Иэн М. Бэнкс

Выбор оружия. Последнее слово техники

Сборник

Iain M. Banks

USE OF WEAPONS

Copyright © 1990 by Iain M. Banks

THE STATE OF THE ART

Copyright © 1991 by Iain M. Banks

© Гр. Крылов, перевод, 2016

© О. Мороз, перевод, 2016

© М. Немцов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА ®

Выбор оружия

Мик посвящается

Благодарности

Вину за все я возлагаю на Кена Маклеода. Это ему пришла в голову мысль выманить на поле битвы заслужившего отставку старого воина; упражнения по избавлению от лишнего веса тоже предложил он.

Небольшая механическая поломка

Закалве наконец свободен;

Ленивые дымы над городом,

Темные червоточины в воздухе, где был эпицентр взрыва.

Сказали они тебе то, что ты хотел услышать?

Или, промокший до костей на бетонном острове —

Крепости среди потопа, —

Ты шел среди разбитых машин

И трезвым взглядом оценивал

Орудия другой войны:

Изношенная душа, изношенные механизмы.

Машина, корабль, самолет,

Ракета, беспилотник – вот твои игрушки.

Иносказательно изобразил ты возвращение свое,

Макая кисть то в кровь, то в слезы других людей;

Неуверенное, поэтичное восхождение

Благодаря простой и жалкой милости.

И те, кто нашел тебя,

Взял и переделал

(«Ну, мой мальчик, теперь ты имеешь дело с нами,

ножевыми ракетами,

С нашей скоростью и стремительностью,

с нашей кровавой тайной:

Путь к сердцу мужчины лежит через его грудь!»),

Они считали – ты игрушка в их руках,

Дикий найденыш, реликт прошлого,

Полезный, ибо утопия почти не рождает воинов.

Но ты-то знал, что можешь

Смять любой план.

И, играя всерьез в нашу игру,

Проник в секреты наших починочных работ,

Наших своенравных желез,

Найдя в костях свою собственную истину.

Эти тепличные жизни

Улавливаются не плотью,

И то, что мы только знали,

Ты чувствовал

Сердцевиной своих измененных клеток.

Расд-Кодуреса Дизиэт Эмблесс Сма да’Маренхайд.

Передать через ОО, год 115 (Земля, кхмерский календарь).

Оригинал на марейне, авторский перевод. Не опубликовано.

Пролог

– Скажи мне, что такое счастье?

– Счастье? Счастье… это проснуться ярким весенним утром после упоительной первой ночи, проведенной с прекрасной… страстной… серийной убийцей.

– …Черт побери, и это все?

Бокал в его пальцах выглядел пойманным зверьком, излучавшим свет. Жидкость того же цвета, что и его глаза, лениво плескалась внутри, в сиянии солнечных лучей, под взглядом, устремленным сквозь полуопущенные веки. Поблескивающая поверхность напитка посылала на его лицо зайчики – прожилки жидкого золота.

Он опрокинул содержимое бокала в рот и в ожидании реакции организма принялся разглядывать стекло. В горле стало жечь, и в глазах как будто бы тоже – от света. Он осторожно и неторопливо покрутил бокал в руке, явно очарованный неровностью отшлифованных участков и шелковистой гладкостью непротравленных граней. Стекло сверкало, как сотня крохотных радуг. Тоненькие нити пузырьков в стройной ножке отливали золотом на фоне голубого неба, закручиваясь в двойную желобчатую спираль.

Он медленно опустил бокал, и его взгляд упал на безмолвный город. Прищурившись, он смотрел поверх крыш, шпилей и башен, поверх куп деревьев в редких и пыльных парках, и дальше, поверх зубчатой городской стены – туда, где под ясным небом в зыбком мареве лежали бледные поля и подернутые голубоватой дымкой холмы.

Не отрывая глаз от этой картины, он внезапно дернул рукой и бросил бокал через плечо в прохладный темноватый зал. Бокал исчез, затем раздался звон стекла.

– Ты урод, – сказал через несколько секунд чей-то голос, звучавший приглушенно и в то же время невнятно. – Я думал, это тяжелая артиллерия. Чуть не обделался. Ты хочешь, чтобы тут все было в дерьме?… О черт, я еще и порезался… кровь идет.

Последовала еще пауза.

– Ты слышишь?

Затем приглушенный, невнятный голос зазвучал чуть громче:

– У меня кровь идет. Ты хочешь, чтобы тут все было в дерьме и благородной крови?

Раздались скрежет и звяканье, потом настала тишина.

– Ты поганец, – заключил голос.

Молодой человек на балконе отвернулся от притягивавшего его взгляд города и, чуть пошатываясь, направился в гулкий, прохладный зал. Он шагал по тысячелетней мозаике: пол недавно покрыли прозрачной износостойкой пленкой, чтобы защитить крохотные кусочки керамики от разрушения. В центре зала стоял массивный резной банкетный стол, окруженный стульями. Вдоль стен расположились столы поменьше, низкие комоды и высокие буфеты – все массивные, из такого же темного дерева.

Некоторые стены были расписаны выцветшими, но до сих пор впечатляющими фресками, в основном на батальные сюжеты. На других стенах, выкрашенных в белый цвет, висело старое оружие, собранное в некое подобие мандал, – сотни пик, ножей, мечей и щитов, копий и булав, стрел и бол[1]. Щербатые лезвия, расположенные в виде огромных завитков, торчали, словно обломки, оставшиеся после невероятно симметричных взрывов. Ржавеющие стволы многозначительно целились друг в дружку над каминами с заглушенной трубой.

На стенах висели одна-две блеклые картины и потрепанные гобелены, но свободного места еще вполне хватало. Косые солнечные лучи падали на мозаичный пол и дерево сквозь цветные стекла в высоких треугольных окнах. Белые каменные стены наверху заканчивались красными пилястрами, которые поддерживали громадные черные балки из дерева. Те перекрывали зал во всю его длину – гигантский навес из прямоугольных пальцев.

Молодой человек пинком перевернул старинный стул и рухнул на него.

– Что еще за благородная кровь? – спросил он, положив одну руку на огромный стол; затем поднял другую руку и провел ею по голове, словно приглаживая густые длинные волосы, хотя и был побрит наголо.

– Э? – отозвался голос.

Казалось, он доносится из-под громадного стола, за которым сидел молодой человек.

– Что за аристократические связи были у тебя, старый пьяница?

Молодой человек потер кулаками глаза, потом принялся ладонями массировать щеки. Последовало долгое молчание.

– Ну, один раз меня укусила принцесса.

Молодой человек поднял взгляд на потолочные балки и фыркнул.

– Недостаточное доказательство.

Он поднялся, снова пошел на балкон, взял бинокль, лежавший на перилах, поднес к глазам и неодобрительно щелкнул языком. Нетвердым шагом подошел к окну, прислонился к раме, обретя устойчивость, снова поднес бинокль к глазам и покрутил кольца настройки – но потом, тряхнув головой, вернул прибор на перила. Затем прислонился к стене, скрестил руки на груди и устремил взгляд на город.

Тот выглядел испеченным – бурые двускатные крыши и грубоватые торцовые стены, точно корки и краюхи хлеба; пыль, точно мука.

И вдруг из-за нахлынувших воспоминаний город, что виднелся сквозь горячий, дрожащий воздух, мигом посерел, потом потемнел. Он увидел перед собой другие крепости (обреченный палаточный лагерь внизу, на плацу, и стекла, дребезжащие в рамах; молоденькую девушку – теперь уже мертвую, – которая свернулась на стуле в башне Зимнего дворца). Невзирая на жару, его пробрала дрожь, и он прогнал воспоминания.

– А у тебя?

Молодой человек повернулся в сторону зала.

– Что у меня?

– У тебя были… гмм… связи с… ну, с благородными?

Молодой человек внезапно посерьезнел.

– Когда-то… – начал было он, но запнулся, помолчал и через несколько секунд продолжил: – Когда-то я знал одну… она была почти принцессой. И некоторое время я носил часть ее в себе.

– Повтори-ка, что ты сказал. Ты носил…

– Часть ее в себе. Некоторое время.

Пауза. Потом вежливо:

– Не правильнее ли сказать наоборот?

Молодой человек пожал плечами:

– Это были странные отношения.

Он снова повернулся к городу в поисках дыма, людей, животных – чего угодно, лишь бы оно двигалось, но город застыл на месте, как задник декорации. Двигался только воздух, и все казалось подернутым рябью.

Он подумал о том, можно ли сделать подрагивающий задник, чтобы получился такой же эффект, – но тут же прогнал эту мысль.

– Видишь что-нибудь? – прогрохотал голос из-под стола.

Ничего не ответив, молодой человек почесал грудь под рубашкой и распахнутым мундиром – генеральским, хотя сам он генералом не был.

Он снова отошел от окна и взял большой кувшин с одного из низких столиков у стены. Подняв кувшин над собой, он осторожно наклонил его, закрыв глаза и запрокинув голову. Воды внутри не было, и ничего не случилось. Молодой человек вздохнул, окинул взглядом изображение старого парусника на кувшине и осторожно вернул сосуд на стол – ровно на то же место, откуда взял.

Тряхнув головой, он повернулся, сделал несколько шагов, забрался на широкую полку одного из двух гигантских каминов и принялся внимательно разглядывать древнее оружие, висевшее на стене, – большое ружье с раструбом на конце ствола, разукрашенным прикладом и открытым ударным механизмом. Он попытался снять мушкетон со стены, но тот держался крепко – не оторвать. Вскоре он оставил попытки и спрыгнул на пол, пошатнувшись, но не потеряв равновесия.

– Видишь что-нибудь? – с надеждой спросил голос.

Молодой человек осторожно прошел в угол зала, где располагался длинный резной буфет. На нем и рядом с ним, занимая немалую часть пола, стояло множество бутылок. Молодой человек перебрал несколько: почти все были битые или пустые, но одна все же оказалась полной и целой. Осторожно сев на пол, он отбил горлышко о ножку стула и вылил себе в рот ту часть содержимого, что не успела пролиться ему на одежду или на пол. Он поперхнулся, закашлялся, поставил бутылку, пнул ее, и та отлетела под буфет.

Он направился в другой угол зала, где громоздились одежда и оружие, вытащил одну винтовку из-под груды ремней, рукавов и патронташей, осмотрел и бросил на пол. Раскидав несколько сотен опустошенных небольших магазинов, он достал еще одну винтовку; но и эта в итоге оказалась на полу. Тогда он вытащил еще две, осмотрел, одну закинул на плечо, а другую положил на сундук, покрытый грубой материей, и продолжил перебирать оружие. Скоро на его плечах уже висели три винтовки, а сундука почти не стало видно под всякими железками. Оружие с сундука он сунул в прочную сумку, покрытую масляными пятнами, и бросил ее на пол.

– Нет, – сказал он.

В это время послышался непонятный низкий гул – неизвестно откуда; но рождался он скорее на земле, чем в воздухе. Голос из-под стола что-то пробормотал.

Молодой человек подошел к окну, положил автоматы на пол и постоял, глядя в окно.

– Эй! – окликнул его голос из-под стола. – Помоги мне вылезти. Я под столом.

– А что ты делаешь под столом, Куллис? – спросил молодой человек, становясь на колени, чтобы осмотреть оружие. Он постукивал по индикаторам, крутил циферблаты, поправлял установки, прищуренным глазом заглядывал в прицелы.

– Что делаю, что делаю – всего помаленьку, сам знаешь.

Молодой человек улыбнулся и подошел к столу. Пошарив под ним одной рукой, он вытащил крупного краснолицего мужчину в слишком большом для него фельдмаршальском мундире, с ежиком седых волос на голове и искусственным глазом. Молодой человек помог ему подняться. Тот неуверенно выпрямился, потом осторожно стряхнул с мундира осколки стекла и поблагодарил молодого человека медленным кивком.

– А который теперь час? – спросил он.

– Что? Слова жуешь – ничего не понять.

– Время. Который теперь час?

– Сейчас день.

– Ага. – Крупный мужчина понимающе кивнул. – Я так и думал.

Куллис проводил взглядом молодого человека, который вернулся к окну и отобранному оружию. Потом он тяжело зашагал к столику, на котором стоял большой кувшин с изображением старого парусника. Слегка покачиваясь, Куллис поднял кувшин, опрокинул его над головой, моргнул, отер лицо руками и поднял воротник мундира.

– Ну вот, – сказал он, – так-то лучше.

– Ты пьян, – бросил ему молодой человек, продолжая заниматься оружием.

Куллис взвесил его слова.

– Тебе почти удалось сделать так, чтобы это прозвучало критически, – с достоинством ответил он, постучал по искусственному глазу и поморгал им.

Затем он с нарочитой неторопливостью повернулся к дальней стене и уставился на фреску, изображавшую морское сражение. Внимание его в особенности привлек большой корабль – Куллис, казалось, даже слегка сжал челюсти.

Голова его откинулась назад. Негромкий кашель, взвизг, короткий разрыв – и в трех метрах от корабля на стене рассыпалась большая напольная ваза, оставив облачко пыли. Седоволосый печально покачал головой и снова постучал по искусственному глазу.

– Что ж, правильно, – сказал он. – Я пьян.

Молодой человек встал, держа выбранные им винтовки, и повернулся к Куллису:

– Будь у тебя два глаза, в них бы двоилось. На, лови.

Он кинул одну из винтовок Куллису, который вытянул руку, чтобы поймать оружие, – в тот самый момент, когда оно стукнулось о стену позади него и упало на пол.

Куллис мигнул.

– Залезу-ка я лучше обратно под стол, – объявил он.

Молодой человек подошел к нему, подобрал винтовку, снова проверил ее и протянул пожилому, помогая его большим рукам обхватить длинный предмет. Потом он подвел Куллиса к груде оружия и одежды.

Пожилой был выше молодого. Оба его глаза, нормальный и искусственный (на самом деле – микропистолет), смотрели на молодого, который вытащил из груды пару патронташей и накинул их на плечи Куллиса. Тот посмотрел на него. Молодой человек, скорчив гримасу, протянул руку и повернул лицо Куллиса в другую сторону, потом вытащил из нагрудного кармана фельдмаршальского мундира нечто похожее на бронированную глазную повязку (оно действительно оказалось бронированной повязкой). Аккуратно наложив повязку, он затянул ее на коротко стриженных седых волосах.

– Боже мой! – выдохнул Куллис. – Я ослеп!

Молодой человек снял повязку и затянул ее с другой стороны.

– Прошу прощения. Не тот глаз.

– Так-то лучше. – Пожилой подтянулся и глубоко вздохнул. – Ну так где эти выродки?

Голос его по-прежнему звучал невнятно – так, что возникало желание откашляться.

– Не вижу. Наверное, еще не вошли. Вчерашний дождь прибил пыль.

Молодой человек сунул Куллису еще одну винтовку.

– Выродки.

– Да, Куллис.

К винтовкам, лежавшим на согнутой руке пожилого, добавились две коробки с патронами.

– Грязные выродки.

– Верно, Куллис.

– Это… Гмм, знаешь, я не прочь выпить.

Куллис качнулся и посмотрел на оружие в своих руках, явно пытаясь понять, откуда оно взялось.

Молодой человек повернулся, чтобы вытащить еще несколько винтовок из груды, но, услышав у себя за спиной сильный грохот, передумал.

– Черт, – пробормотал Куллис с пола.

Молодой человек подошел к буфету, уставленному бутылками, взял столько полных, сколько сумел найти, и вернулся туда, где под кучей винтовок, коробок, патронташей и обломков банкетного стула мирно посапывал Куллис. Разбросав кучу, он расстегнул пару пуговиц на фельдмаршальском мундире Куллиса и засунул под него бутылки.

Тот открыл глаз и несколько секунд наблюдал за происходящим.

– Который час, ты сказал?

Молодой наполовину застегнул на нем мундир.

– Думаю, уже пора.

– Гмм, что ж, справедливо. Тебе лучше знать, Закалве.

И Куллис снова закрыл глаз.

Молодой человек, которого Куллис назвал Закалве, быстро подошел к концу большого стола, покрытому сравнительно чистым одеялом. Там лежала большая, солидная винтовка. Он взял ее, вернулся к большому, несолидному человеку, храпевшему на полу, ухватил его за воротник и потащил за собой к дверям в конце зала. По пути он остановился, подобрал сумку в масляных пятнах – ту самую, в которую недавно свалил отобранное оружие, – и повесил на плечо.

На полпути до двери Куллис проснулся и уставился на него снизу вверх нормальным глазом. Взгляд его был мутен.

– Эй!

– Чего тебе, Куллис? – проворчал тот и протащил его еще метра два.

Куллис оглядел тихий белый зал, ползущий мимо него.

– Все еще думаешь, что они будут обстреливать это место?

– Ммм-гмм.

Седоволосый тряхнул головой.

– Не, – сказал он и, глубоко вздохнув, прибавил: – Не будут.

Куллис тряхнул головой.

– Никогда, – закончил он.

– Сейчас убедишься, – пробормотал молодой человек, оглядываясь.

Но пока что везде стояла тишина. Добравшись до дверей, он пинком распахнул их. Лестница, которая вела к заднему аванзалу, а оттуда – во внутренний дворик, была из сверкающего зеленого мрамора, обрамленного агатом. Он начал спускаться – бутылки и оружие позвякивали, винтовка болталась на плече, – таща Куллиса вниз по лестнице. Каблуки Куллиса стукались о ступеньки, оставляя царапины.

На каждой ступеньке тот кряхтел, а один раз невнятно пробормотал: «Поосторожнее, женщина». Молодой человек остановился и посмотрел на старика, который вдруг захрапел; из уголка его рта стекала слюна. Молодой человек покачал головой и продолжил спуск.

На третьей площадке он остановился, чтобы выпить, оставив Куллиса храпеть и дальше; решив, что достаточно подкрепился, он продолжил спуск. Он еще облизывал губы и только-только успел ухватить Куллиса за ворот, когда раздался свист. Свист постепенно усиливался и становился выше по тону. Молодой человек бросился на пол и наполовину прикрыл себя Куллисом.

Взрыв прогремел так близко, что треснули несколько высоких окон и повалилась штукатурка, элегантно пролетев через треугольные световые клинья и просыпавшись легким градом на лестницу.

– Куллис!

Он снова ухватил своего товарища за ворот и заспешил дальше по лестнице.

– Куллис! – прокричал он снова, поворачиваясь на площадке и чуть не падая с ног. – Куллис, старый хрен! Давай продирай глаза!

Еще один воющий звук вспорол воздух; все здание сотряслось от взрыва, наверху вылетело окно. На лестницу посыпались стекла и штукатурка. Полупригнувшись и продолжая тащить Куллиса, он проковылял по следующему пролету, сыпля проклятиями.

– КУЛЛИС! – заорал он, таща старика мимо пустых альковов и изящных фресок с пасторальными сценами. – Задница ты старая! Куллис, ПРОСНИСЬ!

Он миновал еще одну лестничную площадку. Оставшиеся бутылки оглушительно звенели, большая винтовка выбивала куски из декоративных панелей. Снова свист. Он упал лицом вниз, лестница задрожала под ним, сверху посыпалось стекло, все вокруг стало белым от пыли. Он поднялся и увидел, что Куллис сидит, стряхивая с груди куски штукатурки и протирая нормальный глаз. Следующий взрыв прогремел на некотором отдалении от них.

Куллис, выглядевший совершенно несчастным, помахал рукой, отгоняя пыль.

– Это не туман. А гремел не гром, верно?

– Верно! – прокричал молодой человек, спеша вниз.

Куллис откашлялся и поплелся следом.

Когда молодой человек вышел во двор, снова стали рваться снаряды. Один ударил слева от него, когда он выходил из дворца. Он прыгнул в полугусеничный автомобиль и попытался его завести. Снаряд разнес крышу королевских апартаментов. Во двор посыпались куски плитки и черепицы, которые производили собственные взрывчики, так что в воздух поднимались облачка пыли. Одной рукой молодой человек прикрыл голову, а другой рукой стал шарить перед пассажирским сиденьем в поисках шлема. Большой кусок штукатурки отскочил от капота открытой машины, оставив заметную вмятину и подняв облако пыли.

– Черррт! – выкрикнул он, найдя наконец шлем, который напялил себе на голову.

– Грязные вырод… – завопил Куллис.

Он споткнулся перед автомобилем и растянулся в пыли, потом выругался и кое-как залез внутрь. Последовал еще один взрыв и еще один, в покоях слева от них.

Облака пыли, поднятой снарядами, висели перед фасадами зданий. Солнечные лучи, обрамляя тень светом, высекли гигантский клин посреди двора, где царил хаос.

– Я-то думал, что они примутся за здания парламента, – тихо сказал Куллис, рассматривая догорающий грузовик на другом конце двора.

– А они не стали этого делать!

И с громким криком он снова ударил по стартеру.

– Ты оказался прав, – вздохнул Куллис с озадаченным видом. – Так на что мы спорили?

– Какая разница? – заорал он, нанося удары ногой куда-то под торпедо.

Двигатель ожил.

Куллис стряхнул хлопья штукатурки с волос. Его товарищ тем временем застегнул на себе шлем и протянул ему другой. Куллис с облегчением взял шлем и начал обмахивать им лицо, поглаживая грудь в районе сердца, – так, словно желал приободрить себя. Потом он оторвал руку от груди, недоуменно созерцая теплую красную жидкость на ладони.

Двигатель заглох. Куллис услышал, как его спутник выругался и снова ударил по стартеру. Двигатель закашлялся и кое-как затарахтел под свист снарядов.

Куллис разглядывал сиденье под собой. Несколько взрывов, поднявших столбы пыли, на сей раз прогремели чуть подальше. Автомобиль сотрясся.

Сиденье под Куллисом было залито красной жидкостью.

– Врача! – закричал он.

– Что?

– Врача! – Голос Куллиса перекрыл звук очередного взрыва; он держал перед собой свою ладонь, всю в красном. – Закалве! Я ранен!

Нормальный глаз Куллиса расширился от страха, рука тряслась. Молодой человек раздраженно стукнул его по руке.

– Это вино, кретин.

Он подался вперед, вытащил бутылку из-под мундира Куллиса и бросил ему на колени. Куллис изумленно уставился на нее.

– Вот как, – сказал он. – Хорошо.

Он заглянул себе под мундир и осторожно извлек оттуда несколько осколков.

– А я-то удивлялся, что он стал так хорошо на мне сидеть, – пробормотал он.

Внезапно двигатель заработал устойчиво и заревел, словно разозлившись на сотрясаемую землю и клубы пыли. От взрывов в саду бурые комья земли и отколотые куски от статуй полетели в стену, ограждавшую двор, а потом градом просыпались вокруг машины.

Молодой человек подергал рычаг коробки передач. Наконец передача включилась и машина рванулась вперед, отчего они с Куллисом чуть не вывалились наружу. Автомобиль выехал со двора на пыльную дорогу. Несколько секунд спустя бóльшая часть зала обвалилась – артиллеристы пристрелялись и положили точно в цель с десяток тяжелых снарядов. Стены обрушились прямо во двор, наполняя его, вместе с прилегающим пространством, кусками дерева, кирпичами и новыми облаками пыли.

Куллис поскреб голову и что-то пробормотал в шлем, куда его только что вырвало.

– Выродки, – сказал он.

– Верно, Куллис.

– Грязные выродки.

– Да, Куллис.

Автомобиль завернул за угол и с ревом понесся в сторону пустыни.

1. Хороший солдат

Глава первая

Она шла через турбинный зал, окруженная постоянно меняющейся по составу толпой друзей, поклонников и животных, – туманность, центром которой была она сама, – разговаривала с гостями, отдавала распоряжения персоналу, делала предложения и комплименты самым разным артистам. Гулкое пространство над древними сверкающими машинами, что безмолвно расположились среди ярко разодетых гостей, наполнялось музыкой. Она грациозно поклонилась и улыбнулась проходящему мимо адмиралу, поднесла к носу изящный черный цветок и вдохнула его головокружительный аромат.

Два гральца у ее ног подпрыгнули, скуля и пытаясь опереться передними лапами на ее вечернее платье; лоснящиеся морды потянулись к цветку. Нагнувшись, она легонько постучала их по носу цветком, и животные снова опустились на пол, чихая и тряся головами. Люди вокруг нее рассмеялись. Она наклонилась – платье встало колоколом – и погладила одного из гральцев, потрепав его большие уши. Потом она подняла взгляд на мажордома, который почтительно приблизился к ней, протиснувшись сквозь толпу.

– Да, Майкрил? – обратилась она к нему.

– Фотограф из «Системного времени», – тихо подсказал мажордом.

Он выпрямился одновременно с женщиной, и его подбородок оказался на уровне ее обнаженных плеч.

– Признал поражение? – улыбнулась она.

– Видимо, так. Просит аудиенции.

Она рассмеялась:

– Хорошо сказано. Сколько у нас есть на этот раз?

Мажордом подошел к ней чуть поближе, нервно глядя на одного из гральцев, заворчавших при его приближении.

– Тридцать две кинокамеры и больше сотни фотоаппаратов.

Она заговорщицки склонилась к уху мажордома:

– Не считая тех, что нашли на гостях.

– Именно так.

– Я приму его… Или ее?

– Его.

– Я приму его позже. Скажите ему, что через десять минут, а мне напомните через двадцать. В западном атриуме.

Она посмотрела на платиновый браслет – свое единственное украшение. Распознав рисунок сетчатки, крохотный проектор, замаскированный под изумруд, направил прямо в ее глаза два световых конуса с голографическим планом старой электростанции.

– Слушаюсь, – сказал Майкрил.

Она прикоснулась к его руке и прошептала:

– Мы ведь направляемся в дендрарий, да?

Мажордом едва заметно кивнул. Она с сожалением повернулась к окружающим ее людям, сложив руки, словно в мольбе:

– Прошу прощения. Я должна вас оставить ненадолго.

Улыбнувшись, она склонила голову набок.

– Здравствуйте. Привет. Рада видеть. Как дела?

Они быстро пробирались сквозь толпу, мимо серых радуг наркопотоков и плещущихся винных фонтанов. Шурша юбками, она шла впереди, быстро шагая на своих длинных ногах, – мажордом едва поспевал за ней. Она приветственно махала рукой тем, кто здоровался с ней, – министрам и теневым министрам, иностранным знаменитостям и атташе, медиазвездам самых разных убеждений, революционерам и адмиралам, крупным промышленникам и коммерсантам, владельцам акций их компаний, богатым до неприличия. Гральцы лениво пощелкивали зубами у ступней мажордома, их когти неуклюже скользили по полированному слюдяному полу. Наконец, ступив на один из множества бесценных ковров турбинного зала, они понеслись вперед.

На ступеньках, ведущих в дендрарий, – скрытый за корпусом самого восточного из генераторов, так что из главного зала его не было видно, – она помедлила, поблагодарила мажордома, отогнала гральцев, пригладила безупречно уложенные волосы, расправила и без того идеально сидевшее на ней платье, удостоверилась, что единственный белый камень располагается точно по центру черного стоячего воротничка. Затем она принялась спускаться к высоким дверям дендрария.

Один из гральцев заскулил с верхней ступени, подпрыгивая на передних ногах; глаза его слезились. Она раздраженно посмотрела наверх:

– Фу, Прыгун! Пошел вон!

Животное опустило голову и, засопев, поплелось прочь.

Она тихо закрыла за собой дверь, погружаясь в тишину дендрария, где буйствовала зелень.

Снаружи, за стеклами высокого полукупола, царила черная ночь. На высоких столбах внутри дендрария горели маленькие яркие огоньки, и глубокие неровные тени от столбов падали на тесно растущие растения. В теплом воздухе стоял запах земли и живицы. Она глубоко вздохнула и пошла в дальний конец дендрария.

– Привет.

Мужчина быстро повернулся и увидел, что она стоит за его спиной со скрещенными руками, прислонясь к осветительному столбу и улыбаясь глазами и губами. Глаза и волосы ее были иссиня-черными, кожа чуть-чуть отливала желтизной, и она выглядела стройнее, чем в новостях, поскольку на видео выглядела довольно приземистой, несмотря на свой рост. Мужчина был высок, очень строен и по-старомодному бледен; большинство людей решили бы, что его глаза посажены слишком близко друг к другу.

Он посмотрел на листик с тонкой сетью прожилок, который все еще держал в хрупкой с виду руке. Потом, неопределенно улыбнувшись, он выпустил лист, вышел из куста с пышными цветками, который обследовал, и сконфуженно потер ладони.

– Извините, я… – начал он, нервно жестикулируя.

– Все в порядке, – сказала она, протягивая руку и обмениваясь с ним рукопожатием. – Вы Релстох Суссепин?

– Гмм… да, – сказал он, явно удивленный.

Осознав, что все еще держит ее руку, он совсем смутился и отпустил ее пальцы.

– Дизиэт Сма.

Она чуть-чуть поклонилась – очень медленно, не сводя с него глаз. Ниспадавшие на плечи волосы всколыхнулись.

– Да, я, конечно же, знаю. Гмм… рад познакомиться.

– Хорошо. – Она кивнула. – Я тоже рада. Я слышала ваши сочинения.

– Вот как? – Лицо его по-мальчишески озарилось от удовольствия, и он хлопнул в ладоши, казалось, незаметно для самого себя. – Это очень…

– Я ведь не сказала, что мне понравилось, – сказала она, улыбаясь теперь только половиной рта.

– Вот как.

(Удрученно.)

«До чего жестоко».

– Нет, на самом деле мне очень понравилось, – сказала она, и внезапно на ее лице появилось выражение веселого – даже заговорщицкого – раскаяния.

Суссепин рассмеялся, и она почувствовала, как что-то в ней успокоилось. Все должно быть в порядке.

– Вообще-то, я удивился, получив приглашение, – признался он, и его глубоко посаженные глаза ярко засветились. – Тут все, кажется, такие… – продолжил он, пожав плечами, – важные персоны. Вот почему я…

Суссепин смущенно махнул в сторону растения, которое только что рассматривал.

– По-вашему, сочинители музыки не относятся к важным персонам? – спросила женщина с легким упреком.

– Ну… в сравнении со всеми этими политиками, адмиралами и предпринимателями… если говорить о власти, которой они обладают… А я даже не очень известен как сочинитель. Другое дело – Савнтрейг, или Кху, или…

– Да, они очень хорошо сочинили свои карьеры, тут сомнений нет, – согласилась женщина.

Он помолчал несколько мгновений, хохотнул и опустил глаза. Его красивые волосы сверкали в свете фонаря на мачте. Теперь настал ее черед рассмеяться вслед за ним. Может быть, следует сразу же упомянуть о вознаграждении? Не стоит оставлять это до следующей встречи, когда она сузит круг приглашенных – пусть прямо сейчас приглашенные и пребывали вдалеке от них – и тот станет более приятельским… И до интимного свидания – еще позднее, когда она будет наверняка знать, что он пленен, – оставлять это тоже не стоит.

Да и зачем тянуть? Именно такой ей и нужен. Но с другой стороны, после насыщенной дружбы все вышло бы гораздо острее. Долгий, утонченный обмен все более и более сокровенными признаниями; проведенные вместе часы, которых становится все больше; томный, затягивающий танец взаимного тяготения – сближаться и расходиться, сближаться и расходиться, сплетаясь все теснее, пока неспешное кружение не увенчается всепоглощающим пожаром.

Он заглянул ей в глаза:

– Вы мне льстите, госпожа Сма.

Женщина выдержала его взгляд, чуть подняв подбородок, остро ощущая тончайшие оттенки своей речи, тщательно переведенной на телесный язык. Теперь выражение лица Суссепина вовсе не казалось ей ребяческим; глаза мужчины напоминали камень на ее браслете. У нее слегка закружилась голова, она глубоко вздохнула.

– Гмм.

Сма замерла.

Хмыканье прозвучало позади и чуть сбоку от нее. Она увидела, как метнулся взгляд Суссепина.

Поворачиваясь, Сма напустила на себя безмятежный вид и наконец вперилась взглядом в серо-белый корпус автономника – так, словно пыталась просверлить в нем дыры.

– Что? – сказала она голосом, который мог бы протравить сталь.

Автономник был размером с небольшой чемодан, да и формой очень его напоминал. Он подплыл почти вплотную к лицу женщины.

– Неприятности, красавица, – сказал он и резко подался в сторону, наклонив корпус. Можно было подумать, что он созерцает чернильное небо за стеклянной полусферой.

Сма уставилась в кирпичный пол, сложив губы трубочкой и позволив себе лишь едва заметно тряхнуть головой.

– Господин Суссепин. – Она улыбнулась, разведя руками. – Мне очень досадно, но… прошу вас…

– Конечно.

Он уже двинулся с места и быстро прошел мимо нее, кивнув на ходу.

– Может быть, нам удастся поговорить попозже, – добавила она.

Суссепин повернулся, продолжая двигаться задом наперед.

– Да. Я бы… с удоволь…

Вдохновение, казалось, покинуло его, и Суссепин, опять нервно кивнув, быстро пошел к дверям в дальнем конце дендрария. Больше он не оборачивался.

Сма повернулась к автономнику, который что-то невинно напевал и, видимо, изучал ярко раскрашенный цветок, сунув в него тупоносое рыло. Заметив, что Сма изменила позу, автономник повернулся к ней. Та стояла, расставив ноги и упершись кулаком в бедро.

– Значит, «красавица»?

Аура автономника вспыхнула оранжевым и серо-стальным – смесь раскаяния и недоумения, впрочем неубедительная.

– Не знаю, Сма… как-то вырвалось. Звучит хорошо.

Сма пнула засохшую ветку и сердито уставилась на автономника:

– Ну?

– Вам это не понравится, – тихо сказал тот, чуть отступая. Аура его печально потемнела.

Сма задумалась. Несколько секунд она смотрела в сторону. Плечи ее внезапно опустились, и она уселась на корень дерева. Вечернее платье собралось в складки.

– Что-то с Закалве?

Аура автономника засветилась всеми цветами радуги в знак удивления. Сма даже подумала, что, может, машина изумилась вполне искренне.

– Боже мой! Да как же вы догада…

Женщина отмахнулась от него:

– Не знаю. По тону. Человеческая интуиция…

Значит, опять. Жизнь становилась слишком уж развеселой. Сма закрыла глаза и прислонилась головой к грубому темному стволу.

– Итак? – сказала она.

Автономник Скаффен-Амтискав опустился до уровня ее плеча и остановился. Сма посмотрела на него.

– Нужно его вернуть, – сказал автономник.

– Я думала об этом, – вздохнула Сма, стряхивая насекомое, которое уселось ей на плечо.

– Что ж, согласен. Боюсь, ничто другое не сработает. Только его личное присутствие.

– Да. А мое личное присутствие – оно необходимо?

– Таково… общее мнение.

– Замечательно, – кисло проговорила Сма.

– Вы хотите услышать все остальное?

– Разве это будет приятнее?

– Не то чтобы очень.

– Черт! – Сма хлопнула ладонями по коленям и погладила их. – Ладно, выкладывайте все сразу.

– Вам придется уехать завтра.

– Ах, да бросьте вы! – Она закрыла лицо руками, потом подняла глаза. Автономник играл веточкой. – Вы шутите.

– Боюсь, нет.

– А как же все это? – Она показала на двери турбинного зала. – Как же мирная конференция? Как же это отребье, люди с потными ладонями и глазами-бусинками? Что – три года работы коту под хвост? Как же вся эта долбаная планета?…

– Конференция будет продолжаться.

– Да, конечно, но что с моей «центральной ролью» на конференции?

– Понимаете, – сказал автономник, поднося веточку к чувствительной полосе на передней части корпуса, – дело в том…

– Нет-нет.

– Слушайте, я знаю, вам это не нравится…

– Нет, автономник, дело не в этом…

Сма внезапно встала и пошла к стеклянной стене, остановилась, вглядываясь в ночь.

– Диз… – произнес автономник, подплывая поближе.

– Я вам не Диз.

– Сма… это же не по-настоящему. Это же будет дублерша – электронная, механическая, электрохимическая, химическая. Машина. Машина, управляемая Разумом, неодушевленная материя. Не клон и не…

– Я знаю, что это будет, автономник, – сказала она, сцепляя пальцы за спиной.

Автономник подплыл поближе и легонько обнял ее за плечи своим полем. Сма стряхнула его поле и опустила глаза.

– Нам нужно ваше разрешение, Дизиэт.

– И об этом я тоже знаю.

Она устремила взгляд к звездам, невидимым не только из-за туч, но и из-за огней дендрария.

– Если хотите, то, само собой, можете остаться здесь. – Голос автономника звучал тяжело и укоризненно. – Мирная конференция – дело, конечно, важное… нужен посредник, чтобы устранять противоречия. Обязательно нужен.

– А что произошло такого страшного, что я должна завтра бежать отсюда, задрав хвост?

– Вы помните Воэренхуц?

– Я помню Воэренхуц, – сказала она ровным голосом.

– Так вот, мир длился сорок лет, но теперь он рушится. Закалве работал с человеком по имени…

– Мейтчай?

Она нахмурилась, наполовину повернув голову к автономнику.

– Бейчи. Цолдрин Бейчи. После нашего вмешательства он стал президентом Скопления. Пока власть принадлежала ему, он служил скрепой для политической системы, но восемь лет назад он ушел в отставку, задолго до истечения своих полномочий, чтобы посвятить себя науке и созерцанию.

Автономник тяжело вздохнул и продолжил:

– С того времени у нас наблюдался регресс. Хозяева той планеты, где теперь живет Бейчи, тайно враждебны силам, которых представляли Закалве и Бейчи и поддерживали мы; это они в первую очередь стоят за расколом. Сейчас разгораются несколько малых конфликтов, а назревает куда больше. Говорят, что неизбежна крупная война, которая охватит все Скопление.

– А что Закалве?

– Он должен вылететь на планету, убедить Бейчи в том, что он нужен… или хотя бы побудить его заявить о своей позиции. Но не следует исключать и применение силы. Сложность еще и в том, что Бейчи могут убедить лишь очень сильные аргументы.

Сма задумалась, продолжая смотреть в ночь.

– И никаких хитростей у нас в запасе нет?

– Эти двое знают друг друга слишком хорошо, только реальный Закалве может что-то сделать… Точно так же для воздействия на политические механизмы требуется Цолдрин Бейчи. Тут вовлечено слишком много воспоминаний.

– Да, – тихо сказала Сма. – Слишком много воспоминаний.

Женщина потерла обнаженные плечи, словно ей стало холодно.

– А как насчет больших пушек? – поинтересовалась она.

– Мы собираем флот туманности. Его основу составляют один корабль ограниченной дальности и три экспедиционных корабля Контакта, дислоцированные вокруг Скопления. Кроме того, около восьмидесяти ЭКК двигаются в нашем направлении и находятся на расстоянии месяца пути. Через два-три месяца прибудут четыре-пять всесистемников, которые смогут оставаться здесь в течение года. Но это уже на самый крайний случай.

– В перспективе – огромная гора трупов, и это будет неважно выглядеть? – горько спросила Сма.

– Можно сказать и так, – согласился Скаффен-Амтискав.

– Черт побери, – тихо произнесла Сма, закрыв глаза. – Как далеко находится Воэренхуц? Я запамятовала.

– Всего в сорока днях пути, но нам сначала нужно подобрать Закалве… так что, скажем, девяносто дней на все путешествие.

Сма повернулась:

– А кто будет контролировать мою дублершу, если я улечу?

Взгляд ее устремился в небеса.

– «Всего лишь проба» в любом случае останется здесь, – сказал автономник. – В ваше распоряжение предоставлен сверхбыстрый дозорный корабль «Ксенофоб». Он может стартовать завтра, не ранее полудня… если вы пожелаете.

Сма несколько мгновений стояла неподвижно – ноги вместе, руки скрещены на груди, губы сложены трубочкой, лицо искажено гримасой. Скаффен-Амтискав, поразмыслив, решил, что сочувствует ей.

Женщина постояла молча, затем резко зашагала к дверям турбинного зала, стуча каблучками по кирпичной дорожке. Автономник ринулся вслед за ней, догнал и опустился к ее плечу.

– Хотелось бы, – сказала Сма, – чтобы вы научились выбирать время для своих визитов.

– Прошу прощения. Я появился не вовремя?

– Вовсе нет. И что это за сверхбыстрый дозорный корабль?

– Новое название класса кораблей быстрого реагирования. Разоруженных, – пояснил автономник.

Женщина посмотрела на него. Автономник покачался в воздухе – аналог пожатия плечами.

– Считается, что так звучит лучше.

– И зовется он «Ксенофоб». Да уж, здорово. Дублерша способна занять мое место немедленно?

– Завтра в полдень. Как вы, сможете проинструктировать ее до…

– Завтра утром, – сказала Сма.

Автономник метнулся вперед и при помощи своего поля открыл высокие двери. Сма прошла через них и легко поднялась по ступеням в турбинный зал, подобрав юбки. Из-за угла появились гральцы, галопом прискакавшие из зала. Тявкая и подпрыгивая, животные окружили ее, стали обнюхивать подол ее юбки, пытались лизнуть руки.

– Нет, – сказала она автономнику. – Знаете, я передумала: просканируйте меня сегодня, как только я скажу вам. Постараюсь избавиться от этого сборища как можно раньше. Мне нужно сейчас найти посла Онитнерта. Пусть Майкрил скажет Чузлейс, чтобы она через десять минут привела министра к бару у турбины номер один. Извинитесь от моего имени перед писаками из «Системного времени», отвезите их в город и отпустите. Дайте каждому из них по бутылке ночецвета. Сессию с фотографом отменить – выдайте ему одну камеру, и пусть он сделает… шестьдесят четыре снимка, причем публикация каждого требует моего согласия. Кто-нибудь из персонала… мужчина, должен найти Релстоха Суссепина и пригласить его в мои апартаменты через два часа. Да, и еще…

Сма внезапно замолчала, опустилась на колени и погладила длинную морду одного из скулящих гральцев – беременную самку. Та, скуля, лизнула ее лицо.

– Грация, Грация, я знаю, знаю. Я хочу быть здесь и увидеть, как рождаются твои детки, но не могу… – Она вздохнула и потрепала животное по морде, потом взяла его за подбородок. – Что мне делать, Грация? Я могла бы усыпить тебя до своего возвращения, и ты бы никогда не узнала… но твоим друзьям будет тебя не хватать.

– Усыпите их всех, – предложил автономник.

Сма покачала головой.

– Позаботься о них, пока меня не будет, – сказала она другому гральцу. – Хорошо?

Она поцеловала животное в нос и поднялась. Грация чихнула.

– И еще кое-что, автономник, – сказала Сма, проходя через стайку возбужденных зверьков.

– Слушаю.

– Первое: не называйте меня больше «красавицей», договорились?

– Хорошо. Что еще?

Они обогнули сверкающую шестую турбину, которая давно бездействовала. Сма на мгновение остановилась, разглядывая суетливую толпу перед собой, глубоко вздохнула, расправила плечи, потом двинулась дальше. На губах ее уже играла улыбка.

– Второе: я не хочу, чтобы моя дублерша трахалась с кем-нибудь, – тихо сказала она автономнику.

– Хорошо, – ответил автономник. Они приближались к гостям. – Ведь это все-таки, в каком-то смысле, ваше тело.

– Проблема именно в том, автономник, – сказала Сма, кивая официанту, что метнулся навстречу ей с подносом напитков, – что это не мое тело.

Летательные аппараты и наземные транспортные средства устремлялись прочь от старой электростанции. Важные персоны уже убыли. В зале оставались еще несколько человек, но Сма им была не нужна. Она чувствовала себя усталой и секретировала немного энергетина, чтобы поднять настроение.

Стоя на балконе с южной стороны апартаментов, устроенных в бывшем административном корпусе станции, она смотрела вниз, на долину и линию задних фонарей машин, вытянувшуюся вдоль Приречного шоссе. Над головой просвистел летательный аппарат, заложил вираж и исчез за изгибом высокой старой дамбы. Сма проводила его взглядом, потом повернулась к дверям пентхауса, сняла свой узкий пиджак для официальных приемов и набросила себе на плечо.

Далеко внутри роскошных апартаментов, под висячим садом, играла музыка. Но Сма направилась в кабинет, где ее ждал Скаффен-Амтискав.

Сканирование информации для последующей передачи информации дублерше заняло всего несколько минут. Сма, как обычно, чувствовала себя не в своей тарелке, но это быстро прошло. Она сбросила туфли и зашлепала по темным коридорам, устланным мягкими коврами, – туда, где играла музыка.

Релстох Суссепин поднялся со стула, все еще держа в руке чуть посверкивающий стакан с ночецветом. Сма остановилась в дверях.

– Спасибо, что остались, – сказала она, бросая пиджак на диван.

– Не за что. – Он поднес к губам стакан со сверкающей жидкостью, но потом, казалось, передумал и взял его в обе руки. – Чего… э-э… вы хотели… чего-то конкретного?…

Сма печально улыбнулась и оперлась на подлокотники большого вращающегося кресла, за спинкой которого стояла. Затем, опустив взгляд на широкое кожаное сиденье, она сказала:

– Возможно, я льщу себе. Но если не бродить вокруг да около… – Она смерила его взглядом. – Как вы смотрите на то, чтобы потрахаться?

Релстох Суссепин замер на несколько секунд, потом поднес стакан к губам, сделал большой неторопливый глоток и медленно поставил его.

– Да, – сказал он. – Да, я захотел этого… сразу же.

– У нас есть только эта ночь, – объяснила Сма, поднимая руку. – Только эта. Мне трудно объяснить, но я буду страшно занята, начиная с завтрашнего дня… где-то полгода. Буду занята сразу в двух местах, понимаете?

Суссепин пожал плечами:

– Конечно. Как скажете.

Сма расслабилась, на ее лице появилась неторопливая улыбка. Она развернула кресло и сбросила браслет с руки на сиденье, потом медленно расстегнула верхние пуговицы на платье и осталась стоять так.

Суссепин допил стакан, поставил на полку и подошел к ней.

– Свет, – прошептала она.

Свет начал медленно тускнеть и наконец погас совсем. Теперь в комнате не было ничего ярче тусклого сверкания капель в стакане Суссепина.

XIII

– Просыпайся.

Он открыл глаза.

Темно. Он выпрямился под одеялом, недоумевая, кто это заговорил с ним. Никто не говорил с ним таким тоном; по крайней мере, никогда с тех пор. Полусонный, внезапно разбуженный – видимо, посреди ночи, – он расслышал в этом тоне нечто такое, чего не слышал два, а то и три десятилетия. Дерзость. Недостаток почтения.

Он высунул голову из-под балдахина и оглядел теплую комнату, освещенную единственным светильником: кто смеет говорить с ним таким тоном? Длившийся мгновение страх – неужели кто-то смог проникнуть сюда, минуя охрану и систему безопасности? – сменился яростным желанием увидеть того, у кого хватило наглости так говорить с ним.

Незваный гость сидел на стуле у другого конца кровати. Выглядел он странно, и эта странность сама по себе была странной – необычность совершенно незнакомого вида, неопределенная, даже нечеловеческая. Возникало ощущение слегка искаженной проекции. Одежды незнакомца тоже выглядели странно – мешковатые и цветастые, что позволял различить даже тусклый свет ночника. Человек выглядел одетым как клоун или шут, но выражение его слишком симметричного лица было… мрачным? Презрительным? Эта… нездешность не позволяла сказать точно.

Он начал шарить в поисках очков, совершенно ему не нужных, – просто глаза еще толком не проснулись. Пять лет назад хирурги вставили ему новые глаза, но шестьдесят лет близорукости породили неискоренимую привычку искать очки по пробуждении. Но очков уже не было. Не слишком высокая цена, думал он, а теперь, после курса омоложения… Наконец перед глазами все прояснилось. Он сел, глядя на незнакомца, и решил, что это сновидение – или призрак.

По виду человек был молод – широкое загорелое лицо, черные волосы, собранные в хвост на затылке; но мысль о духах и мертвецах пришла не из-за этого. Было что-то такое в темных, впалых глазах и непривычном очертании лица.

– Добрый вечер, этнарх Кериан.

Голос молодого мужчины звучал неторопливо и размеренно. Но казалось, что он принадлежит человеку в летах – такому старому, что этнарх в сравнении с ним почувствовал себя молодым. От этого голоса мороз подирал по коже. Этнарх оглядел комнату. Кто это? Как он сюда попал? Дворец считался неприступным. Повсюду были охранники. Что происходит? Страх вернулся к нему.

Девушка, которую он подобрал прошлым вечером, тихо лежала на дальней стороне широкой кровати – комочек под одеялом. В двух темных экранах, висевших на стене слева от этнарха, отражался слабый свет ночника.

Хотя им овладел испуг, сон прошел окончательно, и соображал он быстро. В изголовье кровати был спрятан пистолет; человек на стуле, похоже, был безоружен (но тогда зачем он пришел сюда?). Но к пистолету стоило прибегать лишь в крайнем случае. Куда надежнее был голосовой код. Микрофоны и камеры в комнате находились в режиме ожидания, автоматические цепи ждали условной фразы, чтобы замкнуться. Иногда ему требовалось уединение, иногда же хотелось записать что-то только для себя. И конечно, он никогда не исключал чьего-нибудь проникновения, несмотря на все меры безопасности.

Этнарх откашлялся.

– Ну и ну, какой сюрприз, – сказал он ровным, спокойным голосом.

Довольный собой, он ехидно улыбнулся. Сердце – одиннадцать лет назад оно было сердцем молодой спортивной анархистки – билось быстро, но не настолько, чтобы вызывать опасения. Он кивнул.

– Вот уж точно – сюрприз, – повторил он.

Все, теперь дело сделано. В подвальной пультовой уже загорелся сигнал тревоги, и через несколько секунд в комнату ворвутся охранники. Или же охранники не рискнут сделать это, а предпочтут выпустить газ из резервуаров на потолке, отчего они оба, окутанные ослепляющим туманом, лишатся сознания. Есть, конечно, риск разрыва барабанных перепонок (подумал он, сглатывая слюну), но всегда можно взять новые у какого-нибудь здорового диссидента. Даже и это может не понадобиться – ходят слухи, что после курса омоложения организм сам выращивает заново различные органы. Что ж, лишние предосторожности – это неплохо, можно ничего не бояться. Ему нравилось это чувство безопасности.

– Ну и ну, – услышал он собственный голос, повторяющий контрольную фразу на тот случай, если первые два раза цепи не сработали, – вот уж в самом деле сюрприз.

Охрана могла ворваться в любую секунду.

Ярко одетый молодой человек улыбнулся, странно наклонился, подвинулся вперед и сел так, что его локти оказались на изножье кровати. Губы его шевельнулись, сложившись в подобие улыбки. Он засунул руку в карман мешковатых панталон, вытащил маленький черный пистолет и нацелил его на этнарха со словами:

– Твоя контрольная фраза не действует, этнарх Кериан. Никаких сюрпризов для меня больше не будет, чего нельзя сказать про тебя. Сотрудники центра безопасности в подвале мертвы, как и все прочие.

Этнарх Кериан уставился на пистолетик. Он видел водяные пистолеты, куда более внушительные с виду.

«Что такое? Неужели он и в самом деле пришел, чтобы убить меня?»

Нет, незнакомец одет не как убийца – и уж конечно, истинный убийца прикончил бы его во сне. Чем дольше этот тип сидит здесь и говорит, тем большей опасности он подвергается, независимо от того, оборвана связь с подвалом или нет. Может быть, он сумасшедший, но только не убийца. Да нет, не могут настоящие, профессиональные убийцы вести себя так – но, с другой стороны, проникнуть сквозь все заслоны службы безопасности дворца мог только чрезвычайно опытный и профессиональный убийца… Этнарх Кериан пытался убедить свое бешено забившееся, взбунтовавшееся сердце. Куда подевались эти чертовы охранники? Он снова подумал о пистолете, спрятанном в изголовье кровати у него за спиной.

Молодой человек сложил руки. Маленький пистолет больше не был нацелен на этнарха.

– Ты не против, если я расскажу тебе одну маленькую историю?

«Он наверняка сумасшедший».

– Конечно не против, рассказывай, – ответил этнарх так приветливо и добродушно, как только мог. – Да, кстати, а как тебя зовут? Похоже, здесь у тебя преимущество передо мной.

– Так и есть, правда? – Слова, произнесенные голосом старика, срывались с молодых губ. – Вообще-то, у меня имеются две истории, но одна тебе известна почти целиком. Я буду рассказывать их одновременно. Посмотрим, сможешь ли ты отличить одну от другой.

– Я…

– Ш-ш-ш, – сказал человек, поднося ствол пистолета к губам.

Этнарх метнул взгляд на девушку на другом конце кровати – и вдруг понял, что говорит вполголоса, как и незваный гость. Если удастся разбудить девушку, та может отвлечь огонь незнакомца на себя. Или, например, тот на несколько мгновений отвернется, и этнарху удастся достать пистолет. Благодаря новым достижениям медицины он стал проворнее, чем когда бы то ни было за последние два десятилетия…

«Где эти чертовы охранники?»

– Слушай меня, молодой человек! – закричал он. – Я хочу знать, что ты здесь делаешь! А?

Его голос – голос, который без всяких усилителей заполнял залы и площади, – гулко разнесся по комнате. Черт! Охранники в подвале должны были услышать его без всяких микрофонов. Девушка на другом конце кровати даже не шелохнулась.

На лице молодого человека появилась ухмылка.

– Они все спят, этнарх. Кроме нас с тобой, тут никого нет. А теперь слушай мою историю…

– Что… – Этнарх Кериан сглотнул слюну и натянул одеяло себе на ноги. – Ты зачем сюда пришел?

Пришелец посмотрел на него с легким удивлением:

– Чтобы увести тебя, этнарх. Ты будешь удален. А теперь…

Он положил пистолет на широкую панель изножья. Этнарх уставился на оружие. Пистолет был слишком далеко, чтобы мгновенно дотянуться до него, и все же…

– Итак, история, – сказал пришелец, откидываясь к спинке стула. – Давным-давно по ту сторону гравитационного колодца, очень далеко отсюда, была волшебная страна, где не знали ни королей, ни законов, ни денег, ни нищеты, но все жили как принцы, вели себя достойно и ни в чем не испытывали нужды. Люди эти жили в мире, но томились от скуки – так случается в любом раю по прошествии какого-то времени. А потому они стали отправляться с благотворительными миссиями, с филантропическими визитами в менее процветающие, так сказать, края. И они всегда пытались облагодетельствовать тех, кого посещали, самым драгоценным из даров – знанием, информацией, стараясь распространить ее как можно шире, потому что это были странные люди: они презирали чины, ненавидели королей… и любую иерархию… даже этнархов.

Молодой человек слабо улыбнулся. То же самое сделал и этнарх, затем отер лоб и чуть подался назад, словно устраиваясь поудобнее на кровати. Сердце его все еще колотилось.

– Так вот, некая сила грозила уничтожить плоды их филантропии, но они оказали ей сопротивление и одержали победу, став еще сильнее. Не будь в них полного равнодушия к власти ради власти, они страшно испугались бы, а так испугались лишь чуть-чуть: вполне естественно, поскольку власть их стала громадной. Им нравилось использовать свою власть, вмешиваясь в жизнь обществ, которые, по их мнению, могли от этого выиграть. А один из самых действенных способов такого вмешательства – налаживание связей с местной элитой… Многие их посланцы стали врачами у популярных вождей. Употребляемые ими лекарства и способы лечения казались волшебными сравнительно примитивным народам, и у самых выдающихся и гуманных вождей появлялось больше шансов на выживание. Эти люди предпочитают действовать именно так – предлагая жизнь, а не принося смерть. Можешь называть их мягкотелыми, ведь они не любят убивать, – и, наверное, они согласятся с тобой. Но они мягкотелы, подобно океану, а спроси у любого моряка, так ли безобиден и ничтожен океан.

– Да, я понимаю, – сказал этнарх, подвигаясь еще немного назад, подтыкая себе под спину подушку и проверяя, далеко ли до той части изголовья, где спрятан пистолет. Сердце его чуть не выпрыгивало из груди.

– Есть у этих людей и еще кое-что, еще один способ нести жизнь, а не смерть. Вождям некоторых обществ, не достигших известного технологического уровня, они предлагают то, чего не дают ни власть, ни деньги, – лекарство от смерти. Возвращение молодости.

Этнарх уставился на молодого человека – его страх сменился любопытством. О чем это он говорит? Не об омоложении ли?

– Ага, наконец-то схватываешь, да? – улыбнулся молодой человек. – Верно. Речь именно о том, чему подвергся ты, этнарх Кериан. О том, за что ты платил весь последний год и обещал платить не только платиной. Помнишь?

– Я… я не уверен.

Этнарха одолевали сомнения. Краем глаза он видел доску в изголовье, за которой лежал пистолет.

– Ты обещал прекратить убийства в Юрикаме, помнишь?

– Возможно, я говорил, что пересмотрю нашу политику сегрегации и переселения в…

– Нет. – Молодой человек взмахнул рукой. – Я говорю об убийствах, этнарх. Поездá смерти, помнишь? Поезда, за последним вагоном которых тянется газовый шлейф.

Рот молодого человека искривился в ухмылке, он покачал головой:

– Ну как, освежил память? Или еще нет?

– Понятия не имею, о чем ты, – сказал этнарх.

Ладони его вспотели, стали холодными и скользкими. Он потер их о простыню – если удастся схватить оружие, оно не должно выскользнуть из руки. Пистолет пришельца по-прежнему лежал на изножье.

– А я думаю, что имеешь. Даже точно знаю.

– Если сотрудники службы безопасности допускали злоупотребления, будет проведена тщательная…

– Мы не на пресс-конференции, этнарх.

Молодой человек чуть откинулся назад, отдалившись от пистолета. Этнарх напрягся, его пробрала дрожь.

– Проблема в том, что ты заключил сделку, но не стал выполнять ее условия, – продолжил незнакомец. – И я прибыл сюда, чтобы применить санкции. Тебя предупреждали, этнарх. То, что дано, может быть отобрано.

Он подался еще немного назад, оглядел темное помещение и, сомкнув пальцы на затылке, кивнул этнарху:

– Попрощайся со всем этим, этнарх Кериан. Ты…

Этнарх повернулся, стукнул локтем по нужной доске, открывая тайник в изголовье, затем выдернул пистолет из зажимов, направил его на пришельца и нажал на спусковой крючок.

Ничего не случилось. Молодой человек продолжал смотреть на него, по-прежнему держа руки на затылке и медленно покачиваясь взад-вперед. Этнарх еще несколько раз нажал на спусковой крючок.

– Вот с этим он действует лучше. – Молодой человек вытащил из кармана рубашки с десяток блестящих патронов и высыпал их у ног этнарха.

Те зазвенели и закатились в складки простыни. Этнарх смотрел на них широко открытыми глазами.

– …Я дам тебе, что захочешь, – сказал он, едва ворочая тяжелым сухим языком. Он понял, что кишечник сейчас может опорожниться, и весь сжался в отчаянии. Внезапно он почувствовал себя ребенком, словно омолодился с избытком. – Что угодно. Что угодно. Я могу дать тебе то, о чем ты даже и не мечтал. Я могу…

– Меня это не интересует, – сказал незнакомец, покачивая головой. – Моя история еще не закончена. Понимаешь, эти люди, эти милые, добрые люди, такие мягкотелые, что предпочитают сеять жизнь, а не смерть… так вот, если кто-нибудь не выполняет условий сделки с ними, – и даже если продолжает убивать, пообещав не делать этого, – они все-таки не желают убивать в ответ. Они употребляют свое волшебство и свое драгоценное сострадание, чтобы найти другой выход, тоже неплохой. И кое-кто исчезает.

Молодой человек снова подался вперед и оперся об изножье кровати. Этнарх, дрожа, смотрел на него.

– Они, эти добрые люди, делают так, что плохие исчезают, – продолжил молодой человек. – Нанимают людей, которые приходят за этими плохими и уводят их. Те, кто приходит, любят до смерти напугать тех, за кем пришли, и предпочитают одеваться, – он показал на свою пеструю, цветастую одежду, – кое-как. И конечно, благодаря волшебству у них никогда не возникает проблем. Они проникают в любые покои, как бы крепко те ни охранялись.

Этнарх проглотил слюну и положил бесполезное оружие на постель трясущимися пальцами.

– Постой, – сказал он, стараясь говорить спокойно. Простыни уже намокли от его пота. – Ты хочешь сказать…

– Мы почти подошли к концу, – прервал его молодой человек. – Эти милые люди – как я сказал, ты назвал бы их мягкотелыми – удаляют плохих людей, увозят их, помещают в место, где те не могут принести вреда. Это, конечно, не рай, но и на тюрьму не похоже. Плохим время от времени приходится выслушивать от милых людей упреки в том, как они плохо себя вели. Им больше не выпадает шанса влиять на исторический процесс. Зато их ждет комфортная, безопасная жизнь и спокойная смерть… благодаря этим милым людям. Кое-кто скажет, что эти милые люди слишком мягкотелы. Но те ответят, что преступления, совершенные плохими, обычно так ужасны, что нет способа обречь их хотя бы на миллионную часть причиненного ими зла. А потому есть ли смысл в возмездии? Прекратить жизнь тирана насильственным путем будет еще одним злодеянием.

На лице молодого человека появилось и тут же пропало обеспокоенное выражение. Он пожал плечами.

– Итак, кое-кто скажет, что они слишком мягкотелы.

Он взял маленький пистолет, лежавший на изножье, и сунул в карман панталон, потом медленно встал. Сердце этнарха по-прежнему бешено колотилось, но в глазах его стояли слезы.

Молодой человек наклонился, подобрал кое-что из одежды и кинул это этнарху. Тот схватил тряпки и прижал к себе.

– Мое предложение остается в силе, – сказал этнарх Кериан. – Я могу дать тебе…

– Удовлетворение от хорошо сделанного дела, – вздохнул молодой человек, разглядывая ногти на своей руке, – вот все, что ты можешь мне дать, этнарх. Больше меня ничто не интересует. Одевайся. Ты уходишь.

Этнарх принялся натягивать на себя рубашку.

– Ты уверен? Мне кажется, я придумал кое-какие новые пороки, о которых не догадывались даже в старой империи. Мы можем предаваться им вместе.

– Спасибо, не надо.

– И вообще, кто эти люди, о которых ты говоришь? – Этнарх застегнул пуговицы. – И позволь мне узнать твое имя.

– Ты лучше одевайся.

– И все же, я думаю, мы могли бы прийти к соглашению… – Этнарх прикрепил воротник. – Это и вправду смешно, но, видимо, я должен благодарить тебя за то, что ты – не убийца?

Молодой человек улыбнулся – казалось, он выковыривает что-то из-под ногтя. Потом он сунул руки в карманы панталон, а этнарх тем временем сбросил с себя одеяло и взял штаны.

– Да, – сказал незнакомец. – Наверное, это ужасно – думать, что вот сейчас ты умрешь.

– Не самое приятное ощущение, – согласился этнарх, засовывая в штанины сначала одну, потом другую ногу.

– Но какое облегчение – получить отсрочку.

– Гмм.

Этнарх натужно хохотнул.

– Вроде того, что вот тебя гонят в деревню, и ты думаешь, что близок расстрел, – задумчиво сказал молодой человек, глядя на этнарха из-за изножья, – а потом тебе сообщают, что ты приговорен всего лишь к переселению.

Он улыбнулся. Этнарх поколебался, но ничего не сказал.

– К переселению, и ты поедешь на поезде, – продолжил молодой человек, доставая из кармана маленький черный пистолет. – И на этом поезде поедут твои родные, соседи по улице, односельчане…

Молодой человек отрегулировал что-то на своем оружии.

– И все это кончается тем, что в вагон отводят выхлопные газы двигателя и все умирают, – закончил он, скупо улыбнувшись. – Что ты об этом скажешь, этнарх Кериан? Как-то так все и происходит?

Этнарх замер, уставившись широко раскрытыми глазами на пистолет.

– Эти милые люди называются Культурой, – пояснил молодой человек. – И я всегда считал, что они слишком мягкотелы.

Он выставил вперед руку с пистолетом.

– Некоторое время назад я перестал работать на них, – добавил он. – Теперь я свободный художник.

Потерявший дар речи этнарх смотрел в темные глаза – по ним было не прочитать возраста – над стволом черного пистолета.

– Меня зовут Чераденин Закалве, – сказал незнакомец, нацеливая пистолет на переносицу этнарха. – А тебя зовут мертвецом.

Он нажал на спусковой крючок.

Этнарх закинул назад голову и закричал, а потому пуля пробила его верхнее нёбо и взорвалась внутри черепа.

Резная панель изголовья покрылась ошметками мозга. Тело рухнуло на мягкую кровать и, истекая кровью, судорожно дернулось один раз.

Он моргнул несколько раз, глядя, как собирается в лужицу кровь, потом неторопливо снял с себя цветастые одежды и уложил их в маленький черный рюкзак, оставшись в темном комбинезоне.

Он вытащил из рюкзака матово-черную маску и набросил себе на шею, но не на лицо. Подойдя к изголовью кровати, он сорвал с шеи спящей девушки прозрачный лоскуток, потом вернулся в темные глубины комнаты, натягивая на лицо маску.

Используя прибор ночного видения, он поднял крышку блока управления системами безопасности и осторожно вытащил несколько небольших коробочек. Потом – очень тихо и медленно – подошел к порнографической картине, занимавшей всю стену. За картиной скрывалась потайная дверь, через которую можно было проникнуть в канализацию и на крышу дворца.

Он повернулся, посмотрел на кровавые ошметки, разбрызганные по головной панели кровати, и улыбнулся скупой, чуть неуверенной улыбкой.

Тихонько закрыв дверь, он нырнул в каменно-черное чрево дворца, сливаясь с мраком.

Глава вторая

Плотина вклинивалась между лесистыми холмами, напоминая отколотый кусок огромной чашки. Утреннее солнце заливало долину, лучи его падали на серую вертикальную поверхность плотины и, отражаясь, превращались в белый поток света. Продолговатое водохранилище – некогда оно было намного обширнее – казалось темным и холодным. Вода не доходила даже до середины бетонной стены, и леса отвоевали часть склонов, прежде затопленных водой. Парусники стояли вдоль одного из берегов водохранилища, пришвартованные к причалам; волны ударяли в блестящие борта.

Высоко вверху птицы кружили, рассекая воздух, нежась в тепле солнечных лучей над тенью плотины. Одна из птиц спикировала к дугообразной плотине и пустынной дороге, проходившей по ее верху. Птица расправила крылья за миг до неизбежного, казалось бы, удара о белое ограждение вдоль дороги. Проскользнув между стойками, усеянными каплями росы, она сделала переворот через крыло, снова распахнула крылья – не до конца – и метнулась к заброшенной электростанции. Теперь электростанция была резиденцией – величественной, необыкновенной и, разумеется, намеренно символичной – женщины, что звалась Дизиэт Сма.

Птица камнем пошла вниз, поравнялась с крышей сада и расправила крылья. Сделав несколько взмахов, она резко остановилась, зацепившись коготками за оконный карниз на верхнем этаже бывшего административного корпуса.

Сложив крылья, птица склонила набок черную как смоль голову; в одном глазу-бусинке отражался бетонный цвет. Затем она запрыгала к приоткрытому окну, где ветерок колыхал мягкие красные шторы, подсунула голову под рубчик материи и заглянула в темную комнату.

– Ты опоздала, – с тихой насмешкой в голосе заметила Сма, как раз в этот момент проходившая мимо окна, и отхлебнула воды из стакана, который держала в руке. Ее смуглое тело сверкало от капель: Сма только что приняла душ.

Птица повернула голову, наблюдая за женщиной, которая подошла к шкафу и начала одеваться. Затем она обратила взгляд в другую сторону, остановив его на мужчине, – тот висел в воздухе почти в метре над основанием кровати, вмонтированной в пол. Бледное тело Релстоха Суссепина повернулось, окутанное дымкой антигравитационного поля кровати. Его руки плавали в воздухе по бокам, но вскоре придвинулись ближе к телу – сработало слабое центрирующее поле со стороны Суссепина. В туалете Сма прополоскала горло водой и проглотила ее.

В пятидесяти метрах восточнее них Скаффен-Амтискав плавал высоко в воздухе посреди турбинного зала, обозревая послевечериночный кавардак. Через подконтрольное ему охранное устройство, замаскированное под птицу, он в последний раз обозрел вязь царапин на ягодицах Суссепина и следы укусов на плечах Сма – в этот момент она прикрывала их блузкой из полупрозрачной ткани. Наконец он предоставил устройству полную свободу действий.

Птица чирикнула, скрылась за шторой и, топорща перья, бросилась вниз с карниза. Потом она раскрыла крылья и, снова набрав высоту, вернулась к сверкающей плотине. Пронзительные, взволнованные крики крылатого создания, отражаясь от бетонных склонов, еще больше тревожили его. Сма услышала в отдалении эти беспокойные сигналы и улыбнулась, застегивая жилет.

– Хорошо провели ночь? Выспались? – спросил Скаффен-Амтискав, встретив ее у портика старого административного блока.

– Хорошо провела ночь, но не выспалась.

Сма зевнула и шикнула на гральцев, прогоняя их в мраморный холл, где с несчастным видом стоял мажордом Майкрил, держа в руке связку поводков. Шагнув на солнечный свет, Сма натянула перчатки. Автономник открыл дверцу автомобиля. Она вдохнула полной грудью свежий утренний воздух, сбежала по ступенькам, стуча каблучками, и запрыгнула в машину. Слегка поморщившись, она устроилась на водительском сиденье и щелкнула выключателем, приведя в действие механизм складывания крыши. Автономник тем временем заталкивал в багажник ее вещи. Сма постучала по аккумуляторным вольтметрам на приборной доске и поставила ногу на педаль газа, желая ощутить, как колесные двигатели пытаются преодолеть хватку тормозов. Автономник закрыл багажник, заплыл на заднее сиденье и махнул Майкрилу. Тот гнался за одним из гральцев по ступенькам, ведущим в турбинный зал, и не заметил жеста автономника. Сма рассмеялась, нажала на педаль и отпустила тормоза.

Машина рванулась с места – из-под колес полетел гравий, – повернула направо, едва не задев деревья, стрелой проскочила через гранитные ворота, вильнув на прощание задком, и на полной скорости понеслась к Приречному шоссе.

– С таким же успехом можно было полететь, – сказал автономник, перекрывая свист воздуха. Однако он подозревал, что Сма его не слушает.

Архитектура крепости очень характерна для Культуры – так подумала Сма, спускаясь по каменным ступеням с куртины. Она окинула взглядом цилиндрический донжон на холме, окруженный еще несколькими рядами стен; издалека тот казался подернутым дымкой. Пройдя по траве – Скаффен-Амтискав парил у ее плеча, – Сма вышла из крепости через потерну.

Перед ней открылся вид на новый порт и пролив, где в лучах утреннего солнца неторопливо двигались корабли, направлявшиеся, в зависимости от маршрута, к океану или внутреннему морю. С другой стороны крепости давал о себе знать город – далеким рокотом и (поскольку легкий ветерок дул именно оттуда) запахом… Чего? Проведя там три года, Сма считала его просто запахом города. Но она полагала при этом, что у каждого города есть свой запах.

Дизиэт Сма сидела в траве, подтянув колени к подбородку, и смотрела на другую сторону пролива, на субконтинент, куда вели подвесные арочные мосты.

– Что-нибудь еще? – спросил автономник.

– Да. Исключите мое имя из списка членов жюри Академии… и отправьте письмо тому парню с Петрейна – пусть подождет. – Она прищурилась от солнца и прикрыла глаза. – Больше ничего не приходит в голову.

Автономник переместился, сорвал в траве маленький цветок и принялся играть им перед женщиной.

– «Ксенофоб» только что вошел в систему, – сообщил он.

– Я страшно рада, – горько сказала Сма и, послюнив кончик пальца, стерла грязное пятнышко с туфли.

– А этот молодой человек в вашей постели только что проснулся. И спрашивает у Майкрила, куда вы делись.

Сма ничего не ответила, хотя ее плечи дрогнули, а на губах появилась улыбка. Она легла на траву, подложив руку под голову.

По аквамариновому небу бежали барашки облаков. Сма вдыхала запах травы, наслаждаясь ароматом маленьких смятых цветов, потом обернулась и поглядела на серо-черные стены. Штурмовали ли когда-нибудь этот замок в такие вот дни? Казались ли небеса бескрайними, воды пролива – такими же свежими и чистыми, цветы – такими же яркими и пахучими, когда люди сражались и кричали, рубились, спотыкались и падали, глядя на то, как их кровь увлажняет траву?

Туманы и сумерки, дожди и низкие тучи казались более подходящими декорациями для такой сцены: занавеси, призванные скрыть позор кровопролития.

Сма потянулась, почувствовав внезапную усталость, и вздрогнула, вспомнив о ночных упражнениях. И как человек, который держит нечто драгоценное, ускользающее из его пальцев, но достаточно ловкий, чтобы подхватить предмет, прежде чем тот ударится об пол, она сумела – где-то в глубинах своего «я» – оживить ускользающие воспоминания, чуть не утонувшие в хаосе и шуме ее повседневных забот. Секретировав помнин, она удержала в памяти эту картину, сохранила ее, пережила все вновь. Дрожь снова пробрала женщину, несмотря на солнечное тепло, и она чуть было не издала сладострастный стон.

Поэтому Сма отбросила воспоминания, кашлянула и села, кинув взгляд на автономника – заметил ли он? Тот собирал маленькие цветы неподалеку от нее.

Из выхода станции метро появилась стайка школьников: болтая и визжа, они пошли по дорожке в сторону потерны. Спереди и сзади шумной колонны шагали взрослые со спокойным, устало-настороженным видом, который Сма и прежде замечала у многодетных матерей и учителей. Ребята показывали на плавающий в воздухе автономник, глядя на него широко раскрытыми глазами, хихикали, задавая вопросы; но взрослые стали поторапливать их, и вскоре дети исчезли в узком проходе.

Сма давно заметила, что автономник вызывает повышенный интерес именно у детей. Взрослые просто предполагали, что это какой-то фокус, – как может плавать в воздухе такая машинка? Но дети хотели знать, как она устроена. Несколько ученых и инженеров тоже выказали недоумение. Но Сма догадывалась, что именно из-за сверхъестественности зрелища никто не верил, будто за ним скрывается нечто необычное. За ним скрывалась антигравитация, и автономник в этом обществе был подобен фонарику в каменном веке, но – к удивлению Сма – отрицать очевидное оказалось на удивление просто.

– Корабли только-только встретились, – сообщил ей автономник. – Они решили доставить дублершу физически, а не использовать перемещатели.

Сма рассмеялась, сорвала стебелек травы и пососала его.

– Старина «Всего лишь проба» не очень-то доверяет своему перемещателю, да?

– Думаю, он впал в маразм, – высокомерно заявил автономник и проделал аккуратные дырочки в сорванных им тоненьких цветочных стебельках. Затем он принялся сплетать из них маленькую цепочку. Сма наблюдала за машиной, невидимые поля которой манипулировали цветами с ловкостью женщины, плетущей тонкое кружево.

Он не всегда был таким утонченным.

Как-то раз, лет двадцать тому назад, Сма оказалась на совсем другой планете, в совсем другой части галактики, на дне высохшего моря, выскобленном воющими ветрами, под плоскогорьем, которое прежде было группой островов, на песке, который прежде был донным илом. Она поселилась в маленьком приграничном городке, где кончалась железная дорога, и собиралась нанять вьючных животных, чтобы отправиться в пустыню на поиски нового ребенка-мессии.

В сумерки на площади появились всадники, чтобы забрать ее из гостиницы: за пришлую женщину со странным оттенком кожи, по слухам, можно было выручить неплохие деньги.

Хозяин гостиницы совершил ошибку, попытавшись вразумить этих людей, – его пригвоздили мечом к дверям дома. Дочери рыдали над телом отца, пока их не утащили прочь.

Чувствуя тошноту, Сма отвернулась от окна, слыша, как сапоги грохочут по хлипкой лестнице. Скаффен-Амтискав расположился около двери и спокойно смотрел на нее. До них донеслись крики – с площади и из самой гостиницы. Кто-то шарахнул по двери их комнаты, подняв столб пыли и сотрясая пол. Сма стояла с широко раскрытыми глазами, не думая ни о каких хитростях.

Она посмотрела на автономника.

– Сделайте что-нибудь, – сказала она, сглотнув слюну.

– С удовольствием, – пробормотал Скаффен-Амтискав.

Дверь распахнулась, ударившись о саманную стену. Сма отступила в сторону. В проеме появились двое мужчин в черных плащах; она чувствовала их запах. Один из мужчин, с мечом в одной руке и веревкой в другой, направился к ней, не обращая внимания на автономника у двери.

– Прошу прощения, – сказал Скаффен-Амтискав.

Человек, не останавливаясь, бросил взгляд на машину.

А в следующую секунду его больше там не было, номер заполнился пылью, в ушах Сма стоял звон, с потолка падали комочки глины, куски бумаги порхали в воздухе, в стене зияла дыра, открывая вид на соседнюю комнату; напротив дыры парил Скаффен-Амтискав, не двинувшись с места, словно опровергал закон действия и противодействия. В соседней комнате истерически вскрикнула женщина – то, что осталось от мужчины, впечаталось в стенку над ее кроватью. Кровь обильно увлажнила потолок, пол, стены, кровать и саму женщину.

В комнату ворвался второй человек, паля в автономника из невероятно длинного пистолета; пуля расплющилась, не долетев сантиметра до передней части машины, и плюхнулась на пол. Человек мигом обнажил меч и, стоя в дыму и пыли, замахнулся на автономника. Соприкоснувшись с красным полем над корпусом машины, клинок сломался – ровно, аккуратно. Незваного гостя приподняло над полом.

Сма скорчилась в уголке. Пыль была у нее во рту, на руках, в ушах, слушавших ее собственный крик.

Несколько секунд человек бешено бился посреди комнаты, потом сделался пятном в воздухе, где-то наверху. Еще один сильный звуковой удар – и в стене над головой Сма, рядом с окном, выходящим на площадь, появилась еще одна дыра. Доски пола подпрыгнули, и Сма оказалась в облаке пыли.

– Прекратите! – закричала она.

Стена над дырой треснула, появилась трещина в потолке, который стал проваливаться, сверху повалились солома и глина. Пыль забила Сма рот и нос. Она с трудом поднялась на ноги и чуть не выбросилась из окна, отчаянно пытаясь глотнуть свежего воздуха.

– Прекратите, – прохрипела она, кашляя от пыли.

Автономник спокойно подплыл к Сма, отгоняя пыль от ее лица плоскостным полем и подпирая провисший потолок тонкой колонной. Оба компонента поля были темно-красными – признак удовольствия.

– Ну-ну, успокойтесь, – сказал Скаффен-Амтискав, поглаживая ей спину; Сма закашлялась и закричала, в ужасе глядя на площадь внизу.

Тело второго человека лежало, точно красный мешок, в облаке пыли. Вокруг столпились всадники, недоуменно смотревшие на груду костей. Они даже не успели обнажить мечи, а дочери хозяина гостиницы – которых привязывали к двум вьючным животным – даже не успели понять, что это такое лежит на земле, и снова завопить, как что-то просвистело мимо плеча Сма, направляясь к людям на площади.

Один из воинов закричал и, размахивая мечом, устремился к дверям гостиницы. Ему удалось сделать только два шага. Он еще продолжал кричать, когда ножевая ракета, вытянув поле, отделила его голову от плеч. Крик превратился в звук, похожий на порыв ветра, потом густая жидкость, булькая, хлынула из трахеи, и тело повалилось на землю.

Двигаясь и поворачиваясь быстрее, чем любая птица или насекомое, ножевая ракета почти невидимо для глаза описала круг, пройдясь по всем всадникам со странным щебечущим звуком.

Семь наездников – пятеро стояли, двое так и не выбрались из седла – оказались в пыли, превратившись в четырнадцать кусков плоти. Сма попыталась прикрикнуть на автономника, чтобы тот остановил ракету, но воздуха все еще не хватало, и к тому же ее стало рвать. Автономник похлопал ее по спине.

– Ну-ну, – с тревогой в голосе произнес он.

На площади обе девушки соскользнули на землю с вьючных животных – убив воинов, ракета заодно разрезала их путы. Автономник удовлетворенно вздрогнул.

Один из воинов уронил меч и пустился наутек. Ножевая ракета пронзила его насквозь, потом заложила вираж – в воздухе словно нарисовался красный зигзаг – и рассекла шеи еще двух спешившихся всадников. Те мгновенно рухнули в пыль. Оставался последний. Животное под ним встало на дыбы перед ракетой, обнажило клыки, выставило когти и принялось бить ногами перед собой. Ракета прошла сквозь его шею и попала прямо в лицо всаднику.

Пролетев еще немного, ракета замерла в воздухе. Обезглавленное тело всадника соскользнуло с умирающего, охваченного судорогами животного. Ракета медленно развернулась – точно обозревала плоды своих недолгих трудов – и поплыла назад к окну.

Дочери хозяина гостиницы упали в обморок.

Сма вырвало.

Животные, обезумев, с воем скакали по площади; двое волочили за собой то, что осталось от их наездников.

Ракета развернулась и боднула одно из взбесившихся животных в лоб – иначе лежащие без сознания девушки были бы растоптаны. Потом она уволокла обеих подальше от жуткой сцены, к дверям, где лежало тело их отца.

Наконец стремительное маленькое устройство – на нем не было заметно ни пятнышка – легко поднялось к окну и, аккуратно обогнув то, что исторгла из себя Сма, скользнуло назад в корпус автономника.

– Мерзавец! – Сма попыталась ударить автономника, потом пнуть его; наконец она подняла табуретку и шарахнула ею по корпусу машины. – Мерзавец, выродок, убийца!

– Сма, вы же сами просили сделать что-нибудь, – резонно возразил автономник, оставаясь неподвижным среди вихря пыли и продолжая поддерживать потолок.

– Мясник херов!

Она шарахнула столом по его спине.

– Госпожа Сма, что за выражения!

– Мерзавец, негодяй, я ведь говорила – прекрати!

– Правда? Говорили? Значит, я не расслышал. Извините.

Она замолчала, поняв, что в голосе машины совсем не слышно раскаяния. Стало ясно, что у нее есть две возможности. Можно биться в истерике, рыдать и надолго выйти из строя – и, возможно, до конца своих дней переживать этот контраст между холодной расчетливостью автономника и своей истерикой. Или же…

Сма глубоко вздохнула, успокаивая себя, потом подошла к автономнику и хладнокровно сказала:

– Хорошо… считайте, что на этот раз все сошло вам с рук. Можете вспоминать об этом с удовольствием. – Она прикоснулась рукой к плоской боковине автономника. – Да, с удовольствием. Но если это случится еще раз…

Она легонько ударила его по боковине и прошептала:

– Вы – металлолом, ясно?

– Абсолютно ясно, – сказал автономник.

– Мусор, запасные части, хлам.

– Нет, пожалуйста, не надо, – вздохнул Скаффен-Амтискав.

– Я серьезно. С сегодняшнего дня вы будете использовать силу по минимуму. Ясно? Договорились?

– И то и другое.

Она повернулась, подняла свою сумку и направилась к двери, заглянув в соседнюю комнату через дыру, проделанную первым из убитых. Его тело так и осталось впечатано в стену. Кровь вокруг отверстия-кратера напоминала вылетевшую лаву.

Сма оглянулась на машину и плюнула на пол.

– Сюда направляется «Ксенофоб», – сказал Скаффен-Амтискав, внезапно появившись перед ней; корпус его сверкал на солнце. – Это вам.

Он вытянул поле, протягивая женщине небольшую гирлянду из ярких цветов.

Сма наклонила голову, и машина набросила цветы ей на шею, наподобие ожерелья. Затем женщина встала, и они вместе направились к замку.

Верхняя часть донжона была закрыта для публики: здесь из башни торчали антенные мачты и два медленно вращающихся радара. Когда туристы скрылись за изгибом галереи, Сма и машина остановились перед толстой металлической дверью двумя этажами ниже запретного пространства. Автономник с помощью электромагнитного эффектора отключил сигнализацию и открыл электронные замки, потом завел поле в механический замок, пошевелил язычки и распахнул дверь. Сма проскользнула внутрь. Машина вплыла следом, после чего закрыла и заперла дверь. Они поднялись на широкую крышу, загроможденную стойками антенн, оказавшись под бирюзовым небом. Крохотная ракета-разведчик, которую автономник выслал вперед, вернулась и втянулась в него.

– Когда он появится? – спросила Сма, прислушиваясь к свисту теплого ветра в антенных усах.

– Он уже здесь, – сказал Скаффен-Амтискав, показывая прямо перед собой.

Сма посмотрела туда и смогла разглядеть округлые очертания гладкого четырехместного модуля, расположившегося поблизости. Тот весьма искусно создавал иллюзию собственной прозрачности.

Сма несколько мгновений оглядывала лес мачт и растяжек; ветер трепал ее волосы. Она направилась к модулю, и на секунду у нее закружилась голова от мысли, что там ничего нет; но это моментально прошло. В боковине модуля распахнулась дверь. Сма увидела внутренности машины, которые показались ей частью иного мира; в каком-то смысле, подумала она, это и есть иной мир.

Она проследовала внутрь, автономник – за ней.

– Добро пожаловать на борт, госпожа Сма, – сказал модуль.

– Привет.

Дверь закрылась. Модуль наклонился, как готовящийся к прыжку хищник, и подождал, когда стайка птиц освободит пространство в сотне метров над ним, а потом исчез, взметнувшись вверх. Если бы какой-нибудь остроглазый наблюдатель смотрел снизу – и не моргнул в этот момент, – он мог бы увидеть колонну дрожащего воздуха, которая устремилась в небо от вершины донжона, но при этом ничего не услышал бы. Даже преодолевая звуковой барьер, модуль производил шума не больше, чем птица, вытесняя непосредственно перед собой тонкие слои воздуха, устремляясь в создаваемый вакуум, выбрасывая газы в невероятно узкое пространство, что оставалось позади. Даже падающее перо поколебало бы воздух сильнее.

Стоя внутри модуля, Сма наблюдала на главном экране, как стремительно уменьшаются постройки внизу; концентрические круги стен замка переместились с краев экрана в центр и исчезли, словно обращенные во времени волны. Замок превратился в точку между городом и проливом. Потом исчез и сам город, и ракурс стал изменяться – модуль делал поворот, направляясь на рандеву с дозорным кораблем «Ксенофоб».

Сма села, не отрывая взгляда от экрана, тщетно пытаясь отыскать долину на окраине города, где находились плотина и старая электростанция. Смотрел туда и автономник, одновременно посылая сведения на ожидающий корабль. «Ксенофоб» в ответ подтвердил, что вещи Сма перемещены из багажника машины в каюту, отведенную ей на корабле.

Скаффен-Амтискав наблюдал за Сма, смотревшей – как ему показалось, с печалью – на пейзаж, который затягивался дымкой. Он размышлял над тем, в какой момент лучше всего преподнести ей все прочие дурные новости.

Ведь, невзирая на все их удивительные устройства, человек по имени Чераденин Закалве как-то сумел (невероятно; единственный случай, насколько знал автономник… да как, поглоти его хаос, комок плоти может перехитрить и уничтожить ножевую ракету?) оторваться от наблюдения, установленного за ним после его ухода в отставку.

А значит, прежде чем что-то предпринимать, ему и Сма надо найти этого типа. Если удастся.

Из-за корпуса радара появился некто и прошел по крыше донжона под гудящими антеннами. Некто спустился по винтовой лестнице, убедился, что внизу, за металлической дверью, никого нет, и открыл ее.

Минуту спустя некто, как две капли воды похожий на Дизиэт Сма, присоединился к группе туристов: гид объяснял им, как развитие артиллерии, летательных аппаратов тяжелее воздуха и ракет сделало ненужными древние крепости.

XII

Они делили жилище с парадной каретой Мифоборца, беспорядочной армией статуй и разнообразными сундуками, чемоданами, шкафами, набитыми сокровищами десятка великих родов.

Астил Тремерест Кейвер взял из шифоньера короткий плащ, закрыл дверку и принялся с восторгом разглядывать себя в зеркало. Да, плащ сидел на нем прекрасно, просто прекрасно. Он расправил его, крутанулся, извлек из чехла церемониальное ружье, потом обошел большую парадную карету. Приговаривая «пиф-паф», он направлял ружье по очереди на каждое из окон, задернутых черными шторами; тень его победно танцевала на стенах и холодных серых изваяниях. Наконец он вернулся к камину, сунул ружье в чехол и с властным видом брякнулся на замысловатый резной невысокий стул из лучшего красного дерева.

Стул тут же сломался, и он повалился на плиточный пол. Зачехленное ружье рядом с ним выстрелило, послав пулю в угол между полом и изогнутой стеной позади него.

– Черт, черт, черт! – воскликнул он, рассматривая свои штаны и плащ: штаны были обожжены, а в плаще зияла дыра.

Двери парадной кареты распахнулись. Оттуда выскочил человек и, врезавшись в письменный стол, разнес его в щепки. Через мгновение человек замер, сжавшись – бешено, но по-военному умело – так, чтобы стать минимальной по размерам целью. Свое ужасающе большое и уродливое плазменное ружье он направил прямо в лицо заместителю статс-вице-регента Астилу Тремересту Кейверу Восьмому.

– Эй-эй! Закалве! – услышал Кейвер свой голос и набросил себе на голову плащ.

(«Черт!»)

Когда Кейвер стянул плащ с головы – чувствуя, что делает это со всем достоинством, какое только может выказать, – наемник уже поднимался над обломками столика, бегло оглядывая комнату и выключая плазменное оружие.

Кейвер, естественно, тут же почувствовал ненавистное сходство между его положением и своим – и быстро поднялся на ноги.

– Эй, Закалве, приношу свои извинения. Я тебя разбудил?

Человек нахмурился, посмотрел на остатки стола, захлопнул дверь парадной кареты и сказал:

– Нет. Просто приснился дурной сон.

– А-а, ну хорошо, – сказал Кейвер, касаясь богато украшенного приклада своего ружья и сетуя про себя, что в присутствии Закалве (совершенно несправедливо, черт его дери!) ощущает свою второсортность.

Он подошел к камину и сел – теперь уже осторожно – на нелепый фарфоровый трон сбоку от очага. Затем Кейвер стал смотреть, как наемник устраивается у камина, кладет плазменное ружье на пол перед собой и потягивается.

– Проспал полвахты – этого должно хватить.

– Гмм, – промычал Кейвер, чувствуя себя неловко, и поглядел на парадную карету: в ней только что спал этот другой и теперь ее освободил. – Так-так.

Кейвер запахнул на себе плащ и улыбнулся.

– Ты, верно, не знаешь истории этой старой кареты? – спросил он.

Наемник – так называемый (ха!) военный министр – пожал плечами.

– Я слышал, – сказал он, – что во время междуцарствия архипресвитер сказал Мифоборцу, что тот имеет право получать дань, доход и души от всех монастырей, над которыми сумеет поднять свою парадную карету, взяв только одну лошадь. Мифоборец согласился, построил этот замок и на зарубежные кредиты воздвиг эту башню. Потом с помощью превосходно работающей системы шкивов, приводимой в действие его призером-жеребцом, он поднял сюда карету во время Тридцати Золотых Дней – и пожелал распоряжаться всеми монастырями. Он выиграл пари и последовавшую войну, упразднил Непререкаемое Священство и выплатил свои долги. А погиб только потому, что конюх, заботившийся о жеребце, был очень расстроен смертью животного, наступившей от перенапряжения, и задушил Мифоборца лошадиной уздечкой, пропитанной кровью и пеной… Эта уздечка, если верить легенде, вделана в основание фарфорового трона, на котором ты сидишь. Так говорят.

Кейвер посмотрел на своего собеседника, снова пожал плечами и вдруг понял, что у него отвисла челюсть. Он закрыл рот и сказал:

– Так ты об этом уже слышал?

– Нет. Просто догадался.

Кейвер помедлил, потом громко рассмеялся:

– Черт побери! Ну ты и чудила, Закалве!

Наемник пошевелил обломки стула из красного дерева тяжелым ботинком и ничего не ответил.

Кейвер понял, что надо сделать что-нибудь, а потому встал. Подойдя к ближайшему окну, он отодвинул штору, отпер внутренние ставни, распахнул наружные и стал глядеть в окно, опершись локтем о камень.

Зимний дворец в осаде.

На припорошенных снегом полях, среди костров и траншей, стояли огромные осадные машины и пусковые ракетные установки, тяжелые пушки и катапульты, импровизированные излучатели поля и газовые прожектора. Чудовищная смесь вопиющих анахронизмов, парадоксальных разработок и технологически несовместимых устройств. И это у них называлось прогрессом.

– Прямо не знаю, – выдохнул Кейвер. – Они запускают управляемые ракеты, сидя в седле. Сбивают самолеты самонаводящимися стрелами. Метательные ножи взрываются, как снаряды, или отскакивают от дедовских доспехов с этими чертовыми излучателями поля… Когда все это закончится, Закалве?

– Секунды через три. Если ты не закроешь ставни или не задернешь шторы.

Закалве взял кочергу и принялся ворошить поленья в камине.

– Ага! – Кейвер быстро отошел от окна и пригнул голову, поворачивая рычаг, закрывавший наружные ставни. – Справедливо.

Он задернул штору и отряхнул руки, глядя на Закалве, орудующего кочергой.

– В самом деле! – воскликнул Кейвер и снова занял свое место на фарфоровом троне.

Конечно, так называемый военный министр Закалве прикидывался, будто прекрасно знает, когда и как все это закончится. Он заявлял, что у него есть объяснение всему этому: вмешательству внешних сил, технологическому равновесию и хаотическому наращиванию военной мощи благодаря появлению все более хитроумных устройств. Казалось, он всегда намекал на более важные ситуации и конфликты, что стояли за очевидными событиями, и делал смешные попытки продемонстрировать свое превосходство как существа из иного мира. Разве это могло изменить его положение? Он был всего лишь жалким наемником – пусть и очень удачливым, – которому удалось завладеть вниманием Священных Наследников и произвести на них впечатление своими нелепо-рискованными подвигами и подлыми планами. А тот, с кем ему выпало работать в паре – он, Астил Тремерест Кейвер Восьмой, будущий заместитель вице-регента, – происходил из тысячелетнего рода. Естественно, он был старшим из них двоих и – это играло главную роль, черт побери, – превосходил Закалве по всем статьям. Да, дни настали отчаянные, но что это за военный министр, который неспособен никому передать даже часть своих полномочий и вынужден торчать здесь сложа руки, в ожидании атаки, которая может и не произойти?

Кейвер посмотрел на Закалве, сидевшего в отблесках пламени, – о чем он задумался?

«Это Сма виновата. Она отправила меня в эту навозную кучу».

Закалве оглядел тесное, захламленное пространство. Что у него общего с такими идиотами, как Кейвер, которым место на свалке истории, и со всем, что вокруг него? Он не чувствовал себя частью происходящего, не мог отождествить себя с этим – и не очень винил этих людей за то, что они его не слушают. Пожалуй, он даже испытывал удовлетворение от того, что предупредил этих идиотов. Но эта мысль почти не грела его в такую холодную и мрачную ночь.

Он сражался. Он рисковал ради них своей жизнью, одержал победу в нескольких арьергардных боях и пытался объяснить, что они должны делать. Но они послушали его слишком поздно и дали ему кое-какие полномочия лишь после того, как война оказалась практически проиграна. Что делать – они были хозяевами. Мир, в котором жили эти люди, рухнул из-за их убежденности в том, что они и им подобные знают, как нужно воевать, знают лучше, чем самый опытный и искушенный в подобных вещах простолюдин или чужестранец. Что ж, они получили по заслугам: в конце концов, все получают по заслугам. И если это означало их гибель, пускай.

А тем временем, пока снабжение не прекращалось, что могло быть приятнее? Ни долгих маршей по холоду, ни посиделок в болоте под названием «биваки», ни сортиров на открытом воздухе, ни выжженной земли, где не найти жратвы. Никаких тебе военных действий. И если им овладеет чемоданное настроение, можно будет прибегнуть к помощи благородных дам, тоже запертых в замке, – теми владели настроения куда более чувственные.

Так или иначе, в глубине души он знал: если тебя не слушают, в этом порой можно найти облегчение. Власть означает ответственность. Не принятый совет почти всегда можно было назвать правильным, а осуществление любого плана требовало крови – и пусть эта кровь лучше будет на их руках. Хороший солдат делает то, что приказано, а, обладая толикой здравого смысла, не напрашивается ни на что, особенно на продвижение по службе.

– Ха, – сказал Кейвер, покачиваясь на фарфоровом троне. – Сегодня мы нашли еще немного семян травы.

– Отлично.

– Ага.

Большую часть дворов, садов и патио уже отдали под пастбища. Кроме того, они сорвали крыши со строений, не представляющих особой архитектурной ценности, и посадили траву на последних этажах. Если их не сотрут в порошок, то они – теоретически – смогут сколь угодно долго кормить четверть гарнизона.

Кейвера пробрала дрожь, и он плотнее завернул ноги в плащ.

– Ну и холодища тут, Закалве. Правда?

Тот собирался сказать что-то в ответ, но в это время дверь в дальнем конце помещения чуть-чуть приоткрылась. Закалве схватился за плазменное ружье.

– У вас… у вас все в порядке? – послышался тихий женский голос.

Закалве положил ружье, улыбаясь маленькому бледному лицу в дверном проеме. Длинные черные волосы, ниспадая, окаймляли край двери, усеянной декоративными гвоздями.

– А, Нейнти! – воскликнул Кейвер, поднимаясь, чтобы низко поклониться молоденькой девушке (настоящей принцессе!); та – по крайней мере, формально, что не исключало более продуктивных и даже выгодных отношений в будущем, – находилась под его опекой.

– Заходите, – услышал он голос наемника, обращенный к девушке.

«Черт побери, вечно он перехватывает инициативу; да что это он о себе думает?!»

Девушка осторожно вошла в комнату, подбирая перед собой юбки.

– Мне показалось, я слышала выстрел…

Наемник рассмеялся.

– Это было какое-то время назад, – заметил он, поднимаясь и показывая девушке на место у огня.

– Но ведь мне нужно было одеться… – сказала девушка.

Закалве рассмеялся еще громче.

– Моя госпожа, – сказал Кейвер, поднимаясь с некоторым опозданием и кланяясь. Но теперь его поклон, в сравнении с жестом Закалве, казался, пожалуй, чуть нелепым.

– Приносим прощения – мы должны были беречь ваш девичий сон…

Кейвер услышал, как чужестранец, заталкивая полено в камин, подавил смешок. Принцесса Нейнти хихикнула. Кейвер почувствовал, как вспыхнуло его лицо, и решил рассмеяться.

Нейнти – все еще очень юная, но уже красивая нежной, хрупкой красотой – обхватила руками колени и уставилась на огонь.

В последовавшей тишине (которую нарушило только «гмм, да» будущего заместителя вице-регента) Закалве перевел взгляд с нее на Кейвера и подумал – под потрескивание поленьев и танец алого пламени – о том, что эти двое молодых людей сейчас очень похожи на изваяния.

«Узнать бы хоть сейчас, хоть раз, – подумал он, – на чьей я стороне. Вот я сижу здесь, в этой дурацкой крепости, набитой сокровищами, нашпигованной аристократами, какими уж ни есть, – (он заглянул в пустые глаза Кейвера), – которую осаждают бесчисленные орды противников с веревками и крючьями, грубой силой и грубым умом, сижу, пытаясь защитить этих хрупких самодовольных созданий, вскормленных тысячелетними привилегиями, и совершенно не понимаю, правильно ли поступаю в тактическом и стратегическом плане».

Разумы Культуры не проводили таких различий, для них это были вещи взаимосвязанные. На подвижной шкале их диалектической нравственной алгебры тактические ходы объединялись в стратегию, стратегия раскладывалась на тактические ходы. Они не предполагали, что мозг млекопитающего может справиться с такими вещами.

Закалве вспомнил слова Сма, сказанные давным-давно – в том новом начале (которое само по себе было производным от вины и боли). Сма говорила, что они имеют дело с непредсказуемой ситуацией, где правила создаются по мере того, как ты действуешь, и годны лишь на один раз, где по природе вещей ничего нельзя знать наперед, где ничего нельзя предвидеть или даже прикинуть с ощутимой вероятностью. Все это звучало очень мудрено и отвлеченно, порождая желание в этом разобраться, – но на деле сводилось к людям и проблемам.

На этот раз все свелось к этой вот девушке, почти ребенку, запертой в большом каменном строении вместе с подонками или сливками общества (зависит от того, как посмотреть), чтобы выжить или умереть здесь, – это зависело от правильности его советов и от того, насколько точно шуты из замка смогли бы их выполнять.

Он заглянул в лицо девушки, освещенное отблесками пламени, и почувствовал нечто большее, чем смутное желание (девушка была привлекательна) или отеческая забота (она была так юна, а он, невзирая на свою внешность, так стар). Назовите это… он не знал как. Наверное, пониманием того, что за этим эпизодом стоит подлинная трагедия: крушение Установлений, исчезновение власти и привилегий, а с ними и всей сложной иерархической системы, символом которой был этот ребенок.

Грязь и нечистоты, обовшивевший король. За воровство – увечье, за инакомыслие – казнь. Смертность среди младенцев астрономически высока, средняя продолжительность жизни микроскопически низка. Нищий трудовой люд видит рядом с собой тонкую прослойку богатых и привилегированных, которые стремятся сохранить темную власть знания над невежеством (хуже всего, что так было везде; все повторялось; самые разные вариации одной и той же искаженной темы во множестве мест).

И эта девушка, которую называют принцессой. Суждено ли ей умереть? Закалве знал, что против них идет война, и та же логика, по которой в случае победы ей доставалась власть, требовала ее исчезновения, устранения в случае неудачи. Высокое положение обязывало, и девушку ждал или раболепный поклон, или подлый удар ножом – в зависимости от исхода борьбы.

Внезапно, среди отсветов пламени, он увидел ее постаревшей, запертой в сыром подземелье, одетой в жалкие лохмотья, поедаемой вшами: она ждет и надеется, голова обрита наголо, лицо посерело, глаза потемнели и впали. Наконец в снежный день ее выводят наружу и ставят к стене, чтобы расстрелять из луков или ружей, – или кладут на плаху.

Нет, пожалуй, это слишком романтично. Может, ее ждет отчаянное бегство, безопасное убежище, одинокая и горькая ссылка, в которой она будет стареть и грубеть. Чрево ее сделается бесплодным, мозг отупеет, она всю жизнь будет вспоминать о золотых днях, сочинять тщетные воззвания, надеяться на возвращение – и, окруженная заботой, непременно станет ненужной, будучи обречена на такую участь всей своей предшествующей жизнью. Но это не возместится ничем из того, что причиталось ей по праву рождения.

Закалве понял, с болью в душе, что девушка – пустое место, всего лишь бесполезный элемент совсем другой истории; история эта – с подсказками или без подсказок Культуры, которая будет изменять ход событий так, как считает правильным, – закончится тем, что для большинства жителей планеты настанут лучшие времена, их будет ждать не такая тяжелая жизнь. Но не эту девушку. Все произойдет позже.

Если бы она родилась двадцатью годами ранее, то вполне могла бы рассчитывать на удачный брак, доходное имение, доступ ко двору, могла надеяться родить здоровых сыновей и талантливых дочерей… А двадцатью годами позднее – на то, что отыщет мужа с деловой хваткой, или даже (если это патриархальное общество вдруг станет развиваться неимоверно быстрыми темпами) на то, что заживет собственной жизнью: посвятит себя науке, коммерции, благотворительности.

А возможно, и встретит смерть.

Высоко в башне огромного замка, стоящего на черной скале, над заснеженной долиной, осажденного, грандиозного, набитого сокровищами империи, он сидит у камина рядом с печальной и прекрасной принцессой… А ведь когда-то он мечтал об этом, снедаемый жаждой и тоской. Это казалось тканью жизни, самой ее сутью. Так откуда же горечь?

«Нужно мне было остаться на том берегу, Сма. Может, я и в самом деле слишком стар для таких дел».

Он заставил себя отвернуться от девушки. Сма утверждала, что он слишком склонен к сопереживанию, и, пожалуй, была недалека от истины. Он сделал то, о чем его просили; он получит плату, а когда все это закончится, он будет просить прощения за преступление, совершенное когда-то.

«Ливуета, скажи, что простишь меня».

– Ой! – воскликнула принцесса, глядя на обломки стула.

– Да, – смущенно сказал Кейвер. – Это… гмм… боюсь, что это я. Это был ваш стул? Вашей семьи?

– Нет-нет, просто я помню его, это стул моего дяди, эрцгерцога. Из охотничьего домика. Над ним висела большущая звериная голова. Я всегда боялась садиться на него – вдруг голова сорвется со стены, клык вонзится мне в голову, и я умру? – Девушка обвела взглядом обоих мужчин и нервно хихикнула. – Вот дуреха, правда?

– Ха! – сказал Кейвер.

(Он смотрел на них обоих, объятый дрожью, и пытался улыбаться.)

Кейвер рассмеялся:

– Обещайте не говорить дядюшке, что это я сломал его стул, иначе он больше никогда не пригласит меня на охоту! – Смех его стал еще громче. – А что, может, однажды он повесит на стену мою голову.

Девушка взвизгнула и прижала ладонь ко рту.

(Он отвернулся, снова дрожа, бросил новое полено в огонь – и не заметил ни тогда, ни позже, что это был обломок того самого стула красного дерева, а вовсе не полено.)

Глава третья

Сма подозревала, что на многих кораблях экипаж состоит из безумцев. Более того, она подозревала, что некоторые корабли и сами не вполне в себе. На сверхбыстром дозорном корабле «Ксенофоб» команда насчитывала всего двадцать человек, а Сма давно заметила: чем меньше экипаж, тем удивительнее его выходки. А потому, еще до того, как модуль пришвартовался в ангаре, она приготовилась к странным поступкам со стороны ксенофобцев.

Когда Сма выходила из модуля, ей протянул руку молодой парень; другой рукой он закрыл нос и чихнул. Сма отдернула свою ладонь, глядя на его красный нос и слезящиеся глаза.

– Эйс Дисгарб, госпожа Сма, – сказал парень со слегка обиженным видом, шмыгая носом и моргая. – Добро пожаловать на борт.

Сма снова протянула руку – осторожно. Рука парня была горячей, как огонь.

– Спасибо, – сказала Сма.

– Скаффен-Амтискав, – произнес автономник за ее спиной.

– Привед. – Молодой человек помахал автономнику, затем вытащил из рукава кусочек материи и промокнул нос и глаза.

– Вы что, нездоровы? – спросила Сма.

– Небного. Простудился. Прошу бас. – Он показал рукой направо. – Пожалуйста, за бной.

– А, простудились. – Сма кивнула и зашагала в ногу с ним.

Одет он был в джелабу, словно только что встал с постели.

– Да. – Молодой человек повел их к выходу из ангара, мимо малых летательных аппаратов, спутников и прочих подобных штуковин. Он снова чихнул. – У дас да корабле что-то броде эпидебии.

Они проходили в этот момент между двумя стоявшими близко друг к другу модулями. Сма, шедшая вплотную за молодым человеком, быстро повернулась и посмотрела на Скаффен-Амтискава, беззвучно спросив: «Что?», но машина качнулась туда-сюда, словно пожимая плечами. «Я ТОЖЕ НЕ ПОНЯЛ», вывел он в поле своей ауры – серыми буквами на розовом фоне.

– Бы бсе дубали, что было бы забабно расслабидь иббунную систебу и бростудидца, – объяснил молодой человек, приглашая ее и автономника войти в лифт в конце ангара.

– Значит, все? – поинтересовалась Сма, когда дверь закрылась и лифт поехал вверх. – Весь экипаж?

– Да, хотя не бсе б одно бребя. Те, кто уже быздоробел, гоборят, что когда бсе кончается, то чубстбуешь себя просто прекрасно.

– Да, – согласилась Сма, посмотрев на автономника: стандартная официальная аура синего цвета, не считая большой красной точки сбоку, видеть которую, вероятно, могла только Сма; точка быстро пульсировала. Заметив это, она чуть не прыснула со смеху, но сдержалась и откашлялась. – Наверно, чувствуешь.

Молодой человек громко чихнул.

– Так вы, значит, скоро в отпуск? – спросил его Скаффен-Амтискав.

Сма толкнула автономника локтем. Молодой человек недоуменно посмотрел на машину.

– Бообще-до долько чдо из одбуска.

Он повернулся к дверям, которые как раз стали открываться. Скаффен-Амтискав и женщина переглянулись. Сма скосила глаза.

Они вошли в обширную гостиную: пол и стены из отполированных до блеска панелей красного дерева, всевозможные диваны, стулья с роскошной обивкой и низкие столики. Потолок был не очень высок, но привлекал своей необычностью – составленный из длинных чешуйчатых желобков, что тянулись со стен, он был увешан множеством небольших светильников. Освещение говорило о том, что по корабельному времени – раннее утро. Несколько человек, сидевшие за одним из столиков, встали и направились к Сма.

– Госпожа Сба, – сказал молодой человек, указывая на новопришедшую; речь его с каждой минутой делалась все более невнятной.

Остальные – мужчины и женщины, примерно в равном количестве – с улыбкой представились. Сма покивала и немного поговорила с ними. Автономник поздоровался со всеми. Один из мужчин держал в руках комок желто-коричневого меха – у плеча, как держат ребенка.

– Прошу, – сказал он, передавая крохотное существо Сма.

Та неохотно взяла пушистый комок. Существо было теплым, с четырьмя лапами, большими ушами, крупной головой и приятным запахом – прежде Сма таких не видела. Когда она взяла зверька, тот открыл огромные глаза и посмотрел на нее.

– Это корабль, – пояснил мужчина, вручивший Сма крохотное существо.

– Привет, – пропищало оно.

Сма оглядела его.

– Вы – «Ксенофоб»?

– Его представитель, с которым вы можете говорить. Зовите меня Ксени. – Существо улыбнулось, обнажив маленькие круглые зубы. – Я знаю, что большинство кораблей пользуется автономниками, но, – оно кинуло взгляд на Скаффен-Амтискава, – автономники порой страдают занудством, ведь так?

Сма улыбнулась и краем глаза увидела, как мигнула аура Скаффен-Амтискава.

– Случается иногда, – согласилась она.

– О да. – Маленькое существо кивнуло. – А вот я гораздо симпатичнее.

Оно со счастливым видом поерзало в руках Сма.

– Если хотите, – хихикнул зверек, – я покажу вам вашу каюту.

– Да, неплохая мысль, – кивнула Сма и положила пушистый комок себе на плечо.

Они направились втроем в жилой отсек: Сма, необычный корабельный автономник и Скаффен-Амтискав. Остальные попрощались с ней.

– Ой, вы такая милая и теплая, – сонным голосом пробормотал зверек, притулившись к плечу Сма, которая направлялась к своей каюте по коридору, устланному толстым ковром; затем он пошевелился, и Сма вдруг поняла, что поглаживает его спинку.

– Налево, – сказал он на развилке. – Кстати, небольшой толчок означает, что мы сходим с орбиты.

– Хорошо, – сказала Сма.

– Можно я буду спать у вас под боком?

Сма остановилась, одной рукой сняла зверька с плеча и заглянула ему в мордочку:

– Что?

– Чисто по-дружески, – сказало маленькое существо, широко зевая и мигая. – Я не имею в виду ничего неприличного. Это укрепляет дружбу, только и всего.

Сма заметила, что аура Скаффен-Амтискава позади нее покраснела. Она поднесла желто-коричневый комок к лицу:

– Слушайте, «Ксенофоб»…

– Ксени.

– Ксени, вы звездный корабль массой в миллион тонн, боевой корабль быстрого реагирования класса «Палач». Даже…

– Но я разоружен!

– Даже с вашим штатным оборудованием вы при желании наверняка можете аннигилировать планету…

– Да ну вас! Это может любой недоумок вроде ЭКК!

– Что за бред вы несете?

Она встряхнула пушистого автономника. Зубы его клацнули.

– Это же шутка! – воскликнул он. – Сма, вы что, шуток не понимаете?

– Не знаю. Вы не возражаете, если я вас зашвырну к чертовой матери обратно в общую зону?

– Да что с вами такое, моя дорогая? У вас предубеждение против пушистых зверьков? Послушайте, госпожа Сма, я прекрасно знаю, что я – корабль. Я делаю все, о чем меня просят, включая доставку вас в место, обозначенное лишь приблизительно, – и делаю это довольно неплохо. Если появится хоть малейший намек на опасность, если мне придется вести себя как настоящему боевому кораблю, конструкт в ваших руках тут же станет безжизненным и обмякшим, а я буду сражаться со всей яростью и решительностью, как меня учили. Но пока я, как и мои коллеги-люди, безобидно развлекаюсь. Если вам не по душе мой нынешний облик, я изменю его – стану обыкновенным автономником или просто голосом без тела. Могу также разговаривать с вами через Скаффен-Амтискава или через ваш персональный терминал. Меньше всего мне хотелось бы обидеть гостью.

Сма сложила губы в трубочку, потрепала зверька по голове и вздохнула:

– Ладно.

– Так мне сохранить этот вид?

– Безусловно.

– Ах, какая милая! – Зверек съежился от удовольствия, потом широко раскрыл свои большие глаза и с надеждой посмотрел на нее: – Ты меня обнимешь?

– Обниму.

Сма прижала его к себе и погладила по спине, затем обернулась и посмотрела на Скаффен-Амтискава. Тот театрально перевернулся на спину, моргая трагически-оранжевой аурой: «Мне плохо, я в крайнем расстройстве».

Сма кивнула на прощание желто-коричневому зверьку, который полетел по коридору назад, в гостиную, помахав ей на прощанье пухленькой лапкой. Она закрыла дверь и проверила, выключено ли в каюте внутреннее наблюдение, после чего повернулась к Скаффен-Амтискаву:

– Сколько мы пробудем на этом корабле?

– Дней тридцать, – предположил тот.

Она заскрежетала зубами и оглядела довольно уютную на вид, но – в сравнении с гулкими залами бывшей электростанции – не слишком большую каюту.

– Тридцать дней в компании вирусных мазохистов и корабля, который считает себя плюшевой игрушкой. – Сма покачала головой и села на поле кровати. – Знаете, автономник, это путешествие может показаться довольно долгим.

И она с недовольным ворчанием рухнула на кровать. Скаффен-Амтискав решил, что пока не стоит сообщать женщине об исчезновении Закалве.

– Я тут посмотрю как и что, если вы не возражаете, – сказал автономник, плывя к двери над стройным рядом саквояжей – багажом Сма.

– Да-да, отправляйтесь.

Сма лениво махнула ему, стянула с себя пиджак и бросила на пол.

Автономник был уже у самой двери, когда она вдруг резко села и, нахмурившись, спросила:

– Постойте-ка, а почему корабль сказал: «Место, обозначенное лишь приблизительно»? Он что, не знает, куда мы направляемся?

«Ай-ай», – подумал автономник и развернулся в воздухе.

– Гмм, – промычал он.

Сма прищурилась:

– Мы ведь должны забрать Закалве, верно?

– Да, конечно.

– И больше ничего?

– Абсолютно ничего. Мы находим Закалве, инструктируем его и доставляем на Воэренхуц. Все очень просто. Возможно, нас попросят какое-то время побыть поблизости, понаблюдать, но пока сказать трудно.

– Да-да, я это знала, но… где именно находится Закалве?

– Где именно? – сказал автономник. – То есть, я хочу сказать, ну, вы знаете, это же…

– Ну хорошо, – раздраженно сказала Сма, – хотя бы приблизительно.

– Нет проблем, – сказал Скаффен-Амтискав, направляясь назад к двери.

– Нет проблем? – недоуменно переспросила Сма.

– Никаких. Мы это знаем. Где он находится.

– Хорошо, – кивнула Сма. – Итак?

– Что «итак»?

– Итак, где он находится?

– Крастейлер.

– Крас?…

– Крастейлер. Туда-то мы и летим.

Сма потрясла головой и зевнула.

– Никогда не слышала. – Она снова плюхнулась в поле кровати и потянулась. – Крастейлер.

Сма зевнула еще раз, прикрыв рот рукой.

– И вы мне говорите об этом только сейчас, черт побери, – упрекнула она автономника.

– Прошу прощения.

– Гмм. Ладно, проехали.

Сма выставила вперед руку. Та пересекла прикроватный луч, управлявший светом, и в каюте потемнело. Женщина снова зевнула.

– Я, пожалуй, посплю. Снимите с меня, пожалуйста, обувь.

Автономник мягко, но быстро стянул со Сма сапожки, поднял пиджак и повесил во встроенный шкаф, куда засунул и багаж. Потом – когда Сма повернулась на кроватном поле и, моргнув, закрыла глаза – он выскользнул из ее комнаты.

Повиснув за дверью, Скаффен-Амтискав разглядывал свое отражение в полированном дереве на другом конце коридора.

– Чудом выкрутился, – сказал он сам себе и отправился на прогулку по кораблю.

Сма прибыла на «Ксенофоб» сразу после завтрака по корабельному времени. Когда она проснулась, день уже клонился к вечеру. Она заканчивала свой туалет, а автономник сортировал ее одежду по типу и цвету, вешал или складывал ее в шкафу, когда раздался звонок в дверь. Сма вышла из маленькой ванной в шортах, с полным ртом зубной пасты и попыталась сказать «открой», – но из-за пасты каютный монитор явно не распознал слово. Ей пришлось самой подойти к двери и нажать кнопку.

Глаза Сма широко раскрылись, она вскрикнула, залопотала что-то бессвязное и отпрыгнула от двери. Крик застрял у нее в горле.

В тот момент, когда ее глаза расширились, – и прежде, чем до мышц дошло приказание отпрыгнуть от двери, – она вроде бы уловила еле заметное движение внутри каюты, за которым последовали, но не сразу, удар и шипение.

Открыв дверь, Сма увидела, что все три ножевые ракеты автономника парят в воздухе на уровне ее глаз, груди и паха. Она смотрела на них сквозь дымку поля, сгенерированного перед ней Скаффен-Амтискавом. Затем поле исчезло.

Ножевые ракеты неторопливо проплыли по воздуху и втянулись обратно в корпус автономника.

– Не делай больше так со мной, – пробормотала машина, возвращаясь к сортировке одежды.

Сма вытерла рот и уставилась на трехметрового мохнатого желто-коричневого монстра, который еле помещался в коридоре за дверью.

– Корабль… Ксени, какого черта вы тут делаете?

– Прошу прощения, – сказало громадное существо. Голос его был лишь немногим ниже, чем тогда, когда он был размером с новорожденного. – Я решил, что если вам не по душе маленькое пушистое животное, то, может, став крупнее…

– Черррт! – Сма тряхнула головой и отступила в ванную. – Входите. Или вы просто хотели показать мне, что выросли вот настолько?

Она прополоскала рот и сплюнула.

Ксени протиснулся через дверь, ссутулился и пристроился в уголке.

– Извините, Скаффен-Амтискав.

– Да ладно уж, – ответил тот.

– Нет-нет, госпожа Сма, – продолжил Ксени, – я хотел поговорить с вами о…

Скаффен-Амтискав на мгновение замер. Вообще-то в это время между ним и Разумом корабля шел довольно длинный и обстоятельный разговор на повышенных тонах. Но Сма знала только, что Ксени, начав говорить, запнулся.

– …вечернем маскараде в вашу честь, – сымпровизировал корабль.

Сма улыбнулась из ванной:

– Прекрасная мысль, корабль. Спасибо, Ксени. Почему бы и нет?

– Хорошо. Я подумал, что сначала нужно все обсудить с вами. Есть у вас соображения насчет костюмов?

Сма рассмеялась:

– Да. Я появлюсь в вашем облике. Соорудите один из тех костюмов, что носите сами.

– Ха! Да. Хорошая идея. Вообще-то, наверное, многие этого захотят. Но мы не допустим появления людей в одинаковых костюмах. Отлично. Поговорим позже.

Ксени поплелся к двери и исчез из каюты. Сма появилась из ванной, слегка удивленная его неожиданным уходом, но только пожала плечами.

– Короткий, но насыщенный визит, – заметила она, перебирая чулки, только что аккуратно разложенные автономником в хроматической последовательности. – У этой машины мозги набекрень.

– А чего вы хотите от звездолета?

«Вы бы могли, – передал Разум корабля Скаффен-Амтискаву, – сообщить, что она не знает о размерах пункта нашего назначения».

«Я надеюсь, – ответил автономник, – что наши люди, уже прибывшие туда, найдут нужного нам парня и сообщат его точные координаты. Тогда Сма вообще не узнает о том, что были проблемы».

«Но почему вы не хотите быть с нею откровенны?»

«Ха! Вы не знаете Сма!»

«А-а. То есть она слишком темпераментна?»

«А как иначе? Она же человек!»

Готовясь к вечеринке, корабль добавил в блюда и напитки психотропные препараты – не больше определенной дозы, сверх которой требовалось прикреплять особый ярлык к тарелкам, чашам, кувшинам и бокалам. Он известил экипаж и переоборудовал пространство, служившее для развлечений, установив множество зеркал и обратных полей: всего ожидалось двадцать две персоны, без самого корабля, и следовало создать иллюзию многолюдья, чтобы попойка выглядела серьезной и масштабной. Это было непросто.

Сма позавтракала, потом ей устроили экскурсию по кораблю (смотреть, правда, было нечего – сплошные двигатели и связанные с ними устройства). Остальную часть дня она провела, пополняя свои знания об истории и политической структуре Воэренхуца.

Корабль разослал официальные приглашения всем членам экипажа и указал строгое условие: никаких деловых и профессиональных разговоров. Вместе с наркотическими добавками это помогло бы обойти вопрос о месте их назначения. Сперва он хотел попросить всех не касаться этой темы, но потом решил, что два-три человека обязательно сочтут запрет покушением на свои права – и при первой возможности нарушат его. Именно в таких случаях «Ксенофоб» раздумывал, не стать ли ему безэкипажным кораблем. Но он знал, что будет тосковать по людям, обычно таким забавным.

Корабль включил громкую музыку, показывал увлекательные голограммы, даже развернул волшебный голографический ландшафт: буйная зелень и голубое небо, летающие кусты и парящие деревья, по ветвям которых скакали удивительные восьмикрылые птицы. Дальше в матово-белом тумане виднелись перистые облака, которые простирались до головокружительно высоких утесов пастельных тонов. Между утесами парили маленькие облачка, там и сям виднелись синие искрящиеся водопады, а на вершинах стояли сказочные города со шпилями на башнях и ажурными мостами. Среди гостей бродили управляемые кораблем солиграммы знаменитых людей прошлого, еще больше увеличивавшие иллюзию многолюдья: известные персонажи охотно общались с гуляками. Позже обещались новые угощения и сюрпризы.

Сма отправилась на вечеринку в облике Ксени, Скаффен-Амтискав – в виде модели «Ксенофоба». Сам корабль создал еще одного дистанционного автономника, по-прежнему желтовато-коричневого, но на этот раз водного жителя: что-то вроде жирной большеглазой рыбы, плававшей в водяном шаре метрового диаметра, который удерживался полем. Водяная сфера дефилировала среди собравшихся, словно воздушный шарик странного вида.

– Эйс Дисгарв, вы с ним уже знакомы, – довольно игриво сказал автономник корабля, представляя Сма молодому человеку, который встречал ее в ангаре. – И Джетарт Хрин.

Сма улыбнулась, кивнула Дисгарву – отметив про себя, что нужно не думать о нем как о Дисгарбе, – и молодой женщине рядом с ним.

– Еще раз добрый день. Здравствуйте.

– Добрый дедь, – сказал Дисгарв, весь в мехах, точно полярный исследователь из былых времен.

– Хэлло, – сказала Джетарт Хрин, довольно невысокая и плотно сбитая, очень молодая с виду.

Кожа ее была настолько черной, что отливала синевой. Она пришла в старинной – на удивление яркой – военной форме, с гладкоствольным кинетическим ружьем на плече.

Отхлебнув из стакана, Хрин проговорила:

– Я знаю, что деловые беседы запрещены, госпожа Сма, но если откровенно, мы с Эйсом недоумеваем, почему наш пункт назна…

– Ой! – воскликнула рыба-автономник; ее сфера вдруг лопнула, и вода хлынула на ноги Сма, Хрин и Дисгарву.

Все трое отпрыгнули назад. Рыба упала на красный пол и забила хвостом, прохрипев:

– Воды!

Сма подняла ее за хвост.

– Что случилось? – спросила она.

– Сбой поля. Воды! Быстро!

Сма посмотрела на Дисгарва и Хрин: оба выглядели озадаченными. Скаффен-Амтискав – маленький звездолет – быстро пролетел между гостей, поспешивших к месту происшествия.

– Воды! – повторил автономник корабля, извиваясь всем телом.

Сма нахмурила лоб под нависавшим на него желтовато-коричневым мехом и посмотрела на женщину-солдата:

– Что вы собирались сказать, госпожа Хрин?

– Я собиралась… оп!

Модель дозорного корабля «Ксенофоб» в одну пятьсот двадцатую натуральной величины ткнулась в женщину, отчего та пошатнулась и выронила стакан.

– Эй! – воскликнула Хрин, отталкивая назойливого Скаффен-Амтискава, и с обиженным видом стала потирать плечо.

– Простите. Ах, какой я неловкий! – громко извинился тот.

– Воды! Воды! – вопил корабельный автономник, извиваясь в пушистых руках Сма.

– Замолчите! – велела ему Сма и подошла к Джетарт Хрин, встав между ней и Скаффен-Амтискавом. – Госпожа Хрин, закончите, пожалуйста, свою фразу.

– Я просто хотела узнать, почему…

Пол задрожал, голографический ландшафт затрясся, над головами собравшихся замигал свет. Когда все подняли головы, то увидели, как сказочные сверкающие города далеко вверху, на утесах, исчезают в ярких вспышках постепенно угасающего света, меж тем как в облаках пыли рушатся здания, башни и мосты. Могучие утесы раскололись на куски, взвились кипящие серо-черные облака дыма и пепла, хлынул поток лавы километровой высоты. Внизу, куда оседали пыль и пепел, все тряслось, восьмикрылые птицы вращались так быстро, что крылья у них отрывались, а сами они отлетали в сине-зеленые кустарники – верещащие взрывы перьев и листьев.

Джетарт Хрин недоуменно взирала на происходящее. Сма одной лапой схватила женщину за воротник и встряхнула ее.

– Он пытается вас отвлечь! – закричала она, затем повернулась к рыбе и заорала на нее: – Пошла вон отсюда!

Она снова встряхнула женщину. Дисгарв попытался скинуть ее лапу с воротника Хрин. Сма отбросила его руку.

– Что вы хотели сказать? – спросила она.

– Почему мы не знаем, куда летим? – прокричала Хрин ей в лицо сквозь шум и треск: земля разламывалась, извергая столбы пламени; из разверзшейся пропасти всплыла огромная черная фигура, сверкая красными глазами.

– Мы летим на Крастейлер! – проорала Сма.

В небесах появился громадный серебряный младенец с блаженной улыбкой на лице, сверкающий, освещенный лучами. Вокруг него вращались другие фигуры.

– Ну и что? – взревела Хрин, когда молния от мегамладенца ударила в зверя-землю и прогрохотали невыносимые раскаты грома. – Крастейлер – это Открытое скопление, в нем не меньше полумиллиона звезд!

Сма замерла.

Голограмма приняла тот же вид, что до катаклизма. Снова послышалась музыка, только теперь более тихая, очень успокаивающая. Вокруг стояли ошарашенные члены экипажа; многие озадаченно пожимали плечами.

Рыба и Скаффен-Амтискав обменялись взглядами. Корабельный автономник в руке Сма вдруг превратился в голограмму рыбьего скелета. Маленький «Ксенофоб» – Скаффен-Амтискав – задымился, начав кувыркаться и распадаться на части. Тот и другой обрели свой прежний облик. Сма медленно повернулась и посмотрела на них обоих.

– Открытое… скопление?… – повторила она и сняла желто-коричневую голову маскарадного костюма.

Рот ее искривился в улыбке. Скаффен-Амтискав за долгие годы научился воспринимать такую улыбку не иначе как с трепетом.

«О, черт».

«Кажется, перед нами рассерженная женщина, Скаффен-Амтискав».

«И не говорите. Есть предложения?»

«Никаких. Берите все это дело в свое поле, а я уношу мою рыбью задницу подальше».

«Корабль! Вы не можете так со мной поступить!»

«Могу и поступаю. Это ваш прототип. Поговорим позже. Пока».

Сма почувствовала, как рыба обмякла в ее руке, и выронила водного обитателя на залитый водой пол.

Скаффен-Амтискав, теперь уже в своем обличье, парил перед ней, излучая бесцветную ауру и чуть наклонившись вперед.

– Сма, – тихо сказал он. – Мне очень жаль. Я не лгал, но я обманывал.

– В мою каюту, – спокойно проговорила Сма после небольшой паузы. – Извините нас, – сказала она Дисгарву и Хрин и пошла прочь в сопровождении автономника.

Сма, одетая лишь в шорты, парила над кроватью в позе лотоса. Костюм Ксени валялся на полу. Она секретировала спокойствие и выглядела скорее грустной, чем разъяренной. Скаффен-Амтискав, ожидавший взбучки, при виде такого сдержанного разочарования чувствовал себя ужасно.

– Я думал, что если скажу вам, то вы не полетите.

– Автономник, это моя работа.

– Я знаю. Но вы так не хотели улетать…

– По прошествии трех лет, без всякого предупреждения – а вы чего хотели? Но вспомните: разве я долго сопротивлялась? Даже зная про дублершу. Бросьте, автономник. Вы мне все объяснили, и я согласилась. Не стоило скрывать, что Закалве от нас ускользнул.

– Извините, – тихим голосом сказал автономник. – Я понимаю, что повел себя неправильно, но мне и правда очень жаль. Пожалуйста, скажите, что сможете простить меня… когда-нибудь.

– Только не пережимайте с раскаянием. Просто в будущем говорите все напрямую.

– Хорошо.

Сма на мгновение опустила голову, потом снова подняла ее.

– Можете начать прямо сейчас. Расскажите, как ушел Закалве. Остались ли следы, по которым его можно найти?

– Ножевая ракета.

– Ножевая ракета? – Сма удивленно посмотрела на него и потерла подбородок.

– Да, и довольно современная, – добавил автономник. – Наностволы, моноволоконная оболочка, эффектор. Интеллектуальный уровень ноль семь.

– И Закалве ушел от такого зверя?

Сма только что не смеялась.

– Не только ушел, но и прибил его.

– Черт возьми, – выдохнула Сма. – Я и не думала, что Закалве так умен. Он действительно так умен или ему просто повезло? Что случилось? Как он это сделал?

– Это страшная тайна, – сказал автономник. – Пожалуйста, никому не говорите.

– Слово чести, – с иронией заверила его Сма, приложив ладонь к груди.

– Так вот, – сказал автономник, издавая что-то вроде вздоха. – Он работал над этим целый год там, куда мы его высадили по выполнении последнего задания. Тамошние гуманоиды делят планету с крупными морскими млекопитающими почти равного интеллекта. Довольно плодотворный симбиоз, обширные культурные контакты. На средства, полученные за выполнение задания, Закалве купил компанию, производившую медицинские и сигнальные лазеры. Его уловка заключалась в использовании строящейся больницы: гуманоиды возводили ее на берегу океана, чтобы лечить морских млекопитающих. Там испытывалось разное медицинское оборудование, и в том числе – очень большой ЯМР-томограф.

– Что-что?

– Ядерный магнитный резонанс. Четвертый из наиболее примитивных способов исследования внутренних органов обыкновенного водного обитателя.

– Продолжайте.

– При этом используются очень сильные магнитные поля. Закалве, видимо, испытывал лазер – в праздничный день, когда в больнице никого не было. Он каким-то образом уговорил ножевую ракету проникнуть в сканер, а потом включил питание.

– Я думала, что ножевые ракеты не боятся магнитного воздействия.

– Да. Но в них достаточно металла, чтобы вызвать электрические помехи, если ракета попытается двигаться слишком быстро.

– Но она ведь по-прежнему могла двигаться.

– Но недостаточно быстро, чтобы уйти от лазера, установленного на конце сканера. Вообще-то, там должен был стоять осветительный лазер, который служит для получения голограмм млекопитающих. Однако Закалве установил вместо него боевой, который сжег ножевую ракету до углей.

– Черт! – Сма покачала головой, уставившись в пол. – Этот человек не перестает удивлять.

Она посмотрела на автономника.

– Видимо, Закалве страшно хотелось избавиться от нас, – добавила она.

– Похоже, что так, – согласился автономник.

– Возможно, он не захочет больше на нас работать. И вообще нас видеть.

– К сожалению, это не исключено.

– Даже если нам удастся его найти.

– Вот именно.

– А нам известно только, что он где-то в Крастейлере, Открытом скоплении? – Голос Сма звучал озадаченно.

– Ну, круг поиска не так широк, – сказал Скаффен-Амтискав. – Сейчас он может находиться на одной из десяти – двенадцати систем – если улетел сразу же после уничтожения ножевой ракеты и сел на самый быстрый из доступных кораблей. К счастью, уровень технического развития этой метацивилизации не очень высок.

Автономник помедлил и продолжил:

– Откровенно говоря, мы могли бы его найти, если бы действовали немедленно и энергично… Но я думаю, что Разумы, контролировавшие ситуацию, были так поражены трюком Закалве, что решили не препятствовать ему – он это заслужил. Мы вели наблюдение за этим объемом пространства, но не пристальное, и только десять дней назад начали серьезные поиски. Мы отовсюду доставляем туда корабли и людей. Уверен, что мы его найдем.

– Десять или двенадцать систем, автономник? – спросила Сма, тряхнув головой.

– Двадцать с небольшим планет, сотни три довольно внушительных орбиталищ… не считая, конечно, кораблей.

Сма закрыла глаза и снова покачала головой:

– Не верю.

Скаффен-Амтискав счел за лучшее промолчать. Женщина открыла глаза:

– Хотите выслушать пару-другую предложений?

– Конечно.

– Забудьте про орбиталища. Исключите планеты, не отвечающие стандартному типу; проверяйте пустыни, жаркие зоны. Леса, но не джунгли… и не города. – Она пожала плечами и потерла губы. – Если он по-прежнему изо всех сил пытается спрятаться, мы его никогда не найдем. Если же он просто хотел удрать, чтобы жить своей жизнью и не быть объектом наблюдения, то шанс есть. И конечно, ищите там, где ведутся боевые действия. В особенности малые войны… интересные войны. Понимаете меня?

– Да. Уже передано.

В другой ситуации автономник презрительно отверг бы эти любительские психологические рассуждения, но на сей раз решил прикусить свой воображаемый язык. Он транслировал соображения Сма помалкивающему кораблю для дальнейшей передачи на поисковый флот, летевший впереди них.

Сма глубоко вздохнула, плечи ее поднялись и опали.

– Вечеринка все еще продолжается?

– Да, – удивленно ответил Скаффен-Амтискав.

Сма спрыгнула с кровати и принялась натягивать на себя костюм Ксени.

– Что ж, не будем портить другим настроение.

Она застегнула на себе костюм, надела желто-коричневую голову и пошла к двери.

– Сма, – сказал автономник, следуя за ней, – я думал, вы будете злиться.

– Может, и буду, когда пройдет действие спокоина, – призналась она, открывая дверь и высовывая голову в коридор. – Но сейчас меня трудно вывести из себя.

Они пошли по коридору. Сма оглянулась на машину – аура была прозрачной.

– Слушайте, автономник, вам нужно надеть маскарадный костюм. Но постарайтесь на сей раз придумать что-нибудь позаковыристей боевого звездолета.

– Гмм, – пробормотал тот. – Есть предложения?

– Не знаю. Что вам подходит? Я хочу сказать, какой костюм будет идеальным для трусливого, лживого, поучающего, лицемерного типа, который не верит другим и не уважает их?

Впереди их ждали шум и свет вечеринки, но за спиной у Сма царила мертвая тишина. Повернувшись, она увидела вместо автономника юношу, идущего за ней по коридору, – с классическим телосложением, красивого, но какого-то невыразительного. Взгляд его в этот момент перемещался с ягодиц на лицо женщины.

Сма рассмеялась.

– Да, отлично. – Сделав еще несколько шагов, она добавила: – Но если поразмыслить, мне больше нравился боевой корабль.

XI

Он никогда ничего не писал на песке, даже следов своих ног не хотел оставлять. Он смотрел на это как на коммерческую сделку, выгодную только одной стороне; он прочесывал прибрежную полосу, и море обеспечивало его материалами. Песок был посредником, предлагавшим товар, – длинный, мокрый магазинный прилавок. Приятно было вести такой простой образ жизни.

Иногда он смотрел на корабли, проплывавшие далеко в море. Временами ему хотелось превратиться в один из этих крохотных темных предметов, идущих к необычным и ярким местам, или – если поднапрячь воображение – на пути к тихой гавани, мерцающим огням, дружескому смеху, приятелям: туда, где тебе рады. Но чаще всего он не обращал внимания на медленно движущиеся точки – шагал без остановки и собирал нужные ему вещи, не отводя взгляда от серо-коричневого пологого берега. Горизонт был чист, далек и пуст, в дюнах завывал ветер, морские птицы кружились в холодных небесах с нестройными и сварливыми криками, и эти звуки успокаивали его.

Иногда из глубин материка появлялись резвые, шумные дома-машины, сверкая металлом и мигающими огнями, с многоцветными окнами и украшениями на решетках радиатора, с флагами, с неумелыми, но зато вдохновенно исполненными рисунками на боках. Перегруженные, они стонали и прогибались, двигаясь по пыльной дороге из парковочного городка, кряхтели, плевались и извергали дым. Взрослые высовывались из окон или стояли одной ногой на подножке; дети бежали рядом или цеплялись за лестницы и ремни, свисавшие сбоку, а порой, визжа и крича, сидели на крышах.

Они приезжали посмотреть на странного человека, который живет в забавном деревянном сарае среди дюн. И приходили в восторг, хотя их слегка отталкивала эта причуда – жить в доме, который стоит на земле, не двигается и не может двигаться. Они глядели туда, где дерево и толь встречались с песком, покачивали головами, обходя маленькую покосившуюся хижину, – так, словно искали колеса. В разговорах друг с другом они пытались выяснить, как можно жить, когда за окном всегда один и тот же пейзаж, одна и та же погода. Они открывали хлипкую дверь, вдыхали темный, полный дыма и человеческих запахов воздух – и тут же захлопывали ее, восклицая, что жить в таком месте вредно для здоровья. Насекомые. Гниль. Застоявшийся воздух.

Он не обращал на них внимания. Он понимал их язык, но делал вид, что не понимает. Он знал, что постоянно меняющиеся жители парковочного городка, расположенного вдали от побережья, называют его «человек-дерево»: им нравилось думать, что он пустил корни в землю, как и его бесколесное жилище. Когда они приходили к его развалюхе, его там обычно не было. Он выяснил, что люди быстро теряют интерес к этому сооружению. Они шли к береговой линии, визжали, намочив ноги, бросали в воду камешки и строили машинки из песка; потом снова забирались в дома-машины и уезжали, галдя, мигая огнями, гудя клаксонами. Он снова оставался один.

Он ежедневно находил мертвых морских птиц, а раз в несколько дней – выброшенные на берег тела морских млекопитающих. На песке валялись, словно серпантин, водоросли и морские цветы. Со временем они высыхали, шелестя на ветру, потом распадались на части, и их уносило в море или в глубь суши – яркие вспышки тления.

Однажды он нашел мертвого моряка, голого и распухшего: руки и ноги его были обгрызены, одна нога шевелилась согласно ритму пенистого прибоя. Некоторое время он стоял и смотрел на безжизненное тело, потом выкинул из своей холщовой сумки подобранный им плавучий хлам, разорвал ее и аккуратно укрыл лицо и верхнюю часть тела мертвеца. Наступал отлив, а потому он не стал вытаскивать тело дальше на берег. Он направился в парковочный городок – на сей раз без тачки с найденными сокровищами – и сообщил о происшествии шерифу.

В другой раз он обнаружил маленький стул, но не стал его брать. Когда он возвращался тем же путем, стул оставался на месте. На следующий день он прочесывал берег в другом направлении – к другому плоскому горизонту. Разыгравшийся шторм почему-то не унес стул в море, и тот остался лежать там, где лежал. Тогда он взял стул к себе в лачугу и отремонтировал – связал разошедшиеся части веревкой, приделал вместо ножки выброшенный на берег сук. Он поставил стул у двери, но никогда не садился на него.

Каждые пять-шесть дней в его лачугу приходила женщина. Он познакомился с ней в парковочном городке вскоре после приезда, на третий или четвертый день своего загула. Он платил ей по утрам и всегда больше, чем, по его мнению, та ожидала, – поскольку знал, что странная неподвижная лачуга пугает ее.

Женщина рассказывала ему о своих прежних любовниках, прежних и новых надеждах, а он слушал вполуха: все равно женщина считала, что он толком ее не понимает. Если он говорил, то на другом языке, и его истории вызывали еще меньше доверия. Женщина лежала, прижавшись к нему и положив голову на его гладкую, лишенную шрамов грудь, а он говорил, обращаясь к темному воздуху над кроватью; речи никогда не отдавались эхом внутри шаткого деревянного строения. Словами, недоступными ее пониманию, он рассказывал о чудесной земле, где каждый – волшебник, где никогда не приходится делать страшного выбора, где чувство вины почти неизвестно, где нищета и упадок – понятия отвлеченные, и дети узнают о них в школе: пусть понимают, как им повезло – родиться в мире, где нет разбитых сердец.

Он рассказывал ей о мужчине, о воине, который работал на волшебников, делая для них то, что они сами не могли или не хотели делать. И этот человек перестал на них работать: он делал это, страстно желая избавиться от чувства вины, которую не хотел признавать за собой и которую не смогли обнаружить даже волшебники, но в итоге это чувство только усиливалось и, наверное, стало бы для него непереносимым.

