Майкл Каннингем

Дикий лебедь и другие сказки

© Mare Vaporum Corp., 2015

© Yuko Shimizu, иллюстрации, 2015

© Д. Карельский, перевод на русский язык, 2016

© З. Ящин, леттеринг, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Издательство CORPUS ®

* * *

Иллюстрации Юко Симидзу

Раз:очарование

Большинству из нас это не грозит. Если вы не привиделись в горячечном сновидении богам, если красота ваша не тревожит созвездия, никто вас заколдовывать не станет. Никто не захочет превращать вас в дикого зверя или погружать в сон длиной в столетие. Ни одна ведьма, прикинувшись феей, не посулит исполнить три ваши желания, начинив посулы погибелью, как, бывает, запекают в пирог смертоносную бритву.

Неказистым девицам из тех, что пристойнее всего выглядят при свечах, утянутые в корсет и тщательнейше накрашенные, беспокоиться не о чем. На пухлых ряболицых наследников престола – любителей поизмываться над слабыми и зависимыми и в каждой игре объявить себя победителем – проклятия и заговоры не действуют. Девственницы второго сорта неинтересны силам хаоса и разрушения, а влюбленные недоросли не навлекают на себя ярость демонов.

Большинство из нас губит себя самостоятельно. Мстительные же сверхъестественные создания выискивают себе жертву из числа редких избранных, обладателей не только вопиющей красоты, но благообразия, при виде которого замирает птичье пение в ветвях деревьев и которой сопутствуют великодушие, благородство и шарм, столь непринужденные, что может показаться, будто они по умолчанию свойственны человеческой природе.

Подгадить этим избранным – многие ли отказали бы себе в этом удовольствии? В не самых приглядных глубинах своей души кто из нас не выкажет понимания демонам и чародеям, вынужденным терзать людей трансформациями – теми, что придумали забавники-боги, возжелавшие, чтобы мы чувствовали себя еще более одинокими и невзрачными, нелепыми, растерянными и виноватыми, чем на самом деле?

Если взять эти воплощенные совершенства и ославить их, обезобразить или отправить в железных башмаках на край земли, мир вокруг нас, оставшихся, будет проще для житья. В этом мире станут скромнее ожидания, а слова «красивая» и «сильный» будут относиться к гораздо большему числу женщин и мужчин. В нем можно будет хвалить людей, не закрывая при этом глаза на то в них, что на похвалу не тянет.

Задайте себе вопрос: имея такую возможность, наложили бы вы заклятие на красивого до неприличия спортсмена и его возлюбленную из рекламы женского белья или на чету кинозвезд, обещающих соединением своих ДНК дать начало новой человеческой породе? Может, вас слегка раздражает исходящая от них аура счастья и процветания, бесконечность открытых перед ними возможностей? Или даже иногда бесит?

Если ответ «нет», вам повезло.

А на случай, если вы ответили «да», есть магические формулы и древние песнопения, есть слова, которые следует произнести в полночь при нужной фазе луны, стоя на берегу затерянного в лесной чаще бездонного озера, или в потайных подземных покоях, или же на любом перекрестке трех дорог.

Научиться этим заклятиям на удивление просто.

Дикий лебедь

У нас в городе живет принц. Левая рука у него, как у всех, а вместо правой – крыло как у лебедя.

Когда-то злая мачеха превратила принца и одиннадцать его братьев в белых лебедей – ей не хотелось растить и воспитывать двенадцать сыновей своего мужа от прошлого брака (мертвенно-бледное, неживое лицо той, предыдущей жены, глядело остекленело с развешанных по стенам портретов; непрерывная череда беременностей свела ее в могилу, когда ей не было и сорока). Двенадцать шумных, тщеславных мальчишек, двенадцать ранимых, требовательных «я», двенадцать клубков подростковых проблем – все эти радости достались новоявленной королеве довеском к титулу.

Короче говоря, мачеха превратила принцев в лебедей и велела им лететь прочь.

Проблема была решена.

Тринадцатого ребенка, самого младшего, королева пощадила, потому что это была девочка. Но мачехины надежды вырастить из нее наперсницу и верную спутницу по многочасовому шопингу довольно быстро растаяли. С другой стороны, разве не естественно, когда девочка смотрит букой и огрызается на мачеху, превратившую ее братьев в птиц? Какое-то время королева еще старалась терпеливо сносить угрюмое молчание падчерицы, покупала ей бальные платья, которые та ни разу не надела, но скоро ей это все надоело. И принцесса зажила в замке на правах бедной родственницы: ей давали кров и стол, терпели, но не любили.

Двенадцать принцев-лебедей жили на скале в открытом море, и лишь единственный день в году им дозволялось появляться в родном королевстве. Этого дня король с королевой ждали с нетерпением, а когда он наступал, чувствовали себя неуютно. Мало радости провести день с двенадцатью некогда статными и отважными сыновьями, которых видишь раз в год, а они знай себе гогочут, чистят перышки и, хлопая крыльями, клюют крошки во дворе замка. Король изо всех сил притворялся, будто страшно рад их видеть. У королевы каждый раз случалась мигрень.

Шли годы. И вот наконец…

Когда принцы-лебеди прилетели на очередную ежегодную побывку, младшая сестра сняла с них злые чары. В лесу, где она собирала ягоды, ей встретилась старушка-нищенка, которая научила девушку: единственный способ расколдовать братьев – соткать им рубахи из крапивы.

Трудиться приходилось тайком, потому что рубашки надо было ткать не из абы какой крапивы (так, во всяком случае, сказала старушка), а из собранной ночью на кладбище. Если бы кто увидел, как принцесса в глубокой ночи рвет крапиву меж могильных камней, мачеха, как пить дать, объявила бы ее ведьмой и отправила на костер. Девушка смышленая, она не полагалась на заступничество отца, к тому времени уже втайне лелеявшего мечту (в которой даже самому себе не признавался) избавиться наконец от всех своих детей.

По ночам принцесса пробиралась за крапивой то на одно, то на другое кладбище, а потом дни напролет ткала рубахи. Пришлось очень кстати, что в замке на нее никто особо внимания не обращал.

Дело уже шло к концу, но как-то раз столичный архиепископ (его-то никто не стал спрашивать, что он забыл ночью на кладбище) подглядел, как принцесса собирает крапиву – и на нее донес. Королева давно подозревала, что что-то с этой девицей неладно (та, подумать только, не доверяла мачехе даже самых невинных девичьих секретов и воротила нос от туфелек, которые хоть в музее выставляй), и ее подозрения наконец оправдались. Король, как и следовало ожидать, пошел на поводу у супруги – надо же было показать себя человеком сильным и неподвластным сантиментам, образцовым правителем, для которого нет ничего важнее, чем защитить свой народ от козней темных сил, королем, который готов обречь на казнь собственную дочь-принцессу, лишь бы гарантировать безопасность подданных, уберечь их от злых чар и бесовских наваждений.

Принцессу уже возвели на костер, когда из-под хмурых небес на замковый двор спустились лебеди. Она набросила на птиц крапивные рубахи – и в тот же миг над двором пронесся ослепительный шумный вихрь, и из него выступили двенадцать статных юношей. Все двенадцать были, если не считать рубах из крапивы, абсолютно голыми; вокруг них в воздухе кружились, опадая, белые перья.

Если точнее…

…то одиннадцать принцев предстали публике в полностью первозданном виде, а вот двенадцатый расколдовался не до конца: правое крыло осталось у него крылом, потому что сестре не дали докончить работу и у последней рубахи недоставало одного рукава. В принципе, могло ведь быть и хуже.

Одиннадцать молодых людей в скором времени женились, завели детей, обросли связями и знакомствами, принялись закатывать вечеринки, которые всех – даже мышей в подполе – приводили в полный восторг. Немилосердно обставленная мачеха, оставшись в столь вопиюще неподобающем ее статусу меньшинстве, удалилась в монастырь, чем подвигла короля на фантомные воспоминания о том, как он свято хранил любовь к заколдованным сыновьям, но был бессилен противиться старой ведьме; принцы его версию прошлого приняли с превеликой охотой.

Вот и сказке конец. «Жили долго и счастливо» – выпал общий, неумолимый, как нож гильотины, приговор всем ее персонажам.

Точнее сказать, почти всем.

У двенадцатого брата, того, что с лебединым крылом, дела складывались не слишком счастливо. Отцу, дядьям с тетками, всяким прочим знатным господам и дамам он служил неприятным напоминанием о том, как запросто они уживались с силами зла и как легко отправили принцессу на костер, не дав доткать спасительные рубахи.

Придворные отпускали в адрес крылатого принца шуточки, которые радостно, под видом невинных хохм подхватывали одиннадцать его анатомически безупречных братьев. Стоило ему появиться в комнате, как маленькие племянники и племянницы, дети одиннадцати братьев, разбегались кто куда, а потом хихикали из-за кресел и гобеленов. За столом невестки наперебой просили принца вести себя поспокойней (увлекшись, он начинал размашисто жестикулировать – так, что однажды смахнул на пол целый олений окорок). Дворцовые кошки при виде его сердито шипели и пускались наутек.

В конце концов двенадцатый брат собрал нехитрые пожитки и отправился прочь. Но в большом мире жизнь его складывалась ничуть не легче, чем во дворце. Он мог рассчитывать лишь на самую черную работу. У него не было востребованной рынком специальности (у принцев таковой не бывает), и работать он мог только одной рукой. Женщины проявляли к нему интерес, но, как вскоре стало понятно, одни воображали себя Ледой, а другие, что еще хуже, надеялись своею любовью вернуть ему человеческую руку. Так что все романы были недолгими. С крылом неудобно было ездить в метро и невозможно в такси. В перьях все время норовили завестись паразиты. Вдобавок ко всему крыло приходилось каждый день тщательно, перышко за перышком, мыть, иначе из молочно-белого и лоснящегося, как лепесток тюльпана, оно становилось неряшливо взлохмаченным и серым.

Он жил со своим крылом, как другие живут со взятой из приюта собакой: милой и доброй, не поддающейся дрессировке психопаткой. Ему пришлось полюбить его. А еще крыло бесило принца, восхищало, раздражало, утомляло и огорчало. Сколько он ни старался, оно вечно пачкалось, ужасно мешало проходить в двери и через турникеты, но, главное и самое печальное, принц не сумел превратить его в неповторимое достоинство. Что, в принципе, было не так уж и нереально. Ему ясно виделось, как он мог бы преподнести себя миру сногсшибательным плодом метаморфозы, юным богом, который бесконечно, до напряженно-эротичной заносчивости горд отклонением от анатомической нормы, тем, что девять десятых его – цветущая, рельефная мужская плоть, а одна десятая – ангельское крыло, великолепное своей ослепительной белизной.

Касания этих перьев, дорогая, вознесут тебя до облаков, а с тем, что есть во мне мужского, ты воспаришь еще выше в небеса.

Принц недоумевал: как могло выйти, что он не такой? Где он дал слабину, из-за которой теперь год за годом у него все растет и растет брюшко, становятся все покатее и покатее плечи, а сам вид его внушает все бо́льшую жалость? Почему ему не под силу восстановить форму и расправить плечи, чтобы естественно и непринужденно ходить по клубам в черном, в облипку костюме без одного рукава?

Да-да, радость моя, это крыло. В этом я немножко ангел, но в остальном, уверяю тебя, сущий дьявол.

Но нет, ни на что такое он не был способен. С равным успехом он мог попытаться пробежать милю за три минуты или сыграть виртуозное скрипичное соло.

Так он и живет помаленьку. Каким-то образом ухитряется платить за квартиру. Ищет и, случается, находит любовь. К шестому десятку он сделался ироничным и как бы вроде неунывающим, какими бывают обычно люди, слишком многое в этой жизни повидавшие. Умудренный опытом и годами, он осознал необходимость сделать выбор между ожесточенностью и юродством. Научиться понимать, когда шутят над тобой, и первым смеяться над направленной на тебя остротой – этот вариант он предпочел как наименее унизительный.

Там, во дворце, братья его женаты кто во второй, а кто и в третий раз. Взращенные в холе и неге, их дети избалованны и непослушны. Сами принцы коротают дни, забрасывая в серебряные кубки золотые шары и на лету пронзая шпагами мотыльков. За ужином их развлекают шуты, жонглеры и акробаты.

Двенадцатый же брат коротает вечера в окраинных барах, где торчат завсегдатаи, не до конца – или вовсе – не освободившиеся от наложенных на них заклятий. Вроде трехсотлетней старухи, попросившей у золотой рыбки бессмертия, но не успевшей уточнить, что к нему должна прилагаться и вечная молодость. Или лягушки с крошечной золотой короной на голове, так и не сумевшей полюбить ни одного из мужчин, готовых поцеловать ее и этим развеять чары. Или принца, который долгие годы разыскивал по свету свою спящую красавицу, чтобы поцелуем вернуть ее к жизни, но в конце концов охладел к странствиям по горам и долам и теперь перемещается из бара в бар, везде заводя песню о том, как его бросила возлюбленная.

Среди этой публики мужчина с лебединым крылом слывет везунчиком.

Жизнь его, убеждает себя принц, сложилась не худшим образом из всех возможных. Это, наверно, уже неплохо. В ней, кажется, даже есть место надежде – на то, что хуже она не станет.

Иногда по ночам, притащившись домой пьяным в хлам (это случается с ним довольно часто), кое-как преодолев пять лестничных маршей до квартиры, включив телевизор, он вырубается на диване, а несколько часов спустя, едва первые серые отсветы ложатся на планки жалюзи, просыпается один на один со своим похмельем и обнаруживает, что во сне прикрыл себе крылом живот и грудь или скорее (он понимает, что такого не может быть, но все же…) что его по собственной воле укрыло само крыло, которое ему и одеяло, и компаньон, преданный чужак, по праву поселившийся в его пределах, заискивающий, восторженный и обременительный, каким и положено быть приютскому щенку. Его несносный домочадец. Его бремя и его товарищ.

Сумасшедшая старуха

Тебя губит одиночество. Потому, должно быть, что ты ждала, что гибель будет величественнее и романтичней.

Молодая да ранняя, говорила про тебя мать. Ты рано зашвырнула куда подальше клетчатые школьные юбки и устремилась во взрослую жизнь через окрестные кабаки, поощряя мужчин орудовать – сначала пальцами, а потом и всем прочим – в любых складках и полостях, какие только могла предоставить в их распоряжение в сумраке аллей, под сенью невзрачной городской зелени.

Трижды побывав замужем, ты острила в разговорах с подружками, мол, каждый раз казалось, что вот оно, дно, но тут выяснялось, что на лифте любви можно спуститься еще на несколько этажей. Четвертому жениху ты отказала, так как даже тебе было ясно, что его планы на жизнь не обещают ничего, кроме полного краха. Ты явственно слышала будущие его невнятные, разящие джином упреки.

Отвергнув четвертого претендента на руку и сердце, ты пустилась во все тяжкие. А тебе, между тем, перевалило за сорок. Все твои подруги успели обзавестись более или менее приемлемыми мужьями и с каждым днем находили все больше предлогов не идти с тобой вечером в бар (прости, но я страшно выматываюсь с детьми, я бы с радостью, но ты же знаешь, как мужа бесит, когда я возвращаюсь поддатая).

На пятом, а затем и на шестом десятке ты полагала, что выиграла, а подруги твои в проигрыше. Ты не мела занозистых полов под мужнино нытье об унылой участи, на которую он с твоей помощью себя обрек, о работе, за которую платят гроши, так что едва хватает на отопление и свет; ты не прижимала пятого своего младенца к груди, из которой все труднее было выжать несколько жалких капель молока. Ты сама выбрала, как распорядиться своим дряхлеющим телом: втискивала его в наряды, которые с годами становились только теснее, до тех пор, пока на подходе к шестидесяти не возникло ощущения, будто только благодаря платью тебе удается с прямой спиной сидеть на барных табуретах, и если б не оно, ты сползла бы на пол и беспомощно лежала бы бесформенной беловато-розовой кучкой отслужившей свое плоти.

Ты не стала вставлять выпавший зуб – черный провал на его месте декорировал твою многомудрую улыбку. Ты красила и перекрашивала волосы: после клоунски-рыжего – в баклажановый цвет, до предела насыщенный, почти фиолетовый, а потом превратилась в ослепительную блондинку.

Ты не питала иллюзий. Во всяком случае думала, что никаких иллюзий не питаешь. А что, прикидывала ты, «Дом восходящего солнца» – вполне себе закономерное и не худшее даже, с учетом тут и там поблескивающих стразов, обрамленье для потаскухи на излете. Ты загодя воображала по-своему славную жизнь распутной домоседки, невменяемой в глазах любителей возводить в абсолют истертые добродетели. Ты готовилась к полуночным визитам соседских парней (и да, видела при этом перед собой сыновей старинных подружек), которым очень нужны твои уроки (пальцем сюда, а теперь сожми легонько, только очень нежно – сто процентов, она будет совершенно без ума), мальчишек, благодарных за ночи экстаза и воспарений, а еще больше – за то, что утром они просыпаются, утонув лицом у тебя между грудей, пристыженные, растерянные, и больше всего на свете хотят поскорее убраться восвояси, а ты всячески им в этом помогаешь (ты никогда не даешь воли чувствам, никогда не просишь остаться). Прежде чем очередной ночной гость выскочит из постели и примется искать носки и трусы, ты успеваешь уверить его, что с ним тебе было чудесно, что он настоящий герой, а значит, успеваешь приготовить подарок для неизвестной тебе девушки, которая по гроб жизни будет тебе благодарна за то, чему он научился у тебя за одну-единственную ночь.

Мальчишки нервно самодовольно улыбаются, неловко натягивая одежду. Они сообразительные, они понимают, что так ты населяешь город годящимися в мужья. Что ты богиня (второстепенная, но это не важно) телесного знания и печешься о том, чтобы окрестные юноши мало того что знали о существовании клитора, но и понимали, что с ним делать. В то же время ты заочно взращиваешь сонмы девушек (может, кто-то из них прознает про твои труды, а то и побывает у тебя?), которым супружеские ночи станут сполна искупать дни, проведенные за стиркой и глажкой.

Но такого вот будущего, такой старости у тебя не случилось.

Виной тому, скорее всего, несчастный случай – то ли машина неудачно сдала назад, то ли лошадь лягнула, – после которого ты осталась хромоножкой. А дальше – крошечная квартирка над прачечной (кто ж знал, что аренда так дико подорожает?) с неизбывным запахом мышиного дерьма и стиральных химикатов: он только крепчал от туалетной воды, которой ты пшикала во все стороны, чтобы его замаскировать. Ну и что там было делать парням?

А еще вдруг эта непонятная юношеская робость… Мальчишки (теперь они были стариками, а многие и вовсе уже умерли) из ее молодости, эти бесстрашные, допьяна самоуверенные принцы-забияки, которые трогательно пыжились изобразить из себя незнамо кого, практически исчезли (так, по крайней мере, тебе казалось) с лица земли. А вместо них пришло поколение пугающе благонравных инфантильных юношей – им хватало знания об устройстве женского тела, которое они получали от девиц, понимающих свое тело едва ли лучше неуклюжих ухажеров.

