Владимир ЦМЫГ

ДИКАЯ СТАЯ

Остросюжетная повесть

ГЛАВА 1

Долина, зажатая каменными откосами сопок и морем, залитая лавой кедрового стланика, надвое рассечена узкой речкой. На южном конце гигантской дуги недавно упавшая скала перекрыла единственную тропу в долину.

А тогда, тридцать лет назад, воя от страха и холода, Степан убегал от смерти, когда прилив прижал его к «прижиму»… По–собачьи вплавь он успел обогнуть мыс. Многое он забыл в своей бродяжьей жизни, но ту ночевку возле сгоревшего барака, где сновали большие крысы, помнил всегда…

А все желтая змейка в белом камне!..

Утром, набивая рот крупной ягодой, на откосе сопки он откинул смородиновую плеть… и полыхнул тот искристый камень в желтой плите песчаника!

Та желтая змейка потом извивалась на тротуарах ночных городов, в лужах дождевой воды, в глазах женщин, разгоравшихся от страсти, на серой известке общаг, на влажных потолках палаток, в окнах вагончиков, заляпанных грязью, в спиралях электроламп…

Смирив быструю речку, шипели маленькие волны прилива, в костре трещали смолистые коренья, стреляя золотыми искрами. Вдруг в багровый круг света выкатился визжащий клубок, который тут же раздвоился: вверх взметнулась рыже–белая молния, и снова упала на пузатую крысу. Визжа от ужаса и злобы, крыса перевернулась на спину, стальными зубами пытаясь вцепиться в гибкого, стремительного охотника. Обманный прыжок в сторону горностая, и вот уже его зубы сомкнулись на шее противника, хрустнули позвонки. С глазами, как угли в костре, выгибая спинку, маленький хищник поволок добычу в кусты.

Как и тридцать лет назад, над сопкой горела яркая звезда. Там — родной поселок Степана, там могилы отца и матери. Плот налетел на громадный валун, скрытый водой, отца веслом в висок, плот вдребезги. Мать, тихая, немногословная белоруска, без своего Ивана, коренного сибиряка, постепенно иссохла от тоски. Теперь вместе лежат под одной оградой. При больших деньгах Степан порывался съездить на родину, но деньги как–то быстро кончались, и задуманное приходилось откладывать.

Инстинктивно он боялся власти вещей, веря, что и они имеют душу, постепенно поглощая человека… Богом подаренную жизнь Степан не хотел тратить на мелочи. Но за свободу надо платить: он знал, случись что–либо с ним, никто о нем не позаботится, как и он ни о ком не заботился. Бродяжья жизнь, не дав семьи, научила многому: резко оторванный от городской цивилизации, Степан не чувствовал себя рыбой выброшенной на берег. Знакомый мир, как будто он из него никогда не выпадал, обступил со всех сторон.

Как всегда неожиданно, судорожно–дико заорал куропач, с другого берега, где разрушенные жиротопки, ему отозвались сразу несколько. От злорадного хохота птиц долина вмиг стала еще угрюмей… Еще больше отвечая этому впечатлению, из распадка, откуда вытекала речка, донесся заунывный волчий вой. В прерывистый, одинокий вой вожака влилось несколько голосов, но в них не было той пронзительной печали и тоски, почти отвечающих человеческим переживаниям. Молодые волки мало еще прожили, на их шкурах пока немного боевых шрамов…

Глотки чая перемежая затяжками сигареты, Степан думал о своем последнем видении желтой змейки, которое и подтолкнуло к этому неожиданному броску через всю огромную страну…

…Совсем недавно однажды он проснулся на другом конце страны в чужой, богато обставленной квартире. С отвращением ко всему миру, принялся вспоминать вчерашний вечер… Но всплывал лишь тот момент, когда во дворе своего дома он встретил давнего товарища, с коим и отправился в кабак вспрыснуть встречу.

На кресле, обитом голубой материей с мелкими золотисто–фиолетовыми цветочками, Степан увидел белоснежные батистовые трусики, по которым ползла, извиваясь, все та же желтая змейка, только вместо головки — крестик…

Вдруг полоснула, пробившись сквозь тяжкое похмелье, мысль, осветившая сразу все!..

Рядом с ним (подушку завалили густые медные лохмы) девушка. Он видел половину белого, гладкого лица, край спекшихся, пухлых губ. Не в силах понять, каким образом он очутился в постели с такой роскошной девкой, Степан уставился на антикварный с инкрустациями столик. Коричневые гнутые ножки утонули в шкуре белого медведя. Фужер коньяка окончательно прояснил голову.

Посасывая ломтик лимона в сахарной пудре, он косился на спящую. Струящаяся, черная атласная простыня резко подчеркивала белизну ее круглого плеча. Эта красотка Степана сейчас нисколько не интересовала: многолетнее наваждение, желтая змейка в центре белого камня, наконец, обрело четкие, зримые черты. И он рванулся к неожиданно появившейся цели… Когда за собой закрывал дверь, рыжеволосая хозяйка даже не шевельнулась в постели.

Денег за проданную чужую цепочку хватило на билет через всю страну. На снаряжение и провиант на рынок ушел весь его гардероб.

….Поиски Степан начал с того места, где когда–то, воя от холода и страха, пробивался к спасительной долине…

Известняк, песчаник, гранитоиды, кое–где на поверхность выходили тонкие пласты бурого угля. Для Степана, много лет проишачившего в геологоразведке, они не были просто каменяками: медный колчедан он всегда отличит от золота, гранит от базальта. Он знал какой бур, с какой коронкой возьмет ту или иную породу, сколько требуется аммонала на каждый шпур, чтоб взрывом обнажить рудное тело…

Молотком постукивая по выступам, нашлепкам, наростам, саперной лопаткой со скалы сдирая мох, лишайники, мало–помалу Степан удалялся от мыса «Упавшей скалы». Прямо из–под ног с оглушительным треском крыльев взлетали куропатки в камуфляжной окраске. Прошлогодней, черно–красной брусники, еще полной кисло–сладкого сока, много на полянах.

Меж корнями кедрача чернели скважины нор, из которых выскальзывали необычайно большие, серо–бурые крысы. Степана передергивало от отвращения: крысы напоминали о загаженном дворе его бывшего жилья в Санкт — Петербурге. Обитатели сточных канав, помоек, подвалов отсюда вытеснили бурундуков и зайцев. Да и куропатки здесь не гнездились, прилетая лишь на кормежку… Перетопленные на жир, касатки и белухи мстили даже после своей смерти…

…Вечером с аппетитом поглощая похлебку из куропатки и пшенки, Степан свободной рукой к глазам подносил бинокль.

На черно–синих илистых буграх нежились рыженькие, изящные акипки, ларги с красивой светло–серой шкурой, где разбросаны черные, остроугольные пятна. Темно–серый с желтизной огромный лахтак (морской заяц) почти сливался с цветом ила. Но что это?!

Бросив ложку в котелок, Степан двумя руками обхватил старенький, топографический бинокль.

В зарослях кедрача, где редкими проплешинами рыжели поляны, то появляясь, то вновь исчезая из виду, параллельно нерпичьему пляжу двигалась цепочка волков. Ветер дул с моря, кусты скрывали хищников. Узкая галечная полоса отделяла илистый пляж от глубоких, мутных ям.

Точно совещаясь, волки секунд на двадцать сгрудились в кучу… Но вот, разделившись на две группы (по пять особей каждая), набирая скорость, помчались в разные стороны. На сером окрасе шкур Степан вдруг заметил редкие, смутные пятна: собаки с примесью волчьей крови!

Морзвери, разморенные вечерним солнцем, потеряли всегдашнюю осторожность.

Точно по команде, с разных концов зарослей (гремела галька под мощными лапами) одновременно вырвались две пятерки, отрезая нерп от воды. Изящные акипки весом не более тридцати килограммов скользнули вниз, почти без брызг ушли в глубину. Двух ларг и лахтака охотники взяли в клещи.

Таща на себя собак, в клочья рвущих их шкуры, ларги отбивались острыми, как шила, зубами, но они были обречены. Трехсоткилограммовый лахтак, как бульдозер, шел напролом. Полуволк, широко расставив ноги на его спине, пытался прокусить прочную, как броня, шкуру, чтоб добраться до шейных позвонков. Тормозя лапами, двое других за задние ласты придерживали слишком крупную добычу. Вместе с рычащими хищниками морской заяц в каскаде брызг ухнул в глубокую яму. Вынырнув, отряхнувшись на берегу, полуволки кинулись добивать пятнистых красавиц…

Захватывающей дух такой охоты Степан прежде никогда не видел: как она спланирована! Точно стаю очень долго натаскивал искусный в этом деле человек!.. Впервые за последние несколько дней жизни в долине он почувствовал себя весьма неуютно.

Тем временем охотники наверх потащили две обезображенные туши. Точно лак, кровь ярко, сочно сверкала в лучах заходящего солнца

— Черт побери! — еще раз удивился Степан. — Даже знают, что начался прилив…

Хищники от еще живой, пульсирующей плоти отрывали большие куски, быстро проглатывали и снова лезли в кучу. Чаячий, бело–дымчатый гортанный водоворот клубился над охотниками. Отгоняя назойливых птиц, звери клацали клыками.

Первым нажрался вожак, Степан вычислил его по величине и повадкам. На берег реки вышел мощный широкогрудый пес с длинным крупом, и ушами несколько большими, нежели у волков. Кроме волчьей крови, в нем явно присутствовала кровь овчарки…

Подняв лапу, кобель пустил желтую струю на карликовый краснотал, отбежав метров двадцать, снова помочился. Ему явно не нравилось, что здесь чужой, всю долину он считал своей. Покуда река, вздувшаяся от талой воды, разделяла соперников, но как вода спадет…

«Территорию метит, — криво усмехнулся Степан, — черта, которую человеку не следует переступать…»

Он мрачно сосал сигарету: эти собаки почти не знали человека, они ни разу не залаяли. Одичавшие псы такой величины и силы пострашнее волков. Волк не знает характера человека, предпочитая держаться подальше от него, в собаках же память о прошлом живет долго… Желая проверить, Степан приставил к плечу приклад обреза двенадцатого калибра, вожак тут же отпрыгнул в кусты.

