И. Кравченко

Галерея Питти

Официальный сайт музея: http://www.palazzopitti.it

Адрес музея: Флоренция, Италия, палаццо Питти 1.

Проезд: Am Pitti — Accademia Italiana (СЗ, D). Автобусы: 3, 1? 15,31, 32, 36, 37.

Телефон: +39 055 238 8616.

Часы работы: Вторник — воскресенье: 08:15–18:50.

Кассы закрываются в 18:05.

Музей закрыт в понедельник, 1 января, 1 мая, 25 декабря.

Цены на билеты: Цена билета: полный — € 8,50, со скидкой — € 4,25 (действительны и для входа в галерею современного искусства). Можно приобрести общий билет на три дня (галереи и Сады Боболи, Музей серебра, Музей костюма): € 11,50.

Информация для посетителей: Пакеты и сумки больших размеров, рюкзаки и зонты проносить не разрешено.

В музее нельзя курить, употреблять пищу и напитки, пользоваться мобильным телефоном.

Здание музея

Если бы всевозможные правители не соревновались между собой, то и не происходили бы время от времени такие замечательные события, как рождение музеев. Из стремления семейства Питти доказать окружающим, что их род велик и знатен, возник в результате один из самых известных дворцовых комплексов с богатым собранием произведений искусства.

Интерьер музея

Палаццо Питти напоминает средневековую крепость, и это неудивительно: здание было выстроено в XV веке, когда, несмотря на распространение в Италии гуманистической культуры, богатому человеку по-прежнему приходилось возводить в прямом смысле слова вокруг своей семьи каменную броню. (Впрочем, в странах, где достаток гарантирован лишь небольшой части граждан, эта традиция сохранилась и доныне.)

Но заказчик особняка, банкир Лука ди Буонаккорсо Питти, был человеком образованным и водил дружбу с представителями правящего флорентийского семейства Медичи, покровительствовавшего искусствам и способствовавшего поддержанию в городе духа высокой культуры. Поэтому его дворец, построенный по проекту одного из первых по-настоящему ренессансных зодчих Италии, создателя легкого и величественного купола флорентийского собора Санта-Мария дель Фьоре Филиппо Брунеллески, несет в себе черты нового искусства — Возрождения. Они выразились в высоких, завершающихся полукруглыми арками окнах, зрительно облегчающих мощный рустованный фасад.

Однако замысел архитектора не был воплощен до конца: семье попросту не хватило денег. Расширять палаццо в соответствии с первоначальным планом, но при активном участии талантливых зодчих Бартоломео Амманати и Бернардо Буонталенти стали уже новые хозяева — те самые Медичи, с которыми мерялись знатностью и богатством Питти (Медичи тоже вели банковские и торговые дела). Приобрела дворец Элеонора Толедская, супруга представителя младшей ветви знаменитой фамилии, Козимо I. В соответствии с новыми вкусами, настоянными на архитектурных достижениях Высокого Ренессанса, переделали внутренний двор и садовый фасад, а также возвели боковые корпуса. Сооружение приобрело вид, отвечавший требованиям правителей, всячески стремившихся подчеркнуть свою образованность и приверженность великой культуре. Козимо I решил поселиться в палаццо и перенес туда свой двор. Чтобы соединить Питти с находящимся на другом берегу реки Арно зданием Уффици, где располагались флорентийские канцелярии, зодчий Джорджо Вазари выстроил коридор, частично проходивший по мосту Понте Веккьо.

Во дворец, конечно, стали перевозить произведения искусства, в первую очередь из Палаццо делла Синьория, где прежде обитал герцог. Со временем возникла необходимость в отдельном помещении, для того чтобы выставить там коллекции. Его устройством занялись при Фердинанде II Медичи, комнаты на втором этаже дворца были превращены в роскошную барочную анфиладу, плафоны украшены росписями Пьетро да Кортона, в залах расположено собрание, которое, впрочем, постоянно видоизменялось, так как произведения искусства перемещались из одной резиденции в другую. В 1743 Анна-Мария-Луиза Медичи завещала коллекцию городу. От титула ее супруга, герцога Палатинского из габсбургско-лотарингской династии, и пошло название галереи — Палатинская (Galleria Palatina).

В золе музея

В 1833, при герцоге Леопольде II, музей наконец распахнул свои двери для публики, правда, избранной, а в 1911 собрание перешло во владение государства.

Развеска картин — в этом одна из особенностей Галереи — осталась той, что существовала во дворце ранее: полотна размещали не в соответствии с их принадлежностью к определенной эпохе или национальной школе, а по принципу соответствия интерьерному убранству. Тем более палаццо Питти с прилегающим парком получило статус дворцового ансамбля, в котором именно единство разных видов искусства — архитектуры, живописи, скульптуры, декоративно-прикладного искусства — имеет основную ценность.

Интересно, что в Питти, как во всяком дворце, преобладают портреты, и большинство лучших работ Галереи относится к данному жанру. Около «Донны Велаты» Рафаэля Санти или «Красавицы» Тициана Вечеллио можно стоять долго, и все равно не насладишься мастерством художников. Коллекция хранящихся в музее рафаэлевских портретов и религиозных картин уникальна — их более десятка! Среди них такие всемирно известные шедевры, как «Мадонна в кресле», являющаяся одной из вершин великой эпохи — Высокого Возрождения. Или, казалось бы, чем может удивить здесь Сандро Боттичелли, ведь богатейшее собрание его работ находится неподалеку — в галерее Уффици? Но от «Мадонны с Младенцем и маленьким Иоанном Крестителем» невозможно оторвать взгляд. Фламандская школа представлена непривычно тихими и созерцательными картинами Питера Пауля Рубенса, его «Четырьмя философами» и пейзажами, редкими в творчестве мастера. Также музей располагает коллекциями испанской и французской живописи.

Ныне в палаццо Питти находятся и другие собрания, например искусства XIX столетия или серебряных изделий. А позади дворца, на склоне живописного холма, раскинулись знаменитые Сады Боболи — один из самых известных европейский парков.

В зале музея

Живопись XV века

Андреа дель Верроккьо. Святой Иероним. Около 1465

Филиппо Липпи (1406–1469) Мадонна с Младенцем и Рождество Марии 1452–1453. Дерево, масло. Диаметр — 135

В плеяде художников, выступившей вслед за поколением великого Мазаччо, важное место по праву занимает Филиппо Липпи. На смену мощному, лапидарному и сдержанному искусству предшественника пришла праздничная и одновременно лиричная живопись Фра Беато Анджелико, Доменико Венециано, Липпи-старшего и других, определившая лицо флорентийской художественной школы второй половины кватроченто. Выразительность линии и цвета, любовь к очаровательным подробностям земного бытия и легкое, светлое, иногда приподнятое, иногда тихое и задумчивое настроение руководили кистью мастера. Филиппо Липпи одним из первых обратился к круглой форме картины, примером чего может служить данное изображение Мадонны с Младенцем, получившее по фамилии своего заказчика второе название — «Тондо Бартолини».

Главные персонажи приближены к передней плоскости, а пространство позади них уходит в глубину, что в сочетании с формой доски придает всей композиции сходство с отражением в слегка выпуклом зеркале (этот прием воспринял ученик Липпи — Сандро Боттичелли, также нередко избиравший форму тондо). Облик Девы Марии нежен и трогателен, Она погружена в Себя и грустна, предчувствуя судьбу Сына, который показывает Матери кроваво-красное зернышко граната — символа Его искупительной жертвы. Но плавные линии, обрисовывающие прекрасное лицо Мадонны, затейливые контуры Ее одеяния, прически и даже кресла, в котором Она сидит, усиливают ту утешающую, радостную ноту, что уже вовсю звучит на дальнем плане. Там разворачиваются сцены из жизни святой Анны. Справа показана ее встреча с мужем, святым Иоакимом, у Золотых ворот Иерусалима, последовавшая за получением ими благой вести о предстоящем рождении у них ребенка. Слева изображена Анна, лежащая в постели и принимающая новорожденную Марию из рук повитухи.

В колорите картины ведущая роль принадлежит красному цвету, вспыхивающему повсюду и акцентирующему торжественность происходящего. Шелковое одеяние, обвивающее легкий стан девушки, несущей на голове корзину, представляет собой декоративно-пластический мотив, ставший излюбленным для других флорентийских мастеров, особенно Доменико Гирландайо и Сандро Боттичелли.

Сандро Боттичелли (1445–1510) Портрет молодого человека. Около 1470. Дерево, темпера. 50x43

Под воздействием нидерландских мастеров Сандро Боттичелли внес в итальянское портретное искусство существенное новшество: традиционный разворот человека в профиль начал уступать место трехчетвертному ракурсу. Если раньше соотечественники художника стремились запечатлеть вневременной лик позировавшего, то отныне стали передавать физиономические особенности и душевные качества модели, а прежняя замкнутость образов сменилась их открытостью навстречу зрителю.

Находящееся в галерее изображение неизвестного молодого аристократа, выполненное Боттичелли в ранний период творчества, относится к его первым опытам в области нового портрета. Здесь представлен подросток с лицом еще по-детски округлым и в то же время приобретающим взрослые черты. Мастер тщательно воспроизвел его слегка асимметрично посаженные глаза с припухшими веками, короткий нос, пухлые губы и тяжелый подбородок. В то же время художник стремился обобщить и идеализировать черты портретируемого, что наряду со взглядом сверху вниз, выражающим обостренное чувство собственного достоинства и некоторую меру отстраненности, а также лапидарно выписанными формами и контрастными цветами приподнимает образ над повседневностью.

Сандро Боттичелли (1445–1510) Портрет молодой женщины. Около 1485. Дерево, темпера. 61,3x40,5

В период Раннего Возрождения художника, работавшего в портретном жанре, например Сандро Боттичелли, интересовали не психологические, как в последующие века, особенности модели, но суть и вневременные черты человека, его образ перед лицом вечности. Отсюда — традиционное изображение в профиль, придающее облику монументальность, недаром такой ракурс использовался на монетах и медалях. Одним из лучших образцов профильного портрета является приведенный здесь.

Молодая синьора стоит на фоне окна или двери — символа вечного, горнего мира и божественного присутствия. С геометрически четкой формой рамы контрастирует прихотливо бегущая линия женского силуэта, подчеркнутая нейтральным фоном. Чуть подавшаяся вперед голова изображенной с чистым, тонким профилем и изгиб нежной лебединой шеи вырисовываются на темной плоскости. Сдержанный колорит картины позволяет сосредоточиться на душевном настрое юной дамы. Ее взгляд устремлен вдаль, она выглядит отрешенной от мирской суеты и прислушивающейся к своему внутреннему состоянию. Художник точно передал внешние особенности, отличающие беременную женщину, выразившиеся не только в ее округленном животе, но и характерном прогибе спины. Нежное лицо, живые, умные глаза, алый чувственный рот и та легкая грусть, которой проникнуто раннее и зрелое искусство Боттичелли, усиливают притягательность облика неизвестной.

Сандро Боттичелли (1445–1510) Мадонна с Младенцем, святым Иоанном Крестителем и архангелами. После 1485. Дерево, масло. Диаметр — 11 5

В живописном наследии Боттичелли большое место занимают изображения Мадонны с Младенцем, нередко вписанные в тондо. Но распространенная в итальянском искусстве иконография и привычная художнику круглая форма картины сочетались у него с богатством композиционных и образных решений этой близкой его сердцу темы.

Дева Мария на флорентийской картине не просто задумчива, как обычно у Боттичелли. — Ее лицо выражает затаенную тревогу, вызванную предчувствием будущего, уготованного Младенцу. Он льнет к Матери щекой и стремится обнять Ее за шею, а Она трепетно прижимает к Себе маленького Сына, во взгляде которого сквозит недетская печаль. С 1480-х в живописи художника все чаще возникал скрытый, но ощутимый и рождающий сложную гамму чувств драматизм, присутствующий здесь в образах центральных персонажей и архангелов — Михаила, стоящего слева, и Гавриила. И лишь совсем юный погруженный в тихую молитву Иоанн Креститель напоминает тех светло-созерцательных отроков, что раньше окружали Мадонн на картинах Боттичелли.

Разнообразие поз и жестов, удивительный, прежде не совсем характерный для художника сложный и красивый ракурс, в котором изображен Гавриил, возникающие среди привычных мастеру тонов, близких к акварельным, яркие цвета свидетельствовали о наступлении нового, позднего этапа в его искусстве.

Сандро Боттичелли (1445–1510) Мадонна с Младенцем и маленьким Иоанном Крестителем. Около 1495. Холст, темпера. 134x92

Некоторые исследователи считают эту работу принадлежащей кисти кого-то из учеников Боттичелли, но в любом случае картина несет в себе особенности его живописи. Произведение относится к позднему творчеству мастера и удивляет тем, насколько он, много раз обращавшийся к теме Мадонны с Младенцем, по-новому ее представил.

Дева Мария, склонившись, протягивает Сына навстречу маленькому Иоанну Крестителю, обнимающему Его. Повторяющийся ритм материнской и детской фигур выглядит естественным и музыкальным, как в ранних и зрелых работах художника, но линии тел и позы персонажей более напряженные. Удивительная красота образов и ярких, словно эмалевых красок сочетается не с грустным, как было прежде у Боттичелли, а горестным настроем, выраженным в присутствующем здесь мотиве Пьеты: младенец Христос, закрыв глаза и невольно простершись горизонтально, словно предвещает грядущее оплакивание Его, снятого с креста и лежащего на коленях Богоматери. Недаром движение маленького Иисуса и прильнувшего к Его щеке Иоанна вызывает в памяти также созданное немногим ранее «Оплакивание Христа» (около 1490, Старая пинакотека, Мюнхен). Подобно многим поздним творениям живописца, это напоминает своего рода мистическое видение: похожую окраску искусство Боттичелли приобрело после того, как он увлекся страстными проповедями Джироламо Савонаролы.

