть из него ничего не удавалось. Генерал спросил:

— А сколько будем плыть до острова?

Ответил Олег:

— При попутном ветре недели две, а при встречном, да при других дурных обстоятельствах и весь месяц уйдет на дорогу.

Каюты не нравились, не знали они, что корабль у них более грузовой, чем пассажирский; под палубами были огромные танки–отсеки для мороженой рыбы; целая система электродвигателей и морозильных установок подавала туда холод, а кроме того, десять месяцев в году холод шел тут от самого моря. Судно было очень большим, водоизмещением сорок тысяч тонн, и строилось оно по заказу рыжего Дика, который вот уже двадцать лет качает с острова Кергелен ценнейшие породы рыб и продает их в больших городах Австралии.

Дик очень богат, но жаден и считает каждый цент своих прибылей. Его ненавидит команда и все рыбаки острова, но он их единственный кормилец и его терпят. Впрочем, об этом наши путники пока ничего не знали. Не ведал Олег и о том, что с других туристов за предоставление таких же трех кают он брал гораздо меньше и был доволен. Но Олегу до этого не было дела; чужих денег он не считал и хотел одного: чтобы их хорошо кормили.

Свыклась с новым жильем и Катюша; стала больше улыбаться, веселее говорить, — в конце концов, не год и не два им предстояло жить в таких условиях. А для свадебного путешествия уж хорошо и то, что будет много экзотики.

Часа через два хода к ним вошел рыжий Дик и, не спросив, нравятся ли им каюты, пригласил к себе. За дверью их ждали четверо матросов, они предложили всем взяться за руки, образовали тесный клубок и так вышли на боковую палубу, где по–прежнему валил мокрый снег и порывами налетал ветер. К счастью, качки большой не было, потому что корабль еще не миновал узкую бухту, на одном берегу которой тянулись бесконечные ряды домов, а с другой в просветах между зарядами снега едва угадывались невысокие холмы.

Зашли в помещение, над которым возвышалась капитанская рубка. Здесь был маленький коридорчик и вешалка для одежды. Наши путники стали раздеваться, но Дик им сказал:

— Плащи оставляйте здесь, а меховые куртки не снимайте, у нас холодно, корабль еще не разогрелся.

Вошли в комнату, по обычным меркам небольшую, но для морского быта достаточно просторную и уютную, украшенную картинами из морской жизни, портретами адмиралов, капитанов. Во главе узкого, продолговатого стола на стене висел большой портрет — Катя сразу в нем узнала их хозяина. Потом вслед за ними вошел невысокий, но крепкий и могучий мужчина с невеселым и даже суровым выражением лица. На нем были длинные кожаные сапоги, такие же кожаные штаны и легкая, подбитая белым мехом куртка со множеством карманов. Он слегка поклонился. Дик его представил:

— Мой капитан Даниэль. Он говорить умеет, но не любит, так что вы от него длинных речей не ждите.

Олег и генерал улыбнулись, Катя подумала: «Видно, Дик сказал что–нибудь веселое». И пожалела, что она в школе, а затем в институте плохо учила английский язык. Некоторые слова она понимала, но связать их между собой не удавалось, и речь Дика до нее не доходила.

Миловидная официантка принесла поднос с вином и фруктами, другая — закуски. Скоро стали подавать обед. Он был почти ресторанный.

— Едим мы тут два раза в день, — сказал Дик, — первый раз в одиннадцать, а второй — в шесть пополудни. Но вы можете приглашать официантку, и она вам принесет еду в каюту.

Потом он сказал:

— В ненастные дни советую не выходить из кают. Порывом ветра может унести в море.

Тряхнул бородой, как–то не по–людски осклабился и добавил:

— Дни тут всегда ненастные, так что море наблюдайте в иллюминатор. Так безопасней.

И за этими словами последовали улыбки Олега и генерала, и Катюша снова пожалела, что не знает английского языка. Эти последние фразы Олег ей перевел, и она тоже улыбнулась.

Даниэль ничему не улыбался. Казалось, он и вообще считал всякие слова напрасными и недоумевал, зачем они говорят, когда можно поесть молча и скорее разойтись.

Расправившись со вторым и запив обед вином, он поднялся и, не сказав ни слова, лишь чуть заметно поклонился и вышел из каюты. Дик, словно за него извиняясь, заметил:

— Этот англичанин прост, как русский, и глуп, как немец, но лучшего капитана не сыскать. Он может не спать двадцать пять часов в сутки, мне с ним спокойно. Он каждый камень видит на тысячу миль впереди. А больше тут ничего не надо. Со встречной посудиной не столкнешься — тут ни одна собака не ходит, и лишь изредка забредают подводные лодки: чаще всего американские, но случаются и английские, и даже русские. Это скверно, и я бы не хотел встречаться с ребятами, которые живут под водой. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Года три назад в Тасмановом море из глубины точно дьявол с рогами поднялась этакая посудина величиной с город. На нашу палубу взобралась шайка ребят, похватали наших девочек и суток трое с ними забавлялись. Это был американский корабль. Девочек одарили деньгами, но работать они уж не могли. Неделю отлеживались, приходили в себя.

Дик помолчал, а затем заключил:

— С американцами лучше не встречаться. Они хуже пиратов. Одно слово: разбойники! Недавно потопили русскую подводную лодку «Курск».

— Американцы? — удивился генерал. — Но откуда вы знаете, что подводную лодку «Курск» потопили американцы?

— Ах, Боже мой! Русские — идиоты, это давно известно. А что же, по–вашему, эта лодка сама себе сунула под нос торпеду? И на случайную мину она не могла наткнуться. У них многократная система защиты, и при случае любая из них непременно сработает. А вы как дети: вам еврей с телевизора что скажет, вы и верите. Да то, что лодку утопили американцы, весь мир знает. Даже на Тасмании, в этом мусорном ящике, всем известно, а вы все гадаете, как это ваша лодка утонула?..

Страшного рассказа о девочках Катерина не слышала; она в это время помогала официанткам управляться с посудой. Но она услышала фразу о простоте русского человека. Подошла к Дику.

— Вот вы говорите, что русский человек прост, а вы встречали русских?

— Встречал, конечно, но так, на расстоянии, а по–серьезному — нет, не приходилось.

— А почему же вы говорите, что мы просты?

— Так вы об этом сами говорите! У вас есть сказка «Иванушка дурачок». А в переводе на английский вас пощадили; вместо слово «дурачок» поставили «простачок». Так нам говорила школьная учительница. А теперь скажите мне: ну разве есть такой народ, который сам себя называл бы дураком?.. А еще я немножко знаю историю. Вы всегда кого–нибудь спасаете, кого–нибудь кормите, кого–нибудь зовете в дом и говорите: я нарожал детей, намолотил хлеба, но не могу управляться с моим домом — ты, пожалуйста, приходи ко мне и будь моим хозяином. Так во всем мире говорят про русских. Но мне нравится, что они смирные и не лезут в драку. По нашим южным морям много ходит пиратских кораблей, но русских среди них нет, и за это я их уважаю.