Хищники с раздувшимися животами вяло копали ямы под корнями кедрача. В бинокль Степан тщательно всматривался в каждого члена стаи, отмечая присущие только ему индивидуальные черты. Две суки, видимо, сестры, семь кобельков — их одновременный помет, отец же — вожак…

Полакав пресной воды, полуволки выровнялись в цепочку (впереди вожак, за ним суки, следом остальные) и затрусили к распадку, где, видать, были их логова. Степану стало жаль прочного, нейлонового тросика, на котором он спустился в долину. Чтоб на гребне сопки отвязать конец, надо как раз пройти через тот распадок…

Солнце зашло, но было довольно светло, начались белые ночи. Прилив остановил течение реки, отчего стояла необыкновенная тишина. По небу и кромке моря шарили прожекторы далеких траулеров — шла охота на весеннюю сельдь.

…Рано утром, когда, розовея, белый пар еще ворочался над речкой и бухтой, Степан собрал бамбуковый спиннинг. Он знал, кроме гальянов, сейчас в реке нет никакой рыбы, косяки горбуши лишь на подходе. Но интуиция, которой иной раз он доверял больше, нежели реальности, подталкивала к рыбалке…

Блесны у него из чистого серебра. В Норильске в ресторане «Таймыр» новоиспеченный кореш за столиком по пьяни подарил слиток. Наверно, спер его из лаборатории никелевого завода.

На седьмой бросок мощный рывок на глубине в дугу согнул удилище, томительно заскрипел бамбук… У Степана от волнения взмокли подмышки: а вдруг коряга? Но на конце толстой лески чувствовалось что–то живое, большое, мускулистое, до поры не показывавшее всей своей силы. Степан спустился вниз по течению — там берег пологий. Боясь за удилище, он руками схватил леску, жилка до крови врезалась в ладони.

Степана поразила величина плоской, лакированной головы, с белесыми жаберными крышками. Булыжником он сделал на ней вмятину. Степан долго не мог понять, что за чудище тяжело ворочается на берегу, широким хвостом вяло хлопая по земле. Слизистое, пятнистое «бревно» облепили бурые листья, сухие травинки, песчинки. Пасть (свободно поместится кряква) усеяна мелкими, острыми зубами, брюхо белесое, бока в зеленоватых разводах, спина черно–зеленая. Беcчешуйное тело покрыто толстым слоем слизи. Бычок морской? Но на башке нет рогов. А–а–а!.. Налим! Точно, налим! Вон белые усищи, как у запорожского казака.

Степан точно знал, раньше в этих местах никогда не водились налимы, хотя… Раз бурундуков заменили крысы, почему бы ни появиться здесь этому пожирателю падали.

…Когда в очередной раз он отводил в сторону смородиновую кисть с розовыми бутончиками цветков, душа его замирала… Но по опыту Степан знал: только дуракам удача дается запросто. Может, это от того, что фартом они до конца не воспользуются… Чаще всего удача насмешливо улыбается избраннику, когда ему уже ничего не надо в жизни…

Обухом топорика Степан сбивал песчаные, запекшиеся земляные корки, шоркал саперной лопаткой. Все тот же желтовато–серый песчаник, серый гранит, известняк, крошившийся в руках слоистый бурый уголь с красными крапинками. В сознании начинала вспухать мысль: не было никакого белого камня с желтой змейкой, это всего лишь запомнившийся детский сон! В бессилии он опускался на землю, рукавом джемпера вытирал грязный, потный лоб, бездумно глядя перед собой. Вокруг лица, покрытого красноватым майским загаром, звенели первые комары. Как бы подавая надежду, отметая временную неуверенность, в трещинах скалы трепетали нежные, голубенькие цветочки…

С ожесточением Степан врубался в жилистый стланик, отбрасывал в сторону каменные обломки, продвигаясь все дальше и дальше вдоль отвесной стены. Иногда слышался характерный звук, стальное лезвие топора впивалось в черно–желтую кость морского великана… Тридцать лет назад на том берегу речки, рядом с разрушенными жиротопками, Степан видел громадные черепа, выбеленные дождями и солнцем. Из черных глазниц вылетали птички, высовывались усатые мордочки крыс со странно любопытно–умным взглядом…

Жиротопки сожрали могучие лиственницы, на смену им пришел карликовый кедр, и березка — природа не терпит пустоты. Но на смену лучшему всегда приходит худшее…

Вдруг тонкий, дугообразный корень зацепил ногу, упав, он в кровь разбил лицо. Матерясь, Степан уже было замахнулся топориком, чтоб перерубить злополучный корень, но… Из буро–желтой хвойной подстилки торчала черно–зеленая дужка цинкового ведра.

…Быстро волоча морковины хвостов, из шалаша прыснули крысы. Степан злобно выругался, он никак не мог примириться с тем, что обитатели сортиров и помоек так вольготно чувствуют себя в этой первозданной долине, начавшей забывать людей…

На голос Степана на берег вылетел вожак, из–под задних, мускулистых ног брызнули песок, камешки, травинки. Вздернутая верхняя губа обнажала мощные, белые клыки. Такой может разом и с двумя волками расправиться!

«На бой вызывает…» — усмехнулся Степан, песком надраивая найденную находку. И все же ему было не до смеха: скоро сойдет большая вода… А ежели они всей стаей налетят? Ну два выстрела из обреза, потом топор, нож, а после…

ГЛАВА 2

Ровно через две недели, неподалеку от распадка, он нашел свой заветный камень!.. А ведь мог пройти мимо… Так, на всякий случай, черкнул по наросту стальной лопаткой, и в серых сумерках белой ночи брызнул пучок синеватых искр!

Вот она долгожданная, мучившая его десятки лет, змейка в восковом камне!.. Вот оно начало безумного старательского фарта, о котором рассказывают древние старики, ходят легенды! В кварце в виде вопросительного знака отметилось то, что разом меняло всю его жизнь, судьбу! Грозное дыхание провидения льдом обожгло сердце Степана…

— Вот и все… — как–то даже равнодушно проронил он, в изнеможении опустившись на землю. В нем неожиданно перегорел азарт, исчезло жадное, всепоглощающее нетерпение. Без единого движения, точно статуя, он долго просидел рядом с золотой жилой. Комары ало взбухали на шее, лице, но он не чувствовал боли…

…Опьянев от пресной воды, в фонтанах брызг по перекатам носились ошалелые лососи, не успевшие с приливом прорваться в озеро в распадке, где три года назад они появились на свет. От напора пойманных рыбин дрожали колья ловушки. Порядочный кусок японской нейлоновой сети недавно ему подарило море…

Сачком он выхватывал рыбин, брал только самок. Горбуша еще не изуродована брачными, лилово–красными полосами, точно кровоподтеками. От серебристой чешуи веяло йодом, водорослями, солью, свежестью моря. На днях, на отмели Степан нашел эмалированный тазик с дыркой посредине: кто–то, дурачась, прошил посудину из карабина. Отверстие Степан забил деревянным колышком, теперь в тазике рдели бруски икры.

Выброшенные из ловушки крабы, угрожающе вскидывая громадные клешни, шевеля усами, скрипя панцирями, ползали по гальке. Как разноцветные тарелки (фиолетовые, розовые, лиловые) колыхались медузы.

От чистого воздуха, родниковой воды, вкусной, здоровой пищи Степан поздоровел, посвежел. На коричневом лице озерами мерцали светлые глаза, волосы на голове выгорели до соломенной желтизны, борода же темная.

От работы в штольне брезентовые наколенники на обоих джинсах протерлись до дыр. Хорошо бы взять лахтака, шкура у него железная, но другой берег реки пока чужой. Недавно мочой вожак пометил галечный островок посредине речки…

Золотоносная жила в песчанике под углом шла к вершине сопки. Кварцевые «карманы» (пустоты), как пояс контрабандиста, набиты самородками. Одни с бруснику, другие величиной с жакан, иные со спичечный коробок, попадались и намного крупнее. Плоские, квадратные, ромбовидные, порою самой немыслимой конфигурации. Самородки, где нужна небольшая доработка, чтоб в них полностью выразилось то, о чем неосознанно хотела сказать природа, он отдельно складывал в мешочек для образцов. Золотая жила гигантским мушкетным раструбом выходила наружу у подножия сопки, со стороны моря скрытая зарослями кедрача.

Забираясь в горную выработку, Степан думал: «В раструбе уютная бы вышла пещера, над входом гранитный выступ в виде козырька защищал бы от дождя и снега….» Зимовать здесь он не собирался, но странным образом, сам того не замечая, делал все, что готовило его к зимовке…

Два геологических для образцов мешочка уже туго набиты, третий же — пока наполовину пуст. Каждый мешочек, наверное, весом около пуда. На это золото Степан мог бы купить старинный дом, где в последнее время работал дворником, отреставрировать его. Осталось бы еще на самый роскошный лимузин, шикарных шлюх, на поездки за границу. Но могли быть — «перо» в сердце, удавка на шее, пуля в затылок…

Проходка шла быстро, не надо ставить деревянных опор, гранит со всех сторон. Штольня, как длинный, каменный гроб… Глыбы золотоносного кварца (надо дробить кувалдой, потом промывать в лотке) он выносил из штольни, складывая в стороне от пещеры. Груды кварца Степан маскировал пластами дерна. Со временем ягодники, цветы, мох сплетутся корнями, и никто уже не догадается, что в этих мшистых буграх золота на десятки тысяч долларов…

…На цепи над огнем в котелке бурлила грибная похлебка. Железный навес над очагом (лист он отодрал от ржавого плашкоута, разбитого о клык рифа) втягивал в себя дым, сквозь отверстие в стене выбрасывая его наружу.