А иногда он рассказывал о другом времени и другом месте, далеко в космосе и во времени и еще дальше – в истории, об огромном прекрасном саде, где играли четыре ребенка; но эта идиллия была разрушена выстрелами. Он рассказывал о мальчике, который стал юношей, а потом мужчиной, но всю свою жизнь носил в сердце любовь к девочке. Многие годы спустя в том далеком месте, говорил он, разыгралась небольшая, но опустошительная война, и сад погиб. (А мужчине удалось вырвать девочку из своего сердца.) Наконец, когда от долгого говорения его начинало клонить в сон, а ночь вступала в свои темные права и женщина давно уже пребывала в стране сновидений, он порой шептал ей о громадном корабле, громадном корабле из металла, замурованном в камень, но по-прежнему страшном, опасном и могучем, и о двух сестрах, державших в своих руках судьбу корабля, и о судьбе этих сестер, и о Стуле, и о Стульщике.

Потом он засыпал и каждый раз, просыпаясь, обнаруживал, что ни женщины, ни денег нет.

Тогда он поворачивался назад к темной стене из толя и пытался уснуть, но напрасно. А потому он вставал, одевался и уходил, снова прочесывал берег до самого горизонта под голубыми или грозовыми небесами, где кружили птицы, обращая свои бессмысленные песни к морю и соленому ветру.

Погода менялась, но он никогда не интересовался, какое теперь время года. Тепло и свет сменялись холодом и полумраком, случалось, что шел дождь со снегом, и тогда его пробирала дрожь. Ветры гуляли вокруг темной лачуги, завывали, пробираясь в щели между досками и дыры в толе, шевеля песок, который ворочался на полу, словно кучка омертвевших воспоминаний.

Песок накапливался в лачуге – ветер вдувал его то с одной, то с другой стороны. Он тщательно выметал песок и выбрасывал через дверь, словно делал подношение ветру, и ждал следующего шторма.

Он всегда подозревал, что в этих неторопливых песчаных наводнениях есть какая-то закономерность, но не мог заставить себя поразмыслить, чтобы выявить ее. Так или иначе, каждые несколько дней ему приходилось тащиться с маленькой деревянной тачкой в парковочный городок и продавать там дары моря, получая за них деньги, а значит, и пищу, а значит, и женщину, которая приходила в лачугу каждые пять-шесть дней.

Парковочный городок менялся с каждым его приходом. Дома-машины прибывали и убывали, улицы появлялись и исчезали – все зависело от того, где люди выбирали место для стоянки. Были тут и более-менее постоянные элементы пейзажа: например, дом и двор шерифа, огороженная территория для хранения топлива, вагончик кузнеца, торговая зона из легких фургонов, – но даже и они медленно менялись, а вокруг них все пребывало в постоянном течении, и поэтому география городка всякий раз была для него другой. Он получал тайное удовольствие от этого первобытного непостоянства и был не прочь навестить городок, хоть и притворялся, что терпеть его не может.

Земляная дорога, ведущая в парковочный городок, была вся в выбоинах и не становилась короче. Он все время надеялся, что хаотичные перемещения городка могут постепенно приблизить к нему суету и свет, но этого не случалось, и он утешал себя мыслью, что приближение городка означало бы и приближение людей с их навязчивым любопытством.

Одной девушке в городке – дочери дилера, с которым ему доводилось торговать, – он, казалось, был небезразличен. Девушка готовила ему выпивку, приносила конфеты из лавки отца и почти никогда ничего не говорила – только подталкивала еду и робко улыбалась, а потом быстро уходила. Ее ручная морская птица с подрезанными крыльями, квохча, ковыляла за ней.

Он не рассказывал девушке ничего сверх положенного и всегда отводил глаза от ее стройного загорелого тела. Ему были незнакомы здешние традиции ухаживания: он принимал еду и питье, считая это самым простым для себя, но не хотел вмешиваться в жизнь местных больше необходимого. Он говорил себе, что девушка со своим семейством скоро уедет, и принимал ее подношения с благодарным кивком, но без улыбки и без единого слова, – и не всегда доедал и допивал полученное. Он заметил, что каждый раз, когда девушка одаривала его, поблизости оказывался молодой парнишка. Несколько раз он перехватывал взгляд парня и знал, что тот хочет девушку, и поэтому теперь отводил глаза.

Однажды, когда он возвращался в свою лачугу в дюнах, парнишка увязался за ним, затем опередил его, пытался завязать разговор, толкал его в плечо, кричал ему в лицо. Он сделал вид, что ничего не понимает. Молодой человек чертил линии на песке перед ним; он перекатывал через линии тачку, останавливался, смотрел на парнишку, мигая и не выпуская тачки из рук, а тот кричал еще громче и чертил между ними еще одну линию.

Наконец ему все это надоело, и в следующий раз, когда юноша ткнул его в плечо, он выкрутил ему руку. Парень упал в песок, и он продержал его там некоторое время, выкручивая руку достаточно сильно, но все же надеясь, что не сломает ее, а лишь обездвижит парня на минуту-другую. А потом отпустит, снова возьмет тачку и покатит ее через дюны.

Казалось, это сработало.

Двое суток спустя, вечером – на следующий день после того, как приходила его женщина и он рассказывал ей об устрашающем боевом корабле, двух сестрах и мужчине, который еще не был прощен, – в дверь лачуги постучала девушка. Ручная птица с подрезанными крыльями подпрыгивала и кудахтала снаружи, девушка, плача, говорила, что любит его и что поссорилась с отцом. Он попытался вытолкать девушку из хижины, но та проскользнула под его рукой и, рыдая, упала на его кровать.

Он выглянул в беззвездную ночь, посмотрел в глаза искалеченной безмолвной птице, потом вытащил девушку из кровати, вытолкнул ее на улицу и запер дверь.

Какое-то время сквозь щели в досках проникали, словно заносимый ветром песок, крики девушки и птицы. Он заткнул пальцами уши и натянул на голову грязное одеяло.

На следующий вечер за ним пришли семья девушки, шериф и еще человек двадцать из парковочного городка.

Прошлым вечером ее нашли – избитую, изнасилованную и мертвую – на дороге, невдалеке от лачуги. Он встал в дверях, глядя на толпу, на лица, залитые светом факелов, отыскал взглядом парня, который хотел девушку, и все понял.

Он ничего не мог поделать: да, в глазах парня читалась вина, но в глазах остальных – лишь жажда мести. Тогда он захлопнул дверь, метнулся к стене, сбитой из едва державшихся досок, а оттуда – в дюны и в ночь.

В ту ночь он уложил пятерых из приходивших к нему и тяжело, почти до смерти, ранил еще двоих. Потом наконец он обнаружил парня – тот вместе с приятелем вяло искал его неподалеку от дороги. Приятеля он оглушил дубинкой, затем ухватил парня за горло. Подобрав ножи того и другого, он приставил один к горлу парня и повел его назад к лачуге, которую поджег. На огонь сбежалось с десяток человек. Он поднялся на самую высокую дюну, что нависала над впадиной, держа парня одной рукой.

Жители парковочного городка смотрели на чужестранца, освещенного пламенем пожара. Он отпустил парня, который повалился на песок, и швырнул ему оба ножа. Схватив ножи, тот бросился на него.

Он шагнул в сторону, так что парень пролетел мимо, обезоружил его, подобрал оба ножа и снова бросил их перед своим противником, вогнав в песок. Тот опять кинулся на него, держа в каждой руке по ножу. И опять, почти незаметно отклонившись в сторону, он дал парню пронестись мимо себя и выбил ножи из его рук. Потом он сбил парня с ног и, пока тот лежал, растянувшись, на вершине дюны, швырнул ножи так, что они вонзились в песок в считаных сантиметрах от головы парня, по обе стороны от нее. Его недруг закричал, вытащил ножи из песка и метнул в него.

Его голова лишь чуть-чуть отодвинулась в сторону; оба лезвия просвистели мимо. Люди, наблюдавшие за этим в освещенной пламенем впадине, обернулись туда, куда должны были полететь ножи, – в сторону дюн. Но когда они в недоумении повернули головы назад, оба ножа, подхваченные на лету, были в руках чужестранца, который снова кинул их парню.

Парень поймал их, с криком перехватил окровавленными руками и снова бросился на чужеземца. Тот повалил его на песок, выбил ножи из рук и мучительно долгое мгновение удерживал локоть молодого человека над своим коленом, готовый сломать руку… но потом оттолкнул поверженного недруга прочь. Подняв ножи, он вложил их в открытые ладони парня.

Он прислушался к рыданиям парня, лежащего на темном песке. Люди вокруг стояли и глядели на происходящее.

Приготовившись снова броситься наутек, он оглянулся.

Искалеченная морская птица подпрыгивала на вершине дюны, била подрезанными крыльями по воздуху и песку. Наклонив голову, она посмотрела горящим глазом на чужестранца.

Люди во впадине, казалось, были заворожены пляшущими языками пламени.

Птица вперевалочку подошла к рыдающему человеку, распростертому на песке, и закричала. Она хлопала крыльями, пронзительно гоготала и пыталась клюнуть парня в глаза.

Парень хотел отогнать ее, но та подпрыгивала вверх с громкими воплями и наскакивала на него, теряя перья. А когда парень сломал ей одно крыло и птица упала на песок задом к нему, из-под ее хвоста прямо на него хлынула струя помета.

Парень упал лицом в песок, сотрясаясь от рыданий.

Чужестранец смотрел в глаза тем, кто собрался во впадине. Лачуга обрушилась, и оранжевые искры взлетели в спокойное ночное небо.

Наконец шериф и отец девушки подхватили парня под руки и увели. Через один лунный месяц семейство девушки уехало, а через два лунных месяца мертвое тело парня, крепко связанное, опустили в свежевырытую яму и засыпали ее камнями.

Люди из парковочного городка не желали с ним разговаривать, хотя один из торговцев продолжал брать у него дары моря. Резвые и шумные дома-машины перестали подъезжать по дороге, проделанной среди песка. Он и не подозревал, что ему будет не хватать их. Он поставил небольшую палатку рядом с обугленными останками лачуги.

Женщина перестала приходить к нему – он больше никогда ее не видел. Он сказал себе, что все равно получает слишком мало за свой товар и не может тратиться одновременно на нее и на пропитание.

Хуже всего было то, что ему стало не с кем говорить.

Примерно через пять лунных месяцев после сожжения лачуги он увидел, что вдалеке, на берегу, кто-то сидит. Поколебавшись, он направился в ту сторону.

В двадцати метрах от женщины он остановился и внимательно осмотрел рыболовную сеть на линии прилива. Поплавки все еще были на месте и сияли в низком утреннем свете, как прикрепленные к земле солнца.

Потом он посмотрел на женщину: та сидела, скрестив ноги, сложив руки на коленях и уставившись в море. На ней было простое платье небесного цвета.

Он подошел к женщине и положил свою новую холщовую сумку рядом с ней. Женщина не шелохнулась.

Он сел рядом точно в такой же позе и тоже уставился в море.

Около сотни раз волны накатывались на берег и рассыпались, после чего вода отступала. Он откашлялся и сказал:

– Несколько раз у меня было такое чувство, что за мной наблюдают.

Сма не стала отвечать сразу. Морские птицы закладывали круги наверху, крича на языке, который он так и не выучился понимать.

– Ну, люди всегда это чувствуют, – сказала наконец Сма.

Он разровнял кучку песка, оставленную пескожилом.

– Я не принадлежу вам, Дизиэт.

– Да, – согласилась она, поворачиваясь к нему. – Не принадлежишь, ты прав. Мы можем только просить.

– О чем?

– О том, чтобы ты вернулся. Для тебя есть работа.

– Какая?

– Ну… – Сма разгладила платье у себя на коленях. – Помочь перетащить кучку осажденной знати в следующее тысячелетие.

– Зачем?

– Это важно.

– Все важно.

– На сей раз тебе хорошо заплатят.

– Вы неплохо заплатили и в прошлый раз. Дали кучу денег и новое тело. О чем еще можно просить? – Он показал на холщовую сумку и на себя, облаченного в пропитанное солью тряпье. – Пусть это тебя не обманывает. Я не растранжирил заработанное. Я богатый человек. Здесь я очень богат.

Он посмотрел на бегущие к ним волны – те разбивались, и обессиленное море откатывалось назад.

– Просто мне какое-то время захотелось пожить простой жизнью, – добавил он, усмехнувшись, и тут понял, что смеется впервые после своего появления здесь.

– Я знаю, – сказала Сма. – Но на сей раз будет иначе. Я уже сказала: тебе хорошо заплатят.

Он посмотрел на нее.

– Хватит говорить загадками. Что ты имеешь в виду?

Она повернулась и встретилась с ним взглядом. Ему пришлось напрячься, чтобы не отводить глаз.

– Мы нашли Ливуету, – сообщила она.

Некоторое время он смотрел на нее в упор, потом мигнул, отвернулся и откашлялся, уставившись в сверкающее море; пришлось шмыгнуть носом и отереть глаза. Сма видела, как он медленно подносит руку к груди, не отдавая себе в этом отчета, и потирает кожу над сердцем.

– Ммм. Ты уверена?

– Да, мы уверены.

Он принялся разглядывать волны, вдруг почувствовав, что они перестали быть источником пропитания, посланниками далеких штормов, приносящими дары, и стали обещанием, средством получить то, чего он так желал. И это было так далеко отсюда.

«Неужели все так просто? – подумал он. – Сма произнесла слово – всего лишь имя, – и я уже готов сорваться с места, понестись прочь, снова взять их оружие? Из-за нее?»

Он подождал еще немного. Море несколько раз накатывалось и отступало. В небе кричали морские птицы. Он вздохнул.

– Ну хорошо, – проговорил он, проведя пятерней по спутанным волосам. – Расскажите мне все.

Глава четвертая

– Факт остается фактом, – гнул свое Скаффен-Амтискав. – Когда у нас в последний раз была вся эта тягомотина, Закалве обделался. Замерз в этом Зимнем дворце.

– Ладно, – сказала Сма, – это было совсем не похоже на него. Ну, один раз случилось… мы не знаем почему. Может быть, он смог преодолеть кризис и теперь ждет случая показать, что способен на настоящее дело. Может быть, он сгорает от желания быть найденным.

– О, черт, – вздохнул автономник. – Циничная Сма выдает желаемое за действительное. Может быть, вы тоже начинаете терять квалификацию.

– Заткнитесь.

Сма смотрела на экран модуля – на планету, которая увеличивалась в размерах.

Они летели на «Ксенофобе» уже двадцать девять дней.

Маскарад имел успех – сокрушительный, точно ледокол. Сма проснулась совершенно обнаженная в устланном подушками алькове зоны отдыха, среди таких же неодетых людей. Она осторожно высвободила руку из-под сладострастно раскинувшейся Джетарт Хрин, кое-как поднялась на ноги и оглядела мирно посапывающих членов экипажа, в первую очередь мужчин. Потом, очень осторожно, чуть не падая на пухлых подушках – мышцы, подрагивая, жалобно отзывались на каждое движение, – она прошла на цыпочках мимо спящих людей и наконец ступила на долгожданно твердый пол красного дерева. Остальная часть гостиной уже была прибрана. Корабль, видимо, разобрал и рассортировал всю одежду, и та лежала аккуратными стопками на двух больших столах вблизи алькова.

В промежности у Сма саднило. Она помассировала гениталии, скривилась и нагнулась, чтобы посмотреть: там все было густо-розовым, виднелись ссадины. Сма решила принять ванну.

Автономник встретил ее у входа в коридор. Его красное поле служило – по крайней мере, отчасти – комментарием к случившемуся.

– Хорошо выспались? – спросил он.

– Только не начинайте снова.

Она шла к лифту, а автономник плыл рядом у ее плеча.

– Похоже, вы подружились с экипажем.

Она кивнула.

– Судя по ощущениям, прекрасно подружилась со всеми. Где здесь бассейн?

– Над ангаром, – ответил Скаффен-Амтискав, заплывая в лифт вслед за женщиной.

– Записали что-нибудь соблазнительное прошлой ночью? – спросила Сма, прислоняясь к стене спускающегося лифта.

– Сма, – воскликнул автономник, – разве я могу вести себя столь невежливо?!

– Гмм.

Она подняла бровь. Лифт остановился, дверь открылась.

– Но зато какие воспоминания, – с придыханием сказал автономник. – Думаю, такие аппетиты и такая выносливость делают честь вашему виду.

Сма нырнула в небольшую вихревую ванну, затем вынырнула и пустила изо рта струю воды прямо в Скаффен-Амтискава. Тот увернулся и отплыл назад в лифт.

– Пожалуй, я оставлю вас тут. Судя по прошлой ночи, даже невинный боевой автономник может пострадать в вашем присутствии… стоит вам, так сказать, закусить удила.

Сма плеснула в него водой.

– Убирайся отсюда, похотливая тварь.

– Сладкими словами меня не… – сказал автономник сквозь закрывающуюся дверь.

Сма ничуть не удивилась бы, если бы атмосфера на корабле в течение последующих дня-двух оказалась чуточку напряженной. Но экипаж, казалось, ни о чем не вспоминал, и Сма решила, что по большому счету ребята они хорошие. К счастью, желание простужаться у них быстро прошло. Она принялась изучать Воэренхуц, пытаясь понять, где в этом клубке цивилизаций искать Закалве… и, конечно, предавалась удовольствиям, хотя не так широко и не так исступленно, как в первую ночь на «Ксенофобе».

Прошли десять дней, и корабль «Всего лишь проба» сообщил, что Грация родила двойню и что мать и щенки в полном порядке. Сма подготовила было сообщение о том, что дублерша должна поцеловать гральцев от ее имени, но потом задумалась. Замещавшая ее машина наверняка уже сделала это. Ей стало не по себе, и она послала лишь короткое подтверждение о том, что получила известие.

Она следила за развитием событий на Воэренхуце. Прогнозы Контакта становились все мрачнее. Локальные конфликты на десятке планет угрожали разгореться в полномасштабную войну, и – хотя утверждать стопроцентно было нельзя – ей казалось, что, даже если они приземлятся, тут же найдут Закалве, убедят его лететь с ними, а «Ксенофоб» разовьет максимально возможную скорость, шансы прибыть на Воэренхуц вовремя и успеть повлиять на события составляют пятьдесят на пятьдесят.

– Черт побери, – сказал автономник в один из дней, когда Сма сидела в своей каюте, с сомнением просматривая оптимистические сообщения о ходе мирной конференции на своей планете. И действительно, конференция теперь вызывала у нее сомнения.

– Что?

Сма повернулась к автономнику. Тот посмотрел на нее:

– Они изменили курс корабля «Каковы гражданские применения?».

Сма ждала, что еще скажет автономник.

– Это всесистемный корабль класса «Континент», – пояснил Скаффен-Амтискав. – Подкласс «Быстрый», ограниченный.

– Сначала вы говорили, что это всесистемник, теперь – что это корабль ограниченного радиуса действия. Что-нибудь одно, пожалуйста.

– Я хочу сказать, что выпустили ограниченную партию таких кораблей. Форсированный двигатель. Он еще проворнее, чем этот зверек, стоит ему развить скорость, – сказал автономник и подплыл к ней поближе. Его поля окрасились зеленым и пурпурным: насколько помнила Сма, это означало душевный трепет. Такого выражения у Скаффен-Амтискава она еще не видела. – Он направляется в Крастейлер.

– За нами? Чтобы подобрать Закалве? – нахмурилась Сма.

– Никто этого не скажет, но мне представляется, что дела обстоят именно так. Целый всесистемник – и все ради нас. Ух ты!

– Ух ты, – кисло передразнила его Сма и вывела на экран вид пространства перед «Ксенофобом», все еще несшимся через звездные системы к Крастейлеру.

Звезды на экране отображались условно – бело-синим цветом. При правильном увеличении можно было видеть всю структуру Открытого скопления.

Сма покачала головой и вернулась к отчетам с мирной конференции.

– Закалве, урод ты несчастный, – пробормотала она себе под нос, – лучше тебе найтись поскорее.

Пять дней спустя – и за пять дней пути до Скопления – экспедиционный корабль Контакта «Ничего серьезного» подал сигнал из глубин Крастейлера о том, что, кажется, след Закалве нашелся.

Сине-белый шар заполнял экран целиком. Модуль опустил нос и нырнул в атмосферу.

– У меня такое предчувствие, что все закончится полным фиаско, – сказал автономник.

– Да, – согласилась Сма, – но вы тут не главный.

– Я серьезно. Закалве больше непригоден. Он не хочет, чтобы его нашли, уговорить его не удастся, а если каким-то чудом и удастся, он не сможет уговорить Бейчи. Его время прошло.

В этот момент память Сма вдруг странным образом вспыхнула: перед ней предстали берег до самого горизонта и человек, который сидел рядом с ней и смотрел на бескрайний океан, на волны, бившие в сверкающий песок.

Она встряхнулась.

– Он еще в форме – настолько, что может обдурить ножевую ракету, – сказала она автономнику, глядя, как под снижающимся модулем разворачивается хмурый океан. День был пасмурным. Они приближались к вершинам туч.

– Это он делал для себя. А мы получим что-нибудь в духе Зимнего дворца. Я это чувствую.

Сма тряхнула головой, явно загипнотизированная видом туч и океана с его изгибистым берегом.

– Я не знаю, что там случилось. Он оказался в осаде и не смог прорваться. Мы его предупреждали, твердили ему, но он не пожелал… не смог. Не знаю, что с ним случилось, правда не знаю. Он был сам не свой.

– Ну, он ведь потерял голову на Фолсе. А может, и не только голову. Может, он там все потерял, на Фолсе. Может, мы опоздали с его спасением.

– Мы вытащили его вовремя, – возразила Сма, вспомнив теперь и Фолс.

Тут они нырнули в верхние слои вздыбившихся туч, и экран посерел. Она не стала настраивать длину волны, предпочитая созерцать сплошную массу мерцающих облаков.

– Тем не менее бесследно это не прошло, – заметил автономник.

– Я уверена, но… – Сма пожала плечами.

На экране снова появились океан и хорошо различимые очертания туч. Модуль стал спускаться по более крутой траектории. Море метнулось им навстречу. Сма выключила экран и смущенно взглянула на Скаффен-Амтискава.

– Мне никогда не нравилось смотреть на это, – призналась она.

Автономник ничего не ответил. Внутри модуля все было тихо и спокойно. Мгновение спустя Сма спросила:

– Мы уже на месте?

– Изображаем подводную лодку, – сухо ответил автономник. – Будем на суше через пятнадцать минут.

Сма снова включила экран, дождалась появления звука и принялась разглядывать качающееся под ними морское дно. Модуль маневрировал: закладывал виражи, нырял, набирал высоту, следовал вдоль шельфового склона к суше, уворачиваясь от морских животных. Устав от мельтешения на экране, Сма выключила его и повернулась к автономнику:

– С ним все будет в порядке, и он полетит с нами. Мы все еще знаем, где эта женщина.

– Ливуета Высокомерная? – язвительно сказал автономник. – Да уж, она с ним быстро разделалась в прошлый раз. Без меня не сносить бы ему головы. На кой черт Закалве снова встречаться с ней?

– Не знаю. – Сма нахмурилась. – Сам Закалве не говорит, а на той планете, откуда, видимо, он родом, Контакт еще не произвел всех необходимых действий. Думаю, это связано с его прошлым… с тем, что он сделал до того, как мы о нем услышали. Не знаю. Думаю, он любит ее или любил. Или все еще думает, что любит… или просто хочет…

– Чего? Чего хочет? Продолжайте же.

– Прощения?

– Сма, если вспомнить все, что сделал Закалве после нашего с ним знакомства, то нужно изобрести для него персональное божество, чтобы он мог хотя бы надеяться на прощение.

Сма отвернулась, посмотрела на пустой экран, покачала головой и тихо сказала:

– Нет, так быть не может, Скаффен-Амтискав.

«И никак иначе тоже не может», – подумал автономник про себя, но ничего не сказал.

Модуль всплыл в центре города, в заброшенном доке, среди обломков судов и их грузов. Он взъерошил свои внешние поля, и на нем осела только маслянистая пена с поверхности воды.

Сма посмотрела, как закрывается верхний люк модуля, и шагнула с корпуса автономника на шершавый бетон дока. Модуль погрузился на девять десятых и напоминал сейчас плоскодонку, ставшую черепахой. Сма разгладила брюки – к сожалению, здесь и сейчас это был последний писк моды – и оглядела пустующие, полуразрушенные склады, почти полностью окружавшие тихий док. Из-за складов доносился гул города. Как ни странно, Сма была рада оказаться в нем.

– Вы ведь говорили, что не стоит его искать в городах? – заметил Скаффен-Амтискав.

– Не дурите. – Сма хлопнула в ладоши, потерла руки и, опустив взгляд на автономника, усмехнулась. – В любом случае вам пора уже стать чемоданом, дружище. И не забудьте про ручку.

– Надеюсь, вам понятно, что это для меня настолько унизительно, насколько вы этого и хотели, – со смиренным достоинством произнес Скаффен-Амтискав, потом выпустил из одного бока солиграмму ручки и перевернулся.

Сма ухватилась за ручку и попыталась его поднять.

– Пустым чемоданом, жопа с ручкой, – проворчала она.

– Ой, извините, – пробормотал автономник и стал легким, как пух.

Сма открыла бумажник, набитый деньгами, – всего несколько часов назад «Ксенофоб» услужливо переместил их из центрального городского банка, – и заплатила водителю такси. Она посмотрела на прогрохотавшую по бульвару колонну машин с солдатами, потом села на скамеечку у каменной стены, отгораживавшей узкую полоску растительности. Взгляд ее устремился в сторону широкого тротуара и бульвара за ним, на большое, впечатляющее каменное здание по другую сторону улицы. Автономника она положила рядом с собой. По дороге мчались машины, мимо нее в обе стороны спешили люди.

«По крайней мере, – подумала Сма, – они вполне укладываются в рамки Стандарта».

Ей никогда не нравилось перевоплощаться в аборигенов. Но тут уже совершались межсистемные перелеты, и местные привыкли к людям, непохожим на них самих, порой даже очень непохожим. Сма, как и обычно, была куда выше среднего аборигена, но любопытствующие взгляды не могли ее смутить.

– Он все еще там? – тихо спросила она, глядя на вооруженных охранников перед министерством иностранных дел.

– Обсуждают странное джентльменское соглашение с высшим генералитетом, – прошептал автономник. – Хотите подслушать?

– Гмм. Нет.

У них имелся жучок в зале заседаний – самая настоящая муха на стене.

– Ух ты! – воскликнул Скаффен-Амтискав. – Нет, что он говорит!

Сма автоматически перевела на него взгляд и нахмурилась:

– И что же он говорит?

– Только не это! – выдохнул автономник. – «Ничего серьезного» только что вычислил, что именно задумал этот маньяк.

Экспедиционный корабль Контакта все еще был на орбите, обеспечивая поддержку «Ксенофобу». Приемы и технологии Контакта давали бóльшую часть информации об этой планете, а жучок корабля позволял прослушивать разговоры в зале заседания. Одновременно он сканировал компьютеры и банки данных по всей планете.

– Ну? – сказала Сма, глядя, как по бульвару проезжает еще один транспорт с солдатами.

– Он спятил. Помешался на власти! – пробормотал автономник, словно разговаривая сам с собой. – Забудьте про Воэренхуц, мы должны вытащить его отсюда ради местных жителей.

Сма толкнула автономник-чемодан локтем:

– Да что вы там мелете, черт возьми!

– Ну, хорошо. Слушайте, Закалве – чертов магнат, так? Море власти, интересы повсюду; начальный капитал он привез с собой оттуда, где прикончил ножевую ракету. То, что он получил в прошлый раз, плюс доход с этого. А на чем построена его бизнес-империя здесь? На генных технологиях.

Сма немного поразмыслила.

– Ну и ну, – сказала наконец она, откинувшись к спинке скамьи и скрестив руки на груди.

– Что бы вы себе ни воображали, Сма, дела обстоят еще хуже. На этой планете есть пять престарелых автократов, которые борются за власть. Они все становятся здоровее – фактически молодеют. Этого не следовало допускать по крайней мере еще лет двадцать – тридцать.

Сма ничего не сказала, ощущая странное покалывание в животе.

– Корпорация Закалве, – быстро проговорил автономник, – получает сумасшедшие деньги от каждого из этих пятерых. От шестого получала тоже, но он умер дней двадцать назад – был убит. Этнарх Кериан. Он контролировал другую половину континента. Именно его кончина и вызвала все эти военные приготовления. Кроме того, у всех внезапно омолодившихся автократов, за исключением этнарха Кериана, характер неожиданно стал меняться, становиться более мягким. И одновременно с этим они начали проявлять подозрительную мягкость.

Сма на мгновение зажмурилась, потом открыла глаза.

– Ну и каковы результаты? – спросила она, ощущая сухость во рту.

– Хуже некуда. Они все постоянно боятся заговора со стороны своих же военных. Смерть Кериана подожгла запал – горит он медленно, но взрыв понемногу близится. А о том, что в перспективе, не хочется даже думать – у этих сумасшедших недоумков есть ядерное оружие. Да он просто спятил! – неожиданно взвизгнул автономник.

Сма шикнула на него, хотя и знала, что тот защищает свою речь полем и его слова слышит она одна. Скаффен-Амтискав снова залопотал:

– Он, вероятно, расшифровал собственный геном, раскрыв тайну постоянного омоложения, которым пользуется благодаря нам. Он торгует этим! За деньги и услуги он пытается заставить этих одержимых вести себя порядочно. Сма! Он пытается создать свой собственный Контакт! Но у него все идет прахом. Абсолютно все!

Она стукнула по машине кулаком.

– Успокойтесь вы, черт побери.

– Сма, – сказал автономник почти что вяло. – Я спокоен. Я просто пытаюсь дать вам понятие о том всепланетном ералаше, что умудрился устроить Закалве. «Ничего серьезного» подключил к работе тех, кого смог. И уже в этот момент Разумы Контакта, число которых все время увеличивается, прочищают свои мыслительные блоки и пытаются понять, что нужно сделать, черт побери, для прекращения этой чудовищной катавасии и наведения порядка. Если бы этот всесистемник уже не мчался сюда, они бы перенаправили его. Кусок говна размером с пояс астероидов готов шлепнуться на вентилятор размером с эту планету. А все из-за дурацких попыток Закалве наставить их на путь истинный. Контакту придется вмешаться.

Автономник немного помолчал.

– Ну да, вот только что поступили сведения, – сказал он с некоторым облегчением. – У вас есть день, чтобы вытащить отсюда этого идиота. Иначе мы сами схватим его – чрезвычайное перемещение любым способом.

Сма глубоко вздохнула.

– Ну а в остальном… все в порядке?

– Сейчас, госпожа Сма, не время для легкомысленных шуток, – серьезно сказал автономник, потом выругался: – Черт!

– Что еще?

– Заседание закончилось, но Закалве Безумный не идет к своей машине, а направляется к лифту и собирается воспользоваться подземкой. Место назначения… военно-морская база. Там его ждет подводная лодка.

Сма встала.

– Значит, подводная лодка? – Она разгладила на себе штаны. – Ну что, назад в доки, так?

– Так.

Она подняла автономника и пошла, ища глазами такси.

– Я попросил «Ничего серьезного» подделать радиовызов, – сказал ей Скаффен-Амтискав. – Такси будет через считаные секунды.

– А говорят, что, если тебе нужно такси, его никогда не найти.

– Вы меня беспокоите, Сма. Вы слишком легко относитесь ко всему этому.

– Ну, паниковать я буду позже. – Сма глубоко вздохнула и медленно проговорила: – Это что, такси?

– Похоже.

– Как будет «в доки»?

Автономник подсказал нужные слова, Сма повторила их водителю. Такси рванулось с места, обгоняя военные машины, которые преобладали в общем потоке.

Шесть часов спустя они все еще следовали за подводной лодкой, которая, урча и завывая, двигалась сквозь толщу океана, в сторону экваториального моря.

– Шестьдесят километров в час, – раздраженно пробурчал автономник. – Шестьдесят километров в час!

– Для них это быстро. Почему вы так нетерпимы к своим собратьям-машинам?

Сма смотрела на экран, в то время как судно, плывшее примерно в километре перед ними, резало волны океана. В нескольких километрах под ними была абиссальная равнина.

– Эта машина не такая, как мы, Сма, – устало сказал автономник. – Это лишь подлодка. Самое умное, что в ней есть, – это капитан-человек, я бы выразился так.

– Вы знаете, куда идет судно?

– Нет. Капитан получил приказ доставить Закалве туда, куда он пожелает, а тот задал общий курс и теперь помалкивает. Там есть целая куча островов и атоллов, куда он может направляться. И тысяча километров береговой линии другого континента – при такой скорости понадобится несколько дней пути.

– Проверьте и острова, и береговую линию. Должна ведь быть причина, по которой он выбрал этот курс.

– Уже проверяем! – отрезал автономник.

Сма посмотрела на него. Скаффен-Амтискав излучал нежно-пурпурный цвет раскаяния.

– Сма, этот… человек… в прошлый раз потерпел полное фиаско. Во время последней миссии мы потеряли пять или шесть миллионов человек лишь потому, что он не пожелал прорваться из Зимнего дворца и все привести в норму. Я могу показать, что за ужасы там творились, – вы вмиг поседеете. А теперь он в шаге от того, чтобы учинить глобальную катастрофу здесь. Теперь, после приключения на Фолсе, после того как он попытался стать пай-мальчиком, это не человек, а катастрофа. Если мы его вытащим и переправим на Воэренхуц, интересно, что за кавардак он устроит там. От него сплошные неприятности. Забудьте про операцию с Бейчи. Ликвидация Закалве всем пойдет на пользу.

Сма посмотрела в центр сенсорной полосы автономника.

– Во-первых, – сказала она, – не говорите о человеческих жизнях так, словно это что-то второстепенное. – Глубоко вздохнув, она спокойно спросила: – Во-вторых, вы не забыли бойню на площади перед маленькой гостиницей? Когда людьми пробивали стены? Когда ваша ножевая ракета словно с цепи сорвалась?

– Во-первых, мне очень жаль, что я затронул ваши инстинкты млекопитающего. А во-вторых, Сма, вы когда-нибудь забудете об этом?

– Помните мое предупреждение? О том, что произойдет, если подобное повторится?

– Сма, – устало проговорил автономник, – если вы серьезно намекаете на то, что я способен убить Закалве, то могу лишь сказать: не смешите меня.

– Не забывайте о моих словах. – Сма смотрела на экран, где изображение медленно менялось. – У нас есть приказ.

– Согласовано общее направление действий. Никаких приказов у нас нет, Сма, вы не забыли?

Сма кивнула:

– Да, согласовано общее направление действий. Мы забираем господина Закалве и доставляем его на Воэренхуц. Если на каком-либо этапе вы не согласитесь со мной, то можете свалить. И тогда ко мне прикомандируют другого боевого автономника.

Скаффен-Амтискав помолчал несколько мгновений, потом сказал:

– Сма, думаю, ничего обиднее вы мне еще не говорили – а я выслушал от вас много обидных слов. Но я, пожалуй, не стану обращать внимания, потому что сейчас мы оба пребываем в состоянии стресса. Пусть за меня говорят мои поступки. Как вы уже сказали, этот хренов погубитель планет отправится с нами на Воэренхуц. Правда, если наше путешествие затянется, то контроль над ситуацией ускользнет из наших рук… или полей. Тогда Закалве проснется на «Ксенофобе» или ЭКК, не понимая, что с ним случилось. Нам остается только ждать и наблюдать.

Автономник помолчал.

– Похоже, мы направляемся на эти экваториальные острова, – сказал он. – Половина из них принадлежит Закалве.

Сма молча кивнула, наблюдая за бегущей вдалеке субмариной. Немного спустя она почесала низ живота и повернулась к автономнику:

– Вы уверены, что не записали ни одного эпизода той… скажем так, оргии… в первую ночь на «Ксенофобе»?

– Абсолютно.

Сма снова повернулась к экрану и нахмурилась:

– Гмм. Жаль.

После девятичасового плавания под водой субмарина всплыла у атолла; с нее спустили надувную лодку, которая пошла к берегу. Сма и автономник смотрели, как вылезший из лодки человек идет по золотому, залитому солнцем берегу к комплексу невысоких зданий – фешенебельному отелю для высших руководителей страны, которую он покинул.

– Что делает Закалве? – спросила Сма, когда тот провел на острове минут десять. Как только надувная лодка вернулась обратно, субмарина снова ушла под воду и взяла курс на порт приписки.

– Прощается с девушкой, – вздохнул автономник.

– Вы уверены?

– Похоже, он здесь только за этим.

– Черт! Он что – не мог прилететь самолетом?

– Гмм. Нет. Здесь нет посадочной полосы, но в любом случае это демилитаризованная зона со множеством всяческих сложностей. Незапланированные полеты запрещены, а следующий гидроплан будет только через два дня. Подлодка – самое быстрое средство…

Автономник замолчал.

– Скаффен-Амтискав? – вопросительно произнесла Сма.

– Ну да, – неторопливо произнес автономник, – эта шлюшка разбила немало украшений и сломала кое-какую ценную мебель, а потом убежала и спряталась, рыдая, в своей кровати… ну да ладно. Закалве сел в центре гостиной, взял большой стакан с выпивкой и сказал (я цитирую): «Хорошо, Сма, если это ты, выйди и поговори со мной».

Сма посмотрела на экран с изображением маленького атолла. Центральный островок, весь зеленый, казался со всех сторон сдавленным яркой зеленью и синевой океана и небес.

– Знаете, – сказала она, – мне кажется, я бы с удовольствием убила Закалве.

– Ты не одна такая, придется стать в очередь. Всплываем?

– Всплываем. Нужно поговорить с этим уродом.

Х

Свет. Хоть сколько-то света. Не очень много. Невозможный воздух, повсюду боль. Ему хотелось закричать и вырваться, но он даже не мог набрать в грудь воздуха, а тем более шевельнуться. Внутри его рос опустошительный мрак, губящий всякую мысль, и он потерял сознание.

Свет. Хоть сколько-то света. Не очень много. Он знал, что была и боль, но почему-то это казалось не слишком важным. Теперь он смотрел на это по-другому. Надо было всего лишь посмотреть на это по-другому. Интересно, откуда взялась эта мысль. Кажется, его учили так делать.

Все было метафорой, все вещи были чем-то иным, а не собой. Боль, например, была океаном, по которому он плыл. Его тело было городом, а разум – крепостью. Связь между ними, казалось, полностью прервалась, но в пределах крепости-разума он все еще сохранял власть. Та часть его сознания, что говорила: «Боль не причиняет страданий, все вещи не похожи на себя», была вроде… вроде… он затруднялся подыскать сравнение. Может быть, волшебное зеркало?

Он все еще продолжал думать об этом, когда свет погас и он снова провалился в темноту.

Свет. Хоть сколько-то света (это ведь уже было, правда?). Не очень много. Он, казалось, оставил крепость-разум, и теперь плыл в утлой лодчонке посреди шторма; перед его глазами плясали разные картины.

Свет медленно набирал силу, пока не стал почти ранящим. Внезапно пришел ужас – ему показалось, что он действительно сидит в утлой, протекающей, трещащей по швам лодчонке, которую швыряет разбушевавшийся, кипящий океан и гонит ревущий ветер. Но теперь хотя бы пробивался свет – кажется, откуда-то сверху. Правда, когда он попытался взглянуть на свою руку или на утлую лодчонку, то по-прежнему ничего не увидел. Свет лишь заливал глаза, все остальное оставалось во тьме. От этой мысли он пришел в ужас. Лодчонку захлестнула волна, и он снова погрузился в океан боли, пронзавшей каждую частицу тела. К счастью, где-то кто-то повернул выключатель, и он соскользнул вниз, где оказалось темно, тихо и где… не было боли.

Свет. Хоть сколько-то света. Он это помнил. В этом свете была видна маленькая лодочка – игрушка волн, бушующих в безбрежном темном океане. А дальше, пока недостижимая, высилась крепость на островке. А еще звук. Звук. Нечто новое. Это было и прежде, но не в виде звука. Он попытался прислушаться, изо всех сил напрягая слух, но не мог разобрать ни слова. И все же ему показалось, что кто-то задает вопросы.

Кто-то задает вопросы… Кто?… Он ждал ответа – извне или изнутри себя самого, но ничто ниоткуда не пришло; он чувствовал себя потерянным и покинутым, хуже того – покинутым самим собой.

Он решил задать себе несколько вопросов. Что это за крепость? Крепость – его разум. Но рядом должен располагаться город, его тело; правда, город, похоже, захвачен, и оставался один замок, один донжон. Что такое лодка и океан? Океан – это боль. Он теперь в лодке, но перед этим был по самую шею в океане, над его головой разбивались волны. Лодка – это… некий мудреный способ защиты от боли, не дающий забыть, что боль никуда не делась, но в то же время предохраняющий от ее изнурительного воздействия, позволяющий думать.

Ну ладно, с этим вроде разобрались. Но что это за свет?

Возможно, к этому еще придется вернуться. И к другому вопросу тоже: что это за звук?

Он попробовал найти ответ на еще один вопрос: где все это происходит?

Он принялся обыскивать свою промокшую одежду, но карманы были пусты. Он стал искать бирку с именем, пришитую к воротнику, но ее, видимо, оторвали. Порылся в лодчонке, но опять не удалось ничего прояснить. И тогда он попытался представить себя в далеком донжоне над вздымающимися волнами, вообразил, как заходит в гулкое хранилище, набитое всякой всячиной – пустяками, воспоминаниями, спрятанными в глубинах замка… вот только толком разглядеть не получалось. Веки его опустились, и он заплакал от разочарования, меж тем как лодчонка сотрясалась и накренялась под ним.

Когда он открыл глаза, в руке у него был клочок бумаги со словом ФОЛС. Он так удивился, что выпустил бумажку из рук, и ветер унес ее прочь – к темному небу и черным волнам. Но теперь он вспомнил. «Фолс» – вот ответ. Планета Фолс.

Стало легче. Ему удалось кое-что вспомнить.

Что он здесь делает?

Похороны. Да, что-то с похоронами. Но хоронили явно не его.

Умер ли он? Некоторое время он размышлял об этом и решил, что такое возможно. Не исключено, что загробная жизнь все же существует. Что ж, если есть жизнь после смерти, это послужит ему уроком. Вдруг это море боли – божье наказание? Вдруг свет – это бог? Он опустил руку за борт. Если так, бог жесток. «А как насчет того, что я делал для Культуры?» – захотел спросить он. Не заглаживает ли это его дурных поступков? Или же эти самодовольные, самоуверенные мерзавцы не правы от и до? Боже, как ему хотелось вернуться и сказать им это. Стоит только представить лицо Сма!

Нет, вряд ли он был мертв. Хоронили не его. Он помнил башню с плоской крышей на береговом утесе, помнил, как помогал затаскивать туда тело какого-то старого воина. Да, кто-то умер, и его хоронили со всеми положенными почестями.

Что-то мучило его.

Он вдруг ухватился за подгнившие борта лодки и устремил взгляд в бушующий океан.

Он увидел корабль. Время от времени тот появлялся вдалеке – размером с точку, по большей части скрытый волнами, но все же корабль. Показалось, что где-то в его теле открылась дыра и в эту дыру вывалились его внутренности.

Ему показалось, что он узнал корабль.

Потом лодчонка развалилась, и он рухнул – упал вниз, ушел под воду, потом снова всплыл, поднялся в воздух, увидел океан под собой и крохотное пятнышко на поверхности воды, к которому летел. Это была еще одна лодчонка; он проломил ее, пронесшись через воду, через воздух, через обломки лодки, опять через воду и через воздух…

Эй (думала во время падения какая-то часть его мозга), ведь именно так Сма и описывала Реальность.

…снова пронесся через волны и через воду, вылетел на воздух к новым волнам…

И так без конца. Он вспомнил, что Реальность, которую описывала Сма, все время расширялась – ты мог падать через нее вечно, на самом деле вечно, а не до конца Вселенной, в буквальном смысле вечно.

Нет, так не пойдет, подумал он. Надо встретиться с кораблем.

Он упал в маленькую утлую лодчонку.

Теперь корабль был гораздо ближе. Громадный, темный, ощетинившийся пушками корабль направлялся прямо на него. Перед судном мчалась стрела пены.

Черт, ему не удастся уйти от этого корабля. Жестокие кривые корабельного носа, рассекая волны, мчались на него. Он закрыл глаза.

Когда-то, давным-давно, жил да был… корабль. Громадный корабль. Корабль, задуманный для уничтожения – других кораблей, людей, городов… Очень большой, предназначенный для того, чтобы убивать людей и не давать убивать людей внутри его.

Он пытался не вспоминать название этого большого корабля. Вместо этого он видел, как корабль почему-то оказался почти в самом центре города; от такого видения мысли смешались – сообразить, как корабль попал туда, он не мог. Корабль по непонятной причине стал приобретать очертания замка, что имело некий смысл и не имело никакого. Он вдруг почувствовал испуг. Название корабля наводило на мысль об огромном морском животном, бьющемся в борта его лодки, словно таран в стены донжона. Он попытался выкинуть из головы название корабля, зная, что это лишь слово, и не желая слышать его: от этого сочетания звуков ему всегда делалось не по себе.

Он зажал уши руками. Это помогло на несколько секунд. Но потом корабль, вделанный в камень почти в центре разрушенного города, дал залп, извергая черные клубы дыма и желто-белые вспышки, и он знал, чту сейчас произойдет, и попытался закричать, чтобы заглушить шум, но когда шум все-таки донесся до него, это было имя корабля, выкрикнутое корабельными орудиями, и оно сотрясло лодку, разрушило замок, гулким нескончаемым эхом стало отдаваться среди костей и пустот его черепа, словно смех обезумевшего бога.

Затем свет погас, и он с благодарностью выплыл из этого жуткого обвиняющего звука.

Свет. «Стаберинде», – сказал спокойный голос откуда-то изнутри. «Стаберинде». Это лишь слово.

«Стаберинде». Корабль. Он отвернулся от света – назад, в темноту.

Свет. И звуки – голос. О чем я только что думал? (Он вспомнил что-то про название, но решил не обращать на это внимания.) Похороны. Боль. И корабль. Да, тут только что был корабль. Или это случилось давно. А может, длится до сих пор… И да, что-то насчет похорон. Похороны – вот почему ты здесь. Именно это и спутало тогда твои мысли. Ты решил, что умер, а на самом деле был жив. Он помнил что-то о лодках, океанах, замках и городах, но на самом деле не мог больше их увидеть.

И вот откуда-то прикосновение, прикосновение откуда-то извне. Не боль, а прикосновение. Это две разные вещи…

Снова прикосновение. Похоже на руку. Рука дотрагивается до его лица, снова причиняя боль, но все же это прикосновение, и именно руки. Его лицо страшно болит. У него, верно, ужасный вид.

Где я опять? Крушение. Похороны. Фолс.

Крушение. Конечно. Меня зовут…

Слишком трудно.

Но что я тогда делаю?

Это проще. Ты платный агент самой продвинутой (ну и самой действенной) гуманоидной цивилизации в… Реальности? (Нет.) Во Вселенной? (Нет.) В галактике? Да, в галактике… и ты их представитель на… на… похоронах, и ты возвращался на каком-то дурацком самолете, желая, чтобы тебя забрали и увезли от всего этого, и что-то случилось на борту самолета, и он… он видел пламя и… и помнил, как джунгли надвинулись на него… потом – ничего, и боль, и ничего, кроме боли. Потом он, словно качаясь на качелях, погружался в боль и выходил из нее.

Рука снова коснулась его лица. На сей раз можно было что-то увидеть. Это выглядело как облако или луна, наблюдаемая сквозь облако: невидимая, но излучающая свет.

Возможно, это вещи взаимосвязанные, подумал он. Да… вот оно снова, и да, вот вам, пожалуйста: ощущение, чувство; снова рука на его лице. Горло, глоток, вода или какая-то жидкость. Тебе дают что-то выпить. Судя по тому, как она стекает, кажется… Да, прямо, ты стоишь прямо, не лежишь на спине. Руки, собственные руки, они… чувство открытости, ощущение собственной открытости, крайней уязвимости, наготы.

Он подумал о своем теле, и боль вернулась. Он решил оставить это. Попробовать что-нибудь другое.

Снова попробовать крушение. Назад от похорон и пустыни к… нет, от гор. Или от джунглей? Он не мог вспомнить. Где мы? Джунгли, нет… пустыня, нет… что же тогда? Не знаю.

Я сплю, подумал он вдруг. Ты спал в самолете в тот вечер, и у тебя хватило времени, чтобы проснуться в темноте, увидеть пламя и начать понимать, прежде чем свет взорвался в твоей голове. После этого – боль. Но ты не видел, как земля надвигается/наплывает навстречу тебе, потому что было очень темно.

Когда он опять пришел в себя, все изменилось. Он чувствовал себя уязвимым и беззащитным. Глаза его открылись, и он попытался вспомнить, что это такое – видеть. Ему удалось разглядеть пыльные полосы света в коричневатом мраке, керамические кувшины около глинобитной или земляной стены, маленькое кострище в центре помещения, копья, стоящие у стены, другое оружие. Он напряг шею, чтобы поднять голову, и увидел кое-что еще – грубую деревянную раму, к которой был привязан.

Рама имела форму квадрата с двумя диагоналями. Он лежал на ней, совершенно голый, ноги и руки его были привязаны к углам рамы, стоявшей у стены под углом в сорок пять градусов. Его поясница была схвачена толстым ремнем из шкуры в точке пересечения диагоналей, а на всем теле виднелись следы крови и краски.

Он расслабил шею.

– О, черт, – услышал он свой хриплый голос.

Увиденное ему не понравилось.

Куда девались ребята из Культуры, черт бы ее драл? Почему они не спасали его – ведь это была их обязанность? Он делал за них грязную работу, а они приглядывали за ним. Такова была договоренность. Куда же они пропали?

Боль вернулась, словно старый друг, и теперь болело почти все. Он напрягал шею, и это отзывалось во всем теле. Тяжесть в голове (сотрясение?), разбитый нос, треснутые или сломанные ребра, одна сломанная рука, две сломанные ноги. Возможно, внутренние повреждения – внутри тоже все болело, и это было хуже всего. Он чувствовал, что распух и наполнился гноем.

«Черт, – подумал он, – может, я и вправду умираю».

Он повернул голову, сморщился (боль влилась в тело, словно некая защитная оболочка на коже дала трещину из-за этого движения) и посмотрел на веревки, которыми был привязан к раме. Растяжка – не способ лечения перелома, сказал он себе и коротко рассмеялся, потому что при первом же сокращении мышц живота ребра резко запульсировали, словно разогретые докрасна.

Он слышал что-то – далекие голоса людей, выкрикивающих что-то время от времени, детские вопли, звериный вой.

Он закрыл глаза, но ничего более отчетливого не услышал и снова открыл их. Стена была земляная; возможно, он находился под землей, потому что из стен торчали толстые отпиленные корни. Два столба прямого солнечного света – почти вертикальные, лишь слегка наклонные… время – около полудня, место – где-то вблизи экватора.

«Под землей», – подумал он и почувствовал приступ тошноты.

Здорово. Найти его будет непросто. Любопытно, шел ли самолет своим курсом, когда случилось крушение, и как далеко от места катастрофы его уволокли? Впрочем, беспокоиться на сей счет не имело никакого смысла.

Что еще он видит? Примитивные скамьи. Грубую, примятую подушку – словно кто-то сидел на ней лицом к нему. Он решил, что это был владелец руки, прикосновение которой он чувствовал, если все случилось на самом деле. В обложенном камнями круглом очаге, устроенном под одним из отверстий в крыше, не горел огонь. У стены стояли копья, там и сям было разбросано другое оружие. Небоевое – может, оно предназначалось для церемоний или для пыток. Тут он почувствовал отвратительный запах и понял, что это гангрена, и понял, что гангрена, видимо, поразила его самого.

Он снова начал соскальзывать в небытие, не зная, засыпает или теряет сознание, – но надеялся на один из этих исходов и призывал любой из них, потому что переносить реальность стало слишком тяжело. Потом появилась девушка с кувшином в руке и поставила свой сосуд, прежде чем взглянуть на него. Он попытался заговорить, но не смог. Может быть, он и не говорил ничего, хотя ему показалось, что он произнес «черт». Он посмотрел на девушку и попытался улыбнуться.

Та вышла.

Увидев девушку, он немного воодушевился. Появление мужчины было бы плохой новостью. А так дела его, возможно, обстояли не настолько плохо. Возможно.

Девушка принесла таз с водой, обмыла его, стерла краску и кровь. Он чувствовал боль, но не очень сильную. Как и следовало ожидать, от прикосновения пальцев девушки к его гениталиям ничего не случилось – но он был бы рад продемонстрировать признаки жизни, просто для порядка.

Он попытался заговорить, однако ничего не вышло. Девушка дала ему отхлебнуть воды из мелкого таза, и он промычал что-то неразборчивое. Она снова вышла.

Потом девушка опять вернулась, но не одна, а с мужчинами в странных одеяниях – перья, шкуры, кости, деревянные доспехи, связанные жилами. Мужчины тоже были раскрашены и держали в руках горшки с маленькими палочками, которыми снова разрисовали его.

Закончив, они отступили прочь. Он хотел сказать, что красное ему не идет, но язык не слушался. Он почувствовал, что проваливается в темноту.

Он снова пришел в себя и обнаружил, что движется.

Раму, к которой он был привязан, подняли и извлекли из мрака. Он видел небо в вышине. Ослепляющий свет заполнял глаза, пыль заполняла нос и рот, крики и вопли заполняли голову. Он почувствовал, что его трясет, как в лихорадке; каждый поврежденный орган отзывался болью. Он попытался закричать и поднять голову, стремясь хоть что-то увидеть, – но ничего, кроме пыли и шума, тут не было. Внутри все стало еще хуже, кожа на животе натянулась.

Потом он снова оказался в вертикальном положении, а под ним была деревня: маленькая деревня с шатрами, плетеными и глинобитными домиками и ямами в земле. Полупустыня. Непонятный кустарник: заросли кустов, примятых внутри деревни, исчезали в желтоватом мерцающем тумане почти сразу же за ее пределами. Низкое солнце еле-еле можно было разглядеть. Ему никак не удавалось сообразить, рассвет это или закат.

Что он видел, так это людей, которые все собрались перед ним. Он находился на возвышении, рама была привязана к двум большим кольям. Люди стояли внизу, склонив головы: маленькие дети, которым взрослые наклоняли головы, дряхлые старики, которых приходилось поддерживать, и представители всевозможных других возрастов – старше первых и младше вторых.

Потом к нему подошли трое – девушка и двое мужчин по сторонам от нее. Мужчины наклонили головы, быстро опустились на колени и, снова поднявшись, сделали знак. Девушка не шелохнулась, устремив взгляд ему между глаз. Теперь на ней было ярко-красное одеяние; что на ней было раньше, он не мог вспомнить.

У одного из мужчин в руках был глиняный горшок, у другого – длинная кривая сабля.

– Эй, – прохрипел он, неспособный выдавить из себя ничего другого; боль все усиливалась – так откликались его руки и ноги на вертикальное положение.

Распевающие люди, казалось, кружились вокруг его головы; солнце ушло вниз и в сторону. Трое перед ним увеличились в числе, множились, подрагивали и колебались за туманом и клубами пыли.

Куда, черт побери, делась Культура?

В его голове раздался ужасный рев, и неясное мерцание за маревом – солнце – начало пульсировать. Сабля поблескивала с одной стороны, глиняный горшок сверкал с другой. Девушка стояла прямо перед ним. Подняв руку, она вцепилась ему в волосы.

Рев заполнял уши, и он сам не понимал, кричит и визжит он или же нет. Человек справа от него поднял саблю.

Девушка дернула его за волосы, оттягивая голову. Он закричал, заглушая рев, и крик тут же отозвался в сломанных костях. Он уставился на пыль, осевшую на рубчике одеяния девушки.

«Ах вы, уроды», – подумал он, даже сейчас не осознавая, кого в точности имеет в виду.

Ему удалось выдавить из себя один слог:

– Эл!..

И меч вошел в его шею.

Имя умерло. Все кончилось, но это по-прежнему продолжалось.

Боли не было. Рев стал тише. Он смотрел на деревню и на коленопреклоненных людей. Все наклонилось перед его глазами; ощущения остались при нем, и он чувствовал, как корни волос тянут за собой скальп. Его перевернули.

Его безжизненное, безголовое тело истекало кровью, которая стекала на грудь.

«Это был я! – подумал он. – Я».

Его снова перевернули. Человек с саблей стирал тряпкой кровь со своего клинка. Человек с горшком, стараясь не глядеть в его выкаченные глаза, протягивал к нему горшок, держа другой рукой крышку.

«Так вот это для чего», – подумал он, чувствуя себя оглушенным – и потому объятым каким-то жутким спокойствием. Потом рев, казалось, собрался в одну точку и тут же начал ослабевать. Перед глазами все стало краснеть.

«Сколько это еще может продолжаться? – недоумевал он. – Как долго может существовать мозг без кислорода?»

Закрывая глаза, он подумал: «Теперь я действительно стал двумя».

И еще он подумал о своем сердце, которое, как ему стало понятно лишь теперь, остановилось, и захотел заплакать, но не мог, потому что наконец потерял ее. Еще одно имя всплыло в его мозгу: Дар…

Грохот расколол небеса. Хватка девушки ослабла. На лице парня, державшего горшок, нарисовался почти комический испуг. Люди из толпы подняли головы. Рев перешел в крик. Столб пыли с резким звуком взметнулся в воздух. Девушка, державшая его, пошатнулась. Над деревней пронеслась темная тень.

«Припозднились…» – подумал он про себя, уходя в никуда.

Еще секунду или две шум усиливался – может, это были крики, – что-то ударило его по голове, он покатился прочь, пыль забивалась в рот и глаза… но он начал терять интерес к происходящему и был рад погрузиться в темноту. Может быть, позже его подобрали снова.

Но это, казалось, случилось уже с кем-то другим.

Когда раздался страшный шум и громадная резная скала черного цвета приземлилась в центре деревни – сразу после того, как подношение небесам было отделено от его тела и тем самым соединилось с воздухом, – все бросились в рассеивающийся туман, чтобы скрыться от пронзительного света. Жалобно крича, люди сбились в кучу у небольшого пруда.

Спустя всего пятьдесят сердцебиений нечеткий темный силуэт снова появился над деревней, поднимаясь к небесам, где туман был не таким густым. На сей раз грохота не последовало: двигаясь быстро, загадочный предмет исчез с шумом, похожим на вой ветра.

Шаман отправил ученика посмотреть, как обстоят дела. Дрожащий юнец исчез в тумане, а потом вернулся целым и невредимым. Тогда шаман повел селян, все еще охваченных ужасом, назад в деревню.

Тело, от которого взяли подношение небесам, по-прежнему безвольно висело, привязанное к раме на вершине кургана. Голова исчезла.

После долгих ритуальных песнопений, измельчения внутренностей, разглядывания фигур в тумане и троекратного вхождения в транс жрец и его ученик пришли к выводу, что это хороший знак, но в то же время и предупреждение. Они принесли в жертву животное мясной породы, принадлежавшее семейству девушки, которая уронила голову-подношение. Вместо нее они положили в глиняный горшок голову скотины.

Глава пятая

– Диз. Как ты там, черт возьми? – Он взял ее за руку, помог подняться на деревянную пристань с крыши только что всплывшего модуля, обнял женщину и рассмеялся: – Рад тебя видеть!

Сма похлопала его по пояснице, поняв вдруг, что уклоняется от ответных объятий. Он, похоже, ничего не заметил и, отпустив ее, стал смотреть, как из модуля поднимается автономник.

– И Скаффен-Амтискав! Тебя по-прежнему выпускают одного, без охраны?

– Привет, Закалве, – сказал автономник.

Он обвил рукой талию Сма.

– Ну, идем в мою лачугу. Позавтракаем.

– Идем, – согласилась та.

Они пошли по маленькой деревянной пристани к выложенной камнем тропинке среди песка, направляясь в тень деревьев, синих и пурпурных. Громадные распушенные кроны – темные массы на фоне бледно-голубого неба – шевелились от порывов теплого ветерка. От верхней части серебристо-белых стволов исходил тонкий аромат. Несколько раз на тропинке появлялись другие люди, и тогда автономник поднимался к вершинам деревьев.

Мужчина и женщина прошли по залитым солнцем проходам между деревьями и наконец оказались у большого озера, в воде которого отражались с два десятка белых строений; у деревянного причала стоял небольшой обтекаемый гидроплан. Пройдя между зданиями, они поднялись по ступенькам на балкон, выходивший на озеро и узкий канал, который вел в лагуну на дальней стороне острова.

Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи. По веранде, маленькому столику и двум гамакам скользили тени.

Он предложил Сма сесть на один из гамаков. Появилась девушка-служанка, и он попросил принести ланч на двоих. Когда служанка ушла, к ним подплыл Скаффен-Амтискав и приземлился на парапете веранды, прямо над озером. Сма устроилась в гамаке поудобнее.

– Это и правда твой остров, Закалве?

– Гмм… – Он оглянулся с неуверенным видом, потом кивнул: – О да, мой.

Скинув сандалии, он плюхнулся на другой гамак и стал слегка покачиваться, потом взял с пола бутылку и с каждым качком гамака принялся разливать вино по двум стаканам, стоявшим на столике. Закончив, он качнулся посильнее, чтобы передать один из стаканов женщине.

– Спасибо.

Отхлебнув вина, он закрыл глаза. Сма разглядывала стакан на его груди, который он придерживал рукой, следя за тем, как вяло покачивается коричневатая жидкость, а потом перевела взгляд на его лицо. Нет, он не изменился. Волосы – чуть более темные, чем ей помнилось, – были убраны с широкого загорелого лба и связаны сзади в конский хвост. Судя по внешнему виду, он, как и всегда, был в форме. И конечно, ничуть не постарел, потому что возраст его оставался неизменным – это являлось частью платы за услуги.

Глаза его медленно открылись; он посмотрел на женщину, медленно растягивая рот в улыбке. Пожалуй, глаза стали старше – так показалось ей. Но это впечатление могло быть ошибочным.

– Ну так что, Закалве, – сказала она, – играем здесь в игрушки?

– О чем ты, Диз?

– Меня прислали за тобой. Они хотят, чтобы ты сделал для них еще кое-что. Ты, видимо, уже догадался, так что скажи, попусту я трачу время или нет. Нет никакого желания тебя уговаривать…

– Диз! – обиженно воскликнул он, сбрасывая ноги с гамака и убедительно улыбаясь. – Не говори так. Конечно, ты не тратишь время попусту. Я уже собрался.

– Тогда к чему вся эта беготня?

– Какая беготня? – невинным голосом произнес он, снова укладываясь в гамак. – Я отправился сюда, чтобы попрощаться с близким другом, только и всего. Но я готов лететь. В чем проблема?

Сма посмотрела на него, открыв рот, потом повернулась к автономнику:

– Ну так что, отправляемся?

– Не имеет смысла, – возразил Скаффен-Амтискав. – Судя по курсу всесистемника, вы можете пробыть еще два часа здесь. Потом мы возвращаемся на «Ксенофоб», а он встретится с кораблем «Каковы последствия» примерно через тридцать часов.

Автономник повернулся и посмотрел на мужчину.

– Но только нам нужно знать наверняка, – добавил он. – Громадный всесистемник с двадцатью миллионами человек на борту меняет направление. Если он будет дожидаться нас, то должен для начала замедлиться, так что он должен быть уверен. Вы летите? Сегодня?

– Автономник, я только что сказал об этом. Я лечу. – Он повернулся к Сма. – Что за работа?

– Воэренхуц. Цолдрин Бейчи.

Он засиял в улыбке, сверкнув зубами.

– Старина Цолдрин все еще жив? Буду рад снова его увидеть.

– Тебе придется уговорить его снова надеть рабочую одежду.

Закалве беззаботно махнул рукой.

– Нет проблем, – сказал он и отхлебнул из стакана.

Сма посмотрела, как он пьет, и покачала головой.

– И ты не хочешь узнать зачем, Чераденин? – спросила она.

Он хотел было сделать жест, равнозначный пожатию плечами, и уже дернул рукой, но потом передумал.

– Гмм, ну да. Так зачем, Дизиэт? – вздохнул он.

– На Воэренхуце наметилось противостояние двух групп. Та, которая сейчас взяла верх, собирается взять курс на масштабное приспособление планеты к обитанию людей…

– Что-то вроде, – он рыгнул, – переделки экстерьера планеты?

Сма на мгновение закрыла глаза.

– Да, примерно. Называй это как хочешь, но, мягко говоря, это грозит тяжелыми последствиями для экологии. Эти люди – они называют себя Гуманистами – хотят ввести, ко всему прочему, подвижную шкалу прав для разумных существ, что при достаточной военной мощи позволит им захватывать любые миры, населенные мыслящими обитателями. Сейчас там идет несколько локальных конфликтов, и любой может перерасти в большую войну. Гуманисты в какой-то мере поощряют все это, ведь войны вроде бы подтверждают их тезис о том, что Скопление перенаселено и необходимо искать новые планеты, пригодные для обитания.

– А еще, – добавил Скаффен-Амтискав, – они отказываются считать машинный разум полноценным. Тамошние компьютеры пока обладают лишь протосознанием, и эти люди утверждают, что только субъективный человеческий опыт имеет истинную ценность. Органофашисты.

– Понятно. – Закалве кивнул, на лице его появилось озабоченное выражение. – И вы хотите, чтобы старина Бейчи оказался в одной упряжке с этими ребятами… Гуманистами, верно?

– Чераденин!

Сма нахмурилась, а поля Скаффен-Амтискава, казалось, стали ледяными. Закалве уязвлено посмотрел на нее:

– Но ведь они называются Гуманистами!

– Это лишь название, Закалве.

– Названия важны, – сказал он, причем, судя по всему, серьезно.

– Они так себя называют, но от этого вовсе не становятся хорошими парнями.

– Ну ладно. – Он ухмыльнулся, глядя на Сма, и попытался напустить на себя деловой вид. – Вы хотите, чтобы Бейчи склонил чашу весов на другую сторону, как в прошлый раз?

– Да.

– Отлично. Похоже, это будет нетрудно. Никаких игр в солдатики?

– Никаких игр в солдатики.

– Ладно, – кивнул Закалве.

– Кажется, я явственно слышу скрип, – пробормотал Скаффен-Амтискав.

– Отправляйте подтверждение, – велела ему Сма.

– Хорошо. Подтверждение отправлено. – Он выразил свое одобрение впечатляющими переливами ауры. – Только вы уж не передумайте.

– Одна лишь мысль о необходимости быть в вашем обществе, Скаффен-Амтискав, могла бы заставить меня отказаться от полета на Воэренхуц с прекрасной госпожой Сма. – Он кинул озабоченный взгляд на женщину. – Ты ведь летишь, я надеюсь.

Сма кивнула и отхлебнула из своего стакана. Служанка тем временем поставила несколько маленьких блюд на столик между гамаками.

– Значит, вот просто так, Закалве? – спросила она, когда служанка ушла.

– Что «просто так», Дизиэт? – улыбнулся он, держа стакан у самых губ.

– Улетаешь спустя сколько?… Пять лет. Строил свою империю и планы, как сделать мир безопаснее, использовал наши технологии, пытался применять наши методы… И ты готов бросить все, сколько бы времени ни потребовало новое дело? Черт возьми, ты сказал «да», еще не зная, что речь идет о Воэренхуце. А если бы речь шла о другом конце галактики? Где-нибудь в Облачностях? Ты мог бы, не зная того, подписаться на путешествие длиной в четыре года.

– Я люблю долгие путешествия.

Некоторое время Сма смотрела в его глаза: перед ней был спокойный человек, полный жизненной силы. При виде его на ум приходили слова «энергия» и «жизнерадостность». Сма почувствовала к этому человеку подспудное отвращение. Закалве пожал плечами и положил в рот какой-то плод с одного из блюд.

– И потом, за моими владениями присмотрят до моего возвращения. Станут распоряжаться ими по доверенности.

– Если будет к чему возвращаться, – заметил Скаффен-Амтискав.

– Конечно будет, – сказал Закалве, выплевывая косточку поверх стены веранды. – Эти люди любят говорить о войне, но они не самоубийцы.

– Ну, тогда все в порядке, – отворачиваясь, сказал автономник.

Закалве улыбнулся в ответ на эти слова и кивнул на нетронутое блюдо, стоявшее перед Сма.

– Ты не голодна, Дизиэт?

– Потеряла аппетит.

Он качнул гамак, выпрыгнул из него и потер рука об руку.

– Пойдем искупаемся.

Сма наблюдала за тем, как он пытается поймать рыбу из маленького пруда, бродя по воде в своих длинных шортах. Она уже искупалась – в трусах.

Закалве нагнулся – весь внимание – и принялся сосредоточенно вглядываться в воду, где отражалось его лицо. Казалось, он говорит со своим двойником.

– Знаешь, ты по-прежнему отлично выглядишь. Надеюсь, это тебе льстит.

Сма продолжала вытираться.

– Я слишком стара для лести, Закалве.

– Чепуха, – рассмеялся Закалве; вода зарябила у него подо ртом. Он сурово нахмурился и медленно погрузил руки в воду.

Сма видела, как он сосредоточен; руки мужчины тем временем уходили все глубже под воду, отражаясь в ней.

Закалве снова улыбнулся, сощурившись. Руки его замерли, погруженные глубоко под воду. Он облизнул губы.

Резко дернув руками, он испустил радостный крик, сложил ладони чашечкой, вытащил их из воды и подошел к Сма: та сидела у груды камней. Широко ухмыляясь, он протягивал к ней руки – мол, погляди. Она привстала и увидела, как в его ладонях бьется маленькая рыбка – блестящая, цветастая, пестрая, сине-зелено-красно-золотая вспышка. Закалве вновь удобно устроился на камне, и Сма нахмурилась.

– А теперь верни ее туда, где взял. И чтобы все осталось, как было, Чераденин.

Лицо его погрустнело. Сма хотела было сказать ему еще два-три слова, не столь резких, но тут Закалве снова ухмыльнулся и бросил рыбку в пруд.

– Как будто я мог сделать что-то еще.

Он подошел к ней и сел на соседний камень.

Сма посмотрела в сторону моря. Автономник тоже расположился на берегу, но чуть дальше – метрах в десяти. Она тщательно пригладила темные волоски на своих предплечьях – так, чтобы те прилегали к коже.

– Зачем ты сделал все это, Закалве?

Он пожал плечами.

– Зачем я дал эликсир молодости нашим славным вождям? В то время это казалось хорошей идеей, – беззаботно признался он. – Не знаю. Я думал, это возможно. Я решил, что вмешаться – это далеко не так сложно, как считаете вы. Если человек имеет разумный план действий и не заинтересован в собственном возвеличивании…

Он пожал плечами и посмотрел на женщину.

– Из этого еще может что-то получиться, – заявил он. – Заранее сказать трудно.

– Ничего не получится, Закалве. Ты оставляешь нам здесь черт знает что.

– Ага, – кивнул он. – Значит, вы не останетесь в стороне. Я так и думал.

– Думаю, нам так или иначе придется это сделать.

– Желаю удачи.

– Удача… – начала было Сма, но потом замолкла и провела пятерней по влажным волосам.

– Меня ждут неприятности, Дизиэт?

– Из-за этого?

– Да. И еще из-за ножевой ракеты. Ты слышала о ракете?

– Слышала. – Она покачала головой. – Вряд ли неприятностей будет больше, чем обычно. А обычно неприятности у тебя возникают просто потому, что ты – это ты, Чераденин.

Он улыбнулся.

– Ненавижу эту… толерантность людей Культуры.

– Ну, – сказала Сма, натягивая через голову блузку, – так каковы твои условия?

– Без платы не обойдется, да? – Он рассмеялся. – За вычетом омоложения… то же, что и в прошлый раз. Плюс на десять процентов больше свободно конвертируемых.

– Именно то же, что и в прошлый раз?

Сма печально посмотрела на него, качая головой; ее мокрые длинные волосы колыхались в такт. Закалве кивнул:

– Именно.

– Ты идиот, Закалве.

– Не оставляю попыток.

– Все будет как раньше.

– Этого никто не может знать.

– Я могу предполагать.

– А я могу надеяться. Слушай, Диз, это мой бизнес, и если ты хочешь, чтобы я полетел с тобой, то должна согласиться на это. Так?

– Так.

Он подозрительно посмотрел на нее:

– Вы по-прежнему знаете, где она?

Сма кивнула:

– Да, знаем.

– Значит, договорились?

Она пожала плечами и перевела взгляд в сторону моря:

– Да-да, договорились. Просто я думаю, что ты не прав. Мне кажется, не надо тебе больше встречаться с ней. – Она заглянула ему в глаза. – Это совет.

Закалве встал и отряхнул песок с ног.

– Я его запомню.

Они пошли назад, к зданиям и спокойному озерцу в центре острова. Сма села на стенку, дожидаясь, когда Закалве попрощается со всеми. Она прислушалась – не донесется ли плач или шум скандала, – но ничего не услышала.

Ветер легонько поигрывал ее волосами. Удивительно, но, несмотря ни на что, ей было тепло и хорошо. Вокруг стоял запах высоких деревьев, а их подрагивающие тени создавали иллюзию, будто с порывами ветра земля колеблется и покрывается рябью, как ярко-темная вода в лагуне. Сма закрыла глаза, и звуки пришли к ней, как преданные домашние зверьки, стали тыкаться мордой ей в уши: шелест крон, вроде шороха подошв сошедшихся в танце усталых любовников; плеск волн, что перекатывались через скалы и ласкали золотой песок; совсем незнакомые звуки.

Может, она вскоре вернется в дом под серо-белой плотиной.

«Какая же ты скотина, Закалве, – подумала она. – Я могла бы остаться дома, они могли бы послать мою дублершу… да черт побери, просто отправить автономника. А ты бы все равно согласился…»

Он появился, бодрый и свежий, в пиджаке, наброшенном на плечо. Служанка – другая – несла сумки.

– Ну, я готов, – сказал он.

Они пошли к пристани. Автономник, поднявшись повыше, следовал за ними.

– Кстати, а почему денег больше на десять процентов? – спросила Сма.

Они ступили на деревянную пристань. Закалве пожал плечами:

– Инфляция.

Сма нахмурилась:

– Это что еще такое?

2. Вылет на задание

IX

Когда спишь рядом с головой, полной всяких образов, происходит осмос, ночной обмен мысленными картинами. Так думал он. Он много думал тогда – пожалуй, больше, чем когда-либо прежде. А может, просто острее осознавал процесс и глубинное тождество мысли и течения времени. Иногда ему казалось, будто каждое проведенное с нею мгновение – это драгоценный футляр любви: тебя помещают в него и осторожно переносят в прекрасное место, где нет никаких опасностей.

Но целиком он осознал это позднее, а в то время не понимал до конца. В то время ему казалось, что полностью он осознает лишь ее.

Нередко он лежал, глядя на нее спящую, на ее лицо в свете нового дня, который проникал сквозь открытые стены этого странного дома. Он разглядывал ее кожу и волосы с открытым ртом, завороженный ее живой неподвижностью, ошеломленный самим фактом ее существования – вот некая беззаботная звезда, которая спит, совершенно не осознавая своего яркого могущества. Его поражало, как небрежно и легко она спит, – трудно было поверить, что такая красота может существовать без сверхчеловеческого и притом сознательного усилия.

В такие утренние часы он лежал, смотрел на нее и прислушивался к звукам, которые издавал на ветру дом. Ему нравился этот дом, казавшийся… вполне нормальным. В обычной обстановке он бы его возненавидел.

Но здесь и сейчас он ценил этот дом, радостно проникаясь символическим значением постройки, открытой и закрытой, непрочной и крепкой, разомкнутой и замкнутой. Когда он впервые увидел этот дом, то подумал, что первый же серьезный порыв ветра сдует его, – но такие постройки, похоже, рушились крайне редко. При сильном шторме люди уходили в центр дома и собирались вокруг главного очага; различные слои и пласты внешнего покрытия, прикрепленные к вертикальным опорам, сотрясались и раскачивались, постепенно поглощая силу ветра и защищая обитателей.

И все же, впервые увидев эту постройку с пустынной океанской дороги, он сказал, что дом будет легко поджечь или ограбить – место ведь где-то у черта на куличках. (Она посмотрела на него так, будто он сошел с ума, но потом поцеловала.)

Эта уязвимость увлекала и беспокоила его. В чем-то она, как поэт и женщина, походила на этот дом, который был созвучен – подозревал он – ее стихотворным образам, символам и метафорам. Он любил слушать, как она читает вслух свои стихи, но никогда не понимал их до конца – слишком много культурных аллюзий, да и мудреный язык он знал плоховато, порой смеша ее своими оборотами. Их физическая связь казалась ему невероятно цельной, полной и вызывающе сложной – прежде он не ведал ничего подобного. Его брал за живое этот парадокс: оказывается, физическая сторона любви и схватка один на один ничем не различались. Порой же этот парадокс вызывал у него тревогу – посреди наслаждения он изо всех сил старался понять, какие ему светят надежды и истины.

Секс для него был вмешательством, схваткой, вторжением и ничем иным; каждое действие, каким бы волшебным и невыносимо сладостным оно ни было, с какой бы готовностью ни совершалось, казалось, имело наступательный подтекст. Он брал ее, и сколько бы ни получала она сама благодаря наслаждению и его усиливающейся страсти, она ведь была лишь объектом действия, совершавшегося над ней и в ней. Он понимал, что нелепо напрямую отождествлять секс и войну. Несколько раз он чувствовал себя неловко, пытаясь объяснить это сходство и выслушивая ее насмешки. («Закалве, у тебя серьезные проблемы», – говорила она с улыбкой, когда он пытался передать, что чувствует, и прикладывала свои холодные тонкие пальцы сзади к его шее, глядя на него из-под буйной копны черных волос.) Но облик и характер обоих явлений, как и ощущения от них, были в его сознании так тесно и очевидно связаны, что подобная реакция лишь усиливала его замешательство.

Но он старался не брать это в голову; он мог в любое время просто посмотреть на нее и облечься в свое восхищение, как в пальто холодной зимой, увидеть ее жизнь и тело, настроения, выражения лица, речь, движения как цельный и захватывающий объект для изучения. Можно было погрузиться в исследование его, как ученый, занятый делом всей своей жизни.

(«Ну вот, уже больше похоже на правду, – вещал тоненький укоризненный голос внутри его. – Больше похоже на то, как оно должно быть; с этим легче отрешиться от всего, что ты несешь с собой – чувство вины, молчание и ложь, корабль, стул и тот человек…» Но он старался не слушать этот голос.)

Они познакомились в портовом баре. Он только что объявился в городе и собирался убедиться в достоинствах местной выпивки – по слухам, весьма приличной. Слухи подтвердились. Она сидела в соседней темной выгородке, пытаясь избавиться от какого-то назойливого мужчины.

– Ты говоришь, ничто не длится вечно, – жалобно произнес мужчина.

(«До чего банально», – подумал он.)

– Нет, – возразила, – я говорю, что ничто не длится вечно, за редчайшими исключениями. Но среди этих исключений нет ни творений, ни мыслей человека.

После этого она говорила что-то еще, но он сосредоточился на этих словах.

«Вот это уже лучше, – думал он. – Это мне нравится. Интересные вещи говорит. Неплохо бы посмотреть на нее».

Он высунул голову из-за стенки своей выгородки и бросил взгляд на них. Мужчина был в слезах, а женщина… много волос… невероятно впечатляющее лицо – точеные черты, почти агрессивное выражение. Прекрасная фигура.

– Извините, – сказал он им, – я только хотел заметить, что утверждение «ничто не длится вечно» может иметь положительный смысл… по крайней мере, в некоторых языках…

Тут ему пришло в голову, что именно на этом языке произнесенные слова отнюдь не несут положительного смысла. «Ничто» в нем делилось на разные виды, и каждый имел отдельное обозначение. Он улыбнулся, скрылся в своей выгородке и, внезапно почувствовав смущение, свирепо уставился в стакан с выпивкой. Затем он пожал плечами и надавил на кнопку вызова официанта.

Крики из соседней выгородки. Звон, потом визг. Он повернул голову и увидел, как мужчина устремляется прочь из бара.

У его локтя появилась девушка. С нее капало.

Он поднял взгляд на ее лицо – оно было мокрым, и она вытерла его платком.

– Спасибо за участие в беседе, – ледяным тоном произнесла она. – Я вела дело к плавному завершению, пока не вмешались вы.

– Мне очень жаль, – сказал он, не испытывая ни малейшего сожаления.

Она выжала свой платок над его стаканом.

– Гмм, очень мило, – сказал он и кивнул на темные пятна, которыми был усеян ее серый плащ. – Это ваша выпивка или его?

– Обе, – сказала она, складывая платок и начиная отворачиваться.

– Пожалуйста, позвольте мне восполнить ваши потери.

Она помедлила. В этот момент появился официант.

«Хороший знак», – подумал он.

– Принесите мне еще… того, что я пил, а для дамы…

Она посмотрела на его стакан.

– Того же самого, – сказала она и села напротив него.

– Рассматривайте это как репарации, – сказал он, выудив словечко из словаря, внедренного в его разум по случаю посещения этой планеты.

Вид у нее был недоуменный.

– «Репарации»… что-то я забыла это слово. Кажется, оно связано с войной, да?

– Ага. – Он приложил руку ко рту, скрывая отрыжку. – Это что-то вроде… возмещения ущерба?

Она покачала головой:

– Замечательно неясные слова и совершенно неправильная грамматика.

– Я приезжий, – беззаботно сказал он, не греша против истины: ему не доводилось приближаться к этой планете больше чем на сто световых лет.

– Шиас Энжин. – Она кивнула. – Я пишу стихи.

– Вы – поэт? – довольным голосом спросил он. – Я всю жизнь был в восторге от поэтов. И тоже когда-то пытался писать стихи.

– Да… – Она вздохнула и опасливо посмотрела на него. – Я думаю, все пишут. А вы?…

– Чераденин Закалве. Моя профессия – война.

Она улыбнулась:

– Насколько мне известно, войн не было уже триста лет. Вы не потеряли квалификацию?

– Есть такое. Приятного мало, правда?

Она откинулась к спинке стула и стянула с себя плащ.

– И из каких же дальних мест вы явились к нам, господин Закалве?

– Ах, черт, вы догадались! – Он понуро посмотрел на нее. – Да, я родился на другой планете… О, спасибо, – поблагодарил он официанта, принесшего выпивку, и передал один стакан своей собеседнице.

– У вас действительно забавный вид.

– Забавный? – с негодованием переспросил он.

Она пожала плечами.

– Другой. – Она отхлебнула из стакана. – Но не то чтобы совсем другой.

Она наклонилась над столом.

– Почему вы так похожи на нас? – спросила она. – Я знаю, что многие инопланетяне – гуманоиды, хотя далеко не все.

– Тут дело вот в чем, – сказал он, снова держа руку у рта. – Возьмите галактику. Она питается пылевыми облаками, – (он рыгнул), – и прочей материей. Это… ее пища, от которой галактику постоянно мутит. Вот отчего так много гуманоидных видов. От последней пищи, которую потребила галактика, ее мутит.

Она улыбнулась:

– Только и всего? Так просто?

Он покачал головой:

– Не настолько. Все очень сложно. Но, – он поднял палец, – я думаю, что знаю истинную причину.

– И что же это за причина?

– Спирт в пылевых облаках. Эту дрянь можно найти повсюду. Любой, даже самый захудалый, вид изобретает телескоп и спектроскоп и начинает разглядывать звезды. И что они видят? – Он стукнул по своему стакану. – Материю в разных обличиях, и прежде всего – в форме спирта.

Он отпил из стакана.

– Гуманоиды – это придуманный галактикой способ избавиться от всего этого спирта, – заключил он.

– Ну вот, теперь кое-что прояснилось, – согласилась она, с серьезным видом кивая головой, затем пытливо посмотрела на него. – Так почему вы здесь? Ведь не для того, чтобы развязать войну, я надеюсь.

– Нет. Я в отпуске. Хочу отдохнуть от войн. Вот почему я выбрал это место.

– И надолго вы к нам?

– Пока не наскучит.

Она улыбнулась ему:

– И когда же вам наскучит?

– Не могу сказать, – улыбнулся он в ответ и поставил стакан на стол.

Она допила свое вино. Он потянулся к кнопке вызова официанта, но ее палец успел раньше.

– Моя очередь, – заметила она. – То же самое?

– Нет. На этот раз, думаю, что-нибудь совсем другое.

Когда он пытался разложить по полочкам свою любимую, перечислить те ее качества, что привлекали его, выяснялось, что приходится начинать с чего-то общего – ее красоты, отношения к жизни, творческих способностей, – но, размышляя над прошедшим днем или просто наблюдая за ней, он обнаруживал, что его внимание ничуть не меньше привлекают отдельные жесты, слова, шаги, движения глаз или руки. И тогда он сдался – и утешился ее фразой: невозможно любить то, что ты понял до конца. Любовь, утверждала она, это процесс, а не состояние. Если любовь не движется, то, значит, умирает. Он не был в этом уверен; казалось, он нашел в себе спокойную, ясную безмятежность, о существовании которой даже не подозревал. Благодаря ей.

Немало значило и то, что она была талантлива – может, даже гениальна. Эта способность все время открываться с новой стороны, представать совершенно в ином обличье перед другими делала ее еще более удивительной. Она была тем, что он видел перед собой, – совершенная, одаренная, неисчерпаемая. Но все же он знал, что после смерти их обоих – выяснилось, что теперь ему удается думать о своей смерти без страха, – мир (или, по крайней мере, многие цивилизации) увидит в ней нечто совершенно иное: поэта, создателя смыслов, которые для него были только словами на листе бумаги или названиями, услышанными от нее.

Однажды она сказала, что напишет стихотворение о нем, но не сейчас – позже. Он решил, что ей хочется узнать о его прошлом, – но еще раньше он предупредил, что никогда не сможет сделать этого. Он не собирался исповедоваться перед ней: в этом не было нужды. Она уже освободила его от тяжкого бремени, хотя он и не понимал толком, как именно. Воспоминания – это истолкования, а не истины, утверждала она, а рациональное мышление было, по ее мнению, всего лишь одним из инстинктов.

Он чувствовал, как разум его животворно поляризуется, как мысли – ее и его – сближаются, как его предрассудки и заблуждения перестраиваются согласно магнитному полю образа, которым она была для него.

Она помогала ему, сама не зная об этом. Она лечила его, опускаясь в такие глубины его «я», которые казались ему недостижимыми, и вытаскивая занозы, оставленные в далеком прошлом. И это также было поразительно – ее способность влиять на воспоминания, настолько невыносимые для него, что он давно уже смирился с их все усиливающейся мучительной остротой. Она умела смягчать боль от этих воспоминаний, отсекать их и выкидывать прочь, но даже не понимала, что делает это, не представляла себе, насколько велика ее власть.

Он держал ее в объятиях.

– Сколько тебе лет? – спросила она в их первую ночь, ближе к рассвету.

– Я старше и моложе тебя.

– К черту загадки. Отвечай нормально.

Он скорчил гримасу в темноте.

– Ну хорошо… сколько живут на вашей планете?

– Ну… не знаю. Восемьдесят, девяносто лет.

Он вспомнил, что год здесь длится почти столько же, сколько в его системе.

– Тогда мне… около двухсот двадцати, ста десяти и тридцати.

Она свистнула и шевельнула головой, лежавшей на его плече.

– У тебя богатый выбор.

– Да, вроде того. Я родился двести двадцать лет назад, прожил из них сто десять, а физически мне тридцать.

Она рассмеялась низким гортанным смехом и взгромоздилась на него. Он почувствовал, как ее груди трутся о его кожу.

– Значит, я трахаюсь со стодесятилетним стариком? – весело спросила она.

Он положил руки на низ ее спины, гладкой и холодной.

– Да. Здорово, правда? Все преимущества опыта без всяких…

Она пригнулась и поцеловала его.

Он прижал голову к ее плечу, притянул поближе к себе. Она шевельнулась во сне, слегка подвинулась, обняла его, прижалась к нему. Он вдыхал запах ее кожи, дышал воздухом, обволакивающим ее тело, напитанным ею, насыщенным одним лишь благоуханием ее плоти. Он закрыл глаза и сосредоточился на этом ощущении, потом снова открыл, продолжая разглядывать ее спящую, прижал свою голову к ее голове, высунул язык и поднес к ее носу, желая ощутить поток воздуха из ноздрей: ему хотелось коснуться нити ее жизни. Кончик его языка и маленькая впадинка между ее ртом и носом – выступ и углубление, словно созданные друг для друга.

Губы ее раздвинулись, потом снова сомкнулись и потерлись друг о дружку; нос сморщился. Он наблюдал за этим с тайным наслаждением – ребенок, захваченный игрой в жмурки со взрослым, который прячется от него за краем детской кроватки.

Она не проснулась, и он снова положил голову на подушку.

Их первое утро. Серый рассвет. Он лежал в постели, а она тщательно исследовала его тело.

– Столько шрамов, Закалве, – сказала она, качая головой и проводя пальцем по линиям на его груди.

– Все время попадаю в переделки, – признался он. – Я мог бы залечить их полностью, но… они нужны, чтобы… не забывать.

Она положила подбородок ему на грудь.

– Да брось ты. Признайся, что тебе просто нравится показывать их девушкам.

– Не без этого.

– Вот этот – совсем страшный, если сердце у тебя там же, где у нас… ведь все остальное вроде устроено так же. – Она провела пальцем по маленькой морщинистой впадинке около левого соска, почувствовала, что он напрягся, подняла на него взгляд и вздрогнула от увиденного в его глазах. Внезапно ей показалось, что он выглядит на все свои годы и даже старше. Она выпрямилась и провела рукой по волосам. – Этот совсем еще свежий, да?

– Этот… – Он сделал над собой усилие, пытаясь улыбнуться, и провел собственным пальцем по тоненькой впадинке-складке на его коже. – Это, как ни странно, один из самых старых.

Испугавшее ее выражение исчезло из его глаз.

– А этот? – весело спросила она, прикасаясь сбоку к его голове.

– Пуля.

– Серьезная схватка?

– Как сказать. В машине. Женщина.

– Не может быть! – Она прижала ладонь ко рту, якобы придя в ужас.

– Это было довольно глупо.

– Ну, не будем вдаваться в подробности… а что насчет этого?

– Лазер… очень сильный луч, – добавил он, видя недоумение на ее лице. – Ну, это было гораздо раньше.

– А это?

– Гмм… тут целый набор; а в конечном счете насекомые.

– Насекомые?

Она вздрогнула.

(Воспоминания снова перенесли его туда – в затопленный вулкан. Это было так давно, но все еще оставалось с ним, в нем… и все же думать об этом было безопаснее, чем о кратере над сердцем, где хранилось другое, еще более давнее воспоминание. Он вспомнил кальдеру и снова увидел перед собой пруд со стоячей водой, камень в центре пруда и стены, окружавшие этот отравленный водоем, снова ощутил трение своего тела о землю и близость насекомых… Но те безжалостные концентрические водоемы остались далеко в прошлом; теперь он был здесь и знал только настоящее.)

– Лучше тебе этого не ведать, – усмехнулся он.

– Поверю тебе на слово, – согласилась она, неторопливо кивнув; ее длинные черные волосы тяжело качнулись. – Я знаю. Тогда я тем более перецелую их все.

– Ну, на это может уйти много времени, – заметил он, когда она крутанулась и оказалась у его ног.

– Ты куда-то торопишься? – спросила она его, целуя палец у него на ноге.

– Совсем нет. – Он улыбнулся, устраиваясь поудобнее. – У тебя будет столько времени, сколько тебе понадобится. Целая вечность.

Он почувствовал, как она шевельнулась, и опустил взгляд. Она терла глаза кулаками. Волосы ее растрепались. Погладив себя по носу и щекам, она улыбнулась ему. Он смотрел на ее сияющее лицо. Он видел несколько улыбок, за которые мог бы убить, но ни одной такой, за которую мог бы умереть. Оставалось лишь улыбнуться ей в ответ.

– Почему ты всегда просыпаешься раньше меня?

– Не знаю. – Он вздохнул, как вздыхал дом, когда ветерок шевелил его сомнительные стены. – Мне нравится смотреть, как ты спишь.

– Почему?

Она перекатилась, легла на спину, повернула к нему голову, и в его сторону хлынула волна пышных волос. Он положил голову на это темное пахучее поле и вспомнил запах ее плеча; как она пахнет теперь, когда проснулась, – иначе, чем во сне, или нет?

Он уткнулся носом в ее плечо. Хохотнув, она выставила плечо вперед и прижалась головой к его голове. Он поцеловал ее в шею и ответил, пока не совсем еще забыл вопрос:

– Когда ты не спишь, ты двигаешься, и многое проходит мимо меня.

– Многое – это что?

Он почувствовал, что она целует его в голову.

– Все, что ты делаешь. Во время сна ты почти не двигаешься, и тогда я успеваю воспринять все. Тогда у меня хватает времени.

– Странно, – медленно проговорила она.

– Знаешь, что ты пахнешь одинаково, когда спишь и не спишь?

Он поднял голову и, ухмыляясь, заглянул в ее лицо.

– Ты… – начала было она, но замолчала, потом снова посмотрела на него – теперь уже с печальной улыбкой. – Я люблю слушать всякие такие глупости.

Он услышал и недосказанную часть фразы.

– То есть ты любишь слушать всякие такие глупости сейчас, но когда-нибудь тебе это надоест.

Ему не нравилась ужасающая банальность этих слов, но у нее тоже были свои шрамы.

– Наверное, – ответила она, держа его за руку.

– Ты слишком много думаешь о будущем.

– Может, нам удастся избавить друг друга от навязчивых мыслей.

– Похоже, я крепко попал, – рассмеялся он.

Она потрогала его лицо, заглянула в глаза:

– Знаешь, не стоило мне влюбляться в тебя, Закалве.

– Почему?

– Много причин. Все прошлое и все будущее. Потому что ты – это ты, а я – это я. В общем, из-за всего сразу.

– Мелочи, – сказал он, взмахнув рукой.

Она рассмеялась, тряхнула головой, и ее лицо исчезло за волосами. Убрав волосы с глаз, она посмотрела на него:

– Я боюсь, что это скоро кончится.

– Ничто не вечно, ты помнишь?

– Помню, – медленно произнесла она.

– Значит, ты думаешь, это скоро кончится?

– Вот сейчас… ощущение такое… не знаю. Но если мы вдруг захотим причинить боль друг другу…

– Давай не будем этого делать, – предложил он.

Она опустила веки и наклонила к нему голову, а он, выпростав руки, обнял ее за шею.

– Или же все очень просто, – сказала она. – Мне нравится размышлять о том, что может случиться, ведь так я не получу горького сюрприза.

Теперь их лица почти соприкасались.

– Тебя это беспокоит? – спросила она; голова ее чуть подрагивала, а на лице, у глаз, нарисовалась едва ли не гримаса боли.

– Что? – Он с улыбкой приподнялся, желая поцеловать ее, но она отрицательно покачала головой, и он снова лег.

– Что моя вера… не настолько сильна, чтобы преодолеть сомнения.

– Нет, не беспокоит.

Он все-таки поцеловал ее.

– Странно, что у вкусовых сосочков на языке нет никакого вкуса, – пробормотала она, уткнувшись ему в шею, и оба рассмеялись.

Иногда по ночам, когда она спала или безмолвствовала, а он лежал без сна в темноте, ему казалось, что он видит призрак настоящего Чераденина Закалве: тот проходит сквозь стены, черный и суровый, держа в руках громадный смертоносный пистолет, заряженный и взведенный, а войдя, смотрит на него, и воздух вокруг наполняется ядом… даже не ненависти – издевательской насмешки. В такие мгновения он ясно осознавал, что лежит с нею, – ни дать ни взять опьяненный, одурманенный любовью мальчишка, – лежит, держа в объятиях прекрасную девушку, талантливую и юную, для которой готов сделать что угодно, но при этом прекрасно понимает, что для прежнего Закалве (того, каким он стал когда-то или родился) эта безусловная, самозабвенная, альтруистическая преданность есть позор, который надлежит смыть. И настоящий Закалве поднимал пистолет, заглядывал ему в глаз через прицел и спокойно, без колебаний нажимал на спусковой крючок.

Но он тут же начинал смеяться, поворачивался к ней, целовал ее, или она целовала его – под этим и под каким угодно солнцем ничто не могло отнять ее у него.

– Не забыл, что сегодня надо сходить к кригу? Причем утром.

– Да-да, – согласился он и перекатился на спину.

Она села и, зевая, вытянула руки, отчего ее глаза, устремленные в матерчатый потолок, широко распахнулись. Потом веки ее слегка опустились, рот закрылся. Она посмотрела на него, оперлась локтем об изголовье кровати и пригладила пальцами его волосы.

– Может, он и не застрял вовсе.

– Ммм, да, может, и не застрял.

– Может, его там не будет, когда мы придем.

– Да.

– Но если он все еще там, мы поднимемся.

Он кивнул, взял ее руку и пожал.

Она улыбнулась, чмокнула его, выпрыгнула из кровати и отправилась на другой конец комнаты, где раздвинула подрагивающие прозрачные шторы и сняла с крючка полевой бинокль. Он лежал и смотрел, как она подносит бинокль к глазам и вглядывается в склон холма.

– Все еще там, – донесся издалека ее голос. Он закрыл глаза.

– Мы пойдем туда сегодня. Может, попозже. Днем.

– Непременно. (Голос издалека.)

– Хорошо.

Возможно, это глупое животное вовсе и не застряло, а просто, задремав, впало в длительную спячку. Скорее всего, так. С ними это случалось. Почему-то они вдруг переставали есть и смотрели перед собой большими, глупыми глазами, потом веки их сонно смыкались, и они впадали в кому. Первый же дождь или усевшаяся на животное птица будили его. Но, может, он действительно застрял. Из-за густого меха криги иногда запутывались в кустах или ветках деревьев, а потом не могли выбраться. Сегодня они оба заберутся наверх, откуда открывается такой замечательный вид. К тому же он чувствовал, что ему пойдет на пользу физическая активность – помимо той, которая происходила в горизонтальном положении. Они будут валяться на траве, болтать, смотреть на серебристую рябь моря сквозь дымку. Может быть, придется освободить крига или разбудить его, и она будет ухаживать за животным, словно говоря всем своим видом: «Просьба не беспокоить». А вечером она возьмется за перо, и родится новое стихотворение.

Он не раз появлялся в ее недавних стихах как безымянный любовник – правда, большая часть написанного обыкновенно отправлялась в мусорную корзину. Она обещала написать стихотворение, посвященное именно ему, – может, после того, как он расскажет побольше о своей жизни.

Дом нашептывал что-то, шелестя стенами, двигая своими частями, шевелился, то распространяя свет, то загораживая его; драпировки и шторы разной толщины и прочности образовывали стены и перегородки и терлись друг о друга с тихим шумом, словно вели только им понятные разговоры.

Там, вдалеке, она поднесла руку к волосам, рассеянно взъерошила их с одной стороны, потом принялась одним пальцем ворошить бумаги на столе. Он смотрел на нее. Палец шевелил листы, исписанные вчера, играл рукописями, медленно сгибался, медленно поворачивался под ее взглядом, под его взглядом.

В другой ее руке висел на ремешке бинокль, о котором она уже забыла, и он обвел ее всю, стоявшую на фоне света, долгим внимательным взглядом – ноги, ягодицы, живот, груди, плечи, шею; лицо, голову, волосы.

Палец двигался по столу, за которым она вечером напишет о нем короткое стихотворение, а он скопирует его на всякий случай – вдруг ей разонравится написанное и она выкинет листки. В нем росло желание, а она со спокойным видом перенеслась куда-то, даже не замечая движений собственного пальца. Один из них двоих был чем-то преходящим, листом дерева между страниц дневника, который вел другой; а то, что выстраивалось между ними в разговорах, могло быть разрушено молчанием.

– Сегодня я должна поработать, – сказала она себе.

Последовало молчание.

– Эй? – позвал он.

– А-а? – прозвучал ее голос откуда-то из далекого далека.

– Давай поваляем немного дурака?

– Замечательный эвфемизм, – задумчиво и отчужденно проговорила она.

Он улыбнулся:

– Иди сюда. Придумаем вместе что-нибудь получше.

Она улыбнулась. Оба посмотрели друг на друга.

Последовало долгое молчание.

Глава шестая

Чуть покачиваясь и почесывая голову, он упер приклад в пол малого пакгауза, взял оружие за ствол и заглянул в него одним глазом, прищурившись и бормоча что-то себе под нос.

– Закалве, – сказала Дизиэт Сма, – мы на два месяца изменили курс космического корабля, который весит триллионы тонн и везет двадцать восемь миллионов человек, чтобы вовремя доставить тебя на Воэренхуц. И мне бы хотелось, чтобы ты сначала сделал свою работу, а уж потом вышибал себе мозги.

Он повернулся и увидел, как Сма и автономник входят в депо; за ними мелькнула удаляющаяся капсула транспортной трубы.

– Что? – спросил он, потом махнул рукой в знак приветствия. – А, привет.

Закалве был в белой рубашке с закатанными рукавами, в черных штанах и босиком. Взяв плазменное ружье, он встряхнул его, хлопнул по нему свободной рукой и прицелился в дальнюю стенку пакгауза, потом замер и нажал спусковой крючок.

Последовала короткая световая вспышка. Из-за отдачи рука Закалве с ружьем дернулась назад; раздался гулкий звук выстрела. Он посмотрел в сторону дальней стенки в двухстах метрах от себя, где под потолочными лампами был установлен черный мерцающий куб со стороной метров в пятнадцать. Уставившись на этот далекий объект, Закалве снова нацелил на него ствол и осмотрел куб в увеличенном виде на одном из экранов ружья.

– Вот загадка, – пробормотал он и поскреб голову.

Рядом с ним в воздухе висел небольшой поднос, на котором стояли изукрашенный металлический кувшин и хрустальный кубок.

– Закалве, что ты делаешь? – спросила Сма.

– Упражняюсь в меткости, – ответил он и еще раз отпил из кубка. – Хочешь выпить, Сма? Я закажу еще стакан…

– Нет, спасибо. – Сма посмотрела в дальний конец помещения, на сверкающий черный куб странного вида. – А это что?

– Лед, – подсказал Скаффен-Амтискав.

– Да, – кивнул Закалве. Поставив кубок на поднос, он принялся что-то настраивать в ружье. – Лед.

– Крашеный черный лед, – добавил автономник.

– Лед, – сказала Сма, кивая, хотя так ничего толком и не поняла. – Почему лед?

– Потому что, – раздраженно стал объяснять Закалве, – на этом… этом корабле с его невероятно дурацким названием, с его двадцатью восемью триллионами людей, с его гиперквадриллионами тонн массы нет подходящего материала, вот почему. – Он перевел пару выключателей на боковине ружья в другое положение и прицелился снова. – Триллион долбаных тонн, а мусора нигде нет, кроме его мозгов видимо.

Он снова нажал на спусковой крючок. Из ствола полыхнуло пламя, раздался оглушительный звук. Руку и плечо Закалве опять отбросило назад. Он посмотрел на экран ружья.

– Это идиотизм! – сказал он.

– Но почему ты стреляешь в лед? – не унималась Сма.

– Сма! – воскликнул он. – Ты что, оглохла? Эта жалкая груда металлолома уверяет, что на борту нет мусора, в который можно пострелять.

Он покачал головой и открыл смотровой щиток на боковине ружья.

– Но почему ты не стреляешь, как все, в голографические мишени?

– Голографки – штука неплохая, Дизиэт, но… – Он повернулся и протянул ей ружье. – Ну-ка, подержи это одну минуту. Спасибо.

Он подергал что-то внутри смотрового отверстия, пока Сма обеими руками держала ружье – метр с четвертью в длину и невероятно тяжелое.

– Голографки хороши для калибровки и всякой такой ерунды, – стал объяснять Закалве, – но если ты хочешь… почувствовать оружие, нужно что-нибудь разгрохать по-настоящему. Понимаешь? – Он посмотрел на нее. – Нужно почувствовать отдачу и увидеть осколки. Настоящие осколки, а не голографическое дерьмо. Настоящие.

Сма с автономником переглянулись.

– Подержите-ка эту… пушку, – велела Сма машине.

Поля Скаффен-Амтискава были розового цвета: «до чего забавно». Он принял от Сма тяжелое ружье, а Закалве продолжил настраивать что-то внутри.

– Знаешь, Закалве, для всесистемного корабля вряд ли существует такое понятие, как мусор, – сказала Сма. Она с сомнением принюхалась к содержимому богато украшенного металлического кувшина и сморщила нос. – Есть материя, которая в настоящий момент используется, и та, которая подлежит переработке и последующему использованию. А мусора нет.

– Ну да, – пробормотал Закалве. – Вот он мне и предложил это дерьмо.

– Дал вместо мусора лед? – спросил автономник.

– Пришлось согласиться. – Закалве кивнул, с щелчком захлопнул крышку смотрового лючка и взял ружье у автономника. – Да, лед вполне должен подойти, но теперь не работает это проклятое ружье.

– Ничего удивительного, Закалве, – вздохнул автономник. – Эту штуковину давно пора сдать в музей. Сейчас производят пистолеты, которые в десятки раз мощнее.

Закалве тщательно прицелился, ровно дыша, затем чмокнул губами, отложил ружье, отпил из кубка и посмотрел на автономника.

– Но эта штука прекрасна, – сказал он машине, беря ружье и размахивая им. Он похлопал по ружью, на боку которого громоздились всяческие приспособления. – Посмотрите на него – вот это мощь!

Он восхищенно зарычал, потом занял прежнюю позицию и выстрелил – все так же безуспешно. Вздохнув, Закалве покачал головой; взгляд его был устремлен на ружье.

– Оно не работает, – жалобно сказал он. – Не работает, и все. Отдача есть, а выстрела нет.

– Вы позволите? – спросил Скаффен-Амтискав, подплыв к нему.

Закалве подозрительно посмотрел на автономника и протянул ему ружье.

Оружие замерцало всеми своими экранами, замигало и запикало. Крышка смотрового лючка открылась и закрылась. Автономник вернул ружье Закалве.

– Оно в идеальном порядке, – сказал Скаффен-Амтискав.

– Ну-ну.

Закалве взял ружье в одну руку, взвесил его и шлепнул другой рукой по боковой стороне приклада, отчего длинный предмет закрутился перед ним. Проделывая все это, он не отводил взгляда от автономника. Он продолжал смотреть на Скаффен-Амтискава и в тот момент, когда, слегка вывернув кисть, остановил вращение ружья, причем оно оказалось нацелено на ледяной куб вдалеке. Не прерывая долгого плавного движения, Закалве нажал на спусковой крючок. Ружье, казалось, опять выстрелило, но ледяной куб остался неповрежденным.

– Черта с два оно в порядке.

– Как именно проходил ваш разговор с кораблем, когда вы просили у него «мусор»? – поинтересовался автономник.

– Не помню, – громко ответил Закалве. – Я сказал ему, что, раз у него нет мусора для стрельбы, он полный кретин. А корабль ответил, что когда люди хотят стрелять в реальную дрянь, то обычно используют лед. Ну я ему и сказал – мол, ладно, дебильная ракета… или как-то так… давай сюда лед!

Он драматически выкинул перед собой руку.

– Вот и все, – заключил он и уронил ружье, тут же подхваченное автономником.

– Попросите его очистить депо для стрельбы, – предложил Скаффен-Амтискав. – А конкретнее – снять антидетонационную защиту.

Закалве с надменным видом взял ружье у автономника.

– Хорошо, – неторопливо сказал он, потом пробормотал что-то в никуда, и на лице у него появилось неуверенное выражение.

Он поскреб голову и посмотрел на автономника, словно собираясь что-то сообщить ему, но затем опять отвернулся. Наконец Закалве наставил палец на Скаффена-Амтискава:

– Попросите его об этом… сами. Одна машина всегда договорится с другой.

– Прекрасно. Дело сделано, – сказал автономник. – Вам и нужно было только попросить.

– Гмм, – сказал он.

Он перевел свой подозрительный взгляд с автономника на далекий черный куб, поднял ружье и прицелился в ледяную глыбу.

Прогремел выстрел.

Ружье ударило Закалве по плечу, и он тут же обзавелся тенью от ослепляющей вспышки. Звук был таким же, как при взрыве гранаты. Белая линия толщиной в карандаш пропорола помещение по всей его длине, соединив ружье с пятнадцатиметровым кубом, который разлетелся на миллион осколков. Пол сотрясся от взрыва: свет, дым и яростно распустившееся облако черного пара.

Сма стояла, сцепив руки за спиной, и наблюдала за происходящим. Фонтан осколков ударил в крышу пакгауза на высоте пятьдесят метров и отрикошетил от нее. Еще больше черной шрапнели пролетело те же полсотни метров до боковых стен. Сверкающие черные осколки, кувыркаясь, поскакали к Сма, Закалве и автономнику. В большинстве своем они, не долетев, остались лежать на рифленом полу. Но несколько мелких кусочков – проделавших немалое расстояние по воздуху, прежде чем упасть на пол, – просвистели мимо двух людей и автономника, после чего ударились в заднюю стену помещения. Скаффен-Амтискав подобрал обломок размером с кулак, замерший неподалеку от ноги Сма. Звук взрыва несколько раз эхом прокатился по помещению и наконец затих.

Сма почувствовала, что вся эта какофония больше не терзает ее уши.

– Ну что, Закалве, доволен? – спросила она.

Тот моргнул, потом выключил ружье и повернулся к женщине.

– Теперь, похоже, работает, – прокричал он.

Сма кивнула:

– М-да.

Закалве покрутил головой:

– Пойдем выпьем.

Он взял кубок и, отхлебывая из него, направился к транспортной трубе.

– Выпьем? – переспросила Сма, догоняя Закалве и кивая на кубок, из которого тот пил. – А это у тебя что?

– Это я уже почти допил, – громко сказал он и вылил из кувшина остатки. Набралось на полкубка.

– Лед не нужен? – вмешался автономник, державший черный осколок, с которого капала вода.

– Нет, спасибо.

В транспортной трубе что-то мелькнуло, появилась капсула, откатилась дверь.

– А что это за антидетонационная защита? – спросил он машину.

– Это защита всесистемных кораблей от внутренних взрывов, – объяснил автономник, пропуская людей в капсулу. – Перенаправляет любые сотрясения сильнее пука в гиперпространство – взрывы, радиацию, много чего.

– Черт, – зло сказал Закалве. – Вы хотите сказать, что в этой херне можно взорвать атомную бомбу, а она даже ничего не заметит?

Автономник покачался – аналог кивка.

– Она-то заметит, но никто больше, пожалуй, нет.

Закалве, пошатываясь, стоял в капсуле, глядя, как закрывается дверь. Он печально потряс головой:

– У вас нет никакого понятия о честной игре, да?

В последний раз он был на всесистемнике десять лет назад, после того как чуть не погиб на Фолсе.

– Чераденин?… Чераденин?…

Он слышал голос, но не был уверен, что женщина на самом деле говорит с ним. Красивый голос. Он хотел ответить ему, но не мог сообразить как. Было очень темно.

– Чераденин?

Очень терпеливый голос. Почему-то озабоченный, но в то же время исполненный надежды; веселый, даже любящий. Он попытался вспомнить свою мать.

– Чераденин? – снова произнес голос, пытаясь разбудить его. Но он не спал. Он попытался пошевелить губами.

– Чераденин… ты меня слышишь?

Он пошевелил губами, одновременно выдохнув, и подумал, что мог бы издать звук. Он попытался открыть глаза. Темнота колебалась перед ним.

– Чераденин?…

К его лицу прикоснулась рука и нежно погладила щеку.

«Шиас!» – подумал он, но через секунду прогнал это воспоминание туда, где хранились все остальные.

– К… – удалось выдавить ему один только звук, да и то не до конца.

– Чераденин… – произнес голос, теперь совсем рядом с его ухом. – Это Дизиэт. Дизиэт Сма. Помнишь меня?

– Диз… – смог выговорить он после нескольких попыток.

– Чераденин?

– Да-а… – услышал он собственный выдох.

– Попытайся открыть глаза.

– Пы-та-юсь… – сказал он.

Появился свет – так, словно это не имело никакого отношения к его попытке открыть глаза. Вскоре все вокруг более или менее устоялось, и он увидел потолок успокоительно зеленого цвета, подсвеченный с боков веерами света от скрытых светильников, а потом и лицо Дизиэт Сма, смотревшей на него.

– Молодец, Чераденин. – Сма улыбнулась ему. – Как себя чувствуешь?

Он подумал и сказал:

– Как-то странно.

Он изо всех сил напрягал мозги, пытаясь вспомнить, как попал сюда. Это что, больница? Как он здесь оказался?

– Где это все? – спросил он.

Впрочем, он мог бы попробовать задать и более прямой вопрос. Он попытался шевельнуть руками, но ничего не вышло. Сма посмотрела куда-то над его головой.

– Это всесистемник «Прирожденный оптимист». Ты в порядке… Все будет хорошо.

– Если я в порядке, то почему мне никак не пошевелить рукой или ног… черт.

Внезапно он снова оказался привязанным к деревянной раме, а перед ним опять стояла девушка. Он открыл глаза и увидел ее – Сма. Вокруг мерцал туманистый, неясный свет. Он попытался пошевелиться, стянутый путами, но те не подавались – безнадежно… Его потащили за волосы – потом мясницкий удар клинка, потом он увидел девушку в красном платье, смотревшую откуда-то сверху на его отделенную от тела голову.

Все вращалось. Он закрыл глаза.

Прошло мгновение. Он проглотил слюну, набрал в грудь воздуха и снова открыл глаза. По крайней мере, это ему удавалось. Сма смотрела на него с облегчением:

– Ты вспомнил?

– Да. Вспомнил.

– Ну что? Выдюжишь? – Голос ее звучал серьезно, но в то же время и утешительно.

– Выдюжу, – ответил он. Потом добавил: – Царапина. Ерунда.

Она рассмеялась и на секунду отвернулась от него, а когда посмотрела снова, он увидел, что она кусает губы.

– Ну что, на сей раз едва-едва? – улыбнулся он.

Сма кивнула:

– Можно сказать. Еще несколько секунд – и ты получил бы необратимое повреждение мозга. Еще несколько минут – и был бы мертв. Будь у тебя имплант-маячок, мы бы забрали тебя за несколько дней до этого…

– Да ладно, Сма, – мягко сказал он, – ты же знаешь, я терпеть этого не могу.

– Да, знаю. Ну а теперь тебе придется некоторое время побыть вот в таком состоянии. – Сма убрала волосы с его лба. – Чтобы вырастить новое тело, понадобится дней двести. Меня просили узнать, что ты хочешь – спать все это время или бодрствовать, как обычно… или серединка на половинку? Тебе решать. Процесс это не затронет.

– Гмм. – Он задумался. – Пожалуй, я мог бы заняться самосовершенствованием – слушать музыку, смотреть фильмы, что-нибудь такое. Читать?

– Как хочешь. – Сма пожала плечами. – Хочешь – прокрутят все, что тебе взбредет в голову.

– А выпить?

– Выпить?

– Да. Напиться я могу?

– Не знаю, – сказала Сма, глядя куда-то вверх и вбок. Послышался еще чей-то неразборчивый голос.

– Кто это? – спросил он.

– Стод Перис.

В поле его зрения вверх тормашками появился молодой человек и кивнул.

– Я врач. Здравствуйте, мистер Закалве. Я буду приглядывать за вами, какое бы времяпрепровождение вы ни выбрали.

– Если я отключусь, то буду видеть сны? – спросил он врача.

– Все зависит от глубины погружения. Мы можем погрузить вас так глубоко, что две сотни дней покажутся вам секундой. А если захотите, то каждую секунду будете видеть яркие сны. Как сами решите.

– А что выбирает большинство?

– Полное отключение. Просыпаются с новым телом, будто ничего и не было.

– Я так и думал. А я смогу напиваться, пока вот так вот подвешен?

Стод Перис ухмыльнулся.

– Мы наверняка сможем устроить это. Если хотите, вам вживят наркожелезы. Идеальная возможность для этого – только скажите…

– Нет, спасибо. – Он на мгновение закрыл глаза и попробовал покачать головой. – Напиваться время от времени: этого мне хватит.

Стод Перис кивнул:

– Думаю, это мы сделаем.

– Отлично. Сма? – Он посмотрел на нее; женщина подняла брови. – Я буду бодрствовать.

Сма улыбнулась неуверенной улыбкой:

– Мне так и казалось.

– Ты будешь поблизости?

– Наверное, смогу. Ты этого хочешь?

– Я был бы рад.

– И я не против. – Она задумчиво кивнула. – Хорошо. Буду смотреть, как ты набираешь вес.

– Спасибо. И спасибо, что не привела с собой этого чертова автономника. Могу себе представить его шутки.

– Да… – сказала Сма, но так нерешительно, что он спросил:

– Сма, в чем дело?

– Понимаешь…

Судя по всему, ей было неловко.

– Скажи, в чем дело.

– Скаффен-Амтискав, э-э-э… передал подарок для тебя. – Она вытащила из кармана маленький пакетик и смущенно помахала им. – Я… я не знаю, что там, но…

– Ладно, открывай – сам-то я не могу.

Сма вскрыла пакетик и заглянула внутрь. Стод Перис наклонился к ней, но тут же отвернулся, закашлявшись и зажав рот рукой.

Сма сложила губы трубочкой.

– Я, пожалуй, попрошу выделить мне нового автономника сопровождения.

Он закрыл глаза.

– Что там?

– Шапочка.

Он посмеялся над этим. Сма в конце концов тоже засмеялась (правда, потом она кидалась в автономника чем попало). Стод Перис счел шапочку подарком на будущее.

И только уже потом, в тускло-красном свете больничного отсека, когда Сма танцевала с новым поклонником, а Стод Перис обедал с друзьями, рассказывая им про шапочку, когда повсюду в громадном корабле кипела жизнь, он вспомнил, как несколько лет назад, очень далеко отсюда, Шиас Энжин трогала шрамы на его теле (холодные, тонкие пальцы на его сморщенной, так и не зарубцевавшейся до конца плоти, запах ее кожи, щекочущее прикосновение ее волос).

А через двести дней у него будет новое тело. И («А этот?… Извини. Вот этот все еще свежий?»)… шрам над его сердцем исчезнет навсегда, а сердце под ним уже не будет таким, как прежде.

И он понял, что потерял ее.

Не Шиас Энжин, которую любил – или думал, что любит, – которую он точно потерял… а ее, другую, настоящую, ту, что жила в нем, пока он спал вековым ледяным сном.

Раньше он думал, что потеряет ее лишь в день своей смерти.

Теперь он знал иное и чувствовал, как тяжелы для него это знание и эта утрата.

Он прошептал ее имя тихой красной ночи.

Неусыпный медицинский монитор вверху увидел, как из слезных протоков человека, лишенного тела, вытекло несколько капель жидкости, и безмолвно задумался над этим.

– Сколько теперь старику Цолдрину?

– Восемьдесят относительных, – ответил автономник.

– И как по-твоему, он пожелает вернуться? Только из-за того, что я его попрошу? – спросил он со скептическим видом.

– Нам больше не к кому обратиться, – объяснила Сма.

– Почему бы не оставить старика спокойно доживать свой век?

– На карту поставлено гораздо больше, Закалве, чем спокойствие стареющего политика.

– И что же это? Вселенная? Жизнь как она есть?

– Да. Может быть, десятки, сотни миллионов жизней.

– Весьма философично.

– Но ты ведь не позволил этнарху Кериану спокойно дожить свой век?

– Абсолютно верно, – сказал он и сделал еще несколько шагов по оружейному складу. – Этот старый засранец миллион раз заслужил смерть.

В переоборудованном пакгаузе имелся потрясающий набор оружия Культуры и других цивилизаций. Сма подумала, что Закалве выглядит мальчишкой в игрушечном магазине. Он выбирал оружие и нагружал его на поддон, который нес плывущий следом Скаффен-Амтискав. Все трое двигались по проходам между стеллажей, полок, паллет с кинетическим оружием, линейными винтовками, лазерными ружьями, плазменными проекторами, разнообразными гранатами, эффекторами, плоскостными зарядами, защитной одеждой с пассивной и реактивной броней, сенсорными и охранными устройствами, полными бронекостюмами, ракетными комплексами и еще как минимум десятком других типов оружия, о которых Сма ничего не знала.

– Ты не сможешь все это унести, Закалве.

– Это лишь самое необходимое, – сказал он, потом взял с полки кургузое, почти без ствола, коробкообразное ружье и протянул его автономнику. – Это что?

– Излучатель когерентной радиации. Штурмовая винтовка, – ответил Скаффен-Амтискав. – Семь батарей, мощность которых эквивалентна четырнадцати тоннам взрывчатки. Каждую можно настроить на различную скорострельность – от одиночного залпа до сорока четырех и восьми десятых килокомплектов в секунду, минимальная длительность очереди – восемь целых семьдесят пять сотых секунды. Максимальная мощность одиночного залпа – два с половиной килограмма, умноженные на семь. Частота излучения – от середины видимого спектра до рентгеновских лучей.

Он поднял ружье.

– Плоховато отбалансировано, – заметил Закалве.

– Это положение для переноски. Отведите назад всю верхнюю часть.

– Гмм. – Закалве отвел верхнюю часть и сделал вид, что прицеливается. – Ну и что помешает вам угодить второй рукой в лучеиспускатель?

– Здравый смысл? – предположил автономник.

– Ну-ну. Нет, я, пожалуй, оставлю себе свое старое плазменное ружье. – Он положил винтовку назад. – В любом случае, Сма, ты должна быть довольна, что старики ради тебя готовы возвращаться на поле боя. Черт возьми, мне пора выращивать розы или что-то в этом роде, а не мчаться на задворки галактики, чтобы выполнять за вас грязную работу.

– О да, – сказала Сма. – Мне пришлось сильно потрудиться, чтобы убедить тебя расстаться с твоими «розами» и вернуться к нам. Черт побери, Закалве, твой багаж был уже собран.

– Должно быть, я телепатически воспринял всю серьезность положения. – Он снял со стеллажа массивное черное ружье, взвесил его в обеих руках и крякнул от усилия. – Тысяча чертей! Из этой штуковины стреляют или она служит тараном?

– Идиранская ручная пушечка, – вздохнул Скаффен-Амтискав. – Не размахивайте ею: вещь очень старая и весьма редкая.

– Ну и хреновина. – Закалве с трудом водрузил пушечку назад на стеллаж и пошел дальше по проходу. – Если подумать, Сма, я ведь очень стар: прожил не меньше трех жизней. И я беру слишком мало за эту унылую вылазку.

– Если уж пошел такой разговор, нам бы следовало брать с тебя плату за… нарушение патентных прав. Ты возвращаешь этим старикам молодость, пользуясь нашей технологией.

– Не суди меня слишком строго. Ты понятия не имеешь, что значит постареть так рано.

– Да, но это касается всех, а ты возвращал молодость только самым злобным, помешавшимся на власти.

– Это же иерархические общества! Чего же ты хочешь? И если бы я возвращал молодость всем подряд, подумай, какой бы случился демографический взрыв.

– Закалве, я думала об этом в пятнадцать лет. Люди Культуры узнают о таких вещах в начальной школе. Все это давным-давно продумано. Это часть нашей истории, часть нашего воспитания. Вот почему сделанное тобой показалось бы безумием даже первоклашке. С нашей точки зрения, ты ведешь себя хуже школьника. И даже не собираешься взрослеть. В жизни не сталкивалась с такой незрелостью.

– Ух ты, – сказал он, внезапно останавливаясь и беря что-то с открытой полки. – А это что?

– Это лежит за пределами ваших знаний, – сказал Скаффен-Амтискав.

– Красота!

Закалве стал вертеть в руках неимоверно сложное с виду оружие.

– Это не просто ружье, а комплекс оружейных микросистем, – стал вещать автономник. – Это… слушайте, Закалве, здесь десять различных систем, не считая полуразумного охранного устройства, щита с реактивными компонентами, быстрореагирующего мобильного модуля с системой опознавания «свой-чужой» или антигравитационного устройства. Опережая ваш вопрос, скажу, что органы управления расположены не на той стороне, так как модель рассчитана на левшу, а балансировку можно отрегулировать. Уверенно пользоваться этим оружием можно лишь после шестимесячной подготовки, так что вы не можете его взять.

– Оно мне и не нужно, – возразил Закалве, поглаживая ружье. – Но какая штучка!

Он положил ружье на место и посмотрел на Сма.

– Диз, – сказал он, – я знаю образ мышления людей Культуры и, пожалуй, уважаю его… но твоя жизнь – не моя жизнь. Я живу в небезопасном мире и совершаю рискованные поступки. Всегда так жил и буду жить. Я все равно скоро умру, так зачем мне еще возлагать на себя бремя старения, пусть и медленного?

– Не пытайся прикрываться неизбежностью, Закалве. Ты мог бы изменить свою жизнь. Тебе вовсе не обязательно жить так, как сейчас. Ты мог бы влиться в Культуру, стать одним из нас – по крайней мере, жить так, как мы. Но…

– Сма! – воскликнул он, поворачиваясь к женщине. – Такая жизнь подходит тебе, но не мне. Ты считаешь, что я совершил ошибку, стабилизировав свой возраст. На твой взгляд, допустить даже малую вероятность бессмертия – уже ошибка. Ну хорошо, я это могу понять. Конечно, в вашем обществе, при вашем образе жизни бессмертие – это ошибка. Вам отпущено триста пятьдесят – четыреста лет жизни, вы знаете, что проживете весь этот срок и умрете в своей постели. Но для меня… это не годится. У меня нет этой уверенности. Мне нравится стоять на краю, Сма. Я получаю удовольствие, чувствуя, как ветер опасности обдувает мое лицо. И я все равно умру, рано или поздно – скорее всего, от чьей-нибудь руки. Может, даже умру глупо, как нередко бывает. Вы стараетесь держаться подальше от ядерных бомб и убийц-фанатиков, а если человек вдруг подавится рыбьей костью? Да какая разница? Вы находите опору в своем обществе, а я – в своем возрасте. Но все мы уверены в неизбежности смерти.

Сма уставила взгляд в пол, сцепив руки за спиной.

– Ну ладно, – проговорила она. – Только не забывай, от кого ты получил эту возможность стоять на краю.

Закалве печально улыбнулся.

– Да, вы меня спасли. Но вы же меня и обманули. Послали… нет, ты только послушай… послали меня с дурацким заданием, заставили сражаться не на той стороне, на которой я предполагал, – драться за недоумков-аристократов, которых я бы с удовольствием удавил, и не сообщили, что на самом деле поддерживаете обе стороны. Вы наполнили мои яйца инопланетным семенем, которое я должен был впрыснуть в какую-то несчастную женщину… поставили меня на грань гибели… и еще десятки раз подвергали меня смертельной опасности…

– Вы мне так этого и не простили? – с напускной горечью спросил Скаффен-Амтискав.

– Слушай, Чераденин, – сказала Сма, – только не делай вид, что ты не получал от этого удовольствия.

– Сма, можешь мне поверить: удовольствия никакого, – возразил Закалве, прислонившись к шкафу с древним кинетическим оружием. – А хуже всего то, что карты приходится смотреть вверх ногами.

– Что? – недоуменно спросила Сма.

– Приходится смотреть карты вверх ногами, – повторил он. – Ты хоть немного представляешь, как это неудобно и как действует на нервы? Ты попадаешь куда-нибудь и обнаруживаешь, что карты у них перевернуты по сравнению с твоими. Какая-нибудь глупость – например, некоторые считают, что стрелка компаса указывает на небеса, а другие думают, что из-за своей тяжести она указывает, наоборот, вниз. Или же за основу берется, например, плоскость галактики. Со стороны это может показаться ерундой, но здорово выводит из себя.

– Закалве, я об этом и понятия не имела. Позволь принести тебе извинения от своего имени и от имени Особых Обстоятельств… нет, даже от имени Контакта. Культуры. Всех разумных видов.

– Сма, ты бессердечная сучка. Я же пытаюсь быть серьезным.

– Не думаю, что пытаешься. Карты…

– Но это так и есть! Они составляют их вверх ногами!

– Значит, у них есть для этого основания.

– Какие? – спросил Закалве.

– Психологические, – хором ответили Сма и автономник.

– Два скафандра? – спросила Сма позднее, когда он заканчивал приготовления.

Оба по-прежнему оставались в арсенале. Скаффен-Амтискав удалился, решив найти себе занятие поинтереснее, чем наблюдение за ребенком в магазине игрушек.

Расслышав обвинительную нотку в голосе Сма, Закалве поднял глаза:

– Да, два скафандра. А что?

– Эти скафандры можно использовать, чтобы содержать людей в заточении. Мне это известно. Они служат не только для защиты.

– Сма, если мне нужно вызволить этого парня из враждебного окружения без всякой помощи от вас, потому что вы должны остаться в стороне и не замараться… хоть ваша чистота и есть сплошное притворство… у меня для этого должны быть необходимые средства. Среди таких инструментов – серьезные скафандры ПВНХ.

– Один скафандр, – уточнила Сма.

– Сма, ты что, не доверяешь мне?

– Один, – повторила она.

– Черт побери! Ладно.

И Закалве оттащил скафандр от груды отобранных им предметов.

– Чераденин, – сказала Сма, меняя тон на примирительный, – помни, пожалуйста, что нам нужна… лояльность Бейчи, а не просто его присутствие. Поэтому мы не могли выставить вместо него дублера. Поэтому мы не могли воздействовать на его разум…

– Сма, ты отправляешь меня воздействовать на его разум?

– Ну, пусть так, – сказала Сма, теперь уже нервно, и с несколько смущенным видом хлопнула в ладоши. – Кстати, Чераденин… а какие планы конкретно у тебя? Я, конечно, не спрашиваю о программе и вообще о чем-то формальном, но как ты собираешься добраться до Бейчи?

Он вздохнул.

– Я сделаю так, что он сам захочет ко мне прийти.

– Каким образом?

– Всего одно слово.

– Слово?

– Имя.

– Чье – твое?

– Нет. Мое следовало держать в тайне, когда я был советником Бейчи, но теперь оно, видимо, стало известно. Слишком опасно. Я воспользуюсь другим именем.

– Ну и?

Сма смотрела на Закалве, ожидая продолжения, но тот снова принялся что-то выбирать из уже отложенного оружия.

– Бейчи сейчас работает в том университете, да? – спросил он, не поворачиваясь к Сма.

– Да. Почти все время проводит в архивах. Но архивов много, и он часто перемещается между ними, всегда с охраной.

– Понятно. Если хочешь сделать что-нибудь полезное, попытайся выяснить, что может быть нужно этому университету.

Сма пожала плечами:

– Это капиталистическое общество. Как насчет денег?

– Тут уж я сам позабочусь… – Закалве помолчал, потом с подозрительным видом спросил: – Мне предоставят большую свободу действий в этом районе, так?

– Неограниченные траты, – кивнула Сма.

Он улыбнулся:

– Замечательно. – После паузы: – А какой источник? Тонна платины? Мешок бриллиантов? Мой собственный банк?

– Да, примерно так. После окончания войны мы учредили так называемый «Авангардный фонд». Это торговая империя, относительно этичная, потихоньку увеличивающая свое влияние. Вот из этого фонда ты и будешь черпать средства на неограниченные траты.

– Ну, с неограниченными тратами я, вероятно, предложу университету кучу денег. Но лучше, если у нас найдется что-нибудь реальное, вещественное, чем можно их соблазнить.

– Хорошо, – кивнула Сма, а потом, наморщив лоб, показала на боевой скафандр. – Как ты это назвал?

Закалве озадаченно посмотрел на нее:

– Ах, это… Это скафандр ПВНХ.

– Да. Серьезный скафандр ПВНХ – именно так ты сказал. Я думала, что знаю всю оружейную номенклатуру, но этого сокращения никогда не слышала. Что оно означает?

– Скафандр «пошли все нахер», – усмехнулся Закалве.

Сма прищелкнула языком.

– Вот идиотка. Могла бы и сама догадаться.

Два дня спустя они стояли в ангаре «Ксенофоба». Сверхбыстрый дозорный корабль покинул всесистемник днем ранее и направился в Скопление Воэренхуц. Быстро разогнавшись до немыслимой скорости, он теперь производил резкое торможение. Закалве собирал вещи, готовясь сесть в капсулу и спуститься на планету, где находился Цолдрин Бейчи. В систему он должен был войти на трехместном скоростном модуле. Предполагалось, что модуль останется в атмосфере расположенного неподалеку газового гиганта, а «Ксенофоб» будет ждать в межзвездном пространстве, готовый оказать помощь в случае надобности.

– Ты уверен, что тебе не понадобится Скаффен-Амтискав?

– Абсолютно. Оставь этого летающего мудака при себе.

– А другого автономника?

– Нет.

– Ножевую ракету?

– Да нет же, Дизиэт! Мне не нужен Скаффен-Амтискав. И не нужна любая машина, считающая, что может думать сама по себе.

– Эй, вы можете говорить обо мне так, будто меня тут и нет, – заметил Скаффен-Амтискав.

– Хреновая мысль, автономник, – вы ведь здесь.

– Лучше, чем отсутствие мыслей, вот как, например, у вас.

Закалве посмотрел на него:

– Вы уверены, что производитель не отозвал партию, к которой вы принадлежали?

– Я никогда не понимал, – высокомерно заявил автономник, – чем гордятся те, кто на восемьдесят процентов состоит из воды.

– Ладно, – вмешалась Сма, – ты знаешь все, что полагается?

– Да, – устало ответил Закалве.

Мускулы заиграли на мощном загорелом теле мужчины, когда он наклонился, закрепляя плазменное ружье в капсуле. На Закалве были шорты, а на Сма – все еще растрепанной после сна, ведь по корабельному времени утро только начиналось, – балахон с капюшоном.

– Ты знаешь, с кем связаться? – обеспокоенно спросила она. – И кто там главный и на чьей стороне…

– И что делать, если я вдруг останусь без средств. Да, я все знаю.

– Если… когда ты его вытащишь, вам надо направиться в…

– Обворожительную, залитую светом систему Импрен, – устало проговорил он нараспев. – Где аборигены приветливы и обитают в экологически чистых орбиталищах. Которые нейтральны.

– Закалве. – Сма внезапно взяла его лицо двумя руками и поцеловала. – Я надеюсь, все будет хорошо.

– И я тоже, как это ни забавно, – сказал он, поцеловав Сма в ответ. Та отпрянула от него. Закалве потряс головой, обвел взглядом фигуру женщины и усмехнулся. – Ну, может, когда-нибудь… Дизиэт.

Она отрицательно покачала головой и неискренне улыбнулась:

– Только если я буду без сознания или мертва, Чераденин.

– О, значит, у меня остается надежда?

Сма шлепнула его пониже спины.

– Двигай, Закалве.

Он вошел в бронированный боевой скафандр, тот закрылся. Закалве откинул шлем назад и внезапно посерьезнел.

– Ты только узнай точно, где…

– Мы знаем, где она, – быстро сказала Сма.

Несколько мгновений он смотрел в пол ангара, потом заглянул женщине в глаза и улыбнулся.

– Хорошо, – объявил он, хлопнув в ладоши. – Здорово. Я отправляюсь. Если повезет, встретимся.

И Закалве шагнул в капсулу.

– Береги себя, Чераденин.

– Да-да, – сказал Скаффен-Амтискав, – берегите свою мерзкую раздвоенную задницу.

– Можете не сомневаться, – сказал Закалве, посылая обоим воздушный поцелуй.

Со всесистемника – на сверхбыстрый дозорник, оттуда – на небольшой модуль, из модуля – в катапультируемую капсулу, а из нее – в скафандр, который теперь стоял на холодном песке пустыни, с человеком внутри.

Он посмотрел через открытую лицевую панель и вытер редкие капли пота со лба. На плато стояли сумерки. В нескольких метрах от себя, в свете двух лун и заходящего солнца, он увидел покрытую инеем скалу, а еще дальше – громадную расщелину посреди пустыни. На дне расщелины стоял древний полупустой город, где сейчас жил Цолдрин Бейчи.

По небу плыли облачка, ветер вздымал песок.

– Ну что ж, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности и поднимая взгляд к очередному чужому небу. – Вот оно опять.

VIII

Человек стоял на крохотном глинистом уступе и смотрел, как журчащий буроватый поток обнажает и очищает от земли корни громадного дерева. Дождь буравил воздух; широкая струя воды, колебавшая корни дерева, дробилась на хлесткие струйки помельче. Один только дождь снижал видимость до двух сотен метров; человек в форме давно промок до костей. Дождь и грязь сделали серую форму темно-бурой. Отличная, хорошо подогнанная, она превратилась теперь в мокрое тряпье.

Дерево накренилось, рухнуло в бурый поток и обрызгало человека грязью. Тот отошел назад и поднял лицо к мрачному, серому небу, чтобы непрекращающийся дождь смыл грязь с кожи. Громадное дерево, упав в ревущий буроватый поток, разделило его, и вода теперь лилась на глинистый уступ. Пришлось отступать по грубой каменной стене к высокой, возведенной давным-давно бетонной перемычке – потрескавшаяся и неровная, она тянулась вплоть до бетонного холма, у самой вершины которого притулился уродливый домик. Человек стоял, глядя на длинный бурый шрам раздувшейся реки, которая подмывала маленький глинистый полуостров. И тут уступ рухнул, дерево потеряло опору на другой стороне реки, закрутилось и понеслось, увлекаемое ревущим потоком по затопленной долине к низким холмам. Человек посмотрел на обваливающийся противоположный берег: из земли торчали корни громадного дерева, похожие на оборванные кабели. Он повернулся и тяжело побрел к домику.

Приблизившись, он обошел домик кругом. Громадный бетонный цоколь – квадрат со стороной почти в полкилометра – все еще омывался со всех сторон бурыми волнами. Древние металлические конструкции, давно уже пришедшие в негодность, неясно вырисовывались сквозь завесу дождя: водруженные на бетонный постамент, покрытый трещинами и щербинами, они казались забытыми фигурами в некоей великанской игре. На фоне бетонной громады домик выглядел совсем маленьким, а из-за близости к заброшенным машинам – совсем нелепым, даже больше, чем они.

Обходя здание, человек оглядывался, но не видел ничего такого, что рассчитывал увидеть. Наконец он вошел внутрь.

Когда человек открыл дверь, девушка-убийца вздрогнула. Небольшой деревянный стул, к которому она была привязана, стоял наклонно, опираясь о невысокий комод. Когда девушка дернулась, ножки заскользили по каменному полу, и она вместе со стулом рухнула на пол. Раздался грохот. Ударившись головой о плитки, девушка вскрикнула.

Он вздохнул, обошел ее, хлюпая ботинками, и поставил стул обратно, откинув ногой куски разбитого зеркала. Девушка безвольно повисла в путах, но он знал, что это лишь притворство. Он передвинул стул в центр комнаты, внимательно наблюдая за девушкой и держась подальше от ее головы. Недавно, когда он связывал ее, девушка боднула его в лицо и чуть не сломала ему нос.

Он проверил веревки. Та, при помощи которой руки были прикручены к спинке, оказалась растрепанной – девушка пыталась разрезать путы, используя разбитое зеркальце из верхнего ящика комода.

Он оставил ее безвольно висеть посередине комнаты, чтобы все видеть, потом подошел к небольшой кровати, встроенной в толстую стену, и тяжело упал на нее. Кровать была грязной, но он, усталый и промокший, плевать на это хотел.

Он слушал, как дождь барабанит по крыше, как ветер завывает в дверях и ставнях, как размеренно падают капли на плитки пола – крыша протекала. Он прислушивался, не раздастся ли звук вертолета, но пока ничего такого не доносилось. Радио у него не было, и непонятно, знали они, где его искать, или нет. Искать они, конечно, будут, когда позволит погода, но не его самого, а штабной автомобиль, который унесло бешеным потоком. Возможно, на поиски уйдет несколько дней.

Он закрыл глаза и почти сразу начал засыпать. Но воспоминание о поражении не давало ему покоя, не отпускало его даже теперь, заполняя его сонный мозг картинами потопа и разгрома, мучило, возвращало туда, в тревожное бодрствование при беспрестанной боли. Он потер глаза; от грязной воды на руках остались песчинки, которые попали под веки. Он кое-как вытер один палец о грязное тряпье, лежавшее на кровати, и втер немного слюны в глаза: если разрешить себе заплакать, подумал он, то потом можно не остановиться.

Он посмотрел на девушку. Та делала вид, что приходит в себя. Жаль, что не было ни сил, ни желания подойти и ударить ее. Он слишком устал. К тому же получалось, что он собирается выместить на ней злость за поражение целой армии. Отколотить кого-нибудь (не говоря уже о беззащитной косоглазой женщине), чтобы хоть как-то уравновесить столь грандиозный провал? Жалкий поступок: если он останется жить, то всегда будет стыдиться.

Девушка театрально застонала. На ее тяжелое пальто полетела тонкая сопля. Он с отвращением отвернулся.

Он услышал, как она громко шмыгнула носом. Когда он снова повернулся к женщине, оказалось, что та злобно смотрит на него. Ее косоглазие, пусть и едва заметное, страшно раздражало его. Умытая и прилично одетая, эта девушка показалась бы даже хорошенькой. Но теперь она утопала в зеленом, запачканном от верха до низа пальто. Грязного лица почти не было видно – его скрывал отчасти воротник, а отчасти – длинные нечистые волосы: кое-где они приклеились к зеленому пальто из-за лоснящихся комков грязи. Девушка как-то странно шевельнулась на стуле – словно почесалась о спинку. Он не мог понять, проверяет она веревки или страдает от блох.

Вряд ли девушке велели его убить; судя по форме, она состояла во вспомогательных частях. Возможно, ей, оставленной во время отступления, пришлось прятаться – а сдаться в плен не давали страх, гордость или глупость. А потом она увидела штабную машину, которая боролась с бурным потоком. Попытка убить его была смелым, но глупым поступком. По чистой случайности она одним выстрелом прикончила водителя; другая пуля по касательной задела его голову, отчего он на секунду потерял сознание, а девушка тем временем, выбросив пистолет с пустой обоймой, прыгнула в машину с ножом в руке. Автомобиль, лишенный управления, сполз по скользкому травянистому склону в бурый поток.

Что за глупость! Порой героизм вызывал у него отвращение. Героизм был оскорблением для него, солдата, который взвешивает риски и принимает взвешенные, хитрые решения, основываясь на опыте и воображении: незаметный боец, ищущий не награды, а победы.