В семьдесят, считая себя совсем еще не старой, ты купила участок земли. От города довольно далеко – но даже пригородная земля, кому она нынче по карману? Когда с формальностями было покончено, ты встала (опершись на палочку, в необходимость которой тебе все еще не больно-то верилось) посреди своего скромного землевладения, со всех сторон окруженного лесом, и решила построить дом из сладостей.

Ты хорошенько все вызнала. Оказалось, что из сахара, глицерина, кукурузного крахмала и неких ядовитых субстанций (их лучше бы вслух не называть) можно изготовить кирпичи, которым не страшен дождь. А имбирные пряники, если в них для прочности подмешать цемента, вполне годятся на крышу.

Все остальные элементы конструкции, разумеется, требовали постоянного ухода. Окна из жженого сахара едва выдерживали до конца зимы; притолоки и подоконники приходилось менять каждую весну даже несмотря на то, что в глазурь для прочности был добавлен монтажный клей. Сделанной из леденцов плитке и карамельным тросточкам, специально заказанным для перил и балясин, зима была нипочем, но летом они сильно выцветали от жары и тоже требовали замены. Ведь разве бывает зрелище печальнее, чем состарившийся леденец?

Домик, тем не менее, вышел прелестным на свой безумный и абсолютно бесшабашный манер; ему сильно добавляли очарования кричащие цвета и сахарно-имбирные ароматы, которыми он наполнял осененную лесом поляну, не связанную с внешним миром ничем, что хотя бы отдаленно напоминало дорогу.

И вот ты стала ждать.

Ты, видимо, просчиталась, ожидая, что окрестное юношество – при всем его благонравии и склонности к дисциплине – окажется пытливее и любопытней. О чем думали милые маленькие любители пикников? Почему компании подростков не заявлялись в поисках секретного убежища, где можно было бы (с твоего разрешения) пить виски, необходимое им для полноты собственного образа? Куда запропастились юные любовники, которым вечно не хватает уединения?

Время тянулось не быстро. Дел у тебя было не много. Ты чаще, чем надо, перекладывала глазурь и леденцы – только для того, чтобы чем-то себя занять, а заодно (это смахивало на безумство, но ты никогда и не стремилась затушить в себе искру безумия) проверить, не дадут ли усовершенствования – освеженный карамельный запах, леденцы от нового производителя с более яркими полосками и спиралями – долгожданного результата.

Тебе было без малого восемьдесят, когда явились первые гости, не совсем, правда, такие, каких ты себе представляла. Жмурясь от солнца, они выступили из лесной тени на твою полянку, и вид их внушал надежду.

Они выглядели эротично, этот мальчик и эта девочка с голодными лисьими мордашками, выражавшими ту же жадную тревожность, какую ты замечала на физиономиях детей, что время от времени околачивались в округе. У обоих были пирсинг и татуировки. И оба могли похвастаться завидным аппетитом. Мальчик запихивал в рот сахарную глазурь, словно не замечая замешанного в нее густого клея. Девочка соблазнительно (с карикатурным бесстыдством, приобретенным явно благодаря порно, а не жизненному опыту) обсасывала ярко-красный леденец на палочке.

– Ну, чё вылупилась, бабуля? – спросил мальчик с набитым глазурью и клеем ртом.

Девочка, не отрываясь от леденца, улыбнулась ему, как будто он метко и упоительно дерзко сострил, – так улыбаются героям и бунтарям.

И чего, по-твоему, следовало ожидать от юной долбанутой парочки, от этих тертых жизнью детишек, после того как они слопали половину твоего дома и не выказали по ходу дела ни капли удивления, не дали себе труда соблюсти элементарные приличия? Было ли для тебя неожиданным то, как они переворачивают вверх дном твое жилище, как прогрызают проходы из комнаты в комнату и останавливаются ненадолго, только наткнувшись на что-нибудь, на их взгляд, забавное, вроде твоих драгоценностей (девочка сказала, нацепив на себя жемчуга: «У нашей матери были точно такие, а мне, по-вашему, они идут?») или вазы, которая досталась тебе от покойной бабушки и в которую мальчик шумно и обстоятельно отлил? Думала ли ты, что, не обнаружив другого съестного, кроме сладостей, они не станут выпрашивать немножко белковой пищи, а сами ее себе добудут?

Испытала ли ты хоть какое-то облегчение, когда они схватили тебя, подняли (весу в тебе к тому времени было всего ничего) и засунули в печку? Возникло ли у тебя ощущение непредвиденного, но закономерного финала, осознала ли ты происходящее как не худшее исполнение судьбы, когда они захлопнули за тобой печную дверцу?

О-боб-рал

Парня, героя этой истории, толковым не назовешь. Он не из тех, кто вовремя отвезет мать на химиотерапию или закроет окно, если пошел дождь. Или выгодно продаст корову, когда они с матерью окажутся на мели и у них, кроме этой коровы, больше вообще ничего не останется.

Героя нашего мать отправила в город продавать единственную корову, а тот отдал ее встречному незнакомцу за пригоршню бобов. Незнакомец сказал, что бобы волшебные, и этого Джеку хватило. Он даже не поинтересовался, в каком смысле волшебные. Может, силою их волшебства у него появится семь красавиц-жен? А то вдруг бобы превратятся в семь смертных грехов, которые, как назойливые мухи, будут виться вокруг него до конца жизни?

Джек и секунды не сомневался. Джек не задавал лишних вопросов. Джек с ходу сказал: Слышь, дядя, волшебные бобы это, типа, круто.

Парней вроде Джека на свете полным-полно. Парней, которые легко ведутся на любые посулы, а играть предпочитают рисково и по-крупному, ибо уверены, что рождены для побед. У таких парней всегда наготове гениальная идея киносценария и дело за ерундой – всего-то нужен кто-то, кто этот сценарий напишет. Он диджеит на домашних вечеринках и все ждет, когда среди гостей появится владелец модного клуба, который обязательно наймет его ставить музыку для сотен настоящих ценителей. Он бросает профессиональное училище, ясно осознав ко второму или третьему семестру, что это путь в никуда и лучше будет вернуться в родительский дом и там в своей бывшей детской, временно безработным, дожидаться славы и богатства.

Огорчилась ли мать, когда, возвратясь домой, Джек показал ей, что досталось ему в обмен на корову? Да, она огорчилась.

Я ж всё-всё тебе отдавала, сама не понимаю, из чего поесть тебе собрать исхитрялась, себе ни крошки не брала, и как же ты вырос-то у меня такой раззявой бестолковой, скажи на милость?

Тоскливо ли было Джеку от того, что у матери совсем никуда с воображением, что ей слабо́ сразиться в рулетку с судьбой, что опасливая бережливость завела ее в безнадежный тупик? Да, на него все это навевало тоску.

Что я хочу сказать, мам, ты на дом-то наш глянь. Чем над каждым грошом трястись, так по мне лучше сразу концы отдать, нет? Сама подумай. Как отец помер, к нам никто носу не кажет. Голодный Хэнк и тот не зайдет. И Вилли-Недоумка тоже сколько уже не видать.

Ответа от матери Джек и не ждал, но она про себя все равно нашла что сказать.

У меня есть мой красотуля – наглядеться не могу, как он утром клонит над умывальным тазом свою молодую сильную спину. И на кой мне сдались Голодный Хэнк с его гнилыми зубами, а уж тем более скрюченный Вилли-Недоумок?

Но как бы ни был хорош сынок, а целую корову он таки отдал за пригоршню бобов. Поэтому бобы она выкинула в окошко, а Джека отправила спать без ужина.

Редко какая сказка обходится без нравоучения. Эта имела все шансы закончиться печально – тем, что мать с сыном умерли с голоду. И тогда бы мораль ее была такова: мамаши, постарайтесь трезво оценивать своих имбецильных сыновей, как бы ни таяли вы от их озорных улыбок, как бы ни заходилось материнское сердце при виде темно-русых вихров. Если станете идеализировать свое чадо, наделять добродетелями, которых у него заведомо нет, вопреки очевидности упрямо уверять себя, будто сын у вас вырос умным-благоразумным, надежной опорой в надвигающейся старости и т. п. – то не удивляйтесь потом, когда упадете в ванной и так и проваляетесь всю ночь на полу, потому что он до утра где-то бухал с приятелями.

Но в сказке «Джек и бобовый стебель» всё совсем по-другому.

Та сказка учит: доверяй незнакомцам, поверь в волшебство.

И в самом деле, в «Джеке и бобовом стебле» незнакомец не солгал. Наутро проснулся Джек и видит, что со двора застит свет зеленая заросль. Распахнул он окно, а там бобовые листья размером со сковородку и стебель, толстый, что твой дуб, и такой высокий, что верхушкой исчезает в облаках.

Вот это правильно. Покупай землю в пустыне там, где, ты знаешь, скоро пройдет федеральная трасса. Инвестируй на старте в омолаживающий крем, который изобрел твой родной дядя. Не трать лишнего на еду, а на сэкономленные за неделю деньги приобретай лотерейные билеты.

Джек, на то он и Джек, не стал ни голову ломать, ни сомневаться, а надо ли вообще лезть на этот стебель.

Добравшись до верхушки, он попал на обратную, верхнюю сторону облака и увидел перед собой огромный замок, стоящий на каком-то особенно кудрявом отроге облачной гряды. Замок слепил белизной и как бы чуть подрагивал и колыхался, будто стены его были сделаны из сгущенных облаков; казалось, при первом же хорошем урагане они рухнут и растекутся гигантской жемчужной лужей.

Недолго думая, Джек зашагал прямиком к колоссальной белоснежной двери. Ему и в голову не приходило, что кто-то где-то может быть ему не рад.

Он уже почти подошел к замку, когда вдруг до него донесся голос, такой слабый, едва уловимый, что это мог быть и не голос вовсе, а порыв ветра, научившегося тихонько выдувать: Джееееееек.

На его глазах ветер сгустился в призрачную фигуру, из него соткалась девушка-облако.

Она рассказала Джеку, что много лет назад великан, хозяин облачного замка, убил его, Джека, отца. Великан хотел было покончить заодно и с малюткой Джеком, однако уступил пылким материнским мольбам, но велел при этом ни в коем случае не говорить Джеку правды о смерти отца.

Поэтому, наверно, мать потом всю жизнь и носилась с Джеком, как с единственной своей надеждой и отрадой.

Облачная дева сказала, что все великаново добро по праву принадлежит ему, Джеку. А потом бесследно растаяла в воздухе, быстро, как струйка сигаретного дыма.

Джек, на то он и Джек, и без того всегда считал себя законным владельцем всего, что только есть у великана – да и у всех остальных тоже. И никогда всерьез не верил, что отец его помер от дизентерии в Бразилии, куда поехал по торговым делам.

Он постучался, дверь открыла жена великана. Может, когда-то она и была ничего себе, но теперь прежней красоты не осталось и следа: волосы жиденькие, халат засаленный. Такая же запущенная и изможденная, как мать Джека, разве что ростом в пятьдесят футов.

Джек заявил, что голоден, что там, откуда он явился, с едой скудно.

Великанше редко случалось принимать гостей, и потому она с радостью пригласила симпатичного крошечного паренька к себе в дом, сытно накормила, предупредив, однако, что если великан застанет дома Джека, то им он и позавтракает.

Но, должно быть, Джек все равно замешкался? Разумеется. И тут, наверно, неожиданно вернулся великан? Да, именно так.

В гулкой передней великан проревел:

Бух, бах, бах, бух,

Чую человечий дух.

Будь живой ты иль мертвец,

Все одно тебе конец.

Великанша велела Джеку лезть в кастрюлю – найди его там великан, в ней бы и приготовил. Она едва успела накрыть кастрюлю крышкой, как хозяин ввалился на кухню.

Из себя великан был громоздок и мускулист, производил много шума и представлял реальную опасность для окружающих, как представляют ее кабацкие забияки и вообще нелепые с виду персонажи (наш носил камзол и рейтузы), которые, будь то по безмозглости или по пьяни, запросто готовы покалечить человека, убить за просто так, потому что этот тип не то что-то вякнул и за это ему кием в глаз.

Великанша принялась убеждать супруга, что пахнет у них дома не чем-то там, а быком, которого она ему приготовила.

Да неужто?

Тут мы ненадолго нисходим до фарса – все другие жанры для нас до поры закрыты.

Великан: А то я не знаю, как бык пахнет. И что такое человечий дух, тоже знаю.

Великанша: Я по новому рецепту приготовила. С приправами.

Великан: Чего?

Великанша: Сейчас разные всякие приправы появились. «Принцессины слезки», например. Или вот «Зависть злой королевы».

И она подает ему быка. Целого быка.

Великан: М-м… На вкус ничего особенного.

Великанша: Тогда, пожалуй, не буду больше экспериментировать.

Великан: Просто бык – это тоже неплохо.

Великанша: Но капельку разнообразия, так, изредка…

Великан: Ты – типичная жертва рекламы.

Великанша: Увы. Ничего не могу с собой поделать.

Уговорив целого быка, великан велел жене принести кошели с золотыми монетами – он имел обыкновение каждый день их пересчитывать, хотел знать наверняка, что сегодня он не беднее, чем был вчера и позавчера.

Великан пересчитал золото, убедился, что меньше его не стало, и, рухнув огромной головой на исполинский стол, погрузился в глубокий сон с присвистом, о каком мечтал бы всякий, кто только что слопал целого быка.

Тут-то и вылез из кастрюли Джек, заграбастал золото и был с ним таков.

Нет бы великанше воспользоваться моментом и внести свежую струю в их с великаном поизносившийся брак. Нет бы закричать: «Держи вора!» и потом, сделав удивленные глаза, говорить, мол, знать она никакого Джека не знает.

Вечерком как мило сидели бы они вдвоем с муженьком за гигантским столом, закусив среди прочего и нанизанными на зубочистки яйцами Джека. Тут супруги, глядишь, и сошлись бы на том, что живется им лучше некуда: дескать, как это славно, жить в достатке, вместе стареть и не хотеть ничего сверх того, что уже имеешь.

Но нет, великанша, похоже, рассудила, что Джек правильно сделал, обокрав ее мужа.

Всякий из нас знаком хотя бы с одним таким семейством, где между мужем и женой десятилетиями идет ожесточенная битва, причем оба уверены: если однажды кто-то из двоих докажет наконец, что второй неправ и ошибается глубоко и принципиально, то оба они будут оправданы и обретут свободу. На сбор подтверждений собственной правоты люди, бывает, растрачивают всю жизнь.

Джек с матерью, хотя и разбогатели (мать вложила великаново золото в акции и недвижимость), в район поприличнее переезжать не стали – не могли же они, в самом деле, бросить чудесное растение. Вместо этого на месте старого дома они построили новый: с семью каминами, высоченными потолками и двумя бассейнами – открытым и закрытым.

Они, как и прежде, жили вдвоем. Подругой Джек так и не обзавелся. Но, с другой стороны, кто знает, сколько девушек и парней перебывало в роскошном доме, проскальзывая в стеклянные раздвижные двери по ночам, когда мать Джека при помощи «Абсолюта» и клонопина погружалась в свое личное подводное царство.

На жизнь Джеку с матерью было грех жаловаться, тем более что еще не так давно у них, кроме коровы, не было вообще ничего.

Но, как все мы знаем, человеку – сколько бы он уже ни имел – всегда хочется большего.

А у Джека с матерью, например, еще не было черной «Американ экспресс». Не было у них ни своего самолета, ни собственного острова.

Делать нечего, Джек снова полез вверх по бобовому стеблю. И снова постучался в исполинскую дверь облачного замка.

Как и тогда, дверь открыла великанша. Джека она вроде бы не признала. Ну так и Джек на сей раз одет был не каким-то там дешевым жиголо – в узкие брючки и спертую из гипермаркета нейлоновую рубашку, – а во все, с ног до головы, от Марка Джейкобса. И стрижка у него была за триста долларов.

И тем не менее, неужто великанша и впрямь решила, что к ней постучался другой парень, одетый получше первого, но с той же озорной улыбкой и такими же темно-русыми вихрами, разве что поухоженней?

С другой стороны, хорошо известна людская склонность копать под собственный брак, не планируя при этом с ним покончить. Да и обаяние юного вора, который обокрал тебя и свалил с твоего облака, тоже немалого стоит. В такого парня вполне можно влюбиться – мечтательно и безнадежно. Можно полюбить его жадность и нарциссизм, можно наделить его недоступными тебе бесшабашностью, дерзостью и почти ангельской жертвенностью.

Дальше все разыгралось по знакомому сценарию. Только теперь, когда пятидесятифутовый туповатый детина внезапно и не ко времени ввалился в переднюю с гулким Бух, бах, бах, бух!, великанша спрятала Джека не в кастрюле, а в печке.

Даже не кончая университетов, легко заметить, что великанша заигрывала с Джеком отчасти как с потенциальным кушаньем.

Повторный диалог между великаном и великаншей – он про то, что чует человечий дух, а она, мол, это я быка тебе приготовила – слишком абсурден даже для фарса.

Нам в этой ситуации остается лишь допустить существование бессознательного сговора между мужем и женой. Представим, что он понимает: она что-то или кого-то от него прячет. Ну а что если ему хочется, чтобы жена была способна на обман? Чтобы можно было ждать от нее вещей поувлекательнее трудолюбия, брюзжанья и сонливой верности.

Доглодав быка, великан потребовал принести ему курицу, несущую золотые яйца. Буквально через мгновение редких достоинств несушка с самым величественным и независимым видом, какой только возможен у курицы, стояла перед ним, надежно упершись в столешницу синеватыми когтистыми лапками. Еще мгновение спустя она с победным квохтаньем снесла очередное золотое яйцо.

Великан взял его и осмотрел со всех сторон. Курица несла по яйцу каждый день. И все они были одинаковыми. Но великан никогда не отказывал себе в удовольствии лично ощупать золотой прибыток, как не отказывал он себе и в удовольствии вздремнуть после обеда – физиономией на столе в луже слюней, с разящим говядиной храпом.

Как и прежде, Джек выбрался из укрытия (на сей раз из печки), схватил курицу и пустился наутек. Как и прежде, великанша молча смотрела, как он крадет мужнино богатство и отраду. Ее приводила в восторг подлость этого мелкого воришки, одетого теперь в двухсотдолларовые джинсы. Она завидовала его инстинкту хищника, неутолимости аппетита. Давно махнув на себя рукой, она только и знала, что готовить, мыть посуду и бесцельно бродить из комнаты в комнату, а тут вдруг испытала непривычную радость от близости корыстолюбивого, бездушного и безразличного к ней существа.

Вряд ли для кого-то станет неожиданностью, что через год или около того Джек снова полез вверх по бобовому стеблю.

К этому времени у них с матерью было абсолютно все, что только можно купить за деньги. Они катались на собственном лимузине с шофером, летали на частном самолете и владели крошечным, необитаемым прежде островом в группе Малых Антильских островов, где построили дом, в котором полный штат прислуги неусыпно ожидал их единственного за год визита.

Но нам всегда чего-то не хватает. Кому-то не хватает больше, кому-то – меньше, но всем хочется чего-то еще. Чтобы было больше любви, больше молодости, больше…

В третий раз Джек решил не испытывать судьбу и не связываться с великаншей. Он пробрался во дворец через черный ход и увидел, что у великана с великаншей все по-прежнему, хотя вроде бы, лишившись золотых монет и чудесной курицы, они должны были начать экономить. Замок их, впрочем, слегка обветшал – кое-где сквозь прорехи в сделанных из облаков стенах светилась небесная синева. К столу великану, как и раньше, подавали тушу целиком, но вместо былых тучных, откормленных на ферме быков ему приходилось драть зубами жилистое, тощее мясо антилоп и горных козлов.

