Дроздов Иван Владимирович

Подземный меридиан

Книга отсканирована и подготовлена для публикации в сети Интернет на сайте www.ivandrozdov.ru участниками «Русского Общественного Движения «Возрождение Золотой Век» с разрешения автора. За основу взято издание:

М. «Московский рабочий». 1972 г. 272 с.

Ответственный редактор Н. Игнатьев. Технический редактор Г. Смирнова. Корректор Т. Левченко. Издательство «Московский рабочий». Москва, ул. Куйбышева, 21. Л 111276. Подписано к печати 2/ХН‑1971 г. Формат бумаги 84х 108'/з 2. Бум. л. 4,25. Печ. л. 14,28. Уч. — изд. л. 13,53. Тираж 65 ООО. Тем. план 1971 г. Л» I7S. Цена 40 коп. Зак. 635. Ордена Ленина типография «Красный пролетарий», Москва, Краснопролетарская, 1С.

1

Широко раскинул крылья–пристройки дворец Горного института. Издали он похож на орла. Опустился царь степей на вершину холма и стоит на виду у горняцкого города Степнянска.

В левом крыле расположилась лаборатория шахтной автоматики: одиннадцать комнат, равных и квадратных, как пчелиные соты.

В крайней комнате — два стола. За одним из них сидит женщина в темном платье. Это Инга Михайловна Грива. Она старший научный сотрудник, теоретик. Когда ей поручается что–нибудь рассчитать, исчислить, то вся лаборатория знает о её «муках творчества». Отвлекает её только телефон. Гриве звонят часто, её беседы по телефону продолжительны. Обыкновенно Инга Михайловна говорит: «Что вы меня спрашиваете?.. Вы же знаете, как я загружена по работе. Прогулка?.. Какая прогулка? Да мне и обедать нет времени. Ой, не говорите, пожалуйста! Запарилась в расчетах. Вот вы мне звоните, а у меня перед глазами формулы…»

На её столе громоздятся стопы книг, главным образом математических. Блокноты, листы бумаги пестрят колонками цифр. Начальник лаборатории скажет: «Этот орган надо укрепить. Он принимает ударные нагрузки». И очертит на белом ватмане контур механизма, уйдет. А Грива будет считать и считать. Она напишет ворох формул. Потом скажет: «Вы, Борис Фомич, нашли верное решение. Ваша интуиция, как всегда, непогрешима». И в доказательство поднимет над головой листы с расчетами.

И уж, конечно, никому и в голову не придет проверить её работу. Да и нет в этом никакой нужды. Инга Михайловна дает предварительное решение. Окончательные расчеты лаборатория получает из вычислительного центра. И если выводы совпадают с заключениями Гривы, она торжествует. Инга Михайловна тогда снова идет в кабинет начальника и там, сияя от счастья, потрясает над столом все тем же ворохом формул: «Теперь скажите вы мне, пожалуйста: вам нужен вычислительный центр?..»

Грива не любит Леона Папиашвили, заместителя начальника лаборатории. Однажды он имел неосторожность сказать: «Во время войны у немцев пушка была, так её то ли Бертой, то ли Ингой звали».

Такого выпада Инга Михайловна и родному человеку бы не простила…

Кабинет заместителя находится рядом с кабинетом начальника лаборатории. Как и у начальника, здесь на полу тоже лежит ковер — не такой, разумеется, яркий, не такой чистый, но ковер. И стол здесь двухтумбовый, массивный. Вот только клавишного телефона, как у начальника лаборатории, в этой комнате нет. Заместителю не положено. А может быть, Леон Георгиевич Папиашвили — хозяин кабинета — считает неудобным обзаводиться точно таким же инвентарем, как у начальника.

Папиашвили — человек деликатный. И замечательный в своем роде. О нем с полным правом можно сказать: «Леон Георгиевич положительный человек». Недаром каждый год его выбирают в местком профсоюза. Обычно голосуют за него единогласно.

В его научной биографии есть много такого, к чему можно присовокупить слово «чудо». Человек, кончивший механический институт по курсу «Торговое оборудование», становится электроником — разве это не чудо? Говорят, Леон Георгиевич пришел к директору института с запиской от академика Терпиморева — учёного с мировым именем. Утверждают, впрочем, и другое: Папиашвили изобрел что–то невероятное и получил приглашение в институт. Толком же никто ничего не знает.

Иные считают, что глубина ума определяется способностью человека слушать. Чем умнее человек, тем он больше слушает других и меньше рассказывает сам. Конечно же в этой зависимости нет ничего от истины. Ведь если пойти дальше, то вынужден будешь признать, что самый мудрый человек тот, который совсем не говорит.

Леона Папиашвили отличает середина: он умеет слушать, но умеет и рассказывать. Среди институтских руководителей Леон Георгиевич вообще слывет за человека внимательного, душевного. Для него нет начальников и подчиненных, старших научных сотрудников и младших, для него существует человек. И кто бы ни шел по коридору, Леон Георгиевич приветливо смотрит человеку в глаза, слегка улыбается. Иногда остановится, побеседует с вами. А то и пригласит в кабинет, попросит рассказать новости. Конечно, новости производственные, деловые. Если на ваших ресницах или бровях Папиашвили заметит чернь от въевшейся недавно угольной пыли, то фамильярно подмигнет и скажет: «В шахту спускались?..» — «Да, Леон Георгиевич, три дня работал на «Комсомольской — Глубокой», снимал схему транспортных коммуникаций». — «А ну–ка, ну–ка… — оживляется Папиашвили, — заходите, расскажите поподробней». Леон Георгиевич даже листок чистой бумаги к себе придвинет, карандаш возьмет. И слушает внимательно, все задает вопросы, велит чертить, показывать.

Другой сообщит ему о поездке за границу или, например, в Кузбасс. Леон Георгиевич и этого попросит чертить, показывать. Между делом, к слову, заметит о развитии подземного транспорта на наших шахтах, расскажет о новейших схемах транспортных коммуникаций. Шахту «Комсомольскую — Глубокую» не упомянет, но скажет: «На шахтах угольного бассейна…»

Время от времени, не часто, Папиашвили обходит кабинеты начальников лабораторий. Завернув к директору института, сообщит новости, сделает ненароком, по ходу беседы, обзор работы некоторых своих подчиненных, квалифицированный обзор, глубокий! Не преминет назвать специальные журналы, имена зарубежных теоретиков. И каждую беседу закончит жалобой: «Все время поглощает администраторская работа. Некогда заниматься своей темой».

Если в лаборатории шахтной автоматики кто–то ему не нравится, Леон Георгиевич упомянет имя этого человека. Когда же начальник спросит: «А как он?» — Папиашвили не торопится чернить сотрудника, но вид сделает многозначительный: склонит набок голову, закатит глаза — мину изобразит самую невеселую… Влиятельное лицо понимающе закивает головой. Заметит: «М–да–а…»

Может быть, потому кое–кто считает Папиашвили опасным. Но это уж откровенные завистники. Люди, не умеющие устроить свою судьбу, всегда завидуют другим.

Как и подобает заместителю, Леон Георгиевич питает неподдельное уважение к своему начальнику. Больше того, Папиашвили души не чает в Каирове. Он готов ему поклоняться не только в служебных, но и во всех остальных делах, не исключая глубоко личных. Вот и сейчас он хоть и зашел к начальнику по служебному делу, но разговор у них вскоре перешел на личные темы.

Леон вынул из кармана ярко раскрашенную книжицу с экслибрисом, дарит Каирову. Борис Фомич говорит:

— Экслибрис… Помните, как у Горького: «Люблю непонятные слова…» Нет, нет, славно придумано. А?.. Экслибрис!..

Каиров вертит в руках подарок и с детской радостью разглядывает картинки. Папиашвили стоит у кресла, почтительно наклонив голову. Он только что вернулся из туристской поездки во Францию, откуда и привез любопытную книжицу. Турист привез и ещё кое–что из Франции, но это «кое–что» он приберег для заместителя директора института и для самого директора. Мелочи, конечно! Альбомчик с пикантными картинками. Самый что ни на есть пустяк!..

— Эмблема, — поясняет Леон. — Нечто вроде семейного герба. Одним словом, книжный знак.

Борис Фомич листает страницы, покачивает головой и, по привычке, напевает:

Где копченки ноги мыли,

Там шахтеры воду пили…

В юности Борис Фомич трудился на шахте крепильщиком. Старые горняки называли «копченками» женщин, работающих на откате, сортировке или отвале горной породы, — закопченных, запорошенных угольной пылью.

Каиров работал под землей только два года, но шахтерские песни, прибаутки, побасенки крепко запали ему в душу, и он сыпал ими, дивя своих коллег знанием шахтерского быта.

Все гудочки прогудели,

Парамона черти съели.

Весеннее солнце наполнило светом кабинет учёного. Степной ветерок парусом вздувал оконные шторы, обвевал высокое, как у судьи, кресло. Время от времени Каиров откидывался на спинку кресла, долго с наслаждением жмурился. Хорош у него заместитель, Леон Папиашвили. Всегда с какой–то новинкой, хитринкой. Один его внешний вид доставляет эстетическую радость. Черный костюм и ослепительной белизны рубашка. Ручейком льется серый с крапинкой галстук. Все наполнено жизнью, вкусом, обаянием. Когда Борис Фомич украдкой, с тайной завистью, смотрит на Папиашвили, ему вспоминается его собственная молодость.

Борис Фомич делит свою жизнь на два периода: на те годы, когда он боролся за свое счастье — это было до сорока лет, — и то безмятежное время, когда он, достигнув всего, стал наслаждаться жизнью. Вторая часть началась недавно, и именно теперь Каиров испытывает состояние полного довольства собой.

— А бригадир слесарей — Самарин–то башковит. Талантище, черт бы его побрал, а, Леон? Что вы скажете о Самарине?

Папиашвили взглянул на шефа удивленно: «При чем тут Самарин?» Впрочем, Леону не привыкать к чудачествам Каирова, его неожиданным ремаркам, шахтерским куплетам, посвистыванию. Сотрудники лаборатории называют это «размышлением вслух» и, по обыкновению, в такие минуты замолкают.

— Собственно, для вашей библиотеки старался, — выждав паузу, говорит Леон.

Да, у Каирова большая библиотека. Пожалуй, тысячи три книг наберется. И каких!..

Борис Фомич представил, как на белых полях его книг сбоку от имени автора закрасуется фамильный знак. Экслибрис!.. Он, конечно, будет исполнен глубокой мысли, будет выражать суть хозяина, его характер, склонности, — выражать тонко, символично.

«Вот только надо с Машей посоветоваться», — подумал он о жене. И взглянул на роскошный настенный календарь, где он точками отмечал дни пребывания Марии на курорте — в санатории «Горняк». До её возвращения оставалось ещё двадцать дней, а нетерпение его возрастало. Жалел Каиров, ох как жалел, что отпустил её на курорт. Впрочем, как её не пустить, если в последнее время отношения их все туже натягивались. Вздумай он противиться — только бы усугубил дело.

— Чтой–то я его не вижу давно, Самарина, — прервал невеселые мысли Каиров.

— Он в отпуске.

— Где отдыхает?

— Не знаю, Борис Фомич. Самарин мне ни сват, ни брат и даже не седьмая вода на киселе. Не знаю я ничего о нем.

Папиашвили был обижен невниманием шефа — тем, что Каиров, как ему показалось, холодно воспринял сувенир из Парижа. В то же время тонким чутьем своим уловил не праздный интерес шефа к бригадиру слесарей. И мысленно упрекнул себя за грубые, бесцеремонные слова в адрес Самарина. Решил тут же поправиться:

— Я его перед своей поездкой во Францию видел, ещё говорил с ним о схеме электронно–вычислительной машины. Он ведь со своей группой машинку какую–то делает — небольшую, для шахт.

— И сделает, Леон, сделает, — прерывает его Каиров, с загадочной хитринкой продолжая разглядывать набор экслибрисов. — Он, Самарин, такой — хоть и неуч, а в электронике кое–что смыслит. Дотошный он и настырный, все копается в своих полупроводниках, копается… Глядишь, одно сделает, другое… Ведь реле утечки–то он соорудил. Слышали о реле утечки? Нет?.. Жаль, нам бы с вами надо знать об этом приборе, мы ведь с вами лабораторию автоматики возглавляем… Мд–а–а, автоматики. А приборчик славный. Маленький такой, но важный. АКУ называется. АКУ–у–у, АКУ–у–у… пропел Борис Фомич на манер мамаши, обращающейся к младенцу. — Автоматический контролер утечки электрического тока.

— Не один он делает, всей бригадой, — мягко возразил Папиашвили, загораясь нетерпением узнать, к чему клонит Каиров.

— Неважно, неважно — зато делу всему он голова, Самарин. А теперь он и новую машинку маракует — посложнее и поважнее. И сделает! Как вы думаете, Леон, сделает, а?.. Непременно сделает. И патентик на нее оформит. А институт останется не причем. Будто и нет на свете ГорНИИ. И лаборатории горной автоматики нет — никого и ничего нет на свете, а есть один только слесарь — Андрей Самарин. Ни доктор, ни кандидат — всего–навсего бригадир слесарей, а приборчики да машинки делает вон какие.

— Не один он, Борис Фомич, с группой, — снова попытался уточнить Папиашвили. — У них и патент будет на несколько человек.

Каиров сделал вид, что не слышит этих уточнений; он запрокинул над креслом голову с лысиной, по которой полосами лежали рыжие с проседью волосы, лукаво подмигнул:

— А может, все–таки есть лаборатория горной автоматики?.. А, Леон Георгиевич?..

Папиашвили привычным жестом поправил змейку–галстук, неловко кивнул головой и буркнул что–то невнятное. Но Каиров понял, что заместитель с ним солидарен и что все остальное образуется само собой.

Борис Фомич протянул Леону книжку экслибрисов.

— А ну–ка, Леон, какой бы вы предложили для меня знак?

Папиашвили раскрыл страницу, на которой была нарисована обнаженная женщина, лежащая на ковре. Срамница держала в руке две открытки с изображением остроносых кабальеро.

— Вы шутник, Леон, — сказал Каиров и сдержанно засмеялся. Он хотел тут же перевернуть страницу, но его пухлый короткий палец лишь загнул уголок листа. — Хе, чертовка! — прищелкнул языком Борис Фомич. — Такая птаха, Леон, по твоей части. Ты, мил друг, не вали с больной головы на здоровую. — Каиров ласково журил Папиашвили.

Леон сиял. Угодил шефу, развеселил, доставил ему минуту удовольствия. Разумеется, он шутя предлагал Каирову заманчивый экслибрис, но втайне подумывал: «Чем плохой значок? Какой–то человек метит им свою библиотеку! Наверное, не глупый человек?»

Леон никогда не жил в Грузии, а манера разговаривать и мыслить была у него сродни манере его соотечественников. Он только на трибунах не позволял себе употреблять такие, например, выражения: «За–а–чем так сказал?.. Нэ надо так говорить!..» Во всех же других случаях, и особенно в дружеских беседах с равными, Леон щеголял подобными оборотами. При этом разводил руками, наивно–снисходительно удивлялся, пучил сливово–черные влажные глаза.

Не торопясь, нехотя Каиров перевернул страницу. Тут ему предстал экслибрис совсем иного плана: склоненная на кулак мужская голова. В пальцах зажата автоматическая ручка.

— Леон, гляди–ка!.. Что скажешь?..

— Замечательный экслибрис!.. Главное, вашу сущность отражает. Мысль!

— А что ж, и верно. Значочек подходящий.

Так был выбран экслибрис Каирова. Голова, склоненная в глубокой думе, — вполне почтенный значок! Красуйся отныне в личной библиотеке учёного, ублажай его невинную прихоть.

Прихоти бывают разные. Один любит собирать почтовые марки, другой — монеты, а третий — щекотать тщеславие. Собственное, конечно, не чужое. Бывали же в старые времена люди, заставлявшие слуг чесать себе перед сном пятки. Многие из них были неплохими людьми. Что поделаешь: природа человека сложна и противоречива. Рядом с добродетелью уживается дурное. И если мудрецы говорят, что в капле воды отражена вселенная, то почему бы человеку не иметь маленький значок, в котором бы отражалась часть его существа? В конце концов Борис Фомич мог выбрать другой экслибрис, он мог украсить свою библиотеку лежащей на ковре красоткой. Мы бы и тогда его не осудили. Но этого не случилось. Красотка хоть и понравилась Каирову, но чувству он предпочел мысль. Склоненная в глубокой думе голова как нельзя лучше символизирует человека, посвятившего себя интеллектуальному труду.

2

На берегу моря, на валуне, стояла женщина с мальчиком. Зеленая волна, пробежав по гальке, беззлобно ворчала под камнем.

— Как вы думаете, мать она ему или не мать? — говорил кто–то сзади из тех, что сидели на лежаке и играли в карты.

Андрей Самарин не взглянул на человека, снедаемого любопытством, но, как и другие, обратил внимание на женщину с мальчиком. Она была стройна, изящна; казалось, вот–вот сойдет с валуна и направится по волнам к белому, как чайка, кораблю, плывущему в зыбкой морской дали.

«Где–то я её видел?» — подумал Андрей.

— Мамочка! Я хочу поплавать, — тянул мальчик.

— Нет, Василек, вода ещё не нагрелась.

— Слышь, братцы, она ему мать. Чтоб мне провалиться!

Самарин и на этот раз не обернулся на говорившего. Силился вспомнить, где видел женщину, но вспомнить не мог.

— Это невероятно! — продолжал судачить все тот же любопытный на лежаке. — Совсем молодая, а посмотри, какой сын. Впрочем, это она выглядит так молодо, на самом деле ей, наверное, не так уж мало лет.

Женщина с мальчиком, словно спугнутая громкой болтовней, сошла с валуна. Балансируя одной рукой и поддерживая другой малыша, направилась ио берегу в сторону санатория. Андрей украдкой глядел ей вслед, пока она не затерялась среди купальщиков.

Самарин был на пляже не один: рядом с ним лежал его друг Костя Пивень. Он только что приехал из Степнянска, и директор санатория разрешил ему поселиться в одной комнате с Андреем. Друзья давно загадали вместе отдохнуть у Черного моря и теперь блаженствовали. По условиям путевки, Костя выехал из Степнянска на четыре дня позже Самарина — теперь он рассказывал Андрею новости. Главную новость выкладывать не торопился. К ней подбирался исподволь, дразня и раззадоривая товарища.

— А что, если тебя, Андрюха, бригадира слесарей, — говорил он будто бы между прочим, — да назначили бы научным сотрудником?

Самарин не ответил. Женщина с мальчиком не выходила у него из головы. Не мог припомнить, где её видел, но что видел, так это несомненно.

— Что ж ты молчишь? — бросил Костя. — Тебя не прельщает карьера учёного?

— Нет, — сказал Андрей, не поворачивая головы. — В наше время ученым быть неоригинально — в науку многие стремятся. Лучше я сохраню свое рабочее звание, — Но ты же скоро получишь диплом инженера.

— Не дипломом останусь в бригаде слесарей.

— Мда–а–а… От этих твоих деклараций попахивает демагогией. Скорее всего, выйдет так, что мы с тобой не успеем здесь как следует прокалить свои хилые телеса, а ты уж станешь научным сотрудником.

Андрей поднялся на локтях, сбросил книгу, прикрывавшую лицо Пивня.

— Костя, не мудри, вижу по твоей лукавой морде, что ты привез новость. Не АКУ ли наш пошёл в серию?

— АКУ в серию не пошёл, а главный его создатель по возвращении с курорта станет ученым мужем.

— А ну тебя! — махнул рукой Самарин и распластался на гальке. — Шел бы ты лучше под грибок, пока не изжарился, как поросенок на сковородке. Кожа–то, смотри, как покраснела.

Костя привстал, оглядел свои длинные мосластые ноги. Кожа действительно на икрах опасно порозовела. И Пивень юркнул под грибок, стоявший рядом.

— Я перед отъездом, — снова услышал Андрей его голос, — был на ученом совете, так там шла речь о создании группы электроники. Каиров и тебя вспоминал, грозился включить тебя в эту группу на правах младшего научного сотрудника. Каково?

Самарин молчал.

— Ты что, оглох, что ли?

— Нет, я все слышу.

— И что ты скажешь?

— Ничего.

— Ну, знаешь! — всплеснул руками Пивень.

— Мне и в бригаде неплохо, — продолжал Самарин тем же спокойным голосом.

— Не дури, Андрей. Брось разыгрывать ничегонепонимайку. Научный сотрудник — это здорово: наука откроет перед тобой горизонты, новые возможности. Ты приобщишься к теории, знаниям, будешь создавать свои приборы на научной основе.

— А ребята? Они ведь работают со мной вместе.

— И будут работать. Куда ж они денутся? Зато ты получишь возможность заниматься только своей машиной. Не как прежде, урывками, вечерами, а с утра до вечера, у всех на виду, и материалы у вас будут институтские, казенные. Вашу новую машину включат в план, и все пойдет своим чередом. Каиров сказал: Госплан отпустит на вашу машину деньги. Он сам поедет в Москву, добьется.

«Да, конечно, Костя прав, — думал Андрей, слушая речь друга. — Научный сотрудник есть научный сотрудник, да только вряд ли меня утвердят в такой должности. Я ведь ещё на пятом курсе учусь, не знают, наверное, об этом. А Каиров этот молодец! Видимо, смелый человек, решительный. Другим и дела нет, а он… видишь как: «Госплан… отпустит деньги». Размах!»

Андрей представил, как будет работать в институте под началом известного учёного Бориса Фомича Каирова.

«Диплом надо защитить. И поскорей», — решил он.

Первые два года Андрей учился на очном отделении, но затем отец его вышел на пенсию, а мать вскоре умерла, и он вынужден был пойти на завод. Перешел на вечернее отделение. Работал в бригаде сборщиков электронно–вычислительных машин. Потом с группой инженеров его послали за границу. В разных странах он принимал машины, закупленные Советским Союзом. Ездил за границу много раз. Побывал едва ли не на всех отечественных заводах по производству электронно–вычислительных машин. Все меньше времени оставалось у него для учебы в институте. Зато все больше узнавал он схем больших и малых машин. Постепенно, незаметно для себя, Андрей стал специалистом–электроником. Сделал с ребятами из бригады для шахт оригинальный прибор АКУ, а теперь с теми же слесарями монтировал малогабаритную электронную машину СД‑1 — «Советчик диспетчера» для шахт и угольных трестов.

Андрей задремал, а потом и заснул крепким молодецким сном. Пивень, глядя на своего друга, тоже присел на камень и закрыл глаза. Думал он о Каирове, Самарине, пытался самому себе ответить на вопрос: как–то сложится судьба Андрея в лаборатории Каирова? Чем кончится союз маститого учёного с молодым талантливым человеком?..

Утром, с наступлением жары, курортный городок затихает: меньше на его улицах народу, не слышно веселого гомона в тесных, выжженных солнцем двориках. Ряды кипарисов, точно солдаты, стоят на склонах гор. Дружным строем взбежали они туда и остановились, не решаясь идти к вершинам, где над скалистым гребнем летят белые веселые облака.

Андрей обыкновенно в эти часы приходил на пляж, выкладывал из голышей ложе и заваливался до самого обеда. Когда солнце начинало припекать, он бросался в воду, плескался, нырял, а иногда заплывал далеко за ограничительные шары и плавал до тех пор, пока с наблюдательного поста не подавали ему сигнал — махали флажком и кричали в рожок.

Другим был Костя Пивень. Телосложением слабый, он утверждал, что лежать на пляже днями вредно, и под этим предлогом все время просиживал в плетеном кресле на балконе за своими книгами.

Как–то Самарин, сам уже черный от загара, предложил ему утром пойти к морю. Костя, обозвав его бездельником, ушел к своему плетеному креслу.

Андрей махнул рукой, направился к выходу. На лестничной площадке было много людей, преимущественно женщины. Самарин неловко поклонился в одну сторону, потом в другую, что–то проговорил смущенно и, не задерживаясь, пошёл к морю.

Он зашел далеко от санаторного пляжа и шел бы дальше, но взгляд его остановился на мальчике, одиноко сидевшем на большом, отлитом из железобетона квадрате–волноломе, который был заброшен на несколько метров от берега в море. Мальчик, казалось, обитал на острове, не желая замечать никого вокруг. Он был увлечен игрой в камушки. Волнение моря, не смотря на тихую погоду, было сильным; волны с глухим, утробным гулом ударялись об угол квадрата, высоко вздымали фонтаны брызг и опускались дождем на голову мальчика, но храбрец не обращал на них внимания.

— Однако ж ты смельчак, парень! — остановился напротив него Самарин.

Мальчик лишь мельком взглянул на незнакомца и снова склонился над голышами.

— Ты как это сюда забрался? — спросил Андрей. Мальчик на этот раз взглянул на него пристально и, как показалось Андрею, недружелюбно, но в черных, чуть прищуренных глазах его, однако же, отразилось и любопытство.

Андрей хотел пройти дальше, но тут в стороне под камнем увидел женское платье, и туфельки, и даже золотые часы на красивом, отделанном чернью по золоту браслете. «Доверчивая душа», — подумал Андрей и посмотрел вокруг в надежде увидеть мать мальчика, но на берегу никого не было.

— Где твоя мама? Как ты сюда попал? — обеспокоенный, снова спросил Андрей.

Мальчик показал рукой в море. Андрей увидел на гребне волны головку купающейся женщины. Она была очень далеко от берега, почти на траверсе кораблей. Андрей, ещё раз глянув на одежду, упрекнул мать мальчика за излишнюю доверчивость, а главное, за то, что осмелилась оставить ребенка, да ещё в таком месте. «Займу его чем–нибудь, — досадливо покачал головой Самарин и решил, как только женщина подплывет ближе, уйти. — А то ещё подумает…» — смутился он.

Андрей подошел к мальчику, проговорил:

— Как ты загорел, приятель. Ты, наверное, давно тут?

— И совсем недавно. Мы с мамой десять дней тут живем. А будем жить месяц. Вот тогда посмотрите, как я загорю.

Мальчик был смугл, как мулат. Белые трусишки и белая строченая панамка оттеняли ровный бронзовый загар. Андрея поразила красота мальчика: черты лица его были идеально правильны и удивительно тонки. Только кончик носа казался чрезмерно острым, птичьим.

— А тебе мама разрешает забираться сюда? — кивнул Андрей на мокрую площадку квадрата.

— Нет, она велит мне сидеть возле её платья — вон там, на берегу. А когда она уплывает далеко, я залезаю сюда. Здесь волны. Я тоже, как мама, люблю волны. Вот только плавать далеко не умею. Я возле берега… и то, если мама разрешит.

— Ты не хочешь поиграть в кораблики?

— В настоящие?

— Ну не совсем настоящие, однако и парус будет, и руль.

— А кто нам даст такой кораблик?

— Сами сделаем. Вот видишь — газета. Из нее смастерим. Хочешь?

Мальчик перебрался на берег, доверчиво подошел к Андрею.

— Меня зовут Василек, а вас?

— Андреем. Дядя Андрей.

Самарин разорвал пополам газету и быстро, ловко сделал кораблик.

— На, пускай на воду, — сказал Васильку. — Только вон там, в бухточке. Туда волна не доходит.

— Дяденька, а почему нет пушки?

Андрей сел на камень и посадил рядом с собой Василька. Провел ладонью по белым кудряшкам мальчика.

— Ты зачем снял панаму? — кивнул на зажатую в кулачке мальчика шляпку.

— Жарко.

— Надевай. Капитану корабля нельзя без головного убора. Ну!..

Мальчик неохотно натягивал шляпку, а Андрей, отыскав под ногами сухие стебельки, сделал из них стволы орудий и воткнул по бокам кораблика.

— Орудия дальнего боя, — пояснил Васильку.

— Атомные? — сверкнул черными, счастливыми

глазами малыш.

— Пока нет. В другой раз сделаем атомные.

— А подводную лодку сделаем?

— Будет у нас целый подводный флот.

Мальчик, сияя от счастья, побежал к воде. Андрей поднялся, стал смотреть туда, где несколько минут назад он видел головку женщины. Там возле нее плавало ещё несколько человек, а чуть поодаль качалась на волнах лодка с гребцом. «Видно, они к ней подплыли и велят подняться на лодку, чтобы затем взять штраф», — пришла мысль Андрею. Он напрягал зрение, насчитал пять купальщиков и пытался различить среди них головку женщины. Но различить было невозможно, и Самарин ждал, чем кончится эта история, скоро ли они привезут женщину к её сыну. Но вот Андрей увидел, как головы купающихся сгруппировались возле одной, той, что находилась в середине, подумал, что это совсем и не патрули, а просто ребята или, что ещё хуже, хулиганы. «Увидели — молодая, — подумал он, — и пристают. Чего Доброго, обидят ещё, оскорбят…» А головы, взлетая на гребнях, сплачивались теснее, и теперь ещё труднее было различить между ними головку женщины. Андрей, недолго размышляя, сбросил с себя одежду, сказал Васильку:

— Ты побудь здесь, а я поплыву к твоей маме, спрошу, скоро ли она сюда вернется, — и кинулся в волны.

Плавал Андрей хорошо. Он мог часами держаться на воде и не уставал, не мерз даже в довольно холодное время. Вырос он на берегу Азовского моря. В детстве и юношеские годы играл в водный мяч и слыл хорошим нападающим, — с того времени у него осталась любовь к морю, охота к дальним заплывам, к неумеренно долгому нахождению в воде.

Подплыв к купальщикам на расстояние нескольких метров, он ещё не различал лица, но отчетливо услышал голос женщины:

— Отстаньте от меня!

Андрей поплыл быстрее и вскоре очутился рядом с тесным кружком ребят. Они неловко и, как показалось Андрею, неестественно взмахивали руками, поминутно оглядываясь на Андрея. С минуту держались вместе, потом один из них поплыл к лодке, а вслед за ним устремились и другие.

Женщину Андрей не успел рассмотреть: она тоже поплыла к берегу.

Андрей плыл что есть силы, хотел опередить женщину, взять свое белье и уйти, но та плыла тоже проворно, и, когда он достиг берега, она уже стояла возле мальчика и глядела, как он выходит из воды.

Подойдя к незнакомке, Самарин вдруг понял, что её–то с мальчиком и видел несколько дней назад, когда на пляже был с Пивнем. Сейчас, в купальном костюме, она скорее походила на девушку, чем на женщину, и Андрей вспомнил, как судачили на пляже игравшие в карты ребята: мать она мальчику или не мать?.. И вправду: мать ли она Васильку?..

Самарин пригладил обеими руками волосы, провел ладонями по лицу, словно умывался. Ему было неловко и неудобно, но в то же время хотелось посмотреть в её темные с голубинкой глаза, напоминающие цвет ночного неба. Садясь к своей одежде, он взглянул на Василька, занятого оснащением бумажного флота, и на женщину, на её кокетливо вскинутую назад голову с мокрыми волосами. Поправив на голове Василька панамку, она подошла к своим вещам, села.

— Я думал, они вас обижают, — сказал Андрей для того только, чтобы как–нибудь начать разговор.

— Хулиганы… Да я умею за себя постоять.

— Гляжу на вас, — заговорил Андрей, желая переменить тему, — и кажется, что где–то в Степнянске я вас видел.

— Вы степнянский? — удивилась она, взглядывая на него исподлобья.

— Ага-а, вот она где разгадка, — протянул Андрей и сел рядом с женщиной.

Он был и рад, и в то же время это поставило его в неловкое, затруднительное положение. Самарин сразу вдруг вспомнил и сообразил, где её видел, и видел не раз, не два, и не просто видел — он ходил на нее смотреть в театр, где она работала артисткой, ходил часто, ходил, преклоняясь перед её игрой. Да, это была Мария Березкина, любимая артистка многих театралов в Степнянске.

— Теперь вспомнил, где я вас видел, — проговорил он наконец, — в театре, на сцене.

— И что же, как вы находите мою игру? — спросила она, остановившись на полдороге к волнолому, куда пошла было, чтобы помочь в чем–то Васильку.

— Нахожу вашу игру? Это не те слова. Вас многие считают лучшей артисткой театра.

— О–о–о!.. Это уже комплимент. И, признаться вам, приятный. Вот бы ваш отзыв услышал режиссер театра Ветров!.. Он о моей игре иного мнения… К сожалению, не столь лестного.

Мария сказала это с веселым смехом. В звучных, мелодичных раскатах её голоса Андрей уловил обидную нотку снисхождения, несерьезного отношения к нему: она не стеснялась собеседника — вела с ним себя так, будто он не был и не мог быть для нее авторитетом и уж, конечно, тем, перед кем она должна была стесняться и робеть.

Уязвленный, Андрей обиженно поглядел на Марию и с некоторым задором, с размашистой небрежностью заметил:

— Разумеется, вы мне нравитесь в одном вашем амплуа. В театре есть и другие хорошие артисты. Мне и другие нравятся.

Мария взошла на площадку волнолома, что–то сказала Васильку и теперь повязывала свою голову косынкой. В круглых больших глазах её, потемневших от света волн, Андрей увидел грусть, отягченную глубокой думой.

— Амплуа, амплуа, — проговорила она, вновь подходя к Самарину и садясь с ним рядом. — Если бы я знала свое амплуа. — И смолкла.

Андрей, задумавшись, устремил взгляд на гребни катившихся к берегу волн. Он стремился понять её тревоги. Но Мария молчала. Чтобы как–то вызвать её на разговор, Андрей пустился в отвлеченные рассуждения:

— Иные говорят: нет ничего однообразнее моря, а мне кажется, наоборот. Море никогда не бывает одинаковым. Утром я вижу его зеленым, днем — серебристым, вечером… Как вы думаете, каким бывает море вечером?..

Через минуту услышал:

— Если светит солнце — изумрудным. В пасмурный день черным или почти черным. Но разве только море всегда переменчиво? В природе и вообще–то нет ничего постоянного. — Мария повернула к нему лицо. — Вот вы говорите: амплуа. Для артиста очень важно — найти свое амплуа. Нередко бывает, артист всю жизнь проиграет на сцене, а своего настоящего, родного амплуа так и не найдет. В таких случаях старые актеры говорят: в чужой рубашке всю жизнь проходил.

Теперь она говорила с ним, как со старым знакомым. И вполне серьезно поверяла давнюю, затаенную тревогу о нелегкой судьбе артиста — может быть, о своей судьбе. Андрей понял и оценил её откровенность по–своему: он увидел тоненькую нить, протянувшуюся между ними, и боялся, как бы эта нить не порвалась от его неосторожного слова или движения. Самарин слушал её, а слов уже не воспринимал. К нему вернулась способность рассуждать, когда Мария проговорила:

— Благодарю вас! — и, поднявшись, взяла Василька за руку.

— Не за что, — поднялся и Самарин.

Он мельком взглянул ей в глаза и увидел в них то, что смутно ожидал увидеть: глубокую думу, и красоту, и что–то такое, чему нет названия, но что проникает в самую душу. Андрей почувствовал, как краснеет, и низко опустил голову, тихо проговорил:

— До свиданья.

Мария пошла по берегу к санаторию. Андрей смотрел ей вслед и старался о ней не думать.

На следующий день Андрей увидел Марию на пляже и подсел к ней. Начал разговор с заранее подготовленной фразы:

— А если бы артисты сами себя играли и не искали бы никаких амплуа, не входили бы, не вживались ни в какие роли… Возьмите Никулина — он себя играет. Никого более — только себя. И как играет! Любимейший артист в наше время.

— А у вас любимых артистов много, — повернулась к нему Мария, и лукавые глаза её лучисто заискрились. — Или они, как я, в одном лишь амплуа вам нравятся?

В её голосе послышались обидно–небрежные, снисходительные нотки. Андрей обхватил руками колени, склонил над ними голову.

— Вы женщина, особая статья, — проговорил он тихо. И чтобы в глазах Марии не показаться простаком в суждениях об искусстве, продолжил свою мысль об актерах так: — Я, конечно, понимаю: играть себя, значит, не выражать яркого, типичного, то есть не быть реалистом в том виде, как его понимает наука, но и реализм, как и все на свете, нуждается в развитии. Художники прошлого изображали природу: лес, облака, реки. Видение мира таким, каков он есть, умение запомнить, запечатлеть типичное, характерное, то есть перенести уголок природы на полотно, признавали за высшую способность творца. Теперь изобретен фотоаппарат. За долю секунды этот простейший механизм изобразит вам любой девятый вал или вид на Волгу с высокого берега. Зачем же теперь запоминать и копировать? По–моему, задача художника состоит теперь в другом.

— В чем же? — улыбаясь, спросила Мария.

— Мы теперь всюду видим, как искусство все больше смыкается с политикой, художники берут на себя функции политические.

— А–а–а… А это уже интересно. Ну, ну, продолжайте, вас любопытно послушать. — И Мария повернула к нему красивое лицо.

Андрей проговорил с Марией почти до обеда. За это время они трижды уплывали далеко в море, оставляя Василька у берега играть в кораблики. С пляжа они возвратились втроем. По дороге Мария завела сына в домик, где снимала для него комнату, накормила его, уложила спать и с Андреем пошла в санаторий обедать. После обеда Мария с Андреем, сидя на лавочке, завели разговор об искусстве. Андрей призывал на помощь те знания о театре, о литературе и живописи, которые он почерпнул из журналов, книг, больше за границей, во время своих поездок с бригадой электроников. Бывая в городах, особенно в столицах, он считал для себя обязательным побывать в театре, музее, посетить выставки художников. Это стремление шло у него от существа его интересов, от желания понять, как живут люди в разных странах, что занимает их воображение, какими глазами смотрят они на себя и на мир.

Мария, узнав, что Андрей был не раз за границей, попросила его рассказать, что он там видел. Андрей стал рассказывать. Рассказывая, поймал себя на мысли, что говорит книжно, неинтересно. И поймав себя на этом, вдруг махнул рукой:

— Впрочем, искусство дело темное, тут нужны специальные знания.

Мария поняла его и поспешила ему на выручку.

— Про итальянский неореализм вы интересно говорили, но в новаторы их зачисляете напрасно, — заговорила она, стараясь не задеть самолюбия Андрея. — Символы и контрасты?.. А разве реализм вот уже сотни лет не утверждает язык символов и контрастов?.. По–вашему, Толстой не создавал контрастов. А Болконский и Пьер?.. Кутузов и Наполеон? Это ли вам не контрасты?.. А символы?.. Его знаменитый дуб! Или лошадь со сломанным на скачках позвоночником?.. Не питайте иллюзий: ничего нового в неореализме нет. Наоборот: неореализм, каким вы видели его в Италии, — наиболее хитрый и коварный прием политиканов от искусства. Под громким лозунгом «Внимание к человеку!» они повели атаку на дух героизма в искусстве и, придушив этот дух, лишили искусство живой плоти. В кино, театре вам могут десять — двадцать минут показывать, как женщина вывешивает во дворе белье или как соседи ссорятся на кухне. Там, где неореализм пустил глубокие корни, там некому поклоняться, некем восхищаться, некого брать в образцы. А без героя нет борьбы человека за свои права — вот вам и политика. Подумаешь об этом — и станет ясно, почему на Западе неореалисты обласканы толстосумами. Вообще, заметьте: проще всего шарлатаны проникают в искусство. Люди научились беречь вещи — на дверях квартиры они вешают замки. Души и сердца мы оставляем открытыми…

Андрей слушал её и думал: «А ведь она рассуждает так, как я хотел сказать…»

Однажды после ужина они уговорились встретиться на берегу моря. Мария задержалась у Василька и пришла к месту свидания затемно, когда над пристанью уже зажглись причальные огни.

— Сегодня я покупаюсь вволю, — сказала Мария, заходя под грибок и сбрасывая босоножки. — Ведь сегодня есть кому посторожить мое платье.

Она вопросительно смотрела на Андрея, ожидая его согласия.

— Вы будете купаться? — сказал Андрей, показывая взглядом на море, которое к ночи разволновалось ещё сильнее.

Мария не ответила; она бросила на песок плащ, завернула в него кофту и юбочку, а босоножки положила на крышу покосившегося грибка. Подошла к берегу — к тому месту, до которого докатывались самые крупные волны.

Андрей отговаривал:

— Волны несут с собой камни.

Но она не слушала. Выждала время и в тот самый момент, когда ближайшая волна разлилась у берега, а новая с рокотом только ещё приближалась, побежала к воде.

Андрей не раз наблюдал купанье смельчаков на волнах, он и сам любил это занятие, но то, что в свете фонарей увидел он в эту минуту, превосходило самые рискованные забавы. Мария плыла навстречу несущейся с ревом водяной горе. В тот момент, когда передний склон волны приблизился к купальщице и стал поднимать её верх, она нырнула под воду. Искрящийся в лунном свете гребень волны накрыл её, колыхнул по всему берегу пенную гриву и устремился на берег — на песчаную косу, где стоял Самарин. Андрей пятился назад под напором грозной стихии. И когда тысячетонный вал загремел прибрежными голышами, его обожгла мысль: «А вдруг её унесет в море?!»

Неожиданно в темноте раздался мужской хриплый голос:

— Да тут, я гляжу, сосед мой полуночничает.

Самарин обернулся: рядом стоял Пивень.

— Чьи туфельки караулишь?

— Да тут… знакомая. Видишь — купается.

Пивень достал очки.

— Вижу… Вон, на волне! Она что, сумасшедшая?.. Её унесет в море! Слышишь… Что же ты стоишь?..

Пивень хихикнул и пошёл по берегу. Не раздумывая, Андрей побежал к дамбе. Отсюда он принялся махать руками, звать Марию на берег. Мария подняла над головой руки, но к берегу не поплыла, а направилась ещё дальше — в темень. Андрей разделся и кинулся в отлогую морскую зыбь.

Он долго искал Марию в темно–зеленых, искрящихся под луной волнах, но так и не пошёл, вышел на берег до смерти усталый. Мария стояла на берегу одетая и смеялась над ним.

Потом они взошли на подмостки деревянного причала; причал, как старик, скрипел и крякал от ударов волн; неоновые светильники на тонких металлических шестах качались, словно пьяные, и катер, стоявший с заветренной стороны, то поднимал свою полосатую трубу вровень с деревянным настилом, то вдруг проваливался, точно из–под него выдергивали опору.

Маша и Андрей прошли в конец причала, глубоко вдававшегося в море, остановились у крепких металлических перил.

— Ветра нет, а море волнуется, — сказала Маша, склонясь над перилами и наблюдая за тем, как волны, набегая на конусообразный выступ причала, делились на две половины и продолжали свой бег дальше, к береговым постройкам.

— Инерция, — пояснил Андрей. — Закон природы.

— Здесь проявляется характер моря, — заметила Мария с серьезным, мечтательным раздумьем.

— Вам бы морячкой быть, вы о море, как о живом существе, говорите.

— А вы побудьте с морем наедине, понаблюдайте за ним, попробуйте понять его, и вам откроются тайны морской души, вы увидите: у моря есть характер. Вот хоть бы теперь: ветер давно стих, а волны грозно надвигаются из темноты. Море сердится, оно не может успокоиться, хотя того, кто вызвал его волнение, давно уже нет.

Мария облокотилась подбородком на сжатые кулачки и тоже смотрела в рокочущую, таинственную темень. Она как бы не замечала Андрея, не придавала значения факту его присутствия и говорила будто не ему, а морю, у которого она находила душу и характер.

Андрей слушал и думал.

«Умница… Развитая… Умеет сказать по всякому поводу. А я как истукан: молчу в ответ да киваю головой», — терзал он себя. Ему хотелось бы заговорить ей в тон и сказать что–нибудь интересное, но, к великой своей досаде, ему ничего не приходило в голову, и он молча смотрел в море, где время от времени вспыхивали огоньки непонятного происхождения. Андрею захотелось сказать ей об этих огоньках, и он повернулся к Марии.

Она купалась в резиновой шапочке и теперь, сняв шапочку, умудрилась в нетронутом виде сохранить на затылке массивный, красиво уложенный бутон золотистых волос. В свете неоновых фонарей лицо её было белым, а глаза и брови ярко–черными; вся её маленькая, изящная фигурка казалась нарисованной на фоне ночного темного берега. У Андрея росло желание обнять её, поцеловать. Он взял её за локоть… Мария посмотрела на него, улыбнулась и сказала:

— Идемте…

В курортный городок возвращались они по слабо освещенной приморской улице. Шли не к санаторию, а к домику, где жил Василек.

— Он, конечно, спит, — тихо проговорил Андрей.

— Да, дети рано ложатся, — ответила она задумчиво.

У калитки Андрей снова взял Марию за локоть.

— Подождите, — приблизился он к ней. — Постоим немного. — В его голосе была слышна решительность, настойчивость.

Мария отстранила руку. Сказала сухо:

— До свиданья.

Распахнув калитку, она исчезла в саду.

В полумраке Мария едва отыскала дверцу на террасе. Василек спал, раскинув руки. Она предусмотрительно уложила его одетым, боясь, что без нее он раскроется и простынет.

Мария укрыла Василька одеяльцем, вышла на крыльцо. В конце аллейки, у калитки, почудился силуэт человека. «Самарин», — решила Маша. Она подошла к заборчику, посмотрела вправо, влево. Нет, Самарин ушел в санаторий. «Молодой, беззаботный, — подумала Мария, и невольное чувство зависти, сожаления и ещё чего–то грустного и смутного шевельнулось в её сердце. — Я с ним обошлась грубовато, надо бы помягче. Да и руку отняла так, будто он со мной намеревался сделать бог знает что…» Ей было приятно думать о Самарине, и она продолжала вспоминать все, что ему говорила и что говорил он ей. «С ним легко и хорошо», — улыбнулась Мария. Она поймала себя на мысли, что как бы нарочно сосредоточивает свое внимание на свойствах Самарина, а его молодости, физической привлекательности как бы не замечает, не видит.

Состояние её было тревожным и смутным.

Маша задумалась о себе, о своей жизни. Судьба несправедлива к людям, порой бывает жестока. Одним дарит свободу, беззаботность, других озадачит, поставит в нелепое, трудное положение. Вот ведь и она, Мария. Самарину, пожалуй, столько же лет, сколько и ей, — а как неодинаково их место в жизни. «Невеста с изъянцем», — сказал о ней один артист, когда Маша развелась с Александром, своим первым мужем. Не сразу поняла она значение страшных слов, и только потом до нее дошел смысл сказанного: «Это Василек–то её изъян?..»

С моря потянуло влажным воздухом. Мария была в одном сарафане, но прохлады не замечала. Она шла вдоль забора по саду. Чем дальше в глубь сада она удалялась, тем кусты и деревья становились гуще, темнее. Вот они обступили её со всех сторон: Маша не видит своих ног — она словно плывет по воде, темной, холодной. Над головой шумят тополя.

«Невеста с изъянцем…» А давно ли?..

В просветах между листьями сверкают звезды; они, точно капли серебряного дождя, летят из глубины неба.

Так летят годы жизни.

Еще в детстве неопытным умом и сердцем уловила Маша страшную суть непостоянства всего сущего на свете. Пыталась воспротивиться логике природы:

«Мамочка!.. Я никуда не пойду из дома. Я буду с вами. Всегда с вами. Всегда, всегда…»

Мать прижимала к себе дочку, целовала круглую, душистую головку. «Мамочка, мама…» Для кого–то она Настасия Николаевна, старший научный сотрудник столичного института, а для нее — мамочка. Вся, вся — родная и понятная… Знает дочка, что скажет, как обнимет, поцелует. Как ответит на шутку папы. Папа говорит: «Улыбка снимает напряжение клеток». Они с мамой знают, где заряжаются его клетки. На работе. Папа — военный журналист, подполковник. Он работает в редакции журнала. По словам папы, выходит, что в редакции собрались люди, которые нарочно все делают не так. Когда Маше было пять или шесть лет, один из папиных друзей сказал: «Журналисты едут на нервах». Маша долго не могла понять, как это на нервах можно ехать.

Папа не любил телевизор. Как его не любить, телевизор? А вот папа не любил. Однажды старый музыкант и певец исполнял фронтовые песни, отец заругался: «Знаю я его. Во время войны отсиживался в Ташкенте, а теперь фронтовые песни поет». В другой раз прибавил: «Добро бы голос был, а то хрипит, словно с похмелья». Маша, сидя с мамой у экрана, поглядывала на отца, думала: «Ругается потому, что в клетках у него напряжение».

Мама была чуткой, отец грубоватым. Что–то они сейчас делают в своей уютной московской квартире? Наверное, папа, как всегда, читает, а мама сидит у телевизора и смотрит фильм про шпионов. Милые мои, дорогие…

Маша подошла к калитке, прижалась к ней щекой.

Приморский городок давно погрузился в сон. Замерли шаги последнего из гуляк, где–то проворчал и стих автомобиль.

«А в Сибири скоро займется заря».

Сибирь вспоминается часто. Там родилась Мария как артистка, там переломилась её жизнь. Переломилась…

В институте к ней пришла настоящая любовь. Александру было двадцать лет, ей — девятнадцать. Она была любимицей режиссеров и преподавателей, ей прочили блестящую карьеру в кино. Его это злило. И вообще, он был до смешного ревнив. Если где–нибудь на танцах или в клубе Маша болтала с другими парнями, Александр этого не переносил. Если оставались вдвоем в квартире и Маше звонили знакомые ребята, Александр тянул из её рук трубку телефона: «Пусть они не звонят тебе».

Маша подтрунивала над ним. Часто говорила ему: «Ты слишком молод. Ребенок. Между нами не может быть ничего серьезного». А когда позади остался институт и «ребенка» распределили в Сибирь, Маша, несмотря на то что получила приглашение сниматься в кино, устремилась за ним. Там они и начали нешуточную супружескую жизнь.

Было много хорошего, были счастливые дни. Но там же судьба нанесла ей первый жестокий и несправедливый удар. Тот день и теперь весь, в мельчайших подробностях, стоит перед глазами.

«Я сегодня на выезд, а ты?» — сказала она мужу.

«Не занят. Пойду в кино».

«Соловьиха тоже не занята. Смотри у меня».

«Далась тебе эта Соловьиха, надоела ты мне с ней!»

Маша укладывала в сумочку парик и гримнабор. Она жалеет, что заговорила с мужем о Соловьихе, ей неприятно говорить и даже думать о Лиде Соловьевой, артистке их театра, голосистой, банальной, но красивой. Она давняя, известная соблазнительница всех артистов труппы, теперь вот взялась за Саньку. Маша не однажды их уже видела вместе: то шушукаются за сценой, то идут под ручку. Маша пятый месяц ходила беременной, ей нельзя было волноваться, но она тревожилась и волновалась.

Ничего больше не сказала она мужу в тот вечер, уложила сумочку, накинула шубу. И уже взялась за ручку двери, как Саня её остановил:

«Ты что, обиделась?»

В новенькой пижаме, теплый, молодой… Он держал Машу за локти и смотрел ей в глаза. Смотрел не твердо, не прямо, а как–то блуждающе и нехорошо.

«Ничего, Саня, отдыхай».

Саня продолжал удерживать её за локти.

«Пусти. Опоздаю».

Дальше все было проще и прозаичней. Автобус с артистами не добрался до районного клуба: помешали снежные заносы. В одиннадцатом часу Маша вернулась домой. Тихонько, стараясь не будить мужа, открыла дверь… Навстречу ей метнулся Александр.

«Не входи!..»

Маша испугалась, смотрела на мужа и не могла понять, что с ним произошло. Глаза его выражали страх и растерянность.

Маша включила свет. И все разъяснилось. Потом была минута, когда никто не знал, что надо делать. Лида поднялась, стала быстро одеваться. Маша, точно это было в тумане или в бреду, сказала:

«Оставайся с ним. Я вам не помешаю».

Александр подошел к жене.

«Не надо», — сказала Мария.

Что–то выложила из кармана, что–то взяла с собой, что–то сказала, но что именно — не помнит, и вышла на улицу. Пошла ночевать к подруге.

Город уже спал. Редкие фонари слабо освещали улицу. По проезжей части и тротуару тянулись, как живые, полоски снега. «В поле метет поземка, — подумала Маша. — Там нет ни дорог, ни домов, ни людей. В поле хорошо, там теперь очень хорошо. А шофер потерял дорогу. Но, может быть, он не терял дорогу, а не захотел ехать?..»

Днем была репетиция. Вечером она играла на «стационаре», как говорили артисты, а он был на выезде, играл в районном клубе. Вернулся домой поздно, в третьем часу ночи.

У дверей квартиры в коридоре стоял чемодан с его вещами.

Маша не простила.

А через месяц она покинула театр. Вернулась в родительский дом, поступила в политехнический институт. Но сцена вскоре снова позвала Марию. Не устояла, вернулась в театр, теперь уже степнянский. Здесь началась её новая жизнь, судьбе было угодно сблизить её с Каировым, человеком, имя которого произносится в городе с уважением.

Когда Самарин вернулся в санаторий, Пивень лежал в постели, но ещё не спал, а продолжал читать какую–то толстую книгу. Андрей был рассеян, поглощен думами о Марии и даже не взглянул на Костю, прошел к столу, плюхнулся в плетеное кресло и медленными движениями стал расстегивать пуговицы рубашки.

— Солнце вредно действует на твое здоровье, — иронически сказал Пивень и, отложив книгу, снял очки.

— Почему?

— Ты становишься мрачным и вялым.

Андрей теперь только уловил иронию в словах друга. Ничего не ответив, он сбросил с себя одежду и завалился в кровать.

— А между прочим, — продолжал Пивень, — тобой интересовалась местная власть. Главврач что–то спрашивал.

— Это ещё зачем? — повернулся к нему Андрей. — Этот же вопрос возник и у меня, — лукаво улыбнулся Пивень.

«Нарушаю распорядок, к отбою запаздываю», — подумал Андрей.

Он лег на спину, закинул ладони под голову. С минуту полежав в такой позе, не поворачивая головы к другу, заговорил:

— По–моему, самое страшное, это когда ты неинтересен для женщины.

Костя молчал.

— Она ждет от тебя умных речей, — продолжал Андрей, — а у тебя язык словно деревянный.

Костя и на этот раз долго молчал. Но потом, видя, что его друг завел с ним не праздный разговор, заметил:

— Умных женщины любят — это верно, но умный и речистый — не одно и то же. Так–то, Андрюха.

Самарин повернулся к Пивню. Улыбнулся. И было в этой улыбке много смысла, тепла и благодарности.

3

Возвращаясь из магазина, Борис Фомич осторожно открыл замки и растворил дверь квартиры. По особенному лоску ковра, лежавшего в гостиной, заключил, что жена его, Маша, уж прошлась по комнатам с пылесосом и теперь на кухне готовит завтрак.

— Машенька, а я тебе сливок принес, — объявил Борис Фомич из прихожей. И прислушался, но ответа жены не последовало. Или она не слышала, или слышала, да не хотела отвечать, ждала, когда муж принесет покупки на кухню.

Каждая семья живет по–своему: Каиров Борис Фомич и Мария Павловна Березкина живут скучновато. Будь у них квартира поменьше, а семья побольше, они бы, может быть, жили по–иному. Но квартира у них большая — из четырех комнат: трех больших и одной маленькой, для домашней работницы. Однако домашней работницы нет: то ли сам Борис Фомич не стремится её иметь, то ли супруга его, Мария Павловна, не нуждается в помощи. Впрочем, давно — может быть, два, а может, три года назад — Каиров предложил Марии нанять работницу, но Мария Павловна равнодушно встретила предложение мужа. «Не надо. Вот Василька возьмут в детский садик, нам и не нужна будет работница», — сказала тогда Мария. И Борис Фомич ускорил хлопоты по устройству Василька в детский садик, да ещё в загородный, недельный. С тех пор супруги и живут одни в большой профессорской квартире.

Каировы живут в девятиэтажном Доме учёных, в центральном районе Степнянска. В комнатах и на кухне все сияет чистотой и порядком. Борис Фомич часто говаривает: «Нигде я так полно и так целебно не отдыхаю, как в своей собственной квартире. Вот уж не понимаю людей, которые рвутся в санаторий».

— Маша, Машенька! — входит он бодрый и счастливый на кухню. — Надеюсь, ты оценишь мой подвиг: я выстоял очередь и купил тебе сливки.

Я же знаю, как ты любишь сливки. Свежие, только из совхоза.

— Спасибо, Борис, я сейчас испеку блинчики.

— Ты молодчина, Машенька. Ради воскресенья устроим царский завтрак.

Маша приготовила тесто, а Борис Фомич продолжал начатую женой уборку квартиры. Он протирал фланелевой тряпкой полированную мебель, расставлял вазы, статуэтки и прочие предметы украшения в том единственно правильном и разумном порядке, который был подсказан его взглядом на симметрию, красоту и вкусы времени. Он был весел, даже игрив, в нем то и дело прорывалось желание запеть или на блестящем паркетном полу изобразить пируэт, но он сдерживал эти свои порывы, боясь, как бы Мария его не осмеяла.

Маша тоже оставалась в хорошем настроении. Она знала: скоро приедет из детсада Василек, его привезет шофер Бориса Фомича; привезет через час, через два, но мать, проникаясь все большим нетерпением, то и дело подходила к окну, провожала взглядом каждую черную «Волгу».

Василек любил коктейль; Маша только вчера в магазине «Для семьи, для дома» купила батарейную машинку для сбивания коктейля и теперь делала смесь из молока, мороженого, сиропа, опустила в кастрюльку лопасти смесителя и включила машинку. С удовольствием наблюдала, как пенится и вздымается воздушно–розовая масса.

Внимательный Борис Фомич не мог не заметить, как счастливо переменилась его жена после курорта. Лицо её словно бы разгладили и подрумянили, а в глазах, хранивших усталость от беспрерывных репетиций и спектаклей, засветился веселый блеск молодой жизни. Он, как только встретил её на вокзале, сказал: «Теперь я вижу, как тебе нужен был курорт!.. Ты, Машенька, словно заново на свет родилась». Она смеялась и ничего не отвечала мужу. «Пусть пребывает в счастливом заблуждении, пусть пребывает…» Маша и себе–то боялась признаться, в чем состояла причина её перерождения. Она не хотела думать о Самарине, постоянно гнала от себя мысли о нем, но воспоминания о нем беспрерывно являлись ей, и она не без страха въезжала в Степнянск. В первые дни после приезда с тайным трепетом выходила она на улицы города; ей все время казалось, что вот сейчас, сию минуту встанет перед ней Самарин, улыбнется своей невзрослой и недетской улыбкой, скажет: «Я вас ищу по всему Степнянску. Пойдемте». Мария и сейчас, стоя у газовой плиты и ожидая Василька, ловит себя на мысли, что думает–то о Самарине и что не думать о нем не может.

— Маша! Машенька!..

— Чего тебе? — отозвалась Мария из кухни.

— Кто наливал воду в пепельницу?

Борис Фомич с нетерпеливой миной пронес серебряную узорчатую пепельницу в ванну и, проходя мимо кухни, не взглянул на Марию. В глазах его остро блеснул недобрый огонек.

— Василек ещё в прошлое воскресенье делал мыльную воду, пускал пузыри, — пояснила Маша, — а я забыла её помыть.

Из ванной вышел Борис Фомич, подошел к жене, поцеловал её в щечку:

— Пустяки, Машенька, мне было странно видеть воду в пепельнице, вот я и спросил тебя. А так конечно же пустяки.

Он поставил пепельницу на середину полированного стола, отошел в одну сторону, в другую — смотрел на нее с наслаждением, прищелкивал пальцами.

Маша вынула из духовки тушеную морковь, стала резать её на мелкие, ровные квадратики. «Знает ведь, что Василек пускал пузыри, знает! — с досадой думала Мария. — А если знает, чего же спрашивать…»

Ей всякий раз больно было сознавать, что Василек рос без отца. То, чего она искала в замужестве, — а именно того, что Борис хоть в какой–то степени заменит Васильку отца, — эта её тайная надежда осталась неосуществленной. А в том, что у Василька не было отца, она винила себя — никого больше, только себя. «Ну вы повздорили, — обращалась она частенько к себе и своему бывшему мужу, — вы разошлись, разъехались, но он–то, он–то при чем — это крохотное, невинное создание!»

Думы о судьбе Василька являлись сами собой, и она не могла с ними сладить. Ей было ещё хуже, ещё больнее, если кто–то чужой, грубый коснется раны, разворошит давнюю неизбывную боль. Приготовив завтрак. Маша позвала мужа:

— Ты, Борис, кушай, я пойду отдохну. Нездоровится что–то.

Она пошла в свою комнату, прилегла на софу. Читала записки французского врача Аллена Бомбара «За бортом по своей воле». Вот уже два года Манечка, как иногда зовет свою жену профессор, читает только письма, записки, мемуары.

Без удовольствия и наспех завтракал Борис Фомич. Не знал, наверное, но сердцем чувствовал причину нерасположения жены. «Ну пошёл бы в ванную да помыл эту проклятую пепельницу, — сетовал на себя в сердцах, — нет же, дернуло за язык».

Решил как–то затушевать свою неловкую выходку. Вошел в комнату жены. Мария лежала у окна, накрывшись клетчатым темно–красным пледом. Маша любит бордовый цвет. У нее много бордовых косынок, шарфов, свитеров. Во что бы она ни оделась, самая заметная деталь туалета непременно бордовая. Если наденет черный плащ, шапочка будет темно–красной. Поверх голубого свитера набросит шарф, похожий на пламя. Бордовый цвет зажигает искры в её веселых, темных, с чуть заметной синевой глазах.

Комната обставлена по её вкусу. Журнальный столик расписан хохломскими мастерами: по черному полю пламенеют листья диковинных растений. На столике — телефон, фарфоровая пепельница. На ней гаванская сигара «Ромео и Джульетта».

Маша не курит, но любит аромат сигар — тонкий, едва уловимый, он несет запах неведомой земли, дыхание морей и океанов.

Борис Фомич тоже не курит и тоже любит запах сигар. Вот он подсел к Маше и, как бы невзначай, положил на женино плечо руку. Маша нетерпеливо повела плечом, но руку мужа не убрала. Так они сидели молча, думая каждый о своем. Каирову пришли мысли о возрасте, о том, что у них с Машей большая разница в годах и что это–то, очевидно, и является причиной все большего отчуждения Маши. Сидячий образ жизни, беспокойства по работе быстро старили Каирова: раздавалась вширь и вглубь его лысина, прибавлялось на лице морщин, да и в ногах убывала пружинная твердость; Маша же с каждым годом хорошела. Даже исчезнувший с лица румянец не сделал её старше: наоборот, лицо её как бы засветилось матовым, но ровным светом. Таким Каиров увидел её лицо в институте, во время своей лекции — длинной и скучной по теме. Студентка Березкина, порвавшая с театром, сидела в заднем ряду и равнодушно смотрела на известного учёного. Каирову тогда шел тридцать восьмой год. Будучи холостым, он как увидел её, так и решил: это и есть его судьба. Окольными путями, в мимолетных беседах он узнавал подробности её жизни. Модно, со вкусом одевался, подыскивал для лекций яркие примеры, иллюстрации, тонко давал понять, что в его лице студенты имеют дело не только с преподавателем, но и большим ученым–изобретателем, — человеком, имеющим в техническом мире имя.

Словно бы ненароком заглядывал на студенческие вечера, пикники. Однажды — будто бы случайно — оказывался возле Маши в момент, когда она шла домой. Два–три раза проводил её до подъезда. Потом пригласил в театр — тоже «случайно», затем тоже по какой–то случайности очутились они возле дома Каирова. Он пригласил её на огонек. Маша, точно птичка, поклевывая зернышки, незаметно вошла в клетку. Дверца захлопнулась, и для нее началась новая жизнь.

— Знаешь ли, какую штуку привез из Франции Леон?

Маша смотрела на мужа, но в её взгляде не было ни теплоты, ни любопытства.

— Прелестную штуку привез Леон из Франции! Экслибрис!.. Слышишь!..

Маша кивнула.

— Чего же ты молчишь? Ведь это же здорово!..

— Что здорово?

— Знак. Книжный, фамильный… Выберем по твоему вкусу, какой пожелаешь.

Мария Павловна вновь принялась за чтение. Несколько минут Каиров сидел неподвижно; он был обижен, обескуражен её холодностью и уже намеревался сказать что–то резкое, но тут же взял себя в руки. Он не хотел ухудшать её настроение. По опыту знал, чем кончается его малейший протест: Маша тотчас замкнется в себе, и тогда уже ничто её не заставит говорить.

«Нет, — думал он, — я не стану портить воскресенье. Хандра её пройдет, и вечером мы пойдем гулять с ней по проспекту».