Чем больше прибавлялось самородков в мешочке, тем равнодушнее Степан смотрел на тусклый от амальгамы металл. Вдруг исчезла цель, ради которой он неожиданно сорвался с насиженного места. Остался лишь азарт охотника, но охотился он на…

На задних лапах с оскаленной пастью медведь, припавшая к золотому суку рысь, напрягшаяся перед прыжком, сохатый с тяжелыми лопастями рогов, изящная пальмовая ветвь (точно из стихов Лермонтова). Но самое ценное в его коллекции — необъяснимо знакомый силуэт, точно материализовался сон… Ветер сгибает стройную фигуру девушки, плавные руки вскинуты к небу, золотые длинные волосы облепили лицо. Такое может произойти лишь случайно, и обязательно выполнено самой природой…

Сейчас он, может, самый богатый на всем побережье Охотского моря, но все равно у него не было малости — хотя бы заплесневелой хлебной корочки! Прямо из котелка допив остатки похлебки, Степан твердо решил: «Все!..» Завтра вход в штольню он замурует камнями, прикроет ветками кедрача. О близком будущем он не хотел думать…

Больше недели назад пойманная крыса, бренча цепочкой от капкана на горностая, вытянула усатую мордочку в сторону человека. Мало–помалу она становилась ручной. В своем одиночестве Степан уже полюбил ее, успев привязаться к своему «Ваське». Уже привыкшая к сытой несвободе, крыса чистилась, сидя на задних лапках. Шерстка у нее не сплошь серо–буроватая, как казалось прежде, а с серебристым отливом на боках и брюшке, и лоснилась. Такого крупного экземпляра Степану ранее не приходилось встречать.

…Вода спала, на перекате уже по колена. Вожак ожидал, когда человек спустится к воде, галька летела из–под его задних ног. Странный восторг ознобом пробежал по позвоночнику Степана: теперь он сам желал этого боя… Встав на четвереньки, оскалив крепкие зубы, он зарычал. От такой неожиданной сцены полуволк замер на мгновение, но тут же в каскаде брызг большими прыжками помчался по перекату.

Крепко сжав рукоятку ножа (лезвие обращено назад, чтобы не было видно блеска стали), человек ждал. Такого длинного клыка у зверя нет, а, значит, они на равных. Когда полуволк вымахнул на пригорок, Степан еще раз убедился, без ножа у него не было бы никаких шансов… Пес, как танк, с широченной грудью, мускулистыми ногами, тяжелый череп оснащен громадными клыками. Даже полярный волк уступал ему по напору и величине.

Вожак испытанным приемом, как в зимних боях с волками, хотел сходу ударом груди на спину опрокинуть противника, и вцепиться ему в горло. Но боец–охотник уже в прыжке неожиданно наткнулся на ослепительно сверкнувший большой клык. Удар пятипудового тела, оплетенного мускулами, был настолько силен, что Степан на несколько метров отлетел в сторону, затылком ударившись о камень. В розовой пене ощерив клыки, весь еще в порыве, недоумевая, почему он так внезапно ослабел, полуволк полз к своему врагу, которого уже не видел из–за предсмертного тумана, наползшего на глаза. Рыча, вся стая сгрудилась на берегу. С окровавленной головой, в кармане куртки нащупывая патроны с волчьей картечью, Степан попятился к кустам, где лежал обрез.

На покрасневшей от крови мшистой щебенке, вытянувшись во весь свой великолепный рост, лежал зверь… В который раз победила человеческая хитрость и коварство! Не удержавшись, Степан пальцем тронул клыки, недавно в клочья разрывавшие крепчайшие нерпичьи шкуры.

Тяжеленную тушу подтащив к вешалам (столбы, врытые в землю, сверху же прибита жердь), он принялся за работу. На другом берегу суки тоскливо–заунывно, как бабы в деревне, оплакивали своего хозяина. Нож срывался, неожиданно становились неловкими руки, пытаясь подавить в себе непонятную вину, матерился Степан.

Повинуясь скорее наитию, нежели озорству, на высокий кол он водрузил собачью голову. Оскаленная пасть обращена в сторону моря, где вход в бухту стерегли каменные клыки рифов…

Соскребая мездру с роскошной шкуры, протирая ее древесной трухой, Степан краем глаза следил за суками, которых непреодолимо влек знакомый запах вожака. Поджав хвосты, они медленно пересекли реку. Степан понимал позу их тел: суки приниженно говорили, что принимают его за нового вожака и хозяина, подчиняются ему. В отличие от своих диких сыновей, в прошлом они знали человека, хотя многое забыли.

Суки подползли еще ближе, видна косая желть пронзительных волчьих глаз. Перед дождем взбесились комары, собаки лапами с морд смахивали рубиновые гроздья. Степан обращался к ним, как к существам, понимающим человеческую речь:

— Ну, что смотрите? Если б не я его, он бы мне точно глотку перегрыз!..»

Розоватую изнутри шкуру кинув на седые вершины стланика, измотанный Степан побрел к пещере. Сильно болела пробитая голова.

Васька ожидал у входа, глазки его блестели, усы в капельках крови, Степан догадался, в чьей… Он ласково почесал шелковистое брюшко крысы, зверек блаженно прижмурил безбровые глазки.

… В котелке тушились куски жирной кряквы, обильно посыпанные диким луком, на решетке подрумянивались шашлыки из горбуши. В душе Степана покой и умиротворение.

В городе ему всегда не хватало пространства, теперь же он стал частью долины. Он сочувствовал ей, сопереживал, и она разговаривала с ним на тайном языке символов, звуков… Особенно по ночам долина разговорчива. Сквозь марлевый полог лился ирреальный свет белой ночи, сухо шелестя тысячами стекловидных крылышек, за прозрачной преградой бесновалась орда комаров. Монотонный шелест измороси вдруг рассекал (всегда неожиданно) звук ярости, ужаса, боли: схватка горностая с крысой! Ломая серебро, на перекатах начинали паниковать лососи. И опять тишина.

Среди плачущих ветвей вдруг зажглись прозрачно–зеленые огоньки, сердце окатила радость: все же собачья кровь осилила волчью!.. Почуяв смертельных врагов, фыркая, возбужденный Васька забрался хозяину на плечо, но суки его уже не тронут, крыса пахла хозяином… Они вошли в багровый полукруг у входа в пещеру, легли на притоптанный песок. От влажной шерсти резко потянуло псиной.

Степан кинул им по куску мяса, клацнув клыками, собаки проглотили лакомство. Затаив дыхание, он медленно протянул руку в каменных мозолях. Пальцы скользили по мокрым, блестящим черепам сук, от давно забытой ласки тела их била мелкая, сладкая дрожь… Степан вдруг усмехнулся, вспомнив о ранее прочитанных книгах, где говорилось об одиночестве человека. Никогда и нигде он не был счастлив так, как в этой долине, отрезанной от всего мира, счастлив наедине с самим собой! В отличие от городов, здесь не было серых, однообразных дней, каждый новый день приносил что–то новое, ранее неизведанное. Эту новизну он видел в повадках зверей, птиц, насекомых, ощущал в звучании моря, реки, ветра. А полудикая стая? Теперь он должен заботиться о ней.

…Степан впервые на территории прежнего, уже мертвого, хозяина. Суки следовали по пятам, их горячие дикие сыновья держались пооодаль. Уже не сдерживаемые волей вожака, они то и дело затевали драки, никто не помышлял о прежней охоте. Только вожак мог заставить стаю двигаться и действовать в правильном в его понимании направлении. Теперь собаки пробавлялись полудохлой, отнерестившейся кетой, гонялись за верткими крысами.

Ветер дул сбоку, от западного мыса. Под руками и коленями Степана потрескивал высохший мох–ягель. Он махнул рукой, и суки замерли на месте, теперь они не помощники. Он уже видел черно–синие илистые бугры нерпичьего пляжа. Ствол обреза лег в клейкую от смолы черную ветку.

Жакан из правого ствола расколол череп лахтака. Еще не отгрохотало эхо, а нерпичий пляж пуст, лишь круги широко разбегались у галечной полосы.

Тяжеленную тушу ворочая слегой, подкладывая под нее лапник, Степан с морского зайца долго сдирал шкуру, толщиной в палец.

В тяжеленную шкуру завернув сердце, печенку, лучшие куски мяса, бруски сала для светильников, Степан по воде потащил большой, окровавленный узел.

С другого берега, отдыхая на валуне, он наблюдал, как голодная стая набросилась на добытого им морзверя. Море помогало полуволкам, приливной волной двигало наверх огромный кусок мяса и жира…

ГЛАВА 3

Середина августа. На смену кете пришли косяки кижуча, но их намного меньше. Отнерестившейся рыбой Степан доверху наполнил глубокую яму, засыпал землей. Зимой, когда для собак наступит тяжкое время, он вскроет могильник. Мерзлая, вонючая масса такое лакомство для них! Весной после лежки медведи даже землю жрут со стенок уже пустых ям…

Тем временем в стае собак поубавилось, при вожаке такого бы не случилось. Росомаха не тот зверь, который отступает, одновременно похожая на куницу, собаку и медведя. Пышный, длинный хвост, широкие лапы со страшными, полувтягивающимися когтями, куньи уши.

Когда Степан с обрезом подбежал к визжащему, рычащему клубку (в центре, как черт, вертелся какой–то буроватый с сединой зверь), два красивых, широкогрудых кобелька задними лапами судорожно скребли землю. Из разорванных животов толстыми червями выползали лилово–красные, с перламутровым блеском кишки.

…Полный прилив. Оранжевый свет луны темно–золотой чешуей мерцал на груди мерно дышавшей бухты. Словно комарик, где–то далеко нудел мотор.

Четко выделяясь на воде, по обе стороны отбрасывая белые «усы», дюралька вырулила из–за мыса «Упавшей скалы». За рулем мужик в ватнике и бейсболке, рядом женщина в кожаной куртке и ярком платке. Собаки, выгибая широкие спины, настороженно вглядывались в море.

