Зуфар Максумович Фаткудинов

Тайна стоит жизни

Глава I

Моим братьям Мирзе и Асрару Фаткудиновым, павшим смертью храбрых, посвящаю.

Автор

Порывистый майский ветер сметал с тротуара потемневшие прошлогодние листья, взвихривал их, бросал на дорогу и в воды Казанки. Было свежо. Жуков потер руки и нетерпеливо посмотрел на часы. «Что-то Ильдар опаздывает, — подумал он. — На него это не похоже. Наверно, что-нибудь на работе».

Александр подождал еще несколько минут и позвонил Закирову на работу. Телефон молчал. «Видимо, уже двинулся сюда», — решил Александр.

Жуков подошел к чугунной ограде и, задумавшись, стал смотреть на воду. Мысли кружились вокруг дела об убийстве работника горисполкома Древцова и ограблении его квартиры.

К этому делу Жукова подключили два дня назад — вел его лейтенант Треньков, но сдвигов не было. Случай оказался сложным. Во-первых, не ясны мотивы: террористический акт с попыткой подвести его под хищение со случайным убийством или, наоборот, хищение с не предусмотренным заранее убийством. Во-вторых, раскрытие дела затруднялось некоторыми ошибками, допущенными Треньковым в ходе первоначальных следственных действий.

При повторном осмотре места происшествия и допросе новых людей Жуков выявил свежие штрихи, которые дополняли картину. По ним он пришел, пока что для себя, к выводу: основная цель преступника — похитить из квартиры Древцова фамильные драгоценности, доставшиеся тому от отца, известного художника.

Теперь Жуков разрабатывал другую, противоположную существующей, версию. При новом осмотре квартиры потерпевшего в бачке унитаза обнаружили тяжелую мраморную пепельницу, куда забросил ее преступник. Экспертиза показала: именно этим предметом был убит Древцов. Жукову бросились в глаза тщательность поиска ценностей и быстрота действий преступника. Оказалось, что Древцов в день гибели вернулся с дачи, куда он выезжал на лето, можно сказать, случайно: срочной телеграммой вызвали родственники на междугородние переговоры.

За сегодняшний день Александр просмотрел картотеку «домушников» прочел, как грустные рассказы, несколько уголовных дел, покрытых архивной пылью. Успел послать запросы в Москву. Нужно было еще «процедить» из бумаг данные об одном прожженном «домушнике», но это он решил сделать завтра.

Оторвавшись от мыслей, Александр критически осмотрел свой единственный цивильный костюм, начищенные до глянца ботинки и остался доволен. Форму офицера НКВД он надевал не часто. Сегодня они с Ильдаром, закадычным другом, идут в ресторан, где должны собраться бывшие одноклассники.

Жуков услышал торопливые шаги. Он медленно, словно не желая оторвать взгляда от воды, повернулся. То был Закиров.

— Привет, Сашута! Извини, дорогой. Как говорится, нищему и ветер навстречу.

— Чего так?

Закиров перевел дыхание.

— Знаешь, уже выходил, и буквально на пороге поймал Михаил Иванович Нурбанов. Он шел от начальства. Короче, в отдел переправили одно занятное дельце, ну а он, не мешкая его мне...

Александр понимающе кивнул.

— Вообще, работы — завались, а мы, как чокнутые, понеслись куда-то...

— Не хнычь. Если уж решили — надо идти. — Жуков слегка подтолкнул ладонью Закирова. — Увидишь сейчас Элечку Бабанину, и заботы рассеются, как дым на ветру.

Друзья заспешили к ресторану «Центральный». Их кто-то окликнул. Оба оглянулись. Цокая по асфальту коваными сапогами, приближался запыхавшийся военный.

— Здорово, ребятишки! — выдохнул он, поравнявшись. — Как борзые несетесь. Еле догнал.

Это был Колька Батенов, бывший одноклассник. С Батеновым они иногда виделись — тот учился в военном училище и дважды в год приезжал на каникулы к родителям. А теперь в его петлицах весело поблескивали по два малиновых кубика — год назад присвоили лейтенанта.

— Я в автобусе ехал, увидел вас, голубчиков, а он — за угол и на полквартала протащил, — проговорил он. — Вот и пришлось: ноги в руки — и за вами!

Николай снял фуражку, осторожно приложил платок к вспотевшему лбу, вытащил из кармана большие часы:

— Кажется, запаздываем.

— Ничего, не на работу, — сказал Закиров, — успеем...

За длинным столом сидело человек пятнадцать бывших одноклассников, о чем-то оживленно беседуя.

— О-о-о!.. — закричала хором повеселевшая компания. — Сколько лет, сколько зим!

Начались рукопожатия.

Постепенно подходили остальные запоздавшие. Пришла и Эля Бабанина, стройная, в голубом платье. Золотая цепочка дважды обвивала ее красивую шею. Большие голубые глаза с густыми ресницами излучали нежность и доброту. Ильдару показалось, что она стала еще прекраснее, и сердце его дрогнуло. Нет, не прошли, оказывается, чувства к ней. Откуда-то появились скованность, нерешительность. Приготовленные слова разом улетучились. Мозг одеревенел.

«Вот та, к которой так неудержимо тянет, — думал Ильдар. — Сколько лет совсем рядышком живет. А вот, поди ж, попробуй, скажи ей о своих чувствах. А что, если все-таки признаться ей сегодня?..» От этой мысли его бросило в жар. Ему стало душно.

— Ты чего, старикашка, загрустил? — прикоснулся к нему Александр. — Пригласи ее танцевать, а то уведут.

За разговорами не заметили, как наполнился зал. Желающие танцевать толпились вокруг оркестровой площадки. Танго и фокстроты сменяли друг друга. Наконец в привычный звуковой фон оркестра решительно вклинился звонкий голос молодого певца:

Москва златоглавая — звон колоколов,

Царь-пушка державная, аромат пирогов,

Конфетки, бараночки, словно лебеди саночки...

Эх, вы, кони залетные, слышу песнь с облучка.

Разудалая песенка вдохнула энергию, многие от столов цепочкой потянулись к танцевальной площадке. Красивый тенор с нотками грусти продолжал:

Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные.

Грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка.

— Ну чего, как телок, хлопаешь ушами? — зашептал Жуков. — Иди скорей, лучшего случая не будет.

Ильдар поднялся и, застенчиво улыбаясь, пригласил Элю танцевать.

«Неужели это та неприступная отличница Эля, на которую я боялся взглянуть в школе? — думал он. — Да и сейчас, кажется, не могу похвастаться смелостью».

С замиранием сердца чувствовал на щеке ее дыхание, ощущал тепло ее рук. Надо было что-то сказать, поговорить с ней! Но на ум ничего путного не приходило. «Во дубина! — ругал себя Ильдар. — Но что сказать? Что давно люблю? Что все эти годы думал о ней? А если поднимет на смех? Ну и пусть! Но сказать надо... Только подумать, как это лучше сделать. Вот сейчас в спокойной обстановке за столом подумаю, затем приглашу еще раз танцевать и обо всем скажу». От этого решения пересохло во рту.

Закиров очнулся, когда солист кончил петь. Они добрались до стола. Жукова на месте не было.

— А где Сашутка? — спросил Ильдар у сидевшего по соседству Буренкина.

— А черт знает, куда его понесло! Увидел какого-то бородача, ну и ходу за ним, как охотник за добычей.

— Давно?

— Как только ты пошел отплясывать.

В душу сразу же закралось беспокойство. Александр обязательно предупредил бы его об уходе. Что еще за бородач? А может, какой-то знакомый? Решил с ним поболтать? А может...

Закиров подошел к Эле:

— Н-надеюсь, мы еще разок станцуем...

Та посмотрела на него широко раскрытыми глазами:

— Конечно, конечно...

— Я на минутку, Эля. Я сейчас...

Он поспешил к выходу. Жукова нигде не было. На вопрос швейцар пояснил, что недавно вышли трое мужчин.

Беспокойство переросло в тревогу, и Закиров бросился на улицу.

Вечерняя прохлада дохнула на него. День угас, но облака, подкрашенные в розовый цвет, мягко светились в вышине. Фонари еще не горели.

Всматриваясь в силуэты прохожих, Ильдар заспешил по центральной улице. Лица причудливо расплывались в темноте. Знакомой фигуры не было видно. Куда же он подевался?

«Неужели засек кого-то из древцовского дела?» — подумалось Ильдару.

Он вернулся назад и побежал в переулок, озираясь по сторонам. Останавливался у подъездов домов, прислушивался к шорохам. Никого.

Через два дома завернул в покосившиеся, без единой створки ворота. В глубине безлюдного двора белел квадрат поленницы. Левее от нее густела тьма арки. Двор был проходной.

Ильдар перебежал двор, нырнул в мрачную подворотню и выскочил на соседнюю узкую улочку. Поблизости никого не было.

Он вернулся во двор. Замер, напрягая слух и зрение. Густеющие сумерки заволакивали окружающие предметы. Несло пищевыми отходами и хлоркой.

Ему послышался шорох. Осторожно сделал нескольку шагов к подъезду. Из щелей рассохшейся двери просачивался слабый, мечущийся свет.

«Спички, что ли, жгут? Прикуривают? А может, ребятня балуется?» Закиров подошел к подъезду, быстро отворил дверь.

Увиденное ошеломило его.

У самого входа лицом к двери стояли двое мужчин, разглядывая какие-то бумаги. В руке одного из них — пистолет, другой держал зажженную спичку.

Чуть левее — под деревянной лестницей — неподвижно лежал мужчина. Его рубашка в бурых пятнах белела в полумраке.

Сердце перестало биться от минутного ужаса: «Неужели это Сашка?!»

В нежилом подъезде эти двое, видимо, не ожидали никого, но все-таки первым опомнился рослый мужчина.

— Легаш? — угрюмо-угрожающе выдавил он, направляя оружие на Закирова.

Глухой хриплый голос заставил Ильдара действовать, и он стремительно ударил верзилу ногой по руке — пистолет упал в темноте где-то слева. Чернявый мужчина с бородкой бросил спичку и замахнулся. Ильдар сильным ударом кулака сбил его с ног. Тут же Закиров бросился на здоровяка, пытаясь провести удар под ложечку. Тот попятился, но, запнувшись о ступеньки, растянулся на лестнице, увлекая за собой Закирова. Он попытался сбросить с себя Ильдара, но тот вцепился мертвой хваткой, не давая ему выбраться.

— Волоки за ноги! — заорал верзила своему напарнику. — Пырни его пером! Скорей!

Чувствуя, что тот, с бородкой, уже поднялся с пола, Ильдар попытался рывком встать, чтобы с ходу нанести еще удар, но толстяк, словно клещами, захватил обе руки. Закиров подтянул ногу, уперся ею о стенку и сместился чуть в сторону. В тот момент, когда силуэт бородача показался на фоне открытой двери, откуда исходил тусклый свет, Ильдар пнул его ногой. Бородач пошатнулся и осел у двери.

Закиров рванул правую руку, но преступник был сильнее его и высвободиться не удалось.

— Зажги, Космач, спичку! Подними пушку и пали!

Слышно было, как тот, у двери, словно проснувшись, начал шарить в темноте.

— Пали, скорее, сука! — зарычал снова бандит. — Только сбоку подходи! Меня не задень!

Критическая ситуация подсказала решение: Ильдар резко ударил головой в лицо преступника и рванулся изо всех сил. Тот не сумел на этот раз удержать его.

Закиров прыгнул в темноте наугад на другого преступника, но промахнулся. Тот успел отыскать пистолет и полыхнул из него.

В тесном деревянном подъезде выстрел показался пушечным грохотом.

Закиров перехватил руку бородача. Ахнул выстрел — с потолка посыпалась штукатурка. Попытка отнять оружие не увенчалась успехом — сильный удар подскочившего второго преступника кулаком в грудь выбросил его за дверь. Он упал.

— Пали, падла! — донеслось из подъезда. Но там на секунду замешкались.

— Дай сюда! Я сам! — грозно раздался тот же голос. Ильдар сунул руку в карман за оружием. Мелькнула тоскливая мысль: «Кажется, опоздал — с предохранителя не снят».

Закиров выхватил пистолет, но в это время здоровяк, прячась за косяк, выбросил руку с револьвером в дверной проем. Ильдар, лежа, рванулся в сторону, пытаясь заслониться дверью. Грохнул выстрел. Пуля ударила где-то рядом. И тут, скорее инстинктивно, чем обдуманно, он изо всех сил толкнул ногой дверь. Это спасло ему жизнь: сухая дощатая дверь, резко захлопнувшись, уперлась в металл оружия, в то же мгновение тишину разорвал новый выстрел преступника.

Сняв с предохранителя пистолет, Закиров дважды выстрелил в дверь и рванулся к стене.

В подъезде снова хлопнул выстрел, и мелкие щепки брызнули по сторонам. Послышался топот по деревянной лестнице.

«Уходят, гады», — с этой мыслью Ильдар рванул дверь и несколько раз выстрелил. Кто-то охнул.

Он, как пловец, нырнул в темноту подъезда, распластался под лестницей. Прислушался. В глубине подъезда кто-то хрипел. Из квартиры донесся звук выбиваемых стекол.

«Один, кажется, готов, а другой уходит», — мелькнула у него мысль. Он поднялся по лестнице и на ощупь по стенке двинулся к двери квартиры. У самого порога запнулся о чье-то тело и больно ударился головой о косяк.

Закиров зажег спичку. Привалившись к стене, сидел мертвый преступник, стрелявший в него. Ильдар взял его оружие и толкнул дверь, но она не открылась. Навалился всем телом — бесполезно.

Он бросился к выходу, перебежал двор, выскочил на соседнюю улицу — никого. Побежал обратно. Тревожно стучало сердце: «Неужели под лестницей Саша?» Не хотелось верить. Запыхавшись, влетел в подъезд.

Не переводя дыхания, Ильдар зажег спичку, всмотрелся в лицо лежавшего, и сердце больно сжалось — это был Александр. Ильдар прижался ухом к его груди: сердце как-то отдаленно стучало. Жив!

— Жив! — бешено закричал он от распирающей грудь радости и выскочил на улицу. — Сашутка жив! Эй, есть тут кто-нибудь?

Двор ответил угрюмым молчанием. И он во весь дух понесся к ближайшему телефону.

Глава II

Настроение у дежурного второго отделения Советского райотдела милиции Светловолжска старшего лейтенанта Геннадия Севчука было неважное — поругался с женой.

В последнее время что-то у них не стало ладиться. На службу приходил с настроением, как он выражался, «на нуле», был вял, к тому же появилась рассеянность. О семейных неладах долгое время ни с кем не делился, даже со своим приятелем Равкатом Измайловым. По натуре он был скрытен.

Резко задребезжал телефон. Севчук снял трубку, выслушал и начал уточнять:

— Так... На какой улице, говорите?.. На Правобулачной? А приметы их?.. Хорошо... Сейчас будем.

— Равкат, — сказал он Измайлову, — на Правобулачной около дома номер пятьдесят, совершен грабеж. Потерпевшая будет ждать. Бери машину и — мигом.

— Есть!

Измайлов кинулся к выходу, застучали по коридору сапоги оперативников, хлопнула дверь, и все смолкло.

Севчуку нелегко было оставаться одному: вытащил учебник немецкого языка, нашел нужную страницу, но склонение артиклей не поддавалось — мысли рассеивались. В голове была неразбериха: всплывали какие-то события, люди...

«Да, в таком состоянии много не осилю сегодня», — перелистывая оставшиеся страницы учебника, мысленно сказал себе Геннадий.

Тоскливые думы его неоднократно прерывались за вечер всякими сообщениями. В час ночи позвонил сторож стройуправления — сообщил, что около двенадцати ночи неизвестный злоумышленник проник через окно в контору и учинил погром: разбросал бумаги, разорвал на куски спецодежду, выдрал подкладку. Из казенного имущества ничего не взято. Сторож предположил, что преступник, видимо, порезался о стекло — на полу пятна крови.

Севчук машинально занес это сообщение в журнал происшествий и, особо не задумываясь, решил: это дело рук пацанов.

Подобный случай в его практике уже был. «Вернется оперативная группа — пошлю, — подумал Севчук. — Но все-таки надо пока поставить в известность участкового уполномоченного».

В это время позвонила жена.

— Знаешь, Геннадий, я решила завтра подать на развод. Нам надо разойтись. Так будет лучше для нас обоих.

Она выпалила это в одно дыхание. Хотя Геннадий приходил сам к тому же выводу, слова жены оказались для него неожиданными. Он растерялся.

— Зачем же так торопишься? — хриплым незнакомым голосом выдавил Геннадий, понимая: оттяжка вряд ли что изменит. Но какая-то сила заставляла цепляться за развалины семейного очага. — Слушай, давай пока не будем разводиться, а? Я очень прошу. Поживем на расстоянии и увидим: нужны мы друг другу или нет. Ну, пожалуйста, больше я ни о чем не буду просить...

— Все это бесполезно, — сказал почти незнакомый женский голос с металлическим оттенком, и в трубке зазвучали короткие гудки.

Севчук оказался окончательно выбитым из колен. Дальнейшее происходило как во сне. Группы прибывали и уезжали вновь. Приводили кого-то. Составлялись разные протоколы, брали объяснения с задержанных. Все было как обычно.

На рассвете, когда уже проснулись птицы и сон клонил голову Севчука к столу, пришла телефонограмма из Народного комиссариата внутренних дел республики.

Всем райгоротделам милиции республики.

Немедленно примите меры к розыску и задержанию преступника: среднего роста, шатен, полного телосложения, носит бороду и усы. Ранен из огнестрельного оружия в правое плечо или в руку. Скрылся от преследования около 22 часов. Преступник вооружен. О всех известных фактах, имеющих отношение к данному сообщению, немедленно доложить.

Севчук словно очнулся от оцепенения — по телу пробежал неприятный холодок, засосало под ложечкой: верный признак неприятностей. «О всех известных фактах, имеющих отношение к данному сообщению, немедленно доложить», — повторил он про себя.

Геннадий чувствовал, что сообщение сторожа стройуправления имеет отношение к телефонограмме.

«А что же я предпринял по тому сообщению? — встрепенулся Севчук. — Неужели ничего?!» Он с испугом схватил раскрытый журнал и обнаружил: в графе о принятых мерах по сообщению не было никакой записи.

— Та-ак, — вслух произнес он, бессильно опускаясь на стул. — Вот это да. Как же я так оплошал? — И Геннадий вспомнил звонок жены.

Сердце заныло от тревожного предчувствия.

Он вскочил и торопливо начал ходить по комнате. Мысли, перегоняя друг друга, носились в голове: «Да он и разорвал эту тужурку потому, что надо было перевязать рану, — вдруг осенило его. — А бумаги? Бумаги, пожалуй, раскидал, чтобы капли крови прикрыть, дабы не заметили сразу, чтоб прошло определенное время. Выиграть время! А я, балда... — Он схватился обеими руками за голову. — А я тут нюни распустил... Надо срочно послать туда Измайлова. Он все сделает, что может, все...»

Севчук кинулся в коридор, крикнул постовому:

— Позовите быстренько Измайлова... Быстрее!..

Мысли отчетливо нарисовали дальнейшую картину: «Через два-три часа закончат осмотр места происшествия, и можно будет сообщить о нем. Спросят: почему не сразу доложили по получении телефонограммы? Начнут выяснять детали: что да как, да когда... Выяснится мое бездействие — нагоняй обеспечен. Не будешь же ссылаться на жену. Это только усугубит положение: могут еще аморалку прикрутить».

Он вернулся в комнату. «А если доложить сейчас? Что тогда? А, собственно, что докладывать? Свои догадки? Выдать их за осмотр места происшествия, а тем временем Измайлов прояснит обстановку. Соблазнительный выход. Во всяком случае, есть шанс выкрутиться».

Севчук снова высунулся, в окно и резко покрутил головой, точно готовил себя к испытаниям на центрифуге, затем подошел к столу. «Нет, — решил он. — Если и мы будем ловчить, кому же верить?!»

Он оперся обеими руками о спинку стула, тихо, отрешенно произнес вслух:

— Черт знает, что со мной происходит! Видимо, Неля права: никчемный я человек, раз на ум приходят такие подлые мысли.

Через несколько минут Измайлов с двумя оперативниками, прихватив проводника с собакой, выехали на место происшествия.

Совсем рассвело. Солнце поднялась над горизонтом, и лучи его, проникая через листву, рассыпались по комнате неровными пятнами. Геннадий прикрыл глаза ладонью, как козырьком, и через запыленные, давно немытые стекла всматривался в проезжую часть дороги. Было плохо видно, и он приоткрыл другую створку окна.

«А вдруг я ошибаюсь? — с надеждой подумал он. — Могли же там пошуровать мальчишки!? Вполне. Если так, то группа должна сейчас вернуться».

Но группы не было ни через час, ни через два. «Может, собака след взяла и теперь работают по нему? — гадал Геннадий. — Если это матерый волк, вряд ли он даст возможность использовать собаку, тем более прошло уже столько времени...»

Между тем группа Измайлова обследовала контору стройуправления и обнаружила на полу кровь. Проследив предполагаемое движение ночного гостя и направление падающих капель крови, решили, что неизвестный ранен в правую часть тела — в руку или плечо.

Дальше стали искать след. Нашли. Привел он к продовольственному магазину и затерялся. Решили: тот тип умчался на машине. Стали искать сторожиху. Минут через десять появляется.

Оказывается, она напротив живет и наблюдает, по ее словам, из окна своей квартиры. Сначала оперативники усомнились в этом, но на их вопрос насчет бородача она тут же выдала:

— Видела его. Крутился около часа ночи. Думала: присматривает, что плохо лежит, ведь два раза обошел магазин-то, забрел, как бездомный пес, и в будку мою. А тут как раз сосед Фуат на своем драндулете-полуторке. Этот мужик-то — к нему. Не знаю, об чем они там толковали, да после тот-то, похожий на дьяка, сел к нему в кабину и — айда. А куда? Бог его знает. Но сосед эдак через час-два вернулся.

Измайлов этого соседа — с койки. Тот сказал, что повез бородача за четвертную в Святовский поселок.

Взяли шофера с собой. Показал где незнакомец сошел.

Собака с трудом взяла след. Несколько раз теряла. Совсем потеряли след около Волжского монастыря, точнее, на его каменных ступенях. Лестница спускалась к самой Волге. Пришлось изрядно полазить, но без толку...

Прибыл Измайлов только около восьми утра.

— Знаешь, старина, — начал он уже с порога, — не повезло мне сегодня. Видишь, фендель какой на лбу поставил? И надо ж, на ровном месте поскользнулся, на лестнице — к воде спускался...

— Слушай, не тяни кота за хвост, рассказывай быстрее, — перебил Геннадий. — Время не терпит — давно пора докладывать.

Глава III

Совещание следственного отдела НКВД республики началось в шестнадцать часов. В нем участвовали и некоторые сотрудники райотделов милиции. Заместитель начальника полноватый и лысеющий майор Галямов изложил всем суть дел последних дней. Докладывал стоя, привычно медленно раскачиваясь с пяток на носки. В бумажки не заглядывал — обладал отменной памятью. Остановился и на событиях вчерашнего дня. Чуть надтреснутым усталым голосом поведал о попытке милиции задержать неизвестного, следы которого затерялись в районе Волжского монастыря, в поселке Святовске. Майор высказал предположение: раненный Закировым преступник и лицо, проникшее в контору стройуправления, — один человек. Привел при этом доводы: идентичность отпечатков обуви, характер ранения и кровотечения, последовательность событий по времени. Он отметил, что одна из причин, позволивших преступнику скрыться, — медлительность работников второго отделения милиции Советского района.

— Товарищи, — продолжал Галямов, глядя в распахнутое окно, — сейчас еще не ясно, почему Жуков заподозрил тех двух, которых преследовал. Сам он сейчас находится в больнице в тяжелом состоянии. По заключению врачей, если все будет нормально, с Жуковым можно будет побеседовать не раньше, чем через неделю.

Галямов налил из графина в стакан воды и немного отпил.

— Я напомню присутствующим, — заговорил он чуть бодрее, — Жуков совместно с Треньковым вели дело об убийстве Древцова и ограблении его квартиры. Мы уже слушали Тренькова о состоянии дела. К сожалению, он нас не порадовал. — Майор снял очки и тоном приказа заключил: — Руководство отдела поручает старшему лейтенанту Закирову возглавить расследование.

Он повернулся к Закирову и, окинув его быстрым оценивающим взглядом, немного тише произнес:

— Товарищ Закиров, у вас есть возражения по этому поводу?

Закиров нерешительно поднялся с места:

— Нет. Но на мне висят два срочных дела и...

— Все дела вы передадите капитану Черных, — не дал ему договорить Галямов. — Он завтра из отпуска выходит. И учтите, Закиров, надо что есть мочи налечь. Уже две недели прошло, а результаты — кошкины слезы.

Потом с председательского места поднялся молодой еще, чуть седеющий красивый шатен с тремя шпалами в петлицах.

Шепот в кабинете мгновенно стих, воцарилась тишина. Откуда-то издалека донесся перестук трамвайных колес.

— Товарищи, — начал полковник Нурбанов, возглавлявший отдел, — последние дни Жуков изучал картотеку и архивные дела по выдвинутой им версии. Не исключена возможность, что он увидел в ресторане лицо, причастное к убийству Древцова. К тому же нельзя не учитывать и другого: дела, которые расследовал Жуков, все без исключения окончились поимкой преступников. Мне представляется, что выдвинутая им версия заслуживает пристального внимания, во всяком случае, она в большей степени увязывает известные нам факты и события в одну цепь, хотя и здесь много белых пятен. Полагаю, что не исчерпана и предыдущая версия: террористический акт в отношении ответственного советского работника. Поэтому Тренькову надо поработать некоторое время в этом направлении. Сколько ему работать, определит Закиров. Видимо, не нужно пока противопоставлять эти версии.

Зазвонил телефон, соединяющий с наркомом автономной республики.

Нурбанов взял трубку. Судя по тому, как напряглось его лицо и он нервно начал записывать данные, все поняли: случилось что-то серьезное.

— Извините, товарищи, — сказал он, закончив разговор. — Продолжим далее... Итак, товарищ Закиров, постарайтесь немедленно установить личность убитого преступника и, по возможности, бородача, его сообщника. Это первое. Второе: я вам рекомендую побывать на месте происшествия — квартире потерпевшего. Это многое прояснит, даст пищу для размышлений. Все. Совещание закончено.

Нурбанов попросил остаться некоторых сотрудников отдела. Он немного постоял в раздумье, внимательно посмотрел на каждого из присутствующих, словно определял их готовность воспринять и оценить то, что хочет сказать.

— Только что звонил нарком... В восьми километрах от Светловолжска, вниз по Волге, в три часа ночи в течение нескольких минут работала неизвестная рация. Часть передачи удалось записать. Над шифровкой работают. Оперативная группа установила: следы затерялись на берегу Волги, в шести километрах от Волжского монастыря, если взять его за крайнее строение населенного пункта Святовска. При прочесывании в придорожных кустах найден велосипед с проколотыми шинами. Есть предположение, что этим велосипедом оставлены следы на месте работы рации. Соответствующие документы сейчас будут доставлены. А пока давайте-ка взглянем на карту.

Нурбанов пригласил всех к карте республики. Он взял указку и повел ею по разноцветным значкам.

— Видимо, здесь он работал, потом подался по извилине дороги. Она, видите, здесь наиболее близко подходит к Волге?..

— Не исключается, что здесь он пересел в лодку, — предположил старший следователь майор Стеклов, — и по течению — вниз. Скорость течения тоже надо учитывать.

— Не исключается, — подтвердил Нурбанов, — но впереди, примерно в полукилометре, находится развилка дорог... И можно допустить, что там ждала его машина. Отсюда радист мог двигаться в трех направлениях. Следовательно, извилина к реке... использование лодки могут оказаться лишь прикрытием. Расчет: ввести нас в заблуждение. Но может быть и наоборот: противник исходил из близких наших соображений, с учетом, конечно, своих практических возможностей.

— Одну дорогу, товарищ полковник, можно все же исключить: вряд ли он поехал навстречу опергруппе. Это единственная дорога сюда из Светловолжска, — сказал Закиров. Но тут же засомневался в собственном предположении: — Хотя здесь еще надо учесть фактор времени: когда опергруппа может прибыть на место передачи.

— Верно. Теперь поразмыслим именно...

— Разрешите? — раздался голос появившегося в дверях посыльного.

Нурбанов повернулся.

Посыльный, обратившись по форме к полковнику, передал пакет с данными, связанными с деятельностью неизвестного лазутчика.

— ...именно с этих позиций, — продолжил Нурбанов, быстро знакомясь с содержимым пакета. — Радист исходил, конечно, из худшего — работа рации и ее местонахождение будут известны контрразведке. Но сколько для этого понадобится времени? При удаче для пеленгации и прибытия на место нахождения рации необходимо как минимум сорок — сорок пять минут. У развилки дорог мы можем оказаться минут через тридцать пять — не раньше. А что же предпринимает радист? Для сбора, упаковки рации ему с лихвой хватает пяти минут. До развилки дорог два километра. На велосипеде по проселочной дороге со скоростью двадцать — двадцать пять километров их можно преодолеть за шесть-семь минут. Таким образом, у него остается в запасе не менее двадцати минут. Если даже сломается велосипед, радист значительно раньше достигнет развилки, чем мы. Именно на этот случай, видимо, шпионом предусмотрена дополнительная страховка: автомашина или лодка...

Для проверки различных вариантов действий радиста руководство отдела решило создать специальные группы.

Решено было также организовать поиск рации. Предположили, что ее хранят в тайнике где-то в лесном массиве, прилегающем к ближайшим населенным пунктам.

Галямов и Стеклов считали, что рацию надо искать в районе от развилки дорог до Святовска по крутым безлюдным откосам берега. Пришли также к выводу о необходимости обратить особое внимание на три ближайших населенных пункта.

Майор Петр Прохорович Стеклов — в прошлом активный участник гражданской войны, помощник командира особого отряда губернского ЧК — настаивал начать серьезную работу по поиску радиста со Святовского поселка, в котором, как он полагал, немало затаившихся недобитков, темных людишек. Он, как уроженец Святовска, считал, что Волжский монастырь, который находится на территории этого поселка, — обитель с неразгаданным мрачным прошлым.

После выступления Стеклова совещание закончилось, но расходиться не спешили.

— Петр Прохорович, — обратился Нурбанов к майору, — я много слышал об этом монастыре. Ты расскажи-ка нам буквально за пять минут, — он посмотрел на часы, — что примечательного в его истории.

Стеклов поведал, что монастырь-крепость был построен по инициативе патриарха всея Руси Никона еще при царе Алексее Михайловиче почти триста лет назад и пользовался особым покровительством высшего столичного духовенства и членов царской семьи. Его положение не изменилось, когда сам патриарх Никон попал в опалу за попытку подчинить себе царя, возвысить власть духовную над властью светской. Вокруг монастыря селился разношерстный люд. С годами это селение получило название Святовска. Монастырь служил форпостом для борьбы со всякой крамолой, особенно с раскольниками. Сторонники Никона считали, что раскольники-староверы приносят вред православному учению больший, чем иноверцы, — они подрывают веру изнутри. Поэтому в монастыре при его строительстве были предусмотрены тайные палаты, где расправлялись с еретиками-старообрядцами. Впоследствии преследование старообрядцев активно начала светская власть, фактически подменив в этом официальную церковь. Это соответствовало желаниям церкви, поскольку православная вера отрицала насилие. Церковь вдохновляла на проявление насилия, но свою причастность к этому пыталась скрыть. Когда ересь в округе была искоренена, а оставшиеся старообрядцы попрятались по лесам, тайные палаты стали использоваться для сокрытия церковных ценностей от набегов разбойников.

Говорил майор Стеклов с юношеской горячностью, хотя ему было за пятьдесят. Он отметил, что тайны монастыря были использованы в гражданскую войну врагами советской власти и одно время монастырь был убежищем атамана Мефодия. Трижды его накрывали в монастыре — и каждый раз главарю банды удавалась непостижимым образом уйти через сплошной заслон красноармейских частей особого назначения.

— Когда мы выследили атамана и окружили монастырь последний раз, — рассказывал Стеклов, — я собственными ушами впервые за свою жизнь услышал, хотя жил у монастырской стены около тридцати лет, странный гул из-под земли. Мне, мальчишке, еще дед говорил: «Когда дьявол ударит в подземный колокол, быть беде: кого-то из обитателей монастыря мертвым найдут — сатана вилами насквозь пронзит». Я не поверил ему. Но когда мы ворвались в монастырь после перестрелки, в церкви святых апостолов нашли нашего человека, внедренного в банду. Он был убит именно тем способом, о котором говорил мне дед-пономарь. Кстати, сам он тоже умер таинственным образом.

Майор подошел к окну и закурил. Все выжидательно молчали. И он, поняв это, продолжил:

— Отец мне тогда сказал: «Дед твой умер раньше божьего предначертания — слишком много знал. Я должен отплатить за его смерть настоятелю монастыря отцу Викентию. Но что может сделать бедный поденный работник? Ничего! Он прихлопнет меня как комара, и вы, мои кровинки, пойдете по миру». Так и остался долг за архимандритом Викентием.

Стеклов потушил папиросу и отошел от окна.

— Позднее, когда уж царя скинули, отец пояснил мне историю с дедом немножко подробней. Но об этом как-нибудь потом.

— Так что ж, тот человек, которого вы нашли в монастыре, действительно был убит вилами? — спросил Закиров с легким налетом то ли смущения, то ли сомнения.

— Насчет вил сатаны утверждать не берусь, — улыбнулся Стеклов. — А вот то, что он был прошит ровной строчкой, словно толстой машинной иглой, это собственными глазами видел.

— Вы, Петр Прохорович, считаете, что атаман и его шайка бежали через подземные убежища? — спросил Нурбанов.

— В этом я убежден. И думаю, их могут использовать темные элементы в своих целях. Михаил Иванович, я должен уточнить тут: спасался каждый раз лишь атаман, члены банды уничтожались либо сдавались нам в плен. Никто из пойманных бандитов не знал, каким образом и когда исчезал их главарь. Правда, когда Мефодий направлялся в монастырь, он брал с собой десять — пятнадцать человек, не более. А в банду входили человек сто пятьдесят. Короче говоря, в монастыре он был как дома. Был уверен в недосягаемости, поэтому и брал с собой немногочисленную охрану. В других же случаях он никогда не рисковал отправляться куда-нибудь в столь малочисленном сопровождении.

— А вы не задумывались, майор, почему все-таки уходил от вас всегда один он, даже без ближайших помощников? Иными словами, мог ли он объективно только один укрыться в своем убежище или сознательно оставлял своих людей на верную гибель, лишь бы не раскрыть некую тайну?

— Откровенно говоря, я задумался над этим вопросом не сразу и не вдруг. Эта мысль мне пришла намного позже, когда было покончено с бандитизмом в наших краях, а сам атаман Мефодий, по рассказу одного знакомого, был убит где-то под Астраханью. Полагаю, что атаман имел возможность укрыть от преследователей сразу несколько человек. Но почему он этого не делал — трудно сказать. Бесспорным мне представляется одно: тайна, которую он так оберегал, видимо, стоила человеческих жизней. Вот почему я и предлагаю начать со Святовского поселка и монастыря.

— Товарищ майор, откуда взялся в этих краях атаман Мефодий? — поинтересовался лейтенант Закиров.

— Видите ли, он был сыном настоятеля монастыря отца Викентия.

— А-а, — протянул удивленно тот. — Так вот почему он тут околачивался и так хорошо ориентировался...

— Товарищи! — произнес Нурбанов. — Мы немного засиделись, мне пора в горком партии. Думаю, что история, которую поведал нам Петр Прохорович, не только занимательна, но может оказаться и полезной. Поручаю вам дело о радисте, майор. Но не увлекайтесь Святовским поселком. Думаю, что и Светловолжску надо уделить внимание. Соответствующую информацию вражеская агентура может добывать только там. Другие населенные пункты не имеют более или менее значимых предприятий. Радист начал работать — стало быть, наша информация начала уплывать. Возможно, он сообщил своим шефам лишь о начале деятельности. Будем надеяться на это. Иначе выходит: мы тут даром едим государственный хлеб.

Все начали расходиться.

— Товарищ майор, — обратился Закиров к Стеклову, — позвольте узнать, что все-таки поведал вам отец?

Подошли молодые сотрудники отдела Юрий Мишанов, Тагир Матыгулин и с затаенным дыханием уставились на Стеклова.

— Пойдемте-ка потихоньку, по пути и поговорим... Видите ли, ребята, тут дело связано с легендами, ходившими в Святовске не одно столетие. А они, как это водится, бывают малоправдоподобны. Истина с годами окутывается домыслами, словно корабль, канувший в морскую пучину, илом — до нее добраться трудно...

Майор снял очки, протер стекла куском марли и не торопясь продолжил:

— Дед незадолго перед своей внезапной смертью рассказал отцу такой случай. Накануне после вечерни уснул он прямо на колокольне. Тепло было, солнышко только что зашло, ветерком обдавало, вот и притулился в уголке. Проснулся: темно, чует, словно кто-то жерновами крутит над изголовьем. Встрепенулся он, глянул по сторонам и не поймет, в чем дело. На краю проема колокольни, не доходя, однако, края стены, вроде как колодец образовался. Смотрит: отверстие-то уменьшается, и показалось в черноте колодца лицо самого настоятеля монастыря — отца Викентия. Подумал, это сатана в облике его явился, осенил себя крестным знамением и зажмурил от страха глаза. А когда открыл их — ничего уж и не было.

Майор помолчал, положил очки в нагрудный карман.

— В Святовске и поныне ходят легенды: якобы люди в прошлые века видели, как на колокольне — не знаю, на которой из трех, мой дед как раз на ней устраивал перезвон — появлялся в полночь черный гроб на фоне белой стены, освещаемый каким-то таинственным огнем. При этом очевидцам казалось, будто там бегали призраки. Вот такие дела...

— А как же ваш дед? К какому, так сказать, выводу он пришел? — спросил лейтенант Матыгулин.

Стеклов улыбнулся:

— К какому он пришел выводу, я не знаю. Отец мне сказал, что дед после того случая поверил в слухи и кое-кому рассказал об увиденном. Именно это, как считал отец, погубило его: на другой же день отравили... Ведь дед столовался в монастыре.

Они остановились в конце коридора у окна. Тут находился кабинет Стеклова. Майор смахнул невидимую пыль с подоконника, положил папку, вздохнул и тепло посмотрел на столпившихся вокруг него молодых людей. Он любил молодежь. И те тянулись к нему.

— Ну, если уж я сегодня уподобился старушке-страннице, которая разносит слухи и легенды с примесью небылиц, то должен сказать еще кое-что... Если подземный гул или, как считал мой дед, подземный колокол извещал об убийстве раба божьего — обитателя монастыря, то появление гроба на колокольне было другим драматическим предвестником: на следующий день находили мертвым одного из «смутьянов-еретиков» среди жителей Святовска. Поселок жил в постоянном страхе. Это уж я по себе знаю...

Майор кончил курить, достал из брючного кармана ключи от кабинета, на миг задумался.

— Отец мой, умирая в семнадцатом году от чахотки, полученной на кирпичном заводе при Никишине, владельце его, наказывал: «Никогда не отступай от дела рабочих. Развороши волчье логово — это будет платой за деда... Слова мои помни всегда...»

Стеклов глубоко вздохнул:

— Слова его помню и свято чту, а вот настоятель монастыря исчез. Оставил после себя сына, атамана разбойников, темные дела да мрачные легенды. Не хотелось бы мне уйти на пенсию, не доведя дело до конца.

— Товарищ майор, неужели вы не пытались осмотреть монастырь, хотя бы колокольни? — спросили его.

— Осматривал, изучал и не раз, все пока свелось, как говорят гадальщицы, к пустым хлопотам. Все чрезвычайно искусно сработано старыми русскими мастерами. Я уверен: там есть что разгадывать...

Стеклов не стал рассказывать другие легенды — те вообще не внушали доверия, хотя считал, что их тоже следует проверить.

— Товарищ майор! — крикнули с другого конца коридора. — Вас просит к себе замнаркома.

Стеклов извинился и направился к начальству.

Глава IV

Прошел май с его грозами и неожиданными заморозками. В первых числах июня после сильной духоты прошумели дожди вперемешку с градом. От влажной земли повеяло приятной прохладой. Через раскрытое окно больничной палаты доносился пьянящий запах молодых листьев тополя и ясеня. Александр Жуков смотрел на дождевые капли, искрившиеся на нежно-зеленых листьях.

Голова гудела. Ноги и руки казались стянутыми резиновыми жгутами. Где-то в глубине мозга не давало покоя: «Как это случилось?.. Как я мог оплошать?» Лицо его было бледно, с оттенком желтизны.

Правда, лечащий врач заверил родственников и друзей, что все худшее позади. Тем не менее разговаривать ему долго не разрешали. Закиров, ежедневно наведывавшийся в больницу, попал к другу только на девятые сутки.

Ильдар многое хотел сказать Александру, но решил не утомлять его. Осторожно пожал его бессильную руку, вглядываясь повлажневшими глазами в лицо больного.

— Ты, Сашутка, будь молодцом. Главное, не расстраивайся. Врач сказал: все у тебя в порядке. Нужно только немножко отлежаться. Понял?

Александр утвердительно качнул головой.

— Да, чуть не забыл: все наши огромный привет тебе передают.

— Спасибо... Им тоже... привет, — тихо произнес Жуков. — А как бородач и его сообщник?..

— Сообщник на том свете. Личность его пока не установлена. Бородач, которого ты узнал, да?..

— Да... — глухо отозвался Александр.

— ...Зовут его, как ты помнишь, Фролов Валерий, по кличке Космач. Так?

— Да, так...

— Ты молодчага, Саша. Я по той фотографии, что в деле, ни за что не узнал бы...

...Жуков разглядел преступника в ресторане. Взгляды их неожиданно встретились. Бородач насторожился, заерзал. Забеспокоился и сидевший рядом с ним здоровенный детина.

Александр понял: он допустил ошибку, увлекшись наблюдением. Звериным чутьем бородач безошибочно определил: нужно бежать как можно быстрее. Он зашагал к выходу. Сосед его остался за столом, к Жукову спиной. Поэтому лица верзилы не удалось рассмотреть.

Александр хотел было предупредить Закирова, но побоялся упустить преступника. Он отправился за бородачом вслед. Миновали переулок, свернули в проходной двор. Фролов шел спокойно, не оглядываясь.

Жуков был уверен, что тот нырнет под арку и попытается уйти от него. Но борода, как мысленно окрестил его Александр, к удивлению его, обошел поленницу и вошел в подъезд.

Контрразведчик начал вести наблюдение за ним из-за поленницы. Он заметил появившегося во дворе мужчину. Тот шел мимо, не обращая ни на кого внимания. Тут дверь в подъезде распахнулась и появился Фролов. Внимание Александра переключилось на преступника. Он и глазом не успел моргнуть, как тот, проходивший мимо мужчина, оказался рядом. Жуков увернулся от удара бородача и в следующее мгновение приемом уложил его на землю. Он приготовился было встретить поспешившего на выручку другого преступника, но вдруг почувствовал адскую боль в голове. Дальше ничего не помнил. Очнулся уже в больнице...

— Фролов бросил в тебя поленом... — пояснил Закиров.

— Выходит, я сыграл роль по их сценарию... Они перехитрили...

Приоткрылась дверь, и раздался негромкий женский голос:

— Заканчивайте. Больному долго разговаривать нельзя. Закиров еще раз взял руку Александра, тихонько сжал ее ладонями:

— Пока, дружище. Твоя версия верна. Сейчас я по ней работаю.

Закиров встал. Чтобы не расстраивать Александра, он сознательно ничего не сказал о том, что Космач скрылся.

— Ну еще раз до свидания, Сашута. Скорее выздоравливай! Завтра опять приду.

Закиров осторожно закрыл за собой дверь.

После его посещения настроение у Александра немного улучшилось. Не только оттого, что Ильдар успокаивающе действовал на него, но и потому, что лед расследования тронулся.

Александр попытался покопаться в деле Древцова, но не смог.

Память, как из глубокой ямы, вытаскивала из затуманенного сознания какие-то лица, слова.

...Вот он увидел себя на лыжах. Рыхлый свежевыпавший снег ярко искрится на морозном солнце, слепя глаза. С высокого крутого берега Волги мчатся редкие смельчаки.

К берегу вплотную примыкала сосновая роща, нависая над застывшей волжской равниной. В роще сновало множество лыжников. Одни любовались с высоты местностью, другие стояли на краю спуска, примеряясь: можно ли отсюда съехать. Лыжники весело уговаривали друг друга скатиться разок, показать удаль. Некоторые решались, но редко кто не падал. Обычно падавший вызывал веселье: он подымал клубы снежной пыли, в которых на некоторое время исчезал, как при дымовой завесе, летели в стороны палки и лыжи.

Александр увидел белокурую девушку, направлявшуюся из рощи к обрывистому берегу. Впереди шел на лыжах парень, неестественно выбрасывая вперед почти прямые руки. Палки проносились слишком далеко и отталкиваться ими было трудно. Но он изо всех сил старался развить скорость, частил ногами. Длинный шарф развевался по ветру, путался в ногах.

— Ишь, фрайер, наяривает как на лыжах, — донеслось до Александра. Он оглянулся — недалеко стояло четверо подвыпивших мужчин, двое на лыжах. Они о чем-то говорили вполголоса, глядя на приближающуюся парочку. Те остановились рядом.

Один из четверых, обращаясь к спутнику блондинки, сказал развязно:

— Слышь, мастер, общественность просит, чтобы ей показали на этом косогоре урок слалома. И девушка, надеюсь, ждет того же.

Те невольно взглянули вниз — он от страха попятился назад, а блондинка испуганно заговорила:

— Да вы что, шутите?! Тут костей не соберешь!

Здоровый верзила небрежно бросил:

— Поможем собрать кости, пусть не беспокоится! — И, обращаясь к другому своему дружку, сказал: — Помоги проявить мужество и героизм скромному товарищу. Я знаю — он хочет этого, нужен только стимул...

Долговязый мужчина, что стоял ближе к парню, проворно подскочил к нему и с силой потянул за длинный шарф, подтаскивая, как телка, к обрывистому берегу. Другой хулиган подтолкнул парня в спину.

Все стали смотреть, что произойдет со стремительно уносящимся вниз лыжником. Вначале тот балансировал, словно переходил по жердине глубокую речку, готовый вот-вот рухнуть. Но затем, к удивлению всех, принял устойчивое положение. Однако, домчавшись почти до середины спуска, парень споткнулся, точно кто-то накрепко схватил его за ноги, и, ломая лыжи, снежным комом покатился вниз.

— Как вам не стыдно? — опомнившись, крикнула блондинка. — Ведь угробили человека!

— Она хочет выразить, так сказать, на ушко сочувствие своему хахалю, — снова подал голос верзила. — Снарядите и ее в путь-дороженьку, к милому... — И он похабно выругался.

— Слово Бугая для меня закон, — весело отозвался долговязый и, взяв ее за локоть, потянул к краю спуска. У нее от испуга расширились глаза. Беспомощность, однако, сменилась активными действиями: она обеими руками судорожно уцепилась за одежду долговязого, попыталась остановиться. Другой — неопределенного возраста тип — наступил ей на лыжу, она упала. На нее нарочно повалился долговязый.

Александр чувствовал: без столкновения с этой братией не обойтись. Он хотел снять лыжи, но передумал и решительно направился к девушке.

Долговязый не спешил вставать.

— Ай да Дюдя Хлебный, клевую бабу призыркал! — заржал его дружок Бугай.

Дальнейшие события произошли стремительно. Жуков рванул долговязого за ноги и спихнул его вниз, куда только что столкнули лыжника. Находившийся рядом дружок его кинулся на Александра. Жукову удалось увернуться от удара и отправить этого вслед за первым. Подвыпивший мужчина потерял равновесие и кубарем покатился, зарываясь в снег.

Девушка между тем встала и отъехала в сторону, растерянно глядя на происходящее.

Двое остальных — на лыжах — угрожающе двинулись на Жукова. У одного в руке был нож.

— Ну что, шпана! — поддел их Александр. — Поехали с горки, там и поговорим. Хотя вы же от страха сразу окочуритесь!

Жуков придвинулся к краю крутого спуска и, решив отвлечь внимание хулиганов от девушки, скомандовал:

— Дешевки, за мной!

Один не выдержал обидных слов и рванулся следом. Набирая скорость, оба понеслись вниз. Чувствуя за спиной преследователя, Александр резко повернул влево. Тот оказался опытным лыжником: сделал тот же вираж. Александр несколько раз менял направление спуска, стараясь одновременно сбить непомерно высокую скорость, но мужчина, как тень, не отставал от него.

Жуков понимал: при удобном моменте тот ткнет ему острием лыжной палки в спину, собьет с ног и тогда ему придется туго.

Несмотря на большую крутизну, спуск временами резко переходил почти в равнину, напоминая лестницу с ее площадками. Этим и решил воспользоваться Жуков. Преследователь, не задумываясь, копировал его «ходы», но на мгновение позже, при этом находился постоянно немного выше его. Миновав уже середину спуска, после очередной такой равнинной площадки Жуков резко повернул в сторону, сразу же повторил этот вираж и преследователь, но оказался в это время на площадке, сопротивление лыж резко возросло, он потерял равновесие и полетел в снег. Мужчина был явно увлечен погоней и не заметил вовремя неровности спуска.

Жуков остановился неподалеку от упавшего. Тот еле встал с одной лыжей на ноге, вытер лицо от снега, зло взглянул на Жукова и с яростью рванулся было вверх, к нему, но нога без лыжи заскользила, и он съехал еще ниже.

Теперь, на больничной койке, Жукову вдруг показалось, что где-то он снова видел это перекосившееся от злобы лицо. Точно видел! В предчувствии серьезного открытия у него появилось внутреннее напряжение, дыхание затруднилось.

«Да, точно... Это был он, Бугай!..»

— Сестра! Сестра! — слабым голосом позвал он. — Скорей позвоните в НКВД — немедленно пусть приедут!..

Глава V

Карусель последних дней вертела Закирова нещадно: поджимали сроки, а заметных сдвигов не было. К делу об убийстве Древцова цеплялись, как колючки репейника, мелкие и крупные заковыки. Одни удавалось отскоблить, как пустую шелуху, быстро, другие, забирая много времени и труда, так и оставались пока что неясными задачками. Но Закиров считал, что появление некоторых из них можно было предвидеть и их нельзя относить к неожиданностям. К примеру, при расследовании было установлено: за три месяца до гибели у Древцова исчезли на работе ключи от квартиры. Эта деталь была выяснена до конца — желаемых результатов она не дала.

Не показалось Закирову неожиданным, что кто-то на протяжении нескольких недель, как пояснила дочь Древцова, названивал по телефону и, не отвечая, вешал трубку. Звонки приходились на различные дни недели.

«Изучали расписание домочадцев, — решил Закиров. — Вряд ли это сердечные вздохи по замужней неинтересной женщине».

Она же высказала предположение: «По-видимому, звонивший живет где-то недалеко. Я как музыкант улавливаю различную степень звучания коротких гудков: звонят издалека — гудки после того, как повесят трубку, слабые, а с близкого расстояния громкие. Преобладали громкие гудки».

Все это время Ильдара не покидало ощущение: в квартире потерпевшего орудовал преступник, ранее бывавший в ней. Жуков и Треньков перебрали многих знакомых Древцова; не остались без внимания и случайные лица — слесари, агенты госстраха.

Мучил и другой вопрос: как преступник сумел подобрать ключи к сложным замкам, изготовленным по индивидуальному заказу. Техническая экспертиза бесстрастно заключила: дверные замки открыты дубликатами ключей. Следы отмычек отсутствуют.

Вчитываясь в бумаги и мысленно представляя дом и квартиру Древцова, Закиров снова и снова задавал себе вопрос, каким образом преступник достал ключи. Человека, изготовившего их, нет в живых. Мастер не знал, кому предназначались замки. Заказчиком их был фронтовой друг Древцова. Вот и замкнулся проклятый круг.

