Цмыг Владимир

Зеленые гранатовые камни

Владимир ЦМЫГ

ЗЕЛЕНЫЕ ГРАНАТОВЫЕ КАМНИ

Мистическая повесть

1

Шахурдину легко и весело. За щедрые чаевые он ловко подстрижен парикмахером–армянином. Пахнет от Шахурдина не дохлыми портянками, сладкой прелью давно немытого тела, гарью кострищ, а любимым «шипром». В обоих нагрудных карманах нового пиджака толстые пачки денег нежно давят на грудь…

На белой скатерти дрожит янтарное пятно от графинчика с коньяком, с толстого горла шампанского еще не сорван хрустящий, серебряный шарф. Пора начинать, но он все тянет, продлевая наслаждение от перехода в мир нарядный, уютный, где хорошая еда, но главное — женщины. За спиной далеко–далеко остались лязг кирок и ломиков о скальную породу, затяжные туманы, от которых, казалось, отсыревают не только вещи в палатке, но и душа.

Официантка, бабец ядреный, ишь, стерва, как крутит задком! Эх, какого бы кента за столик, одному в горло не идет!

— Может, вам винограда свежего? — пышная блондинка щурит подведенные, бирюзовые глаза. В них сияет, плавится интерес… Мягким, волнующим бедром она легонько касается его локтя. По обветренному лицу и коричневому загару женщина определила, что клиент геолог и после полевого сезона у него полные карманы денег.

— Винограда? — бел улыбчивый оскал на бородатом, темном лице. Волосы русые, а борода темная. «Ты осколок прошлого!.. Кондотьер, конкистадор, казак–землепроходец!» — шептала Лариса зимой в сорока пяти километрах от Магадана, куда его душа рвалась все лето… В сравнении с официанткой, фигурой она — девушка–подросток: гибкая, упруго–хлесткая, как тальник! Но как оплетала, как обжигала! Лариса, ларец, ларчик… А может, ларчик с двойным дном?

Колышутся уплывающие бедра официантки, обтянутые тугой юбкой, под прозрачным нейлоном поблескивают белые икры. Если по икрам провести ладонью, затрещит синтетика, мельчайшими петельками цепляясь за заусеницы мозолей.

И тут же:

— У вас не занято?

— Пожалуйста! — обрадовался Шахурдин. И тотчас почувствовал тревогу, точно шильцем кольнули в сердце… С ним такое уже было: опасности рядом вроде нет, но душа томится в странном предчувствии…

Как–то раз рыбачил, вдруг кто–то беззвучно, испуганно крикнул ему в уши… Обернулся, а в пяти шагах над стланиковыми верхушками торчит громадная, темно–рыжая медвежья башка!.. А у него только удочка в руках да нож на поясе. Отвернулся, закрыл глаза, перемучился душой в ожидании… Поверил зверь, ушел. А человек? — тот чаще со спины заходит…

— Вижу, скучаете, а я сам, знаете, не люблю в таких случаях пребывать в одиночестве, люблю широких, веселых людей!..

Курчавые, черные волосы соседа пересыпаны солью седины, крючком нос, коричневые глазки остро и хитро поблескивают под кустистыми бровями, козлиная бородка отливает рыжинкой. Костюм, как перья колымского ворона, с синевой, на белоснежной рубашке летучей мышью черная шелковая бабочка, на манжетах странной формы голубовато–золотые запонки.

— Пока вас обслужат… — широкой ладонью Шахурдин обхватил горлышко графинчика и невольно оглянулся. Отчего–то снова в предчувствии заныла душа.

— Не откажусь, — в широкой улыбке скалятся желтые, крепкие зубы соседа. — Я знаю северный закон… А вы, значит, геолог? Загар у вас оригинальный, такой бывает лишь в горной тундре, где рядом снежники — двойной напор ультрафиолетовых лучей.

Шахурдин согласно кивает головой. Ишь ты, волокет по печному! Видать, там бывал, вроде из начальства… От большого фужера коньяка с шампанским (коктейль «Северное сияние») теплота расползлась по телу. Ему очень хорошо, и хочется что–нибудь приятное сделать для соседа. Из кармана пиджака он вытаскивает плоский обломок породы, завернутой в носовой платок. В ярких лучах люстры на срезе прозрачно–зелеными цветами зажглись крупные кристаллы.

— Ого! — глаза козлобородого расширяются, светлеют до желтизны, исчезают черные зрачки. Такая редкость в природе, обычно гранаты красные, а тут…

— Неужто гранаты! — удивляется Шахурдин.

Пальцы у соседа костлявые, ледяные, цепкие, по фалангам заросшие черным волосом.

— Продаете?

— Не–ет, денег мне не надо, — забирает камни Шахурдин.

В глазах козлобородого ни тени разочарования, он опрокидывает в рот рюмку коньяка, на ломтик ржаного хлеба аккуратно накладывает кетовую икру. За ним следом Шахурдин осушает фужер с коктейлем. Он любит соседа, любит музыкантов на эстраде. Рядом опять колышутся могучие бедра официантки, под белой кружевной блузкой подрагивает пышная грудь.

— Хороша! — сосед перехватывает взгляд Шахурдина. — И к тому же одна…

«Откуда он знает?» — тяжело ворочается в туманном мозгу Шахурдина.

…И все–таки он добрался до обильных телес бирюзовоглазой. А кристаллы исчезли. То ли продал тому хмырю за столиком, то ли подарил жаркой официантке?

Ларису в поселке не застал, хотя в комнате еще витал дух ее пребывания. А всё эти проклятые три дня в уютном гнездышке официантки!..

2

Хриплая мокрота привычно клокочет в горле Шахурдина. Не разлепляя век, он с отвращением представляет тухлую черноту палаты, мертвенно–синий квадрат окна. И… паскуда, козлобородый — опять начнет травить душу! Глаза режет запах хлорки: вчера вечером санитарка, стерва, от души сыпанула в судно, что под кроватью.

Палата на две койки, он здесь один, три дня назад сумасшедшего соседа отвезли в дурдом. Ногти на руках старика свились, закаменели. Вот такой величины орлиный коготь когда–то на цепочке болтался на груди Шахурдина, да только не охранился талисман…

Того горного орла он сшиб на Чукотке, на реке Великой. Напарник греб, Шахурдин на корме, ружье на коленях. Вдруг со свистом, бешеным клекотом этакая громадина свалилась с неба. Если б не шапка, стальные когти враз бы оскальпировали череп! И снова махина заходит, но дуплет встретил орла. Рук потом не хватило, чтоб до конца развернуть вялые, мертвые крылья.

С крайним отвращением, так и не привыкнув к своему новому положению, тонкой рукой он коснулся под одеялом мертвой половины тела…

Нет ничего страшнее, как с перебитым хребтом попасть в глухую райбольницу, где даже аппендицит проблема. Лечащий врач фальшиво–бодрым голосом справляется о самочувствии, а у самого глаза в сторону… Может, он в первый же день, пинцетом извлекая куски вдребезги разбитого позвонка, убил надежду Шахурдина.

Осталась только Надежда… В первую ночь очнулся, не понимая что с ним, а рядом дремлющая на табуретке девушка, в его судорожно сжатой темной, мозолистой ладони ее липкая, нежная ладошка.

С аккуратным, ровным пробором на голове, с серыми ясными глазами, в белом коротеньком халатике, она как березка в поле. Переход мускулистого, широкоплечего, голубоглазого мужчины в высохшую, желто–бледную мумию свершился у нее на глазах. Надя помнит о нем: вон, на подоконнике, лежит «Гранатовый браслет» Куприна. Ха–ха–ха!.. Ему сейчас только о любви и читать…

Где–то в глубине больницы, пропахшей лекарствами и смертью, тонко заныли половицы. Ему хорошо знакома эта скользяще–летящая походка, это быстрое шуршание тапочек.

Резкий, свет мгновенно стер черноту, на антрацитово мерцающем срезе окна белым ангелом отметился тонкий силуэт. Глаза у Нади чуть подведены, лицо скуластенькое, белые зубки озабоченно прикусили нижнюю губу. Круглые коленки перед самым его носом…

Шахурдин притворно стонет, хотя у него ничего не болит, только страшная слабость во всем теле. Стоном он как бы подготавливает Надю к будущей просьбе. Душа его бьется, тоскует, рвется из реальности, пропахшей мочой, фекалиями, гноем и хлоркой!

Снова туда, где воля и пространство! Туда, где над кочковатой зеленовато–бурой равниной проносятся ветра, гудя–шепча в уши о беспредельности и бездомном счастье скитальцев на перевалах; Где белеют рогатые черепа снежных баранов, обглоданные птицами, зверями и дождями, а над головой, как поминальная свеча по всем убиенным тварям в горах и долинах, унылый клекот орлов.

