Николай Шпыркович

Лепила

Все события, произошедшие в этой повести — вымышлены, всякое сходство описанных персонажей, с реальными людьми — случайно.

— 1-

— …Ну и что…. Говорили же мне дурню: не жалей никого. Мне бы пихнуть зонд, а я выпендриться захотел: на спонтане, мол, сделаю. Релашку — по вене, она чуть–чуть отъехала, кетанеста, клинок в зубы — не разжать, щель высоко, а она давится, синеет, давай дитилин — тут она и струганула. Всё, думаю, Мендельсон, … слава Богу, трубу пропихнул, грибы с огурцами убрал, послушал — вроде не хрипит, соды линул, того — сего. Отстоял в целом нормально, но спиной поплакал.

Ага?! А урки ещё гордятся своей феней, и эти, хакеры, туда же — с мышами, чатами, байтами, серверами. Пускай бы они послушали вот этот монолог моего напарника и друга Васи Котова, вот тогда бы прониклись. Вы, кстати, что — нибудь — поняли? Скорей всего, мало что, если вы, конечно, не анестезиолог, и не хирург, близко знающий его проблемы. А проблемка у Васи была ещё та…. На дежурстве ему бросили на стол роженицу — схватки уже начались, но у плода резко ослабли сердечные тоны, родоразрешать надо было операцией кесарево сечение. На Васин вопрос, кормили ли больную, сёстры родилки сделали большие глаза, ответив «нет — нет, что вы». Сама роженица, бледненькая девчушка 18 лет, тоже клялась, что ничего — ничего не ела, и умолила — тки Васю зонд в желудок не ставить. Зонд в желудок, удовольствие, конечно, ниже среднего, но Котофеич правильно заметил — все наши беды от жалости. Когда начинаешь кого — нибудь жалеть — сестру ли, работающую вторую смену подряд, лаборантку, которую дергают за ночь пятый раз, себя ли уставшего, или больного — рано или поздно вляпаешься. А и не пожалеть нельзя.

Но в данном случае Васёк, конечно, лопухнулся сам, по собственной дурости. По младости лет, я, когда мне говорили о чём–то подобном, снисходительно усмехался, а потом, в правильной компании объяснял, что уж я бы… М-да. После пары случаев, зеркально копировавших те, что я с таким жаром предотвращал и устранял на словах у других, и закончившиеся ба–а–льшой задницей у меня, я каждый раз теперь говорю себе, когда слышу о промахах кого — либо: «Помни 1996 г., и ту операцию, после которой ты поехал учиться». Иногда, как чёрт тобой водит — знаешь, что делаешь не верно, а всё равно делаешь, пока не скажешь знаменитую фразу из рекламы «Твикса».

Вася, конечно, нельзя было верить беременной, и он сам прекрасно это знал. Он её чуть не угробил, захотев её заинтубировать на «спонтане» — спонтанном, т. е. своём собственном дыхании, без выключения мышц с помощью миорелаксантов, и, естественно, ему это не удалось — для этого надо иметь сильную руку, а главное — навык, да и то не всегда удается ввести дышащему человеку в трахею довольно — таки толстую трубку, захватив стальным клинком ларингоскопа надгортанник. Он и сознание ей–то как следует, не выключил, одним реланиумом с кетанестом мало чего добьешься. Ну а потом, намацавши ей корень языка и активировав тем самым рвотный рефлекс, он ввёл пациентке миорелаксант — дитилин. И когда по лицу, рукам, нелепо выпяченному под свет удивленных глаз операционной лампы животу, побежали ломаные волны мышечных спазмов — подергиваний, желудок ответил на всё предыдущие немедленным и обильным ответом, то бишь «струганул».

… Девочка, тоже, конечно, виновата: ну, сказала бы, что слопала за час до схваток банку домашней солянки, ну, помучилась бы немного, пока ей желудок промывали — и вся любовь.

Но соляночку — то ей передали контрабандно — из глухой деревни девочка, самых, что ни на есть Торфяников. И ладно бы только солянку, а с ней баночку самогона, для умилостивления младшего мед. персонала. Вот и наелась девочка досыта, устав от каши больничной, а когда Вася, грозно нахмурив брови, вопросил «Когда ела и пила?», слово «пила» связала, естественно с самогоном, уж неизвестно, что ей почудилось в исстрадавшейся за 9 месяцев голове. Ну, а когда возник вопрос о постановке зонда, вообще запаниковала, и, как сказал бы Череп, «пошла в несознанку…

Вася, в общем — то молодец — несмотря на неприглядную картину, не растерялся, рассмотрел в дурнопахнущей жиже вход в гортань, ввёл туда трубку, убрал всю пакость изо рта, нейтрализовал содой кислый желудочный сок, преднизолона, наверное, ввел. Кстати, Мендельсон — это другой Мендельсон, не тот, под марш которого я с Иркой на руках чуть не загремел со ступенек ЗАГСа; после «нашего» Мендельсона чаще другой марш играют, тот самый, визжащий, тянущий слёзы из самого нутра… «Синдром Мендельсона» — так он называется в специальной литературе, смертность после него колоссальная, возникает он после попадания желудочного сока в лепестково — нежную ткань лёгких и у беременных протекает особенно тяжело.

Но Господь сегодня ночью был к нам, грешникам, милостив, и Котофеич обошёлся мокрой спиной, стаканом адреналина в крови и неизвестно сколькими часами или днями, приблизившими его к раннему инфаркту.

Васька свой эмоциональный монолог выпалил секунд за тридцать, мне же, чтобы перевести привычный сленг в удобоваримую (и то ещё, не каждым мозгом, а тем более — желудком) речь, понадобилось значительно больше времени. На то и сленг — он упрощает общение. Возможно, в других больницах свои кодовые слова, может быть, там говорят не «стругануть», а «метнуть», но во всех больницах есть оно, своё профессиональное арго, а лучше меня об этом написал Гюго в «Отверженных».

Прошу прощения за некоторые, не повышающие аппетита подробности, но они ведь существуют, мы в этих подробностях порой по самые уши бываем, и, между прочим, всё равно потом кушать приходим.

Вообще, когда я читаю фразу: «…зрелище, от которого покоробило (вывернуло — содрогнуло) даже видавшего виды патологоанатома (судмедэксперта, хирурга)», мне всегда ехидно хочется спросить: какие — такие виды видывал этот, с позволения сказать, опытный специалист, и где — уж не в «Плейбое» ли? Наверное, наверное, почитывал что–то эдакое долгими годами, вместо того чтобы честно вскрывать трупы и отрезать гангренозные конечности, а то бы давно уже привык.

Ну, а даже помимо трупов, да ног гнилых, ещё что? Внутренности вывороченные — так они на каждой операции перед глазами маячат, тех же релаксантов не введёшь — кишки только что на лампе не болтаются. Раны рваные? Руки — головы раздробленные? Вон, в позапрошлом месяце привозили умельца, пытавшегося отверткой и молотком разобрать немецкую малокалиберную мину — всего этого у него было на двоих, не рук, естественно, рук уже не было вовсе, так никто, в общем–то, и не покоробился, с вывертом, даже санитарки, что только месяц как в больницу пришли, работали, да и всё. Или тот тракторист, которого в жатку комбайна закрутило…

Можно, конечно; назвать это цинизмом: «Когда медики шутят, в воздухе пахнет серой» — давно уже сказано, но вообще–то это — даже не привычка. Просто приходя на эту работу, и даже ещё раньше — поступая в институт, ты знаешь, что столкнешься с больным, испорченным, израненным, часто дурнопахнущим и грязным человеческим телом — и не ожидаешь аромата «Анаис — Анаис» от, пардон, ануса. Те, кто к этому подсознательно готов, становятся врачами, медсёстрами, санитарками. Кстати, о запахах — я посоветовал Васе не тратить зря импортный дезик, подаренный на 23 февраля — лучше сходить в душ, хотя какое–то время запах полупереваренной солянки всё равно, «сохранится» в мозгу.

Ну, за время отпуска он точно от него избавится. И хотя, со 100 % гарантией, Кипру и Анталии он предпочтёт сенокос у тёщи — на месяц он забудет и хрип забитых мокротой лёгких и тонкий крик обожженных детей. Мы же остаемся с Серёгой, как Илья Муромец и Добрыней Никитичем, в то время как Алёша Попович уматывает с заставы за пивом, несмотря на явную близость собаки Калина — царя с несметной силой басурманской. Не далее, как вчера я прочитал в газетке сообщение, что некий японец покончил с собой из–за чрезмерной усталости на работе. Пахал он на фирму аж 80 часов в неделю, и убитые горем родственники «вчинили иск», отсудив у эксплуататоров полтора миллиона американских рублей. Добрых полгода мы дежурим сутки через сутки из–за отпусков, учёбы, болезни третьего члена нашей сборной, так что нам всем тоже пора животы вспарывать, тем более, что тех денег, что мы получаем за 360 часов в месяц, бедолаге — японцу не хватило бы, наверное, даже на достойный точильный камень для ритуального кинжала. Останавливает от сэппуку одно — полтора миллиона даже наших никто не даст. Помри мы на работе, всё, что нам будет — это кипа венков с бумажными цветами, хищно–оранжевого цвета. Говорят, в погребальной конторе эти цветочки красят напитком, одним из этих, из пакетика — очень хорошая краска, стойкая, дождём не смывается, на солнце не выгорает.

Нестандартное мышление — это то, что отличает нас от буржуев, тут Задорнов прав. В качестве примера приведу одну байку, ходящую в нашей среде.

Стажировался один наш коллега в Японии (сегодня одна Япония почему–то в голове, интересно, с чего бы?) и сунулся там в палату интенсивной терапии, куда только что доставили пациента после операции на конечности. А у того возьми да откройся кровотечение — может, лигатура с сосуда соскочила, а может хирурги сакэ перепили. На такой случай в каждой палате у них должен быть жгут, а тут как раз его не оказалось. Дежуривший по палате врач — японец схватился за свою узкоглазую голову и побежал за жгутом и помощником, наш же соотечественник вспомнил учебник анатомии за 8 класс средней школы и соорудил импровизированный жгут — закрутку из носового платка. Тут примчался японец сотоварищи, и долго изумлялись они врачебной находчивости и сметке нашего человека — им и в голову не пришло, что можно заменить стандартный заводской жгут чем–то ещё.

Хотя….Тот же врач рассказывал: «Привезли в ту клинику аппарат для искусственной вентиляции легких. Хороший такой аппарат, красивый, только в одном месте из щелочки, какая — то бумажка торчит. Я её перочинным ножичком для пущей красоты, в щелочку назад и затолкал. А аппарат возьми и издохни. Приехал мастер — наладчик, панель открыл, покопался и спрашивает — не совали ли мы чего внутрь. Пришлось признаться, что, мол, бумажку засунули. Это, говорит, доктор–сан, не бумажка, а ленточный кабель, продукт высокой технологии». Вот такая у нас сообразительность — пополам с общей неразвитостью.

Для тех, кто всё ещё не понял, чем я зарабатываю то, что государство с небольшой долей смущения именует зарплатой, поясню: я — врач анестезиолог — реаниматолог, «козырной лепила», как выразился однажды Череп. Очень он нас уважает, поскольку стаж наркотический у него больше, чем у меня — профессиональный, вены у него давным–давно запустели, как полесские болота после мелиорации, так что когда он ложится подкормить свою изъеденную дурью печень глюкозкой с витаминами, выручить его можем только мы — всё чаще и чаще ему приходится лазить в подключичную вену. Рано или поздно добром это не кончится, но, во–первых, Череп сам выбрал этот путь, ещё тогда, когда сел первый раз за хулиганство, а, во–вторых, Череп — глава местной мафии, если это слишком громко для городка, где живёт 5 тысяч, да ещё 15 в районе.

Однако, надо бы поработать. Я попрощался с Котофеичем — о чем, в самом деле, думали его родители, подбирая, скажем так, довольно характерное, имя под фамилию? — и, переодевшись в белый (пока ещё) костюм, вышел из нашей комнатенки в отделение.

Говорят, что в отделении интенсивной терапии, должен быть оч–чень охранительный режим, в смысле, что мы должны охранить наших больных от всех видов внешних раздражителей, пока организм, ошалев от информационного голода, не начнёт от скуки самовосстанавливаться. Однако в ближайшее время скука организмам наших больных явно не грозила, поскольку, по крайней мере, один орган чувств усиленно передавал им в мозг информацию, воспринятую рецепторами, в данном конкретном случае — слуховыми. Информация, правда, была достаточно однообразная, хотя, возможно, могла бы в своё время подвигнуть Морзе на создание азбуки, как Ньютона — яблоко на открытие закона о всемирном тяготении — из процедурной беспрерывно звучали грохочущие металлические удары. Я слегка приоткрыл туда дверь, просунул в щель голову, и, хотя Вася ввел меня в курс дела, не удержался и хмыкнул — согласно последнему приказу из министерства нам готовили защиту от наркоманов. На окно устанавливали решетку, снятую Бог знает откуда, но изготовленную явно в приснопамятный год Московской Олимпиады, ибо заградительный рисунок её состоял из 5 олимпийских колец, щедро испускавших лучи не совсем понятного происхождения. Именно в этих лучах — кольцах, по замыслу начальства, по–видимому, должны были окончательно и бесповоротно запутаться обеспамятевшие от ломки ниндзя — наркоманы, решившие взобраться по кирпичной стене аж за 10‑ю, или даже 20‑ю ампулами морфина. Нет, я не спорю с тем, что наркоман, в принципе, может залезть куда угодно, за порцией дури, а при ломке и 10 ампул для них Божий дар. Хотя в пересчёте на сухое вещество того количества морфина, что находится у нас в сейфе, тому же Черепу хватит разве на то, чтобы перестали дрожать руки. Просто, чтобы добыть стакан макового отвара, достаточно обратиться к любому цыганёнку из «Гонконга» — почему–то у нас привилось именно это название, вместо знакомых и бесчисленных «шанхаев». И даже если денег на мак нет, а в кредите отказано — вовсе не надо лезть с альпинистским снаряжением по отвесной стене, а потом бесшумно пилить сейф в комнате, в которую каждую минуту кто–то да заглядывает — достаточно просто прийти ко мне, держа руку в кармане, и вежливо, а может и грубо, попросить мне всё отдать, сказав при этом, что у него в кармане нож. Или, ещё страшнее, пистолет. И пусть у него там всего лишь собственный исколотый кулак — проверять я это не буду, и, геройски размахивая полами халата, пяткой в лоб лупить тоже не стану, по причине жалости к людям (согласно клятве Гиппократа) и к себе (согласно простому закону самосохранения). Не буду я рисковать ради коробки морфина, стоящей, кстати, по официальной цене, меньше доллара, жизнью своей, медперсонала, да ещё больных. Хрен его знает, может у него и вправду пистолет, этого добра у нас по окрестным лесам и до перестройки, с советскими законами, можно было накопать предостаточно, а уж теперь…. Отдам, отдам я ему эти ампулы, а попросит — ещё и уколю. От СПИДа только предохранюсь, перчатки натяну. И пусть он идёт в своём кайфе на все четыре стороны — есть у нас правоохранительные органы, а я учился (и, кстати, по сей день продолжаю) вовсе не геройскому задержанию наркоманов, с не менее геройской смертью, как варианту исхода.

Один из рабочих прибивал решётку, второй же вносил свою лепту в звуковой поток тем, что набивал дырки в жестяном листе. Он, по–видимому, должен был послужить в дальнейшем обивкой на дверь в процедурную, и я мысленно скривился, представив себе, как в будущем плохо будет ее открывать, с усилием преодолевая неподатливую тяжесть, в то время как сейчас я приоткрыл ее толчком двух пальцев.

— Что так аврально? — поинтересовался я у Ивана–плотника.

— Блажицкий приказал. Ему сверху бумагу спустили, а по телефону из области предупредили — не пойдешь в отпуск, пока не оборудуешь комнату для наркотиков, ответил тот, сосредоточенно продолжая набивать дыры в блестящем полотнище жести.

— Угу. А солдата с ружьем дадут?

— Сигнализацию дадут. Будите звонить на пульт охраны, когда будете заходить в комнату.

Этого еще не хватало! Я в процедурке, положим, особо часто не бываю, а вот сестры туда бегают действительно через две минуты — большая часть их хозяйства именно там. Этак я сотру весь указательный палец, названивая в охрану — «Примите…», «Снимите…," «Сокол», я — «беркут…». Ну, да ладно, время покажет.

Я закрыл дверь в процедурную и сел за стол, усеянный многочисленными пятнами канцелярского клея. Иногда я думаю, что его надо было назвать не «канцелярским», а «медицинским», так часто пользуемся мы им. Это ощущение быстро сохнущей и крошащейся капли на пальцах не забудет не один врач стационара (отечественного, разумеется) до конца жизни. В прочем, с клеем, как и с бумагой, сейчас напряженка. Уж чего–чего мы только в истории болезни не переклеили:

— водочные этикетки

— ведомости по начислению зарплаты

— путевые листы

— таблицы умножения и много–много что еще.

Правда, сейчас клеим обычную бумагу, но с какой–то загадочной структурой: перьевая ручка на ней напрочь отказывается писать, набирая полный клюв размокшей мякоти.

Так, что тут у нас сегодня? Бронхиальная астма — приступ купирован, может быть переведен в терапию; инфаркт миокарда, вторые сутки, болей нет, однако, проскальзывают экстрасистолы, так что пускай поест нашей каши; отравление суррогатами алкоголя — нафик с пляжа; кесарево (то самое, Котофеича) — тут понаблюдать, ежели ничего не выплывет — тьфу, тьфу, тьфу — тоже можно перевести. ОЧМТ — открытая черепно–мозговая травма… Я встал из–за стола и прошел в реанимационный зал. Человеку, лежавшему там на столе, явно был безразличен тот грохот, который доносился из будущего хранилища наркотического зелья, да и вообще все на свете. Грохот, кстати, на какое–то время стих, и в небольшом пространстве зала стало сильнее слышно гудение «рошки» — аппарата РО‑6, предназначенного для проведения искусственной вентиляции легких. За стеклянным окном лицевой панели резиновый мех ритмично поднимался и опускался, за каждый раз заталкивая по 650 мл. воздуха в легкие молодого парня, обмякшего на столе. Лицо его уже очень сильно отекло, веки были налиты чернотой. Кровоподтеки вокруг глаз свидетельствовали, что диагноз «перелом основания черепа» мы выставили верно, хотя толку от этого — никакого. В воздухе стоял тот непередаваемый запах — смесь двухсуточной крови, спинномозговой жидкости, испарений тела, чего–то еще — учуяв который наши многоопытные санитарки безапелляционно заявляют: «Смертью пахнет», и начинают настойчиво спрашивать — дотянет ли больной до конца их смены. Ясное дело, им ведь в случае смерти труп в морг вести. В крайнем случае, они согласны, чтобы смерть случилась хотя бы за час до конца смены — по закону тело должно находиться в отделении еще два часа после смерти, и, таким образом, все удовольствие все равно достается сменщикам.

Ну, сегодня, наверное, он еще потянет, но, в общем–то — похоже, не жилец. Я раздвинул отечные веки — из глубины глазных щелей куда–то далеко в пространство мертво глядели неподвижные зрачки. Неподвижные — потому что на узкий лучик света, пущенный мной из ларингоскопа, они не отреагировали радующим душу реаниматолога сужением, и, хотя еще не расплылись на всю радужку, что свидетельствовало бы о необратимой гибели мозга, но были они шире, чем вчера. Я взялся за руку, привычно поставил четыре пальца на лучевую артерию, частота пульса тоже уменьшилась, 54 в минуту, нарастает брадикардия, значит, нарастает и отек мозга. Очень жаль…

Когда читаешь, или слышишь по радио, что, дескать, в Штатах за год осуществляется 1500 пересадок сердца, как–то не задумываешься, где ж это буржуйские хирурги набрали такую уйму сердец? Причем сердец неизношенных, в общем — то здоровых и не поврежденных? Это начинаешь понимать, наблюдая такого вот коматозника. Это означает, что 1500 пациентов так и не вышло из комы, чаще всего вызванной тяжелой травмой. Констатировали смерть мозга — и разобрали на запчасти. Ну, а у нас, с нашим законодательством, ему не светит даже то, что его сердце переживет его самого, хотя по мне — это довольно–таки слабое утешение.

Осматривая попутно все остальное — мочеприемник с литром мочи (значит, почки пока все еще пашут), повязку на голове, слушая легкие, я опять вспомнил позапрошлое дежурство.

…Мы сидели на том самом пресловутом диване, владеть которым обязана каждая уважающая себя ординаторская. Этот диван должен быть обтянут коричневым дерматином, покрыт неярким покрывалом, а из–под подлокотников обязательно должны торчать небольшие клочочки ваты. Торчат они из дырки, прожженной сигаретой, а потом, любопытства ради, расковырянной шариковой ручкой. Он может раскладываться, но часто, по причине, старости, он сбит гвоздями, и способность эту утерял. Он… ну, короче, врачи знают этот диван, вобравший в свои щели и трещины многолетний постпятиминуточный треп о дурости начальства и послеобеденный треп ни о чем, и вечерний треп (уже очень даже о чем, с определенного момента) с медсестрой, которая даст форы в своем халатике всем «мискам» в их купальниках от Кардена, и ночной уже шепот с той же медсестрой, когда уже на «ты», и зовут не по имени отчеству, пусто глядя в пространство за спиной, а просто Дима, или Димочка, или Димуля…

О–о–о — много чего знает такой диван, но врачебную тайну — свято хранит, как и положено всякому достойному сотруднику медучреждения. В современных, пахнущих пластиком больницах (так и хочется сказать «кранкенхаузах»), такие диваны… все равно есть, они туда пробираются какими–то тайными путями, подобно разведчикам, в буржуазное сообщество кожаных кресел на колесиках и черных угловатых столов, как их не пытаются изгонять прилизанные мальчики — представители фирм по оснащению медучреждений мебелью.

Вот на таком диване мы и сидели с дежурным хирургом Игорем Петровичем Войтеховым, в просторечии — конечно же — Гошей, когда раздалось ненавистное бренчание телефона.

Много раз ронявшийся, с раздерганным проводом, он теперь вымещал злобу на нас — злобно зыркая своим циклопьим глазом — диском. Благо, что на экране старенького «Горизонта» опять плясала очередная корова в фартуке, рекламируя своё непревзойденное молоко. Судя по тому, что она вытворяла, коровье бешенство — это про нее. Я оторвался от мерцающего прямоугольника и поднял трубку.

— Дмитрий Олегович, тут «Скорая» аварию привезла. Хлоп. Все. «Скорая» привезла «аварию». Вместе с разбитой машиной и покорябанным столбом…. И сколько ни будешь долдонить, что: «…надо сообщать конкретные вещи — что случилось, когда случилось, с кем случилось, что мы имеем на настоящий момент» — все это остается не то, чтобы не услышанным — нас, кажется, вообще не слушают. «Глас вопиющего в пустыне» — вот, это про нас, и про наше говорение с трибун и вне оных. Ладно, оставим Библию в покое, пора вниз…

…Внизу было плохо. Настолько плохо, насколько может оценить лишь врач–реаниматолог. Дежурный врач, конечно, тоже понял, что «плохо», чего меня и позвал, однако, всю тяжесть, он конечно не прочувствовал. Мне же сразу бросились в глаза вывернутая под диким углом рука, меловая бледность больной и лужа крови на брезентовых носилках. При этом девица без умолку болтала, лет ей было 18–25, хотя кто их знает, сейчас можно и в 16 выглядеть на сорок, равно, как и наоборот. Уже то, что она на фоне видимой тяжелой травмы то порывалась встать, то требовала дать ей закурить, то истерически начинала звать какого–то Валеру, говорила о серьезном травматическом шоке, а точнее о той эректильной его стадии, живописанной еще незабвенным Пироговым. Однако это было еще не все. Живот у девушки был явно ненормальных размеров, если конечно она не прятала подушку под дешевым китайским сарафаном.

— Сколько недель? — влепил я, сразу попутно считая пульс.

— Тридцать девять.

Тридцать девять — это уже надо рожать.

— Что вообще случилось? — спросил я у фельдшерицы «Скорой», переминавшейся рядом с ноги на ногу, как будто и не надо было, хотя бы попытаться подколоть систему к больной.

— Они вчетвером ехали на мотоцикле, и влетели под «КамАЗ».

— Подождите, вчетвером?! Ну, даже если мотоцикл с коляской — двое на мотоцикле, один в коляске, где четвертому–то быть?

— Ну, она говорит, что не поместилась, и поэтому сидела на баке…

Сидела на баке. В 39 недель беременности, ночью на мотоцикле, управляемым, скорее всего пьяным водителем, да и сама, наверняка, пьяная. И мы еще задумываемся над тем, как жить следующему поколению. «Поколение» — это от слова «колено», и, по–моему, оно резко деформировано, я бы сказал — последняя стадия артроза.

Рядом с девушкой лежал, клокочуще хрипя, парень, лет 25. Лицо его обильно заливала кровь. Это–то не так и страшно, при травмах головы кровь всегда хлещет, и пугает окружающих, но вот ритм дыхания — нарастающий и потом постепенно ослабевающий клокот — свидетельствовал о сопутствующей травме черепа с ушибом головного мозга. Я посмотрел зрачки — левый был явно шире правого — скорее всего, гематома, зрачок, как всегда, отреагировал на скопление крови в соответствующем полушарии. Ощупывая лицо, я понял, что помимо всего прочего у него перелом челюсти в двух местах, потому что отломки с неприятным скрежетом поплыли под пальцами. «Комплекто», как говорят итальянцы.

— Трупов хоть нет? — поинтересовался я, попутно доставая из «тревожного» чемоданчика малый джентельменский набор — систему для инфузий, периферический катетер и флакон полиглюкина.

— Нет, не знаю…, мы их сразу сюда повезли, — путано отрапортовало та.

Дальше понеслась привычная работа — вену у девицы я нашел сразу, и хотя периферия — это не централка, но на первые минуты и это сойдет, а центральный катетер я ей и в операционной загоню. Открыв замок системы на всю катушку, я предоставил полиглюкину литься струйно. Ей бы сейчас кровцы, да плазмочки, но это тоже потом.

— Поднимайте в операционную. Гоша, наливай ее, ей сколько ни зальешь — мало не будет, — бросил я хирургу, переключившись на парня. Так, убрать кровь изо рта, вот гадство, как противно трутся отломки челюсти, и еще кровь — обычно теплота человеческого тела радует, а вот теплая кровь через перчатку лично у меня вызывает неприятные ощущения. Электроотсоса, конечно же, в приемном, как всегда нет — ладно, сойдет и салфеткой. Теперь — извини, приятель, некогда тебя особо обихаживать …Я ввел клинок ларингоскопа в рот, дальше, дальше, холера, как все плывет. О! — судорожно сжались и снова разомкнулись серые полоски голосовой щели — трубу, трубу мне, дава–а–ай, сейчас-с, только на вдохе, а то враз спазмируется, потом хоть ногой ее туда толкай, оп! Интубационная трубка с небольшим усилием проникла за связки, и сразу в ней забулькало, захрипело, парень резко выдохнул, потом еще и еще — прозрачный пластик «Рюша» покрылся изнутри каплями крови. Надо бы поскорее его отсанировать, но хоть дышит уже, и то хлеб, хоть и без масла.

На лифте мы поднялись на второй этаж. Страшно матюгаясь, Гоша уже накладывал электроды, чтобы снять электрокардиограмму, параллельно давая указания, какие анализы взять у больной, и куда вообще должен идти весь персонал отделения, вкупе с преподавателями того медучилища, которые их выпустили, поставив в аттестате «хор.» и «отл.».

Я тут с Гошей солидарен на все сто. Не в плане, конечно, места посыла, там не гигиенично, и полно микробов…, но вообще–то, большое количество их т а м, с лихвой компенсируется полной стерильностью мозгов нового выпуска медсестёр. Мной всё больше и больше овладевает, в последнее время, крамольная мысль — а не стоит ли нам набирать прямо с улицы крепеньких девчонок, как, говорят, паны когда–то, крестьянок на жатву набирали, да и учить их потихоньку прямо на месте? Эффект от учения, я уверен, будет гораздо большим, девки не потеряют год — полтора, может кто и девственность, а государство сэкономит энную сумму на содержание медучилища. Ну все равно ведь их там не учат! Смех и грех — приходит выпускница училища, да не куда–нибудь — в отделение реанимации, и уже на работе выясняется, что она не умеет пользоваться пилкой для открывания ампул и пипеткой. Сие есть не анекдот, а горькая правда. Из этого же выпуска, говорили, другая сестрица после указания наложить гипсовую повязку намотала сухой бинт человеку на руку, да так и отпустила, благо, что бедолагу успели вернуть с лестницы, а то позору было бы…. А если вдуматься за что? Не мы же их учим, вернее, не учим? Ещё вернее — мы то их как раз учим, других сестер нет, а работать надо. Та девчонка, что я пипеткой пользоваться учил, сейчас вон вены ширяет, глазам не моргнув, я могу газету на диване читать — она и без меня и астматический приступ снимет, и буйного угомонит. Но кто мне хоть копейку заплатил за преподавательскую деятельность, да и вообще, кто знает, что мы их тут учим, с нуля в с е м у? Учишь–то, ведь тоже как: у постели цедишь сквозь зубы, шепотком, чтобы больной не услышал или, не дай Бог, родственники. Бывает так — лежит себе дедушка, нафик никому не упал, а случись что — куда угодно дойдут, и потом ещё на всех перекрестках трубить будут, что его, горячо любимого, неграмотная сестра да врач–раздолбай в могилу свели, и плевать им на то, что у дедушки рак с метастазами во всё, окромя зубов, а сам он уже в гражданскую немолод был.

У нас–то, слава Богу, пока что работают старые кадры, выпестованные. Скоро, правда, наверное, повыходят замуж, тогда опять дадут новых, и опять мы будем им объяснять, что такое шприц. Пока же Наташка все умеет и знает, столик мне накрыла, не с коньяком, с катетером (ау, «Джонсон и Джонсон», ау «Браун — Мельзунген», где ваши одноразовые комплекты!), и я его быстренько под ключицу беременной загнал. Её, оказывается, Ангелиной зовут, даром, что с сережек позолота лезет, а от «золотого» же кольца на пальце зеленый след. Несмотря на то, что Ангелине лилось уже в две вены сразу, артериальное давление у неё по–прежнему не поднималось выше 80, и девчонка уже начала путаться и проваливаться, того и гляди зазевает.

Гинеколог, которую уже успели привести из дома, деревянным айболитовским стетоскопом напряженно пыталась выслушать что–то у неё в животе, не выслушав ничего, решительно махнула рукой — кесарево. Как мог быстро я заинтубировал девчонку, с растущим предчувствием катастрофы отмечая, что пульс у неё, и без того еле определяющийся под пальцами, окончательно перестал определяться на руках, на сонных же артериях, которые являются одним из последних бастионов гемодинамики, он стал неровным и слабым.

После обработки операционного поля, больше походившего на мытьё нерадивой уборщицей угла, в который никогда не заходит начальство, последовал разрез. Кожа, а затем и синюшные мышцы разошлись, практически не кровоточа, даже зажимы накладывать не пришлось. Ещё разрез, по матке, запустив руки по локоть в зеленые околоплодные воды, гинеколог вывихнула из матки голого ребенка, а затем с усилием вытащила и всё тело. Сестра из родилки приняла тряпочное обвисшее тельце с мраморными разводами на коже, я бросился за ней, на ходу защелкивая на ларингоскопе детский клинок. Стиснув зубы, я заинтубировал крохотную трахею, педиатр начал качать воздух миниатюрным мешком, а я уже двумя пальцами стал часто и ритмично нажимать ребенку на грудину. «Потеряем, потеряем, и хорошо, если только одного» — дурной осенней мухой билась одна мысль в моём взмокшем лбу. В операционную влетел, на ходу натягивая перчатки, Сергей, его, значит, тоже вызвали. С ходу оценив ситуацию, он продолжил массаж сердца, сменив меня, я же, в двух словах обрисовав ситуацию, метнулся назад к столу, где уже плыли, плыли зрачки, а пульс уже почти перестал определяться даже на сонных. Марина Владимировна, наша самая опытная анестезистка, отчаянно качала резиновой грушей тонометра эритроцитарную массу, и брызги крови, от которых в таких случаях ни за что не убережешься, уже обляпали всё в радиусе полметра от штатива. Естественно, в этом полуметре оказался и я. «При аварии с биологическими жидкостями — попадание крови на одежду…», как это там, в инструкции по профилактике СПИДа среди медперсонала? Пятна на одежде перекисью, а кожу под ним спиртом, или наоборот? Или то и другое спиртом? Точно помню, что одежду потом надо снять и замочить в хлорамине. Нет, все в принципе правильно, инструкция в целом верная, вот только большую часть рабочего времени, я должен ходить абсолютно голый, обильно поливая себя спиртом. Я уже не говорю о том, что если я буду каждый раз после такой аварии сдавать кровь на анализ, как того требует та же инструкция, уже через месяц я буду походить на жертву вампира.

Мы качали и качали кровь, физиологический раствор, последний, из резерва, на черный день, который — таки настал, сберегаемый альбумин, в одну из вен методично капался дофамин, подстегивая слабеющее сердце, и мало–помалу начинал надеяться на чудо. Давление нехотя поднялось до 70, потом до 80 мл. ртутного столба, зрачки начали сужаться. Подошел Сергей, мотнул головой и скрестил в предплечьях руки. Ребенок, значит, погиб…. Не успев даже одного раза самостоятельно вдохнуть на этом свете, мальчик? Да, Сергей сказал «мальчик», да, я же сам помню, что мальчик — умер, наверное, ещё в животе, может даже сразу после удара…. Некогда думать, надо заниматься матерью.

— Сергей, возьми того с чеметухой, — попросил я, а то у нас тут запарка.

— Да вижу, — бросил он, направляясь к выходу из операционной.

Сергей, между прочим, после этой ночи на дежурство выходит, и то, что он сейчас будет делать с больным — кровь и слизь из трахеи аспирировать, параметры контролировать, на мой взгляд, мог бы сделать и любой другой врач, не обязательно реаниматолог, во всех наших манипуляциях нет ничего сверхъестественного. Но мне порой кажется…(помните, что я про медсестер говорил?), так вот, мне порой кажется, что я знаю, кто у них был преподавателем. Вот и сегодняшний дежурный лекарь из тех же. Сидит где–нибудь в ординаторской, либо для отвода глаз у какой–нибудь бабульки живот мнет, больной кровью будет захлебываться — пофиг. «А я и не знаю, как этим электроотсосом пользоваться, " — все равно, как индульгенцию тебе предъявляет. В вену попасть, электрокардиограмму снять — за сестрой бежит, а туда же, не преминет посетовать, что молодежь сейчас работать не хочет, и делать ничего не умеет. Я так понимаю, если сестра не умеет, ей надо сказать: «Смотри, растяпа» — и продемонстрировать, как надо делать то или то, а не возмущаться неграмотностью. На это имеешь право, если сам умеешь в ту же вену ширять, а если нет — извините.

Операцию мы тогда, в общем–то, завершили быстро. Девчонку — в реанимацию, на аппарат ИВЛ, потом парня взяли на операцию, ему, правда, уже Сергей наркоз давал. Девчонка, на удивление быстро вышла из шока, сейчас вон лежит, уже кашу ест, а у парня — ушиб мозга тяжелой степени. Гематому ему удалили, а что толку, если все полушарие — всмятку, даже если бы сразу его на стол взяли — эффект тот же, да и куда возьмешь, если стол у нас все равно один?

… Все это я прокручивал снова в голове, когда зашла Николаевна, наша старшая, с кучей нагроможденных друг на друга картонных коробок. Поставив их на подоконник, она блеснула на меня стеклами очков.

— Принимайте товар, Дмитрий Олегович.

— Что за товар?

— Американская гуманитарная помощь, — торжественно провозгласила она.

— Ну и что в этот раз? Опять «то, не знаю что»? Самоклеющиеся повязки, самонадевающиеся памперсы?

— Ну, на счет памперсов не знаю, но есть кое что и полезное. Пластырь, например, «бабочки», катетеров Фолея много.

«Бабочки» — это действительно хорошо, будет чем детей колоть, и катетеры к месту, а то мы все старые запасы добили. Помню, на выставке медтехники я спросил у немца, рекламировавшего, как раз эти катетеры Фолея — «Сколько раз ваши изделия могут выдержать стерилизацию?» Тот посмотрел на меня, как на придурка, и наставительно, по словам произнес: «Ин Дойчланд — айн пациент — айн катетер». Ну, ну. А «драй яре цвай катетер» на все отделение не хотел?

— А что еще буржуи отжалели?

— Ну, есть много чего, большая машина приехала. Много, конечно, и бесполезного, но нам сказали все равно выписать, чтобы помощь использовалась, а то приедет проверка, так будут ругать, что помощь без дела весит.

— Интересно, как мы можем использовать то, что мы не можем использовать в принципе? Вон, еще с прошлого раза целый ящик остался.

— Спишем, первый раз, что ли, — вздохнула старшая.

«Прошлый раз» — это от немцев. Те, наряду с вполне нормальными кроватями, мы их, кстати, перекрасили, и теперь у нас все кровати в отделении функциональные, любота, прислали здоровенный ящик шлангов и патрубков к аппаратам ИВЛ. С нашими «рошками», правда, эти шланги никоем образом не соединялись, но это уже дело десятое. Все равно нас заставили их выписать, после чего мы с ребятами ломали головы над тем, куда их приспособить, потом плюнули, да и списали потихоньку, проведя на них, якобы, энное количество наркозов, благо что все эти шланги были одноразовыми.

Буржуев понять можно, они ведь, когда помощь шлют, надеются, что мы здесь оснащены современной аппаратурой. То, что она у нас 30-ти летней давности, им и в голову не приходит. Да и потом, даже если бы эти шланги и подошли — ну поработали бы мы на подарке месяц, два, а потом? Новых поступлений никто не гарантирует — все равно потом возвращаться к своему старенькому, родненькому, тысячу раз кипяченому и промытому.

— Вот список, чего там есть, — протянула Николаевна мне листок.

Так, действительно — катетеры, иглы — «бабочки», пробирки, переходники (нужно), кислородные маски (тоже нужно), системы для питания через желудочный свищ (на кой ляд? отдали бы лучше их в онкологический диспансер, там они действительно пригодились бы), алюминиевые емкости (сопрут и на цветные металлы сдадут).

Ну вот, конечно — «шланги к аппарату ИВЛ» — 50 шт., «резиновые мешки» — 50 шт., «поглотители углекислоты» — 100 шт. Ну куда мы эти поглотители денем? Хотя…, можно конечно, попытаться приспособить их к нашим аппаратам, тогда резко снизился бы расход анестезиологических газов — кислорода и закиси азота. Нам, правда, с этого ни рубля, ни фантика, зато Родине большую пользу принесем. Еще что? Мочеприемники, парафин (он то зачем?) дребедень, одним словом.

Я с омерзением глянул в угол, где уже начинала громоздиться гора картонок из–под растворов. Опять зал захламится так, что ни каталку протолкнуть, ни самому пройти.

— Хватит, хватит, Николаевна, остальное распихайте по другим комнатам, а то опять санитарки будут заставлять шоковых больных до стола своими ногами добираться.

Ещё раз пощупав пульс у парня я вышел из зала. Посмотрев остальных больных, я снова уселся за стол. Быстро расписав лечение на день, я откинулся на скрипучем стуле, изучая график дежурств врачей по больнице. Итак, что день грядущий нам готовит, вернее, кого? 10-ое — Старшенко В. К. не самый худший вариант, можно даже сказать, один из лучших. По крайне мере, будет вызывать на серьезные случаи, там, где действительно нужны мы, опять же, умеет принимать решения, помочь сможет, если что.

Повеселев, я оформил выписной эпикриз на угрюмого мужика, хватанувшего вчера самогону, в который наверняка бабулька–изготовительница щедрой рукой сыпанула димедрола. А иначе с чего он от «двух стаканов» полдня дрых ни на что не реагируя? Вообще–то мы должны из нашего отделения переводить больных куда–то еще, выписывать из реанимации — не есть зер гут, это говорит о чрезмерной продолжительности лечения в нашем отделении.

Но ради праздника — надо сделать доброе дело. Во–первых, мужик перестанет маяться с похмелюги, во–вторых, из терапии не прибегут ко мне с жалобой, что «наш» сел на белого коня, а в-третьих — именно, что праздник. Свой, родной День медика, труженика в белом халате, героя с воспаленными от бессонных ночей глазами, с Гиппократом башке и таблеткой в руке, короче, День Лепилы. Он, вообще–то не сегодня, и даже не завтра — послезавтра, в воскресенье, я его еще один раз отпраздную, но это уже будет другая смена сестер и санитарок; коллег, опять же, не будет, разве что какого–нибудь страдальца дома выловят и дернут к больному. Так что в воскресенье — узким кругом, а сегодня вся больница разбредется по отделениям, кто кому люб. Мы вот, традиционно гуляем с оперблоком, а физиопроцедурный кабинет — с рентгенологами, поскольку они напротив друг друга.

Настрочив выписной эпикриз на мужика, я выпроводил его из отделения, попутно строго внушая ему, что алкоголь — страшный яд, присовокупляя к тому ужасные истории об отравившихся насмерть суррогатами и допившихся до зеленых чертей бывших наших пациентов. Случаи эти, по большей части, действительно имели место быть, однако повеселевший мужик явно слушал меня вполуха, суетливо–радостно потирая ладоши и лихорадочно поблескивая глазами. Хотя, возможно, он слушал меня очень внимательно, а торопился просто, чтобы успеть написать нам благодарность в местную газету «Лесногорский вестник», к празднику, так сказать.

— 2-

Есть уха по–монастырски, каша по–крестьянкси, чай по–купечески, а вот едали ли вы картошку по–хирургически? Если у вас нет случайного увлечения, что–нибудь скромно обрабатывать на досуге в автоклаве, то вряд ли. Потому что только в автоклаве можно добиться такого неповторимого вкуса, натушив ее, родимую, с небольшими кусочками свининки, в меру посыпав специями и солью. И хотя автоклав — в сущности, очень большая скороварка, ни в какой скороварке вы такого эффекта не получите, колпаком своим ручаюсь, как нельзя изжарить настоящий шашлык в электрошашлычнице, или как нельзя ту же кашу по–крестьянски правильно приготовить не в русской печи, а в какой–нибудь азиатской микроволновке. Картошку такую мы делаем редко, но для истинных ценителей достаточно одной фразы — «будет картошка «в автоклаве»", чтобы восторженно протянуть «о–о–о» и к назначенному времени явиться, вожделенно облизываясь.