Потом к ним зашел капитан Даниэль. Сообщил:

— Система наладилась, скоро будет тепло.

Присел к столу, налил себе кофе и еще сказал:

— Небо открылось. Ночью мы будем идти хорошим ходом.

Последняя фраза, очевидно, предназначалась больше для хозяина. А гости поняли, что в непогоду они идут малым ходом.

К себе они возвращались в сопровождении Дика. Тучи, залеплявшие корабль и море снегом, свалились за горизонт, ветер стих, и на небе засветился круторогий месяц. Он еще очень молод, и света от него было мало, но быстро летел по небу, отбрасывая на море веселые стайки серебряных пятен. Звезды сияли так же, как и в наших российских широтах — далеко и таинственно.

Олег прошелся по борту корабля, вышел на переднюю палубу, послушал шум волн за бортом и вернулся к себе. Спали они в эту ночь каким–то особенным мертвецким сном. И к общей радости, никакой качки не заметили.

Плыли они долго, почти месяц. Капитан Даниэль был осторожен, скорость держал небольшую — боялся «поцеловать» затаившуюся под водой верхушку айсберга или ледяной глыбы, которые встречались в этих морях в любое время года; и чем ближе они подходили к Южному полюсу, тем более вероятной становилась встреча с посланцами коварной Антарктиды. Этим, кстати, и объяснялся тот факт, что охотников посещать остров Кергелен было немного, зато уж рыжий Дик и загребал весь улов кергеленской рыбы.

Сегодня во время завтрака рыжий Дик им сказал:

— Еще два–три часа, и мы будем на земле.

Путешествие хотя и продолжалось долго, но героям нашим не показалось утомительным. Им не было скучно. Поначалу боялись болтанки и морской болезни, но капитан Даниэль был опытным морским волком, хорошо знал нравы приполярных южных морей; он как ножом резал волну острым носом своей гигантской посудины и тем удерживал корабль в относительно спокойном состоянии.

Команда была небольшая; каждый матрос занят своим делом, и туристы, которых тоже было немного, с ними почти не общались.

На корабле был кинозал, столовая, два буфета, но наши герои, как мы уже сказали, питались в кают–компании вместе с хозяином судна и капитаном.

К острову подходили днем, подбирались к нему со скоростью черепахи, и за многие десятки миль до берега бросили якоря и стали ждать «сносную» погоду. Как на Тасмании весь мир от них закрывал мокрый тяжелый снег, так и здесь они в десяти метрах от себя не видели ничего из–за дождя. Дождь был необычайный, непохожий на дожди, которые бывают в России, Европе, в Америке. Он не состоял из отдельных капель, нельзя было понять, косой он или прямой, налетает порывами или стоит стеной. Дождь лил так, как будто на голову вам опрокинули тысячу ведер воды. И было как–то жутковато сознавать, что водопад этот никогда не перестанет и никуда от себя не отпустит; он вас зальет с головой и вместе с кораблем опустит в преисподнюю.

Олег завернулся в дождевик, купленный в Тасмании на такой случай, вышел из каюты и попытался пройти несколько шагов, но сплошная стена тяжело валящейся с неба воды швыряла его из стороны в сторону, и он нашел в себе силы только вернуться в каюту. Здесь он сбросил плащ, обнял Катерину, и так, прижавшись друг к другу, они долго стояли и громко хохотали, проклиная тот день и час, когда пустились в это путешествие.

— А мне все–таки нравится! — воскликнула Катерина. — По крайней мере, будет что вспоминать.

И потом повторила:

— Нравится! Мне очень нравится.

Вошел генерал, и Катерина стала разливать по чашкам холодный кофе. Они ели–пили, болтали и много смеялись. Сошлись на том, что все–таки это очень здорово, что они пустились в такую авантюру.

Генерал сказал:

— В конце концов, не будет же этот потоп длиться вечность.

Дождь оборвался внезапно. Могло показаться, что какая–то небесная сила рассвирепела и смахнула его рукой. Было только видно, что стена дождя не исчезла совсем, а вместе с черной, как разлившаяся нефть, тучей валилась в сторону, противоположную от полюса, к которому шел корабль. Наши путники вышли на палубу и увидели остров. Он был еще далеко, темно–синяя полоса его берега слабо очерчивалась в морской пучине.

Загремели цепи якорей, и корабль, развернувшись в сторону острова, быстрым ходом направился к берегу. Капитан Даниэль стоял в своей рубке, то и дело наклонялся и, видимо, подавал команды. Скоро проступили отдельные детали берега: бухты, скалы, поляны. Цвет пока был общий — серый. Однако унылый вид сохранялся и позже, когда судно устремилось в узкую горловину, которая, очевидно, и была здесь бухтой.

К причалу корабль подталкивали волны, машин и винтов было почти не слышно. Человек двадцать или тридцать стояли на берегу и махали руками.

«Святой Себастьян» коснулся бортом причала.

Гостиничный домик задней стеной прилепился к обрывистому склону холма, за которым открывалась небольшая поляна, а дальше, за поляной, громоздились невысокие горы, на склонах которых не было ни деревьев, ни кустов, — казалось, тут и трава не росла, а лишь мокрые мхи лежали в лощинах, да лысины гранитных скал белели на берегу. Впрочем, тут и там виднелись пятачки пляжей, но и они были каменные, не живые. Ничто тут не обнаруживало привета и приюта для человека.

В гостинице наших путников встретил матрос, неожиданно заговоривший по–русски:

— Рыжий Дик сказал, что вы русские, это нам очень приятно, милости прошу к нашему шалашу.

Катя удивилась:

— Здесь тоже есть русские?

— А где их нет. Вы к нам плывете из Австралии — там очень много русских, а и здесь их хватает. Каждый десятый рыбак на острове — русский. В России мы потеряли работу, но мы ее нашли здесь, на Кергелене.

Матрос поклонился:

— Меня зовут Григорий, я покажу вам комнаты.

Генералу предложил номер маленький, почти как корабельная каюта, Олегу и Катерине номер побольше; тут были две кровати, две тумбочки и посредине квадратный стол, достаточный, чтобы за ним расположились четыре человека.

— Питаться будете в буфете, он на втором этаже.

В номерах было тепло, и это гостям понравилось. В подвале находилась котельная, — топилась мазутом, и горячая вода подавалась в гостиницу и в три домика, стоявшие тут же поблизости. Там жили рыбаки.

Два–три часа наши гости отдыхали, принимали душ, обедали, а потом вышли на улицу. И тут их ожидал новый сюрприз: с юга, со стороны полюса дул свирепый и холодный ветер, бил в лицо колючим снегом и, как живое существо, выл и свистел на разные голоса.

Олег потянул Катерину за руку, и они укрылись в номере. Генерал тоже, как ошпаренный, забежал к ним.

Катя сказала:

— Нет, нет, Бога гневить не станем. Ведь это он нас надоумил посетить самый гиблый уголок земли; я вот сейчас надену защитные очки, завернусь в свой дождевик и пойду гулять. Ведь это и есть неповторимые мгновения моей жизни.