Шахурдин научился уходить из этой вонючей конуры, уйдет и сегодня.

— Что ты говоришь! — негодующе, но в то же время жалобно взрывается Надя. — Ведь станешь наркоманом!

Нежная ладошка гладит его лоб, впалые щеки. Он–то знает, Надя крепко помнит его угрозу — перегрызть себе вены на ее дежурстве, если она будет слишком артачиться. Поблескивают слезы на пушистых девичьих ресницах.

…Тошнота подступает к горлу Шахурдина, но это приятная тошнота, она на мгновение. Очень скоро измученную душу подхватят теплые укачивающие волны, и возле невидимого горизонта заколеблется розовато–голубой туман…

— Я тебя надолго не задержу, ведь так торопишься, — дружелюбно усмехается козлобородый, на табуретке закинув ногу за ногу. Зеркально сверкают лакированные туфли, мерцают голубовато–золотые запонки. — Я только немного продолжу о судьбе, ведь ты меня вчера послал… сказав, что судьба — это характер человека. Но ведь ты повторил штамп, измусоленный писателями! Нет, судьба не внутри человека, а вне него, пусть он хоть из кожи лезет, а от судьбы не уйдет. Вот, положим, если б ты не продал камни, твоя судьба была бы иной…

— Значит, тебе… — теперь уже равнодушно шепчет Шахурдин и, усмехаясь, добавляет: — Если б не продал, была б тогда судьба не с перебитым хребтом, а с отрезанной рукой…

— Могло быть, да не случилось, — многозначительно щурит глаза гость, поглаживая колено, обтянутое черным материалом брюк, — просто зеленоглазый еще не собрался в Читу…

— Мутноглазый! — хрипит Шахурдин. — Сука, зря его простил, давно морду не кажет.

— Убежал он! — в веселой ухмылке до десен открылись широкие зубы курчавого. — Ты думаешь… он случайно?

— А то нет, — с закрытыми глазами бормочет Шахурдин, на пол стряхивая сигаретный пепел, — споткнулся, да нажал на курок, тюфяк…

— Хи–хи–хи!.. — мелко заливается гость, плавятся его лукавые желто–коричневые глаза. — Ты все тот же наивный юноша! В ресторане за тысячную официантке хотел зад погладить, а она не против и за так… Пышные любят тугих, твердых ребят, хорошо разминают, до живого достают.

— Откуда все знаешь? — кричит Шахурдин, но на самом деле лишь шепчет, одолеваемый сладкой дремой. — Я тогда ведь только в мыслях…

— Ладно! — обрывает его козлобородый. — Давай о чем–нибудь серьезном. Тебе не терпится поскорее отсюда, но чуток задержись…

В порту Находка, крепко задумавшись, ты шел на работу, а рядом — рельсы колеи. А по другой колее навстречу тебе — товарняк, гудит, земля дрожит. И вдруг… ты очутился на земле, у края шпал, а руки по швам! А почему по швам? Тебе показалось, когда ты лбом сильно ударился о шпалу, что ты под товарняком, а над тобой с лязгом, скрежетом, воем проносятся вагоны. Почему лежишь? За твоей спиной шел маневровый тепловоз, сигналов его ты не услышал, ведь навстречу летел товарняк. Тормозил машинист, тормозил, да не успел — поручень зацепил твое плечо, и тебя лбом о шпалу. Стоило левую руку не прижать к бедру, её бы колесиком по локоть… А всё потому, что твой враг еще не собрался в Читу…

— Да какой он же враг, — сонно лепечет Шахурдин, — мурло бестолковое, упал, да нечаянно нажал… Что мне с ним делить? Тропы наши прежде не пересекались.

— Правильно, не пересекались, но душа может такое затаить… Человек еще не чувствует ненависти, но она уже в нем живет, затаилась, аки тать в нощи, и ждет лишь момента. Этот криворотый сморчок мог и позавидовать, вон какой ты раньше был орел! Бабы к тебе, как мухи к меду. У него в тайге нога за корень зацепилась, а в это время в голове паскудная мыслишка… И палец на курке, отвечая этой мыслишке, непроизвольно дернулся. Скажи ему тогда, изумился бы, не поверив, а ведь мыслишка была…

Но Шахурдина уже уносит, покачивая, ласковая волна.

3

Начало сентября. Геологоразведывательная партия помаленьку сворачивала поисковые работы, на базе потихоньку упаковывали в ящики образцы пород и шмотки. Через десять дней, если позволит погода, ожидался вертолет. Шахурдин на неделю ушел за перевал, на места, богатые рыбой.

…У слияния двух ручьев, на щебнистой террасе, круто обрывавшейся в воду, он поставил одноместную палатку.

Странные это были ручьи, водились только хариусы. Там, где сливались ручьи, они долго были разделены как бы стеной: одна половина цвета чая, другая — прозрачная, ледяная. Темный ручей дремотно струился из тундровых озер с торфяными берегами, прозрачный, рыча и клокоча, летел со склонов хребта, где в каменных складках вплоть до зимы сверкали громадные языки снежников. В ледяной воде, кроме пузырьков воздуха, ничего, а в коричневатой — в дремотных ямах и возле обрывов перекатов шевелили хвостами озерные, жирные хариусы с черными спинами и фиолетовыми пятнами на брюхе.

Там, где ручьи сливались, озерные хариусы продолжали жаться к темной половине, а уже ниже, возле лобастой сопки, где вода перемешивалась, хариусы иной породы — светлее, стремительней, но оттого и тоще…

…Шахурдин уже достаточно навялил рыбы, и на другой день собирался за перевал. Сегодня утром с грустным свирельным наигрышем из Арктики прошли первые гусиные клинья. Тонкой, рваной нитью она упали за ручьем, далеко в тундре, среди зеркально–розовых осколков озер.

Лениво, вяло струился дымок костра, комаров уже мало. Шахурдин, глядя на долину, где над озерами мошкарой роились молодые утки, думал о Ларисе. Он опять и опять видел её белое, тугое тело, в ушах звучали захлебывающиеся взвизги и гортанные вскрики. А поначалу была холодна, но разжег ее…

Возле сопки, похожей на крутой медвежий лоб, кудрявый от стланиковых зарослей, донесся еле слышный хруст. Шахурдин ближе к себе пододвинул «Тулку», где в одном стволе — дробь «четверка», а в другом — жакан. Сегодня рано утром возле палатки он обнаружил следы медведицы с пестуном. Над верхушками полутораметрового кедрача, обсыпанного зеленовато–коричневыми шишками, полными маслянистых орешков, то появляясь, то исчезая, рыжела голова человека.

Черная широкогрудая лайка с рыжими подпалинами над глазами и груди в горле катала яблоко рыка. Сильно припадая на правую ногу, следом за собакой из кустов выбрался маленький старичок в рыжей пыжиковой шапке. На ногах непромокаемые нерпичьи торбаса, в руках отшлифованная ладонями пастушеская черемуховая тростка.

Привычный ко всему Шахурдин неожиданно вздрогнул: вытекшую глазницу старичка пересекали глубокие, синеватые борозды. Словно кто–то, налегая на черенок вил, стальными зубьями провел по морщинистому, плоскому личику. Одно плечо выше другого, отчего старик казался большой, больной птицей с полуразвернутым крылом.

— Сторово были! — Эвен весело сморщил желтое, страшное личико, с наивной хитростью посверкивая узким единственным глазом. Шахурдин, отводя глаза в сторону, налил ему кружку горячего, крепкого чая.

— Знасит, рыбасись? — шумно дунул в кружку старик. Поймав скрытный, брезгливо–любопытный взгляд рыбака, видимо, стремясь все разрешить разом, эвен на затылок сдвинул облезшую шапку.

Шахурдин внутренне содрогнулся: оскальпированный череп мертвенно поблескивал желтой костью…

— Не бойся, — в веселом смешке затрясся старик, — это миска мало–мало баловался!.. Карабин осеську дал, нозик не успел вытасить, он и навалился… Весером осюхался, а на мне куся хвороста, это стоб я провонял, с дуском он любит. Из куси выполз, нисего не визу, волосы на лоскуте где–то на затылке, рука вывернута, глаз сапсем вытек. Миска исо у меня одну вазную стуку повредил, а без неё… амба! — старичок беззлобно осклабил брусничные, беззубые десна. — Зинка, знасить, как куропатка — фьють!.. А я тебя исо три дня назад заметил, в бинокль олесек с сопки искал, грибы разбезались.

Шахурдин знал: у северного конца подковы хребта — проход, через него от морского побережья на зимовку сюда пришли оленьи стада. А грибы для оленей самое лучшее лакомство!