Слева от Богоматери виден куст с распустившимися розами: эти цветы, часто присутствующие в картинах художника, являются символом Царицы Небесной, а розарий — образом Запертого сада («Hortus conclusus») или рая.

Филиппино Липпи (1457–1504) Смерть Лукреции. Около 1478–1480. Дерево, темпера. 42x126

Отдельное направление в искусстве кватроченто образуют росписи кассоне — сундуков, преимущественно свадебных. Сохранившиеся живописные панели представляют собой вытянутые по горизонтали фигурные композиции, обычно имеющие в основе сюжеты из античной мифологии и истории. Их не раз воплощал, например, Сандро Боттичелли, чьей кисти принадлежат «Истории Виргинии» (около? 498, Академия Каррара, Бергамо) и «Истории Лукреции» (1500–1504, Музей Изабеллы Стюарт Гарднер, Бостон).

К последним двум сюжетам, воспроизведенным римским историком Титом Ливием и бывшим популярными у живописцев Возрождения, ранее своего наставника обратился ученик Боттичелли — молодой художник Филиппино Липпи. Он получил заказ на украшение свадебного кассоне или парных сундуков такого рода.

На данной панели изображена сцена смерти Лукреции, верной жены римского консула, к которой воспылал любовью царский сын Секст Тарквиний. Проникнув однажды ночью в ее покои, он потребовал, чтобы женщина отдалась ему, пригрозив, что в противном случае убьет ее и подбросит в постель зарезанного раба, якобы застигнутого в момент совершенного с ней прелюбодеяния. Лукреция уступила домогательствам, а потом, признавшись во всем отцу и мужу, вонзила себе в сердце кинжал. Образ героини стал популярным в ренессансную эпоху как воплощение женской чистоты и верности супругу, поэтому сцены из ее трагической истории часто украшали свадебные сундуки, а в виде станковых картин — приватные помещения в частных жилищах, чаще всего спальни.

Липпи организовал пространство работы, изобразив архитектуру, на фоне которой разворачивается действие. Слева тело Лукреции выносят из палаццо, а в центре она лежит, оплакиваемая, на погребальном ложе. Простота и строгость здания оттеняет экспрессивность движений и подчеркивает скорбное величие совершившегося. Сквозь арочные проемы виднеется светлый пейзаж, усиливающий звучащую в композиции ноту душевной чистоты героини.

Парная флорентийской панели доска, находящаяся в Лувре, расписана изображениями, сюжеты которых основаны на античной истории Виргинии и перекликаются с событиями из жизни Лукреции.

Козимо Росселли (1439–1507) Поклонение Младенцу. После 1490. Дерево, масло. Диаметр — 117

Козимо Росселям обратился к традиционному для флорентийской живописи изображению поклонения Младенцу: Он лежит на постеленной на землю ткани (в данном случае — это край плаща Богоматери), перед Ним преклонила колени Мадонна, а рядом стоит святой Иосиф, и вся композиция вписана в круг. Но художник выразил в картине особенности, свойственные только его искусству, соединившиеся здесь с влиянием североевропейских мастеров.

Новорожденный Христос представлен, как обычно у итальянских живописцев, крупным и пухлым ребенком. Устремив не по-детски серьезный взгляд на Мать, Он благословляет Ее. Фигура Девы Марии наделена плавным, текучим абрисом, Иосиф, напротив, дан в сложном ракурсе, но их облик отмечен той величественностью и стремлением к гармонии, которые питали творческое воображение итальянских художников. Воплощенный скрупулезной кистью мир вокруг персонажей рождает ассоциации с нидерландским искусством: Росселли любовно прописал золотистую связку соломинок, лежащую под головой Христа, белые цветочки, прорастающие сквозь утоптанную землю под символизирующим хлев навесом, поместил на дальнем плане тающий в светлой дымке пейзаж с рекой, песчаным берегом, холмами и деревьями, отражающимися в задумчивых водах.

Отсвет мистического видения, характерный для нидерландской живописи и лежащий на всем изображенном, сочетается у мастера с таящейся в самих образах загадкой, присущей покорившим современников работам Леонардо да Винчи. Кроме того, лицо Марии вызывает в памяти часто воспроизводившийся Леонардо женский облик.

Лука Синьорелли (1445–1523) Святое семейство со святой Екатериной Александрийской. Около 1490–1495. Дерево, темпера. Диаметр — 89

В картинах и фресках Луки Синьорелли выразился его мощный творческий и человеческий темперамент, счастливо соединившийся с удивительным пластическим чутьем, свойственным лучшим представителям флорентийской живописной школы. Внутренняя экспрессия образов воплощается у него в размеренных и одновременно энергичных позах и жестах персонажей, почти локальных цветах, точных и гибких линиях тел и одежд и прямо-таки ощущаемом электричестве, которым насыщен воздух его работ. Синьорелли своим искусством предвосхищал Микеланджело Буонарроти, с чьим тондо «Святое семейство» («Мадонна Дони»), написанным около 1505–1506 и ныне хранящимся в галерее Уффици, хочется сравнить данное произведение.

Художник обратился к популярной у флорентийских мастеров круглой форме картины, позволяющей создать на ней особый, отделенный от реального и наполненный небесной гармонией мир. Синьорелли поместил на переднем плане стол, за которым сидит святая, скорее всего, Екатерина Александрийская, записывающая под диктовку слова Девы Марии. Екатерина с внимательным взглядом и деловитым жестом старается вникнуть в то, что скромно говорит Богоматерь, Иосиф сосредоточенно вслушивается в их разговор. Соединив почти бытовой характер действия с торжественным ладом совершающегося, выраженным во вдохновенном настроении персонажей и серьезном взгляде Младенца, живописец передал высокий смысл представленного занятия. Тесно размещенные фигуры занимают почти все пространство работы, отчего оно выглядит до краев наполненным энергией. Видно, что основное внимание художника было приковано к действующим лицам, пейзаж у него играет второстепенную роль, но, тем не менее, чрезвычайно выразителен: в голубом, нагретом солнцем воздухе виднеются холмы, башня и гора вдали. Небольшой пейзажный мотив перекликается с основным изображением, подчеркивая масштабность главной сцены.

Пьетро Перуджино (между 1445 и 1452–1523) Святая Мария Магдалина. Около 1500. Дерево, масло. 47x35

Гармония, тишина и покой — особенности живописи Пьетро Перуджино и всей умбрийской школы, которую он возглавлял. Композиции картин у художника уравновешенны, а образы одновременно идеализированы и жизненны.

На данной работе с изображением Марии Магдалины, одной из самых почитаемых католических святых, зритель видит милую, красивую девушку, чуть склонившую голову набок и задумчиво смотрящую куда-то в сторону или, скорее, погруженную в себя. Тонкие, хрупкие руки лежат на невидимом парапете — данный прием, то есть изображение преграды между персонажами и зрителем или создание намека на нее, итальянские живописцы восприняли от нидерландцев и нередко использовали. Перуджино любовно выписал утонченные черты прекрасного лица Магдалины, расшитое платье и меховую оторочку накидки, прописав на ней тончайшие темные волоски, оттеняющие гладкую, матовую кожу молодой женщины. Моделью художнику служила жена, Кьяра Фанчелли, облик которой можно видеть в его работах и творениях ученика Перуджино — Рафаэля Санти. Оба они не раз писали с Кьяры Мадонну и святых. Тающая дымка сфумато, окутывающая Марию Магдалину, вызывает ощущение, что от нее исходит легкое сияние.

Живопись XVI Века

Фра Бартоломео. Христос с четырьмя евангелистами. 1516

Джорджоне (Джорджо Барбарелли да Кастельфранко)(?) (1478–1510) Три возраста человека. Около 1500–1501. Холст, масло. 62,5x77,6

Тема возрастов человека была чрезвычайно популярна в искусстве Северного Возрождения, проникнув и в поддерживавшую тесные художественные связи с заальпийскими мастерами Венецию. Склонность к аллегорическим композициям, передаче в них категории времени, быстрого течения жизни испытывал Джорджоне, примером чего может служить его картина «Три философа» (около 1504–1505, Музей истории искусства, Вена) или данное, приписываемое кисти живописца полотно. На нем изображены три человека: юноша, смотрящий в ноты, зрелый мужчина, что-то подсказывающий ему, и пожилой, отвернувшийся от происходящего и, словно продолжая слушать своих друзей, обративший взор на зрителя.

Введя в работу тему музыки, Джорджоне объединил персонажей общим настроением, придав каждому из них лирический и даже меланхолический вид. Все они тихи и задумчивы, но по-разному. Отрок полон грусти того нежного возраста, когда человек еще не может постичь сложности мира, впервые открывшейся ему; мужчина, находящийся в поре расцвета, погружен в спокойное духовное созерцание жизни во всей ее полноте; старик печален, оттого что больший отрезок времени у него позади. Всех троих можно воспринимать как одного человека и не только потому, что тема возрастов касается каждого из них: подросток здесь, видно, что-то чувствует и неосознанно понимает о зрелости, а взрослый мужчина — о старости. Главным в картине является тонкое сплетение состояний, овладевших героями, в ней отражен философски-созерцательный взгляд художника на вечные вопросы бытия. К раздумьям над ними приглашают и зрителя, не зря один из персонажей, преодолевая усталость, пытливо смотрит в его сторону.

Рафаэль Санти (1483–1520) Мадонна с Младенцем (Мадонна дель Грандука). Около 1504–1505. Дерево, масло. 84,4x55,9

Во время своего пребывания во Флоренции молодой Рафаэль создал около полутора десятков картин, представляющих Мадонну с Младенцем. В большинстве из них художник наделил изображенную им Деву Марию достаточно рано сложившимся в его воображении обликом: мягкий овал лица, правильные черты, высокий лоб, большие глаза, обычно полуприкрытые. Тишиной, поэзией и небесной гармонией веет от созданных живописцем образов Богоматери и Ее маленького Сына. Одну из таких картин, получившую второе название по титулу ее владельца — Фердинандо III Лотарингского, эрцгерцога («granduca») Тосканского, — можно видеть в галерее Питти.

Фигура Богоматери, держащей на руках маленького Христа, вписана в вытянутый по вертикали формат работы и занимает ее пространство на всю высоту, названные особенности придают Ее образу торжественность. Облаченная в традиционные для Ее изображений одежды — красное платье и голубой плащ, — Мария приближена к зрителю, являя ему Свое дитя. Нежному прикосновению Мадонны к ребенку вторит трепетный жест пухлой ручки, которой Он дотрагивается до груди Матери. Живописец, всегда учившийся у лучших современников, деликатно использовал здесь технику сфумато, применявшуюся Леонардо да Винчи.

В образах Мадонны Рафаэль соединил заоблачную гармонию с убедительностью и естественностью облика, в чем ему стремились подражать и многие современники, и художники последующих веков.

Рафаэль Санти (1483–1520) Портрет беременной женщины (Донна Гравида). Около 1505–1506. Дерево, масло. 68,8x52,7

Данная картина, условно названная «Портрет беременной женщины», приписывается исследователями молодому Рафаэлю, работавшему тогда во Флоренции, с разной степенью вероятности. Возвышенное, неземное спокойствие при подчеркнуто индивидуальном облике — особенности его портретного искусства.

Дама одета по моде начала века — в платье с широкими рукавами и обтягивающим лифом из плотного шелка, отделанное по вырезу полосами бархата. Подобные наряды можно видеть на женщинах, запечатленных мастером в других работах. Тонкое декоративное «обрамление» образа составляют изящно украшенная прическа, уходящая за ворот платья цепь и кольца на полноватых холеных руках. Лицо изображенной отмечено сдержанным выражением, сквозь которое едва пробиваются нежность и лиричность натуры, но руки — левая, касающаяся округлившегося живота, и правая, лежащая на небольшой книге, держащая платок, — выдают душевное и физическое состояние неизвестной, чутко прислушивающейся к себе. Тающая, золотистая дымка сфумато обволакивает ее лицо, шею и плечи.

Рафаэль Санти (1483–1520) Портрет Аньоло Дони. Около 1506. Дерево, масло. 63x45

Исполненный Рафаэлем в ранний, флорентийский, период его творчества портрет Аньоло Дони представляет богатого купца и заказчика произведений искусства (для него Микеланджело Буонарроти написал круглую картину с изображением Святого семейства, названную «Тондо Дони»). Парные портреты Аньоло и его жены Маддалены были созданы по случаю их бракосочетания.