Ну, а что? Человек всегда стремился любое место работы превратить в некое подобие кухни, чтобы, значит, работу делать и одновременно для своей утробы усладу готовить. Приятное с полезным совмещать. Первыми были, наверное, кочевники, придумавшие ложить куски мяса под седло своего коня. Скачешь себе, под предводительством какого–нибудь Аттилы или Чингисхана, а мясо от давления и температуры превращается в этакие отбивные вполне годные к употреблению и не требующие дальнейшей обработки. Можно использовать в виде сухих завтраков, а также как закуску к пиву, пардон, кумысу. На вид, может, и не аппетитно, зато питательно, монголы на этом сухпае до Адриатики дошли.

Приятель мой, отходивший по морям до развала «великого и могучего» с десяток лет, с восторгом до сих пор рассказывает об изумительном блюде — «морской петух, запеченный с маслом в пергаментной бумаге на пароходной трубе». «Вы, говорит, земные жители, никогда такой рыбки не отведаете, то, что в магазине покупаете, замороженное, с настоящей рыбой и в одной очереди не стояло!» Мы вот, картошку в автоклаве тушим, говорят, очень неплохие бутерброды получаются в сухожаровом шкафу, и, если люди когда–нибудь действительно рванут к звездам, я уверен, что наши люди обязательно найдут способ жарить яичницу в атомном реакторе или суп сварить на огне ракетных дюз.

Картошечка еще доспевала в автоклаве, а на столе уже выстроились тарелки с твердыми кругляшами копченой колбасы и нежно–розовыми ломтями ветчины. В двух глубоких тарелках влажно поблескивали выуженные из трехлитровых банок огурцы и помидоры. Правильные огурцы, не более 8–10 см длиной, пупырчатые, такие во рту раскалываются, как орех, и до неприличия аппетитно хрустят на зубах, и помидоры тоже правильные, не из перезревших, кожа на которых слезает, как с магаданского шахтера на черноморском пляже, на тарелке они расплываются, а при попытке укусить — брызжут во все стороны семечками и соком. Помидорчики, что лежали на нашем столе были чуть–чуть недозревшими, тверденькими, и листочек вон к одному прилип черносмородинный, значит засол оптимальный. Это, должно быть, Владимировна постаралась. В двух маленьких салатницах небольшими кучками возвышался семислойный салат, с орехами, свеклой и чесноком. Я его, в общем–то, не очень уважаю, а вот Серега от него без ума, очень замечательно, говорит, влияет на различные возможности организма. Серега у нас, как самый домовитый хозяин, притащил свежие помидоры, редиску и салат, выращенные в своем чудо–парнике. Он у него стеклянный, с паровым отоплением, работал Сергей над ним чуть ли не всю позапрошлую осень, зато ест витамины теперь без малого круглый год. Веточки укропа, с капельками росы на иссиня–зеленых иголочках, тоже, наверняка, оттуда.

Поскольку я с некоторых пор одинок, как лермонтовский парус, мне простителен более скромный вклад в пищевое разнообразие. Я выставил на стол банку маринованных боровичков, прошлым августом собранных в окрестных лесах, достал вакуумную упаковку консервированной селедки, несколько яблок и апельсинов. Над столом уже плыл аромат, живо заставляющий вспомнить институт и кафедру физиологии с Павловскими собачками. А время то обеденное, 2 часа. Ну и приготовления, слава Богу, последние. Марина Владимировна сосредоточенно нарезала хлеб и, улыбаясь, прислушивалась к пикировке Гоши и Сергея.

— Хиру–у–рги. Художник — от слова «худо», а хирург — от слова…

— Ладно, вы тоже, специалисты, научи обезьяну вашу трубку пихать, тот же анестезиолог будет.

— Ха, а вы? Соединят пищевод с прямой кишкой, и пишут потом с умным видом: «прогноз заболевания крайне неблагоприятный.»

— А вы только и умеете плюсики в ваших листах ставить. Пукнул больной — вы плюсик, еще пукнул — еще плюсик, интенсивное наблюдение, блин.

— Между прочем, — включился я, поддерживая Серегу, — раньше врачи делились на три категории — «физики» — это нынешние терапевты, и все те, кто от них отпочковался, вроде бы «фармакологи», точно не помню, это те, из кого получились аптекари, и, совершенно точно помню — «хирурги», которые были низшей категорией, особо нигде не обучались, и вербовались они из людей, привычных к виду крови — цирюльников, и, как ни печально, Гошенька, палачей.

— А вы…, — задохнулся от возмущения Гоша.

— Мы, — торжественно провозгласил я, — единственные из врачей, сохранившие крупицы знаний по медицине.

— Всё, всё, победили они вас, Игорь Петрович, засмеялась рыжеволосая Инна.

Стол был уже накрыт, мои грибы нашли себе достойное место между адыгейским сыром и шпротами, селёдка покрылась колечками лука, и мы начали рассаживаться на стулья и винтовых табуретках, экспроприированных из перевязочных, вокруг узкого стола. Пришли Катька, наша санитарка, заведующий хирургией, седоволосый усатый дядька, прилетела с приема, запыхавшись, гинеколог. Николаевна на наши посиделки не ходит, а сестрица моя при деле — за больными бдит. После того как явилась последняя медсестра из оперблока, полная, но чрезвычайно подвижная Виктория Степановна, мы закрыли дверь на защелку.

— Ну, ребята, — торжественно провозгласил заведующий, — за нас! Периодически мы все оказываемся в дерьме, избежать этого невозможно, так выпьем же за то, что бы ситуация эта наступала, хотя бы, как можно реже.

Мы едва успели ополовинить пластиковые стаканчики с «Гусарской», как в дверь постучали.

— Кого там ещё не лёгкая? — вопросительно поднял бровь Семеныч.

Поскольку ближе всех сидела Инка, она крутнулась на стуле, слегка приоткрыла дверь, и, изогнувшись, как кошка, проскочила в образовавшуюся узкую щель. Через пару секунд она вернулась таким же образом.

— Дмитрий Олегович, вас там Николаевна.

Дожевывая колбасу, я выскочил из ординаторской, но по виду Николаевны, стоявшей со спокойным выражением лица, понял, что в отделение пока всё нормально.

— Дмитрий Олегович, — таинственно прошептала она, — к вам там этот, Бастырев, с пакетом.

— Ага, спасибо, Николаевна. Может вы к нам? — предложил ей я, кивнув в сторону ординаторской.

— Нет–нет–нет, — замахала она руками, — мне ещё писать отчет надо, спасибо.

Я заглянул в ординаторскую, сообщил, что сейчас вернусь, и, сделав суровое выражение лица, быстрым шагом пошел в отделение. Возле двери на скамейки сидел плечистый парень в голубой ветровке с капюшоном. Возле ноги его приткнулся пакет черного цвета, а сам он довольно умело вертел ножом–бабочкой с узким лезвием. Увидев глубоко посаженные в орбитах глаза и массивные надбровные дуги, я снова подумал, что прозвище порой гораздо точнее отражает сущность владельца, его особенности, нежели имя. Предки были правы, когда давали имя «по естеству» — Горлан, Черняк. Вот и здесь — ну, что такое Бастырев Евгений? А скажешь — «Череп» — и всем всё ясно.

Увидав меня, Череп радостно заулыбался фиксатым ртом, последний раз щелкнул бабочкой и натренированным движением сунул его в карман джинсов.

— Привет, Димыч, с праздником тебя, — хрипло сказал он, поднимаясь со скамейки. — Отдельное тебе спасибо от моей печенки. Ежели б не вы — уже, наверное, давно бы перекинулся.

Скомкав горловину пакета в своей квадратной ладони, он, с некоторой толикой торжественности протянул мне его. Черный пластик не давал рассмотреть содержимого. Но форма предмета, лежащего там, явно была цилиндрической.

— Спасибо, Женя. Ну, и как печенка? Ты–то хоть отдохнуть ей даешь или опять ширевом–куревом гробишь?

— Не, — мотнул шишковатой башкой Череп, — водочкой только чуть–чуть шлифану когда, а с иглы уже слез, кокаином тоже не балуюсь. Вот когда я в Питере бригадиром был, там да, бабок на кокс спустил — немеряно. А здесь, — он вяло махнул лапой. — Нет смысла кайф ловить. Слушай, — оживился он, — а вот ты мне ставил такие ма–а–ленькие трубочки в вены, ты можешь их мне достать, хоть пару штук?

— Периферических катетеров, что ли?

— Во–во, их. Я и вправду не ширяюсь, а вот у другана моего проблема — ему свою матушку надо пристроить в больничку на операцию, так ему список накатали чего надо для операции — на пол–листа, и этих катетеров, тоже сказали достать.

— Ну, что это братва дожилась, что авторитету доставать все надо?

— Да нет, какой он авторитет, — досадливо поморщился Череп. — В соседнем районе смотрящего закрыли, так он на хозяйстве остался, а у них в больничке еще хуже, чем у нас — голяк беспросветный, последний хрен без соли доедают. А он сам на мели, но в долгу не останется, зуб даю.

— Да ладно, нафик мне твой зуб, у тебя ж и так одни фиксы. — Я немного подумал. — Хорошо, зайди ко мне в отделение, не маячь тут.

Мы зашли внутрь, Череп вежливо пожелал «здоровьичка всем присутствующим». Я пошел рыться по заначкам, отобрал пару зеленых «единичек», подумал, добавил синенький на 0.9 мм., может там вены поганые. Людям надо верить, так что будем надеяться, что через эти катетеры зальются сплошь пользительные снадобья, а не какая–нибудь «ханка».

Когда я вышел, Черепа у дверей не было. Сестрица вышла из палаты, и я с недоумением спросил у неё:

— А Бастырев где?

— Не знаю, — пожала плечами та. — Я давление ушла мерить, он здесь был.

Я заглянул в ремзал и увидел там Черепа, низко наклонившегося над коматозником.

— Э, ты чего там творишь? — разозлился я. — Тебя что, звали сюда?

Подойдя, я кинул взглядом пациента и аппаратуру. Всё, вроде бы, работало нормально, аппарат гудел, пациент дышал. От сердца у меня отлегло, но злость не прошла.

— Я тебя, как человека пустил, для чего, что бы ты тут шастал? — Себя я уже корил последними словами, что вообще прельстился на пакет и впустил бандюгана в отделение.

— Димыч, не сердись, я по любопытству, я ж у него ничего не трогал, что я — придурок, услышал — гудит что–то, дай, думаю, загляну. А тут смотрю — ё-моё. А чего с ним?

— Не твоё дело — хмуро отозвался я. — На, держи свои катетеры и, давай, пошли отсюда.

— Да Димыч, не сделал я ему ничего, ну прости, если что…. А он, промежду прочим, тоже сиделец, — толстым пальцем Череп указал на запястье парня.

Там действительно виднелись пять точек: четыре образовывали квадрат с пятой в центре.

— Крытка, — уверенно пояснил Череп. — А ещё какие–нибудь партаки есть у него? Ну, наколки?

— Есть вроде, — я немного задумался, вспоминая, потом обошел стол и повернул ладонью вверх левую руку больного. Почти на всё предплечье, синел мастерски выколотый кинжал, который обвивала змея, тоже очень искусно выполненная. Клыки она хищно оскалила, и над головой у неё была выколота маленькая коронка с расходящимися от неё лучами.

— Интересно, — протянул Череп. — Если пацан не врет, кивнул он головой на парня, — то он обещался ментам за что — то отплатить, а коронка вот эта означает, что обещание своё он уже выполнил.

— Ладно, давай, пошли.

— Спасибо за катетеры. Димыч, ну, не сердись.

Мы вышли из отделения, Череп потопал вниз по лестнице, я же пошел в ординаторскую, думая над прощальным взглядом, который Череп бросил на ремзал, а перед окончательным уходом — и на меня. Уже возле дверей ординаторской я вспомнил, когда Череп смотрел точно так же, холодно и деловито, — это было в кафешке, где я был мимоходом, забежал выпить бутылочку пивка. Череп же там гулял со своей кодлой — мелкими шавками, вчерашними десятиклассниками, польщенными влиянием такого крутого уркагана к своей особе. И кто–то из них высказал Черепу чего–то невпопад, точно, именно тогда Женя Бастырев и посмотрел таким же взглядом на собеседника. За столом у них сразу стало тихо, чего я и обратил на них внимание, и Черепов взгляд запомнил. Через секунду тарелка с чем–то дымящимся разбилась у бедолаге на голове, щедро сдобрив короткий ёжик кетчупом, сам же обладатель ёжика ошалело вскочил, но получив короткий, без замаха удар в челюсть, полетел спиной вперед, сметая по пути стулья и столики.

Н–да–с, такой хоккей нам не нужен, но об этом опосля, пока же я постучал в дверь, а через пару секунд Инна впустила меня внутрь.

— О–о–о, пропажа явилась, — хмельным голосом приветствовал меня Семёныч, зав. хирургии. По его раскрасневшемуся лицу я понял, что праздник уверенно движется в нужном направлении. Ну, Семёныч не дежурит, ребята у него ловкие, если что — справятся и сами, из дома не потянут.

— Чего это ты несешь нам в этом замечательном пакетике, — полюбопытствовал Гоша, который наметанным глазом тоже определил форму содержимого черного пластика.

— Да вот, кланялась вам всем мафия и просила передать, со словами глубокой благодарности, — я извлек из глубины пакета бутылочку «Абсолюта».

— Они бы лучше бошки свои дурные не разбивали, да ножами бы друг в дружке не ковырялись, — пробормотал Семеныч. — ну, дай–ка заценить, — он многозначительно прищурился на синеву букв. — Что, взаправду ее из ледников гонят?

— Ну, положим, не гонят, воду берут.

— Так давай, давай, — заторопил он Гошу, — наливай, надо же попробовать, чем шведский лед лучше нашего.

Мы выпили, Степановна, наклонив голову к плечу, немного поприслушивалась к себе и решительно заявила:

— Один хрен, водка и водка. Ничем особенным нашей «Гусарской» не лучше, — она кивнула в сторону уже опустошенной бутылки, с этикетки которой нагловато ухмылялся кучерявый красавец в доломане.

— А что вы от водки хотели, неземного блаженства? — полюбопытствовал я. — Ее, родимую, еще Дмитрий Иванович Менделеев расписал, как готовить — сорок частей спирта на шестьдесят частей воды — больше ничего придумывать и добавлять к водке и не надо.

— Вообще, — развил мысль Гоша, — от водки и нечего ждать какого–то особенного вкуса. Вернее, водка должна быть как раз безвкусной — в идеале. Мягко так — хоп — и оказаться в желудке, ты ее почувствовать не должен, тепло только должно разойтись, если жжет в горле — уже не то. А уж потом, это безвкусие и надо оттенить закуской — колбаской там или селедочкой. Вдумайтесь даже в слово — за–куска, за рюмкой — кусочек. Враги этого не понимают, глотают свой вискарь чистяком, и нашу водочку так же на раутах тянут без закуски, как алкаши, только что коробком спичечным не занюхивают. Ну, с виски, это может и правильно, у него собственный вкус есть, хотя какой там вкус у самогона, — Гоша махнул рукой, — а вот водку надо обязательно чем–то сдабривать, — и многозначительно поддел на вилку янтарный боровик.

Я с уважением посмотрел на Гошу.

— Сам теорию питья водки разработал?

— Нет, — улыбнулся он, — какой–то диссидент по «Голосу» трепался, какие буржуи дураки.

— Виски — точно самогон, — согласился Семеныч. — От их «Белой лошади» сам на коня сядешь.

— А коньяк клопами пахнет, — пискнула Инна.

— Ну, уж нет, — решительно не согласился я. — Во–первых, 80 % людей, заявляющих, что коньяк пахнет клопами, не знают, в общем–то, и запаха, собственно, этих самых клопов, так что им и сравнивать не с чем. А во–вторых — надо пить качественный коньяк, фирменный, и не граненными стопарями, заедая огурцом, а маленькими рюмочками, согрев в ладони. Вот взять хотя бы, настоящий «Арарат»…

Разговор явно перетекал в алкогольную плоскость, что свидетельствовало о том, что наш дружный коллектив решительно перешагнул от стадии бытового пьянства к первой стадии алкоголизма — «…глаза блестят, радостно потирают ладоши, долго и со вкусом ведут разговоры на тему выпивки…» — точно так нам незабвенный профессор Шубин на курсе психиатрии и рассказывал. А на второй стадии, чего там, дай Бог памяти? Вроде, «…утрата рвотного рефлекса, значительное повышение толерантности к выпивке». Блин, это, наверное, тоже уже про нас: несмотря на то, что мы с Гошей, по случаю дежурства — я в стационаре, он — по экстренности — на дому — ограничивались, уровень жидкости в бутылке стремительно понижался, а на внешнем виде присутствующих, включая дам, никак это особенно не отражалось, разве что раскраснелась Степановна, да Инна что–то стала более часто искоса посматривать на меня, встряхивая рыжими кудрями.

— Ну, что, может казенки принести? — осведомилась Степановна.

— Как народ? — вопросительно глянул Семеныч на нас. Женщины дружно заотказывались.

— Я — пас, — помотал головой Гоша.

Я тоже отказался. Хотя наш анестезиолог, в отличие от буржуазного может дать наркоз в любом состоянии, главное — привязать его к аппарату, до крайности все–таки доходить не следует.

— Ну, тогда — чайку, да и расходимся, — Семеныч грузно поднялся с дивана, видно коварные шведские глетчеры сделали все ж таки свое дело, да и вообще, не мальчик он уже, через год — на пенсию, а 30 лет у стола, днем и ночью, без выходных, а порой и отпусков — это что–то. Сейчас он хоть смену поднатаскал, а раньше помню — чуть что, его волочат, потому как один на весь район.

— Дмитрий Олегович, — Инна томно потянулась, — помогите даме принести самовар.

— 3-

— …М–м–м — холмик Ининой груди приподнялся на встречу моему языку. Я бережно подышал на розовый сосок, а затем несколько раз нежно лизнул его, почувствовав, как он затвердел. Захватив сосок губами, я обвел его языком, а затем медленно двинулся вниз, одновременно лаская обе груди мягкими движениями пальцев. Выписав напряженным языком круг на мелко задрожавшем животе, я скользнул вверх к полураскрытому рту, где такой же напряженный язык ждал меня, жадно и настойчиво пытаясь проскользнуть между моих губ.

Оторвавшись от меня, Инна жарко задышала мне в шею, продолжая обеими руками ласкать мои волосы. Бедра ее немного приподнялись и слегка раздвинулись, завитки волос внизу ощутимо увлажнились. Я сделал несколько мягких, даже робких движений, а затем, когда ее тело терпеливо подалось на встречу, одним мощным толчком вошел внутрь.

Судорожно всхлипнув, Инна внезапно впилась мне зубами в плечо, а ногти ее оставили ряд красных отметин на моей спине. У нас уже был единый ритм, когда тела сливаются настолько, что движение одного повторяют движения другого так, что — рвись бомба, гори крыша над головой — невозможно оторваться друг от друга, нельзя остановить это сумасшедшие биение, пока не будет тот последний крик–стон, после которого уже — неторопливые поцелуй и начинающее проясняться глаза…

Мы лежали на кровати в пустой палате дневного стационара. Больные, которые здесь лежали с утра, уже получили свою порцию в верхненаружный квадрант ягодиц, слопали свои таблетки и отправились по домам, дабы не есть больничную кашу и, экономя тем самым, наш скромный бюджет. Опять же — таким как мы с Инной тоже польза. Иногда, все–таки, и высшему начальству в голову приходят полезные идеи.

Прислонившись головой к моему плечу, Инна медленно гладила меня по груди.

— Дима, а с Ирой ты больше не встречался?

— Нет, — покачал я головой, — она как год в Рязань уехала, у нее там родители, так и все, даже и не знаю что с ней и как.

— Ты ее еще любишь, — не спросила, а утвердительно сказала рыжая голова.

— Не знаю…

— Любишь, женщины сразу чувствуют, когда мужчины говорят о тех, кого любят. Знаешь, вас все жалели, когда…, ну когда у вас так все вышло.

— Да ну?

— Точно, зря вы развелись. Вы подходили друг другу.

Я промолчал, глядя в потолок.

Инна вдруг прыснула.

— Ты чего?

— Мы вот тут прячемся, по одному сюда добрались, чтобы никто не заметил, а ведь все равно уже вся больница и пол-Лесногорска знает, что мы с тобой спать пошли, даже точное место назовут — куда.

Я вздохнул. Инна была права, Лесногорск продолжал оставаться большой деревней, несмотря на то, что вектор развития, присутствующий в звании «поселок городского типа», указывал в сторону Москвы, Нью — Йорка и прочих мегаполисов.

— Вы чересчур пессимистичны, Инна Валерьевна. Пол — Лесногорска — это уже слишком. Я лично думаю — не больше трети. И перестаньте щекотать языком мое ухо.

— А то что?

— А то…, — я наклонил голову и снова поймал губами с готовностью подставленную грудь.

Еще через полчаса мы оделись и, стараясь не скрипеть петлями и половицами, ступая на индейский манер след в след, просочились в коридор. Поцеловав на прощание, Инна упорхнула в отделение, я же спустился по лестнице пожарного выхода на первый этаж. Под пыльной лестницей весело поблескивали две пустых водочных бутылки, наглядно демонстрируя, что определенной части больных от лечения уже значительно полегчало. Место здесь просто мистическое, бутылки под этой лестницей растут быстрее, чем бамбук в тропиках. Пару часов назад, здесь, помнится, была лишь пустая пробка. Пройдя через приемный покой, я поднялся в отделение. Шла обычная работа, как раз происходила пересменка, девчонки сдавали дежурство. Чувствуя лопатками насмешливые взгляды, я независимо прошествовал мимо этих язв к Сереге, лениво листавшему какой–то глянцевый проспект.

— Ну, как дела? — осведомился я.

— Да ничего, — потянулся он на стуле. — Пошли, покурим.

Сам я не курю, а вот Серега чадит, как битумоварка, как ни ругаем мы его с Котофеичем. Николаевна вообще, при первом же посещении нашей комнатенки уносит с собой все мало–мальски пригодные для использования в качестве пепельницы емкости. Вот и сейчас Сергей чертыхнулся не найдя пустой банки из под кофе, которую он облюбовал в последнее время, однако, быстро нашел ей замену в виде пустой коробки из–под гентамицина.

— Спасибо, что подстраховал, — поблагодарил я.

— Да ладно, — усмехнулся я. — Не подстрахуй я тебя, меня бы Инесса потом затерроризировала. По гроб жизни врагом стал бы.

— Никуда не дергали?

— Поправили один перелом в приемном на калипсоле.

— А у нас?

— Тихо, у дедушки на мониторе несколько парных экстрасистол проскочило, пихнул лидокаина.

— Миллиграмм на килограмм?

— Угу. После этого — нормально.

— Ну и ладно. Пойдешь уже?

— Да, надо еще в парнике полить.

— Вот блин, я и забыл, что ты у нас мичуринец, грушу на вербе растишь. Еще раз спасибо.

— Сочтемся. — Серега пожал мне руку, снял халат и пошел к выходу.

Я быстро сделал вечерний обход. Сереге я, конечно, доверяю на все сто, но порядок есть порядок. Уверен, он меня тоже перепроверил бы, на том реанимация и стоит — руку на пульсе надо держать постоянно.

Закат был красивым. Солнце красным яблоком опускалось все ниже, просвечивая через листву кленов, а затем провалилось за горизонт, оставив после себя малиновую полоску на быстро темнеющем небе. В открытое окно веяло теплым ветром, негромко шумела машинами близкое шоссе. Санитарка зажгла лампы дневного света. Ближе к 21.00, когда все дела уже были закончены, я уселся в любимое кресло–каталку. Отталкиваясь ногой, я немного покатался по коридору, а затем подъехал к столу. Среди прочих бумаг страницами вниз на нем лежала книжица карманного формата. Не заглядывая в график, уверенно можно сказать, что сегодня дежурит Светка–конфетка. Если бы дежурила Наташка или Людочка, на книжке была бы нарисована обнимающаяся полуголая пара, но Светка любовные романы не уважает, ей подавай что–нибудь криминальное. Вот и на этой книжке был изображен весь стандартный набор: пачка долларов, пистолет, нож в волосатой татуированной лапе и чья–то окровавленная физиономия. И что же это за шедевр, ага, вот: «РВНП: руку — вору, нож — прокурору». Автор — А. А. Алтайцев. Я то, помнится, в детстве читал книгу с другой аббревиатурой — «РВС», автор А. Гайдар.

— Света, — крикнул я, — я у тебя книжонку возьму посмотреть, любовных писем у тебя там нет?

— Берите, только страницу не закройте, — отозвалась та из процедурной.

— А книжки вниз страницами, кстати, класть — не есть хорошо. Закладку заведи, — сварливо сказал я.

— Будете критиковать — пойдете читать «Вестник интенсивной терапии», — хохотнула Светка.

— Все, умолкаю. — Заложив страницу пальцем, я наугад открыл книжку: «…и с хрустом вбил кости носа в мозг…». — Все ясно, по анатомии автору двойка. Дальше, о: «… — От чего же он умер, господин полковник? Отравился?

— Отравился, лейтенант, но не водкой.

— А чем же?

— Край бокала был смочен ядом кураре, который мгновенно проник через ладонь, а затем достиг мозга…» По фармакологии — два, по патофизиологии — пожалуй, кол!

Я потерял интерес к книге и положил ее на место.

— Ну что, будете читать? — спросила розовощекая Света.

— Нет, не хочу, А. А. Алтайцев ничего не смыслит в медицине.

— Почему?

Я снова взял «РВНП…» и, быстро пролистав ее, прочитал, уже вслух, заинтересовавшие меня отрывки.

— Ну и что? — недоумевающее вскинула брови Светка.

Я вздохнул.

— Нет у человека, если он, конечно, не сын Буратино, таких костей в носу, что их можно аж в мозг загнать. У обычного индивидуума есть две малюпасенкие косточки, по одной возле каждой орбиты, но достаточно посмотреть на первые страницы любого топографического атласа по анатомии, — там великолепно изображен череп, чтобы понять, — в мозг эти косточки можно загнать только вместе со всем лицом, снеся при этом полчерепа, а уж никак не ударом локтя, пуская даже и каратистского.

— А это что? — Светка помяла пальчиком свой вздернутый носик.

— А это, милая, хрящ, который можно перебить, не дай тебе Бог, но вбить в мозг — ни коем образом, а то среди хоккеистов и боксеров была бы жуткая смертность. Нет, вообще–то я не спорю, убить человека ударом локтя в переносицу — можно, как и вообще любым сильным ударом в голову, но что касается вбивания костей… — пардон. Ну, не гвозди же это, в конце концов.

— Ну, ладно, а с отравлением–то, что не так?

— Тут вообще ляп на ляпе. Видишь: «…край бокала был СМОЧЕН…» — значит, яд был растворен в чем–то, в воде или спирте. Эти вещества через кожу не проникают, а то бы мы в ванне разбухали, как желатин. Но, допустим, яд растворили в каком–то масле, креме, они через кожу всасываются, хотя кремом бокал не смачивают, а, скорее, смазывают. Ну и все равно, мгновенно он всосаться не может, кожа все–таки не поролон. И при чем тут мозг? Яд кураре блокирует передачу нервных импульсов, и у человека при этом происходит паралич поперечно–полосатых мышц, скелетной мускулатуры, проще говоря. Мышцы не могут сокращаться, соответственно, человек не может дышать, но умирает в полном сознании. По принципу действия этого яда, кстати, созданы наши миорелаксанты, и ежели человеку, отравленному кураре, проводить искусственное дыхание, через какое–то время он будет жив–здоров. Кто там, кстати, кого отравили?

— Один бандит другого, за 10000 долларов.

Я презрительно скривился.

— Фи, как мелко. Да за такой препарат, будь он у него на самом деле, любая фармацевтическая компания гораздо больше бы выложила, глазом не моргнув, а он такую ценность на какие–то пустяки тратит.

Хотя упражнения с Инной практически полностью уничтожили весь алкоголь в моей крови, малая толика оставшихся градусов подвигала меня на болтовню.

— Еще Марк Твен писал, что самые кровавые романы про индейцев пишут люди, не знающие, чем вигвам отличается от вампума, и ни разу в жизни, не выдергивавшие стрел из тел своих близких, чтобы разжечь костер. Не знаю уж, как там со всем остальным — с описанием характеристик оружия, например, или названиями приемов карате, но вот, что касается медицины — пишут с легким сердцем абсолютную чепуху, причем все — от признанных мэтров до А. А. Алтайцева, хоть для интереса спросили бы у толкового врача: может так быть или нет. Хотя…, — я махнул, — с оружием у них, тоже, мягко говоря, не очень. В добром десятке исторических романов я читал о «свирепых янычарах с кривыми ятаганами». А ведь ятаган–то вовсе не такой уж кривой, как это можно понять из описания. Что такое ятаган? — я взял листок бумаги, и по памяти сделал набросок. — Видишь? — он похож на косу, по такому же принципу была сделана древнедакийская фальката, и все три режут или рубят вогнутой частью, хотя коса, к примеру, на мой взгляд, гораздо кривее ятагана, а уж любая казацкая шашка — и подавно. И вовсе не надо со свирепыми янычарами рубиться, чтобы это узнать, достаточно открыть Большую Советскую энциклопедию на букву «Я».

Те, кто в Питере живут, могут в Артиллерийский музей сходить, там этих ятаганов — груды. Ну, ладно, ятаганы давно были, а вот автор описывает, как его герой, скача на лошади, сдергивает с плеча двуствольный итальянский автомат «Виллар–пероза» и на всем скаку лихо косит супостатов очередями.

— Ну и что? — снова спросила Светка.

— Да, в общем — то, ничего. Только с тем же успехом можно носить в подмышечной кобуре пулемет «Максим». Я ведь тоже прочитал: ну, двуствольный, ну, автомат, мало ли какой заразы человек не придумал. Автор тоже, наверное, представлял его в виде этакого элегантного винчестера, вот только очередями стреляет. А потом я случайно наткнулся на статью про оружие, где этот автомат был описан — за голову схватился. Оказывается, действительно был такой автомат, в начале ХХ века его изобрели. Это вообще одна из первых моделей автоматического оружия. Весил он не то 10, не то 20 килограмм, вооружалась им пехота, носить его надо было на ремне перед собой, как баян. Даже рожки у него были направлены не вниз, как у нынешнего оружия, а вверх.

— Да, — засмеялась Светка, — с таким не поскачешь.

Мы еще немного поболтали, и я совсем уже было собрался идти к себе, как поступил вызов из приемного покоя.

— Дмитрий Олегович, авария.

Хлоп. Ощущение, что у них там, в приемном покое еще с военных лет забыли снять плакат «Не болтай!». Я тяжело вздохнул и пошел за тревожным чемоданчиком.

В этот раз в кювет слетела «аудюха». Пострадавших было двое — ребята лет по 16 — 18, обоих как–то видел тусовавшихся с Черепом. Несмотря на надежный немецкий металл автомобиля, в этом случае не обошлось и без трупа, его не привезли. Евгения Николаевича Бастырева, по кличке «Череп», оставили в машине, зажатого между рулем и сидением, вытащить его, как пояснила фельдшер, милиция так и не смогла.

— Там ужас, — всплескивала она руками. — Они же, как кювет слетели, в бетонный столб ударились, так ему крышей полголовы и снесло.

«У Черепа нет черепа» — подумал я. Очень черный юмор.

— Милиция говорит, они летели километров под сто двадцать.

Я скоренько осмотрел пацанов — ничего серьезного на первый взгляд у них не было, лица покарябало, да у одного, похоже, был перелом предплечья.

— Куда летели, орлы? — спросил я у белобрысого, по кличке «Винт», кажется.

— На город, — хмуро отозвался тот. — Череп сегодня целый день где–то болтался, а вечером пришел, мы с Витьком как раз в гараже сидели, музыку слушали. Давай, говорит, выгоняй тачку, надо прошвырнуться. Веселый был, довольный.

Про себя я отметил словечко «болтался» — сказать раньше так о Черепе ему и в голову не могло прийти, теперь же, когда Череп стал остывающим куском плоти… Sic transit… и т. д.

— А его «Фолькс»?

— Так он же его позавчера сложил, когда мы с телками гоняли. Ну, выгнал, а он говорит: «Дай в город съездить». Ну, я говорю, что машина же батина, а я на доверке, а он мне: «Ну, тогда садись сзади сам, а я за рулем». Я попробовал отговорить, Витек вон тоже, — кивнул он головой в сторону рыхловатого парня, баюкавшего сломанную руку, — а он только зыркнул, я и притух сразу, он в последнее время дурной стал, чуть что — за нож.

Я, в общем–то, уже ничего и не спрашивал, но ему требовалось выговориться, его отпускало, и я уже видел, как начинают трястись его руки. По–видимому, он только сейчас начал приходить в себя, и осознавать, во что он влип.

— … Сели, едем, а он на гашетку давит, я ему говорю, куда, мол, летишь, тачку пожалей, а он мне: «Не ссы, завтра новую куплю», а за Телегино выехали, он вообще погнал, на дороге куча соломы, я говорю — объезжай, а он шурует прямо через нее. Наехали, а там не то кирпич, не то железяка какая, нас и повело, смотрю — только звезды замелькали. — Лицо его скривилось, и в глазах появились слезы.

— «Аудюхе» амбец, батя месяц, как из Германии пригнал. «Кватра», по любому дождю нарезала, как по сухому.

— Ладно, Черепу, вон, вообще…

— А ну его нахрен, дебил отмороженный, — пацан уже вовсю ревел, размазывая слезы и сопли по изрезанному лицу. — Из–за него все…

В связи с тем, что серьезной работы для меня не нашлось, я пожурил сестру приемного покоя, присовокупив заодно остальные грехи. Вера Карповна стала заполнять историю — у Витька помимо перелома, похоже, было и сотрясение головного мозга, так что его надо было госпитализировать. Все еще всхлипывающего Винта забрал домой его папаша, и, судя по мрачным взглядам, которые он бросал на непутевого сына, у того к поцарапанной роже скоро, по–видимому, должна была добавиться опухшая задница. А чего? Запросто. Мужик он крепкий и крутой, слабаки машины из Европы через три страны и не гоняют. Так что седалище Винта могла спасти разве что доблестная милиция, начав опрашивать того в качестве свидетеля. Милиция, правда, что–то тормозила, видимо все еще доставала Черепа из консервной банки, в которую превратилась еще недавно шикарная «Ауди–кваттро».

Уже совсем поздно вечером я вышел в коридор. Проходя мимо курилки, я заметил там Витька, сидевшего на корточках. Рука у него была загипсована, ссадины на лице — обработаны йодом. Я вспомнил, почему лицо его показалось мне в приемном покое знакомым: лет пять назад мы чудом вытащили из могилы его мать, когда у той был жуткий перитонит — с острым аппендицитом она три дня копала картошку, пока на четвертый не смогла встать с постели. Помню, она тогда лежала на аппарате, вся серая, пьяненький ее муж стоял возле кровати, тупо уставившись в пол, а этот Витек, тогда еще 12-тилетний мальчишка, плакал за дверями реанимации. Слава Богу, мы тогда выбили из–под начальства тиенам — антибиотик столь же хороший, сколь и дорогой, и женщину все–таки спасли.

— Ты чего здесь сидишь? — накинулся я на него. — Куришь, оболтус? Тебе же постельный режим назначен.

— Извините, доктор, — смутился он, поднимаясь. — Сильно курить захотелось, особенно после сегодняшнего.

— Бросай курить, наставительно сказал я. — Курение…

— … Сокращает жизнь, — согласно кивнул головой Витек. — Череп вон тоже не курил, и где он?

— Это–то тоже верно, но все равно… Мама твоя, как она?

— Спасибо, хорошо, — улыбнулся он. — Вас вспоминает, — он немного помялся и тихонько спросил:

— Дмитрий Олегович, а вы что… Черепу должны были?

Я удивленно воззрился на него.

— Я чего спрашиваю, — быстро зашептал он, — мы ведь, — когда ехали, Винт, он сзади сидел, не слышал, музыка играла, а Череп, когда сказал, что новую машину ему купит, добавил еще, тихо так: «Лепила даст», потом на меня глянул, замолчал. А я знаю, он к вам сегодня ходил.

— Откуда?

— Он пацанам говорил, что надо бы лепилам, ну, врачам, то есть, пузырь отнести, а то, говорит заразы, извините, это он так говорил — еще какого дерьма уколют.

— Ну, а мне ты зачем об этом говоришь?

— Я не знаю, — смешался он, — если только вы да Череп между собой чего не перетерли, а больше никто не в курсе, так и все, забудьте. Винт точно ничего не допер, а от меня никому не выйдет, будьте спокойны.

— Спасибо, Витя, но я, — я медленно покачал головой, — никому ничего не должен.

— Ну, а я вам должен, за маму. Это я вам говорю, просто чтобы вы в курсе были.

— Хорошо, давай иди в палату.

Мы разошлись, я зашел к себе, помедлил, заглянул в реанимационный зал. Коматозника как раз переложили на бок, подсунув под второй специально сшитый валик. Это все равно не спасет от пролежней, но хоть что–то. Я подошел к столу и внимательно рассмотрел татуировки на руках парня.

— 4-

— …И ты, понимаешь, Семеныч, мы с мигалкой летим, подъезжаем — нас еще в подъезде молодица встречает, руки заламывает, быстрей, говорит, ему уже массаж сердца делают. Ну, думаю, если уж массаж сердца — дело нешуточное, блин. Забегаю — точно, лежит парень, изо рта кровь сочится, а над ним две женщины суетятся, одна у груди, как положено, другая — у головы, реанимация полным ходом. Только присматриваюсь — елки–палки, — одна ему грудь гладит — это, значит, она непрямой массаж осуществляет, а вторая — ты только представь — держит его за язык, так что голова от пола отрывается, и в рот ему дует — это она легкие вентилирует. Да вы же, говорю, ему сейчас язык оторвете. Растолкал я их, смотрю — парень дышит, зрачки — в норме, пульс — 60, ритмичный. Парень храпит, как пшеницу продавши, принюхался я — пахнет от него. Чего случилось, спрашиваю, а те — оказывается, сестра с матушкой — , мне и отвечают: он, дескать, с женой поругался, пришел к ним домой, выкушал бутылочку водочки, лег, и, что самое подозрительное, ничего не говорит. Я вообще–то вовремя приехал, еще бы полчаса этих мероприятий — они бы его точно ухайдакали, в крайнем случае, без языка оставили.

Семеныч уже кис со смеха.

— А кровь у него откуда?

— Семеныч, подцепи вас за язык, да наманикюренными ногтями — у вас кровь не пойдет?

— Ну, и чем закончилось все?

— Ну, чем? Уши я ему растер, по щекам настучал, он глаза и открыл, первым делом меня послал, потом попробовал драться, тут я сбежал.

Мы сидели в ординаторской, приканчивая остатки пятничного великолепия. Картошки, правда, уже не было, Серега со Степановной ее окончательно приговорили, но вот консервные продукты еще оставались. За неимением «Абсолюта», или, на худой конец, «Гусарской», мы пили свою «Анестезиологическую». Бесплатно даю рецепт: 40 частей 960 медицинского спирта, 60 частей 5 % глюкозы, коробка 5 % витамина С — и все, никакие древние айсберги не пляшут, главное, не полениться, и хорошенько потрясти емкость с продуктом, не менее 10 минут, только тогда достигается оптимальное перемешивание, хотя Гоша говорит, что даже 10 минут — это мало, и требует минимум 30-ти. Это он, конечно, загнул, за полчаса все изойдут слюной, так что и пить–то некому будет. Однако, главной нашей гордостью, было все–таки не содержимое, а сам сосуд. Исполнение было Гошино, но идея моя. На красно–белом фоне, явно заимствованным Гошей со «Смирновской», полукругом шла надпись «А н е с т е з и о л о г г г». Вместо короны был нарисован медицинский колпак, с реявшими сбоку, наподобие знамен, хирургическими повязками. В центре красовалось знаменитая чаша со змеей, под ней — два скрещенных ларингоскопа. Обрамляли этикетку глубокомысленные фразы, типа «in vino — veritas, in aqua — sanitas». Я взял бутылку и повернул ее тыльной стороной. Вся она была покрыта вырезками из аннотаций к медицинским препаратам, заботливо скомпонованными и подклеенными.

А кто сделал? — Дмитрий Олегович сделал, вместо того, чтобы мирно спать на спокойном дежурстве. Себя не похвалишь, стоишь, как оплеванный.

Я не удержался от удовольствия прочитать текст.

— …Препарат употреблять до — или после еды, по указанию лечащего врача. Разовая доза может достигать 50, в некоторых случаях — 100 мл, и эту дозировку не следует превышать, во избежание побочных эффектов, которые могут проявиться в виде тошноты и рвоты, а также нарушения эректильной функции у мужчин.

Противопоказан беременным, кормящим матерям и детям. После употребления запрещено управлять транспортом и работать на механизмах с движущимися частями…

Там было еще много чего — и способ употребления, и лечение побочных эффектов, и про коррекцию дозы во время употребления, но Семеныч меня прервал:

— Ладно, хорош читать, здесь тебе не красная яранга, давай разливай, да пойдем, надо с тем животом определиться.

— Вы про мальчишку?

— Да, надо, наверное, все–таки к нему слазить, чтобы ночью хорошо спалось, и голова не болела.

— А показания какие?

— «А хай не лезе».