А если предположить, что ключи хозяина квартиры на короткий срок перекочевали в чьи-то руки, скажем, для снятия слепков с них? Можно допустить такой вариант? Пожалуй, можно. Вытащили у него незаметно из кармана. Но когда? Для этого нужно ведь знать наверняка, где находятся ключи. Преступник, возможно, следил за Древцовым, наблюдал с лестничной площадки, сверху, когда тот закрывал двери.

Зная время ухода Древцова на работу, злоумышленник должен был находиться в подъезде пять — десять минут. Это в лучшем случае для него. Так сказать, если везло. Но чтобы убедиться в своих наблюдениях, что ключ постоянно он кладет в одно и то же место, преступнику понадобилось бы несколько раз топтаться на лестничной площадке — курить и прикидываться гостем соседей. Видимо, так оно и было. А что из этого можно выжать? Опросить жильцов, не фигурирующих в деле? Попытаться подтвердить причастность Космача к убийству? Это уже кое-что. Тогда версия будет покоиться на фундаменте фактов.

«Надо будет еще по ходу тщательно обследовать лестничную площадку и подоконник», — решил Закиров.

Где все-таки вытащили у Древцова ключи и положили их обратно? За то время, что он проходил от двери до подъезда, где ожидала его служебная машина, не успеть даже цирковому иллюзионисту. Ведь еще надо снять слепки и положить ключи обратно.

Такое же примерно расстояние от стоянки автомашины до служебного помещения.

«Тогда где же ему залезли в карман?»— продолжала беспокойно метаться мысль в голове.

В баню Древцов не ходил — предпочитал душ и ванну. От магазина и прочих хозяйственных дел спасали женщины. Заходил лишь изредка к друзьям и знакомым.

— Так... так... — вслух проговорил Закиров. — И снова тупик...

Он встал и зашагал из угла в угол в своем небольшом кабинетике, смахивающем на билетную кассу. Окно комнаты выходило во двор, где стояло несколько чахлых лип.

Ильдар вспомнил Жукова. Посмотрел на часы. Посещение больных — с 18-00. «Через три часа можно будет двинуть к нему», — подумал он.

Ему очень не хватало Александра. Они понимали друг друга с полуслова. Мысли Жукова и Закирова «витали», как говорил их начальник, полковник Нурбанов, на одной волне. Присутствие одного придавало уверенности другому. И так шло со школьной скамьи.

Закиров посмотрел во двор. Там сооружали леса для ремонта здания. Он позавидовал этим рабочим. «Они точно знают, что делать, а я — нет, — думал он. — Иду к цели как с завязанными глазами: то и дело теряю направление, спотыкаюсь. И конца-краю этому не видно. С превеликим бы удовольствием камни ворочал, землю пахал, лишь бы дело двигалось. Где же концы искать?»

Он присел на стул, обхватил голову руками.

— Ну, ладно, хватит причитать, — вполголоса сказал он себе. — Надо больше думать. Думать надо...

«Что я сегодня могу сказать Александру? — подумал Закиров. — Ничего».

Кто под кличкой Бугай бегал, неизвестно. А отсюда и подходов к Космачу не видно. Он, конечно, затаился и на поверхность вряд ли вынырнет сейчас. Хотя, как знать, что может повлиять на его поведение?

Зазвонил телефон.

— Я слушаю.

— Товарищ Закиров, как у вас дело движется? — послышался в трубке голос Нурбанова.

— Пока ничего нового нет, товарищ полковник.

— Что предприняли за два дня? Узнали, кто такой Дюдя Хлебный?

— Мы с Треньковым перерыли в архиве дела за последние три года. Ознакомились с картотекой судимостей, но пока ничего...

— Дайте запрос в Москву. Это первое. Второе: поговорите с народом, проживающим в доме, где жил Древцов. Я думаю, нужно еще побывать и в домоуправлении. В общем, надо думать и думать. Пора максимально активизироваться. Через два дня, в пятницу, прошу доложить, — и он положил трубку.

Нурбанов был серьезно озабочен состоянием расследования. Это понимал и до предела взвинченный Закиров.

«А ведь мог с полным правом и вздрючить — дело-то ни черта не движется, — подумал Ильдар. — Знает, на кого и как нажать, а самое главное — умеет давать разумные советы, в дальновидности которых уже неоднократно убеждался за время работы».

В кабинет вразвалку вошел Треньков и уселся на стул.

Отец Тренькова, как поговаривали сотрудники, был «тузом» в легкой промышленности. Судя по всему, работой в детстве его не утруждали. И здесь Треньков черновую работу не любил — старался уйти от нее. Работал импульсивно, неровно. Иногда проходил мимо главного, находясь в плену собственных «конструкций» и «моделей», оторванных от реальности. Но ему делали скидку на молодость, на неопытность. Многие недолюбливали Эдуарда Тренькова за бесцеремонность и самомнение. Некоторые выражали свое отношение к нему открыто, другие молча.

Когда к делу Древцова, которое было в производстве у Тренькова, подключили Жукова, следователь Черных заметил: «Ну вот, запрягли в одну упряжку трепетную лань с козлом».

Сомнений ни у кого не было, кто лань, а кто козел. Разве только у самого Тренькова.

Закирову не приходилось раньше сталкиваться по работе с Треньковым, и знал он его мало.

Треньков тем временем закурил и начал рассказывать что-то о женщинах. Ильдар погрузился в свои мысли и не вникал в его слова: «Надо будет ему сказать: пусть завтра займется жильцами дома, может, что и узнает. А я обойду в округе мелкие организации — Космач предпочитает работать именно в таких конторах».

— Так вот, — словно издалека донеслись до него слова Тренькова, — я пришел к выводу: идеальных женщин нет. Вернее, они бывают, но лишь в двух случаях: это та женщина, которую мы любим, и та, о которой мы ничего не знаем.

— Но во втором случае выходит: женщина существует лишь в воображении, — сказал Ильдар только для того, чтобы продемонстрировать свое внимание.

— Почему же? Не только в воображении. Вот, к примеру, увидишь на улице незнакомую, очаровательную женщину и воспринимаешь ее как идеальную. Она ведь существует реально — не только в воображении. Понятно, что ты в мыслях дорисовываешь ее внутренний облик. Но стоит познакомиться да приблизиться — и недавнее очарование исчезает, как туман на солнце. По опыту тебе скажу: много я разных красоток повидал — все на одну колодку сшиты: сверху — зеркальный блеск, а внутри — коряги да теснота душевная.

— А жена твоя разве...

Треньков небрежно махнул рукой, вид его говорил: «Понял тебя, можешь не продолжать».

— Женился, а мозгами до этого не пошевелил, не прислушался и к отцу. А он истину глаголил. Не пытайся, говорит, Эдик, накинуть супружескую узду на красотку — не удержишь. Красивая женщина — это скорее общественное достояние, чем личное. Ею любуются, как произведением искусства, все, кому не лень, ведь глаза другим не запечатаешь сургучом. Вот и начинает у них кружиться голова. А красота — не признает ума.

«Видно, перегрелся в семейной жаровне, — подумал Закиров, — вот и разоткровенничался. А может, человек такой — с душой нараспашку?»

— Вот здесь я кое-что набросал по делу Древцова, посмотри.

Он передал Тренькову план-вопросник — что нужно сделать в ближайшее время.

— Будут какие идеи — давай. Обсудим.

Они просидели над бумагой битый час. Ильдар поведал о звонке Нурбанова.

Затем Треньков стал названивать какому-то приятелю, приглашая в гости к себе. Судя по разговору, тот отказывался. И тогда Эдуард с кавказским акцентом произнес:

— Дарагой, если гара нэ ыдот к Магамэту, то я пайду к ней.

Закиров корпел над бумагами, мучительно раздумывая все над тем же вопросом: где преступник раздобыл ключи?

Догадка к нему пришла неожиданно, когда Треньков говорил про Магомета: если преступники не могли к нему подъехать, то они могли как-то заставить его прийти туда, где можно снять слепки с ключей. Как же я об этом раньше не догадался, болван! Они могли это сделать под каким-нибудь благовидным предлогом. Скорее всего под видом общественных мероприятий. Он же был активным участником гражданской войны, известным человеком в городе.

Мозг лихорадочно работал, перебирая различные варианты действий преступника. Возможно даже, послали какое-нибудь письменное приглашение. Скажем, на встречу с ветеранами или молодежью, в домоуправление, в какую-нибудь другую организацию или в школу, где действительно в это время происходило мероприятие. В общем, на такое мероприятие, где нужно было снять верхнюю одежду — пальто, плащ. Именно там он всегда носил ключи, несмотря на замечания родственников. Он очень, как говорила его дочь, верил людям и слышать не хотел, когда ему что-то говорили об осторожности.

Закиров сунул папку с бумагами в сейф, надел пиджак, снова вытащил бумаги, схватился за телефон. «А вдруг этот ход не подтвердится? Что тогда?» Ему стало жарко, он сбросил пиджак.

«Успокойся, — мысленно приказал он себе. — Будь что будет — надо немедленно, сейчас же действовать».

Он набрал номер домашнего телефона Древцовых. Никто не отвечал. Ильдар быстро собрался и поехал к Древцовой на работу.

Глава VI

Майор Стеклов глянул с моста вниз. Поверхность воды напоминала огромную мраморную плиту, переливающуюся неровными щербинками в косых лучах заходящего солнца. Лишь небольшие волны от приближающейся лодки напоминали о воде.

Очень ему хотелось выкупаться, да опасался: схватит радикулит, проклятый, потом будет не разогнуться эдак недели две. Но больше боялся другого: выйти из строя — работа не ждет. Ох, не ждет! Из головы не выходил радист.

Сегодня целый день обшаривали с группой солдат и работников милиции местность — прибрежные кусты, проверяли щупом сомнительные кочки, в некоторых местах снимали пласты дерна. Но рацию не нашли. Он понимал, что искать рацию на площади в несколько километров равносильно поиску меченого зверя в тайге.

Стеклов пришел к выводу: смена средств передвижения радиста была заранее предусмотрена. Майор установил: велосипед был брошен не потому, что, шины спустили, — они были проколоты радистом. Лишь в нескольких метрах от того места, где найден велосипед, на проселочной дороге, обнаружили следы накачанных велосипедных шин. Это был след найденного велосипеда. Никаких колющих предметов не обнаружили. Следовательно, вражеский лазутчик пытался ввести этим ходом в заблуждение контрразведку.

«Итак, допустим, радист пересел в лодку, — вновь начало в голове прокручиваться, как испорченная пластинка. — Вряд ли он пошел вверх по Волге к Светловолжску. Во-первых, на веслах против течения далеко не уйдешь. Утром, 29 мая, как свидетельствуют рыбаки, моторную лодку в этом районе не замечали. Прошли две баржи и пароход „Казань“. Последнее было подтверждено справкой пароходства.

А что же во-вторых?.. — задумался Стеклов. — Ба! Да, мы ведь могли послать в этот район из Светловолжска патрульные милицейские катера. Ошибка наша, конечно, что мы их не послали. Но радист-то рассчитывал, очевидно, их встретить. Поэтому, какой же резон ехать им навстречу в лодке с рацией? Правда, он в любой момент мог сбросить рацию за борт. Нет, опытный шпион на этот шаг не пойдет — не виден смысл риска. Остаться в разведке без рации, хотя бы на короткое время, это все равно что потерять руки. Ведь не всегда удается использовать почтовую и иную связь».

Стеклов вытащил блокнот и карандаш, начал прикидывать: где быстроходный катер мог настичь лодку, если радист направил ее по течению. Он учел расстояние, время возможной отправки катера, его скорость и скорость лодки с радистом. По его расчетам получалось: катер настигал лодку в черте Святовского поселка. «Стало быть, он должен был выйти из лодки раньше, до Святовска примерно за километр — полтора. Именно на этом участке и надо сконцентрировать поиски». И он заторопился.

Из телефонной будки позвонил в наркомат, попросил срочно прислать машину и одного-двух сотрудников.

Через четверть часа он и лейтенант Тагир Матыгулин уже мчались по направлению к Святовскому поселку.

Тусклые, красноватые лучи солнца еще виднелись на макушках деревьев. Падающие на дорогу тени кое-где уже начали сливаться с густеющими сумерками и легкой дымкой тумана. К вечеру стало холодать. Через приспущенное стекло на крутых поворотах хлестали по лицу прохладные струи воздуха, настоянные на аромате хвойного леса.

Все молчали.

«В молодости, — думал Стеклов, — как-то не замечаешь, не очень ценишь прелесть природы. Ее воспринимаешь как должное...»

Его мысли перебил возглас Матыгулина:

— Смотрите, смотрите — косой бежит!

Ему, коренному горожанину живой заяц был в диковину.

Заяц, немного пробежав по дороге, нырнул в придорожные заросли крапивы.

— Вот ведь черт! И крапива его не жжет, — благодушно улыбнулся шофер. — А если б потемнее было да фары горели — бежал бы зайчишка по освещенной дороге добрую версту.

Снова воцарилась тишина.

Матыгулин высунул руку из кабины. Воздушный поток приятно обтекал и холодил ладонь. Показалась развилка дорог.

Стеклов нагнулся к шоферу:

— Муса, останови машину, не доезжая до Святовска за километр.

Тот кивнул.

После поворота дорога оказалась разбитой. Машину сильно подбрасывало на ухабах. Рослый Матыгулин схватился на всякий случай за сиденье и время от времени пригибал голову.

Казалось, только Стеклов не замечал тряски. «Если бы попытались организовать специальную контору по разгадке различного рода шарад, головоломок и тайн, — думал он, — то я бы сказал: она уже существует, только вывеску надо сменить. Действительно, чем только не приходится заниматься нашему брату — от дверных замков до современных самолетов. Диапазон немалый. И так во всем».

Справа, где-то за лесом, сверкнуло.

— Зарница, — тихо, как будто себе, сказал майор.

«Все-таки загадки разгадывать труднее, чем придумывать их, — продолжал размышлять Стеклов. — Не потому ли в сказках цари предпочитали загадывать загадки, а не отгадывать. Ну, а если загадка сложная да очень важная для кого-то — ее уже принято называть тайной. Н-да... На раскрытие иной тайны не хватает порой целой жизни». И мысль его, как луч выхватила из памяти Волжский монастырь, не дававший ему покоя, как зубная боль.

— Товарищ майор, до Святовска — километр с небольшим. Где остановиться? — спросил шофер.

— Давай, Муса, влево. Чтоб машины не было видно с дороги.

— Понял.

В лесу царил сумрак. Начали подавать нудный голос комары. Матыгулин прошелся, старательно снимая с лица невидимую паутину.

— Муса, ты ждешь нас здесь!

— Есть, товарищ майор.

— Пошли, — майор махнул рукой Матыгулину.

Они продирались через кустарники и заросли папоротника вперемежку с крапивой. Матыгулин, чтобы не обжечь руки, держал их на уровне плеч. Майор шел чуть впереди, иногда дотрагивался рукой до шершавых толстых стволов елей и время от времени подносил руку к лицу. Прошли с километр.

— Знаешь, Тагир, — повернул Петр Прохорович голову, — с детства люблю запах смолы. Вот и сейчас нюхаю, как некоторые табак...

Он что-то хотел еще сказать, но впереди всполошилась сорока. Майор остановился и зашептал:

— У тебя глаз острый, присмотрись-ка, что там.

Оба замерли.

— Там виднеется вода.

— Это я и так знаю. Сорока ведет себя так, когда человека заметит близ своего гнезда... Никого не видно?

— Нет.

Стеклов осторожно двинулся, забирая чуть вправо. Часто останавливался и прислушивался, прижимаясь к деревьям. Его действия копировал и лейтенант. Он уже не отмахивался от наседавших комаров. Майор остановился. Это встревожило Матыгулина, появилось внутреннее напряжение.

«Почему же он взял крен вправо, почти параллельно реке? — машинально подумал лейтенант. И тут он догадался: — Сорока, судя по трескотне полетела влево, вдоль берега. Значит, человек в противоположной стороне. А вдруг это рыбак? Да мало ли кто здесь может околачиваться? Ведь не фронтовая нейтральная полоса, где почти каждый встречный — враг. Неясно, чего это он так насторожился».

Лейтенант хотел было высказать свое предположение, как вдруг справа, метрах в сорока, ему показалось: качнулись кусты. Лейтенант затаил дыхание, крепко прижался к дереву. Он осторожно дотронулся до руки Стеклова.

— Справа, в кустах, есть кто-то...

Майор повернул голову туда, присел на корточки и с видом охотника, почуявшего дичь, замер.

Ждали долго.

«Может, мне показалось? — засомневался уже Тагир. — Вот будет стыдоба, если никого там не обнаружится. Хоть бы какой зверек выбежал, и то легче было бы».

Чем дольше шло время, тем больше ругал себя Матыгулин: «Дернул же шайтан меня за язык. Понапрасну отвлек внимание Стеклова».

Вдруг от темного пятна кустов, очертания которых уже почти слились с густым мраком вечернего леса, отделилась сгорбленная человеческая фигура. Издалека казалось, что это движется тень.

Радость охватила лейтенанта. Напряжение сменилось облегчением.

Незнакомец немного постоял, поднял с земли большую бельевую корзину и, прихрамывая, направился в сторону поселка.

— Да это, кажется, хромой старикан, — немного разочарованно прошептал лейтенант. Но тут же усомнился: «Что же он так долго делал в кустах?»

Майор, пригнувшись, бесшумно двинулся к тому кусту, откуда вылез старик.

А вот и кусты. Оба присели. Майор немного подождал, озираясь по сторонам, включил фонарик. Сноп света вырвал у темноты густые ветви осинника и лопухи чертополоха. Стеклов пошарил рукой по земле, затем начал продираться через зеленую стену. От земли несло сыростью и прошлогодней прелой листвой. К этому примешивался запах молодой листвы и еще чего-то.

Лейтенант потянул носом воздух. «Так и есть, превратил кустарник в отхожее место. Может, поэтому он здесь прохлаждался? Бог его знает».

Майор выключил фонарик.

— Тагир, ты оставайся здесь. Чуть что — действуй по обстановке. А я за ним. — И он растворился между деревьями.

Матыгулин вытащил пистолет и привалился к дереву, прислушиваясь к темноте.

Шума воды не было слышно, хотя река текла рядом. Но запах воды ощущался, когда небольшой ветерок, словно очнувшись от дремоты, набегал на лес. Сквозь деревья чернотой нефти поблескивала вода.

Откуда-то издалека донесся пароходный гудок. И снова все замерло.

...Майор тем временем настиг хромого старика и шел за ним в нескольких десятках метров позади. Тот не останавливался — изредка только поворачивал голову, глядя по сторонам.

«Видимо, у старика развито боковое зрение — видит, что творится сзади, — подумал Стеклов. — Неужели это он работал на рации?»

Старик шел спокойно, даже слишком спокойно. И это вызывало двойственное чувство: внешне было трудно поверить, что он враг, но что-то в нем настораживало.

Судя по тому, как легко нес старик корзину, майор был уверен — рации там нет.

Под ногой Стеклова треснул сучок — старик внешне никак не прореагировал. «Что, он еще и глухой? Возможно. А может, это тонкая игра. Пожалуй! Надо сейчас же его проверить».

Майор ускорил шаг. Ему показалось, что старик тоже заковылял быстрее. Дальше начиналось кладбище.

— Стойте! — крикнул Стеклов, приближаясь к старику.

Но тот продолжал идти и встал только у глубокого рва. Старик медленно повернул голову. Теперь, метров за пять, майор мог рассмотреть этого ночного странника. Горбоносый профиль и сутулая фигура показались ему очень знакомыми.

И прежде чем он сообразил, где с ним встречался, тот, повернувшись с необычайной легкостью, швырнул в него корзинку и прыгнул в ров.

Майор, откачнувшись от корзины, сделал «нырок», как боксер, уклоняющийся от прямого удара противника. Рванулся вперед, но запнулся о толстый корень сосны, выпиравший из земли. Это спасло ему жизнь. Полыхнул выстрел, и как ветром сдуло фуражку.

Уже падая, майор вырвал из кобуры пистолет и, когда распластался на земле, дважды выстрелил. Стеклов чувствовал: неизвестный уходит по дну глубокого рва к реке.

Он встал, но дикая боль пронзила ногу. Стеклов упал. Внизу по откосу высокого берега затрещал кустарник. Это, как бык, напролом шел вооруженный преступник.

Майор оперся рукой о дерево, встал и, превозмогая боль, запрыгал на одной ноге к крутому, обрывистому спуску. Стоило ему появиться в пределах видимости старика, как тут же хлопнул выстрел — пуля цвикнула у самого уха. Майор сел и несколько раз пальнул в убегавшего в сторону поселка врага. Промахнулся! Тот юркнул в кустарник. Стеклов понял: теперь он спокойно уйдет, никак не остановишь.

В первую минуту майор подивился быстроте и ловкости хромого старика, а главное — меткости стрельбы. Но тут же на него навалились со всей силой обида и досада за свой глупейший, как он считал, промах. Такой досады он не испытывал никогда. За всю свою жизнь и работу в ЧК. «Позорище. Какое позорище! Ведь все это в рапорте придется написать! Как мальчика провели. Скажут: „Шел за хромым, немощным стариком, а тот чуть не зашиб его корзинкой. Стеклов со страху упал, а бандит невредимым спокойно ушел“.

А все же не зря несколько дней ломал голову — уразумел-таки, где эта рация припрятана. Додумался и до того, что первые дни не рискнут прийти за ней. Конечно же, радист или кто-то там другой знал о наших прочесываниях, во всяком случае — предполагал. Небось соображал: пусть себе ищут днем — вечером спокойно можно будет ее забрать. А мы тут-то и нагрянули! — Майор тяжело вздохнул. — Теперь хоть бы уж рацию найти. Не то будет пшик».

Стеклов в эти минуты переживал, пожалуй, такое же состояние, как крестьянин, который в голодную годину запахал свое поле, посадил и вырастил тяжелым трудом хлеб, но по своей неосторожности сжег его. Он ощущал такую же безысходность и смертельную горечь. Они парализовали его волю и мысль. И эта горечь усиливалась со все большей силой по мере того, как память медленно, но неотвратимо воскрешала события почти десятилетней давности.

«Теперь, кажется, вспомнил, кого я упустил... Это сам Варев Вячеслав — матерый шпион и головорез, на совести которого не одна человеческая жизнь, — прошептал пораженный своим открытием Стеклов. И почувствовал, как стала выступать холодная испарина на лбу. — Из-за него погиб мой лучший друг Вася Быков, с которым прошли всю гражданскую войну».

Тогда, на похоронах его, Стеклов дал себе клятву — найти этого мерзавца. А теперь вот он здесь был, рядом был — и ушел! Ушел из-под носа, чуть самого не отправив на тот свет.

Снова безграничная обида и бессилие охватили его. То была обида на самого себя, а она ранит вдвойне.

Майору не было знакомо ощущение беспомощности. Но сегодня он познал ее в полной мере. К этому стало примешиваться еще и чувство собственной никчемности.

И теперь здесь, в лесу, Стеклову казалось мелочью то, как оценят его действия товарищи, начальство. Через все эти мысли и ощущения в сознании у него пробивались, как растения через асфальт, лишь две суровые реальности: побег врага и плохой пример для молодежи.

Его охватила ярость, вернувшая ему силы. Нужно оцепить немедленно весь район, перекрыть дороги! Но где люди? Поздно! Уже через час это ничего не даст. Сейчас прибежит Матыгулин. Но пускать его в погоню за Варевым бесполезно — в темноте без собаки не найти.

Эта мразь теперь затаится, ляжет на дно, отыскать будет нелегко. Вряд ли он живет в Святовске. Для него — столь приметного — это что лодке в дождевой луже торчать — сразу бросится в глаза. Не иначе, толчется в Светловолжске — народу там полно, легко затеряться. Но в Светловолжск прибыл, наверное, недавно. Ну ничего — найдется. А рации в корзине не оказалось. Видимо, заметил нас раньше, чем мы его. Хитрая и коварная бестия.

...Десять лет назад Стеклов впервые услышал о Вареве. Тогда он работал в конторе одного завода, где произошла авария. В ОГПУ было возбуждено дело о диверсии. Расследование затянулось — сдвигов не было. В конце концов, почти через полгода, удалось очертить круг более или менее подозреваемых лиц — четыре человека. Среди них оказался и бухгалтер Варев Вячеслав Мефодьевич.

Вася Быков работал на этом заводе инженером. Он активно помогал следствию. С его помощью многое было выяснено и разоблачен один из вредителей. Но тот при аресте оказал вооруженное сопротивление и был убит.

В ОГПУ некоторые считали: акт саботажа был организован убитым преступником, то есть без соучастников. Иначе считал инженер Быков, полагая, что саботаж — дело рук не одного лица. Он заподозрил Варева, своего соседа по лестничной площадке. Однажды ночью он видел, как к нему приходил разоблаченный саботажник. Варева начали проверять. А Быков решил ускорить дело и самолично разоблачить затаившегося врага.

Его действия санкционировал следователь, у которого было это дело в производстве. Но он не подсказал Быкову одной мелочи, которая стоила ему жизни.

Быков по долгу службы соприкасался с секретными документами — это и попытался он использовать. Василий обратился к бухгалтеру Вареву с просьбой: одолжить на три недели две тысячи рублей. Цель этого хода сводилась к следующему: не потребует ли Варев расписки с Быкова и не станет ли ею как-то шантажировать должника. Если же бухгалтер не возьмет с него расписки, то не будет ли проверять мотив займа, заподозрив, что ему расставили ловушку?

Быков пришел к Вареву за деньгами и объяснил, что у сестры его, заведующей в Бугульме промтоварным складом, обнаружилась крупная недостача. Если он не добудет денег — ей тюрьма.

Бухгалтер согласился дать ему в долг, но сказал, что вынужден снять деньги со сберкнижки, и предложил после работы вместе сходить в сберкассу. Так и сделали. Варев получил деньги и, прежде чем отдать их сидевшему в стороне Быкову, подменил, как выяснилось позже, другими, номера которых были записаны.

За Варевым установили тщательное наблюдение. Но тот, казалось, не проявил ни малейшего интереса к родственникам Быкова. Через три недели Вася вернул ему деньги, а вечером был найден убитым у себя во дворе. Варев после этого исчез. Задержали убийцу — некоего Николаева. Он и поведал, в чем ошибся Быков, как сам угодил в ловушку.

Следствием было установлено: Варев, бывший царский жандарм, присвоил документы убитого им красноармейца. В гражданскую служил в контрразведке у адмирала Колчака. После разгрома белых армий сколотил банду и разбойничал на Волге. Позже было сообщение из Москвы о розыске крупного шпиона Варева — Поленского. Как оказалось, он — агент германской разведки, неоднократно переходил государственную границу. Еще в те годы Варев был обложен, как волк, красными флажками, но снова выскользнул.

Сила матерого преступника Варева заключалась в том, что, обладая опытом, интуицией и умом, он быстро сходился с нужными людьми и время от времени устраивал окружающим своеобразные экзамены. Причем эти проверки для многих оставались незамеченными.

И в последнем случае, о котором стало известно Стеклову, была знакомая история. Варев познакомился с Дочковым, инженером одного из наркоматов, завел с ним дружбу на почве выпивки, женщин и осторожно выведывал нужную информацию. А когда почуял внешне незаметные новые штрихи в поведении Дочкова, решил проверить того.

Действительно, в это время инженер сообщил в ОГПУ о своих подозрениях в отношении Поленского (новая фамилия Варева), заверив, что его приятель ничего не узнает об этом.

Варев, задумав несложную комбинацию, предложил Дочкову помочь устроить их общую любовницу на работу в наркомат. Пояснив при этом, что красотка Нелька быстро будет замечена начальниками, которые приблизят ее. Скажем, возьмут секретарем. Появится, таким образом, рычаг, который можно будет использовать для служебного роста.

Нельку приняли в наркомат, как обычно принимают в этих случаях рядовых сотрудников. Этот этап не вызвал особых подозрений у Варева.

Сотрудник ОГПУ, который занимался этим делом, расценил так: Варев хочет внедрить своего человека и использовать как источник информации. Стало быть, во-первых, Варев ничего не подозревает о сообщении инженера Дочкова, иначе бы он свертывал, а не разворачивал свою деятельность. И, во-вторых, Варев рассчитывает использовать оба канала для сопоставления и оценки получаемой информация. Следовательно, все это он предполагает использовать продолжительное время, по крайней мере — несколько месяцев.

Незримо помогая устроиться на работу Нелли Чудиновой, следователь пытался через нее доказать шпионскую деятельность Варева, а самое главное — выйти на его сообщников.

Запустив Чудинову в наркомат как наживку, Варев стал с напряжением ждать, что дальше будет. Любой перевод на верхнюю «ступеньку» должен был стать сигналом об опасности. В этом и крылась проверка. Преступник хорошо знал возможности Дочкова. Тот действительно мог помочь устроиться на работу в свое управление техническим работником, но проталкивать Нельку выше ему было не по зубам. Такой перевод могли устроить ей, скажем, органы безопасности. Это дало бы основание предполагать, что Дочков сообщил о нем в ОГПУ. Для Варева особенно важно было знать, в какой срок будет осуществлен перевод на новую работу и к кому именно.

Уже через полтора месяца Нелька оказалась техническим секретарем у одного из заместителей наркома. Варев, не теряя больше ни дня, скрылся, использовав канализационный колодец. Наблюдение за домом не помогло.

Стеклов, собиравший в свое время сведения о Вареве, знакомился с бумагами, проливавшими свет на всю эту историю. Он тогда, как ему помнится, отметил две ошибки: в переводе Чудиновой встревожил матерого шпиона не только срок. Главное: ее определили к руководителю, ведавшему промышленным производством особого назначения.

Вся эта история, связанная с деятельностью Варева, промелькнула перед мысленным взором майора Стеклова как трагическая картина, нарисованная одной только черной краской.

От усталости майор лег на землю. «Да, вот какого зверя я упустил сегодня! — казнил он себя. — Выходит, я переплюнул в своей глупости всех. А еще копаюсь в чужих ошибках».

Появился запыхавшийся лейтенант Матыгулин. Он остановился у рва, граничившего с кладбищем, и начал озираться.

— Это ты, Тагир? — спокойно окликнул его Стеклов.

— Что с вами, товарищ майор? — Матыгулин испуганно кинулся к нему. — Вы не ранены?

— Я ничего. А ты вот чего? Почему ушел от кустарника? Быстрее назад! И смотри в оба.

Матыгулин опешил. Он видел: с майором творится что-то неладное — тот лежал в неестественной позе с пистолетом в руке.

— Может, вам помочь? — растерянно предложил Тагир.

— Знаешь... дерни-ка посильнее за стопу левой ноги... Кажется, подвихнул. А потом — бегом туда.

Лейтенант потянул ногу Стеклова, и тот потерял сознание. Пришел в себя, когда Матыгулин, сбегав вниз, к воде, сделал ему примочку.

— Тагир, — произнес он негромко, — немедленно беги туда... к тем кустам. Возможно, там кто-нибудь сейчас появится. Действуй!

— Товарищ майор, как же вы...

— Немедленно иди. Если я не появлюсь до утра, пошли ко мне Мусу.

— Понял. Бегу, товарищ майор.

Лейтенант Матыгулин просидел в кустах несколько часов, но никто за это время не появился. Ноги задеревенели. Ночная свежесть леса медленно подбиралась к нему, и под утро стало неприятно холодить тело. Вконец одолели комары, но укусов он не чувствовал. С востока заструился матовый свет. Начали просыпаться птицы, включаясь в нестройный хор.

Было четыре утра, когда Тагир отправился к машине. Шофер, закрыв окна в кабине, спал сном праведника.

«Хорошо устроился, — поежившись от холода, отметил про себя Тагир, — но придется будить».

Шофер очень быстро пришел в себя и, выслушав Матыгулина, погнал машину в Святовск.

Лейтенант тем временем вернулся назад, было около пяти утра. Рассвело. Лес был еще окутан легкой дымкой. Матыгулин начал внимательно осматривать местность. Обошел кусты. И тут он оцепенел: там, где они вечером осматривали при свете фонарика заросли, увидел выкопанный куст чертополоха. Тагир осторожно схватился за основание толстого стебля и потянул на себя. Его взору открылась полуметровой глубины пустая яма. На дне ее были видны сохранившиеся отпечатки квадратного предмета. Матыгулин смерил площадь отпечатка и пришел к выводу: в яме хранилась рация! У него перехватило дух, как когда-то в детстве при падении с крыши сарая. Во рту пересохло.

«Когда же ее успели утащить? — растерялся лейтенант. — Неужели, пока я бегал к Стеклову?»

Слабой надеждой пронеслась в голове мысль: «А может, рации уже вчера здесь не было? К тому же чуть сдвинутый от ямы пласт земли, оплетенный корнями растения, майор мог не заметить — все это закрывают лопухи и ветви кустарника». Матыгулин покрутился вокруг этого места еще минуту и решил, что оставаться здесь больше не имеет смысла.

Глава VII

Закиров застал Светлану Древцову на работе. Она аккомпанировала на фортепьяно высокой черноглазой девочке, старательно выводившей слова из песенки «Сурок».

Ильдар нетерпеливо прохаживался в коридоре, поминутно посматривая на часы. Росло внутреннее напряжение. «Если сейчас не подтвердится версия о действиях преступника, позволивших ему снять слепки с ключей квартиры Древцова, значит, надо все начинать сначала». Закиров от нетерпения снова открыл дверь аудитории, откуда доносилась нежно-грустная мелодия. На этот раз Древцова заметила Ильдара и, извинившись перед юной вокалисткой, поспешно вышла.

— Светлана Петровна, извините, кажется, оторвал вас... но дело срочное, — как-то неуверенно начал Закиров. — Я вас постараюсь не задержать.

— Да-да... Я слушаю, пожалуйста...

— Скажите, зимой или весной вашего отца никуда не приглашали?

— В смысле? Куда? Кто?

— Ну... например, в военкомат, в домоуправление на собрание, на встречу ветеранов или куда-нибудь в этом роде...

Она задумалась. Закиров замер, на его лице застыло выражение, похожее на мольбу: пожалуйста, очень прошу вас, выручите меня, вспомните, это чрезвычайно важно.

Древцова хотела уже отрицательно покачать головой, но, взглянув на него, помолчала, уставившись отсутствующим взглядом в невидимую точку.

«Все ясно, — оборвалось у него внутри, — судя по всему, моя догадка имеет право на жизнь не больше, чем мыльный пузырь». И когда она тихо произнесла: «Не помню», — внутреннее напряжение совсем спало, уступив место зыбкому равнодушию.

Оба молчали.

Закиров пальцами водил по широкому крашеному подоконнику, глядя на улицу. «Я, видимо, снова разбередил ее душевную рану, — подумал он, — и это, несомненно, мешает сразу вспомнить детали из жизни дорогого ей человека». Как бывает на экзаменах: вытащишь билет, тут же у стола преподавателя прочтешь его — и почти всегда от нервного напряжения напрочь отключается память, кажется: этих вопросов ты не знаешь. А стоит успокоиться — все становится на свое место. У него вновь появилась надежда.

— Светлана Петровна, вы еще разочек в спокойной обстановке подумайте. Пожалуйста. А я, с вашего позволения, зайду сегодня вечером. Может, ваш супруг что-нибудь прояснит.

Древцова посмотрела на часы:

— Вы знаете, он сейчас дома. Так что, пожалуйста, можете прямо сейчас. А я скоро заканчиваю — и прямо домой.

Закиров согласился с ее предложением.

Муж Древцовой, Николай Петрович, открыл дверь тотчас же, словно только и ждал его звонка. Узнав Закирова, зачастил скороговоркой:

— Пожалуйста, пожалуйста, товарищ следователь, проходите. Я тут чай соорудил, так что прошу прямо к столу.

Поблагодарив за гостеприимство, Ильдар удобно расположился на кожаном с валиками диване. Оглянул взглядом комнату и отметил: все осталось без изменения.

На его вопросы Николай Петрович отвечал быстро, почти не задумываясь, как отличник-второклассник таблицу умножения.

Собственно, Закиров не очень-то надеялся услышать что-нибудь утешительное. Он знал: у них с тестем были прохладные отношения и каждый жил своими интересами. Вскоре пришла Древцова. Уже с порога заявила:

— К сожалению, ничего не припомнила. Видимо, ничего такого и не было.

Закиров встал, чтобы уйти, и на всякий случай спросил:

— Светлана Петровна, где у вас лежат письма, открытки?

— А мы их того... — ответил за нее муж, выразительно жестикулируя руками.

— Но рвете и выбрасываете, очевидно, вы свою корреспонденцию. А хозяин-то, может, ее хранил?

— А впрочем, может... — неуверенно согласился тот.

— Знаешь, Коля, посмотри-ка папин ящик в комоде, — вмешалась Светлана Петровна. — Там он поздравительные открытки от своих друзей хранил.

— Я не хочу в его вещах копаться. Посмотри сама, — недовольно ответил ее супруг. И тут же высказал предложение: — А лучше, если сам следователь ознакомится с содержанием этого ящика.

Закиров тут же поддержал эту идею.

В комодном ящике лежали давнишние фотокарточки Древцова, грамоты, открытки и письма друзей. Ильдар перебирал их осторожно, хотя в ящике царил хаос. «Копалось в этих бумагах в последнее время немало народу, — подумал он, аккуратно складывая их в стопку, — каждый чего-то ведь искал». Но он-то был уверен, что ищет самое главное — ключ к раскрытию тяжкого преступления.

Через полчаса он устал читать содержание грамот, писем и открыток и, взяв очередной конверт с напечатанным на машинке обратным адресом, вдруг встрепенулся. Лихорадочно посмотрел на почтовый штемпель, и сердце бешено заколотилось. Быстро вытащил из конверта четверть листочка и громко, повернувшись к домочадцам, зачитал:

Дорогой Петр Львович!

Коллектив средней школы 32 убедительно просит Вас выступить на вечере встречи выпускников с воспоминаниями о гражданской войне.

Вечер состоится 15, марта, в субботу сего года. В 19 часов.

Заранее сердечно благодарим Вас.

С огромным уважением, коллектив учителей школы. Очень ждем Вас.

Закиров подошел к Древцовой.

— Вам это приглашение ни о чем не говорит?

Та уставилась в бумагу и зашептала:

— Постойте-ка, кажется, его действительно приглашали. Да-да, верно.

— И он, конечно же, ходил? — больше утверждая, чем спрашивая, произнес следователь.

— Да. Сейчас вспомнила — он был на вечере. Но быстро вернулся.

— Что он вам после этого вечера сказал?

— Ничего. А может, и говорил. Память у меня стала дырявой после случившегося.

Закиров с разрешения хозяев оставил у себя письмо и немедля поехал в школу.

Ему повезло: в школе шли консультации у выпускников и он выяснил — организатором вечера была учительница истории Валентина Геннадьевна Зайцева. Через несколько минут уже разговаривал с ней. Выяснилось: приглашений в письменном виде никому не посылали.

«Фу... появилась хоть реальная зацепка, — с облегчением вздохнул Ильдар. — Теперь надо ее как следует раскрутить».

Он вышел на улицу. Было семь вечера. В больницу опоздал. Решил позвонить, наконец, Эле Бабаниной. Вошел в телефонную будку. Вновь появилось волнение. Ответил отец. Оказалось, что она уехала в командировку.

На следующий день с утра Закиров занялся жильцами дома, где проживал Древцов. А Тренькову поручил поработать с найденным накануне письмом-приглашением. И снова ему повезло: один из жильцов соседнего подъезда показал, что около двух недель назад видел во дворе незнакомого бородатого мужчину. Приметы, которые он описал, были весьма сходны, с приметами Фролова — Космача. Свидетель при этом подчеркнул, что бородатый мужчина, похожий на попа, вошел в первый подъезд. Именно там и находилась квартира, подвергшаяся ограблению.

Правда, у Космача в «послужном списке» не было до сих пор убийств. Видимо, преступник заранее и не помышлял об этом. Потерпевший явно пришел для него неожиданно и, очевидно, хотел задержать преступника. В завязавшейся схватке Космач схватил первый попавшийся предмет — мраморную пепельницу — и нанес Древцову смертельный удар. Так, по крайней мере, считал Жуков. Теперь эту версию подкреплял свидетель.

Из уголовного дела Фролова вытекало, что тот последние годы действовал в одиночку. Это предопределило его тактику: поселяться рядом с объектом предстоящего преступного посягательства, изучать тщательно обстановку — затем действовать.

Он старался не поддерживать связей с остальным уголовным миром и не доверялся случайным наводчикам. Не любил и добычу делить. Жил, как рак-отшельник, в одиночестве и не посещал шумных мест. Иногда поступал на работу, но и то чтобы подобраться поближе к намеченному объекту да чтоб не привлекли к ответственности за тунеядство.

Именно эти обстоятельства укрепили решение Ильдара срочно проверить ряд близлежащих организаций, где мог работать Космач.

Чем внимательней вчитывался Закиров в протокол осмотра места происшествия и воссоздавал в памяти план квартиры потерпевшего, тем больше ему казалось, что преступник ранее побывал там. Уж слишком быстро прибрал к рукам самое ценное. При этом бросалось в глаза — в квартире не было следов слепого поиска: в основном вещи находились на своих местах. «Может быть, преступник подслушивал телефонные разговоры и кое-что сумел выудить? Ведь Древцовым можно звонить лишь через коммутатор». И он начал поиск с телефонной станции.

Но надежды его не оправдались: на станции Фролов не работал.

В разговоре с одной из телефонисток выяснилось другое: несколько дней тому назад звонил какой-то мужчина и интересовался неким Фроловым Валерием Марковичем. «Я почему запомнила, — пояснила она, — сначала этот голос спросил бородача. А когда я пошутила: „Кого из бородачей? Их тут у нас двое околачивается?“ — назвал фамилию Фролова».

Закиров сначала подумал: звонок — дело рук Тренькова. Тот имел моду, как говорили товарищи, опережать при случае события, не поставив никого в известность. Но тут же засомневался: за это время он обязательно сказал бы о своей догадке и соответствующих действиях. И все же надо будет у него спросить.

Весь оставшийся день Ильдар ходил по небольшим организациям. В мастерской «Металлоремонт» его ждал тот же сюрприз, как на телефонной станции. Но здесь спрашивали его просто по фамилии. Закиров обратил внимание: в помещении мастерской, похожем на сарай, не было видно телефонного аппарата. Он обратился к приемщику:

— Позвольте, а как вас спрашивали, ведь, кажется, вы работаете без телефона?

— Видите ли, он приходил сюда — такой представительный, с черной бородой и в кепке, надвинутой на глаза.

Ильдар спросил еще одного работника мастерской о деталях внешности незнакомца, его голосе, одежде. Но тот мало что добавил к сказанному.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений — опережает его в поисках Космача не Треньков, а кто-то другой. Но кто? Кому еще понадобился «домушник» Фролов? Кто-то идет на известный риск быть схваченным. Значит, цель его в конечном счете выше, чем этот риск.

«Для кого-то Фролов, как и для нас, представляет большой интерес. А может, разыскивает его шпана, для того чтобы содрать мзду? Но тогда откуда они знают об ограблении квартиры Древцова? Нет. Вряд ли в основе их поиска шкурные денежные дела. Тут что-то другое».

Ильдар поспешил в больницу к Жукову. Погруженный в размышления, не заметил, как внесла его спешащая, напористая толпа в трамвай, как втиснула в угол.

«Зачем же он понадобился? — снова и снова задавали себе вопрос. — Может, хотят взять в долю и тем самым использовать его квалификацию? Пожалуй, это всего верней». Фролов — опытный преступник. В последние годы ушел на дно: не появлялся в поле зрения ни у милиции, ни у субъектов, промышляющих темными делами. Надо полагать, затевается какое-то большое дело. Но Фролов, как видно, скрывается не только от милиции, но и от собратьев-уголовников.

И все же, как пришла им идея искать Космача именно в этом районе? Для этого, по крайней мере, нужно знать, во-первых, о совершенном преступлении, во-вторых, повадки Космача. И, пожалуй, кто-то из компании темных личностей должен был видеть, случайно, разумеется, в этом районе Фролова. Это в-третьих. «А ими заправляет не дурак, далеко не глупый субъект, — размышлял Закиров. — Постой, — вдруг встрепенулся он, — а почему я до сих пор считал, что ищут Космача? Ведь тот, кто ищет, сам смахивает на Фролова! Точно... Получается: Фролов ищет самого себя?! Ложный ход, дабы запугать следствие?»

— Черт-те что! — недовольно проговорил Закиров, обескураженный новой догадкой.

Стоявшая рядом пожилая женщина с подозрением взглянула на него и энергично начала проталкиваться в другой угол трамвая.

«Принимают уже за чокнутого», — усмехнулся Закиров.

«Парк культуры», — объявила кондуктор. Ильдар пробрался к выходу. Осмотрел пуговицы — как будто целы.

Накрапывал дождь. Через низкие серые клубящиеся облака просачивался скудный свет. Казалось, обрывки облаков задевали макушки высоких тополей. Ветер дул в лицо, поднимая еще не прибитую дождем пыль.

Закиров пересек улицу и торопливо зашагал вдоль железной ограды к воротам больницы. Здесь его уже знали, и сидящие на скамеечке больные показали, в каком конце сада находится Жуков. Сегодня третий день, как ему разрешили выходить на воздух. Нашел друга сразу, Александр уж собирался в палату.

— Привет, Сашок! — уже издалека крикнул Ильдар. — Как ты тут? Надеюсь, все нормально?

— Нормально, — пожимая его руку, улыбнулся Жуков.

— Ты, дорогой, извини, вчера закрутился и...

— Да брось ты. И так почти каждый раз теряешь у меня уйму времени. Ты лучше порадуй меня чем-нибудь.

Дождь усилился. Они поспешили в помещение. В коридоре сели в глубокие кресла.

— Знаешь, утешительного мало, Сашок. Но кое-что поведаю тебе. Кстати, когда, хотя бы приблизительно, тебя выпишут? Швы вчера сняли?

— Да, сняли. Выйду, наверное, дней через десять.

— Ну и прекрасно, — обрадовался Закиров. — Совсем уже скоро.

— Слушай, не тяни резину — рассказывай.

Закиров начал подробно освещать события двух последних дней. Изредка Александр что-то уточнял, переспрашивал. Когда Ильдар кончил свое повествование, Жуков положил ему на плечо руку:

— Тебя можно, старина, поздравить — молодец. Ей богу, молодец!

— Так-то оно так, — задумчиво начал Закиров. — А тебя не смущает, что некий бородач, похожий на Фролова Валерия — Космача, разыскивает свою тень?

— Ты допускаешь — настоящий Фролов будет искать самого себя, чтобы запутать следы? Так я тебя понял?

— Совершенно верно.

— А ты сам, на месте преступника, сделал бы такой ход?

— Видишь ли, об этом я уже думал. Лично я не стал бы этого делать, если бы наверняка знал, что следствие не выходит на меня.

— А если бы знал, что напали на след?

— Пожалуй, не стал бы и тогда. Ведь тут другой конец палки — надо мозолить глаза кому-то, а это лишние люди, которые в любую минуту могут оказаться нежелательными свидетелями. Во всяком случае, этим поиском доказываешь некую связь между преступником и собой. В этом случае следственные органы обязательно начнут искать и это лицо, появившееся в поле зрения.

— Я, Ильдар, думаю так: Фролов не пойдет на этот ложный ход. Ну, хотя бы по той простой причине: он до конца не уверен, что мы связываем убийство Древцова с его персоной.

— Но тогда кто же так с нами играется? К чему этот маскарад?

— Если исходить из твоего же предположения, дорогой мой следователь, — устало улыбнулся Александр, — о поиске Фролова уголовничками на важное дельце, то выходит: они устраивают тебе маскарад.

Ильдар задумался, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Возможно и так. — Ильдар вскочил. — Действительна так! Почему бы им по ходу не пустить дымовую завесу, чтобы на определенное время прикрыть его — он же им нужен. Пока следователь протрет глаза после дыма да разберется что к чему — время будет упущено.

— Вот именно. Тут надо еще подумать, почему неизвестный в поисках Космача обратился в мастерскую, где изготовляют ключи по индивидуальным заказам? Ясно: они думают так же, как и мы, поэтому и шарят в этом районе. Но мне кажется, что преследуется и другая цель: узнать, разыскивается ли Космач, а заодно прощупать, нельзя ли использовать мастерскую для своей цели.

— Пожалуй, вряд ли, Сашок, они будут обращаться за услугами в мастерскую. Это мякина, на которой хотят нас провести. Создают видимость — дескать, им нечего бояться, они честные люди и собираются воспользоваться мастерской для бытовых нужд. Я, конечно, понимаю — им нужны инструменты. Но второй раз в эти конторы они все-таки не придут.

Закиров взглянул на Александра, спохватился:

— Ох, остолоп же я — совсем утомил тебя. Заболтался.

Александр улыбнулся. Осунувшееся его лицо имело уже розовый оттенок. Но большие глаза выражали усталость. Он взглянул в окно.

— Кажется, дождик прошел? Может, подышим свежим воздухом?

— Пошли, пошли, Саша.

Уже в саду Жуков вытащил из кармана больничного халата небольшую книжку.

— Вот начал читать Державина — родоначальника русской поэзии. Сосед по палате дал. Производит довольно сильное впечатление.

— Не зря же восхищалась им в свое время Россия, — заметил Ильдар. — И Пушкин о нем писал. Н-да... Жили же такие люди! И время их прошло. Их время останется навсегда с ними. Наверное, им тоже, как и нам, простым смертным, казалось, что они не состарятся, и жизнь воспринималась как некая вечность. Но в чем они оба не ошиблись, так это в том, что дела их никогда не умрут. Им было легче.

— Это неизвестно, легче ли им было. Может быть, наоборот... Живи они дольше — принесли бы народу еще большую пользу. Неизмеримо большую, чем кто-либо другой. А может быть, каждый из них, особенно Пушкин, считал, что лучшие произведения — впереди. Поэтому великим людям уходить из жизни по-своему тяжело... Вот так-то, Ильдарчик.

Жуков сел на влажную скамейку. С шумом втянул в себя пьянящий воздух сада.

— А ты, кстати, читал стихи Гавриила Романовича?

— Кого? — переспросил Закиров.

— Значит, нет. Признаюсь — я тоже до этого не читал. Но ты все же, Ильдарчик, почитай, тем более что Державин — выходец из татар; впрочем, как и российский историк и писатель Карамзин.

— Иди ты!

— Вот и «иди ты». Прочти подстрочный текст на этой странице. — Александр передал Закирову раскрытую книгу. — Здесь написано: «Державин считал, что род его начинается от татарского мурзы Багрима».

— Точно... — опять удивился Ильдар. Он сел рядом с Жуковым и почесал затылок. — Уличил ты меня в невежестве.

Неожиданно где-то рядом сверкнула молния, и почти сразу же раздался оглушающий гром.

— Бежим, старик, — вскочил Жуков, — Сейчас ливень сыпанет!

Оба поспешили в палату.

Глава VIII

Всю ночь лил дождь. Время от времени раскаты грома сотрясали оконные рамы, и Стеклов просыпался. Ныла нога. Часто вставая, ковылял на кухню. Курил. От скрипа половиц просыпалась Анастасия Федоровна, жена его.

Она чувствовала: с мужем творится что-то неладное. Тот никогда ей не рассказывал о своих служебных делах, но за многие годы совместной жизни она научилась определять, ладится у него на работе или нет.

— Поспал бы хоть маленько, Петя, все мечешься да мечешься, — полусонным тихим голосом промолвила она. — При таком вывихе покой нужен.

К утру сон совсем пропал. Петр Прохорович пытался не думать о своих служебных заботах. Сначала это удавалось, но потом горькие мысли о недавнем промахе вконец одолели, вытеснив из головы все остальное. Сегодня решил выйти на работу. Ему было невмоготу: два дня сидел дома.

В шесть утра он уже был на ногах. Встала и Анастасии Федоровна. Приготовила завтрак. Петр Прохорович включил радио: передавали сведения о военных действиях германских войск во Франции.

— Петя, а немец-то потом на нас не пойдет с войной?.. — спросила жена с тревогой в голосе. Стеклов, немного помолчав, мрачно буркнул:

— Кто его знает...

В восемь утра, опираясь на трость, отправился на службу. Нервное напряжение, не покидавшее его, притупляло ощущение усталости. Обычно если он не высыпался, то чувствовал себя скверно.