Но велика сила привычки. Расправившись с тушей, выплюнув копыта и рога, великан потребовал принести последнее оставшееся у него сокровище – волшебную арфу.

Арфа – ценность совершенно особого рода. Как понять ее рыночную стоимость? Это же вам не золотые монеты и не золотые яйца. Да, она тоже сделана из золота, но банальный драгоценный металл в ней не главное.

На вид это арфа как арфа – струны, дека, плечо, колки – и только колонну венчает необычная женская головка, она чуть больше яблока и скорее строгая, чем красивая, скорее Афина, чем Венера Боттичелли. Играет арфа сама по себе.

Великан велел арфе играть. Арфа послушно заиграла мелодию, неведомую внизу на земле. Это была мелодия, льющаяся от звезд и облаков, песня подвижных небесных светил, музыка сфер, чье ближайшее подобие умели создавать Бах и Шопен, музыка такая бесплотная, что ее не исполнить ни на медных, ни на деревянных инструментах, не вызвать к жизни ни дыханием, ни пальцами.

Чудесная музыка убаюкала великана. Исполинская голова глухо ударилась о стол, как это случалось здесь каждый божий день.

И что же могла подумать великанша, глядя, как Джек подкрадывается и хватает арфу? Что, опять? По-моему, ты издеваешься. То есть вот прямо так возьмешь и сопрешь наше последнее сокровище?

Она оскорбилась в лучших чувствах? Почувствовала, что у нее гора свалилась с плеч? Или то и другое вместе? Испытала ли она восторг избавления от всего нажитого? Или была возмущена? И таки решила окоротить наконец грабителя?

Мы этого не знаем. Потому что тревогу подняла не великанша, а арфа. Когда Джек был уже у порога, она возопила: «Господин, на помощь, меня украли!»

Великан пробудился и осоловело осмотрелся по сторонам. Ему снился такой сон… А тут эта кухня, эта зачуханная, вечно всем недовольная жена – неужто это его настоящая жизнь?

Пока великан спохватился и бросился в погоню, Джек успел добежать до края облака и ухватиться за бобовый стебель. Одной рукой он крепко прижимал к себе арфу, а та все звала и звала на помощь.

Джеку мешала арфа – за стебель он мог держаться только одной рукой, – но великану приходилось еще труднее, потому что в его великанских ладонях стебель ощущался чем-то совсем уж тонким и хлипким, типа каната, по которому его, сопливого, никому не нужного юнца, заставляли лазить на уроках физкультуры.

Ближе к земле Джек крикнул матери принести топор. Ему повезло – сегодня она была вполпьяна и поэтому расторопна. Она передала Джеку топор, и он обрубил бобовый стебель. Великан в тот момент был еще высоко, на той примерно высоте, с какой ястреб высматривает кроликов.

Нижний остаток стебля рухнул, как срубленная секвойя. Следом прилетел великан, его туша проделала посреди кукурузного поля вмятину футов в десять глубиной.

В каком-то смысле ему повезло. А то что за жизнь была бы у него без золота, без курицы и без арфы?

Яму, прямо с громадным телом на дне, Джек распорядился засыпать землей, а потом, в порыве несвойственного ему благочестия, велел засадить место последнего упокоения великана сиреневыми кустами. Если посмотреть на сирень сверху, то видно, что кусты образуют фигуру исполина, застывшего в позе неожиданно чувственной покорности.

Джек с матерью живут в свое удовольствие, и дом у них – полная чаша. В редкие минуты саморефлексии Джек вспоминает, что́ ему много лет назад говорила облачная дева: великан совершил преступление, и ему, Джеку, с самого детства по праву принадлежит все великаново добро. Так он заглушает слабые ростки совести, которые с возрастом начали пробиваться у него в душе.

Мать Джека завела обычай скупать дизайнерские сумочки (жемчужина ее коллекции – Murakami Cherry Blossom от «Луи Виттон») и встречаться с подругами за ланчем, который, бывает, затягивается до четырех-пяти часов вечера. Джек время от времени снимает в окрестных городках девушек и парней, когда за деньги, а когда за так, но всегда приводит их в дом поздно ночью, тайком. Звезд с неба Джек не хватает, но и ему понятно, что, кроме матери, слепо обожать его до конца жизни никто не станет, что, если позволить кому-то из девушек или парней остаться, довольно скоро пойдут непонятные обиды и упреки.

Волшебная курица, которой нет дела ни до чего, кроме ее золотых яиц, несет их по одному в день, благоденствуя в бетонном курятнике, где к ней приставлена круглосуточная охрана – как ни старался Джек извести всех лис в округе, ничего у него из этого не получилось.

И только арфа печалится и не находит себе места. Из окна отведенной ей комнаты она глядит с тоской на сиреневые кусты, растущие над закопанным великаном. Давно умолкшая, арфа грезит о той поре, когда она обитала на облаке и играла музыку такую красивую, что ее не слышал никто, кроме великана.

Отравленные

Вчера ты хотела.

А сегодня не хочу.

Почему так?

Как-то это ненормально. Тебе не кажется? И вдобавок начинает мне надоедать.

Когда именно ты передумала?

Я не передумала. Лучше сказать, мне надоело делать вид, что мне не надоело.

Это из-за анекдота про яблоко, который сегодня на рынке рассказали? Ты из-за него напряглась?

Ты чего? По-твоему, я первый раз этот анекдот слышу?

Раньше ты всегда говорила, что тебе нравится. Ты что, врала?

Нет. Вернее, не совсем врала. Наверно, так: мне нравилось, потому что тебе это нравится. А сегодня я просто не хочу.

Это немножко обидно, тебе не кажется? В смысле, для меня.

Нет. Я это делала, потому что я тебя люблю. Когда кого-то любишь, очень радостно приносить ему радость.

Даже, если делаешь для этого что-то ненормальное? Что-то отвратительное?

«Отвратительно» я не говорила. «Ненормальный» и «отвратительный» – это не одно и то же.

А для карликов тебе делать это не надоедало?

Они не карлики. Они гномы. Неужели так трудно запомнить?

Извини. Я не прав. Просто вымещаю эмоции.

Ты это выражение от своего психотерапевта подцепил и вряд ли понимаешь, что оно означает.

Прости меня за гномов. Ты же их любила.

Или, может быть, любила их любовь ко мне. Так до конца не пойму.

Хочешь, снова их пригласим?

Тебе что, в прошлый раз так понравилось?

Что не понравилось, я бы точно не сказал. А тебе?

Они без твоей помощи не могли залезть на наши стулья. Наши ложки были для них как лопаты. Ты разве не помнишь?

Я к ним со всей душой. Старался быть погостеприимнее. Как-никак отобрал у них любовь всей их чертовой жизни. По-твоему, мне тот вечер легко дался?

Нет. Ты пытался быть добр к ним. Я понимаю, да.

Вот и хорошо. Десять минут? Всего десять, ладно?

Это действительно так важно для тебя?

Не надо делать мне одолжение.

Ты на все, что я говорю, будешь обижаться?

Для меня да, важно. Мне от этого иногда даже не по себе – но все равно важно.

Скажи, что тебе во мне нравится.

Ладно тебе.

Нет, скажи.

Хорошо. Мне нравится, как ты, когда о чем-то задумаешься, складываешь губы. Немножко морщишь и чуть прикусываешь… непроизвольно… Ни у кого больше такого не видел.

А еще?

Мне нравится проснуться раньше тебя, чтобы застать, как ты просыпаешься с удивленным испугом на лице, как будто не очень понимаешь, куда попала… Я совершенно балдею. И от этого у меня по утрам так стоит.

Так и быть. Десять минут.

Ты серьезно?

Ты не рад, что я согласна сделать тебе приятное?

Значит, десять минут.

Ладно, двенадцать. Только ради тебя.

Я тебя обожаю.

Аккуратнее с крышкой.

Я что, когда-нибудь обращался с ней неаккуратно?

Никогда. Сама не знаю, зачем это сказала.

Тебе удобно?

Да.

А ты могла бы?..

Что?

Я и так тебя уже наверно замучил.

Говори, что хотел.

Ты могла бы скрестить руки пониже? Чтобы прямо на груди?

М-мм…

Вот так. Идеально.

Закрываю глаза. Ухожу в потоковое состояние.

Боже, как ты прекрасна!

Жалко, я не могу посмотреть на тебя. Посмотреть, как ты на меня смотришь.

Да, жалко. Но это невозможно, потому что…

Да-да, разумеется…

Эта твоя кожа. Эти губы. Лепестки век.

Я сейчас умолкну. Можешь закрыть крышку.

Я счастливейший человек на земле.

Все, умолкаю. Погружаюсь в поток.

Двенадцать минут, не больше. Обещаю.

Тсс.

Честное слово, ровно двенадцать минут. Спасибо тебе. Я знаю, ты мне не ответишь, но все равно говорю спасибо. Это правда очень важно для меня. Невероятно важно. Через двенадцать минут я как всегда… После мы закажем поесть, да? Или, если захочешь, пойдем в кафе. А то можем сходить в кино. Но сейчас я благодарен тебе за эти двенадцать минут. Только посмотри на себя. Твой сон подобен смерти. И был таким, пока меня не было. В смысле, не существовало для тебя. Пока я был – может, и не был, но мне нравится так себе это представлять, – пока я был твоим сном, смутным предвестием, пока являл собой само совершенство, ибо не существовал, служил всего лишь намеком на возможное будущее, и пока ты – ничего ненормального в этом, надеюсь, нет – была идеально чистой и абсолютно необыкновенной, совершеннейшим и прекраснейшим созданием во всей вселенной. Пока, я хочу сказать, я не поднял крышку и не поцеловал тебя.

Обезьянья лапка

Вот, к примеру, Уайты – семейство счастливое, хотя и небогатое. Не бескрайне, но вполне себе в меру счастливое. Их было трое: мать, отец и сын. Сын трудился на фабрике. И пусть его бесила необходимость давать деньги матери с отцом; пусть он изнывал одинокими ночами или размышлял, не завязать ли с выпивкой и мелкими уголовно наказуемыми проказами; пусть досадовал на болячки (смещение коленной чашечки и вечные прострелы в пояснице), которые к своим двадцати двум годам успел заработать в фабричном цеху, – вслух он ни о чем таком даже не заикался. Ему выпало явиться на свет не в ту пору и не в тех краях, где сыновья пускаются в самостоятельную жизнь, поцеловав на прощанье родителей и нежно попрекнув мать за непрошеную слезу.

Они жили в сельском доме, мало похожем на то опрятное строение под соломенной крышей, какое обыкновенно имеют в виду, говоря про «сельский дом». За стенами над слякотью и запустеньем круглый год гулял ветер. Уайты поселились там, где поселились, – большого выбора у них не было.

Но при всем при том они обходились без домашних дрязг, не пеняли друг другу за мелкие жизненные неудобства. То, что жилище у них тесное и сырое, а дорога к нему половину года тонет в жидкой непролазной грязи, они принимали как неизбежность, утешаясь путаными мыслями о том, что ведь могло бы быть и хуже (хотя трудно вообразить, что же такое подразумевалось под этим «хуже»). Невозможно было представить, чтобы кто-то из них подумал про себя: И угораздило же меня с тобой сюда приехать! или: Вот помрете, и я наконец свалю на все четыре стороны.

И вот в один мрачный слякотный вечер к ним в гости явился не то чтобы незнакомец, но человек, о котором они знали далеко не все. Это был старинный приятель мистера Уайта. В юности он отличался склонностью (большей, нежели мистер Уайт) к безрассудным поступкам и, как это случается с проблемными молодыми людьми, в конце концов поступил на военную службу. Долгие годы он служил тут и там на чужбине, а последние двадцать лет провел в Индии. Суровый и молчаливый, в пробковом шлеме он стоял на страже империи в краю суеверий, благословений и проклятий, сомнительного, по большей части, чародейства, которое, впрочем, не всегда выглядело чистым обманом.

Гость принес подарок – обезьянью лапку. Она, по его словам, была волшебной и могла исполнить три желания.

Уайты смутились: брать, не брать подарок?

Три желания пришлись бы им как нельзя кстати – да и одного хватило бы, чтобы озолотиться. Но эта ужасная, высушенная штука с мертвыми, скрюченными пальцами… А вдруг старинный приятель мистера Уайта лишился рассудка, что нередко бывает с теми, кто слишком много времени провел в далеких неведомых странах?

Но ведь вежливость велит подарок принять, не правда ли?

Мистер Уайт взял обезьянью лапку и чуть не вскрикнул от ужаса и смятения, когда та чуть заметно шевельнулась у него в руке.

Но прежде чем мистер Уайт успел издать хоть звук, гость выхватил у него подарок. С дрожью в голосе он сказал, что только что чуть было не совершил преступление. У него долго не получалось избавиться от обезьяньей лапки, но тут он подумал, что можно пристроить ее безобидным беднякам…

Уайты смотрели на него молча. А что тут было говорить?

Гость сказал, что проклял тот день, когда обезьянья лапка впервые попала ему на глаза.

И с решительностью одержимого бросил ее в горящий очаг.

Но мистер Уайт, обжигая пальцы, выхватил лапку из огня. Ему стало неловко за приятеля. Он сказал, что, мол, подарок есть подарок. Что его, мистера Уайта, всегда влекла экзотика, а с ней в округе дела обстоят неважно.

Хмурый и напуганный, как угодившая в ловушку мускусная крыса, гость вышел за порог. На прощанье он дал Уайтам настоятельный совет: ни о чем у лапки не просить, а уж если совсем мочи не будет сдержаться, то ограничиться пожеланиями чего-нибудь полезного.

Сказав это, он пошел прочь и скоро растворился в ночи и дожде.

Мать с сыном живо сообразили, какая удача им привалила, и радостно рассмеялись.

Чего-нибудь полезного? Попросить, что ли, новый мусорный совок? Или чтобы тараканы из кладовой разбежались?

Мистер Уайт молча закрыл дверь, а то с улицы в дом осиным роем врывался дождь.

Он готов был поклясться: когда он впервые взял ее у гостя, обезьянья лапка дернулась, как живая. Но теперь она была неподвижна, как сама смерть.

Хороши у тебя друзья. И сам ты хорош – как ловко скрывал, что любишь эту самую экзотику.

Мистер Уайт неуверенно вступился за приятеля:

– Сейчас он, конечно, уж чересчур чудаковатым стал, но ты не знаешь, а в детстве мы…

Но тут миссис Уайт выхватила у него обезьянью лапку, пробормотала какую-то абракадабру и сказала:

– Я хочу…

Сказала и замолчала. Ведь ей как бы всего хватает (и это ей, которая моет посуду в старом ржавом котле и мучает печку насквозь мокрыми дровами).

– Я хочу двести фунтов, – выговорила она наконец.

Этих двухсот фунтов как раз не хватало Уайтам, чтобы полностью расплатиться за дом. Выплатив эти деньги, они становились полноправными владельцами своей убогой, пропитанной сыростью лачуги.

Желание было – разумней некуда.

Но ничего не произошло. В сахарнице не обнаружилась пачка банкнот, в дымоход не посыпались монеты.

И супруги отправились спать.

Лежа под одеялом рядышком с мистером Уайтом и потихоньку погружаясь в сон, миссис Уайт и не думала спрашивать себя, как ее угораздило выйти замуж за человека, который после скромной деревенской свадьбы привел ее в эту халупу. (А ведь можно было бы кое о чем и догадаться, когда он явился на церемонию в поеденном молью отцовском сюртуке и отговорил ее нанимать свадебную карету, потому что это, видите ли, пустое расточительство.) Мистер Уайт, спавший вообще неспокойно, вертелся и так и эдак и все никак не находил подходящую позу, но ни на мгновение не задумывался, что же заставило его сделать избранницей женщину, которая ни к чему не стремилась и ни во что не верила. Он не удивлялся, с какого перепугу у нее в голове вдруг возникла мысль взять и окончательно расплатиться за их жалкое жилище.

Утром сын ушел на работу. А ближе к вечеру домой к мистеру и миссис Уайт явился представитель фабричной администрации и сообщил о несчастном случае. Их сына затянуло в машину, как будто он был сырьем для некоего изделия, изготавливаемого из мясного месива, костяных осколков, обрывков сухожилий и кровавых струй, которые стремительно, прямо на глазах остальных рабочих, из красных становились черными.

Человек с фабрики держал себя корректно и проявлял подобающее случаю сочувствие. Понесенную мистером и миссис Уайт утрату, говорил он, не восполнит ничто на свете. Однако владельцы предприятия практикуют денежные выплаты семьям рабочих, которых, бывает, убивают машины. Компенсация, которую руководство компании готово предложить родителям погибшего, невесть как велика и составляет…

Называть вам точную сумму, понятное дело, нет нужды.

Как нет нужды рассказывать, тем более с подробностями, про обезумевшую от горя мать, про то, как вечером – через несколько дней после того, как то, что осталось от ее сына, в глухо заколоченном гробу (проститься с телом никому не дали) закопали на затравеневшем церковном кладбище, – она взяла обезьянью лапку и прокричала во тьму пустого дома и дождя за его стенами:

– Верни его обратно.

И снова ничего не произошло.

То есть сразу не произошло.

А несколько часов спустя – мистер и миссис Уайт успели уже улечься в кровать – снаружи послышался звук приближающихся шагов. Считаные мгновения понадобились обоим, чтобы расслышать их тягучую замедленность – они звучали так, будто подошвы ботинок не отрывались каждый раз от земли, а по очереди с усилием волочились по жидкой дорожной грязи.

В один и тот же миг оба поняли: от кладбища путь неблизкий.

Миссис Уайт бросилась вниз по узкой лестнице. Мистер Уайт поспешил за ней.

– Он вернулся! – воскликнула мать.

Отец едва заставил себя отозваться:

– Оно вернулось.

Изуродованное тело, существо из поломанных костей с раздавленной маской на месте лица (существо, которое раньше когда-то ковыляло, весело покряхтывая, за разноцветным резиновым мячиком и, забыв обо всем, каталось с друзьями на коньках по замерзшему пруду) вернулось. И теперь протискивалось сквозь скрипучую садовую калитку.

Оно пришло на зов. Оно различало свет в окне.

Пока миссис Уайт возилась с дверным замком, мистер Уайт пошел и взял обезьянью лапку. Он собирался сказать: «Сделай так, чтобы он ушел».

Но ничего не сказал. Он твердо знал, что следует сделать. Но представил, как жена открывает дверь, а за ней никого, только ветер. Неизвестно еще, выстоит ли он под шквалом горя и ярости, который она обрушит на него с опустевшего порога.

Мистер Уайт так и стоял посреди комнаты, крепко сжимая в руке обезьянью лапку. Жена тем временем распахнула дверь, и они увидели то, что стояло за ней и ждало приглашения войти.

Они живут втроем вот уже больше года. Существо целыми днями просиживает, развалясь, в кресле у очага, где на вечно сырых дровах изредка вспыхивают хилые язычки пламени. Вечером оно все так же молча, останавливаясь на каждой ступеньке, тащится на второй этаж и проводит ночь у себя в комнате (спит оно там или нет, этого не знает никто), а утром снова занимает свое место у очага.