— Дроззи у тебя есть? — взгляд старичка виновато — просителен. — Браски сибко сахотелось… Пойдем ко мне, мяса оленьего дам.

Сухих «дроззей» у Шахурдина немного (пек лепешки), но на три литра браги хватит. Тщательно застегнув полог «одноместки», он побрел за стариком, цепляясь сапогами за корни медвежьей тропы, удивляясь, как одноглазый в темноте находит дорогу.

За лобастой сопкой роща высоких, белокорых тополей защекотала ноздри смолистым духом, который прорезал винный запах жимолости на высоких кустах. От двух палаток на жердевом каркасе кинулись с лаем две собаки. Старичок цыкнул на них, и они замолчали, холодными ноздрями втягивая запах чужого человека.

Шахурдин закрыл дощатую дверь, и… весь подобрался, напрягся, словно на глубине рванула леску большая рыбина!..

Ярок свет керосиновой лампы на столе. С нар свесились маленькие ножки в красивых торбасах, на которых зелеными, синими, красными огоньками полыхали узоры из бус. Толстые смоляные косы юной эвеночки свесились на крепкую грудь, обтянутую свитером. На коленях красавицы толстая, растрепанная книга. На широкоскулом медном личике маленький рот, как тугой пунцовый цветок. Затаенное любопытство горело в узких глазах, и тут же пряталось за забором, жестких, но очень густых ресниц…

— Внусенька, Алевтина! — ласково обронил старичок.

Шахурдин давно не ел оленины. Крепким душистым бульоном запивая мясо, краем глаза он следил за девушкой, напрочь забыв о словоохотливом старике. Она себя ведет так, как будто Шахурдина и вовсе нет, но потом глянет неожиданно, точно смолой кипящей окатит, и снова в свою скорлупу. От обильной еды и красавицы совсем опьянел Шахурдин.

Он ее, как драгоценного зверя выслеживал, распутывал следы, да не знал, что чернобурка и не петляла, сама себя подставляя под выстрел…

Забравшись в кукуль (спальный мешок из оленьих шкур) громко захрапел старичок.

— А мы что будем делать? — Вдруг севшим голосом спросил Шахурдин.

С каменным лицом она молча указала на свободные нары, застеленные заячьим одеялом, из–под которого торчал клок бурой медвежьей шкуры. Сняв сапоги, он улегся поверх одеяла, странно пахнувшего мимозами. Этот запах почему–то всегда он ощущал в пастушеском чуме или палатке. Железная печка на булыжниках, потрескивая, прогорала, постепенно тускнея в темноте. За тонкой стеной фыркали ездовые олени, привязанные к тополю. Ноги Алевтины возле его головы: нары в палатке буквой «п», она в центре.

Рука Шахурдина медленно поползла по шкуре, коснулась одеяла, и… теплота, нагретая женщиной. Его жесткие пальцы щекотнули нежную подошву девичьей ступни. Резко дернулась ее нога, и — фырканье, придушенное ладошкой. «Ага, — отметил он, — знасит вазенка (важенка — олениха) не пугливая…»

Утрамбованный, песочно–галечный пол обжег холодом ступни. Он наклонился над ней, жадно вдыхая запах юного тела, вглядываясь в таинственно мерцающие глаза. Губами он плотно обхватил ее свежий рот, языком проник вовнутрь, и кончиком провел по небу. От незнакомой ласки она вздрогнула, руками испуганно толкнула его в грудь. Всей тяжестью своего мощного тела он придавил ее к нарам, и снова повторил странный поцелуй… Тальниковым прутом девичье тело выгнулось под одеялом, тонкие, сильные руки крепко оплели шею Шахурдина. Когда ее, завернутую в одеяло, он нес к себе на нары, над его ухом журчал ее неповторимый, подстегивающий смешок.

Обжигающий шквал рвал на клочья черноту в палатке и уносил прочь! О, этот тугой, солоноватый рот, тело, упругое и гибкое, как удилище при подсечке крупного хариуса. О, этот долгий, нежный стон сквозь стиснутые зубы, как благодарность в жарком полубреде…

— А я замужем, — вдруг прозвучал лукавый смешок девушки.

— А муж где? — рассеянно спросил Шахурдин, во всем теле ощущая приятную, звенящую опустошенность.

— Разбежавшихся оленей ищет, может, вернется этой ночью… — насмешливо, ребячливо фыркнула юная женщина.

— Что ж ты мне раньше! — рука Шахурдина зашарила под нарами, ища сапоги. В ответ восхитительный смешок, белые зубки с хищной нежностью куснули мочку его уха. «Ишь, как быстро научилась!..»

— Пугливый? Если он тебя увидит, уйдет в другую палатку. Мой муженек за два года дедушке моему так и не сделал подарка… Может, он бесплодный, как мулхан (кастрированный олень)? Дедушка тебя давно приметил, с сопки в бинокль рассматривал, хвалил. Ух, сильный, как сохатый, поджарый как волк, волосы, как пушица в тундре! Дедушка сын шамана, и свой бубен прячет в пещере в горах, что за озерами и ручьями, там все есть для камланья. Он знает все заклинания, может вызвать добрых духов и отогнать — злых… Дедушка все свои знания хочет правнуку передать, а я, вишь, девушка, и мать моя одна у дедушки…

Раздраженно сопя, Шахурдин молча наматывал портянки. Как племенного жеребца использовали!.. А он, придурок, разогнался — красавица, недоступная, а она сама гнала его в сеть.

Не мог он здесь оставаться, зная, что где–то в темноте бродит голодный и продрогший муж. Он чтил северные законы и такую подлость не мог позволить себе.

Опять ее журчащий смешок:

— А ты, как корб (бык) во время гона, только рогов нет!.. — хи–хи–хи. — Так мнешь, наверно, уже во мне твой мальчик, будет олешек кулаком валить на землю.

Она больше не пыталась его удержать, только нежно гладила по спине и шее маленькими, горячими ладонями.

— Возьми карабин, — только и сказала вслед, — недавно медведя ранили, олешек скрадывал…

4

Унылый, серый свет просачивался из наглухо замазанного окна. Не радуют даже веточки багульника в литровой банке с водой с уже вспыхнувшими лиловато–розовыми цветами. Шахурдина лишь поддерживало возвращение в прошлое, но он только оттуда, и потому настоящее было невыносимо.

Он не слушает врача, в уме подсчитывая, у кого из медсестер сегодня ночное дежурство…

Судьба всю семью разбросало по разным местам. Старший брат возле Магадана лежит в мерзлоте, а отец еще дальше к северу на сопке. Ему лучше всех, внизу прозрачная, ледяная река с пестрым галечным дном. Над могилой качаются хвойные лапы кедрача, где мелькают рыженькие бурундуки с черными полосками на спинках.

За окном март, в тайге еще снег, а в палате нежно–розовые огоньки цветов. На воле багульник только в мае распустится. Как много оттенков на лепестках цветов, а раньше ведь не замечал… На дне чашечек цвет погуще, полиловее, а повыше с багровинкой, есть и алые места. Наверно, нигде в мире нет таких цветов: еще снег, мороз, но стоит внести мерзлые безжизненные веточки в тепло, поставить в воду, и на два месяца раньше срока прорежутся узкие зеленые листочки, зажгутся лиловато–розовые фонарики.

За окном на сером, потрескавшемся столбе зажглась электролампа под жестяным скрежещущим колпаком. Тени голой рябины скрючено, черно заметались по синим стенам палаты. В такое время подкрадывалась тоска, садилась возле кровати, подняв волчью морду, начинала выть…

…Сегодня белая табуретка возле окна — на расстоянии козлобородый не так противен. Он хихикает, щурит глаза, зябко потирает (наверно, потные) ладони. Костюм на нем тот же, что и в ресторане.

— Отчего у тебя всегда один и тот же костюм, и, как с иголочки, и туфли вон летние, ведь мороз?

— Мне все равно, жара или холод, а костюм мой вечный, в отличие от людей, — с удовольствием смеется гость. Поздний вечер, в палате темно, а Шахурдин четко видит каждую черточку его подвижного лица.

— Не трогал «Гранатовый браслет»? — укоризненно качает головой козлобородый. — А зря, ведь тебя ждут большие перемены… — При слове «перемены» улыбка исчезает с его желтоватого лица, этим последнему слову придавая крайнюю значительность.

— Ты вчера начал про того паскуду… — Шахурдин на пол стряхнул пепел сигареты. Он уже привык к ворчанию нянек, убирающих палату. Его опять несет, покачивая, теплая волна. Полузакрыв глаза, он наблюдает за гостем. Тот скалит широкие зубы.