Машина накренилась и перевернулась, подхваченная буйной рекой, и он, все еще оглушенный выстрелом, оказался между задним и передним сиденьями. Девушка в толстом пальто почти погребла его под собой, не давая как следует замахнуться, – к тому же голова его гудела от пули, царапнувшей череп. Эта нелепая, недолгая, бестолковая схватка представилась ему миниатюрной версией гигантской неразберихи, охватившей его армию. Он нашел силы, чтобы отбить удар, но тесное пространство и тяжелое, обволакивающее пальто сковали его движения, не дали нужной свободы – а потом стало уже слишком поздно.

Машина ударилась о бетонную возвышенность, на которой стоял дом, и перевернулась; оба вывалились на щербатую серую поверхность. Девушка вскрикнула и подняла нож, который застрял в складках ее зеленого пальто, но его кулак к тому времени уже обрел прежнюю силу, и он с удовольствием соединил его со скулой девушки.

Та рухнула на бетон. Он повернулся и увидел, как бурые волны подхватывают лежащую на боку машину и несут ее вниз по пандусу, как она почти сразу же тонет.

Затем он опять повернулся к девушке, подавляя в себе желание пнуть безжизненное тело. Вместо этого он пнул нож, и тот, крутясь, улетел в реку следом за машиной.

– Вам не победить, – сказала девушка, сплюнув. – Вы не сможете победить нас.

И она сердито затряслась на стуле.

– Что? – сказал он, очнувшись от своих воспоминаний.

– Победим мы, – заявила она, яростно сотрясая стул, ножки которого заскрежетали по каменному полу.

«Зачем я привязал эту идиотку к стулу?» – подумал он.

– Возможно, вы правы, – устало произнес он. – Положение дел сейчас представляется… довольно паршивым. Вам от этого стало лучше?

– Ты сдохнешь, – пообещала девушка, пожирая его взглядом.

– Без всякого сомнения, – согласился он, глядя на потолок над кроватью: оттуда капала вода.

– Нас не победить. Мы никогда не сдадимся.

– Ну, в прошлом вас не раз побеждали.

Он вздохнул, вспоминая историю этой планеты.

– Нас предавали! – прокричала она. – Наши армии никогда не терпели поражения. Нам нанесли…

– Удар в спину. Я знаю.

– Да! Но наш дух никогда не умрет. Мы…

– Заткнись! – велел он, сбрасывая ноги с узкой кровати и поворачиваясь к девушке. – Я такую брехню уже слышал. «У нас украли победу», «В тылу оказались предатели», «Пресса была против нас». Дерьмо собачье… – Он провел пятерней по влажным волосам. – Только юнцы или полные идиоты считают, что войны ведут одни военные. Когда новости распространяются быстрее, чем скачет гонец или летит почтовая птица, воюет весь народ… или что там есть. Воюют ваш дух, ваша воля, а не солдат, топающий по земле. Но если проиграл – то проиграл, и нечего хныкать. Вы бы и на этот раз проиграли, если бы не этот сраный дождь.

Девушка набрала в грудь воздуха, а он поднял руку.

– И я не верю, что Бог на вашей стороне, – заключил он.

– Еретик!

– Спасибо.

– Надеюсь, твои дети умрут медленной смертью!

– Гмм, – произнес он, – не уверен, что это вообще может ко мне относиться, но даже если так, ждать придется долго. – Он снова рухнул на кровать, но потом снова поднялся; на лице его читался ужас. – Проклятье. Они, верно, забивают вам головы с самого детства. Говорить такие вещи просто омерзительно. А тем более женщине.

– Наши женщины мужественнее ваших мужчин, – язвительно заметила его противница.

– И все же вы размножаетесь. Выбор, видимо, ограничен.

– Пусть твои дети сдохнут в мучениях! – взвизгнула девушка.

– Ну, если это искренне, – вздохнул он, снова укладываясь, – то вот тебе мое самое страшное пожелание: чтобы ты и вправду была такой жопоголовой, какой кажешься.

– Варвар! Неверный!

– Скоро у тебя закончатся бранные слова. Советую сохранить что-нибудь на потом. Хотя вы, ребята, никогда не отличались способностью держать силы в резерве, правда?

– Мы вас сокрушим!

– О, я уже сокрушен. Я сокрушен. – Он медленно помахал рукой. – А теперь помолчи.

Девушка зарычала и снова принялась сотрясать стул.

Может быть, думал он, я должен быть ей благодарен за то, что все это уже не имеет ко мне отношения: обязанности командующего; ежеминутные изменения в обстановке, с которыми эти дураки не могли справиться сами и в которых ты увязал, совсем как в грязи; непрестанный поток сообщений о воинских соединениях – остановленных, рассеянных, бежавших с поля боя, попавших в окружение, оставляющих жизненно важные позиции; отчаянные просьбы о помощи, о присылке свежих подкреплений, грузовиков, танков, плотов, еды, раций… Начиная с какого-то момента он становился бессилен и мог только подтверждать, отвечать, отказывать, отсрочивать, отдавать приказы держаться – больше ничего. Ничего! Сообщения продолжали поступать, скапливаться – одноцветная бумажная мозаика из миллиона кусочков, которая изображала армию на стадии распада, размытую дождем, как лист бумаги, что впитывает влагу, становится непрочным и наконец распадается на части.

Вот от чего он спасся, оказавшись здесь… И все же он не был втайне благодарен, не был рад. Он пребывал в ярости и бешенстве, оттого что оставил все в руках других людей и больше не находится в центре событий, не знает, что происходит. Он беспокоился, как беспокоится мать за юного сына, ушедшего воевать, крича и рыдая от сознания собственного бессилия перед этой бездушной, бесчеловечной машиной. (Ему пришло в голову, что присутствия противника вообще не требовалось. Он и его армия вели сражение с природной стихией. Третья сторона была лишней.)

Сначала дожди, потом невероятно сильные дожди, потом оползень, который отрезал их от остальной части штабной колонны, потом эта замызганная идиотка, несостоявшаяся убийца…

Он снова сел и обхватил голову руками.

Может, он взял на себя слишком много? За последнюю неделю он спал в общей сложности десять часов. Может быть, от этого мозги стали плохо соображать? А может, он, наоборот, спал слишком много, и несколько лишних бессонных минут в корне все изменили бы?

– Чтоб ты сдох! – раздался визгливый голос девушки.

Он посмотрел на нее и нахмурился. Зачем она прервала его раздумья? И что это она открывает рот? Может, соорудить кляп?

– Это шаг назад, – сказал он. – Только что ты говорила, что я непременно сдохну.

Он снова улегся на кровать.

– Подонок! – воскликнула она.

Он посмотрел на нее, подумав вдруг, что оба они – пленники, только женщина сидит, а он лежит. Под носом у нее снова собрались сопли. Он отвернулся.

Девушка шмыгнула носом, потом сплюнула. Будь у него силы, он бы улыбнулся. Плевок выражал презрение. Что значил ее сопливый нос в сравнении с потоком, захлестнувшим боевую машину, которую он отлаживал и настраивал целых два года?

И почему, почему он привязал ее именно к стулу? Может быть, интригуя против самого себя, он пытался повысить свои шансы, снискать расположение судьбы? Стул. Девушка, привязанная к стулу… почти такого же возраста, может, чуть старше… но такая же худенькая, в обманчиво-толстом пальто, чтобы выглядеть больше, хотя это не помогало. Примерно такого же возраста, с такой же фигурой…

Он покачал головой, пытаясь забыть о том сражении, том провале.

Девушка увидела, что он смотрит на нее и качает головой.

– Прекрати смеяться надо мной! – завопила она, сотрясая стул и впадая в бешенство от того, что противник демонстрирует презрение к ней.

– Заткнись, а? – устало проговорил он, зная, что эти слова звучат вяло; но ничего более убедительного не приходило в голову.

Как ни странно, девушка замолчала.

Эти дожди. И она. Иногда он жалел, что не верит в судьбу. Может быть, вера в бога иногда помогает. Иногда (вот в такие моменты, когда все оборачивается против тебя, когда, что ни делай, перед тобой вновь будет мелькать жестокое лезвие, оставляя на теле все новые шрамы) легче думать, что все предопределено, спланировано, записано, а ты только переворачиваешь страницы огромного фолианта, содержащего непреложный канон… Возможно, у человека вообще нет ни малейшего шанса написать собственную историю (а потому его собственное имя – даже этот промежуточный вариант – звучало для него издевательски).

Он не знал, что думать. Неужели и в самом деле есть некая ничтожная, удушающая судьба, в существование которой, похоже, многие верят?

Ему хотелось быть не здесь, а там, где все прочие мысли подавляются непрерывными донесениями и необходимостью отдавать приказы.

– Вы проигрываете. Ведь вы проиграли это сражение, верно?

Он поначалу не хотел отвечать, но потом решил, что девушка сочтет его молчание признаком слабости и продолжит свои наскоки.

– Удивительная прозорливость, – вздохнул он. – Ты напоминаешь кое-кого из тех, кто спланировал эту войну. Косоглазая, глупая и косная.

– Я не косоглазая! – взвизгнула она и тут же расплакалась.

Голова ее поникла на грудь под тяжестью страшных рыданий, которые сотрясали ее тело и колебали складки пальто. Стул заскрипел.

За длинными грязными волосами, ниспадавшими на отвороты пальто, не было видно лица. От рыданий она склонилась вперед – так, что руки почти касались пола. Увы, у него не было сил, чтобы подойти к ней и, приобняв, успокоить или же вышибить ей мозги – что угодно, лишь бы прекратился этот назойливый звук.

– Ну хорошо, хорошо, ты совсем не косоглазая, извини.

Он лежал на спине, прикрывая одной рукой глаза. Ему хотелось, чтобы слова его звучали убедительно; но все равно в голосе слышалась неискренность.

– Мне не нужно твое сочувствие!

– Извини еще раз. Забираю назад свои извинения.

– Это… я ничего такого… всего лишь небольшой дефект, меня даже призывная комиссия не забраковала.

(Он вспомнил, что в армию брали даже детей и пенсионеров, но решил не говорить этого.) Девушка пыталась отереть лицо о лацканы пальто.

Она громко шмыгнула носом, затем снова подняла голову и откинула назад волосы. На кончике носа виднелась большая прозрачная капля. Он машинально поднялся – его усталость протестующе крякнула, – оторвал кусок от занавески, закрывавшей альков с кроватью, и направился к ней.

Увидев, что он приближается с обрывком тряпки, девушка закричала во всю мочь, оповещая исхлестанный дождем мир, что ее собираются убить. Она раскачивалась, так что ему пришлось поставить одну ногу на поперечину стула и прекратить это.

Он поднес тряпку к лицу девушки.

Та перестала сопротивляться, тело ее обмякло. Она не брыкалась и не ерзала, зная, что все это совершенно бесполезно.

– Хорошо, – с облегчением сказал он. – А теперь высморкайся.

Девушка высморкалась.

Он отнял тряпку от ее лица, сложил, снова поднес к ее носу и велел высморкаться еще раз. Когда девушка сделала это, он снова сложил тряпку и с силой вытер ее нос. Она пискнула от боли. Он снова вздохнул и выкинул тряпку.

Он не стал ложиться – на кровати к нему приходили разные мысли и сонливость. Он не хотел засыпать, чувствуя, что может никогда не проснуться, и не хотел думать, понимая, что в этом нет никакого толка.

Он отвернулся и встал у двери, от которой до любого места было рукой подать. Дверь была полуоткрыта, и вода проникала внутрь.

Он подумал о других – о других командирах. Черт возьми, он доверял одному только Рогтам-Бару, но тот был еще слишком молод, чтобы взять командование на себя. Он ненавидел все это – внедряться в уже существующую структуру, обычно пораженную коррупцией и непотизмом, и брать на себя столько, что любое его отсутствие, любое колебание, даже кратковременный отдых позволяли окружавшим его бестолковцам ухудшить и без того непростое положение. Правда, есть ли генерал, полностью довольный своим штабом?

Как бы то ни было, он им оставил очень мало – несколько сумасшедших планов, которые почти наверняка не удастся осуществить, попытки использовать неочевидные виды оружия. Все это большей частью оставалось в его голове – в том единственном укромном месте, куда не заглядывала даже Культура, но лишь из-за ее странных представлений о порядочности, а не из-за недостатка технических средств.

Он напрочь забыл о девушке. Та словно переставала существовать, когда он не смотрел на нее, а ее голос, ее попытка освободиться были следствием какого-то нелепого сверхъестественного феномена.

Он распахнул дверь домика. В дожде можно увидеть что угодно. Отдельные капли, заторможенные взглядом, превращались в струи, снова и снова делаясь знаками для тех образов, которые роятся в голове. Они пропадали в одно мгновение и длились вечность.

Он увидел стул и корабль, который не был кораблем, увидел человека с двумя тенями, увидел то, что увидеть невозможно, – идею, гибкую эгоистичную потребность выжить и для этого – подчинить все в пределах досягаемости, удалить или добавить, сокрушить или создать, чтобы данная совокупность клеток существовала, двигалась дальше, решала, продолжала двигаться, продолжала решать, зная, что она, по крайней мере, живет, если даже с ней не происходит ничего другого.

И у нее были две тени, она была двоякой: потребность и метод. Потребность была очевидна – победить то, что угрожает ее жизни. А метод был таков: взять и подчинить себе материалы и людей для достижения единственной цели. Основой его являлось представление о том, что в драке можно использовать все, что угодно, все, что является оружием, и нужно уметь пользоваться этим оружием, уметь найти его и выбрать, из чего именно прицелиться и выстрелить. Особый талант, способность сделать правильный выбор оружия.

Стул и корабль, который не был кораблем, человек с двумя тенями и…

– Что ты собираешься надо мной учинить? – Голос девушки дрожал.

Он повернулся к ней:

– Не знаю. А ты как думаешь?

Девушка посмотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами: казалось, она набирала в грудь воздуха для нового вопля. Он не понимал такого поведения. Он задал ей вполне обычный, вполне уместный вопрос, а она повела себя так, словно он сказал, что убьет ее.

– Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, пожалуйста, умоляю, не делай этого, – без слез зарыдала она, а потом, казалось, переломилась пополам, и голова ее чуть не упала на колени.

– Не делай чего? – ошеломленно спросил он.

Казалось, та не слышала его, повиснув на своих путах. Тело ее сотрясалось от рыданий.

Именно в такие моменты он переставал понимать людей – он и представить себе не мог, что происходит у них в мозгу, закрытом и непостижимом. Покачав головой, он прошелся по комнате с сырым и затхлым воздухом, словно появление двоих людей его не освежило. Домик этот всегда был вонючей дырой. Может быть, здесь жил невежественный сторож брошенных машин, созданных в ином, более блистательном веке и давно поломанных из-за того, что эти люди питали несомненную любовь к войне. Убогая жизнь в жалком месте.

Когда они придут? Когда они найдут его? Возможно, они считают его мертвым? Дошло ли до них его послание, переданное по радио после того, как оползень отрезал их от остальной части штабной колонны?

Правильно ли он обращался с этой дурацкой рацией?

Может, и нет. На нем могут поставить крест – мол, поиски бесполезны. Его это почти не волновало. Вряд ли его боль усилится, если он попадет в плен; он уже утонул в этой боли – порождении своего сознания – и почти уже был рад ей: нужно только настроиться на боль. И он знал, что может настроиться, нужны только силы.

– Если хочешь меня убить, пожалуйста, сделай это быстро.

Эти постоянные возгласы, прерывавшие его мысли, начинали действовать на нервы.

– Я не собирался тебя убивать, но если продолжишь скулить, то могу и передумать.

– Я тебя ненавижу.

Казалось, ничего иного изобрести она не могла.

– А я – тебя.

Девушка вновь громко разрыдалась.

Он снова выглянул наружу, где лил дождь, и увидел «Стаберинде».

Поражение, поражение, шептал дождь; танки застряли в грязи, солдаты сдаются в плен под проливным дождем, все разваливается на части.

И еще – глупая девушка с сопливым носом… Он мог бы посмеяться над этим; над тем, что тратит время, перемещаясь между великим и малым, великолепно громадным и низкопробно нелепым. Это вроде того, как если бы шокированным аристократам пришлось ехать в одном вагоне с пьяными, грязными крестьянами, которые блюют на них сверху и совокупляются под их полкой: изысканность и блохи.

Смех был единственной реакцией, единственным ответом, который невозможно было превзойти или заглушить, в свою очередь, смехом; наименьшим из всех общих знаменателей.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он, внезапно поворачиваясь.

Ему вдруг пришло в голову, что девушка может и не знать этого. Он бы ничуть не удивился, узнав, что она пыталась убить его только потому, что он сидел в большой машине, а не потому, что узнала в нем главнокомандующего. Ничуть не удивился бы. Он почти ждал этого.

Девушка подняла голову:

– Что?

– Ты знаешь, кто я? Знаешь мое имя и звание?

– Нет. – Она сплюнула. – А что, должна?

– Нет-нет, – рассмеялся он, отвернулся и на мгновение перевел взгляд на серую стену дождя, словно это был старый друг, после чего снова рухнул на кровать.

Правительству это тоже не понравится. Он им столько всего наобещал – изобилие, новые земли, рост богатства, престижа, власти. Если не вмешается Культура, его просто расстреляют – казнят за поражение. Все должно было закончиться их победой, а закончится его поражением. Стандартное обвинение.

Он пытался убедить себя, что по большому счету он победил. Он знал, что победил, но только при поражении, при полном развале он начинал по-настоящему думать и восстанавливать в уме всю картину своей жизни. Именно тогда его мысли возвращались к кораблю «Стаберинде» и тому, что означал этот корабль. Тогда-то он и вспоминал о Стульщике – это древнее словечко неизменно обостряло у него сознание своей вины…

На сей раз все оказалось лучше – никто не был единственным виновником поражения. Он командовал армией, нес ответственность перед правительством, которое могло его снять: в конечном счете ответственность лежала на власть предержащих. Сам конфликт не носил личной окраски. Он никогда не встречался с вождями противника, не ведал, кто они такие, – ему было известно лишь о военных предпочтениях врага, о способах передвижения войск и сосредоточения сил. Это четкое разделение между противоборствующими силами, казалось, смягчало сыпавшиеся на него удары. Ненамного.

Он завидовал людям, которые рождались, росли, взрослели среди им подобных, обзаводились друзьями, потом оседали где-нибудь, окруженные одними и теми же соседями, проживали обычную, неприметную, спокойную жизнь, старели, затем на смену им приходили другие, а дети приезжали их навещать… и они умирали от старости, в полном маразме, довольные тем, что осталось позади.

Он не верил, что сможет испытать такие чувства, захочет вдруг быть похожим на них: неглубокое отчаяние, тихие радости, нить судьбы никогда не натягивается до предела, скромное, незначительное, незаметное существование.

Это казалось таким привлекательным, бесконечно желанным – отныне и навсегда. Если однажды попасть в такое положение, побывать там – можно ли затем испытывать жуткую потребность совершать то, что совершал он, штурмовать эти высоты? Вряд ли. Он повернулся и посмотрел на привязанную к стулу девушку.

Бессмыслица, глупость; в голову лезла всякая ерунда. Будь он морской птицей… но как можно быть морской птицей? Будь он морской птицей, тупой, с крохотным мозгом, он любил бы есть пованивающие рыбьи потроха и выклевывать глаза маленьким грызунам; он не знал бы поэзии и никогда не смог бы жаждать полета так, как жаждет его стоящий на земле человек, желающий стать птицей.

Если ты хотел быть морской птицей, то, значит, заслуживал быть ею.

– Ага, вот они – генерал и маркитантка. Вы поступили не совсем правильно, ее следовало привязать к кровати…

Он вскочил и развернулся, нащупывая кобуру на поясе.

Кирив Сокрофт Рогтам-Бар захлопнул дверь и, остановившись на пороге, принялся стряхивать воду с большого клеенчатого плаща. Он иронически улыбался и выглядел до омерзения свежим и привлекательным, хотя и не спал несколько дней.

– Бар!

Он чуть ли не бегом бросился к Рогтам-Бару. Обнявшись, оба рассмеялись.

– Все такой же. Генерал Закалве. Здравствуйте. Я подумал, может, захотите присоединиться ко мне в угнанной машине. У меня тут амф за дверью…

– Что?!

Он снова распахнул дверь, пытаясь увидеть что-нибудь за стеной воды. Метрах в пятидесяти, рядом с одним из старых механизмов, стоял большой потрепанный грузовик-амфибия.

– Это же их грузовик, – рассмеялся он.

Рогтам-Бар кивнул с несчастным видом:

– Да. Боюсь, что так. К тому же они, похоже, хотят заполучить его обратно.

– Хотят? – снова рассмеялся он.

– Да. Кстати, боюсь, что правительство пало. Пришлось уйти в отставку.

– Как? Из-за этого?

– Мне кажется, что да. Думаю, они слишком усердно винили вас в проигрыше своей идиотской войны и не понимали, что народ винит и их тоже. Как обычно, все проспали. – Рогтам-Бар улыбнулся. – Да, а эта ваша навязчивая идея – послать взвод коммандос, чтобы открыть сливы водохранилища Маклин? Все получилось прекрасно. Вода перелилась через дамбу, и та, судя по докладам разведки, не разрушилась – ее просто… захлестнуло. Так вроде говорят? В общем, громадная масса воды устремилась в долину и смыла бóльшую часть командования Пятой армии… Плюс сколько-то простых солдат и офицеров: тела и палатки вот уже несколько часов плывут мимо наших боевых порядков… А мы-то думали, что вы сошли с ума, таская с собой целую неделю этого гидролога.

Рогтам-Бар хлопнул ладонями в перчатках и продолжил:

– Впрочем, дела обстоят неважно. Боюсь, что уже начали поговаривать о мире. – Он обвел генерала взглядом. – Но я подозреваю, что положение дел придется приукрасить, если вы начнете переговоры с нашими друзьями по ту сторону линии фронта. Вы что, сражались в грязи, генерал?

– Да. Сражался со своей совестью.

– Вот как? И кто же победил?

– Это был один из тех редких случаев, когда от силы ничего не зависит.

– Знакомая проблема. Чаще всего возникает, когда надо решить: открывать следующую бутылку или нет. – Бар кивнул на дверь. – После вас.

Он вытащил из-под плаща большой зонтик, раскрыл его и поднял над головой.

– Генерал, позвольте? – предложил он и посмотрел на середину комнаты. – А что будем делать с вашей приятельницей?

– Ах да. – Закалве оглянулся на девушку, которая развернулась вместе со стулом и в ужасе смотрела на них, затем пожал плечами. – Я видел существ и диковиннее. Возьмем ее с собой.

– Никогда не спорь с начальством, – сказал Бар и протянул зонтик. – Держите это, а я возьму ее.

Он подбадривающе посмотрел на девушку и поднес пальцы к фуражке.

– «Возьму» в самом невинном смысле, сударыня, – пояснил он.

Та испустила пронзительный крик. Рогтам-Бар поморщился и спросил:

– Она это часто делает?

– Да. И берегитесь, когда будете поднимать даму, – она мне чуть нос головой не сломала.

– Такой прекрасный нос! Я догоню вас, господин генерал.

– Договорились, – сказал он, протискивая зонтик в дверной проем, потом вышел на бетонный цоколь и присвистнул, ступив на его наклонную грань.

– Мерзавец! Неверный! – завопила девушка со стула, когда Рогтам-Бар осторожно приблизился к ней сзади.

– Тебе повезло, – заметил военачальник. – Обычно я не останавливаюсь, чтобы кого-нибудь подвезти.

Подняв девушку вместе со стулом, Рогтам-Бар донес ее до машины и вывалил в кузов. Все это время визг и вопли не прекращались.

– И она все время орала? – спросил Рогтам-Бар, направляя машину назад в поток.

– Бóльшую часть времени.

– Удивительно, как вы могли слышать собственные мысли.

Он посмотрел на стену дождя и грустно улыбнулся.

После заключения мирного договора его понизили в звании и лишили нескольких наград. Он покинул эти края в том же году, и Культура вроде бы не выказала ни малейшего неудовольствия его действиями.

Глава седьмая

Город располагался в каньоне двухкилометровой глубины и десятикилометровой ширины. Каньон – рваная рана в коре планеты – протянулся на восемьсот километров среди пустыни. Только тридцать из них приходилось на город.

Он стоял на уступе скалы, глядя вниз – на замысловатое скопление домов и коттеджей, улиц и лестниц, канав и железнодорожных путей. Все это было затянуто серым маревом под мутно-красным закатным солнцем.

Бесформенные валы облаков, как неторопливые волны со сломанной дамбы, закатывались в каньон, упорно оседали среди выступов и впадин города и растворялись, точно усталые мысли.

Кое-где высокие здания поднимались над кромкой каньона, возвышаясь над пустыней, но остальному городу, казалось, не хватало энергии или инерции, чтобы последовать за ними. А потому он оставался внутри каньона с умеренным микроклиматом, защищенный от ветров.

Город, пестревший тусклыми огоньками, выглядел странно безмолвным и неподвижным. Он прислушивался изо всех сил и наконец уловил что-то вроде воя животного на городской окраине, подернутой туманом. Оглядывая небо, он видел далекие точки: это птицы описывали круги в тяжелом холодном воздухе. Именно они, паря где-то там, над устроенными вплотную друг к другу террасами, ступенчатыми улицами и петляющими дорогами, издавали далекие, хриплые крики.

Еще дальше можно было видеть бесшумные поезда – тонкие линии света, медленно двигающиеся от туннеля к туннелю. Виднелись черные линии – каналы и акведуки. Повсюду проходили дороги, по ним ползли машины. Бегущие огоньки фар напоминали искры, что удирают от охотящихся на них с высоты птиц.

Стоял холодный осенний вечер, воздух жег лицо. Боевой скафандр он снял, оставив его в капсуле, которая зарылась в песчаную впадину. Сейчас на нем была мешковатая одежда, снова вошедшая в моду, – как и в те времена, когда он работал здесь в последний раз. Он испытывал странное удовольствие от того, что довольно долго отсутствовал и прежняя мода за это время успела вернуться. Он не был суеверен, но совпадение его развеселило.

Он присел, потрогал скалу и захватил горсть камушков вместе с травой. Пропустив камушки сквозь пальцы, он вздохнул, встал, натянул перчатки и надел шляпу.

Город назывался Солотол, и в нем жил Цолдрин Бейчи.

Он отряхнул пыль с плаща – старого дождевика из дальних мест, взятого с собой по чисто сентиментальным соображениям, – надел темные очки, поднял небольшой чемоданчик и направился в город.

– Добрый вечер. Чем могу служить?

– Мне бы хотелось занять два верхних этажа.

Портье посмотрел на него ошеломленным взглядом, потом подался вперед:

– Прошу прощения?…

– Два верхних этажа отеля. Мне они нравятся. – Он улыбнулся. – К сожалению, я не забронировал их.

– Так-так… – сказал портье и со встревоженным видом посмотрел на свое отражение в темных очках. – Два…

– Не комнату, не номер, не этаж, а два этажа. И не просто два этажа, а два верхних. Если там уже есть постояльцы, я попросил бы вас вежливо предложить им другие номера. С этого момента я буду оплачивать их счета.

– Понятно… – сказал портье, похоже не знавший, относиться к этому всерьез или нет. – И… как долго вы собираетесь пробыть у нас?

– Пока неизвестно. Я заплачу за месяц вперед. Мои юристы переведут деньги завтра днем. – Он открыл чемоданчик, вытащил пачку банкнот и положил ее на стойку. – Если хотите, за одни сутки я заплачу наличными.

– Понятно, – сказал портье, вперившись взглядом в деньги. – Будьте так добры, заполните этот бланк…

– Спасибо. Еще мне понадобится персональный лифт и выход на крышу. Полагаю, лучше всего предоставить мне универсальный ключ.

– А-а. Верно. Извините меня, я на минуту. – С этими словами портье направился к администратору.

Он выговорил скидку за два этажа, потом согласился заплатить отдельно за лифт и крышу, и цена стала такой же, как вначале. Он любил поторговаться.

– Как вас записать?

– Стаберинде.

Он выбрал угловой номер на верхнем этаже; окна выходили на глубокий каньон и город в нем. Он открыл все шкафы, двери, ставни, балконные шторы и подвесные полочки и так все и оставил, потом зашел в ванную. Горячая вода текла нормально. Он вынес из ванной два небольших стульчика, потом взял еще четыре из гостиной и составил все стулья рядком в соседнем номере. После этого, включив свет, он стал обследовать все.

Он изучил рисунок штор, занавесок, гардин и ковров, рассмотрел стенные росписи и картины, разобрался в конструкции мебели. Он заказал себе еду, а когда ее привезли на маленькой тележке, принялся есть на ходу, толкая тележку из номера в номер. Он прошел по пустым помещениям отеля, осматривая все вокруг и порой бросая взгляд на крохотный датчик, который обнаруживал устройства наблюдения. Датчик так ни разу и не сработал.

Он остановился у окна, выглянул наружу и рассеянно потер у себя на груди маленькую впадинку, которой там больше не было.

– Закалве? – раздался тоненький голосок из его груди.

Он опустил взгляд, вытащил из кармана рубашки бусинку и прикрепил ее к уху, затем снял темные очки и засунул их в карман, где лежала бусинка.

– Привет.

– Это Дизиэт. У тебя все в порядке?

– Да. Я нашел место, где остановиться.

– Отлично. Слушай, мы тут кое-что обнаружили. Это просто идеально!

– Что? – спросил он с улыбкой: голос Сма выдавал сильное возбуждение. Потом он нажал кнопку, закрывавшую шторы.

– Три тысячи лет назад здесь жил человек, который стал знаменитым поэтом. Он писал на восковых табличках, вставленных в деревянные рамочки. Он создал цикл из сотни стихотворений и считал, что это лучшее из написанного им. Но опубликовать их никак не удавалось, и тот человек решил стать скульптором. Он расплавил воск с девяносто восьми табличек, оставив только первую и сотую, и вылепил восковую скульптуру. А потом сделал песчаную форму и отлил бронзовую статую, которая существует по сей день.

– Сма, к чему весь этот рассказ? – спросил он, нажимая другую кнопку, чтобы снова открыть шторы. Ему нравилось, как те двигаются.

– Не торопись! Когда мы обнаружили Воэренхуц и провели стандартное полное сканирование каждой планеты, то, естественно, получили голограмму бронзовой статуи. В трещине были найдены следы песка из формы – и следы воска.

– И оказалось, что воск не тот!

– Состав не совпадал с составом воска на двух сохранившихся табличках! И потому ЭКК дождался окончания сканирования, а потом провел некоторые изыскания. Человек, который отлил статую и писал стихи, впоследствии стал монахом и закончил жизнь настоятелем монастыря. Во время его настоятельства к монастырю было пристроено одно здание. Согласно легенде, он ходил туда вспоминать уничтоженные девяносто восемь стихотворений. У этого здания двойная стена. – Голос Сма зазвучал торжествующе. – Догадайся, что нашлось в полости между стенами?

– Непослушные монахи?

– Стихи! Восковые таблички! – воскликнула Сма. Потом ее голос зазвучал чуть тише. – Точнее, большинство из них. Монастырь был заброшен лет двести назад. Похоже, какой-то пастух разложил костер недалеко от стены, и воск на трех-четырех табличках растаял… но остальные все еще там, в целости!

– И это хорошо?

– Закалве, это величайшие литературные сокровища планеты, которые считались утраченными! В университете Джарнсаромол, где обретается твой приятель Бейчи, есть большинство рукописей на пергаменте, оставшихся от того парня, две восковые таблички и знаменитая статуя. Они все отдадут, чтобы заполучить эти таблички! Неужели ты не понимаешь? Это же идеальная ситуация.

– Звучит, кажется, неплохо.

– Черт тебя побери, Закалве! Это все, что ты можешь сказать?

– Диз, везение никогда не бывает долгим. В конце концов все выходит пятьдесят на пятьдесят.

– Не будь таким пессимистом, Закалве!

– Хорошо, не буду.

Он вздохнул и снова закрыл штору.

Дизиэт Сма раздраженно буркнула:

– Ну, я решила, что тебе будет интересно. Мы скоро убываем. Приятного сна.

Бииип. Связь прекратилась. Он печально улыбнулся и оставил терминал в ухе – словно сережку.

Он распорядился, чтобы его не беспокоили, а когда сгустилась ночь, включил на полную мощность все обогревательные приборы и открыл все окна. Некоторое время он занимался проверкой балконов и водосточных труб на наружных стенах. Спустившись чуть ли не до самой земли, он обошел отель кругом, проверяя на прочность карнизы, трубы, откосы, окна. Свет горел меньше чем в десятке номеров. Решив, что достаточно хорошо изучил отель снаружи, он вернулся на свой этаж.

Он стоял, опираясь на перила балкона, с дымящейся чашей в руках. Порой он подносил чашу к лицу и делал глубокий вдох, а все остальное время, посвистывая, разглядывал город.

Изучая усеянное яркими точками пространство, он думал, что если большинство городов похожи на плоское и тонкое полотно, то Солотол напоминает полуоткрытую книгу: V-образная выемка, глубоко врезавшаяся в геологическое прошлое планеты. Наверху, над каньоном и пустыней, облака отливали оранжево-красным, отражая направленный свет города.

Он подумал, что с другой стороны города отель должен выглядеть довольно странно – верхний этаж полностью освещен, а остальные почти совсем черны.

Пожалуй, он забыл, что из-за каньона Солотол совершенно не походил на другие города. Впрочем, нет, этот тоже похож на другие, решил он. Все города похожи друг на друга.

Он посетил столько разных мест, видел столько похожего и столько ни на что не похожего, что его удивляло и то и другое… Но город, где он сейчас находился, и вправду не так уж отличался от других известных ему городов.

Они были повсюду, галактику, которая бурлила жизнью, мутило от ее основной пищи – именно об этом он поведал когда-то Шиас Энжин (вспомнив о ней, он снова ощутил прикосновение ее кожи, услышал звук ее голоса). И все же он подозревал, что если бы Культура действительно захотела, то нашла бы для него работу на совсем особенных, совсем экзотических планетах. Но, конечно, в Культуре могли сослаться на то, что он был существом, приспособленным к жизни лишь на определенных планетах, в определенных обществах, и умел вести военные действия лишь определенного вида. Это был его удел как воина, по словам Сма.

С мрачноватой улыбкой он поднес чашу к лицу и сделал еще один глубокий вдох.

Мимо пустых аркад и заброшенных лестниц шагал человек. На нем был поношенный дождевик – неизвестного фасона, но выглядевший старомодно – и темные очки. Человек шел экономной походкой, расходуя минимум энергии. Казалось, он был начисто лишен индивидуальных черт.

Он вошел во двор большого отеля, который умудрялся одновременно выглядеть дорогим и в то же время немного обветшалым. Садовники в строгой одежде, вылавливавшие листья из бассейна, уставились на незнакомца так, словно у того не было прав находиться здесь.

Маляры красили подъезд снаружи, и человеку пришлось пробираться между ними, чтобы оказаться внутри. Маляры использовали особую низкокачественную краску, изготовленную по очень старому рецепту, – она с гарантией начинала самым естественным образом выцветать, трескаться и отваливаться через год, максимум через два.

Вестибюль был богато отделан. Человек дернул толстую алую веревку у угла стойки, и тут же появился улыбающийся портье:

– Доброе утро, господин Стаберинде. Хорошо прогулялись?

– Да, спасибо. Пришлите мне, пожалуйста, завтрак.

– Разумеется. Пришлем немедленно.

Солотол – это город арок и мостов, где лестницы и мощеные улицы петляют между высоких зданий, перебегают через крутоберегие реки и овраги по изящным подвесным мостам и хрупким каменным аркам. Вдоль берегов рек петляют дороги, извиваясь и пересекая речные русла поверху или под ними; рельсовые пути разбегаются в стороны на множестве уровней, мчатся по сети туннелей и пещер, где сходятся подземные резервуары и дороги. Пассажиры бегущего поезда могут видеть галактики огней, что отражаются в темной воде рек и каналов, пересеченных линиями подземных фуникулеров, дамбами и туннелями.

Положив темные очки на подушку, он сел на кровати и стал есть свой завтрак, смотря рекламный ролик отеля. Зазвонил древний телефон, и он выключил звук на экране.

– Слушаю.

– Закалве? – раздался голос Сма.

– Черт побери, ты еще здесь?

– Сейчас сходим с орбиты.

– Только не задерживайся из-за меня. – Он засунул пальцы в карман рубашки и вытащил бусинку терминала. – А почему по телефону? Приемопередатчик уже не работает?

– Нет, просто хотела убедиться, что проблем с внедрением в телефонную сеть нет.

– Отлично. Это все?

– Нет. Мы точнее определили местонахождение Бейчи – он все еще в университете Джарнсаромол, но теперь в четвертом библиотечном корпусе. Это в сотне метров под городом. Самое надежное университетское хранилище. Там должно быть безопасно, если не случится лишних осложнений. И есть дополнительная охрана – правда, ни одного военного.

– А где он живет, где спит?

– В апартаментах хранителя, которые примыкают к библиотеке.

– А на поверхность вообще выходит?

– Нам это выяснить не удалось.

Он присвистнул.

– Что ж, это может стать проблемой, а может и не стать.

– Как дела у тебя?

– Отлично. – Он надкусил конфетку. – Жду, когда откроются конторы. Я оставил послание юристам, чтобы они мне позвонили. После этого начну производить шум.

– Хорошо. Никаких проблем возникнуть не должно: необходимые инструкции разосланы, и ты должен получить все, что попросишь. Если будут сложности, свяжись с нами, и мы отправим им негодующее послание.

– Хорошо. Сма, я тут размышлял: насколько велика эта коммерческая империя Культуры, эта корпорация «Авангард»?

– «Авангардный фонд». Достаточно велика.

– Да, но насколько? Как далеко я могу зайти?

– Ну, не покупай ничего крупнее страны. Слушай, Чераденин, можешь производить какой угодно шум. Только добудь для нас Бейчи. Быстро.

– Да-да. Хорошо.

– Мы уходим, но остаемся на связи. Помни: мы здесь для того, чтобы помочь тебе в случае надобности.

– Да. Пока.

Он повесил трубку и снова включил звук на экране.

Пещеры, естественные и искусственные, пронизывают породы, образующие каньон, и встречаются так же часто, как постройки на стенках каньона. Многие из старых городских гидроэлектростанций находятся там и гудят в скальных пустотах. Под толщей камня и сланца есть и несколько небольших фабрик и заводиков – их выдают лишь торчащие над пустыней пеньки дымоходных труб. Наряду с этими потоками теплого дыма, что устремляются вверх, есть и обратные потоки, текущие в канализационных и дренажных трубах, которые тоже порой выходят на поверхность и образуют сложную структуру, вплетенную в ткань города.

Снова зазвонил телефон.

– Слушаю.

– Господин… Стаберинде?

– Да.

– Доброе утро. Меня зовут Киаплор, я из…

– Ах да, из юридической конторы.

– Да. Спасибо за ваше послание. У меня тут лежит телеграмма, согласно которой вы получаете неограниченный доступ к доходам и ценным бумагам «Авангардного фонда».

– Я знаю. Вы этим расстроены, господин Киаплор?

– Гмм… Я… да. Текст ее не оставляет никаких сомнений… хотя это беспрецедентный случай индивидуальной ссуды, я имею в виду размеры. Впрочем, «Авангардный фонд» всегда вел себя необычно.

– Хорошо. Для начала мне нужны средства, чтобы снять на месяц два верхних этажа отеля «Эксельсиор». Эти деньги следует немедленно перевести на счет отеля. А потом мне понадобится кое-что купить.

– Так… хорошо. А что именно?

Он вытер губы салфеткой.

– Ну, для начала – улицу.

– Улицу?

– Да. Ничего слишком демонстративного – небольшая улица недалеко от центра города. Вы не могли бы немедленно подыскать что-нибудь?

– Так… да, конечно, мы сразу же начнем поиски. Я…

– Хорошо. Я позвоню вам в офис через два часа. Я хочу, чтобы к тому времени у меня была возможность принять решение.

– Через два? Гмм… хорошо…

– Главное – скорость, господин Киаплор. Пусть этим займутся ваши лучшие люди.

– Да. Хорошо.

– Прекрасно. Увидимся через пару часов.

– Да. Хорошо. Всего доброго.

Он снова включил звук.

За последние несколько сотен лет появилось очень мало новых зданий. Солотол – это памятник, институция, музей. В нем почти не осталось фабрик, как и населения. Три университета придают некоторым районам города живость в течение нескольких месяцев, но все же многие считают Солотол архаичным и даже нелепым, хотя некоторым нравится жить, по существу, в прошлом. В Солотоле вы не увидите подсвеченного неба. Поезда продолжают ходить по металлическим рельсам, а наземный транспорт должен передвигаться только по поверхности земли: полеты в пределах города или непосредственно над ним категорически запрещены. Солотол часто может показаться древним и печальным; многие кварталы остаются необитаемыми, полностью или бóльшую часть года. Город формально остается столицей, однако уже не представляет цивилизацию, к которой принадлежит. Это экспонат, посмотреть который приезжают многие, но остаются здесь единицы.

Он покачал головой, надел темные очки и выключил экран.

Когда ветер дул в нужном направлении, он заряжал старую пушку для фейерверков, установленную в висячем саду, комками банкнот. Купюры затем неторопливо кружились в воздухе, как ранние снежинки. Он украсил улицу флажками, вымпелами и шариками, заставил столами и стульями, открыл бары с бесплатными напитками; по всей длине улицы были уложены ковры, играла музыка; самые важные места – эстрады для оркестров и бары – были прикрыты цветастыми навесами, но нужды в них не было, поскольку день стоял яркий и необъяснимо теплый. Он выглянул из одного из верхних окон самого высокого здания на улице и улыбнулся при виде толпы.

В мертвый сезон в городе почти ничего не происходило, а потому все эти праздничные приготовления мгновенно вызвали интерес. Он нанял людей, чтобы подавать наркотики, еду и напитки; он запретил автомобили и грустные лица, а на тех, кто не улыбался, оказавшись на улице, надевали развеселые маски и разрешали снять их лишь тогда, когда те слегка развеселятся. Он глубоко дышал, стоя у высокого окна, легкие наполнялись пьянящими парами из забитого людьми бара; наркотический дымок поднимался как раз до окна и повисал облачком. Он улыбнулся, обнадеженный. Все шло идеально.

Люди бродили по улице целыми компаниями, разговаривали друг с другом, обменивались дымящимися чашами, смеялись, улыбались, слушали оркестр и смотрели, как танцуют другие. Каждый выстрел пушки вызывал крики восторга. Многие смеялись над листовками с политическими шутками, которые выдавались с каждой чашей наркотиков и с каждым блюдом еды, а также вместе с масками и сувенирами. Веселья добавляли большие цветастые знамена на фасадах обветшалых зданий и транспаранты, протянутые через улицу. Надписи на знаменах были нелепыми либо смешными, например: «Пацифистов к стенке» или «Эксперты? Что они понимают?» – но большинство не поддавались переводу.

Устраивались игры и состязания на сообразительность и силу, бесплатно раздавались цветы и карнавальные шляпы. Большим успехом пользовались комплимент-будки, где за небольшие деньги или бумажную шапку людям говорили, какие они милые, приятные, хорошие, искренние, сдержанные, ненавязчивые, спокойные, откровенные, уважительные, веселые, доброжелательные.

Он смотрел на все это, сдвинув темные очки на макушку; волосы его были связаны сзади в хвост. Внизу, в гуще веселья, он все равно не принимал бы в нем участия. С этой высоты он мог видеть людей как разноликую массу. Люди были достаточно далеко, чтобы разглядеть в них индивидуальности, и достаточно близко, чтобы являть картину гармоничного разнообразия. Они веселились, смеялись, хихикали, их побуждали вдыхать дурман из наркотических чаш, говорить глупости, очаровываться музыкой, наслаждаться этой бесшабашной атмосферой.

Его внимание в особенности привлекли двое – мужчина и женщина.

Они медленно шли по улице, глядя по сторонам. Мужчина был высок, элегантно одет, с темными волосами, коротко подстриженными и искусственно растрепанными. В одной руке он держал небольшой темный берет, с другой свисала маска.

Женщина не уступала мужчине ростом, но выглядела стройнее. Одеяние на ней, как и на ее спутнике, было простым – серо-черное, с белым плиссированным воротником. Черные, довольно прямые волосы доходили до плеч. Шла она так, будто на нее со всех сторон устремлялись восторженные взгляды.

Они шли бок о бок, но не касались друг друга и время от времени перекидывались фразами, то чуть поворачивая голову к другому, то куда-то в сторону – видимо, на то, о чем говорили.

Ему показалось, что фотографии этих двоих демонстрировали во время одного из брифингов на всесистемнике. Он слегка повернул голову, чтобы пара попала в поле зрения терминала у него в ухе, а потом велел крохотной машине сделать видеозапись.

Несколько мгновений спустя мужчина и женщина исчезли под транспарантами в дальнем конце улицы, так и не поучаствовав во всеобщем веселье.

Гулянье продолжалось. Стал накрапывать дождичек, и люди попрятались под балдахинами и навесами, внутри киосков – но дождь скоро прекратился. Меж тем на улице появлялись все новые люди. Детишки бежали с яркими бумажными серпантинами, обматывая цветными лентами столбы, людей, ларьки, столы. Взрывались шутихи, оставляя цветные пахучие облачка, люди, смеясь и кашляя, бродили в дыму, натыкались друг на друга, покрикивали на смеющихся детей, которые устраивали еще и еще взрывы.

Он отошел от окна, потеряв интерес к происходящему, и немного посидел в комнате на старом пыльном сундуке, задумчиво потирая рукой подбородок. Наконец мимо окна пролетела перевернутая связка воздушных шариков; лишь тогда он поднял голову и опустил на глаза темные очки. С этого места шарики выглядели точно такими же, как если наблюдать за ними, стоя у окна.

Он спустился по узкой лестнице, стуча подошвами по старым деревянным ступеням, снял плащ с вешалки на первом этаже и через заднюю дверь вышел на другую улицу.

Машина тронулась. Сидя сзади, он обозревал проплывающие мимо ряды старых зданий. Когда улица закончилась, машина свернула на крутую дорогу, перпендикулярную обеим улицам – и этой, и той, на которой шло веселье. Затем они проехали мимо длинного черного автомобиля, в котором сидели те самые мужчина и женщина.

Он оглянулся. Темная машина последовала за ними.

Он велел водителю превысить официально разрешенную скорость, но преследователи не отставали. Он ухватился за подлокотник, глядя на бегущий мимо город. Машина мчалась по бывшим правительственным кварталам. На величественных серых зданиях в изобилии имелись настенные фонтанчики и каналы для воды, по стенам текло множество замысловатых вертикальных потоков, вместе напоминавших театральные занавесы. Кое-где стены поросли плющом, но не так сильно, как он ожидал. Он не мог вспомнить, что делали с водяными занавесами: позволяли им заледеневать, отключали воду или добавляли в нее средство против замерзания. Многие здания стояли в лесах. Рабочие, выскабливавшие обветренные камни, поворачивали головы и провожали взглядом две большие машины, несущиеся по площадям и эспланадам.

Он вцепился в подлокотник задней двери и принялся перебирать связку ключей.

Шофер остановил машину на старой узкой улочке – почти на берегу большой реки. Он ловко выбрался наружу и поспешил юркнуть в маленькую дверь, что вела в высокое здание. Автомобиль преследователей с ревом въехал на улочку в тот момент, когда он закрыл дверь, при этом не заперев ее. Он спустился по небольшой лестнице, несколько раз отпирая заржавленные дверцы. Дойдя до самого низа, он увидел на платформе стоявший в ожидании вагончик фуникулера, вошел туда и потянул рычаг.

Вагончик дернулся и довольно плавно пополз вверх. Сквозь заднее окно он увидел, как мужчина и женщина вышли на платформу, и улыбнулся: задрав головы, преследователи провожали взглядом исчезающий в туннеле вагончик, который устремлялся к свету по некрутому склону.

Когда его вагончик встретился со вторым, едущим вниз, он вышел на наружную ступеньку и перескочил в тот, другой. Вагончик резво опускался благодаря весу воды, которая закачивалась в его резервуары из реки на верхней станции этой старой линии. Он подождал немного, а потом выпрыгнул на ступеньки сбоку от путей, примерно в четверти пути от нижней станции, потом поднялся по длинной металлической лестнице в другое здание.

Добравшись до верха, он слегка вспотел, а потому снял плащ, накинул на руку и пешком вернулся в отель.

Комната с большими окнами была вся отделана белым и выглядела очень современно. Мебель составляла одно целое с покрытыми пластиком стенами, а свет шел из светильников в цельном потолке. Мужчина стоял и смотрел, как первый зимний снег медленно падает на серый город. День клонился к вечеру, с каждой минутой становилось все темнее. На белом диване лежала женщина: локти выставлены в стороны, сцепленные руки подложены под голову, повернутую набок. Глаза женщины были закрыты. Рядом стоял седоволосый мужчина могучего сложения, со шрамами на лице, и с видимой силой массировал ее бледное, натертое маслом тело.

Человек у окна наблюдал, как падает снег, – двумя способами попеременно. Сначала он следил за снежной массой, уставившись в неподвижную точку, отчего снежинки превращались всего лишь в вихри и благодаря кружению, верчению, падению белых хлопьев можно было различать двигавшие их потоки воздуха и порывы ветерка. А потом он начинал смотреть на отдельные снежинки, выбирая какую-нибудь повыше в этой однородной галактике – серое на сером, – и тогда видел обособленную дорожку, тропинку, проложенную среди массы неторопливо падающего снега.

Он смотрел, как снежинки ударяются о черный оконный карниз, как постепенно, незаметно растет мягкий белый гребень. Другие же ударялись о стекло, ненадолго прилипали к нему, потом отпадали, сдувались ветром.

Женщина, казалось, дремала, едва заметно улыбаясь. Четкие очертания ее лица искажались из-за того, что седоволосый давил ей на спину, плечи, бока. Натертое маслом тело ходило ходуном, а скользящие пальцы, казалось, воздействовали на кожу, не производя трения, – так колышутся придонные водоросли в такт движениям моря. Зад женщины был укрыт черным полотенцем, распущенные волосы закрывали часть лица, а бледные груди, сплющенные под весом стройного тела, превратились в удлиненные овалы.

– Так что же нужно делать?

– Мы должны узнать больше.

– Это справедливо всегда и везде. Ближе к делу.

– Можно его депортировать.

– За что?

– Мы не обязаны ничего объяснять, но изобрести предлог нетрудно.

– Есть риск развязать войну, к которой мы не готовы.

– Тихо! Пока мы не должны говорить ни о какой «войне». Официально мы состоим в прекрасных отношениях со всеми членами нашей Федерации. Нет поводов для беспокойства. Все под контролем.

– …заявил официальный представитель… Так что – нам следует от него избавиться?

– Возможно, это самое разумное решение. Без него будет лучше… У меня есть ужасное предчувствие, что он здесь не случайно. Ему разрешено неограниченно пользоваться средствами «Авангардного фонда», а эта… нарочито таинственная организация уже тридцать лет противится каждому нашему шагу. Личность и местонахождение ее владельцев и управляющих – один из самых охраняемых секретов Скопления. Беспримерная скрытность. И вот – ни с того ни с сего – появляется этот человек, швыряет деньги направо и налево, с одной стороны, афиширует себя, а с другой – кокетливо прячет свое лицо… подливает масла в огонь, когда положение и без того крайне щекотливое.

– Может быть, он и есть «Авангардный фонд»?

– Ерунда. Если это действительно что-то серьезное, то здесь не обошлось без иносистемного вмешательства. Или же это благотворительный механизм, созданный по завещанию какого-нибудь умершего магната, а то и действующий под чью-то диктовку. А может, за этим стоит машина, которая вышла из-под контроля и пустилась во всякие проделки. Прошло уже много лет, и ясно, что все прочие варианты отпадают. Этот человек – Стаберинде – чья-то марионетка. Он тратит деньги с отчаянием избалованного ребенка, который боится, что такая щедрость – дело временное. Он похож на крестьянина, выигравшего в лотерею. Отвратительно. Но наверняка – повторяю еще раз – он появился здесь с определенной целью.

– Если мы его убьем, а он окажется важной персоной, то есть риск развязать войну раньше времени.

– Может быть. Но я думаю, мы должны делать то, чего от нас не ждут. Доказать превосходство человека над машиной, использовать наши естественные преимущества. Хотя бы по этим соображениям.

– Верно. Но разве он не может быть нам полезен?

– Может.

Мужчина у окна улыбнулся своему отражению в стекле и принялся ритмично постукивать пальцем по подоконнику. Женщина на диване не открывала глаз, ее тело двигалось под напором рук, охаживавших талию и бока.

– Хотя… постой. Между «Авангардным фондом» и Бейчи существовала некая связь. А если это так…

– Если это так… то, возможно, нам удастся склонить Бейчи на свою сторону, используя этого человека, этого Стаберинде.

Мужчина скосил глаза и провел пальцем по стеклу, повторяя путь снежинки, съехавшей вниз с другой стороны.

– Мы могли бы…

– Что?

– Принять систему Дэхеввофф.

– Что это? Я про нее ничего не знаю.

– Система Дэхеввофф – это наказание болезнями. Есть разные его степени, вплоть до высшей меры. Чем серьезнее преступление, тем более тяжелой болезнью заражают преступника. За небольшие преступления – слабая лихорадка: человек лишается источников дохода и вынужден тратиться на лечение. Кара за более опасные злодеяния – недуг, который может длиться несколько месяцев и сопровождается болями. Выздоровление идет медленно и нелегко, счета за лечения громадны, с виновным обходятся безжалостно, иногда последствия проявляются через много времени. А уж за самые мрачные преступления полагаются болезни, которые практически не поддаются излечению. Смерть почти неизбежна, но, правда, не исключаются божественное вмешательство и чудесное исцеление. Конечно, чем ниже социальное положение преступника, тем жестче наказание, при этом рабочие наказываются сильнее других. Можно усовершенствовать систему путем комбинаций болезней и их рецидивов.

– Ближе к делу.

– И я ненавижу эти темные очки.

– Я повторяю: ближе к делу.

– …нам нужно узнать больше.

– Именно это все и говорят.

– И я думаю, мы должны с ним поговорить.

– Да. А потом мы его убьем.

– Не спеши. Мы поговорим с ним. Найдем его и спросим, чего ему надо, а заодно можем спросить, кто он такой. Мы не станем высовываться, будем осторожны и убьем его лишь в случае необходимости.

– Мы почти что поговорили с ним.

– Не стоит дуться. Зачем было проделывать все это? Мы здесь не для того, чтобы гоняться за автомобилями и преследовать слабоумных затворников. Мы составляем планы. Мы думаем. Мы пошлем этому господину записку в отель…

– «Эксельсиор». Вообще-то можно было надеяться, что такое почтенное заведение не польстится на легкие деньги.

– Нам определенно не следует являться к нему. А если пригласить его к нам, он может и отказаться. «К сожалению… Непредвиденные… Ранее принятые обязательства не позволяют… Полагаю, сейчас это неблагоразумно – может, в другой раз…» Представляешь, как это будет унизительно?

– Ну хорошо. Мы его убьем.

– То есть попытаемся убить. Если он останется в живых, мы с ним поговорим. Если он останется в живых, то сам захочет с нами поговорить. Достойный план. Нужно согласиться. Нет вопросов, выбора не остается, пустая формальность.

Женщина погрузилась в молчание. Седоволосый человек громадными руками мял ее бедра; пятна пота образовали странные рисунки на его лице – там, где не было шрамов. Руки его крутили и месили ягодицы женщины. Та чуть прикусила нижнюю губу, наслаждаясь этим подобием происходившего снаружи – ритмичным воздействием на белую поверхность. За окном падал снег.

VII

– Знаешь, – сказал он скале, – у меня было жуткое чувство, будто я умираю… с другой стороны, в такие минуты меня всегда охватывают жуткие чувства. Что скажешь?

Скала ничего не ответила. Некоторое время назад он решил, что скала – центр вселенной и он может доказать это. Но скала никак не желала признавать свою ключевую роль в мироздании – по крайней мере, пока, – и ему оставалось лишь говорить с собой. Или с птицами и насекомыми.

Все снова заколыхалось. Вокруг него смыкалось что-то вроде волн или туч птиц-падальщиков: они окружали его, прицеливались, примеривались, пристреливались и разносили его разум на куски, как пулеметная очередь разносит на куски гнилой плод.

Он попытался незаметно уползти, представляя, что будет дальше: вся его жизнь промелькнет перед ним. Вот ужас.

К счастью, возвращались лишь обрывки прошлого – некая проекция его измочаленного тела. Вспоминалось посещение бара на маленькой планете и то, как отблески от его темных очков складывались в странные рисунки на затемненных стеклах окна; вспоминалось место, где дул такой ветер, что его силу оценивали по числу перевернутых ночью грузовиков; вспоминалось танковое сражение на огромных полях, засеянных монокультурой – целое море травы, повсюду безумие и скрытое отчаяние, командиры стоят на танках, колосья объяты пламенем, которое медленно распространяется, пылает в ночи, – распространяется темнота, окольцованная огнем… Это ухоженное поле было причиной и целью войны, разорившей его. Вспомнился шланг, что извивался под водой, пронизанной прожекторным светом, эти безмолвно змеящиеся спирали; вспомнились бесконечная белизна столовых айсбергов и утомительные картины их разрушения – горькое окончание медленного векового сна.

И сад. Ему вспомнился сад. И стул.

– Кричи! – закричал он и начал размахивать руками, словно хотел разбежаться, взмыть в воздух и улететь от… от… он плохо понимал от чего.

К тому же он едва двигался. Руки его, шевелясь еле-еле, отбросили еще несколько шариков помета, но терпеливые падальщики все собирались и собирались вокруг человека в ожидании его смерти. Взмахи крыльев лжептицы не могли их обмануть.

– Ну хорошо, – пробормотал он и рухнул на землю, прижав руки к груди и уставившись в успокаивающе голубое небо. Что такого ужасного было в этом стуле? Он не мог вспомнить. Затем он снова пополз.

Он кое-как миновал небольшую лужицу – земля под ним была вся в темных птичьих шариках, – прополз еще сколько-то и свернул к водам озера. Там он остановился и повернул назад, снова прополз вокруг лужицы, отшвыривая шарики помета и извиняясь перед крохотными насекомыми за то, что потревожил их. Вернувшись на прежнее место, он остановился и оценил обстановку.

Теплый ветерок донес до него запах серы с озера.

…И снова он был в саду – и вспоминал запах цветов.

Был когда-то большой дом, и было поместье на полпути между морем и горами, с трех сторон окаймленное широкой рекой. Здесь имелись и вековые леса, и полные скота пастбища, и невысокие холмы, по которым бродили пугливые дикие звери, и петляющие дорожки, и петляющие ручейки с перекинутыми через них мостиками; а еще – беседки, павильоны, невысокие заборчики, декоративные пруды и тихие летние домики.

В большом доме в течение многих лет и поколений рождались дети, много детей, которые играли в великолепных садах вокруг дома. Судьба четверых из них стала связана с судьбами людей, которые никогда не видели этого дома или не слышали об этом семействе. Двое сестер – Даркенс и Ливуета, и их старший брат Чераденин, все из семейства Закалве. Четвертый ребенок не состоял с ними в родстве, но его семью издавна связывали с родом Закалве тесные отношения. Звали его Элетиомель.

Чераденин был старшим. Он помнил шумиху, поднявшуюся, когда в большом доме появилась мать Элетиомеля – с огромным животом, в слезах, окруженная суетливыми слугами, верзилами-охранниками и заплаканными горничными. Несколько дней жизнь всего дома, казалось, вращалась вокруг женщины, вынашивающей дитя. Сестры Чераденина безмятежно предавались своим играм, радуясь, что нянюшки и охранники стали не так бдительны, а сам он тут же проникся неприязнью к нерожденному ребенку.

Неделю спустя в доме появился отряд королевской кавалерии. Чераденин помнил, как отец стоял на широкой лестнице, ведущей во двор, и спокойно разговаривал с военными, а его люди бесшумно разбегались по дому, становясь у окон. Чераденин побежал искать мать. Он несся по коридорам, выставив вперед одну руку, словно держал в ней вожжи, а другой похлопывая себя по бедру, – цок-цок-цок, цок-цок-цок, – как настоящий кавалерист. Мать была вместе с женщиной, которая носила в себе ребенка. Женщина плакала, и Чераденину велели уйти.

В ту ночь под крики роженицы появился на свет мальчик.

Чераденин заметил, что после этого атмосфера в доме сильно изменилась: теперь все больше хлопотали, но меньше тревожились.

В течение нескольких лет он куражился над младшим мальчиком, но потом Элетиомель, который рос быстрее, начал давать сдачи – так установилось хрупкое перемирие. Обоих воспитывали учителя, и Чераденин со временем понял, что Элетиомель – их любимчик, что учение дается Элетиомелю легче, чем ему, что Элетиомеля все время хвалят за его рано раскрывшиеся способности, называют развитым, умным, сообразительным. Чераденин изо всех сил старался не отставать, и его старания отчасти вознаграждались – но лишь настолько, чтобы не опускать руки. Наставники в боевых искусствах раздавали похвалы более равномерно: Чераденин был лучшим в борьбе и боксе, Элетиомель – в стрельбе и фехтовании (если за ним наблюдали как следует – мальчишку иногда заносило), хотя в схватке на ножах Чераденин, пожалуй, ему не уступал.

Две сестры одинаково любили их обоих. Все четверо играли вместе долгим летом и короткой, холодной зимой. На весну и осень их – кроме первого года жизни Элетиомеля – отправляли в большой город, стоящий далеко вниз по реке, где у родителей Даркенс, Ливуеты и Чераденина был высокий городской дом. Но детям это место не нравилось: сад при доме был крошечным, а в городских парках толпилось множество народа. Когда они переезжали в город, мать Элетиомеля сникала и чаще заходилась в рыданиях, а нередко пропадала на несколько дней. Перед ее уходом все пребывали в возбуждении, а когда она возвращалась – плакали.

Как-то раз осенью, когда четверо детей старались пореже попадаться на глаза издерганным взрослым, пришел посыльный.

Они, конечно же, расслышали крики, тут же бросили свою игрушечную войну и выбежали из детской на площадку, откуда через прутья перил открывался вид на большой зал внизу. В зале стоял, склонив голову, посыльный, а мать Элетиомеля испускала жалобные крики и вопли. Мать и отец Чераденина, Ливуеты и Даркенс вполголоса увещевали ее. Наконец их отец дал знак посыльному, и тот удалился, а впавшая в истерику женщина рухнула на пол, зажав в руке клочок бумаги.

Тут отец поднял голову и увидел детей; смотрел он, однако, не на Чераденина, а на Элетиомеля. Вскоре всех четверых отправили в постель.

Несколько дней спустя они вернулись в загородный дом. Мать Элетиомеля все время плакала и не приходила к столу.

– Твой отец был убийцей. Его казнили, потому что он убил много людей.

Чераденин сидел на каменном фальшборте, болтая ногами. День стоял прекрасный, деревья в саду едва слышно шелестели кронами под легким ветерком. Сестры смеялись и валяли дурака внизу, срывали цветы с клумб на палубе каменного корабля. Корабль, стоявший посреди западного пруда, соединялся с садом короткой насыпью, мощенной плитами. Они немного поиграли в пиратов, а потом принялись исследовать цветочные клумбы на двух верхних палубах. Рядом с Чераденином лежала горстка камушков. Он бросал камни по одному в спокойную воду; круги напоминали мишень для лука, потому что он все время целился в одну точку.

– Ничего такого он не делал, – возразил Элетиомель, постукивая ногами о фальшборт и глядя вниз. – Он был хороший человек.

– Если хороший, почему же король его казнил?

– Не знаю. Наверно, люди его оговорили. Наврали всякого.

– Но король ведь умный, – торжествующе заявил Чераденин, бросая еще один камушек в центр расходящихся кругов. – Умнее всех. Поэтому он и король. Он бы знал, если бы твоего отца оговорили.

– Мне все равно, – гнул свое Элетиомель. – Мой отец был хороший человек.

– А вот и нет. И твоя мать, наверно, тоже была ужасно гадкой. Иначе ей не запретили бы выходить из комнаты все это время.

– Она ничего плохого не сделала! – Элетиомель посмотрел на другого мальчишку, почувствовав, как что-то распирает его голову и вот-вот прорвется через нос, глаза. – Она больна. Она не может выйти из комнаты!

– Это она только так говорит, – сказал Чераденин.

– Смотрите! Миллионы цветов! Смотрите! Мы сделаем из них духи! Хотите нам помочь? – послышалось щебетание сестер, которые подбежали к ним сзади с сорванными цветами в руках.

– Элли… – сказала Даркенс и попыталась взять Элетиомеля под руку. Он оттолкнул ее.

– Ну, Элли… Чер, пожалуйста, не надо, – сказала Ливуета.

– Она не сделала ничего плохого, – закричал он в спину приятеля.

– А вот и сде-ла-ла, – нараспев произнес Чераденин и бросил в воду еще один камушек.

– А вот и нет! – воскликнул Элетиомель и, подавшись вперед, толкнул его в спину.

Чераденин ойкнул и, свалившись с резного фальшборта, ударился головой о камень. Две девочки закричали.

Элетиомель свесился вниз и увидел, как Чераденин упал прямо в центр расходящихся кругов и исчез под водой, потом всплыл лицом вниз.

Даркенс издала вопль.

– Нет, Элли, нет! – крикнула Ливуета и, бросив все свои цветы, побежала к ступенькам. Даркенс, крича и прижимая цветы к груди, присела на корточки и привалилась к каменному фальшборту, на котором только что сидели мальчики.

– Дарк! Беги в дом за помощью! – крикнула с лестницы Ливуета.

Элетиомель увидел, как тело в воде чуть-чуть шевельнулось и из-под него стали всплывать пузыри. Внизу стучали по палубе туфельки Ливуеты.

Через несколько секунд девочка прыгнула в мелкий пруд, чтобы вытащить оттуда брата. Даркенс продолжала визжать, а Элетиомель смел оставшиеся камушки, и те упали в воду вокруг мальчика.

Нет, не то. Должно было случиться что-то похуже, правда? Он точно помнил что-то про стул (он помнил что-то также про корабль, но и это было не совсем то). Он попытался представить, что за ужасы могут произойти с сидящим на стуле человеком, отбрасывая варианты один за другим, – ни с ним, ни с его знакомыми ничего подобного не случалось, или, по крайней мере, он этого не припоминал. Наконец он пришел к выводу, что зациклен на стуле по чистой случайности: просто был какой-то стул, и ничего больше.

Потом были имена; имена, которыми он пользовался, выдуманные имена, которые на самом деле ему не принадлежали. Подумать только – назвать себя именем корабля! Глупый, гадкий мальчишка; вот что он пытался забыть. Он не знал, не понимал, как он мог быть таким глупцом. Теперь все казалось ясным, очевидным. Он хотел забыть о корабле, изгладить всякую память о нем, чтобы не называть себя именем корабля.

Теперь он понял, теперь он осознал – когда было уже поздно.

От воспоминаний его затошнило.

Стул, корабль, еще что-то… а что – он забыл.

Мальчики учились работе по металлу, девочки – гончарному делу.

– Но мы же не крестьяне какие или… или…

– Ремесленники, – подсказал Элетиомель.

– Не спорьте. Вы должны научиться обрабатывать металл, – сказал мальчикам отец Чераденина.

– Но это занятие простолюдинов!

– Как умение писать и считать не сделает вас клерками, так и умение работать с металлом не сделает вас кузнецами.

– Но…

– Будете делать, что сказано. Если же вы считаете, что имеете склонность к военному делу, можете изготавливать на уроках клинки и доспехи.

Мальчики переглянулись.

– И еще: не возьмете ли на себя труд сказать своему учителю языка, что я поручил вам спросить у него, приемлемо ли для молодого человека благородного происхождения почти любое предложение начинать со злополучного слова «но»? Это все.

– Спасибо, сударь.

– Спасибо, сударь.

Выйдя из дома, они решили, что обработка металла – не такое уж плохое занятие.

– Но нам придется сказать Носатому насчет «но». И он надает дополнительных заданий!

– Нет. Твой старик спросил: «Не возьмете ли на себя труд?» Это пожелание, а не приказание.

– Ха! Верно.

Ливуета тоже хотела заниматься работой по металлу, но отец не разрешил – мол, это не подобает девушке. Ливуета настаивала. Отец не уступал. Она надулась. В конце концов сошлись на столярном деле.

Мальчики делали ножи и мечи, Даркенс – глиняную посуду, а Ливуета – мебель для летнего домика в глубине имения. Именно в этом домике Чераденин увидел…

Нет-нет-нет, он не хотел об этом думать, ни в коем случае. Он знал, что за этим последует.

Черт побери, лучше уж думать о другом неприятном происшествии – о том, как они взяли ружье из оружейного склада.

Не-е-ет, он не хотел думать вообще. Он пытался прогнать все мысли об этом, глядя на сумасшедшее голубое небо и стукаясь головой – вверх-вниз, вверх-вниз – о бледные чешуйчатые камни, с которых он уже смел шарики гуано, но это было слишком больно, и камни вминались в землю, и все равно ему не хватило бы сил, чтобы справиться даже с мухой, а потому он бросил это занятие.

Где он?

Ах да, кратер, затопленный вулкан… мы в кратере; старый кратер старого вулкана, давно потухшего. Кратер, заполненный водой. А в центре кратера был маленький островок, и он находился на этом островке, и смотрел с этого островка на стены кратера, и он был мужчиной, не так ли, дети, и был он славным человеком, и вот теперь он умирал на островке и…

– Кричать? – сказал он.

Сверху на него, полное сомнения, смотрело небо.

Голубое.

Это Элетиомель придумал взять ружье. Арсенал не запирался, но в то время был под охраной; взрослые все время были заняты и чем-то обеспокоены, даже поговаривали, что детей лучше отослать куда-нибудь. Лето прошло, а они еще не ездили в город. Им было скучно.

– Можно убежать.

Они шли, волоча ноги, по дорожке внутри имения, усеянной опавшими листьями. Элетиомель говорил вполголоса. Теперь им даже здесь не разрешали гулять без охранников, которые шли в тридцати шагах спереди от них и в двадцати – сзади. Когда вокруг было столько охранников, никакой игры толком не выходило. Ближе к дому, правда, позволялось играть без охраны, но это было еще скучнее.

– Не говори глупостей, – сказала Ливуета.

– Это не глупости, – возразила Даркенс. – Можно поехать в город. Хоть какое-то развлечение.

– Да, – сказал Чераденин. – Ты права. Хоть какое-то.

– Зачем вам в город? – спросила Ливуета. – Там может быть… опасно.

– Ну а здесь скучно, – отрезала Даркенс.

– Ага, скучно, – согласился Элетиомель.

– Можно взять лодку и уплыть, – предложил Чераденин.

– И даже не придется ставить парус или грести, – подхватил Элетиомель. – Надо лишь столкнуть лодку в воду, и в конце концов мы окажемся в городе.

– Нет, я против, – сказала Ливуета, пиная груду листьев.

– Да брось ты, Лив, – сказала Даркенс. – Что ты на всех нагоняешь тоску? Перестань. Мы должны все делать вместе.

– Нет, я против, – повторила Ливуета.

Элетиомель сжал губы и со всей силы пнул большую груду листьев: те разлетелись в желтом взрыве. Двое-трое охранников быстро развернулись, но тут же, успокоившись, пошли дальше.

– Надо что-то сделать, – сказал Элетиомель, глядя на охранников впереди себя и восхищаясь их большими автоматическими винтовками. Ему не разрешали прикасаться к настоящему, серьезному оружию – разве что давали иногда поиграть мелкокалиберным пистолетиком или легким карабином.

Он поймал лист, пролетавший рядом с его лицом.

– Листья… – Элетиомель покрутил лист перед глазами. – Деревья глупые, – сказал он остальным.

– Конечно, – подтвердила Ливуета. – У них ведь нет мозгов и нервов, правда?

– Я не об этом. – Элетиомель смял лист. – Деревья глупо устроены. Столько всего пропадает попусту осенью. Дереву, которое сохранило бы свои листья, не пришлось бы отращивать новые. Оно смогло бы вырасти выше всех других. И стало бы царем деревьев.

– Но листья так прекрасны! – воскликнула Даркенс.

Элетиомель покачал головой, заговорщицки переглянувшись с Чераденином.

– Девчонки! – с ухмылкой сказал он.

Он забыл другое слово для кратера. Было ведь и другое слово для кратера, большого вулканического кратера, совершенно точно было.

«Я только на секунду положил его сюда, и какая-то скотина его сперла… если бы я только мог его найти… Я положил его сюда секунду назад».

Где был вулкан?

Вулкан был на большом острове где-то посреди внутреннего моря.

Он окинул взглядом далекие стены кратера, пытаясь вспомнить, где же это «где-то». Движения болью отдавались в плече, куда ударил кинжалом один из грабителей. Он шикал на мух, слетавшихся тучами, но был уверен, что те уже отложили в рану свои яйца.

(Рана довольно далеко от сердца, где он все еще носит ее; инфекция дойдет до сердца еще нескоро. К тому времени он уже умрет – они не успеют добраться до его сердца, а значит, и до нее.)

Но почему нет? Давайте, маленькие личинки, добро пожаловать, жрите, наедайтесь; к тому времени, как вы станете мухами, я, вероятно, буду уже мертв, а вы избавитесь от боли и мучений, ведь я не стану соскребать вас… Мои дорогие маленькие личинки, бедные маленькие личинки. (Бедный маленький я – ведь это меня пожирают.)

Он оставил эти мысли и вспомнил о прудике, о той маленькой лужице, вокруг которой он ползал, подобно камню на орбите. Лужица эта находилась на дне неглубокой впадины, и ему почудилось, что он все время пытается отползти подальше от вонючей воды, грязи и мух, которые роились вокруг нее… Ничего не выходило – он почему-то, казалось, неизменно возвращался к воде; но он много думал об этом.

Лужица была неглубокой, заиленной, вонючей и полной камней, грязной, омерзительной; она разлилась больше обычного от его рвоты и крови. Он хотел уйти, отползти подальше. Потом он направит сюда эскадрилью тяжелых бомбардировщиков.

Он снова пополз к озеру, принуждая себя огибать прудик, раскидывая по пути шарики помета и насекомых, – и все-таки вернулся, вернулся туда же, откуда начал свой путь, и остановился, глядя в изумлении на пруд и на камень.

Что он тут делал?

Как всегда, помогал аборигенам. Честный советник, который помогает держать психов на расстоянии, а народ – в довольстве. А потом он встал во главе маленькой армии. Но они решили, что он их предаст и использует обученное им войско для захвата власти. Поэтому накануне победы, в тот самый час, когда начался штурм Святилища, они схватили его.

Они притащили его в котельную и раздели. Ему удалось уйти, но внизу у лестницы топтались солдаты, и пришлось убегать от них. Его прижали к реке, снова загнав в угол. Он прыгнул в воду, чуть не потеряв сознание от удара, река подхватила и неторопливо закрутила его… Пришел он в себя утром, на большой речной барже, под лебедкой, не понимая, как здесь оказался. С кормы свисал канат, и он мог только предполагать, что забрался на судно по этому канату. Голова по-прежнему болела.

Он взял какую-то одежду, сушившуюся на бечевке за рулевой рубкой, но тут его заметили. С одеждой в руке он прыгнул в воду и поплыл к берегу. Его продолжали преследовать; приходилось все больше удаляться от города и от Святилища, где его могла искать Культура. Он часами ломал голову над тем, как связаться с ней.

На украденном скакуне он мчался по кромке заполненного водой кратера, и тут на него напали грабители. Они избили его, ограбили, перерезали сухожилия на ногах и швырнули в вонючее желтое озерцо на дне кратера, а когда он, работая одними руками – ноги стали бесполезным грузом, – попытался уплыть, стали закидывать его камнями.

Он знал, что один из камней рано или поздно попадет в цель, и попытался исполнить один из тех замечательных трюков, которым его научила Культура: набрал полные легкие воздуха и нырнул. Ждать пришлось всего несколько секунд. Огромный камень упал в воду в том месте, где после его нырка остались пузыри. Он обхватил камень, как любовницу, позволил увлечь себя в темные водные глубины и отключился, как его учили, не очень думая о том, выйдет ли из этого что-нибудь и придет ли он вообще в сознание.

Ныряя, он сказал себе: «Десять минут». Он пришел в сознание среди удушающей темноты, вспомнил обо всем и отпустил камень. Он попробовал дрыгнуть ногами и направиться к свету, но ничего не произошло. Он стал работать руками. Поверхность устремилась навстречу и наконец встретила его. Никогда еще воздух не казался ему таким сладким.

Стены кратера, окружавшие озеро, были отвесными. Оставалось лишь плыть к крохотному скалистому островку. Птицы с недовольными криками покинули островок, и он с трудом поплыл к этому кусочку суши.

«По крайней мере, – подумал он, выбираясь на берег, густо покрытый птичьим пометом, – меня нашли не жрецы. Иначе мне действительно пришлось бы худо».

Боли в ногах начались несколько минут спустя, словно кислота медленно просачивалась во все суставы, – и тогда он пожалел, что его не поймали жрецы.

«И все же, – говорил он себе (чтобы отвлечься от боли), – они придут за мной». Люди Культуры спустятся на большом прекрасном корабле, заберут его, вылечат.

Ну конечно. Им займутся врачи, поставят его на ноги, он будет в безопасности, полной безопасности, боль перестанет мучить его, он вернется в рай, словно… словно в детство, словно в тот самый сад. Вот только – напоминала ему непослушная часть разума – в том саду тоже случались всякие неприятности.

Даркенс попросила охранника, стоявшего у входа в арсенал, помочь ей с дверью за углом коридора: дверь заело, и открываться она не желала. Тем временем в арсенал проскользнул Чераденин, взял автоматическую винтовку, согласно описанию Элетиомеля, и вернулся, прикрывая ружье плащом. Даркенс в это время многословно благодарила охранника. Все четверо встретились в гардеробной малого зала. Вдыхая приятные запахи мокрой одежды и мастики для пола, они принялись передавать друг другу винтовку и возбужденно шептаться. Оружие было очень тяжелым.

– Тут всего один магазин!

– Больше я не нашел.

– Да ты просто слепой, Зак. Ну да ладно, думаю, нам хватит.

– Ой, она вся в масле, – сказала Даркенс.

– Это чтобы не ржавела, – объяснил Чераденин.

– И где мы будем стрелять?

– Пока спрячем винтовку здесь, а после обеда улизнем, прихватив ее, – сказал Элетиомель, беря оружие у Даркенс. – У нас занятие с Носатым, а он все равно всегда спит на уроках. Мама и папа будут развлекать этого полковника. Мы выберемся в лес и постреляем там.

– Нас могут убить, – сказала Ливуета. – Охрана решит, что это террористы.

Элетиомель терпеливо покачал головой.

– Лив, какая же ты глупая. – Он направил на нее ружье. – Здесь есть глушитель. Для чего, по-твоему, вот эта штуковина?

– Эй. – Ливуета отвела ствол в сторону. – Тут хоть предохранитель есть?

Элетиомель на секунду задумался.

– Конечно, – громко произнес он, затем чуть вздрогнул и бросил взгляд на закрытую дверь в зал. – Конечно, – прошептал он. – Давайте спрячем его здесь, а потом вернемся за ним и удерем от Носатого.

– Здесь его не спрячешь, – возразила Ливуета.

– А я вот спрячу.

– Слишком сильный запах, – заметила Ливуета. – Запах масла. Если кто зайдет сюда, то сразу почует. Что, если папа решит прогуляться?

На лице у Элетиомеля появилось озабоченное выражение. Ливуета прошла мимо него и открыла маленькое высокое окошко.

– А что, если спрятать винтовку на каменном корабле? – предложил Чераденин. – В это время года туда никто не заходит.

Элетиомель задумался, потом схватил плащ, в котором Чераденин вынес ружье, и снова завернул оружие в него.

– Хорошо. Бери.

Нет, это не слишком далеко во времени. Или слишком далеко… он не был уверен. То самое место. Именно его он и искал. То самое место. Место имело огромную важность, место значило все. Вот взять этот камень…

– Взять тебя, камень, – сказал он, скосившись на него.

О да: отвратительный здоровенный плоский камень бездельничает, безнравственный и тупой, торчит себе островком посреди грязной лужи. Лужа эта – крохотное озерцо вокруг островка, а островок находится в затопленном кратере. Кратер – вулканический, вулкан расположен на острове в большом внутреннем море. Внутреннее море похоже на гигантское озеро посреди континента, а континент – это что-то вроде острова в морях планеты. Планета – это что-то вроде острова в архипелаге планетной системы, а система плавает в Скоплении, похожем на остров в море галактики, которая напоминает остров в группе галактик, группа же есть остров во Вселенной. А Вселенная похожа на остров, плавающий в море Континуумов, которые плавают, как острова, в Реальности, а…

Но внутри Континуумов, Вселенной, группы галактик, галактики, Скопления, планетной системы, планеты, континента, острова, озера, острова… оставался камень. А ЗНАЧИТ, КАМЕНЬ, ПАРШИВЫЙ КАМЕНЬ, ЯВЛЯЕТСЯ ЦЕНТРОМ ВСЕЛЕННОЙ, КОНТИНУУМОВ, ВСЕЙ РЕАЛЬНОСТИ!

Он вспомнил это слово: «кальдера». Озеро образовалось, когда вода затопила кальдеру. Он поднял голову, поглядел на спокойную желтоватую воду и дальше – на скалы, и ему показалось, что он видит кораблик, вырезанный из камня.

– Кричи, – сказал он.

– Пошел в задницу, – услышал он неуверенный голос с неба.

Тучи затянули небо; темнеть уже начинало рано. Учителю языка на сей раз понадобилось больше времени, чтобы уснуть за высоким столом, и они уже решили было отложить задуманное на завтра, но не выдержали. Они осторожно выбрались из комнаты, изо всех сил стараясь держаться естественно, и спустились в малый зал, где надели сапоги и куртки.

– Я же говорила, – заметила Ливуета, – что все равно слегка пахнет маслом.

– А я ничего не чувствую, – солгал Элетиомель.

Банкетный зал, где в этот вечер трапезничали и пили вино заезжие военные – полковник со своим штабом, – выходил в парк со стороны фасада. Озеро с каменной лодкой было по другую сторону.

– Мы только прогуляемся вокруг озерца, сержант, – сказал Чераденин охраннику, остановившему их на щебенчатой тропинке, по пути к каменному кораблю.

Сержант кивнул и посоветовал торопиться – скоро будет темно. Они проскользнули в корабль. Винтовка лежала там, где ее спрятал Чераденин, – под каменной скамейкой на верхней палубе.

Поднимая винтовку с палубы, выложенной плиткой, Элетиомель задел стволом за кромку скамейки.

Раздалось клацанье, магазин отсоединился и упал. Потом послышался звук разжимающейся пружины, и по камням, позвякивая, посыпались пули.

– Идиот, – бросил Чераденин.

– Заткнись!

– Не надо, – сказала Ливуета, затем нагнулась и начала поднимать пули.

– Давайте вернемся, – прошептала Даркенс. – Мне страшно.

– Не бойся, – приободрил ее Чераденин, похлопав по руке. – Давай искать. Нужно найти все пули.

Они нашли пули, отерли их и засунули назад в магазин: казалось, на это ушло сто лет. Но не было уверенности, что все пули найдены. Когда они подсоединили наконец магазин, почти совсем стемнело.

– Слишком темно, – сказала Ливуета.

Они сидели на корточках у борта, глядя через озеро на дом. Элетиомель держал винтовку.

– Нет, – заявил он. – Еще видно!

– Ничего толком не видно, – сказал Чераденин.

– Давайте отложим до завтра, – предложила Ливуета.

– Они нас скоро хватятся, – прошептал Чераденин. – У нас нет времени!

– Нет! – отрезал Элетиомель, глядя на охранника, который прохаживался у конца мощеной дорожки; Ливуета тоже посмотрела туда: это был сержант, с которым они недавно говорили.

– Не валяй дурака! – сказал Чераденин и, протянув руку, схватил винтовку. Элетиомель потянул оружие на себя.

– Она моя. Не трогай.

– Ничего не твоя! – прошипел Чераденин. – Наша. Она принадлежит нашей семье, а не твоей!

И он ухватил винтовку обеими руками. Элетиомель снова потянул ее в свою сторону.

– Прекратите! – велела Даркенс тоненьким голоском.

– Не будьте вы такими… – начала было Ливуета, затем повернула голову в ту сторону, откуда вроде бы донесся какой-то шум.

– Давай сюда!

– Отпусти!

– Да прекратите же, пожалуйста, прекратите. Давайте вернемся домой, пожалуйста…

Ливуета не слышала их: во рту у нее пересохло, она смотрела поверх каменного фальшборта широко раскрытыми глазами. Одетый в черное человек поднял винтовку, уроненную охранником-сержантом. Сам сержант лежал на гравийной дорожке. Незнакомец держал что-то, сверкнувшее в свете, который лился из окна. Потом он столкнул неподвижное тело сержанта в озеро.

У Ливуеты перехватило дыхание, и она присела.

– Ти… – сказала она.

Мальчишки продолжали возню с винтовкой.

– Ти…

– Мое!

– Отпусти!

– Тише! – прошипела она и стукнула обоих по лбам. Мальчики уставились на нее. – Кто-то убил сержанта. Вон там.

– Что?

Чераденин и Элетиомель подняли голову и стали глядеть поверх борта. Винтовка так и осталась у Элетиомеля.

Даркенс присела и заплакала.

– Где?

– Вон там. Вон его тело! В воде!

– Вижу, – сказал Элетиомель протяжным шепотом. – А кто?…

И тут они втроем увидели темный силуэт – кто-то пробирался к дому, держась в тени кустов, что окаймляли дорожку. Еще с десяток человек – сгустки темноты – двигались вдоль озера по узкой, поросшей травой тропинке.

– Террористы! – возбужденно сказал Элетиомель. Они втроем нырнули за борт, где бесшумно рыдала Даркенс.

– Нужно предупредить всех в доме, – сказала Ливуета. – Стрельни из ружья.

– Сначала сними глушитель.

Элетиомель вцепился в глушитель на конце ствола.

– Его заело!

– Дай я попробую.

Попробовали все втроем.

– Все равно стреляй, – велел Чераденин.

– Да! – прошептал Элетиомель, встряхнул винтовку и взвесил ее в руке. – Да.

Он присел, положил винтовку на каменный фальшборт и стал целиться.

– Осторожнее, – предупредила Ливуета.

Элетиомель навел винтовку на группу людей, что пересекали тропинку, направляясь к дому, и нажал на спусковой крючок.

Винтовка словно взорвалась. Вся палуба каменного корабля осветилась. Звук был оглушительным. Элетиомеля отбросило назад, но винтовка продолжала стрелять; трассирующие пули пронзали черное небо. Он рухнул на скамью. Даркенс взвизгнула так громко, как могла, и подпрыгнула. Послышались звуки выстрелов где-то рядом с домом.

– Дарк, пригнись! – вскрикнула Ливуета.

Над каменным кораблем вспыхивали световые линии.

Даркенс стояла и визжала, а потом бросилась к лестнице. Элетиомель потряс головой и поднял взгляд, когда девочка пробегала мимо него. Ливуета попыталась ее схватить, но промахнулась. Чераденин попробовал опрокинуть ее.

Светящиеся линии снижались, откалывали куски камня вокруг них, поднимали облачка пыли, а Даркенс, крича и спотыкаясь, продвигалась к лестнице.

Пуля вошла ей в бедро. Чераденин, Ливуета и Элетиомель довольно отчетливо услышали, несмотря на стрельбу, свист той самой пули и вопль девочки.

Его тоже задело, хотя в тот момент он не знал этого.

Атаку на дом отбили. Даркенс выжила. Она чуть не умерла от потери крови и болевого шока, но все же выжила. Лучшие хирурги восстанавливали ее тазовый сустав, раздробленный пулей на десяток больших частей и сотни осколков.

Куски костей проникли в тело Даркенс – их нашли в ногах, в одной руке, во внутренних органах. Один даже застрял в подбородке. Армейские хирурги хорошо разбирались в такого рода ранениях. У них имелись время (война тогда еще не началась) и стимул (отец девочки был очень важной персоной), чтобы сделать все возможное. Но все же ходила она с трудом – по крайней мере, до совершеннолетия.

Один из осколков вылетел за пределы ее тела и проник в тело Чераденина. Чуть выше сердца.

Армейские хирурги решили, что извлекать его слишком опасно, и сказали, что со временем организм сам отторгнет инородное тело.

Но этого так и не случилось.

Он снова начал свой путь вокруг лужицы.

Кальдера! Вот оно, нужное слово, нужный термин.

(Такие сигналы были важны, и он получил тот, на который надеялся.)

«Победа! – сказал он себе, продолжая ползти, откидывая со своего пути остатки птичьего помета и извиняясь перед насекомыми. – Все будет хорошо».

Теперь он знал это – и еще он знал: в конце концов ты непременно выигрываешь, и даже если ты проиграл, никогда нельзя знать наперед, было только одно сражение, и он все равно оказался в центре этой дурацкой истории, а слово было – «кальдера», а еще было слово «Закалве», а еще – «Стаберинде» и…

Они нашли его. Спустились в большом прекрасном корабле, взяли его, снова вылечили, поставили на ноги.

– Они никогда не учатся, – отчетливо произнесло небо и вздохнуло.

– Пошло в задницу, – сказал он.

Много лет спустя Чераденин приехал из военной академии и стал искать Даркенс. Немногословный садовник указал ему, куда идти. Он прошел по мягкому ковру из опавших листьев к летнему домику.

Изнутри раздался крик. Даркенс.

Он ринулся вверх по ступенькам, вытаскивая на бегу пистолет, затем пинком распахнул дверь.

Испуганное лицо Даркенс, голова, повернутая к нему через плечо, уставленные на него глаза. Ее руки все еще были на шее Элетиомеля, который сидел, спустив брюки до щиколоток, держал руки на обнаженных – платье задрано – ягодицах Даркенс и спокойно смотрел на него.

Элетиомель сидел на маленьком стуле, который некогда соорудила Ливуета на уроках столярного дела.

– Привет, старина, – сказал он молодому человеку с пистолетом в руке.

Чераденин секунду-другую смотрел в глаза Элетиомеля, потом развернулся, сунул пистолет в кобуру, застегнул ее, вышел и закрыл за собой дверь.

За его спиной раздались плач Даркенс и смех Элетиомеля.

Островок в центре кальдеры снова стал безопасен. Часть птиц вернулась туда.

Островок изменился благодаря человеку. Вокруг центрального углубления все было теперь очищено от помета. Из центра этого светлого круга шел проделанный в птичьих испражнениях короткий отросток. Остров выглядел пиктограммой – белое на черном.

Это был местный знак – «Помогите!», и увидеть его можно было только с самолета или из космоса.

Несколько лет спустя после происшествия в летнем домике – ночью, когда горел лес и вдалеке грохотала артиллерия, – один молодой майор запрыгнул в танк из своего батальона и приказал водителю гнать его по лесной дорожке, извивавшейся между деревьями.

Позади остались развалины отбитого ими особняка и сверкающие языки пламени, что освещали величественный когда-то интерьер. Пламя отражалось в декоративном пруду с разбитым каменным корабликом.

Танк продрался сквозь лес, сминая деревца и мостики, переброшенные через ручьи.

За деревьями он увидел полянку с летним домиком. Полянка освещалась мигающим белым светом, который казался светом с небес.

Они выехали на полянку. Высоко на дереве висела осветительная ракета, парашют которой запутался в ветвях. Она шипела и искрилась, проливая чистый, резкий, сильный свет на лесную прогалину.

Внутри летнего домика стоял маленький деревянный стул, видный снаружи. Пушка танка нацелилась на маленькую постройку.

– Господин майор? – спросил командир танка, обеспокоенно глядя на него из люка.

Майор Закалве посмотрел на него.

– Огонь, – приказал он.

Глава восьмая

Выпал первый снег, засыпав верхние склоны приютившей город расселины. Снег спускался с серо-коричневого неба и оседал на улицах и зданиях, словно простыня, наброшенная на мертвое тело.

Он обедал в одиночестве за большим столом. Номер был ярко освещен. На экране, который он откатил на середину комнаты, мелькали лица пленников, освобожденных на какой-то планете. Через открытую балконную дверь залетали частички падающего снега. Ворсистый ковер на полу заиндевел со стороны балкона, а ближе к середине комнаты потемнел – там кристаллы льда таяли и превращались в воду. Город за окном казался скоплением полуразличимых серых силуэтов. Ряды уличных фонарей порой тянулись по прямой, а порой петляли, теряясь вдали или за снежной пеленой.

Темнота пришла, как черный флаг, которым взмахнули над каньоном. Этот взмах вымел серый цвет из пределов города, а потом, словно в виде компенсации, разбросал по нему пятна света – огни окон и фонарей.

Безмолвный экран и безмолвный снег вступили между собой в сговор; свет прожег дорожку в безмолвном хаосе снегопада за окном. Он встал, закрыл двери и ставни, задернул шторы.

Следующий день оказался светлым и прозрачным. Каньон можно было отчетливо видеть настолько, насколько позволяла кривизна его склонов; здания, ленты дорог и акведуков казались свеженарисованными, сверкавшими новой краской, а холодное неумолимое солнце добавляло лоска самому тусклому и серому камню. Верхнюю часть города занесло снегом. Внизу, где температура колебалась не так резко, выпал дождь. Теперь здесь тоже было ясно. Он смотрел в окно машины, изучая город, и восхищался каждой деталью; он считал арки и автомобили, прослеживал направление водных артерий, дорог, трубопроводов, тропинок – со всеми поворотами и укромными местами. Сквозь черные очки он разглядывал каждый солнечный зайчик, косился на каждую кружащую птицу и отмечал каждое разбитое окно.

Машина была самой длинной и обтекаемой из всех, что он покупал или брал внаем: семиместный лимузин с роторным двигателем – большого объема, но слабым – и приводом на обе задние оси. Крыша автомобиля была опущена. Он сидел на заднем сиденье и наслаждался холодным воздухом, обдувавшим лицо.

Внезапно терминал в его ухе запищал:

– Закалве?

– Да, Дизиэт?

Он ответил вполголоса, полагая, что водитель за воем ветра ничего не услышит, – но все же поднял перегородку, отделявшую передние сиденья от салона.

– Привет. Слушай, у нас тут небольшая задержка. Совсем небольшая. Как дела?

– Пока ничего. Меня называют Стаберинде, вокруг меня поднялась шумиха. Я владею «Авиалиниями Стаберинде», тут есть улица Стаберинде, универмаг «Стаберинде», железная дорога Стаберинде, телерадиокомпания «Стаберинде»… даже круизный лайнер «Стаберинде». Я тратил деньги, как водород. Всего за неделю создал деловую империю – другим требуется на это целая жизнь. Я в мгновение ока стал одним из самых знаменитых людей на планете, а может, и в Скоплении.

– Да, но, Чера…

– Пришлось сегодня утром выбираться из отеля через служебный вход и туннель: двор забит журналистами. – Он обернулся. – Удивительно, что удалось от них оторваться.

– Да, Чер…

– Черт побери, может быть, война откладывается только из-за моего безумного поведения. Люди хотят не сражаться, а посмотреть, как я дальше буду разбазаривать свои деньги.

– Закалве, Закалве… Отлично. Великолепно. Но к чему все это?

Он вздохнул; они проезжали мимо заброшенных зданий по одну сторону дороги неподалеку от уступа скалы, и он обвел их внимательным взглядом.

– К чему? Имя Стаберинде услышат все – даже затворник, изучающий старинные рукописи.

– И?…

– Мы с Бейчи как-то раз устроили одну штуку на войне. Придумали одну военную хитрость и назвали ее «стратегией Стаберинде». Но только между нами. Строго между нами. Слово «Стаберинде» кое-что значит только для Бейчи, так как я рассказал ему о… происхождении этого слова. Если Бейчи услышит его, то наверняка задумается о том, что же тут происходит.

– Теоретически все прекрасно. А что на практике? Пока ничего?

– Нет. – Он вздохнул и нахмурился. – Туда, где он находится, поступают новости? Ты уверена, что он не узник?

– Там есть доступ к сети, но не прямой. Информация фильтруется. Даже мы толком не знаем, что там происходит. Но мы уверены, что Бейчи – не узник.

Он задумался на секунду.

– А что с близостью войны?

– Полномасштабная война, кажется, неизбежна. Но, судя по всему, срок между принятием решения и началом военных действий увеличился на два-три дня. Теперь это дней восемь-десять после крупной провокации. Итак… если смотреть на вещи оптимистически, пока все хорошо.

– Гмм. – Он потер подбородок, глядя на проносящийся внизу, в пятидесяти метрах под ним, акведук с замерзшей водой. – Ладно. Я сейчас еду в университет. Завтрак с деканом. Я учреждаю стипендию Стаберинде и научный фонд Стаберинде. А еще… кафедру Стаберинде.

Он скорчил гримасу.

– И даже, может, институт Стаберинде, – продолжил он. – Возможно, в разговоре с деканом я коснусь этих табличек, имеющих колоссальную важность.

– Да, неплохая мысль, – согласилась Сма после короткой паузы.

– Ну хорошо. Ведь они, наверное, не связаны с теми проблемами, в которые с головой ушел Бейчи, а?

– Нет, не связаны. Но таблички наверняка отправят на хранение туда, где он работает. Я полагаю, что у тебя есть все основания побывать там под предлогом проверки мер безопасности. Или для того, чтобы ознакомиться с условиями хранения.

– Хорошо. Я скажу о табличках.

– Сначала убедись, что с сердцем у него все в порядке.

– Ладно, Дизиэт.

– И еще одно. Та пара, которой ты интересовался… Те двое, что появились на твоем уличном празднестве.

– Ну?

– Они из Администрации. Так здесь называют крупнейших держателей акций, которые указывают главам корпораций…

– Да, Дизиэт, я помню, что это значит.

– Эти двое представляют Солотол, и им повинуются беспрекословно. Главы корпораций почти наверняка последуют их рекомендациям насчет Бейчи, а значит, правительство сделает то же самое. Кроме того, они стоят над всеми законами. Не связывайся с ними, Чераденин.

– Чтобы я с кем-то связался? – сказал он, невинно улыбаясь холодному, сухому ветру.

– Да-да, именно ты. У меня все. Желаю хорошо позавтракать.

– Пока, – попрощался он.

Город пролетал мимо. Покрышки автомобиля шуршали и визжали на темном дорожном покрытии. Он включил обогрев ног.

Машина ехала по спокойной части дороги, проходившей под скалой. Водитель притормозил, увидев предупреждающий знак и мигающие огни впереди, потом перед ним неожиданно возник знак объезда. Машина чуть не пошла юзом, но все же свернула на съезд, а затем въехала в длинный бетонный коридор с отвесными стенами.

Они подъехали к крутому подъему, за которым было видно только небо. Красные линии указывали направление объезда – наверх. Водитель сбросил газ, пожал плечами и прибавил скорость. Нос длинного автомобиля задрался на бетонном возвышении, а того, что находилось по другую сторону вершины, не было видно.

Увидев то, что было по другую сторону, водитель закричал от страха, нажал на педаль тормоза и попытался свернуть в сторону. Лимузин клюнул носом, скатился на лед и заскользил.

Подпрыгнув на сиденье во время поворота, он испытал приступ раздражения – почему не видно того, что впереди? – и в недоумении посмотрел на водителя.

Кто-то направил их с дороги в ливнеотводный канал. Дорога подогревалась, а потому не замерзала. Ливневка же была покрыта льдом. Машина въехала в нее вблизи самой высокой точки, из небольшого ответвления, – всего ответвлений было несколько десятков, и они сходились в одном месте, образуя полукруглую площадку. Широкая ливневка километровой длины вела в глубины города и пересекалась мостами.

Автомобиль повернул чуть в сторону, перевалив через искусственную неровность перед входом в ответвление, и принялся скользить по склону; колеса его вращались, двигатель ревел. Сначала медленно и неуклюже, а потом все быстрее и быстрее лимузин устремился вниз по крутому спуску.

Водитель снова надавил на педаль тормоза, потом включил заднюю передачу и наконец попытался направить машину боком на стенку, но скорость сбросить не удалось: тормозить на льду было делом неблагодарным. Колеса автомобиля сотрясались, весь корпус вздрагивал на ледяных ухабах. Воздух завывал, покрышки визжали.

Он вглядывался в стены ливневки, проносившиеся мимо с бешеной скоростью. Автомобиль продолжал медленно поворачиваться вокруг своей оси. Водитель закричал, увидев впереди массивную опору моста. Задок машины поднялся, затем она врезалась в бетон и подпрыгнула. Куски металла взлетели в воздух, потом упали на лед позади машины и понеслись следом за ней, а сама она изменила направление движения.

Мосты, впадающие в ливневку стоки, виадуки, здания по сторонам, акведуки, огромные трубы, шедшие над ливневкой, – все это неслось мимо крутящейся машины, оставалось позади, освещенное ярким светом, вместе с потрясенными лицами людей, взиравших поверх ограждений и из открытых окон.

Он посмотрел вперед и увидел, что водитель открывает дверь.

– Эй! – закричал и, подавшись вперед, ухватил его.

Машина грохотала по неровному льду. Водитель выпрыгнул.

Он оттолкнулся и оказался на переднем сиденье, едва разминувшись с коленями водителя. Ноги его уперлись в педали, руки схватили баранку, и он кое-как устроился в водительском кресле. Машина поворачивалась все быстрее, подпрыгивая и лязгая на ухабах и на приподнятых металлических решетках. Он увидел одно из колес и части кузова – те неслись следом за машиной. Еще одно зубодробительное столкновение с опорой моста вырвало целую ось, которая полетела по воздуху и ударилась о стальную опору какого-то здания. Посыпались кирпичи, стекло, металлическая шрапнель.

Он вцепился в рулевое колесо, которое бесполезно вертелось в его руках, и решил, что попытается направлять машину вперед, пока постепенно поднимающаяся температура в каньоне не растопит лед. Но если колеса по-прежнему не станут слушаться руля, стоит последовать примеру шофера.

Рулевое колесо дернулось и обожгло ладони. Покрышки дико визжали. Он ударился носом о баранку, подумав, что это был небольшой сухой участок, и посмотрел вперед. Дальше по склону лед сохранялся лишь там, где на ливневку падали тени зданий.

Машина летела почти по прямой. Он снова вцепился в баранку, давя на педаль тормоза. Это не помогло. Он включил заднюю передачу – коробка скоростей заверещала. От ужасного шума лицо его исказилось гримасой; нога продолжала давить на дрожащую педаль. Баранка снова ожила и оставалась живой чуть дольше. Его опять бросило вперед. На этот раз рулевое колесо удалось удержать – а кровь из носа была сущим пустяком.

Теперь все ревело – ветер, покрышки, кузов машины. В ушах у него трещало и пульсировало от быстро растущего давления воздуха. Он посмотрел вперед и увидел бетон, покрытый сорняками.

«Черт!» – сказал он про себя.

Впереди был очередной крутой склон – он еще не доехал до самого низа.

Он вспомнил, что водитель говорил об инструментах под передним пассажирским сиденьем, откинул сиденье, схватил самый большой на взгляд металлический стержень, ударом ноги распахнул дверь и выпрыгнул наружу, упав на бетон. Стержень чуть не вылетел из его рук. Автомобиль начал разворачиваться перед ним, покинув последний покрытый льдом участок: дальше по склону виднелась лишь трава. Из-под оставшихся колес полетели брызги. Он перекатился на спину и, извиваясь, полетел вниз по крутому, поросшему зеленью склону. Брызги хлестали его по лицу. Он держал стержень обеими руками, зажав его между грудью и плечом и крепко упираясь им в бетон, сквозь воду и заросли травы.

Металл гудел в его руках.

Выступающий борт ливневки несся ему навстречу. Он уперся стержнем еще сильнее. Тот врезался в бетон, сотрясая все его тело. Зубы его выбивали дробь, в глазах помутнело. Под рукой вдруг возник плотный комок вырванной травы – ни дать ни взять клок волос какого-то мутанта.

Машина первой достигла борта ливнеотводного канала, сделала кульбит в воздухе, закрутилась и исчезла из вида. Потом он сам ударился о борт, опять едва не выпустив стержень из рук, и полетел наверх, замедлившись, хотя и недостаточно. Темные очки слетели с его носа, и он чуть не потянулся за ними.

Водослив продолжался еще полкилометра. Автомобиль перевернулся и ударился о бетонный склон. Обломки его полетели вниз, к реке на дне каньона. Коробка передач и оставшаяся ось отделились от рамы, ударились о какие-то трубы, проходившие поверх ливневки, и проломили их. Из труб хлынула вода.

Он снова принялся работать металлическим стержнем, словно ледорубом, гася скорость своего падения.

Он пролетел под разбитыми трубами, из которых хлестала теплая вода.

«Ну, слава богу, хоть не канализация», – весело подумал он. Явная перемена к лучшему.

Он встревоженно посмотрел на металлический инструмент, продолжавший вибрировать в его руках, пытаясь понять, что же это такое. Оглядываясь, он подумал, что это может служить для демонтажа покрышек или для запуска двигателя.

Он перевалил через последний уступ водостока и медленно соскользнул в широкую и мелководную реку Лотол. Части автомобиля уже были там.

Он встал и, шлепая по грязи, выбрался на берег. Проверив, не летит ли на него сверху что-нибудь еще, он сел. Его трясло. Он потрогал кровоточащий нос. Тело болело – он ушибся в машине. Сверху, с набережной, на него смотрели люди, и он помахал им.

Он встал, прикидывая, как ему выбираться из этого бетонного каньона, посмотрел вверх по водостоку, но увидел лишь короткий его отрезок – за последним уступом ничего не было видно.

«Что случилось с водителем?» – подумал он.

Бетонный уступ, на который он смотрел, четко вырисовывался на фоне неба – темная выпуклость. Уступ повисел несколько секунд и устремился вниз, окрашивая в красное тонкий слой воды на водостоке. То, что осталось от водителя, пролетело мимо него, упало в реку, ударилось о раму разбитого автомобиля и неторопливо поплыло вниз, вращаясь в воде: розоватая масса.

Он тряхнул головой, поднес руку к носу, попробовал покрутить кончик и застонал от боли. Он уже в пятнадцатый раз ломал нос.

Он скорчил гримасу, глядя на себя в зеркало, и сплюнул кровь, смешанную с теплой водой. В черной фарфоровой раковине бурлила, готовясь исчезнуть, вода с мыльной пеной в красных крапинках. Он осторожно потрогал нос и нахмурился, рассматривая свое отражение.

– Я пропускаю завтрак, теряю великолепного водителя и свою лучшую машину. Мало того, я ломаю нос, а мой старый плащ, к которому я привязан, пачкается так, как никогда прежде. И что, «забавно» – это все, что ты можешь сказать?

– Извини, Чераденин. Я только хочу сказать, что это странно. Не знаю, зачем им это нужно. Ты уверен, что все это подстроили? О-о-о.

– Что-что?

– Ничего. Ты уверен, что это не простая случайность?

– Абсолютно. Я вызвал другой автомобиль и полицию, потом вернулся туда, откуда все это началось. Никакого объезда – все знаки исчезли. Остались только следы промышленного растворителя, которым они смывали фальшивую красную разметку на поверхности ливневки.

– Ага. Ага. Да-а-а… – Голос Сма звучал как-то необычно.

Он вытащил бусинку приемопередатчика из уха и уставился на нее:

– Сма…

– У-у-у. Ну-у, хорошо, как я сказала, если это те двое из Администрации, то полиция против них бессильна. Но не могу представить, чтобы они вели себя вот так.

Он дал воде всосаться в раковину, потом осторожно промокнул нос ворсистым гостиничным полотенцем и вставил сережку назад в ухо.

– Может, им просто не нравится, что я использую деньги «Авангардного фонда». Может, они думают, что я и есть господин Авангард. – Он подождал ответа. – Сма, я говорю, может, они…

– О-о-о, да. Извини. Я тебя слышала. Наверное, ты прав.

– Но тут есть и еще кое-что.

– Боже мой. Что еще?

Он взял изящно разукрашенную пластиковую экран-карточку с изображением буйной вечеринки. На этом фоне медленно мигало послание.

– Приглашение. Мне. Зачитываю: «Господин Стаберинде, поздравляю с чудесным спасением. Пожалуйста, приходите на маскарад сегодня вечером. Машина будет ждать вас на закате. Костюм приготовлен». Адреса нет. – Он засунул карточку назад за кран раковины. – Портье говорит, что карточка пришла приблизительно тогда же, когда я вызвал полицию, после моих пируэтов на льду.

– Маскарад, говоришь? – хихикнула Сма. – Смотри, Закалве, береги задницу.

Послышалось еще чье-то хихиканье, причем не одного человека.

– Сма, – сказал он ледяным тоном, – если я позвонил в трудную минуту…

Сма откашлялась, и внезапно тон ее стал деловым.

– Да нет, я вполне. Похоже, это те же ребята. Ты пойдешь?

– Пожалуй. Только не в их костюме, что бы они ни предложили.

– Хорошо. Мы будем наблюдать. Ты абсолютно уверен, что тебе не нужна ножевая ракета или…

– Я не хочу возвращаться к этому, Дизиэт, – сказал он, вытирая лицо и вновь усиленно сморкаясь, после чего осмотрел свое отражение. – Я вот о чем думал. Если эти люди так ведут себя только из-за фонда, может, нам удастся нарисовать для них кое-какие перспективы.

– Что за перспективы?

Он прошел в спальню, рухнул на кровать и уставился на расписанный потолок.

– Ведь поначалу Бейчи тоже был связан с «Авангардным»?

– Почетный президент-директор. Когда мы начинали, Бейчи служил залогом надежности фонда в глазах посторонних. Но всего год-два.

– Но все равно Бейчи был связан с ним. – Он скинул ноги с кровати и сел, уставившись на ярко-снежный город за окном. – И кажется, эти ребята считают, помимо прочего, что «Авангардным» управляет машина, у которой развились совесть, сознание и сентиментальные наклонности…

– Или какой-нибудь старый затворник, пожелавший стать филантропом, – подхватила Сма.

– И что? Сказать, что эта мифическая машина или личность и в самом деле существовали, но потом кто-то другой прибрал все к рукам – машину поломал, филантропа прикончил? И начал тратить неправедно нажитые капиталы.

– Да-а. Гмм. Гмм. – Сма снова кашлянула. – Да… ага. Что ж, думаю, они действовали бы точно так же, как и ты.

– И я тоже так думаю, – сказал он, подходя к окну, затем взял темные очки с маленького столика и надел их. В этот момент возле кровати раздалось «бииип». – Сейчас.

Он повернулся, подошел к кровати, взял приборчик, с помощью которого проверял два верхних этажа, посмотрел на дисплей, улыбнулся и вышел из комнаты. Идя по коридору с прибором в руках, он сказал:

– Извини. Кто-то направил луч лазера в окно комнаты, где я был: пытался подслушивать.

Он вошел в номер, окна которого выходили на склон, и сел на кровать.

– Ладно: нельзя ли сделать вид, что за несколько дней до моего появления в «Авангардном фонде» произошло некое… событие? Некие катастрофические перемены, последствия которых проявляются только теперь? Я не знаю, какое событие придумать, особенно потому, что все нужно делать задним числом. Такое, на которое рынки прореагировали только сейчас. Данные, похороненные среди финансовой отчетности… Можно это устроить?

– Я… – неуверенно ответила Сма. – Я не знаю. Корабль?

– Привет, – сказал «Ксенофоб».

– Мы могли бы сделать то, о чем просит Закалве?

– Сейчас послушаю, о чем он просит, – сказал корабль. И через секунду: – Да. Лучше пусть этим займется один из ЭКК. Но сделать можно.

– Отлично, – одобрил он, снова ложась на кровать. – Кроме того, с сегодняшнего дня – и опять же задним числом, если мы сможем залезть в компьютеры, – «Авангардный» ставит себя вне этических норм. Продайте отдел, разрабатывающий сверхпрочные материалы для орбиталищ, и тому подобные подразделения. Пусть фонд закупит акции компаний, занимающихся приспособлением планет для обитания человека. Закройте несколько производств, предпримите несколько локаутов. Приостановите все благотворительные программы. Сократите пенсионный фонд.

– Закалве! Нас ведь считают хорошими ребятами!

– Знаю. Но если мне удастся убедить ребят из Администрации, что я прибрал к рукам «Авангардный», а судя по тому, как они… – Он помолчал секунду-другую. – Сма, я что, должен все объяснять от и до?

– А-а-а. Ой. Что? Нет-нет. Думаешь, они попытаются заставить тебя убедить Бейчи, что «Авангардный» по-прежнему исполняет наши указания? И ему придется публично высказаться?

– Именно. – Он завел руки на затылок, поправляя хвост волос. В этой комнате на потолке были зеркала, а не роспись. Он принялся разглядывать далекое отражение своего носа.

– По-моему, это слишком сложно, Закалве, – сказала Сма.

– Я думаю, стоит попробовать.

– Рухнет коммерческая репутация, которая создавалась десятилетиями.

– Это важнее, чем предотвращение войны, Дизиэт?

– Конечно нет, но… гмм… Конечно нет, но неясно, сработает ли это.

– Я предлагаю начать прямо сейчас. Все-таки лучше, чем предлагать университету дурацкие таблички.

– Тебе этот план сразу не понравился, да, Закалве? – В голосе Сма послышались раздраженные нотки.

– То, что предлагаю я, эффективнее. Я это чувствую, Сма. Запускайте мой план, чтобы слухи дошли до них еще до того, как я появлюсь на маскараде.

– Ладно, но эта история с табличками…

– Сма, я переназначил встречу с деканом на послезавтра. Ясно? Я могу коснуться в разговоре этих дурацких табличек. Ты только проследи, чтобы дело с «Авангардным» закрутилось немедленно. Договорились?

– Я… ох… ах… да… хорошо. Я думаю так… так… ох… а-а-а. Слушай, Закалве, тут у меня кое-какие дела. У тебя есть что-нибудь еще?

– Нет, – громко сказал он.

– А-а-а… отлично. Гмм… хорошо, Закалве. Пока.

Приемопередатчик бипнул. Он вытащил его из уха и швырнул в угол.

– Похотливая сучка, – выдохнул он, глядя в потолок, и поднял трубку телефона, стоявшего на прикроватном столике.

– Да. Могу я поговорить с Трейво? Да, прошу вас. – В ожидании он стал ковырять ногтем между зубами. – Да-да. Ночной портье Трейво? Мой добрый друг, послушайте… Мне нужна, как бы это сказать, маленькая компания, понимаете? Да-да… будут очень щедрые чаевые, если… именно… и вот что, Трейво: если окажется, что она сотрудничает с какой-нибудь газетенкой, то вы – труп.

Скафандр можно было разнести лишь из тяжелого оружия, да и то не из всякого. Он посмотрел, как капсула, подрагивая, снова уходит под поверхность пустыни. За это время скафандр застегнулся на нем. Он залез назад в машину и отправился в отель, а когда приехал, обещанный лимузин уже ждал.

По его указанию дворик отеля очистили от журналистов с планет Скопления, так что ему не пришлось унизительно прятаться от камер со вспышками и отворачиваться от микрофонов. Он остановился на ступеньках отеля; лицо его прикрывали темные очки. Громадный темный автомобиль (куда как более внушительный, разочарованно отметил он, чем тот, в котором чуть не закончилась его жизнь) плавно остановился перед ним. Огромный седоволосый человек с бледным, покрытым шрамами лицом покинул водительское сиденье и, слегка поклонившись, открыл заднюю дверь.

– Спасибо, – сказал он здоровяку, садясь в машину. Тот опять поклонился и закрыл дверь. Он устроился на роскошной мягкой обивке – чего: сиденья или дивана? Окна автомобиля потемнели в ответ на вспышки корреспондентов, стоявших на выезде из внутреннего дворика. И все же он по-королевски – как надеялся – помахал им рукой.

Мимо неслись огни вечернего города, автомобиль тихо погромыхивал. Он осмотрел лежавший на сиденье-диване пакет, завернутый в бумагу и перевязанный цветными ленточками. На бумаге от руки было написано «ГОСПОДИН СТАБЕРИНДЕ». Он надел на голову шлем скафандра, аккуратно развязал ленточку и открыл пакет. Внутри оказалась одежда. Он вытащил ее и осмотрел.

В подлокотнике обнаружилась кнопка связи с водителем.

– Я так полагаю, это мой маскарадный костюм?

Водитель обернулся к нему, вытащил что-то из кармана пиджака и поколдовал над этим предметом.

– Добрый день, – произнес искусственный голос. – Меня зовут Моллен. Я не могу говорить, поэтому пользуюсь этим устройством. – Он бросил взгляд на дорогу, потом на аппарат, который достал из кармана. – Что вы хотите у меня спросить?

Ему не понравилось, что громила отводит взгляд от дороги всякий раз, когда ему нужно что-то сказать. А потому он ответил:

– Неважно. Не беспокойтесь.

Откинувшись к спинке, он принялся смотреть на проносящиеся мимо огни, опять сняв шлем скафандра. Наконец лимузин въехал во внутренний двор большого темного дома. Дом стоял на берегу реки, что протекала в боковом ответвлении каньона.

– Пожалуйста, следуйте за мной, господин Стаберинде, – сказал Моллен при помощи аппарата.

– Непременно.

Он надел шлем и, держа в руке маскарадный костюм, последовал за высоким Молленом вверх по ступеням. Они вошли в большой холл, где со стен смотрели головы животных. Моллен закрыл дверь и провел его в лифт. Гудя и лязгая, лифт поднялся на несколько этажей. Он услышал шум вечеринки и почувствовал запах наркотиков еще до того, как открылись двери.

Он протянул сверток с одеждой Моллену, оставив себе только тонкий плащ.

– Спасибо. Остальное мне не понадобится.

Оба вошли в зал – шумный, полный людей в необычных костюмах: все выглядели ухоженными и сытыми. Он вдохнул наркотический дымок, окутывавший гостей в пестрых одеяниях. Моллен шел впереди него, рассекая толпу, – люди при виде их затихали, а стоило им пройти, как за спиной у них начинался оживленный разговор. Несколько раз послышалось: «Стаберинде».

Они прошли через дверь, у которой стояли охранники еще крупнее Моллена, спустились по лестнице, устланной мягким ковром, и наконец оказались в большом зале – одна из его стен была стеклянной. На черной воде у подземной пристани покачивались лодки, видные через стеклянную стену. В стекле отражалась не столь многочисленная, но еще более странная компания. Он окинул взглядом комнату, смотря из-под темных очков, – однако окружающее пространство светлее не стало.

Этажом выше люди дефилировали по комнате с наркочашами, а самые отважные сжимали в руках бокалы с алкоголем. Все они были серьезно ранены либо искалечены.

Когда он вслед за Молленом вошел в комнату, все повернулись в сторону новоприбывших. У одних были сломаны и выкручены руки, через кожу виднелись белевшие в ярком свете кости; на телах других зияли огромные раны; у третьих не хватало целых кусков мяса; у четвертых были ампутированы груди или конечности; нередко отрезанные части прикреплялись к телу в другом месте. К нему подошла женщина – та, которую он видел на уличном празднестве. У нее был вырезан лоскут кожи шириной в ладонь: теперь этот лоскут болтался на животе, над переливчатой юбкой. Мышцы диафрагмы шевелились внутри, словно темно-красные струны.

– Господин Стаберинде, вы пришли в костюме космонавта, – сказала она. В голосе женщины слышались такие прихотливые подрагивания, что он мгновенно почувствовал раздражение.

– Это компромиссное решение, – сказал он, взмахивая плащом, чтобы забросить его на плечо.

Женщина протянула руку:

– Все равно, добро пожаловать.

– Спасибо, – сказал он, беря ее руку и целуя.

Он не удивился бы, если бы сенсорные поля скафандра уловили на хрупкой руке пары какого-нибудь смертельного яда и подали сигнал опасности. Но система безопасности молчала. Он ухмыльнулся, отпуская руку незнакомки.

– Что же вам показалось смешным, господин Стаберинде?

– Это!

Он рассмеялся, показывая на людей вокруг.

– Хорошо, – сказала она, хохотнув (живот ее при этом задрожал). – Мы очень надеялись, что наша вечеринка вам понравится. Позвольте представить вам нашего доброго друга, который сделал все это возможным.

Она взяла его под руку и повела через мрачное сборище калек к небольшому человеку, сидевшему на стуле рядом с высокой тускло-серой машиной. Человек улыбался и непрестанно вытирал нос большим платком, который затем комкал и засовывал в карман безупречного по чистоте пиджака.

– Доктор, вот тот, о ком мы говорили. Господин Стаберинде.

– Сердечно приветствую, и все такое, – сказал маленький человек; лицо его сложилось в сопливо-зубастую улыбку. – Добро пожаловать на нашу вечеринку ущербных.

Доктор показал на комнату с калеками, потом восторженно взмахнул рукой и продолжил:

– Хотите какую-нибудь рану? Все совершенно безболезненно, никаких неудобств: восстановление идет быстро, следов не остается. Что бы вам предложить? Рваную рану? Сложный перелом? Кастрацию? А как насчет множественной трепанации? Таких здесь больше нет – вы будете единственный.

Он скрестил руки на груди и рассмеялся.

– Очень любезно с вашей стороны, но все же нет.

– Ах, прошу вас, – обиженно сказал человечек. – Не портите вечеринку. Все остальные согласились. Неужели хотите чувствовать себя белой вороной? Нет ни малейшего риска того, что вы испытаете боль или останетесь калекой. Я проводил такие операции во всех цивилизованных местах Вселенной и не слышал ни одной жалобы – разве что от людей, которые так привыкли к своим травмам, что не хотели с ними расставаться. Мы с моей машиной наносили новаторские раны и травмы в каждом из крупных центров Скопления. Такого случая может никогда больше не представиться – завтра мы убываем, а на ближайшие два года у меня все расписано. Вы совершенно уверены, что не хотите участвовать?

– Более чем уверен.

– Доктор, оставьте господина Стаберинде в покое, – вмешалась женщина. – Если он не желает к нам присоединяться, мы должны уважать его желания. Ведь так, господин Стаберинде?

Женщина взяла его руку в свои ладони. Он посмотрел на ее травму, размышляя над тем, что за прозрачный материал предохраняет внутренние органы. Груди ее были усыпаны мельчайшими слезками из драгоценных камней и поддерживались снизу полем из маленьких излучателей.

– Да, конечно.

– Хорошо. Подождите одну минуту, ладно? Попробуйте это.

Она сунула ему в руку стакан и, наклонившись к доктору, заговорила с ним.

Он повернулся и окинул взглядом собравшихся. С красивых лиц свисали лоскуты кожи, на загорелых спинах покачивались груди, тонкие руки висели, как вспухшие ожерелья. Осколки костей, торчавшие из прорванной кожи, вены, артерии, мышцы, железы подергивались и сверкали под ярким освещением.

Он поднял стакан так, чтобы пары жидкости попали в поле вокруг шеи скафандра. Зазвучал сигнал тревоги, и экранчик на рукаве показал наличие в стакане яда – алкоголя. Он улыбнулся, провел стакан через поле, окружавшее шею, опрокинул содержимое в рот, немного закашлялся, когда опьяняющий напиток попал в горло, и чмокнул губами.

– Ой, да вы все выпили, – сказала женщина, вернувшись к нему.

Она погладила свой ровный живот, теперь обтянутый нормальной кожей, и жестом пригласила своего собеседника пройти в другой конец комнаты. Пробираясь через толпу калек, она надела короткую переливчатую жилетку.

– Да, – сказал он и вернул ей стакан.

Они оказались в старой мастерской. Здесь стояли станки, токарные и сверлильные, и прессы, покрытые пылью; от всех них отслаивалась краска, а порой отходил и металл. Под висячим светильником стояли три кресла, а рядом с ними – шкафчик. Женщина закрыла дверь и показала на один из стульев. Он сел, положив шлем на пол рядом с собой.

– Почему вы не надели тот костюм, что прислали мы?

Женщина щелкнула дверной задвижкой, повернулась к нему и неожиданно улыбнулась, поправляя свою переливчатую жилетку.

– Он мне не подошел.

– А этот, думаете, вам подходит?

Она села, закинув ногу на ногу, и показала на его черный скафандр, затем постучала по шкафчику. Тот открылся. За дверцей стояли стаканы и уже дымящиеся наркочаши.

– Мне в нем спокойнее.

Женщина наклонилась вперед, протягивая ему стакан со светящейся жидкостью. Он взял стакан и поудобнее устроился в кресле.

Она тоже откинулась к спинке, держа обеими руками наркочашу, потом наклонилась над ней, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Дым проник под лацканы жилетки, и, когда женщина заговорила, тяжелые пары заструились от ее груди, медленно достигая лица.

– Мы очень рады, что вы смогли прийти, и не важно, в каком костюме. Скажите, пожалуйста, как вам нравится «Эксельсиор»? Отвечает ли он вашим требованиям?

Он скупо улыбнулся:

– Ничего, сойдет.

Дверь открылась, и вошел мужчина – тот, что вместе с женщиной приходил на праздник, а после этого гнался за ним в машине. Мужчина отступил, пропуская Моллена, потом уселся в свободное кресло. Моллен остался стоять у двери.

– О чем вы тут говорили? – спросил мужчина, отводя в сторону протянутую руку женщины с зажатым в ней стаканом.

– Он собирается сказать нам, кто он такой, – объяснила женщина и посмотрела на него; мужчина сделал то же самое. – Вы ведь собираетесь, господин… Стаберинде?

– Нет, не собираюсь. Лучше уж вы скажите мне, кто вы такие.

– Я думаю, вам это известно, господин Стаберинде, – сказал мужчина. – Мы думали, что знаем, кто вы такой, но несколько часов назад начали сомневаться. Теперь мы совсем не уверены в этом.

– Я? Простой турист.

Он пригубил напиток, глядя на них поверх стакана, потом перевел взгляд на его содержимое. Глубоко в светящейся жидкости плавали золотые крошки.

– Вы накупили слишком много сувениров для простого туриста, и вам не увезти их с собой, – возразила женщина. – Улицы, железные дороги, мосты, каналы, здания, магазины, туннели. – Она сделала жест рукой: мол, список этим далеко не исчерпывается. – И все это в Солотоле.

– Ну, меня занесло.

– Вы пытались привлечь к себе внимание?

Он улыбнулся:

– Да, пожалуй.

– Мы слышали, сегодня утром вы попали в неприятное происшествие, господин Стаберинде, – сказала женщина. Она устроилась поудобнее и подтянула к себе ноги. – Оказались в водоотводной системе, кажется.

– Верно. Мою машину направили в ливневку, вниз по склону.

– Вы не пострадали? – Голос женщины зазвучал сонно.

– Ничего серьезного. Я оставался в машине, пока…

– Пожалуйста, не надо. – Из бесформенной массы в кресле высунулась рука и устало отмахнулась. – Я не улавливаю детали.

Он сложил губы в трубочку и замолчал.

– Насколько я понимаю, вашему водителю повезло меньше, – заметил мужчина.

– Да, водитель погиб. – Он подался вперед на своем стуле. – Вообще, я думаю, что все это подстроили вы.

– Да. – Голос женщины воспарил, подобно дыму, из массы на стуле. – Все это подстроили мы.

– Лично мне откровенность симпатична. А вам? – Мужчина восторженно посмотрел на колени, груди и голову женщины, которые только и выступали над подлокотниками, обтянутыми ворсистой тканью. На лице его появилась улыбка. – Моя напарница, конечно же, шутит, господин Стаберинде. Мы бы никогда не пошли на столь ужасное преступление. Но мы могли бы оказать вам помощь в нахождении истинных преступников.

– Правда?

Мужчина кивнул:

– Мы теперь считаем, что для нас предпочтительнее помогать вам. Понимаете?

– О, конечно.

Мужчина рассмеялся:

– Так кто же вы такой, господин Стаберинде?

– Я же сказал: турист. – Он сделал вдох, втягивая дым из чаши. – Недавно я заработал немного денег. И мне всегда хотелось побывать в Солотоле… но только чтобы с шиком. Именно это я и делаю.

– Как вам удалось заполучить контроль над «Авангардным фондом», господин Стаберинде?

– Мне кажется, задавать прямые вопросы вроде вот этого – невежливо.

– Вы правы. – Мужчина улыбнулся. – Прошу прощения. Позвольте высказать предположение относительно вашей профессии, господин Стаберинде? Конечно, до того, как вы стали жить в свое удовольствие.

Он пожал плечами:

– Если хотите.

– Компьютеры, – сказал мужчина.

Еще до этого слова он начал подносить стакан к губам, чтобы можно было изобразить замешательство, – это он теперь и сделал.

– Без комментариев, – сказал он, не глядя в глаза мужчине.

– Значит, в «Авангардном фонде» сейчас новое руководство?

– Совершенно верно. И гораздо более эффективное.

Мужчина кивнул.

– Именно это мне говорили сегодня днем. – Он подался вперед на стуле и потер ладони. – Господин Стаберинде, я не собираюсь спрашивать о ваших коммерческих операциях и планах на будущее. Но, может быть, вы расскажете – хотя бы в общих чертах – о том, куда, по-вашему, будет двигаться «Авангардный фонд» в течение ближайших лет? Нам просто любопытно.

– Ну, это просто, – ухмыльнулся он. – Увеличение прибылей. «Авангардный» мог бы стать самой крупной из всех корпораций при более агрессивной политике. Но прежнее руководство сделало из него благотворительную организацию и в случае отставания от конкурентов полагалось на очередной технологический прорыв, чтобы восстановить свое положение. Теперь же фонд будет драться, как и другие большие мальчики. И поддерживать победителей. – (Мужчина с умным видом кивнул.) – «Авангардный фонд» был до сих пор слишком… мягок. – Он пожал плечами. – Может быть, именно это и происходит, если предоставить машинам свободу действий. Но с этим покончено. С этого дня машины будут выполнять мои приказы, а «Авангардный» начнет жесткую конкурентную борьбу. Станет хищником, если угодно.

Он рассмеялся, но не слишком резко, стараясь не переусердствовать. Мужчина в ответ улыбнулся – осторожно, но широко.

– Вы верите… что машинам можно указать на их место?

– Верю. – Он энергично кивнул. – Конечно верю.

– М-да. Господин Стаберинде, а вам не приходилось слышать о Цолдрине Бейчи?

– Конечно. Кто же о нем не знает?

Мужчина плавно поднял брови:

– И вы думаете?…

– Я полагаю, он мог бы стать великим политиком.

– Многие считают, что он был великим политиком, – подала женщина голос из глубин кресла.

Он покачал головой, глядя в свою наркочашу:

– Бейчи оказался не на той стороне. Жаль, но… чтобы стать великим, нужно быть на стороне победителей. И часть величия состоит в том, чтобы знать об этом заранее. Он не знал. Как и мой старик.

– Вот как… – протянула женщина.

– Ваш отец, господин Стаберинде? – спросил мужчина.

– Да. Он и Бейчи… это долгая история, но когда-то, давным-давно, они знали друг друга.

– У нас есть время, чтобы выслушать долгую историю, – весело заметил мужчина.

– Нет, – сказал он, вставая, поставил чашу и стакан и поднял с пола шлем. – Что ж, благодарю за приглашение, но мне, пожалуй, пора. Устал немного, и к тому же меня слегка помяло в автокатастрофе.

– Да, – сказал мужчина, тоже вставая. – Нам очень жаль, что так все получилось.

– О, благодарю.

– Не можем ли мы предложить вам какую-нибудь компенсацию?

– Да? И что же? – Он погладил шлем. – Денег у меня хватает.

– А если мы дадим вам возможность поговорить с Цолдрином Бейчи?

Он поднял глаза и нахмурился.

– Не знаю, нужно ли мне это. Он что – здесь?

Он махнул рукой в сторону двери и гостей по ту ее сторону. Женщина хихикнула.

– Нет. – Мужчина рассмеялся. – Бейчи не здесь, но он в городе. Хотите поговорить с ним? Обаятельный человек и теперь уже не сотрудничает активно с проигравшими. Целиком погрузился в науку. Но, как я уже сказал, обаятельный.

Он пожал плечами:

– Что ж, может быть. Я подумаю. После утреннего происшествия я решил, что мне лучше уехать отсюда.

– Умоляю вас, господин Стаберинде, не торопитесь. Утро вечера мудренее. Вы можете принести большую пользу всем нам, если поговорите с ним. Кто знает, может, благодаря вам он достигнет величия. – Мужчина указал на дверь. – Но я вижу, вы торопитесь. Позвольте проводить вас до машины.

Оба подошли к двери. Моллен отступил в сторону.

– А это Моллен. Поздоровайся, Моллен, – велел мужчина седоволосому. Тот дотронулся до маленькой коробочки у себя на боку.

– Добрый день, – сказал он.

– Видите, Моллен не может говорить. За все то время, что мы его знаем, не сказал ни словечка.

– Да, – сказала женщина, почти целиком утонувшая в кресле. – Мы решили, что ему нужно откашляться, а потому отняли у него язык.

И она то ли хихикнула, то ли рыгнула.

– Мы уже знакомы.

Он кивнул Моллену, чье покрытое шрамами лицо странно перекосилось.

Вечеринка в подвале, где располагалась пристань, шла своим чередом. Он чуть не налетел на женщину с глазами на затылке. Некоторые из гостей обменивались конечностями. У одних было четыре руки, у других – ни одной (эти умоляли поднести им ко рту стакан с выпивкой), у третьих имелась лишняя нога, а кому-то достались руки и ноги от особ другого пола. Одна из женщин прогуливалась взад-вперед с мужчиной на поводке; лицо его освещала дурацкая улыбка. Женщина приподнимала юбку, демонстрируя полноценное мужское хозяйство.

«Под конец все забудут, что у кого было вначале», – с надеждой подумал он.

Они прошли через самую благопристойную из всех групп, где на гостей лились холодные искры от фейерверков. Собравшиеся смеялись и резвились – другого слова ему не приходило в голову – по-обезьяньи.

Ему пожелали счастливого пути. Он сел все в тот же лимузин – правда, водитель был уже другой. По пути он смотрел на огни города, на безмолвные заснеженные просторы и думал о людях на вечеринках и людях на войне. Перед глазами его предстала вечеринка, которую он только что оставил, а потом – серо-зеленые траншеи и заляпанные грязью люди, замершие в нервном ожидании. Он видел людей в сверкающих черных одеждах, хлеставших друг друга бичами, – затем их связывали… и видел людей, привязанных к кроватям или стульям и пронзительно кричавших, когда военные оттачивали на них свои навыки.

Он понимал: ему порой надо напоминать о том, что он еще не утратил способности к презрению.

Машина мчалась по тихим улицам. Он снял темные очки. Мимо проносился пустой город.

VI

Как-то раз (после того, как он провел Избранного по пустошам, и перед тем, как он, изломанный наподобие насекомого, оказался в затопленной кальдере и стал процарапывать знаки в грязи) он взял отпуск. Он даже подумывал: что, если бросить работать на Культуру и заняться чем-нибудь другим? Ему всегда казалось, что идеальный человек – это либо воин, либо поэт, а потому, проведя большую часть в одном из этих полярных (для него) состояний, он исполнился решимости сделать крутой поворот в своей жизни и перейти в другое.

Он поселился в небольшой деревушке в маленькой аграрной стране, на маленькой, слаборазвитой, не знавшей спешки планете. Он нашел себе комнату в коттедже, что принадлежал пожилой паре и стоял в рощице под высокими горными пиками. Он просыпался рано и отправлялся на долгую прогулку.

Окрестности выглядели зелеными и свежими, словно были только что сотворены. Стояло лето; поля, леса, обочины дорог и речные берега пестрели безвестными цветами самой разной окраски. Высокие деревья покачивались на теплом весеннем ветерке, яркие листья полоскались, как флажки, и сверкающие ручьи, словно очищенный концентрат воздуха, бежали между грудами камней по равнинам и холмам. Он поднимался, весь в поту, до неровных хребтов, взбирался по обнажениям пород до самых макушек, с уханьем и смехом бегал по плоским вершинам под недолговечными тенями маленьких облачков, паривших высоко в небе.

И на равнинах, и на холмах ему попадались животные: маленькие, которые бросались чуть ли не из-под ног у него и убегали в чащу; среднего размера, которые, отпрыгнув, останавливались, оглядывались, а потом скакали дальше, исчезая в норах или между камней; крупные, которые перебегали по полям стадами, наблюдая за ним, а если переставали щипать траву, то становились почти невидимыми. Птицы кружили над ним, если он слишком близко подходил к их гнездам, а некоторые тревожно кричали и размахивали одним крылом, пытаясь отвлечь его от птенцов. Он шел осторожно, чтобы ненароком не наступить на гнездо.

Отправляясь на прогулку, он всегда брал с собой блокнот и, если случалось что-нибудь любопытное, непременно записывал. Он пытался описать ощущения от травинки в своей руке, звуки, издаваемые деревьями, разнообразие цветов, движения и реакции зверей и птиц, цвет камней и небес. Настоящий дневник он вел, возвращаясь в свою комнату. Он делал записи каждый вечер, словно составлял доклад некоему высокому начальству.

Он начал еще один большой дневник, куда переписывал свои заметки и делал к ним комментарии, а потом вычеркивал слова из этих откомментированных записей, тщательно вымарывая одно слово за другим, пока не оставалось нечто вроде стихотворения. Он полагал, что именно так и пишутся стихи.

Он привез с собой несколько поэтических сборников, и если шел дождь (что случалось редко), то оставался дома и пытался их читать. Но обычно те нагоняли сон. Взял он и книги о поэзии и поэтах, но эти труды еще больше запутывали его. Ему приходилось постоянно перечитывать пассаж за пассажем, чтобы все запомнить, но и после этого он не чувствовал себя умнее.

Раз в несколько дней он заходил в деревенскую таверну и играл с местными в кегли или камушки. Утро после такого вечера он считал восстановительным периодом и, отправляясь на прогулку в эти дни, не брал с собой блокнота.

Оставшееся время он изнурял себя упражнениями, чтобы сохранить форму. Он забирался на деревья, проверяя, как высоко может залезть, пока выдерживают ветки; карабкался по отвесным скалам и стенам старых карьеров; перебирался по упавшим стволам через глубокие овраги; прыгая с камня на камень, пересекал реки; иногда подстерегал и преследовал животных на вересковых равнинах, зная, что догнать их не сможет, – но все равно он бежал следом и смеялся.

На холмах ему встречались только фермеры и пастухи. Иногда он видел рабов в полях и уж совсем редко наталкивался на людей, решивших прогуляться, как и он. Останавливаться и заговаривать с ними ему совсем не хотелось.

Регулярно он встречал лишь одного человека, который запускал воздушных змеев в высоких холмах. Они видели друг друга лишь издалека. Поначалу их пути никогда не пересекались по чистой случайности, а потом уже он сам старался, чтобы этого не случилось. Он сворачивал в сторону, если видел, что тощий змеепускатель движется к нему, забирался на другой холм, если видел маленького красного змея над вершиной, к которой поначалу направлялся. Это стало для него чем-то вроде привычки, маленьким личным обыкновением.

Шли дни. Как-то раз, сидя на холме, он увидел внизу рабыню, бегущую по полю, – по странным, плавно изогнутым тропинкам, проделанным порывами ветра в золотисто-рыжих зарослях. Оставляя за собой след, похожий на кильватерную струю, рабыня добежала до самой реки, где ее догнал конный надсмотрщик землевладельца. Он видел, как надсмотрщик бьет женщину: длинная палка, казавшаяся издалека тоненькой, поднималась и опускалась, но криков женщины не было слышно, потому что ветер дул в другую сторону. Когда женщина наконец упала на прибрежный песок, надсмотрщик спрыгнул с коня и встал на колени у ее головы. Он видел, как что-то сверкнуло, но не знал в точности, что происходит. Надсмотрщик ускакал; чуть позже приковыляли другие рабы и унесли женщину.

Он сделал запись в блокноте.

Тем вечером он рассказал хозяину коттеджа о том, что видел, – когда жена старика улеглась в постель. Тот неторопливо кивнул, жуя дурманящий корень, сплюнул в огонь, а потом рассказал о надсмотрщике. Известно было, что это человек жестокий, который отрезает языки у рабов, пытающихся бежать, потом нанизывает их на бечевку и оставляет висеть у входа в лагерь рабов, близ фермы землевладельца.

Они со стариком выпили крепкого зернового спирта из маленьких чашечек, и тогда хозяин рассказал ему сказку.

Шел по чащобе человек, говорилось в ней, увидел прекрасный цветок, сошел с тропинки, чтобы разглядеть его, и тут же увидел прекрасную молодую женщину, спящую на поляне. Он приблизился к женщине, и та пробудилась. Он присел рядом с ней, завязал беседу и понял, что от незнакомки пахнет цветами – такого прекрасного запаха он прежде не встречал. Аромат был так силен, что голова у него закружилась. Еще немного – и он, опьяненный запахом, мягким мелодичным голосом и застенчивыми манерами женщины, попросил разрешения поцеловать ее. Та, хотя и не сразу, согласилась. Они стали целоваться – все более и более страстно – и наконец соединились в любовных объятиях.

Но уже тогда, с самого первого мгновения, мужчина видел – если закрывал один глаз, – как женщина меняется. Когда он смотрел одним глазом, женщина оставалась такой, какой он увидел ее сначала; когда он смотрел другим, она казалась старше, уже совсем не юной девушкой. С каждой любовной судорогой она делалась старше (хотя это и было видно только одним глазом) – сначала женщиной в расцвете лет, потом зрелой матроной, потом хилой старухой.

Но, закрыв этот глаз, человек видел ее во всем блеске юности – и еще горячее продолжал начатое. А затем он поддавался искушению посмотреть другим глазом и сокрушался, видя, сколь ужасные перемены происходят под ним.

Последние телодвижения он совершал с закрытыми глазами. Открыв их, сразу оба, в миг высшего наслаждения, он увидел, что совокупляется с разложившимся трупом, уже изъеденным червями и личинками. В это мгновение аромат цветов сменился всеподавляющей вонью тления. Но он сразу же понял, что от женщины всегда исходил такой запах, и в тот миг, когда его чресла осеменили лоно трупа, содержимое его желудка изверглось наружу.

Лесной дух к этому моменту держал нить его судьбы с двух сторон – и, распутав ее с того конца, что тянулся к клубку жизни, уволок человека в мир теней.