Каиров — человек чувствительный. Его легко можно уязвить, обидеть. И если бы Борис Фомич не обладал ценным даром скрывать свои чувства, он бы то и дело надувал под жесткой щетиной толстые малиновые губы. К счастью, Борис Фомич владеет собой в совершенстве. Даже его собственная супруга не уловит движения его чувств, не узнает, как отнесся он к тому факту или другому, не поймет улыбки, жеста, позы. Умение владеть собой — признак глубокого ума, дар возраста. Борис Фомич не только умеет скрывать свои чувства, но и выработал привычку анализировать свои поступки. Положим, кто–нибудь выкажет ему неучтивость или проявит неискренность, недоброжелательность, Борис Фомич не возмутится, как случалось с ним когда–то, а спокойно подумает над свершившимся. Спросит себя: «Будет ли хорошо, если я скажу человеку то, что я думаю о его поступке?.. Кому от этого будет хорошо, а кому плохо?..» Цепь подобных размышлений каждый раз приводит его к мысли, что кому–кому, а ему–то от искренних и резких излияний ничего хорошего ждать не приходится. И решает Борис Фомич молчать или делать вид, что никакой глупости или дерзости он не заметил, что, следовательно, его отношения с обидчиком остаются прежними.

Было время, когда Каиров делил людей на важных и не важных, на нужных ему и не нужных — на тех, которыми надо дорожить, и тех, которых можно не замечать. Теперь он дорожит мнением каждого человека.

«Все так, все так, — думал Каиров, поднимаясь с софы и направляясь к окну. — Однако, что с моей Манечкой? Она с каждым днем становится все скрытнее, жестче — все более чуждой и даже враждебной?..»

Сердцем Каиров понимал, что дело тут не только в одном Васильке. В конце концов, она бы могла сказать что–то, защитить сына и притом не обидеть его, мужа. Но Маша, особенно после возвращения с курорта, как бы стала забывать о его, Бориса Фомича, существовании, она все больше отключается от него, отдаляется.

Эти открытия тревожили Бориса Фомича, наводили его на печальные размышления.

— Можно отворить окно? — спросил он жену.

— Да, отвори.

Маша натянула себе на ноги плед из тонкой шерсти, свернулась в клубочек. Она продолжала читать. Борис Фомич с тайной тревогой смотрел на красиво прибранную Машину голову. Луч солнца, просеянный тонкой вязью гардины, расцвечивал светлые с золотистым оттенком волосы жены, придавал им воздушность, трепетно–легкую живость. Ни один парикмахер не делал ей такой красивой прически, как она делала сама — небрежно, без труда, без единой приколки.

Из окна квартиры Борис Фомич оглядел местные «Черемушки». Они начинались за вокзалом — там новые и старые здания взбегали на гору, тянулись, как цыплята к наседке, к молочно–белому красавцу Институту металла. Новый район подступил к берегу пруда. Большие дома встали стеной и разделили город на старый, ветхо–серый, и молодой — торжественно–светлый. Дом Каировых возвышался над районом старого города. Это был один за тех многоэтажных красивых домов, которые были украшением Степнянска.

Борис Фомич с напускной веселостью сказал:

— Пойдем, Маша, в магазин.

— Зачем?

— Купим новое бра в коридор. Плафончик на кухню.

— Делать тебе нечего.

— Но ты же сама хотела. И верно — нехорошо: бордовые обои на стенах, а бра синего цвета.

— Хотела, а теперь не хочу. И вообще, Борис Фомич, я ничего–ничего не хочу. Хандра на меня напала, ты уж извини меня, не обижайся.

Борис Фомич снова подсел к жене, сердечно проговорил:

— Ну вот, ты опять меня называешь: Борис Фомич. Как называла студенткой в институте. Помнится, давно уж ты меня так не называла. Что с тобой, Машенька? Ты бы хоть открыла мне свою тревогу. Твоя озабоченность мучает меня. Я не могу спокойно работать. Не отдыхаю дома. Да и ты живешь в постоянной тревоге. Я же вижу…

Борис Фомич прижался губами к Машиной щеке.

Она не отстранилась, не шевельнулась, а лишь проговорила:

— Сбрил бы свои противные усы.

— Усы? Тебе не нравятся мои усы? Помнится, когда я отпускал их, ты не возражала. Но если ты находишь… я… пожалуйста. Я готов сейчас же…

Каиров подошел к стоявшему в углу комнаты высокому дорогому трельяжу, потянул шею, точно хотел коснуться губами стекла. Потом энергично шевельнул усами, как это делают тараканы, исследуя пищу. Жесткие коричневые волосинки ощетинились, словно пики. Теперь Борис Фомич и сам видел, что усы некрасивые, грубы, они полнят и без того полное, мясистое его лицо, оттеняют ярче желтизну глаз, высекая в них холодные, злые искры. «Если они мне кажутся такими некрасивыми, — с нетерпеливой досадой подумал Борис Фомич, — то как же она до сих пор выносила?» И он, не поворачивая к Маше лица, не взглядывая на нее, как–то юзом, правым плечом двинулся к двери и при этом как–то покорно, жалостливо ссутулился, втянул внутрь покатых, по–женски округлых плеч шею и вышел из комнаты. Пересекая коридор и входя в открытую дверь ванной комнаты, он машинальным движением руки погладил свою лысину и при этом, кажется, ещё больше ссутулился, ещё глубже втянул шею.

В ванной комнате, размешивая мыльный порошок перед зеркалом, Каиров снова пошевелил усами, и снова они показались ему грубыми, неэстетичными. Он быстро намылил их, решительно сбрил. Помыл лицо горячей водой. Щеки от горячего компресса раскраснелись, глаза торжествующе засветились. Он повернул лицо влево, вправо и, к радости своей, увидел, что помолодел лет на десять. Открытие это его обрадовало, и он, торжествующий, снова вышел к жене.

Самарин переводился из цеха в институт.

В последний раз придя в бригаду, он стал разбирать свой ящик. Время от времени поднимал над головой инструмент, говорил:

— Братцы, кому нужны пассатижи?.. Тебе, Федя? Бери. У кого нет микрометра?.. Возьми, Саня, на память о бригадире. А что бы тебе, Петро, подарить?.. — И сам подносил товарищу инструмент.

Это были ребята, с которыми Андрей собрал, смонтировал не один десяток малых и больших электронно–вычислительных машин. А с Петром Бритько и Сашей Кантышевым он объездил многие страны, где осматривал, принимал, а затем транспортировал оборудование, купленное у капиталистов, устанавливал его на отечественных заводах, в институтах, академических центрах. Эти ребята, не хуже иных инженеров, могли судить об электронной технике в разных странах, о степени добросовестности фирм и компаний, о талантливости инженеров, создающих электронную технику. Они и сами были конструкторами и изобретателями; каждый из них творит, доделывает «на ходу», не оформляя патентов, не требуя вознаграждений. Самарин с друзьями стояли возле стола, на котором были разложены части, узлы, детали портативной электронно–вычислительной машины, над которой бригада в свободные от своих основных занятий часы работала вот уж много месяцев. Большая мечта Самарина — машина, призванная, по его замыслу, поступить на вооружение каждого диспетчера шахты. Она так и называлась: СД‑1 — «Советчик диспетчера».

— Как же доводить её будем? — не поднимая на Самарина глаз, буркнул Кантышев.

— Да что ты в самом деле, — толкнул его в плечо Петр Бритько, невысокий, крепкий паренек с живыми черными глазами, — причитаешь, словно на похоронах. Бригадир как работал у нас в цехе, так и будет работать. Ему только ранг служебный повышают. — И, обращаясь к Самарину: — Так я понимаю дело, Андрей?..

— А куда ж я от машины? — согласился Самарин. — С вами её делал, с вами буду и заканчивать.

Кантышев взглянул на Андрея: в его зеленоватых, несколько округлых глазах влажным блеском засветилась радость.

В цех вошел директор института Шатилов. С минуту постоял у двери, оглядел участки и, увидев Самарина, направился к нему.

— Поздравляю, — протянул он руку Андрею. — Полагаю, наука в вашем лице приобретает полезного мужа. — Шатилов коснулся толстым несгибающимся пальцем разложенного на столе проводника. — Слышал я, физики столичные вашим диспетчером заинтересовались. Что ж их тут, извините за невежество, может привлекать?..

— Оптимализм схемы, — важно сказал Кантышев.

Самарин неодобрительно взглянул на друга: мол, дуришь, Санька. Пояснил директору:

— Простота и надежность им по душе пришлись, Николай Васильевич.

Шатилов гладил серебристый бок ящика.

— Простота, говоришь? Одной–то простоты им, наверное, мало. Она, твоя машинка, как мне доложили, и памятливая будет, и проворная. Ну–ну, дай–то бог.

Он сказал стоявшему тут же начальнику цеха:

— Материалы–то где берут?

— Покупают, Николай Васильевич, на свои деньги. Вот только пластинки титановые я выдал им из рационализаторских фондов.

— Ну, ну. Теперь ставьте на все виды довольствия. Самарин — сотрудник института, машину его в план включим, так что не скупитесь. Институт у нас богатый, для полезного дела жалеть ничего не станем.

В этот же день, вечером уже, состоялось заседание учёного совета. На нем выступил директор института. Сказал, что побывал в экспериментальном цехе, познакомился с Самариным и его машиной.

Шатилов, как всегда, говорил туманно, ядовито, со значением. От общих институтских проблем он переключился вдруг на Самарина:

— Доложу вам, характер же у этого парня: и не видно человека, и не слышно, а, поди ты, какие чудеса выделывает. Пока мы в своих лабораториях решаем эпохальные проблемы… — Шатилов обвел взглядом начальников лабораторий, — да, так я и говорю: пока мы технический прогресс на угле подвигаем, он потихоньку–полегоньку приборчик для горняков изобрел. Вроде бы и невелик приборчик, а от заказов на него не отобьешься. Патентик на него только–только оформили, а уже из Польши пишут, французы просят, англичане тоже хотят иметь приборчик. Вот вам и Самарин. А что его приборчик Борис Фомич на доработку истребовал — тоже верно. Сделать так уж сделать. По всей форме. И ничего, что на него уже патент есть. Не беда. Если мы приборчик улучшим, нас за это по голове не ударят. Нас за другое ударить могут — за то, что приборчику внимание не окажем… Да… Так я и говорю: вот он, простой–то рабочий человек, какие чудеса производит. Помнится, в детстве далеком бабушка мне об одном умельце рассказывала. Будто сделал наш односельчанин баню переносную и в записке волостному начальнику написал: «Баню, как шапку, можно взять в охапку». Никак я понять не мог: как это баню, что стояла у нас в огороде, можно взять в охапку. Ан, можно, значит. Вот хоть бы и Самарин… Мы считали, нельзя сразу, в один миг утечку тока обнаружить, а он себе решил: можно! И приборчик такой соорудил. А теперь вот электронную машину в помощь диспетчеру делает. И сделает. Нет, нет — вы пойдите в цех и посмотрите, какие чудеса творит этот слесарь!.. — Тут из зала подсказали: «Он не слесарь, а бригадир электроников!» — Вот–вот — бригадир, — подхватил директор. — Не кандидат наук, не доктор, не даже научный сотрудник, а бригадир. Так сказать, из категории рабочих, представитель рабочего класса. А насчет званий — никаких. Не дано. Не получено. Тут он, видимо, не мастак — насчет званий, значит. Не из тех… умелых… которые быстро остепеняются. А вот по части приборчика там или машинки какой — парень преуспел. Бывают, знаете, однобокие такие люди: в одном смел, а в другом — в галошу сел. Вот и Самарин наш. Из таких он, значит.

Шатилов набросил на себя маску добродушного мужичка и, войдя в свою излюбленную роль, голос даже как–то ловко подстроил под селянина. И метал он этим голоском свои ядовитые стрелы. И каждый думал: не в меня ли мечет стрелы эти директор?

— Он, Самарин, не только важный приборчик изобрел, но и сумел внедрить его на шахтах. Без чьей–либо помощи. А ведь Самарин не в тресте столовых работает, он наш человек, институтский. Выходит, и приборчик сделан не на кондитерской фабрике, а у нас, в институте. Он, этот бригадир, и целую электронно–вычислительную машину сделает! А мы будем эпохальные темы разрабатывать — дополнять, уточнять да планировать. А то ещё в Москву план повезем, согласуем, утрясем, заручимся мнением. Как же иначе? Важные дела нельзя делать иначе. А он, Самарин, без согласований работает. Так работает, что институт для него и не существует.

Каиров повернул к директору голову; не глядя на Шатилова, сказал:

— Николай Васильевич! Самарин — научный сотрудник. Вы же сами приказ подписали.

— Вот и ладно, — закивал головой директор. — Сотрудник — это хорошо. Значит, институт и он, Самарин, — одно целое. Тут уже ничего не скажешь. Тут уже порядок. Скоро наступит полоса отчетов — неприятная полоса. Тут вам и комиссии нагрянут, все будут изучать, записывать, а потом доклады настрочат. Ну да ничего, обойдемся: бог не выдаст, свинья не съест. Мы теперь не то, что прежде, — голенькими их встречали, у нас теперь есть кое–что показать и даже похвастаться можем. Мы недавно с вами помпочку сделали… Где там Николай Николаевич Кандыба?.. Ах, вон там он, в уголке сидит, — спасибо вам, Николай Николаевич, за помпу, это по вашему планчику мы её смастерили. И лаборатории управления кровлей спасибо. Она тоже кое–что к отчету приготовила. А теперь вот и самаринские машинки прописку в институте получат. Что бы там ни судачили злые языки в адрес института, а жизнь наша становится веселее.

Шатилов, погасив свой голос, склонился над папкой, сделал вид, что с этим все ясно, а что есть другие дела, не менее важные, но только он, не знает, за какое из них следует приниматься. И начальники лабораторий, и заместители директора сидели опустив головы. Все они испытывали состояние школьников, которых отчитал учитель, отчитал несправедливо, но жаловаться некому и сделать ничего в свое оправдание нельзя. Каиров, сидевший в кресле возле стола директора, беспокойно оглядывался. Он, как опытный боксер, терпеливо сносил удары противника, выжидал. Его утешала мысль: Самарин будет с ним, в его лаборатории. Время ещё покажет, способна ли лаборатория шахтной автоматики решать «эпохальные проблемы».

4

В институт Самарин пришел в девятом часу. Андрей явился на работу, как на праздник, в новом коричневом костюме, чисто выбрит, подстрижен. С волнением вошел он в левое крыло здания. Долго ходил по коридорам, читал вывески на дверях — названия отделов, секторов… В лаборатории шахтной автоматики ему предстояло трудиться. Как знать, может быть, пройдет несколько лет и он станет таким же уважаемым человеком в науке, как, скажем, вот: «Старший научный сотрудник И. М. Грива», или: «Заместитель начальника лаборатории Л. Г. Папиашвили».

Перед дверью Папиашвили Самарин остановился. Вспомнил, как третьего дня этот молодой, модно одетый человек велел позвать Самарина. У них произошел неприятный разговор.

— Я полагаю, ваш АКУ, — вежливо говорил Папиашвили, — имеет прямое отношение к автоматизации шахт. Значит, лаборатория шахтной автоматики и вы, товарищ Самарин, решают одни и те лее задачи. И нам известно, что вы охотно пользуетесь трудами нашей лаборатории. Нам только неясно, почему при этом вы не ставите нас в известность?.. Нам, извините, это не нравится.

Папиашвили говорил спокойно, но глаза его метали холодные искры. Несоразмерно большая голова, приплюснутое со стороны щек лицо — каждая складка обнаруживала нервозность и неприязнь. Только губы, сухие и бескровные, то и дело раскрывались в улыбку, но и улыбка его была такой же холодной, как и глаза.

— Очевидно, тут вышло недоразумение, Леон Георгиевич. Я не знаю трудов вашей лаборатории, а потому и не мог ими пользоваться.

— Верно, голубчик, верно! Возможно, я не так выразился. Мы не собираемся вас обвинять, но и вы и мы — работники одного института; вам, надо полагать, тоже не безразлична репутация нашей фирмы.

— Что же от меня требуется?

— Техническая документация прибора. АКУ хоть и внедрен на шахты, но он ещё несовершенен, над ним надо работать — тут вам без помощи лаборатории не обойтись.

— У меня нет чертежей, — сказал Андрей, — я их отослал в Центральное бюро по изобретательству.

Улыбка стаяла с лица Папиашвили, на Самарина сыпались одни холодные искры.

— Позвольте, а документация?

Андрей пожал плечами, извинился и склонился над рабочим столом.

С того дня Самарин не видел Папиашвили — этого стройного молодца, всегда одетого ярко и с иголочки.

Пока Андрей слонялся по коридорам, предавался размышлениям, ученые явились на работу и заполнили все комнаты.

В кабинет Каирова вошли несколько человек. За ними вошел и Самарин. Каиров махнул ему рукой, приглашая садиться.

Андрей не прошел вперед, а присел в кресло за спиной молодой женщины с копной крашеных рыжих волос. Она, очевидно, не заметила вошедшего и продолжала не слишком вежливым тоном:

— Если вы решили, что я за какие–то гроши буду тянуть всю теорию, то вы ошиблись.

— Милая, золотце, нет у меня возможности…

Разговор принимал меркантильный характер.

— Мы знаем, что у вас есть и чего у вас нет. У вас всегда была для меня одна работа. Марта, делай то, Марта, делай это. А что Марта ежемесячно теряет сто десять рублей — это никого не занимает.

— Позвольте, какие сто десять рублей?

— Кандидатские! Вот какие!..

— Но вы же не кандидат!

— В том–то и дело, что не кандидат. А когда стану кандидатом, буду получать на сто десять рублей больше.

— Но кандидатскую надо защитить. Пишите диссертацию, подавайте на учёный совет…

Марта прервала Каирова:

— Вы полагаете, Борис Фомич, что я не понимаю кухни? Скажите вы мне завтра, что в ученом совете будет у меня серьезная поддержка, я тогда с превеликим удовольствием.

— Но я же не могу…

— Расскажите другим, что вы можете, а что не можете… Нет, Борис Фомич, зачем вам надо думать, что вы разговариваете с наивным человеком.

Женщина взмахнула пухлой короткой рукой и круто повернулась. Тут она заметила Самарина и на ходу кинула на него недобрый, раздраженный взгляд.

Каиров смотрел ей вслед, покачивая головой:

— Ну, характер!..

Краем глаза он скользнул по лицу Самарина. Андрей поднялся с кресла, хотел представиться, но Борис Фомич широким жестом удержал его в кресле. Ему было совестно за только что состоявшийся интимный разговор со своей сотрудницей, и он хотел как–то сгладить неприятное впечатление.

— Видали вы эту женщину! — кивнул он на дверь. — Она теряет сто десять рублей. А я теряю пятьсот оттого, что я не академик. Странная логика!..

Едва Борис Фомич раскрыл рот, чтобы начать беседу с новым сотрудником, как в кабинет вошел начальник шахты «Зеленодольская» Селезнев и с ним Денис Баринов — бригадир комплексной угледобычной бригады. Он впервые видел Самарина после возвращения его с курорта и очень обрадовался Другу, но из чувства деликатности не подошел к нему, а с улыбкой кивнул из–за спины Селезнева.

Начальник шахты Александр Петрович Селезнев недобро, исподлобья смотрел на хозяина кабинета. Самой замечательной деталью его лица был длинный, красиво очерченный нос — сбоку он походил на саблю. На капризно вздернутой губе непокорно торчали черные, коротко остриженные усы.

— Андрей Ильич, вы тоже тут, — заговорил Селезнев, кивнув Самарину, — очень кстати. Мы ведь и по вашу душу пришли, то есть вашу новую машину просить у Бориса Фомича хотели. Мы первыми установили у себя на шахте ваш приборчик АКУ, а теперь, по традиции, давайте нам и машину.

— Помилуйте! — взмолился Каиров, откинувшись в кресле. — Какая машина? Да с чего вы взяли, что машина у Андрея Ильича готова?.. Мы к ней, можно сказать, только–только подступаемся, а они — давай на шахту. — И незаметно подмигнул Самарину. Андрей улыбнулся и покачал согласно головой, хотя и не мог понять, почему Каиров говорит так.

Селезнев как–то неспокойно подвинулся на стуле, тревожно взглянул на Баринова — видимо, по его инициативе явился он к Каирову за новой машиной. Денис тоже сделал нетерпеливое движение, крякнул в ладонь. По рассказам Пивня, Бритько, Кантышева да и по своим собственным наблюдениям, Баринов знал о скором завершении работ над машиной, но теперь дрогнул, уверенность его поколебалась.

— Хорошо, Борис Фомич, — примирительно заговорил Селезнев. — Не готова — значит, не готова. Но вы нам пообещайте: как только «Советчик диспетчера» будет готов, вы установите его на нашей шахте.

— Сдаюсь! Уговорили.

Борис Фомич воздел над головой руки. Про себя подумал: это хорошо, что Селезнева интересует самаринская машина — им–то он её и отдаст, как только она будет готова. Каиров боялся другого: как бы Селезнев не поднял шум по поводу самаринского АКУ. И ещё Каиров опасался, что Селезнев попросит у него схему будущей автоматизации шахты «Зеленодольская». ещё в прошлом году Каиров выступил на областном партийно–хозяйственном активе, где сказал, что разработана схема комплексной автоматизации шахты «Зеленодольская». Шахта–автомат — мечта горняков — безлюдное подземное предприятие недалекого будущего. С тех пор Селезнев пристал к Каирову: покажите да покажите нам схему автоматизации «Зеленодольской». Каиров отговаривался как только мог, наконец утих интерес начальника шахты к схеме: догадался, что не все сказанное оратором с трибуны нужно понимать буквально. Впрочем, Каиров вскоре начал испытывать на «Зеленодольской» первую установку гидроподъема, созданную в свое время лабораторией, но теперь уже было видно: гидроподъем не пойдет, в него заложены принципиально ошибочные решения. Каиров ждал грозы; тучи уже собирались в институте: директор обещал вы нести на учёный совет разговор о бесплодной работе лаборатории Каирова. «Ему, мужлану, не понять, — думал о Шатилове Каиров, — что жертвы в науке — естественное дело, без них не обойтись». Но теперь у Каирова есть АКУ, СД‑1; теперь Каирову не страшны никакие тучи.

— Извините, как ваше имя? — обратился Каиров к Баринову.

— Денис Баринов.

— Очень хорошо, товарищи, очень приятно…

Каиров говорил тихо, в нос. Он тайно и, может быть, подсознательно подражал манере Шатилова.

— Запишем и вас сюда… Нет, нет, вот сюда, в святцы. Здесь у меня начальники, друзья и все прочие важные лица. Занесем надолго, навсегда. Селезнев–то у меня на первом месте значится, а вас нет. А Ведь нам с вами дело делать — не в прятки играть. М-да… Именно с вами и ни с кем другим. Шахту «Зеленодольская» мы давно решили превратить в экспериментальную базу, в полигон для испытаний новой техники, но все как–то недосуг было к вам приехать, доложить коллективу рабочих, инженеров. У вас, как я слышал, и московские физики бывают. Вот так, пусть смотрят, учатся. К нам скоро не только из Москвы за наукой приезжать станут, а и со всего мира. Мд-а…

Борис Фомич записывал фамилию Баринова в блокнот, старательно выводил каждую букву.

— Отношения между людьми, — продолжал он, когда кончил писать, — это, как бы вам сказать, фатум, судьба. Мы можем друг другу нравиться, а можем и не нравиться, но обойтись друг без друга не можем. Потому как связаны делом, судьбой. Так я говорю, Александр Петрович, или я не так говорю?..

— Верно, Борис Фомич. Опять же и мы вам…

— Нужны, Александр Петрович, ох как бываете нужны вы нашему брату, учёному. Приборчик испытать, опыт под землей поставить — как тут без начальника шахты, без бригадира обойдешься?.. Связь науки и практики. Движущая сила технического прогресса!.. Но позвольте, братцы, зачем вам малая электронная машина? Вы же знаете, что на вашей шахте будет осуществляться план комплексной автоматизации. В плане нет электронной машины, но зато там есть кое–что другое.

Тут Каиров метнул быстрый взгляд на Селезнева. И взгляд его говорил: «Как видишь, милый друг, я не забыл того, что говорил на собрании, но только не от одного меня зависит дело».

— План мы отправили в Москву, — сказал Каиров, — там его покрутят, потрясут, на свет десять раз посмотрят, и если одобрят, мы тотчас же с ним приедем к вам на шахту.

— Нас, Борис Фомич, не только далекая перспектива интересует, мы хотим и сегодня иметь автоматы. Вам, наверное, известно, что «Зеленодольская» крутой пласт грызет. Чем грызет? Устаревшим комбайном, а кое–где и отбойным молоточком!.. Техника первых пятилеток. Там, в вышине, под самыми звездами летают космические корабли; на земле конструкторы создают заводы–автоматы, электростанции, управляемые на расстоянии, а под землей — устаревший комбайн!

— В плане мы предусмотрели автоматизацию, высокую степень автоматизации, но если уж говорить начистоту, то мы не поднесем вам на блюдечке шахту–автомат. И никто вам не поднесет. Шахта–автомат — фантазия, блажь некомпетентных людей.

Каирову захотелось пофилософствовать. На него напал зуд откровения и красноречия.

— Ах, ребятушки вы мои! Будьте вы взрослыми и не верьте всяким россказням. Мало ли какие идеи приходят в голову иным ученым, особенно теоретикам. Им нужно свою зарплату отрабатывать, чины да звания получать, вот они и рисуют безлюдные гидрорудники да шахты–автоматы. А мы люди дела, наш институт производственный — нам не до фантазий. Проблемы автоматизации решаем поочередно и по частям. Например, догадались, что при помощи водички уголек можно на–гора поднимать — и сооружаем гидроподъемник. А там, глядишь, и соорудим электронно–вычислительную машину для шахт. Тогда у нас пойдут и шагающая крепь на крутых пластах, и автоматический транспортер, и многие другие механизмы. Но и тогда ещё далеко будет до безлюдной выемки. К автоматизации надо идти шажка ми — топ–топ, топ–топ… Недавно к нам пришли горноспасатели. Так, мол, и так, коллеги, на шахтах случаются взрывы. Нет–нет да и бабахнет в забое. Так нам бы приборчик такой, чтоб внутреннее давление почвы измерял, места скопления газов улавливал. А мы им и говорим: приборчик вам? Пожалуйста, соорудим приборчик. Сделаем ещё один шажок к сплошной автоматизации. Дайте нам срок, будет вам и белка, будет и свисток. Вставим в электронную машину дополнительный блок, она и этот орешек раскусит. — И, обращаясь к Самарину: — Верно я говорю? — Потом продолжил, оглядывая всех: — Как видите, задачи решаем малые, локальные. Фантазий лишних не разводим. Автоматизируем отдельные процессы. Особенно на крутых пластах. Тут уж не до жиру, быть бы живу. Вот и вся наша философия.

Денис во время беседы сидел, подавшись вперед, положив ладони на колени. Он смотрел на Каирова так, будто перед ним сидел не человек, а диковинное существо, и ждал, что же это существо будет делать дальше, как оно поведет себя в следующую минуту. Баринов слышал, что Каиров большой учёный, о нем распространялись слухи, как о человеке передовом, современном, — понятен был интерес рабочего к такому учёному. Но мало–помалу в пространном монологе Каирова о задачах науки Денис стал улавливать мысли человека обыкновенного и даже консервативного. В самом деле, что значит: «К автоматизации надо идти шажками». А если случилась возможность широко шагнуть, как, например, с диспетчером Самарина? Или опыты Пивня?.. Да они вообще сулят коренные перемены в угольных делах. Наконец, его собственная, Денисова, идея комплексной угледобычной бригады?.. Разве она не привела к революции в организации труда на шахте? А он говорит: «шажками… топ–топ…» Нет, Денису явно не нравилась философия Каирова. Мысленно он её окрестил «черепашьей». И немало дивился такому консерватизму в мыслях учёного.

Селезнев вел себя неспокойно. Он хоть и внимательно слушал Каирова, но все время ерзал на стуле, откидывался назад, всплескивал руками. В другой раз, покачивая головой, что–то бормотал себе под нос.

— Вас, учёных, нужно лицом повернуть к крутым пластам, — сказал Селезнев, едва скрывая раздражение, когда Каиров на минуту смолк. — Промышленность комбайны для нас выпускает, кое–где струги установлены, а приборное хозяйство отстает. Автоматика у нас не ночевала.

— «Атаман» сноровист, кровля слабая, тут нужна особая система автоматики, — вставил Борис Фомич, нажимая на слово «атаман» — так горняки окрестили самый крутой пласт угольного бассейна.

Начальник шахты не согласился с доводами Каирова, но и не протестовал. Он, правда, не скрывал своего несогласия, но почему–то не считал нужным возражать собеседнику. И когда Каиров кончил говорить, Селезнев, хлопнув в ладоши, сказал:

— Ладно! Вы нам только об одном скажите: когда будет электронная машина?

— Мила–ай!.. — протянул Каиров. — Она ещё в чертежах только да в наших головушках, — он показал жестом руки на свой лоб и на лоб Самарина.

Зазвонил телефон. Каиров поднял трубку. Выслушав, ответил:

— Сейчас приду, — и, положив трубку: — Извините, меня вызывает директор.

— Ладно, что ж… — проговорил Селезнев и поднялся. Селезнев и Баринов вышли из кабинета вместе с Каировым. Самарин шел следом и думал: «Какая–то чертовщина!.. Почему Борис Фомич считает машину далекой от завершения?..» Поравнявшись с Каировым, он спросил:

— Когда мне к вам зайти?

— После обеда, — сказал начальник лаборатории и простился с горняками.

После разговора с Шатиловым Борис Фомич пошёл обедать домой. Мария была в своей комнате, лежала на софе и просматривала текст роли, которую ей дали из недавно написанной местным драматургом Евгением Сычом пьесы «Покоренный «Атаман».

— Ты будешь сегодня меня кормить? — сказал он, присаживаясь у нее в ногах и стараясь заглянуть через край рукописи в глаза жены. Мария опустила листы и с минуту молча смотрела на мужа. Потом сказала:

— Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра я кормить тебя не буду. Ты сам будешь кормиться.

Мария произнесла эти слова тем тоном, за которым — Каиров понял это — кроется решимость, тщательно обдуманная убежденность. Она и раньше протестовала против кухонных работ, ссылаясь на загруженность в театре, но то были кратковременные вспышки досады, обиды — они налетали, как тучки на ясное небо, и тут же проходили, не оставляя следа, не производя перемен в бытовом укладе. Сейчас же бунт был настоящим, и навеян он был не вспышкой досады, а чем–то иным, серьезным, глубоким. «После курорта её словно подменили», — с горечью в сердце подумал Каиров и, не в силах сдержать нахлынувшей злости, выпалил:

— Раньше я не слышал от тебя таких речей. Ты, видно, в море почерпнула новую философию?..

Мария молчала. И Каиров, уже не владея собой, продолжал:

— Или там философа встретила?

Маша приподнялась на валик софы; не сводя с мужа спокойного взгляда, проговорила:

— Да, встретила. Он хоть и не философ, но человек умный. И вежливый, не в пример некоторым ученым мужам.

— Кто же этот… философ?

В ней вдруг взыграло что–то озорное, бунтующее, и она выпалила:

— Самарин. Он, кстати, работает в вашем институте.

Каиров вздрогнул, точно его ударили в спину, затем медленно поднялся и сиплым, не своим голосом крикнул:

— Шлюха!.. За мои–то денежки!.. — И отскочил от софы, отвернулся к окну, сгорбился, сжался, точно в ожидании удара.

Маша тоже поднялась. Медленно пошла из комнаты. С порога обернулась и сказала:

— Деньги я зарабатываю сама. А оскорбление… я вам не прощу…

Каиров, забыв и об обиде, выскочил из дому. Шел на работу в полузабытьи. Одна только мысль сверлила его мозг: «Да, не простит! Нет, не простит!»

Он почти не помнил, как проходил мимо вахтера, как открыл дверь своего кабинета, сел за стол. Когда поднял голову — перед ним Самарин. Глянул на него и сник, склонился над стеклом, лежащим на столе. Резко проговорил:

— Вы меня извините, я сегодня нездоров и сейчас поеду домой. А вы идите к Папиашвили. Он вас введет в курс дела.

Сказал это и зачем–то выдвинул ящик письменного стола.

Папиашвили никогда не служил в армии, но задачи сотрудникам умел ставить коротко, по–военному. Самарину он сообщил:

— Ваша тема — СД‑1. Вы — исполнитель, Каиров — научный руководитель. Каждый день вы должны представлять мне две–три странички технических описаний вашей машины. Это норма. Описания мы будем включать в печатные труды лаборатории.

Самарин кивал головой, соглашаясь на все эти требования, с удовольствием их принимая и всем видом своим выражая благодарность Папиашвили, признавшему в нем полезного для науки человека и теперь с таким сердечным участием создающему прекрасные условия для его работы.

— Я не один делаю машину, со мной ребята, — посчитал своим долгом уточнить Самарин.

— Тоже соавторы?

— Почему соавторы?.. Они и есть авторы, они и я — мы вместе.

— Пусть ребята трудятся. Потом решим… Да, все остальное потом. И вот ещё что, Андрей Ильич, — Каирову не досаждайте. У него своих дел по горло.

Он — теоретик, величина. Мы его ограждаем…

— Понимаю, — кивнул Самарин.

— Борис Фомич и не во всем помочь сумеет: в науке не только тот силен, кто… головой варит… — Папиашвили постучал кулаком по своей кудлатой густоволосой голове, — а и тот, кто знает, где что лежит. Учёному нюх нужен, расторопность — такой быстрее ищет и находит. Посмотрите на картотеку, — он обвел рукой стеллажи с папками, ящиками, подшивками. — Думаете, статьи, журналы?.. Нет, здесь названия источников. Скажите, что вам надо, — и Папиашвили найдет. Папиашвили рад помочь хорошему человеку.

Он встал из–за стола и протянул руку.

Самарин вышел от Папиашвили в хорошем настроении. «Не так он сердит, — думал Андрей о своем новом начальнике. — «… в науке не тот силен, кто… головой варит…» Ишь как! Оригинальничает, конечно. Перегибает… Однако в наше время и вправду в науке много наготовлено. Тот, кто умеет подбирать, приводить в систему — тоже полезное дело делает».

Весь первый день Андрей сидел в отведенной ему комнате, изучал нужные ему схемы. Потом сходил в цех, взял готовый блок машины. Хотел было описывать узлы, детали. Но подумал: «Наверное, вначале надо объяснить общий замысел машины — для чего она создается, что побудило к её созданию».

И Андрей перенесся мыслями на шахту. Больше трех лет он изучает «Зеленодольскую» — излазил штреки и лавы, работал крепильщиком в бригаде Дениса Баринова, сидел у пульта многоканатной подъемной машины, ездил в кабине подземного электровоза. И все смотрел: куда может дотянуться незримая рука электронного диспетчера, где установить датчики. По его замыслам, они должны были «просматривать» и «прослушивать» каждый уголок шахты. Где–то вздуло почву и прогнуло рельс — радиолуч, или фотоэлемент, или сверхчувствительный сейсмограф мгновенно пошлют сигнал электронному диспетчеру, а он из многих вариантов выберет единственно правильное решение и сообщит о нем дежурному инженеру. В конце смены СД‑1 подсчитает тонны добытого угля, распределит места по бригадам, пошлет готовые цифры в бухгалтерию. И много других полезных дел совершит электронный диспетчер; может быть, не сегодня, а в недалеком будущем он станет включать и выключать угледобычные машины, посылать под землю воздух, давать сигнал передвижным кранам, включать моторы электропоездов.

А в будущем… может быть, не очень далеком…

Андрей вспомнил, как однажды он видел сон: «Атаман» — самый крутой пласт угольного бассейна черной горой стоит. Антрацитовая чешуя горит в лучах светила. Где–то высоко–высоко в небе стрекочет вертолет. Из него высовывается человек в белой рубашке и голубой шляпе, протягивает к стене никелированный молоточек, тихонько постукивает… И сверху, с шумом и грохотом, валятся тысячетонные глыбы угля.

А по степи, точно резвые муравьи, разбегаются железнодорожные составы. Они везут и везут уголь…

Андрей склонился над бумагой и стал писать. Писал он о шахте, о трудной работе горняков, о своем желании помочь этим замечательным людям. Писал он и о том, что в мире много создано электронно–вычислительных машин, но ни одна из них не рассчитана специально для шахты. Рассказал он о машинах американских, английских, французских, японских — о тех, с которыми ему приходилось встречаться, устройство которых он знал.

Андрей увлекся работой, потерял счет времени и только тогда остановился, когда кончилась бумага. Перед ним было двенадцать страниц, исписанных мелким шрифтом.

5

Прошло несколько дней. Как–то вечером, закончив работу, Андрей пошёл к черному ходу театра в надежде встретить там Марию. Проторчал у подъезда до поздней ночи, но Мария не появилась, видимо, она ещё после отпуска не приступила к работе. Хотел было зайти в служебное помещение спросить артистку Березкину, но побоялся возбудить кривотолки и в двенадцатом часу ночи, когда все артисты разошлись по домам, побрел к себе на квартиру. Наутро явился Андрей в институт раньше времени, с твердой решимостью позвонить Марии. Из телефонной книги он выписал трех Березкиных, стал звонить. Это оказались Березкины, да не те. Он бросил бумажку с телефонами, подошел к столу, заставленному приборами, инструментами, блоками его новой машины. (Папиашвили позволил все нужные части, инструменты и материалы перенести из цеха сюда, в комнату, велел большой стол у окна поставить; и комната превратилась в мастерскую. Мог ли Андрей мечтать о таких условиях! Саня Кантышев, Петя Бритько хоть и в цехе остались, но приказом директора освобождены от всех дел и включены в группу электроников — оказались в распоряжении Андрея.)

Андрей позвонил по телефону в цех — Кантышеву:

— Саня? Ты!.. Чего делать собираешься?.. Схему датчиков нащупал?.. Голова же ты, Санька, — Ползунов!.. Да тебе за этот датчик Селезнев перед конторой памятник поставит; он меня сто раз спрашивал: будет ли помощник диспетчера летучее тепло в лаве обнаруживать? В смысле безопасности это у них проблема номер один. Знаешь?.. Да ты все знаешь. Помог бы мне в одном деле. Нет, личное дело. Ну да ладно, потом. — И положил трубку — он хотел было сказать: «Не могу найти одну женщину», да вовремя удержался: зачем выбалтывать сокровенное?..

Андрей глубоко вздохнул.

Включил паяльник, придвинул к себе деталь со множеством торчащих во все стороны проводничков. Поместил деталь на свое место в блоке, примерил, как будет закреплять её, удобно ли припаивать проводничок. Ожидая, когда нагреется паяльник, вновь задумался о Марии. Не заметил, как растворилась дверь и в комнату вошел Денис Баринов.

— Здорово, Андрей!

Самарин вздрогнул:

— Черт! Ты можешь так напугать до смерти.

— Ты когда освободишься?.. У нас много дел в городе, мы помотаемся, а в конце работы заедем за тобой. Есть предложение пообедать в ресторане «Дружба». Договорились?.. Отлично!

Каждую фразу Денис припечатывал жестом руки, давая понять, что рассуждать больше нечего. Он вообще по поводу всяких застолий, пирушек говорил с Андреем резко, не позволяя тому возражать. В таких делах иначе с Андреем нельзя. Со своим полным равнодушием к спиртному он мог на корню завалить любую застольную инициативу. Так и на этот раз. Прежде чем Андрей сообразил что–либо, Денис тряхнул его за руку и, ссутулив могучие плечи, зашагал по коридору к главному входу, где его ждал начальник шахты Селезнев.

Проводив Дениса, Андрей вновь принялся за работу. До обеда его никто не беспокоил, и он «вписал» очередную деталь в блок машины. После обеда решил зайти к Папиашвили, попросить разрешения не сдавать сегодня очередную порцию технических описаний — злополучные две страницы.

— У меня к вам просьба, Леон Георгиевич.

— А-а… дорогой, проходи, пожалуйста. Что за просьба — говори смелей. С удовольствием буду слушать. Две странички? Какой пустяк! Вчера ты восемь дал, а позавчера десять. Хорошо пишешь, в том же духе давай. Борис Фомич очень доволен. Спасибо велел передать. А ещё просил извинения, что не заходит к тебе, и не говорит, и видит редко. Он очень занят. Ты не обращай внимания — со мной дело имей. Мы все можем, у нас все есть.

Папиашвили вышел из–за стола, взял Самарина за руки. Он говорил громко, и оттого речь его казалась ещё более приветливой, дружеской. Спросил, между прочим, о здоровье отца Андрея, известного в республике металлурга, просил передать ему привет:

— Старик должен меня помнить, я бывал на заводе, не однажды бывал.

Потом Леон Георгиевич раскрыл шкаф, стоящий у двери, вынул оттуда папки, кипы каких–то бумаг, документов. Все в шкафу разложено по полочкам, над каждой секцией надпись: что и когда положено, — во всем порядок идеальный.

Папиашвили протянул Самарину увесистую кипу бумаг:

— Вот тут дела бывшего сотрудника — того, чье место ты занял. Старик, к сожалению, умер, не завершив ни одного дела. Тут график прохождения документов, входящих в лабораторию, и даже диаграмму старик вычертил — аккуратный был сотрудник, земля ему пухом, очень обстоятельный старикашка…

Папиашвили торжественно, как нечто дорогое, заветное, передал Самарину документы — частью пожелтевшие от времени, но все подшитые, пронумерованные, как и положено в образцовой конторе. Сказал Андрею:

— Между делами заглядывай сюда — и бумажки всякие аккуратно подшивай. Каждому документу в диаграмме место укажи, чтоб и графическое движение видно было. «Порядок разгружает разум» — не забывай!

— Леон Георгиевич, а когда же…

— Ну вот уже и запела пташка знакомые песни, — поднял над головой руки Папиашвили. — Сейчас могу продолжить твою песню: когда же я своей машиной буду заниматься и вообще научными делами?.. А у меня ты не спросил, когда я буду заниматься научными делами? И никто не спросит, никому и дела до моих научных интересов нет. Папиашвили образцово наладил документацию в лаборатории, Папиашвили аккуратист, дока… Он при нужде институт может выручить. Справку для директора, отчет в министерство — кто все это сделает? Опять же Папиашвили! Опять же он, этот несчастный, незаметный, никакими рангами в науке не отмеченный труженик. Вечный, безответный заместитель. Словом, и не возражай, решай две задачи, как одну.

Самарин не стал противоречить начальнику, взял у него бумаги. Однако про себя решил, что с бумагами он возиться не станет, а если Каиров и его заместитель будут его принуждать к тому, выскажет им прямо свой взгляд на всякого рода бюрократию.

До конца рабочего дня Самарин читал книгу «Новейшие электронно–вычислительные устройства». А когда вышел из института к нему, как к директору, подкатила бежевая «Волга» начальника шахты Селезнева. Андрей сел в машину.

«Волга» катилась по главной улице города, свернула на Академический проспект и у ресторана «Дружба» остановилась.

Самарин не успел выбраться из машины, как перед ним, точно из–под земли, вырос сам Селезнев:

— Андрей Ильич! Рад видеть!

В голосе начальника шахты Андрей уловил несвойственную для резкой натуры Селезнева заискивающую ноту. «Видимо, очень нужна им моя машина, — подумал Самарин. И тут же про себя решил: — Постараюсь им направить опытный экземпляр. — Потом, улыбнувшись своим мыслям, заключил: — Если, конечно, из моей затеи что–нибудь выйдет».

— А где Денис? — спросил Андрей.

— Поехал на шахту. Там у нас подъемная машина закашляла, могут добычу сорвать.

Как и все горняки, Селезнев в слове «добыча» нажимал на первый слог.

Шли по правой стороне широкой Университетской улицы. Начинался вечер. Природа разлила вокруг теплую тихую благодать, какая, наверное, бывает только в городах юга Украины. Струйки дыма на терриконах змейками тянулись вверх, увлекая в высоту едкий перегар тлеющей породы. Колеса подъемных машин на шахтных копрах вращались так резво, что спицы едва различались в синеватой дымке.

Возле кинотеатра «Звездочка» было много людей. В нарядной толпе Андрей неожиданно заметил знакомый силуэт. Вначале не поверил глазам, но сомнений быть не могло — это была Мария. Он уже хотел подойти к ней, но как раз в эту минуту Селезнев закричал:

— Мария Павловна! — и поднял вверх руку.

Женщина обернулась. Некоторое время стояла в нерешительности, затем двинулась через дорогу. Селезнев пошёл к ней навстречу.

«Они знают друг друга», — подумал Андрей с некоторым облегчением.

Как со старым приятелем Мария поздоровалась и с Андреем.

— Степнянск не так велик, чтоб разминуться в нем, — сказала она, подавая руку Андрею.

— Вы знакомы? — спросил Марию Селезнев.

— Да, мы познакомились на курорте.

Сказала просто, давая понять, что не придает значения их знакомству, а потому и не делает из этого тайны. Но Андрей с радостью заметил влажный блеск в её глазах, почувствовал тревожное беспокойство в её голосе.

— Раз уж вы нам попались, то мы вас, — галантно заговорил Селезнев, — не отпустим без обеда.

— А я и не вздумаю сопротивляться, — в тон ему заговорила Мария. — Только… — Мария взглянула на часы, — в моем распоряжении полтора часа.

— Пожалуйста! — Селезнев сделал широкий жест, приглашающий войти в ресторан.

Мария с нескрываемым любопытством и приятным изумлением взглядывала на Селезнева. Она все время улыбалась, покачивала головой, но не смущалась, а, наоборот, как показалось Самарину, вела себя легко и свободно, даже чересчур свободно.

Селезнев шел впереди. Нагнувшись к Марии, он правой рукой деликатно касался её локтя, а левой предлагал любой из свободных столов.

Ресторанный зал недавно построенной гостиницы «Дружба» не блестел хрусталем люстр, не давил глаз тяжестью лепных украшений. Здесь все было на современный лад: легкие, светлые занавески, разноцветье синтетических плафонов у потолка. Одно только портило вид: массивные квадратные колонны громоздились по всему залу, скрадывая простор и желанную легкость.

Заказывал Селезнев, заказывал широко, с размахом, как и все, что он делал. Мария, с которой он обсуждал каждое блюдо, старалась сдерживать его пыл, но от этого начальник шахты лишь ещё больше распалялся. Потом болтали на разные темы, в том числе о делах, к которым Мария, как заметил Андрей, не оставалась равнодушной.

— Хорошо работает ваш приборчик, — говорил Андрею Селезнев, — а если бы ещё и новую вашу машину заполучить… Мы, Андрей Ильич, надеемся на вас. У нас по статье на науку много денег имеется. Помощь нужна — пожалуйста, опыт нужно ставить — к вашим услугам. Вы же знаете нашу шахту — вдоль и поперек её излазили.

Начальник шахты украдкой взглянул на Марию, словно опасаясь, как бы та не заскучала от такой деловой темы. Но Мария слушала со вниманием. Она и смотрела больше на Селезнева, и задавала вопросы чаще ему, и просила продолжать, если тот вдруг обрывал беседу.

— Нет, нет, вы, пожалуйста, говорите. Вы же знаете, как мне интересно все, что касается вашей шахты.

Селезнев пояснил Самарину:

— Наш театр пьесу о шахтерах ставит, так Мария Павловна дважды приезжала к нам на шахту и в бариновскую лаву спускалась.

— Так вы и Дениса Баринова знаете? — спросил Андрей, не скрывая радостного изумления.

— Видела в лаве, в работе — черного, как негр.

— Да, в тот день у него была запарка. Кровля дурила, — пояснил Селезнев.

— Лава, Денис Егорович и вся его бригада… — сверкая повлажневшими глазами и вся воодушевленная, говорила Мария. — Все было так здорово и необыкновенно. Меня перед тем крепко напугали крутизной пласта, и в первые минуты я трусила, но потом… Когда я увидела машины и людей… И Денис Егорович. Он так посмотрел на меня из–под белого шлема… Потом протянул ко мне руки и сказал так спокойно и хорошо: «А вы не бойтесь, здесь все свои люди». А мне даже почудилось: «…и все вас любят». Да, да, все было, как в сказке. Такие впечатления на всю жизнь.

Как артистка, Мария обладала искусством наблюдать за собой со стороны и сейчас была довольна тем, как ведет себя с Андреем, как говорит с ним и как на него смотрит. Внутренний голос ей говорил: «Он — судьба твоя». Но именно сейчас она бы не хотела думать об этом и, тем более, выдавать наружу свои чувства. Она ушла от Каирова — переселилась в другую квартиру, начала новую жизнь, — и конечно же Самарин к этому её шагу никакого отношения не имеет. «Будь я с ним знакома или не знай я его — все равно поступила бы так, а не иначе», — говорила она себе и старалась приглушить внутренний голос, который хоть и не громко, но настойчиво повторял: «Он — судьба твоя, судьба…»

— Вы кого играете сегодня? — обратился Селезнев к Марии.

— Приходите на спектакль — увидите, — уклонилась от ответа Маша.

— Придем непременно, — пообещал Селезнев. И повернулся к Самарину: — Придем, Андрей Ильич? Вот тогда ты увидишь, что за артистка Мария Павловна. Я только ради нее и хожу в театр. Нет, я правду говорю, без всяких шуток, Мария Павловна. Вам и шахтеры скажут. Я как только посмотрю спектакль с вашим участием, так мягче и добрее становлюсь. Жене своей всякие слова ласковые говорю, шахтерам благодарности объявляю. Так на меня ваша игра действует. Впрочем, если бы вы не играли, а просто появлялись на сцене, я и тогда бы в театр ходил. Я как тот интендант, про которого мне рассказывал один из приятелей. Но нет, вам я этой истории не поведаю.

— Ну почему же? — спросила Мария.

— Нет, нет, рассказ банальный — не для вашего слуха.

— А вы все–таки расскажите, — не отступалась Мария.

— Ну если вы просите — так слушайте. В освобожденной Полтаве солдаты ставили пьесу. В чем воевали, в том и играли. Пели под гитару, плясали под балалайку. А когда наступал антракт, выходила под занавес цветочница. Сидела с корзиной цветов — весь антракт! Красавица! Шея, профиль — богиня! Старый интендант — из гражданских, мобилизованных — смотрел на нее во все глаза. А когда цветочница удалялась и начиналось очередное действие, интендант засыпал. Но поскольку он был из присутствующих самый старший начальник, то после спектакля к нему подошел режиссер и спросил: «Как, понравилась постановка?» — «Ничего играли ребята, недурно», — ответил интендант. «А что вам особенно запечатлелось?» — «Все хорошо, — повторил седой интендант. — Играли как надо, вроде, взаправдашних. Опять же, и пели ладно. Только вот они, по–моему, зря все это представляли. Лучше бы им ту; с цветами–то, девицу на сцене посадить да через каждые полчаса её поворачивать. А так — ничего, хорошо играли ребята».

Маша засмеялась, качнула головой, вскинула правую бровь. Подумала: «Старик, старик, а женскую красоту понимает». Селезнев, взглядывая на её профиль, казалось, порывался сказать: «Вам тоже молено никого не представлять, а сидеть на сцене и через каждые полчаса поворачиваться. И даже цветов не нужно». Но, конечно, ничего подобного он Марии не сказал.

Андрей не смотрел на Марию. В сущности, пустяшный, ни к кому не относящийся эпизод, рассказанный Селезневым, разбередил в нем тревогу, зародившуюся ещё там, на море: Мария замужем, у нее семья. Как–то сложатся их отношения?

О том, что Мария может отвергнуть его любовь, он не думал. Об этом Андрей не мог думать. ещё там, на море, в нем созрела решимость быть с этой женщиной вместе. Теперь же, встретив её в родном городе и найдя ещё более юной, яркой, привлекательной, он потянулся к ней с новой, неодолимой силой.

Загремела музыка джаза: оглушительно и трескуче ухнул барабан, истошно заголосила труба — все невольно повернулись в сторону музыкантов и смотрели на них с улыбкой и удивлением. Четыре бравых парня на маленькой сцене, казалось, задались целью соединить вместе гром, водопад и бурю; какофоническим шумом они задавили песню, и только ритм, выживший кое–как под натиском ярко одетых музыкантов, слабо указывал на знакомую мелодию, побуждал людей к танцам.

Встал и галантно раскланялся перед Марией Селезнев:

— Приглашаю вас!

Мария поднялась и пошла с Селезневым на середину зала.

«Взглянет она на меня или не взглянет?» — думал Самарин.

Мария взглянула на Андрея просто, без всякого значения, как бы говоря: «Ну что поделаешь с вашим начальником шахты? Мне и не хотелось бы, а приходится идти танцевать». И Андрея вдруг обожгла мысль: «А что, если не сладится, не полюбит меня Мария?..»

И он стал перебирать в памяти все, что там, на море, при первом знакомстве, говорил Марии; все ли в их отношениях было прилично, достойно, не было ли поспешных, наивных признаний, — нет, кажется, ничего такого не было. И слава богу! Она хоть не может меня презирать — и на том спасибо.

Мария, сопровождаемая Селезневым, вернулась к столу и не стала садиться, а со словами: «Спасибо вам, мне пора», подала Андрею руку. Селезнев тоже заторопился: он хотел подвезти Марию на машине. Выходя из ресторана и придерживая Марию за локоть, шепнул Самарину:

— Приходи на спектакль. Баринов тоже будет. Уже из машины Мария приветливо махнула Андрею рукой. Он улыбнулся ей, поднял руку и свернул в безлюдный переулок, по которому можно было спуститься к озеру. Отчасти он шел сюда машинально, потому что надо же было куда–то идти, но в то же время именно сейчас ему хотелось остаться наедине с собой, обдумать свое положение, как ему быть дальше. Он одно только знал для себя твердо: без Марии для него нет жизни. Андрей вспомнил, что с тех пор, как встретил Марию, он меньше стал думать о машине, даже к друзьям будто стал холоднее, а к отцу, которого не видал со времени отъезда на курорт, ещё и не заявлялся. Мария, словно солнце, ослепила ему глаза и заслонила собой мир, вывела из равновесия. Говорят, любовь возвышает, почему же Андрей стал вдруг испытывать недовольство собой? Ну что за личность, Андрей Самарин! Он даже институт никак не может закончить. А что до дел его — все они в мечтах и планах. И неизвестно, выйдет ли толк из его затеи с «советчиком диспетчера»?.. «Ну ничего, — успокаивал он себя, — теперь я войду в колею и снова буду много работать, я сделаю такую машину, которую возьмут на все шахты, внедрят во всех угольных бассейнах и, может быть, в других странах».

Самарин не страдал тщеславием, но сейчас мысль о возможной известности была для него приятной, казалась реальной и даже необходимой. И тут нет ничего предосудительного, внушал ему внутренний голос, все естественно и логично: если ты трудишься, ты должен пользоваться плодами своего труда. «Разумеется, разделю авторство с ребятами, но они и сами считают меня творцом машины, они ещё, чего доброго, назовут машину моим именем. Говорит же Саня Кантышев: «Машина Самарина». И даже статью куда–то писал. Что ж, я не стану противиться, я разделю с ними авторство, но, если они сами будут называть СД‑1 машиной Самарина, не буду возражать против этого».

Мысли об авторстве, славе звучали в нем как бы двумя голосами: один голос был наружным, смелым — этот не боялся своего звучания; другой шел изнутри и был робким, негромким; этот второй настойчиво твердил Самарину: она ещё услышит о тебе, узнает, кто ты есть и что ты за человек. Ты, конечно, не артист и не красавец и не имеешь каких–то особенных внешних данных (тут он неожиданно подумал: какие есть у твоего мужа), но она узнает и мое имя, услышит о моих делах.

Занятый этими мыслями, он не заметил, как пересек несколько улиц и очутился на берегу озера.

Сел на камень, привалился спиной к старому кривому тополю и смотрел, как над ослепительно белым зеркалом воды лениво вьются прозрачные мухи. Не сразу сообразил, что это не мухи, а пушинки тополя летят над водой. Время от времени над озером появлялись бабочки; эти летали неровно, импульсами, точно кто–то невидимый дергал их за ниточку.

Андрей снял пиджак, лег на траву и закрыл глаза. Лежал до тех пор, пока не пришел к нему сон. Когда проснулся, то вспомнил: в восемь начало спектакля. Накинув на плечи пиджак, пошёл напрямик к театру: «Я должен, я должен с ней говорить! Сегодня же, после спектакля», — убеждал он себя почти вслух.

У касс Самарина ждали Селезнев и Баринов.

— Вот тебе билет — Мария Павловна передала, из своих, служебных, — ворчливо встретил его начальник шахты.

— Мне?!

— И нам тоже! Чем же мы хуже тебя!

…Гул зала, словно пчелиный рой, затихает. По коврам раздаются торопливые шаги запоздавших зрителей. «Позвольте пройти!», «Извините, пожалуйста». И снова тишина. Её нарушает лишь нестройный хор вырывающихся из оркестровой ямы звуков — там пробуют и настраивают инструменты.

Зритель любит эти минуты ожидания. В такие минуты и люди, находящиеся в зале, сродни артистам. Ведь они пришли не только посмотреть, но и показать себя. Все они, и в первую очередь женщины, прежде чем сесть в эти кресла, долго и тщательно наряжались дома, потом в театральном вестибюле прихорашивались перед зеркалом, затем в ожидании звонков важно и торжественно ходили по кругу. На них смотрели знакомые и незнакомые люди, им говорили комплименты, они приятно улыбались. Дамы уверились в том, что выглядят хорошо, молодо, красиво, что такими красивыми они будут оставаться долго, может быть всегда. Именно поэтому теперь, в последние минуты ожидания, так беззаботны и счастливы их лица, таким восторгом светятся глаза. Приподнятое чувство ожидания чего–то важного, необыкновенного владело и Андреем. Он сидел в пятом ряду возле Селезнева. Денис был впереди — не поворачивался к ним. Положив сильные, загорелые руки на колени, ждал открытия занавеса.

Спектакль начался необычно: занавес открылся, но артистов на сцене не было. Первый актер появился не на сцене, а вышел из зрительного зала. Раздалась песня:

Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат…

Все повернулись назад. Андрей только теперь заметил фанерное возвышение в проходе между креслами: по нему на сцену, освещаемый светом красноватого фонаря, шел седой мужчина в слинялой гимнастерке, видно отставной командир.

Нас оставалось только трое…

Руки его безвольно свесились над оркестровой ямой. Бывший военный, покачиваясь во хмелю, с минуту стоял спиной к зрителю, затем медленно повернулся, сощурил глаза, словно отыскивая знакомых, позвал:

— Санька!.. Наточка!.. Тишина. Бросили отца, неблагодарные!..

Он смотрел на людей, сидевших в первых рядах, укоризненно покачивал головой, словно в чем–то обвиняя зрителей, надрывно, глухо бубнил:

— Бросили, забыли. А я помню. Все помню!.. И как горели березы, стонала земля — помню! А они… отца бросили.

В глубине сцены яркой голубой лентой тянулась река. У дебаркадера плескались волны, в стороне от пристани в лучах яркого солнца отливал золотом песчаный берег. Там, у лодки, возился человек.

— Санька!..

— Что тебе?.. — зазвенел чистый юношеский голосок. И тотчас на берегу появился юноша — стройный, с медно–рыжим лицом. Он держался от отца на приличном расстоянии и смотрел на него с недетской затаенной тревогой.

— Иди сюда, шельмец! Где шляешься, почему дома не живешь?..

— Пил бы поменьше!

— А-а!.. — закричал отец и швырнул в мальчика ведро.

Того и след простыл.

Денис повернулся к Самарину, шепнул ему на ухо:

— А ведь этот паренек–то — она, Мария!..

Самарин словно очнулся: «Да, конечно, это была она».

«Травести» — вспомнил оброненное ею однажды слово. Тоже — искусство. И, должно быть, немалое.

Селезнев, Денис и Андрей нетерпеливо ждали появления мальчика, но тот, прыгнув с берега куда–то вниз, исчез и больше не появлялся.

Мария появилась на сцене ещё в конце третьего действия. На этот раз она играла девушку; явилась перед тоскующим отцом под руку с молодым человеком, очевидно мужем. Она была необычайно хороша — грациозна, красива. Чуть заметной золотинкой искрились в лучах фонарей её волосы.

Самарину показалось, что Мария краем глаза взглянула в зал — на него, Андрея. Да, да, это несомненно. Андрей перехватил её взгляд.

— Благослови нас, папа. По русскому обычаю…

Отец поднялся, прислонился спиной к дереву. Теперь все видели его благородное, освещенное глубокой думой лицо.

Он подошел к Марии, взял её обеими руками за голову, долго смотрел в глаза. Потом отошел в сторону, смотрел на нее издали.

— А я тебе не отец.

Мария вздрогнула, подалась назад. К лицу подняла ладони, словно защищаясь от удара.

— И Санька мне не сын. Тебе он брат, а мне никто. И ты — никто, и он…

— Отец! — вскрикнула Мария. — Опомнись!.. В тебе говорит вино!..

— Нет, дочка. Вино я пью, это верно, но говорит во мне сердце. Я вырастил вас, воспитал, как бы мог воспитать родных детей. Все вам отдал — труд и заботы. Я был генерал, и вы гордились мною. Теперь я рыбак–любитель, завсегдатай пристани, потому как я люблю Волгу. Санька ушел в ремесленное училище, ты тоже бросила меня — уехала в другой город. Что ж, я желаю вам счастья. Вас не сужу. Но теперь вы взрослые и знайте правду: я вам не отец и никогда им не был. Я вернулся с фронта и в своей пустой квартире застал вашу мать умирающей. Она вывезла вас из Ленинграда, спасла вам жизнь, но сама умерла от чахотки. Я жил один, у меня никогда не было семьи, — принял вас, как детей. Позже узнал, что ваш родной отец жив, но он женился во второй раз и не захотел брать вас к себе. Если хотите повидать отца — поезжайте в Ленинград, он работает там директором…

— Папа! — вскричала Мария. — Папочка!..

С минуту девушка стояла в нерешительности, затем бросилась к генералу, обвила руками шею:

— Родной!.. Милый!.. Не надо больше. Не надо рассказывать!..

Она обнимала его и плакала. Её лицо было обращено к залу. По щекам катились слезы. Девушка обнимала отца с какой–то исступленной нежностью. Она вдруг поняла всю меру благородства, всю красоту подвига, совершенного этим человеком, и в одно мгновенье прозрела. И боль, и раскаянье, и нежность, и благодарность — все отразилось на её залитом слезами лице. И эти же чувства взволновали сердца людей, смотревших на нее. Зал шумно выражал свой восторг, свое одобрение игрой артистки. И Андрей, не слыша аплодисментов и не думая о том, как другие приняли эпизод на сцене, хлопал изо всех сил, он даже непроизвольно встал и тянулся над головами впереди сидящих зрителей, хлопал и тянулся, словно боясь, что Мария его не увидит, не узнает, как он ею восхищен, как он понял и оценил её артистический талант. Андрей хлопал и тогда, когда аплодисменты смолкли; стоял во весь рост и не замечал своего нелепого положения — и он бы долго ещё продолжал выражать свой восторг, если бы на него не стали оборачиваться соседи. Тут Селезнев и взял его за полу пиджака и потянул книзу. Андрей сел, взглянул виновато на своих друзей и вновь устремил взор на сцену, ожидая, не выйдет ли Мария на аплодисменты.

Тотчас нее, как только закрылся занавес и смолкли аплодисменты, Андрей поспешил к выходу.

— Куда ты летишь? — спросил Денис, удерживая Андрея. — Свидание? Ну черт с тобой!..

Им бы пойти всем вместе за кулисы, поздравить Марию, сказать ей теплые слова, так нужные артистке, но никто из них никогда не был за кулисами и не догадался пойти туда и теперь.

Андрей вышел на улицу и стал бродить вокруг театра, соображая, из какой двери выходят артисты. Дверей кроме главного входа он насчитал три: две маленькие по бокам и одна побольше, с тыльной стороны. Из нее–то, он полагал, и выйдет Мария.

Андрей поджидал в сквере, в темной аллее, из которой хорошо просматривался весь участок перед тыльной стороной театра. Чем дольше ожидал, тем больше проникался робостью и страхом, тем особым нетерпеливым волнением, которое испытывают только влюбленные и только в минуты, когда они ещё не знают ответа и когда решительный момент объяснения неотвратимо наступает.

Дверь раскрылась, из нее высыпала стайка женщин и направилась в сквер, прямо на Самарина.

Мария шла с ними. Не дойдя до сквера, артистки свернули в улицу. Мария теперь шла одна.

— Мария Павловна! — вышел ей навстречу Самарин. — Позвольте вас поздравить. Вы, как всегда, превосходно играли. Честное слово! И ребята просили передать. Всем очень понравилось.

— Спасибо. Роли эпизодические.

— В том–то и дело, и хорошо, что эпизодические, но и в них вы сумели…

— Вы меня перехвалите.