Супруги запечатлены, вероятно, на балконе, а их фигуры объединены общим голубоватым, холмистым и осененным небесным простором пейзажным видом, типичным и для живописи Рафаэля того времени, и для всей воспитавшей его урбинской школы. Благодаря высокому небу с плывущими облаками лицо Аньоло, оттененное к тому же темными волосами и беретом, приобретает особую выразительность. Брови мужчины слегка нахмурены, а рот плотно сжат, но видно, какая умственная работа происходит у него внутри. Художник передал внимательно-настороженный взгляд человека, привыкшего по роду занятий постоянно обдумывать свои действия, и изобразил его руки в таком положении, что создается впечатление, будто Дони машинально производит подсчеты. Насыщенный красный цвет одеяния, контрастирующий с глухим черным и снежно-белым, подчеркивает внутреннюю экспрессию образа. Вероятно, из-за требования заказчика передать абсолютное сходство проявилась некоторая жесткость его облика, который, однако, смягчен Рафаэлем при помощи легчайшего сфумато.

Рафаэль Санти (1483–1520) Портрет Маддалены Дони. Около 1506. Дерево, масло. 63x45

Свадебный портрет Маддалены Дони (Строцци), являющийся парным к портрету ее мужа, представляет женщину обращенной по направлению к супругу и почти зеркально повторяющей его позу. Но в композиции произведения Рафаэль явственно следовал написанной незадолго до того «Моне Лизе», или «Джоконде», Леонардо да Винчи: Маддалена сидит в трехчетвертном повороте, положив одну руку поверх другой. Ее платье напоминает одеяние леонардовской героини, что объясняется, впрочем, модой того времени.

Если старший современник создал в своей работе идеализированный, возвышенный образ, сделав его тайной, загадкой, то Рафаэль запечатлел реальную, земную женщину. Она основательно «расположилась» в пространстве произведения и смотрит на зрителя спокойным и бесхитростным взглядом. Переливающийся муаровый шелк ее наряда выглядит роскошным, особенно по сравнению со скромным платьем Джоконды. У той кисть правой руки, находящаяся поверх левой, еле касается ее, у Маддалены же лежит плотно, а кисть левой открыта, поскольку женщина, как и ее муж, демонстрирует кольца — обручальное и свадебное. Выражению супружеской верности служит и украшающая грудь новобрачной подвеска с жемчужиной, благодаря которой в портрете возникает к тому же иной, возвышенный план, поскольку жемчуг является одним из символов Девы Марии. Поэтичность образу Маддалены придают и выписанное нежнейшими тонами лицо, и выбившиеся из прически волосы, и тонкое деревце на дальнем плане.

Рафаэль Санти (1483–1520) Мадонна в кресле. Около 1513–1514. Дерево, масло. Диаметр — 71

Форма тондо, не единожды возникающая в композициях Рафаэля с изображением Мадонны и Младенца, замечательно выражает возвышенный, идеалистический настрой его живописи. Одну из наиболее ранних рафаэлевских работ, тондо «Мадонна Конестабиле» (около 1502–1503, Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург), и данную, «Мадонна в кресле», отделяет десятилетие — огромный период в творчестве мастера, позволяющий увидеть, что дух его живописи не изменился, но приемы обогатились. Первая картина была исполнена еще в Перудже, совсем молодым художником, вторая — в Риме, признанным живописцем, уже украсившим ватиканские Станцы дивными многофигурными композициями. Заказчиком хранящегося в Питти тондо выступил, скорее всего, папа Лев X, отправивший творение Рафаэля во Флоренцию в дар своим родственникам Медичи.

Несмотря на обретенную славу, мастер продолжал учиться у великих современников: в данном произведении явственно видно влияние Микеланджело Буонарроти, тоже не раз обращавшегося к форме тондо, и его росписей потолка в Сикстинской капелле, вызвавших большой интерес Рафаэля. Это воздействие проявилось в исполненной мощи фигуре Младенца и тесной компоновке персонажей, наполняющей пространство особой энергией. Но заимствования легкий гений художника претворял в его собственные достижения. Над всем здесь царит созвучная рафаэлевскому душевному ладу небесная гармония, проявившаяся в прекрасном лике Девы Марии, той нежности, с которой Она склоняет голову навстречу льнущему к Ней ребенку, во вдохновенном, устремленном на Мадонну взгляде молитвенно сложившего руки маленького Иоанна Крестителя. Композиция идет по кругу, все линии вторят друг другу, мастер, передавая горячую любовь двух близких людей, замыкает изображение: Мария обнимает Свое дитя, Ее покрытые голубой тканью колени образуют подобие колыбели. Одновременно образы открыты зрителю: на него взирает Богоматерь, и в ту же сторону, но куда-то вдаль обращен взгляд Христа. Мгновенному контакту между смотрящим на картину и представленными на ней способствует и выражение персонажами простых человеческих чувств, поднятых Рафаэлем до божественной высоты.

Рафаэль Санти (1483–1520) Мадонна с Младенцем и святыми (Мадонна с окном). Около 1513–1514. Дерево, масло. 160x127

На данной картине, по предположениям Джорджо Вазари, написанной для банкира и мецената Биндо Альтовити, представлена сидящая в центре Мадонна с Младенцем, которого поддерживает рукой святая Елизавета. Обнимающая ее за плечи святая Екатерина Александрийская протягивает Христу указательный палец, таким образом в сцене возникает мотив ее мистического обручения с Небесным Женихом. Взгляд Богоматери обращен на Елизавету, та взирает на Младенца, а Он — на Екатерину, что придает атмосфере произведения сложность и выразительность.

Исследования показали, что справа кроме святого Иоанна Крестителя был изображен святой Иосиф, но, вероятно, Рафаэль переписал фрагмент работы ради воображаемого круга, который создают фигуры. Иоанн — единственный из персонажей, кто смотрит в сторону зрителя, указывая ему на происходящее и словно приглашая разделить радость остальных. Нога мальчика на парапете настолько приближена к переднему краю произведения, что воспринимается выходящей за его пределы. Этот классический прием использовали еще древнегреческие вазописцы: деталь, выбивающаяся из общего круглящегося ритма, лишь подчеркивает гармоничность всей композиции.

Рафаэль Санти (1483–1520) Портрет Томмазо Ингирами по прозвищу Федра. Около 1514–1516. Дерево, масло. 89,5x62,8

В римский период творчества Рафаэль сделал несколько портретов пап и других персон, занимавших важные посты в Ватикане. К таким работам относится изображение Томмазо Ингирами — ученого-гуманиста, писателя, хранителя папской библиотеки, получившего свое прозвище Федра за талантливое исполнение главной роли в постановке одноименной трагедии Сенеки. Существуют два варианта портрета — в бостонском Музее Изабеллы Стюарт-Гарднер и галерее Питти, насчет того, какой из них является оригиналом, исследователи не пришли к единому мнению.

Изображая Ингирами, художник стремился передать присущие модели особенности, не снижая общего впечатления от образа. Так он умело обыграл физический недостаток портретируемого — косоглазие: при задумчивом взгляде библиотекаря вправо и вверх оно усиливает ощущение отрешенно-созерцательного состояния, в котором тот пребывает. Теплотой веет от округлого лица, полной фигуры, пухлых рук Томмазо. Поместив на первом плане орудия его труда — бумагу и перо, а также книгу, Рафаэль отдал дань уважения одаренности и работоспособности своего героя. Тот выглядит запечатленным в минуту вдохновения, поэтому облик упитанного и далекого от внешнего изящества человека приобретает одухотворенный и лирический вид.

Рафаэль Санти и помощники (1483–1520) Портрет кардинала Биббиены. Около 1516. Холст, масло. 85x66,3

Работая над портретами кардиналов, Рафаэль, несмотря на одинаковый композиционный прием — поясное изображение модели с разворотом в три четверти — и схожий колорит, достиг удивительного разнообразия образов. В данном случае художником при помощи кого-то из его мастерской запечатлен, предположительно, кардинал Бернардо Довици да Биббиена, упрощенно именовавшийся по месту своего рождения.

Красное кардинальское облачение — соответствующая шапочка и мантия — сияет и переливается шелком на темном глухом фоне, бросая отблески на худое, несколько аскетичное лицо мужчины выразительной лепки. Внимательный взгляд Биббиены обращен прямо на зрителя, и в то же время в глазах заметна легкая рассеянная задумчивость, что наряду с положением левой руки, как бы отгораживающей изображенного от смотрящего на картину, придает образу отстраненность. В правой руке священнослужитель держит послание, над сутью которого, видимо, размышляет, невольным движением словно стремясь прижать его к груди.

Бернардо Довици едва не породнился с художником, мечтая видеть его женой свою племянницу. Несмотря на то что Рафаэль вежливо отказался, она похоронена рядом с ним в римском Пантеоне как его невеста.

Рафаэль Санти (1483–1520) Донна Велата (Женщина с покрывалом). Около 1516. Дерево, масло. 82x60,5

Название картины Рафаэля, на которой изображена прелестная молодая женщина в пышном одеянии, происходит от главной детали ее наряда — спускающегося с головы вдоль плеч покрывала (с итальянского «velata» — «окутанная покрывалом»). Кто эта дама, неизвестно, портрет, скорее всего, носит фантазийный характер, иллюстрируя слова художника: «Для того, чтобы написать красавицу, мне надо видеть много красавиц… но из-за недостатка как в хороших судьях, так и в красивых женщинах, я пользуясь некоторой идеей, которая приходит мне на мысль». Вероятно, в данной работе выразилось стремление живописца создать при помощи красок идеальный женский образ.

Взгляд живых карих глаз незнакомки обращен к зрителю, но девушка погружена в себя. Мягкому овалу ее лица с ровными, классическими чертами вторят излюбленные мастером круглящиеся линии обнимающего нежную шею ожерелья, глубокого выреза кофты, плавного движения рук: одна лежит на невидимом парапете, а другой юная дама легко касается груди словно жестом молитвенного благоговения. Складки атласного платья бегут и закручиваются, подобно волнам, но «бурлящая стихия» успокаивается текучими волнами покрывала. Цветовая гамма благодаря игре оттенков коричневого, желтого, медового и молочного производит впечатление необычайного великолепия колорита. Оживляют облик и подчеркивают общую гармонию изображенного тонко использованные детали: темные бантики у выреза светлой кофты и драгоценное украшение с жемчужиной, прикрепленное к надетому на голову ободку и ложащееся на гладко причесанные волосы красавицы.

Рафаэль Санти (1483–1520) Видение пророка Иезекииля. Около 1518. Дерево, масло. 40,7x29,5

Не свойственная станковой живописи Рафаэля столь динамичная композиция картины, происходящее на которой словно увидено восторженным, экстатическим взглядом, возникла благодаря сюжету, основанному на ветхозаветном рассказе о посетившем пророка Иезекииля видении. Не стремясь воплотить его образную сложность, едва ли выразимую средствами классической живописи, художник, однако, передал дух, наполняющий библейские строки.

Господь, изображение которого вызывает в памяти «Сотворение Адама» из росписи Микеланджело Буонарроти на плафоне Сикстинской капеллы, летит, окруженный ослепительным сиянием, в котором различимы воздушные лики херувимов. Раскинутые руки Бога поддерживают два ангела. Ниже видны ангел святого Матфея, орел святого Иоанна, лев святого Марка и бык святого Луки: названные символы евангелистов ведут свое происхождение от фантастического существа из видения пророка — тетраморфа. Образы созданий, подобных тем, что увидел пророк, возникают и в Откровении Иоанна как находящиеся вокруг престола Господня.

Внизу, на холме, озаренный лучом небесного света стоит воздевший руки Иезекииль, а рядом с ним — Иоанн Евангелист. Соотношение разных масштабов центральной композиции и помещенных в пейзаже фигур, контраст света и тени, сопоставление мистического пространства и реального земного ландшафта также способствуют невиданной экспрессии, наполняющей картину Рафаэля.

Доссо Досси (около 1490–1542) Сатир и нимфа. Около 1510–1516. Холст, масло. 58x83

В ренессансную эпоху среди мотивов и образов античной мифологии у живописцев получили распространение изображения сатиров — низших лесных божеств. Они могли составлять свиту Диониса или воплощать сюжеты, связанные с нимфами — женскими существами, олицетворяющими разнообразные природные явления. И те, и другие наделялись веселым нравом и озорством, но сатиры считались похотливыми и уродливыми, имеющими острые уши, маленькие глаза, вздернутый нос и взлохмаченные волосы, а нимфы, наоборот, воплощали собой красоту и грацию. На противопоставлении таких важных для ренессансной культуры понятий, как «прекрасное» и «безобразное», «отталкивающее», художники Возрождения строили композиции с сатиром, преследующим нимфу, примером может служить данная картина Досси.

Живописная школа родной Феррары привила мастеру обостренное чувство колорита и любовь к волшебным историям, а влияние венецианского искусства придало его произведениям поэтичность. Художник был дружен с Лудовико Ариосто и не единожды вдохновлялся его поэмой «Неистовый Роланд». Здесь нимфа, спасаясь от сатира, дотрагивается до висящего на цепочке кольца — к такому приему прибегала героиня Ариосто, Анжелика, чтобы стать невидимой. Сатир у Досси свиреп и не скрывает своих намерений, нимфа же, напоминающая образы Джорджоне, загадочно улыбается. Ее улыбка намекает не только на превращение, которое вот-вот свершится: героиня воплощает собой силы природы, а внутренний свет ее лица выражает тайну, что возникала в работах венецианских мастеров, стремившихся постичь невидимую связь человека и окружающего мира.

Тициан Вечеллио (около 1488–1576) Концерт. Около 1510. Холст, масло. 86,5x123,5

В ранний период творчества Тициан находился под влиянием живописи своего соученика по мастерской Джованни Беллини, лиричного и загадочного Джорджоне. Тогда он и написал джорджониевскую по духу и сюжету картину, представляющую условный концерт, который является поводом для передачи сливающихся в одну мелодию едва уловимых состояний персонажей.