К ним вошел Григорий. Он был в резиновых сапогах, плаще с капюшоном и в теплом и наглухо прикрывавшем почти все лицо рыбацком шлеме. На шее, как у капитана, висел массивный морской бинокль.

Подсел к столу, снял шлем, но сказать ничего не успел. В окно увидел, как рыбаки, точно горох, выбегали из соседнего домика. Григорий, а вслед за ним и наши путники, вышли на улицу. И тут увидели, как из воды, точно исполинское чудовище, поднималось нечто такое, чему наши путники не знали названия. Это была рубка большого подводного корабля. Над рубкой, поблескивая стеклами, шевелились две железных руки; подводники разглядывали рыбаков, как ученые разглядывают в микроскоп насекомых. Потом из воды стал подниматься и весь корпус. Это была громадина длиной с железнодорожный состав. Ну, а потом из чрева выскочил катер и, взбурунив волну, направился к причалу. На берег вышли трое. Ни морской формы, ни знаков отличия на них не было. Здоровались на английском языке. Олег, в совершенстве знавший английский, сразу понял: это не американцы и не англичане. Выступил вперед:

— Ребята, не морочьте голову: вы — русские!

Ему ответил старший по возрасту:

— Возможно, вы и правы: мы не американцы, и не англичане, но, может быть, мы — французы?

Олег смелел еще более:

— Французы не имеют таких посудин. А ваша шаланда из той самой серии, к которой принадлежал атомный крейсер «Курск», потопленный американцами.

Моряки окружили Олега, и старший сказал ему:

— Ну, хорошо, вы, я вижу, много знаете: мы бы хотели с вами говорить.

— Пойдемте в наш замок; он здесь рядом.

И пропустил вперед себя моряков.

И вот они сидят за столом и пока молча разглядывают друг друга. Олег снова взял на себя инициативу:

— Мои друзья не знают английского, но если бы они и знали, то разобрать вашу тарабарщину не смогли бы.

Откинулся на спинку стула, засмеялся. Моряки смутились. Они действительно едва–едва подбирали английские слова. Старший моряк, оглядев Муху и Катю, спросил:

— А они… из каких краев?

— Мы — русские! — отвечал за всех Олег. — Дернула нас нелегкая притащиться на этот чертов зуб! Вы нам скажите, откуда будете, и тогда мы все вам расскажем.

Старший продолжал по–английски:

— Покажите документы.

И тогда в беседу вступил Муха. Достал удостоверение личности, подал моряку. Тот прочитал два–три раза весь текст, потом долго сверял фотографию и физиономию. А когда генерал представил ему Олега и Катю, моряк попросил и у них документы. Повернулся к Олегу и продолжал на своем ужасном английском:

— Так значит, это ваше свадебное путешествие?

— Да, это так.

— Ну, хорошо. Я доложу о вас командиру корабля. А пока нам надо пополнить запасы рыбы. Мы пойдем искать рыбацкого начальника.

Генерал и Олег повели моряков к Дику и были свидетелями, как они договаривались о покупке двух центнеров рыбы.

— Два центнера! — вскричал Дик. — Так этого количества вашему экипажу и на один зуб не хватит.

И приказал кладовщику:

— Отсыпьте им центнеров десять, а деньги возьмите за два. Мне не надо вкручивать мозги, я вижу по физиономиям — они русские, а там, в России, в правительство залезли ребята, которые перестали кормить армию. Сыпьте десять центнеров, а деньги возьмете из моего кошелька.

— Мы не русские, — пытался выйти из неловкого положения старший моряк.

— Вы не русские? — заорал Дик. — Да я русскую физиономию разгляжу за десять миль. Глаза синие, рожи улыбчивые. А к тому же — посудина! Да кто же, кроме вас, может иметь такого морского дьявола! Тут недалеко все время пасется американская кастрюля — тоже подводная. Так она вашей и в подметки не годится. Уж не за ней ли вы приехали? Ее–то, конечно, надо бы подстрелить в отместку за ваш «Курск». Пусть в другой раз им будет неповадно. Американцы такой народ: если им спустишь, они лезут на шею.

Отвел старшего в сторонку, шепнул на ухо:

— Хватит вам дурака валять! Русские вы — чего уж тут.

Подводник тихо спросил, — и опять же на английском:

— Много тут русских?

— Из моих работников трое, а эти, — кивнул на туристов, — кажется, тоже русские.

Старший говорил:

— У нас продуктов много, и вино хорошее есть, а вот рыбки свеженькой нету.

Олег всплеснул руками:

— Экая проблема — рыбка! А вы десяток тонн взять можете?

Подводники заулыбались. Плавать им еще с полгода придется, а в холодильниках крейсера и гора рыбы поместится. Но где деньги такие взять?

Олег обратился к Дику:

— Сколько вы можете продать рыбы?

— Да хоть тысячу тонн! Мне–то удобнее: сбыть ее здесь же.

— А если я выпишу вам чек на Сиднейский банк — вас устроит?

— Еще бы! Удобно и надежно! Не надо таскать доллары с собой в чемодане и дрожать при виде каждого пиратского корыта.

Старший подводник сказал Олегу:

— Мы не в праве решать такие дела, вернемся на корабль и доложим командиру.

Попрыгали в катер и направились к подводной лодке. Прислонились к борту и исчезли, как в пасти кита. На берегу ждали час–два командира, а потом разошлись по домам. Пришли к себе и наши туристы. Им принесли ужин, и они, разомлевшие в тепле, уж забыли о подводниках, как вдруг в дверь постучали и к ним вошел мужчина лет сорока, темноволосый, кареглазый и с таким выражением лица, которое и строгим не назовешь, и к веселой беседе не располагает. Генерал поднялся ему навстречу и представился:

— Генерал Муха.

Гость ответил:

— Мохамед Оглы.

Олег, подставляя ему стул, сказал:

— Ну, на Оглы вы не очень похожи, но черт с вами, с конспираторами. Мне одно важно знать: русские вы или нет? И если русские — готов завалить ваши холодильники редчайшей рыбой — тасманским окунем. Если не русские — так и быть: тоже подарю вам окунька. Надоело небось вашим парням жрать тухлые консервы.

«Мохамед» расплылся в улыбке, за которой растворились последние черты его грозной важности, смущавшие Катерину. Теперь же и она, поддаваясь его почти младенческому восторгу, видела и в глазах его, и во всем лице человека родного, готового обнять каждого русского и восторженно плакать от нечаянной встречи в этом Богом забытом краю. Однако тайна — эта жестокая служебная необходимость, железным обручем сковавшая подводника, точно веником смахнула с него улыбку, и он снова нагнал на себя приличествующую строгость и важность. А Олег все понял и не стал больше пытать сурового моряка. Окончательно признал в нем соотечественника, сказал:

— А нет ли на вашем катере компьютера? Мне надо связаться с Россией, поговорить с друзьями.

Моряк решительно встал.

