Андрей Добров

Крыса в храме: Гиляровский и Елисеев

© Добров А., текст, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Вступление

Все персонажи являются вымышленными, а события эти никогда не происходили.

Итак, представьте себе Москву 1901 года. Лето, жара, горожане переехали жить за город, на дачи… Казалось бы, как тут думать о плохом, если в небе ярко светит солнце, толчея на улицах ушла в прошлое и хочется одного – растянуться на берегу реки в тени ивы или другого какого дерева? Увы, как часто самые страшные новости приходят вот в такие ясные и вполне счастливые дни.

Глава 1. Единственный посетитель

– Вы слышали? У Тестова закрыто! С самого утра швейцар никого не пускает. Говорит, какой-то господин из Петербурга заплатил Тестову, снял для одного себя весь ресторан и сидит там как сыч, пьет водку! У подъезда – экипажи, народ рвется внутрь, а никого не пускают. Скандал!

– Да как же не пускают? К Тестову?

– Целый ресторан снял! Это за какие же деньги?

– Тыщи…

– Вот-вот! Я мельком слышал – сам Елисеев из Петербурга заявился. Стройку свою инспектирует.

– Чудит!

Такой диалог я услышал, сидя на скамейке Тверского бульвара возле самого памятника Александру Сергеевичу. Один из говоривших бросал на меня завистливый взгляд – я занял единственную скамейку, которая была расположена в тени дерева, и отдыхал от жары. Второй из говоривших прикрывал голову газетой, а шляпу держал в руке и энергично ею обмахивался. В нескольких шагах от них плавилась от летнего солнца, орала во всю глотку, стучала копытами и громыхала колесами Тверская. Голуби, издавая страстное курлыканье, все ближе подбирались ко мне, ожидая хлебных крошек – они даже покинули свой любимый насест – голову бронзового Пушкина.

Вот так так, подумал я, неужели действительно сам Елисеев?! И для чего ему понадобилось такое роскошное уединение? Снял бы кабинет, чтобы не тревожили.

Конечно, я мог бы забыть о подслушанном разговоре, немного понежиться в теньке, прежде чем идти к себе в Столешников переулок. Но мое всегдашнее любопытство, конечно же, довольно скоро разыгралось настолько, что я, проклиная жару и себя, и всех вокруг, встал и пошел к стоявшему у обочины извозчику. Ну съезжу, просто одним глазком посмотрю на этого занятного господина.

Ехать было недалеко – на угол Театральной и Воскресенской, где в здании гостиницы «Континенталь» помещался знаменитый в те годы трактир Тестова. У парадного входа действительно стояло несколько купеческих экипажей, владельцы которых, вероятно, укрывшись в тени пологов, раздраженно ждали объяснения такому безобразию. Растолкав двух молодых мужчин в светлых летних костюмах – вероятно, управляющих или спутников тех, кто сидел в экипажах, – я уткнулся в бороду дородного швейцара, который, узнав о моем твердом намерении пройти внутрь, попытался меня остановить сообщением, что заведение закрыто. Но я просто отодвинул его в сторону и начал подниматься по высокой лестнице, которая вела в залы трактира. Однако наверху мне встретилась новая преграда в виде двух господ плотного сложения в аккуратных темных костюмах.

– Туда нельзя, – сказал один из охранников.

– С какой это стати? – спросил я, ослабляя узел галстука – на лестнице было еще более душно, чем на улице.

– Занято.

Тут в зале появился старшина половых Кузьма Павлович – он не раз потчевал меня и моих гостей тестовскими деликатесами, и я окликнул его:

– Кузьма Павлович! – крикнул я. – Что ж тут такое? Не пускают!

Охранники шагнули ко мне, и я покрепче взялся за свою трость, кивнув на ее массивный набалдашник.

Кузьма остановился, посмотрел в мою сторону, как бы в нерешительности, а потом сорвался и быстро подошел.

– Владимир Алексеевич, – обратился он ко мне, выглянув из-за спин охранников. – Бога ради! Не могу!

– А что такое?

Охранники нервно переглянулись.

– Шли бы вы отсюда, господин хороший, – сказал один из них.

– А кто хоть там? – спросил я громко Кузьму.

Тот умоляюще замотал своей белой бородой и сделал движение назад, собираясь убежать. Но в это время из зала появился еще один персонаж – в клетчатом английском пиджаке с зализанными назад волосами и коротко стриженными военными усами.

– Что за шум? – строго спросил клетчатый.

– Вот этот рвется, – отрапортовал охранник.

– Гони!

Я рассердился по-настоящему.

– Кого это гони? – прорычал я. – Сам-то кто такой?

– Гони-гони, – холодно, не обращая на меня никакого внимания, скомандовал клетчатый.

Охранник растопырил руки, как будто собирался ловить рвавшуюся вперед лошадь.

– А ну, давай, топай отсюда!

Кузьма Павлович, бросив на меня взгляд, полный сожаления, быстро направился в зал.

– А ну, пошел! – охранник уже пытался отжать меня всем корпусом, но не на таковского напал. Я с силой толкнул его вперед, и он упал спиной, увлекая за собой своего напарника.

– Ах ты гад! – закричал упавший.

Клетчатый перевел взгляд на меня. Медленно сунул руку под пиджак и вынул револьвер. Я прикинул, что стрелять он не будет – слишком уж место не располагало. Хотел просто припугнуть меня. Может, случись это в темном узком переулке, я бы и испугался – и то, если бы был мальчонкой лет семи. А здесь я только повыше поднял трость и погрозил ею.

– А вот этого не хочешь?

Не знаю, чем бы закончилась эта совершенно дурацкая сцена – скорее всего, они втроем взяли бы меня за белые ручки и спустили бы по той самой ковровой дорожке, по которой я поднимался. Но тут позади этих церберов появилось новое лицо. Человек этот едва держался на ногах. Одетый во фрак мужчина, с несколько одутловатым лицом, хорошо причесанный, но совершенно при этом пьяный, с рюмкой в руках, стоял, покачиваясь, и смотрел на нас. Его появление произвело на охранников чудесное действие – они постарались вскочить и принять вид бравый и солидный, что, правда, далось им с трудом.

– Теллер! – сказал мужчина немного заплетающимся языком. – Ты куда пропал? Что тут? Кто это?

Человек этот был мне знаком, хотя в таком состоянии я видел его впервые.

– Григорий Григорьевич! – позвал я. – Это же я – Гиляровский!

Пьяный мужчина во фраке перевел на меня взгляд.

– А что вы там торчите? – спросил он. – Идите сюда. Выпьем! Теллер! Это ко мне.

Клетчатый недовольно поморщился и сунул пистолет обратно под пиджак. Я насмешливо посмотрел ему прямо в глаза. Поджав губы под кустиком жестких русых усов, он отодвинулся в сторону, и я вошел в зал.

– Ну? – громко спросил мужчина во фраке. – Водку пьешь, Гиляровский?

– Пью, – кивнул я.

– Так и пошли!

Я последовал за ним, стараясь не показывать удивления. Всякое я повидал в своей жизни, но увидеть пьяного, едва держащегося на ногах миллионера Елисеева – такого мне еще не доводилось! Григория Григорьевича Елисеева в Москве, конечно, знали – еще бы! Наследник огромной торговой империи, чей дед был когда-то простым крестьянином, продолжатель отлично поставленного дела торговли колониальными товарами – он всю жизнь провел в Петербурге, наезжая в Москву изредка, по оказии. И вдруг – три года назад купил особняк княгини Волконской на Тверской и пригласил своего «домашнего» архитектора Барановского переделать это знаменитое здание… В этом-то и была главная интрига – Барановский нанял рабочих, и те обшили стройку каркасом из досок – причем так плотно сбитых, что сквозь щели этого деревянного куба, внезапно возникшего прямо на Тверской улице, совершенно невозможно было что-то рассмотреть. Проникнуть за тщательно запиравшиеся задние ворота, куда постоянно подъезжали ломовые телеги с грузом, как правило накрытым плотной холстиной, было мечтой каждого московского журналиста. Но территория крепко охранялась специально нанятыми людьми, которые на предложение выпить, перекинуться в картишки и даже посетить чудесный дом с приветливыми дамами неподалеку не отвечали, – вероятно, Елисеев платил им так хорошо, что они боялись потерять жалованье.

Войти же на территорию стройки благодаря знакомству с самим Елисеевым тоже не представлялось возможным: он появлялся в Москве редко, лишь с инспекциями, и проводил в Первопрестольной не более трех дней. Говорили, что в Москве он снимал роскошную квартиру, но адреса никто не знал. Об этой квартире ходило много слухов – будто она забита произведениями искусства, причем подлинниками, которые Григорий Григорьевич скупал походя, бессистемно, потакая поистине варварским вкусам своей супруги Марии Андреевны. Происходившая из рода известных питерских пивоваров Дурдиных, она унаследовала от своего батюшки твердую купеческую хватку и самую невзрачную внешность, составляя удручающий контраст своему мужу – высокому подтянутому блондину с большими залысинами и мягким, уже не купеческим, а вполне аристократическим лицом. Мария Андреевна досталась Григорию Григорьевичу в качестве обязательного приложения к договору о слиянии капиталов – в те дни его батюшка Григорий Петрович расширял свою империю вин и колониальных товаров, начав производство превосходного пива.

Вот только Мария Андреевна в Москву наезжала намного реже своего мужа. И злые языки, а таких в любом городе всегда предостаточно, поговаривали, что хозяйками тайной пещеры сокровищ Елисеева время от времени становились то молодые многообещающие актрисы, то танцовщицы Большого, а то и дамы, про которых нельзя было сказать ничего, кроме того, что вуаль на их шляпках плотная, а под тонкой перчаткой угадывалось очертание обручального кольца.

Но если дамам Елисеев и уделял свое внимание, то журналистам – нет. В Москву он обычно приезжал утренним поездом и с вокзала в личном закрытом экипаже ехал прямо на стройку. А оттуда исчезал где-то в районе Покровки. Любые попытки преследовать его экипаж пресекались охраной, сопровождавшей коляску Григория Григорьевича на всем пути.

Так что простите мне столь внушительное отступление, продиктованное только желанием показать, как необычно мне повезло, что я сумел пробиться к Елисееву, да еще и в минуту, когда он был, как говорят, в совершенно «разобранном» состоянии. То есть вполне готовым к журналистскому употреблению.

И вот Елисеев шел впереди меня, энергично двигая плечами, пытаясь, как я понял, освободиться от фрака. Моментально подлетел вышколенный тестовский официант и помог миллионеру. Под фраком оказалась вся мокрая от пота рубашка, липнувшая к спине Елисеева.

– Уфф, жара, – сказал он, упавши в кресло, подвинутое к столику. – Его стол в одиночестве располагался посреди залы – все остальные были сдвинуты к стенам. – Садись, Гиляровский.

– Куда? – оглянулся я. Кресло было только одно.

Елисеев взмахнул рукой – и вот уже половой несся ко мне со стулом.

Я сел, и передо мной тут же появился полный набор бокалов для вина и рюмка, которую без единой лишней капли и даже малозаметного плеска одним движением наполнил белобородый Кузьма Павлович.

А по обе стороны от Елисеева встали еще два официанта с настоящими опахалами – как у турецкого бея из «Итальянки в Алжире», – наверное, их по требованию богатого гостя как раз и принесли в трактир Большого театра, что находился неподалеку. Легкий ветерок пошел от опахал, и Елисеев поднял свою рюмку.

– Ну, господин корреспондент, выпьем?

– За что? – полюбопытствовал я.

– За… – Он задумался, а затем предложил: – Давай за знакомство. Тебя как зовут?

– Владимир Алексеевич.

– То есть Володя. А меня – Гриша. Давай, Володя!

Мы чокнулись и разом выпили. Елисеев вилкой ткнул в нежнейший тонкий ломтик стерляди и сунул его в рот. Закусил и я – отведал знаменитого тестовского расстегая с серебряного блюда, на котором две рыбы обвивали фирменный знак ресторана – букву Т, увитую хмелем.

Вдруг Елисеев нахмурился и вперил в меня пристальный пьяный взгляд.

– А ты, Володя, ведь не из коммерсантов? Нет?

– Нет, я писатель.

– А! – смягчился Григорий Григорьевич. – Это хорошо.

Он поднялся с кресла и сильно покачнулся. Стоявшие рядом официанты кинулись было к нему – поддержать, но миллионер выпрямился и нетвердой походкой направился к высокому окну, закрытому от солнечных лучей шелковыми белыми гардинами.

– Откинь! – приказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Появившийся рядом Кузьма Павлович оттянул гардину, впустив яркий солнечный свет. Елисеев ткнулся лбом в стекло и уставился вниз. Потом повернулся ко мне.

– Поди, посмотри!

– Видал уже, – отозвался я, не вставая. – Это вы про экипажи?

– Ага! – торжествующе крикнул Елисеев, целясь пальцем в окно. – Ага! Не пускают? Надо же! Какая незадача! А кто не пускает? Я! – Он хлопнул себя по груди. – Я! Елисеев! Не желаю! Не желаю видеть ваши купеческие морды! А! Что ты там машешь руками? – продолжал он обращаться к собравшимся внизу. – Думаешь, право имеешь? Думаешь, сделал на гнилой селедке десять тысяч и теперь можешь сесть за соседний столик со мной?

Он повернулся и направил палец теперь уже на меня.

– Не-на-ви-жу, – сказал Елисеев медленно. – Ненавижу все это ваше московское купечество, этого только-только вылезшего из сапог и кафтана мужика. С толстой рожей, толстыми пальцами и толстыми ляжками! Равняться? С кем? Со мной? Мол, ты коммерсант, и мы коммерсанты! Ты, подлец, богаче нас, да знаем, отчего! Хитрей, подлей, изворотливей – потому и богаче. Нет! – крикнул он. – Нет!

В углу зала тут же материализовался старший охранник в английском пиджаке, которого Елисеев назвал Теллером. Набычившись, он неотрывно смотрел на меня, готовый по первому знаку своего хозяина наброситься на незваного гостя и выкинуть его вон.

Не обращая внимания на охранника, я с изумлением смотрел на Елисеева – вероятно, он выпил немало, раз уж его, петербургскую штучку, так разобрало. Наверное, Григорий Григорьевич заметил недоумение на моем лице. Опустив палец, он подошел к столу и плюхнулся в кресло.

– Выпьем, – приказал он.

Наши рюмки тут же наполнились.

– Что? Думаешь – совсем пьян Гришка и чушь несет? Да! Да! Мы и сами из ярославских мужиков. Но не чета всем этим вашим селедочникам! Елисеевы никогда гнильем не торговали! Так, как мы вели дела… Так во всем мире никто не может. Они, – он снова ткнул пальцем в окно, – по сравнению со мной как коновалы рядом с академиком. Что ты ухмыляешься? Не веришь?

Я пожал плечами и опрокинул рюмку в рот. Потом вытер усы и ответил:

– Верить-то я верю. Только как можно в вашем деле совсем без обмана? Разве такое бывает?

Он наклонился к тарелке с растерзанной рыбой, поигрывая бровями, как бы обдумывая мою реплику. Потом, бессильно уронив вилку на скатерть, покачал головой:

– Экий ты, Володя, Фома неверующий! Приходи ко мне на Тверскую в магазин. Завтра приходи к полудню. Я там буду уже. Никому не показывал, что там делается. Тебе покажу.

– Да меня не пустят, – подначил я его.

– А? – Елисеев обернулся, увидел Теллера и поманил его к себе пальцем.

Охранник быстро подошел.

– Вот, – сказал миллионер, указав на него, – Федор Иванович. Начальник моей московской охраны. Теллер – фамилия. Вызовешь его. – Переведя взгляд на охранника, Елисеев уже обратился к нему: – Проводишь Володю ко мне. В полдень. Все ему покажешь. Понял?

Желваки Теллера ходили так, что казалось, сейчас прорвут туго натянутую и до синевы выбритую кожу. Продолжая игнорировать меня, он кивнул:

– Понял.

