Владимир ЦМЫГ

ГОРБУН

Мистический детектив

1

Когда вечерние сумерки надвигались на трехсоттысячный город, горожане вдруг вздрагивали, покрываясь липкой, мучительной испариной. Особенно тревожились имевшие жен, дочерей, сестёр возрастом от двенадцати до двадцати пяти лет. Даже «ночные бабочки» не вились у зеркальных дверей казино, ресторанов и гостиниц. Шпана не рыскала по темным ущельям улиц. Серо–голубые, бурые, белые, красные здания окнами слепо смотрели друг на друга, впитав стенами ужас обитателей. С воем проносились патрульные машины омоновцев, стучали подкованные каблуки бравых спецназовцев.

…Страх охватил жителей города ещё с прошлого года, когда на окраине, в лесу, нашли заброшенный сарай… До блеска выскобленные скелеты без голов матерей пропавших сыновей бросали в обморок… Вскоре мраморный обелиск придавил братскую могилу. На надгробной плите золотыми буквами выведены имена и фамилии тридцати замученных подростков.

Но очень скоро, почти каждое утро, в траве парков, на асфальте тротуаров, на лестничных площадках, возле мусорных баков стали находить изуродованные трупы девочек, девушек, юных женщин.

Газеты вопили, требовали, обличали, экраны телевизоров пугали, обывателей приводя в ещё большее замешательство. В школу и на работу своих жён и дочерей мужчины провожали с охотничьими карабинами, дробовиками, даже с пистолетами. Во вновь открытых церквах, мечетях священники и мулы молились за безвинно убиенных. Священники святой водой кропили двери квартир, лестничные площадки, подъезды, тротуары и мостовые. Но всё бесполезно…

* * *

Перед полковником лежал труп девочки–подростка (его уже не тошнило, привык): на шее те же чудовищные черно–синие пятна, разворочено детородное место, точно туда втыкали толстый кол… Но самое страшное и странное, разносящее вдребезги все выкладки и построения — отсутствие спермы!..

«Важняк» (оперуполномоченный по особо важным делам) простыней прикрыл лицо, искаженное мукой и ужасом. Ни одной зацепки! Ни окурка, волоска, пуговицы, клочка материи, следов сапог, туфель, ботинок! Ничего! С собой из центра в помощь местным сыщикам он привез опытных криминалистов, но те лишь растеряно пожимали плечами.

У дальних столов морга в тусклом свете матовых плафонов сновал горбун. Впрочем, это всего лишь первое впечатление из–за низкой посадки головы на квадратных плечах, несоразмерно длинных рук и неожиданно коротких ног для такого мощного торса. На самом деле он напоминал громадного паука. Располосованные патологоанатомом трупы горбун поднимал, как перышки, и на каталке увозил в морозильную камеру. С мертвыми он обращался, как с живыми, точно боялся потревожить их сон.

«Наверно, некрофил, надо проследить, — подумал полковник, — а впрочем… зачем! Этот тоже профессионал, но только в своём роде» Особист уважал людей, отлично делающих своё дело, так как сам был специалистом высочайшего класса.

Полковник рассеяно слушал плохо выбритого патологоанатома с одутловатым, бледным лицом, свидетельствующим о том, что он мало бывает на солнце. То, что для полковника было неестественным, для него, прозектора, и горбуна обычным делом. Недавно они закусывали в соседней комнате, пластуя колбасу на газете рядом с банками с формалином, где плавали человеческие органы.

Из душного погреба, где воздух казался плотным и жирным, где (внятнее, чем на кладбище) всё говорило о ничтожности человеческой жизни, полковник поспешил на улицу

Весь его опыт, необыкновенная интуиция сейчас ничего не стоили. Если б не красавица дочь, третьекурсница журфака, он бы ушёл в отставку: срок службы и возраст позволяли. Впервые важняк не чувствовал азарта охотника, идущего по следу крупного зверя. Он был растерян, но окружающие этого не замечали, полковник умел скрывать свои чувства.

* * *

Щелкнул замок входной двери коммуналки, старуха, торчавшая возле газовой плиты, юркнула в свою каморку. Ухо, скрытое седыми лохмами свалявшихся волос, прильнуло к двери. По дыханию, бесшумной походке, кою выдавали лишь скрипучие половицы, она знала, кто пришёл. Через щель в её комнату струился сладковатый запах тлена, смешанный с хлоркой и креозотом, напоминавший о близкой смерти.

Тусклая полоска света пролегла в коридоре. Старуха знала: даже этот скудный свет не нужен пришедшему… С чайником горбун проследовал в кухню, где булькало, пузырилось варево старухи. Из кармана пиджака он вытащил пакетик с каким–то белым порошком, и щепотку кинул в кастрюлю старухи.

Когда он затих в своей комнате, старуха выползла из вонючей берлоги. Не ощущая неприятного вкуса, она жадно хлебала подгоревшую похлебку. Недавно крепкая, за последний год она шибко сдала, мысленно готовясь в последний путь.