И, пройдя несколько десятков метров:

— Провожать меня не надо. Мне тут… недалеко. — И протянула руку.

Андрей сжал её ладонь, не торопился выпускать.

— Постоим здесь. Несколько минут. Я понимаю вашу занятость… вас ожидают дома: семья, муж — и неловко вам тут быть со мной — от товарищей, от знакомых, но что же мне делать, если…

— Не нужно, Андрей, не продолжайте, — взяла его Мария за руку и при лунном полумраке заглянула в лицо. — Семьи у меня нет, муж меня не ждет, вы за это не беспокойтесь. Я только на днях ушла от мужа, и теперь мы с Васильком снимаем квартиру вот здесь, недалеко. Вы, я вижу, удивлены, а я нет, не удивляюсь. Бросила одного мужа, а теперь… второго. Вот я такая… женщина. С печальной улыбкой, как бы извиняясь, смотрела Мария в глаза Андрею. В её голосе не было тоскливой безысходности, горького упрека и разочарования собой. Андрей понял все это своим чутким сердцем и — помимо своей воли, опять же, одним только сердцем — простил её, и понял, и пожалел.

— Что ж, в жизни бывает всякое, — сказал Андрей. — Другие вас поймут, не осудят. Вы только верьте друзьям. Их–то, друзей, не бросайте.

Андрей понимал, что говорит не подходящие к моменту, сумбурные, первопопавшиеся слова; но где–то в глубине сердца у него теплились другие, и он хотел сказать, что вины её нет, и что судьба к ней оказалась несправедливой, и что все огорчения её пройдут, изгладятся из памяти, стоит лишь ей этого захотеть. Так думал Андрей, глядя ей в глаза.

— Я вас понимаю, — сказал наконец он тихо.

— Спасибо. — Она пожала ему руку и пошла.

Андрей ещё долго стоял на том месте, где оставила его Мария.

Не включая свет в коридоре общей квартиры, ощупью пробиралась Маша в маленькую комнатку — свое новое жилище, которое она сняла у одинокой женщины. Два–три года назад эта женщина ходила к Каировым убирать квартиру. Маша щедро оплачивала её труды, дарила платья, одежду, а теперь вдруг пришла к ней и попросилась на временное житье. Случилось это в тот день, когда Борис Фомич устроил ей сцену ревности. Как только он ушел в институт, она собрала чемоданчик — взяла необходимое, свое, нажитое на свои деньги — и ушла из дому. Ничего не сказала, не написала двух слов — ушла совсем, навсегда, как уходят люди из жизни. Легко оторвался от сердца старый, привычный мир; поняла вдруг, что удобства жизни, красивые вещи не могут сами по себе иметь над человеком власти, по крайней мере над ней. Вот бросила она их и не жалеет. В субботу пойдет в детский садик, возьмет за ручку Василька и поведет в другой дом. Между ними произойдет примерно такая беседа (именно такая и произошла).

— Мама, куда мы идем?

— Домой, Василек.

— Но нам же идти вон в ту сторону.

— Это мы раньше ходили в ту сторону. Теперь мы там не живем. Мы теперь живем в другом месте.

— Но где же мы живем, мама, и почему мы перешли на новое место?

— Сейчас ты увидишь нашу новую квартиру.

А почему мы перешли на новое место, я расскажу тебе позже, когда ты подрастешь. Но ты, Василек, не беспокойся. Нам будет лучше на новом месте.

Да, именно такая беседа и произошла у нее с сыном.

Не включая свет, Мария раскрыла платяной шкаф, долго стояла, держась за его дверцу. Свет уличного фонаря веселым зайчиком играл на хромированном уголке кровати, падал на белую стену у двери, где была прибита вешалка. Два платья и плащ прильнули к стене, точно человеческие фигурки. Маше стало немножко страшно, она прикрыла заскрипевшую дверцу шкафа, подошла к окну. В кроне тополей синел клочок ночного летнего неба. Не было облаков, холодно блистали звезды, — синяя бездна спустилась к верхушкам деревьев, и все застыло, оцепенело, все погрузилось в тишину. На минуту Маше почудилось, что и она вместе со всеми земными предметами опускается куда–то вниз, где нет ни шума городской жизни, ни забот, ни волнений.

Гребешком по кроне прошелся ветерок, листья проснулись. Их слабый лепет напомнил Маше аплодисменты.

«И сегодня зритель меня принял», — подумала Маша. Ей стало хорошо, покойно от этой мысли. В последнее время она играет несколько ведущих ролей, которые требуют от нее много труда, нервного напряжения. Сегодня сыграла хоть и небольшие роли, почти эпизодические, а как тронула сердца людей! Вот что значит реальная ситуация, верно выписанная драматургом и не испорченная режиссером сцена.

«Он аплодировал стоя», — подумала Маша об Андрее. Вспомнила, как смотрела на него в те счастливые минуты, когда зритель вызывал её на сцену аплодисментами. Кланялась во все стороны, а потом и ему, в его сторону… «Заметил ли он, догадался ли?..»

Потом она мысленно перенеслась в ресторан, где сидела рядом с Андреем и усилием воли заставляла себя не смотреть на него. И кажется, это ей удавалось, но какой ценой! А зачем это?.. Зачем и теперь, когда он подошел к ней после спектакля, она обошлась с ним холодно? Как с человеком, который ей безразличен и не нужен. Но тут начинал ей говорить другой голос, — тот самый, который заставлял её быть сдержанней с Андреем. Теперь ты ушла от мужа, говорил этот голос, и что подумают люди, если тотчас же кинешься в объятия другого? Наконец, и он, Андрей, что подумает о твоем поведении?

Мария шире растворила окно, легла в постель. На стене, над вешалкой, мерцали зайчики света. Ветер раскачивал на столбе фонарь, и в комнате то появлялась, то пропадала широкая полоса света.

6

Борис Фомич Каиров шел на работу. Шел не торопясь, низко опустив голову. Он не замечал встречавшихся на пути знакомых, не отвечал на приветствия, он даже не слышал грохотавшего возле него трамвая. И только у театральных афиш Борис Фомич придерживал шаг, бегло прочитывал фамилии артистов. И если находил среди них имя своей бывшей жены, дочитывал афишу до конца, смотрел, где, когда идет спектакль с её участием. Вечером он открывал газеты и искал рецензии на театральные постановки, включал радио, ждал объявлений о спектаклях. Он испытывал потребность слышать её имя и знать о каждом её шаге. Каиров понимал, что Мария ушла навсегда. Такой был у нее характер, и он знал его хорошо, но не думать о ней не мог. Не мог он жить и без надежды. Каиров хоть и знал непреклонный характер Марии, но мучительно искал пути примирения.

В кабинете на письменном столе лежала телеграмма: «Прошу выехать в Москву на совещание в комитет. Дятлов». Ну вот!.. «Съезжу в столицу, развеюсь», — потянулся в кресле Борис Фомич. И тут он вспомнил о Машиной тяге в Москву — в большой, столичный мир искусства. «Хоть бы в Москву тебя, что ли, перевели», — говорила она ему не однажды. «Да, сейчас это было бы весьма кстати», — думал Борис Фомич, представляя, какой бы он козырь получил в глазах Марии.

Повеселевший, поднялся он из–за стола. Хотел вызвать Папиашвили, сделать нужные распоряжения, но тут подумал, что давно не был в библиотеке и не получал зарубежную техническую литературу, которую в изобилии выписывал на лабораторию. Он пошёл в библиотеку. Здесь среди толстой кипы журналов, бюллетеней увидел письмо из Америки. «Господину Самарину» — значилось на конверте. И Каиров, повертев письмо в руках, рассмотрев марки, хотел было оставить его на столе, но тут подумал: «От кого? Что пишут?.. — И потом ещё явилась мысль: — Почему положено в мою почту?» Он осмотрелся: ни одной из трех библиотекарш поблизости не было. Борис Фомич некоторое время помахивал конвертом, словно веером, но затем решительно бросил конверт в середину своей папки и позвал старшую из библиотекарш:

— Эвелина!

Из глубины узких книжных коридоров вышла молодая пухлая девушка с белесыми, словно выцветшими глазами. Дальняя родственница Инги Михайловны Гривы, она была принята в институт по рекомендации Бориса Фомича и благодаря ему же скоро стала заведовать библиотекой.

— Мою почту нужно прятать от посторонних глаз! — взмахнул он перед ней кипой бумаг.

— Хорошо. Я понимаю вас, — извинительным тоном сказала девушка. — Если позволите, я буду приносить вам почту в кабинет.

— Не надо, — сухо возразил Каиров. — Я буду приходить к вам. — И отошел к окну, стал рыться в папке.

Обычно Каиров задерживался у стола Эвелины и, если она была одна, брал её за пухлую руку повыше локтя, а то и за талию; склонялся над ухом и шептал пикантные словечки. Замечал, как алым цветом занимался кончик её уха и как шея розовела от близости и горячего дыхания. Эвелина была покорна и неизменно вежлива с ним; он был её покровитель, и девушка об этом не забывала. Может быть, и другие мотивы, относящиеся к чисто женской психологии, руководили Эвелиной, но ни малейшим жестом она не противилась ухаживанию Бориса Фомича и, как иногда казалось Каирову, с замиранием сердца ждала дальнейшего развития их тайных отношений.

Подчеркнутая строгость Каирова в этот раз огорчила девушку. Как только Каиров вышел, она стала искать место для почты Бориса Фомича.

В кабинете Каиров распечатал письмо из Америки. В нем на английском языке сообщалось:

«Дорогой Андрей!

Мой отец и я помним и высоко ценим услугу, которую Вы оказали нам, исправив в короткий срок электронно–вычислительную машину, грозившую остановкой важного производства. Вы были великодушны и отказались от платы, которая полагалась Вам по праву. Но мы не могли оставаться у Вас в долгу и в своей семье придумали небольшую и, как нам кажется, невинную хитрость: поручили нашей обожаемой Брон в день Вашего рождения вручить Вам подарок семьи — кинокамеру «Адъюстон — Барри». Разумеется, мы ничего Вам не сказали об уникальности камеры, о том, что она отделана редкими металлами, инкрустирована драгоценными камнями. И если я Вам сообщаю все это теперь, то меня вынудили к тому чрезвычайные трагические обстоятельства. Дело в том, что в день Вашего вылета на Родину Брон захотела с Вами попрощаться и поехала на аэродром. У нее было мало времени, и мы были уверены, что она Вас в порту не застанет. Так или иначе, но домой Брон не вернулась. Обстоятельства пропажи моей сестры не выяснены. И конечно же Вы к этому случаю никакого отношения не имеете. Отец уверяет, что её похитила одна из банд гангстеров–вымогателей, которые запросят за нее выкуп. Но вот уже прошел почти год, а вестей от нашей горячо любимой Брон никаких нет. Мы не теряем надежды, что она жива и скоро от нас потребуют за нее выкуп. Отец и мать, потеряв в отчаянии голову, говорят: «Пусть забирают все, но только вернут нам Брон». И вот мы ждем, как моряки, потерпевшие кораблекрушение и выброшенные на пустынный берег, ждут своего спасения.

Вы были дружны с Брон, и я уверен, что моя печальная весть отзовется горестным состраданием и в Вашем сердце. Но не одно только желание известить Вас о постигшем нас несчастье руководит много, когда я пишу это письмо. Мне хочется уберечь Вас от возможных неприятностей у себя на Родине. Дело в том, что история таинственного исчезновения Брон стала сенсацией для газет нашего штата. Не было дня, чтобы разные предположения не расписывались на все лады. К ним приплетается и Ваше имя. Недавно один газетчик высказал догадку: не связано ли исчезновение Брон с уникальной кинокамерой, оказавшейся в руках электроника из России?.. Я написал опровержение в газету и пригрозил грязному лжецу судом. Я готов защищать Вас, если и у вас, на Родине, кто–нибудь вздумает предъявлять Вам обвинение. Прошу помнить об этом и в случае нужды известить меня.

С большим почтением от всей нашей семьи Питер Пагнус.

P. S. Осенью нынешнего года намереваюсь быть в России. Почту за долг явиться к Вам и подтвердить с глазу на глаз свою готовность защищать Вашу честь. П. П.».

Каиров прочел письмо несколько раз. Не сразу доходил смысл написанного, но в конце концов он понял: щекотливая история, происшедшая за двенадцать тысяч километров от Степнянска, может бросить тень на Самарина. Взыграла фантазия Бориса Фомича: «А что, если этот медведь с льняной шевелюрой (он так подумал о Самарине) да и в самом деле притиснул бедняжку Брон?.. Ну не за камеру, а за что–нибудь другое?.. Например, за перстень или за браслет?.. Мало ли драгоценностей понавешано на дочку богатых родителей! — Впрочем, Каиров тут же себя разуверял: — Нет–нет, Самарин не похож… Он из другого теста…» И пока Борис Фомич так думал, в его голове, где–то краем сознания, упорно и все нарастая шла мысль другого характера, — мысль, манившая своей озорной привлекательностью, — это мысль о желанности скандального дела. А что, если бы раздулось это дело, что, если дать ему ход, тогда бы на сцену выступил он, Каиров, на первой стадии в роли защитника Самарина, а там его роль могла перемениться, он действовал бы, сообразуясь с обстоятельствами, в зависимости от того, как складывались бы его дела, каковы цели вставали бы перед ним.

Он позвонил Леону, попросил его зайти. И уже предвкушал, как разовьет перед ним диалог в излюбленной манере иносказаний, с каким удовольствием послушает прожекты Леона, но в тот самый момент, когда Леон открыл дверь кабинета, Каиров вдруг опомнился и сдвинул в ящик стола письмо из Америки.

— Леон! Садитесь, дружище, мне нужно с вами поболтать, — говорил Борис Фомич, не взглядывая на заместителя, перебирая бумаги и думая о письме: «Это ещё неизвестно, какой я ему дам ход, я ещё подумаю о нем на досуге». — Вспомни, где последний раз был Самарин за границей, — кажется, в Америке? — обратился к Леону Каиров, продолжая рыться в бумагах.

— В штате Небраска. Они там закупали серию машин. Будь на то ваша воля, и я бы побывал за океаном, но вы…

— Леон! Не сводите счетов со своим начальником, — все равно окажетесь виноватым. Лучше хорошенько обдумайте вопрос: навострять ли вам уши в столицу или оставаться здесь, в Степнянске?

— Тут и думать не о чем, Борис Фомич. Великим человеком можно стать только в столице!

Леон вскинул ногу на ногу и широко развалился в кресле. В его черных смородинно–ярких Глазах заиграл огонек надежды. Шеф сегодня в ударе, он весел и настроен на тот игриво–иронический лад, за которым всегда скрывается приятная новость или внезапно пришедшая в голову счастливая мысль. Леон знал: шеф переваривает в одиночестве только дурные вести, он уходит от людей в худые времена, — при каждом ударе судьбы он весь сжимается и уползает в угол, словно боясь получить второй удар; и наоборот: если судьба повернется к нему счастливой стороной и посулит что–то хорошее, он зовет Леона, он весь воспламеняется желанием поделиться радостью, выплеснуть наружу восторг от удачи.

— Вы, Леон, всегда отличались одним замечательным свойством: я бы дорого отдал, чтобы обладать им, но мне не дано…

— Что же это за свойство? — перебил Папиашвили начальника, избавляя его от длинного вступления к делу.

— Ваш простецкий, свойский характер. С вами все откровенны, вам все расскажут. Ведь признайтесь: вы немало слышали о проказах наших слесарей во время их заграничных поездок?

— Ничего не слышал.

— Врете, Леон!

— Ей–богу, не слышал. Больше того, что прочитал в газете, ничего не знаю.

— В какой газете? — насторожился Каиров. Он даже бумаги сдвинул на край стола и смотрел на Леона с нескрываемым изумлением и далее страхом.

«Неужели читает газеты, о которых Самарину пишет американский приятель?» — В какой газете, Леон?..

— В нашей, областной.

— А разве там… разве там тоже пишут?

Каиров безвольно откинулся на спинку кресла.

Чего–чего, а уж этого он не ожидал.

— Чему вы удивляетесь, Борис Фомич! — развел руками Леон. — ещё тогда, как только ребята вернулись, Самарин написал статью… или путевые заметки… Я уж не знаю, как это называлось, но только я читал и, помню, завидовал этому счастливцу. Столько объездить, столько повидать! Да если бы это мне! А ему, рабочему…

Но Каиров его не слушал. Он позвонил в библиотеку. И, не глядя на Леона, словно его больше не существовало, говорил в трубку:

— Эвелина! Принесите мне подшивку «Кочегарки» за нынешний год. Да, да — быстрее. — И, делая вид, будто ничего серьезного не произошло, спокойно попросил Леона: — Вы сейчас поможете Эвелине найти эти записки Самарина; мне будет любопытно их почитать.

Он встал из–за стола, потянулся лениво, прошел к книжному шкафу и достал какую–то книгу. Не нарушил своего спокойствия и в тот момент, когда в кабинет вошла Эвелина и положила на стол перед Леоном подшивку газет.

— Пожалуйста, Борис Фомич, вот эта статья, — сказала Эвелина, раскладывая на столе подшивку.

— Спасибо, Эвелина, я почитаю и тогда вам позвоню, — благодарил девушку Каиров, делая вид, что статья Самарина для него неспешна и он займется ею потом, когда у него будет время. Для себя же ре шил: «Я выдеру, изыму статеечку из подшивки, непременно изыму».

— Так я вам не нужен? — сказал Папиашвили, вставая.

— Нет, нет, Леон. Зайдите ко мне в конце дня, у меня будет вам кое–что сказать.

И как только за Леоном закрылась дверь, Каиров пододвинул к себе подшивку, стал жадно читать:

«К Нью — Йорку подлетали ночью. Под нами ещё дышал серой мглой океан, а далеко впереди ярко засверкал огненный остров главного американского города. Я сидел рядом со своим другом Сашей Кантышевым. Разглядывая Нью — Йорк с высоты двух тысяч метров, он толкнул меня локтем, сказал:

— Посмотри, как много огней! Махина!»

Каиров проскакивал взглядом неинтересные, с его точки зрения, места.

«В тесной улочке остановились. В гостинице — небольшом сером доме — нас разместили по номерам. Потом девушка — гид, провожавшая нас от аэродрома до гостиницы, подошла ко мне и сказала: «Я знаю, вы будете работать на заводе моего отца. Если хотите, я покажу вам Нью — Йорк». Её звали Брон. Мы шли по улице, параллельной Бродвею. Кругом горела, сверкала, слепила глаза реклама. И оглушительно выли сирены»…

«…В другой раз к террасе, на которой мы пили чай, подъехала роскошная открытая машина. Из нее вышла Брон и, как старая знакомая, приветствовала меня.

— Я хочу покатать вас на автомобиле, — сказала она.

Дорогой пояснила:

— Практикуюсь в русском языке — вы мне очень помогаете.

Мы до вечера ездили по Нью — Йорку, а затем у ярко освещенного подъезда Брон остановилась:

— Это студенческое общежитие. Хотите посмотреть, как я живу?

Да, конечно, я очень хотел взглянуть, как живет дочь капиталиста.

Как и во всех общежитиях мира, тут был длинный коридор и небольшие комнаты. Брон жила не одна — с подругой, тоже студенткой. Я был откровенно удивлен простотой й бедностью обстановки. Невольно оглядел платье Брон — оно было красивым, даже изящным, но из материала обыкновенного и, как мне показалось, дешевого. Брон не носила украшений — один миниатюрный перстень неярко поблескивал на пальце.

— Бедновато живете. А рабочие на заводе говорили, что ваш папа мультимиллионер.

— Да, мой папа богат, но он потому и богат, что умеет беречь деньги. Он хочет, чтобы дети его стали деловыми людьми. На время учебы в институте он заставляет нас жить, как другие студенты…»

Каиров остановился тут, стал выписывать места, которые, по его мнению, могут бросить тень на Самарина. Записывал он в конце своего нового толстого блокнота. И начала записей обозначал знаками, сокращенными словами, которые понятны были только одному ему. И сделал для себя приписку: «Попросить С. принести кинокамеру. Любопытно будет на нее взглянуть». Каиров вновь склонился над статьей.

Дочитав статью, Каиров с раздражением отшвырнул подшивку на край стола. «Болван! — в сердцах ругнул он Самарина. — Ничего не сказал о камере… и вообще о Брон».

Борис Фомич вынул из стола письмо Пагнуса, прочел ещё раз от начала до конца. «…Стала сенсацией для газет нашего штата». Какого штата?.. Ведь речь идет о Нью — Йорке. Ах да — Нью — Йорк тоже входит в штат. Он, кажется, так и называется — Нью — Йорк. Впрочем, все это надо ещё выяснить. В Москве зайду к Соловьеву и все выясню. Да, да — у него все выясню и все узнаю».

После обеда в кабинет Каирова без стука вошел Самарин. Каиров метнул на него недобрый взгляд, но тотчас же повеселел, оживился, протянул руку:

— Андрей Ильич! А я хотел посылать за вами. Смотрите, какие книги я выписал из Ленинграда. Тут, брат, вся новейшая электроника!

Каиров вышел из–за стола, обнял Самарина за талию, прошел с ним по кабинету. Сзади они представляли зрелище умилительное и комическое. Толстый бодрячок с лоснящейся плешью на голове, подобно отцу родному или меценатствующему другу, вел по кабинету высокого молодца. Одеты они были празднично, нарядно: Самарин — в светлый костюм, искрящийся серебристой ниткой, Каиров — в модный дорогой костюм темного цвета.

— Вы, молодой человек, скрытны и замкнуты, — фамильярно, с отеческой ноткой в голосе журил Самарина Борис Фомич. — Объездили много стран, много там чудес повидали, а ни слова от вас не услышишь — ни гу–гу, молчок, словно воды в рот набрали. У вас, говорят, кинокамера есть уникальная, — принесли бы в институт, показали мне. Я и сам люблю поснимать пейзажики разные и все другое, что достойно внимания, что нам горизонты мыслительные расширяет, вкусы и нравы смягчает. Вот поедемте со мной в Москву и туда камеру захватите. А?.. Возьмете с собой камеру?..

— А зачем я в Москву поеду?

Каиров вдруг посерьезнел, сдвинул морщины у переносицы. Идея захватить с собой Самарина явилась ему вдруг, но чем дольше он обдумывал эту идею, тем больше она казалась ему разумной и реальной. «Его надо увезти с собой, — говорил себе в эту минуту Каиров. — Здесь он будет болтаться, а там я посажу его в номер и заставлю дописывать последнюю часть книги. А вечерком за чаем или на концерте каком он мне расскажет подробности своих американских приключений».

— Да, да, — сказал Каиров Андрею, — вы поедете со мной в Москву. У меня там дела по электронике, мне без ваших консультаций не обойтись. Решено — мы едем.

Они ходили по кабинету, Каиров журил Самарина:

— Вы все чуждаетесь, редко заходите. Пока вас не позовешь — не зайдете. А ведь мы с вами не просто сотрудники, коллеги — вы для меня немножко больше, чем подчиненный, я для вас — немножко больше, чем начальник. Мы теперь сподвижники, соавторы — нас и водой не разольешь, не то что чем другим. А-а? Ну что вы скажете?.. Или, может, я не прав?.. Или не вы меня совратили с пути истинного и сделали электроником?.. Посмотрите, посмотрите–ка, мил дружок, какие книги у меня на столе, какие схемы, чертежи… Да я теперь помешан на электронике, я теперь ничем другим не занимаюсь, как только электроникой. У меня и в голове теперь одна электроника сидит. Я и дом из–за нее, проклятой электроники, позабыл. От меня, можно сказать, из–за этого нового увлечения жена сбежала.

Андрей равнодушно воспринял мимолетно оброненную весть о сбежавшей жене.

— Ну скажите, Андрей Ильич, вы ведь слышали мою семейную историю?

— Кто–то говорил, но в общих чертах. Я не любопытен, Борис Фомич. Своих забот хватает.

— Если заботы ваши по части женщин — плюньте на них. Право, женщины не стоят того, чтобы наш брат по ним сокрушался. Верьте моему опыту — я знаю.

«Неужели до сих пор, — думал, между тем, Каиров, — он не знает, что Мария моя жена… Бывшая жена?.. Значит, между ними ничего нет, значит, зря я в душе клепал на него и поносил всяческими словами. И на Марию зря накричал. Ох–хо–хо! Пути господни!»

Борис Фомич крепче сжимал локоть Самарина: от мысли, что Самарин, может, и не виноват, становилось легче на душе, веселее. Как–никак, а с этим молодцом ему предстояло потрудиться. Пожалуй, понадобится с полгода для завершения работ, связанных с изданием книги. Впереди — его поправки, корректура. С нейтральным человеком легче… Камень не висит на сердце, ненависть не гложет.

«Но как мне поступить потом? — заглядывал он вперед. — Как убедить людей, что не он, Самарин, автор книги и машины. Самарин лишь сотрудник лаборатории, он лишь помощник Каирова — один из многих помощников. И только!»

Каиров оставил Самарина, пошёл один по кабинету. Подошел к раскрытому окну, расставил широко ноги, скрестил на спине руки. Со двора доносился шелест листвы старой ивы. Дерево поднялось чуть ли не до крыши здания, а оттуда, с вышины, опустило до самой земли свои плакучие ветви. И в жаркую погоду, и в пасмурные дни листва блестела зеленой краской и чуть слышно шумела. Внизу под ивой бежал ручеек, — может, это он шумел, а не листва? Стиснутый камнями, но веселый и говорливый, он бежал своей дорогой и давал жизненные соки старому дереву. В жаркие дни июля ручеек почти совсем пересыхал, но в нем ещё было достаточно энергии, чтобы питать дерево. Каиров не любил старую иву, однажды он потребовал срубить дерево, заслоняющее ему свет, но какой–то ретивый работник треста Зеленстрой сказал: «Об этом не может быть и речи. — И ещё пригрозил: — Не вздумайте срубить самовольно. Заплатите штраф». И теперь Каиров старался не смотреть на иву и не слушать её немолчного шума. Он устремил взгляд в ту часть окна, где виднелась полоска неба и откуда, как ему казалось, струились запахи приазовской и придонской степей.

Утром следующего дня Каиров узнал неожиданную и приятную для себя новость: в свой родной город Приазовск приехал академик Терпиморев — специалист по электронике, учёный с мировым именем. С ним находился его помощник Роман Соловьев. С Романом Каиров водил давнюю дружбу и, как только узнал о приезде академика, тотчас же позвонил приятелю. Тот приглашал Каирова заехать в Приазовск, обещал свести с академиком. Борис Фомич заторопился, позвал Самарина:

— Готовьтесь к отъезду. Только, чур, одно условие: заедем в Приазовск. Там отдыхают академик Терпиморев и мой друг Соловьев. С ними нужно кое–какие дела решить, в том числе и наши с вами общие.

— Какие же?

— Например, судьбу рукописи.

— Но рукопись не готова.

— Готовы две части. Покажем их академику.

В электронике Терпиморев — первый человек. Молите бога, чтобы рукопись ему понравилась.

Предложение задержаться в Приазовске озадачило Самарина, но спорить он не стал. Договорившись о месте встречи, они разошлись: Самарин пошёл домой, а Каиров — к директору института.

Борис Фомич не шел — трусил рысцой по коридорам. Склонив набок голову, устремив взгляд под ноги, он не замечал встречавшихся ему людей: во–первых, многих не знал, особенно молодых, недавно пришедших в институт и заполнивших бесчисленные лаборатории; во–вторых, — и это, пожалуй, главное — Борис Фомич не мог найти верного тона в отношениях с людьми незаметными, незначительными, не играющими в институте какой–либо важной роли.

Директор, как всегда, был занят. Но Борис Фомич лишь головой кивнул секретарю и привычно навалился плечом на обитую желтой кожей дверь. В приставленном к столу кресле сидел известный Каирову журналист Евгений Сыч.

— Знакомьтесь, — сказал директор, — корреспондент областной газеты. Обслуживает район, где почти все наши экспериментальные шахты.

— Мы знакомы, — заговорил Каиров, пожимая руку Сычу. — Я давно хотел с вами встретиться.

Ваша помощь нам частенько бывает нужна. Каиров заговорил об «Атамане», о новых шахтах района.

— Мы ведь как раз в вашем районе большую работу ведем. В частности, моя лаборатория… Рассчитываем на помощь, товарищ Сыч…

Сильно закашлялся директор. Трясущейся желтой рукой он полез в ящик стола, достал белые крупные таблетки. Его грузное тело все содрогалось от кашля, глаза налились слезами.

— Лежали бы дома, Николай Васильевич, — с напускной строгостью проговорил Борис Фомич. И, обращаясь к Сычу: — Вот он всегда так, наш директор: не долечится и — на работу. Будто здесь все остановится без него или пожар случится.

Николай Васильевич Шатилов глубоко и безнадежно болел. Он перенес два инфаркта и с тайным страхом ожидал третьего. В последнее время у него к тому же усилились приступы болезни печени, после которых он долго не мог подняться на ноги, а поднявшись, ходил разбитый и желтый. Состояние здоровья и было причиной его перевода в институт. Раньше он работал начальником крупнейшего в стране комбината «Степнянскуголь», слыл за умного, энергичного руководителя, первейшего в стране знатока угольного дела. Ему бы после болезни попроситься на пенсию, но он вбил себе в голову роковую мысль: «Уйду на пенсию — умру». И принял предложение стать директором института. Вот и тянет Николай Васильевич непосильную ношу. Ученые киты, подобные Каирову, выходят из повиновения, молодежь подтрунивает над ним. Слишком уж часто Шатилов не бывает в институте. Секретарь заученно говорит: «Директор болен». Когда в институте возникает конфликт и требуется вмешательство директора, ученые безнадежно машут рукой. Наиболее откровенные не преминут съязвить: «Хотите в гроб уложить директора».

— Да, да, мы должны вместе, — прокашлявшись, сказал директор, — наука и пресса — двигатель прогресса. Вместе, в одну точку.

— Статейку б надо поместить, — подсказал Каиров. — Рассказать о поисках. Мы теперь электроникой занялись — большие дела делаем.

— Вот эти ваши дела и привели меня к вам. Говорят, приборчик у вас есть любопытный — АКУ называется.

— Есть такой, — сказал Каиров, кинув быстрый, тревожный взгляд на директора. «Все ли тут чисто?» — говорил его взгляд. — Хороший приборчик, очень он нужен горнякам, — пояснил учёный.

— Говорят, АКУ был уже установлен на шахте, да сырой, недоделанный? — обратился с вопросом к Каирову журналист и вынул из кармана блокнот, приготовился писать.

Каиров снова взглянул на директора: «Нет ли тут подвоха?», но помутневший от сердечной боли взор директора ничего не говорил Каирову. Приходилось дуэль выдерживать в одиночку.

— Обычное дело, — заговорил учёный, — механизм проходит испытание, люди выявляют неполадки, устраняют их. Ординарный случай.

Сыч на это ничего не ответил учёному, но тщательно записывал его пояснения. Каиров заглядывал журналисту в блокнот, но ничего там не мог разобрать. Интерес Сыча к прибору Самарина ему не нравился, он сердцем чувствовал что–то неладное. Не нравилась ему и манера Сыча со всем соглашаться, поддакивать, а свои тайные мысли придерживать за пазухой.

— Покажите в газете наших учёных, например Папиашвили, — продолжал советовать Каиров. — Светлая, скажу вам, голова. Мы вам и других назовем.

— Конечно, конечно, хороших людей много, — согласился Женя, поднимаясь со стула. — Непременно напишем! Сыч подошел к директору, тепло простился с ним. Кивнул Каирову. И пошёл к выходу.

Каиров и Шатилов, проводив взглядом корреспондента, несколько минут сидели молча и недвижно. Они не смотрели друг на друга — каждый думал о своем. Директор знал больше Каирова о намерениях Сыча; журналист уважал Шатилова и говорил с ним откровенно. У него уже собран кое–какой материал о приборе Самарина. Судя по всему, статью он напишет нелестную для института. «Вот тебе и новые неприятности! — думал Шатилов, прислушиваясь к болям в сердце. — А все из–за него, Каирова, — досадовал директор. — Бесплодная лаборатория — вот и приходится собирать с миру по нитке для отчета. И дернул меня черт санкционировать эту затею!..»

Хотелось бы Шатилову рассказать о фактах, собранных Сычом, да боялся директор крупного разговора — сердце заболит ещё сильнее. А рассказать бы хотелось. «Так, мол, и так, уважаемый Борис Фомич, этот молодой–то, белобрысенький да с блокнотиком — по вашу душу приходил. У него в папочке ух какой материальчик лежит! И письмо от инженеров «Зеленодольской». Пишут о приборе Самарина, о том, какую важную работу исполняет прибор на шахте, как опасно горнякам оставаться без него. А корреспондент — паренек дошлый — все выяснил, везде побывал. И в техническом управлении был, видел там бумагу из института. Подписал её Каиров. Пошёл «дефекты» в приборе, обосновал, убедил снять его и направить ему, Каирову, на доработку. А ну–ка, подождет–подождет дошлый журналист да посмотрит потом на «доработки» — выяснит, что никаких доработок там не было, — вот тогда намылит он нам шею на глазах у всего мира. А ещё, не приведи господь, да в то самое время, когда шахта останется без прибора, кто–нибудь из шахтеров нарвется на оголенный провод. Словом, дельце нехорошо пахнет, И хоть я и сам намекал подправить кое–что в приборе, но снимать его и направлять в институт я не приказывал. Нет–нет, тут уж один ты виноват, один, — корил он Каирова. — А мы твои фокусы знаем. «Доработает», прибавит какую–нибудь кнопку, а потом зачнет шуметь на всех собраниях. Дескать, смотрите, какой прибор соорудила лаборатория шахтной автоматики!..»

Тут мысли директора прервал Каиров:

— В Москву надо ехать. На совет.

— Да, да, — очнулся от невеселых мыслей Шатилов. — Поезжайте.

— Самарина хочу с собой взять, не возражаете?

— Зачем Самарина?

— Вдруг консультации нужны будут. Я ведь электроник не ахти какой.

— Да, да, конечно. Поезжайте. Я сейчас пойду домой, валит меня проклятое сердце, — ну да вам подпишет предписание мой заместитель.

Каиров простился с директором и, не успев выйти из кабинета, забыл о дурных предчувствиях, навеянных визитом корреспондента. Поездка в Приазовск, а затем в Москву представлялась ему приятной, и он весь отдался новому, бодрому настроению.

7

Каиров и Самарин сошли с автобуса на перекрестке дорог, в нескольких метрах от границы заповедника «Хомутовская степь». Отсюда до Приазовска оставалось пройти пять–шесть километров, и Андрей бы с удовольствием пошёл пешком, но Борис Фомич ещё дорогой узнал о каких–то межколхозных автобусах, и вот теперь они ожидали этот самый автобус.

— Ишь до чего дошли: между колхозами автобусы пустили, — говорил Каиров, перебрасывая из одной руки в другую чемоданчик с дорожной поклажей. Чемоданчик у него белый, в мелкую шашечку. Борис Фомич не хотел его пачкать.

Андрей же поставил кожаный саквояж у дороги, а сам пошёл к зеленой посадке, за которой начиналась знаменитая на юге Украины Хомутовская степь. В нетронутом виде она сохранилась потому, что в течение ста лет была табунной казачьей толокой войска Донского.

Андрей перешагнул поднятый тракторным плугом вал–границу и ступил на девственную землю. Знойный август высушил первозданную траву, и она качалась, шурша будыльем. Кое–где на высоких стебельках виднелись синенькие цветочки. Степь была неровной, расстилавшаяся перед ними гигантская чаша кренилась к морю — туда, где по краю черной тучи огненным диском катилось к горизонту солнце. Там и краски были другие: по мере удаления желтизна размывалась, а дальше, у самой черты горизонта, степь светилась позолоченной синевой, превращая и небо, и землю, и тучу в одно сплошное зарево.

Притаилось, спряталось от жары зверье. И только неугомонные цикады наполняли пространство ноющим тонким звоном.

Степь навевала мысли о мироздании, о людях, живших здесь в давно прошедшие времена. Чудился перестук лошадиных копыт. Из края в край, помахивая кривыми клинками, мчались всадники. Орлы кружили в безмятежном небе.

— Андрей Ильич, быстрее! — кричит Каиров. — Автобус! — и скрывается за посадкой. Самарин бежит за Каировым.

В переоборудованном под автобус грузовике едут они в Приазовск. Борис Фомич и здесь держит на весу чемоданчик. Другой рукой он взялся за коленку Самарина. Андрею неприятно прикосновение, он сделал нетерпеливое движение, но Каиров, шарахаясь на ухабах из стороны в сторону, ещё крепче вцепился в коленку.

— Степь–то какова! — говорит он Самарину.

Оба они смотрят в окно. Солнце почти скатилось за тучи, и лишь вишнево пламенеющий край его обливал всеми красками радуги западную часть неба. По степи, словно морские волны, бежали темные полосы.

Впереди показалось большое село, названное недавно городом Приазовском. Когда приехали на его центральную площадь, Борис Фомич повел Самарина в дом, стоявший на краю села, на самом берегу моря. Гостей встретил хозяин — мужчина лет сорока, крепкий, загорелый и задубленный на морском ветру, с глубоким шрамом на верхней губе. Он сидел в беседке за столом в позе уставшего человека и не встал при виде Каирова и незнакомца, сдержанно кивнул Каирову и, как показалось Самарину, милостиво протянул для приветствия руку. Каиров же, напротив, шумно выражал восторг от долгожданной встречи и то представлял Самарина, то ударял ладонью хозяина по плечу, говорил: «А здоров же ты, Ефим, и все молодеешь — море тебе на пользу». Или спрашивал про хозяйку: «Где Нюра–то, я вот ей и подарок привез». Каиров показывал на чемодан, где был подарок для хозяйки.

Ефим постепенно теплел, размягчался. И вот он уже показывал комнату Самарину и другую комнату — Каирову. Андрей бросил под койку чемодан и хотел пойти к морю, но Каиров остановил его. Взяв Андрея за руку, он, как–то неприятно поглаживая её выше локтя, заговорил:

— Двести страниц написано, осталось нам сто — надо бы поскорей добить.

Андрей не понимал, чего от него хочет Каиров.

— Ты чертежи, справочники взял с собой? — спрашивал Борис Фомич, продолжая поглаживать руку Самарина.

— Да, конечно.

— Отлично! Шесть страничек в день, всего только шесть.

— Будут шесть страниц, Борис Фомич! — обрадованно воскликнул Андрей, как только понял, чего от него хотят. — Вот сейчас пойду искупаюсь…

— Нет, нет, — поднял руку Каиров, — дело — прежде всего. Сначала странички, а потом… все остальное.

В желтых, «плывущих» куда–то глазах Каирова гулял холодок нешуточного тона. Он хоть и улыбался, но Андрею казалось, что улыбается маска на лице, а что за маской скрывается подлинное выражение Каирова — злое и непреклонное.

— Хорошо, хорошо, — согласился Андрей.

Он достал из–под кровати чемодан, стал вынимать из него чертежи. Каиров, успокоившись, пошёл в сад, в беседку, где ещё сидел, прячась от солнца, хозяин.

Со двора неожиданно раздался мужской голос:

— Хо, Боря, привет!

Андрей подошел к раскрытому настежь окну. Из–за яблонь выскочил бойкий толстячок в кремовой безрукавке, в тесных кожаных трусах и бросился в объятья Каирову:

— Приехал–таки, подземный владыка. Говорят, зазнался, важным стал.

— Кто говорит? — полюбопытствовал Каиров.

— Москва слухом полнится. Она все сплетни собирает.

— Это у тебя есть причины для зазнайства — ты в верхах обитаешь, в комитетах, а мы — провинция…

Надолго в Приазовск?

— С неделю поживем. Старик хоть и слаб становится, а море, как и прежде, влечет его. Завтра в море пойдем — на рыбалку. «Пока, говорит, ноги держат, в море ходить буду». Он ведь родился тут, в Приазовске. И рыбаком был. Тянет старика море.

— Что ж мы насухую? — спохватился Каиров. — Я сейчас из чемодана коньяку бутылочку.

— Нет, нет! — остановил его Роман. — Сегодня ни–ни. На рассвете — в море. У тебя дело к нам или ты так, взглянуть на меня приехал.

— Собственно, дела никакого нет, разве что рукопись книги показал бы академику.

— Давай сюда. Живо!

Каиров метнулся в дом. Через две минуты он уже подавал Соловьеву две первые части будущей книги.

— Твоя?

— Не совсем. В соавторстве с инженером.

— Плохо! — отрезал Соловьев. — Не любит старик соавторства маститых с рядовыми. Говорит: всадник и лошадь сотрудничают.

— Ты пока изыми титульный лист. Показывай без титульного, но вообще–то…

— Хорошо, хорошо. Но ты имей в виду: академик может тебя потребовать, он с тобой захочет новинки электроники обсудить. Старика медом не корми, а только дай ему поболтать об электронике.

Каиров в страхе замахал руками:

— Ни–ни!.. Скажи, что я болен. Приехал и заболел. Или ничего не говори — вроде и нет меня в Приазовске. Скажи так — слышишь?..

— Ладно, ладно! — смеялся толстячок, подмигивая подошедшему к ним хозяину дома. — Смотри, как испугался академика. А тоже мне — доктор наук! Того и гляди, сам скоро станешь академиком. Толстячок обнял Каирова, повел его по саду, потом они вышли за калитку и скрылись за углом соседнего дома, на тропинке, ведущей к морю.

— Ну, рассказывай, рассказывай, черт, как это тебе удалось так далеко шагнуть в науке? — трепал за плечо Каирова Соловьев. Столичный гость с подчеркнутой фамильярностью обращался с местной знаменитостью. Роман Кириллович, или Рома, как иные называют Соловьева, редкого человека величает на «вы». Такой почести он удостаивает Петра Петровича, академика, председателя Государственного комитета, у которого вот уже пятнадцать лет состоит в помощниках, да уж если встретится ему очень важная персона. Со всеми остальными он как бы накоротке — на «ты» и запросто. Такая фамильярность идет у Соловьева от сознания своей нужности и незаменимости.

Петр Петрович и часа не может обойтись без помощника. У Петра Петровича побаливает сердце. Иногда и печень «прихватывает». Нажми академик кнопку, лежащую на столе, и в кабинет войдет Соловьев. В протянутую руку он вложит валидол, аллохол — все, что нужно. Петр Петрович зовет Соловьева Ромой. Рома знает, где лежат сигареты, какую воду прописали врачи Петру Петровичу, сколько академик должен сидеть в кресле, а сколько бывать на ногах. Рома позвонит в любой город, вызовет на провод нужного директора института, завода — кого хочешь найдет, если он нужен академику.

Никто теперь не помнит академика без Соловьева. Кажется, они родились вместе и вместе идут по всем ступеням служебной карьеры Терпиморева. Все видят, как любит академик своего помощника, а уж что до Соловьева — тут и говорить нечего. Соловьев боготворит шефа, души в нем не чает, а случись, кто заговорит о достоинствах престарелого учёного, помощник не преминет выразить свое восхищение гением его ума и непременно скажет: «Смотрите, как он электронику двинул». В особых случаях присовокупит: «Зарубежная наука за ним охотится». Тут непременно последует вопрос: «Как охотится?» И Соловьев, точно он ждал этого момента, изобразит на лице целую гамму простодушно–снисходительных эмоций. И головой качнет, и улыбнется. Дескать, неужели не знаете, как охотятся за такими людьми?..

Одна только тучка пробежала между шефом и помощником: не может Соловьев простить обиду, нанесенную ему академиком в начале их карьеры, ещё в радиофизическом институте, где молодой академик Терпиморев был директором и главным научным руководителем. Семнадцатилетний Соловьев поступил в канцелярию курьером. И все, бывало, крутится возле стола начальника канцелярии. Отлучится тот — Соловьев за стол. И все норовит в кабинет академика, так и мельтешит у него перед глазами. Видимо, обозлил академика, тот однажды в сердцах прикрикнул: «Надоел мне этот оборотистый юнец, терпеть его не могу!». Юнец ретировался, но ненадолго. Раз другой ловко услужил академику, ну, тот и отошел — сменил гнев на милость. А когда должность помощника учредили — Соловьев тут как тут. Сначала его временно допустили, но однажды, вернувшись из поездки по горняцкому району, академик сказал Соловьеву: «Вот вы у меня тоже шахтер». — «Это почему же, Петр Петрович?» — спросил тогда сияющий Соловьев. «А потому, — сказал директор, — что и вы тоже, как шахтер, можете все из–под земли достать». Кто был рядом, засмеялся, а Соловьев себе сказал: «Считай, Рома, с этого началась твоя карьера». Но слова «оборотистый юнец» запали в сердце. Понял, он: за «шахтерскую» способность, за ту самую «оборотистость» и держит его при себе академик. «Оборотистым» так он и останется. «Оборотистый»; — рок, судьба Соловьева, его пожизненная миссия, начало и конец карьеры. Помощник — одно слово. Дальше все пути заказаны. И не в том дело, что нет у Соловьева образования: знания — дело наживное. «Оборотистый» — вот его диплом и назначение. Да будь у него и два институтских диплома, все равно на них никто бы и не взглянул. Пет выше должности для Ромы Соловьева, чем должность помощника председателя, но в то же время — и это понимает только Соловьев — нет ничего унизительнее для его больного самолюбия, чем эта бесправная, лакейская должность. Так сознание своего фактического значения и формального ничтожества распалило в нем страсть к власти, и всеми правдами и неправдами он забрал её в такой мере, в какой, может быть, уже не обладал ею и сам председатель. И когда кто–нибудь заговаривал о природе должности помощника, о том, что может он и что не может, Соловьев сладострастно повторял излюбленную фразу: «Помощник действует не по инструкции, а по совести. — С минуту выжидал, а затем со значением добавлял: — И по уму».

Рома знает адреса и телефоны всех крупных людей, связанных с электронной промышленностью. Его шеф — главная величина в электронике, он же, Роман Соловьев, — тень шефа, его руки. Отнимите завтра у Петра Петровича Рому, академик останется как без рук. Не без головы, конечно, а без рук. Зато и хлопот у Соловьева полон рот. Кажется, простое дело: жена академика. А для Ромы это целая проблема. На нее он тратит больше сил, чем на самого Петра Петровича. В день он ей раз пять позвонит: «Не надо ли чего, Варвара Акимовна?», «Не достать ли билетик в театр?», «А в магазин «Русалка» привезли чешские гарнитуры. Не подать ли машину?» А если, не дай бог, заболеет Варвара Акимовна, тогда Роману Кирилловичу и ночью нет покоя. То он врачей на квартиру свозит, то лекарства — и все воркует, воркует. Варвара Акимовна не то что часа, а и минуты не может прожить без Ромы.

— Скоро академиком станешь, тогда уж не знаю, допустишь ли к ручке али подумаешь? — говорит Соловьев Каирову.

Роман помогал и будет впредь помогать Каирову. Но чем больше возвышается при его содействии Каиров, тем больше завидует ему Соловьев и глубже ненавидит его.

— Какой дальше рубеж наметил? — спрашивает

Соловьев, как бы говоря этим: неспроста же ты прикатил ко мне.

— Нет, Роман Кириллович, никаких рубежей я больше не намечаю. Хватит мне достигнутых. Удержаться бы на этих.

— Ага! — воскликнул Соловьев. — Запахло жареным. Жмут, что ли?

— Да нет, не жмут. Кажется, все в порядке. Но вы ведь, Роман Кириллович, сами знаете, как нелегко его, черта, из–под земли доставать. Уголь что бешеный верблюд, на нем спокойно не усидишь. Тут все время головы летят.

— Не трусь, Борис! Пока Ромка имеет силу, в обиду не дадим. Любому черту рога обломаем.

Каирову понравились эти слова. Он знал, что продиктованы они не одним только бахвальством. Нет, и Соловьев и Каиров понимали, что наступает время разумного, честного, во всех сферах жизни бурно протекает процесс очищения. Жуликам, конъюнктурщикам, карьеристам все тяжелее прятать свое лицо. И в этих условиях люди, подобные Соловьеву, приобретают особенно важное значение. Они выступают тайно, исподтишка, но обязательно от имени людей, которые им доверились. За свою жизнь Соловьев, в отличие от Каирова, не получил ни единого отличия — даже грамоты за хорошую работу, но, состоя все время при большом человеке, он никогда не забывал ближних и при случае силой власти своего шефа тянул их по служебной лестнице.

Приемы он применяет нехитрые, их и полдюжины не наберется. К примеру, звонит Соловьев нужному человеку и говорит: «Андрей Никанорович, милый наш Андрей Никанорович, а вчера мы тебя вспоминали. Нет же, дорогой, нет — вспоминали добрым словом. Сам Петр Петрович твою фамилию назвал…

А?.. Откуда он знает?.. Значит, говорил кто–нибудь, рассказывал. Добрые вести, брат, ветер носит».

Разговор в подобном плане длится несколько минут — и все комплименты, обещания замолвить, помочь. В конце между делом, ненароком Соловьев обронит и свою просьбу. Смотришь, свой человечек и пристроен.

Если же нужно диссертацию через учёный совет пробить, звание через комиссию протолкнуть или проекты утвердить, ссуды, премии, пенсии выхлопотать — то лее. Тысячи дел! И все от имени Петра Петровича, академика и председателя комитета. Нет, нет — Каиров знает силу Соловьева. Знает он и ту непреложную, спасительную истину: пока держится наверху Соловьев, Каирова из седла не выбить.

Они вышли к берегу моря и здесь, на невысоком песчаном холме, остановились. По морю, у самой черты горизонта, плыл белый, как чайка, корабль. Друзья на него засмотрелись.

От рыбаков Андрей узнал о готовящейся рыбалке с участием академика. Самарин попросил и его взять в море, на что один из рыбаков сказал:

— Нам лишний помощник не помешает — я за тобой мальчонку пришлю. Мальчонка прибежал на заре:

— Дяденька! Вас научники ждут!

В дверях стоял паренек лет двенадцати, в отцовской брезентовой куртке, в резиновых сапогах и весь заляпанный рыбьей чешуей. Приподнявшись с подушки, Андрей смотрел на него во все глаза и не мог понять, чего от него хотят.

— Какие научники?

— Бригада есть такая. Она научную работу ведет. Рыбаки в море будут выходить, ставники выбирать. Там и академик будет. Ну тот… который ваш.

Самарин поднялся. Возле кресла ещё вечером хозяин–рыбак поставил резиновые сапоги, на них набросил брезентовую куртку и штаны.

Сонливость мигом улетучилась. Через минуту он уже бежал по песчаному берегу к чернеющим вдали двум лодкам.

Приазовск ещё не просыпался, только кое–где горланили петухи да на главной улице урчал грузовой автомобиль — пыль от него поднималась выше домов и слабый «верхнячок» — так зовут рыбаки ветер, дующий со степи, — тянул её к морю.

Рыбаки поджидали Самарина. Как только он подошел, толкнули на воду лодки, поплыли. Андрей поначалу сел посредине, но старый, иссохший на ветру рыбак подтолкнул его к корме, показал на самый крайний и высокий выступ: садись, мол, туда да не раскачивай лодку.

На носу сидел другой старик — рослый, живописно одетый. На нем одном была кожаная широкополая шляпа. Он был очень стар, и лицо его не было таким смуглым, как у других, и смотрел он вперед торжественно, и голову держал прямо.

«Наверное, он и есть академик, — подумал Андрей, украдкой поглядывая на живописно одетого старика. — Однако много же ему лет, как он только отваживается выходить в море?..»

Рыбаки плыли к ближнему неводу, кильковому. Самарин слышал названия, но не знал, что они обозначали. Спрашивать стеснялся. Пытался до всего дойти своим умом: частиковый — значит, кильковый, для кильки.

На веслах сидели четыре рыбака среднего возраста: гребли размашисто, не торопясь. Весла, падая в воду, поднимали стеклянные брызги. Мельчайшие капельки достигали кормы, прохладно орошали лицо Андрея.

Ветра не было. Со стороны моря тянуло влажным холодком. Ощущались запахи соли, рыбы и ещё какие–то другие, очевидно рожденные нежной зеленью, покрывавшей прибрежные заводи. К концу лета зелень всегда появляется на Азовском море.

Над неводами, до которых оставалось метров пятьсот, вились грязно–белые большие птицы. Старик, сидевший на средней лавке, показал на одинокую, быстро летящую птицу, воскликнул:

— Братцы, мартын рыбу с гвоздем проглотил!

Действительно, птица вытянулась в полёте, напряглась, будто через рот в желудок ей забили металлический предмет. Рыбаки долго следили за её полётом, качали головой, журили озорника, подшутившего над птицей. Сидевший ближе к носу гребец, не в меру располневший рыбак, заметил:

— Васька Шалаев балует. Вчера видел, как он рыбу гвоздями начинял да мартынам подбрасывал.

А мартын, что ж, птица алчная. И с гвоздем глотает.

Его сосед заметил:

— К вечеру переварит. В прошлом году мартын с отверткой лещика сцапал. Сутки сидел не шевелясь. Потом полетел. Видно, переварилось. Лодка достигла первого ряда деревянных стоек. Старик, что был на носу, поднял руку. Гребцы вскинули весла. «Наверное, бригадир», — подумал Андрей и стал внимательно наблюдать за его сигналами.

Лодка поплыла по–над стенкой. Стойки тянулись на сто — двести метров, их было много, тонкие капроновые веревки под углом уходили в воду, натягивали сети. Их не было видно, только рыбаки знали, в каком хитром переплетении располагались они под водой. Рыбак знает назначение каждой стойки, каждой капроновой растяжки и знает, кто из рыбаков бригады что и когда налаживал, устанавливал, крепил. Потому, как только лодка подъехала к торчавшим из воды и почерневшим от соли и времени стойкам, рыбаки наперебой судачили:

— Барынкин бахромы понавешал!..

Андрей смотрел туда же, куда смотрели рыбаки, и видел обрывки нитей, висевшие над водой в местах порыва несущей бечевы.

Другой рыбак вспомнил какого–то Примаря:

— Балбеса хоть не заставляй! Не убрал глистатых.

Рыбак при этих словах приподнял из воды мертвую, раздувшуюся рыбу, бросил далеко от невода.

Лодка коснулась носовой частью высокого столбика, и рыбаки повставали с мест. Не нарушая равновесия, они вытянулись цепочкой у борта, достали из воды край сети, стали перебирать её руками. Перебирали так, чтобы сеть, проходя через руки в том же порядке, снова опускалась в воду. Главную роль играл «живописный» старик, который находился в носовой части. Ловко подхватывал он бечеву и выволакивал наружу сложную вязь шнуров и сетей.

— Петрович, левую зацепляй, левую! — кричал ему пропитым голосом сосед Самарина, расторопный хлопотун–рыбак с мясистым лицом и негнущейся шеей.

«Петр Петрович… — с радостью вспомнил Самарин имя и отчество академика. — Да, да, это он, Терпиморев!»

Петрович проворно зацеплял левую. Он хоть и был в положении старшего, но подсказки рыбаков слушал.

Самарин хотел помочь рыбакам, но не сразу понял секрет перебирания сети. Толстый рыбак, работавший проворнее других, поманил Андрея к себе, стал учить его. Самарин быстро усвоил механику дела и через две–три минуты тянул сеть наравне с другими. Сеть была очень частой, почти сплошным полотном — самая мелкая килька не могла из нее уйти. На кильку она была и рассчитана. Только теперь Андрей понял значение слова «научники». Рыболовецкий колхоз, по договору с научно–исследовательским институтом, ведет круглогодовой отлов кильки и редких пород рыб. Рыба замеряется, взвешивается, учитывается, и сведения посылаются в институт. В колхозе постоянно живет представитель от института, младший научный сотрудник, но он, как правило, в море не ходит, а является к рыбакам, когда те возвращаются к берегу. Самарин увлекся делом и забыл пригнуться, когда лодка подплыла под очередную растяжку. Натянутая струной капроновая бечева ударила его по шее и чуть не сбила с ног.

— Эй–ей, парень! Держись за землю!.. — крикнул ему Петрович.

Сосед заметил:

— В тихую погоду валишься с ног, а если бы ветер?

Почесывая ушибленное место, Андрей представил, что бы тут было во время качки. Рыбы в сетях было много, преимущественно это была килька величиной с мизинец и меньше. Рыбаки загребали мерным ковшом два–три килограмма, остальное тут же выпускали в море. Среди мелюзги попадались и большие рыбины: судак, шемая, лобастик, таранка. Среди них нет–нет да и блеснет серебристой чернью красная рыба: осетр, севрюга. Обычно рыбаки в запретный период не берут красную рыбу, бросают её в море и «научники», но сегодня им была дана команда прихватить с собой несколько красных рыбин. «Да так, чтобы не видал академик», — предупредил их бригадир.

— В воду! Слышите?

Андрею показалось, что Петрович был излишне строг с рыбаками, даже груб. Но, к удивлению, на него никто не обижался. Рыбаки только покачивали головой да в кулак улыбались. Выброшенная килька плавала тут же кверху брюхом: в сетях она обессилела, содрала с бочков чешую и теперь не могла уйти в глубину. Возле невода образовалась белая кашица из килек. В воздухе над ней кружились мартыны. Семья молодых уток, почуяв рыбий запах, устремилась к ним с берега кильватерным строем. В предвкушении обильного завтрака, утки истошно кричали. И, словно разбуженное утиным криком, из моря у черты горизонта выплыло солнце. Оно удивленно смотрело на рыбаков своим исполинским глазом, как бы желая у них спросить: «Эй–эй, ребята! Что вы тут балуете?»

На берег возвратились в десятом часу: солнце поднялось высоко над морем, но зноя не было. Волны ещё дышали утренней прохладой, и прибрежный песок был умеренно теплым, не жег, не палил нестерпимым жаром августовского дня. На побережье древнего Азова наступала та благословенная пора, когда и воздух над морем, и земля, и деревья — все дышит негой, исполнено томления и приятной усталости от забот жаркого лета, ещё не прошедшего, но уже переставшего угнетать обилием тепла и света.

Андрей сидел на берегу и наблюдал агонию больной таранки. Преодолевая волны, тарань плыла к берегу, будто за ней гнался хищник, а она хотела укрыться под защитой человека. Плыла поверху, поблескивая на солнце плавником. Шарахалась то в одну сторону, то в другую. Затем её подхватила волна и выбросила на берег. Волна откатилась, а рыба лежала недвижно, очевидно не понимая, что с ней произошло. Но вот она вскинулась раз, другой, взлетела ещё выше, но вода была далеко, и тарань, звонко ударившись о мокрый песок, присмирела. Тогда Андрей взял рыбу и хотел бросить в глубину, но в этот момент сзади раздался голос:

— А вы жалостливый.

Андрей повернулся и увидел академика. Старик был бос и в руках держал ту самую кожаную широкополую шляпу, в которой сидел на носу лодки. На сухом продолговатом лице его весело блестели серые приветливые глаза.

— А нуте–ка… — Он взял из рук Андрея рыбину, опустил её в воду и крепко сдавил ладонями. Из нее выскочил сноп длинных полосчатых червей, и тарань, словно очнувшись, взмахнула хвостом и была такова. — 'Гю–лю–лю–лю! — крикнул ей вдогонку академик. И, повернувшись к Андрею, сказал: — Её душила болезнь. Теперь она, может быть, и выживет.

Академик сел на корму лодки, глубоко вдавшуюся в песок, пригласил сесть рядом Самарина.

— Я вижу, вы человек не здешний, а я в этом селе… — он показал взглядом на ряд домов, тянувшихся над морем, — родился и вырос. Мы, когда были мальчишками, вот таким манером… рыб лечили. К осени их много заболевает, а уху из них варить нельзя, опасно для человека.

Самарин кивал головой, но в разговор вступать не решался. Странно было и не верилось, что вот так просто, рядом сидит он с академиком Терпиморевым, человеком, которого не только в нашей стране, но ЕСЮДУ, где есть электронная промышленность, считают великим ученым и поклоняются его имени. Книги академика по теории электроники и электронным машинам переводят на языки многих народов, и даже он, Андрей, имеет несколько книг Терпиморева на английском и французском языках. «Скажу–ка я ему об этом», — подумал Андрей. Но академик продолжал свои воспоминания, и Самарин перебивать его не хотел. Слушал.

— Тут в старину станица казачья была. Любопытно жили казаки войска Донского. Мне ещё дед покойный рассказывал о своем житье–бытье. Властвовал над ними атаман. Вот он едет по станице в сопровождении писаря. Шапка кумачом пламенеет, усы вразлет, а в глазах такая ярость, что лучше и не смотреть в них. Кто ни попадется навстречу, замрет в почтительной позе, стоит не дышит. Академик внезапно поднялся и, подворачивая на ходу брюки, зашлепал по воде. Со дна он достал брошенную им рыбину, повертел в руках и закинул ещё дальше в море.

— Не выжила таранка, пошла раков кормить, — сказал он с сожалением, возвратившись к Самарину. — А вы откуда? — спросил он вдруг Самарина.

— Степнянский я, — ответил Андрей.

— Да-а… — протянул академик. И в раздумье, устремив взгляд в то место, куда кинул таранку, продолжил свои воспоминания: — Впрочем, как говорили старики, жизнь в станице была привольной. Казаки не работали, сдавали землю в аренду хохлам да кацапам. Сами же водку пили, а казачки — чай. В другое время лошадь холили, сбрую чистили, саблю точили. На чумацкий шлях выходили. Вот по шляху обоз идет, чумаки соль из Крыма везут. Торжественно едут. Первый воз разукрашенный. Быки идут, покачивая рогами, а на рогах золотые наконечники, на занозах серебряные петухи. И звенит над степью веселая чумацкая песня:

Пропыв волы,

Пропыв возы,

Пропыв ярмо

Ще й занозы —

Все чумацкое добро!

Прокынувся чумак вранцы,

Все кишени вывертает,

А грошей немае.

За що ж похмелиться?..

На пути обоза поперек дороги казаки бросают белую скатерть. На нее кладут хлеб–соль. Остановились волы первого воза. Не торопясь сходятся чумаки. Головной чумак не смотрит на разбойников, посоветовавшись с одним товарищем, с другим, бросает на скатерть золотой. Главарь казацкой шайки поднимет монету, повертит её в руках, потрогает на зуб. И если дань найдет подходящей, подносит чумакам хлеб–соль, срывает с дороги скатерть. Мало — крутит недовольно головой: клади, мол, ещё.

Из тех времен по имени главарей шаек повелись названия балок: Боярова, Волова, Чердынкина.

Земля чтит свою историю, бережно её хранит. Да-а, хранит, — проговорил академик, задумываясь. — Нельзя понять и вполне оценить настоящее, не зная истории. Я далек от идеологических прений, которые теперь вновь, как в двадцатых годах, оживляются в умах интеллигенции, но скажу вам так, молодой человек: самые опасные из наших противников те, кто на прошлое руку подымает. Вот поживете с мое* убедитесь в этом. — Он опустил над коленями белую, испещренную синими прожилками голову, но тут же, словно спохватившись, вновь обратился к Андрею: — Да вы не Каиров ли?

— Нет, не Каиров, — в замешательстве ответил Андрей. — Но я приехал сюда вместе с ним, мы рукопись вам привезли.

— Рукопись? — оживился Терпиморев. — Я прочитал её. И написал отзыв. Вам его показывал Каиров?

— Нет ещё, но покажет. Мы с ним книгу написали.

— Книгу написали? — сникшим, глуховатым баском спросил академик. Правая бровь его вскинулась вверх, сморщив кожу на лбу. В глазах отразилось игриво–наивное удивление.

— Так вдвоем и писали?.. Он одну страницу, вы другую?

— Писал я, а Борис Фомич обрабатывал, — проговорил Андрей простодушно. И тотчас понял, что не следовало говорить так академику, потому что в таком способе писания книги есть, наверное, что–то запретное, неприличное. Но, к радости Андрея, академик не торопился высказывать своего суждения — он повернулся к нему и смотрел на него так, будто встретились они впервые, и Андрей не видел в его глазах ни строгости, ни осуждения.

— Так, так, так, — услышал наконец Самарин раздумчивый голос академика. — Понимаю. Как вас зовут–то?

— Андрей.

— А по батюшке?

— Ильич.

— Андрей Ильич, вот так… приятно, знаете, познакомиться. Рад встрече, очень рад. Вот и пользу сразу извлеку. Скажите–ка мне, коллега…

Академик хотел приблизиться к Самарину и для этого дернул корму лодки, но корма намертво всосалась в песок. Старик лишь пересел на её край и, весь увлекшись темой предстоящего разговора, повторил свой вопрос:

— Скажите–ка мне, коллега, зачем вам понадобились дублирующиеся устройства в арифметическом узле? Ведь эдак вы быстродействие снижаете, а?