– Иди, – приказал Елисеев.

Теллер шагнул в сторону, но хозяин снова остановил его:

– Стой! Поди сюда. Наклонись.

Миллионер что-то прошептал на ухо охраннику. Тот, наконец, покосился на меня, а потом кивнул. Я расслышал лишь имя «Любаша», но сделал вид, что занят расстегаем. Елисеев отстранился.

– И что, – спросил он уже громче, – ждут?

– Так точно, – ответил Теллер.

Елисеев кивнул, повернулся ко мне:

– Ты в привидения веришь?

– Григорий Григорьевич… – укоризненно начал Теллер, но Елисеев не обратил на него внимания.

– А я не верю, – сказал он, хлопнув ладонью по столу так, что серебряные приборы звякнули. – Не верю! А ты?

– И я не верю, – ответил я, недоумевая, почему разговор вдруг пошел о привидениях – теме модной, но для меня совершенно неинтересной.

Елисеев покивал, а потом поднял брови, как бы расстроенно:

– Вот, видишь! – Он снова обернулся к Теллеру: – Ну, и что мне делать?

– Григорий Григорьевич!

– Да брось! Каждый продавец – проверенный-перепроверенный. – Он погрозил пальцем в сторону официантов, стоявших с каменными лицами. – Мы пьянь подзаборную не берем! Но! – Тут он снова обернулся ко мне: – Ведь Христом Богом клянутся – видели!

– Кого? – спросил я.

– Привидение! Красное!

– Красное?

– Чушь! – Елисеев снова ударил по столу, уронив соусницу. Красный соус медленно потек на белоснежную скатерть. – Ты, Володя, охоту любишь?

– Да. – Меня уже не удивляли крутые повороты разговора.

– Прекрасно! Значит, жду тебя завтра. Устроим с тобой охоту на это «привидение».

Григорий Григорьевич потянулся ко мне, хлопнул по плечу и махнул рюмку водки. Немного помолчал, откинувшись на спинку кресла, а потом схватил край скатерти и потянул на себя. Тут же подскочили половые, ловя падающие приборы. Не обращая на них внимания, Елисеев вытер рот углом белоснежной скатерти и встал, держась за локоть охранника.

– Так, Володя, – сказал он, – мне надо срочно уехать. Дела, понимаешь ли.

Он широко махнул свободной рукой.

– Ешь, пей, заказывай, чего душа пожелает. Все оплачено до полуночи. Весь ресторан твой! – он повернулся к Кузьме Павловичу: – Слышал?

Кузьма Павлович согнулся в полупоклоне.

– Пошли, – скомандовал Григорий Григорьевич Теллеру.

Тот, подхватив фрак хозяина, повел Елисеева к выходу, но не преминул, обернувшись, грозно посмотреть на меня.

Когда они скрылись за высокими дверями, я поднял бровь и посмотрел на Кузьму.

– Ну и нарезались уважаемый Григорий Григорьевич! – уважительно сказал белобородый старший официант.

Я кивнул и вытащил из кармана свою табакерку.

– Владимир Алексеевич, отец родной, – взмолился Кузьма. – Дозвольте ресторан открыть для остальных господ. А то же нас потом съедят! И так скандал на всю Москву!

– Ты слышал, что Елисеев сказал? – спросил я, сделав строгое лицо. – До полуночи все выкуплено. А я могу пить и есть сколько угодно!

– Владимир Алексеевич! – услышал я из-за спины.

Обернувшись, я увидел управляющего ресторана по фамилии Решетников.

– А вы где прятались все это время? – спросил я с любопытством.

– Истинно, прятался, – сознался Решетников, – у себя в кабинете. Что мне тут под ногами путаться? У нас Кузьма Павлович и сам справится – опыт-то какой!

Кузьма Павлович кивнул. Всякое подобострастие, которое он выказывал перед Елисеевым, теперь испарилось, и он снова предстал тем самым старшим официантом тестовского ресторана, которого Коровин пытался заставить позировать в образе пророка Моисея.

– Мы вас, Владимир Алексеевич, целый месяц бесплатно кормить и поить будем. Хоть каждый день, – сказал Решетников. – Только позвольте ресторан открыть-с.

– Ладно, – кивнул я. – Давайте! Вот принесите мне котлет бараньих и открывайте!

– Сей же час! – отозвался Решетников.

– Постойте, – приказал я. – Услуга за услугу! Вы случаем не знаете, чего это Елисеев так нарезался?

Решетников пригнулся к моему уху, и я услышал запах дорогого французского одеколона – лучше, чем у меня.

– Не могу сказать точно, но кучер их говорит – мол, отмечают высочайшее разрешение принять французский орден.

Так-так, подумал я, вспоминая, что год назад на Парижской выставке Елисеев был удостоен французского ордена Почетного легиона. Да еще за что! За привезенные французские же вина! После кошмарной эпидемии филлоксеры французы остались, почитай, без виноградников. Многие знаменитые марки вин просто перестали существовать – всегда пополняемые запасы на этот раз были выпиты без возможности восстановления. И вдруг Елисеев привозит из своих бездонных подвалов под Васильевским островом сотни бутылок редких французских вин, которые начал собирать и хранить еще его дед. Изумлению и восхищению французов не было предела. Ведь это было настоящее чудо – налить в бокал и попробовать знаменитые вина, считавшиеся утраченными. Но по нашим правилам подданные Российской империи не имели права получать иностранные награды – только с согласия царя. Похоже, что Елисеев слишком долго ждал разрешения. Елисеевы относились к тем коммерсантам, которые свои капиталы создавали не первое поколение. Подобно купцам-старообрядцам, они вкладывали в работу не только привычную сметку, но и ум, бережливость, прилежание. Но эти потомственные миллионеры попали в очень неудачное время – на протяжении десятков лет аристократия считала купцов людьми второго сорта, недостойными вращаться в высшем свете. А к моменту, когда обедневшая аристократия начала сдавать свои позиции и деньги стали значить в свете больше, чем древность рода, появилась огромная армия «новых богачей», быстро разбогатевших «королей» чая, селедки, готовой одежды. Секрет их обогащения был прост: купить за полушку – продать за алтын. Это были мастера самому гнилому продукту придавать вид вполне употребимый. Их империи строились на тысячах лавочек, набитых неказистым, дурно пахнущим, расползающимся по шву товаром. Зато дешевым и никогда не кончающимся. Некоторые завели даже круглосуточную торговлю – чтобы собирать прибыль из карманов ночных гуляк, проституток и разного рода воровского элемента. Не имея патента на торговлю водкой, лавочники все же продавали ее из-под полы, причем и покупатель, и продавец знали, что иная бутылка может содержать в себе не столько водку, сколько смертельную отраву.

Вечером, когда жара немного спала, а улицы начали пустеть, поскольку вся московская служивая толпа устремилась на вокзалы к пригородным поездам, чтобы пораньше вернуться на дачи, я вернулся в Столешников, домой. Семья моя также пребывала на нашей даче в Малеевке под Старой Рузой, со мной остался только Коля Морозов – смышленый паренек, которого я взял из посудомоек в секретари. Лет ему было пятнадцать, однако в своей деревне он не только научился читать, но и пристрастился к книгам, проводя с ними все свободное время. Вот и сейчас на мой зов из прихожей он пришел с раскрытой книжкой в руках.

– На, поешь. – Я протянул ему бумажный сверток.

– Что это, Владимир Алексеевич?

– А так, всякая всячина. Полфунта окорока, немного осетринки и пара апельсинов. Я – то сам у Тестова сидел, хочу только чаю. Ты мне кипятка организуй, а сам пока поужинай.

– Многовато это для меня одного, – возразил Коля, прикидывая в руке увесистый сверток.

– Ничего, управишься. А то смотри, уже года два как у меня, а все такой же худой, как раньше. Непорядок это, брат, – сказал я весело, вешая на крючок свой летний белый картуз.

Коля кивнул и ушел ставить на плиту чайник. Я прошел в кабинет, который после отъезда на дачу Маши и прислуги наконец стал выглядеть как настоящее логово журналиста и писателя. Заваленный газетами, бумагами с набросками статей и рассказов, листками самого разного цвета, размера и состояния, с пометками. Я сорвал с себя галстук и пиджак, бросил их на топчан поверх подшивки моего «Русского спорта» за прошлый год, расстегнул рубашку чуть не до пояса, чтобы остудить грудь, и сел в любимое широкое кресло, которое категорически запретил выбрасывать, несмотря на то что оно действительно было, кажется, старше всего дома. Достав из кармана пиджака отцовскую табакерку, я захватил немного табака, который покупал у старого одноногого сержанта, торговавшего за Страстным монастырем, и заправил щепоть в ноздрю – чтобы немного прояснить голову. Удивительно, как все-таки тихо дома, когда все твои домочадцы уехали дышать чистым природным воздухом!

Вошел Коля, неся мою любимую большую кружку с рисунком старого прусского замка.

– Ну что, перекусил?

– Нет еще, Владимир Алексеевич, – ответил мой юный секретарь. – Давайте я тут окошко открою, а то душно.

– Открой, – разрешил я, принимая чашку. – Только гляди, чтобы бумаги в коридор не сдуло. А знаешь, Коля, куда я завтра иду?

– Куда?

– Смотреть на стройку елисеевского магазина. Представляешь?

– Это тот, который в ящике? – спросил Коля, отворяя окно. Сразу же появился легкий летний сквознячок, сдобренный воробьиным чириканием и сладковатым запахом с далекой кондитерской фабрики.

– Тот самый! Интересно?

– Ну… Ежели с собой возьмете, то да.

– Уж прости, но, боюсь, меня туда одного позвали.

Коля пожал плечами.

– Тогда я здесь посижу, почитаю.

C этими словами он вышел, а я схватил с конторки относительно чистый блокнот и начал заносить в него заметки о сегодняшней встрече с Елисеевым.

Глава 2. Красный призрак

На следующий день я пешком дошел вверх по Тверской до огромного, обшитого досками куба, внутри которого Елисеев и спрятал свою стройку. Конечно, уже не раз находились проныры, которые выковыривали из досок сучки, и подсматривали через дырки – что же именно строит архитектор Барановский, которого Елисеев нанял за огромные деньги, причем обещая не вмешиваться в творческий архитектурный процесс. Эти самые проныры утверждали, что на месте особняка княгини Белосельской-Белозерской теперь высится настоящий восточный храм, пагода Бахуса, или же дворец Великих Моголов.

Свернув с шумной Тверской в Козицкий переулок, я пошел вдоль дощатой стены, пока не наткнулся на дверь, справа от которой находилась большая медная кнопка электрического звонка. Ниже по трафарету было написано: «Вызов охраны». Я постоял немного в тени переулка, наслаждаясь прохладой. А потом, переложив трость в левую руку, нажал кнопку. Где-то вдали послышалось резкое дребезжание. Никаких звуков стройки я не слышал. Не визжали двуручные пилы, не стучали молотки и киянки, не слышалось даже голосов рабочих на лесах. Похоже, что строительство закончилось. Вероятно, сейчас велись отделочные работы внутри здания, что и объясняло отсутствие характерного строительного шума.

Наконец изнутри щелкнула щеколда, и дверь немного приоткрылась. Однако чье-то грузное тело закрывало обзор – вероятно, на вход поставили самого объемного охранника, главной задачей которого было именно застить свет.

– По какому делу? – спросил этот «святой Петр» строгим голосом.

– У меня назначена встреча с Григорием Григорьевичем Елисеевым, – ответил я, совершенно не покривив душой…

Вероятно, я был далеко не первым, кто использовал эту наивную формулу для того, чтобы проникнуть внутрь.

Охранник прислонил к щели лицо и воззрился на меня недовольным серым глазом.

– Чего?

– Позови-ка господина Теллера, любезнейший, – попросил я.

Охранник поморщился – похоже, я оторвал его от важного и любимого занятия – в густых усах этого одноглавого Цербера застряла шелуха от тыквенного семечка.

– Проходи мимо, нету его, – пробурчал охранник. – Нету. Понял?

И тут же попытался закрыть дверь, но я крепко схватился за нее и потянул на себя. Вот еще! Раз уж я решил войти, то остановить меня будет трудновато! Охранник, не ожидавший такой прыти, чуть не разжал пальцы, но раскусил мой маневр – лицо его перекосилось, потом побагровело, и он крепко вцепился в дверь со своей стороны.

– Ты что! Пусти! – прохрипел он. – Не положено!

– Положено-положено, – ответил я с усилием. – Вот ужо узнает Федор Иванович, он тебе подробно пропишет, кому положено, а кому нет!

– Паскуда, – выругался охранник. – Ну, погоди!

Он неожиданно разжал пальцы. Распахнувшись, дверь чуть не ударила меня по лбу, однако я и сам отшатнулся назад, чуть не опрокинувшись на спину. Если бы не постоянные занятия в Гимнастическом клубе и не моя верная трость – сувенир со времен дела об украденных голосах, – валяться бы мне сейчас на пыльных булыжниках Козицкого переулка.

Пока я пытался устоять на ногах, охранник метнулся влево и снова явился в дверном проеме, но уже перехватывая обеими руками толстую палку.

– Ага, – весело закричал я, – решил фехтовать?! Вот славно! Ну, давай! Туше!

Выставив вперед трость, я встал в фехтовальную позицию. Пара мастеровых, проходивших мимо, с деревянными рундуками, из которых торчал столярный инструмент, остановились и начали глазеть. Один даже достал из кармана пиджака короткую черную трубку и спокойно сунул себе в рот. Охранник нервно взглянул на них. Я тут же воспользовался моментом и ткнул ему в солнечное сплетение концом трости, окованным стальной полоской – чтобы не сбивался о камни.

Мой противник гулко хекнул и согнулся. Коротким ударом сверху по загривку я уложил его на землю, предварительно отскочив в сторону, чтобы он, падая, не сбил меня с ног.

– Вот так! – крякнул один из мастеровых. – Видать, ты, барин, из военных? А?

– Наддай ишшо! – предложил тот, который держал в зубах трубку. – Гляди, какой лось! Гляди, как встанет…

Охранник закряхтел, поднимаясь.

– Да что вы, ребята, – сказал я, доставая платок, чтобы вытереть вспотевшее лицо. – Сам я с Волги, бурлаком расшивы с ватагой тянул. А это так, баловство.

– Ага, – согласился мастеровой с трубкой. – Оно и видно. Баловаться ты мастак!

– Ага, – поддакнул с уважением его более молодой приятель.

Я хотел было помочь охраннику подняться, но тот с матерной руганью оттолкнул мою руку, встал, поднял с земли оброненную палку и, вероятно, решил дать мне сдачи – если, конечно, удастся. Но в этот момент раздалось негромкое: «А-а–тставить!»

Теллер вышел из-за спины своего архаровца, как будто все время там и стоял. Одет он был ровно так же, как и вчера – в английский клетчатый пиджак, вот только на голове у него теперь прямо сидела серая кепка с клапанами – ни дать ни взять – британский сержант в отставке. Хотя он старался держать себя в руках, но нервно бьющаяся жилка на виске выдавала, что Теллер взбешен моим нападением на его человека.

– Так-так-так, – сухо сказал он, знаком показывая мастеровым, чтобы те шли по своим делам. – Если не ошибаюсь, господин Гиляровский?

Охранник, моментально притихший, попытался оправдаться.

– Федор Иванович! Я это… согласно вашей инструкции… а они палкой…

Теллер сухо кашлянул, не глядя на охранника, и тот сконфуженно замолчал. После паузы глава московской охраны Елисеева снова обратился ко мне:

– Как это понимать, господин Гиляровский? Вы силой пытались ворваться на территорию, за охрану которой я отвечаю?

– Но позвольте, – возмущенно сказал я, – вчера в вашем присутствии Григорий Григорьевич сам пригласил меня осмотреть стройку. Вы не можете чинить мне препятствия!

Теллер повернулся к охраннику.