Мужчина, находящийся в центре, играет на спинете, стоящий справа монах в одной руке держит виолу или лютню, а другую положил на плечо «приятелю», молодой человек слева, в берете с пером, просто смотрит на зрителя. По воззрениям неоплатоников, к которым принадлежал Тициан, музыка занимала одну из высочайших ступеней в иерархии человеческих занятий. «Культурное», «городское» музицирование, то есть игра на струнных инструментах (в их число входит и клавишно-струнный спинет), противопоставлялось «деревенскому», где предпочтение отдавалось духовым — дудкам, рожкам и прочему и ударным. На полотне аллегорически представлена не только музыка, но и три возраста человека, хотя монах близок, скорее, не к старости, а к зрелости.

Однако настрой тициановской работы не столь идилличен, как у Джорджоне: центральный персонаж, продолжая водить по клавишам гибкими, нервными пальцами, резко развернулся в сторону соседа, касающегося его плеча. Если образы юноши и монаха достаточно идеализированы, то играющий на спинете отмечен индивидуальными чертами: у него усталый, тревожный взгляд и осунувшееся лицо. Вероятно, Тициан запечатлел конкретного человека, проявив мастерство, сделавшее его одним из лучших портретистов в европейской живописи.

Тициан Вечеллио (около 1488–1576) Мужской портрет. Около 1520. Холст, масло. 85x67

В большинстве портретов кисти Тициана воплощено такое качество ренессансной личности, как «dignita» — «достоинство». В данном случае оно является не просто одной из характеристик созданного художником образа, но темой картины. На холсте изображен кто-то из братьев Мости — семейства, которое было связано с фамилией феррарских правителей д'Эсте. Скорее всего, это вопреки сделанной в XVII столетии надписи на оборотной стороне не Томмазо, а Винченцо или Агостино.

Темное изысканное одеяние и нейтральный фон подчеркивают тончайшей лепки лицо с черными миндалевидными глазами, светящимися умом и благородством. Как обычно в написанных Тицианом портретах, человек смотрит в сторону зрителя, но его взгляд задумчив, герой обращен, скорее, в себя самого. Напряженный внутренний монолог, сложная, рефлексивная натура и в то же время ее полнокровность, чувственность служат установлению тесного эмоционального контакта между юношей и взирающим на картину.

Художник, ценивший союз внешней и духовной красоты, создал целую галерею эстетически и человечески притягательных, к тому же убедительно исполненных и жизненно достоверных мужских образов. (Женщины на портретах Тициана более поэтичные и идеализированные.) Книга, на которой лежит рука молодого синьора Мости, символизирует его приверженность чтению — возвышающему душу и воспитывающему ум занятию.

Колорит полотна основан на сочетании нескольких цветов и их оттенков. Живописец виртуозно и деликатно выписал бархат и мех куртки, кружево рубашки и, главное, передал теплоту, исходящую от лица молодого мужчины.

Тициан Вечеллио (около 1488–1576) Святая Мария Магдалина. После 1530. Дерево, масло. 85,8x69,5

Изображения кающейся Марии Магдалины кисти Тициана были весьма популярны у его современников, поэтому художник не раз обращался к этому образу. Согласно ренессансной традиции, в его трактовке присутствуют мотивы из истории святой Марии Египетской, удалившейся в пустыню и усердно молившейся там о прощении грехов. Самое известное полотно серии, написанное мастером в 1560-х, хранится в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге и отличается от созданных ранее более глубокой передачей душевного состояния героини. Образ на данной картине экспрессивнее внешне, в нем ярче выражена острота и даже надрывность переживания: петербургскую работу писал умудренный старец, представленную — человек на четверть века моложе.

Живописец показал Магдалину рыжеволосой пышнотелой красавицей, напоминающей венецианок его времени. Ее полуобнаженное тело (по преданию, одежда каявшейся истлела за долгие годы) прикрыто длинными, шелковистыми волосами, струящимися по плечам и окутывающими стан. Лицо с огромными распахнутыми глазами, чуть вздернутым носиком и пухлыми губами очаровательно. Облик героини наделен чувственностью, но она отступает перед состоянием религиозного экстаза, переданным художником в возведенных к небу глазах, влажных от слез, и молитвенном жесте прижатой к груди руки. Тициану удалось передать ощущение цветущей плоти и духовной устремленности ввысь, сердечной открытости, свойственной юному возрасту, и силы христианского подвига.

Тициан Вечеллио (около 1488–1576) Женский портрет («La bella»). Около 1536. Холст, масло. 89x76

Имя девушки, представленной на портрете, получившем условное название «La bella» («Красавица»), неизвестно, однако ее облик возникает в работах Тициана почти на всем протяжении его творчества. Прекрасная незнакомка узнаваема на полотнах «Венера Урбинская» и «Флора» (обе — в галерее Уффици, Флоренция), «Женщина в меховой накидке» (варианты принадлежат петербургскому Государственному Эрмитажу и венскому Музею истории искусства), «Венера перед зеркалом» (Национальная галерея искусства, Вашингтон), «Портрет девушки в белом» (Картинная галерея, Дрезден) и других. Однако изображенные напоминают и герцогиню Элеонору Гонзага делла Ровере, и любимую дочь художника Лавинию, хотя во время создания большинства произведений она либо еще не родилась, либо была маленькой. Героини картин наделены, вероятно, и чертами неких безымянных муз Тициана.

Скорее всего, флорентийское полотно — собирательный образ: фантазии живописца требовали выражения, а ренессансное стремление к идеалу заставляло его постоянно искать в красках и на холсте совершенное воплощение женщины. Девушка с бархатными глазами и бровями вразлет, нежным румянцем на щеках и сияющей кожей смотрит на зрителя чуть застенчиво от осознания собственного очарования. Изысканная прическа, богатое платье и золотая цепь служат достойным «обрамлением» прелестному облику.

Тициан Вечеллио (около 1488–1576) Портрет знатного мужчины. Около 1540–1545. Холст, масло. 111х93

В Галерее хранится богатое собрание портретной живописи Тициана, демонстрирующее интерес к человеческой личности, водивший его кистью. Как всякий крупный мастер, художник подчеркивал в своих моделях особенности, свойственные ему самому, и прежде всего — жизненную силу в сочетании с тонкой душевной организацией.

Названные качества нашли воплощение и в образе молодого аристократа, чье изображение относится к вершинам тициановской живописи. Сдержанный, типичный для большинства его мужских портретов колорит, который создают нейтральный фон и темное бархатное одеяние, заставляет сразу обратить внимание на красивое лицо с правильными чертами и живыми серо-голубыми глазами. Взгляд мужчины обращен в себя и выражает глубокие сомнения, отчего героя часто сравнивают с шекспировским Гамлетом. Рефлексивная натура запечатленного человека проявляется и в чуткости, сквозящей в его нервном лице. Несмотря на физическую силу, которой наделен благородный господин, в нем гораздо больше деликатности, чем мощи. Образ сочетает внутреннюю сложность и простоту, спокойное достоинство и еле скрываемое смятение.

В данной картине отразились связанные с кризисом ренессансной культуры перемены в настроении мыслящих людей. Нечто подобное ощущал и Тициан, чье позднее творчество постепенно окрашивалось в драматические тона.

Тициан Вечеллио (около 1488–1576) Портрет Пьетро Аретино 1545. Холст, масло. 97x78

Тициан от рождения был наделен не только большим талантом, но и жизнелюбием, поэтому сдружился с таким же гедонистом и вдобавок одаренным литератором Пьетро Аретино, прославившимся своими сатирами, памфлетами и пьесами. Происходивший из бедной семьи, он благодаря виртуозному уму и великолепному владению словом, а также настойчивости и хитрости стал вхож в самое высокое общество, водил дружбу с властителями мира сего. Своим пером Аретино всячески прославлял Тициана, часто выступал посредником в денежных делах между художником и знатными заказчиками, а тот несколько раз писал портреты приятеля.

На данном полотне изображен мужчина с острым, проницательным взглядом, крупными чертами лица, большим чувственным ртом и выпуклым лысеющим лбом. В его облике видны и вдохновение, присущее мастеру слова, и дерзость: считается, что с публицистики этого «бича государей», многие из которых стремились от него откупиться, началась европейская журналистика. Тициан передал также чувственность и природное чутье Аретино, благодаря им литератора сравнивали с фавном или сатиром. Мягкая курчавящаяся борода ложится на широкую грудь, плотная фигура с вольным размахом плеч выглядит огромной, это впечатление усиливается одеянием из богатой, переливающейся ткани красного цвета, являвшегося в те времена отличительным знаком высшего сословия. Золотая цепь, одна из тех, что дарили писателю правители разных государств, поблескивает поверх его шелковой рубашки. Тициан, упоенный колорист, здесь с прямо-таки физически ощутимым удовольствием выписал лицо и одеяние Аретино, страстно любившего жизнь во всем ее великолепии.

Тициан Вечеллио и помощники (около 1488–1576) Портрет короля Филиппа II. Около 1550. Холст, масло. 183,5x100,5

В создании живописных образов монархов вряд ли кто из современников Тициана мог с ним сравниться. Свидетельством служит находящийся в Старой пинакотеке Мюнхена великолепный «Портрет Карла V» (? 548). Его сына, Филиппа II, короля Испании, Нидерландов и Португалии, художник также изображал не раз, например на исполненном около?55? и хранящемся в музее Прадо полотне, где властитель представлен во весь рост, облаченным в воинские доспехи. По сравнению с названной работой холст из Питти выполнен в более сухой манере, с несвойственной Тициану тщательной прописью лица и костюма, что наводит на мысль о его частичной принадлежности кисти мастера. Полотно предназначалось в дар тете короля, принцессе Марии Венгерской, и, вероятно, художник решил сделать реплику с выполненного тогда же или чуть ранее портрета, а довершил начатое кто-то из его учеников.

Красивому лицу и стройной фигуре монарха служит достойным «обрамлением» его наряд. Филипп выглядит замкнутым и отрешенным, ощущение отчужденности модели подчеркнуто холодом каменной архитектуры, играющей роль фона. Тревога, затаившаяся во взгляде и позе короля, вносит естественность в парадный портрет.

Тициан Вечеллио и помощники (около 1488–1576) Мадонна Мизерикордия (Мадонна милосердия) 1573. Холст, масло. 154x144

В данной работе, созданной при участии помощников, Тициан обратился к пришедшей из Византии и распространившейся в итальянской живописи иконографии «Мадонны Милосердие»: Богоматерь покрывает Своим плащом собравшихся вокруг Нее коленопреклоненных верующих, оказывая им заступничество.

Действие разворачивается в интерьере церкви — данный образ в христианском искусстве отождествляется с Мадонной. От Ее облика веет теплом и спокойствием, заботливым жестом Богоматерь, держа в руках полы покрывала, ограждает им взирающих на Нее с надеждой членов знатной венецианской фамилии, заказавшей художнику картину. Слева размещены мужчины, справа — женщины, каждый участник своеобразного «Святого собеседования» выписан с тщательностью и в то же время большой долей обобщения, поскольку здесь представлены люди не в своей повседневной ипостаси, но перед лицом вечной жизни. Изображенные вдохновенны и серьезны, их взоры устремлены на Марию, и только стоящая среди родственниц девочка обернулась к зрителю, давая ему возможность представить чудесное событие совершающимся на его глазах.

Андреа дель Сарто (1486–1531) Святой Иоанн Креститель. Около 1523. Дерево, масло. 94x68

Живопись Андреа дель Сарто — переходная, иллюстрирующая процесс превращения ренессансного изобразительного искусства в маньеристическое. На примере картин этого художника, почти всю жизнь проведшего во Флоренции, видно, что флорентийская живопись явилась идеальной основой для маньеризма, поскольку ее мастеров отличала приверженность выразительной линии, то есть экспрессии формы. Цвет для них играл не столь самостоятельную роль, как для венецианцев, у маньеристов он также достаточно условен.

Названные особенности отличают работу дель Сарто «Святой Иоанн Креститель», представляющую полуфигурное изображение юного Иоанна. В одной руке он держит небольшую чашу, с которой обычно представлен в сцене крещения Христа, а в другой — листок бумаги, являющийся аллюзией на часто используемый в живописи атрибут святого — вьющуюся ленту с начертанными на ней евангельскими словами «Ессе Agnus Dei» — «Вот Агнец Божий» (Иоанн, 1:36). К камню, на который положил руку пророк, прислонен всегда сопутствующий ему тростниковый крест. Физически развитый торс юноши приближается к облику персонажей Микеланджело Буонарроти, а легкая дымка, обволакивающая его тело, вызывает в памяти сфумато Леонардо да Винчи. Свет заливает фигуру Иоанна Крестителя и отделяет ее от тьмы позади. В колорите произведения присутствует всего несколько цветов, и красная драпировка, внося в картину бравурный настрой, вторит вдохновению Иоанна, выраженному в его взгляде.

Андреа дель Сарто (1486–1531) Истории из отрочества Иосифа. Около 1515–1516. Дерево, масло. 98x135

Когда знатный флорентийский горожанин Сальви Боргерини задумал украсить брачные покои своего сына Пьер Франческо и его жены Маргериты, он обратился к лучшим художникам Флоренции, в том числе и к Андреа дель Сарто. В качестве сюжетов для живописных панелей, которыми предстояло отделать комнату, выбрали сцены из жизни библейского Иосифа Прекрасного. В Питти хранятся две работы кисти мастера из названного цикла, на одной из них воплощены истории, связанные с детством и отрочеством героя.