— Из соображений надежности, Петр Петрович. Машину могут в шахте установить, в руднике… Там сырость, пыль… Надежность большая нужна.

— Экая моя голова! — стукнул себя по лбу академик. — Как же я об этом–то не подумал! Старик положил Андрею руки на плечи, с минуту серьезно, сосредоточенно смотрел ему в глаза.

— Рад, очень рад встрече, — повторил он. — А теперь пойдемте есть уху. Приглашаю вас в гости.

«Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Как просто и как удивительно верно выразил древний мудрец главную примету человеческих отношений. И как это я раньше не придавал значения этой мудрости?» — спрашивал себя академик Терпиморев, гуляя по саду в то время, когда Соловьев, Самарин и Каиров тут же в саду на летней чугунной печке доканчивали приготовлять уху. Академик останавливался, поглядывал то на своего помощника Соловьева, то н а его друга Каирова, с раздражением всплескивал руками и вновь начинал делать круги по саду. «Они даже и внешне походят друг на друга, у них даже интонация в разговоре одна и та же», — продолжал удивляться сходству Соловьева и Каирова. С грустной улыбкой Терпиморев подумал: «Не братья ли они?»

Старик был потрясен и взволнован открывшимся ему обманом. «Ну ладно, Каиров обманывает этого доверчивого молодца, — посматривал он на Самарина, — такие примеры в ученом мире теперь бывают, но Соловьев–то, Соловьев–то!..» При этой мысли академик задыхался от злобы. Он вспоминал других протеже Соловьева, а их было множество. Их тоже вот так же ловко, между делом, подсовывал ему Соловьев и сам при этом всегда оставался в стороне, будто за дело болеет, только за дело. «Неужели все они… вот так же… как этот Каиров?.. Ведь как его расписал Соловьев: электроник! подвижник! светлейшая голова в институте!.. А он, эта светлейшая голова, чужую работу себе присваивает».

Но тут академик нажимал на незримые тормоза в своих домыслах: погоди делать скоропалительные выводы, сначала выясни, и тогда уж…

— Ну что там, ребята, скоро вы? — кричал он через сад кашеварам.

Соловьев весело объявил:

— Готова, Петр Петрович!

Он фамильярно махнул академику ложкой: пожалуйте, мол, к столу. И Терпиморев, продолжая свой внутренний невеселый монолог, неторопливо направился через сад к столу, над которым поднимался пар от стерляжьей ухи.

Соловьев наливал Терпимореву в большую деревянную чашку, наливал и приговаривал:

— Добыл Петр Петрович стерлядки в море своими руками, сейчас мы и по чарочке за здоровье рыбака… А ну, Борис Фомич, — он обращался уже к Каирову, — доставай–ка из–под яблони бутылочку!

В другое время академик потер бы от предвкушаемого удовольствия руки, вставил бы в веселую речь своего помощника подходящие словечки, междометия, но тут он лишь кисло улыбнулся да покачал головой в такт словам Соловьева, а сам украдкой, косыми взглядами продолжал рассматривать Каирова и все удивлялся сходству этих двух людей, которые — он был теперь уверен в этом! — давно знают друг друга и, может быть, имеют родственную связь.

Соловьев разлил по деревянным чашкам уху, перед каждым поставил граненый стаканчик с коньяком. Он весело, непринужденно болтал, однако тон, который он пытался задать пирушке, ни на кого не действовал. Самарин испытывал неловкость и смущение от близости большого человека. Каиров, напротив, был занят одной мыслью: как бы заговорить с Терпиморевым о чем–нибудь постороннем, не имеющем отношения к делам, и как бы в этой беседе понравиться академику, натолкнуть его на идею пригласить Каирова работать в Москву, в какой–нибудь столичный институт или к себе, в комитет… А ещё Каиров боялся, как бы академик не заговорил с ним об электронике. Поэтому Каирову хотелось, чтобы бессвязная болтовня Соловьева не прекращалась. «Пусть поет свои песни Соловей, — думал Каиров, — пусть он отвлекает академика».

Терпиморев, слушая и не слыша Соловьева, испытывал на себе назойливый проницательный взгляд Каирова. Думал: «Как бы это поделикатней, тонко, но в то же время ядовито поддеть этого именитого соавтора и преподать ему урок чести и обыкновенной человеческой порядочности, которая так строго блюлась старыми русскими учёными и которую теперь частенько попирают те люди, которые пришли в науку не ради бескорыстного служения ей, а ради своих меркантильных целей… И этот, этот–то каков! — продолжал он возмущаться уже своим помощником, потому что тот, когда давал ему рукопись, представил дело так, будто автором её является один Каиров и только Каиров создает в институте эту машину и пишет о ней книгу. — И не было в рукописи титульного листа с указанием авторов. Неужели они сделали это с умыслом, чтобы представить в моих глазах одного Каирова, чтобы его я только узнал и запомнил?.. Да, да, конечно, впрочем, я сейчас же все это выясню».

— А титульного листа вы мне не представили! — сказал вдруг академик, ни к кому не обращаясь и отставляя в сторону порожнюю чашку. — Я и понять не мог, кто автор, а теперь вот проясняется, что вы оба авторы? — Академик при последних словах возвысил голос и остановил взгляд на Каирове.

— Недоразумение вышло, — заговорил Каиров так, будто ничего серьезного не произошло. Кашлянул, выждал время, чтобы справиться с волнением, и продолжал: — На столе у нас остался лист… — Он заискивающе взглянул на Самарина, ища у него поддержки. — Случайно, Петр Петрович.

— Ну хорошо, голубчик, — успокоил его академик. — Я вам отзыв на рукопись написал, одному вам, а надо бы обоим. Вы там поправьте, пожалуйста, — он при этом взглянул и на Соловьева, и Каиров тоже посмотрел на помощника академика, и оба они, Каиров и Соловьев, кивнули академику, обещая исправить упущение.

Самарин же в это время ниже склонился над чашкой, доедал уху. Он понял причину раздражения академика и боялся, как бы сейчас же не раскрылась в этом его невольная и, как ему казалось, неблаговидная роль.

— Рукопись мне понравилась, — продолжал, успокаиваясь, академик, а сам старался поймать взгляд Каирова, который теперь все время ускользал от него, а если на мгновение и задерживался на одном месте, то все равно был суетным и растерянным. Каиров в эту минуту походил на человека, над которым занесли тяжелый предмет и угрожали опустить его на голову. Он даже как–то съежился под взглядами академика.

— Арифметический узел вы решили по–своему. Оригинально решён у вас арифметический узел.

Терпиморев не говорил, а словно бил Каирова по голове. Каиров не сразу понял обращенных к нему слов, но, когда до него дошел их смысл, холодная испарина проступила у него на спине и по всей шее.

— У нас много оригинальных решений, — сказал он, криво улыбнувшись и демонстративно набычившись под испытующим взглядом Терпиморева. — Мы, Петр Петрович, хоть и в провинции живем…

— Не могу в толк взять, — продолжал академик, словно бы и не слыша его пояснений, — что вас вынудило пойти на заведомое усложнение важнейшего узла машины. Поясните мне, пожалуйста.

Каиров кинул быстрый взгляд на Самарина, он даже подвинулся к Андрею, как бы ища у него защиты, но Андрей, покручивая в руках рюмку с водкой, низко опустил над столом голову и молчал. Соловьев тоже присмирел в тревожном ожидании. Он не сводил глаз с Каирова, смотрел на него с надеждой и тайным страхом.

Академик ждал ответа.

— Мы, Петр Петрович, — начал Каиров, собравшись с духом, — делаем машину для шахт и рудников. Условия, как вы знаете, необычные, и все механизмы приходится подгонять для этих условий. Оттого многое у нас кажется необычным, а иногда бессмысленным, ненужным.

Каиров взял для своей обороны общий принцип, который часто берется в Горном институте для технических обоснований и который на все случаи бывает верным. Академик тотчас же разгадал этот ход собеседника. Пропустив все эти общие рассуждения мимо ушей, он ждал, когда речь пойдет о конкретном деле. Но ничего конкретного Каиров не сказал. И Терпиморев внутренне обрадовался подтверждению своих догадок. «Вот тебе и конфликт поколений, — думал академик, — никакого конфликта нет, а есть проходимцы во всех поколениях, и очень прискорбно, что они ещё не перевелись. Чему вот он, Самарин, научится у Соловьева, Каирова, а ведь они, Соловьевы, Каировы росли при Советской власти, они нашего, советского периода люди».

— Молодой человек признался мне, — продолжал Терпиморев, не глядя на Самарина и кивая на него, — что быстродействие машины пострадало, весьма снизилось, а чего достигли вы, чего, чего?..

Голос академика срывался, становился визгливым, неприятным. Каиров толкнул коленкой Самарина: дескать, поясни старику, чего же ты молчишь, а старик, уловив и это движение Каирова, потеплевшими глазами смотрел на Самарина. Но едва Самарин открыл рот, чтобы защитить Каирова, академик улыбнулся и махнул на него рукой:

— Если уж маститый учёный не ответил мне на вопрос, то где уж вам, молодой человек, с ним тягаться в знаниях! Я вас и слушать не стану.

Академик обнял Самарина за плечи, сказал, обращаясь к Соловьеву и Каирову:

— Ну да ладно, братцы! Не обращайте внимания на мои расспросы. Я, когда выпью рюмку водки, раздраженным становлюсь и болтливым. У меня зуд к экзаменам появляется. Экзаменовать всех хочу. Ну да ладно, — повторил он примирительно. — Отдыхать пойду. Спасибо за уху.

И пошёл в дом, где для него была приготовлена постель. Сам про себя думал: «Каирова разоблачу публично, ох как разоблачу! А этого… — он имел в виду уже своего помощника, — с этим счеты будут особые».

8

Скорым поездом Каиров и Самарин ехали в Москву. Каиров был задумчив и почти не разговаривал с Андреем. Встреча с академиком, разговор с ним за ухой встревожили Бориса Фомича — порождали невеселые догадки. «Что там на море ему рассказывал этот… балбес», — думал он о Самарине. И жалел, что взял его с собой в командировку, познакомил с Соловьевым, а через него с академиком. Не радовал Каирова и отзыв Терпиморева на рукопись: «Вдруг как этот… истукан, — он опять мысленно обращался к Андрею, — да рассказал ему всю механику…» Он не хотел говорить себе прямо: «Как мы пишем книгу». Одно только предположение, что академик узнал эту… «механику», приводило его в замешательство. Терпиморев — авторитет в науке; он, если захочет, в порошок истереть может. Особенно, если уличит в обмане.

При этих мыслях Каиров непроизвольно трогал грудной карман, в котором лежал отзыв академика. Он помнит его наизусть.

«Многоуважаемый Борис Фомич! Прочитал Вашу книгу залпом. Я был рад и взволнован. Рад неожиданному открытию ума смелого и широкого, конструктора оригинального, остроумного. Ваша машина умница; она — прообраз будущих машин подобного назначения. Преотлично решён узел арифметического устройства, оперативное запоминающее устройство и стойка входных механизмов — все это вышло у Вас замечательно. Быстродействие невелико — понимаю: назначение машины и не требует большего, к тому же Вас ограничивали габариты — все логично и понятно. Я бы хотел теперь знать, как долго Вы работали над машиной, сколько человек принимало участие… Видимо, из скромности, Вы все это в книге обошли молчанием. Вы просите мою рекомендацию в издательство, да я не только буду рекомендовать Вашу книгу, но буду просить поторопиться с её изданием. Машины, подобные Вашей, очень, очень нужны народному хозяйству.

Желаю Вам дальнейших успехов и здоровья.

Терпиморев».

Вот какое письмо написал Каирову академик. Там, на море, возвращая рукопись, Соловьев шепнул на ухо Каирову: «Быть тебе, старина, жителем Москвы — града стольного. Академик, прочитав книгу, так и сказал: «В Москву его звать надо — пусть группу электроников возглавит, или конструкторское бюро, или далее институт».

У Каирова от этих слов душу сладкой волной захлестнуло. И почти первое, что пришло на ум, — с Машей мировую заключить. «Приду, повинюсь, покажу приглашение в Москву. Не враг она себе — не откажется… А этот… идиот… — он обращался мыслью уже к Андрею, — все дело испортил».

Потом, немного успокоившись, Каиров убеждал себя: «Надо показать отзыв Самарину. Скажу, титульный лист был потерян, а Соловьев представил академику одного автора. Да, лучше уж так, чем усугублять обман. Приедем в гостиницу и покажу».

И ещё Каиров говорил себе: «Не надо хмуриться, показывать ему. Возьми себя в руки!»

Как только сошли с поезда, Каиров с нарочитой веселостью заговорил с Андреем:

— Вы хотите получить номер в «России»? Интересно, как бы вы это сделали? Хотел бы я посмотреть.

Признаться, Самарин и не думал о гостинице. Ему не однажды приходилось бывать в Москве и по делам и проездом. Он знал, как трудно тут получить номер в гостинице. Но всегда у него как–то обходилось — на улице не ночевал.

— Стойте здесь, возле чемоданов! — приказал Каиров. — Сейчас все устроим.

Борис Фомич вошел в телефонную будку. И почти тут же он вылетел из нее сияющий:

— Все в порядке!

Через час они входили в двухкомнатный номер гостиницы «Россия».

Сложное чувство овладевает Самариным, когда он вот так, поселившись в номере столичной гостиницы, открывает окно и окидывает взглядом панораму Москвы. Бывал он в Лондоне, Париже, случалось останавливаться и в других столицах, но ни одна из них его не волновала, не навевала таких глубоких, грустных и торжественных дум. Каждый раз Москва предстает перед ним обновлённой, все более необыкновенной. Чем–то она удивительна и непонятна. Взгляд скользит поверх крыш домов и теряется в хаосе дальних улиц. В серой дымке угадывается Красная Пресня, Киевский район, Калужская застава. На фоне синего августовского неба маячат трубы и башни, тянутся к небу белые квадраты многоэтажных домов, а дальше — дымка, туман, едва различимые пятна вновь строящихся кварталов. Водоворот страстей и судеб… Сколько людей, сколько желаний погребено тут и рождено вновь!.. Прислушайся хорошенько: стены старых домов плачут о своей молодости, башни древних особняков навевают легенды. Многоэтажные дома–великаны — то белые, то желтые, то голубые — кружатся в веселом хороводе, точно стоят они не на земле, а где–то в пространстве, и куда–то плывут, и летят, сверкая окнами.

— Борис Фомич, послушайте, как шумит Москва.

Каиров уже разделся, он перекинул полотенце через плечо и устремился в ванную комнату.

— Да, Москва имеет свой собственный голос, — проговорил Каиров. — Её шум напоминает мне шум океана. Вам приходилось видеть океан? Да, я тоже плавал по океану. При небольшом ветре он шумит, как Москва. Около вас раздается шум явственный, почти четкий, а дальше океан шумит глуше, непонятней, точно в недрах земли идет сильный дождь, а ещё дальше — тихо, но назойливо звенит небо, или вода, или вода и небо, вместе взятые. Вот так шумит и Москва, Да, да, я заметил. Это её голос, только её, и ничей больше. Я знаю. Я много видел городов. Нью — Йорк тоже видел. У того голос резкий и сиплый.

Борис Фомич скрылся в ванной, а Самарин прошелся взад–вперед по комнате, заглянул в спальню: там, накрытые золотисто–желтыми покрывалами, стояли две низенькие деревянные кровати. В углу — трельяж с невысоким зеркалом. Андрей долго стоял перед ним, поворачивался боком, спиной. Костюм с серебристой ниткой сидел на нем ладно, особенно брюки, они не были ни узкими, ни широкими, а как раз в меру. Андрей присел на подоконник, снова загляделся на Москву. А мысленно унесся в Степнянск. За те месяцы, что прошли со времени его знакомства с Марией, он почему–то сделал вывод, что сблизиться они не могут. Он несколько раз звонил ей. Мария разговаривала охотно, шутила с ним, рассказывала о своей театральной жизни, но, стоило Самарину заикнуться о встрече, она отвечала отказом. А однажды Мария не узнала его голос. Несколько раз спросила: «Кто со мной говорит?» Он наобум сказал: «Перевощиков. Знаете такого?» — Она ответила: «Не знаю» — и положила трубку. Андрей тогда был огорчен, обижен. И именно тогда поднялось из тайных глубин его души неодолимое стремление добиться успеха.

В тот же день Андрей позвонил ей снова и был вознагражден продолжительной веселой беседой. Видно, Маша в этот вечер отлично сыграла роль и была в ударе. А может, совесть заговорила: догадалась ведь, наверное, кто назвал себя Перевощиковым. Так или иначе, но на этот раз Маша щебетала без умолку.

Образ бедного, вздыхающего Перевощикова ей пришелся по душе, и она после, во время телефонных разговоров, не однажды его вспоминала. «Ну а как там Перевощиков?..» И смеялась. Смеялась так, как только умеет смеяться, наполняя все вокруг своим сильным, певучим голосом. Но о встрече по–прежнему не хотела слышать. Как–то она сказала Андрею: «Приходите в театр, я познакомлю вас с одной скучающей артисткой». Андрей не сразу нашёлся, что сказать. Предложение больно задело его. И он в запальчивости наговорил много нелепостей, так что теперь ему стыдно было об этом и вспоминать.

Из ванной вышел мокрый, разморенный Каиров.

— Ух, хорошо, Андрей!.. Ты не возражаешь, если я тебя буду называть по имени? Свои люди. Ты баньку–то не хочешь принять? А то валяй — красота! Вишь, нажарился. Люблю горячую ванночку, так, чтобы кожа трещала. Благодать!

В синих пижамных брюках, в белой майке, с полотенцем через плечо, Борис Фомич выглядел невинным толстяком, любителем поесть, попить и поболтать вволю. И не было в нем той институтской важности, того величия, которые, как казалось Андрею, всегда изображались на его лице, сквозили в жестах, словах, в манере обращаться к людям, отвечать на вопросы. Нездоровая полнота его скрывалась тканью дорогих костюмов; землисто–серое неспокойное лицо пряталось в тени огромных роговых очков. Самарин впервые увидел натуральные глаза Каирова: черные, слезящиеся, они почти не имели ресниц. Воспаленные красные окружья то и дело щурились, будто свет в комнате был слишком ярким и глаза не могли его выносить. Самарин заметил и ещё одну особенность Каирова: Борис Фомич ни на чем не задерживал глаз, особенно же на нем, Самарине. Скользнет по нему и прячет глаза, будто в них скрывается нехорошая тайна.

Каиров представил, как выйдет их книга, какое впечатление она произведет. Заранее видел удивление друзей — московских, степнянских и всех тех, которые рассеяны по белому свету, но знают Каирова, иногда прибегают к его помощи, в другой раз просто дают о себе знать. «О, наш Каиров уже электроник, — скажут они. — Голова же, этот Каиров…» Пусть говорят. Чем больше говорят, тем лучше. Безвестность страшна для учёного. И для каждого, кто подвизается в науке и искусстве. Пусть вокруг имени твоего идет шум, и тогда те, кто ничего не понимает, скажут: «Видать, он крупная птица, коль о нем так много говорят».

Самарин включил телевизор. На экране с угла на угол — слово: «Степнянск». Террикон, копер, шахты, подъемная машина. И ещё слова: «С Днем шахтера вас, дорогие товарищи!»

— Борис Фомич! Да сегодня же День шахтера!

— Хо! Мы по этому поводу разопьем бутылочку.

Они подсели к телевизору. Диктор объявил:

— Говорит и показывает Степнянск, столица шахтерского края. У нас в гостях знатные горняки Донбасса, поэты, артисты… Вам их представит хозяйка нашего вечера артистка Мария Березкина.

Самарин не сразу понял смысл происшедшего, не сразу смог поверить, что сейчас, сию минуту увидит Машу, услышит её голос. И прежде чем он успел это сообразить, голос Марии раздался с экрана и заполнил комнату. Андрей не видел, как Борис Фомич нервно повел плечом и кинул косой взгляд на Андрея. Не знал Самарин и того, что эта радостная для него минута была так же радостной и для Каирова. «Самарин спокоен. Мои подозрения напрасны, — думал счастливый Борис Фомич. — Да, напрасны, иначе он не сидел бы как истукан».

На экране за маленькими низкими столиками сидели незнакомые люди; кто–то ходил у них за спиной, хлопотал, расхаживал, а в центре всего, среди толкающихся людей, была Мария. Она была необыкновенно хороша среди праздничных и таких же веселых людей. В юбке колоколом — точь–в–точь такой, какую Андрей видел на ней на курорте, — Маша не ходила между людьми, а казалось, плавала, летала, и всякое её движение было легким, красивым. Вот она отделилась от группы мужчин, широко улыбаясь, идет на зрителя. Голос её звучит сильно, точно музыка. Она что–то говорит москвичам, но слов Андрей не разбирает. Он слышит только голос, он видит её глаза, — здесь, на экране, они черные, как уголь; видит нос, губы. Андрей хотел бы, чтобы Мария говорила и говорила, чтобы никто другой не заслонял от него её лица, её открытых плеч, рук… А тут на сцене, как назло, произошло замешательство. Но нет, шахтеры повставали с мест и со смехом, шутками стали подвигать рояль к Марии. Вот она облокотилась на сверкающую в огнях черную крышку, приготовилась петь. «Мария поет!..» — подумал Андрей. А в следующую минуту он уже слышал песню:

Возможно, возможно, конечно, возможно,

В любви ничего невозможного нет…

К Марии подошли молодые парни в форме почетных шахтеров, её взял за локоть пожилой мужчина, по–видимому артист, они поют теперь вместе, но голос Марии, её мягкий, душевный и в то же время звонкий голос, выделяется…

Андрей поворачивается к Каирову, но видит пустой стул. Каирова нет и в номере. Самарин рад, что остался один.

«Как хорошо, — думает он, — что она есть, живет на свете, существует… Как я благодарен ей только за одно это…»

Не знает Андрей, сколько была Мария на экране. Вот она уже говорит: «До свидания». И уходит со сцены. Её место занимает ансамбль «Чайка» — девчата в белых платьях. Андрей встает и направляется к письменному столу. Он пишет Марии:

«Здравствуйте, Мария Павловна!

У вас в Степнянске теперь, наверное, светит солнце, по городу ходят красивые люди. Иногда они поднимаются на небо и ходят по облакам. А по вечерам собираются вместе и поют песню: «Возможно, возможно, конечно, возможно…» В Москве же идут дожди и никто не ходит по облакам. И люди тут живут обыкновенные, к ним даже можно запросто подойти. Истомился, измаялся мой друг Перевощиков. Лежит днями на кровати и смотрит на люстру. Вот даже письмо Вам написать не может, а просит это сделать меня. Он мыслями весь в Степнянске. И хоть знает, никто его там не ждет, а все думает, думает. Жаль мне беднягу, ну да что поделать. Пусть не устремляется на облака, а живет себе на земле. Ну вот и все. Больше сказать мне нечего. Написал Вам письмо, а сам не знаю, нужно ли было все это описывать, если со стороны неба и облаков беспрерывно идет, холодный дождь.

Андрей».

Утром Самарин встал рано. Сосредоточенно умывался, брился, разглаживал вынутые из чемодана брюки. Он делал все быстро, ловко, в нем появилась небывалая жажда деятельности. Ему не терпелось сесть за стол и начать писать новые главы книги. Он решил здесь, в Москве, докончить третью часть, а вернувшись домой, заняться машиной, одной только машиной. Все главные узлы её сделаны, и теперь оставались «хвосты» — их он подберет быстро и к концу года начнет испытание диспетчера.

«Не позвонить ли Пивню? — подумал он, вынимая из чемодана галстуки и развешивая их на дверцах платяного шкафа. Но тут же решил: — Позвоню вечером… домой… когда освобожусь».

Андрей сел за стол и начал писать, но из другой комнаты его окликнул Каиров. Самарин вошел в спальню и был поражен бледностью шефа, его болезненным видом. Каиров сидел на койке, сгорбившись, уронив на впалую грудь голову. Редкие рыжие волосы спутались и торчали во все стороны.

— Вы начали писать? — спросил Каиров. Хриплый, глухой голос его ещё больше напугал Андрея.

— Вам нездоровится?

— Да, я что–то размяк.

— Я позову врача.

Самарин уже взялся за телефонную трубку.

— Не надо, — остановил его Каиров. — Врач мне не поможет. Хандра, брат. Пройдет.

Каиров рывком поднялся с кровати, развел в стороны руки.

— Пройдет! — повторил он громко и добавил: — Все проходит. Ты вон рукопись посмотри. Мы с Леоном много потрудились: подробно классифицировали заграничные варианты, каждому положению дали экономическое обоснование. Без экономики нынче нельзя, все надо просчитывать, подкреплять.

Каиров открыл толстую желтую папку с замком, вытащил из нее рукопись. На титульном листе Самарин прочел: «Б. Ф. Каиров, доктор технических наук, А. И. Самарин, инженер». Большими буквами с разбивкой шло: «Малогабаритная электронно–вычислительная машина для горных предприятий».

Андрей никогда не писал книг. И хотя до последнего времени не верил в возможность издания книги, но иной раз думал: «Чем черт не шутит?». Его охватил трепет при одной только мысли стать соавтором книги. ещё там, в Степнянске, когда Каиров предложил ему сделать подробные описания узлов и механизмов машины, правила пользования ею, он недоумевал: разве могут технические описания механизмов стать материалом для книги? Но когда он сказал об этом Каирову, тот всплеснул руками: «Чудак человек! Кто же собирается этот полуфабрикат… — так и сказал: полуфабрикат, — выдавать за книгу?.. У меня есть свои материалы, расчеты, результаты экспериментов. Мы пошлем Папиашвили в Москву, Ленинград, он раскопает сведения о новейших заграничных образцах подобного класса».

Самарин согласился. Конечно же он с радостью примет участие в создании книги.

Все лето по целым дням Андрей сидел за письменным столом. Опишет узел и несет Папиашвили или самому Каирову. Борис Фомич долго и внимательно прочитывал все до строчки. На полях ставил птички, вопросительные и восклицательные знаки. Иногда жирными линиями подчеркивал целый абзац и против него ставил сразу три восклицательных знака. И если вместе с Самариным тут же рядом стоял Папиашвили, он обращал на своего заместителя взгляд и долго, загадочно смотрел ему в глаза.

Весь этот ритуал действовал на Самарина магически. Он следил глазами за карандашом Каирова и проникался все большим уважением к шефу. Несколько раз порывался взглянуть на отделанные главы, ему хотелось посмотреть новые данные о заграничных машинах, но Леон всегда говорил: «Пока не отшлифуем рукопись, что её смотреть». А однажды Леон небрежно заметил Самарину: «Что ты волнуешься, старик! Там уже от твоих набросков рожки да ножки остались!»

Самарин иногда отвлекался от книги, шел в цех к ребятам и работал над машиной, но Каиров сердился и тотчас засаживал его за рукопись.

«Сейчас нет ничего для нас важнее, — говорил Борис Фомич. — Кончим рукопись, тогда общими силами навалимся на машину».

Сейчас же, когда Андрей увидел свою фамилию на титульном листе, он обрадовался.

— Прочитаю сегодня же, — сказал он Каирову и хотел было идти, но Каиров его остановил:

— Читать будем в гранках. Ты, надеюсь, нам доверяешь с Леоном?

Самарин постоял в нерешительности на пороге, затем вернул рукопись.

Оставшись один, Каиров бесцельно ходил по спальне. Ему надо было собраться с мыслями, решить, куда в первую очередь пойти, с кем встретиться. В этой поездке, как, впрочем, и во многих других, Каиров не имел определенного плана; Борис Фомич хотел посетить нужных ему людей, кое к кому заглянуть вечерком, а между делом, в домашней застольной беседе, бросить несколько слов насчет «ортодоксов» и прочей «рутины», которая связывает его по рукам и ногам и мешает развернуться. Каиров давно прощупывал почву в Москве: авось и удастся бросить якорь в столице.

Он вынул записную книжку — старую, как лоскут истрепанной калоши. Сколько раз Каиров пытался завести новую книжку, но «перетащить» в нее всех друзей из старой — задача не из легких. Полуистлевшие страницы, как могилы, хранили остатки былых встреч, впечатлений. Коснись фамилии — всплывают вопросы: жив ли, что делает, как живет?.. Надо решать: перетаскивать в новые святцы или бросить. Для ума работа тяжелая, неприятная, а для сердца — лишние тревоги. Так и не расстается Борис Фомич со старой записной книжкой, с каждым днем пополняет её новыми именами, пишет их на уголках, на обочине — почерком все мельче и мельче, и уж не до адресов теперь, а только бы имя–отчество уместить да телефон. Если человек объявится очень важный, то в скобочках пометит имя–отчество супруги, а в особых случаях — дату рождения того и другого. Но это уж очень редко, когда без этого человека трудно обойтись.

Сейчас он искал союзников–москвичей — людей, имеющих власть и влияние.

О делах лаборатории он теперь почти не беспокоился. Ему теперь не страшна любая комиссия: в активе у него есть самаринский прибор АКУ, а в заделе — электронный «Советчик диспетчера» и блестящий отзыв на него академика Терпиморева. Сегодня он опять не показал его Самарину. Да и нужно ли вообще показывать? Надо подождать, посмотреть, как будут развиваться события дальше? ещё неизвестно, что там пишут американские газеты про «художества» этого молодца.

В мыслях о Самарине не было неприязни и пренебрежения. Наоборот, хороший парень, этот Самарин, послушный, податливый. Слава богу, с Машей у них нет ничего серьезного — обыкновенное знакомство и ничего больше. В этом наблюдательный Борис Фомич убедился, уверил себя. И у него отлегло от сердца. Вот уж истинно говорят: ревность плохой советчик.

«Нет, нет, человек он вроде ничего. Вот и теперь: вернул доверчиво рукопись. Как, мол, хотите. Простак! С таким можно кашу варить…»

Бывает, размечтается Борис Фомич: вот если бы с Самариным и дальше работать. Они бы гидроподъем электроникой оснастили. Тогда бы пошёл гидроподъем и сказали бы люди: «Молодец Каиров! И этот орешек раскусил».

Восемь лет назад, когда закладывались первые шахты на «Атамане», институт получил задание разработать гидроподъем угля. На «Атамане» предполагалось заложить десять сверхмощных автоматизированных шахт. Тогда–то Каирову поручили разработку системы гидроподъема. Борис Фомич развернул работы, расставил людей. Леон Папиашвили мотался по всему свету: нет ли на других шахтах гидроподъемника? Но против ожидания Каирова, проблема оказалась целиной. Пробовали разные варианты, изготовляли кучи чертежей, сделали опытную установку, но работает она плохо. Всюду теперь говорят: «Гидроподъем не пошёл».

Каиров снова мысленно вернулся к рукописи. На рукопись Борис Фомич возлагал особые надежды. Смущало лишь одно: соседство Самарина на обложке. Каиров есть Каиров — доктор наук, а рядом — инженер. Каждый поймет, в чем тут дело. Говорит же академик Терпиморев: сотрудничество всадника и лошади. Издательству нужно имя. Какой читатель поверит рядовому инженеру, да и рецензенты, разные там консультанты будут придираться. Каждый постарается «набить гвоздей», а тут маститый автор. Он–то уж ведает, что пишет.

Борис Фомич достал из папки лист, на котором значилась только его фамилия — одна–единственная. Посмотрел и снова положил в папку.

Проходя мимо телевизора, машинально тронул ручку настройки. Вспомнил вчерашнюю передачу из Степнянска. Вновь, как и вчера, защемило, затосковало сердце. Впрочем, теперь недолго осталось ему терзаться одиночеством. Перед чем другим, а перед возможностью переехать в Москву Мария не устоит. Представил, как явится к Маше — в театр или на квартиру. Скажет ей просто, по–свойски: «Виноват я перед тобой, Маша, извини великодушно. Вот получил приглашение в Москву — директором столичного института назначают, — поедем со мной».

Борис Фомич знает Марию, он, как сейчас, видит её лицо, холодный блеск в прищуренных глазах. Она ни слова не скажет: повернется и уйдет. Но конечно же червь сомнения заползет в душу. Москва есть Москва, и директоры столичных институтов на дороге не валяются. Каиров снова и снова придет к Марии — и она сдастся. Поедут они в Москву. И снова будет с ним рядом Мария, снова он будет обладать ею.

Предвкушал он и момент, когда ему на стол положат первый экземпляр увесистой, красиво оформленной книги. Обложка будет красная и на ней шахтерская лампа — символ угля. Нет, не красная — белая, а по полю — красные всполохи. Свет, огонь, борьба… Каиров подошел к телефону, позвонил:

— Роман Кириллович!.. Хо, вы уже в Москве! Только что вошли в квартиру?.. Я так и думал, что вы сегодня приедете. Жду не дождусь тебя, Роман Кириллович. Там, на море, все спехом, на–торопях. Я как следует и поблагодарить тебя не успел…

Каиров как бы незаметно перешел на «ты», и беседа полилась живее.

— Одолжил ты меня, ох как одолжил! Мне и во сне не снилась такая поддержка. Заболел, говоришь, академик?.. Приболёл немного?.. Жаль, очень жаль. При случае привет ему передай и всякие теплые слова скажи — от всего шахтерского края передай, чтоб не хворал. Расскажи, как любят его у нас. В нашем институте так и говорят: «Петр Петрович — отец электроники». И книги его на столе у каждого, без них мы — ни шагу. Ты ему и это скажи. Поаккуратней… чтоб не грубо, а скажи непременно, все ему передай. А?.. Гости будут?.. Музыканты?.. Я бы очень хотел познакомиться. А?.. Плохо слышу тебя. В гости, говоришь? Как не прийти, я очень рад. Обязательно приду. Привет Софье Петровне.

Повесив трубку, Борис Фомич запрыгал на одной ноге. В восторженном удовольствии потирал руки. Возможность побывать у Соловьева на квартире представлялась ему настоящим счастьем.

Вечером, часу в восьмом, Каиров переступил порог старинного российского дома на улице Грановского в центре Москвы. Коридоры тут широкие, лестницы дворцовые — на «Волге» можно въехать. Каиров оглядывал стены, потолки и мысленно завидовал Соловьеву: «Черт, где живет!»

Двери соловьевской квартиры двойные, со старинной резьбой по мореному дубу. Над нишей почтового ящика — металлическая пластинка. На ней золотом выписано: «Р. К. Соловьев».

Каирова ждали.

— Шахтер приехал!.. Соня, слышишь?

Борис Фомич снял шляпу и примеривал, куда бы её повесить.

— Выбирай любую, — показал Соловьев на вешалки. — Будь как дома… Да не снимай, пожалуйста, туфель! Вот проклятая привычка провинциала!.. Ты слышишь, Соня! У них там, в Степнянске, обязательно надо снимать туфли в коридоре. Что за дурацкая привычка! Ну проходи же, пожалуйста!

Роман Кириллович был в хорошем расположении духа, он суетился возле гостя, помог ему раздеться, пригласил широким жестом в гостиную. В гостиной Каирову бросилась в глаза яркая громадная афиша, развешанная в простенке между окнами. Сбоку на ней помещена фотография молодого музыканта, в руках он держал скрипку и, чуть наклонив голову, смущенно улыбался. Аршинные буквы вещали: «Михаил Данин, скрипач».

— Великий талант, — сказал Соловьев, — он сейчас придет ко мне в гости. — И, видя, с каким интересом и удивлением рассматривает Каиров афишу, пояснил: — С ним придет моя племянница.

В коридоре раздался звонок, и Соловьев побежал открывать дверь. А вскоре он вводил под руку в гостиную двух молодых людей: застенчивого парня — его Каиров сразу узнал по афише — и молодую, лет двадцати двух, девушку с распущенными прямыми волосами, в мини–юбке и красных клетчатых чулках, туго натянутых на толстые икры. Девушка выдвинулась вперед, подала Каирову руку:

— Зинаида Страхова, — сказала она и мило, любезно улыбнулась, сверкнув голубыми влажными глазами. Она продолжала глядеть на Каирова, улыбаться ему и тогда, когда из дальней комнаты с охами и ахами выбежала хозяйка и со словами: «Зиночка, какая же ты стала большая и красивая», стала обнимать её, целовать в щеки, лоб, глаза. С нежностью и восторгом она повторяла имя племянницы, и при этом «и» произносила глубинным, гортанным звуком «ы», так что выходило это у нее очень мило и забавно.

— Когда ты была маленькой, мы звали тебя Зизи. Ну рассказывай, дитя мое, как вы там живете, в своем Киеве?.. А этот… молодой человек?.. — повернулась она и поклонилась музыканту.

— Я о нем пишу статьи, тетушка. Мы теперь поедем в провинцию. В Москве пробудем два дня. Данин улыбался и кланялся, словно статуя китайского божка. Стоявший тут же и забытый на минуту младший Соловьев, мальчик лет пяти, важно и сердито рассматривал то музыканта, продолжавшего кланяться и застенчиво улыбаться, то киевскую гостью, её нарядные, бьющие в глаза красные чулки.

— А вот наш Мишенька, сыночек наш. Ты, конечно, его не видела.

Софья Петровна притянула за воротник вельветовой куртки мальчика, выставила его перед гостями. Зинаида наклонилась над мальчиком, взяла его руку, но восторг выражать не торопилась. Пыл её, казалось, охладил вид обиженного толстячка, на котором и куртка и штанишки были так узки, что обещали вот–вот лопнуть по всем швам.

— Я тебе подарок из Киева привезла. Угадай какой? — сказала Зина.

Агатово–черные глазки мальчика оживились.

— Не знаю, — сказал Миша, выказывая всем своим существом нетерпение быстрее получить подарок.

Зина порылась в сумочке, висевшей у нее на плече, извлекла оттуда сверкающую никелем шариковую ручку. Мальчик разочарованно застонал и отшатнулся от гостьи, но мать подтолкнула его в спину, запела над ухом:

— Скажи спасибо тете Зине. Видишь, какая красивая ручка! У тебя такой нет.

— И есть. У меня всякие есть.

— Нет, нет, Миша, — уговаривала мать, — это необыкновенная ручка. С Украины. — И, повернувшись к гостям, покачала головой: — Их теперь ничем не удивишь. Все у них есть.

Она бросила укоризненный взгляд на мужа, словно упрекая его за то, что вконец избаловал мальчишку.

Шариковых ручек у Миши целая коллекция. Почти все товарищи, побывавшие за границей, привозят Соловьеву шариковые ручки, а он отдает их сыну. Не того подарка ждал Мишутка.

— Ну да вы садитесь и рассказывайте, пожалуйста, — показал Соловьев на кресло и на софу, полукруглую, стоявшую в углу у окна с видом на Кремль, — как вы там живете в своем Киеве? Удастся ли вам, — обратился он к племяннице, располагавшейся в кресле на виду у всех, — сделать великого скрипача из нашего дальнего родственника?

Зинаида ещё не успела расположиться в кресле, то есть сесть таким образом, чтобы мини–юбка её прикрыла самое необходимое и чтобы из–за краев юбки не выглядывали детали туалета. Она ещё не совсем расположила таким образом свои полные, но вполне симметричные и красивые ноги, когда вопрос, обращенный к ней, высек из её голубых глаз искры негодования. И она, забыв о необходимости выдерживать любезный тон, ответила с бесцеремонной грубостью:

— Ваш старый приятель Канкан…

— Конкин, — поправил Соловьев.

— Да, ваш Конкин оказался… извините — негодяем. Я не ожидала от него такой гадости. — Зинаида вынула из сумки газету, подала дяде. — Вы разве не читали? — спросила она. И взглядом, в котором горел голубой огонь, обвела притихшую компанию.

Соловьев, слегка побледнев, разворачивал газету. На четвертой полосе красным карандашом была подчеркнута небольшая заметка: «Нездоровый ажиотаж». В ней рассказывалось о концерте киевского скрипача в одном из конференц–залов. «Можно сообщить одну щекотливую деталь, — писал корреспондент, — устроитель концерта Роман Кириллович Соловьев доводится родным дядей Михаилу Данину. Оборотистый дядя ещё задолго до начала конкурса решил набить цену своему племяннику и таким неблаговидным путем повлиять на решение жюри конкурса скрипачей».

Соловьев с трудом дочитал заметку. К вискам прихлынула кровь, сердце сдавило, но он не хотел показывать своей слабости. С нарочитой небрежностью встряхнул газету и сделал вид, что вновь внимательно перечитывает заметку. Сам же, преодолевая боль сердечной спазмы и ноющий шум в голове, видел одно только слово: «оборотистый», думал, продолжая рассматривать это слово: «Что его толкнуло на такую… мерзость? Что?..» Он думал о профессоре Конкине, знаменитом скрипаче, председателе жюри конкурса, своем давнем и хорошем товарище. Некогда Соловьев и ему, вот так же, как Данину, устраивал концерты в учреждениях и затем звонил в газеты, на радио, просил дать заметки. И знакомые журналисты давали такие заметки, делали Конкину славу, популярность. С них, таких концертов, и начиналось имя Конкина. Даже теперь ещё Конкин нет–нет да прибегал к услугам Соловьева. Наконец, Данин никакой не племянник Соловьеву. Правда, Михаил доводится ему каким–то родственником, но дальним, очень дальним… «Зачем же лгать! Что побудило старого скрипача к такому ужасному шагу?.. Что?..»

Соловьев своим многоопытным умом понимал, подлость приятеля имеет под собой вескую причину. Сознание того, что он не знал этой причины, мучило его больше всего. Он сделал над собой усилие, поднял на Зину глаза и печально улыбнулся. Спокойно спросил:

— Чем вызван такой тон?

Он пытался все дело свести к тону.

— Я полагала, вы лучше можете объяснить мотивы поступков своего приятеля. Мама говорила мне, что вы с Конкиным дружите с детства. Мы надеялись на его поддержку.

Соловьев развел руками:

— Ничего не понимаю.

— Тогда я вам объясню, — сказала Зина. — Деньги, слава, власть — все это профессор Конкин хочет вручить сыну своему, Никодиму, который, как вам известно, тоже будет играть на конкурсе. И который, как теперь выяснилось, играет несравненно хуже Михаила. Вот где зарыта собака!

— Но разве Конкин…

— Да! — подхватила его мысль Зина. — Он тайно был на концерте.

Соловьев опустил голову. Он в эту минуту думал не о проницательности Зинаиды, хотя именно эта проницательность молодой журналистки восхитила Каирова и Софью Григорьевну. Соловьев думал сейчас о том, как умно и упорно, сметая препятствия на пути, добивается своего Конкин. Соловьев теперь был уверен: Данина не допустят играть на конкурсе. Конкины беспощадны к талантам, дарящим миру высокое искусство. Сальери убил друга из чувства зависти. Эти же из–за животной страсти к деньгам и почестям теснят даже своего человека. Не убивают, не причиняют физической боли — теснят в тень, небытие… «Да, — сказал себе, одушевляясь, Соловьев, — ты должен был мне целовать ноги!.. Но если ты посмел, то получишь сдачи. Ты ещё, мил друг, не знаешь Соловьева. Да, не знаешь».

Соловьев до боли в пальцах сжал кулаки. И поднялся. И, обращаясь к гостям, сказал:

— Прошу к столу! Пожалуйста, проходите.

Он сделал свой излюбленный широкий жест, приглашая гостей в столовую комнату.

Темень августовской ночи едва сгустилась над Москвой, и фонари на старинных чугунных подвесках слабо освещали фасады особняков, когда гости Соловьева и сам Роман Кириллович, изъявивший желание проводить гостей, вышли на тротуар и направились к Красной площади, чтобы затем, миновав её, спуститься к самой большой в Москве, недавно отстроенной гостинице «Россия». Там остановились Михаил и Зинаида и по счастливой случайности заняли номера на том же этаже, где жили Каиров и Самарин.

Каиров с Михаилом шли впереди, за ними поодаль следовали Соловьев и Зина. Если первая пара переговаривалась между собой вяло, то во второй паре беседа, начатая ещё во время ужина, достигла того накала, при котором забывались приличия тона, необходимость вести себя сдержанно и деликатно.

— Я знаю… — говорил Соловьев, сжимая кулаки, — я знаю породу ожиревших преуспевающих снобов. Мне ещё мой отец рассказывал, как он ходил за милостыней к богачу Рябушинскому. Так этот раздувшийся на чужой крови клоп ударил отца каблуком по голове, сбросил с крыльца своего дворца. А ведь Рябушинский и мой отец росли вместе, не мог он не помнить отца. Нет, человеку нельзя позволять много, человек тогда облик человеческий теряет.

Соловьев и Зина были союзниками по делу, их интересы неожиданно и прочно соединила глубоко продуманная коварная атака профессора–скрипача Конкина на Михаила. Для Зины рушился дом, который она с великим старанием начала возводить задолго до поездки в Москву, погибала мечта породить на предстоящем конкурсе скрипачей второго Валерия Климова и на этом сделать свое собственное имя (о деньгах она старалась не думать). Соловьев же атаку Конкина воспринимал как личную обиду, как атаку на себя, на свои интересы. К тому же у Соловьева взыграло чувство уязвленного самолюбия: его дурачат, ему плюют в глаза, и кто?.. Даниил Конкин, посредственный скрипач, вознесшийся с его же соловьевской помощью до небес славы!.. «Ну, дудки! — говорил себе Соловьев. — Мы твоему сынку покажем место. Ты надувай других, но не меня и не своих людей. Подлость тоже имеет границы».

— Нет, нет, его надо проучить, — цедил сквозь зубы Соловьев. — И мы ему покажем кузькину мать.

Еще там, в квартире, перед ужином и во время ужина в голове Соловьева зародился план действий. Теперь он развивал его перед Зиной:

— Вы ещё надеетесь на удачу? Полагаете, Михаила все–таки выпустят на конкурсе?.. Напрасно вы это полагаете. Вы плохо знаете таких людей, как Конкин. Раз уж он председатель жюри конкурса, то правит этим конкурсом единолично. Да, я вас уверяю. И вообще, я таких, как Конкин… Им дана слишком большая воля, и они зарвались. Они — как тот всадник, который закусил удила и несется, ничего не видя перед собой. Ему улюлюкают и хлопают, его подбадривают, и он несется. Он уже не думает, что ждет его впереди и чем все это кончится. Вот так и Конкин летит на гребне своей славы.

— В Киеве тоже есть такие… — в раздумье проговорила Зина. — И тоже… плюют на своих.

Последние слова она произнесла тихо, как будто бы речь вела о потере самого дорогого. Она, конечно, имела в виду мир музыки, в который недавно вошла как рецензент, и в котором за фасадом мира и красоты увидела свой мир — живой и не всегда красивый. Она задумалась и шла молча. И Соловьев не торопился возобновлять свой монолог, ему была понятна глубокая тревога собеседницы. И Зина, как бы отвечая на его тайные мысли, повторяла со свойственным ей преувеличением и экзальтацией:

— Это ужасно… ужасно… чем больше человек имеет, тем жаднее, агрессивнее. Конкины — это несчастье, это наша драма.

— И все–таки, — вновь заговорил Соловьев, — мой старый друг Конкин обречен. Он не видит перед собой препятствий, он уже давно не борется, он бог, ему все позволено. Конкин, достигнув всего, потерял чувство взаимовыручки. Он теперь не нуждается в людях вообще и в друзьях в частности. Он превратился в того капризного баловня, которого интересует не предмет, не цель, а сам процесс достижения цели. Алчность распаляется и принимает уродливые формы, человек, не знающий препятствий в достижении своих целей, теряет последние идеалы, превращается в робота. Таким роботом стал Конкин.

— Что вы предлагаете? — сказала киевлянка, угадывая за рассуждениями Соловьева какой–то деловой план и боясь, что Соловьев, увлекшись общими рассуждениями, не успеет изложить свой план до того момента, как они подойдут к гостинице «Россия». Шедшие впереди Каиров и Михаил уже достигли того места на Красной площади, за которым кончался подъем и начиналась ровная, как стол, часть площади, ведущая к Лобному месту, памятнику Минину и Пожарскому и собору Василия Блаженного. Поднимавшаяся из–за них белая, горевшая шпалерами окон высотная гостиница казалась совсем близкой, весело манила к себе. Огромные буквы в вышине — «Россия» отливали золотом и на фоне звездного неба казались караваном древних, причудливо изогнувшихся кораблей.

— Поезжайте в Степнянск, дайте там серию концертов, — предложил Соловьев.

— Я думала о концертах в провинции. Но почему Степнянск? И, наконец, этот… — Зина показала на впереди идущего Каирова, — он нам поможет?

— Он сделает для вас все, — заявил категорически Соловьев. — Этот молодец… у меня вот где, — Соловьев хлопнул ладонью по карману штанины.

— А это что значит? — спросила Зина.

— Каиров рвется в Москву, и я ему помогаю, — цинично, но без видимого хвастовства пояснил Соловьев.

— Да, — кивнула головой Зина, — с ним легко, я это сразу поняла. И кажется, он умный.

— Большой, настоящий учёный. — Соловьев сделал ударение на слове «настоящий», будто хотел этим сказать: «Как это ни покажется вам странным и невероятным, но это факт!» Зина равнодушно покачала головой. Ей эта деталь в аттестации Каирова была безразлична. Ей было важно другое: все ли в этом ходе рассчитано верно, и нет ли другого хода, более надежного, а главное, более отвечающего её личным интересам, её запрограммированной цели. Она живо представила себе репортажи из Степнянска в столичных газетах, в украинских и недовольно поджала резко очерченные красивые губки, вздернула маленький остренький носик.

— Степнянск не играет, — сказала Зина Соловьеву.

— Как не играет?

— Малоизвестный город. Глухомань.

— Хорошенькая глухомань! — вскинул руками Соловьев. — Центр угольного бассейна, миллионный городище! Да вы только вообразите, как его молено расписать в газетах! Концертные залы, которых нет в Европе! Горняки аплодируют… Киевский скрипач в столице горного края. Это что вам?.. Не играет?

— Вот это все играет. Я плохо знаю Степнянск. Забыла, что он — столица горняков.

В голосе Зины слышалась игривость и воодушевление. Соловьев понял: его идея принята. Оставались детали организации. А это уж его дело. Практическая организация дела — его стихия.

Прощаясь у лифта, Соловьев ещё раз шепнул Зине: «С Каировым сойдитесь поближе». Девушка кивнула, но ничего не сказала и поспешно выдернула руку из мягкой ладони Соловьева, вбежала в кабину лифта, где её ожидали Михаил и Каиров. Украдкой взглядывая на толстого бодрячка с неприятным припухшим лицом, Зина думала: «Что значит — сойдитесь поближе. Уж не имеет ли он в виду…» Зина при этой мысли инстинктивно отстранилась от Каирова, тряхнула нависавшими на глаза черными прямыми волосами, зачем–то открыла сумочку и стала рыться в ней. Лифт остановился на одиннадцатом этаже. Миша, не желая ни в чем мешать Зине, кивнул Каирову и быстро зашагал по коридору. Зина с минуту удивленно и с нескрываемой неприязнью смотрела на Каирова.

— Вы на каком этаже живете? — спросила она, делая намек на его, как ей показалось, не совсем уместную решительность.

— Здесь же, на одиннадцатом, — сказал Каиров. И галантно поклонился: — До свидания. Может быть, мы больше не встретимся.

Зина подала руку, но отпускать его не торопилась, — А не выпить ли нам с вами ещё кофе? — предложила девушка. Каиров покорно развел руками, в душе смеясь над бесцеремонностью юной журналистки, наклонил голову, придавая своей позе вид, говоривший: «Я к вашим услугам, распоряжайтесь мной». И, вспомнив, что у него есть черная икра, подаренная рыбаками, сказал Зине:

— Если вы не возражаете, я могу вам предложить кофе в своем номере и угостить вас азовской черной икрой.

В номере Каирова и Зину встретил Самарин. Он с самого утра сидел за письменным столом — заканчивал последние главы книги — и теперь был рад, что его отвлекли.

Предложил Зине кресло и сам сел напротив. Каиров прошел в другую комнату, и молодые люди, оставшись наедине, смотрели друг на друга и словно бы удивлялись: как это они не встретились раньше? Зина достала из сумки сигареты, предложила Андрею.

— Не научился, — сказал Самарин, невольно улыбаясь.

С умильным снисхождением Зина покачивала головой. Из–за пламени зажигалки, поднесенной к сигарете, значительно, со все возрастающим интересом смотрела на Андрея. С приятностью убеждалась, что нет в этом парне той простоватой грубоватости и примитивизма, который, по её представлениям, непременно должен быть в каждом молодом человеке из провинции. «Интеллектуал с льняными волосами», — подумала Зина и несколько раз повторила эту фразу.

Официантка принесла ужин, и Каиров, раскладывая на столе икру и кусочки красной азовской рыбы, спрашивал Зину:

— Вы знаете, что это за рыба? Нет, не знаете. Так я вам скажу: шемая. Когда–то турецкий шах попробовал её и сказал: «Мне нравится эта рыба. Моя рыба!» Отсюда и название: шемая — шахова рыба.

— О, я запишу ваш рассказ.

Она подошла к Самарину, села с ним рядом за стол и стала записывать в блокнотик рассказ о шемае. Ей представлялось, как будут рады в редакции этой её находке, как вообще там примут её репортажи и какую они сделают славу ей, как автору. «Этого молодца, — думала она о Самарине, — представлю как любителя музыки! И Каирова обрисую, и беседу с ним, и внешность, и его занятия. А когда приеду в Степнянск, побываю у него на работе и дома, в семье… То–то будут репортажи!»

— А вы тоже из Степнянска? — спросила она Самарина, будучи уверена, что он не из Степнянска, а из какого–нибудь другого города, что, разумеется, для нее тоже интересно. К ней через стол наклонился Каиров и, наливая вина, ответил за Самарина:

— Мы с Андреем Ильичом живем в соседних домах и работаем в одном институте. Он мой помощник.

Самарин хотел возразить, но Каиров ему кивнул, и Андрей склонился над тарелкой. Зина же сделала безразличный вид, но втайне обрадовалась этому неожиданному обстоятельству. Андрей нравился ей как мужчина, и она бы хотела с ним развлечься. Она уже в первые минуты беседы строила на этот счет планы и хотела только знать, долго ли он пробудет в Москве, и ждала момент, когда удобнее спросить об этом. В Москве она никого не знала, и ей было скучно. Само провидение посылало ей этого могучего, немножко диковатого, но в общем славного и даже красивого парня. Она с удовольствием пила вино, ела икру, говорила с Каировым. На Самарина Зина лишь изредка поглядывала, но при каждом взгляде чувствовала, как влажным блеском загораются её глаза, щеки наливаются румянцем, тело проникается той едва заметной трепетной дрожью, которая в соединении с вином бывает у нее от близости нравящихся ей молодых, красивых мужчин.

Как и всегда с ней бывало в подобных обстоятельствах, она сейчас не могла и не хотела вести деловую, прицельную беседу, ждала удобного случая закончить игру в третьего лишнего, но случай не приходил, и она неожиданно встала, раскланялась с Каировым, поблагодарила его за угощение и приятный вечер. Затем Зина решительно повернулась к Самарину, сказала:

— Прошу вас, проводите меня.

Они шли в самый конец коридора, и здесь, у двери крайнего номера, Зина остановилась, подала ключ Самарину. Андрей не хотел идти с ней в номер, но Зина, открыв дверь, пригласила его войти. Включила ночную лампочку над изголовьем кровати, открыла дверь балкона. Молодые люди вышли на балкон.

И как раз в этот момент на балконе своего номера появился с самаринской кинокамерой Каиров. Он сделал несколько кадров залитой огнями улицы Горького и тут увидел Андрея и Зину. Они стояли рядом, но отсюда казалось, что молодые люди обнимаются. Каирову пришла мысль: «Не запечатлеть ли этот эпизод на всякий случай? Авось пригодится!» И он, спрятавшись за квадратную колонну, сделал несколько кадров. Потом быстро убрался в номер, вытащил из аппарата пленку и спрятал в портфель. Через несколько минут в номер вошел Самарин. Каиров вскинул на него удивленные глаза.

— Ты же был у Зины!

— Да, я был у нее. Отказался пить чай, ушел.

— Эхма!.. Вот она, молодость! Прекрасная девушка готова заключить его в объятия, а он отшвыривает красоту, уходит. — Потом сказал: — Устал я нынче. Давай, Андрюха, спать. — И Каиров смачно зевнул, потянулся…

За два дня до отъезда из Москвы Каиров сказал Самарину:

— Вечером поедем в телестудию. Нас будут показывать, — сказал спокойно, будто речь шла о самых обыкновенных вещах.

— Нас? — удивился Андрей.

— Да, нас! Что ты смотришь на меня? Конечно, нас. А что, нас уже нельзя и показывать по телевизору?.. Я не знаю, почему ты так считаешь.

— Но по какому случаю?

— Он мне говорит! А всех тех, кого показывают каждый день, — они тоже должны иметь случай? Я был у товарища, и он захотел сделать для меня приятное, позвонил, куда надо, и там сказали: «Хорошо, прославим твоего человека». Нас покажут миллионам зрителей. Вот так и делают знаменитых людей. Один раз покажут, другой раз покажут, а третий раз не надо и показывать. Достаточно назвать имя, как люди скажут: «Этого человека мы знаем».

— Хорошо, — сказал Андрей, — я приду из института рано.

Вечером взяли такси, поехали на Шаболовку. В студию Борис Фомич вошел, как к себе домой. Миновав вестибюль, сверкающий разноцветьем синтетических плиток, Каиров устремился в глубь коридора, Отсюда вышли в зал — большой, высокий, заставленный металлическими треногами, черными аппаратами и ещё какими–то сооружениями, о назначении которых Андрей не имел понятия. Каиров долго искал глазами Арнольда Соловьева, который обещал этим вечером быть на студии. Но племянника Романа не находил.

— Где можно найти Арнольда Соловьева? — спросил Каиров у молодого парня с рыжей бородой. Тот не ответил Каирову, даже не взглянул на него, а лишь показал рукой в сторону скопления треног и черных аппаратов.

Бросив Самарину: «Ждите меня здесь», Каиров пошёл к треногам.

В зале то ярко вспыхивали, то потухали фонари. Андрей разглядел операторов — они сидели на возвышениях и прицеливали свои аппараты на небольшой столик, освещенный со всех сторон. Затем поворачивали объективы то на рояль, то на какой–то экранчик, висевший в глубине помещения. Андрей не знал, куда себя деть. Подходил к барабану с кабелем, но барабан вдруг начинал вертеться; Андрей переходил к роялю, занимал укромное место. Здесь же скоро появились другие люди, видимо, как и он с Каировым, приглашенные для какого–нибудь представления. Поодаль стояли два парня из рабочих; затем подошли две худенькие девочки в коротких, как у Зины, платьях, а вскоре к ним присоединился розовощекий священник в черной шерстяной сутане. Все с любопытством смотрели в ту сторону, где в окружении пестро одетых молодых людей стоял и о чем–то горячо рассказывал человек в черном костюме, — как позже узнал Андрей, знаменитый французский певец. О том, что он прибыл в Москву, Андрей слышал по радио. 1С певцу подходили другие люди, он галантно со всеми здоровался, низко наклонял голову, смеялся, открывая белые зубы. «Певец Парижа» волчком вертелся в кружке девушек–певиц, танцовщиц и дикторш студии, одетых ярко, на западный манер. Парижанин, загоревший на южном солнце, в черном костюме и с черными волосами, походил на грача, бившегося в силках. Он что–то говорил, смеялся, переводчики переводили и тоже смеялись, смеялись и те, кто ничего не понимал: им было весело от близости смеющихся людей.

В центре зала расставляли мебель. Среди стульев, столов и суетящихся людей Андрей увидел Бориса Фомича. Его компактная фигура маячила среди людей. И никто не знал, зачем он бегает и хлопочет. Андрей дивился его проворству, его умению в любой обстановке чувствовать себя своим человеком. Андрей улыбался и покачивал головой, видя, как шарахался из стороны в сторону Борис Фомич, как он суетно, с чувством страха и растерянности на лице ищет Арнольда Соловьева, будто от этого Соловьева зависела сейчас вся жизнь Каирова. Но вот он увидел Соловьева, кинулся к нему со всех ног и на ходу поманил Самарина.

Усаживались в спешке. Два молодых модно одетых паренька, очевидно помощники режиссера, разводили гостей по местам. В центре стола усадили французского певца, по правую руку от него — Каирова, слева от француза долго пустовал стул. Самарин направился было к нему, но помреж замахал на Андрея руками, зашикал. Придерживая стул и отстраняя Самарина, он смотрел в листок и выкрикивал: «Эммануил Любимов!.. Эммануил Любимов!..» Наконец Любимов вышел из–за какой–то занавески, занял свое место рядом с почетным гостем. Самарин, стоявший в это время позади расположившихся за столом людей, отступил назад, а налетевший вихрем на него второй помощник режиссера оттеснил его ещё дальше, к бархатной занавеси, за которой лежали опрокинутые треноги, ящики…

Фонари вспыхнули, задвигались голубые, фиолетовые объективы аппаратов — треноги, словно марсиане из книг Уэллса, подступили к столу, за которым сидели Каиров, Любимов, много других людей и этот маленький артист из Парижа.

Самарин, стоя за сценой, слышал, как дикторша представляла зрителям «участников дружеской встречи», людей, как она говорила, самых разных профессий, никогда раньше не видевших друг друга, но встретившихся в Москве и потому ставших друзьями. Называла имена, фамилии. «…Создатель малогабаритной электронно–вычислительной машины Борис Фомич Каиров! Учёный с мировым именем, работает сейчас над проблемой безлюдной выемки угля…»

Самарин между тем пятился назад, к выходу, — вот он сошел по приступкам и очутился среди театрального реквизита, подвешенных на рейках картин и фанерных щитов. Здесь ходили люди с молотками, топорами. Откуда–то издалека патетически доносилось: «Эммануил Любимов — пианист–мыслитель, он с необычайной глубиной трактует произведения Моцарта…»

Самарин вышел на улицу, поймал такси и поехал в гостиницу. В вестибюле этажа ему подали открытку. Она была из Степнянска, от Марии. Оглушенный, ослепленный приливом радости, Андрей бросился в свой номер. Там он постоял с минуту у двери с зажмуренными глазами, затем прочел:

«Здравствуй, Андрей Ильич!

В Степнянске не светит солнце, и по вечерам дочери Мельпомены никто не звонит по телефону. На телестудии, как и прежде, дают представления. Артисты поют песню: «Возможно, возможно, конечно, возможно…» Что ж, наверное, есть люди, для которых действительно нет ничего невозможного. Особенно же для тех, кто взбирается на небо и ходит по облакам. Завидую таким людям! У меня же нет крыльев, и по той причине я не могу взобраться на небо. Но я бы тоже хотела верить во все возможное. Без веры человеку трудно жить. Желаю успеха в ваших московских делах.

Мария».

Андрей читал и перечитывал. Он громко, с замиранием сердца повторял каждое слово. «Мария ответила!.. Пусть сдержанно, пусть, пусть, пусть… Но Мария пишет. Она помнит обо мне и шлет мне слова привета, — мысленно говорил Самарин и вдруг решил: — К черту!.. Домой!»

9

Напротив того места в цехе, где стоит длинный металлический стол Самарина, настежь раскрыты окна, в них с институтского двора, с побуревших, пожухлых клумб и подстриженного кустарника медленно плывут тончайшие нити осенней паутины и густо тянут запахи высыхающей, томящейся от солнца травы. Сентябрь в Степнянске всегда бывает тихий, сухой и теплый. В такое время в море бы Азовское или на пляже растянуться, но для Андрея как раз сентябрь выдался самым горячим и напряженным. Он монтирует последний блок машины — последние пайки проводов, последние клеммы, контакты, точки включения, переключения, рычажки и кнопки. Товарищи его разъехались: Петя Бритько в отпуске, Саня Кантышев в Киеве сдает экзамены в аспирантуре; Андрею помогает Каиров. Борис Фомич стоит за столом и паяет проводки; расстегнул ворот белой нейлоновой рубашки, засучил рукава и работает с Самариным с утра до вечера. Иногда, увлекшись работой, он поет свои песенки о шахтерской жизни, в другой раз, не прерывая дела, примется сетовать на судьбу, ворчать на свою долю.

— Наука любит простофиль, — говорит он, откладывая работу и усаживаясь на край стола. — С тех пор как я себя помню, я тяну слишком много. Все видят, что могу, и валят. Но довольно! Лошадь отработала свое, и ей пора сбавить ход. Теперь вот помогу тебе свалить с плеч «Советчика диспетчера», добить книгу и тогда начну новую жизнь. Немножко будем отдыхать: ходить в театр, в городской сад, заглядывать на огонек к товарищу. Каиров не железный, Каиров тоже человек.