Мужик взял правее, видимо, хорошо знал эти места, шел точно по фарватеру речки. С выключенным мотором лодка по инерции двигалась к полузатопленным кустам. Стальной, трехлапый якорь вцепился в корень кедрача.

О ветки и сучья обдирая лицо, крича, Степан кинулся вслед стае. Рычащие полуволки в полукольцо взяли лодку — мгновение и случится непоправимое. «Вертикалка» мелко дрожала в руках мужика, пальцы на обоих спусковых крючках. Хрипя, как сохатый, Степан пинками раскидал собак. Лишь их ему было жалко, людей в лодке сейчас он ненавидел. Впервые в жизни почувствовал себя собственником, вся долина принадлежала ему, и вдруг появляются чужаки!

— Опусти стволы! — прорычал Степан. — Только двоих успеешь уложить…

В побелевших пальцах мужика ружье прыгало, как живое. С глазами круглыми от ужаса, прижав руки к груди, девушка в кожанке каменно застыла на скамье. Заикаясь от пережитого страха, мужик с усилием расцепил челюсти.

— Тттвввои зззверюги!..

— Мои…

— Да это ж волчары, мать их в душу!.. — брызгая слюной, заорал мужик в бейсболке, этим криком словно маскируя свою недавнюю слабость и беспомощность..

— Еще похлеще… — с оттенком гордости за собак мрачно проронил Степан. Ему очень не хотелось незваных гостей приглашать в пещеру, придется врать, изворачиваться. Мужик в ватнике ему не нравился: глазки быстрые, сторожкие, колючие. Такие все сразу цепко схватывают… К тому же Степан не знал, в этих местах держат ли до сих пор собачьи упряжки. Хотя довольно прохладно, мужик грязным платком вытер взопревший лоб, лысую голову. Лицо у него в многочисленных складках и шрамах, кончик широкого носа приплюснут, скулы в белесой щетине.

Прихрамывая (собачьи зубы крепко сдавили ступню), Степан вел испуганно оглядывающихся гостей. Оборачиваясь, он натыкался на взгляд девушки, в ее ночных глазах разгорался огонек интереса, какого–то узнавания, как будто прежде она знала Степана…

В пещере девушка испуганно взвизгнула и смущенно рассмеялась. Возле ее ног Степан поймал пузатого Ваську и сунул за пазуху. Крыса высунула мордочку, бусинки глаз налиты любопытством, она принялась чихать. Степан весело усмехнулся, уловив полузабытый запах «тет–а–тет»

Невольно морщась от вони плохо выделанных шкур, девушка с любопытством оглядывала тесное жилье, исподтишка изучая бородатого отшельника в дранном турецком джемпере, промасленных джинсах с кожаными наколенниками. От дрожавшего света светильников глаза ее становились то синими, то наливались зеленью, то вдруг темнели, в них на мгновение проскальзывало что–то дремучее, ведьмачье… Густые медные волосы туго заплетены во французскую косу, кожа лица белая, гладкая, без единого пятнышка, губы толстые, яркие.

Не удержавшись, Степан загляделся на нее: таких красоток он видел в иллюстрациях порножурнала, принесенного морем. Он научился не замечать их непристойные позы, отмечая лишь красоту…

В глазах рыжеволосой вспыхивал лукавый, тайный огонек: так смотрит женщина на любовника в присутствии мужа… Выгибая талию от тяжести объемистой сумки (в таких коробейники возят товар за бугор), она поставила ее в угол. Прошуршали молнии высоких сапог, с вздохом облегчения девушка пошевелила пальцами ступней в полупрозрачной черни чулок. От пламени очага и коптящих светильников серебряные узоры на ее тонком джемпере наливались киноварью.

— Мотор, или что другое? — задал вопрос Степан.

— Да–а–а, видать, ты здесь надолго устроился, уютно, как в хате, — гость как будто и не слышал заданного вопроса.

— Так что же? — не отставал Степан.

— К утру думал проскочить в поселок, ей туда надо, но посреди пути движок забарахлил, пока ремонтировал, тут и ночь…

Лысый врал: якобы сломавшийся мотор, лишь причина, чтоб причалить к берегу. В рюкзаке у него бутылка спирта, днем бы рыбки наловил, глядишь, и уговорил бы пассажирку… Заметная у нее была мамаша, ныне покойная, та все с начальством крутила. Девке в лодке не сказал, что знал ее мать, это сейчас ни к чему… Эту же долину (проклятое место!) он с юности знает. Тут очень давно жиротопки стояли, потом рыббаза, ее по пьяни спалили, кого–то из карабина шлепнули, а сторожа, пьяного в стельку, крысы в бараке живьем сожрали… Раньше через долину шла тропа, но скала перекрыла ее, а потом эти псы вовсе запечатали долину! Краем уха слышал об этой недавно появившейся здесь дикой стае.

Забывшись, Степан к лицу поднес буханку черного хлеба, с наслаждением вдыхая кисловатый запах. Увидев это, гость еще больше утвердился в своих подозрениях насчет хозяина пещеры, воняющего рыбой и нерпичьим жиром. Точно конфету Степан посасывал хлебную корочку, с удовольствием ощущая кисловатый вкус.

Открыв литровую пластиковую бутылку со спиртом, лысый вопросительно взглянул на Степана, тот отрицательно качнул головой:

— Вот курева бы?

Девушка метнулась к своей сумке, эту поспешность ревниво отметил хозяин лодки. В ее руках увидев целый блок «кемел», он мрачно насупился, поняв, что от пассажирки ему уже ничего не обломится.

Большими глотками он опростал кружку разведенного спирта, побагровев, крякнув, ладонью в тазике зачерпнул икры.

— Меня кличь Никодимычем, а ее…

— Евдокией! — опередила его девушка.

…Сунув рюкзак под голову, гость громко захрапел, широко раскинутые ноги желтели сопревшими пятками. На кирзовой роже спящего прошлая житуха пропахала столько шрамов и морщин, что не надо быть большим психологом и физиономистом, чтоб определить их причину…

Степан чуял в нем хитрого, алчного, на все способного, врага. Сунув Ваську за пазуху, он вышел из пещеры.

Евдокия всю дорогу кляла себя, что связалась с этим лысым хорьком! Но в райцентре тогда стоял густой туман, «кукурузники» не летали, надоело торчать в грязном аэропорту, а тут как раз этот со своей лодкой подвернулся…

Но чего только судьба не вытворяет! Право же, пути Господни неисповедимы!.. Здесь, в этой дыре, тот, о ком она думала все эти последние месяцы, после той единственной, но незабываемой ночи! Когда Степан мертвецки пьяный спал в ее квартире, она заглянула в его документы. Через несколько дней кинулась к нему, а дворника и след простыл… А теперь, надо же, притворяется так ловко, как будто видит ее впервые!

В тот день в ресторане Евдокия ждала нужного человека. Сидящие за соседним столиком двое мужчин средних лет, богато и шумно пировавшие, привлекли ее внимание. Впервые за семь лет жизни в этом чужом, громадном городе она услышала до боли родное слово «Гижига»!

Ярко полыхали мохнатые звезды, в кустах шумно вздыхали псы, возле ограды суки виляли хвостами. Смута ворвалась в душу Степана, и она томилась в растерянности. Еще вчера, лишь проснувшись, он знал, что ему делать, теперь же… В прошлом у него много было женщин, и выражению их глаз он привык доверять больше, нежели их словам… Эта красивая девица вызывала тревогу, в ней было нечто такое…

Багровая полоса света легла на утрамбованную землю, зашуршал тяжелый полог из шкур.

— Чем будешь долг отдавать, землячок? — рука рыжеволосой коснулась его плеча.

«Во–о–от, в чем все дело!..» — с облегчением вздохнул Степан. Но место недавней тревоги заняло острое чувство стыда…

— Тише ты! — буркнул он. — Никодимыча разбудишь.

— Мурло он! — ноздри Степана волнующе защекотали знакомые духи. — Козел вонючий! Всю дорогу о сексе толковал, за коленки цапал…

Молча, Степан с груди снял тяжелый крест. Собачьим клыком (да простит ему кобелек, убитый росомахой) он до блеска отшлифовал крестообразный самородок.

— И много у тебя таких самокрестов? — взвесив в руке, Евдокия на глазок определила: если это чистое золото, то ее цепочка с крестиком стоит много дешевле. Крутым бедром она касалась бородача, жарко дышала ему в щеку. Но сейчас все это тяготило его, неожиданно выбитого из привычного мира гармонии…

Придвинувшись к ограде, суки злобно скалили клыки.

— Без меня не вздумай выйти за ограду, в клочья разорвут! — предупредил он.

— Я еще в кабаке определила («Значит, она меня там подцепила, когда был с корешом!» — отметил он), что ты мужик надежный. Когда ты цепочку брал с кресла, не остановила, чувствовала, она нужна тебе для какого–то важного дела. Такие, как ты, ворами не бывают, я баба дошлая, в людях разбираюсь.

— Этот крест не вздумай показывать Никодимычу! — Степан был благодарен спасительной темноте, скрывшей краску стыда на его лице.

…Крыса теребила бороду Степана, покусывала кончик носа. Весь еще в сладком забытье, не открывая глаз, он привычно пощекотал брюшко зверька. Сгорбившись, Никодимыч сидел возле очага, над огнем покачивался закопченный чайник. Хмурый с похмелья, морщась от изжоги, он пускал сигаретный дым под навес.

— Что, без тебя никуда? — головой мотнул он в сторону ограды, где собралась вся дикая стая. Степан молчал, зачем слова, когда все и так ясно. Как и в то давнее утро в Питере, Степан видел спину девушки, разметавшуюся роскошную гриву.

Чего так боялся Степан, то и случилось, видать, чужаку помогал сам дьявол…

Проснулся Никодимыч, башка–а–а… Пока пытался сосредоточиться на чем–то одном, солнце прорвалось сквозь щель в пологе. На закопченном потолке вспыхнула колючая, искристая точка… Никодимыч бездумно уставился на нее, не замечая, что из–под медных прядей за ним следит зеленый глаз. Осторожно встав чурбан, косясь на спящих, охотничьим ножом он отколупнул белый камушек.