Горбун пошевелился на своем визжащем ложе. Он мог привести в порядок ржавые пружины, но жуткий скрежет был подспорьем в угнетении психики старухи, приемной матери, вырастившей его. Он никогда не чувствовал к ней привязанности, да и вообще не знал таких чувств, как любовь, нежность, ласка, благодарность, уважение, сострадание. Горбун никогда не испытывал радости, хотя, нет…

Совсем недавно он чуть было не задохнулся от жгучей радости, от ее небывалой огромности. Лежа на кровати, он в который раз переживал, припоминая подробности той встречи… Раньше все свои поступки он относил к внутренним побуждениям, желаниям, но теперь точно знал, всё это для НЕГО, кто безмерно сильнее его и могущественнее. Когда стемнеет, из черноты комнаты выткнется НЕЧТО, кое появилось сразу после встречи с миром, о существование которого он всегда смутно предполагал. Нечто пришло на помощь оттуда, и он стал намного сильнее…

Что все земные наслаждения в сравнение с тем, что он испытывал во вновь (на мгновение) обретенном, знакомом мире! Теперь он точно знал, там он жил и раньше, поднявшись из каких–то страшных, мучительных миров, та жизнь была долгое сладострастие, которым он никогда не пресыщался. Мутный, синевато–зеленый свет фонарей не резал глаз. Вдоль улиц текли беловатые ручьи, восхитительно пахнувшие, от запаха которых хотелось вновь и вновь припадать громадному белесому, пульсирующему телу царицы, во дворце одновременно отдающейся сотням. Наслаждение было настолько велико и жгуче, что все на мгновение теряли сознание. Но даже тогда в нём жила какая–то необъяснимая тоска по чему–то большему…

И он увидел ЕГО, о коем мечтал, к кому всегда бессознательно стремился. ЕГО черные крылья распростёрлись от горизонта до горизонта, над НИМ лиловое громадное солнце, внизу багрово пульсирующее огненное море. Лица Его горбун не успел увидеть, длилось это лишь миг, иначе он бы не выдержал напряжения и превратился бы в пар, в цепочку молекул.

Теперь горбун знал, смысл своего существования. Поощрение — новое прикосновение к царице, чье тело спазмой крайнего наслаждения, сравнимого с агонией, бросит его на слабо светящийся мозаичный, зеленовато–синий пол, по которому текли вязкие ручейки, стремясь слиться с ручьями на улице.

Глаза горбуна круглы и желты, налиты фосфоресцирующим светом. Днём же они прикрыты красноватыми веками, тусклы и невыразительны. Ночью он видел много лучше, нежели днём. Он любил темноту, подвалы и тлен, морг для него являлся лучшим местом на земле. Свою приемную мать, он медленно отравлял мышьяком, ему нужна была ее комната, выходящая окном в стену разрушенного старинного здания.

Он с детства любил тупики, темноту погребов, подвалов, пыль, паутину, сырость, плесень, пауков, мух, крыс. Ему приятен гуд зеленых с металлическим отливом мух над падалью, шорох, чмоканье червей, копошившихся в гниющем мясе. У него не было телевизора, он никогда не включал радио, не читал газет, книг, жизнь, кипевшая вокруг, для него была лишь бессвязным сном.

В заброшенном подвале полуразрушенного здания он отыскал тайный лаз, выходивший на пустырь, в кусты… Многочисленные ответвления он замуровал камнями, битым кирпичом. В подвале горбун нашёл много чего глухого, похороненного и забытого. Ни один звук не проникал в каменные мешки. Там он любил лежать, заложив руки за голову, вдыхая восхитительный запах гниющего мяса.

В кирпичной стене, скрытая крапивой и высоким бурьяном, цвета рыже–бурых кирпичей пряталась потайная железная дверца. Ключ к ней он нашёл в одном из каменных мешков. Вход очень узок, заползти в нее можно лишь на четвереньках.

Откуда он, кто его родители, горбун не знал и знать не хотел, считая всё это никчемным делом. Приемная мать, тогда девица тридцати лет, никогда не бывшая замужем, нашла его в мусорном баке, завернутого в мешковину. Он не плакал, не тянул к ней ручонки, а лежал смирно, глядя сквозь припухлые щёлки век. Когда ему исполнилось семь лет, мать отвела его в школу, но он сбежал с первого же урока, спрятавшись в своём любимом подвале. Горбун не умел ни писать, ни читать, но весьма неплохо обходился и без грамоты. Он знал многое, чему никогда не научишься на земле… Энергия, тайная сила и страшная для обычных людей целеустремленность заложены в нём изначально, и не зависели от учёбы, воспитания, общения с кем–либо…

Старуха всегда его боялась, в глубине души подозревая, что в нём нет ничего человеческого. Чего стоит лишь тайна его появления! Не раз она порывалась сдать его в детдом, но вдруг по какой–то причине, это дело срывалось… Последние два года она вообще не вылезала из своей конуры, когда он был дома. Соседи из–за приемного сына, от которого исходил запах покойницкой, давно не общались с ней.

В доме напротив вспыхнули окна, горбун зажмурил глаза. Он всегда спал с открытыми глазами, приемную мать поначалу это пугало, но потом привыкла. Лежа на кровати, он глядел на покачивающиеся перед ним громадные ладони, а меж ними… Эти чудовищные ладони горбун мог мысленно (прямо сейчас) послать в комнату к старухе. Но вывалившийся лиловый язык, вылезшие из орбит глаза, черно–синие пятна на шее могли привлечь к нему внимание полковника. Он никого и ничего не боялся, горбун лишь хотел, чтоб миссия его на Земле продлилась, как можно дольше… Он не ведал зла, и всё содеянное им считал служением своему богу.