Перед ними лежат чертежи, исполненные Самариным, но ни Каиров, ни Самарин в них не заглядывают. Андрей на память помнит схему своего блока, а Борис Фомич, из страха перепутать проводники, все время обращается к Самарину, спрашивает, как и куда припаивать провод, пластинку или какую–нибудь деталь. При этом говорит:

— Ты, Андрей, извини меня, старика, я и сам все вижу по схеме, да боюсь перепутать. Не дай бог!

— Что вы, Борис Фомич! — смущенно отвечает Андрей. — Да разве я что думаю… Шли бы вы домой, уж поздно.

— Нет, нет, Андрюха. Домой я хотел тебя проводить. На тебе лица нет от усталости, а я что ж, я ещё потружусь.

Андрей на это ничего не отвечает. Закручивает в жгуты разноцветные проводки, зачищает концы, паяет, а сам нетерпеливо смотрит на часы. Он знает: Маша сегодня выйдет из театра рано, в девятом часу, — он бы хотел встретить её у выхода из театра, но бросать работу и оставлять одного Каирова неудобно. С того дня, когда они вернулись из Москвы, Каиров стал относиться к Андрею ещё лучше, он, как родной, близкий человек, проявляет о нем заботу, он с тех пор забросил лабораторию, почти не бывает в кабинете, а все время за столом рядом с Андреем. Сюда же ему приносят на подпись бумаги, здесь по необходимости он принимает и посетителей. А сегодня Борис Фомич не пошёл на обед; вынул из папки бутерброд, маленький термос и ел прямо у стола. Рабочие, проходя мимо, дивятся учёному, с уважением здороваются с ним. В институте все знают, что Каиров и Самарин заканчивают монтаж электронной машины; знают и об отзыве академика Терпиморева. «Чистый» математик Инга Михайловна Грива под большим секретом кое–кому рассказала об удивительном новшестве, внесенном Каировым в конструкцию машины, что оттого машина будет принципиально отличаться от всех других электронно–вычислительных машин и что будто бы этим новшеством сильно заинтересовались в Москве. Ввиду этих слухов всем в институте становится понятным рвение Бориса Фомича. Да и что может сделать один Самарин, этот малоопытный молодой человек?!

— Андре–э–й! — негромко кричит Каиров, смачивая паяльник в канифольном порошке. — Андре–э–й!

— Что, Борис Фомич?

— Иди–ка домой. Домо–о–й! Слышишь?..

— Вот сейчас закончу узелок и пойду, Борис Фомич. А вы?..

— Я ещё попаяю, попаяю, Андрюха. Мне торопиться некуда. Меня никто не ждет, я никому не нужен. Стар и немощен — кому я нужен.

Борис Фомич поет:

Были когда–то и мы рысаками…

А ты иди, иди, Андрюха! Ты молодой, красивый, — у тебя, чай, и невеста есть. Есть, конечно, да только ты молчишь как рыба. Скрытный ты, Андрюха, человек. От меня даже скрываешь. А мы ведь с тобой, как родные, теперь нас и водой не разлить. Ты меня к НОЕОЙ науке приобщил — к электронике проклятой. Железным канатом прикрутил. Я теперь и жизни не представляю без электроники — вот как привязался к ней. Все прошлые дела забросил. Ну да, может, это и к лучшему. Мы живем в век атома и электроники. А как если в стольный град Москву меня затянут, я и тебя за собой потащу. Хочешь не хочешь, потащу. Для общей пользы, для блага отечества тянуть буду. А там мы и дружка твоего… как его?.. Пивня к себе затянем. К нашей–то электронике да подсоединим его бионику… Мы с тобой, Андрюха, такие дела заварим — небу будет жарко!

Андрей, допаяв узел, пошёл домой — он надеялся встретить в театральном скверике Марию, а Каиров остался в цехе, продолжал работать. В цехе никого в этот час уже не было, и ему никто не мешал предаваться радостным мыслям о тех выгодах и благах, которые ему сулили книга и машина. Он теперь втайне был уверен, что Самарин включит и его в список создателей машины и он, Каиров, будет не только соавтором книги, но и творцом машины, её изобретателем; что скоро, совсем скоро они её закончат и институт станет оформлять документы, связанные с её созданием; машину будут в срочном порядке двигать в производство, благо в Степнянске недавно вступил в строй завод электронно–вычислительной аппаратуры. Директор завода хорошо знаком Каирову, да и заместитель министра по науке друг Каирова, им стоит показать отзыв Терпиморева да со стороны Соловьева нажать — колесо закрутится быстро, очень быстро. Вот только бы Самарин не заартачился, только бы Андрюха (Каиров теперь и заочно стал называть Самарина Андрюхой) не задурил. «Но нет, — утешал себя Каиров, — он парень добрый, простодушный, да к тому же я и действительно немало сделал для машины. Вот и работаю с ним вместе — все видят, как я работаю, все хлопоты взял на себя, устройство рукописи — надо же и такие дела кому–то делать».

Каиров достал из папки остаток недоеденного бутерброда, стал с наслаждением жевать колбасу и хлеб. Ему было приятно сидеть допоздна возле машины, как–то хорошо было на душе, и хорошие мысли лезли в голову. Другой бы на его месте не церемонился: подумаешь, изобретатель–самоучка, желторотый птенец в научных делах — Самарин!.. Да что он для тебя, маститого учёного, руководителя главнейшей в институте лаборатории. Да ты уже потому только причастен к созданию машины, что разрешил это её создание, позволил Самарину трудиться, обеспечил всем необходимым, создал условия… А кто ей даст право на жизнь, кто двинет её в серию, на шахты!

Но тут Каирова словно кто одергивал во время запальчивой речи, словно кто–то умный и всезнающий скептически улыбался и покачивал головой. Знаем, мол, Борис Фомич, мы эти речи, обманывай ты себя, а мы–то учены, мы–то эту механику понимаем. Ну будь ты хоть один раз до конца честным, признайся: обкрадываешь парня при белом дне. Так ведь. Ну что ты понимаешь в этой электронике?..

Борис Фомич соскочил со стола и в растерянности прошелся взад–вперед. Он далее оглянулся вокруг: нет ли кого поблизости, не подслушал ли кто его тайные мысли, но потом взял себя в руки и вновь начал думать о том, что бы сделал Самарин без него, — да у него и мысли не было о книге! А с машиной он бы возился до морковкина заговенья, да и неизвестно, сделал бы он без него машину?

Эти мысли возвращали Каирова к состоянию той глубокой всепроникающей радости, которая охватывала его от предвкушения всего того, что должно было произойти после создания машины, и особенно от его планов и надежд, связанных с переводом в Москву и, следовательно, с возвращением Марии, как заблудшей овцы, под его крышу, с примирением, которое непременно должно состояться между ними.

10

Редко случались у Маши незанятые вечера. Но вот каким–то чудом выдались три свободных дня, и она решила провести их в горняцком поселке, понаблюдать шахтеров в их естественной, родной обстановке. В пьесе местного журналиста Евгения Сыча «Покоренный «Атаман» ей поручена роль жены молодого горняка. Маша давно мечтала сыграть современную советскую женщину — впервые представилась ей такая возможность. Впрочем, не только Маша, но и все артисты встретили пьесу из современной жизни рабочих как праздник. В ней много верных картин, колоритных фигур — вся она как бы вырвана из жизни и потому взволновала артистов.

Действие новой пьесы происходит на шахте, в горняцком поселке, в семье шахтера. Маше хотелось своими глазами увидеть все то, чем живет её героиня.

Селезнев был ещё в конторе, когда Маша вошла к нему. Сидел он один и смотрел в пустой угол кабинета. Не сразу заметил вошедшую: он пребывал в глубокой думе и чуть вздрогнул, услышав знакомый голос Марии. Пожал ей руку, провел к столу, усадил в кресло, а сам сел напротив. И весь подался к ней, чем выражал и радость от встречи, и готовность слушать гостью.

— Если не секрет, чем вы так были озабочены? — спросила она.

— А-а… да тут… история одна. Нет хуже, когда сделаешь гадость и не имеешь возможности поправиться. Ну да ладно, я рад вас видеть, Мария Павловна. С чем пожаловали к нам? Я ведь знаю вас: из простого любопытства и тем более из желания видеть меня вы к нам в гости не придете.

— Почему вы обо мне так судите? А я взяла вот да пришла.

— Милости просим. Всегда вам рады.

Говорил, а сам думал: «Нет–нет, Мария Павловна, так просто, за здорово живешь, вы к нам не пожалуете». Но, как человек деликатный, решил больше рассказывать, чем спрашивать.

— Недавно я повесть Горького «Трое» читал, так там старик Еремей говорит: «Я вот, видишь, жил–жил, глядел–глядел, — столько неправды видел — сосчитать невозможно! А правды не видал!..» Запали мне слова эти в душу, и как против совести покривлю — вспоминаю их, и гадко станет на душе.

А жизнь так устроена — часто надо… кривить.

— Наговариваете на себя, Александр Петрович. Я слышала, вы человек справедливый.

— А-а, не говорите, Мария Павловна! — махнул рукой Селезнев. — Все мы справедливы до поры, а случится против себя пойти — тут и вышла вся справедливость. Тотчас, наружу кривда полезет.

Он ещё раз взмахнул рукой, точно отгонял от себя «кривду». Решительно поднялся, подошел к окну. Нет. Селезнев не рисовался перед Марией, он был действительно озабочен происшедшим и теперь под воздействием заговорившей в нем совести не мог найти себе места.

— Ну вот скажите мне, Мария Павловна, — вернулся он в кресло. — В вашем театре есть, наверное, разные люди… как и везде. Есть строптивые и есть покорные, есть одаренные и бесталанные.

— Всякие есть, — согласилась Мария. И поглубже села в кресло, положила сумочку на колени. В дверях появилась секретарша, совсем юная девушка, тоненькая, робкая.

— Вас ждут электрики, — сказала секретарша.

— Пусть идут домой, — приказал Селезнев. — Я их завтра в нарядной соберу.

Про себя Маша отметила: «Селезнев не распускает передо мной хвост, ведет себя просто, как товарищ, как человек, уважающий в собеседнике человека». И это Маше нравилось, располагало её к откровенности.

— А не доводилось ли вам наблюдать в талантливых людях строптивость, а в бездарных — покорность. И даже частенько — льстивость?

— Пожалуй, тут какая–то зависимость есть, — смеясь, согласилась Маша.

И вспомнила артиста Жарича, его вечную вражду с режиссером. Многих других артистов представила — и то, как меняются их физиономии при появлении начальства, а другим, вроде Жарича, хоть трава не расти. Они держатся ровно со всеми. Да, конечно, тут определенно есть зависимость.

— Не помню, с Моцартом это случилось или с Бетховеном, — начала Маша, — но только композитору на узкой тропе встретился император. Стоят друг перед другом, не желая уступить дорогу. Император узнал композитора и говорит: «Ты что же, маэстро, не уступишь дорогу императору?» На что композитор ответил: «Император обязан своему положению своим рождением, а я — трудом. Так кто же из нас больше заслуживает почести?» Вот вам, Александр Петрович, и ответ на ваш вопрос. Труд и талант рождают в человеке достоинство.

— Эк–ка вы меня припечатали! — поднялся Селезнев. — Я‑то лишь предполагал, а вы как ловко все обосновали. И все–то верно, все именно так и есть, как вы говорите. Ай–ай, как у нас сегодня нехорошо вышло! Словно меня бес за язык дернул.

— Да что случилось?

— Ничего особенного, обыкновенную несправедливость учинили. Собрались это мы сегодня в узком кругу… ну наше шахтное начальство. И решили, кого представить к награде. Из двух горняков выбрали того… который послабее в деле, зато покорнее. Нет–нет! — поднял руки Селезнев, словно Мария на него нападала. — Он тоже хорошо работает, можно даже сказать, отлично, но тот… Баринов — лучше.

— Баринов почестями не обделен. Он у вас полный кавалер орденов шахтерской славы.

— Не тот Баринов, Мария Павловна. Святослав Баринов, младший из династии. Не то чтобы строптив он или на язык скор — нет, наоборот, в дискуссии вступает неохотно, а вот недолюбливает его бригадир. За что? Ума не приложу. Думается мне, в рюмку Баринов не заглядывает, а бригадир тяготение к вину имеет. И любит, когда горняки его угощают. Так, может, потому сегодня и покривил душой бригадир, представил к награде другого, а мы все, дурьи головы, на поводу у него пошли. Вот и свершили несправедливость. — Помолчав, Селезнев добавил: — Бариновы все таковы, вся династия. Они отношение к людям и труду от старика Егора Афанасьевича унаследовали. Сорок пять лет старик в лаве проработал, а душой никогда не покривил.

— На одной шахте сорок пять лет?

— На нашей, «Зеленодольской». В прежнее время её «Шубинкой» звали. По имени шахтного домового… Шубина. Слышали про Шубина?

— Нет, — покачала головой Мария.

— Э-эх, живете в горняцком краю, а про Шубина не знаете. Да он, по старому горняцкому поверью, в каждой шахте проживает. Хозяин подземного царства и хранитель сокровищ. Другие говорят, один он на все шахты, а только из одной в другую переходит, за порядком наблюдает. Что не по нему, так с шахтеров спросит: одного–другого придавит или придушит, а то пожар учинит и дальше проследует. На нашу шахту сердит был Шубин, много душ он здесь загубил, за то и «Шубинкой» её прозвали.

— Вы, Александр Петрович, будто страшную сказку мне рассказываете, — проговорила Маша, чувствуя, как по телу её мурашки пробегают.

— Я ещё когда студентом был и на «Зеленодольской» практику проходил, Егор Афанасьевич мне шахту показывал. Он здесь все закоулочки знает.

— А сейчас Егор Афанасьевич приходит на шахту?

— Как нe приходит! В месяц раз или два спускается в лаву и отбойным молоточком уголек рубает. Не может он без шахты.

— А мне он шахту не покажет?

— Попрошу старика. Думаю, с великим удовольствием проведет он вас по лавам. Да я и сам, если позволите…

— Нет–нет! — взмолилась Мария. — Не смею отрывать вас от дела. К тому же и познакомиться со стариком хочу. Может, он меня и домой пригласит. Я бы тогда и семью его увидела, и как живет он.

Тут снова вошла секретарша.

— Баринов пришел!

Маша удивилась — точно по сценарию развертывается действие. Она, конечно, была уверена: сейчас увидит старого шахтера.

— В красный уголок его пригласите, — сказал Селезнев и обратился к Марии: — Пойдемте.

Они прошли в красный уголок, и здесь Мария увидела парня лет двадцати. Он с достоинством сказал:

— Здравствуйте!

В его темно–синих глазах угадывалось смущение, но он был совершенно спокоен. «Молодой Баринов», — догадалась Мария. А Селезнев подошел к столу, сбросил с него покрывало. И тут все увидели белоснежного медведя, завернутого в целлофан, голубенькие детские валеночки и детский костюмчик в красивой и тоже прозрачной упаковке.

Селезнев протянул парню руку, сказал:

— Ну, Святослав, поздравляю с первенцем и прошу принять подарок сыну. От имени шахты, шахтеров прошу.

Парень тут и зарделся. Лицо и шея его налились малиновым цветом, глаза увлажнились… Он пожимал руки то Селезневу, то Марии и говорил: «Спасибо… Спасибо…» Потом неловко сгреб подарки и так лее неловко вышел.

— Это вы о нем мне рассказывали? — спросила Мария, улыбаясь и пряча волнение, которое охватило и её.

Она была растрогана вниманием начальника шахты к рабочему, благородством их отношений, наконец, самим фактом рождения сына у такого славного парня, каким показался ей Баринов. Она только никак не могла понять, как это такой красивый, скромный молодой человек может не нравиться бригадиру? Селезневу сказала: «Хорош брат у Дениса Баринова и похож на него — как две капли воды. Я, правда, Дениса издалека со сцены видела да ещё на портретах, когда его в областной Совет депутатом выбирали. С приятной усмешкой и, видно, с характером парень».

Селезнев задумался. Его карие подвижные глаза вновь устремились в пустой угол кабинета. Как бы рассуждая сам с собой, сказал:

— Да, хороший парень Святослав. Редкой души человек. Впрочем, Бариновы все таковы. Потом предложил Марии:

— Хотите, съездим к старику Баринову. Посмотрите, как он живет, а если пожелаете, останетесь у них на все три дня. На зеленой заезженной «Волге» они ехали по главной улице горняцкого поселка. Невдалеке от ворот шахты догнали молодого отца, нагруженного подарками. Селезнев кивнул ему, и Святослав Баринов, отвечая начальнику шахты, чуть не выронил мишку. Маше очень хотелось повернуться, взглянуть ещё раз на младшего из династии Бариновых, но чувство такта её удержало.

Старика Мария и Селезнев нашли у пивного ларька — «гадюшника», как назвал потом сам Егор Афанасьевич это питейное заведение.

— Петрович!.. Свежее пиво! — встретил Баринов начальника шахты. И косо, но без зла и без любопытства взглянул на Марию, стоявшую у дверцы машины. В голосе его и в движениях не было ни суеты, ни лести, — он, так же как и его сын, младший Баринов, говорил спокойно, с чувством своей силы и достоинства.

Маша подивилась молодому блеску темно–синих глаз — они, так же как и у сына, излучали добродушную приветливость, были настежь открыты перед человеком, и все–таки, несмотря на это, Маша не могла долго выдержать бариновского взгляда: казалось, строгий учитель смотрит ей в душу, слышит и знает все её тайные мысли.

— А мы к тебе, Афанасьич, — сказал Селезнев.

— Милости прошу, сейчас и пойдем.

Мало–помалу их обступили люди, большею частью шахтеры с «Зеленодольской», — и кто из них посмелее, здоровался с Селезневым, кто предлагал кружечку, а кто–то кричал Маше:

— Идите сюда, девушка, мы вас пивом угостим. Не стесняйтесь. Мы здесь, как немцы и чехи, пиво все пьем, разве что только столбы воздерживаются.

А щуплый пожилой человек в клетчатой рубашке, видимо принявший не только пива, но и ерша, протиснулся к Баринову, взмолился:

— Афанасьич, голубчик! Скажи ты им, ради бога, был ведь я капитаном третьего ранга?.. Ну, скажи, — не верят, черти полосатые.

Кто–то из толпы гудел:

— Этак ты после пятой кружки и до адмирала дойдешь.

— Зря потешаетесь над человеком, — остановил шумевшего Баринов. — Правду он говорит. Я его сразу–то после войны и сам видел в морской форме.

Как есть капитан!

Баринов чокнулся с «капитаном», осушил кружку. И сказал ребятам:

— Бывайте, я пошёл.

— Просьба к тебе Афанасьич, — сказал Селезнев, когда они подошли к машине, — посели у себя Марию Павловну на три дня. Артистка она из нашего театра, ей шахтерский быт нужно изучать.

— Если, конечно, я вас не стесню, — смущенно проговорила Маша.

— Отчего же стесните? Места у нас много, живите на здоровье. — С минуту погодя обратился к Маше: — Значит, на сцене представляете?

— На сцене, — кивнула Маша.

— Ну что ж, ладно.

Ехали долго молча. Но потом Селезнев спросил старика:

— А правда, Афанасьич, тот… малорослый–то, капитаном был? Баринов ответил не сразу:

— Он хоть неказистый с виду, а духом человек сильный. Мне с ним и в деле случалось бывать. Может, помните, в Западной лаве кровлю гасили. Работа по колено в воде, духота, редкий больше недели выдерживал, а он — ничего, в другое место не просился. — И тихо, раздумчиво добавил: — Капитаном он не был, а на флоте служил. И не на корабле будто, а в береговой артиллерии.

— Врет он, выходит.

— Ну, не совсем врет, душа у него так устроена.

Пригрел у сердца голубую мечту и сам же в нее поверил. Душа яркого, значит, просит, вот он и выдумал капитанство. Далеко, непонятно и звучит хорошо: капитан!.. А что рядом, не в счет. Он однажды этот Вдовин, фамилия у него такая, в лаве над бездной повис. Схватился за электрический проводок и висит. Его током бьет, а он не охнет — только зубы стиснул и висит. Под ним, пожалуй, метров двести было — самолеты на такой высоте летают, а он минут десять висел на тоненьком проводке. Потом мы из уступа веревку ему бросили. Ишь ведь сила какая в человеке!.. Откуда берется?

Селезнев не перебивал Баринова, и Маша слушала, затаив дыхание. Она не могла понять, как это в лаве можно висеть, но, когда Афанасьевич сказал о самолетах, живо представила и высоту, и болтающегося над бездной человека. Ей снова захотелось взглянуть на Вдовина, услышать его притчу о капитанстве и вместе с Афанасьевичем заверить всех людей: да, да — был этот человек капитаном. Обязательно был!

В доме Бариновых гостье отвели комнату на втором этаже, в мезонине, с видом на степь, покрытую невысокими, туполобыми холмами, увитую шлейфами предвечерних туманов. Они стелились над балками, по дну которых бежала к прудам и озерам откачанная из шахтных штреков вода. Степь уставала от дневного солнцепека, она млела и нежилась в неярких лучах вечернего солнца; и шкивы на шахтных копрах к вечеру, казалось, убавляли свой бег, вращались не так резко, как днем, — спицы не сливались в единый темный круг, а резво мельтешили, оживляя пространство живыми кружевами. Из–за холмов, туманов, а иногда просто розовой дали выползали поезда — все больше с углем, и бежали они, словно игрушечные, по своим маршрутам. Маша, присев на балконе в плетеное кресло, провожала их взглядом. У нее были свежи впечатления дня, и ей казалось, что это продолжает свое движение поток угля, начатый в шахте, и что Селезнев, и Егор Афанасьевич, и все те горняки, которых она видела на шахте, а затем у пивного ларька, — это они нагружают составы, указывают им направление. Казалось, вот она сейчас закроет глаза и увидит Селезнева над каким–то пультом управления, его протянутую вперед руку, услышит гул лавы, громоподобный скрежет угольных комбайнов…

В начале улицы показался мужчина. Он шел к дому Бариновых. Маша почему–то решила, и почти с уверенностью, что это идет с работы Денис. Он друг Самарина — с ним интересно встретиться, поговорить. Да, это он, Денис. Идет не торопясь, приветствуя то одного встречного, то другого, иным пожимает руку, а иным кивает, говорит что–то, но Маша не слышит. Вот он поравнялся с пивным ларьком — тут и сейчас много людей. «Зайдет? Нет, не зайдет», — загадала Маша, и более из детского любопытства, чем из серьезного интереса, стала наблюдать. «Зайдет? Нет, не зайдет». Потом решила: «Непременно зайдет». И точно, она угадала. Человек, в котором она теперь определенно признала Дениса, подошел к кружку людей и вместе с другими как бы стал «рассматривать что–то». Теперь Маша стала себя спрашивать: «Долго задержится у ларька?» Сама того не замечая, она и здесь, как на репетиции, искала зависимость отдельных человеческих поступков от характера человека в целом, от образа мыслей, психологического строя. По её представлениям, мужчина или молодой человек с цельным, волевым характером, конечно, может, идя с работы, завернуть к пивному ларьку, но вот проторчать там час или два не может. «Должны нее у него быть интересы, кроме тех, которые может удовлетворить случайное сборище людей?.. — спрашивала Маша. Но затем тут же себе возражала: — А если в этом сборище оказался нужный для него, интересный человек?.. Или если его никто не ждет дома, а он к тому же не любит одиночества?.. Или как раз в это время он переживает беду и не хочет оставаться наедине со своими мрачными мыслями?.. Или… Или… Или… Сколько ситуаций может возникнуть в жизни человека, сколько хитросплетений и подчас необъяснимых обстоятельств воздействует на психику человека, на каждый его поступок, — и возможно ли, мыслимо ли рассчитывать в мельчайших подробностях схему поведения для человека, заранее создать, как говорит режиссер театра Ветров, модель роли, то есть планировать жесты, мимику, интонации? «Нет, нет, — возражала мысленно режиссеру Мария, — на сцене надо жить жизнью героя, а не делать «модель роли».

Денис почти тотчас же отделился от ларька и пошёл той же дорогой — домой. Он шел весело, смотрел по сторонам, в небо. Сновавшие над крышами воробьи, мелькавшие белизной оперенья сороки точно встречали его, и он был этому рад. Рад он был и тихому вечеру, безлюдной зеленой улице и тому, что смена его кончилась и он возвращается домой.

Денис ещё издали заметил на балконе Марию. Знал, что она остановилась у них на три дня, — отец, уже побывавший на шахте, сказал ему: «Девка она красивая, смотри у меня, чтоб все деликатно было!»

Денис, вспоминая эти отцовы слова, оброненные больше для шутки, чем всерьез, думал: «Какова она в жизни?.. А что, если и в жизни так же хороша, как на сцене!..» Украдкой поглядывал на балкон, старался умерить невольно поднимавшееся волнение.

— Добрый вечер! — крикнул Денис, подойдя к балкону, и остановился. Задрав голову вверх, он смотрел на Марию. И Мария смотрела на Дениса. Она теперь видела лицо Дениса. Ей показались забавными глаза, очерченные черной канвой угольной пыли, въевшейся в ресницы. Денис был словно загримированный. «Ему бы первых любовников играть», — подумала Мария и ответила, как старому знакомому:

— Здравствуйте. Не ждали меня в гости?

— Мы вам всегда рады.

С этими словами он открыл калитку.

Балкон выходил на улицу, и Маша не видела, как во дворе встретили Дениса и зашел ли он в кухню — нарядный теремок, построенный Денисом в середине усадьбы, — или прошел в свою комнату, которая помещалась на втором этаже по соседству с комнатой, отведенной для гостьи. Мария подсела к зеркалу, взбила гребнем волосы. Тут как раз в комнату к ней вбежала девочка лет семи, в новом цветастом сарафанчике, в белых носочках, голубеньких сандалиях. Она приоткрыла дверь и прерывающимся голосом (быстро бежала по лестнице) в волнении проговорила:

— Тетенька, вас дядя Деня зовет.

— Я сейчас, — поднялась Мария и улыбнулась, погладила девочку по русой головке.

— Дядя Денис в теремке?

— Да. И бабушка там. Она молока вечернего принесла.

— Ну иди. Я сейчас спущусь.

Притворив за девочкой дверь, Маша снова подошла к зеркалу, поправила прическу. Повинуясь скорее инстинкту, чем осознанному желанию, она прихорашивала волосы, тщательно поправляла ресницы, брови.

В саду к Маше подбежала та самая девочка, которая только что была у нее.

— Меня зовут Люсей, а вас, тетенька, как зовут?

— Тетя Маша, Мария Павловна.

— Вы артистка — это правда?

Люся обняла Машу за талию, доверчиво прислонилась к ней головкой. Она, видимо, гордилась дружбой со взрослой красивой женщиной. Два мальчика — одному лет десять, другому — двенадцать — стояли у верстака под навесом сарая и, судя по косым взглядам, неодобрительно относились к фамильярности Люды. Однако они стеснялись гостьи и характера не проявляли. Егор Афанасьевич перевязывал яблоню: был увлечен работой и не видел появившейся в саду Марии. Денис стоял у резной дубовой двери и о чем–то пустяковом, домашнем болтал с Евдокией Петровной. Обыденность вида и то, что Евдокия Петровна и Денис, казалось, не придавали присутствию гостьи никакого значения, действовало на Марию успокаивающе. Она придержала шаг и нарочито громко стала о чем–то спрашивать Люду. Денис, заслышав её голос, кивнул на открытую дверь, сказал:

— Вас молоко ждет.

— Спасибо.

— У нас закон — на ночь кружка парного молока.

— Хороший закон, — улыбнулась гостья.

Маша невольно задержала взгляд на Денисе и оттого вдруг испытала неловкость. На щеках её зарделся румянец, и, как всегда в подобных случаях, Маша старалась взять себя в руки, быть непринужденной. Однако с этого момента спокойствие её было только внешним. Она прошла в домик, не торопясь выпила молоко. И едва вышла на порог, как к ней подошел Денис.

Не сговариваясь, они почти одновременно спустились с деревянного настила террасы, пошли в глубину сада — в сторону, обратную от дома и сарая с верстаком, возле которого продолжали мастерить младшие Бариновы. Солнце скатилось за дальние терриконы шахт, и небо засветилось золотистой голубизной, замелькало редкими звездами, — оно и поднялось выше, раздвинуло неоглядные пределы, призывно манило в светлую даль.

— Как это здорово, — заговорил Баринов, — что вам пришла мысль пожить у нас. Я хоть вволю нагляжусь на любимую артистку. Я вот уже два года хожу на спектакли с вашим участием. Мы вместе с Самариным ходим. Хорошо же вы играете! Честное слово, хорошо!

— А вообще вы любите театр? — спросила Мария.

— Нет, не люблю.

— Почему? — искренне удивилась Маша. Денис ответил не сразу. Они шли молча по дорожке, ведущей к белевшей в углу сада детской коляске. В ней спал Антон Баринов — самый младший представитель шахтерской династии, сын Святослава.

— Вопрос вы задаете нелегкий, — заговорил Денис. — В шахте вам бы любой горняк ответил двумя словами, но вам ведь нужно по–учёному, так, чтобы ясно было что к чему.

— Как раз наоборот: скажите просто. Так и понять будет легче.

С крыльца дома сбежала Ирина — мать Антона. Она, словно девочка, скакала между деревьями то на одной ноге, то на другой. Увидев Дениса и Марию, замедлила бег, скрестила на груди руки и с характерным украинским распевом сказала:

— Ох, звиняйте. Я и не бачила вас.

— Да что ж ты кричишь! — шикнул на нее Денис. — Младенца разбудишь.

— Тай ни. Вин спит крепко. Визля него хоть с пушек пали.

Ирина склонилась к коляске, и черные волосы её рассыпались веером. Молодая женщина находилась в том особенном состоянии, которое испытывают матери в первые месяцы материнства: в ней было все взъерошено, встревожено чувством великой ответственности за только что народившуюся жизнь. И голос её звучал приподнято, и губы алели сильнее обычного, и щеки горели румянцем, как в те первые дни, после свадьбы, когда она была ещё не женщиной, но и не девушкой, когда для нее начался тот таинственно–прекрасный и единственно возможный, уготованный ей от рождения путь.

— А я что–то Святослава не вижу? — спросил Денис.

— Его в шахту гукнули. Якась там работа срочна.

Ирина бросила на прощанье: «Звиняйте», и покатила коляску в дом.

— Пойдемте, я покажу вам «царь–озеро».

И в самом деле: в углу сада, в окружении молодых пирамидальных тополей, отсвечивала темным изумрудом вода. Тут был небольшой бассейн с берегами, выложенными кирпичом и залитыми бетоном. Тут же, между двумя березками, стояла голубенькая изящная лавочка.

— «Царь–озеро». Как хорошо вы придумали название, — проговорила Маша. — А как все замечательно устроено!.. Какой искусник Егор Афанасьевич. Он и теремок удивительный сделал, и это… «царь–озеро».

Маша тут только заметила, что и лавочка сделана под вид теремка — в древнерусском стиле. И орнамент над подлокотниками пущен такой же.

— А хотите посмотреть золотую рыбку? — предложил Денис. Он при этом снял с сучка березы красный, выдолбленный из дуба ковш, наклонился над бассейном.

— О, да тут, я смотрю, настоящие чудеса!

Денис выловил рыбку с красной спинкой и фиолетовым брюшком, поднес Марии.

— Рыбка, рыбка, выполни одно заветное желание, — взмолилась Мария, приблизив к себе ковш.

— Ну, ну, назовите свое желание, — сказал Денис.

Маша выплеснула воду с рыбкой в бассейн, задумалась.

— Желаний много, — проговорила наконец она в раздумье. И, глубоко вздохнув, добавила: — Пожалуй, и хорошо, что не все они сбываются. Никогда не видела людей удачливых во всем и во всем счастливых… И представить таких людей не могу. Ну, да ладно, вы, Денис Егорович, лучше ответьте мне: почему вы не любите театр? Поймите меня: мною руководит не простое любопытство. Вот вы, например, как бы отнеслись к заявлению, что уголь, который вы с таким трудом добываете, не нужен людям. А ведь вы мне сказали примерно то же самое.

— Да, придется, наверное, ответить на ваш вопрос. Шуткой не отделаешься. Театр, как я понимаю, задуман людьми для хорошего. Потому и здания под него отводят самые красивые. Прежде церковь строили, ныне — театр. Тогда люди все больше к религии обращались, теперь — к искусству. И то и другое для очищения души служит, возвышения её, а ещё для удержу от всяких дурных побуждений. Так я понимаю или нет?

— Примерно так.

— Посмотрел человек спектакль и лучше стал. Всяких мыслей у него хороших прибавилось, и чувства потеплели. Если он от рождения, скажем, трусоват, тут ему Чапаева покажи или Матросова — глядишь, и крепче станет душой, осмелеет. Вот отсюда, как мне кажется, и цель ваша вытекает: больше хорошего в жизни показывать, красоту человеческую изображать. И тем, значит, самоуважение в человеке шевелить, гордость за его человеческое звание. А для этого предков разных, историю рода на сцене нужно оживлять. Памятные дела всякие, ярких людей и все, что может говорить человеку: «Вот какие у тебя отцы были, а ты, такой–сякой, в кого же ты–то уродился?» Ну, человек, естественно, — не безмозглый он! — задумываться станет. А мысль за собой и дело потянет. Человек природой так создан — к хорошему он тянется. А вы его гнусностями решили кормить. Одни недостатки да пороки теперь на сцене представляют. Ну хорошо ли это, Мария Павловна?..

— Послушал бы вас режиссер наш Ветров.

— Сказал бы, я профан. Но, допустим, я профан, другой, третий… Для кого же вы спектакли ставите?.. Вот недавно мы всей шахтой к вам в театр ездили — на спектакль «Тайное общество».

— Ну–ка, ну–ка, — оживилась Маша. — Интересно, что вы скажете. У нас, в кругу артистов, спор идет о нем. Интересно, что вы скажете.

— Плюнули вы нам в душу за каши собственные денежки, то я вам и скалку. Для нас декабристы — святые. Мы ведь о них как думаем? «Вот были люди: все имели… Князья, генералы, а за народ жизни не пожалели». А вы нам неврастеников показали — суетятся, бегают по сцене, кричат визгливыми голосами. И артистов–то где набрали таких — малорослые, неказистые, и лица под обезьян загримированы. Только и есть на сцене хорошие люди — царь да царица. Да генерал, который следствие над декабристами ведет. Ну и, конечно, возмущаются горняки. Не верят, что декабристы такими были.

Маша не смотрела на Дениса. Слушая, все ниже склоняла голову над коленями. И когда наступила пауза, спросила:

— Скажите, Денис… Егорович…

— Зовите меня Денисом.

— Хорошо, Денис, а скажите, многие шахтеры понимают сущность спектакля вот так же, как вы?

— А что же, по–вашему, горняки головы своей не имеют? — обидчиво произнес Денис. — Плохо, если вы, артисты, о рабочем классе так думаете. Народ, дескать, толпа, темная масса. Она тогда начинает шевелиться, когда у нее в животе пусто. А иные ещё и Пушкина вспомнят, его крылатую фразу: «Народ безмолвствует». Может быть, к прежнему народу — действительно темному, забитому — это и подходило, но нынче–то народ другой у нас. Вон хоть и наше, угольное дело возьмите: при царе один инженер на три шахты приходился, а сегодня на одной шахте их двадцать пять работают. Да техники, да люди со средним образованием — таких побольше половины на шахте будет. Этот народ все видит.

— Да, — согласилась Маша. — Некоторым из нас иногда кажется, что рабочие нас не понимают, а в лучшем случае равнодушны к судьбам театра… В нашей среде неспокойно, ох как неспокойно, Денис Егорович!

— Мы, Мария Павловна, — сказал Денис, — все понимаем, и поверьте: горняков не менее, чем вас, тревожит положение в нашем театре. Ну, да ладно, не вешайте головы. Душа народная живет и всегда будет жить. Вон послушайте, как старики–пенсионеры, а вместе с ними и молодые поют старинную шахтерскую песню.

— Я слушаю, я её давно слушаю… И вас слушаю, и песню.

Да, Мария слушала песню, доносившуюся из–за садов, домов и улиц, — песню о шахтерской старине, о погибшем в шахте товарище. Маша ещё в детстве смотрела фильм о шахтерах — там играл артист, которого она любила больше всех — Иван Алейников, там и песню она слышала о горняках. Только думала Маша, что песню эту сочинил столичный композитор. Оказалось же, песню сложили горняки, и пришла она к нам из давних времен, и поют шахтеры её иначе, чем пели в кино, — поют красиво, раздольно, скрашивая печальную мелодию думой о счастье, мечтой о лучших временах, когда труд шахтера не будет тяжелым и опасным. Такой она лилась над шахтерским поселком и теперь. «Вот так бы на сцене её запеть, — подумала Маша. — Надо подсказать Ев гению Сычу». А Денис, точно подслушавший её мысли, проговорил:

— Иногда эту песню по радио исполняют и на эстраде, но только в другой раз и не признаешь её — так ухитряются её изменить… словно бы душу из нее вынимают. Но нет, песня живет. Ты её покалечить хочешь, а она смеется над тобой. Смеется и живет. Потому как в песне память народная заключена. А как же ты память убьешь? Из памяти душа человека соткана, убьешь память — убьешь человека.

— Хорошо вас слушать, Денис. Мы, когда с Ветровым спорим, примерно о том же ему говорим.

Она оглядела крупную фигуру Дениса и вдруг поймала себя на мысли, что нехорошо ей так откровенно смотреть на него, на его сильные, обнаженные до локтей руки, на широкую, повернутую к ней грудь.

— А вы к нам приходите почаще, — сверкнул черными глазами Денис. — Теперь дорогу знаете.

Маше почудилось, что при словах этих он подвинулся к ней ближе и наклонился над ней, точно хотел обнять. Мария поспешно отвернула голову и смутилась ещё больше, — её сердце забилось чаще, она даже слышала его упругие удары… И главное и самое важное — впервые за многие годы после её первого замужества она не тяготилась близостью малознакомого мужчины, не терзалась сомнениями, наоборот, с Денисом ей было хорошо и покойно, и волнение сердца было радостным. В ней просыпались силы, над которыми у человека нет власти.

Мария встала и подошла к яблоне. На самой высокой ветке на фоне темнеющего неба она увидела большое яблоко и стала примеряться, как бы достать его. Денис понял её желание:

— Я вам сейчас достану.

— Нет, я хочу сама.

Мария поднялась на выступ ствола, но нога её соскользнула, и она, вскрикнув, повалилась. Денис подскочил к ней, и Мария упала ему на руки. Оба они ещё не успели сообразить, что произошло, — Мария с колотящимся от испуга сердцем безвольно лежала на руках Дениса, а он, по инерции прижимая её, ощутил тепло её тела, привлек Марию ближе, смотрел в глаза.

— Пустите меня, — сказала Мария.

Потом они сидели молча. Смолкла над садами песня. Утихло щебетанье птиц. Не хлопала дверью дома Евдокия Петровна. Поселок горняков, намаявшись за жаркий день, погружался в сон.

— Пора отдыхать, — решительно поднялась Мария.

— Да, пора.

Через сад по тропинке они пошли к дому.

Утром Мария проснулась рано — когда пробуждается весь поселок, из домов выходят горняки и на пути заводят разговоры. Голоса звучат резко, отчетливо: где–то закричит петух, застучит крыльями курица, заплачет ребенок… В такую рань Маша давно не вставала; она повернулась к стене, хотела снова заснуть, но сои уже не приходил. Чувствовала себя бодрой, хорошо отдохнувшей. «Кто рано встает, тому бог дает», — вспомнила она поговорку отца и сбросила одеяло. Тут Маша увидела на туалетном столике чашку, накрытую салфеткой, и с теплым чувством подумала о Евдокии Петровне — это она принесла ей вечером легкий ужин. Маша накинула халат, толкнула дверь балкона и, выйдя на балкон, смотрела в степь, на синеющие в утренней дымке холмы, терриконы.

У самого уха раздалось:

— Доброе утро, Мария Павловна. Как спалось?

Вздрогнула. Подалась назад, но в следующую минуту увидела Дениса, вышедшего из калитки дома. «Ах, ведь ему в утреннюю смену», — сказала себе Мария и помахала парню рукой, улыбнулась. Он дружески кивнул ей и зашагал по улице.

Наскоро прибравшись, Мария спустилась во двор и стала помогать женщинам по хозяйству. Добровольно и с удовольствием взяла на себя заботу об Антоне. Как заметила Мария, Антон не был ни крикуном, ни капризой, но он уже был, как сказал о нем Денис, «порядочным шантажистом». Если не спал, то лишь десять — пятнадцать минут молча лежал под яблоней в своей роскошной коляске. Затем начинал прерывисто хныкать. Мария подходила к нему, и он замолкал. Разглядывал её круглыми, как пуговицы, глазами, показывал язык и улыбался.

— Ось, бачите, он вас обманывает, — говорила Ирина, оттягивая Марию от коляски. — Знает, что подойдете, и кричит. А баловать детину не надо. Бовин тогда мэнэ замучает.

Она мешала родные слова с русскими, и речь у нее выходила милой, забавной. Марии очень нравилось, как говорит Ирина — и то, как она мешает слова, и как выпевает их на свой особенный лад. Сегодня Ирина — в новеньком желтом сарафане и выглядела яркой, нарядной, как цветок. Она все поглядывала на калитку — ожидала из ночной смены Святослава, приготовляла для него салат из свежих овощей. Евдокия Петровна готовила завтрак и обед: не спеша шинковала капусту, время от времени заглядывала в кастрюлю, где варилось мясо. Мария пыталась и здесь помочь ей, но Евдокия Петровна с присущей себе мягкостью в голосе и неторопливостью отстраняла её от кухонных дел. Все операции по приготовлению обеда были как бы рассчитаны на одни только её руки, и посторонние могли ей только мешать. Уразумев это, Мария переключилась на одного Антона. Разглядывала орнаменты кухни–теремка.

— Денис наш забавляется, — с нежностью проговорила Евдокия Петровна. — Любит он мастерить.

И все больше по–народному, как прежде делали.

— Вон оно как! — изумилась Мария. — А я думала, Егор Афанасьевич теремок сделал.

— Егор Афанасьевич тоже умеет, а только он теперь меньше стал строить. Устает быстрее, да и к людям его больше тянет. То на шахту уйдет, то к товарищам, а то у пивного ларька постоит. Выпьет чуть, а наговорится всласть. У него тут, почитай, каждый знакомый. И все к нему с почтением: Егор Афанасьевич, Егор Афанасьевич, старику и лестно.

Евдокия Петровна говорит о мужниных слабостях без зла, с пониманием его души и запросов. И вообще Мария заметила: Евдокия Петровна ни о ком и ни о чем не говорит зло; она ничего и никого не судит — лишь назовет явление, факт и даст ему бесстрастное объяснение. В этом её отношении к миру и ко всему, происходящему в нем, для Марии открывалась философия человечности и долготерпения, образ мышления, свойственный всем русским людям, — тот характерный для русского народа склад ума, который в трудные годы помогает ему находить силы в борьбе с лихолетьем, а в радостях и буднях поддерживает в нем неиссякаемый оптимизм, жизнедеятельный ритм труда и быта, где зарождаются и затем блестяще завершаются все его великие свершения.

Из дома пришла Ирина, тревожно заговорила:

— Мамо, нет Святослава. Обещал ночью быть, а и теперь все нет. Мабуть, позвонить на шахту.

Евдокия Петровна ничего не сказала невестке, видно, и она думала о Святославе. А Егор Афанасьевич ещё рано утром звонил на шахту и сразу после звонка ушел. Ирина спала в то время, но Мария как раз спустилась на крыльцо, когда звонил Егор Афанасьевич, и видела, как он, ничего никому не сказав, тревожным, торопливым шагом ушел из дому. «Не случилось ли чего?» — подумала она, и мысль эта обожгла её сознание.

— Придет ваш папа, — наклонилась Маша над Антоном. — Куда ж ему деться.

Ирина пошла к телефону и не слышала этих слов. Евдокия Петровна сказала:

— Шахта есть шахта.

Сказала нехорошо, грудным, глухим голосом, и Маша поняла, что старая женщина, прожившая жизнь на шахте и повидавшая много трагедий, давно беспокоится о сыне и внезапное исчезновение мужа своего истолковала по–своему, и все другие, известные только одной ей обстоятельства складывали в её сознании примету, от которой холодело сердце. Она, например, ещё часа два назад словно бы сама себе проговорила: «Обыкновенно, если кто задержится, зайдут, известят, а тут и шахтеры проходят с работы мимо». Сказала это так, чтобы Ирина не слышала. Маша не придала значения её словам, а теперь она понимала их смысл.

Поправив на ниточке — перед глазами Антона — яркого свистящего попугая, Маша пошла в дом и тут на крыльце увидела Ирину. Лицо её побелело, губы безвольно раскрылись.

— Что с тобой? — бросилась к ней Мария.

— Чует мое серденько, чует…

— А на шахте… Ты звонила на шахту?

— На шахте немае. Говорят, ушел… давно ушел. А по голосу недоброе слышу. Сердцем слышу.

Она покачала головой, не сводя глаз с какой–то точки в пространстве. Мария обняла её за плечи:

— Полноте убиваться, Ириш. Святослав где–то задержался, а ты убиваешься.

— Чует мое серденько, чует, — склоняясь к Марии на грудь и всхлипывая от глухих рыданий, отвечала молодая женщина.

Смотреть на нее было тяжело. Сердце Марии замирало от страшного предчувствия. Она хотела было позвонить на шахту, но затем нашла такое вмешательство со своей стороны неуместным. Хотела пойти в теремок, но и тут подумала: «Нужно ли это? Хорошо ли?..» Оставила Ирину, пошла к калитке. За калиткой в глубине улицы увидела «Волгу» Селезнева. Скоро машина подъехала и остановилась у дома Бариновых. Мария увидела человека в белом халате, и все в ней похолодело. Внутри оборвалось что–то. Об одном только отчетливо подумала Мария в эту минуту: не подошла бы к калитке Ирина, не увидела бы… И стояла посреди калитки, словно защищая дом от надвигавшейся беды.

— Да помогите же вы… там!..

Голос раздался точно с неба. Потом поняла: кричит доктор… в белом халате. Сорвалась с места, подбежала к машине. Из нее доктор вытаскивал старика Баринова. Егор Афанасьевич держался за сердце и сухими, посиневшими губами говорил: «Ничего, я сам… как–нибудь дойду». Мария поднырнула ему под руку, вместе с доктором повела к калитке. А старик упирается, не идет. Тяжело заглатывая воздух, говорит:

— Отдышусь, а вот Святослав… Шубин забрал Святослава. Третьего берет из наших, Бариновых… Брата Николая, племянника Юрия, а теперь — сына.

Старик выпрямился, оттолкнул Марию и доктора, сказал:

— Невестку Ирину не пугайте. Старухе скажите — она выдюжит, а эта — нет, как былинка, переломится… — Егор Афанасьевич прислонился к калитке лбом, тихо застонал. Из крепко сжатых глаз его покатились крупные слезы. Маша и доктор хотели открыть калитку, но из нее вышла прямая и бледная Евдокия Петровна. Обняв старика за голову, заговорила хриплым, чужим голосом:

— Судьба, Афанасьич, судьба. А ты держись, не падай духом, держись. Бог дал, бог взял.

Поддерживая друг друга, они пошли в дом. А Мария стояла возле калитки и видела, как мимо нее проходил знакомый селезневский шофер, доктор, затем шли ещё какие–то люди — мужчины, женщины, дети. Пошла в усадьбу и Мария. Егора Афанасьевича не было, его отвели в дом. На крыльце, на прежнем месте и в прежней позе, сидела Ирина, возле нее толклись люди. Кто–то подал ей стакан воды. Она покорно выпила. Мария скорее машинально, чем осознанно, пошла к Антону — и тут уже были женщины. Одна из них заворачивала младенца в чистые пеленки, другая мыла бутылочки, баночки из–под творога, которым Ирина начала прикармливать малыша. Та, что мыла банки, сказала:

— Пропало у девки молоко, пропало… — Она сложила бутылочки в авоську, протянула Марии. — Пойдите в детскую кухню, скажите — молоко у матери пропало.

Другая женщина заметила:

— Там справка от врача нужна.

— Ничего, назовете фамилию — дадут.

И Мария пошла за молоком. Шла по поселку долго, кого–то спрашивала, где детская кухня, а затем снова шла. Молока ей дали сразу и ещё предложили свежего творогу и сказали, как им кормить, но Мария не слушала. Она медленно шла домой. Вспоминала, как начальник шахты вручал Святославу белоснежного мишку в целлофане, как затем по дороге шел домой счастливый молодой отец… При мысли, что его теперь нет, Мария замедляла шаг, ей становилось то жарко, то зябко…

В саду Бариновых было много народу. Кто–то сказал:

— Он в передней комнате.

Мария видела, как между расступившимися людьми по приступкам крыльца всходила с какой–то ношей Евдокия Петровна — голова её была прибрана, лицо хранило суровую твердость.

В переднюю комнату Маша идти не торопилась: страшно ей было увидеть его и не хотелось увеличивать суету, которой и без того тут хватало. Присела на лавочке под яблоней, слушала речи незнакомых людей.

— А молодушка–то не плачет. Ей бы слезам дать волю, а то из ума выйти может.

— Шутка ли?

— Как же это он?

— Говорят, учёный какой–то, по фамилии Каиров, прибор из шахты для своей выгоды взял. Ну без прибора электричество в слабом месте пробило. Оголился, значит, провод. А парень, на беду, и ступи на него.

— Вы Денису про того… Каирова не говорите. Убьет Денис Каирова.

Маша слушала как во сне. Не все слова сразу и отчетливо доходили до сознания, но, конечно, хорошо понимала, что недобрым словом горняки поминают Каирова… Того самого, конечно, Бориса Фомича, её бывшего мужа. Не все она поняла о приборе, но верила: горняки говорят правду, зря они говорить не станут.

Мысли её путались. Она пошла, наконец, в дом — туда, где лежал он, где было много людей, и Евдокия Петровна, и Ирина; прошла дальше — здесь стояли мужчины; уже вошла в переднюю, увидела гроб, обитый красным и весь в цветах; и его увидела… Он был такой, как тогда, у Селезнева, с белоснежным мишкой в целлофане. Только теперь он был бледен. И будто бы спал.

Маша, боясь разрыдаться и обратить на себя внимание, поднялась по лестнице в мезонин, в свою комнату и здесь, закрыв за собой дверь, бросилась на койку, зарыдала. Горячие слезы лились ручьями. Из помутившегося сознания вдруг выплыли слова: «Вы Денису про того… Каирова не говорите. Убьет Денис Каирова». И она приподнялась на подушке, смотрела воспаленными, влажными глазами в степь — через окно. «Каиров!.. И я… Каирова!..» Маша вскочила с кровати, подбежала к окну, растворила настежь. «Да нет же, нет же, — поднимался изнутри чужой, но до боли знакомый голос. — Он преступник, ты знала это, тебе сердце подсказывало — он мог, он мог, а ты ни при чем. Поплачь лучше. Поплачь…»

Она прислонилась к подоконнику и вновь дала волю слезам.

11

Костя Пивень, недавно прилетевший из Москвы — на этот раз в длительную командировку, — сидел в старом деревянном кресле у стола–верстака, за которым работал Самарин. Костя не помогал Андрею, боялся что–нибудь «ткнуть не туда», как он любил выражаться, — он сидел у раскрытого настежь окна и развивал свои мысли по поводу психологии женщин.

— Посуди сам, — говорил он, щуря под стеклами очков глаза и пытаясь отвести голову от яркого солнечного луча, бившего в окно. — Ну посуди, садовая твоя голова: человека дважды бессовестно надули, дважды она обожглась, и жестоко — так, что жареным запахло. Чего же ты от нее хочешь?.. Да ей сейчас принца на тарелочке подавай — не примет. Сердце не отошло, от человеческой подлости не оттаяло.

Самарин сидел на высоком круглом стульчике и работал. В одной руке он держал паяльник, в другой — катушку, напоминающую и размером и формой ниточную шпульку. По краям катушки торчали оголенные медные проводки. Андрей припаивал их к панели. Разогретый кончик паяльника он подолгу держал в канифольной кашице; она плавилась, испуская дым и копоть. Паяльник елозил по металлическому дну коробочки — работа у Самарина не шла на лад. Андрей находился в том состоянии, когда ни о чем не хочется думать и все валится из рук.

— Ты хоть позвонил ей, когда из Москвы приехал?

Самарин вздохнул всей грудью, бросил паяльник.

— Звонил, а толку что?

— Да ты слова–то ей все, какие нужно, сказал или буркнул чего–нибудь, как медведь. Я ведь знаю, ты на речи–то не горазд.

«А и вправду, — покачивал головой Самарин и невесело улыбался своим тайным мыслям. — Говорить я с ней не умею… особенно по телефону». Вспомнил, как нескладно вышло у него в последнем разговоре. «Как ваша поездка?» — спросила Маша. «Да так… съездили. Смотрел передачу с вашим участием. Нам понравилось. Особенно Перевощикову. Надеюсь, вы не забыли бедного страдальца?» — «Нет, зачем же, — ответила Маша. — Судя по вашим рассказам, он славный парень, ваш Перевощиков. Передайте ему привет. Пусть приходит в театр».

— В театр меня пригласила, — криво улыбнувшись, сказал Пивню.

— И что же? Пошёл ты в театр?

— Пошёл–то я пошёл, да что толку. В театр и другие ходят.

— А пойдем сейчас к ней в гости? — предложил вдруг Костя. — А?.. Пойдем!

Самарин повернулся к Пивню, смотрел на него, как на привидение.

— Ты что, серьезно? — сказал он ему. — Вот так придем и скажем: явились — не замочились. Ты, Костя, там в Москве, видно, заработался, из здравого ума выжил.

Андрей стал убирать инструмент, а Пивень пошёл к телефону, висевшему у выхода из цеха, набрал номер администратора театра.

— Окажите мне любезность, скажите, пожалуйста, — медоточиво рассыпался он перед трубкой, — Мария Березкина сегодня играет?.. Нет?.. Она больна?.. Спасибо, спасибо.

Андрей как раз в этот момент подходил к Пивню.

— Что с ней? — спросил Андрей.

— Говорит, серьезно нездорова. Дома лежит. А теперь, мой друг, — Пивень взял Андрея за рукав, — тебе и сам бог велел посетить Марию. У нее, насколько мне известно, ни одной души из родных нет в Степнянске. Кроме Василька, конечно.

— Да, я пойду к ней.

Они вышли из цеха. Простились. Андрей пошёл в дом, где недавно поселилась Мария. Он шел смело, не думая о том, как она его встретит, что он ей скажет, как посмотрят на него соседи или товарищи из театра, которые — он почти был в этом уверен — попеременно приходят навестить её и именно в эту минуту сидят у её изголовья. Он уже подходил к дому, как вдруг вспомнил, что к больному человеку идет пустой — без цветов, подарков. Завернул в магазин. Взял бутылку вина, накупил конфет, фруктов. В цветочном магазине ему сделали большой и красивый букет. Безуспешно стараясь спрятать весь этот груз за спиной, он позвонил в Машину квартиру. И к удивлению Андрея, дверь ему открыла сама Мария. Он встретился с её взглядом — в первое мгновение печальным, и уставшим, но тотчас же засветившимся, заискрившимся.

— Андрей Ильич?.. Проходите, пожалуйста. Проходите.

Она закрывала грудь воротником бархатного яркого халата, смотрела на него с укоризной, смущением, но и с тайной, глубокой радостью — именно радостью. Андрей не мог иначе назвать выражение, которое прочитал в её глазах и которое прибавило ему уверенности. Проходя в её комнату, он видел, как из кухни выглянула пожилая краснощекая женщина. Андрей поклонился ей и сказал: «Здравствуйте», но в ответ перед самым его носом дверь кухни захлопнулась.

— Хозяйка моя, — пояснила Маша. — Она вас стесняется. — И открыла дверь своей комнаты.

Мария чему–то улыбалась. Слегка покачивая головой, она помогла ему разгрузить подарки. Смотрела на него распахнутыми, немигающими глазами и таинственно, мучительно непонятно для Андрея чему–то улыбалась.

— Я вам рада, — сказала она тихо.

— Правда? — вырвалось у него.

Маша зажмурила глаза, наклонила голову. И ничего больше не сказала — отошла от Андрея, устало опустилась в кресло.

— Вы нездоровы, что с вами?

— Да, Андрей Ильич, я приболела. Но ничего, я скоро выйду на работу.

На побледневших щеках её резко проступил румянец: Маша трогала пальцами лицо, как бы извиняясь за свое смущение, и оттого румянец загорался ещё сильнее, а темные с голубинкой глаза горели жарче. И вся она в эту минуту словно бы занималась каким–то внутренним огнем, который до поры до времени дремал в ней и теперь воспламенился от внезапно попавшей искры.

Маша два дня после трагического события в доме Бариновых лежала в лихорадке, у нее была температура и озноб. Она только сегодня утром поднялась на ноги и хотя весь день бродила по квартире, но все ещё чувствовала во всем теле слабость.

— Пока вы болеете, Перевощиков не уйдет от вас, — сказал Андрей.

— Мне нравится ваш Перевощиков. Его хочется пожалеть.

— Жалость оскорбляет человека.

— Зачем же вы придумали его? Ведь это вы такого мне представили.

— Перевощиков несчастен, страдает, но он не нуждается ни в милостях, ни в жалости.

«Я ведь знаю тебя, ты на речи–то не горазд», — вспомнил он разговор с Пивнем. — Правду, правду говорил мне Костя. В сущности, я ничего ей не сказал — то ли момента удобного не было, то ли не решался. Но зато сегодня, сейчас я все ей выложу. Не уйду, пока не добьюсь ответа».

Мария опытным, чутким сердцем улавливала в нем эту борьбу с самим собой, каким–то непостижимым образом угадывала ход его мыслей и шла ему навстречу, сама проникалась желанием разрядить возникшую между ними атмосферу.

— Скажите вы своему Перевощикову, — заговорила она тихо, но в то же время серьезно и значительно, — дочери Мельпомены издалека только так красивы и привлекательны, но вид их обманчив. Они капризны и вздорны. И, как женщины, непостоянны.

— Что бы вы ни говорили, он не поверит вам.

— Можно не верить словам… Но есть факты. Есть ужасная, жестокая действительность.

Маша решительно поднялась и отвернулась к окну. Ей эти последние слова дались нелегко. Она исторгнула их, как крик души, как признание и приговор своей собственной судьбе.

— Я все о вас знаю, — сказал Самарин, подойдя к ней и взяв её за плечи.

Маша покачала головой:

— Нет, вы ничего обо мне не знаете. Вы не знаете моего первого мужа, не знаете второго. А он… он, может быть, дурной… ужасно дурной человек! Нервы её не выдержали, она закрыла руками лицо и расплакалась. Она бы упала, если бы Андрей её не поддерживал. Она плакала о своей неудавшейся, несложившейся жизни, о разбитых надеждах, несбывшихся мечтах. Цепью горестных событий проходила перед ней её жизнь с первым мужем, разрыв со вторым, наконец, трудная судьба в искусстве…

— Ваше увлечение несерьезно, — говорила она сквозь тихие, глухие рыдания. — Вы молодой, ничего не знаете о жизни. Наконец, у меня ребенок…

Самарин взял её за плечи и повернул к себе. Мария смотрела ему в глаза и не стеснялась своих слез.

12

Шахтный поездок мчится по наклонной с одуряющим грохотом. Андрей сидит в крайнем вагончике: одной рукой он вцепился в металлический поручень, другой поддерживает сумку с приборами. По бокам мелькают одинокие огоньки. В кромешной темноте теряются серебряные нити рельсов. «Карета» раскачивается, словно утлое суденышко при большом волнении моря.

Самарин смотрит в глубину «колодца». Там, как звездочки в просветах туч, мелькают лампочки. И кажется, нет у «колодца» дна.

— Задремал! — толкает Андрей сидящего рядом Костю Пивня. — Опять ночью работал?

Полусонный Пивень походил на старичка: свесил голову над коленями, покачивался из стороны в сторону. Костя обладал непостижимой способностью дремать в любое время и в любой обстановке. Ещё два года назад, когда они только встретились, Самарину понравился московский «молчун». Со свойственной Андрею простотой, он готов был тогда же целиком вверить себя новому другу, но Костя, как казалось Самарину, не был расположен к чувствоизлиянию. Он всегда был рад Самарину, искал с ним встреч, ждал Андрея на шахте, но в обращении с Андреем был сдержан, далее немного суховат.

И только потом, много месяцев спустя, между ними установились те доверительные, чистосердечные отношения, которые и составляют святое понятие дружбы.

— Станция Бариново, — объявил машинист.

Шахтеры выскакивали из вагончиков. Пивень и Самарин, придерживая на животе сумки, влились в поток горняков. Устремились через небольшой штрек в лаву Дениса Баринова. В конце штрека засияла брешь, в которую один за другим ныряли горняки.

Заступала вторая смена из бригады Баринова — смен–то четыре, а бригадир один. Двадцать пять горняков, все отдохнувшие, с ресницами и бровями, не запорошенными ещё угольной пылью, с лицами, хранившими румянец солнечного тепла.

Завидев Пивня и Самарина, Денис кричит:

— Эй, профессора, сюда идите!

«Профессора» — так зовут их шахтеры — подходят к бригадиру. «Резиденция» у него удобная — пробитый в угольном пласте уступ и площадка, на которой укреплен щит с приборами самаринского диспетчера.

— Жаль, Бориса Фомича нет, — сказал Самарин.

Пивень взял Андрея за рукав куртки, потянул в сторону.

— Ты о Каирове тут молчок, — сказал он шепотом. — Денис этого имени слышать не может.

— Почему? — удивился Андрей.

— А потому. Полагает, что брат его Святослав по вине Каирова погиб.

— Не понимаю, — удивился Андрей.

— Чего ж тут не понимать! — горячился Пивень. — Святослав на оголенный провод наступил.

А прибора твоего не было — снял его Каиров.

— Вот как?! — проговорил Андрей. — А мне сам Каиров рассказал, что будто бы Святослав за провода электропоезда нечаянно рукой взялся. А прибор мы на следующий день в шахту отправили.

— То–то, что отправили. Чует вину, рыжий черт, вот и врал тебе. Ну да теперь Каиров далеко, его не достанешь. Тебе–то он хоть сказал, зачем его в Москву вызвали?.. Нет, ну так я тебе могу сообщить: добился–таки он перевода в Москву, директором института его назначают. Академик Терпиморев ушел на пенсию — он под занавес где–то твоего Каирова сильно обругал. Ну да помешать назначению академик уж не смог: как только ушел с поста, дружки Каирова быстро ему должность в Москве схлопотали.

Новости свалились на Андрея, как обвал.

— Я сегодня о Каирове узнал, — пояснил Пивень. — С товарищем по телефону говорил — он и рассказал.

— Вы о чем тут? — вышел из глубины ниши Денис. Не дожидаясь ответа, объявил: — Попробуем сегодня твой диспетчер. Только подключать буду сам, боюсь, как бы зубки не полетели.

Денис показал на зубки струга, режущие со свистом и с натугой угольный пласт. Здесь у ниши зубки делали оборот на барабане, захватывали новый слой угля, дробили и скалывали его на наклонную дорожку. Блестяще–глянцевой чешуей уголь сыпался вниз, к бункеру.

— Ох и кляну же я тебя, Андрей!

— За что?

— Пристегнул ты меня к одному месту… — Он направил луч лампы на щит: — Сиди теперь возле него, черта, словно швейцар, а чтоб по лаве помотаться — не моги.

С тех пор как опытный и пока единственный образец СД‑1 установили на шахте «Зеленодольская» и подключили к бариновскому стругу, бригадира действительно словно пристегнули к щиту управления. В соответствии с показаниями стрелок он будет задавать режим работы стругу. В откаточный штрек уж не заглянет, и управлением кровли заниматься ему недосуг — там теперь его доверенные лица.

— Проклятая электроника! Весь мой трудовой процесс изменила.

Пивень смеется, протирает очки. Самарину приятно слушать такие речи.

— Вот погоди немного, Денис, мы тебя выведем на поверхность. Будешь ты на работу ходить в модном костюме и галстуке.

— Понимаю, Андрей, — к тому идет дело, а все–таки трудно поверить в безлюдную выемку. Лава без людей — это, брат, не шутка. Отец мой, когда я ему говорить такое стану, долго молчит и думает. А однажды сказал мне: «Хотел бы я, чтобы Николай, мой старший брат, взглянул на такую лаву». Старший брат в двадцатых годах привел отца на шахту, а затем погиб вскоре. В шахте шел по рельсам, задумался, а сверху вагон от конки оторвался. Ну и…

В эту минуту все подумали о Святославе — опустили головы. И Денис осекся на полуслове — повернулся к щиту, коснулся пальцами одного прибора, другого — словно бы пробовал их крепление.