Дель Сарто, согласно иконографии, объединил в картине несколько следующих друг за другом событий, основываясь на ветхозаветной книге Бытие. Слева Иосиф, наряженный в желтые одежды, рассказывает братьям и родителям свои сны о снопах, поклонившихся его снопу, и солнце, луне и звездах, тоже поклонившихся ему, чем навлекает на себя гнев старших сыновей. В центре Иаков и Рахиль отправляют его пасти стадо вместе с братьями, те изображены и столпившимися возле колодца (в Библии — рва), куда они бросили Иосифа, и стерегущими на горе скот, откуда один из братьев, решивших продать младшего купцам, спускается с его одеждами, и ведущими Иосифа к каравану, с которым он, уже облаченный в красное, уходит в Египет. Справа Иаков оплакивает любимого сына при виде его окровавленных одежд. Художник отдельно показал каждый момент, придав выразительность группам персонажей, а также позам и жестам изображенных, наделив тех, что находятся ближе к зрителю, ярко выраженными эмоциями. В то же время он развернул происходящее в едином пространстве, сообщив и пейзажу, и фигурам людей как можно более естественный вид. Стремление объединить человеческую историю и природу было свойственно мастерам итальянского Ренессанса, оно нашло отражение и в данной работе Андреа дель Сарто.

Андреа дель Сарто (1486–1531) Благовещение. Около 1528. Дерево, масло. 96x189

Художник, архитектор и историк искусства Джорджо Вазари упомянул приведенное «Благовещение» как верхнюю часть алтаря для церкви Сан-Доменико в Сардзане. Однако картина находилась у Джулиано делла Скала, отчего ее иногда называют «Благовещение делла Скала». Живописная панель, исполненная в виде люнеты, была превращена в прямоугольную, но о первоначальной форме доски напоминают движения слегка склоненных навстречу друг другу Девы Марии и явившегося Ей архангела Гавриила, а также образованный занавесями светлый полукруг между ними. В это словно наполненное воздухом пространство, расширяя пределы воздушной арки, льется небесное, божественное сияние.

Архангел держит в руке белую лилию — символ чистоты и непорочности Мадонны, а на столике красуется букет цветов в небольшой вазе, соотносящийся с образом запертого райского сада — «Hortus conclusus», на фоне которого часто изображают Богоматерь. Позади Марии виден край постели, также символизирующей Ее девственность. Между персонажами идет незримый диалог, выраженный во взглядах и жестах: Гавриил устремил взор на Мадонну, благословляя Ее, Она же, внимая небесному посланнику всей душой, опустила глаза долу и молитвенно вскинула руки. Яркие цвета в то же время полупрозрачны и насыщают живописную поверхность светом. В обликах изображенных угадывается влияние Микеланджело Буонарроти, Леонардо да Винчи и Рафаэля: особенности искусства столь непохожих художников естественно вплелись в манеру дель Сарто. При этом переработка ренессансных мотивов, в первую очередь приемов других мастеров, свидетельствовала о вызревавшем в недрах искусства этого живописца маньеризме, с его красотой формы как основным средством воздействия на зрителя.

Аньоло Бронзино (1503–1572) Портрет Гвидобальдо II делла Ровере Около 1531–1532. Дерево, масло. 114x86

Портреты, написанные Аньоло Бронзино, образуют особую страницу в итальянской живописи: в его типично маньеристических работах создана особая, субъективная атмосфера, но образ существующего в ней человека всегда убедителен и исполнен жизненности. Запечатленный художником Гвидобальдо II делла Ровере, герцог Урбинский, образованный и творчески одаренный правитель, был личностью сложной и интересной, что и передано в портрете.

Фигура зрелого, крепкого мужчины занимает большую часть полотна. Одной рукой он придерживает своего огромного пса, а другую положил на шлем, поставленный на стол. Воинское облачение герцога (Бронзино всегда тщательно выписывал одеяние) благородно отливает металлом, с которым ярко контрастируют красные детали костюма. Лицо изображенного, выражающее внутреннее достоинство и душевную силу, при этом вроде бы непроницаемо. Но несколько рассеянный взгляд Гвидобальдо, отрешенного от внешней суеты и погруженного в свои переживания, вносит в портрет тонкий психологизм и философское начало, приоткрывающие характер властителя.

Бронзино, работавший в годы, когда уходили в прошлое великие идеалы Возрождения и мыслящими людьми овладевали сомнения и тягостные раздумья, отразил в своих полотнах изменившееся настроение современников.

Андреа Скьявоне (Андреа Мельдолла) (1510/1515-1563) Каин и Авель. Около 1542. Холст, масло. 216x188

Художник, получивший прозвище, переводящееся как «Славянин», поскольку его семья происходила из Далмации, жил в Венеции и творчески сформировался под влиянием Тициана и Тинторетто, унаследовав от них жизненную полноту и экспрессию образов.

В данной картине Скьявоне обратился к распространенному сюжету убийства Каином Авеля, основанному на ветхозаветной истории двух сыновей Адама и Евы. Старший принес дар Богу «от плодов земли», а младший — «от первородных стада своего», жертва Авеля была принята, а Каина — нет, отчего тот затаил на родственника злобу. «И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Бытие, 4:8).

Мастер изобразил кульминационный момент: Каин замахивается ослиной челюстью, часто изображаемой в данной сцене в качестве орудия убийства. Композиция строится на спиралевидно закручивающихся позах персонажей, необычные, выразительные ракурсы вызывают в памяти картины Тинторетто. Фоном двум освещенным фигурам служит более темный пейзаж. Поодаль лежит принесенный в жертву агнец: данный мотив обычно соотносится с искупительной жертвой Иисуса, а гибель Авеля воспринимается как прообраз его мученической смерти на кресте.

Тинторетто (Якопо Робусти) (1518–1594) Венера, Вулкан и Купидон. Около 1550–1555. Холст, масло. 85x197

У Венеции не было античного прошлого, которым мог похвастаться Рим, и в отсутствие идущей из древности традиции эллинской и римской культур ее художники эпохи Возрождения относились к мифологическим сюжетам с непосредственностью первооткрывателей. Отсюда — живая и естественная чувственность, которой наделены персонажи античных мифов, воссозданные Тицианом, Паоло Веронезе и Тинторетто. Последний не раз изображал сцены с богиней любви Венерой (у греков — Афродитой) и ее супругом, богом огня и кузнечного дела Вулканом (Гефестом). Примером может служить работа «Венера, Вулкан и Марс», написанная около 1555 и находящаяся в Старой пинакотеке в Мюнхене. Но если в названном произведении представлена трагикомическая сцена, трактованная экспрессивно и динамично, то данный холст мастера наполнен тишиной и лирическим настроением.

Вытянутая по горизонтали форма полотна, продиктованная, скорее всего, особенностями интерьера, для которого оно предназначалось, подвигла художника на создание интересной композиции. Венера лежит, невольно демонстрируя красоту своего нежного, словно светящегося изнутри тела, и обнимает новорожденного Купидона, на него с любопытством, склонившись, смотрит Вулкан. Осторожная поза и трепетный жест супруга красавицы, приоткрывающего пеленку, выражают теплоту, участие, заботу. Ярко-красный занавес позади изображенных оттеняет мерцающую живопись тел, особенно богини и младенца. Простирающийся позади обобщенно написанный, но поэтичный, одухотворенный пейзаж позволяет почувствовать связь происходящего с природой, вторящей созерцательному состоянию персонажей.

Джованни Баттиста Морони (около 1529–1578) Портрет знатной дамы Около 1550. Холст, масло. 53x45,6

Живописная школа Брешии в XVI веке дала несколько талантливых мастеров, снискавших славу в Италии и за ее пределами. Одним из таких художников был Джованни Баттиста Морони, опередивший в портретном искусстве свое время. Его картины, представляющие людей из самых разных сословий — от аристократов до ремесленников, — вполне можно вообразить созданными, например, в XIX веке, настолько остро Морони схватывал физиономические и душевные особенности своих моделей. В этом можно убедиться, глядя на портрет неизвестной благородной дамы.

Ее лицо с пронзительным взглядом небольших карих глаз, вздернутыми бровями и плотно сжатыми губами сразу захватывает внимание зрителя. Образ умной, деловитой, несколько суровой женщины, уважающей других, но и не упускающей своего, передан художником с точностью и достоверностью, которых тогда мало кто достигал. Мастер заострил все характерное в изображенной им женщине, подняв индивидуальное на ту высоту, где оно становится самоценным и обретает черты высокой истины.

Теплые тона, которыми выписано лицо дамы, оттенены контрастными цветами одеяния, вносящими в полотно элемент декоративности. Данная особенность вместе с тщательно воссозданными деталями туалета была свойственна маньеристам, Морони — один из наиболее талантливых художников этого направления.

Паоло Веронезе (Паоло Кальяри) (1528–1588) Мужской портрет. Около 1550–1560. Холст, масло. 104,5x108

Запечатленного на данном портрете широкоплечего мужчину с проницательным взглядом, одетого в роскошную шубу, иногда определяют как Даниеле Барбаро. Но внешне незнакомец все-таки отличается от этого кардинала, ученого и философа, владельца построенной Андреа Палладио и расписанной самим Веронезе виллы в Мазере. Независимо оттого, кто представлен на холсте, его образ типичен для искусства мастера, мощного и полнокровного.

Обратившись к поколенному изображению, художник расположил фигуру мужчины так, что она занимает большую часть полотна. Горящий умом и духовной силой взгляд, тонкие, «умные» руки (одна из них сжимает платок) выдают не только аристократа, но и интеллектуала. Пушистый мех, которым подбита шуба, контрастирует с темной тканью одежды, придающей образу неизвестного еще большую сдержанность и сосредоточенность. Его собранность и внутреннюю стоическую прямоту подчеркивает условный архитектурный пейзаж с колонной. Тем не менее картину Веронезе, создателя ярких, бравурных полотен, можно назвать роскошной, хотя пиршество здесь, несмотря на роскошь одежд, скорее, нематериальное: художник, прежде всего, отобразил богатство человеческого духа.

Паоло Веронезе (Паоло Кальяри) (1528–1588) Крещение Христа. Около 1583–1584. Холст, масло. 195x131,5

Обратившись к одному из наиболее распространенных сюжетов европейской религиозной живописи, Паоло Веронезе передал величие и масштаб совершающегося события — крещения Христа. Художник, великолепный знаток человеческого тела и его динамики, умел в своих картинах точно изобразить любую позу и жест, воплотить через «физику» бодрость, спокойствие, восторг, то есть выявить внутреннее состояние персонажа. Экспрессия его полотен — это выражение метафизических вещей через материальные, осязаемые, духовной мощи — через видимую красоту.

Фигуры Иисуса и святого Иоанна Крестителя наделены классическими пропорциями, напоминают античную скульптуру, но трепетная, дышащая и удивительно точная живопись Веронезе наполняет движением каждый мускул изображенных. В том, как Христос склонил голову и сложил на груди руки, в напряжении Его плеч и колен уже чувствуется невероятная внутренняя сила. Сложный ракурс, в котором изображен Иоанн, и в то же время монументальность его облика выражают и духовный порыв, и торжественность, предопределенность его действия. Разнообразные позы ангелов подчеркивают возвышенное спокойствие главных персонажей. Художник выстроил пространство картины по принципу театрального, затемнив передний план, осветив участников сцены, а в качестве «декорации» изобразив традиционный для него солнечный пейзаж со светло-бирюзовым небом и легкими, взметнувшимися облаками. Веронезе объединил в своей работе свет реальный, заливающий тела и предметы, и небесный, божественный, воплощенный в сиянии нимбов и слетающего к Христу голубя — Духа Святого.

Живопись XVII–XVIII Веков

Питер Паулъ Рубенс. Воскресение Христа. 1616

Микеланджело Меризи да Караваджо (1571–1610) Спящий Амур 1608. Холст, масло. 72x105

Столь распространенные в искусстве Возрождения и Нового времени образы Амура (Эрота, Купидона) возникают и в живописи Караваджо. Крылатый бог любви, представленный нежным отроком, играет на скрипке в его картине «Отдых на пути в Египет» (около 1596–1597, галерея Дориа-Памфили, Рим) или, изображенный смазливым мальчишкой, смеется на полотне «Амур-победитель» (около 1601–1602, Государственные музеи, Берлин). Но на данном холсте зритель видит совершенно иное, чем у более раннего Караваджо и вообще всех европейских художников, воплощение античного божества. Работа написана мастером на Мальте, во время недолгой передышки на его скитальческом пути, и отражает смятение, присущее обычно тому, чье счастье кратковременно и непрочно.