* * *

Площади, залитые желтым светом, выглядели точно кратеры потухших вулканов. Бродячие собаки, уловив запах горбуна, скуля и визжа, кидались прочь. Бесшумный, как призрак, горбун рыскал по вымершему городу. Он прижимался к стенам домов, оградам, прячась за стволами деревьев, выбирая места, налитые чернильной темнотой. В большом городе всегда найдется беспечная, или приезжая, ещё не успевшая пропитаться ужасом, витавшим над этим проклятым местом.

За угол рыбного магазина свернули двое — крепко сбитый мужчина с пистолетом в руке и девушка–подросток. Коротенькая юбочка, икры бело мелькают в темноте. Горбун возраст добычи распознавал издали. Ночь на исходе, и жгучее желание припасть к царице прямо–таки разрывало его нутро.

Крепыш, сунув пистолет за пояс, пропустил девушку вперед, задержавшись у двери подъезда. Посланные горбуном ладони обхватили его голову. С переломленными шейными позвонками мужчина осел на пол. Горбун бесшумно скользнул в приоткрытую дверь. Остановившись на ступеньке лестницы, дочка с тревогой окликала отца.

Под лестницей, где всегда пахнет кошачьей и человеческой мочой, горбун корчился от сладострастия, рожденного чудовищным совокуплением, сопряженным с мукой женского тела. Ни одного постороннего шума на лестничных площадках дома, слышался лишь далекий вой патрульных машин и далекий гул ночного вертолета, барражировавшего над городом.

Наслаждение, подаренное ладонями–лапами, на короткое время обессилило горбуна. Он вновь оказался в роскошном дворце царицы, одновременно отдавшейся толпам жрецов, воинов, ученых, инженеров. Рядом с дворцом великой царицы, в центре большой площади, гигантская статуя, при виде которой горбун напрягался от гордости за столь громадного всадника с красными горящими глазами и полыхающим факелом в руках на столь же циклопическом драконе…

* * *

В однообразной, чудовищной цепи убийств сегодня появилось новое, неординарное звено… Черно–синие пятна на сломанной шее отца изуродованной девушки.

«Значит, — думал полковник, сжав больно пульсирующие виски от жирного, сладковатого запаха, — значит, он действует не один. Один без шума и борьбы вряд бы справился с таким силачом».

Полковника смущала нечеловеческая сила преступника (или преступников?), сумевшего такому крепкому мужчине лицо повернуть за спину, сломав все шейные позвонки! Наверное, под утро хищник отчаялся найти новую жертву, а родитель мешал?

Размышления его прервал голос только что приехавшего криминалиста. Под лестницей обнаружены пятна, похоже… сперма.

«Вот оно! — с радостью мысленно воскликнул полковник. — Вот она, может, первая зацепка!»

Переносная лампа ярко осветила темный закуток под лестницей. Кроме спермы, найдено было несколько черных, коротких волосков. Опять мучительные вопросы! Почему сперма не в жертве, а далеко от неё, и в таком большом количестве? Полковник в отчётах ни разу не написал, что убитые были изнасилованы. Удушение с последующим зверским надругательством, с проникновением в брюшную полость посредством каких–то предметов.

А ещё ныло сердце… Сегодня утром пришла телеграмма от дочери. Собирается приехать, очень соскучилась. Приезжает, несмотря на его отчаянную просьбу по телефону не делать этого. И некому её остановить, жена полковника умерла от рака пять лет назад.

Жильцы дома молча смотрели на оперов с каменными лицами, скрывавших свою беспомощность. Жена и мать недавних жертв маньяка сошла с ума, её увезли в лечебницу, квартиру опечатали. Люди не кричали, не требовали, не угрожали, не обвиняли. Страшно было глядеть в глаза отчаявшихся людей, уставших от страха. Теперь одинаково жутко всем, монстр начал убивать и мужчин.

Мысль о горбуне почему–то не оставляла полковника. В машине, на поворотах визжащей тормозами, он пытался вспомнить его руки. Желание снова увидеть его было так велико, что он приказал повернуть к моргу.

Горбун в коричневой кепке, в сером в бурых пятнах халате на каталке вёз молодого паренька, по пьянке попавшего под поезд. Полковник остановил его, предложил сигарету, тот отрицательно мотнул головой, сжимая ручки каталки.

«Нет, руки хотя и сильны, но не так мощны, чтоб за спину повернуть голову здоровенному мужику…» — отметил полковник.

— Вы давно здесь работаете?

— Десять лет, — коротко бросил горбун. Голос неприятный, металлический, точно в горле у него железная трубка. По всему видно, что он молчун, и открывал рот лишь в крайнем случае. Полковник замялся, не зная, что ещё сказать, горбун напротив был невозмутим, сонными, прищуренными глазками глядя перед собой.

«Лоб низкий, челюсть слишком велика, черные волосы коротко острижены, руки тоже в черном волосе, кожа бледно–желтая, пористая, мало бывает на солнце…» — автоматически отметил оперуполномоченный по особо важным делам. Но он тут же оборвал себя. Полковник знавал убийц с ангельской внешностью, безжалостных, хладнокровных, с ледяным сердцем. Горбун переступал с ноги на ногу, так же равнодушно и невозмутимо глядя перед собой.