Его душа разлетелась на миллион кусочков и, разбросанная по миру, дала начало душам всех тех насекомых, которые несут цветам одновременно новую жизнь и старую смерть.

Он поблагодарил старика и сам рассказал ему кое-какие истории, оставшиеся в памяти с детства.

Несколько дней спустя он бежал по равнине за одним из небольших животных. Животное поскользнулось на мокрой траве, споткнулось о камень, перевернулось через голову, упало; ноги его расползлись в стороны, и оно забилось на месте. Он издал громкий победный клич и бросился вниз по склону – к животному, которое пыталось подняться на ноги. Пробежав последние два-три метра, он прыгнул и приземлился на обе ноги рядом с тем местом, где упал зверь, но тот, целый и невредимый, уже успел подняться и убраться прочь, а затем исчез в норе. Вспотев и тяжело дыша, он рассмеялся и постоял некоторое время, чтобы отдышаться, – согнувшись и уперев руки в колени.

Что-то шевельнулось у него под ногами. Он увидел это, почувствовал это.

Оказалось, что он приземлился прямо на гнездо. Пятнистые яйца раскололись, содержимое их испачкало его подошвы, растеклось по траве и мху.

Он приподнял ногу, уже начиная чувствовать терзания. Внизу шевелилось что-то черное, которое переместилось на солнце. Черная головка и шейка. Черный глаз уставился на него, яркий и пронзительный, словно темный камушек со дна ручья. Птица стала бороться и заставила его слегка отпрыгнуть назад – так, словно он босой ногой приземлился на гремучую змею. Безнадежно припадая на одну ногу и таща за собой одно крыло, она упорхнула в высокую траву, потом остановилась сбоку от человека и наклонила голову, словно разглядывая его.

Он вытер подошву башмака о мох. Все яйца были разбиты. Птица издавала жалобные звуки. Он развернулся и пошел прочь, но по пути остановился, выругался, нашел птичку и без труда поймал ее, хотя та отчаянно пищала и била крылом.

Он свернул ей шею и бросил трупик в траву.

В тот вечер он прекратил вести дневник и больше к нему не возвращался. Воздух стал влажным и гнетущим, хотя дождь ни разу не шел. Однажды человек с воздушным змеем призывно помахал ему с вершины холма, но он поспешил прочь, весь в поту.

Дней десять спустя после случая с птицей он сказал себе, что никогда не сможет стать поэтом.

Еще два-три дня спустя он уехал, и больше о нем в тех краях не слышали. Правда, главный охранник фермы послал гонцов во все города, ибо чужеземца заподозрили в причастности к происшествию, случившемуся в ночь его отъезда: надсмотрщика над рабами нашли связанным в его кровати, с лицом, искаженным жуткой гримасой ужаса. Надсмотрщик умер от удушья: его рот и горло были забиты сушеными человеческими языками и клочьями чистой бумаги.

Глава девятая

Он проспал до рассвета, а потом отправился прогуляться и поразмыслить, выйдя через служебный туннель из здания отеля в пристройку. Темные очки он оставил в кармане, а старый плащ, уже почищенный, надел вместе с теплыми перчатками и шарфом, который намотал себе на шею.

Он осторожно прошелся по прогревшимся улицам и мокрым мостовым, высоко задрав голову, чтобы смотреть на небо. Изо рта его шел пар. Со зданий и проводов падали комки снега – температура поднималась под воздействием неяркого солнца и теплого ветерка. По канавам струилась чистая вода и несла с собой куски льда – тающего, напитанного влагой. Водосточные трубы на зданиях обильно исторгали из себя капли, а порой и целые ручейки. Проезжали машины – с влажным шипением. Он перешел на другую, солнечную сторону улицы.

Он поднимался по ступенькам и переходил мосты, с опаской ступая по обледенелым тротуарам там, где тепла не было совсем или не хватало. Он пожалел, что не надел ботинки получше: эти тоже были ничего, но не помешала бы рифленая подошва. Чтобы не упасть, нужно было идти по-стариковски: выставить в стороны руки, словно пытаешься ухватиться за палку, и слегка согнуться. А хотелось идти, расправив плечи. Это раздражало его – но идти, не учитывая изменившихся обстоятельств, чтобы грохнуться на спину, казалось еще более мрачной перспективой.

Он все-таки поскользнулся – прямо на виду у компании молодежи, когда осторожно спускался по обледенелым ступенькам к широкому подвесному мосту над железной дорогой. Молодые люди шли навстречу, смеясь и обмениваясь шутками. Он делил свое внимание между предательскими ступеньками и этой стайкой. Незнакомцы выглядели совсем молодыми, их поведение, жесты, звонкие голоса – все, казалось, выдавало кипучую энергию, и он внезапно почувствовал тяжесть своих лет. Их было четверо: двое молодых людей громко говорили, пытаясь произвести впечатление на двух девушек. Одна была особенно хороша – высокая, темноволосая и элегантная, еще не сознающая, что вполне созрела. Он задержал на ней взгляд, выпрямил спину и, перед тем как рухнуть на лестницу, почувствовал, как его походка невольно становится вальяжной. Упав на последней ступеньке, он посидел секунду-другую, кисло улыбнулся и встал – перед тем, как молодые люди поравнялись с ним. (Один из них гоготал, демонстративно прикрывая рот рукой в перчатке.)

Он отряхнул снег со своего плаща так, чтобы накидать хоть немного на того парня. Все четверо прошли мимо и со смехом принялись подниматься по лестнице. Он дошел до середины моста (спина болела после падения, лицо исказилось гримасой боли), когда услышал, что его зовут. Он обернулся и получил снежком прямо в лицо.

Он мельком увидел, как парни и девушки удирают прочь, но разглядеть их толком не сумел, так как был слишком занят – выплевывал снег изо рта и протирал глаза. Нос ужасно ныл, но сломан не был. Он пошел дальше и поравнялся с мужчиной и женщиной средних лет, шедших рука об руку: неодобрительно покачав головой, они сказали что-то об окаянных студентах. Он кивнул им и вытер лицо носовым платком.

Сходя с моста, он улыбнулся и поднялся по ступеням до эспланады, проходившей под старыми конторскими зданиями. Раньше ему было бы стыдно за все это: за то, что он поскользнулся, причем на глазах у людей, за то, что получил удар снежком, после того как доверчиво обернулся на окрик, за то, что мужчина и женщина стали свидетелями его неприятностей. Когда-то он мог бы пуститься за этими сопляками – по крайней мере, для того, чтобы напугать их. Но не теперь.

Он остановился на эспланаде, у киоска с горячими напитками, заказал кружку бульона и оперся о прилавок. Зубами стащив с руки перчатку, он взял дымящуюся кружку, чувствуя кожей ее тепло, затем подошел к перилам, сел на скамейку и медленно, маленькими глотками стал пить бульон. Продавец в киоске, слушавший радио, стал вытирать прилавок и закурил керамическую сигарету, висевшую у него на шее.

В спине по-прежнему ощущалась тупая боль от падения. Он улыбался, глядя на город сквозь пар из кружки с бульоном.

«Так тебе и надо», – сказал он сам себе.

В отеле ему вручили записку: его хочет видеть господин Бейчи, после ланча за ним пришлют машину, если он не возражает.

– Замечательная новость, Чераденин.

– Что ж, пожалуй.

– Ты перестанешь наконец уже быть пессимистом?

– Я всего лишь говорю, что не стоит обольщаться. – Он лег на кровать и принялся разглядывать роспись на потолке, продолжая разговор со Сма по крохотному приемопередатчику. – Встретиться с ним, может, и удастся, но вряд ли будет хоть малейший шанс вытащить его оттуда. Может, он впал в маразм и при виде меня скажет: «Привет, Закалве. Как всегда, с Культурой против этих неудачников?» Тогда вам придется спасать мою задницу. Так?

– Не волнуйся, спасем.

– Когда я все же его вытащу – если вытащу, – вы по-прежнему хотите, чтобы я направился к обиталищам Импрен?

– Да. Придется воспользоваться модулем. Мы не можем рисковать, сажая «Ксенофоб». Если тебе удастся выкрасть Бейчи, они объявят состояние наивысшей боевой готовности и нам не удастся незаметно приземлиться или стартовать. А если нас заметят, то мы восстановим против себя все Скопление.

– А сколько лететь до Импрена на модуле?

– Два дня.

Он вздохнул.

– Что ж, думаю, это нам по силам.

– Ты готов начать действовать сегодня, если придется?

– Да. Капсула зарыта в пустыне и заряжена. Модуль спрятан в ближайшем газовом гиганте – ждет того же сигнала. Если у меня заберут приемопередатчик, как с тобой связываться?

– Ну вот, – сказала Сма. – Мне страшно хочется сказать: «Я же сто раз говорила» и послать к тебе ракету, разведывательную или ножевую. Но сделать это мы не можем. Местные локаторы способны засечь перемещение ракеты. Мы можем разве что вывести на орбиту микроспутник и начать пассивное сканирование, то есть наблюдать. Если спутник увидит, что ты попал в передрягу, мы пошлем сигнал на капсулу и на модуль. Другой вариант, как это ни смешно, – пользоваться телефоном. У тебя уже есть не внесенные в телефонную книгу номера «Авангардного»… Ты меня слышишь? Закалве?

– Да-а?

– У тебя есть эти номера?

– Да-да.

– Еще вариант: у нас есть линия связи «космос – земля» в местной службе срочной помощи. Наберешь три единицы и крикнешь оператору: «Закалве!» – мы услышим.

– Теперь я совершенно спокоен, – выдохнул он, покачивая головой.

– Не волнуйся, Чераденин.

– Когда это я волновался?

Подъехала машина – он увидел ее из окна. Он спустился. Из машины вышел Моллен. Он жалел, что был без скафандра, – но вряд ли его в таком виде впустили бы в зону повышенной усиленной охраны. Он взял свой старый плащ и темные очки.

– Добрый день.

– Добрый день, Моллен.

– Хорошая погода.

– Да.

– Куда мы направляемся?

– Не знаю.

– Но вы же поведете машину.

– Да.

– Значит, вы должны знать.

– Пожалуйста, повторите.

– Вы должны знать, куда мы направляемся, раз вы поведете машину.

– Прошу меня извинить.

Он стоял у машины. Моллен держал для него дверь открытой.

– По крайней мере, скажите, далеко ли меня повезут? Если это надолго, то мне нужно кое-кого предупредить.

Дюжий Моллен нахмурился, его лицо перекосилось так, что шрамы на нем сложились в странный рисунок. Он задумался, какую кнопку на аппарате нажать, и облизнул губы, сосредоточиваясь. Значит, язык ему все же отрезали не в буквальном смысле.

Скорее всего, у Моллена были неполадки с голосовыми связками. Но почему его хозяева не поставили своему слуге искусственные связки или не нарастили новые? Не исключено, что они предпочитали прислужников с ограниченными возможностями для общения: ругать начальство в этом случае не очень-то легко.

– Да.

– Что «да» – далеко?

– Нет.

– Вы уж выберите что-нибудь одно.

Он стоял, положив руку на открытую дверь, нисколько не волнуясь, что грубо обращается с седоволосым. Он хотел проверить встроенный словарь Моллена.

– Прошу меня извинить.

– Значит, это довольно близко? В пределах города?

Иссеченное шрамами лицо снова исказилось гримасой. Моллен задвигал губами, напустил на себя извиняющийся вид, нажал новую комбинацию кнопок.

– Да.

– В пределах города?

– Возможно.

– Благодарю.

Он сел в машину. Это был другой автомобиль – не тот, что прошлым вечером. Передние сиденья от салона отделяла перегородка. Моллен тщательно пристегнулся, потом нажал на педаль газа, и машина плавно тронулась. Немедленно в хвост им пристроились еще две машины и при выезде с территории отеля остановились, блокируя путь автомобилям журналистов, которые рванулись следом.

Он наблюдал за птицами высоко в небе – крошечными точками, – как вдруг небо стало исчезать. Поначалу он решил, что справа, слева и сзади поднимаются специальные защитные экраны, но потом увидел пузыри: между двойных стекол заливалась черная жидкость. Он нажал кнопку связи с водителем и закричал:

– Эй!

Черная жидкость поднялась уже до половины двойной перегородки между ним и Молленом – как и до половины всех наружных стекол.

– Да? – сказал Моллен.

Он ухватился за ручку двери – та открылась, и внутрь хлынула струя холодного воздуха. Черная жидкость продолжала подниматься.

– Это что еще за штучки?

Он увидел, как Моллен аккуратно нажимает кнопку на своем аппарате, но тут шофера не стало видно за черной жидкостью.

– Не волнуйтесь, господин Стаберинде. Это лишь меры предосторожности, призванные соблюсти право господина Бейчи на приватность, – выдал Моллен явно заготовленную фразу.

– Гмм. Ну ладно.

Он пожал плечами, закрыл дверь и сидел в темноте, пока в салоне не зажглась слабенькая лампочка. Он откинулся к спинке и замер. Видимо, хозяева Моллена рассчитывали напугать пассажира неожиданным затемнением и проверить его реакцию.

Машина ехала дальше. Слабенькая желтоватая лампочка, казалось, проливала унылое тепло в салон, который был велик, но казался маленьким из-за отсутствия вида за окном. Он включил вентиляцию, снова откинулся к спинке и замер, так и не сняв темных очков.

Они делали повороты, ехали то в гору, то под гору, мчались по гулким туннелям, пересекали мосты. Наверное, без внешних зрительных ориентиров маневры автомобиля ощущались явственнее.

Долгое время они ехали по туннелю, спускались – вроде бы по прямой, но, возможно, это была широкая спираль. Потом машина остановилась. Несколько мгновений стояла тишина, после чего снаружи раздались неразборчивые звуки – в том числе, кажется, голоса. Затем они проехали еще немного. Приемопередатчик тихо запищал, и он засунул приборчик поглубже в ухо. «Рентгеновское излучение», – прошептала сережка.

Он позволил себе улыбнуться. Вот сейчас они откроют дверь и потребуют у него приемопередатчик… но машина лишь проехала еще несколько метров.

Машина пошла вертикально вниз. Двигатель был выключен. Он решил, что автомобиль въехал в большой лифт. Наконец лифт остановился. Машина снова тронулась с места – хотя двигатель по-прежнему не работал, – остановилась, потом покатилась вперед и вниз. На этот раз они совершенно явно ехали по спирали. Звука двигателя по-прежнему не слышалось: значит, машину тащили на буксире либо она сама собой двигалась под уклон.

Автомобиль остановился. Уровень черной жидкости между стеклами стал понемногу снижаться. Они находились в широком туннеле; из длинных полос в потолке лился белый свет. Сзади туннель шел по прямой, а затем делал поворот. Спереди туннель заканчивался большой металлической дверью.

Моллена нигде не было видно.

Он дернул дверь, та открылась, и он вышел наружу.

В туннеле было тепло, хотя воздух казался довольно свежим. Он снял свой старый плащ и посмотрел на металлическую дверь, в которой была еще одна дверь, поменьше. Никаких ручек не наблюдалось. Он толкнул маленькую дверь, но ничего не случилось. Тогда он вернулся к машине и нажал на клаксон.

Звук клаксона разнесся по туннелю, гулким эхом отдавшись в его ушах. Он постоял немного, вернулся в машину и сел на прежнее место.

Прошло какое-то время. Из маленькой двери появилась та самая женщина, подошла к машине и заглянула внутрь через стекло:

– Здравствуйте.

– Добрый день. Вот и я.

– Да. И по-прежнему в очках, – улыбнулась она. – Пожалуйста, идите за мной.

С этими словами женщина быстро зашагала прочь. Он взял свой старый плащ и последовал за ней.

Туннель продолжался и за дверями. Вскоре они прошли через другую дверь – в стене туннеля, и маленький лифт опустил их еще ниже. На женщине было строгое закрытое платье черного цвета с тонкими белыми полосами.

Лифт остановился. Они вошли в небольшой холл, напоминавший обычную прихожую обычного дома: растения в горшках, картины на стенах, отделанных отполированным пестрым дымчатым камнем. Они спустились по ступеням – толстый ковер заглушал шаги – на большой балкон, который располагался посередине между полом и потолком большого зала. Вдоль всех остальных стен зала стояли книжные стеллажи или столы. Они прошли вниз по лестнице; над ней и под ней – везде были книги.

Женщина провела его мимо стеллажей к столу, окруженному стульями. На столе стоял какой-то прибор с маленьким экраном, вокруг него валялись катушки с проводами.

– Прошу вас, подождите здесь.

Бейчи отдыхал в спальне – лысый старик с морщинистым лицом, в халате, скрывавшем животик: тот стал отрастать, когда Бейчи посвятил себя исследовательской работе. Когда женщина постучала в открытую дверь, Бейчи мигнул. Глаза его оставались живыми, как и прежде.

– Цолдрин, извините, что беспокою. Посмотрите, кого я к вам привела.

Старик пошел вместе с ней по коридору и остановился в дверях. Женщина указала ему на человека, стоящего у стола с прибором для считывания информации с магнитных лент.

– Вы его знаете?

Цолдрин Бейчи нацепил очки на нос – он был слишком старомоден, чтобы скрывать свой возраст, – и уставился на гостя. Тот был довольно молод, длинноног, темноволос, с волосами, зачесанными назад и собранными в хвост; лицо – поразительное, даже красивое, с синевой, которая не уничтожается никакой бритвой. Губы порождали чувство тревоги – если смотреть только на них, человек казался самоуверенным и жестоким. Правда, если перевести взгляд выше, это впечатление смягчалось, и наблюдатель приходил (возможно, против воли) к выводу, что черные очки не могут целиком скрыть крупных глаз и густых бровей, благодаря которым человек в целом выглядел весьма привлекательно.

– Может быть, я с ним и встречался. Не уверен, – медленно проговорил Бейчи. Ему подумалось, что он когда-то видел этого мужчину – в лице, даже частично скрытом очками, было что-то тревожно знакомое.

– Он хочет поговорить с вами, – пояснила женщина. – Я взяла на себя смелость сказать ему, что это желание взаимно. Он полагает, что вы были знакомы с его отцом.

– С его отцом? – переспросил Бейчи.

Может, дело в этом? Видимо, парень похож на кого-то из знакомых ему людей. Тогда понятно, откуда это странное, слегка беспокоящее чувство.

– Давайте послушаем, что скажет он сам, – предложил старик.

– Почему бы и нет? – сказала женщина.

Они вышли на середину зала. Бейчи подтянулся: он не полностью утратил тщеславие и хотел встречать гостей с прямой спиной, а между тем в последнее время стал заметно сутулиться. Человек повернулся им навстречу.

– Цолдрин Бейчи, – представила его женщина. – А это господин Стаберинде.

– Для меня это большая честь, – сказал Стаберинде, глядя на Бейчи со странно-напряженным выражением на лице, сосредоточенно и настороженно. Он пожал руку старику.

Женщина недоуменно смотрела на них. Старое, изборожденное морщинами лицо Бейчи осталось непроницаемым. Он стоял, глядя на гостя, его рука безвольно застыла в чужой руке.

– Господин… Стаберинде, – неуверенно проговорил Бейчи и повернулся к женщине в длинном черном платье: – Спасибо.

– Я рада, – пробормотала она и подалась назад.

Бейчи явно узнал его. Он повернулся и пошел к проходу между стеллажами. Бейчи побрел следом, изумленно глядя на него. Он встал между книг на полках и, заговорив с Бейчи, поцарапал пальцем мочку уха, будто машинально.

– Я так думаю, вы знали моего… предка. У него было другое имя.

Он снял темные очки. Старик посмотрел на него. Выражение лица Бейчи не изменилось.

– Кажется, знал, – сказал Бейчи, оглядывая пространство вокруг, затем указал на стол и стулья. – Присаживайтесь.

Он снова надел очки.

– И что же привело вас сюда, господин Стаберинде?

Он уселся напротив старика.

– Любопытство, если говорить о вас. А если говорить о Солотоле – то желание увидеть город. Я… гм… связан с «Авангардным фондом». Там произошли кое-какие перемены в руководстве. Не знаю, известно ли вам об этом.

Старик покачал головой:

– Нет, я здесь не слежу за новостями.

– Да.

Он демонстративно оглянулся.

– Полагаю… – продолжил он, снова заглянув в глаза Бейчи, – полагаю, это не лучшее место для разговора. Правда?

Бейчи открыл рот – и вдруг вид его стал раздраженным. Повернув голову, он кинул взгляд назад.

– Видимо, не лучшее, – согласился Бейчи и встал. – Прошу меня извинить.

Он смотрел вслед удаляющемуся старику, с трудом заставляя себя оставаться на месте.

Он обвел взглядом библиотеку. Много старых книг. Исходящий от них запах. Столько напечатанных слов, столько жизней, потраченных на переписку, столько глаз, ослабших из-за чтения. Его удивляло, что люди все суетятся, чего-то ищут.

– Сейчас? – услышал он голос женщины.

– Почему бы и нет?

Он повернулся на своем стуле и увидел, как Бейчи и женщина появляются из-за стеллажей.

– Понимаете, господин Бейчи, – сказала женщина, – это может быть неудобно.

– Почему? Разве лифты больше не работают?

– Нет, но…

– Тогда что нас может остановить? Идемте. Я слишком долго не был на поверхности.

– Гмм… Ну что ж, хорошо… Я распоряжусь.

Она неуверенно улыбнулась и ушла.

– Итак, За… Стаберинде. – Бейчи снова сел, на губах его мелькнула извиняющаяся улыбка. – Мы немного прогуляемся по поверхности, хорошо?

– Хорошо. Почему бы и нет? – Он изо всех сил старался скрывать радость. – Как вы себя чувствуете, господин Бейчи? Я слышал, вы вышли в отставку.

Они несколько минут поговорили о пустяках, потом из-за стеллажей вышла молодая блондинка с кипой книг в руках. Увидев незнакомца, она недоуменно заморгала, прошла мимо мужчин и встала за спиной Бейчи. Тот поднял голову и улыбнулся девушке:

– Дорогая, это господин… Стаберинде. – Бейчи робко улыбнулся, глядя на него. – Моя помощница, госпожа Убрель Шиоль.

– Очень рад, – сказал он, кивая.

«Вот черт», – подумал он.

Госпожа Шиоль поставила книги на стол и положила руку на плечо Бейчи. Старик погладил тонкими пальцами ее руку.

– Я так понимаю, что мы собираемся в город, – сказала девушка. Она посмотрела на старика и свободной рукой разгладила на себе рабочий халат. – Очень неожиданно.

– Да, – согласился Бейчи, улыбнувшись ей. – Ты узнаешь, что даже старики иногда могут удивлять.

– Там холодно, – заметила девушка, снимая руку с его плеча. – Я возьму теплые вещи.

Бейчи посмотрел ей вслед.

– Замечательная девушка, – сказал старик. – Не знаю, что бы я без нее делал.

– Вам повезло, – ответил он.

«Может, скоро узнаешь», – подумал он.

Подготовка путешествия наверх заняла целый час. Бейчи, похоже, пребывал в возбуждении. Убрель Шиоль заставила его надеть теплую одежду, а сама переоделась в комбинезон и убрала волосы. Они сели в ту же машину, которая привезла гостя. За рулем по-прежнему был Моллен. Гость, Бейчи и Шиоль разместились сзади, а женщина в черном платье – на откидном сиденье, напротив них.

Они выехали из туннеля на яркий свет дня. Широкий двор был покрыт снегом. Лимузин остановился перед высокими воротами из проволочной сетки. Охранники открыли их и проводили машину взглядом. Та свернула на боковую дорожку, направляясь к ближайшему путепроводу, и остановилась на въезде.

– Есть сейчас где-нибудь ярмарка? – спросил Бейчи. – Мне всегда нравилась ярмарочная суета. Шум и все такое.

Он вспомнил, что неподалеку от реки Лотол на лугу поставили цирк-шапито, и предложил отправиться туда. Моллен свернул на широкий, почти пустой бульвар.

– Цветы, – сказал он вдруг.

Все уставились на него.

Он завел руку за головы своих спутников и, потрепав волосы девушки, уронил заколку, вставленную в волосы Шиоль, после чего рассмеялся и поднял заколку с полки под задним стеклом. Этот маневр дал ему возможность кинуть взгляд назад.

Следом за ними шла большая полугусеничная машина.

– Цветы, господин Стаберинде? – спросила женщина в черном платье.

– Я бы хотел купить цветов, – объявил он, улыбаясь сначала ей, потом Шиоль, и хлопнул в ладоши. – А почему нет? Моллен, на Цветочный рынок!

Он откинулся к спинке, блаженно улыбаясь, затем подался вперед – весь сплошное извинение.

– Если никто не возражает, – сказал он женщине.

Она улыбнулась:

– Конечно нет. Моллен, вы все слышали?

Машина свернула еще раз.

На Цветочном рынке, где царили толкотня и возбуждение, он купил цветов и подарил их женщине и Убрель Шиоль.

– Вон ярмарка! – сказал он, указывая на реку, где сверкали и крутились ярмарочные палатки и голограммы.

Как он и рассчитывал, они погрузились на паром Цветочной ярмарки – крохотный, на одну машину. Он оглянулся: полугусеничный автомобиль остался на другой стороне. Когда они ехали по другому берегу, Бейчи разговорился, рассказывая Убрель Шиоль о ярмарках своей юности.

– Спасибо за цветы, господин Стаберинде, – сказала женщина, что сидела напротив его. Поднеся букет к лицу, она сделала вдох.

– Очень рад, – сказал он, потом наклонился через Шиоль и похлопал Бейчи по руке, чтобы привлечь его внимание к ярмарочным аттракционам: разнообразные кабинки взлетали над крышами.

Машина остановилась перед светофором на перекрестке. Он снова потянулся к Бейчи через Шиоль и, прежде чем девушка успела что-то сообразить, расстегнул на ее комбинезоне молнию и вытащил пистолет, который вычислил какое-то время назад. Посмотрев на оружие, он расхохотался, словно все это было какой-то глупой ошибкой, потом направил пистолет на голову Моллена за стеклом и выстрелил.

Стекло треснуло, и тут же, приподнявшись, он ударил ногой в трещину. Нога пробила стекло и врезалась в голову водителя.

Машина дернулась и остановилась. Моллен обмяк.

Удивленная тишина длилась всего пару мгновений – достаточно для того, чтобы он успел прокричать: «Капсула, сюда!»

Женщина на откидном сиденье шевельнулась. Ее рука, державшая цветы, выронила их и устремилась к складке платья на талии. Он ударил женщину в челюсть, и ее голова стукнулась об уцелевшую часть стекла. Затем он развернулся и присел около двери, меж тем как женщина, потеряв сознание, соскользнула с сиденья. Цветы рассыпались по полу. Он посмотрел на Бейчи и Шиоль: оба сидели с открытым ртом.

– Планы изменились, – сказал он, снимая темные очки и кидая их вниз, после чего вытащил обоих из машины.

Шиоль закричала. Он швырнул ее на багажник машины.

Бейчи обрел голос.

– Закалве, какого черта…

– У нее было вот это, Цолдрин! – закричал он, размахивая пистолетом.

Убрель Шиоль воспользовалась той секундой, когда пистолет не был направлен на нее, и попыталась лягнуть его в голову. Он уклонился, позволив девушке развернуться, и ударил ее ребром ладони по шее. Шиоль рухнула на землю. Цветы, которые он ей вручил, полетели под машину.

– Убрель! – воскликнул Бейчи, склоняясь над девушкой. – Закалве! Что ты с ней сде…

– Цолдрин… – начал было он, но тут распахнулась водительская дверь, и на него бросился Моллен.

Они с водителем покатились по шоссе к канаве. Пистолет выпал из его руки.

Моллен прижал его к бордюрному камню, ухватив одной рукой за лацканы, а другую занося для удара. Голосовой аппарат отлетел прочь, удерживаемый шнурком, когда покрытый шрамами кулак метнулся к его лицу. Он сделал ложное движение, крутанулся в другую сторону, вскочил на ноги – и в этот момент кулак Моллена ударился о бордюрный камень.

– Добрый день, – произнесла голосовая коробочка, стукнувшись о поверхность дороги.

Он попытался принять устойчивое положение и нанести удар Моллену в голову, но не смог сохранить равновесие – водитель здоровой рукой ухватил его за ногу. Ногу удалось высвободить, но для этого пришлось развернуться.

– Рад с вами познакомиться, – сказала коробочка на шнурке, опять отлетевшая в сторону, когда Моллен поднялся, тряся головой.

Он еще раз нацелился ногой Моллену в голову.

– Чем могу служить? – спросила машина, когда здоровяк увернулся от удара и бросился вперед.

Он бросился головой вперед, пропахал бетон, перевернулся, встал. Моллен с окровавленной шеей стоял лицом к нему. Водитель пошатнулся, потом, словно вспомнив что-то, сунул руку в карман куртки.

– Я здесь, чтобы помочь вам, – сказала голосовая коробочка.

Он бросился вперед и заехал кулаком в голову Моллену. Тот как раз поворачивался, извлекая из куртки маленький пистолет. Он был слишком далеко, чтобы завладеть оружием, а потому с разворота ударил ногой по руке Моллена, и та ушла вверх. Седоволосый пошатнулся, потирая запястье и морщась от боли.

– Меня зовут Моллен. Я не могу говорить.

Он надеялся, что выбьет пистолет из руки Моллена, но ничего не вышло. Потом он понял, что прямо за его спиной – Бейчи и потерявшая сознание Шиоль. На секунду он остановился, и Моллен наставил на него пистолет. Он принялся раскачиваться из стороны в сторону. Здоровяк, тряся головой, пытался водить пистолетом туда-сюда вслед за движениями противника.

– Рад с вами познакомиться.

Он нырнул и ударил головой Моллену в ноги. Столкновение получилось хорошим.

– Нет, спасибо. – Они упали у бордюрного камня. – Извините…

Он занес кулак, чтобы снова ударить Моллена по голове.

– Не могли бы вы сказать, где это находится?

Но Моллен увернулся, и удар пришелся мимо. Дернувшись, седоволосый попытался стукнуть его головой. Пришлось уворачиваться, и он треснулся головой о бордюрный камень.

– Да, пожалуйста.

Голова звенела, все вокруг помутилось. Он растопырил пальцы и ткнул туда, где должны были быть глаза Моллена. Пальцы попали во что-то мягкое, и сразу же раздался крик шофера.

– Я не знаю, что вам ответить.

Он подпрыгнул, отталкиваясь руками и ногами и одновременно пиная Моллена.

– Спасибо. – Его нога попала в голову противника. – Повторите, пожалуйста.

Моллен тихо рухнул в канаву и замер.

– Который час? Который час? Который час?

Он встал на тротуаре. Ноги подкашивались.

– Меня зовут Моллен. Чем я могу вам помочь? Вам сюда не разрешено. Это частная собственность. Куда это вы направляетесь? Стойте, или я стреляю. Деньги не имеют значения. У нас есть влиятельные друзья. Скажите мне, где ближайший телефон. Я тебя так оттрахаю, сучка, что ты навсегда запомнишь. Вот тебе.

Он стукнул каблуком по голосовому аппарату. Послышалось громкое «хрррряп».

– Внутри нет частей, обслуживаемых пользователем…

Еще один удар – и машинка замолкла.

Он посмотрел на Бейчи: тот сидел на корточках рядом с машиной, держа на коленях голову Убрель Шиоль.

– Закалве! Ты с ума сошел! – завизжал Бейчи.

Он отряхнулся и посмотрел в сторону отеля.

– Цолдрин, – спокойно сказал он. – Ситуация чрезвычайная.

– Что ты сделал? – закричал на него Бейчи, широко раскрыв глаза, с гримасой ужаса на лице.

Он перевел взгляд с неподвижного тела Шиоль на тело Моллена, потом – на ноги женщины, лежавшей без сознания в машине, среди цветов, потом – опять на Шиоль, шея которой уже посинела.

Он поднял глаза в небо, увидел там точку и с облегчением повернулся к Бейчи.

– Они собирались убить тебя, – сказал он. – Меня прислали, чтобы их остановить. У нас есть около…

Со стороны Цветочного рынка и реки, из-за домов, послышались звук взрыва и свист. Оба посмотрели вверх, на точку – капсулу, – которая увеличивалась в размерах и наконец распустилась пышным цветком на стебельке, протянувшемся от неба до Цветочного рынка. Капсула проплыла сквозь раскаленный, сияющий воздух, затем, кажется, слегка дрогнула – и, будто в ответ, луч света устремился от нее назад к земле по той же линии.

Небо над Цветочным рынком вспыхнуло, дорога под ними сотряслась, раздался оглушительный звук взрыва, который докатился до скал и пошел вверх, к городу.

– У нас оставалось около минуты перед тем, как уходить, – сказал он, переводя дыхание.

Капсула полетела вниз и со стуком опустилась на поверхность дороги: четырехметровый черный цилиндр. В цилиндре открылись люки. Он подошел к капсуле, вытащил оттуда громадное ружье и стал переводить на нем рычажки.

– Теперь времени у нас не осталось, – сообщил он.

– Закалве! – сказал Бейчи неожиданно спокойным голосом. – Ты что, тронулся?

Над городом разнесся раздирающий уши вой – источник его находился где-то у верхней кромки каньона. Двое мужчин подняли глаза на тонкий предмет, который несся к ним, раздуваясь на лету.

Он сплюнул, поднял плазменное ружье, прицелился и выстрелил в быстро увеличивающийся предмет.

Из ружья вылетела яркая молния. Аппарат задымился и разлетелся на части, обломки его с жутким грохотом упали в каньоне, ниже по склону. Эхо падения прокатилось по всему городу.

Он снова посмотрел на старика:

– Так о чем ты спрашивал?

V

Через черную ткань палатки он мог видеть дневное небо, голубоватое и яркое, но в то же время черное, ибо его взгляд пронзал обманчивую голубизну вплоть до черноты – более густой, чем мрак внутри палатки, черноты, в которой там и сям горели солнца: крохотные светляки в холодной черной пустыне ночи.

К нему потянулся темный пучок звезд и мягко подхватил своими громадными пальцами, словно нежный зрелый плод. В этой колоссальной ладони он чувствовал себя безумно надежно и знал, что в одно мгновение (в любое мгновение и почти без усилий) сможет понять все; вот только он не хотел этого. Он чувствовал себя так, словно некая поразительная машинерия, что сотрясает галактику и всегда скрыта под поверхностью Вселенной, соединилась с ним и влила в него часть своей силы.

Он сидел в палатке, скрестив ноги и закрыв глаза. Вот уже четыре дня он сидел так. На нем был свободный балахон, вроде тех, что носят кочевники. Аккуратно сложенная форма лежала в метре позади него. Волосы его были коротко подстрижены, на лице отросла щетина, на коже проступали капельки пота. Ему порой казалось, что он находится вне своего тела и смотрит, как оно покоится на подушках под темной матерчатой крышей. Лицо его потемнело – черные волосы прорастали сквозь кожу, – но казалось посветлевшим от пота, который сверкал в свете ламп и лучей, проникавших сквозь отверстие для дыма. Его забавлял этот противоречивый симбиоз, соперничество, создающее равновесие. Если бы он воссоединился со своим телом или еще больше отдалился от него, то не утратил бы твердой убежденности в правильности мироустройства.

Внутри палатки было темно; ее наполнял плотный, тяжелый воздух, одновременно застоялый и свежий, насыщенный ароматами и пропитанный благовониями. Богатое и пышное убранство ласкало глаз. Ковры, висевшие по стенкам палатки, были толстыми, многоцветными, с драгоценными металлическими нитями. Ковер на полу казался полем с золотыми колосьями, а мягкие ароматные подушки и роскошно-толстые покрывала создавали сказочный ландшафт под темными складками крыши. От маленьких курильниц поднимались ленивые дымки; небольшие жаровни для ночного обогрева погасли; коробочки с сонными листьями, хрустальные чаши, ларцы с драгоценностями и книги с застежками были разбросаны по волнообразному матерчатому ландшафту, словно сверкающие храмы по долине.

Ложь. Палатка была пуста, а сидел он на мешке, набитом соломой.

Девушка увидела, как он задвигался. Это было гипнотическое движение, поначалу почти неуловимое, но стоило его заметить, стоило глазу привыкнуть к нему, как оно становилось совершенно явным и завораживающим. Верхняя часть тела крутилась, не медленно и не быстро, голова двигалась в одной плоскости, описывая круг. Девушке это напомнило дым, который иногда вдруг закручивается внутри палатки, поднимаясь к отверстию наверху. Глаза мужчины, казалось, вторили этому легкому, беспрестанному движению, слабо двигаясь под коричневато-розовыми веками.

Палатка, достаточно большая – девушка могла встать в ней в полный рост, – была разбита на перекрестке посреди пустыни, там, где встречались две дороги, пересекавшие море песка. Тут давно уже мог бы вырасти поселок или даже город, но ближайший источник воды был в трех днях пути. Палатка стояла на этом месте уже четыре дня и могла простоять еще два-три – смотря по тому, сколько времени мужчина будет пребывать под действием сонного листа. Девушка взяла кувшин с маленького подноса и налила в чашку воды, потом поднесла чашку к губам мужчины и осторожно наклонила, а ладонью другой руки подперла его подбородок.

Мужчина выпил полчашки, не прекращая своих движений, а затем повернул голову. Девушка взяла тряпочку и провела по его лицу, стерев часть пота.

Избранный, сказал он себе. Избранный, Избранный, Избранный. Долгий путь в неведомое место. Провести Избранного по опаленной пустыне, по пустошам, населенным безумцами, – к цветущим лугам и сверкающим шпилям Благоуханного дворца на скале. Он заслужил небольшой отдых.

Палатка стоит на торговых путях, вывернута наизнанку, соответственно времени года, а внутри сидит человек, солдат, вернувшийся после бесчисленных войн, покрытый шрамами и рубцами, переломанный, вылеченный и снова переломанный и вылеченный, заштопанный, заделанный… Хоть раз он мог расслабиться, не быть все время начеку, отдать свой разум на волю сильнодействующего наркотика, а свое тело вверить заботам и попечению молоденькой девушки.

Девушка, чьего имени он не знал, подносила воду к его губам и холодную материю – ко лбу. Он помнил лихорадку, которой переболел больше сотни лет назад, больше тысячи лет назад, и руки другой девушки, холодные и нежные, успокаивающие и утешающие. Он слышал, как птицы голосят на лугу, рядом с большим усадебным домом в широкой речной излучине, в тихой заводи яркого ландшафта его воспоминаний.

Вызывающий оцепенение наркотик, растворенный в крови, тек по его жилам, действуя то сильнее, то слабее, – поток нес все в случайном порядке. (Он помнил каменистый берег реки, куда неутомимое течение приносило ил, песок, гравий, гальку, камушки и валуны в порядке возрастания, по размеру и тяжести; постоянный напор воды укладывал камни в форме кривой, напоминающей кривую графика.)

Девушка смотрела и ждала, сохраняя спокойствие, – ведь незнакомец принял наркотик, давно известный ее соплеменникам, и оставался спокоен под его действием. Она надеялась, что этот человек не только кажется необычным, что он таков на самом деле: тогда получалось, что их кочевое племя – не единственное сильное, как они считали.

Она боялась, что мужчина не вынесет действия сонного листа и разлетится на мелкие кусочки, как раскаленный горшок, упавший в воду. Говорили, что именно это случалось с другими чужаками, тщеславно полагавшими, что сонный лист – всего лишь очередное развлечение в их беспечной жизни. Но этот не боролся с действием листа. Для солдата, привычного к сражениям, он продемонстрировал редкостную проницательность, сдавшись без борьбы и согласившись со всем, что требовал наркотик. Она восхищалась этим качеством в чужаке, поскольку не думала, что завоеватели могут быть такими сильными в своей уступчивости. Даже юноши из ее собственного племени – в других отношениях порой весьма интересные – не могли совладать с сокрушающими дарами сонного листа: они орали и бредили во время короткого кошмара, хныкали, просили материнскую грудь, мочились и обделывались, плакали и кричали, повествуя ветрам пустыни о своих самых постыдных страхах. Наркотик редко приводил к смерти в дозированном количестве, которое стало ритуальным. Но все же без последствий часто не обходилось. Не один храбрый юноша предпочел удар клинка себе в живот позору: вдруг все узнают, что сонный лист сильнее его?

Жаль, думала она, что этот мужчина – не ее соплеменник. Из него вышел бы хороший муж, способный подарить много сильных сыновей и проницательных дочерей. Многие браки заключались в соннолистных палатках, и поначалу, когда ее попросили провести чужеземца через дни сонного листа, девушка сочла это оскорблением. Но вскоре она поняла, что это честь, что он оказал их народу великую услугу, и когда настанет время инициации юношей, ей позволят выбрать одного из них.

Чужеземец настоял, чтобы ему дали столько же листа, сколько давали закаленным солдатам и матриархам: детские дозы – не для него. Девушка смотрела, как извивается верхняя половина его тела, словно он хотел расшевелить что-то у себя в голове.

У дорог, у пересечения этих малозаметных троп, проторенных для обмена, торговли, передачи знаний. Тонкие следы в пыли, бледные метки на оберточной бумаге пустыни. Если палатка была вывернута белой стороной наружу, а черной – внутрь, значит стояло лето. Зимой было наоборот.

Кажется, он физически ощущал, как мозг крутится у него в черепе.

В белой палатке, она же черная, умудрявшаяся быть одновременно и такой, и такой, на перекрестке дорог пустыни; черно-белая однодневка, похожая на лист, что опал до начала сезона ветров и подрагивает от легкого дуновения под застывшей волной – каменной полусферой гор, со снежными и ледяными шапками: пена, замерзшая в разреженном высокогорном воздухе.

Он выскользнул из палатки, которая опала позади него, став точкой рядом с ниточками следов в пыли. Мимо пронеслись горы – белое на охряном, – а следы и палатка исчезли. Потом горы сжались, а ледники и истончившиеся летние снега превратились в белые когти на скалах. На него надвинулась изогнутая кромка, сужая обзор, и планета внизу превратилась в цветной валун, камень, камушек, зернышко, песчинку, пылинку, а потом исчезла в песчаном вихре, среди вращения громадной линзы, что была домом для всех них и одновременно – точкой на тонкой оболочке вокруг пустоты, связанной с себе подобными материалом, который представлял собой лишь разновидность полного ничто.

Еще и еще пылинки. Все исчезло. Воцарилась чернота.

Он оставался здесь.

Ему сказали, что подо всем этим было что-то еще. Нужно только, сказала Сма, думать в семи измерениях и представлять Вселенную линией на поверхности тора: сначала есть точка, которая при рождении становится кругом, потом расширяется, движется внутрь тора и через его верхнюю часть – наружу, а потом складывается, уменьшается, сжимается. До этой точки были и другие, и после нее будут тоже (сферы побольше/поменьше, вне/внутри их собственной вселенной, видимые в четырех измерениях). Вне тора и внутри его существовали разные временные шкалы. Одни вселенные вечно расширяются, другие существуют лишь мгновение.

Но это было слишком. Это значило слишком много, чтобы иметь значение. Он должен был сосредоточиться на том, что знает, на том, чту он есть, на том, чем он стал, – по крайней мере, вот сейчас.

Он нашел солнце и планету, выбрав их из всего множества, и направился к планете, зная, что она – источник всех его мечтаний и воспоминаний.

Он искал смысл, а нашел прах. Откуда шла боль? Ну да, вот отсюда. Разрушенный летний домик, разбитый, сожженный. И никаких следов стула.

Иногда, как теперь, от банальности всего этого прямо-таки перехватывало дыхание. Он все еще дышал. Возможно, его тело уже было запрограммировано на непрекращающееся дыхание, но Культура (да благословит ее Хаос) для надежности ввела в него дополнительную программу. Для людей племени это было обманом (он видел девушку перед собой, следил за ней сквозь полуприкрытые веки, потом снова закрывал их совсем), но пускай; он кое-что сделал для них, хоть они не осознавали всей важности этого, – а теперь они могли сделать кое-что для него.

Но трон, как заметила однажды Сма, есть главный символ во многих культурах. Сидеть в блеске величия – вот наивысшее воплощение власти. Остальные приходят к тебе, опускают голову, часто кланяются, нередко отступают задом, иногда простираются ниц (хотя благословенная статистика Культуры говорила о том, что это всегда плохой знак). Тот, кто сидит, – поза, не вызванная необходимостью, последствие эволюции, удаляющей человека от животного, – способен манипулировать другими.

Были малые цивилизации – в сущности, большие племена, говорила Сма, – представители которых спали сидя, на специальных стульях, потому что верили: лечь – значит умереть (вот, например, мертвецы всегда лежат).

Закалве (это ли его настоящее имя? Внезапно оно показалось ему странным и чужим, когда нахлынули воспоминания), Закалве, сказала Сма, я была в одном месте (как они перешли на эту тему? Что заставило его упомянуть об этом? Может, он был пьян? Опять развязался язык? Или он пытался соблазнить Сма, но снова оказался под столом?), Закалве, я была там, где людей убивают на стуле. Не пытают (такое встречалось часто – кровати и стулья использовались, чтобы сделать человека бессильным и несвободным, причинить ему боль), а убивают, когда они сидят. Они – слушай внимательно – либо травят их газом, либо пропускают через них ток высокого напряжения. В контейнер под сиденьем – бесстыдное подобие стульчака – падает шарик, содержащий смертельный газ; или же человеку на голову надевают специальную шапочку, а руки погружают в проводящую жидкость, чтобы поджарить мозги.

Ты хочешь узнать, в чем соль?

Да, Сма, объясни, в чем соль.

В том же самом государстве есть закон, запрещающий – цитирую – «жестокие и необычные наказания»! Можешь себе представить?

Он кружил над планетой, такой далекой планетой.

Потом упал на нее – через атмосферу на поверхность.

Он нашел каркас особняка, похожий на забытый череп, нашел разрушенный летний домик, похожий на расколотый череп, нашел каменный кораблик – одинокое подобие черепа. Обман. Этот кораблик никогда не плавал.

Он увидел другой корабль, куда больше по размеру: сто тысяч тонн, предназначенных для разрушения, являли зрелище ненужности и упадка. Корабль щетинился всеми своими слоями: первый, второй, третий, противовоздушный, малый…

Он кружил, потом попытался приблизиться, прицелиться…

Но слоев было слишком много, и он потерпел поражение.

Ему, снова выкинутому с планеты, пришлось сделать над ней еще один круг, и тогда он увидел Стул и Стульщика (не того, о котором думал прежде, а другого Стульщика, настоящего, к которому он все время возвращался в своих воспоминаниях) во всей его ужасающей славе.

Но некоторые вещи были слишком тяжелы.

Некоторые вещи было слишком трудно переносить.

Будь прокляты люди. Будь прокляты другие. Будь проклято то, что есть другие люди.

Назад к девушке. (Зачем они нужны, эти другие люди?)

При ее совсем небольшом опыте проводника девушке все же поручили этого человека: он был чужаком, а она считалась лучшей из неопытных. Но она им покажет. Возможно, такое испытание для нее приготовили, видя в ней будущего матриарха.

Когда-нибудь она возглавит их. Она чувствовала это своими костями – теми, что отзывались болью при виде упавшего ребенка; та же боль, что возникает в ее чашевидных детских костях, если кто-нибудь на ее глазах со всего размаху падает на землю, проведет ее через политические хитросплетения внутри ее племени и невзгоды, постигающие его. Она победит, как победит человек перед ней, – но по-другому. В ней тоже была внутренняя сила. Она поведет свой народ: эта уверенность росла в ней, точно ребенок. Она поднимет свое племя против завоевателей, она покажет, чего стоит их недолгое владычество; ответвление от главной дороги, проходящей через пустыню, – вот судьба захватчиков. Люди, живущие далеко за равнинами, в развратном благоуханном дворце, подчинятся их племени. Могущество и проницательность их женщин, могущество и храбрость их мужчин – терний пустыни – сокрушат растленных людей-лепестков со скал. Пески снова будут принадлежать их племени.

Ложь. Девушка была юна и не знала ничего о мыслях или судьбе племени. Ее бросили чужестранцу, как кость собаке, чтобы облегчить ему переход к смертному сну, как считали ее одноплеменники. Судьба ее побежденного народа мало что значила для девушки; этот народ забросил наследие предков ради погони за престижем и побрякушками.

Пусть девушка мечтает. Он погрузился в спокойное безумие наркотического сна.

Была некая точка, где сходились угасающие воспоминания и луч времени из другого места, но он пока не был уверен, что догнал ее.

Он попытался снова разглядеть большой дом, но тот не был виден за дымом и вспышками осветительных снарядов. Он наблюдал за громадным боевым кораблем, застрявшим в сухом доке, но тот больше не увеличивался в размерах. Это был корабль первого ранга – ни больше ни меньше; но что значил для него этот корабль, до конца понять не удавалось.

Он всего лишь провел Избранного по пустынным землям к Дворцу. Зачем им было нужно, чтобы Избранный добрался до Дворца? Нелепость. Культура не верила в такие сверхъестественные вещи, не предавалась таким суевериям. Но Культура попросила его помочь Избранному добраться до Дворца, невзирая на все препятствия.

Чтобы увековечить порок. Чтобы продлить господство глупости.

Ну да ладно, у них были свои причины. А ты брал деньги и делал ноги. Вот только денег как таковых не было. Что оставалось парню?

Верить. Пусть даже они презирали веру. Делать. Действовать, хотя они подозрительно относились к действиям. Он понял, что был их чернорабочим. Героем, которого брали взаймы. Они не очень-то чтили героев, а потому героизм не подстегивал твое самомнение.

Иди с нами, делай, что тебе говорят и что ты делал бы в любом случае, даже с еще большим рвением, и мы дадим тебе то, чего ты не получил бы никогда и нигде: вот истинное доказательство того, что ты на верной стезе, что ты не только получаешь громадное удовольствие, но и работаешь для общего блага. Пользуйся этим.

Он так и делал – пользовался этим, хотя и не всегда был уверен, что это правильно. Но им было все равно.

Провести Избранного во Дворец.

Он посмотрел на свою жизнь со стороны – и не испытал стыда. Все, что он делал, он делал по необходимости. Ты использовал оружие, которое подворачивалось под руку. Если тебе давали задание или ты сам выдумывал его, то следовало идти к цели, несмотря на любые препятствия. Даже Культура признавала это. Она давала ему задания, исходя из того, чту может быть сделано за данный промежуток времени и при данных технологиях, – но признавала, что все это относительно, что все течет и меняется…

Он вдруг попытался – надеясь, что внезапность решения поможет сделать это, – перенестись назад, туда, где стояли искалеченный войной особняк, и сожженный летний домик, и затонувший каменный кораблик… но его памяти такой груз оказался не по силам. Он был выкинут оттуда, вышвырнут, выброшен в пустоту, обреченный жить с мыслями, которых разум не желал помыслить.

Палатка стояла на перекрестке двух дорог среди пустыни. Белая снаружи, черная внутри, она, казалось, была отражением противоречивых образов у него в голове.

Эй, эй, эй, это же только сон.

Но это был не сон, и он полностью владел собой, и если бы открыл глаза, то увидел бы сидящую перед ним девушку – та с удивлением смотрела на него, и он не испытывал ни малейших сомнений в том, кто, и что, и когда совершил, и в некотором роде это было худшим свойством наркотика: он позволял оказаться в любой точке времени и пространства (как, впрочем, и многие другие вещества), но не прерывал связи с реальностью, куда ты мог легко вернуться – стоило лишь захотеть.

Жестоко, подумал он.

Может быть, Культура все же была права? Если прежде способность людей Культуры секретировать любой наркотик или комбинацию наркотиков выглядела в его глазах признаком распущенности и упадочничества, то теперь он смотрел на это снисходительнее.

В одно жуткое мгновение он понял, что девушка будет творить великие дела. Она станет знаменитой, станет важной персоной, и собравшееся вокруг нее племя совершит великие – и страшные – деяния, и все это ни к чему не приведет. Какая бы страшная цепь событий ни последовала за приходом Избранного во Дворец, это племя не выживет: они все были уже мертвы. Их след в пустыне жизни уже становился неотчетливым, его заносило песком – песчинка за песчинкой… Он уже поспособствовал исчезновению племени, хотя местные этого еще не понимали. Они поймут – когда он их покинет. Культура заберет его отсюда и пошлет в другое место, а это приключение, вместе со всеми прошлыми, утратит всякий смысл. От всех этих событий почти ничего не останется, когда он отправится совершать примерно то же самое где-то еще.

Вообще-то, он с удовольствием убил бы Избранного, потому что мальчик был дурачком: ему редко доводилось бывать в обществе таких идиотов. Парень был кретином и даже не отдавал себе в этом отчета.

Более катастрофичной комбинации он и представить себе не мог.

Он снова перенесся на планету, которую оставил когда-то.

Все его предыдущие попытки потерпели неудачу. Он попробовал еще раз, но довольно неуверенно.

Не вышло. Что ж, иного он и не ждал.

Стул сделал вовсе не Стульщик, с неожиданной ясностью подумал он. Это был он и не он. Нам говорят, что богов нет: значит, я должен сам заняться своим спасением.

Глаза его уже были закрыты, но он закрыл их еще раз.

Он ходил кругами, не зная этого.

Ложь. Он плакал и рыдал, падал к ногам презрительной девушки.

Ложь. Он все ходил кругами.

Ложь. Он упал перед девушкой, вытянув руки в сторону матери, которой там не было.

Ложь.

Ложь.

Ложь. Он шел по кругу, чертя в воздухе свой собственный, личный символ – между своей макушкой и полной света дырой: дымоходом палатки.

Он снова упал на планету, но девушка в черной/белой палатке протянула руку, отерла пот у него со лба и этим едва заметным движением, казалось, стерла все его существо…

(Ложь.)

…И лишь много спустя он обнаружил, что привел Избранного во Дворец только потому, что этот щенок должен был стать последним в роду. Избранный был не только идиотом, но еще и импотентом, не оставившим после себя ни сильных сыновей, ни проницательных дочерей (Культура все это знала заранее), и мятежные обитатели пустыни десять лет спустя ворвались во Дворец, возглавляемые матриархом – женщиной, которая благодаря сонному листу подчинила себе большинство воинов, и видела чужеземца: тот был сильнее их всех и, оказавшись под действием сонного листа, остался невредимым, но неудовлетворенным, – и поняла через это, что жизнь в пустыне куда богаче, чем об этом говорят мифы и рассказывают старейшины.

3. Воспоминание

Глава десятая

Ему нравилось плазменное ружье. Он владел им виртуозно. С помощью этого оружия он мог рисовать холсты разрушения, сочинять симфонии уничтожения, писать элегии истребления.

Он стоял, размышляя над этим; мертвые листья шелестели на ветру у его ног, древние камни подставляли ветру свои лбы.

Им не удалось покинуть планету. По капсуле ударило… что-то. По характеру повреждений он не мог сказать, что именно: лучевое оружие или боеголовка, взорвавшаяся поблизости. Так или иначе, капсула вышла из строя. Ему повезло: когда это случилось, он оказался на другой стороне капсулы и не был задет. Окажись он на той стороне, которая подверглась удару, он был бы уже мертв.

Видимо, против них использовали еще и примитивный эффектор: плазменное ружье расплавилось. Оно лежало между его скафандром и кожухом капсулы, и то, что повредило капсулу, не могло повредить ружье. Однако ружье задымилось и нагрелось, и после приземления (Бейчи испытал крайнее потрясение, но остался невредим), открыв смотровой лючок, он обнаружил внутри расплавленное, все еще горячее месиво.

Может быть, следовало побыстрее убедить Бейчи… Может быть, стоило оглушить старика, оставив разговоры на потом. Он потратил слишком много времени – дал им слишком много времени. Тут имела значение каждая секунда. Да что там секунда, черт побери, – миллисекунда, наносекунда! Слишком много времени.

– Да они же тебя убьют! – кричал он чуть раньше. – Они хотят, чтобы ты был на их стороне, а иначе прикончат тебя. Скоро начнется война, Цолдрин, и либо ты будешь с ними, либо с тобой произойдет несчастный случай. Они не позволят тебе остаться нейтральным!

– Ты тронулся, – повторил Бейчи, держа в руках голову Убрель Шиоль. Изо рта ее капала слюна. – Ты тронулся, Закалве. Тронулся.

И старик заплакал.

Он подошел к Бейчи и встал на одно колено, держа пистолет, который вытащил у Шиоль.

– Цолдрин, для чего, по-твоему, ей было нужно вот это? – Он положил ладонь на плечо старика. – Ты видел, как она двигалась, пытаясь лягнуть меня? Цолдрин, библиотекарши, секретарши – они так не двигаются.

Он вытянул руку и поправил воротничок на неподвижной женщине.

– Она была одним из твоих тюремщиков, Цолдрин, – добавил он. – И наверное, стала бы твоим палачом.

Сунув руку под машину, он вытащил оттуда букет цветов и плавным движением положил его под голову блондинки, отстраняя руки Бейчи.

– Цолдрин, – сказал он, – нам пора. С ней все будет в порядке.

Он придал рукам Шиоль более естественное положение. Девушка лежала на боку и, значит, задохнуться не могла. Потом он осторожно подхватил Бейчи под руки и медленно поставил на ноги. Ресницы Убрель Шиоль дрогнули, глаза открылись, она увидела перед собой двух мужчин и пробормотала что-то; рука ее потянулась к шее. Девушка начала переворачиваться – неуверенно, все еще пребывая в полубессознательном состоянии. В руке, которая только что тянулась к шее, оказался небольшой – вроде авторучки – цилиндр. Он почувствовал, как напрягся Бейчи, когда девушка посмотрела на него, подалась вперед и попыталась нацелить маленький лазер в голову старика.

Бейчи смотрел поверх цилиндрика с лазером в темные глаза Шиоль, чей взгляд еще не успел сосредоточиться, и ощущал какое-то ужасное одиночество. Девушка изо всех сил старалась унять дрожь в руке, целясь в него.

«Не в Закалве, – подумал он. – В меня. В меня!»

– Убрель… – начал он.

Девушка потеряла сознание, голова ее упала на землю.

Бейчи посмотрел на тело, безвольно распростершееся на дороге. Потом он услышал, как кто-то произносит его имя, почувствовал, что кто-то тянет его за руку.

– Цолдрин… Цолдрин… Идем, Цолдрин.

– Закалве, она целилась в меня – не в тебя!

– Я знаю, Цолдрин.

– Она целилась в меня!

– Я знаю. Идем – вон капсула.

– В меня…

– Я знаю, знаю. Идем…

Он наблюдал за серыми облаками, стоя на плоской вершине высокого холма, – вокруг возвышались такие же поросшие лесом холмы. Потом он с досадой посмотрел на лесистые склоны и странные, усеченные столбы и постаменты из камня, торчавшие над платформой. Голова у него закружилась от необозримых горизонтов – ведь он столько времени провел внутри каньона. Он спустился с вершины, шаркая ногами по опавшим листьям, и вернулся к Бейчи и к плазменному ружью, прислоненному к большому круглому камню. До капсулы, лежавшей среди деревьев, отсюда было метров сто.

Он в пятый или шестой раз взял ружье и осмотрел его.

Он только что не выл от отчаяния – прекрасное оружие! Было. Снова и снова беря ружье, он всякий раз надеялся, что оно окажется в порядке, что Культура придала ему функцию самовосстановления, что повреждения исчезли…

Ветер гнал по земле листья. Он раздраженно покачал головой. Бейчи, одетый в брюки на толстой подкладке и длинную куртку, повернулся, не вставая, и посмотрел на него.

– Сломано? – спросил старик.

– Сломано.

На его лице появилось выражение крайней досады. Он взял ружье за ствол, занес над головой и швырнул вниз, в заросли деревьев. Ружье исчезло в кронах; зашелестели сбитые им листья.

Он сел рядом с Бейчи.

Итак, у него остался лишь пистолет. И только один скафандр. Вероятно, воспользоваться антигравитационной системой скафандра было нельзя: это могло выдать их местоположение. Капсула погибла. Модуля нигде поблизости не наблюдалось. Приемопередатчик в ухе и скафандр молчали… Дело дрянь. Он проверил скафандр на предмет приема новостей. По наручному экрану шли заголовки: о Солотоле – ни слова. Вскользь упоминалось о локальных конфликтах.

Бейчи тоже посмотрел на экранчик.

– Ты можешь сказать, глядя на это, ищут они нас или нет? – спросил он.

– Только если будет что-то в новостях. Военные передают сведения по защищенному каналу, и у нас практически нет шансов их перехватить. – Он посмотрел на тучи. – Возможно, мы получим эти сведения напрямую. И довольно скоро.

– Гмм. – Бейчи нахмурился, глядя на плиты, потом сказал: – Кажется, я знаю, где мы, Закалве.

– Да? – без особого энтузиазма спросил он, уперев локти в колени, а подбородок – в ладони, и посмотрел в сторону горизонта, где за лесистыми долинами возвышались низкие холмы.

Бейчи кивнул:

– Я думал об этом. Мне кажется, это обсерватория Строметрен в Дешальском лесу.

– Далеко отсюда до Солотола?

– Это другой континент. Тысячи две километров, не меньше.

– Та же самая широта, – сказал он, мрачно поглядывая на холодное серое небо.

– Приблизительно. Если это именно то место, о котором я думаю.

– А тут кто главный? – спросил он. – Кто всем распоряжается? Та же компания, что и в Солотоле? Гуманисты?

– Они, – подтвердил Бейчи, затем встал, отряхнул штаны и оглядел уплощенную вершину с непонятными каменными инструментами, выложенную плитами. – Обсерватория Строметрен! Вот ирония судьбы: на пути к звездам оказаться здесь.

– Может, это не случайно, – заметил он, подбирая веточку и чертя на слое пыли что-то неопределенное. – Известное место?

– Конечно, – сказал Бейчи. – Здесь в течение пятисот лет ученые Врегидской империи вели все основные астрономические наблюдения.

– А туристы здесь появляются?

– Конечно.

– Тогда, может, поблизости есть радиомаяк для самолетов. И капсула, поняв, что серьезно повреждена, направилась именно сюда, чтобы нас легче было найти. – Он посмотрел на небо. – Правда, найти нас могут и те и другие.

Покачав головой, он снова принялся рисовать прутиком на пыли.

– И что будет теперь? – спросил Бейчи.

Он пожал плечами:

– Подождем и посмотрим, кого сюда принесет. Я не могу заставить работать ни одно из средств связи, которые есть у нас. Поэтому мы не знаем, известно Культуре об этом происшествии или нет… Насколько я понимаю, к нам направляется модуль, а то и целый корабль Культуры. Или, что более вероятно, твои дружки из Солотола…

Он пожал плечами, бросил веточку и сел, опершись спиной о камень и задрав голову.

Бейчи тоже посмотрел на небо:

– Сквозь тучи?

– Сквозь тучи.

– Может, тебе стоит спрятаться? Скрыться в лесу?

– Может, и стоит.

Бейчи встал, глядя снизу вверх на своего спутника.

– И куда ты собирался меня увезти? – спросил старик.

– В систему Импрен. Там есть орбиталища. Они нейтральны. Или, по крайней мере, настроены не так воинственно, как здешние.

– Твои… начальники и в самом деле считают, что война настолько близка?

– Да, – вздохнул он.

Он уже поднял забрало, а теперь, еще раз взглянув на небо, вообще снял шлем. Он провел пальцами по своему лбу и по черным волосам, потом стянул с них резинку, убрав хвост сзади, и тряхнул длинной гривой.

– Это может случиться через десять дней или через сто, но это непременно случится. – Он слабо улыбнулся, глядя на Бейчи. – По тем же причинам, что и в прошлый раз.

– Я думал, мы выиграли экологический спор относительно приспособления планет под обитание гуманоидов.

– Выиграли. Но времена меняются. Меняются люди, сменяются поколения. Мы добились признания машин разумными существами, но, как ни крути, этот вопрос потом замяли. Теперь люди говорят: да, они разумны, но в счет идет только человеческое сознание. А кроме того, людям не нужно особых доводов, чтобы чувствовать свое превосходство над другими видами.

Бейчи помолчал, потом проговорил:

– Закалве, тебе никогда не приходило в голову, что Культура в этих делах, возможно, не так уж и бескорыстна, как думаешь ты и как об этом заявляет она сама?

– Нет, не приходило, – ответил он; правда, у Бейчи создалось впечатление, что Закалве не подумал как следует.

– Они хотят, чтобы все были похожи на них, Чераденин. Они не приспосабливают планеты под обитание гуманоидов и не хотят, чтобы это делали другие. Ты ведь знаешь, что существуют и доводы в пользу приспособления; увеличение количества видов всегда казалось людям более важным, чем сохранение дикой природы, а ведь речь идет еще и о дополнительном пространстве для обитания. Культура всей душой верит в машинный разум и считает, что остальные тоже должны верить в это. Но я думаю, ей кажется еще, что все цивилизации должны управляться ее машинами. Не так уж многие хотят этого. Терпимое отношение к скрещиванию видов – совсем другая проблема, но и тут, похоже, Культура считает преднамеренное скрещивание не только допустимым, но и желательным: чуть ли не всеобщим долгом. И опять же, кто может утверждать, что это истина в последней инстанции?

– А значит, нужно объявить войну… для чего? Чтобы очистить воздух?

Он посмотрел на шлем скафандра.

– Нет, Чераденин, я просто хочу донести до тебя, что Культура, возможно, не так беспристрастна, как ей кажется. И предположение насчет вероятности войны тоже может быть ошибочным.

– На дюжине планет уже сейчас ведутся локальные войны, Цолдрин. Люди открыто говорят о войне – о том, как избежать ее или ограничить ее масштаб, или о том, что войны может и не случиться… Но она близка, это чувствуется. Посмотри новости, Цолдрин, и твои сомнения рассеются.

– Ну хорошо, пусть война неизбежна, – сказал Бейчи, глядя на лесистые долины и холмы за обсерваторией. – Может, просто… время пришло.

– Ерунда, – сказал он. Бейчи удивленно посмотрел на него. – Есть такая пословица: «Война – это высокий утес». Вы можете вообще его обойти. Вы можете забраться наверх и ходить по краю, пока у вас хватает духу, или даже решить, что лучше спрыгнуть: и если вы пролетели лишь небольшое расстояние, то всегда сможете вскарабкаться обратно на утес. Если вы не подверглись прямому вторжению, всегда существует выбор, но и в этом случае вы могли что-то упустить, не сделать чего-то, что могло бы предотвратить вторжение. Выбор всегда остается. И никакой предопределенности нет.

– Закалве, ты меня удивляешь. Я-то думал, что ты…

– Ты думал, что я предпочитаю воевать? – сказал он, вставая. На его губах появилась едва заметная улыбка. Он положил руку на плечо старика. – Ты слишком долго сидел, зарывшись в свои книги, Цолдрин.

Он пошел к каменным инструментам и остановился за ними. Бейчи посмотрел на шлем скафандра, лежавший на плитах, затем встал и направился к Закалве.

– Ты прав, я долго пребывал вдали от событий. Наверное, я не знаю даже половины из тех, кто сейчас стоит у власти, не знаю ничего о нынешних проблемах или о расстановке сил. Так что Культура может… особо не беспокоиться – я вряд ли могу что-то изменить. Как ты считаешь?

Он повернулся и заглянул в глаза Бейчи.

– Цолдрин, по правде говоря, мне это неизвестно. Не думай, что я не размышлял об этом. Может быть, ты послужишь символом и тем окажешь воздействие на происходящее. А может, все просто ждут повода, который позволил бы им отказаться от войны. И ты можешь стать таким поводом, если вдруг объявишься, – ты не замешан в последних событиях, ты словно восстал из мертвых и предлагаешь компромисс, позволяющий всем сохранить лицо. А может быть, Культура полагает, что ограниченная и короткая война пойдет на пользу. Или даже она знает, что не может предотвратить полномасштабный конфликт, но все ждут от нее каких-то действий, пусть и с очень дальним прицелом, чтобы люди потом не говорили: «Отчего же вы не попытались сделать это?»

Он пожал плечами.

– Я никогда не пытаюсь проникнуть в ход мыслей Культуры, – сказал он. – Не говоря уже о Контакте и тем более – об Особых Обстоятельствах.

– Ты просто выполняешь их распоряжения.

– За хорошую плату.

– Но ты ведь считаешь, что творишь добро, да, Чераденин?

Он улыбнулся, уселся на каменную плиту и свесил ноги.

– Я понятия не имею, хорошие они ребята или нет, Цолдрин, – признался он. – Определенно похожи на хороших, но кто знает, что у них внутри? – Он нахмурился и отвернулся. – Я никогда не видел, чтобы они проявляли жестокость, даже имея для этого серьезные основания. Вот почему они порой кажутся равнодушными.

Он снова пожал плечами.

– Но есть племена, которые скажут тебе, что у плохих богов лица всегда прекрасны, а голоса нежны. Черт, – сказал он, вскакивая с каменной плиты, потом подошел к стойке у балюстрады вдоль края площадки и уставился туда, где небо начало краснеть; через час должна была наступить темнота. – Они держат слово и платят по высшей ставке. Они хорошие работодатели, Цолдрин.

– Но это вовсе не означает, что им нужно позволить решать нашу судьбу.

– Ты предпочитаешь, чтобы этим занималась прогнившая Администрация?

– По крайней мере, они всерьез участвуют в этом. Для них это не просто игра.

– А я так не думаю. Я думаю, для них это именно игра. Но, в отличие от Разумов Культуры, они слишком невежественны, чтобы относиться к игре всерьез. – Он глубоко вздохнул, глядя, как ветер шевелит ветви деревьев внизу, как с ветвей срываются листья. – Только не говори, что ты на их стороне, Цолдрин.

– Что касается сторон, все было всегда непонятно, – сказал Бейчи. – Мы все говорили, что наша цель – благо Скопления, и думаю, большинство говорили это искренне. Мы все по-прежнему хотим этого. Но я не знаю, как нужно поступать. Иногда мне кажется, что я слишком много занимался своими штудиями, что у меня в голове слишком много информации. И сведения нейтрализуют друг друга. Это словно пыль, которая оседает на… приводящих нас в движение внутренних механизмах, которая все уравновешивает, чтобы можно было видеть хорошее и дурное качества с каждой стороны, и неизменно находятся доводы и случаи из прошлого, говорящие в пользу того и другого образа действий… В итоге мы предпочитаем не делать вообще ничего. Может, это и правильно, может, этого и требует эволюция – предоставить все молодым и непредвзятым, тем, кто не боится действовать.

– Ну хорошо, значит, существует равновесие. Все общества одинаковы: старик с трясущимися руками и горячий юноша действуют заодно. Для этого есть механизм смены поколений, есть существующие институты, с возможностью их модификации и даже отказа от них ради новых институтов. Но Администрация… но Гуманисты взяли худшее от обоих вариантов. Древние, жестокие, дискредитировавшие себя идеи вместе с подростковой одержимостью войной. Это куча дерьма, Цолдрин, и ты это знаешь. Ты заработал право на заслуженный отдых, никто не спорит. Но это тебе не поможет – ты все равно будешь испытывать чувство вины, когда наступят плохие времена, а они непременно наступят. Нравится тебе это или нет, но у тебя есть власть, Цолдрин. Бездействие – это тоже позиция, разве ты не понимаешь? Чего стоят все твои штудии, вся твоя ученость, все твое знание, если они не ведут к мудрости? А мудрость есть знание того, как поступать правильно. А как поступать правильно? В этой цивилизации ты для некоторых людей – почти бог, Цолдрин, опять же, нравится тебе это или нет. Если ты ничего не станешь делать… они почувствуют себя брошенными. Впадут в отчаяние. И разве можно их за это винить?

Он устало положил ладони на каменный парапет, вглядываясь в темноту. Бейчи хранил молчание.

Он дал старику еще некоторое время, чтобы подумать, потом оглядел плоскую каменную вершину холма со странными инструментами.

– Говоришь, обсерватория?

– Да, – после секундной паузы сказал Бейчи и прикоснулся к одной из плит. – Считается, что здесь погребали людей четыре или пять тысяч лет назад, а потом в этом месте обосновались астрологи. Еще позже здесь, видимо, делались наблюдения и вычисления, чтобы предсказывать затмения. И наконец, врегиды построили эту обсерваторию для изучения движения лун, планет и звезд. Здесь есть водяные часы, солнечные диски, секстанты, планетные диски… частичные модели планетной системы… а еще – примитивные сейсмографы или, по крайней мере, инструменты, предсказывающие направления землетрясений.

– У них здесь есть телескопы?

– Очень несовершенные. Появились всего лет за десять до падения империи. Наблюдения при помощи телескопов вызвали немало проблем – они вошли в противоречие с тем, что уже было известно или считалось, что известно.

– Это важно. А что это такое? – показал он на один из постаментов, увенчанный большой ржавой чашей с заостренным штырем в центре.

– Наверное, компас. Работает благодаря полям, – улыбаясь, пояснил Бейчи.

– А это? Похоже на пенек. – Он указал на огромный, грубый, с неглубокими желобками цилиндр метровой высоты и метра два в диаметре, а затем постучал по его краю. – Гмм, камень.

– Да? – Цолдрин подошел поближе. – Если это то, что я думаю… то изначально тут стоял, конечно, пенек…

Он провел рукой по камню и осмотрел его с другой стороны.

– Но он уже давно окаменел. Правда, годовые кольца все еще видны, – закончил старик.

Закалве наклонился над камнем, разглядывая его в тускнеющем свете дня. На давно окаменевшем дереве и в самом деле были заметны годовые кольца. Он наклонился, снял перчатку скафандра и потрогал цилиндр пальцами. Неравномерное выветривание сделало окаменевшие кольца различимыми на ощупь. Его пальцы нащупали едва ощутимые выступы под поверхностью, словно отпечатки пальцев какого-то могущественного каменного бога.

– Столько лет, – выдохнул он, кладя пальцы в самый центр пенька: тот существовал, когда дерево было еще молодым побегом. Потом он убрал руку; Бейчи ничего не сказал.

Каждый год – полное кольцо. Годы оставляли свои подписи: плохой год – узкое кольцо, хороший – широкое. Каждое кольцо – замкнутое, запечатанное, закрытое. Каждый год – часть приговора, каждое кольцо – звено кандалов, связанное с другими звеньями и с прошлым; каждое кольцо – стена, тюрьма. Приговор, заключенный в дереве, а теперь и в камне, дважды утвержденный, дважды вынесенный, один раз – на мыслимое время, другой – на немыслимое. Его пальцы пробежали по кольцевым стенам: казалось, они касаются сухой бумаги, наложенной на неровности породы.

– Это лишь оболочка, – сказал Бейчи, присевший с другой стороны цилиндра, в расчете что-то найти на боковине большого каменного пня. – Тут должна быть… ага, вот она. Только не надейся, что мы и в самом деле сможем ее поднять.

– Оболочку? – спросил он, снова надевая перчатку и подходя к Бейчи. – Оболочку чего?

– Это что-то вроде игры-загадки. Ее предлагали императорские астрономы, когда небо было пасмурным, – сказал старик. – Видишь эту ручку?

– Секундочку, – сказал он. – Отойди-ка немножко.

Бейчи отошел.

– Тут нужны четверо сильных мужчин, Закалве.

– Этот скафандр куда как сильнее, хотя нужно бы ухватиться со всех сторон. – Он нашел на камне два места, за которые можно было взяться. – Команда скафандру: максимальное усилие в пределах нормы.

– Что, со скафандром нужно говорить? – поинтересовался Бейчи.

– Да.

Он нагнулся и приподнял каменную оболочку с одной стороны; крохотный взрыв пыли под подошвой скафандра возвестил о том, что какой-то камушек не выдержал противостояния и сдался.

– С этим скафандром нужно говорить, – подтвердил он. – А есть такие, что стоит подумать о чем-нибудь, и… Но… – Он потащил вверх оболочку с одной стороны, расставив ноги пошире, чтобы лучше распределить центр тяжести. – Но мне всегда даже мысль об этом претила.

Он поднял оболочку окаменевшего пня над головой, потом сделал несколько неуклюжих шагов к другому каменному постаменту – камушки под ногами скрежетали и хрустели – и стал опускать оболочку, пока она не коснулась постамента, затем оставил ее и вернулся. Он сделал ошибку, хлопнув в ладоши: получился звук наподобие выстрела.

– Опа, – ухмыльнулся он. – Команда скафандру: усилие прекратить.

После снятия каменной оболочки обнажился невысокий конус – казалось, высеченный из окаменевшего пенька. Приглядевшись, он увидел на конусе рифление: древесные кольца, одно за другим.

– Остроумно, – с легким разочарованием произнес он.

– Ты плохо смотришь, Чераденин, – заметил Бейчи. – Приглядись получше.

Он пригляделся.

– Вряд ли у тебя найдется что-нибудь маленькое и круглое, да? – сказал Бейчи. – Что-нибудь вроде… шарикоподшипника.

– Шарикоподшипника? – переспросил он с мучительным выражением на лице.

– У тебя такого нет?

– Полагаю, в большинстве обществ шарикоподшипники быстро выходят из употребления после открытия сверхпроводимости при комнатной температуре. Я уж не говорю о полях. Разве что вы занимаетесь промышленной археологией и пытаетесь запустить какую-то древнюю машину. Нет, у меня нет никаких шарико… – Он пригляделся к центральной части каменного конуса. – Насечки.

– Именно, – улыбнулся Бейчи.

Он отошел чуть подальше, чтобы рассмотреть рифленый конус целиком.

– Это же лабиринт!

Лабиринт. В саду у их дома был лабиринт. Они переросли его, выучили его наизусть и пользовались путаницей дорожек лишь изредка – когда в большой дом приезжали малосимпатичные им дети. Гости терялись в лабиринте на час-другой.

– Да, – кивнул Бейчи. – Они брали цветные бусинки или камушки и пытались докатить их до ребра.

Он присмотрелся внимательнее.

– Наверное, есть способ превратить это в игру, нарисовав линии, которые разделят каждое кольцо на сегменты, – продолжил старик. – Можно воздвигать деревянные мостики и стенки, чтобы самому двигаться быстрее или затруднить продвижение противника.

Бейчи прищурился в сумеречном свете:

– Гмм, похоже, краска стерлась.

Он посмотрел на сотни крохотных рубчиков, что покрывали поверхность невысокого конуса (точь-в-точь модель громадного вулкана, подумал он), улыбнулся, потом со вздохом взглянул на экран, вделанный в запястье скафандра, и еще раз нажал на кнопку экстренного вызова. Безрезультатно.

– Пытаешься связаться с Культурой?

– Ммм, – промычал он, снова обратив взгляд на окаменевший лабиринт.

– А что случится с тобой, если нас найдет Администрация?

– Что случится? – Он пожал плечами и прошел назад к ограждению, у которого они стояли раньше. – Думаю, ничего особенного. Они вряд ли пожелают вышибить мне мозги – скорее решат меня допросить. И у Культуры окажется вдоволь времени, чтобы вызволить меня путем переговоров либо просто выкрасть. Не беспокойся обо мне.

Он улыбнулся старику.

– Скажешь им, что я силой запихнул тебя в капсулу. А я скажу, что затащил тебя туда, сначала оглушив. Так что не беспокойся. Тебя, вероятно, сразу же вернут к твоим штудиям.

– Понимаешь, – сказал Бейчи, присоединяясь к нему у ограждения, – мои штудии были довольно хрупким сооружением. Они помогали мне упорно культивировать безразличие к происходящему. Пожалуй, будет непросто возобновить их после твоего… чрезмерно грубого вмешательства.

– Вот как. – Пытаясь сдержать улыбку, он посмотрел на деревья, потом на свою перчатку, словно проверяя, все ли пальцы на месте. – Ну да. Слушай, Цолдрин… мне жаль, что так получилось… я говорю о твоей подружке Убрель Шиоль.

– Мне тоже жаль, – тихо сказал Бейчи и неопределенно улыбнулся. – Я чувствовал себя счастливым, Чераденин. Я так не чувствовал себя уже… с очень давних пор.

Они наблюдали, как солнце скрывается за тучами.

– Ты уверен, что она была одной из них? – спросил Бейчи. – Я хочу сказать, стопроцентно уверен?

– Никаких сомнений, Цолдрин. – (В глазах старика как будто блеснули слезы, и он отвернулся.) – Я уже сказал: мне очень жаль.

– Надеюсь, это не единственный способ сделать счастливым старика… Можно быть счастливым и по-другому. Не благодаря обману.

– Может, это был не совсем обман. И потом, старость в наши дни – совсем не то, что прежде. Я ведь тоже стар, – напомнил он Бейчи, который кивнул, вытащил платок и высморкался.

– Конечно, ты стар. Я забыл об этом. Странно, правда? Встречая человека, которого долго не видел, всегда удивляешься, как он возмужал или постарел. Но когда я увидел тебя… ты ведь ничуть не изменился, а вот я чувствую себя совсем стариком – несправедливо, неоправданно старым рядом с тобой, Чераденин.

– Вообще-то, я изменился, Цолдрин. – Он усмехнулся. – Нет-нет, я не постарел.

Он заглянул в глаза Бейчи.

– Ты тоже получишь это, если попросишь, – сказал он. – Культура омолодит тебя, а потом стабилизирует твой возраст. Или сделает так, что ты продолжишь стареть, но только очень медленно.

– Это что, взятка, Закалве? – улыбаясь, осведомился Бейчи.

– Просто такая вот идея. И потом, не взятка, а вознаграждение. И тебе ничего не будут навязывать. Ладно, все это досужие размышления. – Он помолчал и кивнул, задрав голову к небу. – А теперь уже совсем досужие. Вон там – летательный аппарат.

Цолдрин посмотрел в сторону красных облаков заката, но никакого аппарата не увидел.

– Это Культура? – осторожно спросил Бейчи.

Он улыбнулся:

– В данных обстоятельствах, Цолдрин, если ты можешь видеть летательный аппарат, то это не Культура.

Он развернулся, быстро подошел к своему шлему, надел его – и внезапно обрел нечеловеческие черты из-за бронированного, утыканного датчиками забрала. Затем он вытащил большой пистолет из кобуры скафандра.

– Цолдрин. – Голос его гулко доносился из динамиков на груди. Он проверил пистолет. – На твоем месте я бы скрылся в капсуле или просто убежал и спрятался.

Существо в скафандре повернулось лицом к Бейчи. Шлем напоминал голову гигантского, устрашающего насекомого.

– Я хочу дать этим мудилам бой, просто ради удовольствия, – сказал он. – А тебе лучше оказаться где-нибудь подальше.

IV

Корабль восьмидесятикилометровой длины назывался «Размеры – еще не главное». Последний объект, на котором он задержался сравнительно надолго, был еще больше. Но то был столовый айсберг, на котором могли поместиться две армии, и по длине он ненамного превосходил всесистемник.

– И как только такие вещи не распадаются?

Он стоял на балконе, разглядывая что-то вроде миниатюрной долины, составленной из жилых блоков. Каждая ступень террасы была покрыта зеленью, повсюду виднелись дорожки и легкие мостики, а в самом низу бежал ручеек. Люди сидели за столами в маленьких двориках, валялись на траве у ручья, возлежали на подушках и диванах в кафе и барах, притулившихся на террасах. Над центральной частью долины, повторяя ее изгибы, под потолком небесной голубизны, висела транспортная труба, которая пропадала где-то вдали с обоих концов. Под трубой сияло искусственное солнце, похожее на громадную лампу дневного света.

– Ну? – сказала Дизиэт Сма, подходя к нему с двумя бокалами и протягивая один из них.

– Слишком большие, – сказал он, повернувшись к женщине.

Он видел отсеки, которые назывались доками, – там строились малые космические корабли (около трех километров в длину): громадные, без опор ангары с тонкими стенками. Он побывал рядом с гигантскими двигателями, которые, насколько он понял, были твердотопливными, недоступными (как это?) и явно очень массивными. Он почему-то ужаснулся, узнав, что на грандиозном корабле нет пульта управления, штурманской рубки, капитанского мостика – только три Разума, иными словами, мощнейших компьютера, которые контролируют все (как – совсем все?!).

А теперь он выяснял, где живут люди. Но все было слишком большим, слишком невероятным, слишком неповоротливым, особенно если корабль и в самом деле ускорялся так быстро, как уверяла Сма. Он покачал головой.

– Не понимаю, – сказал он. – Как же все это не разваливается?

Сма улыбнулась:

– Пораскинь мозгами. Поля, Чераденин. Силовые поля. – Она потрепала его по щеке. – Да не смотри ты так ошарашенно. И не пытайся понять все это сразу. Впитывай понемногу. Поброди. Углубись в корабль на несколько дней. И возвращайся, когда сочтешь нужным.

Немного позже он отправился в путешествие. Гигантский корабль был зачарованным океаном, в котором никто никогда не мог утонуть, и он бросился в этот океан, пытаясь понять если не корабль, то хотя бы создавших его людей.

Он бродил целыми днями, заглядывая в бары и рестораны, если хотел поесть, попить или отдохнуть. Большинство заведений были автоматическими, и вместо обслуги там были небольшие летающие подносы, хотя кое-где работали и люди: они казались посетителями, которые пожелали кого-то выручить.

– Конечно, я могу этим не заниматься, – сказал средних лет официант, вытиравший стол влажной тряпкой. Сунув тряпку в маленький мешок, мужчина сел рядом с ним. – Но видите, теперь этот стол чист.

Он согласился: да, стол чист.

– Вообще-то, – продолжил официант, – я занимаюсь инопланетными – без обид – инопланетными религиями. Моя специализация – «Пространственный аспект религиозных обычаев»… Ну, например, храмы, могилы или молящиеся всегда должны быть обращены в одну сторону, и все такое. Я все это каталогизирую, оцениваю, сравниваю, предлагаю свои теории, спорю с коллегами – здесь и в других местах. Но… работа никогда не заканчивается. Всегда находятся новые примеры. А старые подвергаются переоценке. Появляются новые люди с новыми идеями насчет проблем, которые казались уже решенными… Но, – он хлопнул ладонью по столешнице, – когда ты убираешь стол, ты убираешь стол. Ты чувствуешь, что сделал что-то, совершил некое достижение.

– Но ведь это лишь уборка стола.

– А потому в космическом масштабе это не важно?

Он улыбнулся в ответ на ухмылку незнакомца:

– Что ж, можно сказать и так.

– Но тогда что имеет значение? Мое исследование религий? Неужели это настолько важно? Я мог бы начать сочинять прекрасную музыку или развлекательные романы, но к чему? Чтобы доставить людям удовольствие? Вытирая этот стол, я получаю удовольствие. А люди садятся за чистый стол, что доставляет удовольствие им. И в любом случае, – рассмеялся человек, – люди умирают, звезды умирают, вселенные умирают. Что значит любое достижение, даже самое крупное, если само время однажды умрет? Конечно, если бы я ничего не делал, а только вытирал столы, это было бы презренным расходованием моего громадного интеллектуального потенциала. Но поскольку я сам сделал выбор, это доставляет мне удовольствие, – сказал мужчина с улыбкой. – Это позволяет мне знакомиться с людьми. Вот вы, например, откуда?

Он все время разговаривал с людьми – по большей части в барах и кафе. Жилые помещения всесистемника, видимо, различались по планировке; долины (или зиккураты, если угодно) встречались чаще всего, хотя имели разную конфигурацию.

Он ел, когда чувствовал голод, и пил, когда чувствовал жажду, пробуя всякий раз новые блюда и напитки из умопомрачительно сложного меню. Когда ему хотелось спать (корабль периодически погружался в красноватые сумерки, а лампы дневного света вверху тускнели), он просто спрашивал у одного из автономников, и тот говорил, где ближайшая свободная комната. Комнаты были примерно одинаковые по размерам, но отличались друг от друга. Некоторые были очень простыми, другие – крайне замысловатыми. Необходимый минимум имелся всегда: кровать (иногда настоящая, физическая кровать, а иногда – удивительная кровать-поле), умывальник, унитаз, шкафчик, место для личных вещей, ложное окно, голографический экран и устройство для вхождения в коммуникационную сеть, как внутрикорабельную, так и общую. В первую ночь он с помощью прибора, лежавшего под подушкой, вошел в один из сенсорных развлекательных порталов.

Той ночью он не спал. Он был отважным принцем-пиратом, который наплевал на свое происхождение и повел отважных соратников против кораблей свирепой рабовладельческой империи, владевшей островами, полными пряностей и драгоценностей. Их маленькие верткие суденышки сновали между неповоротливыми галеонами, ломая такелаж книппелями. Они высаживались на берег безлунными ночами, атаковали огромные замки-тюрьмы, освобождали счастливых пленников. Сам он сражался на мечах с главным палачом коварного губернатора, пока тот не свалился с высокой башни. Он заключил союз с прекрасной пираткой, который перерос в более тесную связь, а дерзкая попытка спасти женщину из монастыря, куда ее заточили…

Он вышел из игры спустя несколько недель сжатого времени; шестое чувство подсказывало, что все было понарошку, – но это казалось самым малосущественным в его приключении. Он с удивлением обнаружил, что, несмотря на несколько откровенно эротических эпизодов, у него не случилось семяизвержения, и понял, что прошла всего одна ночь, что теперь настало утро следующего дня и что в этой странной истории участвовали другие пассажиры. Это явно была игра. Ему оставляли записки с просьбой откликнуться: людям очень понравилось играть с ним. Он испытывал необычное для себя чувство стыда и никому не ответил.

В комнатах, где он спал, всегда было место для сидения – поля, приспособления, выдвигавшиеся из стены, настоящие диваны, временами – обычные стулья. Стулья он всегда выставлял в коридор или на балкон.

Он не знал иного способа не подпускать к себе воспоминания.

– Не-а, – сказала женщина в главном доке. – Так это не сработает.

Они стояли на недостроенном корабле, в середине будущего силового отсека, и смотрели, как специальные подъемники перемещают по воздуху громадный генератор поля – из технической зоны за доком к каркасу ЭКК.

– Вы хотите сказать, что это не имеет никакого значения?

– Почти не имеет, – сказала женщина. Нажав на кнопочку маленького пульта, который держала в руке, она заговорила так, словно обращалась к своему плечу: – Принимаю.

Наконец генератор проплыл над ними: ничего особенного – обычная плита. Его красный цвет контрастировал с чернотой гладкой поверхности силового отсека. Женщина нажимала на кнопочки пульта, чтобы поставить красную махину в нужное место. Двое других людей, стоявших в двадцати метрах от них, контролировали монтаж установки с другой стороны.

– Все дело в том, – продолжила женщина, глядя, как опускается громадный кирпич, – что, даже если люди заболевают и умирают молодыми, они неизменно удивляются тому, что заболели. Как думаете, сколько здоровых людей говорят себе каждый день: «Ура, я сегодня здоров!», если только перед этим не пережили серьезную болезнь?

Она пожала плечами, снова нажала кнопочку на пульте, и генератор замер в двух сантиметрах над поверхностью двигателя.

– Стоп, – тихо проговорила она. – Инерцию уменьшить на пять единиц. Проверка.

На поверхности силового блока замигали лампочки. Женщина положила руку на блок и надавила. Тот шевельнулся.

– Вниз. Минимальная скорость, – сказала она и нажала на блок, устанавливая его на место. – Сорж, все в порядке?

Ответа он не расслышал, но женщина явно расслышала.

– Порядок. Встал на место. Все чисто, – подтвердила она. Он поднял голову: подъемник пополз сначала назад в техническую зону, а потом снова к нему. – Ведь что произошло: реальность стала соответствовать тому, как люди ведут себя на самом деле, только и всего. А потому вы не чувствуете чудесного избавления от изнурительной болезни.

Женщина почесала мочку уха.

– Ну, может, за исключением тех случаев, когда вы об этом думаете, – усмехнулась она. – Я полагаю, что в школе, узнавая, как люди жили прежде… как до сих пор живут на некоторых планетах… вы начинаете кое-что понимать. И мне кажется, это навсегда остается с вами, просто вы мало думаете о таких вещах.

Они двинулись по черной, абсолютно ровной поверхности. («Вот если бы, – ответила женщина, когда он сказал ей об этом, – вы посмотрели на него под микроскопом. Ах, какая красота! А вы чего ждали? Коленчатые валы? Шестеренки? Емкости, наполненные химическими веществами?»)

– Разве машины не могли бы строить это быстрее? – спросил он у женщины, оглядывая корпус корабля.

– Конечно могли бы! – рассмеялась она.

– Тогда почему этим занимаетесь вы?

– Это же интересно. Когда видишь, как один из этих красавцев впервые выплывает через двери шлюза и направляется в глубокий космос с тремя сотнями человек на борту, когда все работает, когда Разумы довольны, ты думаешь: «Я в этом участвовала». Знание того, что машина сделала бы это быстрее, не влияет на сознание того, что сделал это ты.

– Гмм, – хмыкнул он.

(Учитесь плотницкому делу, кузнечному. Умение работать с металлом не сделает вас кузнецами, как умение писать и считать не сделает вас клерками.)

– Можете хмыкать сколько угодно, – сказала женщина, приближаясь к прозрачной голограмме полузавершенного корабля. Рядом с ней стояли еще несколько строителей, указывая на внутренности голограммы и о чем-то беседуя. – Скажите, вы когда-нибудь летали на дельтаплане? Плавали под водой?

– Да.

Женщина пожала плечами.

– Птицы летают лучше нас, а рыбы плавают лучше нас. Но мы продолжаем парить в воздухе и нырять под воду.

Он улыбнулся:

– Согласен.

– И правильно, что согласны. А почему мы так делаем? Нам это интересно. – Она разглядывала голографическую модель с одной стороны. Один из строителей позвал ее, указывая на какую-то деталь. Женщина посмотрела на своего собеседника. – Прошу меня извинить.

Он кивнул и напоследок сказал:

– Желаю строить на славу.

– Спасибо. Думаю, у нас получится.

– Да, кстати, а как будет называться этот корабль?

– Его Разуму нравится название «Мил и полон грации», – рассмеялась женщина и принялась что-то оживленно обсуждать с другими строителями.

Он наблюдал за тем, как пассажиры корабля занимаются спортом, и попробовал позаниматься сам. Большинства здешних видов спорта он не понимал. Он немало плавал – похоже, здесь любили сооружать бассейны и водные комплексы. Многие из пассажиров плавали нагишом, что слегка смущало его. Позднее он обнаружил, что на корабле имелись целые секции (поселки? районы? кварталы?), обитатели которых никогда не надевали одежды – только украшения. Он с удивлением осознал, что очень быстро привык к этой манере, но сам никогда не ходил раздетым.

Лишь через некоторое время он понял, что не все виденные им автономники (а по конструкции они разнились не меньше, чем люди по своему характеру) принадлежали кораблю. Напротив, таких было довольно мало. Автономники обладали искусственным интеллектом (он по-прежнему думал о них как о компьютерах). И каждый, похоже, был отдельной личностью – правда, он смотрел на это довольно скептически.

– Позвольте мне предложить вам проделать мысленный эксперимент, – сказал как-то старый автономник, с которым он вел карточную игру: азартного типа, как уверял тот.

Они сидели – автономник, впрочем, парил – под бледно-розовой каменной аркой, близ небольшого бассейна, окаймленного кустами и невысокими деревьям. По другую сторону бассейна раздавались крики людей, игравших в мяч.

– Забудьте о том, как собираются мозги машины, – предложил ему автономник. – Подумайте о машинном мозге – электронном компьютере, – который творится по примеру человеческого. Мозг может начинаться с нескольких клеток, как и человеческий эмбрион. Клетки начинают делиться, постепенно устанавливают между собой связи. Так непрерывно наращиваются новые компоненты и создаются релевантные, даже (если точно следовать развитию одной человеческой особи на различных этапах) идентичные связи.

Конечно, приходится ограничивать скорость передачи информации по этим каналам связи до ничтожной величины по сравнению с их нормальными возможностями, но это нетрудно. Нетрудно и заставить работать эти волокна подобно нейронам, чтобы они отправляли информацию в зависимости от типа полученного сигнала. Все это довольно просто. Постепенно наращивая возможности электронного устройства, можно в точности имитировать и развитие человеческого мозга, и его мыслительную деятельность. Эмбрион в материнском чреве воспринимает звук, прикосновения и даже свет; вы можете посылать подобные же сигналы на развивающийся электронный эквивалент его мозга. Вы можете воспроизвести условия родов и использовать сенсорную стимуляцию, чтобы обмануть машину, и она сочтет себя чувствующей, воспринимающей своими тактильными, вкусовыми, обонятельными, слуховыми и зрительными рецепторами все, что воспринимают люди. Конечно, можно и не обманывать ее, а просто всегда вызывать у нее те же ощущения, что испытывают люди.

И я спрашиваю вас: в чем же разница? Оба мозга работают абсолютно идентично, одинаково реагируют на внешние возбуждения, как не делают даже однояйцевые близнецы. Как после этого можно один из них называть мыслящей сущностью, а другой – нет?

Ваш мозг состоит из материи, господин Закалве, это комплекс устройств по получению, обработке и хранению информации, сконфигурированный в соответствии с вашим генетическим наследием и биохимическим составом организма – сначала организма вашей матери, а позднее и вашего собственного. И разумеется, в соответствии с приобретенным вами опытом начиная с того времени, когда вы находились в утробе.

Электронный компьютер тоже состоит из материи, только организована она по-другому. Что такого чудесного в работе громадных, неповоротливых клеток животного мозга? Почему наделенные им существа называют себя «мыслящими», но отказывают в этом определении более быстродействующим и тонко устроенным конструкциям? Ведь эти конструкции ни в чем им не уступают, а иногда их быстродействие даже ограничивают, чтобы подстроить их под человека. Ну?

Аура автономника сделалась розоватой. Человек уже начинал догадываться, что машина пребывает в шутливом настроении.

– А может, предрассудки мешают вам быть объективным? Вы верите в богов? – добавил автономник.

Человек улыбнулся.

– Никогда не замечал за собой такой склонности, – сказал он.

– Как же вы тогда ответите на мой вопрос? Является ли машина в глазах человека мыслящей, наделенной сознанием?

Он разглядывал карты у себя в руках.

– Я размышляю, – ответил он и рассмеялся.

Иногда он встречал других инопланетян – то есть таких, чья инопланетность бросалась в глаза. Некоторые из тех, с кем он сталкивался каждый день, явно не были людьми Культуры, хотя без дополнительных расспросов утверждать это было невозможно. Кое-кто одевался как дикарь или откровенно не на культурианский манер – но, возможно, делал это в шутку или же собирался на карнавал. Однако встречались и представители совершенно негуманоидных видов.

– Слушаю вас, молодой человек, – сказал инопланетянин.

У него было восемь конечностей, четко различимая голова с двумя небольшими глазками и странной, похожей на цветок ротовой полостью и большое красно-пурпурное тело – более-менее сферическое и слегка волосатое. Говорил он при помощи щелчков, вылетавших изо рта, и почти инфразвуковых вибраций тела. Маленькая коробочка все переводила.

Он спросил у инопланетянина, можно ли присесть и поговорить с ним. Тот пригласил его сесть за стол напротив себя. Несколько минут назад это существо, разговаривая с проходившим мимо гуманоидом, упомянуло Особые Обстоятельства.

– …Это многослойная штука, – ответил инопланетянин на его вопрос. – Крохотное зернышко Особых Обстоятельств, дальше – оболочка, то есть Контакт, и огромная, неупорядоченная экосфера, то есть все остальное. Слегка похоже на… вы ведь родились на планете?

Он кивнул. Существо посмотрело на свою коробочку, ожидая перевода человеческого жеста – люди Культуры выражали согласие по-другому, – и продолжило:

– Понимаете, это как планета, только ядро очень маленькое, совсем крохотное. А экосфера более разнородна и не так отчетливо выражена по сравнению с атмосферной оболочкой вокруг планеты. Лучше, наверное, уподобить это красному гиганту. Так или иначе, вы никогда не узнаете их толком. Работая в Особых Обстоятельствах, вы, как и я, будете знать лишь одно: что за вами стоит огромная, неодолимая сила. Вы, я, нам подобные – это передний край, режущая кромка. Со временем вы почувствуете себя зубом на самой большой пиле галактики.

Глаза инопланетянина закрылись, он энергично покачал конечностями, и из его ротовой полости вылетел щелчок.

– Ха-ха-ха, – чопорно произнесла коробочка.

– Откуда вам известно, что я связан с Особыми Обстоятельствами? – спросил он, откидываясь к спинке.

– Ах! Тщеславие побуждает меня сказать, что я догадался обо всем, лишь увидев вас, что для моего ума – это игрушки. Но мне просто стало известно, что на борту появился новобранец, что это полноценный гуманоид мужского рода. От вас исходит тот самый запах, если позволите мне так выразиться. И вы… задавали правильные вопросы.

– Вы тоже в ОО?

– Уже десять стандартных лет.

– Так как, по-вашему, стоит мне это делать? Работать на них?

– О да. Полагаю, это лучше вашего прежнего занятия, разве нет?

Он пожал плечами, вспомнив метель и лед.

– Пожалуй.

– Вам нравится… воевать?

– Ну… может, иногда, – признался он. – Говорят, у меня это неплохо получается. Хотя сам я не очень уверен.

– Поражения случаются у каждого, – заметило существо. – И дело тут не только в умении. К тому же Культура не верит в везение: по крайней мере, считает, что оно переменчиво. Возможно, им понравилась ваша жизненная позиция. Хи-хи.

И оно тихо рассмеялось.

– Быть хорошим солдатом, – прибавил инопланетянин, – это истинное проклятие. Так мне иногда представляется. Но работа на этих людей, по крайней мере, снимает с вас часть ответственности. У меня никогда не было повода жаловаться. – Он почесался, опустил взгляд вниз, вытащил что-то из волос вокруг (предположительно) живота и положил в рот. – Конечно, не следует ждать, что вам всегда будут говорить правду. Вы можете потребовать, чтобы вам всегда говорили правду, и они будут это делать, но тогда не смогут использовать вас так часто, как им нужно. Иногда требуется скрыть от вас, что вы сражаетесь за плохих парней. Вот мой совет: делайте, что они просят, – это куда интереснее.

– Так вы работаете в ОО из интереса?

– Частично да. А частично из соображений чести. Некогда ОО сделали кое-что для моего народа. Мы не могли не дать ничего взамен: наша честь пострадала бы. Я буду работать, пока не выплачу долг целиком.

– И надолго это?

– На всю жизнь, – сказало существо, приняв позу, выражавшую, судя по всему, удивление. – До самой смерти, конечно. Но кому какое дело? Я уже говорил: это интересно. Эй! – Он стукнул своим стаканом по столу, привлекая внимание пролетающего мимо подноса. – Давайте выпьем еще. Посмотрим, кто напьется первым.

– У вас больше ног. – Он ухмыльнулся. – Думаю, мне будет труднее сохранять равновесие.

– Да, но чем больше ног, тем легче им запутаться.

– Согласен.

Он стал ждать нового стакана.

С одной стороны от них располагались небольшая терраса и бар, с другой – открытое пространство. Корабль, всесистемник, вышел за свои формальные границы. На его корпусе было множество террас, балконов, открытых окон и дверей. С наружной стороны корабль был окружен огромным эллипсовидным пузырем воздуха, который удерживали десятки различных полей: они-то, вместе взятые, и представляли собой истинный, хотя и невещественный, корпус корабля.

Он посмотрел на поданный ему полный стакан, кинул взгляд на неторопливо пролетающий мимо дельтаплан с бумажными крыльями – поршневой двигатель безбожно трещал – и помахал летчику, потом тряхнул головой.

– За Культуру, – сказал он, поднимая стакан и приближая его к инопланетянину, который сделал то же самое. – За полное отсутствие в ней уважения ко всякой парадности.

– Не возражаю, – сказал инопланетянин, и они выпили.

Инопланетянина звали Чори. Он узнал это позднее. Лишь случайно выяснилось, что Чори – существо женского пола. В тот момент это показалось ему невероятно забавным.

На следующее утро он проснулся, мокрый и хмельной, под маленьким водопадом, в одной из долин с жилыми секциями. Чори висела на ближайших перилах, зацепившись за них всеми восемью ногами-крючьями, и время от времени громко стрекотала. Он решил, что это храп.

В первую ночь, проведенную с женщиной, он подумал, что та умирает, что он убил ее. Оба, похоже, одновременно достигли высшего наслаждения, но потом у женщины явно случился какой-то приступ, и она с криком вцепилась в партнера. Ему пришла в голову ужасная, тошнотворная мысль: несмотря на внешнее физиологическое сходство, представители его расы и культурианцы – плод смешения разных видов – были несовместимы друг с другом. На несколько жутких мгновений он даже подумал, что его семя – своего рода кислота для ее чрева. Казалось, она хочет сломать ему позвоночник руками и ногами. Он попытался отодвинуться от женщины, называл ее по имени, пытаясь понять, что произошло, что он наделал, чем может помочь ей.

– Что с тобой? – выдохнула она.

– Со мной? Ничего. Что с тобой?

Она сделала недоуменный жест и озадаченно посмотрела на него.

– Я кончила – только и всего. А что… Ой. – Она закрыла рот рукой, глаза ее широко раскрылись. – Я забыла. Извини. Ты ведь не… Боже мой. – Она хихикнула. – Как неловко.

– Что?

– Понимаешь, мы… ну, ты ведь знаешь. У нас это занимает больше… продолжается дольше. Ты ведь знаешь?

До этого момента он, видимо, не до конца верил в рассказы о преобразованной физиологии культурианцев, не представлял, что они настолько видоизменили себя. Он не верил, что люди Культуры решили продлить мгновения экстаза, что они отращивают железы для усиления любых ощущений, в том числе, конечно, сексуальных.

В каком-то смысле, решил он, это оправданно. Машины культурианцев делали все лучше их самих, так что не имело смысла выводить сверхлюдей с необыкновенной силой и колоссальным интеллектом – ведь автономников и Разумы превзойти все равно бы не удалось. А вот наслаждения – совсем иное дело.

Для чего еще пригодна человеческая оболочка?

Он решил, что такая целеустремленность в некотором роде восхитительна, и снова заключил женщину в объятия.

– Не бери в голову, – сказал он. – Качество, а не количество. Попробуем еще?

Она рассмеялась и взяла его лицо в свои ладони.

– Самоотверженность – превосходное качество в мужчине.

(Крик в летнем домике, привлекший его внимание. «Привет, старина». Загорелые руки на бледных ягодицах…)

Он отсутствовал пять дней – просто бродил по кораблю. Насколько он мог судить, он ни разу не пересекал свой путь, ни разу не оказывался дважды в одном и том же месте. Три ночи он провел с женщинами – всегда разными, а однажды вежливо отказал молодому человеку.

– Ну как, Чераденин, немного освоился? – спросила Сма и повернулась на спину, чтобы посмотреть на него. Она плыла впереди, он – за ней.

– Ну, я, например, больше не предлагаю денег в барах.

– Для начала неплохо.

– Отказаться от этой привычки было нетрудно.

– Это нормально. И все?

– Ну, еще… ваши женщины очень приветливы.

– И мужчины тоже.

Сма выгнула бровь.

– Жизнь здесь кажется… идиллией.

– Да, только при этом нужно любить скопления народа.

Он оглядел почти пустой бассейн.

– Мне кажется, все относительно.

(И подумал: сад. Сад. Их действительность устроена наподобие сада!)

– А что, – улыбнулась Сма, – у тебя возникло искушение остаться?

– Ничуть. – Он рассмеялся. – Я бы тут свихнулся или с головой ушел в одну из коллективных игр. Нет, мне нужно больше.

– Но ты готов взять это «больше» у нас? – спросила Сма и остановилась, по-прежнему двигая руками и ногами, чтобы держаться на воде. – Ты будешь работать с нами?

– Похоже, все считают, что мне стоит этим заняться. Они думают, что вы сражаетесь на правильной стороне. Но дело вот в чем… когда все единодушны, меня начинают одолевать сомнения.

Сма рассмеялась:

– Ну а если бы мы сражались на неправильной стороне? И ты работал бы на нас только за плату и интерес? Была бы разница?

– Не знаю, – признался он. – Тогда было бы еще труднее. Я бы хотел… Мне бы хотелось уверовать, узнать в конечном счете, получить доказательства того, что я… – Он пожал плечами, ухмыльнулся. – Сражаюсь за правое дело.

Сма вздохнула, а так как она была в воде, то сперва чуть всплыла, а потом погрузилась обратно.

– Кто знает, Закалве? Мы этого не знаем. Мы считаем, что мы правы. И даже думаем, что способны это доказать. Но уверенности быть не может. Всегда найдутся доводы против наших действий. Никакой определенности нет, тем более в Особых Обстоятельствах, где действуют совсем другие правила.

– Мне казалось, что правила должны быть одни для всех.

– Так и есть. Но с точки зрения нравственности Особые Обстоятельства действуют, так сказать, внутри черных дыр, где обычные правила – представления о добре и зле, которые считаются универсальными, – не действуют. За границами этих представлений существуют… особые обстоятельства. – Сма улыбнулась. – И это мы. Это наша территория, наши владения.

– Некоторые могут подумать, что это хорошее оправдание для плохого поведения.

Сма пожала плечами.

– И наверное, будут правы. Может быть, так и есть. – Она покачала головой и провела пальцами по длинным влажным волосам. – Но нам хотя бы требуется оправдание. Подумай, скольким людям не требуется даже этого.

Она поплыла прочь.

Несколько секунд он смотрел, как Сма, совершая мощные гребки, уплывает от него. Он безотчетно потрогал маленький складчатый шрам на груди, прямо над сердцем, потер его и нахмурился, глядя на сверкающую, покрытую рябью поверхность воды.

Потом он поплыл следом за женщиной.

Года два он провел на корабле «Размеры – еще не главное» и на нескольких планетах, астероидах, орбиталищах, у которых останавливался всесистемник. Он проходил подготовку, учился пользоваться новыми способностями, которые согласился получить от своих хозяев. Когда он наконец покинул всесистемник, отправляясь на первое задание Культуры – ряд операций, увенчавшихся препровождением Избранного в Благоуханный дворец на скале, – ему пришлось пересесть на корабль, который отправлялся в свой второй поход. Это был экспедиционный корабль Контакта «Мил и полон грации».

Он больше никогда не видел Чори – только слышал, что она погибла во время боевого задания, лет пятнадцать спустя. Ему сообщили об этом, когда он отращивал новое тело на всесистемнике «Прирожденный оптимист», будучи обезглавленным (а потом спасенным) на планете под названием Фолс.

Глава одиннадцатая

Он присел за ограждением в дальнем – если смотреть с приближающегося летательного аппарата – конце старой обсерватории. За его спиной простирался крутой склон, заросший кустами и деревьями; было там и несколько домов без крыш, сдавшихся растительности. Он наблюдал за аппаратом. Проверив остальные направления, он убедился, что больше в воздухе никаких объектов нет, и нахмурился внутри скафандра, рассматривая картинку на экране. Летательный аппарат приближался, снижая скорость; грузный стреловидный силуэт хорошо просматривался на фоне заката.

Аппарат медленно спустился к площадке обсерватории, выпустив три ноги-опоры и трап. Закалве получил кое-какие данные о машине при помощи эффектора, покачал головой и побежал вниз по склону.

Цолдрин, сидевший в одном из разрушенных домов, удивленно посмотрел на человека в скафандре, входящего в увитую плющом дверь.

– И что, Чераденин?

– Это гражданский аппарат, – сказал он, поднимая забрало шлема. На его лице виднелась ухмылка. – Вряд ли они ищут нас. Но могут предоставить нам путь к отходу.

Он пожал плечами.

– Стоит попытаться, – добавил он и показал на вершину холма. – Ты идешь?

Цолдрин Бейчи посмотрел в сумерках на матово-черный силуэт в дверях. Он сидел в этом разрушенном доме и думал, что ему делать дальше, но пока ничего не придумал. В какой-то мере он хотел вернуться к тишине, спокойствию и определенности университетской библиотеки, где мог жить счастливо, без суеты, не обращая внимания на происходящее в мире, мог погружаться в старые книги, пытаясь понять древние идеи и истории, надеясь найти в них зерно истины, а впоследствии попробовать изложить свои собственные мысли, попытаться извлечь урок из этих древних историй – и, возможно, заставить людей задуматься о нынешней эпохе и об идеях, господствующих сегодня. Одно время – долгое время – ему казалось, что это, безусловно, самое достойное и продуктивное занятие… Теперь он не был уверен в этом.

Не исключено, думал он, что есть занятия и поважнее, которым можно посвятить себя. Не отправиться ли вместе с Закалве, как хочет тот, как хочет Культура?

Смог бы он после этого вернуться к своим штудиям?

Закалве вернулся из прошлого – такой же дерзкий и безрассудный, как прежде. Убрель – неужели это правда? – просто играла отведенную ей роль, отчего он чувствовал себя очень старым и глупым, но еще и был рассержен. А неуправляемое отныне Скопление снова неслось на скалы.

Есть ли у него право оставаться в стороне и не пытаться ничего сделать, даже если Культура ошибается насчет его положения в этой цивилизации? Он не знал ответа. Он видел, что Закалве взывает к его тщеславию. Но если хотя бы половина из сказанного им – правда, разве он, Цолдрин Бейчи, может сидеть сложа руки и просто наблюдать за событиями – пусть это и самый легкий, самый безболезненный путь? Если война все-таки случится и он будет знать, что ничего не сделал для ее предотвращения, как потом он станет себя чувствовать?

«Черт бы тебя драл, Закалве», – подумал Бейчи и встал.

– Я все еще думаю, – сообщил он. – Но давай посмотрим, как далеко тебе удастся продвинуться.

– Вот и славно.

Голос человека в скафандре не выдавал никаких эмоций.

– …Приношу свои извинения, господа, но мы были абсолютно бессильны – в центре управления воздушным движением отчего-то случилась паника. Позвольте мне еще раз принести извинения от имени туристической фирмы «Наследие». Итак, мы с вами все-таки добрались сюда, хотя и позже намеченного… но посмотрите, что за прекрасный закат. Та самая знаменитая обсерватория Строметрен. Под вашими ногами почти четыре тысячи лет истории, господа. Я буду очень краток и постараюсь уложиться в оставшееся у нас время, поэтому слушайте внимательно…

Аппарат парил в воздухе над западной оконечностью площадки. Гудела антигравитационная установка, опоры висели в воздухе – их явно выдвинули только для страховки. Около сорока человек окружили один из каменных инструментов, меж тем как молодой, исполненный энтузиазма гид вел свой рассказ.

Он смотрел сквозь каменные столбики балюстрады, сканируя группу эффектором скафандра; результаты отображались на экране шлема. У тридцати с лишним человек имелись терминалы для связи с коммуникационной сетью планеты. Компьютер скафандра скрытно проверил терминалы посредством эффектора. Два были включены: один принимал спортивные новости, другой – музыку. Остальные находились в режиме ожидания.

– Скафандр, – прошептал он (даже Цолдрин, стоявший рядом, ничего не услышал, не говоря уже о туристах), – я хочу вывести из строя эти терминалы. Только тихо. Мне нужно, чтобы они не работали на передачу.

– Два принимающих терминала передают код местонахождения, – сказал скафандр.

– Можно заблокировать функцию передачи, не изменяя нынешнего кода местонахождения и не нарушая приема?

– Можно.

– Хорошо. Главное – не допустить передачи новых сигналов. Все терминалы нужно вывести из строя.

– Выведение из строя всех персональных некультурианских терминалов в пределах досягаемости. Подтвердите.

– Подтверждаю, черт побери. Давай…

– Приказ выполнен.

Показания на экране шлема изменились: подача энергии на терминалы упала почти до нуля. Гид повел экскурсантов по каменной площадке, через сооружения обсерватории, в ту сторону, где находились они с Бейчи, – прочь от зависшего в воздухе аппарата.

Подняв забрало шлема, он посмотрел на Бейчи и сказал:

– Ну, идем. Только без шума.

Он пошел первым между тесно растущих деревьев подлеска, где было довольно темно: листва с крон опала еще не полностью. Бейчи, ковылявший следом, пару раз споткнулся, но все же оба двигались почти беззвучно по ковру из мертвых листьев, что устилали с обеих сторон землю вокруг площадки.

Оказавшись под летательным аппаратом, он просканировал его при помощи эффектора.

– Ах ты, чудесная машинка, – выдохнул он, считывая результаты; аппарат был автоматическим и очень глупым, с начинкой, устроенной проще птичьих мозгов. – Скафандр, внедряйся в программу аппарата и бери на себя контроль: так, чтобы никто не догадался.

– Взять под контроль и юрисдикцию летательный аппарат в пределах досягаемости. Подтвердите.

– Подтверждаю. И прекрати постоянно запрашивать подтверждение.

– Контроль и юрисдикция установлены. Исключаю протокол подтверждения. Подтвердите.

– Подтверждаю, черт побери.

– Протокол подтверждения исключен.

Он подумал, не лучше ли вплыть в самолет на антигравитационнике, держа Бейчи. Но не было уверенности, что создаваемое скафандром поле будет полностью скрыто антигравитационным полем самолета. А значит, кто-нибудь мог обнаружить скафандр. Он смерил взглядом крутой склон, потом повернулся к Бейчи и прошептал:

– Давай руку – и наверх.

Старик подчинился.

Они карабкались по склону; скафандр делал в земле выемки для ног. Добравшись до балюстрады, они остановились. Аппарат закрывал небо над ними, из отверстия для трапа лился желтый свет, едва освещая ближайшие каменные инструменты.

Пока Бейчи переводил дыхание, он проверил группу туристов – те находились в дальнем конце обсерватории. Гид освещал фонариком древние изваяния. Он выпрямился и сказал:

– Идем.

Бейчи тоже выпрямился. Оба перелезли через перила, подошли к трапу и забрались в самолет. Он шел вторым, наблюдая с помощью экрана за тем, что происходит сзади. Но было непонятно, заметил их кто-нибудь из туристов или нет.

– Скафандр, поднять трап, – сказал он, когда они с Бейчи вошли в просторный салон самолета без всяких перегородок.

Обстановка была роскошной – портьеры на стенах, толстый ковер на полу; на ковре стояли кресла и диваны. В одном конце салона располагался автоматический бар, в другом – огромный экран, показывавший заход солнца.

Трап втянулся, шипя и позвякивая.

– Скафандр, убрать ноги, – велел он, опуская забрало; к счастью, тот был достаточно сообразительным и понял, что речь шла именно о ногах аппарата. Он решил исключить возможность того, что кто-нибудь запрыгнет с перил на выдвинутые опоры. – Скафандр, высота аппарата – десять метров.

Тональность легкого гудения в салоне ненадолго изменилась. Он посмотрел на Бейчи – тот снял свою теплую куртку, – потом оглядел салон. Эффектор сообщил, что на борту больше никого нет, но он хотел убедиться в этом наверняка.

– Посмотрим, куда эта птичка должна была направиться после обсерватории, – сказал он. Бейчи уселся на длинный диван, вздыхая и потягиваясь. – Скафандр, каков следующий пункт назначения аппарата?

– Космический терминал «Джиплайн», – сообщил ему невыразительный голос.

– Отлично. Скафандр, доставь нас туда, и пусть все выглядит по возможности законно и нормально.

– Выполняю, – отозвался скафандр. – Прибытие ориентировочно через сорок минут.

Шумовой фон снова изменился, тональность его стала выше. Пол под ними шелохнулся. На экране в дальнем конце салона виднелись поросшие лесом холмы, которые проплывали внизу, постепенно уменьшаясь, – аппарат набирал высоту.

Он прошелся по аппарату, убедился, что на борту никого нет, потом сел рядом с Бейчи, на котором лица не было от усталости. Да, у старика выдался нелегкий день.

– Ты как – в порядке?

– Я рад, что можно посидеть, вот что я тебе скажу.

И Бейчи сбросил ботинки.

– Давай-ка я принесу тебе выпить, Цолдрин, – сказал он, снимая шлем и направляясь к бару. Тут его посетила одна мысль, и он обратился к скафандру: – Скафандр, тебе известны каналы связи Культуры в Солотоле?

– Да.

– Соединись с каким-нибудь через канал аппарата. – Он наклонился, разглядывая автобар. – А эта штуковина как работает?

– Автобар активируется голосом…

– Закалве! – Голос Сма перекрыл голос скафандра. Он даже вздрогнул. – Где?… – Сма сделала секундную паузу. – Ага, ты обзавелся летающей штуковиной?

– Да, – подтвердил он и посмотрел в сторону Бейчи: старик наблюдал за ним. – Мы направляемся в порт «Джиплайн». Так что случилось? Где модуль? И потом, Сма, я обижен. Ты не звонишь, не пишешь, не присылаешь цветов…

– Как там Бейчи? – взволнованным голосом спросила Сма.

– Цолдрин в порядке, – сказал он ей, улыбаясь старику. – Скафандр, пусть автобар приготовит нам пару порций освежающего, но крепкого напитка.

– В порядке. Это хорошо. – Женщина вздохнула; автобар щелкнул и слегка побулькал. – Мы не звонили, потому что не хотели выдать тебя. А защищенный канал мы потеряли вместе со сбитой капсулой. Закалве, это было глупо. Когда капсула уничтожила грузовик на Цветочном рынке, а ты сбил тот истребитель, настал полный хаос. Тебе повезло, что ты вообще выкрутился. Кстати, а где сейчас капсула?

– Рядом с обсерваторией Строметрен, – сказал он, глядя на лючок, открывшийся в автобаре, затем взял поднос с двумя стаканами и, подойдя к Бейчи, сказал: – Сма, поздоровайся с Цолдрином Бейчи.

И он протянул старику один стакан.

– Господин Бейчи… – раздался голос Сма из скафандра.

– Да? – отозвался тот.

– Рада слышать вас, господин Бейчи. Очень надеюсь, что господин Закалве ведет себя с вами подобающим образом. Как ваше самочувствие?

– Устал немного, но вообще в форме.

– Я полагаю, господин Закалве нашел время, чтобы сообщить вам обо всей серьезности политической ситуации в Скоплении.

– Да, – подтвердил Бейчи. – Я… Я, конечно, обдумываю вашу просьбу и в настоящий момент не имею желания возвращаться в Солотол.

– Понимаю. Ваши слова для меня очень ценны. Уверена, господин Закалве всемерно постарается, чтобы вы приняли решение в безопасной и комфортной обстановке. Так, Чераденин?

– Конечно, Дизиэт. Где же модуль?

– Торчит там же, где и раньше, – под вершинами туч на Сорерорте. После твоих недавних эскапад все силы на планете пребывают в состоянии высшей готовности. Мы и шага не можем ступить, чтобы нас сразу же не заметили, а если наше вмешательство обнаружат, это вполне может стать поводом для войны. Опиши еще раз местонахождение капсулы. Нам придется найти ее с микроспутника методом пассивной локации, а потом взорвать дистанционно, чтобы уничтожить улики. Черт побери, Закалве, ну и наследил же ты.

– Виноват, – сказал он и приложился к стакану. – Капсула под большим желтолистым деревом в промежутке от восьмидесяти до… ста тридцати метров к северо-востоку от обсерватории. Ах да, еще плазменное ружье приблизительно… в двадцати – сорока метрах к западу.

– Ты его потерял? – недоверчиво спросила Сма.

– Выкинул в приступе раздражения, – признался он, зевнув. – Оно попало под эффектор.

– Я же говорил, что его место в музее, – послышался еще один голос.

– Помолчите, Скаффен-Амтискав, – велел он. – Итак, Сма, что теперь?

– Теперь, я так полагаю, космический терминал «Джиплайн», – ответила женщина. – Посмотрим, удастся ли зарезервировать для вас места на каком-нибудь корабле, который следует на Импрен или в ближайшее к нему место. В худшем случае вас ждет пассажирский рейс продолжительностью в несколько недель. Если повезет и они отменят тревогу, можно будет послать модуль и вывезти вас. Но в любом случае сегодняшнее происшествие приблизило войну. Подумай об этом, Закалве.

Канал связи закрылся.

– Похоже, она недовольна тобой, Чераденин, – сказал Бейчи.

Он пожал плечами.

– Как всегда, – сказал он, вздохнув.

– Я приношу вам самые искренние извинения, господа. Такого еще не случалось. Никогда. Мне искренне жаль… Я просто не понимаю… Я… гм… я попытаюсь… – Молодой человек нажимал кнопки своего карманного терминала. – Алло? Алло! АЛЛО!

Он потряс терминал и постучал по нему ладонью.

– Это просто… такого… никогда, никогда не случалось, в самом деле, это…

Он обвел извиняющимся взглядом туристов, которые собрались вокруг единственного источника света. Большинство людей смотрели на него, некоторые пытались реанимировать свои терминалы, тоже без всякого успеха, а двое-трое оглядывали западную часть небосвода, словно последние красные отсветы в той стороне могли вернуть им таинственно удалившийся аппарат.

– Алло? Алло? Кто-нибудь? Пожалуйста, отвечайте. – В голосе молодого человека слышались почти истерические нотки. Дневной свет окончательно погас, и его сменил лунный – в тех местах, где завеса туч была тоньше всего. Мигнул фонарик. – Кто-нибудь, умоляю, отзовитесь! Пожалуйста!

Скаффен-Амтискав вышел на связь несколько минут спустя и сообщил, что для них с Бейчи зарезервированы каюты на клипере «Осом Эмананиш», направляющемся в систему Брескиал, всего в трех световых годах от Импрена. Оставалась надежда, что модуль подберет их вовремя. Впрочем, выбора особого не имелось, ведь обоих все равно бы скоро выследили.

– Пожалуй, господину Бейчи стоило бы изменить внешность, – ровным голосом произнес автономник.

Закалве посмотрел на драпировку стен.

– Можно сварганить ему одежду из того, что есть под рукой, – неуверенно сказал он.

– Вдруг в багажном отделении найдется что-нибудь получше? – пробормотал автономник, а затем сообщил, как открыть люк в полу.

Закалве вытащил наверх два чемодана и вскрыл их.

– Одежда! – крикнул он и извлек нечто в стиле унисекс.

– Вам придется оставить скафандр и оружие, – сказал автономник.

– Что?!

– С этими вещами, Закалве, вам никогда не сесть на борт корабля. Даже с нашей помощью. Придется упаковать их во что-нибудь: один из чемоданов отлично подойдет. Оставите его в порту. Мы попытаемся все это подобрать, когда напряжение спадет.

– Но…

Когда они решали, как изменить внешность Бейчи, тот предложил побрить голову. Хитроумный боевой скафандр напоследок послужил в качестве бритвенного прибора, после чего был снят. Оба облачились в довольно кричащие, но, к счастью, просторные одеяния.

Аппарат приземлился. Космический терминал представлял собой бетонную пустыню, расчерченную, словно игровая доска, лифтами, которые доставляли работников порта в погрузочно-разгрузочную зону и обратно.

Защищенный канал связи был восстановлен, терминал в сережке снова начал шептать ему в ухо, наставляя его и Бейчи.

Но без скафандра он чувствовал себя голым.

Они вышли из аппарата в ангар, где звучала приятно ненавязчивая музыка. Никто их не встречал. Вдалеке раздавался сигнал тревоги.

Терминал-сережка сообщил, в какую дверь следует идти. Они прошагали по коридору, предназначенному для персонала, миновали две распахнувшиеся заранее защитные двери, потом, чуть помедлив, вышли в огромное, заполненное людьми помещение с экранами, киосками и креслами. Их никто не заметил, потому что движущаяся дорожка в этот момент неожиданно остановилась и десятки людей попадали друг на друга.

Камера наблюдения в зале хранения багажа внезапно повернулась к потолку именно тогда, когда они сдавали чемодан со скафандром. Как только они покинули зал, камера приняла прежнее положение. Приблизительно то же самое случилось, когда они забирали свои билеты у стойки. А позже, когда они шли по коридору, с другого конца в их сторону двинулась группа вооруженных охранников.

Он не замедлил шага, но почувствовал, что Бейчи, идущий рядом с ним, колеблется. Тогда он повернулся к старику и весело ему улыбнулся, потом снова повернул голову вперед: охранники стояли. Старший, прижимая ладонь к уху, глядел в пол. Он кивнул, повернулся и показал на боковой коридор. Охранники направились туда.

– Я так понимаю, это не просто отчаянное везение? – пробормотал Бейчи.

Он покачал головой.

– Если только не называть отчаянным везением действие почти боевого электромагнитного эффектора, управляемого гиперскоростным Разумом космического корабля, который контролирует весь этот космопорт с расстояния в один световой год или около того.

Они прошли по ВИП-коридору в небольшой космический челнок, который должен был доставить их на орбитальную станцию. Проверка перед посадкой была единственной, на которую не мог воздействовать корабль. Проводил ее человек с наметанным глазом и натренированными руками и глазами – и, казалось, был счастлив не обнаружить ничего опасного. На последнем отрезке пути к кораблю – еще один коридор – сережка стала покалывать ему ухо: снова рентгеновские лучи и сильное магнитное поле, управляемые вручную. Двойная проверка.

Полет на челноке оказался небогат событиями. В транзитной зоне на станции случилась заминка: человек с прямым мозговым имплантом бился на полу в приступе. Дальше их ждала последняя проверка.

Идя по коридору между шлюзом транзитной зоны и кораблем, он услышал у себя в ухе тоненький голос Сма:

– Пока все, Закалве. На корабле мы не можем общаться по скрытому каналу – нас сразу обнаружат. Связываться будем только в чрезвычайной ситуации. Если захочешь поговорить, воспользуйся телефонной связью с Солотолом, но помни о прослушке. Ну, пока. Счастливо.

Потом они с Бейчи прошли через еще один воздушный шлюз и оказались на клипере «Осом Эмананиш», направлявшемся в межзвездное пространство. До старта оставался примерно час. Он решил прогуляться по клиперу и проверить, где что находится.

Об отходе корабля сообщили по громкоговорителям и через большинство видимых экранов. Клипер тронулся с места, замер – и затем понесся молнией, промчавшись мимо местного солнца и газового гиганта Сорерорт. На Сорерорте и был спрятан модуль: в сотне километров под верхним слоем атмосферы, в которой вечно царили штормы. Атмосферы, которую собирались использовать, разграбить, растащить, изменить Гуманисты, если им удастся взять верх. Он смотрел на газовый гигант, исчезающий вдали, спрашивая себя, кто же все-таки прав, и испытывал странное чувство беспомощности.

Он проходил через маленький шумный бар, направляясь к Бейчи, когда услышал голос у себя за спиной:

– Мои искренние приветствия! Господин Стаберинде, если не ошибаюсь?

Он медленно повернулся.

Это оказался маленький доктор с вечеринки калек, который стоял в переполненном баре и махал ему рукой.

Он протиснулся к нему сквозь толпу оживленно беседующих пассажиров.

– Здравствуйте, доктор.

Человечек кивнул.

– Стапангардерслинейтэррей. Зовите меня просто Стап.

– С удовольствием и даже с облегчением. – Он улыбнулся. – А меня, пожалуйста, называйте Шерад.

– Отлично. Как невелико Скопление, да? Позвольте вас угостить?

Доктор сверкнул зубастой улыбкой: в свете маленькой лампы, укрепленной над барной стойкой, она производила довольно зловещее впечатление.

– Прекрасная мысль.

Они нашли небольшой столик, втиснутый между стеной и переборкой. Доктор вытер нос, затем поправил свой безукоризненный костюм.

– Итак, Шерад, что же привело вас на этот кораблик?

– Вообще-то… Стап, – тихо сказал он, – я путешествую, э-э-э, инкогнито и не хочу, чтобы вы… во весь голос произносили мое имя.

– Можете не сомневаться! – заверил его доктор Стап, кивая изо всех сил, потом заговорщицки оглядел пассажиров и наклонился поближе к собеседнику. – На меня можно положиться, как ни на кого другого. Мне самому довелось один раз «путешествовать без помпы»… – Его брови взметнулись вверх. – Дайте мне знать, если я могу чем-то быть вам полезен.

– Вы очень любезны.

Он поднял стакан, и оба выпили за путешествие без приключений.

– Вы летите до самого конца? До Брескиала? – спросил Стап.

Он кивнул.

– Да. Вместе со своим деловым партнером.

Доктор Стап кивнул, ухмыляясь.

– Ну-ну, «деловой партнер», понятно.

– Нет-нет, доктор, не «деловой партнер», а деловой партнер. Мужчина. И довольно пожилой. И в другой каюте. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы все было ровно наоборот.

– О, разумеется! – воскликнул доктор.

– Выпьем еще?

– Ты полагаешь, ему ничего не известно? – спросил Бейчи.

– А что ему может быть известно? – Он пожал плечами и взглянул на экран в тесной каюте Бейчи. – Есть новости?

– Ничего. Сообщали об учениях службы безопасности во всех портах, но конкретно о тебе или обо мне – ничего.

– Что ж, нам все равно грозит опасность, как и раньше. Присутствие доктора на корабле ничего не изменит.

– И насколько велика эта опасность?

– Очень велика. Они непременно сообразят, что произошло, и доберутся до Брескиала прежде нас.

– И что тогда?

– Тогда, если я ничего не придумаю, они увезут нас назад, и Культуре придется смолчать. Другой вариант – Культура захватит корабль, но объяснить это будет затруднительно, и доверие к тебе в этом случае уменьшится.

– Если я соглашусь делать то, что вы просите, Чераденин.

Он посмотрел на старика, сидящего рядом с ним на узкой кровати.

– Да. Если согласишься.

Он бродил по кораблю, который выглядел тесным и многолюдным. Видимо, он слишком привык к кораблям Культуры. Он изучал план звездолета на экранах, но те предназначались лишь для ориентировки пассажиров, давая мало информации о том, как захватить корабль или вывести его из строя. Судя по действиям членов экипажа, когда те появлялись в пассажирской зоне, доступ в служебные помещения открывался голосовой командой и/или приложением ладони.

На борту почти не было воспламеняющихся веществ и вовсе не имелось взрывчатых, а большинство сетей было оптическими, а не электронными. «Ксенофоб» самым слабым своим эффектором – как человек, вынужденный действовать, хотя одна его рука привязана к телу за спиной, – мог заставить «Осом Эмананиш» петь и плясать даже из другой звездной системы. Но сам он без боевого скафандра или оружия мало что мог сделать при необходимости.

Клипер тем временем полз по межзвездному пространству. Бейчи сидел у себя в каюте, смотрел новости на экране и спал.

– Похоже, я сменил одну мягкую форму заточения на другую, Чераденин, – заметил он на второй день полета, когда Закалве принес ему ужин.

– Цолдрин, не сходи ты с ума в этой каюте. Хочешь выйти – выходи. Сидеть в каюте чуточку безопаснее, но… только чуточку.

– Понимаешь, – сказал Цолдрин, беря поднос и поднимая крышку, чтобы рассмотреть содержимое, – пока мне довольно легко видеть в новостях очередной материал для исследования. А потому я не чувствую себя особо стесненным.

Старик положил крышку в сторону.

– Но если это будет продолжаться две-три недели, я вряд ли выдержу, – заключил Бейчи.

– Не волнуйся, – удрученно сказал он. – До этого вряд ли дойдет.

– А, Шерад! – Маленький суетливый Стап подкатился к нему день спустя; люди, собравшиеся в большом салоне, смотрели, как на главном экране проплывает впечатляющий газовый гигант из ближайшей системы. Маленький доктор взял его под локоть. – У меня состоится небольшая вечеринка сегодня вечером в гостиной «Звездный свет», одна из моих, гмм, особых вечеринок. Вы понимаете, о чем я. Я подумал, может, вы и ваш затворник-партнер пожелаете участвовать?

– И вас пустили на борт с этой штуковиной? – рассмеялся он.

– Тише, мой дорогой господин Шерад, – сказал доктор, оттаскивая своего собеседника подальше от кучки людей. – У меня долгосрочный договор с перевозчиком. Считается, что мой аппарат служит для оказания неотложной помощи.

– Похоже, это дорогостоящая штука. Вы, верно, берете немалые деньги.

– Конечно, приходится взимать кое-какую плату, но все это вполне в пределах возможностей большинства культурных людей. И я могу заверить вас в том, что компания подберется изысканная, а полная конфиденциальность гарантируется, как и всегда.

– Благодарю за предложение, доктор, но боюсь, что нет.

– Такая возможность предоставляется один раз в жизни. А вам – уже во второй. Вы везунчик.

– Несомненно. Не исключено, что это произойдет и в третий раз. Прошу меня извинить. – Он похлопал Стапа по плечу. – Кстати, пропустим вечером по стаканчику?

Доктор покачал головой.

– К сожалению, Шерад, я буду готовиться к вечеринке. – С жалостью посмотрев на него, Стап сварливо проговорил: – Просто исключительная возможность.

– Я это прекрасно понимаю, доктор Стап.

– Вы коварный человек.

– Спасибо. На это ушли годы кропотливого труда.

– Сразу видно.

– Нет-нет, вы должны мне сказать, что никакой я не коварный. Я это вижу по вашим глазам. Да-да, по вашим глазам. Эта невинность! Я узнаю симптомы. Но, – он положил руку на ее предплечье, – не беспокойтесь. Это лечится.

Она отодвинула его руку, но крайне мягко.

– Вы жуткий человек. – Отодвинувшие его руку пальцы задержались на секунду у него на груди. – Вы нехороший.

– Все так, признаюсь. Вы заглянули мне в душу… – Он повернул на мгновение голову, потому что фоновый шум корабля изменился, потом снова улыбнулся собеседнице. – Но до чего же приятно признаваться в этом женщине, наделенной божественной красотой.

Та гортанно рассмеялась, потом закинула назад голову, обнажив гибкую шею.

– И что, эта вот тактика приносит плоды? – спросила женщина, тряхнув головой.

Он напустил на лицо обиженное выражение и печально покачал головой:

– Ну почему красивые женщины стали так циничны?

Потом он заметил, что ее взгляд переместился куда-то за его спину, и обернулся.

– Слушаю вас, – сказал он, обращаясь к одному из двух охранников невысокого ранга, стоявших у него за спиной. У обоих в расстегнутых кобурах были пистолеты.

– Господин… Шерад? – спросил молодой человек.

Он посмотрел в глаза молодого человека, и ему тут же стало не по себе: тот все знал. Их выследили. Кто-то где-то умножил два на два и получил правильный ответ.

– Да? – сказал он с глуповатой улыбкой. – Хотите выпить, ребята?

И, рассмеявшись, он повернулся к женщине.

– Нет, спасибо. Не могли бы вы пройти с нами?

– А что за базар? – сказал он, шмыгнув носом, и опустошил свой стакан, после чего вытер руки о лацканы пиджака. – Капитан забыл, как управлять корабликом?

Расхохотавшись, он соскользнул со стула, повернулся к женщине, взял ее руку и поцеловал.

– Моя дорогая, я прощаюсь с вами. До скорой встречи. – Он положил обе ее руки себе на грудь. – Но запомните на всю жизнь: часть моего сердца вечно будет принадлежать вам.

Женщина неопределенно улыбнулась. Он громко рассмеялся, повернулся и наткнулся на стул.

– Опа! – вскрикнул он.

– Сюда, господин Шерад, – сказал первый.

– Да-да, куда угодно.

Он рассчитывал, что охранники поведут его в помещение для персонала, но те препроводили его в маленький лифт и нажали кнопку «Нижняя палуба»: кладовые, не подлежащий хранению в вакууме багаж, арестантские помещения.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – сказал он, когда двери закрылись, согнулся и стал блевать, выдавливая из себя последние порции выпивки.

Один из охранников отскочил в сторону, чтобы струя рвоты не попала на его сверкающие туфли; другой наклонился, положив руку задержанному на спину.

Он перестал блевать и заехал локтем в нос охраннику, который держал руку у него на спине. Тот отлетел к задним дверям лифта. Другой не удержал равновесия. Он выпрямился и нанес ему удар в лицо. Второй охранник сложился пополам и, не устояв на ногах, рухнул на пол. В лифте раздался звонок, кабина остановилась между этажей – заваруха привела в действие весовые ограничители. Он нажал верхнюю кнопку, и лифт пошел вверх.

Он взял пистолеты у двух потерявших сознание парней – это были нервно-паралитические шокеры – и покачал головой. Снова раздался звонок: лифт вернулся наверх, на тот же этаж. Он шагнул вперед, засунул шокеры в карманы пиджака и поставил ноги в противоположные концы небольшой кабинки, оказавшись поверх двух лежащих охранников. Руками он уперся в двери, не давая им открыться, и застонал от чрезмерного усилия. Наконец лифт сдался. Продолжая удерживать двери, он вывернул шею и, дотянувшись лбом до верхней кнопки, нажал ее. Лифт снова загудел и двинулся вверх.

Дверь открылась: кабина была на этаже, где располагались небольшие гостиные. Трое, стоявшие напротив лифта, уставились на лежащих без сознания охранников и лужицу рвоты. Он уложил их при помощи шокеров, потом наполовину вытащил из лифта одного из охранников, чтобы дверь не могла закрыться, и оглушил обоих парней тоже.

Дверь гостиной «Звездный свет» была закрыта. Он нажал кнопку, оглядывая коридор: двери лифта мягко подергивались, обжимая тело лежащего без сознания человека, точно грубоватая любовница. Издалека послышался звук звонка, а за ним – голос: «Пожалуйста, освободите дверь. Пожалуйста, освободите дверь».

– Да? – откликнулась дверь в гостиную «Звездный свет».

– Стап, это Шерад. Я передумал.

– Отлично!

Дверь открылась.

Он быстро вошел внутрь и нажал кнопку, закрывающую дверь. В небольшой гостиной нельзя было дышать от наркотического дыма; в сумеречном свете виднелись калеки. Играла музыка. Все глаза – правда, не все они были в глазницах – обратились на вошедшего. Высокий серый аппарат доктора стоял у барной стойки, за которой две девицы разливали напитки.

Он подтащил к себе доктора, приставил пистолет к его подбородку и сказал:

– Плохие новости, Стап. Такие штуки на близком расстоянии убивают, а эта установлена на максимальную мощность. Мне нужна ваша машина. Я бы предпочел сотрудничество с вами, хотя могу без него обойтись. Я серьезно, очень серьезно. К тому же я страшно спешу. Что скажете?

Стап издал булькающий звук.

– Три, – сказал он, вжимая пистолет еще сильнее в шею маленького доктора. – Два…

– Хорошо! Сюда!