В отделе майор узнал: на велосипеде найдено несколько отпечатков пальцев. За это время были также изучены заявления граждан в отделы милиции о пропаже велосипедов. Но владелец велосипеда, найденного близ развилки дорог, не объявлялся.

Послали запрос на завод-изготовитель, чтобы узнать, в какую местность отправили партию велосипедов, в котором был и этот с соответствующим шестизначным номером.

Около полудня позвонил оперативник Хусаин Зарипов, который сообщил Стеклову о любопытном заявлении, поступившем в четвертое отделение милиции Советского района.

В заявлении гражданина Смирнова содержалась просьба о принятии строгих мер к его соседу — тунеядцу Чемизову, занимавшемуся спекуляцией велосипедами.

Вечером Чемизов уже давал объяснения по поводу этого заявления. Он подтвердил продажу велосипеда марки ПВЗ, который, по его словам, собрал сам по болтику. Чемизов заявил: велосипед продал на толкучке в Светловолжске примерно месяц назад неизвестному мужчине среднего роста, чернявому. Других примет не помнит, поскольку тот не торговался.

Предъявленный для опознания велосипед Чемизов сразу же узнал. При этом назвал такие технические особенности, что не было сомнений: велосипед собран им.

Выяснилось и другое: некоторые отпечатки пальцев на велосипеде принадлежали ему.

«Ну и что дальше? — задал себе вопрос майор. — Что надо делать, чтобы заполучить радиста».

В рапорте майор указал: Варев слишком крупная фигура, чтобы довольствоваться ролью радиста.

Факты не подтверждали его вывода. Напротив, они опровергали его предположение. Ведь он и сам не отрицал — Варев приходил за рацией. А будет ли крупный, матерый шпион подвергать себя риску, когда вот уже несколько дней подряд идут поиски по побережью Волги от развилки дорог до Святовского поселка? Вряд ли.

«Пожалуй, Варев годится и на роль резидента, — прикинул Стеклов. — Годится-то годится, а кто он на самом деле? Но ясно одно — здесь он действует не один, и, надо полагать, Варев — далеко не пешка».

Мысли его прервали: вызвали к Нурбанову. Стеклов шел с тяжелым чувством вины.

Полковник встретил его приветливо. Поинтересовался самочувствием. Упрекнул за то, что Стеклов как следует не подлечился.

— Петр Прохорович, я тут кое-что предпринял, — сказал Нурбанов, стараясь не замечать подавленного состояния майора. — Съездил позавчера утром к тайнику, покуда тебя в больнице охаживали врачи.

«Ишь ты, чертяга, и туда уже успел», — удовлетворенно отметил про себя Стеклов.

— Так вот. Вначале мне показалось: там у вас в лесу разыгрались события, близкие к картинке в детской книжке, когда один ворон клюнул собачку в хвост, а другой, воспользовавшись тем, что собачка бросилась на обидчика, утащил у нее жирную косточку...

Стеклов подался вперед. Мысль, что его перехитрили именно таким образом, взволновала его.

Нурбанов продолжал:

— Но затем засомневался: уж слишком рискованные и тонкие ходы. За то время, пока ты, Петр Прохорович, с Матыгулиным отлучался от кустов, надо было в темноте отыскать и унести рацию. Слишком мало времени. К тому же район мог быть оцеплен. Ходить в темноте вокруг капкана да еще вдвоем — слишком опасно и вряд ли оправданно.

Нурбанов полез в сейф, взял там несколько бумажек, подошел к Стеклову.

— Но, с другой стороны, следы рации в тайнике, появление Варева — он ходил, конечно же, не на прогулку — все это вместе взятое создает противоречивую картину. Это вынудило привлечь биологов-почвоведов из университета. Вот их заключение. — Он подал документы майору.

Полковник сел на стул, налил в стакан воды и запил таблетку аспирина: со вчерашнего дня его нещадно знобило, он боялся окончательно разболеться. Нурбанов не представлял, как можно в такие горячие дни болеть; боялся не за себя — за дело.

Майор оторвался от чтения:

— Судя по этому документу, пласт земли, служивший своеобразной крышкой тайника, оставлен не менее трех-четырех дней до проведения исследования. — Он посмотрели на дату. — Семнадцатого июня... «При этом определялись влажность пласта, осыпание грунта... — выборочно читал он, не спеша, — изучена корневая система растений...», — Стеклов отложил бумаги в сторону и уже от себя сказал: — И так далее и тому подобное. Выходит, пласт земли трогали тринадцатого или четырнадцатого числа. А Варев появился шестнадцатого... Стало быть, в тот злосчастный день — шестнадцатого июня — они не уносили рации... Но если унесли ее раньше, то зачем было ему там околачиваться? Нет, Варев попусту крутиться не будет. Тут какая-то собака зарыта. Но несомненно одно — это чрезвычайно важная бумага, — кивнул Стеклов на заключение биологов. — Она, во всяком случае...

— Не даст нам раньше времени запутаться, — с улыбкой договорил за него Нурбанов.

Стеклов выжидательно смотрел на начальника, лихорадочно прокручивая в голове варианты своих предложений. Документ, составленный биологами-почвоведами, в корне менял дальнейшие оперативные мероприятия.

— О значении документа, — продолжал подполковник, — мы поговорим немного позднее... Я еще хотел сказать вот что: для большей достоверности ученые выкопали аналогичную яму рядом, в тех же кустах. Она находилась так же в приоткрытом состоянии сутки. Так вот, в сравнении с ней...

— Выходит, и они, Михаил Иванович, вроде как следственный эксперимент провели.

— Выходит. Я хочу тебе доказать степень достоверности этого заключения, Петр Прохорович. А то я тебя знаю: всю дорогу потом будешь сомневаться.

Нурбанов потрогал лоб рукой, измерил пульс:

— Что, Михаил Иванович? Или заболел? — с беспокойством спросил его Стеклов.

Полковник замахал руками:

— Нет-нет, ничего.

Только сейчас Стеклов заметил, что у Нурбанова неестественно красное лицо с черными подглазьями.

— Михаил Иванович, дорогой, тебе надо отлежаться, — с отеческой теплотой проговорил Петр Прохорович. И в самом деле, Нурбанов по годам годился ему в сыновья.

— А ты сам, Петр Прохорович, чего не лечишься? Врачи, кажется, велят тебе полежать дней десять, не так ли?

Тот промолчал.

— Давай теперь, Петр Прохорович, немного о деле поговорим.

Нурбанов провел руками по лицу, словно пытался снять с него следы болезненной усталости, и облокотился о стол.

— Итак, если бы рация была в тайнике, агент оставил бы вскрытым тайник, который можно заметить невооруженным взглядом?

— Нет.

— Совершенно верно. Не стал бы. Значит, рацию унесли из тайника раньше на несколько дней, чем ты вычислил ее местонахождение и нагрянул туда. Так?

— Пожалуй, так.

— Поехали дальше. Почему все-таки не закрыли как следует яму, где хранилась рация?

— Я думаю, Михаил Иванович, это не случайно.

— Я тоже. Оставили с целью — чтобы обнаружили. Так?

Стеклов задумался.

Нурбанов, не ожидая его ответа:

— Так. После обнаружения пустого тайника мы, по их расчетам, должны потерять интерес к этой местности. Вероятно, так и было бы, если бы не встретился Варев, и не привлекли ученых-биологов. Этого как раз и не предвидели наши противники. В раскладке они ставили, себя вместо нас — и пришли к выводу: эту местность мы оставляем без наблюдения. Ибо какой же дурак сюда снова попрется?

— Стало быть, Михаил Иванович, по твоей теории, тайник в кустарнике использовался лишь как ширма, чтобы поиск в данной местности прекратили вообще? И, видимо, ты склонен считать, что в этой яме рацией и не пахло?

— Правильно ты меня понял.

— А отпечаток рации на дне ямы? — И, не давая Нурбанову сказать, ответил на свой вопрос: — Видимо, специально оставили след. — И тут же усомнился: — А чем эта деталь может быть подтверждена?

— Видишь ли, дорогой Петр Прохорович, на месте радиста ты рацию возил бы или носил?

— Наверное, старался, чтоб как можно меньше глаз на эту штуковину щурилось.

— Ну и...

— Ну и какой-нибудь рюкзак или мешок для этого дела приспособил, набил бы туда тряпья или чего-нибудь другого. Постарался, одним словом, форму изменить.

— Во! Дорогой мой Петр Прохорович, ты ответил. В тайник ты бы этот аппарат тоже в мешке сунул.

— Конечно. Какой же смысл вытряхивать? К тому же нервное напряжение, спешка, повышенная влажность бывают ведь и дожди... Тут без брезента или какого-нибудь его заменителя трудно обойтись.

— А они, Петр Прохорович, сунули рацию в яму голенькой. Отпечаток изучен специалистами. Вот еще одна бумага на эту, как ты выразился, деталь.

Стеклов повертел в руках листок бумаги и вернул ее Нурбанову. Тот собрал со стола бумаги, положил их в сейф. Повернувшись к майору, он предложил:

— Давай теперь с тобой сделаем отсюда вывод. — Полковник тяжело опустился на стул. — Лично я, Петр Прохорович, пришел к такому заключению: рация где-то еще находится поблизости.

Майор резко поднял голову и взглянул на Нурбанова.

— Да-да, майор, она где-то там, родимая. Именно за ней тогда приходил твой старый знакомый Варев. Но ты со своим помощником спугнул его. И тогда он попытался спрятаться в кустах, пересидеть. Вместе с тем преследовалась и более дальняя цель: если его засекут в этих кустах, направить следствие по ложному следу. Для этого заранее подготовили тайник.

Стеклов задумчиво кивнул головой:

— Так что ж, ты взял ту зону под усиленный надзор?

— Взял. Еще позавчера утром. Но сам понимаешь: в лесу очень трудно устанавливать наблюдение. Что-то надо придумать. Само собой разумеется, не сегодня, так завтра они должны пожаловать. Надо полагать, в маскарадной форме: будут рядиться под какого-нибудь грибника или туриста. В общем, в этом духе. И если заметят что-то подозрительное, исчезнут навсегда. Поймут, что их ход разгадали. Надо как можно быстрей удалить из леса лишних людей — бросается в глаза.

— Михаил Иванович, ответь, почему все же наши противники цепляются за эту местность?

— Видишь ли, — начал Нурбанов, — намного лучше действовать на непроверяемом участке, а не там, где в любую минуту могут нагрянуть искатели. Это одно. Второй момент — удобное место: рядом населенный пункт, близко от Волги и от дороги. Ты, кажется, прав, Петр Прохорович, в твоем родном поселке кое-кто окопался. Уж слишком много наверчено вокруг него в последнее время.

Стеклов тотчас оживился. Его обрадовало, что Нурбанов всерьез заинтересовался поселком. А это значило многое: пока не докопается до сути — он не отступится. В поле его зрения попадет и Волжский монастырь, а это для него, Стеклова, главное. Петр Прохорович давно лелеял мечту распознать до конца тайны монастыря.

После гражданской войны и разгула бандитизма в двадцатые годы поселок не вызывал интереса у органов госбезопасности: там было спокойно. В те далекие годы некогда было заниматься разными легендами и слухами, ходившими вокруг монастыря, к тому же не все верили в них. В тот исторический период надо было бить зримого врага, восстанавливать народное хозяйство. Да и ощущалась нехватка квалифицированных сотрудников в ЧК.

И вот после столь продолжительного времени — практически после разгрома банды Мефодия — поселок вновь начал привлекать внимание.

Нурбанов поручил Стеклову провести тщательный поиск рации на прилегающей к кустам местности.

На следующий день — уже в семь утра — группа поиска начала действовать. Очертили круг примерно в сотню метров и с длинными металлическими щупами и миноискателями шаг за шагом кололи и слушали землю. Когда поиски на этой площади не дали результатов, Стеклов решил сместить группу поиска ближе к реке.

Солнце стояло уже высоко в небе. Было жарко и сильно парило. К полудню люди изрядно устали.

Майор тяжело опустился у сосны, под которую только что подкапывались солдаты. Уныло наблюдал за всей этой картиной.

В голове вертелись вопросы: «Где же рация? Неужели здесь нет ее? В чем мы с Нурбановым ошиблись?» И поскольку эта операция имела для него еще сугубо личный характер — ведь он упустил шпиона — присущие ему хладнокровность и трезвость неожиданно покинули его. Он нервничал и чувствовал: в поиске есть бессистемность, которая мешает найти рацию. Но в чем должна была проявиться эта «системность», логичность действий, Стеклову не удавалось понять.

Стоит только не пошевелить мозгами несколько дней — и теряешь остроту мысли. «А может, это просто возраст?» — переживал майор, глядя на солдата, который возился у толстого обгорелого пня.

Несколько человек во главе с лейтенантом Матыгулиным копались у берега. Лейтенант снял сапоги, засучил галифе, вошел в воду и медленно пошел вдоль берега, напряженно всматриваясь в песчаное дно.

Солдаты недоуменно посматривали на него. Кто-то не выдержал, спросил:

— Рыбу, что ли, товарищ лейтенант, высматриваете?

— Смотрю, какие камни здесь водятся.

И он действительно поднял со дна несколько пластин светло-коричневого известняка, начал их внимательно рассматривать. Немного еще походив по воде, лейтенант обулся, взял длинный металлический пруток, заостренный на конце, и направился к кустарнику, где отсиживался недавно матерый враг.

Матыгулин остановился, вонзил пруток до отказа в землю, вытащил его, замерил часть прутка, которая уходила в землю. Проделал это несколько раз вокруг кустарника. Металлический стержень уходил каждый раз в землю на глубину до шестидесяти — семидесяти сантиметров и упирался в твердый слой окаменевшего известняка. Такой же слой плодородной почвы оказался в середине кустарника, который возвышался над прилегающей местностью.

«Холмик, конечно, удобен для тайника: грунтовых вод нечего опасаться, — размышлял лейтенант, — рация могла бы лежать неделями. А главное, в середине кустарника можно было копать, пока не надоест, — случайные прохожие не заметят. Кто же полезет в заросли чертополоха?» Он с берега смотрел, прикидывал, где бы сам стал делать тайник, и поймал себя на мысли: «Здесь нет подходящего места, кроме кустарника». Любые земляные работы могли быть замечены случайными лицами как с суши, так и с реки.

Ему пришла и другая мысль: «Если рацию прятали под землю, то, видимо, копали яму до слоя извести». Не было сомнения, что всю выкопанную землю и плиты спресованной извести толщиной в три пальца выбрасывали в воду. Вот он и искал их в воде. А когда нашел, убедился в своем предположении. Значит, выдалбливали и твердые породы. А раз так, щуп должен уйти больше чем на шестьдесят — семьдесят сантиметров.

Каждый раз, проделав одну и ту же операцию и замерив пруток, повторял про себя: «В норме».

Матыгулин остановился над обнаруженным лжетайником, где на дне как насмешка виден был отпечаток рации. И, двинувшись дальше, на ходу сунул туда щуп, измерил — семьдесят пять сантиметров. Он снова повторил — до твердой породы в этом месте было чуть больше, чем в других местах. «Видимо, вынули немного известняка, а сверху насыпали земельки, чтоб лучше отпечатывался след рации. Но позвольте, позвольте господа шпионы. Для чего же вынимать лишний грунт, а потом снова насыпать? Не легче ли просто?..» И внутренний голос осекся — горячая волна крови ударила в голову от неожиданно дерзкой догадки. Он опустился на колени и начал лихорадочно выгребать землю из тайника. Добрался до твердого грунта и, ломая ногти, пытался снять слой известняка. Когда ему удалось это сделать при помощи стрежня, под плитой оказался большой камень. Подняв его, Матыгулин увидел сбоку ямы нишу, в которой лежал вещевой мешок. Он поспешно пощупал его: рация была здесь!

— Нашел! — радостно закричал он, как мальчишка. — Нашел, товарищ майор!

Майор вскочил, забыв про больную ногу, и, прихрамывая, побежал к кустарнику. Развязал мешок, вытащил рацию, завернутую в клеенку. У рации отсутствовала крышка.

— Так вот чем делали отпечаток — крышкой! Стеклов взглянул на окаменелый слой породы, на металлический прут, линейку — и все понял.

— На сколько сантиметров они ошиблись? — тихо спросил он Матыгулина.

— Недоучли около пяти сантиметров, товарищ майор.

Окружавшие не понимали, о чем они говорят.

Взволнованный майор шагнул к лейтенанту и обнял его.

— Спасибо тебе мой мальчик. Спасибо. Сегодня ты лучше думал, чем я.

Глава IX

— Будьте любезны, позовите Элеонору, — попросил Закиров, придерживая рукой незакрывающуюся дверь будки телефона.

— Минуточку. Сейчас, — ответил женский голос.

«Кажется, ее сестра, — подумал он. — А голос ее можно спутать с Элиным».

— Я вас слушаю, — послышалось в трубке.

— Эля, здравствуй, — чувствуя какую-то внутреннюю скованность, произнес Закиров. — Это тебя беспокоит Ильдар.

— А-а-а... Ильдарчик, привет. Рада слышать своих недавних однокашников.

— Эля, я тебе как-то звонил. Сказали... в командировке.

— Да. Вот приехала вчера. Масса впечатлений. Это моя первая командировка.

— Значит, понравилось?

— Интересная поездка, — будничным голосом ответила она. — Но дома — лучше.

Закиров понимал: Эля Бабанина воспринимала его лишь как одноклассника. И боялся перевести разговор в желаемое русло.

Возникла пауза.

— А вы... А ты... — начал он, чуть заикаясь, — что делаешь в субботу? — И, не дав ей ответить, выпалил: — Пойдем, Эля, в театр.

— А кто еще из одноклассников пойдет?..

— Мы вдвоем...

Эля немного помолчала.

— Знаешь, Ильдар, это как-то неожиданно... Потом в субботу и воскресенье я занята.

— Очень жаль... Тебе еще можно позвонить?

— Ну, конечно, Ильдар. Мы же одноклассники... Знаешь, позвони на той неделе.

— Спасибо, Эля. Обязательно позвоню.

На этом разговор закончился.

«Проклятая робость! Если я был бы посмелей, наверное, мог бы с ней подружиться еще в девятом классе. Ведь она однажды на школьном вечере сама меня пригласила танцевать. Почему же я так оробел? Не пригласил в ответ... Почему? Можно не сомневаться: робость лишила меня счастья», — сокрушался он.

Ему казалось: подружись он тогда с Элеонорой в школе, эта дружба переросла бы непременно в любовь. Ильдар был в том состоянии, когда желаемое воспринималось как действительное — так велика была потребность в ответной любви. А поскольку неразделенное чувство существовало, оно беспощадно цеплялось за любой повод.

Закиров, терзаемый тоскливыми мыслями, направился на службу, точнее, в одно из домоуправлений.

С утра было пасмурно. Но к середине дня облака рассеялись и показалось солнце. Стало сильно припекать.

В первой половине дня Закиров побывал в нескольких небольших организациях района. Усилия его оказались бесплодными.

Войдя в темное полуподвальное помещение, отдаленно напоминавшее коридор учреждения, он толкнулся в первую попавшуюся дверь.

У пожилой интеллигентной женщины в пенсне, точно сошедшей со страниц произведений Чехова, узнал, где находится начальник конторы. В глаза бросался контраст между этой женщиной и маленькой неуютной комнатушкой с зарешеченными окнами, где давно не проветривалось.

Его появление не произвело на начальника конторы никакого впечатления, словно прием работников НКВД было каждодневным занятием.

Ильдар давно заметил: так реагируют люди, уставшие или неудовлетворенные работой, безразличные к ней. К этому начальнику, пожалуй, больше подходило последнее. Всюду в кабинете виднелись следы запустения: пыль на подоконниках и на столе, грязные окна, пропускавшие днем скудный, сумеречный свет, разбросанные повсюду окурки, сваленные в углу папки, обшарпанные стены.

Закиров представился и сказал о цели своего прихода.

— Фролов Валерий у нас не работал, — ответил начальник. — Во всяком случае, в последние три года.

— Скажите, а бородатый брюнет среднего роста у вас в штате не состоял? Ну, скажем, последний год.

— Бородатый брюнет, говорите? — задумался он. — Кажется, был такой. Да, определенно. Работал техником-смотрителем. Уволился недавно.

Скрывая волнение, Закиров попросил разрешение посмотреть личное дело бывшего техника-смотрителя.

Тот снял трубку телефона:

— Лидия Павловна, к нам пришел товарищ из НКВД, ознакомьте его с личными делами работников. — Он взглянул на посетителя и ровным бесстрастным голосом произнес: — Вторая дверь направо.

Лидия Павловна, женщина средних лет, сразу же назвала фамилию и имя техника-смотрителя: Фроловский Валериан.

Она открыла дверцу массивного деревянного шкафа и начала искать его личное дело. Личного дела бывшего техника-смотрителя не оказалось на месте. Оно исчезло.

Лидия Павловна растерянно развела руками:

— Но оно было здесь. Я точно помню.

Закирову было ясно: техник-смотритель, уходя, прихватил дело с собой. К чему лишние следы?

Среди нескольких фотографий, показанных ей, Лидия Павловна взяла со стола фотографию Космача:

— Это он. Фроловский Валериан.

— Ясно, — облегченно вздохнул Ильдар.

Оказалось: Космач уволился с работы месяц назад — незадолго до убийства Древцова, проработав в конторе около года.

Закиров попросил отпечатать на машинке текст письма, найденного им в квартире потерпевшего. Когда письмо было готово, он сам сел за машинку: «Фролов — не профессионал, — решил он, — и удары его пальцев по клавишам пишущей машинки иные, чем у Лидии Павловны». А для проведения экспертизы, идентификации шрифта машинок это имеет важное значение. В домоуправлении была одна машинка.

Отпечатав текст, он попросил никому не рассказывать об их разговоре.

Лидия Павловна улыбнулась:

— Вы, то есть ваши работники, так все скрываете друг от друга, что не знаете, кто что делает.

Закиров насторожился:

— В каком смысле?

— Да в таком: был тут один до вас и тоже просил никому не говорить. Тоже из НКВД.

— Когда был?

— Наверное, недели две. А может, и три. Только Фроловский уволился — он и заявился.

— Показывал вам свое удостоверение?

— Нет. Мне как-то ни к чему. Особого-то секрета нет: работает или не работает человек.

Закиров долго расспрашивал, как тот выглядел. Сравнивая приметы, о которых говорили Лидия Павловна и приемщик из мастерской «Металлоизделий», Закиров не находил между разыскивавшими Космача ничего общего, кроме, пожалуй, роста.

Следователь после некоторого раздумья спросил:

— А карточка сотрудника сохранилась?

— Ну, конечно. Про нее-то я и забыла.

Она просмотрела картотеку. Но и карточки не нашлось.

— Все понятно... — задумчиво произнес Закиров. — А вы не помните местожительства бывшего вашего работника?

Расстроенная неожиданно обнаружившейся пропажей документов, Лидия Павловна не могла сразу сосредоточиться:

— Сейчас, сейчас... я подумаю... Кажется, он жил где-то в районе автовокзала... Во всяком случае, я несколько раз видела его там... А вот улицу, простите, что-то не припомню...

— Кто может знать, где живет Фроловский?

— Вот этого я не могу сказать.

— Он с кем-нибудь дружил здесь?

— Что-то не припомню. Он всегда был один. Бывало, слесаря соберутся отметить какой-нибудь праздник, а они часто собираются, так Фроловский не участвовал, спешил домой.

Закиров решил переговорить со всеми сотрудниками жилищной конторы. Их оказалось более двух десятков.

Лишь к вечеру кое-что прояснилось. Один из работников заявил, что техника-смотрителя Фроловского видел на улице Нариманова, когда тот выходил из углового двухэтажного дома, что находится в конце улицы.

Вместе с этим работником Закиров поехал на улицу Нариманова.

Отыскали дом. Оказалось: Космач проживал около года в качестве квартиранта у пенсионерки Минкиной. Затем переехал, по словам Минкиной, в общежитие компрессорного завода. Туда он устроился на работу.

Закиров усомнился в этом — Космач слишком осторожный преступник, чтобы оставлять визитные карточки.

Допрос свидетельницы Минкиной показал: Космач — она узнала своего недавнего квартиранта по фотографии — часто ездил с субботы на воскресенье куда-то за город. Куда? Этого он ей не говорил. Ездил на автобусе. Она несколько раз видела, как квартирант выбрасывал длинные ленты автобусных билетов в мусорное ведро.

На вопрос следователя, какую сумму денег составляла одна такая лента билетов, Минкина довольно определенно ответила: «В ленте было не более семи пятнадцатикопеечных билетов. Я тогда еще подумала: на целковый я живу почти день, а Валериан легко выбрасывает эти деньги на автобусные бумажки в один конец».

На автовокзале Закиров узнал: за рубль пять копеек можно добраться до четырех близлежащих к Светловолжску населенных пунктов, в числе которых был и Святовск.

Закиров проверил сведения, полученные от Минкиной о местонахождении Космача, но того среди работников компрессорного завода, как он и ожидал, не оказалось.

Безрезультатно закончились и поездки сотрудников НКВД в близлежащие села. Среди населенных пунктов, куда, очевидно, ездил преступник на автобусе, поселок Святовск был самым крупным. Там теперь постоянно находился сотрудник, знакомившийся с личными делами работников местных организаций.

На следующий день эксперты дали свой ответ на вопрос: на какой машинке отпечатали приглашение в школу Древцову. Текст был отпечатан на машинке «Континенталь» домоуправления, где ранее работал Фролов Валерий.

Таким образом, причастность Космача к совершенному преступлению не вызывала сомнения.

Теперь нужно было сделать главное: задержать Космача. Фотографию его разослали по всем райотделам НКВД.

Поздно вечером Закиров докладывал результаты расследования по делу об убийстве Древцова Нурбанову и Галямову. Свой доклад он заключил предложением:

— Я считаю опровергнутой версию о террористическом акте в отношении Древцова. Это видно из собранных материалов. Расследование этого дела должны завершить органы милиции и прокуратуры, поэтому необходимо передать дело по подведомственности.

— Так. Как я понимаю, это ваше личное мнение? — спросил майор Галямов, — Какая точка зрения на этот счет у Тренькова?

— Он сейчас болен, товарищ майор. Но я с ним накануне разговаривал. Он остается на своей позиции: считает — здесь террористический акт против ответственного советского работника.

Закиров опустился на стул.

— Мне кажется, Михаил Иванович, — обратился Галямов к Нурбанову, — надо подождать с передачей дела. Собранные материалы, конечно, подтверждают вывод следователя Закирова. Но в расследовании имеются белые пятна, которые бросают тень на версию Жукова — Закирова.

Он привел несколько доводов, сводившихся в основном следующему. Преступник, намеревавшийся осуществить террористический акт, решил воспользоваться услугами Космача. Космач, разнюхав подходы к квартире Древцова, ждал сигнала террориста. А тот, узнав о телеграмме и рассчитав время прихода Древцова, вместе с Космачом проник в квартиру потерпевшего. Один занялся ценностями, другой поджидал хозяина. Преступники опытные — инсценировали драку, пустив в ход пепельницу.

— Во всяком случае, до сих пор не доказано, был ли Космач один, — подчеркнул Галямов. — Я не утверждаю, что действовало два преступника, но такую возможность следует допускать. Это прояснится после ареста Космача.

Начальник отдела Нурбанов решил повременить с передачей дела.

Через несколько минут после доклада, едва Закиров вошел в свой кабинет, его вызвал Галямов.

— Товарищ старший лейтенант, — обычным сухим, официальным тоном обратился он, — сегодня мы получили одну анонимку. Ознакомьтесь. Может, она что-нибудь вам говорит?

Закиров взял четвертушку бумаги с наклеенными на нее печатными буквами, вырезанными из газет.

Начальнику ЧК — НКВД республики.

Начальник! Не пускай своих козлов-агентов в мой агаруд[1] — Каримово. Анда[2] моя жены (гарем) пасется. Туды ходить вредно для здоровья — зарезать могут.

Друг.

— Странное письмо, — задумчиво произнес Закиров. — Мне кажется, анонимщик преследует цель — привлечь наше внимание к Каримову. Для чего? Пока трудно сказать.

— Вот именно. Но вы правы...

В кабинет вошел Нурбанов.

— Что, разгадываете ребус?

Оба встали.

— Сидите, сидите, — махнул рукой полковник, присаживаясь на стул.

— Михаил Иванович, мы тут с Закировым приходим к одному выводу. — Он изложил суть дела и добавил: — А не пытаются ли они отвлечь наше внимание от других населенных пунктов?

Майор Галямов подошел к карте республики.

— Посмотрим на карту. Рядом с Каримовым находятся Макфирово, Ключищи, Святовск. Все на более или менее одинаковом удалении. Так? — Нурбанов и Закиров молча смотрели на карту. — Если исходить из того, что в последнее время немаловажные события произошли вблизи Святовска, — продолжал Галямов, — то наше внимание, естественно, сконцентрировано именно на нем.

— И что же вы предлагаете? — спросил Нурбанов, откинувшись на спинку стула. — Вообще не реагировать на анонимку?

— Село Каримово насчитывает около трех тысяч жителей. Появление каждого нового человека не останется незамеченным. Следует проверить, кто появлялся там из приезжих, ну хотя бы за последнюю неделю...

— Марс Ахметович, вы считаете, как я понял, что письмо написано не жителем Каримова?

— Да. Полагаю, что коренной житель вряд ли будет писать, вызывать, так сказать, огонь на себя. Он бы, пожалуй, указал другой населенный пункт, скажем, Макфирово.

— Вполне возможно, — поддержал его полковник. Он встал, посмотрел на карту. — Значит, автор специально приезжал в Каримово, чтобы бросить там свое сочинение?

— Во всяком случае, почтовый штемпель свидетельствует об этом, — ответил Галямов.

Нурбанов вернулся на место. Прикрыл ладонью глаза. На какое-то мгновение замер. Потом стремительно встал, подошел к телефону, набрал номер заместителя наркома внутренних дел, ведавшего милицейской службой в сельских районах республики.

— Николай Иванович? Здравия желаю. Беспокоит вас Нурбанов. Мне хотелось бы узнать об обстановке в селе Каримово.

Трубка замолкла. Яшенков, замнаркома, обменялся репликами с кем-то.

«Оторвал, кажется, его от важного разговора», — отметил про себя полковник.

— Извини, Михаил Иванович... Спрашиваешь, все ли спокойно в Каримово?.. Знаешь, до вчерашнего вечера несколько лет не было ничего серьезного. Все было тихо...

Нурбанов напрягся. Лицо застыло. Кажется, предчувствия не обманули его.

— ...а вчера совершено убийство нашего работника... Ножом...

— Участкового?

— Нет. Старшего лейтенанта Севчука из Советского райотдела.

— Преступник задержан?

— Скрылся. Всех подняли на ноги. Пока ничего... — Яшенков закашлялся. Потом спросил: — Что? И до твоей конторы донеслось?

— Нам анонимку прислали. Грозятся убийством.

Оба решили: им есть о чем поговорить. Нурбанов со своим заместителем Галямовым направились к полковнику Яшенкову.

Вернувшись в свой кабинет, Закиров задумался. Как ускорить поимку Космача? В душе он был рад, что дело оставили в отделе — ведь многое уже сделано. Да и расследование этого преступления по-настоящему увлекло его, Закирову представлялось: в ближайшее время дело может быть закончено.

Мысль перенеслась к Элеоноре. Сегодня понедельник — настала новая неделя. «Может быть, сегодня позвонить ей? Пожалуй, неудобно. Лучше уж в середине недели».

Позвонили из домоуправления, где на днях побывал Закиров. Сначала Ильдар не понял, о чем говорит домоуправ. Да и мысли у него были далеки от дел. Но тут же встрепенулся:

— Алло, алло! Что вы сказали? Повторите, пожалуйста! Какое удостоверение?

— Как? Разве это не вы звонили с полчаса назад?!

— Куда? Кто звонил? — переспросил Закиров, вставая со стула.

— Мне позвонил мужской голос и сказал: «Извините, это звонят из НКВД. Я на днях был у вас и забыл свое служебное удостоверение». А я сказал ему, что вернул его вам. И пообещал спросить у Лидии Павловны. У ней тоже никто ничего не оставлял, кроме номера вашего телефона.

Закиров плюхнулся на стул. Мысли роем, как из потревоженного улья, неслись в разные стороны. «Ловко, однако ж, узнали, напали мы на след преступника или нет. Кто-то сильно подстраховывает Космача. А может, это его проделки? Раньше за ним вообще-то такое не водилось. В любом случае — факт неоспоримый — его искал свой, из уголовного мира».

Он сидел растерянный.

Позвонили из секретариата наркома — просили срочно к Рахматуллину.

«Час от часу не легче, — думал Закиров, шагая по длинному коридору. — Зачем это так срочно понадобился самому наркому? Во всяком случае, не за благодарностью. Чего-чего, а срочности в поощрениях не бывает».

В кабинете у наркома сидели Нурбанов, Галямов и Яшенков.

Закирову предложили присесть.

— Как у вас обстоит дело с расследованием убийства Древцова? — спросил нарком, внимательно глядя на Закирова. — Когда думаете его закончить?

Закиров кратко изложил основные этапы расследования. Известил присутствующих о звонке начальника жилищной конторы.

— Долго вы возитесь с этим делом, — сухо проговорил Рахматуллин. — Бандиты совсем распоясались, уже начали контролировать наши действия. Очевидно, почувствовали вашу беззубость.

Нарком встал, прошелся по кабинету и остановился у окна. Он кивнул Яшенкову:

— Пожалуйста, Николай Иванович, проинформируйте товарищей.

Тот взял листок и начал читать: «Вчера, в воскресенье, около 19 часов старший лейтенант Севчук, находясь в селе Каримово у родственников, заметил гражданина, разыскиваемого органами НКВД. Выйдя из клуба после просмотра кинофильма, этот гражданин со своим знакомым спешно направился к лесу. Севчук, подозвав Галимзяна Гареева, 13 лет, попросил сбегать за участковым Зотовым. При этом просил передать ему: „Дядя Геннадий признал Космача и решил проследить, куда он пойдет. Космач со своим приятелем направился в сторону Чистопольского тракта, к лесу. Пусть возьмет оружие и догоняет“.

В 19-25 сержант Зотов увидел на дне оврага, недалеко от леса, неподвижно лежащего человека. В нем признал Севчука. Он был мертв. Убит ударом ножа в спину».

Закиров был поражен. Он знал Геннадия Севчука. Случившееся казалось невероятным. И опять — Космач!

— Вот что такое медлительность в нашем деле. Чем она оборачивается, — проронил нарком.

Все молчали.

Закиров поднял голову, перед ним сидел Галямов. Весь его вид говорил: «Вот видишь. Я же говорил, нельзя исключать того, что Космач действует не один. И версия твоя дает, кажется, трещину». Закиров не сомневался: окажись они с Галямовым не здесь, он бы сказал это вслух.

Рахматуллин горестно, по-стариковски вздохнул:

— Жалость-то какая. В такие годы — и на тебе. Паренек-то какой!

Опять воцарилась тишина.

— Что думаете предпринимать в ближайшее время? — тихо, усталым голосом обратился нарком к Нурбанову. — И вообще, усматриваете ли в случившемся какую-то закономерность, внутреннюю логическую связь с известными недавними событиями?

— Зариф Рахматуллович (нарком не любил, когда в подобных ситуациях к нему обращались по званию), вы имеете в виду связь между убийством Древцова и гибелью Севчука?

— Это внешняя, зримая связь, Михаил Иванович. Я спрашиваю о внутренней, невидимой связи. Кстати, то, что лежит на поверхности, в нашем деле меньше всего подтверждает закономерность тех или иных событий, их связь между собой. Вы это не хуже меня понимаете.

— Зариф Рахматуллович, если говорить в этом смысле, то мой вывод может показаться нереальным, пустым плодом нервного возбуждения, фантазией.

— Это кому же? — быстро спросил Рахматуллин. — Вы что ж, думаете, если теперь не работаем вместе в одном отделе, так и разучились одинаково соображать? Ну-ка, давайте, Михаил Иванович, вашу фантазию, — улыбнулся он. — Так ли она оторвана от грешной земли?

— Мысль эта окончательно еще не созрела, — начал Нурбанов, — преждевременно я не хотел об этом говорить. — Он повернул лицо к окну. Бледность не сходила с его лица. Видно было: он еще не здоров. — Убийство Севчука — это одно звено в цепи событий, — продолжил Нурбанов. — А именно: действие неизвестного радиста, события у Святовского поселка, то есть случай со Стекловым, обнаружение рации.

И прежде чем продолжить свою мысль, Нурбанов посмотрел на наркома. Он хотел узнать по его лицу, как тот воспринял сказанное. Заметив веселый всплеск в глазах Рахматуллина, Нурбанов понял: их мысли, как и прежде, совпали. «А Рахматуллыч молодец, в форме, в мыслях не закостенел», — пронеслось у него в голове. И обрадовался — версия верна! Теперь получится цельная картина событий, в которой можно будет разобраться.

— Первое: думаю, что связь между убийством Древцова и Севчука случайная, то есть, здесь нет общей цели. Их объединяет лишь одно лицо — Фролов по кличке Космач. Этот тип — чистый уголовник. Полагаю: в первом случае убийство заранее не предусматривалось. — Тут Закиров взглянул на майора Галямова. Тот сидел с непроницаемым лицом. — Это во многом подтверждается материалами дела.

Нурбанов мельком взглянул на присутствующих — все напряженно слушали.

— Второе: Космача усиленно искали темные личности...

— Со светлыми головами, — вставил, усмехнувшись, Яшенков.

— ...которые, пожалуй, связаны как с уголовниками, так и с иностранной разведкой. Бесспорно, руководит ими какой-то прожженный и очень неглупый человек, хорошо знающий обстановку. Таким образом, Космача, по всей вероятности, использовали как приманку в комбинации. Заодно, естественно, стремились привязать его к мокрому делу — убийству Севчука.

Нурбанов выпил стакан воды, вытер платком влажный лоб и продолжил:

— Кто-то всеми силами хочет отвлечь наше внимание от других населенных пунктов, и в первую очередь, конечно, от Святовского поселка. Именно рядом с этим поселком разыгрались неожиданные события как для нас, так и для наших противников. Они никак не ожидали, что мы так быстро нападем на их след. Другое дело, что мы в полной мере не воспользовались этим. Во всяком случае, сами того не подозревая, мы после стычки с Варевым, вынудили их сделать отвлекающий наше внимание ход. Поэтому они пишут анонимку нам, в органы госбезопасности, а не в милицию. А затем идут на крайний шаг — убийство.

Нурбанов взял из папки конверт.

— Почтовый штемпель на этом конверте свидетельствует об отправке анонимки в субботу. Убийство совершено в воскресенье. Мы получаем их сочинение в понедельник. Следовательно, мы могли предпринять соответствующие действия лишь в понедельник. Они, конечно же, знали, сколько времени идет письмо. Значит, действовали без особой опаски, ведь на селе был один участковый милиционер. Им было все равно, кого убивать. Лишь бы привлечь внимание к этому селению. Это я подчеркиваю еще раз.

Нурбанов немного помолчал, оперся обеими руками на спинку стула и продолжил ровным голосом:

— Вот, так сказать, эскизный набросок картины. — Затем Нурбанов перешел к деталям, подробно обосновывая каждый штрих.

Когда он кончил говорить, нарком оживленно подтвердил:

— Ваша точка зрения предельно ясна, Михаил Иванович.

Нурбанов тяжело опустился на стул. Ему не нравилось свое выступление. Показалось — мало аргументировал, да и последовательность речи могла быть лучше.

— Какие будут вопросы? Кто хочет еще высказаться? — спросил нарком.

Все молчали. Почти для всех высказанное Нурбановым предположение явилось неожиданным — и никто не был готов выступить «за» или «против». И поскольку своей концепции никто не имел, а по мелочам настолько высоком уровне спорить не хотели, дабы не выглядеть несолидными, выступающих не нашлось.

— Ну что ж, товарищи, — произнес нарком, — раз никто не желает выступать, придется сказать мне.

Он вытащил исписанный листок из ящика стола, взглянул на него.

— Я знакомился с материалами и сделал некоторые пометки для себя. Грешным делом, у меня тоже витали мысли, которые здесь высказал Михаил Иванович, правда, не в столь рельефном виде. У меня тут есть такая запись. «Подумать о взаимосвязи убийства Севчука с действиями радиста и осуществить проверку этой версии».

Нарком отложил листок в сторону, протер очки и продолжил:

— Правда, выдвинутая Нурбановым, версия почти ничем не подтверждается. Но она, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Лично я поддерживаю ее. Вывод, надо прямо сказать, неожиданный. Хотел бы высказать некоторые соображения.

Нурбанов и Закиров приготовились записывать.

— Мне кажется, используя Космача в Каримово, преследовали двоякую цель. Во-первых, хотели узнать: засвечен он или нет. Это подтверждается сегодняшним звонком преступников в домоуправление. И, второе, как здесь было, уже сказано, использовать Космача в качестве приманки. А заодно связать его кровавым узлом. Но отсюда напрашивается другое. Если Космач попал в сферу влияния иностранной разведки, его будут использовать в своих интересах. Значит, он выйдет из разряда обычных уголовников. При этом возникает вопрос: с чего это так носятся с Космачом? Это настораживает. По всей вероятности, замышляется какое-то новое крупное дело, где без этого «домушника» не обойтись. Надо полагать: иностранную разведку не интересуют квартирные кражи. Их волнует секретная информация или диверсионные акции. Исходя из этого, нужно нам в самое ближайшее время провести ряд мер.

Выступления Нурбанова и Рахматулнна Закиров слушал затаив дыхание, словно периферийный студент столичных профессоров.

На совещании, однако, было признано нецелесообразным пока объединять в одно производство дела об убийстве Древцова и Севчука.

Совещание еще долго продолжалось после того, как Закирова отпустили с него.

Глава X

Без малого три недели бились шифровальщики над перехваченной шифровкой. Обратились с просьбой в Москву. Питали небольшую надежду, что такой шифр уже встречался. Там действительно был записан на пленку очень сходный по характеру шифр, состоящий из пятизначных цифр, чередующийся в определенной последовательности с комбинацией из трехзначных цифр. Но тексты шифровок еще не были прочитаны.

Стеклов ежедневно наведывался в отдел. Он допускал, что противнику удалось, меняя время и диапазоны волн, передать одну-две шифровки и оказаться незапеленгованным. Видимо, так и было.

Разгадке шифра помог случай. А точнее, один ученый-историк, который в тот памятный день пришел к своему приятелю — сотруднику шифровального отдела Николаю Старовойтову.

Не замечая, что Николай о чем-то мучительно думает, историк Тимофей Денисов принялся рассказывать о своей недавней поездке вверх по Волге.

Он для себя сделал открытие, что представители Булгарского государства — предки поволжских татар — в двенадцатом веке уходили вверх по Волге и создавали небольшие поселения — слободы. И жили в мире и дружбе с коренным населением — русскими. Такая слобода существует и в Костроме. И тут историк назвал цифру: время основания татарского кладбища в Костроме — 1151 год.

Старовойтов, уловив цифру, машинально стал примеряться с ней к шифровке. Затем, переспросив, вдруг кинулся к книжному шкафу за Библией, которая осталась от бабушки. Вытащив толстый фолиант издания священного Синода православной церкви 1896 года, он с невероятной поспешностью начал раскрывать ее страницы, поглядывая на шифровку.

Его приятель, не понимая, что творится с Николаем, перестал говорить и с удивлением смотрел на него.

Круглое лицо Старовойтова вдруг совершенно изменилось: как будто он надел веселую маскарадную маску. Подскочил к Тимофею и обнял его.

— Ты не можешь себе представить, как помог мне! — взволнованно проговорил он и, извинившись, помчался на службу.

Вот такая случайность помогла прочесть шифровки, до недавнего времени лежавшие бесполезными бумажками.

Стеклова он нашел у начальника отдела Нурбанова, доложил им о своей разгадке и пообещал через час принести расшифрованные радиограммы.

Стеклов вытащил пачку «Казбека», затянувшись, облегченно вздохнул:

— Ну, теперь кое-что прояснится.

— Должно, должно, — выразил надежду Нурбанов. — И так начальство жмет. А вчера из обкома партии звонили... Очень надеются на нас, Петр Прохорович... А партийный долг отличается от профессионального долга неизмеримо большей моральной ответственностью и полной самоотдачей, до последнего дыхания. А мы, по-моему, еще далеки от этих требований — мало работаем.

— Ну, это уж к тебе, во всяком случае, не относится, — возразил Стеклов. — Пашешь, как ломовая лошадь. До сих пор не можешь оклематься. Куда это годится? Отлежаться тебе надобно. А то, не дай бог, осложнение какое-нибудь прицепится.

Нурбанов махнул рукой:

— Полно тебе, Прохорыч, опять начал увещевать меня. Работа, она...

— Болезнь работы не боится, — перебил его Стеклов и тихим, добрым голосом, от которого веяло чем-то домашним, произнес: — Не нужно, Миша, испытывать здоровье, не нужно. Оно еще тебе, ох как, пригодится! Жизнь еще впереди.

Нурбанов усмехнулся:

— Ты словно сговорился с лечащим врачом. Тот грозится позвонить наркому. Обещаю: как разрубим этот гордиев узел, так подлечусь, вернее, в отпуск куда-нибудь махну. — Он посмотрел на часы. — Скоро увидим, что там, понаписали противники.

— Расчет у них был определенный: чекисты не читают Библии, ее Ветхий и Новый заветы. К тому же ключ необычный, не вяжется с Библией. Одним словом: контраст!

— И действия их не вяжутся с Библией, — заметил Нурбанов. — Если верить Ветхому завету, где говорится о бытии, бог выслал Адама из сада Эдемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. А что же получается? Что делают современные разновидности Адамов? Они возделывают зло. Убивают людей. Мешают спокойно жить нам.

В комнату торопливо вошел шифровальщик. Нурбанов взял радиограммы, потряс ими в воздухе:

— Вот они, не оплаченные нами векселя. — И начал читать.

Штольцу.

Нашел двух нужных людей. Их клички Бугай и Чмо. Разыскиваю с их помощью третьего. Через него должен выйти на объект.

Мефодий.

Нурбанов отложил в сторону прочитанный листок в, бросив взгляд на майора, продолжил:

Мефодию.

Привлеките к розыску тринадцатого. Попытайтесь выйти на главный объект через Розу.

Штольц.

— А вот и последняя, — проронил Нурбанов неудовлетворенным голосом.

Штольцу.

Подготовку завершаю. Убит Бугай. Место обитания третьего установил. Должен появиться скоро. Роза плакала. Дела потекли.

Мефодий.

Нурбанов положил на стол последний листок.

— Как это вам удалось? — спросил он шифровальщика, кивнув головой на радиограммы. Хотя чувствовалось: мысли его уже целиком были заняты содержанием шифровок.

Шифровальщик пожал плечами:

— Просто пришла неожиданная мысль... основанная на крайней противоположности от исходной посылки — от ключа.

— Да-да, — торопливо согласился полковник. — Спасибо вам большое. Будете представлены к поощрению.

Когда шифровальщик ушел, Стеклов, перечитав радиограммы, произнес:

— Тут теперь кое-что проясняется, но новых вопросов — ого-го! — на две тележки наберется.

— Что ж, на то мы тут и грузчики, чтобы эти тележки возить да разгружать. Ты лучше скажи: не твой ли Мефодий воскрес, как птица Феникс из пепла? Или это случайное совпадение?

— Если бы он был жив, то вряд ли упоминалось бы имя. Я, например, Михаил Иванович, на это не пошел бы. Тут уж не до тщеславия.

— Может, оно и так, Петр Прохорович. Я так же считаю. А вдруг они на это и рассчитывали?

— Какой же резон? Что, имен разве не хватает? А впрочем, возможно, они хотят тем самым увести нас в сторону. Чтобы начали проверять события почти двадцатилетней давности. Пока мы тут будем возиться, время терять, они тем временем свои дела обтяпают.

Нурбанов, немного подумав, заметил:

— Очень может быть даже и так. Пустить нас по ложному следу в случае разгадок шифровок — неплохая для них мысль. Не имея определенности и ясности на сегодняшний день, мы должны, Петр Прохорович, предусмотреть проверку наших сомнений. Но об этом после.

Они еще долго анализировали содержание шифровок, сопоставляли их с различными датами, событиями. Оба пришли к выводу: речь в радиограммах шла о том преступнике под кличкой Бугай, который был убит в перестрелке с Закировым. И второй вывод, который не вызывал у них особых сомнений, сводился к тому, что радиограммы были переданы до того, как рация была запеленгована и начат ее поиск.

Сделали предположение: третьим, кого искал шпион, судя по шифровке, мог оказаться Космач.

Нурбанов и Стеклов также допускали: рацией могли воспользоваться в период ее поиска. Отсутствие шифровки не опровергало эту мысль: она могла оказаться по каким-либо причинам не перехваченной.

Кто такая Роза? Почему она «плакала»? Что означает «дела потекли»? Где находится «главный объект»? Существует ли тогда, наряду с главным, другой объект? Все это оставалось неизвестным.

От шифровок Нурбанов и Стеклов перешли к организации засады около тайника с рацией.

Накануне, на совещании у наркома НКВД, было решено: убрать палатки «туристов» в районе местонахождения тайника. Предлагали взамен им подогнать поближе к берегу баржу и вести наблюдение оттуда.

Однако в этом варианте нашли изъяны: преступник мог скрыться прежде, чем от баржи доплывут до берега. К тому же в ночное время вести наблюдение с баржи не приставлялось возможным.

Решили обратиться к помощи цыган, кочевавших в лесу, недалеко от Каримова. Нашли работника милиции происхождением из цыган. Через него и организовали переход табора на берег Волги. Это не должно было вызвать подозрения, тем более что раньше цыгане останавливались там.

Вплотную к цыганским приткнулся схожий шатер оперативников. Ни внешностью, ни одеждой шестеро сотрудников НКВД не отличались от обитателей табора.

Нурбанов старался максимально представить, как все произойдет. Прикидывал варианты. Кажется, все было предусмотрено, но он вновь и вновь возвращался к этой операции, обсуждал ее детали со Стендовым и Галямовым.

На следующий день болезнь свалила Нурбанова. Вместо него остался Галямов.

...Прошло четыре дня, как тайник был взят под круглосуточное наблюдение, но никто не появлялся.

Табор жил своей размеренной жизнью. С утра женщины отправлялись в Светловолжск и близлежащие населенные пункты. Мужчины пасли лошадей, заготовляли дрова, спали, играли в карты.

Вечером табор оживал: возвращались женщины, а вместе с ними шаловливые детишки, раздавались веселые голоса, смех. А когда чернота ночи окутывала табор, шатры, стоящих неподалеку полусонных лошадей, мелодичные, зажигательные песни неслись над водной гладью вместе с искрами цыганских костров. Песни сменялись стремительными плясками. Потом снова слышались песни в сопровождении грустно-нежных скрипок и гитар.

Вечера проходили быстро. Хуже было оперативникам в дневную духоту, когда палатка нагревалась так, что напоминала натопленную русскую баню. В ней находились постоянно два-три человека, а ночью все сотрудники.

Утром трое из них отправлялись пасти лошадей вместе с обитателями табора. Полагали: неизвестный мог выведать незаметно у цыган интересующие его сведения. Опытному агенту достаточно было узнать: вырос ли табор за последние две-три недели и за счет кого, чтобы сделать соответствующий вывод.

Чекисты ждали хозяина рации в разных обличиях, Стеклов, например, считал: неизвестный обязательно сначала побывает в таборе, дабы убедиться, что там нет лжецыган. Всего скорее, как он говорил, может появиться рыбак, чтобы продать свой улов, а заодно разнюхать обстановку. Галямов полагал, что шпион или его подручный попытаются выудить сведения у цыган, отлучающихся днем из табора. И на этот случай были приняты кое-какие меры.

Развязка наступила на шестой день после того, как табор перебрался к Волге. В тот день Наталья Волшанинова и Рада Биленко добрались на попутной машине до Светловолжска без всяких оказий. Целый день ходили по магазинам и городскому базару. После полудня, скрываясь от солнцепека, остановились в привокзальном саду и начали предлагать прохожим определить предначертания их судьбы на ближайшее будущее. Желающих узнать, какое счастье скоро им привалит и кому они будут обязаны этим, было немного.