Вдруг неожиданная, парадоксальная мысль отбросила уныние и сомнения полковника. «Монстра, надо искать на свалке, в подвалах, в канализационных люках, на кладбище, и в… морге! Это не человек, а нечто человекообразное, потому как его поступки не укладываются даже в логику сумасшедшего…»

* * *

За тонкой стенкой, кряхтела старуха, мучаясь от изжоги. Горбун знал, отчего она так мается, в утренний суп он успел подсыпать мышьяка. Он с удовлетворением отмечал, как его приемная мать худеет и желтеет. Скоро вожделенная дверь подвала всегда будет перед его глазами! Только глубоко под землей он по–настоящему чувствовал себя хорошо. Возле его ног сновали его единственные друзья — крысы, коих он откормил человечиной. Когда ему хотелось есть, обезьяньими руками он ловко ловил их, прокусив шею, выпивал горячую кровь.

* * *

В эту ночь ему повезло сразу. Для храбрости изрядно хлебнув водки, проститутка рискнула… Покачиваясь на каблуках возле ярко освещенной витрины, она назначила цену, и этот странный, неразговорчивый урод сразу согласился, вызвав у неё сожаление, что мало запросила…

— Деньги вперед! — бросила девушка, сворачивая за угол здания.

Когда же в темноте переулка шире распахнулись веки клиента, и оттуда пронзительно полыхнуло желто–зеленым, она всё поняла… Но лишь успела только пискнуть, как в мышеловке мышь. Чудовищные ладони запечатали её рот, а меж ними… скорее орудие убийства, нежели орган совокупления.

Обессиленное, опустошенное величайшим напряжением, чудовище отдыхало возле стены каменного забора. Неподалеку в черно–красной лужице, отливающей лаком, валялась изуродованная девушка. Красоту, которая восхищает людей, он не понимал, а значит, и не воспринимал, он любил то, от чего в ужасе и в отвращении отшатнулись бы все.

Чудовищные ладони, потеряв плотность и четкость очертаний, в метре покачивались над головой. Материализовавшееся желание верным псом ждало дальнейших распоряжений хозяина. Когда в поисках добычи он рыскал по ночному городу, ладони охраной плыли сзади. Как–то раз ради интереса (а вообще он не был любопытен) горбун рукой ткнул в ладони, но ощутил лишь ледяную пустоту… Он даже и не попытался понять, почему в этом «нечто» такая мощь.

Возле своего дома хозяин мысленно говорил: все, дело сделано, его приказ выполнен! И чудовищные ладони сразу растворялись в черноте ночи, слабо подсвеченной желтой лампочкой подъезда. Раньше ладони ловили мальчиков, зажимая рты, несли в логово, в каменный мешок подвала. Несли так, что ни одна косточка не была повреждена: все должен сделать сам хозяин…

…Чувствуя приближение смерти, тяжко стонала старуха. Физическое страдание усугублял камень на душе. Кроме приемного сына, в городе у неё не было родственников. Что приемный сын не человек, она с самого начала подозревала, лишь заглянув в глаза подобранного крошки. Невозмутимыми, холодными глазами младенца из невообразимо далеких далей глядело какое–то омерзительное существо… Появлялось желание сдавить горло пухленького малыша. Но невостребованное материнское чувство подавляло страх и отвращение, и она холила своего найденыша. Любовь, отвращение и ненависть странным образом переплелись в чудовищный жгут, который теперь захлестнул её тонкую, морщинистую шею.

* * *

Город взбунтовался, люди перестали ходить на работу. Осаждая магазины, впрок запасались провизией, — каждый дом хотел быть крепостью. Никто не верил в ОМОН, лихие, мускулистые спецназовцы вызывали лишь насмешку. Каменные желваки ходили под кожей загорелых скул: парней натаскивали совсем для другого, здесь же они, как слоны с выколотыми глазами.

…Эксперт отозвал «важняка» в сторону, что–то зашептал ему на ухо, тот отстранился в крайнем удивлении.

— Да–да! — утвердительно кивнул головой эксперт. — Под лестницей и у стены забора семенная жидкость идентична, но она… человеку не принадлежит.

— Так кому же! — крикнул полковник, но тут же пожалел, что сорвался. Тощий эксперт с большими залысинами и мешками под глазами (не спал двое суток) пожал плечами.

— Если брать на анализ сперму крупных животных, понадобятся месяцы…

Тоска заполонила душу полковника, ее усиливал вчерашний приезд дочери. Сегодня утром он просил ее не выходить из номера гостиницы. Потом с ней куда–нибудь сходит. Он знал свою упорную дочь, она могла сойти с поезда на ближайшей станции, ежели силком отправит её домой.

Недавно у него был телефонный разговор с начальником. Выслушав упреки и угрозы, полковник сказал, что может подать рапорт об отставке, если ему не доверяют. На другом конце провода генерал сбавил тон. Лучше этого опера по особо важным делам не было в отделе. Если у него что–то застопорилось, значит, случай из ряда вон выходящий.

«Собака!.. Да–да, только она может отличить человека от не человека… Тьфу, какой–то бред сумасшедшего, мистикой несет, даже чертовщиной!»