Живописец, и раньше воплощавший рождавшиеся у него образы без оглядки на мнение публики и ломавший стереотипы, теперь нередко открыто насмехался над общепринятыми вещами. Его Амур — пародия на понимание любви, сложившееся в эпоху Ренессанса. Упитанное дитя, раскинув крылья и положив голову на колчан со стрелами, спит с той блуждающей улыбкой на лице, что выдает его сны сорванца и неслуха. Курносый нос, неправильный прикус, большие оттопыренные уши, толстый живот маленького обжоры — здесь ничего не осталось от прелестных созданий, вьющихся вокруг главных персонажей картин на античные темы. Но караваджиевский малыш странным образом симпатичен и даже мил, его хочется взять на руки и потрепать по пухлой щеке, потому что это — настоящий ребенок. Художник, использовавший реалистические приемы в любых сюжетах, создал предельно жизненный образ. Более того, написанный мастером Амур и есть тот резвый, непослушный, дерзкий мальчуган, которого обожествляли древние, видя в нем наиболее верное воплощение любви, не подвластной разуму. Так Караваджо непривычными средствами воплотил в небольшом полотне дух античного искусства, постигнув его животворящее начало.

Микеланджело Меризи да Караваджо (1571–1610) Портрет Антонио Мартелли (Портрет мальтийского рыцаря) 1608–1609. Холст, масло. 118,5x95

Поздняя живопись Караваджо наполнена драматизмом или как минимум тревожным настроением. Бежав из Рима после нечаянно совершенного убийства, художник в конце концов оказался на Мальте, где его радушно приняли и посвятили в рыцари члены ордена Святого Иоанна. Полгода, проведенные у них, были для мастера творчески насыщенными: он писал религиозные и жанровые картины, работал над портретами. Но Караваджо совершил некий проступок и оказался в темнице. Выбравшись оттуда, он покинул остров, предполагают, что осуществить побег помог сдружившийся с художником иоаннит Антонио Мартелли, изображенный, скорее всего, на данном портрете.

Мягкий луч освещает немолодое — Мартелли было около семидесяти лет — лицо и торс рыцаря, облаченного в традиционный орденский черный плащ с нашитым на него белым шелковым крестом. Свет, выхватывающий из мрака фигуру мужчины, неверен и зыбок, а взгляд погруженного в свои мысли человека беспокоен: вероятно, художник наделил модель собственными переживаниями. Картина считается одним из последних произведений, созданных Караваджо на острове, откуда мастер устремился на Сицилию, а затем в Неаполь, имея конечной целью путешествия Рим. Там его ждали друзья и почитатели таланта, но в Вечный город беглец так и не вернулся, скончавшись по дороге.

Неизвестный художник (приписывается Микеланджело Меризи да Караваджо) Зубодер. Около 1608–1610. Холст, масло. 140x195

Принадлежность данной работы кисти Микеланджело Меризи да Караваджо не доказана, хотя ее живописная манера и использованные в ней мотивы свойственны его искусству. Возможно, полотно исполнил кто-то из последователей мастера, утрировав его приемы: неизвестный художник представил сцену из жизни простонародья, наполненную выражением открытых и грубоватых эмоций, что не было присуще Караваджо, как и нарочито сниженный, откровенно жанровый сюжет.

Луч света озаряет забавную сцену. У стола, в центре композиции, помещен больной, которому выдирают зуб, несчастный кричит, вскидывая руку, изо рта у него струйкой стекает кровь. «Лекарь» работает уверенно, его обращенное к зрителю лицо искажено гримасой человека, занятого не очень приятным делом, а взгляд диковат. Стоящие слева свидетели целительства с любопытством, испугом и сочувствием смотрят на происходящее, маленький мальчик робко указывает ручкой в ту сторону. Справа полуобнаженный мужчина облокотился на стол, подперев рукой щеку и взирая на процедуру с таким видом, словно его ничем нельзя удивить. В тревожном оцепенении, широко раскрыв глаза, застыла пожилая женщина — подобный персонаж присутствует и на полотне Караваджо «Ужин в Эммаусе» (1606, Пинакотека Брера, Милан). Композиционно флорентийская картина также напоминает миланскую работу: изображены прямоугольный стол и собравшиеся вокруг него, но сюжет совершенно иной, в том числе и по духу.

Жанровые сцены с зубодером, позволявшие наделять фигуры их участников интересными ракурсами и передавать разнообразные эмоции персонажей, получили большое распространение у художников XVII–XVIII веков. Сам Караваджо много сделал для развития европейской бытовой живописи, обращаясь к соответствующим сюжетам либо выбирая простолюдинов в качестве моделей для написания образов из Священной истории.

Франс Франкен II (1581–1642) Триумф Нептуна и Амфитриты. Около 1610–1616. Дерево, масло. 51x70

Искусство Франса Франкена II, происходившего из семьи антверпенских художников, носит эклектичный характер, но превалируют в его живописи черты фламандского барокко, что особенно заметно в картинах на мифологические сюжеты. В одной из них мастер представил популярную в барочную эпоху сцену триумфа морского бога Нептуна и Амфитриты, дочери древнего божества спокойного моря — Нерея.

Супруги восседают на огромной раковине, влекомой по волнам гиппокампами — фантастическими существами с телами коней и хвостами змеев. Загорелый поджарый Нептун обнимает прекрасную белокожую Амфитриту, свита двух морских владык, состоящая из нереид и тритонов, празднует их союз, а вдали изображено находящееся в самом разгаре застолье причаливших к берегу участников веселой процессии. Бог держит в руке трезубец, с помощью которого вызывает громы, молнии и землетрясения. Природа вокруг охвачена тем же бурным, экстатическим состоянием, что и окружающие главных героев персонажи: играют и вздымаются морские воды, бегут по небу наполненные влагой тучи с озаренными ярким светом краями. Картина Франкена позволяет лишний раз увидеть, как освоение античных тем и образов северными мастерами соединялось у них с развитием местных живописных традиций. Художник умело передал динамичность отдельных фигур и всей композиции, он выписал пейзаж с достоверностью и одновременно большой мерой обобщения, что было свойственно фламандским, или южнонидерландским, мастерам, чье пейзажное искусство наследовало Питеру Брейгелю Старшему.

Питер Пауль Рубенс (1577–1640) Четыре философа 1611–1612. Дерево, масло. 164x1 39

Питер Пауль Рубенс был блестяще образованным человеком, поклонником таких античных философов, как Сенека и Марк Аврелий. Он водил дружбу с интеллектуалами своего времени и писал их портреты, один из которых представляет самого художника с единомышленниками — гуманистами Юстом Липсием, Яном ван дер Ваувером и Филиппом Рубенсом, его старшим братом.

В отличие от исполненного ранее «Автопортрета с мантуанскими друзьями» (около 1606, Музей Вальрафа-Рихарца, Кельн) мастер поместил себя на заднем плане: прежде всего он представляет друзей и брата. Филипп, с красивым, одухотворенным лицом, задумчиво смотрит вдаль, аскетичного облика Липсий что-то горячо объясняет своим друзьям, показывая соответствующее место в книге, а его ученик Ван дер Ваувер внимает этим словам. Изображая себя, Рубенс передал собственную увлеченную, страстную до жизни натуру и свойственный каждому художнику пристальный и любопытный взгляд. Во всех четырех героях живописец выразил биение живой мысли, стремление к высокому идеалу, вдохновенный порыв к истине.

Справа в нише помещен бюст Сенеки, чьи философские взгляды разделяли запечатленные здесь любители мудрости, а возле него в знак уважения к мыслителю-стоику в вазе стоят четыре тюльпана. Алая драпировка вносит в картину настроение торжественности, а светлый пейзаж вдали является возвышенным образом той цели интеллектуальных и душевных поисков, к которой стремились друзья.

Питер Пауль Рубенс (1577–1640) Святое семейство с маленьким Иоанном Крестителем (Мадонна с корзиной). Около 1615. Дерево, масло. 114x88

Питер Пауль Рубенс соединял в себе несколько художнических ипостасей: он мог быть экспрессивным, велеречивым эпикурейцем и гедонистом, сдержанным и немногословным стоиком и сентиментальным лириком. Последнее из названных качеств проявилось в работе «Мадонна с корзиной».

Богоматерь задумчиво смотрит на Сына, лежащего в плетеной колыбели (посчитав ее корзиной, картине дали соответствующее название). Христос, пухлый рыжеволосый ребенок, гладит по щеке маленького Иоанна Крестителя, молитвенно сложившего ручки и с серьезностью и благоговением глядящего на Него. Слева стоит мать святого Иоанна, святая Елизавета, с добрым лицом и мягкими морщинистыми руками, на которых вздулись вены. Склонив голову, она глубокомысленно взирает на Спасителя. Справа виден святой Иосиф, в его глазах — тепло и нежность. Перед зрителем — молчаливый разговор, «Святое собеседование», ведущееся при помощи взглядов и жестов, выражающих тончайшие душевные движения персонажей.

В картине отразились уроки венецианских мастеров предыдущего Рубенсу столетия, в первую очередь Тициана и Веронезе с их богатым колоритом и сочными красками, а в облике Богоматери, особенно Ее слегка вытянутом красивом лице и длинной шее, видно влияние Пармиджанино.

Питер Пауль Рубенс (1577–1640) Возвращение крестьян с поля. Около 1635. Дерево, масло. 121x194

В период своего зрелого творчества Рубенс создавал в основном мифологические, религиозные и исторические картины, а также портреты. И только в поздние годы он, большую часть времени работавший уже не на заказ, а для себя, стал чаще писать пейзажи, ранее возникавшие в его живописи лишь время от времени.

Всегда любя конные прогулки по живописным сельским местам родной Фландрии, мастер нередко делал наброски понравившихся видов, превращая их потом в большие полотна. В предпочтении, которое он отдавал панорамным композициям, сказались влияние искусства другого великого фламандца, Питера Брейгеля Старшего, особенно его работ из цикла «Времена года», а также масштабная, склонная к размаху человеческая и художническая натура самого Рубенса. При этом его пейзажи не только монументальны, но тихи и лиричны, в них отразились глубокие раздумья талантливой и рефлексивной личности.

В картине «Возвращение крестьян с поля» живописец осмысливает пейзаж с разных точек зрения. Он видит в нем обжитой уголок, где в привычных заботах проводят дни селяне, которые в праздничном настроении идут с работы, неся плоды своего труда. В фигурах плавно ступающих нарядных крестьянок, легком и веселом жесте, с каким держит в руке свою шляпу одна из них, чувствуется влияние портретов Елены Фоурмен, написанных Рубенсом ранее. Движения мужчины, погоняющего запряженных в телегу лошадей, быстры и летучи, как на большинстве полотен мастера. Бегущее впереди стадо усиливает динамизм композиции и соединяет передний план с дальним, где раскрывается широта полей, плывут волны холмов, сияет гладь реки и надо всем царит высокое небо с золотистыми, патетически взметнувшимися облаками. В этом бескрайнем просторе, объединившем поэзию реальности и красоту вечной природы, проявилось пантеистическое восприятие живописцем окружающего мира.

Питер Пауль Рубенс (1577–1640) Аллегория войны и мира 1637–1638. Холст, масло. 206x345

Создавая аллегорические полотна, Питер Пауль Рубенс умел оживить абстрактные понятия, придав им плоть и кровь в прямом смысле слова: персонажи этих картин естественны, темпераментны и убедительны.

В холсте «Аллегория войны и мира», написанном по заказу коллеги, Юстуса Суттерманса, отразились чувства и мысли Рубенса, жившего в неспокойную эпоху и не только занимавшегося своим ремеслом, но и не раз исполнявшего дипломатические обязанности. Ему, живописцу, философу и дипломату, было о чем поведать зрителю. В 1629–1630 мастер создал полотно «Минерва защищает Мир от Марса» (Национальная галерея, Лондон). Идею произведения спустя несколько лет он воплотил иными средствами, вновь обратившись к образам и мотивам античной мифологии.

Слева виден храм Януса, возвышавшийся на Римском форуме: в начале военных действий его находившиеся друг напротив друга ворота открывали, и сквозь храм шествовали солдаты, отправляясь на поле битвы. Полнотелая и прекрасная богиня любви Венера, сопровождаемая амурами, старается удержать Марса, рвущегося в бой с поднятым щитом и обнаженным мечом. Но привлечь воинственное божество на свою сторону пытается и одна из фурий (эриний), Алекто, безобразная старуха с растрепанными волосами и поднятым вверх горящим факелом. Справа от нее, в клубящихся тучах, видны аллегорические фигуры Чумы и Голода — двух бедствий, сопровождавших войны. В милитаристском порыве Марс невольно попирает ногами книги — воюющие всегда глухи к голосу разума. Под натиском бранного пыла падают на землю женщина, сжимающая сломанную лютню, и мужчина с циркулем в руке, олицетворяющие музыку и архитектуру, а также искусство в целом, которому угрожает война. Героиня, прижимающая к себе ребенка и бегущая прочь, отсылает воображение зрителя к евангельской сцене «Избиение младенцев», воплощая беззащитность людей перед лицом разрушительных сил, стремление спастись от них и милосердие. Наконец девушка в темном плаще и светлом платье, воздевшая руки к небесам и тем самым призывающая их в защитники, — это Европа, изнемогающая под бременем войн.

Несмотря на обилие тесно скомпонованных фигур, среди них выделяется Венера — противостояние созидания и разрушения Рубенс решает в пользу первого. Дышащая и трепетная живопись его полотна, напоминающая о картинах Тициана Вечеллио, одного из заочных учителей художника, а также тонкие колористические сочетания и притягивающие взгляд сияющие нежные цвета утверждают победу мира, красоты и творчества.