— Прошу всех… ко мне на катер.

Генерал Муха и подводник шли впереди.

Моряк вдруг заговорил по–русски:

— Поймите меня, пожалуйста, мы вынуждены разыгрывать шутовскую роль, потому что не имеем права сноситься с посторонними, но вам доложу: мы вот уже два месяца, как находимся в автономном плавании. Мы еще сохраняем традицию советского флота: ни один участок мирового океана не оставлять без присмотра. Демократы, пришедшие к власти, всячески теснят армию и флот, сокращают, режут по живому, а тех, кто остается, держат на голодном пайке. Нам по пять–шесть месяцев не выдают зарплату, — мы вынуждены обращаться к рыбакам и пополнять свои запасы. Экипаж вывернул карманные деньги, и вот — хотели купить свежей рыбы хотя бы на несколько праздничных обедов.

Разговор их тут закончился, потому что неожиданно, за поворотом у большого камня, им открылся сияющий огнями белый, как лебедь, катер. Два молодых человека в гражданском стояли у трапа, но по тому, как они, принимая стойку смирно, молодецки подобрались и стукнули каблуками, можно было без труда догадаться, что это моряки военные.

Вошли в каюту — продолговатую комнату с низким потолком и большими круглыми иллюминаторами, за которыми злобно кипел студеный океан. Волны, казалось, вышибут стекла и ворвутся вовнутрь помещения, где было светло, тепло и все сияло такой красотой, которую можно встретить лишь в дворцовых жилищах. Стола посредине не было, а на стенах в раззолоченных рамах висели портреты русских флотоводцев: Нахимова, Ушакова, Макарова, Кузнецова. У дальней стены — кресло, похожее на трон средневековых королей, а над креслом во всю стену портрет создателя российского флота Петра Великого.

— Располагайтесь, я сейчас приду, — сказал «Мохамед».

А Катерина, как ребенок, поспешила занять место в кресле за круглым столиком у иллюминатора. И устремила взгляд на волны, бессильно рвавшиеся к ним в каюту. Они набрасывались и тут же рассыпались, вздымая над катером тучи брызг. Свет, лившийся через стекло, расцвечивал золотом гребни волн, воспламенял летящие вверх брызги, и это создавало картину, которую могла явить лишь разгневанная природа.

Вошел «Мохамед» — ослепительно яркий, как луч солнца, и свежий, как только что народившийся месяц. Он был в парадной форме русского адмирала, оглядывал каждого из гостей, дружески улыбался:

— Вы уж простите, разыграл вас немного, но такова служба. А теперь разрешите представиться: Дмитрий Иванович Челноков, контр–адмирал Русского флота.

Гости назвали себя — полностью: и звание, должность, и фамилию, имя, отчество. Муха сказал:

— Находимся в бегах — от своего родного правительства.

— В чем же вы провинились?

Ответил Олег:

— Не мы провинились, а правительство провинилось перед нами; заставляет нас служить олигархам.

— И что же? Вы решили укрыться на Кергелене? Ваш выбор не нахожу удачным.

Адмирал все чаще украдкой кидал взгляды на Екатерину; то ли его привлекала красота молодой женщины, то ли он сомневался в ее служебном положении. Она заметила смущение на лице адмирала, вступила в разговор:

— Хочу быть до конца с вами откровенной: я только недавно, уже в Австралии, стала женой Олега Гавриловича, а до того была назначена начальником его охраны. Наш Олег Гаврилович — чрезвычайно важная личность, он создатель технической системы, которая кардинальным образом может изменить расстановку сил в мире в пользу России. Но с недавнего времени им решили завладеть отечественные олигархи — вот мы тайком и убежали из нашей милой России.

Адмирал пристально оглядел Олега; с трудом верилось, что этот большеголовый малый с детски наивными глазами, с огромными кулачищами, лежащими на коленях, мог создать какую–то систему, способную повлиять на расстановку сил, в том числе и военных. Потом перевел взгляд на Муху, вспомнил, что он генерал, да еще и служит в тайных органах. Почувствовал себя неуютно, представил, как этот Муха приедет в Москву и станет докладывать высшему начальству о подробностях встречи с подводниками у южного края земли; распишет и командирский катер, и его самого, и атомный крейсер, черные бока которого маячат за стеклами иллюминатора, особенно же будет изгаляться над их неуклюжей английской речью…

Затем фантазия понесла его в кремлевские коридоры; и там генерал с анекдотической негенеральской фамилией будет шнырять по кабинетам и рассказывать кергеленские впечатления, а там потащится и в главный штаб Военно — Морского флота, зайдет к адмиралу Куроедову, — тоже ведь фамилия! — и этот не отмеченный доблестями флотоводец, и по обличью своему вовсе не русский, будет жадно ловить каждое слово, выискивать промахи и просчеты подводников, чтобы затем «отоспаться» на них в своем приказе по флоту.

Из грустных размышлений его вывел Олег. С простодушием ребенка он спросил:

— Как же вы… «Курск» прохлопали?

— Мы? — не понял адмирал.

— Да, вы. Не я же. И не она вот, — кивнул на Катерину. — У нас свое дело, у вас свое.

Адмирал помедлил с минуту, а затем с печалью в голосе заговорил:

— Мы, конечно, во всем теперь виноваты, военные. И в том, что в Кремль заползли серые кусачие зверьки. И что управлять собой допустили перевертышей с золотыми погонами. Недавно у нас всеми сухопутными силами чечен командовал, а воздушно–десантными и сейчас командует Шпак какой–то. На министра же смотреть совестно: ни мужик, ни баба, и голос козлиный. Да его только за один внешний вид гнать из армии надо. Ну, вот: а вы говорите, прохлопали. Чего же ждать от таких генералов?..

Адмирал на этих словах вдруг осекся, замолчал. И смотрел на собеседников с любопытством, как бы спрашивал: «Ну, как? Здорово я прошелся по своим начальникам? А теперь идите и докладывайте на меня».

Но собеседники не удивились его откровенности и не выказывали желания бежать и кому–то докладывать. Наоборот, они вдруг превратились с адмиралом в одно целое и сделались ему до боли родными и близкими.

— Хочу действовать! — вдруг сказал Олег. — Вы подбросили в мою душу хворост, и там запылал костер. Покажите мне компьютер и позвольте час–другой поработать.

Адмирал нажал кнопку под ручкой кресла и в каюту вошел капитан–лейтенант.

— Принесите сюда компьютер, — приказал адмирал.

Через две–три минуты офицер принес компьютер и поставил его на круглый столик перед Олегом. Каратаев с удивлением оглядывал аппарат, покачивал головой.

— Давно у вас такой?

— За месяц до отплытия нам такие аппараты установили. Но вам, наверное, надо объяснить программу?

— Не надо объяснять. Попробую разобраться сам. Кажется, это та самая машинка, выпуск которой недавно наладили в Москве. Она на порядок выше последней американской модели.

Олег оглядел лампы, горевшие на потолке в светильниках, определил силу тока и напряжение и подступился к компьютеру.