И все же эта мысль не отпускала его весь день, тем более структура волосков, найденных под лестницей, подтверждала, что они явно не принадлежат человеку. Но собаке и кошке — тоже…

«Надо действовать алогично, — решил опер, — человеческая логика в этом случае бессильна. Алогично? Но как! Ежели глянуть в самый корень, даже безумец понятен, потому как в его кажущейся алогичности поступков все же присутствует именно человеческое начало…»

Лучшая в подразделении собака, когда ее подвели к тому месту, где нашли волоски и пятна семенной жидкости, поджав хвост, скуля, неожиданно бросилась прочь. Все это еще больше укрепило полковника в мысли, только собака сможет выявить монстра. Он может быть везде: например, в том крупном мужчине в хорошем костюме и с кейсом. Или он — этот жилистый крепыш в куртке из плащовки, у киоска жадно сосущий пиво. Даже горбуну из морга по силам эта роль. И все же, чтоб свернуть шею здоровенному мужику, нужна сила гориллы! Водить по городу служебных собак, и ждать, когда они подожмут хвосты и кинутся прочь — но это же нонсенс! Чудовище тем временем умертвит не один десяток людей. На похороны, где рыдали близкие убитых, посылались агенты в штатском. Авось преступника потянет взглянуть на деяния своих рук.

Команда «важняка» и приданные ему местные сотрудники, обшаривали подвалы, канализационные люки, полуразрушенные дома и новостройки, сараи на окраине, даже кладбища. Немало выудили бомжей, самых низкопробных проституток, беспризорных детей. Полковник особенно не надеялся, что среди людей, выброшенных обществом на помойку, он найдет монстра, но что–то надо было делать… И все же интуиция подсказывала, он может находиться в таких местах, где мало кто бывал.

Предположительно такое место они нашли далеко от центра города, в старинном полуразрушенном здании. Овчарки впервые забеспокоились, скуля, царапали битый кирпич. Восьмидесятилетний старик из соседнего дома сказал, что под развалинами должен находиться громадный подвал с тайными ходами. О нем он еще мальчонкой слышал. Но подвал оказался весьма обычным, как и под панельными пятиэтажками. Полковник запомнил эти развалины, он никогда ничего не упускал из виду: даже чиханье случайного прохожего может разрешить страшную загадку…

* * *

Старуха стонала, в бреду просила воды, но, кроме горбуна, в коммуналке никого не было. Соседи, молодая пара, ненавидела эту вонючую дыру, кормясь у родителей, появлялись в ней лишь раз в месяц. Хищник недовольно щурил глаза от яркого света фонаря на свежевкопанном столбе. Фонарь освещал выщербленную стену с потайной железной дверцей. Днем перед развалинами появился передвижной кран с чугунным шаром на стреле… Придется замуровать ход, оставив только лаз на заросшем кустами пустыре. Туда уже забредали любопытные, теперь их гниющую плоть дожирают крысы в волчьих ямах на острых кольях. Если в одном месте вышибить дубовые подпорки, рухнет часть арочного потолка, похоронив подвал со всеми его тупиками, боковыми ответвлениями, каменными мешками, где когда–то томились тайные узники. В одном из тупиков горбун нашел с десяток больших бочек, обросших седой плесенью, со старинным драгоценным вином. Но ему неприятен даже запах алкоголя.

Чудовищные ладони покачивались над ним, уплотняясь, все более обретали четкие очертания: настало время охоты. Старуха услышала легкий щелчок замка. «Ушел промышлять!» — подумала она, и в этом умирающая была близка к истине.

Хищник тенью скользил вдоль стен, уходя от дрожавшего света фонарей. В ботинках на микропоре он бесшумно скользил в ночи, ловя звуки засыпающего города. Сторожевой гул ночного далекого вертолета обрушивал на бодрствующих людей еще больше тягучего липкого страха. «Кто следующий?..» — думал каждый в своей каменной норе. С фосфоресцирующими глазами редкие кошки проскальзывали поодаль. Вкрадчиво, бесполезно — обещающе шептала листва парков (скамейки пусты), впервые никто не рвал цветы на клумбах. Город агонизировал.

По краям высотной модерновой гостиницы понатыкано много разноцветных «комков». Несколько патрульных машин замерли возле широкой лестницы из мраморной крошки. Две башни из пустых картонных ящиков высились возле задней стены одного из ларьков. Скользнув в черноту, горбун, как паук на паутине, притаился в картонной норе.

Зацокали каблучки легкой, как ветерок, девушки, длинные каштановые волосы били по спине. Видимо, выскочила из гостиницы что–либо купить. Возле темного угла киоска ее перехватили ладони, запихнули меж ящиков…

Проходящий мимо омоновец покосился на горбуна, скорчившегося возле стены киоска. «Ишь, как надрался, — с завистью подумал он, — аж всего выворачивает!»

* * *

Номер ее пуст, постель не тронута, вещи в шкафу, вечернее платье, в котором она была в театре (теперь он работал только днем), висело на спинке кресла. Полковник бросился в вестибюль.

— Да, выходила, — сказал постовой у широкой зеркальной двери, — сказала, за журналами.