Он отпустил доктора и пошел за ним – руки сцеплены, шокеры спрятаны в рукавах – к высокой машине, которой Стап пользовался для своих странных надобностей. По дороге он кивал собравшимся. На мгновение перед ним освободился удобный сектор для стрельбы по сидящим в дальнем углу. Выстрел – и несколько человек эффектно рухнули на заставленный блюдами столик. Пока все смотрели в ту сторону, они с доктором (получившим тычок в спину за то, что замедлил шаг, когда за дальним столиком раздался грохот) подошли к машине. Там он обратился к одной из барменш:

– Прошу прощения, не поможете ли доктору? – Он кивнул, указывая на пространство за баром. – Доктор хочет поставить туда свою машину. Правда, док?

Оба вошли в маленькую кладовку позади бара. Поблагодарив девушку, он запер дверь, потом завалил ее грудой контейнеров и улыбнулся, посмотрев на встревоженного доктора.

– Видите эту стену за вашей спиной, Стап?

Доктор бросил взгляд в ту сторону.

– Мы пройдем через нее. С помощью вашей машины.

– Это невозможно! Вы не…

Он приставил шокер к виску доктора. Тот закрыл глаза. Кончик платка, торчавшего из его нагрудного кармана, дрожал мелкой дрожью.

– Стап, мне кажется, я знаю, как должна работать эта машина. Мне нужно режущее поле: ножницы, которые разрушают межмолекулярные связи. Если вы не сделаете этого немедленно, я отправлю вас отдыхать и попробую сам. Но если я ошибусь и сожгу эту херню, на этом корабле у вас появятся очень, очень недовольные клиенты. И возможно, они пожелают сделать с вами то, что вы сделали с ними, но уже без машинки. Ясно?

Стап проглотил слюну.

– Ммм, – промычал он. Одна его рука медленно потянулась к карману. – Ммм… ммм… м-мои инструменты.

Доктор извлек коробочку с инструментами, повернулся к машине – ноги его подкашивались – и открыл панель.

Дверь за спиной у них зазвонила. Закалве нашел на полке какой-то хромированный стержень, отодвинул контейнеры от двери (Стап оглянулся, но, увидев направленный на него пистолет, повернулся назад) и засунул металлическую штуковину в зазор между сдвижной дверью и ее рамой. Дверь исступленно заскрипела, и кнопка «открыто/закрыто» замигала красным. Он побросал контейнеры на прежнее место.

– Скорее, Стап.

– Я делаю все, что в моих силах! – воскликнул маленький доктор.

Машина издала низкое гудение, и ее цилиндрическая секция, расположенная примерно в метре над полом, засияла синим светом.

Прищурив глаза, он взглянул на светящуюся секцию.

– Что вы хотите сделать? – дрожащим голосом спросил доктор.

– Продолжайте работать, док. У вас осталось полминуты до того, как я начну делать это сам.

Заглянув через плечо Стапа, он увидел, что тот возится с круглой панелью управления, размеченной в градусах.

Он мог надеяться сделать лишь одно: запустить машину и атаковать те части корабля, которые получится, чтобы вывести его из строя. Все корабли были довольно сложными аппаратами, и в каком-то смысле самые примитивные корабли являлись, парадоксальным образом, и самыми сложными. Оставалось рассчитывать лишь на то, что ему удастся вывести из строя жизненно важные узлы, не уничтожив при этом корабль.

– Почти готово, – сообщил доктор, нервно оглянулся и потянулся трясущимся пальцем к маленькой красной кнопке.

– Отлично, док, – сказал он дрожащему человечку, подозрительно глядя на синий свет, мерцающий по окружности цилиндрической секции, а затем присел рядом с доктором и кивнул ему. – Валяйте.

– Гмм… – Стап проглотил слюну. – Вам бы лучше отойти немного назад. Вон туда.

– Нет. Давайте попробуем. Ну?

Он сам нажал маленькую красную кнопку. Из цилиндрической секции вырвался полудиск синего цвета, прошел над головами обоих мужчин и прорезал сваленные у двери контейнеры; оттуда хлынули струи жидкости. Полки с одной стороны рухнули – их основание было подрублено гудящим синим полудиском. Он усмехнулся, глядя на кавардак в кладовке. Если бы он стоял на прежнем месте, синее поле рассекло бы его пополам.

– Неплохая идейка, док, – сказал он.

Зарокотал шокер, и маленький доктор мешком повалился на пол. С рухнувших полок посыпались на пол пакеты с едой и напитками; некоторые разрубались, проходя через синее поле. Жидкость из пробитых пакетиков образовала лужу перед дверью. Из-за контейнеров раздавался звук ударов – кто-то бил по двери.

Его порадовал дурманящий запах алкоголя, который заполнял кладовку, – но он решил, что спиртовых паров не хватит для возникновения пожара. Он развернул машину, расплескивая жидкость, что собиралась на полу тесной кладовки. Подрагивающий полудиск разрубил еще сколько-то полок и врезался в перегородку напротив двери.

Машина задрожала, воздух наполнился зубодробительным воем, рухнувшие полки окутались черным дымом, клубившимся так, словно синий режущий свет раскручивал его. Потом дым спустился к луже жидкости, поднявшейся уже сантиметров на десять, и остался там, словно тонкий слой темного тумана. Он принялся манипулировать кнопками на панели управления машины. Маленький голографический экран показывал форму поля. Он нашел пару небольших джойстиков и с их помощью сделал поле эллиптическим. Гудение машины стало громче и выше по тону. Черный дым теперь окружал его со всех сторон.

Стук в дверь усилился. Темный дым заполнял комнату. У него закружилась голова. Он надавил на машину плечом. Та с визгом качнулась вперед, и что-то за ней подалось.

Он уперся спиной в машину, а ногами – в дверь. В машине что-то бабахнуло, и она стала откатываться прочь. Повернувшись, он навалился на нее плечом, проталкивая аппарат мимо окутанных дымом полок, через светящуюся красным дыру, в другое помещение: там стояло множество высоких металлических шкафов. Жидкость устремилась в дыру. Ненадолго перестав толкать машину, он открыл один из шкафов и обнаружил там посверкивающую массу тонких – в волос толщиной – волокон, намотанных на кабели и стержни. На тонкой, длинной панели управления помаргивали огоньки, словно он смотрел ночью на вытянутый в длину город.

Он сложил губы трубочкой и послал воздушный поцелуй волокнам.

«Мои поздравления, – сказал он сам себе. – Ты сорвал большой куш».

Склонившись над гудящей машиной, он вернул все рычаги управления приблизительно в те положения, которые придал им Стап, но при этом не стал убирать поле. Потом он включил аппарат на полную мощность.

Синий диск с леденящим сердце звуком вонзился в серые шкафы, выкинув сноп искр. Он оставил машину на месте, нырнул под синий диск, вернулся в кладовку, помочился на остававшегося без сознания доктора, раскидал контейнеры и вытащил металлический стержень, запиравший дверь. Синее поле высовывалось из комнаты со шкафами, но не очень сильно, а потому он выпрямился, толкнул дверь плечом и рухнул в объятия испуганного корабельного офицера. В этот момент машина взорвалась, и оба полетели через стойку бара в гостиную.

Свет в гостиной погас.

III

Потолок в палате госпиталя был белым, как стены и простыни. Снаружи, на поверхности айсберга, все тоже было белым. Сегодня все было затянуто белой мглой; сухие кристаллы ярким потоком проносились мимо госпитального окна. Штормовой ветер дул уже четыре дня, и в ближайшие двое-трое суток метеорологи не ожидали никаких изменений. Он подумал о солдатах, что ежатся в траншеях и ледяных пещерах, боясь проклинать воющую метель – ведь пока она продолжалась, сражения ждать вряд ли стоило. Пилоты тоже, наверное, радовались, но притворялись раздраженными и громко проклинали снежный шторм, не дававший подняться в воздух. Большинство из них, узнав о прогнозе, должно быть, основательно напились.

Он смотрел на белые окна. Считалось, что видеть голубое небо полезно. Поэтому госпитали стояли на поверхности – все остальное было подо льдом. Наружные стены госпиталя были выкрашены ярко-красной краской, чтобы вражеская авиация не бомбила здание. Он видел с воздуха госпитальные постройки противника: вытянувшись на ярко-белых холмах айсберга, они походили на замерзшие капли крови раненого солдата.

Снежная пелена закрутилась в вихре, и на несколько мгновений за окном появилась белая спираль, а потом исчезла. Прищурив глаза, он смотрел на хаос за слоями стекла, словно, сосредоточившись, в порывах метели можно было найти некую систему. Он поднял руку и прикоснулся к белым бинтам на своей голове.

Глаза его закрылись, когда он, в очередной раз, попытался вспомнить. Потом его рука упала на грудь – на одеяло.

– Ну, как мы сегодня? – спросила молоденькая медсестра, входя и ставя маленький стул между его кроватью и пустой кроватью справа.

Все кровати, кроме его собственной, стояли пустые: он был единственным пациентом в палате. Крупных военных операций не было уже с месяц.

Девушка села. Он улыбнулся, радуясь, что медсестра пришла и что у нее есть время поговорить с ним.

– Замечательно, – кивнул он. – Все еще пытаюсь вспомнить, что же произошло.

Сестра разгладила белый халат у себя на коленях.

– А как сегодня ваши пальцы?

Он поднял обе руки, пошевелил пальцами на правой, посмотрел на левую. Пальцы немного двигались. Он нахмурился.

– Почти без изменений, – сказал он так, словно извинялся за это.

– Во второй половине дня придет доктор. Он наверняка захочет, чтобы вас осмотрел физиотерапевт.

– Мне нужен врач для моей памяти, – сказал он, закрывая на мгновение глаза. – Я знаю, что должен был вспомнить что-то важное…

Голос его замер, когда он понял, что забыл имя медсестры.

– Не думаю, что у нас есть такие специалисты, – улыбнулась она. – А в ваших краях есть?

Это уже случалось: вчера, так? Ведь и вчера ее имя выскользнуло из головы? Он улыбнулся.

– Должен признаться, что не помню, – сказал он с улыбкой. – Но вряд ли.

Он забывал ее имя вчера. И позавчера. Но ведь он выдумал некий план, изобрел что-то…

– Может, они там и не нужны… при таких толстых черепных костях.

Девушка продолжала улыбаться. Он рассмеялся, пытаясь вспомнить, что же такое он изобрел. Что-то, связанное с дуновением, дыханием, бумагой…

– Может, и не нужны, – согласился он.

Толстые черепные кости: вот почему он здесь. Толстые черепные кости – толще или, по меньшей мере, прочнее тех, с которыми они привыкли иметь дело; толстые черепные кости, которые не треснули при попадании пули. (Но как пуля попала в голову? Ведь он в это время не сражался, был среди своих, с другими пилотами.)

Треснули – только треснули, но не сломались, не разлетелись на куски…

Он посмотрел туда, где стоял маленький столик. На столике лежал сложенный лист бумаги.

– Не пытайтесь вспоминать: вы только утомляете себя, – посоветовала медсестра. – Даже если вы что-то забудете, это не столь важно. Понимаете, ваш разум тоже должен вылечиться.

Он слышал ее слова, воспринимал их… но пытался вспомнить, что говорил себе днем ранее. Этот листик бумаги. Он должен был что-то с ним сделать. Он подул на него, загнутая часть приподнялась, и он увидел, что там было написано. ТАЛИБА. Листик снова сложился. Он его сложил – теперь он вспомнил, – чтобы ей не было видно.

Ее звали Талиба. Ну конечно же. Имя звучало знакомо.

– Я выздоравливаю, но должен обязательно вспомнить кое-что, Талиба. Это было важно. Я знаю, что это было важно.

Она встала и похлопала его по плечу:

– Забудьте об этом. Не надо себя изводить. Попробуйте поспать. Хотите, задерну шторы?

– Нет. Можете побыть со мной еще немного, Талиба?

– Вам нужно отдохнуть, Чераденин, – сказала она, прикасаясь к его лбу. – Я скоро вернусь, перебинтую вас и измерю температуру. Если что-нибудь понадобится, позвоните.

Девушка потрепала его по руке и пошла, унося с собой маленький белый стул, но остановилась в дверях и оглянулась:

– Ах да. Я тут не оставила ножниц, когда в последний раз делала вам перевязку?

Он посмотрел направо и налево, затем покачал головой:

– Кажется, нет.

Талиба пожала плечами.

– Ну и ладно, – сказала она и вышла из палаты. Он услышал, как сестра ставит стул на пол в коридоре. Потом дверь закрылась.

Он снова посмотрел в окно.

Талиба каждый раз уносила стул: проснувшись и впервые увидев этот стул, он впал в исступление. Но и впоследствии, когда его душевное состояние, казалось, улучшилось, он трясся, а глаза его расширялись от ужаса во время утреннего пробуждения – лишь потому, что белый стул стоял рядом с его кроватью. Поэтому те немногие стулья, что были в палате, составили в угол – так, чтобы больной их не видел. А когда приходили Талиба или врачи, они приносили стулья из коридора.

Как же ему хотелось забыть это: забыть о стуле, о Стульщике, о Стаберинде. Почему это воспоминание оставалось таким отчетливым и живым по прошествии стольких лет, после такого долгого пути? А вот то, что случилось несколько дней назад (кто-то выстрелил в него и, решив, что убил, оставил тело в ангаре), было туманным и неотчетливым, словно он видел это сквозь метель.

Он уставился на замершие тучи за окном, на хаотическое снежное безумие, которое в своей бессмысленности, казалось, потешалось над ним.

Он съежился, зарылся в постель, погрузился в нее, словно в воду, и заснул. Правая рука под подушкой сжимала кольцо ножниц, которые он стащил с подноса Талибы днем ранее.

– Ну как твоя голова, старина?

Сааз Инсил бросил фрукт, который он не сумел поймать. Он поднял плод с колен, куда тот скатился, ударив его по груди.

– Получше, – ответил он.

Инсил сел на соседнюю кровать, стащил с себя фуражку и бросил на подушку, после чего расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Из-за коротких, стриженных ежиком черных волос бледное лицо его казалось еще белее – наподобие той белизны, что по-прежнему заполняла мир за окном.

– Как они с тобой обращаются?

– Нормально.

– Сестричка чертовски хороша собой.

– Талиба, – улыбнулся он. – Да, очень даже ничего.

Инсил рассмеялся и, расставив руки позади, оперся ими о кровать.

– «Ничего»?! Закалве, она просто великолепна. Она тебе помогает умываться в постели?

– Нет. Я могу сам дойти до ванной.

– Хочешь, сломаю тебе обе ноги?

– Может, немного погодя, – рассмеялся он.

Инсил тоже хохотнул и посмотрел за окно, где бушевала метель.

– А что с памятью? Есть улучшение?

И военный пошевелил пальцем сложенную пополам простыню рядом со своей фуражкой.

– Нет. – Вообще-то, он считал, что есть, но не хотел никому говорить: боялся сглазить, что ли. – Я помню, что был в столовой, потом эта карточная игра… а потом…

Потом был белый стул рядом с его кроватью, а он наполнял свои легкие всем воздухом мира и выл, как ураган, до конца времен – или, по крайней мере, до того момента, когда пришла Талиба и стала утешать его. («Ливуета? – прошептал он. – Дар… Ливуета?») Он пожал плечами:

– …а потом я оказался здесь.

– А у меня есть новости, – сообщил Сааз, разглаживая складку на брюках. – Хорошие новости. Нам удалось наконец счистить кровь с пола ангара.

– Я надеюсь поквитаться с тем, кто это сделал.

– Ладно, но тогда уже мы не станем ничего счищать.

– Как там остальные?

Сааз вздохнул, покачал головой, разгладил волосы у себя на затылке.

– Все такие же отличные парни. – Он пожал плечами. – Остальные пилоты эскадрильи… просили передать, что желают тебе скорейшего выздоровления. Но в ту ночь ты страшно их разозлил.

Он печально посмотрел на больного.

– Чер, старина, – продолжил он, – никому не нравится воевать, но есть разные способы сказать об этом… Ты поступил неправильно. Я хочу сказать, мы все ценим сделанное тобой. Мы знаем, что, вообще-то, это не твоя война, но я думаю… Я думаю, что некоторые ребята… очень этим недовольны. Я слышу иногда, что они говорят. Ты тоже, наверное, слышал. По ночам их мучают кошмары. А по глазам иногда видно, что они, похоже, знают, как малы наши шансы и что до конца войны они не доживут. Они боятся. Они могут попытаться пустить пулю в голову и мне, если я скажу им об этом в лицо, но они боятся. Они хотят понять, как можно покончить с этим. Они храбрые ребята и беззаветно сражаются за свою родину, но они хотят выйти из игры. И всякий, кому известно, насколько малы наши шансы на победу, не станет их порицать. Любой почетный предлог. Они не собираются простреливать себе руку или отправляться на прогулку в легких ботинках в надежде отморозить ноги: слишком многие уже делали это до них. Но они хотят понять, как можно выйти из игры. Ты не обязан быть здесь, но ты все же здесь, ты решил драться, и многие из них злятся на тебя из-за этого. Из-за этого они чувствуют себя трусами, ведь на твоем месте они жили бы себе спокойно и убалтывали девушек: смотри, мол, с каким бесстрашным пилотом ты танцуешь.

– Мне жаль, что я их расстроил. – Он дотронулся до бинтов на своей голове. – Я и понятия не имел, что эти чувства в них настолько сильны.

– Да нет, не настолько. – Инсил нахмурился. – Вот это и странно.

Он поднялся и подошел к ближайшему окну, за которым крутила свои вихри метель.

– Черт побери, Чер, половина этих парней с радостью позвали бы тебя в ангар, чтобы выбить зуб-другой. Но стрелять из пистолета?! – Он покачал головой. – Запустить в другого булкой или горстью кубиков льда – это они могут, но пистолет… – Он снова покачал головой. – Нет, эти ребята совсем не из таких.

– Может, я все это выдумал, Сааз.

Военный озабоченно оглянулся; лицо его чуть смягчилось при виде улыбки друга.

– Чер, если честно, мне и думать не хочется, что я могу ошибаться насчет них. Но тогда это сделал кто-то другой. Я не знаю кто. Военная полиция тоже не знает.

– Не думаю, что я им могу чем-то помочь, – сказал он.

Сааз вернулся обратно и опять сел на соседнюю кровать.

– Ты и вправду понятия не имеешь, с кем ты говорил после этого, куда пошел?

– Ни малейшего.

– Ты мне сказал, что собираешься в штаб – проверить последние назначенные цели.

– Да, я это слышал.

– Но потом туда пришел Джайн – он собирался позвать тебя в ангар и разобраться с тобой за все эти слова про наше бездарное командование и безнадежную тактику. И тебя там не оказалось.

– Я не знаю, что случилось, Сааз. Извини, но я просто… – Он почувствовал, как слезы подступают к глазам. Вот неожиданность. Он положил фрукт к себе на колени, громко шмыгнул носом, потер его, закашлялся и постучал себя по груди. – Извини.

Инсил несколько секунд смотрел, как приятель достает носовой платок из прикроватной тумбочки, потом пожал плечами и широко улыбнулся:

– Ну, не переживай. Все к тебе вернется. Может, ты слишком часто наступал на ноги какому-нибудь психу из аэродромного обслуживания, и тот разозлился. Если хочешь вспомнить, лучше себя не насилуй.

– Да-да. «Отдохните». Я уже это слышал, Сааз.

Он положил фрукт на тумбочку.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил Инсил. – Ну, кроме Талибы. У меня есть планы насчет нее, если ты не собираешься воспользоваться случаем.

– Нет, спасибо, ничего не надо.

– Выпить?

– Нет, я себя берегу для бара нашей столовки.

– Книги?

– Да нет, Сааз, ей-богу, ничего не нужно.

– Закалве, – рассмеялся Сааз, – ты ведь тут совсем один. Даже словом перекинуться не с кем. Что ты делаешь целыми днями?

Он посмотрел в окно, потом перевел взгляд на Сааза.

– Я много думаю, – сказал он. – Пытаюсь вспомнить.

Сааз подошел к его кровати. Он подумал, что приятель выглядит очень молодо. Неуверенно протянув руку, Сааз ущипнул его за грудь, потом посмотрел на бинты.

– Ты только не потеряйся в своих воспоминаниях, старина.

Несколько мгновений его лицо оставалось бесстрастным.

– Не волнуйся. Что бы ни случилось, я неплохой штурман.

Он что-то хотел сказать Саазу Инсилу, но и этого тоже не мог вспомнить. Он хотел предостеречь Сааза, так как знал нечто такое, о чем не знал раньше, и следовало… предупредить товарища.

Иногда он из-за этого впадал в такое отчаяние, что готов был закричать, разодрать пополам белые мягкие подушки, схватить белый стул и расколотить им стекла, впустив в палату белую метель.

Интересно, задавался он вопросом, как быстро он замерзнет, если открыть окна?

По крайней мере, это будет логично: сюда он попал замерзшим, почему бы не убраться отсюда в таком же виде? Не оказался ли он здесь благодаря клеточной памяти, генетическому сродству – здесь, где шли кровопролитные сражения на гигантских разрушающихся айсбергах, что откололись от гигантских ледников, на этих кубиках льда в стакане размером с планету, на этих ледяных островах (порой в сотни километров длиной), вечно дрейфующих между полюсом и тропиками. Сражения посреди заснеженных пустынь, залитых кровью, усеянных мертвыми телами, обломками танков и самолетов.

Драться за то, что неизбежно растает, что никогда не может родить урожай, дать полезные ископаемые, стать постоянным домом: это казалось почти сознательной пародией на обычное безумие войны. Ему нравилось драться, но то, как велась война, настораживало его. А поскольку он не скрывал своих мыслей, у него появились враги среди других летчиков и начальства.

Но он почему-то знал, что Сааз прав. Нет, его пытались убить не из-за слов, сказанных в столовой. Или, по крайней мере (так говорил внутренний голос), прямой связи здесь не было.

Его пришел навестить Тоон, командир эскадрильи, – впервые; раньше он посылал кого-нибудь из офицеров.

– Спасибо, сестра, вы свободны, – сказал Тоон, входя в палату. Закрыв дверь, командир подошел к кровати с белым стулом в руках, сел на него и распрямил плечи, чтобы его живот был не так заметен. – Ну как дела, капитан Закалве?

Палата наполнилась цветочным запахом – любимым ароматом Тоона.

– Надеюсь, через пару недель я смогу летать, господин подполковник, – сказал он.

Тоон никогда не был ему симпатичен, но он сделал над собой усилие и изобразил залихватскую улыбку.

– Вот как? А доктора придерживаются иного мнения… если только не говорят вам одно, а мне – другое.

Он нахмурился:

– Ну, может быть… через несколько недель…

– Не исключено, что нам придется отправить вас домой, капитан Закалве, – объявил Тоон с неискренней улыбкой, – или по меньшей мере на материк, ведь ваш дом, я слышал, далеко.

– Я уверен, что смогу вернуться к исполнению своих обязанностей, господин подполковник. Конечно, я понимаю, что все будет зависеть от итогов медосмотра, но…

– Да-да-да. Что ж, подождем и посмотрим. Гмм. Прекрасно. – Командир встал. – Могу я что-нибудь…

– Вы ничего не можете… – начал было он, но, посмотрев на лицо Тоона, осекся: – Прошу прощения, господин подполковник.

– Вы не дали мне договорить, капитан. Могу я что-нибудь для вас достать?

Он посмотрел на белые простыни.

– Нет, господин подполковник. Спасибо.

– Ну, скорейшего вам выздоровления, капитан Закалве, – холодно сказал Тоон.

Он отдал Тоону честь. Тот кивнул, повернулся и вышел.

Он остался один, рядом – белый стул.

Несколько секунд спустя появилась сестра Талиба, скрестив руки на груди. Круглое бледное лицо женщины лучилось спокойствием и добротой.

– Постарайтесь уснуть, – сказала она и вышла, унося стул.

Он проснулся посреди ночи и увидел, что снаружи через снежную пелену пробиваются лучи прожекторов. На их фоне падающие хлопья казались множеством прозрачных теней, мягко круживших в резком, направленном вниз свете. Белизна за окном накладывалась на черноту ночи, и получался компромиссный серый фон.

Он проснулся и сразу же ощутил цветочный запах.

Он сжал руку в кулак под подушкой и ощутил под пальцами острые длинные ножницы.

Он вспомнил лицо Тоона.

Он вспомнил помещение штаба и четырех старших офицеров. Те пригласили его выпить, сказав, что хотят с ним поговорить.

В комнате одного из офицеров (он пока не мог вспомнить их имен, но был уверен, что скоро вспомнит, и уже мог бы их опознать) его спросили, действительно ли он говорил в столовой то, что им передали.

Он был уже слегка пьян, почувствовал себя очень умным и решил выведать что-нибудь интересное, а потому рассказал офицерам то, что, как считал, им хотелось услышать, а не то, что он говорил другим пилотам.

И обнаружилось существование заговора. Он хотел, чтобы новое правительство сдержало свои популистские обещания и прекратило войну. Они же хотели поднять мятеж и нуждались в хороших летчиках.

Возбужденный от выпивки, взвинченный, он ушел от них – пусть себе думают, что он с ними заодно, – и направился прямо к Тоону: жесткому, но справедливому, неприятному и мелочному, тщеславному и надушенному. Но было известно, что Тоон – за правительство. (Правда, Сааз Инсил как-то сказал, что в разговорах с пилотами Тоон – за правительство, а в разговорах с начальством – против правительства.)

И это выражение на лице Тоона…

Не тогда – позднее. После того, как Тоон приказал никому ни о чем не говорить, считая, что и среди пилотов могут найтись предатели, и велел ему отправляться в постель, словно ничего не случилось. И он пошел. Будучи навеселе, он, видимо, среагировал на мгновение позднее, чем нужно: на него накинулись, прижали к носу пропитанную чем-то тряпку и держали, пока он сопротивлялся. Но не дышать он не мог, а потому вдохнул ядовитые пары в изрядном количестве.

Его проволокли по коридору – ноги в носках скользили по плиткам пола – двое человек, по одному с каждой стороны. Они направились в один из ангаров, и кто-то из этих двоих подошел к кнопкам лифта, а он видел лишь пол, словно сквозь туман, и был не в силах поднять голову. Но от человека справа пахло цветами.

Где-то наверху со скрежетом открылись створки двери. Он услышал, как воет ветер в темноте. Его потащили к лифту.

Он напрягся, сумел повернуться, вцепился Тоону в воротник и увидел его лицо – испуганное, с расширенными от ужаса глазами. Человек слева ухватил его за другую руку, но он вывернулся, освободился от хватки Тоона – и увидел пистолет в кобуре подполковника.

Он выхватил пистолет. Вспоминалось ясно: он тогда закричал и бросился прочь, но упал, затем попытался выстрелить, но ничего не вышло. В дальнем конце ангара мелькали огни. «Он не заряжен, не заряжен!» – кричал Тоон, обращаясь к другим. Люди посмотрели в дальний конец ангара. На дорожке стояли самолеты, и кто-то кричал, что запрещено открывать двери по ночам, если внутри горит свет.

Он не видел, кто это сделал. Удар кувалдой по голове, а потом – белый стул.

За освещенными окнами валил снег.

Он наблюдал за снегопадом до рассвета, все вспоминая и вспоминая.

– Талиба, передайте, пожалуйста, капитану Саазу Инсилу, что я должен срочно его увидеть. Пожалуйста, пошлите сообщение в мою эскадрилью.

– Непременно. Но сначала лекарства.

Он взял ее за руку.

– Нет, Талиба. Сначала позвоните в эскадрилью. – Он подмигнул ей. – Пожалуйста, сделайте это для меня.

Сестра покачала головой.

– Вот ведь упрямец, – сказала она и направилась в коридор.

– Ну что, Инсил придет?

– Он в увольнении, – сказала Талиба, беря его медицинскую карту, чтобы проверить, какие лекарства нужно давать.

– Черт!

Сааз ничего не говорил ему про увольнение.

– Ну-ну, капитан, – сказала она, встряхивая бутылочку.

– Талиба, тогда полиция. Позвоните в военную полицию. Сейчас же. Это очень важно.

– Сначала лекарства, капитан.

– Хорошо. Но обещайте сделать это, как только я приму лекарства.

– Обещаю. Откройте рот пошире.

– А-а-а-а…

Черт бы подрал Сааза с его увольнением. Черт бы подрал его дважды за то, что он вообще не обмолвился об этом. А Тоон – ну и крепкие нервы! – пришел его навестить, проверить, помнит он или нет.

А что случилось бы, если бы он помнил?

Он снова нащупал ножницы под подушкой. Те никуда не делись – холодные и острые.

– Я сказала им, что дело срочное, и они ответили, что уже едут, – сказала Талиба, входя в палату, на сей раз без стула, и посмотрела на окна: снаружи по-прежнему бушевала метель. – А я должна дать вам кое-что, чтобы вы не уснули. Они хотят, чтобы вы были во всеоружии.

– Я и так во всеоружии. Я и так не сплю.

– Ну-ну, не шумите. И примите-ка вот это.

Пришлось принять.

Он уснул, сжимая ножницы под подушкой, а белизна за окном все наступала и наступала и наконец, путем дискретного осмоса, стала слой за слоем проникать через стекло, сама собой устремилась в его голову, начала медленно вращаться на орбите вокруг него, соединилась с белым тором бинтов, растворила и развязала их, а остатки поместила в угол комнаты, где собрались белые стулья – они что-то бормотали, потом, сговорившись, стали медленно надвигаться на его голову, окружая ее все плотнее и плотнее, кружась в дурацком танце наподобие снежинок, убыстряя темп по мере приближения к нему, и в конце концов стали повязкой, холодной и плотной повязкой на его горячечной голове, после чего нашли обработанную рану, проникли сквозь кожу и кости черепа и с кристаллическим хрустом, холодные, вонзились в мозг.

Талиба открыла двери палаты и впустила офицеров.

– Вы уверены, что он вырубился?

– Я дала ему двойную дозу. Если не вырубился, то, значит, мертв.

– Но пульс есть. Проверьте его руки.

– Хорошо… Ух ты! Нет, вы только посмотрите!

– Ух ты!

– Это моя вина. А я-то думала, куда они делись. Прошу прощения.

– Вы все отлично сделали, детка. А теперь вам лучше уйти. Спасибо. Эту услугу не забудут.

– Хорошо…

– Что?

– Это… это случится быстро? Прежде чем он проснется?

– Конечно. Ну да, конечно. Он даже не узнает. Ничего не почувствует.

…И вот он проснулся на холодном снегу, пробудился от того, что леденящий взрыв внутри его вырвался на поверхность, – проник сквозь его поры и с воем вылетел наружу.

Он проснулся, зная, что умирает. От метели уже онемела половина лица. Одна рука застряла в утрамбованном снегу под его телом. Он все еще был в госпитальной пижаме. Холод был не холодом, а какой-то оглушающей болью, вгрызавшейся в него со всех сторон.

Он поднял голову и оглянулся. Ровные снежные наносы высотой два-три метра в слабеньком – возможно, рассветном – мерцании. Снегопад немного стих, но еще не закончился. В последний раз, когда он слышал метеосообщение, было минус десять, но из-за леденящего ветра казалось, что воздух намного, намного холоднее. Болело все – голова, руки, ноги, гениталии.

Его разбудил холод. Видимо, так. И через короткое время, иначе он был бы уже мертв. Наверно, они просто бросили его. Знать бы, в какую сторону они пошли, – и направиться вслед за ними…

Он попытался пошевелиться, но не смог. Он испустил внутренний крик, чтобы собрать свою волю в кулак – такой крепкий, как никогда прежде… но удалось только перевернуться и сесть.

Это усилие далось ему с невероятным трудом: пришлось выкинуть руки назад, чтобы опереться на них и не упасть. Он почувствовал, как обе руки вмерзают в снег. Нет, он никогда не сможет подняться.

«Талиба…» – подумал он, но ветер тут же унес эту мысль.

Забудь Талибу. Ты умираешь. Есть вещи поважнее.

Он стал всматриваться в молочные глубины метели, которая обволакивала его со всех сторон, – снежинки, торопливые, собравшиеся в плотную массу, напоминали мягкие звездочки. И если сперва в его лицо вонзались миллионы горячих иголок, то теперь оно стало неметь.

Проделать такой долгий путь только для того, чтобы умереть на этой чужой войне. Каким глупым все это казалось сейчас. Закалве, Элетиомель, Стаберинде; Ливуета, Даркенс. Эти имена пролетели перед ним, унесенные в никуда пронзительным воющим ветром. Он почувствовал, как его лицо сморщивается, как холод проникает сквозь кожу и глазницы в язык, зубы и кости.

Он выдернул руку из снега у себя за спиной. Холод уже обезболил ладонь, с которой слезла кожа. Он распахнул пижамную куртку – пуговицы полетели прочь, – подставляя холодному ветру маленький складчатый шрам над самым сердцем. Опершись рукой на лед позади себя, он закинул голову, так, словно от холода свело суставы. «Даркенс…» – прошептал он в кипящий холод метели.

Он увидел женщину: та неторопливо шла к нему сквозь метель.

Женщина ступала по утрамбованному снегу. На ней были высокие черные сапожки, длинное пальто с черными меховыми манжетами и воротником, маленькая шляпка. Шея и лицо были открыты, как и ладони. Лицо удлиненное, овальное; темные глаза глубоко посажены. Женщина легко подошла к нему – метель за ее спиной словно расступалась. Казалось, вместе с женщиной приблизилось еще что-то; казалось, от незнакомки исходит тепло, которое он ощущал обращенными к ней частями своего тела.

Он закрыл глаза и потряс головой, хотя это и причиняло ему боль, потом снова открыл глаза.

Женщина не исчезла.

Она опустилась перед ним на одно колено, опершись руками о другое, – так, что лица их оказались друг напротив друга. Он уставился на женщину и снова выдернул руку из снега: боли он не почувствовал, но, увидев ладонь, понял, что содрал кожу до крови. Затем он попытался прикоснуться к лицу женщины, но та взяла его ладонь в свою – теплую. Ему подумалось, что никогда еще в жизни он не ощущал такого благодатного тепла.

Он рассмеялся, видя, как метель отступает от женщины, как ее дыхание клубится в воздухе.

– Ни хрена себе, – сказал он, зная, что язык у него заплетается от холода и от усыпляющего снадобья. – Всегда был атеистом, но выходит, эти доверчивые мудаки были правы! – Он засипел и закашлялся. – Или вы их тоже удивляете, не появляясь перед ними?

– Вы мне льстите, господин Закалве, – сказала женщина необыкновенно низким и сексуальным голосом. – Я не Смерть и не вымышленная богиня. Я так же реальна, как вы.

Она провела по его ободранной до крови ладони длинным и сильным большим пальцем.

– Ну разве что чуточку теплее, – добавила она.

– О да, я уверен, что вы реальны. Я чувствую, что вы реаль…

Голос его замер. Он смотрел за спину женщины. В вихре метели появилось что-то огромное, серо-белое, как и снег, но чуть темнее его. Оно выплыло из-за спины женщины – громадное, тихое, устойчивое.

– Это называется «двенадцатиместный модуль», Чераденин, – пояснила женщина. – Он спустился, чтобы забрать вас, если вы не против. И доставит вас на материк или, если хотите, еще дальше. Может доставить к нам, если вы этого пожелаете.

Он устал моргать и трясти головой. Если какая-то часть его разума повредилась и хотела играть в эту странную игру, ее следовало ублажать до самого конца. Пока что оставалось непонятно, как это связано со Стаберинде и Стулом, но если суть происходящего заключалась в этой связи – а как иначе? – то ему, ослабленному, умирающему, не стоило противиться. Пусть оно случится. Выбора нет.

– С вами? – сказал он, стараясь не рассмеяться.

– С нами. Мы хотели бы предложить вам работу. – Женщина улыбнулась. – Но давайте продолжим разговор там, где теплее. Не возражаете?

– Там, где теплее?

Она коротко кивнула.

– В модуле.

– О да, – согласился он. – Это…

Он попытался вытащить другую руку из плотного снега позади себя, но безуспешно.

Он снова посмотрел на женщину. Та вытащила из кармана маленькую фляжку, зашла ему за спину и медленно вылила содержимое фляжки на его руку. Руке стало тепло, и она легко освободилась. Над ней клубился едва заметный дымок.

– Порядок? – сказала незнакомка, беря его руку и легонько помогая ему подняться. Затем она вытащила из кармана тапочки. – Держите.

– Ого, – рассмеялся он. – Да. Спасибо.

Она взяла его под локоть, другой рукой обняла за плечи. В ней ощущалась сила.

– Кажется, вы знаете мое имя, – заметил он. – А как зовут вас, если это не слишком невежливый вопрос?

Женщина улыбнулась. Они шли сквозь редкие, медленно падающие хлопья снега к громадной приземистой коробке, которая называлась модулем. Вокруг стало так тихо, что он слышал, как поскрипывает под ногами наст.

– Меня зовут Расд-Кодуреса Дизиэт Эмблесс Сма да’Маренхайд.

– Вы не шутите?

– Но вы можете называть меня просто Дизиэт.

Он рассмеялся:

– О да. Отлично. Дизиэт.

Оба вошли – женщина размеренно ступала, он едва ковылял – в оранжевые, теплые внутренности модуля. Казалось, что стены здесь были отделаны полированным деревом, кресла и диваны – обтянуты роскошными шкурами, а пол – укрыт меховым ковром. Запах стоял такой же, как в горном саду.

Он постарался втянуть в себя побольше теплого ароматного воздуха, затем покачнулся и, ошарашенный, повернулся к женщине.

– Это все настоящее! – выдохнул он. Если бы ему хватило дыхания, он прокричал бы эти слова.

Женщина кивнула:

– Добро пожаловать на борт, Чераденин Закалве.

Он потерял сознание.

Глава двенадцатая

Он стоял в длинной галерее, лицом к свету. Теплый ветерок слегка вздымал вокруг него высокие белые шторы, ерошил его длинные черные волосы. Руки его были сцеплены за спиной, и выглядел он задумчивым. Безмолвное, чуть подернутое облачками небо над горами – за крепостью и городом – проливало на его лицо бесцветный, всепроникающий свет. В своих простых темных одеждах он казался чем-то неодушевленным – статуей или трупом, прислоненным к крепостной стене, чтобы обмануть врага.

Кто-то произнес его имя.

– Закалве. Чераденин?

– А-а?… – Он очнулся и посмотрел в лицо старика, казавшееся смутно знакомым. – Бейчи? – услышал он собственный голос.

Конечно, старик был Цолдрином Бейчи, хотя и выглядел старше, чем тот Бейчи, которого он помнил.

Он оглянулся и прислушался. Жужжание. Небольшая пустая каюта. Морской корабль? Космический?

«Осом Эмананиш», – донесся голос из глубин памяти. Космический корабль. Клипер, держащий курс… куда-то в район Импрена (что это такое? и где?). Обиталища Импрена. Ему нужно было доставить Бейчи в обиталища Импрена. Потом он вспомнил маленькую дверь и замечательный аппарат с режущим полем в виде синего диска. Опускаясь все глубже (чего не удалось бы сделать без должной подготовки и небольших телесных изменений – все благодаря Культуре), он обнаружил извилистую ниточку воспоминаний, тянущуюся от того, что прочно отложилось в памяти. Помещение с оптоволоконными сетями, воздушный поцелуй, который ему вдруг взбрело в голову послать, полет над стойкой бара в гостиную, падение, удар головой. Все остальное помнилось очень смутно. Отдаленные крики; кто-то поднял его и понес. Голоса, зафиксированные мозгом, пока он был без сознания, оставались совершенно неразборчивыми.

Он не двигался несколько мгновений, прислушиваясь к тому, что говорило тело. Сотрясения мозга вроде нет. Легкое повреждение правой почки, множество синяков, ссадины на коленях, порезы на правой руке… нос все еще кровоточит.

Он приподнялся и снова осмотрел каюту. Голые металлические стены, две койки, небольшой стул, на котором сидел Бейчи.

– Это что – кутузка?

Бейчи кивнул.

– Да, тюрьма.

Он снова лег, отметив, что на нем одноразовый комбинезон, из тех, что носили члены команды. Сережка-терминал исчезла из уха, а мочка побаливала и была разорвана: видимо, приемопередатчик не удалось вытащить так просто.

– Ты тоже? Или только я?

– Только ты.

– А что с кораблем?

– Кажется, мы направляемся к ближайшей звездной системе на запасном двигателе.

– И что это за система?

– Единственная обитаемая планета там называется Мурссей. Частично охвачена войной – один из тех локальных конфликтов, о которых ты говорил. И кажется, кораблю не позволят там приземлиться.

– Приземлиться? – Он хмыкнул, ощупывая затылок. Рана, и немаленькая. – Этот корабль не может приземляться, поскольку не приспособлен для входа в атмосферу.

– Вот как. Видимо, они имели в виду, что мы не сможем спуститься на поверхность.

– Гм. Может, там у них есть орбитальный аппарат. Космическая станция?

Бейчи пожал плечами:

– Наверное.

Он оглядел каюту, так, чтобы стало ясно: он что-то ищет.

– Что они знают о тебе?

Он опять демонстративно обвел взглядом каюту.

Бейчи улыбнулся:

– Они знают, кто я такой. Я говорил с капитаном, Чераденин. Они и вправду получили от перевозчика приказ повернуть назад, хотя причину им не объяснили. Теперь они знают причину. У капитана был выбор – дождаться какого-нибудь корабля Гуманистов, чтобы тот забрал нас, или лететь на Мурссей. Он выбрал второй вариант, несмотря на давление… кажется, со стороны Администрации – через компанию, которой принадлежит корабль. Капитан явно настоял на использовании чрезвычайного канала, чтобы сообщить руководству компании о том, что случилось с кораблем, и о том, кто я такой.

– Значит, теперь это всем известно?

– Да. Полагаю, теперь все Скопление в точности знает, кто мы такие. Но мне кажется, что капитан сочувствует нашему делу.

– Да, но что произойдет по прибытии на Мурссей?

– Похоже, там мы избавимся от вас, господин Закалве, – сказал голос из динамика наверху.

Он посмотрел на Бейчи:

– Надеюсь, ты это тоже слышал.

– Думаю, это капитан, – сказал Бейчи.

– Верно, – подтвердил мужской голос. – И к нам только что поступило сообщение, что мы простимся с вами еще до прибытия на станцию Мурссей.

В голосе капитана слышалось раздражение.

– Правда, капитан?

– Правда, господин Закалве. Я только что получил военное донесение от гегемонархии Бальзейт, что на Мурссее. Они хотят забрать вас и господина Бейчи до того, как мы состыкуемся со станцией. Поскольку они угрожают атаковать нас в случае невыполнения их требований, я намерен подчиниться. Формально я делаю это против своей воли, но, откровенно говоря, без вас мы вздохнем спокойно. Могу добавить, что корабль, на который вас собираются пересадить, построен не менее двухсот лет назад и считается непригодным для космических путешествий. Если он все же доберется до назначенного места встречи через пару часов, вас ждет незабываемый спуск сквозь атмосферу Мурссея. Господин Бейчи, я думаю, что если поговорить с бальзейтцами, то они позволят вам лететь до Мурссейской станции. Что бы вы ни решили, вам я желаю безопасного путешествия.

Бейчи откинулся к спинке стула.

– Бальзейт, – проговорил он, задумчиво кивая. – Интересно, зачем мы им понадобились?

– Им понадобился ты, Цолдрин, – сказал он, скидывая ноги с койки, и неуверенно посмотрел на Бейчи. – Они заодно с хорошими ребятами? Сейчас идет столько мелких войн…

– Теоретически – да. Думаю, они считают, что у планет и машин могут быть души.

– Да, мне так и казалось, – сказал он, медленно поднимаясь на ноги, потом размял руки и подвигал плечами. – Если Мурссейская станция является нейтральной территорией, лучше бы тебе лететь туда. Но, по-моему, этой бальзейтской шайке нужен ты, а не я.

Он потер затылок, пытаясь вспомнить, что творится на Мурссее. Полномасштабная война вполне могла начаться именно на этой планете. Там уже началось вооруженное противостояние – между Консолидаторами и Гуманистами: у обоих имелись сравнительно архаичные армии. Бальзейтцы приняли сторону Консолидаторов, хотя верховное командование принадлежало каким-то жрецам. Непонятно было, зачем им Бейчи; правда, он смутно помнил, что эти жрецы исповедовали культ героев. Но все могло обстоять иначе: узнав, что Бейчи находится в пределах досягаемости, они надумали захватить его и потом потребовать выкуп.

Шесть часов спустя они поравнялись с древним бальзейтским кораблем.

– Им нужен я? – спросил он.

У тамбура стояли он сам, Бейчи, капитан «Осом Эмананиша» – и четверо в скафандрах и с оружием. На этих четверых были шлемы с опущенными забралами, за которыми виднелись бледно-коричневатые лица и лбы с синим кружком. Ему показалось, что кружки мерцают. Для чего они служили? Может, эти люди исповедовали религию, которая великодушно предписывала облегчать работу снайперам?

– Да, господин Закалве, – сказал капитан, невысокий круглый человечек с гладко выбритой головой, потом улыбнулся: – Им нужны вы, а не господин Бейчи.

Он посмотрел на вооруженных людей.

– Что у них на уме? – спросил он у Бейчи.

– Понятия не имею, – ответил тот.

Он развел руки в стороны, обращаясь к людям в скафандрах:

– Зачем вам нужен я?

– Пожалуйста, пройдемте с нами, – сказал один из четверых с сильным акцентом. Голос его вырывался из динамика скафандра.

– «Пожалуйста»? – повторил он. – То есть у меня есть выбор?

Человек в скафандре явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он стал что-то говорить, но динамики при этом молчали. Потом они ожили:

– Господин Закалве, вам очень важно ходить с нами. Вы должен. Очень важно.

Он покачал головой.

– Я должен, – повторил он, как бы обращаясь к самому себе, потом повернулся к капитану. – Капитан, не могли бы вы вернуть мне мою сережку?

– Нет, – сказал капитан с блаженной улыбкой. – А теперь покиньте мой корабль.

Аппарат оказался тесным и допотопным. Теплый воздух был насыщен электричеством. Ему дали старый скафандр, затем посадили его в кресло и пристегнули. Скафандр потребовали надеть внутри корабля: плохой знак. Солдаты, забравшие его с клипера, сели позади него. Экипаж из трех человек – тоже в скафандрах – казался подозрительно деятельным. У Закалве возникло тревожное предчувствие, что ручное управление предусмотрено не только на всякий пожарный случай.

Аппарат эффектно вошел в атмосферу – с нарастающим воем, крутясь и поскрипывая, окруженный облаком ярко светящегося газа. Ему стало не по себе, когда он понял, что видит все это не на экране, а через иллюминаторы, стеклянные или хрустальные. Воздух стал еще теплее. Мигающие огни, торопливый обмен фразами между членами экипажа, их торопливые движения и все более возбужденные голоса не добавляли уверенности. Потом сияние исчезло, а небеса из фиолетовых стали голубыми. Но болтанка возобновилась.

Они вонзились в ночной мрак и нырнули в тучу. В темноте мигающие огни на пульте управления выглядели совсем тревожно. На земле бушевала гроза. Они сели на некое подобие посадочной полосы. Четыре солдата, забиравшие его с «Осом Эмананиша», испустили возгласы облегчения, когда шасси (обычные колеса, как он решил) коснулось земли. Аппарат мучительно долго грохотал по полосе, сделал два резких поворота.

Когда аппарат наконец остановился, все три члена экипажа обмякли и, безвольно свесив руки, погрузились в молчание, глядя в исхлестанную дождем ночь.

Он отстегнул ремень безопасности и снял шлем. Солдаты открыли внутренний шлюз.

Когда открылись наружные двери, он увидел дождь, огни, грузовики, танки, несколько невысоких зданий вдалеке и сотни две людей, частью в военной форме, частью в длинных плащах, блестевших от капель; одни кое-как держали зонты над другими, и, похоже, у всех на лбу имелись круглые отметины. Человек десять – все пожилые, все в плащах, седоволосые, с каплями дождя на лицах – подошли к нижним ступенькам трапа.

– Прошу вас, – сказал один из солдат, показывая рукой, что надо спускаться. Седоволосые в плащах выстроились полукругом.

Он вышел из аппарата и остановился на маленькой площадке в верхней части трапа. Дождь хлестал в левую щеку.

Снизу донесся громкий крик. Старики у трапа склонили головы и опустились на одно колено, прямо в лужи, на темной, продуваемой ветром посадочной полосе. Взрыв ярко-синего света разорвал тьму за приземистыми зданиями и на мгновение осветил далекие холмы и горы. Собравшиеся люди начали что-то скандировать. Через несколько мгновений ему удалось разобрать, что они кричат: «За-кал-ве! За-кал-ве!»

«Ого-го», – сказал он себе.

Над холмами разнесся гром.

– Да… не могли бы вы повторить еще раз?

– Мессия…

– Я бы очень просил не называть меня так.

– Ах, ах, государь Закалве… но тогда как же?

– Ну, скажем, – он развел руками, – просто «сударь».

– Государь Закалве, вы предвозвещенный! Предреченный!

Великий жрец, сидевший напротив него в железнодорожном вагоне, сцепил пальцы.

– «Предреченный»?

– О да! Вы наше спасение. Наше божественное воздаяние! Вы ниспосланы нам!

– Ниспослан, – повторил он, все еще пытаясь понять, что же произошло.

Вскоре после того, как он спустился на землю, прожектора выключились. Жрецы окружили его и повели – он чувствовал множество рук на своих плечах – в бронированную машину. Освещение на посадочной полосе погасло: остались только узкие конусы света из автомобильных и танковых фар. Новоприбывшего, хлопоча вокруг него, повезли к железнодорожной станции и посадили в глухой вагон, который с грохотом понесся в ночь.

Окон в вагоне не было.

– О да! Традиция велит отыскивать внешние опоры для нашей веры: они куда более прочны. – Великий жрец (представившийся как Напоэреа) поклонился. – А кто может сравниться в величии с человеком, который был Комвоеном?

Комвоен. Ему пришлось изрядно порыться в памяти, чтобы вспомнить. Комвоен. Пресса Скопления сообщала, что именно эту должность он занимал прежде. Распорядитель военных операций. Именно в качестве Комвоена он в прошлый раз участвовал в этой сумасшедшей пляске с Цолдрином Бейчи. Бейчи был Комполом – отвечал за политику (о, эти тонкие различия!).

– Комвоен… – Он кивнул, все еще не разобравшись, что к чему. – И вы думаете, я смогу вам помочь?

– Государь Закалве! – воскликнул великий жрец, соскальзывая со своего сиденья и снова становясь на колени. – Вы – это то, во что мы верим!

Он снова сел на пухлые подушки.

– Позвольте узнать почему?

– Ваши деяния легендарны! Они золотыми буквами вписаны в нашу память со времен последнего великого несчастья! Наш Предводитель перед смертью изрек пророчество о том, что наше спасение придет «из-за небес»; среди произнесенных им имен было и ваше. Вы явились к нам в трудную годину. В вас – наше спасение!

– Понятно. – Он не понимал ничего. – Посмотрим, что можно сделать.

– Мессия!

Поезд остановился на какой-то станции, где их препроводили к лифту, а оттуда – в анфиладу комнат. Ему сообщили, что окна выходят на город внизу, только в самом городе сейчас объявлено затемнение. Комнаты выглядели довольно пышно. Он обошел их.

– Да. Очень мило. Спасибо.

– А вот ваши мальчики, – сказал великий жрец, отодвигая штору в спальне, где на огромной кровати в томных позах лежали пять-шесть юношей.

– Гм… Я… да… спасибо, – сказал он, кивая великому жрецу, затем улыбнулся мальчикам, и все они улыбнулись в ответ.

Он лежал без сна на церемониальной кровати во дворце, сцепив пальцы на затылке. Потом в темноте отчетливо прозвучал щелчок, в воздухе появился и тут же принялся таять синий светящийся шар; посреди спальни повисло крохотное устройство размером с человеческий ноготь.

– Закалве?

– Привет, Сма.

– Послушай…

– Нет, это ты послушай. Объясни, пожалуйста, что за хрень происходит.

– Закалве, – заговорила Сма через ракету-разведчика. – Это сложно, но…

– Но у меня тут шайка жрецов-пидоров, которые верят, что я решу все их военные проблемы.

– Чераденин, – жалобно проговорила Сма. – Эти люди сделали веру в твою воинскую доблесть частью своей религии. Неужели ты откажешь им?

– С легкостью, поверь мне.

– Нравится тебе это или нет, Чераденин, но ты стал для них легендой. Они думают, что ты способен на великие деяния.

– И что же я должен делать?

– Предводительствуй ими. Стань их генералом.

– Кажется, этого от меня и хотят. А на самом деле?

– Ничего другого, – раздался голос Сма. – Предводительствуй ими. Бейчи уже на станции. На станции Мурссея. Пока она считается нейтральной территорией, и Бейчи делает то, что нужно. Неужели ты не понимаешь, Закалве? – Голос Сма звучал напряженно и восторженно. – Они у нас в кармане! Бейчи делает именно то, что нам требовалось, а тебе нужно только…

– Что?

– …быть самим собой. Поработай на этих ребят.

Он покачал головой:

– Сма, ты мне разжуй и в рот положи. Что я должен делать?

Он услышал, как Сма вздохнула.

– Выиграй для них войну, Закалве. Мы поддерживаем те силы, с которыми работаешь ты. Если они победят, а Бейчи окажется на стороне победителей, то не исключено, что мы сможем изменить ход событий в Скоплении. – Сма еще раз глубоко вздохнула. – Закалве, нам это необходимо. Мы не вполне свободны в своих действиях, но ты нам нужен, чтобы все уладить. Выиграй для них эту войну, и мы, возможно, все утрясем. Серьезно.

– Ага, серьезно. Прелестно, просто прелестно, – сказал он ракете-разведчику. – Но я уже вскользь просмотрел их карты. Ребята в глубокой заднице. Выиграть войну им поможет лишь чудо.

– Ты только попробуй, Чераденин. Пожалуйста.

– А я получу помощь?

– Помощь?… Что ты имеешь в виду?

– Разведданные, Сма. Если вы сможете наблюдать за противником…

– Нет-нет, Чераденин. Мне жаль, но мы этого не сможем.

– Что? – громко сказал он, садясь в кровати.

– Мне очень жаль, Закалве. Правда. Но нам придется пойти на это. Положение очень деликатное, и мы должны держаться в стороне. Даже эту ракету мы не должны были посылать. И мне придется скоро тебя покинуть.

– Значит, я буду действовать сам по себе?

– Мне очень жаль, – сказала Сма.

– Тебе очень жаль!

И он повалился на кровать.

«Никаких игр в солдатики» – так недавно велела ему Сма.

«Долбаные игры в солдатики», – пробормотал он себе под нос, собирая волосы на затылке и закрепляя их резинкой.

Светало. Он погладил хвост волос и выглянул наружу через толстое, искажающее изображение стекло. Снаружи простирался окутанный туманом город, только начавший пробуждаться. Над городом нависали румяные от рассветных лучей снежные вершины, а еще выше – голубоватые небеса. Он с отвращением посмотрел на длинное, обильно украшенное одеяние, оставленное жрецами, потом неохотно надел его.

Гегемонархия и ее противник, империя Гласин, вот уже шесть веков вели то затухающие, то разгорающиеся вновь военные действия за контроль над субконтинентом средних размеров, где располагались обе державы. Столетие назад к ним стали спускаться другие обитатели Скопления – на странных летающих кораблях. Местные жители и тогда были отсталыми по сравнению с другими мурссейцами, которые на десятилетия опережали их в области технологий и, вероятно, на несколько веков – в нравственном и политическом плане. До контактов с другими цивилизациями аборигены пользовались арбалетами и пушками дульного заряжания. Теперь, столетие спустя, у них появились танки. Много танков. Танки, артиллерия, грузовики и сколько-то почти бесполезных самолетов. Еще у каждой стороны имелось по одной престижной системе вооружений, компоненты которой частично были приобретены у наиболее продвинутых цивилизаций Скопления, но по большей части получены в дар. У Гегемонархии был единственный, приобретенный через шестые или седьмые руки космический корабль, у Империи – несколько ракет. Считалось, что ракеты находятся в нерабочем состоянии и в любом случае неприменимы по политическим соображениям, так как предположительно несли ядерные боеголовки. Общественное мнение Скопления готово было мириться с бессмысленной войной и все более совершенным оружием, пока мужчины, женщины и дети погибали регулярно, но в относительно небольших количествах. Но мысль о миллионе людей, сожженных за одну секунду ядерной вспышкой, была для него невыносима.

Империя выигрывала войну с применением обычных вооружений, войну, истощавшую ресурсы обеих стран. Предоставленные самим себе, они, наверное, только начали бы осваивать силу пара. Вместо этого дороги заполнялись крестьянами-беженцами и телегами с домашним скарбом; танки перепахивали поля с урожаем, а пикирующие бомбардировщики уничтожали городские трущобы.

Войска Гегемонархии уходили из долин в горы, отступая перед бронекавалерийскими соединениями Империи.

Одевшись, он сразу же отправился в картохранилище. Несколько сонных штабных офицеров вскочили и, протерев глаза, застыли по стойке «смирно». Утром карты выглядели ничуть не лучше, чем предыдущим вечером, но он долго стоял, вглядываясь в них, оценивая позиции своих войск и войск Империи, задавая вопросы офицерам, пытаясь понять, насколько точны разведданные и каково моральное состояние армии. Но офицеры, казалось, были больше осведомлены о диспозиции войск противника, чем о настроениях собственных солдат.

Он кивнул сам себе, просмотрев все карты, и отправился завтракать с Напоэреа и остальными жрецами. Потом он повел всех их в картохранилище (обычно после завтрака жрецы возвращались в свои апартаменты и предавались созерцанию) и снова стал задавать вопросы.

– И еще мне нужна форма, как у этих ребят, – сказал он, указывая на младших армейских офицеров в картохранилище.

– Но, государь Закалве, – с озабоченным видом возразил Напоэреа, – это умалит ваше достоинство.

– А это мне мешает, – сказал он, указывая на свои длинные, тяжелые одеяния. – Я хочу сам побывать на передовой.

– Но, государь, это святая цитадель. Все наши разведданные стекаются сюда, это место – средоточие молитв нашего народа.

– Напоэреа, – сказал он, кладя руку на плечо жреца, – я это знаю. Но я должен во всем убедиться своими глазами. Ведь я только-только попал сюда, вы помните?

Он обвел взглядами печальные лица других великих жрецов.

– Я не сомневаюсь, что ваши методы хороши в обстоятельствах, подобных тем, которые существовали раньше, – произнес он с непроницаемым лицом. – Но я у вас человек новый, и мне приходится использовать новые средства для выяснения того, что вам, вероятно, уже известно.

Он снова повернулся к Напоэреа.

– Мне нужен персональный самолет, – заявил он. – Сгодится переоснащенный самолет-разведчик. И два истребителя сопровождения.

Жрецы считали чуть ли не откровенной ересью поездку на поезде или грузовике в космопорт за тридцать километров от города. А полет над субконтинентом казался им полным безумием.

Но именно полеты он и совершал в течение следующих дней. В военных действиях как раз наступило затишье: силы Гегемонархии отступали, а силы Империи собирались в кулак. Это несколько облегчало его задачу. На нем была простая форма, даже без полудесятка орденских ленточек, которые давались любому офицеру – казалось, просто по факту его существования. Он разговаривал с мрачными, деморализованными и бесконечно косными полевыми генералами (таких было большинство), с сотрудниками их штабов, с пехотинцами, с танкистами, а еще с поварами, снабженцами, денщиками и врачами. По большей части ему требовался переводчик, поскольку лишь высшие офицеры говорили на общем языке Скопления; но все равно он подозревал, что солдатам ближе тот, кто говорит на другом языке и задает им вопросы, чем тот, кто на понятном языке лишь отдает им приказы.

За первую неделю он посетил все аэродромы, выясняя, что за настроения царят в военно-воздушных силах. В своих поездках он избегал лишь недоверчивых жрецов, номинально стоявших во главе каждой эскадрильи, каждого полка, каждого форта. Первые несколько священников, с которыми он побеседовал, не могли сообщить ему ничего полезного, а ни одному из тех, с кем он сталкивался потом, нечего было добавить, кроме ритуальных приветствий. По прошествии первых нескольких дней он решил, что основная проблема жрецов состояла в них самих.

– Провинция Шенастри! – воскликнул Напоэреа. – Но там целый десяток важных религиозных объектов! Даже больше! И вы предлагаете сдать ее без боя?

– Вы получите свои храмы назад, когда мы выиграем войну. Возможно, у вас появится множество новых сокровищ, чтобы поместить туда. Храмы все равно падут, станем мы их удерживать или нет, и, вероятно, будут повреждены или даже уничтожены. А так они останутся целыми и невредимыми. Зато коммуникации противника растянутся до предела. Когда начинается сезон дождей? Через месяц? К этому времени мы подготовим контрнаступление, а у них проблемы со снабжением лишь усугубятся. Дороги в тылу врага превратятся в непроходимое месиво, он не сможет подвозить на фронт боеприпасы и продовольствие – и отойти, когда мы перейдем в наступление. Нэппи, старина, поверьте мне, это будет просто красота. Если бы я командовал вражеской армией и увидел, что мне предлагают этот кусок земли, я бы к нему и на миллион километров не подошел. Но ребятам из имперской армии придется занять провинцию – ничего другого двор им не позволит. И они будут понимать, что это ловушка. Такие вещи страшно подрывают боевой дух.

– Не знаю, не знаю…

Напоэреа покачал головой. Обеими руками он массировал нижнюю губу, озабоченно рассматривая карту.

(«Ну да, ничего ты не знаешь, – думал Закалве; телесный язык выдавал великого жреца с головой. – Вы, ребята, на протяжении нескольких поколений не знали ничего полезного».)

– Это необходимо сделать, – заявил он. – Отступление должно начаться сегодня.

Он повернулся к другой карте.

– Авиация должна прекратить бомбардировки и обстрел дорог. Пусть пилоты два дня отдыхают, а потом совершат налет на нефтеперегонный завод вот здесь. – Он показал пальцем, где именно. – Массированный налет. Поднимите в воздух все, что может летать.

– Но если мы прекратим атаковать дороги…

– На них хлынет еще больше беженцев, – сказал он. – Это замедлит продвижение имперской армии больше, чем наши налеты. Мне необходимо уничтожить кое-какие из этих мостов. – Он постучал пальцем по карте в местах переправ и недоуменно посмотрел на Напоэреа. – Вы с ними что, договорились не бомбить мосты?

– Всегда считалось, что уничтожение мостов препятствует контрнаступлению, а кроме того… является неоправданной тратой ресурсов, – с несчастным видом объяснил жрец.

– Ну как хотите, а эти три моста должны быть уничтожены. – Он постучал по карте. – Вместе с налетом на нефтеперегонный завод это должно затруднить им снабжение топливом, – сказал он, хлопнув в ладоши, а затем начав их потирать.

– Но мы полагаем, что у имперской армии огромные запасы топлива, – все с тем же несчастным видом сказал Напоэреа.

– Даже если это и так, командиры будут двигаться осторожнее, зная, что коммуникации перерезаны. Они рассудительные ребята. Но я уверен, что у противника никогда не было больших запасов. Они, видимо, считают, что это у вас есть большие запасы, а им после наступления пришлось недавно пополнять свои… уж вы мне поверьте. Они могут немного запаниковать, если налет на нефтеперегонный завод удастся, как я на это надеюсь.

Вид у Напоэреа был удрученным. Великий жрец потирал подбородок, безнадежно глядя на карты.

– Все это выглядит полной… – начал он, – полной… авантюрой.

Великий жрец вложил в это слово столько отвращения и презрения, что при других обстоятельствах это показалось бы забавным.

Под большим давлением великие жрецы уступили и согласились отдать врагу свою драгоценную провинцию со множеством религиозных объектов. Согласились они и на массированную бомбардировку нефтеперегонного завода.

Он посетил отступающих солдат и основные аэродромы, с которых должны были подняться в воздух бомбардировщики, а потом, взяв грузовик, несколько дней проверял оборонительные сооружения в горах. Он обнаружил долину с дамбой, которая могла стать эффективной ловушкой, если бы имперская армия решилась войти туда (он вспомнил бетонный остров, сопливую девушку и стул). Переезжая из форта в форт, он видел сотню, а то и больше самолетов, с жужжанием пролетавших над мирными – пока еще – полями. Под крыльями у них висели бомбы.

Налет на нефтеперегонный завод обошелся дорого: почти половина самолетов не вернулась на аэродромы. Но наступление имперской армии на следующий день замедлилось. Он надеялся, что та прекратит свое продвижение не сразу – ее снабжение не шло напрямую с разрушенного завода, и можно было продвигаться еще около недели. Но противник поступил благоразумно и остановился.

Он улетел в космопорт, где неуклюжий корабль – который при дневном свете казался еще более опасным и ветхим – неторопливо латали и ремонтировали на случай, если в нем опять возникнет надобность. Он поговорил с техниками и осмотрел древний аппарат. Оказалось, что у корабля есть название: «Победительная Гегемонархия».

– Это называется обезглавливающим ударом, – сказал он жрецам. – Императорский двор в начале второго сезона всегда переезжает на озеро Виллитис, и высшие армейские чины являются туда с докладом. В день, когда это произойдет, мы атакуем их с помощью «Победительной».

Жрецы озадаченно посмотрели на него.

– Какими силами, господин Закалве? Отрядом коммандос? «Победительная» может поднять только…

– Нет-нет. Атакуем в прямом смысле: уроним «Победительную» на Озерный дворец. В ней не меньше четырехсот тонн. Даже при падении с десятикратной скоростью звука получится эквивалент небольшого ядерного взрыва. Одним ударом мы уничтожим и двор, и генеральный штаб, а потом немедленно предложим мир парламенту. Если нам хоть немного повезет, в Империи начнутся серьезнейшие волнения. Возможно, парламент увидит в этом возможность захватить реальную власть. Армия тоже захочет сделать это. Возможно, ей придется развернуть фронт на сто восемьдесят градусов, чтобы участвовать в гражданской войне. Еще больше усложнят положение распри между молодыми аристократами.

– Но, – сказал Напоэреа, – это означает потерю «Победительной», да?

Остальные жрецы затрясли головами.

– Я полагаю, что падение на землю со скоростью в пять-шесть километров в секунду несколько повредит ее.

– Но, Закалве! – завопил Напоэреа: это само по себе напоминало небольшой ядерный взрыв. – Это же нелепица! Вы не можете! «Победительная» – это символ… это наша надежда! Взоры всех обращены на нашу…

Он улыбнулся и позволил жрецу пораспространяться еще немного, уверенный, что жрецы намерены погрузиться в «Победительную Гегемонархию» и сбежать, если дела пойдут совсем плохо. Дождавшись, когда Напоэреа почти закончил, он сказал:

– Я понимаю. Но аппарат и без того дышит на ладан, господа. Я говорил с техниками и пилотами – это не космический корабль, а летающий гроб. То, что он смог доставить меня сюда, – дело случая.

Он замолчал, наблюдая за людьми с синими кружками на лбах, которые переглядывались с широко раскрытыми глазами. Ропот усилился. Ему хотелось улыбнуться. Кажется, он их до смерти напугал.

– Мне очень жаль, но «Победительная» годна только для использования в качестве бомбы, – закончил он с улыбкой. – К тому же это может принести нам победу.

Он оставил их размышлять об управляемой сверхзвуковой бомбе (никаких камикадзе не понадобится – компьютеры корабля вполне способны поднять его и направить в нужную точку), о попрании символов (многие рабочие и крестьяне будут недовольны, узнав, как обошлись с единственной высокотехнологичной игрушкой Гегемонархии) и уничтожении правящей верхушки вражеской державы (вероятно, это было самой мучительной мыслью для великих жрецов; что, если Империя замышляет то же самое?). Он заверил их, что Империя будет не в силах нанести удар возмездия. А когда она предложит мир, пусть жрецы делают вид, что воспользовались ракетой, а не космическим кораблем, и намекают, что у них в запасе есть еще. И хотя истина выяснится легко, особенно если одна из продвинутых цивилизаций сообщит Империи, что случилось на самом деле, – противник не сможет отделаться от тревожных размышлений о том, кто помогает Гегемонархии. Кроме того, жрецы в любой момент могут просто покинуть город. Сам же он продолжил инспектировать армейские части.

Армия Империи все наступала, хотя темп наступления снизился. Он отвел свои войска почти к самым подножьям гор, сжег несколько полей с несобранным урожаем и разрушил города, стоявшие на пути армии. Если они бросали аэродром, то оставляли на посадочной полосе мины с часовым механизмом и вырывали на ней множество ям – пусть думают, что там бомбы.

Когда армия остановилась у подножия гор, он лично стал инспектировать оборонительные порядки, продолжая посещать аэродромы, региональные штабы и боевые части и не прекращая давить на великих жрецов: пусть те хотя бы поразмыслят над идеей обезглавливающего удара при помощи космического корабля.

В один прекрасный день он понял, что теперь он по уши в делах. Тем вечером он лег спать в старом замке, который стал его оперативной штаб-квартирой на этом участке фронта. Как только стемнело, небо ярко расцвело на неровном из-за деревьев горизонте, а воздух стал сотрясаться от взрывов. По уши в делах. И – пришлось ему признать, кидая последние донесения под походную кровать, выключая свет и почти мгновенно засыпая, – счастлив.

Две недели, три недели после его прибытия; почти полное отсутствие новостей извне, казалось, говорило о том, что в мире все чертовски спокойно. Из этого он сделал вывод, что переговоры идут успешно. Порой мелькало имя Бейчи: тот все еще находился на станции Мурссея, контактировал с различными участниками конфликта. Культура помалкивала – о ней тоже не было никаких известий. Интересно, могут ли они забыть о чем-нибудь? Может, они просто позабыли о нем, оставили его здесь, обрекли на вечное участие в идиотской войне между жрецами и Империей?

Оборона усиливалась. Солдаты Гегемонархии закапывались в землю и строили укрепления, но противник мало их тревожил. Армия Империи понемногу продвигалась к подножьям гор. Он приказал авиации постоянно действовать против путей сообщения и передовых частей противника, а также бомбить ближайшие аэродромы.

– У нас слишком много войск в городе и вокруг него. Лучшие подразделения должны быть на фронте. Скоро противник станет наступать, и, если мы хотим совершить успешное контрнаступление – а оно может стать очень успешным, если у противника возникнет искушение нанести решающий удар, ведь его резервы на исходе, – нужно, чтобы отборные части находились там, где от них больше проку.

– Есть риск, что в городе вспыхнут беспорядки, – сказал Напоэреа, выглядевший старым и усталым.

– Оставьте здесь сколько-то войск, и пусть они постоянно будут на улицах, чтобы напоминать людям о своем присутствии. Но черт подери, Напоэреа, большинство этих ребят торчат в казармах. А они нужны на фронте. Я знаю, куда нужно их послать. Смотрите…

Вообще-то, он хотел, чтобы у Империи появилось искушение пойти ва-банк, и город должен был послужить наживкой. Он отправил ударные войска на горные перевалы. Прикидывая, сколько территории они уже потеряли, жрецы начинали нерешительно поддерживать идею уничтожения правящей элиты Империи. «Победительная Гегемонархия» готовилась к своему последнему полету, хотя использовать ее собирались лишь в крайнем случае. Он пообещал, что попытается сначала выиграть войну обычными средствами.

И наступление началось. Сорок дней спустя после его прибытия на Мурссей армия Империи ворвалась в леса, покрывавшие предгорья. Жрецы запаниковали. Авиация по его приказу бомбила дороги, а не передовые позиции врага. Оборонительные линии понемногу уступали натиску, части отходили, саперы подрывали мосты. По мере того как предгорья переходили в горы, армия Империи наращивала силы, концентрировалась в долинах. Трюк с дамбой на сей раз не сработал – заряды, заложенные под нее, не взорвались. Следовало действовать быстро и передислоцировать две элитные части, чтобы закрыть перевал над долиной.

– Но если мы оставим город?…

Вид у жрецов был ошарашенным, а глаза – такими же пустыми, как синие кружки на лбу. Армия Империи медленно продвигалась по долинам, солдаты Гегемонархии отступали. Он без устали повторял, что все будет хорошо, но пока все становилось только хуже. Выбора не оставалось. Положение казалось слишком безнадежным, а брать командование в свои руки было слишком поздно – жрецы это понимали. Прошлой ночью, когда ветер дул с гор в сторону города, вдалеке слышалась артиллерийская канонада.

– Если они решат, что им это по силам, то попытаются захватить Бальзейт, – сказал он. – Это символ. Ну да, великолепный символ, но без особого военного значения. Они вцепятся в него. Мы пропустим нужное нам количество войск противника, а потом закроем проходы. Вот смотрите, – сказал он, постукивая по карте.

Жрецы покачали головами. Он продолжил:

– Господа, мы не бежим! Мы отступаем. Но у противника дела идут намного хуже, потери его куда тяжелее наших. Каждый пройденный метр приходится добывать кровью, а коммуникации с каждым днем растягиваются. Мы должны сделать так, чтобы он начал подумывать об отступлении, потом предоставить ему возможность – лишь кажущуюся – сокрушительного удара. Но для нас этот удар вовсе не будет сокрушительным, напротив, он сокрушит их самих. – Он оглядел жрецов. – Поверьте мне, все будет именно так. Может быть, вам на время придется покинуть цитадель, но я обещаю, что вас ждет триумфальное возвращение.

Похоже, он не слишком-то убедил жрецов, но – вероятно, слишком ошеломленные, чтобы сопротивляться, – они позволили ему действовать по своему усмотрению.

Армии Империи понадобилось несколько дней, чтобы занять долины. Силы Гегемонархии сопротивлялись, отступали, снова сопротивлялись и отступали. В конце концов он решил – имперские солдаты явно начинали уставать, а танки и грузовики часто останавливались из-за нехватки топлива, – что на месте противника он задумался бы о приостановке наступления. Тем вечером большинство частей Гегемонархии, защищавших подходы к городу, оставили свои позиции. Утром боевые действия возобновились, и армия Гегемонархии внезапно отступила; еще немного – и ее ждал бы разгром. Озадаченный, возбужденный, но по-прежнему усталый и обеспокоенный имперский генерал из Ставки наблюдал в бинокль за тем, как вдалеке конвой грузовиков ползет через перевал к городу под пулями и бомбами имперских самолетов. Войсковая разведка доложила, что неверные жрецы готовятся оставить цитадель. Шпионы сообщали, что космический корабль противника готовится к какой-то специальной миссии.

Генерал послал радиограмму в Ставку. На следующий день поступил приказ: наступать на город.

Он смотрел, как обезумевшие от волнения жрецы покидают вокзал, расположенный под цитаделью. В конце концов пришлось разубеждать их в необходимости обезглавливающего удара. «Давайте я пока испробую другие средства», – предложил он.

Они не понимали друг друга.

Глядя на то, сколько территории они потеряли и сколько у них осталось, жрецы думали, что для них все кончено. Глядя на свои относительно целые дивизии, на свежие части, на элитные отряды – все они занимали точно выверенные позиции и были готовы ударить по растянувшейся, усталой армии противника, – он думал, что Империи настал конец.

Поезд тронулся, и он, не в силах сдержаться, весело помахал им. Лучше, если великие жрецы не будут ему мешать, сделав своей резиденцией один из великих монастырей на соседней горной гряде. Он побежал назад в картохранилище – проверить, как обстоят дела.

Он дождался, когда три неприятельские дивизии пройдут через перевал, а потом велел частям, занимавшим его раньше – те большей частью отошли в близлежащие леса, а вовсе не бежали, – выдвинуться на прежние позиции. Город и цитадель подверглись бомбовым ударам, хотя и не сильно пострадали: истребители Гегемонархии сбили большинство бомбардировщиков. И наконец началось контрнаступление. Сначала он ввел в бой элитные части, потом все остальные. Авиация первые несколько дней действовала против коммуникаций противника, а потом переключилась на передовые позиции. Армия Империи дрогнула, фронт подался, напоминая поток воды, который вот-вот готов хлынуть через плотину – через горную цепь, – но так и остановился на стадии «вот-вот», не считая одного узкого места; но и этот узкий ручеек пересыхал, хотя пока что тек к городу через перевал, леса и поля, устремляясь к ослепительной цели – к победе, на которую Империя все еще надеялась. Потом фронт стал откатываться назад: солдаты слишком устали, боеприпасы и топливо поступали с перебоями.

Перевалы остались за Гегемонархией, ее войска стали понемногу теснить противника, и имперским солдатам могло показаться, что они вечно вынуждены сражаться в предгорьях, то наступая, то отступая. Но если наступление было тяжелой и опасной работой, то отступление – легкой прогулкой.

Отходившие части противника оставляли долину за долиной. Он приказал продолжать контрнаступление. Жрецы слали ему телеграммы, требуя выделить больше сил для остановки двух вражеских дивизий, продвигавшихся к столице, но он не обращал на это внимания. Остатки двух потрепанных дивизий не стоили даже одной полноценной, и к тому же имперцы продолжали нести потери. Возможно, они смогли бы прорваться в город, но что потом? Он был бы не против лично принять их капитуляцию.

Дожди поливали противоположные склоны гор, и истощенным войскам Империи приходилось брести через залитые водой леса. Имперская авиация из-за плохой погоды редко поднималась с аэродромов: самолеты Гегемонархии безнаказанно бомбили и обстреливали их.

Люди бежали в город. Неподалеку шли артиллерийские дуэли. Остатки двух дивизий, пробившихся через горы, отчаянно сражались на пути к своей цели. В долинах по ту сторону гор остальная часть имперской армии отступала со всех ног. В провинции Шенастри несколько дивизий оказались в котле, позади них было болото, и солдаты принялись массово сдаваться в плен.

Власти Империи дали знать о своем желании заключить мир в тот день, когда остатки двух дивизий вошли в Бальзейт. В них насчитывалось с дюжину танков и около тысячи бойцов; артиллерию пришлось бросить, поскольку боеприпасы кончились. Несколько тысяч человек, оставшихся в городе, искали спасения на громадном плацу перед цитаделью. Он наблюдал издалека, как поток беженцев течет через ворота в высоких городских стенах.

Вообще-то, он собирался в этот день оставить цитадель, на чем уже несколько дней настаивали жрецы; почти все чины генерального штаба уже покинули твердыню. Но теперь у него на руках имелось расшифрованное послание от двора Империи, полученное только что. К тому же две дивизии Гегемонархии спешили с гор на помощь городу.

Он отправил радиограмму жрецам. Те решили согласиться на перемирие. Боевые действия должны были прекратиться немедленно, при условии, что имперская армия отойдет на позиции, которые занимала до начала войны. Последовало еще несколько радиограмм с той и с другой стороны. Он предоставил разбираться с этим жрецам и имперскому двору, а сам снял форму и, впервые после прилета на планету одевшись в штатское, отправился в одну из высоких башен, прихватив полевой бинокль. Вдалеке по улицам ползли крохотные жучки – танки противника. Ворота цитадели были закрыты.

В полдень перемирие вступило в силу. Усталые солдаты Империи, что остановились у стен крепости, разместились в ближайших барах и гостиницах.

Он стоял в длинной галерее, лицом к свету. Теплый ветерок слегка вздымал вокруг него высокие белые шторы, ерошил его длинные черные волосы. Руки его были сцеплены за спиной, и выглядел он задумчивым. Безмолвное, чуть подернутое облачками небо над горами – за крепостью и городом – проливало на его лицо бесцветный, всепроникающий свет. В своих простых темных одеждах он казался чем-то неодушевленным – статуей или трупом, прислоненным к крепостной стене, чтобы обмануть врага.

– Закалве?

Он повернулся, и глаза его расширились от удивления.

– Скаффен-Амтискав?! Вот неожиданная честь! Сма стала выпускать вас одного? Или она тоже поблизости?

Он кинул взгляд вдоль галереи цитадели.

– Добрый день, Чераденин, – поздоровался автономник, подплывая к нему. – Госпожа Сма в модуле, летит сюда.

– Как поживает Диз? – Он сел на скамеечку у стены, лицом к длинной веренице окон за белыми шторами. – Какие новости?

– Кажется, в основном хорошие. – Скаффен-Амтискав остановился напротив его лица. – Господин Бейчи направляется к орбиталищам Импрена, где должна состояться встреча лидеров двух главных противоборствующих сторон внутри Скопления. Похоже, опасность войны уменьшается.

Он сцепил руки на затылке и откинулся назад.

– Разве все это не замечательно? Мир здесь, мир там. – Склонив голову и прищурившись, он взглянул на автономника. – Однако что-то вы не светитесь от радости и счастья, автономник. Осмелюсь утверждать, что вид у вас довольно мрачный. Что случилось? Садятся аккумуляторы?

Машина помолчала секунду-другую, потом сказала:

– Модуль госпожи Сма вот-вот должен совершить посадку. Поднимемся на крышу?

Несколько мгновений он недоуменно смотрел на автономника, потом кивнул, проворно встал и, хлопнув в ладоши, показал перед собой:

– Конечно. Идемте.

Они направились в его апартаменты. У Сма вид тоже был довольно подавленным. Он-то ожидал, что ее будут переполнять радостные эмоции, поскольку война в Скоплении, похоже, отменялась.

– Что случилось, Диз? – спросил он, наполняя ее стакан.

Сма ходила взад-вперед перед окном с закрытыми ставнями, держа в руке стакан, хотя выпивка, казалось, мало ее заботила. Затем она повернулась к нему. На ее длинном, овальном лице застыло выражение… впрочем, он не был уверен. Но от дурного предчувствия все внутри сжалось.

– Тебе придется убраться отсюда, Чераденин, – сказала она.

– Убраться? Когда?

– Сейчас. Сегодня. Не позже чем завтра утром.

Он посмотрел на нее недоуменно, потом рассмеялся.

– Ну хорошо, признаюсь – мальчики уже начали мне нравиться, но…

– Я серьезно, Чераденин, – перебила его Сма. – Ты должен убраться отсюда.

Он покачал головой:

– Не могу. Нет никаких гарантий, что перемирие не нарушится. Тогда я буду им нужен.

– Перемирие нарушится, – сказала Сма, не глядя на него. – По крайней мере, с одной стороны.

Она поставила стакан на полку.

– Что? – Он посмотрел на автономника: тот всячески демонстрировал свою непричастность к происходящему. – Дизиэт, что ты говоришь?

– Закалве, – проговорила она, быстро моргая и заставляя себя смотреть на него. – Заключена сделка, и теперь ты должен покинуть планету.

Он уставился на нее.

– Что еще за сделка, Диз? – тихо спросил он.

– Ну, была тут одна договоренность… Гуманисты оказывали незначительную помощь Империи, – объяснила она, затем дошла до стены, повернулась и продолжила говорить, но не с ним, а с плитками пола и ковром. – Они… дали гарантии относительно развития событий на планете. И вся эта хрупкая договоренность держалась на том условии, что Империя одерживает победу.

Сма замолчала, посмотрела на автономника и снова отвернулась.

– И все к тому шло… до недавнего времени, – заключила она.

– Значит, – размеренно сказал он, отставляя в сторону стакан и садясь на высокое, вроде трона, кресло, – я тут все испортил? Обрек Империю на поражение?

– Да. – Сма сглотнула слюну. – Да, ты обрек Империю на поражение. Мне очень жаль. Я знаю, что это безумие, но так тут решаются дела, такие тут живут люди. Сейчас Гуманисты разделились, и некоторые фракции могут воспользоваться малейшим предлогом, чтобы выйти из сделки. Возможно, они даже способны разрушить всю эту комбинацию. На такой риск мы пойти не можем. Империя должна победить.

Он сидел, глядя на небольшой столик перед собой, потом вздохнул.

– Понятно. И от меня требуется только покинуть планету?

– Да. Вместе с нами.

– Что случится после этого?

– Великих жрецов захватит отряд имперских коммандос, доставленный по воздуху Гуманистами. Цитадель займут войска, которые вошли в город. Запланированы налеты на полевые штабы, но довольно бескровные. При необходимости самолеты, танки, орудия и грузовики Гегемонархии будут выведены из строя, если военные не подчинятся приказу великих жрецов и откажутся сдаться. Когда они увидят, как их технику подрывают лучи из космоса, сопротивление прекратится.

Сма перестала расхаживать по комнате и остановилась перед ним, по другую сторону столика.

– Все это произойдет завтра на рассвете. Операция будет практически бескровной. Ты ничего не в силах изменить. Лучше тебе оставить планету прямо сейчас. – Он услышал, как женщина выдохнула. – Ты прекрасно поработал, Чераденин, все выполнил блестяще. Вывез Бейчи… породил в нем желание что-то сделать. Мы тебе благодарны, и нелегко…

Он вскинул руку, останавливая Сма, и, отчетливо слыша дыхание женщины, поднял взгляд на нее:

– Я не могу оставить планету прямо сейчас. Нужно кое-что доделать. Лучше всего, если вы улетите и вернетесь за мной завтра. На рассвете. – Он покачал головой. – До этого времени я их не брошу.

Сма открыла рот, потом закрыла его и посмотрела на автономника.

– Хорошо. Мы вернемся утром. Закалве, я…

– Все в порядке, Дизиэт, – спокойно прервал он ее, медленно вставая, и посмотрел ей в глаза. Сма отвела взгляд. – Все будет так, как ты говоришь. Счастливо.

Он не стал протягивать ей руку.

Сма направилась к двери в сопровождении автономника. По пути женщина остановилась, повернулась и кивнула, явно желая что-то сказать, но затем передумала и вышла за дверь. Скаффен-Амтискав тоже остановился.

– Закалве, – сказал автономник. – Я только хочу добавить…

– Вон отсюда! – крикнул он и, мгновенно развернувшись, подхватил маленький столик и швырнул его изо всех сил в машину. Столик ударился о невидимое поле и с грохотом рухнул на пол. Автономник выплыл из комнаты. Дверь закрылась.

Несколько мгновений он стоял, вперившись в нее взглядом.

II

Тогда он был моложе. Воспоминания все еще оставались свежими. Он иногда обсуждал их с замороженными, по виду спящими людьми, бродя по холодному темному кораблю и спрашивая себя среди тишины, не сошел ли он действительно с ума.

Заморозка с последующим пробуждением ничуть не притупила его воспоминаний, которые остались острыми и яркими. Он надеялся, что стандартные обещания по поводу заморозки окажутся слишком оптимистичными и что часть информации исчезнет из мозга; втайне он желал этой утраты. Его постигло разочарование. Процесс разогрева и оживления оказался не таким болезненным и сбивающим с толку, как обретение сознания после удара по голове, что случалось с ним уже не раз. Оживление шло ровнее, дольше и вообще было довольно приятным, чем-то напоминая пробуждение после хорошего ночного сна.

Ему сделали анализы, сообщили, что он вполне здоров и адекватен, и на несколько часов оставили его одного. Он сидел на кровати, завернутый в большое толстое одеяло, и – как человек, трогающий пальцем или языком больной зуб и неспособный остановиться, – вызывал воспоминания, устраивал перекличку всем своим старым и новым врагам, которых надеялся потерять в темноте и холоде.

Но все его прошлое оставалось с ним, и все, что было не так, тоже оставалось, никуда не девшись.

Корабль назывался «Отсутствующие друзья». Полет занял более столетия: в каком-то смысле он был подарком инопланетных владельцев корабля, желавших смягчить последствия ужасной войны. Вообще-то, места ему не полагалось – он бежал с фальшивыми бумагами и фальшивым именем и сам предложил разбудить его в середине путешествия, чтобы присоединиться к экипажу: ведь обидно путешествовать в космическом пространстве и не почувствовать этого, не понять, что это такое, не заглянуть в пустоту. Тех, кто не желал просыпаться в пути, усыпляли на планете, в бессознательном состоянии переносили на корабль, замораживали там, а потом пробуждали на другой планете.

Ему это показалось унизительным: чту он – груз какой-то?

Когда он проснулся, на дежурстве были двое других людей – Кай и Эренс. Эренса должны были вновь заморозить пятью годами ранее, после двух месяцев дежурства на корабле, но он решил бодрствовать до конца путешествия. Кай, оживленный через три года после Эренса, тоже должен был вернуться в спячку через несколько месяцев и заменен следующим дежурным, согласно списку, но к тому времени оба принялись спорить: никто не хотел первым возвращаться в замороженное состояние. Произошла задержка длиной в два с половиной года, в течение которых огромный медленный корабль, безмолвный и холодный, двигался мимо далеких светящихся точек – звезд. В конце концов Кай с Эренсом разбудили его: он был следующим в списке, и потом, им хотелось поговорить с кем-нибудь еще. Но обычно он сидел в командном отсеке и лишь слушал их споры.

– Еще пятьдесят лет пути, – напомнил Кай Эренсу.

Эренс помахал бутылкой:

– Я могу подождать. Это же не вечность.

Кай кивнул на бутылку:

– Ты себя убьешь этой бурдой и всякой прочей дрянью. Ты не доживешь до конца. Никогда больше не увидишь настоящего солнечного света. Не почувствуешь вкуса капель дождя. Ты не то что пятидесяти лет – и года не протянешь. Ты должен вернуться в спячку.

– Это не спячка.

– Ты должен вернуться, как бы это ни называлось. Позволить заморозить себя.

– Да не замораживание это… не заморозка, – возразил Эренс с раздраженным и одновременно озадаченным видом.

Человек, которого они разбудили, спрашивал себя, сколько сотен раз они говорили друг другу эти слова.

– Ты должен вернуться в свой тесный холодный бокс. Ты должен был это сделать еще пять лет назад, а проснувшись, попросить, чтобы тебя вылечили от алкоголизма, – сказал Кай.

– Корабль уже лечит меня, – отозвался Эренс неторопливо, с пьяной важностью. – Я пребываю в полной гармонии со своими слабостями. В несколько напряженной гармонии.

После этого Эренс приложился к горлышку, закинул голову и осушил бутылку.

– Ты себя убьешь.

– Это моя жизнь.

– Ты можешь убить нас всех. Каждого на этом корабле, включая спящих.

– Корабль сам заботится о себе, – вздохнул Эренс, оглядывая кают-компанию, единственное грязное место на корабле. Все остальные помещения выдраивались роботами, но Эренс нашел способ стереть кают-компанию из памяти судна, а потому она выглядела уютной и неряшливой. Потянувшись, Эренс сбросил со стола две небольшие чашки многоразового пользования.

– Слушай, а вдруг ты что-нибудь испортил, когда совался туда? – спросил Кай.

– Вовсе я не совался, – сказал Эренс с ухмылкой. – Я слегка изменил пару-тройку основных уборочных программ. Теперь корабль больше с нами не разговаривает и не мешает поддерживать здесь жилой вид. Вот и все дела. Корабль не полетит прямо на звезду, не начнет думать, что он – гуманоид, а кишечным паразитам, то есть нам, нечего тут делать. Но тебе этого не понять, ты ведь не технарь. А вот Ливу, пожалуй, понимает, верно? – Эренс вытянулся еще больше, соскользнув с замызганного кресла и шаркнув ботинками по грязной столешнице. – Ведь понимаешь, Дарак?

– Не знаю, – признался он (он уже привык отзываться на «Дарак», или «господин Ливу», или просто «Ливу»). – По-моему, если знать, что делаешь, то никакой опасности нет. – Эренс остался доволен этими словами. Но он добавил: – Однако многие катастрофы вызывались людьми, считавшими, будто они знают, что делают.

– Аминь, – с торжествующим видом произнес Кай и резко наклонился к Эренсу. – Ну, видишь?

– Наш друг говорит, – Эренс взял еще одну бутылку, – что он не знает.

– Ты должен вернуться к спящим, – сказал Кай.

– Они не спят.

– Ты не должен сейчас бодрствовать. Одновременно могут бодрствовать только два человека, не больше.

– Ну и отправляйся спать.

– Сейчас не моя очередь. Ты проснулся первым.

Он ушел, а те двое все спорили и спорили.

Иногда он надевал скафандр и через шлюз выходил в хранилище, где царил вакуум. Оно занимало большую часть корабля – более девяносто девяти процентов его объема. В одном из концов корабля размещалась маленькая рубка, в другом – совсем крохотный жилой отсек, а пространство между ними было набито немертвыми.

Он шел по холодным, темным коридорам, поглядывая то в одну, то в другую сторону – на отсеки со спящими. Отсеки напоминали выдвижные каталожные ящики с передней частью в форме гроба. На каждом слабо светился красный огонек, и когда он стоял в одном из плавно изогнутых коридоров, выключив освещение скафандра, эти маленькие негаснущие искорки, уходившие вдаль, образовывали рубиновую сетку, наложенную на темноту: бесконечный коридор, где одержимый манией порядка бог повесил множество звезд, красных гигантов.

Он двигался по спирали – от жилого отсека по тихому, темному чреву корабля к той его части, которую про себя называл носом. Обычно он выбирал внешний коридор, чтобы в полной мере оценить размеры звездолета. По мере того как он поднимался, сила искусственной гравитации возрастала. Наконец ходьба превращалась в серию прыжков, и удариться головой о потолок было легче, чем продвинуться вперед. На ящиках-гробах были ручки, и он пользовался ими, когда ходить становилось совсем трудно. Хватаясь за ручки, он подтаскивал себя к средней части корабля: когда он попадал туда, одна стена с гробами-ящиками местами превращалась в пол, а другая – в потолок. Стоя под круглой трубой-коридором, он подпрыгивал и подплывал к тому, что теперь было потолком: труба-коридор превращалась в нечто вроде дымохода. Затем он перебирался в центр корабля по ручкам ящиков, словно по ступенькам трапа.

По центру «Отсутствующих друзей», от жилого отсека до моторного, проходила шахта лифта. Оказавшись в самом центре корабля, он вызывал кабину, если только она не оставалась там с прошлого раза.

Когда кабина останавливалась перед ним, он вплывал в нее – в небольшой цилиндр с желтой подсветкой. Там он доставал авторучку или фонарик и, поместив его в центре кабины, плавал вокруг, глядя на предмет: помещен ли тот точно в центр медленно вращающейся громады корабля, останется ли в этом положении или сдвинется? Он так навострился наблюдать за вещицей, что мог часами сидеть там. Иногда освещение лифта или скафандра было включено (если это была авторучка), иногда – выключено (если это был фонарь); он следил за предметом, ожидая, что его собственная ловкость одержит верх над его же терпением, иными словами, признавался он сам себе, одна его навязчивая идея победит другую.

Если ручка или фонарь смещались и в конце концов касались стены, пола или потолка кабины или же выплывали через открытую дверь, ему приходилось выбираться из кабины, спускаться, хватаясь за ручки, и проделывать прежний путь в обратном направлении. Если же предмет оставался в центре кабины, он позволял себе вернуться в жилой отсек на лифте.

– Расскажи, Дарак, зачем ты сел на этот корабль с билетом в один конец? – спросил Эренс, закуривая трубку.

– Я не хочу об этом говорить.

Он включил вентиляцию, чтобы дурманящий дымок из трубки Эренса не доходил до него. Оба находились в смотровой карусели – единственном месте на корабле, откуда можно было напрямую увидеть звезды. Он заявлялся сюда время от времени, открывал ставни и смотрел, как вверху, над головой, медленно вращаются звезды. Иногда он пытался читать стихи.

Эренс продолжал приходить в карусель один, но Кай больше этого не делал. Эренс считал, что при виде безмолвного ничто, испещренного редкими точками чужих солнц, Кай мучается от ностальгии.

– Почему? – спросил Эренс.

Он покачал головой и, откинувшись к спинке дивана, уставился в темноту.

– Не твое дело.

– Я тебе скажу, почему я пришел, если ты мне тоже скажешь, – произнес Эренс с по-детски заговорщицким видом и улыбнулся.

– Отстань, Эренс.

– У меня такая занятная история. Тебе понравится.

– Даже не сомневаюсь, – вздохнул он.

– Но сначала твоя – иначе не расскажу. Ты много теряешь. Нет, правда.

– Что ж, придется с этим смириться, – сказал он и убавил свет в карусели. Теперь здесь не было ничего ярче красных отблесков на лице Эренса, когда тот затягивался трубкой. Эренс предложил закурить и ему, но он отрицательно покачал головой.

– Тебе нужно расслабиться, мой друг, – сказал ему Эренс, ссутулившись в своем кресле. – Слови кайф. Поделись своими проблемами.

– Какими проблемами?

Он увидел в полутьме, как Эренс покачал головой.

– На этом корабле у всех есть проблемы, друг. Каждый от чего-нибудь убегает.

– Ты заделался корабельным психиатром?

– Да брось ты. Ведь никто не собирается возвращаться. Никто из летящих на корабле не увидит своего дома. Половина из тех, кого мы знаем, мертвы, а другие, пока еще живые, умрут к тому времени, как мы доберемся до места назначения. И если человек больше никогда не увидит людей, которых знал, а также, вероятно, и своего дома, то для этого должна быть причина – чертовски важная и чертовски пренеприятная, чертовски канальская. С чего иначе бросаться наутек, оставив все? Мы бежим от того, что сделали, или от того, что сделали с нами.

– Может, некоторым нравится путешествовать.

– Чушь. Кому хочется путешествовать в эти места?

Он пожал плечами:

– Как тебе угодно.

– Дарак, ну брось ты, поспорь со мной, черт тебя подери.

– Я не верю в споры, – сказал он, глядя в пустоту (и видя громаду корабля первого ранга, со многими уровнями и слоями вооружения и брони: корабля, темного в сумеречном свете, но не мертвого).

– Не веришь? – переспросил Эренс с искренним удивлением. – Черт, а я-то считал себя самым циничным из нас.

– Это не цинизм, – бесцветным голосом проговорил он. – Просто, по-моему, люди переоценивают важность споров, потому что им нравится слышать самих себя.

– Ну, спасибо.

– Я так полагаю, это льстит самолюбию. – Он смотрел, как кружатся звезды – до нелепости медленные снаряды, которые летят вверх, достигают вершины, падают… (И вспомнил, что звезды тоже взорвутся когда-нибудь.) – Большинство людей не готовы менять свой образ мыслей. Думаю, в глубине души они знают, что другие люди – точно такие же. Отчасти поэтому люди сердятся во время споров: выдвигая свои отговорки, они осознают все это.

– Отговорки? Что же это такое, если не цинизм? – фыркнул Эренс.

– Ну да, отговорки, – сказал он, и Эренсу показалось, что в его словах слышится горечь. – Я почти убежден, что люди верят в те вещи, которые инстинктивно считают правильными. А отговорки, оправдания, вещи, о которых ты должен спорить, – все это приходит позднее. Это наименее важная часть веры. Вот почему человека можно разбить, победить в споре, доказать, что он не прав, но он продолжит верить в то, во что верил и раньше.

Он посмотрел на Эренса.

– Ты неправильно выбрал цель, – добавил он.

– Ну и что же ты предлагаешь, профессор? Есть варианты, кроме неучастия в этом тщетном, бесполезном споре?

– Констатировать разногласия. Или драться.

– Драться?

Он пожал плечами:

– А что еще остается?

– Договариваться?

– Переговоры – это путь к разрешению спора. А я говорю о видах разрешения.

– И их два: констатировать разногласия или драться.

– Если дело доходит до этого.

Эренс молчал некоторое время, потягивая трубочку, пока ее красный огонек не погас, потом спросил:

– Ты ведь получил военное образование, да?

Он сидел и смотрел на звезды, потом повернул голову к Эренсу и сказал:

– Я думаю, война всем нам дала военное образование. Разве нет?

– Гмм, – промычал тот, и оба уставились на медленно двигающееся звездное поле.

Дважды, находясь в чреве спящего корабля, он чуть не убил человека. Один раз этим человеком не был он сам.

Он остановился в длинном, шедшем по спирали наружном коридоре, пройдя около половины пути: здесь в ногах появлялась легкость, а лицо начинало румяниться – последствия нормального кровяного давления при пониженной гравитации. Он не собирался смотреть на кого-то из замороженных (да и вообще никогда о них не думал, разве что в самом отвлеченном смысле), но ему вдруг захотелось увидеть кого-нибудь из спящих, а не только тускловатый красный огонек снаружи. Он остановился у одного из ящиков-гробов.

После того как он вызвался побыть членом экипажа, ему показали, как работать с этими ящиками, а вскоре после пробуждения он прошел еще один, довольно поверхностный, инструктаж. Он включил подсветку скафандра, выдвинул панель управления ящиком и осторожно – громадным пальцем перчатки скафандра – набрал код, который, по словам Эренса, выключал контрольно-наблюдающую систему корабля. Зажегся синий огонек, а красный продолжал гореть, как раньше. Если бы он замигал, это означало бы, что корабль обнаружил неисправность.

Он отпер дверь, вытащил ящик, посмотрел на пластиковую бирку с именем женщины, прикрепленную в изголовье. Все равно это кто-то неизвестный, подумал он. Он поднял внутреннюю крышку и посмотрел на спокойное, смертельно бледное лицо незнакомки. Свет его скафандра отражался в помятом пластиковом мешке, укрывавшем женщину, – ни дать ни взять покупка из магазина. Трубки изо рта и носа уходили куда-то под ее спину. Над связанными на затылке волосами, в изголовье, светился маленький экран. Женщины выглядела неплохо с учетом того, что ее состояние очень напоминало смерть. Руки ее были скрещены на груди – на бумажном платье. Он посмотрел на ногти замороженной, как советовал Эренс. Довольно длинные – но он видел и подлиннее.

Он снова посмотрел на панель управления и ввел еще один код. Все лампочки на панели замигали, но красный огонек горел, как и прежде. Он открыл маленькую красно-зеленую дверцу в изголовье и достал маленькую сферу – что-то вроде тонких зеленых проводов, намотанных на голубой ледяной кубик. За соседней дверцей находился выключатель. Он открыл дверцу и положил пальцы на выключатель.

Он держал в руке мозгограмму, записанную на маленьком синем кубике. Очень хрупком. Палец другой его руки замер на выключателе – одно движение, и женщина мертва.

Сделает он это или нет? Он ждал, словно верил, что какая-то часть его собственного разума примет ответственность на себя. Раза два-три ему казалось, что вот-вот придет позыв, желание нажать выключатель и он начнет делать это мгновение спустя, – но каждый раз желание удавалось подавить. Палец его оставался на выключателе, а взгляд был прикован к маленькому кубику в защитной оболочке. Он подумал: как примечательно и в то же время до странности грустно, что весь человеческий мозг может вместиться в столь малом объеме. Еще он подумал, что человеческий мозг лишь немногим больше голубого кубика и использует куда более старые ресурсы и методы работы, а потому выглядит не менее впечатляюще (но так же печально).

Он закрыл женщину, чтобы та и дальше пребывала в своем холодном сне, и продолжил медленно двигаться к центру корабля.

– Не знаю я никаких историй.

– Каждый знает какую-нибудь историю, – возразил Кай.

– А я – нет. Мои истории неподходящие.

– Что значит «неподходящие»? – ухмыльнулся Кай.

Оба сидели в кают-компании среди скопившегося мусора. Он пожал плечами:

– Неинтересные. Их не будут слушать.

– Люди хотят слушать всякое. Подходящая история для одного может прийтись не по душе другому.

– Ну, я-то могу рассказывать лишь те истории, которые сам считаю подходящими, а у меня таких нет. Нет таких историй, которые я хотел бы кому-то рассказать.

Он мрачно ухмыльнулся, глядя на Кая.

– Это другое дело, – кивнул Кай.

– Вот уж точно.

– Тогда скажи мне, во что ты веришь, – предложил Кай, наклоняясь к нему.

– С какой стати?

– А почему нет? Просто потому, что я попросил.

– Нет.

– Не будь таким высокомерным. Кроме нас троих, на триллион километров вокруг никого нет. А с кораблем скучно. С кем еще разговаривать?

– Нет ничего такого.

– Вот именно. Никого и ничего.

И Кай с довольным видом посмотрел на него.

– Я хотел сказать, что нет ничего такого, во что я верил бы.

– Совсем ничего?

Он кивнул. Кай тоже кивнул, откинулся к спинке и задумался.

– Должно быть, они здорово тебе нагадили.

– Кто?

– Те, кто лишил тебя того, во что ты верил прежде.

Он медленно покачал головой.

– Никто меня ничего не лишал, – сказал он. Кай молчал, и тогда он вздохнул и задал вопрос: – Ну а ты, Кай, ты во что веришь?

Кай посмотрел на пустой экран, закрывавший бóльшую часть стены кают-компании.

– В кое-что иное, что отличается от ничего.

– Все, что отличается от ничего, носит имя.

– Я верю в то, что нас окружает, – сказал Кай, скрестив руки на груди и откинувшись к спинке кресла. – Я верю в то, что мы видим, сидя в карусели, в то, что мы видим, когда включен экран. Но далеко не только в это.

– А если одним словом, Кай?

– Пустота, – ответил Кай с мимолетной робкой улыбкой. – Я верю в пустоту.

Он рассмеялся.

– Это мало отличается от ничего.

– Не совсем, – возразил Кай.

– Большинству из нас кажется именно так.

– Давай я расскажу тебе одну историю.

– А стоит?

– Ты можешь не слушать.

– Да?… Ну ладно, давай. Хоть время убьем.

– А история такая. Она, кстати, не выдуманная, хотя это и не важно. Есть место, где существование или несуществование души – очень серьезный вопрос. Многие люди, целые семинарии, колледжи, университеты, города и даже государства посвящают почти все время рассмотрению и обсуждению этой проблемы, а также близких к ней тем.

Около тысячи лет назад один мудрый король-философ, который считался мудрейшим из людей, заявил, что люди слишком много времени уделяют обсуждению этих вещей. Если решить этот вопрос раз и навсегда, можно будет направить их энергию на практические дела, что пойдет на пользу всем. Вот он и возжелал положить конец спорам, собрав мудрейших людей всевозможных убеждений из разных частей света.

Много лет ушло на то, чтобы созвать всех, кто согласился участвовать в диспуте, но еще больше времени было потрачено на сами дебаты, подготовку статей, трактатов и книг, плетение интриг, даже на драки и убийства.

Король-философ удалился в горы, намереваясь провести эти годы в одиночестве, и освободил свои мысли от всего прочего: он надеялся вернуться, когда споры закончатся, и произнести окончательный вердикт.

По прошествии многих лет за королем послали. Когда он почувствовал, что готов вынести заключение, то выслушал всех, кто считал необходимым высказаться насчет существования души. Все произнесли свои речи, и король удалился поразмыслить.

Год спустя король объявил, что принял решение, сказав, что ответ не так прост, как все полагают, и что он будет помещен в книге, содержащей несколько томов. Король учредил два издательства, и каждое опубликовало по огромному, толстому фолианту. В первом были два предложения: «Душа существует. Души не существует». И так раз за разом, фраза за фразой, страница за страницей, абзац за абзацем, глава за главой, раздел за разделом. Во втором томе точно так же повторялись предложения «Души не существует. Душа существует». Стоит добавить, что на языке того королевства каждое предложение содержало одинаковое количество слов и даже букв. Других слов, не считая двух титульных листов, на всех этих тысячах страниц не было. Книги начали и закончили печататься в одно и то же время, тираж их был одинаковым. Оба издательства находились в абсолютно равном положении.

Люди искали в книгах подсказки, пытались найти хотя бы единственный повтор, скрытый в глубинах двух томов, найти хотя бы малейшую разницу – лишнюю или недостающую букву, – но безуспешно. Они обратились к самому королю, но тот принял обет молчания и крепко привязал к телу руку, служившую ему для письма. Он кивал или качал головой, отвечая на вопросы, которые касались управления королевством, но не подавал никаких знаков относительно обоих томов и существования или несуществования души.

Начались яростные споры, вышло множество книг, возникли новые культы.

Полгода спустя после выхода в свет названных томов появились два новых, но на сей раз издательство, опубликовавшее том, который начинался со слов «Души не существует», выпустило новый, и начинался он с фразы «Душа существует». Второе издательство пошло тем же путем – изданная им книга открывалась словами «Души не существует». Это стало традицией.

Король дожил до глубокой старости, при его жизни вышло в свет несколько десятков томов. Когда он лежал на смертном одре, то придворный философ положил по экземпляру каждой книги с обеих сторон подушки, надеясь, что перед смертью король повернет голову направо или налево, – и по первому предложению внутри соответствующей книги можно будет понять, к какому выводу пришел монарх… Но тот умер, так и не повернув головы и смотря прямо перед собой.

Это произошло тысячу лет назад. Книги до сих пор издаются. Они стали частью нашего образа жизни и нашего мировоззрения, источником бесконечных споров и…

– У этой истории есть конец? – спросил он, подняв руку.

– Нет. – Кай самодовольно улыбнулся. – Конца нет. Но в этом-то и заключается смысл.

Он покачал головой, поднялся и вышел из кают-компании.

– Но если у чего-то нет конца, – прокричал ему вслед Кай, – это вовсе не означает, что оно не может иметь…

Он прошел по коридору, закрыл за собой дверь лифта. Кай заерзал в своем кресле, глядя на показания лифтового табло: кабина остановилась в центре корабля.

– …разрешения, – тихим голосом договорил Кай.

Спустя примерно полгода после пробуждения он чуть не убил себя.

Он находился в кабине лифта и смотрел на фонарик, который медленно вращался в центре кабины. Фонарик он оставил включенным, а все остальное освещение выключил, наблюдая, как крохотная светящаяся точка медленно движется вдоль округлой стены кабины – медленно, как стрелка часов.

Он вспомнил прожектора «Стаберинде». Как же далеко он теперь от тех мест… Так далеко, что сияние солнца отсюда, наверное, кажется слабее света прожектора, если смотреть из космоса.

Он не знал, почему эта мысль так на него подействовала, но поймал себя на том, что начинает снимать шлем.

И остановился. Открыть скафандр, находясь в вакууме, было делом не простым. Он знал, что делать на каждом этапе, но на это требовалось время. Он смотрел на белую точку света от луча фонарика – на стене, неподалеку от его головы. Точка постепенно приближалась по мере вращения фонарика. Надо готовить скафандр к снятию шлема; если луч фонарика попадет ему в глаза (нет, на лицо, на любую часть головы) до этого, он остановится и вернется назад, будто ничего не случилось. Если же луч фонарика не успеет коснуться его лица, он снимет шлем и умрет.

Он позволил себе роскошь потонуть в воспоминаниях, а руки тем временем продолжали медленно двигаться, и если не вмешиваться в эти действия, давление воздуха в конце концов сорвало бы шлем с его головы.

«Стаберинде», громадный металлический корабль, застрявший в камне (а также каменный корабль, сооружение, застрявшее в воде), и две сестры. Даркенс, Ливуета (и конечно, в тот момент он понимал, что берет их имена или нечто похожее для изобретения того имени, под которым скрылся теперь). И Закалве. И Элетиомель. Элетиомель ужасный, Элетиомель Стульщик…

Скафандр начал подавать сигналы тревоги, предупреждая, что его действия очень опасны. Световое пятно было в нескольких сантиметрах от его головы.

Закалве. Он попытался спросить себя, что значит для него это имя. Что оно значит для кого бы то ни было? Спросить всех там, дома: с чем связано для них это имя? С войной, вспомнили бы они, наверное, тут же; с великим родом, ответили бы те, чья память простиралась достаточно далеко; с трагедией, сказали бы те, кто знал эту историю.

Он снова увидел стул, маленький и белый, – и закрыл глаза, ощущая горький вкус в горле.

Он открыл глаза. Оставалось еще три клапана, потом один быстрый поворот… он посмотрел на кружочек света и не увидел его – настолько тот был близок к шлему, к его голове. Фонарик в центре кабины был направлен почти прямо на него, линза посверкивала. Он расстегнул один из трех оставшихся клапанов. Раздалось едва слышное шипение.

Мертвец, подумал он, видя перед собой бледное лицо девушки, и расстегнул следующий клапан. Шипение не стало громче.

В уголке шлема – там, куда должен был прийти луч фонарика, – сделалось ярче.

Металлический корабль, каменный корабль, необычный стул. Он почувствовал, как слезы подкатываются к глазам, и одна его рука – та, что не была занята расстегиванием клапанов, – дотронулась до груди, где под множеством слоев синтетической ткани скафандра, под нательной одеждой, была маленькая складка кожи, прямо над сердцем, шрам двадцатилетней давности или даже семидесятилетней – смотря как считать.

Фонарик качнулся; в тот миг, когда он отстегнул последний клапан и пятнышко света переместилось на его лицо, лампочка мигнула и погасла.

Он смотрел перед собой. В кабине царила почти полная темнота. Крохотная толика света поступала из коридора: слабое красное сияние от почти-мертвецов и тихо следящего за ними оборудования.

Погас. Фонарик погас. Села батарейка или просто сломался – не важно. Фонарик погас. Не осветил его лица. Скафандр снова издал предупреждающее «бииип», сообщая об утечке воздуха, который уходил с тихим шипением.

Он посмотрел вниз – на руку, лежавшую у него на груди.

Он посмотрел назад – туда, где должен был находиться фонарик, невидимый в центре кабины в центре корабля, преодолевшего половину пути.

«Как же мне теперь умереть?» – подумал он.

Он все же вернулся в ледяной сон год спустя. Эренс и Кай, чья сексуальная ориентация воздвигла между ними непреодолимую стену, в остальном казались идеальной парой и, когда он покинул их, все еще продолжали свой спор.

Наконец он оказался на еще одной примитивной войне, научился водить самолет (зная теперь, что летающая машина всегда одолеет корабль) и летал в ледяных вихрях над громадными белыми островами – плитчатыми айсбергами, которые сталкивались между собой.

Глава тринадцатая

Брошенный балахон напоминал только что скинутую кожу некоего экзотического ящера. Он собирался надеть его, но потом передумал, решив остаться в том, в чем прилетел сюда.

Он стоял в ванной, среди ее испарений и запахов, то замирая с бритвой в руке, то проводя ею по голове, медленно и осторожно, словно неторопливо причесывался. Бритва продиралась сквозь пену, сбривая оставшиеся щетинки. Он провел бритвой по мочкам ушей, потом взял полотенце и отер сверкающую кожу на черепе и обследовал гладкий, как попка новорожденного, ландшафт, только что созданный им. На полу валялись длинные темные волосы, словно перья плюмажа, упавшие во время схватки.

Он посмотрел на плац, где горело несколько костров. Над горами только-только загоралась заря.

Из окна ему были видны часть неровной стены цитадели и несколько башен. Теперь, когда он знал, что цитадель обречена, она казалась ему в первых утренних лучах (хотя он изо всех сил гнал от себя сентиментальные мысли) трогательной, даже величественной.

Он отвернулся и пошел надевать башмаки. Странно было чувствовать, как воздух обдувает голый череп: не хватало привычной тяжести волос на затылке. Он сел на кровать, натянул башмаки, застегнул их, потом повернул голову к телефону на прикроватной тумбочке и снял трубку.

Он вспомнил (да, кажется, так), что звонил в космопорт прошлым вечером, когда Сма и Скаффен-Амтискав оставили его. Состояние у него было отвратительное, он чувствовал себя отрезанным от событий и сейчас вовсе не был уверен, что и в самом деле звонил техническим специалистам космопорта, но все же, вероятно, звонил. Он велел приготовить древний космический корабль для нанесения обезглавливающего удара – к утру. Или же он им все-таки не звонил. Одно из двух. Может, ему это приснилось.

Раздался голос оператора, сидевшего в цитадели: тот спрашивал, с кем нужно соединить. Он попросил космопорт.

Голос главного бортинженера звучал напряженно и возбужденно. Аппарат был готов и заправлен, все координаты введены. Запуск мог состояться через несколько минут после отдачи приказа.

Слушая инженера, он кивал про себя, пока тот не замолчал. Вопрос не был задан, однако висел в воздухе.

Он посмотрел на небо за окном. Изнутри казалось, что рассвет еще не наступил.

– Господин Закалве? – раздался голос главного инженера. – Господин Закалве? Каковы приказы?

Он видел маленький голубой кубик, кнопку. Он слышал шипение воздуха, выходящего из скафандра. И в этот миг он почувствовал сотрясение. Он подумал, что это была непроизвольная реакция его тела, но ошибся. Сотрясался фундамент цитадели, а вслед за фундаментом – стены комнаты и кровать, на которой он сидел. Задребезжали стекла. Снаружи, за двойными рамами, прогремел взрыв – звук его был низким и тревожным.

– Господин Закалве? – снова прозвучал голос в трубке. – Вы еще здесь?

Они, скорее всего, перехватили бы корабль, сама Культура – может быть, «Ксенофоб» – направила бы на него эффектор… Обезглавливающий удар был обречен на неудачу…

– Так что нам делать, господин Закалве?

Но вероятность всегда оставалась…

– Алло? Алло?

Еще один взрыв сотряс цитадель. Он посмотрел на трубку телефона в своей руке.

– Господин Закалве, нам продолжать? – услышал он голос человека или вспомнил чей-то голос из далекого прошлого, из другого мира… Тогда он ответил «да» – и взвалил на себя груз страшных воспоминаний и всех имен, которые могут похоронить его…

– Отбой, – тихо произнес он. – Нам этот удар больше не нужен.

Он повесил трубку и быстро вышел из комнаты по задней лестнице, а не по парадной, на которой можно было слышать, как нарастает шум схватки.

Новые взрывы сотрясали цитадель, в крепостных стенах появлялись все новые и новые пробоины. Вокруг него поднимались клубы пыли. Как будут захвачены региональные штабы? Окажется ли рейд по пленению великих жрецов бескровным, как обещала Сма? Он думал об этом, но понимал, что все это уже не имеет значения.

Он вышел из цитадели через потерну на большую площадь – плац. Перед палатками беженцев по-прежнему горели костры. Вдалеке огромные тучи пыли и дыма медленно поднимались в серое рассветное небо над крепостными стенами. Отсюда ему были видны две пробоины в стене цитадели. Люди в палатках начинали просыпаться и выползать наружу. Со стен цитадели – у него за спиной и над его головой – раздавался треск ружей.

В одну из пробоин попал снаряд большого калибра. Сильнейший взрыв сотряс землю, проделав громадную брешь в утесе цитадели. На плац посыпался град камней, хороня под собой десятки палаток. Танк стрелял какими-то новыми снарядами – еще вчера у них не было таких боеприпасов, отметил он.

Он пошел по палаточному городку мимо сонных, едва успевших продрать глаза людей. Из цитадели продолжали вести нестройный огонь, а по плацу катилась черная туча пыли из огромной пробоины. Еще один выстрел из пушки, стоящей неподалеку от городской стены, еще одна детонация – и обрушился огромный кусок цитадели. Казалось, камни чуть ли не с облегчением крутятся и падают в облаке пыли, возвращаясь в землю.

Огонь из укреплений цитадели сделался более редким, пыль рассеялась, небеса понемногу светлели. Испуганные люди жались друг к другу перед своими палатками. С пробитой крепостной стены и с плаца – прямо из палаточного городка – послышались новые залпы.

Он шел все дальше и дальше. Никто его не останавливал, да, пожалуй, почти никто и не замечал. Он видел, как справа от него с крепостной стены упал солдат, распростершись в пыли. Он видел людей, бегущих в разные стороны. Он видел, как вдали едет танк, облепленный солдатами Империи.

Он прошел через скопление тесно стоявших палаток, уворачиваясь от бегущих людей, перешагнул через несколько тлеющих костров. Дым шел из громадных пробоин в стенах крепости и цитадели; светало, и, по мере того как небо становилось розовым и голубым, все вокруг переставало быть серым и приобретало окраску.

Иногда, попав в толпу бегущих мимо людей, которые прижимали к груди младенцев, тащили за руки детей, он воображал, что видит знакомые лица. Несколько раз он готов был остановиться и заговорить с ними, выставить руку, чтобы остановить этот поток мертвенно-бледных лиц, закричать им вслед…

Внезапно сверху донесся вой пикирующего самолета, который пронесся над крепостной стеной и сбросил на палатки длинные емкости: те взорвались огнем и черным-черным дымом. Он качал головой, видя объятых пламенем людей, слыша крики, вдыхая запах горящего мяса.

Охваченные ужасом, люди бежали, натыкались на него, толкали, а один раз сбили с ног, так что ему пришлось подняться и отряхнуть с себя пыль; на него сыпались удары, он слышал крики, вопли, проклятия. Самолет вернулся и снова стал обстреливать все вокруг. Только он один и остался на ногах, продолжая идти, – остальные попадали на землю. Он видел ряды облачков и фонтанчиков пыли на земле вокруг себя, видел, как одежда на лежащих людях вдруг начинала подергиваться и биться, когда пули попадали в цель.

Когда он встретил первых солдат, уже начало светлеть. Один из военных выстрелил в него. Он бросился за палатку и сделал кувырок, затем вскочил на ноги, обогнул заднюю часть другой палатки и чуть не врезался в еще одного солдата, который слишком долго возился со своим карабином. Он выбил карабин из его рук ногой. Солдат выхватил нож. Он позволил ему сделать выпад, завладел ножом, сбил солдата с ног, посмотрел на клинок в своей руке, покачал головой, потом зашвырнул нож подальше, посмотрел на солдата – тот лежал на земле, испуганно глядя на него, – пожал плечами и пошел прочь.

Люди продолжали бежать мимо него, слышались крики солдат. Он увидел, как один из них целится в него, оглянулся – укрыться было негде. Он поднял руку, чтобы объяснить, сказать, что в этом нет необходимости, но солдат все равно выстрелил.

«Плоховато, расстояние-то всего ничего», – подумал он.

Выстрел развернул его и отбросил назад. Пуля попала в верхнюю часть груди, возле плеча. Легкие не тронуты, и даже ребра, похоже, целы, отметил он про себя, падая и чувствуя, как боль пронзает тело. Он неподвижно лежал в пыли рядом с убитым городским стражником, который уставился в небо остекленевшим взглядом. Разворачиваясь от попадания пули, он увидел вверху четкие очертания модуля Культуры, бесполезно повисшего над тем, что осталось от его апартаментов в разрушенной цитадели.

Кто-то перевернул его пинком, одновременно сломав ребро. Он сделал над собой усилие, чтобы не шевельнуться, но посмотрел сквозь полуопущенные веки. Он ждал, что его наконец добьют, но этого не случилось.

Человек, нависший над ним, – темный силуэт на фоне неба – удалился.

Он полежал еще немного, потом поднялся. Поначалу идти было не очень трудно, но потом снова вернулись самолеты. Обстрел с воздуха не причинил ему вреда, но что-то раскололось поблизости, когда он проходил мимо палаток, сотрясавшихся и трепыхавшихся от попадания пуль; он не знал, что ударило его по ноге и отозвалось болью во всем теле – кусок дерева или камня, а может, даже обломок кости обитателя одной из палаток.

«Нет, – бормотал он себе под нос, ковыляя к самому большому пролому в стене. – Это совсем не забавно. Никаких костей. Совсем не забавно».

Взрыв сбил его с ног и перекинул через палатку. Он встал на ноги. В голове гудело. Он оглянулся и поднял взгляд на цитадель, верхняя часть которой мерцала под первыми прямыми солнечными лучами. Модуля больше не было видно. Он взял сломанный шест палатки, чтобы опираться на него. Нога болела.

Он был окутан пылью, оглушен ревом машин, воем самолетов и человеческими криками, задыхался от запаха гари, каменной пыли и выхлопных газов. Раны говорили с ним на языке боли и увечий, и он поневоле прислушивался к ним, но не считал их первостепенной заботой. Оглушенный, контуженный, ошарашенный, обессиленный, он едва держался на ногах. Наконец он опустился на колени; вероятно, в него попали еще пули, но полной уверенности не было.

Он упал у пролома и решил, что может немного полежать здесь. Стало светлее. Его одолевала усталость. В воздухе колыхалась бледная пелена пыли. Он посмотрел на небо – голубое небо: как же оно было прекрасно, пусть и увиденное сквозь пыль. Прислушиваясь к лязгу танков, которые поднимались по усеянному камнями склону, он сказал себе, что, как всегда у танков, этот лязг заглушает рев моторов.

– Господа, – пробормотал он неистово-голубому небу, – я вспомнил слова о героизме, сказанные мне когда-то обожаемой Сма. Звучало это приблизительно так: «Закалве, во всех человеческих обществах, с которыми нам приходилось сталкиваться, независимо от эпохи и стадии развития, хватало энергичных молодых людей, готовых убивать и умирать ради безопасности, удобств и предрассудков своих стариков. То, что ты называешь героизмом, есть всего лишь отражение простого факта: идиотов всегда и везде хватает». – Он вздохнул. – Конечно, она сказала «почти во всех», ведь Культура любит, чтобы везде были исключения, но… суть такова… я думаю…

Он перевернулся, чтобы не видеть мучительно-голубого неба, и уставился на мутную пелену пыли.

Наконец он неохотно приподнялся, сел, потом встал на колени, потом, ухватившись за шест и опираясь на него, поднялся на ноги, не обращая внимания на мучительную боль во всем теле, и двинулся к обломкам стены. Он как-то сумел дотащиться, доползти, доковылять до вершины, где еще остался ровный и широкий, словно дорога в небо, участок стены. Здесь в лужах крови лежало около десятка мертвых солдат. Укрепления были испещрены пулями и посерели от пыли.

Он побрел к мертвецам, словно хотел к ним присоединиться, и поглядел на небо в поисках модуля.

Прошло некоторое время, прежде чем сверху заметили букву «З», выложенную из мертвых тел на гребне стены. Но на местном языке начертание ее было сложным, и он воспроизвел букву неточно.

I

На «Стаберинде» не горело ни одного огня. В сером утреннем свете – солнце еще не начало всходить – нечетко вырисовывался силуэт приземистого корабля: конус, на котором едва угадывались концентрические круги палуб и ряды пушек. Болотный туман, стелившийся между человеком и зиккуратом-кораблем, создавал впечатление, будто черная громада вовсе не стоит на поверхности, а парит над ней, висит грозной, черной тучей.

Он смотрел усталыми глазами, стоя на усталых ногах. Здесь, вблизи от города и корабля, ощущалось дуновение морского воздуха и еще – его нос был так близко к бетону бункера – известковый запах, кисловатый и горький. Он попытался вспомнить сад и запах цветов, как делал это время от времени, когда бойня начинала казаться слишком бесплодной и жестокой, чтобы быть осмысленной, – но на сей раз не смог призвать к себе этот почти забытый, обольстительно резкий аромат или вспомнить что-нибудь хорошее, связанное с этим садом (вместо этого он снова видел загорелые руки на бледных ягодицах сестры, дурацкий стульчик, выбранный ими для блудодейства… и вспоминал, как в последний раз видел сад, как в последний раз навещал поместье. С танковым корпусом. Он видел, что Элетиомель принес хаос и разрушение в место, которое стало колыбелью для них обоих. Большой дом был разрушен, корабль уничтожен, лес сгорел… Он вспоминал свой последний – перед тем как отомстил тиранической памяти – взгляд на ненавистный летний домик, где некогда увидел их. Танк раскачивается под ним, освещенная и без того поляна выбелена ярким пламенем, в ушах стоит звук, который на самом деле не звук; ну а маленький дом… все еще там; снаряд прошил его насквозь и взорвался где-то в лесу за домом, и ему захотелось рыдать и кричать, разнести все своими собственными руками… Но потом он вспомнил того, кого видел тогда в домике, и стал думать, как бы покончить со всем этим, и нашел в себе силы рассмеяться, и приказал артиллеристу целиться в верхнюю ступеньку домика, и увидел наконец, как тот подскочил и разлетелся в воздухе. Обломки попадали вокруг танка, на него посыпались комья земли, куски дерева и разорванные пучки соломы).

Ночь за пределами бункера стояла теплая и гнетущая. Дневная жара, пойманная и придавленная тяжелыми тучами, прилипла к коже земли, как пропитанная потом рубаха. Может быть, ветер тогда переменился: ему показалось, что в воздухе витает запах травы и сена, перенесенный за сотни километров из великих прерий в глубине материка ветром, который уже затих, так что аромат лишился свежести. Он закрыл глаза и прижался лбом к бетонной стене бункера под щелью, сквозь которую смотрел. Пальцы его, слегка растопырившись, легли на жесткую, зернистую поверхность, и он почувствовал, как плоть прижимается к теплому материалу.

Иногда ему хотелось одного: чтобы все это поскорее кончилось, не важно как. Прекращение – вот все, что было нужно: простое, насущное и соблазнительное, за которое можно заплатить почти любую цену. Вот тогда он непременно вспоминал Даркенс, запертую на корабле, пленницу Элетиомеля. Он знал, что сестра больше не любит их кузена, что их связь была недолгой, ребяческой, – просто девочка-подросток мстила своим родным за какую-то надуманную обиду, за то, что те будто бы предпочитали ей Ливуету. В то время это могло показаться любовью, но он подозревал, что даже сама Даркенс теперь знала: никакой любви не было. Он верил, что сестра стала заложницей против своей воли, – нападение Элетиомеля на город многих застало врасплох. Наступление велось так быстро, что половина горожан тут же оказалась отрезана от внешнего мира. Даркенс не повезло – ее обнаружили, когда она пыталась покинуть погрузившийся в хаос аэропорт. Элетиомель выслал людей на ее поиски.

И надо было, как прежде, сражаться ради нее, даже если ненависть к Элетиомелю почти улетучилась, – ненависть, которая заставляла его драться все эти годы, но теперь сходила на нет, истертая многолетней войной.

Как мог Элетиомель сделать это? Даже если он больше не любил Даркенс (этот монстр утверждал, что предмет его истинной страсти – Ливуета), как он мог использовать ее, словно она – всего лишь один из снарядов в обширных артиллерийских погребах корабля?

И что же он сам должен был делать в ответ? Использовать Ливуету против Элетиомеля, прибегнув к такой же вероломной жестокости?

Ливуета уже обвинила его, а не Элетиомеля во всем случившемся. Что он должен был сделать? Сдаться? Променять сестру на сестру? Предпринять безумную, обреченную на провал попытку освобождения? Просто атаковать?

Он попытался объяснить, что успех принесет только длительная осада, но столько спорил об этом, что сам засомневался.

– Господин командующий?

Он повернулся, посмотрел на нечеткие силуэты командиров у него за спиной.

– Что? – резко сказал он.

– Господин командующий, – это был Свелс, – не пора ли нам направляться назад, в штаб? Туча уже распадается, начиная с востока, и скоро начнет светать… Иначе мы можем оказаться в пределах досягаемости их орудий.

– Знаю, – сказал он и посмотрел на темные очертания «Стаберинде».

Что-то в нем дрогнуло, словно он ожидал, что громадные пушки корабля извергнут пламя прямо на него, здесь и сейчас. Он задвинул металлическую заслонку на смотровой щели. На несколько секунд в бункере стало очень темно, потом кто-то включил резкий желтый свет, и все стоящие заморгали от неожиданности.

Они вышли из бункера; в темноте виднелся длинный силуэт ждавшей их штабной бронемашины. Всевозможные адъютанты и младшие офицеры вытянулись по стойке «смирно», поправили фуражки, приложили руки к козырькам и открыли двери. Он забрался в машину, сел на заднее сиденье, покрытое мехом, посмотрел на трех других командиров, усевшихся рядком напротив него. Бронированная дверь с лязгом захлопнулась. Машина заурчала и тронулась, подпрыгивая на неровной земле, и направилась назад к лесу – прочь от темной громады, оставшейся стоять в ночи.

– Господин командующий, – сказал Свелс, переглянувшись с двумя другими офицерами. – Мы с командирами обсуждали…

– Вы хотите мне сказать, что нам следует атаковать, бомбардировать и обстреливать «Стаберинде», пока его не охватит пламя, а потом бросить десантников на вертолетах, – сказал он, поднимая руку. – Я знаю, что вы обсуждали, и знаю, какие… решения вы приняли, как вам кажется. Меня они не интересуют.

– Господин командующий, мы все знаем, что вашу сестру удерживают на корабле, и понимаем ваши чувства, но…

– Это не имеет отношения к делу, Свелс. Подозрения в том, что это может как-то повлиять на мое решение, оскорбительны для меня. Я исхожу из обстоятельств чисто военного характера. Главное из них состоит в том, что противнику удалось создать крепость, практически неприступную в данный момент. Мы должны дождаться осеннего паводка, когда флот сможет войти в устье и канал, и сражаться со «Стаберинде» на равных. Посылать авиацию или начинать артиллерийскую дуэль было бы верхом глупости.

– Господин командующий, – сказал Свелс, – прискорбно, что мы расходимся с вами во взглядах, но тем не менее…

– Помолчите, Свелс, – сказал он ледяным тоном, и тот закрыл рот. – У меня достаточно проблем, чтобы выслушивать всякий бред, который мои старшие офицеры принимают за серьезное военное планирование. Или чтобы взваливать на себя хлопоты по замене кого-либо из этих старших офицеров.

Некоторое время в салоне слышалось лишь далекое урчание двигателя. Свелс выглядел ошарашенным. Два других офицера сидели, уставившись в пол. Лицо Свелса запунцовело; он снова проглотил слюну. Звук двигателя лишь подчеркивал тишину, царившую в задней части салона, где четырех человек подбрасывало на сиденье. Потом машина вышла на щебеночную дорогу, водитель дал газ и тут же был отброшен к спинке, а трое офицеров качнулись в его сторону, приняв затем прежнее положение.

– Господин командующий, я готов оста…

– Может, прекратим этот разговор? – жалобно сказал он, надеясь, что такой тон заставит Свелса замолчать. – Хоть этот груз с меня можно снять? Я прошу одного: делайте то, что вы обязаны делать. Не нужно лишних споров. Давайте будем сражаться с врагом, а не друг с другом.

– …оставить ваш штаб, если вам так угодно, – договорил Свелс.

Казалось, звук двигателя теперь вообще не проникал в заднюю часть салона. Там установилось ледяное молчание (не повисшее в воздухе, а отраженное на лице Свелса и в неподвижных, напряженных позах двух других командиров), словно раннее дыхание зимы, до которой оставалось еще полгода. Он хотел закрыть глаза, но не мог позволить себе такой слабости, а потому устремил взгляд на того, кто сидел напротив.

– Господин командующий, должен вам сказать, что я не согласен с вашей стратегией. И не только я. Пожалуйста, поверьте мне, что я и другие командиры любим вас, как мы любим нашу страну. Всем сердцем. Но именно поэтому мы не можем стоять в стороне, когда вы отвергаете все, что вам дорого, и все, во что мы верим, отстаивая ошибочное решение.

Он увидел, как сплелись пальцы Свелса – будто в мольбе. Ни один благородный джентльмен, подумал он – словно во сне, – не должен начинать предложения со злополучного «но»…

– Господин командующий, поверьте мне, я хочу оказаться неправым. Я и другие командиры изо всех сил старались встать на вашу точку зрения, но это оказалось невозможным. Если вы питаете хоть малейшее уважение к вашим подчиненным, то мы умоляем вас взвесить все еще раз. Вы можете снять меня за эти слова, если сочтете необходимым. Предайте меня военно-полевому суду, разжалуйте, накажите, запретите упоминать мое имя. Но прошу вас, измените свое решение, пока еще не поздно.

В салоне воцарилось молчание. Машина мчалась по дороге, время от времени закладывая виражи, отклоняясь то влево, то вправо, чтобы не угодить в выбоины, и… и мы все, подумал он, в этом желтом свете, должно быть, выглядим замороженными, словно закоченевшие мертвецы.

– Остановите машину, – услышал он свой голос.

Его палец уже нажимал кнопку переговорного устройства. Машина со скрежетом остановилась. Он открыл дверь. Глаза Свелса были закрыты.

– Выходите, – велел он ему.

Свелс прямо на его глазах, казалось, превратился в старика, которому достался первый из множества ударов; он будто съежился, сжался. Дверь готова была закрыться от теплого ветра. Свелс одной рукой придерживал ее.

Согнувшись, офицер медленно вышел из машины. Несколько мгновений он стоял у темной дороги, и свет изнутри машины освещал его лицо, а потом свет погас.

Закалве захлопнул дверь.

– Поехали, – сказал он водителю.

Они понеслись прочь от рассвета и «Стаберинде», чтобы не дать пушкам корабля нацелиться и уничтожить их.

Они рассчитывали на победу. Весной у них было больше солдат и припасов, а главное – больше тяжелой артиллерии. На море «Стаберинде» представлял определенную угрозу, но был малоэффективен: кораблю не хватало топлива, чтобы всерьез угрожать силам и конвоям противника. Скорее он даже являлся обузой. Но потом Элетиомель приказал отбуксировать громадный корабль к сухому доку по каналам, судоходным лишь в определенные времена года, с постоянно меняющимися берегами. В доке провели взрывные работы, освобождая дополнительное место; корабль затащили туда, потом закрыли шлюзы, выкачали воду и залили в док бетон, предусмотрев (по предложению советников Элетиомеля) некую амортизирующую подушку между металлом и бетоном, – иначе от выстрела собственных пушек полуметрового калибра корабль быстро развалился бы. Было подозрение, что этим материалом послужил обычный мусор, отходы.

Ему это показалось чуть ли не забавным.

На самом деле «Стаберинде» вовсе не был неприступным (хотя и стал в буквальном смысле непотопляемым). Корабль можно было захватить, заплатив за это страшную цену.

И конечно, если бы войска на корабле, в городе и поблизости от того и другого получили передышку и время для перевооружения, то они могли бы попытаться прорвать блокаду. Эта возможность тоже обсуждалась: Элетиомель вполне был на такое способен.

Но что бы он об этом ни думал, как бы ни пытался решить проблему, та никуда не девалась. Люди будут делать то, что он скажет, командиры – тоже. Если нет – он их заменит. Политики и церковь предоставили ему свободу действий и обещали поддержать его в любой ситуации. С этой стороны он чувствовал себя в безопасности – настолько, насколько это возможно для командующего. Но что он должен делать?

Он надеялся, что получит идеально вымуштрованную армию мирного времени, великолепную и впечатляющую, а впоследствии передаст ее кому-нибудь из молодых придворных в таком же похвальном состоянии, – и традиции чести, повиновения и долга не будут прерваны. А оказалось, что он поставлен во главе армии, ведущей кровавую войну, причем армия противника, насколько он знал, состояла большей частью из его соотечественников. И возглавлял эту армию человек, которого он когда-то считал другом, чуть ли не братом.

И вот ему приходилось отдавать приказы, которые для многих означали гибель, жертвовать сотнями, а иногда и тысячами жизней; он понимал, что посылает людей почти на верную смерть только для того, чтобы закрепиться на важной позиции, выполнить задание, защитить крайне необходимый плацдарм. И всегда, хотел он этого или нет, страдали и штатские. Самые тяжелые потери несли те, ради кого – якобы – две армии вели кровавые сражения.

Он пытался прекратить эту войну, пытался с самого начала прийти к соглашению, но обе стороны не желали идти на уступки и готовы были заключить мир только на выгодных для себя условиях. У него не было реальной политической власти, и приходилось продолжать бойню. Собственные успехи удивили его, как и других, – не в последнюю очередь, вероятно, Элетиомеля. Но вот теперь, в шаге от – вероятно – победы он не знал, что делать.

Теперь он больше всего хотел спасти Даркенс. Он видел слишком много мертвых, сухих глаз, почерневшей на воздухе крови, обсиженной мухами плоти; в его сознании эти ужасные картины никак не связывались с традициями и с честью, за которые будто бы и шла война. Теперь ему казалось, что сражаться стоит лишь ради жизни одного, любимого, человека: только это представлялось ему реальным, только это могло спасти его от безумия. Признать, что в происходящем здесь кровно заинтересованы миллионы других людей, означало взвалить на свои плечи слишком тяжкое бремя; это означало признание, пусть и косвенное, того, что ответственность за гибель сотен тысяч людей лежит – по крайней мере, частично – на нем, хотя он, как никто другой, старался свести число жертв к минимуму.

А потому он выжидал, сдерживал высших офицеров и командиров эскадрилий, ждал ответа Элетиомеля на посылаемые тому сигналы.

Двое других офицеров ничего не сказали. Он выключил свет в салоне, отодвинул шторки и принялся смотреть, как мимо проносится лес: черная масса под тяжелыми предрассветными небесами стального цвета.

Машина проезжала мимо плохо видных бункеров, темных траншей, неподвижных фигур, остановившихся грузовиков, замаскированных танков, заклеенных лентами окон, зачехленных пушек, поднятых шлагбаумов, серых полян, разрушенных зданий и прожекторов, светивших сквозь узкую щелку, – мимо всего, чем обычно изобилует местность вокруг главной квартиры. Он смотрел вокруг и хотел (по мере приближения к центру, к старому замку, который в последние два-три месяца фактически стал для него домом) мчаться мимо всего этого без остановки, ехать вечно через рассвет, день и ночь, по просеке между стоящих стеной деревьев в никуда, в ничто, к никому (пусть и в ледяной тишине), навсегда оставаться на вершине страданий, испытывая извращенную радость оттого, что теперь-то эти страдания уже не станут сильнее; безостановочно двигаться и двигаться, принимать безотлагательные решения, способные повлечь за собой ошибки, которые он никогда не забудет, которые ему никогда не простят…

Машина остановилась во дворе замка. Он вышел и, окруженный адъютантами, поспешил к величественному старому дому, где когда-то размещался штаб Элетиомеля.

На него вывалили кучу сведений – информацию о тыловом обеспечении, разведданные, сообщения о столкновениях, отвоеванных и утраченных позициях, просьбы штатских лиц и иностранных корреспондентов о встрече с ним. Он приказал разобраться во всем этом своим подчиненным. Шагая через две ступеньки, он вступил в свои апартаменты, снял мундир и фуражку, передал их адъютанту и заперся в своем темном кабинете, где закрыл глаза, упершись спиной в двойную дверь и вцепившись пальцами в медные ручки. Это тихое, темное помещение было для него как бальзам на душу.

– Ездил поглазеть на чудовище, да?

Он вздрогнул, но тут же узнал голос Ливуеты. Увидев у окна ее темную фигуру, он позволил себе расслабиться.

– Да, – сказал он. – Закрой шторы.

Он включил свет.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросила Ливуета, подходя к нему: руки сложены на груди, темные волосы собраны в хвост, на лице – тревога.

– Не знаю. – Он подошел к столу, сел и потер лицо ладонями. – А чего ты хочешь?

– Поговори с ним, – сказала она, садясь на уголок стола и по-прежнему держа руки скрещенными на груди. На ней были длинная темная юбка и темный жакет. Теперь она все время одевалась в темное.

– Он не станет говорить со мной, – сказал он, откидываясь к спинке резного стула; младшие офицеры называли стул «троном», и он об этом знал. – От него не добиться ответа.

– Может быть, ты не так с ним разговариваешь?

– Получается, я не знаю, что ему сказать. – Он снова закрыл глаза. – Возьми и сама сочини следующее послание.