— Ты говорил, нет судьбы… А почему у него глаза зеленые? Не черные, не карие, не серые, или, как у тебя, голубые, а именно зеленые… В прошлом году в июне в Находке ты сел в поезд, и он в этот же день и месяц — на поезд в Красноярске… И причина у вас одна — женщина. Если б твоя Лариса не сбежала с моряком, ты бы проехал Читу, следуя в Москву… Ну, а он? Толстая, рыхлая была у него подруга, к тому же на пятнадцать лет старше, изо рта, как из помойки. Секс не удержал, удрал от нее, надоела!.. В один и тот же день в Чите вы устроились в топографическую партию бить репера. Потом эта деревушка, где Ларисе нашлась замена, правда не такая интеллектуально изощренная, но все же… — Едко улыбнулся гость, увидев злобу на лице Шахурдина. — Ты у Людмилы нежишься, каждый день разносолы, а криворотый, зеленоглазый сморчок в палатке супы из пакетов хлебает вместе с другими работягами…

Но Шахурдин уже его не слышит.

5

Утром сквозь дыру, продранную медвежьим когтем, не вылезая из спального мешка, Шахурдин любовался инеем. Он пушисто и и розово вспыхивал на жухлой траве, щепках, лапах срубленного кедрача. Ночью он вовремя вернулся — медведица с пестуном не успели палатку раскурочить. Для острастки из карабина пару раз бухнул в звездное небо.

Над поседевшей от инея тундрой стоял голубой туман, тихо вспыхивая бледно–розовым светом, обнажал прозрачную даль с выпукло застывшими сопками. Среди изумрудного кедрача, словно расстелены кумачовые знамена, ярко полыхали брусничные поляны.

Призывно и тонко, словно кто–то, опробывая топор, ногтем звонко щелкнул по лезвию, на дальних озерах грянул лебедь, и оборвал крик на самой высокой ноте… И потом снова: «Клинк!.. Клинк!..»

Грусть увядания и прощания обожгли душу Шахурдина, сердце вдруг заныло от утраты, от оставления полюбившихся мест…

…Щуря глаза от зеркальных бликов, до пахов подняв резиновые болотники, Шахурдин на перекате забрасывал блесну на глубину. Хариусы не видели человека — тень за его спиной. Лишь золоченая рыбка, упавшая с неба, металлическим телом прошивала холодную толщу воды, как тут же следовал мощный рывок, дугой выгибая тальниковое удилище. Азарт рыбалки на время вымел из памяти упругое, жаркое тело эвеночки, исчез вкус цветка–рта.

Леска, зеленоватым, тоненьким клинком, звеня, рассекает золотые и серебряные кольца бликов. Темная, толстая, лакировано сверкающая спина хариуса бугрит воду на мелководье. Из стороны в сторону бросается хищник, рвется в яму возле переката, но идет–идет, влекомый сильной рукой человека, пока не выскочит на пеструю галечную косу. И пойдет биться, ходить колесом по нагретым осенним солнцем камням, постепенно ослабевая, хватанув смертельной дозы кислорода.

«Адмирал!..» — радостно улыбается Шахурдин, растягивая пышный, скользкий от слизи плавник, где, как ордена, в три ряда радужные кружки. Только самый крупный экземпляр носит такую награду, больше не бывает…

В воде кокон рыбин — зеленовато–медный тальниковый прут пропущен сквозь алый мох жабр, другой конец прута на берегу придавлен тяжелым валуном.

Клев внезапно кончился, и память опять безраздельно заполонила Алевтина.

…Качаются низкие темно–зеленые вершины кедрача, усеянные спелыми, зеленовато–коричневыми шишками. Из котелка вырываются брызги жирной юшки, Шахурдин в бульон положил новую порцию сырой рыбы. Истекая душистым паром, в алюминиевой миске горка вареных кусков. Зачем ему столько рыбы и ухи? Но Шахурдин хорошо знает женщин… На краю костра сипит закопченный маленький чайник…

Сквозь пересвисты бурундуков и скрипучий крик кедровок он уловил знакомый хруст веток. Опять замаячила рыжая шапка. «Старик с ней!..» — недовольно морщится Шахурдин.

Сияет изуродованное, высохшее личико, слезится единственный глаз, налитый наивной хитростью. Алевтина в черной кожаной курточке и красных французских сапогах, несуразных средь корней кедрача медвежьей тропы. Носки сапог свежеоцарапаны. На медном личике еще ярче пунцовеет цветок–рот.

«Эх, старик, какого черта!..»

…Старичок, причмокивая, шумно хлебает жирную, ароматную юшку, скребет погнутой ложкой по дну алюминиевой миски:

— Такая усица!.. Поес, помирать будес, вспомнис о ней… Молодец, однако, паря. А как твоя фамилия?

— Одна–а–ако, Сахурдин?! — взволнованно вскочил с лапника старичок. — Ты тясом не с Авеково?

Шахурдин с трудом отрывает взгляд от рта–цветка. Он хорошо знает этот поселок на другом берегу реки, впадающей в морскую губу. С сопки, где лежит отец, поселок хорошо виден.

— Знаешь, папаша, как очень давно было: казаки–землепроходцы крестили ваш народ, новообращенным давали при этом фамилию и имя казака в отряде. Отсюда у вас одни Нефантьевы, Шахурдины да Хабаровы. Может, и мой предок был в том отряде.

— Снасит, мы пости родня! — хитро подмигивает старичок. — Я тозе Сахурдин. — Лицо его светится от удовольствия, Шахурдин уже не замечает его уродства. Он ловит ускользающий взгляд Алевтины, стланиковой веткой отгоняющей комаров.

— А нозик у тебя хоросий?

— Да нет, ерунда, — недовольно морщится Шахурдин, — консервы открываешь, сталь крошится.

Старик непритворно, восхищенно цокает языком, гладит пластмассовую, рифленую рукоять, нежно водит пальцами по широкому, выщербленному лезвию.

— Махнем!

Нож старика в деревянных ножнах, схваченных медными позеленевшими кольцами.

— Ты что, отец! — удивляется Шахурдин. — Это все равно что часы на трусы.

— Нисе–нисе, — лукаво щурит глаз старичок, — тундра сибко больсой, мозет, не встретимся, память…

По цвету стали Шахурдин определяет, нож старика выкован из топора, клейменного царским двуглавым орлом… Руби гвозди, проволоку, ни единой щербины. А рукоять! Выточена из моржового клыка, на желтой кости охотник с копьем крадется меж торосов к нерпе возле отдушины, а с другого края к этой же нерпе, плотно припадая ко льду, ползет белый медведь.

Настоял старик, поменялся Шахурдин, морщась от такой неравноценной сделки, испытывая какую–то странную вину.

Попрощавшись с Шахурдиным, на своем языке сказав что–то Алевтине, опираясь на трость, старик с лайкой исчез в кустах.

…Неотрывно глядя друг другу в глаза, они сидели на лапнике с клейкой прозрачной смолкой на желтых срезах. Шахурдин взял ее маленькую ладошку с траурной каймой под ногтями и нежно поцеловал. Удивленно раскрылся бутон рта, сверкнули белые зубки, взлетели густые черные брови. Блестящая толстая коса в его жесткой от ломика и кайла ладони. Он подносит ее к своему лицу: горечь дыма, кислинка выделанных шкур, запах мимоз, и еще что–то неуловимое, волнующее, тревожное…

Сегодня он хотел видеть её всю… В палатке жарко от нагретых солнцем стенок и крыши палатки. Смуглое, ни разу не рожавшее тело — от круглых грудей с коричневато–золотыми сосками до темного клина лона — перед его глазами.

Теперь он видит, ощущает, как от его губ, языка, зубов наливаются, созревают ее груди, увлажняется лоно. Горячее упругое тело, как струны пальцам, мгновенно отзывалось на каждую ласку. Он в ней оставался ровно столько, сколько нужно было ему и ей, доводя ее до самозабвения. Шахурдин не думал о будущем, сейчас он просто брал и дарил радость содрогавшемуся гибкому телу.

Сегодня не звучит ее неповторимый, журчащий смешок.

— Ты скоро уйдешь за перевал? — она не может притворяться, нежный ее голос печален, узкие антрацитовые глаза мерцают робкой надеждой.

«Вот и приручил…» — Но Шахурдин впервые не чувствует удовлетворения. Вместо ответа он целует ее грудь, нежно прикусывает сосок, заставляя грудь снова налиться, созреть для последнего стона, придушенного стиснутыми зубами.