В грязном окровавленном коме меж картонных ящиков трудно узнать красавицу–дочь! Та же мука в вылезших из орбит глазах, что и у десятков жертв, те же чудовищные черно–синие пятна на сломанной шее и… Полковника вырвало. Страшная яма, откуда торчали окровавленные клочья платья, нижнего белья! Двое дюжих парней из команды «важняка» под руки отвели начальника в номер.

Разжав ножом намертво сцепленные челюсти, они влили ему в горло стакан коньяка, через некоторое время — другой. Если б не алкоголь, сознание бы его расщепилось. Закаленное, тренированное сердце выдержало бы, но вот душа… Он уснул прямо в кресле, подчиненные замерли в ожидании.

* * *

Полковник, сильный сорокавосьмилетний мужчина, не стесняясь окружающих, плакал возле стола, где лежала его единственная кровиночка. В сердце не было жажды мщения, а лишь тоска одиночества, утраты, безысходности. Один, совсем один! Но почему именно она? Но такой же вопрос, обращенный к небу, здесь уже звучал десятки раз от безутешных родителей.

Горбун ловко передвигался в сумерках морга, на каталку кладя трупы. Полковник бездумно уставился на его обезьяньи руки, машинально следя, как он ворочал мертвеца, укутывая его в полиэтилен. Вместе с безграничным горем к полковнику пришла решимость. До смерти дочери в нем жила тайная, далеко запрятанная мысль, что в любое время он может отказаться от этого безнадежного дела, теперь у него не было выбора. С этого момента, забыв весь профессионализм, навыки, многолетний опыт, он начинал с нуля… Только в морге у трупа дочери он вдруг понял: монстр не безумец человеческого рода, а некое инфернальное существо, каким–то образом через некую метафизическую щель случайно попавшее на землю…

2

Шаман Евлампий, уставший от перелета через всю страну (не мог устоять перед просьбой друга, «больсого насяльника», когда–то спасшего его от верной смерти), скрестив ноги, сидел на шкуре в номере полковника. Большой тяжелый бубен (тринадцать выпуклостей в виде сосков по обручу) стоял в углу в ожидании камлания. Только самый сильный шаман имел такой бубен. На широком кожаном поясе Евлампия деревянные и костяные фигурки зверей и птиц. На невозмутимом лице пожилого эвена в щелках век мерцал антрацит глаз, клубы вонючего махорочного дыма вырывались из трубки. Полковник не торопил его.

— Однако, наснем… — шаман из переметного вьюка из оленьей шкуры вытащил засаленный желтый замшевый мешочек. Горстку темного порошка он сыпанул в кружку с крутым кипятком.

— В низний мир спускаться сибко тязко… — с вздохом сказал Евлампий, поднимаясь на кривые ноги в летних торбасах. Очень странно он выглядел в роскошном номере с коврами и зеркалами, с тяжелой хрустальной люстрой и двуспальной кроватью из карельской березы. В алюминиевой погнутой миске, убавляя силу злых духов, закурилась священная трава кавав с тонким, горьковатым ароматом. Трудно и опасно добывать эту траву, редкими пучками растет лишь на отвесных обрывах рек…

Хлебнув настойки из мухомора, шаман запел. Голос его был страшен, как вой пурги в голой тундре. Рокотал большой бубен, грозными звуками заполняя гостиницу, вырываясь на улицу, с загорелых спецназовцев сметая скептические усмешки. Кисея синего дыма задернула большую комнату. Вдруг вой пурги и волка, сменил плач журавля, да так гортанно, так жалобно, что полковник не выдержал… Он прижал ладони к лицу, плач этот разрывал сердце!

Движение шамана по кругу убыстрилось, куда делась его недавняя усталость. Вот он прыгает волком, кричит кукушкой, воет пургой, плачет журавлем, токует глухарем. Схватив бубен поменьше, с шерстяными кисточками по бокам (фигурки звонко стучали на поясе), Евлампий выбежал из номера. С развевающимися черными с сединой волосами он помчался по длинному коридору, следом кинулись парни из команды «важняка».

Возле киоска, где была задавлена дочь полковника (это место шаману не показывали), он закружился, колотя в бубен бессвязно выкрикивая непонятные слова. Потом кинулся прочь от гостиницы вдоль по улице. Гаишники от встречных машин очищали дорогу, редкие прохожие без удивления наблюдали за странной сценой — страх в них убил любопытство. Побежав метров триста, шаман закрутился возле каменного забора, где недавно была убита проститутка, но тут же кинулся в боковой переулок, спугнув случайного прохожего. Вот и подъезд, лестница, где были изуродованы отец и дочь. Завывания, вопли шамана, ритмичный гул бубна до самого верха наполнили здание. Жильцы высыпали из квартир, молча, с надеждой наблюдая, — отчаявшись, они цеплялись за соломинку.

В полукилометре от дома, где была изуродована десятилетняя девочка, с хлопьями пены на губах эвен в изнеможении упал на землю, захрипел, как загнанный олень. Спецназовцы осторожно подняли его и отнесли в машину.

Только через два часа Евлампий пришел в себя. С жадностью, причмокивая, он выдул чайник крепчайшего сладкого чая.

— О — о — о, тязко, тязко! — тяжело вздохнул шаман, маленькой, смуглой ладонью вытирая потный лоб в складках. — Здесь поселился злой дух, он селовеком притворяется, и исо, ему кто–то помогает. Я не разлисил его, токко увидел ладони, осень больсие, в десять раз больсе селовесеских…

Полковник удовлетворенно кивнул: значит, как он и предполагал, в преступлениях участвовали двое, один из них неимоверной физической силы.