Волшанинова, не надеясь на успех, предложила свои услуги неторопливо проходившему мужчине плотного телосложения. Тот окинул ее взглядом, улыбнулся и встал у дерева недалеко от скамейки.

В руках у нее замелькали карты. Мужчина вытащил из кармана пятерку.

— Издалека, наверное, приезжаете сюда на заработки? — спросил весело мужчина.

— А что делать, красавец? Семья, вон детишки, — кивнула она на двух девочек, лузгавших на скамейке семечки. — Вот в такую жару из Святовска, мой яхонтовый, пришла. Позолоти за это ручку как следует, мой бриллиантовый.

Волшанинова рассказала своему клиенту, какие счастливые минуты тот должен пережить в самое недалекое время. Мужчина кивнул, отдал ей деньги и собрался уходить. Но гадальщица была цепкой, преградила ему путь и предложила прояснить теперь судьбу его жены и детей.

Незнакомец пожал плечами:

— Что ты можешь сказать о моей семье, если, наверное, и про свою-то большую семью, про табор толком ничего не знаешь?

— Кто не знает? Я не знаю?!

Мужчина тем временем полез в карман и начал копаться, всем видом показывая, что достает деньги. Но руку из кармана не торопился вытаскивать.

— Ну, сколько сейчас у вас в этой семье народу? — тихо, с безразличным видом проговорил он, доставая десять рублей.

— Семьдесят два.

— А если я приду в табор, в гости? Значит, будет семьдесят третьим, что ли?

— Нет, зачем же? Будешь просто дорогим гостем, — проговорила она, поглядывая на деньги.

— Что ж, у вас сейчас и гостей никого нет?

— Да есть. Шестеро. Приехали из Горьковской области.

— Хороший гость не более трех дней живет. А эти небось зажрались у вас там на дармовщине? Поди, и песен не поют, мужички-то? А уж о пляске и не спрашиваю. Беспробудно только дрыхнут. Так ведь?

— Все правильно говоришь, дорогой. Спят только. Пользы мало от них, от мужчин-то.

— На своем языке они хоть говорят-то? Или совсем позабыли?

— Позабыли, дорогой мой. Только один и говорит, — протягивая руку за деньгами, проговорила она.

— А может, они и не цыгане?

— Кто их знает? Может, и не цыгане.

— Так сколько они уже гостят?

— Неделю завтра справят, мой драгоценный.

Мужчина передал ей десятку:

— Давай раскинь карту на мою семью в на меня еще разок. Уж больно хорошо говоришь.

Та снова начала без умолку тараторить, обещая море счастья и несметные богатства.

Незнакомец посмотрел на часы, заторопился:

— Ох ты, черт. На поезд опаздываю. — И чуть ли не бегом пошел прочь.

Дальше события развернулись для Волшаниновой совершенно непонятно. Не успела она присесть на скамейку, как подошел к ней какой-то мужчина в черном костюме и начал расспрашивать, о чем они разговаривали с незнакомцем, который был так щедр с ней.

Вначале она попыталась отмахнуться, но тот сказал, что он из милиции, и показал удостоверение. Работник милиции нервничал, то и дело посматривал вслед удалявшемуся мужчине.

И когда она на его вопрос, спрашивал ли тот что-нибудь про табор и его гостей, ответила утвердительно — милиционер побежал за незнакомым мужчиной в коричневой тужурке.

Тот шел в противоположную от вокзала сторону. Переходя улицу, он оглянулся: видимо, почувствовал что-то неладное. И, увидев бегущего к нему мужчину, поспешно свернул в переулок.

На этой тесной улочке народу было мало. Мужчина в тужурке снова оглянулся. Милиционер в штатском настигал его: оставалось каких-нибудь тридцать метров. И тут, работник милиции скорее почувствовал это, чем заметил, мужчина хотел было рвануться, но из ближайшего двора неожиданно для них обоих появился сержант милиции.

Тогда преследовавший крикнул:

— Одну минутку, гражданин! Задержитесь!

Тот нехотя остановился, повернулся вполоборота. Когда с ним поравнялся сержант, он молниеносно сделал отмашку правой рукой — нанес удар милиционеру в живот и кинулся по переулку.

— Стой! Стрелять буду! — закричал милиционер в штатском, вынимая из кармана пистолет.

Незнакомец, не обращая внимания на предупреждение, со всех ног несся к перекрестку. Он понимал: преследователь вряд ли будет стрелять в людном месте.

Прохожие с недоумением смотрели на происходящее.

Грохнул выстрел. И снова:

— Стой!

Остановившиеся поглазеть любопытные шарахнулись по сторонам.

Какой-то мужчина попытался было преградить беглецу дорогу, но тот, не останавливаясь, выбросил ногу вперед и опрокинул его. Заметив, что преследователь не отстает, преступник выдернул из-под ремня револьвер и, не целясь, выстрелил в настигавшего его работника милиции. Но промахнулся.

Сотрудник милиции отпрянул в сторону, к стене кирпичного дома, нижние окна которого чуть возвышались над тротуаром. Зазвенели стекла.

Преступник, прежде чем скрыться за углом, еще дважды шарахнул из нагана. Грянули ответные выстрелы.

Послышались крики, женский визг. Кто-то из мужчин истошно завопил:

— Помогите! Бандиты! Убивают! Ка-ра-у-ул!

Преступник перебежал улицу и помчался к ближайшему дому, чтобы нырнуть во двор.

— Держите бандита! — крикнул милиционер, увидев впереди парочку.

То был Треньков с какой-то девушкой. Он обернулся, глянул на вооруженных мужчин, стремительно приближавшихся к нему, и страх, как жесткий холод, сковал его. Кровь отхлынула от головы, и, побледнев как мел, он прижался к стене.

Находясь от Тренькова в двух шагах, преступник снова вскинул оружие. Бежавший за ним мужчина, опережая очередной выстрел, кинулся на землю, как волейболист, достающий безнадежный мяч, и выстрел не повредил ему.

Стрелявший пронесся мимо Тренькова, пахнув на него запахом пота, и свернул во двор.

Эдуард, стараясь побыстрее убраться с этого места, ничего не видя от испуга, шагнул было к своей спутнице, но столкнулся с бежавшим, прихрамывая, работником милиции. Тот, скользнув взглядом по лицу Тренькова, чертыхнулся и побежал во двор.

Треньков был вконец обескуражен: ведь это был Юрка Герасимов, оперативный уполномоченный городского управления милиции. Лейтенант Герасимов значился у них в резерве как перспективный работник и привлекался иногда к подобным операциям.

И тут другой страх обуял его: «А что, если на работе узнают о моем бездействии?» Этот страх погнал его вслед за Герасимовым во двор.

Двор оказался непроходным, И когда там захлопали выстрелы, страх быть убитым взял у него верх над страхом прослыть трусом, запятнать свою честь; он повернул назад.

В душе теплилась надежда: «Вряд ли Герасимов узнал меня в этой обстановке. Ну конечно же нет», — успокаивал себя Треньков, все дальше уходя от злосчастного места.

«И надо же так угораздить. Какого черта я поперся сюда? — сокрушался Треньков. — Могли ни за понюх табака прихлопнуть как муху. И все эта проклятая Людка: „Пойдем гулять, милый“, — и он зло посмотрел на нее. — Надо с ней побыстрей расстаться. Есть же на свете люди, которые приносят одни неприятности и осложнения! Такая несовместимость, пожалуй, похлеще психологической или биологической. Это жизненная несовместимость».

Треньков, очнувшись от своих невеселых мыслей, заторопился. Объяснил своей спутнице, что сейчас должна прийти домой жена. И, махнув на прощание рукой, затерялся в толпе.

А в это время преступник, как загнанный волк, метался по двору. Вот он исчез в подъезде двухэтажного дома, израсходовал, последние патроны. Забрался на чердак, затем на железную крышу и загромыхал по ней к пожарной лестнице.

Герасимов не стрелял — хотел задержать того целым и невредимым. Выбравшись на крышу, он понял, что настигнет преступника на краю крыши, на лестнице, пока тот будет делать первые шаги по ее ступенькам.

Это понял и преступник. Перспектива оказаться в невыгодном положении не устраивала его. Он остановился на середине крыши. Как только Герасимов приблизился, бандит кинулся на него, как разъяренный пес. Работник милиции увернулся от удара, но не позволить тому приблизиться к себе вплотную не смог. Мужчина оказался недюжинной силы, сгреб оперативника в железные объятия. Герасимов все же успел нанести сильный удар локтем в челюсть, и тот на миг ослабил свой натиск. Тут же он попытался достать его еще кулаком, но ответный тяжелый удар по голове помутил сознание Герасимова. И чтобы не упасть, он бросился на своего противника, пытаясь схватить того за горло.

Оба, сцепившись, покатились по крыше и упали вниз с высоты двухэтажного дома.

Глава XI

В последующие дни Закиров метался из одного населенного пункта в другой, побывал в Каримове, Макфирове, Святовске. Преступники петляли.

Было установлено: поздно вечером в субботу их видел пастух недалеко от Макфирова. В самом селе их никто из опрошенных не приметил. Около 22 часов одного из преступников заметил сторож склада лесоматериалов Святовского поселка.

Он пояснил, что упитанный мужчина невысокого роста с бородой и длинными, как у попа, волосами черного цвета соскочил с грузовой автомашины «ЗИС-5», следовавшей со стороны Макфирова.

Закирову удалось отыскать грузовик, принадлежавший местному колхозу «Кызыл Яр». Шофер ничего определенного не смог сказать. Лишь выразил предположение, что неизвестный мог сесть к нему в кузов с дровами, скорее всего, на повороте, у густых кустарников, где он сбавлял скорость. Это примерно в полукилометре от Макфирова.

Следы Космача, таким образом, затерялись в Святовском поселке.

От Святовска до Светловолжска можно было добраться двумя путями: на автобусе и на трамвайчике по Волге.

Но ни на автобусной станции, ни на пристани Фролова — Космача не видели.

«Если, как полагает Стеклов, в Святовске свила гнездо важная птица, которая во многом влияет на происходящие события, — размышлял Закиров, — значит, Космач не станет окапываться в этом поселке. Во всяком случае шеф вряд ли разрешил бы ему здесь околачиваться». Такой вывод перекликается и с мнением полковника Нурбанова. Следовательно, Фролова искать нужно не в этом поселке.

«А может, он ослушался своего хозяина и остался здесь?» — предположил Закиров.

И тут он вспомнил: ведь Космач ездил куда-то за город на автобусе по билету, стоимостью около рубля. За такую сумму на автобусе можно было добраться до четырех населенных пунктов, в том числе и до Святовска. Если же учесть, что Космач был раньше «чистым домушником» и не якшался с иностранной разведкой, то он мог позволить себе проживать там, где ему хотелось. Сейчас же у него, видимо, ситуация изменилась: есть шеф, который регламентирует его действия. Надо полагать, и местожительство. Если исходить из того, что раньше он приезжал в Святовск, то сюда Фролов может ездить по старой памяти, без разрешения своего хозяина.

«Видимо, в этом и кроется противоречие: между убийством Севчука, цель которого отвлечь внимание от Святовского поселка, и появлением Космача в этом населенном пункте», — подумал Закиров.

Эта догадка укрепила его решимость искать преступника именно в Святовске.

«С завтрашнего дня перееду в поселок», — решил Закиров.

Вечером, приехав из Святовска, он позвонил Бабаниной.

Ильдар был порядком измотан беготней. И, видимо, усталость притупила обычное волнение. «Кажется, уже сил на волнение не осталось», — подумал он, слушая ее голос.

— Знаешь что, Ильдар, — долетел по проводам ее голос из другого конца города, — у меня есть предложение.

Ильдар насторожился. Приятное предчувствие чего-то неожиданного и необычного, что должно было произойти в их отношениях, вмиг вытолкнуло усталость.

— Сейчас 19-40. Так?

— Верно, — подтвердил Закиров, взглянув на часы.

— Моя подруга отмечает сегодня окончание института. Есть приглашение. Одна я не хотела идти. Если хочешь, пойдем.

— Да мне неудобно, наверное. Меня-то не приглашали, — стушевался Ильдар, но, поняв, что говорит не то, торопливо согласился: — Я, вообще-то, с удовольствием...

Они договорились о месте и времени встречи. Ильдар с трудом разыскал букет цветов. Купил коробку конфет.

Бабанина пришла без опоздания. Она была в красивом длинном платье из черного панбархата. Небольшое декольте четко обрамляло бледно-матовую шею, на которой висел золотой кулон с изображением гордого профиля царицы Клеопатры.

Ильдар вручил ей цветы, и они направились к стоящему неподалеку четырехэтажному кирпичному дому — там жила ее подруга.

Дверь открыла сама виновница торжества — белокурая розовощекая девушка с длинными ресницами.

— Наконец-то! — обрадованно воскликнула она, с любопытством взглянув на Закирова. — А я уже думала — не придете.

В прихожую из полуоткрытой двери соседней комнаты доносились голоса, смех.

Хозяйка протянула Закирову руку.

— Фарида.

— Очень приятно, — ответил он. И, чуть наклонив голову, произнес: — Ильдар.

Бросался в глаза интерьер большой прихожей, украшенной мраморными каннелированными пилястрами и скульптурным панно.

— Прошу вас, — хозяйка открыла дверь, приглашая пройти в гостиную.

Большая комната была освещена лишь свечами в настенных бронзовых подсвечниках, обрамленных хрустальными подвесками. Подвески чуть раскачивались, и по стене двигались световые «зайчики».

За длинным столом сидело около двух десятков гостей почти всех возрастов.

Ильдара и Элеонору усадили рядышком, придвинул к столу два мягких старинных стула. Такие стулья Закиров видел на сцене театра в пьесе о жизни дворянства прошлого века.

Все в этой квартире говорило о горячей приверженности хозяев к старине: и лепные потолки, и золотисто-розовый гобелен на стенах, и декоративный беломраморный камин, и холсты картин в паутине чуть заметных трещин, обрамленных массивными темно-золотистыми рамами.

Вся эта обстановка вначале действовала как-то сковывающе. И на память почему-то пришло первое в жизни посещение Эрмитажа в Ленинграде. Тогда увиденное поразило его: он сам себе показался букашкой. Великолепие творений рук человеческих подавляло. И привыкнуть к этому было нельзя, невозможно.

И тут, к своему удивлению, Ильдар увидел Эдика Тренькова, сидевшего в конце стола. Тот уже насмешливо поглядывал на Закирова: дескать, попал впервые в приличную квартиру и рот разинул, не замечает людей.

Закиров кивнул ему, но Треньков уже бесцеремонно рассматривал Элеонору.

— Что это за красавец-повеса так нагло, с ухмылочкой, уставился на меня? — тихо спросила Эля, — Вы, кажется, знакомы?

— Знакомы. Работаем в одной конторе. Зовут его Эдуардом.

Гости потребовали Фариду. Ее встретили шутливо-укоризненными замечаниями: почему она покидает гостей, без нее всем скучно и пропадает аппетит. Потом посыпались разнообразные тосты.

Закиров дважды поймал взгляд Фариды на себе. Это не осталось незамеченным и Элей:

— А ты, кажется, приглянулся моей подруге.

— Да что ты, Элечка, это тебе показалось.

— Ну, не скажи, не скажи. Уж я ее хорошо знаю. Я и не замечала, чтобы она так на кого-то смотрела. Между прочим, у нее нет никого, — улыбнулась Эля.

Чтобы перевести разговор на другое, Закиров спросил:

— Что за дедуля сидит рядом с именинницей?

— Ой, извини меня, Ильдар. Забыла сказать, что мы находимся в гостях у профессора Хабибуллина, вернее, у его дочери.

Гости пили мало, но за столом царила непринужденная обстановка. Сидевший напротив толстяк сыпал остротами, все смеялись. Постепенно скованность прошла и у Ильдара.

Начали крутить пластинки. Появились танцующие пары. Эля танцевать не хотела, и Ильдар старался занять ее веселыми историями.

Тот же толстяк от имени собравшихся гостей попросил Фариду что-нибудь исполнить на скрипке.

Фарида не заставила себя уговаривать. Ей подали скрипку. Она проверила настройку инструмента, встала и коснулась смычком струн — нежные звуки заполнили комнату.

— Этот вальс из балета «Шурале» Яруллина меня всегда волнует, — прошептал Ильдар, обращаясь к Эле. — А она играет очень хорошо.

— Ты молодец, Ильдар. Оказывается, и в классической музыке разбираешься, не только в боксе...

Закиров промолчал. Ему не понравилась эта похвала: «Невысокого, однако ж, мнения обо мне Эля. Надо, пожалуй, постараться изменить его сегодня же».

— ...Она училась со мной в музыкальной школе. Там мы и подружились. Затем она музфак пединститута закончила.

Когда Фарида кончила играть, все встали и дружно зааплодировали. Ее просили сыграть еще что-нибудь. Но Марк Егорович — так звали толстяка — громко заявил:

— Дорогие гости, не забывайте, что не Фаридочка нас, а мы ее должны развлекать сегодня. Позволим же имениннице немного отдохнуть.

Начали выходить из-за стола. Треньков и какой-то мужчина громко говорили о музыке.

— Даже настоящая современная музыка, — рассуждал Треньков, — сегодня еще не может считаться классической. Она, в лучшем случае, будет таковой через много лет, когда автора уже не будет в живых. Иначе говоря, чтобы стать великим, надо умереть. Особенно это видно в другом виде искусства — живописи.

— Ты пока не трогай живопись, — просил Тренькова его собеседник, — мы говорим о музыке и о времени.

Эдуард продолжил:

— Люди к прошлому снисходительны, к настоящему суровы. Пример в музыке? Пожалуйста. Оперу всемирно известного ныне Жоржа Бизе современники освистали! А сейчас «Кармен» считается вершиной французского музыкального искусства девятнадцатого века. Так что, дорогой Прокофий Никанорович, время — всему судья. Оно заставляет по-другому взглянуть на одни и те же вещи.

— А я с этим не спорю. Но ты же, Эдуард, заявил, что железная метла времени «сметет к чертовой материи» все на земле. С этим я не согласен. А теперь ты уже говоришь, что время выявляет истинно ценные произведения. Стало быть, время не сметает, а, наоборот, выявляет и утверждает подлинно великие дела людей. Так что, сам противоречишь себе. И потом, ты смешиваешь две вещи — психологию людей, их отношение к прошлому и настоящему, и время.

— Ну ты, как всегда, в своем репертуаре, — раздраженно махнул рукой Треньков, привлекая к спору внимание гостей, — разрываешь в своем анализе на части вещи, которые должны рассматриваться в органическом единстве. Как же можно рассматривать время в отрыве от людей и их психологии? Ума не приложу! Ведь речь идет о людских делах, а не о камнях. Дела отживших поколений растворяются, постепенно забываются, наконец, заслоняются другими, более крупными однородными делами здравствующих поколений. И таким образом время безвозвратно стирает, сметает, закрывает все...

В разговор вмешался отец Фариды — Мирза Хайдарович:

— Я позволю себе заметить, что действительно в топке времени сгорают люди, их чувства и мысли. Иначе говоря, все, что только может сгореть. Остаются лишь великие идеи и имена их авторов — лишь они не сгорают и не плавятся. Они тверже и крепче любой стали, долговечнее любого материала, который только существует на земле.

Мирза Хайдарович повернул голову к Ильдару и Элеоноре и проговорил:

— Если же говорить обобщенно, что является вечным в этой жизни, то здесь следует исходить из следующего. Поскольку дела людей совершаются для народа, ради народа, то можно твердо сказать: на земле вечно то, что необходимо человеку.

Хабибуллин обвел глазами присутствующих и продолжил:

— Мертворожденные же идеи и основанные на них дела, не приносящие людям пользы, незамедлительно отвергаются народом, они исчезают так же быстро, с точки зрения истории человечества, как мерцание падающих метеоритов на ночном небосводе.

Профессора позвали к телефону и он, извинившись, ушел в другую комнату.

— А твои идеи, дорогой коллега Закиров, простираются не далее уголовного дела, — развязно произнес захмелевший Треньков. И тут же добавил: — А время летит. Ох как летит! Мы занимаемся с тобой черт знает чем, вместо того чтобы сочинять великие идеи, творить большие дела.

Закиров пожал плечами:

— Кто ж тебе мешает? Сочиняй. Твори. А вообще о времени не только говорят, но и поют. Иная музыка заставляет почувствовать стремительный бег времени сильнее всяких слов.

— Говори конкретнее, — набычившись, произнес Треньков.

— К примеру, взять «Элегию» Массне в исполнении Шаляпина. Это же крик души об безвозвратно ушедшем бесконечно дорогом времени, апофеоз страданий о прошлом, которое для некоторых во много раз дороже, чем все их будущее.

— Между прочим, приятнее слушать музыку, чем-то, что о ней говорят, — заметил Треньков. — Ты бы лучше нам здесь исполнил эту «Элегию». Ведь болтать с видом всезнающего специалиста каждый может.

Закиров понимал: Треньков старается посадить его в лужу. Он вначале хотел в том же тоне парировать реплику Эдуарда, но затем решил, что в создавшейся ситуации лучше всего действительно сыграть, чтобы не оконфузиться. И тут он, уже в который раз, с благодарностью вспомнил мать, которая за руку водила его в музыкальную школу, хотя он и упирался.

Рядом стояло великолепное красного, дерева пианино «Клингман» с барельефом Бетховена и с бронзовыми канделябрами.

— Видимо, к советам коллеги иногда нужно прислушиваться, — улыбнулся Ильдар. И, обращаясь к Фариде: — Вы не возражаете?..

— Что вы! Напротив. Просим вас...

Инструмент издавал необычно густой красивый звук. «Лишь бы не сбиться», — с волнением подумал Ильдар, стараясь расслабить кисти рук. Он без ошибок исполнил вступление и запел негромко грустно-задумчивым баритоном. Ильдар чувствовал мелодию «Элегии». Правда, он еще не воспринимал слова и мелодию так остро, как воспринимают ее люди пожилого возраста, потому что они живут не только будущим, но и прошлым. А молодые о прошлом не грустят.

Пел и играл Закиров с настроением, а когда окончил, то все повторилось, как и с Фаридой.

— Вот ведь где таланты скрываются! — с неподдельным восхищением сказала Фарида, глядя на него.

— Ильдар, как это тебе удалось на протяжении многих лет так ловко скрывать свои достоинства от нас, одноклассников? — спросила Элеонора с улыбкой.

— Скрывающий достоинства — мудрый человек: не будит зависти у недругов своих, — лукаво произнес Марк Егорович.

— Скрывающий свои достоинства однажды посрамит любого, — заметил вернувшийся в комнату профессор. — Такой человек не может быть нескромным.

Элеонора захлопала в ладоши, вспомнив, как несколько минут назад снисходительно похвалила Закирова, будто учительница посредственного школьника, неожиданно хорошо ответившего урок.

Ильдара заставили снова петь и играть. Исполняя романс «Я встретил вас», он украдкой бросал взгляды на Элю, стоявшую чуть впереди, прислонившись к стене. Эти взгляды она замечала.

Потом Фарида снова играла на скрипке. Затем начали танцевать модные танго и фокстроты.

Когда Ильдар и Элеонора присели отдохнуть после очередного танца, к ним подошел Треньков и пригласил Элеонору танцевать.

К Ильдару подсели Фарида и незнакомая худая девушка в очках, похожая на тех, кого принято относить к «синим чулкам». Она поправила очки и, неприязненно глядя на танцующих, заявила:

— Еще в Древней Греции, в начальный период развития античной эстетики, Еврипид писал, что музыка не только не ведет к добродетели, но, наоборот, склоняет к распутству и похоти. Он близок к истине.

Сидевший рядом и жевавший со скучным видом Марк Егорович оживился:

— Вот как? Это очень интересно. Я где-то читал: Платон и Эпикур на всех перекрестках бранили музыку. Но таких решительных выводов, кажется, не делали. Как я понял, вы разделяете точку зрения Еврипида?

— Несомненно.

— Вы что ж, любую музыку отрицаете? — не вытерпел Закиров.

— Нет, почему же? Классическую допускаю. А вот эту, — она кивнула в сторону танцующих, — эту музыку — под хороший амбарный замок!

Закиров подумал, что сказанная глупость, как афоризм, они живучи одинаково. А вслух сказал:

— Но это уже из области вкуса и, как говорят: De gustibus non disputandum[3]. В общем, кому что нравится. — Закиров обратился к Фариде: — А вы как считаете?

— Tempora mutantur[4]. Сейчас права на жизнь имеет любая музыка, если она кому-то нравится, — ответила она. И весь ее вид говорил: «Хоть мы и не изучали латынь в институте, в отличие от вас, но и мы кое-что знаем. И не зазнавайтесь, пожалуйста».

«Ишь ты какая, — подумал Ильдар, глядя на нее с уважением. — Эта не похожа на простушку, может постоять за себя». И тут он вспомнил, что собирался позвонить.

— Фарида, можно я от вас позвоню на службу?

— Конечно. Пожалуйста.

Она встала и проводила его к телефону. Трубку взял Галямов.

— Где вы там пропадаете? — вместо приветствия недовольно буркнул он. — Мы уж тут с ног сбились, разыскивая вас и Тренькова. Немедленно явитесь сюда.

— Товарищ майор, случилось что-нибудь непредвиденное? — спросил Закиров. чувствуя, как кровь приливает к голове. Тревога разом навалилась на него, и от хорошего настроения не осталось следа.

— Случилось. Куда прислать машину?

Он назвал адрес.

— Машина сейчас выезжает. Случайно, вы не знаете, где Треньков?

— Он тоже здесь.

— Вот как?! Передайте ему, чтобы выехал с вами.

«Если посылают за рядовым следователем машину к месту его отдыха, то дело серьезное», — невесело отметил про себя Ильдар, подходя к Тренькову.

Узнав в чем дело, Эдуард взорвался, наговорил Закирову кучу неприятностей.

— Езжай один, я не поеду! — отрезал он, поглядывая на Бабанину. И, нагнувшись, зашептал ему на ухо: — Я болен. Понятно тебе? Так и передай майору.

Элеоноре Закиров сказал, что его срочно вызывают на службу и, если она желает, он может ее подбросить до дома. Она без раздумий согласилась.

Узнав, что Элеонора решила ехать домой, Эдуард изменил свое решение и поехал вместе с ними.

Уже в машине Эля прошептала:

— О чем ты думал, когда смотрел на меня во время игры на пианино?

Ильдар посмотрел на сидящего на переднем сиденье Тренькова, как бы примеряясь: слышит он разговор их или нет, и так же тихо ответил:

— О тебе, Эля. Я давно думаю о тебе, с тех пор как увидел. Но не мог... не решался тебе сказать об этом... я не могу без тебя, Эля...

Она остановила на Закирове долгий, незнакомый ему серьезно-грустный взгляд и ничего не сказала.

Элеонору подвезли к ее дому, и машина стремительно понеслась дальше, в наркомат. Треньков спросил у Закирова:

— Какие у тебя отношения с ней, если, конечно, не секрет?

— Слушай, если нажрался — молчи! — вспылил Закиров. — И не лезь в наши отношения!

Эдуард медленно повернул голову и остановил рассеянный взгляд на Закирове:

— Она мне понравилась. Так что не обессудь. Что я могу с собой поделать?

Наконец машина остановилась у подъезда наркомата.

Ильдар с волнением открыл дверь кабинета майора Галямова. Тот копался в бумагах. Вот он поднял голову, его вечно недовольное лицо выражало крайнюю усталость.

«Тяжело ему приходится без Нурбанова, — подумал Закиров. — Отдел — тяжелый воз, и тащить одному явно не под силу».

Галямов предложил им присесть.

— Сегодня около 18-30, — сразу же начал он, — неизвестные лица проникли в квартиру заместителя главного конструктора важного предприятия Ахматова и вскрыли его домашний сейф, о существовании которого знали только члены его семьи. Конструктор имеет склонность работать поздним вечером и ночью, поэтому у него в квартире и был оборудован сейф-тайник. За десять минут, как теперь установлено, преступники открыли дверь квартиры без взлома, отыскали ключ от сейфа и вскрыли его. Есть основание полагать, с бумагами, хранившимися в сейфе, вражеская агентура ознакомилась. Но об этом позднее, после соответствующей экспертизы.

Галямов, глядя то на одного, то на другого следователя, бесстрастно и быстро говорил, словно читал по бумажке:

— Мать конструктора Ахматова найдена в коридоре квартиры мертвой, без видимых признаков телесных повреждений. Врачи пока затрудняются что-либо говорить конкретно по этому поводу. Но это еще не все.

Майор остановил свой взгляд на Закирове:

— А вам, старший лейтенант, другой сюрприз: все это произошло опять-таки в том доме, где жил убитый Древцов, только в другом подъезде. Короче, некоторые элементы данного преступления чем-то сходны с делом, которое вы до сих пор не можете закончить.

«Укоры, как шишки из мешка, сыплются от начальства, — тоскливо отметил про себя Ильдар. — Надо действительно кончать с делом Древцова. Все уперлось в этого проклятого Космача. Ничего не попишешь, — такова горемычная доля следователя».

— Так вот, товарищ Закиров, вы закопались со своим делом, поэтому возьмите в свое производство и это. А сейчас езжайте с Треньковым на место происшествия — там наши товарищи. Отпечатки пальцев по всей квартире ищут. В общем, производят опыление всего и вся, как в колхозном саду.

Ребята собрались уходить. Уже с порога Закиров попросил у майора разрешения поехать завтра в командировку дня на три, на четыре в Святовск. Он выразил уверенность, что Фролов ушел на дно именно в этом поселке.

Галямов махнул рукой:

— Это потом, старший лейтенант, — завтра решим. Но я вам не советую отлынивать от поручаемого дела. В свое время, когда я работал следователем, у каждого из нас в производстве было почти по целой дюжине самых разнообразных дел. И ничего — справлялись.

— Да я не уклоняюсь...

— Ладно, — перебил его Галямов, — мигом оба сейчас туда... Хотя минутку, — остановил их майор. — Мне кажется: ключ к разгадке преступного посягательства на конструктора Ахматова кроется во времени, которое злоумышленники потратили на поиски сейфа, ключа от него и вскрытие сейфа. Иначе говоря, в этом деле участвовала личность, которая все это точно знала. Ключ от сейфа был сделан таким образом, что он являлся частью ноги чучела филина. — Догадаться об этом очень трудно. Сами увидите. В общем — действуйте!

Глава XII

— Ваши фамилия и имя? — спросил Галямов, уставив тяжелый взгляд на чернявого мужчину плотного телосложения с забинтованной ключицей.

Тот лежал с отрешенным взглядом и никак не прореагировал, словно вопрос относился не к нему.

— Вы что, глухой? — ровным голосом задал ему вопрос майор. Допрашиваемый нехотя скосил глаза на Галямова, процедил:

— Начальник, я больной. Дай отдохнуть.

— Отдыхать некогда.

— А мне торопиться некуда. Впереди капитальные нары. Лежи — не хочу.

— Нет, дорогой гражданин... Как вас?..

— Не кныжься, начальник. Я никто.

— Ну, напрасно, гражданин. Заговорите вы, заговорите, некуда деваться.

Мужчина здоровый рукой сделал широкий жест, покрутил головой и недобро ухмыльнулся:

— Да, хаза кирпично-железная — деваться некуда. — И, чуть подавшись вперед, сказал: — Дубово допрашиваешь, гражданин начальник: без психологии, без обходного, так сказать, маневра. Напролом лезешь. На уроках криминалистики, небось, трекали по-другому. Вот когда меня первый раз поволокли на нары за фарцовку, начальник один толковище вел со мной. Ох и вел! Во выкобенивался так выкобенивался! То, как лисица, завиляет хвостом, то котиком ласковым замурлыкает, то ослом заорет...

Галямов не перебивал задержанного преступника, оказавшего яростное сопротивление оперуполномоченному милиции Герасимову, который сейчас лежал в больнице со сломанными ногами и сотрясением мозга после падения с крыши. Майор хотел разобраться, что за птица попалась в расставленные силки: уголовник-рецидивист или вражеский агент.

Дождавшись, когда тот смолкнет, Галямов строго произнес:

— Вот что, гражданин. Вы здесь находитесь не за продажу ворованных штанов, а за шпионаж. О нарах, о решетке вам только мечтать. Слышите? Только мечтать! А так — стенка!

— Какая стенка?! За то, что попросил погадать цыганку?! Ну, имел наган... стрелял из него нарочно, чтобы хвост отстал: ведь в него я не целился, а то бы каюк! Тяну я на две статьи: незаконное хранение оружия и стрельба на улице — хулиганство.

— Нет. Легкую жизнь себе рисуешь, гражданин никто. Пасьянс раскладывается иначе: попытка получения и передачи жизненно важной информации для иностранной разведки, а именно: существует засада в расположении цыганского табора, около тайника с рацией, или нет. Это одно. Покушение на жизнь сотрудника милиции — это другое. Обе статьи в уголовном кодексе предусматривают в качестве меры наказания расстрел. Иначе говоря, стенка. Вот так-то.

Майор, не отрывая глаз от лица преступника, сел на табурет.

— А теперь давай серьезный разговор вести. Кому должен был передать информацию после опроса цыганки?

Больной, откинувшись на подушку, молчал. Лоб его покрылся испариной.

— Я устал, я болен, начальник. Не могу больше.

— Можешь, можешь. Здоров как бык. Даже после падения с крыши чуть не исчез. Если бы не сознательные прохожие, убежал бы.

— Смысла нет говорить, начальник. Ты же говоришь, припаяют мне две расстрельные статьи. Один конец.

— Одно дело, гражданин, когда ты вообще ничего не будешь говорить. Другое — когда выложишь все начистоту. Это суд обязательно учтет. Ведь одни и те же действия иногда имеют разные окраски. Мне кажется, что здесь именно тот случай. Сам пойми: то ли тебя использовали на подхвате, то ли ты сам иностранный агент. Ведь твои действия подтверждают и то, и другое. Как видишь, в твоих же интересах пояснить нам что к чему.

— Ишь как загнул! Нехорошо говоришь, начальник. Шпионаж ты мне не клей. Ты же видишь, что я блатной.

— Наколки и терминология в данном случае не главное для квалификации. Главное здесь — твои действия, только действия, гражданин. По ним судят. Ты это не хуже меня знаешь.

Галямов вытащил из папки листы чистой бумаги.

— Сам будешь писать или помочь? — произнес он будничным тоном как о деле, давно решенном и предельно ясном.

— Пишите сами, — переходя на «вы», ответил преступник.

Майор уселся у тумбочки.

— Горошкин Василий Сафоныч, по кличке Косолапый. Отмотал семилетний срок два месяца назад. Вернулся из солнечной Колымы. Взяли мы семь лет назад здесь одну лавчонку. Осужден Приволжским районным нарсудом...

— Кого брали в дело?

— Тогда был шестеркой. Не я был закоперщиком.[5]

— Дальше, Горошкин.

— На Колыме познался с Бугаем. Он из здешних краев.

— Фамилия его? — насторожившись, коротко спросил Галямов.

— Ивеев Бугуруслан. Жил на улице Ямашева, 23...

— Так, дальше, — торопил майор, опасаясь, как бы тот не отключился: лицо допрашиваемого стало напоминать меловую маску.

— ...через него снюхался с Чмо. Он предложил мне за кусок — тысчонка мне позарез нужна была — достать велик на ходу. На барыге в Светловолжске купил его. У кого? Не знаю. Толкач смахивал, в общем, на мелюзгу.

— Когда это было?

— Вроде в конце мая, а вроде в начале июня. Не помню, начальник.

— Дальше, дальше, Горошкин.

— Отдал его Чмо.

— Кто такой Чмо? Адрес его?

— Не знаю. Он мне не говорил. Чмо меня сам находил — знал, где я живу. Два дня тому назад предложил вот это дело. За пять тысчонок. Три куска авансом отвалил, а остальные два, сказал, после того, как узнаю что к чему. Но я, ей-богу, не знал, для чего это им надо. Ей-богу, не знал. Матерью клянусь. Ни о какой рации он мне не говорил. Он просто мне сказал: «Узнай у цыганок, есть ли там у них в таборе или рядом с ними энкеведисты... И когда они пожаловали в гости». Чмо научил меня, как лучше с ними говорить. Я только повторил цыганке его слова, его вопросы.

Горошкин, из последних сил напрягая зрение, впился в лицо майора, силясь узнать, верит тот сказанному или нет. Видимо, это стоило ему больших сил — преступник начал обливаться потом и часто, тяжело дышать, как загнанная лошадь. Он закрыл глаза.

Майор решил его как-то подбодрить:

— Ну, допустим, что вы не знали о рации и для чего эти сведения нужны. Вполне возможно.

Майор подал ему алюминиевую кружку с водой. Горошкин судорожно сделал несколько глотков. Сейчас это был жалкий, раздавленный человек. От первоначальной наглости не осталось и следа. Преступник решил полностью раскрыться, понимая, что это единственный шанс на спасение. Это состояние уловил майор.

— Кому и где вы должны были передать добытые сведения?

— Я должен был поехать в речной порт. Там, на второй пристани от 19-00 до 19-30, ко мне должен был подойти Чмо.

— Когда должны были встретиться с ним? Какого числа?

— В тот же день, позавчера, — поспешно ответил Горошкин. — Других дней он не назначал.

— А почему же вы пошли сразу не на трамвайную остановку, откуда можно податься к пристани?

— Мне Чмо сказал: «Зайди по дороге в промтоварный магазин на Серова и прихвати пару калош сорок третьего размера».

— Для чего?

— Не знаю, начальник, Чмо не говорил, В магазин велел идти проходными дворами — заодно нужно было проверить, не прицепился ли хвост.

Горошкин подробно рассказал майору, какими дворами должен был он следовать к магазину.

«Видимо, в одном из этих дворов поджидали Горошкина, — прикинул майор. — Для чего тогда Чмо определил Косолапому столь точный маршрут движения к магазину? Ведь есть и другая, более короткая дорога».

Горошкин, всего скорее, выполнял роль наживки: исчезнет он по пути к магазину или пристани — значит, на него клюнули. А отсюда вывод: все обитатели табора под наблюдением, дабы не просочилась информация о засаде. А отсюда совсем уже нетрудно догадаться, что рация найдена. Если бы они обнаружили наблюдение за Косолапым после разговора с цыганкой, вывод был бы тот же. Чмо, по-видимому, шел по пятам.

Галямов, очнувшись от размышлений, спросил:

— Где вы, Горошкин, взяли наган?

— Чмо дал перед тем, как пошел на дело.

— Кого вы знаете из его дружков?

— Не знаю никого. Он о себе ничего не рассказывал.

— А откуда его знал Бугай?

— Тоже не знаю. У нас лишних вопросов не задают. А сам он мне не рассказывал. Говорил: «Чмо вор в законе и очень хитер и опасен. Чуть что — перо в бок, и панихиду не успеешь заказать».

— А вы его не боялись?

Косолапый криво усмехнулся:

— Да я любую шпану заделаю. Монеты могу гнуть руками. Пасть порву и ему, ежели нужда появится.

— Дело не всегда в физической силе, Горошкин. Пока что он сделал тебя шестеркой: бегал у него на подхвате. Чмо тебя вместо себя подставил под гибельные статьи.

— Когда выйду на волю, верну ему должок. За мной не пропадет.

— А ты не дожидайся — то время далекое. Верни сейчас.

— Подскажи, начальник, как?

— Куда делся Бугай? — вопросом ответил Галямов.

— Мне Чмо говорил, будто его ваши кокнули в мае месяце. Сам я видел его в числах двадцатых. Бугай и Чмо, кажется, брали вдвоем сельмаг в Ключищах. Потом они захаживали в одну малину в Ивановском переулке. Мне как-то Бугай об этом проговорился. Обещал и меня туда взять.

— Куда он, этот Ивеев, еще ходил?

— Вроде хаза у него была на Вахитовской. Там он пасся у Наталки-хваталки. О ней я слышал от Гнутого, пока тот не загремел в начале мая. Она и его там согревала. Баба, говорят, фартовая, но жутко жадная: под грабительские проценты сдает угол и себя. Мне там было делать нечего: копья нема — в клифах карманы худые. А в долю ни к кому не хотел идти. Думал на работу устроиться.

Майор улыбнулся про себя, услышав, с каким недовольством произнес преступник слова: «грабительские проценты».

— Бедные воры и грабители, бедные уголовнички! Оказывается, находятся ж такие бессовестные люди, которые их самих грабят, — вслух произнес Галямов. — Плохие это люди, правда, Горошкин?

Тот молчал.

— Эх, Горошкин, Горошкин. Понимаешь, что ты и подобные тебе жутко мешаете простым людям спокойно жить и работать? Вот представь, что твоя мать, сестра или брат заработали честным трудом деньги, строили, исходя из них, какие-то планы. И вдруг приходит субъект, который отнимает это кровно заработанное, еще бьет их за то, что отнимает, а иногда и убивает. А за что? Ты мне скажи, за что, Горошкин? За что он им рушит их личные планы, рушит счастье, ломает судьбу? Мы, Горошкин, не можем мириться с такой вопиющей несправедливостью. Не для этого отцы и братья делали революцию двадцать три года назад.

Галямов встал, нервно заходил по камере. Потом, немного успокоившись, снова сел и продолжил допрос.

Горошкин не знал, где находится Космач. Хотя и слышал, что тот «работает» в том же стиле: один, без помощников. А вот о Дюде Хлебном Косолапый кое-что поведал.

— Дюдя Хлебный, говоря производственным языком, многостаночник. Он — верткий фармазонщик, облапошит, глазом не моргнет; средней руки «домушник», да и с мокрушниками корешится. Видел я его один раз с Гнутым. Они кореши. Этот Дюдя Хлебный, как мне трекал Гнутый, был лютый до бабцов. Его принимают в малинах города. Сорит деньгой — бабы и любят.

— А он знает Чмо?

— Не могу ничего прояснить на сей счет, начальник. Вроде знал. Наверно, знал: Чмо ведь тоже не евнух при гареме персидского шаха. Любитель шикануть по высшему разряду. Я сейчас вспомнил: Бугай как-то об этом толковал, когда звал меня в кабак.

— Значит, он сказал, что с ним будет Чмо?

— Вроде так.

— А почему ты не пошел?

— Я ж толкую тебе, начальник, копья не было, на мели вертелся. А в долг — не люблю. Потом как шавку на веревочке поволокут на мокрое дело: будешь дуба давать на стреме. А навару — котлов не купишь. Вишь, начальник, без них хожу, — Косолапый потряс в воздухе здоровой рукой. — Время не засекаю.

— Горошкин, ты хочешь сказать, что не совершал убийства?

— Начальник, я тебя на понт не беру. Мокрыми делами — ни-ни. Матерью клянусь. Ни один фрайер об этом не скажет. Даже стукачам нечего о Косолапом сбрехнуть.

Позднее показания Горошкина во многом подтвердятся. При опознании Чемизов покажет на Косолапого, что именно ему продал велосипед. Этого не отрицал и преступник. Таким образом, история с велосипедом, который был использован неизвестным радистом, отчасти прояснилась.

По показаниям того же Косолапого разыскали в колонии строгого режима Гнутого. Тот назвал адреса злачный мест — в Ивановском переулке, на Ярославской улице, а также где проживает Наталка-хваталка, к которой частенько залетала разная блатная шушера.

Гнутый сказал, что Абдулова Ленариса по кличке Дюдя Хлебный в дело брал сам Чмо. Из его показаний следовало, Дюдя Хлебный не имеет, как перекати-поле, постоянного пристанища. Живет с разными женщинами, в основном крутится у Наталки-хваталки. Часто ошивается в малинах.

О Космаче толком ничего не знал.

Установили наблюдение за злачными местами и за Наталкой-хваталкой — Натальей Хватовой.

В райотделе милиции узнали, что притон в Ивановском переулке прикрыли две недели назад. Арестовали лишь хозяйку дома.

Наблюдение в течение недели не дало результатов: ни Чмо, ни Дюдя Хлебный на горизонте не появились. Где-то на исходе второй недели поступил сигнал с Ярославской улицы от участкового уполномоченного: в деревянном доме барачного типа, стоящем на отшибе в конце улицы — за ним велось наблюдение, — поселилась большая группа туристов из района. Несколько комнат барака с отдельным входом использовались одним из местных предприятий в качестве гостиницы для приезжих. Часто это заведение пустовало.

Лейтенант Зарипов, дежуривший в тот день, решил проверить приезжих. Сквозь закрытые ставни барака темноту прорезали лишь тонкие, как лезвие сабли, полоски света, отражавшиеся в небольших лужах. Через щели ставен ничего нельзя было рассмотреть. Из помещения доносились отдельные неясные звуки.

В коридор, который вел в комнаты для приезжих, было не попасть: дверь оказалась запертой. Тогда лейтенант через другой подъезд проник в коридор коммунальной квартиры, оттуда поднялся по деревянной лестнице на чердак барака. Включил электрический фонарик и, осторожно ступая, двинулся к люку, через который можно было проникнуть в коридор общежития.

Люк оказался запертым изнутри на металлическую задвижку. Деревянная крышка сильно рассохлась, и в образовавшийся зазор между крышкой и потолком можно было просунуть пальцы.

«Пожалуй, задвижку можно будет отодвинуть обычными ножницами», — подумал Зарипов.

Лейтенант приложился ухом к щели. Откуда-то справа доносились пьяные мужские и женские голоса.

Из ближайшей комнаты отчетливо слышались слова какой-то хулиганской песенки.

Заглушая все голоса, могучий пропитой бас зарычал:

— Ох, тяжело на свете без нагана...

Внизу, как раз напротив люка, в полутемном коридоре два субъекта, пересыпая речь жаргоном отпетых уголовников и нецензурной бранью, выясняли отношения, хватая друг, друга за грудки. Появившаяся женщина тщетно пыталась их разнять. Звук ее шагов растворился в шуме, который донесся из распахнутой двери комнаты. Почти тотчас свирепо загрохотал пьяный бас:

— Ша, падлы! Раздухарились фрайера! За глотку надо мусоров брать, а не корешей из кодлы!

«Что-то не похожи эти отдыхающие на подшефных колхозников, приехавших знакомиться с памятниками культуры города, — подумал лейтенант Зарипов. — Нужно немедленно вызывать оперативную группу».

Через полчаса барак был окружен. Фонари не горели, и фигуры сотрудников милиции и госбезопасности сливались с чернотой ночи. Облавой руководил майор Галямов.

В коридор проникли через люк в чердаке, открыли наружную дверь, и часть сотрудников устремилась к комнатам.

Из угловой комнаты, дверь которой была приоткрыта, простуженный тенор изливался козлетоном под аккомпанемент гитары.

Чья-то кудлатая голова высунулась из двери и сразу же:

— Легавые! Легавые, братцы! Спасайся!!! — провизжал кудлатый, как недорезанный поросенок.

Вмиг полусонный коридор и комнаты наполнились топотом и криками заметавшихся людей.

Неожиданно во всех помещениях погас свет. Загремели выстрелы. В одной из комнат оглушительно загрохотал упавший шкаф. Послышались звуки выбиваемых стекол. К дверям угловой комнаты было трудно подступиться: оттуда беспрестанно палили из пистолетов.

Выстрелы захлопали и на улице.

Чтобы никто не скрылся, пользуясь темнотой, было решено по сигналу подогнать к бараку автомашины и осветить прилегающую местность фарами. Когда ставни распахнулись и из окон начали выпрыгивать бандиты, — включили фары.

— Стой! — скомандовал бандитам майор Галямов. — Бросайте оружие! Будем стрелять!

Те вначале опешили от неожиданного света, но тут же не обращая внимания на предложение сдаться, кинулись врассыпную, как тараканы к спасительной темноте. Двое оказали отчаянное сопротивление и были убиты. Троих задержали. Среди них был и Дюдя Хлебный.

Ни Чмо, ни Космача среди убитых и задержанных не оказалось.

Абдулова Ленариса, Дюдю Хлебного, допрашивали, как говорится, по горячим следам. Допрос длился до четырех утра.

Он показал, что Чмо (фамилии не знает) в первых числах мая организовал хищение в специализированном комиссионном магазине мехов и взял его в долю. В конце мая Чмо поручил ему поиск Космача, который, по его словам, лег на дно после ограбления квартиры художника (имелась в виду квартира Древцова).

Абдулов не без гордости заявил, что он все-таки нашел место последней работы Космача. Правда, ранее Чмо схематично нарисовал пути поиска. Из домоуправления Фролов успел, по его словам, уволиться несколько раньше, чем он напал на его след. Абдулов подтвердил предположение чекистов о том, что в поиске принимал участие и сам Чмо. В частности, он посещал телефонный узел и мастерскую «Металлоизделия». При этом рядился под самого Космача, приклеивал черную бороду и усы.

Чмо таким образом хотел ввести в заблуждение оперативников и запутать следы. Ему, Абдулову, он как-то сказал, что Космач — прирожденный специалист по замкам и что он нужен для одного очень тонкого, деликатного дела. Но какого именно, Абдулову не было сказано. За поиск Космача тот отвалил ему семь тысяч. И обещал особое вознаграждение, если Дюдя Хлебный укажет местонахождение разыскиваемого. После того он, Абдулов, побывал в жилконторе, под видом работника милиции, и разговаривал с одной уволившейся оттуда работницей, через которую узнал о любовнице Космача. Он сказал об этом Чмо, тот с тех пор словно в воду канул. Как понял Абдулов, Чмо нашел через эту бабу Космача, иначе бы он с живого не слез: все время требовал бы искать Фролова.

Присутствовавший на допросе Закиров понял, что при поиске Фролова допустил ошибку: не говорил с людьми, уволившимися из жилконторы. А на лице Галямова он прочел: «Преступники оказались сообразительнее, чем вы, следователь».

Абдулов заявил, что Чмо после ограбления комиссионки решил на год залечь, как медведь в спячку. Чем вызвано это решение, Абдулов не знал. Тот стал чрезвычайно осторожным: встречи назначал редко, большей частью Чмо появлялся неожиданно. Иногда звонил по телефону домой. Естественно, Абдулов не знал, где тот обитает.

— Скажите, Абдулов, как Чмо узнал, что ограбление квартиры художника — дело рук Космача? — спросил Галямов.

— А это нетрудно определить. Космач работает только по квартирам и в одиночку, без помощников. И если где-то взяли хорошую квартиру, а об этом из нашей братвы никто не знает, значит, сработал Космач. Тем более что у него заметный почерк — не ломает замки.

— Космач убийствами занимается?

— Нет. Разве что если кто-то хочет его задержать из граждан, но не из уголовки. Он терпеть не может тюрягу.

Галямов усмехнулся:

— А кто ее любит? Вы, может быть?

— Ну, все-таки другие как-то спокойнее к ней относятся. А я не очень переживаю, умею настроиться. Там хоть ни о чем не думаешь.

Абдулов рассказал про подружку Фролова — некую Косовскую, работающую в продовольственном магазине на Зеленодольской улице.

— Значит, вы, Абдулов, лично не знаете Космача? — внимательно глядя на него, спросил Галямов. — Тогда, может быть, вы знаете его родственников?

— Я его, гражданин начальник, несколько раз видел: угрюмая, неприятная личность, как поп толоконный лоб, только без рясы. А вот насчет его сестры мне кто-то говорил, что она — просто цветок. Может, поэтому и назвали ее Розой.

Галямов тут же вспомнил шифровку, в которой упоминалась некая Роза. «Может, Фролова и разыскивают из-за нее?» — мелькнула у него мысль.

Стараясь скрыть появившееся волнение, майор ровным голосом задал другой вопрос:

— Сестра у него родная?

— Родная.

— Замужем?

— Что, начальник, хочешь намылиться к ней?

— Так замужем она? — спокойно переспросил Галямов, словно не слышал подковырки.

— Замужем, вроде.

— Откуда вы это знаете?

Абдулов рассказал, как однажды — было это года два назад — Космач завалился к Наталке-хваталке пьяными. Это удивило Абдулова: Фролов был трезвенником. Тогда-то он и сказал, что пропил на свадьбе родную сестричку.

Абдулов не вспомнил, кто ему рассказывал про сестру Фролова, но предположил, что это мог быть Чмо: раньше у него с Фроловым были какие-то общие дела, но потом между ними пробежала черная кошка.

Больше из Абдулова выжать ничего полезного не удалось.