Якопо да Эмполи (Якопо Кименти) (1551–1640) Святой Иво, покровитель сирот и вдов 1616. Дерево, масло. 288x211

Восприняв традицию флорентийского маньеризма, Якопо да Эмполи всячески развивал это направление. Но маньеристические черты постепенно перерастали у художника в торжественность, патетичность и одновременно чувствительность, эмоциональную подвижность, присущие искусству следующего периода — барокко. «Новый язык» возникает и в его картине с изображением святого Иво Бретонского и донаторов. Этого монаха францисканского ордена называли «адвокатом бедных» и почитали как покровителя сирот и вдов.

В данном произведении изображены не «униженные и оскорбленные», а его благополучные с виду заказчики, но в своем предстоянии святому они все равно — дети, ждущие заступничества небесного покровителя. Скромность и милосердие, которыми отмечен образ сидящего на троне Иво, создают вокруг него ощутимо разливающуюся теплоту. Члены изображенного здесь семейства ведут себя естественно: девочка с трогательным вниманием смотрит на святого, один ребенок объясняет что-то другому, которому положила руки на плечи нарядно одетая дама, мальчик справа тянет за руку мать, отрешенно взирающую вдаль. Разнообразные эмоции, испытываемые персонажами, и живость их поз не снижают величественности сцены. Это ощущение усиливается присутствием парящих в вышине и сыплющих розы ангелов. Яркие цвета одежд словно наполняют картину музыкальными звуками.

Артемизия Джентилески (около 1593–1653) Юдифь со служанкой. Около 1618–1619. Холст, масло. 114x93,5

Дочь Орацио Джентилески, одного из самых талантливых последователей Микеланджело Меризи да Караваджо, Артемизия, восприняла приемы и мотивы караваджиевской живописи. От отца и его учителя она унаследовала интерес к сложным, драматичным коллизиям, в том числе к истории богатой иудейской вдовы Юдифи, спасшей родной город от врагов, предводителем которых был Олоферн.

Сцена убийства полководца бесстрашной женщиной, позволявшая создать динамичную композицию со сложной светотеневой моделировкой, не раз возникала в творчестве художницы. Но если в картине «Юдифь, обезглавливающая Олоферна» (1620, галерея Уффици, Флоренция) Джентилески обратилась к кровавой кульминации события, то в данной работе — к его развязке. Героиня и ее служанка, несущая корзину с отрубленной головой, собираются покинуть шатер Олоферна и всматриваются туда, откуда может прийти опасность. Почти зеркальные позы, резкий разворот в сторону, взгляды за пределы полотна, раздвигающие его границы, и отраженное на лицах женщин тревожное вслушивание во мрак усиливают напряжение момента. Яркий свет, типичный для живописи караваджистов, выхватывает фигуры из тьмы. На глухом фоне вырисовывается точеный профиль Юдифи, пленившей ассирийца (или вавилонянина) чувственной красотой. На плече она держит меч, которым отсекла мужчине голову, и сопоставление холодного оружия с нежной девичьей кожей придает особую остроту изображенному. Сочетание разных оттенков белого с желтым и черным, тщательно выписанные прическа, украшения и отделка платья героини свидетельствуют о высоком живописном мастерстве Артемизии Джентилески.

Кристофано Аллори (1577–1621) Юдифь с головой Олоферна. Около 1620. Холст, масло. 139x116

Выходец из семьи известных флорентийских художников, Кристофано Аллори воспринял от отца, у которого обучался ремеслу, особенности маньеристической живописи, но со временем его стиль приобрел барочную окраску, что хорошо видно на примере картины «Юдифь с головой Олоферна» (другой вариант работы, созданный несколькими годами ранее, находится в Королевской коллекции Виндзора). Полотно также несет в себе черты караваджизма: яркий свет вырывает из сумрака фигуры главной героини, держащей за волосы отрубленную ею голову ассирийского военачальника Олоферна, осадившего родной город Юдифи, и служанки бесстрашной иудейки.

Очаровательная молодая женщина (моделью для работы послужила возлюбленная художника по имени Мадзафирра) стоит, опираясь на меч, и с победным видом смотрит на зрителя, демонстрируя «трофей». Лицу Олоферна Аллори придал собственные черты, подобный прием использовал и Караваджо в картине «Давид с головой Голиафа» (1609–1610, галерея Боргезе, Рим). Яркость, звучность цветов усиливает патетичность сцены, выраженную в горделивой осанке, торжественно-спокойном лице Юдифи и внутреннем трепете, который сквозит во взгляде служанки.

Гвидо Рени (1575–1642) Юный Вакх Между 1615 и 1620. Холст, масло. 87x70

Обучавшийся в болонской Академии у Лодовико Карраччи, Гвидо Рени по приезде в Рим попал под влияние задававшего тон в художественных кругах Вечного города Микеланджело Меризи да Караваджо. Отзвуки его искусства ощутимы в картине «Юный Вакх»: образ молодого веселого бога виноделия, голова которого украшена пышным венком из виноградных листьев и ягод, присутствует в караваджиевской живописи. Но у Рени он увиден глазами мастера, прошедшего академическую школу, и поэтому очищен от какой-либо внутренней сложности, характерной для Вакхов кисти Караваджо.

Художник, заимствовав приемы современника, обыграл их на свой лад. Его персонаж, демонстрирующий сосуд с вином, — не меланхоличный юноша с картины «учителя», а улыбчивый подросток, почти ребенок с пухлыми щеками и плечами, выглядящими еще нежнее из-за мехового одеяния. Один из спутников Вакха, маленький сатир или силен, напоминающий путти, держит фаянсовый кувшин с опьяняющим напитком. В картине возникает эффект остановившегося мгновения, впечатлению сиюминутности и очаровательности способствует и мягкий, блуждающий свет, совершенно противоположный по смыслу яркому, мистическому лучу, прорезающему тьму на полотнах Караваджо.

Гвидо Рени (1575–1642) Смерть Клеопатры. Около 1635–1640. Холст, масло. 122x96

Гвидо Рени не раз обращался к распространенному в европейском искусстве XVI–XVII веков сюжету смерти египетской царицы Клеопатры: возлюбленная римского консула Марка Антония после его военного поражения и вынужденного самоубийства решила покончить с собой.

Данное полотно, изображающее трагический момент жизни царицы, относится к позднему творчеству художника. В тот период он, воспитанник болонской Академии, вновь, теперь уже под влиянием развивавшегося классицизма, обратился к академическим приемам, соединив их с барочными. Его Клеопатра, молодая женщина, обратившая вверх полный отчаяния и мольбы взгляд, напоминает прекрасную статую, ожившую под кистью мастера. В правой руке она держит змею, обнаруженную в принесенной корзине со смоквами: царица хотела быть ужаленной незаметно. (Рени, подобно другим живописцам, следовал данному Плутархом описанию события.) Но художник не столько стремится рассказать историю, сколько передать ощущение гладкого, мраморного тела и выразить напряженное эмоциональное состояние изображенной. Холодноватая красота, которой наделена героиня, типична для академистов, а доминанта одной яркой эмоции в душевном состоянии персонажа — для барочной живописи.

Джованни Ланфранко (1582–1647) Экстаз святой Маргариты Кортонской 1622. Холст, масло. 230x185

В эпоху Контрреформации, когда католическая церковь стремилась укреплять свои позиции, отчасти подорванные распространением протестантизма в Европе, среди итальянских живописцев и скульпторов большое распространение получили изображения религиозных экстазов, вызванных яркими, образными видениями. Так, францисканская монахиня Маргарита из города Кортоны, молившись в церкви перед распятием, увидела, как Спаситель склонил в ее сторону голову и указал рукой на Свои раны. Чудо, представшее взору женщины, и ее саму, переживающую блаженный внутренний восторг, изобразил на большой картине Джованни Ланфранко. Ученик братьев Карраччи и наследник их академической школы, он развивал ее традиции, которые гармонично соединялись с торжественностью, монументальностью и экспрессией, характерными для тогдашней живописи Рима (Ланфранко провел в Вечном городе долгие годы).

Ко времени создания картины Маргарита еще не была канонизирована, но весьма почиталась в Кортоне, для церкви которой художник написал этот образ. Святая, поддерживаемая ангелами, в блаженном состоянии созерцает явившегося ей Христа. Яркий свет заливает пространство картины, заставляя пламенеть и золотиться краски. В левом углу холста видна собачка, которая привела Маргариту к телу своего погибшего хозяина — ее возлюбленного знатного синьора. Потеряв любимого, женщина удалилась в монастырь, где начала новую праведную жизнь.

Антонис ван Дейк (1599–1641) Портрет кардинала Гвидо Бентивольо. До 1623. Холст, масло. 195x147

Фламандский художник Антонис ван Дейк значительную часть своего творчества посвятил портрету, привнеся в парадные полотна глубокий психологизм. Интерес живописца к постижению человеческой натуры отражает и данная картина, на которой изображен кардинал, папский нунций (посланник) в Южных Нидерландах и Франции, ученый-богослов Гвидо Бентивольо. Как в большинстве портретов понтификов и кардиналов, он запечатлен сидящим в кресле, символически перекликающемся с престолами Христа или святого Петра. Но мотив трона звучит у Ван Дейка скромно, поскольку на первый план выходит не высокий сан представленного здесь незаурядного человека, а его душевные качества, интересы и устремления.

Художник воплотил характерные черты модели — спокойствие и достоинство в осанке и повороте головы, высокий лоб мыслителя, вдохновенный и пытливый взгляд, аскетичное лицо, изящные руки с длинными пальцами, держащими заполненный текстом листок бумаги. Книги позади изображенного свидетельствуют о его образованности и любви к знаниям. В портрете, созданном еще молодым художником, проявились его незаурядные колористические способности: красный цвет представлен во множестве оттенков, что делает живопись полотна утонченной и богатой.

Диего Веласкес (1599–1660) Конный портрет Филиппа IV. Около 1635. Холст, масло. 126x93

Диего Веласкес долгие годы был придворным художником испанского короля Филиппа IV. Тот нередко заходил в мастерскую к живописцу и подолгу смотрел на его работу, проявляя к ней искренний интерес. В 1630-е, когда Испания переживала сложные и все-таки полные надежд годы, Веласкес создал несколько конных портретов монарха, прославляющих его смелость и доблесть. На одном из них, написанном в 1635 и ныне хранящемся в музее Прадо, Филипп представлен в парадном одеянии, сидящим на коне. Находящийся в Питти вариант отличается от мадридского оригинала вытянутым по вертикали форматом, упрощенным цветом и более обобщенной лепкой форм. Дело в том, что работа предназначалась флорентийскому скульптору Пьетро Такки, который должен был, руководствуясь живописным изображением, отлить в бронзе монумент монарху. В результате скульптура, выполненная Таккой и отправленная из Флоренции в Мадрид, стала первым в истории искусства конным памятником, где лошадь стоит, опираясь лишь на задние ноги.

И на холсте Веласкеса, и в бронзовой статуе торс Филиппа прям и неподвижен, а взор короля устремлен вдаль. Благодаря величественной позе и остро схваченному моменту движения образ властителя вызывает в памяти фигуры всадников с античных рельефных фризов Парфенона.

Бартоломе Эстебан Мурильо (1617–1682) Дева Мария с Младенцем. Около 1650. Холст, масло. 157x107

Сочетание сентиментальности и религиозности с интересом к окружающему миру и уверенным владением приемами реалистической живописи позволило испанскому художнику Бартоломе Эстебану Мурильо создавать в своих картинах на христианские темы образы, близкие каждому человеку.

На данном полотне изображена совсем юная Мария с красивым, тонким лицом и серьезным взглядом больших темных глаз. Она держит на коленях подвижного Младенца, словно приближая Его к зрителю. Благодаря полнофигурному изображению Богоматери усиливается впечатление Ее явления молящемуся. Открытость образов навстречу созерцающему картину является особенностью испанской религиозной живописи того времени. Нейтральный темный фон подчеркивает теплоту телесных тонов, мерцание синего, красного и белого, богатых оттенками и оттого создающих насыщенную колористическую гамму. Светоносная живопись художника наполняет картину сиянием, исходящим от Девы Марии и Ее маленького Сына.

Сальватор Роза (1615–1673) Ложь. Около 1640–1649. Холст, масло. 136x96

Одна из главных, определявших характер эпохи, в которую жил Сальватор Роза, мыслей состояла в том, что «весь мир — театр». Подтверждения этому находятся в конце XVI и XVII столетиях повсюду: не только у Уильяма Шекспира, но и у Педро Кальдерона, а из живописцев — у Рембрандта, Рубенса и многих других. Художники, в широком смысле слова, часто стремились жить как можно ярче, чему служит примером биография самого Розы. Он, кстати, был неплохим актером, поэтому версия о том, что в образе, представленном на картине «Ложь», создатель полотна запечатлел себя, оправданна, тем более что здесь присутствует явное портретное сходство с ним.

Выразительным жестом — Роза знал законы актерского мастерства — герой указывает другому персонажу на трагическую маску в своей руке. Так в картине возникают мотив разоблачения, снятия радужных покровов с жизни и желания смотреть правде в глаза. В одном из своих стихотворений — под названием «Жалобы» — Роза, также проявивший себя как поэт, награждает окружающий человеческий мир нелестными эпитетами. А данный холст вполне может воплощать дух его другого поэтического произведения — «С лица снимаю своего румяна я и краски». Кстати, жест изображенного здесь человека можно истолковать и как указывающий на самого героя полотна.