— Логично. Ну, тогда давайте — и пошли. У паренька, правда, после повторного анализа, лейкоцитарная формула сдвинулась влево, как душа интеллигента после прочтения очередного номера «Молодой гвардии», так что мы с чистой душой поставили диагноз: «аппендицит», после чего, с песнями и плясками, побежали в операционную и отрезали там червеобразный отросток, сиречь аппендикс. А потом до вечера бездельничали. В отделение народу было немного, Серега всех разогнал. ЧМТ все еще тянул, и я только удивленно покрутил головой, посчитав ему пульс — 66! Чудеса, да и только, опять же — зрачки оставались на том же уровне, не сужались, правда, но и не расширялись! Вечером к нам в отделение зашел Семеныч и попросил, чтобы мы взяли «покапать одного мента». Собственно говоря, это был не мент в чистом виде, а так — работник прокуратуры. Ехал он из командировки из тридесятого царства за тридевять земель, а, поди ж ты — не доехал. Больно уж командировка была хороша. Настолько хороша, что даже тренированная прокурорская поджелудочная железа не смогла осилить всего выпитого и съеденного, и на беспредел ответила жестоким приступом панкреатита. Можно было бы его и в хирургии отлить, но Семеныч — змей, все же уговорил меня, особо напирая на то, что лить больному надо много, а у нас (гадкий льстец) знающие и многоопытные кадры, чего не скажешь о хирургии, коя нам даже в заготовки для подметок не годится. Опять же, — втолковывал он, — прокурор — все–таки, шишка, глядишь, когда слово замолвит…

— Типун вам на язык, Семеныч, размером с грецкий орех. И он же, это, не наш прокурор, — слабо попробовал отбиваться я.

— У них, у судейских, всяк друг дружку знает, а крумкач крумкачу не клюе аччу.

— Что? — ошалело спросил я.

— Ворон ворону глаз не выклюет, — наставительно произнес Семеныч. — Это на белорусском.

Аргумент про «крумкача» сразил меня наповал, и я безропотно согласился принять страдальца. Если бы я знал, что прокурорская «шишка» наставит вполне реальных шишек (и синяков) на моей голове — хрен бы я согласился, пускай бы мне Семеныч даже Конфуция на языке оригинала процитировал. Впрочем, сам дурак — что мне стоила внимательнее присмотреться к мелко подрагивающим и столь многообещающим прокурорским рукам.

«Прорвало» того под утро. Людочка, правда, потом говорила, что уже часов с 3‑х, прокурор начал что–то искать в тумбочке, невразумительно бормоча себе под нос. Я было хотел обрушиться на нее с праведным воплем: «Так что же ты…», но осекся — сам хорош, два раза к больному жало сунул и спать завалился. Но разговаривал же прокурор нормально, никаких ведь идей бредовых не высказывал, про зеков интересно баял.

… Началось же все с того, что Людочка подошла переменить бутылку в системе. Прокурор, за минуту до этого вновь безуспешно, поискав чего–то в тумбочке, внимательно посмотрел на мою медсестру злыми глазами.

— Это ты взяла?

— Что?

— Пистолет, что. Сама знаешь. Думаешь, я не видел, как ты его спрятала и вынесла? Отдавай быстрей!

— Хорошо, хорошо, я сейчас, — успокаивающе произнесла Людочка, быстренько смекнув в чем дело, благо в подобной ситуации ей уже бывать приходилось.

Однако процесс уже пошел, больной уже вовсю «скакал на коне», демонстрируя всем желающим всю прелесть панкреатического психоза. Мощный выброс токсинов из воспаленной поджелудочной железы, вкупе с вынужденным воздержанием от алкоголя крепко шарахнули по коре головного мозга и мыслительный процесс в ней начал осуществляться по никому не ведомой сумасшедшей логике.

Была, правда, слабая надежда, что мы сможем отвлечь больного сладкими успокаивающими речами, а сами — вогнать ему в жилу этак с грамм тиопентала. Но лишь только больной увидел меня, как последний предохранитель у него в мозгу щелкнул, и готово — «тихо шифером шурша, крыша едет не спеша». Ей, по–видимому, не хватило лишь небольшого толчка, коим и стало мое появление.

— А, с–с–суки, взять хотите? Не дождетесь!

Молниеносным движением, вырвав из руки катетер, прокурор отбросил одеяло и вскочил на кровать. Несмотря на 48 лет, мужик он был, сразу видно, крепкий, густая растительность с редкой проседью покрывало рельефную мускулатуру рук и груди, глаза яростно блестели. Одним рывком он вздернул к себе штатив, полная бутыль с физ. раствором с тугим шлепком упала на пол, разбившись на несколько крупных осколков. Перехватив штатив, как копье, больной с яростным криком метнул его в нас. Людочка, взвизгнув, выбежала из палаты, я тоже еле успел увернуться. «Ему бы волосы подлиннее, а вместо трусов — набедренную повязку, и готово — Конан–варвар убегает из шемитского плена» — чего–то брякнуло мне в голову. Еще я подумал: «Хорошо, что Серега вчера перевел из этой палаты инфарктника в терапию, а то рецидива бы ему точно не избежать».

Посчитав, по–видимому, что враги запуганы и деморализованы, прокурор — Конан решил, что пора выбираться на свободу. Победно рыча, он соскочил с кровати, но, поскользнувшись в луже разлитого содержимого бутылки, неуклюже шмякнулся на живот, хорошо еще, лицом не в осколки. Я моментально очутился у него на спине, но, по–змеиному извернувшись, и опрокинув при этом прикроватную тумбочку, «Конан» ловко саданул мне в левую скулу, да так, что я кубарем слетел с него, очутившись в углу палаты. Безумец же встал на четвереньки, нашарил возле себя полуторалитровую бутылку с минеральной водой, и, жутко оскалившись, швырнул в меня. Я, может быть, и увернулся бы, но после классического хука еще толком не пришел в себя, да и пространство для маневра совсем не было, так что получил торцом бутылки точнехонько в лоб, неплотно завернутая пробка соскочила, и, весело зашипев, «глотки здоровья» устремились на мой и без того не слишком сухой костюм. Ладно, хоть так — дальше, возле ножки кровати, лежала очень симпатичная розочка из разбитого флакона, и я уже реально ощутил ее остро зазубренные лезвия у себя в горле. Но, снова решив, что мне достаточно и того, что я уже получил, прокурор счел меня недееспособным противником, и, пробуксовав по увеличившейся луже правой коленкой, прямо с низкого старта рванул из палаты в коридор, откуда снова раздался визг Людочки — Конан–варвар неудержимо рвался к свободе. Запутавшись в расположении наших комнат, вначале он метнулся в подсобку, но быстро сориентировался и бросился к выходу из отделения. Я с ужасом подумал, что сейчас он выбежит по лестнице на улицу, а там, с его прытью, мы его вряд ли возьмем. Уйдет в леса, и будет там партизанить, весело хихикая. Но, к счастью, тут в отделение влетел поднятый санитаркой Семеныч, вдали за его спиной маячили еще люди, и хотя, вздумай псих пробиваться, всех их, за исключением Семеныча, он разметал бы, как кучу соломы, перед лицом превосходящих сил противника он решил отступить. Подходящим местом для отступления ему показалось как раз процедурная, по–видимому, ему глянулась обитая железом дверь. Прошлепав по полу босыми ногами, он скрылся за ней, однако сразу снова появился, держа в руках несколько туго набитых пакетов. Сначала я не сообразил, что это, однако потом вспомнил, что часть гуманитарки Николаевна перетащила именно сюда, и это, должно быть, натронная известь для наркозных аппаратов. Широко размахнувшись, прокурор запустил первый пакет в Семеныча. Тот от неожиданности не успел уклониться, пакет шмякнулся ему прямо в грудь и лопнул, сотни сероватых гранул запрыгали по полу. Второй пакет снова полетел в Семеныча, третий — в меня, но от них мы уже увернулись. Видя, что противнику нельзя нанести существенный урон, держать его на расстоянии (мы медленно приближались с двух сторон, причем я успел схватить подушку для отражения метательных снарядов) тоже не получается. Конан решил запереться в ближайшем замке и поднять мост. Что он и сделал, прыгнув в комнату и захлопнув за собой дверь. «Закроет дверь на замок изнутри — все, его тогда только автогеном оттуда вырежешь» — с отчаянием подумал я, но, к счастью, настолько хорошо больной не соображал. Он действовал проще — что–то с грохотом и звоном обрушилось за дверью.

— Холодильником, гад, забаррикадировался, — прохрипел Семеныч.

Мы навалились на дверь, она немного приоткрылась. Заглянув в щель, я увидел, что прокурор стоит возле открытого окна, и мысленно возблагодарил Бога и начальство за поставленные на окна решетки. Ежели б не они — прокурор запросто мог упорхнуть из окна, аки ясный сокол. Однако его неудержимо влекло к себе бомбометание. С воплями: «Фашисты! Сволочи! Получите, гады!», он просовывал руку в одно из колец, методично бросая во что–то в низу все те же пакеты с известью, а также бутылки с инфузионными растворами. По–видимому, пойдя учиться когда–то на юридический, он загубил в себе олимпийского чемпиона по метанию чего–нибудь. Не уверен, правда, что есть такая олимпийская дисциплина: «метание бутылок с глюкозой в персонал больницы», но шансы на победу в нем у него были явно. С улицы доносился отборный мат шоферов «Скорой помощи», вперемешку со звоном бьющегося стекла. Хорошо хоть, свою позицию с тыла несостоявшейся олимпионик полагал абсолютно неприступной, а то ведь ему достаточно было стать у двери, вооружившись чем–нибудь потяжелее, и тюкать нас, как Леонид — персов в Фермопилах.

Мы дружно навалились на дверь, холодильник со скрежетом отъехал, и мы с Семенычем буквально ввалились в процедурную. Прокурор с воплем прыгнул к нам, но Семеныч ловко набросил на него одеяло, выиграв несколько секунд. Пока больной освобождался, мы налетели на него с двух сторон, повалив на пол. Пыхтя и матерясь, я сумел зафиксировать его руку. Навалившись всем весом, Семеныч еле удерживал извивающееся тело. Тут подоспела Людочка со шприцем. Вены на напряженной руке пациента были вздуты и так, безо всякого жгута, так что попала она сразу, несмотря на непрекращающиеся крики о том, что всех нас ждет говно–доля. Еще секунд тридцать на введение препарата — крики стали все тише и невнятней, тело под нами обмякло, вскоре раздалось ровное сопение.

— Ну что, все? — настороженно спросил Семеныч.

— Ага…. Вроде… — в два приема, выдохнул я.

— Тогда давай считать раны и товарищей.

Товарищей у нас оказалось моментально — пруд пруди. Это всегда так — как психу руки вязать или тяжелого больного по лестнице на носилках на третий этаж нести — рядом никого, а вот издаля на бесплатное кино позырить…. Убедившись, что непосредственный опасности больше уже не представляет, за любопытными головами, торчавшими в дверях нашего отделения, быстренько проследовали и остальные части тела, и коридор отделения быстро стал напоминать птичий базар. Вновь прибывшим красочно живописались подробности произошедшего, с неизменно — назидательной фразой: «… вот что водка с людями делает!»

— Ну, хватит, — бесцеремонно прервал я очередной рассказ «а я…, а Антоновна…, а он…» — давайте лучше помогите — кивнул я на спящего прокурора. — Быстренько схватили бревнышко и понесли.

Облепив прокурора, как муравьи гусеницу, мы доволокли его — килограмм 95, не меньше! — до кровати и взгромоздили на нее. Я лично зафиксировал храпящего, как пьяный запорожец больного широкими длинными завязками, сшитыми как раз для таких целей. Чем хороши наши немецкие кровати? На них сбоку есть замечательные ручки–скобы, к которым не менее замечательно привязываются и ручки больных, типа нашего сегодняшнего. Еще одна завязка — на ноги, каждую ногу в отдельный узел, а затем длинные концы завязки между ног — к спинке кровати, чтобы шевелить ногами мог, а вот брыкаться, или себя поранить — нет. Ну, и еще одна завязка, для полной безопасности — под мышки и поперек груди, только чтобы не ограничить подвижность грудной клетки. Теперь точно не встанет. Варварство? А как же! Только это в меня штативом бросили. Та–ак, что там с холодильником? К нашей превеликой радости, холодильник при подключении весело загудел. От удара немного вмялась дверца, да когда мы дверь в процедурную открывали, эмаль на боковине немного содрали. Терпимо.

Ну, а с ранами что? Левый глаз стал хуже видеть, на лбу тоже какое–то болезненное образование, Семеныч критически рассматривал полуоторванный карман своего халата, на щеке у него алела довольно глубокая царапина. Между тем, на птичьем базаре раздался клекот орла. То бишь Бобра. Это кстати не кличка, это у него «фамилия такой».

— Что ж вы…, делаете…, …, не смотрите… за своими…! Он же… гад мне фонарь на крыше… расколотил!..! …!

— Виктор Сергеич, успокойся, дорогой, — ласково бубнил ему на ухо Семеныч. Ну, чего ты нервничаешь? Ну, разбил фонарь, ну найдете вы своих больных, чай не Мехико у нас. Ты ж и так все дома наперечет знаешь, а ездить вам все равно по трем адресам: к бабушке Петровой таблетки выписывать, к дедушке Арбузову промедол колоть, да (прошептал он на ухо Бобру) в ближайший лес Нинку–фельдшерицу трахать.

— Чего–о–о?

— Тс–с–с… Никому не скажем, даже мужу ее. Пошли, вон лучше, фонарь твой помянем. Дима, есть у тебя еще что–нибудь в твоей красивой бутылке?

— Ты как со мной не пил, Семеныч. — Мы уже разогнали всех любопытствующих, и разговаривали уже более свободно. — Нет ничего, но сейчас будет.

Семеныч поволок все еще пытающегося доказать что–то Бобра к себе в кабинет, а я присел к столу, и с тяжелым вздохом вытащил серую тетрадь с надписью «Учет 960 спирта». Считается, что его, спирта, у врачей — залейся, так что у нас чуть ли не краник специальный есть: открыл, напузырил огненной воды — и пей себе, сколько влезет. Семеныч рассказывал, что в раньшее время так оно почти и было: шоферы в канавы бензин сливали, чтобы километраж шел, любой врач мог морфин от зубной боли назначить, ну и спирт, конечно, тоже водился.

— Завели, было, моду — как–то вспоминал Семеныч — по деревням ездить, престарелых диспансеризировать. Цельный автобус под это выделили. Вот едешь куда–нибудь, бывало, выписываешь литр спирта. Зачем? На обработку рук и инструментов! Приедем, скажем, в Устье, или Козьяны, придет к нам три бабки за валидолом, и те бегом из автобуса. Какая там, к ляду, диспансеризация, когда у них — сенокос. К трем еще двадцать приплюсуешь — получится двадцать три, нормальный охват населения. Отсидим, как дурни, до обеда, а после — на озеро. И уже до вечера там сидим, «инструменты обрабатываем». Сестру еще какую ловкую возьмешь, так «инструмент» упользует, литра только–только и хватит, так его ж и не проверял никто. Через два дня — опять …

— И что, хватало, «инструмента» — то? — «невинно» поинтересовался тогда Гоша.

— Ну, во–первых, мы не чета вам, нынешним были. Это вам — три бутылки мало, а две бабы — много. Без «Виагры» и к кровати не подойдете.

— А во–вторых?

— А во–вторых, нам и «Виагры» не надо было — советская фармацевтическая промышленность, неуклонно заботясь о б л а г о с т о я н и и трудящихся выпускало препарат стрихнин, уже не помню, для чего он на самом деле предназначался. Уколешь полкубика под кожу — и все — лучше, чем у барсука.

— А что у барсука? — вылупил глаза Гоша.

— Совсем вы неграмотные, робяты. У барсука в детородном органе косточка есть, а проблем с эрекцией — нет.

Мы все вздохнули …

…Но это раньше так было. Ныне же — каждый грамм изволь заприходовать, и каждый грамм же — списать, с указаниями, на что конкретно ты его потратил. Мало того, даже законом положенные нормы норовят все время заныкать, надо триста — выпишут сто пятьдесят, и на все один ответ — денег мало, надо экономить, а на «положено» — болт наложено.

Я раскрыл тетрадь и задумался. Ну и на что же я 100 грамм потратил? Ага, два по 25 — это я, скажем, фиброгастроскоп обрабатывал, потому, как подозрение у меня было, что у кого–то кровотечение желудочное. Ну да, два подряд. Закон парных случаев. Еще два по 25? А это пускай я подключичный катетер тому же прокурору поставил, а прокурор все вырвал, а я ему снова поставил. Вот только подключички у прокурора как не было, так и нет. Придется ему ее у Сереги снова «вырывать». Прости нас, Господи, грешных! И Николаевна тоже печенку выгрызет.

Я отнес спирт в ординаторскую, где Семеныч с Бобром уже практически помирились, и, будучи заядлыми охотниками, уже вовсю обсуждали прошлогоднюю охоту на кабана.

Разбавив спирт до кондиции, мы этот мир закрепили, по–братски разделив последнее яблоко. Бобер снова вспомнил, было, разбитый фонарь, но Семеныч заметил, что прокурор, ежели он конечно не самоубийца, за свои деньги стадионный прожектор, ему, Бобру, на крышу поставит.

— Ты представляешь, где он будет со своим прокурорством, если ему на работу телегу накатать: «так и так, просим возместить материальный ущерб, нанесенный вашим сотрудником». А дальше — подробности…. То–то.

Когда я вернулся в отделение, уже ничего не напоминало об утреннем разгроме, разве что свежие царапины на холодильнике. Прокурор мирно храпел, в вену ему мерно капался оксибутират натрия. Впереди, правда, еще была пятиминутка, с возможным разбором полетов, ну да ладно, прорвемся. А так — дежурство уже, считай, закончилось, в целом ничего, нормально, даже поспали.

— 5-

… Утро уже давным–давно провело малярные работы на стенах древнего Кремля, не забыв, впрочем, и наш далекий Лесногорск. Результаты были налицо: деревья зеленели, одуванчики желтели, птички щебетали, не исключено, что где–то в близлежащих лесах на глухих полянках весело резвились зверюшки, радуясь солнышку. Сверкали листочки на деревьях и бутылки на помойках. Кончилось замечательное утро, начинался замечательный день, жаль только, что чей–то внешний вид ему упорно не соответствовал. К чьему–то внешнему виду больше подошли бы кадры из очередного голливудского блокбастера о жизни после ядерной войны, где были бы развалины с торчащей арматурой, крысы–мутанты, размером с волкодава. На худой конец сошла бы заставка из Гарлема — бочки с горящим тряпьем, и люди, шарящие в мусорных баках. Хотя чего это я? Мусорные баки — вон они, очень даже наличествуют, числом три, один на мне.

Левый глаз, только–только начавший нормально смотреть на свет Божий, вновь прятался, как черепаха в панцирь, за нарастающим отеком. В этот раз он явно собирался появиться не раньше, чем через пару дней. Ныл после удара живот, и слегка мутило. Приподнявшись на локте, я уперся правой ступней в край бака, навалившегося на левую голень, и рывком спихнул его, невольно зашипев при этом от боли. Я и так был наполовину засыпан мусором, но на прощание плюс ко всему из недр бака на меня вылилась какая–то липкая пакость, столь тошнотворная, что мне сразу захотелось забрать обратно все свое ерничество по поводу брезгливых патанатомов и судмедэкспертов. Может быть, еще сказывались удары по голове, которые за последние три дня я щедро получал, но, как бы то ни было, а утренний бутерброд из меня вылетел пулей, частично приземлившись на рукав рубашки.

— Ты как? — озабоченно склонился надо мной Валерка.

Мне очень хотелось сказать какую–нибудь бодренькую фразу, весело пошутить, сказать что–то типа «как таракан, на которого наступили», однако прилив дурноты безжалостно приказал отвечать правду и только правду, и я честно ответил:

— Хреново.

Валерка стряхнул с меня мусор, насыпавшийся из бака, тоже между делом морщась от вони, и помог мне подняться.

Рана на левой ноге весело запульсировала, тяжелый ручеек крови быстро проложил дорогу в ботинок. Ладно, хоть так — рассмотрев край бака, и прикинув его вес, я судорожно передернул плечами — упади эта сволочь на 20 сантиметров правее и, … здравствуйте, я — гильотинная ампутация.

— Кто эти козлы? Что им от тебя надо было?

— Выпить хотели, у меня решили деньжат стряхнуть. Спасибо, ты подоспел, а то бы запинали.

— У, блин, шакалы, надо было догнать их, бошки отстучать, а я посмотрел, что ты тут лежишь, не стал гнаться.

— С меня причитается. Ты сейчас свободен?

— Ну, в общем, да.

— Тогда забрасывай ведро домой и дуй ко мне. Посидим, поговорим — есть о чем.

— Ведро–то — Валерка хохотнул — прибыло на место постоянной дислокации, — и пнул ногой обломок красного пластика. Ну, не жалко, я бы об ту дурную голову еще бы два таких разбил.

Я критически осмотрел себя сверху донизу. Мои еще 20 минут назад светлые брюки явно просились остаться здесь, с Валериным ведром, рубашка тоже была ненамного лучше, однако, трезво рассудив, что лучше вернуться с работы грязным, вонючим и одетым, нежели голым, и все равно грязным и вонючим, я решил на время свидание брюк с ведром отложить. Благо, дом — вон он, в 100 метрах. Противно чвякая скопившейся в ботинке кровью я поковылял к нему по тропинке между кустами.

— Может, помочь дойти? — предложил Валерка.

— Да, ладно, доберусь. Давай, подгребай, минут через сорок.

День был будний, все в основном, разбрелись на работу, так что лишь пара встречных прохожих удивленно проводили меня взглядами.

Пользуясь одним глазом, — за последние дни я стал очень понимать циклопа Полифема, и нехорошо относиться к Одиссею, — я зашел в свой подъезд и доковылял до второго этажа. Ввалившись в квартиру, я прямо в коридоре разделся, и, тихо постанывая, благо стенания мои никто услышать не мог, поплелся в ванную. Осмотрев рану на ноге, я чуть–чуть повеселел. Хотя кровоточила она довольно обильно, основной удар ящика — топора пришелся вскользь, так, что мышцы задеты не были. Я промыл рану раствором хлоргексидина, края обработал йодом. После того, как я минут на пять плотно прижал тампон, в общем- то прекратилось и кровотечение.

Слава Богу, дома завалялась буржуйская самоклеящаяся повязка, я присобачил ее на рану — гут, теперь можно и душ принять. Водичка лилась еле–еле теплая, но нам то что? Главное, чтобы напор был хороший. Смыв с себя воспоминания о помойке, я насухо вытерся китайской махрой и прошлепал в коридор. Гардероб мой, конечно же, понес безвозвратные санитарные потери. Если у меня и были какие–то сомнения, то шибанувшее из коридора амбре быстро расставило все точки над «и». Выбрав полиэтиленовый пакет поцелее, и, стараясь дышать ртом, я запихнул в него штаны, подумав немного, махнул рукой и затолкал туда же и рубашку. Как выражается тот же Семеныч, сгорела хата, гори и пуня…Щедро напшикав в коридоре освежителя воздуха, я критически нюхнул воздух: наверное, вот так же пахнет в ботаническом саду, когда на радость биологу, там расцветает раффлезия, цветок с запахом гниющего мяса. Ладно, балкон открою, выветрим.

Минут через пять заскочил Валерка. Я к тому времени соорудил нехитрую закусь и выволок красавца–гусара за хобот, то есть за горлышко из морозильника. Пить вообще–то уже не хочется, но не пить — опять нет повода. Все же, учитывая, хотя бы даже легкое сотрясение мозга у себя, свою рюмку я еле пригубил.

Валерка же, выпив и закусив, снова спросил меня:

— Так что эти хмыри от тебя хотели?

— Я же говорю, денег, наверное, не хватило, а тут я подвернулся. Я…

…шел с работы, и снова раздумывал над словами прокурора. Прошло уже два дня, после его знаменитого прорыва, он полностью пришел в себя, и даже странно было видеть, такого представительного мужика и вспоминать, что он вытворял. Сам же он все время только сконфуженно бормотал, что и сам не понимает, как он мог да такого дойти.

— Главное, ведь все помню, — в сотый раз повторял он. — Мало того, даже когда я…это…буянил, какая–то часть меня все время понимала, что я творю ерунду, ну, вроде, как на 10–15 % «я» — это «я» — прежний, знаю, что я в больнице, лечусь, нехорошо это — бутылки во врачей бросать, но большая часть меня — этих 10 % глушит и заставляет этот бред нести — про пистолет, про фашистов. Ради Бога, извините, я за все заплачу, только на работу, пожалуйста, не сообщайте.

— Мне как–то с трудом верилось, что он чего–то соображал, однако, наша санитарка, вечно тихая пожилая женщина Варвара Корнеевна его поддержала.

— Бес это в нем говорил и делал. Сам человек его в себя впустил, сам волю дал, сам от Господа Бога отрекся, когда водку пил, да непотребством занимался, — вот он и показал свою силу.

— Ну, мы же его побороли.

— Упаси вас Господь так думать, — перекрестилась Корнеевна. — Бес — это ведь падший ангел, а ангелов Бог сделал неизмеримо сильнее, умнее людей. Отпав от Бога, они всю эту силу сохранили и на зло пустили. Святые отцы пишут, что любой из них когтем может Землю перевернуть. Без Божьей помощи и защиты мы перед ними — что лягушка перед танком. Вы ему, — она кивнула на дверь палаты, где лежал прокурор, — укол сделали, тело, оболочку обездвижили, а душу уколом вылечите? Можете вы ему такой укол сделать, чтобы он пить бросил, зло творить перестал, праведным стал?

— Ну, можем, конечно, — уже не столь уверенно, но все же я продолжал бороться за честь профессиональной медицины. — Вот, закодироваться можно, психотерапия там…

— А что ваше кодирование дает? Ну, загоните вы эту пьянку внутрь, все одно, как бандита в тюрьму упрячете. И бандит, верно — пока в тюрьме сидит — дома не грабит, людей не убивает, мы его не видим, в тюрьме этой. А тем, кто в тюрьме с ним живет — легко разве, если это — матерый разбойник? И кто сидит, и кто охраняет…И пока он в человеке — все изводить его будет, вырваться пытаться, а уж если вырвется на свободу — пощады не жди…. Так ведь и еще что — бандит, хоть какой, все же может исправиться и покаяться, а бес никогда не исправится, до Страшного Суда зловредничать будет — охота ему одному в огненном озере гореть. Нет, чтобы его победить, надо на помощь Бога позвать, а человек все думает: я сам, я сам — денег заплачу, уколов наделаю, а рублем и шприцом беса не прошибешь.

Я снова хотел возразить, но, вспомнив людей, которых я знал, как закодировавшихся, осекся. Много было таких, у которых все было вроде бы хорошо, но…. Было и наоборот — некоторые вместо водки ударились на баб, так что, семьи их трещали по швам и рассыпались, некоторые сделались жадными и злобными, так, что, жена моего одноклассника Олежки в слезах говорила «уж лучше бы он пил, чем как теперь — все деньги в чулок складывает, детей бьет за то, что большой кусок хлеба отрезали». Были и такие, слышал, что каждое утро торжественно зачеркивали еще один день в календаре, с нетерпением ожидая, когда окончится срок пресловутой кодировки. Да и про бесов — я опять же вспомнил, как мы лечили одного дядю, пытаясь восстановить ему утраченную вследствие инсульта речь. Дело шло не слишком — то успешно, вместо членораздельных слов у того получалось лишь мычание, в котором только натренированное ухо могло уловить смысл, сколько ни лили мы ему пирацетама и актовегина. Было, впрочем, исключение — матом он изъяснялся совершенно легко и свободно, да еще, когда его жена говорила: «Ну, вот, теперь хоть пить бросишь», он энергично мотал головой и совершенно членораздельно и внятно возражал:

— Пил и буду пить!

Невропатолог талдычил о наиболее давно сложившихся, и потому наиболее сохраненных словесных штампах, однако, так и не брался объяснить, почему фраза «…твою мать», у больного выходила чисто, а, исходя из его же объяснения, не менее древнее слово «мама», пациент произносил, как с полным ртом горячей каши. Попросить же пить, например воды, он вообще не мог, а лишь мычал, да показывал пальцем в сторону чашки–поильника.

По словам же Корнеевны, мат — это как раз язык бесов, на котором они и объясняются, так что разговаривали с нами два существа, причем неизвестно, кто из них был хозяином того полупарализованного тела. Если судить о возможности управлять работой голосовых связок и мягкого неба — отнюдь не человек.

От подобных мыслей мне стало жутковато, я бросил спорить и пошел глянуть на прокурора. Тот тихо, как мышь, лежал под одеялом, терпеливо дожидаясь перевода в хирургическое отделение. Я вспомнил кое–что, и решился:

— А вот, скажите, Сергей Данилович, помните, вы в первый день, когда только поступили, говорили, что у зеков татуировки — тот же паспорт?

— Конечно, об этом даже в популярной литературе писали, когда можно стало, а нам в свое время, даже курс лекций читали. Даже, скажем, общеизвестная татуировка — солнце там или якорь — на заключенном–носителе имеют совершенно особый смысл. Это для нас — солнечный полукруг с лучами, а для них — длинные лучи — количество «ходок», короткие — число лет в каждой. А уж точки, кресты, перстни и прочие звезды — если это все выполнено правильно, и по делу — такого человека можно прочитать, как книгу, начиная с того, где и когда он родился, и кончая его хобби и детскими мечтами. Лучше, чем в анкете.

— А вот…у одного человека можете посмотреть, что все это значит?

Я провел прокурора в ремзал, где все еще боролся за жизнь молодой мотоциклист, и объяснил свой интерес. Прокурор внимательно осмотрел татуировки, но которые когда–то указал покойный Череп, и пожал плечами:

— Да, действительно, были такие рисунки среди заключенных, и они обозначали именно это — месть работникам правоохранительных органов. Но знаете, Дмитрий Олегович, — все это было когда–то, чуть ли не во времена «Черной кошки». Уже перед распадом СССР наколки делали часто невпопад, «для красоты», как вы знаете, часто вовсе и не уголовники, за что, правда, потом, бывало, и страдали, если в тюрьмы попадали. А уж в последние–то годы — он неопределенно махнул рукой, — даже настоящие уголовники предпочитают не колоться, наоборот — старые наколки сводят, благо косметических салонов полно. Им, видишь, несподручно татуированными лапами многомиллионные контракты подписывать, да в Думе с трибуны потрясать. А тут — такая «серьезная» наколка, и с ним она не вяжется. Во–первых — она только одна, в остальном же он — чистенький, и не видно, чтобы он что–то сводил. Во–вторых, и это, на мой взгляд — главное, сколько ему лет — 22? Обычно эту наколку делали в тюрьмах, довольно серьезные же ребята, которые сидели помногу лет — за убийство и грабежи. Возьмет такого гада сыскарь, закатит ему «от пяти до десяти», он и сидит, напартачит себе змею, лелеет мысль о мести, целый день на нее глядя, а как откинется — того и гляди, опера и судью, которые его упрятали, действительно зарежет, потом и коронку намалюет. Только на это шли очень крутые ребята, можно сказать — отчаянные. Мы ведь тоже все татуировки у них знали, а тут, можно сказать, декларация о намерениях. Случись потом с тем же опером чего — первый подозреваемый и так он, а уж с наколкой тем паче. А здесь? Ну не тянет этот пацан на крутого пахана, которого в 15 лет минимум на пятерик упрятали, а он так разозлился, что инспектора по делам несовершеннолетних поклялся замочить.

Опять же — наколки не всегда имели один смысл, у них часто бывало много толкований, причем некоторые из них старые воры нам так и не открывали, или давали ложные.

— Ну, а четыре точки?

— Все равно, — помотал прокурор массивной головой. Не похож он на уголовника. Нутром чую. Если бы сидел — хоть один «перстень» да был бы на пальце.

На том мы и расстались, прокурора перевели в хирургию, а я выбросил разговор из головы

Теперь же я снова вспоминал его. Странный, волчий взгляд Черепа, и эти слова о том, что я что–то должен ему заплатить….Что там сделал этот парень, каким боком к этому имеет отношение Череп, куда он летел на ночь глядя? Думал я об этом, правда, как–то вяло, быстро мой мысли перескочили на Инну, и я уже прикидывал, не пригласить ли мне ее как–нибудь вечерком на «рюмку чая»? Свернув с тротуара на утоптанную тропинку, я поднялся на небольшой пригорок, прошел по обсаженной акацией короткой аллее и вскоре подошел к покрытой корявым асфальтом площадке, с трех сторон обсаженной густыми кустами сирени. Сирень доживала последние дни, скоро ее должны были, по слухам, вырубить. После того, как на эту площадку перебросили мусорные баки от нашего и соседнего 34‑го дома, чтобы не делать лишний круг мусорщикам, те постоянно кляли бедные кусты, на чем свет стоит — нависавшие ветви мешали новенькому белому мусоровозу поднимать и ставить баки. Судя по полузаполненным контейнерам, машины сегодня еще не было. Я намеревался пересечь площадку и нырнуть между кустов, сокращая путь к дому, но вдруг услышал оклик:

— Слышь, пацан, погоди.

Я, положим, не Шварц, однако же, и из пионерского возраста все–таки вышел. С недоумением я оглянулся — из тени отбрасываемой сиренью вышел коренастый парень в линялой джинсовой куртке и, слегка проволакивая ноги, пошел ко мне. Нечесаные волосы спадали на лоб, рыжеватая щетина на подбородке была минимум двухдневной давности.

— Ты, это… — глаза его быстро обшарили мою фигуру с головы до ног, задержались на моем лице, парень как–то по лошадиному дернул головой, будто кивнув кому–то, и вдруг прямо от пояса врезал мне под левый глаз! Он, бедный, сразу ответил немым воплем негодования, щедро осветив полусумрак под кустами не хуже фотовспышки. Удар был, в общем–то, не очень сильный, от него я пошатнулся, сделал шаг назад и, наверное, удержался бы, вот только, шаг этот мне завершить до конца не удалось: натолкнувшись на какое–то препятствие, я упал на спину.

Мне сразу же вспомнилась школа, и как мы, бывало, «подшучивали» друг над другом: один толкает другого, тот инстинктивно делает шаг назад, но кто–то уже заранее присел за его спиной, так что колени у бедолаги подгибаются, и он падает навзничь. И вот мне устроили точно такую же школьную «подлянку», правда, не приседая, а лишь удачно подставив ногу. От школьных забав эта, в прочем, отличалась одной существенной деталью: помимо «толкателя» и «упора» обязательно был еще и третий участник — «страховка», который ловил за плечи вытаращившую глаза жертву. Как и многие другие «приколы», этот был глупым и небезобидным, но какое–то подобие безопасности мы все же соблюдали. Мои новые приятели «страховщика» позвать забыли или не захотели, так что я ощутимо грохнулся на спину, больно ушибив локоть о какую–то доску. Хорошо еще, они начали «вспоминать детство» не на заасфальтированной площадке, а на хоть и утоптанной, но все же земле. Несмотря на выставленные локти, я — таки приложился к ней, родимой, — еще одна фотовспышка, на этот раз в затылке. Падая, я успел посмотреть, кто помогает «рыжему». Оказалось, что неслышно вынырнул из–за бака и поставил мне подножку парень в спортивных штанах и красной майке с надписью «Puma». С «рыжим» он был приблизительно одного возраста, и даже роста, так что я предположил, что передо мной — одноклассники, соскучившиеся по школьным развлечениям. Во что был обут «спортсмен» — я не рассмотрел, так что он, по–видимому, решил восполнить пробел в моих знаниях о его гардеробе. Прежде всего, он решил продемонстрировать качество и прочность своей обуви, для чего быстро подшагнул ко мне и впечатал свою правую ногу в мой живот, который радостно откликнулся, что и он записывается в кружок фотолюбителей. На ногах у спортсмена были явно не китайские тапочки — «собачки». Скорее всего, он махнулся башмаками с Робокопом, а может, стырил ботинки у чугунного Ленина на районной площади. Скорчившись, я судорожно глотал ртом воздух, завтрак отважно рвался на волю из желудка. «Спортсмен» решил, что я должен рассмотреть его обувь и в деталях, и немного отошел. С удивлением я увидел, что на ногах у него — обыкновенные отечественные кроссовки. Слегка пританцовывая на носках, «спортсмен» начал опять приближаться ко мне. Не знаю, как там у него насчет забивания костей носа в мозг, мне достаточно будет и того, что следующее, что я проглочу — будут мои собственные зубы. Судя по замаху, ногу «спортсмен» явно решил остановить где–то в полуметре за моей головой, которая, по–видимому, в его глазах была лишь досадной помехой на пути.

— Эй, вы чего тут делаете? — послышался окрик.

Кусты зашелестели, и на площадку вывалился Валерка.

В отличие от меня, сразу поступившего после школы в институт, а после института — сразу вернувшегося домой в Лесногорск, Валерка после школы вдоволь помотался по белу свету. Начав моряком на сейнере, он побывал и вышибалой в публичном доме в Южной Корее, едва не завербовался в Иностранный легион во Франции, окончил курсы охранников, правда, не работал им ни одного дня, как он сам выразился, «по причине нелюбви к эксплуататорам, которых он должен был охранять». Сейчас же, вернувшись домой, он отдыхал перед очередной авантюрой — вместе с еще двумя сорвиголовами он собирался отбыть на Украину на поиски клада не то Врангеля, не то Котовского.

Вполне вероятно, что половина из того, что он рассказывал о своих похождениях, было брехней, однако Валерка обладал одним важным качеством брехуна — врал он самозабвенно, веря в это сам, поэтому брехня получалась красивой и интересной. Сейчас он держал в левой руке ведро с мусором и переминался в тапочках на босу ногу.

Надо отдать должное реакции «спортсмена» — при первом же звуке Валеркиного голоса, нога его, совсем уже готовая забить мою голову между двух кустов, прервала свое движение. Резко развернувшись, «спортсмен» слегка присел в коленях. «Рыжий», который до этого лениво смотрел на футбольные упражнения товарища, заложив большие пальцы за ремень джинсов, то же быстро сместился в сторону, так что оказался справа от Валерки.

— Пош–шел отсюда, козел вонючий, — процедил сквозь зубы «спортсмен».

— Бы–ыстро, — добавил «рыжий», — и усохни там, бля, нахрен.

— Да…я…ничего… — вытаращил глаза Валерка, пожимая плечами и виновато разводя руками. Валерка начал пятиться назад, и я уже подумал, что вот сейчас он уйдет, на помощь позовет, милицию, может, вызовет, однако до тех пор эта парочка измордует меня по полной программе. Это же, наверное, решили и «спортсмен» с «рыжим», потому что «спортсмен» начал распрямляться, а «рыжий» даже бросил взгляд в мою сторону. В этот момент все еще отведенная рука Валерки сделала неуловимое движение, и «спортсмен» снова присел в коленях, — на этот раз оттого, что на голову ему с треском обрушилась мусорное ведро, осыпав картофельной шелухой. Развернувшись по инерции за ведром на пятках, Валерка «выстрелил» правой ногой в живот «рыжему», от чего тот моментально переломился. Я снова удивился «спортсмену»: получив удар по голове, и надо думать, довольно увесистый, он только на секунду потерял ориентировку. Однако именно ее–то ему и не хватило, чтобы как–то сгруппироваться или увернуться, когда Валерка, присев на колено и хищно оскалившись, ткнул его в горло все еще зажатой в руке пластмассовой ручкой от ведра — само ведро после удара раскололось. Я почувствовал некоторое удовлетворение, когда «спортсмен» начал, подобно мне, глотать воздух. И все же они были довольно крепкими ребятами: «рыжий», шипя сквозь зубы, разогнулся, а «спортсмен», когда Валерка попробовал провести боковой удар справа, успел поставить блок.

— Сзади…, — просипел я, увидев, что «рыжий» сгруппировался за спиной у Валерки. Моментально среагировав, он отпрыгнул назад и с полуоборота нанес улар локтем, который пришелся как раз в грудь набегающего «рыжего». Охнув, тот упал спиной на бак, который и так стоял на самом краю бетонной платформы, так что, проскрежетав днищем по бетону, вонючая железяка грохнулась со своего постамента, полоснув зазубренным краем по моей ноге. Я же очутился в положении насекомого, приколотого заботливым энтомологом к куску фанерки.

Однако, свалив «рыжего», Валерка раскрылся и сам, чем не преминул воспользоваться и «спортсмен», проведя ногой удар по корпусу, от чего Валерка болезненно крякнул. Исход схватки становился все более плохим для нас: я все еще не мог продышаться, мусорный бак мешал мне встать, а «спортсмен» уже почти оправился, да и «рыжий» вот уже встает…

Нас спасла машина, остановившаяся рядом, за кустами. Услышав звук двигателя, нападавшие быстро переглянулись, «рыжий» отрывисто бросил: «линяем», и оба дружно ломанулись в разные стороны через кусты — только ветки затрещали. Валерка, было, бросился за «рыжим», но скривился («спортсмен» его все–таки чувствительно «достал» ногой, как впрочем, и меня) и вернулся ко мне. Водитель подъехавшей машины хлопнул дверцей, и, не заходя на площадку, ушел куда–то в сторону. Все — от моей встречи с «рыжим» и до Валеркиного возвращения, заняло полторы–две минуты.

— 6-

— …Ты их видел раньше? — спросил я у Валерки, закончив рассказ о нападении.

— Да нет, вроде. Приблудные какие–то. А может и здешние, я давно уже никого толком не знаю. Того, что в красной майке, вроде видел у пивняка, а может и не его — сейчас все в спортивных штанах. Скорее, ты их должен знать.

— Откуда? Я все время в больнице, а мне, во–первых, контингент привозят все больше постарше, а во–вторых, если кто из молодых и попадает, так он часто на себя, здорового, и не похож вовсе — синий, серый, лицо в крови, хорошо, если не на боку, потом смотришь — и не узнаешь, здоровается кто–то с тобой на улице, а ты глаза таращишь, думаешь, «кто это»?

— Ну, если ты их лечил, то добра они не помнят.

— Ладно, хрен с ними, ты их тоже приложил здорово.

— А, ерунда, из формы вышел, надо опять тренироваться начинать. Если бы Пак увидел, как я ногой бью, бамбуком бы всю задницу отстучал.

— А Пак — это кто?