Адмирал сказал:

— Вы тут располагайтесь, а я до вечера вас оставлю.

У борта его катера болтался на волнах другой катер, поменьше; на нем адмирал уехал в сторону подводного корабля.

Первое, что сделал Олег, — послал письмо директору завода Вялову. И через час получил ответ. И еще не зная содержания электронного письма, позвал Катю и Муху и вслух, торжественным голосом, стал читать:

«Олег! Ты всех нас поставил на уши. Тебя и твоих друзей ищет тут вся Москва. Передай генералу Мухе: указом президента он назначен первым заместителем председателя комитета и на него возложена задача охранять твою персону и как можно скорее доставить в Москву. Президент звонил мне и сказал, что намерен предложить тебе должность своего главного технического советника. Он также подписал Указ о присвоении звания Героя России Екатерине Михайловне. В отношениях с государствами, и прежде всего с Америкой, происходят большие перемены. Твои эксперименты приобретают сверхважное стратегическое значение, и мне поручено превратить завод в техническую базу твоих опытов. Ваню я взял в свою семью и постоянно за ним наблюдаю. Талант его поражает. Уверен: он будет тебе главным помощником. Пиши мне письма. Будь осторожен, не делай рискованных шагов. Помни: ты принадлежишь России. Русский народ тебя не знает, но сердцем слышит, что где–то в глубине России, в глухой деревушке, на печи зашевелился Илья Муромец, и берет он в руки булаву дубовую, и выходит в чисто поле, где копошится черная рать ворогов, издает клич богатырский и зачинает крушить басурман.

Олег свет Гаврилович, измаялись мы с другом твоим Малютиным, и банкир твой Роман телефоны наши обрывает, просит сказать, что ждет тебя и верит, что ты ему не изменишь. Уж больно ему хочется быть главным банкиром мира. А еще мы с Малютиным рады тебе доложить, что приезжал сюда целитель из Белоруссии, две недели жил в квартире Екатерины Михайловны и поставил на ноги ее братца. Ходит теперь по квартире ее брат и вот–вот бросит костыли и станет выходить на улицу. Вот пока и все новости. Одно только непонятно: как ты появился на самом секретном пятачке. Работаешь ты на компьютере нашего производства. Нам удалось сделать модель, которая на порядок превосходит все последние компьютерные системы. А наш Ваня каким- то фантастическим образом открыл механизм определения марки компьютера, пославшего нам письмо. И даже называет номер штучного экземпляра, а мы знаем, где этот экземпляр установлен.

В тайну своего открытия Ваня нас не посвящает; говорит, что это его подарок Олегу Гавриловичу. Вот ведь мерзавец! От горшка два вершка, а уже характер какой имеет. Ну, да ладно: передай сердечный привет хозяину компьютера и скажи, что мы никогда его не подведем и, если нужно будет сохранить тайну вашей с ним встречи, мы сохраним. Одно только мы понять не можем: как это ты залез в такую преисподнюю и сидишь рядом с человеком, владеющим силой, способной смахнуть с лица земли полконтинента.

Ждем писем. Не ленись — пиши.

Твои друзья Вялов и Малютин».

Олег тут же отправил письмо Вялову и Малютину. Писал, что совершает свадебное путешествие, находится между небом и землей, а в какой точке — тайна. Будет со своими друзьями в Москве через полтора–два месяца.

Потом матрос принес им флотский плов, и они с удовольствием пообедали. По московскому времени еще не наступили сумерки, а здесь о времени суток трудно было судить. Над южным краем горизонта пылала такая яркая багровая заря, что, казалось, это солнце расплавилось над Южным полюсом и затопило океан огненной массой своего вещества. Катер сильно раскачивало, и высокие волны, точно удары молота, били по его бокам. Гребни водяных валов вздымали серебряный дождь, а в провалах между волнами устало ворочался кромешный мрак. Катя видела, как мимо ее иллюминатора, точно водя- ной жук, проскользнул черный катерок и прилип к дощатому причалу. Потом открылась дверь и в черном форменном плаще в каюту вошел адмирал. Поприветствовав честную кампанию, он разделся и сел на свое кресло под портретом Петра Первого.

— Вы без меня не скучали?

— Скучали, — призналась Катя. — У меня к вам дело, а вас все нет и нет.

— Но для начала, — заговорил Олег, — вот письмо, которое мы получили из Москвы. Познакомьтесь, пожалуйста.

Адмирал взял письмо и склонился над ним. Читал он медленно — и так, чтобы все понять и запомнить. А когда прочел, вернул письмо Олегу. И, качнув головой, сказал:

— Как вы убедились, компьютер у нас хороший. А товарищ Вялов, снабдивший нас этой техникой, знаком и нам.

— Мы с ним закадычные друзья. Под меня они создали конструкторское бюро, но я, как видите, такой несерьезный человек, что со мной лучше не связываться. Вот и вы теперь… Наверное, думаете: добром не кончится наше знакомство. Но я бы вас хотел заверить: мы — народ хотя и пестрый: генерал наш из органов, Катя из милиции, а я технический авантюрист, сбежавший из Америки… Но нас–то как раз и не стоит опасаться. Что мы тут увидели — с нами и умрет; что вы нам скажете — упадет как в колодец. У нас один только недостаток: мы все трое русские. А русским сейчас в России — труба. В Приморье их вымораживают, в Грузии самолет с детишками разбивают о скалы, подводный атомный крейсер «Курск» взрывают, башню Останкинскую поджигают, а вчера мы слышали, что в Астрахани раскрыта банда чеченцев из пятнадцати человек — так они русских людей похищали и отправляли в рабство. Такое теперь время для нас, русских, настало.

Адмирал согласно покачивал головой; по глазам его, изливавшим свет тепла и доверия, было видно, что он хотя и не привык к подобным откровениям, но не стал бы оспаривать ни одного слова, сказанного этим большелобым и, видимо, знающим себе цену человеком. «Такие–то вот люди, — думал адмирал, — непричесанные и будто бы даже наивные, как дети, и способны совершать удивительные открытия. А этот?.. — вспоминал он строки из электронного письма, — и вообще сотворил что–то невероятное».

Чем больше думал адмирал о своем собеседнике, тем больше ему хотелось смотреть на Катерину, его избранницу, ставшую вдруг Героиней России, но смотреть на нее было неудобно. Она, как луч солнца, слепила, грела, но и обжигала.

Но Катерина сама подошла к адмиралу, села с ним рядом и, глядя ему в глаза, заговорила:

— Не знаю, сколько у нас с вами времени для бесед и общения, но я бы хотела решить вопросы деловые. Я, видите ли, в некотором роде олигархиня, и у меня есть кое–какие материальные возможности. А мое женское сердце все время думает о судьбе ребят, которые у вас там, на корабле, о том, как они живут, питаются, и как живут у них домашние. Хотелось бы помочь им, и тут же, немедленно. Ну, во–первых: сколько рыбы вы можете заложить в свои холодильники?