И все равно это их дитя. То, что от него осталось. По стенам нижней комнаты мистер и миссис Уайт развесили все старые фотографии, какие у них были: вот их малютка в зимнем комбинезончике улыбается снежному вихрю; вот их сын, насупленный подросток в галстуке-бабочке, позирует школьному фотографу; он же нервно улыбается рядом с девушкой (крупной, с озорным взглядом и нетвердыми нравственными принципами – теперь она замужем за мясником и много пьет), которую, хотя она совсем ему не подходила, он пригласил на первый в жизни медленный танец.

Чтобы замаскировать запах, Уайты жгут благовония. Весной они наполняют дом сиренью и розами.

Мистер и миссис Уайт изо всех сил стараются вести прежний, привычный образ жизни. Они шутят друг с другом и предаются воспоминаниям. По пятницам миссис Уайт готовит свою фирменную тушеную баранину, и неважно, что существо ничего не ест.

По большей части оно таращится в еле теплящийся очаг, но время от времени, когда беседа становится оживленнее или когда мать с отцом спрашивают, не принести ли ему еще подушку и помнит ли он, как много лет назад они все вместе ездили на горное озеро, оно поднимает то, что осталось у него от головы, и обращает в их сторону свое единственное мутно-белое глазное яблоко – и недоумения в этом взгляде существа гораздо больше, чем злости. Что за преступление оно совершило? Его тюремщики не злы и стараются создать ему все удобства, но за что они держат его здесь, за что он несет наказание?

День за днем, ночь за ночью – ничто не меняется ни в доме, ни снаружи, где серое небо и голые деревья все так же отражаются в дорожных лужах.

Не так уж просто поддерживать привычное течение жизни в изменившемся мире, и напряжение постепенно дает о себе знать. Миссис Уайт вечерами мечтательно гадает, где то сейчас обретается Том Баркин, за которого она чуть было не вышла замуж. И хотя слова «чуть было не вышла замуж» означают всего-навсего, что Том Баркин бесстыдно увивался за ней, как (непременно отмечает мистер Уайт) увивался он еще за добрым десятком девушек, от этого она лишь горше сожалеет об упущенном шансе.

Мистер Уайт, собравшись наконец с духом, попросил жену больше не свистеть за домашними делами, потому что это действует ему на нервы, но когда она нехотя повиновалась и свистеть перестала, в доме повисла удушливая тишина похуже любого свиста. Мистер Уайт больше не молчит покорно, получая на завтрак недожаренный бекон. Миссис Уайт, со своей стороны, больше не оправдывает его нелюбовь к купанию своеобразной приятностью естественного запаха мужского тела. И со все хуже скрываемой скукой слушает истории, которые рассказывает ей мистер Уайт.

А существо знай себе безучастно сидит в кресле и таращится на дымные, еле тлеющие поленья.

Мистер и миссис Уайт все время напоминают себе: несмотря ни на что, это их сын, их долг заботиться о нем, и они этот долг исполняют. В конце концов, это благодаря им он явился на свет – и даже не один раз, а дважды.

Каждый день в очаге худо-бедно горит огонь. Каждую пятницу Уайты едят на обед тушеную баранину. Гостей они не привечают, ссылаясь на жуткую занятость. Но изредка миссис Уайт задумывается о том, насколько легче бы ей зажилось, сойди уж наконец слабый сердцем мистер Уайт в могилу: перед ней открылся бы простой и понятный мир вдовства, где никто не запрещает тебе свистеть и не нудит про испорченный бекон, где рассеется без следа едкий потный запах мистера Уайта и где не надо притворяться, будто тебе интересно, в десятый раз слушая одну и ту же историю. А мистер Уайт помечтает иной раз, хорошо бы жена и вправду ушла к Тому Баркину, который постарел, растерял половину зубов, но по-прежнему заигрывает с девицами, хотя те и разбегаются от него в ужасе. Она в таком случае окажется прелюбодейкой, и никому и в голову не придет пенять ему за то, что уж слишком бодро он переживает свалившееся на него одиночество. Всеобщее сочувствие будет на его стороне. Кто-нибудь из знакомых того и гляди выскажет мнение, с которым все в деревне согласны, но которое до поры нельзя было произнести вслух: что он, мистер Уайт, всегда заслуживал лучшей доли. А в округе, между прочим, запросто сыщутся нестарые еще вдовушки, ничего не имеющие против естественного мужского запаха и способные оценить увлекательную, умело рассказанную историю.

Всем обитателям дома, похоже, было бы только лучше, если бы их стало меньше.

Уайты, все трое, прекрасно знают, где лежит обезьянья лапка – в буфете, на верхней полке, рядом с большой надколотой миской. Все они помнят, и никто из них об этом ни на миг не забывает, что она может исполнить еще одно желание.

Маленький человечек

А вот был бы у тебя ребенок…

Был бы ребенок, твоя работа больше не сводилась бы к безумной гонке от выходных до выходных и гаданиям о том, насколько нынче в своем уме миссис Уиттерс из бухгалтерии. Ты бы зарабатывал на крохотные ботиночки, собачек на колесиках и профилактические визиты к дантисту, ты бы откладывал из заработанного ребенку на колледж.

А ничем не примечательное жилище, куда ты возвращаешься по вечерам? Оно стало бы кому-то родительским домом. Десятилетия спустя кто-то не мог бы его забыть, потому что находил тут утешение и уют, в этих комнатах, видящихся в воспоминаниях все более просторными и красивыми. Без этого дивана, без этих ламп, купленных когда-то впопыхах – мол, ничего, пусть пока постоят – через несколько десятилетий (никуда они, скорее всего, за долгие годы не денутся) кто-то и помыслить не мог бы свою жизнь.

И вот представь себе, что иметь ребенка тебе хочется сильнее, чем когда-либо чего бы то ни было хотелось.

Завести ребенка – это тебе не пиццу заказать.

Особенно, если ты уродливый недоросток, чей род занятий, а указать его будет необходимо… Ну и кем ты назовешься? Гоблином? Мелкой нечистью? В агентствах по усыновлению даже на врача и юриста посмотрят косо, если он не женат и ему больше сорока. А ты дерзай. Вперед, двухсотлетний гном, подавай заявку на усыновление.

Тебя буквально трясет – ты велишь себе успокоиться и не реагировать так бурно, но не каждую ночь увещевания срабатывают одинаково – при мысли, что у большинства двуногих дети просто… просто появляются. Ох, ах, трах, тарарах. Банальное любовное соитие, и через девять месяцев – нате вам, отпрыск. Ума и мысли в этом не больше, чем нужно крокусу, чтобы пробиться из своей луковицы.

Одно дело завидовать богатству, красоте и другим дарам, которые выпадают кому-то, но не тебе, волею неведомых неумолимых благодетелей. И совсем другое – стремиться к обладанию тем, что так легко достается любому пьянчуге с любой буфетчицей, стоит им на три минуты уединиться в темном закутке пропитанного пивом и мочой паба.

И вот поэтому ты навостряешь уши, когда разносится этот слух. Про мельника, у которого из рук вон плохо пошли дела (мельники-кустари обречены – их мука стоит вдвое дороже массовой продукции корпораций, к тому же ее никак не очистить от сора – он, как мельники ни стараются, все равно попадает в мешки); у которого не было ни медицинской страховки, ни надежных вложений, ни пенсионных накоплений (все до последнего цента он тратил на то, чтобы мельница хоть как-то продолжала работать).

Этот мельник сказал королю, что его дочь умеет прясть из соломы золотую нить.

Должно быть, он поступил так от отчаяния. Решил таким невероятным заявлением привлечь внимание короля.

Насколько ты понимаешь (взыскуя родительства, уже состоявшимся родителям ты во вменяемости не отказываешь), мельник понадеялся, что если получится протащить дочь во дворец и там как-то так устроить, чтобы она попалась на глаза королю, тот в любовном смятении (а разве есть отец, который не считал бы свою дочь совершенно неотразимой?) в миг забудет всю эту чушь про солому и золото – стоит лишь ему залюбоваться нежной и изящной дочкиной шейкой, увидеть ее улыбку, услышать обворожительно музыкальный, негромкий и при этом удивительно звучный голос.

Мельнику явно невдомек было, скольких девушек с не менее изящными шейками и гораздо более застенчивыми улыбками повидал на своем веку король. Как большинство отцов, он и помыслить не мог, что его дочь не одна такая на всем белом свете, что сколь бы мила, красива и обаятельна она ни была, этого еще недостаточно, чтобы затмить собою всех соперниц.

Бедный, ослепленный отцовской любовью мельник меньше всего на свете ожидал, что дочь запрут в набитом соломой подвале и велят всю ее к утру переткать в золото, как не ожидает большинство отцов, что их дочерей будут игнорировать ровесники-мальчишки, третировать коллеги и подвергать унижениям мужчины, за которых они рано или поздно повыходят замуж. Подобные вещи просто не укладываются в родительские представления о жизни.

Но это еще не все.

Король, который не выносит, когда его пытаются дурачить, объявляет с порога подвальной комнаты, что если девушка не управится до утра, он велит ее казнить.

Как так? Постойте…

Мельник во всем сознается и молит о милосердии. Он всего лишь пошутил… Ой, нет-нет, впал в греховную гордыню, возжелал представить дочь королю, потому что обеспокоен ее будущим… Я хочу сказать, ваше величество, не собираетесь же вы и вправду ее убить…

Смерив мельника ледяным взглядом, король приказывает страже увести его, а сам запирает подвальную дверь снаружи.

Тут наступает твой черед.

Ты происходишь из старинного рода средней руки чародеев. Твои предки издревле умели вызывать дождь, изгонять зловредных домовых, находить потерянные обручальные кольца.

Но никому из членов твоей семьи, во всяком случае в последние несколько столетий, не приходило в голову зарабатывать на жизнь колдовством. Это занятие давно слывет у вас несолидным. От него веет безысходностью. К тому же оно не дает стопроцентного результата. Колдовство – это искусство, а не наука. Приятно разве возвращать уплаченный крестьянином гонорар, когда ни одна капля дождя так и не пролилась над его иссушенным полем? Или говорить: Вы уж простите, обычно все получается, пожилой паре, у которой кто-то продолжает ехидно хихикать под матрасом, а ножи и вилки подпрыгивают над столом и кругами носятся по кухне.

Не то чтобы известие (мигом облетевшее все королевство) о девушке, которая якобы умеет прясть золото из соломы, немедленно наталкивает тебя на мысль: Вот и подвернулся случай обзавестись ребенком. К ней можно было прийти лишь путем многоступенчатых последовательных умозаключений, а ты при всех твоих доблестях и неудержимой целеустремленности никогда сильным мыслителем не был. Ты руководствуешься интуицией. Она подсказывает: Помоги девушке, от этого и самому тебе может выйти польза. Быть может, все дело в том, что ты единственный, кто способен ей сейчас что-то предложить. Ты, кто отродясь ничего не мог дать девушкам, которые проходили мимо со своими кавалерами, весело хохоча и оставляя за собой шлейф из аромата духов, пудры и потревоженного их мимолетным присутствием воздуха.

Прясть золото из соломы ты не умеешь, но этому не так уж трудно научиться. По старинным книгам. Или от тетушки Фарфалии – она старше многих старинных книг и, тем не менее, насколько тебе известно, до сих пор жива, – единственного по-настоящему одаренного члена твоего разношерстного клана, прочие представители которого расходуют колдовские умения на обучение крыс фламандскому языку или на то, чтобы запихнуть побольше живых жучков в чужой рождественский пирог.

В замки проникать легко. Многие просто об этом не догадываются и считают их неприступными, неуязвимыми твердынями. Но это не так – бесчисленные поколения владельцев непрерывно реконструируют и перестраивают замки. К примеру, король, не наигравшийся в свое время в игрушки, велит устроить в стенах секретные коридоры, из которых можно наблюдать за происходящим в залах сквозь дырочки, проделанные в глазах предков на семейных портретах. А по приказу короля-параноика роют многие мили тайных подземных ходов с выходами в лесах, у проселков и на кладбищах.

Так или иначе, твое появление в набитом соломой подвале потрясает девушку до глубины души. Даже не прибегая к колдовству, ты с ходу внушаешь ей доверие.

С первого взгляда ты понимаешь, что́ заставило мельника пойти ва-банк. Она поражает дивной красотой – слегка неправильной, как и положено подлинным красавицам. Кожа у нее чистая и гладкая, как дорогой фарфор, нос чуть длиннее, чем следовало бы, взгляд широко расставленных темно-карих бездонных глаз полон удивления.

Она смотрит на тебя и не произносит ни слова. Начиная с сегодняшнего утра в ее жизни происходит столько странного и непонятного девушке, которая еще вчера шила мешки для хлеба и подметала рассыпавшиеся по полу зернышки, что внезапное появление скрюченного, коротконогого человечка от силы четырех футов ростом и с похожим на репу подбородком она, должно быть, воспринимает как всего лишь очередное невероятное событие.

Ты говоришь, что пришел ей помочь. Она кивает в знак благодарности. Ты принимаешься за работу.

Получается у тебя поначалу не очень. Солома после прялки остается все той же соломой, только перекрученной и клочковатой.

Но ты сохраняешь спокойствие и повторяешь про себя заклятие, которому научила тебя тетушка Фарфалия (сама она теперь не больше барсука, глаза у нее совсем выцвели, негнущиеся тонкие пальцы похожи на сосульки). Ты пытаешься сосредоточиться – главное, верить в то, что делаешь. Одна из причин, почему обыкновенные люди не способны колдовать, как раз и заключается в маловерии.

Мало-помалу дело идет на лад. Первые несколько прядей выходят лишь слегка позолоченными, наподобие каких-то изъеденных временем реликвий, но следующие – уже скорее золотые, нежели соломенные, ну а скоро прялка начинает выдавать самую настоящую золотую пряжу, но не ярко-желтого цвета, какого бывают часто золотые украшения, а слегка розоватую, словно бы светящуюся в свете факелов.

Вы оба – ты и девушка – зачарованно смотрите, как кипы соломы тают и вместо них по камням пола все гуще и гуще струится золотая нить. Никогда еще в твоей жизни не было ничего, столь похожего на любовь, на любовную близость – ты сидишь за прялкой, а девушка позади тебя (в рассеянности она нежно положила руку тебе на плечо), и вы вместе переживаете чудо превращения соломы в золото.

Когда ты заканчиваешь, девушка произносит:

– Господи…

Ты теряешься, не зная, к кому обращено это слово – к тебе или к Богу.

– Рад был оказать вам услугу, – говоришь ты. – А теперь мне пора.

– Я должна вас отблагодарить.

– Нет нужды.

Но она снимает с шеи нитку бус и протягивает тебе. Бусы совсем простые и дешевые, но в подвальной каморке при неясном свечении золотой пряжи красные стеклянные шарики выглядят кроваво-красными гранатами.

– Это подарок отца мне на восемнадцатилетие, – говорит она и вешает бусы тебе на шею.

Когда они зацепляются за твой подбородок, происходит секундное замешательство – поправляя нитку, она касается пальцами твоего лица. Бусы ложатся тебе на грудь. На ту покатость, на месте которой у тебя находилась бы грудь, не будь ты уродцем.

– Спасибо, – говорит девушка.

Кивнув на прощание, ты удаляешься. Она видит, как ты выходишь в потайную, почти не заметную дверь, каких полно в здешних подземельях благодаря паранойе одного давно почившего короля.

– И никакого волшебства, – смеется она.

– Никакого, – говоришь ты. – Но без волшебства поди найди потайную дверь, а потом догадайся, как она открывается.

С этими словами ты исчезаешь.

На следующий день, гуляя по городским окраинам с нитью гранатовых бус под линялой шерстяной рубахой, ты узнаёшь, что было дальше.

Дочка мельника справилась с заданием, перепряла солому в золото.

А что же король? Он снова велел запереть ее на ночь в подвальной каморке попросторней и натаскать туда в два раза больше соломы.

Может быть, он так пошутил?

Нет, король не шутит. В конце концов, это ведь он приказал надеть штаны на кошек и собак и начал отдавать подданных под суд за слишком громкий смех. Ходят слухи, что отец, предшественник нынешнего короля на престоле, в детстве жестоко над ним измывался. Но такое всегда говорят, когда хотят истолковать необъяснимые поступки, так что этим слухам не стоит особо доверять.

Ночью ты проделываешь ровно то же, что накануне. Но сегодня ты управляешься без труда. По ходу дела ты даже развлекаешь девушку веселыми кунштюками: то примешься прясть одной рукой, то сядешь к прялке спиной, а то попробуешь работать, зажмурив глаза.

Мельникова дочь смеется и хлопает в ладоши. Смех у нее низкий и звучный, как голос кларнета.

На сей раз по окончании работы она дарит тебе колечко. Тоже дешевенькое – серебряное с одной бриллиантовой искоркой.

– Оно принадлежало моей матери, – говорит она и надевает колечко тебе на мизинец.

Оно налезло, но едва-едва. На мгновение ты замираешь, глядя на свою по всем понятиям некрасивую руку – с шишковатыми костяшками и толстыми желтыми ногтями. Но сейчас главное, что это твоя рука, и на ней – ее кольцо.

Ты исчезаешь, не проронив ни слова. Тебе страшно проговориться, выдать что-нибудь смертельно искреннее.

На следующий день…

Правильно: новая подвальная комната с соломой. В два раза больше прежней. Король обещает, что это последняя, но настаивает, однако, что третий, финальный алхимический сеанс провести совершенно необходимо. По всей видимости, тройное повторение вещей обладает для него какой-то особенной ценностью – иначе зачем ему было нагромождать на стены замка три аляповатые никому не нужные башни, заводить троих советников, чьих советов он никогда не слушает, и проводить трижды в год военные парады, не знаменующие ничего, кроме королевского желания их провести.

И вот…

Если девушка справится с заданием и в третий раз, торжественно обещает король, он возьмет ее в жены и сделает королевой.

Тоже мне награда! Брак с человеком, который велел бы отрубить тебе голову, если бы у тебя не вышло сотворить чудо – и даже не одно, а целых три.

Она наверняка ему откажет.

Ты снова проникаешь в подвал замка, и все повторяется опять. Вроде пора уже привыкнуть к тому, как вырастают на полу кипы золота, как сияет это золото в полумраке, но от повторения происходящее почему-то не становится рутинным. Это немного похоже на любовь (или на твое представление о ней), на то, как снова и снова удивляешься по утрам ничем на посторонний взгляд не примечательному обстоятельству: вот она, твоя возлюбленная, лежит рядом, и первым, что она увидит, когда откроет глаза, будет твое лицо.

Когда дело сделано, девушка говорит:

– Простите, но мне больше нечего вам дать.

Ты отвечаешь не сразу. Тебе самому с трудом в это верится, но ты хочешь от нее чего-то еще. И прошлой, и позапрошлой ночью ты говорил себе, что бусы и колечко – это, конечно, чудесно, но ты запросто сделал бы то, что сделал, и без этих необязательных знаков признательности, за один только ее благодарный взгляд.

Поэтому тебе странно сознавать, что в эту последнюю ночь тебе просто необходима награда. Что при всем желании ты не можешь ничего с собой поделать – так непреодолимо тебе хочется получить еще один подарок на память, талисман, осязаемое свидетельство произошедшего. Все оттого, быть может, что ты понимаешь: больше вы с нею никогда не увидитесь.