— Да напарник мой в этом бардаке корейском. Я же туда как попал? — мы на «Красном пионере» тогда кальмара ловили, ну и зашли в порт — по–тихому пару коробов кальмара сдать — это сейчас все в открытую в Японию да Корею тащат, а тогда — что ты! Ну, я на берег сошел, а там уже на рынке познакомился с чудиком одним американским. У него там бизнес небольшой был, торговал помаленьку ерундой всякой. Мы тогда крепко погуляли, он даже свою лавчонку в «Красный пионер» переименовал, а потом, со мной вместе, в публичный дом пошли. Он там давай девок лапать всех подряд, а это не положено — выберешь, заплатишь — тогда и веселись. Короче, поперли нас оттуда Пак с друганом. Вернее, поперли сначала Сэмена.

— Кого?

— Ну, Сэма, я его Сэменом звал, он не обижался, а он меня — Вэлом. Смотрю — ему уже ласты назад загнули, и волокут. Ну, как мне было за него не вступиться? Я и кинулся на них, первому плюху выписал, они Сэмена выпустили — и ко мне. Ах, вы, думаю, собаки, ща я вас ногой звездану…

— И звезданул?

— Где там… Пак мою ногу прямо из воздуха достал. С улыбочкой такой мерзкой. Моя пятка в его ладонь, как в перинку провалилась. Второй, ну, кому я плюху выписал, за задницу сграбастал, подняли они меня в воздух на вытянутых руках и понесли. Я, как тот червяк, извиваюсь, свободными конечностями молочу, а достать никого не могу. Дверь открыли и с размаху меня, как Алешу Поповича — «жопой мягкою о землю твердую». Я грохнулся, еще в запале давай какой–нибудь кирпич искать, чтобы им, гадам, в дверь хотя бы засветить, да где ж там у них, в Корее, кирпич на улице найдешь…. Смотрю — а следом уже и Сэмен летит, крыльями машет, и орет, что он — американский гражданин. Ну, повыпендривались мы там еще немного, покричали, я их послал во все части организма, американец обфакал, а дальше что? Пошли мы и так надрались, что я на корабль не вернулся — физически не смог. Утром просыпаюсь, а Сэмен мне и выдает новость: у вас там, мол, в Раше бунт, Горби уже на фонаре повесили, в Сибирь эшелоны шуруют со всеми демократами, в Москве — уличные бои.

— ГКЧП?

— Он, родимый. Я сначала думал — это он с бодуна, а может, вчера башкой сильно об асфальт ударился, а потом телик глянул — вроде, правда. Быстрей в порт, а там — тю–тю, «Красный пионер» мой уже в море, потом уже, при случае как–то, наши ребята говорили, что как известие про путч пришло, и что чеписты, вроде, порядок будут наводить, капитан в штаны со страху наклал, меня бросил, и быстрее в море — боялся, гад, что дела его кальмарно–рыбные выплывут. Остался я в этом порту один стоять, как хрен на свадьбе. В башке туман, в кармане пара воней корейских, ну, бабок ихних. Куды крестьянину податься? Я туда, я сюда — ну, где наши были — в консульстве там, в торгпредстве, а толку. Там кто, как мой кэп, со страху трясся, а кто пошустрей да поизворотливей уже тогда понимал, что Союзу пришел окончательный амбец и греб под себя в эти дни — не хуже экскаватора. Охота им было такое золотое времечко на простого моряка тратить.

Короче, плюнул я на все, пошел опять к Сэмену. Загудели мы снова, а у меня все тот бардак из головы не выходит. Набили там нам морды? Набили. Должны мы, как порядочные люди, за себя отомстить? Должны. Уговорил я Сэмена, погнали мы туда.

— Ну и что?

— Ну и … опять получили. Сидим снова перед бардаком на мостовой, американец мой кислый, вы, говорит, русские, вечно весь цивилизованный мир за собой в жопу тянете. Тут дверь открывается, выходит старичок и на русском ко мне обращается, приглашает зайти, но уговор: в драку не лезть. Зашли, разговорились. Он, оказывается, эмигрант из Северной Кореи, учился в СССР, а здесь — хозяин заведения. Услышал он знакомые слова, молодость вспомнил, спецов наших. Расспросил охранников, кто мы — те рассказали, что уже второй день эти два дятла права качают. Сидим, пьем, закосели уже здорово. Он мне и давай доказывать: нельзя, мол, тебе, теперь в Союз возвращаться; я, говорит, Сталина помню, Ким Ир Сена знаю, если у вас опять коммунисты к власти пришли, тебе, как беглецу, «курышка» будет. Оставайся, говорит, у меня. Сэм поддакивает.

С трезвых глаз, я, может, и не решился бы, а тут поддал, храбрым стал. В Союзе, думаю, никого у меня нет, а вернешься — вдруг и впрямь на лесоповал поволокут, даром, что ли, со мной сегодня никто поговорить не захотел, а охрана волком смотрела. Опять же, мне уже тогда хотелось чего–то нового, а тут такой случай подвернулся. Так и остался, сначала на подхвате, а потом уже Пак поднатаскал меня, стали с ним вдвоем шустряков за дверь выносить. Ты знаешь, тэквондо — штука подревнее карате…

Что–то мы еще говорили, после второй бутылки Валерка Пака начал называть Кимом, рассказывал о том, как уважают корейские проститутки русских моряков (интересно, каких моряков проститутки не уважают?) и уже начал договариваться до того, что вообще, фильм «Кровавый спорт», с его, Валеркиной судьбы, списан.

За этой болтовней и выпивкой я как–то так и не удосужился сказать Валерке то, что смутно тревожило меня: эти два гаврика, в общем–то, не просили у меня денег ни на выпивку, ни на помощь голодающим Зимбабве. Они просто били меня, как бьет уличная кодла подвыпившего мужика — просто так, ни за что.

Или… за что–то?

— 7-

— … Ну, как успехи? — полюбопытствовал Сергей, сунув нос в операционную. — О–о–о — судя по ароматам — вы все в шоколаде.

— Да уж, — проворчал я. — Моем вон…, «золото Ардыбаша…»

Духан в помещении стоял еще тот. Тем, кто представляет себе операционную в виде белой стерильной комнаты, где если и попахивает — то какими–то лекарствами, где сестры и хирурги — затянутые в белые халаты стерильные же статуи, и где любой микроб кощунственен, как свиной окорок на празднике Курбан–байрам, следовало бы заглянуть на минутку к нам. Наша операционная в настоящий момент представляла собой некий гибрид из запущенного хлева и туалета, куда к тому же забрели сумасшедшие ассенизаторы.

На чем свет стоит, ругаясь, Семеныч таскал из распахнутого живота толстого дядьки куски того самого продукта, в который превращаются даже ананасы в шампанском, и выбрасывал его в рядом стоящий таз. Периодически он хватал наконечник электроотсоса и нажимал ногой на педаль включения. С утробным урчанием и хлюпаньем шланг засасывал в себя дурнопахнущую жижу, плескавшуюся в животе толстяка, через какое–то время подсаживался, хрипя. Семеныч прочищал наконечник, щедро поливая все вокруг все той же жижей, и снова принимался ковыряться в брюшной полости, доставая все новые и новые «самородки».

— Вон он, пролежень, в сигме, — констатировал, наконец Семеныч результат своих изысканий, — чего спрашивается, четыре дня дома сидел?

Вопрос, в общем–то, риторический. Никто не знает, и, наверное, никогда не объяснит, почему одни при малейшей царапине требуют реанимационную бригаду на вызов, а другие при явной картине не то, что недомогания, а прямой катастрофы в организме сидят дома. У этого, к примеру, дядьки, живот стал уже, как турецкий барабан, и тошнило его, и рвало, а он все чего — то выжидал. В очень небольшую заслугу ему можно поставить лишь то, что он мужественно дотерпел до очередного утра — «не хотел вас ночью беспокоить». Беспокоить он нас должен был, как и говорит Семеныч, четыре дня назад, когда на фоне длительных запоров у него начались боли в животе. Теперь вон разгребаем…. Хотя большинство пациентов почему–то любят обращаться с подобным состоянием часика так в два ночи. Спрашиваешь, когда заболел — «да с неделю». А совсем невмоготу, когда стало? — «да дня с два». Так чего ж ты именно в два часа ночи обращаешься — ни на пять часов раньше, ни на пять позже? — молчит.

— Ну ладно, я переодеваюсь, — Сергей удовлетворил любопытство и пошел. Он закончил смену, но немного задержался, слегка подстраховав меня, а, заодно узнав, от чего люди превращаются в воздушный шар.

— Удачи на дорогах, — машинально бросил я вслед Сереге, не подозревая, что пожелание мое будет пророческим.

Нет, ну что за запах, как говорит Семеныч «аж глаза закрываются…»

Мы только закатили толстяка в реанимацию — («может и выскребется» — сказал Семеныч после операции, пожав плечами), как с грохотом влетела санитарка приемного покоя с глазами, как удачно выражается Котофеич, «по семь копеек».

— Там,…там…Сергея Ни–ни–николаевича привезли…

Серега улыбался, но по мелким капелькам пота на побелевшем лбу синеве закушенной губы было видно, что инъекция морфина, которую ему уже вкатила Нинка со «Скорой», практически не оказало действия. Щегольские кремовые брюки были порваны и заляпаны кровью. Левое бедро было неестественно больших размеров и, казалось, распухало, прямо на глазах.

— Нет, ну ты совсем уже сбрендил, — бодрым голосом начал я. — Решил, что мы тут дурака валяем, так надо нам работенки подбросить? пацан, что ли? Не знаешь, как улицу переходить? Или ты дальтоник, красный от зеленого не отличаешь? — я забрасывал вопросами, а сам быстро достал свой любимый «Victorinox», Иркин еще, до женитьбы, подарок, и распорол штанину, решив, что Сереге брюки все равно уже не пригодятся. Что–то мелькнуло у меня в голове, про штаны, но сразу же исчезло, поскольку все внимание я сосредоточил на бедре. Оно, действительно, стало заметно толще правого, даже за ту минуту, что я провел в приемном покое. Семеныч, тоже спустившийся вниз, осторожно стянул носок с травмированной ноги — ботинка на ней уже не было.

— Хреновенький пульсик, — поджав губы, бормотнул он в мою сторону. — Надо оперировать Сережа, — ласково обратился он к Сергею. Похоже, у тебя там кровотеченьеце. Лады?

— Семеныч, тебе видней, — вымученно улыбнулся Сергей, — ногу только не оттяпывай сразу…

— Ну, даешь ты, оттяпывать… Таблеток дадим, сама отвалится, — буркнул Семеныч шутку с бородой, почище, чем у Черномора.

Слава Богу, операционная было уже практически развернута, анестезиологическое пособие тоже было готово, так что сработали мы в лучших традициях киношной медицины — от поступления Сергея в приемный покой до момента, как я его заинтубировал. прошло минут 15. За это время ему успели побрить волосатую ногу, сфотографировать ее в двух проекциях (на рентгеновском снимке вместо добропорядочной бедренной кости друг на друга хищно смотрели два кинжальных отломка) и даже дать на подпись согласие на операцию. В свою очередь мы подкололись к вене и успели струйно залить флакон «Рефортана».

Обнадеживало то, что пульс на лодыжечной артерии у Сергея, хоть и слабый, но был, а значит, и кровоснабжение ноги сохранялось.

— Негоже, конечно, сразу после того дерьма на чистую операцию лезть, да еще на сосудах, но, как говорится, не до жиру, — гундосил из под повязки Семеныч Гоше. — Ну, как говорил товарищ Гагарин, поехали?…

Мы с Семенычем сидели у койки. Нога Сергея, заботливо погруженная в гипсовый кокон, лежала на возвышение.

— Надо тебе профилактику тромбообразования сделать. Аспиринчику там, гепарина, растворов вкусных покапать. Ну, а так, все нормально. Веточку одну прошили, кровушки тебе вон, Димочка линул.

Семеныч не сказал, правда, что кровушки пришлось «линуть» 1,5 литра, 1600 миллилитров, если быть точно, потому как «веточка» были миллиметров пять диаметром. Сразу же после того, как Семеныч сделал разрез, и в рану, жирно поблескивая черно–багровым боком, вылезла здоровенная гематома, кровотечение сразу усилилось, а вену, разорванную острым отломком, все никак не удавалось зацепить в наплывающей крови, все мы слегка «поплакали спиной». Давление поехало вниз, и хоть к тому времени я уже поставил Сереге подключичный катетер (вернее, надключичный, поскольку пришлось идти необычным доступом — мешали хирурги), и, ситуация, в общем–то, была под контролем, момент был все равно неприятный.

— Ну, а не оперировать тоже нельзя было — Семеныч растекался мыслию по хирургическому древу. — Гематома сдавила артерию, да мы же и не знали, когда на операцию шли, может, это артерия и была — пульса то уже, считай, не было. Это потом, когда раскрылись, ясно стало.

— Да ладно, Семеныч, что ты оправдываешься, спасибо большое, с меня поляна, как только уйду отсюда, — улыбался порозовевший уже Сергей.

— Нет, ну что за шмакодявки малолетние! — сокрушался Семеныч. — Научится на газ давить, пива нахлещется по самые брови, или обкурится, что дым из ж… валит, и носится как угорелый. Ты хоть чего запомнил?

— Да что я там запомнить мог? — устало проговорил Сергей. — Помню только, как машина сзади заревела, а я как раз возле площадке детской шел, там изгородь живая, прижался к ней, да толку, он как мчался, так и полетел дальше, меня зацепил, в глазах сразу темно от боли стало, потом мордой в этот шиповник, может даже и сознание потерял.

— Да нет, Нинка говорила, что ты все время в сознании был, и когда они подъехали, и когда тебя грузили. Повезло, что они недалеко были, вызов обслуживали.

— А у меня провал, помню уже, как в машине лежу.

— «Жигуленка», что тебя сбил, уже нашли, кстати, менты говорили, — включился я. — Сашки Кунцевича «жигуль», его как раз незадолго до этого от подъезда угнали. Точно, говорит, вертелись там какие–то босяки малолетние.

— Кунцевич? Отец у него еще в ЖКХ работает? — глянул на меня Семеныч.

— Ага. — Семеныч вообще, по–моему, знает всех жителей Лесногорского района, включая, какие–нибудь Малые Барсуки, где всего–то три старика и остались. — Мы с ним в параллельных классах учились.

— Ладненько, я пошел, — Семеныч подмигнул Сереге и вышел из палаты. Я тоже встал.

— А штанцы мне все–таки порезал, — сварливо сказал Сергей.

— Штанцы все равно выбросил бы, они и так порваны были, — ответил я, и тут, наконец, меня осенило.

— Слу–у–шай, а ведь я тоже брюки выбросил.

— А ты какие?

— Ну, ты меня еще спрашивал, чего прихрамываю, и чего синяк не проходит, — я ткнул пальцем в замазанную тональным кремом скулу, — я еще отшутился, что, мол, пчелы покусали, когда к ним за медом лез?

— Так я понял, что ты опять в общагу к медсестрам ходил, а тебя там конкуренты отоварили.

— Да нет, не ходил я в общагу, — досадливо поморщился я, — я вчера…, — дальше я рассказал о битве возле мусорных баков.

— … И ты посмотри — и ты, и я шли с работы, разомлевшие, на расслабоне, тут нас и подловили. Кому–то мы не нравимся.

— Ну а кому, нахрен, мы нужны? — резонно заметил Сергей. — Мы с тобой что, наследники Абрамовича? Или главы государств большой 8-ки? Так на роль Бен Ладена один только Рахимбаев подходит. — Я хохотнул. Рахимбаев был щупленьким старичком, вечно сидящим на лавке возле дома, который стоял рядом с больницей, и на роль главаря «Аль–каиды» не тянул.

— Нет, конечно, но… тут, знаешь, еще одно было, — я рассказал про случай с Черепом и коматозником, и про странную фразу, произнесенную им незадолго до смерти в машине Винта.

— Да нет, ерунда это, — махнул рукой Серега. — Мы–то тут, с какого боку?

— Не знаю, не знаю, — задумчиво протянул я. — Сдается мне, что пугануть нас хотят, и крепко.

— Ни фига себе испуг, я чуть ласты не склеил, да и ты, по–моему, чудом проскочил.

— Вот именно, меня случай спас. Если бы они меня просто пристукнуть хотели — чего проще — сунули бы нож в живот, да в тот же контейнер и опустили бы. Я к чему: если они меня запросто отметелили, так прибили бы вообще в одну секунду, а они видишь — время теряли, били меня, а чего били — со скуки, что ли? Тебя, в принципе, тоже — хотели бы задавить насмерть — задавили бы.

— На счет «насмерть» — у них мало–мало не срослось, — пробурчал Серега. — А у кого это, у «них»? — похоже, он начинал прислушиваться к моим словам. — Из местных бандитов что–то более или менее из себя покойный Череп и представлял, все остальные — шестерки, шваль на побегушках, они ларек с мороженым не ограбят, а уж такой заговор организовать — он махнул рукой.

— Да и не местные это, — дополнил я Сергея. — По крайней мере, тех двоих, что меня били, я с Черепом никогда не видел.

Мы смотрели друг на друга и ничего не понимали, кроме того, что если мы не параноики, которым пора подсаживаться на галоперидол, то мы кому–то сильно в чем–то мешали.

Вечером этого сумасшедшего дня я дописывал последние дневники в истории болезни, когда из приемного покоя позвонили, и сказали, что к Ласточкину пришли родственники.

Ласточкин Юрий Павлович, 24‑х лет, пациент с черепно–мозговой травмой и многозначительными наколками, который так заинтересовал Черепа, что тот, на ночь глядя, полетел в город. Зачем? Я уже почти ожидал увидеть в дверях реанимации бритых мордоворотов, которые мне сообщат, что Ласточкин Ю. П. — не кто иной, как дон Корлеоне Мценского уезда, а поскольку лечу я его плохо — «ю маст дээ». Либо, что Ласточкин Ю. П. — заклятый враг дона Корлеоне, а поскольку я имею наглость его лечить — «ю…» и т. д.

Не ожидал я увидеть лишь маленькую сухонькую женщину, лет пятидесяти, при одном взгляде на которую становилось ясно, что никакой Юра Ласточкин не мафиози, и что мне сейчас придется выполнять одну из самых тяжелых задач — объяснять матери, что ее сын умирает.

— Здравствуйте, можно мне к Ласточкину? — робко спросила она. Белый халат, и так большой почти для всех посетителей, был ей велик. Его и так отдали в приемный, что он был всем велик, даже немаленькому Гоше. Ну, а для нее он был вообще гигантским, края его мели по полу по типу царской мантии, а рукава ей пришлось закатать наполовину, чтобы только высвободить кисти рук. В одной руке она держала потертый пластиковый пакет, в другом сухоньком кулаке был зажат носовой платок в горошек. В глазах блестели слезы, но голос ее не дрожал.

Я вздохнул и пошел к женщине.

Она очень, очень хорошо держалась, только мелко–мелко кивала головой, когда я рассказывал ей, что мы сделали и что делаем, и что положение очень тяжелое — мне не хотелось говорить «безнадежное» — «шансы очень малы» — говорил я, только один раз вздрогнула и пошатнулась, увидев отекшее лицо сына, с черными набрякшими веками. Но она быстро оправилось, и взяла себя в руки — мне даже не пришлось поддерживать ее. Взглядом спросив у меня согласия — я кивнул, — она подошла к сыну и бережно, как будто боясь, что от прикосновения это страшное лицо лопнет, дотронулась до лба и негромко произнесла:

— Вот и я, Юрочка, я приехала, мамка твоя приехала, не бросит она тебя.

Женщина–воробушек наклонилась — ей почти не пришлось нагибаться — к безвольно распластанному телу, продолжая что–то успокаивающе шептать сыну, рука ее при этом нежно поглаживала ему уже холодеющий лоб, я же отвернулся и вышел. К некоторым вещам на нашей работе так и нельзя привыкнуть. Это действует гораздо сильнее, нежели пресловутые развороченные тела, от которых вздрагивают медэксперты–институтки.

…Потом уже Юрина мама рассказывала.

— Я ведь одна его растила. Сама сирота, замуж поздно вышла, муж погиб — поехал в лес пьяный, деревья там рубил, его бревном и задавило, а я одна осталось, с ним вот, ему пять лет тогда было. Утром на ферму бежать, в 4 утра, а у меня ни бабушек, ни дедушек, одного его оставлю, а приду после дойки домой — он сидит на кровати, слезами заливается: «Мамочка, не бросай меня, как папка». Я его обниму, глажу, сама плачу и тоже вот так приговариваю: «Пришла мамка, не бросит тебя мамка». Потом перестройка эта клятая началась, ферма наша развалилась, денег ни копейки, куска хлеба не купить. А ему тогда 15 было, он с другом и залез в магазин. Моя вина, сама знаю, — тяжело вздохнула оно, — не доглядела, не усмотрела. — И было видно, что корит она при этом не тех, кто развалил ферму и страну, не тех, кто обрек ее когда–то на тяжелый, до одурения беспросветный труд, а именно себя — мать, не сумевшую правильно воспитать сына, за которого она в конечном ответе перед людьми и Богом.

— … Год ему всего тогда дали, в колонии для несовершеннолетних сидел, а пришел — сказал: «Мама, больше воровать не буду». Тату…, татуировки вот только себе сделал, насмотрел там у кого, не знаю, или так кто ему нарисовал. Сосед наш, дядя Миша, как их увидел, сильно рассердился. Он тоже, еще при Сталине, сидел. Так и сказал: «Дурак ты, Юрок, наколки твои большого спроса стоят, а спросят ведь — ты ответить не сможешь. Дадут тебе тогда, дураку, кирпич или стекло бутылочное, и будешь ты форс свой малолетний до живого мяса соскребать». Он, правда, его послушал, ничего больше не рисовал уж, на коже то. И не воровал, верно. Пил вот только, непутевый, как и батька его. С девкой этой, Викой или Вероникой, связался, жениться даже хотел. Она ему наплела что ребенка, мол, от него ждет. Может, и вправду от него ребеночек был, а там, кто его знает. Они ведь из деревни, как в Лесногорск уехали, так и не слуху, ни духу, за деньгами вот только раз приехал, говорил, киоск хочу открыть свой. А вчера мне соседка уж сказала, что вроде мой Юрка разбился, так я сегодня собралась и поехала, автобусы у нас только один раз ходят, сейчас вот только и добралась. Говорят, что сердце чует, а я и не чуяла ничего — вздохнула она.

— Вы, доктор, скажите, если лекарства какие надо, я корову продам, я дом продам, мне ведь не надо ничего, лишь бы он остался живой, хоть инвалид, хоть какой…

Мне, конечно, полагалось бы, стукнуть себя кулаком в грудь, расшибиться в лепешку, достать живую воду, которой по блату лечат олигархов и президентов, не спать ночей у постели больного, и дождаться, в итоге, чтобы веки у него затрепетали, а в открывшихся глазах появилась искра разума.

Только вот не было у меня живой воды, как не было ее у принцессы Дианы, президента Турции Тургута Озала, умершего от инфаркта и всех тех несчастных, разобранных на запчасти. Дофамин, вводимый чуть ли не струйно, не мог больше поддерживать работу сердца, перестали работать почки, кожа покрылась пятнисто–лиловым рисунком. Под утро, без 10 минут 4, монитор зазвенел, сигнализируя, что сдался последний бастион — крохотный центр в продолговатом мозге, отвечающий за сердечную деятельность. Реанимационные мероприятия, проводимые в течение 30 минут были неэффективными, к успеху не привели. В 420 констатирована биологическая смерть.

Корову она все–таки продала. Чтобы оплатить похороны.

— 8-

— … Что Дмитрий Олегович, в окошко смотрите?

— Да вот, смотрю, Инночка, не пылит ли дорога, не спешит ли мне на выручку могучая Красная Армия.

— Американцы у Кинга обычно ждут кавалерию из–за холмов.

Ого. Инночка, у нас оказывается, кингоманка. Никогда бы не сказал, а, поди ж ты. Мне действительно впору уже было петь: «за решеткой сижу и с тоскою гляжу на свободу», хотя решеток никаких на окнах не было, за исключением тех идиотских колец в процедурной. Дверь, кстати, уже поставили, сигнализацию провели на второй день, так что до наших несчастных наркотиков достучаться было уже нельзя. И телефончик установили. Пароль, правда, дали банальный — «Рига». Хотя чего Рига — она же уже не наша? Звонить надоедало, но человек привыкает ко всему — что Рига не наша, что в отпуск не пускают, что Саддам Хусейн в трусах носит атомную бомбу и за это его надо «Томагавком» по башке — главное объяснить людям, зачем это надо и обязать их это делать.

Однако я отвлекся. После того, как Сергея выбили из строя, уже нельзя было говорить «отряд не заметил потери бойца». Очень даже заметил, поскольку отряд в настоящий момент состоял из меня одного — фельдмаршала, лейтенанта, рядового — все в одном лице. Можно было, конечно, дернуть Котофеича из отпуска, но, к сожалению, для этого пришлось бы бросить лучшие силы нашего чахлого угрозыска на поиски того хутора, куда Васька забурился — супруга Котофеича была не только не из нашего района, но вдобавок из такой глуши, что, как он рассказывал, «болото, где Сусанин утопил поляков, по сравнению с тещиным хутором — Бродвей». К тому же, проблему это решало все равно лишь на месяц. Через оный месяц идти в отпуск уже мне, да и Котофеичу надо же когда свой законный догулять, Серега же залег надолго — бедро не ребро, тех по 12 с каждой стороны. Так что по–любому надо было звать «варягов», то бишь командировочных специалистов из города. Был еще, правда, вариант — похерить круглосуточное дежурство в реанимации, работать только днем, а в ночное время возложить обязанности реаниматолога на дежурного врача. На этот способ решения проблемы был, что говорится, «на крайняк». Во–первых, ночью все равно не поспишь — задергают из дома, хирурги уже давно разучились оперировать под местной анестезией, даже на аппендицит без наркоза не пойдут, не говоря уже о более сложных операциях. Я тут как–то разыскал у Семеныча монографию еще военных лет — так там пули из сердца под новокаином доставали — и ничего, люди, вроде, даже выживали. Как говорится, «дас ист фантастиш», а ведь было же. Дежурные врачи тоже забыли, как тяжелых больных лечить. За годы существования реанимационного отделения все настолько привыкли, что избавиться от проблемы в виде тяжелого больного можно простым набором нашего телефона, что некоторых узких специалистов начинает бить мелкий тремор, при мысли о том, что им придется лечить инфаркт или инсульт.

Да и сам не усидишь дома. Ну что, в самом деле, дать наркоз бабульке, расписать лист интенсивной терапии и свалить? Они ведь не профессионалы, в своей разве что, сфере. Спрос на сок из пакетиков о–о–чень возрастет. Да и свои нервы подорвешь к едрене–фене.

Все это я изложил главврачу, который кивал головой, одновременно набирая телефон, дабы известить высокое начальство, что в маленьком районе большой губернии — дырка. И надо бы эту дырку чьей–нибудь задницей прикрыть. Там тоже, конечно, сезон отпусков, но кадров все же поболе будет. «Варяги» — тоже, в общем, не халва. Как придется. Некоторые едут в такие командировки, как в отпуск — водочки всласть покушать, да молодого медсестринского мясца, вдали от бдительных глаз и ушей отведать. К поступающим на их сменах больным они относятся, как к досадной, малозначащей детали, мешающей осуществлять эти два важных дела. Хотя, попадаются такие зубры — за неделю они тебе больше дадут, чем 2 месяца на курсах повышения квалификации профессора пробубнят.

Высокое начальство милостиво откликнулось на наш зов о помощи, и обещало «что–нибудь сделать».

— Ладно, Андрей Львович, сегодня я свое дежурство по любому отбуду ну, и завтра тоже как–нибудь продержусь, пока смена не приедет. Дети у меня дома не плачут, жена не ждет, я человек одинокий, свободный.

Разговор этот состоялся вскоре после того, как мы закончили латать Серегину ногу, и передо мной встал вопрос, который занимал еще Чернышевского. Высшие силы обещали прислать подмогу на следующий день, однако, когда, отбарабанив свое законное дежурство и половину дня следующего, я поинтересовался у Блажицкого, когда приедет смена, тот лишь развел руками — звонил мол, спрашивал, сказали, что приедет только завтра. Я подумал, подумал, вспомнил крылатое выражение Семеныча про хату и про пуню и согласился остаться на третьи сутки, чем грубо нарушил трудовое законодательство.

— Но, Андрей Львович, это последние. После них — уйду, даже если мне сообщат, что на окраине Лесногорска рухнул самолет Джорджа Буша, а его самого к нам в больницу Бобер волочет. Сначала воздухом надышусь, а потом уж приду гаранта американской демократии спасать.

— Если на Лесногорск рухнет «Боинг» Буша, спасаться придется в первую очередь нам самим, — резонно заметил главный. — Хорошо, выручи еще на денек, а там, глядишь, я все–таки начальство дожму.

Уж не знаю, на какие части тела начальства жал Блажицкий, мужик он, надо сказать, пробивной, и на своем месте, однако вскоре после нашего с Инночкой разговора главврач заглянул в реанимацию, довольно потирая руки.

— Завтра точно сказали, приедет, из областной больницы. Карпенко — знаешь такого?

Я пожал плечами: в областной больнице анестезиологов штук двадцать, причем все они тасуются как карты в колоде — не понравилось человеку в областной — плюнул, пошел в онкодиспансер, а оттуда, глядишь, во 2‑ю городскую. Не запросто, конечно, но возможностей для маневра больше, чем у меня здесь — нигде, кроме родной райбольницы я места в пределах района не найду, а уехать — считай, квартиру бросить. Однако до завтра надо было еще дотянуть.

После смерти Ласточкина, который, как я окончательно убедился, совершенно не мог интересовать Черепа, в реанимации оставалось два человека — толстяк с непроходимостью, и Серега. Толстяк выкарабкивался трудно, но, похоже было, проскочит. Серега же на второй день заявил, что чувствует себя хорошо, нога у него не болит, однако обстановка родного отделения действует угнетающе, особенно когда требуется отправлять физиологические надобности под бдительным взором соратников и подчиненных. Поскольку все у Сереги было, и вправду в порядке, по согласованию с Семенычем, мы перебросили коллегу в хирургию, в двухместную палату, Семеныч даже предлагал вообще туда никого не класть, однако Сергей этому решительно воспротивился:

— Вы что, хотите, чтобы я там волком завыл? Да и опять же — утку подать, еще там чего, — пускай уж мужик какой будет, санитарку чтобы не звать.

Марина, жена Сергея, за эти сутки сильно изменившаяся в лице, глаза у нее прямо–таки запали, тоже согласилась с мнением мужа — она, в принципе всегда с ним соглашается, на его фоне — высокого, надежного, она всегда как–то терялась, и даже на общих гулянках ее никогда не замечаешь. Однако ведь чем–то приманила же Серегу, завидного жениха, по которому сохло половина медсестер стационара, и, почитай вся поликлиника. И, насколько я знаю, никаких интрижек на стороне после женитьбы у Сереги не было. Так что, наверное, надежность у них двусторонняя: Серега — видимый фасад, Марина — тыл. С детками только проблемы — не вынашивает, куда уже Серега не ездил…

Поскольку признаков психического расстройства Сергей не выказывал, игнорировать просьбу пациента у нас оснований не было. Сергея, как я уже сказал, мы перевели, и до ночи я откантовался вполне нормально.

Вечер тоже начался спокойно. 8-летнюю девчонку с аппендицитом Гоша соперировал так, что впору было засекать время для рекорда стационара — 15 минут от разреза, до последнего шва. Детей вообще лучше оперировать — брюшная стенка у них тоньше, жировой клетчатки у них практически нет. И на реанимационные мероприятия (тьфу–тьфу не к ночи будет сказано) они откликаются куда как лучше взрослых — ребенок запрограммирован «на жизнь», и резервов у него очень много. Читал где–то, что в газовых камерах последними погибали как раз дети…. Ну, а уж ухаживать за ними — одно удовольствие. Ребенок и спустя неделю лежит все такой же чистой, пахнет от него прилично. Не то, что от нас, здоровых лбов — сутки полежит взрослый — и пошли из него шлаки лезть, никотин да алкоголь переть.

В данном конкретном случае нам помогло и расположение аппендикса — едва Гоша зашел в брюшную полость, отросток тут же и выскочил, почти как чертик из табакерки, нигде и лазить не пришлось, и отросток демонстративный — плотненький, багровенький, с фибринчиком — типичный флегмонозный, ай, красота. В интенсивной терапии девочка не нуждалась, и запузырили мы ее в хирургию, на ласковые мамулины руки.

Решив потратить свободное время на самообразование, я мужественно открыл свежий номер журнала «Анестезиология и реаниматология», но хватило меня минут на 10, после чего я с тихой злостью его отложил. После фраз типа «…антиноцицептивная надсегментарная система, осуществляющая контроль афферентного входа и модуляцию сегментарной интеграции высокопороговой и низкопороговой афферентации…» хотелось почитать книгу, в которой самым сложным словом будет «табуретка». А еще схемы, схемы и графики, и небрежно этак брошенные реплики: «исследование проводилось на дыхательных аппаратах «Такаока» и «Рафаэль»". Злость, кстати, у меня была не на ученых, а на себя — все очень запущенно, но диагноз ясен — «лодырит». Ярко выраженный синдром дивана. Вроде бы все умеешь, многое видел, и нет охоты узнавать что–то новое и напрягать мозги, чтобы это новое запомнить, хотя, с другой стороны, ну, запомню я все про современные режимы искусственной вентиляции легких, а толку? Любые вещи сохраняются в голове, если ими пользуешься, а мне пока что нового аппарата ИВЛ, хотя бы среднего класса не видать, как Буркина — Фасо — статуса сверхдержавы.

От подобных мыслей у меня развилось, как пишется в «Психиатрии» «унылое, тоскливо–злобное настроение», и дабы не выплескивать его на окружающих, я вышел на улицу. Рядом с крыльцом у нас растут несколько сосен, строители в свое время пожалели деревца, сейчас они вымахали в здоровенных, сочащихся смолой богатырей. После больничного, пенициллиново–хлорного воздуха, аромат нагретых за день деревьев лупил по мозгам почище морфина. Эх, сейчас бы в сосновый бор, на берег песчаного обрыва, чтобы вверху ветерком продувало, а внизу — озеро плескалось, а костерок бы потрескивал, сесть на толстый, выперший из земли корень, привалясь спиной к сосне, и дышать, дышать… Ах–х–х.

Вдалеке, над вечерним городом бухал ударник, и мелькали цветные сполохи. Работала «Магма» — новомодная «кислотная» дискотека. 9 из 10, дергающихся там, спроси, «а что такое — кислотная?» — презрительно на тебя посмотрят — тоже, дескать, динозаврище. А начни докапываться, только плечами пожмут — кислотная и кислотная, все так говорят, и почему — хрен его знает. Хотя, может, кто и слышал про ту кислоту, лизергиновую.

С этой вот «кислотной магмы» нам его и привезли. Когда Нинка притянула мне электрокардиограмму, я пожал плечами — классический передний инфаркт, «студенческий», все как положено, в первых трех грудных отведениях вместо нормальных зубцов — «купола», ни дать, ни взять, парашютный десант. Брадикардия — 50 ударов в минуту. Сколько там дедушке… или бабушке? Я посмотрел на возраст, аккуратно прорисованный пухленькой Нининой рукой, и удивленно присвистнул.

— Ни фига… ему что, правда, 17 лет?!

— Его с дискотеки забрали, прямо там плохо стало.

— Давай–ка живенько к нему, — схватив экстренный набор и (береженного Бог бережет!) дефибриллятор мы поспешили в приемный покой.

— Обезболили?

— Фентанилом.

— Атропин вводили?

— Нет…, — я недовольно крякнул.

— Чтобы остановку он не дал, — озабоченно пробормотал я. Молодые вообще переносят инфаркт хуже, а в 17 лет — таких у нас вообще не было.

Рослый парень в черной майке с изображением страхолюдного паука метался на кушетке, то скребя пальцами по дерматину, то хлопая ладонью по кафельной стенке.

— Жжет…, хреново мне… жжет, дайте что–нибудь. Лицо его посерело, и было покрыто крупными, с горошину каплями пота.

С приятным удивлением, насколько это, возможно, было в такой ситуации, я обнаружил, что больному уже поставили катетер в вену, и в нее даже что–то капается. Светленькая девушка суетилась рядом — Оксана, вроде ее зовут, — надо же, вечно на сестринских конференциях она сзади сидит, а глянь–ка, что–то запоминает, надо бы к ней приглядеться, а то ведь Галка Лужникова замуж намылилась, а там и до декретного недалеко. Надо, надо этот ценный кадр себе заныкать, пока Семеныч на него свою жадную лапу не наложил. Ладно, это после, а пока… что мы имеем?

— Давление сколько?

— 80 на 40, — отрапортовала Оксана.

Кардиогенный шок мы имеем. Так, очевидно, фентанил ему по барабану.

— Морфин ему, в вену, 10 миллиграммов, — повернулся я к Нинке. У Оксаны, в свете последних, да и не последних решений, наркотиков в приемном покое, ясное дело, быть не могло.

— Это сколько? — вылупила та глаза.

— Если он у вас 1 %-ый, то один миллилитр, — терпеливо объяснил я. — Да и… атропина кубик. — Я подумал, что, скажи я «один миллиграмм атропина» — опять придется объяснять, сколько в 0.1 % растворе содержится миллиграммов, если ампула — один миллилитр. Хотя мерить все кубиками — чисто отечественная привычка. Я столкнулся с совершенно жуткими ее последствиями лет пять назад, когда молоденькая сестричка, едва окончившая училище, пунктуально выполнила вальяжно брошенную фразу «…и десять кубиков эуфиллина ему прокапай». Вот только эуфиллин она выбрала не 2.4 %, а 24 %! Слава Богу, мужичок, несмотря на бронхиальную астму, оказался крепким и вдобавок — сообразительным. Поняв, что спустя пять минут после начала инфузии у него темнеет в глазах, он завопил благим матом, и, несмотря на уговоры прибежавшей медсестры, что «так бывает», выдернул–таки иголку из руки, после чего благополучно отключился. Поверь он медсестре, и «потерпи» еще немного — неизвестно, подняли бы мы ему давление из той ямки, куда оно ухнуло. Ну, благо атропин только 0.1 %-ый — не промахнутся, чай.

Спустя пару минут после введения парень притих и задышал ровнее.

— Ну, что, отпускает? — поинтересовался я.

— Да, вроде, есть еще, но уже не так, — слабым голосом отозвался тот.

— Давайте к нам его, только в темпе, — дал я команду санитаркам. — Вшей потом у него погоняете…

В отделении мы перегрузили парня на кровать, и, налепив электроды на безволосую грудь, я подключил монитор. Давление хоть и повысилось, но все же оставалось ниже сотни.

— Язвы желудка, операций в последнее время не было? — спросил я парня.

— Нет…, — голос у него уже был сонный, помимо морфина начинал действовать реланиум, который мы тоже ему закатали, чтобы успокоить.

— А боли когда начались?

— Час назад, где–то.

Само то. До шести часов от начала — есть шанс успеть растворить тромб, образовавшийся в кровеносной системе сердца. Нет, но откуда у него в семнадцать лет тромбу взяться? Он ведь формируется на атеросклеротических бляшках, а чтобы их заиметь — надо пожить: табачку всласть покурить, сальца поесть, да, в конце концов, просто отмерить своих 40 — 50 лет. И не сказать, чтобы хиляк какой — мускулистый крепкий пацан.

— Там друзья его интересуются, что с ним, можете выйти? — сунулась в палату любительница детективов Светка.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал я, настраивая монитор. Какую там цифирь тревог установить? Ну, давление, скажем, не ниже 90, пульс — 50, дыхание — фиг с ним, тревогу отключим, а то задержит дыхание или дернется — монитор и зазвенит, не набегаешься. Ну и ладненько — я нажал на кнопку, красный прямоугольник с надписью «включена пауза тревог» исчез с экрана монитора. Теперь, если что — умная немецкая машина даст нам сигнал, и даже напишет, что там у нашего пациента не в порядке. Блин, насколько проще с ним работать, и изобрели их кучу лет назад, а нам вот дали только в позапрошлом году. Скольких спасти можно было бы…

Выйдя из отделения, я увидел двух парней и девчонку, приблизительно одного возраста с моим пациентом. Девчонка, видно, только что ревела — глаза ее были красными и тушь подразмазалась.

— Как там Олежка, доктор? — все еще всхлипывая, спросила она.

— Лечится, — пожав плечами, ответил я, — заболевание у него тяжелое, будет пока что у нас.

— Вы то кто?

— Мы так, типа друзья, — хрипловато ответил парень в клетчатой рубахе навыпуск.

— «Типа» — то есть не совсем друзья.

— Да нет, друзья, друзья. Мы вместе школу заканчивали. Экзамены недавно вон сдали, ну… выпили сегодня немного, пошли на «Магму», он нормальный был, а потом, где- то уже после 10-ти — ему хреново, ой, плохо стало.

— Угу. А раньше он чем–нибудь болел? Ну, сердечными какими–нибудь болячками? Может, от физкультуры был освобожден?

— Да нет, — слабо улыбнулась сквозь вновь накатившие на глаза слезы девчонка. Он, наоборот, спортсменом был, даже за школу ездил, по бегу.

— А пили что?

— Шампанское, — пожал плечами клетчатый. — Ну, по бутылке «9-ки», «Балтики» взяли еще. У меня была мысль, что может, они по дешевке купили где–нибудь паленой водки с какой–то кардиотоксичной гадостью, но пиво и шампанское — сочетание, конечно, то еще — однако все же не смертельное.

— А как все началось?

— Да мы сами не знаем, он веселый был, ему видать, сильно в голову ударило, прыгал, смеялся, а потом схватился за грудь, в сторону отошел и скорчился. Мы к нему, а он и говорит — как будто кто–то утюг внутрь груди засунул, и рука, говорит, левая отваливается. Мы звонить, «Скорая» быстро приехала, а он все равно серый стал. Он не умрет? — девушка жалобно смотрела на меня, губы ее подрагивали, как у маленького ребенка. В сущности, это и были дети, только вчера окончившие школу, перед которыми уже маячила замечательно интересная взрослая жизнь, длиной лет в триста, самое малое. Жизнь, в которой все они будут вечно молодые, красивые и здоровые, где совершенно нет места таким словам, как «инфаркт», «инсульт», «перелом позвоночника с полной утратой контроля функции тазовых органов». Все это было для других — бабушек с лавочек у подъезда, в крайнем случае — для чужих родителей.