— У тебя такие красивые глаза, как небо в мае над тундрой. — бутон ее рта нежно касается век, ресниц, бровей. — Ты такой сильный… это плохо, что я тебя встретила, теперь моя душа будет другой…

Они лежат лицом друг к другу, глядя в глаза. Ярок румянец на медных Алевтининых скулах, растрепались вороньи косы, на выпуклом лбу бисер пота. Шахурдин, как росинки, слизывает их…

Сквозь дыру, продранную медведицей, виден клочок тундры. Как рыжие промокашки в чернильных кляксах, кочки фиолетовы от перезрелой голубики. Куропатки, готовясь к зиме, уже в белых пуховых штанишках, демаскирующие, редкие белые перья на рыже–бурых крыльях. Почти рядом они склевывают ягоду с кочек, рдеют их махонькие гребешки на точеных головках. В мерцающей черноте глаз Алевтины печаль и боль утраты, в его же глазах — лишь сожаление.

— А я ведь техникум закончила, ветеринарный, а муж бригадир в стаде…

— Теперь у тебя будет сын, — улыбается Шахурдин, гладя ее плоский, лоснящийся живот.

— Не говори так! — вдруг кричит она, отворачивая лицо. — Если б я знала… после тебя тундра станет противна…

Шахурдин молча курит: бабы к нему с шестнадцати лет липнут, избалованный вниманием, он не особенно вникал в их души… Но все же была одна, которую, как редкостную птицу, боялся упустить..

Лариса, аспирант, в поисках этнографического материала для кандидатской случайно заглянувшая в их медвежий угол. Через пару недель он с ней должен отчалить в Москву, где на Таганке, рядом с церковью, в коммуналке у нее комната с высоченным дореволюционным потолком и клетка с парой волнистых попугайчиков, о которых сейчас заботится подруга. Денег, заработанных на горных работах, должно хватить надолго, а потом? Потом… как звезда укажет. Лоб у Ларисы по–мужски просторен, он явно за счет сердца… У Алевтины же — узкий, выпуклый, но сердце… столько в себя могло вместить! Любовь для нее наслаждение, смешанное с полынной горечью… Спешила досыта хлебнуть, чтоб потом одна мука!

…Они опять у костра на лапнике, одной ложкой доедая остывшую уху, до легкого звона в ушах выпившие друг друга. Солнце висит над самым дальним хребтом, где спрятан бубен старика. Он только что испытывал такую радость! Теперь же холодок, странное отчуждение, фальшь в каждом слове, жесте, убегающий взгляд. Нет, в том пике наслаждения не было слияния души его и Алевтины, но у нее это произошло, значит, ее наслаждение острее, утонченнее…

В тридцати метрах на брусничную поляну, резко треща крыльями, упал табунок молодых куропаток. После безумства плоти так есть охота! Но обессиленный узкоглазой красавицей он не желает грохота выстрела — томность и лень во всем теле…

— Я тебе принесла подарок…

Шахурдин удивленно смотрит на желтовато–серую породу, в срез густо вкраплены крупные прозрачно–зеленые кристаллы: на гранях искрили радужные пучки.

— Кажется, изумруды?!

— Нет, я забыла, как они называются, дедушка говорил, что эти камни женщину делают мудрой, а мужчину оберегают от опасности. Но их ни в коем случае нельзя продавать, иначе случиться несчастье… Ни в коем случае! — со значением повторила она.

Широкоскулое личико Алевтины очень серьезно, расширены глаза, в разрыве пунцового бутона белеет полоска зубов.

— И много там таких камней? — в жадных глазах Шахурдина мечутся зеленые блики от кристаллов. Ларисе такой подарок!..

— Много…

— Покажешь?

— Вот, видишь горы… там, сколько хочешь! — смеется Алевтина, тонкими руками обвивая его крепкую, коричневую шею, цветком рта касаясь глаз. Она так любит цвет этих глаз, никогда не встречающийся у ее народа. — Дедушка то место покажет только правнуку, или никому…

Зеленые блики гаснут в глазах Шахурдина, медноскулое личико и черная, блестящая голова заполняют зрачки.

— Ты когда уйдешь за перевал? — дрожит голос девушки, улыбки уже нет. Шахурдин молча смотрит вдаль: если б не вертолет! Если б не Лариса!..

…На другой день Алевтина не пришла.

С туго набитым рюкзаком (к лямкам привязана палатка и спальный мешок) он вскарабкался на перевал. Далеко внизу возле белых коробочек палаток, Шахурдин увидел новых ездовых оленей: значит, муж Алевтины вернулся!

6

Сквозь окно просачивается надоедливо монотонный, скрежещущий звук жестяной тарелки на верхушке столба.

Не скрипнув половицей, не возмутив даже воздуха, на табуретку уселся козлобородый. Нога на ноге, как лампочка на столбе, сияют носки лакированных штиблет. От мелкого смешка прыгает с сединой и рыжинкой черная бородка, морщится крючковатый нос. Шахурдин уже привык к нему, хотя и ненавидит порой…

— Итак! — гость покачивает тощей ногой. — Она же просила тебя не продавать, а ты продал… Зачем, ведь деньги тебе тогда были не нужны? Хи–хи–хи!.. Если Лариса камни подарила, тут уж к сердцу поближе бы… А Алевтина? — Наивная дикарочка, собачка верная — скучно! А как она любила, так жарко, так остро, всю себя без остатка отдавала! У Ларисы же душа под замочком, и ключик от нее она еще никому не доверяла. Помнишь, как у могучего старца Льва Толстого: «Пусть уж лучше женщина держится за …, чем за душу», хе–хе, это она усвоила по своему. Ларчик с двойным дном! — Козлобородый с лацкана пиджака смахнул невидимую пылинку. — Пока ты ей рыбку вялил, она со штурманом с краболова…

— Значит, когда я в такси поднимался на Колчаковский перевал, это она в «Волге» прошмыгнула вниз с каким–то мореманом, я только фуражку с «медной капустой» заметил!..

— Она–она! — весело залился козлобородый. — Начисто забыв про свои этнографические изыскания, махнула с ним на Камчатку. Ты же в ней для нее самой же такое открыл!.. Мужиков теперь она меняет, как раньше ты баб… вся в тебя. Ее коллекция твоей не уступит. Хи–хи–хи!.. А вот Алевтины нет… — неожиданно бросает он, выжидающе смотрит в глаза Шахурдина.

Тот вздрогнул, озноб волной прокатился по всему телу, затарахтели зубы. Рука Шахурдина под одеялом с отвращением касается мертвого бедра, там мерзко, сыро…

— Когда ты ушел за перевал, такая на Алевтину напала кручина, впору вешаться и стреляться, хотя женщины не стреляются. — На вытянутой морде козлобородого даже некоторое сочувствие. — Перемучила она зиму, весну, лето, а осенью с геологами на вертолете сбежала. Все бросила… дедушку, мужа. — При словах «все бросила» желтизну глаз гостя размыла волчья зелень. Шахурдин угасающим сознанием зацепился за «все бросила», инстинктивно чувствуя, что–то гость не договаривает, может, недоговоренное и есть самое главное для его будущего существования…

— Ищи ветра в поле! Магадан не тундра. — гость зябко потирает волосатые ладони, белоснежным платком проводит по желтому в крупных морщинах лбу. Шахурдину, порою, казалось, козлобородому тысячи лет, но это чувство жило лишь мгновение…

— На четвертом километре ее и порешили, попала в руки уголовников, в карты разыграли — джунгли! В тундре замков нет, верят людям на слова… От скуки сорвал северный цветок, понюхал, да бросил в кочки… — в злорадном, кудахтающем смешке затрясся на табуретке гость.

— Сука, чего ржешь! — слабо шепчет Шахурдин. Скрипит жестяная тарелка на столбе, мечутся мутно–желтые пятна и полосы, их хватают костлявые, черные пальцы ветвей. Тяжело дышать, как будто на грудь положили кучу сырой земли. И вина… Откуда–то взялась, поднимается со дна еще не отмершей души. Где–то на глубине больно пульсирует горячий ключ, посылая жгучие струи раскаяния. Ах, Аля — Аля!..

…Четвертый километр над городом, на сопках, вверх по знаменитой трассе. Когда–то там по углам шипастого забора торчали угрюмые, сторожевые вышки, а по ночам от длинных бараков несся простуженный лай овчарок.

Потом снесли заборы, а бараки превратили в общаги и гостиницы для вербованных, транзитом следующих через Магадан, на материке зачарованные золотым колымским миражем… Заново побеленные стены впитали в себя злобу, отчаяние, страдание и безнадежность, всех тех, кто гнил здесь на вшивых нарах.