— Как отец? — спросил Самарин, зная, что у старика было плохо с сердцем.

— Бродит, — сказал Денис.

И снова все замолчали. Пивень протирал очки — он всегда в шахте, когда о чем–нибудь задумывался или в чем–нибудь затруднялся, снимал очки и старательно тер их кончиком платка. А Самарин, обняв за плечи Дениса, душевно и просто сказал:

— Да, ужасно все это. — И, уходя от неприятной темы, показал руками на площадку возле щита, заметил: — Прекрасно ты площадку оборудовал, здесь и отдохнуть можно, и покушать.

— Сколько вы сейчас угля даете? — спросил Пивень, достав из кармана записную книжку.

— Тысячу тонн за сутки.

— А раньше сколько давали — до струга?

— Ты, Денис, ему точно называй цифры, — сказал Самарин. — Он доклад готовит, в Москве с ним выступит.

— Статью хочу написать в «Вестник горного дела», — поправил Пивень и, показывая на Андрея, добавил: — Хочу приоритет за ним застолбить, а то его до нитки оберут разные тут…

— Что значит — застолбить? — спросил Баринов.

Пивень с Андреем переглянулись: святая, мол, простота. Пивень пояснил:

— Значит, затвердить, заявить, оформить… Понимаешь?

— Как не понять.

Пивень сел на старый кругляк, выполнявший тут роль лавочки, задумался. Потом проговорил:

— Если бы в нашей науке да все с честными руками — как бы мы шагали! Каких бы чудес понатворили!

Баринов сдвинул на затылок светло–желтую каску, подаренную ему мозельскими шахтерами во время недавней туристской поездки во Францию, присел к Пивню.

— Вот так–то, — сказал Пивень. — А нам ведь надо вглубь подвигаться — туда, где, по рассказам старых горняков, живет Шубин. — Он указал на закрепленную старыми стойками, а местами и совсем незакрепленную часть лавы. — Будем изучать механизм обрушения старых выработок.

— Будьте осторожны, — предупредил Денис. — Я за вас в тюрьму не хочу садиться. — И, обращаясь к Самарину: — Если час–другой не будем включать электронику, я вниз сбегаю.

Привычными широкими шагами, похожими на прыжки с лестницы, заспешил он вниз, к откаточному штреку.

Самарин с Пивнем стали подвигаться в сторону.

Придерживаясь за стойки, они пробирались вглубь — в места старых выработок, где было тихо, темно и кровля постепенно осыпалась. Костя и Андрей изучали характер кровли, устанавливали приборы в глубине выбранного пространства. Им нужна была кровля незакрепленная, и они лезли все дальше — туда, где километровая толщина земной тверди повисла в пустоте и словно задумалась: сейчас ли опустить миллионы тонн или повременить немного. Тонкие пластинки слежавшегося за миллиарды лет сланца отслаивались и падали вниз. То здесь, то там отваливался ком породы, и тогда вниз стекали шуршащие серые ручейки. Кровля жила, она ни минуты не была спокойной.

Приборы прослушивали глубинные шумы, перепады давления. Самарин и Пивень записывали показания. Баринов был теперь далеко. Пивень лез вперед. Вот он приблизился к самой дальней стойке, почти засыпанной породой, стал прилаживать очередной датчик информации.

Закончив установку прибора, Пивень присел на холмик обрушившейся породы. Тут же, упершись ногами в другой холмик, лежал Андрей.

— Датчиков скоро будет больше, — сказал Пивень Андрею. — В Москве недавно создали конструкторское бюро — специально по датчикам.

— Все равно их будет не хватать, — заметил Андрей. — В техническом мире как–то так нелепо получилось: механизмы приема информации развились быстрее и опередили систему сбора и подачи сигналов. И это не только у нас, но и во всех странах Запада. Но там раньше спохватились, создали большое семейство датчиков — и в машиностроении, и в металлургии, и во многих других отраслях промышленности. У нас же датчиков маловато. Я иной раз, чтобы найти пустяшный прибор, все каталоги перерою, десятки учреждений забросаю письмами. Хоть шаром покати. И наш диспетчер, если вам, физикам, удастся поставить его на сверхчистые полупроводники, будет загружаться лишь частично. Нет датчиков, и неоткуда их взять.

— Давно я лелею думку: разработать технические требования для нескольких рудничных датчиков. Ты, Андрей, поможешь мне?

— С удовольствием. Кстати, и Денис нам в этом может оказать большую помощь. Он отлично понимает суть дела и владеет многими видами математического анализа. Он мне вчера карту расчетов представил — для диспетчера моего нужно, я и не знаю, как мне его благодарить.

— А теперь установим регистратор вредных примесей воздуха…

Пивень достал из сумки прибор, похожий на большой карманный фонарь, подался ещё дальше в сферу выработанного пространства. Самарин просветил кровлю, покачал головой:

— Костя, остановись! Опасно.

Пивень продолжал ползти.

В дальней стороне кровля сильно провисла, «сорила» породой. Временами над головой раздавался глухой треск, и тогда Самарин инстинктивно съеживался. Выбирая положение поудобнее, он переходил с одного места на другое, посвечивал Пивню дорогу.

Кровля вдруг загудела многоголосо и протяжно: у–у–у… тр-р… р–р–р-р…

— Назад! — крикнул Самарин, предчувствуя беду.

Но в тот нее момент его ударило. Горячо и колко резануло Самарина в лицо, отбросило в сторону. Потом налетела новая волна, прижала к какой–то стене. Андрей попытался приподняться. Высвободил голову. И тут почувствовал нехватку воздуха. С усилием выдул пыль из носа. Но сверху, где–то сзади, порода ещё осыпалась. Нос и глаза забивались чем–то горячим.

— Ого–го–о!.. — позвал Андрей Костю. Скорее он почувствовал, чем услышал хриплый, глухой звук собственного голоса. И необыкновенно ясно и, как показалось Андрею, громко прокричал: — Обвал!..

Затем с той же ясностью почувствовал тяжесть сдавившей его породы. Земля становилась все горячей и горячей. Она прибывала волнами: то проносилась стороной, обдавая лицо колючим дождем, то где–то ухала, с треском выжимала из недр своих палящий, удушливый воздух.

— Пи–ве–е-нь!.. — кричало внутри Андрея, но голоса своего он не слышал, лишь раздавался хрип и резала боль в ушах. «Почему в ушах?.. — мелькала мысль. — Что с моими ушами?.. А может, и голова разлетелась вдребезги?.. Может, все?.. Конец?..» Андрей пытался пощупать голову, уши, но руки не двигались, их точно связали.

Долго ли Андрей пролежал таким образом, он не знал. Когда порода перестала валить и дуть горячей пылью, он стал кричать громче. Голос его, к счастью, окреп и стал слышнее, дышалось уже сравнительно легко. Ему даже руки постепенно удалось высвободить. Кричал он теперь непрерывно, и голос его далеко летел по кромешной темноте:

— Костя–а–а!..

Вдали отозвалось:

— Андрюха–а–а… Иду–у–у!..

А вот и спасительный луч шахтерской лампы забился в пустотах между завалами. Затем второй, третий…

— Иду-у, иду-у, Андрюха! Как ты, жив?..

— Сюда, Дениска.

А в голове лихорадочно билась мысль: «Где Костя?.. Почему молчит?.. Почему никто его не зовет?..»

И когда горняки, работая лопатами, приблизились вплотную к Самарину, Андрей увидел лицо Баринова и крикнул:

— Где Пивень?.. Что с ним?..

— Пивень жив, мы его отправили наверх. Над ним присел Денис. По щекам грязными ручейками стекает пот, в черных антрацитовых глазах мелькают блики от ламповых лучей.

— Жив! — горячо дышал в лицо Денис. — Занесла вас сюда чертяка! Попадет же мне от Селезнева.

Откопав Андрея, ощупав его и оттащив в безопасное место, он присел в изнеможении. Сказал с тоской в голосе:

— Не успела шахта пережить одно несчастье, как — на тебе, другое.

— А что Пивень?

— Да ничего с твоим Пивнем! — досадливо прервал друга Денис. — Помяло малость, а все равно происшествие. Будем докладывать по начальству. Каково Селезневу! Три года работали без происшествий. — Он глубоко вздохнул, сказал: — Ну полезем, сам–то пробираться можешь?

Андрей попытался привстать, но в правом боку резанула острая, сильная боль. Вылезти без посторонней помощи он отсюда не мог…

— Андрюха, голова гудит?

— Нет, не гудит. Успокоилась.

— Значит, пошла на поправку.

— Пошла, куда же ей деваться. А ты, Костя, спи. Врач приказал тебе больше спать.

Пивень отвернул лицо к окну, с силой зажмурил глаза. Ноги, ноги… Они пылают как в огне. Жар разливается по всему телу и со звенящим шумом подступает к голове.

Костя не видел своих ног, их поместили в гипс и подвесили на растяжках. Было два перелома, ноги сильно болели, но врачи убеждали: ничего опасного нет, надо только долго лежать.

В палату вошло много людей, но Костя видел одного — старого врача с желтым одутловатым лицом. Врач был похож на Костину бабушку. И глаза у него, как у бабушки, были серые. Врач смотрел на Костю печально, как когда–то смотрела на него бабушка, если ему случалось простудиться и слечь в постель.

— Как мой товарищ? — тихо спросил Костя.

Врач наклонился к Косте, тихо ему сказал:

— У него сотрясение мозга. Не опасное. Пройдет…

В палату вошла сестра. Сказала Андрею:

— Вас пришли навестить.

Дверь палаты раскрылась, и на пороге появились Каиров и Папиашвили.

Каиров шел к Андрею, а смотрел на Пивня. У него как–то смешно выступали из–под халата коленки — он осторожно ступал по ковровой дорожке.

Врач поставил у ног Самарина стул. Борис Фомич присел на него. Папиашвили остался за спиной Каирова. Похоже было на то, что оба они находились в фотомастерской перед аппаратом и заняли позу, так знакомую по старым фото. В самом начале, как только Папиашвили вошел в палату, он кивнул Самарину и тотчас же обратил взгляд своих черных кругло–девичьих глаз на Пивня. И потом, стоя за спиной начальника, продолжал смотреть на Костю. В его взгляде, настороженном и пугливом, Самарин уловил тревожное любопытство. «Может, положение Кости не так безопасно, как говорит нам врач?» — подумал Андрей.

— Вам привет от всего института, — сказал Каиров. — Как вы себя чувствуете?

— Что болит? — спросил Папиашвили.

— Я легко отделался — помяло немного, — проговорил Андрей и посмотрел на Костю — как бы хотел сказать: «Вот ему крепко досталось».

И гости поняли его. Они тоже украдкой взглянули на Пивня и сочувственно покачали головой.

— Ничего, — сказал Самарин. — Поправится.

— Вчера я побывал на «Зеленодольской», включали на несколько минут диспетчер — идет хорошо, но только сильную нагрузку задает стругу. Селезнев и Баринов опасаются…

— Не надо бояться нагрузок, — сказал Самарин. — Это непривычно, страшно, но страх нужно преодолевать. Электроника знает предел нагрузок.

Я все учел и ещё оставил резервы.

— Хорошо, хорошо, — проговорил Каиров, не желая больше волновать Андрея. — Завтра мы будем на шахте, продолжим испытание. Вы только не бес покойтесь. Вы, ребята, поправляйтесь, а дела мы завернем такие, что… Я был в Москве, в институте, где работает «ваш… товарищ, — он кивнул на Пивня.

— И что там? — спросил Самарин.

Ответил Папиашвили:

— Схема на полупроводниках — дело, конечно, далекой перспективы, а наш диспетчер…

— Позвольте вас спросить, — приподнялся на локтях Пивень. — С кем это вы говорили в Москве?

Костя был бледен, его веснушчатое худое лицо покрылось крупными каплями пота. Злым возбуждением блестели глаза. К нему подошла сестра и сказала:

— Успокойтесь, вам нужно отдыхать.

— Я не знал… Извините… — заговорил Папиашвили в смущении, бросая на Пивня тревожные взгляды. Леон отошел от койки, стоял в углу палаты, не зная, что делать.

Каиров, глядя на Леона и укоризненно постукивая кулаком по лбу, сказал:

— Он же не спал! Ай–яй–яй!.. Дернул вас леший! Кто–то в Москве не верит, а они верят! Молодцы, ребята! Люблю убежденных людей. Наука маловеров не терпит, она с такими людьми в разладе. Мысль — в голове, вера — в сердце. И мысль и вера должны быть с крыльями. Если верят — значит, добьются. Дай бог, дай бог.

Сестра показала гостям на часы. Они попрощались и ушли.

Недели через две, когда боли у Пивня стихли, а ноги начали заживать, друзья повеселели. Однажды Пивень спросил Андрея:

— Если Каирову в Москве дадут институт, поедешь к нему работать?

Самарин ответил не сразу. Лежал, подложив руки под голову, смотрел в потолок. Чувствуя, что Костя ждет ответа, сказал:

— Не знаю.

Андрей говорил правду. Он сейчас не был в состоянии планировать свое будущее, не мог и не хотел думать о жизни — в последние дни даже испытаниями диспетчера не интересовался, хотя приходившие к нему Селезнев и Денис подробно рассказывали о ходе испытаний. Состояние апатии и безразличия родилось у него потому, что за эти две недели он пришел к прискорбному для себя выводу: Мария его не любит, потому что ни разу не навестила его в больнице, хотя о случившемся знает: Денис говорил ей. Правда, она однажды звонила по телефону, справлялась у сестры о его здоровье, передавала привет, но… не пришла.

— Я тебе, Андрей, — заговорил Пивень, — давно хотел рассказать о Каирове.

— Что же тебе мешало? — сказал Андрей, продолжая смотреть в потолок.

— Да так… Считал неуместным. Все раздумывал. Не хотел, чтобы между вами пробежала кошка. И может, напрасно деликатничал. Он ведь оберет тебя до нитки, если ещё не обобрал.

— Как? — не понял Андрей.

— А так. Основным создателем машины себя выставит. И книгу выпустит под одной своей фамилией.

— Ну это… ты брось. Чепуха какая–то! — обиделся Самарин.

— И никакая не чепуха, он тебе уже доложил об этом. Помнишь, как, сидя здесь вот, он говорил: с книгой нелады вышли… Печатают только теоретическую часть. А понимать это надо так: твоя доля к печати не принята, взяли только мою долю да вот… что Папиашвили делал. Ну а уж как нам с Папиашвили поделить работу — это наше дело.

— Брось ты, Костя!.. Спиритизм разводишь.

Андрей в раздражении повернулся на спину, уставился в потолок. Ему показалось жестоким и несправедливым нагнетать неприятности, когда на душе и без того кошки скребут. В то же время он знал деликатность своего друга, его чуткость и мягкость в обращении с ним. Знал, что Костя слов на ветер не бросает. И, чтобы как–то сгладить свою резкость, примирительно сказал:

— Черт с ней, с книгой! Правду сказать, так какой я теоретик? А что до машины, так тут ему не удастся, если и вздумает.

Андрей взглянул на Костю: тот лежал на спине с закрытыми глазами, точно спал. Но Пивень не спал. Пивень минуту спустя заговорил:

— Я ведь тоже… как и ты: начинал с Каировым. Мне тогда было двадцать три, а ему тридцать. И работали мы в Москве, в Институте радиофизики.

Андрей приподнялся на локоть. Смотрел на Пивня с удивлением и всем видом как бы говорил: «Продолжай же, я слушаю».

— У нас есть время. Хочешь, расскажу тебе, как начинали с ним?

— Конечно, — сказал Андрей, отбросив в сторону подушку и садясь у спинки кровати.

Пивень стал рассказывать:

— Приехал я в Москву из рязанской деревни. Ну, представляешь долговязого парня с льняными волосами и глупыми от восторга и удивления глазами. В Рязани–то никогда не был, а тут вдруг — Москва. Хожу по институтским коридорам и киваю всем или готовность выражаю кивнуть каждому и поклониться.

Рязанский — одно слово. Помнишь, у Есенина:

Гой ты, Русь моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза…

Начал сдавать экзамены. Взял билет, прочел неторопливо и всплеснул руками: «Да это мне знакомо!» И пошёл чертить на доске линии, цифры… Рука едва успевает. Наивный такой, чудак! А когда исписал всю доску, ударил по ней, точно гвоздь забил, — значит, точку поставил, — и, сияющий, возвестил: «Баста!» — «Что баста?» — спросил экзаменатор. «Кончил задачку». Он пробежал глазами ряды цифр, покачал головой: «Ишь куда привел нас ход решения. Тройка, — бесстрастно возвестил экзаменатор. — Идите». — «Как?» — изумился я. «А так. Кто там следующий?» Я скис и побрел к выходу. Но тут меня окликнул седенький старичок, сидевший рядом с экзаменатором: «Молодой человек!» Я остановился, подождал старичка и вместе с ним вышел из аудитории. «Зайдемте сюда, здесь нам никто не помешает, — пригласил старичок, открывая дверь соседней лаборатории. А когда вошли, представился: — Профессор Пастухов, а вас как?.. Бот и отлично. Я хоть пензенский — из Чамбарского уезда, может, слышали? — но мы с вами земляки, одного поля ягоды. Пятьдесят лет назад я вот тоже, как вы, в столицу заявился. На мое счастье, экзаменатор честный человек был. Тогда, слава богу, легче было. Ну так вот, что же я хотел вам сказать, как вас?» — «Зовите меня Костя». — «Костя. Хорошо. Отменно вы, Костя, раскололи теорему, и не в объеме вашего вопроса, а куда дальше пошли, и так изумили меня, старика, что я чуть слезу не выронил. И легко–то как, и бойко — талант у вас, Костя, и, может быть, большущий». — «А чего же он… тройку?» — «Ну это… разговор особый, — профессор сердито взглянул на стенку, за которой сидел экзаменатор. — В институте вы будете — это я вам обещаю, но меня интересуют пределы ваших математических познаний. А что, если и другие теоремки вы умеете так же легко раскалывать? Ну–ка, например, вот эту…» Профессор подошел к доске и написал теорему. Я её сразу понял: подошел к доске и стал писать. Но теорему завершить не успел. Профессор обнял меня и чуть не со слезами радости проговорил: «Талант!.. Талант!.. Да ты и сам, Костя, не знаешь, как великолепно и чудовищно ты даровит. Приглашаю тебя к себе в лабораторию, штатным сотрудником — на зарплату, на каждый день, а в институте будешь посещать лишь занятия необходимые. Боюсь, что не все тут лекции могут оказаться для тебя полезными».

Пивень замолчал и некоторое время задумчиво смотрел перед собой. Он как бы забыл что–то из своего жития и теперь вспоминал.

— Славный человек профессор! — заметил Андрей. — Бывают же такие!.. Ну а дальше–то что?

— Так вот тогда и привел меня в свою лабораторию Пастухов. И сказал сотрудникам: «Знакомьтесь. Прошу помогать молодому человеку, ему нужна ваша поддержка».

Шеф имел в виду поддержку моральную, никакой другой поддержки мне не требовалось. Я стал работать в области чистой математики. Между тем прибор, над которым трудился профессор Пастухов, быстро набирал свои боевые качества — ему как раз не хватало математических проработок.

— Прибор Пастухова — это что, лазер? — нетерпеливо спросил Андрей.

— Не совсем так. Механизм формирования жестких излучений несколько совпадает, но природа лучей у Пастухова другая. Его прибор стал набирать силу, он уже, как масло гвоздем, прошивал стальные плиты, и луч, по слухам, с десяти — пятнадцати метров был вытянут до нескольких километров. Но тут случилась беда: профессор умер. Его свалил сердечный приступ. Умирая, он успел сказать: «Пусть Пивень… продолжит…» — и все. Всем, конечно, ясно было: меня он за себя оставил; но власть институтская рассудила иначе: заведующим к нам прислали того самого… экзаменатора.

— Ту сволочь? — вырвалось у Самарина.

— Да, Андрей, ту самую… А знаешь ли, кто это был?.. Каиров! Молодой, начинающий кандидат наук Каиров. И лет ему было без малого тридцать.

— Не понимаю. Почему же он в Степнянске оказался?

— А потому, чтобы угля понюхать, в гуще жизни побывать. Опять же и доктора здесь получить легче. Но главное — моральный капитал. Но слушай дальше. Я был увлечен делами и продолжал трудиться. Бывало, часами сидел за столом и писал, писал длинные формулы. И, по традиции, делами руководил: подойду к одному сотруднику, к другому — скажу, куда и как развернуть прибор, как изменить рецептуру порошков, частиц разных и прочее. Пушка теперь и сдвоенные и строенные плиты, словно вату, прожигала. Премии, награды дождем сыпались на лабораторию. Каиров был на коне. Штат расширил раз в десять. Кабинет себе большой оборудовал, Секретарь. Два заместителя. Для лаборатории целый этаж в институте отвели, вахтера у дверей поставили. Пастухов–то был человек простой, все больше в расчеты разные погружен, в дела, а этот — куда там. На персональной машине его возят — то в Академию наук, то в комитет. Все дни в разъездах.

— Ну а ты?

— А что я — я считал. За день ворох бумаг испишу.

— А как жил? Неужели по–прежнему в общежитии?

— Нет, зачем же, мне ещё при Пастухове квартиру дали, и в институте продолжал учиться — в год два курса проходил. Скоро и диплом написал. И втихомолку от Каирова диссертацию кандидатскую стал накрапывать. Я уже понимал, к чему Каиров дело клонит. А тут события разные стали происходить: работой лаборатории заинтересовались важные инстанции, чины разные. Генералы к нам заглядывать стали, люди из президиума академии… Институт на два нижних этажа согнали, а все пять верхних под лабораторию отдали. Каиров и совсем в гору пошёл.

— А ты?

— А я что же? Я сотрудник. Каиров всему голова. Да, признаться, я тогда меньше всего о почестях думал. Понимал я, как важно наше дело, и работал. Однако на Каирова зуб точил. Крепко я его возненавидел. И решил я его проучить.

— И как?.. Проучил–таки?

— Да, и очень забавно. Каирову небо в овчинку показалось.

— Ну–ну, любопытно.

— Собрались в академии ученые — послушать Каирова. Ну, Каиров твой, не будь дураком, решил представить в докладе три самых трудных задачи. Мне приказал готовить решение этих задач — они–то, эти задачи, призваны были всех учёных изумить, что называется, положить на лопатки. Каиров решил, что это и есть тот самый момент, когда он взлетит в доктора наук. Кое–что сулил и мне. «Тебе, Костя, — говорил он, похлопывая меня по плечу, — я создам условия для защиты кандидатской диссертации. Два–три года упорного труда — и ты станешь кандидатом наук, старшим научным сотрудником. То–то удивятся в твоей Рязани. Скажут: наш Пивень — кандидат наук». Казалось бы, чего лучше ожидать деревенскому парню? Ан нет — не польстился, упрямец, на посулы Каирова. Задачки–то решил не как следует, а совсем наоборот. И когда Каиров перед всем ученым миром объявил решение и на доске изобразил, ученые стали переглядываться, хихикать, а уж потом и совсем расхохотались. Кто–то кричал: «Да вы, батенька, в трех соснах запутались!» А другие и того резче: «Вам надо с таблицы умножения начинать!» Ну, Каирова из зала как ветром выдуло. Прилетает он в институт и — ко мне: «Ты что меня осрамил, такой–сякой?!» А сам бумаги–то в нос мне тычет. И народу тут собралось со всей лаборатории. Смотрят все на меня с осуждением: дескать, как же ты это начальника подвел? Нехорошо. А я, в свою очередь, на них смотрю с удивлением, и, видимо, такая в глазах моих глупая синь светилась, что некоторым невольно являлся вопрос: «А в своем ли здравом уме человек?» «Так я вас спрашиваю, товарищ Пивень, — подступал ко мне Каиров, — за какие такие грехи вы меня опозорили?» Я ему на это отвечал: «Вы же знаете, как я слаб в математике. Сами мне тройку на экзамене поставили». — «О–о–о!.. — застонал Каиров, схватился за голову и бросился прочь. Вот тогда Каиров и подался в Степнянск.

— А ты? — спросил Андрей после минутной паузы.

— Я тоже ушел из лаборатории. В другой институт перебрался. — И вдруг сказал: — Перед отъездом в Степнянск ВАК утвердил мою докторскую. Хочешь ко мне в аспиранты? Я тебе и работу у нас в институте найду.

— Спасибо, — сказал Андрей, удивленный тем, что Пивень до сих пор о высшей аттестационной комиссии ему ничего не говорил. — Я, конечно, пойду к тебе, пойду с радостью, но то, что ты рассказал о Каирове, — страшно. Не возьму в толк: откуда люди такие берутся?.. Ведь этак его не останови — академиком станет, на самую вышку выберется. Ты его почитаешь, молишься на него, а он, вишь, какое чудовище. Но ведь и на такую мистификацию способность нужна. И, надо полагать, знания немалые требуются. И без труда не обойдешься. Он ведь помогал мне диспетчера монтировать. В другой раз допоздна со мной оставался. — И Самарин смолк, с тревогой думая о судьбе своей машины.

Молчал и Пивень. Он думал о коварстве и скрытности каировых, об их умении прятать свое лицо под маской демагогии, под хитросплетенной сетью гримас, ужимок и приемов. В такую сеть без труда попадают простецкие души, вроде самаринской. Люди, изначала верящие в справедливость всего происходящего, выращенные в недрах доброго, здорового душой и телом народа, вступают в жизнь с открытым сердцем и в человеке видят человека. И долго потом — после того, как их стиснет в своих липких объятьях подлость — не могут они понять, что с ними произошло, отчего, почему эти люди, которым они верили, поступают с ними так нехорошо…

13

Приказ о назначении Каирова директором Московского института радиоэлектроники был подписан, но Бориса Фомича держал в Степнянске целый комплекс вопросов, требовавших от него хлопот и суеты. В первую очередь надо было напрямик выложить Самарину мотивы, побудившие Бориса Фомича поставить на обложке книги одну только его, Каирова, фамилию; убедить Самарина поехать с ним в Москву, в институт, и организовать там создание целой серии малогабаритных электронно–вычислительных машин. «Там, конечно, есть ученые, — рассуждал сам с собой Каиров, — и конечно же есть таланты, но Самарин ручной, домашний, с ним я пошёл общий язык, а главное, он самородок, он кладезь, он тот самый конек–горбунок, на котором… — Каиров хотел сказать: «Можно скакать до каких угодно высот», но осекся, подумал: — Я не всадник, а он не лошадь. Мы будем скакать вместе. Он и… я, рядом. Я в Москве займусь электроникой, одной только электроникой… Выделю комнату, несколько комнат. Сплошь заставим приборами. Назначу лаборантов. Молоденькие, чистенькие девушки в белых халатах. В промежутках между директорскими делами я буду заходить к ним и склоняться над прибором. И Самарин тут. Рядом… Никакой он не конек–горбунок — старший сотрудник лаборатории Каирова».

Борис Фомич воодушевлялся при этих мыслях, вставал из–за стола, ходил по кабинету. Но тут ему казалось: Самарин стукнет кулаком, возмутится. И при мысли этой Каиров сникал, горбился, подходил к окну. Долго, рассеянно слушал Борис Фомич, как напряженно и глухо шумит на дворе ветла. В другой раз мысленно он начинал диалог с Самариным. Представлял, как войдет Самарин в кабинет и как Борис Фомич решительно поднимется ему навстречу и прямо, без обиняков, дружески положив ему на плечо руку, начнет нелегкую беседу. Друг мой Андрюха, выслушай меня до конца и постарайся понять старика Каирова. Ты знаешь, я тебя люблю, и потому буду говорить с тобой, как с родным человеком. В тот же день, когда вы угодили в больницу, передо мной, как перед Гамлетом, встал вопрос: быть или не быть? Товарищи из Москвы сообщили мне, что крупный начальник из комитета выразил желание видеть меня на посту директора института, но предварительно ещё раз захотел посмотреть рукопись книги. Ты, может быть, не знаешь, что тогда, в Приазовске, помощник Терпиморева, задевав куда–то титул, представил рукопись, как мою единоличную. Помощник и на этот раз, не желая раскрывать свой случайный обман, представил рукопись в типографию за одной моей фамилией, а уже через несколько дней её начали печатать. Как видишь, история вышла ужасная, но я в ней не виноват, не вали на мою седую голову груз тяжелой вины. Принимай мои условия: должность в институте, квартира в Москве и содействие в устройстве новой рукописи за одной твоей фамилией. Я в этой рукописи принимаю посильное участие. Ну, Андрюха! Демонстрируй широту характера, и вот тебе моя рука!..»

Монолог казался Каирову неотразимым, и, проговорив его почти вслух, Борис Фомич вновь обретал веселое настроение. «Действовать надо сегодня!» — решил Борис Фомич и подошел к телефону. Позвонил заместителю министра республики, ведавшему новой техникой.

— Павел Павлович?.. Я все о том же, об электрониках… Приедете в институт? Очень хорошо. Так вы ко Мне заходите. Буду вас ждать. Каиров положил трубку и молодецки щелкнул пальцами. Заместитель министра должен помочь, он непременно поможет Каирову.

Потирая руки, Борис Фомич подошел к двери, ведущей в комнату–салончик. Перед тем как её открыть, он вторично щелкнул пальцами — при этом высоко вскинул руку и в такт пропел какой–то мотивчик. Каирову стало легко и приятно — к нему едет сам заместитель министра по науке! Заместитель министра писал докторскую, теперь он искал дружбы Каирова. Это несомненно и как раз кстати. Борис Фомич опять щелкнул пальцами.

Когда в приемной раздался голос зама, Борис Фомич вышел навстречу гостю — застенчиво улыбался, говорил какие–то малозначительные, бессвязные слова, показывал ему место в кресле. Делал все это он с достоинством, без подобострастной суеты, делал так, как умел только он, Борис Фомич Каиров.

— Вот посмотрите: фотография института, моей новой обители. — И откинулся на диване, чуть приподняв подбородок и сузив глаза, в которых гулял холодок покровительственного безразличия.

Он хоть и говорил с замом с прежней ноткой подобострастия, хотя зам и был для него важной персоной, но Каиров знал и другое: провинция есть провинция. К тому лее, считал он, министерство — не институт, контора. Сегодня зам, завтра никто. Вот будешь доктором наук — дело другое. Ученая степень как в старину дворянское звание: привилегии дает пожизненно.

— Да, внушительно, — развел руками зам. — Тут и сказать нечего. Этакая, знаете, для всех нас неожиданность. Все–таки вы наш, степнянский. Приятно.

— Быстрее кончайте диссертацию, представляйте на учёный совет. Не то… не то рискуете остаться без главного защитника и поклонника вашей работы.

— Что, Борис Фомич, вы ещё побудете у нас?

— Членом совета — да. Мой голос вам и из Москвы зачтется.

— Ах, жаль, что теряем большого учёного. У нас, признаться, тоже на вас виды были. Я недавно с министром говорил, он во всем со мной соглашается, мое мнение разделяет. Нехорошо, нехорошо убегать от нас.

Борис Фомич фамильярно взял зама за локоть, поднял его с кресла и так же фамильярно, по–свойски повел по кабинету.

— Не будем говорить обо мне, а лучше о вас, о вас… Сейчас самый момент преуспеть вам в науке.

Вам надо поторопиться. А теперь просьба к вам есть: закройте все дела по электронике. Они тут не по профилю — зря только деньги будете тратить. А я тогда получу право ставить вопрос о создании большой лаборатории в своем институте, в Москве.

— И Самарина прихватите?

— В Москве много Самариных, но без дела и его не оставлю. Пойдет — возьму. Зам кивал головой: конечно, он готов закрыть ассигнования по электронике. Самаринская машина готова, отчет за нее подписан, других дел нет по электронике. Закроют — и все. Конечно, при желании дела можно развернуть, их можно найти, тем более, если во главе дела поставить Самарина. Но сейчас зам старался обо всем этом не думать: перед ним была цель — докторская диссертация. И он думал только о ней, об этой главной своей цели.

— А как же опыты москвичей? — вспомнил вдруг зам.

— Их тоже перенесем в Москву, — сказал Каиров, будто и эти вопросы перешли теперь в его компетенцию.

И зам с готовностью закивал головой, выражая удовольствие автоматическим решением и этого вопроса. Душа его будет спокойна — все дела решаются к лучшему.

— Вам виднее, Борис Фомич, Подготовьте проект документа за моей подписью.

Каиров признательно развел руками, наклонил голову.

Самарин, придя в лабораторию после болезни, не мог вначале объяснить перемен, которые тут произошли. Небольшой коллектив учёных и инженеров стал напоминать Андрею пожарную команду. Пожара не было, а на лицах будто играли отблески пламени. В коридорах бегали рысью, за дверью кабинетов, опасливо поглядывая по сторонам, тревожно шептались. На языке у всех был Каиров. О нем говорили, на него смотрели, его провожали и встречали, Слова «Борис Фомич» п «Каиров» перемежались с другими, такими же привычными: «группа электроников», «Почему распустили группу электроников?» И ещё задавали вопрос: «Возьмет ли Каиров в Москву своих помощников?»

Весть о роспуске группы электроников Андрей воспринял спокойно: «Значит, не нужна больше». Он как будто бы даже почувствовал облегчение. Андрей уже получил приглашение Пивня на работу в свой институт, машина его успешно проходила испытания, — он ощущал приятную легкость на душе и думал теперь только о том, как бы побыстрее защитить диплом и отбыть в столицу. В Степнянске его больше ничто не держит. Была Мария, теперь её нет. Встреч она избегает, вестей о себе не подает… «Демонстрация равнодушия… И если в тебе есть капля самолюбия, оставь её в покое!.. Найди в себе силы — отойди в сторону». Захотелось схватить в охапку книги, разбросанные на верстаке в цехе и в его институтской комнате, и — домой! Вернее, в дом старика отца. Там есть сарай, Андрей сделает из него мастерскую. Там край города, и никто не будет ему мешать.

Бритько и Кантышев, не заходя к себе в цех, пришли в институт. Расселись по углам самаринской комнаты, навалились на Андрея с вопросами.

— И ты согласился с роспуском группы? — горячился экспансивный Бритько.

— Кто ж меня спрашивал, братцы? — отбивался Самарин.

— Но ты хоть понимаешь подоплеку этого преступления? — не унимался Бритько.

Самарин улыбался и покачивал головой, как бы говоря: «Любишь ты, Петро, перегибать палку. Так уж сразу и преступление!..»

— Каиров, по слухам, переносит в Москву работы по электронике, — сказал Андрей.

— И, конечно, тебя забирает?

— Я буду работать с Пивнем, — ответил, улыбаясь, Самарин. — Он, братцы, стал доктором наук. А Каиров… он пусть с Папиашвили работает.

Сообщение это не вызвало радости: Кантышев и Бритько, точно обиженные дети, хмурили недовольные лица.

— Как аспирантура? — спросил Андрей Кантышева.

— А он её бросил! — ответил за друга Бритько.

— Не лезь ты, Петро, куда не просят!

Но Бритько продолжал:

— Написал в Киев профессору, сослался на занятость.

— Профессор звонил мне на квартиру. Ты же не знаешь, о чем мы договорились!

— Не дури, Саня, — строго сказал Андрей. — Аспирантуру кончай. И диссертацию двигай. Нельзя нам ходить в неучах.

Андрей сказал «нам», имея в виду и себя, свою задолженность по институту. Он сдал все экзамены за пятый курс, но к диплому ещё не приступал. И не знал, когда приступит. Втайне опасался, что черед до диплома дойдет не скоро, может быть, не дойдет никогда. Теперь он все больше времени посвящал опытам москвичей: выполнял письменные задания Пивня, проверял, испытывал все, что тот ему присылал. И выписывал литературу по сверхчистым проводникам, уходил и сам с головой в книги, не имеющие ничего общего с институтской программой.

— Как же мы теперь? — сказал вдруг Кантышев.

— Что как? — встрепенулся Андрей. И вдруг понял, что, помогая ему, друзья его по слесарной бригаде и сами стали убежденными творцами новой электронной техники. Оба они учились, и раньше Андрей думал, что все у них ещё впереди, что когда–нибудь придет время и им подумать о самостоятельной работе, своей теме. Но они, оказывается, уже давно решили этот жизненный для себя вопрос: они, как и он, электроники, изобретатели; они хоть и были зачислены в его группу временно на роль слесарей–операторов, но душой прикипели, приросли к делу, и теперь уж их от электроники не оторвать. И Самарину стало совестно. Он только теперь понял, что роспуск группы задевает не одну его личную судьбу.

— Мы будем драться! — решительно заявил Бритько и, посмотрев на часы, добавил: — Я звонил в редакцию газеты, к нам обещал приехать корреспондент областной газеты Евгений Сыч.

Действительно, скоро в дверях показался корреспондент. Если он аккуратен, сейчас заявится.

— Ага-а!.. Святое семейство электроников! — проговорил он. — Потерпевшие кораблекрушение!

Сыч с каждым фамильярно здоровался, находил для каждого веселые, ободряющие слова, вел себя, как старый товарищ, хотя видел Самарина и его друзей всего лишь два или три раза. В его приподнятом, сдобренном басовитой хрипотцой голосе слышалась покровительственная нотка, тон человека, стоящего выше по служебной инстанции, могущего произвести праведный суд.

— Что собираетесь делать? — спросил Сыч и занес руку за блокнотом, но вовремя её опустил: решил не придавать беседе официальный характер. — Сидим на чемоданах? — повторил он вопрос.

Ребята переглянулись. Самарин неопределенно повел плечом.

— Ждем вашей помощи, — повернулся Кантышев к Сычу. — Фельетончик бы соорудили или там статью.

— Фельетончик?.. За какие грехи?

Вступился Бритько:

— Роспуск электроников — это вам не грехи?

— А как докажешь, что её не надо распускать? — подливал масла в огонь журналист. — В приказе все обосновано: работы по СД‑1 закончены; институту несвойственна тема электроники; заказы горняков будут передаваться в Москву. Тут все логично.

— Одного не хватает в приказе, — ухмыльнулся Кантышев, — Каиров прихлопнул группу, чтобы легче сманить Андрея в Москву.

— Резонно, — заметил Сыч. — Иначе кто ему книги будет писать?

Сыч вынул из папки новенькую книгу, подал Самарину. На черной обложке золотом тиснено: «Б. Ф. Каиров, доктор технических наук». И дальше, крупно, название… Тут были большие буквы, их много, но связи между ними Андрей не понимал. Он смотрел на то место, где могла бы стоять и его фамилия. Слышал, как дрожат руки, как стучит кровь в висках. Старался преодолеть туман, застилавший глаза. Но туман не проходил, и он не мог прочесть название книги. В один миг вспомнились ему и рассказ Пивня о Каирове, и странные, неестественно слащавые беседы, которые Каиров все время заводил с ним. Фальшиво, все походило на игру в кошки–мышки.

— Может быть, не вы писали эту книгу? — раздался, как гром, голос Сыча.

— А-а… Да, да, конечно. Может быть. — Андрей вспомнил реплики Папиашвили: тут новый текст, тут все другое.

Сыч подошел к Андрею, взял у него из рук книгу, раскрыл наугад страницу:

— Читайте.

Андрей читал. Почти машинально. Многого он не понимал. Но видел: текст его, без изменений.

— Да, это я писал. Как же он мог?.. Как посмел? — проговорил глухо Самарин.

Сыч снова взял у него книгу, раскрыл ещё наугад страницу. Андрей и на этот раз сказал: «Да, это я писал». Потом раскрывали страницы Бритько, Кантышев — они знали самаринский стиль и видели: все тут его, Андрея.

— И как вы это называете? — сказал Сыч, обращаясь сразу ко всем.

— Подлость, — глухо проговорил Кантышев.

Сыч склонился над блокнотом и начал торопливо записывать. Он писал долго, — видимо, ему пришли мысли, и он боялся их упустить. Бритько и Кантышев повесили над коленями головы, сосредоточенно смотрели в пол. Самарин продолжал листать книгу. Дурманящий прилив негодования, бессильной злобы и горького сожаления отхлынул. Андрей собрался с мыслями и теперь листал страницы, надеясь и в то же время боясь обнаружить чужой текст, позволивший Каирову поставить одну только свою подпись. Ему казалось, найди он хоть одну страницу каировскую или писанную рукой Палиашвили, принадлежащую Инге Гриве — они тоже работали над рукописью, — и тогда все встанет на свои места, восстановит правоту Каирова. Но даже одной страницы каировской Андрей не находил. И вновь и вновь поднимался вопрос: «Как же он мог?.. Как посмел?..* Хотел сказать: «Борис Фомич», но имени Каирова он уже давно мысленно произнести не мог. Для Андрея этот человек навсегда потерял имя, потому что в имени заключалось уважение к человеку, признание каких–то его достоинств. Каиров для Самарина был теперь человеком, лишенным достоинств.

В дверь заглянул Папиашвили:

— Андрей Ильич, зайдите к Каирову.

И ушел. Самарин не двигался.

— Вы что? — спросил Сыч.

— Не пойду.

— Напрасно! — подскочил со стула корреспондент. Размахивая блокнотом и шариковой ручкой, он почти кричал: — Чуть что — и губки надули, словно красная девица. А бороться кто будет с этим рыжим чертом?! К нему в душу надо лезть, как он к нам лезет. Ты, наоборот, елейную улыбку на рожу натяни и будто ничего не случилось, а когда и узнаешь, молчи как рыба. Пусть суетится, пусть мельтешит и карты нам раскрывает. Сейчас к нему столичные гости пришли, а тут и книга вышла, и с тобой надо объясняться. Пусть–ка он побегает, попрыгает, а мы из засады наблюдать будем да момент половчее выберем — трахнем по нему фельетоном. — Сыч подтолкнул Андрея к двери: — Иди, иди!.. — И, как только Самарин ушел, тотчас же к Бритько и Кантышеву: — Братцы, Самарин рукописный текст Каирову давал или машинопись?

— Он все рукой писал, — сказал Кантышев.

— Как оригинал достать, а? Где он — оригинал?.. Понимаете, я хочу разоблачить Каирова, фельетон написать. Но он волк матерый, голыми руками не возьмешь.

— Есть оригинал, да он у Папиашвили в сейфе лежит.

— Достать бы… А?.. — взмолился Сыч.

— Андрея надо просить.

— Ни! — Сыч поднял над головой руки. — Ни–ни!.. Самарин — увалень, он не посмеет. Вы ему — молчок. Все дело может погубить.

Тут Кантышев стукнул по коленке кулаком, поднялся во весь рост:

— Я попробую!

Он вынул из стола кипу листов, аккуратно сложил их, взял под мышку и, ничего не объяснив, вышел. Не прошло и пяти минут, как он возвратился. Протянул Сычу кипу листов.

— Но это же…

— Это и есть оригинал самаринской книги. Да ещё с пометками и вставками Каирова. Тут уж не отопрешься.

Сыч проворно сунул листы в папку, настороженно покосился на дверь:

— Но позволь, как же ты?

— Очень просто. Из стола Самарина я взял пояснения, инструкции, разные справки — их тоже писал Самарин, но в книгу они не вошли. Я попросил у Папиашвили рукопись, сказал, что по просьбе Самарина хочу вложить туда несколько страниц, которые, дескать, брал на время. Ну, тот — пожалуйста. Сам пишет, а я «вкладываю». Через минуту рукопись оказалась у меня в руках, а самаринские наброски, черновики — в папке. Он при мне же и закрыл их в сейф вместо рукописи.

— Да-а… Ну ладно, братцы. Я пошёл. А то ещё хватятся.

И уже в дверях Сыч повернулся. Сверкая глазами, сказал:

— Пусть он потом едет… з столичный институт!

Вечером того же дня Сыч стоял у двери с надписью: «Писатель Ф. А. Курган», и нажимал кнопку звонка. Тишина за дверью не нарушалась. «А что, если Курган на даче или на курорте?» — подумал Сыч. Журналист опасался, как бы не сорвался задуманный им грандиозный план. Он хотел написать о Каирове хлесткий фельетон, а затем, через несколько дней, поместить письмо группы уважаемых людей города, в котором они возмущаются поступком учёного. По замыслу Сыча, он готовит гвоздь не только номера, но и всего года.

За дверью послышались мягкие шаги по ковру. И смолкли.

— Кто там? — спросил женский голос.

— К Федору Архиповичу, скажите ему, пожалуйста…

Дверь приоткрылась. Из–за двух цепей выглянуло пунцово–красное лицо с петушиными глазками. Правый глазок приник к щели и остекленело уставился на Сыча.

— Федор Архипович принимает посетителей только в редакции областной газеты.

— Я не посетитель, то есть посетитель, но мы знакомы. Моя фамилия Сыч.

Язык поворачивался во рту, словно мельничный жернов. Петушиный глазок ждал новых доказательств права на вторжение.

— А, старик! — отозвался в глубине коридора Курган. — Аличка, проведи его в кабинет. Это Евгений Сыч, из газеты.

Квартира у Архипыча большая: окна выходят на центральный проспект, балкон — на городскую площадь. А если из окна посмотреть вдаль, то там, в дымке, увидишь панораму шахтерских поселков. В правой стороне стоят трубы металлургического завода, громоздятся матрехи–домны, а ещё правее, теряясь в мареве, маячат силуэты двух телевизионных вышек.

Архипыч сидит в кожаном старинном кресле, он только что отдыхал, говорит вяло. Сыч вспомнил оброненную кем–то фразу: «От трех до шести Архипыч отдыхает». Украдкой Женя взглянул на часы: без четверти шесть.

Гость оглядывал кабинет: книги, книги… Вместо письменного стола — конторка из красного дерева. Медный атлант держал в руке серебряный подсвечник, а выше, на столе, — портрет Антона Лободы — первооткрывателя Степнянского угольного месторождения — жил в эпоху Петра I. Ему Архипыч посвятил почти все свои исторические монографии. А недавно, на основе своих прежних книг и брошюр, написал о нем роман. Книга толстая, в двух частях. Теперь Архипыч, как говорят, пишет о Лободе третий том.

— Лободу вы, можно сказать, открыли людям, — сказал Сыч, стоя возле шкафа и листая книгу, — Ведь до вас его имя только упоминалось в справочной литературе.

— Да, уж это верно.

— У вас, как я слышал, противников немало, несовпадение точек зрения и прочее, — проговорил Сыч, соображая, как же подступить к делу, ради которого сюда пришел.

— Всякое открытие — риск и борьба, — позёвывая, отвечал Архипыч. — Пусть знает молодежь, как подвижнически благородны и сильны духом были наши деды и прадеды. Вам это полезно будет.

Сыч слушал. Архипыч, входя в форму, поднялся и стал с воодушевлением рассказывать о том, каких трудов стоило ему раскопать материал о Лободе. Он неторопливо ходил по кабинету. Останавливался. Заканчивая свой длинный монолог, назидательно произнес:

— Ныне все говорят о передовой морали, высокой нравственности, о нормах поведения, а людям надо растолковывать, какая она, эта передовая мораль?.. Глупо думать, что человек воспитается сам по себе. Нет, нет, все надо рассказывать людям, разъяснять. И на истории нашей разъяснять. Мораль, она, как и все на свете, по законам диалектики развивается. Воспитывать надо народ, да, воспитывать, и через газету — тоже.

— Вы вот, — обрадованно вставил Сыч, — о газете вспомнили, а сами в газету пишете редко. — И перешел прямо к цели: — Мы сейчас фельетон готовим: Каирова хотим разделать.

Сыч неловко взмахнул рукой, точно в зажатом кулаке была шашка и он уже опустил её на голову Каирова. Короткий чуб нахохлился, лицо от возбуждения светилось — он походил на бойца, долго ожидавшего сигнала к атаке и теперь заслышавшего призывный зов трубача.

— Каиров — это явление, — насторожился Архипыч. — На него, как на медведя, — с рогатиной надо идти. Нужны факты и факты.

— А вы хорошо знаете Каирова?

— К сожалению, хорошо, — невесело улыбнулся Архипыч.

— Почему с сожалением?

— Отвечу тебе крылатой мыслью чужого разума: «Кто умножает познание, умножает скорбь». Какой–нибудь тракторист из колхоза «Заря» не знает Каирова, и ему лучше. Он спокойно спит и видит золотые сны. А я, душа моя… — Архипыч махнул рукой.

— Вы — писатель, — заметил Сыч, — вам по душе аллегория в изъяснениях, а я из вашей речи не все понимаю.

— Твое непонимание — из незнания, — замысловато изрек Курган. — Каиров — это… не так просто… в плане субъективном, так сказать, личном… — И тут Кургана словно осенило, и он продолжил, уже воодушевляясь: — Помните — у Горького: дачники. Правда, Горький этим словом определял другую категорию людей, но Каиров… тоже дачник, то есть временный, временщик. Потому–то такие, как Каиров, боятся движения вперед, их страшит всеобщее просветительство, прогресс. Для них губителен свет… — Курган улыбнулся. — Вот тут и раскрывается смысл моей аллегории. Вот, брат, тебе и Каиров. А ты говоришь, фельетон о нем. Слишком многие вопросы в этом фельетоне надо затрагивать.

— М-да, конечно, — Сыч обеспокоенно заходил по кабинету. — Но, разумеется, в газете речь поведем о близком нам, о том, что известно. Вот я вам сейчас кое–что покажу…

Сыч подал Кургану папку. Архипыч листал книгу Каирова, сверял её страницы с оригиналом самаринской рукописи, возмущался и качал головой. Время от времени в адрес Каирова он отпускал реплики:

— Ну, хлюст!.. Ну, хлюст!..

Вернув Сычу книгу и рукопись, писатель всплеснул руками:

— Да ведь он опаснее солдата, бегущего на тебя с винтовкой. Ей–ей, опаснее. Того видишь, а этого нет. Этот в тебя стрелять не будет. Наоборот, с улыбочкой к тебе, а ударит — не поднимешься. Да, да, да… — продолжал Архипыч, выставляя вперед руку, словно Сыч ему возражал. — Сегодня Каиров обдерет до нитки подлинного творца, завтра он лишит его возможности творить, а послезавтра втопчет в грязь его имя, уничтожит его морально — ведь это настоящая война, старик?.. Тут нам нельзя в обороне сидеть.

— Так вот и помогите нам! Давайте воевать, подключайтесь, — обрадованно подхватил Сыч. — Ваше имя тут… как тяжелая артиллерия.

Архипыч насторожился, в его глазах потух огонек задора, и весь он сразу сник. А Сыч напирал:

— Вы вместе с нами фельетон подпишете?

Архипыч, поняв, что деваться ему некуда, проговорил неуверенно:

— Подпишем вдвоем, без других…

Сыч порывисто протянул ему руку, крепко пожал её.

14

К отцу, на край города, Самарин шел пешком. «Индивидуальные домики» — так назывался поселок металлургов — разрослись, метнули ряды черепичных крыш на взгорье и там, у подножия трех терриконов, уперлись в белокаменный дом с колоннами — Дворец культуры. Первые домики, среди которых был и дом сталевара Ильи Самарина, появились здесь давно. Со стороны терриконов потянулись они к поселку металлургов. Терриконы поднимались вверх, к небу, а шахта «Комсомольская — Глубокая», вздыбившая их над степью, все лезла и лезла вниз, в глубь земли. И чем глубже она устремляла штреки и квершлаги, чем выше поднимала терриконы, тем больше разрастался поселок, сохранивший свое название с тех времен, когда в этом краю Степнянска не было ещё шахт, а стоял один только старый, дореволюционный металлургический завод.

Андрей родился тут и вырос. Нынешним летом он всего несколько раз побывал в отцовском доме. Все было недосуг: то ездил отдыхать, то суета жизни и дел закружила. Теперь вот уже наступила осень и со степи тянули прохладные ветры — Андрей неторопливо шел в отчий дом. Настроение у него было хорошее, шагал размашисто и легко.

Впереди по аллее, в синеве раннего вечера, он увидел своего старика. В распахнутом плаще тот шел не торопясь, сутуля спину, задумчиво глядя себе под ноги. Самарин приостановился, хотел окликнуть отца, но как раз в этот момент сбоку незнакомый женский голосок пропел:

— Здравствуйте, Андрей Ильич. Давненько в наших краях не бывали.

В профиль Андрей успел разглядеть красивое лицо незнакомки. Кивнул женщине, сказал: «Добрый вечер». Про себя же подумал: «Она меня знает, а я не припомню. Должно быть, в школе вместе учились».

Здесь, на окраине, свои законы. В них есть что–то от старины: патриархальная благость и дух людской солидарности. Что–то семейственное, родное чувствуется в отношениях, слышится в словах.

И он ещё подумал о незнакомке: «Жизнерадостная».

Не желая навязываться в попутчики, незнакомка прибавила шагу и обогнала Самарина. Андрей глядел ей вслед, представлял, как она сейчас поравняется со стариком, поклонится ему и степенно проследует дальше. Старика Самарина знал весь город. Сорок лет простоял Илья Амвросьевич у мартена, сорок долгих, горячих лет. И неизвестно, когда бы вышел на пенсию, если бы однажды не упал во время завалки и не повредил ногу.

Андрей решил не догонять отца. Шел по улице медленно, предавался воспоминаниям. Подойдя к калитке родного дома, остановился. Сквозь ветви по редевшего сада видел окно гостиной, за тюлевой занавеской маячил силуэт Хапрова — старого художника, недавно вернувшегося из Англии, где он жил в эмиграции. Поселился Хапров с семьей в Москве, но дома не сидит. Ездит душа цыганская по стране. Сам о себе говорит: «Перед смертью хочу спеть свою лебединую песню». Рисует сталевара Самарина. И пьет. Пьет он все больше и больше. Однако же рисует Хапров отменно. И работает много, исступленно.

На этот раз Хапров тоже рисовал. Нахохлившийся, взъерошенный, он держал в руках кисть и, словно фехтовальщик, то порывался вперед, нанося удары по холсту, то отстранялся, застывая в напряженной позе.

Андрей вошел в залитый синеватой мглой сад, направился к дровяному сараю. Летом аккуратные кирпичные постройки утопали в цветах, теперь желтые листья лежали ровным слоем по всей усадьбе. Илья Амвросьевич убрал их лишь на тропинках и небольших площадках перед домом, сараем и погребом. Сумрак сгущался; вокруг разлилась непривычная после городской сутолоки тишина, она таилась между черными ветками, покоилась на уснувшем заборе, на крышах, трубах. Здесь все было знакомо с детства, все дорого и мило сердцу Андрея.

Старик, не видя Андрея, прошел в дом, а Самарин, подстрекаемый нетерпением увидеть свое рабочее место, открыл дверь сарая, включил электрический свет. Тут им была оборудована небольшая мастерская — она же и столярная и слесарная.

— Эй, в сарае!.. Кто там?.. — вышел на крыльцо дома отец Андрея.

— Это я. Здравствуй, папа!

— Вспомнил отца! — недовольным голосом проворчал старик. — Дело, что ль, какое? — И подал руку.

— А так, без дела, уж и не заходи в родной дом? Самарин обнял отца, поцеловал в щеку. Старик продолжал ворчать:

— Не больно ты без дела–то заходишь. Когда мать–покойница жива была, нет–нет да, бывало, заглянешь. А уж потом… по праздникам да в день именин.

— Ну, ну, не бранись, отец, ты ведь знаешь, что, кроме тебя, у меня на свете никого и нет.

Андрей подумал о Марии, грустно подумал, с тоской.

— Жениться пора, — сказал отец, словно бы угадывая его мысли. — Ишь, на висках седина вызвездила. Пойдем в дом.

Андрей молчал.

Вошли в Андрюшину комнату: здесь все было так, как и пять лет назад, когда Андрей — единственное чадо Самариных — ушел в студенческое общежитие, чтобы «не тратить время на ходьбу». Узкая железная кровать, этажерка с книгами да неказистый стол у окна. Из–под кровати выглядывает коврик из кроличьих шкурок — водил когда–то кроликов Андрей Самарин. В студенческие годы он бывал в своем детском гнезде временами: когда месяц поживет, в другой раз — неделю, а случалось — одну ночь переспит. Когда же получил комнату в центре города, и совсем стал редко бывать у родителей.

— Я поживу в своей келье.

Старик пожал плечами, про себя подумал: «Твоя, мол, воля. Однако, что–то с тобой случилось, парень…» Но сказал другое:

— Живи на здоровье. Ужин приготовить?

— Не надо, папа. Ты обо мне не беспокойся. Хапров–то как, не надоел тебе?

— В душу пораненный человек, а так ничего.

Пусть живет. Все мне веселее.

Зашел к Хапрову:

— Не помешаю, Святополк Юрьевич?

— А-а… Самарин–младший!.. Наоборот. Расскажите, как вы там в своем институте поживаете? Чай, поди электронного робота для шахты придумали? Слышал я по радио, как вы с Каировым всех людей из лавы порешили вывести. Ох как быстро шагает ваше поколение! Развернула плечи Русь–матушка! Как я хотел бы к вам в душу заглянуть да хоть один единственный верный штришок подметить и на холст его кинуть. Потомкам в назидание. Один портрет. Один–единственный верный штрих эпохи!..

В просторной рубахе, схваченной резинкой в талии, в голубом платке, заправленном за ворот, художник выглядел экзотически. Он был отпрыском известной в прошлом русской дворянской семьи, потомком графской фамилии. Некогда тонкие, но теперь оплывшие, потянувшиеся книзу складки его продолговатого лица будто ожили, в синих, монгольского типа глазах засветился огонек надежды — раз гость, значит, стол, и, конечно, с водкой.

— А вы в Англии тоже современные сюжеты рисовали? — спросил Андрей, присев на табуретку поодаль от картины, на которой был изображен его отец, Илья Амвросьевич, на фоне металлургического завода, а сам думал, как могут заблуждаться люди в таких, как Каиров.

— Пробовал, да бросил, — говорил Хапров. — Душевной струи не уловил, то есть, как бы вам сказать… того, что сердце томит, не поймал. А искусства без души не признаю… — И минуту спустя: — Я там старину русскую рисовал — по памяти, по видениям детства. Чувствительно получалось — за сердце задевало.

Хапров ударил кистью в холст и затем, откинув назад голову и целясь глазом в ударенное место, попятился назад, к двери.

— Бедное сердце! Все хотят его задеть, разволновать, — проговорил Андрей.

— Человек, когда он грустит, лучше становится. Из него зло выходит. А зла нынче, Андрей Ильич, ещё много. Поэтому я людям о боге хотел напомнить — церкви рисовал, деревни, погосты.

— Старина многим удается… — неопределенно заговорил Андрей, глядя в окно, из которого видна была церквушка с белым куполом, а за ней — металлургический завод; про себя же Андрей подумал: «Попробуй своими церквами пройми душу Каирова», помолчав, произнес: — Старина известна, она вся исписана, обрисована, обсказана. Её, как я понимаю, технически легче ухватить.

— Тоже не вдруг! Иной раз кажется, что в старину и небо ярче было, и трава. А порой из недр воображения туман какой–то лезет, вроде марева, этакой утренней дымки. А то горизонт начинает полыхать багрянцем — зори, закаты, огни. Нет, не скажите, Андрей Ильич. К тому же художник тогда только художник, когда он во всяком предмете свое увидеть может, свой собственный мир открыть. Но главное, художник свое время должен показать. Хоть Цезаря рисуй, а все равно, мысли в картину вкладывай современные. — Хапров долго смотрел в окно затем тихо, словно боясь спугнуть только что положенные на холст краски, продолжал: — А вообще–то вы, Андрей Ильич, правы. Я вот как взялся вашего папашу изображать да на фоне современного завода, так и начались мои муки. То простоты старику недостает, то величия, а для верности образа и то и другое нужно. Ведь все великое на земле не владыки сотворили, а простой народ! Такие вот, как он, твой отец, — люди!.. — Хапров говорил, а сам то вправо наклонит голову, разглядывая картину, то влево, а тем временем машинально, не глядя на мольберт, размешивает краски, тычет кистью в стакан с водой и снова водит по холсту, не отрывая взгляда от картины. — А вы, Андрей Ильич, чем–то озабочены? Может, нелады в институте? Пустяки все!.. Перестаньте погонять себя и понукать людей. Поднимитесь над мирской суетой, взгляните на людской муравейник с высокой точки, и тогда вы увидите всему цену и не станете торопиться. Ныне все торопятся куда–то. Англия на что уж степенность блюла да размеренность всякую, а и то нынче галопом норовит. Не торопитесь, молодой человек, живите в свое удовольствие. Берите с меня, старика, пример. Мне вон жена письма шлет, возвращаться в Москву велит, а я живу в Степнянске да поживаю. Теперь вот зиму настоящую дождаться хочу. Да завод в зимнем уборе хочу поглядеть. Может, я трубы снегом посыплю. Сюжеты у меня новые, а зима–то во все времена одинаковая.

— Сообщили по радио, Святополк Юрьевич, что картину вашу в Третьяковке показывают? — проговорил Андрей, отгоняя мысли о Каирове.

Хапров молча кивал головой. Он присел на край кресла, опустил в задумчивости кисть. Сидел прямо, торжественно, а взгляд его был устремлен в себя и правая бровь нервно вздрагивала.

— Признали меня на родине, — сказал он глухо и с волнением. — Признали. — Потом, словно извиняясь за излишнюю откровенность, стал быстро и суетно рассказывать: — К ремеслу художника я рано пристрастился. Обнаружил у себя божью искру к живописи, и — пошёл малевать!.. Вначале под кисть лезло все, что наблюдал вокруг, а потом увидел: полотна мои холодом дышат, нет в них живой плоти. Стал задумываться, вспомнил картины детства — это когда ещё в России в летние месяцы жил с родителями в деревне, — вот они–то, эти видения детства, и стали моей творческой судьбой. Профессором стал, известность в Англии получил, а чужая жизнь и земля чужая не ложились под кисть. И современность от глаза ускользала. А как на родину приехал, тут и захотелось мне нонешнего русского человека показать — того, что в космос дорогу проложил. Думаю, покажу ещё таким русского человека, а уж тогда хватит — на покой вечный.

Хапров бросил кисть в раскрытый ящик с тюбиками красок, повалился в кресло. Заговорил с добродушной улыбкой:

— Ведь такие на свете чудаки бывают! Пришел однажды ко мне в Москве режиссер театра — того, который в моде был у столичных снобов, кривотолки о нем разные ходили. Ну и принялся меня уговаривать «Остров Афродиты» оформлять — спектакль о героях греческого сопротивления. Не хотел я браться, но уговорил, упросил, уластил. Ну и взялся я. Набросал эскизы — показываю ему. А он смотрит и говорит: «Как собираетесь трактовать? Как вы понимаете современную трагедию?» — «Как и следует её понимать, — отвечаю ему. — Трагедия как трагедия: безысходная судьба, тупик, смерть. Но смерть не случайная, не от камня, упавшего с крыши, — герой погибает в борьбе с силами, которых он не может победить. А потому его гибель должна быть окрашена героикой борьбы, вдохновлять, сеять веру. Смерть героическая звучит призывом к борьбе. Словом, Данко Горького, Катерина Островского…» — «Лобовое решение! — отрезал режиссер. — Нам нужны символы. Мы хотим поставить современную трагедию! Смерть так смерть, а не буффонада. Герой страдает, и зритель должен страдать, герой умирает — пусть зритель плачет. Герои тоже люди. Никто из них не умирает, улыбаясь». — «Философия грусти, печали о прошлом мне, как художнику, импонирует, — сказал я. — Но тут речь идет о героических людях, о борьбе за счастье народа. По–моему, этот спектакль нужно решать з оптимистическом ключе». — «Шекспир не думал о задачах, создавая свои нетленные творения. Словом, лейтмотив нашего спектакля — страдание. Обнажим и покажем жизнь, какой она есть!» — «Обнажать все умеют, но искусство призвано ещё и объяснять», — пытался я ему преподать азы теории, но где там!.. Он так уверовал в непогрешимость своих суждений, что ничего и слушать не хотел. — Хапров встал, подошел к окну. — Подумать только, о Шекспире толкует! И кому — мне, Хапрову. Я сорок лет на родине Шекспира прожил. Уж не говоря о том, что с пеленок историю искусств и языки изучал.

Старик пошёл на кухню, достал из холодильника грузинское вино, разлил по рюмкам.

— Сказать по чести, — продолжал он, — я из Англии убежал от таких вот мучителей искусства. Там в последние годы валом хлынули поборники всяких новаций: шарлатаны с лужеными глотками. Любую мазню на щит поднимают, лишь бы она человеку мозги затуманивала, от всего родного, привычного отвлекала. — И улыбнулся Андрею: — Ну да ладно, прислонимся к ендовой, пока Амвросьевич на улицу вышел.

Они выпили.