Когда–то на прииске в бригаде вольных старателей он не одну сотню тонн гальки и песка пропустил через свой лоток, но жар–птица фарта все время выпархивала из рук, в кулаках оставляя лишь клочья цветного миража…

Махонький камушек, но сколько в нем тараканов (золотинок)!.. Должно быть кварцевая жила, как брюхо кетины икрой, была набита самородками! Но куда волосатик спрятал вынутую из штрека породу? У стены, где висела шкура ларги, во сне скрипел зубами Степан. Точно, шкура прячет вход в выработку! Но осторожен, гад, в горном деле спец (с невольным уважением отметил Никодимыч), наверное, кварц зарывает где–то поблизости, а песчаник валит в реку.

…Степан не разрешил взять ружье, гость не стал перечить: теперь ему не с руки раньше времени цапаться с этим фальшивым каюром.

Степан из ловушки сачком выбрасывал мотки водорослей, кижучей, крабов, вьюнов, гольцов. Никодимыч дубинкой глушил рыбин, складывая в ряд на черной от крови земле, усеянной гривенниками чешуи.

О девке Никодимыч уже не думал, золотое сияние заполонило сознание. А ежели этот хмырь и зимой будет вести проходку? Из кварцевых «карманов» выломанных самородков у него, видать, полно, где–то рядом с пещерой прячет. Пещера — это расширение на выходе жилы, самое богатое золотом место! Но почему именно этому волосатику жила открылась! Кто он такой? Откуда взялся? Его я никогда прежде не видел, хотя все побережье — от Чайбухи до Эвенска, как свои пять пальцев, знаю! Золото ему, собаки его, теперь вот и девка, только увидела, и глаз уже с него не сводит… Должна же быть на свете какая–то справедливость! Долина эта теперь проклятое место, местные ее стороной обходят. А картечи у меня на всех хватит… Черт возьми, меня же с девкой в Чайбухе видели, когда она в лодку садилась! К тому же родне из Магадана непременно телеграммку отбила о скором приезде. Не–ет, это дельце надо потоньше обстряпать… Судьба, наконец, подарила мне единственный шанс, и я уже его не упущу! Жить осталось от силы пару десяток лет, и растрачу я их с толком, наслаждаясь каждым днем, каждой ночью! Рыжих, белокожих сучек буду пачками покупать…

Ненависть к красоте, которая ему недоступна, вдруг желчью подступила к горлу. Злоба усилена еще тем, что красотою он может овладеть лишь обманом, или же за деньги, да и то на короткое время…

…В майке и шортах, босоножках на босу ногу, Евдокия быстро приготовила обед. Уха из вкуснейших хрящевинных лососевых голов, тушеные подберезовики с жирными кижучевыми брюшками, брусничное варенье к чаю.

От спирта и вкусной еды у Никодимыча поднялось настроение. Поковырявшись ногтем в зубах, сыто рыгнув, он спросил:

— Евдокия, почему в свой поселок не едешь учительствовать?

Рыжеволосая саркастически усмехнулась: «Каков козел вонючий, даже тон выбрал этакого простецкого мужичка!» Для пущей важности кинув несколько фраз на английском, она ответила:

— Что мне в этой дыре делать, да и кого учить, не тебя ли?

От звука чужой речи Никодимыч невольно, уважительно подобрался, в нем еще шибче засвербела жажда — во что бы то ни стало застолбить этот участок земли.

— С приливом, значит, отчалим, а то собаки нас тут порвут. — И услышал то, чего так боялся услышать…

— Я тут на недельку–другую задержусь, хозяин меня потом в поселок проводит. Место здесь курортное, но главное — людей нет, я так устала от них! — Насмешливая зелень глаз обожгла насупившегося Степана.

— А почему тебе все же не поехать! — не отрывая глаз от миски, недовольно пробурчал он.

— Неужто я не имею прав, земля ведь государственная! — удивилась девушка.

— Ничейной земли скоро не будет, — подал голос Никодимыч, осмысливая неожиданный кульбит пассажирки, — кто пошустрее, самое лучшее застолбит. В сортир (я извиняюсь) будешь бегать, ни шага влево, ни шага вправо, по узкой тропке, а кругом частная собственность. Может, Евдокия ты мне записочку черкнешь (вдруг пришло ему на ум), чтоб в поселке не беспокоились, телеграммку из города, небось, отбила…

Насмешливо усмехаясь, девушка из черной лакированной сумочки с благородным желтым исподом, где есть все, что нужно каждой женщине, следящей за своей внешностью, достала золоченую ручку и записную книжечку в изящном переплете. Написав несколько строчек, вырвала листок: «В одном хорошем месте задержусь на неделю, а, может, и дольше. Евдокия». В самом деле, куда ей торопиться, на похороны матери все равно не успела.

Записочка теперь всему подвела черту. Никодимыч еле сдерживал радость. С писулькой этой он торопиться не будет, а ежели схватятся, придут к нему (это может случиться через месяц, а, может, через года), в пистончике брюк он разыщет, якобы забытую, записочку… Телеграмму из Чайбухи она отбить не могла, когда прилетела из Магадана, телеграф не работал — выходные.

Мрачно насупившись, Степан жадно затягивался сигаретой: такую западню ему устроила!

…Когда прилив поднял лодку и гость дернул шнур запуска движка, Степан с обрезом на плече хмуро кинул на прощанье:

— Не вздумай пульнуть по собакам, пущу на дно вместе с твоим алюминиевым гробом!

На головы сук положив ладони, в тяжелом предчувствии Степан долго стоял на берегу, пока не стих звук мотора. Подкрашенная багрецом солнца, наполовину утонувшего в море, темно–серая вода казалась расплавленным свинцом.

Губы девушки подкрашены, брови тронуты карандашом, хотя макияж ей ни к чему. Здоровье, нерастраченное в городе, бурлило, жарко кипела под белой, атласной кожей, брызгало зеленью ведьмачьих глаз. Возле очага Степан молча кинул пару куропаток и четыре жирных куликов–ягодников, с мягкими клювами цвета ила. Теперь уже смело, округлой рукой обвив шею, девушка крепко поцеловала его в губы. Он не отстранился, но и не отозвался на ласку.

— Почему ты осталась, ведь мать умерла?

— Из–за тебя…

— На что тебе нищий старик?

— Ста–а–а-рик! Ха–ха–ха!.. Ты что, не помнишь ту ночь? Ах, каким ты был тогда…

— Неужто лишь эта причина? — недоверчиво усмехнулся Степан.

— Не только она… — загадочно улыбнулась Евдокия. Васька вылез из–за пазухи Степана и перебежал на колени девушки. Омерзение парализовало ее…

— Привыкай! — ехидно усмехнулся он. — Смотри, не шарахни Ваську о пол, он мне дороже иного человека…

— Даже золота? — каменная девушка не отрывала взгляда от крысы, обнюхивающей белые, круглые колени.

— Какого золота? Ах, крест, так этот самородок я очень давно нашел в отвале, когда на прииске работал на промприборе.

Прозрачно–зеленые, ведьмачьи глаза с черными дробинками зрачков лукаво сверкнули и спрятались за пушистыми, загнутыми ресницами. С величайшим напряжением девушка пальцами коснулась спинки зверька. Васька сразу откликнулся на ласку, дружелюбно подняв усатую мордочку.

… — Ты что, собираешься вечно торчать в этой пещере? — Евдокия бросила ощипывать куропатку. — На природе хорошо — бывать, а в городе — жить. Поедем со мной, у меня, сам знаешь, какая квартира!

В отличие от девушки, Степан лишь помнил паскудное, похмельное утро, когда обокрал бабу. Раз та ночь для нее оказалась такой важной, то сейчас перед ней он себя чувствовал как бы виноватым, отсюда рождалась ответственность за нее.

Горностай в летней шубке!..

…Квартира усопшего доцента теперь ее. Квартира, набитая шкафами со старинными фолиантами, антиквариатом, мебелью красного дерева стиля «ампир»!.. В этом престижном здании раньше оседали крупные чиновники, ученые, генералы. Полы коридоров мозаичные, в квартирах дубовый паркет, лифт с лифтершей.

Может, и жил бы до сих пор доцент, если б не случайно подслушанный ею разговор двух университетских дам… Новая, длинноногая, рыженькая сучка, младше Евдокии на пять лет, начала (пока косвенно) вытеснять ее из квартиры доцента, которую она уже считала своей…

Любимое занятие доцента наблюдать за абитуриентками. Как сеттер, он делал стойку возле тех, кто бледен, с сомнамбулическим взглядом… Для этих все кончено, мир разлетелся вдребезги! С такими лицами бросаются под поезд, глотают снотворное, перерезают вены…

В списке принятых на филфак не было фамилии Евдокии… Теперь оставалось только ждать, когда обломки упований, мечтаний, надежд размозжат ей голову! Но вдруг, как ангел хранитель, — доцент! Внимательно–участливый взгляд из–под дымчатых стекол очков, безукоризненный костюм, мягкий голос. Вот та опора, о которой мечтает каждая девчушка, только–только вылетевшая из гнезда!

Доцент не обманул, натасканная им Евдокия через год сдала

экзамены. Прописалась она в общаге, но жила у доцента на правах домработницы и бесплатной наложницы… Своим знакомым доцент девушку не показывал.

В тот страшный день, когда Евдокия подслушала разговор, она встретила Тамару… В кафе сидела над бокалом вина и чашкой остывшего кофе, погрузившись на дно своей души, где было мрачно и холодно.

Элегантная женщина с черными длинными волосами коснулась ее руки. Тонкие, изящные пальцы с хищно заточенными ногтями в ярком лаке вырвали Евдокию из жуткого, которое она неожиданно увидела в самой себе… Черные, жгучие глаза брюнетки понимающе и ласково глянули в угрюмые глаза девушки.