В 9-00 к открытию магазина на Зеленодольскую прибыл сам майор Галямов и участковый милиционер.

Продавца Косовской на работе не оказалось: уехала на днях в отпуск. Куда — никто не знал.

Допрошенная Наталья Хватова ничем не дополнила показаний Абдулова.

«Нет теперь никаких сомнений, — размышлял Галямов, — что Чмо действует по указке иностранной разведки. И насколько быстро мы его задержим, настолько ускорим выход на радиста. Значит, Фролов ими отыскан, следовательно, он тоже в этой же орбите крутится. Итак, Чмо или Фролов для нас сейчас важнее? Пожалуй, все же Фролов. Ведь ради него преступники пошли на риск, организовав столь настойчивый поиск. Он-то теперь, надо полагать, в курсе намерений вражеской агентуры. К тому же его фигура приобретаем некую новую значимость: у него объявилась сестра. Не через нее ли агенты хотят выйти на какой-то главный объект? Возможно, так. Это может нам прояснить сам Фролов. Итак, Фролов — Космач может во многом открыть нам глаза. Пожалуй, надо удовлетворить просьбу Закирова, хотя он очень здесь нужен, и командировать его в Святовский поселок. Не исключено, что преступник действительно окопался там».

Галямов отдал необходимые распоряжения по поиску молодой женщины по имени Роза на всех предприятиях (у него не было уверенности, что она сохраняла свою прежнюю фамилию).

Глава XIII

Квартира конструктора Ахматова находилась на втором этаже. Густые кроны тополей, образуя сплошную зеленую стену, загораживали окна от проезжей части дороги и от стоявших по другую сторону широкой улицы пятиэтажных кирпичных домов. Стоя у окна, Закиров силился рассмотреть через листву происходящее на улице. «Каким же образом преступники сумели увидеть через окно сейф? — снова и снова задавал себе вопрос Закиров. — Через такую пышную листву ничего не видно».

Мысль, что преступники наблюдали откуда-то с улицы, не давала ему покоя, как только он осмотрел квартиру Ахматовых. В самом деле, о существовании сейфа, кроме домочадцев, никто из посторонних не знал. Люди, монтировавшие сейф, абсолютно проверенные. Утечка информации от членов семьи? Как утверждал сам глава семьи Ахматов, его мать общалась только с одинокой соседкой, которая почти не выходила из дома. К тому же мать была не из болтливых женщин.

Что касается его жены, Нины Васильевны, то она сама работала с засекреченной информацией и умела держать язык за зубами. Ну, а маленький трехлетний Альбертик не в счет.

При посторонних конструктор, по его словам, никогда сейфа не открывал.

Сейф находился напротив окна. Дверца сейфа была оклеена обоями и ничем не отличалась от стены. К тому же сейф прикрывала солидная картина. Ну, а найти ключ от сейфа было совсем уж нелегким делом.

Закиров был спокоен. Это какое-то глубинное, внутреннее спокойствие придавало уверенность в разгадке тайны. Хотя никаких оснований, как он сам мысленно отмечал, для спокойствия не было. Напротив, совершено тяжкое преступление, сходное с делом Древцова, которое до сих пор оставалось нераскрытым. Предшествующее дело печально предвещало, что и данное преступление может повиснуть в воздухе. Почерк преступления был схож: преступники проникли в квартиру без взлома замков, в квартире никого не было. Около 18-00 мать Ахматова отправилась в детский сад за внуком вместе со своей подругой-соседкой. По дороге зашли в магазин, но у Ахматовой не оказалось денег. Вернувшись в квартиру (магазин располагался на первом этаже), застала там посторонних мужчин. От испуга у нее произошел разрыв сердца. К такому заключению пришли медики после вскрытия трупа.

Обеспокоенная долгим отсутствием Ахматовой, вернулась соседка. Дверь квартиры оказалась незапертой. В прихожей она увидела неподвижно лежащую подругу. В передней было натоптано обувью большого размера (в подъезде шел ремонт). Она позвонила в «Скорую помощь» и в милицию.

Вначале это происшествие расценили как попытку ограбления квартиры. Но, когда домой прибыл Ахматов и проверил сейф, оказалось, что его вскрывали: бумаги в нем лежали в ином порядке. И это дело получило совсем иную окраску. На место преступления вызвали чекистов.

Измерили отпечатки обуви — они оказались сорок третьего размера. «Странное совпадение, — задумался Закиров. — Горошкину Василию Чмо наказывал купить калоши такого же размера. Может, именно для этого случая? Но где доказательства, что здесь побывал этот матерый преступник?» Таких доказательств не было.

Криминалисты обратили внимание, что кожаные домашние тапочки хозяина квартиры внутри выпачканы известью, словно кто-то надевал их, не снимая обуви. Так оно и оказалось: их надевали, чтобы не оставалось следов на полу. Тапочки тщательно обследовали с точки зрения дактилоскопии. Уже через несколько часов при идентификации отпечатков пальцев на них обнаружили кроме пальцев хозяина квартиры, отпечаток указательного пальца... Фролова Валерия. Это была большая и неожиданная удача. Этот отпечаток пальца во многом прояснил не только конкретную обстановку, но и позволял построить целое теоретическое здание, в которое можно было в качестве ее кирпичиков уложить и содержание перехваченных шифровок.

Закиров решил, что одна из причин поиска преступниками Фролова — использовать его для проникновения в квартиру конструктора Ахматова и вскрытия сейфа. А почему нужно считать, что они воспользовались ключом?

Он подошел к Ахматову:

— Вагиз Ахмерович, а где вы нашли ключ от сейфа?

Тот поднял голову:

— Как где? На месте, в лапке филина.

Закиров подошел к шкафу, начал рассматривать чучело филина. Филин с расправленными крыльями, словно собиравшийся взлететь, смотрел на него большими желто-зелеными глазами.

Лапы филина ничем не отличались друг от друга. «Если не знаешь, что ключ прячется здесь, не догадаешься, — решил он. — Видимо, о месте хранения ключа не знала и иностранная агентура. Не поэтому ли, главным образом, они искали Космача как специалиста по замкам».

И тут ему показалось, что он совсем близок к разгадке тайны: каким образом узнали преступники о существовании сейфа? Он пытался сосредоточиться, но желанного озарения, догадки не было.

Взгляд его упал на Ахматова. Тот сидел на диване, закрыв лицо руками, плечи его вздрагивали. «Видимо, жалеет мать, — подумал Закиров. — Интересно, при жизни он так же ее жалел?» В памяти всплыл недавний эпизод на похоронах Геннадия Севчука. Когда жена покойного, рыдая, положила на могилу мужа охапку цветов, Рафкат Измайлов, хорошо знавший, как она относилась к Геннадию, сказал о ней: «Людей при жизни надо чтить, не после смерти».

Закиров перевел взгляд с Ахматова на окно. «Позволь, — сказал он себе, — ключ от сейфа хранится в спальне, а сам сейф находится в кабинете. Так. Если допустить, что преступники наблюдали в окно кабинета, они, естественно, не могли знать, куда прячут ключ. Со стороны двора, видимо, нельзя было организовать наблюдения. Предположим. Далее. Если бы здесь орудовал человек, вхожий в эту семью, он знал бы не только о сейфе, но и где хранится ключ от него. Но коль человек знает о месте нахождения ключа, ему не нужен специалист по замкам. К чему тогда Космач? Ведь дверь в квартиру могли осилить и другие „домушники“. Следовательно, здесь действовал посторонний человек, который тщательно вел наблюдение за этой квартирой снаружи».

Закиров вернулся в кабинет конструктора, и взгляд его снова уперся в густую листву за окном — непреодолимое препятствие, о которое вдребезги разбивались его мысли.

Не на дереве же они сидели?! Их тут же заметили бы. Тем более, что внизу магазин, всегда много народу.

«Хотя, стой! — напрягал он изо всех сил память. — Они ведь следили не день и не два, надо полагать, а месяцы... Точно! Они начали наблюдать, когда на деревьях не было листвы! Как же я об этом пустяке сразу не догадался?!»

Сейчас начало июля. Значит, следить за Ахматовыми и его квартирой начали в апреле — мае. А может, и раньше.

«А откуда следили? — задал он себе вопрос. — С противоположной стороны улицы? Но оттуда не видно, что делается в квартире. Можно рассматривать лишь с расстояния пятнадцати — двадцати метров, причем через тюль. — Радость ему показалась преждевременной. — Значит, все-таки надо взобраться на дерево? Но это невозможно. Тогда как же?»

И снова догадка, как луч, осветила сознание. «Применялся бинокль! Ну, конечно же! Или труба! А учитывая, что использовать оптику на улице при народе для подобных целей нельзя, стало быть, наблюдение велось из окна какой-нибудь квартиры или с чердака дома напротив».

Он отступил к стене, встал рядом с сейфом и пытался таким образом определить сектор видимости из противоположного дома, но мешали деревья.

В комнату вошел Треньков, недоуменно посмотрев на Закирова:

— Ты чего это принял позу стрелка, прицелившегося в десятку?

— Ты, Эдик, отгадал: хочу попасть в десятку. Только вот деревья мешают взглянуть на мишень — дом напротив.

— А-а, — понимающе протянул тот. — Я уже обмозговывал эту идею. Но она, как горох, отскакивает вон от той зеленой стены, — кивнул Треньков на деревья.

— Вот и надо им верхушки обкорнать, чтобы не мешали прицеливаться в тот дом.

— Ты думаешь, это делали и шпионы? — ухмыльнулся Треньков.

— Им незачем это было делать.

— Не понял.

— Наблюдение они вели весной, а может, и зимой. Кто их знает.

— А это, слушай, идея! — встрепенулся Треньков. — Ну, конечно же, они вели длительную подготовительную работу. А раз так, не исключена возможность, что они в эту фатерку заглядывали не впервой. Или собирались заглянуть еще разок. Для чего тогда им было запирать снова сейф, время тратить? Опять-таки лишний риск.

Ход мыслей Тренькова был несколько неожиданным для Закирова. И он задумчиво произнес:

— Пожалуй, ты прав, Эдик. Надо это проверить. Займись.

По просьбе Закирова из райотдела НКВД позвонили в домоуправление, в ведении которого находился этот дом, и вскоре верхушки деревьев перед домом были срезаны.

На глаз определили: из противоположного дома можно было обнаружить сейф, пользуясь оптическими приборами, со второго по четвертый этажи, примем из крайних шести окон.

Закиров позвонил майору Галямову, изложил свое предположение и попросил поручить кому-нибудь из сотрудников проверить квартиры, к которым относятся эти восемнадцать окон.

Майор, немного помолчав, ответил, что людей сейчас нет, поэтому поручит заняться этим делом лейтенанту Тренькову.

По голосу майора Закиров понял: тот с трудом воспринял его идею о том, что наблюдение за квартирой Ахматова велось из противоположного дома и что оттуда надо разматывать клубок.

Обследование чертежей, выполненных конструктором Ахматовым дома, которые в момент проникновения преступников в его квартиру находились в конструкторском бюро, показало: на уголках нескольких чертежей остались почти невидимые для невооруженного глаза чернильные следы. Эксперты высказали предположение: на уголки чертежей ставился пузырек с чернилами или чернильница.

Конструктор пояснил, что дома у него на столе стоит пузырек с чернилами, но он никогда не использовал его в качестве грузика при работе над чертежом. К тому же сам пузырек был испачкан чернилами — их разлил сын.

Возникло предположение: пузырек с чернилами использовался в спешке агентом при фотографировании чертежей, хранившихся в домашнем сейфе конструктора Ахматова.

Догадка Тренькова, таким образом, приобретала реальные очертания: преступники знакомились с содержимым сейфа не первый раз. Но сколько раз? Когда сейф Ахматова стал для них доступным?

Треньков силился установить это с помощью Ахматова.

— Вагиз Ахмерович, вы не припомните, когда работали над этими чертежами и расчетами? — спросил он, передавая Ахматову свернутые в рулон листы, на которых обнаружили следы от пузырька.

Тот внимательно перебрал их, отложил некоторые сторону и тяжело вздохнул:

— Вообще, должен пояснить вам: выполненные работы я не держу дома больше двух-трех дней. Вот эти, — он показал на ватманы, — я завершил двадцать восьмого июня, в пятницу, и на следующий день собирался прихватить на работу. Но потом захотелось еще разок их проверить, да к тому же и поработать в воскресенье. Вот остались в домашнем сейфе. А в понедельник я их отвез на работу.

— Значит, вы точно помните, что закончили работу с этим чертежам двадцать восьмого числа?

— Да, конечно. Это нетрудно установить: расчеты мы ведем по каждому отдельному узлу изделия. А изготовление изделий осуществляется в определенной последовательности и по временному графику.

— А эти расчеты когда закончили? — показал рукой Треньков на лежавшие в сторонке несколько листов бумаги, испещренных математическими формулами.

— Два дня тому назад.

— Второго июля, во вторник?

— Да.

— Когда их отвезли на работу?

— Вчера.

— А когда начали работать над ними?

— Параллельно вот с этими чертежами, — кивнул конструктор на рулоны.

— Когда?

Ахматов наморщил лоб.

— Видите ли, идея создания узла у меня появилась недавно, недели две назад. Пока ее вынашивал, еще дня два-три прошло. В общем, начал работать дней десять назад, не больше. — И, как бы прочтя мысль следователя, Ахматов добавил: — Дома я сделал лишь наброски чертежей и отнес их на работу несколько раньше, чем свои расчеты. Там должны были подготовить чертежи...

— Скажите, Вагиз Ахмерович, по вашим наброскам и расчетам вражеская агентура может определить, над чем работает конструкторское бюро завода?

— Ну, что выпускает завод, видимо, в городе знают. Завод ведь по выпуску этой продукции специализируется около десятка лет. Другое дело — какие тактико-технические данные имеет это изделие. Я заявляю, что по отдельному узлу, который мною разработан, не определить качества изделия в целом. Но в этом узле содержится новое техническое решение, иначе говоря, есть элементы изобретения.

— Вот как?! — Треньков подался вперед. — Час от часу не легче.

Галямов, узнав результаты экспертизы, проведенной по чертежам и расчетам Ахматова, срочно собрал совещание отдела.

На совещании не было майора Стеклова, уехавшего в командировку в Астраханскую область для выяснения обстоятельств смерти атамана Мефодия.

Майор окинул взглядом собравшихся, нервно прошелся несколько раз от стола к окну, потом, посмотрев на часы, кивнул лейтенанту Тренькову:

— Прошу вас, лейтенант, известить нас о ходе расследования. Пять минут вам.

Треньков рассказал об экспертизе, о сообщении конструктора Ахматова и заключил:

— По моему мнению, вражеская агентура с помощью уголовника Космача стала проникать в квартиру Ахматова и знакомиться с содержимым его сейфа с прошлого воскресенья, то есть 30 июня, — не раньше. Экспертиза, во всяком случае, не обнаружила следов, подтверждающих, что документация, над которой Ахматов работал дома, побывала в руках у агентов. Это во-первых. А во-вторых, реальная возможность проникнуть в квартиру Ахматова появилась лишь 30 июня — после обеда вся семья уехала к родственникам в гости и вернулась около десяти вечера. Именно за это время Космач разобрался с механизмом сейфа. А следующий заход их в квартиру конструктора — 2 июля, во вторник. Двадцати минут, на которые они рассчитывали, преступникам хватило бы, но вышла накладка со старушенцией...

— Скажите, товарищ Треньков, вы тоже, как Закиров, полагаете, что за квартирой Ахматова велось наблюдение через окно? — спросил майор, вкладывая в свой вопрос сомнение.

Треньков заколебался:

— Это маловероятная идея. Конечно, можно проверить...

«С Треньковым все ясно, — подумал Закиров. — Не хочет вызывать неудовлетворения у начальства».

— В таком случае, как иностранная разведка пронюхала о сейфе в квартире Ахматова? — задал вопрос Галямов докладчику.

Отказавшись от идеи Закирова, Треньков еще не совсем был готов к ответу на этот вопрос.

— Я думаю... тут женщины виноваты... все они болтливы... через них произошла утечка информации... их окружение надо прощупать...

Галямов кивнул и сделал рукой жест, означавший: садитесь.

— У кого-нибудь есть вопросы к Тренькову? — строго спросил Галямов. И немного помолчав: — А может, какие соображения?

— Можно мне, товарищ майор? — откликнулся Закиров, сидевший в углу, у входа.

— Прошу.

— В основе своей мысль лейтенанта Тренькова верна... — начал Закиров.

Майор повернул к нему голову и вскинул свои рыжеватые брови, кожа на лбу сложилась гармошкой, что означало — об этом знали все сотрудники — удивление или крайнее неудовлетворение.

Закирова это не смутило, и он продолжал:

— ...эту мысль можно подкрепить и тем, что преступники Чмо и Дюдя Хлебный отыскали специалиста по замкам Фролова приблизительно две недели назад. Это подтверждается и нашими поисками, и показаниями Дюди Хлебного. Следовательно, иностранная агентура раньше не могла добраться до сейфа Ахматова. После того, как был найден Фролов, агентура выжидала, выискивая возможность скрытного проникновения в квартиру Ахматова. Напролом преступники не хотели идти, по-видимому, желая пользоваться источником информации длительное время. Это дало бы им возможность узнать о важных качествах изделий, выпускаемых заводом. И вот такой день представился: воскресенье 30 июня, после обеда, когда семья Ахматовых уехала в гости...

— Это мы уже слышали, — прервал раздраженно Галямов. — Что нового вы можете сказать?

Закиров изложил свои предположения, что сейчас иностранная разведка постарается замести свои следы.

— Если некая Роза, о которой говорилось в шифровке, — не сестра Фролова, то он теперь для них — балласт, они постараются от Космача избавиться. Вообще, он слишком заметная и примелькавшаяся фигура — это они понимают. Нужно во что бы то ни стало срочно найти Фролова. А искать его нужно в Святовском поселке.

— Что ж, попробуйте отыскать его. Разрешаю вам поехать в Святовск завтра же. — Галямов полистал перекидной календарь: — Сегодня у нас четверг, а в понедельник утром жду вас здесь. Ясно?

— Так точно, товарищ майор.

— Но с вами еще я разговор не закончил, товарищ Закиров. — Майор откинулся на спинку кресла. — В вашем суждении есть неувязка с тем, что вы раньше доказывали. Точнее говоря, противоречие: вы утверждаете, что уголовник Фролов предопределил успех иностранной агентуры в истории с домашним сейфом конструктора Ахматова, так?

— Да, я в этом уверен.

— Тогда почему Фролов так упорно гонялся за ключами от квартиры Древцова? Что, разве дверные замки сложнее, чем замок сейфа? Это же совершенно не так. Если же Фролов не смог вскрыть те входные двери, то с сейфом ему тем более не справиться.

— Тут есть, конечно, над чем подумать. Но мне кажется, здесь загвоздка в следующем: дверной замок у Древцовых сделан по индивидуальному заказу, и ключи здесь не подобрать. Короче: без отмычки не обойтись. А орудовать отмычкой в подъезде, где постоянно ходят, трудно и нужно время. В этой ситуации мало шансов забраться в чужую квартиру незамеченным. Ломать замки фомкой тоже не могли: в соседних квартирах почти всегда находятся жильцы. При этом нельзя не учитывать такого важного момента: напротив, в двери соседней квартиры врезан глазок, и где гарантия, что в него не смотрят. Поэтому у двери в квартиру нельзя было задерживаться дольше минуты, а для этого нужны ключи.

Закиров взглянул на майора, который что-то записывал, и, повернув лицо к большому окну с французской шторой, заторопился:

— В квартире Ахматова замки стандартные, то есть магазинные, и подобрать к ним ключи для такого матерого преступника, как Фролов, все равно, что семечки разгрызть. Ну, а сейф для Фролова — не препятствие, и семи часов вполне достаточно. Разгадав секрет замка, Фролов без труда мог бы при необходимости вскрывать сейф за короткое время...

Галямов махнул рукой:

— Уголовно-правовая наука — не исключение из всех наук, старший лейтенант, в ней можно выдумать любую теорию и объяснить противоречивые явления, в том числе и несуразицу. И в нелепице есть своя логика.

Хозяин кабинета включил вентилятор, пытаясь разогнать летнюю духоту, спустил белоснежную штору до подоконника.

— Вот вам второй вопрос: если за квартирой Ахматова наблюдали, скажем, с биноклем из противоположного дома в зимнее или осеннее время, то есть когда окна квартиры не заслонялись зеленью, то как они вели наблюдение летом? А они его вели. Пример тому: преступники точно узнали, что семья Ахматовых уехала в гости воскресенье. Не могли же они постоянно торчать в подъезде или во дворе в течение нескольких месяцев? Я считаю, агент находится где-то рядом, возможно, проживает в этом доме, и связан с членами семьи Ахматова или с людьми, которые вхожи в эту семью.

Закиров промолчал, затем тихо проговорил:

— Это уже, товарищ майор, другая ария, которая имеет право на самостоятельное существование...

Майор, не терпевший в деловых разговорах цветисто-витиеватых фраз, незаметно для себя пошел на поводу у Закирова:

— Говоря языком музыковеда, арии здесь действительно разные, но все они связаны одной, так сказать, музыкальной канвой. В отличие от законченного музыкального произведения, здесь еще не ясно, какая из них главная.

— А я бы не стал их противопоставлять: обе они могут оказаться главными. Несомненно сейчас одно — ту и другую версии необходимо срочно проверить.

Майор усмехнулся:

— По-вашему, тут окопалась целая шайка шпионов. От этого несет душком шпиономании... Но, безусловно, обе эти версии будут проверены самым тщательным образом.

— Товарищ майор, у меня к вам просьба — позволить опрос жильцов дома напротив, я имею в виду квартиры, из окон которых, возможно, вели наблюдение.

— За какой срок нужно проверить?

— Хотя бы за последний месяц.

Майор повернулся к Тренькову:

— Слышали, лейтенант? Это вас касается.

Треньков, вставая:

— Будет выполнено, товарищ майор.

Майор поручил Тренькову обратить особое внимание на лица, которые хоть как-то соприкасались с женщинами из семьи Ахматовых.

На следующий день Закиров на семичасовом трамвайчике отправился в Святовск, так и не успев позвонить Элеоноре.

А Треньков с утра выполнял поручение майора Галямова. Имел часовую беседу с соседкой Ахматовых, которая первой обнаружила происшествие. Не почерпнув у нее ничего существенного, он познакомился с уборщицами подъездов дома. Те за последнее время ничего подозрительного не замечали. То же примерно сказал и дворник.

После обеда, когда солнце стояло в зените и сильная жара размягчила тело, Треньков с удовольствием ощутил прохладу подъезда кирпичного дома, где должен был побывать в шести квартирах. В домоуправлении он выяснил, кто проживает в квартирах со второго по четвертый этажи. Почти все были давнишними жильцами. За последние два года прописался лишь один новичок — горный инженер. Сведений о квартирантах в домоуправлении не было; там сказали, что случаев проживания посторонних лиц без временной прописки в доме не наблюдалось.

«Знаем мы, как не проживают без временной прописки, — думал Треньков, поднимаясь на второй этаж. — Частенько живут всякие ханурики, нарушая паспортный режим». Он остановился у квартиры номер 17, позвонил. Вскоре за дверь послышалось шарканье ног. Загремела цепочка, дверь приоткрылась, и недовольный женский голос сказал:

— К Маньке, што ли? Пес-то дери, в душу вас всех!..

Треньков, не ожидавший такого приема, опешил.

— Не пущу, — проскрипел тот же голос, и дверь захлопнулась.

Треньков снова позвонил.

— Я ведь сказала! — крикнула женщина из-за двери. — Али милицию позвать?!

Треньков, вплотную подойдя к двери, громко сказал, что он сам из НКВД и хочет поговорить с ней.

Наконец дверь открылась. Он предъявил удостоверение. Пожилая женщина окинула его цепким взглядом с головы до ног, словно приценивалась к его одежде, и нехотя отступила в сторону, пропуская следователя в коридор коммунальной квартиры.

Под потолком горела запыленная, тусклая лампочка. Из общей кухни несло керосином, квашеной капустой и еще каким-то кислым запахом.

— Чаво нужно? — без излишних церемоний приступила старуха к выяснению цели его визита.

«С такой соседкой не соскучишься в общей квартире», — подумал Треньков, присаживаясь на ящик где, по-видимому, хранилась картошка.

— У вас в квартире проживают временные жильцы?

— Все, чай, под небом божьим временные жильцы. Ты о ком толкуешь-то? О постояльцах, што ли?

— Да, о них.

— Так бы и говорил русским языком, — недовольно пробрюзжала та. — Таковых здеся не имеется.

— А вы не торопитесь, гражданка. Вот в жилищной конторе сообщили, что жил два года по этому адресочку некто Матюгов. Так?

— Вроде.

— Он когда и куда уехал?

— Почитай, милок, енто месяц прошел, как выписался. А куды направился — бог яво знает. Мне не сказывал.

— А как же с квартирой?

— Тута яво баба осталась. Ето яе второй мужик. С первым-то развелась давно... развратник и пьяница был. После разводу-то поехала она тогда в Воркуту... А там, знамо дело, — шахты. Вот и выкопала там какого-то горного енженера. Привезла его сюды. А он-то и впрямь оказался кладом: не пьет, не курит, не дерется и не гуляет. Ведь в нонешнее-то время неуж такого сыщешь — кругом одни кобели да пьянчужки бродят...

Треньков ухмыльнулся:

— Что ж, по-вашему, все кругом развратники? — И, как бы не замечая, что она собирается что-то сказать, подавив улыбку, нарочито строго произнес: — Есть и честные кобели, так сказать, совестливые: знают только своих подружек.

Путаясь в догадках — шутит следователь или говорит серьезно — хозяйка на всякий случай поспешила согласиться с ним.

— И что же дальше? Что теперь... и этот, как его...

— Петр Петрович, — подсказала хозяйка квартиры.

— ...Да, Петр Петрович — ангел с крылышками — упорхал от вашей соседки?

— Да хто их разберет-то? Вроде он завербовался куды-то. А она не хотит туды ехать, говорит, там холодно.

— А может, он не завербовался, а посадили его?

— Не знаю, милок, ужо вечером вернется Клашка, вот и спросишь об жизни ее да про еённого Петруху.

Треньков уточнил, чьи окна выходят на улицу. Одно находилось в угловой комнате, где проживала, судя по домовой книге, гражданка Сыркина.

— А гражданка Сыркина постояльцев не держала?

— Манька-то? — уточнила старуха, но ничего не ответила, только неопределенно пожала плечами.

— Кстати, где она сейчас?

— Не хотела греха на душу-то брать. Напраслину-то, ей-ей, не говорю, а вот прямо всякому скажу, об чем думаю, не постесняюсь...

— Короче давай, — перебил ее Треньков.

Она кивнула головой в сторону угловой комнаты и вполголоса начала:

— Шибко любила в сладкие игрища играть, не боясь, — вот теперь в роддоме... Крутились туточки всякие да разные... Сказывала я ей тогда, што до добра...

— Ясно, ясно. Скажите-ка мне: а жили у нее ухажеры без прописки и как долго?

— Да нет. Боле недели не задерживались. А потом сама я не дозволяла тута бардаки разводить. Говорила ей: «Али расписывайся да живи по-человечьи, али пусть не топчут здеся полы, грязь не разводят». Грозила ей пойти в участок, в милицию. Не пущала некоторых сюды-то в квартеру. И милицию вызывала, энто когда здесь разодрались еённые мужики.

Треньков начал расспрашивать ее о соседях. Женщина оказалась хорошо осведомленной и рассказала ему, кто к кому приезжал и на какое время. По ее рассказу выходило, что длительное время проживает какой-то командированный на третьем этаже, в квартире, расположенной над ними. Тот появился здесь еще зимой.

— Ентот мужик-то и к нам постояльцем набивался, — пояснила она, — да я отшугнула, харя у яво блудистой показалась: как бы чаво не спер.

Треньков направился на третий этаж к Метелевой, у которой, по словам собеседницы, проживал квартирант. Самой домохозяйки дома не было — лежала в больнице. В квартире оказалась ее сестра, приехавшая из другого города, чтобы поухаживать за больной, о квартиранте она ничего не знала.

Окна двух комнат, которые занимала Метелева, выходили на проезжую часть улицы, и из них хорошо просматривалось окно квартиры Ахматова.

Узнав, в какой больнице находится Метелева, Треньков отправился к ней.

Метелева лежала в урологическом отделении, страдала почками. Треньков, представившись ей, начал расспрашивать о квартиранте.

По словам ее, Постнов Анатолий Сергеевич, квартирант, исключительно интеллигентный и порядочный человек. Комнату она сдала ему в феврале месяце до лета. Деньги отдал вперед за шесть месяцев. Приехал в командировку из Магнитогорска, с металлургического завода. Проживал у нее не постоянно, иногда подолгу отсутствовал: говорил, что он снабженец — вот и приходится разъезжать по долгу службы туда и обратно. Такой квартирант вполне устраивал, к тому же он был очень аккуратным. О временной прописке как-то не подумала. Комната, в которой поселился Постнов, принадлежала ее сыну, погибшему в финскую войну.

— Мой сосед-то по квартире, Нигматуллин Шамиль Искандерович — геолог. Он предпочитает жить круглый год в палатке. Появляется в нашей коммуналке раза два в год, и то на короткое время. Вот, чтоб не чувствовать одиночества, и пустила этого квартиранта.

— А где сейчас ваш квартирант? — спросил Треньков.

Метелева вдруг поджала губы, лицо ее приняло горестное выражение:

— Да помер он.

— Как помер?!

— Недели две или три назад поехал домой, в Магнитогорск.

— Значит, в середине июня съехал из вашей квартиры?

— Кажется. Вот числа не припомню.

— А откуда вы знаете, что он умер?

— Письмо я получила, товарищ следователь. — Метелева полезла в тумбочку. — Вот оно.

Треньков повертел конверт, взглянул на почтовый штемпель.

— Та-ак... отправлено двадцать восьмого июня... а пришло первого июля. — Он вытащил письмо и начал читать.

Дорогая Мария Петровна! Сообщаем вам, что многоуважаемый Постнов Анатолий Сергеевич, наш сосед по квартире, скончался 26 июня сего года. Все мы глубоко скорбим о безвременной кончине нашего дорогого товарища.

Семья Буровых.

— А я собиралась ехать туда и остановиться у Анатолия Сергеевича, — произнесла слабым голосом больная. — Там мой муж похоронен, умер от тифа в гражданскую... Вот видите, какой это человек. Даже перед смертью не забыл позаботиться обо мне, чтоб, приехав туда, не оказалась в трудном положений с жильем — там у меня никого нет...

Треньков тем временем размышлял так: «Письмо отправлено двадцать восьмого, в квартиру Ахматовых агенты иностранной разведки проникли тридцатого. Значит, естественно, отправителя письма в это время не было здесь. Если даже он был жив, не успел бы сюда добраться за одни сутки. Скорее всего, Постнов жив и послал письмо, чтобы Метелева не приезжала. Кому хочется возиться с больной, почти незнакомой старой женщиной?»

Эдуард немного поколебался: взять письмо или оставить. Решил на всякий случай взять, хотя был уверен, что оно не имеет отношений ко всей этой истории с ахматовскими чертежами.

«Вот у Закирова рожа вытянется, — подумал он, — когда узнает, что его версия лопнула как мыльный пузырь. Мужика явно тащит на умозрительные абстрактно-схоластические версии, высосанные из мизинца левой ноги».

Треньков посмотрел на часы: рабочий день окончился час назад. «Ого! А я еще вкалываю, вот дурак», — проговорил он про себя.

И снова вспомнил Закирова. «Интересно, как он поведет себя, когда узнает, что я уже названиваю его Элечке? А что будет, если отобью? — заулыбался Треньков. — Припадок хватит».

Мысль об Элеоноре взбодривала его, и вялость в теле, вызванная дневной духотой, неожиданно исчезла. Ему стало легко и весело. От предвкушения встречи с ней приятно защемило сердце.

Почему-то вдруг вспомнилось, как Юрка Герасимов недавно гнался за преступником, а он, как сторонний наблюдатель, глядел ему вслед. И тоскливая мысль о том, что узнают о его трусливой бездеятельности, разлилась в сознании. Прекрасное настроение вмиг исчезло. «До чего же гадко устроен человек, — подумал Эдуард. — Не успеешь подумать о прекрасном, ощутить прекрасное в полной мере, а уж пакостная мысль тут как тут: выскакивает из закоулка в памяти и чернит грязной метлой все светлое в душе, отравляет сознание. И ничего почти не остается». Он вздохнул и пошел прочь из палаты.

На следующий день поздно вечером из четвертой городской больницы, где лечилась Метелева, поступило сообщение: отравилась колбасным ядом больная урологического отделения Тараткина. Неизвестное лицо передало пакет с продуктами в приемный пункт больницы, адресовав его Метелевой. В палате Тараткина попросила Метелеву угостить ее колбасой. Сама Метелева в тот момент есть не хотела. Вскоре Тараткина скончалась.

Глава XIV

В Гурьеве майор Стеклов разыскал своего старого товарища по чоновскому отряду Бажанова Сергея. Тот работал в горпищеторге. За шестнадцать лет, с тех пор как они не виделись, Сергей изрядно изменился: располнел, от некогда густой шевелюры остались одни воспоминания, стал очень степенным и важным. Но его великолепная память осталась неизменной. В спокойной домашней обстановке он рассказал о событиях давно минувших дней, которые произошли в прикаспийских краях.

Осенью 1924 года, после возвращения со службы, Бажанов работал уполномоченным ОГПУ Астраханской области по городу Гурьеву. Время было неспокойное: в окрестностях города иногда появлялись банды, по ночам вспыхивали перестрелки.

В город забредали кутеповские эмиссары: бывшие царские офицеры, мечтавшие восстановить монархию. При проведении одной операции в руки чекистов попал бывший поручик царской армии Шергин, связанный с монархистскими элементами в Поволжье. Он-то и поведал об атамане Мефодии — Волковском Александре Викентьевиче. Бывший атаман, как оказалось, перебрался в относительно тихую гавань — в Астрахань и иногда зачем-то наведывался в Гурьев.

Поручик Шергин, происходивший из знатного дворянского рода, когда-то учился в гимназии вместе с Волковским и был дружен с ним. Они продолжали давнишнюю дружбу своих родителей. В доме Шергиных говорили, что отец Викентий по богатству может потягаться с самыми состоятельными людьми России, что только в Волжско-Камском банке вклад у него составляет более миллиона золотом.

— Поручик Шергин говорил нам тогда, — вспоминал Бажанов, разливая по чашкам крепко заваренный ароматный чай, — что видел на руке у атамана Мефодия изумительной красоты золотой перстень с бриллиантом, каратов эдак на пятьдесят, необычной конфигурации. А под бриллиантом кроваво-красный крест. Атаман Мефодий хвастался, что перстень — ключ к раскрытию тайны, за которой гонялось множество людей и не одно столетие. Будто сам по себе перстень стоит ничтожно мало в сравнении с теми ценностями, к которым можно добраться с его помощью. Волковский собирался прихватить ценности и махнуть за границу. Обещал привлечь к этому делу Шергина, разумеется, за большое вознаграждение. Поручик заявил, что его приятель в то время больше думал не о реставрации монархического строя, а о том, как живым унести ноги за рубеж; он в последнее время не принимал участия в каких-либо преступных акциях.

Бажанов придвинул к майору чашку, взял свою и, подув на чай, неторопливо отхлебнул. Посмотрев на утомленного Стеклова, предложил:

— Знаешь, Петро, давай допьем чай и немного поспим. Сегодня воскресенье — сам бог велел. А потом я тебе дорасскажу про этого атамана, идет?

Стеклов согласился. Но спать он не мог. Дневной зной сильно донимал его.

Горячий ветер, суховей, после полудня начал слабеть, и уже часам к пяти подул прохладный влажный ветерок со стороны Каспия. Стеклов пришел в себя лишь вечером, когда в доме стало совсем прохладно.

— Слушай, Серега, как ты ежедневно переносишь такую баню? Я здесь второй день — и уже чуть концы не отдаю.

Тот лишь улыбнулся.

После ужина хозяин дома продолжил свой рассказ:

— Благодаря показаниям поручика Шергина, мы напали на след нашего старого знакомого атамана Мефодия. В этих краях он бегал уже под другим именем. На одной из явок в Астрахани, наконец, удалось его накрыть. Сдаваться атаман не пожелал и был убит в перестрелке. Его опознал Шергин. И хозяйка явочной квартиры подтвердила личность убитого — Волковского, атамана Мефодия. Вот, кажется, и все, что я знал об интересующей тебя истории.

— А этот загадочный перстень у атамана обнаружили?

— Ах да! Забыл сказать: перстня у убитого не нашли; обыскали его одежду, как говорится, до последней строчки, перевернули кверху дном явочную квартиру — и ничего.

— Может, хозяйка квартиры припрятала?

— Она категорически заявила, что такого перстня никогда не видела у атамана.

Оба помолчали. Бажанов включил свет и закрыл окна.

— Мошкара налетит, — пояснил он, — спать не даст.

Стеклов, немного подумав, спросил:

— А не удалось выяснить связи атамана, его ближайшее окружение?

— Ничего существенного в этом роде не узнали тогда... Только вот хозяйка той квартиры, где мы застукали атамана, сказала, что к нему приходил какой-то красивый молодой человек с женскими чертами лица, чем-то похожим на самого атамана. К этому молодому человеку атаман относился очень тепло.

— А этот тип не был пойман?

— Нет. И личность его так и не была установлена.

— Где учились Волковский с Шергиным?

— Подожди, подожди... — наморщил лоб бывший чекист, — не то в Костроме, не то в Ярославле. Помню, что где-то в Верхнем Поволжье... Он еще рассказывал про Ипатьевский монастырь... От Шергина узнал я тогда, что первый русский царь из династии Романовых был провозглашен в том самом монастыре... К своему стыду, не знаю, в каком из городов он находится...

— В Костроме, — о чем-то думая, подсказал Петр Прохорович. — Там был провозглашен боярин Михаил Романов царем Российского государства.

— Ну, выходит, учились они в Костроме, — заключил Бажанов.

— Этот молодой красавец не братом ли приходился атаману Мефодию?

— Не могу, Петя, тебе на сей счет ничего сказать. Упустил я тогда этот вопрос, — Бажанов пожал плечами, — а почему не выяснил его у Шергина, сам сейчас не пойму.

«Ну, если дети учились в гимназии, значит, и родители там же, в Костроме, находились. А поскольку родитель атамана был священником, то концы надо искать в церковных архивах города. Видимо, отец Викентий заправлял там каким-то приходом, — размышлял Стеклов. — Если этот молодой человек — брат атамана Мефодия, тогда в какой-то мере можно понять, почему ожила тень атамана и кто под этим именем скрывается сейчас. Придется покопаться в архивах и выяснить родословную отца Викентия».

До поздней ночи говорили друзья, вспоминая боевых товарищей и события, которые волновали обоих.

На следующий день Стеклов выехал в Светловолжск. По прибытии доложил руководству отдела о результатах командировки.

Галямов заявил, что эта командировка мало прибавила к тому, что было уже известно, и предложения откомандировать сотрудника в Кострому не поддержал.

— Эти сведения мы можем получить и в порядке отдельного поручения, — заявил он. — К тому же я очень сомневаюсь, что есть некая родственная преемственность между атаманом Мефодием и тем Мефодием, который фигурирует в шифровках иностранной разведки. В разведке не принято соблюдать подобную, если так можно выразиться, семейную традицию. Она чревата последствиями. А если враг идет на такое, то с единственной целью: запутать, пустить контрразведку по ложному следу.

— Все это так, Марс Ахметович, но нельзя не учесть пересечения событий и фактов: ключ от шифра связан с историей Костромы и там же, оказывается, жила семья Волковских. А внешнее сходство с атаманом одного из его подручных? По-видимому, это был брат, а раз так, нужно учесть психологический момент: желание продолжить «жизнь» брата, хотя бы символически...

— Но это уже из области домыслов, — перебил Галямов. — Хотя ваши доводы заставляют призадуматься. Я сейчас не берусь, Петр Прохорович, утверждать что-либо определенное. Пожалуй, действительно нужно сначала проверить, — начал сдавать позиции Галямов. — На днях должен выйти на работу Жуков, я его вчера навестил — вот его и пошлем. А пока отправьте отдельное поручение в Кострому с пометкой: «Весьма срочно».

Галямов посетовал на то, что отдел буквально задыхается от работы: не хватает сотрудников. Да еще, кажется, ЧП назревает. Стало известно, что при задержании работником милиции Герасимовым преступника там находился лейтенант Треньков, который, судя по всему, проявил трусость и исчез, не оказав соответствующей помощи.

Стеклов угрюмо покачал головой:

— Если подтвердится, ляжет темное пятно на отдел.

Доставили перехваченную радиограмму.

Мефодию.

Почему молчите? Используйте второй вариант связи. Место встречи: 3 — М, под куполом трех парашютов, по четвергам в 11-00, Дашкова.

Штольц.

— Полюбопытствуйте, Петр Прохорович. — Галямов передал шифровку майору.

Подождав, когда тот прочел, Галямов сказал:

— Сплошные загадки. Но, видимо, «3 — М» — это не что иное, как условное место встречи. А вот что обозначает «под куполом трех парашютов»?

Стеклов пожал плечами.

— Не думаю, что речь идет о прыжках с парашютом. Но тогда что это означает, ума не приложу.

— Этот текст уже некому передать на расшифровку. Главные специалисты — мы. — Галямов еще раз прочел шифровку. — Фамилия «Дашкова» может означать пароль. Неясно только, устно должны произнести это слово или... постой, — приложил ладонь ко лбу майор. — Кажется, была книжка, автор которой Дашкова. Она, если мне память не изменяет, была президентом Российской Академии наук при императрице Екатерине Второй. А вот названия книги не помню.

— А может, речь идет о другой Дашковой? — усомнился Стеклов. — Мало ли у нас в стране ученых и писателей Дашковых? Хотя это можно выяснить — надо покопаться в картотеке республиканской библиотеки.

— Верная мысль, — одобрил Галямов без особого, однако, энтузиазма, понимая, что при неизвестности места встречи агентов это почти ничего не дает.

Так, не придя ни к чему определенному, они разошлись.

Стеклов следующие дни посвятил розыску приходно-расходной книги по вкладу Волковского Викентия в архивах бывшего Волжско-Камского банка. Кингу удалось найти. Пожелтевшие листки бесстрастно свидетельствовали, что к августу 1914 г. вклад Волковского составлял два миллиона восемьсот пятьдесят тысяч рублей золотом.

Майора удивила эта огромная сумма, и он вспомнил рассказ Бажанова. «Не зря, значит, родитель поручика Шергина говорил о колоссальных богатствах отца Викентия. Но куда исчезли эти деньги? В графе расходов книги значилось, что вся сумма снята первого августа 1914 года, то есть в первый же день начала первой мировой войны. Отец Викентий не без оснований решил снять деньги; он понимал, что война с ее неожиданными поворотами могла лишить его состояния. Он боялся колоссальной инфляции и в связи с этим возможного решения правительства „заморозить“ вклад либо запретить производить расчеты золотом. А замена золота бумажными купюрами в военное время, он понимал, равносильна разорению».

«Да, хитрая была бестия, — подумал Стеклов. — Но куда такую сумму спрячешь? Только по весу золотые монеты потянут на несколько сот килограммов. Тайник нужен огромный. Одному ему не под силу было перенести такую ношу и спрятать где-то. Но кому он мог доверить тайну? Пожалуй, только детям. Не эти ли ценности имел в виду атаман Мефодий, когда рассказывал Шергину о тайне перстня? Но каким образом перстень связан с тайником? А может, отец Викентий успел переправить золото за границу?

Обирал безбожно прихожан этот поп Викентий, а то откуда ж такие громадные деньги? — размышлял Стеклов. — Это золото, что припрятано им, омыто слезами тысяч обманутых простых людей и принадлежит народу».

Тут он вспомнил, как дед его рассказывал о неслыханной жадности настоятеля монастыря, в то время еще молодого отца Викентия. Он обирал даже монахов, экономил на их питании. «А ворованную деньгу, — говорил дед, — прячет в божьем храме и греха не боится. Вот ведь окаянный какой».

«А не там ли спрятал этот поп присвоенные миллионы? — подумал Стеклов. — Вообще-то, более надежного места не придумаешь».

И снова на пути его мыслей, как непреодолимый горный перевал, встал Волжский монастырь. «Не монастырь, а гордиев узел. В конце-концов должен же быть найден путь к монастырю. Неужели мне не хватит жизни для этого? Взять бы экскаватор и перекопать там все. Ан нет, нельзя: памятник архитектуры. Стало быть, дорогой Петр Прохорович, — сказал он сам себе, — надо искать другой путь. Но какой?»

Глава XV

По прибытии в Святовск Закиров направился в поселковый Совет — там должен был встретиться с оперуполномоченными Денисовым и Измайловым, недавно перешедшим из милиции. Оба сотрудника НКВД несколько дней работали в поселке: просмотрели личные дела работников кирпичного завода, посетили местное пошивочное ателье, магазины, а также лиц, отбывавших наказание. Установили дежурство в магазинах — полагали: Фролов должен заявиться за продуктами, но тот упорно не появлялся.

Похоже было, что Фролов, как сурок, впал в дрему и на свет появляется крайне редко, только по необходимости. Возможно, продукты ему кто-то носит на дом. Но кто? Не сомневались в одном — он живет у какой-то женщины. По справке паспортного стола, в поселке проживало около двухсот одиноких женщин; из них в возрасте до сорока лет и имеющие свои комнаты или дома — около трех десятков человек.

В тот же день сотрудники НКВД под видом пожарных инспекторов вместе с председателем поссовета обошли интересующие дома. Но это ничего не дало.

— А может, — засомневался Измайлов, — он живет где-нибудь в другом месте и поплевывает в потолок?

Его поддержал и Денисов.

— Здесь он, ребята, здесь, — уверял их Закиров. — Автобусные билеты об этом говорят. Да и после убийства Севчука нырнул сюда. Не сомневаюсь, он вернулся в Святовск и после наскока на жилище Ахматова. И запомните оба: будем караулить этого мерзавца здесь до тех пор, пока не поймаем! — И уже раздраженно: — Думайте, думайте, шайтан задери!

На следующий день контрразведчики снова установили наблюдение за магазинами. Закиров курсировал между автобусной остановкой и пристанью.

К полудню небо заволокло тучами. Подул прохладный северный ветер, и волны чаще начали набегать на крутой, обрывистый берег, издавая почти непрерывный шум. Пристань чуть покачивало, словно люльку. Пошел мелкий дождик.

В пустом зале ожидания пристани Закиров остановился у окна. «С какого же конца искать теперь этого Фролова? — постоянно преследовала его мысль. — Остается один активный ход: показать фотографию преступника работникам магазинов и ателье». Но следователь понимал: шансов мало — на фотографии семилетней давности преступник изображен без волос, что сильно меняет внешность. Если же и это не поможет — остается только ждать, надеяться на случай.

«Неужели он живет один? Нет, это, пожалуй, исключается: иначе бы уже появился у магазина... Значит, замешана все-таки женщина... Одиноких вроде „просмотрели“. Неужели пригрелся у какой-нибудь замужней, муж которой длительно отсутствует? А что, идея! — встрепенулся Закиров, глядевший отсутствующим взглядом на поверхность воды, покрытую бесчисленными ровными дождевыми кругами. — Такие случаи редкость, но бывают».

Он торопливо зашагал в отделение милиции, решил выяснить: у кого из женщин муж отбывает наказание. По дороге завернул к магазину. Подошел к лейтенанту Денисову. Судя по его лицу, ничего нового.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он к Закирову, — а Космач курит?

— Курил. Сейчас не знаю.

— Вряд ли он бросил. У меня одна мыслишка возникла.

— Давай, Коля, — торопливо сказал Ильдар.

— Нужно у продавца выяснить: кто из женщин покупает папиросы.

— Так, — думая о чем-то своем, проговорил Закиров. — Что дальше?

— Ведь курящих женщин в таких маленьких населенных пунктах мало, в отличие от городов...

— Это верно, но зато курящих мужей, которым покупают курево любящие жены, предостаточно. А вообще-то... — Закиров очнулся от своих мыслей, полностью владевших им, — вообще-то, верная идея! Ведь местные жители хорошо знают друг друга. И если кто-то вдруг начинает регулярно покупать табак или водку — это не остается незамеченным. Тем более, когда речь идет о женщине одинокой или оставшейся на время без мужа.

Лейтенант обрадовался, что нашел единомышленника:

— Я об этом как раз и думал.

— В общем — действуйте с Измайловым, а я сейчас сбегаю в отделение, справочку одну надо навести.

Денисов торопливо направился было к магазину, но Закиров остановил его:

— Вот что еще. Если произойдет осечка, покажи продавцу фотографию Фролова. Понял?

— Да.

— Ну, давай.

Отделение милиции, насчитывающее четыре человека, находилось неподалеку от магазина. У пожилого седоусого сержанта, на котором форма висела как на палке, узнал, что год назад были осуждены за хулиганство двое с кирпичного завода. Один из них — Васька Топтыгин — женился за несколько месяцев до приключившейся с ним оказии. И сейчас пребывает в воркутинских краях. Брак их не расторгнут. Жена его проживает по Гражданской, 7. По словам сержанта, ей было не более двадцати пяти, а по внешнему виду очень хороша. Зовут ее Зинаидой.

Закирова заинтересовало: откуда он так хорошо ее знает.

— Она что, вам знакома?

— Ну, кто же ее не знает? Она продавцом в магазине работает.

— Вот как? — привстал со стула контрразведчик. — В каком?

— А вот он, магазин-то, — махнул сержант рукой в сторону окна, рядом с прудом.

Закиров стремглав бросился к выходу. Сержант с удивлением смотрел ему вслед, ничего не понимая.

Было ровно час дня. Закиров боялся опоздать: магазин закрывался на обед. Надо было во что бы то ни стало не упустить из поля зрения продавщицу Топтыгину. В том, что Денисов и Измайлов ушли от нее ни с чем, он не сомневался. По его расчету, Топтыгина сейчас же поспешит домой, если, конечно, Фролов прячется у нее. Фролов — прожженный преступник, сообразит что к чему, и тогда — ищи ветра в поле.

Закиров примчался к магазину. На двери висел замок. Он суетливо покрутился: не было ни продавца, ни ребят. Побежал к ближайшему переулку. «Где же эта чертова улица?» Рядом — ни души. Не у кого спросить, попрятались от дождя. Закиров постучал в окно ближайшего дома, выглянула рыжеволосая девочка. У нее узнал, где находится Гражданская улица.

Он побежал во весь опор, не разбирая луж, разгоняя уток и кур. Когда, наконец, свернул на узкую, утопающую в зелени садов улочку, Ильдар посмотрел на покосившуюся фанерную дощечку. «Улица Гражданская», — прочел он.

Впереди, метрах в двухстах, увидел торопливо шагавшую дородную женщину. У большой березы, что стояла наклонившись к дому с драночной крышей, женщина встала, оглянулась и торопливо вошла в палисадник. Она была очень хороша собой.

«Кажется, это она, — подумал Закиров. — Заметила! Но это уже неважно. Фролов поздно получит сигнал тревоги, если он, конечно, там. На этот раз он не уйдет от меня».

Закиров прошел мимо дома с березой. Дом значился под номером «7».

«Надо срочно предупредить ребят, — решил Ильдар. — Но как это сделать? Ведь отсюда уходить нельзя!»

Чтобы Фролов не ушел через двор, Закиров перелез через забор и обошел дом Топтыгиной. Встал за углом бани так, чтобы был виден выход из сеней. Правда, это позиция имела один недостаток — Фролов мог уйти через окно, выходящее прямо на улицу. Закиров полагал, что днем преступник не полезет в окно. К тому же он не знал, где находится Закиров и есть ли вообще наблюдение за домом.

Контрразведчик решил: если хозяйка выйдет и будет проверять, не крутится ли тут рядом незнакомец, значит Фролов здесь.

Дождь перестал. С крыши бани еще капало. Воздух был необычайно чист и ароматен.

Прошло с полчаса, когда в сенях раздались негромкие и неторопливые шаги. Закиров плотнее прижался к стенке, вытащил оружие. На ступеньках появилась знакомая особа.