Неожиданное бешенство вскипало в жилах новоприбывших, и от ударов табуреток и бутылок хрустели кости слабейших. В темных закутках пьяные женщины в плохой одежде, с грубыми голосами совокуплялись с мужиками, давно забыв, что такое стыд. На раскаленной плите голландки тощие, нервные наркоманы в консервной банке пережигали желудочные капли. Потом, тоскливо матерясь, иглой искали изуродованные вены.

Там в карты играли, как будто приносили жертвоприношение, а «агнец» — проигравший. Во время игры финка, торчавшая в центре столешницы, лишний раз напоминала, здесь не шутят. Когда неудачнику для расплаты не хватало денег, вещей, одежды, оставалось последнее…

Потом общаги, гостиницы стали продуктовыми и овощными складами, что должно быть с самого начала…

…На медной ладошке Алевтины с траурной каймой под ногтями кристаллы зелеными иголками колют зрачки Шахурдина…

— Да–да! — шевельнулся на табурете козлобородый. — Она была твоя неразрывная половина. В мире так мало счастливчиков, нашедших свою половину, предназначенную судьбой. Ведь Алевтину помнишь всю, вплоть до мельчайшей черточки! Все женщины куда–то исчезли, размылись их лица, забылись имена, даже Лариса не может уже так четко представиться, а ведь, вроде, всю изучил, вплоть до родинки на бедре, рядом… А помнишь ту на Северном Кавказе, какая была невеста — «волга», крупные виноградники, подвал заставленный бочками с прекрасным вином, папаша начальник. Как она рыдала, как рыдала, когда ты сбежал после дембиля на Таймыр…

«Все он знает, паскуда!..» — уныло думает Шахурдин, силясь тонкой рукой натянуть одеяло на мелко дрожавшие плечи. Он громко клацает зубами от холода, не отрывая взгляда от зеленовато–желтых глаз козлобородого. Тот машет руками, ладонями хлопает по острым коленям, щурит ехидные глаза, скалит крупные желтые зубы, прыгает острая бородка и крючок носа.

— Шел ты возле самой рельсы в Находке, и вдруг страшный удар сзади, ты лбом о мазутную шпалу, но руки по швам. Да–да, мгновенно сообразил, реакция у тебя что надо! А вот если бы левую сторону откинул в сторону? Хруст, брызги крови, белый с розовинкой огрызок кости возле локтя, горячая оглушительная боль. А в конечном итоге, тебя в этой конуре, плавающего в собственном дерьме, и не было. А все потому, что сморчок Санька, «с песьим взором и сердцем еленя» (это из Илиады Гомера) еще не выехал из Красноярска. А всё, брат, судьба, она тебя, как «Летучего голландца» гоняла по свету, нигде не давая спокойного причала и вечной пристани. А так бы женился на кавказской беленькой Дарье, да попивал бы отменное винцо, окруженный выводком красивых детишек…

Желтая, широкая полоса света из коридора пролегла до пустой табуретки…

— Ты бредил? — теплая ладонь Нади на лбу Шахурдина. — подошла к двери, а ты разговариваешь.

«У нее большое сердце, — отмечает Шахурдин, — лоб, как у Алевтины…»

Он ловит полу накрахмаленного, ослепительного халатика, белый высокий колпак наклоняется над ним. На нежную, выпуклую скулу Нади падает прядь, в серых глазах — сострадание, нежность и бессильное осуждение…

Она крепко запомнила ту первую ночь, когда его привезли из операционной! В бреду так сжал её руку… от боли она корчилась на стуле, но вынесла железную хватку. Под мутным светом ночника она слушала бессвязные обрывки слов, ей тогда казалось, все его прошлое по руке перетекает к ней, только она одна будет знать, каким он был прежде. Надя тайно любила его с тех пор, когда он с главбухом Людмилой сел рядом в клубе. Тогда Шахурдин ни разу не посмотрел в ее сторону, а она, неотрывно глядя на экран, ничего не видела…

Легкая, но приятная тошнота подступает к горлу, сейчас она уйдет, оставив в теле теплоту и блаженство…

Шахурдин матери не пишет, сразу ринется сюда, может и не выдержать. Он уже приучил ее к своему долгому молчанию. Когда слишком долго не будет весточки, сердце обязательно подскажет, начнет ныть, так постепенно и закалится в предчувствии, чтоб потом неожиданное несчастье не сбило с ног…

— Верно думаешь! — смеется козлобородый, удобнее устраиваясь на табуретке. — Возьми Надю, юная девственница, а уже желает пострадать, даже крест начала примерять, знаешь, кто крест — ты… — Есть ведь такие, — одобрительно цокает языком гость, на черном колене сплетая длинные пальцы, — значит, в этом мире не все так плохо устроено. Тебе же странности недоставало, уж очень цельная натура, такие хороши были во время великих завоеваний и географических открытий… Ну хотя бы какой–нибудь паршивенький комплекс! — ариец, супермен. Гаснет божья искра, — при этом он скривился, — под такой каменной плитой. Искра любит сухие дровишки внутренней обнаженности, чтоб каждый нерв вибрировал от настоящих и воображаемых обид!

Шахурдину хорошо, даже весело от болтовни козлобородого, зажженной папиросой в темноте он чертит багровый полукруг.

— А что, у Пушкина, Лермонтова, Шекспира тоже были комплексы неполноценности?

Козлобородый многозначительно хмыкает, щурит волчьи глаза, медленно картавит:

— Как сказать, как сказать…

— Да говори, хмырь, не темни! — благодушно восклицает Шахурдин, попыхивая папиросой. — Может ты и с Иваном Карамазовым, вот так, как со мной сейчас, базарил?

Гость вскакивает с табуретки, хихикает, радостно потирает узкие ладони:

— Вот и Достоевского почитывал!.. А скажите, зачем рабочему парню с семью классами образования, любящему хорошо подзаработать, а потом с шиком просадить всё с б…..и в ресторане, скучный, непонятный Достоевский! Искра!.. Она пламенная толкала после тяжкой работы тащиться за пятнадцать километров, и все по бездорожью, в соседнюю партию, чтоб обменять книги. Иного алкаша с похмелья ночью не заставишь и два километра топать к бабке за самогоном, а тут книги…

— А зачем ты приходил к Ивану Карамазову, и вот… ко мне? — Шахурдина укачивает теплая, мягкая волна. Хорошо бы, пеленая в бинты успокаивающих струй, она навсегда унесла бы из этой вонючей конуры. Зачем жил? Что сделал? Божья искра?.. А на хрена она, ежели ничего не подпалила!

— Э-э… есть мгновения в жизни человека, когда ему, кроме меня никто не нужен, даже бог… Смотрится он в меня, как в зеркало, ненавидит меня и в то же время, не может без меня. А память все выплескивает и выплескивает из своих тайников: ведь далеко прячут, хе–хе–хе, то, чего боятся видеть… Душа у тебя теперь, как у чувствительной барышни. А помнишь, на Чукотке? Нож твой пилит горло раненого оленя, никак не можешь перехватить гортань, задние ноги зверя судорожно елозят по песку и гальке в тальнике. Зверь утробно сипит, красные, теплые брызги бьют по щекам, пачкают руки, солью ощущаются на губах. В жилах же у тебя звонкий хмель охотничьей удачи. А помнишь — тебе восемь, а брату старшему десять лет. Вы прыгаете на кровати и с наивной радостью кричите: «бог, тебя нет, тебя придумали, мы плюем на тебя!» А в итоге… Сам знаешь, какая вода в Охотском море в начале сентября. Успел старший брат скинуть телогрейку, сапоги, и доплыл до берега. Но ночь, кто увидит, кто поможет? Так и окоченел на гальке. Воля к жизни бешеная! — в восхищении прищелкнул пальцами гость. — Ты против него пожиже, помельче что ли. «Кто на богов ополчается, тот не живет долголетен, дети отцом его, на колени садяся, не кличут…»

— Опять Гомер? — с трудом ворочает языком засыпающий Шахурдин. — Скажи, а Бог есть, ведь ты все знаешь, вон, даже Лермонтова видел?

Козлобородый опять многозначительно щурит глаза, хмыкает, пальцами трогает крючковатый нос, скалит зубы, суетливо ерзает на табуретке. Шахурдин сквозь ресницы наблюдая за гостем, впервые отмечает: гость никогда не отходит от табуретки. Если стоит, то обязательно касается ее рукой…

— Ну, Если б Лермонтова так рано не убили, он бы превзошел Пушкина, очень глубоко копал. А жаль, очень жаль, он мне больше нравился, этакий мрачный юноша с гениальным мозгом, такой мозг, рано или поздно, губит до срока… Нет, каждый должен уйти в срок, не раньше и не позже.

— А Пушкин?