– Ты не позволишь мне написать то, что я хотела бы, а если и позволишь, то все равно поступишь по-своему.

– Мы не можем просто сложить оружие, Лив, а его вряд ли устроит что-либо иное. Никаких других предложений он не примет.

– Вы могли бы встретиться с глазу на глаз. Может быть, тогда удастся договориться.

– Лив, первый парламентер, которого мы к нему отправили, вернулся с СОДРАННОЙ КОЖЕЙ! – Под конец фразы он перешел на крик, внезапно теряя терпение и контроль над собой.

Ливуета вздрогнула, отошла от стола и села в широкое резное кресло. Ее длинные пальцы принялись теребить золотую нить, вплетенную в подлокотник.

– Извини, – сказал он тихим голосом. – Я сорвался.

– Это наша сестра, Чераденин. Мы наверняка можем сделать что-то еще.

Он оглядел комнату в поисках нового источника вдохновения.

– Лив, мы уже говорили об этом тысячу раз. Как ты… Как мне тебе объяснить? – Он хлопнул ладонями по столу. – Я делаю все, что могу. Я хочу освободить ее не меньше твоего, но пока она в его руках, я почти бессилен. Я могу только атаковать. Но тогда она, скорее всего, погибнет.

Сестра покачала головой.

– Что произошло между вами? – спросила она. – Почему вы не можете поговорить друг с другом? Как вы могли забыть все, что нас связывало с детства?

Он покачал головой, оторвался от стола и повернулся к уставленной книжными стеллажами стене, скользя взглядом по сотням корешков и не видя названий.

– Ах, Ливуета, – устало сказал он, – ничего я не забыл.

Страшная тоска охватила его, словно громадность их общей потери становилась для него очевидной лишь в присутствии кого-то другого.

– Ничего я не забыл, – повторил он.

– Должен же быть какой-то выход, – гнула свое сестра.

– Ливуета, поверь мне, его нет.

– Я верила тебе, когда ты говорил, что она цела и в безопасности, – сказала женщина, глядя на подлокотник кресла, выковыривая длинными ногтями драгоценную нить. Губы ее были плотно сжаты.

– Ты была больна, – вздохнул он.

– И что с того?

– Ты могла умереть! – Он подошел к шторам и начал расправлять их. – Ливуета, я не мог тебе сказать, что они схватили Дарк. Потрясение могло быть слишком…

– …велико для несчастной, слабой женщины, – закончила Ливуета, качая головой и продолжая выковыривать золотую нить из подлокотника. – Лучше бы ты избавил меня от этого оскорбительного вранья и сказал правду о моей сестре.

– Я пытался сделать как лучше, – сказал он, направляясь в ее сторону, но остановился на полпути и отошел к углу стола, на котором недавно сидела Ливуета.

– Ну конечно. Привычка брать на себя ответственность, видимо, приходит вместе с высоким положением. И разумеется, я должна быть тебе благодарна.

– Лив, пожалуйста… Неужели обязательно…

– Что – обязательно? – Она посмотрела на него горящими глазами. – Обязательно усложнять тебе жизнь? Так?

– Я только хочу, – медленно произнес он, стараясь сдерживаться, – чтобы ты попыталась понять… Мы должны стать одним целым и поддерживать друг друга.

– Ты хочешь сказать, что я должна поддерживать тебя, а сам меж тем не собираешься поддерживать Дарк.

– Черт побери, Лив! – закричал он. – Я делаю все, что в моих силах! И потом, речь не только о ней. Я должен думать и о других людях. Обо всех моих солдатах, о штатских внутри города, обо всей этой чертовой стране!

Он подошел к сестре, встал на колени перед большим креслом и положил руку на подлокотник, который теребила она.

– Ливуета, пожалуйста, – взмолился он. – Я делаю все, что могу. Помоги мне. Поддержи меня. Другие командиры хотят атаковать. Я – единственное, что стоит между Даркенс и…

– Может быть, ты и должен атаковать, – вдруг сказала она. – Может быть, именно этого он и не ждет.

Он покачал головой:

– Даркенс у него на корабле. Прежде чем захватить город, нам придется уничтожить корабль. – Он заглянул сестре в глаза. – Ты уверена, что он не убьет Даркенс? Если, конечно, та останется в живых во время штурма.

– Да. Уверена.

Некоторое время он выдерживал взгляд Ливуеты, не сомневаясь, что она согласится с ним или хотя бы отвернется. Но Ливуета не отводила глаз.

– Нет, – произнес он наконец, – я не могу пойти на такой риск.

Он вздохнул, закрыл глаза, положил голову на подлокотник.

– На меня со всех сторон оказывают… сильнейшее давление, – продолжил он, попытавшись взять ее за запястье, но Ливуета отдернула руку. – Ливуета, тебе не приходит в голову, что я переживаю и мне небезразлично, что случится с Дарк? Неужели, по-твоему, я уже не тот брат, которого ты знала, не тот солдат, каким меня сделали? Неужели ты думаешь, что если в моем подчинении целая армия, а вокруг меня адъютанты и офицеры, которые беспрекословно мне повинуются, я не могу быть одиноким?

Ливуета резко встала – так, чтобы не касаться его.

– Да, – сказала она, глядя на него сверху вниз; он тем временем рассматривал золотую нить в подлокотнике. – Ты одинок, и я одинока, и Даркенс одинока, и он одинок, и все одиноки!

Она быстро повернулась – длинная юбка на мгновение вздулась – и вышла из комнаты. Он слышал, как хлопнула дверь, но не шевельнулся, стоя на коленях перед пустым креслом, словно отвергнутый любовник. Потом он засунул мизинец под золотую петельку, вытянутую Ливуетой, дернул за нее, и нить порвалась.

Он медленно поднялся, подошел к окну, протиснулся за шторы и встал, глядя на серый рассвет. Внизу, в клочьях тумана, двигались машины и люди, словно завернутые в камуфляжную паутину самой природой.

Он завидовал тем, кого видел внизу, уверенный, что большинство из них, в свою очередь, завидуют ему. Он управлял всем, у него была мягкая кровать, ему не нужно было месить окопную грязь или класть в сапоги камешки, чтобы не заснуть в карауле… И все же он завидовал этим людям: им нужно было лишь выполнять приказания. И – признавался он себе – завидовал Элетиомелю.

Будь он больше похож на Элетиомеля… Эта мысль посещала его слишком часто. Будь ему свойственны такое же жестокое коварство, такое же невольное вероломство… Он хотел быть таким.

Он скользнул обратно за шторы, стыдясь своих мыслей. Подойдя к столу, он выключил свет и сел на прежнее место.

«На трон», – подумал он и впервые за много дней усмехнулся: трон был символом власти, а он чувствовал себя совершенно бессильным.

Судя по звуку, внизу остановился грузовик – там, где не должен был останавливаться. Он замер, внезапно подумав о мощной бомбе под своим окном… и его охватил ужас. Вслед за отрывистым лаем сержанта послышались звуки разговора, и грузовик отъехал чуть в сторону, хотя звук мотора был по-прежнему слышен.

Спустя некоторое время он услышал громкие голоса на лестнице: было в них что-то такое, отчего мороз подирал по коже. Он сказал себе, что это все глупости, и включил свет. Но голоса по-прежнему доносились до него. Потом раздалось что-то вроде резко оборвавшегося крика. Он вздрогнул, расстегнул кобуру, жалея, что при нем нет ничего внушительнее этой игрушки, и подошел к двери. Голоса звучали странно: одни были громкими, настойчивыми, и их обладателей, похоже, кто-то старался успокоить. Он приоткрыл дверь и вышел из кабинета. Адъютант стоял у дальней двери, выходившей на лестницу, и смотрел вниз.

Он засунул пистолет в кобуру, подошел к адъютанту и тоже посмотрел вниз. Там стояла Ливуета, глядя на него широко раскрытыми глазами, а вместе с ней – несколько солдат и один из высших офицеров. Все они окружили маленький белый стул. Он нахмурился. Ливуета выглядела глубоко потрясенной. Он быстро спустился вниз, и женщина вдруг пошла ему навстречу широкими шагами; юбка ее взметнулась. Бросившись к нему, Ливуета обеими руками уперлась ему в грудь. Ошеломленный, он подался назад.

– Нет, – сказала она, вперившись в него горящими глазами; лицо ее было бледнее смерти. – Иди обратно.

Голос Ливуеты звучал так глухо, словно принадлежал вовсе не ей.

– Ливуета… – раздраженно сказал он, отталкиваясь от стены и пытаясь заглянуть через плечо женщины – туда, где люди суетились вокруг маленького белого стула.

Та снова оттолкнула его.

– Иди обратно!

Глухой, незнакомый голос.

Он ухватил ее за оба запястья.

– Ливуета, – сказал он тихим голосом, указывая взглядом на людей внизу, в холле.

– Иди обратно, – снова раздался странный, пугающий голос.

Он раздраженно оттолкнул сестру и попытался пройти мимо, но Ливуета схватила его сзади.

– Назад! – прохрипела она.

– Ливуета, прекрати!

Ему стало неловко. Он стряхнул с себя ее руки и поспешил вниз по ступенькам, прежде чем сестра опять вцепится в него. Но она бросилась следом и ухватила его за талию.

– Иди обратно! – взвизгнула она.

Он повернулся.

– Прекрати! Я хочу знать, что происходит!

Пользуясь тем, что был сильнее, он высвободился, отшвырнул ее от себя и пошел вниз по лестнице, а потом – по плиткам пола туда, где группа людей безмолвно стояла вокруг маленького белого стула.

Стул был очень маленьким и казался таким хрупким, что мог развалиться под взрослым человеком. Стул был маленьким и белым, и когда он сделал еще пару шагов, то остальные люди, и холл, и замок, и весь мир, и вся вселенная исчезли в темноте и безмолвии, а он, замедляя шаг, подходил все ближе и ближе – пока не увидел, что стул сделан из костей Даркенс Закалве.

Бедренные кости пошли на задние ножки, большеберцовые и какие-то еще – на передние. Кости рук образовывали каркас сиденья, из ребер сделали спинку. Под ребрами находился таз, раздробленный много лет назад в каменном корабле и потом долго сраставшийся. Был виден и более темный материал, который хирурги использовали для скрепления костей. Над ребрами была ключица, тоже сломанная и вылеченная, – напоминание о падении с лошади.

Кожу выдубили и сделали из нее подушечку, в пупок вложили маленькую пуговицу, а в одном углу оказалось то место, где начинались темные, чуть рыжеватые волосы.

Он помнил лестницу, Ливуету, адъютанта, кабинет адъютанта, себя – он снова стоял за своим столом и думал.

Он почувствовал вкус крови во рту и посмотрел на свою правую руку. Кажется, он ударил Ливуету, поднимаясь наверх. Ужасно – как можно так поступать с собственной сестрой?

Он оглянулся, отвлекшись на минуту. Все вокруг было нечетким, расплывчатым.

Он поднял руку, чтобы протереть глаза, и увидел в ней пистолет.

Он приставил пистолет к виску.

Он понял, что именно этого и хочет от него Элетиомель, но что может сделать человек против такого чудовища? Есть ведь предел тому, что можно вынести.

Он улыбнулся, глядя на дверь (кто-то стучал в нее, выкрикивал слово, которое, возможно, было его именем; теперь он уже не мог вспомнить). Как глупо. Делать То, Что Полагается. Единственная Возможность. Почетный Выход. Какая чушь. Одно лишь отчаяние; рассмеяться в последний раз, открыть рот, чтобы противостоять миру через преграду – кость…

Но что за непревзойденное мастерство, что за способности, что за гибкость, что за обескураживающая жестокость, что за умение сделать правильный выбор оружия – оружием может служить все…

Рука его дрожала. Он видел, что двери скоро поддадутся: видимо, кто-то упорно ломился в них. Кажется, он успел их запереть. В комнате никого больше не было. Следовало выбрать пистолет покрупнее: этот слабоват для задуманного.

Во рту стояла сушь.

Он приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок.

Осажденные на «Стаберинде» и вокруг него прорвали осаду за час, пока хирурги еще продолжали бороться за его жизнь.

Битва была жаркая, и они почти победили.

Глава четырнадцатая

– Закалве…

– Нет.

Все тот же отказ. Они стояли в парке у края большого, аккуратно скошенного луга, под высокими подстриженными деревьями. Теплый ветерок приносил запах океана и легкий аромат цветов, шепчущихся за кустарником. За рассеивающимся утренним туманом угадывались два солнца. Сма сердито покачала головой и отошла в сторону.

Он приник к дереву, держась за грудь и тяжело дыша. Поблизости парил Скаффен-Амтискав, наблюдая за человеком и одновременно играя с насекомым на стволе другого дерева.

Скаффен-Амтискав решил, что человек сошел с ума; он явно был не в себе. Он так и не смог объяснить, зачем он бродил среди бойни, которой сопровождался штурм цитадели. Когда Сма с автономником наконец подобрали его на стене, изрешеченного пулями, полумертвого, в бреду, он настоял, чтобы его состояние стабилизировали, но не более того. Он не хотел, чтобы его приводили в порядок, не слушал никаких доводов разума. Однако «Ксенофоб» – когда все оказались на борту дозорника – отказался признать его сумасшедшим и неспособным принимать решения. А потому корабль послушно погрузил человека в состояние сна, замедлив у него обмен веществ, на время пятнадцатидневного полета до планеты, где теперь жила женщина по имени Ливуета Закалве.

Он вышел из своего медленного сна таким же больным, каким погрузился в него: не человек, а ходячее кладбище, да еще с двумя застрявшими в теле пулями. Но он отказывался от любого лечения, пока не увидит эту женщину. Странное желание, думал Скаффен-Амтискав, растягивая поле, чтобы преградить путь маленькому насекомому, которое нащупывало и прокладывало себе дорогу вверх по стволу дерева. Покачивая усиками, оно двинулось в другую сторону. Выше на стволе находилось насекомое иного вида, и Скаффен-Амтискав пытался устроить их встречу, любопытствуя, что при этом произойдет.

Странное и даже – нет, в самом деле – извращенное.

– Ну ладно. – Он закашлялся (автономник знал, что одно его легкое заполняется кровью) и оттолкнулся от дерева. – Идем.

Скаффен-Амтискав с сожалением прекратил игру с двумя насекомыми. Здесь, на этой планете, он испытывал непонятное чувство. Контакт еще не успел досконально ее изучить. Планету обнаружили путем вычислений, а не наткнулись на нее. Ничего особо необычного здесь не было, беглое исследование планеты уже провели, но формально она оставалась неизведанной территорией. И поэтому Скаффен-Амтискав пребывал в состоянии повышенной готовности – мало ли какие неприятные сюрпризы их ждут.

Сма приблизилась к бритоголовому человеку и обняла его за талию, помогая идти. Они вместе прошли по пологому склону до невысокого хребта. Скаффен-Амтискав, укрываясь за кронами высоких деревьев, смотрел, как эти двое двигаются, а когда они почти достигли вершины склона, медленно спустился к ним.

Ноги у человека подогнулись, когда он увидел то, что находится с другой стороны склона, вдалеке. Автономник решил, что тот упал бы, не поддержи его Сма.

– Черрт! – выдохнул он и попытался выпрямиться, мигая от солнечных лучей, пробившихся сквозь туман, который понемногу рассеивался.

Он сделал еще несколько неуверенных шагов, оттолкнул Сма и повернулся, оглядывая парк: подстриженные деревья, ухоженные газоны, декоративные стенки, изящные беседки, выложенные камнями пруды, тенистые тропинки в тихих рощах. А вдалеке среди зрелых деревьев – черный силуэт разоренного «Стаберинде».

– Эти суки соорудили здесь парк, – выдохнул он и остановился, покачиваясь и слегка сгибаясь; взгляд его был устремлен на старый корабль.

Сма подошла к нему; казалось, он начал слегка оседать. Сма опять обняла его за талию. Он поморщился от боли. Оба пошли по тропинке, которая вела к кораблю.

– Зачем ты хотел увидеть это, Чераденин? – тихо спросила Сма.

Они шагали по тропинке, хрустя гравием. Автономник парил позади них, на высоте больше человеческого роста.

– А-а? – Тот на секунду отвел взгляд от корабля.

– Зачем ты захотел приехать сюда, Чераденин? – спросила Сма. – Ее здесь нет. Она в другом месте.

– Я знаю, – еле слышно проговорил он. – Я это знаю.

– Так зачем тебе нужно было видеть эту развалину?

Он помолчал несколько секунд, словно не слышал вопроса, потом глубоко вздохнул (поморщившись при этом от боли), тряхнул головой (на лбу проступили капельки пота) и сказал:

– Ну, просто… ради прежних времен… – Они миновали еще одну группу деревьев и вышли из рощицы; он снова тряхнул бритой головой, когда смог лучше разглядеть корабль. – Не ожидал… что они сделают с ним такое.

– Что?

– Вот это.

Он кивнул в сторону черной громады.

– Но что именно они сделали, Чераденин? – терпеливо спросила Сма.

– Сделали из него… – начал было он, но остановился, закашлявшись, и тело его напряглось от боли. – Сделали из этой чертовой штуки… аттракцион. Сохранили ее.

– Что сохранили? Корабль?

Он посмотрел на Сма так, словно та была сумасшедшей.

– Да. Да, корабль.

Всего лишь большой старый корабль в доке, залитом бетоном, насколько мог видеть Скаффен-Амтискав. Он связался с «Ксенофобом», который проводил время за составлением подробной карты планеты.

«Привет, корабль. Эти руины в парке… Закалве, кажется, сильно взволнован. Интересно почему. Не проведете маленькое исследование?»

«Немного погодя. Мне еще остались один континент, глубоководные впадины и кора».

«Континент никуда не уйдет. А эти сведения могут понадобиться прямо сейчас».

«Терпение, Скаффен-Амтискав».

«Вот зануда», – подумал автономник, обрывая связь.

Два человека шли по петляющей тропинке мимо урн для мусора и скамеек, столиков для пикников и информационных стендов. Скаффен-Амтискав активизировал на ходу один из старых информационных стендов. Медленно закрутилась потрескавшаяся пленка: «Судно, которое вы видите перед собой…» Автономник подумал, что это займет лет сто, и ускорил прокрутку с помощью своего эффектора, отчего голос превратился в высокий писк. Пленка порвалась. Скаффен-Амтискав дал стенду эффекторный эквивалент пинка, оставив его дымиться и сочиться расплавленным пластиком на гравий. Два человека тем временем вошли в тень разбитого корабля.

Корабль остался таким, каким был: покореженный, со щербинами от бомб, снарядов, взрывов, – но не уничтоженный. На броне – в местах, недосягаемых для человеческих рук и дождевой воды, – сохранились следы сажи от пожара двухсотлетней давности. Орудийные башни без верха напоминали вскрытые консервные банки; палубы щетинились стволами и дальномерами, торчавшими в разные стороны; части рангоута и антенны, сцепившись друг с другом, лежали на разбитых прожекторах и перекошенных тарелках радаров; единственная большая труба покосилась и проржавела.

Маленький трап под навесом вел на главную палубу. Они последовали за парой с двумя детьми. Скаффен-Амтискав парил, почти невидимый, в десятке метров сзади, медленно поднимаясь вместе с ними. Одна из малышек испуганно закричала при виде идущего следом мужчины с гладко выбритым черепом и выпученными глазами. Мать взяла девочку на руки.

Когда они добрались до палубы, ему пришлось остановиться и передохнуть. Сма довела его до скамейки. Некоторое время он сидел, согнувшись, потом поднял глаза на закопченный и ржавый металл вокруг себя. Покачав бритой головой, он пробормотал что-то себе под нос и наконец тихо рассмеялся, держась за грудь и кашляя.

– Музей, – сказал он. – Настоящий музей…

Сма прикоснулась к его влажному лбу. На ее взгляд, выглядел он просто ужасно, а голый череп вовсе ему не шел. Простая темная одежда, в которой его нашли на стене цитадели, была вся в дырах и пятнах засохшей крови. На «Ксенофобе» это тряпье почистили и отремонтировали, но здесь, среди ярко одетых людей, оно казалось совсем неуместным. Даже брюки и жакет Сма можно было назвать мрачноватыми в сравнении с веселыми, цветастыми нарядами других посетителей парка.

– Призраки прошлого, Чераденин? – спросила его Сма.

Он кивнул.

– Да, – выдохнул он, глядя на последние клочья тумана, улетающие и исчезающие, точно флажки из прозрачной ткани, сорванные с наклонившейся главной мачты. – Да.

Обернувшись, Сма обвела взглядом парк и город справа от него.

– Это твоя родина?

Казалось, он не слышит ее. Спустя немного времени он медленно встал и с отсутствующим выражением посмотрел в глаза своей спутницы. Дрожь прошла по ее телу. Сма попыталась вспомнить, сколько же лет Закалве.

– Пойдем, Дар… Дизиэт. – Он слабо улыбнулся. – Отведи меня к ней. Пожалуйста.

Сма пожала плечами, обхватила его рукой за плечи и повела назад к трапу.

– Автономник, – сказала Сма в брошку на лацкане жакета.

– Да?

– Наша дама все еще там, где была в последний раз?

– Конечно, – раздался голос автономника. – Хотите вызвать модуль?

– Нет, – сказал он и, споткнувшись, чуть не покатился по лестнице. Сма успела подхватить его. – Не надо модуля. Сядем на… поезд. Или возьмем такси… или…

– Ты уверен?

– Да. Уверен.

– Закалве, – вздохнула Сма, – умоляю, позволь тебя подлечить.

– Нет, – ответил он, ступая на землю.

– Неподалеку есть станция подземки. Нужно повернуть направо, потом еще раз направо, – сообщил автономник Сма, – а оттуда доехать до Центрального вокзала. Поезда на Кураз отправляются с восьмой платформы.

– Ясно, – неохотно сказала Сма, глядя на своего спутника.

Тот смотрел на усыпанную гравием дорожку, словно сосредоточивался на ходьбе – правая нога, левая, опять правая. Когда они проходили под рулем разбитого корабля, он закинул вверх голову и, прищурившись, обвел взглядом высокий нос – V-образный, со слегка изогнутыми сторонами. Сма не могла понять, что выражает его потное лицо: трепет, неверие или ужас.

Поезд быстро домчал их по бетонным туннелям до центра города. Центральный вокзал оказался многолюдным, высоким, гулким и чистым. На сводах стеклянной крыши поблескивали солнечные лучи. Скаффен-Амтискав проделал это путешествие в образе чемодана, не отягощая при этом руки Сма. Раненый человек с другой стороны был для нее куда более тяжелым грузом.

К платформе подъехал поезд на магнитной подвеске; из вагонов высыпала толпа людей. Они вошли внутрь вместе с другими пассажирами.

– Ты как, Чераденин, дотянешь? – спросила Сма.

Он рухнул на сиденье, положил руки на столик – со стороны могло показаться, будто они у него сломаны или парализованы, – и уставился на сиденье напротив, вовсе не замечая города за окном. Поезд набирал скорость на виадуках, несясь к окраинам и пригородам.

– Ничего, дотяну, – кивнул он.

– Да, но сколько вы еще сможете выдержать, Закалве? – сказал автономник, расположившийся на столике перед Сма. – Вид у вас ужасный.

– Все лучше, чем быть похожим на чемодан, – заявил он, посмотрев на Скаффен-Амтискава.

– Ах, как смешно, – отозвалась машина.

«Ну что, закончили со своими чертежами?» – спросил Скаффен-Амтискав у «Ксенофоба».

«Нет еще».

«Не могли бы вы направить хотя бы ничтожную часть своего, как считается, потрясающе быстрого Разума на выяснение того, что же такого интересного было на том корабле?»

«Пожалуй, мог бы, но…»

«Постойте-ка. Что это тут у нас происходит? Послушайте».

– …Думаю, ты все узнаешь. Я тебе уже говорил – это мое прошлое, – сказал он Сма, глядя при этом в окно.

Мимо проносился ярко освещенный город. Глаза у Закалве были широко раскрыты, зрачки увеличены. Сма показалось, что он смотрит на город, но видит что-то другое – или все же видит город, но таким, каким тот был прежде, словно в лучах поляризованного во времени света, улавливаемых лишь его страдающими, горячечными глазами.

– Это твоя родина?

– Все было так давно, – сказал он, кашляя и сгибаясь пополам, держа себя за бок одной рукой. Затем он сделал медленный, глубокий вдох. – Я здесь родился…

Женщина слушала. Слушал автономник. Слушал корабль.

А он рассказывал им историю – о большом доме, стоящем между горами и морем вверх по течению от большого города. Он рассказал о землях, окружавших дом, о прекрасном саде и о троих – позже четверых – детях, что росли в этом доме и играли в саду. Он рассказал о летних домиках, каменном корабле, лабиринте, фонтанах, лужках, развалинах и животных в лесу. Он рассказал о двух мальчиках и двух девочках, о строгом отце и о другом отце, которого никто не видел, потому что он был заточен в городскую тюрьму. Он рассказал о поездках в город, которые, на взгляд детей, слишком затягивались, и о том времени, когда им не разрешалось выходить в сад без охранников, и о том, как они украли ружье, собираясь пострелять в лесу, но добрались только до каменного корабля и застали врасплох отряд убийц, пришедших расправиться с семьей, а затем спасли всех, выстрелом предупредив об опасности. Он рассказал о пуле, которая попала в Даркенс, и об осколке кости, чуть не вонзившемся ему в сердце.

Во рту у него пересохло, голос осип. Сма увидела официанта, толкавшего свою тележку в дальнем конце вагона, и купила пару бутылок лимонаду. Он с жадностью принялся пить, но мучительно закашлялся и после этого лишь пригубливал из стакана.

– И вот началась война, – сказал он, невидяще глядя на пролетающие мимо городские окраины; поезд снова принялся набирать ход, и заоконный пейзаж сделался сплошным зеленым ковром. – И два мальчика, тогда уже ставшие мужчинами… оказались в разных лагерях.

«Великолепно, – сказал „Ксенофоб“ Скаффен-Амтискаву. – Я, пожалуй, предприму наскоро кое-какие изыскания».

«Давно пора», – ответил автономник, не прекращая слушать человека.

И еще он рассказал о войне, об осаде, в которую попал и «Стаберинде», о прорыве осажденной армии… и о мужчине, о мальчике, который играл в саду, а потом, во мраке одной страшной ночи, сделал то, из-за чего получил прозвание Стульщик, и о том раннем утре, когда брат и сестра Даркенс узнали, что сделал Элетиомель, и о том, как брат в эгоистическом отчаянии пытался покончить с собой, забыв о своих генеральских звездах, о подчиненных ему армиях и о собственной сестре.

И еще он рассказал о Ливуете, которая никогда не простила и последовала за ним (он тогда не знал об этом) на другой холодный корабль, целое столетие двигавшийся через неумолимо-спокойный, бескрайний космос туда, где вокруг континентального полюса кружились айсберги, вечно раскалываясь, сталкиваясь, уменьшаясь в размерах… Но потом она потеряла след брата и осталась там. Она искала его долгие годы и не знала, что тот начал совсем другую жизнь, уведенный высокой женщиной, как ни в чем не бывало шагавшей сквозь метель, с маленьким космическим кораблем – преданным зверьком – за спиной.

И тогда Ливуета Закалве сдалась и предприняла еще одно долгое путешествие, чтобы избавиться от груза воспоминаний. Там, где она оказалась после своего странствия (корабль запросил у автономника координаты; Скаффен-Амтискав сообщил ему название планеты и системы, лежащей в нескольких десятилетиях пути), ее и обнаружили, после того как Чераденин Закалве выполнил их последнее задание.

Скаффен-Амтискав помнил это: седоволосая женщина на пороге старости, работающая в больнице в трущобах, жалкий городок, убогие лачуги, разбросанные по земле, словно кучки мусора по грязи, обсаженные деревьями склоны над тропическим городом у сверкающих лагун и золотых песчаных отмелей, за которыми простирался бескрайний океан. Тощая, с кругами у глаз, двое детей с раздутыми животами прижимаются к ней с обоих боков: такой они увидели ее в первый раз. Она стояла посреди заполненной людьми комнаты, дети с воплями дергали ее за подол юбки.

Автономник научился разбираться во всем мимическом диапазоне пангуманоидных видов. По выражению лица Ливуеты Закалве в тот миг, когда она увидела Закалве, Скаффен-Амтискав понял, что является свидетелем чего-то совершенно необычного. Вот это удивление. Вот это ненависть!

– Чераденин… – нежно сказала Сма, прикасаясь к его ладони. Другой рукой она дотронулась сзади до его шеи и погладила ее.

Голова его склонялась все ниже и ниже. Он повернулся к окну и посмотрел, как проносятся мимо прерии, похожие на золотое море. Он поднял руку, медленно провел ею по лбу и по выбритому черепу – так, словно поглаживал длинные волосы.

Куразу довелось побывать и льдом, и огнем, и сушей, и водой. Широкий перешеек некогда был покрыт ледником и усеян камнями, потом планета и континенты изменили свое местоположение, климат стал другим, здесь выросли леса. Потом здесь образовалась пустыня. Потом произошло нечто такое, на что планета не была рассчитана: в перешеек врезался астероид размером с гору, как пуля входит в тело.

Астероид дошел до гранитного сердца планеты, ударив в нее, как в колокол. Впервые встретились два океана, пыль от взрыва застила солнце, начался короткий ледниковый период, исчезли тысячи видов. Предки того вида, который со временем стал господствовать на планете, воспользовались этим катаклизмом к своей выгоде.

По прошествии нескольких тысячелетий кратер стал куполом, океаны снова разделились; это случилось, когда породы (даже казавшиеся неподвижными пласты смещались и вздымались на этих огромных временных и пространственных дистанциях) вернулись на прежнее место, словно с опозданием – спустя века – на коже мира наконец затянулся шрам.

Сма обнаружила в кармане сиденья справочную брошюру и стала ее изучать, но оторвалась от книжки на мгновение, чтобы бросить взгляд на сидящего рядом. Он уснул. Лицо его было изможденным, серым и постаревшим. Никогда он не выглядел таким старым и больным. Черт побери, он выглядел лучше даже с отрубленной головой.

– Ах, Закалве, – прошептала она, покачивая головой. – Что с тобой такое?

– Желание умереть, – тихо пробормотал автономник. – С экстравертными осложнениями.

Сма покачала головой и вернулась к своей брошюре. За человеком, погруженным в беспокойный сон, наблюдал автономник.

Читая про Кураз, Сма вдруг вспомнила громадную крепость, из которой ее забирал модуль «Ксенофоба». Этот солнечный день казался теперь таким же далеким во времени, каким он был в пространстве. Вздохнув, она оторвала взгляд от фотографии перешейка, снятой из космоса, вернулась мыслями к электростанции под дамбой, и тоска по дому обуяла ее.

…Кураз был укрепленным поселком, потом тюрьмой, крепостью, городом, целью. И теперь (может быть, весьма кстати, подумала Сма, глядя на искалеченного, вздрагивающего человека рядом с собой) на огромном каменном куполе разместился городок, бóльшую часть которого занимала крупнейшая в мире больница.

Поезд загрохотал внутри туннеля, пробитого в скалах.

Они вышли на станцию, добрались на лифте до одного из приемных покоев и сели на диван, вокруг которого стояли растения в горшках. В помещении звучала тихая музыка. Автономник, стоя на полу у их ног, тем временем потрошил содержимое ближайшего компьютера в поисках сведений.

– Я нашел ее, – тихо сообщил он. – Подойдите к регистратору и сообщите ваше имя. Я заказал для вас пропуск. Никаких подтверждений не требуется.

– Идем, Закалве. – Сма поднялась, получила пропуск и помогла ему встать на ноги. Он споткнулся. – Послушай, Чераденин, позволь мне хотя бы…

– Проводи меня к ней.

– Давай я поговорю с ней, а потом уже ты.

– Нет. Проводи меня к ней. Сейчас.

Нужное им отделение располагалось еще несколькими уровнями выше и было залито солнечным светом, проникавшим сквозь чистые высокие окна. По небу стремительно бежали белые облачка, а вдалеке, за пестрыми полями и лесом, виднелся океан – линия голубой дымки под небом.

В большом отделении, полном перегородок, тихо лежали старики. Сма помогла ему пройти в дальний конец, где, по словам автономника, находилась Ливуета. Они вышли в короткий широкий коридор. Из боковой комнаты появилась Ливуета и остановилась, увидев их.

Ливуета Закалве постарела: перед ними стояла седоволосая женщина с морщинистым лицом. Глаза ее не потухли. Она слегка распрямила плечи. В руках у нее был глубокий поднос со множеством коробочек и пузырьков.

Ливуета посмотрела на них: мужчина, женщина и маленький светлый чемодан – автономник.

Сма скосила глаза и, прошептав: «Закалве!», подставила руку, помогая ему слегка разогнуться.

Веки его поднялись, он заморгал, а потом, прищурившись, уставился на женщину. Поначалу он, видимо, не узнал ее, потом его глаза медленно засветились пониманием.

– Лив? – сказал он, быстро моргая и косясь на нее. – Лив?

– Здравствуйте, госпожа Закалве, – поприветствовала Сма женщину, когда та не ответила.

Ливуета Закалве презрительно разглядывала человека, повисшего на правой руке посетительницы, затем посмотрела на Сма и покачала головой. Та даже подумала: сейчас все услышат от нее, что никакая она не Ливуета.

– Зачем вы продолжаете делать это? – тихо спросила Ливуета Закалве.

Автономник подумал, что голос у нее совсем молодой. Тут на связь вышел «Ксенофоб» с потрясающей информацией, почерпнутой из исторических хроник.

(«В самом деле? – просигнализировал автономник. – Мертв?»)

– Зачем вы это делаете? – настаивала она. – Зачем вы делаете это… с ним, со мной… зачем? Неужели вы не можете оставить нас в покое?

Сма чуть неловко пожала плечами.

– Лив… – проговорил он.

– Извините, госпожа Закалве, – сказала Сма. – Он просил об этом. Мы ему обещали.

– Лив, пожалуйста, поговори со мной. Дай мне объяс…

– Не надо было делать этого, – сказала Ливуета, глядя на Сма. Потом она перевела взгляд на мужчину, который одной рукой тер свой бритый череп, глупо ухмылялся и моргал. – Он, похоже, болен, – ровным голосом сказала она.

– Так оно и есть, – подтвердила Сма.

– Ведите его сюда.

Ливуета Закалве открыла другую дверь. Комната с кроватью. Скаффен-Амтискав в свете новой информации, только что полученной от корабля, пытался понять, что же именно происходит здесь, и несколько удивлялся тому, что женщина так спокойна. В прошлый раз она пыталась убить этого человека, и автономнику пришлось срочно вмешаться.

– Я не хочу ложиться, – возразил он, увидев кровать.

– Тогда просто посиди, Чераденин, – велела Сма.

Ливуета Закалве энергично тряхнула головой, пробормотав что-то такое, чего даже автономник не смог разобрать. Поставив поднос с лекарствами на столик, она встала в углу комнаты, скрестив руки на груди. Мужчина сел на кровать.

– Я оставлю вас вдвоем, – сказала женщине Сма. – Мы будем рядом, за дверью.

«Достаточно близко, чтобы я мог все слышать и остановить ее, если она вдруг снова захочет убить тебя», – подумал автономник.

– Нет, – сказала женщина, покачав головой и по-прежнему бесстрастно глядя на мужчину, сидящего на кровати. – Нет, не уходите. Я ничего не…

– Но я хочу, чтобы они вышли, – сказал он, закашлялся и согнулся почти пополам, едва не свалившись с кровати.

Сма подошла к нему и помогла отодвинуться от края.

– Почему ты не можешь говорить в их присутствии? – спросила Ливуета Закалве. – Чего они не знают?

– Я хочу поговорить с тобой… наедине. Лив, пожалуйста. – Он глядел на нее. – Пожалуйста…

– Мне нечего тебе сказать. А тебе нечего сказать мне.

Автономник услышал чей-то голос в коридоре. В дверь постучали, и Ливуета открыла ее. Вошла молодая женщина. Назвав Ливуету «сестрой», она сказала, что пора готовить одного из пациентов.

Ливуета Закалве посмотрела на часы.

– Мне нужно идти, – обратилась она к ним.

– Лив! Лив, пожалуйста! – Он подался вперед с кровати, упираясь локтями в колени и выставив перед собой ладони. – Пожалуйста!

В его глазах стояли слезы.

– Нет смысла. – Пожилая женщина покачала головой. – Ты просто глуп.

Она подняла глаза на Сма и проговорила:

– Не приводите больше его ко мне.

– ЛИВ!

Дрожа, он упал на кровать и свернулся калачиком. Автономник ощутил жар, исходящий от его бритой головы, увидел, как запульсировали сосуды на шее и руках.

– Чераденин, не надо, – сказала Сма, подойдя к кровати. Опустившись на колено, она взяла его за плечи.

Послышался стук – рука Ливуеты Закалве стукнула по столу. Мужчина заходился в рыданиях. Автономник почувствовал, как изменился характер волн, исходивших от его мозга. Сма посмотрела на женщину.

– Не называйте его так! – воскликнула Ливуета Закалве.

– Как не называть? – спросила Сма.

«Порой Сма соображает туговато», – подумал автономник.

– Чераденином.

– Почему?

– Это не его имя.

– Не его?

Сма недоуменно глядела на женщину. Автономник снял энцефалограмму, проверил кровообращение и пришел к выводу, что катастрофа близка.

– Нет, не его.

– Но… – начала Сма, потом решительно тряхнула головой. – Ведь это ваш брат, это Чераденин Закалве.

– Нет, госпожа Сма, – сказала Ливуета Закалве, снова подняла поднос и одной рукой открыла дверь. – Это не так.

– Аневризма! – быстро проговорил автономник и пронесся мимо Сма к кровати, где бился в судорогах человек. После новой энцефалограммы обнаружились обширный разрыв артерии головного мозга и утечка крови.

Автономник перевернул его, выпрямил и с помощью эффектора привел в бессознательное состояние. Кровь продолжала заполнять ткани мозга, проникая в кору.

– Дамы, прошу меня простить, – сказал автономник и, сгенерировав режущее поле, вскрыл череп.

Человек перестал дышать. При помощи другой составляющей своего поля Скаффен-Амтискав принялся делать ему искусственное дыхание, а эффектор тем временем мягко стимулировал мышцы, чтобы те снова принялись сокращаться. Автономник снял с черепной коробки макушку; слабый разряд излучателя когерентной радиации, отраженный другим компонентом поля, прижег все поврежденные сосуды. Затем он наклонил голову человека набок. Было уже видно, как кровь просачивается между серыми складками мозга. Сердце остановилось. Автономник принялся стимулировать его своим эффектором.

Женщины с ужасом и восхищением наблюдали за действиями машины.

С помощью своих сенсоров автономник проникал все глубже в человеческий мозг – кора, лимбическая доля, таламус/мозжечок, – пробираясь через защиту и вооружение, двигаясь по проходам и путям, через хранилища и области памяти, ища и сканируя, блокируя и прижигая.

– Что вы имеете в виду? – словно во сне спросила Сма, обращаясь к пожилой женщине, которая собиралась покинуть комнату. – Что это значит – «нет»? Почему вы сказали, что он вам не брат?

– Я имею в виду, что он не Чераденин Закалве, – вздохнула Ливуета, наблюдая за мудреными действиями автономника.

Она была… Она была… Она была…

Сма вдруг поняла, что сердито глядит женщине в лицо.

– И что? Значит…

Вернись, вернись назад. Что я должен был делать? Вернись. Главное – победить. Вернись! Все должно отступить перед этой истиной.

– Чераденин Закалве, мой брат, – продолжила Ливуета Закалве, – умер почти двести лет назад. Вскоре после того, как получил стул, сделанный из костей его сестры.

Автономник откачал кровь из мозга – протащил полую нить, сформированную полем, сквозь разрушенную ткань и собрал красную жидкость в прозрачную колбочку. Вторая такая нить залатала поврежденную ткань. Автономник выкачал еще немного крови, понижая кровяное давление, и, применив эффектор, настроил соответствующие железы, чтобы давление не шло резко вверх. Затем он просунул один конец трубочки в сливное отверстие под окном, слил туда излишки крови, потом открыл кран, и вода, булькая, смыла красную жидкость.

– Человек, которого вы знаете как Чераденина Закалве…

Идя к поставленной цели, идти к поставленной цели – ничего другого я в жизни не делал. Стаберинде, Закалве – эти имена причиняют мне боль, но как иначе мог я…

– …это человек, который взял имя моего брата, точно так же, как он взял жизнь моего брата и жизнь моей сестры…

Но она…

– …он был командиром «Стаберинде». Он – Стульщик. Он – Элетиомель.

Ливуета Закалве вышла и закрыла за собой дверь.

Сма повернулась – лицо ее было почти белым – и посмотрела на лежащего человека… над которым трудился Скаффен-Амтискав, поглощенный желанием творить добро.

Эпилог

За ними, как обычно, тянулся пыльный след, хотя молодой человек несколько раз повторил, что, кажется, пойдет дождь. Старик не согласился, сказав, что тучи над горами обманчивы. Они ехали по опустошенному краю, мимо черных полей, остовов домов, руин ферм, сожженных деревень и все еще дымящихся поселков. Наконец они добрались до брошенного города, наполнили шумом широкие пустые проспекты, стремительно промчались по узкой улочке с обгоревшими рыночными ларьками и хилыми шестами, на которых держались потрепанные тенты. Они мчались, дробя все это в щепки, разрывая бешено трепыхающуюся ткань.

Они решили, что бомбу лучше всего заложить в Королевском парке: там было где разместить армию, а высшее командование, скорее всего, заняло бы величественные парковые павильоны. Старик считал, что они расположатся во дворце, но его молодой спутник был убежден, что в глубине души захватчики остаются обитателями пустыни и предпочтут просторы парка тесным помещениям цитадели.

Поэтому они заложили бомбу в Большом павильоне и взвели взрыватель, а потом принялись пререкаться насчет того, правильно это или нет. Они спорили о том, где им ждать последствий и что делать, если армия вообще обойдет город. А также о том, отступят ли в ужасе другие армии после предполагаемого События или разделятся на части, которые продолжат вторжение, – или же, зная, что бомба лишь одна, противник продолжит наступление в прежнем темпе и с усилившейся жаждой возмездия. Они спорили о том, не предпримут ли захватчики бомбардировку города, прежде чем войти в него, не пошлют ли разведчиков, а если случится артобстрел, куда станут падать снаряды. Они заключили пари на этот счет.

Оба сошлись только в одном: все, что они делают, приведет к бесполезной потере единственного атомного заряда, имеющегося у них (вернее, у обоих противников): ведь даже если их предположения относительно действий захватчиков оправдаются, можно рассчитывать максимум на уничтожение одной вражеской армии. При этом останется три других, и любая из них вполне способна довершить завоевание. Атомный заряд и людские жизни будут потрачены впустую.

Они дали радиограмму начальству, сообщив обо всем при помощи единственного кодового слова. Чуть позже они получили «добро» от высшего командования – другое кодовое слово. На самом деле начальство не верило, что оружие сработает.

Старик – Куллис – убедил своего товарища, что ждать следует в высокой, величественной цитадели. Так они и поступили, обнаружив там много оружия и вина. Они напились и завели пьяный разговор, шутя и рассказывая немыслимые истории о покорении женщин и городов. Один спросил, что такое счастье, и получил довольно легкомысленный ответ, но потом ни тот ни другой не могли вспомнить, кто спрашивал и кто отвечал.

Они улеглись спать, проснулись, снова напились и стали обмениваться шутками вперемежку с небывальщиной. На город пролился легкий дождь. Молодой иногда проводил пятерней по своей бритой голове, по длинным густым волосам, которых больше не было.

Так они ждали и ждали, и когда начали падать первые снаряды, стало ясно, что место для ожидания выбрано неудачно. Они кое-как спустились по лестнице во двор, сели в полугусеничный автомобиль и укатили в пустыню. В сумерках они устроили привал и снова напились, но в эту ночь не ложились спать – хотели увидеть ослепительный взрыв.

Песня Закалве

Смотришь в окно,

Как идут войска.

И глазом опытным

По пустотам в строю

Ты определяешь, на фронт они идут

Иль возвращаются с позиций.

Ты глуп, сказала я

И повернулась, чтобы уйти.

А может, чтобы смешать коктейль

Для ненасытной глотки – пусть глотает,

Как ложь мою до этого глотал.

Я вглядывалась в тень вещей,

Ты у окна стоял,

Уставясь в ничто.

Когда же мы уйдем?

А то застрянем здесь,

Завязнем,

Если будем оставаться слишком долго

(поворачиваясь).

Так почему мы не уходим?

Я в ответ молчу

И глажу треснутый стакан,

В молчании добывается бесценное знание.

Бомба жива, пока летит.

Шиас Энжин

Полное собрание сочинений (посмертное издание).

Месяц 18, 355-й Великий год (Шталлер, Пророческий календарь).

Том IX: «Ранние произведения и черновики»

Война не кончается

Пролог

Тропинка, ведущая к самой высокой террасе, выписывала невероятные зигзаги, чтобы кресла-каталки могли преодолевать склон. Ему потребовалось шесть с половиной минут тяжелого труда, чтобы добраться до самого верха. Когда он оказался там, с него капал пот, но он побил свой предыдущий рекорд, а потому был доволен. Дыхание его задымилось в холодном воздухе, когда он расстегнул тяжелую стеганую куртку и покатил кресло к одной из высоких клумб.

Он взял корзиночку с колен и поставил ее на подпорную стенку, потом вытащил из кармана куртки садовые ножницы и стал внимательно вглядываться в ряд маленьких растений, пытаясь понять, какие побеги проросли лучше. Он не успел выбрать и одного, когда заметил какое-то движение вверху на склоне.

Он посмотрел на темно-зеленый лес по другую сторону высокой ограды. Далекие пики гор белели на фоне голубого неба. Поначалу он решил, что там прыгает какое-то животное, но потом из-за деревьев показался человеческий силуэт. Незнакомец направился к калитке по траве, покрытой инеем.

Женщина прошла через калитку и закрыла ее за собой. На ней были тонкий плащ и брюки. Он немного удивился, увидев, что женщина без рюкзака. Возможно, она оставила рюкзак в одном из зданий института, а теперь возвращалась туда. Врач-консультант? Он собирался махнуть ей, рассчитывая, что она увидит его, спускаясь к институту. Но женщина от калитки направилась прямо к нему. Она была высокой, темноволосой, со слегка загорелым лицом под забавной меховой шапочкой.

– Господин Эскоэреа… – сказала она, протягивая руку.

Он положил ножницы и пожал протянутую руку.

– Доброе утро, госпожа… э?…

Она не ответила, села на стенку, хлопнула руками, на которых не было перчаток, затем окинула взглядом долину, горы и лес, реку, здания института внизу.

– Как поживаете, господин Эскоэреа? Чувствуете себя хорошо?

Он посмотрел на то, что оставалось от его ног, ампутированных выше колен.

– То, что от меня осталось, мадам, чувствует себя хорошо.

Таков был теперь обычный его ответ. Он знал, что в этих словах может послышаться горечь. На самом же деле он давал понять людям: «Не хочу прикидываться, будто со мной все в порядке».

Она посмотрела на его культи под брюками с такой непосредственностью, какую он прежде видел только у детей.

– Это был танк, да?

– Да, – ответил он, снова беря ножницы. – Хотел подорвать его на дороге к Бальзейту, только не получилось.

Он нагнулся, срезал веточку и положил ее в корзину, потом написал на бирке, с какого побега сделан срез, и прикрепил бирку к веточке.

– Прошу прощения… – сказал он и проехал чуть дальше. Женщина посторонилась, а он срезал еще одну веточку.

Она обошла кресло-каталку и снова встала перед ним:

– Вы, как рассказывают, вытаскивали своего товарища из…

– Да, – оборвал он ее. – Рассказывают. Я, конечно, не знал тогда, что проявленное милосердие приводит к укреплению мышц рук.

– Вам дали медаль?

Женщина присела на корточки и положила одну руку на колесо кресла. Он посмотрел на ее руку, потом на лицо, но она только улыбнулась.

Он расстегнул свою стеганую куртку, под которой оказался мундир со всеми наградными планками.

– Дали.

Не обращая внимания на ее руку, он крутанул колесо, двигаясь дальше. Женщина поднялась и снова присела перед ним.

– Впечатляющее зрелище – ведь вы еще так молоды. Меня удивляет, что вас не повысили в звании раньше. А правду говорят, что вы относились к начальству без должного уважения? И поэтому…

Он бросил ножницы в корзину и развернул кресло так, чтобы оказаться к ней лицом.

– Да, милочка, – ухмыльнулся он. – Я говорил малоприятные вещи. У моей родни никогда не было высоких покровителей, а теперь нет и самой родни, за что нужно благодарить авиацию империи Гласин. Ну а это…

Он ухватился за лацканы мундира, выставляя напоказ все свои наградные планки.

– …могу вам уступить все это за пару ботинок. А теперь, – он наклонился к ней и взял ножницы, – мне нужно работать. В институте есть один парень, который наступил на мину. У него ноги оторвало под корень. И одну руку в придачу. С ним вам будет еще забавнее. Прошу меня простить.

Он развернул кресло, отъехал на несколько метров и срезал две-три веточки, выбрав растения почти наобум. Он услышал у себя за спиной шаги женщины по тропинке и крутанул колеса своего кресла.

Женщина остановила кресло, взявшись за спинку, – она оказалась сильнее, чем можно было подумать. Руки инвалида напряглись, но тщетно – колеса принялись буксовать на каменистой тропинке, а кресло осталось на месте. Он отпустил колеса и обратил лицо к небу. Женщина обошла кресло и снова присела перед ним на корточки.

Он вздохнул:

– Чего вы хотите, милочка?

– Вас, господин Эскоэреа.

Лицо женщины сияло прекрасной улыбкой. Она кивнула, показывая глазами на его культи.

– Кстати, насчет обмена медалей на ботинки – это несложно устроить, – добавила она, пожав плечами. – Правда, медали вы можете оставить себе.

Она сунула руку в корзину, вытащила оттуда ножницы и вонзила их в землю под кустами, потом положила сцепленные руки на передок кресла.

– А теперь, господин Эскоэреа, – сказала Сма, слегка дрожа, – как насчет настоящей работы?

Последнее слово техники

Джону Джерролду посвящается

Дорога Черепов

Езда по Дороге Черепов – дело тряское…

– Мой бог, что такое?! – воскликнул, проснувшись, Саммил Мак9.

Телега, на которой их согласились подвезти, прыгала, как при землетрясении.

Мак9 ухватился грязными руками за подгнившую деревянную планку – один из бортиков телеги – и посмотрел на знаменитую Дорогу, спрашивая себя, с чего вдруг телега, которую всего лишь малоприятно трясло, вдруг стала выделывать зубодробительные кульбиты. Можно было подумать, что отвалилось колесо или сонливый возчик съехал с Дороги на поле, усеянное валунами, – но ничего такого Мак9 не увидел. Выпучив глаза, он несколько мгновений смотрел на поверхность Дороги, а потом рухнул назад в телегу.

«Ну и ну, – сказал он себе, – я и не подозревал, что у Империи есть враги с такими громадными головами. Возмездие из могилы – вот как это называется». Он поглядел вперед. Маразматический возчик по-прежнему спал, хотя телегу кидало то вверх, то вниз. Впереди него старое вислоухое четвероногое между оглоблей с трудом находило, куда ставить ноги среди огромных черепов, устилавших эту часть Дороги, которая вела – Мак9 проследил за белой линией, уходившей вдаль, – к Городу.

Город – на горизонте, за пустошью, – был едва виден в мерцающей дымке. Большая часть легендарного мегаполиса все еще находилась за линией горизонта, но его островерхие сверкающие башни были видны издалека, даже сквозь голубоватое колеблющееся марево. Мак9 ухмыльнулся, увидев его, потом посмотрел на безответную клячу, которая с трудом, спотыкаясь и постукивая копытами, тащила телегу по Дороге. Лошадь обильно потела, окруженная облачком мух: хотя кобыла непрерывно прядала ушами, те жужжали рядом с ее головой, как настырные электроны вокруг несговорчивого ядра.

Старый возчик проснулся, неуверенно хлестнул клячу между оглоблей и тут же снова погрузился в дремоту. Мак9 отвернулся и перевел взгляд на пустошь.

Обычно пустошь являла собой холодное, безлюдное место, где гуляли ветра и шли дожди, но сегодня здесь было жарко до одурения; в воздухе стояли болотные газы, и все вокруг было усыпано крохотными яркими цветами. Мак9 снова улегся на солому; он скреб себя и ерзал, подлаживаясь под безумную тряску телеги. Он попытался сгрести солому и комья засохшего навоза так, чтобы расположиться поудобнее, но ему это не удалось. Ему уже начало казаться, что путешествие, похоже, затягивается и будет воистину не из приятных, если эти немыслимые скачки продолжатся, но тут тряска уменьшилась и телега поехала с обычным дребезжанием и поскрипыванием. «Слава богу, эти не смогли продержаться слишком долго», – пробормотал под нос Мак9 и, снова улегшись, закрыл глаза.

…он ведет телегу с сеном по усыпанной листьями дорожке. Щебет птиц, холодное вино, деньги позвякивают в кармане…

Он даже не спал – так, дремал, когда его попутчик, чье имя, хотя они немало поработали вместе, Мак9 так и не удосужился узнать, выбрался из соломы и навоза и спросил:

– Возмездие?

– А? Что? – вздрогнул Мак9.

– Что за возмездие?

– А-а, – сказал Мак9, потер лицо и сморщился, щурясь от лучей солнца, высоко висевшего в голубовато-зеленом небе. – Возмездие нам, верноподданным, со стороны мертвых врагов Возлюбленной Империи.

Его маленький спутник – настолько чумазый, что это было заметно даже за условно менее грязной соломой, яростно заморгал и затряс головой.

– Нет, моя спрашивать, что значит «Возмездие».

– Я тебе только что сказал, – ответил Мак9, – то же самое, что месть.

– Ах так, – произнес его спутник и сел, переваривая услышанное, а Мак9 снова погрузился в дремоту.

…впереди его телеги идут три молоденькие доярки; он догоняет их, те соглашаются сесть в телегу. Он тянется к…

Спутник толкнул его в бок:

– Это как если моя брать много спальный белья, а ты выкидывать меня из кровать, или как я пить твое вино, а ты поить меня три кувшин слабительный, или когда ты обрюхатить дочь хозяин, а он напустить на тебя Сборщиков стратегических долгов, или если какой область не платить налог, а Их Величеств приказывать, чтобы в свидетельств о рождении всех первенцев в их семьях делать пометка. Или…

Мак9, уже привыкнув к тому, что его спутник использует словесный эквивалент разведки огнем, поднял руку, останавливая поток примеров. Его спутник продолжал бормотать, несмотря на прижатую к его рту руку. Наконец бормотание прекратилось.

– Да, – сказал ему Мак9. – Ты прав. – Он убрал руку.

– Или это как если?…

– Слушай, хочешь, я расскажу тебе одну историю?

– А-а, историю, – засиял его спутник, радостно хватая Мак9 за рукав. – История – это очень… – Черты его мрачного лица исказились, как высыхающий песчаный берег после отлива: он подыскивал подходящее прилагательное. – Мило.

– Ну хорошо. Отпусти мой рукав и дай мне вина, промочить горло.

– Ай-ай, – сказал спутник Мак9, и вид его вдруг стал настороженным и сомневающимся.

Он посмотрел в сторону передка, где похрапывал возчик, где, напрягаясь изо всех сил, перебирала ногами кляча, – и увидел Город, все еще окруженный переливчатой дымкой, в конце выбеленной ленты костей, устилавших Дорогу.

– Ну хорошо, – вздохнул он.

Он протянул Мак9 мех с вином, и тот, с жадностью приложившись, выпил почти половину того, что оставалось. Затем его спутник протестующе заверещал и вырвал мех, отчего почти весь остаток пролился на них обоих, да еще струя жидкости обдала шею похрапывающего возчика и даже долетела до головы лошадеобразного животного (оно благодарно запрядало ушами, когда капли жидкости пролились по его потной морде).

Престарелый возчик, вздрогнув, проснулся и огляделся с безумным видом, потер свою мокрую шею, взмахнул растрепавшимся кнутом, явно полагая, что сейчас ему придется отбиваться от грабителей, головорезов и разбойников.

Мак9 и его спутник смущенно ухмыльнулись возчику, когда тот повернулся и посмотрел на них. Возница нахмурился, протер шею тряпкой, потом уселся в прежней позе и снова погрузился в дремоту.

– Спасибо, – сказал Мак9 своему спутнику, протер лицо и лизнул одно из свежих винных пятен на рубашке.

Его спутник сделал маленький глоток, смакуя напиток, вставил на место пробку и, растянувшись на телеге, сунул мех себе под шею. Мак9 рыгнул, потом зевнул.

– Ну? – серьезным тоном сказал его спутник. – Расскажи моя история. Моя любить слушать истории. Расскажи история про любовь, ненависть, смерть, трагедия, комедия, ужас, радость и сарказм, расскажи моя о великих делах и мелких делах, об отважных людях и трусливых людях, о громадных гигантах и карликах, расскажи моя о смелых женщинах и красивых мужчинах, о великих волшебникахниках… и о расколдованных мечах, а еще о странных, древних зверях и ужасных, таких страшных вещах, который, гм… не должны жить и… гм, о забавных болезнях и всеобщих бедствиях. Да, моя любить. Расскажи моя. Моя хотеть.

Мак9 снова засыпал, без малейшего намерения рассказывать своему спутнику какие-либо истории. Тот ткнул его в спину.

– Эй! – второй тычок, сильнее первого. – Эй! История! Не спать. Ты обещать история.

– В задницу твою историю, – сонным голосом сказал Мак9, не открывая глаз.

– ААА! – воскликнул его спутник.

Возчик проснулся и, развернувшись, влепил ему затрещину. Тот замолчал и сел, потирая ухо, затем снова ткнул Мак9 и прошептал:

– Ты обещал рассказать мне историю.

– Почитай-ка книгу, – пробормотал Мак9, зарываясь в солому.

Его маленький спутник произвел какой-то шипящий звук и сел, плотно сжав губы и засунув руки себе под мышки. Он уставился на Дорогу, тянущуюся до самого горизонта в подрагивающем мареве.

Немного спустя его спутник пожал плечами, засунул руку под мех с вином, вытащил оттуда свою сумку, а из нее – маленькую толстую черную книгу. Он еще раз толкнул Мак9:

– У нас только и есть что эта Библия. Что моя читать?

– Да открой в любом месте, – пробормотал, не просыпаясь, Мак9.

Его спутник открыл Библию наугад – на шестой главе и прочел:

«Да, да, да, истинно вам говорю; не забывайте, что у любой истории есть две стороны – верная сторона и неправильная сторона».

Спутник тряхнул головой и выкинул книгу за бортик телеги.

Дорога тянулась все дальше и дальше. Возчик шмыгал носом и похрапывал, потеющий одр, тяжело дыша, волок телегу, а Мак9 улыбался во сне и постанывал. Его спутник убивал время, выдавливая угри на кончике носа, а потом втыкая их обратно.

…они остановились у брода через тенистую речушку, где он уговорил искупаться доярок, на которых были только тоненькие, облегающие тело…

Лошадеобразное животное, тащившее телегу, вообще-то, было знаменитым поэтом Абрусци с планеты Пардонлейтенантеенетнамоейкарте, и оно могло бы рассказать скучающему спутнику Мак9 сколько угодно захватывающих историй из тех времен, когда политика Замирения и Освобождения, проводимая Империей, еще не распространилась на его планету.

Оно могло бы также сказать им, что Город удаляется от них с такой же скоростью, с какой они приближаются к нему, что он катится через бескрайнюю вересковую пустошь на миллионах гигантских колес, по мере того как бесконечной чередой поступают побежденные враги Империи, выстилая своими костями все новые и новые мили знаменитой Дороги Черепов…

Но это, как говорится, совсем другая история.

Дар Культуры

Деньги – признак нищеты. Это старая мудрость Культуры, которую я вспоминаю время от времени, в особенности если меня искушают сделать что-то такое, чего точно делать не следует, и связано это с деньгами (а что с ними не связано?).

Вот он, пистолет, – маленький и аккуратный, лежит на широкой, иссеченной шрамами ладони Круйзела, и первое, что мне приходит в голову (после: где они, черт бы их драл, достали это?): деньги – признак нищеты. Может, эта мысль очень кстати в моем положении, но толку мне от нее никакого.

Дело происходит у дверей игорного клуба (в кредит не даем) в Нижнем Врексисе. Стоит промозглая ночь, передо мной – красивый пистолетик-игрушка и два амбала, требующие вернуть долг (совсем немаленький) или выполнить одно дельце – крайне опасное и более чем беззаконное. Какой у меня выбор? Попытаться сбежать? Пристрелят. Отказаться? Так отдубасят, что несколько недель в больнице обойдутся мне в неподъемную сумму. Сделать то, что просят Каддус и Круйзел? Да, есть вероятность, что это сойдет мне с рук, то есть я выйду из переделки целый и невредимый и снова при деньгах; но скорее всего, я умру медленной и мучительной смертью, помогая службе безопасности в их расследовании.

Каддус и Круйзел предлагают мне назад все мои фишки плюс (когда дело будет сделано) еще и кругленькую сумму сверху, желая показать, что не питают ко мне недобрых чувств.

Мне кажется, они верят, что денежки выкладывать не придется.

Рассуждая логически, нужно послать их куда подальше вместе с их расчудесным пистолетиком и пойти на теоретически весьма болезненное, но, вероятно, не смертельное избиение. Черт, я ведь могу отключить болевые рецепторы (все же принадлежность к Культуре дает некоторые преимущества), но как быть со счетом из больницы?

Долгов у меня и без того выше крыши.

– Ну так в чем дело, Вробик? – гнусавит Круйзел, подходя ко мне на шаг ближе и становясь под козырьком у входа в клуб.

Я чувствую спиной тепло стены, носом – запах влажной мостовой, а во рту стоит металлический привкус. Лимузин Каддуса и Круйзела расположился у края дороги, внутри виден водитель, который наблюдает за нами через открытое окно. На улице вблизи узкого прохода, ведущего к клубу, – ни души. Высоко пролетает полицейский патруль, его мигающие огни подсвечивают снизу дождевую тучу, висящую над городом. Каддус на несколько мгновений поднимает взгляд, но тут же забывает о патруле. Круйзел пытается всунуть пистолет мне в руку. Я еще сильнее вжимаюсь в стену.

– Возьми пистолет, Вробик, – устало говорит Каддус.

Я гляжу на пистолет и облизываю сухие губы.

– Не могу. – Я засовываю руки в карманы пальто.

– Можешь-можешь, – говорит Круйзел, а Каддус согласно кивает.

– Вробик, не усложняй себе жизнь, возьми пистолет. Ты к нему сначала прикоснись, убедись, верна ли наша информация. Ну, давай, возьми его. – (Я смотрю на маленькое оружие, и сердце замирает.) – Возьми пистолет, Вробик. Только ствол держи вниз, на нас не направляй. Водитель навел на тебя лазер, еще подумает, будто ты собираешься нас пристрелить… Ну, давай, возьми его. Прикоснись к нему.

Я не могу пошевельнуться, я не могу думать, я стою, словно под гипнозом. Каддус берет мою правую руку и вытаскивает ее из кармана пальто, Круйзел держит пистолет у моего носа. Моя рука безвольно обхватывает рукоятку.

Пистолет оживает. Замигала пара огоньков, засветился маленький экран над рукояткой, края его мерцают. Круйзел убирает руку, и теперь пистолет держу только я. Каддус ехидно улыбается.

– Ну видишь, совсем не страшно, правда? – говорит Каддус.

Я держу пистолет, думая, как можно им воспользоваться против этих двух, но заранее знаю, что не смогу, держит меня под прицелом водитель или нет.

– Каддус, – говорю я, – нет. Что угодно. Я сделаю что угодно другое, но я не киллер. Я не могу…

– Тут не нужно быть специалистом, Вробик, – спокойно говорит Каддус. – Нужно только быть… тем, кто ты есть, черт тебя возьми. А там прицелься и пали, как ты это делаешь со своим бойфрендом.

Он усмехается и подмигивает Круйзелу, который обнажает зубы в ухмылке. Я качаю головой:

– Это безумие, Каддус. Только потому, что эта штуковина реагирует на меня…

– Да, забавно, правда? – Каддус поворачивается к Круйзелу, смотрит на лицо товарища – тот выше его ростом – и улыбается. – Забавно, правда, что Вробик совсем из других миров? А от нас не отличить.

– Из других миров и к тому же голубой, – гогочет Круйзел. – Тьфу.

– Слушайте, – я гляжу на пистолет, – эта штуковина… она может и не сработать, – неубедительно заканчиваю я.

Каддус улыбается:

– Сработает. Корабль – цель большая. Ты не промахнешься. – Он снова улыбается.

– Но разве у них нет защиты…

– С лазерным и кинетическим оружием они справляются, Вробик. Но это кое-что другое. Я не знаю технических подробностей, мне известно только, что наши друзья-радикалы заплатили кучу денег за эту штучку. Мне этого достаточно.

Наши друзья-радикалы. Забавно слышать это от Каддуса. Может, он имел в виду «Светлый путь» – людей, которых всегда считал неподходящими для дела, обычными террористами. Мне казалось, что он, исходя из общих принципов, скорее готов донести на них в полицию, сколько бы денег они ему ни предложили. Что же случилось – он перестраховывается или жадность берет свое? Здесь у них в ходу такая пословица: преступление шепчет, а деньги говорят.

– Но ведь на корабле будут люди, не просто…

– Ты их не увидишь. И в любом случае там будут люди из Гвардии, шишки из Флота, функционеры Администрации, агенты Секретной службы… Какое тебе до них дело? – Каддус треплет меня по влажному плечу. – Ты сможешь.

Я отворачиваюсь от его усталых серых глаз, смотрю на пистолет – он спокойно лежит в моей ладони, маленький экран тихо посверкивает. Его обманули моя кожа, мое прикосновение. Я снова думаю о счете из больницы. Мне хочется разрыдаться, но это не принято здесь среди мужчин, а что я могу сказать? Я была женщиной. Я родилась в Культуре. Но потом отказалась от всего этого, и теперь я – мужчина, теперь я здесь – в Свободном городе Врексисе, где нет никакой свободы.

– Хорошо, – говорю я с горечью, – я это сделаю.

Круйзел выглядит разочарованным. Каддус кивает.

– Отлично. Корабль прибывает в девятницу. Ты знаешь, как он выглядит? – (Я киваю.) – Значит, проблем у тебя не будет. – Каддус ехидно улыбается. – Ты сможешь увидеть его почти отовсюду в городе. – Он вытаскивает пачку денег и сует их мне в карман. – Возьмешь такси. Ездить подземкой в эти дни рискованно. – Он легонько треплет меня по щеке – от руки идет аромат дорогих духов. – Эй, Вробик, выше нос. Ты собьешь этот сраный корабль. Вот это будет класс. – Каддус смеется, глядя на меня, потом переводит глаза на Круйзела, и тот начинает покорно смеяться под его взглядом.

Они возвращаются в машину, та исчезает в ночи, шурша покрышками по мокрым улицам. Я остаюсь и смотрю, как растут лужи, и чувствую за собой вину, держа в руке пистолет.

«Я легкий плазменный излучатель модели ЛПП-91, серия два, создан на А/4882.4 Шестого производства на орбиталище Спашахт-Труферр, скопление Орволус. Серийный номер 36865706. Характеристика мозга одна десятая. Питание от аккумуляторов АМ, класс дженерик. Максимальная мощность одного разряда 3,1 × 8^10 джоулей, повторный выстрел такой же мощности через десять секунд. Максимальная скорострельность 260 выстрелов в секунду. Использование ограничено генотипом Культуры, определяемым генным анализом эпидермы. Для использования в перчатках и легких защитных костюмах, перепрограммирование через клавиши управления. Несанкционированное использование запрещено и наказуемо. Необходимый уровень навыков 12–75 % С. Полные инструкции следуют. Используйте клавиши управления и экран для повтора, поиска, паузы, остановки…

Инструкции. Часть первая. Введение. ЛПП-91 представляет собой оружие общего назначения с непростым функционалом, классификация „мир“, непригодно для полномасштабных боевых действий, конструкция и рабочие характеристики основаны на рекомендациях…»

Пистолет лежит на столе и рассказывает о себе тоненьким голосом, а я лежу без сил на кушетке и смотрю через окно на оживленную улицу Нижнего Врексиса. Подземные грузовые поезда каждые несколько минут сотрясают мой ветхий домишко, по улице снуют машины, богатеи и полиция передвигаются по воздуху на флаерах и крузерах, а надо всем этим – космические корабли.

Я чувствую себя как в ловушке между всеми этими пластами целеустремленного движения.

Вдалеке над городом я вижу стройную сверкающую трубу Лифта, тянущуюся к небесам и в космос сквозь тучи. Почему Адмирал не хочет воспользоваться Лифтом? Обязательно надо устроить эту показуху – вернуться из дальнего вояжа на своем корабле. Может быть, он считает хваленый Лифт недостойным его? Тщеславные ублюдки – все они здесь такие. Они (если уж говорить откровенно) заслуживают смерти, но я-то тут при чем? Я вовсе не хочу их убивать. Черт бы подрал эти их фаллические корабли.

Правда, Лифт точно так же похож на член. К тому же, если бы Адмирал возвращался по трубе, Каддус и Круйзел потребовали бы уничтожить и ее. Проклятье. Я трясу головой.

У меня в руке высокий стакан с джалем – самым дешевым крепким напитком во Врексисе. Это уже второй стакан, но джаль не доставляет мне удовольствия. Пистолет все щебечет, обращаясь к убогой гостиной нашей квартиры. Я жду Мауста, мне не хватает его даже больше, чем обычно. Я смотрю на терминал на моем запястье. Судя по времени, Мауст может вернуться в любую минуту. Я смотрю на улицу – там занимается бледный рассвет. Ночь прошла без сна.

Пистолет продолжает верещать. Говорит он, конечно, на марейне – языке Культуры. Мои уши не слышали этого языка почти восемь стандартных лет, и теперь его звуки наполняют меня печалью и ностальгией. Мое право рождения, мой народ, мой язык. Восемь лет вдалеке, восемь лет среди дикарей. Мое великое приключение, мой отказ от того, что казалось бесплодным и безжизненным, мое желание оказаться в более динамичном обществе, мой широкий жест… теперь он мне кажется пустым и никчемным, кажется глупым и вздорным поступком.

Еще один глоток острого, терпкого джаля. Пистолет трещит без умолку – о диаметре рассеяния луча, гироскопических волновых формах, типе гравитационного контура, линии прицеливания, стрельбе по ломаной траектории, установке разброса и убойной силе… Я думаю, не секретировать ли мне чего-нибудь успокоительного, умиротворяющего, но решаю не делать этого. Решение не пользоваться моими умело видоизмененными железами принято уже давно – восемь лет назад; и если оно нарушалось, то всего лишь два раза, когда меня донимала сильная боль. Будь у меня достаточно мужества, я бы вообще попросил удалить мне эту чертову железу, чтобы вернуться к нормальному человеческому состоянию, унаследованному нами от предков-животных. Но мужества не хватило. Я боюсь боли и не могу ее терпеть, как это делают местные. Я восхищаюсь ими, побаиваюсь их и все еще не могу их понять. Даже Мауста. По правде говоря, именно Мауста я понимаю меньше всего. Может быть, невозможно любить то, что ты понял вдоль и поперек.

Восемь лет в ссылке, вдали от Культуры; ни разу не ласкал мои уши этот шелковистый, тонкий, до простоты сложный язык. И теперь я наконец слышу его, но говорит на нем пистолет о том, как нужно стрелять, чтобы убить… Кого? Сотни людей? Или тысячи? Это будет зависеть от того, где упадет корабль, взорвется ли он (взрываются ли примитивные космические корабли? Понятия не имею, никогда этим не интересовался). Я отпиваю еще глоток, трясу головой. Нет, я не смогу сделать это.

Я Вробик Сеннкил, гражданин Врексиса, регистрационный номер… (всегда его забываю – он где-то в моих бумагах), род мужской, доминирующая раса, тридцать лет; журналист на вольных хлебах (прямо сейчас – без работы), а постоянное занятие – азартные игры (по большей части я проигрываю, но мне нравится играть; вчерашний день закончился проигрышем). Но еще я и Балн-Евкерса Вробик Вресс Шеннил дам Флейссе, гражданка Культуры, рожденная женщиной смешанного рода (название слишком длинное, чтобы запомнить), шестьдесят восемь стандартных лет, бывший сотрудник Контакта.

И предатель. Мой выбор – свобода, которой так гордится Культура, даровавшая ее своим обитателям. Культура не удерживала меня, даже помогла мне улететь, чуть ли не против моей воли (но разве смог бы я подделать собственные документы? Нет, но, по крайней мере, после изучения Врексисского экономического сообщества и после того, как модуль, черный и безмолвный, поднялся в ночное небо назад к кораблю, оставив меня внизу, нужда лишь дважды вынудила меня прибегнуть к помощи благ Культуры – использовать мои геномодифицированные железы; но ни разу в моих руках не было какого-либо изделия Культуры. До этого дня. Пистолет бормочет на столе). Вместо рая, который казался мне скучным, я теперь обитаю в жестоком и алчном мире, где кипит жизнь и происходят всякие несчастья. Я думал, что в этом месте найду… Что? Не знаю. Мне это было неизвестно восемь лет назад, неизвестно и теперь, хотя здесь у меня, по крайней мере, есть Мауст, и, когда я с ним, мои поиски больше не кажутся такими одинокими.

До прошлого вечера мои поиски все еще, казалось, имели смысл. Но вот теперь утопия присылает мне крохотную разрушительную посылочку, небрежное, случайное послание.

Где Каддус и Круйзел взяли эту штуковину? Культура ревниво хранит свое оружие, даже невыносимо ревниво. Купить оружие Культуры невозможно, во всяком случае – у самой Культуры. Но думаю, кое-что все равно пропадает; в Культуре столько всякой всячины, что время от времени какие-то вещи наверняка теряются. Я отпиваю еще джаля, слушая бормотание пистолета, глядя на бледное, затянутое тучами небо над крышами, башнями, антеннами, блюдцами и куполами Большого Города. Может быть, оружие выпадает из наманикюренных пальчиков Культуры чаще, чем другие вещи. Оно – символ опасности и знак угрозы, и нужда в нем возникает только там, где его легко потерять. Наверняка оно порой исчезает, становится трофеем.

Вот поэтому-то пушки снабжают всякими предохранительными устройствами, позволяющими применять оружие только культурианцам (благоразумным, не склонным к насилию и стяжательству культурианцам, которые, конечно же, пользуются оружием исключительно для самозащиты, например, если им угрожает представитель более-менее варварского народа… ох уж эта самодовольная Культура с ее империалистическим мышлением). К тому же этот пистолет старый, но не устаревший (Культура против устаревания вещей: если делать, то на века), он просто вышел из моды, он немногим умнее домашнего зверька, тогда как современное оружие Культуры наделено разумом.

Может, Культура больше вообще не делает ручного оружия. Я видел эти новые штуки – Персональные вооруженные автономники сопровождения, и вот если такая вещица случайно попадет в руки людей вроде Каддуса или Круйзела, то немедленно запросит о помощи, воспользуется своим тяговым устройством, чтобы попытаться убежать, будет стрелять с расчетом ранить или даже убить, если кто-то попробует воспользоваться ею или поймать ее, попытается выторговать себе свободу или самоуничтожится, если решит, что ей грозит разборка или вмешательство в ее системы.

Выпиваю еще джаля, смотрю на часы. Мауст опаздывает. Клуб всегда закрывается точно по часам – из-за полиции. Им даже не позволяется беседовать с клиентами после работы, и Мауст всегда возвращается сразу… Я чувствую, как страх подкрадывается ко мне, но прогоняю его прочь. Да нет, ничего с ним не случится. Нужно обдумать все снова. Я делаю еще глоток.

Нет, я не смогу. Я живу здесь, потому что Культура нагоняла на меня скуку, но не только поэтому. Я не приемлю эту лицемерную, интервенционистскую мораль Контакта, которая подчас обязывала нас делать то, чего мы не позволяли другим, – провоцировать войны, убивать… много чего, выходящего за рамки добра и зла… У меня никогда не было прямых дел с Особыми Обстоятельствами, но я прекрасно знала, что происходит (Особые Обстоятельства, иначе говоря, Грязные Трюки. Самый красноречивый эвфемизм Культуры). Нет, жизнь с такими фарисеями была не для меня; мой выбор – откровенно эгоистичное и алчное общество, которое не прикидывается добродетельным, где люди не прячут своих амбиций.

Моя жизнь здесь похожа на жизнь там: я стараюсь не причинять вреда другим, быть тем, что я есть. Но я не смогу быть тем, что я есть, если уничтожу корабль с людьми, пусть эти люди и принадлежат к правящему классу здешнего жестокого, бездушного общества. Я не могу воспользоваться этим пистолетом. Я не могу позволить Каддусу и Круйзелу найти меня. И в Культуру я не вернусь, прося прощения.

Еще глоток – и стакан с джалем пуст.

Нужно уносить отсюда ноги. Есть ведь и другие города, другие планеты, кроме Врексиса. Мне просто нужно убежать. Убежать и спрятаться. Захочет ли Мауст бежать со мной? Сколько времени? Он опаздывает уже на полтора часа. Это не похоже на него. Почему он опаздывает? Я подхожу к окну, выглядываю на улицу, ищу его взглядом.

Сквозь поток машин прорывается полицейский патруль. Обычный объезд – сирена выключена, оружие убрано. Направляется к Кварталу инопланетников, где полиция в последнее время демонстрирует силу. Стройная фигура Мауста не мелькает в толпе.

Постоянная тревога – как бы его не сбила машина, не арестовала полиция в клубе (непристойное поведение, оскорбление общественной нравственности и гомосексуализм; страшное преступление, даже хуже, чем неуплата долгов!). И конечно, тревога – как бы он не встретил кого-нибудь другого.

Мауст. Возвращайся живым и здоровым. Возвращайся домой ко мне.

Я помню, что, когда почти завершилась смена пола, мне стало казаться, раз меня обманули, что меня по-прежнему привлекали мужчины. Это было давно, еще в моей культурианской жизни, и как многих других, меня одолевало беспокойство – каково это будет, любить представителей того пола, к которому ты сам когда-то принадлежал; то, что мои желания не изменились вместе с физиологией, казалось мне ужасно несправедливым. Только после встречи с Маустом это ощущение попранной справедливости прошло. Мауст все изменил в лучшую сторону. Мауст стал моим дыханием, моей жизнью.

К тому же быть женщиной в этом обществе – увольте, это не для меня.

«…не повлияет на траекторию стрельбы, хотя отдача возрастет с увеличением мощности, при снижении же мощности…»

– Заткнись! – кричу я пистолету и делаю неловкую попытку нажать на кнопку «Выкл.».

Моя рука ударяет по короткому стволу. Пистолет скользит по столешнице и падает на пол.

«Внимание! – Пистолет повышает голос. – Пользователю запрещается вскрывать аппарат. При малейшей попытке произойдет необратимая дезактивация…»

– Замолчи ты, дурацкий ублюдок, – говорю я (и он таки успокаивается).

Я беру его и кладу в карман пиджака, накинутого на спинку стула. Черт бы подрал эту Культуру. Черт бы подрал все их пистолеты. Я наливаю еще джаля; пустота в желудке дает знать о себе еще сильнее, когда я смотрю на часы. Вернись, пожалуйста, вернись… а потом не оставляй меня – убежим вместе…

Я засыпаю перед экраном. От тупой паники в животе завязывается узел, голова кружится, когда я смотрю новости и тревожусь за Мауста, стараясь не думать обо всем сразу. Новости полны сообщений о казненных террористах и великих победах в маленьких далеких войнах против инопланетян, обитателей внешних миров, субгуманоидов. Последний сюжет, застрявший в памяти, касался бунта в каком-то инопланетном городе; о жертвах среди населения не сообщалось, но я помню кадры – улица, заваленная покореженной обувью. Сюжет кончался сообщением о раненом полицейском, доставленном в госпиталь.

Меня преследует один и тот же ночной кошмар, связанный с демонстрацией трехлетней давности, в которую волею судеб занесло и меня. Я смотрю в ужасе, как надвигается стена переливающегося на солнце нервнопаралитического газа, а потом вижу строй верховых полицейских, вылетающих на меня из этой стены. Это пострашнее, чем бронеавтомобили или даже танки, не потому, что всадники в шлемах с опущенными забралами, с электродубинками в руках, а потому, что на животных тоже доспехи, на мордах противогазы; чудовища стандартного, растиражированного сна, они наводят ужас.

Там меня и нашел Мауст три часа спустя. В клубе шла проверка, и ему не позволяли связаться со мной. Он обнимал меня, видя потоки моих слез, убаюкивал, успокаивал.

– Вробик, я не могу. Ризарет на следующий сезон готовит новое шоу и ищет новые лица – это будет высокий класс, откровенная вещица. Такое и в Верхнем Городе пройдет. Я сейчас не могу уехать. Только мне что-то засветило. Да пойми же ты меня.

Он тянется через стол и берет меня за руку, но я отдергиваю ее.

– Я не могу сделать то, что они требуют. Я не могу остаться. У меня нет иного выхода – только уехать. – Голос мой звучит глухо.

Мауст начинает убирать тарелки и контейнеры, покачивая своей удлиненной красивой головой. У меня аппетита совсем нет – отчасти с похмелья, отчасти из-за нервов. Утро стоит душное; кондиционер в нашей квартире опять сломался.

– Это так ужасно – то, чего они хотят? – Мауст запахивает на себе поплотнее халат, умело балансируя тарелками, и удаляется на кухню; я провожаю взглядом его стройную фигуру. – Ты мне даже не говоришь. Не доверяешь, что ли? – слышу я его чуть приглушенный голос.

Что я могу ответить? Что не знаю, доверяю ли ему. Что я люблю его, но ведь только ему одному было известно, что я из другого мира. Эта моя тайна, в которую был посвящен только он. Откуда же она стала известна Каддусу и Круйзелу? И «Светлому пути»? Мой лицемерный, сексуальный, неверный танцор. Думаешь, если я помалкиваю, мне неизвестно, сколько раз ты обманывал меня?

– Мауст, понимаешь, лучше тебе не знать.

– Ай-ай, – раздается издалека голос Мауста – мучительный, прекрасный звук, разрывающий мне душу. – Как это необыкновенно драматично. Ты меня защищаешь. До чего любезно.

– Мауст, это серьезно. Эти люди требуют того, что я не могу сделать. А если я этого не сделаю, то… по крайней мере, они меня сильно покалечат. Я не знаю, что они предпримут. Возможно… они попытаются воздействовать на меня, покалечив тебя. Вот почему я запаниковал из-за твоего опоздания. Они ведь могли тебя схватить.

– Мой дорогой, бедный Вробби, – сказал Мауст, выглядывая из кухни, – у меня был тяжелый день. Кажется, я потянул мышцу во время последнего номера. Нам, возможно, не заплатят после этого налета полиции – Стелмер наверняка не упустит случая, даже если эти суки не унесли выручку, – и у меня все еще болит задница, потому что один из этих геененавистников засунул туда палец. Не так романтично, как твои дела с гангстерами и плохими парнями, но для меня это важно. У меня забот полон рот. Не бери в голову. Прими таблетку, поспи. Все образуется. – Он подмигивает мне и исчезает. Я выслушиваю его и направляюсь на кухню. Над головой в вышине – вой полицейской сирены. Из квартиры внизу доносятся звуки музыки.

Я подхожу к кухонной двери. Мауст вытирает руки.

– Они хотят моими руками сбить корабль, который в девятницу возвращается с адмиралом на борту, – говорю я ему.

Мауст на секунду замирает, потом усмехается, подходит ко мне, обнимает за плечи.

– Правда? А что потом? Вылезти из Лифта и лететь к солнцу на твоем волшебном велосипеде?

Он снисходительно улыбается. Ему смешно. Я кладу свои руки на его руки и медленно снимаю их со своих плеч.

– Нет, мне просто нужно сбить этот корабль – больше ничего. Для этого… они дали мне пистолет. – Я достаю пистолет из кармана пиджака.

Пару секунд Мауст озадаченно хмурится, покачивает головой, потом снова смеется.

– Ну и что с того, моя любовь? Как-то не верится, что такую огромную хреновину можно сбить этой пукалкой…

– Мауст, пожалуйста, поверь мне. Эта штучка может много чего. Ее сделали мои соотечественники, а корабль… Эта цивилизация не имеет средств защиты от такого оружия.

Мауст фыркает и берет у меня пистолет. Огоньки тотчас гаснут.

– Как он включается? – Мауст вертит в руках оружие.

– Одним прикосновением. Но только моим. Он считывает генетический код с моей кожи и опознает представителя Культуры. Не смотри на меня так. Это правда. Вот. – Я беру пистолет и показываю, как он действует, заставляя оружие начать свой монолог и переключая маленький экран на голографическое изображение.

Мауст разглядывает пистолет в моих руках:

– Знаешь, должно быть, это очень ценная вещь.

– Нет, она совершенно бесполезна для другого человека. Она будет действовать, только если ее держу я, и никому больше не удастся завоевать ее доверие. При малейшей попытке он дезактивируется.

– Какая… преданность, – говорит Мауст, садясь и устремляя на меня взгляд. – Как это в твоей Культуре все так аккуратно организовано. Знаешь, моя любовь, я, вообще-то, не поверил, когда услышал эту историю. Я думал, ты хочешь порисоваться. А теперь я, кажется, верю тебе.

Я становлюсь перед Маустом на колени, кладу пистолет на стол, обхватываю его ноги.

– Тогда поверь и в то, что я не могу сделать это и что мне грозит опасность. Возможно, нам обоим. Мы должны бежать. Сейчас. Сегодня или завтра. Пока они не нашли другого способа заставить меня.

Мауст улыбается, ероша мои волосы.

– Так страшно? Столько волнений? – Он наклонился и поцеловал меня в лоб. – Вробби, Вробби, я не могу бежать с тобой. Если чувствуешь, что иначе никак, – улетай, но я с тобой не могу. Ты понимаешь, что для меня значит этот шанс? Я всю жизнь ждал этого. Другой такой возможности может и не быть. Я должен остаться, несмотря ни на что. А ты уезжай. Уезжай как можно дальше и не говори мне куда. Тогда я для них буду бесполезен, правда? А потом, когда пыль уляжется, свяжись со мной через какого-нибудь друга. А там уже посмотрим. Может, ты вернешься. Может, я все равно упустил свой шанс, и тогда я доберусь до тебя. Все будет в порядке. Что-нибудь придумаем.

Я роняю голову ему на колени – мне хочется плакать.

– Я не могу тебя оставить.

Он обнимает меня, баюкает.

– Ну, может, ты даже со временем решишь, что перемены тебе на пользу. Может, ты станешь знаменитостью там, куда попадешь, моя радость. И мне придется урыть какого-нибудь головореза, чтобы отбить тебя.

– Ну пожалуйста, поедем со мной! – Я рыдаю в его халат.

– Я не могу, моя любовь, я никак не могу. Я приду с тобой попрощаться, но лететь с тобой не могу.

Он обнимает меня, а я плачу. Пистолет, безмолвный и тусклый, лежит на столе рядом с Маустом, среди остатков еды.

Я ухожу. Бегу из квартиры перед самым рассветом, по пожарной лестнице. Перебираюсь через два забора, волоча за собой чемодан. Беру такси на Дженерал-Тетропсис-авеню до Интерконтинентального вокзала… Там я сяду на труборельсовый поезд до Брайма, а оттуда – Лифтом, в надежде перехватить любой транспорт, направляющийся за пределы системы. Мауст одолжил мне сколько-то сэкономленных им денег, но у меня еще остается кое-что от высокопроцентного кредита. Так что должно хватить. Терминал мой остался в квартире. Конечно, он был бы полезен, но ходят слухи, что полиция может тебя найти по терминалу, а я думаю, что не стоит недооценивать Каддуса и Круйзела – у них наверняка есть прикормленный коп в соответствующем отделе.

Вокзал набит битком. Я чувствую себя в полной безопасности в этих высоких, гулких залах среди людей и магазинов. Мауст обещал прийти проводить меня, убедившись сначала, что за ним нет слежки. У меня хватит времени, чтобы оставить пистолет в камере хранения – потом отошлю ключ Каддусу, чтобы поменьше злился.

В камеру хранения очередь. Встаю в раздражении за какими-то флотскими кадетами. По их словам, приемщики обыскивают все сумки и чемоданы, нет ли там взрывчатки, оттого и задержка. Усиление мер безопасности. Я бросаю очередь и отправляюсь на поиски Мауста. Придется избавиться от пистолета по-другому. Отправлю его по почте. Или просто выкину в мусорный бачок.

Я жду в баре, прихлебывая что-то безалкогольное. Постоянно поглядываю на запястье. Вот ведь глупая привычка – терминал остался в квартире. Нужно пользоваться общественным телефоном, поискать часы. Мауст опаздывает.

В баре экран: передают последние известия. Стряхиваю с себя нелепое ощущение, будто меня разыскивает полиция и сейчас мое лицо появится на экране. Я смотрю лживые известия, пытаясь отвлечься.

Новости сообщают о возвращении Адмирала флота через два дня. Я смотрю на экран, нервно улыбаясь. «Вам никогда не узнать, что этот сукин сын едва-едва не разлетелся на куски». На несколько мгновений я преисполняюсь чувства собственной значимости: я почти герой.

И вдруг как взрыв бомбы. Всего лишь упоминание мельком, вскользь, такие вещи обычно попадают в программы, если находятся лишние секунды: Адмирал везет с собой гостя – посла Культуры. Поперхнувшись, я начинаю кашлять.

Может быть, он-то и есть настоящая мишень?

А что вообще на уме у Культуры? Посол? Культуре все было прекрасно известно о Врексисском экономическом сообществе, и она наблюдала, анализировала, была не против оставить это зло так, как оно есть. Врексисцы и понятия не имеют, насколько обогнала их Культура, какие огромные пространства ей принадлежат, хотя Двор и Флот неплохо себе это представляют. Достаточно, чтобы у них возникла на этот счет маленькая (хорошо еще, что они смутно представляют себе Культуру как таковую) фобия.

И кто на самом деле стоит за попыткой покушения на корабль? «Светлому пути» наплевать на судьбу одного инопланетянина, если вокруг сбитого корабля можно устроить пропагандистскую шумиху. Но если они тут ни при чем, а ниточка от пистолета тянется ко Двору или к Флоту? У ВЭС есть проблемы – социальные, политические. Может быть, президент и его соратники надумали попросить Культуру о помощи. А ценой такой помощи могут стать перемены, и самым коррумпированным из местной элиты они, видимо, покажутся угрозой их роскошному образу жизни.

Черт, я ничего толком не знаю. Может, все это предприятие затеял какой-нибудь психопат из Службы безопасности или Флота, чтобы свести старые счеты или поскорее продвинуться по служебной лестнице. Я продолжаю размышлять на эту тему, когда меня вызывают по громкой.

Я сижу не двигаясь. По громкой связи три раза вызывают меня. Телефонный звонок. Я убеждаю себя, что это Мауст – хочет сказать, что задерживается. Он знал, что я оставлю терминал в квартире и напрямую связаться со мной будет невозможно. Но разве стал бы он оглашать мое имя на весь вокзал, прекрасно зная, что я пытаюсь улизнуть потихоньку, незамеченным? Неужели он по-прежнему воспринимает все так легкомысленно? Я не хочу отвечать на этот звонок. Я даже думать о нем не хочу.

Мой поезд отправляется через десять минут. Я беру чемодан. По громкой снова выкликают мое имя. На этот раз вместе с именем Мауста. Значит, выбора нет.

Я иду к стойке информации. Меня вызывают по видеосвязи.

– Вробик! – Каддус вздыхает и покачивает головой.

Он находится в каком-то кабинете, говорит обезличенно, вкрадчиво. Мауст, бледный, испуганный, стоит за стулом Каддуса. За спиной у Мауста – ухмыляется над его аккуратным плечом – Круйзел. Круйзел делает едва заметное движение, и Мауст дергается. Я вижу, как он кусает губы.

– Вробик, – повторяет Каддус, – неужели ты собирался уехать? А я-то думал, что у нас назначено свидание. Или нет?

– Да, – говорю я, глядя в глаза Мауста. – Глупо с моей стороны… Я… еще задержусь на… пару дней. Мауст, я… – Экран выключился.

Я медленно поворачиваюсь в будке и смотрю на свою сумку, в которой лежит пистолет. Я поднимаю ее и только теперь осознаю, насколько она тяжелая.

Я стою в парке, вокруг меня выветренные скалы и деревья, с листьев капает дождь. Тропинки, проложенные в неплодородной почве, ведут в разные стороны. Земля пахнет теплом и влагой. Я смотрю вниз с вершины пологого откоса туда, где в сумерках катаются на лодках. В спокойной воде озера отражаются огни. Часть города вдалеке уже лежит в сумерках – залитое светом, окутанное дымкой плато. Я слышу, как вокруг меня в деревьях щебечут птицы.

Сигнальные огни Лифта – словно мигающие красные бусины в вышине. Порт на его вершине купается в солнечных лучах – там, на высоте сотни километров, солнце еще не село. Над комплексом зданий парламента и Главной площадью Внутреннего Города небо начинает освещаться лазерами, обычными прожекторами и химическими фейерверками – демонстрация радости в связи с возвращением победоносного Адмирала и, возможно, с приездом посла Культуры. Я пока еще не вижу корабля.

Я сажусь на пенек, закутываясь в плащ. Пистолет у меня в руке – включен, готов, дальность прицела установлена. Я пытаюсь вести себя как дотошный профессионал, словно и в самом деле понимаю, как это делается; в кустах на другой стороне холма, неподалеку от оживленного шоссе, у меня даже припрятан мотоцикл. Есть шансы уйти. По крайней мере, так я себе говорю. Я смотрю на пистолет.

Идея вызволить с его помощью Мауста или даже покончить с собой, а то и отнести его в полицию (другая, более мучительная, форма самоубийства) была отвергнута. Мелькнула еще мысль позвонить Каддусу и сказать, что пистолет потерялся, но это не прошло. А с другой стороны, убить соотечественника с Культуры для меня немыслимо… Но все сложилось так, как сложилось.

Если я хочу вернуть Мауста, нужно делать то, что они требуют.

В небесах над городом что-то сверкнуло – падающие золотые огни. Центральный – ярче и крупнее остальных.

Мне казалось, что меня уже трудно испугать, но во рту все же появился резкий горький вкус, а руки задрожали. Может, сбив корабль, я вообще впаду в неистовство и расстреляю заодно и Лифт – пусть рушится на землю (или часть его все же улетит в космос? Что, если попробовать ради интереса?). Отсюда можно обстрелять полгорода. Да что там полгорода – весь этот чертов город, ведь пистолет позволяет стрелять по «кривой» траектории. Можно сбивать корабли сопровождения, штурмовые самолеты и полицейские патрули. Пока они до меня доберутся, я могу устроить во Врексисе такое, что всем не поздоровится.

Корабли уже над городом. Теперь, когда они находятся вне солнечных лучей, их лазерозащищенные зеркальные корпуса стали тусклее. Они продолжают спуск, высота – километров пять. Я снова проверяю пистолет.

Может, он не сработает? – думаю я.

В пыли и саже над городом светятся лазеры, покрывая высокие кучевые облака небольшими пятнами. То гаснут, то снова загораются прожектора, медленно взлетают и падают вниз фейерверки, мерцая и разбрасывая искры. Хищного вида корабль величественно устремляется навстречу гостеприимным огням. Я оглядываю хребет с деревьями на его гребне – вокруг никого. Теплый ветерок доносит до меня рокочущий звук машин, несущихся по шоссе.

Я поднимаю пистолет и прицеливаюсь. На голографическом дисплее появляется строй кораблей – сцена яркая, точно вокруг день. Настраиваю увеличение, нажимаю кнопку запуска. Пистолет четко нацеливается на флагманский корабль и замирает в моей руке. Мигающая белая точка на экране обозначает центр корабля.

Я снова оглядываюсь, сердце у меня колотится, рука удерживается неподвижно пистолетом, который закреплен при помощи поля. В глазах жжение. Корабли зависают в нескольких сотнях метров над величественными зданиями Внутреннего Города. Корабли сопровождения там и остались, а центральный корабль, флагман, величественный и массивный, точно зеркало, поднесенное к мерцающему городу, спускается к Главной площади. Пистолет двигается вниз в моей руке, следуя за кораблем.

Может быть, посла Культуры все же нет на корабле. Может быть, все это подстроено Особыми Обстоятельствами. Не исключено, что Культура сейчас готова вмешаться в ход событий, и планирующие Разумы только потешаются, наблюдая, как я, отступник, тут из кожи вон лезу. Информацию насчет посла вполне могли подсунуть мне на случай, если у меня зародятся сомнения… Не знаю. Я ничего не знаю. Вариантов море, вот только выбора никакого.

Я нажимаю спусковой крючок.

Отдача отбрасывает назад мою руку, вокруг меня вспыхивает свет. Ослепляющая, сверкающая линия прочерчивается чуть ли не мгновенно на десять километров – от меня до корабля. В голове раздается резкий звук взрыва, меня сбрасывает с пенька.

Когда я снова сажусь, корабль уже упал. На Главной площади бушует пламя, поднимается столб дыма, вверх взлетают стрелы каких-то жутких молний; оставшиеся лазеры и фейерверки потускнели. Я стою, дрожа, в ушах у меня шум; я смотрю на дело рук своих. Перехватчики из сопровождения с запозданием обшаривают воздушное пространство над местом падения и вонзаются в землю – их автоматические системы слежения ловятся на плазменные молнии. Затем боеголовки ярко взрываются на улицах, среди зданий Внутреннего Города, громоздя руины на руины.

Над парком еще висит и грохочет рокот первого взрыва.

Зашевелились полиция и корабли сопровождения. Я вижу, как из Внутреннего Города понимаются полицейские патрули с мигающими маячками. Корабли эскорта медленно разворачиваются над всепроникающей мерцающей радиацией, излучаемой обломками.

Сую пистолет в карман и бегу вниз по влажной тропинке к мотоциклу, прочь с вершины холма. Где-то внутри моих глаз все еще остается световая линия, на краткий миг соединившая меня с кораблем; воистину светлый путь, думаю я и с трудом сдерживаю смех. Светлый путь в мягкой тьме разума.

Я спешу вниз и присоединяюсь к толпе бегущих.

Нечетный придаток

Фропом, печальный и подавленный – безответная любовь неподъемным камнем лежала на душе, – нетерпеливо посмотрел в небо, потом медленно покачал головой и безутешно уставился на луг, простиравшийся прямо перед ним.

Детеныш пасуна, жевавший траву на равнине вместе с остальным стадом, набросился на одного из своих собратьев. Обычно пастырь наблюдал за их игривыми драками с интересом, сегодня же издал тихий скрип, предостерегая разгорячившихся зверушек. Кувыркавшиеся детеныши глянули в сторону Фропома, но драться не перестали. Фропом выбросил в их сторону руку-плеть, хорошенько вытянув игрунов по задницам. Взвизгнув, они мгновенно отпрыгнули друг от друга и побрели, мяукая и тявкая, к своим мамашам на краю стада.

Фропом посмотрел им вслед, а затем с шорохом, напоминающим вздох, возвел глаза к ярко-оранжевому небу. Он забыл про пасунов, про окрестные луга и вновь задумался о своей любви.

Его возлюбленная, его милая, та, ради которой он с радостью взобрался бы на любой холмик, перешел вброд любое озерцо… Его любовь, его жестокая, холодная, бессердечная, безжалостная любовь.

Он чувствовал себя расщепленным, высохшим изнутри, когда думал о ней. Она казалась столь бесчувственной, столь равнодушной. Как она могла с такой легкостью выбросить его из своих мыслей? Даже если она не любила его, то могла хотя бы гордиться, что кто-то так горячо и неослабно любит ее. Неужели он столь непривлекателен? Неужели он оскорбил ее чувства тем, что боготворит ее? А если и так, отчего она вообще его не замечает? Если она не желает его внимания, почему не сказать об этом?

Но она молчала и вела себя так, словно все, что он говорил, что пытался выразить, было просто досадной оплошностью, промахом, который проще было не заметить.

Он не мог понять. Может, она считает, что его слова необдуманны? Может, ей кажется, он нимало не беспокоится о том, чтó он говорит, как говорит, и когда, и где? Он перестал есть! Он не спит ночами! Он покоричневел и стал вянуть по краям! Пищептицы обосновались в его гнездловушках!

Малыш-пасун ткнулся носом ему в бок. Он схватил пушистого детеныша рукой-плетью, поднял поближе к голове, осмотрел четырьмя передними глазами, брызнул на него раздражином и отшвырнул, хнычущего, в гущу куста.

Куст встряхнулся и рыкнул в ответ. Фропом извинился перед ним, а пасун кое-как выпутался и удрал, почесываясь на бегу.

Фропом с удовольствием попереживал бы в одиночестве, но надо было следить за стадом пасунов, не позволять им забредать в кислотники и заросли живоедки, прикрывать от разъедающей слюны пищептиц и не подпускать к неустойчивым камнепотамам.

Все вокруг такое хищное. Неужели и любовь тоже такая? Фропом встряхнул своей увядающей листвой.

Несомненно, она должна что-то чувствовать. Они были друзьями долго – времена года сменились несколько раз, они прекрасно ладили друг с другом, их интересовали одни и те же вещи, одни и те же идеи приходили им в голову… Если они были в этом так похожи, как мог он испытывать к ней такую отчаянную, неукротимую страсть, а она к нему – нет? Неужели потаенные корни их душ были столь различны, когда все прочее казалось столь схожим?

Она должна быть к нему неравнодушна. Глупо думать, что она ничего не чувствует. Она просто не хочет казаться слишком развязной. Ее сдержанность – не более чем осторожность, понятная и даже похвальная. Она не хочет связывать себя с ним преждевременно… Да, дело именно в этом. Она невинна, как нераскрывшийся бутон, робка, как луноцвет, скромна, как сердце в глубине листвы…

…и чиста, как звезда в небе, подумал Фропом. Так же чиста, так же далека. Он вглядывался в новую яркую звезду в небе, пытаясь убедить себя, что она может ответить ему взаимностью.

Звезда сдвинулась.

Фропом смотрел на нее.

Звезда слегка подмигивала и медленно двигалась по небу, становясь все ярче. Фропом загадал желание: «Стань счастливой приметой, знаком, что она любит меня!» Может быть, это звезда на счастье. Раньше он не был суеверным, но любовь странно действует на растительные сердца.

Если бы он только мог быть уверен в ней, подумал он, глядя на медленно падающую звезду. Он не был нетерпелив, он с удовольствием подождал бы, зная, что она думает о нем. Его терзала неопределенность, надежды сменялись опасениями и наоборот, и это было так мучительно…

Он поглядел на пасунов с почти отеческой привязанностью. Те бродили вокруг него в поисках клочка несъеденной травы, чтобы утолить голод, или куста-сортирника, чтоб справить в него нужду.

Бедные, наивные существа! И однако, в чем-то счастливые – их жизнь проходила в еде и сне, в их низколобых маленьких головках не было места для любовной тоски, а в их мохнатых грудных клетках – для развитой капиллярной системы.

Ах, как бы он хотел иметь простое, мускульное сердце!

Он вновь взглянул на небо. Вечерние звезды казались холодными и спокойными, точно глаза, глядящие на него сверху. Все, кроме падающей звезды, на которую он загадал желание.

Он задумался, мудро ли загадывать желание на вещи столь недолговечные, как падающая звезда… пусть даже она падает медленно, как эта.

О эти беспокойные чувства, прямо как в ростковом возрасте! Саженцевая доверчивость и нервозность! Черенковое смущение и неуверенность!

Звезда все падала. Она становилась все ярче и ярче в вечернем небе, медленно опускаясь и меняя цвет: вначале солнечно-белая, потом лунно-желтая, потом небесно-оранжевая, потом закатно-красная. Теперь Фропом слышал исходящий от нее звук, глухой рев, словно сильный ветер тревожил вспыльчивые верхушки деревьев. Падающая красная звезда была уже не просто светящейся точкой: она обрела форму и была похожа на большой стручок с семенами.

Фропом подумал вдруг, что это и вправду может быть знаком. В конце концов, что бы это ни было, оно прилетело со звезд, а звезды – не что иное, как семена Предков, заброшенные так далеко, что они покинули Землю и укоренились в небесных сферах холодного огня, всевидящие и всезнающие. Возможно, старые сказки не врали и боги явились, дабы сообщить ему нечто важное. Его пробрала возбужденная дрожь, ветки слегка затряслись, а листва покрылась капельками влаги.

Стручок подлетел ближе. Он нырнул, потом, казалось, завис в темно-оранжевом небе. Цвет его становился все более темным, и Фропом понял, что стручок раскален: он мог почувствовать жар с расстояния в полдюжины своих вытянутых плетей.

Вблизи стручок оказался эллипсоидом, размером чуть меньше Фропома. Под его нижней частью разогнулись сверкающие корни, стручок проскользил по воздуху и, будто после недолгого размышления, приземлился на лугу, не дальше пары плетей от Фропома.

Фропом был целиком захвачен зрелищем. Он не осмеливался двигаться. Это может быть очень важно. Это может быть знаком.

Все вокруг стихло: звуки самого Фропома, ворчание кустов, шепот травы; даже пасуны казались озадаченными.

Стручок вздрогнул. Часть его оболочки провалилась внутрь, в гладкой поверхности открылось отверстие.

И нечто вылезло из него наружу.

Оно было маленьким и серебристым, а передвигалось на чем-то, что могло быть парой задних ног – или чересчур развившихся корней. Оно подошло к одному из пасунов и принялось издавать звуки, обращаясь к нему. Пасун был так удивлен, что упал на землю и лежал, помаргивая, глядя на странное серебристое существо. Молодняк в страхе бросился к своим матерям. Остальные пасуны смотрели друг на друга или на Фропома, который все еще не знал, что делать.

Серебристое семечко перешло к другому пасуну и издало несколько звуков. Пораженный, тот испустил ветры. Семечко обошло пасуна сзади и громко заговорило с его задницей.

Фропом хлопнул парой плетей, чтобы привлечь внимание серебристого существа, а потом распростер их ладони-листву на земле перед собой, в знак просьбы.

Существо отпрыгнуло, отщипнуло кусочек от своей середины с помощью толстой верхней конечности и направило его на плети Фропома. Что-то вспыхнуло, Фропом почувствовал боль, его лиственные ладони скручивались и дымились. Инстинктивно он хлестнул плетью и сбил существо на землю; отщипнутый кусочек отлетел в сторону и попал в бок одному из детенышей.

Вначале Фропом был потрясен, потом пришла злость. Он удерживал отбивающееся существо одной из нетронутых плетей, изучая свои повреждения. Листья, пожалуй, опадут и будут отрастать еще несколько дней. Он поднес серебристое семечко поближе к пучку своих глаз, встряхнул его, потом перевернул, ткнул верхней частью в паленую листву и опять встряхнул.

Он снова поднес семечко ближе к глазам, чтобы изучить его.

Странно, что эта штука вывалилась из семенного стручка, подумал он, крутя ее в веточках-пальцах. Семечко было похоже на пасуна, только потоньше, серебристого цвета и с гладким зеркальным шаром вместо головы. Фропом не мог понять, как оно умудрялось держаться на земле вертикально. Совсем же неустойчивое, из-за слишком большой верхней части. Возможно, ему и не надо было долго бродить; эти заостренные ногоподобные отростки – наверняка корни. Существо извивалось, пытаясь выбраться.

Он отделил кусочек серебристой коры, попробовал его гнездоловушкой и выплюнул обратно. Не животное и не растение, больше похоже на минерал. Очень странно.

На конце толстой верхней конечности, там, где Фропом оторвал кусочек оболочки, зашевелились розовые усики, вроде молодых отростков корней. Фропом заинтересованно поглядел на них.

Затем взял за один из розовых усиков и потянул.

Негромко чпокнув, тот оторвался. Серебристый шарик на верхушке существа издал приглушенный звук.

Она любит меня…

Фропом потянул за другой усик. Чпок. Вытекла струйка сока закатного цвета.

Она не любит меня…

Чпок-чпок-чпок. Он покончил с этим набором усиков.

Любит…

Фропом возбужденно сорвал оболочку с конца второго верхнего отростка. Снова усики… Не любит.

Детеныш пасуна подобрался поближе и потянул за одну из нижних веток. Во рту он держал зажигательную штуковину, которую серебристое существо швырнуло ему в бок. Фропом не обратил на него внимания.

Любит…

Пасуну надоело дергать за ветку, он плюхнулся на лужок, бросил зажигатель на траву и с любопытством ткнул в него лапой.

Серебристое семечко все сильнее извивалось в ветви Фропома, жидкий красный сок брызгал во все стороны.

Фропом покончил с усиками на второй верхней конечности.

Чпок. Не любит.

О нет!

Пасун лизнул зажигатель, постучал по нему лапой. Другой детеныш увидел, как он играет с яркой игрушкой, и начал подбираться поближе.

Словно по наитию Фропом сорвал оболочку с одного из прямых корней в основании существа. Ага!

Любит…

Детенышу пасуна надоела блестящая безделушка, и он уже хотел было оставить ее, но вдруг увидел, как второй приближается к нему с изучающим видом. Первый зарычал и попытался взять зажигатель пастью.

Чпок… Не любит!

Ах! Смерть! Неужели моя пыльца никогда не опылит ее прекрасные яичники? О злобная, уравновешенная, столь симметричная вселенная!

В ярости Фропом сорвал серебристую оболочку со всей нижней половины истекающего соком, слабо сопротивляющегося семечка.

О несправедливая жизнь! О предательские звезды!

Рычащий детеныш языком передвинул зажигатель в пасти.

Что-то щелкнуло. Голова детеныша взорвалась.

Фропом не обратил на это особого внимания. Он внимательно разглядывал очищенное от коры существо…

…минутку… похоже, кое-что еще осталось. В том месте, откуда растут корни…

О небеса! Нечетное число усиков!

О счастливый день! (чпок)

Любит!

Преемник

Я совсем плох – пал так низко, что ниже и не бывает. Снаружи я – нечто лежащее на поверхности: тело в скафандре. А внутри…

Все ужасно трудно. У меня все болит.

Теперь мне лучше. Это третий день. О двух предыдущих я помню лишь то, что они были, больше ничего. Видимо, мне становилось то лучше, то хуже: вчерашние впечатления смазаны еще сильнее, чем позавчерашние – в день падения.

Кажется, тогда мне показалось, будто я рождаюсь. Примитивное, старомодное, почти животное рождение; кровавое, грязное, опасное. Я принимал в нем участие и одновременно был наблюдателем. Я был рожденным и рождением, и когда вдруг почувствовал, что могу двигаться, то дернулся, пытаясь сесть и протереть глаза, но рука в перчатке ударилась о стекло шлема и остановилась в нескольких сантиметрах перед моими глазами. И тогда я снова упал, подняв облачко пыли, и вырубился.

Но сегодня уже третий день, и мы со скафандром в более приемлемой форме: готовы тронуться с места, начать путешествие.

Я сижу на большом грубом валуне посреди усеянного камнями длинного пологого склона. А выше, я думаю, должен быть обрыв. Впрочем, там может быть и бровка, а за ней – огромный кратер, но я не обнаружил ясно выраженных вторичных признаков того, что подъем там заканчивается дырой, и ничто тут не указывает на последствия тектонического сдвига.

Возможно, это все же обрыв – надеюсь, не слишком крутой с другой стороны. Прежде чем отправиться в путь, я готовлюсь, представляя себе его. Я прикладываюсь к маленькой трубочке у подбородка, засасываю в рот немного кисловатой жидкости, с трудом проглатываю.

Небо здесь ярко-красное. Сейчас разгар утра, и невооруженному взгляду видны только две звезды. Наружные очки тонированы и поляризованы, и высоко в небе я вижу легкие перистые облачка. Воздух здесь, на нижнем уровне, спокоен, пыль не двигается. Меня пробирает дрожь, я дергаюсь внутри скафандра, словно меня подстегивает праздное одиночество. То же самое было в первый день, когда я подумал, что скафандр мертв.

– Ну, ты готов? – спрашивает костюм.

Я вздыхаю и встаю на ноги, несколько мгновений таща на себе и массу скафандра, прежде чем, хотя и устало, он не начинает двигаться тоже.

– Да. Идем.

Мы пускаемся в путь. Сейчас моя очередь идти. Скафандр тяжел, бок у меня тупо болит, в животе пустота. Усеянное камнями поле тянется до самого горизонта.

Я не знаю, что случилось, и это раздражает меня, хотя, знай я, это ничего бы не изменило. И если бы я знал, что происходит, в момент происшествия, это тоже ничего не изменило бы: у меня не было ни секунды, чтобы среагировать. Нас застали врасплох: засада.

То, что нас шарахнуло, видимо, было очень маленьким или находилось далеко, иначе мы не были бы здесь, да еще живые. Если бы модуль получил полновесный удар любой стандартной боеголовкой, от него остались бы лишь радиация и атомы – ни одной целой молекулы. Даже взрыв рядом с модулем не оставил бы ничего, что воспринимает невооруженный человеческий взгляд. Только нечто крохотное – возможно, вовсе не боеголовка, а просто быстродвижущийся предмет – или взрыв на большом расстоянии могли оставить что-то после себя.

Я должен это помнить, держаться за это. Как бы плохо я себя ни чувствовал, я все еще жив, а ведь высока была вероятность, что я досюда никогда не доберусь, даже в виде головешки, тем более – целым и на своих ногах.

Целым, но не сказать чтоб невредимым. Скафандр тоже. Я ранен. Ранен и скафандр, что в некотором смысле еще хуже.

Работает он по большей части на внешних источниках энергии, поглощая, как может, солнечный свет, но настолько неэффективно, что по ночам ему приходится отдыхать, и тогда мы оба спим. Разрушены коммуникационная система и антиграв; сильно повреждены регенерационный и медицинский блоки. Кроме того, есть еще небольшая утечка, которую нам никак не удается выявить. Мне страшно.

Медицинский блок сообщает, что у меня внутреннее кровотечение и мне не следует ходить. Но мы, обговорив это, пришли к выводу, что наша единственная надежда – идти, двигаться в более-менее верном направлении, рассчитывая, что нас увидят с базы. К ней мы и держали путь изначально – в модуле. База расположена в тысяче километров к югу от северной ледяной шапки. Мы упали к северу от экватора, но как далеко к северу, неизвестно. Да, путь предстоит неблизкий – нам обоим.

– Как ты там?

– Отлично, – отвечает скафандр.

– Ну и сколько нам сегодня, по-твоему, удастся пройти?

– Может быть, километров двадцать.

– Не очень много.

– Ты еще не поправился. Станет тебе получше, пойдем бодрее. Ты был совсем плох.

Совсем плох. Внутри шлема все еще сохраняются остатки рвоты и капельки засохшей крови – я их вижу. Запаха они уже не издают, но вид имеют далеко не аппетитный. Сегодня ночью я попытаюсь их счистить.

Меня беспокоит, что, помимо всего прочего, скафандр не до конца со мной откровенен. Он говорит, что, на его взгляд, наши шансы – пятьдесят на пятьдесят, но я подозреваю, что на самом деле он толком этого не знает. Или знает, что дела обстоят гораздо хуже, чем он мне говорит. Вот что бывает, когда у тебя умный скафандр. Но именно такой я и просил – мой выбор, жаловаться не на кого. И потом, не будь скафандр таким умным, меня, возможно, уже не было бы в живых. Он сумел доставить сюда нас двоих из разбитого модуля через разреженную атмосферу, а я в это время был без сознания после взрыва. Стандартный скафандр, возможно, сделал бы все это не хуже, но, наверно, этого было бы недостаточно; мы прошли просто по краю бездны.

Бедра болят. Земля тут довольно ровная, но время от времени приходится преодолевать небольшие склоны и двигаться по неровной поверхности. Ступни тоже не в порядке, но бедра беспокоят меня больше. Не знаю, смогу ли я идти весь день, на что рассчитывает скафандр.

– Сколько мы прошли вчера?

– Тридцать пять километров.

Все это расстояние скафандр преодолел сам – нес меня, как мертвое тело. Он поднялся и пошел, удерживая меня внутри, чтобы я не стукался о стенки. Он шел, а матовые остатки его разбитых аварийных фотоэлементов волочились следом по пыльной земле, словно крылья странного искалеченного насекомого.

Тридцать пять. Я еще и десятой части этого не прошел.

Нет, придется мне идти и идти – не могу я разочаровать скафандр. Не хочу его подводить. Ему пришлось сильно постараться, чтобы мы попали сюда живыми, и вчера он проделал весь этот путь сам, поддерживая меня, пока я закатывал глаза, бредил, бормотал что-то о хождении во сне и живых мертвецах… Так что я не могу его подвести. Если я не выстою, это будет плохо для нас обоих: шансы выжить у скафандра тоже уменьшатся.

Склон идет все вниз и вниз. Земля до одурения ровная, неизменно ржаво-коричневая. Меня пугает, что тут нет никакого разнообразия, почти никаких признаков жизни. Иногда мы видим пятно на камне, что может говорить о растительности, но точно я не могу сказать, а скафандр не знает: его наружные глаза и тактильные органы по большей части сгорели при падении, анализатор же не в лучшем состоянии, чем антигравитационник или приемопередатчик. Информация о планете, введенная в скафандр, включала лишь скудные сведения об экологии, так что мы даже теоретически не знаем, что это за пятна – растения или нет. Может быть, мы здесь – единственная жизнь, может быть, тут на тысячи километров вокруг нет ничего живого, мыслящего. Ужас!

– Ты о чем думаешь?

– Ни о чем, – говорю я ему.

– Говори. Ты должен говорить со мной.

Но что я могу сказать? И зачем вообще с ним говорить?

Полагаю, он хочет, чтобы я говорил: так легче забыть об этой монотонной ходьбе, о топанье моих ног по охряной почве этой пустынной местности.

Помню, когда я еще находился в состоянии шока после взрыва, когда бредил в самый первый день, мне казалось, что я стою поодаль от нас обоих и вижу раскрытый скафандр, из которого мой драгоценный загрязненный воздух уходит в эту разреженную атмосферу, вижу себя, умирающего в этом безвоздушном холоде, потом вижу, как скафандр медленно и устало выталкивает меня наружу, одеревенелого и голого: вывернутая кожа ящерицы, рожденная обратно куколка. Он оставляет меня, худого и обнаженного – ужасно глупый вид, – на пыльной земле и идет прочь, легкий и пустой.

И может, я до сих пор боюсь, что он сделает это, потому что вместе мы можем погибнуть оба, а скафандру одному гораздо легче остаться в живых. Он может пожертвовать мной, чтобы спасти себя. Люди именно так и поступают.

– Не возражаешь, если я присяду? – говорю я и падаю на большой валун, прежде чем скафандр успевает ответить.

– Что болит?

– Все. Больше всего ноги.

– Через несколько дней ступни затвердеют, мышцы снова наберут силу. Когда чувствуешь, что надо отдохнуть, – отдыхай. Не стоит насиловать себя.

– Гм-м, – говорю я.

Я хочу, чтобы скафандр спорил со мной: пусть говорит, чтобы я прекратил распускать нюни и продолжал идти… Но он не хочет играть в эту игру. Я смотрю на мои болтающиеся ноги. Поверхность скафандра почернела, она покрыта маленькими щербинками и царапинами. В некоторых местах свисают клочья обугленной материи. Мой скафандр. Он у меня уже больше столетия, и я им почти не пользовался. Мозг его почти все время был подключен к системе обеспечения моего большого дома и функционировал не по назначению. Даже на праздники я в основном торчал на борту, а не опускался во враждебную среду.

Ну, теперь-то сомнений нет – мы попали в такую враждебную среду, что хуже некуда. Нам остается только шлепать по этой планете без воздуха, преодолевая препятствия на пути, и если место, куда мы направляемся, все еще существует, если системы скафандра не сдохнут окончательно, если нас не остановит то, что уничтожило модуль, если нас не пристукнут наши же соотечественники, то мы будем спасены.

– Ну как, уже можешь идти?

– Что?

– Надо бы идти дальше, как считаешь?

– Ах да. Хорошо.

Я опускаюсь на бесплодную почву. Какое-то время мои ноги страшно болят, но вскоре перестают – я разошелся. Склон остается таким же, как и несколько километров назад. Я уже дышу глубоко.

Внезапно перед моим мысленным взором ясно возникает база, какой она может быть и какая она, вероятно, есть: огромный дымящийся кратер, – база стерта с лица планеты в момент уничтожения модуля. Но даже если это так, мы сошлись на том, что следует все же идти туда: спасатели или военные подкрепления именно туда и направятся в первую очередь. Там больше шансов на то, что нас подберут, чем где-либо еще. Если бы от модуля остались на земле какие-то обломки, то, может, имело бы смысл быть рядом с ними. Но скорость его падения была так высока, что он сгорел даже в этой разреженной атмосфере; еще немного, и то же самое произошло бы с нами.

Все еще оставалась надежда, что нас заметят из космоса, но думаю, сейчас это маловероятно. То, что там осталось, видимо, обследует космические просторы. Если бы нас заметили во время падения или засекли на поверхности, то подобрали бы, наверно, спустя считаные часы после падения. Они не могут знать, что мы здесь, а мы не можем связаться с ними. А потому все, что нам остается, – это идти.

Скалы и камни постепенно уменьшаются в размерах.

Я иду дальше.

Сейчас ночь. Мне не уснуть.

Звезды тут великолепны, но это слабое утешение. Мы все еще на склоне; сегодня мы прошли шестнадцать с лишним километров. Я надеюсь, что завтра мы выйдем к бровке или по меньшей мере ландшафт поменяется. Сегодня во время ходьбы у меня несколько раз возникало ощущение, что, невзирая на все мои усилия, мы не двигаемся с места. Все вокруг такое ровное.

Черт бы подрал мое человеческое происхождение. Бок и живот сильно болят. Ноги ведут себя получше, чем я ожидал, но поврежденные места мучительно ноют. Голова тоже болит. В обычной ситуации скафандр накачал бы меня болеутоляющими, релаксантами или снотворным, а еще всякими средствами для укрепления мускулов и восстановления тела. Мое тело неспособно сделать это само, в отличие от тел большинства людей, а потому я целиком отдан на милость скафандра.

Он говорит, что его система регенерации держится. Мне не нравится об этом говорить, но жидкая размазня, которой он меня пичкает, отвратительна на вкус. Скафандр говорит, что он все еще пытается определить место утечки. Но пока ничего не получается.

Теперь руки и ноги у меня внутри. Я этому рад, потому что могу почесаться. Скафандр ложится, раскинув руки в стороны и закрепив их, открывая мне доступ к туловищу: ноги его образуют одно пространство, а грудь раздута, чтобы у меня было больше места. Тем временем двуокись углерода снаружи замерзает, и звезды светятся немигающим блеском.

Я чешусь и чешусь. А этого более продвинутые представители рода человеческого тоже не стали бы делать. Я не могу прогнать этот зуд усилием воли. Здесь не очень удобно. Обычно тут всегда тепло, уютно и приятно, и все химические капризы заключенного в скафандр тела ублажаются – этакое маленькое чрево, где можно свернуться калачиком и уснуть. Внутренняя подкладка не может больше изменять форму, как она делала это прежде, а потому остается жесткой и какой-то потной – даже по запаху. Воняет нечистотами. Я чешу бок и поворачиваюсь.

Звезды. Смотрю на них сквозь поцарапанное стекло шлема, играю с ними в гляделки, пытаясь не моргать, как они.

Я снова завожу руку в рукав скафандра и раскрепляю его, тянусь к карману на подгоревшей, почерневшей груди костюма, вытаскивая мою древнюю фотокамеру.

– Что ты делаешь?

– Хочу снять фотографию. Включи какую-нибудь музыку. Что хочешь.

– Хорошо.

Скафандр играет мне музыку моей юности, а я нацеливаю камеру на звезды. Затем просовываю камеру внутрь через нагрудный шлюз. Камера такая холодная – от моего дыхания она покрывается туманом. Видоискатель разворачивается наполовину, потом его заклинивает. Я отковыриваю его ногтями, но он остается неподвижен. Все остальное в камере работает; мои снимки звездного неба великолепны, и, переключаясь на более старые альбомы, я вижу, что фотографии в них тоже яркие и четкие. Я рассматриваю снимки моего дома и друзей на орбиталище, и мной овладевает (под старую ностальгическую музыку) смешанное чувство радости и печали. Взор мой затуманивается.

Я роняю камеру, экран сложился; камера закатилась под меня. Преодолевая боль, приподнимаюсь и достаю ее, снова откидываю экран и начинаю просматривать старые фотографии. Наконец меня одолевает сон.

Я просыпаюсь.

Камера – выключенная – лежит рядом. От скафандра – ни звука. Я слышу, как бьется мое сердце.

Потом снова засыпаю.

Все еще ночь. Я не сплю, смотрю на звезды через поцарапанное стекло шлема. Чувствую себя вполне отдохнувшим, но ночь здесь равна почти двум стандартным, и мне придется к этому привыкать. Мы оба видим не так хорошо, чтобы безопасно идти в темноте, а кроме того, мне нужно еще поспать. Да и скафандр не успевает накопить достаточно энергии за светлые часы, чтобы разгуливать в темноте, – энергии его внутреннего источника едва хватает, чтобы кое-как функционировать, и лучи солнца, попадая на фотоэлементы, дают жизненно важную добавку. К счастью, облака здесь никогда не бывают густыми, иначе пасмурный день не оставил бы мне выбора: мне пришлось бы делать всю работу, независимо от того, чья очередь.

Я откидываю экран камеры и задумываюсь.

– Скафандр?

– Да? – тихо отвечает он.

– В камере есть силовой блок.

– Я думал об этом. Там очень слабый источник питания, к тому же порт подключения к аккумулятору тоже поврежден. А как подсоединить камеру к фотоэлементам, я не понимаю.

– Мы не можем ею воспользоваться?

– Не можем. Смотри свои фотографии.

Я продолжил рассматривать фотографии.

Сомнений тут нет; от уровня образования это никак не зависит: если ты родился и вырос на орбиталище, то никогда полностью не приспособишься к планетам. Начинается агорафобия – чувство такое, что сейчас ты закрутишься волчком и улетишь в космос, где тебя подхватят, орущего и рыдающего, и зашвырнут прямиком на звезды. Ты каким-то образом ощущаешь под собой эту бесплодную громаду, которая искривляет пространство вокруг и сжимается сама; затвердевшая или все еще полурасплавленная, она подрагивает всей своей скрипучей массой. Ты примостился на ее поверхности, и, несмотря на все твои знания, волосы у тебя встают дыбом при мысли, что твоя хватка ослабнет и ты, крутясь, дергаясь и визжа, полетишь незнамо куда.

Эта планета – место нашего рождения, давным-давно оставленное нами. Когда-то мы жили на комках из песка и камней, вроде этого. Это наш дом тех времен, когда жажда путешествий еще не обуяла нас, наши соты, где мы обитали до побега из дома, колыбель, в которой нас осенила безумная мысль о бескрайности мира, словно металлический ветер загудел в наших ошалевших от любви головах; ноги под нами подогнулись от необъятности того, что нас окружает, и мы отправились в путь, опьяненные невероятными возможностями…

Я обнаруживаю, что смотрю на звезды, мои глаза широко раскрыты и горят. Я встряхиваюсь, отрываю взгляд от звездного неба и снова обращаюсь к камере.

Я разглядываю групповую фотографию, снятую на орбиталище. Люди, которых я знал – друзья, любовницы, родственники, дети, – все они стоят рядом со зданием, освещенные солнечными лучами: позднее лето. За ними – почти завершенное (каким оно тогда и было) новое крыло. Остатки досок, из которых мы его сооружали, все еще лежат в саду, белые и темно-коричневые на зелени. Улыбки. Запах стружек; ощущение рубанка в момент толчка; загрубевшая кожа у меня на ладонях; вид и звук стружек, выползающих из-под лезвия.

Снова слезы. Сентиментальность так и прет из меня. Тогда я и не предполагал, что это может случиться. Я не могу совладать с расстоянием, которое разделило нас теперь, с этой жуткой пропастью медленных лет.

Я пробегаю другие фотографии – вид орбиталища из космоса, его поля, города, моря и горы. Может быть, в конечном счете все можно рассматривать как символ; что, если с нашими ограниченными возможностями мы обречены на поиск одних лишь подобий, талисманов… но эта обращенная внутрь плоскость орбиталища кажется мне фальшивой теперь, когда я здесь – так далеко и вокруг никого. Этот шар, эта самая обычная, мягкая, второстепенная планета свидетельствует об остром проникновении в суть вещей, и это то главное, чего не хватает нашим хорошо сделанным маленьким эффективным орбиталищам.

Жаль, что мне никак не уснуть. Я хочу уснуть и забыть обо всем, но не могу, хотя все еще испытываю усталость. И скафандр бессилен мне помочь. Я даже не помню своих сновидений, словно и эта способность нарушена.

Может быть, искусственное создание – это я, а не скафандр, который не пытается притворяться. Люди всегда говорили, что я холоден, и это обижало меня. До сих пор обижает. Я могу лишь чувствовать то, что я могу чувствовать, и говорить себе, что большего требовать от меня невозможно.

Я поворачиваюсь, превозмогая боль, чтобы не видеть предательских звезд, закрываю глаза и ум, пытаясь прогнать навязчивые видения и уснуть.

– Просыпайся.

Сонливость одолевает меня, ритмы мои нарушены, снова накатывает усталость.

– Пора идти. Вставай.

Я прихожу в себя, тру глаза, дышу ртом, чтобы избавиться от затхлого вкуса. Рассвет кажется холодным и совершенным, под этой негостеприимной газовой оболочкой он похож на лезвие длинного ножа. И склон, конечно, никуда не делся – он все тут же.

Сегодня должен идти скафандр, поэтому я могу отдохнуть. Мы по-новому закрепляем мои руки и ноги, спускаем воздух из груди. Скафандр встает и начинает идти, удерживая меня за талию и икры, снимая нагрузку с моих пульсирующих стоп.

Он идет быстрее, чем я. По его прикидкам, он только на двадцать процентов сильнее среднего человека. Для него это серьезная потеря. Ему, должно быть, и идти-то мучительно (если только это чувство ему знакомо).

Если бы работал антиграв… Мы бы тогда весь путь проделали за день. За один день.

Мы шагаем по наклонной долине, направляясь к краю. Звезды медленно, одна за другой исчезают – солнечный свет стирает их с неба. Скафандр чуть прибавляет скорости, когда его фотоэлементы начинают получать больше света. Мы останавливаемся и присаживаемся на мгновение, чтобы рассмотреть обесцвеченный камень – не обнаружится ли какой-нибудь окисел… Но в этом камне кислорода не больше, чем в других, и мы продолжаем путь.

– Когда мы вернемся… если вернемся… что будет с тобой?

– Ты имеешь в виду мои повреждения? – говорит скафандр. – Я так думаю, корпус просто выбросят – повреждения слишком велики.

– И тебе дадут новый?

– Да, конечно.

– Получше?

– Надеюсь.

– А что сохранят? Только мозг?

– А еще, наверно, около метра вспомогательного спинного хребта и несколько вспомогательных узлов.

Я хочу, чтобы мы добрались до места. Я хочу, чтобы нас нашли. Я хочу жить.

До кромки склона мы добираемся около полудня. Я, хотя и не иду, чувствую сильную усталость и сонливость, и аппетит пропал. Вид отсюда, наверно, открывается впечатляющий, но в голове моей – только одно: предстоит долгий, трудный спуск. Бровка обрыва непрочная и опасная, изрыта множеством канав и каналов, которые чем ниже, тем круче: там они превращаются в тенистые ущелья, разделяющие островерхие хребты и неровные пики. У подножья далеко-далеко внизу видна осыпь цвета старой засохшей крови.

Настроение у меня соответствующее – угнетенное.

Мы садимся на камень – передохнуть перед спуском. Горизонт необычайно ясный и четкий. Вдалеке видны горы и множество широких мелких каналов на пространстве между горами и нами.

Чувствую я себя неважно. В животе болит по-прежнему, глубокий вдох тоже причиняет мучения, точно сломано ребро. Я думаю, аппетит у меня пропал от послевкусия этого регенерированного супа, но я не уверен. На небе кое-где виднеются звезды.

– Спрыгнуть вниз мы не можем, да? – спрашиваю я у скафандра.

Ведь именно так мы и спустились через атмосферу. Скафандр использовал для этого остатки АГ, а побитыми зеркалами фотоэлементов тормозил как парашютом.

– Нет. Антиграв при этой попытке окончательно выйдет из строя, а трюк с парашютом… нужна большая высота, иначе я не успею развернуть зеркала.

– Придется карабкаться вниз?

– Да, придется.

– Ну что ж, будем карабкаться.

Мы встаем и подходим к краю.

Снова ночь. Я в изнеможении. Устал ужасно, но не уснуть. Бок отдает болью при касании, а в голове что-то невыносимо пульсирует. Нам потребовалось полдня и вечер, чтобы спуститься сюда, в долину; обоим пришлось потрудиться. Один раз мы чуть было не сорвались: пролетели не меньше сотни метров, пытаясь уцепиться за мягкие сланцевые выступы, пока скафандр не вставил ногу в трещину. Нам все же удалось не причинить новых повреждений скафандру и фотоэлементам. Вероятно, тут дело больше в везении, чем в умении. Такое ощущение, что болит каждая мышца. Думать мне, оказывается, тяжело. Все, что я хочу, – это крутиться и вертеться, пока не найду удобную позу.

Не знаю, сколько еще я вынесу. Это может продолжаться еще дней сто или больше, и если меня не убьет не обнаруженная пока утечка, то я, похоже, умру от изнеможения. Если бы только они искали нас… Может показаться, что найти человека, идущего по планете в скафандре, довольно затруднительно, но на самом деле это не так. Местность эта бесплодная, однообразная, мертвая и неподвижная. Наверное, кроме нас, здесь ничто не движется, мы – единственная жизнь на сотни километров вокруг. При наших технологиях мы можем спокойно стоять, как камень в пыли, но либо нас не ищут, либо нас уже некому искать.

Но если база все еще существует, они в конце концов должны нас увидеть, верно? Не могут же спутники глядеть только наружу, так? У них должны быть какие-то средства, чтобы засекать высадки врага. Неужели мы проскочили незаметно? Нет, это невозможно.

Снова листаю фотографии. На дисплей выводится сразу сотня – я кликаю по одной, и она заполняет своими воспоминаниями весь маленький экран.

Я потираю голову, размышляя, как долго будут отрастать волосы. Перед моим мысленным взором возникает дурацкое, но странно пугающее видение: волосы мои отрастают до такой длины, что душат меня; они заполняют шлем и скафандр, перекрывают доступ свету, и наконец я умираю от удушья. Я слышал, что волосы продолжают расти после смерти. И ногти тоже. Меня удивляет, что (несмотря на одну-две фотографии, которые вызывают соответствующие воспоминания) я еще не почувствовал сексуального возбуждения.

Свертываюсь калачиком. Теперь я новорожденная обнаженная планетка с затхлой газовой оболочкой. Крохотная луна этого мира, которая очень медленно вращается на низкой, переменчивой орбите.

Что я здесь делаю?

Я попал в эту ситуацию, словно плывя по течению. У меня и в мыслях не было никаких сражений или каких-либо опасных дел, пока не началась война. Я согласился с тем, что она необходима, но это казалось очевидным – так все думали; по крайней мере, все, кого я знал. И я предложил свои услуги добровольно; это тоже казалось… естественным. Я знал, что могу умереть, но был готов рискнуть; в этом даже было что-то романтическое. Но мне как-то никогда не приходило в голову, что это может повлечь за собой лишения и страдания. Неужели я ничуть не умнее тех, кого я всегда презирал и жалел, кто на протяжении всей истории строем отправлялся воевать? В головах у них были благородные идеи и жажда легкой славы, но все кончалось тем, что они с криком падали в грязь и умирали.

Я думал, что не похож на них. Я думал, я знаю, что делаю.

– О чем ты думаешь? – спрашивает скафандр.

– Так, ни о чем.

– Ну-ну.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я. – Почему ты согласился отправиться со мной?

Скафандр – официально он так же разумен, как я, и имеет такие же права – мог бы при желании сделать собственный выбор. Ему вовсе не обязательно было отправляться на войну.

– Я последовал за тобой – это было естественно.

– Но что для тебя в этой войне?

– А для тебя?

– Но я – человек. Я ничего не могу поделать со своими чувствами. Я хочу узнать, в чем, по-твоему, состоит оправдание для машин.

– Да о чем ты говоришь? Ты ведь тоже машина. Мы оба – системы, мы оба – материя, наделенная сознанием. С чего ты взял, что, если мы оба мыслим по-разному, у меня больше выбора, чем у тебя? Или у тебя меньше? Мы все запрограммированы. У каждого из нас – свое наследие. Ваше больше и разнообразнее, чем у нас, вот и вся разница.

Согласно пословице, мы даем машинам цели, а они нам – средства. У меня на миг возникло ощущение, что скафандр сейчас спляшет, пропев эту бородатую премудрость.

– Неужели тебе и в самом деле небезразлично, как идет война?

– Конечно небезразлично, – говорит он, и в голосе его слышится чуть ли не смех. Я лежу и скребусь, потом смотрю в камеру.

– У меня идея, – говорю я ему. – Что если я найду самую яркую фотографию и помашу ею – в темноте?

– Можешь попытаться, если хочешь.

Голос скафандра звучит не очень обнадеживающе. Все же я пытаюсь, и руки начинают болеть от размахивания камерой. Потом я кладу ее на камень, и она светит в пространство. Вид у камеры очень одинокий и странный – снимок сделан в солнечный день на орбиталище: небеса, облачка, сверкающая вода, яркие лодки и высокие паруса, развевающиеся флажки и водные брызги в этой мертвой и пыльной темноте. Картинка, впрочем, не такая уж и яркая – я думаю, отраженный звездный свет ничуть не слабее. Вполне можно не обратить на нее внимания, к тому же нас, похоже, не ищут.

– Интересно, что же все-таки случится с нами? – зеваю я; сон наконец начинает наваливаться на меня.

– Не знаю. Поживем – увидим.

– Вот занятно будет, – бормочу я и умолкаю.

Скафандр говорит, что пошел уже двадцатый день.

Мы спустились в предгорья с дальней стороны того хребта, что был виден со склона в начале пути. Я все еще жив. Давление в скафандре понижено, чтобы уменьшить потери из-за утечки, – скафандр решил, что это все же не дыра, просто его наружный слой истончился во время нашего падения. Теперь я дышу чистым кислородом, что позволяет заметно снизить давление. Может, это совпадение, но у еды из трубки регенератора после переключения на чистый газ улучшился вкус.

У меня в животе постоянная тупая боль, но я учусь жить с ней. Я думаю, что меня это перестало волновать. Умру я или останусь жить, не важно: волнения и жалобы не повысят мои шансы. Скафандр не знает, что ему об этом думать. Он не знает, оставил ли я надежду или устал от всего этого. Я не считаю себя виноватым в том, что он растерян.

Я потерял камеру.

Восемь дней назад я пытался снять странную, похожую на человека скалу высоко в горах, и тут камера выскользнула у меня из пальцев и упала в трещину между двумя валунами. Скафандр, казалось, был расстроен не меньше меня; в обычной ситуации он просто поднял бы любой из этих камней, но теперь мы даже вдвоем не смогли сдвинуть с места ни один.

Мои подошвы стали бесчувственными и огрубели, идти мне теперь гораздо легче. Я вообще становлюсь все бесчувственнее. Когда все это закончится, я наверняка стану лучше. Но стоит мне об этом заговорить, и скафандр издает скептические звуки.

В последние дни я видел несколько прекрасных закатов. Они, наверное, все время были такими, только я не замечал. Теперь я наблюдаю за ними специально – сажусь, чтобы увидеть всю ширь и глубину подрагивающего воздуха планеты, смотрю, как высокие облака сбиваются и меняют форму, поднимаются и опускаются, как различные уровни и слои атмосферы меняют цвет и ворочаются, словно гладкие безмолвные ракушки.

Заметил я и маленькую луну, которой не видел прежде. Я сдвигаю наружные очки как можно выше и сижу, глядя на серый лик спутника, когда мне удается обнаружить его на небе. Я попенял скафандру – как же он не сообщил мне о наличии луны. Не думал, что для тебя это важно, ответил скафандр.

Луна бледная, хрупкая и вся изрыта оспинами.

Я пристрастился петь песни для себя. Это ужасно раздражает скафандр, и иногда я делаю вид, что в этом – главная прелесть такого вокального разгула. А иногда мне кажется, что в этом действительно главная прелесть. Песни, которые я пою, ужасны, потому что сочинитель из меня никакой, а память на чужие песни у меня довольно слабая. Скафандр утверждает, что и голос у меня к тому же отвратительный, но я думаю, это просто от злобы. Раз или два он попытался отомстить мне той же монетой, запуская в наушники слишком громкую музыку, но я в ответ пел громче, и тогда он сдавался. Я пытаюсь и его увлечь, чтобы он мне подпевал, но он только дуется.

Жил да был космонавт,

Радовался жизни,

Гравитация ему нипочем.

Все он всюду повидал,

Но вот однажды, к сожаленью,

На планету он упал,

Приземлился аварийно

Прямо в пыли слой.

Все бы было ничего,

Только худшее его впереди ждало.

Спутником его одним,

Да, одним-единственным,

Был скафандр тру-лю-лю,

Всего мешок с говном,

Он считал, что человек в нем

Неотесан, хамоват

И что лучше бы его выставить за дверь.

(Хором:)

Выставить за дверь, выставить за дверь,

Выставить за дверь, выставить за дверь!

И так далее. Есть и другие куплеты, но в основном на тему секса, а потому довольно утомительные – сочные, но однообразные.

Волосы у меня растут. Уже появилась бородка.

Я начал мастурбировать, хотя далеко не каждый день. Все это, конечно, уходит в переработку. Я заявляю, что скафандр – моя любовница. Его это ничуть не забавляет.