— К весеру снова буду камлать, — продолжил Евлампий, — надо уснать, когда злой дух выйдет на охоту, куда будет идти, где скрываться…

Сказав это, эвен тут же уснул на своем оленьем спальном мешке (кукуле). В номере кисло пахло шкурами, потом, горьковатым ароматом таинственной травы, плохим табаком.

Выпив три чашки крепкого кофе с коньяком, усталые глаза прикрыв красноватыми веками, полковник приготовился ждать. Он уже начал верить в самого лучшего, самого могущественного шамана Крайнего Севера и Дальнего Востока (так отрекомендовал его по телефону друг полковника, начальник геологоразведывательной экспедиции). Опер заставил себя сосредоточиться на предстоящей охоте, подавив все мысли о дочери. Горю он отдастся потом, когда поймает или уничтожит чудовище.

* * *

Эвен ножом отхватил ломоть от большого куска вареной говядины, принесенной из ресторана, от разносолов он отказался. В этом месте не было оленины, сохатины, нельмы, тайменя, муксуна.

— Сибко плохой еда! — рыгнул шаман, мясо запив чаем. Чая он пил много, такого ароматного и крепкого давно не видел в своей родной тайге. Евлампий с тревогой поглядывал на разноцветную гору пачек цейлонского в углу на шкуре. Как бы добрые люди назад не забрали такое сокровище.

Вечером шаман опять разжег свою священную траву кавав, глотнув настоя мухомора, забил в бубен. Шаман, единственная надежда полковника, и бесполезно объяснять начальству, что случай в этом городе — нечто противоестественное, даже фантастическое. Железная, человеческая логика, не затуманенная ничем отвлеченным, здесь не срабатывала.

Шаман выл, визжал, стонал, клекотал, трубил, куковал, бормотал что–то на своем языке, постепенно входя в транс. И кто знал, где сейчас пребывала его душа. Патрульные машины возле гостиницы приготовились по первому сигналу сорваться с места. С закрытыми глазами Евлампий упал на шкуру, закачался, сидя на пятках.

— Я визу его, с ним иссо один, но его не расобрать, токко ладони, осень больсие, они как бы плывут в воздухе.

— Где он, какие дома рядом, как он выглядит! — Рявкнул полковник, поднявшись из кресла.

— Дома… сетыре ряда окон, есть и пять, однако, желтые, белые, серые, — как китайский божок, с закрытыми глазами покачивался на шкуре шаман.

Зацепка ничтожная, но зато она давала сигнал к действию… В северном и восточном микрорайонах целые улицы утыканы четырех — и пятиэтажными коробками, где в основном жил рабочий люд. Как и прежде, в патрульных машинах загремел его металлический голос. Борзыми псами, машины сорвались с места, следом на «Бьюке» мчал начальник.

…Горбун впервые ощущал беспокойство. В сон, в коем он уходил в свой родной мир, ворвался какой–то угрожающий гул. Старуха умерла под утро, об этом, кроме него, пока не знал никто.

В желтой, облупленной стандартной пятиэтажке с грязными лестницами шла шумная пьянка (получка). То и дело хлопали двери на лестничной площадке. Вспугнув кошек, хищник притаился под лестницей. Но никто не спускался вниз, не входил в подъезд. Бросив ждать (позывы далекой царицы разрывали его нутро), горбун на мягких микропорах, укутываясь тенью, заскользил по улице, пытаясь уловить далекий стук одиноких каблучков.

Безутешно рыдая, спотыкаясь, бежала она, мотался черный лакированный квадрат сумки на длинном ремне. В свете окон мелькали коротенькая с разрезом джинсовая юбочка, стройные ноги в прозрачных колготках. Обида девушки была настолько велика, что она забыла о постоянной угрозе, когтистыми лапами сжавшей город. Когда у любимого, которому веришь, как себе, в постели застаешь другую, весь мир становится одной кровоточащей раной в душе.

Машина со спецназовцами, осветив темные стены притихших домов, на полном ходу вылетела из переулка. С коротким десантным «калашом» шофер вывалился на тротуар.

Нечто бесформенное, непонятное, из которого торчали белые женские ноги (с одной ступни слетела туфелька), покачиваясь, висело в воздухе. Содрогался страшный кокон. В руках водителя захлопал автомат, зачмокали пули, впиваясь в плоть, глухо стукнуло тело об асфальт. Никого! Ничего! Точно и не было омерзительного кокона, облепившего тело.

Овчарка кинулась не к окровавленному трупу, а к тому месту, где только что содрогался от наслаждения горбун. Но тут же завизжав, поджав хвост, кинулась прочь. Здоровенный рыжий старлей, схватив за грудки, тряс шофера, пустынная улица наполнилась отборным матом.

— Оставьте его! — приказал полковник. — Когда он дал очередь, девушка была уже мертва…

…Ошалевший шофер, который один увидел, что это было, сцепив челюсти, дрожал в кресле. Шаман со скрещенными ногами молча дымил на медвежьей шкуре, клубы махорочного дыма выползали из носа, рта, казалось, даже из ушей. От стакана коньяка шофер, наконец, разговорился, стал кричать, точно его слушатели были глухими.