— Если бы он прожил столько, сколько сейчас живут поэты в России, он бы не был тем Пушкиным… Человеку нужна надежда, ведь он такой маленький, всю жизнь копается в прахе, строя своё микроскопическое счастье. Пушкин же подошел к бездне… и знанием этой бездны навсегда бы придавил маленького человека — окончательно и бесповоротно! И ни большого, ни маленького счастьица ему уже не надо… Нет, надо уходить вовремя, нельзя быть полубогом в толпе. Ты тоже гениален в своем роде, ха–ха–ха! Любая ледышка в твоих руках вдруг превращалась в пылающее, сухое березовое полено… Да-с, тоже искорка…

— Дьявольская! — шепчет Шахурдин, борясь со сном.

Глаза козлобородого ярко полыхнули волчьей зеленью, и опять размылись желтизной.

В памяти Шахурдина всплывает высокая, широкоплечая, хищноватая фигура брата в костюме цвета стали. Блестят его гладко зачесанные, густые темные волосы, красив нос с горбинкой, мрачны серые, длинные глаза охотника… Брат, как тигр в тайге, где даже медведь уступает ему дорогу. Матерые, поселковые мужики, оттянувшие не один срок, уважительно, как ровне, жали ему руку.

— Да, ты так похож на брата, не цветом глаз, волос, а — статью. Нечто в вас отличное от всей массы — сильное, породистое, хищное, авантюрное. Правильно подметила Лариса — вы осколки славного прошлого… Когда–то предок твой Шахурдин рядом с сотником Стадухиным стоял на той самой сопке, где теперь лежит твой отец, и мрачно смотрел на другой берег, где клубилось, поблескивая копьями и стрелами воинственное племя — родичи того одноглазого старика. Отгородился крохотный отряд лиственничным частоколом острожка, до весны продержались, обессилив от цинги и ран. Потом на струге сплавились по реке в Гижигинскую губу, а оттуда ушли в море. Где теперь то воинственное племя? — пеньки, да трухлявые ветки…

Предок твой пришел с Поморья, кости рода мало–помалу возвращаются обратно… Отец на сопке, брат на восемьсот километров ближе к западу, ты еще ближе к Уралу, а вот кто перевалит «Каменный пояс?». Мать твоя не в счет, она не поморских корней. Старик тот, изуродованный зверем, не зря у тебя на прощание фамилию и имя твое спросил, хитрый старик!

7

Рассвет только наметился. Окна крайних домов деревушки черно и слепо поблескивали сквозь рыхлый темно–серый туман.

В нос лодки упали тощие, заскорузлые рюкзаки, их придавили ружья. Скрежещут несмазанные уключины, на веслах Шахурдин, на корме криворотый Сашка и Пашка Хабибуллин, вчистую обрусевший сибирский татарин, заядлый матерщиник, начальник маленького топографического отряда.

Пашка, старый полевой волк, бывший начальник партии, пониженный в должности за пропажу пистолета ТТ, который в конце сезона «увели» бичи… Хабибуллин бритоголов, коренаст, кривоног, план он всегда выполняет.

Кусты черемухи и лапы лиственниц на головы и плечи стряхивали крупные холодные капли, пока из глухого заросшего распадка они не выбрались на старую оленью тропу.

Задевая кирзачами толстые корни, впереди пыхтит крепыш, начальник отряда, он один знает дорогу к озеру, где обрываются две маральи тропы.

Глухариные выводки еще не встали на крыло, можно нарваться на копалуху с уже крупными птенцами. У Хабибуллина и Шахурдина ружья на плечах, стволами вниз, для них главное могучий марал, если, конечно, повезет. Сашка, спотыкаясь о корни, клубками сплетшихся на тропе, палец держит на курке, ожидая внезапного грохота мощных глухариных крыльев. У него в одном стволе жакан, в другом — дробь «четверка». Еле упросил начальника взять с собой, сказав, что не раз бывал на охоте, хотя всего лишь раз стрелял из ружья двадцать четвертого калибра, да и то по банкам.

Третьим должен быть рыжий Толик, шофер. Но тот без ведома начальника с еще двумя работягами укатил в соседнюю деревню, и, верно, загудел.

Какое–то смутное предчувствие давило на сердце Шахурдина, предстоящая охота почему–то не радовала, не бодрила кровь. Казалось, на озере не праздник для души, а тяжелая работа с кайлом и ломиком на дне шурфа.

В эту ночь он со всеми ночевал в палатке, но не спалось. Он даже сходил к Клавдии, продавщице, дома всегда державшей спиртное. Но не вспыхнуло окно на кухне, а сквозь запертую дверь слабо продребезжал старушечий голос, матери продавщицы: «Клавдея на швадьбу в шошеднюю дяревню ухлестнула…» Эта непонятная тревога и сейчас не отпускала, хотя ослабленная тайгой. И свое нынешнее состояние Шахурдин отнес к будущей охотничьей неудаче.

Тихо. Тайга еще не проснулась, комаров нет. Серые космы тумана бородами лишайников колеблются на суках и ветвях красноватых лиственниц с мягкой, пушистой хвоей, которую по весне так любят глухари. Лиственницы скоро сменили черные в два обхвата кедры с длинной жесткой хвоей, где виднелись чешуйчатые, похожие на ананасы, шишки в прозрачной смолке. Как несмазанная телега оглушительно заскрипела кедровка — и сразу ожил лес, разбуженной визгливой сторожихой.

Шахурдин переступил через толстый, бело–желтый корень, ободранный звериными копытами, как тут же страшный удар в спину бросил его лицом вниз на землю…

…В ушах всё не утихающий грохот выстрела, на губах соленый вкус крови, в ноздрях едкая горечь сгоревшего пороха, во всем теле страшная слабость, и оглушительная, горячая боль. Все это он почувствовал, когда сознание вновь вернулось к нему. Сквозь гортань, забитую горькими кровяными сгустками, он протолкнул слабый стон. В звенящих ушах глухо, как сквозь стену, доносились голоса. Визгливо — испуганно частил Пашка, захлебываясь слюной ненависти и бешенства: «Козел!.. Сука!.. П….к, х…… дебил!.. На хрена тебя только взяли с собой! Что теперь делать?». В этом «что теперь делать» Шахурдин невольно отметил безнадежность: теперь Пашке скатиться до рабочего — вечный неудачник.

«Об корень зацепился ногой, падая, нажал на курок, хорошо, что не жакан…» — ворохнулась мысль в опять угасающем сознании Шахурдина.

8

За окном виден ярко–синий квадрат неба. Но все это не радует Шахурдина, наоборот, от солнечного дня еще тяжелее и безнадежнее. Счастье, сочными красками режущее глаза, уже не для него…

Он снова пережил то, от чего все время уходил. Значит, все его будущие УХОДЫ в строгой последовательности будут разворачиваться уже в этой конуре, пропахшей хлоркой, мочой и смертью! Теперь лишь мучительный путь по кругу, но он не выдержит двойного страдания…

…После медицинского обхода пришла Людмила. Она все реже и реже появлялась в его каморке, хотя он особенно и не хотел ее видеть. Но, видимо, боясь пересудов местных баб, она все же тянула эту постылую лямку. При виде своего рюкзака и ружья, принесенных бывшей любовницей, он понял, она здесь в последний раз.

Преодолев отвращение от гнилостного запаха и вида чуждого существа с прозрачными руками поверх одеяла, она поцеловала Шахурдина в лоб. Сейчас в Людмиле ему все казалось чрезмерным: бедра, грудь, глаза, черные густые волосы… Особенно отвратителен рот с толстыми, сочными губами! Тянет от нее душно, зверино, давяще. Его подавляло обилие цветущей плоти, эти белые пальцы, окольцованные золотом, эти пухлые мочки ушей, нашпигованные золотом и рубинами. Он задыхался от струившихся флюидов жадного к жизни и наслаждениям тела, его могучей природы! Шахурдин с отвращением смотрел на ее крупные колени под прозрачными чулками, на белые, полные икры, которые когда–то ласкал, целовал.

От Нади веет чистотой, легкостью, ясностью, вся она как струя свежего воздуха. От Людмилы — тяжесть, точно на грудь положили груз. От этой женщины в кричащем платье он слышал непристойные слова, что слетают с губ только в минуты крайнего самозабвения. Сейчас в памяти они звучали чуждо и мерзко, словно недавнее прошлое мстило ему, вытаскивая на свет подробности тех дней и ночей…

«Значит, — думал Шахурдин, — только слияние душ в одно целое есть верное, истинное, не обманное. Плоть жрет, а душа лелеет, взращивает. Когда для плоти нет жратвы, она рыщет, как зверь. Плоть лжива, как только насытится, покидает другую плоть. Душа же, вобранная в другую душу, не может обмануть, ведь она нематериальна, она в тебе и вне тебя. Плоть, не спрашивая душу, можно? нельзя? — жрет, но если спросит, это, наверное, и есть истинное, может, зарождающаяся любовь…»

Шахурдин и не заметил, когда ушла теперь чужая, роскошная женщина.