— Рыбы?.. Ну… холодильники у нас большие: в них много может поместиться. Плаваем–то мы иногда и по несколько месяцев. Россия никому не хочет уступать пространство океанов, она присутствует и под вечными льдами Арктики и среди айсбергов Антарктиды.

— Ну, если так — примите от нас рыбку, тасманского окуня — столько, сколько уместится на вашем корабле.

— Пожалуй, я не откажусь.

— Отлично! — воскликнула Катя. — А теперь скажите: что бы вы хотели иметь для себя, и своих моряков, и для друзей по флоту… В первую очередь? А?..

Адмирал откинулся на спинку кресла. Широко улыбнулся.

— Вы, как добрая фея, хотите всем нам вручить по хрустальной туфельке.

— Да, хочу. Я же не Гусинский и не Березовский. Это они, заимев деньги, прячут их в заграничных банках и дрожат от страха, как бы их не отняли. Я тоже богата, но я русская и деньги свои употребляю на общую пользу моих соотечественников. Особенно хотела бы одарить военных, наших защитников. И моряков в первую очередь. А?.. Вот я на ваш счет переведу сто миллионов долларов. Вы не возражаете?

— О-о!.. Это очень большие деньги. Я бы на них построил отличные дома для офицеров и жилища для матросов на всех базах Северного флота. И каждому офицеру, и матросу дал бы деньги для поддержания их семей. Ну… и многие другие бы добрые дела сделал.

— Хорошо! — согласилась Катя. — Вот вам адрес банка в Москве; завтра там на ваш счет будет переведено сто миллионов.

И повернулась к Олегу:

— Переведи, пожалуйста, с моего счета.

— Переведу сегодня же, сейчас же. И от себя добавлю столько же.

Сел за компьютер и в течение пятнадцати минут произвел эту операцию. А когда закончил, повернулся к адмиралу:

— Поздравляю вас! Двести миллионов на вашем счету. Когда вздумаете брать наличными, зайдите к банкиру Роману и скажите, что вы — мой лучший друг.

Подошел к адмиралу и пожал ему руку.

Адмирал, оглушенный такой новостью, не вполне верил в нее, но все–таки и сомневаться в порядочности новых приятелей у него оснований не было. Поднялся со своего царского кресла, спросил:

— Чем еще я могу быть вам полезен?

Ответил генерал Муха:

— Мы пойдем в гостиницу и будем наслаждаться красотами здешней природы. Нам остается ждать, когда Себастьян повезет нас обратно в Тасманию.

Они дружески простились и разошлись.

В гостинице узнали, что назавтра назначена погрузка рыбы в холодильники крейсера. А когда погрузка была закончена, к ним пришел адмирал, тепло простился с новыми друзьями и сказал:

— Мы должны ложиться на свой курс. Мировой океан — это тоже Россия.

Пришел Григорий в новой зимней одежде. Катерина тронула за воротник плаща, капризно проговорила:

— Я тоже хочу такой. И сапоги на меху из шкуры белого медведя, — вот как у вас, а? На острове можно приобрести все это?

— Да, конечно. Если вы желаете, я доставлю вам в номер.

Олег усадил Григория за стол и сказал:

— Такая экипировка нам нужна всем троим. Вы скажите: сколько это будет стоить?

— Советую вам еще приобрести кожаные брюки на гагачьем меху и такие же куртки. Вы прибыли к нам надолго, вам придется у нас пожить. Нынче погода еще приличная, но близится осень. В такие дни Антарктида сатанеет и шлет на нас ледяные бури. Однако полная экипировка недешево стоит.

— Мы народ не жадный, за ценой не постоим.

Григорий назвал цену.

— Да-а, — качал головой Олег. — Дороговато. Но у нас в России говорят: жадность фраера сгубила. Мы бы не хотели, чтобы наша дама превратилась тут в сосульку.

И он пальцем тронул кончик носа Катерины. Из чемоданчика достал деньги и подал Григорию. Тот прочитал цифры на упаковке, пожал плечами:

— Но зачем же вы даете мне так много?

— А затем, что вы — русский, и мы хотим отблагодарить вас за хороший прием, и за то, что вы нам, как я надеюсь, будете тут помогать.

Григорий рассовал деньги по карманам.

— Нас тут русских трое. Мы все из Австралии и по контракту приехали на Кергелен добывать рыбу. Работа тут адская, но заработки приличные: пять–шесть тысяч долларов в месяц. Четыре тысячи отправляем на континент, а остальные тут проедаем. На жизнь таких денег хватает, но чтобы купить на континенте квартиру, учить детей в институте — такой роскоши даже и здесь не добудешь.

Григорий пристально посмотрел на Катерину, которая слушала его с грустным и участливым выражением лица. И словно бы отвечая на ее тайные думы, заключил:

— Однако, ничего. Где наша не пропадала! В России теперь много нищих и безработных, мы тоже потеряли работу — здесь же хоть и тяжело, хоть и жмет нас, давит холодом проклятая Антарктида, зато рыбка ловится, — и такая, что нигде в мире будто бы такой вкусной нет. Ну, а если уж вы так меня одарили, я пошлю деньги родным, и пусть мой тесть поедет на юг Австралии и купит там ферму. За такие–то деньги… можно купить.

Григорий пошел на склад и через час принес им одежду; она оказалась удобной и просторной, способной укрыть от самого жестокого ветра и холода, которые почти беспрерывно лютуют на этом пятачке земли. Катя первая с детской радостью облачилась в рыбацкую одежду и вместе с Григорием вышла из домика. Дождя теперь не было, но ветер, точно сорвавшись со всех якорей, бешено выл и свистел, устрашая все живое, налетал на домик, на Катю и Григория, стоявших у двери, валил Катерину с ног, точно изливал на нее недовольство за то, что она незваной гостьей вторглась в его пределы. А Катя вначале крутила головой, отворачивая от ветра лицо, но потом попривыкла и встречала его порывы спокойно.

Повернулась к Григорию:

— Вы эту погоду называете приличной?

— Неприличная — это когда холод дьявольский и ветер раза в два сильнее этого. А над островом такая снежная крутоверть поднимется, хоть святых выноси. Тогда не знаешь, что и думать: то ли природа с ума сошла, то ли твой разум помрачился. А если чуть прояснится и с неба звезды, как малые дети, синими глазками на нас уставятся, мы вылезаем из своих домиков и глазам не верим: к нам в гости айсберг, точно живое существо, приплыл. Нижней своей частью за дно зацепится и всю зиму стоит возле нас, а летом подтает, «похудеет» на сто–двести тысяч тонн и дальше поплывет к Австралии. А там солнца–то побольше — он и совсем растает. Такие вот у нас картинки.

В эту минуту из домика вышли Олег с генералом, и Григорий предложил им прогуляться в окрестностях поселка.

— Прогуляться? — удивился генерал. — Да нас ветром унесет в океан!

— Не унесет, — пообещал Григорий. — Ветер–то по здешним местам не так уж и силен. А чтобы не сбил нас с ног внезапным порывом, мы возьмемся за руки.