– Иди-ка, Потапенко, в свою сторожку, мы с тобой потом еще обстоятельно побеседуем. Понял?

Дождавшись, когда его подчиненный покинет нас, Теллер твердо посмотрел мне в глаза и тихо произнес:

– Вы же прекрасно понимаете, что я не могу брать в расчет вчерашние распоряжения Григория Григорьевича. Вы видели, что он был нетрезв. Уверяю вас, что уже сегодня он бы вас и на мизинец не подпустил к этой двери.

– А вот уж это – только ваше предположение, господин главный сторож, – раздраженно ответил я. – Вам вчера хозяин русским языком приказал меня впустить. Так что давайте, выполняйте приказ, пропускайте, а то я ведь и сам могу войти – как вчера, помните? И револьвер вам не поможет – не собираетесь же вы, в самом деле, стрелять в меня, Гиляровского, в самом центре Москвы? А?

Жилка на виске Теллера начала пульсировать вдвойне против прежнего. Он судорожно сжал кулаки, вероятно, собираясь меня ударить. Но я угрожающе приподнял свою трость, показывая, что без сдачи он не останется. Не знаю, чем бы кончилось дело, но тут в переулке застучали лошадиные копыта – с Тверской поворачивала карета с опущенными из-за жары занавесками. Теллер быстро разжал кулаки и отвернулся от меня, приняв спокойный и даже немного скучающий вид. Нетрудно было догадаться, что в карете явился тот, кто сейчас решит наш спор, – сам Елисеев.

Как только лошадь остановилась, Теллер подскочил к карете и распахнул дверцу, одновременно закрывая своим телом от меня пассажира, а ногой откидывая лесенку. Он явно хотел, чтобы Григорий Григорьевич, выходя, не обратил на меня внимания, но сам я не был предрасположен отступать в последний момент, а потому, как только из кареты появился черный блестящий цилиндр миллионера, громко поздоровался:

– Добрый день, Григорий Григорьевич! А меня тут ваши башибузуки внутрь не пускают. Говорят, вы вчера выпивши были, сами не ведали, что творили.

Теллер моментально побледнел и бросил на меня взгляд поистине нитроглицериновой мощи.

Сегодня Елисеев ничем не напоминал того, вчерашнего, хвастливого пьяницу из «Тестова». Нет, это был уже привычный публике владелец торговой империи – прямой, как Александрийская колонна, с зализанными назад светлыми волосами, строгим проницательным взглядом холодно-серых петербургских глаз, смотревших сверху вниз и чуть искоса. Если бы не тени под глазами и набрякшие веки, ни за что нельзя было бы догадаться, что миллионер еще вчера полдня пьянствовал, а ночь провел в объятиях своей очередной московской пассии.

Вероятно, все же такая собранность после бурного времяпровождения требовала от Елисеева недюжинного напряжения сил, потому что мой окрик заставил его вздрогнуть. Когда миллионер обернулся ко мне, я заметил капельки пота на лбу – у самых корней волос.

– Простите, – сказал он тем не менее ровным голосом. – Вчера я действительно позволил себе немного лишнего. Впрочем, мои, как вы говорите, башибузуки отлично знают, что я никогда и ни при каких обстоятельствах не забываю о данных обещаниях. Да-да, я прекрасно помню, что обещал вам показать постройку. Прошу только в ответ об одном – подождите с публикацией ваших впечатлений до открытия. Я нисколько не давлю на вас! Мне докладывали, что давить на вас, равно как подкупать, – бесполезно.

Я кивнул.

– Поэтому, – продолжил Елисеев, – я предлагаю принцип: услуга за услугу. Вы можете смотреть сколько вам угодно и где вам будет угодно, не передавая ничего в газеты… Нет-нет, только до дня открытия магазина. А я за это вышлю вам персональное приглашение на торжество. Уверяю вас, таких приглашений будет напечатано совсем немного – только для ограниченного… очень ограниченного круга лиц.

– Все-таки подкупаете, – усмехнулся я. – Не деньгами, так приглашением.

– Не приглашением, а кругом лиц, – возразил Елисеев. – Ну, я же вижу, что вы деловой человек! Все, кто недоступен для вас как либерального журналиста, все будут собраны в одном месте в одно время. Безусловно, я буду делать вид, что совершенно тут ни при чем.

– С чего вы взяли, Григорий Григорьевич, что я – деловой человек?

– Рыбак рыбака видит издалека, – усмехнулся Елисеев. – Ну как? Согласны на нашу маленькую сделку?

И хотя вчера не шло речи ни о каких сделках, поразмыслив, я кивнул. Елисеев жестом отстранил с дороги Теллера и кивнул мне:

– Прошу!

Сотни раз я проезжал и проходил мимо этого старого здания с колоннами работы великого Казакова. Дом этот, выходивший фасадом на Тверскую, был достопримечательным. В двадцатые годы минувшего века его владелица Зинаида Волконская собирала тут литературно-музыкальный кружок, на котором была представлена вся творческая Москва той эпохи. Сам Александр Сергеевич читал стихи в этих стенах. И с этой стороны дом номер четырнадцать был, без сомнения, памятником русской культуры. Если бы не дальнейшая его печальная судьба – в 70–е этот храм искусства, с великолепной мраморной лестницей, с фресками различных эпох, с копиями знаменитых картин, стоивших не меньше оригиналов, купил подрядчик Самуил Малкиель, сделавший свое состояние на поставках сапог для армии. На первый этаж въехал портной Корпус со своим магазином, а верхние этажи Малкиель отдал под квартиры. Впрочем, и Малкиель недолго владел этим домом – как и многие дворы того времени, дом Волконской «пошел по рукам». Купцы Носовы, Ланины, Морозовы – кто только не покупал это здание. Одно время оно стояло заброшенным, а москвичи старались обходить его стороной – ходил слух, что в старом дворце видели привидение. Оно мелькало в окнах в красном плаще и страшно покрикивало. Впрочем, объяснение этому быстро нашли в охранном отделении, полиция произвела аресты, и вскоре привидение больше не беспокоило проходивших мимо ночных гуляк, отправившись, вероятно, по Владимирскому тракту звенеть самыми что ни на есть материальными кандалами.

Но вернусь к тому, с чего начал, – сотни раз я проезжал и проходил мимо этого старинного здания. Однако то строение, которое открылось передо мной, нисколько не походило на прежний дворец фрейлины Волконской. Впрочем, точно так же не походило оно на то, что осталось от вереницы купцов, им владевших в последние годы. Ближе всех к истине оказались те, кто называл эту новостройку «храмом». Сегодня все уже привыкли к внешнему облику и внутреннему убранству Торгового дома Елисеевых, но тогда я был одним из первых зрителей этой архитектурной фуги, в которой коммерческая монументальность обретала поистине музыкальную выразительность.

Я повернулся к Григорию Григорьевичу.

– А что, отделочные работы уже закончены? Я не вижу ни штукатуров, ни маляров.

Елисеев указал на широкий коридор между фасадом здания и деревянной стеной, скрывавшей стройку со стороны Тверской улицы.

– Все работы закончены еще месяц назад. Вы не встретите здесь ни одного рабочего. Они все отправлены теперь в Петербург на строительство такого же магазина в столице.

– Почему же вы не снимаете эти леса? – спросил я удивленно. – Почему не начинаете торговлю?

Елисеев усмехнулся.

– Вы все сами поймете там, внутри.

С этими словами мы вошли в двери, над которыми теперь висела большая красивая вывеска: «Торговый дом братьев Елисеевых».

Если снаружи архитектор постарался на славу, то внутренняя отделка наводила на мысли о безумии – везде лепнина, резные колонны, и все такое массивное, такое монументальное, что поначалу мне показалось, будто здание вывернуто наизнанку – богатый фасад оказался внутри, тогда как внутренняя строгость – снаружи.

– А что будет там? – спросил я, указывая на большую нишу в стене, в которой рабочий в длинном сером фартуке докрашивал резные перила.

– Это место для оркестра и хора. Потом ее уберут.

– Жаль, очень красиво получилось.

– Да, но совершенно бессмысленно для дела торговли.

Опустив глаза, я обратил внимание на прилавки, за которыми происходило странное действие: группки хорошо одетых, подтянутых, как гусары, стриженных «под американку» молодых людей хором повторяли за стоявшим посреди торгового зала учителем немецкие фразы. Я не был силен в немецком, но уловил, что речь идет о каком-то сыре или фруктах.

– Что они делают? – спросил я у Елисеева.

– Учатся обслуживать немцев.

– Зачем, – удивился я, – разве у вас только немцам разрешат покупать?

– А еще они учат английский и французский, – ответил Григорий Григорьевич. – Мой продавец должен знать, в нужных, конечно, пределах, помимо родного, еще три языка. Мы торгуем товаром со всего света, Владимир Алексеевич. Многие иностранцы придут сюда покупать знакомые продукты, редкие в России, но привычные в их странах. Для этого мой продавец и не должен оплошать.

– О каких товарах речь?

– Например, о деревянном масле. Вы бывали в Италии или Испании, Владимир Алексеевич?

Я усмехнулся:

– В Сербии бывал, по службе. Воевал там. В Албании меня чуть в тюрьму не посадили, слава богу, товарищи предупредили. Но вот западнее быть не приходилось пока.

– Деревянное масло производят в Южной Европе, да еще на Востоке, – сказал Елисеев, покачиваясь с пятки на носок, – из плодов оливковых деревьев. Отчего оно и называется деревянным. Итальянцы добавляют его куда только можно – и в хлеб, и в суп, и в разнообразные салаты. И безусловно, жарят на нем свою простую пищу. Итальянская кухня, несмотря на ее грубость и народную простоту, тем не менее отличается благодаря этому маслу отменным вкусом. Самые бедные крестьяне просто обмакивают кусочки хлеба в это масло и – сыты, веселы и здоровы. Я и сам так делал. Поверьте, с солью этот кусочек чиабатты с деревянным маслом на чистом средиземном воздухе, да еще приправленный живым итальянским ландшафтом… Такое блюдо может поспорить с любым королевским деликатесом, если, конечно, до того ты много гулял по прекрасным холмам и долинам Италии!

– Да вы поэт, Григорий Григорьевич, – пораженно сказал я, наблюдая, как преобразилось его холодное высокомерное лицо.

Но он моментально опустил меня с небес на землю:

– Нет-нет, просто, продавая новый продукт, мы должны заинтересовать публику. Любой продавец в этом зале расскажет о своем товаре так, что покупатель обязательно захочет его попробовать. А значит – купить.

– Например, я! После вашего рассказа я не прочь бы попробовать этого самого деревянного масла.

Елисеев вынул из жилетного кармана тонкий золотой брегет. Щелкнул крышкой и, прищурившись, посмотрел на циферблат.

– Мы здесь не выпекаем своего хлеба, чтобы не конкурировать с соседом, господином Филипповым. Его дело поставлено так хорошо, что конкуренции нам в хлебопечении не выдержать. Давайте я пошлю сейчас человека к Филиппову за свежим ситником, а потом спустимся вниз, к прессу для масла – заодно увидите, как мы его тут производим. Уверяю, такого в России нигде больше нет. Да и в Европе такая технология доступна не многим.

Но он не успел никого послать в булочную – быстрым шагом к Елисееву подошел Теллер и начал что-то тихо шептать в самое ухо, для чего ему понадобилось встать на цыпочки. Елисеев поморщился – ему была явно неприятна такая близость охранника. Но он не отодвинулся. Похоже, информация и вправду была важной и срочной.

– Где? – спросил Елисеев, когда Теллер закончил докладывать.

– Сейчас в оберточном цехе, наверху, – ответил старший охранник.

– Как же он из мадерной, да в оберточный? – сердито буркнул Григорий Григорьевич.

– Не успели поймать, – пожал плечами Теллер. – Не ждали вот так – среди белого дня. Может, он ночью пробрался в мадерную, а сбежать не успел. Затаился там. А потом понял, что могут случайно найти, и рванул напролом. Да только лестницей ошибся – вместо улицы попал на второй этаж, в оберточную.

– Вора поймали? – спросил я с любопытством.

Теллер сердито покосился на меня, а Елисеев ответил:

– Нет, не вора. Вы подождите тут, Владимир Алексеевич, мы сейчас вернемся. И думаю, не одни.

Елисеев с охранником ушли, а я остался наблюдать за уроком немецкого.

Прошло несколько минут, в течение которых продавцы монотонно повторяли фразы за учителем, и вдруг они начали кричать. Сначала это был один изумленный возглас: «Смотри! Туда! Туда!» Потом голосов стало больше: продавцы и приказчики – все поворачивались в сторону ниши наверху и, забыв о хороших манерах, тыкали пальцами в фигуру в красном, которая вдруг возникла из глубины и натолкнулась на рабочего, почти окончившего красить перила. От неожиданности рабочий выронил ведерко с краской и громко выругался. Поперек фартука у него теперь красовалась белая полоса – там, где он прислонился к свежепокрашенному. Я даже успел проследить весь путь ведерка до пола, где оно с громким стуком приземлилось, выплеснув краску на пол.

Я снова вскинул голову и заметил, как позади фигуры в красном возник Теллер. Он схватил беглеца и потянул внутрь ниши, но его противник, пытаясь освободиться, рванулся назад. Раздался треск, перила проломились, и человек в красном упал. Теллер едва удержался на краю ниши, схватившись правой рукой за фартук рабочего.

– Твою мать! – сказал кто-то.

В наступившей тишине было слышно только хриплое, тяжелое дыхание Теллера.

– Что там? – спросил он наконец и наклонился вперед.

Тут в нише показался и Елисеев. Хозяин магазина подошел к своему главному охраннику и тоже посмотрел вниз на тело. Потом перевел взгляд на меня.

– Гиляровский! – крикнул он. – Можете проверить, что случилось с этим… господином?

– Кажется, это женщина, – крикнул я в ответ, опускаясь перед телом, лежащим спиной вверх. Голова погибшей была вывернута в сторону, но лицо закрывали рассыпавшиеся волосы.

– Женщина? – с недоумением ответил сверху Елисеев. – Какая к черту женщина?! Кто-то из наших?

В торговом зале заметно прибавилось народу – кроме продавцов сюда, видимо, подтянулись рабочие из соседних цехов – кондитерского и сортировки фруктов. Елисеев тут же заметил беспорядок и велел всем разойтись по своим местам. Его послушались беспрекословно. Может, и были недовольные приказом разойтись, но я был занят осмотром тела. И поэтому не заметил, как рядом на корточки опустился подошедший Теллер. Он своими короткими пальцами разгреб, как траву, волосы мертвой и крикнул вверх:

– Нет, Григорий Григорьевич, не из наших!

– Точно? – строго спросил Елисеев.

– Точно так!

– Плохо.

Теллер стал переворачивать тело погибшей.

– Погоди! – возмутился я. – Надо оставить все как есть для полиции! Нельзя трогать труп!

– Полиции? – переспросил меня старший охранник.

Я многозначительно посмотрел на него и кивнул.

Тогда Теллер нехотя отпустил тело и поднялся на ноги. Я же накрыл краем бордовой гардины, валявшейся рядом, лицо несчастной и тоже встал. Скоро к нам присоединился и Елисеев – несколько минут мы стояли в молчании над телом. Потом я спросил:

– Ну, кто вызовет полицию?

– Я, – ответил Елисеев. – Это мой магазин, мне и отвечать за происшествие.

Потом он повернулся ко мне.

– Владимир Алексеевич, – я вынужден прервать эту экскурсию. Буду рад увидеть вас в начале следующего месяца, когда снова навещу Москву.

Я понял, что меня выставляют. Но я не мог просто так уйти.

– Погодите, Григорий Григорьевич, – воскликнул я. – Вам же может понадобиться свидетель.

– Свидетель? – усмехнулся Теллер. – Смотри, сколько у нас тут свидетелей! – Он обвел рукой торговый зал.

Но я упрямо посмотрел Елисееву в глаза.

– Дайте слово, что полиция будет извещена о происшествии. Или это придется сделать мне самому.