— Болезнь эта тяжелая, надо будет лечиться серьезно. Он молодой, так что, будем надеяться, справится.

Тут я немного согрешил. У молодых, а таких молодых с инфарктом, видеть мне еще не приходилось, инфаркт протекает как раз хуже — сердце не адаптировано к такому стрессу, никаких дополнительных сосудов, отмирает сразу здоровый кусок миокарда. Должен вообще–то вытянуть, девушка вон у него красивая, а любовь, как известно — мощный источник положительных эмоций. Они ему пригодятся.

— …Мы его бы и сами отвезли, так Винт ведь тачку угробил, — говорила в это время девушка.

— Винт? — я вспомнил свое недавнее дежурство, и меня кольнуло какое–то неприятное ощущение.

— Ну да, Олег с ним в одном подъезде живет, он тоже на «Магму» пришел, рассказывал, как он Черепа на себе из горящей машины вытаскивал. Олег еще посмотрел на него, а у Винта весь фэйс покарябанный и говорит: «Ну и рожа у тебя, Шарапов.» Были бы еще в школе — у Винта точно новое погоняло бы появилось.

— Винт — козел, — вступил в разговор, молчавший до того хмурый парень. На щеке у него малиново цвела небольших размеров гемангиома — сосудистая опухоль, и потому, как он прятал подбородок в воротник мастерки, было видно, что он привычно стесняется этой своей, пусть и небольшой отметины, инстинктивно стараясь сделать свое лицо меньше, — за копейку удавится. «Аудюху» сложил, а батя ему сказал, что самому ему теперь машину заиметь — от селедки уши, все деньги на ремонт пойдут. Так он Гепика вчера за грудки тряс, орал, чтобы тот ему долг отдавал, а долг весь — Гепик у него на полторашку пива занял. Он и с Олежкой что–то шушукался сегодня, точно деньги у него цыганил.

— Ну, ладно, а стрессов у Олега вашего не было в последнее время? Переживаний каких–нибудь, он ведь экзамены сдавал? — вспомнил я.

— Нет, — пожала плечами девушка. — Он не отличник был, так, средне учился, так что, когда экзамены сдавал, в голову сильно не брал. Он в физкультурный поступать хотел, а там, говорит, мозги не сильно нужны, лучше бегать уметь.

— Так, может, перетренировался?

— Думаете? — с сомнениями посмотрела она на меня, а затем на обоих парней — те отрицательно затрясли головами. — Вряд ли.

— Так, ребята, мне, пора, пошел я друга вашего лечить.

— А к нему зайти можно? — умоляюще посмотрела на меня девушка. — Ну, хоть на минутку?

— Лучше завтра. После 9 утра. Будет уже другой доктор (надеюсь, будет — мысленно поправил я себя), так что я ему передам, если ситуация будет позволять, чтобы вас пустил.

— Спасибо, до свидания, привет там ему передавайте.

— Передам, передам. От кого?

— Скажите Слава, Петя и Наташа приходили.

— Хорошо.

Ребята ушли, я вернулся в отделение. Зайдя в палату к Олегу, я удовлетворенно поцокал языком, глядя на монитор. Пульс — 76, давление, правда, все–таки не очень. Ну, хоть ритм синусовый, значит, проводящая система относительно цела.

— Как дела, танцор? — бодрым голосом спросил я Олега.

— Нормально, — слабым голосом отозвался тот.

— Привет тебе от друзей. Петя, Слава и Наташа к тебе заходили, да я не пустил.

— Натаха? — радостно улыбнулся он, не открывая глаз, — она — хорошая. И сонно забормотал что–то.

Пациент дремал, но боль его все же немного беспокоила. Стрептокиназа уже полностью ушла в вену, оставив лишь крупные пенные пузыри на дне флакона. Будем надеяться, что хитрая вытяжка из стрептококков сейчас восстановит проходимость сосудов. А давление он все–таки не держит, нет, не держит, хоть и гормоны мы ему ввели — так положено, перед инфузией стрептокиназы, гормончиков подбросить, дабы анафилактический шок человека не хватил. И нитроглицерин ему тоже надо вводить…. Ну что ж, значит опять — ходьба по канату.

Дело, которым мне предстояло заняться, действительно было сродни хождению по проволоке над ареной. С одной стороны, надо было расширять сосуды сердца, чтобы обеспечить приток крови к поврежденным участкам миокарда (ведь что такое инфаркт миокарда? — кусок сердечной мышцы погибает, или, по крайне мере, сильно страдает, поскольку к нему не поступает кровь из за закупоренного сосуда), для чего в одну вену медленно со скоростью 6–8 капель в минуту мне надо было вводить препарат перлинганит — жидкую форму всем известных таблеток нитроглицерина. Раньше, по бедности, мы прямо спиртовой раствор нитроглицерина, тот, которым сердечники, сахар поливают, капали, чем приводили в немалый ужас иностранных врачей, слава Богу, теперь хоть закупили у немцев то, что надо. Однако перлинганит — очень мощное лекарство. Настолько мощное, что даже при небольшой передозировке может «уронить» артериальное давление до нуля. Именно поэтому он и вводится так медленно. Плюс к тому же Олег и так давление не хотел держать — сердце, участок которого отмер, просто не могло обеспечить нормальное давление в кровеносной системе, как не может бежать человек, который, ну, к примеру, отсидел ногу — она вроде бы и есть, но бежать абсолютно не помогает. С целью компенсировать побочный эффект перлинганита, а также, чтобы немножко «подхлестнуть» плохо работающее сердце, требовалось введение второго препарата — дофамина, тоже очень сильного медикамента. Он как раз давление поднимал, сосуды суживал, сердцебиение учащал, в общем, я оперировал палкой не то что с двумя концами, а, скорее, этакой суковатой корягой, и один из суков этой коряги мог запросто зашибить Олега в несколько секунд.

Причем, если проклятые капиталисты, да и просто клиники побогаче и современнее могли себе позволить вводить эти препараты через специальный дозатор, которому можно задать любой темп введения: хоть в миллиграммах, хоть в миллилитрах, хоть в часах, минутах, то мне приходилось высчитывать эту скорость чуть ли не с песочными часами в руках. А как я уже говорил, и перлинганит, и дофамин — лекарства настолько серьезные, что лишних 10 капель в минуту могут сыграть роковую роль. Ну, да ладно, в первый раз, что ли? Как там говорил Левша? «Мы люди бедные, мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелямши.»

«Жизнь на кончиках пальцев» — так, кажется, называется фильм про одного француза, лазящего по скалам без страховки. Сегодня можно было снимать вторую часть фильма — «Жизнь на кончиках пальцев анестезиолога».

Я стоял и следил за медленно набухающими в бюретке системы для инфузий каплями. 1 капля в 10 секунд — поэтому так неторопливо наливается она, а потом плюхается на невысокий уровень жидкости в прозрачном пластиковом цилиндрике. Некоторые капли, не в силах преодолеть пленку поверхностного натяжения так и продолжали какую–то секунду крошечной жемчужиной лежать на поверхности, затем все же сливались с ней в одно целое, давая понять, что еще несколько микрограмм лекарства, разносимые током крови, побежали по венам оказывать свое целебное действие. Дофамин и перлинганит, перлинганит и дофамин — один, если надо, увеличивать, второй уменьшить, или наоборот — вот и пляшешь вокруг системы, как шаман.

Олег реагировал на лечение тяжело, и поддавался ему с трудом. Едва уменьшалась доза дофамина, как давление стремилось убежать вниз, да и сердце замедляло свой ритм, как бы нехотя проталкивая кровь через сосуды, однако при попытке дать большую дозу — сердце, воспрянув от дремоты, начинало тарахтеть со скоростью 100 и больше ударов в минуту. Давление же весело прыгало с 70 на 140, немного помедлив, на 150 и явно примеривалось к рывку до 200. Кроме того, зажим отечественной капельницы все время норовил отойти, и по предательски начинал набрасывать пару лишних капель спустя какое–то время, после казалось бы, четко установленной скорости введения. При попытке же «выбрать» этот зазор, завернув зажим потуже, последний уходил в глухую оборону и намертво перекрывал систему, выдавая капли со скоростью сталактита в пещере Индейца Джо.

Тем не менее, благодаря этакой вот «ручной лепке», часа через 1,5 мне удалось стабилизировать давление, а сердце уж не стремилось «приснуть», или, наоборот, проломив ребра, выскочить из грудной клетки. Заработали почки, и в стеклянной банке, до того тревожно — пустой, начала скапливаться желтая лужица мочи, мерно капающей из конца трубки, прикрепленной к катетеру.

Пришли родители Олега. Я думал, он в отца рослый, оказалось, наоборот — в мать. Отец, как раз был невысокий, но довольно жилистый, и по той цепкости, с которой он схватил меня за рукав костюма, а также по наждачной шершавости ладони, которую я пожал на прощание, ясно было, что деньги для семьи он добывал чем–то вроде топора или мастерка каменщика.

Мать же, видно, совсем растерялась, — да и кто бы не растерялся, получив такое известие — и повторяла лишь: «А это опасно? это опасно?». И ей, и ее мужу, который старательно прятал свою тревогу за напускной суровостью по отношению к жене («Что ревешь, как белуга, нормально все будет»), хотя пальцы его, сильные и цепкие, предательски подрагивали, — хотелось одного и того же, — чтобы я широко улыбнулся, сказал, что все в порядке, завел бы их в палату, где спит их румяный красавец — сын, у которого случилось всего–то легкое недомогание от танцулек, ну, максимум — небольшое отравление алкоголем, за которое можно (облегченно вздыхая про себя и благодаря Господа) обматерить сосунка по первое число.

В реанимации быстро учишься тому, что нет такого состояния стабильности, которое не может дестабилизироваться безо всякой причины, а уж в данном случае причин хватало, так что я сказал честно и банально — «состояние тяжелое, делаем все, что возможно», сознавая, что обеспечиваю своими словами родителям Олега бессонную ночь. Пусть это немножко жестоко, но все же лучше (и, в первую очередь по отношению к себе), чем обнадежить, а утром разбудить их словами «Извините, ваш сын умер».

… Если по ящику видишь реаниматолога — работягу, дающего интервью по поводу состояния какой–нибудь высокопоставленной шишки, залетевшей в реанимацию из кресла служебного «Мерседеса», не вписавшегося в поворот, либо с тюремных нар, куда того упекли за мздоимство — что интересно, все хронические болячки, обостряющиеся у них в тюряге, совершенно не мешают им управлять до посадки. Если он бодро заявляет, что у пациента стабильное состояние, понимаешь, что ни хрена серьезного у данного пациента нет, либо врачу этому всегда неправдоподобно везло, и никогда он не сталкивался с пакостью вроде массивной тромбоэмболии легочной артерии, или внезапной остановки сердца. А даже и нормальное состояние — зная нравы, царящие в среде больших денег и политики, тысячу раз поостережешься давать оптимистические прогнозы, хоть у пациента всего–то прыщ на лбу. Возьмет этот прыщ, и после несложных манипуляций со стороны знающих людей, да и оборотится сепсисом, и повлекут очередного героя и борца вперед ногами, под глубокомысленные рассуждения прессы о скудости ума наших врачей. Нет уж, лучше как–нибудь этак: «… состояние несколько улучшилось, но пациент по–прежнему нуждается…»…

Родители Олега ушли со словами, которые произносят все родственники: «ну вы, уж, доктор, смотрите, сделайте все…», а я, как всегда, послушно кивал головой и обещал все сделать. И ровно через 15 минут после их ухода пронзительным колокольным звоном раскатился во все углы отделения сигнал монитора. Едва не подавившись чаем, который мне заварила в период относительного спокойствия медсестра, я бросился в палату. Света, поскольку была ближе, уже вбежала туда, и растерянно остановилась, глядя на монитор, на экране которого, под непрекращающийся протяжный сигнал, зловеще пульсировала ярко–красная надпись — «асистолия». Электронные мозги монитора в данном случае ошиблись — остановки сердца, как таковой, не было, — но, в общем–то, ненамного. Линия на экране монитора, которая отражала сердечную деятельность, выглядела жутковато. До этого момента, рисунок был, по словам нашего военрука «безобразен, но однообразен», теперь же профиль электрокардиограммы больше всего напоминал гребень спины крокодила, или силуэт позвонков какого–то древнего динозавра. Частота это сумасшедшего сердцебиения зашкаливала на первый взгляд, за триста в минуту, так что немудрено, что компьютер монитора просто отказался считать число сердечных сокращений, выдав свой вердикт: «асистолия». В данном случае, это тот самый хрен, что не слаще редьки — при такой частоте сокращений, сердце, трепещущее, как колибри над цветком все равно не может обеспечить ни мозг кислородом, ни даже собственную мышцу, так что реальная остановка сердца — вопрос секунд. Из горла Олега уже тянулся долгий, как итальянская макаронина хрип, глаза его закатились, и из под полуоткрытых век белели склеры. Если не сделаем, то, что должны, кранты.

— Лидокаин в вену, струйно, 100 миллиграмм. — Нашим сестрам к счастью, не надо объяснять, сколько миллиграмм в миллилитре, а ампула и шприц — вот они, я их заранее, умница, Светке приказал возле больного в лоток положить.

Но лидокаин — это только полдела, сердцебиение немного замедлилось, в правом верхнем углу выскочила цифра 280, так что я, выдернув из гнезда дефибриллятора электроды, быстрым движением растер гель между пластинами и крутнул ручку набора заряда до риски с надписью «200». Плотно прижав электроды к левому соску и грудине, и быстро проверив, не касаюсь ли я какой–нибудь частью тела металлической кровати, я скомандовал:

— Все от больного! — Удивительно, как резво всегда выполняет медперсонал эту простую команду, практически, на уровне рефлекса отдергивания руки от огня. Вот и сейчас все шарахнулись — и Светка, и Корнеевна, которая тоже пришла к нам на помощь, готовая по первому слову подавать что нужно.

Я нажал кнопку на боковой поверхности правого электрода, дефибриллятор надсадно загудел, высасывая из батарей необходимое для разряда количество энергии. Спустя несколько секунд, гудение сменилось прерывистым пиканьем, показывавшим, что заряд набран, и я надавил две кнопки на обоих электродах, расположенных сверху. Мгновенно тело парня содрогнулось, широко открывшимся ртом он вдохнул воздух и задышал, сначала судорожно, и рывками, затем, успокаиваясь, ровнее и реже. Монитор, моргнув на мгновение, показал нам чудесную картинку: после вертикальной полосы, обозначавшей наш разряд, на экране вновь появился привычный глазу ритм, который монитор абсолютно правильно расценил как синусовый. Со слабым щелчком цифра 280 сменилась на 72. Фу-у, успели.

— Теперь лидокаин в вену капельно, будем вводить медленно, начнем с 1 миллиграмма на килограмм в час.

— Третью капельницу?! — изумленно–восторженно спросила Корнеевна. Я пожал плечами, — Бывает, и по четыре приходится вводить.

Давление, резко прыгнувшее вверх после электроимпульсной терапии, снизилось до 140, затем до 110, и на сердце у меня опять немного отлегло. Пришедший в себя Олег даже и не заметил того, как впрыгнул обеими ногами в могилу, и как мы буквально за уши выдернули его оттуда. Он только хлопал глазами и удивлялся, почти как в том детском фильме: «А че вы тут все делаете?». Эпизод умирания совершенно стерся у него памяти — просто лежал один, дремал, вдруг — бах! — боль в груди и полная комната народу. Копперфильд отдыхает.

К счастью, подобной критической ситуации до конца дежурства больше не возникало, лидокаин нам помог, или молитвы матери, но Олег дотянул до утра без приключений.

— А почему мы сразу лидокаин ему не ввели? — спрашивала меня потом Светка.

— Раньше так когда–то и делали. Всем превентивно шарили лидокаин, и я в том числе. Если не введешь — что ты! Раздирали задницу на свастику. А потом …, потом провели исследования, не у нас, там — я неопределенно махнул рукой, и оказалось, что лидокаин на какое–то число процентов снижает смертность от фибрилляции желудочков, но в 2 раза повышает число смертей от внезапной остановке сердца, так что теперь все — лидокаин вводится исключительно по показаниям, как в данном случае, например. Хотя во многих больницах по–прежнему вводят превентивно, и по–прежнему ругают, если не ввел. Медики — народ жутко консервативный.

Ближе к утру, когда Корнеевна отошла поспать на кушетку, а я сидел за столом, Светка подошла ко мне сзади, и я почувствовал ее холодные пальцы на шее.

— Не устали, Дмитрий Олегович? — наклонившись к моему уху, жарко прошептала она. Хотите, пойдем к вам…

Может быть, не будь положение с Олегом не столь нестабильным, я бы и согласился со Светкиным (надо сказать, о-очень заманчивым) предложением, но сегодня ночью была не та ситуация, а потому я лишь сказал:

— Извини, Света, сегодня не до того. Про себя же я удивился: насколько я знал, Светка достаточно серьезно примеривала свой зеленый глаз к Гоше, причем, по–моему, одним примериванием дело уже не ограничивалось. Адреналин, что ли, щедро выброшенный в эту ночь нашими надпочечниками сыграл свою роль?

Светка, видно, обиделась, молча отошла от меня и стала заполнять какие–то свои бумаги. Я же еще попил чайку, и, решив, что ночь для сна все равно уже потеряна, отсидел за столом до утра, периодически заглядывая в палату к Олегу.

— 9-

… — А почему: «зеленый берет»?

— А потому, что вы, как они: ничего не боитесь, вас бросают в бой первыми, и после себя вы оставляете только трупы — хмуро ответил я мальчишке.

Мальчишка он и был. Таких вот, наверное, в 41‑м бросали под танки, едва успев нацепить кубари. Только он не лейтенант. Он интерн, нечто среднее, между студентом и врачом, интерн, правда, уже почти готовый, сколько там ему до выпуска осталось, — неделя? И кто–то решил, что эту неделю хорошо бы ему провести в боевой обстановке, а может, просто кто–то из более маститых словчил, спихнув командировку на молодого.

Сегодня утром, когда Блажицкий привел его в отделение, лично, так сказать, сопроводив временного сотрудника, я слегка обалдел. Сменщик мой стоял, и застенчиво улыбался, глядя сквозь толстые линзы очков, а от улыбки его сразу вспоминался доктор Ливси из мультика «Остров Сокровищ» — хотя и не такие апельсиновые корки, но все–таки передние резцы у него были почти в сантиметр шириной. О возрасте у врачей, равно, как и у женщин, не принято интересоваться, но по моим прикидкам, до 25-ти ему пары годиков не хватало.

А может, и зря я — про мальчишку.

Можно подумать, сам стажировку у Макинтоша проходил. У него хотя бы полноценная интернатура, а у меня вообще — два месяца ликбеза.

Но после трех суток дежурства, а особенно — последней ночи так хотелось свалить всю службу на плечи какого–нибудь многоопытного дядьку, со стажем лет в 15 — 20, а самому с наслаждением предаться безделью! В данном же случае мой отдых, скорее всего, будет, как выразился Семеныч «как у Лыски на веревке». Я спросил у парня, его звали Денис, где он проходил интернатуру. Оказалось, в областной больнице. Наркозы давал, трубу пихал, в реанимации дежурил, но: всегда с кем–то. А значит, в случае более–менее чего–то тяжелого должен будет, просто для поддержки штанов меня дернуть, чтобы я за спиной помаячил. Если же он такого не сделает, и все попробует разгрести сам — он самоуверенный бахвал, и рано или поздно залетит в дерьмо именно из–за излишний самоуверенности. Как это там выразился наш корифей, петрозаводский мастодонт Зильбер: «Если анестезиолог все умеет, а серьезной подготовки у него не было — значит, это дорого стоило его больным». Или что–то вроде, главное, что я тысячу раз с ним согласен. И не оттого, что у меня подготовка была, как раз наоборот.

Ошибаться ему все равно придется, и не раз. Особенно после 2–3 лет службы, когда кажется, что все ты умеешь, крутой донельзя, вот и начинаешь пальцы веером держать, дескать, мы — анестезиологи! Тут ты и получаешь ха–а–роший пинок под зад: не зазнавайся, не круче ты навозной кучи.

Денис, кстати, и сам честно признался, что немного робеет, «так что вы, если что поддержите?». Ну, значит, не будет все дзоты своей грудью закрывать, однако, будем надеяться, что и границу между паникерством и осторожность тоже соблюдет.

Рассказав ему об отделении, я познакомил его с дежурной сменой, показал больных — у толстяка уже вовсю бурчало в животе, скоро кишечник должен был полностью завестись, так что за него я был спокоен. Олег тоже стабилизировался, по крайней мере, давление держал уже сам, без дофамина, медленно доливались последние миллилитры перлинганита. Кстати, вел он себя, как–то странно, на все мои вопросы отвечал охотно, но после того, как я случайно упомянул Винта, как–то сразу замкнулся, начал цедить по слову, видно было, что о чем–то думает, а меня слушает в вполуха. А когда я чуть насел на него — стало ясно, что парень просто чего–то боится — монитор показал учащение сердцебиения безо всякого дофамина. «Ну его к монаху — решил я, — еще даст новый эпизод тахикардии, оно мне надо?» Но решил перед уходом зайти к Генриху Витольдовичу. Я договорился с Денисом, что мы будем дежурить по 2‑е суток через двое (бедный, бедный Трудовой кодекс!) — ему так оказалось удобнее, да и то еще — каждый день из города не наездишься, хоть и 50 километров, а все же время, потрясись–ка, в электричке. Личного же транспорта Денис пока еще не заимел.

— Ну, как смена? — поинтересовался у меня на коридоре, спешащий по каким–то хозяйственным делам главный.

— А что смена? Вникает в курс дела. Андрей Львович, там — я показал пальцем в трещину на потолке — что, больше никого не смогли найти? Все укатили в Новый Орлеан? Они что, не знают, что на районе надо работать одному? Ну, хоть чуть–чуть поопытнее дали бы человека.

— Дареному коню в зубы не смотрят. И, — народные мудрости сыпались из шефа, как из рога изобилие — лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Это, смотря, что синица у тебя в руке делает, — пробурчал я в спину шефу, и поскольку дежурство мое должно было закончиться больше часа назад, совсем уже было, засобирался домой, однако хлопнул себя ладонью по лбу и спустился на этаж ниже, к Витольдовичу.

Витольдович — это наш компьютерный томограф, аппарат УЗИ и прочее медицинское барахло стоимостью много тысяч долларов, которое, на мой взгляд, не стоит и пары оставшихся седых волос с его лобастой головы. У меня есть все основания так считать после случая с Кавалеровым, нашим местным бизнесменом, быстро, и, на удивление, практически некриминально разбогатевшим на продаже лисичек за рубеж.

Договорившись с какими–то знакомыми голландцами или немцами, он развернул мощную сеть по приему этих самых лисичек по всем окрестным деревням, где их было не то, что косой — сенокосилкой не перекосить. Чуть ли не волком вывшие от безденежья сельчане, натаскали ему вагон грибов, который и был отправлен за границу. Схарчившие необычный гриб немцы пришли в восторг, сказали «гут» — и дело пошло. На мой взгляд, иначе и быть не могло, поскольку шампиньоны, которые за границей одни за гриб и считаются — не более чем вареная резина. И завертелось дело у Кавалерова так, что через какое–то время он понял, что деньжата уже есть, положение — тоже, дом, в доме и так далее — пора и про досуг подумать. Слетав пару раз в Турцию и Испанию, ему захотелось совсем уж невообразимой экзотики, и начало его носить по саваннам и джунглям. После очередного такого вояжа, вернувшись к родным березам и подберезовикам, Кавалеров почувствовал себя не шибко хорошо, причем настолько нехорошо, что ему пришлось обратиться к нам. По–первости, вообще–то, он рванул в центр, понадеявшись на то, что американские президенты замолвят за него перед тамошними светилами. Однако, проболтавшись там с недельку по «навороченным» кабинетам, где ему ставили все болезни сразу и никакой — конкретно, он взвыл, а, поскольку шел грибной сезон, требовавший неустанного внимания и контроля — вернулся к нам, и залег в палату. Оттуда уже он раздавал по телефону указания всей своей грибной сети, периодически срываясь на джипе в отдаленные деревни, где ушлые мужики норовили понатыкать в шляпки боровиков мелких гвоздей — для веса.

А между тем, не смотря на наше лечение, лучше больному не становилось, весь он стал какой–то серо–желтый, кашель то и дело прерывал его речи по телефону, а картина в легких вообще не напоминало ничего знакомого. Мы, конечно, подозревали, что болячка эта как–то связана с разъездами Кавалерова по джунглям, вот только как? Малярию мы исключили быстро, его не трясло, да и анализы показали, что в крови нет малярийного плазмодия. Туберкулез? Рак? Какая–нибудь серо–буро–малиновая лихорадка? Мы тщетно ломали головы, как и спецы из мед центров, только им было проще — написал кучу диагнозов с вопросительными знаками и смотри себе невинными глазами на больного: вот, дескать, хотел ты диагнозов — на тебе диагнозов. С вас — N баксов. Нам же — хоть с диагнозом, хоть без оного, а надо было человека лечить. Тогда то и поднялся к нам, держа руки за спиной, вышедший из отпуска, Генрих Витольдович. Он зашел к нам в палату — одним из распоряжений начальства по лечению Кавалерова было указание о немедленном переводе столь ценного пациента в реанимацию, хотя в очень уж интенсивной терапии, он, собственно, не нуждался, — и присел на стул возле кровати «грибного человека». Тихонько поговорив с пациентом с глазу на глаз, о чем–то обстоятельно опросив, Витольдович вышел из палаты, и, протирая очки носовым платком, задумчиво этак спросил у меня:

— Как вы думаете, Дмитрий Олегович, какой вкус у королевского питона?

— Не знаю, — ошарашенно сказал я, — но во всех доступных источниках утверждают, что змея похожа вкусом на курицу.

— Вот …, а господин Кавалеров говорит, что вкус у него, питона, как у большой змеи.

— Лично я думаю, что у вашего пациента лингватулидоз, он же — пороцефаллез, — сухо закончил он фразу.

Нет, ну кто мог предположить, что погоня за экзотикой доведет Кавалерова до того, что он отважится захарчить кусок питона, причем в сыром виде. Сотрудники столичного центра по тропическим заболеваниям, как говорил потом Кавалеров «уронили челюсть до ширинки», когда мы прислали нашего субъекта с такой вот бякой. Изумило их не столько заболевание, оно–то, как раз им было известно, а после нашей «добровольческой» помощи в Анголе и Мозамбике — особенно хорошо, а то, что в каком–то захудалом районе смогли правильно поставить диагноз. Чем они уж там этого возбудителя травили, не знаю, но Кавалеров вернулся, хоть и похудевший, но цветом лица уже не напоминающий источник своего благосостояния — гриб–лисичку.

Из каких таких закромов памяти выудил Витольдович эту хворь, которой люди болеют исключительно при поедании сырого мяса змеи — для меня по сей день загадка. Когда же я спросил его об этом, Г. В. только грустно улыбнулся:

— Дмитрий Олегович, вы никогда не задумывались над тем, что подавляющее большинство всех известных науке болезней открыли и описали люди, у которых не было ни компьютера, ни рентгена, ни прочего диагностического оборудования. Так, стетоскоп, руки, глаза. И — уши. Уши — это очень важный диагностический инструмент. 80 % информации о больном дает правильно собранный анамнез. Еще 10 — 15 — простейшие методы исследования — осмотр, пальпация, перкуссия, простейшие, доступные любой лаборатории анализы, а уж остальное — все эти технические премудрости, которые, в общем–то, подтверждают уже установленный диагноз, скажем, уточняют размеры камня в почке или опухоли в мозгу, достоверно устанавливают место локализации. К сожалению, такими диагностическими инструментами, как уши, язык и головной мозг масса выпускников медвузов совершенно не умеют работать. Пальцем о палец не ударят — в самом прямом, что ни на есть, смысле — перкуссией не владеют. У меня у самого племянник учится в медицинском, я его спросил из любопытства — как вас там перкутировать учат — он только рукой отмахнулся: ерунда, мол, все это, ветхозаветное старье, сейчас рентген есть. А, кстати, Ветхий Завет пока еще никто из богослужения не исключал, разве что совершеннейшие радикалы — церковники. Между прочим, иногда при пневмониях перкуссия легочного поля более информативна, чем рентгенография, ну это так, к слову. Знаете, беда не в том, что у нас в районе нет, к примеру, компьютерного томографа, — беда в том, что нынешних студентов учат те, у кого он есть, а работать они приезжают сюда, где его нет.

Для их учителей многие вещи настолько очевидны, привычны (уже!), что они забывают дать базовые истины, в том числе и то, как правильно задавать вопросы. А ведь, если не будешь правильно спрашивать — не получишь правильных ответов. Упование лишь на то, что «заграница…», то бишь «аппаратура», «нам поможет!» — по моему мнению, глубоко ошибочно. Личное общение с пациентом отходит на второй план, а ведь не зря крупные бизнесмены ведут серьезные переговоры лицом к лицу, не доверяя это дело ни телефону, ни компьютерам, ни факсам. Нынешнее же общение с пациентом у некоторых врачей напоминает сцену из сказки — больной на что–то жалуется, а доктор говорит — не ему, компьютеру! — «Катись, катись яблочко, по золотому блюдечку, покажи мне страны чужедальние, горы высокие, океаны глубокие, а раз ты такое умное, пятьсот тысяч баксов стоишь, заодно покажи, что у пациента болит, и как это называется!». Вот и Кавалерова вашего — вертели, крутили, просвечивали — а спросить толком, что же он ел в этих дальних поездках — не догадались. Я ведь тоже не семи пядей — скромно признался Витольдович, — однако рассуждал логически: у больного какое–то легочное заболевание. Вероятнее всего, полученное в Африке, или где он там был. В организм возбудитель мог попасть через легкие — вероятнее всего, через желудочно–кишечный тракт, и через кожу и слизистые. Все сделали упор, что он чего–то надышался, я же посмотрел литературу и по тем болячкам, которые передаются через пищу, причем упор сделал на редкие болезни. Вы, может быть, помните N — он назвал фамилию молодой докторессы, работавшей у нас года два назад. Задержалась она не надолго, скоропостижно вышла замуж и вместе с мужем укатила в городок побольше, Москва, кажется, называется. — К ней как–то попал на прием мужичок, сердце, говорит, болит. Она ему — электрокардиограмму — все нормально, анализы — практически, тоже; рентген, УЗИ — изменений не выявлено. Мужичок полдня проходил, все добросовестно выполнил, потом она его за руку тащит — помогите разобраться. Я его спрашиваю — «на что жалуетесь?» Он мне тоже — «сердце болит». «А откуда», — спрашиваю, «знаете, что сердце?» «Ну, в груди», — говорит, — и пальцем в бок себя тычет. «Грудь–то не ушибали» — спрашиваю? «Ага», — отвечает, — «как вчера с телеги свалился, так сердце и болит». «Раздевали больного?» — это я уже у доктора. Та краснеть начинает, значит, не раздевала. Снимает дядька рубашку, а у него там — синяк. Ушиб грудной клетки, без перелома. Всего–то и надо было пару вопросов задать, а не отпускать его в бега по кабинетам. Случай идентичный этому — он постучал пальцем по амбулаторной карте Кавалерова — разве что масштаб не тот.

С Витольдовичем всегда так — спросишь что–нибудь простое — получишь «в нагрузку» воз философии.

Однако в кабинете, с табличкой «Кардиолог» на двери, сидела лишь медсестра, старательно заполняя какой–то документ.

— А Генрих Витольдович взял отпуск за свой счет, у него мать заболела, будет через 2 дня, ну, может, через три, не помню точно — ответила она мне на вопрос «где светило?» На нет и суда нет. Я вернулся в отделение, переоделся, и, пожелав Денису на прощание «широкого горла и надежной вены» выбрался, наконец, из порядком уже надоевшей больницы. Никакие злодеи в этот раз меня не подстерегали, так что я без приключений добрался домой. Вытянувшись на диване, я открыл бутылку пива, брызнувшую на меня капельками пены, и с наслаждением потянул длинный глоток ледяного, режущего напитка. Нашарив ногой пульт, я подтащил его поближе и, нащупав самую потертую кнопку, нажал ее, включив телевизор. Шли новости — однообразные: в Ираке и Чечне взрывали, в Португалии горели, в Латинской Америке, наоборот тонули. Число жертв проговаривалось равнодушной скороговоркой, так что было совсем не страшно, ощущения, что люди умирают, или становятся инвалидами, не было. Я попробовал настроиться на гневный лад, представить, что вот, где–то в иракской больнице сейчас бедолагам хирургам предстоит оперировать израненного осколками мальчика, может быть ампутировать ему ноги, а может, у него взрывом разворотило живот или в долю секунды выжгло глаза — не получалось! Не болит чужая боль на экране. Нормальное телевизионное воспитание.

Занавеска в открытой балконной двери колыхалась от слабого ветерка, от выпитого пива и бессонной ночи веки начали тяжелеть, пару раз я выключался на несколько секунд, после чего, махнув рукой на запланированные дела (сходить купить чего–нибудь поесть, постирать, убрать, наконец, в квартире) погрузился в сладкий сон. Проспал я почти до вечера, проснувшись же, послонялся по дому, сымитировал попытку уборки на кухне, посмотрел какой–то бестолковый сериал, где очередные спецназовцы крушили всех врагов отечества (российского? американского?). После того, как парочка главных героев убежала по коридору от пламени догоняющего их взрыва, телевизор я выключил. Оно, конечно, условности, особенности жанра там, и проч., но приходит ли в голову создателем подобных спецэффектов мысль, что бегут–то их герои со скоростью несколько сот метров в секунду — поскольку, завидев взрыв, оборачиваются, и от взрыва таки убегают. Наскоро соорудив пару горячих бутербродов в микроволновке, я опять завалился спать. Сон, однако, шел ко мне со скоростью одноногого участника Крымской кампании, видно днем я выбрал всю норму. Опять же, кофе. Промучившись до 2‑х часов ночи, я плюнул, слопал таблетку радедорма, оставшуюся от тех незатейливых времен, когда купить его в аптеке было так же просто, как аспирин и все–таки отрубился. Одной из мыслей, пока я не провалился в душноватый медикаментозный сон, была та, что благодаря таким вот коктейлям из кофеина с транквилизаторами, с изрядной дозой адреналина, вырабатываемого на работе, до пенсии мне точно не дотянуть.

На следующий день, я все же решился подвигнуть себя на хозяйственные работы. Уборка холостяцкого жилья заняла немного времени, благо персидских ковров мы с Иркой так и не нажили за недолгое время супружества. Погоняв швабру–лентяйку по ламинату, и протерев пыль с не столь уж многочисленной мебели, я счел задачу по уборке выполненной на достаточно приемлемом уровне. «Накормив» стиральную машину бельем из пластмассовой корзины, я в который раз помянул добрым словом и пожелал всех возможных благ создателям автоматического чуда. Не на этом, так на том свете. Запустив цикл стирки, я выбрался на рынок. Торговля шла вяловато, продавщицы большей частью курили под полосатыми тентами, посасывали пиво и неторопливо обсуждали сплетни и новости последних дней, плавно переходящие друг в друга.

Странно, но факт: мы, анестезиологи–реаниматологи до сих пор остаемся публикой, практически неизвестной широким массам. Хирург, терапевт — этих знают, скажешь: «я — хирург» — уважительно головой кивнут: как же, профессия нужная. А я как–то своему однокласснику, на вопрос «чем занимаешься?», больно уж просто ответил: дескать, наркоз даю, «И все?» — недоуменно глянул на меня однокашник. Как он мне сам потом сказал, «дать наркоз» — в его понимании было делом пустяковым, сродни работе сантехника — открыл вентиль, пустил воду и сиди, кури.

Так что, несмотря на довольно уже продолжительный стаж работы, на улице меня по–прежнему не узнавали, а потому охотно обсуждали среди прочих и околомедицинские новости.

Так, я в очередной раз узнал, что в больнице нашей лечить вообще не умеют, если что — надо ехать в город. С прискорбием я узнал также, что ногу–то, Сергею, оказывается, оторвало начисто, и если бы не приезжий врач, который (слава Богу) уже работает, он бы вообще не выжил. Интересной также была новость (это я услышал уже возле другой палатки), что на танцах одного парня ударили утюгом в сердце. Вроде бы ударил сын Винотыкина, того, что гоняет машины, после чего скрылся, и дома не ночевал.

Набив пакет продуктами, я вернулся домой и заполнил, наконец, зияющие провалы в нутре холодильника.

А собственно, чего это я сижу дома? Хотелось мне в лес на пригорок? — хотелось. День сегодня хороший? — хороший. Будем надеяться, что Денис там справится, в крайнем случае, Семеныч отзвонит. На всякий случай я брякнул в отделение, осведомился о видах на урожай — все вроде было тихо, Олега, наконец–то сняли с дофамина. На вопрос, как там молодой доктор справляется, Николаевна с каким–то загадочным смешком сказала, что очень даже хорошо справляется, причем во всем. Ладно, работает и работает, а мне на озеро пора.

Озеро, или, скорее озерцо в славном городе Лесногорске — рукотворное. Вскоре после войны здесь начали добывать песок, выкопав ряд длинных, параллельных друг другу карьеров. Разработка шла успешно, самосвалы вереницей выстраивались в очередь за дешевым строительным материалом, натужно рычали экскаваторы, пока не вскрыли водоносный горизонт. Глубинные ключи в момент залили уже выкопанные карьеры, еле технику успели отогнать. После этого дальнейшую разработку стали экономически невыгодной и опустевшие от техники берега моментально заросли камышами. Лесничество высадило на песчаных холмах вокруг нового водоема сосны, скоро заплескалась в озере рыба. В общем, не было счастья, да несчастье помогло — вместо песчаных бурь, которые, как рассказывали старожилы, по свирепости не уступали сахарским самумам, город заполучил вполне нормальную зону отдыха.

Наскоро собрав необходимые вещи, я забросил пакет в старенькую «копейку», которая стонала и охала, но продолжала стойко возить непутевого доктора, доходов которого хватало лишь на покупку подобного реликта. Ну, не умею я тянуть из людей деньги за жизнь и здоровье! Пионерско–комсомольско–советское воспитание тому ли виной, или врожденная недоделанность — не знаю, но у меня до сих пор недостает силы воли или наглости, честно глядя в глаза маме какого–нибудь очередного Юры Ласточкина, назвать сумму, без которой ее сына лечить будет очень тяжело, практически невозможно. Я, положим, не святой Бенедикт, кое–какое имущество у меня имеется, и от приносимых пакетов я не отказываюсь. Но специально вынимать из людей деньги, или те же пакеты я тоже не в состоянии. Каюсь, пытался, что–то мямлить про «благодарность», но самому стало настолько гнусно от себя самого же, что плюнул и больше к этой теме не возвращался. «Не бери ничего, и не бойся никого» — говаривала покойная бабка Фрося. А на озеро я и на «копейке» доеду.

Свернув с асфальтированной двухполоски на грунтовую дорогу, ведущую через лесопосадку к озеру, я сбавил скорость и поехал медленнее, плавно переваливаясь на узловатых сосновых корнях, плетями расползшихся по всей дороге. За послевоенные годы сосны вымахали вверх, как колонны, но так и не смогли скрыть окопы и траншеи, оплывшие, но до сих пор угадываемые капониры, оставшиеся с того времени, когда здесь стоял фронт. Пацанами мы постоянно пропадали здесь, и чуть дальше, на остатках железнодорожного моста, разбомбленного в 43‑м нашей авиацией. Вместе с мостом под бомбы угодил и эшелон с боеприпасами, так что, порывшись в нашпигованной обломками кирпича и осколками железа земле, можно было накопать всяких разных интересных штучек, которые замечательно взрывались, будучи брошенными в костер. Иногда, правда, они взрывались и без костра, напрочь отрывая тонкие мальчишеские пальцы, татуируя кожу на лице черно–синими точками. Но, по нашему глубокому убеждению, взрывались они исключительно у неумелых людей. Мы — другое дело! Мы абсолютно точно «знали», как с помощью молотка и плоскогубцев развинтить непослушную «лимонку», или сколько минут спустя надо подходить к потухшему костру, чтобы подбросить свежую порцию дровишек и все — таки взорвать упрямый снаряд немецкой 37‑миллиметровки. Не отношу себя к сильно верующим, но всегда тихонько крещусь, когда очередного «знатока» привозят в больницу. Боюсь, что привозить их будут и тогда, когда я стану шамкающим пенсионером — столько напихано в здешней земле разной гадости.

Я проехал мимо первого съезда к озеру — это место мне не нравилось из–за слишком уж разросшегося камыша, хотел, было заехать на «Горку» — холм над озером с удобным спуском к воде, но там было слишком много ребятни, а мне хотелось спокойно полежать, спокойно почитать. Для сегодняшнего дня абсолютно не подходили статьи про «антиноцециптивную систему», поэтому я предусмотрительно купил томик в мягкой обложке, на которой здоровенный волосатый мужик совершенно безрассудно, по–моему, замахивался топором на какое–то страхолюдное чудище. Судя по размерам когтей и зубов последнего, мужику не светило выиграть эту схватку по — любому, но посмотрим.