— Ты, совсем другая, о чем сейчас думаешь, слишком мелко для тебя!.. — приятный голос брюнетки чуть хрипловат от курения. Не спрашивая, кто она такая, Евдокия отдалась все разрешающему голосу. Как в трансе она вышла из кафе. Белый «Мерседес» Тамара вела уверенно, ласково поглядывая на расслабившуюся девушку.

Потом все сделано было чисто, комар носа не подточит… Четыре крепких парня выследили доцента, когда поздно вечером он возвращался от своей новой абитуриенки–любовницы. Заткнули кляпом рот, и с размаху несколько раз задом посадили на асфальт. Жестокий, коварный прием, крови нет, а внутри человека все обрывается, и он уже не жилец на свете…

Боясь за антиквариат и библиотеку, доцент не лег в клинику. Все последние дни Евдокия была необычайно ласкова и заботлива. Постепенно доцент уже не мог обходиться без нее.

В кружевной черной косынке, черных перчатках и туфлях, под звуки похоронного марша, рыдая в платочек (хоть выжимай!), ненавистного врага проводила Евдокия в последний путь. У могилы университетские дамы впервые поверили: есть же на свете дура, которая так искренне любила этого старого развратника и скрягу. Потом пошли легенды, облагораживающие облик доцента, коего до донышка узнала Евдокия, наивной дикарочке открывшего всю гнусность и мерзость мира…

Шел 92-ый год. Получив диплом, Евдокия не пыталась устроиться на работу. Освободившись от доцента, она попала в еще более тяжкую кабалу. Теперь Тамара распоряжалась ее телом, и по первому ее телефонному звонку Евдокия должна ехать туда, где уже ожидал состоятельный клиент…

… — Милый, забудь эту пещеру, эту вонючую дыру! С той самой ночи я поняла, ты тот человек, которого мне всегда недоставало!

Степан смотрел на раскаленные угли в очаге, где возникали и исчезали картины, образы, создавались и рушились целые миры. Что она понимает? «Вонючая дыра»! Да к этой дыре он шел десятки лет! Непонимание ее, наверно, оттого, что она живет в другом времени…

Решив, что он колеблется, уверенная в силе своей красоты, девушка опустилась перед ним на колени.

— Дурачок!.. («Черт побери! — раздраженно отметил Степан. — Как все они похожи друг на друга!..») Дурашка, такие, как ты, как раз в цене! Не растрачен, силен, целеустремлен, волевой, жизнь знаешь не по учебникам. Для любой юной дурочки — ты дорогой подарок.

— Даже тогда, когда у этой драгоценной находки ни шиша в кармане? — весело ухмыльнулся Степан, вовлекаясь в игру.

— Ну-у, положим, у этой юной дурочки есть свой приличный, отправной капитал, которым она не может распорядиться, вернее, может, но нужен настоящий, верный друг, партнер, которому она бы верила, как себе…

— Зачем мне чьи–то деньги, все это томление души, суета… Долина стоит миллиарды, нет, она поистине бесценна!

— Ты и впрямь безумный… — мягкими ладонями она обхватила коричневое лицо Степана, заглянула в светлые озерки глаз, где не было дна. — Тебе и впрямь ничего не надо, у тебя все есть? Все!.. — вдруг взорвалась она, влепив ее хлесткую пощечину. — Милый (она губами прижалась к его горящей щеке), на носу зима, пропадешь…

Ей вдруг открылось: она впервые так страстно борется за мужчину. Раньше (ценой судьбы) боролась за место в университете, за квартиру, за обеспеченную жизнь. Она убеждала Степана, как маленького, неразумного мальчика, не понимающего своей собственной выгоды. Глаза Евдокии брызгали зелеными искрами, щеки полыхали, Степан залюбовался ею. В пещере душно, девушка лишь в белом батистовом лифчике и узеньких трусиках, ими как бы напоминая о том санкт–петербургском утре…

— Такая ночь… жарко, — хрипло пробормотала девушка, расстегнув лифчик. Ее пальцы скользили по груди, плечам Степана. Обладание им — это уже не похоть, а первые паутинки той сети, коей она примотает его к себе…

…Ночью девушка проснулась от скрипа зубов, такое случается от боли, кошмаров, или же от сладострастных видений…

То, чем могла она привязать к себе этого странного мужчину, здесь бессильно: он совокуплялся с призраками долины!.. Она, теплая, живая, лежала рядом и плакала от злости и отчаяния. Вот почему его нисколько не интересовала жизнь за гребнями сопок, здесь он получил все! — власть над стаей полуволков, пещеру, видать, напичканную самородками, и… сладострастные сны. Желчь черной ревности окатила душу, ей страстно захотелось проникнуть в его сны, стать желанным объектом его сновидений…

…Не выспавшись, с темными кругами под мрачными глазами, Евдокия голосу придала равнодушно–презрительную интонацию:

— Тебе уже не нужны земные, живые женщины, ты помаленьку сходишь с ума, во сне совокупляешься с призраком долины!..

Хмыкая во всклокоченную бороду, Степан натянул промасленные джинсы с кожаными заплатками на коленях и ягодицах.

— Я могу для тебя купить весь твой дом вместе с тузами, гангстерами, и прочими…

— Значит, ты вправду нашел золотую жилу! — покачала головой девушка, почему–то не ощутив никакой радости. Она ослепительна в золотистой блузке с пышными рукавами, на запястьях сверкающие бирюзовые пуговицы, лоснящиеся лосины в обтяжку (материал похож на черную кожу) заправлены в коричневые без каблуков сапоги.

— Нашел, ну и что? — весело осклабился Степан. — Когда, как проклятый, вел штольню, рассуждал, как ты, думал, как ты… Все немыслимые наслаждения, все еще не испробованные пороки мерещились в каждом самородке, но, уйдя глубже в тело

сопки, я напрочь забыл о прежних намерениях… А знаешь, — он внимательно посмотрел ей в глаза, — в этой долине живет дух, невидимый хозяин всего… Печи жиротопок из огнеупорного кирпича рассыпались в прах, котлы ржа съела, бараки сгорели, все затянуло кедрачом. Сколько здесь людей погибло! Скала потом дорогу перекрыла. Долина всех отвергла, но лишь меня одного приняла, приняла еще в детстве, когда мокрый, скуля, как щенок, я выполз на берег. Знаешь, какими пронзительными бывают в детстве чувства покинутости и одиночества? Ты не зря встретилась, судьба — трусики, золотая цепочка на белом фоне, и толчок в сознании… Эта змейка почти тридцать лет меня мучила! Только мне одному долина показала этот камень со змейкой, показала вновь через тридцать лет. Самородки для меня теперь лишь произведения искусства, вечерами я шлифовал их, сдирая амальгаму. Там даже ты есть…

— Я?

— Не совсем, но очень похожа, когда волосы распущены, я напильником убрал несколько выпуклостей, мешали, заслоняли образ. Наверно я тебя такой видел тогда, в Питере, но никак не мог вспомнить, все где–то на уровне подсознания.

Душа девушки ныла: наивные ее сети разлетелись в клочья, он много богаче ее, но в то же время деньги для него ничто!.. Рядом с оградой, вскинув головы, грозно зарычали суки: зверя почуяли, или же…

— Что ты думаешь о Никодимыче?

— Он очень опасен! Гад, завез меня сюда лишь для того, чтоб трахнуть! Отсюда у него такая беспричинная злоба к тебе, ведь ты так некстати. Если меня с ним не видели б в Чайбухе, он бы силком меня в лодке, а потом выкинул бы за борт… Ты думаешь, он не унюхал, что здесь золотишком пахнет? — Евдокия прищурила кошачьи, изумрудные глаза. — Точно, я только сейчас поняла! — торжествующе крикнула она. — Моя записка — его алиби… Зачем, спрашивается, ему отвечать за кого–то, его дело сторона, а тут вдруг такое внимание к моей персоне, внимание даже тогда, когда ему ничего не обломилось. Не–ет, чует мое сердце, он где–то рядом, сторожит нас, ожидая момента. Сначала он убьет тебя, потом перещелкает собак, меня же… (с каким–то странным удовольствием и азартом она развивала свою версию) на время оставит, натешится, а потом кокнет. Нет, не кокнет, ведь я тоже люблю золото, сделает подельницей, кровью повяжет, буду молчать, аки рыба, но… Выжду и его пришью, не сама конечно, найму кого–нибудь, ведь у меня будет столько золота…

Когда, смеясь, девушка все это говорила, Степан вдруг поверил: а ведь и вправду она может так повернуть дело!

…Оставив лодку за западным мысом, где в скалы врезано много крохотных бухточек, замаскировав ее охапками рыжих водорослей, перейдя распадок, Никодимыч взобрался на гребень сопки.

На расчесанных лице и шее он давил брюхатых комаров. Пусть жратва — полудохлая рыба в озере, пусть мочит туман, роса, ест заживо гнус, но он все же дождется, когда волосатик рыжей сучке, корчившей из себя ц…у, покажет золотишко! Он обязательно расколется, разве перед такой сочной кункой устоишь!..

Никодимыч с гребня сопки определил место, куда в последний раз ступит нога врага. Он несколько раз взял на мушку этот древний валун в разноцветных брызгах лишайников. В кедраче комары обжигали ржавым пламенем, плешивый уже не отхлебывал из бутылки, а спиртом натирал горевшие лицо, шею, руки.

…От солнца осталась лишь темно–багровая полоска, небо над ней холодно зеленело.

Степан принес пару кижучей, в ведре печень, куски жира, мяса, почти вся добытая нерпа досталась стае.

На фанерном ящике (подарок моря), застеленном цветастым шелковым платком, французский шоколад, голландский гусиный паштет, палка венгерского салями, две банки крабов. Смешно, он ест свежих крабов, а тут консервы!

— Зачем все это? — Степан мотнул голой в сторону ящика. — Эта еда хороша в городе…

— Я хотела тебе сделать праздник, ты что, забыл, ведь сегодня у тебя день рождения! — губы девушки дрожали от обиды, щеки налились пунцовой краской.