Сальватор Роза (1615–1673) Морской порт на закате. Около 1641–1642. Холст, масло. 233x399

Полотна на христианские и мифологические сюжеты, аллегорические композиции и портреты, жанровые картины и, наконец, пейзажи — вот художнический диапазон Сальватора Розы, уже при жизни ставшего легендой благодаря своему таланту и достаточно свободному образу жизни. Он немало путешествовал, посещая не только очаги культуры, вроде Рима, но и глухие уголки Италии, дружил с образованнейшими людьми, но в молодости некоторое время провел в обществе бродяг, среди которых встречались колоритные личности. Работал по вдохновению и, как заметил его биограф, «говорил, что предпочитает свободу почестям и богатствам всего мира». (При этом живопись Розы была чрезвычайно популярна и у современников, и столетия спустя.)

Пейзажи Сальватора Розы являются особым видом марины: художника не интересовало море само по себе — на его картинах оно предстает как романтический образ стихии, «очарованные» которой живут и действуют люди. Здесь все подчинено тайной жизни природного мира: гавань, заполненная судами, большими и малыми, новыми и старыми, являет собой подобие живописной рощи у воды, а возвышающаяся слева и олицетворяющая деяния рук человеческих башня несколько обветшала, также приблизившись по виду к природным созданиям. И люди на берегу, и плоды их труда выглядят неотделимыми от древнего и вечно молодого мира.

Лучи заката озаряют морскую гладь, башню, фигуры, корабли, и чем дальше, тем больше растворяются предметы в сиянии заходящего солнца, утопая на горизонте в ослепительном расплавленном золоте. Художник слегка затемнил первый план, высветив средний и дальний, тем самым придав изображенному пространству не только глубину, но и театральность. Подмостками здесь служит сама морская гладь, актерами — прибрежные жители, есть и кулисы, и сценический задник. Подобные приемы любили не только романтики, но и классицисты, к каковым также стоит отнести Розу, поскольку его пейзажи тщательно выстроены, в них нет ничего случайного, отсутствует даже намек на зарисовку. Композиционно они четко делятся на три составляющие: люди, результаты их деятельности и, наконец, огромный, существующий по своим законам, не нуждающийся в человеке мир. Величественные, одухотворенные пейзажные виды Розы — это умело воплощенные фантазии живописца на темы увиденного в реальности, то есть выраженное в красках стремление приручить ту самую стихию.

Сальватор Роза (1615–1673) Морской пейзаж с судами и руинами. После 1645. Холст, масло. 102x127

И в человеке, и в искусстве, и в природе художник любил «свободную стихию», в чем можно убедиться, глядя на одну из его хранящихся в галерее Питти картин. В ней удивительным образом претворилось влияние идилличного Клода Лоррена, чьим искусством живописец восхищался в Риме. Любимый Лорреном мотив — залив, на берегу которого разворачиваются жанровые сцены. Приморскую жизнь Роза знал хорошо, он родился на берегу дивного Неаполитанского залива с его ласкающими глаз видами. Но несмотря на это, на полотнах художника действуют необузданные, не подвластные людям силы земли. Руины античного здания превратились в подобие дикой скалы и поросли мхом, плющом и деревьями, от которых почти неотличимы мачты кораблей, напоминающие стройный молодой лес. Погруженные в утренний молочный туман, окутавший залив, вдали высятся складчатые горы, похожие на припавших к воде мохнатых животных. Люди выглядят подобием античных духов лесов и источников.

Колорит картины состоит из жемчужных оттенков серого, коричневого, зеленого и голубого, искусная живопись со множеством едва уловимых тональных переходов создает ощущение единой материи, из которой создано все изображенное. В подобных работах мастера слилось мгновенное впечатление от действительности и ощущение неумолимого времени, чей отпечаток ложится здесь на все. Благодаря такому синтезу Роза стал одним из основоположников европейского романтического пейзажа.

Франс Снейдерс (1579–1657) Охота на кабана. Около 1 640. Холст, масло. 214x311

Фламандский художник Франс Снейдерс известен натюрмортами, прославляющими земное изобилие (особенно удавались ему лавки — мясная, рыбная, фруктовая) и экспрессивными изображениями столь популярных в европейской живописи сцен охоты. Главным персонажем его охотничьих картин чаще всего оказывается кабан, которого травят собаками, как в данном случае. Огромное, сильное животное выгнуло спину, оскалило зубы и с гневом в налитых кровью глазах смотрит на людей, направивших в его сторону двузубцы. Нескольких собак вепрь успел ранить острыми клыками, но те псы, что пока невредимы, вцепились в него, и охотники вот-вот проткнут тело зверя своими страшными орудиями.

Картина Снейдерса полна того выразительного движения, что так ценил в живописи современника Питер Пауль Рубенс. Подобно ему, Снейдерс обращал большое внимание и на скрытый смысл композиций. Недаром он уделил одинаковое внимание изображению и людей, и дикого животного, поместив его высоко, на уровне человеческих голов, придав фигуре кабана лапидарность, а движениям крупность, размеренность, оттеняемую суетливыми, хаотичными действиями собак. Названными приемами художник подчеркнул остроту противостояния охотника и зверя: природа у Снейдерса имеет не подчиненное человеку положение, а сохраняет равенство с ним, богатством различных жизненных форм поражая воображение. Мысль о неизбывной щедрости матери-природы, превосходящей любые плотские потребности и дающей удовлетворение не только желудку, но и глазу, лежит в основе его натюрмортов. В сценах охоты Снейдерс восхищается мощью дикого, устроенного по своим законам и населенного разнообразной живностью леса.

Гаспар Дюге (1615–1675) Пейзаж с пастухами и стадом. Без даты. Холст, масло. 51x88,5

Француз Гаспар Дюге родился и вырос в Италии, затем жил в доме своего родственника, известного художника, родоначальника стиля классицизм, Никола Пуссена, который стал его первым учителем. Переняв от наставника многие живописные приемы, Дюге проявил себя в основном как мастер классицистического пейзажа. Итальянские виды на его полотнах — это величественные панорамы, выстроенные по театральному принципу и одухотворенные присутствием человека.

На хранящемся в Галерее холсте буйно зеленеющая долина «обрамлена» своего рода кулисами — уступчатыми горами и холмами, которые тепло светятся в лучах ласкового солнца. Строения на вершинах вросли в древние камни. Вдали открывается напоминающая задник театральной декорации равнина с голубеющими на горизонте горами. Высокое небо с типично пуссеновскими летящими облаками отбрасывает на землю голубые и синие рефлексы.

Люди и животные на переднем плане несмотря на то что приближены к «рампе», слиты с природой. В то же время их фигуры играют роль проводников в пейзаж, перекидывая мостик между ним и зрителем. Однако рационально выстроенные картины Дюге отмечены лирическим настроем, характерным для живописи другого последователя Пуссена, Клода Лоррена. Счастливое сочетание умно организованного пространства и легкости, естественности изображенного было свойственно живописи классицизма на раннем этапе.

Джованна Гардзони (1600–1670) Натюрморт с черешней и гвоздиками 1650. Пергамент, темпера. 24,5x34,5

Открывавшее новые горизонты в искусстве XVII столетие ознаменовалось плеядой талантливых художниц. Одной из них была итальянская миниатюристка и мастер натюрморта Джованна Гардзони, работавшая в Риме, Турине и Флоренции. Небольшие, написанные на пергаменте темперой или акварелью композиции из фруктов, ягод и цветов пользовались таким спросом, что художница могла назначать за них любую цену. Ее принцип построения подобных работ был всегда один — на ничем не покрытую поверхность стола водружалась приближенная к передней плоскости картины тарелка с плодами. Однако каждое произведение одаренной художницы удивляет новизной впечатления.

Гардзони унаследовала традиции итальянского натюрморта, бравшие свое начало еще в XVI веке и получившие развитие в произведениях Караваджо. Она умела создать ощущение музыкального единства простейшей натуры и в то же время великолепно передавала фактурность предметов. С глянцевитой кожицей темно-рубиновых ягод черешни, под которой бродит густой сладкий сок, контрастируют желтоватые, полупрозрачные листья и махровые цветы гвоздики. Излюбленный художницей светлый фон позволяет воспринять изображенное со всеми его особенностями, в этом, скорее всего, сказался ее интерес исследовательницы окружающей природы, уходивший корнями в творчество Леонардо да Винчи и Альбрехта Дюрера, ценивших бесконечное и захватывающее разнообразие мира как проявление высшей гармонии. От подобного мировоззрения Гардзони идет и сочетание камерности, лиричности и панорамного охвата предметной постановки, словно увиденной вблизи и вдали одновременно. В ее работах свойственный натюрмортной живописи того времени зашифрованный символический смысл отступает перед раскрывающейся на глазах зрителя красотой вещей.

Виллем ван Алст (около 1626-около 1683) Натюрморт с фруктами и стеклянной вазой 1652. Холст, масло. 73x58

Голландец, работавший не только у себя на родине, но также во Франции и Италии, Виллем ван Алст писал в основном цветы и фрукты. Холсты живописца передают особенности голландского натюрморта в эпоху его расцвета и в то же время несут на себе отпечаток яркой творческой индивидуальности художника, которому было свойственно чувственное и одновременно поэтическое восприятие окружающего мира.

Подобно другому уроженцу Делфта, Яну Вермеру, Ван Алст обладал тонким колористическим чутьем. В этом натюрморте мастер использовал глубокий синий цвет скатерти, поверх которой наброшена другая, белая, а желтое нутро тыквы дал рядом с синевой стеклянных шариков, украшающих вазу.

Живописец, наделенный обостренным восприятием красоты материального мира, передал рыхлость тыквенной мякоти, туманный налет на сливах, тусклый блеск золотого кубка, сияние стекла, жесткость разлапистой ботвы. Но за первым, видимым, планом таится второй, метафизический: земные дары в момент их наивысшей зрелости напоминают о том, что скоро наступит увядание. Хрустальный кубок символизирует хрупкость человеческой природы, а чистая вода в сосуде — спасительные для души воды крещения.

Виллем ван Алст (около 1626-около 1683) Натюрморт с фруктами и дорогими сосудами 1653. Холст, масло. 77x102

Виллем ван Алст в 1650-х несколько лет работал во Флоренции при дворе герцога Фердинандо II Медичи, создавая натюрморты, значительная коллекция которых теперь хранится в галерее Питти. Влияние итальянского искусства на живопись художника сказалось в ее чувственном характере, богатстве цвета, разнообразии световых эффектов.

В данном случае Ван Алст собрал композицию из дорогих предметов и фруктов: матово отливает перламутром кувшин из оправленных в золото раковин наутилуса, начищено до зеркального блеска серебряное блюдо с лежащими на нем половинкой лимона, тушкой дичи и налитой соком черешней, подернуты туманным налетом сливы, мерцает кувшин темного стекла, топорщатся «пальчики» винограда. А над всем богатством медицейского стола раскинул крылья попугай и высоко вознесся золотой, изящно украшенный кубок.

Большинство изображенных предметов по-разному преломляют льющийся свет. Глухой фон придает им выразительность и одновременно стирает очертания, усиливая ощущение окутывающего формы легчайшего сияния. В соседстве скатерти глубокого синего цвета (живописец использовал бывший тогда очень дорогим ультрамарин) и оттеняющей его белой салфетки тональные переходы в предметной композиции выглядят еще богаче. Символический план в картинах Ван Алста уступает место красоте материального мира, которую тот не уставал воспевать.

Рахель Рюйш (1664–1750) Натюрморт с фруктами и цветами 1716. Холст, масло. 89x60

Дочь голландского профессора анатомии и ботаники, Рахель Рюйш унаследовала от отца любопытство к окружающему миру, претворившееся у нее не в научные, а в художественные занятия. Девушка обучалась ремеслу у Виллема ван Алста и вслед за ним увлеклась написанием натюрмортов, в которых проявила себя и как виртуозный живописец, и как знаток природы.

На данной картине из бархатной тьмы фона появляются цветы, колос, початок кукурузы, тыквы, сливы, персики и фрагмент шершавого древесного ствола. Интенсивность света нарастает к центру композиции, где в отличие от периферии с ее живописным хаосом расколотых орехов каштана и наполовину засохших стеблей и листьев сияют тугие, налитые соком природные формы.

Скрупулезно передав особенности каждой составляющей натюрморта — бархатистость персиков, янтарность винограда, дымчатость сливы, Рюйш одновременно уловила то состояние натуры, когда пик ее цветения пройден и начинается увядание. Так в картине возникает тема бренности земных дней, составляющих круговорот всеобщего жизненного цикла, на что намекает изображение лежащих в гнездышке яиц: конец и начало жизни смыкаются. Все это вызывает в памяти строки: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Екклесиаст, 1:9). Смысл произведения также состоит в том, что христианин должен заботиться о спасении от зла, символизируемого ящерицей и гусеницей, своей души, с которой ассоциируется бабочка.

СЛЕДУЮЩИЙ ТОМ

Королевский музей изящных искусств в Антверпене — одно из крупнейших художественных собраний Бельгии — был открыт в 1810 году. Здесь экспонируются более 7600 картин, скульптур и гравюр. Среди них представлены значительные произведения мастеров фламандской школы живописи эпохи барокко, а так же шедевры Жана Фуке, Тициана Вечеллио, Амедео Модильяни, Осипа Цадкина, Огюста Родена и многих других. Музей располагает самой полной коллекцией работ Джеймса Энсора.

Content

И. Кравченко
Галерея Питти

Живопись XV века

Живопись XVI Века

Живопись XVII–XVIII Веков