Я осторожно перевалил через глубокую выбоину на дороге, и свернул на не очень заметное, почти полностью заросшую травой, ответвление. Давя шишки и задевая боками машины кусты, росшие по обеим сторонам, я проехал еще пятьдесят метров и, как всегда, внезапно, передо мной открылся песчаный берег с редкими, низкорослыми сосенками. Выдававшаяся в край озера коса — бывшая перемычка между карьерами, — поросшая лесом, надежно скрывала этот небольшой, метров двадцать длинной, пляжик от посторонних глаз. Обычно под вечер сюда приезжали небольшие — на одну — две пары компании, но сегодня здесь никого не было. Будний день, да сказывалась еще на редкость холодная, почитай до конца мая никак не могущая раскачаться весна — люди только–только начали снимать куртки и не рвались в непрогретую воду. Постояв немного на берегу, я зашел в озеро по колено и секунд двадцать скучающе разглядывал редкие облака, а потом, решившись, ухнулся с головой в зеленоватый сумрак. Да, водица была далеко не летней, хотя лето уже, считай, долетело до макушки. А потому хватило меня лишь на двадцать метров судорожного брасса, после чего я с чувством гордости за собственную силу воли вернулся на берег. Лет 25 назад я бы, конечно, и в такой воде плескался бы до посинения, что, впрочем, и подтверждали непрекращающиеся вопли из–за косы. Однако «нонеча, не то что давеча», а поэтому я растянулся на покрывале, решив, что слажу в воду еще разок, перед отъездом. Как бы, возмещая недостачу тепла в мае, сегодня солнце припекало особенно здорово, а потому, спустя полчаса я спрятал свои бледные телеса под майку — только солнечного ожога мне не хватало, а с моей кожей и таким солнцем и не заметишь, как обгоришь до красноты свежесваренного рака. Начав читать, я неожиданно увлекся: сюжет был хоть и не нов — очередная борьба Добра со Злом, но автору удалось избежать занудного побивания злых волшебников и всякой нечисти мускулистым главным героем. Немного подзакусив бутербродами с копченой колбасой, я снова искупался, или скорее, снова распугал на минуту мальков, деловито снующих у самого берега, и, решив обсохнуть, а потом уже ехать домой, ради разнообразия решил пройтись по лесу. Благо в этом году весна выдалась не только холодной, но и сухой, комаров был неурожай, так что я довольно вяло помахивал сорванной веточкой, отмахиваясь от живого доказательства существования естественного отбора — отдельные холодо — и засухоустойчивые представители «серых реципиентов» настойчиво кружились вокруг меня, требуя свою долю крови. Шел я, надо сказать, не просто а-ля медведь–шатун, а вполне с конкретной целью; прямо во–он за тем березнячком есть очень даже замечательная полянка, на которой уйма земляники, и, если вездесущие пацаны до нее не добрались, есть шанс отведать ароматной ягоды. Нет, ну надо же — действительно точно… Невысокие кочки были усыпаны красными ягодами, хотя и немного кисловатыми — сказывалось отсутствие солнца. Тем не менее, их было так много, что пригоршня набиралась за полминуты, после чего я эту пригоршню с удовольствием отправлял себе в рот. Эх, жалко, стаканчика никакого нет, не догадался, можно было бы насобирать и вечерком с подарком зарулить к Инессе. Хотя… Я сорвал длинный стебель тимофеевки, и, как когда–то в пионерском лагере, начал нанизывать на него ягоды покрупнее. Получилась длинная аппетитная колбаска, этакая местная мини — чурчхела. Нанизав одну веточку, я принялся за вторую, время от времени, прихлопывая особенно уж настырных комаров. Где–то близко, за густыми зарослями березняка зафырчал мотор, кто–то невидимый подъехал и остановился. Хлопнула одна дверца, вторая, затем послышалась какая–то возня. Наверное, какая–то парочка решила ближе к вечеру уединиться на природе. Очень оно способствует — мягкий мох, шумящие сосны, свежий воздух — все будет, как надо, без стрихнина и «Виагры». Кто–то замычал, в порыве страсти, раздался короткий хруст веток, что–то зашумело — шелестнуло, потом дверь снова хлопнула два раза, мотор взревел, и машина на приличной скорости понеслась к выезду из леса. Как–то очень быстро все это у них…. Даже если это — изголодавшийся солдатик, прибывший в отпуск откуда–нибудь с Новой Земли, где из всех женщин на 1000 км — только самки белых медведей — что же он, прямо без штанов в Лесногорск помчался? А ну–ка… Я осторожно раздвинул березки и вышел еще на одну полянку, поменьше. Земляники на ней не было, но ее с успехом заменяли капли крови, дорожкой протянувшиеся вдоль свежей неглубокой бороздки, прочертившей всю поляну и оборвавшейся возле старой траншеи. Уж чего–чего — а крови я насмотрелся, так что не перепутаю ее ни с земляникой, ни с брусникой, ни с прочей клюквой–морошкой, впрочем, морошка, кажется, желтая.

Хрустя прошлогодней хвоей, я осторожно прошел вдоль бороздки. Траншея была неглубокой; годы, прошедшие со времен войны, сгладили ее края, а деревья, стремившиеся еще быстрее стереть даже память о войне, набросали на дно сухих веток. Но березки, лежавшие с верху, были свежими. Скорее, даже, не березки, половинки их — вон торчат срубленные наискось на высоте человеческой груди тонкие стволики с редкими нижними ветками. Однако свежая зелень листьев не скрывала безжизненно вывернутую ногу, обутую в коричневый ботинок. Отбросив в сторону несколько срубленных верхушек, я увидел всего человека, скрючившегося на старых сухих ветках, заплывающего кровью. Кровью была пропитана белая тенниска, кровь была на коротких белых волосах. Лицо не было видно, голова была повернута так, что виднелся лишь край щеки и ухо. Наискось щеку пересекали две уже подсохшие царапины, те самые, которые по указанию Гоши, были обработаны медсестрой приемного покоя несколько дней назад. Неудачное лето у тебя, Винт.

Спрыгнув в траншею, я приложил 4 пальца рядом с кадыком — ниточка пульса билась, почти неуловимо проскальзывая под пальцами. Рот Винта был залеплен скотчем, под прозрачной поверхностью которого было видно, что широко раскрытый рот туго забит какой–то черной тряпкой. Таким же прозрачным скотчем были замотаны и руки за спиной. Хорошо, что насморка у Винта не было, и он хоть слабо, прерывисто, но дышал через нос. Сдернув скотч со щеки, я вытянул изо рта тряпку, челюсть Винта сразу отъехала назад, и он захрипел — расслабленный язык запал и перекрыл дыхательные пути. Я быстрее повернул голову и вывел двумя пальцами вперед легко подавшуюся челюсть.

Секунду — другую подумав, я пожал плечами и … затолкал Винту кляп назад, постаравшись, чтобы он прижал язык ко дну полости рта. Худо–бедно, но кляп сейчас выполнял вполне положительную роль фиксатора языка и нижней челюсти, а через нос Винт дышать мог — в этом я уже убедился. Осторожно повернув парня на бок, я недовольно крякнул от вида здоровенной лужи крови под ним. Белая майка стала спереди темно–багровой, а на животе — почти черной, и неприятно липла к рукам. Ладно, парень, будем надеяться, что ты не успел подцепить вирус иммунодефицита человека от своих подружек. Я взял в охапку безвольно обмякшее тело, прижал поплотнее, и на вдохе приподнял его, положив сначала на край траншеи ноги, а затем вытолкнув и все тело. Оперевшись ногой на сосновый корень, я выпрыгнул из траншеи и стал на ноги возле раненого, уже не обращая внимания на комаров, победно звенящих над таким обилием пищи. Приподняв веки, я быстро оценил зрачки — правый был, похоже, чуть шире. Обескровленные склеры отливали неестественной белизной. Да! Я размотал скотч с рук, отклеивался он с противным хрустом. Осторожно приподняв подол длинной белой майки вверх, я увидел в правом подреберье две линейных раны, по типу крупного пунктира, из которых струйкой сочилась кровь. Быстро пошарив по карманам брюк — не в поисках денег, они меня интересовали сейчас не больше сухих шишек, валявшихся вокруг — а в надежде обнаружить мобильник возможно оставшийся незамеченным, я недовольно скривился. Фиг вам, а не мобильник. Кстати, а мой? В лес я пошел в плавках, хотя майку, как натянул от солнца, так и не снимал, но я мысленно застонал, вспомнив, что и в шортах — то у меня телефона нет! После звонка в отделение он так и остался лежать на кухне!

Итак, что мы имеем: тяжело раненного человека, вероятнее всего с повреждением печени, с кровопотерей… хрен его знает с какой кровопотерей, ясно, что громадной, с геморрагическим шоком. К тому же у него: я ощупал затылок — слева была округлая вмятина — черепно–мозговая травма, может и в голове гематома. Кома. Это значит, со знаком минус.

Со знаком плюс…, со знаком плюс у меня ничего. Помню фильм, где герой Чарльза Бронсона преодолевает массу препятствий, несется на бешеной скорости на автомобиле, и все ради того, чтобы доставить врача с саквояжем к раненому другу, который раньше был врагом. Сначала за врачом летит, потом с ним — такой же обратный путь. После того, как врач был доставлен, само собой подразумевалось, что раненый — спасен, специалиста ж привезли. Это Бронсон только что и умеет, что стрелять, да по горам носиться на кабриолете, а врач — это же врач! Чичас он склянку с живой водой достанет, волшебную палочку, дунет — плюнет, пилюльку даст, укол сделает — и раны заживут, кровотечение остановится, станет добрый молодец–ковбоевец лучше прежнего. «Врача привезли» — это как «грачи прилетели» — весна началась, а больной ясное дело, — спасен! Ну, вот я, врач, стою над раненым, а ничегошеньки в этом лесу сделать не могу. И никакие «уколы», будь они даже со мной, мне не помогут — операцию надо делать, кровотечение останавливать, в голову лезть. Что я, шишкой череп просверлю, консервной банкой живот вскрою? Смолой кровотечение остановлю, сосновой палкой раны зашью? А земляничный сок вместо крови перелью? Орать «на помощь» — только связки рвать, прибежит ли кто — вопрос, а и прибежит — толку? Так что выход у меня и у Винта один — у него жить из последних сил, а у меня — из тех же сил тащить его через кусты к машине и быстрее мчать в больницу, слабо надеясь, что привезу я не обескровленный труп, а еще живого пацана.

Поднатужившись, я снова взял парня на руки, как когда–то жену в подвенечном платье и понес через лес, стараясь не споткнуться о какую–нибудь валежину. Удобнее было бы, конечно, взвалить Винта на плечо, но я не хотел потревожить свежие рыхлые тромбы в разрезанных сосудах, пусть хоть и не в полной мере, но приостановивших кровотечение. Нет, жену было нести определенно легче: в Винте было нормальных 70 килограммов веса среднестатистического взрослого человека, а может и чуть побольше, так что я пыхтел, как гигантский ежик, пробираясь через редколесье к пляжной полоске. Донеся раненого до машины, я, насколько мог осторожно положил его на траву. Стянув с себя майку, я скатал ее в тугой сверток и приложил его к ранам на животе Винта, постаравшись потуже притянуть его ремнем, выдернутым из собственных шорт. Открыв переднюю дверцу, я разложил разболтанное переднее сиденье. Снова поднял Винта, засунул его головой назад, а ноги задрал на панель, тем самым обеспечив хоть какой–то приток остатка крови к мозгу и сердцу. Еще раз проверив пульс и дыхание, я глубоко вздохнул, сосчитал: «и-раз, и-два, и-три», завел машину, и, стараясь ехать как можно более быстро, и в то же время — аккуратно, начал переваливаться по корням, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида на распластанное тело. Хотелось лететь стрелой, и я чуть ли не за коленку себя хватал, останавливая ногу, стремящуюся вжать педаль газа.

Выбравшись из леса на асфальт, я все–таки прибавил скорости. Винт слабо замычал, и я решил отнести это, скорее к положительной динамике, хоть в лице моего негаданно свалившегося пациента не было ни кровинки, а губы напоминали сморщенный мундштук папирос «Беломорканал».

Проскочив мимо Гонконга, я вылетел на главную улицу Лесногорска, когда–то, естественно, носившую имя Ленина. В годы «дебилдинга» имя ей быстренько нашли новое, в аккурат подходящее к текущему моменту, и стала улица Ленина улицей Сахарова. Потом какой–то дотошный любитель истории раскопал, что еще до Октябрьской революции (блин, как все сложно стало, раньше скажешь «революция» или «война» — все сразу ясно, какая революция и какая война, а теперь без уточнения — ну никак!) носила улица название скромное, но честное — «Ситная». Ситная и Ситная, Сахарова как–то уже забыли, модно стало «зреть в корень», и таблички опять переделали, название держалось несколько лет, пока главой местной администрации не стал человек по фамилии Ситников, после чего иметь улицу с таким названием, в городе стало как–то и неудобно — местные острословы уже всласть обыграли столь знаменательное совпадение. Так что циркулировали упорные слухи, что улицу опять могут переименовать, для чего уже были, якобы, даже выделены средства из бюджета — на конкурс на лучшее название, на банкет по случаю принятия данного названия. Так что на асфальт на улице Ленина — Сахарова — Ситной — ?… денег уже не оставалось, как и на новые люки для канализационных колодцев, которые сперли на металлолом еще зимой. Вот и колодцы, кстати, — я притормозил, и аккуратно проехал между двумя открытыми отверстиями колодцев, регулярно «ловившими» неосторожных водителей и время от времени — местных алкоголиков, не давая скучать без любимой работы сотрудникам ДПС, автомеханикам и нам, горемычным. Вдалеке замаячил решетчатый металлический забор, с облупившейся зеленой краской. Хорошо хоть, по пути не попалось ни одного «оператора машинного доения», видно у них еще не наступило «критические дни» перед зарплатой, когда они дружно высыпают на улицы, воспылав любовью к Правилам дорожного движения. Хотя в данной ситуации мне было бы наплевать на все их полосатые палки, разве что по колесам бы огонь открыли. Я зарулил во двор, нажимая на обруч сигнала. Нинка — фельдшерица заполошно выбежала из дверей приемного покоя, на ходу что–то дожевывая.

— Ранение в живот, большая кровопотеря, геморрагический шок, ЧМТ — крикнул я в открытую форточку. — Систему для инфузий, каталку, и зови реаниматолога с набором. Скажи ему хоть, что привезли.

Заехав по пандусу к дверям, я остановился, вроде плавно. Открыв заднюю дверцу, я перебрался к изголовью раненого.

Дышал Винт совсем хреново, хуже некуда. Мои импровизированные повязки обильно промокли кровью — удивительно, сколько ее все–таки в нем! Майку придется выбросить, от такой порции крови ее никакой, самый раскрученный порошок не отстирает.

Колобком выкатилась из двери Нинка, таща в руке свою фельдшерскую укладку. Нажав кнопку, она разложила ее так лихо, что жалобно зазвенели в гнездах ампулы.

— Что набирать? — спросила она у меня.

А что набирать? Лить надо, лучше всего одногруппную эритроцитарную массу, хуже — препараты на основе гидроксиэтилкрахмала, или декстраны, совсем на худой конец — физиологический раствор. Впрочем, в подобной ситуации готов хоть воду из крана в вену запузыривать, лишь бы дать хоть какой–то объем в пустое сердце, тщетно перемалывающее своими клапанами жалкие остатки крови. Колоть же сейчас что–то — все равно, что пытаться заливать в пробитый бензобак вместо топлива — по чайной ложке какой–нибудь присадки, повышающей октановое число бензина, надеясь при этом, что двигатель будет работать именно на присадке. Это еще раз к вопросу о враче с чудо–чемоданчиком: ни в одном фильме не увидишь, как эскулап, доставленный из тридевятого царства, налаживает систему для внутривенных инфузий — все больше они как–то уколами справляются. Можно, можно «стимульнуть» — вкатить ему адреналина — и сердце забьется чаще, сосуды и без того суженые, «выдавившие» всю кровь из мышц, кожи, печени, почек, ибо организм жертвует этими «ненужными» в данной ситуации органами, лишь бы снабдить кровью мозг и сердце — еще больше сузятся, можно даже добиться практически нормального давления чуть ли не у трупа. Только это будет яростное хлестанье кнутом загнанной, в кровавой пене, лошади. На минуту убыстрив свой бег, она грянется замертво через сотню метров, придавив всадника. Потому и называется у нас данный способ лечения «терапия отчаяния».

Впрочем, тут же, переваливаясь, как олимпийский мишка, выбежала и Мурадян — пожилая армянка, работавшая на «Скорой» последний год до пенсии, — на ходу заполняя капельницу. «Капельница», в общем–то, название бытовое, хоть мы и сами по привычке обзываем так систему для внутривенных вливаний. Хотя в данный момент мне, скорее, нужна была «струйница». Мельком заметив, что система без фильтра, стало быть, кровь через нее не очень–то перельешь, ну это ладно, потом, если что, заменят, я критически глянул на иголку. М-да… Мне сейчас было нужно нечто более широкое, чем стандартная иголка, с диаметром просвета 0,8 мм, коими оснащены большинство систем. Хотя бы периферический катетер 15 — 17 q, ну 19, а еще лучше — подключичку ему загнать, диаметром 1,4, чтобы бутылку в 3 минуты под давлением перепустить, а не с этой «циркалкой» возиться. К тому же, игла имеет «странное» свойство прокалывать вены, а с ними–то у нас, мягко говоря, проблема.

— Блин, в приемном отделении «периферийки» есть, позавчера только подкалывались, почему на «Скорой» «голый вассер»? — накинулся я на Арамовну — та лишь виновато развела руками — кончились мол. Кончается обычно, тогда, когда не начиналось. Ну, не хочет наша «Скорая» работать с инфузией, как не стыдим мы их с Семенычем. Хоть стреляй! Привыкли работать по старинке — загрузили больного — и: гони ямщик! «Ну и сам виноват!» — обругал я себя мысленно, — «… давно их надо было построить «по–серьезному»". Нинка укатилась за катетером, подгоняемая моими нетерпеливыми «давай, давай, давай». Арамовна же положила жгут на ближайшую к ней, правую руку, Винта. Вены у него когда–то, сто лет назад, еще до ранения, были, однако когда Арамовна туго затянула резиновую полосу, на руке не то, что ничего не набухло — даже не посинело. Несмотря на то, что Арамовна отчаянно хлопала по молочно–белой руке, доступ к вене упорно не желал проявляться.

— Нэ знаю, куда колоть — беспомощно посмотрела она на меня.

Тут вернулась Нинка, держа катетер в руке, как Данко — сердце. Уже через прозрачную крышку я увидел, что катетер с белым клапаном, стало быть, 17q. Кивнув ей в знак одобрения, я обеими руками схватился за пояс темно–зеленых брюк и резко дернул, так что пуговицы «выстрелили» в сторону ойкнувшей от испуга Нинки. Сдернув брюки до колен, я следом спустил и фиолетовые трусы с изображениями обезьян, совокупляющихся в разных позах. Кровь пропитала и их, будто Винт старался смыть подобное непотребство со своего нижнего белья. Где там у тебя, парень, бедренная артерия? Я нащупал слабый пульс в паховой складке и, взяв катетер, предварительно извлеченный Нинкой из упаковки, зубами сдернул с него защитный пластиковый колпачок, выплюнув его в дальний край салона, где он благополучно и провалялся два месяца, пока Инна не пожаловалась, что ей что–то упирается в затылок. Пальцами левой руки немного отдавив в сторону артерию, вернее, ту нитку, которая изо всех сил пыталась не порваться под моими пальцами и отступя на сантиметр ближе к середине, под углом в 450 я вонзил катетер, медленно продвинув его по направлению к голове. Да где ж ты…. О! В прозрачную канюлю нехотя вползла темная капля. Теперь катетер — вперед, по иголке — направителю, как по рельсу, пластиковые крылышки — разложить, система? Я, не глядя, протянул руку, кто–то, Нинка или Арамовна, услужливо вложил в нее пластиковую трубку, и я подсоединил ее к уже установленному катетеру. Открыв зажим, я дал возможность струей литься из бутылки физиологическому раствору. Прификсировав «крылышки» катетера к коже пластырем, я позволил себе чуть–чуть перевести дух. Теперь можно и ввести что–нибудь.

— Что у вас из гормонов — спросил я Мурадян.

— Прэднизолон.

— Ладно, давайте хоть преднизолон. Сто, … нет лучше сто двадцать миллиграммов.

Тут подоспел и Денис: с чемоданом в одной руке и ящиком дефибриллятора — в другой. Он очумело воззрился на меня, — наверняка приняв за того тяжелораненого, с геморрагическим шоком, к которому его вызвали. И впрямь, видок у меня был еще тот: я стоял полуголый, весь перемазанный чужой кровью, так что немудрено было и перепутать. Я наскоро обрисовал ему ситуацию и посоветовал:

— Давай быстрее кровцы ему, на растворах не вытянем, он почти все потерял.

— А какая у него? — широко распахнул он глаза за стеклами очков.

— А я откуда знаю? — разозлился я. — Или ты думаешь, что я по пути ему группу определил, прямо на приборной панели? Первую минус давай, у нас там ее 900 миллилитров, по–моему, если ты ее еще ее кому — нибудь не зафигачил!

— Нет я никому…. А как — без определения?

— В пакетах — определи, а на индивидуальную совместимость — я махнул рукой, — времени нет. Бог даст, у него, как и у всех. Пока восполним, чем есть, а к тому времени его собственную определят, если у него самого не первая — минус — что нибудь из наших запасов перельем. — Да, и вот еще что, … — я достал из чемоданчика воздуховод, и, наконец–то, вытащил изо рта раненого тряпку, на которую уже посматривали недоумевающим взглядом фельдшера. Введя воздуховод в рот, я развернул его, так что изгиб надежно зафиксировал во рту язык, не давая ускользнуть ему назад и перекрыть дыхательные пути. Ну, вперед! Каталка с грохотом понеслась по кафельному полу. Денис, смешно прихлопывая себя чемоданом по бедру — за ней. Я же устало поплелся отмываться от чужой крови. Обмывшись, я щедро умастил свое все–таки немного подгоревшее на солнце тело спиртом, использовав при этом весь запас приемного покоя — не свое, дак …, — хоть времени уже прошло много, и если у парня было что–то в крови, а у меня — какие–нибудь микротравмы на теле — я бегу по московскому перрону за поездом, который уже под Смоленском.

Я задержался лишь на минуту, а в приемный покой уже вбежала, запыхавшись, санитарка из нашего отделения:

— Дмитрий Олегович, Денис Константинович просит вас помочь на наркозе.

Собственно, я и сам хотел остаться, но …, как глубоко я понимаю тебя, товарищ Сухов…

Поднявшись наверх, и, переодевшись в свой рабочий костюм — не таскаться же, в заляпанных кровью шортах по отделению, я сунулся в операционную — там уже стоял дым коромыслом. В святая–святых, куда обычно без грозного окрика Степановны носа не сунуть — недоступность вверенного ей помещения она блюдет почище, чем евнух — султанского гарема — , одновременно суетилось и галдело человек восемь. Разматывала свой провод медсестра с электрокардиографом, лаборантка с набором своих трубочек и пипеток колдовала над пальцем больного, силясь что–то выжать из побелевшей плоти. Рентгенлаборант толкал свою тяжелую машину, натужно переваливаясь, передвигал аппарат через уже разложенные шланги подачи газов, очень напоминая Сизифа. Сама Степановна торопливо бросала инструменты на стол, досадливо покрикивая на санитарку, та же металась между ней и Денисом, возившимся на пару с анестезисткой у правого плеча больного — по–видимому, они ставили подключичный катетер. Гоша с Семенычем о чем–то в полголоса переговаривались, разглядывая рану на животе, потом Семеныч замысловато крутнул рукой и пошел мыться, Гоша постоял немного, покивал, будто с кем–то соглашался и отправился за ним. У изножья операционного стола высился немецкий штатив, с перекладиной, концы которой закручивались наподобие бараньих рогов, на одном из них висел пластиковый пакет с эритроцитарной массой. Систему уже успели заменить — бюретка была более широкой, и в ней виднелся сетчатый мешочек фильтра, через бюретку тянулась темная струйка — кровушка, как и положено, бежала струйно. Только это ненадолго. Ага, вот оно: ниточка превратилась в череду капель, вначале мелькавшую со стробоскопической частотой, затем капли стали капать все реже и реже. Так всегда с этой эр. массой: густая взвесь эритроцитов начинает налипать на стенки катетера или иглы, суживая просвет — как следствие, падает скорость введения. Пора поработать в качестве насоса.

Бардак бардаком, а порядок должен быть. Завязав на затылке завязки маски и натянув на ноги одноразовые бахилы, я зашел в операционную, поздоровавшись по дороге с полоскавшими в раковинах хирургами.

— Все наши беды — от анестезиологов — угрюмо пробурчал мне в спину Гоша. — Где ж ты его откопал, Димыч?

Я лишь пожал плечами, заходя в операционный зал. Как говорят татары — «кисмет» — «судьба».

У Дениса на лбу уже выступила испарина — он пытался нащупать концом длинной иглы подключичную вену. Анестезистка оттягивала вниз руку раненого, чтобы облегчить доступ к вене, но что–то все равно «не срасталось».

— Помогай Бог добрым людям, — вежливо кивнул я, подходя ближе. — Проблемы?

— Да что–то не идет, — с деланным спокойствием отозвался Денис, в очередной раз втыкая иглу.

— Ну, давай, — я стал рядом. — Так, подкалывай, да не решети ты его, в ту же дырку коли. Нет, иглу направляй на яремную впадину, да, вот туда, и угол острее, под кость иди, на себя аспирируй.

В шприц, заполненный прозрачным раствором, хлынула струя темной крови, клубами перемешиваясь с анестетиком.

— Теперь отсоединяй, иголку только пальцем прикрой, и леску задвигай.

— Дальше я уже сам — образованно отозвался Денис, перекрыв иглу, во избежание засасывания воздуха в полость сердца.

— Ну, тогда давай, а я ему кровь покачаю — отозвался я уже от штатива.

Хорошо, все–таки, что кровь теперь большей частью идет в пластиковых пакетах: я снял с «рога» мешок с надписью «Baxter» И сжал его между ладонями, создавая избыточное давление и загоняя вязкую эритроцитарную массу в бедренную вену. Кровь снова начала литься темной непрерывной струей, по мере того как пакет пустел, я сворачивал его в трубку, все время обеспечивая давление в системе. Чем хорош пакет — достаточно рук, чтобы загнать его содержимое в вену. В Афгане, говорил наш преподаватель военной хирургии, такие пакеты вообще подкладывали под раненого, если не на что было повесить, а на что его повесишь, в горах–то, если раненого нести надо, а рук не хватает. Клали пакет под… это самое, короче, и под весом тела жидкость заливалась в вену. В стеклянном флаконе тоже можно создать давление — но для этого уже надо длинная игла и резиновая груша, скажем от тонометра. И то обляпаешься, как маляр–недоучка. Ну, а буржуинам такой опыт вообще до фонаря — по своему скудоумию они придумали для подобной работы инфузоматы.

Денис завел по леске в подключичную вену длинный пластиковый катетер, и анестезистка сразу же подключила вторую систему, так что раствор побежал струей непосредственно в сердце. Может, и успеем…. Плохо было то, что в сознание парень так и не приходил — значит, в мозгах катастрофа. И за что хвататься? «Нос вытащил — хвост увяз» Не остановишь кровотечение — весь сплывет кровью, а залезешь в живот — мозг упустим. Беда, одно слово.

— Сколько там давление? — негромко спросил я анестезистку.

— Восемьдесят на сорок — оторвали ее взгляд от круглой шкалы тонометра, где она сосредоточенно отслеживала пульсацию тонкой стрелки.

— Ну, что, наркотизаторы, можем мы…? — спросил Семеныч, входя с поднятыми руками в операционную.

— Семеныч, мы чего хочешь, можем, вот только он — я кивнул головой на парня — сможет ли? Надо, конечно, идти быстрее, но он на вводном может ухнуть.

— Не остановим кровотечение, — так и так уйдет, мрачно резюмировал Гоша, присоединившейся к нашему обществу.

— Ладно, поехали. Я начну? — глянул я на Дениса.

— Да, конечно — ответил он, как мне показалось с едва мелькнувшей ноткой сожаления. — Не журись, хлопец, хватит на твой век пробитых животов и черепов, насуешься трубок еще до тошноты, а мне сейчас важно быстро его на аппарат посадить, без секунды задержки.

— Пульс, давление?

— Сто шесть, восемьдесят на сорок.

Про центральное венозное давление спрашивать не было смысла — и так ясно, что отрицательное: я слышал, как хрипнул воздух, засасываемый в катетер, прежде чем Денис закрыл просвет катетера при его постановке.

Я уже говорил, что в такой ситуации очень важно следить, чтобы не ушел уровень жидкости из системы, а то насосет воздуха — и — привет, сердце станет наподобие теннисного мячика, заполненного воздухом, и толку от него будет в груди тоже, как от теннисного мячика. Вот в периферическую вену воздух никогда не попадет, если его, конечно, специально туда не закачать, там всегда положительное давление. Больные этого, правда, многие не знают, и о том, что «капельница кончилась» голосят дурноматом.

… — Пойдем по минимуму, ноль — пять атропина, один — реланиума.

Винт был в таком состоянии, что мы не могли применить стандартный анестетик для вводного наркоза, знаменитую «сыворотку правды» из шпионских романов — тиопентал. И даже калипсол, хоть он и может повышать давление на наркозе, не годился, хоть англичане, говорят, им на Фольклендах только и спасались, когда с аргентинцами из–за булыжников в океане воевали. Но сейчас любой медикамент мог уронить давление и остановить сердце — даже тот самый реланиум.

— Ну, с Богом! — наступил момент, когда самые неверующие врачи, если и не вслух произносят эту одну из самых коротких молитв, что–то эдакое в уме все равно держат. Анестезистка начала вводить разведенный до сывороточной бледности реланиум, я же набросил маску на бледное лицо и начал «качать кисть», загоняя порции воздуха в легкие из силиконового мешка, тонким шлангом соединенного с кислородным баллоном, чтобы хоть немного насытить остатки крови живительным газом перед интубацией.

Отъехал Винт моментально, но пульс — я быстро приложил пальцы к сонной артерии — не исчез, и то хорошо! Теперь интубация, слава Богу, не «бычья» шея, заинтубировал я Винта секунд за семь, безо всяких релаксантов протолкнув трубу за слабо колыхающиеся голосовые складки. Теперь — к аппарату его, который уже ритмично посапывал мехом, и — кислорода, уже через интубационную трубку.

— Как давление?

— 60 на 40.

Все–таки сбросил даже на ту малость, что ему ввели. А чего удивляться — такие больные реагируют даже на простой поворот на операционном столе, иногда — остановкой сердца.

Цейтнот — шахматный термин.

Древний Хронос сейчас играл против нас, безжалостно колотя секундами задержки по своей кнопке часов, все ближе подводя красный флажок к точке, за которой он бессильно упадет, показывая острием вниз, в буквальном смысле, «в землю». Он вообще любит играть с нами, реаниматологами блиц партию, на пять минут, то самое время, за которое «отлетает» кора головного мозга, этот древний бог, которого греки почитали главнее всех олимпийцев — и Зевса, и Посейдона.

И очень, очень часто этот блиц мы проигрываем.

Все та же суковатая палка со многими концами — не поднимешь давление — не возьмешь на операцию, поднимешь давление — увеличится кровотечение, и последние миллилитры крови утекут из вены.

Принесли монитор из реанимации, он у нас один, вот и таскаем его, к кому «нужнее». Налепив три электрода на грудь, я запустил машину, не отключая «паузу тревог» — в таком состоянии пациента монитор только и способен, что без конца голосить о нарушениях.

Отрядив Дениса выставлять новые границы тревог, соответствующие параметрам оперируемого, я глянул зрачки — шире, шире один! В череп тоже надо лезть, если успеем, конечно.

— О, холера, — крякнул Семеныч — у него, похоже, вся кровь в животе.

— Из печени кровит, — откликнулся Гоша, — снизу вверх канал.

Нож — вообще, одна из нелюбимейших мной вещей, в смысле, повреждающего агента, из–за которого человека берут на операционный стол. Не знаю, что уж там имел в виду Александр Васильевич Суворов, когда кричал своим бравым солдатам: «Пуля — дура, штык — молодец», но нож, вонзающийся в человеческое тело — точно не дурак!

Такое ощущение, что, едва преодолев тонкий барьер человеческой кожи, стальное лезвие начинает жить своей, злой жизнью: твердый клинок приобретает хищную гибкость, подобно змее или пиявке, начинает изгибаться, жадно рыскать во все стороны, и иногда — слепо, а иногда — ощутимо зряче ищет, а найдя — начинает нанизывать на свое узкое тело беззащитно нежные органы, часто находящиеся, казалось бы, совсем не на линии удара. Направленный нетвердой рукой пьяного хулигана, или слабым толчком обезумевшей от беспрерывных мужниных побоев какой–нибудь затюканной домохозяйки, он умело обходит ребро и пронзает легкое, затем, изгибаясь, поворачивает вниз, пересекает селезеночную вену, резко шарахается вправо, пробивая стенку желудка, ему уже не хватает собственной длинны, и тогда он «выпускает» из каких–то своих тайных недр тонкое жало, и, тыча им в разные стороны уже «на излете» достает–таки пару петель кишечника, после чего, удовлетворенно насытившись, покидает тело, на секунду приютившее его. Бывает, правда, но редко, и наоборот — уйдя в живот по рукоятку, и, наверное, точно так же изгибаясь, нож минует все жизненно важные органы, лишь слегка зацепив брыжейку, даже без серьезного кровотечения, так что хирурги, раскрыв живот, и приготовившись к многочасовой операции, удивленно крутят белыми намордниками: «Повезло парню!»

По пакостности с ножом, хотя и не по вредоносности может сравниться лишь обломок иголки в кисти — тонкий, ныряющий между многочисленными связками и мышцами даже от легких движений. Делаешь рентген — вот он, под самой, кажется, кожей, а начинают хирурги искать — один мат и вспотевший лоб, а кисть не живот, сильно не развернешь.

На экране монитора вместо цифры артериального давления выскочил знак вопроса — машина не могла уловить слабое биение пульса, необходимое для определения артериального давления, о чем честно нас предупреждала. А может? Я приложил пальцы к сонной артерии. Нет, бьется еще. Тем не менее, становилось ясно, что сердце парня, хоть и молодое, и здоровое, потеряет силы, сдается. Уже то, что пациенту проводилась искусственная вентиляция легких, являлось чувствительной нагрузкой для этого небольшого мышечного органа. Происходит это по тому, что когда человек делает вдох сам — в грудной клетке создается отрицательное давление, и воздух сам устремляется в расправляемые легкие. Вследствие этого же отрицательного давления облегчается приток крови к сердцу.

Когда же за человека «дышит» железный ящик, с помощью компрессора или электромотора запихивая в легкие воздух, согласно установленной программе, мы раздуваем легкие, как детские шарики. Соответственно в легких создается положительное давление, при неправильно подобранном режиме, особенно на наших аппаратах — что происходит с «передутым» шариком? Ну, и больное, или обескровленное сердце, естественно, тоже очень чувствительно к такой, в общем–то, антифизиологической процедуре.

Ему не помогли ни гормоны, ни струйно вливаемые в две вены растворы, ни даже порция собственной крови, собранная хирургами черпаком из живота и вновь возвращенная обратно в вены. Да и черепно–мозговая трама, тоже, наверное, сказалась. Спустя минут пятнадцать от начала операции сердце устало качнуло последний раз кровь и остановилось. Попеременно, сменяя друг друга, Гоша и Семеныч, скользкими от крови руками массировали тугой мешочек, выполняли прямой массаж. Истошных криков: «Мы его теряем!» не было, равно, как и электрических разрядов — на экране стойко бежала прямая линия. В подобной ситуации реанимация совсем не похожа на киношную, и даже на обычную, палатную: вполголоса переговариваются хирурги, как эспандер, сжимая сердце, с интервалом в 3 — 5 минут анестезистка вводит адреналин. Время от времени хирурги прекращают свои занятия и все смотрят на экран, у нас, к сожалению, всплески зеленых зубцов, отражающие ритмичные сжатия сердца быстро выравнивались, опадали, и линия, прямая, как струна снова текла, текла, через экран, равнодушная, какими могли показаться и мы. Будто от воплей наши действия были бы более успешными.

Ровно через тридцать минут от остановки сердца Семеныч совершенно ровным голосом сказал:

— Ладно, ребята, кончаем. Все. Кранты, — и посмотрел на меня.

— Да. Все — отозвался я.

Денис растерянно переводя взгляд то на меня, то на Семеныча, отошедшего уже от стола.

— И… что?

— И все — кивнул головой я. У тебя, что, на операции не умирали, вот так?

— Нет, только в отделении.

— В отделении помирать веселее — протянул Гоша. — Шум, гам, беготня. «Все от больного!», током бьют…

— Ладно, хватит, — оборвал его Семеныч. — Зашей его, наскоряка… — он что–то хотел добавить, но махнул рукой, и, сдирая с рук перчатки, вышел из зала.

Гоша крупными стежками начал зашивать брюшную полость, особо не аккуратствуя, — все эти швы только до завтрашнего дня, когда приедет судмедэксперт и уже по–новому, уже вскроет, остывшее тело, деловито анализируя механизм смерти.

Быстро продиктовав Денису текст о реанимационных мероприятиях, я тоже вышел из операционной. В ординаторской Семеныч сидел в кресле, задумчиво подперев подбородок ладонью.

— Выпить хочешь? — предложил он мне.

— Да нет, я же за рулем.

— А-а…. Ну и правильно — легко согласился он со мной. Да и вообще…нечего депресняк водкой заглушать. Хотя парня жалко. Я еще его отца пацаном помню, аппендикс у него удалял.

— А может… — неуверенно начал я.

— … Чего не сделали? — криво усмехнулся он. Да нет, вроде, все сделали.

А что сделаешь, если у него печень пополам, считай, развалена, две такие раны…. Да и голова — вяло дернул он плечом. — Руки не подложишь — произнес он любимое присловье, которого уже поколения хирургов и отвернулся к окну, все так же подпирая ладонью щеку. Я вполне понимал Семеныча — на меня тоже накатила волна опустошенности, как всегда бывает после таких вот случаев. Мне сейчас было легче — не я сердце качал. Даже после удачной реанимации, которая бывает значительно реже, чем это представляется создателями слезливых сериалов, «отдача» бьет по нервам так, что кажется, будто день косил. Но это хоть в какой–то мере компенсируется положительными эмоциями от благополучного (хотя бы на тот момент) исхода. И во много раз сильнее она, когда, впрыснув адреналин в кровь, зажав сосуды в кольцо мышечного спазма, заставив в усиленном режиме работать мозг, щедро расходуя сберегаемые печенью запасы гликогена, в итоге все равно получаешь ноль. Так боксер на ринге устает гораздо больше не от тех ударов, которые достигают цели, а от тех, что проваливаются в пустоту.

Устал, положим, и я, надо было ехать домой, завтрашнего дежурства никто не отменит, а сегодняшний отдых надо запить водой. Назапашенные организмом отрицательные ионы, которые, если верить ученым, жутко для него полезны, надо полагать, все до единого сменили свой заряд, как бы в издевку именуясь теперь положительными.

Однако домой я добрался, лишь поздно вечером, в сотый раз пожалев, что не выбрал себе другого места для чтения о похождениях, как там бишь его — Вендеда. (На фоне моих сегодняшних похождений муторно было вспоминать строчки, типа «… меч свистнул, и руки исполина обагрились кровью поверженного врага»). Сначала попросил меня правильно оформить документацию Денис: право слово, иногда человека хочется спасти только потому, что правильно расписать все о мертвом, занимает раза в три больше времени, чем о живом.

Потом можно было бы, и ехать, да и надо было бы, но тут приехали стражи порядка. В общем–то, у меня к ним нет особо зловредных чувств, а после случая, когда на меня с кулаками попер пьяный мордоворот, посчитавший мое замечание о недопустимости курения в палате слишком уж оскорбительным для его чувствительной натуры — тем паче. По весу он превосходил меня, как минимум, раза в полтора, так что, если бы не подоспевшие вовремя ребята из отдела охраны — кто его знает, чем бы все закончилось. Так что контактировать с ними мне не хочется лишний раз не оттого, что они «менты поганые», а просто потому, что у них — своя работа, нужная и полезная, но очень специфическая, в числе прочего она состоит и в том, чтобы выуживать малейшую информацию, хоть как–то относящуюся к преступлениям. А потом, когда колеса судебной власти завертятся, будет, как с Гошей — пару лет назад принял он на дежурстве мужичка, в которого отверткой ткнули. Он и не спрашивал особо, мужик сам ему все выложил — кто его ударил, да за что, да после какой по счету бутылки. Прилетели «ясны соколы», мужика опросили, за Гошу взялись, тот им все рассказал, а менты добросовестно записали. Ну, а мужик, протрезвев, обкумекал все, может, и с обидчиком своим договорился полюбовно — нет, говорит, забыл я совсем, не отвертка это была, а я сам на сучок упал, когда дрова колол. Менты взвыли — им тот ухарь с отверткой давно поперек горла стоял, и они только повода искали, чтобы его закрыть, вот и давай они Гошу таскать, даже в суд повесткой вызвали. Тот явился, а адвокатик ухаря на него смотрит, как на пустое место, да и задает вопрос: «А скажите, уважаемый доктор Войтехов, для вас, как хирурга, знать группу крови пациента — важно?» «Ясный пень», — дипломатично отвечает Гоша, а кто бы по–другому ответил? «В таком случае, скажите, уважаемый доктор Войтехов, какая группа крови у …» — называет он фамилию отверткой битого мужика. «Дык, а хрен же его знает» — искренне изумляется Гоша — «Это ж, почитай, месяц назад было» «Во–от! Видите, даже такую важную информацию, как группа крови — вы не помните. Как же вы можете помнить, что этот человек, находящийся, можно сказать, в алкогольном бреду, говорил по поводу того, кто, и как его, якобы, ударил?» После слов про «алкогольный бред» Гоша совсем растерялся, так что даже и не возражал, когда из него сделали дурака. Плевался он после того случая, хуже, чем малолетний ребенок от димедрола. Так что лично для меня люминий — значит, люминий, если не хочешь таскать чугуний. И если кто–то утверждает, что на охоте неудачно повернул ружье, и выстрелил сам в себя — значит, так оно и было, даром что грудная клетка напоминает у него на рентгеновском снимке небо в летнюю ночь, — дробь, пущенная издали, дает именно такую картину. А поверни он действительно ружье, да пальни сам в себя — была бы у него в груди дырища с кулак на входе, с арбуз на выходе. Однако в нынешней ситуации мне нельзя было сослаться ни на забывчивость, ни на занятость, ни на то, что больной был (а ведь чистая правда!) всю дорогу без сознания. Как ни крути, а главный и единственный свидетель — я. Перевести меня из ранга свидетелей в более любопытный для следователя ранг подозреваемых пока что оснований не было, но все — равно, как–то не по себе становилось от дотошных вопросов, чуть ли не поминутно охватывавших весь мой сегодняшний день.