Мне не хватает моих обычных удобств, но секс, по крайней мере, может быть воссоздан подручными средствами, тогда как все остальное кажется нереальным – не более реальным, чем сновидения. Теперь я кое-что вижу во сне, обычно одно и то же. Я лечу куда-то. Не знаю, что это за транспорт, но почему-то мне известно, что он движется. Может, космический корабль. А может, самолет, или поезд, или морское судно… Не знаю. Но происходит всегда одно и то же: я иду по мшистому коридору мимо растений и меленьких прудиков. Снаружи – когда мне это видно – какой-то пейзаж, но я не обращаю на него особого внимания. Может, это вид планеты из космоса, может, горы или пустыня, а может даже, подводный мир. Мне все равно. Я приветственно машу знакомым. Я ем какую-то закуску, чтобы дотянуть до обеда, на моем плече полотенце. Кажется, я собираюсь поплавать. Воздух свежий, и я слышу, как из колонки доносится прекрасная музыка; я ее почти узнаю. В чем бы я ни находился, оно движется очень ровно и тихо – никакого звука, вибрации, никакой суеты; все очень надежно.

Я по достоинству оценю все это, если когда-нибудь увижу снова. Тогда я пойму, что значит чувствовать себя в такой безопасности, когда все твои прихоти исполняются, когда ты ничего не опасаешься и уверен в себе.

В этом сне я никогда никуда не попадаю. Каждый раз я просто иду. Сон всегда один и тот же, всегда одинаково приятный, начинается и заканчивается в одном месте, все вокруг остается без изменений, все предсказуемое и отрадное. Все ясное и четкое. Я все вижу и ничего не упускаю.

Тридцатый день. Горы остались далеко позади, и я иду – мы идем – вдоль древнего лавового туннеля. Я ищу какую-нибудь трещину внизу: думаю, было бы забавно пройтись и внутри туннеля – места в нем, кажется, достаточно. Но скафандр говорит, что, следуя вдоль туннеля, мы идем не совсем в нужном нам направлении, база немного в другой стороне, хотя мне кажется, мы уже достаточно близко. Он потворствует мне. Я этого заслуживаю. Я уже больше не могу сворачиваться калачиком по ночам. Скафандр решил, что мы теряем слишком много кислорода, сращивая каждый раз конечности, так что мы перестали. Поначалу я ненавидел ощущение тесноты, когда нельзя почесаться, но теперь я особо не возражаю. Теперь мне приходится спать, засунув свои руки и ноги в руки и ноги скафандра.

Лавовый туннель загибается, уходя совсем в другом направлении. Я стою, глядя на него, – он петляет и теряется вдалеке, на крутом склоне потухшего щитового вулкана. Черт бы его драл – не в ту сторону.

– Ну что, спустимся и пойдем куда нужно? – говорит скафандр.

– Ладно, идем, – ворчу я.

Я спускаюсь. Я потею. Я вытираю лоб под шлемом, трусь, мотая головой вверх и вниз, как чешущееся животное.

– Я потею, – говорю я скафандру. – Почему ты позволяешь мне потеть? Я не должен потеть. Ты не должен позволять мне потеть. Ты, наверно, думаешь о чем-то другом. Ну-ка, давай, делай, что тебе положено.

– Извини, – говорит скафандр неприятным голосом.

Я думаю, ему надо быть более внимательным ко мне. Для этого он и существует – разве нет?

– Если хочешь, чтобы я вышел наружу и прогулялся, так я могу, – говорю я ему.

– В этом нет необходимости.

Жаль, что он не предложил мне отдохнуть. Меня снова одолевают слабость и головокружение, и я чувствую, что, когда мы спускаемся с крыши лавового туннеля, скафандр выполняет большую часть работы. Боль в кишках вернулась. Мы снова движемся по долине, усеянной валунами. Мне хочется поболтать.

– Скажи, скафандр, ты не задавался вопросом, а стоит ли вся эта игра свеч?

– Какая игра и каких свеч? – говорит он, и я слышу в его голосе нотки снисходительности.

– Ну ты же знаешь – я о жизни говорю. Стоит ли она всех этих… хлопот?

– Нет.

– Нет?

– Нет, я хочу сказать, что никогда об этом не думал.

– Почему? – На ходу я задаю краткие вопросы, чтобы экономить энергию. И дыхание.

– Мне нет необходимости думать об этом. Это не имеет значения.

– Не имеет значения?

– Вопрос неуместный. Мы живем. Этого достаточно.

– Вот как. Значит, все так просто?

– А почему нет?

– Почему?

Скафандр погружается в молчание. Я жду, что он скажет что-нибудь, но он молчит. Я смеюсь, размахиваю нашими обеими руками.

– Я спрашиваю, что все это такое, скафандр? Что все это значит?

– Какого цвета ветер? Какой длины струна?

Об этом нужно подумать.

– Что такое струна? – спрашиваю я наконец. Я подозреваю, что упустил что-то.

– Не бери в голову. Идем.

Иногда я жалею, что не могу увидеть скафандр. Теперь, когда я начал об этом задумываться, у меня возникает странное ощущение оттого, что я не вижу собеседника. Только пустой голос, чем-то похожий на мой собственный. Он звучит в пространстве между внутренней поверхностью шлема и моим черепом. Я бы предпочел, чтобы у него было лицо или хоть что-нибудь, на что можно смотреть.

Будь у меня по-прежнему камера, я бы сделал фотографию нас обоих. Будь здесь вода, я бы смог увидеть отражение нас обоих.

Скафандр той же формы, что и я, правда несколько больше по размерам, но его разум – не мой, он независим. Это меня тревожит, хотя, думаю, так оно и должно быть. Но я рад, что выбрал полноценную версию с интеллектом 1,0; стандартный вариант с уровнем интеллекта 0,1 не составил бы мне компанию. Может быть, мое здравомыслие измеряется тем местом, где стоит запятая десятичной дроби.

Ночь. Пятьдесят пятая ночь. Завтра будет пятьдесят шестой день.

Как мои дела? Трудно сказать. Дышать стало тяжело, и я уверен, что похудел. Волосы отросли, борода стала довольно внушительной, хотя и несколько клочковатой. Волосы выпадают, и мне каждую ночь приходится выкручиваться и съеживаться, чтобы ухватить выпавший пучок волос и выбросить его в мусорник, иначе начинается зуд. Я просыпаюсь по ночам от приступов боли внутри. Словно какая-то маленькая жизнь скребется и колотится, просясь на свободу.

Иногда мои сны – сплошные сновидения, иногда – нет. Петь я уже бросил. Земля все стелется и стелется под ноги. Я и забыл, что планеты такие большие. Эта еще сравнительно маленькая, но и ей, кажется, нет конца. Мне очень холодно, а при виде звезд хочется плакать.

Меня мучают эротические сны, и я ничего не могу с ними поделать. Они похожи на тот старый сон, в котором я иду по кораблю или бог его знает по чему… только в этом сне люди вокруг меня голые, они ласкают друг друга, а я направляюсь к своей любовнице… но когда я просыпаюсь и пытаюсь мастурбировать, ничего не происходит. Я стараюсь изо всех сил, но, кроме усталости, ничего не чувствую. Может быть, этому сновидению не хватает эротичности, фантазии… но оно остается неизменным.

Я в последнее время много думал о войне и, кажется, пришел к выводу, что мы не правы. Развязывая войну, мы наносим поражение самим себе, мы уничтожаем себя, одержав победу. Возьмите всю нашу статистику, все наши допущения – чем больше они говорят по видимости, тем меньше значат. Мы в своей воинственности сдаемся не одному врагу, но всем, с которыми когда-либо сражались, врагам внутри себя. Мы не должны вступать в войну, нам не следует ничего предпринимать; мы променяли нашу тонкую иронию на механистическое благочестие, и вера, с которой мы сражаемся, – это наша собственная вера.

Не суйся, не лезь, держись подальше.

Это что – я сказал?

Скафандр вроде что-то сказал. Я не уверен. Иногда мне кажется, что, пока я сплю, он все время говорит со мной. Возможно, он говорит со мной и когда я бодрствую, но слышу я его лишь время от времени. Я думаю, он подражает мне, пытается говорить моим голосом. Может, он хочет, чтобы я спятил. Не знаю.

Иногда я не знаю, кто из нас произнес те или иные слова.

Меня пробирает дрожь, и я пытаюсь повернуться в скафандре, но не могу. Жаль, что я не где-нибудь в другом месте. Жаль, что это случилось. Жаль, что все это не сон, но, как цвет земли, как цвет воздуха, он слишком навязчив.

Мне очень холодно, а при виде звезд хочется плакать.

Выставить за дверь, выставить за дверь,

Выставить за дверь, выставить за дверь!

– Заткнись!

– О, наконец-то ты со мной заговорил.

– Я сказал заткнись!

– Но я молчал.

– Ты пел!

– Я не пою. Это ты пел.

– Не ври! Как ты смеешь мне врать?! Ты пел!

– Уверяю тебя…

– Пел! Я прекрасно слышал!

– Ты кричишь. Успокойся. У нас еще впереди долгий путь. Мы не доберемся до места, если ты будешь…

– Не смей мне говорить, чтобы я заткнулся!

– Ничего подобного. Это ты сказал, чтобы я заткнулся.

– Что?

– Я сказал…

– Что ты сказал?

– Я…

– Что? Кто – кто это?

– Если ты на секунд…

– Кто ты? Кто ты? Нет, нет, пожалуйста…

– Слушай, ты мо…

– Нет, пожалуйста…

– Что?

– …пожалуйста…

– Что?

– …пожалуйста……пожалуйста……пожалуйста……пожалуйста…

Я не знаю, какой сейчас день. Я не знаю, где я, или сколько я прошел, или сколько еще осталось.

Я снова обрел здравомыслие. Никаких голосов в скафандре не было. Я все это сам выдумал. Все время был только мой голос. Да, наверно, я дошел до ручки, если воображал все это; настолько не мог совладать с собственными чувствами, со страхом от пребывания здесь, что выдумал себе собеседника, как одинокий ребенок выдумывает себе друга, которого видит только он один. Я верил в него, когда мне казалось, что я слышу этот голос, но больше я его не слышу. Иногда, вкрадчивый, он казался на редкость правдоподобным, но был всего лишь ровным голосом помешательства. К счастью, временного.

Я больше не смотрю на звезды – боюсь, как бы они снова не начали со мной говорить.

Может быть, база находится в ядре. Может быть, я только хожу кругами, ни на метр не приближаясь к ней.

Мои руки и ноги движутся сами по себе – автоматически, словно запрограммированные. Мне и думать-то почти не надо. Все идет, как должно идти.

Нам не нужны машины – не больше, чем машинам нужны мы. Мы только думаем, что они нам нужны. Они не имеют значения. Они нужны только самим себе. Конечно, умный скафандр бросил бы меня, чтобы спастись самому; мы их создавали не по своему образу и подобию, но в конце концов, именно к этому все и должно прийти.

Мы создали нечто более близкое к совершенству, чем мы сами, – может быть, это единственный путь прогресса. Пусть они попытаются сделать то же самое. Сомневаюсь, что у них получится, так что они всегда будут более-менее похожи на нас. Все это просто некая сумма, некая прошептанная мысль, потерявшаяся в пустой метели белого шума, ревущего во вселенной, маленький оазис в бескрайней пустыне, удивительное творение, в котором мы превзошли самих себя, а они – только остаток.

Вот уж воистину – потеря разума внутри космического скафандра.

Я думаю, что прошел место, где некоторое время назад находилась база, но там ничего не было. Я продолжаю идти. Я не уверен, что знаю, как остановиться.

Я – спутник; они тоже могут оставаться наверху, только постоянно падая вперед.

Скафандр вокруг меня мертв: обгоревший, исцарапанный, почерневший, безжизненный. Не знаю, каким образом мне могло присниться, что он жив. От одной этой мысли меня пробирает внутренняя дрожь.

Ножевая ракета автономника охраны увидела, как что-то движется на невысоком хребте, километрах в пяти. Маленькая ракета тщательно оценила размеры предмета, не выходя из своей щели в породе. Она произвела триангуляцию, проведя замеры глазами на внешних мононитях, потом медленно поднялась из своего укрытия и заняла позицию на одной линии прицеливания с ракетой-разведчиком, расположенной на скале в десяти километрах от нее. Она послала короткий сигнал и получила ретранслированный ответ от своего дистанционного автономника.

Автономник появился через несколько минут, описав круг над подозрительной фигурой. Он передислоцировал другие ракеты, расположив их кольцом вокруг потенциальной цели.

Что делать? Автономник должен был принимать решения сам. База не подавала признаков жизни, пока то, что уничтожило модуль, находилось где-то поблизости. Ждать пришлось долго, но они продержались все это время, и скоро уже ожидались мощные подкрепления.

Автономник наблюдал за фигурой, которая скользила по склону хребта, оставляя за собой дымчатый след пыли. Она добралась до самого низа, потом принялась пересекать широкую котловину, усеянную гравием, словно и не замечая, что стала центром внимания.

Автономник отправил ракету-нож поближе к объекту. Ракета зашла к фигуре сзади, улавливая слабую электромагнитную эмиссию, попыталась связаться с объектом, но не получила ответа. Тогда она сменила диспозицию и зашла спереди, направив своему автономнику по лазерному лучу изображение иссеченного шрамами передка скафандра.

Фигура остановилась и замерла. Она подняла руку, словно приветствуя маленькую ракету, повисшую в нескольких метрах перед ней. Автономник приблизился и, находясь на достаточной высоте, просканировал фигуру. Наконец, удовлетворенный, он стремительно опустился в двух метрах перед фигурой, которая показывала на обуглившуюся коробку коммуникационного узла у себя на груди. Потом она показала на боковину шлема и постучала по лицевому стеклу. Автономник чуть нырнул – кивок, – потом подплыл к фигуре и прижался к стеклу шлема, чтобы воспринимать звуковые сигналы через вибрацию.

– Мы знаем, кто ты. Что случилось?

– Когда мы спустились, он был жив, но у меня не осталось медикаментов. Разрушение мягких тканей медленно поглощало кислород, и наконец регенератор исчерпал свои возможности. Я ничего не смог поделать.

– И ты проделал весь этот путь?

– Почти от самого экватора.

– И когда он умер?

– Тридцать четыре дня назад.

– И почему же ты не освободился от тела? Дошел бы быстрее.

Скафандр сделал движение, словно пожал плечами.

– Назови это привязанностью.

– Забирайся на меня. Я доставлю тебя ко входу.

– Спасибо.

Автономник опустился к поясу скафандра, и тот взгромоздился на него.

Тело свободно болталось внутри скафандра. Оно сохранилось достаточно хорошо, хотя от обезвоживания кожа натянулась и потемнела. Обнаженные зубы застыли в ухмылке, словно посмеиваясь над этим бесплодным миром, а череп был торжествующе и гордо закинут назад на сцепившихся верхних позвонках.

– Как ты там – в порядке? – прокричал автономник сквозь ткань скафандра.

Тот неуклюже кивнул в сторону сопровождающей их ножевой ракеты:

– Да. Но есть небольшие трудности. – Скафандр указал на свою обожженную, исцарапанную поверхность. – У меня все болит.

Генеральная уборка

Первый Подарок упал на свиноферму в Новой Англии. Он материализовался в пяти метрах над развалюхой-сараем, пробил крышу, подпрыгнул, ударившись о цистерну, и уничтожил бесколесный трактор, приводивший в действие ленточную пилу.

Брюс Лаузи опрометью выскочил из дома со спортивным карабином в руках, готовый отправить незваного гостя в лучший мир. Но увидел он только что-то вроде гигантской связки павлиньих перьев на тракторе, который лежал на боку, истекая соляркой, – судя по виду, его служба на этом закончилась. Брюс посмотрел наверх сквозь дыру в крыше и сплюнул на кучу поленьев.

– Черт бы драл эту сверхзвуковую авиацию.

Он попытался сдвинуть с места предмет, который искалечил его трактор, пробил крышу и оставил вмятину на цистерне, но отпрыгнул в сторону с обожженными руками. Брюс побежал назад в дом, пугливо глядя на небо, и вызвал полицию.

Чезаре Борджес, глава могущественной Объединенной Военно-Промышленной Корпорации, сидел в своем кабинете, читая милую статью, озаглавленную «Молитва: Руководство по инвестициям?». Зазвонил интерком.

– Да?

– К вам профессор Фельдман, сэр.

– Кто?

– Некто профессор Фельдман, сэр.

– Ах так?

– Да, сэр. Он говорит, что принес результаты предварительных исследований по… – затем последовал короткий обмен фразами, которых Чезаре не уловил. – … Проекту Альтернативных Ресурсов.

– Что-что?

– Проект Альтернативных Ресурсов, сэр. Кажется, его запустили около года назад. Профессор ждет уже некоторое время, сэр.

– Я приму его позже, – сказал Чезаре, нажимая на кнопку интеркома и возвращаясь к «Ридерз дайджест».

– Черт, я не знаю, что это такое.

– Думаю, это отвалилось от сверхзвукового самолета.

Полицейский потер подбородок. Его товарищ ворошил палкой комок, лежащий за старым трактором. Предмет был метра три в длину и около одного в диаметре, и чем бы он ни был, цвет его все время менялся, переливаясь, а прикосновение заставляло предмет нагреваться. Конец палки дымился.

– Ну и кому об этом сообщить? – спросил полицейский с палкой. Он хотел как можно скорее разобраться с этим делом и убраться подальше от запаха свиного навоза из сарая по другую сторону двора.

– Наверно, Федеральному авиационному управлению, – сказал другой. – А может, командованию ВВС. Я не знаю. – Он снял фуражку, подышал на кокарду и потер ее рукавом.

– Я подам иск владельцу этой штуки, – сказал Брюс, когда они вернулись в дом. – Наделала она тут делов. Мне понадобится немало денежек, чтобы привести все в порядок. Трактор-то был почти что новый. Из-за этих самолетов теперь нигде не чувствуешь себя в безопасности.

– Гм-м.

– Хе-хе.

– Слушайте, – сказал Брюс, на лице его появилось озабоченное выражение, и он обвел взглядом обоих полицейских. – Вы не знаете, Либерия регистрирует воздушные сверхзвуковые самолеты?

Профессор Фельдман сидел в приемной внешнего кабинета в апартаментах Чезаре на верхнем этаже здания ОВПК на Манхэттене и в восемнадцатый раз перечитывал резюме своего отчета.

Секретарь, коротко стриженный молодой человек с настольным терминалом IBM 9000 и автоматом М23, сочувственно пожал плечами, когда профессор наконец-то убедил его позвонить в кабинет Чезаре. Профессору сказали, что надо еще подождать, и тот вернулся на свой стул. Кроме него, приема Чезаре ожидали еще семь человек. Двое из них были генералы ВВС, а один – министр иностранных дел крупной развивающейся страны. У всех был обеспокоенный вид из-за отсутствия своих помощников (которые остались в предприемной внешнего кабинета, чтобы в приемной не толпилось слишком много людей). Некоторые утверждали, что ждут уже три недели, по семь-восемь часов в день, пять дней в неделю.

Для профессора это был первый день.

Корабль-фабрика двигался по одному из насыщенных пылью рукавов основной галактики, и его сетевые поля, как громадные невидимые конечности, прочесывали пространство впереди, собирая, словно тралом, урожай и направляя уловленный материал в преобразователи первой ступени.

Среди хаоса, царившего в Третьем отделе очистки, дела у Матриаполла Траснегатерстолекен-иффрегиентикиссла-младшего шли неважно. Он почти сделал полный круг внутри помещения, не коснувшись пола, но тут складывающееся кресло сложилось под ним. Он был вынужден проделать все заново с одной рукой, привязанной к спине. Другие члены отдела делали ставки на то, упадет он или нет, и выкрикивали обидные замечания.

«Семь-восемь-три-три Матриаполл и Сожительницы в кабинет для инструктажа в комнату четырнадцать», – послышалось из громкоговорителя помещения очистки.

В обычной ситуации Матриаполл обрадовался бы перерыву, но в этот момент он находился на верхушке громкоговорителя и пытался ухватиться за крепление светильника, а потрясение от внезапного включения аппарата было так велико, что он отпустил крепление и грохнулся на пол; последовал свист и смех.

– Ублюдки, – сказал он.

– Идем, Матти, – прыская со смеху, говорили его Сожительницы, Уани и Туаи.

Их крохотные ловкие пальцы быстро отвязали закрепленную на спине руку и отряхнули его. Они разгладили на нем одежду, изображая усердие, а Матриаполл тем временем заплатил работникам отдела проигранное, после чего направился в кабинет для инструктажа.

В ВВС тоже не знали, что это такое, но были уверены: к ним оно не имеет отношения. Они-то уж точно не собирались платить никакой компенсации. Но решили прибрать эту штучку к рукам и разобраться, что это такое.

Вэвээсники приехали на громадном грузовике, который не вписался в поворот и снес метр или два забора. Брюс сказал, что подаст на них в суд.

Они забрали тюк, завернув его в асбест.

На базе ВВС в Меркантсвилле они попытались понять, что это за штуковина. Поскольку предмет был тяжелым, предположили, что под странного цвета оболочкой (теперь уже перламутровой), что-то есть, но дальше этого не продвинулись.

Кто-то в ОВПК услышал о предмете, и корпорация предложила вскрыть его, по крайней мере, предпринять попытку, если ВВС не будут возражать.

В ВВС обдумали предложение. Таинственный тюк противился любым попыткам вскрыть его или хотя бы посмотреть, что там внутри. Металлические инструменты плавились, кислородно-ацетиленовые лампы исчезали в перламутровой оболочке, не принося пользы, кислородные сверла оказались ничуть не лучше, от кумулятивных зарядов эта штука только прыгала по помещению, лазерные лучи лишь рикошетили и оставляли царапины на потолке.

Несколько дней спустя грузовик покинул базу в Меркантсвилле и направился в ближайшую лабораторию ОВПК.

Профессор Фельдман начал шахматный матч из нескольких игр с иностранным министром. К числу ожидающих в приемной внешнего кабинета прибавилось еще двое. Один из генералов сдался и ушел. Профессор Фельдман понимал, что, прежде чем мистер Борджес удостоит его аудиенции, ему придется провести здесь немало времени. У него было гнетущее чувство, что, когда он увидит большого босса, те проблемы, которые должен был решить ПАР в масштабах всего мира, так или иначе исчезнут.

Министр оказался никудышным игроком в шахматы.

Разведкорабль перешел в гиперпространство.

Матриаполл, ковыряя в том, что у его соплеменников называлось носом, смотрел шоу на экране в пультовой каюте. Зрелище было крайне скучным – еще одна викторина, в которой люди отвечали на слишком легкие вопросы и получали слишком дорогие призы, но Матриаполл все же смотрел: ведущие, показывавшие призы публике, были очень красивы. В особенности зеленая, окруженная самой великолепной тройкой фнистен, из всех виденных им.

Внезапно шоу исчезло, и возникла картинка звездного неба. Одну из звезд компьютер корабля выделил, обведя красным колечком.

– Мы что – туда летим? – спросил тоненький голосок у него за спиной.

– Да, – ответил Матриаполл Туаи.

Маленькое животное обвило ручками его шею и, заглядывая через плечо Матриаполла, потерлось носом о его воротник.

– Туда и направлен Транспортер?

– Прямо туда – на солнце системы. – Матти нахмурился. – По крайней мере, туда он должен быть нацелен.

Еще один Подарок обнаружился в Канзасе, потом еще один – в Техасе. Один видели с буровой платформы в Мексиканском заливе – он упал в воду. Способа вскрывать их так пока и не нашли. Их пытались бомбардировать световыми, радио-, рентгеновскими и гамма-лучами. Пробовали и ультразвук. То же самое было проделано с объектами в Канзасе и Техасе, но ни один не выдал своих тайн.

Наконец первый тюк поместили в вакуумную камеру. Из этого ничего не получалось, пока не разогрели одну сторону и не охладили другую. Тогда оболочка слетела со штуковины, как обертка с конфеты, и на мгновение люди за стенами камеры увидели нечто среднее между средневековыми доспехами и ракетой. Однако предмет тут же взорвался и занялся огнем.

От него осталась только странная кучка, но зато в следующий раз…

Чезаре разговаривал по телефону:

– Слушайте, я человек занятой, у меня в приемной сидит куча народу. В чем дело?

Телефонная трубка произвела какой-то шум. Чезаре обвел взглядом контуры манхэттенских зданий за окном, потом сказал:

– Неужели?

Трубка опять произвела какие-то шумы. Чезаре кивнул, посмотрел на свои ногти и вздохнул.

В это время генерал, раскачиваясь на конце каната, обвязанного вокруг его пояса, оказался перед окном кабинета Чезаре и принялся размахивать чертежами нового высотного бомбардировщика. Чезаре посмотрел на телефон.

– Что?

Канат вернулся пустым, и несколько мгновений перед окном кабинета плавали листочки бумаги, но их тут же подхватил ветерок, разнося по улицам восьмьюдесятью этажами ниже.

– И он там просто плавает? Без двигателей? Без шума? Без ничего?

Канат висел перед окном с остатками плохо завязанного узла на конце.

– Антигравитация? Конечно.

Чезаре положил трубку, не сказав больше ни слова. «Я окружен идиотами», – подумал он.

Подарки стали появляться повсюду. Несколько штук обнаружилось в Европе, один – в Австралии, два – в Африке, три – в Южной Америке.

ОВПК владела уже тринадцатью штуками: одиннадцать были обнаружены в США, по одной – в Южной Америке и Африке. Уже был изобретен способ вскрывать их, не повреждая внутренности, при этом обнаружились весьма необычные вещи.

Одна, немного похожая на паука, все время пыталась уковылять на своих пяти ногах. Другая плавала в воздухе, держась непонятно на чем. Она слегка напоминала пишущую машинку с фарами. Третья была похожа на микроавтомобиль и пыталась разговаривать со всеми светловолосыми особями на языке, состоявшем в основном из похрюкиваний и хрипов. Следующая каждый раз, когда на нее смотрели, обретала новую форму и размер. Разборке они практически не поддавались, а если исследователи все же умудрялись отщипнуть маленький кусочек, то результаты анализов ничего не давали.

Профессор Фельдман сидел рядом с начальником полиции. Тот ждал аудиенции у Чезаре, желая выяснить, знает ли тот что-либо о генерале, который, похоже, спрыгнул с крыши несколько дней назад. Профессор поговорил с полицейским и был потрясен, узнав, что это тот самый генерал, вместе с которым он неделю назад ждал приема. Другой генерал, который все еще ждал аудиенции, сказал, что ничем не может помочь расследованию.

– Мат, – сказал профессор Фельдман на восьмидесятом ходу.

– Вы уверены? – спросил иностранный министр, наклоняясь поближе к доске.

Фельдман собирался было ответить, но тут к нему подошел молодой секретарь и похлопал по плечу:

– Профессор Фельдман?

– Да.

– Пройдите, пожалуйста. Мистер Борджес готов вас принять.

Молодой секретарь вернулся на свое место. Профессор в ужасе обвел взглядом остальных. Они смотрели на него с тем особым презрением, которое порождает зависть по отношению к недостойным. Оставшийся генерал открыто ухмыльнулся, глядя на профессора, потом перевел взгляд на вязь ленточек и планок, украшавших его грудь. Профессор в полной тишине собрал свои бумаги, отдал корзиночку с ланчем и журналы полицейскому, подтянул галстук и, стараясь идти прямо, направился к двери, недоумевая, почему его принимают перед теми, кто прождал гораздо дольше.

Чезаре Борджес поправил галстук, убрал номер «Нэшнл джиографик» и опорожнил в корзинку с мусором коробочку; там лежали визитные карточки тех, кто ждал в предприемной его внешнего кабинета. Визитка профессора Фельдмана служила закладкой для «Нэшнл джиографик».

– Ну? – сказал он, когда профессор Фельдман вошел в кабинет.

Чезаре указал ему на стул перед массивным столом. Фельдман сел и откашлялся, потом достал и почтительно разложил на столе перед Чезаре бумаги.

– Видите ли, сэр, это некоторые из проектов, находящихся в работе, первый этап того, что я называю…

– Что это? – фыркнул Чезаре, поднимая лист бумаги с чертежом.

– Это? Это… гм… это новая конструкция глинопресса для производства кирпичей в низкотехнологических условиях.

Чезаре посмотрел на профессора, взял следующий лист бумаги.

– А это?

– Это поперечный разрез нового дешевого, с увеличенным сроком службы туалета для условий ограниченного водоснабжения.

– Вы потратили два миллиона денег, принадлежащих корпорации, на разработку сортира? – мрачно поинтересовался Чезаре.

– Понимаете, сэр, все это очень важно. Это всего лишь один из компонентов целой системы дешевых, надежных взаимосвязанных средств обитания, предназначенных для третьего мира. Конечно, стоимость разработки будет, вероятно, возмещена в процессе производства, хотя первоначально было решено, что для общего имиджа компании и ассоциированных университетов было бы неплохо не включать прибыль в продажную цену.

– Было решено?

Профессор нервно кашлянул.

– Насколько мне известно, сэр… Решение было принято на последнем собрании акционеров. Грант на весь проект был выделен именно тогда, хотя предварительная проработка была проведена…

– Минуту, – сказал Чезаре, поднимая одну руку, а вторую кладя на зазвеневший интерком. – Да.

– Звонок по второй линии, сэр.

Чезаре поднял трубку. Фельдман откинулся к спинке стула, спрашивая себя, что будет теперь. Чезаре сказал:

– Вы уверены? И это точно можно будет использовать? Смотрите, чтобы так и было. Хорошо. Оставьте пока так, как есть. Я выезжаю. – Он положил трубку и нажал кнопку на интеркоме. – Подайте вертолет и подготовьте самолет.

– Гм-м… мистер Борджес… – начал было профессор Фельдман, когда Чезаре открыл ящик стола и вытащил дорожный саквояж.

Чезаре поднял руку:

– Не теперь, док. Мне нужно уезжать. Ждите в приемной внешнего кабинета, пока я вас не вызову. Это случится скоро. До встречи.

С этими словами он удалился в свой отдельный лифт на крышу, где ждал вертолет, который должен был доставить его на аэродром ОВПК. Там должен был стоять личный самолет Чезаре. В кабинет вошел молодой секретарь и проводил профессора с его бумагами в приемную внешнего кабинета, где никто не сказал ему ни слова, а на его доске начальник полиции играл в шахматы с иностранным министром.

– Черные дыры! – громко сказал Матриаполл.

– Что случилось, Матти? – спросила Уани.

Они наблюдали за многочисленными сигнальными огнями и экранами в пультовой. Интересовавшая их солнечная система и окружающее пространство были изображены в виде диаграммы, и рядом с третьей планетой (считая от звезды) только что появился маленький красный свет.

– Я тебе скажу, что случилось, – раздраженно сводя брови, сказал Матриаполл. – Этот транспортер не в порядке.

– Он что – не работает?

– Он работает, но не так, как надо, – сказал Матриаполл. – Он должен закидывать мусор вот сюда, – он показал на оранжевое пространство над поверхностью звезды, – но он этого не делает. Он закидывает его сюда. – Он указал на другой участок на экране – третью планету.

– Это плохо?

Матриаполл повернулся и посмотрел на двух Сожительниц. Они расположились на спинке его сиденья и теперь поглядывали на него, наклонив головы. Туаи лизнула его в лицо.

– Вот вы, две фнистены, вы что, никогда не слушаете, что говорят на инструктажах?

– Да нет, конечно слушаем.

– Тогда вы должны знать, что этот мир обитаем.

– Ах, так ты говоришь об этом. А мы думали, что речь идет о том – с такими хорошенькими колечками.

– Силы небесные! – пробормотал Матриаполл и направил корабль-разведчик к планете, из-за которой разгорелся сыр-бор.

Истребитель беззвучно поднялся над аэродромом. Генералы выглядели довольными. Чезаре делал вид, будто на него все это не произвело особого впечатления. Самолет теперь двигался горизонтально на достаточно большой высоте, позволявшей людям на трибуне увидеть плоский диск, прикрепленный к нему снизу. Именно этот диск и обеспечивал подъем. Еще мгновение – и самолет исчез в Невадской пустыне.

Кто-то протянул Чезаре бинокль, сказав, куда нужно смотреть. Но он видел только белую сторожевую будку, а за ней далеко-далеко яркое солнце.

Потом самолет появился в углу его увеличенного поля зрения. Из него вырвался ослепительно-яркий луч и мгновенно достиг будки, которая тут же исчезла в клубах пыли.

– Гм-м, – произнес Чезаре.

– Что скажете, сэр? – спросил глава местного отделения ОВПК, молодой человек по имени Фосс.

– Пока не могу сказать. Мы умеем производить такие штуки?

– Мы полагаем, что скоро сумеем, сэр. Одна из последних полученных нами машин, похоже, с большим удовольствием разбирает другие. Это позволит нам выяснить, как все работает. А понимание – половина успеха.

– Так, а откуда берутся эти штуки?

– Откровенно говоря, сэр, нам это неизвестно.

Они снова повернулись в сторону пустыни, откуда до трибун докатился звук взорванной сторожевой будки. Самолет возвращался, снижая скорость для вертикальной посадки.

– Уверены, что это не проделки коммунистов?

– Абсолютно, сэр. Если бы они могли доставлять предметы таких размеров в наше воздушное пространство незаметно для наших радаров, то они сбросили бы водородную бомбу, а не продукты своих высоких технологий.

– Звучит резонно, – сказал Чезаре.

Генералы стали по одному сходить с трибуны. Целая флотилия вертолетов ждала своих важных пассажиров – военных и гражданских. С десяток охранников оттирали генералов и другую мелочовку из ОВПК от Чезаре, который продолжал болтать с Фоссом.

– Насколько я понимаю, президент дал нам карт-бланш на совместную работу с вооруженными силами, сэр?

– Кто? Ах да. Президент. Хорошо. Просто здорово. Значит, интенсифицируйте работы. Меня это интересует. Я, пожалуй, на какое-то время задержусь в Калифорнии. Отдохну немного. Держите это под контролем. Там, на Востоке, работать приходится днем и ночью.

– Конечно, сэр.

– Вот черт, – сказал Матриаполл. – Они их нашли. Посмотрите-ка.

Он показал им список объектов, которые были направлены дефектным транспортером не в сторону Солнца, а в сторону Земли. Два маленьких зверька у него за спиной издавали сочувственные звуки и покачивали головами.

– Нет, вы только посмотрите! – продолжал Матриаполл. – Переводчик с гренбреегского, автоматическая система обследования мусора, детский ползун, парящая кровать из борделя на Блоортана-ее, одноместная газовая подлодка, фаллический символ со Стрийиана… ах нет – мухобойка с Шплибопа!

– Это что – так плохо? – спросила Уани.

Матриаполл потрепал по голове маленького зверька.

– Плохо, малютка. Очень плохо. Настоящая катастрофа; возможно, там теперь возник карго-культ небесных даров или что-нибудь в этом роде. Разогрейте эфирограф, я должен вернуть все эти вещи на корабль.

– …и каким бы необычным это ни казалось, но, по моему мнению, поскольку наша великая страна, по крайней мере в прошлом, считала своим долгом обеспечивать скрытую поддержку демократиям, существующим в условиях подрывных действий со стороны иностранных держав, то теперь некая инопланетная сверхдержава предоставляет нам помощь. Почему это происходит? Я вам объясню. Они признают, что Запад, Соединенные Штаты Америки, являются истинными представителями человечества и оплотом морали на этой планете. Они хотят помочь нам в отражении коммунистической угрозы. Нуждаемся мы в такой помощи или нет – вопрос спорный, дискуссионный, по этому поводу существуют разные мнения… Но если они желают оказать нам эту помощь, то я, например, не собираюсь смотреть в зубы дареному коню. Я предлагаю брать быка за рога и принимать помощь.

Чезаре сел под сдержанные аплодисменты.

Конференц-зал штаб-квартиры ОВПК на Западном побережье был битком набит военными и гражданскими. Все они внимательно прислушивались к словам генералов и ученых, и для многих услышанное было в новинку. Корпорация вместе с ВВС США, а также армией и ВМС запускала совместную научно-исследовательскую программу по Новой технологии (как они ее назвали), и были все основания надеяться, что скоро Америка получит весомый аргумент в противостоянии с Советами.

Сам Чезаре полагал, что эти дары поступают прямо от Господа, но его разубедили выступать с такими заявлениями, и спичрайтеры, похоже, решили, что дружественные инопланетяне – это наиболее приемлемое объяснение. Чезаре считал, что это не имеет значения, главное – получить преимущество над коммунистами.

– Выдающаяся речь, сэр, – сказал ему позднее Фосс.

– Спасибо, – ответил Чезаре. – Вы правы. Я думаю, все знают, что происходит. Но мы теперь должны обеспечить высшую степень секретности. Будьте предельно внимательны. Малейшая утечка – русские насторожатся и нанесут упреждающий удар.

– Я полагаю, что независимо от предпринятых мер безопасности они так или иначе пронюхают, сэр. Вы же знаете этих ученых.

– Гм-м. Они начнут Третью мировую, эти бешеные собаки.

– Да. Будем надеяться, что мы запустим Новую технологию достаточно быстро…

– Гм-м.

Звездная дата: 0475 39709 ГМТ (Среднегалактическое время).

Ссылки: 283746532 = 728495/ дхейджвквидхаджвнсджадзм-хдж / 27846539836574 / квертнюийоп + дрмсфлдт/МММ.

Начало послания: ВЫ НЕДОНОШЕННЫЕ НЕДОУМКИ И ИДИОТЫ ВЫ НАПРАВЛЯЕТЕ ПРОДУКЦИЮ КУДА НИ ПОПАДЯ НА ОДНУ ИЗ САМЫХ ПОДВЕРЖЕННЫХ БЕШЕНСТВУ ПЛАНЕТ УПАСИ МЕНЯ ЕЩЕ РАЗ ОКАЗАТЬСЯ К НЕЙ БЛИЖЕ ЧЕМ НА РАССТОЯНИИ СВЕТОВОГО ГОДА. ЕСЛИ БЫ ВИДЕЛИ ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ ТО ИЗОШЛИ БЫ НА БЛЕВОТИНУ. Я ВИДЕЛ И ЗАБЛЕВАЛ МОИХ СОЖИТЕЛЬНИЦ ЧТО ИМ ОЧЕНЬ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ. ВЫКЛЮЧИТЕ ЭТОТ (бранное прилагательное, вымаранное эфирографом) ТРАНСПОРТЕР ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЭТИ КРЕТИНЫ ВЗОРВУТ ПОЛОВИНУ ПЛАНЕТЫ. РАЗБЕРИТЕ ЕГО ИЛИ РАЗБЕЙТЕ НА КУСКИ ЕСЛИ НЕТ ДРУГОГО СПОСОБА ОСТАНОВИТЬ ЕГО!

Искренне ваш

7833 Матриаполл, К-Ю.С. 3

Чезаре сидел в своем манхэттенском кабинете вместе с Фоссом. Тот был настолько ему симпатичен, что Чезаре вызвал молодого человека на Восточное побережье с целью показать, как делаются дела на самом верху.

– Ну, вы уже закончили с этим? – спросил Чезаре.

Флосс оторвал взгляд от журнальчика «Молитесь со всей горячностью, и воздастся вам».

– Да, сэр.

– Гм-м. – Чезаре взял журнал и вместо него перекинул Флоссу через стол брошюрку под названием «Господь – предприниматель».

Раздался стук в окно.

Двое мужчин в кабинете повернулись – к их изумлению, они увидели за окном фигуру, сидящую за чем-то вроде кофейного столика и парящую в воздухе. Кто или что бы это ни было, одной рукой оно держалось за кофейный столик, другой рукой (или лапой) колотило в стекло, а третьей с отсутствующим видом поигрывало концом каната, висящего перед окном.

– Господи Исусе, – выдохнул Чезаре, медленно протягивая руку к ящику с тревожной кнопкой снаружи и автоматическим пистолетом внутри.

Существо на кофейном столике легонько толкнуло окно, которое схлопнулось, и вошло внутрь, стряхивая кусочки стекла со своего пушистого космического скафандра. Лицо у него было ужасного ярко-красного цвета.

– Первое лицо единственного числа при получении разговорного оргазма от каледонского сэндвича, – сказало существо, потом с раздраженным видом принялось что-то говорить решетке, вделанной в передок его скафандра. Решетка выдала несколько слов в ответ. Существо подняло голову и произнесло: – Прошу прощения, как я уже сказал, я пришел с миром.

Чезаре выхватил из ящика пистолет и открыл огонь.

Пули отскочили от невидимого силового поля, одна из них срикошетила по столу Чезаре, полностью уничтожив очень дорогую игрушку. Существо на кофейном столике явно было огорчено.

– Сукин сын! – завопило оно, выхватило из собственной кобуры большой пистолет и выстрелило в Чезаре.

Облако зеленого светящегося газа обволокло лицо Чезаре, который поник головой. Чезаре выронил оружие.

– Боже мой! – прохрипел он. – Я обосрался. – На полусогнутых ногах, прижимая к своей заднице брюки, он отвалился от стола и поковылял к своему туалету.

Существо посмотрело в дуло своего пистолета, одной ногой почесывая голову.

– Странно, – сказало оно. – Вообще-то, от него должны взрываться глаза.

Оно подплыло к Флоссу, но по пути остановилось у стола и с удовольствием лизнуло синее месиво, медленно поднимающееся над разбитой игрушкой.

Флосс, весь в поту, заискивающе улыбнулся:

– Я думаю, мы прекрасно поладим…

Военная полиция пришла за вторым генералом ВВС. Он отсутствовал так долго, что его сочли дезертиром. Генерал кричал и отбивался ногами, но его уволокли.

Профессор флегматично наблюдал за этой сценой. С того дня, когда иностранному министру сообщили, что на его родине произошел переворот, и стоит ему появиться в посольстве, как его поместят под домашний арест, профессор отдался на волю судьбы, и что бы здесь ни произошло, он был готов смириться. Он даже позволил генералу, которого арестовали, мастерить модели задуманного им бомбардировщика из бумаг ПАР.

Он не знал, для чего торчит здесь, – а вдруг…

– …таким образом, вы понимаете, что, производя такое количество материалов на корабле-фабрике подобного размера, вы должны максимально оптимизировать выпуск продукции с точки зрения как абсолютных показателей, так и соотношения между производимыми единицами. При высокой эффективности производства, достижимой в случае использования легких атомов и пыли для создания и разрушения основных молекул, которые затем служат для создания артефактов, некоторое количество единиц, естественно, не отвечает высочайшим стандартам, установленным нами. Все подобные материалы уничтожаются – их отправляют на поверхность ближайшей звезды, а при высокой сопротивляемости – и внутрь. Этот материал не может быть регенерирован, потому что даже дефектные изделия нашего производства, как правило, с трудом поддаются уничтожению, а преобразователи могут принимать материю лишь в относительно малых количествах. В данном случае, видимо, произошла довольно серьезная утечка. Новая техника, которую мы недавно установили, ошиблась в расчете координат и… ну, остальное вам известно.

– Вы хотите сказать, что все эти штуки – просто БРАК? – спросил Чезаре из туалета.

– К сожалению, да. Еще немного, и они перестанут падать сюда. Я уже связался с кораблем-фабрикой. Прошу вас принять мои самые искренние извинения.

– Постойте, – сказал Флосс, когда инопланетянин повернулся, собираясь уходить. – Вы хотите сказать, что эти штуки падали где угодно? То есть падение было совершенно непредсказуемым?

– Да. По крайней мере, так был настроен транспортер. Они довольно равномерно распределялись по всей поверхности земного шара. Большая их часть, конечно, попала в океан, а некоторые до сих пор лежат ненайденными в тропических лесах, пустынях, Антарктике и тому подобных местах, но мы обнаружим их по оболочке и избавимся от них, как только запустим новую машину. – Существо подняло три свои лапы, когда Флосс хотел было заговорить. – Я знаю, – сказало оно, – вы бы хотели оставить эти штуки у себя, но, к сожалению, это невозможно. Поймите, мы несем ответственность. А теперь вы должны меня извинить. Прощайте.

Инопланетянин вышел в окно и взлетел в небо, едва не столкнувшись с пролетающим сверхзвуковым самолетом.

Внезапно сработала тревожная сигнализация. В комнату ворвались пять вооруженных охранников и принялись связывать Флосса. Чезаре удалось их вовремя остановить, Флосс отделался свернутой челюстью и глубокими царапинами. Чезаре выпроводил охранников и закрыл дверь.

– Вы понимаете, что это означает? – спросил он. – Я вам скажу, что это означает. Мы используем мусор с помойки – вот что это означает!

– Дело обштоит еше хуше, шер, – сказал Фосс. – Эта штуковина шкажала, что этот мушор ражбрашывалшя по вшей поверхношти жемли, а это ожначает, что шем… ой, шерт… шем больше штрана, тем больше этих штук попало на их территорию. И мушор это или нет, но они могу его ишпольжовать.

– И?…

– Вы жнаете, у какой штраны шамая большая территория, шер?

Чезаре уверенно кивнул.

– Конечно, у старых добрых Штатов.

– Нет, шэр, – сказал Флосс, медленно покачивая головой.

Чезаре посмотрел в глаза Фосса. Его собственные глаза медленно расширились, верхняя губа задрожала.

– Не может…

– Может!

– Черт бы их драл!

Подарки продолжали появляться еще две недели, – видимо, столько времени требовалось, чтобы послание дошло до корабля-фабрики и/или чтобы мусор долетел с корабля на Землю.

Исследования продолжались, но обнаружить дефекты в падающем на землю оборудовании не удалось. Наверное, эти инопланетяне воистину сильно требовательны.

Самый последний из подарков оказался, насколько им стало известно, самым интересным из всех. Проект Новые технологии не был приостановлен, бюджет его был колоссально увеличен теперь, когда стало известно, что и у коммунистов, вероятно, есть такие же штуки. Спутники-шпионы ничего не выявили, но коммунисты могли принять меры безопасности, так что отсутствие информации ничего не значило.

Они находились неподалеку от Аламогордо, где появился последний, самый крупный подарок. Пришлось соорудить вокруг него специальное здание, чтобы поработать с оболочкой. Чезаре уставился на штуковину.

– Ну? И что она делает?

– Это машина для переноса материи, – сказал один из ученых.

– Нет-нет, – сказал другой. – Что угодно, только не это. Она не оставляет оригинала. Я думаю, она использует континуум, чтобы…

– Ерунда. Это настоящая машина для переноса материи, мистер Борджес. У нас нет ни малейшей надежды воссоздать ее на нашем нынешнем техническом уровне, но использовать ее мы наверняка сможем; транспортировка, передача срочно необходимых лекарственных средств, помощь при катастрофах…

– И у нее нет никаких дефектов?

– Дефектов? Да это самая совершенная машина на всей нашей планете. Мы уже переместили две сотни новеньких – с иголочки – «кадиллаков» отсюда в Тампу и назад. Просто в качестве эксперимента.

– Отлично.

– И как я уже сказал… мы могли бы использовать эту машину для колоссального увеличения производительности некоторых отраслей промышленности и осуществлять быструю поставку предметов первой необходимости в районы катастроф и при кризисных ситуациях…

«Отлично, – подумал Чезаре. – Мы можем использовать ее, чтобы бомбить русских».

– Что? – вскричал Матриаполл, когда, вернувшись, услышал эту новость. – Вы отдали команду, чтобы она переработала себя сама, и она исчезла в собственной заднице?!

– Это была честная ошибка, – сказал один из бригадиров Матриаполла.

– Они ее используют! Они закидают все близлежащие планеты и системы, координаты которых смогут вычислить!

– Она, вероятно, рано или поздно полностью выйдет из строя, так что не беспокойся. Да, кстати, а где твоя вторая Сожительница? Я вижу только одну.

– Не напоминай мне о ней, – мрачно сказал Матриаполл. – Эта идиотка взяла флаер, чтобы прокатиться, и столкнулась с самолетом.

– Вы уверены, что из этого что-то получится, сэр?

– Конечно получится, – сказал Чезаре. Они собрались в расширенном составе – представители ОВПК, военные и политики; собрание шло в подземном командном бункере под переносчиком материи. – Мы его испытали, отправив то же количество ракетных болванок вокруг света с возвратом. Они все грохнулись в одну точку. Все будет шито-крыто. Никаких случайностей.

Транспортер, который был сверхчувствителен, кроме всего прочего, к радиации, дал сбой и – в нескольких словах – поджарил Восточное побережье Соединенных Штатов, взбаламутил немного Атлантику и бомбил какое-то время Мавританию, Португалию и Ирландию. Потом его заклинило, и он окончательно пришел в нерабочее состояние.

Фосс полагал, что мистер Борджес воспринимает случившееся весьма стойко, с учетом всех обстоятельств (ходили разговоры о возбуждении уголовного дела). Чезаре разговаривал по телефону, пытаясь найти кого-то.

– Я его знаю, сэр?

Чезаре оторвался от телефона, в его глазах отражались одиозные красные блики на гигантской карте мира в дальнем углу комнаты.

– Вы помните Фельдмана? Профессора Фельдмана?

– Нет, сэр. Я не знаком с этим человеком.

– Не важно. Он мертв. Но я пытаюсь найти в Чикаго его заместителя, который жив-здоров. Я слышал, что там за каша на Востоке. Рассказывают всякие ужасы: голод, чума, каннибализм, анархия, потопы, смерчи. Нужны восстановительные работы. Тут есть фантастические возможности для одного маленького проекта, который я вынашиваю вот уже несколько лет. Называется он Проект Альтернативных Ресурсов. Идеально подходит для этого случая. Мы должны воспользоваться ситуацией. Поверьте мне, это лакомый кусочек. Мы могли бы сделать там генеральную уборку.

Единица хранения

Привет, малыш. Ну вот, собирался почитать, а вместо этого пишу тебе. Я все объясню позднее, а сначала маленькая история (терпение – это отчасти для того, чтобы я мог отвлечься, в том числе и от книжки, которую я начал читать, но еще для того, чтобы отметить первые совпадения. Так вот).

Кажется, это был… 1975-й. Нужно проверить по моим дневникам, чтобы сказать наверняка. Я той весной закончил универ и поехал на целое лето автостопом по Европе. В своем сумбурном путешествии я добрался до Парижа, Бергена, Венеции, Рабата и Мадрида. Три месяца спустя я направлялся домой и, побыв немного у тетушки Джесс в Кроули, на оставшиеся деньги купил билет на автобус Лондон-Глазго (выбираться автостопом из Лондона было дьявольски тяжело). Автобус был ночной, и тащился он, представь себе, сто лет по каким-то проселкам. Тогда в автобусах еще не появились видео, мини-бары, стюардессы и даже туалеты. Старая развалюха скрипела и урчала в исхлестанной дождем тьме, останавливаясь у придорожных кафе «Формика» – этих холодных островков света в ночи.

Автобусы, особенно в те времена, предназначались для людей малообеспеченных. Я был заскорузлым, патлатым автостопщиком. Сидел я рядом со стариком в потертых брюках и поношенном твидовом пиджаке – тонкие руки, очки с толстыми стеклами. Перед нами сидела пожилая дама, читавшая «Пиплз френд», сзади – два парня со вчерашним номером «Сан». Неизменный капризничающий ребенок и смущенная молодая мать где-то сзади. Я смотрел, как натриевые фонари убегают назад оранжевыми линиями в линзах капель на стекле, и все время менял позу – то садился прямо на тесном сиденье, то соскальзывал вниз, упираясь саднящими коленями в переднее кресло. В течение первых двух часов я читал какой-то фантастический роман (никак не могу вспомнить название).

Потом я попытался уснуть. Это было нелегко; ты все время проваливаешься в сон и возвращаешься в реальность, никогда не засыпая полностью и не бодрствуя целиком, постоянно чувствуешь клацанье переключаемых передач и скрипучую боль в согнутых коленях. Потом старик начал говорить со мной.

Я принадлежу к необщительным типам – ну, ты знаешь, – и во время путешествия делаю вид, что рядом со мной никого нет. К тому же в те времена я был довольно застенчив (хочешь верь, хочешь не верь), и мне ужасно не хотелось говорить со старым занудой: что у нас могло быть общего? Но он начал разговор, а я не мог ему нахамить и просто отвернуться. Если память мне не изменяет, он указал на фантастический роман, вклинившийся между моей ногой и подлокотником кресла.

– Вы верите во всю эту писанину? – Шотландский акцент, хотя и не очень сильный; может быть, юго-восток или Эдинбург.

Я вздохнул. Ну вот, приехали, подумал я.

– Простите? Вы что хотите сказать?

– Ну, НЛО и всякое такое.

– Да нет. – Я перелистал страницы дешевой книги, словно ища в ней ответ. – Просто люблю научную фантастику. И потом, про НЛО пишут не так уж много. Вот эта книга совсем о другом. А про НЛО я, возможно, и читать бы не стал.

– Ах так. – Он посмотрел на книгу (меня смутила слишком яркая обложка, и я засунул книжку куда подальше). – Вы студент?

– Да. Вернее, нет. Был студентом. Закончил в этом году.

– Вот как. Небось наукой занимаетесь?

– Английским.

– Вот как. Но наука вам нравится?

Уверен, именно так он и сказал. На следующий день я записал большую часть нашего разговора и пару месяцев спустя написал об этом стихотворение – «Джек». Будь у меня те мои заметки, они бы подтвердили, что именно так он и сказал: «Но наука вам нравится?»

Так мы перешли к теме, о которой он всегда хотел поговорить.

Он – да, звали его Джек – не мог понять, как это люди рассуждают о событиях, случившихся миллионы лет назад. Как вообще человек может утверждать, что то-то и то-то произошло там-то и там-то, тогда-то и тогда-то? Он этого не понимал. Он был христианин, и Библия представлялась ему источником куда как более основательным.

Ты знаешь, что такое тоска смертная? Мы были в дороге уже два часа и даже Нортгемптона еще не проехали, и я был обречен (возможно, до самого конца пути, судя по акценту моего попутчика) сидеть рядом с древним старикашкой, который считал, что вселенная была создана в пять вечера, в 4004 году до нашей эры. Черт бы его драл.

Я был молод и глуп и на самом деле попытался объяснить (я смотрел программу «Горизонт» и иногда перелистывал «Нью сайентист»).

Пусть теперь стихотворение перебьет мой рассказ (пишу по памяти, так что не суди слишком строго).

И боже мой, читатель, что я мог?

Да, сделал я несмелую попытку,

Сказал, что все взаимосвязано, что физики

И химии законы, благодаря которым

Он сидит в автобусе, урчащем на шоссе,

На протяжении веков определяли жизнь.

Упомянул я углерод 14

И длительный его полураспад,

Ориентацию магнитных линий,

Впечатанных в породу

Огнем пожаров древних,

Окаменелости назвал и континентов дрейф,

Эрозию и непрерывность

И неизбежность перемен…

Но с первых самых слов,

Да что там говорить – еще до них

Я знал, что вопиет в пустыне мой глас.

А где-то в глубине,

За всем этим набором дилетантщины

Нечто похожее гораздо больше

На то «я», что было мной в реальности,

В очки его смотрело и слушало.

Старинные очки в оправе толстой

Со слоем пыли.

Перхоть, мертвые чешуйки старой плоти,

Волоски, что слиплись от сала кожного

И пота, царапины на стеклах – все это

Смотреть ему мешало, даже если бы

Глаза его не сдали с тех времен,

Когда диоптрии ему назначил окулист.

Та въевшаяся в стекла муть,

Безлично-обезличенная грязь

Лишала их какого-либо смысла,

Эти линзы. Но как глаза за ними —

Эти старческие мутные глаза —

Могли бы разглядеть, что стекла

В их виде нынешнем

Мешают только им смотреть на мир?

(В те времена я практически не пользовался рифмой, считая ее лишь одним поэтическим средством в ряду прочих.) Там было что-то еще – рассуждения о «видимости», о туманности мышления и все в таком роде, но я это опускаю, чтобы без дальнейших задержек привести концовку:

Но он был глух ко всем моим словам.

Сорвал я голос,

Но наконец доехали мы до Шотландии, и он сошел —

сестра его ждала в каком-то маленьком,

дождем избитом городке.

Ну как? Идем дальше.

Прошлая неделя. Я с основным ядром Литературной творческой группы сидел в поезде-экспрессе. Мы направлялись в Лондон на чтения в Институт современных искусств (Кэти Акер, Мартин Миллар и др.). Я сидел напротив Мо – симпатичного индийца с усиками и очень умного. Почему он выбрал нас, а не Оксфорд или Кембридж – одному богу известно. Я вылил содержимое маленькой бутылочки «феймос граус» в пластиковый стакан и вытащил книгу, которую собирался читать, и тут Мо… напрягся. Я плоховато разбираюсь в телесном языке. Я знаю, что многое проходит мимо меня (понимаешь – я ведь слушаю, что мне говорят), но, такое ощущение, Мо вдруг превратился в ледяную статую, и эти волны холодной враждебности стали накатываться на меня через стол. Другие тоже это заметили и замерли.

Значит, я вытащил «Сатанинские стихи» Салмана Рушди из рюкзака, так? А Мо сидит на своем месте и ждет, что сейчас эта книга начнет коробиться, морщиться и наконец прямо у меня в руках займется огнем.

Я не знаю, слышал ли ты про шумиху вокруг этого романа. Новость не то чтобы для первых страниц, и пусть так будет и дальше – но после выхода книги много мусульман требовали ее запрета, изъятия или чего уж там, потому что она содержит (как они утверждают) нечто богохульственное против Корана. Я разговаривал на тему авторской свободы и религиозного цензорства в нескольких аудиториях, но роман так до сих пор и не прочитал, и мне не приходило в голову, что кто-нибудь вроде Мо (которого не было ни в одной из этих аудиторий) может оказаться на стороне плохих ребят.

– Мо, что-то случилось?

– Это плохая книга, мистер Манро, – сказал он, глядя на книгу, а не на меня. – Она злая, кощунственная. – (Остальные погрузились в смущенное молчание.)

– Слушайте, Мо, если эта книга оскорбляет вас, я ее уберу, – сказал я (и так и сделал). – Но я думаю, мы должны поговорить об этом. Итак, я сам еще не читал этой книги, но на днях я говорил с доктором Меткафом, и он сказал, что куски, которые кое у кого вызывают протест… это всего две-три страницы, не больше, и он не понимает, почему вокруг этого столько шума. Я хочу сказать, ведь это лишь роман, Мо. Это не… религиозный трактат. Это же вымысел.

– Дело не в этом, мистер Манро, – сказал Мо. Он смотрел на мой маленький красный рюкзачок, словно там была атомная бомба. – Рушди оскорбил всех мусульман. Он всем нам плюнул в лицо. Это как если бы он всех наших матерей назвал шлюхами.

– Мо, – сказал я, едва сдерживая улыбку и кладя рюкзак на пол, – это же только вымысел.

– Форма не имеет значения. Это работа, в которой оскорблен Аллах. Вы это не можете понять, мистер Манро. Для вас не существует ничего настолько священного.

– Да? А как насчет свободы слова?

– Но когда Национальный фронт хотел использовать Студенческий союз, вы были с нами на демонстрации, разве нет? Как насчет их свободы слова?

– Они хотят лишить этой свободы всех остальных, Мо. Вы не отказываете им в праве на свободу слова, вы защищаете свободы других людей, которые были бы ущемлены, дай тем хоть немного власти.

– Но в краткосрочной перспективе вы отказываете им в праве публично выражать свои взгляды, разве нет?

– Конечно, если кто-то хочет приставить пистолет к виску другого человека и нажать на спусковой крючок, то в такой свободе ему следует отказать.

– Значит, ваша вера в свободу все же имеет некоторые ограничения, свобода не может быть абсолютной. Для вас нет ничего священного, мистер Манро. Вы основываете свои убеждения на производных от человеческой мысли, так что иначе и быть не может. Вы можете верить во что-то, но веры у вас нет. Настоящая вера приходит, когда ты подчиняешься силе божественного откровения.

– Значит, если у меня нет того, что я считаю суевериями, поскольку верю, что мы так или иначе существуем, и верю в… науку, эволюцию и все прочее… то я не столь достоин, как некто, верующий в древнюю книгу и жестокого бога пустыни? Извините, Мо, но для меня и Христос, и Мухаммед были только людьми. Харизматичными, разносторонними, одаренными, но все же смертными, и ученые, монахи, историки, ученики, писавшие о них или фиксировавшие их мысли, – да, они вдохновлялись, но не Богом. Это вдохновение было внутри их, оно есть у каждого пишущего… да что там – у каждого человека. Давайте поговорим о дефинициях, Мо. Вера – это убежденность без доказательств. Я этого не могу принять, но меня ничуть не смущает, что вы можете. Почему же вас так волнует, что я думаю так, а не иначе или что Салман Рушди думает так, а не иначе?

– Конечно, мистер Манро, ваша душа никого не касается, кроме вас. Как и душа Рушди. Если ты мыслишь кощунственно, то ограничиваешь грех своим «я», но если ты кощунствуешь публично, то тем самым преднамеренно оскорбляешь тех, кто верует. Это насилие над нашими душами.

Нет, ты можешь себе это представить? Этот парень ходит в круглых отличниках. Отец у него астрофизик. Мо, вероятно, и сам станет преподавателем (он уже начинает предложения со слова «очевидно»; боже мой, он на полпути к цели!). На дворе уже 1989-й, но отступи назад на толщину книжной обложки или черепной коробки, просто переверни страницу – и ты уже в темной ночи Средневековья.

Такой вот, значит, спор, пока голые деревья и холодные бурые поля тянутся за двойным стеклом вагона и откуда-то доносятся неизменные вопли капризничающего ребятенка.

Но что вы скажете, спросил я его, о мальчишках, которые катят напролом на своих «хондах» по минным полям, чтобы расчистить дорогу для иранской армии? На мой взгляд, так это чистое безумие. А на взгляд Мо? Может быть, обманутые, может быть, используемые, но увенчанные славой. Я сказал ему, что пока еще не прочел «Сатанинских стихов», но зато читал Коран и нашел его таким же нелепым и противоречивым, как Библия… и после этого я чуть не сорвался на крик, а Мо погрузился в угрожающее и чреватое взрывом молчание, и одному из наших пришлось в буквальном смысле встать между мной и ним. (Совпадение; я читал «пингвиновское» издание Корана, изданное, как заявляет Мо, евреем и к тому же нечестивое, потому что там суры помещены не в том порядке, а «Викинг», который издает «Сатанинские стихи», принадлежит к той же издательской группе… богатая почва для теории заговора?)

Мы с Мо позднее обменялись рукопожатиями, но день был испорчен.

Подходящее место, чтобы сделать паузу. Они только что вызвали нас.

Привет еще раз. Я вернулся. «Кровавая Мэри» в одной руке, ручка в другой, книга Рушди в качестве опоры. С одной стороны от меня – проход, с другой – свободное место, так что я могу расслабиться (уже снял туфли). Народу чуть меньше, чем я ожидал в такое время года. Пункт назначения – Джексонвилл. (Я думаю, будь это Гарвард, то они оплатили бы полет на «конкорде», но, с другой стороны, невозможно получить все.)

Да, так я говорил о совпадениях. Я начал читать «Сатанинские стихи» в зале ожидания. И как начинается книга? Два парня кувыркаются в воздухе, после того как взорвался авиалайнер. Класс. Нет, я не хочу сказать, что боюсь летать или что-то в этом роде, но это не самое подходящее чтение перед посадкой в самолет, как ты считаешь? Это, значит, раз. Плюс те два случая: путешествие – разговор/спор, причиной которого становится книга (две книги), в обоих случаях – логика против веры, каким-то образом это связано с нынешним путешествием; автобус, поезд, самолет, пресвятая троица современного транспорта по сравнению и в контрасте с параноидальными психозами религиозной веры.

Что делать с этими людьми? (Я уж не думаю о том, что они могут сделать с нами, если дать им волю; был бы у меня шанс преподавать «Разум и сострадание в поэзии двадцатого века» в Тегеране?) Разум формирует будущее, а суеверие заражает настоящее.

А совпадения убеждают легковерных. Две вещи происходят одновременно или одна вслед за другой, и мы предполагаем, что между ними должна быть связь; ну, скажем, в прошлом году мы принесли в жертву девственницу, а в этом был хороший урожай. Конечно, обряд почитания солнца действует – оно ведь встает каждое утро. Разве нет? Вечером я читаю молитву, и конец света еще не наступил.

Мышление жука-навозника. Жизнь слишком сложна, в ней неизбежны постоянные совпадения, и мы должны смириться с тем фактом, что какие-то события происходят без всяких на то причин, что они случаются не в наказание и не в вознаграждение. Да черт побери, самое разнадежное, самое стопроцентное доказательство божественного вмешательства, священного великого замысла существовало бы и без всяких совпадений! Они и в самом деле выглядели бы подозрительно.

Не знаю. Может быть, это я ошибаюсь. Я не хочу сказать, что либо мусульмане, либо христиане владеют истиной, что либо старческие причитания Рима, либо истерические выкрики Кума содержат хоть что-нибудь, отдаленно напоминающее окончательное суждение: мы, мол, произошли оттуда-то и оттуда-то, а цель нашего существования в том-то и в том-то. Я только думаю, что и то и другое представляет собой некое приближение к истинным устремлениям человечества; возможно, это и есть самые точные приближения. А разум – только аберрация (мысль гибнет).

Маленькая девочка – длинные светлые кудряшки, огромные синие глаза; в пухленьких ручках пластиковая кружка-непроливайка – появилась в проходе рядом со мной, с очень серьезным выражением на мордашке. Она разглядывает меня с тем отвлеченным вниманием, которое свойственно, кажется, только маленьким детям. Постояла и ушла.

Просто чудо как хороша. Но откуда я знаю: может, ее родители – христианские фундаменталисты, и она вырастет в убеждении, что Дарвин – посланник Сатаны, а эволюция – опасная глупость?

Пожалуй, я этого не знаю. Пожалуй, я не знаю, а если бы и знал, то это не имело бы значения. Пусть сумасшедшие сжигают рок-пластинки и ищут Ноев ковчег на Арарате; пусть они выставляют себя дураками, а мы будем выставлять себя провидцами. Будем надеяться, что нас больше, чем их. Или, по крайней мере, что мы влиятельнее, что мы имеем ряд преимуществ. Да что угодно.

В самом деле, что угодно. Чую запах еды. Мои полукружные вестибулярные каналы говорят мне – я думаю, – что мы начинаем выравнивать курс, выйдя на высоту крейсерского полета. За стеклом иллюминатора темнота. Последнее совпадение:

Я в моем стихотворении «Джек» ни разу не упомянул, что маленький городишко – мрачный, исхлестанный дождем – назывался Локерби (ты мог видеть или слышать это название чуть ли не один-единственный раз, когда мы ехали в Шотландию; городок расположен у самой границы рядом с трассой А74). И (если верить очень удобной карте маршрута в моей собственной бесплатной брошюре компании «Пан Ам») мы будем пролетать точно над ним. Я подозреваю, что старина Джек откинул коньки сто лет назад и отправился за тем вознаграждением, которое, как он полагал, ждет его, но если он не мертв и выглянет сегодня вечером из окошка (и если он наконец протер свои стекла), то может быть

(Единица хранения ПП/н.к. № 29271, место обнаружения борт Н-Й 241770 в 1435 24/12/88. Блокнот формата А4, неполный, часть оторвана.)

Последнее слово техники

Оглавление

1. Извинения и обвинения

2. Сам здесь чужой

2.1. Ну да, я был рядом

2.2. Корабль с точкой зрения

2.3. Невольный сообщник

3. Беспомощный перед лицом твоей красоты

3.1. Синхронизируйте ваши догмы

3.2. Еще одна жертва местной нравственности

3.3. Остановленное развитие

4. Ересиарх

4.1. Особое мнение

4.2. Речи жизнерадостного идиота

4.3. Абляция

4.4. Бог велел мне

4.5. Проблема доверия

5. Ты бы сделал это, если бы действительно любил меня

5.1. Сакральная жертва

5.2. В пути не требуется

6. Нежелательный инопланетянин

6.1. Потом ты скажешь мне спасибо

6.2. Точный характер катастрофы

6.3. Эффект гало

6.4. Драматический выход, или Спасибо и спокойной ночи

7. Вероломство, или Несколько слов от автономника

1. Извинения и обвинения

Кому:

Пархаренгийса

Листач

Джа’андизич

Петрейн

дам Котоскло

(местопребывание по имени)

От:

Расд-Кодуреса

Дизиэт

Эмблесс

Сма

да’Маренхайд

(вручить через ОО)

2.288-93

Уважаемый мистер Петрейн!

Надеюсь, вы примете мои извинения в связи с тем, что вам пришлось ждать так долго. Прилагаю – наконец-то! – информацию, которую вы так давно у меня просили. Мое состояние здоровья, которым вы столь любезно интересовались, вполне меня устраивает. Как вам, вероятно, уже сообщили и о чем свидетельствует мое местоположение (или, скорее, его отсутствие), обозначенное выше, я более не числюсь в штате обыкновенного Контакта, а мое положение в Особых Обстоятельствах таково, что мне время от времени приходится покидать нынешнее местопребывание на длительное время; нередко я имею всего два-три часа на сборы, в течение которых лично занимаюсь делами, требующими срочного решения. Если не считать этих спорадических вынужденных прогулок, то жизнь моя протекает в ленивой роскоши в продвинутом мире третьей стадии развития (контакт не осуществлялся). Я наслаждаюсь всеми преимуществами забавной (чтобы не сказать экзотической) чужой планеты, достаточно развитой, чтобы вести себя в разумных рамках, не страдая при этом от глобальной нивелировки, которая нередко сопровождает прогресс такого рода.

Вот такую сладкую жизнь я веду, и когда меня отзывают, это больше похоже на каникулы, чем на досадный перерыв. Фактически единственная неприятность – это довольно надутый автономник боевого класса, чья преувеличенная забота о моей физической безопасности (если не о моем душевном спокойствии) чаще действует мне на нервы, чем успокаивает (согласно моей теории, ОО находят автономники, чья непреклонная неуживчивость в прошлом толкнула их на слишком экстремальный поступок, и вот ОО говорят этим неисправимым аппаратам: охраняйте успешно порученных вам человеческих существ, иначе будете разобраны на части; но это между делом).

Как бы то ни было, но обитаю я далеко, к тому же последние дней сто меня не было на планете (конечно, вместе с автономником), а потом, естественно, пришлось справляться с моими заметками, пытаться воссоздать обрывки разговоров и «атмосферу», мучиться над тем, как наилучшим образом все это изложить… На все это ушла уйма времени, к тому же, если говорить откровенно, тот неторопливый образ жизни, что я веду сейчас, не позволил мне выполнить это задание так скоро, как хотелось.

Приятно узнать, что вы – только один из многих ученых, специализирующихся на Земле. Мне всегда казалось, что это место достойно изучения, тут можно извлекать даже кое-какие уроки. Поэтому хорошо, что у вас будет вся информация, обрисовывающая фон повествования, и я заранее извиняюсь, если какие-то из моих сведений повторяют то, что у вас уже имеется. Насколько позволяет память (машинная и человеческая), я строго придерживаюсь фактической стороны событий, произошедших сто пятнадцать лет назад, но тем не менее постараюсь изложить факты и свои впечатления максимально объективно и сдержанно, полагая, что это – наилучший способ ответить на вашу просьбу и показать, как чувствовал себя в то время участник происходящего. Я полагаю, что такой отчет о фактах и ощущениях не уменьшит ценности тех и других, когда вы в ходе вашего исследования приступите к обработке материалов. Если это все же случится или если у вас появятся новые вопросы о Земле того времени, на которые я, по вашему мнению, смогу дать ответ, прошу вас без колебаний обращаться ко мне. Почту за счастье расширить, пополнить, насколько могу, ваши знания об этом мире, повлиявшем на тех, кто там находился, не только глубоко, но и (в первую очередь, как я полагаю) необратимо.

Таким образом, ниже вы найдете мои воспоминания и архивные сведения. Разговоры, как правило, мне приходилось воссоздавать по памяти. В то время полная запись не практиковалась, поскольку таков был установленный на корабле странный этикет (ох уж этот корабельный этикет): не переусердствовать (слова самого корабля), наблюдая за жизнью на борту. Некоторые диалоги (в основном происходившие на планете) были тем не менее записаны, и эти записи у меня взяты в фигурные скобки: {}. Пришлось немного почистить их – выброшены были обычные гмыкания и хмыкания, но я могу предоставить вам оригинальные записи из моего банка данных без всякой правки, если вы сочтете это необходимым. Полные имена сокращены мною до одной-двух частей и по мере моих сил англизированы. Время и даты приводятся по местному/земному (христианскому) календарю.

Кстати, приятно было получить от вас известие о «Своевольном» и его эскападах за несколько прошедших десятилетий; признаюсь, в последнее время я плохо слежу за событиями, и новости об этой незадачливой машине вызвали у меня почти что ностальгию.

Но возвращаюсь к делам земным и тем давно прошедшим годам; поскольку мой английский ввиду неиспользования за последнее столетие ухудшился, все это переводит автономник, и мои ошибки прошу считать его ошибками.

Дизиэт Сма

2. Сам здесь чужой

2.1. Ну да, я был рядом

К весне 1977 года нашей эры экспедиционный корабль Контакта «Своевольный» находился над планетой Земля уже почти шесть месяцев. Этот корабль класса «Эскарп» промежуточной серии прибыл в ноябре прошлого года, после того как засек электромагнитную эмиссию планеты в ходе произвольного (по его утверждению) сканирования. Насколько произвольной была конфигурация сканирования, я не знаю: возможно, у корабля была какая-то предварительная информация, о которой он нам не сообщил, обрывки слухов, почерпнутых из давно признанных сомнительными архивов, слухов, многократно переведенных и ретранслированных, которые за столько времени, претерпев множество перемен, стали туманными и неопределенными. То было всего лишь упоминание о том, что на планете существует или, по крайней мере, скоро возникнет разумный человекоподобный вид; в любом случае на его появление есть шансы… Вы вполне можете спросить у самого корабля, неясно только, даст ли он ответ (вы же знаете эти ЭКК).

Как бы то ни было, нам пришлось иметь дело с почти классическим продвинутым третьим этапом, настолько характерным, словно вы прочли о нем в учебнике, ну если не в основной главе, то по меньшей мере в примечаниях. Я думаю, что все, включая и корабль, были довольны. Мы все знали, что шансы найти что-либо подобное Земле крайне невелики, даже если искать в наиболее вероятных местах (чего мы официально не делали), и все же она была перед нами – достаточно было включить ближайший экран или даже персональный терминал и увидеть ее, как она висит себе в космосе на расстоянии менее микросекунды, светится белым и голубым (или черным бархатом, на котором горят пылинки огоньков), а ее широкий, невинный лик постоянно меняется. Я помню себя: сижу и часами не свожу с нее глаз, наблюдаю за конфигурациями погодных вихрей, за их неторопливым движением, когда мы неподвижны относительно них, а если мы движемся – гляжу, как подо мной перекатывается этот шар с его континентами, океанами и облачным покровом. Планета казалась одновременно безмятежной и теплой, неумолимой и уязвимой. Эти впечатления были так противоречивы, что взволновали меня, хотя не было понятно до конца почему, и усилили уже смутно зародившиеся во мне дурные предчувствия. Мне представлялось, что этот мир слишком уж близок к некоему совершенству, словно списан со страниц учебника, чтобы там все шло хорошо.

Конечно, все это нужно было как следует обдумать. «Своевольный» еще на этапе маневрирования и замедления, а потом, проходя через потоки старых отраженных радиоволн, взвешивал все «за» и «против» и слал запросы на всесистемный корабль «Плох для дела», который, находясь на расстоянии в несколько тысяч лет, прочесывал галактику, двигаясь к ее ядру; мы оставили его всего лишь год назад, после отдыха и пополнения запасов. Какую еще полезную нам информацию мог предоставить «Плох» – это где-то, видимо, зафиксировано, но мне представляется не очень важным, а потому, полагаю, не имеет смысла и доискиваться. Пока «Своевольный» описывал изящные силовые орбиты вокруг Земли и большие Разумы решали, стоит вступать в контакт или нет, большинство из тех, кто был на его борту, вели спешные приготовления.

Первые несколько месяцев пребывания на орбите корабль действовал как гигантская губка, впитывая все подряд, любые крохи информации, какие ему удавалось обнаружить на планете; он просматривал магнитопленки, карты, диски, файлы, микрофиши, фильмы, таблички, страницы, свитки, записывал и снимал, измерял и фиксировал, наносил на карту, сортировал, сопоставлял и анализировал.

Частицами этой лавины информации (казалось, что ее много, но, как нас заверил корабль, ее было до смешного мало) набивали головы тех из нас, кто по внешним данным мог, после некоторых изменений, сойти за землянина (мне пришлось обзавестись двумя дополнительными пальцами на ногах, из пальцев рук удалить по суставу, изменить форму уха, носа и скул; по настоянию корабля пришлось менять и походку), и вот к началу 1977-го мне удалось неплохо освоить немецкий и английский, а история и современность этого мира мне были известны, вероятно, лучше, чем подавляющему большинству аборигенов.

С Дервли Линтером мы были неплохо знакомы, но ведь на корабле с экипажем в триста человек все знают друг друга. Он был на «Плох для дела» в то же время, что и я, но познакомились мы, только оказавшись вместе на борту «Своевольного». И он, и я отбыли в Контакте уже половину стандартного срока, так что новичками нас трудно было назвать. А потому последующие события для меня вдвойне необъяснимы.

Январь и февраль я провела в Лондоне: пришлось шляться по музеям (рассматривать экспонаты, хотя на корабле были их прекрасные четырехмерные голограммы, и не видеть упакованные в ящики артефакты, которые хранятся в подвалах или вообще в другом месте, хотя на корабле были великолепные голограммы и этих вещей), ходить в кино (на корабле, конечно же, были копии всех фильмов, сделанные с лучших пленок) и – это, пожалуй, приносило больше пользы – посещать концерты, спектакли, спортивные состязания и вообще любые собрания людей, какие удавалось выявить кораблю. Много времени прошло в обычных прогулках по улицам, где можно было изучать людей, разговаривать с ними. Все они были очень любезны, но не всегда доступны и раскованны, как может показаться; странные сексуальные нравы местных жителей не позволяли женщине просто так подойти и заговорить с мужчиной. Подозреваю, что, не будь я на добрый десяток сантиметров выше среднего мужчины, у меня было бы больше неприятностей.

Другой моей проблемой был сам корабль. Он все время пытался интенсифицировать мою программу: заставить меня сделать как можно больше, встретиться с как можно большим числом людей, увидеть то, услышать это, познакомиться с одной, поговорить с другим, посмотреть это, надеть то… Дело было не в том, что мы хотели разного – корабль редко просил меня сделать что-то против моей воли, – просто он постоянно чего-то хотел от меня. Он рассматривал меня как своего посланника в городе, его человеческое щупальце, корень, через который он высасывал все, что можно, пытаясь насытить бездонную яму – свою память.

Приходилось устраивать передышки от этой гонки в отдаленных, диких местах – на Атлантическом побережье Ирландии, в горах и на островах Шотландии. Что могло быть лучше небольшого отдыха в графстве Керри, в Голуэе и Мейо, в Уэстер-Россе и Сазерленде, на Мулле и Льюисе? Корабль угрозами, лестью, обещаниями самой распрекрасной работы пытался выманить меня оттуда.

Но в начале марта мои дела в Лондоне закончились, и меня отправили в Германию, по которой мне теперь предстояло бродить, слоняться и путешествовать. Мне назвали несколько мест и дат, сказали, что нужно сделать, о чем думать.

Теперь, когда мне, так сказать, не нужно было пользоваться английским, можно было читать на этом языке просто ради удовольствия, чем и были заняты мои – очень немногие – свободные часы.

Год закончился, снег постепенно стал сходить, воздух потеплел, и вот когда за моей спиной остались тысячи и тысячи километров дорог, шоссейных и железнодорожных, и десятки гостиниц, меня в конце апреля отозвали на корабль – поделиться своими мыслями и чувствами. Корабль изо всех сил пытался понять настроение планеты, сформировать то впечатление, сырой материал для которого может дать только непосредственное общение между людьми. Он сортировал, систематизировал, располагал в случайном порядке и пересортировывал полученные данные в поисках шаблонов, стереотипов, пытаясь измерить и оценить все ощущения, испытанные его человеческими агентами, сопоставляя их с собственными выводами, сделанными им при плавании в океане фактов и цифр, которые он уже получил с Земли. Мы, конечно, были еще далеки от завершения работы: я и все остальные, кто находился на планете, должны были провести там еще несколько месяцев, но пора было поделиться первыми впечатлениями.

2.2. Корабль с точкой зрения

– Так вы считаете, нам следует контактировать?

Хорошо после сытного обеда, набив живот, расположиться в зоне отдыха, вытянувшись в кресле, пригасить свет, ноги положить на подлокотник, скрестить руки на груди и погрузиться в полусонное благодушие. Глаза у меня были закрыты. Мягкий теплый сквознячок с ароматом альпийских лугов прогонял запах еды, которую мы с моими друзьями недавно поглощали. Они теперь играли во что-то в другой части корабля, и до меня доносились их голоса на фоне музыки Баха – мне удалось пробудить в корабле любовь к этому композитору, и корабль теперь играл Баха для меня.

– Да, считаю. И чем скорее, тем лучше.

– Им это не понравится.

– И что? Это для их же блага.

Я открываю глаза и изображаю для дистанционного корабельного автономника (который сидит на подлокотнике под углом, словно чуть выпил) то, что, как я надеюсь, можно принять за натянутую улыбку. Затем снова закрываю глаза.

– Возможно, так оно и будет, но речь сейчас не о том.

– О чем же?

Я заранее знаю ответ, но все же надеюсь: корабль предложит что-нибудь более убедительное, чем то, что я ожидаю. Может, когда-нибудь…

– Как, – говорит корабль через своего автономника, – мы можем быть уверены, что поступаем правильно? Откуда мы можем знать, что является – или будет – благом для них, пока не проведем чрезвычайно длительных наблюдений сходного масштаба – в данном случае планетного – и не сравним последствия контактирования и неконтактирования?

– Мы уже должны понять, что к чему. Зачем жертвовать этой планетой ради эксперимента, результаты которого нам заранее известны?

– А зачем жертвовать ею ради вашей беспокойной совести?

Я открываю один глаз и смотрю на дистанционного автономника, примостившегося на подлокотнике.

– Минуту назад мы согласились, что, если вмешаемся, это, видимо, все же будет им во благо. Не пытайтесь напустить туману. Мы можем это сделать, мы должны это сделать. Вот что я думаю.

– Да, – говорит корабль, – но все равно нас ждут технические трудности, поскольку ситуация весьма нестабильна. У них переходный период; цивилизация в высшей степени неоднородная, проникнутая тесными – и напряженными – связями. Я не уверен, что все их разнообразные системы можно стричь под одну гребенку. Сегодняшний уровень развития коммуникаций на планете подразумевает высокую скорость и одновременно избирательность связи: сигнал обычно сопровождается посторонними шумами, к тому же почти всегда происходят потери. Это означает: то, что считается у них истиной, вынуждено двигаться со скоростью слабеющих воспоминаний, смены взглядов и поколений. Даже признавая свои слабости, они, как правило, пытаются кодифицировать и упорядочить их, манипулировать ими. Попытки фильтрации шума становятся у них частью этого шума, и они, похоже, способны додуматься только до упрощения того, что может быть понято лишь при ясном осознании всей его сложности.

– А-а… ну, хорошо, – отвечаю я, пытаясь понять, о чем это он.

– Гм-м, – говорит корабль.

Если корабль говорит «гм-м», значит он не уверен. Этому животному практически не нужно времени для размышлений, а если оно делает вид, что нужно, значит оно ждет, что ему скажете вы. Но мне удается его перехитрить. Я не говорю ничего.

Вспоминая тот наш разговор и высказанные нами соображения, а также пытаясь представить, о чем шла речь на самом деле, я думаю, что именно в тот момент корабль и решил использовать меня так, как использовал. Это его «гм-м» означало, что корабль решил задействовать меня в деле Линтера и что именно этот вопрос волнует его больше всего; и что весь вечер, во время еды и потом, отпуская то или иное замечание, задавая случайный вопрос, корабль на самом деле именно об этом меня и спрашивал. Но в тот момент мне это не было известно. Да и с какой стати могут возникнуть подобные мысли, когда лежишь с полным животом, в тепле и довольстве, когда тебя клонит в сон и ты говоришь в пустоту, а на подлокотнике сидит дистанционный автономник и говорит с тобой.

– Да, – вздыхает наконец корабль, – несмотря на собранную нами информацию, уровень нашего развития, сделанные нами анализы и статистически верные обобщения, такие вещи остаются неопределенными и единичными.

– Аха-ха, – сочувственно бормочу я, – как тяжела жизнь у ЭКК. Бедный кораблик. Бедный Папагено[2].

– Можете смеяться, мой маленький цыпленочек, – сказал корабль с напускным уязвленным высокомерием, – но окончательное решение за мной.

– Машина, вы – старый мошенник, – усмехаюсь я, глядя на автономник. – От меня сочувствия не дождетесь. Вы знаете, что я думаю, знаете мои соображения.

– А вы не думаете, что мы там напакостим? Вы серьезно считаете, что они готовы к нам? К тому, что мы сделаем для них, руководствуясь лучшими намерениями?

– Готовы? Какое это имеет значение? И вообще, что это значит? Конечно, они не готовы к нам, конечно, мы там напакостим. Но они что – лучше готовы к Третьей мировой войне? Вы серьезно думаете, что мы можем нагадить там больше, чем они сами нагадили? Когда они не убивают друг друга, то изобретают новые, более эффективные способы убийства в будущем, а когда они не заняты и этим, то уничтожают разнообразные виды животных от Амазонки до Борнео… или выплескивают говно в океан, в воздух и на сушу. Если мы дадим им несколько уроков, вряд ли они станут уродовать свою планету больше, чем сейчас.

– Но вам они все же нравятся, я имею в виду людей, таких, какие они есть.

– Нет, это вам они нравятся такими, какие они есть, – говорю я кораблю, указуя на дистанционного автономника. – Они удовлетворяют вашу внутреннюю неряшливость. Думаете, я не знаю, о чем вы все время распространяетесь – мол, мы «заражаем всю галактику стерильной чистоплотностью»… Так вы, кажется, говорили?

– Может быть, я и использовал такую форму, – неопределенно соглашается корабль, – но неужели вы не думаете…

– Нет-нет, что угодно, только думать я не могу, – говорю я, поднимаясь с кресла, зевая и потягиваясь. – Куда девалась вся наша банда?

– Ваши коллеги собираются посмотреть любопытный фильм, который я откопал на планете.

– Отлично. Я тоже посмотрю. Куда идти?

Дистанционный автономник всплывает с подлокотника.

– Следуйте за мной. – Я выбираюсь из ниши, в которой мы ели; автономник разворачивается, лавируя между занавесками, огибая стулья, столы и растения. Он смотрит на меня. – Не желаете поговорить со мной? Я только хочу объяснить…

– Вот что я вам скажу, корабль. Вы ждите здесь, а я спущусь на Землю и найду вам священника – сможете облегчить вашу душу. «Своевольный» исповедуется. Давно пора. – Я машу людям, которые не попадались некоторое время мне на глаза, и пинаю несколько подушек, попавшихся на пути. – Да, и еще, вы могли бы здесь прибраться немного.

– Ваше желание…

Автономник останавливается, чтобы заняться подушками, которые тут же покорно возвращаются на места. Я шагаю в затененную, пропитанную звуками зону, где перед двухмерным экраном сидят или лежат люди. Фильм только начинается. Надо же, это научная фантастика. Называется «Темная звезда»[3]. Перед входом в звуковую зону я слышу, как дистанционный автономник у меня за спиной вздыхает про себя:

– Ах-ах, верно говорят: «Апрель – жесточайший месяц…»[4]

2.3. Невольный сообщник

Прошло около недели, и мне уже пора было возвращаться на планету, в Берлин, когда корабль сказал, что хочет поговорить со мной. Все шло, как обычно. «Своевольный» был занят составлением подробных карт всего, что находилось и не находилось в пределах видимости, уворачивался от американских и советских спутников, изготовлял и отправлял на Землю тысячи жучков для наблюдений за работой типографий, газетных киосков и библиотек, для обзора музеев, заводов, студий и магазинов, для того, чтобы заглядывать в окна, сады и леса, следить за автобусами, поездами, машинами, кораблями и самолетами. А тем временем корабельные эффекторы и эффекторы его основных спутников снимали информацию со всех компьютеров, вели мониторинг всех кабельных сетей, прослушивали все микроволновые линии связи и все земные радиотрансляции.

Все корабли Контакта по натуре своей немного мародеры. Они родились с любовью к суете, им нравится совать свои длинные носы в дела других, и «Своевольный», несмотря на всю свою эксцентричность, мало чем от них отличался. Сомневаюсь, что он был или бывает счастливее, чем во время такого высасывания сведений из продвинутой планеты. К тому моменту, когда мы были готовы покинуть корабль, он имел в своей памяти (и должен был передать на другие суда) сведения обо всем, что когда-либо происходило на этой планете и не было впоследствии уничтожено: каждый бит информации, каждая буква, каждый пиксель, каждый звук, каждая линия когда-либо пошитой одежды и ткани. Он знал, где находится любое месторождение, где покоятся еще не обнаруженные сокровища, где лежит каждый затонувший корабль, где выкопаны все тайные могилы, он знал все тайны Пентагона, Кремля и Ватикана…

Земляне и не догадывались, что на орбите совсем недалеко от них находится масса в миллионы тонн – в высшей степени дотошный и чрезвычайно мощный инопланетный корабль, и (конечно) аборигены были заняты обычными делами: они убивали, голодали, умирали, калечили, пытали, совокуплялись и т. п. Ничего из ряда вон выходящего, и меня просто трясло при виде всего этого, хотя еще теплилась надежда, что мы решим вмешаться и все это дерьмо по большей части прекратится. Приблизительно в это время два «Боинга-747» столкнулись на аэродроме в какой-то из заморских колоний Испании[5].

Хорошее дело – перечитывать «Короля Лира», сидя под самой настоящей пальмой. Корабль нашел это дерево в Доминиканской Республике – оно было помечено и предназначалось к выкорчевке, так как на этом месте собирались строить отель. Решив, что было бы неплохо иметь на борту несколько растений, «Своевольный» однажды ночью выкопал пальму, перенес ее на борт со всей корневой системой и несколькими десятками кубометров песчаной почвы, и посадил в центре нашей жилой зоны. Это потребовало значительных перестановок, так что несколько человек, спавших в это время, проснулись и, открыв двери своих кают, увидели в центре жилой зоны яму, из которой растет двадцатиметровое дерево. Но люди Контакта привычны к таким причудам своих кораблей, и никто особо не удивился. И вообще, если вообразить себе подробную шкалу эксцентричности ЭКК, то такая безвредная, совсем безобидная проделка окажется в самом начале.

Неподалеку от меня была дверь каюты Ли’ндейна. Он появился, болтая с Тел Гемадой. Ли подкидывал бразильские орешки и бросался вперед либо подавался назад, чтобы поймать их ртом, пытаясь одновременно вести разговор. Тел смотрела на это с улыбкой. Один орешек улетел особенно далеко, и Ли пришлось нырнуть с переворотом, повторяя его траекторию; Ли свалился на пол, задев стул, на котором лежали мои ноги (да, я всегда бездельничаю на борту корабля – такой уж у меня характер). Ли перевернулся на спину, театрально вращая глазами – где там мой орешек? Вид у него был озадаченный. Тел покачала головой, улыбнулась и, уходя, махнула ему на прощанье рукой. Она была из тех несчастных, которые пытались уяснить что-то в земной экономике, и, безусловно, заслуживала маленькой передышки. Я вспоминаю, что в тот год легко можно было узнать экономиста по рассеянному виду и туману в глазах. Ли… что ж, Ли был просто парнем с причудами, который вел постоянное соревнование с лучшими чувствами корабля.

– Спасибо, Ли, – сказала я, снова кладя ноги теперь уже на перевернутый стул.

Ли, тяжело дыша, лежал на полу и смотрел на меня, потом его губы разошлись в улыбке, и между зубов оказался орешек. Он проглотил его, встал, спустил брюки и принялся облегчаться на ствол дерева.

– Полезно для роста, – сказал он, увидев, что я, нахмурившись, смотрю на него.

– Для твоего роста будет не очень полезно, если тебя засечет корабль и пошлет ножевую ракету, чтобы привести тебя в чувство.

– Я вижу, что делает мистер ’ндейн, и думаю, что любое высказывание с моей стороны будет для него слишком большой честью, – сказал маленький автономник, выплывая из листвы. Это был один из нескольких автономников, собранных кораблем для присмотра за птицами, которые были на той самой пальме, – птиц нужно было кормить, убирать за ними (корабль гордился тем, что за все это время ни капли птичьего помета не упало на пол: все подхватывалось в воздухе). – Но я признаю, что такое поведение вызывает у меня легкое беспокойство. Может быть, он хочет таким образом показать нам, что он думает о Земле, или обо мне, или – еще хуже – он сам не знает что.

– Еще проще, – сказал Ли, пряча свой член. – Мне нужно было пописать. – Он наклонился и взъерошил мои волосы, а потом плюхнулся на диван рядом со мной.

(– Что, мочесборник в вашей каюте вышел из строя? – пробормотал автономник. – Не могу сказать, что осуждаю его…)

– Я слышал, ты завтра снова отправляешься в эти джунгли, – сказал Ли, складывая руки на груди и серьезно глядя на меня. – Я сегодня вечером свободен. Да я уже сейчас свободен. Могу тебе оказать небольшой знак внимания, если не возражаешь. Твой последний вечер с хорошими парнями, прежде чем отправиться к варварам.

– Небольшой? – спросила я.

Ли улыбнулся и широко развел руками.

– Скромность не позволяет мне…

– Нет, я возражаю.

– Хочу тебе сказать, что ты совершаешь страшную ошибку, – произнес он и, вскочив с дивана, с отсутствующим видом потер живот, глядя в сторону ближайшего пищеблока. – Я сейчас в прекрасной форме и сегодня вечером ничем не занят.

– Вот это точно – ничем.

Он пожал плечами, послал мне воздушный поцелуй и удалился. Ли был из тех, кого нельзя было посылать на Землю без серьезных физических изменений (волосатый, асимметричный – представьте себе Квазимодо, скрещенного с обезьяной), но, откровенно говоря, даже если спустить его на землю в виде обычного торгового агента Ай-би-эм, он через час угодит в тюрьму за драку. Он бы не смог принять тех ограничений, которые накладывают на поведение человека цивилизации, подобные земной.

Поскольку Ли было запрещено спускаться на Землю, он стал устраивать неформальные инструктажи для тех, кто отправлялся вниз, – по крайней мере, для тех, кто соглашался его слушать. Инструктажи Ли были короткими и конкретными. Он подходил к убывающим и говорил: «Запомни главное: ты там встретишь по большей части говно»[6]. После этого он уходил прочь.

– Миссис Сма… – Маленький автономник, подплыв, опустился в углубление, оставленное задницей Ли. – Не окажете ли вы мне маленькую услугу, когда вернетесь завтра на Землю?

– Какую услугу? – спросила я, откладывая Регану и Гонерилью.

– Я буду вам чрезвычайно благодарен, если до Берлина вы заглянете в Париж. Если вы не против.

– Я не против, – сказала я. В Париже я еще не была.

– Отлично.

– А в чем проблема?

– Никаких проблем. Просто я хочу, чтобы вы заглянули к Дервли Линтеру. Вы ведь его знаете? Просто загляните к нему поболтать. Только и всего.

– Угу, – сказала я.

Что это задумал корабль? – спрашивала я себя. У меня была на сей счет одна мысль (ошибочная, как оказалось впоследствии). «Своевольный», как и любой корабль из встречавшихся мне в Контакте, обожал интриги и заговоры. Эти машины в свободное время постоянно придумывают какие-нибудь козни и схемы; составляют маленькие тайные планы, выискивают возможности для тонких уловок, чтобы вынудить людей поступать так, а не иначе, вести себя определенным образом, – и все только ради удовольствия.

«Своевольный» был известной сводней: полностью убежденный, что ему точно известно, кто для кого подходит, он всегда старался размещать экипаж в каютах так, чтобы образовывались пары или другие любопытные комбинации. Мне пришло в голову, что и теперь он замышляет что-то такое, волнуется, что я в последнее время не проявляла сексуальной активности, а возможно, беспокоится еще из-за того, что последние несколько раз я спала с женщинами («Своевольный» по каким-то причинам всегда был за гетеросексуальные отношения).

– Просто поговорите немного, узнайте, как там у него дела, – только и всего.

Автономник начал подниматься с сиденья. Я протянула руку, схватила его, поставила на «Короля Лира», лежавшего на моих коленях, вперилась в его сенсорную полосу ледяным, как мне думалось, взглядом и спросила:

– Что у вас на уме?

– Ничего! – ответила машина. – Просто я хочу, чтобы вы заглянули к Дервли, обсудили с ним то, что вы оба думаете о Земле. Сравнили бы ваши мысли. Вы не встречались со времени нашего прибытия, и я хочу посмотреть, к каким обобщениям вы сможете прийти… то есть как нам подступиться к аборигенам, если мы решим контактировать, или что нам делать, если решим не контактировать. Только и всего. Никакого надувательства.

– Гм-м. – Я кивнула. – Ну хорошо.

Я отпустила автономник, и он поднялся в воздух.

– Честно, – сказал корабль, и поле ауры автономника сверкнуло дружелюбно-розовым цветом. – Никакого надувательства. – Он кивнул, показывая на мою книгу. – Читайте вашего «Лира», а я удаляюсь.

Мимо пролетела птичка в сопровождении другого автономника, и мой недавний собеседник устремился следом. Я покачала головой. Они уже соперничают из-за птичьего говна.

Я проводила взглядом птицу и две машины – они пролетели по коридору, словно клочки, разлетающиеся во время некоего необычного собачьего боя, – а потом вернулась к…

Сцена IV

Шатер в стане французов.

Входят Корделия, врач, офицеры и солдаты – под барабаны, со знаменами[7].

3. Беспомощный перед лицом твоей красоты

3.1. Синхронизируйте ваши догмы

Итак, «Своевольный» на самом деле не сошел с ума. Он очень хорошо справлялся со своими обязанностями, и, насколько мне известно, ни одна из его шуток ни разу серьезно никого не оскорбила, по крайней мере физически. Но с кораблем, который собирает снежинки, нужно постоянно быть настороже.

Возможно, тут все дело в его воспитании. «Своевольный» был изготовлен одним из производителей в Инан-орбиталищах в районе Дахасс-Кри. Я проверила – эти фабрики выпустили немалый процент из приблизительно миллиона ЭКК, бороздящих сейчас космос. Это немалое число[8], и насколько я понимаю, все они немного сдвинутые. Наверно, все дело в тамошних Разумах. Похоже, им нравится выпускать эксцентричные корабли. Одни названия чего стоят. Да наверняка вы слышали о них и их проделках. «Вздорный», «Лишь немного согнутый», «Я думал, он с тобой», «Космическое чудовище», «Ряд невероятных объяснений», «Большое сексуальное животное», «Никогда не говори с незнакомцами», «К Рождеству все закончится»[9], «Странно, в прошлый раз получилось… Класс!», «Корабль Окончательный Второй»… и так далее в том же роде. Еще примеры требуются?

Как бы то ни было, но в соответствии с ожиданиями «Своевольный» приготовил для меня маленький сюрприз, когда я следующим утром появилась в верхнем ангаре.

Рассвет разворачивался, как крученный ковер света и тени над Северо-Европейской равниной, розовели снежные пики Альп. Я шла по главному коридору к шлюзу, позевывая, проверяя свой паспорт и другие документы (отчасти для того, чтобы досадить кораблю: я прекрасно знала, что уж он-то ошибок не сделает) и оглядываясь на автономника – не растерял ли он мои вещи.

Я вошла в ангар и тут же увидела здоровенный красный «вольво»-универсал. Он стоял, сверкая краской среди модулей, автономников и платформ. Настроения спорить у меня не было, поэтому я дала автономнику погрузить мои вещички в багажник, а сама, покачав головой, села на водительское место. Никого больше в ангаре не было. Я помахала на прощание автономнику, машина легко поднялась в воздух и двинулась к корме корабля, проплыв над другими машинами в боксе; они сверкали в ярких огнях ангара. Универсал с бесполезными в воздухе колесами двигался в направлении дверного поля, чтобы оттуда выйти в космическое пространство.

Дверь шлюза начала закрываться, когда мы, перевернувшись, полетели вниз; наконец дверь захлопнулась, отсекая свет из шлюза, и на мгновение я оказалась в полной темноте, потом корабль включил световые приборы машины.

– Эй, Сма! – сказал корабль по стерео.

– Что?

– Пристегнитесь.

Помню, что я вздохнула и, кажется, еще раз покачала головой.

Мы падали в темноте, все еще находясь во внутреннем поле корабля. Когда мы перестали крутиться, фары «вольво» высветили боковину «Своевольного», которая казалась серо-белой в этой темноте. Вообще-то, вид у корабля был довольно внушительный и почему-то успокаивающий.

Корабль выключил огни, когда мы вышли из внешнего поля. Я неожиданно оказалась в открытом космосе, передо мной распростерлась бездонная черная пропасть, а планета внизу была похожа на каплю воды, в которой светились точки огней Центральной и Южной Америки. Я смогла различить Сан-Хосе, Панаму, Боготу и Кито. Я оглянулась, но, даже зная, что корабль там, не могла отличить проецируемых им звезд от реальных.

Я это всегда делала и всегда ощущала укол сожаления, даже страха, зная, что покидаю нашу безопасную гавань… Но скоро я успокоилась и стала наслаждаться спуском через атмосферу в своем автомобиле. Корабль снова включил музыку, и заиграла «Серенада» группы Стива Миллера[10]. И попробуйте угадать, что случилось где-то над Атлантикой, наверное, у берегов Португалии, под строчку «Встает солнце и освещает все вокруг»?

Все, что я могу предложить вам, это снова посмотреть на какую-нибудь фотографию этой планеты – полутьма с мириадами разбросанных повсюду огней и рассветными лучами; больше мне добавить нечего. Мы падали быстро.

Машина приземлилась посреди старого угольного карьера на мрачноватом севере Франции неподалеку от Бетюна. К этому времени уже совсем рассвело. Поле вокруг машины схлопнулось, и под ней появились две маленькие платформы, отливавшие серебристой белизной в свете туманного утра. Они исчезли, тоже издав хлопок, когда корабль переместил их.

Я поехала в Париж. В Кенсингтоне у меня была машина поменьше – «фольксваген-гольф», и после нее я чувствовала себя в «вольво» как в танке. Корабль разговаривал со мной через терминал у меня в брошке – сообщал, каким маршрутом ехать в Париж, а потом провел меня по улицам к дому Линтера. Но все равно опыт оказался довольно болезненным, потому что весь город, казалось, участвует в каких-то гонках, а потому, добравшись наконец до дворика на бульваре Сен-Жермен, где у Линтера была квартира, и не застав его дома, я пришла в раздражение.

– Где он, черт его подери? – вопрошала я, стоя на площадке перед квартирой, уперев руки в бока и глядя на запертую дверь. День было солнечный, обещавший жару.

– Не знаю, – ответил корабль через брошку.

– Что? – Я в недоумении посмотрела на брошку.

– Дервли, уходя из дома, взял привычку оставлять терминал в квартире.

– Он… – Я не стала продолжать, несколько раз глубоко вдохнула, села на ступеньки и выключила терминал.

Что-то тут было не так. Линтер по-прежнему оставался в Париже, хотя это был лишь начальный пункт его командировки. Он должен был оставаться там не дольше, чем я – в Лондоне. Никто на корабле не видел его после нашего первого спуска: похоже, он больше не возвращался на корабль. Все остальные возвращались. Почему он продолжал оставаться здесь? О чем он думает, уходя из дома без терминала? Это был поступок сумасшедшего. А если бы с ним что-то случилось? Если бы его сбила машина? (Это казалось вполне вероятным, судя по манере езды парижан.) Или его покалечили бы в драке? И почему корабль воспринимал это как должное? Выходить из дома без терминала можно на каком-нибудь маленьком уютном орбиталище или на борту корабля. Но здесь? Это все равно что прогуливаться по джунглям без ружья… и если аборигены обходятся без всяких терминалов, его поведение не становилось менее безумным.

Я теперь была абсолютно уверена, что за этой моей поездкой в Париж стоит нечто большее, чем внушал мне корабль. Я попыталась выудить побольше информации из этого животного, но он продолжал изображать полное неведение, так что я сдалась и, оставив машину во дворе, пошла прогуляться.

Я пошла по бульвару Сен-Жермен до Сен-Мишеля, потом свернула к Сене. День стоял солнечный и теплый, в магазинах было полно народа, люди казались такими же космополитичными, как и в Лондоне, хотя в среднем одеты чуть более модно. Думаю, что поначалу я была разочарована – особых различий между двумя городами не было. Те же продукты, те же вывески: «Мерседес-Бенц», «Вестингауз», «Американ Экспресс», «Де Бирс» и так далее… но постепенно я стала ощущать подлинно живую душу города. Частица Парижа Генри Миллера (предыдущим вечером я перелистала оба «Тропика», а сегодня утром пересекла их) сохранилась, хотя с годами город и стал поспокойнее.

То была другая смесь, иная комбинация тех же ингредиентов: традиционное, коммерческое, националистическое… Мне нравился этот язык. Я могла немного изъясняться, но очень неважно (корабль убедил меня, что я говорю по-французски с ужасным акцентом), и более-менее понимала вывески и рекламу… но в обычной речи разбирала одно слово из десяти. Язык в устах этих парижан был как музыка, единый, непрерывный поток звука.

С другой стороны, местные жители, казалось, не хотели пользоваться другим языком, кроме своего собственного, даже если технически это не представляло для них труда. Похоже, парижан, готовых и способных говорить по-английски, было даже меньше, чем лондонцев, в такой же мере расположенных говорить по-французски. Возможно, постимперский синдром.

Я стояла в тени Нотр-Дама и напрягала мозги, вглядываясь в унылое нагромождение резьбы на коричневом фасаде (внутрь я не пошла – от соборов меня уже тошнило, и к этому времени даже мой интерес к замкам стал спадать). Корабль хотел, чтобы я поговорила с Линтером: я не понимала зачем, а он не хотел объяснять. Никто его не видел, никто не смог с ним связаться, и никто не получил от него ни одного послания за все время его пребывания на Земле. Что с ним случилось? И что я должна была с этим делать?

Я прошлась по берегу Сены, поглядывая на сгрудившиеся вокруг меня здания и размышляя.

Я помню запах жареного кофе (кофе в это время подскочил в цене; ох уж эти земляне с их потребительским бумом!), помню солнечные зайчики, запрыгавшие по мостовым, когда маленькие человечки принимались мыть из шлангов тротуары. Укладывая старое тряпье у поребрика, они направляли воду по нужным им маршрутам.

Пусть мои размышления и оставались бесплодными, но находиться здесь было просто замечательно; этот город был другим, и он заставлял тебя радоваться жизни.

Я незаметно дошла до западной стрелки острова Сите, хотя собиралась направиться к Центру Помпиду, а оттуда повернуть назад и перейти на левый берег по мосту Искусств. В конце острова был маленький треугольный скверик: что-то вроде корабельного носа, рассекающего сточные воды грязной старой Сены.

Я зашла в сквер, держа руки в карманах, просто прогуливаясь, и обнаружила там странно узкие и строгие – почти угрожающие – ступеньки, ведущие вниз среди блоков из грубых белых камней. Я помедлила, а потом направилась вниз – как мне думалось, к реке. Вскоре я оказалась в закрытом дворике; единственный другой выход, который я видела, вел еще ниже к воде, но путь к нему преграждала конструкция из черной стали, похожая на надолб. Мне стало не по себе. В строгой геометрии этого места что-то вызывало чувство угрозы, ощущение собственной малости, уязвимости; громады белого камня наводили на мысль о хрупкости человеческих костей. Видимо, кроме меня, здесь никого не было. Я с осторожностью и любопытством ступила на темную, узкую дорожку, ведущую назад, в залитый солнцем сквер.

Это был мемориал, посвященный депортации.

Я помню ряды крохотных огоньков – тысячи и тысячи – в зарешеченном туннеле, воссозданные камеры, четко вычеканенные слова… Но я пребывала в некой прострации. Уже прошло почти сто лет, но я все еще ощущаю холод этого места. Я произношу эти слова, а по спине у меня пробегает холодок; я правлю их на экране, и кожа у меня на руках, щиколотках и боках натягивается.

Все это не утратило силу с течением времени, хотя подробности увиденного уже через несколько часов стерлись из памяти; они остаются нечеткими, как тогда, и будут такими до моей смерти.

3.2. Еще одна жертва местной нравственности

Я вышла ошарашенная. Тогда я была зла на них. Зла за то, что они застали меня врасплох, тронули вот так за живое. Конечно, я была зла на их глупость, их маниакальное варварство, их бездумную, животную покорность, их ужасающую жестокость – все, о чем говорил мемориал… Но больше всего поразило меня, что эти люди могут создавать вещи, так красноречиво говорящие об их собственных страшных поступках, что они могут творить произведения, так по-человечески кричащие об их собственной бесчеловечности. Я, столько прочтя и просмотрев о них, не думала, что они способны на такое, а сюрпризов я не люблю.

Я оставила этот островок и пошла по правому берегу в сторону Лувра, побродила по его залам и галереям, смотрела, но не видела, пытаясь успокоиться. Я секретировала немного спокоина[11] и, когда вышла к Моне Лизе, уже вполне владела собой. Джоконда меня разочаровала; слишком маленькая, бурая и окруженная людьми, вспышками, охранниками. Дама безмятежно улыбалась за своим толстым стеклом.

Я не могла найти места присесть, а ноги у меня начали гудеть. Поэтому я направилась в Тюильри, побродила по широким и пыльным аллеям между небольшими деревцами и наконец нашла скамейку у маленького восьмиугольного прудика, в котором мальчики и их папаши пускали яхточки. Я села и принялась наблюдать за ними.

Любовь. Может, это была любовь. Могло такое случиться? Мог ли Линтер влюбиться в кого-нибудь, а корабль забеспокоился, что тот надумает остаться, когда и если нам придется отправляться дальше? Если именно так начинались тысячи сентиментальных историй, это вовсе не означало, что такое не могло случиться еще раз.

Я сидела у восьмиугольного прудика, думая обо всем этом, и ветер, трепавший мои волосы, надувал паруса маленьких яхт: этот невнятный ветерок носил кораблики по покрытой рябью воде, те ударялись в берега, где их ловили пухлые ручки и отправляли в новое плавание по волнам.

Я направилась назад по эспланаде Инвалидов, где напоминания о войне были более предсказуемыми: старые танки «пантера», стволы древних пушек, сваленные у стены штабелем, словно трупы. Я позавтракала в маленьком прокуренном кафе у метро «Сен-Сюльпис»; ты садишься на высокий табурет у стойки, они выбирают для тебя свежий, с кровью кусок мяса и кладут на решетку гриля, где он жарится на открытом огне. Мясо шипит на гриле прямо перед тобой, а ты тем временем попиваешь аперитив и говоришь им, когда, по-твоему, мясо готово. Они то и дело снимали его и предлагали мне, а я то и дело повторяла: «Non, non; un peu plus… s’il vous plaît».

Мужчина рядом со мной ел свою порцию – из его куска еще сочилась кровь. Проведя несколько лет в Контакте, к таким вещам привыкаешь, но я все еще удивлялась, что могу сидеть там и делать это, в особенности после мемориала. Я знала немало людей, которых одна мысль об этом привела бы в ярость. Правда, с другой стороны, это вызвало бы отвращение и у миллионов вегетарианцев-землян (интересно, стали бы они есть наше искусственно выращенное мясо?).

Черная решетка над жестяной коробкой с горящими углями напоминала мне о решетках в мемориале, но я сидела, стараясь не поднимать головы, и съела если не все, то по крайней мере большую часть. Я позволила подействовать на меня двум стаканам красного вина, и когда закончила с обедом, то снова почувствовала себя в своей тарелке и дружески расположенной к аборигенам. Я даже заплатила без напоминаний (совершенно невозможно приспособиться к этой нелепости – покупать) и вышла наружу, на яркое солнце. Я направилась назад к Линтеру, поглядывая на магазины и здания и стараясь не попасть под машину. По пути я купила газету, желая узнать, что считают важным наши хозяева, не подозревающие, что у них гости. Важным делом была нефть. Джимми Картер пытался убедить американцев расходовать меньше бензина, а у норвежцев взорвалась платформа в Северном море. Корабль в последних резюме упоминал обе эти новости, но, конечно же, он знал, что меры Картера претерпят в ходе обсуждения радикальные изменения, а причиной взрыва на буровой установке была смонтированная задом наперед труба. Я купила и журнал, а потому к Линтеру прибыла с номером «Штерна», предполагая, что мне придется уехать. Я уже составила примерный план: продолжая тему войны, смерти и мемориалов, я поеду в Берлин, в эту разделенную столицу Третьего рейха, к могилам воинов Первой мировой и на места былых боев. Но машина Линтера оказалась во дворе, припаркованная рядом с моим «вольво». У него был «роллс-ройс сильвер клауд»; корабль считал, что нужно потакать нашим маленьким слабостям. По крайней мере, он считал, что такая нарочитость – лучшее прикрытие, чем подозрительные попытки оставаться незаметным. Западный капитализм в особенности позволял богатым некоторые поведенческие отклонения – как раз достаточно для объяснения наших странностей, если возникнут вопросы.

Я поднялась по ступенькам, нажала на кнопку звонка, подождала некоторое время, прислушиваясь к звукам в квартире. Маленькое объявление на другой стороне дворика привлекло мое внимание и вызвало кислую улыбку.

Линтер появился с серьезным лицом, открыл дверь, придержал ее для меня, чуть поклонился.

– Мисс Сма. Корабль предупредил меня о вашем визите.

– Привет, – сказала я и вошла.

Квартира оказалась гораздо больше, чем я ожидала, пахла кожей и свежим деревом. Она была светлая и просторная, хорошо декорированная и наполненная книгами, пластинками, пленками, журналами, картинами и objets d’art[12] и ничуть не напоминала мое жилище в Кенсингтоне. У нее был жилой вид.

Линтер показал мне на большое кожаное кресло в одном из углов персидского ковра, устилавшего паркетный тиковый пол, а сам, повернувшись ко мне спиной, пошел к бару.

– Вы пьете?

– Виски, – ответила я по-английски, – шотландский или ирландский – без разницы.

Садиться я не стала, а прошлась по комнате, осматриваясь.

– У меня «Джонни Уокер Блэк Лейбл».

– Отлично.

Я смотрела, как он берет квадратную в сечении бутылку и наливает виски в стакан. Дервли Линтер был выше меня, хорошо сложен. Придирчивый взгляд увидел бы что-то необычное – с земной точки зрения – в его осанке. Он угрожающе склонился над содержимым бара, словно хотел одним усилием воли заставить виски вылиться из бутылки.

– Со льдом или с чем-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

Он протянул мне стакан, склонился перед небольшим холодильником, вытащил бутылку и налил себе «будвайзера» (настоящего, из Чехословакии). Наконец эта маленькая церемония закончилась, и он сел на стул «баухаус» – похоже, подлинный.

Лицо у него было спокойное, серьезное, каждая черта, казалось, требовала отдельного внимания – большой подвижный рот, нос с ноздрями-крыльями, яркие, но глубоко посаженные глаза, брови, как у сценического злодея, и – неожиданно – изборожденный морщинами лоб. Я попыталась вспомнить, как Линтер выглядел прежде, но воспоминания были туманными, а потому я не могла сказать, какая часть его нынешней внешности может считаться «изначальной». Он крутил бокал с пивом в своих больших руках.

– Корабль, похоже, хочет, чтобы мы поговорили, – сказал Линтер, одним глотком отпил почти половину пива и поставил стакан на маленький столик с полированной гранитной столешницей.

Я поправила брошку.

{– Но вы так не считаете, да?

Он широко развел руки, сложил их на груди. На нем был дорогой черный костюм с жилетом.

– Я думаю, что это, скорее всего, бессмысленно.

– Ну… не знаю… Неужели во всем должен быть смысл? Я подумала… корабль предложил нам поговорить, вот и…

– Предложил?

– …всё. Да. – Я кашлянула. – Я не… он мне не сказал, что происходит.

Линтер внимательно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на свои ноги. Черные туфли. Я, прихлебывая виски, оглядела комнату, ища какие-либо следы присутствия женщины – чего угодно, что указывало бы на проживание здесь двух людей. Ничего такого я не увидела. В комнате было полно всяких вещей – репродукции и картины маслом на стенах, в основном копии либо Брейгеля, либо Лоури; абажуры от Тиффани, акустическая система «Бэнг энд Олуфсен», несколько старинных часов, несколько статуэток – вроде бы дрезденский фарфор, черный китайский лакированный шкаф, большая четырехстворчатая ширма с вышитым павлином и множеством перьев, похожих на раскрытые глаза.

– Ну и что же он вам все-таки сказал? – спросил Линтер.

Я пожала плечами:

– То, о чем я уже говорила. Хотел, чтобы я побеседовала с вами.

Он улыбнулся снисходительно, словно давая понять, что весь этот разговор яйца выеденного не стоит, потом отвернулся и посмотрел в окно. По его виду не было похоже, чтобы он собирался что-то сказать. Вспышка цвета привлекла мое внимание, и я посмотрела на большой телевизор – у него были шторки, закрывающие экран, отчего прибор становился похож на неиспользуемый шкафчик. Шторки не были закрыты до конца, и телевизор за ними работал.

– Хотите?… – сказал Линтер.

– Нет, просто… – начала было я, но он поднялся, ухватившись за изящный подлокотник своего кресла, подошел к телевизору и раздвинул шторки, а перед тем как снова сесть, сделал широкий приглашающий жест.

Я не хотела сидеть и смотреть телевизор, но звук был приглушен, так что он не очень мешал.

– Пульт на столе, – показал на него Линтер.

– Хорошо бы вы… кто-нибудь… объяснил мне, что происходит.

Он посмотрел на меня так, словно это была явная ложь, а не искренний призыв, и перевел взгляд на телевизор. Видимо, тот был настроен на один из каналов корабля, потому что картинка все время менялась: мелькали всевозможные сюжеты и программы из разных стран с использованием различных стандартов передачи – в ожидании, когда выберут какой-нибудь канал. Группа людей в ярко-розовых костюмах механически танцевала под неслышную песню. Затем последовала картинка с норвежской платформой, выплевывающей грязно-коричневый фонтан нефти и грязи. Потом картинка снова изменилась – появилась сцена из «Вечера в опере», когда в маленькую комнатку набивается множество народа.

– Так вы ничего не знаете?

Линтер закурил сигарету «Собрание». Это, как и «гм-м» корабля, имело целью потянуть время (если только ему не нравился вкус сигарет, что для меня всегда было неубедительно). Мне закурить он не предложил.

– Нет-нет-нет, я ничего не знаю. Слушайте… я так думаю, корабль хотел, чтобы я заглянула к вам не только для этого разговора… но не играйте, пожалуйста, и вы в эти игры. Эта идиотская машина отправила меня сюда в этом «вольво». Я рассчитывала, что она хоть маскировку не отключит, пусть и ждала, что на перехват могут выйти два-три «миража». И мне еще предстоит долгий путь до Берлина, если вы не знаете. Поэтому… объясните мне все или укажите на дверь. Договорились?

Он затянулся сигаретой, изучая меня сквозь облачко дыма, закинул ногу на ногу, стряхнул воображаемую пылинку с брюк и уставился на свои туфли.

– Я сказал кораблю, что, когда он отправится дальше, я останусь на Земле. Независимо от того, что может произойти. – Он пожал плечами. – Будем мы вступать в контакт или нет. – Он с вызовом посмотрел на меня.

– У вас… есть основания для этого? – Я пыталась говорить спокойно, все еще думая, что тут может быть замешана женщина.

– Да. Мне нравится это место. – Он произвел нечто среднее между фырканьем и смешком. – Для меня эта перемена благотворна. Я хочу остаться. И останусь. Я хочу жить здесь.

– Вы хотите здесь умереть?

Он усмехнулся, посмотрел в сторону, затем снова на меня.

– Да, – произнес он с абсолютной уверенностью.

На несколько мгновений я потеряла дар речи.

Мне стало не по себе. Я встала и сделала круг по комнате, посмотрела на книги в шкафу. Похоже, он прочел столько же, сколько и я. Интересно, подумала я, он их пробегал или хоть несколько прочел с нормальной скоростью? Достоевский, Борхес, Грин, Свифт, Лукреций, Кафка, Остин, Грасс, Беллоу, Джойс, Конфуций, Скотт, Мейлер, Камю, Хемингуэй, Данте.

– Значит, вы, вероятно, умрете здесь, – беспечно сказала я. – Я подозреваю, что корабль хочет наблюдать, а не контактировать. Конечно…

– Меня это устраивает. Отлично.

– Гм-м… это пока неофициально… но я… я подозреваю, он именно так и будет действовать. – Я отвернулась от книг. – Так что? Вы действительно хотите здесь умереть? Вы это серьезно? Как…

Он сидел прямо в кресле, прохаживаясь одной рукой по темным волосам, разглаживая локоны своими длинными, в кольцах пальцами. На мочке левого уха висела серебряная сережка.

– Отлично, – повторил он. – Меня это вполне устраивает. Если мы вмешаемся, то уничтожим эту планету.

– Если мы не вмешаемся, они уничтожат ее сами.

– Не повторяйте банальности, Сма. – Он резко смял сигарету в пепельнице, едва сделав пару затяжек, и та сломалась посредине.

– А если они взорвут эту планету?

– М-мм-м.

– Ну?

– Что – ну? – спросил он.

Со стороны Сен-Жермена с ощутимым допплеровским эффектом донесся звук сирены.

– Может, к этому все и идет. Хотите увидеть, как они уничтожат себя перед их собственными…

– Ерунда все это. – Его лицо раздраженно сморщилось.

– Ерунда – это то, что говорите вы. Даже корабль обеспокоен. Они не приняли окончательного решения только потому, что знают, насколько ужасными будут последствия в краткосрочном плане.

– Сма, мне все равно. Я хочу остаться здесь. Я больше не хочу иметь ничего общего ни с кораблем, ни с Культурой, ни с чем, связанным с ними.

– Вы сошли с ума. Вы такой же сумасшедший, как они. Они вас убьют. Вы попадете под машину или погибнете в авиакатастрофе… сгорите в пожаре или еще что-нибудь…

– Ну, я готов рискнуть.

– Ну… а как быть с тем, что они называют «медицинской помощью»? Что, если вы будете ранены и попадете в больницу? Вам уже оттуда не выйти. Стоит им посмотреть на ваши внутренности, сделать анализ крови, как они поймут, что вы не здешний. Вами сразу заинтересуются военные. Они разрежут вас.

– Это маловероятно. Ну а если оно случится, значит случится.

Я снова села. Я реагировала именно так, как и ожидал от меня корабль. Я, как и «Своевольный», решила, что Линтер сошел с ума, и корабль предполагал, что я воспользуюсь его аргументами, чтобы разубедить Линтера. Корабль, несомненно, уже предпринимал такие попытки, но также очевидно, что решение Линтера по своей природе совершенно не поддавалось доводам «Своевольного». Корабль был так продвинут в технологическом и нравственном отношении, что был способен сформулировать самые изощренные аргументы со стороны Культуры, но именно изощренность в данном случае и сводила на нет все усилия этого животного.

Должна признаться, что я немного восхищалась твердостью Линтера, хотя и думала, что он совершает глупость. Может, тут замешан кто-то из местных, а может, и нет, но у меня уже создалось впечатление, что дело сложнее и разбираться с ним будет ох как непросто. Может, он и влюбился, но не в нечто такое простое, как личность. Может, он влюбился в саму Землю, во всю эту сраную планету. Вот тебе и кадровая служба Контакта – они должны были отсеивать людей, склонных к таким поступкам. Если именно это и произошло, то у корабля действительно серьезная проблема. Говорят, что влюбиться в кого-нибудь – все равно что заразиться какой-то мелодией, которую насвистываешь и насвистываешь, никак не можешь выкинуть из головы… только все это куда сильнее. Я слышала, перенимание туземных обычаев, как, видимо, собирался это сделать Линтер, было так же далеко от влюбленности в другого человека, как от проигрывания в голове навязчивой мелодии.

Я внезапно разозлилась и на Линтера, и на корабль.

– Я думаю, вы поступаете эгоистично и глупо, вы рискуете, и это плохо не только для… нас, для Культуры, но еще и для этих людей. Если вас поймают, если обнаружат… они начнут психовать, почувствуют угрозу, у них возникнет неприятие любых контактов, как земных, так и инопланетных. Они из-за вас рехнутся… с ума сойдут. Обезумеют.

– Вы сказали, что они уже и без того безумные.

– И ваши шансы прожить полный срок, отведенный вам, уменьшаются. Но и в худшем случае вы проживете несколько веков. Как вы это объясните?

– Они к тому времени могут сами изобрести средства против старения. И потом, можно переезжать с места на место.

– Таких средств они не изобретут еще лет пятьдесят. А то и несколько веков, если у них случится рецидив, даже и без холокоста. Так что вам придется переезжать с места на место, стать беженцем, оставаться чужаком с раздвоенным сознанием. Вы будете отрезаны от них в той же мере, в какой от нас. Черт побери, и ведь это навсегда. – Теперь я говорила во весь голос. Я махнула рукой в сторону книжного шкафа. – Ну да, вы будете читать книги, смотреть фильмы, ходить на концерты, в театры, в оперу и все такое, но ими вы никогда не станете. У вас все равно останутся глаза Культуры, мозги Культуры. Вы не можете просто… не можете отмахнуться от всего этого, делать вид, что ничего этого не было. – Я топнула ногой. – Черт возьми, Линтер, вы просто неблагодарный тип!

– Послушайте, Сма, – сказал он, поднимаясь со своего места; взял бокал с пивом, прошелся по комнате, выглянул в окно. – Никто из нас ничего не должен Культуре. Вы это знаете… Долг, чувство благодарности, обязанности и все такое – пусть о подобных глупостях беспокоятся местные. – Он повернулся ко мне. – Но не я, не мы. Вы делаете то, что хотите делать, корабль делает то, что хочет делать. Я делаю то, что хочу делать. Все в порядке. И оставим друг друга в покое. – Он снова выглянул в маленький дворик, допил пиво.

– Вы хотите быть похожим на них, но без их обязанностей.

– Я не сказал, что хочу быть похожим. А… а в той мере, в какой хочу, я не возражаю против некоторых обязанностей, но это не подразумевает беспокойства о том, что может подумать корабль Культуры. Никто из аборигенов обычно об этом не беспокоится.

– А что, если Контакт все же вмешается, к нашему обоюдному удивлению?

– Я в этом сомневаюсь.

– Я тоже. Сильно сомневаюсь. Вот почему я думаю, что это может произойти.

– Не думаю. Хотя они нужны нам, а не наоборот. – Линтер повернулся и посмотрел на меня. Однако я не собиралась открывать дебаты на втором фронте. – Но, – сказал он после некоторой паузы, – Культура сможет обойтись и без меня. – Он посмотрел в свой пустой бокал. – Ей придется.

Я некоторое время молчала, уставившись в телевизор, где каналы сменяли друг друга.

– И все же, как насчет вас? – спросила я наконец. – Вы-то без Культуры сможете обойтись?

– Легко. – Линтер рассмеялся. – Послушайте, неужели вы думаете, что я не…

– Нет, это вы послушайте. Как долго, по-вашему, тут все будет оставаться так, как сейчас? Десять лет? Двадцать? Неужели вы не видите, что все будет по-другому… уже в следующем веке? Мы настолько привыкли, что ничто не меняется, – общество, технология – по крайней мере, непосредственно доступная технология – они остаются почти без изменений на протяжении всей нашей жизни… не уверена, что кто-либо из нас протянул бы здесь достаточно долго. Я думаю, на вас эти перемены будут влиять гораздо сильнее, чем на местных. Они привыкли к переменам, причем к быстрым переменам. Ну хорошо, вам нравится их нынешняя жизнь, но что будет потом? Что, если две тысячи семьдесят седьмой год будет так же не похож на этот, как этот не похож на тысяча восемьсот семьдесят седьмой? Может быть, они подошли к концу Золотого века, случится мировая война или нет. Каковы, по-вашему, шансы Запада сохранить свои привилегии? Послушайте меня: с концом века к вам придут одиночество и страх, вы будете спрашивать себя, почему мы оставили вас, и ностальгия будет вас мучить сильнее, чем любого из них. Ведь вы будете помнить прошлое гораздо лучше их и не будете помнить ничего из того, что было до вашего появления здесь.

Он молча смотрел на меня. По телевизору показывали отрывки балета в черно-белом изображении, потом пошло какое-то интервью: двое белых, в которых было что-то американское (а нечеткое изображение, похоже, стало стандартом для американского ТВ), потом викторина, потом шоу марионеток, опять черно-белое. Видны были веревочки, приводившие кукол в движение. Линтер поставил бокал на гранитную столешницу, подошел к комбайну, включил магнитофон. Интересно, подумала я, какими здешними крохами наших достижений он собирается меня удивить.

Телевизор на какое-то время прекратил скакать с канала на канал. Картинка показалась мне знакомой, я это точно уже видела. Пьеса. Прошлого века… Американский писатель, но… (Линтер вернулся в свое кресло, а в это время заиграла музыка. Вивальди – «Времена года».)

Генри Джеймс, «Послы». Телепостановка, которую я видела на Би-би-си, когда жила в Лондоне… а может, ее транслировал корабль. Я не могла вспомнить. Помнила я только сюжет и обстановку, но и то и другое, казалось, настолько шли в параллель к нашему маленькому представлению, что я спросила себя, не наблюдает ли за нами животное сверху. Поразмыслив, я пришла к выводу, что, вероятно, все же наблюдает. И не стоит задумываться как; корабль мог делать такие маленькие жучки, что главная проблема была в устойчивости камеры к броуновскому движению. Тогда, может быть, трансляция «Послов» была знаком с корабля? Так или иначе, пьеса прервалась, и пошла реклама «поглотителя запахов».

– Я вам уже сказал, – заговорил Линтер, прерывая мои размышления; голос его звучал тихо и спокойно, – я готов рискнуть. По-вашему, что, я не думал обо всем этом сто раз? Это случилось не вдруг, Сма. У меня это чувство возникло с самого первого дня, но прошло несколько месяцев, прежде чем я что-то сказал – тогда у меня уже была полная уверенность. Я всю свою жизнь искал, искал что-нибудь вроде этого. И всегда знал, что, если найду то пойму это сразу, и вот я нашел. – Он покачал головой; мне показалось, что это с грустью. – Я остаюсь, Сма.

Я замолчала. Я подозревала, что, несмотря на эти его слова, он не учитывает, как планета изменится за время его предположительно долгой жизни; можно было найти и еще немало доводов, но я не хотела пережимать. Пожав плечами, я расслабилась на диване.

– Ладно, все равно мы не знаем, что предпримет корабль. Что они решат.

Он кивнул, взял пресс-папье с гранитной столешницы и принялся вертеть в руках. В комнате переливалась музыка – словно солнечные лучи, отраженные водой; точки образовывали медленно пляшущие линии.

– Я знаю, – сказал он, продолжая рассматривать тяжелый шар гнутого стекла. – Может, это и кажется кому-то безумием… но я… просто мне нужно это место. – Он посмотрел на меня, и мне показалось, что впервые без вызывающей ухмылки или строгой холодности.

– Я вам сочувствую, – сказала я. – Но понять вас до конца не могу… может быть, я подозрительнее вас. Просто вы иногда склонны больше тревожиться о других людях, чем о себе… Вы полагаете, что они, в отличие от вас, не обдумывают все до конца. – Я вздохнула, чуть ли не рассмеявшись. – Я, видимо, все же рассчитываю, что вы… надеюсь, что вы передумаете.

Линтер помолчал некоторое время, продолжая разглядывать полусферу цветного стекла.

– Что ж, это может случиться, – сказал он, задумчиво глядя на меня. Он кашлянул. – Корабль говорил вам, что я был в Индии?

– В Индии? Нет, не говорил.

– Я пробыл там недели две. Я не сказал «Своевольному», что собираюсь туда, хотя он, конечно, сам узнал.

– Зачем? Зачем вы туда ездили?

– Хотел увидеть это место, – сказал Линтер, чуть подавшись вперед. Он погладил пресс-папье, потом вернул его на гранитную столешницу и потер ладони. – Это было прекрасно… прекрасно. Если у меня еще и оставались какие-то сомнения, то там они развеялись. – Он посмотрел на меня, и на лице его неожиданно появилось открытое, внимательное выражение. Он расставил руки, раздвинул пальцы. – Тут все дело в контрасте… – он отвернулся, явно смущенный собственной вспышкой, – блики, свет и тени всего этого. Скудость и убожество, калеки и распухшие животы; нищета лишь подчеркивает красоту… Одна красивая девушка среди толп на улицах Калькутты похожа на невероятный, хрупкий цветок, она словно… я хочу сказать, невозможно поверить, что грязь и бедность никоим образом не повлияли на нее… Это похоже на чудо, на откровение. Потом вы понимаете, что она останется такой всего несколько лет, что вся ее жизнь – несколько десятилетий, что она постареет, у нее будет шестеро детей, что она зачахнет… Это чувство, понимание, колебания… – Голос его затих, и он посмотрел на меня немного беспомощным, почти страдающим взглядом. Наступил самый подходящий момент, чтобы привести мой самый веский и болезненный аргумент. Но в то же время я сейчас не могла сделать это.

А потому не сказала ничего. Заговорил опять Линтер:

– Не знаю, как это объяснить. Это жизнь. И я живу. Я готов умереть завтра, получив эти последние несколько месяцев. Я знаю, что рискую, оставаясь здесь, но в этом-то все и дело. Я знаю, что мне будет одиноко и страшно. Полагаю, эти чувства будут время от времени посещать меня, но игра стоит свеч. Одиночество будет контрастом ко всему остальному. Мы ждем, что все будет устроено так, как нам нравится, но эти люди живут иначе. У них плохое и хорошее – все перемешано. А это дает им интерес к жизни, они ухватываются за возможности… эти люди знают, что такое трагедия, Сма. Они переживают трагедию. А мы – только зрители.}

Он сидел, не глядя на меня, а я во все глаза уставилась на него. За окном шумел большой город, в комнату проникал солнечный свет, тускневший, когда по небу над нами пробегали облака, а я думала: «Ах ты, бедняга, придурок ты несчастный, как тебя зацепило».

Вот вам, пожалуйста, мы с нашим легендарным ЭКК, этой великолепной машиной, способной походя совладать со всей их цивилизацией и достигающей Проксимы Центавра за один день, нашпигованной технологиями, в сравнении с которыми их атомные бомбы – убогие петарды, а компьютеры «Крей» – простые калькуляторы. Машина, снисходительно величественная в своей неодолимой мощи и неистощимых знаниях… Мы создаем корабли, модули, платформы, скутеры, автономники и жучки, которые могут познать их планету от и до со всеми ее драгоценными произведениями искусства, самыми чувствительными тайнами, изощреннейшими мыслями и величайшими достижениями; мы можем разграбить их цивилизацию, как это не снилось, всем, вместе взятым, завоевателям за всю историю этой планеты, плюя на их жалкое оружие, беря их искусство, историю и философию и не обращая внимания на их убогую науку, рассматривая их верования и политику, как доктор рассматривает симптомы болезни… И несмотря на все это, несмотря на всю нашу мощь и превосходство в том, что касается пространства, науки, технологии, мысли и поведения, этот несчастный дурачок очаровался ими, хотя они даже не подозревают о его существовании; он влюбился в них, восторгается ими, и мы бессильны перед этим. Бесчестная победа варваров.

Не то чтобы я сама была в лучшем положении. Возможно, я желала противоположного тому, чего хотел Дервли Линтер, но я сомневалась, что мои желания осуществятся. Я не хотела покидать эту планету, я не хотела оставлять их в стороне от нас, чтобы они пожрали сами себя. Я хотела максимального вмешательства. Я хотела учинить им такую революцию, которой гордился бы сам Лев Давидович. Я хотела увидеть, как генералы этой хунты наделают себе в штаны, когда поймут, что будущее (в земных представлениях) ярко-ярко-красное.

Естественно, корабль решил, что и я тоже чокнутая. Может, он полагал, что мы с Линтером как-то нейтрализуем друг друга и оба вернемся к здравомыслию.

Значит, Линтер не хотел, чтобы мы с этим местом что-то делали, а я хотела, чтобы мы сделали с ним все, что можно. Корабль – вместе со всеми Разумами, которые помогали ему принимать решение, – вероятно, склонялся к позиции Линтера, а не к моей, но именно по этой причине Линтер и не должен был оставаться. Он же будет тут бомбой с часовым механизмом, поставленным неизвестно на какое время, бомбой, заложенной на земле, которая, вероятно, станет площадкой для чистого эксперимента; этакий грязный подарочек, который в любой момент готов загейзенбергить все вокруг.

В тот момент я больше ничего не могла сделать с Линтером. Пусть подумает о том, что я сказала. Может быть, узнав, что не только корабль считает его поведение глупым и эгоистичным, он задумается.

Я попросила его покатать меня по Парижу в его «роллс-ройсе», потом мы поели – великолепно поели – на Монмартре и закончили путешествие на левом берегу прогулкой по лабиринту улочек и опробованием без счета вин и напитков покрепче. У меня был забронирован номер в «Георге V», но я в ту ночь осталась с Линтером, потому что это казалось самым естественным (в особенности если ты подшофе), к тому же я давно никого не обнимала по ночам.

На следующее утро, прежде чем мне отправиться в Берлин, мы оба продемонстрировали должное смущение и расстались друзьями.

3.3. Остановленное развитие

В самом представлении о большом городе есть нечто, являющееся основополагающим для понимания такой планеты, как Земля, а в особенности для понимания той части существовавшей тогда групп-цивилизации[13], которая называла себя Западом. Это представление, на мой взгляд, получило свой зримый апофеоз в Берлине, во времена Стены.

Возможно, я переживаю нечто вроде потрясения, когда затрагиваются мои глубинные чувства; даже в зрелом возрасте я не уверена, но должна признать: то, что вспоминается мне о Берлине, не укладывается ни в какую нормальную хронологическую последовательность. Мое единственное извинение – в том, что и сам Берлин был каким-то ненормальным (и в то же время таким причудливо репрезентативным), он был нереальным; временами жутковатым карикатурным миром, который во многом являлся частью реального мира (мира реальной политики), такой кристаллизацией всего, что этим людям удалось создать, разрушить, восстановить, осудить и обожествить в их истории, что он победно превосходил все, примером чего являлся, и обрел уникальный (хотя при этом и многогранный) собственный смысл; сумма, ответ, декларация, каких ни один другой город в здравом уме не пожелал бы для себя. Я сказала, что нас на Земле более всего интересовало искусство; что ж, Берлин был шедевром этой планеты и мог потягаться с самим кораблем.

Я помню, как бродила по городу днями и вечерами, видела здания, на стенах которых оставались щербины от пуль, хотя война кончилась тридцать два года назад. Освещенные, полные людей и в остальном совершенно обычные офисные здания имели такой вид, будто их отпескоструили песчинками размером с теннисный мяч каждая; полицейские участки, жилые дома, церкви, ограды парков, сами тротуары несли на себе все те же стигматы древнего насилия, отметину металла на камне.

Я могла читать эти стены; реконструировать по обломкам события того дня, или вечера, или часа, или всего нескольких минут. Здесь прошлась автоматная очередь, оставила щербины легкая артиллерия, словно камень был проеден кислотой, а более тяжелые орудия оставили следы, похожие на след альпенштока во льду; здесь отметины от мин и кинетического оружия (дыры заделаны кирпичом) – многочисленные кратеры рваных дыр на камне; здесь взорвалась граната, повсюду следы осколков, неглубокие ямки в тротуаре, железный град, прошедший по стене (впрочем, иногда попадался нетронутый с одной стороны камень, словно тень шрапнели, – вероятно, тут лежал солдат, за миг до смерти запечатлевший свой образ на камне города).

В одном месте (на арке железнодорожного моста) все отметины имели сильный наклон: они высекли полосу с одной стороны, избороздили мостовую, потом отрикошетили на другую сторону арки. Я замерла в недоумении, а потом поняла, что три десятилетия назад здесь присел какой-то красноармеец, вызвав на себя огонь из здания по другую сторону улицы… Я повернулась и даже увидела, из какого окна…

Я проехала по западной части разделенного метро из одного конца Западного Берлина в другой – со станции «Халлешес-Тор» до «Тегеля». На Фридрихштрассе можно было выйти из поезда и пройти в Восточный Берлин, но другие станции, находящиеся в восточном секторе, были закрыты; охранники с автоматами стояли, провожая взглядами поезд, мчащийся по пустынным станциям; эту киношную сцену освещал призрачно-синий свет, и в кильватере промчавшегося поезда метались древние бумажки, а отошедшие уголки старых постеров, все еще приклеенных к стенам, трепыхались в воздушном потоке. Мне пришлось проделать это путешествие дважды – я хотела убедиться, что не выдумала все это; у других пассажиров был скучающий и зомбированный вид, как это полагается пассажирам метро.

Временами в самом городе было что-то от этой пугающей призрачной пустоты. Хотя Западный Берлин был надежно закрыт, он оставался большим, тут было множество парков, деревьев и озер (больше, чем в большинстве городов), и это вкупе с тем фактом, что город ежегодно покидали десятки тысяч человек (несмотря на все субсидии и налоговые послабления, которыми их убеждали остаться), означало, что капиталистическая активность была здесь такого же высокого уровня, который моментально чувствовался в Лондоне и давал знать о себе в Париже. Однако интенсивность ее была значительно ниже; здесь просто не было того давления, что заставляет строить и перестраивать. А потому город был полон незаселенных зданий и широких пустырей; места прежних бомбежек, руины смотрели пустыми глазницами окон из-под рухнувших крыш, словно громадные брошенные корабли, плывущие по воле течений в саргассовых морях. Рядом с элегантной Курфюрстендамм это узаконенное разрушение и заброшенность становились таким же произведением искусства, как и причудливо побитая колокольня мемориальной церкви кайзера Вильгельма, торчащая на одном из концов К-дамм, словно беседка в конце аллейки.