Елисеев долго и задумчиво смотрел на тело. Я понимал, что такой скандал, да еще перед открытием магазина, ему был совершенно не нужен. Но и я не собирался отступать. Наконец он поднял взгляд на меня:

– Слово? И вы поверите моему слову? Слову коммерсанта?

– Поверю вашему слову, Григорий Григорьевич, – сказал я твердо. – Потому что вы не обычный купчишка, а человек новой волны. Вы слишком богаты, чтобы обманывать. Да и судя по тому, как у вас тут поставлено дело, продавать гниль за свежий товар вам не с руки. Не так ли?

Елисеев вдохнул.

– Этакий вы глазастый, Владимир Алексеевич! Хорошо. Я могу пообещать вам, что полиция узнает о смерти этой несчастной.

Он протянул мне руку, и я пожал ее перед тем, как откланяться. Но в последний момент мне показалось, что серые глаза миллионера застыли, как две петербургские льдины.

Глава 3. Самоубийца

Спал я тревожно – может быть, из-за непривычной тишины в комнатах, а может, виной тому были события, произошедшие вчера вечером. Я долго ворочался с боку на бок в своей кровати, вставал выпить воды из графина, однако ни вода, ни ночная прохлада (все окна на ночь мы открыли) не избавляли полностью от тяжелой духоты. Я даже пожалел, что не уехал вместе со своими на дачу – там сейчас, наверное, куда свежее, чем в Москве. В третьем часу утра я встал и заглянул в комнату Коли – так и есть! Он тоже не спал, а читал при свете ночника книгу.

– Что читаешь, Николай? – спросил я.

– Загоскина, – ответил мальчик, не поднимая головы.

– Скоро уж рассветет. А ты так и не ложился.

– Так и вы не спите, Владимир Алексеевич, – ответил Коля, зевая. – Отсюда слышно, как ворочаетесь и ходите.

– Я уже старый, мне долго спать нельзя. Так весь остаточек жизни и проспишь.

– Тю! Да какой вы старый?

– Ладно, ладно…

Я постоял еще в дверях, глядя на читающего Колю. Никогда и никому на свете, даже жене Маше, я бы не признался, что он почти заменил мне умершего во младенчестве сына. Никогда и никому, потому что не хотел слишком сильно привязывать Колю к себе – он был парнем самостоятельным и умным, но и так уже начинал видеть во мне непререкаемый авторитет, даже подражать в своих, пока еще юношеских рассказах. Нет, если уж он выбрал литературную стезю, то пускай идет по ней самостоятельно, без внешнего давления. Да и в жизни не стоит все время держаться за отцовскую руку – я и сам рано ушел из дома, бродить по России, зарабатывать на хлеб своим трудом, оттого и знаю, как важно жить своей головой. Поэтому и стал тем, кем стал.

Коля поднял голову:

– Случилось что, Владимир Алексеевич?

– Нет, Коля, ничего не случилось. Спи.

Я ушел к себе, лег на кровать и закрыл глаза. Тотчас передо мной возникла картина – как мы втроем стоим над телом несчастной девушки, сломавшей шею при падении с галереи, и я требую от Елисеева, чтобы тот заявил в полицию о происшествии. Почему я сам не сделал этого? Почему доверился честному слову коммерсанта?

Но, вероятно, организм все же израсходовал все нервное напряжение, отпущенное мне на сегодня, – как только в спальне стало совсем светло, я заснул.

Проснулся я поздно – часы на стене показывали уже десять. Встав, по привычке сделал гимнастику и пошел умываться. На кухне Коля уже пил чай со свежими бубликами, намазывая на них масло.

– Газеты где? – крикнул я ему, перекидывая полотенце через плечо.

– Здесь.

– Хорошо. Налей и мне чаю покрепче, сейчас приду.

Посвежевший и окончательно проснувшийся после умывания, я вернулся на кухню.

– Нет ничего лучше холодной воды по утрам, Николай. Ты небось себе воду для умывания греешь? А вот я как Суворов – даром что из ведра не обливаюсь. Оттого зараза ко мне не липнет.

– Ха, – сказал Коля, – читал я про Суворова. Он хоть и обливался, зато болел часто. Так что еще неизвестно, какая полезней для здоровья – холодная вода или теплая.

– Ты думаешь? – рассеянно спросил я, разбирая утренние газеты. Но сколько я ни просматривал их, ни в одной не было даже двух строк о происшествии в магазине Елисеева. Да что же такое! Неужели Григорий Григорьевич меня обманул?

– Вы про утопленницу ищете? – вдруг спросил Коля, двигая ко мне масленку.

– Какую утопленницу?

Он взял «Московский листок», развернул и показал внизу, на третьей полосе, заметку о том, что сегодня в пять утра дочка профессора московского университета Мураховского, Вера, восемнадцати лет, бросилась с моста Водоотводного канала[1], вероятно, с целью утопиться. Однако из-за того, что от жары канал сильно обмелел, она попала головой на место, где вода была неглубока. Потому Вера Мураховская скончалась на месте от перелома шеи, а течение не успело отнести тело. Несчастная самоубийца была обнаружена прохожими, которые и вызвали полицию.

Я с досадой бросил газету на стол. Все-таки обманул меня Елисеев! Все-таки соврал! И ведь идти теперь в полицию слишком поздно – ничего не докажешь! Продавцы магазина будут молчать, чтобы не лишиться места, а акт о самоубийстве, наверное, уже составлен – ни один следователь не оспорит этот акт, чтобы не портить статистику по уголовным делам. Ни один? Нет-нет, есть такой человек в Сыскном отделении!

Я выглянул в окно. Мой личный извозчик Ванька по прозвищу Водовоз уже стоял на противоположной стороне переулка, рядом со стройкой, и о чем-то переговаривался с каменщиками. Надев летний пиджак, я подхватил трость и нахлобучил на голову кепку.

– Коля, я уехал! Когда буду – не знаю. Слышишь?

– Ага!

Сев в пролетку, я приказал Ивану ехать в Малый Гнездниковский переулок, где находилось Сыскное отделение. Утреннее солнце уже вовсю пропекало Первопрестольную, прохожие старались держаться теневой стороны улиц. Только постовые потели в своих наглухо застегнутых кителях, время от времени снимая фуражки и вытирая пот со лбов. Водовоз ехал, как всегда, быстро – не успел я поудобнее устроиться на сиденье, а уже надо было вылезать. Мы договорились, что Иван подождет меня в тенечке неподалеку, и с тем расстались – я пошел в здание, куда обычный человек без особого приглашения старался не заходить. Спросив у дежурного при входе, здесь ли сейчас Захар Борисович Архипов, я направился в уже знакомый кабинет номер 204, обставленный по-спартански просто: стол, два стула и большая картотека. Сам Архипов, правда, находился в коридоре и наблюдал, как двое рабочих под управлением инженера компании «Белл» вешают ему на стену телефонный аппарат.

– Что, Захар Борисович, решили все-таки шагнуть в двадцатый век? – спросил я, протягивая руку.

Архипов протянул свою сухую сильную кисть и поморщился:

– Приказ начальства. За счет городской казны. Лучше бы купили аппараты Эриксона – они, говорят, надежнее. А в эти ящики хоть полдня кричи – не докричишься. Вы сами-то, Владимир Алексеевич, все без телефона живете? Уж кому как не вам, репортеру, нужна эта адская машинка.

Я кивнул:

– Уже подписал договор.

– С «Беллом»?

– Нет, с «Эриксоном». Редакция оплачивает половину суммы за установку и половину всех счетов за разговоры.

– Неплохо. Вот и будем перезваниваться. Вы ко мне по делу? Впрочем, конечно, по делу. Разве сюда без дела приходят? Особенно такие либеральные господа, как вы.

– По делу, Захар Борисович, по делу.

– Так… Поскольку вся эта история с телефонизацией моего кабинета закончится еще не скоро, пойдемте разве что в камеру.

– В камеру? – удивился я. – Вот так сразу? Без суда?

– В камере у нас хотя бы прохладно. И никто не помешает. А по результатам разговора я решу, выпускать вас на свободу или оставить за решеткой, благо вы сами явились.

– Ну, в камеру, так в камеру.

Мы прошли по коридору мимо лестницы вниз, мимо дверей других кабинетов – некоторые были распахнуты из-за жары, потом Архипов подвел меня к еще одной двери, которая ничем не выделялась, и постучал.

– Михалыч, открой, это я, Архипов.

Дверь отворил пожилой дядька с пустым рукавом вместо левой руки.

– Здравия желаю, Захар Борисович!

– И тебе. Мы тут с господином репортером потолкуем в камере.

Михалыч смерил меня тяжелым взглядом:

– Что, попался, голубчик? Смотри, какой здоровенный! Убил кого?

– Так точно, дядя, – отрапортовал я. – Вот давеча швейцар в ресторан не пускал, так я его и пришиб.

– Ах, душегубец, – насупился сторож камеры, – вот посидишь у меня, а потом в Сибирь в кандалах потопаешь. Будешь знать, как невинных людей убивать.

– Шутит он, Михалыч, – сказал Архипов, а потом повернулся ко мне: – Или не шутите, Владимир Алексеевич? С вас станется и швейцара пришибить. Не поэтому ли вы ко мне заявились?

– Шучу, шучу, – засмеялся я, – впрочем, дело мое действительно касается одной смерти. Только я в ней не виновен. Ведите в свои прохладные тенета, все расскажу как на духу.

Михалыч посторонился, и мы спустились по полутемной крутой лесенке куда-то ниже первого этажа. Лесенка упиралась в металлическую дверь с обычной тюремной решеткой. Архипов потянул дверь на себя и первым вошел в камеру, а я – следом за ним.

Это была маленькая полуподвальная комната с небольшим зарешеченным окном под самым потолком. Из мебели – только металлическая кровать, табуретка, привинченная скобами к каменному полу, такой же стол со столешницей, обитой старой клеенкой, да ведро в углу, прикрытое куском грязной фанеры.

– Да, – произнес я, оглядевшись, – бедновато, но и вправду прохладно. Для кого это вы держите такие апартаменты?

– Ну уж не для вас, – ответил Архипов, присаживаясь на кровать и указывая мне на табуретку. – Вы тут и так с трудом помещаетесь. Садитесь и рассказывайте. Полчаса у нас есть, а потом мне надо будет идти принимать работу этой телефонной артели.

Я сел на табурет и честно рассказал сыщику все, что со мной произошло за два последних дня. Он выслушал не перебивая, потом задал несколько грамотных уточняющих вопросов и задумался.

– Получается, Владимир Алексеевич, вы были свидетелем происшествия и не уведомили полицию.

– Так Елисеев мне пообещал сделать это!

– Елисеев! Он сейчас небось уже в Петербурге. Да и спросить с него будет нелегко – миллионер все-таки, общественный деятель! К тому же вы совершенно правы, если уже подписан протокол о самоубийстве, то вернуть дело на доследование будет очень трудно. На каких основаниях?

– На основании моих слов.

Сыщик скептически посмотрел на меня.

– Так все-таки вам угодно попасть под статью «недоносительство о преступлении»? К тому же, судя по вашим словам, Теллер, если мы вернем дело на доследование, не погнушается в крайнем случае свалить все на вас. Вы там были? Были. Смерть девушки произошла при вас? При вас. В полицию вы не обращались? Нет. Среди работников магазина Теллер обязательно найдет одного-двух, которые покажут, что это именно вы и столкнули девушку. Может такое быть?

– Может, – признался я. – Так что же делать, Захар Борисович?

– Зная вас, полагаю, вы не отступитесь?

– Не отступлюсь.

– Ну что же, – хлопнул себя по коленям сыщик. – Вам не впервой отнимать хлеб у нашей конторы. Чем могу – помогу. Вы ведь ехали ко мне, зная, что именно этим кончится? Вам просто было нужно мое содействие?

– Вообще-то я надеялся, что вы сами займетесь этим вопросом, – чистосердечно признался я, – какой из меня следователь?

– Уж какой есть, – ответил Архипов. – Что вам нужно? Адрес профессора Мураховского? Сейчас отыщем. Еще что?

– Мне нужны все подробности о кружке студентов – революционеров, собиравшихся в 70–е в подвале этого дома, – сказал я. – Мне нужна подробная история того, прежнего, Красного Призрака. Все, что я слышал об этом до сих пор, – скорее из области легенд. Мне нужен поименный список членов кружка и отчеты о поимке группы.

Архипов задумчиво почесал висок.

– Вы хотите, чтобы я зашел на чужую территорию, Владимир Алексеевич? Это вам надо не в Сыскной обращаться, а в жандармерию.

– А там у меня друзей нет, – беспечно ответил я.

Архипов посмотрел на меня удивленно – я впервые назвал его другом. Хотя мы находились по разные стороны баррикад, однако события последних трех лет сблизили нас – мы вполне могли бы стать друзьями. Хотя… конечно, не прилюдно.

– Ладно, – сказал сыщик после неловкой паузы – вероятно, и ему в голову пришли те же мысли, что и мне. – Что смогу, то сделаю. Постараюсь успеть к вечеру. Сам приеду к вам в Столешников с этими списками. Не почтой же их отправлять!

– Спасибо, – поблагодарил я. – А теперь выпустите меня отсюда, а то я уже озяб в вашем узилище.

Архипов, не вставая с койки, посмотрел на меня внимательно.

– Я вот думаю, – произнес он, – а не оставить ли вас тут, Владимир Алексеевич, действительно под замком? Чую я, с моей стороны это было бы более благоразумно, чем ввязываться с вами в очередную авантюру.

Сидеть и ждать у моря погоды – нет, такого никогда не было в моей натуре. Выйдя, наконец, на улицу из камеры Сыскного отделения, я отпустил Ивана на вольные хлеба до вечера, а сам пешком пошел к Козицкому переулку, чтобы поговорить с Теллером. Я был уверен, что именно он предложил избавиться от тела девушки, инсценировав ее самоубийство – вряд ли Елисееву хватило бы на это порочной фантазии.

Как я и предполагал, на мой стук в дверь охраны никто не ответил – видимо, сторожа получили категорический приказ не пропускать репортера Гиляровского. Да только от меня так просто не отделаешься – уж если я решил сегодня же поговорить с Теллером, так сделаю это, чего бы мне ни стоило! Я вернулся на Тверскую и огляделся – ага! Неподалеку ошивался мальчишка лет четырнадцати – в дырявых штанах и почти черной от грязи рубахе, подпоясанной куском бечевки. Он приставал к редким прохожим, выпрашивая милостыньку – по копеечке.

– Эй! Хочешь заработать, парень? – крикнул я ему.

Попрошайка недоверчиво приблизился.

– А че делать-то? – спросил он ломающимся голосом.

– На тебе рубль. Беги на Тверскую площадь к пожарной части и кричи, что вот за этим забором – пожар.

– Так меня прибьют, если поймают потом.

– А ты не попадайся. Придешь вечером в Столешников переулок, спросишь, где живет репортер Гиляровский. Или просто – Гиляй. Получишь еще рубль. Понял?

– Понял, – кивнул мальчишка. – Ты, что ли, будешь Гиляй?

– Я.

– Не забудь. А то расскажу, что это ты меня подучил.

– Беги, беги, уж не забуду, не сомневайся!