– Ты же не выйдешь за него, правда? – говоришь ты.

Она смотрит себе под ноги, на рассыпанные по камням золотые пряди.

– Я стану королевой.

– Но для этого придется выйти за него! За того, кто собирался тебя убить, если бы не получил от тебя золота.

Она поднимает голову и смотрит прямо на тебя.

– Отец поселится со мной во дворце.

– Но даже ради этого нельзя выходить за изверга.

– Отец будет жить во дворце. И лечиться у королевского доктора. Он очень болен, мучная пыль забила ему легкие.

Неизвестно, кого из вас двоих сильнее удивляют твои слова:

– Раз так, обещай отдать мне своего первого ребенка.

Она ошеломленно хлопает глазами.

А ты, сказав «а», говори уж и «б».

– Дай мне воспитать твоего первенца. Я буду ему хорошим отцом, научу его волшебству, научу щедрости и умению прощать. Ты же понимаешь, что от короля-то ничего такого ждать не приходится?

– А если не отдам, – говорит она, – ты все про меня расскажешь?

Уф.

Ты не хочешь опускаться до шантажа. Напрасно она задала вопрос, на который ты не знаешь, как отвечать. Ты никогда никому ее не выдашь. Но при этом твердо уверен, что смог бы спасти еще даже не зачатого ребенка, над которым иначе станет измываться отец (недаром же говорят, что за детские обиды мужчины отыгрываются потом на собственных детях?) и который превратится в свое время в мстительного своенравного короля, устраивающего бессмысленные парады, громоздящего еще более безобразные башни и творящего еще бог весть какую дичь.

Мельникова дочь истолковывает твое молчание в том смысле, что да, если она не пообещает отдать тебе ребенка, ты пойдешь и донесешь на нее королю.

– Ладно, – говорит она. – Обещаю отдать тебе своего первого ребенка.

Ты еще можешь пойти на попятную. Сказать, что пошутил, что, мол, где это видано – отнимать у матери младенца.

Но вдруг с удивлением понимаешь, что тебе нравится эта капитуляция, беспомощная уступчивость со стороны той, что воплотила сейчас в себе всех женщин, от которых ты за многие-многие годы ни разу не добился ничего, даже любопытного взгляда.

Вот тебе и темная сторона любви.

Ты снова уходишь, не проронив ни слова. Но на сей раз молчать тебе велит не робость, а одержимость и стыд; ты хочешь, ты должен заполучить ее ребенка – и себя за это проклинаешь; ты не в силах помедлить, чтобы вдоволь упиться доставшейся тебе властью.

Во дворце сыграли свадьбу. Простая девушка, мельникова дочь в одночасье стала знаменитостью, теперь ее портрет украшал все на свете – от знамен до сувенирных кружек.

И выглядела она по-королевски. Сияющей белизне ее кожи и умному взгляду черных глаз позавидовала бы любая другая королева.

Через год, когда у королевы родился мальчик, ты отправился во дворец.

Да, разумеется, ты подумывал отступиться, но после ночей, прошедших за бессонными размышлениями о том, что ждет тебя впереди, сколь мучительнее будет впредь переживать привычные уже одиночество и безысходность (то один, то другой торговец пытались всучить тебе брелоки и медальоны с ее портретом, как если бы ты был как все, а не носил на груди под рубахой ее гранатовые бусы, а на пальце – ее серебряное колечко)…

Ты не можешь отступиться после того, как столько истязал себя за сковавшее по рукам и ногам уродство. До тех ночей за прялкой в подвале ни одна девушка не подпускала тебя достаточно близко, чтобы заметить твой ум, шарм и отзывчивость, чтобы понять, что ты мог бы быть и милым, и желанным – если б только не был…

Ни тетушка Фарфалия, ни древнейшие и почтеннейшие книги не дали тебе ни намека на способ карлику превратиться в статного красавца. Тетушка Фарфалия сообщила тебе чуть слышным, похожим скорее на хриплое дыхание голосом, что магия не всесильна, что из многовекового опыта достоверно известно: плоть подвластна недугам и тлену, но ни одному сколь угодно могущественному волшебнику не под силу привести ее в лучшие, нежели прежде, вид и состояние.

Ты отправляешься во дворец.

Получить высочайшую аудиенцию – дело нетрудное. По традиции – древней и столь прочно укоренившейся, что ни один король уже не дерзнет ее упразднить – каждую среду любой подданный имеет право явиться в тронный зал и подать прошение королевской чете.

В очереди ты не первый. Ты ждешь, пока полнотелая молодица жалуется на соседских ведьм: мол, из-за их шабашей ее, молодицы, козы вышагивают теперь на задних ногах, заходят в дом и совершенно по-хозяйски себя там ведут. Ты ждешь, пока какой-то старик высказывает возражения в связи с новым налогом на лиц, достигших восьмидесятилетнего возраста – с его помощью король накладывает руку на имущество, которое иначе должно было бы достаться наследникам.

Дожидаясь своей очереди, ты замечаешь, что королева тебя увидела.

Она будто создана, чтобы восседать на троне, и выглядит на нем в точности так, как изображают ее на плакатах, кружках и брелоках. Она тебя увидела, но даже бровью не повела. С привычным притворным вниманием она выслушивает женщину, чьи козы завели обыкновение усаживаться вместе со всей семьей за обеденный стол, внимает старику, не желающему при жизни расставаться с нажитым добром. Всем хорошо известно, что речи на королевских аудиенциях никому из просителей ни разу проку не принесли. И все равно люди приходят во дворец и хотят быть услышанными.

Пока ждешь, ты замечаешь среди придворных отца королевы, мельника (бывшего мельника) – в треуголке и с горностаем на плечах он взирает на череду просителей с брезгливостью вдовствующей кумушки; выражение превосходства и приторного благочестия не сходит теперь с лица недавнего банкрота, того, что в отчаянии поставил на карту жизнь собственной дочери и твоими стараньями сорвал куш.

Когда подходит твоя очередь, ты отвешиваешь королю с королевой поклон. Король, как это у него заведено, рассеянно кивает в ответ. Его голова словно бы высечена из мрамора. Из-под украшенного драгоценными каменьями венца смотрят ледяные синие глаза. Таким как сейчас, живым, он вполне мог бы возлечь вместо каменной фигуры на крышку собственного саркофага.

Ты говоришь:

– Моя королева, вы, полагаю, знаете, за чем я пришел.

Король неодобрительно смотрит на супругу. Судя по выражению лица, ему и в голову не приходит, что она может быть ни в чем не виновата. Ему просто интересно, что она натворила на этот раз.

Королева кивает. Что она при этом думает, сказать трудно. За минувший год она неплохо научилась принимать королевски непроницаемый вид, чего решительно не умела делать, когда он выпрядал для нее золото из соломы.

– Возьми взамен что-нибудь другое, – говорит королева.

Ничего другого тебе не нужно. Ты напоминаешь ей о вашем уговоре, который не намерен менять. Она смотрит на короля – при этом по лицу у нее, как у обычной мельниковой дочери, пробегает тревога.

Потом она поворачивается к тебе и говорит:

– Это как-то не по-людски, вам не кажется?

Ты дрогнул. Тебя раздирают противоречивые чувства. Ты понимаешь, в каком она сейчас положении. Ты желаешь ей добра. Ты в нее влюблен. Безнадежная истовость любви, видимо, и заставляет тебя стоять на своем, твердо отказывать ей – той, кто, с одной стороны, познала головокружительный успех, а с другой – согласилась на брак, сулящий в лучшем случае безразличие и грубость. Тебе нельзя так просто уступить и уйти восвояси. Нельзя подвергнуть себя такому унижению.

Ей же до тебя нет никакого дела. Ну да, ты как-то оказал ей услугу. Но ей даже неизвестно, как тебя зовут.

Эта мысль подсказывает тебе возможный компромисс.

Ты даешь ей три дня – в духе зацикленности ее супруга на том, чтобы всего было по три – на то, чтобы узнать твое имя. Если за три дня она отгадает, как тебя зовут, уговор отменяется.

А если не отгадает…

Вслух ты этого не произносишь, но если она не отгадает, ты взрастишь ее дитя на лесных полянах. Научишь ботаническим названиям растений и тайным именам зверей.

Ты преподашь ему искусство милосердия и терпения. И будешь узнавать в нем какие-то ее черты – огромные черные глаза или, быть может, слегка великоватый аристократический нос.

Королева согласно кивает. Король хмурится. Но вопросов – сейчас, когда перед ним вытянулась вереница подданных, – он задавать не может. Даже если он озадачен, чего-то не знает или чем-то уязвлен, никто не должен об этом догадываться.

Ты кланяешься, стараясь прямее держать спину, насколько это позволяет твой скрюченный позвоночник, и удаляешься из тронного зала.

Ты никогда не узнаешь, как поладили король с королевой, когда остались наедине. Тебе хотелось бы верить, что она во всем созналась, но настояла на необходимости держать слово. А может быть, чем черт не шутит, даже поставила тебе в заслугу данную ей отсрочку.

Но при всем при том она, скорее всего, напугана. С какой бы стати супругу, который поверил, будто она сама взяла и перепряла солому в золото, прощать ей обман. К тому же теперь, когда на свет явился наследник мужского пола и, соответственно, дальше уже король спокойно обойдется без нее. Значит, припертая к стенке, она запросто могла сочинить историю про чары и заклятия и взвалить всю вину на тебя, мелкого нечистого духа.

Но даже если так, ты не находишь в себе сил на нее разозлиться. Ты не можешь запретить себе переживать за нее, желать ей выбраться из ловушки, в которую она сама себя загнала.

Это, выходит, и есть любовь – то, чего ты так долго был лишен. Эта вот ярость напополам с проникновенным сочувствием, это необоримое желание в одно и то же время восторгаться человеком и одерживать над ним верх.

Вот бы это не было так приятно, думаешь ты. Или хотя бы не приятнее, чем есть на самом деле.

Королева рассылает по всему королевству гонцов с приказом разузнать твое имя. Но ты-то знаешь, что все это зря. Твое жилище устроено в корнях дерева в таком дремучем лесу, что до него отродясь не добрался ни один странник, ни один бродяга. У тебя нет друзей, а родственники живут мало того что в страшно далеких краях, но еще и в местах уединенных и труднодоступных (тетушка Фарфалия, например, – чтобы попасть в ее крошечный грот, надо проплыть полсотни футов под водой). Ты не значишься ни в каких реестрах. Ты ни разу в жизни ничего не подписывал.

На следующий день ты снова приходишь во дворец, и через день – тоже. Ты видишь, как кровожадно хмурится король (чего, интересно, она ему наговорила?), пока королева судорожно перебирает варианты.

Альтал? Борин? Кассий? Седрик? Дестрин? Фендрэль? Адриан? Гэвин? Грегори? Лейф? Мерек? Роуэн? Рульф? Сейдон? Тибальд? Сальвадор? Зейн?

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет и нет.

До поры до времени все складывается прекрасно.

Пока вечером второго дня ты не совершаешь роковую ошибку. Потом ты будешь спрашивать себя: и зачем только я развел перед домом-деревом огонь, зачем плясал вокруг него и пел ту дурацкую песенку? А тогда ты не ждал беды, был весел и беспечен. Сидел у себя в гостиной, раздумывал, куда поставить колыбельку и кто научит тебя пеленать младенца, представлял себе его личико, когда он посмотрит на тебя и скажет: «Отец».

Переполненный переживаниями, ты не мог усидеть дома. Тебе было тесно в четырех стенах. Ты устремился в ночную лесную тьму, звенящую от стрекота насекомых и оглашаемую дальним уханьем сов. Ты разжег костер. Налил и выпил пинту эля, потом еще одну.

И вот, глядишь, ты, чуть ли не против собственной воли, танцуешь вокруг костра. И напеваешь песенку, которую тут же и сочиняешь:

Нынче пеку, завтра пиво варю;

У королевы дитя отберу,

Ведь никто же на свете не знает…

Ну и какова вероятность того, что самый молодой из разосланных королевой гонцов, больше всех жаждущий отличиться и избежать нависшей над ним угрозы увольнения (уж больно он на службе истов и рьян, уж больно низко кланяется, подавая депеши, и этим действует на нервы королю)… какова вероятность, что этот проныра, зная, что другие до него успели обшарить все обжитые закоулки королевства и постучаться во все возможные двери, надумает на ночь глядя отправиться в леса в слабой надежде, что где-то там живет анахоретом искомый маленький человечек…

Какова вероятность того, что он увидит твой костер, прокрадется сквозь заросли папоротника и подслушает, что ты поешь?

На третий, последний день ты являешься в замок победителем. Впервые в жизни ты наделен властью и источаешь угрозу. В кои-то веки никто не посмотрит на тебя, как на пустое место.

Королева выглядит взволнованной.

– Итак, – говорит она, – у меня остался последний шанс.

Тебе хватает такта промолчать.

– Брём? – спрашивает королева.

Нет.

– Леофрик?

Нет.

– Ульрик?

Нет.

И тут наступает мгновение – миллимгновение, кратчайший из возможных отрезков времени, – на протяжении которого королева решает отдать тебе дитя. Ты видишь это по ее лицу. В это мгновение она осознает, что способна выручить тебя, как прежде выручил ее ты, рисует в воображении, как бросит все и уйдет прочь – с тобой и с младенцем. Она не любит тебя и полюбить не сможет, но зато помнит ту первую ночь в подвале, когда солома начала вдруг превращаться в золото; когда она поняла, что из невозможной ситуации нашелся такой же невозможный выход; когда невинно дотронулась сквозь сукно до твоего узловатого плеча… В голове у нее проносится мысль (проносится стремительно – в момент, когда вы прочли слово «стремительно», мысли этой уже и след простыл) оставить бессердечного мужа и поселиться в лесу с тобой и с ребенком…

Король пронзает ее ледяным взглядом. Она, высоко подняв подбородок и распрямив плечи, пристально и жадно смотрит на тебя.

И называет твое имя.

Этого не может быть.

На лице короля появляется хищная торжествующая ухмылка. Королева смотрит куда-то мимо тебя.

Мир, только что стоявший на грани преображения, делается прежним. В нем тебе не остается ничего, кроме как вылететь сломя голову из тронного зала, опрометью промчаться по улицам города и укрыться поскорее в своем жилище, которое одно никуда не денется и всегда будет ждать тебя.

Ты топаешь правой ногой. Топаешь с такой, умноженной колдовством силой, что нога по щиколотку уходит в мраморный пол.

Ты топаешь левой. С тем же результатом. Теперь ты стоишь по щиколотку в полу тронного зала, тебя всего трясет от дикой ярости и досады.

Королева на тебя больше не смотрит. Король разражается смехом – так звучит твое поражение.

И тут ты разваливаешься напополам.

Ощущения необычней невозможно себе представить: как будто от макушки до паха тебя обвивала невидимая лента, а теперь она ни с того ни с сего размоталась и спала. Это совсем не больно – все равно как снять повязку. А потом ты падаешь на колени и дважды видишь самого себя – как ты, один и другой, заваливаешься ничком и не веря своим глазам смотришь на того себя, который не веря своим глазам смотрит на того себя, который не веря своим глазам…

Королева знаком отдает приказ двоим стражникам. Они поднимают обоих тебя с полу, в котором ты увяз, по отдельности выносят из зала, доставляют в твое лесное жилище и там оставляют.

Отныне тебя двое. Сначала ты беспомощен, но через какое-то время у тебя уже получается соединять половинки и в таком виде с грехом пополам передвигаться. Далеко тебе не уковылять, но ты хотя бы не прикован к одному месту. Каждой из половин, разумеется, приходится согласовывать усилия с другой, и от этого ты начинаешь раздражаться на себя, пенять себе за неловкость, лишнюю горячность, безразличие к нуждам и желаниям другой половины – причем делать это сразу за двоих. Но, так или иначе, ты функционируешь. Тандемом медленно и осторожно поднимаешься и спускаешься по лестнице, при этом твои половины непрерывно препираются и о чем-то предупреждают одна другую, просят не спешить, шевелиться быстрее или остановиться и чуть-чуть подождать. А разве тебе можно по-другому? Одна половина без другой была бы беспомощна. Валялась бы раздавленная, обездоленная и никому не нужная.

Стойкий, оловянный

Тем вечером ему повезло. Два года она держала его на дистанции прохладного приятельства, а теперь уступила. Наконец-то на его игровом автомате выпали три вишенки. Его студенческое братство закатило пивную вечеринку (по календарю уже наступила весна, но с озера по-прежнему налетали порывы ледяного ветра, а трава все еще была по-зимнему жухлой), и она на ней напилась чуть сильнее, чем собиралась, а все потому, что ее только что бросил парень, которого, как ей казалось, она могла полюбить, парень, который, отвалив, унес с собой прочь первую нарисованную ею стройную и убедительную картину будущего.

Там, на вечеринке, лучшая подруга нашептывала ей: Не тормози, тащи его в постель, не видишь, что ли, он два года на тебя облизывается. И что клево, шептала подруга, он и красив, и туповат, самое оно сегодня на ночь, а ты, дорогуша, ее, эту ночь, по-настоящему заслужила, нужно ведь дыхание перевести, дать себе передышку после мудака-бойфренда, так что, давай, замути в легкую с этим кренделем, и говорю, тебя сразу отпустит, такие ненапряжные штуки здорово помогают.

Его всегда влекли труднодоступные, недостижимые девушки, которые не клюют на его данные юноши, с которого рад бы был ваять Микеланджело, на его редкую красоту, которую он нес так, как если бы она была для всего рода людского нормой, а не редким отклонением от нее. Недоступные девушки попадались ему нечасто.

Наверху у себя в комнате он расстегнул ей кофточку и запустил руку в трусы; ей это понравилось, но не более того. Она убедилась, что все правильно поняла про него с того раза, когда они впервые встретились взглядами в 101-й аудитории гуманитарного корпуса: смазливые сверхсамоуверенные мальчики ничего не умеют, потому что им никогда не приходилось учиться, а свое какое ни на есть образование они получали стараниями девушек, чересчур благодарных им за внимание и чересчур влюбленных, а потому не способных ничему научить. Грубого рукосуйства и неуклюжих поцелуев с избытком хватало потерявшим голову простушкам, думавшим только о том, как бы удержать его при себе. Он, видать, успел переспать с сотней девушек, и каждая лишь потакала ему, а потом уверяла, будто бы он как никто другой понимает, чего девушке хочется, чего ей нужно.

Но она была не из тех. И не так уж он был ей и нужен.

Поэтому она освободилась из его объятий и быстро, деловито разделась, как будто не перед парнем, а в спортивной раздевалке перед подругой по команде.

Вау. Это было что-то новенькое – эта ее решительная, без рассюсюкивания, манера.

Но у него не осталось времени подготовить ее, улучить момент для смущенного признания, через раз помогавшего ему с самого поступления в колледж.

Он растерялся и – делать нечего – тоже разделся.

Так что показать пришлось без предупреждения.

– Искусственная, – проговорил он, отстегнул протез и небрежно уронил его на пол.

Правой ноги ниже колена у него не было.

Несчастный случай, объяснил он. Автомобильная авария летом после окончания школы. Ему было семнадцать.