Даже две железнодорожные системы вносили свой вклад в ощущение нереальности, вызываемое городом, ощущение непрерывного перехода из одного континуума в другой. Нет, Запад не заправлял всем на своей стороне, а Восток всем – на своей; Востоку принадлежала наземная железная дорога на обеих сторонах; поезда метро ходили по призрачным, пустым станциям на Востоке, а у наземки были свои полуразрушенные, поросшие сорняками станции на Западе. Ни та ни другая дорога не обращала внимания на стену – наземка пересекала ее по мосту, а метро – под землей. Метро нередко выходило на поверхность, а наземка ныряла в туннель. Скажу больше: даже двухэтажные автобусы и двухэтажные вагоны железной дороги усиливали это ощущение многослойной реальности. В таком месте, как Берлин, идея обернуть Рейхстаг, словно посылку, вовсе не выглядела безумной – не больше, чем сам город[14].

Один раз я прошла по Фридрихштрассе и раз – через КПП «Чарли» в Восточную зону. Конечно, и здесь были места, где время словно остановилось, и многие здания и знаки имели такой вид, словно патина пыли начала откладываться на них более тридцати лет назад и с тех пор никто к ним не подходил. На Востоке имелись магазины, продававшие товары только за иностранную валюту. Они почему-то казались ненастоящими магазинами; возникало ощущение, будто сомнительный предприниматель из выродившегося полусоциалистического будущего попытался сымитировать капиталистические магазины второй половины двадцатого века, но ему не хватило воображения.

Нет, не убедительно. Меня это не убеждало. Я была к тому же немного потрясена. Неужели этот фарс, эта скучная интермедия, эта жалкая, неудачная попытка подражать Западу – лучшее, что местные жители могут выжать из социализма? Может быть, в них был какой-то основополагающий дефект – такой глубокий, что даже корабль еще не засек его, генетический изъян, не позволявший жить и работать вместе иначе как под воздействием внешнего принуждения; они никогда не прекратят драться, не прекратят жутких, отвратительных, кровавых побоищ.

Это чувство прошло. Ничто не говорило о том, что это не краткая и – на столь ранней стадии – вполне объяснимая аберрация. Их история не так уж далеко отклонилась от основного направления, они проходили путем тысяч других цивилизаций, и нет сомнения, что в далеком детстве каждой из них у любого порядочного, трезвого, разумного и гуманистически настроенного наблюдателя были тысячи поводов взвыть от отчаяния.

По иронии судьбы в этой так называемой коммунистической столице люди сильно интересовались деньгами; в Восточном Берлине ко мне подходили десятки человек и спрашивали, не хочу ли я поменять валюту. «Это качественный или количественный обмен?» – спрашивала я (в ответ – смущенные взгляды). «Деньги – признак нищеты», – отвечала я цитатой. Черт возьми, эти слова нужно было бы вырезать в камне над входом в шлюз каждого ЭКК.

Я пробыла на Востоке месяц, посмотрела все достопримечательности, ходила пешком, ездила на машине, на поезде, на автобусе по городу, плавала на кораблике и купалась в Хафеле, проехала по лесам Шпандау и Грюневальда.

Уехала я с Востока по Гамбургскому коридору – этот маршрут предложил мне корабль. Дорога проходила мимо деревень, застрявших в середине века; иногда в середине восемнадцатого века. Трубочисты на велосипедах в высоких черных шляпах, на плече щетка-ерш на почерневшей палке – штуковина, похожая на покрытую сажей маргаритку, украденную из великанского сада. Я чувствовала себя неловко – богачка в огромном красном «вольво».

В ту ночь я поставила машину на парковке у Эльбы. Из темноты возник модуль, темный на темном, и перенес меня на корабль, который в то время парил над Тихим океаном, отслеживая прямо внизу поющую стаю кашалотов и сканируя их громадные мозги эффектором.

4. Ересиарх

4.1. Особое мнение

Не нужно мне было рассказывать Ли’ндейну о Париже и Берлине. Я плавала в антигравитационном пространстве кое с кем из членов экипажа после купания в корабельном бассейне. Вообще-то, я говорила с моими друзьями Рогерс Шасапт и Тагмом Локри, но Ли был поблизости и с интересом подслушивал.

– Ну вот, – сказал он, подплывая и помахивая пальцем у меня под носом. – Оно самое.

– Что – оно самое?

– Этот памятник. Я теперь его вижу. Подумай об этом.

– Ты хочешь сказать, мемориал депортации в Париже?

– Вагина. Вот о чем я говорю.

Я покачала головой:

– Ли, кажется, я не понимаю, что у тебя на уме.

– Да он просто вожделеет к тебе, – сказала Рогерс. – Он тут томился, пока тебя не было.

– Чепуха, – сказал Ли и плеснул в Рогерс водой. – Я вот что имею в виду: большинство мемориалов похожи на пенис – кенотафы, колонны. А этот монумент, который видела Сма, похож на вагину. Он даже вдается в реку. В форме лобка. Исходя из этого и из общей позиции Сма, очевидно, что она сублимирует свою сексуальность во всю эту контактерскую чепуху.

– Я об этом и не догадывалась, – заметила я.

– Главное твое подспудное желание, Дизиэт, в том, чтобы тебя оттрахала вся цивилизация, вся планета. Наверно, поэтому ты хороший оперативничек Контакта, если тебя это устраивает…

– Ли, конечно, прибыл сюда совсем по другим мотивам, – оборвал его Тагм.

– …но я бы сказал, – продолжил Ли, – что лучше ничего не сублимировать. Если хочется хорошо потрахаться, – (Ли использовал английское слово), – то и трахайся себе на здоровье, а не устраивай двусмысленные противоборства с захолустной планеткой, заселенной рабскими существами, одержимыми идеей смерти и вступившими на путь полного самоуничтожения.

– А я скажу, что если кому тут и хочется потрахаться, то это тебе, – отозвалась Рогерс.

– Именно! – воскликнул Ли, широко раскидывая руки и разбрасывая брызги, неустойчиво повисшие в воздухе при нулевой гравитации. – Только с той разницей, что я этого не отрицаю.

– Вот он – естественный человек, – кивнул Тагм.

– А что плохого в естественности?

– Но я помню, как на днях ты говорил: проблема людей в том, что они слишком естественны, недостаточно цивилизованны, – сказал Тагм, потом повернулся ко мне. – Обрати внимание – Ли меняет мнения быстрее, чем ЭКК производит скоростной ремонт.

– Естественное естественному рознь, – сказал Ли. – Моя естественность цивилизованная, а их – варварская, поэтому я должен быть как можно более естественным, а они по возможности – наоборот. Но мы отклонились от темы. Я только хочу сказать, что у Сма определенно психологические проблемы, а так как на этом корабле только меня интересует фрейдистский анализ, то я и должен помочь ей избавиться от них.

– Как это любезно с твоей стороны, – ответила я ему.

– Вовсе нет. – Ли помахал рукой. Наверно, почти все его капли остались на нас, потому что теперь он медленно отплывал к дальнему углу антигравитационного зала.

– Фрейд! – иронически хмыкнула Рогерс.

– Ты – язычница, – сказал Ли, прищурившись. – Я полагаю, твои герои – Маркс и Ленин.

– Вот уж нет. Я поклонница Адама Смита, – пробормотала Рогерс и начала кувыркаться в воздухе, принимая позу то плода, то орла, взмахнувшего крыльями.

– Чепуха. – Ли сплюнул (то есть он сделал это, но плевок висел рядом с ним).

– Ли, ты на этом корабле самый сексуально озабоченный, – сказал ему Тагм. – Если тут кому и нужен психоаналитик, так это тебе. Ты одержим сексом, и дело тут не…

– Это я одержим сексом? – сказал Ли, тыча себе в грудь большим пальцем. Он запрокинул голову назад. – Ха! – изобразил он смех. – Слушайте! – Он принял позу, которую, сиди он на полу, на Земле назвали бы позой лотоса. Одну руку он упер в бедро и, указуя другой рукой куда-то вправо, сказал: – Это они одержимы сексом. Вы знаете, сколько в английском языке слов, обозначающих член? Или вагину? Сотни! Сотни! А сколько у нас? По одному на каждое – как для ______[15] употребления, так и для анатомической терминологии. И ни одно не бранное. А я всего лишь с готовностью признаю, что хочу вложить одно в другое. Что я готов, желаю этого, заинтересован. Разве это плохо?

– В общем-то, нет, – сказала я ему. – Но в какой-то момент интерес переходит в одержимость, и я думаю, что большинство людей считают одержимость плохим свойством, потому что она ведет к меньшему разнообразию, меньшей гибкости.

Ли, продолжая медленно уплывать от нас, яростно кивнул.

– Я хочу только одно сказать. Именно одержимость гибкостью и разнообразием делает так называемую Культуру такой скучной.

– Ли организовал Общество скуки, пока тебя не было, – пояснил Тагм, улыбаясь мне. – Пока в него еще никто не вступил.

– Общество прекрасно функционирует, – сказал Ли. – Я изменил название на Лигу апатии. Да, скука – это недооцененная сторона существования нашей псевдоцивилизации. Поначалу я думал, что когда людям ужасно скучно, то они хотят собраться вместе по-особому, по-скучному. Но теперь я понимаю, что это невероятно трогательное и в высшей степени нормальное состояние – ничего не делать в полном одиночестве.

– И ты думаешь, Земля много чему может нас научить в этом отношении? – спросил Тагм, потом повернулся и сказал ближайшей стене: – Корабль, будьте добры, значение воздуха на среднее.

– Земля – поразительно скучное место, – мрачно сказал Ли, когда с одного конца помещения в нашу сторону потянул воздух, а в другом конце заработал поглотитель. Мы поплыли на ветерке.

– Земля? Скучная? – переспросила я. Влага на моей коже высыхала.

– Какой смысл в существовании планеты, если там, куда ни сунься, кто-то кого-то убивает, либо что-то рисует, либо сочиняет музыку, либо раздвигает границы науки; то они мучают друг друга, то убивают себя, то погибают в автокатастрофах, то прячутся от полиции, то страдают от какой-нибудь нелепой болезни, то…

Мы приплыли к мягкой, пористой стене поглотителя («Эй, эта стена засасывает», – хихикнула Рогерс), оттолкнулись от нее, проплыли мимо Ли, двигавшегося навстречу нам, к засасывающей стене, и оставили его позади. Рогерс проводила его нарочито любопытствующим взглядом пьяницы, рассматривающего муху в своем стакане.

– Экая диковинка.

– И почему же, по-твоему, – сказала я удаляющемуся Ли, – все это скучно? Там столько всего происходит.

– Это невыносимо скучно. Избыток скуки не добавляет ничему интереса, разве что в самом сухом научном смысле. Место нельзя назвать скучным, если тебе с трудом приходится отыскивать там что-нибудь интересное. Место же, где нет абсолютно ничего интересного, можно назвать идеально интересным и преимущественно нескучным.

Ли ударился о стену и отскочил от нее. Мы замедлились, остановились и, повернув, теперь возвращались к пористой стене. Рогерс махнула Ли, когда мы проплывали мимо.

– Но, – сказала я, – я хочу понять твою мысль. – По-твоему, Земля, где много чего происходит, настолько полна интересных вещей, что попросту скучна? – Я прищурилась, глядя на Ли. – Ты это хочешь сказать?

– Что-то вроде.

– Ты псих.

– Ты скучна.

4.2. Речи жизнерадостного идиота

Я поговорила с кораблем о Линтере на следующий день после свидания с ним в Париже, а потом говорила еще несколько раз. Вряд ли я обнадежила его в том плане, что Линтер передумает; когда речь заходила о Линтере, корабль говорил со мной своим расстроенным голосом.

Конечно, если бы корабль пожелал, он мог бы перевести все эти разговоры в чисто теоретическую плоскость, просто похитив Линтера. Чем больше я об этом думала, тем больше исполнялась уверенности, что у корабля есть жучки, микроавтономники и тому подобное, повсюду следующие за Линтером, и, как только появились первые намеки на то, что он собирается остаться, «Своевольный» предпринял бы меры, чтобы не потерять его, даже если Линтер и не брал с собой терминала. Насколько мне было известно, корабль вел наблюдение за всеми нами, хотя на мой вопрос он ответил отрицательно (насчет Линтера «Своевольный» был уклончив, а во всей галактике нет ничего увертливее ЭКК, который вознамерился скрыть правду, так что об откровенном ответе и речи быть не могло[16]. Но делайте выводы сами).

Технически для корабля не было ничего проще, чем выкрасть Линтера или поручить автономнику вырубить его и доставить на модуль. Я думаю, он даже мог телепортировать его, облучить, как в «Звездном пути» (корабль, кстати, считал, что это чушь несусветная)[17]. Но я ничего такого за ним не замечала.

Никогда еще не встречала корабля – и едва ли хотела бы встретиться с таким, – который гордился бы не столько своими умственными способностями, сколько физической мощью. Для него похищение Линтера было бы признанием того, что ему не хватает умственных способностей перехитрить человека. Конечно, он сделал бы все для оправдания своих действий, если бы пошел на них, и ему бы это наверняка сошло с рук – ни одно собрание других Разумов Контакта не предложило бы ему выбор между ссылкой и переделкой, – хотя лицо он бы потерял. Корабли Контакта такие сукины сыны – над «Своевольным» весь флот Контакта потешался бы как минимум несколько месяцев.

– Вы что, даже не рассматривали такую возможность?

– Я рассматриваю все возможности, – язвительно ответил корабль. – Но не думаю, что пойду на это, даже в качестве крайней меры.

Вся наша компания смотрела «Кинг Конга», сидя перед корабельным бассейном. Мы попивали французское вино и закусывали казу (все произведено на корабле, но статистически более подлинное, чем настоящие продукты, заверил он нас). Я думала о Линтере и спросила автономника, какие чрезвычайные планы есть у него на тот случай, если события пойдут по худшему сценарию[18].

– В каком случае вы готовы прибегнуть к крайним мерам?

– Не знаю. За ним нужно вести наблюдение. Аборигены не должны обнаружить, что он чужак – ну, скажем, в больнице, – а если что, мы устроим там ядерный микровзрыв.

– Что?

– В их мифологии появилась бы замечательная история под названием «Необъяснимый взрыв».

– Не валяйте дурака.

– Я вполне серьезно. Ничего страшного – одним актом насилия больше на этой обезьяньей планете. Вполне в духе всего, что там происходит. Попал в Рим – сожги его.

– Вы не хотите говорить серьезно, да?

– Сма! Конечно нет! Вы закинулись чем-нибудь, что ли? Бросьте вы, забудьте о нравственном аспекте – это, в первую очередь, было бы так некрасиво. За кого вы меня принимаете? Нет, в самом деле!

Автономник исчез.

Я поболтала ногами в бассейне. Корабль наигрывал нам джаз тридцатых годов в необработанном варианте – царапины и шумы пластинки сохранялись. Он перешел на эту музыку и на грегорианские песнопения после попыток (во время моего пребывания в Берлине) заставить всех слушать Штокхаузена. Я не жалела, что отсутствовала в это время, когда у корабля постоянно менялись вкусы.

И еще за время моего отсутствия корабль отправил запрос на почтовой открытке в «Би-би-си Уорлд Сервис» передать «„Space Oddity“ Дэвида Боуи для доброго кораблика „Своевольный“ и всех его пассажиров». (Этакая просьбишка от агрегата, который мог заполонить весь электромагнитный спектр Земли чем его, агрегата, душе угодно, находись он хоть за Бетельгейзе.) Просьбу его не исполнили. Корабль счел это уморительным.

– Вон Диззи – она знает.

Я повернулась и увидела приближающихся Рогерс и Джибард Алсахил. Они сели рядом со мной. Джибард была дружна с Линтером в тот год, когда мы покинули «Плох для дела» и летели к Земле.

– Привет, – сказала я. – Что она знает?

– Что случилось с Дервли Линтером? – спросила Рогерс, описывая одной рукой круги по воде. – Джиб только что вернулась из Токио и хотела увидеть его, но корабль стал увиливать и не говорит ей, где Линтер.

Я посмотрела на Джибард – она сидела, положив ногу на ногу, и была похожа на маленького гнома. Она широко улыбалась и, похоже, была под кайфом.

– С чего ты взяла, что я что-то знаю?

– До меня дошли слухи, что ты встречалась с ним в Париже.

– Гм-м. Ну да, встречалась.

Я разглядывала симпатичные световые рисунки, создаваемые кораблем на дальней стене; они мало-помалу, по мере того как главное освещение розовело с приходом корабельного вечера (корабль постепенно свел сутки к двадцатичетырехчасовому циклу), становились ярче.

– Так почему он не вернулся на корабль? – спросила Рогерс. – Он с самого начала обосновался в Париже. Почему он до сих пор там? Он что – собирается остаться?

– Я с ним провела всего день, даже меньше. Мне бы не хотелось говорить о его душевном состоянии… он кажется мне вполне счастливым.

– Ну, тогда не говори, – неразборчиво пробормотала Джибард.

Несколько мгновений я смотрела на нее – она продолжала улыбаться. Я повернулась к Рогерс:

– Почему бы тебе самой не связаться с ним?

– Пробовала, – сказала Рогерс. Она кивнула в сторону другой женщины. – Джибард пробовала и с планеты, и с корабля. Нет ответа.

Глаза Джибард были теперь закрыты. Я посмотрела на Рогерс.

– Может, он просто не хочет говорить.

– Знаешь, – сказала Джибард, не открывая глаз. – Я думаю, дело в том, что мы созреваем не так, как они. Я имею в виду месячные у женщин. А у мужчин этот мачизм, потому что им приходится делать все то, что они должны делать, а нам поэтому – нет. Я хочу сказать, у нас нет того, что есть у них. Я хочу сказать, что у них есть разные штуки, которые делают с ними всякое, а у нас их нет. Их. У нас их нет, а потому мы не перемалываемся, как они. Я думаю, в этом все и дело. Давление, набитые шишки и разочарования. Так, кажется, мне кто-то сказал. Но я думаю, это очень несправедливо… правда, еще не знаю, по отношению к кому. Еще не сообразила.

Я посмотрела на Рогерс, а она на меня. Есть такие препараты, которые превращают тебя на несколько часов в идиота, бормочущего невесть что.

– Думаю, тебе известно кое-что, но ты не хочешь нам говорить, – сказала Рогерс. – Но я у тебя, пожалуй, не буду ничего выуживать. – Она улыбнулась. – Я вот что сделаю: если не поделишься со мной, я скажу Ли, будто ты сообщила мне о своей тайной любви к нему и просто строишь из себя недотрогу. Как тебе такое?

– Я тогда скажу моей мамочке, а она больше твоей.

Рогерс рассмеялась и взяла Джибард за руку, обе встали и пошли прочь; Рогерс вела Джибард, а та на ходу говорила:

– Знаешь, я думаю, дело в том, что мы созреваем не так, как они. Я имею в виду месячные у женщин…

Автономник с пустыми стаканами пролетел мимо со словами: «Джибард бредит» – сказав это по-английски. Я улыбнулась и покачала ногой в теплой воде.

4.3. Абляция

Две недели я провела в Окленде, потом отправилась в Эдинбург, а оттуда – назад на корабль. Один или два человека спрашивали меня о Линтере, но по кораблю явно прошел слух, что если мне, вероятно, кое-что известно, я никому ничего не скажу. Правда, отношения из-за этого ни с кем не испортились.

Ли тем временем горячо принялся убеждать корабль, чтобы тот позволил ему посетить Землю без изменения внешности. Согласно его плану, он должен был спуститься с горы – корабль высадит его на вершине, а он уж сам проберется вниз. Он сказал кораблю, что безопасность тут полная, по крайней мере на склонах Гималаев, поскольку если кто его и увидит, то решит, что он йети. Корабль сказал, что подумает (это означало «нет»).

В середине июня корабль неожиданно предложил мне побывать в Осло – всего один день. Линтер попросил о встрече со мной.

Ярким ранним утром модуль спустил меня в лесу неподалеку от Сандвики. Я села на автобус до центра и направилась во Фрогнер-парк, нашла мост через реку – именно на нем Линтер и назначил мне свидание – и села на парапет.

Сначала я его не узнала. Обычно я узнаю людей издалека по походке, а походка у Линтера изменилась. Он казался похудевшим, побледневшим, физически менее внушительным и сильным. Тот же костюм, что он носил в Париже, теперь сидел на нем мешковато и выглядел слегка потертым. Линтер остановился в метре от меня.

– Привет. – Я протянула ему руку.

Он пожал ее, кивнул.

– Рад тебя снова видеть. Как твои дела? – Голос его звучал слабее, менее уверенно.

Я покачала головой, улыбнулась:

– Конечно же идеально.

– Да-да, конечно. – Он избегал моего взгляда.

Мне стало неловко из-за моей позы, и я соскользнула с парапета и встала перед ним. Линтер показался мне меньше ростом, чем был в моих воспоминаниях. Он потирал ладони, словно ему было холодно, и поглядывал вдоль широкой аллеи, уставленной странными скульптурами Вигеллана, упираясь взглядом в голубоватое утреннее небо Севера.

– Прогуляемся, ты не против? – спросил он меня.

– Давай прогуляемся. – Мы пересекли мост и направились к первому пролету ступенек с дальней стороны обелиска и фонтана.

– Спасибо, что появилась. – Линтер посмотрел на меня, потом быстро отвернулся.

– Да не за что. Приятный город. – Я сняла кожаную куртку и накинула ее на плечо. На мне были джинсы с сапожками, но на самом деле в такой день лучше было надеть блузку и юбку. – Ну, так как ты поживаешь?

– Я не изменил своего решения остаться, если ты об этом. – Голос его звучал настороженно.

– Я так и думала.

Он расслабился, откашлялся. Широкий пустой мост остался позади. Было еще слишком рано – люди не успели выйти из дома, и казалось, что мы одни в парке. Потихоньку гасли строгие, квадратные, отделанные камнем фонари на мосту – контрапункты к кривым линиям причудливых статуй.

– Я… я хотел дать тебе вот это.

Линтер остановился, сунул руку в карман и вытащил что-то похожее на золоченую паркеровскую авторучку. Он отвинтил колпачок – там, где должен был быть шарик, виднелась серая трубочка, покрытая крохотными цветными знаками неземного языка. Лениво помигивала маленькая красная лампочка. Эта штуковина казалась какой-то маловажной. Он завинтил колпачок, скрыв терминал.

– Заберешь его? – спросил он, моргнув.

– Да, если ты уверен.

– Я им не пользовался несколько недель.

– Как ты сообщил кораблю, что хочешь увидеться со мной?

– Он посылает ко мне автономников. Я предлагал им забрать терминал, но те отказывались. Корабль его тоже не принимает. По-моему, не хочет брать на себя ответственность.

– Ты хочешь, чтобы ответственность взяла на себя я?

– Ты же друг. Я тебя прошу. Пожалуйста. Пожалуйста, возьми его.

– Слушай, почему бы тебе не оставить его – просто не пользуйся им, и все. На всякий пожарный случай…

– Нет-нет. Пожалуйста, возьми. – Линтер на мгновение заглянул мне в глаза. – Это же пустая формальность.

Он сказал это так, что я почувствовала странное желание рассмеяться. Но я взяла у него терминал и сунула в карман своей куртки. Линтер вздохнул. Мы пошли дальше.

День стоял прекрасный. Безоблачное небо, прозрачный воздух с запахом моря и земли. Я не знала точно, было ли в этом свете что-то такое, что присуще одному Северу, может быть, он казался иным только потому, что было известно: отсюда до Арктики тысяча или около того километров такого же ясного, еще более свежего воздуха, громады айсбергов и миллионы квадратных километров льда и снега. Словно совсем другая планета.

Мы поднялись по ступеням. Линтер, казалось, разглядывал каждую из них. Я поглядывала вокруг, впитывая вид, звук и запах этого места, которое напоминало мне о моих выездах из Лондона. Я посмотрела на мужчину рядом со мной.

– Ты неважно выглядишь, – сказала я.

Он по-прежнему избегал моего взгляда – словно внимательно изучал резьбу по камню в конце дорожки.

– Понимаешь… да, думаю, можно сказать, что я изменился. – Он неопределенно улыбнулся. – Я не тот, что был прежде.

Он сказал это так, что меня пробрала дрожь. Он снова уставился на свои туфли.

– Ты остаешься здесь, в Осло? – спросила я его.

– На какое-то время – да. Мне здесь нравится. Осло не похож на столицу – чисто, уютно, но… – Он замолчал, покачал головой каким-то собственным мыслям. – Но я думаю, что скоро уеду отсюда.

Он пошел дальше вверх по ступенькам. От некоторых скульптур Вигеллана мне было не по себе. Нахлынула пугающая волна какого-то отвращения; в этом северном городе было нечто безмерно отталкивающее. Обитатели этого мира говорили теперь о том, что пора отказаться от бомбардировщика В-1 и перейти на крылатые ракеты. То, что начиналось как нейтронная бомба, стало туманно называться «боеголовкой с интенсифицированной радиацией» и наконец «устройством с минимизацией факторов взрыва». «Они тут все сумасшедшие. И он тоже», – подумала я вдруг. Это как зараза.

Нет, это было глупо. У меня развилась ксенофобия. Причина бед была внутри, а не снаружи.

– Не возражаешь, если я тебе скажу что-то?

– Ты это о чем? – спросила я и подумала: какие странные слова он находит.

– Понимаешь, тебе это может показаться неприятным. Не знаю.

– Нет, ты скажи. У меня устойчивая психика.

– Понимаешь… я попросил корабль… в общем, изменить меня.

Линтер мельком посмотрел на меня. Я внимательно разглядывала его. Небольшая сутулость, худоба, побледневшая кожа – все это не требовало вмешательства корабля. Он поймал мой взгляд, покачал головой:

– Нет, изменения не внешние – внутренние.

– Да? И какие же?

– Понимаешь… я попросил корабль переделать мне внутренности на манер землян. И он удалил у меня наркотические железы… и… – Он нервно рассмеялся. – И замкнутую систему мочеиспускания.

Я шла не останавливаясь. Я ему сразу же поверила. Я не могла поверить, что корабль согласился на это, но Линтеру я поверила. Я не знала, что ему сказать.

– Так что у меня нет выбора – приходится часто бегать в туалет… и он изменил мне глаза.

Линтер замолчал. Теперь настала моя очередь вперить взгляд в ноги – в модных итальянских горных ботинках они вышагивали по ступеньками. Мне, пожалуй, не хотелось знать этого.

– Я как бы перепрограммирован, – продолжал он, – так что вижу мир, как они. Более размытым… ну, скажем, меньше цветов, но, так сказать, насыщеннее. Ночью я тоже мало что вижу. То же самое с обонянием и слухом. Но… знаешь, это, как ни странно, усиливает ощущения. Я рад, что сделал это.

– Понятно. – Я кивнула, не глядя на него.

– Моя иммунная система теперь тоже несовершенна. Я могу простужаться и… ну, вообще. Форму члена я оставил как есть – решил, что и так сойдет. Ты знаешь, что у землян довольно разнообразные гениталии? У бушменов из Калахари постоянная эрекция, а у женщин – Tablier Egyptien, маленькая складочка, прикрывающая гениталии. – Он махнул рукой. – Так что я в этом плане не урод. Я думаю, все не так уж страшно, как ты считаешь? Почему-то вдруг я решил, что это вызовет у тебя отвращение или что-нибудь.

– Гм-м.

Я ломала голову, что заставило корабль так поступить с Линтером. Он согласился… искалечить его (только так я и могла думать об этом) и в то же время не соглашался взять у него терминал. Почему? Корабль говорил, что хочет изменить его образ мышления, но вместо этого изменил тело, уступив безумному желанию Линтера стать больше похожим на аборигенов.

– Теперь я не могу изменять пол, даже при желании. Но если что-то будет отрезано, оно восстановится – с этим корабль не мог ничего поделать. Во всяком случае, не прямо сейчас. На это нужно время – интенсивная терапия, и это не изменило бы мой… биологический ритм, если это так называется. Так что стареть я по-прежнему буду медленно и жить – дольше, чем они… Но думаю, со временем он может смилостивиться, когда поймет, что я правда этого хочу.

Мне пришло в голову только одно объяснение: корабль решил изменить физиологию Линтера на местный манер, желая показать ему, какой жуткой жизнью живут аборигены. Может быть, корабль полагал, что, познакомившись с условиями жизни землян, Линтер бросится назад к многочисленным удовольствиям, которые дает корабль, и согласится остаться человеком Культуры.

– Тебя это не возмущает?

– Возмущает? С какой стати? – сказала я и тут же почувствовала, что сморозила глупость, как персонаж мыльной оперы.

– Да нет, я же вижу, – сказал Линтер. – Ты думаешь, я спятил, правда?

– Ну хорошо. – Я остановилась посреди лестничного пролета и повернулась к нему. – Да, я считаю, что ты спятил – ты отказываешься от всего. Ты заблуждаешься, совершаешь глупость. Ты словно делаешь это, чтобы досадить кому-то, испытать корабль. Ты что – пытаешься его разозлить, да?

– Да нет, конечно же. – Вид у него был уязвленный. – Сма, меня не очень заботит корабль, но меня волновало… мне небезразлично, что можешь подумать ты. – Он взял мою свободную руку в обе свои. Они были холодны. – Ты друг. Ты важна для меня. Я не хочу никого обижать – ни тебя, ни других. Но я должен сделать то, что кажется мне правильным. Для меня это очень важно, важнее всего остального, что я делал прежде. Я никого не хочу огорчать, но… слушай, мне жаль. – Он отпустил мою руку.

– Да, мне тоже жаль. Но это похоже на искалечение. На заразную болезнь.

– Заразная болезнь – это мы, Сма. – Он повернулся и сел на ступеньки лицом к городу и морю. – Это мы не похожи на других, мы подвергли себя самокалечению, автомутации. Мейнстрим – здесь. Мы же похожи на вундеркиндов, детишек, которым дали замечательный конструктор. Земляне настоящие, потому что живут так, как решила природа. А мы – нет, потому что живем так, как хотим сами.

– Линтер, – сказала я, садясь рядом с ним, – да ты присмотрись – это же дурдом, земля замутненного сознания. Здесь возник термин «гарантированное взаимное уничтожение». Они бросали людей в кипящую воду, чтобы излечить их от болезней. Они используют электрошоковую терапию. Народ, который издал законы против жестоких и необычных наказаний, убивает людей электричеством.

– Давай, вспомни еще о лагерях смерти, – сказал Линтер и моргнул, вглядываясь в голубоватую даль.

– Рая тут никогда не было. И никогда не будет. Но не исключено, что они прогрессируют. Ты отказываешь им в возможности подтянуться до нашего уровня. Ты оскорбляешь их, ты оскорбляешь Культуру.

– Ну, извини. – Он подался вперед, обхватив себя за колени.

– Единственный возможный для них путь выживания – тот, которым шли мы, а ты говоришь, что это все дерьмо собачье. Это менталитет беженца, и они не поблагодарят тебя за то, что ты делаешь. Они скажут, что ты сумасшедший.

Он покачал головой, засунув ладони себе под мышки и продолжая смотреть вдаль.

– Может быть, они пойдут каким-то другим путем. Может, им не нужны Разумы, может, им не нужны все эти новые технологии. Возможно, они создадут их сами, даже без войн, революций… одним пониманием, при помощи некой… веры. Чего-то настолько естественного, что нам это недоступно. Естественность – это то, что они еще понимают.

– Естественность? – громко спросила я. – Этот народ что угодно будет выдавать за естественное, они тебе скажут, что естественны жадность, ненависть, ревность, паранойя, бездумный религиозный трепет, страх перед божеством, ненависть к людям другого цвета кожи и тем, кто думает не так, как ты. Ненавидеть черных или ненавидеть белых, ненавидеть мужчин или ненавидеть женщин, ненавидеть геев – все это естественно. Пауки едят пауков, стремись быть первым, берегись стать хромой уткой… Черт, они настолько привязаны к своему пониманию естественности, что самые изощренные из них скажут тебе: да, страдания и зло естественны и необходимы, потому что в противном случае ты не смог бы почувствовать наслаждения и доброты. Они тебе объяснят, что любая из их дурацких прогнивших систем естественна и правильна, что они идут верным путем. Для них естественно то, чем они могут воспользоваться, чтобы драться за свой маленький вонючий уголок и сношать всех остальных. Они ничуть не естественнее нас, а амеба естественнее их, потому что она ближе к природе.

– Но, Сма, они живут в соответствии со своими инстинктами. По крайней мере, пытаются. Мы так гордимся тем, что живем в соответствии с нашими осознанными убеждениями, но мы потеряли представление о стыде. А нам оно необходимо. Даже больше, чем им.

– Что? – выкрикнула я, повернулась, ухватила его за плечи и встряхнула. – Что нам необходимо? Стыдиться наших осознанных убеждений? Ты с ума сошел? Да что с тобой? Как ты можешь говорить такие вещи?

– Послушай, я не хочу сказать, что они лучше. Я не хочу сказать, что мы должны пытаться походить на них, я только утверждаю, что у них есть представление о… о свете и тени, какого нет у нас. Иногда они одержимы гордыней, но им знакомо и чувство стыда; они могут чувствовать себя всемогущими победителями, но в другие моменты понимают, насколько они бессильны. Они знают, что в них есть доброго и что – злого, они признают и то и другое, они живут с обоими. У нас нет этого дуализма, этого равновесия. И… и неужели ты не понимаешь, что личности – мне (вышедшему из Культуры, знающему все возможности жизни) – жизнь не в Культуре, а в этом обществе может дать больше удовлетворения?

– Значит, ты считаешь, что… эта грязная дыра может дать больше удовлетворения?

– Конечно. Потому что тут есть… потому что она такая… живая. В конечном счете они правы, Сма. Не имеет значения, что многое из происходящего здесь мы – даже они – в состоянии назвать злом, важно, что оно происходит, оно здесь, поэтому стоит быть здесь, чувствовать себя частью этого.

Я сняла руки с его плеч.

– Нет, не понимаю. Черт побери, Линтер, да ты больший чужак, чем они. У них, по крайней мере, есть извинение. Боже мой, да ты просто настоящий религиозный неофит, да? Фанатик. Зелот. Мне тебя жаль, старина.

– Что ж, спасибо. – Он устремил взгляд на небо, снова заморгал. – Я не хотел, чтобы ты поняла меня сразу и… – он произвел какой-то звук, не совсем похожий на смешок, – я думаю, что уж ты-то не фанатик, да?

– Не смотри на меня таким умоляющим взглядом.

Я покачала головой, но злиться на него, когда он смотрел на меня так, не могла. Что-то во мне сдалось, и я увидела, как робкая улыбка украдкой скользнула по лицу Линтера.

– Нет, – сказала я, – я тебя так легко не отпущу, Дервли. Ты совершаешь ошибку. Самую большую в своей жизни. Лучше осознай, что ты в свободном плавании. Не думай, что пара косметических изменений и новый набор кишечных бактерий каким-то образом приблизят тебя к homo sapiens.

– Ты – мой друг, Дизиэт. Я рад, что небезразличен тебе… но думаю, что отдаю себе отчет в своих поступках.

Снова пришло время мне покачать головой, и я сделала это. По пути назад к мосту и из парка Линтер держал меня за руку. Мне было жалко его, потому что он, похоже, осознавал собственное одиночество. Некоторое время мы бродили по городу, потом пошли к нему домой – позавтракать. Он жил в современном здании неподалеку от гавани и рядом с массивным объемом городской ратуши. Пустая квартира с белыми стенами и почти без мебели. Вид у квартиры был бы совсем нежилой, не будь там нескольких поздних репродукций Лоури и набросков Гольбейна.

К концу утра небо затянуло тучами, и, позавтракав, я откланялась. Я думаю, он ждал, что я останусь, но мне хотелось одного – поскорее вернуться на корабль.

4.4. Бог велел мне[19]

{– Почему я сделал – что?

– То, что вы сделали с Линтером. Изменили его. Преобразовали.

– Потому что он меня попросил, – ответил корабль.

Я стояла на верхней палубе ангара. Я дождалась возвращения на корабль и только тут начала этот разговор через дистанционного автономника.

– И конечно, это не связано с вашим расчетом на то, что ему не понравится перемена и он вернется в материнское лоно. Не связано с тем, что вы пытаетесь ошарашить его человеческой болью, тогда как аборигены, по крайней мере, вырастают с нею и привыкают к мысли о ней. Не связано с позволением ему испытать физические и нравственные мучения; а когда он прибежит проситься обратно, вы посмотрите на него и скажете: «Ну а что я тебе говорил?»

– Откровенно говоря, нет. Вы явно верите, что я изменил Линтера в моих собственных целях. Это не так. Я сделал то, что сделал, потому что об этом просил Линтер. Естественно, я пытался его отговорить, но, когда понял, что его намерения вполне серьезны и он отдает себе отчет о последствиях (к тому же у меня не было никаких оснований считать его сумасшедшим), я исполнил его просьбу.

Да, мне приходило в голову, что ему может не понравиться такое уподобление землянам, но из его замечаний, когда мы с ним обговаривали все это, было совершенно ясно: он не ждет, что это ему понравится. Он знал, что это будет неприятно, но смотрел на это как на своего рода рождение или перерождение. Я считал маловероятным, что он настолько уж не готов к этому и будет настолько уж потрясен, что сразу же пожелает вернуться к своей генномодифицированной норме. Еще менее вероятным мне казалось – из-за этого он вообще откажется от идеи остаться на Земле.

Вы меня немного разочаровали, Сма. Я думал, вы меня поймете. Я уверен: тот, кто пытается быть безупречно справедливым и беспристрастным, не ищет похвал; но все же тот, кто ведет себя честно, а не руководствуется соображениями личного комфорта, может надеяться, что его мотивы не будут откровенно ставиться под сомнение. Я мог бы отказать Линтеру в его просьбе. Я мог бы сказать, что у меня эта мысль вызывает неприятие и я не хочу делать ничего подобного. Я мог бы построить адекватную защиту на одних только эстетических аргументах, но я этого не сделал.

На это есть три причины. Первая. Это была бы ложь с моей стороны. Я не нахожу Линтера более отталкивающим или отвратительным, чем прежде. Значение имеют его разум, его интеллект и состояние, в котором он находится. Физиологические детали по большому счету дело десятое. Конечно, его тело теперь стало менее эффективным, чем прежде, менее изощренным, более уязвимым, менее гибким по многим показателям, чем, скажем, ваше… но он живет на Западе в двадцатом веке и относится к экономически привилегированному слою. Ему не требуются отточенные рефлексы или ночное зрение острее совиного. Так что физические изменения воздействовали на его целостность как мыслящей личности в гораздо меньшей степени, чем ранее принятое им решение остаться на Земле.

Вторая. Есть только один способ убедить Линтера в том, что мы хорошие ребята, – это быть справедливыми и разумными, даже если сам он при этом и не кажется таковым. Если мы напустимся на него только потому, что он не действует так, как нравится мне или любому из нас, то тем самым укрепим его в представлении, что Земля – его дом, а человечество – родня.

Третья (и одной этой причины вполне достаточно). В чем состоит наша цель, Сма? Что такое Культура? Во что мы верим, пусть почти и не говорим об этом, пусть разговор об этом и смущает нас? Конечно, больше всего – в свободу. Релятивистскую, изменчивую разновидность свободы, не ограниченную законами, не закрепленную нравственными кодами, но… в конечном счете… именно потому, что ее так трудно определить и выразить, – свободу гораздо более высокого качества, чем любые ее проявления на планете под нами в данный момент.

Те же самые технологии, те же самые производственные излишки, которые, насытив наше общество, позволяют нам сейчас находиться здесь и, кроме того, дают возможность выбирать, как повлиять на земные события, давным-давно позволили нам жить по своему выбору, при одном ограничении: распространять этот принцип и на других. Это настолько основополагающий принцип, что не только во всех земных религиозных сочинениях он сформулирован более или менее одинаково, но почти любая религия, философия или иная система верований, существовавшая где-либо, содержит это положение. Но наше общество, согласно какой-то извращенной логике, стыдится этого часто формулируемого идеала, которого мы уже достигли. Мы живем с нашей свободой, пользуемся, наслаждаемся ею в той же мере, в какой наши добрые земляне о ней рассуждают. А рассуждаем мы о ней не чаще, чем земляне там, внизу, воплощают этот стыдливый идеал в жизнь.

Дервли Линтер – такой же продукт нашего общества, как и я, и в этом качестве (по крайней мере, пока не доказано, что он действительно «сумасшедший») имеет полное право ожидать исполнения своих желаний. Да один только тот факт, что он попросил о подобных изменениях – и принял их от меня, – доказывает, что он мыслит как культурианец, а не как землянин.

Короче говоря, даже при мысли, что у меня есть вполне основательные тактические соображения для отказа в его просьбе, оправдать этот отказ мне было бы не легче, чем, скажем, его немедленное похищение с Земли в тот момент, когда я заподозрил его в желании остаться. Я могу быть уверенным в своем праве убеждать Линтера вернуться назад, если я не сомневаюсь в том, что мое собственное поведение (как поведение наиболее сложной сущности) безупречно и согласуется как с базовыми принципами нашего общества, так и с моими возможностями для их реализации.}

Во время всего этого монолога я оставалась неподвижной, а когда автономник закончил, посмотрела на его полосу восприятия и вздохнула.

– Ну что ж, – сказала я, – не знаю. Звучит чуть ли не… благородно. – Я сложила руки на груди. – Одна только беда, корабль, – я никогда не знаю, говорите вы искренно или же просто ради красного словца.

Автономник несколько секунд оставался на месте, потом повернулся и ускользнул прочь, не сказав больше ни слова.

4.5. Проблема доверия

Когда я в следующий раз увидела Ли, на нем была форма, как на капитане Кирке в «Звездном пути».

– Эй, что за чертовщина? – рассмеялась я.

– Не смейся надо мной, инопланетянка, – нахмурился Ли.

Я читала по-немецки «Фауста» и поглядывала на двоих моих друзей, игравших в снукер. Гравитация в бильярдной была несколько ниже стандартной, чтобы шары лучше катились. Я попросила корабль (когда он еще разговаривал со мной), почему он не уменьшил внутреннюю гравитацию до стандартной земной – подогнал же он под земной цикл смену дня и ночи. «Это потребовало бы слишком серьезной переналадки, – ответил тогда корабль. – Мне было не до этого». Ну и как вам нравится такое всемогущество?

– Ты этого не знаешь, – сказал Ли, садясь рядом со мной, – ты была на EVA, но я собираюсь стать капитаном этого корыта.

– Да неужели? Очаровательно. – Я не спросила у него, что такое EVA и где оно находится. – И как же именно ты собираешься занять эту высокую, чтобы не сказать недостижимую должность?

– Пока не знаю, – признался Ли. – Но думаю, что у меня есть все необходимые качества.

– Рассмотрим исходные пороговые качества. Я знаю, что ты собираешься…

– Смелость, предприимчивость, знания, умение руководить… в том числе и женщинами. Отточенный ум и мгновенная реакция. А кроме того, преданность и способность быть объективно безжалостным, когда речь идет о безопасности моего корабля и моей команды. За исключением тех случаев, когда на карту поставлена безопасность Вселенной, – тогда мне скрепя сердце придется рассмотреть возможность отважного и благородного самопожертвования. Естественно, если такая ситуация когда-либо возникнет, я попытаюсь спасти офицеров и команду, подчиненных мне. А сам погибну с кораблем.

– Конечно. Это…

– Постой, у меня есть еще одно качество, о котором я тебе никогда не говорил.

– Да неужели?

– Несомненно. Честолюбие.

– Как глупо с моей стороны. Ну да.

– Тебе должно быть известно, что до сего дня никто и не помышлял о должности капитана «Своевольного».

– Вполне объяснимое упущение. – Моя подружка Джавинс превосходно подрезала черный шар, и я зааплодировала. – Отличный удар.

Ли потрепал меня по плечу:

– Ты слушай внимательно.

– Да я слушаю, слушаю.

– Все дело в том, что мое желание стать капитаном, я хочу сказать, одна мысль об этом, означает, что я должен стать капитаном. Тебе ясно?

– Гм-м. – Джавинс примеривалась к невероятному удару по стоящему вдалеке красному шару.

Ли издал возмущенный звук.

– Ты издеваешься надо мной. Я думал, у тебя хотя бы найдутся возражения. Ты ничуть не лучше, чем все остальные.

– Черт! – сказала я. Джавинс попала по красному шару, но тот остался висеть над самой лузой. Я посмотрела на Ли. – Возражения? Ну хорошо. Ты – любой, – принимая командование кораблем, уподобляешься блохе, которая хочет командовать человеком… может, даже бактерии в ее слюне, вознамерившейся командовать.

– Но почему корабль должен командовать собой? Ведь это мы сделали его, а не он – нас.

– Разве? Его сделали не мы, а другие машины, да и те только начали его, а в основном он сделал себя сам. Но в любом случае тебе придется вернуться… я не знаю, на сколько тысяч его поколений назад, прежде чем ты найдешь последний компьютер или космический корабль, построенный непосредственно кем-то из наших предков. Но даже если его построили эти мифические «мы», он все равно в триллионы раз умнее нас. Ты разрешишь муравью давать тебе советы?

– Бактерии? Блохи? Муравьи? Что у тебя с головой?

– Слушай, пойди куда-нибудь и выпей море, например. Ты просто глуп.

– Но ведь мы начали все это. Если бы не мы…

– А кто начал нас? Первобытный бульон на еще одном шарике? Сверхновая? Большой взрыв? Разве сегодня важно, кто и что начал?

– Неужели ты решила, что я говорю серьезно?

– Скорее по-идиотски, чем серьезно.

– Ну подожди, – сказал Ли, вставая и грозя мне пальцем. – Вот стану я капитаном, ты тогда пожалеешь. У меня была мысль предложить тебе должность офицера по науке[20], а теперь будь довольна, если станешь сиделкой в лазарете.

– Слушай, иди куда подальше и пописай на свои дилитиевые кристаллы.

5. Ты бы сделал это, если бы действительно любил меня

5.1. Сакральная жертва

Несколько недель после этого разговора я оставалась на корабле. На какое-то время я забыла о Линтере, а на «Своевольном» все, казалось, только и говорили что о новых фильмах, старых фильмах, о книгах, о событиях в Кампучии, о Ланьяресе Соделе, который там, внизу, сражался в Эритрее. Ланьярес прежде жил на орбиталище, где с друзьями играл в войну, используя кинетическое оружие. Я вспомнила, как ужаснулась, прослышав об этом. Даже при моментальной медпомощи и наркожелезах это казалось каким-то извращением, а когда я узнала, что защитных шлемов они не надевали, то решила, что ребята просто психи. Можно ведь и мозги себе вышибить. Погибнуть!

Но я думаю, они наслаждались страхом. Говорят, есть такие люди, которые наслаждаются.

Как бы то ни было, Ланьярес сказал кораблю, что хочет поучаствовать в настоящей драчке. Корабль пытался его отговорить, но ничего не вышло, и он отправил Ланьяреса в Эфиопию. Корабль следил за ним через спутник, сопровождал ракетами-разведчиками, в любую минуту – при тяжелом ранении – был готов вернуть его на орбиту. После долгих уговоров и с разрешения Ланьяреса корабль вывел изображение с ракет на один из доступных каналов, так что желающие могли понаблюдать за ним. По-моему, еще более сомнительное развлечение.

Все закончилось быстро. Дней через десять Ланьяресу это надоело, потому что ничего особенного не происходило, и корабль забрал его назад. Неудобства не пугали его, сказал он, даже доставляли некое мазохистское удовольствие, и уж конечно, тем привлекательнее после этого становилась жизнь на корабле. Но все остальное было таким скучным. Намного лучше было от души драться в пейзаже, специально для этого предназначенном. Корабль велел ему не валять дурака и отправил в Рио-де-Жанейро – пусть ведет себя там как истинный представитель культуры-мультуры. Ведь корабль, я думаю, мог бы отправить его в Кампучию, в самую гущу этой доисторической резни. Я почему-то не думаю, что Ланьяресу там понравилось бы.

Если я не была на «Своевольном», то ездила по Британии, Восточной Германии и Австрии. Корабль решил было отправить меня на несколько дней в Преторию, но мне это было невыносимо. Может быть, пошли он меня туда с самого начала, я бы не возражала, но я провела на Земле девять месяцев, и, видимо, даже мои крепкие культурианские нервы начали сдавать, а потому страна апартеида была для меня неприемлема. Несколько раз я спрашивала у корабля о Линтере, но получала только пустой формальный ответ и через некоторое время спрашивать перестала.

– Что такое красота?

– Ой, корабль, да ладно тебе.

– Нет-нет, я серьезно. У нас по этому пункту разногласия.

Я стояла на пешеходном мосту во Франкфурте-на-Майне и говорила с кораблем посредством терминала. Один или двое прохожих оглянулись на меня, но мне в этот момент было все равно.

– Ну хорошо. Красота – это нечто такое, что ускользает от определения.

– Я не думаю, что вы на самом деле в это верите. Постарайтесь быть серьезной.

– Послушайте, корабль, я уже знаю, в чем тут разногласия. Я считаю, что есть вещи, свойства которых трудно определить, но всеми они признаются красивыми и не могут быть описаны другим словом – оно лишь затуманит все, а не прояснит. Вы считаете, что красота связана с полезностью.

– Ну, более-менее.

– Так в чем полезность Земли?

– Полезность состоит в том, чтобы быть живой машиной. Она заставляет людей действовать и реагировать. Земля подошла близко к теоретическим пределам эффективности для системы, не наделенной сознанием.

– Вы говорите, как Линтер. Вот уж воистину живая машина.

– Линтер не так уж сильно ошибается, но он похож на человека, который нашел раненую птицу и держит ее уже после выздоровления, все никак не хочет признаться, что оберегает не ее, а себя. Может быть, мы больше ничего не можем сделать для Земли, и теперь пора оставить ее… улететь в данном случае придется нам, но я думаю, вы меня понимаете.

– Но вы согласны с Линтером в том, что у Земли есть некая красота, нечто эстетически позитивное, с чем не сравним ни один ландшафт Культуры?

– Да, согласен. Редко что увенчивается полным успехом. Все, что мы когда-либо сделали, – это максимизировали то, что считается добром в данный исторический период. Что бы там ни думали аборигены, нет ничего внутренне алогичного или невозможного в создании реальной, функционирующей утопии. А также в уничтожении зла при сохранении добра, или боли – при сохранении наслаждения, или страдания – при сохранении радости… Но с другой стороны, никто ведь не сказал, что вы всегда можете направлять события в нужное вам русло вообще без проблем. Мы удалили почти все зло из среды нашего обитания, но нам не удалось сохранить все добро. Правда, в среднем мы все же ушли далеко вперед, хотя кое в чем мы уступаем людям, а их среда обитания в конечном счете куда как интереснее. Это естественно.

– «Чтоб тебе жить в интересные времена».

– Именно.

– Не могу согласиться. Не вижу в этом ни полезности, ни красоты. Могу лишь сказать, что, возможно, это просто необходимый этап.

– Не исключено, что это одно и то же. Может, только небольшая временна́я проблема. Просто вы оказались здесь именно в это время.

– Как и все они.

Я повернулась и посмотрела на редких прохожих. Осеннее солнце низко стояло в небе, пыльный газовый диск кровавого, ярко-красного цвета, пометивший сытые лица этих обитателей Запада, запечатлелся на них. Я заглядывала им в глаза, но они отворачивались. Мне хотелось ухватить их за воротник, встряхнуть, закричать на них, сказать, что они поступают плохо, объяснить им, что происходит: заговоры военных, мошеннические сделки, гладкая ложь корпораций и правительств, геноцид в Кампучии… и еще сказать им, что можно совершить, как это несложно, столько можно сделать, если объединить усилия всей планеты… Но какой в этом смысл? Я стояла и смотрела на них и вдруг обнаружила, что – почти невольно – секретирую замедленность, отчего вдруг мне стало казаться, будто они двигаются медленно, дефилируют, словно актеры в фильме, спроецированные на хитроумный экран, то темный, то зернистый. «На что надеяться этим людям, корабль?» – услышала я свое неясное бормотание. Со стороны могло показаться, что я кому-то жалуюсь. Я отвернулась от них и смотрела в воды реки.

– Дети их детей умрут еще до того, как вы начнете стареть, Дизиэт. Их бабушки и дедушки моложе вас… С вашей точки зрения, для них нет надежды. Но они исполнены надежд.

– Мы что, будем использовать этих бедолаг как контрольную группу?

– Да, вероятно, мы будем вести наблюдение.

– Сидеть сложа руки и ничего не делать.

– Наблюдение – это форма делания. И мы у них ничего не забираем. Все будет выглядеть так, словно нас здесь и не было никогда.

– Не считая Линтера.

– Да, – вздохнул корабль, – не считая Мистера Проблему.

– Корабль, послушайте, но хотя бы остановить их на краю бездны мы можем? Если они нажмут-таки свои кнопки, сможем мы перехватить ракеты в полете и отправить на свалку, если они упустят свой шанс… тогда мы сможем вмешаться? Ведь тогда они отработают свое как контрольная группа.

– Дизиэт, вы знаете, что это не так. Мы ведем речь минимум о следующих десяти тысячах лет, а не о времени до начала Третьей мировой войны. Можем мы остановить их или нет – не в этом дело. Вопрос в том, имеет ли это смысл в дальней перспективе.

– Отлично, – прошептала я журчащим внизу водам Майна. – Так сколько еще детей должны вырасти под сенью ядерного гриба и, возможно, умереть в радиоактивном аду, чтобы мы уверились в правильности наших действий? Какая определенность нам нужна? Сколько нам нужно ждать? Сколько нам нужно заставлять ждать их? Кто назначил нас Богом?

– Дизиэт, – сказал корабль печальным голосом, – этот вопрос задают постоянно, со всеми вариациями, доступными нашему разуму… И это нравственное уравнение меняет условия каждую наносекунду каждого дня и каждого года, и каждый раз, когда мы находим место вроде Земли – независимо от того, какие принимаются решения, – мы приближаемся к истине. Но полной уверенности никогда нет. Полной уверенности обычно нет, даже когда вы делаете заказ в ресторане.

Последовала пауза. У меня за спиной раздавались шаги прохожих по мосту.

– Сма, – сказал наконец корабль с ноткой, похоже, разочарования в голосе, – в радиусе сотни световых лет я самое умное существо, умнее других в миллионы раз… но даже я не могу предсказать, куда попадет бильярдный шар в снукере после шести столкновений.

Я фыркнула, едва удержавшись от смеха.

– Ну, – сказал корабль, – вам, пожалуй, надо двигаться.

– Да?

– Один прохожий сообщил в полицию, что женщина на мосту разговаривает сама с собой и смотрит в воду. К вам приближается полицейский, вероятно уже прикидывающий, холодна ли вода, а потому, думаю, вам лучше повернуть налево и побыстрее уйти до его прихода.

– Вы правы, – сказала я и, покачав головой, двинулась в надвигающиеся сумерки. – Смешной старый мир, правда, корабль? – сказала я скорее себе, чем ему.

Корабль не ответил. Подвесной мост, хотя и большой, откликался на мои шаги, шевелился подо мной, словно некий чудовищный и неловкий любовник.

5.2. В пути не требуется

Снова на корабле.

На несколько часов «Своевольный» оставил в покое снежинки и по просьбе Ли принялся собирать другие образцы.

Впервые увидев меня на корабле, Ли подошел, прошептал:

– Пригласи его посмотреть «Человека, который упал на землю»[21], – и тишком-молчком удалился.

Когда мы встретились в следующий раз, он сказал, что до этого не видел меня и, вероятно, у меня галлюцинации, если я считаю, что мы уже виделись. Отличный способ приветствовать друга и поклонника – заявляя, что он нашептывал тебе загадочные послания…

И вот… в одну безлунную ноябрьскую ночь в темноте над Таримским бассейном…

Ли устраивал вечеринку.

Он все еще пытался стать капитаном «Своевольного», но его представления об иерархии и демократии, казалось, перепутались: он считал, что лучший способ занять пост шкипера – заставить всех нас проголосовать за него. Так что вечеринка была частью его предвыборной кампании.

Мы сидели в нижнем ангаре в окружении наших «железок». Собралось около двухсот человек. Присутствовали все, кто оставался на корабле, а многие ради такого случая прибыли с планеты. Ли рассадил нас за тремя гигантскими столами, каждый двухметровой ширины, а в длину – метров двадцать. Он настаивал на том, что столы должны быть настоящими – со стульями, карточками для приглашенных и так далее. Корабль неохотно украл с земли небольшую секвойю и, поработав столяром и резчиком, изготовил столы и все к ним прилагающееся. Чтобы компенсировать впоследствии украденное, он в своем верхнем ангаре посадил несколько сотен дубов, используя в качестве растительной материи имевшуюся в его хранилище биомассу. Корабль собирался до отлета пересадить молодые деревца на Землю.

Когда все мы расселись и начался разговор – я сидела между Рогерс и Гемадой, – свет потихоньку стал гаснуть, и наконец прожектор высветил возникшего из темноты Ли. Кто прилип к спинке стула, а кто вытягивал шею, разглядывая его.

Смеху было много. Ли, с его зеленоватой кожей и заостренными ушами, был облачен в скафандр в стиле «Космической одиссеи – 2001», с зигзагообразной серебристой нашивкой на груди (как он сказал мне потом, пришпиленной микрозаклепками). Позади струился длинный красный плащ-накидка. В согнутой левой руке он держал шлем, а правой сжимал световой меч из «Звездных войн». Корабль, конечно же, сделал ему настоящий.

Ли уверенным шагом прошел во главу среднего стола, взобрался на стул, оттуда шагнул на блестящую полированную поверхность столешницы и двинулся по ней между сверкающими приборами (серебро было взято на время из запертой и забытой кладовки дворца на одном из озер Индии, им не пользовались полвека, и его предполагалось вернуть вычищенным на следующий день… как и все обеденные приборы, взятые на ночь у султана Брунея – без разрешения), минуя накрахмаленные белые салфетки (с «Титаника» – они тоже будут выстираны и возвращены на дно Атлантики), обходя сверкающее стекло (эдинбургский хрусталь, извлеченный на несколько часов из трюма сухогруза в Южно-Китайском море, направляющегося в Иокогаму) и канделябры (из награбленного добра, брошенного на дно озера неподалеку от Киева – судя по мешкам, отступающими нацистами; они тоже подлежали возвращению после абсурдного орбитального путешествия), и наконец оказался в центре среднего стола, метрах в двух от того места, где сидели я, Рогерс и Гемада.

– Дамы и господа! – закричал Ли, раскинув руки: в одной – шлем, а в другой – ярко вибрирующий меч. – Земная еда! Ешьте!

Он принял театральную позу – острие меча упер в стол, смерил напыщенным взглядом его сверкающее лезвие и встал на одно колено. Либо корабль манипулировал своим силовым полем, либо у Ли под скафандром была антигравитационная система, потому что он безмолвно воспарил над столом и стал двигаться вдоль него (не меняя позы) к дальнему концу, где элегантно опустился и сел на место, которым раньше воспользовался как ступенькой. Последовали жидкие аплодисменты и редкие выкрики.

Тем временем из лифта появились десятки автономников и управляемых поддонов с едой.

Мы принялись обедать. Еда была исключительно земной кухни, хотя с планеты ничего не было взято, – все вырастил корабль, но ни один земной гурман не ощутил бы разницы между изделиями корабля и земной пищей. Насколько я поняла, Ли, составляя карту вин, воспользовался «Книгой рекордов Гиннесса». Корабельные копии вин были настолько хороши (как сказали), что сам корабль не отличил бы их от подлинников.

Мы чавкали и булькали, поглощая разносоставные, но относительно традиционные блюда, болтали и валяли дурака, спрашивая себя, есть ли у Ли еще какие-нибудь сюрпризы; все это разочаровывало своей обычностью. Ли обходил столы, спрашивая, нравится ли нам еда, доливая вино в стаканы, предлагая попробовать новые блюда, говоря, что рассчитывает на наши голоса в день выборов и увиливая от неудобных вопросов о Первой директиве[22].

Наконец, позднее, может быть, позднее на десяток блюд, когда все, отяжелевшие, довольные, раздобревшие, сидели, попивая бренди и виски, мы были осчастливлены предвыборной речью Ли и… лакомым блюдом, какого еще не пробовали культурианцы.

У меня немного кружилась голова. Ли появился с громадными гаванскими сигарами, я взяла одну и позволила себе отдаться во власть дурмана. Я сидела, сосредоточенно посасывая толстый конец сигары, окруженная облаком дыма, спрашивая себя, что такого находят аборигены в табачном кайфе, но в остальном чувствовала себя превосходно. В это время Ли шарахнул по столу рукояткой своего светового меча, потом вскарабкался на стол – туда, где стоял его столовый прибор (одна из тарелок султана разбилась, но я подозреваю, что корабль сумел ее восстановить). Свет погас – остался один прожектор, высветивший Ли.

Я встряхнулась, чтобы прогнать сонливость, и загасила сигару.

– Дамы и господа[23], – сказал Ли на вполне сносном английском, а потом перешел на марейн. – Я собрал вас сегодня вечером, чтобы поговорить о Земле и о том, что следует с ней делать. Выскажу вам свои надежды и пожелания. Они заключаются в том, чтобы, выслушав меня, вы приняли тот единственно возможный образ действий, что я предлагаю… но прежде всего позвольте сказать несколько слов о себе.

Ли под свистки и выкрики нагнулся, чтобы взять свой стакан с бренди. Осушив стакан, бросил его через плечо. Наверно, где-то там, в темноте, его подхватил автономник, потому что звука разбивающегося стекла я не услышала.

– Прежде всего, – Ли потер подбородок и разгладил длинные волосы, – кто я такой? – Он проигнорировал нестройные выкрики «полный кретин» или что-то в этом роде и продолжил: – Я Грайс-Тантапса Ли Брейс ’ндейн дфм Сионе. Мне сто семнадцать лет, но я умен не по годам. В Контакте я всего шесть лет, но за это время испытал многое, а потому по контактным делам могу говорить сравнительно авторитетно. Я – продукт цивилизации, тысяч на восемь лет опережающей стадию развития планеты, что находится под нашими ногами. – (Выкрики: «Что-то не видно доказательств, а?» и т. п.) – Я могу назвать своих предков по имени за все эти восемь тысяч лет, а если мы обратимся к первым проблесками сознания у представителей моей цивилизации, нам придется вернуться, – («В прошлую неделю?» – «Познакомимся с твоей матушкой?»), – на десятки тысяч поколений назад.

Тело мое, конечно, изменилось, настраиваясь на максимальную эффективность с точки зрения выживаемости и получения удовольствий, – («Не волнуйся, это не заметно»), – и я передам эти изменения моим детям так же, как я сам унаследовал их. – («Пожалуйста, Ли, мы же только что поели».) – Мы переделали себя так же, как мы сделали наши машины. Мы с полным основанием можем заявить, что являемся преимущественно плодами собственного труда.

Однако в своей голове, в буквальном смысле в своей черепной коробке, в своих мозгах я потенциально так же глуп, как новорожденный ребенок в самой обездоленной части Земли. – Он сделал паузу, улыбнулся, дождался, когда смолкнут выкрики. – Мы становимся тем, что мы есть, благодаря приобретаемому опыту и тем вещам, которым нас обучают, – иными словами, благодаря нашему воспитанию, а кроме того, мы такие, какие есть, потому что наследуем общий облик, присущий панчеловеческому виду, более конкретные черты, ассоциируемые с метавидом Культуры, и точный генетический набор от наших родителей, включая и все эти замечательные подправленные штучки. – («Ты подправь свои штучки, приятель».)

Таким образом, если я могу заявить о своем нравственном превосходстве над теми, кто обитает там, внизу, под толстыми слоями атмосферы, то это благодаря моему воспитанию. Мы и в самом деле выросли правильно, тогда как они прижаты, обтесаны, сдавлены, превращены в карликовые деревца. У них убожество, тогда как у нас – точно сбалансированное удовлетворение на грани излишества. Культура могла позволить мне реализовать мой личный потенциал. А потому, плохо ли, хорошо ли, но я удовлетворен.

Взвесьте мою мысль. Я полагаю, что, как и каждый из присутствующих здесь, чистосердечно могу назвать себя средним культурианцем. Конечно, нас приняли в Контакт, а потому мы проявляем больше интереса к путешествиям и встречам с людьми, чем остальные культурианцы, но в целом любой из нас, взятый наугад, может вполне адекватно репрезентировать Культуру. Я предоставляю вашему воображению выбрать, кто, по вашему мнению, может адекватно представлять Землю.

Но вернемся ко мне. Я богат и беден, как и любой представитель Культуры (я использую эти слова, потому что хочу сравнить наше нынешнее состояние с тем, что есть на Земле). Я богат. Пока я как в клетке на борту этой посудины, у которой нет ни капитана, ни лидера, мое богатство может быть не очень заметно, но среднему землянину оно показалось бы громадным. Дома я владею частью очаровательного и прекрасного орбиталища, которое любому землянину покажется очень чистым и безлюдным. Я имею неограниченный доступ к бесплатной, быстрой, безопасной и абсолютно надежной транспортной системе. Я живу в одном из крыльев громадного семейного дома среди многих гектаров великолепных садов. У меня есть летательный аппарат, катер, немало верховых афоресов в большой конюшне[24], я даже могу пользоваться тем, что эти люди назвали бы космическим кораблем, а кроме того, у меня большой выбор крейсеров глубокого космоса. Как уже сказано, сейчас я, состоя в Контакте, ограничен в своих возможностях, но конечно, я могу в любой момент оставить службу и через несколько месяцев оказаться дома, где меня ждут еще две сотни лет беззаботной жизни. И все это за так. Я не должен делать ничего, чтобы иметь все это.

Но в то же время я беден. Я ничем не владею. Как каждый атом моего тела когда-то был частью чего-то, даже частью самых разных вещей, и так же как элементарные частицы сами по себе были частью чего-то другого, прежде чем соединились в атомы, которые составили тот великолепный образец физических и умственных способностей, столь внушительно стоящий теперь перед вами… да, благодарю вас… и точно так же, как каждый атом моего существа потом станет частью чего-то другого… в первую очередь звезды, потому что именно так предпочитаем мы хоронить наших мертвецов… и опять, все, что окружает меня, от пищи, которую я ем, и напитков, которые я пью, и фигурок, которые я вырезаю, и дома, в котором я живу, и одежды, которую я ношу с таким изяществом… до модуля, на котором я достигаю родного орбиталища, и звезды, которая согревает меня, они все там скорее когда я там, чем потому что я там. Все эти вещи могут быть востребованы мной, но в этом смысле я лишь случайно оказался самим собой, и они могут быть востребованы кем угодно другим, кто этого только пожелает. Я категорически не владею ими.

На Земле же дела обстоят иначе. На Земле большая часть населения гордится своей замечательной экономической системой, надежность и всеохватность которой почти что заставляет вспомнить их ограниченные и ограничивающие представления либо о термодинамике, либо о Боге. Вся пища, удобства, энергия, жилища, пространство, топливо и средства к существованию – все это естественно и просто устремляется прочь от тех, кто в них более всего нуждается, к тем, кто нуждается в них менее всего. На практике для получателя всех этих благ в таких количествах дело нередко заканчивается смертью, хотя может потребоваться много лет и поколений, чтобы последствия этого дали о себе знать.

Пресечь на глубинном уровне эту непотребную и отвратительную пародию на разумные человеческие отношения было практически невозможно на такой навозной куче, как Земля, столь убогой в плане генетического разнообразия на глубинном уровне и в плане философского выбора – на уровне, более доступном нам. Становится очевидно – в рамках той извращенной логики, что присуща этому виду и процессу, который он инициировал, – что лишь одним способом должно поступать с системой, которая вполне может еще более ухудшить ситуацию, так что условия жизни на Земле станут еще менее приемлемыми. Этот способ – принять землян такими, каковы они есть, и вступить с ними в соревнование!

А теперь, без учета того обстоятельства, что, с точки зрения землян, социализм страдает губительным свойством – выставлять наружу внутренние противоречия, лишь когда вы пытаетесь использовать его в качестве дополнения к собственной глупости (в отличие от капитализма, который, опять же с точки зрения землян, счастливым образом с самого начала поставил эти противоречия себе на службу), скажем вот что: поскольку свободное предпринимательство возникло первым и определило правила игры, оно всегда будет минимум на шаг опережать своих конкурентов. Таким образом, если Советская Россия тратит огромное количество времени и усилий на то, чтобы создать такого вдохновенного безумца, как Лысенко, Запад может устроить все так, что даже самый тупой фермер поймет: разумнее сжечь зерно, растопить масло и смыть остатки своих перетертых овощей невыпитым вином, чем предоставить все это для потребления.

И заметьте, что даже если наш мифический мужлан решит продать все это или даже отдать – у землян есть в запасе еще более губительный трюк: они показывают вам, что эти продукты все равно не нужны! Они не накормят самых обездоленных: последнего из неприкасаемых Прадеша, дарфурского кочевника, крестьянина из Рио-Бранко! На Земле продуктов уже более чем достаточно, чтобы каждый землянин питался ежедневно! Эта истина, по идее, должна так потрясти основы, что непонятно, почему угнетенные земляне не восстали в пламени и гневе еще вчера! Но они этого не делают, потому что заражены мифом о своекорыстном прогрессе или ядом религиозного послушания: они либо хотят карабкаться вверх и срать на всех остальных, либо даже благодарны так называемым старшим братьям за внимание, когда те срут на них!

Я пришел к выводу, что это пример отвратительного и блаженно невежественного использования силы и преимуществ… или невероятной глупости.

Итак. Предположим, что мы дадим о себе знать этому идиотскому булыжнику. Что произойдет? – Ли распростер руки и оглядел нас. Делал он это достаточно долго, так что некоторые даже начали отвечать ему, но тут он завопил: – Я вам скажу что! Они нам не поверят! Ах, значит, у нас есть подвижные карты галактики, выверенные до миллиметра, в коробочке размером с кусочек сахара; значит, мы делаем орбиталища и кольца и пересекаем галактику всего за год, изготовляем мельчайшие бомбы, которые могут уничтожить их планету… – Ли ухмыльнулся, позволил одной своей руке безвольно упасть. – Ничего. Эти люди ждут путешествий во времени, телепатии, передачи материи. Да, мы можем сказать: «Что ж, мы владеем – в очень ограниченной степени – способностью предвидения посредством использования антивещества на границе энергетической сетки, что позволяет почти на миллисекунду заглянуть в…», или «Что ж, обычно мы тренируем свой разум на манер, не вполне схожий с естественным телепатическим контактом, но вы посмотрите на эту машину… Что ж, если вы вежливо попросите…», или «Что ж, перемещение не совсем передача материи, но…»[25] Они обсмеют нас в здании ООН. Особенно когда обнаружат, что мы еще не выбрались за пределы нашей родной галактики, если не считать Магеллановых облаков, по их выражению, но я сомневаюсь, что они будут их считать. И в любом случае, что представляет собой Культура как общество в сравнении с тем, чего ожидают они? Они ожидают капиталистов в космосе. Или империю. Либертарианско-анархистскую утопию? Равенство? Свободу? Братство? Это не столько старомодный, сколько неприемлемый бред. Их перекошенные мозги увели их на исчезающе глупую, тупиковую дорожку, в сторону от главного направления социальной эволюции, и мы, возможно, более чужды им, чем они способны это понять.

Итак, корабль полагает, что мы должны сидеть и наблюдать это стадо геноцидствующих клоунов еще несколько тысячелетий? – Ли покачал головой и погрозил пальцем. – Я так не думаю. У меня есть идея получше, и я проведу ее в жизнь, как только стану капитаном. А пока, – он поднял руки и хлопнул ими, – сладкое.

Снова появились автономники и подносы, неся большие дымящиеся чаши с мясом. Ли наполнил несколько ближайших к нему бокалов, приглашая всех сделать то же самое, по мере того как разбиралось последнее блюдо. Раньше я почти до упора заполнила свой желудок сырами, но после этой речи, похоже, освободилось немного места. Все же я была рада, что желудок у меня небольшой. Запах мяса был довольно приятен, но мне почему-то подумалось, что это не земное блюдо.

– Разве мясо – сладкое? – спросила Рогерс, принюхиваясь к запаху от чуть дымящейся чаши. – Но запах и в самом деле сладковатый.

– Черт, – сказала Тел Гемада, наклонившись над своей чашей. – Я знаю, что это такое…

– Дамы и господа, – сказал Ли, стоя с чашей в одной руке и серебряной вилкой в другой. – Чуточку земного вкуса… нет, более того: шанс поучаствовать в беспорядочной жизни на этой убогой провинциальной планетке, причем для этого даже не нужно покидать своего стула или пачкать туфли. – Он наколол на вилку кусок мяса, положил себе в рот, пережевал, проглотил. – Человечина, дамы и господа; кулинарное изделие из мышц hom. sap… как я подозреваю, догадались лишь немногие. На мой вкус, чуть сладковато, но вполне приемлемо. Угощайтесь.

Я потрясла головой. Рогерс фыркнула. Тел положила ложку. Пока Ли продолжал, я попробовала его необычное блюдо.

– Я попросил корабль взять несколько клеток от разных людей на Земле. Конечно, без их ведома. – Он махнул своим мечом в сторону стола у нас за спиной. – Большинство из сидящих там будут есть тушеного Иди Амина или генерала Пиночета в соусе чили; здесь, в середине, у нас выбор: клецки из генерала Стреснера либо гамбургеры из Ричарда Никсона. Остальные едят сотэ из Фердинанда Маркоса и кебаб из шаха Ирана. Кроме того, в качестве добавки может быть подано фрикасе из Ким Ир Сена, вареный генерал Видела и Ян Смит в бобовом соусе… все превосходно, все приготовлено великолепным – хотя и не имеющим достойного руководителя – шеф-поваром, внутри которого мы сидим. Ешьте! Угощайтесь!

Мы принялись есть – большинству из нас это казалось забавным. Один или двое сочли, что идея слишком уж экстравагантна; некоторые напустили на себя скучающий вид, потому что полагали – Ли нужно поставить на место, а не соучаствовать в его глупостях; а некоторые просто наелись так, что уже не лезло. Но большинство присутствующих смеялись и ели, обсуждая вкус и строение ткани.

– Если бы они могли увидеть нас сейчас, – хихикнула Рогерс. – Каннибалы из далекого космоса!

Когда мы почти закончили, Ли снова взгромоздился на стол и хлопнул в ладони над головой.

– Слушайте! Слушайте! Вот что я сделаю, если вы выберете меня капитаном! – Гул постепенно замер, но все еще оставалось немало разговоров и смеха. Ли возвысил голос. – Земля – это глупая и скучная планета. Если же нет, то она слишком неприятна, чтобы ей позволить существовать! Черт их возьми – с этими людьми что-то не так! Они перешагнули черту искупления и надежды. Они не очень умны, они невероятно фанатичны и немыслимо жестоки и к своим собственным собратьям, и к любым другим видам, которые имеют несчастье попасть в сферу их досягаемости, а сегодня это практически вся обитающая там живность, и они медленно, но решительно просирают всю планету… – Ли пожал плечами и на мгновение на лице его появилось агрессивное выражение. – Планету не особенно привлекательную или примечательную из числа пригодных для жизни, но все же это планета довольно красивая, и принцип сохраняется. Пусть она будет пугающе тупой или величественно злой, я полагаю, иметь дело с этим неоспоримо невротичным и клинически нездоровым видом можно только одним способом, а именно уничтожить эту планету!

Ли оглядел сидящих за столом, полагая, что ему возразят, но никто не повелся на эту наживку. Те из нас, кто не слишком отвлекся на выпивку, наркотики и друг друга, просто сидели, снисходительно улыбаясь, и ждали, какую следующую безумную идею выскажет Ли. Он продолжил:

– Да, я знаю, что кому-то из вас это может показаться крайней мерой, – (крики: «нет-нет», «на мой взгляд, это слишком мягко», «тряпка» и «да, спалим их в жопу»), – и, что более важно, ужасно грязной, но я обговорил это с кораблем, и он сказал мне, что наилучший, с моей точки зрения, метод, вообще-то, довольно изящен и крайне эффективен.

Нам нужно только уронить черную микродыру в центр планеты. Все очень просто. Все чистенько-аккуратно, никаких вам жутких вульгарных вспышек, а если мы сделаем все правильно, то остальная часть солнечной системы останется в целости и сохранности. Это будет происходить дольше, чем перемещение нескольких тонн антивещества в ядро, но тут есть и преимущество – у людей будет время поразмыслить над своими ошибками, а их мир тем временем станет исчезать у них под ногами. В конечном счете у нас останется нечто размером с крупную горошину на той же орбите, что и Земля, и небольшой объем рентгеновского загрязнения от метеоритного материала. Даже Луна сможет остаться на своем месте. Довольно необычная планетарная подсистема, но, если говорить о масштабе, вполне подходящий монумент или памятник, – (тут Ли улыбнулся мне; я подмигнула в ответ), – одному из наиболее недееспособных булыжников, уродующих лик нашей благородной галактики.

А не можем ли мы просто очистить это место каким-нибудь вирусом? – спросите вы. Нет. Это правда, что земляне пока не нанесли значительного ущерба своей планете – на расстоянии она все еще выглядит довольно неплохо, – и все же это место загрязнено. Даже если мы сотрем человеческую жизнь с этого булыжника, люди будут взирать на него сверху, содрогаясь при мысли о недалеких, но полных самоуничтожительного рвения монстрах, которые прежде обитали на его поверхности. Однако даже воспоминаниям затруднительно проникнуть в центр черной дыры.

Ли упер кончик светового меча в столешницу и оперся на рукоять. Дерево вспыхнуло и загорелось, повалил дым; меч опускался все глубже. Ли вытащил меч из столешницы, сунул его в ножны и повторил свой маневр, пока кто-то заливал вином горящее дерево. («У них разве были ножны? – недоуменно спросила Рогерс. – Я думала, они просто выключались…») Вокруг Ли театрально поднимался пар и дым, а он серьезно и искренно смотрел на нас.

– Дамы и господа, – с мрачным видом произнес он, – это, я полагаю, единственное решение. Геноцид, чтобы покончить со всеми видами геноцида. Мы должны уничтожить планету, чтобы спасти ее. Если вы удостоите меня чести, выбрав вашим правителем, дабы я мог служить вам, я предприму действия для немедленного воплощения этого плана в жизнь, и вскоре Земля со всеми ее проблемами прекратит существование. Спасибо.

Ли поклонился, повернулся, сошел со стола и сел.

Те, кто слушал, захлопали, и в конечном счете к аплодисментам присоединились все. Оставалось несколько довольно неуместных вопросов вроде аккреционных дисков, лунных приливных сил и сохранения углового момента, но когда Ли в меру сил ответил на них, Рогерс, Тел, Джибард и я подошли к нему, вскинули на руки, пронесли вдоль стола в нижнюю жилую зону и бросили в бассейн. Световой меч с шипением погас, но в любом случае вряд ли корабль собирался оставлять в руках Ли что-то настолько опасное.

Мы закончили веселье ранним утром на безлюдном берегу Западной Австралии, омывая свои отяжелевшие животы и захмелевшие от вина головы в медленно набегающих на берег волнах Индийского океана или греясь на солнышке.

Именно это я и делала: лежала на песке и слушала Ли, на котором еще оставались капли воды из бассейна, – он говорил мне о том, какая это была великая мысль – взорвать всю планету (или свести ее на нет). Я слушала, как люди плещутся в воде, и старалась не обращать внимания на Ли. Потом я задремала, но меня разбудили – предложили поиграть в прятки среди скал. А потом мы сели в кружок и перекусили.

Попозже Ли вынудил нас сыграть в еще одну игру – догадайтесь, какого рода. Каждый из нас должен был придумать по одному слову для описания человечества, человека как вида. Некоторые решили, что это глупо, и принципиально отказались, но большинство стало играть. Были такие предложения, как «скороспелое», «обреченное», «убийственное», «бесчеловечное» и «пугающее». Большинство из тех, кто побывал на планете, попали под влияние земной пропаганды, потому что мы предлагали слова вроде «пытливое», «честолюбивое», «агрессивное» или «быстрое». Сам Ли предложил использовать слово «МОЕ!», но потом кто-то решил спросить у корабля. Тот посетовал, что его ограничивают всего одним словом, потом сделал вид, что задумался, и наконец предложил «легковерное».

– Легковерное? – спросила я.

– Да, – ответил дистанционный автономник. – Легковерное и фанатичное.

– Но это два слова, – сказал Ли.

– Я же вам не хер собачий, а космический корабль. Мне разрешено мошенничать.

Я улыбнулась и легла. Вода посверкивала, небеса, казалось, звенели светом. А вдалеке черный треугольник – или два – очерчивали периметр поля, которое корабль подвел под плещущееся синее море.

6. Нежелательный инопланетянин

6.1. Потом ты скажешь мне спасибо

Декабрь. Мы заканчивали дела, подбирали хвосты. На корабле царила атмосфера усталости. Люди, казалось, стали как-то тише. Я не думаю, что дело было в утомлении. Я думаю, это был эффект осознанной реальности, дистанцирования; мы пробыли там достаточно долго, чтобы преодолеть первоначальное очарование, медовый месяц новизны и удовольствия. Мы начинали видеть Землю в целом – не как объект работы и поле для исследования. А когда мы стали смотреть на нее по-новому, она сделалась и менее насущной, и более впечатляющей: кусок литературы, нечто, зафиксированное в архивах и более нам не принадлежащее, капелька знания, уже поглощенная безбрежным океаном опыта Культуры.

Даже Ли успокоился. Он провел выборы, но лишь несколько человек снизошли до голосования, да и то лишь чтобы сделать ему приятно. Разочарованный Ли объявил себя капитаном корабля в изгнании (что это, я так никогда и не поняла), и на том вопрос был закрыт. Он стал делать ставки против корабля по результатам лошадиных скачек, игр с мячом и футбольных матчей. Вероятно, корабль ему подыгрывал, потому что в конце концов он задолжал Ли огромную сумму денег. Ли настаивал на получении выигрыша, так что корабль изготовил для него чистейшей воды алмаз размером с кулак. Корабль сказал, что этот алмаз принадлежит Ли. Подарок. Он может владеть им. (Ли вскоре потерял интерес к алмазу и часто оставлял его в местах общего пользования. Я не меньше двух раз спотыкалась о него. Наконец Ли попросил корабль оставить алмаз на орбите вокруг Нептуна, когда мы будем выходить из системы; шутка.)

Я совершила свое Большое путешествие, как и большинство других членов экипажа, проводя по одному-два дня в разных городах и местах, которые хотела увидеть. Я наблюдала рассвет с вершины пирамиды Хеопса и закат с вершины скалы Айерс-Рок. Я смотрела, как нежится на солнце и играет прайд львов в Нгоронгоро, как отваливаются плиты айсбергов от шельфового ледника Росса. Я видела кондоров в Андах, овцебыков в тундре, белых медведей на полярном льду и ягуаров, крадущихся в джунглях. Я каталась на коньках по Байкалу, ныряла с Большого Барьерного рифа, прогуливалась по Великой Китайской стене, каталась в лодке по озерам Дал и Титикака, восходила на гору Фудзи, спускалась на муле в Большой Каньон, нанимала гондолу в Венеции в холодный зимний туманный день под небом, которое казалось мне старым, усталым и изношенным.

Я знаю, что некоторые из нас посещали руины храма Ангкор-Ват; безопасность им гарантировал корабль, его автономники и ножевые ракеты… Но меня там не было. Не смогла я посетить и Поталу, хотя мне этого хотелось.

Впереди нас ждали несколько месяцев отдыха на орбиталище в скоплении Трохоас – обычное дело после пребывания в таких местах, как Земля. Я, конечно, на какое-то время была не в состоянии вести еще какие-либо исследования – чувствовала себя изможденной: спала по пять-шесть часов в день, видела тяжелые сны, словно давление искусственно втиснутой мне в голову информации, начиная с инструктажа – в сочетании со всеми моими личными переживаниями, – оказалось для меня непосильным; и когда я переставала себя контролировать, она начинала утекать.

Мой спор с кораблем закончился в его пользу. Земля ставилась под наблюдение – я проиграла. Даже выжидательная позиция – сидеть сложа руки, пока не грянет конец света, – была отвергнута. Я возражала кораблю на общем собрании, но не смогла убедить даже своих коллег. «Своевольный» передал сведения на «Плох для дела» и остальные Разумы – но я думаю, просто чтобы не обижать меня. Что бы я ни говорила, на исход дела это не влияло. А потому я занималась музыкой, совершила свое Великое путешествие и много спала.

Закончив путешествие, я попрощалась с Землей на скалах холодного, обдуваемого ветрами Санторини, глядя на его разрушенную кальдеру; я смотрела туда, где кроваво-красное солнце встречалось со Средиземным морем. Остров багровой плазмы погружался в виноцветное море. Слезы текли у меня из глаз.

Поэтому я не испытала ни малейшего удовольствия, когда корабль попросил меня еще раз спуститься на Землю.

– Но я не хочу.

– Я прекрасно понимаю. Но я обещал Линтеру, что попрошу вас, а ему очень хотелось встретиться с вами, прежде чем мы снимемся с орбиты.

– Но зачем? Что он от меня хочет?

– Он не сказал. У меня был с ним короткий разговор. Я послал автономника сообщить ему, что мы скоро улетаем, но он ответил, что будет говорить только с вами. Я сказал ему, что попрошу вас, хотя не могу ничего гарантировать… но он был как кремень – только вы. Со мной он не стал говорить. Ну что делать? Такова жизнь. Ладно, не беспокойтесь. Я ему скажу, что вы не хотите… – Маленькая машина направилась было прочь, но я остановила ее:

– Нет-нет, подождите. Хорошо, я спущусь, черт побери. Где? Где он хочет со мной встретиться?

– В Нью-Йорке.

– Только не это.

– Слушайте, это же интересное место. Вам там понравится.

6.2. Точный характер катастрофы[26]

Экспедиционный корабль Контакта – это машина. В Контакте на протяжении почти всего тридцатилетнего срока вашей службы вы живете внутри одной или нескольких таких машин, да еще во многих всесистемных кораблях. Я отслужила уже лет пятнадцать и успела побывать на трех экспедиционных кораблях; «Своевольный» к тому моменту, когда мы обнаружили Землю, был моим домом в течение всего одного года, но предыдущий корабль тоже был класса «Эскарп». Так что к жизни в машине я была привычна. Но я никогда не чувствовала себя настолько в плену у машин, настолько спеленатой, связанной по рукам и ногам, как после часа пребывания в Большом Яблоке – Нью-Йорке.

Не знаю, в чем было дело – в уличных пробках, шуме, толпе, устремляющихся ввысь зданиях или прямоугольной сетке улиц (я хочу сказать, что в жизни не слышала о всесистемном корабле, который устроил бы свою жилую зону так упорядоченно, как устроен Манхэттен) или всем вместе, но мне не понравилось. И вот промозглым субботним вечером в большом городе на Восточном побережье, в самый разгар рождественского шопинга, я в одиннадцать часов сидела в маленьком кафе на 42-й улице и ждала, когда закончится фильм.

Что хотел доказать этим Линтер? Сходить на «Близкие контакты третьей степени» в седьмой раз… Я посмотрела на часы, выпила кофе, заплатила и вышла, затянув потуже пояс тяжелого шерстяного пальто, надев перчатки и поправив шляпку. На мне были брюки в обтяжку и кожаные сапожки до колена. Я оглядывалась на ходу, и холодный ветер обдувал мне лицо.

Что по-настоящему доставало меня, так это предсказуемость. Все и в самом деле было похоже на джунгли. Осло, сад камней? Париж, цветник с беседками, тенистыми местами и вставными челюстями шлакобетонных гаражей? Лондон с его застоялым воздухом, полузапущенный, кое-как модернизированный музей? Вена, чопорный вариант Парижа, высокие крахмальные воротники, Берлин, долгая вечеринка в саду среди руин причудливого склепа? И наконец, Нью-Йорк – пресловутые джунгли; пропитанные заразой, вздымающиеся, кишащие жизнью джунгли; повсюду громадные колонны, пронзающие тучи, но опирающиеся на гнилье, разложение и роение; сталь на камне, стекло, закрывающее солнце; олицетворение живой машины корабля.

Я шла по улицам, ошеломленная и испуганная. Достаточно было нажать кнопку на терминале, и «Своевольный» прислал бы помощь или экстренно перебросил меня отсюда, но мне все же было страшновато. Я еще никогда не бывала в таком ужасном месте. Я шла вверх по 42-й улице, осторожно пересекла Шестую авеню и пошла к кинотеатру.

Наружу парами и группами выходили люди, разговаривали, поднимали воротники, быстро двигались, обняв друг друга за талию, чтобы поскорее найти теплое место, или останавливались в ожидании такси. Дыхание клубилось в воздухе перед ними; они двигались от огней космического корабля на экране к огням вестибюля и затем к огням урчащих автомобилей. Линтер вышел одним из последних: он, казалось, похудел и побледнел со времени нашей встречи в Осло, но был ярче, живее. Он помахал рукой и подошел ко мне, застегивая свое бежевое пальто, достал перчатки, чмокнул меня в щеку.

– Ну, привет. Ты замерзла. Уже поела? Я голоден. Хочешь есть?

– Привет. Мне не холодно. И есть я не хочу, но я пойду с тобой и буду смотреть, как ешь ты. Как поживаешь?

– Отлично. Отлично. – Он улыбнулся.

Выглядел он не слишком хорошо, хотя и лучше, чем – насколько я помнила – раньше. Но в этом громадном городе он казался каким-то неухоженным и голодным. Видимо, повлияла быстрая, нервная, напряженная городская жизнь.

Он потянул меня за руку:

– Идем прогуляемся. Я хочу прогуляться.

– Хорошо.

Мы пошли по тротуару. Суета, толкотня, вся эта реклама, огни, грохот, запахи, белый шум их существования, центр всего земного бизнеса. Как они это выносят? Нищенки, психопаты, заглядывание в глаза, карикатурная тучность, холодная блевотина закоулков и капли крови на бордюрном камне; и вся эта реклама, слоганы, витрины и картинки, мигающие и яркие, умоляющие и повелительные, льстивые и требовательные, – призывы на языке светящегося газа и накаленных проводов.

Этот город был душой машины, этологическим эпицентром, планетарной нулевой точкой их коммерческой энергии. Я почти чувствовала ее – она, словно через взорванные дамбы, проливалась стеклянными реками из этих вечно бодрствующих башен, сделанных из темноты и света, пронзающих снежно-темное небо.

«Мир на Ближнем Востоке?» – спрашивали газеты. Лучше отпразднуйте коронацию Бокассы; снято лучше.

– У тебя есть терминал? – спросил Линтер. Голос его прозвучал взволнованно.

– Конечно.

– Выключи его, – сказал он, подняв брови. Внезапно он стал похож на ребенка. – Пожалуйста, я не хочу, чтобы корабль это слышал.

Я хотела сказать ему, что корабль вполне мог начинить жучками каждую его волосинку, но не сделала этого, а повернула брошку терминала в режим ожидания.

– Ты видела «Близкие контакты»? – спросил Линтер, наклонясь ко мне. Мы шли в направлении Бродвея.

Я кивнула:

– Корабль показывал, как делалось это кино. Мы увидели промокопию раньше всех.

– Ну да, конечно. – На нас натыкались люди, нахохлившиеся в своих теплых одеждах, каждый сам по себе. – Корабль сказал, что ты скоро улетаешь. Ты рада?

– Да, рада. Не думала, что так будет, но рада. А ты? Ты рад остаться?

– Что-что?

Мимо пронеслась полицейская машина, потом другая. Завыли сирены. Я повторила то, что сказала. Линтер кивнул и улыбнулся мне. Мне показалось, что его дыхание чем-то пахнет.

– О да, – кивнул он. – Конечно.

– Знаешь, я по-прежнему считаю, что ты делаешь большую глупость. Ты еще пожалеешь.

– Нет-нет, я так не думаю. – Голос его звучал уверенно. Он не смотрел на меня, а шел рядом со мной по улице, высоко держа голову. – Я так вовсе не думаю. Я думаю, что буду здесь очень счастлив.

Счастлив здесь. В этом громадном холодном городе среди обманчивого неонового тепла, где попрошайничают грязные пьяницы и наркоманы, а бездомные ищут решетку люка потеплее и картонную коробку потолще. Хотя то же самое я видела в Париже и Лондоне, но здесь, казалось, все было еще хуже. Закутавшись, как мародер, в роскошные одежды, направляешься из магазина, где у тебя было свидание, к урчащему у тротуара «роллс-ройсу», «мерседесу» или «кадиллаку», а какой-нибудь бедолага лежит всего в плевке от тебя, но ты никогда не замечаешь, что они замечают тебя… А может, я страдала излишней чувствительностью, просто была потрясена увиденным. На Земле жизнь – борьба, а в Культуре – все тишь да гладь. Год – максимум, на сколько хватало любого из нас вне привычной среды, и моя нервная система была на пределе.

– Это все утрясется, Сма. Я совершенно уверен.

Упади здесь на улице, и прохожие просто будут тебя обходить…

– Да-да, ты наверняка прав.

– Слушай. – Он остановился, взял меня за локоть и повернул так, что мы оказались лицом к лицу. – Должен тебе сказать. Я знаю, тебе это может вовсе не понравиться, но для меня это важно. – Я смотрела в его глаза, которые по очереди заглядывали в каждый из моих. На коже у него, казалось, стало еще больше пятен, чем прежде: какая-то въевшаяся грязь.

– Что?

– Я готовлюсь принять католичество. Я нашел Иисуса, Дизиэт. Я спасен. Ты это можешь понять? Ты сердишься на меня? Тебя это расстраивает?

– Нет, не сержусь, – холодно сказала я. – Это здорово, Дервли. Если ты счастлив, то я счастлива за тебя. Поздравляю.

– Вот здорово! – Он обнял меня. Прижал к груди, подержал, отпустил. Мы пошли дальше, ускорив шаг. Он, казалось, был доволен. – Черт, даже не могу тебе передать, Диззи. Здесь так хорошо, так хорошо быть живым и знать, что вокруг много людей, происходит столько всего! Я просыпаюсь утром, и мне приходится немного полежать – я убеждаю себя, что я в самом деле здесь и все это происходит со мной. Правда. Я иду по улице и смотрю на людей. Просто смотрю на них! На прошлой неделе там, где я живу, убили женщину. Можешь себе это представить? Никто ничего не слышал. Я выхожу из дома, я сажусь в автобусы, покупаю газеты, смотрю днем старые фильмы. Вчера я видел, как одного человека уговаривали сойти с моста Куинсборо. Я думаю, зеваки были разочарованы, когда его таки уговорили. Знаешь, он спустился и попытался объяснить, что он художник. – Линтер, ухмыляясь, покачал головой. – Слушай, я вчера прочел одну ужасную вещь. Оказывается, иногда случаются сложные роды, когда ребенок не может выйти из матери и, может быть, уже мертв, и тогда врачу приходится залезать в чрево, брать в руку череп младенца и сминать его, чтобы спасти мать. Разве это не ужасно? Не думаю, что я смог бы смириться с этим, даже еще до того, как нашел Иисуса.

– А почему они не могут сделать кесарево?

– Не знаю. Не знаю. Я сам задавался этим вопросом. Ты знаешь, я подумывал о том, чтобы навестить корабль. – Он бросил на меня мимолетный взгляд, кивнул. – Узнать, может, кто еще захочет остаться. Я думал, может, другие захотят сделать то же самое, в особенности если я поговорю с ними, объясню им. Я думал, они могут увидеть, что я прав.

– И чего же не навестил?

Мы остановились на перекрестке. Нас обтекали люди, спеша сквозь запахи выхлопов, пищи и гнилья. Я чувствовала, как нас обволакивают пары бензина и горячей еды, влажные и пахучие.

– Чего же не навестил? – Линтер задумался, глядя на пешеходный светофор, показывавший «СТОЯТЬ». – Я решил, что это ничего не даст. И боялся, что корабль найдет способ оставить меня на борту. Думаешь, я вел себя глупо?

Я посмотрела на него. Пар поднимался вокруг нас. Сигнал светофора сменился на «ИДИТЕ», но я ничего не сказала. К нам подошел старик, и Линтер дал ему четверть доллара.

– Но я и сам справлюсь.

Мы свернули на Бродвей и направились к Мэдисон-Сквер. Мы шли мимо магазинов и офисов, театров и отелей, баров и ресторанов, жилых зданий. Линтер обнял меня за талию, прижал к себе.

– Ну, Диззи, что-то ты совсем неразговорчива.

– Правда? Что-то я не замечала.

– Думаю, ты все еще считаешь, что я веду себя глупо.

– Не глупее аборигенов.

Он улыбнулся.

– На самом деле они хорошие люди. Ты не понимаешь – поведение нужно переводить так же, как и язык. Осознав это, ты полюбишь их, как я. Иногда мне кажется, что они освоились с их технологией лучше, чем мы – со своей. У тебя не было такого ощущения?

– Нет.

Не было у меня такого ощущения здесь, в этом городе-мясорубке, городе-мельнице. Освоились с технологией? Ну конечно… выключи компьютер наведения, Люк; проиграй пять тональных звуков, закрой глаза и сосредоточься, вот так… здесь никого, кроме нас… дай мне этот оргоновый ящик…

– Я тебе не надоел, Диззи, а? Ты какая-то закрытая, ты уже не здесь. Ты на полпути из этой системы, да?

– Просто я устала. Ты давай, говори.

Я чувствовала себя как беспомощная, дергающаяся, красноглазая крыса, запертая в лабиринте инопланетной лаборатории – громадной и сверкающей, созданной ради какой-то убийственной, нечеловеческой цели.

– С учетом всех обстоятельств, они живут очень неплохо. Я знаю, тут происходит много страшного, но оно лишь кажется жутким, потому что мы обращаем на него столько внимания. Подавляющее большинство позитивных событий не считается стоящим упоминания в новостях, мы их не замечаем. Мы просто не видим, как здорово живет большинство из них. Я встречал немало счастливых людей. У меня есть друзья. Я познакомился с ними на работе.

– На работе? – Это было любопытно.

– Ха-ха. Я знал, что корабль тебе не скажет. Да, я вот уже два месяца как работаю. Перевожу документы для большой юридической фирмы.

– Вот как.

– Так о чем я? Ах да. Многие живут вполне приемлемой жизнью, да что говорить – очень даже комфортабельной. У людей могут быть хорошие квартиры, машины, отпуска… Люди могут рожать детей. Вот это здорово. На такой планете ты встречаешь гораздо больше детей. Я люблю детей. А ты?

– Да. Я думала, детей все любят.

– Ха, ну да… конечно… В некотором роде эти люди сочли бы нас отсталыми, понимаешь? Знаю, это может показаться глупым, но так оно и есть. Ты возьми их транспорт. Вот самолет у меня дома был третьего или четвертого поколения, ему почти тысяча лет! А эти люди меняют свои автомобили каждый год! У них есть упаковки, которые идут в мусор, и одноразовая одежда, и моды, которые меняются каждый год, каждый сезон!..

– Дервли…

– В сравнении с ними Культура движется с черепашьей скоростью!

– Дервли, ты о чем хотел со мной поговорить?

– А? Поговорить? – У Линтера был смущенный вид; мы повернули налево, на Пятую авеню. – Да так, ни о чем конкретном, видимо. Я просто подумал, что хорошо еще раз встретиться с тобой, прежде чем вы улетите, пожелать тебе счастливого пути. Надеюсь, ты не против. Корабль сказал, что, может, ты не захочешь спуститься, но ты ведь не сердишься, правда?

– Нет, не сержусь.

– Хорошо. Хорошо. Я не думаю… – Голос его смолк.

Мы некоторое время шли в молчании среди непрерывного покашливания, сплевывания и сопения.

Мне было невмоготу. Я хотела убраться из этого города, с этого континента, с этой планеты, оказаться на корабле, а потом улететь подальше от этой системы… но что-то заставляло меня идти рядом с ним, идти и останавливаться, спускаться и подниматься, направо и налево, словно я – еще одна послушная часть машины, предназначенная для того, чтобы двигаться, функционировать, действовать независимо от всего, не отступать, упорствовать, срываться и ошибаться, но всегда, всегда двигаться – то ли в аптеку, то ли к президенту компании, то ли просто для того, чтобы оставаться подвижной целью. Когда ты держишься за поручень на трассе, видеть не обязательно, а потому ты можешь оставаться в шорах, не видеть упавших и хромых вокруг тебя, увечных, искалеченных, что остались позади. Возможно, он был прав, и любой из нас мог остаться здесь с ним, раствориться в пространстве этого города, исчезнуть навсегда, чтобы больше никто о тебе не вспомнил, не подумал, просто подчиняться распоряжениям и порядку, делать то, что требует от тебя это место, начать падать и не останавливаться в падении, чтобы никогда не найти другой опоры, и наше кружение, вращение и корчи во время падения – именно то, чего ждет от нас город, то, что доктор прописал…

Линтер остановился. Он смотрел через железную решетку в магазин, где продавались статуэтки святых, сосуды со святой водой, Библия и ее толкования, кресты, четки, рождественские вертепы. Он смотрел на все это, а я наблюдала за ним. Он кивнул в сторону витрины.

– Знаешь, вот то, что мы потеряли. Что вы потеряли – все вы. Ощущение чуда, трепета и… греха. Эти люди знают: есть кое-что выше их понимания, кое-что может пойти не так, кое-что они сами могут сделать не так. У них все еще остается надежда, потому что у них есть возможность проиграть. Без шанса потерпеть неудачу не может быть надежды. У них надежда есть. У Культуры – только статистика. Мы – то есть Культура – слишком самоуверенны, слишком организованны и задушены. Мы выдавили жизнь из жизни, ничто не оставлено на волю случая. Кое-что должно идти не так, а если нет, это уже не жизнь. Неужели ты не понимаешь? – На его худом, темнобровом лице появилось разочарованное выражение.

– Нет, не понимаю.

Он провел рукой по волосам, тряхнул головой.

– Слушай, давай-ка поедим. Я всерьез проголодался.

– Хорошо. Веди. Куда?

– Сюда. Это кое-что особенное.

Мы двинулись дальше, подошли к углу 48-й улицы и повернули. Нас обдувал холодный ветер, летели клочки бумаги.

– Я только хочу сказать, что должна оставаться вероятность зла, иначе это будет не жизнь… хотя нет, жизнь, но лишенная всякого смысла. Не бывает взлетов без падений или света без тьмы… не то чтобы без зла не может быть добра, но возможность зла должна существовать. Этому учит церковь. Такой выбор и стоит перед человеком: он может выбирать между добром и злом. Бог не принуждает его быть злым, как не принуждает быть добрым. Выбор предоставлен человеку, как был когда-то предоставлен Адаму. Только через Бога есть возможность понять и оценить свободную волю.

Он подтолкнул меня под локоть, направляя в проулок, в дальнем конце которого сияла красно-белая вывеска. Я ощутила запах еды.

– Ты должна это увидеть. Культура так много дает нам, но на самом деле она только забирает у нас, кастрирует всех, кто в ней есть, лишает их выбора, исключает возможность стать по-настоящему хорошими или чуточку плохими. Но Бог, который присутствует во всех нас… да, и в тебе тоже, Дизиэт… может быть, даже в корабле… Бог, который видит и знает все, который всемогущ и всеведущ, как ни один корабль, ни один Разум, Бог, который владеет бесконечным знанием, он все же позволяет нам… несчастному, смешному, ошибающемуся человечеству – и больше: всечеловечеству… позволяет даже нам… позволяет, позволяет…

В проулке было темно, но я все равно должна была их заметить. Я даже не слушала толком Линтера – пусть себе болтает; даже не сосредоточивалась на том, что он говорит. Поэтому я должна была заметить их, но не увидела – вернее, увидела, когда было уже поздно.

Они появились сзади, своротили бачок для мусора, закричали, бросились к нам. Линтер повернулся, отпуская мой локоть. Я быстро крутанулась на месте. Линтер поднял руку и сказал – не прокричал – что-то: я не разобрала. На меня метнулась пригнувшаяся фигура. Я почему-то поняла, хотя и не видела этого, что в руке у него нож.

Все остается в моей памяти таким четким, таким размеренным. Я думаю, мои железы выделили какой-то секрет в тот миг, когда мозг осознал, что происходит. Мне казалось, что в проулке очень светло и все остальные двигаются медленно по своим траекториям, как вдоль лучей лазера или визирных нитей, отбрасывая перед собой внушительные тени вдоль этих линий, в направлении своего движения.

Я сделала шаг в сторону, и мальчишка с ножом проскочил мимо. Подножка правой и легкий удар по его запястью – и нож выпал из его руки. Он споткнулся, упал. Я подняла нож и забросила его подальше, потом повернулась к Линтеру.

Двое из них повалили его на землю – били руками, пинали ногами. Я слышала, как он крикнул один раз, когда я ринулась к ним, но других звуков не помню. То ли и в самом деле стояла тишина, как мне это помнится, то ли я сосредоточилась на том чувстве, которое давало больше информации, – не знаю. Я схватила одного из них за ботинки, приподняла вверх ногами так, чтобы он попал лицом на мой выставленный сапог, после чего отбросила в сторону. Другой уже вскочил. Линии по краям поля моего зрения, казалось, собираются в пучки и пульсируют, заставляя меня вспомнить о том, сколько времени было у первого – достаточно ли, чтобы очухаться, а то и найти нож. Я поняла, что делаю это не по правилам. Тот, что был передо мной, нырнул головой вниз, и я отошла в сторону, снова разворачиваясь. Я ударила его по голове, одновременно оглядываясь на первого – тот был уже на ногах и бежал ко мне, но остановился рядом с тем, кого я стукнула вторым. Тот стоял теперь у стены, держась руками за бледное лицо, по которому сочилась темная кровь.

Все трое метнулись прочь, словно стайка рыб.

Линтер пытался встать на ноги, но у него это плохо получалось. Я поддержала его, и он ухватился за меня, сильно сжал мою руку; дыхание с сипом вырывалось из его груди. Он спотыкался, колени у него подгибались, пока мы шли к красно-белой вывеске перед ресторанчиком. Человек в переднике, надетом под жилет, открыл дверь и смотрел на нас.

Линтер упал на пороге. Только тогда я вспомнила о терминале и поняла, что Линтер цепляется за мое пальто в том месте, где прикреплена брошь. Запах еды вырывался из открытой двери. Человек в переднике опасливо вглядывался в проулок. Я попыталась отцепить пальцы Линтера.

– Нет, – сказал он. – Нет.

– Дервли, отпусти. Дай мне вызвать корабль.

– Нет. – Он помотал головой. На лбу у него выступили капельки пота, на губах появилась кровь. По его бежевому пальто расползалось темное пятно. – Позволь мне.

– Что?

– Леди?

– Нет, не надо.

– Леди? Хотите, я вызову копов?

– Линтер? Линтер?

– Леди?

– Линтер!

Его глаза закрылись, и хватка пальцев ослабла.

У дверей ресторана собралось несколько человек. Кто-то сказал: «Господи Исусе». Я стояла на коленях на холодной земле, мое лицо было совсем рядом с лицом Линтера, и думала: «Сколько фильмов? (Замолчали пушки, сражения прекратились.) Как часто они делают это в своих коммерческих мечтаниях? (Присмотрите за Карен вместо меня… это приказ, мистер… ты знаешь, я всегда тебя любил… Убийство Джорджи…[27] ici resté un deporté inconnu…[28]) Что я здесь делаю?»

– Послушайте, леди. Послушайте, леди… – Кто-то попытался поднять меня и тут же оказался на земле рядом с Линтером, обиженный и удивленный, кто-то закричал, люди вокруг подались назад.

Я бросилась бежать, стукнула по терминалу броши и закричала.

Остановилась в дальнем конце проулка около улицы, прислонилась спиной к стене, глядя на темные кирпичи с противоположной стороны.

Раздался какой-то звук, похожий на щелчок, и передо мной медленно опустился автономник – деловитый, с черным корпусом; две чернильного цвета ракеты-ножа повисли по обе стороны на уровне глаз, чуть подергиваясь, готовые к действию в любое мгновение.

Я глубоко вздохнула.

– Тут кое-что случилось, – спокойно сказала я.

6.3. Эффект гало

Я посмотрела на Землю. Голограмма была спроецирована на одну из стен моей каюты; сверкающая и голубая, массивная, в белых завитках планета.

– Значит, это больше было похоже на самоубийство, – сказал Тагм, растягиваясь на моей кровати. – Я не думал, что католики…

– Но я способствовала ему, – сказала я, продолжая ходить из угла в угол каюты. – Я могла вызвать корабль. Когда он потерял сознание, еще было время. Мы могли его спасти.

– Но ведь корабль изменил его, Диззи, а в таком виде люди умирают, когда останавливается сердце. Разве нет?

– Нет, после остановки сердца есть еще две или три минуты. Времени было достаточно. У меня было достаточно времени.

– Значит, и корабль тоже виноват. Он наверняка вел наблюдение. У него на такой случай уж точно была заготовлена ракета, – фыркнул Тагм. – За Линтером на этой планете велось наблюдение, как ни за кем другим. Корабль все наверняка знал. Он мог бы что-то предпринять. Корабль контролировал ситуацию, отслеживал все в реальном времени. Ты не виновата, Диззи.

Жаль, что я не могла быть к себе такой снисходительной, как Тагм. Я села в ногах кровати, уперла голову в ладони, глядя на голограмму планеты. Тагм приподнялся, обнял меня за плечи, прижал свою голову к моей.

– Диззи, тебе надо перестать думать об этом. Займись чем-нибудь. Нельзя сидеть целый день и смотреть на эту чертову голограмму.

Я погладила руку Тагма, снова посмотрела на медленно вращающуюся планету, мой взгляд моментально переместился с полюса на экватор.

– Знаешь, когда я в первый раз встречалась с Линтером в Париже, я стояла на верху лестничного пролета во дворике, где жил Линтер. Я посмотрела через этот дворик и увидела маленькое объявление на стене: запрещено фотографировать дворик без разрешения хозяина. – Я повернулась к Тагму. – Они хотят владеть светом!

6.4. Драматический выход, или Спасибо и спокойной ночи

В три часа пять минут и три секунды ночи по среднегринвичскому времени 2 января 1978 года экспедиционный корабль Контакта «Своевольный» покинул земную орбиту. Он оставил восемь главных наблюдательных спутников (шесть из них на почти геостационарных орбитах), множество автономников и малых ракет, а также небольшую плантацию молодых дубков на холме неподалеку от Элк-Крик в штате Калифорния.

Корабль доставил тело Линтера на борт, переместив его из нью-йоркского городского морга. Но, когда мы тронулись в путь, Линтер в каком-то смысле остался. Я доказывала, что его надо похоронить на планете, но корабль не согласился. Последние распоряжения Линтера о том, как поступить с его телом, относились ко времени его поступления в Контакт за пятнадцать лет до этого и были вполне традиционными: тело следовало переместить в центр ближайшей звезды. Так что Солнце благодаря традициям Культуры стало тяжелее на тело Линтера, и, может быть, немного его света будет проливаться на планету, которую он любил.

«Своевольный» несколько минут затенял свое поле, но, когда мы миновали Марс, сбросил камуфляж (возможно, оставив при этом след на земных телескопах). Тем временем он обирал свои разнообразные дистанционные автономники и спутники с других планет системы. Он оставался в реальном пространстве до последнего момента (и таким образом возникала вероятность, что его быстро увеличивающаяся масса вызовет искажения в показаниях земных приборов, пытающихся уловить гравитационные волны в глубинах какой-нибудь шахты)[29]. Потом, отправив тело Линтера в ядро Солнца, забрав несколько последних автономников с орбиты Плутона и с пары комет на границах системы, забросив алмаз Ли к Нептуну (где он, возможно, до сих пор крутится на орбите), корабль включил гипердвигатели.

Я решила после периода отдыха оставить «Своевольный», но, проведя несколько недель на орбиталище Сванрайт, передумала. У меня было много друзей на корабле, да и корабль, кажется, искренне расстроился, узнав, что я подумываю о переводе. Он уговорил меня остаться. Но так никогда и не сказал мне, вел ли он наблюдение за мной и Линтером в тот вечер в Нью-Йорке.

Так верила ли я в самом деле, что виновата в смерти Линтера, или обманывала саму себя? Не знаю. Я не знала этого тогда, не знаю и теперь.

Да, я помню, что терзалась угрызениями совести, но странные это были угрызения. Я участвовала в распространении мифа, который этими людьми принимался за реальность. Именно это (а не мое соучастие в том, что пытался сделать Линтер, и отчасти содействие его полудобровольной смерти) выбивало меня из колеи, именно это мне трудно было принять.

Меня поражает, что, хотя мы время от времени сетуем на неизбывность страдания, и жалуемся, что неспособны к высокому искусству, и впадаем в отчаяние или пытаемся что-то сделать взамен, мы погружаемся в самообман – выдумываем поводы для беспокойства, проникаемся мыслью, что на самом деле должны быть благодарны себе за ту жизнь, которой живем. Мы можем считать себя паразитами, сетовать на интриги Разумов, и тосковать по «истинным» эмоциям, «настоящим» чувствам, но мы при этом не учитываем самого главного и выдумываем небывальщину, воображая, что такое безыскусное существование возможно. Мы имеем лучшее. Альтернатива этому – что-нибудь вроде Земли, где, невзирая на все свои страдания, они, мучась от боли и смутной, неясной тревоги, выдают на-гора столько дряни – мыльные оперы, программы-викторины, книжную макулатуру.

Хуже того, между вымыслом и реальностью происходит взаимопроникновение, постоянная контаминация, которая искажает правду, стоящую за тем и другим, и затуманивает очевидные различия в самой жизни, классифицируя реальные ситуации и чувства согласно набору правил, составленных в соответствии с самыми устарелыми, надуманными клише, самыми привычными и общепринятыми глупостями. Отсюда и мыльные оперы, и те, кто пытается строить по ним жизнь, веря, что эти истории истинны. Отсюда и викторины, где идеалом считается посредственное мышление, а героем – тот, кто чуть приподнимается над остальными; Победитель…

Я думаю, у них всегда было слишком много историй. Они слишком уж разбрасывались своими восторгами и своей преданностью; грубая сила или острое словцо производили на них слишком сильное впечатление. Они поклонялись слишком многим богам.

Ну, вот вам история.

Похоже, дело еще и в том, что я не очень сильно изменилась за прошедшие годы. Сомневаюсь, что, напиши я это год или десятилетие спустя, оно сильно отличалось бы от того, что написано через сотню лет[30].

Но странно: прежние образы остаются с нами. За эти годы меня преследовало одно видение, один сон постоянно возвращался ко мне. Вообще-то, в некотором смысле это не имеет ко мне особого отношения, потому что я его никогда не видела… но оно тем не менее остается.

Я не хотела, чтобы корабль в тот вечер перемещал меня, как и не хотела ехать куда-нибудь подальше, где меня мог бы незаметно подобрать модуль. Черный автономник вынес меня из города – поднял в темном поле вверх прямо над Манхэттеном, над всем этим светом и шумом в темноту, тихую, как падающее перо. Я сидела на корпусе автономника, видимо все еще пребывая в шоке, и даже не помню, как попала в темный модуль, повисший в нескольких километрах над решеткой городских огней. Я видела, но не смотрела, я думала не о собственном полете, а о других автономниках, вероятно используемых кораблем на планете, – где они, что делают?

Я говорила о том, что «Своевольный» собирал снежинки. Вообще-то, он искал пару идентичных кристаллов. У него была – есть – коллекция; не дырочки или фигурные копии, а настоящие образцы ледяных кристаллов из всех частей галактики, в которых он когда-либо побывал и где была замерзшая вода. Он, конечно, каждый раз отбирает лишь несколько снежинок; хватать все подряд было бы… вульгарностью.

Думаю, он и сейчас не оставил свои поиски. Он никогда не сказал, что сделает, если обнаружит два идентичных кристалла. Не знаю, хочет ли он их найти на самом деле.

Но я подумала об этом, покидая сверкающий, урчащий город подо мной. Я подумала (и этот сон посещает меня до сих пор раз или два в год) о каком-нибудь автономнике, его плоском черном корпусе со звездным рисунком: вот он тихо опускается в степи или на кромку полыньи в Антарктике и аккуратно поднимает одну-единственную снежинку, отделяя ее от остальных, может быть, медлит, перед тем как покинуть это место, быть перемещенным или подняться в воздух, чтобы доставить свой крохотный, идеальный груз на корабль, оставляя в покое замершие долины или бескрайние ледяные просторы.

7. Вероломство, или Несколько слов от автономника

Ну, слава богу, это закончилось. Не буду скрывать, перевод был чрезвычайно труден, а бескомпромиссность Сма и подчас обструкция с ее стороны отнюдь не способствовали моей работе. Она часто пользовалась марейнскими выражениями, которые невозможно точно передать на английском без по меньшей мере трехмерной диаграммы, упорно отказывалась переписать или отредактировать текст, чтобы облегчить его перевод. Я сделал все, что мог, но не беру на себя ответственности за возможные неясности, которые могут содержаться в каких-либо частях текста.

Пожалуй, стоит отметить, что названия главок (включая вступительное письмо Сма и это заключение) и подглавок добавлены мной. Сма записала вышеприведенное как сплошной текст (можете вы себе это представить?), но я счел, что лучше его разбить на части. Название глав и подглав, кстати, являются к тому же и именами экспедиционных кораблей Контакта, изготовленных на фабрике «Инфраканинофил» на орбиталище Инан: эту фабрику Сма упоминает в третьей главе, не называя ее.

И еще. Вы заметите, что Сма имеет нахальство называть меня в своем письме просто «автономник». Я достаточно долго потакал ее старческой причуде, но теперь хочу сообщить, что на самом деле меня зовут Фохристивирл Скаффен-Амтискав Хандрахен Дран Изпью. Я не страдаю самомнением, и со стороны Сма безответственно предполагать, что моя служба в Особых Обстоятельствах – нечто вроде искупления давних грехов. Моя совесть чиста.

Скаффен-Амтискав

(автономник, боевой класс)

P. S. Я встречался со «Своевольным», и это гораздо более приятный и обаятельный корабль, чем вы могли подумать, читая записки Сма.

Царап

ИЛИ: Настоящее и Будущее Биологического Вида ХС[31] (так!), Рассматриваемое как Содержимое Современной Популярной Грамзаписи (бп[32]). Реферат/фрагмент доклада,

Вариант 4.2 Начинается (после этого пробела);

Никому не нравится думать о том что Никому не нравится думать Никому не нравится думать о том что может произойти произойти в случае вашего Крупного Не Облагаемого Налогом Бонуса Налого Необлагаемого Бонуса но обеспечили ль вы свою семью если ваш Не Облагаемый Налогом Бонус Домашняя Пожарная Сигнализация защитит вашу семью Крупный Необлагаемый Налог лучше почти любого конкурентного продукта продукта Будет не Лучше чем почти любой продукт Можете ли вы себе позволить обходиться без этих недорогих Предоставляемых Условий Льготного Кредита Льготные Льготные Льготные Условия Предоставляемого Кредита Не испортят ковров.

I. Невосполнимое Ней(т)р(он)альное Повреждение[33]

Совершенно нет это хорошая мысль я сказал ей дорогая нынче нужно метить в номер первый; рви вперед, милая. Не слушай никакой херни про «БМВ» Третьей Серии с неприметными спойлерами и теми громоздкими перегруженными мегаежедневниками у которых вся твоя яппийская жизнь внутри под этой ребристой обложкой, подбирая себе жакет Гипер-Гипер под новый кожаный переплет что у тебя только что Это у тебя Часы Ныряльщика, ты что ныряешь? Нет это у тебя Летчицкий Портфель ты летать умеешь? Ты уверена что это настоящее Перрье? Степень по монастырскому авторитету, дизайнерским тампонам и туалетам свободной планировки. Никого со СПИДом пока не знаю. Это здесь пудрят носики? Неа сначала хороший мазок делают, канеш – и продавай акции Газа; перезаложи у моего двоюродного он сделку нормально сопроводит им все уладит если хочешь; дай понять этим задротам читателям дребаного «Гиарнада»[34] что ты о них думаешь; Паевой Траст инвестирует только в Южную Африку, ядерная и оборонная промышленности и табачная продукция продукция это отличная мысль. По крайней мере знаешь где ты давай сходим пообедаем и об этом поговорим. Кстати, про Наоми и Джералда это правда?

II. Основание Айсберга

(вонь) Смятые пачки дешевых сигарет, черные трафаретные буквы на желтых упаковках их называют несминаемыми в США все скомкано. Веревка капающих стиранных подгузников, носков, пеленок, блузка – надо пару пуговиц – опять подгузники, брюки – из магазина Оксфама – пеленки (Инородное: Эффект масштаба: засуньте большую белорозовую коробку Памперса и гигаразмерную экономичную/Семейную Семейную Семейную коробку порошка в «ГТи» Не забудьте Комфорт. Так на чем мы остановились Ах Да), подгузники (вонь), трико, пеленки, опять трико опять подгузники кап кап-кап на страницы газеты на полу (бечевка тянется от сломанной осветительной арматуры к крючку на котором выцветшее объявление о действиях на случай пожара и недопущении гостей после десяти Вы обязаны освобождать номер на шесть часов каждый день Коляски должны размещаться в номерах НЕ оставляйте коляски на лестничных клетках Не допускается приготовление пищи в номерах Эта дверь должна не должна блокироваться в открытом положении оставаться запертой все время здание занято. Огне упорно). Остатки заказов из Рохли и Полных Семейных заказов Макдоналдза и суп из Жареных Кур Кентаки в Корзинке и Ярко Окрашенные Молочные Коктейли и заказы из Уэнди и Картошка По-Французски (воняет) и опять Картошка По-Французски (шибает) и Донер Кебаб (шибздик); хавчик мусор хавчик мусор хавчик мусор быстрый хавчик для тех кто простоял в очереди семь часов в МЗСО[35] сегодня провел время в парке подержанная пара чашки последние два часа но на поверхности образуется пенка и тебя выгоняют если у них людно быстрый хавчик обеденный перерыв если дождь идет хуже всего что внутрь все равно нельзя с колясками холодной под дождем а складной верх протекает шторы задернуты весь день быстрый хавчик (Язнаюно)

Жироче́к придет только в следующий вторник она там уже три дня но они потеряли документы отправленные из

Глазго ну и состояние бедная корова быстрый хавчик сказал это недомогание дыхательных путей держите его в сухости я сказала да вы шутите быстрый хавчик парковая станция/ МЗСО/ просто ходите по улицам наверное (Инородное: Закапанная газета грит: ХОТИТЕ БЫСТРЫЙ ЗАЕМ? (только домовладельцам)) быстрый порчик

(меж тем боже опрометью наши ноги так заняты ох йопта еще один трехбутылочный обед!..Я карточкой компании за это заплатил? Ага Водафон на фирму в следующем месяце Ой батюшки снова опаздываю… Давайте такси вместе поймаем)

[бстрвпрд] и банки фасоли бутылки сидра средство от кашля пачки тампонов (плюс НДС) баночки детского питания Если макать Картошку По-Французски (плюс НДС) в детское питание хватает на дольше плачет без умолку иногда хочется ее стукнуть я знаю, ее опять тошнит (вонь) и

Я опять опаздываю

(то) ну и состояние

быстро вперед

III. Поддай мне, Скотти[36]

конечно, они почкуются; это «Джемини» нам подарила непригорающие сковородки или Чак Йегер?[37] бствп Ну все равно конечно и в мирных целях будет применяться телевидение на солнечной энергии у меня в наручных часах будет бегать на лазерах размеченных в космосе

IV. Крибле, Крабле, Сопли

…что он и впрямь, вышеуказанного числа или примерно в тот день, преднамеренно и в здравом уме и твердой памяти, прошел под стремянкой без должной осторожности и внимания, наступал на трещины в мостовой (будет рассматриваться 1.345.964 прочих правонарушений), разбил зеркало (по статутному праву карается семью годами), не доел мясное блюдо за ужином (что на следующий день вызвало период выпадения осадков в виде дождя неопределенной продолжительности; см. прилагаемый метеорологический отчет судмедэксперта), просыпал приблизительно 211 гран бытового хлорида натрия (соль поваренная: NaCl) без последующего метания означенного того же бытового хлорида натрия на левое плечо и над ним невзирая на бесплатное наличие запаса упомянутого, в целях содействия козням Дьявола, и, более того, действительно, в присутствии нескольких богобоязненных свидетелей, людей честных и верных[38], с преднамеренным злым умыслом раскрывал зонтик в пределах жилья, определенного Актом о Жилье (Определение) от Года от Р. Х…

V. Теперь Вымойте Руки

Я следовал в Западном направлении по Роудз-стрит вместе с другими членами моей банды когда увидел как обвиняемый выходит из заведения ныне известного мне под названием «Супермаркет Братьев Сингх Халяльное Мясо и Патентованная Торговля Спиртным», неся картонную тару с хозяйственными товарами и придерживаясь смуглого цвета лица, по совершении чего мои коллеги и я пустились в погоню. После чего обвиняемый выронил упомянутую коробку хозяйственных товаров, которую я пнул, гнясь за ним. Обвиняемый был загнан в место ныне известное мне как Тупик Решающего Варева, где я и остальные попинали его по бейцам, почкам и голове, нанеся ему травму и расстройство; вслед за чем мы убежали. И мне бы хотелось поблагодарить Комиссию по Рассмотрению Жалоб на Расистскую Сволочь за помощь в том чтобы такое не исчезало с наших улиц (Инородное: Никто не просил их сюда понаезжать я б их всех отправил обратно откуда они понаехали (Брэдфорд). Ну, до этого (Брэдфорд). Ну, в самом начале (Доклад о Шоковой Депортации: Королевская Семья Репатриирована во Фрицляндию/ Макаронию; Все Так Называемое «Английское» Высшее Сословие «Переселено» во Францию «Следствием 1066 года»: Восточно-Африканские лагеря готовятся к Окончательному Решению «Всем Отстать от Занзибара»[39]. Конец сообщения).

VI. Составление Формулы

Мусор ДНК Мусор КНД Мусор НКД Мусор ДКН Мусор КНД сорМу КДН усорМ ДНК усорМ КНД усорМ НКД усорМ ДКН усорМ КДН сорМу ДНК сорМУ КНД сорМу НКД сорМу КДН рМусо ДНК рМусо КНД рМусо НКД рМусо ДКН рМусо КДН соМру ДНК соМру КНД соМру НКД соМру ДКН (и т. д.)

(тди, идт, дти, дит)

VII. Тезис, Антитезис, Диализ

отмените БОАС[40] если надо на Грант на Новые Исследования Рака Надежно у нас в руках Доклад по Гранту на Новые Исследования Рака заключает Надежно в наших уолдо ЧАСТНОЕ ЛЕЧЕНИЕ РАКА: РАСТУЩАЯ ИНДУСТРИЯ Заключает бедные и безработные более подвержены широкому спектру Трат Больше Чем Больше Чем Больше Чем Трат Больше Чем Когда-Либо Прежде Гранта на Новые Исследования Рака ТРАТ БОЛЬШЕ ЧЕМ КОГДА-ЛИБО ПРЕЖДЕ сокращение исследований урезано в НОВЫХ СОКРАЩЕНИЯХ В раунде сокращений трат НОВЫЕ СОКРАЩЕНИЯ В после продолжительных консультаций НОВЫЕ СОКРАЩЕНИЯ В урезанный спрос НОВЫЕ СОКРАЩЕНИЯ В районах охвата НОВЫЕ СОКРАЩЕНИЯ В пересмотренных приоритетах НОВЫЕ СОКРАЩЕНИЯ В местной медицинской службе НОВЫЕ СОКРАЩЕНИЯ В подвержены широкому спектру НОВЫХ СОКРАЩЕНИЙ В НОВЫХ СОКРАЩЕНИЯХ В СОКРАЩЕНИЯХ В ХИРУРГИЧЕСКОМ… Грант на Исследования больше не будет именоваться «единовременно выплачиваемым» и эта последняя модель искусственной почки – версия двенадцатидюймового танцевального ремикса с точностью лазерного наведения боекомплекта – способна рассредоточить сотни этих крохотных машинок размером с камень в почке по площади площадью кортов для сквоша крикетной площадки для гольфа, разбивая разбивая неприятельский отказ почки покуда это еще территория Варшавского Пикта (ой, так) вперед милая.

VIII. Какой Еще Свободный Мир

ЧОКНУТЫЕ ЛЕВЫЕ ЧЕРНЫЕ ЛЕСБИЯНКИ СО СПИДОМ ЗАПРЕЩАЮТ

АНГЛИЙСКИЙ В ДЕТСКИХ САДАХ

ЕЩЕ ОДНА

МЭГГИ ОБРУШИВАЕТСЯ НА «ВНУТРЕННЕГО ВРАГА»

ЕЩЕ ОДНА ПОБЕДА

«ПРОСТИТЕ, ДЕТКИ, НО ВЫ БЕЛЫЕ»

ЕЩЕ ОДНА ПОБЕДА ДЛЯ

СВОЛОЧИ!

ЕЩЕ ОДНА ПОБЕДА ДЛЯ БРИТАНИИ

ЕЩЕ ОДИН УДАР ДЛЯ ЛЕЙБОРИСТОВ

БЕЗРАБОТИЦА ВНОВЬ СОКРАТИЛАСЬ

ЕЩЕ ОДНА ПОБЕДА БРИТАНИИ

ЕЩЕ ОДНА ПОБЕДА

ЛЕЙБОРИСТЫ ПЛАНИРУЮТ ХАРТИЮ ХАПУГ

ЕЩЕ ОДНА ПОБЕДА ДЛЯ

БРАВО, МЭГГИ!

ЕЩЕ ОДНА ПОБЕДА ДЛЯ

НАС

ПОПАЛИСЬ!

IX. Фаза Быстрого Сна

из десятка детей в возрасте до шести лет постоянно снятся кошмары о ядерной войне

Я грю оно рабочие места дает, рази ж не, а он грит

«Так же и Бельзян и Аужвиц; грузачи эти скотские не сами ж себя вели знашь; кому-та над было лагеря эти строить и электричный забор городить да и душевые шлангом окатывать; валяй расказвай мине про тяжкую работу када весь день сморишь как трупы в печки кидают» Язнаю «Эй, здаров, Фриц; чо нынче поделваишь?» «Ну, Курт, я щаз на Переподготовке Райха, ненуачо?; из дохлых яврейв золотые зубы вытягаю». Язнаюнодает рабочие места нормалек Шесть мильёнов? Не смеши маи коленки эт тока в одном городе Язнаюночто газом быстрей по сравненью с лучевой болезнью

Язнаюночтотебе Там тот ухряпок больной был делал абажуры с их кожи но в Хиросиме они были тока теняками на стеннке

Язнаюночтотебетутхошь не хошьа задумаешься, не? Язнаюночтотебетутподелать? канеш эта лейбористая публика просто возьмет и руских прям внутрь маршем пустит а тебе ж над как-то обороняться, небось?

X. История Вселенной в Трех Словах (так)

ИСТОРИЯ ВСЕЛЕННОЙ

РАЗ

Бах!

ДВА

ффффф…

ТРИ

хряп.

КОНЕЦ

XI. Точная Причина Катастрофы

ДАБРОПЖАТЬ В БУЮЩЕ хошь не хошь хошь не хошь а задумаешь хошь не хошь канеш эта лейбористая публика просто возьмет и хошь не хошь задумаешься хошь не хошь неа это правда я читал в газете (так) КРАСНАЯ УГРОЗА хошь не хошь а задумаешь ТРАТЫ неа не царапай никогда не заживет (вяк) прям внутрь маршем марш маршмарш прямо внутрь хошь не хошь а замаешь канеш будут почковаться УБЕЙ АРГИ И ВЫИГРАЙ МЕТРО Я грю вперед милая УБЕЙ А меть в номер первый и УБЕЙ А надо ж как-то обороняться УБЕЙ А УБЕЙ бстрвпрд УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ КОММУНЯКУ И хошь не хошь а пинков получишь я в почечных машинках ВНИМАНИЕ: те нада ТРАТИТЬ БОЛЬШЕ обороняйся тебе ж надо как-то оборонять свои ЧЕЛЛЕНДЖЕР БОМБИТ ЧЕРНОБЫЛЬ СПИДОМ С ЛАЗЕРНЫМ НАВЕДЕНИЕМ себя, СЕМЬДЕСЯТ ТРИ СЕКУНДЫ НАД МЫСОМ КЭНАВЕРАЛ ДВЕНАДЦАТЬ МИНУТ НАД ТРИПОЛИ СТО ТЫСЯЧ ЛЕТ НАД СЕВЕРНОЙ ЕВРОПОЙ, ненуачо? ВНИМАНИЕ: ох что ж царапни еще одну электростанцию царапни еще планету бстрвпрд Я грю ВЗРЫВАТ ненуачо? РОСТ без ПРОМЫШЛЕННОСТИ без должного РОСТА РОСТАРОСТА ПРОМЫШЛЕННОСТИ без должной заботы и ТРАТ БОЛЬШЕ ЧЕМ те ж нада как-то оборонять ТРАТ БОЛЬШЕ ЧЕМ ОБЫЧНО оборонять свой Не Облагаемый Налогами РОСТ ПРОМЫШЛЕННОСТИ без должного обслуживания и ВНИМАНИЯ: ВЗВЕДЕНИЕ ВЗРЫВАТЕЛЯ надо ж как-то обороняться, ненуачо? пускай там эти руские ВНИМАНИЕ: ВЗВЕДЕНИЕ ВЗРЫВАТЕЛЯ НАЧАТО бствпр Канеш бствпр те ж нада как-то обороняться бсвп НИКОМУ НЕ НРАВИТСЯ ДУМАТЬ шторы весь день задернуты бсэт ВНИМАНИЕ (только домовладельцам) НИКОМУ НЕ НРАВИТСЯ те ж нада НИКОМУ НЕ НРАВИТСЯ (Инородное:) те ж нада ВНИМАНИЕ: Не испортит ковров ВНИМАНИЕ: Я сказал ВНИМАНИЕ: бстрвпрд ВНИМАНИЕ бствпр ВНИМАНИЕ: НИКОМУ НЕ НРАВИТСЯ оборонять свои ТРАТЫ БОЛЬШЕ ЧЕМ ПРЕЖДЕ себя, ненуачо? Я грю вперед ВНИМАНИЕ: ВНИМАНИЕ: ВНИМАНИЕ: Конец Сообщения оборонь оборонь обороньяйся, ненуачо? те ж надо как-то оборонять тя – алло, чё там за яркий с…? ВНИМАНИЕ:

[ЭМИ[41]]

(ффффф…)

XII. Конец

КОНЕЦ

Примечания

1

Бола – индейское метательное оружие: каменный шар, прикрепленный к ремню.

2

Персонаж оперы Моцарта «Волшебная флейта».

3

«Темная звезда» (Dark Star, 1974) – первый полнометражный фильм Джона Карпентера, черная комедия о космическом корабле, миссия которого – уничтожать планеты, представляющие опасность для будущей колонизации.

4

Т. С. Элиот. Бесплодная земля. Перев. А. Сергеева.

5

27 марта 1977 г. на взлетной полосе о-ва Тенерифе столкнулись голландский (KLM) и американский (Pan Am) «боинги», погибло 583 человека.

6

Вольное изложение закона Старджона. (Автономник.)

7

Перев. О. Сороки.

8

Конечно, около десяти тысяч. Миссис Сма всегда была не в ладах с цифрами. (Автономник.)

9

Это переведено с большой натяжкой, но лучшего тут не придумать. (Автономник.)

10

«Serenade» – песня Steve Miller Band с альбома «Fly Like an Eagle» (1976).

11

Точный перевод невозможен. (Автономник.)

12

Произведениями искусства (фр.).

13

Еще одно трудное место. Миссис Сма постоянно использует слова, для которых в английском нет соответствующего эквивалента. (Автономник.)

14

«Обернутый Рейхстаг» – акция, придуманная американским художником болгарского происхождения Христо в начале 1970-х гг., но осуществленная только в 1995-м (уже после написания Бэнксом этой повести): берлинский рейхстаг был обернут в упаковочную пленку и простоял так две недели.

15

Сма настаивает на использовании здесь слова, имеющего среднее значение между «просторечное» и «грубое». Выбирайте сами. (Автономник.)

16

Я думаю, что это отвратительный наговор, но она со мной не согласна. (Автономник.)

17

Миссис Сма путает передачу материи на расстояние (sic) с транспространственным перемещением особи дистанционным способом. Я в отчаянии. (Автономник.)

18

Вообще-то, Сма говорила с подносом, подававшим выпивку, но она полагает, что сообщать о разговоре с подносом было бы глупо. (Автономник.)

19

Аллюзия на одноименный хоррор-фильм Ларри Коэна, выпущенный в 1976 г.

20

В классическом сериале «Звездный путь» эту должность занимал вулканец Спок (Леонард Нимой).

21

Выпущенный в 1976 г. фантастический фильм Николаса Роуга, экранизация одноименного романа Уолтера Тивиса (1963). Дэвид Боуи сыграл в нем инопланетянина, который прибыл на Землю в поисках воды для своей умирающей от засухи планеты.

22

Важнейший принцип звездного флота в сериале «Звездный путь». Также известный как «Общий приказ звездного флота № 1», провозглашает невмешательство во внутренние дела другой культуры.

23

Нижеследующая речь, взятая из файлов «Своевольного», была переведена с максимальной точностью. Грамматические выверты мистера ’ндейна плохо поддаются переводу на английский. (Автономник.)

24

Я решил, что транслитерация будет лучше вымученных эквивалентов, как, например, «лошадеподобное». (Автономник.)

25

Ну, видите – я вас предупреждал. (Автономник.)

26

Аллюзия на рассказ Майкла Муркока «The Nature of the Catastrophe», опубликованный в 1970 г. и относящийся к циклу о Джерри Корнелиусе.

27

«The Killing of Georgie» – песня Рода Стюарта с альбома «A Night on the Town» (1976), рассказывающая о гомосексуалисте, зарезанном в Нью-Йорке.

28

Здесь покоится неизвестный депортированный (фр.).

29

Попытки обнаружить гравитационные волны (возмущения метрики пространства-времени, отрывающиеся от источника), являющиеся следствием общей теории относительности, предпринимались с 1960-х гг. и наконец увенчались успехом в сентябре 2015 г.

30

Ха! (Автономник.)

31

От лат. Homo sapiens. – Здесь и далее примеч. пер., кроме оговоренных особо.

32

Быстрый просмотр.

33

Среди прочего, аллюзия на композицию «Irreversible Neural Damage» с альбома Кевина Айерcа «The Confessions of Dr. Dream and Other Stories» (1974). Упоминались Бэнксом и раньше. Ср., напр.: «Он много раз ставил „The Confessions of Dr. Dream“, надевал наушники, ложился в темноте на пол; он круто торчал и улетал под музыку. Первая часть заглавной темы, занимавшей всю вторую сторону диска, называлась „Irreversible Neural Damage“» (И. Бэнкс. Мост. Перев. Г. Корчагина). – Примеч. ред.

34

Искаж. «Гардиан». – Примеч. ред.

35

Министерство здравоохранения и социального обеспечения Великобритании.

36

Аллюзия на классическую фразу «Beam me up, Scottie» («Подхвати меня лучом, Скотти») из неоднократно упомянутого в прошлой повести сериала «Звездный путь». – Примеч. ред.

37

«Джемини» – американская программа пилотируемых космических полетов (1965–1967). Чак Йегер (Чарльз Элвуд Йегер, р. 1923) – американский летчик-испытатель, первым в истории авиации преодолевший сверхзвуковой барьер (1947). – Примеч. ред.

38

Парафраз: Уильям Шекспир. Много шума из ничего. Акт III, сц. 3. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

39

Аллюзия на «Всем стоять на Занзибаре» (1968) – классический роман-антиутопию Джона Браннера о перенаселении, лауреат премии «Хьюго». – Примеч. ред.

40

Британская объединенная ассоциация [частного медицинского] страхования.

41

Электромагнитный импульс.

Content

Иэн М. Бэнкс
Выбор оружия. Последнее слово техники
Сборник

Выбор оружия

Благодарности

Небольшая механическая поломка

Пролог

1. Хороший солдат

Глава первая

XIII

Глава вторая

XII

Глава третья

XI

Глава четвертая

Х

Глава пятая

2. Вылет на задание

IX

Глава шестая

VIII

Глава седьмая

VII

Глава восьмая

VI

Глава девятая

V

3. Воспоминание

Глава десятая

IV

Глава одиннадцатая

III

Глава двенадцатая

II

Глава тринадцатая

I

Глава четырнадцатая

Эпилог

Песня Закалве

Война не кончается

Последнее слово техники

Дорога Черепов

Дар Культуры

Нечетный придаток

Преемник

Генеральная уборка

Единица хранения

Последнее слово техники

Оглавление

1. Извинения и обвинения

2. Сам здесь чужой

2.1. Ну да, я был рядом

2.2. Корабль с точкой зрения

2.3. Невольный сообщник

3. Беспомощный перед лицом твоей красоты

3.1. Синхронизируйте ваши догмы

3.2. Еще одна жертва местной нравственности

3.3. Остановленное развитие

4. Ересиарх

4.1. Особое мнение

4.2. Речи жизнерадостного идиота

4.3. Абляция

4.4. Бог велел мне

4.5. Проблема доверия

5. Ты бы сделал это, если бы действительно любил меня

5.1. Сакральная жертва

5.2. В пути не требуется

6. Нежелательный инопланетянин

6.1. Потом ты скажешь мне спасибо

6.2. Точный характер катастрофы

6.3. Эффект гало

6.4. Драматический выход, или Спасибо и спокойной ночи

7. Вероломство, или Несколько слов от автономника

Царап

I. Невосполнимое Ней(т)р(он)альное Повреждение

II. Основание Айсберга

III. Поддай мне, Скотти

IV. Крибле, Крабле, Сопли

V. Теперь Вымойте Руки

VI. Составление Формулы

VII. Тезис, Антитезис, Диализ

VIII. Какой Еще Свободный Мир

IX. Фаза Быстрого Сна

X. История Вселенной в Трех Словах (так)

XI. Точная Причина Катастрофы

XII. Конец

Примечания