После расспроса, очень походившего на допрос, пришлось ехать на место преступления, ходить там да показывать брошенные низки земляники, срубленные березки, траншею да следы от машины злодеев, потом надо было ехать в отдел, «кое–что уточнить». «Кое–что» потянуло еще на полтора часа, так что молодой месяц наравне с фарами милицейского уазика участливо освещал мне дорогу домой, по которой я брел, раздумывая, не пойти ли мне в какую–нибудь более спокойную профессию — каскадеры, например.

— 10-

— … И не следует забывать, что на белом халате, как ни на каком другом видны пятна грязи! — грозно вещал с экрана телевизора усастый полковник. Перед его выступлением показали сюжет с заковыванием в наручники врача «Скорой помощи», приторговывавшем втихую реланиумом и прочими «веселыми» препаратами. «Втихую» не получилось, вычислили его, как миленького, да и повязали, заодно лихо отчитавшись по статье «незаконный оборот наркотических и психотропных веществ». Врача, в общем–то, было, не шибко жаль — приказы читал, расписывался, так что знал, на что шел. Не очень то верилось в его клятвенные заверения, что «это — в первый раз», больно уж блудливо глазенки бегали у эскулапа. Полковнику же хотелось задать несколько вопросов, коль уж он перешел на образные сравнения. Хотя, не исключено, под шумок рекламировал очередной стиральный порошок. Вопросы следующие: если на синем мундире пятна менее заметны, чем на белом халате, это для общества лучше, или все–таки, хуже? И, означает ли это, что если их не видно, то их там и нет? И легко ли уберечься от пятен, если все время работаешь с кровью и дерьмом, а другой одежды, кроме как белого халата — не предусмотрено. Сам–то он, часто надевает белое например, на задержание, или бережет накрахмаленную рубашку для парадных выходов? Если же отвлечься от образов, и рассматривать лишь смысл высказывания, правда, затертого уже до невозможности, то всем бы нам хотелось, чтобы лечил нас доктор Гааз или Альберт Швейцер, детей наших учил Януш Корчак, в церквях бы служили святые бессребреники, подставляющие правую щеку после оплеухи по левой, а по улицы разъезжали бы исключительно трезвые, строго соблюдающие правила дорожного движения водители. Ну, а президентом этой виртуальной утопии, должен быть тот древний римлянин, который, отразив иноземное нашествие, и, отчитавшись перед сенатом за всю громадную власть, предоставленную ему на время войны не взял за свой подвиг никакой награды и вернулся в свою бедную хижину пахать маленький клочок земли — он полагал, что всего лишь выполнил свой долг гражданина.

Где вот только взять столько бессребреников и филантропов, или, на худой конец, тех институтов и академий, где будут тщательно отбирать будущих врачей и священников; не соответствуешь уровню Иоанна Кронштадтского или Франциска Ассизского — не видать тебе рукоположения, как своих ушей. Опять же вопрос — где в эти институты преподавателей и тех, кто будет отбирать найти?

А так, оно, конечно, здорово — работать, как при социализме, получать, как при капитализме, и чтобы был коммунизм, каким его рисовали романтики — для тебя, и самый махровый фашизм — для всех остальных.

Выйдя из квартиры и, спустившись по выщербленной лестнице, я остановился. В последнее время на мою внерабочую жизнь обрушилось столько происшествий, что прежде чем выйти из прохлады подъезда на уже прогретый июньским солнцем воздух улицы, я помедлил, поозирался по сторонам, и лишь затем демонстративно беззаботно двинулся в сторону больницы. Так вот и развивается мания преследования, скоро точно заподозрю Рахимбаева и начну следить, когда он из валенка гранатомет достанет.

И, тем не менее: оно, как–то привыкаешь, когда на дежурство к тебе привозят избитых и раненых, а вот к ситуации, когда избивают тебя, а раненые — твои друзья и знакомые мне пока приспособиться не удавалось, и, честно говоря, не очень–то и хотелось. Это Вендед пускай в обнимку с топором спит, ему, наверное, привычно. Я же шел, и шаг мой невольно ускорялся, а открытые пространства вообще хотелось не пересекать, а этакой запуганной крыской прошмыгнуть вдаль стены. Однако вот парадокс: дойдя до крыльца больницы, я сразу успокоился, как ребенок, нырнувший под одеяло от бабая в шкафу. Наверное, все дело в том, что на улице я воспринимал себя просто как человека, пусть даже и обладающего какими–то профессиональными знаниями, но внешне неотличимого от прочих среднестатистических граждан. Здесь же, сразу за больничными воротами я сразу становился доктором, тем самым «козырным лепилой», на которого надеются и больные, и другие врачи, в то время, как самому ему прятаться не за кого — вот твоя доля ответственности, будь добр, хлебай полной ложкой, а тебе еще и добавки подольют. С превеликим удовольствием, даже без спросу с твоей стороны.

И первый же человек подтвердил мою высокую профессиональную самооценку — водитель «Скорой», седатый Михаил Петрович вежливо поздоровался со мной: «Добрый день, Дмитрий Олегович».

Второй человек уронил ее, как выражается Валерка, «ниже ватерлинии». Вторым человеком был Гоша, нервно куривший в холле. Посмотрев на меня, как Ильич на буржуазию, он, демонстративно скрестив руки за спиной, и, попыхивая сигаретой, отвернулся к окну. На мой «привет» он лишь неразборчиво что–то буркнул, единственное слово, которое я разобрал, было из словаря работников надомного труда и имело какое–то отношение к штопке. Я удивленно замедлил шаг и вопросительно посмотрел на Гошу, однако тот даже не повернулся в мою сторону, продолжая жевать окурок своими бульдожьими челюстями. Пожав плечами, я прошел дальше, из непродолжительного семейного опыта зная, что непонятки в отношениях лучше выяснять чуть погодя. Стравил Гоша чуток пара — ну и на здоровье. А сунься к нему, когда он в таком состоянии — точно взорвется, вон он — я обернулся, — аж кипит, шапка на макушке еле держится, того и гляди, струей к потолку унесет.

Третьим, кого я встретил, был Семеныч. Этот, со мной, правда, поздоровался, но тоже, как–то сухо, на «вы», не назвав, как обычно «Димочкой». Руки тоже не подал.

— Семеныч, вы чего все? — не выдержал я. — Или из санстанции хирургам сообщили, что у меня проказа? Так она не очень заразна, это все байки.

— Ну, Дима, — сконфуженно бормотнул Семеныч, положим, никто не звонил, … а все–таки не хорошо — он решился что–то объяснить мне — вместе водку пьем, вместе за одним столом стоим, а ты с девушкой товарища спишь. Хоть бы сказал ему, что ли…. Так, мол, и так, Игорь, мне твоя Светка тоже нравится, так что, давай по–честному …

— Ты что, Семеныч? Какая Светка? — изумился я. — Бояринова, что ли? — да нафик она мне … — Уши проходящей мимо санитарки развернулись до размеров слоновьих, и я понизил голос — … да нафик она мне сдалась? — Передвижение ушей на затылок, приобретение тяжелой хромоты, ограничивающей скорость передвижения по коридору десятью сантиметрами в секунду — Мне … — я замолчал. — Разочарованное свертывание ушей до обычных размеров, исцеление от хромоты, приобретение новой патологии — нестерпимого зуда в языке, все возрастающего по мере удаления от нас. — Я продолжил: — Мне Инессы хватает. А кто чего брякнул?

— Ну, положим, разведка донесла — туманно выразился Семеныч. Ладно, насчет тебя я точно не знаю, но молодой ваш, … хорек, одним словом.

— Денис, что ли? — выпучил я глаза. — Да нет, не может быть.

— Что: «не может»? Что: «не может» — раскипятился Семеныч. Мне что, своим глазам не верить?

— Да тихо ты, — урезонил я старикана. — Давай хоть, в ординаторскую зайдем, а то вся больница будет знать, что ты мне хочешь рассказать.

— Да вся больница и так знает, — безнадежно скривился Семеныч, однако зашел со мной в ординаторскую и поведал мне, что сегодня ночью, он чуть ли не подсвечником поработал.

— … Захожу, понимаешь, они даже дверь не заперли, санитарка еще где–то спит, а я к доктору — там пьянтоса одного привезли, руку расшарашил, так я хотел узнать, сделает ли Денис ваш проводник. Сам пошел, дай, думаю, по–тихому узнаю, вдруг не умеет доктор проводниковую анестезию делать, так чтоб, не на людях это выяснять. Захожу, значит, трах — бах, вылетает из комнатенки вашей Светка эта, халат застегивает, и мимо меня. Я в комнату, а там Денис ваш глаза продирает. Ну, а на стульчике, как положено — лифчик висит. Красивый такой, кружавчатый, черный. Чей, по–твоему?

Я развел руками. Не в смысле, конечно, что не знаю чей. Все и так ясно.

— Ладно, Денис этот — продолжил Семеныч — уедет, и черт с ним. Но эта то … — матюгнулся он зло, она–то чего? Я ведь знаю, у Игоря с ней как–то по серьезному вроде, было, а тут такое. Короче, я руку ту зашил, под крикоином — он проводник, действительно, делать не умеет, домой вернулся, утром жене рассказал, а она мне: «Нашел ты, старый, топор под лавкой, она к нему в первую же ночь сиганула, а еще раньше с Димочкой твоим, видать кувыркалась — санитарка сама слышала, как она его звала, а тот отнекивался, видать Инка умотала».

Ну, я не выдержал, на работу пришел, да и выложил все Игорю, тот аж затрясся. Может, и не надо было, — вздохнул он, — так ведь если она сейчас такое вытворяет, что–то будет, если они поженятся, да пару годиков поживут? Гоша рога пилить не успевать будет, хоть фабрику по производству пантокрина открывай. Знавал я … — он угрюмо замолк.

— Семеныч, я не монах, врать не буду, но точно тебе говорю, не было у меня с ней ничего, намеки какие–то были с ее стороны, но для меня это самому удивительно — раньше за Светкой такого не водилось, так что это и для меня новость.

— А–а–а…. Значит, предлагала таки. А могло бы быть? — остро прищурился на меня Семеныч.

— Ну … — я вспомнил дежурство и обжигающий шепот в ухо, — Семеныч, человек — слаб. Но Гоше бы сказал. Наверное.

— То–то и оно, что «наверное», — ворчливо заметил хирург.

— Нет, ну я и не думал, что Гоша на нее так запал.

— Ладно, перемелется. Гоша не школяр сопливый, в петлю не полезет. Остынет — разберется.

Я заторопился в отделение — и так опаздывал, одновременно размышляя над услышанным. Было, что ни говори, стыдновато. В самом ведь деле, а не будь такого шального дежурства в ту ночь, и что — удержался бы? — задал себе я вопрос, и честно ответил — нет. И не остановили бы меня ни дружба с Гошей, ни Инкины рыжие кудри.

«А ведь сволочь ты, Дмитрий Олегович, и редкостная» — сказал я сам себе. С Дениса какой спрос, да и за Светку не тебе решать — она тебе ни дочка, ни невеста. А вот самому что–то надо менять в отношении к жизни, а то ведь совсем скозлишься.

Этак вот бичуя сам себя, наподобие средневекового монаха — флагелланта я добрался до отделения. Светку я уже не застал, заступила новая смена, но по любопытным взглядам, брошенным исподтишка, я понял, что произошедшее новостью ни для кого не является. Блин, теперь с Инной объясняться, нажужжали уже, видать. Вроде, и не в чем, особенно, а, поди ж ты.

Денис встретил меня взглядом ребенка, разбившего хрустальную вазу матери.

— Я … — начал, было, он.

— Первым делом — самолеты, а о девушках — потом, — оборвал я его.

Денис немного посопел, в точности, как ежик, которых мы в детстве ловили с братом, когда пасли коров в деревне, хотел, видно, что–то сказать, однако сдержался. Я переоделся, и мы вместе вышли к больным. Сегодня их было трое: Олег, уже бодрячком сидевший в кровати, ребенок, глотнувший бензина из оставленной без присмотра бутылки, (дети всегда так: с лечебной целью ты им сладчайшую микстуру в рот не зальешь, а сам — тот же бензин, или чего еще противнее — выпьет и не поморщится). Была еще деревенская женщина, которую привезли соседи — односельчане, заметившие, что из дома, где живет больная, никто не выходит, а поросенок исходит визгом от голода. Деревня — не город, шансов превратиться в мумифицированный труп в пыльной квартире, в ней нет абсолютно. Зайдя в дом, они нашли нашу пациентку лежащей возле кровати, по–видимому, уже несколько часов. Так когда–то нашли, вроде бы Сталина. И заболевание у них было одно — инсульт. Хотя, вообще–то, Сталина, пишут, как бы и отравили — как будто, если человек занимает высокий пост, это автоматически страхует его от всех хворей. Не может великий человек умереть от банального инфаркта, или в автокатастрофу попасть. А если умер — ясное дело, враги отравили. Интересно, сколько бедолаг — поваров поплатились своими головами только за то, что после приготовленного ими обеда у их хозяев — баронов — султанов развился банальный аппендицит или кишечная непроходимость. Взять того же прокурора, бушевавшего не так давно в отделении. Хвати его этот приступ панкреатита веке в XV-м, да и попозже — вопрос ясен — светлейшего судью опоили отравленным вином, и чары бесовские наслали. За что и надо бы сжечь пару — тройку местных ведуний, и заодно врача — иноземца, который, басурманская собака, хлеб у местного лекаря отнимал. И хоть тресни, не понимаю, почему, если у грузинского старика семидесяти трех лет случается инсульт — это ничего, а вот если этот старик к тому же генералиссимус и глава ядерной сверхдержавы — так это сионисты — американцы — бериевцы ему болячку сорганизовали? Или у Сталина за каждый сосуд в мозге отдельный энкаведешник отвечал? Сейчас женщина, согретая и отмытая, лежала в постели и наглядно демонстрировала, насколько образным было мышление у великих неврологов прошлого: «…больной отворачивается от вида парализованных конечностей и созерцает пораженный очаг». Здорово! На мой взгляд, куда лучше, чем уныло долдонить: «… вследствие закупорки сосуда атеросклеротической бляшкой в мозгу образуется ишемический очаг. Так как волокна, осуществляющие иннервацию скелетной мускулатуры, перекрещиваются, утрата чувствительности и двигательной активности наступает на стороне, противоположной поражению. При глубоком параличе сгибательные мышцы шеи и глазодвигательные мышцы непораженной стороны тянут сильнее, и, в отсутствие противосилы осуществляют насильственный поворот головы и взора в здоровую сторону, а значит именно в ту, на которой сформировался очаг поражения». Уф–ф–ф.

Хотя, может, быть, без знания такой вот скуки и не сформируешь так изящно — «… созерцает пораженный очаг…» — музыка! Выслушав короткий рассказ о больных — что было, что будет, чем сердце успокоили, он обрисовал ситуацию «на фронте» — то есть, зреет ли в больнице какой–нибудь фрукт, достойный нашего внимания — в плане оперативной активности, или перевода под наше неусыпное (хм!) око.

Напоследок он сдал мне ключи от комнаты, где хранился наш небогатый запас наркотиков и как–то отрешенно замолк.

— Иван–царевич невесел, буйну голову повесил — прокомментировал я унылое посапывание Дениса.

— Да я же не знал, что у Игоря… со Светкой какие–то отношения, — виновато пробормотал он. — Она же сама пришла, я и не ожидал даже, ну и …

— Оскоромился, а между прочим, по старому стилю уже — Петров пост.

— Да ладно, не смейтесь вы.

— А что мне — плакать? Епитимью я на тебя все равно накладывать не собираюсь, да и не могу. С Игорем говорил уже?

— Нет, он ко мне не заходил, он только со Светкой поговорил, так она заплаканная домой побежала.

— Теперь, как порядочный человек, ты обязан на ней жениться — рассеянно сказал я, думая о другом.

— Так… я готов — смутился Денис и нежно–розовые щеки его запунцовели. Она мне очень понравилась. Вы знаете, — сбивчиво заговорил он, — я ведь институт, ну…, после школы сразу поступил, мне 16 тогда было, мы с мамой жили, так что я в институте… ну, не было у меня никого — он жалобно посмотрел на меня, а я лишь удивленно покрутил головой — встречаются же подобные экземпляры и в наше время, несмотря на, казалось бы, полную вседоступность и вседозволенность. Вырвался, значит, паренек, на вольные хлеба. Что–то мама скажет, если он и вправду совсем голову потерял, и на Светке и впрямь жениться хочет?

— Вы знаете, Света мне тоже сказала, — с воодушевлением, достойным пера Шекспира начал говорить Денис — что я ей, ну… тоже, сразу понравился. Она даже заменилась, чтобы подряд две ночи со мной дежурить. Так ей только сегодня надо было выходить.

— Ну да? — удивился я. Может и вправду у них — любовь с первого взгляда.

Попрощавшись со мной на два дня, Денис побежал на утренний автобус до областного центра. Заметно было, что возле ординаторской шаг его ускорился, как у кота, совершившего какую–то шкодливость, и спешащего мимо ног хозяина, дабы не получить пинка.

Ребенок, хлебнувший бензина, был в удовлетворительном состоянии, поэтому я быстренько перевел его в детское отделение. Олегу разрешил вставать и сидеть в кровати. С женщиной же, по–прежнему упорно смотревшей в сторону бессильно обмякшей руки, в общем–то, вопрос был тоже достаточно ясный — кормить, поить, ухаживать, каждые 2 часа — поворот в кровати, чтобы не образовались пролежни, хотя рано или поздно они все равно появятся, но хоть не в нашем отделении. К сожалению, действие большинства лекарств, рекомендуемых при инсульте, во многом сходно с действием заклинаний шамана: верит в них человек — не исключено, что и помогут. Что–то, где–то вроде бы защищает, улучшает и активирует, а что конкретно — ученые и сами толком не знают. В английском руководстве написано честнее: «… к сожалению, достоверность действия большинства медикаментов, применяемых при лечении инсультов, не подтверждена, а потому лечение должно сводится к поддержанию жизненных функций». Жизненные функции — это то самое: кормить — поить — ворочать. И не надо напрягать родственников в поисках очередного чудо–препарата, который при ближайшем рассмотрении, оказывается каким–нибудь витамином, правда по запредельной цене.

Несмотря на то, что женщина не могла разговаривать, она была в полном сознании, судьбу свою прекрасно понимала, поэтому слезы беспрерывно катились с ее глаз. Санитарка привычным умиротворяющим тоном успокаивала ее, говоря, что все обойдется, что надо немного полежать, отдохнуть, а рука шевелиться обязательно будет, она уже лучше, чем вчера. Но женщина продолжала беззвучно плакать, отчаянно цепляясь здоровой рукой за край кровати, так что пальцы белели, и приходилось силой разжимать их, чтобы перевернуть больную на другой бок.

В операционной сегодня большой активности не было, лишь помог немного Семенычу на операции грыжесечения. Ограничились небольшим внутривенным наркозом.

Гоша в ординаторской не появлялся — с утра сидел на приеме, а после обеда отпросился у Семеныча, и, благо день был спокойный, вообще ушел с работы.

Вскоре после обеда позвонили из приемного покоя.

— Дмитрий Олегович, к вам здесь пришли.

— Опять, наверное, милиция — пробурчал я в сторону, но все же спросил — Кто?

К удивлению моему, сестрица из приемного ответила:

— Дедушка какой–то, с тросточкой.

Внизу она кивком головы она показала на румяного седого старичка, смирно сидевшего в углу отделения, зажав трость с резной рукояткой между колен. Приглядевшись, я улыбнулся:

— Здравствуйте, Тимофей Лукич.

— Здравствуйте, здравствуйте, Дмитрий Олегович — радостно отозвался он из своего угла.

… Когда полгода назад Лукича привезли к нам, румянца на его щеках не было, и, честно говоря, мы вообще не ожидали, что он выкарабкается — инфаркт после 70-ти не шутка. И, тем не менее, дедушка довольно быстро встал на ноги и больше всего переживал не за свое здоровье, а за то, что пока он лежит, в его теплицах без надлежащего ухода пропадут какие–то жутко редкие сорта роз. С Сергеем они спелись, как два грузина на татарской свадьбе, так что Серега просиживал все дежурство напролет у постели Лукича, иногда задерживаясь и после окончания смены.

— … А капусту лучше всего размещать на середине картофельного поля, причем заделку органических удобрений производить обязательно на зиму — наставительно вещал нам пациент, а Сергей прилежно конспектировал, типа студент агроколледжа.

Сам Лукич был из соседнего городка, приехал на день рождения к сестре, тут его и подкосил инфаркт. Когда его переводили в терапию — Сергей смотрел на Лукича, как ребенок, у которого грубо отобрали мороженое — его бы воля, он бы его навечно к нам в отделение прописал.

— Как здоровье, Тимофей Лукич?

— Да ничего, слава Богу, до весны дожил — теперь летом и подавно жить буду. Я ведь, как от вас вернулся, — первым делом в теплицу, она у меня высокая, газом отапливается. Верите — на колени упал, землю в руках держу и чувствую, как во мне силы прибавляются, будто у Антея. Спасибо большое, я ведь тогда выписался, и не поблагодарил толком. Вот … — он нагнулся и осторожно развернул длинный сверток. — глаза мои удивленно расширились, а сидящая за столом медсестра восторженно — завистливо протянула:

— У-ух ты …

… Потом на эти розы ходила смотреть вся больница, а Анжела Викторовна, заведующая детским отделением, с ножом у горла требовала дать ей адрес Лукича — у ее дочери, как раз намечалась свадьба, и ей всенепременно надо было иметь «это чудо». Огромные, размером с два кулака, бутоны стояли долго–долго и, казалось, изнутри светились мягким светом, так что, когда девчонки гасили свет — казалось, что в темноте горят еще три светильника…

… — Я над ними работал последние два года, — сухая старческая рука Лукича поддерживала букет, будто баюкала младенца. Думал, как их назвать, все как–то не приходило в голову, а тут решил назвать их «Вадис» — Вася, Дима, Сережа — в вашу честь, ребятушки.

— Ну, спасибо, Лукич, жаль, Вася не увидит, красотищу такую, а Сергею сегодня же покажу.

— А он на работе? — обрадовано улыбнулся старичок. — Я бы ему как раз про луковицы лилий, которые присылал, рассказал, какой за ними уход и все такое…

— Сергей–то в больнице, но не на работе — я вздохнул, и вкратце рассказал о случившемся, умолчав лишь о том, что наезд на Сергея был, скорее всего, неслучайным.

— Ай–я–яй — сокрушенно покачал головой Лукич. Он вытащил из кармана, как мне показалось авторучку, но оказалось, что это — футляр от неправдоподобно узких очков, которые он и нацепил на нос.

— Я сейчас ему напишу сбор — он потряс возле уха пальцем. — Это очень хороший сбор. Очень, очень улучшает заживление костей. Сам я пью боярышник, а ему надо вот это — он написал длинный столбик трав и вручил мне рецепт двумя руками, прямо как посол верительную грамоту.

— Да сами сходите, Лукич и передайте.

— А можно? — снова обрадовался агрогений.

— Ну почему же нельзя?

Мы поднялись в хирургию, и я довольно–таки бесцеремонно разбудил Серегу, который сладко посапывал в кровати, скрестив руки на пузе. Продрав глаза, и, едва уразумев, кого я к нему привел, он сразу начал сыпать специфическими терминами, забрасывая Лукича сотней вопросов сразу, в том числе и насчет тех самых лилий. Я предложил оставить ему розы у себя, но он лишь досадливо отмахнулся от меня, и сказал, чтобы я отнес их в отделение — девчонкам приятнее работать будет.

Я отнес цветы в реанимацию, выслушав там очередную порцию ахов–вздохов, которые мне предстояло выслушать в ближайшее время еще немало. Удивительно, но когда через двадцать минут я снова заглянул к Сергею, выездная агросессия все еще продолжалась. Я даже позавидовал Сереге — надо же такую зацепку в жизни иметь. Выйдет вот на пенсию — никаких проблем, чем заполнить пустоту, оставшуюся после ухода с работы. Я вдруг понял с сожалением, что подобной зацепки у меня нет — надо что–то придумать, марки, что ли, начать собирать, а то ведь со скуки и спиться недолго. Распрощавшись, наконец, и пожелав скорейшего выздоровления Сергею, Лукич совсем собрался уходить, однако постучал себя по лбу и достал из пакета, который принес с собой, стеклянную банку из под кофе, заполненную коричневым порошком.

— Здесь и есть кофе — объяснил он. — Мой кофе.

— У вас что — собственная кофейная плантация? — удивился я.

— Ну, положим, не плантация, а всего одно дерево, я выращиваю его в теплице с подогревом, но зато оно дает такие зерна. Разве ж это кофе — он пренебрежительно показал пальцем куда–то за спину. Мой кофе — очень, очень крепкий и ароматный. Раньше я так любил его — он грустно вздохнул, — теперь нельзя. Теперь я пью чай из боярышника. Но это тоже вкусно. А вы, когда будете пить мой кофе — вспомните мой совет — кладите половинную порцию от той, к которой вы привыкли.

— Ну, это пусть вон Дима забирает — хмыкнул Сергей. — Он у нас кофеман, я лично больше зеленый чай уважаю. — Он смущенно глянул на Лукича — не обиделся ли тот на него за отказ от подарка, однако старик понимающе кивнул головой.

— Очень, очень хороший выбор. Зеленый чай — замечательная вещь.

— А можно его у нас выращивать? — загорелся Сергей.

— Конечно можно — важно кивнул головой старый цветовод. — Естественно не в открытом грунте. Температурный режим, полив — и все… — Агросессия продолжалась.

Дверь палаты приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова нашей санитарки.

— Дмитрий Олегович, в приемный. Ожог привезли.

Сунув банку ей в руки, и наскоро попрощавшись с Лукичом я поспешил в приемный.

Ожог у мужичка, заснувшего с непотушенной сигаретой, был серьезным. На первый взгляд кожа на животе и груди была почти неизмененной, разве что оттенок имела немного другой — серо–желтый, да еще исчезли волосы, начисто слизанные языком пламени. Однако, когда я легонько постучал ногтем по поверхности пятна — послышался сухой стук, будто я щелкал не по живой плоти, а по какой–то пластмассовой папке.

Ожоговый струп, III-я степень, процентов 30 от общей поверхности тела. Сейчас ему еще нормально, поскольку нервные окончания погибли, особо и не больно, к тому же он «под кайфом» но очень, очень скоро (я мысленно начал произносить любимое словечко Тимофея Лукича), если не будем лечить — разовьется ожоговый шок. Оттерев мужика тряпкой, совершенно так же, как по его собственному признанию, он отмывал свежеопаленного поросенка, мы подняли его в реанимацию.

— Сколько будем капать? — поинтересовалась Лилька.

— Ведро. Сладкой и соленой воды.

Ведра, к сожалению, у нас не было, пришлось обходиться стандартными флаконами по 400 миллилитров, но объем мы залили, именно ведерный — 10 литров, как с куста.

После 5‑го литра заработали почки, и мужик пошел выдавать соломенно–желтый продукт жизнедеятельности в таких количествах, что Корнеевна забегалась опорожнять пластиковый пакет мочеприемника. Все «прелести» ожоговой болезни, у пациента, были, конечно, еще впереди, однако, ближайшую неприятность — почечную недостаточность, мы, похоже, успели предупредить, так что спать я пошел в определенной степени успокоенным.

Уже лежа на диване, я слышал, как вполголоса переговаривались Лилька с Корнеевной.

— … Ошалела девка совсем, добро бы на стороне еще кого нашла, а то додумалась — в больнице.

— Наверное, любовь такая сильная, раз она после первой ночи, сразу на вторую с Любой поменялась, лишь бы с молодым этим «подежурить».

— Распуста это, а не любовь — я почти видел, как строго поджала губы Корнеевна. — Ой, девки, веселитесь — потом плакать будете.

— Ай, Корнеевна, плакать все равно придется, так хоть повеселимся — легкомысленно ответила Лилька, после чего Корнеевна возмущенно замолчала.

Спокойной ночи, впрочем, не получилось: ровно в полночь, будто граф Дракула, в дверях возник Семеныч, и, усиливая сходство с легендарным вампиром, саркастически попросил разрешения войти.

— Ущемленная грыжа, — коротко бросил он, больной в приемнике, оформляют, бреют. Вздохнув, я отправился опрашивать поступившего. Пока раскачались, сделали операцию, наконец — было уже 2 часа ночи. Однако праздник и не думал заканчиваться — с интервалом в час поступили 2 аппендицита, а на закуску, уже под утро — прободная язва желудка.

— Давайте, давайте — работайте, — мстительно приговаривал Семеныч — нечего на работе … спать.

— Семеныч, кончай, — не выдержал я, а то следующая интубация — твоя.

— Угу. Грыжа у них выпала и по полу волочится от тяжелой работы — обратился он к Степановне, однако той явно было не до шуток, и она лишь что–то буркнула из под маски, сосредоточенно заряжая очередную нитку в кривую хирургическую иглу. Короче, из операционной мы выползли лишь к половине седьмого. В отделении был полный завал: к уже имеющимся пациентам прибавилось еще трое — оба аппендицита, оказавшиеся, по закону парной подлости, гангренозными, с уже начинающимся перитонитом, и прободной язвой, где этот перитонит уже вовсю бушевал. Грыжу мне удалось сбагрить в хирургию, но свято место пусто не бывает — и на свободное последнее место пришлось положить очередного алконавта, допившегося до коматозного состояния.

Сев за стол, я попробовал заполнить лист поступлений, но после двух–трех каракулей, которые вывела моя рука под контролем засыпающего мозга, решил перебить самую охоту хотя бы десятиминутным сном. А что? Сам Леонардо так делал — спал по десять минут каждые два часа — а потом ваял себе, да Мон Лиз рисовал. Правда, наверное, всю ночь не оперировал.

Что интересно: раньше в подобных ситуациях снов не было, теперь же, даже уставший мозг что–то сортировал, обрабатывал, так что сновидение вилось причудливой змейкой, где реальные слова и события переплетались с бредятиной: Лукич начинал проверять нас с Сергеем, знаем ли мы, как накладывать пращевидную повязку на голеностопный сустав. Я пытался возразить ему, что на голеностоп накладывается восьмиобразная повязка, и что на кой она нам вообще — мы же не хирурги, на что тот неодобрительно качал головой и приговаривал: «Очень, очень нехорошо!». Сразу после этого моя бывшая жена под ручку с Рахимбаевым, который так и не снял валенок с галошами, шла к машине, за рулем которой сидел бледный Винт, а дверь им открывал ехидно улыбающийся мне Гоша.

— А что же ты хотел? — прижмурившись, произнес он, я видел, как глаза его наливались злобой, и это уже был не Гоша, а Череп.

— Ты дашь мне, лепила, все что надо — четко произнес он, и я, вздрогнув, проснулся. Первую минуту весь сон, как отпечатанный, стоял перед глазами, затем начал таять и размываться, как туман под утренним солнцем, так что спустя какое–то время от него остались лишь смутные образы.

Помотав тяжелой головой я взглянул на часы — спал я всего восемнадцать минут, но теперь хотя бы мог уже писать слова, а не китайские иероглифы, причем следуя всем правилам восточного правописания — сверху вниз. О-ой, а еще ведь сутки пахать! Даже если днем удастся чуток покемарить — все равно башка свинцовой будет до самой ночи — проверено на себе. На пятиминутке зевали все: и я с Семенычем, и дежурный доктор, и начмед с нами — за компанию, так что присутствуй здесь какой–нибудь африканский Шишкин — мог запросто обессмертить свое имя шедевром: «Утро львиного прайда в африканской саванне». Разбредались мы, правда, не как львы, а, скорее, как медведи–шатуны, которых подняли из берлоги сразу после залегания в спячку, и заставили шляться по лесу до самой весны — такие же усталые и злые.

Ну, что, повторим подвиг Геракла? Тот самый, с сельскохозяйственными постройками конезаводчика Авгия? Сев за стол я угрюмо посмотрел на жизнерадостного гражданина средних лет, весело демонстрировавшего оттопыренный большой палец. Сия часть тела, по–видимому, должна была демонстрировать нечто большее, чем просто хорошее настроение, но название препарата, повышающего потенцию, мы давно аккуратно отрезали, так что мужик во всех ситуациях просто декларировал свою жизненную позицию — «Вопросов нет!». Лично мой большой палец, все, что с ним ассоциировалось, а равно и настроение указывали и стремились куда–то к центру Земли. Как их поднять — ясное дело, мужик с плаката, присоветовал бы, да мне что–то не хотелось.

Пьянчуга начал выходить из комы и пробовал уже что–то бессвязно бормотать, а значит, через несколько часов можно будет его выписать. Инсульт пока никуда не денешь — можно, конечно, да жаль женщину — успеет еще зарасти пролежнями. Вот Олега, я, пожалуй, переведу — последние двое суток он стабильный.

Осмотрев парня, я написал переводной эпикриз и вручил историю болезни санитарке. Усадив Олега на кресло–каталку, она покатила его к выходу.

— Ну, будь здоров, Олег, смотри, к нам не возвращайся — дал я напутствие ему на прощание.

— Да уж, к вам лучше не попадать — весело отозвался он, придерживая рукой пластиковый пакет с упаковкой сока. — А что, у меня, правда, инфаркт? Не может быть.

… К нам он действительно, больше не вернулся. Выписавшись из больницы, тайком от родителей он подал–таки документы в физкультурный, не знаю уж, каким образом обманув комиссию: подделав ли справку о состоянии здоровья, а может, сунув кому взятку. Не сказав никому ни слова, он уехал сдавать экзамены по физподготовке, и тяжело рухнул на шлаковую дорожку стадиона после пятисот метров кросса. Столпившиеся вокруг абитуриенты лишь суетливо галдели про воздух, который надо дать пацану и бестолково совали снятые с себя майки ему под голову. «Скорая», приехавшая по вызову, лишь констатировала смерть от острой сердечной недостаточности. Он так и не поверил, что у него и в самом деле был инфаркт …

… Однако это случилось потом, а пока что Олег уехал, белозубо улыбаясь нам, немного смущенный оттого, что его, здорового парня, повезут на кресле, как какого — нибудь дедушку — героя Сталинградской битвы.

Так. Пять. Надо еще кого–то перекинуть. Делать нечего, придется идти к Семенычу. В принципе, и так можно перевести, однако же, надо и заведующему хирургией дать себя проявить милостивцем.

— Семеныч, пожалей ты нас — тоном мужика, у которого нехристь — староста записал единственного сына в рекруты, — начал я. — Возьми ожог, а?

— Некого мне у вас брать! — отрезал старикан, покусывая седой ус. У меня вон и так — куча народу, да еще вон, терапия, свои метастазы пустила — цирроз к нам засунули, за каким макаром, спрашивается?

— Во–во, Семеныч, на кой он тебе? — обрадовано согласился я. — Лучше у меня ожог возьми. Я же к тебе, как к старшему товарищу пришел — без твоего согласия не переведу, — сейчас была моя очередь подлизываться. У меня получилось неплохо — выслушав мои панегирики, Семеныч посопел немного, и великодушно согласился.

— Ладно, давай свой ожог, в 54‑ю.

— Сей момент, Семеныч — радостно откликнулся я и (эх, сгубила жадность фраера), сразу же спросил: — А девчонку?

— Палец вам дай — руку по плечо отхряпаете! — возмущенно вскинулся Семеныч. Девчонку полечите, ей рожать еще.

— Да это я так, на всякий случай — дал я задний ход.

Похоже, мы наладили с Семенычем мирные добрососедские отношения, еще бы с Гошей поговорить, однако тот и носа не казал в ординаторскую, по–видимому, оскорбившись на весь мир.

Расходившись за утро, первую половину дня я провел относительно неплохо, однако, пообедав, я снова почувствовал, как меня неудержимо клонит в сон. Почти собравшись прилечь на диван, я вдруг увидел стоявшую на подоконнике банку и вспомнил о подарке растениевода.

Пах кофе обалденно, и, легкомысленно позабыв наказы Лукича, я сыпанул в турку полную чайную ложку, еще и с горкой. Дождавшись появления шапки коричневой пены, я перелил напиток в чашку, и с наслаждением вдохнул его аромат. Цветом напиток напоминал свежесваренный гудрон, ну а действие доморощенного кофе было совершенно убойным: уже к концу чашки сердце начало постукивать сильнее, по прошествии же часа бухало, как паровой молот. Сна, правда, тоже, как не бывало, однако сосредоточиться на какой–нибудь деятельности было совершенно невозможно: едва начав, например, заполнять очередной отчет, через пару минут я бросал ручку, и шел проверять запасы антибиотиков, а там, едва открыв шкаф, разворачивался и шел в палату к больным, вновь возвращался к отчету, и так без конца — кофеин требовал реализовывать свой возбуждающий потенциал в мышечной деятельности. Мне бы сейчас что–нибудь вроде переезда на новую квартиру, где все время надо что–то носить — перетаскивать, крутить — вертеть — упаковывать, — разнообразных физических нагрузок, одним словом. На работе же таковых не было, а потому Николаевна перед уходом домой опасливо посмотрела на мою нервную беготню, и, как потом говорила санитарка, наказала смотреть за мной, дабы я ничего не сотворил с выходящей на ночь Светкой — изменщицей.

Светлана появилась ровно в 1800, спокойно приняла дежурство и села что–то записывать в свои сестринские талмуды, но по напряженной позе и бледности лица было видно, что вся она, как согнутая, и стянутая тонкой ниткой стальная полоса — тронь — и нитка лопнет, а полоса с тугим, непередаваемым звуком развернется, вполне возможно, в лоб тому, кто тронул. Где–то, после 10-ти вечера, закончив вечерние уколы, Светка ненадолго заскочила в комнату отдыха сестер, после чего вернулась в отделение и тихим голосом позвала:

— Маша, Дмитрий Олегович, пойдемте, чаю попьем.

Маша, молодая девочка, лишь недавно принятая на работу, вопросительно глянула на меня. Мы, довольно часто ужинали вместе, а бывает, и горячительного принимали, по случаю дня рождения, например, однако, учитывая произошедшее, я немного помедлил с ответом:

— Спасибо, Света, я уже пил недавно, да и не хочется что–то.

— Пойдемте, Дмитрий Олегович — она умоляюще посмотрела на меня, а в голосе ее появилась какая–то звонкость — мне это очень важно.

Я почувствовал, что нитка, сдерживающая стальную полосу, превратилась в тонкий волосок. Не знаю, что последовало бы за моим повторным отказом — слезы, истерика — проверять я не стал, поэтому, сгорбившись и покряхтывая, будто больной радикулитом, медленно потащился в сестринскую. Машка, с какой–то глумливой ухмылочкой (будет что порассказать!) отправилась вслед за мной. Я ожидал чего–нибудь вроде бутылки шампанского, может чего и покрепче, а потом — не знаю: признания в любви мне, просьб о посредничестве в разговоре с Гошей, наконец, известия о том, что она бросает все к едрене–фене и уезжает с Денисом на край света. Однако на столе стоял наш обычный чайный сервиз, купленный вскладчину, пакет с печеньем, вазочка с конфетами, Светка хрустела ножом в утробе вафельного тортика — короче, все как обычно.

Мы с Машкой уселись и вопросительно уставились на Светку, которая, казалось, о чем–то задумалась, но вдруг вздрогнула, поднялась и, взяв со стола заварной чайник, разлила по чашкам чай.

— Кому сколько сахара? — вновь таким же тихим, и, я бы даже сказал, пустым голосом произнесла она. Я внимательно посмотрел на свою медсестру: может, каких таблеток с расстройства обдолбалась — нет, непохоже, вроде, мимика достаточно живая, у тех, кто на реланиуме, мышцы лица будто обвисают, и речь сильно замедляется, смазывается. Светка же все произносила четко.

— Мне две — подала голос Маша.

— Мне тоже — отозвался я.

Подав нам чашки с чаем, Светлана вновь уселась за стол, глядя прямо перед собой, — я глянул на ее пальцы — кончики мелко подрагивали.

— Света, что такое? — решился я прервать молчание. — У нас что: кто–то помер, и мы его поминаем? Маша фыркнула, но ее хохоток прозвучал неестественно и сразу оборвался.

Светка медленно повернула голову ко мне и посмотрела отрешенным взглядом, а потом, так и не сказав ни слова, отхлебнула из чашки. Разговор оборвался, не начавшись, я про себя ругнулся, быстро допил чай, даже не притронувшись к печенью и торту, сухо поблагодарил и отправился к себе. Маша тоже долго не задержалась, вскоре я услышал, как она зашуровала тряпкой в палате.

Время близилось к полуночи, и, по идее, давно было пора ложиться спать, тем более учитывая прошлое беспокойное дежурство. Однако период полураспада того термоядерного заряда, что содержался в порошке Лукича, составлял, по–видимому, несколько суток — сна не было ни в одном глазу, так, наступило какое–то отупение — и все. Повертевшись и так, и этак, я решил прибегнуть к совету, прочитанному когда–то: если не можешь заснуть, то надо все равно, лежать не шевелясь, с закрытыми глазами — организм в таком состоянии отдыхает все же лучше, нежели в режиме активного бодрствования. Слонов, что ли, посчитать.

Я лежал, посапывал, минуты текли за минутами. Прошло уже часа полтора, как все улеглись, и вроде сон, действительно начал подкрадываться ко мне, когда я услышал, как к двери, ведущей в нашу комнатенку, кто–то подошел. Надо сказать, на дежурстве вырабатывается совершенно особый тип сна, схожий со сном матери грудного младенца — все, что не касается ребенка, будь то грохот канонады, или шум бури за окном — проходит мимо мозга, мать реагирует лишь на плач малыша. Так и у нас — ухо настроено на «свои» звуки — пищание монитора, голос больного, звук падения опрокинутого стакана. Шаги за дверью — это тоже «свои» звуки, это значит, кто–то пришел просить о помощи — может сестры из своего, или чужого отделения, а может тот же Семеныч, к примеру, решил продолжить серию ночных операций.