Мое поручение паренек выполнил в точности. Конечно, пожарный экипаж с грохотом и колокольным тревожным звоном не подкатил к забору – я на это и не рассчитывал. Зато не прошло и четверти часа, как подошел пожарный инспектор – проверить, на всякий случай, – правду ли кричал мой артист. Он долго ходил вдоль забора, принюхиваясь, пока я не указал ему на дверь, встав сбоку так, чтобы охрана меня не заметила. Инспектору на его стук открыли, и он потребовал впустить его для проверки информации о возгорании огня. Поскольку никакого пожара на самом деле не было, охранник начал препираться с инспектором, но тот был тертый калач и пригрозил вызвать прямо сейчас пожарную команду, которая топорами и баграми разберет весь этот чертов забор по досточке. Тут-то охранник и понял, что спорить дальше становится опасно. Он попросил подождать, пока сбегает за старшим. Воспользовавшись его отсутствием, я подошел к инспектору, предъявил ему свой билет добровольного помощника пожарной охраны, выданный мне главным брандмейстером Москвы. Этот билет, впрочем, почти не пригодился – мое имя было хорошо известно московским пожарным, с которыми я не раз выезжал по тревоге. Инспектор, представившийся в ответ Петром Никитичем, охотно согласился, чтобы я сопровождал его в качестве помощника. Так что, когда явился Теллер, я уже стоял с самым невинным видом за плечом инспектора. Теллер заметил меня, но сделал вид, будто ему совершенно все равно – есть я или меня нет. Он заявил, что никакого пожара в здании не существует и что он вообще не понимает, отчего это инспектору вздумалось проводить проверку. Но Петр Никитич был из старых служак – если уж он получил задание, то намеревался выполнить его во чтобы то ни стало. Кроме того, как я начал подозревать, ему и самому было любопытно, что же за такое архитектурное чудо, о котором все говорят, скрывается за забором. Поэтому он пригладил свои седые усы и снова пригрозил вызовом пожарной команды, если его не впустят. Тут Теллер, кажется, догадался, чьих рук это дело. Он прожег меня яростным взглядом и посторонился, пропуская инспектора, но стараясь при этом не дать пройти мне. Однако Петр Никитич не оплошал. Он повернулся и позвал меня к себе.

– Погодите! – сердито прошипел Теллер. – Вас я пропускаю как инспектора пожарной охраны. А вот при чем тут репортер? Или теперь пожарные получают комиссионные в редакциях?

Зря он сказал это. Петр Никитич остановился как вкопанный.

– Так-так, – холодным голосом произнес он. – Ты, любезный, болтай, болтай, да меру знай. А то сейчас потребую у тебя всю документацию на предмет соответствия пожарной безопасности, а потом выпишу предписания на переделку здания, как создающего угрозу.

Конечно, инспектор блефовал, таких полномочий у него не было – для исполнения этой страшной угрозы потребовалось бы создание нескольких комиссий. Но я надеялся, что Теллер этого не понимает. В конце концов его делом было обеспечение охраны, а не документооборот. Он следил, чтобы никто не забрался за забор, не причинил ущерба имуществу, чтобы работники не воровали, да еще охранял Елисеева, когда тот приезжал из Петербурга. Остальное не было его заботой. Так что нехитрый обман инспектора Теллер не раскусил. Он посторонился, пропуская меня, и пока мы шли ко входу, шепнул:

– Твоя работа, Гиляровский?

– Моя, – с удовольствием ответил я.

– Зачем?

– Поговорить надо, Федор Иванович.

Теллер сплюнул на землю.

– Поговорим!

Это прозвучало угрожающе, однако мне в жизни угрожали и более солидные бандиты, чем какой-то начальник охраны магазина.

Внутри Теллер подозвал старшего продавца из отдела колониальных товаров и попросил его пройтись с пожарным инспектором по всем помещениям, куда тот пожелает попасть. Наконец Петр Никитич ушел, предвкушая увлекательную экскурсию, и тогда Теллер отвел меня в сторонку – к двум резным колоннам.

– Ну, что вам нужно?

– Обманули вы меня вчера, Федор Иванович! – сказал я укоризненно. – Вы, а главное, Григорий Григорьевич. Обещали, что обратитесь в полицию, а сами…

– Я и обратился, – раздраженно ответил Теллер.

– Да перестаньте! – сердито воскликнул я. – Вы отвезли девушку в Замоскворечье и сбросили с моста в Обводной канал. Я сегодня утром читал об этом в «Московском листке». Или скажете, что я не прав?

– Не во всем. Я действительно сделал так, как вы сказали. Но это именно я сразу позвал городового и указал на тело. Так что с формальных позиций я выполнил все, что обещал Григорий Григорьевич. Я вызвал полицию? Да. Просто никто не давал вам слово, что полицию вызовут именно сюда, в магазин.

Я заскрипел зубами. Облапошили!

– Чья была идея с мостом? – спросил я. – Ваша, Теллер, или Елисеева?

– Моя, – тут же ответил охранник. На мой взгляд, слишком поспешно.

– Врете, Федор Иванович!

Он пожал плечами и отвернулся.

– Этой трагедии можно было избежать, – сказал я, – если бы вы тогда дали мне время рассказать про тайные ходы под этим домом.

– Тайные ходы? – спросил Теллер безучастно. – Нет там никаких тайных ходов. Все подвалы специально проверялись и ремонтировались. Если бы рабочие нашли какие-либо норы или ходы, они бы тут же мне доложили. Поверьте.

– Но ведь эта девушка как-то появилась в магазине. Да и раньше ваши продавцы видели Красного Призрака – мне Елисеев сам об этом рассказывал.

Теллер осмотрелся по сторонам – не подслушивает ли нас кто, а потом повернулся ко мне и отчетливо произнес:

– Послушайте, Гиляровский, не суйте нос не в свое дело. Вы не понимаете – Елисеев вкладывает в этот магазин миллионы. И доход собирается получать не меньший. Вы даже не представляете себе размаха его дела, всей этой огромной торговой машины, которая ждет только сигнала, чтобы начать приносить ассигнации. Вы думаете, я как начальник местной охраны позволю вам вставлять Елисееву палки в колеса? Да будь вы хоть сам генерал-губернатор, хоть царица Савская, ничего у вас не выйдет. Вы же денег хотите, Гиляровский? Отступных хотите? Сколько вам нужно, чтобы вы перестали вертеться под ногами? Говорите сейчас. Я позвоню Григорию Григорьевичу, и если он согласится на расходы, выплачу вам. А после – проваливайте, чтобы и духу вашего тут не было!

– Дурак ты, Теллер, – сказал я сухо. – Погибла девушка. Ты ее опозорил, выставил самоубийцей. При чем тут деньги? Учти, я все равно выведу тебя и Елисеева на чистую воду. Будете у меня знать, как обманывать Гиляровского.

Я еле сдерживался, чтобы тут же не двинуть Теллера по зубам – прямо под его светлые усики. Но и он, кажется, уже с трудом держал себя в руках. Дело непременно кончилось бы дракой, однако начальник охраны неимоверным усилием подавил свою ярость.

– Посмотрим, – сказал он. – Посмотрим. А пока прошу покинуть магазин.

И я ушел, твердо решив для себя, что наша встреча с Теллером – не последняя.

Глава 4. Профессор Мураховский

Вечером, когда я дома по памяти записывал в тетрадь свой разговор с Теллером, Коля позвал меня из прихожей. Выйдя из кабинета, я увидел Архипова, который крепко держал за плечо мальчишку-попрошайку, посланного мной к пожарной части.

– Вот, крутился у ваших дверей, Владимир Алексеевич, небось шпионил.

– Нет-нет, – сказал я, улыбаясь, – это мой помощник.

Я вынул из кармана два рубля и отдал пареньку. Так ничего и не сказав, он выхватил деньги из моей руки, крутанулся на месте, высвободив плечо из руки Архипова, а потом заспешил вниз по лестнице.

– Как это швейцар пропустил? – удивился ему вслед сыщик.

– Он привычный. Ко мне кто только не ходит. И писатели, и художники, и каторжники, бывает. Вы раздевайтесь, снимайте пиджак, у нас тут все окна открыты, но все равно душновато. Пойдемте в гостиную, там прохладней, угощу вас квасом с ледника.

Архипов прошел за мной и огляделся.

– А где ваша очаровательная хозяйка, Мария Ивановна?

– На дачу все уехали. Мы тут вдвоем с Колей остались. Это мой секретарь на вырост.

Архипов сел на предложенный стул и раскрыл портфель.

– Вот, достал, – сообщил он, вынимая папку серого цвета с завязками. – Поскольку дело давнее, особых проблем не возникло. Сказал, что собираю статистику по подземным тайникам – их могут использовать не только политические, но и уголовные. Кстати, так оно и есть – помните подвалы под рестораном «Крым»? Там, на Неглинной, сначала собирался тайный кружок народовольцев. Строили планы цареубийства. А уж потом начали прятаться и блатные.

Я кивнул. Архипов мог и не знать, что теперь в тех местах обосновалась банда с Кавказа, открывшая настоящий подземный игорный дом. Мне живо вспомнился их несчастный предводитель – юноша на инвалидной коляске, просто по факту своего рождения вынужденный вести жизнь главаря этой шайки. Полгода назад я пообещал не выдавать его тайну и с тех пор хранил данное обещание.

– Разумеется, перед визитом к вам я просмотрел бумаги. И вот что скажу, Владимир Алексеевич, вы попали в самую точку. Уж не знаю, случайно или намеренно, но что есть, то есть.

– Вот как? – удивился я. – Честное слово, я собирался просто посмотреть фамилии в списке, а потом попытаться найти кого-то из него, чтобы понять, как Вера Мураховская проникала внутрь хорошо охраняемого магазина.

– Смотрите сюда, – Архипов положил передо мной список с именами и ткнул пальцем в одно из них.

– «Павел Ильич Мураховский, 1858 года рождения, студент университета», – прочитал я.

– Неужели отец?

– Родной отец Веры Павловны Мураховской.

– Вот это поворот!

– Точно. Из этого постановления суда можно узнать, что товарищи заявили во время следствия, будто Павел Мураховский никакого участия в подпольном студенческом кружке не принимал, попал на одно из заседаний случайно, а тут – облава, арест и так далее. Так что его за неимением улик пришлось отпустить после профилактической беседы. Как видим, зря.

– А может быть так, что друзья специально выгораживали молодого Мураховского?

– Думаю, да. И не зря. Скорее всего, он был одним из лидеров кружка, и если бы следствие велось более тщательно, пошел бы Мураховский в Нерчинск, – недовольно проворчал сыщик.

А я подумал, какие смелые и верные друзья были у нынешнего профессора!

– Честно говоря, – продолжил Захар Борисович, – следствие по этому делу велось ни шатко ни валко, потому что кружок особой опасности не представлял. Никаких террористических актов они не планировали, просто собирались, обсуждали революционные идеи, произносили речи и писали прокламации. Все как обычно. Закончилось дело также без особых трагедий. Двоих отчислили из университета, а остальные отделались предупреждением. Вот и все восстание.

– А как же Красный Призрак? – спросил я.

Архипов махнул рукой:

– Обыкновенное баловство. Чтобы посторонние не мешали собираться, один из кружковцев надевал красную мантию и мелькал в окнах первого этажа с завываниями. Вот и весь ваш призрак!

– Но как они проникали в здание? Через парадный вход?

– А вот тут уже интересней, – оживился сыщик. – Судя по акту осмотра места преступления, существовал ход из соседнего дома прямо в подвал здания номер четырнадцать по Тверской улице. К сожалению, следователь был так небрежен, что даже не указал, где именно этот ход располагался! Черт-те что, а не работа!

– Но Теллер сказал мне, что в подвалах был проведен ремонт и рабочие не обнаружили никаких ходов.

Архипов пожал плечами.

– Может, пропустили при работах? Я нашел вам нынешний адрес Павла Ильича Мураховского, он сейчас в Москве – вернулся с дачи, узнав о смерти дочери. Мураховский – вдовец. Больше детей у него нет. Так что остался совсем один. Не знаю, правда, как он отнесется к вашему визиту, Владимир Алексеевич, но если хотите, запишите: Газетный переулок, дом семнадцать, квартира восемь.

Я записал. Архипов собрал со стола бумаги, извинившись, что не может оставить их у меня – документы казенные, уже то, что он ознакомил с ними постороннее лицо, было серьезным проступком. Мы попрощались, и Архипов, так и не допив квас, ушел.

Следующим утром Иван отвез меня в Газетный переулок к трехэтажному дому. Весь второй этаж снимал для своей семьи купец Захаров, в молодости начинавший со скупки всякого тряпья, старой одежды и дырявых кастрюль, а ныне владевший тремя мясными лавками, две из которых располагались неподалеку на Тверской. Профессор Мураховский жил на третьем этаже в скромной четырехкомнатной квартире. На всякий случай я попросил Ивана никуда не уезжать – опасаясь, что убитый горем Мураховский откажется меня принять. И я был почти прав. Он сам открыл мне дверь – небольшого роста, сутулый, с красивой седой прядью в темных волосах, нечисто выбритый и, кажется, не спавший этой ночью, о чем говорили его воспаленные покрасневшие глаза.

– Что вам угодно?

– Павел Ильич? – спросил я.

Мураховский кивнул.

– Меня зовут Владимир Алексеевич Гиляровский. Я журналист и писатель.

Эти слова произвели на Мураховского вполне ожидаемое впечатление. Он вскинул голову, гневно посмотрел мне в лицо и прошипел:

– Извольте пойти вон! Как вам не стыдно, в конце концов. У меня такое горе, а вы ищете тут скандальных подробностей! Уходите немедленно, или я позову моих студентов!

Он собирался уже толкнуть меня, чтобы захлопнуть дверь, что при его маленьком росте и субтильной комплекции было бы делом бесполезным. Но я решил привлечь его внимание сразу, без лишних вступлений.

– Вера не прыгала с моста, – быстро сказал я. – Она погибла совсем в другом месте. И совершенно при других обстоятельствах. Она не кончала жизнь самоубийством.

Профессор застыл. Ему требовалось время, чтобы осознать смысл сказанных мною слов. Воспользовавшись паузой, я вновь повторил, что Вера погибла не под мостом, а в другом месте.

– Откуда вы знаете? – спросил Мураховский.

– Я был свидетелем ее смерти.

Профессор недоверчиво посмотрел на меня, а потом шире открыл дверь.

– Проходите.

Через маленькую темную прихожую, где на вешалке висели зонт и две шляпы, мы прошли коридором в гостиную, служившую также библиотекой. Массивные дубовые шкафы по стенам комнаты были не просто заполнены книгами – они были ими забиты так, что некоторые тома торчали наружу, как будто у хозяина просто не хватило сил, чтобы втиснуть их глубже. В старом английском кресле сидел молодой человек с шапкой густых русых волос, длинным носом и с потухшими большими глазами. На диване неловко примостились еще двое – юноша с короткой стрижкой под бобрик, коренастый и приземистый, и довольно полная девушка с толстой светлой косой. Лицо ее было невыразительно, а скромное платье, купленное явно в магазине готовой одежды, сидело плохо, отчего девушка была похожа на прислугу.

– Друзья моей Верочки, – сказал профессор печально. – Пришли поддержать в трудную минуту.

Пара с дивана поздоровалась со мной, а юноша в кресле промолчал.

– Это Боря, жених Веры, – пояснил Мураховский. – Извините, но нам всем сейчас тяжело. – Он повернулся к паре на диване: – Я покину вас ненадолго. Мне надо поговорить с этим господином. Я буду в кабинете. Друзья мои, Боренька, Сережа, Аня, распоряжайтесь тут пока без меня. Если захотите поесть или попить – посмотрите в буфете, берите что хотите. Правда, боюсь, там осталось немного.

– Вы не беспокойтесь, Павел Ильич, – сказала полная девушка, – нам ничего не надо. Мы тут посидим, подождем вас.

– Да, да, – закивал профессор.

Я вдруг поймал себя на мысли, что воспринимаю его как глубокого старика, а ведь, судя по году рождения, он был младше меня! Сейчас ему было не больше сорока пяти. Вероятно, это горе так состарило профессора Мураховского в считаные дни.

Он провел меня в кабинет, где книг, казалось, было еще больше, а стены и гардины пропахли трубочным табаком. Плотно затворив дверь, профессор указал мне на старый венский стул, а сам, протиснувшись между этажеркой и краем стола, сел в свое рабочее кресло.

– Я не хотел, чтобы ребята услышали наш разговор, прежде чем сам не пойму, как относиться к вашим словам. Повторите, пожалуйста, еще раз, как ваше имя и отчество?