Лежа на полу, отстегнутая голень сама по себе выглядела как несчастный случай: телесно-розовый пластмассовый конус сужался к щиколотке, ниже прорастая беспалой ступней.

Он встал перед ней. Равновесие на одной ноге он держал без труда.

И рассказал – как рассказывал всем девушкам, – что машиной, которая в него врезалась, управлял пятнадцатилетний угонщик, спасавшийся от полицейских. Ему важно было дать понять, что его вины тут нет, что ногу у него отнял малолетний уголовник, этакий злой дух.

Отсутствие ноги смутило ее лишь на считаные мгновения. В остальном его тело – от крепких крестьянских плеч до аккуратных гряд брюшного пресса – целиком оправдало ее ожидания и оказалось воистину совершенным.

Ему пришлось труднее. До сих пор он удачно блефовал – все время после злосчастной аварии, в которую угодил почти сразу же после того, как безупречным триумфатором окончил школу. А в этот раз будто какая-то зловредная чертовка влезла и выдала соль анекдота, который он только начал рассказывать (не успев помянуть ни говорящей собаки, ни раввина, ни любителей заключать пари) и который вынужден был теперь завершить какой-нибудь совсем уж абсурдной или макаберной концовкой.

Значит, заходит такой красавчик в бар… И тут взрыв – ба-бах! – и все покойники.

Та бравада, которая никогда ей в нем не нравилась, та наглая самоуверенность, от которой ее воротило – все это было, оказывается, лишь уловкой, упрощавшей жизнь. Карикатурно храбриться его заставляла необходимость.

Он совсем по-женски знал, каково это – сносить удары. И совсем по-женски умел вести себя так, будто все у него в порядке.

Иногда разделяющая нас ткань рвется и в прореху просвечивает любовь. Иногда прореха эта на удивление мала.

Она вышла замуж и за мужчину, и за несовпадение, влюбилась в противоречие между его телосложением и физическим изъяном.

Он женился на первой девушке, не делавшей вид, что, мол, подумаешь, нет ноги, какой пустяк, на первой, которая не испытывала необходимости заслониться от его горя и его гнева или, что гораздо хуже, убедить его, что ни печалиться, ни гневаться повода у него нет.

А потом пришло время удивляться друг другу.

Его по прошествии нескольких лет брака удивляло, насколько часто отвращение к сентиментальности заставляло ее поступать бездушно и жестоко, а еще удивляло, что она упорно называла это «искренностью». И как ему было сладить с женщиной, требовавшей каждый свой промах, каждую оплошность засчитывать ей в заслугу, записывать в число очаровательных свойств ее натуры, которые он никак не хочет оценить?

Она удивлялась, как стремительно его беспечно сиявшая красота вылиняла до заурядно-улыбчивого обаяния продавца автомобилей, удивлялась, что он сделался продавцом автомобилей, что, тяжелея и грубея телом, он все больше превращался из жертвы мстительного ревнивого божества в бодрого безногого оптимиста.

Его удивляло, как одиноко, оказывается, может быть рядом с ней, ее – каких трудов стоит сохранить хоть толику привязанности к нему. Ее хиреющая привязанность питала его одиночество. Он от одиночества отчаянно силился быть благожелательней и милее, чем только нагонял на нее отталкивающую тоску. Она говорила ему за ужином в ресторане: «Бога ради, перестань разговаривать со мной так, будто пытаешься продать мне машину», и ничего хорошего это не обещало. Он завел роман с недалекой девицей, восхищенно внимавшей каждому его слову и хохотавшей (может быть, чуть слишком вызывающе) над каждой его шуткой – и это тоже не обещало ничего хорошего.

И тем не менее они оставались мужем и женой. Они не разводились, потому что с рождением Тревора она взяла отпуск по уходу за ребенком, а после отпуска так и не вернулась, вопреки первоначальному намерению, в свою юридическую фирму – кто же мог подумать, что любовь к крошке-сыну захватит всю ее без остатка. Они не разводились, потому что ремонт на кухне затянулся, казалось, на целую вечность, потому что вслед за Тревором у них появилась Бет, потому что брак, в конце концов, имеет и свои положительные стороны, потому что разводиться – это так трудно, так страшно и так грустно. Они могли бы развестись, когда отремонтировали кухню, когда дети подросли, когда из области склок и обид их супружество вступило наконец в ледяную пустыню полной непереносимости друг друга.

Они все еще надеялись научиться быть счастливыми вместе. Все еще мечтали временами достичь такого градуса несчастья, когда у них просто не останется выбора.

Как тебе сказка?

Нормально.

Я ее специально приберегала. Ждала, чтобы ты выросла.

Выросла?

Восемь – это еще не выросла, но все равно ты старше, чем была, например, в шесть. Почему она тебе не понравилась?

Дурацкий вопрос, не люблю, когда ты так спрашиваешь. Я же сказала: «нормально».

Ладно, давай по-другому. Что тебе в ней не понравилось?

Можно я пойду?

Подожди. Ответь сначала на вопрос.

Тревору ты ее не читала. Ему везет, он в кикбол играет.

Я хотела прочитать ее тебе одной. И что же тебе в ней не понравилось?

Почему у солдатика не было ноги?

Мастеру не хватило олова.

И вот это еще глупо, как солдатик влюбился в балерину, потому что думал, что у нее тоже нет ноги.

Ему была видна только одна нога. Вторую она вскинула высоко назад.

А он, что ли, балерин раньше не видел?

Может, и не видел. А может, ему просто было приятней так думать. Вот если бы у тебя была одна нога, тебе ведь хотелось бы познакомиться с такими же, как ты, одноногими?

И еще так не бывает.

Как «так»?

Ну, чтобы солдатик выпал из окна, и злые мальчишки посадили его на бумажный кораблик и пустили по водосточной канаве.

А по-моему, очень даже бывает.

Ага, а потом его проглотила рыба, а эту рыбу потом купила кухарка и принесла в тот же дом, а когда разрезала рыбу, нашла в ней солдатика.

Ну и чем тебе эта история не нравится?

Она же глупая, да?

Она про судьбу. Знаешь, что значит слово «судьба»?

Ага.

Солдатик и балерина не могли быть порознь. Это и есть судьба.

Я знаю, знаю. И все равно глупо.

Может, давай поищем другое слово…

А потом мальчишка бросил солдатика в печку. Просто так, ни за чем. Это когда солдатик вернулся домой в рыбе. Он кинул его в печку.

Мальчишку заколдовал злой дух.

Злых духов не бывает.

Ладно. Скажем так, мальчишке не нравилось, что солдатик – другой.

Когда у кого-то что-то неправильно, ты всегда говоришь, что он «другой».

«У кого-то что-то неправильно» – так говорить нехорошо.

А еще знаешь, что там совсем глупо? Что балерина тоже прыгнула в печку.

Хочешь, вместе подумаем о том, что такое, на самом деле, «судьба»?

У балерины были две ноги. Она спокойно стояла на полке. И никакой там «другой» не была.

Но зато «другого» любила.

А что такого прекрасного в том, чтобы быть «другим»? Ты так говоришь, как будто это прямо награда какая-то.

Перелом в их семейной жизни наступил в ее двадцатую годовщину, когда взорвалась и сгорела яхта.

Произошло это во время первого после появления детей отпуска, который они проводили вдвоем. Тревор уже учился на первом курсе в Хаверфордском колледже, а Бет заканчивала школу – то есть оба вполне себе подросли. А их дом теперь, с отремонтированной кухней, по словам риелтора, стоил целого состояния и легко нашел бы покупателя.

То есть поводов продолжать быть вместе у них не осталось. И они отправились в совместный отпуск, чтобы попытаться сохранить брак – обычно это означает, что сохранять больше нечего.

Круизная яхта с десятью пассажирами и тремя членами экипажа на борту взорвалась и загорелась у побережья Далмации. Потом им расскажут про пьяного матроса, зажигалку «зиппо» и утечку пропана.

А пока они загорали на палубе. Она заметила облако, похожее на Франклина Рузвельта в профиль, и показывала на него мужу, полагая, что именно так заведено у счастливых пар, в надежде, что имитация счастья перерастет в подлинник. Небесполезным в рассуждении подлинного счастья обещало оказаться и то, что они на две недели очутились в ограниченном пространстве с одиннадцатью незнакомцами, что вчера, глядя, как они встают из-за стола после ужина, Ева Болдерстон сказала своей сестре Кэрри: «Гляди, какая милая пара», что оба они верили в его возможность.

Он старался различить в облаке профиль Рузвельта. Она старалась не злиться на то, что вот он опять не видит таких очевидных вещей. И заставляла себя не думать, сколько же всего он не видит и не замечает вокруг себя. Он изо всех сил держался, чтобы не потерять голову от подкатившего страха в очередной раз не оправдать ее ожидания. И уже готов был сказать: «Точно, дорогая, удивительное сходство», хотя видел в небе самые обычные облака…

В следующий миг она уже в воде. Она знает, что-что грохнуло, знает об обжигающей слепящей вспышке, но знание это приходит к ней в виде воспоминания. Она мгновенно осваивается в новой ирреальности и какое-то мгновение пребывает в уверенности, что она всю жизнь вот так раздвигала руками воду океана, обманчиво спокойную, раскинувшуюся блескучим лазурным ковром, на котором ярдах в тридцати от нее, похожий на рентгеновский снимок на оранжевом фоне, полыхает силуэт яхты.

Еще мгновение спустя возвращается реальность.

Произошел взрыв, ее выбросило за борт. Левая рука болит из-за пореза, длинного и аккуратного – так можно порезаться только листом бумаги. Мысль о крови и акулах приходит ей в голову воспоминанием о давно известном факте – мол, все знают, что такое бывает, – но совершенно ее не пугает. Ей словно бы напомнили историю про кошмар, случившийся с женщиной, которая была на нее похожа.

Вокруг плавает странный набор предметов: обломок мачты с шишкой на конце, бейсболка, банка из-под диетической колы.

Из людей никого не видно.

Когда яхта начинает с шипением уходить под воду, она вспоминает, что он почти не умеет плавать. В свое время он не послушался физиотерапевта, утверждавшего, будто для пациентов с ампутированной конечностью нет упражнения лучше, чем плавание.

Она сердится на него, и ей самой это странно. Потом раздражение проходит, и она снова озирается по сторонам, как если бы проснулась одна в незнакомой комнате.

Растерянная и потерянная, она какое-то время плавает на одном месте, не понимая, что еще можно предпринять. Она по-прежнему растеряна, когда не говорящий по-английски брюнет цепляет на нее ремни, на которых ее поднимают на вертолет. Все такая же растерянная она лежит в вертолете, пристегнутая к каталке, и из-за шейного корсета не видит ничего, кроме двух подвешенных к потолку кислородных баллонов и металлического ящика, белого с красным крестом.

Красный крест почему-то означает (это очевидно, хотя и непонятно почему), что ее муж мертв. Ей удивительно слышать (обманчивая шоковая ясность восприятия еще не выветрилась до конца) собственный пронзительный, нечеловеческий вой. Она и не подозревала, что умеет издавать подобные звуки.

Он совсем ничего не помнит и не может поэтому объяснить, каким образом очутился на отмели белого песчаного пляжа, где и пролежал почти целый день после взрыва яхты. Врачи, которые доставили его в ближайшую маленькую больницу, повторяют с акцентом: «Чудо, чудо».

Ее сразу же ведут к нему. Когда она входит в палату, он встречает ее невинным, по-монашески смиренным взглядом и начинает рыдать – громко и неудержимо, как трехлетний ребенок.

Она ложится к нему на узкую кровать и обнимает его. Они оба все понимают. Оба заглянули в будущее, в котором она осталась без него, а он – без нее. Они узнали вкус бесповоротной разлуки. А теперь вернулись обратно в настоящее и здесь друг для друга воскресли. С этого часа они женаты навеки.

Помнишь, ты читала мне сказку?

Какую сказку? Эй, надеюсь, худи с Бритни Спирс ты с собой не берешь?

С Бритни – моя любимая. Сказку… ну ты помнишь.

Я прочитала тебе несколько сотен сказок. А эту худи ты с пятнадцати лет не надевала.

Про одноногого солдатика.

Ах, да. Сейчас – то она тебе зачем?

Наверно, затем, что я расстаюсь с домом.

Ты не расстаешься с домом. Ты едешь в колледж. До него шесть часов на машине. А дом у тебя всегда будет здесь.

Я не буду эту худи с Бритни носить, я же еще тот ботаник.

А что ты вдруг про одноногого солдатика вспомнила?

Я знала, зачем ты читаешь мне эту сказку. И подумала, что надо тебе об этом сказать. Перед тем как из дома уехать.

И зачем, дорогая, я, по-твоему, ее тебе читала?

Она же про вас с папой.

Если не собираешься носить, зачем вообще брать?

Из сентиментальных соображений. В память о счастливых днях.

Счастливых дней у тебя еще будет много.

Все так говорят. А что ты имела в виду, когда мне эту сказку читала?

Скорее всего, ничего такого. Просто читала.

Ага, просто сказку, в которой у героя нет одной ноги и за которым в огонь прыгает подруга балерина.

Ты правда думаешь, я на нас с папой намекала?

Ты еще спрашивала, знаю ли я, что означает слово «судьба».

Я, наверно, хотела понять… Понять, не тревожно ли тебе было. За нас с папой.

Охренеть как тревожно.

Мне не нравится, когда ты употребляешь такие слова.

Может, ты еще не замечала, что мы с Тревором понимаем, как вы оба несчастны. Хотя вроде сейчас у вас получше.

Оставь худи дома, ладно?

Я вполне способна позаботиться о ней самостоятельно у себя в общежитии. Никаких особых условий для сохранности худи не требуется.

Да? Если честно, я перестала понимать, о чем у нас с тобой сейчас разговор.

О бумажной балерине, у которой были две идеальные стройные ножки, но которая все равно полетела в печку.

Глупо брать вещь, которую никогда не наденешь. В общежитских комнатах и так мало для чего места хватает.

Договорились. Пусть худи хранится здесь. И все вообще пусть хранится здесь.

Не кривляйся.

Тревор уехал. Я уезжаю завтра.

Ты снова об этом, потому что…

Бумажная балерина из сказки. Ей не было ничего предначертано судьбой. Только солдатику было.

Хочешь, еще раз почитаем эту сказку?

Лучше я крысиного яда наемся.

Раз так, ладно.

Худи я все-таки оставлю. Здесь она целее будет.

Хорошо. Приятно, когда признают, что ты права. Даже в мелочах. Даже изредка.

Им обоим за шестьдесят.

Он по-прежнему торгует автомобилями. Она снова вышла на работу, вполне отдавая себе отчет, что слишком стара и неопытна, что карьерных высот ей не достичь. Дела у ее юридической фирмы идут достаточно хорошо, чтобы держать в штате умеренно компетентную сотрудницу, воплощающую собой фигуру матери, суровой, но отзывчивой. Помимо участия в тяжбах, от нее ожидают, чтобы она подстегивала и ставила на место мужчин – сыновей чопорных, благовоспитанных и до безумия позитивных матерей.

За ней закрепилась репутация сварливой, но ужасно симпатичной пожилой дамы – она и не подозревала, что это будет ее так расстраивать.

Он беспокоится из-за падения продаж. Нынче никто не хочет покупать американские машины.

Оба они сегодняшний вечер – как и большинство своих вечеров – проводят дома.

Он единственный на всем свете, кто видит в ней ее саму, кто знает, что она не всегда была старой. Бет с Тревором ее любят, но слишком уж явно требуют от нее быть только бабушкой – надежной, безобидной и бесконечно доброй.

Скоро им предстоит снова удивить друг друга – на сей раз поводом станет бесповоротное угасание. А затем и смерть – сначала одного, потом другого.

Психотерапевт советует ей об этом не думать, и она очень старается.

Вот они, сидят на диване в гостиной. Они разожгли камин. Только что закончился фильм, который они смотрели на своем большом телевизоре. Его протез (титановый, по-своему красивый, не чета тому неуклюжему приспособлению цвета лейкопластыря, что он носил в колледже) стоит у камина. На экране бегут финальные титры.

– Можешь считать меня старомодной, но мне нравятся фильмы со счастливым концом, – говорит она.

А конец, к которому подошли мы, тоже счастливый? – глядя на титры, задумывается он.

На свой скромный, домашний лад он кажется вполне счастливым. А кроме того, счастливые концы в их жизни уже случались.

Чего стоит, к примеру, тот вечер у него в общежитии сорок лет назад, когда, сняв одежду, он обнажил свое увечье; когда она не стала, не в пример множеству других девиц, уверять его, будто это ерунда. И то, что любовью они занялись только на следующий вечер, и что, когда они на следующий вечер занимались любовью, он уже наполовину влюбился в нее за то, что она умела на него смотреть и принимать его изъян.

Это был счастливый конец.

Или то, как она вошла к нему в палату, и он внезапно, с поразительной ясностью понял, что ему необходимо видеть ее и никого другого. Что только она выручит его из беды и отведет домой.

Или вспомнить, как Тревор признался ему в своей ориентации, когда во время вечеринки в честь обручения Бет они сидели вдвоем, пили бренди и курили сигары; как он осознал, что ему, отцу, Тревор открылся первому (вроде бы обычно о таких вещах сначала говорят сестре или матери?); как Тревор дал ему шанс обнять дрожащего и напуганного сына, уверить его, что будет относиться к нему по-прежнему, почувствовать, как сын благодарно уткнулся лицом ему в грудь.

Это был еще один счастливый конец.

И таких он помнил с десяток. Например, как тогда в походе, когда первые утренние лучи коснулись скалы Хаф-Доум и он понял, что четырехлетняя Бет впервые в жизни постигла невероятную ясность красоты. Как они всей семьей промокли до нитки под сильнейшим дождем и, раз уж все равно было нечего терять, принялись плясать, разбрызгивая лужи.

А еще это селфи от Бет, полученное меньше часа назад, – они с Дэном, ее мужем, сидя в обычный будний вечер (ребенок, должно быть, уже спал) у себя на кухне, улыбались, щека к щеке, в айфон Бет; подписан снимок был совсем коротко: «Ц.»

Никто не просил ее ничего присылать без всякого повода, в этот самый обыкновенный вечер. Она сделала это не потому, что иначе огорчила бы родителей. Ей просто хотелось показаться с мужем отцу и матери, дать им знать, где она сейчас и с кем. Похоже, это важно для нее, их младшей, мастерице огрызнуться и сказать что-нибудь поперек. Ей двадцать четыре, она, очевидно, счастлива замужем (пожалуйста, Бет, оставайся счастливой, даже если замужем не останешься); она не хочет терять из виду родителей и теряться из их поля зрения. Она знает, что впереди у нее много очень разных вечеров, и коль скоро не от нее зависит, от каких ждать радости, а от каких горя, почему бы не поделиться одним из моментов нынешнего, когда она молода и полна жизни, когда они с Дэном (очкариком с короткой щетиной на лице, по уши влюбленным в молодую жену) уложили ребенка и вместе готовят ужин в своей тесной квартирке в Нью-Хейвене.

Счастливые концы. Их так много, что все не пересчитать.

Они вдвоем сидят на диване, в камине горит огонь. «Пора спать», – говорит жена, и он соглашается, что, правда, пора, но давай через несколько минут, когда догорит и погаснет огонь.