Они подхватили друг друга и пошли на холм. Дорожки тут или тропинки не было, и они карабкались по голым и мокрым от недавнего дождя камням. Из расщелины двух глыб вдруг показалось низкорослое кривое деревцо; подошли ближе. Береза! Матерь Божья! Так это ж наша родная береза здесь поселилась! Листочков на ней нет, цвета не поймешь какого: треплет окаянный ветрище ее голые веточки, гнется туда–сюда тоненький ствол, а не сдается, родная, стоит под ударами морозов, дождей и ураганов, — стоит наперекор всему, и выстоит, выживет, как выживает во все времена земля, ее породившая — Россия! Поднимется она выше над голыми скалами, а весной зацветет, зазеленеет под холодным солнцем, и если случится здесь русский, то остановится он в счастливом изумлении, как остановились сейчас вот эти три случайно залетевших сюда русских человека, и обнимет он ветки этого одинокого маленького деревца, и вспомнит о силе духа своих соотечественников, среди которых так пышно и на тысячи верст вокруг растет и торжествует березовый лес, ставший символом нашей милой Родины.

Сняла теплые перчатки Катерина, бережно взяла в руки холодную, дрожащую на ветру веточку, прижалась к ней щекой. И не слышит, не чувствует, как бегут по ее горячим щекам слезы. Жалко ей березоньку, и хочется обнять, и увезти с собой, и посадить под окном своей московской квартиры…

— Ну, ладно, ладно, Катюш, пойдем туда, на вершину холма.

Катя едва слышно говорит:

— Она ведь живая. Жалко мне ее.

— Жалко. И мне жалко. Но она сама выбрала себе судьбу. Она тут от Бога и пусть живет.

А Григорий все про айсберг рассказывал. И он ведь будто душу имеет. Заплывет к ним из каких–то немыслимых краев и остановится словно в изумлении. Стоит, точно корабль на якоре, а вокруг него стаи рыб кружат. Много ее становится. То ли окуньки тасманские, как и мы любопытные, то ли в щелях его прячутся от врагов, но только наш улов становится едва ли не вдвое больше.

На минуту он замолкает, а потом заключает:

— Чудно устроено в природе. Я вот тут уж третий год рыбачу, а душу рыбью понять не могу. Человека тоже нелегко понять, особенно если он не свой, не из русских, а вот душу рыбью и вовсе нельзя постигнуть.

Катерина слушала его, затаив дыхание; она очень бы хотела, чтобы и на этот раз к ним приплыл айсберг. Попросила у Григория бинокль, стала смотреть в пламенеющую вечерней зарей даль моря. И там на самом горизонте вдруг увидела черную точку. Изумленным голосом проговорила:

— Там что–то чернеется. Уж не корабль ли это?

Григорий взял бинокль, устремил его к черте горизонта. И голосом, в котором слышалась явная тревога, сказал:

— Да, похоже на корабль. Жаль, что подводный крейсер ушел.

Извинился и предложил спутникам возвращаться в гостиницу, а сам направился к трем домам, в которых жили рыбаки.

С ощущением какого–то тайного тревожного чувства ложились спать наши друзья. И неизвестно, сколько часов они проспали, когда к ним постучали. Олег открыл дверь и увидел на пороге трех дюжих парней в наглухо закрытых плащах. Пригласил их войти. И один из них, видимо главный, приложив два пальца к виску, что–то сказал на французском. Олег на английском ответил:

— Я вас не понимаю.

И тогда гость заговорил на плохом английском:

— Мой командир приказал вам следовать на наш корабль.

Олег возразил:

— Мы — граждане России, туристы, и вашему командиру не обязаны подчиняться.

— Вам придется подчиниться.

Поднял голову и с гордостью добавил:

— Остров Кергелен принадлежит Франции. Мы вынуждены вас арестовать.

И уже спокойно, примирительно пояснил:

— У вас нет другого выхода. Корабль «Святой Себастьян» и его экипаж арестованы и будут доставлены в один из портов Франции. Мы и вас доставим в нашу страну. Не оставаться же вам в этой проклятой дыре до пришествия Страшного суда! Да вы тут и месяца не проживете. Окочуритесь от голода и холода. Рыбаки–то — браконьеры и должны предстать перед нашим судом.

Делать было нечего, и они повиновались. Собрали вещички, оделись в только что приобретенную рыбацкую робу, и их на катере доставили на корабль. Поместили в небольшой каюте, где уже дожидался своей участи Рыжий Дик. Ему было совестно смотреть в глаза нашим туристам, и он, как только вышли французы, пробурчал:

— Пираты! Плохо наше дело. Не говорите, сколько рыбы мы продали подводникам. Будут требовать выкуп.

— А ваш корабль? — спросила Катерина.

— Корабль арестовали, а меня взяли в заложники. «Себастьян» со всеми рыбаками будет следовать за ними к берегам Африки. Если же он в бурю или шторм, или темной ночью ненароком оторвется, они и за корабль потребуют выкуп. И это будет очень большая сумма. Одним словом — пираты.

— А что сделают с нами?

— С вами?.. То же, что и со мной: будут выколачивать деньги, и как можно больше.

Наступила минута тягостного молчания, Катерина прижалась к Олегу, положила ему на плечо голову. Слышала сердцем, что Олег не очень озабочен создавшимся положением; по крайней мере, он не растерян и не испытывает того страха, который сковал все члены Катерины. Она же слышала биение своего сердца и решительно не знала, что предпринять и как себя повести в эти минуты. Генерал тоже был растерян. Но он держался; повернул голову к Катерине, кивнул ей и улыбнулся. А Олег поднялся и бодро заявил:

— Не вешайте носа, друзья! Я сейчас пойду к капитану и все улажу.

Но как раз в эту минуту послышался шум на корабле, беготня матросов, какая–то суета. Олег и генерал вышли из каюты, и их глазам предстала картина, сродни библейской: прямо перед ними, на фоне пылающей на горизонте зари, поднималась черная, ни на что не похожая громадина. Сначала всплыл над волнами сундук размером с пульмановский вагон, а потом, толкнув от себя волны, поднялся гигантский корабль с номерами на борту. Откуда–то сбоку вынырнул катер. Ему бросили трап, и на борт пиратского судна ступили три русских офицера. Их встречал капитан. Поклонился и повел к каюте, где находились наши туристы. Русский офицер обратился к Олегу:

— Вы будете Олег Гаврилович Каратаев?

— Он самый. Чем обязан?

— Имею честь пригласить вас и ваших друзей к командиру атомного подводного крейсера.

— Я бы хотел… — заговорил Олег, беря за руку Дика.

— Как я понимаю, это капитан «Святого Себастьяна»?

— Не капитан, а хозяин, — пояснил Каратаев.

Офицер приказал капитану пиратского корабля:

— Бросьте якорь! Вы будете стоять здесь два часа, а затем плывите, куда хотите.

И к Дику:

— Вы за это время успеете…

— Да! Нам хватит и часа. «Себастьян» имеет побольше хода и у него крепче бока.