В палату забрел мальчик–бурят. Сквозь припухшие веки болезненно мерцают черные глазенки. Он не морщится от тошнотворного запаха гниющей плоти, в Шахурдине он нашел понимающего взрослого человека. Он не матерится, не гонит от себя, как отчим, и прочие…

…Вот он, нож, вынутый мальчиком из рюкзака! Желтеет костяная рукоятка с фигурками, деревянные ножны еще больше потемнели, медные черные пластины в ярко–зеленых накрапах окислов.

Лезвие, можно бриться! Значит, после той последней охоты нож никто не трогал. Впервые за последние месяцы в Шахурдине шевельнулось теплое чувство к Людмиле. Он прикладывает к щеке синевато–седое лезвие, тревожный холодок обжигает кожу. Сколько раз знатоки просили продать или обменять на что–нибудь его знаменитый нож, не продал, а вот зеленые гранатовые камни запросто уступил…

— Правильно сделал, что достал его, — сказал козлобородый, сидя рядом кроватью, — ведь по кругу такая невыносимая мука! — Летучая шелковая мышь бабочки на белоснежной груди взмахивает крыльями. — Нож ха–а–рош! (гость восхищенно цокает языком) Старик тот прогадал, а, может, и нет… Старик — нож, внучка — драгоценные камни, а ты говоришь обстоятельства. Нельзя изменить ход вещей, они, как каток асфальтоукладчика, расплющат, если стать на пути…

Шахурдин молчит, в нем рождается, пока не принявшее законченную форму, важное решение, после чего уже ничего нельзя изменить. Светлая, давно забытая грусть овладела им, выдавив на ресницы неожиданные капельки слез. Слезы эти не мучительные, а облегчающие душу. Нет ни злобы, ни ненависти, страха, обиды, горечи, есть только прощание со всем.

Медленно, но неотвратимо, он переходил в третью ипостась, ипостась грозную, но вместе с тем дающую какую–то надежду, чуждую его настоящему. Идти снова по тому мучительному пути у него уже не хватит сил. На том пути уже не будет поддерживающей радости, которую он глотал из родниковых озер и ручьев, скатывающихся от снежников, вовлекаясь в отгоревшую–неотгоревшую жизнь… А, может, то, что он сделает сегодня, это и будет прыжком в навсегда, в прежнюю жизнь, откуда он уже никогда не вернется в эту вонючую нору!

— Нет, братец! — в его мысли громко вклинился гость. — Сегодня непременно прочитай этот рассказик. Вон по коридору уже спешит Надя, она тебе укольчик сделает и свет оставит…

…Шахурдин не торопится раскрывать книгу в синей обложке с золотыми буквами. Странно, при электрическом свете козлобородый не появляется. Сегодня папироса, как никогда, вкусна, он долго задерживает дым в груди. Цветы багульника на подоконнике осыпались — жалкие бордовые комочки. Раньше времени расцвели, раньше и умерли…

«Посередке, между большими камнями, Вы увидите один зеленый, это весьма редкий сорт граната — зеленый гранат. По старинному преданию, сохранившемуся в нашей семье, он имеет свойство сообщать дар предвидения носящим его женщинам и отгоняет от них тяжелые мысли, мужчин же охраняет от насильственной смерти…»

Шахурдин вздрогнул, прочтя последние слова, разволновавшись, он никак не мог прикурить: спички ломались. Неужто картавый прав? Он стал читать дальше, но никак не мог сосредоточиться, не уловив смысла, начинал сызнова.

«В комнате пахло ладаном и горели три восковые свечи. Наискось комнаты лежал на столе Желтков. Голова его покоилась очень низко, точно нарочно, ему, трупу, которому все равно, подсунули маленькую, мягкую подушку. Глубокая важность была в его закрытых глазах, и губы улыбались блаженно и безмятежно, как будто он перед расставанием с жизнью узнал какую–то глубокую и сладкую тайну, разрешающую всю его человеческую жизнь…»

Шахурдин захлопнул книгу, дальше читать не было смысла…

Печаль овладела им, которая появлялась белой ночью в Заполярье, когда он один на берегу реки. Ни крика чаек, ни голосов людей, ни хруста гальки под каблуками идущих — только вода, скатывающаяся вниз, и никогда не возвращающаяся назад. Что–то отрывалось в душе и малыми частицами уносилось вместе с оловянно мерцающим течением…

Закрыв глаза, он и не заметил, как кто–то выключил свет в палате. И сразу на табуретке козлобородый.

— Читал? Да, камни связь, символ, нельзя насильно разводить пути, тяготеющие друг к другу… Письмецо матери стаканом прижми, чтоб не смахнули. Вещи твои Надя сохранит, кое–кому из твоих они еще пригодятся…

Гость сегодня незнакомо серьезен, не хихикает, не потирает свои волосатые руки, не корчит рожи, летучая мышь бабочки не машет шелковыми крыльями.

Шахурдин не боится предстоящей последней боли… Плоть его настолько истончилась, ссохлась — небольшая трещина в ней, небольшое усилие, и душа вырвется на волю, навсегда покинув жалкие обломки своего прежнего жилья!

Отливающим зеленью взглядом козлобородый подталкивает больного. Вытащив из–под подушки нож, Шахурдин пальцем пробует лезвие, вялой кожей ощущая острейшее жало. Сколько раз на пари бил своим ножом по лезвиям чужих, оставляя в них глубокие щербины, а на его царской стали — ни единой царапины! Шахурдину уже ничего не жаль оставлять, жаль лишь ножа, он так любит его, сросся с ним, как с единственным, бескорыстным другом.

— Не тяни! — машет руками гость. — Время идет, могут ненароком заглянуть в палату…

Под пальцами Шахурдина шевелится вена, истерзанная стальными иглами капельниц. Бьется, стучится кровь, сегодня она упруже, туже, говорливей. Козлобородый из нагрудного кармана пиджака достает знакомый сверток… Шахурдин, на время забыв о ноже, с жадностью хватает его, с радостью ощущая тяжесть обломка породы.

Зеленые иголочки сверкающих кристаллов больно впились в глаза, он снова увидел медную ладошку Алевтины, на ней драгоценные камни, губы ее шевелись, пытаясь что–то сказать, предупредить…

— Ну давай же! — чуть ли не кричит козлобородый.

Почти без боли холодная сталь рассекла кожу, дряблые мышцы, и с легким хрустом вошла в пульсирующую артерию. Черная, горячая жидкость толчками выплескивалась на белое поле простыни, постепенно поглощая белое. Из глаз гостя исчезла желтизна, лишь волчья зелень…

— Теперь к тебе? — еле слышно слетело с онемевших, непослушных губ больного.

— Нет, но где–то будешь посредине, тебя выручила ЛУКОВКА… Помнишь? Норильск, мороз за полста, полярная ночь, ты идешь со второй смены, в это время улицы пустынны. Возле стены одного дома, воткнув голые руки в снег, на коленях и без шапки замерзает пьяный, видя уже цветные сны… Тебя вымотал тяжеленный перфоратор в траншее для фундамента, мог бы пройти мимо, ведь миллионы людей так делают… Но взвалил замерзающего на плечи, отнес в теплый подъезд. Живет тот алкаш до сих, пор даже не ведая, что кто–то вмешался в его судьбу…

В ушах Шахурдина постепенно нарастающий звон, во рту, как тогда, в тот страшный день в тайге, появилась сухость, почудилась горечь порохового дыма. Боли не было, наоборот, становилось все легче и легче — вечная душа освобождалась от своего, ставшего ненужным, жилья.

Козлобородый низко наклонился над ним, ярко горели его зеленые глаза:

— А ведь от Алевтины у тебя есть сын, сильный, красивый, как отец…

— Что же ты мне раньше об этом не сказал! — крикнул Шахурдин, но на самом деле лишь слабо шевельнулись губы. В отчаянии он попытался зажать отверстие, откуда истекали его вечная душа и земная, жизнь… Тело Шахурдина дернулось, и застыло, на губах умиротворенная улыбка, а в правом кулаке намертво зажат платок с обломком породы с кристаллами зеленых гранатов…

2003 год, апрель — декабрь

Content

Цмыг Владимир Зеленые гранатовые камни

Владимир ЦМЫГ ЗЕЛЕНЫЕ ГРАНАТОВЫЕ КАМНИ Мистическая повесть

1

2

3

4

5

6

7

8