— Прости, я не хотел тебя обидеть… — его пальцы нежно коснулись девичьей щеки, каменными заусеницами мозолей оцарапав кожу. Степан уже давно не отмечал своих именин, это дело считая не слишком важным. Взяв саперную лопатку, не сказав ни слова, он вышел из пещеры…

При свете большой оранжевой луны Никодимыч четко видел человека, копавшего землю возле каменной стены обрыва, в метрах сорока от пещеры.

— Матерь Божия! — не веривший ни в Бога, ни в черта, он неумело перекрестился. От жгучей радости, спиртом ударившей в голову, лицо его сияло… Значит, шлюшка все же раззадорила бородатого хмыря! Только пару мешочков достал? В схоронке должны быть еще, жила о-очень богатая!.. Ну да ладно, остальные сам достану, Дуньке буду пупок самородками обкладывать. Тьфу, осел! (Выругал он сам себя) С бабой еще надо договориться, глаза у нее сучьи, треть золота непременно запросит, а то и половину. Но ничего, повяжу кровью, записочка–то у меня! Будет возникать, скажу, что из–за золота кокнула полюбовника из моего ружья, которое я в спешке забыл.

— Ох, Никодимыч, ну и шустряк!.. — в глухоте переплетенных, клейких веток беззвучно хохотал плешивый, восторгаясь своей находчивостью.

На каменный пол, прикрытый шкурой, тяжело упали черные мешочки, испачканные землей.

«Золото!..» — догадалась Евдокия. Степан восторженно смотрел на нее, пока он копался в земле, она успела принарядиться.

Девушка вдруг стала недоступно прекрасной и загадочной с медным жгутом на белой, плавной шее, охваченной хризолитовым колье, такие же зеленовато–желтые камни в ушах и на пальцах. На полупрозрачных по локоть перчатках разбросаны черные крестики. Вечернее, голубое бархатное платье с большим вырезом на груди струилось вниз, чернели узкие носки лаковых туфелек на высоком каблуке. От настоящей женской красоты Степан ощутил дотоле незнакомую робость, смущенно взглянул на свои грязные джинсы, на драную на локтях рубашку.

Две сближенные рюмки родили хрустальный звон.

— Значит, ты родился под знаком льва, — Евдокия серебряной ложечкой с монограммой из погнутой миски зачерпнула красной икры, — а я вот скорпион…

— Смотри! — восторженно воскликнул Степан, из мешочка высыпав самородки. — Разве человек в своей фантазии может так изощриться? Природа в кварце отлила ветку пальмы, но как ажурно, как изящно! Откуда ей здесь знать о пальме…

Евдокия спокойно, оценивающе глядела на груду фигурок. В девушке с распущенными волосами, в разлапистой лиственнице, в сохатом, касатке, рыси она видела только золото. Светлые озера глаз хозяина пещеры потемнели: она все там, откуда он убежал…

— У тебя только два мешочка? — девушка выпила третью рюмку «Шартреза», закусила шоколадом.

— Какая разница, два, три, даже четыре, разве за золото можно купить долину? Земля сама выбирает себе хозяина, верного друга, сотоварища, собеседника. К примеру, в тайге зимовье, но по какой–то причине хозяин на следующий год не приходит. Поселяется там другой, тоже профессионал, но его капканы чистит росомаха, соболь не идет в ловушки, белка уходит от выстрела, или же, убитая, застревает на верхушке дерева, собаки (обычно их две–три) гибнут одна за другой. Он неудачник? Нет, просто зимовье его не приняло, не принял дух тех мест… В городе этого не понимают, но настоящие таежники чувствуют нечто такое в природе, это, как НЛО. Ты, женщина, но не чувствуешь, это не оттого, что у тебя нет сердца («А у меня и вправду нет сердца!..» — Евдокия вдруг вспомнила доцента), просто твои чувства направлены на видимое, осязаемое, понятное, конкретное. Отсюда и любовь твоя конкретна, предсказуема. Я же люблю то, чего не увидать, не уловить слухом, не ощутить пальцами, я люблю душу этой долины!

Из голубых складок платья пролились красноватые тона, квадратные следы от каблучков отметились на крепчайшей лахтачьей шкуре. Сняв перчатку, девушка запустила руку в котелок с жареным мясом. Клацая клыками, кобельки ловили в воздухе лакомство, суки же держались поодаль, злобно скаля клыки. От пяти рюмок Евдокию пошатывало, столько она еще не пила.

— Может, хватит? — тихо попросил Степан.

— Свое пью, горе горьким заливаю, ведь долина дороже меня! Знаешь, сколько унция золота на мировых рынках? — глаза девушки уже не были пьяными, смотрели тяжело, наливаясь прозрачной волчьей зеленью. — Триста девяносто зеленых! А твои мешочки, наверное, по полпудика каждый. Сколько мне подаришь?

— Могу отдать все, кроме мешочка с фигурками, — тихо ответил Степан, глядя в ночь, — но знай, золото всегда притягивает кровь, где много золота, там всегда много крови… За большое золото надо непременно платить, порою собственной жизнью.

Усилился ветер, тревожно зашумел стланик, пламя светильников прижалось к краям консервных банок, мохнатые тени заметались по стенам пещеры. Стало прохладно, ночь ворвалась в жилье… Степан задернул лахтачий полог.

Евдокия на спине опустила вниз язычок «молнии», темно–голубая роскошь упала к ее ногам. Теперь она лишь в полупрозрачном дорогом белье и туфлях, не сдерживаемая плотиной гребня рыжая лавина залила округлые, бело–розовые плечи. Прижав к щеке маленький японский радиоприемник, Евдокия в такт музыки сладострастно поводила бедрами. Степан морщился от металлических, раздражающих его звуков. Рассмеявшись, девушка махнула ногой, сорвавшаяся со ступни туфелька чуть было не угодила ему в лоб. Внезапно оборвав свой медленный, странный танец, который почему–то пугал Степана, она легла на шкуру, на лобок положив золотую пальмовую ветвь.

— Как фиговый листок на статуях! — хрипловато рассмеялась она. Ее белое, плавное тело резко выделялось на лахтачьей шкуре. Лицо девушки окаменело, глаза неподвижно уставились в одну точку. Теперь–то с золотом она, наконец, станет свободной! Если Тамара ее не отпустит, тогда она уничтожит ее, как та уничтожила доцента…

…Приморенные ночным холодом очнулись комары. Голова Никодимыча обмотана заскорузлой портянкой, опухшее лицо в черных пятнах смолы. Приладив стволы в развилке ветвей, взведя курки, он прицелился в ориентир. Ярко освещенная солнцем долина хорошо просматривалась, ветер дул с моря, собаки возле пещеры не чуяли врага. Проживший пять десятков лет Никодимыч хорошо усвоил: человеком чаще всего движут привычки, нежели обстоятельства. Хозяин пещеры непременно поравняется с валуном, так как вчера и позавчера он проходил мимо. Чтоб быстро перезарядить ружье, четыре патрона с картечью он положил на рюкзак — эти уже для собак…

С ведром в руке и бульдогом обреза на плече Степан вышел на поляну, поравнялся с древним валуном. Затаив дыхание, подведя мушку под левую лопатку врага, убийца плавно нажал на курки. Точно подшибленный сзади под колени, Степан упал вниз лицом. Еще не отгрохотало эхо в долине, а хищник успел перезарядить ружье. Два кобелька, вылетевшие на поляну, окровавленными мордами зарылись в брусничник. От пещеры несся испуганный, звонкий голос девушки.

Ломая ветки кедрача, поверху гребня сопки Никодимыч кинулся к тому месту, откуда виден перекат. Вот и они! Брызги летели в стороны от мощных тел полуволков. Грохнули два выстрела, один кобелек перекувыркнулся через голову и затих, другой, скуля, по мелководью пополз к берегу. Хищник добил его вторым зарядом. Сук не было видно, и это больше всего волновало убийцу, они–то главные его враги… Держа пальцы на курках, он спустился в угрюмый, сырой распадок, где повсюду разбросаны обглоданные кости.

Когда раздвинулись ветки стланика, и показалась небритая, опухшая рожа плешивого, Евдокия сразу все поняла. Глаза хищника торжествующе, радостно поблескивали под кустиками бровей: золотишко и девка теперь его!

Из носика чайника он долго тянул теплую, коричневую влагу, покуда не опустела посудина. Не обращая внимания на забившуюся в угол девушку (куда торопиться), убийца быстро работал ложкой, поглощая из котелка тушеное мясо, прерывая еду очередным глотком спирта.

Ужас постепенно отпустил девушку: этот урод не собирался ее убивать…

— Все! — сыто рыгнул убийца. — Нет твоего волосатика. Где золото?

Евдокия с величайшим трудом повернула голову в сторону нар. Самородки посыпались на шкуру. Рысьи глазки плешивого ярко заблестели, хищно раздулись ноздри, на морщинистом, исцарапанном лбу крупно высыпали капли пота. Корявые его пальцы, точно женские груди, оглаживали, ласкали каждый самородок. Казалось, он опьянел от такого количества золота, нежданно–негаданно упавшего прямо в руки!

Потом из схоронки под валуном она достала остальные мешочки. С горящими от злобы глазами, притаившись, суки следили за врагом, убившим их хозяина, собак сдерживал лишь страшный запах сгоревшего пороха и железа…

К ногам девушки упал тяжелый мешочек.

— Твоя доля, сама знаешь за что… Если вздумаешь стукнуть ментам, помни о записочке, скажу, из–за золотишка сама кокнула полюбовника из моего ружья, которое в спешке я забыл в пещере…

Глаза Евдокии ярко зеленели на бледном лице. Душа ныла от утраты, но сейчас, чтоб отомстить, надо было бороться за свою жизнь. В том, что хищник овладеет ею сейчас или вечером, она не сомневалась, решив прикинуться покорной и податливой.