Андрей любил беседы об искусстве: его душа всегда тянулась к тайнам прекрасного. Он слушал художника с удовольствием. Нравилась ему увлеченность старика, непосредственность выражения чувств.

А Хапров, наливая торопливо в рюмки вино, продолжал:

— Я вижу перед собой героев–антифашистов, людей, идущих на смерть ради своих идеалов. А этот режиссер мне говорит: страдание. Они страдали, да! Но не страдание главное. Борьба — вот смысл их жизни и смерти. Я нарисовал мать погибшего героя: идет она в черной шали на фоне багрового пламени. Но тот, из театра, говорит: «Убрать пламя!.. Пусть останется только один черный цвет.

Со двора, впустив клубы влажного прохладного воздуха, вошел Самарин–старший:

— Бросьте вы своих модернистов, Святополк Юрьевич. Сдались они вам. Картины ваши, слава богу, в ходу, недавно вам деньги большие прислали — чего же вам?..

Илья Амвросьевич пополнел, заметно обрюзг в последние годы. Теперь он не хлопал сына по животу, не говорил, как бывало: «Ишь, пузо–то наел. Посмотри–ка на отца — спортсмен! А?..»

Старик носил дорогие костюмы, часто брился, усиленно чесал ежик на голове. Боялся, как бы про него не сказали: «Опустился дед».

— Садись, живописец. Потом мою морду домалюешь.

Обращаясь к сыну, продолжал:

— Душа у него болит за своих братьев, художников. Говорит, трудно ему, честному таланту. Да-а, на заводе такого нет. У нас прохиндеям хода не дадут. Ну–ка, заведись такой хлюст в мартеновской бригаде!.. Мы бы ему живо бока обломали.

Покручивая в пальцах рюмку, любуясь игрой света в шлифованных гранях, Андрей думал: «Что же происходит в театре?.. Может, то лее, что и у нас?.. Вот бы расспросить Марию?..» Мысли его прервал Хапров:

— Мне бы беленькой! — тихонько попросил он вдруг. — Илья Амвросьевич, ну дайте же мне беленькой.

Илье Амвросьевичу не хотелось давать художнику водки, но, уступив просьбе, он сходил на кухню, принес «столичную».

— Андрей Ильич, выпьем по одной, — повеселел художник. — Так–то вот. Помните, как у Сергея Есенина:

Казаться улыбчивым и простым —

Самое высшее в мире искусство.

— Люблю Есенина! — воскликнул художник после третьей или четвертой рюмки. — «Черного человека» люблю. Тут вся душа есенинская, его тоска и боль. Читал, Илья Амвросьевич, «Черного человека»?..

— Есенин вроде бы про деревню писал, — робко заметил Илья Амвросьезич, нанизывая на вилку грибки собственного засола.

— Про деревню, Илья Амвросьевич, про деревню, — согласился Хапров и положил руку на плечо старика. — Про деревню и про душу. Про нашу душу, русскую. Вы вот тоже русский человек, а душу свою не знаете. Надобно бы вам, как моему отцу, в Лондон укатить и оттуда на матушку-Россию взглянуть. Только со стороны оценишь и поймешь красоту её. Мой отец… когда, бывало, выпьет, разгладит лопату–бороду и запоет:

Трансва–а–аль, Трансва–а–аль, страна моя,

Горишь ты вся в огне.

Пел про Трансвааль, а думал о России. И чем дольше мы были от нее оторваны, тем больше он тосковал по ней. Бывало, откроем балкон с видом на площадь Трафальгар, подвезем качалку с больным отцом к свежему воздуху, а он и минуты побыть у балкона не может. Говорит, дух не русский. Граф был мой отец, эмигрант. Но где бы он ни жил — речь в доме позволял только русскую.

— Когда он помер–то? — спросил отец Андрея.

— В 1947 году. В завещании оставил мне записку: «Поезжай на родину. Век доживай в России». Самарин знал историю художника, но каждый раз с большой охотой слушал его рассказ о жизни в эмиграции. Многое из того, что при первом знакомстве с Хапровым казалось в нем наигранным и несерьезным, впоследствии получило иную окраску, стало понятным и естественным. Хапров как бы прожил две жизни: одну на чужбине, другую — в родной стране. В нем, как и следовало ожидать, боролись предрассудки и привычки совершенно противоположные, имеющие разную природу происхождения.

Самарин простился и пошёл к себе в комнату. Посмотрелся в зеркальце, прикрепленное ещё в школьные годы над книжной этажеркой: действительно, едва заметная седина светилась в его висках; под глазами кустились венчики морщинок — мелких, безжизненных и бесцветных. Две глубокие складки залегли на щеках. Сердце защемило, в душе образовалась темная, тоскливая, всепоглощающая пустота, с которой он не знал, как бороться, и которая, как ему казалось, не подвластна никаким усилиям воли. С той памятной встречи, когда Мария плакала у него на груди, когда, казалось, все разъяснилось и они навсегда соединят свою жизнь, прошла целая вечность. Андрей пытался понять, объяснить холодность Марии, но ничто ему не казалось убедительным. «Не любит — и все», — решил он про себя.

Забравшись в холодную постель и положив руку под голову, Самарин лежал на спине. Бледная синева стояла в небе, кусочек которого он видел поверх занавески. Ветра не было совершенно, черные ветки орешника, сплетаясь в причудливый клубок, тянули к окну тонкие щупальца, точно просились в комнату погреться.

Сердце ныло, и мысли являлись тревожные — мелькали и тут же пропадали, словно импульсы электрического тока. И чтобы как–нибудь забыть о том, как он использует время, отпущенное ему на подготовку диплома.

Селезнев сидел рядом с Денисом Бариновым в приемной министра угольной промышленности республики. Ждал, когда их позовут в кабинет. Возле дубовых дверей, выпиравших из стен массивным шкафом, все время толпились люди. Мужчины средних лет, одеты в дорогие костюмы, видно начальники. Селезнев беспокойно взглядывал на них, на секретаря — женщину неопределенного возраста, хранящую гордую осанку и величие. Она уже докладывала министру о людях с «Зеленодольской», и тот сказал: «Пусть подождут». После этого прошло полчаса, в кабинет входили все новые лица, а люди е «Зеленодольской» ждали.

Селезнев решил про себя определенно: «Снимет с работы». Иначе зачем заставлять так долго ждать в приемной? Велел явиться к десяти, а теперь уж половина одиннадцатого. Не иначе как решил строго взыскать за два происшествия — гибель Баранова и увечье учёных. Министр крут в подобных делах, Селезнев знает это.

Погруженный в невеселые думы, начальник шахты низко склонил над коленями голову, смотрел в натертую до блеска паркетную плитку.

Денис тоже хранил молчание. Его впервые пригласил к себе министр, лично знавший и его, и, особенно, его отца. Кивнув на шкаф–дверь, он сказал Селезневу:

— Никогда не был у такого важного начальника.

— Да, большой начальник, — подтвердил Селезнев.

Вышла секретарь и кивнула горнякам:

— Иван Иванович просит вас.

Начальник шахты одернул пиджак, вдохнул полной грудью и шагнул к двери. Баринов уже в «шкафу» нагнал Селезнева. Шел по кабинету за начальником шахты, ссутулив плечи, склонив на грудь голову. Впрочем, и в такой позе он заметно возвышался над Селезневым. Краем глаза оглядывал кабинет, сверкающий глянцем желто–восковой пол, окна во всю стену — из них виден был пруд и городской пляж.

— Здравствуйте! — проговорил Селезнев осипшим от волнения голосом и некстати тронул ус, неловко повел плечом.

Баринов наклонил ещё ниже голову — теперь уже в знак приветствия.

Министр сдержанно кивнул посетителям:

— Садитесь.

Сказал неприветливо, вяло и всем телом навалился на левый поручень кресла; потянул из воротника шею, точно воротник давил ему горло. Смотрел на Дениса, смотрел так, будто хотел что–то сказать, ко не решался. Потом проговорил:

— Да, тяжелый удар свалился на вашу голову.

Тяжелый. Как старик–то — здоров?..

— Сдал сильно, но держится, — так же тихо, как и спрашивал министр, ответил Денис.

— Да–а–а… — тянул Иван Иванович, переводя взгляд на Селезнева. — Ну а теперь установили реле утечки тока?

— Установили, Иван Иванович.

— А была нужда снимать его?

— Никакой нужды! — оживился Селезнев. — Отлично работал прибор.

— Я так и думал. Ну а как новая машина Самарина?..

— Идет машина. Дает первые результаты. Мы только, Иван Иванович, опасаемся за нагрузки. Больно она механизмы все нагружает — так и кажется, что все полетит к… бесовой матери.

Иван Иванович засмеялся, подался всем корпусом на левый поручень кресла, покачал головой:

— Привыкли к черепашьим темпам, а тут… электроника. Она дает нагрузки расчетные, близкие к предельным. В том–то и сила её, электроники. Она знает возможность металла.

— Я человек маленький, Иван Иванович, — неуверенно заговорил Денис.

— Хорош маленький! — перебил его министр. — Бригадир комплексной бригады — сотня человек подчиненных. Хорош маленький! Ну–ну, Денис, что хочешь сказать?

Министр впервые назвал Баринова по имени, и это понравилось горнякам. Беседа принимала доверительный характер.

— Но полагаю так, Иван Иванович, Каиров прихлопнул электронику в институте неспроста. Он, как я думаю, хочет там, в Москве, монополистом горной электроники стать. Он и Самарина оставляет без работы, чтоб легче к себе его заманить. Потому как без Самарина какой он, Каиров, электроник?.. А ваше министерство, извините, на поводу у Каирова пошло.

— Кто прихлопнул?.. Какую электронику? Не понимаю, — насторожился Иван Иванович.

— При Горном институте группа электроников была.

— Ну?..

— Распустили группу. Приказом министерства…

— Так, так, так… — забарабанил пальцами по столу министр. И сдвинул у переносицы седеющие брови. И медленно, с натугой повернул шею, будто тесен был воротник хлопчатобумажной, тщательно отглаженной рубашки. — Ясно, Денис, ясно… Быстро они расправились.

— Кто же мог без вас распустить группу? — простодушно спросил Денис.

— Мой заместитель по науке распустил. Беда с ними, ребята, беда.

Дениса тут словно бес за язык дернул:

— Какая беда, если вы, Иван Иванович, начальник, а он подчиненный. Отстранили его и — дело с концом.

— Ох, Денис, Денис… — закачался в кресле министр. — Посмотрю я на тебя: ума палата. И такой тонкий, въедливый ум, что хоть на свое место сажай… Образование–то какое?

— Среднее, — проговорил смущенно Денис.

— Жаль, не утвердят тебя министром, Денис, — по–отечески улыбнулся Иван Иванович. — Высшее надо. А мыслишь ты правильно, Денис. Как в воду глядишь.

Министр вышел из–за стола, слегка потянулся. Потом резко повернулся к горнякам.

— Взрослые мы все люди, — сказал он с укоризной, — и, наверное, неплохие люди, по крайней мере, в вас–то я уверен. А только вот противника жизни нашей не знаем. Вот тебе, Денис, кажется, будь у меня другой заместитель по науке, Каиров бы не добился роспуска электроников. Нет, Денис, Каирову в одном месте заслон поставишь, он в другом ищет слабое место. По части устройства личных дел Каиров — академик.

Министр достал из стола папку, перелистал её.

— Вот послушайте, прочту один документ. «Сводный отчет Степнянского горного научно–исследовательского института». Параграф, параграф… Да, да… вот — параграф тридцать второй: лаборатория автоматики. «Закончены работы по электронному прибору АКУ, защищающему горняков от токов утечки. АКУ изготовлен в двух пробных образцах, прошел испытание на шахте «Зеленодольская» и «Вертикальная — Глубокая». Руководитель работ по прибору — Б. Ф. Каиров».

А вот ещё — параграф… параграф… сорок первый. «Завершены работы по созданию малогабаритной электронно–вычислительной машины СД‑1. Диапазон применения широкий, решение оригинальное… Руководитель работ по машине — Б. Ф. Каиров». — Министр аккуратно сложил папку, положил в стол. Он смотрел на Селезнева и Баринова так, будто задал им загадку. — Теперь, надеюсь, ты, Денис, можешь убедиться в правоте своих предположений насчет Самарина. Тут действует холодный расчет дельца от науки, эгоизм мещанина, вожделенная страсть карьериста. Слова, которых нет в Уголовном кодексе и за которые даже выговор объявить нельзя. Подумайте, какой вред человек нам наносит?!

Министр свел у переносицы широкие брови. На лбу резко обозначились морщины. Селезнев только теперь заметил, что лицо у него испещрено мелкой вязью морщинок, — лет ему, наверное, за пятьдесят. Ни Селезнев, ни Баринов теперь уже не думали о возмездии за происшествия, забыли сидение в приемной, министр им не казался ни чванливым, ни важным; наоборот, оба они были поражены внезапной откровенностью этого большого человека, его глубоким проникновением в суть запутанных человеческих отношений.

Они молчали. Им не хотелось говорить. Они ждали, что ещё скажет министр. И он сказал:

— О Самарине тоже знаю. С ним история посложнее. Тут, пожалуй, преступлением пахнет. Мне стало известно, что в Москве напечатана книга Каирова об электронных машинах. Боюсь, что к этой книге Каиров имеет такое же отношение, как я к созданию «Евгения Онегина».

А теперь вот что, братцы: самаринскую машину надо внедрить на всех шахтах страны. Для этого я должен союзному министру докладную записку подготовить. Вы мне должны помочь. Напишите–ка поподробней, как обстояли дела с испытанием «советчика диспетчера». Да так, чтобы и цифры были, и мысли ваши, и заключения. Срок вам — неделя.

А теперь извините меня. Я должен идти на пульт, говорить по видеотелефону с иностранцами. Они сейчас в Магнитогорске, но собираются к нам. Самаринской машиной интересуются. Я их потом к вам на шахту пришлю. Вы им в работе машину покажите, а схему не давайте. Ну а теперь… с богом, за работу. Желаю успеха!..

Иван Иванович обнял горняков за плечи, проводил до двери. Селезневу на ухо сказал:

— За два ЧП надо было выпороть тебя, да больно уж дела большие развернул на шахте. Не хочу портить настроение. Однако смотри построже. И впредь чтобы не было.

Открывая дверь, министр дружески ударил обоих по плечу.

15

Маша сидит в старом дырявом кресле сбоку от радиоассистентского стола. На столе — постановочная карта, над ней склонился помощник режиссера, молодой человек, одетый в дубленку с черным бархатным воротничком. Он, как штурман дальнего плавания, отмечает на карте кружочки, крестики — это действующие лица, сцены. Кого позвать, какую сцену начать, какую музыку включить, какой подать свет — все здесь, на столе и на пульте, в его руках.

«Счастливец не тот, кто долго живет, а тот, кто много смеется», — думает Маша, взглянув на артиста Жарича, который обычно изображает простаков и неудачников, а сейчас загримирован под Льва Толстого — ещё не старого, но уже с окладистой бородой, с массивной головой на широких плечах.

Глаза у Жарича живые, с глубокой смешинкой.

Жарич кутается в нарядный шерстяной плед, который выпросил в костюмерной, и обут в валенки. Дело в том, что ему режиссер Ветров приказал представить сегодня Толстого «в подлинном виде», а это значит: Жарич выйдет на сцену в посконной рубахе, подпоясанной веревочкой, и босиком, как задуман Толстой драматургом. Софью, его жену, играет Мария. Она сидит рядом и тоже «в подлинном виде» — бархатном платье, облегающем её стан, в высоких зашнурованных сапожках.

Маша не смотрит на сцену, но слышит беспрерывные комментарии Жарича, который в складках занавеса укрылся от глаз режиссера:

— Эк его, эк его!..

Это означает, то Ветров «распаляется», «входит в раж».

В другое время Жарич, продолжая наблюдать за режиссером, защелкает языком:

— Тю–тю–тю…

Мария это его тюканье переводит следующим образом: «Не надо так, потише, потише…» Жарич не хотел представлять Толстого босым и в посконной рубахе. Артист вдрызг переругался с режиссером, наконец, под страхом увольнения из театра, согласился. Однако совесть в нем бунтовала, и он сейчас, как никогда, был недоволен Ветровым, подшучивал над ним и глумился.

Ветров требует присутствия на репетиции всей труппы: и тех артистов, которые заняты в спектакле, и тех, кто не занят. «Смотрите, учитесь, постигайте тайны сценического искусства».

— Вернитесь к столу, вам говорят! — кричит Ветров молоденькой артистке — она недавно начала свою театральную жизнь и ещё робеет на сцене.

— Такой взмах не годится! — поучает Ветров. — Это легкомысленный взмах. Вы слышите?.. У вас получился жест, будто вы отогнали муху. А я вам говорил: даже незначительный, едва заметный жест должен быть современным, должен отрицать старое, отжившее. В институте вас обучали профессора. Вы что усвоили в институте? Что?.. Театр начинается с вешалки, да?.. Хорошо, мы это тоже знаем. Наш театр начинается ещё раньше — с парадных ступенек, кстати, разбитых и всегда неприбранных. Но наш театр имеет и нечто новое.

Репетиция только началась, а Маша уже с беспокойством посматривала на часы. Её сцена подойдет не раньше чем через час. Но она уже устала, она не может равнодушно слушать наставления Ветрова. Сколько раз, открывая дверь в театр, она давала себе слово покориться судьбе, не бунтовать, но это оказалось выше её сил. Бунт в душе возникал сам собой, малейшая фальшь её по–прежнему раздражала. Нет, она не могла ничего с собой сделать. Видимо, волнения, эти внутренние протесты и есть та самая естественная атмосфера, которая называется жизнью в искусстве. В другой раз она думала: «Почему я себя считаю правой, а все поучения режиссера подвергаю сомнению? Искусство вытекает из творчества, а творчество это поиск. Поиск же дает право на ошибки». Это давало на некоторое время успокоение.

— Займите второй план, — продолжает Ветров, и голос его органным вздохом отдается под сводами пустого зала. — Второй план, вам говорят!.. — Вы шаг налево, а вы — два шага назад…

Взглянув на молодую актрису, Ветров закричал:

— Руки ваши, руки как держите!..

Актриса испугалась внезапного окрика и замерла посредине сцены. Она забыла текст, разводку — потерялась окончательно. С мольбой смотрит на партнера, стоящего от нее в нескольких шагах, ждет подсказки. Простояв с минуту и не выдержав, махнула рукой, убежала со сцены.

Вдогонку ей Ветров примирительно пустил:

— Ну вот, садовая голова, совсем растерялась.

И, обращаясь к артистам:

— Работаем без перерыва. Текст вы не помните. Унисона с музыкой нет — я недоволен, недоволен…

Режиссер поднялся с кресла и по ковру между рядами кресел пошёл к задним рядам партера. Потом вернулся к передним и вновь пошёл к задним.

Он думал.

В позе Ветрова, в его манере «утопать» в глубоком режиссерском кресле, удаляться по главному проходу партера к задним рядам и там, скрестив руки, наблюдать за сценой было что–то величавое. И несомненно, молодые актеры верили режиссеру, ждали от него открытий, находок.

Вот он, постояв с минуту в полумраке театрального зала, вернулся к своему креслу и захлопал в ладоши:

— Все ко мне!

Жарич лениво потянулся. Сказал Березкиной:

— Пойдем, Маша, слушать проповедь.

На сцене, как на палубе корабля, сгрудились артисты. Они повылезли из дальних углов, из–за ящиков реквизита, образовали кружок перед креслом главного режиссера. Ветров опустился в него не торопясь и ни на кого не глядя. Вид у него был усталый и недовольный. Две складки на щеках глубоко обозначились, подбородок напружинился. Ветров то и дело страдальчески закрывал слинявшие от времени темные глаза, и все лицо его как бы говорило:

«Замучили вы меня, заездили».

— Достаньте свои блокноты, — тихо проговорил Ветров. — Пишите. Да, да, пишите. Я не буду сто раз повторять. Я вообще, как вы знаете, не люблю повторять. Слава богу, артисты — народ грамотный, вас много учили… Как–нибудь вы могли бы меня понимать сразу. Но вы не понимаете. Вы, может быть, не хотите меня понимать, но тогда, извините, пожалуйста, разговор другой. Тогда заходите ко мне после репетиции, после спектакля и скажите свое кредо. Скажите прямо, что я вас не устраиваю, как художественный руководитель. Тогда и выводы и решения последуют другие. Наш театральный воз нельзя тянуть в разные стороны. Все мы должны идти в ногу.

Ветров опустил на грудь тяжелую голову, удрученно смежил кустистые, сросшиеся у переносицы брови.

— Прошу ещё раз осознать и почувствовать красную линию спектакля, его, так сказать, сверхзадачу. Я снова спрашиваю, какая у нас сверхзадача? Повторяю в сотый раз: новизна! Новизна в драматургическом материале, новизна в режиссерском решении. А раз ново — значит, непривычно. И может быть, иному покажется нелепым. Да, да — я не боюсь этого слова: нелепым. Новое всегда кажется нелепым. Не всем, но кое–кому кажется. И так прошу: не делайте ахов и охов. Не мешайте мне работать. И моему ассистенту. И всем другим артистам. Диспуты по эстетике будем устраивать позже. — Ветров захлопал в ладоши. — Прошу сцену у костра.

Маша толкнула Жарича:

— Через десять минут наша очередь.

Чтобы видеть артистов глазами зрителей, Ветров снова спустился со сцены и прошел к задним рядам партера. Оттуда он некоторое время наблюдал за действием, потом остановил сцену, закричал:

— Если вы полагаете, что вас слышит зритель, то вы глубоко заблуждаетесь! Не стойте к зрителю боком и спиной. Направляйте голос по прямой. И не делайте мне капустник… Жарич и Мария Павловна!..

Жарич скинул плед, одернул рубаху. Бодро подошел к костру, распростер над «огнем» руки и бороду и тревожно зашептал: «Что мне говорить?»

Повернув голову в сторону, Маша подсказала: «Ах вы, моя Софьюшка, как мы будем жить вдали от столичного света, в этой глуши яснополянской».

Жарич всплеснул руками:

— Ах вы, мое солнышко, как мы будем жить вдали от столичного света, в глуши окаянской?..

Артисты захихикали, но Ветров сделал вид, что не заметил ошибки актера.

— Не считай меня заядлой урбанисткой, — без кокетства, но и без излишней серьезности проговорила Маша. — С милым, как говорят, и в шалаше рай. Но что я вижу, Левушка! Ты без штиблет. Ах, этот твой ужасный вид меня шокирует. Я же тебе намедни из Москвы штиблеты с серебряной пряжкой привезла.

— Не беспокойся, милая, мне так хорошо и покойно, я хочу иметь спартанскую закалку.

В это время с дерева, под которым «горит» костер, раздается мужской голос. Супруги поднимают головы и видят на суку молодого господина.

— А у меня, Софья… письмо к вам!.. — вертит он над костром письмо. — Вот брошу в огонь, а вы доставайте.

Мария тянется за письмом, а Жарич пытается опередить. Он должен говорить какие–то слова, но решительно ни одного не помнит. И как ни напрягает слух, не слышит далеко сидящего в своей будке суфлера. Отталкивая Марию и пытаясь достать маячащее над огнем письмо, с приглушенным свистом шепчет: «Что я должен говорить?..» Мария тоже забыла его текст. Силится и не может припомнить. Тогда Жарич пустился импровизировать.

— А, черт, Петро, не балуй же!.. Отдай письмо, а то шею намылю. Слышишь, отдай!..

Артисты ликовали. Так всегда случалось со зрителем, когда Жарич начинал свои импровизации. Речь его была живой и яркой, каждое слово органически сливалось с жестом, действием — играл он на редкость талантливо. Зато партнера повергал в замешательство.

Артисты боялись играть с Жаричем. Машу спасало отличное знание текста. Она и на этот раз уловила паузу в потоке жаричевских импровизаций, ввернула свою реплику:

— Кузина мне из Парижа прислала. Из Парижа…

Письмо полетело на траву. Маша прыгнула за ним и, подхватив конверт, побежала за сцену.

— Вернитесь, — остановил Ветров сцену. — Вы бежите, как коза, — ни толку нет, ни смысла.

Ветров не знал текста и не заметил жаричевских подтасовок, но Машин бег его возмутил.

— Вспомните, как я объяснял!..

— Так бегают дети, — возразила Маша.

— Правильно!.. В минуты счастья взрослые тоже становятся детьми. Пожалуйста, повторите!..

Маша возвращается к костру, опустив голову. И вновь она бежала, не думая о том, какая нога за какой следует. В руках у нее долгожданное письмо, она рада ему, она сгорает от нетерпения раскрыть его… Она не думает ни о чем другом, как только о своем счастье.

Резкий голос Ветрова снова прервал её:

— Я вам говорю, Мария Павловна!.. Вы что, не слышите меня?

Маша подумала: если бы не начальник и не этот… искусствовед, он сказал бы: «Вы что, оглохли?»

— Повторите, пожалуйста, так, как я говорил. В темпе, в темпе!

Маша попыталась бежать, как показывал на первых репетициях Ветров. Бег получился ужасный, клоунский, а главное, прыжки и подскакивания противоречили и образу и чувству.

— Не могу так! — сказала Маша. — Деланно и неверно.

Её внутренний протест переходил в возмущение. Она говорила глухо, сердце её стучало.

Ветров приподнялся с кресла. Землисто–серые щеки его стали ещё темнее, глаза блестели остро и горячо:

— Может быть, вы сядете в мое кресло и начнете командовать? Вы слишком много себе позволяете, уважаемая Мария Павловна!.. Да, слишком много!.. Извольте повторить все снова и не разговаривать. У нас нет времени на бесплодные дискуссии.

Маша удалилась в глубь сцены, уткнулась лицом в занавес.

Жарич понимал состояние Марии. Он подошел к ней, коснулся локтя, сказал:

— Маша! Он ведь меня должен ругать, а не тебя. Ну, черт с ним! Одолей гордыню.

— Не могу, — сказала Мария.

— Я тоже не могу. Мне тоже противно шляндать по сцене босиком, но что поделаешь, если драматург и режиссер…

Раздались хлопки Ветрова:

— Жарич! Где вы там запропастились?.. Мария!.. Продолжим сцену у костра. Когда Софья возмущается с важным видом, что вы ей отвечаете? Да, да, что?.. Вы что — забыли текст?..

В голосе Ветрова звучали нотки добродушия и примирения. Он, очевидно, понял, что перегнул палку, и хотел загладить свою вину.

— Я ничего не забыл, — прервал режиссера Жарич.

— Тогда, пожалуйста, повторите. Где там Березкина? Мария Павловна!.. Мы ждем.

Ветров глубже уселся в кресло, он приготовился слушать. Но Мария не выходила. И Жарич молчал. Поглаживал толстовскую бороду и молчал.

— Вот садовая голова, Жарич, забыл… — проговорил Ветров.

— Я ничего не забыл, — сказал артист. — По тексту пьесы идет дружеская потасовка.

Жарич встряхнулся, весь вдруг преобразился.

Пародируя столичного артиста–сатирика, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, проговорил фразу из пьесы в тоне того артиста:

— Штиблеты?.. Да?.. Ого-о!..

— Прекрасно! — воскликнул Ветров и порывисто подскочил в кресле. — Прекрасно, черт вас подери!.. Этого я от вас и добивался.

Режиссер захлопал в ладоши:

— Повторим сцену.

Жарич ни одной черточкой лица не реагировал на восторженное буйство шефа. Артист был в шутовском одеянии, бос и непокрыт, но поза его и лицо выражали покой и величие. Было в его лице даже что–то снисходительно–презрительное и обидное, выражающее протест и жалость к режиссеру, который сидел перед ним в недоумении и растерянности.

— Что с вами? На вас лица нет! — глухо сказал Ветров. — Что с вами?..

Жарич, глядя мимо него, вдруг повернулся к стоявшей у края занавеса Маше, протянул ей руки. И Маша подошла к Жаричу, заглянула ему в глаза. Артистка понимала артиста — она сердцем уловила закипевшую в груди Жарича бурю, услышала приближение взрыва.

— Одолей гордыню, — сказала она тихо.

— Не могу! — выдохнул Жарич.

Маша взяла его за руки, приблизилась к нему. Но артист, мягко отстранив её, содрал вдруг пышную толстовскую бороду, бросил её под ноги режиссеру.

— Без меня! Без меня! — проговорил он, задыхаясь от волнения.

Жарич бросил на пол усы, волосы — весь парик. Круто повернулся. Но тут его остановил резкий, сорвавшийся окрик Ветрова:

— Что без меня?

— Шута из Толстого делайте без меня! Глумитесь над святыней, но… без меня!..

— Вы мне будете отвечать! — подскочил в кресле Ветров. — Не я написал пьесу. Драматург! Слышите?..

Жарич махнул рукой:

— А вы с ним одного поля ягода, с этим драматургом.

Он откинул складку занавеса, шагнул в глубину сцены. Вслед за ним, не взглянув ни на кого из товарищей, удалилась Мария.

Из театра Маша вышла одна; она не зашла к Жаричу в гримуборную, не стала его поджидать — переоделась, сняла грим и пошла домой. О случившемся не жалела. Что ж, конфликт с Ветровым назревал давно, рано или поздно разрыв должен был совершиться. И к мысли о том, что с этим окончится её театральная карьера, Маша тоже привыкла. Вот он пришел, этот день, и Маша удивилась своему спокойствию: не было в сердце щемящей тоски и тяжести, не было слез, раскаянья. Она не знала, чем будет теперь заниматься, никогда не думала об этом, не гадала; знала только одно: в театр больше не вернется. Ей было мучительно больно сознавать себя побежденной, горечь поражения томила её сердце. Вспоминался недолгий, но трудный путь в искусстве: поиски и волнения перед выходом на сцену, счастливые дебюты, премьеры. «Теперь все позади, да, позади», — говорила себе Маша.

Так незаметно, предаваясь горестным размышлениям, Мария подошла к подъезду своего дома и тут, у самой двери, увидела Леона Папиашвили.

— Вы ко мне, Леон Георгиевич?

— Представьте, к вам. И по очень важному делу.

Мария прошла в квартиру, и, прежде чем успела пригласить Леона к себе в комнату, он уже стоял на пороге и с немалым любопытством и даже с удивлением рассматривал нехитрую утварь Машиного жилища. Потом он словно бы опомнился и, точно танцор, прищелкнул ботинками:

— Ах да! Позвольте вручить вам сувенирчик. Давно вам привез из Парижа, да все не выходило случая быть у вас.

Папиашвили достал из портфеля пакет в красивом целлофане, подошел к Марии:

— Вот вам, Мария Павловна, сувенирчик из Франции.

— Не трудитесь, Леон Георгиевич, — остановила его движением руки Мария. — Подарка я не возьму.

— Как? — отступил Леон.

— А так: не возьму — и все. Подарки обязывают, а я не хочу быть обязанной.

— Какие предрассудки! Да и не подарок это вовсе, а так, занятная вещь. Она мне ничего не стоила. Вы только посмотрите.

Папиашвили ловко разорвал пакет и вытряхнул из него продолговатую книгу, похожую на альбом. По черному полю обложки серебряными штрихами художник изобразил обнаженную женщину. Маша взяла альбом и стала его смотреть. Никогда не видела она таких ярких, красочных иллюстраций. Вот изображено переодевание двух женщин — одна была совсем юная красавица, другая постарше, пополнее, но, как и юная, очень хороша. Женщины перед зеркалом в дорогом салоне примеряли предметы нижнего туалета разных фирм и фасонов. Вполне благопристойный стриптиз! Маша, конечно, не могла не оценить красоты женщин, их стройных фигурок, но её больше поражала изобретательность французских модельеров, умевших с таким тонким вкусом отделать нехитрые, но обязательные для каждой женщины предметы интимного туалета. «Как бы хорошо иметь его под руками!» — подумала Мария, закрывая альбом и снова разглядывая серебряный силуэт на обложке. Преодолевая желание, проговорила:

— Возьмите, — и протянула альбом Леону. — Тут для меня нет ничего интересного.

— Мария Павловна! Не обижайте…

— Леон Георгиевич!..

Папиашвили взял альбом и сунул его в портфель. Затем выпрямился, чуть наклонил голову, сказал:

— Извините, Мария Павловна, вы, верно, сегодня в плохом настроении, я не стану принуждать вас и неволить. Прошу правильно меня понять: я не преследовал никаких других целей, я хотел вам сделать маленькое удовольствие. Извините.

— Я вас понимаю, Леон Георгиевич, поймите и вы меня: не люблю принимать подарки. Ни от кого. Разве что уж близкие захотят побаловать, тогда дело другое.

— Конечно, конечно. У нас на Кавказе тоже есть много правил. С ними надо считаться. Если уважаешь человека, уважай его законы. Как же! Это непременно.

Он топтался на месте и выискивал, куда бы поставить портфель.

— Вы с этим ко мне и пришли? — спросила Мария, продолжая стоять посреди комнаты.

— О нет, Мария Павловна! У меня дело важное и срочное. Если позволите, я сейчас…

— Садитесь, пожалуйста.

Маша села к столу, приглашая и Леона сесть напротив. Глубоко вздохнула, отвела в сторону взгляд, задумалась. Но тотчас же спохватилась и посмотрела на Леона тем выжидающим, нетерпеливым взглядом, в котором было написано: «Ну, так выкладывайте свое важное дело и оставляйте меня в покое». И Леон, кажется, понял её взгляд, заговорил о цели своего визита. Заговорил прямо, без дипломатических обрамлений:

— Каирова назначили директором столичного института, он надеется, что вы, Мария Павловна, простите его и поедете с ним в Москву.

Холод в глазах Маши сгустился, и она сказала, едва сдерживая гнев:

— Скажите, Леон, почему вы, ваш начальник Каиров и люди, подобные вам, считаете мир своей вотчиной, а всех людей, кроме ваших единомышленников, простаками?.. Вам не приходила в голову мысль, что люди много лучше, чем вы о них думаете?..

Леон откинулся на спинку стула, устремил на Машу взгляд вишенно–темных глаз. Он был удивлен, озадачен — никак не ожидал от Маши такого откровения.

— Но, позвольте…

— Не разыгрывайте святошу, Леон, — прервала она его. — Играть вы не можете, вам не дано искусство перевоплощаться. Для этого нужен талант, а у вас его нет. У вас, как и у Каирова, есть способности, и немалые, но только способности ваши особого рода. Вы удивительно устроены. Ваш взгляд обращен во внутрь, вы видите только себя, любуетесь только собой, заботитесь только о себе. Все остальное служит вам материалом, из которого вы лепите свои удовольствия. Вам никогда не приходила в голову мысль о природе современного мещанства?

— Мария Павловна!..

— Да, да, именно современного мещанства. Я только сегодня поняла природу своего режиссера Ветрова. Такой же и мой бывший муж Каиров. Они мещане, Леон. Да, да, мещане. Но только не такие, которые были прежде, а новые, современные — супермещане. Их алчность искусно замаскирована, а методы действий помножены на просвещение. Будь я писателем, я бы написала пьесу «Просвещенное мещанство».

— Вы опоздали, в одном журнале уже напечатана статья с таким заглавием.

— Тем лучше, значит, я не ошиблась в своем заключении. Значит, и другие вас раскусили, понимают вас, видят. А когда противника видно, с ним легче бороться. Видимо, теперь уж близко время, когда все вас распознают. — Мария вдруг поняла, что уходить из театра ей нельзя, что с такими, как Ветров, надо бороться.

— Ваш вопрос, Мария Павловна, — заговорил Леон, глубоко вздохнув, — с научной точки зрения поставлен не совсем верно. Вы говорите: «все», а я вам скажу: «кто все». Когда вы покупаете в магазине картошку, то и она не одинакова. Одна попадается гладкая, ядреная, другая, извините, кривобока, в ямках. А посмотрите на людей: у одного интеллект на лице написан, глянешь на другого — вахлак, пьяница от рождения. Я пьяницу за версту вижу, интеллектуала — тоже.

— ещё бы, свой свояка…

— Зачем переходить на личности. Не надо, Мария Павловна, издеваться. Я с вами откровенно, а вы смеетесь.

Леон освоился и говорил теперь твердо, полный решимости наступать.

— Нет, нет, Леон, тут не над чем смеяться. Тут плакать надо.

— Мария Павловна!..

— Дайте мне высказаться. И тоже откровенно. «Интеллектуалы» мне знакомы. Я знаю их, работаю с ними в театре. Есть у нас главный режиссер с красивой фамилией — Ветров. На людей он смотрит вашими глазами. Каждым словом, каждым жестом старается убедить меня — и не только меня! — в творческой несостоятельности. Я верила в свой талант, стремилась к театру всей душой, но «интеллектуалы» отвращали меня от сцены. И вот что обидно: им это нередко удается. Не каждый найдет в себе силы бунтовать. Многие смирились и от этого страдают, Леон. Перестают себя уважать, а это гадко, противно и отвратительно. Вот ведь главное преступление современных мещан — творца они в человеке убивают.

Леон не понимал Марию. В его немигающих глазах то вспыхивали искорки надежды, то чуть заметной тенью пробегала тревога.

Маша смотрела в окно, смотрела так, будто Папиашвили и не было в комнате.

— Да, в столичном театре, где я работала, а затем в Сибири, — вновь заговорила Маша, — я встречала интеллектуалов. Они держали себя не так, как другие, и говорили не так, как другие, и одежду носили особую: узкую, с разрезами. Они не были стилягами, как некогда называли молодых пижонов. Назови их стилягами, они бы, пожалуй, оскорбились. Банально, пошло!.. Всем видом своим они как бы говорили: мы — особые. Я не умела придумать им названия, но вы, Леон Георгиевич, точно их определили: интеллектуалы! Ну, а мы их называли просто: смоги, то есть союз молодых гениев… Ирония, конечно… Я тогда не принимала всерьез их затею, как и другие артисты. Смеялась над ними. А вы вот и философию раскрыли!

Откровенность Марии Павловны, её неожиданно резкие суждения пробудили в Леоне желание отвечать тем же. Он внутренне весь подобрался, воинственно набычил шею, сказал:

— Будущее принадлежит молодым.

— Смогам, хотите сказать? Но я ведь тоже молодая. Моложе вас. Вам придется воевать не только со старшим поколением, но и с молодыми — теми из нас, кто не дал себя одурачить. А таких много–много и с каждым днем становится ещё больше. Теперь не то время, когда артист с хрипловатым голосом мог почитаться кумиром. На веру мы ничего не примем; мы все подвергнем анализу, и прежде всего человеческую природу, особенно тех, кто рвется в пастыри.

Мария поднялась, распрямилась во весь рост. Поднялся и Леон. Решил не спорить — бесполезно. В Марии он вдруг увидел идейного противника и в один миг возненавидел её — возненавидел так, что не мог смотреть ей в глаза.

— Что сказать Борису Фомичу? — спросил он глухо.

— А то и скажите: слишком мы разные с ним люди.

Леон скривил губы в полупрезрительной улыбке:

— Надеюсь, вы понимаете, на что вы себя обрекаете? Такой молодой актрисе, как вы, нужна не только семья, ей нужны роли, успех.

— Роли?.. Вы правы, я очень люблю театр и мне нужны роли, но я не хочу их получать из ваших рук.

— Однако нее раньше вы их получали. И ничего. Или вы думали, Ветров давал бы вам первые роли, не будь вы женой Каирова?..

Словно защищаясь от удара, Мария Павловна подняла руки и глухо, сдавленным голосом сказала:

— Замолчите!.. И подите прочь!

Когда дверь за Леоном закрылась, она, как подстреленная, опустилась на стул, в бессильной тоске и злобе застонала. Вся её жизнь в степнянском театре, все радости от счастливо сыгранных ролей — все это, оказывается, получала она из рук Каирова. Это была правда. И как она раньше об этом не подумала? Ветров изменился к ней сразу же после её разрыва с Каировым. И роли стал давать второстепенные, и грубо обрывал её на репетициях. Ветров и Каиров не знали друг друга лично, но незримая солидарность всегда их соединяла. Стоило Марии заговорить дурно о Ветрове, как Борис Фомич вступался за него горой: «Ветров — талант, и вы богу за него молитесь». Мария дивилась такому суждению. «Но ведь ты его не знаешь», — говорила она. Он, обыкновенно, на это замечал: «Земля слухом полнится, а к тому же Ветров — человек в театральном мире заметный и всеми признанный».

«Нет, нет! — забилось в сознании Марии. — Из театра я не уйду. Будем бороться». И ей почему–то стало легче. Она почувствовала прилив новых сил и бодрости.

16

Сыч жил один. Он занимал квартиру на двенадцатом этаже белого дома, построенного на холме, — в том месте, где горняцкий городок Чарушин сливался с окраиной Степнянска. Дом ярко выделялся среди своих собратьев; двенадцатиэтажный короб точно сбежал по склону к озеру и замер на полдороге, почти у самого берега.

Чарушин — город двадцати двух шахт. Двадцать два угольных предприятия выдавали каждые сутки на–гора семьдесят тысяч тонн ценнейших коксующихся углей. Через каждые двадцать минут со станции Чарушин отправлялся состав с «черным золотом».

Женя Сыч, изредка посматривая из окна на крыши домов, дописывал фельетон о Каирове. Когда дописал, лег спать. Но и во сне у него продолжалась работа мысли. Из темноты, мигая огнями, выплывала и снова скрывалась самаринская машина. Вот она надвинулась совсем близко, лампы замигали часто–часто, шкалы растянулись в улыбку, мигнул какой–то большой и будто бы живой глаз, и вся машина вытянулась — длинная, безрукая, она кланялась Евгению и, кланяясь, уплывала в темноту… Потом Сыча вел по городу милиционер.

В милиции, в маленькой прихожей, — двое: за столом юный остроносенький Лейтенант, у стола — пьяный Самарин: свесил на руку голову, дремлет. Лейтенант встал, поднялся, взял под козырек. «Статьи ваши читал, товарищ корреспондент, а видеться не довелось. Садитесь, пожалуйста. Будьте гостем». — «Хорошо, что гостем». Лейтенант смеется. Он, видимо, новичок, и работа ему нравится. Ему нравится и милиция, и корреспондент, и этот… пьяный. Лейтенант кивает на Самарина и весело, точно компания и впрямь доставляет ему удовольствие, говорит: «Знаете его?» Женя кивает головой. Лейтенант весело сообщает: «Каирова убил». — «Как убил?..» — «А так: взял фельетон, размахнулся и — хвать по голове. Наповал!..» Женя смотрит на Самарина и думает: «Жены нет, институт ещё не закончил — тоже мне Ползунов!.. А может, он слизал заграничную схему?..» Лейтенант говорит: «Видно, головастый мужик. Ишь в документе что написано: электроник!» — «Вы его в тюрьму посадите?» — «Нет, зачем же. Он не виноват в убийстве, виноват тот, кто фельетон написал. Вот того посадим. Надолго. В одиночку запрем. Чтоб впредь не писал фельетонов…»

Разбудил Сыча длинный, настойчивый звонок в квартиру. Журналист вскочил с дивана, глянул на часы — без четверти десять. Звонок замолчал, но скоро зазвенел с новой силой. «Кого это несет?» — проворчал Сыч и, накинув халат, пошёл открывать дверь.

На пороге стоял молодой человек с черной бородой, в очках, из–за которых остро и холодно смотрели неестественно большие, увеличенные оптикой глаза.

— Вы Евгений Сыч?

— Да, — кивнул Сыч, ещё не совсем стряхнувший с себя сон.

— Можно к вам?

— Да, конечно. Чего же мы стоим — проходите.

— Критик–искусствовед из Москвы Арнольд Соловьев.

Критик поклонился галантно, протянул руку.

— Очень приятно. Здесь у меня беспорядок, — проходите в кабинет, садитесь, — пригласил Евгений, показывая на кресло у окна рядом с торшером и журнальным столиком. Евгений сел в другое кресло — напротив гостя.

Столичный искусствовед не проявлял никакого интереса к обстановке в квартире, да, кажется, и к самому хозяину. Он как–то суетливо сверкал стеклами очков, нервно касался кончиками пальцев бороды, приподнимался в кресле, чтобы поудобнее в нем расположиться, и говорил без предисловий:

— Вам привет от Каирова.

— Очень приятно. Спасибо, — ответил Сыч. С тревогой подумал: «Неужели в газете разболтали о фельетоне?»

— Каиров мой хороший знакомый, — говорит Соловьев, поводя белками глаз, — наш степнянский друг. Я и мой дядя… надеюсь, вам наша фамилия о чем–нибудь говорит?..

— Нет, к сожалению…

— Но, может быть, вам Каиров говорил или другими путями слышали… Мой дядя помощник академика Терпиморева — Соловьев Роман Кириллович.

«Эка, силы–то какие подключают, — подумал Сыч, уже уверенный, что о фельетоне узнали и решили его сорвать. — Вот тебе и Каиров! Верно говорил Архипыч. Да и сон в руку». Вслух же сказал:

— К сожалению, не приходилось. Москва от нас далеко. Мы, знаете, решаем проблемы местного масштаба. Как говорил Вывалов: у нас — балалайки.

Гость пропустил мимо ушей каламбур Сыча. Лицо столичного критика по–прежнему не выражало никаких эмоций. На нем, казалось, застыла маска с бородой и очками, и только увеличенные стеклами неестественно большие глаза пристально и бесстрастно разглядывали собеседника. Было что–то в этом взоре Соловьева, в его неторопливых, процеженных сквозь мокрые малиновые губы словах настороженно–недоброе к Сычу и даже презрительное. Возникал вопрос: «А что он может сделать?.. А ничего. Впрочем, что я знаю о Каирове, его связях, возможностях?.. Вот призвал же из Москвы Соловьева, как только запахло жареным! А теперь поди–ка узнай, какой подвох они приготовят».

Воображение Сыча, едва получив зацепку, тотчас разыгралось, сменяя одна другую, стали возникать картины, ситуации…

— Меня интересует ваша пьеса, я прилетел на премьеру, а заодно посмотрю, как примут горняки киевского скрипача.

— Премьера?.. — Сыч совсем стал в тупик. — Да, да, она скоро будет. А что за скрипач?..

— Молодой талант. Звезда первой величины. Он дает несколько концертов на шахтах. Надеюсь, ваша газета…

— Да, да, конечно. Я сам буду писать рецензии, — оживился Сыч, довольный тем, что москвича интересует не история с Каировым и что к этой истории он не имеет никакого отношения. — Мы не оставим без внимания, — убежденно повторил свое обещание Сыч.

— А столичная пресса со своей стороны…

Искусствовед наклонил голову, давая понять, что соглашение достигнуто и что он доволен результатами переговоров. Достав из кармана записную книжку, сказал:

— Ветрова, конечно, хорошо знаете.

— Снимут его скоро, — простодушно сообщил Сыч.

— Ну, это ещё как посмотрит Москва!.. — вдруг стукнул записной книжкой по валику кресла Соловьев и поднялся.

Злобность, сарказм просквозили в каждом слове столичного критика. «Он ведь искусствовед!..» Сыч догадался, что попал впросак. Подумал: «Не иначе как за Ветрова заступаться приехал». И от этой догадки холодный озноб побежал по его спине. Ветров был ярым противником сычевской пьесы «Покоренный «Атаман». Её приняли к постановке вопреки воле главного режиссера, и ставит её молодой, недавно приехавший в Степнянск режиссер. «А ну как этот хлыщ с ужасной бородой и страшными очками поддержит Ветрова?.. Да ещё через свою столичную газету. И задымится мой «Атаман» синим пламенем». В разгоряченном воображении Сыча стали возникать затруднительные ситуации, перед взором замелькало жирное, с тремя подбородками, лицо Ветрова, его маленькие торжествующие глазки. «Ветров, Каиров, Соловьев… — думал Евгений. — Сила!» Он до хруста в пальцах сжал кулаки, в глазах его заиграли огоньки, на лице отразились черты решимости и воли. «Пет, я не сдамся!» — прокричало внутри у Сыча.

Сыч знал теперь, как вести себя с таинственным гостем. Он не жалел, что рано открылся перед Соловьевым, — все равно Евгений может воевать лишь напрямую.

— Премьера скоро состоится, — заговорил Сыч, стараясь быть спокойным, и, чтобы окончательно привести свои нервы в порядок, раскрыл дверь балкона.

Прохлада поздней осени и едва слышимый гул затихающего к ночи города полились в комнату. С балкона открывался вид на озеро; сразу за озером обсыпанный огнями горел Степнянск.

— Не хотите ли взглянуть на Степнянск? — предложил Сыч.

Соловьев нехотя вышел на балкон.

— Так, значит, теснят Ветрова?

— Да, его, очевидно, снимут, — решительно заявил Сыч.

— Ну–ну… Хватает ума у степнянцев. Лучшего они ничего не могут придумать. А вы сами–то что об этом думаете? Но… не торопитесь с ответом, — поднял руки Соловьев, видя немедленную готовность собеседника отвечать. — Прошу обдумать ответ хорошенько, я не из праздного любопытства вас спрашиваю, а официально, как искусствовед и критик, приехавший по специальному заданию… — и приврал: — Министерства культуры и одного уважаемого толстого журнала. Дикая расправа, готовящаяся над большим художником в Степнянске, возмутит деятелей театра, встревожит весь интеллектуальный мир в Москве… Вот меня и прислали разобраться. Буду писать статью для журнала. Ударим во все колокола, но Ветрова в обиду не дадим. Пусть знают ортодоксы, что время теперь не то, теперь торжествует дух демократизма и свободы творчества.

Соловьев выпалил обличительную тираду вгорячах, борода его тряслась и очки сползали на тонкий горбатый нос. Он то и дело водворял их на место и при этом как–то нервно поводил головой, будто сзади, под воротником, что–то кололо.

Сыч ликовал: «Ага, вот ты зачем прилетел, соловушка. И куда твое величие девалось!..» Сказал:

— При таком вашем предубеждении трудно будет разобраться в деле. Я сам газетчик и, если еду на место…

— Какое предубеждение! Ветров — величина, художник. На Ветрова молиться нужно.

— Горняки в бога не веруют.

— Бога оставим в покое, а талантливые режиссеры, толкующие искусство в современном ключе, на дороге не валяются. За Ветрова Москва схватится. Мы–то его знаем.

— Я не могу разделять ваших восторгов по поводу Ветрова. Говорить же о том, что я о нем думаю, не стоит. Боюсь вконец испортить настроение.

— Нет, почему же, напротив, я умышленно сказал вам о своей цели и о своей позиции, чтобы вы все хорошенько обдумали. Мы вашу позицию изложим в статье, отсюда и рецензентам будет легче судить о вашей пьесе. Ведь пьеса ваша, насколько мне известно, ещё не проходила Московскую репертуарную комиссию? Дело, как видите, для вас ответственное. В Степнянске я буду с месяц. У вас есть время подумать.

Это последнее заявление Сыч расценил как откровенный шантаж. И с тайной радостью подумал: «А ты, оказывается, не так умен, как мне показалось в первые минуты знакомства. С такими–то закидонами тебя у нас быстро раскусят». И он пошёл на хитрость:

— Ну, тогда мы ещё встретимся не однажды! Я бы попросил не торопить меня с ответом. Дело действительно для меня серьезное, и, может быть, от моего ответа будет зависеть судьба пьесы. Я все это понимаю, — Сыч со значением наклонил голову, — а потому хотелось бы хорошенько подумать, а уж затем ответить.

— Хорошо, — примирительно сказал Соловьев и сел в кресло. — В таких делах спешка ни к чему. А теперь разрешите позвонить? Ветрову я звонить не буду, он у вас, как я вижу, человек не авторитетный. Придется звонить Каирову.

— Да, конечно, пожалуйста! — Сыч пододвинул к Соловьеву столик с телефоном.

Соловьев позвонил Каирову. Сказал, что ему нужен двухкомнатный люкс в гостинице. Поговорив с минуту, положил трубку, торжествующе закинул ногу на ногу. Нагло, как диковинную рыбку, разглядывал он Сыча. Отвлек его телефонный звонок. Разговор с Каировым на этот раз был ещё короче, а когда закончился, Соловьев вальяжно поднялся, сказал:

— Ну вот, я отправляюсь в гостиницу. У моста меня будет ждать машина.

Не простился, не поблагодарил. А когда уже выходил из квартиры, повернулся к Сычу:

— Вы можете мне позвонить. — И вразвалку пошёл вниз по лестнице.

Сыч ещё с минуту постоял, провожая недобрым взглядом нежданного гостя. Возвратившись в квартиру, он несколько минут ходил по комнатам. Потом, махнув рукой, вслух проговорил:

— Не так страшен черт! — и вышел на балкон.

После того как по городу разошлась газета с фельетоном Кургана и Сыча, Евгений появился в Горном институте. Он не знал, что фельетон уже напечатан, и зашел в институт по делу — ему нужен был знакомый инженер из лаборатории электротехнических приборов.

Сыч ходил из конца в конец коридора, искал нужную ему лабораторию. Рабочий день ещё не начался, и в холлах, коридорах стайками толпились люди. В одном месте услышал:

— Читали фельетон?..

Женя навострил уши.

— Каирова разделали под орех.

Сыч приободрился: «Напечатали!»

От радостного возбуждения Сыч даже ускорил шаг. Сказать по совести, Евгений побаивался Каирова. Знал, что Каиров не смутится, ринется опровергать, пробивная же сила у него огромная и связи широкие. А тут ещё этот столичный критик, на беду, объявился. Будут каждую фразу, каждый факт через лупу разглядывать. И не дай бог, неточность какая отыщется!

Вот ведь не первый год работает Сыч в газете, и статьи его появляются нередко, а каждый раз волнуется, словно мальчик. Что ни статья, то экзамен. Сколько же будет в его жизни экзаменов?!

Остановился он перед дверью с надписью: «Лаборатория электротехнических приборов». Хотел было взяться за ручку, но его опередила стайка шумливых молодых людей. Проходя за ней, он очутился в огромной комнате, уставленной щитами, панелями, моторами.

В беспорядке лежали детали, в беспорядке толкались люди, Сыч и тут остался незамеченным. Знакомого инженера не было, решил его подождать. Присел за маленький желтый столик и стал просматривать в блокноте записи об институтских делах. Просматривал только краем глаза, сам же слушал шумный гвалт молодых людей, ловил каждое слово. Скоро понял: кроме институтских тут были ребята, приехавшие из разных городов на работу во вновь создающийся в Степнянске вычислительный центр. Все они были электроники — люди новой, ещё не утвердившейся в жизни профессии, но уже властно заявившей о себе. Это были первые в Степнянске специалисты — эксплуатационники электронных машин. Женя видел в них людей новых как по роду занятий, так и по своему духу. Сыч знал, что машина, на которой они будут работать, способна производить тысячи операций в секунду. Все это поражало его. Он уже забыл о цели своего посещения, а только хотел одного: как бы подольше побыть в кругу этих людей незамеченным и понаблюдать их в своем естественном, «раскованном» виде. К счастью, на Женю они не обращали никакого внимания, очевидно приняв его за человека нового, как и они, приехавшего откуда–то на работу. Один из ребят возмущался плохим хранением новых электронных механизмов. Контейнеры лежат где попало: льют дожди, а механизмы сырости боятся. Женя и это взял на карандаш.

Один из ребят, вынув из кармана газету, сказал:

— Читали про Каирова?.. Нет?.. А ну садитесь, я почитаю вам вслух!..

— Братцы!.. Говорят, авторы статьи ошиблись, сели, что называется, в лужу.

— Это как же?

— А вот так. Книгу Самарин не писал, он только участвовал в создании машины на правах равных. То–то авторам достанется!

— Верьте вы Каирову! — сказал сидевший на подоконнике румяный толстячок. — Я‑то уж знаю, где тут собака зарыта! Как раз в то время я в экспериментальном цехе работал. Каиров ни черта не смыслит в электронике.

Женя будто бы ничего особенного не услышал в лаборатории, но все, что там говорилось, подействовало на него неожиданно сильно, явилось как бы заключительным аккордом ко всем тем впечатлениям и мыслям, которые возникли у него в процессе изучения материала для фельетона. Все эти дни и месяцы, пока он изучал обстановку в лаборатории Каирова, он втайне надеялся почерпнуть материал не только для статьи, но и для своих будущих литературных работ о горняках. Он, ещё когда писал пьесу, искал яркий отрицательный тип, но не находил такого — не видел его в жизни, а потому и не мог подыскать для него характерных деталей, метких словечек. В пьесе у него есть неприятные люди, даже плохие, но подлинного носителя зла ему выписать не удалось. И вдруг — пошёл такого типа! Этот тип — Каиров. Ах как бы он хотел понаблюдать его в повседневной жизни!..

И Сыч снова записал в свой блокнотик: «В последующей борьбе за Самарина искать материал и поддержку не только среди старых кадров, но и у молодых электроников. Сойтись с ними поближе».

Евгений хотел незаметно выйти из лаборатории, но навстречу, чуть не ударив его дверью, вошел Арнольд Соловьев. Сделав вид, что Женю не узнал, он скользнул по его лицу бликами очков и устремился к группе ребят, стоявших у окна.

— Позвольте представиться, — сказал он громко, поводя взглядом по сторонам и придерживая кончиками пальцев бороду: — Соловьев — критик–искусствовед из Москвы. — И приврал: — Член коллегии Министерства культуры…

Было мгновение, когда Жене показалось, что Соловьев приостановил на нем взгляд и даже наклонил в приветствии голову, и Женя слегка поклонился, но борода как ни в чем не бывало поплыла в сторону.

Столичный гость говорил бойко, без запинки:

— Понимаю, вы на работе. Не беспокойтесь, я вас не задержу, но мне бы хотелось задать вам всего один вопрос, один–единственный.

Ребята стояли перед ним подковой. Сыч, встав в стороне, ждал, что вот–вот Соловьев узнает его и кивнет или протянет руку. Но Соловьев не обращал на него внимания. «А это, пожалуй, к лучшему, — подумал Женя. — Любопытно узнать, чего он добивается от них».

— Вероятно, вы уже читали фельетон о Каирове?.. Что вы скажете по поводу этой грубой клеветы?

Вопрос, казалось, озадачил ребят. Лица посерьезнели, в глазах отразилась озабоченность.

Румяный толстячок слез с подоконника и выдвинулся вперед. И без того яркий румянец на его пухлых щеках заиграл ещё сильнее. Он сказал:

— Фельетона никто из нас не читал. Но, как я успел заметить, вы уже имеете о нем свое мнение.

Так зачем же вам наше?

— Да, да… — начал хитрить Соловьев. — Ладно. Тогда прошу ответить на второй мой вопрос: нравится ли вам драматический театр?

— Вообще театр?

— Нет, нет, разумеется, степнянский. Ваш, местный.

Ребята стали ещё серьезнее. Тот, что стоял рядом с толстяком, — постарше других, темноволосый, благодушный — заметил на это:

— О театре нам судить трудно. Мы в Степнянске недавно, всех постановок не видели. И традиций театра, его истории не знаем. Можно говорить о спектаклях, которые смотрели. Я, например, был на двух спектаклях. В одном показан семнадцатый год в Одессе, второй — о партизанах. Артисты играют хорошо, но с точки зрения содержания есть вещи непонятные. В первом спектакле революцию делают кто угодно, только не рабочие. А в финальной сцене три главных действующих лица: в центре с поднятой винтовкой — портной, справа — аптекарь, а чуть сзади от них вообще непонятная фигура. По–моему, здесь какое–то недомыслие.

— Да, да, надо посмотреть. Но вы могли и не понять ход драматурга, нюансы замысла. Законы искусства, они, знаете ли, не всегда открыты простому взгляду. Сюжет, он как пружина: вначале туго сжимается, а затем вдруг ударяет в то место, куда зритель не ожидает. Зрелище тогда только зрелище, когда ситуации неожиданны. Таков непреложный закон театра, как старого, классического, так и нового, современного. Режиссера надо понять.

— Ну если неожиданность — главное, — усмехнулся электроник с темными волосами, — тогда я понимаю второй спектакль — о партизанах. В нашем понимании партизаны — герои, подвижники, а на сцене они паникуют, ссорятся, сдаются в плен. Такие партизаны — действительно неожиданность.

— Ну вы, вы… — высокомерно остановил его Соловьев. — А может, другим понравилось. Я бы и других хотел послушать. Например, вы что скажете? — устремил он очки на Сыча.

«Неужели не узнал? — думал Евгений, глядя в упор на Соловьева. — Или узнает, да не показывает виду».

— Я живу давно в Степнянске, — отвечал Сыч, — бывал едва ли не на каждом спектакле.

— Вот отлично! — воскликнул Соловьев. — Может, вы свое мнение изобразите на бумаге? Поверьте, очень это нужно… для вашего же театра, для степнянцев… — И подчеркнул негромко: — Для «Покоренного «Атамана». Мы хотим поместить статью в столичной прессе, нам важно мнение молодых людей.

Соловьев открыл на середине блокнот, протянул Сычу. Женя присел к подоконнику, стал писать. Критик воодушевился в предвкушении удачи, тронул одного за рукав, второго.

— Театру нужно внимание, нужна помощь. Если в прошлом он только забавлял зрителя, представлял смешные, душещипательные истории, то театр сегодня — это политическая арена, философская школа, эстетический университет. Театр учит, воспитывает, ведет.

Кто–то несмело и неопределенно возразил:

— Это что–то новое.

— Что ж, я критик, публицист, искусствовед.

Мне и по штату положено говорить вещи новые, смелые. А вы не устали жевать старое?

— Жевать?.. Как это жевать? — возмутился кто–то.

— Я не совсем точно выразился. Я хотел сказать, порядочно надоели старые истины, газетная жвачка и вообще это бесконечное повторение одного и того же… ортодоксального, официального.

— Пожалуйста, — подошел к нему Евгений и протянул листок. Соловьев стал вслух читать мнение Сыча. И по мере того как он читал, борода его клонилась на грудь, глаза темнели и щурились. Потом, не дочитав, резким движением возвратил листок автору.

— Я вас просил серьезно, а вы… шутите, — глухо, прерывистым голосом проговорил критик.

— А это все серьезно, — возразил Сыч. — Вы же, как я понял, демократ, а тут… — Сыч высоко поднял исписанный листок, — тут мнение одного из почитателей театра, зрителя. Вот и пропечатайте в статье, доложите министру…

— Прочтите нам сами, что вы написали, — попросил Сыча парень в спортивной куртке, в брюках, усеянных блестящими шляпками, косыми разрезами карманов.

— Да читайте громче! — поддержали его несколько голосов.

— Могу, — согласился Сыч, — и стал читать:

— «Степнянскому театру нужен режиссер — художник, реалист, патриот. И ещё нашему театру, как, впрочем, и всякому другому, нужны талантливые пьесы. А пьес таких мало. Говорят, нет хороших драматургов. Но такого не может быть, чтобы земля русская талантами оскудела, — были у нас во все времена большие писатели, драматурги, есть они, конечно, и теперь, но почему их творения на сцену степнянского театра не пробиваются, непонятно. Губительно для театра такое положение. И долго ли оно будет продолжаться?

Евгений Сыч, журналист».

— Ну это ты, парень, хватил через край, — возразил кто–то.

— Он нас о театре спрашивает, а ты ему вселенскую философию развел, — поддержал другой.

— Бросьте, верно он написал! — возразил им физик в спортивной форме.

Соловьев, раздраженно взмахнув рукой, поспешил ретироваться.

Сыч вышел вслед за ним. Ему любопытно было до конца «расколоть» столичный орешек, и он решился на крайнюю меру: остановить Соловьева и навязать ему откровенный диалог.

Как только они вышли из института, он подступился вплотную к столичному критику:

— Извините, я Евгений Сыч, вы меня не узнали?

— Узнал, — замедлил шаг Соловьев.

— А–а–а… Но почему в таком случае, — продолжил Сыч, — как–то сделали вид… и вообще.

— А почему вы… сделали вид… и вообще?

Сыч развел руками. Хотел сказать что–то в свое оправдание, но раздумал. И вдруг, не подав руки, пошёл в сторону.

17

Роман Соловьев поужинал, принял душ, когда в коридоре часто и прерывисто зазвонил телефон.

— Рома, тебя из Степнянска! — позвала жена.

К телефону шел не торопясь, по пути машинально завязывал шелковый шнурок пижамной куртки.

— Боря, ты?.. Привет, дорогой, привет. А?.. Что там с тобой стряслось?.. Почему твой голос так дрожит?.. Ну вот, я так и думал, я знал: они непременно тебя замарают. Это очень плохо. Это ужасно, старик!.. Ты и меня подводишь. Ну ладно. Что мой племянник, Арнольд, — он заходил к тебе или нет?.. Ну вот, видишь, он к тебе заходил, а помочь тебе не сумел. Эта молодежь ничего не умеет. Молодежь в искусство полезла. Арнольд — тоже. Да, да, — он помешан на своем искусстве. Но ты, Боря, за ним поглядывай. Его заносит, как Хлестакова. Он ужасный хвастун, — да, ужасный. А?..