— Это только ладони, громадные, черные, чернее ночи, и… (он настороженно, как бы спрашивая разрешения, глянул на «важняка») и-и между ними… в общем, здоровенный, как у ишака!..

Евлампий удовлетворенно крякнул, кивнул лохматой головой: тогда, в нижнем мире, он подумал, что это сук. Ему очень хотелось помочь другу его друга, который когда–то выловил его из реки. Все мог шаман, только плавать не умел…

— Я сегодня буду долго–долго камлать, надо уснать, где зивет злой дух, а ладони ему слузат. Трудно, ох как трудно возврасяться из низнего мира, однако дерзит тамоко хозяин тех мест, мозет дазе навсегда оставить…

Шаман в своем деле был величайшим профессионалом, и полковник уважал его за это, не пытаясь вникнуть в секреты его ремесла. Зачем, он все равно бы ничего не понял, как и шаман бы не понял специфику его работы. У каждого из них было свое качество бытия, с той лишь разницей, что полковник нуждался в шамане, а тот в нем — нет…

Горьковатый аромат северной травы приятно кружил голову. Костяные сохатые, медведи, росомахи, журавли, гуси, вороны, лисы, волки бренчали на поясе шамана, находящегося сейчас где–то немыслимо далеко. Евлампий любил подниматься в высший мир, даже средний, но опускаться в нижний… Он забирал столько сил и энергии! После возвращения оттуда эвен, как тяжелобольной, долго не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой.

Наконец смолк рокот главного, тринадцатисоскового бубна (когда шаман с помощником грузили его на оленя, то для равновесия по другую сторону вешали тяжелый вьюк). Долго в изнеможении лежал шаман на медвежьей шкуре, в уголках рта лопались пузырьки пены, в номере рассеивался синий дым священной травы кавав.

«Это камлание, видимо, последнее» — решил полковник.

Очнулся эвен, застонал, тяжело вздохнув, с жадностью припал к носику чайника с крепчайшим чаем: — О–о–о!.. Тязко, самое тязкое камлание! Хозяин низнего мира не хотел отпускать меня, боялся, сто я помесаю его помоснику… О–о–о… Насяльник, еле–еле выбрался, все птицы и звери тайги, все души предков там собрались мне помогать.

Полковник не перебивал Евлампия, хотя все его существо вопило: где обитает чудовище!..

— Злой дух любит мертвых, он среди них.

— На кладбище? — крикнул полковник.

Клубы густого вонючего дыма вырывались из трубки шамана, он блаженствовал, отходя от тяжелого, опасного путешествия в нижний мир.

— Тамоко больсое помесение, там мертвые, и он среди них

— Морг!.. Морг… — заметался по номеру «важняк». — Горбун!..

* * *

Возле дома хищника засада, наконец, спецназовцам нашлась работа. Два дня горбун не показывался из дому, с величайшим нетерпением, сравнимым с мукой, ожидал, когда зароют старуху. Покуда умершая, обмытая незнамо откуда появившимися товарками, лежала на столе в своей комнате, в городе не произошло ни одного убийства. Подозрение полковника переросло в полную уверенность.

…Вечером, после похорон, горбун бесшумно вылез из окна комнаты приемной матери. Как бы раздумывая, или чего–то опасаясь, он минут пять неподвижно простоял в крапиве возле потайной дверцы.

— Он!.. Это он, наконец!.. — сдавленно прохрипел полковник. Удавкой горло захлестнула смертельная ненависть. Отчетливо просматриваемые в прибор ночного видения, позади хищника плыли чудовищные ладони.

— Стреляйте по горбуну! — приказал полковник. — Ладони сами исчезнут.

— Сразу, без приказа остановиться? — удивился рыжий старлей.

— Сразу!.. На поражение… — тяжело дыша, прорычал «важняк». — Это не человек, даже не земное существо…

Машина рванулась вперед, услышав визг, скрежет тормозов, горбун вильнул в сторону, но он уже был на прицеле. Автоматные очереди рвали его тело, оно корчилось, подпрыгивало на бетонке. Опустели магазины пяти «калашей», хлопнули дверцы машин.

— Смотрите! — крикнул старлей, успев сменить магазин.

Исчезнувшие было чудовищные ладони, ткались из ничего, материализуясь из черноты ночи, обретая большую плотность, четкость очертаний. Сторожевым псом они покачивались над изуродованным телом хозяина, в изодранной пулями одежде валявшегося в луже крови.

— Огонь! — крикнул полковник. — Он еще жив…

Это были его последние слова. Под чудовищными тисками страшных ладоней арбузом треснула голова полковника. Остолбеневший бравый старлей тупо глядел на раздавленную голову командира. Он не слышал хлопанье автоматов, бульдогами рвавших хищника.

* * *

На самом лучшем кладбище в самом лучшем месте благодарные жители города с великими почестями похоронили полковника и его дочь. А шаман Евлампий… Евлампий после первого же камлания в своей родной тайге так и не вернулся к живым. Хозяин нижнего мира не простил, в этот раз не помогли эвену ни души предков, ни птицы, ни звери…

2003 г.

Content

Владимир ЦМЫГ
ГОРБУН
Мистический детектив

1

2