— Надо мертвяка зарыть, будешь помогать, — вдруг помрачнел Никодимыч. Евдокия вздрогнула: страшно прикасаться к мертвому, который недавно, живой, сильный, ласкал ее!

…Обламывая ногти о грани камней, перерубая старые корни, убийца все глубже и глубже вгрызался в землю. Обрез Степана и и свою «вертикалку» не доверяя рыжей, он держал под рукой. Евдокия, сглатывая тягучую слюну, старалась не глядеть на труп, завернутый в шкуру. Все произошло так быстро и неожиданно, что до конца она не могла принять смерть. И все же, хотя саднила душа, девушка уже строила планы на будущее. Все золото она считала своим, как бы войдя в наследство после смерти хозяина…

Когда бейсболка плешивого исчезла в яме, Евдокия ведром на веревке принялась вытаскивать грунт. Убийца зарывался все глубже и глубже, ломиком с загнутым плоским концом и кайлом расшатывал разборную скалу. Запах мертвяка не должны уловить медведи и росомахи…

К полуночи могила была готова. Евдокия за ноги, плешивый за руки подтащили труп к яме… Следом упали обрез, охотничьи принадлежности, одежда, и все остальные пожитки хозяина пещеры: ничто не должно напоминать о нем.

Под ветвями стланика, тяжелые головы положив на лапы, суки следили за врагами. Оставшиеся трое сыновей, напуганные смертью хозяина и братьев, бродили где–то на другом берегу реки. Суки умели ждать, сдерживай вой, волной подкатывающий к горлу… Они судорожно сглатывали слюну, слезы обильно увлажняли их желтые, раскосые глаза.

…Хотя жаром окатывал горящий очаг, хищник лахтачьим пологом задернул вход в пещеру: покойник и золото — опасное соседство…Испачканная глиной и землей, с горящими от волдырей ладонями, измученная девушка неподвижно застыла на чурбане. Со скрытой ненавистью она наблюдала, как убийца пожирал жареную утку, с жадностью зверя поглощал салями, консервированных крабов, печенье. Она же не могла проглотить и кусочка, лишь выпила рюмку ликера. Ненависть ее теперь холодная, расчетливая, выжидающая. Незаметно от хищника в бутылку коньяка она кинула несколько быстрорастворимых таблеток…

На плешивого нашла болтливость:

— Заживем мы теперь с тобой, Дуня! Конечно, когда у тебя столько золота, я на хрена тебе нужен. Что ж, найду себе точно такую же, люблю рыжих, они мягкие, белые, жаркие… Ух–ма!.. Ну и житуха будет у меня!..

От переполнявших его чувств он стал на ноги. Синяя майка, черная от пота и грязи пестрела рыже–бурыми пятнами раздавленных комаров.

«Правильно говорил Степан, — подумала Евдокия, — золото всегда притягивает хищников, там, где они, всегда кровь…»

Взгляд Никодимыча помутнел, стал тяжелым, корявой лапой он показал на нары, застеленные шкурами и замасленным байковым одеялом. Евдокия к этому внутренне уже была готова. Оттягивая время, убийце давая возможность лишний раз приложиться к бутылке коньяка, она медленно раздевалась…

…Голова плешивого упала на ее обнаженную грудь, и он громко захрапел. Девушка с отвращением ладонями провела по животу, бедрам, груди, как бы стирая следы похотливых, потных рук… Из–под головы спящего она вытащила ружье, в его голову направила стволы. Но вдруг злорадная усмешка пробежала по ее припухшим губам. Ей зачем убивать его, пусть местью насладится дикая стая полуволков…

В свою сумку она сложила все мешочки с золотом, обернув комбинацией, сунула саперную лопатку. Из одежды оставила лишь перчатки, вечернее платье и туфельки, остальное барахло полетело в огонь очага. Прикладом ружья на мелкие кусочки она раздробила все бутылки, погнула пустые консервные банки. Не церемонясь с храпящим убийцей, перерыла постель — из ее вещей ничего не должно остаться.

Щеткой, смоченной в мыльной воде, тщательно почистила джинсы, умылась, волосы скрутив в тугую косу, упрятала под платок. Сев на чурбачок, глядя в огонь, где, чадя, догорали дорогие вещи, стала ждать рассвета. Озноб пробегал по спине… На могиле хозяина и бога суки выли так пронзительно и жалобно, что девушке вдруг захотелось стать на колени, поднять вверх мокрое от слез лицо, и в звериные голоса влить свой безутешный вой–плач!

…Унылый крик чаек глухо звучал в плотном тумане. Засучив по колена джинсы, ойкая от ледяной воды, Евдокия перебралась на другой берег. Клочьями серого тумана невидимые суки скользили меж кустов. Инстинктивно девушка чуяла их, пальцы держа на курках. Ох, и тяжко золото, не зря оно так дорого стоит!

Вот и озеро! Мощные, краснокорые лиственницы в бело–желтых потеках смолы подступили к самой воде. На зеркальной глади расходились круги — нерестились последние кижучи, страшными крюками зубов отгоняя мальму (гольцов), назойливых пожирателей икры. Евдокия невольно залюбовалась озером, чья красота была спасена лишь случаем, рухнувшей скалой…

От кромки берега отсчитав пятьдесят шагов, под валуном, над которым накренилась разлапистая лиственница, она зарыла мешочки с золотом, кроме одного. Пока пусть лежат, все равно не унести, да и опасно, а одного мешочка с лихвой хватит, чтоб освободиться от Тамары… Саперная лопатка юркнула в воду, лишь разбежавшиеся круги отметили это место.

Через пару километров пути девушка почувствовала себя в полной безопасности. Разве здесь что–то может угрожать? Сопка обрывалась отвесной стеной, внизу под лучами слабо греющего солнца, плавилось бирюзовое море. Черные с блеском крупные ягоды «вороньего глаза» наблюдали за ней. В метрах ста от обрыва сверкало небольшое озеро с торфяными берегами, заросшими осокой и омиком.

Набравшись сил для последнего рывка, девушка окончательно поверила в свою звезду, на время забыв об ужасе вчерашнего дня. Подняв фонтан брызг, ружье ушло на дно, следом булькнул патронташ. Теперь ее ничто не связывало (кроме воспоминаний) с недавним прошлым, с романтичным началом и чудовищной концовкой…

В распадке, вспугнув табунок молодых куропаток, не удержавшись, Евдокия нагнулась… На старой, заросшей травой тропе, вымахнуло семейство крепеньких подберезовиков. Неожиданный страшный удар в спину лицом вниз бросил ее на землю… Девушка закричала от ужаса и боли, но крик тут же перешел в булькающий хрип. Под клыками сук хрустнули шейные позвонки. В последнем усилии Евдокия перевернулась на спину, как будто напоследок хотела увидеть небо. Так и умерла с открытыми глазами, где в начавшей стекленеть зелени отражалась бледная синева, проплывали редкие белые облачка… В угаснувшем сознании последней мыслью было: «Почему не сказала Степану о белом камушке, который от потолка пещеры отколупнул Никодимыч….»

Мгновенно поразив жизненные важные центры, собаки–охотники не терзали жертву: убив, они уже не испытывали ненависти. Набирая скорость, они помчались к долине: в живых оставался еще один враг…

…Разлепив веки, плешивый долго не мог понять, где он, что с ним? Обшарив взглядом пещеру, он покрылся липкой испариной испуга. Под ватником в изголовье не было ружья и патронташа!

В одних трусах он пулей вылетел из пещеры. Никого! Ушла с золотом! Б…., как последнего фраеришку обкрутила! О–о–о!..

Все случилось так неожиданно, что в нем не успела созреть злоба, страшная, звериная, требующая выплеска, иначе она выест нутро… На корточках, босиком с полчаса он неподвижно просидел на холодном песке. Отодвинув в сторону боль и гул в голове, постепенно пришли первые, трезвые мысли.

Он тщательно обшарил пещеру, штольню — пусто! Банки погнуты, бутылки вдребезги, все свалено в очаг, как будто рыжей стервы здесь никогда и не было! Наперед уже все зная, он сунул пальцы в пистончик брюк, записки тоже не было…

— Ах, паскуда! — жалобно завыл он. — Видать чего–то сыпанула в коньяк. Без ружья мне кранты, стая не выпустит!

— Могила!.. — вдруг радостно заорал он, в кустах рыком отозвались полуволки. — У покойничка же обрез, патроны…

Руками, ногами, миской он лихорадочно отбрасывал землю, гравий, перерубленные корни. Вместе с потом выходило тяжелое похмелье.

— На моторке я раньше тебя буду в Чайбухе!.. — бормотал он, обливаясь потом. Плешивый был твердо уверен, что с золотом Евдокия не пойдет в свой родной поселок. С таким грузом в сумке, теперь подальше от этих мест!

Суки совсем близко подобрались к яме, где лежал их бог и хозяин, над которым сейчас копошился ненавистный враг. От него струился слабый запах железа, но он не слишком пугал собак — это всего лишь охотничий нож на поясе.

Постепенно злоба на рыжую прошла, ее сменила свойственная ему холодная расчетливость. Убивать девку он не будет, теперь вдвойне это опасно, он лишь заберет свою долю. А выработку волосатика потом доведет до конца, в кварцевых «карманах» еще полно самородков, к тому же еще груды вынесенного из пещеры кварца, обложенные дерном…

К нему вернулось хорошее настроение, хищник уже не проклинал девушку, в какой–то мере даже восхищался ее ловкостью. Что ж, точно так и он бы поступил, выпади ему такой случай. А ведь могла бы нажать на курки…

Он до пояса вгрызся в землю, как ему на плечи внезапно обрушилась рычащая тяжесть… Никодимыч успел повернуться на бок, пытаясь вытащить нож из ножен, но рука на рукоятке внезапно ослабела…

Из разорванной на шее артерии на разрытую землю упругими толчками выплескивалась черно–красная кровь. В небе, хрипло каркая, опять кружила пара воронов…

Content

Владимир ЦМЫГ
ДИКАЯ СТАЯ
Остросюжетная повесть

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3