Женщина, даже не посмотрев во двор, заперла дверь и спокойно вышла на улицу, на мгновение остановилась у калитки, поправила платок, пошла в сторону центра поселка.

Ситуация стала казаться Закирову совершенно непонятной. От былой уверенности не осталось и следа. «Неужели Космача здесь нет и вообще не было?» Видимо, от большого желания найти преступника он начал выдавать желаемое за действительность.

— Помогите-е!.. Убивает!.. — донесся истошный женский вопль откуда-то с улицы. Закиров рванулся было, но тут же опомнился и остановился у сеней. Душераздирающий вопль повторился.

Из соседнего двора какая-то женщина сказала кому-то:

— Это Федька снова колошматит Таньку свою... Пережрал самогонки... Иди, помоги...

Причитания и проклятия стали стихать. Послышались глухие удары, возня, хрип. Кто-то громко взывал к совести.

Осторожно ступая, Закиров обошел дом и посмотрел через щель забора на улицу. Двое мужчин связывали третьего, распластавшегося на земле. Тут же стояла разлохмаченная женщина. К ним подошел знакомый сержант. Радость всколыхнула Ильдара. «Надо сказать, чтобы Денисов и Измайлов немедленно подошли сюда».

Загородили щель: кто-то стоял у забора. Закиров осторожно подтянулся на руках и выглянул через забор. Взгляд его встретился со взглядом Измайлова.

Пауза.

— Как вы здесь оказались? — зашептал тот.

— После, лейтенант. Позови сержанта.

И, обращаясь к Денисову:

— Перелезай сюда. Скорее!

Закиров объяснил его задачу: тот должен был блокировать окно с улицы. Измайлова он послал за Топтыгиной. Сам встал на углу, у сеней.

Подошел Денисов, зашептал:

— Нам позвонил Галямов. Допросили Косовскую... Она объявилась неожиданно... От нее узнали, что Фролов Валерий снимает угол у какой-то Зинки в этом поселке... Сержант нам и сказал, что вы очень заинтересовались Зинаидой Топтыгиной... И мы сразу сюда...

Появилась встревоженная Топтыгина. Когда она открыла дверь в сенях, Измайлов шмыгнул через палисадник за ней.

Закиров немного подождал и тоже зашагал по ступенькам. И тут, как из-под земли, предстал перед ним Космач. Преступник, не останавливаясь, мгновенно нанес удар и устремился к соседскому забору.

Закиров покатился с лестницы.

Денисов бросился наперерез ему и настиг Фролова у забора, когда тот был готов уже перемахнуть преграду.

Завязалась схватка. Фролову удалось подмять Денисова. Потом, как ошалелый, он рванулся к забору, но тут пришел на помощь Закиров. Вдвоем они одолели Космача.

Фролов сидел в доме Топтыгиной со связанными руками. На вопросы отвечать не желал.

При обыске нашли часть ценностей, которые им были украдены в квартире Древцова. В слесарном ящике обнаружили причудливой конфигурации ключ, со свежими заточками — судя по всему, от сейфа со сложным замком. Там же валялся кусок пластилина.

Денисов положил на стол перед Фроловым ключ и кусок пластилина:

— Для кого вы точили ключ по слепку, гражданин Фролов?

Тот, как глухонемой, и бровью не пошевелил.

— Черт с ним, пусть молчит, — подал голос из-за печки Закиров. — Когда возьмем Чмо, он все нам расскажет. К тому же, мы и так почти все знаем.

При упоминании Чмо Фролов заерзал.

Измайлов спросил у понятых:

— Вы как соседи не замечали, кто к ним заходил?

Бабуля в выцветшем платке прошамкала:

— Родимай мой, дак енто за всеми разе углядишь? Дома-то токо-токо управишься с чугунками, подоишь козу — глянь, а уже и потемки пришли. Некогда в окошко-то зыркать.

Сидевший рядом старик поддакнул ей:

— Только бездельники все видят да замечают, а работящему человеку недочего. А работы у нас хватает.

Закиров, пошарив за печкой, подошел к Топтыгиной.

— Скажите, Зинаида Семеновна, при вас точил ваш... квартирант этот ключ? — он взял со стула ключ.

Та покраснела, опустила голову.

— Да, точил.

— А его приятели сюда заходили?

— Какой-то мужчина раза три-четыре приходил.

— Обрисуйте его внешность.

Хозяйка квартиры рассказала, что из себя тот незнакомец представляет.

Фролов впился глазами в Зинаиду, но та не смотрела в его сторону. Особо не задумываясь, она отвечала на все вопросы.

— Судя по всему, — Закиров повернулся к Фролову, — сюда залетает Чмо. Жирный гусь! Мы не поленимся, подождем его.

Топтыгина села на стул и нервно затеребила платок.

— Вы знали, чем занимается ваш возлюбленный? — спросил у нее Закиров.

— Не знала. Он мне говорил, что работает геологом и сейчас находится в длительном отпуске.

У нее же узнали: 30 июня, то есть в воскресенье, Фролова не было дома — приехал только в понедельник. А потом снова исчез...

— А исчез ваш Валерочка во вторничек, второго июля, — подсказал ей Закиров. — Так?

— Кажется. Да, так.

— Он как геолог исследовал в те дни недра чужой квартиры — конструктора Ахматова, — произнес следователь, внимательно глядя на преступника.

Тот безнадежно махнул рукой:

— Ладно, гражданин следователь, хватит выкамариваться с бабой-дурой. Скажу сам... Только учтите — что я это сам...

— Договорились, — согласился Закиров. И он заспешил с давно мучившими вопросами: — Как фамилия Чмо?

— Муратов Марат Минаевич. Это я для него ключ со слепка, который он мне принес вчера... обещал прийти завтра.

— Сестра у вас есть?

Фролов, немного помолчав, сказал:

— Да. Есть.

— Как зовут ее и где она работает?

— Зовут Розой... Роза Полыханова... Она на заводе трудится инженером...

— В квартире Древцова вы одни были?

Фролов отвернулся к окну: под левым глазом у него появился тик. Он промолчал.

— А кто в Каримове работника милиции убил? Вы?

— Нет. Я не убивал его, — дернулся всем телом преступник, поворачивая голову. — Это Чмо... Муратов...

— А кто старуху прикончил на квартире у Ахматова?

Фролов съежился. Его сильное тело обмякло.

— Она от страха... сама, — выдавил он с трудом.

— Сейф у конструктора в квартире вы сработали?

— Я.

— Когда?

— Тридцатого числа, в воскресенье.

— Кто там был еще?

— Я его не знаю. Он старик, немного прихрамывает, но проворный, как молодой барбос. Свел меня с ним Чмо. А сам Муратов был на стреме.

— Старик горбоносый?

— Горбоносый.

Закиров сглотнул слюну: «Неужели сам Варев — матерый шпион и убийца — вынырнул на поверхность?»

— Кто наводчиком был?

— Похоже, этот старик.

— А что ему надо было в квартире у конструктора?

Фролов рассказал, что старик фотографировал чертежи. А он сам лишь занимался дверными замками и сейфом. За этот визит ему отвалили десять кусков.

Закиров снова вернулся к квартире Древцова. Но преступник никак не хотел брать на себя этот эпизод. Позднее под тяжестью неопровержимых улик Фролов сознался, что убил Древцова, когда тот пытался задержать его в своей квартире.

...Потом Закиров бегал докладывать майору Галямову, что Фролова поймали. Тот поздравил с успехом и выслал за ними машину.

В квартире Топтыгиной оставили засаду.

Установили, что Полыханова, сестра Фролова, общается с чертежницей конструкторского бюро Розой Зеленской, надменной особой, одевающейся с большим шиком. Муж Зеленской работал зубным техником, имел большой «левый» приработок и фигурировал уже в бумагах местного отделения милиции и финотдела.

«Вот, кажется, задача с двумя неизвестными, — подумал Закиров. — Интересно, про какую Розу говорилось в шифровке вражеской агентуры? А может, эти женщины здесь и ни при чем?»

Полковник Нурбанов, появившийся на работе после болезни, в срочном порядке поручил проверить, подходит ли изготовленный Космачом ключ к одному из сейфов на том заводе, где работали Полыханова и Зеленская.

На завод отправился Закиров. Начальник отдела, тучный лысеющий мужчина с орденом боевого Красного Знамени на лацкане темно-синего пиджака, после тщательной проверки удостоверения личности вытащил из опечатанного объемистого сейфа связку ключей и положил их на стол перед Закировым.

Следователь вытащил свой ключ и они вдвоем начали сопоставлять его с ключами из связки.

— Максун Назмутдинович, — обратился Закиров к начальнику отдела, — случаи утери ключей у вас были?

Тот молча поднялся, вытащил из сейфа журнал и зачитал:

— «19 октября 1938 года был утерян ключ от сейфа № 27 заместителем начальника цеха Гареевым. Найден в цехе 20 октября, то есть через сутки». — И уже от себя добавил: — Других случаев не было. А сейф тот мы поменяли.

— Почти два года назад, значит... А где этот ключ, он в связке?

Тот быстро нашел нужный ключ. Закиров примерил свой ключ. Не подошел.

Когда Закиров перебирал четвертый десяток ключей, ему показалось, что ключ от сейфа № 19 очень схож сего ключом.

Начальник отдела, до этого спокойно и невозмутимо записывавший номера просмотренных ключей, встал и нервно, с дрожащими пальцами, взял оба ключа. Повертел их в руках и глухо произнес:

— Что-то вроде похожи, но мне просто не верится, чтоб у нас на заводе...

— Где этот сейф?..

— Приписан к сборочному цеху... там, где все чертежи скапливаются... — растерянно пробормотал начальник отдела.

В обеденный перерыв оба направились в сборочный. Там в специальном помещении и находился сейф № 19. В присутствии начальника цеха вскрыли сейф запасным ключом, хранившимся в отделе. Когда же Закиров вставил в замочную скважину «свой» ключ, щелкнул замком и дверца мощного сейфа медленно открылась, у начальника отдела проступили на лбу капельки пота, а начальник цеха на происходившее смотрел как на некое чудо.

Закиров установил: в сборочном цехе работала Роза Полыханова и имела отношение к рабочим чертежам изделий.

Доступ к сейфам имели, кроме начальника цеха, его заместитель и начальники смен. Не было сомнений, что слепок с ключа снял кто-то из работников завода: ключи сдавались под расписку и хранились в специальном опечатанном сейфе. Практически невозможно было постороннему человеку проникнуть в помещение сборочного цеха и тем более воспользоваться ключом. Все это давало Закирову основание полагать: во-первых, слепок с ключа снят человеком, который непосредственно общается с одним из четырех должностных лиц, имеющих доступ к сейфу, и, во-вторых, ключом хотел воспользоваться работник данного цеха либо тот, кто имеет право доступа в цех.

Закирову представили список лиц, которые посещали сборочный цех. Среди них оказалась и подруга Полыхановой — Роза Зеленская. Они учились вместе в средней школе.

Следователь начал проверять ближайшее окружение работников, имеющих доступ к сейфу, при этом стал брать во внимание лишь работников сборочного цеха и тех, кто имел право доступа в цех.

Закиров обратил внимание на заявление гражданка Федорук, адресованное в парторганизацию цеха, с просьбой воздействовать на ее мужа за аморальное поведение в быту: он встречался с Розой Зеленской. Федорук работал начальником смены и имел доступ к сейфу.

Секретарь партбюро пояснил, что заявление имеет, очевидно, под собой почву — Зеленская частенько без всяких поводов забегает в кабинет Федорука.

Докладывая полковнику Нурбанову результаты проведенной проверки, Закиров подчеркнул:

— За Зеленской нужно установить тщательное наблюдение.

Допрос Федорука он считал преждевременным.

Нурбанов, слушая его, раскладывал перед собой, как карты, листки со старыми шифровками. Полковник посмотрел на докладчика.

— Насчет Федорука... считаете — допрос его будет известен тому лицу, кто снял слепки с ключа? — И не давая ответить Закирову: — Да, такая опасность существует...

По всему было видно, что мысли Нурбанова были заняты еще чем-то.

— Товарищ полковник, если Зеленская — та самая Роза, ее не будут хозяева держать без дела...

— И возможно, именно для нее предназначался найденный у Космача ключ, — уточнил полковник.

— Совершенно верно, — согласился Закиров. — Так вот, она будет таскать им информацию, к которой имеет доступ сейчас. Конечно, то, что она может взять у себя, — это крохи в сравнении с информацией, хранящейся в сейфе № 19. Вражеская агентура хотела добыть информацию о новом изделии, как говорится, одним махом. Сейчас главное: передает ли Зеленская информацию? Если да, то кому и как?

Закиров взглянул на Нурбанова — тот отодвинул от себя бумажки, собираясь что-то ему сказать.

— Ильдар Махмудович, вот о чем я сейчас подумал. Не насторожит ли того человека, который ждет ключ, то обстоятельство, что Фролов взят? И не притихнет ли он, пока не прояснятся что к чему?

— Мне кажется, что это может случиться. Но, с другой стороны, это зависит от связующей цепи, которая тянется от Космача до «потребителя» ключа.

— То есть?

— Мы ведь пока не знаем, выходит ли Муратов непосредственно на агента, работающего на заводе, или между ними вертится еще кто-то. Вот этот самый «кто-то» может определять характер деятельности агента — предположим, Розы.

— Вы допускаете, что звеном между Муратовым и, скажем, Розой является Варев?

— Вполне, товарищ полковник.

Нурбанов заметил, что Варев — старый, хитрый лис и, пока не убедится, что агент, орудующий на заводе, на крючке у контрразведки, не будет его убирать. А, следовательно, до этих пор будет черпать от него нужную информацию.

— А какие у него опасения, что на его след напали? — продолжал полковник. — Арест Фролова и даже Муратова, если, конечно, нам удастся его взять, еще не выводит, с его точки зрения, на Розу. Варев полагает, что шифровки для нас — неразгаданные загадки. Значит, о Розе мы ничего не знаем. Так?.. Дальше. Заметьте, Фролов не знает, где притаился Муратов. Когда же Фролов нужен, его тотчас находят. Как видно, связь односторонняя. Убежден: аналогичная связь и между Муратовым и его хозяином. Это, конечно, имеет известный недостаток: затрудняет контакты, но зато уменьшает опасность провала вышестоящих звеньев. Так ли это, узнаем, надеюсь, у Муратова.

Дальнейшие события в Сватовском поселке, однако, произошли не по задуманному сценарию.

На следующий день после ареста Фролова поздно вечером к Топтыгиной постучались. Она открыла дверь — перед ней стоял какой-то мальчишка. Тот попросил вызвать дядю Валю.

— А, ты... Заходи, мальчик... — растерянно произнесла Топтыгина, не зная, как поступить дальше. Но тот сказал, что лучше подождет на улице.

Она скрылась в сенях, пообещав вызвать дядю Валю. Вскоре в дверях появился лейтенант Денисов.

— Что скажешь, мальчик?

— Там, у колодца, — махнул рукой мальчишка, — ждет тебя дядя Марат. Он просил меня передать.

Для оперативников это был неожиданный ход Муратова. Денисов в нерешительности застыл. «Что делать? — пронеслось у него в голове. — Идти — значит обнаружить засаду. Наверняка, он сейчас притаился где-то на полпути к колодцу и ждет. Нет, мне идти нельзя. Надо послать Топтыгину, а нам следом, но чтоб не видел».

Лейтенант придержал мальчонку, понимая, что его втянули в эту опасную игру случайно.

— Сейчас с тобой пойдет тетя. А я не могу — вывихнул ногу, — сказал он и, сильно хромая, ушел в дом.

Топтыгина и мальчишка не торопясь пошли к колодцу. Она должна была сказать Муратову, что Фролов вывихнул ногу.

У колодца никого не было. Женщина, немного подождав, пошла обратно. Когда она прошла второй дом от угла, где находился колодец, кто-то тихонько окликнул ее. Топтыгина остановилась.

Из ворот показался Муратов.

— А где Валерка? — озираясь, спросил тот.

— Он ногу вывихнул, — за нее ответил мальчик.

— А может, он и бороду потерял? — повернулся к нему преступник. — Что молчишь? Дядя был с бородой?

— Темно было... но бороды-то вроде нету...

Муратов резко повернулся к женщине.

— А ты что скажешь? — угрожающе прошипел он, выхватывая из кармана финский нож.

Топтыгина от страха онемела, взгляд ее приковал тускло поблескивавший в темноте нож. Она неопределенно покачала головой и шагнула назад.

Муратов схватил ее за волосы и приставил нож к горлу.

— Шлюха продажная, энкеведистов пригрела?! Ну, говори, обманешь — прирежу... — преступник похабно выругался.

От страха мальчишка сначала попятился, потом бросился бежать к топтыгинскому дому.

— Куда?! — грозно рыкнул Чмо. — А ну, падла, стой!

Из соседнего двора вышел мужчина, прикрыл калитку и спокойно направился по тротуару к ним.

Муратов вытащил пятерню из волос Зинаиды, схватил за руку, приставил нож к боку.

— Пикнешь — убью, — предупредил он.

Со стороны могло показаться, что стоит влюбленная парочка. Дальше произошло все неожиданно.

Мужчина, мгновенно повернувшись, нанес преступнику сильный удар кулаком в голову. Тот стукнулся затылком о дощатые ворота и выронил нож.

Зинаида инстинктивно рванулась и оказалась между преступником и мужчиной. Это не дало возможности мужчине, в котором она узнала Денисова, нанести серию сокрушающих ударов. Муратов опомнился, рванулся к калитке, попытался выхватить из кармана пистолет.

Денисов кинулся к преступнику, перехватил его руку, но в ночной тишине ухнул выстрел: Чмо пытался стрелять, не вынимая оружия из кармана.

В разных концах поселка разом залились собаки, Топтыгина дико закричала.

— Убили-и!.. Ой, убили-и-и!!!

Денисову не удалось обезоружить противника. Когда он прижал преступника к забору и отвел его руку с пистолетом в сторону, из темноты вынырнул Измайлов.

Увидев его, Муратов сообразил: «Засада!» С бешеной силой он подался всем телом к калитке, а локтем левой руки нанес Денисову удар в челюсть. Натиск Денисова ослаб. Высвободив теперь и правую руку, преступник уже намеревался было выстрелить в упор в наседавшего на него второго сотрудника НКВД. Но в последний момент, уже падая, Денисов дотянулся кулаком до его правой руки, и выстрел не причинил вреда Измайлову.

Муратов проскользнул в ворота. Измайлов кинулся на землю, ближе к подворотне, понимая, что Чмо будет сейчас нещадно жарить из пистолета.

Измайлов бросил напряженный взгляд из-под ворот во двор: преступник уже достиг середины двора и, не оборачиваясь, стрелял в ворота. Оперативник понимал, что Чмо сейчас мог уйти или затаиться — поди потом найди его в темноте!

И когда силуэт преступника готов был исчезнуть за углом, Измайлов дважды выстрелил. Фигура дернулась. Сделав несколько неровных шагов, Муратов остановился у самого угла дома, привалился к стене и медленно осел на землю.

Потом Измайлов будет оправдываться, что целился тому в ноги, а попал в позвоночник... Муратова не удалось спасти. И ниточка, которая тянулась к Вареву, оборвалась.

Глава XVI

В 9-00 Эдуард Треньков приехал в больницу, где лежала Метелева. Он намеревался проверить обстоятельства отравления колбасным ядом.

Заведующую отделением он застал за утренним обходом больных. Она пояснила, что была в передаче записка, но ее кто-то затерял. В ней адресатом значилась больная Метелева, а подпись неразборчива. Принес продукты мужчина.

— И поэтому вы подняли хай на всю республику? — с раздражением проговорил Треньков. — Делать вам нечего.

Он подошел к столику, набрал номер телефона квартиры Метелевой.

— Алло! — крикнул он в трубку. — Это кто?.. Надежда Петровна?.. Вот как раз вы-то мне и нужны! — Треньков сел на стол. — Сосед ваш вчера приезжал?.. Да-да, сосед! Говорите громче, не слышно! — гаркнул Эдуард.

— Молодой человек, пожалуйста, потише — здесь больные, — выразила недовольство врач.

— ...Вроде приезжал, говорите?! А почему так считаете? — продолжал кричать Треньков, словно не слышал сделанного ему замечания. — Рюкзак и шляпа в коридоре на вешалке... Понятно... Все ясно... — И он положил трубку.

— Вот видите! — напустился он на завотделением. — Пока вы тут бездельем мучились, приехал ее сосед по квартире. Нетрудно догадаться, кто принес продукты. Вам бы взять трубочку да позвонить. А вы сразу — в колокола. Ну, а колбасный яд — естественное явление, порча продуктов; никто от этого не застрахован...

Треньков, не попрощавшись, ушел.

Через какой-нибудь час он уже докладывал о проведенной проверке по этому факту Нурбанову. Тот, выслушав его, спросил:

— Вы сами-то в квартире у Метелевой сегодня были?

— Ну как же не быть, — соврал Эдуард. — Видел эти вещички геолога.

— А его самого?

— Нет. Но эта бабуся... сестра Метелевой, подтверждает, что тот приехал... и с продуктами... в общем, носился...

— Куда носился? Говорите ясней.

Вошел в комнату Галямов. Присел на стул и мрачно взглянул на Тренькова. Тот почувствовал что-то недоброе.

— Она сказала, то есть сестра Метелевой, что ее сосед — Нигматуллин — ходил с продуктами в больницу.

— Значит, вы этого Нигматуллина совсем не видели?

Треньков, взглянув на Галямова, пожал плечами:

— Но, по-моему, это уже совсем не решающий момент...

Тем временем Галямов раскрыл свою папку, вытащил несколько листочков и положил их на стол перед Нурбановым.

— А вдруг никакого Нигматуллина нет? — выразил сомнение полковник.

— Как это?.. — растерялся Треньков. — Ведь он там прописан и живет.

— Это ясно. Я имею в виду: Нигматуллина, может, сейчас и в городе-то нет. Может, он вообще и не приезжал? Вы не допустили такую возможность?

— Но как же вещи? Они ведь не от сырости взялись...

— Понимаете, — продолжал убеждать его Нурбанов, — их могли просто подбросить. Да-да. Подбросить. Я смотрю, вас ни капельки не настораживают такие факты: проживание какого-то командированного в доме, откуда можно вести наблюдение за квартирой конструктора Ахматова; исчезновение квартиранта, его неожиданная смерть; отравление продуктами, предназначавшимися для Метелевой, у которой проживал этот таинственный квартирант. Разве все это не может настораживать? И разве нельзя усмотреть связь между всем этим? Я почти убежден, лейтенант, что здесь не просто нагромождение случайностей вокруг Метелевой. И очень сожалею, что вы по-настоящему во все детали этих событий не вникли.

Но на этом неприятности у Тренькова не кончились — они, как оказалось, только начинались. Нурбанов, пробежав глазами бумаги, которые принес майор Галямов, незнакомым голосом предложил рассказать о случае, где он, Треньков, при задержании работником милиции лейтенантом Герасимовым опасного преступника по кличка Косолапый был посторонним наблюдателем.

Внутри у Тренькова все оборвалось. Он понял — это конец; за трусость в подобных случаях с треском вышибают из органов НКВД. Трусость и подлость здесь выжигают каленым железом.

Он не помнил, как оправдывался, пытался предъявить происшедшее иначе, изворачивался, юлил. Но это не помогло. Его прижали фактами, и он сдался. А в заключение полковник Нурбанов с волнением сказал:

— У вас, лейтенант, не хватило смелости даже для признания своей ошибки. У вас нет элементарной самокритичности и порядочности человека советского общества.

После этого разговора руководство отдела поставило вопрос об увольнении Тренькова из органов НКВД. Но чья-то рука притормозила выполнение требования отдела. В отделе кадров заявили, дескать, молод, исправится и надо вести с молодежью воспитательную работу.

Полковник Нурбанов, принципиальный и требовательный, настаивал на своем. И чаша весов — оставить или уволить Тренькова — заколебалась.

Тем временем после длительного лечения приступил к работе Александр Жуков. И сам того не зная, он помог перетянуть эту чашу в сторону Нурбанова. Расследуя события, происшедшие вокруг Метелевой Марии Петровны, Жуков установил, что Нигматуллин, сосед ее, не приезжал из командировки и, естественно, передачи Метелевой в больницу не носил. Кто принес продукты, никто не знал. А сестра Метелевой категорически отрицала, что она якобы говорила Тренькову о продуктах, которые носил в больницу Нигматуллин. Она и в глаза не видела в тот день следователя. И Нигматуллина не видела. Ложь Тренькова обнаружилась.

Вскоре приказом наркома он был уволен из органов НКВД.

При очередном допросе Фролова спросили, каким образом он так хорошо ориентировался в квартире Древцова? Тот, криво усмехнувшись, сказал, что при современной оптической аппаратуре вовсе не обязательно бывать в квартире. Это можно компенсировать, без вреда для собственного здоровья, биноклем или трубой. Он без колебаний заявил, что в этом смысле они независимо друг от друга пришли к одному «открытию» с горбоносым стариканом.

— Я рассматривал свою фатерку со двора, вернее, с чердака крыши, а он — квартиру Ахматова — с другой стороны улицы. Так что шейте, начальник, поплотнее шторы, — посоветовал Космач, — и не пренебрегайте техникой безопасности. А то, взгромоздившись на верхние этажи, как петухи на насест, думаете, что там вас не узреют, не положат глаз на ваши шмотки? Ошибаетесь. Такие, как я...

— Такие, как вы, — перебил его Жуков, — у нас единицы. И то, судя по вашей биографии, вы бывший беспризорник. Жертва войн. К тому же вы на определенном этапе жизни не раскинули умом, поддались соблазну легкой наживы. Бежав из детдома, где была и ваша сестра, вы начали промышлять на железной дороге. В конце концов попали сюда. Теперь вас ожидает суровое наказание за тяжкие перед народом преступления.

Фролов безразлично махнул рукой:

— То, что меня шлепнут, я и без тебя знаю. Какая разница: раньше, позже — все равно умирать. А мертвому все равно.

Затем Фролов начал сокрушаться, что вовремя не скрылся.

— Говорил Чмо тогда, когда разыскал меня, что НКВД на хвосте висит, я не поверил. — Он схватился обеими руками за голову. — Мне казалось, что это он с понту, чтобы я кому-то в этом поселке не мозолил глаза или нечаянно не навел ваших охотников на след какого-то зверя.

— Почему вы так подумали? — насторожился полковник Нурбанов.

Фролов поднял голову, прислонился к стенке, произнес с тоской:

— Однажды я случайно увидел Муратова — тот чего-то, как шакал, поджав хвост, шнырял у монастыря, а потом кинулся на кладбище. В тот день он ко мне вообще не приходил. Потом... на следующий день, он мне предлагал стыриться в Светловолжске. Это была не просьба, а скорее требование. Вряд ли он тогда думал обо мне... Тут что-то другое было. Вот тогда я и подумал, что кому-то, видно, мешаю. Это и притупило мою осторожность.

— Не боялись, что Чмо и его хозяин, использовав ваши руки, могли прихлопнуть вас? — спросил Нурбанов.

— Не надо, начальник, не считай меня придурком. Я все-таки этим местом кумекаю. — Фролов постучал пальцем по лбу. — Я знал: им пока без меня, как телеге без колеса, далеко не уехать. А через недельку хотел смотаться отсюда совсем.

Нурбанов вытащил из папки листок и показал его Фролову:

— Эту анонимку с угрозой прислали из Каримова. Вы там были. Ваша рука?

— Чего нет, того нет, гражданин начальник. Лишнего не хочу на себя брать. И вообще не имею моды такие трактаты сочинять.

Когда Фролова уводили, он в дверях остановился и спросил Жукова:

— Где-то я тебя видел, начальник. А вот где — никак не припомню. Сидел вот и гадал.

Ответил Нурбанов:

— Что-то вы забывчивы стали. Вашими стараниями старший лейтенант чуть на тот свет не угодил.

Фролов удивленно уставился на Жукова.

— Не ломайте голову, Фролов, — заметил Жуков. — Вы, видимо, забыли майский вечер, ресторан, проходной двор и... полено.

Преступник сделал жест рукой, означавший: «Не надо — вспомнил».

— Этот эпизод вам тоже вменят в вину, — спокойно пояснил Нурбанов.

Фролов, не сказав ни слова, повернулся и устало шагнул через порог.

Нурбанов тотчас же распорядился, чтобы работающие в Святовском поселке два сотрудника уделили теперь внимание монастырю. В бывшем доме настоятеля монастыря и в монастырских кельях проживало несколько сот человек. В основном это были приезжие, поселившиеся там после гражданской войны.

Потом он заявил, что, поскольку Закиров, кажется, верно угадал, каким образом преступники обнаружили сейф в квартире конструктора Ахматова, подозрительные события в доме, откуда могли наблюдать за квартирой Ахматова, необходимо досконально изучить. Нужно просеять как через решето всех, кто живет и кто жил со второго по четвертый этажи. И, уже обращаясь к своему заместителю майору Галямову, Нурбанов отдал приказ:

— Марс Ахметович, выделите двух-трех человек для этого. Нужно срочно выяснить, что за человек этот геолог Нигматуллин. Проверьте, чем дышал бывший квартирант Метелевой снабженец Постнов. Сплошной туман и с отравлением гражданки Тараткиной продуктами, предназначенными для Метелевой. Словом, дел хоть лопатой разгребай.

Жуков решил сам съездить в Магнитогорск: нужно было разузнать все об умершем Постнове. Туда он намеревался выехать через три дня, а до этого нужно было завершить срочные дела. Сегодня, в субботу, Александр хотел заглянуть в городскую библиотеку, просмотреть литературу о пищевых ядах, в частности, о биологических процессах образования колбасных ядов. Он полагал, что эти сведения могут помочь в какой-то степени понять случай с пищевым отравлением в больнице.

Когда, наконец, вечером он оказался в библиотеке, выяснилось: нужная книга была на руках.

Огорченный и погруженный в размышления, не замечая никого, Жуков направился к выходу. Он не обратил внимания на белокурую девушку, которая, кажется, поздоровалась с ним и остановилась, очевидно, в надежде, что и он остановится.

— Извините, пожалуйста... — донеслось до него сзади.

Александр медленно обернулся.

— Извините еще раз... — пролепетала блондинка. — Я, кажется, не ошибаюсь... ведь это вы были тогда... на лыжах?

И оттого, что на сумрачном лице молодого человека появилась улыбка, сомнение ее исчезло.

— Я тогда не сумела вас поблагодарить за помощь... Я очень вам признательна...

Он уже не вникал в ее слова, а тонул в ее больших голубых глазах, обрамленных длинными темными ресницами, которые излучали проникающее в душу тепло.

Когда она кончила говорить, Александр не нашелся, что ей сказать.

— А катаетесь вы на лыжах великолепно. Я всегда мечтала научиться, но, видимо, бестолковая...

Девушка сказала, что ей частенько приходится бывать в библиотеке и она предпочитает ходить по субботам...

«Приду тоже как-нибудь в субботу», — решил Жуков и посмотрел на часы.

— Я вас задерживаю, да? О, извините...

— Ничего, ничего, — махнул рукой он. — Всего вам доброго. — И Жуков решительно направился к выходу.

В воскресенье Жуков и Закиров решили отдохнуть за городом.

— Ты бы пригласил Элеонору, — предложил Александр другу. — Подходящий случай...

Ильдар позвонил ей.

— Это Эдик? — спросил женский голос на другом конце провода.

Ильдар насторожился. Пауза. Он понял — ответила ему Элина сестра.

— Позовите, пожалуйста, Элю.

Трубка замолчала.

— Да, Эдуард, я слушаю, — донесся ласковый голом Эли.

Поначалу Ильдар хотел было повесить трубку, но том передумал.

— Добрый день, Эля, — глухо отозвался Закиров.

Молчание.

— А-а, это ты. Ильдар! — как-то растерянно проговорила она. — Как твои дела?

Он ответил неопределенно и тут же предложил съездить за город.

Она отказалась, сославшись на чрезмерную занятость.

Закиров медленно положил трубку. В голове закружился вопрос: «Кто такой Эдик?» Где-то в закоулках мозга мелькнула, как искра, мысль: «А может, это Треньков?» Но тут же она и погасла: «Этого не может быть. Разве она будет с таким охламоном общаться? Исключается».

На душе было противно — словно червь, шевелилась тревога. Ноги подкашивались, как после изнурительной болезни. Ехать за город расхотелось. Он повернулся и посмотрел на Александра.

— Кажется, терплю крушение. Какой-то Эдуард появился...

— А может, у нее просто какие-то деловые, или, как их называют, служебные отношения?

Ильдар пожал плечами.

— Скорее всего, деловые, — пытался успокоить его Александр. — Эля девушка серьезная.

Они поехали на Лебяжье озеро около полудни. Солнце, казалось, стояло без движения и старалось за один день отдать все свое накопленное за год тепло. От жары не спасало и легкое дуновение ветерка.

Загорали молча.

Наконец Закиров нарушил молчание:

— Саш, как ты думаешь, любовь — это психическая болезнь?

Тот немного помолчал и, не поворачивая головы, сказал:

— Глядя на тебя — определенно. Правда, эта болезнь действует больше на твое физическое состояние — становишься тряпкой. Ну, а вообще, — добавил он, поворачиваясь к нему, — неразделенная любовь — это, несомненно, тяжкое страдание: человек мучается, не спит, проклинает себя и другого, плачет, ненавидит и ничего не может сделать. И так каждый день. А сказанное, между прочим, из области психики. Как, не возражаешь?

— Н-да... Нарисовал ты мне, однако ж, радужную перспективу...

— Все будет у тебя нормально, старина, — сказал Александр без особой уверенности. — Успокойся. Возьми, наконец, себя в руки, — решительно велел он своему приятелю и улегся на спину, закрыв глаза.

Домой отправились вечером.

Глава XVII

В понедельник Закирова и Жукова ждали две новости. Была перехвачена шифровка. Зачитал ее сам Нурбанов.

Мефодию.

Переданные сведения разрознены, и нельзя определить технические данные изделия. Активизируйте Розу. После создания букета роз Космача убрать. Рация выслана. Связь прежняя.

Штольц.

— Принимают обычным радиоприемником. Работают на коротких волнах в диапазоне 41 метр, — пояснил полковник. — А обратная связь здешней агентуры известна вам по предыдущей шифровке. Вот так-то. Мы с вами, пока что, выполняем роль статистов.

Нурбанов нервно заходил по комнате.

— Космачу мы показали эту бумажку, — он еще раз взглянул на радиограмму. — Она ему не понравилась. — Полковник устало улыбнулся. — Точнее, его прежние друзья. И он выдал на-гора одну любопытную деталь. Вернее, две. Во-первых, он скрыл, что его уговаривали воздействовать на свою сестру, дабы она начала взаимовыгодный обмен: информация — деньги. Он пообещал. Именно на это обстоятельство он и надеялся, что его пока не уберут. А отсюда следует: Роза, о которой упоминалось в ранее перехваченной шифровке, это не его сестра. А другая. Это подтверждается и текстом радиограммы, а именно словами: «После создания букета роз». Значит, привлекая вторую Розу, они рассчитывали составить своеобразный букет. Тогда Космач становится ненужным. К его сестре уже будет проторена дорожка.

Полковник внимательно взглянул на присутствующих.

— Ну, и вторая деталь: Космач сказал, что смастерил два ключа. Первый он передал за два дня до нашего к нему визита.

Закиров удивленно посмотрел на своего начальника.

— Преступник, как оказалось, обладает незаурядной памятью: он в деталях изобразил на бумаге изготовленный им ключ. Потом ему предъявили связку ключей — те самые, которые старший лейтенант Закиров уже держал в руках, будучи на заводе. И Фролов, представьте себе, и тут же отыскал тот ключ, копию которого он изготовил для Муратова. Чтобы убедиться, не ошибается ли он, поставили ключ и эскиз, нарисованный им, — совпадение полное.

— И от какого же сейфа оказался этот ключ? — не выдержал Закиров.

Полковник сказал, что это ключ от одного из сейфов конструкторского бюро, где работает Роза Зеленская.

И, уже обращаясь к Закирову и Жукову, сказал шутливо:

— Вот, товарищи, я вам доложил, какую мы работу выполнили за воскресенье, пока вы изволили сладко почивать да телеса на солнышке греть. Мы вас хотели вызвать, а вы — как ветер в мае...

Жуков поставил Нурбанова в известность, что сегодня выходит из больницы Метелева. До выяснения всей ситуации он предлагал кого-то поселить в ее квартире.

Полковник, немного подумав, ответил:

— Не нравится мне вся эта история. Пожалуй, вы правы — надо поставить охрану. Правда, с людьми очень трудно: разрываемся на части. — Но тут же отдал необходимые распоряжения.

Жуков в тот день занялся жильцами дома, где проживала Метелева. Начал с ее допроса, но ничего нового не установил. Вернулся к себе в отдел в конце рабочего дня: нужно было получить командировочные документы — завтра, во вторник, выезжал в Магнитогорск.

Поглощенный своими бумагами, Жуков на стук в дверь привычно, не поднимая головы, подал голос:

— Да-да. Входите.

— Можно? — послышался знакомый женский голос. — Вы не скажете, где сейчас капи...

Жуков поднял голову и замер от удивления. А заглянувшая девушка осеклась и замолчала.

— Вы?! — удивилась она. — Как вы здесь оказались?.. Разве вы?..

Александр опомнился:

— Пожалуйста, проходите, присаживайтесь.

— Спасибо, — ответила девушка. — Но мне нужен капитан Назмутдинов. Кабинет его закрыт, а мне сказали, что он где-то здесь...

— Вы подождите... он придет...

Незнакомка присела.

— Странно как-то все... — сказала она, о чем-то думая.

Александр смотрел на нее и как-то по-детски улыбался.

Она повернула лицо к раскрытому окну, к которому тянулись чуть тронутые пылью ветки ясеня.

— Значит, вы здесь работаете?.. Следователем?..

Александр утвердительно кивнул головой.

— А я судмедэксперт. Вот принесла свое заключение капитану Назмутдинову. — Она кокетливо повернулась к нему. — А ваша фамилия, товарищ Жуков, между прочим, мне известна.

— Вот как? Не знал... Откуда ж?

— А разве вы не получали судебно-медицинских заключений, которые проводила Галахова Галина Ивановна?

— Ах, да!.. А разве вы и есть та самая Галахова?

— Та самая! — улыбнулась очаровательная блондинка.

— А меня зовут Александр. Ну, а все остальное знаете.

— Не знаю, таинственный молодой человек. Встречаемся с вами в третий раз, а вот знаю только, что вы следователь Александр Жуков. И все.

Жуков смотрел в ее красивые голубые глаза и не мог оторваться. На ее щеках неожиданно выступил румянец. И Галина заторопилась:

— Наверное, уже Назмутдинов пришел? — Она поднялась и в нерешительности остановилась. — А вы, Александр, смелый человек и с достоинством. Такие... — Она хотела сказать: «нравятся женщинам», но вместо этого выдавила из себя: — Такие запоминаются...

— Куда же вы? — подался вперед Жуков. — Пожалуйста, я очень вас прошу, еще минуточку побудьте здесь, — прорвало его. И, видя, что девушка заколебалась, добавил: — Ну, пожалуйста. Я... мне хочется с вами поговорить...

— Что вы обо мне подумаете? Ведь я к вам ворвалась... Можно подумать все что угодно.

Он подошел к ней и тихо спросил:

— Вы сейчас не спешите?.. Вернее, когда закончите здесь дела?..

— Нет, не спешу.

— Позвольте, я вас подожду на улице, у входа? Я провожу вас.

Девушка пожала плечами и вышла. Из коридора донесся звук закрываемой двери. «Назмутдинов пришел», — отметил про себя Александр и поспешно начал собираться. Позвонил Закирову, но того не было на месте.

Ему не пришлось ее ждать долго. Она осторожно прикрыла за собой дверь и легко спорхнула с лестницы. Чувствовалось: настроение у нее было приподнятое.

— И куда же мы идем? — непринужденно поинтересовалась она.

— Пойдемте на Волгу, — предложил Александр. — Люблю смотреть на пароходы и баржи.

— Надо же, какое совпадение! — она взглянула на него, точно видела первый раз. — Я тоже к этому занятию неравнодушна. Во время летних сессий в институте бегала учить на бережок...

— А вы, Галя, здесь учились?

Она покачала головой:

— В Ярославле.

— То-то я вас раньше не видал, — улыбнулся Александр. — Иначе бы уже давно был с вами знаком. Непременно встретились бы на берегу Волги.

Незаметно для себя они добрались до волжских причалов и присели на скамеечку в тенистой аллее.

Было тепло и безветренно. Красноватое солнце, словно перегревшееся и уставшее от дневной работы, клонилось к горизонту. Окна стоявших на причале пароходов, отражая солнечные лучи, горели ярко-оранжевыми фонарями.

— Я вот, когда смотрю на пароходы, — задумчиво начала Галина, — всегда думаю: каких только людей не перевозили эти трудяги за свой долгий век! Какие только города не повидали! И все берега — их изгибы и крутизна — им, наверное, хорошо знакомы на всем протяжении великой реки. А ведь берега после весенних половодий и паводков очень изменяются: вода подмывает и проглатывает их растительность. Нависающие над рекой леса безропотно платят частицей своей жизни установленную суровой природой дань: отдают реке сосны, ели, березы, кустарники... Деревья, которые лес отдает в жертву, тихо умирают, без обиды — воспринимают гибель как должное, как рок судьбы. И перед тем, как умереть, высохнуть навсегда, они кланяются реке и просят, чтобы вода приняла их ставшие почти бесчувственными тела, чтобы в воде еще немножко продлить свою жизнь. И все это, наверное, видят пароходы. И этот пароход «Писемский», — она кивнула на стоявшее у причала судно, — тоже на своем веку немало повидал. — Она посмотрела на внимательно слушавшего Александра: — Правда?

Он улыбнулся:

— Правда.

— Я что-нибудь не то говорю? — засомневалась она, глядя ему в глаза.

— Да нет. Наоборот. Очень интересно. Мне даже показалось, что вы и стихи пишете.

— В юности кто не пишет? — уклонилась она от ответа.

Помолчали.

— А у меня ассоциации, когда я вижу деревья на косогорах, немножко иные. В молодости...

Он не заметил, как его собеседница улыбнулась.

— ...мне казалось, что эти деревья ночью бегали к воде, чтобы поблаженствовать, но слишком увлеклись и не заметили, как пришел рассвет. Выскочили из воды и замерли тут же, у берега, чтобы никто не заметил их ночных шалостей.

— Простите, а сколько вам лет, раз о молодости вы говорите, как о далеком прошлом?

— Прожил больше четверти века.

— Подумать только! — покачивая головой, усмехнулась девушка. — Предпенсионный возраст.

— А что? Как только человек начал работать, он уже в предпенсионном возрасте! — весело подхватил Александр. — Другое дело: сколько лет заключено в этом «пред».

— А мне двадцать три, — сказала она просто. — Раньше казалось, что это очень много.

— Верно-верно! — поддержал ее Александр. — Когда мне было семнадцать, то двадцатипятилетние казались взрослыми мужчинами. А тридцатилетние вроде как уж доживали век. Теперь вот двадцать шесть, а кажется: только что начал жить и все впереди. А что изменится через четыре года? Ничего. То же самое и через десять лет. Короче говоря, с возрастом свой возраст молодеет. Такова человеческая психология.

Скованность прошла, заговорили о театре и кино. Потом спорили о роли женщины и мужчины в обществе. Свое суждение о роли мужчины в обществе Жуков свел к его долгу перед государством и семьей.

— Есть у меня друг детства, — сказал он, — Закиров Ильдар. Так вот, мы как-то с ним тоже дискутировали на этот счет. В конце концов мы пришли к одному знаменателю.

— Это очень интересно! — весело произнесла Галина, повернувшись к нему вполоборота. — Так что же в ней, в этой формуле, значится?

Александр устремил взгляд куда-то вдаль, насупил брови и сказал:

— Только прошу вас не смеяться, ладно?

— Нет-нет. Зачем же?

— Мужчина рождается в долгах: два из которых вечны — перед отчизной и матерью. И только смерть снимает их с мужчин. Два других долга — продлить свой род и достичь в труде успехов — мужчины погашать должны всегда.

Жуков посмотрел на нее, она сидела с серьезным видом. И он с веселыми нотками в голосе продолжил:

— Ну, два последних долга — это кому как повезет... — И выразительно посмотрел на девушку. — Я имею в виду продолжение рода...

— Почему ж, это мужчине сделать намного легче, чем женщине.

— Не знаю... жениться по любви — трудная штука... Мужчина ведь тоже не жердь с глазами... А с возрастом и у него избираемость уменьшается по геометрической прогрессии... Чем выше интеллект, тем труднее жениться, и наоборот.

— Вы хотите сказать, что вам очень трудно жениться? — Галина лукаво посмотрела на него.

Александр понял ее подковырку и с оживлением в голосе произнес:

— Я вовсе, Галя, не хочу сказать, что я страдаю от интеллектуального избытка. И не напрашиваюсь на комплимент, не хочу себя расхваливать...

— Любят, любят мужчины похвастаться — хлебом их не корми! — подзадоривала она. — Понимают они, что женщина многое может простить мужчине, только не тупость.

Жуков не стал оправдываться и постарался перевести разговор в прежнее русло:

— Я ведь говорил о семье и о любви...

Пароход «Писемский» тем временем начал отшвартовываться от пристани, послышался скрежет, тяжелое шлепанье колес, напутственные крики провожавших. На мачте зажегся огонек. Отплыв от берега, пароход дал короткий густой прощальный гудок.

Галина задумчиво сказала:

— Счастливые. Едут отдыхать куда-то. — Она вздохнула. — Так вы, Александр, говорили что-то о любви...

Он промолчал. Казалось, все его внимание было занято пароходом, который оставлял за собой расходящиеся волны.

— Говорить о любви нелегко... — замялся он. — Особенно с вами...

— Это почему же? — усмехнулась она. — Вы думаете, я не в состоянии понять?

«Что это: приглашение к откровенному разговору или она просто смеется? Нужно, пожалуй, не торопиться, а то попадешь еще впросак. Кавалерийская атака здесь не годится», — сказал он себе и неожиданно взял ее руку. Рука была прохладная.

— Вы не замерзли? — Он, словно проснувшись, огляделся по сторонам и посмотрел на небо.

— Нет, — тихо ответила девушка.

Солнце уже село. Наступали сумерки. От воды веяло прохладой. Он снял пиджак и, несмотря на протест Галины, накинул ей на плечи.

— Признаюсь вам, я еще никого не любил и силу, степень воздействия любви на человека знаю, в основном, по книгам.

— Неужели? — с любопытством взглянула она на него. — А вы вполне сгодились бы на роль искусителя: в вас много достоинств. — Она мягко улыбнулась. — А вообще, — начала Галина серьезно, — свои чувства к мужчине я соизмеряю так: мысленно прикидываю, хотела бы закрыть его телом от пули или нет. — Она бросила на него короткий взгляд и задумчиво добавила: — Тогда уж знаешь, любишь или нет.

Александр улыбнулся и, посматривая на девушку, проговорил:

— Однако ж суровым испытаниям вы себя подвергаете! И часто вы себя ставили под пули?

Она не обиделась и в тон ему шутливо произнесла:

— Был такой случай, да все прошло...

«Она свободна!» Дыхание сдавило. Кровь прилила к голове. Он выпалил:

— А я вот сейчас бы за вас встал к стенке!

— Это вы серьезно? — привстала девушка.

— Правда-правда! — проникновенно проговорил он.

— Как же так? Мы ведь по существу встречаемся первый раз.

Он отрицательно покачал головой:

— Третий. Тогда, при первой встрече, — хрипло заговорил Александр, — вы поразили меня. С тех пор я не могу вас забыть.

— А может, вам кажется? Я ведь обыкновенная.

— Нет. Вы для меня не обыкновенная. Мне даже не верится, Галя, что вы сейчас со мной. Это, наверное, прекрасный сон. Я и мечтать об этом не мог. Не мог, слышите, Галя, милая! — Он прижал ее к груди.

На темном небе крупными светлячками высыпали звезды. Но луна запаздывала, затерялась где-то в тучах, медленно наплывавших с левой стороны неба. Подул слабый ветерок — донесся запах воды.

— Ой! — слабо воскликнула Галина, — уже ночь. Надо идти.

Они встали.

Так прошел понедельник — день тяжелый, но столь счастливый для Александра Жукова.

Наступил вторник. Жуков уезжал в командировку. Поезд уходил в семь утра, но Галина Галахова пришла провожать. Когда объявили, что поезд отправляется, он привлек ее к себе и крепко поцеловал.

— Я люблю вас, Галя! — с дрожью в голосе сказал Александр.

— Идите, Саша, идите. Уже пора. Я буду ждать вас, — проговорила она проникающей в сердце скороговоркой.

Он долго стоял у раскрытого окна и смотрел, пока она не слилась с разноцветной толпой и не скрылись из виду привокзальные строения. А губы шептали слова любимого поэта:

А я не все тебе сказал,

А я не так с тобой простился.

Не так. Не то. Я был не тот,

Не так я губ твоих коснулся.

И я б назад еще вернулся,

Но поезд движется вперед.

Глава XVIII

Воскресный июльский день для лейтенанта Матыгулина оказался обычным рабочим — дежурил на улице Чехова у дома, где проживала чертежница конструкторского бюро завода Роза Зеленская.

Страстная охотница до больших и малых «сабантуев», она вдруг охладела к ним, повела размеренный образ жизни: работа — дом — работа. Контрразведчикам было не ясно, чем вызвана такая перемена. Может, ее поведением кто-то руководит? Если бы за ее спиной стоял Варев, он действовал бы осмотрительней. Это очень опытный агент. Кто же тогда? И стоит ли вообще? Может быть, Зеленская здесь ни при чём?

Ответ на эти вопросы должно было дать наблюдение. И вот теперь Тагир Матыгулин парился в засаде. Правда, его спасали деревья школьного сада: оттуда, через щель в заборе, присматривал он за подъездом дома. Высокая пахучая трава скрывала его от любопытных глаз. Надсадно гудели пчелы — недалеко виднелся улей школьных юннатов. Стрекотали кузнечики. Лейтенант, лениво отмахиваясь от надоедливых мух, беспокойно посматривал на темный квадрат двери — там в любое время могла появиться Зеленская.

Она появилась около 17-00. Быстро, не глядя по сторонам, направилась в сторону рынка. Села в трамвай и, доехав до центра, вошла в ресторан.

«Вот те на! — усмехнулся Матыгулин. — Пост у ней, однако, недолго длился». Минут через пять, примкнув к веселой ватаге, появился в зале и он.

Зеленская сидела в самом углу спиной к входу. Лейтенант осмотрелся. Народу было еще немного. Косые лучи солнца, легко проникая через тюлевые занавески, неприятно слепили глаза. Дежурный по залу аккуратно зашторил окна, и сразу же в помещении наступил вечер. Зажглись неяркие светильники. Стала лучше восприниматься скрипка, исполнявшая «Цыганские напевы» Сарасате.

Матыгулин не видел лица Зеленской. «Неужели пришла просто отдохнуть? А может, это отвлекающий ход?» — гадал он.

Он сидел и медленно жевал бутерброд. «А что, если...». — Лейтенант поспешно встал. Расплатился с официантом и зашагал к выходу. Позвонил в отдел, сообщил, где находится Роза, попросил прислать кого-нибудь вместо себя. Сказал, что много народу, и все он объяснит потом.

Лейтенант побежал назад, к трамваю. Через четверть часа был у знакомого дома на Чехова, вошел в подъезд. Медленно поднимаясь, осматривал подъезд и лестницу, прикидывая, где можно спрятать вещь, размером со швейную катушку. Причем так спрятать, чтобы никто об этой тайнике не мог догадаться, но вместе с тем легко было бы изъять спрятанную вещь.

Тагир поднялся до пятого этажа, хотя Роза жила на втором, но ничего подозрительного не заметил.

Снизу послышались неторопливые шаги. Матыгулин решил еще разок обследовать лестницу, но при постороннем этого не хотел делать и стал ждать, пока человек пройдет.

Внизу, по всему чувствовалось, не спешили. Лейтенант посмотрел в лестничный проем, то был почтальон, разносил вечернюю почту. Старик часто останавливался, переводил дыхание и, посматривая наверх, двигался дальше.