Я просто достал визитную карточку и вручил ее профессору.

– Гиляровский. Гиляровский, – пробормотал он, поднося карточку поближе к глазам. Вероятно, от постоянного чтения зрение Мураховского ослабло. – Кажется, я знаю вашу фамилию. Ведь это вы тот самый репортер, который описал каторжный труд на белильной фабрике? И Кукуевскую катастрофу? И давку на Ходынке по случаю коронации?

– Да, – кивнул я, – все верно.

– Я читал ваши репортажи в газетах. Судя по ним, вы человек честный, принципиальный и стоите на стороне простого народа.

– Спасибо.

– Угнетенного народа, – добавил Мураховский, испытующе взглянув на меня, но тут же спохватился. – Простите, все это сейчас… Почему там, на лестнице, вы сказали, что Верочка погибла совсем в другом месте? Как вы оказались свидетелем? В полиции мне сообщили, что ее тело нашли в Водоотводном канале, что она спрыгнула с моста. Конечно, это совершенно невероятно, Веруша была не таким человеком… Да и в личной жизни… Вы же видели Борю – они были прекрасной, гармоничной парой. Нет, конечно, я не лез в их отношения, я далек от домостроевских порядков. Уж поверьте, я знаю, о чем говорю – это моя специализация – древнерусское право… Впрочем, зачем это вам? Простите, у меня путаются мысли. – Он вдруг закрыл лицо руками и тихонечко всхлипнул. – Простите, такое горе! О чем я говорил? Да! Самоубийство. Я бы никогда не поверил, но в полиции сказали… Факты. Куда от них деваться?

– Это не было самоубийством, – начал я тихо.

– Как?

– Это не было самоубийством. Это был несчастный случай.

– Но полиция…

– Полиция была введена в заблуждение. Тело Веры ночью принесли к мосту и сбросили вниз. Но погибла она в другом месте.

Мураховский смотрел на меня растерянно.

– Она погибла в доме номер четырнадцать по Тверской улице, упав из ниши в стене, – сказал я, – оступилась во время погони.

– Погони? – удивился Мураховский.

Я пристально вгляделся в лицо профессора, стараясь не пропустить ни одной непроизвольной реакции, а потом произнес:

– Она изображала Красного Призрака, Павел Ильич. Красного Призрака в бывшем дворце Марии Волконской.

Вот оно! Наконец до Мураховского дошел истинный смысл того, что я хотел ему сообщить. Это было видно по глазам, в которых теперь явно прочитался ужас от только что услышанных подробностей.

– Боже мой! – прошептал он.

Профессор вскочил, выбежал в гостиную – через открытую дверь я видел, как он остановился перед креслом, в котором сидел Борис, и занес руку – как будто для удара. Молодой человек, заметив лихорадочный блеск в его глазах, судорожно сжался. Но Мураховский вдруг остановился, опустил руку и, не глядя больше ни на кого, громко сказал:

– Молодые люди! Я вам доверял. А вы предали меня. Прошу вас немедленно уйти и больше никогда не приходить.

– Что случилось, Петр Ильич?! – воскликнула полная девушка. – Что вам рассказал этот громила?

Пара с дивана вскочила, а несчастный жених словно окаменел в своем кресле.

– Теперь я знаю, – с горечью проговорил профессор, – что в смерти Веры виноваты именно вы трое. Борис – больше всех. И – я… Я тоже виноват. Прошу вас, уходите.

Молодые люди поднялись с недоуменными и потрясенными глазами. Молча они прошли в прихожую. Потом послышался звук закрывшейся двери. Профессор подошел к дивану и рухнул на него. Я вышел из кабинета и сел в освободившееся кресло.

– Я могу сейчас уйти, Павел Ильич, если вам необходимо побыть одному.

– Нет, – простонал профессор, – не уходите. Расскажите мне все.

И я рассказал ему, что произошло в магазине Елисеева, опуская только те подробности, которые не касались его дочери. Мураховский слушал, опустив голову.

– Павел Ильич, – сказал я наконец, – у меня будет к вам несколько вопросов. Если можете, то ответьте на них, пожалуйста.

– Зачем? – спросил он, не поднимая головы.

– Затем, что я хочу восстановить честное имя вашей дочери. Чтобы ее не считали самоубийцей. И чтобы люди, которые косвенно стали причиной ее гибели, понесли хоть какое-то наказание.

Мураховский впервые поднял глаза и посмотрел на меня.

– В таком случае наказание должен понести и я, – сказал он. – Ведь и я косвенно виновен в гибели Верочки.

– Но вы уже понесли самое страшное наказание, – деликатно возразил я. – Ведь вы лишились своего ребенка. Нет, я говорю о других.

Профессор покачал головой.

– Нет, Владимир Алексеевич, вы не понимаете…

– Не понимаю? Что? Что это именно вы рассказали Вере про то, как в молодости со своими товарищами собирались на революционные сходки в подвале этого дома? Что вы рассказали про потайной ход из соседнего здания? Про то, как ваши друзья изображали Красного Призрака, чтобы отпугнуть случайных прохожих?

– Откуда вы все это знаете?

– Про то, – продолжал я, – как ваши товарищи выгораживали вас, активного члена кружка, автора прокламаций, на следствии?

Мураховский с изумлением посмотрел на меня.

– Про что еще я не понимаю? Про то, что через много лет вы собрали своих студентов, чтобы возродить тот революционный кружок? Вот этих, которые сидели в вашей квартире, когда я вошел.

– Нет! – крикнул профессор. – Нет! Это была уже их идея! Да, я действительно рассказывал им о революционерах семидесятых, о народовольцах, о смельчаках! И о нашем кружке тоже, да. Это происходило так естественно – ребята приходили ко мне на дополнительные занятия – я сам предложил им это, только тем, у кого нашел хорошие способности и свободу мысли. Да, это были не обычные университетские лекции. Никакой цензуры! Никакой программы! Никаких косных установок министерства образования! Да! Я и сам чувствовал, как молодею с этими ребятами, которые могут видеть намного глубже и дальше, чем большинство наших заслуженных академиков! И конечно, я рассказал им и про кружок, и про Красного Призрака, и про наши способы проникать в здание. Про потайные ходы.

– Ходы? – переспросил я. – Разве он не один?

– Один? Нет, их было больше. Я знал два. Но мой товарищ, Сережа Красильников, знал третий. Знал, но не говорил нам, где он. Ему нравилось появляться неожиданно, практически ниоткуда.

– Так-так! – сделал я зарубку в памяти. – Вы можете мне нарисовать, где эти ходы начинаются? И куда ведут?

– Да, конечно. – Профессор принял в руки мой блокнот и карандаш, которые я достал из кармана. – Я уже рисовал их для ребят, но никогда не предполагал, что они рискнут… – Он начертил на странице план подвалов и указал два потайных хода.

– И последний вопрос, профессор, почему вы чуть не ударили Бориса? – спросил я, засовывая блокнот в карман.

Мураховский помрачнел.

– Вера поначалу не заходила на эти мои занятия со студентами. Но потом увидела Бориса и полюбила его. С тех пор она присутствовала на каждом подобном занятии. Я уверен, что Борис вовлек и ее в этот кружок. Я видел его глаза, когда замахнулся. Он прекрасно понимал, почему я это делаю. На его лице не было удивления. Только вина!

– Вы знаете, где живет Борис? Я хочу с ним поговорить.

Я нашел пролетку у обочины – Иван весело переговаривался с молодой кухаркой купца Захарова. Но пришлось оторвать его от столь приятного и многообещающего занятия. Я велел ему отвезти меня на Каланчевку, где в «Генераловке», доме генерала Штерна, размещалось общежитие для студентов. Сам генерал Штерн уже двадцать лет как командовал чертями на том свете, а его наследники совсем не следили за состоянием дел в доме – лишь бы из университетской казны поступали средства за проживание иногородних студентов. В результате, как и во многих подобных благотворительных заведениях Москвы, большую часть обитателей теперь составляли «вечные студенты», давно уже отчисленные и зачастую давно уже не молодые люди, а также публика совершенно сомнительного характера – выгнанные с работы мелкие чиновники, артельщики со всех концов Московской губернии, мошенники, аферисты и прочие.

Я даже не стал заходить внутрь дома: искать в нем кого-то, не имея знакомого проводника, было бессмысленно – десятки квартир, сотни комнат, бесчисленное множество огороженных простыми занавесками углов. Как всегда, выручили сами местные обитатели, сидевшие группками в тени здания, – одни играли в карты, другие пили пиво или самодельную брагу, скорее второе, судя мутной жиже в бутылке со смытой этикеткой. Земля, плотно вытоптанная до каменной серости, была усеяна разным сором такого состояния, что его уже нельзя было употребить в дело, – черные от грязи клочки тряпок, бумажные обертки, втоптанные в прах мятые папиросные гильзы, какие-то ржавые пружины, и повсюду жестяные кругляшки – сорванные с горлышек водочных бутылок крышечки. Я остановился и стал рассматривать местных обитателей, которые по случаю жары примостились в тени дома. Мое внимание было скоро замечено, и лежавший прямо на земле тип в грязной серой рубахе, с криво подрезанной бородой и сломанным носом, крикнул:

– Эй, дядя, чего надо?

Я подошел, совершенно не опасаясь за себя, потому что в таких местах действовало неписаное правило – где ешь, там не гадишь. Воровать и грабить обитатели «Генераловки» ходили к Николаевскому вокзалу, а рядом с местом своего проживания не шалили – чтобы не злить полицию.

– Ищу тут одного паренька, – сказал я, снимая кепку и обмахиваясь ею. – Студента.

– А мы все тут студенты! – хохотнул мой визави.

– Моего кличут Борисом. Борисом Ильиным. У него еще есть друг – Сергей. Крепкий такой.

– Зачем тебе?

– Мое дело.

Кривоносый оглянулся, вытянув худую красную шею.

– Эй! Кулема, – позвал он паренька, сидевшего у самой стены. – Такого знаешь? Бориса Ильина? Студента.

– Цаплю, что ли? – отозвался парень.

– Сыщешь?

– Зачем?

– Вот, – повернулся ко мне кривоносый. – Законный вопрос.

Я кивнул и подошел к тому, кого звали Кулемой. Получив от меня двугривенный, он исчез в подъезде, а я приготовился ждать. Прошло уже минут десять, а Борис все так и не появлялся. Я собирался, простившись с двугривенным, идти на поиски сам, но тут из подъезда вышел Сережа. Увидев меня, он быстро подошел, засунул руки в карманы брюк и набычился.

– Опять вы? Кто вы такой и что наплели про нас Павлу Ильичу?

– Меня зовут Владимир Алексеевич Гиляровский, – сказал я спокойно. – Ничего про вас я профессору не плел, а рассказал ему правду о том, где и как погибла его дочь.

– Прыгнула с моста, – буркнул Сергей.

– Вовсе нет! Она упала из стенной ниши в магазине Елисеева, когда за ней погнались охранники.

Крепыш быстро моргнул.

– Как она там оказалась?

– Тебе лучше знать, – ответил я. – Ведь она изображала Красного Призрака.

– Что? – остолбенел парень.

– То!

– Почему она? Почему не?..

– Кто?

– Не важно!

– А я думаю, что важно.

Сережа лихорадочно думал, и по его лицу было видно, что мысли эти были не из приятных. Наконец решив что-то, он твердо сказал:

– Не знаю, какой у вас интерес, но больше я вам ничего не скажу. Всего хорошего!

С этими словами он развернулся, желая уйти. Но я схватил его за плечо:

– Постой! Где Борис?

– Не знаю. Отпустите.

– На, возьми мою визитную карточку. Передай Борису, что я хочу с ним поговорить.

– Смеетесь? Думаете, он теперь захочет с вами разговаривать?

– Кто знает. Передай.

С Каланчевки я заехал в редакцию своей нынешней газеты «Россия», в которую перешел из «Ведомостей». Как удобно, что Архипову провели телефонную линию – сейчас мы и проверим, работает у него аппарат или нет. Я подошел к редакционному телефону, приложил к уху наушник и пару раз нажал рычаг, вызывая телефонистку центрального коммутатора, располагавшегося на Кузнецком Мосту. Наконец барышня мне ответила. Я попросил соединить меня с коммутатором Сыскного отделения в Малом Гнездниковском. После недолгой паузы ответил дежурный Сыскного. Он в свою очередь соединил меня с кабинетом следователя Архипова. Я долго ждал, опасаясь, что Архипова в кабинете нет, но наконец в трубке прозвучало:

– Слушаю?

Голос звучал ужасно тихо, неузнаваемо, перебиваемый каким-то механическим потрескиванием.

– Захар Борисович! Здравствуйте, – закричал я в приемный рожок аппарата как можно громче. – Это Гиляровский!

– Кто?

– Гиляровский! Владимир Алексеевич Гиляровский! – завопил я так, что два редактора, сидевшие неподалеку, вздрогнули.

– Гиляровский? Владимир Алексеевич?

– Да! Вы слышите меня?

– Очень плохо. Чертов аппарат!

– Послушайте! В списке, который вы мне вчера показывали, должен значиться некий Сергей Красильников.

– Так. И что?

– Помогите найти его нынешний адрес. Это очень важно! Сергей Красильников!

– Хорошо, попробую.

– Тогда все, отключаюсь. Да свидания!

– Что?

– Да свидания, говорю!

– А! До свидания.

Я нажал рычаг, давая отбой, и повесил наушник на крюк аппарата. Один из редакторов невинно спросил:

– Что, вели конфиденциальный разговор, Владимир Алексеевич?

– Громко орал?

– С вашим голосом никакая газета не нужна, – ответил второй редактор. – Вы к окошку подойдите, и уже вся Москва будет знать последние новости.

Я рассмеялся, угостил сотрудников своим табаком из табакерки и поехал домой.

Глава 5. Соглашение

Пообедав в «Новом Эрмитаже», я вернулся домой, наполнил ванну почти холодной водой и провел в ней не меньше часа, читая переведенных недавно с польского «Крестоносцев» Генрика Сенкевича – книгу, оставленную в прихожей Колей, который, даже надевая ботинки, наверное, не мог оторваться от чтения. В конце концов роман показался мне слишком затянутым и скучным – Сенкевич писал слогом скорее прошлого, чем нынешнего века. К тому же сюжет, пусть и не лишенный интереса, отдавал провинциальной отсталостью – все эти страсти благородных дворян, вся эта рыцарская мелодрама… Безусловно, в Варшаве «Крестоносцы» пользовались бешеной популярностью из-за их патриотического настроя. Но Сенкевич, погружая своих читателей в прошлое, как будто не замечал жизни нынешней – жестокой и интересной, полной новых героев, новых отношений, новых страданий. Насколько сильно вперед вырвалась современная русская литература, с ее вниманием к трагедии простого человека – трагедии более глубокой, чем все эти страдания баронов и графов! Рядом с произведениями Толстого, Горького и Чехова книжка Сенкевича выглядела устаревшей – словно ее нашли в гардеробе за бабушкиным турнюром. А ведь даже развлекая, литература могла приобщать читателя к новым идеям, к идеалам свободы, прогресса. Взять хоть Жюль Верна – его фантастические произведения будили в читателе интерес к науке, к технике, к путешествиям… Я начал вспоминать прочитанные книги француза и не заметил, как задремал. Проснулся от того, что вода окончательно остыла. Вылезши из ванны, я накинул свой любимый цветастый туркменский халат и отнес «Крестоносцев» в комнату Коли. В этот момент в дверь позвонили.

Я открыл. Перед дверью стоял молодой человек в сером летнем костюме с конвертом в руках.

– Владимир Алексеевич Гиляровский? – спросил он.

– Да, это я.

– Здравствуйте. Я от Захара Борисовича. Принес вам вот это.

Он протянул конверт, коротко, но вежливо попрощался и ушел.