Поэтому я моментально «вынырнул» из липкой дремоты и был готов к тому, что, сейчас меня куда–то призовут, но продолжал лежать по–прежнему тихо. Однако за дверью явно не спешили, кто–то стоял и прислушивался, затем дверь начала тихонько приотворяться. Затем, так же медленно и осторожно в дверь просунулась голова: по смутно белевшим в темноте волосам я понял, что ночной гость — не кто иной, как Светка. Да она что, в конце концов — нимфоманией от кого–то заразилась? Мало ей Гоши и Дениса, она и со мной решила поразвлечься? Не будь вчерашнего разговора с Семенычем, кто знает, как бы я себя повел, однако сейчас я сопел, будто видел третий сон, про себя же решив, что если сестрица ко мне сунется — дать отказ в наирешительнейшей форме — чтобы впредь неповадно было. Тем не менее, к моему удивлению, никто и не думал меня «домагиваться», голова немного помедлила в щели, затем дверь снова тихонько закрылась. Эт–то уже интересно. Похоже, никто на мою честь и не думал покушаться, а заходили ко мне с единственной целью: удостовериться, что я крепко сплю. Ну–ну. Был еще вариантик — заставляющий задумываться о тростях, съемных зубных протезах и валенках Рахимбаева — я (а может, на пару с Гошей), слишком стар уже, чтобы удовлетворить потребности молодого растущего организма, и Светке требовался кто–то помоложе: вроде фельдшера со «Скорой», например — парень метр девяносто, кровь с молоком и гормонами, или того же Дениса. Стало быть, удостоверилась, что начальник спит — и на сторону? «Ну и ладно» — вяло подумал я, — нехорошо, конечно, однако чья бы корова мычала, тем более, именно Светка дежурила на День медика, когда мы с Инной… или …

Звук, донесшийся с коридора, сразу порывом ветра выдул всякие посторонние мысли из моей, пропитанной кофеином башки и заставил распрямиться на кровати, будто мертвеца с китовым усом внутри из жутковатого рассказа Эдгара По, — на коридоре с лязгом сработал замок и отворилась дверь, ведущая в процедурную, а заодно и к сейфу с наркотиками. Вскочив, я торопливо нашарил туфли, стоящие возле кровати, застегнул «липучки» и, стараясь не шуметь, выскочил из комнаты. На коридоре царил полумрак, однако в процедурной горел свет, дверь в нее была открыта и стояла перпендикулярно к стене, удерживаясь в таком положении своим немалым весом.

Становилась понятной, на мой взгляд, странность поведения Светланы — не иначе, подкололась, а сейчас организм добавки требует. И когда, интересно, она начала? — соображал я. Вроде, нормальная же девчонка была.

Я ожидал, что сейчас из комнаты раздастся скрип открываемого сейфа; однако к моему удивлению, Светка вышла из процедурной, держа в каждой руке по клеенчатой сумке, в каждой из которой, судя по напряженным мышцам, было что–то тяжелое. Я едва успел отступить под прикрытие дверного полотнища, но она, даже не посмотрев в мою сторону, быстро пошла к выходу из отделения. Толкнув локтем приоткрытую дверь, она боком проскочила в образовавшуюся щель, а через пару секунд я услышал, как она спускается по лестнице черного хода. Немного помедлив, я бесшумно двинулся за ней. Проходя мимо освещенной комнаты, я бросил туда взгляд — сейф стоял закрытый, похоже, к нему и не подходили. Что же она вниз понесла? Я спустился по темной лестнице, немного задержался внизу и вышел в коридорчик, освещенный люминесцентной лампой, горевшей едва ли не в десятую часть накала. Дверь в конце коридора, которая должна было служить запасным выходом на случай экстренной эвакуации, была открыта, и оттуда тянуло ночной свежестью, из–за двери доносились негромкие голоса. Я подошел поближе.

— … Много там еще?

— На один раз — послышался голос Светланы.

— Давай тогда обратно, положишь эти на место тех, и не перепутай, смотри.

Я уже почти подошел за это время к выходу, но, услышав эти слова, остановился, сообразив, что сейчас моя подчиненная явно пойдет назад и надо бы где–то спрятаться. Хотя, чего собственно прятаться? У меня из под носа чего–то выносят, из комнаты, между прочим, находящейся под охраной, а я прятаться должен? Я скрестил руки на груди и приготовился к встречи с нерадивой медсестрой. Однако в дверном проеме возник силуэт вовсе не Бояриновой, а кого–то мужчины. Он сделал шаг на освещенное место, и лицо его стало различимым в мерцающем бледно–лиловом свете — это был мой давний знакомец — рыжий с площадки возле мусорных баков. И он почти не удивился, увидев меня. Медленно расстегивая молнию черной кожаной куртки, он весело произнес:

— О-па — и доктор на месте. Чего ж ты, сучка, говорила, что он спит? — Последнюю фразу он адресовал появившейся за его спиной Светке. Та отчаянно взвизгнула.

— Уходите, Дми … — она не закончила фразу, потому что в руке рыжего мелькнула блестящая полоса и Светлана, со стоном охватившись за живот, сползла на пол, а рыжий, молниеносно крутнув нож в ладони хватом «к себе», пружинящим шагом двинулся в мою сторону. Я едва успел пожалеть, что сегодня со мной нет Валерки, так что придется мне лечь рядом со Светкой, как на улице грохнул выстрел, и кто–то крикнул:

— Бросай оружие! Раздался еще выстрел, короткий шум схватки, и уже другой голос сдавленно просипел:

— Миха, менты!

Рыжий, всем телом, как волк, моментально развернулся в сторону двери — там выросла черная фигура, загородившая выход, и наотмашь полоснул вновь крутнувшимся у него в руке ножом на уровне горла возникшего силуэта, и тот, так же внезапно вновь исчез — через секунду раздался звон металла и шум падения тела с невысокого крыльца. Сразу же загрохотала автоматная очередь, рыжий «Миха» отпрыгнул в коридор, а снаружи кто–то снова неразборчиво отдавал команды. Ощерившись — во рту тускло блеснула желтая коронка, рыжий выхватил что–то из кармана куртки, а затем второй рукой сделал рвущее движение из сжатого кулака.

Все разворачивалось настолько быстро, что я лишь стоял и только переводил взгляд то на отметины от пуль на штукатурке, то на Свету, скорчившуюся на полу у самого выхода, то на Миху, замершего в напряженной позе у косяка. Любой чеченский, или там иракский мальчишка, да что там: любой московский беспризорник в первую же секунду метнулся бы назад, ужом проскользнул за ближайший угол, трезво оценил бы опасность, а потом бы уж принял решение: бежать еще дальше, или (расценив убежище, как достаточно надежное) остаться наблюдать за происходящим. Наверное, и мой батя, переживший оккупацию в семилетнем возрасте, поступил бы более правильно. Я же принадлежал к поколению, для которого пальба, ножи в живот были не более чем атрибутами боевика, который так здорово смотреть, сидя в удобном кресле, лениво отправляя в рот щепотку сухариков после доброго глотка пива. И в то же время меня нельзя назвать абсолютным тормозом: я вожу машину, и пару раз выходил из ситуаций, которые запросто могли закончиться грудой покореженного железа и изуродованной человеческой плоти. Я не говорю уже про свою работу, где порой тоже счет идет на секунды. Это, как говорит Семеныч, «кто на что учился». Вот Миха, ясное дело, учился на человека, который любит и умеет воевать. Я, если бы и хотел, в жизни бы не сыграл той позы, которая навсегда осталась отпечатанной в моем тупо шевелящемся мозгу — напряженной во всем теле, и — расслабленной в руке, вновь напряженной в кисти, твердо, и в то же время как–то ласково обнимающей округлый предмет с торчащим из него штырем. «Какой округлый предмет, какой штырь — обругал я себя. Это лимонка, чтоб ты знал, с уже выдернутой чекой!» Мой мозг разделился на несколько частей — одна оценивала поступающую информацию, и, насколько я понимал, довольно правильно. Еще один участок настойчиво сигнализировал, что надо бы бежать, хорониться, сжиматься в клубок, и чем быстрее, тем лучше. Какие–то отделы параллельно вспоминали о кредите, взятом на покупку стиральной машины, об Ирине и Инессе, — но как–то вяло, как не очень–то важных предметах. А еще один сегмент коры, контролируя каждый участок в отдельности и — ничего в целом, тщетно пытался собрать разрозненные куски мышления в единую систему, которая отдаст хоть какой–то сигнал к действию — кричать, бежать, в конце концов. Однако ничего подобного у него не получалось, и мышцы тщетно бездействовали в напрасном ожидании команды. С удивлением я осознал, что в мозгу у меня возник еще один «файл» — память услужливо выдала информацию (которая — вот чудо! — опять таки шла отдельным потоком), а именно: воспоминания о давно виденном новостном сюжете. То ли американские, то ли австрийские туристы на экскурсии в Альпах попадают под каменный обвал. Картинка шла с видеокамеры, установленной на дирижабле, висевшем над местом происшествия. Последний медленно перемещался в потоке воздуха, так что у репортера было время нацеливать объектив то на летящие валуны, то на самих туристов, оцепенело глядящих на падение громадных каменюк. Я еще тогда удивлялся — вот, дескать, дурни заграничные, чего стоят — бежать надо! Только сейчас я понял, как это непросто. Помню, на лице одного мужика, крупно взятого камерой, было выражение, которое, наверное, сейчас было написано и у меня — надо что–то делать, а — не делается! Через пару секунд его смело каменной осыпью.

— … Не стреляй! — крикнул рыжий Миха. — Выхожу!

По–видимому, именно какого–то внешнего толчка не хватало моему мозгу, чтобы соединить дрейфующие в разные стороны континенты коры в одну исправно функционирующую Гондвану — после этих слов я моментально почувствовал, что вновь готов действовать — мышцы вновь стали подчиняться голове, и я с изумлением понял, насколько глубоко было их друг с другом разобщение, лишь после того, как сделал глубокий вдох. Мне показалось, что он пронесся порывом урагана по полутемному коридору, но, скорее всего так показалось лишь мне — Миха, к примеру, и ухом не повел — он внимательно прислушивался к происходящему снаружи.

— Подними руки и выходи — послышалось со двора. — Сначала брось нож и не дури: стреляем без предупреждения.

— Да, да, выхожу, не стреляй — снова крикнул бандюк, пошарил свободной рукой в кармане, щелкнул кнопкой и бросил на улицу нож–выкидуху. — Вот … Мне показалось, что нож, который он выбросил, покороче и поуже того, с которым он подходил ко мне.

Миха снова оценивающе взглянул на меня, на коридор за моей спиной. Не знаю, какой у него был план: метнуть гранату, кубарем скатиться с крыльца и уйти? Вряд ли. Скорее, гранату бросить, а отступать — через больницу, и соответственно, меня. Вернее, мой труп. Но снаружи был тоже кто–то опытный, потому что, едва он шагнул в проем, а рука его начала короткий, без замаха, бросок, вернее даже, дернулась вверх — сухо ударил одиночный выстрел, моментально отбросивший Миху на метр от порога. Он успел, еще цепляясь за жизнь, подогнув одну ногу, попытаться занести для броска руку с зажатой в кулаке гранатой, однако тело уже обмякло и рука, остановившись на полувзмахе, выронила лимонку на пол, а спустя секунду ее накрыло тяжело осевшее тело рыжего.

Вот тут–то и среагировали мои мышцы, в мгновение швырнувшие меня на пол, головой в сторону лестницы (по–видимому, сработали какие–то воспоминания о цикле гражданской обороны). Обхватив руками голову, я зажмурил глаза и открыл рот. Как–то, в детстве я смотрел очередной «истерн» за 30 копеек — о борьбе Красной Армии с басмачами из дружественных среднеазиатских республик. Так вот, в фильме один из второстепенных «наших» себя такой вот лимонкой взорвал, в кругу бандитов, естественно. Ахнуло в кино здорово, фонтан земли взметнулся — метров пять, не меньше. А буквально, через пару дней мы пошли взрывать мою первую гранату, найденную при раскопках на уже упомянутом мной мосту. И как же горько был я разочарован, когда вместо земляного столба, ожидаемого мной на месте взрыва, лишь полетели в разные стороны головешки от костра, да с фырканьем пронесся над нашими головами какой–то особо крупный осколок, даже ямины от взрыва — не было!

В этот раз произошло точно так же — не было ни огненных шаров, ни клубов дыма — только многократно усиленный в замкнутом коридоре, удар молота по наковальне, звонкий, лопающийся щелчок, подбросивший тело Михи вверх.

Пару секунд я ошеломленно приходил в себя, чутко оценивая: не течет ли кровь, ожидая запоздалого болевого импульса из места, куда впился раскаленный осколок.

Нет… вроде… да… все в порядке… кажись. Я начал распрямляться, одновременно поворачиваясь к коридору, и сразу же получил мощный удар тяжелым спецназовским ботинком между лопаток, так что с размаху врезался подбородком о кафельную половую плитку. Мой перегруженный мозг со вздохом отключился.

— 11-

… — Ну, а кто же знал, что вы — ни при чем? А мои ребята натренированы подавлять даже предполагаемую опасность, саму возможность ее, это у них на уровне рефлекса. — Глаза сидевшего напротив капитана светились невинностью, лишь изредка вспыхивая веселыми искорками.

— Хорошо хоть, они стрелять на эту самую возможность не натренированы — проворчал я потирая, в общем–то, давно переставший болеть подбородок.

— Ну, не будь на вас белого халата — уже на полном серьезе задумался капитан. — в принципе, коридор больницы — это уже не жилое помещение, … хотя еще и не промышленная зона, будь вы одеты в нечто серо–голубое, … да при таком освещении, … могли бы и стрельнуть, — пожал он плечами, будто обсуждал сыгранную партию в преферанс: «будь у него семерка треф, да пойди он с нее — ну, мог бы мизер и срастись».

Я поежился, вспомнив свой «гуманитарный» голубой костюм, которым я жутко гордился, и на который в последний момент, уже перед выходом на коридор в ту ночь, набросил унылый белый халат, даже не застегнув пуговицы. Про себя я поклялся, что впредь буду ходить по больнице исключительно в нем, зимой же на улицу выходить в чем–нибудь клоунском — побольше там зеленого, малинового, оранжевого. Хотя кто его знает, какие там, у спецназа инструкции на счет боестолкновения на снегу зимой — может, как раз палить по всему, что на этом снегу выделяется, дабы враг не ускользнул.

— Хорошо все, что хорошо кончается — глубокомысленно произнес Семеныч, пальцами обеих рук обхвативший рюмку и всматривавшийся в ее глубины, будто надеясь рассмотреть там какие–то особо стойкие микроорганизмы, уцелевшие после безжалостного промывания недр емкости буржуазным напитком «Чивас Регал». Пустая коробка валялась рядом со столом, будто стреляный тубус от гранатомета «Муха», а капитан небрежным жестом достал из пакета второй, и судя по всему, не последний, «заряд». Первую бутылку он разлил единым махом — чтобы знакомство быстрей завязалось — пояснил спецназовец.

— Да мы уж вроде как знакомы — хоть и не за руку здоровались — язвительно ответил я капитану.

…В ту сумасшедшую ночь я пришел в себя от рывка за плечо, и очумел — в лицо мне зло уставился черный зрачок автоматного ствола.

— Ты, что ли, доктор? Помочь сможешь? — я ожидал какого угодно, только не этого вопроса. Продираясь сквозь муть, плавающую в мозгу и осторожно ощупывая языком прикушенную губу, я силился сообразить: а, чего, собственно, хочет от меня этот негр? Сфокусировав глаза, я с трудом, но все же понял, что нависшая надо мной фигура вовсе не выходец с Черного континента, просто лицо у него, как ныне водится, закрыто маской с прорезями для глаз.

— В чем? — с интонацией, достойной пьяного Семена Семеныча Горбункова, вопросил я.

— Бойцу моему, у него артерия повреждена.

— А рыжий? — постепенно приходя в себя, я глянул в сторону безжизненно распластанного тела.

— Хана твоему дружку… Слушай сюда, сука: если бойца моего не спасешь — он ткнул пальцем в сторону, где лежал Миха, — я тебя здесь рядом с ним положу, и скажу, что это ты в нас гранату бросить хотел, да кореша своего взорвал. Понял? — Он схватил меня за отвороты халата и приблизил мое лицо к своему, ощутимо дыша ненавистью через прорези маски.

— Пошел ты — вяло ответил я, что явно свидетельствовало о том, что в себя я полностью не пришел, и к «ситуации отношусь некритически» — этому здоровяку явно ничего не стоило и впрямь приговорить меня в коридоре родной больницы без суда и следствия, однако следующими словами, я, наверное, спас себе жизнь:

— А где больной?

— Лось, заноси Бурого — рявкнул, полуобернувшись к выходу, насевший на меня, аки медведь, по–видимому, командир этого подразделения. Через секунду, с сопеньем и некоторой суматошинкой в действиях двое таких же амбалов — гоблинов вволокли в коридор третьего парня в камуфляже. Еще один, забросив автомат за спину, прижимал тампон к шее раненого. Как же мне везет на ножевые в последнее время! Я встал, слегка пошатываясь, и едва снова не полетел на пол от толчка в спину:

— Работай, падла, спасай его!

— Не бейте его, он ни при чем — послышался слабый женский голос, я обернулся и с изумлением увидел, что Светка, с которой я уже мысленно распрощался, полусидит у стены, прижимая руку к животу.

— Это я, я одна виновата, я одна, он ни при чем — вновь и вновь повторяла она, жалобно глядя на нас. И кого мне теперь лечить? Судя по всему, все–таки солдата — Светка в сознании, а тот вон, хрипит.

Я мотнул головой, с ожесточением прогоняя противный звон в ушах, и пару раз глубоко вдохнул горький от сгоревшего тротила и пороха воздух, после чего скомандовал:

— Жгут! Галдевшие рядом солдаты затихли, и откуда- то, как по волшебству, в мою руку ткнулся свернутый в тугое кольцо жгут. Маску с раненого уже сорвали, так что в тусклом люминесцентном свете я увидел веснушчатое лицо, бледное от потери крови, приобретшее вдобавок, от освещения, жуткий лиловый оттенок. Рана шла как раз параллельно углу нижней челюсти. Омоновец, стоя на коленях с силой прижимал к ране бинт, но все равно между его пальцев туго выплескивалась кровь.

Я завернул руку раненого на голову, так, будто он собрался почесать правое ухо, после чего сильно растянул полоску жгута и перетянул шею ниже раны, перейдя на руку. Никогда раньше так не делал, а вот и пришлось.

— Отпускай потихоньку, — скомандовал я прижимавшему бинт омоновцу, тот медленно отпустил пальцы — края раны сочились кровью, но главное было сделано — артериальное кровотечение было остановлено.

— Тащите его наверх по лестнице, там спросите, куда дальше — вяло махнул я рукой, и, пошатнувшись, побрел к Светке. Опустившись рядом с ней на колени, я осторожно отвел ее руки от живота, и увидел на белом халате два уже знакомых мне пунктирных разреза с ореолом крови вокруг каждого. Расстегнув пуговицы, я обнажил уже слегка загоревший живот, ожидая увидеть глубокие раны, однако удивленно наморщил лоб, а затем губы мои непроизвольно расплылись в улыбке. Говорят, раньше медальоны и табакерки порой спасали жизнь особо везучим дуэлянтам. Табак Бояринова не нюхала, медальонов, по крайне мере, в области живота не носила, зато она сделала себе замечательный пирсинг — вставила в пупок кольцо из хирургической стали. В центре блестящего колечка зияла неглубокая ранка. Вторая, чуть поглубже, располагалась выше, однако и без зондового исследования было видно, что лезвие так и не пробило переднюю брюшную стенку. Только чем же он, гад, бьет, то есть бил, вилкой для барбекю, что ли? А, все равно, главное, что цела.

Светка взахлеб, давясь словами и рыдая, повторяла, что ее заставили, а я тут вовсе не причем.

Я подошел к командиру спецназовцев.

— Мне надо наверх — вашему солдату нужна помощь, да и ее — я кивнул в сторону Светки — тоже надо оперировать.

Про операцию я, конечно, слегка сжульничал, два — три шва, которые надо было положить моей медсестре, при всем желании тянули лишь на первичную хирургическую обработку. Но так она хоть переночует в нормальных условиях, с мыслями соберется, а так, начнут ее прессовать по полной программе, наболтает, будет потом расхлебывать.

Склонив голову к плечу, начальник элитного отряда поразмышлял лишь несколько секунд. Привыкший с ходу принимать решения он и сейчас моментально прикинул все варианты, в том числе, наверняка, и подразумевавший мое бегство с места преступления. Но, по–видимому, просчитав все: жизнь раненого бойца, слова свидетеля, мое поведение, и какие–то другие факторы, принял какое–то решение, и стянул с головы маску — на меня глянуло широкоскулое лицо. На лбу виднелись пятна белесоватой кожи, — такие бывают после ожогов кислотой, — кто–то, видать, метил ему в глаза, да не рассчитал — два льдисто серо–голубых бриллианта цепко взблескивали из глубоких глазниц. Учитывая, что скорость реакции у стоявшего передо мной человека, мало чем отличается от тигриной, а кислоту в глаза плещут редко с расстояния, превышающего метр, можно было лишь посочувствовать тому, кто на это решился. Стянув зубами перчатку без пальцев, он протянул мне руку, шириной с книгу «Диагностический справочник терапевта».

— Капитан Вербицкий, — по плотности кожа руки капитана практически не отличалась от ледеринового переплета вышеупомянутого справочника. — Какая нужна помощь?

— Анестезиолог Андросов — отрекомендовался я. — Девушку надо наверх поднять.

Капитан кивнул, и, отстранив меня, как пушинку поднял Светлану с пола. Безо всяких усилий он понес ее вслед за мной. По–моему, он мог нести Бояринову на одной руке, а второй поливать врагов из автомата. И отдача бы его не замучила. Остаток той ночи в моей памяти отложился смутно. Сыграли свою роль стресс и сотрясение мозга, уложившие меня потом на неделю в больничную койку в одну палату к злорадно хихикающему Сереге. Помню, как успокаивали больных, которых разбудила пальба и топот здоровенных мужиков в камуфляже и черных масках. Тех, кто решил, что на больницу напали террористы, мне совершенно не в чем винить. Потом еще была операция по сшиванию сонной артерии, к счастью, не перерубленной начисто, клинок лишь надсек ее с одной стороны. Хоть парень и потерял много крови, ее, по–видимому, в нем было на двоих — давление он держал, как и полагается бойцу спецназа — стойко. И хоть капитан, еще с одним омоновцем, с той же группой крови, что и у раненного, его звали, кстати говоря, вовсе не Бурый, а Валентин Сергеевич Бубликов предлагали свои услуги, мы обошлись своими запасами. Наркоз протекал спокойно, так что я вышел из операционной на свежий воздух — голова моя гудела, как колокол на пасхальную ночь, и увидел капитана, увлеченно рассматривавшем что–то на пару с местным ментом.

— Вот это да! — В голосе майора слышались одновременно и зависть, и восхищение — примерно так же, как мы когда–то, будучи пацанами, оценивали первый в нашем дворе японский двухкассетник, счастливым обладателем которого был мой одноклассник с симптоматическим прозвищем «Куркульчик».

— «Дабл Шэдоу» — в голосе майора слышалось неприкрытое сожаление, о том, что данную вещь надо отдать следственным органам, а не заныкать, в качестве трофея. Я рассмотрел, наконец, что он держит в руке, нож какой–то странной формы. Налюбовавшись, он передал кинжал милиционеру, и я смог ближе рассмотреть оружие, которое убило Винта, и чудом не выпотрошило Светку, а заодно и меня. Довольно широкий обоюдоострый клинок, разделяла полоса, так что, собственно, на рукоятке находилось два лезвия, и за один удар наносилось две раны, в два раза больше повреждалось сосудов, в два раза больше протыкалось дырок в кишечнике. Рукоятку кинжала увенчивал стальной шарик — я сразу вспомнил аккуратную круглую вмятину на черепе бедолаги Винта. Вообще, весь облик ножа свидетельствовал о том, что создали его с единственной целью — кромсать человеческое тело. Любой другой нож, все же мог бы считаться орудием и «мирного» использования. Это же был нож — хищник, предназначенный убивать, и по хищнически же он был красив — как военный самолет, или эсминец, или куница, или леопард. Я кстати, именно поэтому считаю, что правы те палеонтологи, которые считают, тираннозавра не хищником, а падальщиком — ну не может быть чистым хищником пузатая хвостатая туша с уродливой громадной башкой и крохотными передними лапками. Так, гиена — переросток…

И вот от этого чудовища Светку спасло какое–то крохотное колечко, сработавшее, однако, точно так же, как его древние родственники — кольчужные кольца. Одно лезвие попало точнехонько в кольцо и затормозило свой бег в глубины живота, ну, а второе все же пропахало борозду по направлению к печени. Ничего, до свадьбы заживет. Вот только знать бы, когда она будет, та свадьба. Утром, оценив мои налитые кровью глаза и «плавучесть» взора, опытный Семеныч отвел меня за руку к неврологу, а уж там они вдвоем уговорили меня «полечиться денек — другой». Несмотря на то, что реанимация осталась без личного состава, ничего страшного не произошло, что лишний раз подкрепило мое убеждение, что все мы слишком много о себе воображаем, в то время, как Земля — все–таки вертится, и, представьте — абсолютно без нашего на то участия. Утром уже приехал Денис, а за те два дня, что он дежурил, Львович откопал, уж не знаю с чьей помощью (сильно подозреваю — капитана Вербицкого и его славного отряда) Ваську Котова. И хоть Васька поначалу фыркал, как самый настоящий кот, узнав о случившемся, присмирел, и без споров вернулся подпирать стены едва не рухнувшего отделения.

А еще через месяц, когда уже все устаканилось и Серега начал потихоньку ковылять по коридору, заявился бравый капитан с полной сумкой этого самого «Чиваса.» Как витиевато — туманно он выразился: «это всего лишь перераспределение сверхдоходов сообразно социальной роли граждан в обществе». Хотя в общих чертах мы уже знали, что произошло в Лесногорске, тем не менее, внимательно слушали рассказ капитана.

— … Канал планировался обалденный, и этих сорок килограммов груза были первой ласточкой. А началось все с чего? — Один умный чиновник, изучая гуманитарную помощь, которую сердобольные европейцы шлют к нам, почем зря, с удивлением обнаружил, что помимо всяких там микстур от кашля и антибиотиков враги шлют к нам и другие интересные вещи — таблетки морфина, например. Его в Голландии, по рецепту, конечно, запросто продают. Ну, а потом помрет там онкологический больной, или эвтаназию попросит себе сделать — таблетки останутся, вот родственники и шлют их нам — не пропадать же добру, а заодно и сам себя добрым христианином ощущаешь. А таможенникам, тем что — в каждой пачке рыться не будут, тем более — святое ж дело — помощь гуманитарная! Ну и … махнул не глядя. И осенило тогда, того дядьку мысля: это же ежели через таможню запросто пропускают пачку таблеток, на которой, хоть и не русскими буквами, но черным по белому написано «морфин», что же тогда в той помощи перевезти можно, если хоть чуть–чуть «это» замаскировать? Были у него кое–какие связи — поговорил с кем надо, объяснил, уверил — завертелось дело. Кто–то очень башковитый, а главное, со знанием реалий здешней жизни планировал все это. Это же надо было додуматься — гнать через границу кокаин, под видом натронной извести. И главное, риска почти никакого — кокаин в плотном, герметичном пакете, на нем — знак биологической опасности, таможенники от него шарахаются, да плюс ко всему — помощь же «Детям Чернобыля», с упором на то, что быстрее надо, а то все антибиотики скиснут, мать их … — капитан скривился, и продолжил. Ну а здесь — кому эта известь нахрен нужна? — Я согласно кивнул, поскольку серьезных аппаратов для проведения наркоза, куда бы эту известь можно было зарядить, на всю область было по пальцам пересчитать. — Потихоньку списывали бы, да и вывозили со склада. Пока скумекали бы, что к чему — тонны дури можно было бы сюда перевалить.

Задумано, в общем, было здорово. И начиналось хорошо — груз через все границы прошел, как по маслу. Привезли его в область, и тут у них первая осечка вышла — больно шустрый ваш главный врач оказался — лишь только про гуманитарную помощь прослышал, в обход всех каналов вырвал у начальника областного отдела здравоохранения фуру с гуманитаркой — одну из десяти — и как раз ту, в которой кокс был. Начальник насчет кокаиновых дел не в курсе был, подмахнул листок, не глядя, вот и пошла «известь» в район, хоть использовать ее здесь никаким макаром вам не придется еще лет десять, если не больше. А тем временем серьезные люди спросили у зама начальника, который и должен был правильно распределить «известь», о том, где их товар? Послали они к нему рыжего, а тот уж поговорил, так поговорил — на трупе нашли четыре двойных раны — от того самого ножа. Убивать его, конечно, не стоило, но Миха был отморозком еще тем, а может зам. сдуру решил в последний момент в героя поиграть, и сопротивление оказал. Во всяком случае, зама Миха зарезал, и ничего ему за это не сделали. Но сделанного было не воротить — если зам мог бы своей властью вернуть фуру — ошибочка, дескать, вышла, не положено Лесногорску никакой гуманитарки, то на начальника они так и не вышли, что, в общем–то, автоматически сняло с него впоследствии большую часть подозрений. Стало быть, оставался один вариант — изъять груз на месте. — Капитан замолчал, отточенным жестом разлил вискарь по рюмкам, и мы лихо опрокинули жидкость в рот, от чего пришел бы в ужас всякий истинный ценитель благородного напитка.

… — Ну, а здесь им не везло уже по полной, и до самого конца. Они опаздывали буквально на один день. Можно было угнать фуру целиком в тот вечер, когда ее только пригнали — она целую ночь стояла во дворе больницы. Чего проще — хулиганы угнали машину, далеко не уехали, вскрыли фургон, ничего интересного не нашли, да и бросили, кому там дело, была та известь до угона или не было ее совсем. Но они приехали лишь на следующий день — разбирались с замом, а к тому времени машину уже разгрузили и в склад закрыли. И опять: не будь ваша — он кивнул мне — старшая сестра такой расторопной, и не оприходуй она все относящееся к реанимации, в том числе и «известь» — лежать бы ей еще месяц, а то и больше, в складе, под «надежной» защитой висячего замка и сторожа. Запросто умыкнули бы, а склад — сожгли бы, скорей всего, чтобы концы в воду, то бишь огонь. На пепелище искали бы конечно, все что угодно, но только не «известь». А так — кокаин попал в реанимацию. Да еще этот приказ вышел, вдобавок, об оборудовании всех больниц комнатами для хранения наркотиков. Нет, ну кто бы мог подумать, что именно наркотики туда и лягут — все сорок кило! — как специально! Так что просто забрать их оказалось невозможно. Мало того, что пришлось бы штурмовать ваше отделение — самое плохое для них было в том, что неизбежно всплывал вопрос — а чего это кому–то понадобилось так рисковать жизнью, возможно, под пулями вневедомственной охраны, и забрать какую–то несчастную натронную известь? Стоило кому этот вопрос задать — и все, канал горел, а им этого не хотелось. А значит, надо было не только вытащить кокаин из отделения, да так, чтобы этого никто не заметил, а еще заменить его настоящей натронной известью. Между прочим, «безбашенный» Миха предлагал все–таки устроить налет на больницу с пожаром в отделении. Но на это хозяева его не пошли. А вот ваше «отстранение» от дел одобрили с легкостью.

— А нас–то, зачем было гробить? — полюбопытствовал я.

— Расчет у них был простой: они ведь знали, что вы вдвоем остаетесь. Ну и рассудили: уберем хотя бы одного — второй не будет вечно на работе сидеть, хотя бы на ночь уходить будет. Тут–то и можно будет дело провернуть. С помощью той же медсестры, — как ее? Бариновой?

— Бояриновой.

— Ага. И не будь — капитан кивнул в мою сторону — твой дружок таким каратистом, ты — таким патриотом, готовым дежурить трое суток подряд, а ваш главный — таким оборотистым, что так быстро нашел замену — все бы у них срослось.

— Стоп. А чего у них срослось бы? — остановил рассказчика Семеныч. — Ключ от процедурки, где сейф с наркотиками был, и где кокаин лежал — у медсестер все равно не было, его, скорее всего дежурному врачу передали бы.

— Все срослось бы, Семеныч. — кивнул я. Даже если так: долго ли уговаривать дежурного врача открыть процедурную на полчаса ночью — шприцы там забрать, сухожаровой шкаф отключить — да мало ли какой лапшички можно подвесить. В конце концов, на глазах у того же дежурного врача перетаскать эти мешки в другую комнату — ты же не ампулы из сейфа уносишь, а освобождаешь процедурку от ненужного хлама, а потом тихонько его заменить.

— Точно, — согласился капитан. — Между прочим, грубейшее нарушение правил хранения наркотиков — в процедурном кабинете — тоже явилось одним из факторов невезения в данном деле. Я бандитов имею виду.

— Не будет теперь такого фактора, — мрачно сказал я. — Теперь наркотики, как и положено, хранятся в отдельной комнате, хрен знает где. После того случая комиссии задолбали, вот Львович и исправил быстренько ситуацию — за счет наших ног, теперь за ерундовой ампулой реланиума ночью надо переться в конец коридора. Зато все по правилам.

— Сочувствую.

— Да ладно, чего их жалеть. Вот Светку жаль — вздохнул Семеныч.

Мы немного помолчали.

Бандюги все так отлично знали о нашем внутреннем раскладе именно от нее. Но осуждать ее никто не брался. Станешь тут думать, хорошо ты, или плохо делаешь, если после смены к тебе подходят двое улыбающихся парней и предлагают кое–что рассказать и кое–что сделать, если, конечно, она хочет увидеть свою сестру, единственного родного человека, с которой Светка жила после смерти родителей — они погибли в автокатастрофе — живой, не невредимой, нет, потому что в доказательство своих слов, ребята предлагают мочку уха со знакомой сережкой.

Ради сестры она и пошла на все это: рассказала все, что знала, согласилась помочь, даже легла в постель к Денису, лишь бы, уморив того ласками, причем для этого понадобилось целых две ночи, улучить момент и сделать слепок с ключей.

И как же она кричала и билась в руках своих подруг–медсестер, несмотря на лошадиную дозу введенного реланиума, когда узнала, что все это было напрасно, что сестру ее хладнокровно убили в ту самую ночь, когда она выносила пакеты с проклятым кокаином. На трупе — ножевая рана в виде пунктира… С тяжелейшим психическим срывом она попала в психоневрологическую больницу. По очереди к ней ездят Гоша и Денис, тщательно скрывая это друг от друга, вот только видеть она не хочет пока никого.

— Миха свидетелей не оставлял, — подтвердил капитан, — и Светке вашей все равно бы не жить. Равно, как и вам — повернулся он ко мне. Ухайдакали бы вас «алкоголики», карманы бы вывернули — и все, концы в воду. А почему сразу не убили? — садист был Миха, поиздеваться любил.

— Серегу же не ухайдакали — неуверенно возразил я.

— Ха, Сереге повезло, что за рулем не Миха был, а так бы только сломанной ногой не отделался. Рыжий бы его пополам перерубил, а потом для верности половинки бы два раза переехал.

— Кто он хоть был, Миха этот? — спросил Семеныч.

— Так и не узнали, подельник его то ли темнит, а то ли действительно правду говорит, но только утверждает, что про Миху никто ничего не знал. Вроде, он с год назад появился, сам ничего не говорил, а расспрашивать его никто особо не решался — работал Миха в основном по «мокрым» делам. Раз говорит, только, спросили про ножичек, где, мол, взял такой, так Миха усмехнулся, ответил: «На Кавказе». Мы по картотеке пробили — в федеральных войсках такого вроде не было. Скорее всего, наемник, воевал там, а когда горячо стало — сюда перебрался. Я вот только думаю, зачем он паренька того прикончил. Подельник точно здесь ни при чем, даже не знал про него, и алиби у него железное.

— Паренек этот, Винотыкин, сам дурачок, на смерть нарвался, да еще и человека с собой прихватил.

— Как так? — с интересом воззрился на меня капитан.

Я начал рассказывать.

— Все наши беды, как известно, от дорог и дураков. Вот и Череп — неграмотный был, но любопытный. Он ведь, когда в день своей смерти ко мне пришел, а я по делам отлучился — сунулся в ремзал, а там как раз пакеты с кокаином лежали, их в процедурку еще не перенесли. На пакетах написано — «натронная известь», по–английски, правда. Ну, а Череп, поэтому поступил с простотой, достойной Александра Македонского — один из пакетов вскрыл ножом, который всегда с собой носил. Просто так вскрыл, по воровской своей привычке. Мало того, ничтоже сумняшеся, взял, да и попробовал пару гранул на язык, а потом растер в пальцах и нюхнул. И — врубился! Уж кому–кому, а такому наркоману, как Череп не надо было объяснять, какие эффекты бывают от кокаина. А может, учуял он его, как бывает, натасканные собаки наркотики везде находят, как ни прячь. Этого мы уже никогда не узнаем.

Тут я вернулся, Череп, для отвода глаз, начал к парню тому, Ласточкину присматриваться, в татуировки его тыкать, а пригоршню гранул незаметно в карман спрятал.

— Ты так говоришь, будто сам у Черепа за спиной стоял, и все видел — недоверчиво хмыкнул Семеныч.

— Не был, верно, мне Олег рассказал, а ему — Винт. Череп ведь, оказывается, успел с ним перед поездкой поделиться известием, что у «лепил» в отделении груда «кокса», надо только пойти и взять. Они ведь зачем в город летели — бойцов со стороны взять, чтобы самим не светиться, только вот к дураку — добавилась дорога. Череп, нюхнувший вдоволь кокаина, руль держал нетвердо, вот и загремели с дороги. Кокаин Череп ссыпал в пакет и носил в кармане, Винт и захватил его с собой, когда из разбитой машины вылезал, не постеснялся труп обшарить.

Я, кстати, потом удивлялся — все пакеты, которыми в нас прокурор психованный швырялся целые, один только лопнул. А это, оказывается, его Череп ножичком подрезал.

— Ну, а Олег то здесь причем?

— При том, что Винту пришла в голову «светлая» мысль — как поправить финансовые дела и накопить–таки денег на машину. Сам взять кокаин из отделения он пока не решался, выхода на серьезных злодеев не имел, вот и решил для начала толкнуть хотя бы тот пакет, что у Черепа забрал. И первого, кого уговорил купить у него наркотик — Олега.

Тот и нюхнул — как же, взрослый, школу закончил… Ну, и заработал инфаркт, он возникает иногда именно у молодых при употреблении кокаина. Лестно видеть ваши восхищенные моей проницательностью взгляды, но сам я к великому стыду и сожалению до этого не допер. Это все Витольдович… (Я сразу вспомнил грустный взгляд кардиолога, к которому я зашел спросить после возвращения того из отпуска, с какой такой стати у молодого парня инфаркт развился.

— Плохо, Дмитрий Олегович, что если сейчас кто и читает Лоуренса, то, скорее всего Лоуренса Аравийского, и почти никто — клинического фармаколога Лоуренса, а ведь у него об этом как раз написано, в главе «Наркотические средства».)

— После того, как Витольдович мне подсказал, я пошел, тряхнул Олега, тот все и выложил. Да в слезы: он боялся, что ему статью пришьют про незаконный оборот — кокаин–то он у Винта все–таки купил, и даже весь не израсходовал, так он у него и лежал в кармане. Давай меня уговаривать, чтобы я молчал, божился, что это в первый раз и последний раз, при мне порошок в унитаз спустил. Я подумал, зачем парню жизнь статьей калечить, инфаркт то у него все равно ведь уже был, кокаиновый он, не кокаиновый, один хрен, лечиться одинаково. Ну и дал себя уговорить. Может и зря, что дал. Может, начни его милиция трясти по этому делу, не поехал бы он в этот дурацкий институт поступать.

— Кому как на роду написано — фаталистично пожал плечами Семеныч. — О недопустимости физических нагрузок вы его предупреждали. А случись у него повторный инфаркт с тем же исходом на допросе, тебе легче было бы?

— Скорее всего, после того, как Олега в больницу увезли, Винт струхнул, и рванул в «Гонконг», думал, наверное, всю порцию оптом цыганам сдать, по крайне мере, живого его видели последний раз именно там — задумчиво проговорил капитан. — Там он рыжему и попался.

Череп — то сообщил своему руководству, что вот, мол, есть «бесхозный» «кокс», надо бы взять, а по межбандитским связям эта весточка дошла и до настоящих хозяев кокаина, те и заволновались, велели разобраться, чьим там кокаином так легко распоряжаются, уж не их ли? Спустили задание этому Михе, он первым делом к цыганам зарулил, поскольку знал, кто здесь основной поставщик «дури». Кокаина у них, конечно, не было, но они поняли, что человек перед ними — очень серьезный, поэтому, когда бедолага Винт к ним пришел, они сдали его со всеми потрохами. После того, как Миха вытряс из него всю информацию и понял, что Винт — жадный молодой дурак — он его прикончил. Подельник же его, в это время ездил за настоящей натронной известью, это подтверждено.

— Но и погиб Винт не совсем зазря, — продолжил капитан. — По своим каналам мы уже знали, что должен прийти груз наркотика, и что он как–то связан с медициной, не знали только, как именно. А когда узнали, что в вашем районе убили подростка оружием тем же, что и заместителя начальника отдела здравоохранения — потянули за эту нитку, так что к развязке успели, и прибыли вовремя.

— Это все напоминает мне рассказ о Маугли, когда он вынес из древней сокровищницы большой рубин и каждый, кто каким–то образом соприкасался с ним, погибал из–за алчности других людей, пока камень не вернулся в сокровищницу. Так что, — глубокомысленно заметил я, — нам еще повезло.

— «Лосю», бойцу моему, вот точно повезло что вы там оказались, а я вас не пристрелил. — усмехнулся Вербицкий.

— А это спасибо не только мне. Нас ведь Светка тем вечером угостила изрядной дозой транквилизатора, санитарку нашу мы еле добудились в ту ночь, и если бы не термоядерный кофе Лукича, — храпел бы я на пару с ней.

— «Лось», кстати, говорил, что совершенно стал по–другому к врачам относиться.

Да и я, тоже, смотрю — страсти у вас, как по Шекспиру, расследования — как по Конан — Дойлю. Не то, что в книжках — привезут герои в больницу, а он потом оттуда — либо на тот свет, либо опять козлов мочить. Как по волшебству — опа — и все, и работы вашей не видно.

Ну, за вас, лепилы!

******

Content

Николай Шпыркович
Лепила

— 1-

— 2-

— 3-

— 4-

— 5-

— 6-

— 7-

— 8-

— 9-

— 10-

— 11-