Дождались, когда пират бросит якорь, и спустились на катер. Отвезли Дика на «Себастьян», — и тот, едва хозяин ступил на борт, взял полный ход в сторону континента и скоро скрылся в полумраке ночи. Пираты не решались тут же поднять якорь и пуститься в погоню. Они знали, как расправляются с ними военные моряки, особенно подводники.

Русские путешественники входили в кабинет командира крейсера. Из–за стола поднялся знакомый адмирал и с улыбкой счастливца, которому выпала честь принимать короля и королеву, пошел им навстречу.

Декабрь 2000

О СЕБЕ

Родился в 1924 году в деревне Слепцовка, позже переименованной в Ананьено, которая теперь по причине «неперспективности» снесена с лица пензенской земли, и на месте ее летом шумят хлеба, а зимой лежит снег, и лишь гул пролетающего самолета изредка тревожит белую тишину. Временами приезжаю в родную Пензу, обхожу ее старые улицы и новые районы, а затем еду в Тарханы. Там поклоняюсь праху Лермонтова и пешком, а кое–где на попутных, направляюсь в Беково, — и дальше, к родимым местам, они с возрастом тянут к себе все сильнее. Часами стою посредине поля, и картины детства, образы милых сердцу людей встают передо мной, как живые. Особенно дорог мне образ отца Владимира Ивановича, вечно занятого в поле, в хлеву, в огороде и никогда не позволявшего себе обидеть хоть пальцем малыша. Стоит в памяти картина: я сижу с братьями и сестренками на полатях, мама наша, Екатерина Михайловна, возится за перегородкой у печки, а отец, старшие братья Дмитрий, Сергей и Федор и кто–то еще из гостей пьют брагу и поют любимую в семье песню: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя». Отец поет сильно, красиво, — вдруг оборвет мелодию на полуслове и долго, недвижно сидит в углу под иконами, думая, очевидно, о своей трудной жизни, о том, как прокормить и довести до ума детей.

Бываю и в станице Качалинской на Дону, где я жил в детстве с мамой, сестрой Марией и братом Евгением. Тут у нас домик, тут мы живем иногда весной, а в другой раз и летом, и осенью.

Восьми лет я с братом Федором и сестрой Анной подался в Сталинград на Тракторный завод. Там в 1933 голодном году остался один и очутился на улице среди таких же, как я, бездомных, никому не нужных ребят.

В колодцах городских коммуникаций, в подвалах и котельных, на вокзалах, пристанях и на улице прошли четыре года моей жизни, которые считаю не только тяжкими и страшными по причине вечного голода и холода, но и самыми плодотворными с точки зрения познания жизни и воспитания характера, выработки воли и тех нравственных устоев, которые затем во всей последующей жизни поддерживали меня на том необходимом уровне, где сохраняется самоуважение и способность смотреть младенцу в глаза, любоваться природой и быть в постоянной рабочей форме. Без чувства неприязни и обиды вспоминаю я теперь уркачей и воров, которые были старше меня, сильнее и давали крепкую зуботычину, а подчас избивали жестоко за малейшее проявление подлости или двоедушия — свойств натуры, ставших ныне для многих нормой поведения.

Отринутый миром бездомный люд, через который мне привелось пройти в детском возрасте, остается в моей памяти немым призывом к неустанному труду, к вечной борьбе со всем, что лишает человека жизни и достоинства.

Временами наезжал в Качалинскую к матери, но рано овдовевшая, не имевшая ни кола, ни двора, она едва кормила двух малолетних детей, и я снова подавался в город.

Один вор, опекавший меня, где–то украл много книг и заставлял меня их продавать. Сначала я разглядывал картинки, потом прочитал страницу, другую, — и затянули меня фантазии великих мечтателей, бурный водоворот страстей человеческих.

В 1937 году я пришел на Тракторный завод и, назвавшись четырнадцатилетним, попросился на работу. При этом, кажется, сказал: «Если не хотите, чтобы я воровал». Работники отдела кадров, очевидно, не хотели этого и послали меня учеником токаря в депо.

В 1940 году уехал в Грозный в авиашколу. Образования у меня никакого не было, в школе–то я почти не учился, а надо было сдать экзамены по русскому и математике. Диктант я написал на «хорошо» — помогла начитанность, а математику за меня сдал армянин Будагов в обмен на диктант по русскому, который я написал за него. А уж потом вечерами меня натаскивали по математике два моих новых друга — курсанты Пивень и Кондратенко. За три–четыре месяца вечерних занятий я так овладел математикой, что стал хорошо усваивать сложнейшие науки: аэронавигацию, аэродинамику, устройство двигателей и всю летную программу. За отличное окончание летной школы получил значок с изображением самолета, и запись об этом в курсантской книжке храню, как самую дорогую реликвию.

Но воевать в авиации не пришлось — сделал всего лишь несколько боевых вылетов на разведчике Р-5, а потом попал в резерв, из него в артиллерию и закончил войну командиром фронтовой зенитной батареи в Будапеште.

Есть у меня боевые награды, ордена. С первых дней существования Главного музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе в Москве мой бронзовый бюст работы скульптора Александра Васильевича Соловьева установлен на третьем этаже в картинной галерее в литераторском зале.

С 1946 года — журналист, корреспондент дивизионной газеты «На боевом посту» во Львове, затем — «Сталинского сокола» в Москве. Потом служба в Румынии, демобилизован в звании капитана. Литературный институт им. Горького, десять лет работы в «Известиях».

С 1970 по 1974 год работал в издательстве «Современник».

В пятьдесят лет ушел со службы на «вольные хлеба», как у нас говорили.

В 1987 году умерла жена Надежда Николаевна, бывшая много лет мне и верным другом и помощницей. Женился во второй раз, переехал в Ленинград, и моя новая подруга Люция Павловна также самоотверженно делит со мной нелегкую творческую жизнь.

Писательская судьба?.. Трудная, тревожная, как у большинства русских литераторов, не ищущих успеха в салонах капризных мод, не идущих на поводу у всесильной конъюнктуры.

Много сил отдано газетам — там статьи, очерки, рассказы, — часто и они писались с болью сердца, с надеждой исправить нравы, улучшить всеобщую жизнь. Их сотни, они лежат в книжных хранилищах, как мертвые бабочки, — родились и умерли в один день, и им уж не воскреснуть.

Печатал книги — повести, романы, публицистику.

Вот уже двадцать с лишним лет активно участвую в борьбе за трезвость, пишу книги, помогающие людям осознать эту проблему и овладеть искусством отрезвления пьяниц.

С 1995 года много сил отдаю Международной Славянской академии, где меня вначале избрали членом–корреспондентом, а затем и действительным членом. В 1996 году стал Президентом Северо–западного отделения этой академии.

Общение с новыми товарищами по академии доставляет мне много радости, поддерживает во мне веру в возрождение России и в ее скорый могучий взлет.

Иван Дроздов

Content

Иван Дроздов
ПОХИЩЕНИЕ СТОЛИЦЫ
Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

О СЕБЕ