«Ни к чему лишний раз мозолить глаза», — решил Матыгулин и отошел к стене.

Почтальон допыхтел до четвертого этажа и повернул назад.

«Чего это он?», — не понял лейтенант, на всякий случай решив присмотреть за стариком.

Тагир снова глянул вниз. Старик, не останавливаясь, спускался по лестнице. Осторожно ступая, лейтенант двинулся следом, не выпуская его из виду. На третьем этаже почтальон бросил в почтовый ящик, прикрепленный к двери, письмо и, не оглядываясь, начал спускаться дальше. «Видимо, действительно лишний этаж прихватил», — подумал Матыгулин, уже по инерции двигаясь за стариком.

Но вот почтальон остановился у квартиры Зеленской, не торопясь, достал открытку, посмотрел по сторонам, потом левой рукой быстро вытащил из бокового кармана тонкую металлическую линейку и сунул ее между дверью и почтовым ящиком. Оттуда вылез наполовину конверт. Почтальон с быстротой фокусника спрятал линейку, бросил свою открытку в почтовый ящик, сунул коричневый конверт в сумку, зыркнул вниз-вверх глазами — контрразведчик успел отпрянуть к стене — и зашлепал по каменным ступенькам вниз.

«Вот, товарищ лейтенант, и разгадка! — с удивлением сказал себе Тагир, на мгновение оторопев. — А конверт-то под цвет двери. Старик, выходит, проверял, а вовсе не по ошибке заполз на этаж выше», — мелькали у него обрывки мыслей.

Велико было желание догнать почтальона, отобрать коричневый конверт, а самого арестовать. Но он понимал — этого нельзя делать: снова оборвется конец нитки, с таким трудом найденный в этом проклятом запутанном клубке.

Почтальон направился к соседнему дому. Не выпуская его из виду, Матыгулин зашел в телефонную будку и, пока старик разносил почту в соседнем доме, доложил дежурному офицеру ситуацию.

Уже через час кое-что прояснилось. Не далее, как три недели назад почтальон Шугаев уволился из ЖЭКа № 14, где работал дворником. К участку его уборки относился и двор дома, где проживал конструктор Ахматов.

«Так вот где собака зарыта! — сделал открытие майор Галямов, приехавший в почтовое отделение, чтобы познакомиться с личным делом новоиспеченного почтальона. — Дворник — фигура неприметная, потому были уверены: интересоваться очень-то им не будем. А ведь он, именно он, сообщил о том, где находятся члены семьи конструктора Ахматова. Иначе Варев с Космачом так шустро не смогли бы орудовать, — размышлял майор, читая автобиографию почтальона Шугаева Шавката. — Потом решили перебросить его сюда, пользуясь нехваткой почтальонов. Все верно».

А еще через час телеграф отстучал запрос на Шугаева.

Весьма срочно.

Начальнику НКВД г. Оренбурга.

Прошу Вас сообщить данные о Шугаеве Шавкате, уроженце Г. Оренбурга, 1881 года рождения, работавшего с 1902 года по 1916 год путевым обходчиком на железнодорожной станции Оренбурга.

Нарком НКВД З. Рахматуллин

...В конструкторском отделе предприятия царила непривычная тишина — был выходной день. Но время от времени тишину большой светлой комнаты прерывало хлопанье ящиков, шаги, шелест бумаги. Закиров со своими помощниками осматривал рабочие места чертежницы Зеленской и одного из сотрудников конструкторского бюро инженера Чревова. Работали молча.

Закиров выехал на завод, как только контрразведчики вышли на связника Зеленской. На работу вызвали начальники конструкторского бюро, секретаря партбюро и начальника отдела.

Начальник КБ Шугуров, сухощавый моложавый мужчина, сумрачно и непонимающе смотрел на происходящее. Он никак не мог поверить, что Зеленская подозревается в самом страшном, на что способен человек, — шпионаже, измене Родине. Шугуров, конечно же, читал в книгах о таких людях, но они ничем не напоминали безобидную на вид сотрудницу, которая работала рядом в течение нескольких лет.

Шугуров рассказал, когда поинтересовались, с кем Зеленская дружит, о странной общности интересов Розы и инженера Чревова Валентина, человека болезненно мнительного, неуживчивого в коллективе. Эту дружбу начали замечать с весны.

— Инженеру Чревову поручались сложные производственные задания, и он знает очень многое. Как источник информации — ценный кадр, — заключил Шугуров.

Закиров вытащил из ящика стола общую тетрадь, на обложке которой было написано: «Дневник Валентина Чревова за 1940 год».

Закиров полистал странички и нахмурил брови: автор ежедневно писал плаксивым тоном, что некоторые личности откровенно хотят его покусать и что терпение его вот-вот лопнет — он начнет огрызаться.

Шестнадцатое апреля.

Душа моя уже кричит: «Караул! Помоги, Яков Михайлович, заклевали! Шушера заклевала. Тут, в КБ, сгруппировались и распоясались завистники, бездельники, интриганы-наушники, склочники-анонимщики и прочая сволота. Видимо, надо организовать свою команду и сделать все, чтобы насолить этим людишкам. Посоветуй, Яков Михайлович, как быть».

Семнадцатое апрели.

Отослал письмо Якову Михайловичу. В письме развил вчерашние мысли из дневника. На душе просветлело.

Все внимательно смотрели на следователи и ждали, что же еще он огласит из дневника.

Закиров перевернул страничку, пробежал по ней взглядом и продолжил чтение:

Двадцать третье апреля.

Получил письмо от Якова Михайловича. Он написал мне: «Дурак ты, Валька! Два года просидел в КБ и не разнюхал атмосферу в коллективе. Ты должен был, словно опытный синоптик перед ураганом, определить, откуда и куда дует ветер, чтобы не оказаться на его пути и при необходимости с быстротой и проворностью таракана юркнуть в ближайшую щель. И сидя там, нужно шевелить сначала только усами и то лишь в такт общего хора коллектива, а точнее, заправляющей там группировки. А если не успеешь разнюхать климат в коллективе в первые же недели и не успеешь сориентироваться, — наделаешь опрометчивых шагов. А потом потребуются годы, чтобы вписаться в этот коллектив. Для некоторых, вроде тебя, не хватит и их. Каждый будет норовить вытереть о тебя ноги, как о половик. Уметь построить нужные взаимоотношения в коллективе — целая наука, Ты, как видно, в ней ни бельмеса не соображаешь. Запомни: ориентироваться в сложном коллективе не легче, чем в тайге. Опирайся на женщин — часто они являются пружинами всего интеллектуально-производственного механизма — и умей быть полезным. Гонор выбрось в помойное ведро». Пожалуй, восприму совет родственничка — деваться некуда. Навострю-ка я свои лыжи на Розу Зеленскую. С ее помощью можно будет кой-кому дать по мозгам, а некоторых растопят ее лучистые глаза. Через это и мне полегчает.

Закиров положил на стол дневник Чревова и задумчиво произнес:

— Вот, кажется, и разгадка этой дружбы. Только неизвестна пока цена ее.

— Вы считаете, что благосклонность Зеленской этот прохиндей завоевал своей осведомленностью о наших разработках в КБ? — спросил Шугуров.

— Вполне возможно. Чтобы кому-то насолить, Чревов передавал, видимо, соответствующую информацию Зеленской. Ведь он ослеплен в своей обиде на коллектив.

— Вот мерзавец! — не выдержал Шугуров. — Как ведь клевещет на коллектив!

— А мы-то с ним возились сколько! — подхватил секретарь партбюро Смирнов. — Воспитывали, уговаривали, путевочку в санаторий лечить нервную систему... А он нам за все хорошее чем отплатил?! Ну и ну... — покачал он головой.

С завода Закиров ушел, когда солнце клонилось к горизонту. Длинные тени, падавшие от строений и деревьев, уже предвещали близкие сумерки. Низко над землей метались с щебетанием ласточки.

«Домой чего-то неохота, — подумал Закиров. — Надо поговорить с Элей». Позвонить или поехать прямо к ней? Решил ехать. Будь что будет.

Когда громыхающий, запыленный трамвай остановился недалеко от Элиного дома, Закиров заколебался: сойти или нет? И тут он увидел на остановке Элеонору. Ильдар заспешил к выходу.

Она удивилась, увидев его. Ильдару показалось, что она как-то даже растерялась.

Они поздоровались.

— Какими судьбами в наши края? — поинтересовалась Бабанина. — Надеюсь, не служба?..

— Да нет, не служба... — неторопливо ответил он, не решаясь сказать, что ехал к ней.

И вдруг она спросила:

— Скажи, как ты относишься к Эдуарду?

— К Тренькову, что ли?

— Да, к нему.

Он пожал плечами, а про себя подумал: «Причем тут Треньков?.. Так, значит, это он названивает ей...» — похолодело у него внутри.

— Правда, ведь, он необычный? — спросила Элеонора.

Ильдар ничего не ответил, только бездумно кивнул головой.

— На нем, говорят, весь отдел держится?

Он все понял. И то, кого она здесь ждет. Но ему не хотелось верить.

— Уже не держится, — еле разжал он губы. — Он больше не работает у нас.

— Как не работает? — удивилась Элеонора. И уже с беспокойством: — Его ранили? Убили? Ты об этом приехал мне сказать?

— Жив-здоров он. Треньков сам, надеюсь, все расскажет тебе.

Вдали послышался шум — приближался трамвай. Бабанина взглянула в ту сторону и нервно заговорила:

— Понимаешь, Ильдар. Я любила одного человека. И эти чувства еще крепко сидят во мне. Чтобы забыть все, что было, нужно время или необходим другой необычный человек. Я не знаю, каким он должен быть. Но, видимо, умным, красивым. Чтобы он смог заполнить образовавшуюся пустоту, чтобы я испытала... чтобы ко мне снова пришло счастье...

Она не успела договорить — последние слова утонули в скрежете тормозов трамвая.

Закиров выжидательно смотрел на нее.

— И вот встретился Эдуард. Мне показалось — это он. Мне хочется верить в это! Ты понимаешь?! И не обижайся на меня. В общем, извини... — Она виновато улыбнулась. — А знаешь, от тебя без ума моя подруга Фарида...

Кто-то грубо подтолкнул в спину, над ухом раздался громкий голос Тренькова:

— Кончилось твое время, Закиров! Гуляй давай, гуляй! — подвинул его плечом Треньков, стараясь встать между ними.

Он повернулся к Ильдару и дохнул на него спиртным перегаром:

— Слушай, не путайся больше под ногами у нас...

— Ну зачем же так, Эдуард? — слабо запротестовала Эля.

При виде наглого, самодовольного Тренькова Закирову нестерпимо захотелось ударить его. Но усилием воли он подавил это желание.

Треньков тут же попытался все свести к грубой шутке:

— Во, народ пошел горячий! Плюнь в морду — шипит. А где выдержанность, товарищ коллега?!

— Бывший коллега! — отрезал Ильдар.

Треньков замялся, но тут же попытался перевести разговор на другое:

— Тебя твои дети ждут, а ты тут прохлаждаешься. — И повернулся к Эле, чтобы уйти.

— Они не мои. Они подшефные. Сейчас они на каникулах. А вот твой сын — это уж наверняка — ждет тебя дома.

Треньков на миг замер, медленно повернулся к Закирову с перекошенным от злобы лицом и чуть слышно процедил сквозь зубы:

— Скотина!

— Твое счастье, что мы здесь не одни, — ответил Закиров, еле сдерживая нахлынувшую ярость. А где-то в глубине сознания пронеслось: «Значит, скрывал, что женат, и я оказался чем-то вроде ябедника. Ну и черт с ним! Я же люблю Элю, и судьба ее мне небезразлична».

Видя, что мужчины готовы сцепиться, обескураженная Элеонора шагнула к ним:

— Вы что?! С ума сошли?! — Повернувшись к Тренькову, она спросила сдавленным упавшим голосом: — Значит, вы, Эдуард, женаты? И у вас ребенок?..

— Но... я... мы... сейчас в суде бракоразводный процесс начинаем... — не нашел ничего другого сказать Треньков.

— Зачем же нужно было лгать?! — Эля закрыла лицо руками. — Господи! Какая грязь! — И она пошла прочь.

Эдуард бросился за ней:

— Эля! Я объясню вам! Вы все поймете! Вы мне очень дороги. Я до вас никогда никого...

Она замедлила шаг и бросила:

— Оставьте меня! Я не желаю вас больше знать!

Ильдар смотрел ей вслед, и ему не верилось, что все, о чем мечтал многие годы, рухнуло так неожиданно. Он понимал: она уходит навсегда не только от Эдуарда, но и от него...

Глава XIX

С тех пор, как Мария Петровна Метелева выписалась из больницы, у нее поселился другой квартирант — лейтенант Измайлов. Обосновался он в той самой комнате, где до недавнего времени проживал скоропостижно умерший снабженец. Мария Петровна тепло вспоминала о нем. Говорила, что с хорошими людьми эдак чаще всего случается.

Хозяйка редко выходила из своей комнаты, на улице почти не бывала: чувствовала себя еще плохо. За больной ухаживала ее сестра.

В последнее время Марию Петровну начала беспокоить бессонница. Сегодня с необычайной силой нахлынули воспоминания о погибшем сыне. Горестные думы так поглотили старушку, что она не слышала, как выходил в коридор из соседней комнаты Измайлов, чтобы проверить дверные запоры, его приглушенного покашливания. Не слышала, как хлопотала на кухне ее сестра.

Наконец все угомонились. В коридоре поселилась вкрадчивая тишина.

За стеной, у соседа, часы пробили два ночи. Мария Петровна закрыла глаза, но сон не шел. Правда, настольную лампу она не выключила. В комнате царил полумрак. Она спала при свете. Сон, в конце концов, начал притуплять душевную боль. Сколько прошло времени, как заснула, она не знала. Проснулась от короткого звука. Ей показалось, что кто-то хотел постучать в дверь (дверь она запирала с внутренней стороны, по совету Измайлова), но передумал.

Послышался шорох. Она взглянула на дверь и оцепенела: белая рука, извиваясь как змея, медленно втягивалась в щель между дверью и косяком. Метелева изумилась: каким же образом открыли дверь, если в замочной скважине она оставила ключ? Когда чья-то рука, украшенная большим бриллиантовым перстнем, нащупала дверную цепочку, страх, как лютый холод, сковал ее тело и мозг. Она не могла ни крикнуть, ни постучать в стенку, как ей наказывал лейтенант Измайлов.

Метелева смотрела на эту руку, как загипнотизированная, и ждала: вот-вот цепочка, не позволяющая полностью открыть дверь, будет снята. Вывел ее из этого жуткого состояния зловещий кровавый отблеск, упавший от перстня. Затуманенное сознание молнией прорезало мысль: «Это ж перстень умершего квартиранта Постнова! И рука его!»

Дикий вопль разорвал густую тишину:

— А-а-а!!! Помогите-е!!!

Обезумевшая от страха, с растрепанными волосами женщина кинулась к окну, рванула створку рамы, но шпингалеты крепко ее держали. Она ударила руками по окну: посыпались стекла.

Тут Метелева вспомнила об Измайлове.

В тот миг, когда она метнулась от окна к стене, в коридоре гулко ухнули выстрелы. Мария Петровна не знала, что через дверь стреляли в нее. Она из последних сил забарабанила окровавленными руками о стену, за которой находился Измайлов.

Услышав крик, Измайлов кинулся к двери, откинул крючок, но дверь не открылась! Кто-то замкнул ее с той стороны. Изо всех сил рванул дверь на себя — безрезультатно. Выхватил из кармана «ТТ» и выстрелил в петлю двери. В коридоре начали стрелять — контрразведчик отпрянул к стене. Сквозь грохот пальбы послышался стук в стенку.

Измайлов выстрелил в другую дверную петлю, просунул пальцы в щель поверх двери и с силой потянул на себя. Дверь отошла от косяка, посыпались шурупы: пули с «мясом» вырвали из тонкой филенчатой двери половинки петель.

И тут до лейтенанта донеслось, как хлопнула коридорная дверь. Он выскочил в коридор, вмиг очутился у двери, пулей вылетел на лестничную площадку, огляделся и понесся вниз, как расшалившийся не в меру школьник, не разбирая ступенек.

Измайлов нырнул в уличную темень. Встал, переводя дыхание. Слышны были лишь слабые порывы ветра да шелест листьев выстроившихся в ряд берез. Черная ширма ночи надежно скрывали от глаз все окружающее. Он бросился к ближайшему углу дома, выбежал на дорогу. Однако пустынная улица заставила его тотчас же вернуться назад.

Прибывшая оперативная группа с собакой многое проясняла. Установили: неизвестный проник в квартиру, используя дубликаты ключей. А дверная цепочка оказалась каким-то образом снятой. Контрразведчики гадали: откуда же враг узнал, что в квартире находится посторонний человек.

Лейтенант Зарипов высказал догадку: «Когда я вошел в эту квартиру — почувствовал, что кто-то из жильцов — курильщик. Табачный дым стоек — некурящий может учуять его и через сутки. Ну, а поскольку здесь живут женщины, вывод сделать нетрудно».

Собака взяла след. К изумлению Измайлова, проводник с собакой направился вверх по лестнице.

«Выходит, когда я, как ошалелый, несся вниз, преступник с усмешкой смотрел мне в затылок?» — с горечью подумал Измайлов.

Следы вели к люку на чердак. Он оказался открытым, хотя накануне — Измайлов проверял — там висел увесистый замок. На пыльном чердаке обнаружили следы. Майор Стеклов присел на корточки, смерил след линейкой и недоверчиво присвистнул:

— Тридцать седьмой размер. Похоже, женщина!.. Что-то не то. Может, это старый след? — Он посмотрел на проводника.

Тот решительно покачал головой:

— Свежий, товарищ майор. Иначе бы Тобик не взял его.

След привел к слуховому окну. Выбрались на крышу. По ней перешли на другой дом. Следы привели к пожарной лестнице. Собака уверенно взяла след, вывела в переулок и закрутилась на месте. На песке виднелись четкие отпечатки тех же женских ног, которые были обнаружены на чердаке соседнего дома.

— На машине, видно, отъехала, — высказал предположение проводник, показывая на след автомобиля.

Теперь уже ни у кого не было сомнений: ночью в гости к Метелевой приходила женщина.

— Почему же она хотела убить Метелеву? — спросил Галямов, сидя напротив полковника Нурбанова.

— Не будем гадать, Марс Ахметович, — ответил тот. — Допросим вот Метелеву — многое прояснится. Но одно, по-моему, сейчас ясно: отравление в больнице отнюдь не случайно. Кто-то упорно, с большим риском для себя пытается убрать эту бедную женщину. Видимо, она знает нечто такое, что кого-то страшит.

— Всего скорее, этим неизвестным является ее бывший квартирант, — предположил Галямов.

— Пожалуй, что так... Поездка Жукова в Магнитогорск тоже кое-что прояснит.

Около девяти утра прибыл Стеклов. И уже с порога:

— Любопытные вещи творятся на этом свете! — Он поочередно за руку поздоровался с Нурбановым, Галямовым и присел на краешек стула. Достал из папки исписанные листки и продолжил: — Вот протокол допроса потерпевшей.

— Как ее самочувствие? Не нужно ли чем-нибудь помочь? — спросил Нурбанов.

— Чувствует сносно. Поранила руки изрядно. Устроили мы ее в отдельную палату...

Майор положил на стол перед Нурбановым бумаги и кратко пояснил, что перстень, который Метелева видела нынешней ночью на таинственной руке, принадлежит ее бывшему постояльцу Постнову. Она как-то без стука вошла в комнату квартиранта, а он в это время переодевался. Постнов схватил лежавшие на стуле брюки и прижал их к груди. Из брюк выпал перстень с большим камнем с красными прожилками. Метелева поспешно вышла из комнаты. А раньше она видела у Постнова большое родимое пятно на левой руке. Вот по этим приметам она и признала — вроде как ожил покойник-то.

— Она раньше не замечала, какую обувь носит Постнов? — оторвался от бумаг подполковник.

— Нет, не замечала. Это отражено в протоколе допроса.

— Я вот о чем думаю, — заметил Стеклов, — не тот ли это перстень, что носил атаман Мефодий? Ведь в Гурьеве мой старший товарищ рассказывал о неком большом бриллиантовом перстне с огненно-красным отблеском, в котором якобы заключена большая тайна.

— Такие перстни — редкость, — подчеркнул Галямов. — Будучи следователем, мне много приходилось заниматься делами, связанными с драгоценностями, но я никогда не видел подобных ювелирных изделий. На этот счет я переговорю со специалистами.

— Такая справка нам не будет излишней, — поддержал его Нурбанов. — Что касается связи между атаманом Мефодием и этим перстнем, который видела Метелева, то определенности здесь пока не видно. Но исключать подобную возможность нельзя. — И обращаясь к Галямову: — Кстати, как обстоят дела с отдельным поручением по отцу Викентию?

Галямов сказал, что из Костромы пришел ответ, из которого явствует: Волковский Викентий Александрович заправлял приходами Галического уезда Костромской губернии с 1892 по 1894 год. Последующие два года служил в костромском Ипатьевском монастыре. Имел двоих детей: сына и дочь. В конце 1896 года по решению святейшего Синода направлен настоятелем Волжского монастыря в Святовск.

— А место и год рождения детей Волковского неизвестны?

— Нет, Михаил Иванович.

— Маловато. Но все-таки они жили в Костроме, Может быть, отсюда и взят ключ к шифру, который связан с историей этого города? Теперь вот перстень выплыл на поверхность... — размышлял Нурбанов.

Старейшина местных ювелиров Касиев заявил, что вкрапление в бриллиантовые камни красок или цветной эмали обычно не практикуется в ювелирном искусстве. Оправы подобных драгоценных камней изготовляются из золота и специально цветовой фон под бриллиантовые камни в перстнях не делают. Считают — и справедливо — что бриллиант в красках не нуждается.

— Подобных перстней с бриллиантовыми камнями, о коих вы, Марс Ахметович, говорите, — резюмировал ювелир, — я не видел. Правда, я читал в одной старинной книге, посвященной ювелирному искусству, что в средние века одному епископу римско-католической церкви был изготовлен перстень с граненым бриллиантом — гробом, под которым в виде фона красовался черный крест. Так что перстень с крестом красного цвета — это, надо полагать, уникальный случай.

Когда ювелир ушел, Галямов сказал Стеклову:

— Нельзя, видимо, действительно исключать того, что перстень атамана Мефодия каким-то неведомым образом перекочевал к Постнову.

— Да... Этот перстень мне не дает покоя с самого Гурьева, — ответил Стеклов. — Подождем сообщения Жукова. Ведь оно покажет: обозналась от страха Метелева или нет.

В обед пришла телеграмма от Жукова.

Товарищу Нурбанову.

Заболевший наш знакомый жив. Нуждается в уходе.

Жуков.

Прочитав ее, Нурбанов отдал распоряжение: немедленно составить словесный портрет Постнова, бывшего квартиранта Метелевой, и срочно ознакомить с ним всех сотрудников, работавших по этому делу. В числе особых примет разыскиваемого значилось: родимое пятно величиной с копеечную монету чуть выше запястья левой руки.

К вечеру неожиданно налетел ветер, закрутил в спирали пыль, загудел в проводах. И сразу стало темно, как ночью. Доносились далекие раскаты грома. Вспышек молнии еще не было видно. Посвежевший ветер врывался в раскрытое окно, надувал шторы, как паруса. Полковник Нурбанов закрыл окна. Посмотрел на часы: к 17-30 вызвал Закирова для доклада.

Тот явился вовремя, но с покрасневшим лицом и запыхавшись.

— Чем порадуете, Ильдар Махмудович? — спросил Нурбанов. — Теперь вы у нас как свет в окошке.

Закиров слегка сконфузился и начал докладывать. После того как почтальон Шугаев сунул в свою сумку коричневый конверт, его не выпускали из виду. Полагали, что он передает информацию обычным, так сказать, естественным для него путем — как почтальон. Правда, трудно верить в то, что в одном маленьком микрорайоне, который по долгу службы обходит почтальон, оказались и источник информации, и ее потребитель. Этот потребитель мог, конечно, объявиться там, но не раньше, как была завербована Зеленская, то есть приблизительно весной. Вот и проверили, кто в это время поселился в этом районе. Шли и по другому пути: кто со второго квартала выписал корреспонденцию — ведь, скажем, в газете легче передавать информацию. Они выходят регулярно, не то, что письма. И, наконец, вынуждены были уточнить, какие именно дома обслуживает Шугаев. Не забредает ли он, как блудливый козел, в чужой огород.

— В общем, наши потуги во всех этих направлениях оказались тщетными. Однако в поведении Шугаева насторожил один момент. Зачем, спрашивается, старому человеку, который за день набегается до упаду, совершать длительные утомительные прогулки? Он устает и с десяток раз присаживается на скамейки. На прогулки неизменно выходит с тростью.

— А как разносит корреспонденцию?

— Ходит без трости. Да, по-моему, она ему и не нужна.

Нурбанов поинтересовался, как часто и где Шугаев устраивает прогулки. Спрашивал подробно о трости. Посоветовал особенно быть бдительным в местах отдыха почтальона. Может, в какой-нибудь скамейке устроен тайник? Рассказал, какие бывают трости: трости-ружья, трости-тайники, трости-ножи.

Потом подполковник достал из ящика стола телеграмму и подал ее Захарову:

— Ознакомьтесь.

Старший лейтенант прочел:

Наркому НКВД автономной республики тов. Рахматуллину.

Шугаев Шавкат, 1881 г. рождения, уроженец г. Оренбурга, работал в депо железнодорожной станции обходчиком с 1902 по 1916 год. В июле 1916 г. призван в действующую армию. Согласно данным архива бывшего военного ведомства, погиб 11 декабря 1916 г.

Начальник НКВД г. Оренбурга А. Григорьев.

— Значит, в декабре шестнадцатого появилась живая тень погибшего Шугаева? — произнес Закиров, не отрываясь от телеграммы.

— Не обязательно с декабря. Документами убитого могли воспользоваться значительно позже.

Закиров почесал затылок.

— Н-да... Что за субъект этот почтальон? Может, это «тринадцатый»? Ведь в шифровке, адресованной Мефодию, предлагали использовать некоего агента под этим номером.

— Может быть... — задумчиво ответил полковник. — Но не нужно забывать о воскресшем Постнове. Это весьма активная фигура, с повадками матерого волка.

— Товарищ полковник, а чья это агентура действует здесь?

— По всей вероятности, германская.

— Многие сейчас обеспокоены, товарищ полковник, что немцы после выхода к Ла-Маншу повернут оглобли на Восток, на нашу страну, — неожиданно сказал Закиров.

— Продвижение фашизма теперь можно остановить только силой, — мрачно ответил Нурбанов. — Реальная сила в Европе, которая может противостоять фашизму — это наша страна.

— Значит, вопрос времени... — нахмурился Закиров.

— Да. Война — вопрос времени... Но тут у нас уже идет, Ильдар Махмудович, своя война. А она, как мне кажется, движется к развязке. И поэтому прошу вас приложить максимум усилий. — Нурбанов убрал телеграмму в стол и добавил: — Хотя можно было вам этого и не говорить.

За окном ярко сверкнуло, и тотчас ударил гром.

— И вот еще что, Ильдар Махмудович. Обо всех мелочах информировать меня лично.

Глава XX

Мефодию.

Форсируйте операцию. Контрразведка может выйти через провалившихся уголовников на тринадцатого или на женщину. Возможно, их нащупали. Проверьте.

Штольц.

Шифровка была неожиданной для всех и для Нурбанова тоже. И без того натянутые, как электрические провода, нервы у него испытывали в этот день большое напряжение. Невидимый Штольц чувствовал ситуацию.

Нурбанов метался по кабинету. В голове роились мысли.

В 18-45 доложили: «Зеленская сунула конверт за почтовый ящик на двери ее квартиры».

19-07. «Конверт изъят почтальоном Шугаевым. Взамен его Шугаев бросил в ящик толстый конверт, похоже — пачку денег, и газету».

19-35. «Почту вытащила из ящика Зеленская».

В 20-10 позвонил Закиров, который сообщил, что конверт, полученный от Зеленской, почтальон на этот раз сунул в карман и при разноске корреспонденции из кармана не вытаскивал. Значит, адресат, которому предназначен этот конверт, проживает не в этом микрорайоне, и, стало быть, информацию Шугаев передает не при исполнении обязанностей, а всего скорее на досуге.

В 21-40 сотрудник технического отдела Хайретдинов сообщил, что почтальону Шугаеву позвонили неопределенным голосом (как пояснил он, то ли мужчина женским голосом, то ли женщина мужским голосом). Интересовались здоровьем почтальона и предложили сходить завтра в кинотеатр «Родина», который находится рядом с четвертой сапожной мастерской на восемнадцатичасовой сеанс. Звонили из автомата с автовокзала.

Спокойно слушавший это сообщение полковник Нурбанов вдруг устремился к телефону:

— Справочная автовокзала?! Скажите, пожалуйста, есть ли автобус до Святовска с 21-30 до 22-00 часов?

Пауза.

— В 21-45.

Нурбанов посмотрел на часы: «Уже отправился. Послать погоню? Поздно. Агент успеет доехать до поселка».

В 23-10 позвонил нарком НКВД республики генерал Рахматуллин. Нурбанов доложил ему обстановку. Нарком посоветовал послать в Святовский поселок машину с двумя оперативниками: организовать ночное дежурство в самом монастыре. Днем в числе рабочих-реставраторов в монастыре работал лейтенант Денисов.

На следующий день Шугаев позвонил на работу и сообщил, что заболел. Около двух часов дня он появился на улице и, опираясь на трость, направился в поликлинику. Оттуда поехал на автовокзал. Приобрел билет за один рубль десять копеек и пошел в ближайший продовольственный магазин: купил поллитровку водки и закуски.

«Для кого это он купил билет?» — мысленно задал себе вопрос Закиров.

Около 16-30 Шугаев занял место в автобусе, следовавшем до Святовского поселка.

«Вот это да! — удивился Закиров. — Значит, он сам едет. А как же встреча в кинотеатре? Видимо, в восемнадцать часов он встречается с кем-то, но в другом месте. Потом... когда неизвестное лицо звонило Шугаеву, в разговоре упомянули четвертую мастерскую. Цифра четыре, наверное, обозначает условное место встречи... Ну, посмотрим...»

Закиров вместе с пассажирами направился к автобусу.

Шугаев сошел в Святовском поселке. Расположился на лужайке, недалеко от Волжского монастыря. Залпом осушил стакан водки, пожевал и тихонько потащился к монастырю. Присел на скамейку прямо напротив жилого здания, находящегося за высокой и толстой стеной крепости-монастыря. Просидев битый час, ровно в 18-00, Шугаев зашагал во двор монастыря, изредка оглядываясь.

На огромном дворе монументально высились многочисленные белокаменные соборы и звонницы. Недалеко от главной звонницы, почти примыкавшей к братскому корпусу, сиротливо прижалась к земле скамейка. Ее-то и облюбовал Шугаев. Он снял пиджак, вытащил недопитую бутылку, взглянул на двойные Екатерининские ворота, откуда только что сам появился, выпил. Мутным взглядом окинул Зеленую башню, архиерейский корпус и уставился на вагончик реставраторов-ремонтников, который приткнулся к монастырской стене. Почтальон подошел к вагончику, обошел его, внимательно посмотрел на висячий замок и остановился. Осмотрелся. Вытащил сверток и сунул его под толстые, пахнущие смолой доски. Вернулся к скамейке. Посидев еще немного, Шугаев двинулся к пристани и восьмичасовым трамвайчиком вернулся в Светловолжск.

Ремонт монастыря как памятника культуры начали в 1939 году и предполагалось закончить работы на следующий год летом. В ходе ремонта сооружений монастыря жильцов из монашеских келий братского корпуса переселили в новый дом. Архиерейский корпус оставался заселенным: в поселке не хватало жилья.

С тех пор, как вражеская агентура начала шнырять вокруг поселка и Волжского монастыря, контрразведчики стали уделять внимание бывшим офицерам царской армия и чиновникам, проживавшим в архиерейском корпусе. Некоторые из них вызывали подозрения в связях с иностранной разведкой. Вот тогда-то и было решено: включать состав рабочих-реставраторов, работавших непосредственно в монастыре, оперативника. Нужно было выяснить: не появляется ли здесь Варев? Приметы его были известны.

После того как «ожил» Постнов, не исключали возможности встретить его в поселке или в монастыре. А со вчерашнего дня, кроме того, ввели ночное дежурство: для этого было удобное место — вагончик реставраторов, где хранились инструменты и ценные строительные материалы. Два маленьких окна размером чуть больше кирпича выходили в разные стороны. Можно было вести наблюдение и через щель в двери.

Дежурившие в этот день контрразведчики Матытулин и Вильданов видели, как Шугаев прятал сверток. Вильданову показалось, что в тот момент, когда Шугаев вставал со скамьи, ручка трости стала намного тоньше.

— С чего бы это? — зашептал он на ухо Матыгулину.

Тот пожал плечами.

— Может, то, что здесь прятал под досками, — просто финт ушами? — не унимался Вильданов. — А на самом деле собака зарыта под скамейкой?

— Посмотрим, — неопределенно отозвался в темноте Матыгулин. — Ясно одно: надо смотреть в оба туда и сюда.

Темнота во двор монастыря опускалась поначалу нехотя: небо к вечеру начало очищаться от облаков. Лучи скрывшегося за горизонтом солнца цеплялись за жидкие перистые облака. Но вскоре и они растворились в темной бездне неба. Выступили слабые звезды. Где-то к полуночи на небо выкатилась почти круглая луна. Монастырский двор, пересекаемый причудливыми тенями соборов и сторожевых башен, застыл. Лишь изредка тишину прогоняли ночные сверчки.

Контрразведчики по очереди наблюдали за монастырским двором. Но пока никто не появлялся ни у скамейки, ни у досок.

Лейтенант Матыгулин уже было задремал, когда Вильданов толкнул его в бок:

— Тагир, ты слышишь, какой-то странный звук доносится от главной звонницы.

Тот встрепенулся. Прислушался и прошептал:

— Кажется, никого...

— Да ты проснись! — горячо зашептал Вильданов. — Приложи ухо к щели.

Матыгулин вновь прислушался:

— Скрежет железа, что ли?

— Вот именно. Кажется, кто-то пилой орудует. Звук доносится со стороны главной монастырской звонницы.

Вскоре все стихло. Вильданов взглянул на боковое зарешеченное окошечко звонницы и застыл в удивлении: там были видны сполохи огня.

— Смотри на звонницу, — произнес он. — Откуда там огонь? Вход ведь заперт.

Вильданов на ощупь двинулся к двери.

— Ты куда? — удивился Матыгулин.

— Как куда? — тихо отозвался тот. — Надо проверить. Не черти ж это... Кто-то туда пробрался...

— Выходить нельзя! Может, это нарочно делают: проверяют, нет ли наблюдения.

Тем временем свет в оконце померк и через некоторое время совсем исчез. Оба до боли в глазах всматривались в темноту: не выйдет ли кто из звонницы, хотя на толстых кованых дверях ее висел замок.

Оба контрразведчика гадали: каким же образом неизвестный, словно призрак, оказался внутри звонницы, ведь они обязательно увидели бы появление человека. И что ночью нужно кому-то в этом сооружении монастыря?

Луна, пройдя по небу полукруг, исчезла. Вскоре стало светать. Утром пришли рабочие. Среди них был и лейтенант Денисов.

В обед в вагончике остался Вильданов, а Матыгулин вместе с рабочим ушел в поселковую столовую. Там он доложил результаты ночного наблюдения прибывшему в Святовск майору Галямову.

— А вам не показалось? — усомнился майор. И улыбнувшись: — Может, со страха?..

— Да что вы, товарищ майор, — обеспокоился Матыгулин, — собственными глазами видели. И слышали...

— Ну, хорошо. Будем так и считать, как вы доложили. А теперь езжайте отдыхать: все-таки сутки не спали.

— Товарищ майор, — взмолился Матыгулин, — разрешите мне и сегодня на ночь остаться?

Но майор, сославшись на график дежурства, отказал ему. Увидев, как тот расстроился, суховатый Галямов неожиданно напомнил ему, как маленькому, историю про конька-горбунка:

— Даже в сказках сторожат по очереди, товарищ лейтенант, а вы хотите за всех... — Но, немного подумав, добавил: — Хорошо. Сейчас идите отдыхать. На ночь заступите вместе с Жуковым дежурить с внешней стороны монастыря в районе кладбища.

К ним подошел Стеклов. Поздоровавшись, он пригласил их пойти к дочери, проживавшей здесь в Святовске, в бывшем родительском доме.

Матыгулин отправился спать в соседнюю комнату.

Усевшись у окна, Стеклов сказал:

— Есть кое-какие данные, Марс Ахметович. По поручению Михаила Ивановича — вы, конечно, в курсе, — мы изрядно потрудились в светловолжских и местном архивах. Наводили справки о некоторых жильцах архиерейского корпуса. На четвертом этаже в квартире № 24 поселился некто Григорин, приехавший из Сибири в прошлом году. Возникает вопрос, каким образом только что приехавший человек получает квартиру? Ведь люди стоят в очереди по нескольку лет. Работает он в Светловолжске, часто меняет работу и разъезжает по разным городам. Одним словом, сомнительная личность.

Потом он вытащил из папки план архиерейского корпуса, датированный 1764 годом. Архиерейский корпус, по его словам, перестраивался. Перестройка коснулась внутреннего интерьера, были кое-где переделаны перегородки. Короче: до перестройки и после архиерейские покои оставались неизменными. А жил сам архимандрит на втором этаже. Стеклов ткнул пальцем в план.

— Вот она, опочивальня отца Викентия. Она сейчас занята жильцами квартиры № 5 Шарафетдиновой и Розовой.

Майор отложил бумаги в сторону и произнес:

— Решили на всякий случай проверить и их. Оказалось: Розова проживает в этой квартире с двадцать пятого года. А вот Шарафетдинова — с конца тридцать восьмого. Она обменяла двухкомнатную московскую квартиру на две комнаты в коммуналке. С чего бы это? Ведь она могла выменять на свою квартиру целые хоромы в Светловолжске или, тем более, здесь.

— А где она родилась? — спросил вдруг оживившийся Галямов.

— На Урале, в Нижнем Тагиле.

— Стало быть, нельзя объяснить этот шаг любовью к родным местам?

— Выходят, что нет. К тому же зачем женщине не христианской веры рваться в монастырь, вернее, поселяться на его территории?

— Да... — задумчиво произнес Галямов, посматривая на башни монастыря. — ...К этой Шарафетдиновой надо срочно присмотреться.

Оба замолчали. Каждый, о чем-то думая, смотрел в окно, где перед взором высилась громада монастыря.

Волжский монастырь и примыкавший к нему Святовский поселок возвышались над широкой гладью реки. Золотые купола монастыря горели на солнце, как маяки, и виднелись на многие версты. До революции в престольные праздники, особенно в пасху, причаливали сюда пароходы с гостями из соседних губерний. Наезжали и представители духовенства из Петербурга. Окрестности монастыря и улицы поселка — тогда уездного городка — заполняла праздничная пестрая толпа. Двухсотпудовый колокол, ровесник монастыря, издавал густой, тягучий, как мед, звук, который далеко разносился по полям и волжским просторам, проникал в лесные чащи. Звук его заглушал на время молитвы и смех, песни и кабацкую ругань.

После праздников Святовск снова превращался в захолустье, каких было великое множество на окраинах Российской империи — с кривыми улочками, покосившимися домами, грязью, пылью, беспробудным пьянством.

Многое из всего этого видел Стеклов. И всякий раз, когда он смотрел на монастырь, вспоминал разные эпизода из далекого детства и юности, годы гражданской войны. Незаметно для себя мысли его возвращались к сегодняшним дням. Он тяжело вздохнул и сказал Галямову:

— Этот монастырь у меня вызывает двойственное чувство: с одной стороны, дорог как памятник прошлого, тесно связанный с моими предками, с другой — как заноза в сердце. — Майор досадливо махнул рукой: — Ну ее к лешему, эту занозу! И говорить о ней не хочется. Давайте-ка лучше обмозгуем, где людей расставим. Монастырь-то вон ведь какой...

К вечеру все уже были на местах. В вагончике остались Денисов и Измайлов. Рафкат Измайлов долго не мог привыкнуть к запаху краски, которая тут хранилась. Жаловался на головную боль. Но, в конце концов, появившееся невесть откуда нервное напряжение заставило забыть обо всем.

После того как стемнело и из-за туч выглянула луна, в вагончике стало прохладно. Измайлов прошептал: «Вот теперь благодать, вместе с жарой и запах улетучился». Он еще о чем-то шептал, но Денисов уже не слышал: до него донесся со стороны звонницы звук упавшего предмета. Оба смотрели в ту сторону. Луна, как назло, нырнула в тучу.

Сгорбленная черная фигура, словно тень, оторвалась от стены и бесшумно поплыла к скамейке. Измайлов сжал рукоятку пистолета. Денисов коснулся плеча Измайлова:

— Пошли.

Поочередно быстро вылезли из вагончика через люк, сделанный в полу.

Тем временем еле заметный силуэт уже находился у скамейки.

Денисов, пригнувшись, двинулся вдоль монастырской стены к звоннице. Он должен был опередить этот ночной призрак и задержать его.

Задача Измайлова была отрезать путь возможного ухода шпиона через Екатерининские ворота или к архиерейскому корпусу.

Выглянула луна, и ровный свет бесстрастно обнажил монастырские сооружения и двор. Черная фигура метнулась со скамейки к архиерейскому дому.

Денисов понял: его заметили. И он бросился за мужчиной, вытаскивая оружие.

— Стой! — крикнул он звонким голосом. — Стреляю!

Наперерез врагу рванулся Измайлов. В сложившейся ситуации шпиону деваться было некуда: бежать можно было лишь вправо, а там церковь да высокая монастырская стена.

Черная фигура в кепке с лицом, завязанным темным платком, метнулась к церкви Преображения.

Сухо треснул выстрел — это, не поворачиваясь, на звук выстрелил враг. Денисов, словно споткнулся, покатился по земле.

Измайлов дважды полыхнул в темноте из своего «ТТ», стараясь попасть в ноги противнику. Но тот добежал до церкви и юркнул в дверь.

Контрразведчик, ожидая выстрела, начал петлять. Но преследуемый не стрелял, и Измайлов благополучно добрался до входа. Как только открыл дверь — пуля цвикнула у самого уха.

Измайлов растянулся на каменном полу, больно ударившись коленками. Под внушительными сводами церкви торжествовала густая чернота. Лишь в маленькие зарешеченные церковные окошки скудно проникал лунный свет, расплывавшийся на полу чуть заметными желтыми пятнами, и что-либо различить было трудно. Когда он попытался ползти, грянул выстрел, гулко отдаваясь под каменными сводами. Пуля, выбив сноп искр, шлепнулась о кирпичную стену.

«Никуда ты теперь не уйдешь, — подумал Измайлов, лежа на полу. — Дверь-то одна».

Из дальнего конца зала вдруг послышался какой-то странный звук, очень сходный с тем, какой исходит при вращении мельничных жерновов.

«Что за чертовщина! — удивился Измайлов. — Уж не слуховые ли галлюцинации от напряжения? А, может, здесь есть еще какой-то выход, никому неизвестный?» При этой мысли он пополз по-пластунски в направлении звуков.

В голове снова заметалась мысль: «Чем же это он может издавать такие звуки? В помещении ничего нет».

Тут Измайлов вспомнил о фонарике. Поднял его над собой — яркий луч выхватил на противоположной стене потускневшие образы святых апостолов. И тут от неожиданности он замер: один из святых — самый крайний — медленно двигался!

Раздались выстрелы.

Лейтенант выключил фонарик и покатился по полу, — решил сменить позицию.

Измайлов сразу не мог толком понять происходящее. В памяти всплыли рассказы о таинственности монастыря, о появлении гроба на колокольне в ночное время, о привидениях на кладбище, о чудесах исчезновения атамана Мефодия и гибели красного разведчика в этом храме.

«Ерунда все это», — мысленно сказал себе Рафкат, скорее взбадривая себя, чем опровергая услышанное.

Измайлов был уже близок к разгадке увиденного, когда хлопнула сзади дверь. Он оглянулся, направив туда луч фонаря.

Это было его ошибкой: он невольно осветил себя и дал возможность противнику прицельно выстрелить.

Звук выстрела слился с пронзительной болью в теле. В помутившемся сознании пронеслась горькая мысль: «Неужели снова прошляпил? Неужели проиграл? — И, страх совсем улетучился, оставив место равнодушию. — Так глупо все получилось, а главное — бесполезно. Бесполезно, говоришь? — Измайлов встрепенулся. — Ну нет! Эту сволочь я должен достать. Должен». Он собрал все свои силы. Поднялся и, покачиваясь, сделал несколько шагов.

Вдруг в глаза ударил пучок света. Свет струился почему-то из-за стены, точнее, из невесть откуда образовавшегося проема в стене, на которой были изображены печальные лики двенадцати апостолов.

«Значит, один из апостолов скрывает вход в тайное убежище, — мелькнула в затуманенном сознании догадка. — Вот как исчезал атаман Мефодий!»

Измайлов не слышал голоса Денисова, который крикнул ему: «Ложись!» Он не стал прятаться — знал: тогда не хватит сил подняться и дойти до цели. А он очень хотел дойти. Предчувствуя, что в него будут стрелять, Рафкат поднял слабеющей рукой оружие и выстрелил в проем.

Грянул ответный выстрел — его толкнуло в грудь.

«Вот и все, — почему-то отчетливо пронеслось в сознании лейтенанта. — Убит. А как же мать?! Ведь она не переживет! Ой, мама! Прости меня. Я не подумал о тебе. Но я иначе не мог. Мама...»

Он дошел до стены и упал в зияющий проем. До гаснувшего сознания донесся женский визг: «Женщина?.. Откуда она здесь?.. Ах, это мама... Мама моя... Не плачь, родная...»

Измайлов уже не почувствовал, как упавшая сверху толстая решетка, похожая на большие вилы, пронзила его тело — он был мертв. Не слышал он и того, как где-то далеко под землей протяжно загудел колокол.

Глава XXI

По небу плыли тучи, заволакивая и снова открывая луну. На некоторое время слабый лунный свет выхватывал из темноты деревья, кусты, мощные монастырские стены, которые сплошным кольцом окружали внутренние постройки. Сторожевые башни, словно былинные богатыри, накрепко подпирали каменные стены монастыря-крепости.

На возвышенности, чуть поодаль от монастырской стены, время от времени появлялись в лунном пятне могильные холмы и черные кресты. Судя по размерам этого старинного кладбища, можно было предположить, какое огромное множество божьих послушников обитало в монастыре за прошедшие века.

Жуков и Матыгулин залегли в кустарнике ольхи между стеной и кладбищем. Давно миновала полночь. От неподвижности потихоньку затекали руки и ноги. Ночная прохлада и сырость с запахом прелой листвы медленно пробирались внутрь.

Чтобы легче было переносить неудобства, Жуков думал о Галине. Перебирал в памяти все события, ее слова, улыбку и поцелуи на вокзале, когда она встречала его...

С монастырского двора донесся слабый звук выстрела. Оба переглянулись и замерли в ожидании. Хлесткие выстрелы разорвали ночную тишину. Матыгулин привстал:

— Может, надо там помочь?

Обеспокоенный Жуков отрицательно покачал головой:

— Наше место здесь. Смотри по сторонам.

Потом послышался приглушенный звук колокола. Оба когда-то слышали рассказ майора Стеклова о таинственном подземном колоколе, неожиданно оживавшем при гибели человека.

— Неужели это тот самый колокол? — испуганно проговорил Матыгулин. — Кто? Денисов или Измайлов?

— Да нет. Не должно, — растерянно произнес Жуков, понимая, что в монастыре происходят серьезные события. Но все-таки он не мог поверить, что колокол извещал о смерти кого-то из товарищей.

Они ловили малейшие звуки, глядя на высокие стены монастыря. Прислушивались ко всем ночным шорохам. Но все было тихо.

К двум часам ночи стало совсем зябко. Луна переместилась в правую часть неба. Крупные звезды проглядывали через промоины облаков. На душе у обоих было тревожно, мучила неизвестность в монастыре.

Жукову показалось, что один из могильных холмов вздрогнул. В первое мгновение подумал: «Уже мерещится». Он продолжал пристально всматриваться в темноту. Холмик, казалось, чуть покачивается, точнее, колебалась его тень. Александр тронул за плечо Матыгулина:

— Смотри!..

Матыгулин не успел толком вглядеться, как туча причудливой формы, напоминавшая гигантскую королевскую корону, накрыла луну. Очертания окружающих предметов расплылись в черноте ночи. Набежавший ветерок монотонно зашумел, на короткое время заглушив шорохи, и снова исчез.

— Кажется, что-то двигается там, — прошептал Тагир.

Оба предельно напрягли слух и зрение. Наконец лунный свет начал заливать местность. Черное пятно двигалось по направлению к ним, затем слилось с тенью толстой многовековой сосны и замерло.

— Выжидает, — шепнул Александр.

Когда вновь все потонуло в темноте, пятно поплыло снова. Но вот уже можно было различать среди ночных шорохов еле уловимые звуки шагов. Наконец черное пятно приняло очертания старушечьей фигуры.

«Батюшки светы! — разочаровался Матыгулин, опуская оружие. — Женщина!»

Сильно ссутулившаяся женщина, пригнувшись, прошла от них в нескольких шагах, свернула налево и по тропинке вдоль монастырской стены двинулась в сторону поселка.

— Ты здесь останешься, а я за ней, — сказал Александр, поднимаясь из кустов. — Смотри в оба. — И он растворился в темноте.

В поселке женщина остановилась у почтового ящика (Жуков не видел, сколько писем опустила она) и повернула обратно.

Прошло более получаса, когда Матыгулин вновь увидел ту же ссутулившуюся женщину. Поминутно оглядываясь, она торопливо прошла мимо. Лейтенанту показалось, что это еще не старая женщина.

«Странно, зачем она идет обратно на кладбище? — удивился он. — Ведь глухая ночь».

Вскоре, как из-под земли, появился Жуков. Он, пригнувшись, то и дело приседая, проследовал за ней, словно привязанный невидимыми нитями.

Матыгулин вопросительно смотрел на Жукова: «А что делать мне?» Но тот лишь махнул рукой что означало: «Оставайся на месте».

Предполагая, что женщина пойдет снова по той же тропинке, Жуков решил двигаться сбоку чуть позади нее. В центре кладбища та остановилась, огляделась по сторонам и присела, скрывшись за могильным холмиком. Александр подобрался поближе. Ему показалось, что один из крестов, каких было здесь великое множество, двигается, вернее, медленно поворачивается вокруг своей оси. Это было немного левее — через два могильных холмика от того места, где пряталась женщина.

«Что за наваждение? — терялся в догадках контрразведчик, приподнимаясь. Он осторожно двинулся туда, но, к его удивлению, там никого не оказалось. — Куда же она запропастилась?»

Подошел вплотную к таинственному кресту. Могильный холм венчала массивная мраморная плита, на которой было начертано: «Здесь покоится раб божий Онуфрий».

Огляделся. Никого. Вернулся к Матытулину и они вдвоем пошли осматривать то место, где исчезла женщина.

Обошли несколько похожих, покрытых мраморными плитами могил. Жуков подошел к могиле со знакомой надписью, уперся ногой о плиту и попробовал повернуть крест. Крест подался, и когда он повернул его на пол борота вокруг оси, то едва не упал, потеряв под собой опору: могильная плита ушла из-под ноги. Один конец плиты провалился, а другой, как у качелей, приподнялся. Пахнуло плесенью.

Матыгулин от удивления тихонько свистнул:

— Что за чертовщина?

— Сейчас посмотрим, — с деловым видом ответил Александр, вытаскивая из кармана фонарик.

Он посветил в образовавшуюся черную пустоту. Взору предстала глубокая, как колодец, выложенная тяжелым булыжником яма. Почти от самой поверхности земли вниз шли каменные ступеньки. Жуков спустился по ним и начал внимательно осматривать стены. Не было никаких признаков, что эта странная яма имела куда-то выход.

Пока Жуков находился внизу, Матыгулин вел наблюдение за прилегающей местностью.