Она встает с дивана и подходит к камину поворошить угли. Пошевелив кочергой, она видит – и готова в этом поклясться… видит среди угасающих огоньков нечто маленькое и живое, крошечный круглый сгусток чего-то, чему она не находит иного названья, чем жизнь. Мигом позже это нечто вспыхивает и сгорает язычком пламени.

Она не спрашивает, видел ли он то, что видела она. Но между ними давно установилась телепатическая связь, и ее хватает, чтобы он ответил: «Да», не имея ни малейшего представления, с чем соглашается.

Чудовища

Чудовище вы точно встречали. Он стоял перед вами в очереди в круглосуточном магазине, чтобы расплатиться за сигареты и вяленые мясные палочки, заигрывая попутно с недовольного вида кассиршей родом с Ямайки. Сидел напротив вас в идущем в Бруклин вагоне метро маршрута «G», ссутулясь и выставив напоказ сплошь покрытые татуировками жилистые руки. Под крэком и коксом, до противного веселый, устраивал вечеринку «для своих», куда вас уговорила пойти подруга и куда вы пошли, потому что еще не готовы перейти в категорию девушек, которые на такие вечеринки больше не ходят.

Возможно, вы даже предлагали ему себя.

Потому, что вам осточертели парни, которые, прежде чем лечь с вами в постель (они ровно так и выражаются: «лечь в постель»), хотят получше вас узнать, которые виновато интересуются, не рано ли они кончили, которые назавтра звонят и говорят, как им с вами было здорово.

Или потому, что вас начинает тревожить, что близится отправление того самого поезда; что, хотя вы сами по доброй воле выбрали для себя другой состав, имеющий назначением замужество и материнство, тот самый поезд отвезет своих пассажиров в края зеленеющих лужаек, откуда мало кто возвращается; что те немногие, кто попытается из тех краев вернуться, обнаружат, что за их тамошних двадцать лет здесь дома минуло каких-то несколько дней и теперь им дико и неуютно оказаться на вечеринке, на которой еще накануне они чувствовали бы себя как рыбы в воде.

Или потому, что верите, по-настоящему верите, что способны загладить ущерб, нанесенный кем-то другим нервному сухощавому красавцу с сигаретами и мясными палочками, угрюмому юноше из подземки, бойкому бесстыдному краснобаю, у которого, на кого бы он ни смотрел, во взгляде читается вопрос: Ты тупой или мудак? – он просто не представляет, что на свете бывают люди, не относящиеся ни к той, ни к другой категории.

Красавица была старшей из трех сестер. Когда отец, собираясь по делам в город, спросил дочерей, каких гостинцев им привезти, две младшие сказали, что хотят шелковые чулки, нижние юбки, кружева и ленты.

А Красавица попросила привезти ей одну-единственную розу – такую же, какую запросто можно было срезать с любого из полудюжины кустов в пяти шагах от их дома.

Этим она хотела сказать: привезите мне из дальних краев то, что я легко добыла бы себе и здесь. Сокровище я прошу не из алчности, ведь откуда алчности взяться, когда я могу исполнить свое желание за пару минут с помощью простых садовых ножниц. Мне важнее, что вы не забудете про гостинец, а не его цена; попросив о редкой и дорогой вещи, вместо знака внимания я получу лишь исполненное поручение.

Быть может, еще она хотела сказать: Неужели вы и вправду думаете, будто от нового платья или ленточки для волос будет какой-то прок? Неужели надеетесь, что они хотя бы на йоту исправят еще не совсем безнадежных мужчин, которых в нашей деревне и с десяток едва наберется? Или дадут мне хоть крошечный шанс не выйти в конце концов замуж за мясника Клода или за сухорукого Анри? Вы в самом деле думаете, будто юбка может быть средством от безысходности?

Я лучше попрошу розу.

Отец всего этого не понимал. Скромность желания Красавицы удивила и огорчила его. Он долго откладывал деньги на эту поездку: наконец-то нашелся потенциальный покупатель на доильный аппарат придуманной им принципиально новой конструкции; в кои-то веки у него назначена деловая встреча. Он лелеял мысль возвратиться из рабочей поездки навьюченным подарками, что твой раджа.

А больше ты, Красавица, ничего не хочешь?

Ничего.

Точно ничего? А то еще расстроишься, глядя как Шери с Мэделин примеряют обновки.

Нет. Мне не нужно ничего, кроме розы.

Бессмысленно было объяснять отцу, что просьбы Шери и Мэделин бестолковы, что они от силы пару раз наденут свои новые платья и ленты на деревенские танцы, а потом, прикованные к дому хозяйством и детьми, сложат их в комод, чтобы время от времени доставать и разглядывать с тоскою и сожалением; в конце концов, шелка и лен так поест моль, что их останется только выбросить.

А с Красавицы довольно и одной розы. Своим острым и трезвым, не в пример сестрицам, умом она понимала: нет смысла приобретать что-то, чего у нее еще нет, ведь все ее будущее отчетливо и бесповоротно прочитывалось на щедро унавоженных улицах деревни, в похабных ухмылках молодого трубочиста и в заискивающем молчании мельникова подручного.

Отлично. Она хотела розу. Розу она и получит.

На обратной дороге из города (деловая встреча прошла у него не лучшим образом) отец остановился у цветущего сада, посреди которого возвышался замок. Розу для Красавицы надо было сорвать не слишком далеко от деревни, иначе до дому он довез бы только стебель с жалкими увядшими листочками.

Недовольно ворча и сетуя про себя на упрямую скромность дочери (и радуясь при этом, что, в отличие от сестер, она не ввела его в расходы, денег на которые у него, вопреки ожиданиям, не образовалось), он сорвал розу с особенно пышного куста. Одну розу из многих тысяч.

Но он неправильно выбрал замок. И розовый куст – тоже.

На отца налетел чудовище. Он был больше восьми футов ростом и походил на помесь волка со львом, глаза кровожадно сверкали, мохнатые лапы были толще, чем отцова талия. Одетый в рубашку с жабо и камзол, от этого он выглядел только еще страшнее.

Чудовище объявил отцу, что похищение розы карается смертной казнью. И занес над ним лапу с когтями, похожими на букет из кинжалов, совсем уже собравшись содрать бедняге лицо с черепа.

Умоляю, сэр! Я сорвал этот цветок для своей дочери!

И все равно ты его украл.

Представьте себе его голос – похоже звучит газонокосилка, наехав на гравий. При этом лучше не думать о том, сколь зловонно было его дыханье.

Она у меня самая очаровательная и самая невинная девушка на свете. Я предлагал купить все что ей будет угодно, но она не хотела ничего, кроме розы.

Чудовище ненадолго задумался.

То есть могла получить что угодно, а попросила розу?

Она необыкновенная девушка. Я люблю ее, как себя самого.

Чудовище опустил занесенную лапу и засунул ее глубоко в карман камзола, словно опасался, как бы она самостоятельно, помимо его воли не натворила бед.

Раз так, езжай домой. Попрощайся с дочерью. Отдай ей цветок. А потом возвращайся принять заслуженное наказание.

Все так и сделаю.

Если завтра к этому времени не вернешься, я найду, где ты живешь, и убью сначала твоих дочерей, а потом тебя.

Сказав это, чудовище повернулся и ногами, огромными и сильными, как у бизона, зашагал к замку. Отец, зажав в руке розу, взобрался на лошадь и пустился в путь.

Дома он рассказал дочерям, что́ с ним приключилось в поездке, и добавил, что завтра на заре поедет в замок, где чудовище живьем сдерет с него кожу.

Младшие дочери дружно уверяли отца, что чудовище пугал его понапрасну. Ему неоткуда узнать, где они живут. И вообще, этот чудовище – обыкновенный психопат. Его угрозы – бред чистой воды. Наверняка его мучают галлюцинации, а в этот самый момент он, скорее всего, выясняет, кто же все-таки шепчет ему из шкафа всякие непристойности или почему мебель сама по себе передвигается с места на место.

Хорошо, папочка, а ты покажешь, что привез?

Да-да, конечно…

И он принялся вынимать из седельных сумок свертки с гостинцами.

И только Красавица знала, что угрозы чудовища не напрасны, что он разыщет их и всех убьет. Только Красавица понимала, как много может значить одна-единственная роза и на какие поступки вдохновлять, когда живешь в безысходности – чудовищем, запертым в замке, или девушкой, обреченной всю жизнь провести в захолустной и нищей деревне.

Поэтому вскоре после полуночи, пока отец и сестры крепко спали, она пробралась на конюшню, села на отцовскую лошадь и велела ей везти себя в замок чудовища. Лошадь, тоже в своем роде чудовище, радостно повиновалась.

Выглядело это актом отчаянного самопожертвования. Но им не являлось. На самом деле Красавица была готова что угодно претерпеть от чудовища, лишь бы больше не пасти гусей и не просиживать вечера напролет за плетением кружев.

А еще она надеялась, что отец, проснувшись поутру и заметив пропажу, устремится ей на помощь. Рисовала в воображении образ отца, вышедшего против чудовища; он сам был чудовищем ее юных лет, громадным, мохнатым, ощетинившимся, всегда вел себя подчеркнуто ласково и дружелюбно даже несмотря на то, что она, не такая наивная, как ее сестры, прекрасно понимала, ценой каких усилий он удерживает себя от неких действий, которые мог бы с легкостью совершить, уверенный, что ему не помешает их мать, благополучно упокоившаяся на церковном кладбище.

Проезжая по ночным полям и топким низинам, Красавица воображала битву, которая могла бы из-за нее разразиться. Ей было (к чему скрывать?) даже приятно гадать, кому бы она досталась в добычу – отцу или чудовищу?

Отец был совершенно убит известием об отъезде старшей дочери в замок чудовища. Но при этом его не покидала мысль, что накликавшая беду просьба о розе была с ее стороны проявлением лицемерно скрываемого тщеславия. Мол, Красавица хотела выказать себя самой чистой и непорочной – то же желание кроется за надменностью монашек.

Он никогда не простит себе, что позволил Красавице отдать себя вместо него в лапы чудовища. И тем не менее он разрешил ей это сделать. Со временем он придумает множество способов переложить вину на дочь. Не без толики сладострастия вживется постепенно в образ бессердечного негодяя, а сколько-то спустя поймет, что таким ему проще жить.

В замке чудовища Красавице с самого начала был оказан безупречный прием. Кушанья сами собой появлялись на столе, а стоило ей войти в комнату, там весело вспыхивал камин. Настенные подсвечники в виде детских ручек освещали ей путь по сумрачным коридорам.

Не прошло и двух дней, как она уже твердо знала, что отец не явится ее спасать, что он счастлив сидеть в безопасности дома, что для безмятежной дряхлой старости ему вполне хватит двух оставшихся дочерей (на которых всегда можно положиться, которые разотрут ему больные суставы и спросят, не пора ли поменять подушку).

Сначала Красавица жила в замке совсем одна, а потом вместе с чудовищем.

Он был неизменно учтив и любезен. Не навязывал невинной девушке животного секса на огромной кровати, в которой она спала в одиночестве. Не нанизывал ее на красный распаленный двухфутовый член, не вылизывал плотоядно, и вообще, ей не выпало стать объектом эгоистичной животной похоти.

Она вздохнула с облегчением, когда поняла, что так будет и дальше. И в то же время каким-то тайным и постыдным образом испытала разочарование, но даже себе самой она в этом вряд ли бы призналась.

Жизнь их изо дня в день протекала по странному, но четко определенному распорядку. Днем чудовище притворялся, будто занят делами в дальних закоулках замка. По вечерам он садился с Красавицей за стол и ждал, пока она поужинает, потом долго вышагивал, что-то бормоча себе под нос, по замковым залам и, наконец, когда совсем темнело, отправлялся в лес, там ловил косулю или кабана, перегрызал добыче горло и пожирал ее.

Про вылазки в лес Красавица узнала случайно, как-то бессонной ночью подглядев за ним в окно. Чудовище скрывал, что по ночам убивает зверей. Он не верил в способность Красавицы понять и принять, что ему, как и всякому, необходимо бывает избыть тоску, а кроме того, опять же, как всякому, нужно что-то есть.

Он в одно и то же время и оправдывал ее ожидания, и обманывал их. Она, разумеется, с самого начала знала, что он будет диким, свирепым и смрадным. Но такой зверско-галантной рутины предвидеть никак не могла.

И если безупречное поведение чудовища отчасти Красавицу огорчало, его стремление держать в тайне свои менее презентабельные особенности с течением времени помогло ей выработать робкую, но при этом стойкую приязнь к нему. Нет, симпатию ей внушала не животная вонь, в которой смешивались запахи помета и ярости и которую не заглушал никакой одеколон, не когти размером с кровельные гвозди, мешавшие ему нормально держать бокал с вином. Ей нравилась его решимость быть добрым и чутким, щедрым и верным, как если бы она долго прожила с мужем, которого теперь оставили плотские желания, а вместе с ними и молодой эгоизм, и который больше всего на свете боится утратить привязанность жены, получающей от него меньше, чем прежде. Ее отношение к чудовищу подпитывалось кротостью, к которой он себя сурово принуждал, благодарностью, мелькавшей при взгляде на нее в его нечеловеческих глазах, и тем, как храбро он совладал с безысходностью своей жизни.

Несколько месяцев дни текли, похожие один на другой как две капли воды – Красавица рассеянно коротала время за вышиванием, а вечерами за ужином им было не о чем говорить, – пока наконец чудовище не велел ей возвращаться домой. Он грузно рухнул перед ней на колени, как лось, пронзенный целым роем стрел, и сказал, что не стоило ему запирать ее в замке, не стоило забивать себе голову чушью о всепобеждающей силе любви. О чем же он думал, когда все затевал? Не верил же он в самом деле, будто юная симпатичная девушка, попавшая к нему не по своей воле, сможет полюбить такое страшилище? Судя по всему, его ввели в заблуждение слышанные где-то истории про девушек, влюблявшихся в уродливых и отвратительных существ. Но ему не пришло в голову поинтересоваться, а все ли с самими этими девушками было в порядке.

Красавица не смогла заставить себя сказать, что, если бы он не был таким учтивым и нагнал бы на нее побольше страху, то, возможно, его замысел и удался бы. Про себя она подивилась при этом, как много мужчин надеются, что смирение проложит им путь к женскому сердцу.

Они с чудовищем не завели манеры откровенничать друг с другом, а теперь уже было поздно ее заводить. Красавица послушалась чудовища и ушла. Ей было жаль покидать его, но в то же время нельзя же было обречь себя на вечное тоскливое девичество в четырех стенах замка – как бы удобно оно ни было обставлено, со всеми этими самозагорающимися каминами и самонакрывающимися столами, – да еще в компании зацикленного на своих промахах страшилища. Она ушла, потому что жизнь в замке чудовища при всей комфортабельности, по сути, не слишком-то отличалась от той, которую она вела дома.

Как ни странно, но в родной деревне у Красавицы не возникло ощущения, что она снова дома. Она была рада, да, рада увидеть отца и сестер, но при этом отец оставался в первую очередь человеком, который не последовал за ней в замок чудовища и не сразился с ним за нее. Сестры повыходили замуж за тех, за кого им и было всегда суждено выйти замуж – одна за каменщика, другая за торговца скобяным товаром. Оба были мужчины сугубо приземленные, оба исполняли свою работу без ропота и без души, любили, чтобы обедать им накрывали ровно в шесть, а по вечерам, поздно и неверной походкой возвратившись из паба, приступали к производству новых детей. У средней сестры их было двое, а младшая, не успев выкормить грудью одного, уже ждала второго.

Но что удивительней всего, за время отсутствия Красавица бесповоротно испортила себе репутацию среди деревенских.

О том, что она жила в замке у чудовища, никто в деревне не знал, но и придуманной отцом истории про внезапное решение уйти в монастырь тоже никто не поверил. По общему мнению, Красавица вела развратную жизнь где-то в далеких краях, а когда наскучила какому-то герцогу или графу или же просто приелась посетителям борделя, непонятно с какой стати решила, что может как ни в чем не бывало возвратиться в родную деревню. И теперь даже отборные женихи (пекарь, подверженный внезапным приступам ярости, и косой, дерганый кроликовод) – эти тоскливейшие образчики человеческой породы – сто раз подумали бы, прежде чем посвататься к девушке, вынужденной скрывать прошлое.

Долго ли коротко ли, но как-то поздно ночью (чтобы не пришлось ничего никому объяснять) Красавица тихонько выскользнула из дома, села на лошадь и поехала в замок чудовища. Там, во всяком случае, она была желанна и любима. И чудовище не считал, что ей надо чего-то там стыдиться.

Когда она приехала в замок, он был темен и пуст. Она без труда распахнула тяжелые ворота, но свечи в стенных подсвечниках больше не загорались при ее приближении.

Замковый сад разросся и забурьянел, живые изгороди выкинули длинные ветви, похожие на лихорадочные, противные здравому смыслу мысли. Фонтан высох и весь растрескался.

Тут, на каменных плитах у высохшего фонтана, она и нашла чудовище.

Красавица присела рядом на корточки. Говорить чудовище уже не мог, но в его желтых глазах она заметила живой блеск.

С трудом она взяла в свои маленькие ручки его тяжелую лапу. И сказала негромко, словно бы по секрету, что только в разлуке поняла, что любит его. Это была правда, почти чистая правда. Она на самом деле по-своему его любила. Она жалела его, жалела себя, скорбела по им обоим – по двум душам, так легко обретшим одна другую и так глупо потерявшим.

И если бы только можно было его исцелить, если бы можно было вернуть из смертного предела…

Она с удовольствием представила, как отвергнет жалкую участь, которую, так уж и быть, готовы предложить ей деревенские мужчины, представила, как говорит «нет» и пекарю, и кролиководу, и старому подслеповатому вдовцу, чей солидный некогда дом теперь совсем покосился и ронял дранку с крыши в пыль деревенской площади.

Она станет невестой чудовища. Поселится в замке. И до бабьих сплетен ей не будет никакого дела.

Красавица нежно шепнула чудовищу в ухо – оно у него было больше бейсбольной перчатки, – что если он оживет, если сумеет восстать, то она выйдет за него.

Воздействие ее слов было мгновенным.

Чудовище с львиной мощью вскочил на ноги. За спиной у него снова забил фонтан.

Красавица отступила на шаг. Чудовище смотрел на нее с обожанием. И с благодарностью, которую она с восхищением и почему-то со страхом читала в его глазах.

В следующее мгновение шкура на нем лопнула и разошлась, как кокон бабочки. Когти и клыки отпали. Звериное зловоние улетучилось.

И вот он, перед ней.

Крепкий, мускулистый, с мужественным лицом – от его вида у него перехватывает дыхание.

Принц стоит среди клочьев меха, на плитах у него под ногами валяются когти. Он изумленно рассматривает вновь обретенное тело. Сгибает и разгибает свои человеческие руки, испытывает упругую силу ног – бывших когтистых задних лап.

Злые чары рассеялись. Неужели Красавица с самого начала знала, что это произойдет? Как ей самой больше нравится думать, она подозревала в себе способность снять с принца заклятие, но никогда не была до конца уверена в успехе.

Затаив дыхание, она ждет, чтобы новоявленный принц взял ее на руки. Но ему надо сначала увидеть свое отражение в воде, уже наполнившей чашу ожившего фонтана.