Когда в кабинете я вскрыл принесенный конверт, там оказалось два листка – копия списка революционеров из кружка Мураховского и записка:

«К сожалению, сведений об адресе персоны, вас интересующей, я найти не смог. Его последнее местожительство нам известно, но он съехал оттуда два года назад. На свой риск посылаю вам список остальных членов кружка – может быть, вы сможете через них узнать что-то. Постарайтесь сделать так, чтобы этот список больше никто не видел. Из-за него у меня могут быть крупные неприятности».

Я просмотрел список – в нем было семь фамилий, включая Мураховского. Минус он, минус Красильников – оставалось пятеро. Пятеро, а времени такая проверка могла занять очень много. Так что, несмотря на просьбу сыщика, все же придется показать кое-кому этот список. Я взглянул на настенные часы – время было еще не позднее, жаль только, что Ивана я отпустил. Ну, ничего, извозчики в летней полупустой Москве чуть не дрались за пассажиров. Еду на Остоженку!

Там находилась контора частной охранной фирмы «Ваш ангел-хранитель», к услугам которой я прибегал тогда, когда у самого не хватало времени и сил собрать необходимую информацию. А полгода назад пришлось привлечь «ангелов» и к настоящим боевым действиям в Марьиной Роще, что, впрочем, для них было совсем не в новинку – я никогда не спрашивал хозяина конторы, бывшего циркового борца Петра Петровича Арцакова, о подробностях работы его «ангелов», потому что и сам знал – они не гнушаются ничем, лишь бы клиент заплатил и лишь бы полиция в конце концов не предъявила им свои претензии. Даже если речь шла о делах незаконных, о вымогательстве, например, Арцаков брался за них, но только при гарантии, что и вымогатель, и жертва будут одинаково молчать. А таких случаев в криминальном мире Москвы было предостаточно. Равно как предостаточно было кредиторов, желавших получить свои деньги от должников, супругов, хотевших заиметь свидетельства измены своих благоверных для организации бракоразводного процесса, или купцов, которым нужна была охрана для перевозки особо ценных товаров. Хотя в Москве работало несколько частных охранных контор, они вполне спокойно делили рынок таких услуг и жили себе в удовольствие. У них даже была собственная униформа или отличительные знаки, чтобы не перебегать друг другу дорогу при случайных встречах. Так сотрудники конторы «Надежный друг» с Варварки носили зеленые галстуки, отставные военные из «Верного товарища» с Якиманки вставляли в петлицу красную гвоздику, а «ангелы» одевались в черное – почти как похоронная команда. Впрочем, думаю, что выбор этого цвета для одежды был сделан именно с таким пугающим расчетом.

Войдя в дверь конторы, рядом с которой висела скромная табличка, я поздоровался с пожилым «ангелом», который неизменно сидел справа в закутке за старым столом, и спросил – здесь ли Петр Петрович. Впрочем, на моей памяти Арцаков не так часто отсутствовал в своей конторе – только если не выезжал по моим же экстренным делам. Вот и теперь он был на месте и приветствовал меня клубом дыма своей кривой и тонкой сигары, которую почему-то предпочитал даже моему нюхательному табаку.

– Владимир Алексеевич! Опять принесла тебя нелегкая!

Мы пожали руки, и я сел на стул перед столом Арцакова. В кабинете ничего не изменилось – все то же маленькое зарешеченное окно с мутными, давно не мытыми стеклами, которое никогда не открывалось, картотека – почти как у сыщика Архипова, но старая, обшарпанная, – вот и все, если не считать бутылки рома под столом, хотя Арцаков и не держал ее на виду, я точно знал, что она там есть.

– Не рад ты мне, Петр Петрович? – спросил я, усмехаясь. – А что так?

– Чего же тут радоваться? – ответил Арцаков, выкладывая перед собой свои пудовые кулачищи. – В прошлый раз ты меня чуть под монастырь не подвел.

– Так уж и я? А сам ты что, поневоле со мной пошел?

– По воле, по воле, – пробурчал старший «ангел». – Рому хочешь?

– Нет.

– Ну, на нет и суда нет. С чем пожаловал?

Я вынул из бумажника список Архипова, в котором заранее вычеркнул фамилию Мураховского, и положил на стол перед Арцаковым.

– Вот, смотри, Петр Петрович. Здесь значится некий Сергей Красильников. А остальные – его товарищи, с которыми он в семидесятых состоял в одном студенческом революционном кружке. Где теперь этот Красильников – одному Богу известно. Мне нужно, чтобы твои ребята нашли остальных из этого списка и мягко, без нажима узнали у них – может, кто и даст адрес Красильникова. Вот и все.

– Ага, проще простого в нашей маленькой деревушке отыскать людей, разбежавшихся тридцать лет назад. А вот этот, Мураховский, которого ты вычеркнул, он помер уже, что ли?

– Нет, с ним я сам уже поговорил.

– Не знает?

Я задумался. Спрашивал ли я у Мураховского адрес его бывшего товарища? Ведь нет! Впрочем…

– Его не беспокой. У него дочка недавно погибла. Ему не до этого сейчас.

– Ладно, – сказал Арцаков, – постараемся без него. Цены наши ты знаешь, Владимир Алексеевич, мы хоть и друзья, однако жалованье моим людям платить надо. Не обессудь.

– Конечно, – кивнул я и снова полез за бумажником…

Возвращался я пешком – хоть и далековато, но дневная жара наконец спала, повеяло ветерком, улицы опустели – дачники-мужья уже дремали в поездах, идущих прочь от Москвы. Но дома у самых дверей меня встретил взволнованный Коля.

– Владимир Алексеевич, – прошептал он, – хорошо, что вы пришли. Вас уже второй час какой-то важный гость дожидается. По виду никак не ниже князя.

– Кто бы это мог быть, – спросил я сам себя, повесил кепку на крючок и вошел в гостиную.

– Здравствуйте, господин Гиляровский, – произнес, вставая со стула не кто иной, как сам Григорий Елисеев.

Одет он был скромно, в серый костюм с однотонным жилетом, и казался расстроенным.

– Простите, что вот так, без приглашения. Я только что приехал в Москву и сразу к вам.

– Здравствуйте, Григорий Григорьевич, – сказал я сдержанно.

– Сердитесь на меня?

– Честно? Да. Я был о вас другого мнения. Я вам поверил.

Елисеев вздохнул, сел, постучал пальцами по скатерти и посмотрел в окно. Было видно, что такое начало разговора тяготило его. Меня, впрочем, тоже.

– Я приехал к вам объясниться, Владимир Алексеевич, – наконец сказал он. – Видите ли, я действительно не давал Теллеру никаких дополнительных распоряжений насчет тела несчастной девушки. Решение инсценировать ее самоубийство – его личная инициатива. Получилось, что он обманул вас и выставил меня в некрасивом свете.

– Получается.

– Да. Но есть и другая сторона дела. Формально претензий я ему предъявить не могу. Да, он действовал очень некрасиво, но в интересах торгового дома. Скандал за месяц до открытия магазина совершенно невозможен. Так что моя честь как человека Теллером замарана, но честь торговой марки спасена. Если учитывать, что я нанимал его охранять не мою честь, а мое предприятие… Понимаете?

– Да. Только я – не вы. Это вы, Григорий Григорьевич, находитесь в сложной моральной ситуации. Я – нет. В данном случае я не на стороне вашего магазина, а на стороне Веры Мураховской, которую ославили самоубийцей, о чем напечатали в газетах. И я намерен довести дело до конца, написать подробный материал об обстоятельствах ее смерти и восстановить истину.

Елисеев грустно посмотрел на меня.

– Зачем? – спросил он. – Разве это теперь ей поможет?

Я пожал плечами.

– Возможно, это облегчит страдания ее отца.

– Павла Ильича? – спросил Елисеев и вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Вот его заявление, заверенное нотариусом, что Павел Ильич Мураховский никаких претензий к торговому дому «Братья Елисеевы» не имеет, что он согласен с результатами полицейского акта о самоубийстве его дочери.

– Купили Мураховского? Отца? Не стыдно? – угрюмо спросил я.

– Нет, – покачал головой Елисеев. – Не купили, не запугали. Просто мой адвокат очень долго с ним разговаривал: подробно и откровенно – вот, как я сейчас с вами. Не обошлось, конечно, и без денег, но только Мураховский лично для себя ничего не просил, речь шла о крупном денежном взносе для одной революционной организации. Насколько я могу судить, он связан с этой организацией. Ее целью является истребление таких, как я, так что по-своему он мне отомстил за смерть дочери.

– Да уж… – только и смог вымолвить я.

– Так значит, у вас нет больше причин заниматься этим делом? – спросил Елисеев.

– Есть, – твердо ответил я. – Есть одна причина, причем самая важная.

– Какая? – спросил миллионер.

– Любопытство. Видите ли, Григорий Григорьевич, я – журналист и писатель. Я много чем занимался в своей жизни, но только литературное творчество, только журналистика оказались тем делом, которое полностью соответствует моей натуре. Я любопытен. Если я чую интересную историю, о которой можно написать, я стараюсь вникнуть в нее до конца. А если она еще и послужит благородному делу просвещения народного или облегчения его страданий – что же, это только к лучшему. Говоря проще, если вы торгуете для состоятельных господ, то я свой товар продаю самым простым и бедным людям – чтобы они стали богаче. Но не деньгами, а духовно.

– Красиво, – с иронией отозвался Елисеев. – Однако и духовно богатый человек хочет есть. Причем не всякую дрянь, которую в наших лавках ему продают, а качественно, красиво. Почему вы, Владимир Алексеевич, отказываете духовно богатому человеку в возможности хорошо и вкусно пообедать? Ведь и сами вы разве не в «Новом Эрмитаже» сегодня обедали? Нет, мы с вами не по разные стороны баррикады. Баррикада эта только вот тут. – Он постучал себя по лбу. – А на самом деле мы работаем в одной упряжке.

– Следили за мной? – спросил я небрежно.

– Следили, не скрою, – кивнул Елисеев. – Специально вызвал из Петербурга моих людей. Но следили не только за вами. Хотя я и не имею морального права обвинять Теллера, однако и доверять ему больше не могу. Он доработает по договору до открытия магазина, а потом получит расчет. Теллер слишком груб. Он умудрился поссориться с вами, представителем прессы, угрожал вам, а потом пытался подкупить. Если бы сумел подкупить – никаких претензий. Повторяю, я исхожу из логики деловой, которая требует результата. Но он не сумел подкупить вас, а значит, испортил дело еще хуже! Судьба Теллера уже решена. В моих силах сделать так, чтобы его больше никто и никогда не принял на работу. А значит, и ваши претензии будут удовлетворены. Что же касается вашего профессионального любопытства, Владимир Алексеевич, то тут я бессилен. Конечно, я могу предложить вам, например, кругосветное плавание, в котором вы можете написать десяток книг и сотню очерков из самых разных уголков мира, но вы же принципиально не согласитесь, Владимир Алексеевич, верно? Хотя вам, я уверен, этого хочется.

– Не соглашусь, – сказал я дрогнувшим голосом. – Но приму другое предложение: позвольте мне провести расследование в вашем магазине.

– Какой смысл вам тешить свое любопытство в моем магазине теперь? Разве вы и так уже не знаете все, что нужно?

Я подумал об исчезнувшем Борисе – где он сейчас?

– У меня есть интерес, который я вам пока раскрыть не могу. Но мне действительно нужен доступ в ваш магазин хотя бы на пару дней.

– Хорошо! Тогда у меня встречное предложение, – решительно сказал Елисеев. – Раз вы не можете прекратить свое расследование, тогда возьмите меня в помощники.

Я пораженно уставился на Елисеева.

– Зачем?

– Ну, честно говоря, это будет полезно и вам, и мне. Я дам команду не мешать вашим изысканиям. Вы сможете свободно проходить на территорию магазина, когда захотите, разговаривать с кем захотите, искать все, что вам захочется. Я лично буду консультировать вас по любому вопросу.

– А какова выгода для вас? – спросил я.

– Ну, во – первых, я буду в курсе вашего расследования. А во – вторых… У меня есть нехорошее чувство, что кое-кто меня обманывает. Причем так, что я и подкопаться не могу. Есть много деталей, которые меня беспокоят.

– Теллер? – спросил я.

– Может быть, он, а может быть, и кто-то другой. Во всяком случае, ваш острый ум подскажет мне, как сделать так, чтобы однажды я не проснулся ограбленным или опозоренным.

– Вы что, хотите меня нанять, как Теллера? – спросил я прямо. – Думаете, я продамся в холопы?

– Нет, – улыбнулся Елисеев. – Я просто хочу удовлетворить полностью ваше любопытство.

С этими словами он встал.

– Завтра в полдень вы сможете совершенно спокойно войти в магазин, Владимир Алексеевич, никто вас задерживать не будет. До свидания.

Глава 6. Потайной ход

Утром, когда я вышел из подъезда, меня окликнули. За воротами, чуть не прижавшись к решетке, выкрашенной черной краской, стоял крепыш Сережа, друг Бориса, с моей визиткой в руке.

– Владимир… Алексеевич, – позвал он.

Я подошел и открыл створку ворот пошире.

– Слушаю.

– Вот. – Он вынул из кармана смятый листок бумаги. – Прочтите.

Судя по почерку, автор записки писал торопливо:

«Сережа и Аня! Вера убила себя из-за моей трусости. Она не вынесла того, что я вас обманул. Да, я обманул вас. Я не пошел туда, куда обещал. Плохой из меня революционер, плохой товарищ, если я пугаюсь даже такой несложной задачи. Я долго думал об этом, думал весь день. И я понял, если не смогу пересилить свою трусость, значит, Верина жертва была напрасной. Сейчас ночь. Я иду. Но не вернусь уже к вам. Даже если докажу себе, что я не трус, стыд перед вами не позволит смотреть вам в глаза. Я уеду домой, в Ростов. Прощайте. Забудьте обо мне. Борис».

Я вернул записку крепышу.

– Борис ночью пошел в дом на Тверской? – спросил я. – Туда, где сейчас магазин Елисеева? Через потайной ход?

– Откуда вы знаете? – удивился Сережа.

– Знаю. Почему ты пришел, Сережа? Вчера мне показалось… Что случилось?

– Слушайте, – тихо сказал юноша, – я нашел письмо на его кровати вечером. До полуночи ждал – может, вернется, хотя бы за книгами.

– Но он написал, что не вернется.

– Мало ли что он написал. – Сережа с досадой махнул рукой. – Вы его не знаете. Цапля… То есть Боря из такой семьи… Он всегда так – говорит, говорит красиво, а как доходит до дела… В общем, на рассвете я сам пошел его искать – вдруг Борька попался сторожам или застрял в подземном ходе?

– И что? Ты прошел подземным ходом?

– Не нашел, – вздохнул Сергей. – То ли он действительно сразу уехал, то ли… Но он точно не мог уехать, Владимир Алексеевич.

– Почему?

– Когда я вернулся, то перерыл все его вещи. Понимаете, я нашел Борин паспорт и все деньги, которые у него были. А без них…

– Без них он не смог бы уехать в Ростов, – задумчиво закончил я. – Значит, он действительно собирался вернуться на Каланчевку.

Сережа кивнул.

– Поэтому я пришел к вам. Если его схватила охрана, меня просто туда не пустят. А вы – журналист, вы сможете помочь вытащить его оттуда. Ведь он не воровать пошел. Я вам расскажу зачем, только вы не поверите.

– Ты мне про ваш кружок хочешь рассказать и про Красного Призрака? – спросил я.

– Вы и об этом знаете? Вам Павел Ильич рассказал?

– Не только он. Не только. – Я достал из портмоне план подземных ходов, нарисованный профессором Мураховским. – Покажи, где вы проходили? По какому из тоннелей?

Сережа сразу указал на ход с противоположной стороны Козицкого переулка.

– Обычно вот этим. Он короче. К тому же там выход в дом находится в погребе с винными бочками. А вот этот заканчивается в зале с собаками. Там теперь пройти нельзя.

– Зал с собаками? – удивился я. – Это что такое?