Из ямы, из-под могильной плиты, просачивался свет, освещая черный крест. Матыгулин невольно подумал, что если б он увидел такую картину, эдак лет пятнадцать назад, мальчишкой, то сильно испугался бы.

Прошло изрядно времени, когда Жуков высунулся из ямы.

— Ну что? — подошел к нему Матыгулин. — Нашел?

— Нашел. Спускайся сюда.

Матыгулин спустился в яму и плитой прикрыл за собой вход. Александр нагнулся и вытащил булыжник из пола рядом со стеной. Запустил туда руку по локоть и поднял металлический штырь, служивший засовом, а другой рукой нажал на стену, она стала медленно отходить назад. Образовался проем величиной с пивную бочку.

Жуков направил туда электрический луч и, наклонившись, шагнул в проем.

— Осторожно! — прошептал Тагир. — Не торопись. Подожди, я пролезу.

Держа оружие наготове, они медленно двинулись. Небольшой коридор высотой с человеческий рост привел в просторное помещение с каменными сводами, где на невысоком кирпичном постаменте стояло три почерневших гроба.

На запыленном полу виднелись следы женской обуви, как установили, тридцать седьмого размера.

— Между прочим, на крыше дома, где живет Метелева, тоже обнаружены следы тридцать седьмого размера, — сказал Матыгулин, открывая крышку гроба. — Ого! — воскликнул он. — Посмотри-ка сюда!

В гробу с человеческими костями находилась рация с антенной. Александр вытащил ее и произнес:

— Улов неплохой. А вот женщину все-таки упустил.

— Придет, никуда не денется. Тут мы ее и возьмем.

— Так-то оно так, А вот каким образом она отсюда испарилась? — вслух размышлял Александр, осматривая стены помещения. — Тут, брат, надо сутки, не меньше, искать продолжение подземного хода.

В 1-35 ночи была перехвачена шифровка.

Штольцу.

«Купец» под наблюдением. Предполагаю, на него вышли через Розу. Жду указаний.

Мефодий.

В 2-10 ночи полковнику Нурбанову по телефону сообщили о событиях, происшедших во дворе монастыря.

В 2-50 Жуков доложил Галямову об обнаружении тайного склепа и рации.

В 4-00 утра в Святовский поселок прибыл из Светловолжска Нурбанов, которому доложили подробно обо всех событиях ночи.

Он сразу же направился в церковь Преображения. Тело Измайлова вытащили из проема ранее прибывшие на подмогу Закиров и Вильданов; они дежурили недалеко от Екатерининских ворот.

Полковник Нурбанов подошел к накрытому шинелью Измайлову, присел на корточки, взял его холодную руку в ладони и молча смотрел на него.

— Прости всех нас, Рафкат... что мы не уберегли тебя... — проговорил он. — Мы клянемся всегда помнить о тебе, наш дорогой друг...

Когда санитарная машина увезла погибшего чекиста, Галямов горестно произнес:

— Вот ведь как бывает! Жили два друга Севчук и Измайлов и оба погибли в один год. Погибли в мирное время... Уму непостижимо...

Раненный в ногу Денисов был помещен пока в местную больницу. Он-то и рассказал полковнику об услышанном женском визге, когда Измайлов дошел до роковой черты — проема, и что из тайника никто не выходил. Куда исчез шпион, было загадкой.

Около пяти утра Нурбанов собрал всех свободных от дежурства сотрудников в поселковом отделении милиции.

Первым делом он распорядился о засаде в склепе. Жукова с Матыгулиным подменили, и сейчас они находились здесь. Жукову поручалось изъять корреспонденцию таинственной ночной странницы (санкция прокурора была только что получена). Матыгулин должен срочно раздобыть фотографию бухгалтера кирпичного завода Шарафетдиновой. Он поехал будить начальника отдела кадров.

Полковник отправил свою машину за Метелевой Марией Петровной.

Отдав все необходимые указания, Нурбанов заметил:

— В нашем распоряжении два часа. В семь народ отправится на работу. Некоторые — и того раньше. А из монастыря нельзя никого выпускать. Я уверен — шпион, убивший Измайлова, там.

В 5-25 из Светловолжска доставили расшифрованную радиограмму.

Нурбанов прочел ее вслух.

Мефодию.

Используйте перстень.

Штольц.

Воцарилась тишина. Каждый силился понять, что означает «используйте перстень». Начали высказывать свои соображения. Пришли к общему выводу: «перстень» — условная операция, которая предусматривает, по всей вероятности, срочное свертывание деятельности отдельного агента, составляющего звено между Шугаевым и резидентом, либо всей агентурной сети. Так или иначе, нужно было спешить, опередить противника.

Нурбанов посмотрел на часы:

— Сейчас 5-50, товарищи. Мы должны попытаться через тайный ход из церкви Преображения выйти на иностранного агента. Во всяком случае, подземный ход, а он, видимо, существует — прольет свет на возможные действия агента в сложившейся ситуации. — И обращаясь к Галямову: — Марс Ахметович, берите людей и действуйте.

Находившиеся в церкви сотрудники НКВД ощупывали буквально каждый сантиметр кирпичной стены в обнаруженном тайнике, но к приходу группы Галямова вход в подземелье еще не был найден.

Начали осмотр с механизма движения потайной двери, на которой был изображен один из двенадцати апостолов. Чтобы апостол пришел в движение и образовался проем в стене, — нужно было вытащить один из кирпичей в двух метрах от него, сунуть туда руку и нажать на рычаг. Дверь с изображением апостола под воздействием этого рычага начинала медленно двигаться, издавая звук, напоминавший скрежет мельничных жерновов. Тот, кто входил в эту потайную дверь, обязательно наступал на порог-ловушку. Под тяжестью тела порог приходил в движение и приводил в действие несложный механизм. В результате — с крюка слетала толстая просмоленная веревка, удерживавшая над дверью тяжелую чугунную решетку с острыми копьями внизу. Решетка падала и насквозь прошивала человека. Так раскрывший тайну расплачивался за нее жизнью.

Контрразведчики обнаружили, что другая веревка, привязанная к решетке, тянется в подземелье, к пятнадцатипудовому колоколу. Он и издавал тот страшный звук, извещавший о смерти человека.

Майор Стеклов, обследовавший всю эту механику, заметил:

— Колокол должен был извещать властителей монастыря о каждом, кто осмеливался посягнуть на его тайны.

Если бы кому-нибудь случайно и удалось миновать смерть и проникнуть в тайное убежище, тот оказался бы в каменном мешке без окон и дверей. Вот уже несколько часов чекисты бились в поисках выхода из этого тесного помещения.

Галямов заинтересовался большими чугунными подсвечниками, торчавшими из стены, на которых виднелись крохотные, почерневшие от пыли огарки свечей. Внимательно осмотрев их, майор обнаружил, что на одном подсвечнике пыли почти не было.

— Кто-нибудь трогал эту штуковину? — спросил Галямов, показывая на подсвечник. Оказалось, что никто из сотрудников не прикасался к нему.

Он потрогал массивный фигурный подсвечник, потом потянул его на себя — тот немного вылез из стены, словно головка наручных часов при переводе стрелок. Майор, немного подумав, принялся крутить его.

— Смотрите! — с удивлением воскликнул Закиров. — Стена начала двигаться.

Часть стены в виде неровной глыбы отступала вглубь. Все бросились к майору.

Между полом и стеной начал образовываться зазор. Когда щель оказалась такой, что в нее можно было протиснуться, туда посветили фонариком.

Закиров наклонился и хотел шагнуть в потайную дверь.

— Стой! — схватил его за руку Стеклов. — Рисковать нельзя. Надо сначала обследовать. А то, может, и здесь смерть караулит. На алтарь этой тайны и без того положены человеческие жизни. Слишком дорого она стоит. — Все молча слушали майора Стеклова. — Эх, жаль Измайлова! — горестно вздохнул он, наклоняясь к зияющему проему. — Лучше бы мне, старику...

Майор, внимательно осмотрев каменную лестницу, уходящую далеко вниз, медленно наступил на ее первую ступеньку, потом на вторую. Остановился и огляделся. Кругом свисала почерневшая паутина, пахло сыростью плесенью. На толстом слое пыли, бесцветным ковром лежавшей на лестнице, отчетливо были видны свежие следы.

Галямов послал сотрудника доложить обо всем полковнику Нурбанову.

Стеклов начал спускаться. За ним последовали Закиров, Галямов и Герасимов. Остановились внизу.

Закиров взглянул вверх:

— Ого! Вот это лестница! Метров пятнадцать будет.

— Не меньше, — подтвердил Стеклов, направляя луч фонаря в черный зев длинного коридора.

Подземный ход был выложен валунами и крупным булыжником. Высота коридора позволяла идти, почти не пригибаясь.

Дошли до поворота. Майор остановился, присел и что-то внимательно начал рассматривать под ногами.

Закиров посветил фонариком в конец коридора и оторопел: там кто-то стоял в черной мантии и шляпе. Выдернул из кармана пистолет и, не спуская глаз с человеческой фигуры, шагнул вперед, но тут же под ногами исчезла опора. Закиров каким-то чудом, уже падая, сумел повернуться на пол-оборота и уцепиться из последних сил за край каменного пола. Снизу донесся звук разбившегося фонарика.

На помощь бросились Герасимов и Галямов. Схватили за руки. Подоспел и Стеклов; втроем вытащили Закирова из ямы. С пола подняли его пистолет.

— Куда ж ты, мил человек, так помчался? — заметил Стеклов, посветив в яму. — Видишь, что тебя ждало?

Закиров глянул вниз и замер — прошиб холодный пот: дно каменной шестиметровой ямы было сплошь утыкано длинными, в человеческий рост, металлическими пиками. На дне виднелись кости скелета.

— Во гады! — не вытерпел Герасимов, глядя вниз. — И здесь ловушку устроили.

Крышка ямы тем временем снова стала на свое место. Она мало отличалась внешне от пола: толстые просмоленные доски, покрытые гравием и плоскими камнями.

— Вишь, — произнес Герасимов, — а камни-то с досок не падают.

— Налеплены на горячую смолу при обработке досок, — спокойно пояснил Стеклов.

— Ловко придумано, — сказал Галямов. — А чтобы отвлечь от ловушки внимание случайно попавшего в подземелье, установлено чучело в мантии и шляпе.

Стеклов, изучив устройство этой ловушки, чуть приподнял крышку, вытащил из стены замаскированный толстый брусок-фиксатор и опустил на нее крышку.

— Вот теперь можно идти, — сказал он. — Но нет гарантий, что такая бяка не встретится еще. Поэтому давайте-ка идти буквально ощупью.

Без приключений добрались до чучела.

— Это пугало отстало от моды, — пытался шутить Закиров, — не производит сильного впечатления. Лучше б его нарядить в черта или жандарма.

Шок у Закирова прошел. Он испытывал неприятное, гнетущее чувство и старался от него избавиться.

Подземный ход привел в тупик. Начали искать потайную дверь. Ее вскоре обнаружили при помощи зажженных спичек. Спички подносили к самой стене, и когда пламя потянуло в сторону, все начали ощупывать стену в этом месте. Секрет замаскированной двери разгадали, и Стеклов пролез в образовавшееся отверстие в стене. Его взору предстала длиннющая винтовая лестница. Штопор лестницы, казалось, ввинчивался в само поднебесье. Медленно поднялись по ней.

Стеклов тяжело дышал:

— Ну и ну! Куда это мы интересно вскарабкались? Уж не предбанник ли самого господа бога!

Лестница уперлась в потолок. Открыли люк, и все выбрались в небольшое помещение с кирпичными стенами без окон и дверей. В углу стоял гроб, рядом медный чан со смолой. Тут же, на полу, валялись длинные палки с намотанной на концах смолистой паклей.

— Да тут жгли факелы! — воскликнул Закиров. — Странно. Зачем это?

— Ба! — удивился Герасимов. — Тут какие-то лебедки.

К нему подошел майор Стеклов. Взялся за почерневшую железную рукоятку и начал ее со скрежетом крутить.

С шумом движущейся театральной сцены начал раздвигаться потолок. Пахнуло свежим воздухом. Образовался продолговатый четырехугольный проем. Точно огромный гриб, над чекистами навис медный колокол.

— Вот это да! — поразился невозмутимый Стеклов. — Это ж колокольня! Мы оказались на главной звоннице монастыря!

Герасимов хотел подняться наверх — его удержал Галямов:

— Могут увидеть из архиерейского дома. Не нужно раньше времени раскрывать наши карты.

Закиров вспомнил рассказ Стеклова об истории своего деда-пономаря.

— Товарищ майор, а старик, видно, правду рассказал вам о колокольне.

— Да, выходит. Но я тогда рассказал не все легенды. Судя до одной из них, в прошлые века на звоннице ночью частенько появлялся таинственным образом гроб, освещаемый неведомым огнем. Издали казалось — гроб парит в воздухе. И появлялся он накануне чьей-то смерти в Святовском поселке. В общем, был печальным предвестником. В поселке обитали темные элементы, связанные с церковниками. Они-то и убивали неугодных монастырскому начальству людей. Нетрудно представить, какой страх вселяло жителям поселка появление летающего гроба. А чтобы привлечь внимание к появлению гроба, в полночь раздавался колокольный звон.

Майор перевернул легкий, сколоченный из очень тонких досок гроб, и все увидели отверстие размером с кулак, которое чернело посредине гроба. Он поднял рядом лежавшую жердь, сунул ее в отверстие и поднял гроб.

— Вот таким образом и появлялся на колокольне этот ящик, а снизу освещали факелами. Для этого представления достаточно двух действующих лиц.

— А каким образом неизвестное лицо проникали внутрь звонницы? — спросил Герасимов. — Вчера ночью там видели свет в окошке.

Стеклов поставил все на место, стряхнул с брюк пыль и решительно направился к люку.

— Это сейчас нетрудно будет установить. Думаю, туда надо искать потайной ход с лестницы.

Он оказался прав: небольшая, почти незаметная дверь располагалась в самом углу, куда вплотную подходила лестница. Когда через нее проникли в помещение звонницы и спустились вниз по широкой кирпичной лестнице, увидели следы ночных похождений неизвестной личности: замок с перепиленной дужкой.

Закирову показалось, что уже много часов идут они по тайному ходу. Взглянул на часы и удивился: прошло чуть больше получаса.

— Неужели из церкви Преображения враг вернулся сюда и уже здесь исчез? — вслух подумал Закиров.

Майор Стеклов отверг эту мысль:

— Двор монастыря все время был под наблюдением. Это одно. А другое — обследованный нами подземный ход здесь не единственный. Подтверждение тому — кладбищенский склеп, обнаруженный ребятами. А он уж точно соединен с подземным ходом. Ведь женщина растворилась именно в этом месте.

Галямов поддержал мнение Стеклова и сделал для многих неожиданный вывод:

— Женщина, которую ночью засекли на кладбище, и тот, кто появлялся около часа ночи у тайника, — одно и то же лицо. Сами подумайте: в церкви Преображения при перестрелке обнаруживается присутствие женщины. Потом она где-то около двух ночи объявляется на кладбище. Идет в поселок, чтобы по почте предупредить кого-то о провале связника.

Когда он доложил о своих догадках полковнику Нурбанову, тот сразу же одобрил их и подал Галямову исписанный карандашом тетрадный листок.

Пробежав его глазами, майор выразил удовлетворение:

— Михаил Иванович, оказывается, мы одновременно пришли к одинаковому выводу.

Нурбанов улыбнулся:

— Когда люди думают одинаково, легче работать.

Где-то в восьмом часу прибыла Метелева. Нурбанов, подавляя волнение, предъявил ей несколько фотографий, среди которых была и фотокарточка работницы кирпичного завода Шарафетдиновой.

— Мария Петровна, к вам большая просьба внимательно посмотреть на эти лица. Нет ли среди них знакомых?..

Когда Метелева взглянула на фотографию Шарафетдиновой, она напряглась, поднесла изображение ближе к глазам.

— Кажется, где-то видела эту женщину. А вот где, не помню.

Нурбанов внутренне ликовал. Его догадка подтвердилась! Полковника не смущало, что Метелева не назвала имени этой женщины и не вспомнила, где ее видела.

— Петр Прохорович, — обратился он к Стеклову, — срочно задержите Шарафетдинову. Возьми несколько человек. А мы скоро будем.

Бухгалтер Шарафетдинова начинала работу в восемь утра — выходила из дома за полчаса. Ждали ее у ворот монастыря. Но ее не было. Около восьми Стеклов и его помощники направились к ней на квартиру.

Оцепили дом. На втором этаже, напротив квартиры номер «5», остановились.

— Звоните соседке — два звонка, — шепнул Стеклов.

Закиров, глядя на дверь, подумал: «Вот где пригодилась бы помощь Космача».

Закиров уже протянул было руку, чтобы позвонить, но в это время кто-то начал внутри отпирать дверь.

Стеклов махнул рукой: «Расходись». У дверей остался он один.

Дверь открылась. На пороге появилась старуха с ведром.

— Я из пожарного надзора, — представился майор. — Велено посмотреть печные трубы и электропроводку.

Старуха растерянно отступила в сторону.

— А соседка-то дома?

— Да, кажись, здеся. Сказывала — захворала.

Стеклов достал из папки бумажку и сказал:

— Передайте соседке это извещение. А я пока посмотрю печку.

Старуха поставила ведро и, шаркая ногами, пошла к соседской двери.

Стеклов подал знак рукой: «Сюда».

Дверь комнаты Шарафетдиновой оказалась запертой.

Розова постучала:

— Наиля Габдуловна! Бомашку пожарник ужо оставил. Прочла б...

— А где пожарник-то? — донесся голос из-за двери.

— Тута. Печку смотрит.

— Потом возьму, — ответила Шарафетдинова. — Я сплю.

Старуха увидела мужчин, растерянно заморгала. Подошел Стеклов и шепнул ей на ухо:

— Это помощники мои. Вы не беспокойтесь.

Та кивнула, взяла ведро с мусором и вышла. Стеклов посмотрел в замочную скважину. Перед ним предстала странная картина: на стуле стояла женщина и крутила тяжелую почерневшую люстру.

«Зачем она это делает?» — удивился майор.

— Бегом за ломом! — шепнул он лейтенанту Вильданову.

Тот исчез за дверью.

Шарафетдинова продолжала медленно поворачивать люстру вокруг оси. Беспокойно посмотрела на дверь. Прислушалась.

Запыхавшись, с ломом влетел Раис Вильданов.

Стеклов постучал.

Женщина не ответила, а заспешила к окну.

— Открывайте, НКВД! — крикнул майор.

Молчание.

— Скорее лом! — почуял недоброе Стеклов.

Вильданов сунул лом между косяком и дверью — начал отжимать дверь. В образовавшуюся щель майор увидел, как Шарафетдинова забралась на подоконник.

«Неужели хочет выпрыгнуть из окна?» — мелькнула у Стеклова мысль.

Вильданов и Герасимов дружно навалились на дверь — посыпалась многочисленные замки. Открыть дверь полностью помешала толстая колодезная цепь.

На глазах у контрразведчиков женщина, стоявшая на широченном метровом подоконнике, юркнула в черный проем, образовавшийся в боковой стене окна. Вход за ней тотчас закрылся.

— Срывайте цепь! — крикнул майор.

Рванули — цепь слетела. Бросились к окну. Попытались вскрыть потайной ход, но дверь не поддалась, не помог и лом.

— Она же уйдет! — растерялся Герасимов.

Стеклов огляделся, быстро отдал распоряжение:

— Герасимов остается здесь. Остальные — за мной.

В дверях столкнулись с Галямовым:

— Что случилось?

— Шарафетдинова скрылась. Воспользовалась тайным ходом.

— Когда?!

— Только что.

— Что намерены предпринять? — быстро спросил Галямов.

— Окружить монастырь.

— Вот что, — решительно начал Галямов, — двоих пошлите блокировать подземный ход церкви Преображения. Одного — в главную звонницу. Двор держать под неусыпным наблюдением. Всем остальным — блокировать монастырь снаружи: особое внимание кладбищу и поверхности воды.

— Какой поверхности? — не понял Стеклов.

— Не исключено, что один из подземных ходов выходит прямо в воду. Бегом по местам! — скомандовал Галямов.

Глава XXII

Узнав, что Шарафетдинова бежала через тайный ход, Нурбанов решил привлечь для ее задержания местных работников милиции. Их ознакомили с фотокарточкой преступницы. Полковник понимал: подземный ход, который пока не обнаружен чекистами, мог тянуться от монастыря на несколько сот метров. В этом радиусе он и ожидал появления исчезнувшей преступницы. Но полковник сомневался, что она вынырнет на поверхность днем, а не ночью.

Потом он начал размышлять о перехваченных письмах, брошенных в почтовый ящик ночью. На них не было обнаружено никаких отпечатков пальцев. По этой корреспонденции и начали работать.

Одно письмо было направлено на имя некоего Рассохина Никиты Лукича, проживающего по Сенной, 20. А другое — до востребования Колеганову Серафиму Трифоновичу.

В 8-05 полковнику Нурбанову сообщили, что некто Григорин, недавно поселившийся в архиерейском корпусе, вернулся домой под утро. Установили: приехал из Светловолжска.

В 8-30 полковнику Нурбанову стало известно, что Стеклов и Герасимов вскрыли потайную дверь, которое воспользовалась шпионка, покрутив вокруг оси, как это делала хозяйка квартиры, тяжелую чугунную люстру. Сначала тайный ход шел посредине стены на уровне подоконника, затем лесенкой сбегал далеко вниз. Узкий, как гроб, ход заканчивался глубоко под землей обширной комнатой. И там контрразведчики застряли: дальше хода не было. Вернее, не нашли.

В 10-00 прибыл лейтенант Зарипов, доложил:

— В подземном ходе, который идет к главной звоннице, неожиданно появилась человеческая фигура. Различить — мужчина или женщина — не удалось. Неизвестный проник в подземелье из потайного, пока что не рассекреченного хода. Обнаружив засаду, враг сделал несколько выстрелов и исчез.

В 12-15 Жуков сообщил из Светловолжска: «Рассохин — семидесятипятилетний старик, активный участник гражданской войны. Живет бобылем. Приятель его, сосед Фирсов Семен Абрамович, с которым часто видится, — пенсионер».

В 12-50 доложили, что связник Шугаев звонил Рассохину. Этот разговор можно подразделить на две части, то есть он как бы адресован двум лицам. Первая часть содержания разговора ничего не значила, а вторая — после слов «так сказать», — изобиловала цифрами.

В 13-05 звонок Жукова: «Колеганов, на имя которого отправлено письмо до востребования, среди жителей Светловолжска не значится. Взял под наблюдение Фирсова».

В 18-40 сообщение Жукова: «Фирсов на главпочтамте получил корреспонденцию на имя Колеганова».

Взвесив все «за» и «против», Нурбанов отдал приказ: немедленно задержать Фирсова. Содержание писем, посланных шпионкой, внушало опасение: они предупреждали условным текстом о провале связника Шугаева. А раз Шугаев выходит, правда, не прямо, на Фирсова, он мог скрыться.

В 18-55 полковник Нурбанов вместе со Стекловым выехали в Светловолжск, поручив проведение операции в монастыре майору Галямову.

В 19-45 Нурбанов доложил наркому Рахматуллину обстановку. Тот одобрил решение Нурбанова арестовать Фирсова. Предложил задержать и остальных — Шугаева и Зеленскую.

В 20-20 задержали Фирсова. Оказал отчаянное сопротивление: ранил сотрудника НКВД. При обыске его квартиры нашли оружие и крупные суммы денег. Под плинтусом обнаружили провод, который был тайком подсоединен к телефону соседа — Рассохина, о чем тот не подозревал. Стало ясно: разговаривая с хозяином телефона, Шугаев передавал условными цифрами короткие донесения Фирсову.

Около 20 часов арестовали Шугаева и Зеленскую.

Кличка Шугаева — Купец. До революции был купцом второй гильдии. Присвоил документы убитого. Это стало известно кайзеровской разведке, которая шантажом заставила его работать на немцев. По указанию разведцентра, как пояснил Купец, был подчинен Мефодию в 1939 году. Шугаев видел Мефодия всего три раза и только ночью; лица его не разглядел. Для связи пользовались тайниками — почтовыми ящиками, которые были под условными номерами. С Рассохиным познакомился по указанию Мефодия «на шахматной ниве», по выражению Купца, для того, чтобы названивать ему по телефону. Этим телефоном Шугаев пользовался крайне редко. Чаще звонил ему сам шеф. Точного адреса проживания Мефодия Шугаев не знал. При аресте у Шугаева отобрали трость с секретом: при сжатии рукоятки из трости выпадал миниатюрный водонепроницаемый контейнер землистого цвета с микропленкой. В условленном месте эта информация оставлялась совершенно незаметно для постороннего глаза. А чтобы отвлечь внимание в случае слежки, Шугаев открыто выбрасывал или прятал ненужные предметы. Так поступил он и в монастыре: спрятал под доски остатки пищи.

На допросе Зеленская призналась, что все началось в январские дни сорокового года с одной из попоек, устроенной в ресторане. Зеленскую пригласил с соседнего столика импозантно одетый мужчина лет пятидесяти. Тогда она была одна: муж поехал подработать в райцентр. После ресторана он проводил ее до дома. Напросился на чай, подарил золотой перстень с драгоценным камнем. Потом остался ночевать. Альфред, новый поклонник, сорил деньгами, не скупился на подарки. Сначала она, ничего не подозревая, охотно рассказывала ему о производственных делах, а потом он предложил добывать секретную информацию за большие деньги. Зеленская поначалу, испугавшись, отказалась. Но деваться было некуда — она вконец запуталась в расставленных сетях и, в конце концов, согласилась. Слепок ключа от сейфа сборочного цеха она сняла, пользуясь ротозейством Федорука, ее давнишнего воздыхателя. Черпала информацию и от конструктора Чревова, разобиженного на весь белый свет. Тот, не задумываясь, в слепой ярости рассказывал ей обо всем, лишь бы навредить, как он думал, своим недругам. Чревов был убежден, что все эти сведения о новых важных разработках, в которых он участвовал, идут «наверх», к начальнику. А там должны были оценить его способности и выполняемую при этом роль. Вот он и старался...

Что касается Альфреда, он вскоре исчез, передав Зеленскую в подчинение Шугаеву. Как выяснилось позже, Альфред был убит при попытке перехода государственной границы.

В 21-00 доставили на допрос Фирсова. Когда майор Стеклов увидел его, не поверил своим глазам: перед ним стоял Варев. «Ай да Жуков! — пронеслось у него в голове. — Какого матерого кровожадного зверя поймал!» Он не мог сдержать своих эмоций:

— Вот это встреча! — Стеклов встал со стула. — Никак сам Вячеслав Мефодьевич к нам пожаловал! Какая птица попалась!

Тот холодно парировал:

— Вы ошибаетесь, гражданин следователь. Впервые слышу эту фамилию. Я — Фирсов.

— Ну, конечно-конечно, Варев. Было б странно, если бы признались, кто вы такой. Но ничего, не расстраивайтесь: мы освежим вашу память.

Молча смотревший на эту встречу Нурбанов спокойно спросил:

— Ваша кличка как агента?

— Какого агента?! Я вор! Вор в законе. Чего вы меня сюда приволокли! Со мной должна иметь дело уголовка.

— Агента по кличке Мефодий знаете? — снова задал вопрос полковник.

Шпион, не задумываясь, ответил:

— Понятия не имею.

— Эту кличку вам дали, учитывая ваше отчество, или в память об атамане бандитской шайки, действовавшей когда-то в этих краях?

— Не понимаю, о чем идет речь.

— Речь идет о том, — невозмутимо продолжал Нурбанов, — что вы представились Купцу, то есть Шугаеву, как Мефодий. — Полковник подошел к Вареву. — Вы проиграли, Вячеслав Мефодьевич. И надо иметь мужество признать это. Если вы тогда, в лесу под Святовском, сумели скрыться, оставив на память корзинку с еловыми шишками — мы признаем свой промах.

Варев изменился в лице, устало опустился на стул.

— Я Шугаеву представился по отчеству — Мефодьевич, а не Мефодием. Это, видимо, ему от страха послышалось.

Полковник подал ему листок бумаги.

— Вот заключение экспертизы. Отпечатки пальцев, обнаруженные на рации, которую вы спрятали в лесу, идентичны вашим.

Кинув короткий взгляд на документ, Варев сказал:

— Моя фамилия Фирсов. Клички не имею. Да, я радист. Но не больше. Никого не убивал, ничего не взрывал, никакой секретной информации не воровал. Я лишь исполнитель.

— В таком случае вы — Тринадцатый...

Варев вздрогнул.

— Несчастливую цифру вы себе подобрали.

Полковник положил перед ним одну из расшифрованных радиограмм.

— Видите, здесь упоминается Тринадцатый. А центральная фигура — Мефодий. Так кто же вы, Варев, в действительности — Мефодий или Тринадцатый?

— Я же вам сказал, что не имею клички. Меня в это дело втянули три месяца назад. А остальное вам и так известно. К тому же, можно сказать, я анкету заполнил. Читайте. Там изложил все, как на духу.

Полковник спросил агента: знает ли тот Фролова по кличке Космач.

Варев пожал плечами:

— Не слыхивал.

Доставили Фролова. Космач заявил, что с этим человеком он в конце июня проник в квартиру конструктора Ахматова и там вскрыл по его указанию сейф. Потом этот мужчина фотографировал чертежи.

— А вы говорите: секретную информацию не воровали, — произнес Нурбанов, внимательно глядя на шпиона.

Варев молчал.

Допрос Варева ничего нового не дал. Осталось неясным, кем на самом деле был Варев — резидентом или радистом-контролером.

Майор Стеклов решительно заявил, что Варев — резидент этой агентурной сети.

Тоскливый шум ветра на кладбище застревал в низкорослых кустарниках. Старший лейтенант Закиров, находясь недалеко от тайного склепа, чутко прислушивался ко всем шорохам. Он видел, как накренилась плита и над могильным холмиком появилась голова Вильданова, который махнул ему рукой. Закиров подошел к нему.

— Ты давай туда, а я здесь побуду, — зашептал он. — Майор велел.

Закиров спустился вниз, на ощупь по стенке коридора добрался до подземной комнаты.

Кто-то дотронулся до его плеча.

— Вы тут оставайтесь за старшего, — зашептал Галямов, — а я узнаю, что творится в монастыре.

Майор ушел.

В подземелье царили кромешная темнота и тишина. Казалось, в комнате пусто. Разговаривать и курить запрещалось. Закиров посмотрел на свои часы: фосфорический циферблат высвечивал 23-00.

Прошло не менее часа, когда Галямов вернулся и тихо сказал:

— Там все по-прежнему. Ход в подземелье из бывшей опочивальни настоятеля монастыря пока не нашли. Так что надо ждать эту особу здесь.

Закиров был почему-то уверен, что враг появится из какой-нибудь потайной двери в стене. А вот с какой стороны — не знал.

Вдруг ему показалось: кто-то еле слышно шагает. «Проявляют ребятки нетерпение», — подумал он.

Шаги смолкли. Минут пять царила звенящая тишина.

Теперь отчетливо донесся шорох откуда-то снизу, из-под земли. Внутри возвышения, где стояли гробы, что-то заскрипело, словно открывалась дверца допотопного шкафа. Потом будто выдвинулся ящик стола.

Закиров, ступая на носки, приблизился к подозрительному месту и присел на корточки.

Все стихло. Минуту или две все сидели, затаив дыхание.

Неожиданно крышка среднего гроба чуть приподнялась, и оттуда, в образовавшуюся узкую щель, пробился свет электрического фонарика.

«Так вот где замаскирован тайный ход!» — пронеслось в голове у Закирова.

Тем временем крышка гроба и находящийся там скелет начали медленно подниматься; свет разливался по склепу, прогоняя темноту.

Закиров увидел руку, поднимавшую скелет и крышку гроба. Показалась голова.

«Сейчас разглядит засаду, — подумал он. — Нырнет обратно и поминай как звали! Надо немедленно брать».

Контрразведчик резко, как пружина, прыгнул к гробу и в мгновение ока схватил за руку таинственного пришельца. Рука инстинктивно рванулась вниз. Крышка гроба со скелетом уперлись в плечо чекиста. Подлетел Матыгулин, схватил неизвестного за подбородок. Подоспели Галямов и Зарипов.

Майор откинул, чтобы не мешала, крышку гроба со скелетом; Зарипов подхватил ночного странника под руку. Незнакомец остервенело вырывался. Вчетвером, изо всех сил напрягаясь, контрразведчики начали медленно вытягивать из щели шпиона, точно глубоко забитый большой ржавый гвоздь. И когда это извивающееся тело вытащили, подземелье огласилось диким, полным отчаяния и ужаса женским воплем:

— А-а-а!

Галямов, глядя на женщину в мужской одежде, мрачно спросил:

— Оружие есть?

Шпионка молчала.

— Что у вас в кармане брюк? — И, не ожидая ответа, Галямов кивнул Матыгулину: — Проверьте.

Лейтенант вытащил из ее кармана маленький, с ладонь, бельгийский браунинг.

— Гадина! — задыхаясь от ярости, проговорил он. — Это она, сволочь, угробила Измайлова и ранила Денисова. Найденные гильзы — от браунинга этого калибра.

— Ничего, лейтенант. Она получит свое. А сейчас осторожненько спуститесь туда, вниз, и осмотритесь повнимательнее. — Майор посветил в щель, откуда появилась шпионка. — Тут каменная лестница, но дальше нее — ни шагу! Ясно?

Матыгулин быстро спустился в подземный ход. Но тут же показалась его голова:

— Лестница как будто к самому шайтану!

— Дальше не ходить! — повторил приказ Галямов. — Нарветесь на ловушку — голову потеряете!

— Товарищ майор, тут какая-то сумка.

Галямов принял тяжелый дорожный баул. Раскрыл его — в пучке света тускло блеснули золотые червонцы с изображением Николая Второго. Он что-то поискал там и взглянул на задержанную.

— Где перстень?

Та пожала плечами и отвела взгляд.

Снова из щели высунулся лейтенант:

— Вот еще что нашел! — подал Галямову массивный золотой перстень с огромным бриллиантом. — Валялся прямо на лестнице.

— Так и знал, что успела выбросить, — проронил майор, внимательно рассматривая находку. — Думаю, эта вещица поможет нам кое-что понять.

Женщина побледнела, как мел, и закрыла лицо руками.

— Товарищ майор, — взмолился Матыгулин, — разрешите обследовать хоть начало подземного хода. Там длиннющий коридор на большой глубине с какими-то боковыми дверями...

— Это потом, лейтенант. Обследуем в ближайшее время. А сейчас — в Светловолжск.

Уже наверху Галямов приказал Вильданову оставаться на месте.

В Светловолжск прибыли в два ночи. Полковник Нурбанов ждал их в своем кабинете.

Шпионка отвечать отказалась. Решили допрос отложить до утра. Обследовали содержимое изъятой сумки: там были иностранная валюта и золото.

Особое внимание присутствовавших привлек перстень. Нурбанов разглядывал его через большую лупу. Под огромным бриллиантом огненно горел крест. Вскоре он нашел к нему ключ — снял бриллиант и под ним на золотой пластинке обнаружил цифры и миниатюрные рисунки, располагавшиеся вокруг ярко-красного инкрустированного эмалью креста.

— Тонко сработано! — наконец произнес полковник. — Трудился ювелир высочайшего класса. Схема подземных ходов в монастыре, судя по этому перстню, выполнена в виде креста. — Он снова взял лупу. — Вот здесь изображены окно и люстра. То есть обозначен тайный ход из покоев владыки монастыря. И тут же значится цифра «66» на ступеньке лестницы. Вот где, оказывается, надо было искать ход — на шестьдесят шестой ступеньке. А Герасимов, говорите, искал его в стенах подземной комнаты?..

На золотой пластинке значился и тайный склеп на кладбище.

Нурбанов передал перстень Галямову и сказал:

— А за поверхностью реки мы присматривали не напрасно: один из тайных выходов — прямо в Волгу. Под каменной лестницей, спускающейся от монастыря к реке...

— Кстати, ловушки здесь обозначены черепами — их наберется с чертову дюжину! — произнес Галямов. — И множество цифр...

— Их надо будет расшифровать на месте, — сказал Нурбанов. — Большинство этих цифр указывает на местонахождение замаскированных дверей и тайных комнат, находящихся глубоко под землей. Тут целый подземный замок с изолированными для непосвященных коридорами. Одним словом, этот перстень — ключ к подземельям Волжского монастыря, к его тайнам.

— Не случайно о загадочности перстня говорил и атаман Мефодий, — напомнил Стеклов. — Надо полагать, и сокровища отца Викентия где-то упрятаны в подземных тайниках. Часть золота прихватила с собой эта особа...

Утром возобновили допрос шпионки.

Нурбанов поинтересовался ее фамилией. Задержанная назвалась Шарафетдиновой — бухгалтером кирпичного завода.

Устроили ей очную ставку с Метелевой. Когда Метелева увидела Шарафетдинову, она поразилась:

— Господи, святая богородица!.. — Мария Петровна опустилась на стул. — Да никак... квартирант мой ожил... Как же это?..

— Это провокация! — вскочила с места шпионка. — Я ее и в глаза никогда не видела. Я женщина, а не мужчина.

Метелева, ничего не понимая, смотрела на происходящее.

— Да неужто это не Анатолий Сергеевич Постнов? — растерялась она. — А ведь так похожи...

Нурбанов попросил ее назвать особые приметы бывшего квартиранта. Метелева вспомнила о существовании родимого пятна на левой руке.

Женщина махнула рукой:

— Уведите старуху. Я расскажу...

Она призналась, что жила на квартире у Метелевой под именем Постнова, снабженца из Магнитогорска, но пыталась отрицать свою шпионскую деятельность. Выдавала себя за воровку, которой случайно достался перстень. Стреляла из браунинга в целях самообороны. Убивать никого не хотела. Это случайно...

Спокойно слушавший этот рассказ Нурбанов неожиданно прервал ее:

— Хватит врать, Волковская...

Она замерла, не в силах произнести ни слова. Лицо покрылось желтоватыми пятнами, как у мертвеца.

Полковник будничным голосом тихо спросил:

— Наталья Викентьевна, где был убит ваш брат, атаман Мефодий?

— В Астрахани, — не задумываясь, ответила та.

— Значит, это вы бывали у него на конспиративной квартире?

Волковская отрешенно кивнула головой.

— Поручика Шергина знали?

Шпионка вдруг вся подобралась, глаза ожили:

— Так вот кому мой брат обязан своим провалом. Мразь! Я так и чувствовала... Тогда вы все знаете, — упавшим голосом произнесла она. — Это немыслимо: Шергина нашли! — Она обхватила голову руками. — Единственный человек, кто знал...

Волковская рассказала, что перстень перешел ей от брата накануне его гибели. До революции она была актрисой Императорского Казанского театра. Отсюда и искусство перевоплощения.

— Кличку Мефодий вы в память брата взяли? — спросил Нурбанов.

Шпионка дернулась всем телом и отрицательно закачала головой.

— Стало быть, вы — Тринадцатая, и в склепе ваша рация?

— Да. Я радистка.

— Тогда поясните, что означает в радиограмме: «Используйте перстень».

— Это команда радисту свертывать свою деятельность. Иначе говоря: исчезнуть.

— Как и кому вы передавали расшифрованные донесения? Кто вам их приносил?

Волковская немного подумала и начала:

— Я получала сведения через тайник, находящийся под лавкой во дворе монастыря. А зашифрованные радиограммы оставляла в тайнике на кладбище, недалеко от склепа.

Она подробно рассказала о местонахождении его.

— А если срочное донесение для резидента, то есть для Мефодия? — Полковник встал и снял трубку телефона. — Ведь бывают в разведке срочные приказы резиденту из центра.

Все ждали, что скажет Волковская.

Она мучительно думала: дошло ли ее предупреждение об опасности до Варева? Сумел ли он скрыться?

Тем временем Нурбанов распорядился по телефону привести к нему арестованного из камеры № 6.

— Ну, так как? — повторил свой вопрос полковник, усаживаясь на стул.

— Я звонила Рассохину в Светловолжск...

— Значит, он и есть резидент?

Волковская кивнула головой.

Нурбанов понял ее ход. Если Варев не получил сигнала, то он поймет, что к чему, пока контрразведка будет заниматься его соседом. Волковская не теряла надежды, что Варев еще не раскрыт. А если он скроется, значит, можно будет о многом умолчать, иначе преподнести события и факты и все свалить на Варева.

— Куда ваш отец девал золото? — спросил Стеклов.

Волковская заявила, что он не был богатым человеком. И ни о каком золоте она ничего не знает. Что касается золотых монет найденных при ней, — это все, что досталось от отца.

Дверь открылась — на пороге появился Варев. И снова Волковская окаменела, как при очной ставке с Метелевой.

— Нервы сдают, Наталья Викентьевна, — произнес Галямов. — Очень вредную профессию избрали.

Поняв, что дело проиграно, Варев сразу же заявил:

— Шарафетдинова — она же Постнов, резидент по кличке Мефодий. Я был подчинен ей в тридцать девятом году.

— Клевета! — вскричала Волковская. — Это я ему была подчинена! Это он резидент! Кличку ему дали исходя из его отчества. Варев — матерый шпион и убийца.

Оба агента топили друг друга, стараясь во что бы то ни стало спастись.

Варев заявил, что по ее приказу ездил в Москву и встречался с агентом в метро Маяковская под куполом, где изображены три парашюта.

Волковская кричала, что это она ездила в Москву и встречалась с человеком, который держал в руках книгу Дашковой. Он передал ей рацию.

«Значит, 3 — М, как значилось в одной из шифровок, — это Москва, метро Маяковская, — подумал Нурбанов. — Ну что ж, примем по этим сведениям необходимые меры. Задержим и того агента, передавшего рацию».

Стеклов непонимающе смотрел на препирательства агентов.

Нурбанов нажал кнопку — вошел дежурный офицер.

— Тринадцатого увести.

Варев и Волковская встали.

— А вы, резидент, останьтесь, — обратился Нурбанов к женщине.

— Это ошибка! Не я Мефодий. Это же мужское имя. Как вы этого не поймете?!

Когда Варева увели, Нурбанов сказал:

— Мне было не совсем ясно до вчерашнего вечера, гражданка Волковская. Дело в том, что резидент обязательно должен был находиться в монастыре. Судите сами. О том, что за агентом Шугаевым ведется наблюдение, стало известно вам позавчера ночью, то есть после того, как вы нарвались на засаду во дворе монастыря. И буквально через час с небольшим, точнее — в 1-20 ночи, в центр полетела шифровка о том, что Купец провален. За час-полтора вы не смогли бы связаться с резидентом, если бы он находился вне монастыря. Ведь нужно было еще составить шифровку, добраться до рации, развернуть ее на кладбище и передать. Для этого нужно около одного часа.

Полковник встал и начал медленно ходить.

— Шифровка подписана Мефодием. Вы прекрасно знаете, что в разведке радист не может подписываться за резидента. А раз так — резидентом могли быть вы или некто Григорин. Но Григорина в эту ночь в монастыре не было. Он оказался спекулянтом средней руки. К тому же ваши письма, отправленные ночью из поселка, тоже подтверждают эту мысль. Вот так-то!

Женщина вскочила и забилась в истерике:

— Я ненавижу всех вас, гадов! Вас надо давить! Слышите, давить! Я жалею об одном — мало убивала вас! — Волковская дико захохотала. — А золото вам не найти! Тайну эту я унесу в могилу, но вам не скажу!

Ее увели.

Полковник Нурбанов устало взглянул на сотрудников и сказал:

— Ну вот, можно считать, что операция завершена. Тайны Волжского монастыря больше не существует. За нее мы заплатили самым дорогим — жизнью наших товарищей Измайлова и Севчука. Но это не напрасные жертвы. Погибшие помогли раскрыть зло, которое мешало жить нашему народу. А за это стоит отдать жизнь.

— Товарищ полковник, — обратился Матыгулин, — а что же сокровища отца Викентия?

— Вот завтра начнем обследовать подземелья монастыря.

Но на этот раз полковник Нурбанов ошибся. Огромные богатства настоятеля Волжского монастыря отца Викентия не были найдены ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Все условные обозначения, обнаруженные в перстне на золотой пластинке, чекисты расшифровали. Но ни в одном коридоре, ни в одном помещении, ни в ямах-ловушках, зловеще ощетинившихся металлическими пиками, не нашли ни одной золотой монеты. Не нашли даже то место, где ранее хранилось золото, которое изъято у Волковской. Это сразу же натолкнуло чекистов на мысль: в Волжском монастыре имеется загадочное, хранилище, которое неизвестно никому, кроме, конечно же, арестованного резидента. Но она молчала, точно закаменела. В конце концов, чекисты пришли к выводу: Волжский монастырь, подобно Киево-Печерской лавре, имеет двойную систему подземных ходов и сооружений, но засекреченную. И они пока что раскрыли только одну из них.

1978-1979

«Тайна стоит жизни»: путеводитель по книге

В Казани живет писатель, которого я про себя называю «казанским Дэном Брауном». Он, как и его американский коллега, перед тем как сесть за новую книгу, долгое время проводит в библиотеках и исследует исторические места. Лишь потом, основываясь на реальных фактах создает приключенческий роман.

Одна из книг — «Тайна стоит жизни» — в свое время взбудоражила весь Советский Союз. Еще бы — речь в ней шла о тайных подземных ходах монастыря на Волге. Сегодня мы предлагаем вам туристический маршрут, который 40 лет назад был засекречен… КГБ!

— Сейчас мало кто знает, что в советское время все книги проходили проверку в Комитете Государственной безопасности и мой роман «Тайна стоит жизни» не стал исключением, — признался порталу «Кошк@Казань» Зуфар Фаткудинов (на фото — прим. автора). — Меня вызвали в Москву и сказали: «Вы же понимаете, что рассказывая о подземных ходах под монастырскими стенами, вы привлекаете к ним очень много любопытных!»

Книгу запрещали к печати трижды, но казанский писатель воспользовался своими связями и роман все же вышел в свет. Забегая вперед скажем, что реакция «кэгебешнииков» на это была суровой: практически все подземные ходы, упоминаемые в романе, были замурованы.

Город Светловолжск и поселок Святовск

Отрывок из книги:

На автовокзале Закиров узнал: за рубль пять копеек можно добраться до четырех близлежащих к Светловолжску населенных пунктов, в числе которых был и Святовск.

Как вы уже поняли, действие книги разворачивается в Казани, однако в романе фигурирует другое название города — Светловолжск.

— Мне в КГБ сказали: нужно менять название, иначе начнется настоящее паломничество любителей приключений, — объясняет Зуфар Фаткудинов. — А когда туристы начнут общаться со священниками, то есть шанс, что им понравятся рассуждения о Боге, и они свернут с пути к светлому коммунистическому будущему. Передо мной поставили ультиматум: или меняйте название города, в котором происходят главные события, или мы не пропустим ее. Так Казань стала Светловолжском, а Свияжск — Святовском. Реальные названия улиц в романе разрешили оставить.

Исторический факт:

Действие романа происходит в начале ХХ века, тогда добраться до Свияжска можно было на автомобильном транспорте. Затем, при создании Куйбышевского водохранилища, поселок стал островом.

Ресторан «Центральный»

Отрывок из книги:

Друзья заспешили к ресторану «Центральный». Их кто-то окликнул. Оба оглянулись. Цокая по асфальту коваными сапогами, приближался запыхавшийся военный.

«Центральным» писатель назвал ресторан при гостинице «Казань», что на улице Баумана. Как вы уже поняли, его название пришлось менять по той же причине, что и название города. Сам Зуфар Максумович признается, что просил сотрудников КГБ оставить ресторан «Казань» в книге, но те были непреклонны и ему с болью в сердце пришлось его переименовать.

Любопытный факт:

При реконструкции гостиницы «Казань» были обнаружены подземные ходы, которые шли под улицей Баумана. Сотрудники организации «Казань-Космопоиск», исследовавшие подземелья, смогли пройти по ним метров сто — дальше все было замуровано. Сейчас нет и этого участка подземного хода — он был уничтожен во время строительных работ.

Левобулачная и Правобулачная улицы

Отрывок из книги:

— Равкат, — сказал он Измайлову, — на Правобулачной около дома номер пятьдесят, совершен грабеж. Потерпевшая будет ждать. Бери машину и — мигом.

Улица Право-Булачная, действительно, есть в Казани. Вот только дома на ней идут под нечетными номерами, поэтому дом 50 следует искать на другой стороне протоки Булак — на Лево-Булачной улице. Сейчас это трехэтажный жилой дом с кафетерием на первом этаже.

Здание НКВД

Здание Народного комиссариата внутренних дел находилось на улице Черноозерской Правой (ныне улица Дзержинского — прим. автора). Позднее в нем расположилось КГБ Татарстана, а чуть позже МВД республики. Словосочетание «Чёрное озеро», возле которого находилось НКВД, для казанцев приобрело тот же смысл, что и «Лубянка» для москвичей. Поскольку в советское время здесь располагалось главное здание отделения КГБ в Татарской АССР, а ныне учреждения МВД России по Республике Татарстан, горожане грустно шутили, что за нарушение закона можно и «на Чёрное озеро попасть».

Волжский монастырь

Отрывок из книги:

...Он, как уроженец Святовска, считал, что Волжский монастырь, который находится на территории этого поселка,— обитель с неразгаданным мрачным прошлым.

Ну вот, наконец, мы добрались и до главной тайны романа — к монастырю, по подземным ходам которого прятались шпионы. Многие читатели ошибочно решили, что Волжский монастырь находится в городе... Волжский (Волгоградская область). На самом деле никакого Волжского монастыря не существует. Дело в том, что это собирательный образ сразу трех российских святынь — Свияжского, Раифского и Ипатьевского (находится в Костроме — прим.автора) монастырей.

— Все эти монастыри, за исключением Раифского, находятся на берегу Волги, отсюда и название, — объяснил Зуфар Фаткудинов нашему сайту. — И в каждом из них существуют подземные ходы — в своем романе я ничего не выдумывал, просто описал то, что видел в трех монастырях. К примеру, мне показывали подземный ход в Раифе, который выходит из-под главного храма за стену монастыря прямиком к озеру. Этот тайный ход обнаружили случайно, когда сносили светелку на берегу озера, чтобы поставить там киоск для туристов.

Отрывок из книги:

В образовавшуюся щель майор увидел, как Шарафетдинова забралась на подоконник. На глазах у контрразведчиков женщина, стоявшая на широченном метровом подоконнике, юркнула в черный проем, образовавшийся в боковой стене окна. Вход за ней тотчас закрылся.

— Помню, как в детстве бегал мальчишкой по крышам и чердакам церквей в Ипатьевском монастыре (он находится в Костроме — прим. автора), — вспоминает Зуфар Максумович. — И именно там я впервые увидел между стен, а они там по 2-3 метра в толщину, вход в секретную комнату прямо с подоконника.

По словам писателя, остров Свияжск был практически весь изрыт подземными ходами. Как и в романе, один из тайных ходов выходил прямо к Волге. Зуфар Фаткудинов лично исследовал эти ходы в конце 70-х годов. В то время церкви и храмы были брошены на произвол судьбы и никем не охранялись.

— Считается, что один из подземных ходов вел из монастыря в Свияжске на берег Волги, — подтверждает слова писателя руководитель казанского отделения «Космопоиск» Мария Петрова. — То есть можно было по нему пройти под водой, если не затопило, конечно.

Из первых рук:

Один из российских телеканалов ведет переговоры с писателем об экранизации романа «Тайна стоит жизни». Несколько лет назад кинофильм должен был снимать Сергей Говорухин, но он скоропостижно скончался. Съемки должны были пройти на территории Свияжского монастыря.

© Эдуард Зиннатуллин, путеводитель «Кошк@Казань», http://kazancat.ru/taina-stoit-zhizni-guide.html, 2013

Примечания

1

агаруд (искаж.) — огород

2

Анда (тат.) — там

3

De gustibus non (est) disputandum (лат.) — о вкусах не спорят

4

Tempora mutantur (лат.) — времена меняются

5

Закоперщиком (перен., жарг.) — Тот, кто затевает какое-л. дело; зачинщик.

Content

Зуфар Максумович Фаткудинов
Тайна стоит жизни

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

«Тайна стоит жизни»: путеводитель по книге

Примечания