Соловьев теперь боялся за племянника. «Раз там нахлопали Каирову, — размышлял Роман Кириллович, — то уж Арнольд непременно погорит».

Соловьеву казалось, что и в истории с Каировым, и в возможных осложнениях с Арнольдом непременно всплывет и его имя, Романа Соловьева. И какой–нибудь фельетонист представит его дирижером, дергающим за тайные нити. И племянник из Киева всплывет, и все, все…

С тревогой в голосе он кричал в трубку:

— Придержи там оболтуса!.. Пусть не сует свою бороду во все двери. Он глуп, да, да, Арнольд дурак!..

И нахал порядочный!..

Софья Петровна тихонько раскрыла дверь кухни, прислушалась. Тревога за Арнольда передалась и ей. «Дался ему этот шалопай, — думала Софья Михайловна. — Вечно Роман наделает глупостей».

— Академик болен, — кричал в трубку Соловьев. — Второй месяц лежит… А?.. Алло, алло!.. Написать опровержение в редакцию?.. Не будет он писать. В отставку ушел, да и болен. А?.. Мне подписать?.. Хо! Я, слава богу, не академик. Моя подпись… А?.. Позвонить?.. Это можно. Конечно, из канцелярии председателя. Да, да, так и скажу: помощник председателя.

Закончив разговор, Соловьев с сердцем бросил трубку. Сделал несколько шагов по коридору, заглянул на кухню и снова прошелся по коридору.

— Ты хотел мне что–нибудь сказать?

Софья Петровна вышла из кухни. Она держала в руках стакан с кефиром.

— Я всегда говорил, что не надо взлетать высоко. Каиров взлетел слишком высоко. Я знаю, что это такое. Я ещё в детстве, когда мне было двенадцать лет, поднимался на вышку городской купальни. Снизу на тебя все смотрят, внизу галдят: прыгнет или не прыгнет?.. А что, если сорвется, вот будет потеха!.. Но это ещё не главное. Там, вверху, существует зависимость: чем выше, тем меньше места. Вот что важно. Каждый хочет примоститься поудобнее, покрепче схватиться за поручни. Кому хочется лететь с большой высоты?..

— Рома, ты говоришь загадки. Сам же тянул Каирова в Москву. Наконец, он доктор наук, известный в научных кругах человек.

— Вот–вот, известный. О!.. Он очень известный!.. — Рома развел руками, словно хотел сказать:

«Его знает весь мир». И продолжал: — Но спросите вы у меня, какой он учёный!

— Рома, ты несправедлив к Каирову. Борис Фомич наш приятель.

— Знаю, знаю — не волнуйся. Я ему сделал книгу, я его тянул в Москву. Я! Я! Я!.. И никто другой. А теперь вижу: напрасно тянул!.. Сидел бы он в своем Степнянске — и все было бы хорошо. Но нет, его потянуло в Москву. А я, как дурак, подсунул рукопись академику. Не мог же я знать, что рукопись не его — чужая, что Каиров в ней и запятой не поставил.

— Он руководитель темы, у него имя. Понимаешь, имя!

— Имя, имя!.. — замахал руками Соловьев. — Будто я не знаю, как делается имя. Хлопнули фельетоном по башке, и куда полетело имя. Теперь вот опровергай да ещё в столичной прессе хвалебную статью о нем устраивай. Добро бы человек был, а то пузырь надутый. Он даже в разговоре со мной корчит из себя гения.

— Рома, ты раздражен и говоришь глупости. Ведь Каиров нужен в Москве… он и нам с тобой нужен, тебе может понадобиться. Мало ли что может случиться с тобой завтра. Академик болен: кто придет на его место — неизвестно.

— Конечно, Соня, конечно. Но мне противно, когда человек слишком не похож на себя. В другой раз я и сам себе становлюсь противен. Но я честен, не надеваю маски и не дурачу людей. Все знают, чего хочет Соловьев и чего он стоит. Я тоже это знаю и не лезу в облака. Я помощник, и это моя профессия. Многие думают, что я неудачник и дурак. Да, да, да!.. — остановил Соловьев жену, пытавшуюся ему возразить. — Люди, подобные Каирову, высоко задирают нос. Они слишком рано начинают верить в свое превосходство над всеми другими. Получают должности, звания и тотчас забывают, какими путями они это сделали. Я тянул не одного Каирова, и все они такие. Ну ничего, пусть Рома для них неудачник. Когда им припекает одно место, они бегут к Роме. Все бегут, все!.. Каиров тоже кричит: помоги!.. Рома Соловьев неудачник, Рома Соловьев неуч. А как только припечет — Рома, помоги!

— Но он тоже… если случится нужда…

— Да, он тоже. Особенно теперь, когда он стал директором института, а моя карьера шатается. Он будет служить. Конечно, Соня, будет. И если мне дадут под зад, он протянет мне руку. Не руку, а палец. Да, протянет! Иначе зачем бы я делал для него так много?

Соня принесла кефир в спальню и поставила на тумбочку в изголовье мужа.

— Успокойся, — сказала жена, — и ложись спать.

Роман Кириллович с усилием улыбнулся, нежно похлопал жену по щеке. Потом чинно, не торопясь, лег в постель. Софья Михайловна поправила под головой мужа подушку, дернула выключатель ночного бра и тихо удалилась в комнату, где спал её Мишенька.

Утром, собираясь на службу, Соловьев не вспомнил уже о Каирове — будто и не было звонка из Степнянска. Из кабинета он тотчас же позвонил редактору степнянской газеты.

Со Степнянском соединили тут же. Редактор долго не мог понять, кто с ним говорит.

— Государственный комитет! — кричал Соловьев в трубку. — Ну да, помощник председателя. Недовольны статьей о Каирове. Как вы могли пропустить?.. Академик будет опровергать!.. Подождать?.. Можно. Только вы там построже накажите клеветников и дайте свое опровержение… А как нее! Ошельмовали крупного учёного, оскорбили…

Редактор сбивчиво, путано говорил что–то в свое оправдание. Соловьев не церемонился.

— Ладно, — сказал он. — Подождем неделю, а там пеняйте на себя. — И повесил трубку.

Сыча вызвал редактор областной газеты. Он читал гранки свежего набора. Как всегда в утренние часы, он читал статьи очередного номера. И что бы ни случилось в редакции, в Степнянске, в целом мире, он должен был читать мокрые, пахнущие типографской краской полоски. Газета, как время, ждать не может.

— Здравствуйте, Василий Григорьевич! — сказал Сыч и встал почти по–военному напротив угла стола.

Редактор кивнул Сычу, но от гранок не оторвался — дочитывал статью. Читал, а на душе у него скребли кошки. В ушах ещё стоял нагловатый сиплый голосок Соловьева. Представлялось, как этот же Соловьев звонит секретарю обкома. «Ошельмовали крупного учёного. Накажите клеветников…»

Секретарь обкома — человек новый. Ах как бы не хотел редактор, чтобы в ушах нового секретаря раздалась трель московского соловья. Неизвестно, как будет реагировать секретарь обкома на звонок из Москвы. Хуже нет, когда претензии в адрес газеты исходили из Москвы. Тогда в обкоме говорили: «Докатились наши газетчики, Москва их ошибки разбирает». А что суждение в Москве высказано человеком второстепенным, а подчас и некомпетентным, что, наконец, человек этот и вообще не имеет права делать замечания от имени Москвы, а говорит только в расчете на простаков — как в данном случае и происходило, — так до всего этого никому дела нет.

Редактор за многие годы работы в газете хорошо знает психологическое воздействие слова «Москва», а потому и не задумывается, что это за человек Соловьев, почему он звонит. Важно, что Соловьев работает в Государственном комитете, что он помощник какого–то академика и может позвонить прямо в обком.

Редактор в нетерпении подвинулся в кресле, сел на самый краешек, будто спинка кресла была испачкана чем–то липким. Исподлобья глянул на Сыча, укоризненно глянул, нехорошо и снова склонился над гранкой.

Сыч знал своего начальника: он никогда не торопился принимать решения. Не шумел, не злился, никого не распекал. Но тот, кто давно с ним работает, научился угадывать его тайные мысли. Стол у редактора большой, удобный, с двумя львами на тумбах. Львы устрашающе раскрыли пасти. Впрочем, Евгений их не боится. На львов он даже не смотрит; Евгений смотрит на редактора и ждет, когда тот поднимет глаза. Но редактор продолжает читать. И Сыч знает, что это невнимание к сотруднику ложное, преднамеренное; редактор видит Сыча, думает о нем, соображает, что ему сказать и какое решение принять. Рука с карандашом бойко бежит по строчкам, иногда задержится, зачеркнет слово или поставит на полях «птичку», а затем снова прыгает по заголовкам, линейкам, заставкам.

Редактор покачивает головой, говорит:

— Строчки перепутаны, ошибок — тьма. И куда смотрит корректура?..

Голос у него тонкий и неспокойный. Он несколько раз взглядывал на телефон — видно, хотел кому–то позвонить, но удерживался. Потом все–таки позвонил.

Говорил тихо, не глядя на Сыча, спрятав голову и телефонную трубку под абажур настольной лампы.

— Да, да, опровергают. Из Москвы звонили. Вы с Сычом меня зарежете, вы меня уложите в больницу. Как я пропустил фельетон, ума не приложу. ещё ведь подумал: Каиров — величина, а они его, как мальчишку…

«Арнольд Соловьев — цепь!» — обожгла мысль Сыча. Он не знал, как и что мог сделать столичный искусствовед в защиту Каирова, но был убежден: сработала цепь, Арнольд поднял на защиту Каирова столичных друзей. «Ну хорошо, хорошо», — до боли в пальцах сжимал кулаки Сыч. Но никаких конкретных планов борьбы с Арнольдом он, к своей бессильной досаде, не имел.

Редактор говорил тихо, будто беседовал с самим собой. Трубку он зажал между плечом и ухом, а руками протирал очки. То и дело дул на них, наставлял на окно, щурил подслеповатые глаза. От долгой сидячей работы все тело его оплыло, лицо покрылось нездоровым малиновым цветом.

— Что-о?.. Сыч писал, а ты подписывал?..

Редактор повернулся к Сычу, торжествующе смотрел на него, словно бы говоря: «Видишь, Архипыч–то отпирается. Значит, ты один во всем виноват».

Евгений чуть не застонал, заслышав такую подлость. Редактор же, продолжая смотреть на Сыча и покачивая головой, продолжал:

— Подумать только, зеленый журналист маститого писателя обманул. Ах, Архипыч, седая твоя голова. Я‑то тебе только и поверил. Думаю, Архипыч в институте работал, знает там обстановку, а ты говоришь: Сыч тебя обманул. Ай–яй–яй, час от часу не легче. Спровоцировал, говоришь?.. Да как же он тебя… Значит, и ответственность на этого зеленого петушка? Умываешь руки, Архипыч… А-а?.. Все понятно, дорогой. Ладно уж, не волнуйся, пиши себе толстые книги про Лободу, поучай молодежь, а мы тут разберемся, как–нибудь сладим… Ладно уж. Редактор положил трубку. И как раз в этот момент вошли два фотокорреспондента, положили на стол снимки. Редактор краем глаза разглядывал фотографии, тихо говорил:

— В Тмутаракань, в Тмутаракань… Там есть многотиражка, туда и несите свои картинки. ещё Елабуга есть — там тоже примут. А у нас большая газета, нам кашки–ромашки не подходят. Нет, нет — в Елабугу.

Тмутаракань и Елабуга — излюбленные словечки редактора. Может быть, ещё в молодости услышал он об этих дальних, как ему показалось, медвежьих углах. С тех пор и посылал туда всякую незрелую продукцию — дескать, там и такого нет, там все сойдет.

Фотокорреспонденты, сгребая со стола снимки, устремлялись назад, к двери. Спорить с редактором бесполезно. Раз он сказал «кашки–ромашки» и «Тмутаракань», значит, все кончено, снимки бросай в корзину.

Они выходили из кабинета, а вслед им неслось.

— Идите, идите, и никакой профсоюз вам не поможет.

Это тоже была поговорка.

Оставшись с Сычом наедине, редактор с минуту молча смотрел на корреспондента, потом заговорил:

— Нет–нет, вы когда–нибудь взорвете редакцию. Я попрошу у строителей монтажный пистолет и застрелю вас всех (очередная шуточка). Да, да, застрелю. И тебя первого.

На Сыча уставились воспаленные от долгого чтения глаза. Слипшиеся ресницы кончиками упирались в стекла.

— Ты что — заявление принес об уходе?

Сыч знал чудачества редактора, много слышал о его язвительных шутках, но тут его взорвало.

— Да, — кивнул он решительно и тут же присел к столу, размашисто начертил: «Прошу уволить… по собственному желанию».

Редактор взглянул на подвинутую ему бумагу, потрогал пером ноготь собственного пальца. Потом ещё ближе пододвинул к себе заявление. Читал он внимательно, как читают малограмотные. И наклонял голову то на одну сторону, то на другую. Потом вкрадчиво кончиками пальцев стал приближать заявление к себе:

— Эх–хе–хе… Сыч, Сыч… Летать бы тебе ночью, а днем в глухих зарослях сидеть, как тезке твоему. Ничего–то ты не видишь, не разумеешь — молодой ты и горячий. В газете таким противопоказано, наплачешься с тобой в газете. А заявленьице ты правильно написал — по собственному желанию, по–хорошему… И тебе лучше, и нам спокойнее.

— Подписывайте, Василий Григорьевич, не скоморошничайте. Ведь, наверное, устали всю жизнь шута разыгрывать.

Редактор сверкнул глазами из–под очков, быстро, нервно написал в углу листка: «Удовлетворить». И, не глядя на Сыча, двинул заявление на угол стола. Евгений с достоинством взял заявление, аккуратно свернул его, положил в карман. И уже в дверях повернулся, сказал редактору:

— Вы не волнуйтесь, Василий Григорьевич, не переживайте. За фельетон вас в тюрьму не посадят. А если что, звоните мне. Помогу.

Сыч ободряюще кивнул и вышел из кабинета.

18

Каиров сидел в кресле у себя дома и, страдальчески наморщив лоб, думал свою невеселую думу: как теперь быть ему в его новом положении, как появиться в Москве, прийти в институт и приняться за исполнение обязанностей директора? Казалось Борису Фомичу, что у всех на столе теперь лежит газета с фельетоном и все только то и делают, что читают фельетон и покачивают головой: «Как же это он решился?.. Как он посмел!..» И когда Каиров представлял за этим занятием знакомых людей в Москве, Степнянске, в других городах, у него по спине проступала испарина, а на большом полысевшем лбу глубже обозначались страдальческие морщины.

— Представляю, как теперь все судачат, какие идут толки… — глухо говорил он ходившему по комнате Арнольду Соловьеву.

— Плюньте на толки! — с раздражением и циничной храбростью говорил Арнольд. — Приедете в Москву, сядете в директорское кресло — и все перед вами запляшут. Нашли чего бояться — областную прессу!..

«Приедете в Москву… Хорошо бы!.. А ну как новому секретарю обкома взбредет в голову завести на меня персональное дело».

Беседуя по телефону с Соловьевым–старшим, Каиров не высказал этих своих страшных опасений, не хотел он посвящать в них и Соловьева–младшего. Впрочем, Борис Фомич и сам–то боялся касаться их — слишком реальна и ужасна по возможным последствиям была у него перспектива.

«До меня ли им, до меня ли?..» — успокаивал он сам себя, нетерпеливо барабаня пальцами по поручням кресла.

В раскрытую дверь балкона ворвался холодный сырой ветер, и за спиной Каирова, чуть ниже окон, грозно зашумела крона тополей. Гром ударил глухо, далеко, а затем, минуту спустя, загремел ближе, раскатами, точно по небу кто–то пускал камни и они ударялись по железным крышам. Каиров инстинктивно отстранился от двери, подался в противоположный край кресла, но не встал и даже не повернул голову в сторону балкона. Он не отвлекся от своих горестных дум и на голос Арнольда Соловьева, начавшего перечислять все способы, которыми ещё вчера он мог предотвратить появление в газете этого «грязного, отвратительного фельетона».

— Наконец, есть же в газете ваши друзья! — взмахивал рукой Арнольд и дергал в сторону и назад взъерошенную и страшную в полумраке осеннего вечера бороду. — Есть же, черт подери!..

Он в эту минуту старался казаться взрослым, серьезным и очень важным. В воинственной позе расхаживал по пустой профессорской квартире, изрекал сентенции, придумывал варианты действий. Втайне Арнольд опасался гнева Соловьева–старшего. Больше лее всего его угнетала и раздражала неожиданная потеря Каирова, как союзника и помощника в устройстве концертов на шахтах и на заводах для киевского скрипача, в организации рецензий о «громадном впечатлении, произведенном на горняков и металлургов» игрой молодого таланта.

— Звоните, Борис Фомич, звоните!..

Каиров лениво поднял на Арнольда голову, с минуту смотрел на него отрешенным, пустым взглядом.

— Кому звонить? Зачем?.. Ах да! Я сейчас позвоню.

«Да, да, конечно, — подумал Каиров, — я сейчас позвоню… В концертах скрипача заинтересован Роман Соловьев». И Каиров, как ни тяжело было ему в эту минуту, решил позвонить на квартиру знакомому журналисту, попросить его сделать скрипачу рекламу. В газете у него было больше своих, знакомых людей, чем чужих. Не раз некоторые журналисты доказывали Борису Фомичу свою верность. А тут вдруг словно вымерли знакомые газетчики. Не подняли шума, не сбросили с полос ужасный фельетон. Ну хотя бы накануне публикации ему на квартиру позвонили, он бы и сам нажал нужные педали.

Каиров позвонил знакомому газетчику, долго говорил о киевском скрипаче, просил дать рецензию и вообще рекламу.

Потом ходил по квартире. Арнольд гремел чайником на кухне — готовил кофе, а Борис Фомич ходил и ходил из угла в угол. Старался припомнить, что ещё нужно сделать сегодня для Арнольда. Да, кажется, ничего не надо, кажется, сегодня он все свои обязанности исполнил. Но зачем же он ещё здесь остается, этот надоевший ему хамоватый… искусствовед. А может, он ждет ужина?.. Может, Зина и Михаил намереваются, как и вчера, с шахты, с концерта, который идет сейчас, заехать к Каирову и, так же как вчера, у него на квартире устроить пирушку?.. Ох как же они надоели, эти родственнички Соловьева!..

— Пеняйте на свою мягкотелость, Борис Фомич! — сказал Арнольд, выходя из кухни и помешивая в бокале золотой инкрустированной ложечкой кофе — её Борис Фомич подарил Машеньке в день именин.

Каиров встал у раскрытой двери балкона, смотрел на буйство грозового неба и слушал Соловьева. Ему не нравился тон нахального юнца, но было любопытно знать, чем дышат иные представители молодого поколения. Каиров, конечно, понимал, что Соловьев не из тех молодых людей, что покоряют Енисей, Ангару, трудятся на полях, заводах. «Нет, Арнольд принадлежит к тем пенкам общества, которые плавают наверху, но за которыми нет будущего. От таких надо держаться подальше, да, подальше…» — думал Борис Фомич, уже представляя, как он придет в институт и начнет замену кадров. Заместителя по кадрам, заместителя по науке ему уже подобрал Роман Кириллович Соловьев. Как–то он сказал по телефону: «Эти люди свободны и ждут твоего приезда». Отказаться от них нельзя: отказаться — значит обидеть Романа, а Роман для Каирова что мать для грудного дитя. «А что, если эти его люди, — встревожился Каиров, украдкой взглядывая на развалившегося в кресле Арнольда, — что, если они такие ж вот… бешеные?.. Они и сотрудников подберут по своему образу–подобию, обязательно подберут».

Мысль эта устрашила Каирова. Живя в Степнянске, в провинции, он, может быть, поотстал, но грубые, резкие, чересчур решительные меры он всегда считал неразумными, особенно, когда меры эти касались отношений с людьми, затрагивали человеческие судьбы. В глубинных тайниках своей души он ещё с детства пригрел те же думки, что в горячечной запальчивости не раз выплескивал ему Арнольд, но опыт жизни — и больше всего последний урок — загонял эти думки все глубже внутрь души, диктовал осторожность, осмотрительность.

«Нет, нет, — думал Каиров, — если и те… соловьевские люди, как этот… мне с ними не по пути. Я найду средства умерить их пыл. Я им растолкую пагубность крайних мер…»

И ему пришла мысль: «Курица по зернышку клюет и сыта бывает».

— Так что будем делать? — спросил Каиров. — Вы останетесь у меня или…

— Я пойду к себе. Если Михаил и Зина позвонят вам, пошлите их ко мне в люкс. Устал я сегодня.

Арнольд сунул Каирову руку, подался к выходу. И как только он растворил дверь, поток воздуха хлынул через квартиру, сорвал со стола скатерть, взвихрил лежавшие на крышке рояля листы бумаги. И тотчас где–то над крышей раздался гром. Стекла задрожали, листва тополей зашумела. Внизу с треском ударилась рама… Каиров подхватил с вешалки теплый халат, вышел на балкон. Тут он увидел, как, срезывая шапки терриконов, закрывая звездное небо, на город валилась угрожающе черная туча. А в той стороне, за которой простиралась плоская, как стол, приазовская степь, очевидно над самым морем, над древним Азовом, блекло розовел вымытый дождем край неба. Там по кромке туч метались стрелы молний и запоздало, глухо рокотал гром, — стихия ушла оттуда, двинулась на Степнянск.

Тучи гнали волны холодного воздуха, вздымали над городом стаи испуганных птиц, подхватывали дым из заводских труб, прижимали его к земле. Каиров, пройдя по балкону, взглянул на небо, зябко поежился, вскинул ладонь на затылок. Голова в затылочной части противно ныла. Она и вчера его беспокоила, а сегодня к вечеру разболелась сильнее. «Давление!» — подумал Каиров и пальцами сзади надавил на голову, словно бы желая удостовериться: было ли это действительно гипертоническое явление или случайная боль, вызванная нервным перенапряжением последнего дня. Как часто, выражая сочувствие товарищам, страдавшим гипертонической болезнью, он втайне с радостью думал, что этой болезни у него нет и что братья его и сестра, несмотря на преклонный возраст, тоже будто бы свободны от «болезни века». Значит, и наследство здоровое. И вдруг нате — первый признак! «Экая напасть!» — досадовал Каиров, глядя на тучу и ожидая, когда хлынет дождь. Но дождь не проливался, и только дыхание влажных наэлектризованных воздушных масс становилось сильнее и ветви деревьев неистово шумели листвой.

Борис Фомич снова зашел в комнату, сел в угол дивана. Как и тогда, в первые минуты после прочтения фельетона, в голове у него не было ни одной утешительной мысли. Из глубины сознания вновь и вновь поднимались вопросы: «Так ли велико мое преступление? Что я сделал?.. Что?..» И дальше следовали рассуждения, составлявшие жизненную философию Каирова: пользу науке, народу приносит не тот, кто умеет совершить открытие, сделать дело, а тот, кто этому открытию даст ход и движение, кто делу даст крылья и внедрит в практику. В кругу друзей Борис Фомич нередко говорил: «Не та мать, что на свет родила, а что до разума довела». «А они, — с презрением думал он об авторах фельетона, — увидели только одну сторону дела».

Каиров мысленно рисовал себе схему, по которой фельетон станет проникать в столичные сферы, к людям, от которых он теперь в своей новой, только что полученной должности зависит и с которыми будет связан по работе. Не каждый из них увидит газету — благо, что областная! — но каждый услышит о нем, молва распространится с быстротой электрической искры. И даже Роман Соловьев, с ладони которого он получил должность директора института, даже он не устоит перед искушением сообщить самым близким людям пикантную новость: «Вот Каиров! Ай–ай–ай!.. В какую лужу сел…» А близкие к Соловьеву люди передадут это своим близким, а те — своим, и так пойдет по спирали. Это уж точно. Каиров знает человеческую природу. А уж что до противников, те поднимут на щит, возьмут фельетон, как пику, и будут колоть Каирова до конца дней. А может, ещё и до института не допустят?.. Вдруг сейчас, в этот самый момент, где–нибудь на столе у важного лица газета и он её читает?.. Холодный пот при этой мысли выступил по всему телу Каирова. Он поднялся с дивана и, едва сдерживая нервную лихорадку, заходил по комнате. Боль из затылка распространилась на виски, и голова горела как в огне. Каиров, потирая ладонью лоб, хотел снова выйти на балкон, на воздух, но небо вдруг осветилось и вслед за молнией с щемяще–пронзительной резкостью ударил гром. И тут же на город упала дымчато–серая стена проливного дождя. Наступившая вдруг непроглядная темень наполнилась ровным упругим гулом, и в гуле этом потонули все другие звуки.

«Зарвался, — думал Каиров, — клюнул на жирную приманку и влип, как последний дурак! А ведь могло идти все по–иному. По принципу: курочка по зернышку клюет и сыта бывает. Я же с аппетитом не совладал, сразу хапнул каравай. Да каравай–то тот из печки только, остыть не успел — встал поперек горла, жжет. Ох, ма! Дела твои, Боренька!.. Отказала тебе жилка практическая, не хватило мудрости».

Взгляд Каирова скользнул по томам Льва Толстого, скользнул по стене и снова вернулся к книгам. «Надо старика Толстого посмотреть, — подумал вдруг он. — У него много есть умных мыслей».

Каиров достал с книжной полки том «Войны и мира», открыл наугад страницу и стал читать:

«Власть эта не может быть тою непосредственною властью физического преобладания сильного существа над слабым, преобладания, основанного на приложении или угрозе приложения физической силы, — как власть Геркулеса, она не может быть тоже основана на преобладании нравственной силы, как то, в простоте душевной, думают некоторые историки, говоря, что исторические деятели суть герои, то есть люди, одаренные особенной силой души и ума и называемою гениальностью. Власть эта не может быть основана на преобладании нравственной силы, ибо, не говоря о людях–героях, как Наполеоны, о нравственных достоинствах которых мнения весьма разноречивы, история показывает нам, что ни Людовики XI-е, ни Меттернихи, управлявшие миллионами людей, не имели никаких особенных свойств силы душевной, а, напротив, были по большей части нравственно слабее каждого из миллионов людей, которыми они управляли».

И дальше:

«Власть есть совокупность воль масс, перенесенная выраженным или молчаливым согласием на избранных массами правителей».

Вечные непреходящие мысли дохнули на Каирова со страниц толстовского творения. «Нет, нет, эти реформаторы, — подумал он об Арнольде, — до добра не доведут. Им нельзя доверять даже маленькую власть».

Борис Фомич вдруг с досадным сожалением начал сетовать на себя за то, что, кроме «Войны и мира», он ничего не читал из Толстого («Войну и мир» — то прочел по требованию учителя). Как–то неловко ему стало и совестно, что и с Пушкиным и с Лермонтовым он только знаком по школьной программе, а что до Чернышевского, или Достоевского, или Гончарова, — он лишь слышал имена этих писателей; и вообще, русскую классическую литературу он не знает и не испытывал охоты её узнать. В кругу его друзей имена Пушкина и Толстого, Достоевского и Некрасова произносились редко. В юношеские годы, когда Каиров ещё имел время для чтения, он млел перед загадочной неясностью Грина, гонялся за тощими книжицами стихов Бальмонта и Белого, а позже почитал за эталон западного интеллектуализма Антуана де Сент — Экзюпери. И даже заучил несколько фраз из него, чтобы щегольнуть при случае.

В тайниках сознания Каирова шевельнулась рискованная, но ободряющая мысль: не почитай он Толстого, он бы не задумался о существе власти, а думать ему сейчас об этом ох как надо! Ведь ему доверили целый институт! И он должен быть осмотрительным. Он будет, как курочка, клевать по зернышку. Он и властью не злоупотребит, наоборот, будет осторожен, даже слишком осторожен. Да, он примет на вооружение мысль Толстого о том, что «власть есть совокупность воль масс», а если это так, то не следует демонстративно эти воли нарушать. Стоя у капитанского руля, не следует допускать резких движений, иначе при первом толчке вылетишь из капитанской рубки и при падении разобьешь не нос, а голову.

Каирова из этих размышлений вывел телефонный звонок. Он нехотя снял трубку и услышал голос Папиашвили:

— Борис Фомич, есть идея! — кричал Леон. — Папку с рукописью я принес домой и хорошо спрятал. Вы будете опровергать, а мы подтвердим устно. Вы писали книгу и — никакой не Самарин. Пусть авторы фельетона докажут свою правоту!

Надежда, как луч света, блеснула перед Каировым: он будет опровергать!.. Начисто отметет все обвинения и потребует печатного алиби. В конце концов, в издательстве лежит машинописный текст книги. Самарину нечего будет сказать в свою пользу, нечего! Да он и не станет, не такой человек. Нет, он не такой, не станет…

— А что, Леон, это мысль, — проговорил Борис Фомич, испытывая чувство признательности к своему заместителю. — Ты только подальше запрячь папку. Завтра иду в обком. Пусть дают опровержение. — И зло подумал об авторах фельетона: «Это вам не Америка, где можно клеветать на человека». Повеселев, Каиров спросил Леона: — А ты не забыл свое обещание побеседовать с Машей? Ты зайди ещё раз. Только беседуй с ней осторожно, деликатно, — дай понять, что Москва, столичная сцена и прочее такое… Её только Москва может прельстить — слышишь?.. Ну–ну, действуй.

Каиров повесил трубку и с минуту постоял у телефона. Потом глубоко с облегчением вздохнул. Папиашвили бросил ему соломинку, и Каиров со всей силой за нее ухватился. И как это часто бывает с человеком в подобных обстоятельствах, мысли его стали обращаться в противоположном направлении. Ему представилось, как он завтра войдет к секретарю обкома и, не торопясь, с достоинством, подобающим крупному учёному, станет излагать факты в свою защиту. Самарина он не будет пачкать, наоборот, признает его ум, главенствующую роль в создании машины; и в подготовке книги признает его участие, но писать книгу, писать…

Каиров представлял, какие он слова скажет секретарю обкома, какую позу займет, как вообще поведет себя.

«Ну, а если и это не поможет, — текли помимо его воли мысли, — я тогда против Самарина его «столичные художества» подключу. И статейки в американских газетах припомню… кинокамеру и все такое. Того же Арнольда упрошу, и такой фельетончик сварганим, что у Самарина самого да и у всех его защитников вмиг пропадет охота тягаться с Каировым. С таким–то материалом…»

Он посмотрел на портфель, стоявший у книжного стеллажа. Там, в потайном отделении, хранилось письмо Самарину из Америки, фотопленка с амурной сценкой, перечень американских газет, писавших о дорогом киноаппарате, подаренном русскому инженеру, о загадочном исчезновении дочери миллионера…

Каиров понимал, что из этих фактов трудно шить обвинения в аморальном поведении, но вонючую жижу, как он себе представлял, замесить можно.

19

В театре проводили генеральную репетицию пьесы о Толстом. На нее пришел и Арнольд Соловьев. Когда репетиция была в разгаре, в театр пожаловал начальник областного управления культуры. Ветров стал нервничать. Поглядывая из своего кресла на игру актеров, он косил глазами в сторону начальника, который сел возле столичного искусствоведа и, изредка хмуря лицо, говорил какие–то фразы. «Недоволен Ветровым», — с чувством невольной радости думала Маша. Её и Жарича Ветров заменил другими артистами, но на репетицию они пришли. «Недоволен Ветровым», — мысленно повторяла Маша и тотчас возвращалась к эпизоду, который произошел с ней полчаса назад, когда она входила в театр. У самого подъезда к ней вдруг подошел Леон Папиашвили и тронул за локоть: «Подождите, Мария Павловна, я хочу вам что–то сказать». — «Говорите быстрее, я тороплюсь на репетицию», — нетерпеливо попросила Маша. Леон вынул из кармана газету. «Вы, я полагаю, Мария Павловна, уже насладились…» — «О чем вы? Не понимаю вас», — перебила его Мария. «Фельетон о Борисе Фомиче. Разве не читали?» — «Слышала, но не читала. Мне сейчас не до газет». — «Тут клевета напечатана. Борис Фомич опровергает. Самарина под суд отдадут, но я не о том…» — «Самарина?.. За что под суд? Как под суд?..» — «Прочтете фельетон — и вы все поймете, но я, собственно, не о том, я к вам, Мария Павловна, по поручению Бориса Фомича…»

Но Маша его не слушала. Она взяла из рук Леона газету, нашла фельетон и стала его читать. Читала внимательно, не торопясь, будто Леон и не стоял тут с ней рядом. Несколько раз прочла то место, где говорилось о расформировании группы электроников. «Каиров обобрал электроников до нитки: занес на счет своей лаборатории прибор, затем машину… Наконец, Самарин написал ему книгу. Электроника нужна шахтам, но ему, Каирову, она больше не понадобится. И он прикрывает работы по электронике. Создатель уникальных электронных аппаратов, человек, трудами которого интересуются во многих странах, остается за бортом».

«И ведь, наверное, как я: махнул на все рукой и ушел, — думала Мария об Андрее. — Нет, нет. Это удивительно, что мы не боремся».

И ещё подумала: «Как много общего между нами — мною и Андреем».

Марии захотелось тотчас увидеть Андрея, рассказать ему все, что произошло с ней сегодня, что она думала, в чем сомневалась.

Возвращая Леону газету, проговорила: «Какой мерзавец!» И уставилась на Папиашвили злым, холодным взглядом. Думала: «Да, да — я поеду к Андрею. Мы родственные души. Мы будем бороться».

«Мария Павловна, — говорил Леон, — вам надо вернуться. Борис Фомич страдает. Он ждет вас…» Мария не дослушала, повернулась и, не простившись, вошла в театр.

— Перерыв! — объявил Ветров. Вытирая пот со лба, спустился в партер к гостям. Сел. — Фу! — вздохнул он страдальчески, — пуд крови стоит мне каждая репетиция.

— Я, конечно, не режиссер, — заговорил начальник управления, словно ничего не произошло, — но Толстой в этом виде мне не нравится.

Ветров, вцепившись пальцами в мягкие валики кресла, боролся с искушением бросить в лицо собеседника грубость, но он тут же представил, как против него создается фронт: Мария Березкина, Жарич, облисполком… И он понимал, что лучше бы инцидент замять, спустить на тормозах… Понимал, но злоба плохой советчик. А тут ещё Соловьев подлил

масла, в огонь:

— Советовать в делах искусства… рискованно.

— Да, рискованно! — в тон Соловьеву заговорил Ветров. — В свои режиссерские замыслы я никому не позволю вмешиваться. Вы беретесь судить о том, чего, простите, не можете знать в силу…

— В силу своей некомпетентности. Хорошо, мы назначим компетентную комиссию. Я, между прочим, и пришел сообщить вам, что у нас в областном управлении культуры есть желание послушать ваш отчет о работе театра.

— Материальчик хотите…

— Хотим помочь театру.

Ветров соскочил с кресла, неловко взмахнул руками и, шарахаясь из стороны в сторону, как–то боком, пошёл на сцену. Взойдя на нее, обернулся, срывающимся голосом прокричал:

— Я поеду в Москву. Я буду жаловаться!..

20

Зима в Степнянск являлась не сразу, и каждый год разная — то нежданно–негаданно выпадет в декабре снег, ляжет плотным слоем, дохнет окрест жгучим, степным морозом, а то гонит по небу темные сырые тучи, сыплет дождем и снежной крошкой, — гудит по ночам, пугает, а землю снегом прикрыть не может. Случается, до февраля тянется такая канитель, а там начнет пригревать солнце, задуют с Приазовья теплые ветры — считай, зимы не бывало. Вот и на этот раз зима лишь попугала степнянцев: трижды застилало улицы снегом, но каждый раз с юга накатывал теплый низовичок и съедал снег. По скатам и расщелинам звенели шумные ручьи–потоки. Сырые, промозглые стояли вечера.

В один такой вечер Андрей стоял у самодельного токарного станка и вытачивал резьбу на длинном токарном валике. Резец повизгивал и вздрагивал. Горячие стружки сыпались дождем, обжигая руки, стуча по стеклам защитных очков. Дровяной сарай, превращенный в мастерскую, ходуном ходил. Гул электрического мотора, шлепанье сшитого кое–как приводного ремня раздавались далеко вокруг. Соседки частенько поглядывали в сторону «мастерской» и злословили: «Слышь, Самарин–сын стучит». Другая скажет: «Барышник, что ли?.. Странный, ей–богу».

Громыхнув ведерком, по усадьбе прошел отец. Он даже и в зимние дни находил дела на огороде, то подгребет снег к стволам яблонь, то рыхлит землю под деревьями. Работает не торопясь. Постучит мотыгой и дальше пойдет. Слушает старик, как в сарае тарахтит станок да как его родной металлургический завод «трясет» землю. Старик часто прислушивался к голосу завода, он различал шум доменных печей, рев мартенов, глухие удары обжимных валков слябинга. Все слышит, все понимает старый плавильщик стали. А сын его тем временем оттачивает деталь. И думает свою невеселую думу. Его мысленному взору нет–нет да явится сцена: вдруг засияют огни, зазвенит песня: «Возможно, возможно, конечно, возможно…».

Присядет тогда Самарин на старый диван, закручинится. С какой–то свежезеленой, до боли ощутимой подробностью вспомнятся ему встречи с Марией. И защемит сердце, займется оно тоскою… Да, не каждого заметит Мария. Имей же гордость не любить того, кто не любит тебя.

Но нет, не находит в себе таких сил Андрей!.. Кажется, он любит Марию пуще прежнего. Но, нелюбимый, он и живет теперь без интереса. Диплом он закончил — считай, институт позади, свалилась забота как гора с плеч. Пивень прислал официальное приглашение к нему в лабораторию, но вакансия открывается с нового года — до того времени придется проводить дни в отчем доме и в мастерской. Тут и книги, и письменный стол, и диван. Иной раз Андрей включит самодельную электрическую печь, упадет на диван, забудется. А если сон не приходит, читает Бунина. Полюбился ему этот писатель. В одном его рассказе Андрей прочитал: «И в одиночестве медленно испила Наташка первую горько–сладкую отраву неразделенной любви…» И теперь слова эти сверлят мозг.

На верстаке, в пыли и металлических стружках, лежала газета с фельетоном о Каирове. По первости, как он только прочитал фельетон, загорелся желанием докончить дело с авторством книги, примерно наказать Каирова, но потом один за другим стали возникать обезоруживающие вопросы: кто поверит? да и вообще, как это можно лишить Каирова авторства, когда фамилия его уже обозначена на книге?..

Бросил он мысли об авторстве и больше к ним не возвращался. Напрасно и Пивень старался поселить в нем дух активной деятельности — не умел Самарин и не знал, как надо бороться, да и не туда были направлены его мысли.

Андрей прикрепил два электрических проводника к металлической пластинке, включил ток. Он испытывал пластинку на сопротивление. Крутил ручку реостата. Пластинка накалилась докрасна… Вот она стала белой. Стрелка вольтметра поднималась. Вдруг пластинка вспыхнула огненно–белым языком. Стрелка упала вниз. Андрей, задумавшись, не заметил, какого предела она достигла.

Опыт надо было повторять сначала.

В этот раз он до вечера задержался в сарае и не пошёл в комнату, где работал Святополк Юрьевич, а прошел к себе, стал раздеваться. И тут почувствовал резкую боль в области сердца. Прилег на кровать и, стиснув зубы, лежал минуту или две. Потом боль отступила. Она схлынула разом, будто из сердца вынули гвоздь. Полной грудью Андрей вдохнул воздух и поднялся с кровати.

Немного успокоившись и придя в себя, Самарин пошёл к отцу. Старик сидел в полутьме и пыхал папироской.

— Ты чего, Андрюх?

— Так, нездоровится.

— Работаешь много — отдохнул бы. А я и не делаю ничего, а все косточки ноют. И по ночам спать не дают. Стар я уже, сынок, скоро на покой.

— Кости и у молодых к непогоде ноют, — пытался успокоить отца Андрей.

— У меня, сынок, и сердце болит. Давно уж.

— Ну как давно? Когда ты впервые почувствовал?

— Не помню, когда меня первый раз прихватило.

Годов эдак двадцать прошло. Сидел я на лавочке, с бабами калякал, а оно как тиснет. Света не взвидел! Думал, конец, богу душу отдам.

Самарин повеселел. Двадцать лет прошло!..

— А отчего оно, сердце, болит?

— Мало ли причин для него! Переутомишься, на воздухе не бываешь — вот и причины! А все больше от волнений разных.

— Лечиться, надо, отец. Поезжай на курорт, в санаторий.

— Будто не бываю на них, на курортах! Нет, сынок, если уже безглазая заносит косу — удар не отведешь.

Сидели молча.

Вышел из кухни с письмом в руке Хапров. На впалых стариковских щеках его светился румянец, в зелено–серых глазах поблескивали зайчики.

— Радость у меня, друзья! — потрясал он конвертом. — Письмо из Ленинграда получил, «Русскую масленицу» музей покупает.

— Что это, «Русская масленица»? — спросил Андрей.

— Полотно у меня есть такое. В Англии писал. Десять лет трудился. В нем — вся боль души и любовь к России. Теперь в музее будет… на видном месте. Как хотите, но мне это приятно. Горжусь!.. Горжусь, господа!..

Он так и сказал: «Господа!..» И распрямил грудь, откинул назад голову. Вышло у него это непроизвольно, незаметно для себя и других — естественно и просто. И Андрей понял: Святополк Юрьевич сообщил им очень важную в своей жизни новость. Конечно же, создавая картину, он думал о её судьбе, мечтал о завидной доле. И доля эта пришла — явилась, как желанная награда за труд, признание таланта и благих намерений.

«Вот если бы и моя машина пошла в серию, была бы внедрена повсюду», — подумал Андрей.

Подошел к Хапрову, сказал:

— Поздравляю вас, Святополк Юрьевич.

— Да, я очень рад. Очень. Особенно тому обстоятельству, что признание нашла «Русская масленица» — сюжет глубоконародный, национальный. Это моя победа, господа… Победа!.. Сегодня — на нашей улице праздник! И уж будьте спокойны: мы сумеем отметить это.

Илья Амвросьевич тоже подошел к Хапрову, пожал ему руку, сказал:

— Значит, Юрьевич, хорошо ты нарисовал картину, коль её в музей приняли. Поздравляю тебя душевно, поздравляю. И назвал ты её хорошо — «масленица». По–русски назвал, по–христиански. Позволь тебе руку пожать, Юрьевич…

Старик уважал Хапрова за почтительное отношение к старине.

Просияв глазами, Илья Амвросьевич добавил:

— Были времена, Юрьевич, блюли русские люди празднички.

— Мы в Англии, стране туманной, ни один праздник не пропускали. А масленица придет — всю неделю пировали. Понедельник — встреча, вторник — заигрыши, среда — лакомства, четверг — уж не помню, как назывался, пятница — тещины вечерки… Отец, царство ему небесное, бывало, говорил: «Масленица — объедуха, деньги приберуха». Но картину я, конечно, рисовал с русской масленицы. Я и доныне в подробностях помню, как в деревне мы её встречали.

Хапров в задумчивости поднял голову, устремил взгляд в окно.

Михаил Данин, уставший, но довольный приемом зрителей, вышел из Дворца культуры горняков. Его поджидали с машиной «Волга» Арнольд Соловьев и Зина.

В машине Арнольд объявил:

— Едем к Хапрову и Самарину.

— Благодарю. Я очень хочу побывать у кого–нибудь дома.

Михаил повернулся к журналистке:

— Надеюсь, Зина, ты тоже?

Зина неопределенно повела плечом и ничего не ответила. Она только сегодня узнала адрес Самарина и узнала также, что художник Хапров, к которому у нее с Арнольдом были профессиональные дела, по случайному обстоятельству живет у Самариных. Зине такое совпадение понравилось. Она хотела встретиться с Самариным, — боялась, что не выкроит время и уедет из Степнянска, не повидав Андрея.

— Удобно ли заявляться в такой поздний час? — сказала она, покачиваясь в углу заднего сиденья.

— У русских простых людей принято ходить в гости вечерами, — не поворачиваясь, с переднего сиденья ответил Соловьев.

— Но у простых людей принято и говорить: незваный гость хуже татарина, — возразила Зина, делая нажим на слово «простых» и явно желая уязвить Арнольда, которого она с первых дней знакомства, ещё в Москве, невзлюбила за его хамоватое к ней обращение.

Соловьев с минуту молчал, будто не слышал слов журналистки, затем достал из папки свежий номер московской газеты, ткнул пальцем в обведенную заметку, подал Зине. В заметке сообщалось, что художественный совет ленинградского музея принял решение купить картину художника С. Ю. Хапрова.

— Я должен о нем писать сегодня же, — повернувшись к Зине и сверкнув очками, сказал Арнольд.

Когда въехали в старый поселок металлургов, шофер, увидев впереди себя женщину в черной шубке и белой шапочке, остановился, спросил адрес Самарина. В тот самый момент из машины вышел Соловьев и радостно воскликнул:

— Мария Березкина! Я вас сразу узнал. Здравствуйте!..

Михаил и Зина через окно без стеснения рассматривали незнакомку.

— Я тоже к Самарину, — сказала Мария, — могу вас проводить.

— Вот кстати! — воскликнул Арнольд, раскрывая дверь автомобиля. — Садитесь и везите нас.

И только Мария села и машина тронулась, Арнольд повернулся к ней. Смешно тряхнув бородой, он продолжил:

— Я вас видел на репетиции… Всего один раз, но тотчас же узнал. Я бы вас и в Москве, в любой сутолоке…

— Арнольд! — прервала его Зина. — Будь элементарно вежлив: представь нам даму.

— Ах да! Прошу прощенья. Артистка местного театра Мария Березкина. А это… мои друзья и коллеги…

— Я была на вашем концерте, — пожала руку скрипачу Мария. — Вы пользуетесь большим успехом. Поздравляю вас. Но вот мы и приехали.

Арнольд, как у себя дома, распахнул калитку, жестом пригласил женщин и Михаила. Мария шла неохотно. Она была озадачена таким оборотом дела, но у нее не было иного выхода. С замиранием сердца представила она момент встречи с Андреем. И этот момент наступил немедленно: дверь растворилась, и на пороге показался Андрей.

— Маша! — сказал он тихо.

— Я не одна.

— Вижу. — Андрей обратился к гостям: — Здравствуйте! Проходите, пожалуйста!

Вошли в дом.

Самарины ели.

Из–за стола навстречу гостям поднялся Святополк Юрьевич. Чуть наклонил голову, представился:

— Художник Хапров. С кем имею честь?..

Церемониал знакомства продолжался недолго. Илья Амвросьевич принял у гостей плащи, попросту, по–русски рассадил всех за столом. Принес бутылку водки и, налив по большой рюмке, предложил выпить штрафную. Когда же улеглась сутолока первых минут, инициативу в беседе стал понемногу забирать Арнольд Соловьев. Он с аппетитом ел, энергично встряхивал головой, старался говорить громко и фамильярно. Было видно, как он из–за толстых, сверкавших в электрическом свете очков кидал быстрые, возбужденные взгляды на Марию, сидевшую между Хапровым и Ильей Амвросьевичем. Вообще, было заметно магнетическое действие Марии на молодых людей. Андрей ломал голову над целью её визита. Он до неприличия часто смотрел на нее и, естественно, не мог быть со всеми одинаково внимательным.

— Вы мне расскажите историю создания «Масленицы», — говорил Арнольд, обращаясь к Хапрову. — Я напишу о вас статью в газету, а затем брошюру, книгу. Я вас прославлю.

— Написать обо всем можно, — добродушно улыбался Хапров. — Чехов готов был написать рассказ о чернильнице. Важно, как написать, что написать. Обо мне в Англии тоже печатали в газетах, но иной раз такое, что лучше бы уже не писали.

— Мы напишем хорошо, — самоуверенно заключил Арнольд. Он начинал пьянеть и не слышал, не чувствовал глубокого подтекста в словах старого художника. — Мы вас подадим как истинно русского художника, патриота России, радеющего за исконные традиции, святую старину.

Соловьев проговорил эту фразу только потому, что она быстро пришла ему на ум и показалась эффектной, но затем, обдумав её, он про себя решил, что надо как–то иначе преподнести читателю статью о художнике, избравшем для своего творчества прошлое. Мысли о патриотизме он не хотел бы навевать своим читателям; ему по душе другая мысль: копайтесь в старом, чтобы не видеть нового.

И ещё Арнольд подумал: «Хапров — занозистый человек. Подвернись мне в Степнянске другая тема, я бы бросил его и не стал бы писать».

Сидевший рядом с Андреем Михаил рассказывал о своем впечатлении от самодеятельного концерта во Дворце культуры горняков.

— Я пришел за час до своего выступления и был зрителем превосходного ревю. Его давала самодеятельность. Хорошо плясала девушка. А потом пела. У нее красивое лицо. Универсальный талант. Я спросил: «Это профессионал?» Мне ответили: «Токарь из ремонтных мастерских». Нет, я не поверил. Тогда меня пригласили за кулисы и познакомили с девушкой. Она мне показала руки, и я увидел на коже следы металлической пыли. Я поклонился и сказал: «Прошу извинить!»

Арнольд сказал, ни к кому не обращаясь:

— Ничто так глубоко не пускает корни в человеческую природу, как предрассудки. И ничто так пагубно не влияет на прогресс, как предрассудки.

Зина дернула за конец пиджака Арнольда, широко улыбнулась и обратилась к Хапрову:

— Читателям было бы чрезвычайно интересно узнать, над чем сейчас работает художник Хапров. Не покажете ли вы нам, Святополк Юрьевич, свои последние работы?

Старый художник Хапров, как, видимо, и все художники мира, очень любил показывать свои работы. Он уже готов был достойно отпарировать Арнольду, но вкрадчивый голос журналистки на одну минуту погасил в нем полемический задор, и художник, предварительно выпив рюмку, хлопнул в ладоши и со словами: «А посмотреть, говорите?

Можно. Отчего же нельзя?.. Только, чур, не обижаться: старины больше не рисую, меня влечет тема современная!» — удалился в чулан, где у него хранились картины, этюды, наброски.

Арнольд и Зина приготовляли фотоаппараты — они намеревались заснять картины; Михаил тоже предвкушал интересное зрелище; Мария и Андрей, улучив удобный момент, вышли на крыльцо. Вечер стоял светлый и тихий. Тянул влажный и ласковый низовик. Осенняя намокшая земля под ним таяла, млела. Черные ветви деревьев стояли недвижно, точно литые из металла.

Андрей не понимал, зачем приехала Мария. Все время ждавший, что она заговорит с ним сама, он наконец спросил:

— Вы к нам артистов на экскурсию привезли?

— Никто не знал, где вы живете, — чуть краснея, ответила Мария. — Вы недовольны?..

Андрей пожал плечами. Поднялся и вдруг — проговорил:

— Хотите, я покажу вам, где работаю?

Они прошли в мастерскую.

— Так вот где обитает бедный Перевощиков! — воскликнула Мария, оглядывая стол, станок, диван. Она произнесла эти слова, вкладывая в них тот особенный смысл, который был понятен только им двоим.

— Вы пришли к Перевощикову из чувства жалости? — тихо проговорил Андрей.

— Нет, я пришла к нему потому, что он загордился, а мне захотелось его увидеть.

Андрей повернул переноску таким образом, чтобы видеть лицо Марии. Она запротестовала и отстранила лампу.

— Селезнев готовит для вас мастерскую, — сообщила она. — У него для вас есть свободное место.

— Вас, видно, беспокоит моя судьба?

— Я хочу, чтобы вы продолжали свое дело.

Мария взглянула на Андрея доверчиво, тепло. Её взгляд как бы говорил: «Извини меня, я говорю не то, не то…» Свет лампы ударил ей в лицо. Лицо казалось неестественно белым, а большие черные глаза ярко блестели.

— Василек помнит тебя, — вдруг сказала она невпопад.

— Правда? — оживился Андрей.

— Да, он спрашивал о тебе. Ты ему понравился.

Мария подошла к Андрею, коснулась пальцами его локтя.

— Почему не ходишь в театр? Приходи.

Андрей, пожимая ей руку и теряясь от нахлынувших чувств, сказал:

— Приду.

Ему хотелось бы кричать о своей любви, но он смотрел на нее молча — боялся испортить святую минуту.

21

Секретарь обкома говорил по телефону с редактором газеты, когда к нему вошла секретарша и положила на край стола визитную карточку Каирова. «Пусть ждет», — сказал он секретарше, на минуту отвлекаясь от телефона. Сам при этом подумал: «Не подозревает, что у меня лежит подлинная, самаринская рукопись». И так как разговор с редактором касался именно рукописи, то секретарь приглушил свой голос, поднес ладонь к трубке, повернулся в сторону от двери. Он говорил так, будто не знал об увольнении Сыча.

— Фельетон нам понравился — так и нужно развенчивать мнимые авторитеты, прилипал в науке. Мы сейчас готовим материал на бюро обкома, имеем документы, подтверждающие правильность фельетона даже в деталях. Да, да, именно: рукопись Самарина. И вот ещё что: подумайте о выдвижении Сыча. Таким журналистам нужно смелее вверять ключевые посты.

Секретарь произнес эти слова с ядовитой ухмылкой. Он понимал щекотливое положение Бузылева. Редактор же в ответ не говорил об увольнении Сыча, а лишь поддакивал да соглашался: «Будет сделано. Да, да… конечно».

— Передайте наше мнение коллективу редакции, — продолжал секретарь деловым, наставительным тоном. — Поблагодарите Сыча. Так и скажите: члены бюро обкома высоко ценят его работу.

Окончив разговор с редактором, он подошел к стоявшему у окна макету здания университета, который в нынешнем году начали строить в Степнянске, тронул пальцами угол верхнего этажа, где, по замыслам, разместится факультет электронного машиностроения. Вспомнил недавнее обсуждение кандидатур на должность декана этого факультета, Каирову отдавалось предпочтение. «А теперь, — подумал секретарь, — будем исключать из партии».

Подошел к столу, решительно нажал кнопку звонка.

Каиров вошел бодро и поле кабинета пересекал с достоинством дипломата: развернув плечи и чуть склонив набок голову. Он был одет в строгий черный костюм и чисто, до синевы выбрит.

«А любопытно, как они устроены, люди, подобные Каирову?» — думал секретарь, встречая учёного холодно, не вставая ему навстречу и не подавая руки, а лишь показывая взглядом на кресло и говоря: — Садитесь, пожалуйста.

Борис Фомич степенно, по–стариковски опустился в кресло и тотчас же заговорил:

— В газете напечатан фельетон…

— Знаю. Читал.

Каиров кинул на секретаря беглый взгляд и как–то криво, нехорошо улыбнулся:

— Меня так разрисовали… Впору в тюрьму сажать.

Борис Фомич снова улыбнулся. Достал платок, стал вытирать вспотевшие ладони. Ждал со стороны секретаря какого–то участия, понимания, но тот бесстрастно смотрел в глаза Каирову и ничего не говорил.

— Вы, кажется, верите всему, что там написано? — продолжал Каиров. — Но это не так. Я прошу защитить честное имя коммуниста.

— Чем вы можете подтвердить свое авторство?

— Как чем! — воскликнул Каиров. — Книга написана, книга издана… В институте вам скажет каждый.

— Пока нам известно одно: книгу писал Самарин. А вот как на её титульном листе очутилась ваша фамилия, нам неясно. Будем выяснять на бюро обкома.

— Вы слишком ответственный человек, чтобы говорить так…

— Безответственно, хотите сказать?.. Но как же я должен говорить, если мне доподлинно известно, кто писал книгу.

Секретарь достал из стола книгу и рукопись. Раскрыл перед Каировым то и другое.

— Вот посмотрите: тексты совпадают… За редким исключением.

Каиров привстал с кресла и увидел рукопись Самарина — ту самую, которую хранил в своем сейфе. Доступ к ней имел один Папиашвили. «Выкрал и отдал газетчикам! — обожгла его мысль. — Зачем?.. Чего ради?..» Он хотел что–то сказать секретарю обкома, посмотреть ему в глаза, но ни то, ни другое не смог сделать. Мысленно повторял слова: «…будем выяснять на бюро обкома. Но что это значит?.. Персональное дело!.. Конец!.. Исключат из партии…»

— А вот письмо вашей сотрудницы Гривы, — сказал секретарь. — Она тут подробно и честно описала всю вашу механику…

Каиров краем глаза видел лежащий на столе конверт и даже различал почерк Гривы, но головы не повернул. Он чувствовал на себе взгляд секретаря обкома — все тот же бесстрастный и торжествующий. Хотелось бросить ему в лицо какие–то слова — одной короткой фразой все опровергнуть, отвести от себя тяжкое обвинение, но слова такие на ум не шли. И тогда Каиров открыл портфель, дрожащими, деревянными пальцами извлек на стол листки с указаниями американских газет, в которых опубликованы «художества Самарина», металлический стаканчик с кинопленкой о «похождениях в Москве». Каиров все это выложил на край стола, а затем все той же деревянной, подрагивающей рукой подвинул к секретарю.

— Что это? — спросил секретарь.

— А вы посмотрите! Тут ваш Самарин голенький, каков он есть. Вы тогда увидите, кого защищает газета — орган областного комитета партии.

Секретарь бегло просмотрел листки, потом достал из стаканчика проявленную киноленту и взглянул на свет. Увидев двух молодых людей, стоящих на балконе, он слегка вздрогнул и отстранил ленту, как что–то грязное и вонючее. Ладонью подгреб к Каирову «вещественные доказательства», вежливо, но сухо и как будто бы даже враждебно проговорил:

— Здесь вам не прокуратура! А что касается материалов о Самарине и… своих личных наблюдений… вы доложите устно на бюро обкома. У вас на это есть право. — И поднялся, дав понять, что разговор окончен.

Поднялся и Каиров.

— До свидания, — сказал он чужим голосом и вышел из кабинета и, когда в приемной проходил мимо девушки–секретаря, повторил: — До свидания.

В голове Каирова шумело, а перед глазами стоял зыбкий туман.

Заседала коллегия Министерства угольной промышленности республики. Из–за трибуны в полупустом зале раздавался бесстрастный голос докладчика:

— Топливный комитет не утвердил проект автоматизации новых шахт. В нем много ручного труда, не предусмотрена автоматизация выемки угля на крутых пластах.

Сидящий в конце длинного П-образного стола министр перебил оратора:

— Вот, вот… А институт изгоняет электроников! Министр смотрит в тот угол, где последним в ряду сидит приглашенный на коллегию Самарин. Андрей чувствует на себе взгляд министра и непроизвольно сминает в ладони официальное приглашение на коллегию. Среди присутствующих он видит директора института, но Каирова нет–его, видимо, не пригласили. Андрей ещё и ещё обводит взглядом всех присутствующих, но Каирова все–таки не находит. «Сдал дела и уехал в Москву», — решил Самарин.

А докладчик продолжал:

— Мы имеем струги–автоматы, но струги могут рубить уголь, транспортеры доставлять его в откаточный штрек, а дальше?..

— Дальше ручками да ножками, — бросил реплику министр и снова посмотрел на Самарина.

Андрею сделалось нехорошо от этого взгляда, почудилось, будто в составлении проекта винят и его, Андрея.

— Инженер Самарин создал электронную машину, — говорит докладчик, — она при испытаниях на шахте «Зеленодольская» увеличила производительность угледобычного агрегата на сорок процентов. Но странное дело: институт не торопится предлагать её в серию.

— Товарищ Самарин! — прервал докладчика министр. — Почему тянут с машиной?

Самарин встал, пожал плечами. Он хотел сказать: «Тут сидит директор, вы у него спросите», — но не сказал, а ещё раз пожал плечами и сел. Министр махнул рукой, как бы говоря: видите, какой недотепа, что с него возьмешь!..

Докладчик, склонившись над трибуной, читал:

— Вот заключение московской комиссии:

«Работы инженера Самарина заслуживают самой высокой оценки…»

Когда докладчик смолк, министр обратился опять к Самарину. Он громко сказал:

— Товарищ Самарин! Вы слышали, что утверждают москвичи: ваша машина может решать важные задачи. Почему же вы не боретесь за её внедрение? Где ваша настойчивость? Сделать такую машину и — сидеть сложа руки. Извините меня, старика… — министр развел руками. — Такое благодушие сродни медвежьей спячке. — И минуту спустя в притихшем зале снова раздался голос министра: — Я вас спрашиваю, товарищ Самарин! Почему не добиваетесь внедрения машины?

Самарин решительно поднялся, сказал:

— Я этот же вопрос хотел вам адресовать, товарищ министр!

Наступила минута, когда, казалось, было слышно, как в тревожном ожидании стучат сердца присутствующих в зале. Андрей смотрел на министра, а министр, сжимая кулаки, не спускал взгляда с Андрея. Потом, неожиданно для всех, глухо, но внятно проговорил:

— Молодец, Самарин. С министрами так и надо говорить. А то они, министры, в суете сует о главном позабудут — о том, ради чего к должности приставлены. А теперь скажите мне, товарищ Самарин: вы не будете возражать, если мы создадим в институте лабораторию электроники и заведующим этой лаборатории назначим вас?..

Андрей был озадачен лестным предложением и сразу не пошёлся с ответом, подумал: «Значит, Каиров уехал», — и непроизвольно пожал плечами, а министр, повернувшись к стенографистке, сказал:

— Запишите: решено создать лабораторию электроники.

Когда заседание кончилось, Самарин поспешил вниз. Со ступенек республиканского министерства бежал вприпрыжку. В кармане лежал билет на премьеру спектакля. ещё утром его прислала Маша.

«Ах, хорошо, что билет она прислала прежнему Самарину, прежнему…» — думал он, пересекая площадь перед театром.

Спектакль уже начался, когда он вошел в партер. Над сценой, расцвеченные феерическим серебром, сияли слова: «Покоренный «Атаман». Откуда–то сверху, с поднебесной вышины, гремел голос: «Посвящается современникам — людям, добывающим уголь».

Но вот растаяли буквы, исчезла синеватая кисея, и в глубине сцены, среди далеких, сказочных терриконов, Андрей увидел высокую башню. За стеклами башни — силуэты людей, пульты электронных приборов. От башни к гряде терриконов тянулся мерцающий золотистый луч… Мечта горняков. Его мечта, Андрея!

Да, такими у нас будут шахты завтрашнего дня. Автоматика возьмет на себя труд мастеров, инженеров и техников. И вознесутся над степью башни. Они зашагают над всеми угольными пластами, люди выйдут на поверхность и станут к приборам. Слово «забойщик» перестанет существовать. И крепильщик — тоже. И рабочий очистного забоя. В обиход войдет другое слово: «оператор».

Но где Мария?.. Когда она выйдет на сцену?..

Андрей стал читать программу, которую прислала ему с билетом Мария, — в самом конце синим карандашом было приписано: «Сегодня играю для тебя».

После спектакля Мария торопливо сняла грим, переоделась и не сошла, а сбежала по узеньким ступеням к служебному выходу. На улице, прямо у дверей, её ждал Самарин. И она подошла к нему, протянула руку:

— Извини. Заждался?

— Нет, я недавно, минут десять…

По безлюдной липовой аллее они шли к пруду, — шли молча, словно бы опасались спугнуть тишину наступившей ночи, расплескать счастье…

— Как вы живете? — не зная, что сказать, вымолвил, наконец, Андрей.

Мария улыбнулась, но не ответила.

Подошли к берегу. В воде отражались огни. Казалось, весь город ушел на дно — и дома, и огни, и люди… У противоположного берега в воде темнел тупой конус террикона. И рисовалась башня копра. И колесо над ним. Андрей не сразу заметил, что колесо крутится. И огни подводного города дрожат, расплываются…

— Да, это хорошо, — сказал Андрей.

— Что хорошо?

— А что мы вдвоем… что я тебя встретил…

— Нет, нет, — это я тебя встретила. ещё там, на море… встретила и поняла: «Он… это он!..»

Андрей хотел ей сказать какие–то теплые, хорошие слова, но так волновался, что на ум ничего не приходило. А она вдруг взяла его за руку и, прижавшись к нему, вновь заговорила:

— Мне тебя судьба послала…

Мария повернулась к нему и долго сосредоточенно смотрела в лицо.

Они стояли под фонарем — свет неоновых трубок падал ей на лицо, серебрил волосы. Она говорила:

— Судьба послала… долго не посылала, но потом смилостивилась, послала…

Припала к его груди, заплакала. Андрей обнял её, целовал волосы, шею, лицо…

Так они стояли, склонившись друг к другу, на берегу пруда. А в глубине его, дрожа и расплываясь, горели огни…

Content

Дроздов Иван Владимирович
Подземный меридиан

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21