Прекрасно. Все у него получилось. Он добился от прекрасной женщины признания в любви к его душе, сокрытой – ото всех, кроме нее – под личиной уродства.

Белоснежная грудь Красавицы вздымается от предвкушения.

Принц отрывается неспешно от своего отражения, и она видит его сладострастную, жадную и хищную улыбку. Лицо его безупречно красиво, и все же что-то в нем не так. Взгляд остался звериным. Эти челюсти по-прежнему достаточно сильны, чтобы перегрызть горло оленю. Еще немного, и его можно было бы принять за младшего и более красивого (гораздо более красивого) брата чудовища, как если бы у их с чудовищем отца и матери сначала появился на свет уродец, а после него – красивое, пропорционально сложенное дитя.

Внезапно Красавица задумывается: а вдруг когда-то давным-давно принца превратили в чудовище в целях защиты? Упрятали под звериным обличьем по легко вычисляемым причинам?

Она пятится назад. Победоносно улыбаясь, с глухим торжествующим рыком, он надвигается на нее.

Ее волосы

После того, как колдунья обо всем прознала…

после того, как обрезала Рапунцель косы…

после того, как принц, свалившись с башни, угодил в терновый куст и там выколол себе глаза…

Он сел в седло и пустился на поиски. С собой он никого не взял, только лошадь.

Он стучался в тысячу дверей. Проезжая по деревенским улицам и полевым проселкам, он выкликал ее имя. Имя было довольно странным, отчего попадавшиеся на пути селяне думали, что принц не в своем уме. Никому в голову не приходило, что так на самом деле могут кого-то звать.

Одни пытались ему помочь: Там впереди река, смотрите не свалитесь с обрыва. Другие кидали в него камни и стегали его лошадь кнутом по тощим бокам.

Он нигде не останавливался. Он искал целый год.

Пока наконец не нашел ее…

он нашел ее в хижине посреди пустыни, куда отослала ее колдунья…

она там жила совсем одна, сквозь занавески к ней в хижину залетали пыльные вихри и лезли жирные черные мухи…

Она узнала его, едва открыв дверь, хотя узнать его было почти невозможно – лицо землистое, обветренное, одеяния изорваны в клочья.

На месте глаз у него были пустые черные впадины размером с вороново яйцо.

– Рапунцель, – произнес он то единственное слово, что повторял у тысячи порогов.

В ответ его, опустившегося и полоумного на вид, гнали прочь, где-то грубо, а где-то по-доброму. Удивительно тонкая грань, как узнал он на своем опыте, отделяет принца, отправившегося на поиски суженой, от никчемного слепого бродяги, у которого нет ничего за душой, кроме одного малопонятного слова.

Он познал погружение в зловонную тьму – тот, который лишь годом раньше с царственным блеском, неукротимый и отважный, взбирался по золотым косам на высокую башню.

Когда по растрескавшимся доскам он приблизился наконец к самому ее порогу, когда стоял у ее двери и чувствовал, что в доме кто-то есть…

когда она потянулась к его покрытой струпьями, кровоточащей руке, он узнал ее пальцы за мгновение до того, как они его коснулись, – так собака за квартал чует приближение хозяина. Он испустил животный стон, который мог с равным успехом выражать как исступленный восторг, так и непереносимую боль, а то и, будь такое возможно, одно и другое вместе.

Заплакать он не мог. У него не было нужного для этого органа.

Прежде чем ехать с ним в замок, Рапунцель извинилась и быстренько вернулась в хижину забрать из комода свои косы – все эти годы она хранила их там, заботливо завернув в тряпицу, как фамильное серебро.

Она ни разу не разворачивала их с тех самых пор, как колдунья поселила ее в этой хижине.

Что если они потускнели…

что если в них гнездились мыши…

что если они теперь выглядят… неживыми… как экспонат бедного захолустного музея…

Но нет, все с ними в порядке – светло-золотистые косы двадцати футов длиной лучатся здоровьем и силой, лоснятся, как ухоженная домашняя кошка.

Она тихонько положила их в дорожную суму.

И вот они живут в замке. Каждую ночь принц ложится рядом с ней и ласкает ее волосы – она их держит в специальном ящике у изголовья…

моет и умащает ароматами…

а в ожидании принца тайком достает и кладет на кровать.

Он прижимается лицом к ее волосам. Иногда ей становится странно, что он не спрашивает, откуда у нее такие косы. Он же видел, что колдунья их обрезала. Не думает же он, что они всего за год успели снова отрасти?

И тем не менее, укутав локонами безглазое лицо, он издает (со временем, впрочем, все реже и реже) тот душераздирающий стон, вопль обретения и утраты, робкий, как попискивание котенка, и громкий, как рык леопарда.

Он то ли забыл, то ли предпочитает не вспоминать. Поэтому она и не говорит ему, что волосы отдельно от нее…

не говорит, что они больше не живые…

не говорит, что они лишь воспоминание о прошлом, которое она целым и невредимым хранит для него в настоящем.

Да и надо ли ему самому об этом знать?

Долго/счастливо

Жил-был принц. Он жил в замке на холме, под небом, отражавшим васильковое сияние моря. От замка к гавани, вниз по склонам раскинулся город, в котором столяры мастерили столы и стулья, славившиеся далеко за пределами королевства, а пекари пекли пироги и булки, за которыми покупатели не ленились приезжать издалека. По утрам рыбаки вытягивали сети, полные блестящих серебром рыбин; вечерами по всему городу веяло зажаренной на решетках рыбы. Улицу, изгибавшуюся вдоль берега гавани, заливали огни таверн и баров, из которых лились музыка и смех – их нежно подхватывал ветерок и доносил до дальних окраин и окрестных лесов, где к ним, замерев, прислушивались зайцы и фазаны.

Когда принцу исполнилось восемнадцать, он женился на принцессе из соседнего, не столь преуспевающего королевства. Оно лежало вдали от моря по берегам реки, пересохшей несколько столетий назад; известняковая почва того королевства родила лишь капусту, пастернак и другие, столь же сытные, но неинтересные овощи; все до одного кафе там закрывались в девять вечера, а ремесленники не умели делать ничего, кроме грубых шерстяных одеял и фуфаек, и преподносили их в качестве лучшей защиты от студеных ветров, дувших с покрытых льдами гор.

Невесту принцу выбрал король-отец: он не хотел, чтобы в один прекрасный день соседний король послал своих воинов – вооруженных луками и мечами, щуплых и слабых от неважного питания, но сильных и опасных чувством бесконечной обделенности – предъявить права на изобильное и процветающее приморское королевство.

Отец принцессы дал согласие на брак отчасти потому, что не возлагал особых надежд на своих угрюмых от голода военных; с другой стороны, принцесса, о которой идет речь, старшая из трех сестер, отнюдь не отличалась привлекательной внешностью и в свои двадцать два года не получила еще ни одного предложения, а по закону, пока она ходит в девках, не могли выйти замуж ее сестры, и та и другая (и это казалось отцу жестокой шуткой судьбы) особы изящного сложения и приятные на лицо.

Поначалу семейная жизнь у молодых не заладилась. Принц признавал свой супружеский долг и его исполнял. Принцесса тоже. Но будучи далеко не красавицей, она вполне отдавала себе отчет, что стала предметом сделки, и имела все основания полагать, что муж, которому ее наконец-то сбагрили, формально потрудившись в супружеской спальне, затем по подлинной любовной склонности пускается во все тяжкие с горничными, герцогинями и шлюхами, тайком приведенными из города.

Но, как выяснилось, она ошибалась.

И хотя на церемонии бракосочетания (где они, собственно, впервые увидели друг друга), а также непосредственно после он поразил ее манерностью и позерством – его, видимо, дурно учили тому, как следует держать себя принцам (выше голову, нет, подбородок не надо так задирать; говорите властным тоном… нет, не так, я не просил вас орать…) – он, вопреки ее ожиданиям, имел вполне реалистичное представление о собственных умениях и достоинствах. Он был красив, гораздо красивее ее, но какой-то молочной, мимолетной, бледной и прозрачной красотой; он был из тех нежных юношей, у которых, когда им исполняется пятьдесят, люди азартно шепчутся за спиной: «Вы не поверите, но в свое время он был само очарование».

Что еще неожиданней, он был так робок, так неуверен в себе, что совершенно не мог представить себя на престоле, который ему предстояло занять с той же неизбежностью, с какой всех живущих ожидает смерть. Он признался ей в этом немедленно, в их первую брачную ночь. Ему, судя по всему, даже в голову не приходило, что можно скрывать страх и маскировать тревогу.

Принцесса его тоже на первых порах разочаровала, а потом начала удивлять.

Когда она впервые предстала перед ним в день свадьбы, даже несмотря на искусно сшитое подвенечное платье в глаза бросались ее грузная полнота, выпирающий бугром лоб и крошечная запятая носа. Отец с суровой решимостью купца, готового пойти до конца, лишь бы не упустить сделку, волок ее, как баржу на буксире, к соборному алтарю. И вот это лицо, эти мужественные плечи и широченные бедра принцу предстояло видеть изо дня в день всю оставшуюся жизнь.

А потом, в первую брачную ночь, когда они наконец уединились в королевской опочивальне… Ей, скажем так, при ее образе жизни непросто было бы сохранить девственность, требуемую обычаем и приличиями. А богатство ее репертуара говорило о богатом опыте. Кто считал, скольких юных конюхов и пажей успела она повалить в стог или на уединенную лужайку?

Ему понравилась и плотская новизна – девственность ожидалась от нее, но девственником оказался он, – и явные признаки того, что она многое повидала. Она была первой женщиной, которую он увидел обнаженной, и этим зрелищем он остался доволен. Она была полной, но не рыхлой, все ее тело состояло из белых бугров и шелковистых, блестящих выпуклостей. В ту первую ночь, она, нисколько не смущаясь, объяснила ему, что делать, и он был только рад повиноваться – тот, кому вскорости предстояло повелевать, на кого станут вопрошающе смотреть подданные, ожидая его решения по любому мыслимому вопросу.

Король совсем скоро умер – погиб на охоте, затоптанный конем, которого считал лучшим и самым верным своим товарищем. За три недели до девятнадцатилетия принц, к своему ужасу, взошел на престол.

Она влюбилась в него со странной ей самой неотвратимостью, как будто оба они с мужем одновременно подхватили одну и ту же болезнь. По утрам она, не отрывая от него глаз, с нетерпением ждала, пока он проснется, похмельный, но нежный (он любил, прежде чем встать и приступить к исполнению королевских обязанностей, несколько минут понежиться в ее объятиях); вечерами, когда с обязанностями было покончено, она любила поговорить с ним о всякой всячине – хоть о том, как у него прошел день, хоть о его любви к недавно скончавшемуся поэту, чьи стихи король мог цитировать без конца. С удивлением (и как ни странно, мимолетным разочарованием) она обнаружила, что заблуждалась в отношении горничных и шлюх, что по вечерам он стремится поскорее добраться до супружеской постели, что ему не меньше прежнего нравится ее властная манера (подожди, расслабься, я знаю, это чуточку больно, но если не переборщить, это тоже приятно…)

В последовавшие за коронацией месяцы она избавилась от ощущения, будто он недооценивает ее умственные способности (а она на самом деле была умна). С каждым днем становилось все очевиднее, что ее мнение для него важнее того, что предлагают советники (и это при том, что ее официальным предназначением было сохранять мир и производить на свет наследников). Ко времени, когда ему исполнилось двадцать лет (а ей незадолго до того двадцать четыре), уже не могло быть сомнений, что втайне они правят сообща, что он (согласно обычаю) подает как свои решения, принятые ими обоими накануне вечером в уединении супружеской спальни.

Десятилетия шли за десятилетиями. У них родился сын, потом дочь, потом еще один сын.

Жизнь их и правление не были такими уж безоблачными. В королевстве случались грабежи, споры по контрактам, продолжались затянувшиеся на сотню лет тяжбы о недвижимости. Жена кузнеца, мастера по топорам, насмерть забила мужа бараньей костью и заявила схватившим ее полицейским, что просто не хотела пачкать о него новенькие, выкованные им топоры. В замке горничная забеременела от пажа и (хотя король с королевой и не подумали бы ее за это наказывать) утопилась в колодце. Повар пребывал в непрерывной сваре с экономкой, и оба они на протяжении тридцати лет исправно строчили еженедельные доносы, уличая друг друга в злоупотреблениях и проявлениях душевной черствости.

Дочь, их средний ребенок, унаследовавшая и вдвое превзошедшая материнскую склонность к полноте, в двенадцать лет выпрыгнула из окна, но – поскольку это было окно второго этажа – целой и невредимой приземлилась на куст гортензии. Продемонстрировав однажды готовность к подобным выходкам, больше она их не повторяла.

Младший из сыновей – зная, что ему никогда не быть королем, – в семнадцать сбежал из дома и попытался вести жизнь барда и трубадура в соседнем королевстве, но его скромный дар не вызвал интереса у тамошней публики. Меньше чем через год он вернулся, исхудалый и оборванный, и решил, что его вполне устроит существование принца, сочиняющего стихи и исполняющего песенки на домашних дворцовых представлениях.

Старший сын вел себя подозрительно ровно. Он вырос крепким и решительным, до самонадеянности самоуверенным, но ум его отнюдь нельзя было назвать ни тонким, ни проницательным, так что родители, бывало, сомневались в его способности в свое время сделаться королем.

И хотя родительское беспокойство так до конца и не оставляло короля с королевой, старший зарекомендовал себя верным и преданным сыном, а на третьем десятке и вовсе стал приобретать подобающие монарху черты. Младший женился на неказистой с виду, но тонко чувствующей принцессе из отдаленного королевства и посвящал ей тома стихотворных произведений, а она искренне считала его гением, не понятым современниками, но обреченным на славу в веках. Дочь замуж так и не вышла (при том что предложения получала), а зато мастерски овладела стрельбой из лука, искусством охоты и управления парусом и с огромным удовольствием посвящала себя тому, что так хорошо у нее получалось.

Самих короля с королевой не миновали скорби и испытания. Уже в очень зрелом возрасте король возомнил, что влюблен в одну нелепую, но неодолимо безмятежную, прозрачную, призрачно-бледную герцогиню, и лишь две недели спустя осознал, что опьянение ею приносит одну только тоску. Королева вскоре после эпизода с герцогиней возобновила обычай заваливать на сено и зеленую травку дворцовых пажей и конюхов; она предавалась ему до тех пор, пока беспомощная на-все-готовность этих мальчишек и надежды на повышение по службе, отчетливо слышавшиеся в их сладострастных стонах, не стали приносить ей больше унижения, чем отрады.

Король с королевой вернулись друг к другу потрепанными, присмиревшими и в некотором недоумении от собственных эскапад. К обоюдному удивлению, они лишь сильнее полюбили друг друга, увидев, что и в столь зрелые годы способны безоглядно отдаться на волю чувств.

Она временами говорила ему: Я становлюсь слабой и скрытной, я учусь плакать тайком, заслышав, как поет соловей.

Он временами говорил ей: Оседлав меня, ты выше не станешь, так что стоит ли это трудов?

И им обоим (к обоюдному удивлению) каждый раз делалось смешно.

Еще несколько десятилетий спустя, когда король умирал, королева вежливо выпроводила всех в коридор, заперла дверь королевской опочивальни и улеглась к мужу. Лежа с ним на кровати, она пела. Они смеялись. Его мучила одышка, но смеяться он еще мог. Они говорили друг другу: это же глупо, да? как-то… театрально? Но обоим при этом было понятно, что все слова, которые надо сейчас сказать, уже много раз сказаны и повторены за прожитые вместе годы. Поэтому король с легким сердцем позволил себе не изображать глубокомыслие и попросил ее спеть песенку, которую любил в детстве. Ему больше не надо было быть царственным, властным и величественным – особенно с ней. Они, по сути, умирали вместе, и оба это понимали. Она запела. В последний раз они вместе посмеялись – обоим казалось, что кошка, и та мяучит мелодичнее, чем она поет. И все равно она проводила его своей песней в мир иной.

Когда через несколько лет умирала королева, с ней в комнате было двадцать три человека, три кошки и две собаки. Люди – это дети, дети детей и дети детей детей, три горничных, двое пажей (постарше и помладше, ее давнишние любовники, о чем все знали, но свято хранили тайну), повар и экономка (лишь неделей раньше в последний раз написавшие жалобы друг на друга). Звери – и собаки, и кошки – лежали на королевской кровати. Люди держались чуть в стороне, кроме Софии, старшей горничной, которая прикладывала ко лбу королевы влажный платок.

Почтительной тишины не было и в помине. Капризничал младенец. Собака рычала на кошку. Но королева, лежавшая огромной молочно-бледной горой, смотрела на всех – и на людей, и на животных – с веским сочувствием, как будто это не она, а они умирали.

Совсем незадолго перед тем, как ей испустить последних вздох, один из внуков сказал другому:

– Правда, она похожа на какую-то планету?

А второй внук ответил:

– Нет, она похожа на старую больную бабушку.

Обоим понравилось, что другой оказался глупее. Когда бабушка впала в беспамятство, внуки думали о том, что их ожидает большое будущее: одного – потому что у него взгляд и сердце поэта, другого – как человека надежного и свободного от сантиментов. Когда бабушка умерла, оба думали, что многого достигнут в жизни.

Как показало будущее, оба они были правы.

После того как королевы не стало, у детей все складывалось наилучшим образом. Старший сын, по настоянию королевы взошедший на престол после кончины отца, правил все так же справедливо и милостиво, а его не заставивший себя ждать наследник с младых ногтей готовился стать таким же добрым королем. Замок стоял целехонек. Каждый новый прилив приносил новые косяки рыб. Сыновья и дети столяров мастерили еще более чудесные столы и стулья, чем те, что делали их родители; сыновья и дочери булочников поднимались чуть свет, чтобы напечь побольше булок и пирогов, побольше хлебов и пирожных.

В целом в королевстве царил покой, хотя грабежи и споры по контрактам по-прежнему имели место, сыновья и дочери, бывало, убегали из дома или сходили с ума, подолгу сдерживаемое взаимное раздражение, как и в старые времена, иногда выливалось в убийства.

Но, по большому счету, эпоха выдалась обильной и благодатной. Люди женились и проживали вместе всю жизнь. Случались праздники и похороны, трудились ремесленники и творили поэты. Изобретатели создавали разные полезные устройства: одни испускали ровный, яркий свет, другие безропотно выполняли самую монотонную работу, третьи сохраняли музыку, про которую все раньше думали, что она может звучать, только пока музыканты играют и певцы поют. Зайцы и фазаны время от времени по-прежнему замирали, прислушиваясь к долетавшим до леса звукам музыки, и им дела не было до того, исполняют ли ее живые музыканты или давно умершие. В городе дети – все они родились через много лет после того, как старые король с королевой упокоились рядышком в каменных саркофагах, – сквозь льющиеся из баров музыку и смех едва различали голоса родителей, зовущие их домой. Кто-то бежал по первому зову, кто-то шел неохотно, но все дети, все до единого, каждый вечер возвращались по домам.

Content

Майкл Каннингем
Дикий лебедь и другие сказки

Раз:очарование

Дикий лебедь

Сумасшедшая старуха

О-боб-рал

Отравленные

Обезьянья лапка

Маленький человечек

Стойкий, оловянный

Чудовища

Ее волосы

Долго/счастливо