Сережа пожал плечами:

– Не знаю, только там правда зал с собаками. Я когда сам ходил, слышал, как они лают прямо у самого выхода – много собак, честно!

– Понятно, – задумчиво сказал я. – В смысле, конечно, пока непонятно, но я разберусь. Повезло тебе, Сережа. Я как раз направляюсь к Елисееву. Поищу там твоего Бориса. Если его поймала охрана, вытащим, на беспокойся!

Парень с облегчением вздохнул.

Пока я шел к магазину, меня не оставляли мысли об этой печальной истории. Бедные дети! Мне показалось, что я понял, в чем была их ошибка. Борис считал, что Вера покончила с жизнью из-за его трусости, ведь, судя по словам Сергея, у него не хватило духу пройти своеобразный обряд посвящения в члены кружка – пробраться в магазин под видом Красного Призрака. А ведь Вера действительно пыталась на самом деле воззвать к храбрости жениха, устыдить его втайне ото всех – именно для этого она и вырядилась призраком и пошла в дом № 14 вместо Бориса. Где и нашла свою нелепую смерть. Но что же тогда случилось с самим Борисом? Он действительно попал в руки людей Теллера? Скоро я об этом узнаю – вон уже и забор стройки!

Дверь в заборе, о чудо, открылась еще до того, как я постучал. За ней стоял Теллер – как всегда напряженный, с кислым лицом. Его тонкогубый сухой рот под военными русыми усиками походил на поверженный полумесяц с церковных крестов. Впрочем, я заметил, что глаза у Теллера были красные, как будто он тер их от недосыпа.

– Здрасьте, Федор Иванович, – весело сказал я. – Что, разжаловали в привратники?

– Нет, – ответил Теллер, – вас встречаю. Довольны, Гиляровский?

– А раз уж вы меня встречаете, тогда скажите, этой ночью ничего не случалось?

Теллер остро взглянул на меня, потом поинтересовался:

– Что вы имеете в виду?

– Никаких новых призраков не появлялось?

– А должны были?

Я пожал плечами. Мне надоело играть в кошки-мышки, но и все карты открывать тоже не хотелось. Судя по всему, Боря так и не решился проникнуть ночью в дом. Все-таки испугался. И теперь он, возможно, бродит где-нибудь по улицам, пытаясь оправдать себя. Что займет у него ровно столько времени, чтобы успеть как следует проголодаться. Я невольно сравнил его с Колей, моим секретарем, и понял, что Коля ни за что бы не испугался.

– Григорий Григорьевич еще не приехал, желаете подождать его в конторе или тут, на улице?

– В мадерной.

– В мадерной? – удивился Теллер.

– Именно там.

– Зачем?

– Люблю мадеру! – весело сказал я. – Ну что, идем?

Главный охранник пожал плечами. Он пошел впереди, показывая мне дорогу. Так мы прошли через торговый зал. За ним в стене под злосчастной временной галереей справа был ход в следующий зал, а в его стене – незаметная дверь. Теллер открыл ее и начал спускаться по каменной лестнице.

– Это запасной вход. Им пользуются охранники и приказчики в случае нужды. Работники заходят с внешнего входа, рядом с желобом, по которому в подвал спускают бочки.

Мадерная представляла собой подвал с низким сводом, освещенный электрическими лампами, выходящими из трубки по центру свода. По обеим сторонам подвала стояли огромные бочки с мадерой. Прямо у входа в подвал – ящики с пустыми бутылками. Двое рабочих сидели – каждый у своей бочки – и разливали мадеру по бутылкам. Рядом с лестницей, по которой мы спустились, находилось какое-то устройство. Теллер сообщил, что это механический лифт, с помощью которого ящики с наполненными бутылками поднимают наверх, в технический коридор, а оттуда переносят в винный зал.

– Скажите, Федор Иванович, – обратился я к Теллеру. – Во время ремонта под помещение для магазина все в этом подвале было переделано? Или что-то осталось с прежних времен?

– Все было переделано, – кивнул Теллер и коротко зевнул, сразу прикрыв рот рукой.

– И вот это? – указал я на люк, через который в мадерную со двора закатывали бочки. – Это отверстие пришлось пробивать в стене?

Теллер снова кивнул.

– Нет, – вдруг подал голос один из рабочих, не отрываясь от монотонного процесса наполнения бутылок. – Это так тут и было.

Теллер резко повернулся к говорившему.

– Разве, Петраков? – спросил он строго.

– Точно так, – ответил рабочий. – Тут раньше угольный подвал был, а там, – он мотнул головой в сторону стены подвала, – топочные.

– Не помню никакого люка! – раздраженно рявкнул Теллер.

– Тут такое дело, – невозмутимо продолжил рабочий Петраков. – Мы когда мальцами были, то ходили сюда уголь подбирать. Дворник ссыпал уголь вот через этот люк по пандусу, а мы сторожили. Вот кусок упадет, а он не заметит. Только за другой мешок возьмется, ты стрелой беги, уголь хватай и наутек. Чисто воробьи!

– Так не было же люка! – упрямо настаивал на своем Теллер. – Я сам лично проверял перед началом работ!

– Тогда уже не было, – согласился разливальщик мадеры. – Его кирпичом заложили при прежних хозяевах. Очень дорого такую-то махину обогревать. Арендаторов было мало, вот хозяин и сказал – пусть каждый сам себя греет, как может. Печки пусть строят и врезаются в общие дымоходы.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

– Так мы рядом жили, лет десять.

Я подошел к пандусу.

– Значит, рабочие просто разобрали кирпичи и восстановили старый люк, когда наткнулись на него, сняв штукатурку? Поэтому вы, Федор Иванович, и не видели его до начала работ. Так ведь?

Теллер пожал плечами.

– Судя по цвету кирпичей, – сказал я, нагнувшись и заглядывая под деревянный настил, – этот пандус тут существует еще со старых времен. Просто без люка он воспринимался как выступ стены. Помогите-ка мне, господин Теллер, давайте попробуем снять эти доски сверху и посмотрим, что под ними.

Теллер, заинтригованный моим предложением, взялся за другой конец настила, и вместе мы с легкостью сняли сбитые доски.

– Вот он, путь Красного Призрака, – удовлетворенно сказал я, отряхивая руки.

Проход был там – под досками. Вероятно, когда заделали угольный люк, его засыпали землей, а потом юные революционеры, получив план подземных ходов, раскопали его со своей стороны.

– Надо спуститься и проверить, куда он ведет, – озабоченно сказал Теллер, но когда оглянулся и увидел, что оба рабочих и мастер бросили свои занятия и, остановившись за его спиной, заглядывают в отверстие, крикнул: – Это что такое! Ну-ка, по местам! Нечего тут смотреть! Сейчас пришлю своих ребят, они тут все быстро замуруют. А вы – ни слова никому! Поняли? Тебя это особо касается, Петраков. – Он ткнул пальцем в того рабочего, который рассказал про угольный подвал. – А то живо вылетишь у меня на улицу!

Я молчал, глядя на подземный ход. Мне не было нужды лезть в эту дыру, чтобы найти ее другой конец. Из схемы, нарисованной Мураховским, я и так знал, что он находится в подвале соседнего дома и проходит под Козицким переулком. Но помогать Теллеру вовсе не входило в мои планы – я так до сих пор и не понял, обманывал он меня, говоря, что не знал о люке, или нет.

Вдруг по ступенькам простучали чьи-то каблуки. Спустившийся в мадерную Елисеев остановился, глядя на нашу выразительно замершую группу, и спросил коротко:

– Что?

Рабочие моментально разошлись по местам, причем с самым равнодушным видом, как будто происшествие их ровным счетом не касалось. Теллер указал рукой на ход:

– Прошу, Григорий Григорьевич. Вот что мы тут обнаружили. Целиком благодаря господину Гиляровскому!

Я чуть не поперхнулся от неожиданности. Скорее Теллер должен был бы приписать всю заслугу обнаружения подземного хода себе, подчеркивая как раз мою ненужность в роли расследователя. Это было бы логично. Какая любезная муха его укусила? Впрочем, скорее всего на старшего цербера повлияло появление хозяина, подумал я. Вероятно, вчера Елисеев как следует поговорил со своим охранником. А это значит, что пока мы с Теллером будем оставаться с глазу на глаз, он будет плевать ядом, словно пресловутая индийская змея. Но стоит ему увидеть Елисеева, как он тут же обратится в милого и безвредного «ужика».

– Что это такое? – спросил Елисеев, приблизившись.

– Подземный ход.

– Так-так-так… – Елисеев заложил руки за спину и нервно защелкал пальцами, – И куда он ведет? Вы уже выяснили, Федор Иванович? И вообще… как это оказалось возможным, что подземный ход обнаружен только сейчас?

Теллер стоял, глядя прямо перед собой. Со стороны могло показаться, что он покорно и молча переносит взбучку от хозяина. Но я заметил, как запульсировола жилка на его правом виске – точно как в тот день, когда мы препирались в воротах забора. Я покосился в сторону Елисеева, пытаясь понять, понимает ли он, что вся покорность его старшего охранника – это скорее тщательно скрываемое бешенство? Может, Елисеев и понимал, но, чувствуя свою власть, совершенно не обращал внимания.

– Ход ведет в подвал соседнего дома, – сказал я.

Тут же оба – Теллер и Елисеев – резко ко мне обернулись.

– Вы знали? – спросил Елисеев. – Вы заранее знали про ход?

– Узнал вчера, – махнул я рукой. – Уверен, именно этим ходом воспользовалась девушка, изображавшая призрака.

Теллер сухо кивнул, соглашаясь. Кажется, его сонливость совершенно прошла.

– И, скорее всего, именно этим ходом сегодня ночью сюда должен был пробраться еще один призрак – на этот раз мужского пола.

– Что-о-о?! – удивился Елисеев. – И это вам стало известно тоже только вчера, Владимир Алексеевич?

– И это, – кивнул я. – Мало того, я предполагаю, что этот юноша вполне мог спрятаться где-то в магазине. Если, конечно, охрана не поймала «нового призрака» и не заперла в какой-нибудь подсобке. Вы, Федор Иванович, какой-то сонный сегодня. Не гонялись ли ночью за очередным призраком?

С этими словами я повернулся к Теллеру и уставился на него.

– Бросьте, Гиляровский, – с раздраженной улыбкой ответил охранник. – Я еще полчаса назад ответил вам, что ночью никто на вверенную мне территорию не проникал. И никаких молодых людей мы не задерживали. А что я делал – спал или нет – это, простите, мое личное дело. Спал дома!

Елисеев кашлянул, привлекая мое внимание. Он покачал головой, как бы давая понять, что мои подозрения в отношении ночного времяпровождения Теллера беспочвенны.

Ну что же, возможно, Теллер говорил чистую правду. Борис ведь мог снова струсить и вообще не проходить потайным ходом. Может, он всю ночь бродил по ночным московским улицам! И кстати, то, что юноша не вернулся на Каланчевку, могло означать, например, что эта прогулка ничем хорошим для него не кончилась. Возможно, обобранное до последней нитки тело Бориса найдут в каком-нибудь переулке уже завтра или послезавтра. А может, оно бесследно растворится в московском придонном иле – как это бывало уже не раз с теми, кто вот вроде еще вчера жил, имел свою историю, прозывался нормальным человеческим именем, а потом раз – и пропал, пропал бесследно, как будто утащили его на дно злые и безжалостные московские черти, каких в Первопрестольной по разным темным углам таилось немало – я сам был тому свидетелем. Был человек, и нет его вообще. Как и не было.

– Ну, хорошо, – пожал я плечами. – Один ход мы нашли. Давайте уж заодно найдем и второй.

– Второй? – удивился Елисеев. – Есть еще и второй?

Он снова остро взглянул на Теллера. Да, похоже, его вера в эффективность своего сотрудника была мной сильно подорвана.

– Есть, – кивнул я.

Теллер молчал, уставившись взглядом в стену.

– Где же? – спросил Елисеев.

– Не могу сказать точно. Мне известно только, что он ведет в помещение, где содержатся собаки. У вас тут есть псарня, Григорий Григорьевич?

– Погреб с окороками, – быстро сказал Теллер. – Терьеры.

– Ага, – понимающе процедил Елисеев. – Погреб. Да, Владимир Алексеевич, у нас действительно есть и такое помещение. С собаками. Пойдемте!

Он резко развернулся и пошел к лестнице. Теллер метнул в меня взгляд убийцы и жестом пригласил следовать за хозяином.

Мы снова поднялись в коридор, потом прошли еще несколько метров и уткнулись в дверь, обитую брезентом, под которым, вероятно, шел слой ваты.

– Теллер, откройте! – скомандовал Елисеев, остановившись.

Старший охранник с трудом открыл эту плотно подогнанную дверь. Я сразу услышал далекий лай собак.

– Звуковая изоляция? – предположил я.

Елисеев кивнул.

– Да. Лишний шум. Нам ни к чему.

Он говорил отрывисто и без эмоций – вероятно, сильно рассердившись. Впрочем, это была не моя забота. На плане Мураховского этот ход был нарисован очень приблизительно – и почему-то вел не в подвал одного из соседних домов, как тот, что выходил в мадерную, а прямо на улицу.

Мы стали спускаться по деревянной лестнице, рядом с которой шел покатый настил – вероятно, для тачек или тележек. И чем дальше мы спускались, тем громче становился лай нескольких собак. Наконец мы дошли до небольшой площадки, за которой была еще одна дверь, обитая брезентом, проложенным ватой.

– Приготовьтесь, – сказал Елисеев, – сейчас будет довольно шумно.

Он кивнул Теллеру, и тот потянул ручку на себя.

Лай сделался оглушительным. Я сделал шаг и оказался в очень странном месте.

Это был большой подвал со сводчатым потолком, крашенным в белый цвет. Несколько ламп по стенам ярко освещали подвешенные к потолку ряды крючьев, на которых висели окорока самых разных размеров – объединяло их только то, что они издавали одуряющий запах. А под этими окороками стояли столы, и на каждом – собака, терьер, прикованные тонкими цепочками к скобам в столешницах. Собаки вели себя странно – они крутились на столах и лаяли, причем смотрели вниз, на пол. Огромные размеры каменного заштукатуренного подвала и сводчатый потолок служили резонатором для их лая – оттого он и оглушал с первого же мгновения.

Елисеев что-то начал говорить, но я не расслышал его слов. Потом он взял меня под руку и повел куда-то. Теллер, морщась, последовал за нами. Мы дошли до двери с окошком, Теллер снова распахнул ее перед нами. Это была небольшая каморка, вся меблировка которой состояла из стола и стула. На стуле дремал молодой человек с курносым носом и редкими волосами. Елисеев что-то крикнул своему старшему охраннику и сделал знак рукой. Тот моментально захлопнул дверь, которая изнутри также была обита ватой и покрыта брезентом.

Теперь громовой лай стал намного тише и мы могли слышать друг друга. Я подошел к двери и выглянул в окошко – отсюда было хорошо видно весь зал с его удивительными, как бы танцующими терьерами. Кажется, стекло было непростое, а выпуклое – отчего его небольшой размер не ограничивал угла зрения, а наоборот, расширял его.

– Что это за место, Григорий Григорьевич? – спросил я.

– Обыкновенный погреб. Для хранения окороков и прочих мясных изделий. Тех, конечно, которые можно хранить.

– А собаки? – поинтересовался я, отрываясь от вида в дверном окошке.

– Против крыс.

– Но разве крысы смогут достать подвешенный окорок?

Теллер, сложив руки на груди, рассматривал очнувшегося от дремоты курносого, который затравленно косился на Елисеева, не понимая – то ли ему вскакивать и виниться за сон на рабочем месте, то ли молиться, чтобы хозяин не заметил такой оплошности – тем более что Григорий Григорьевич, казалось, не обращал на него никакого внимания.

– Крысы все могут. Крысы умные, – ответил вдруг Теллер и прямо посмотрел на меня.

– Крысы пытаются использовать более простой путь – по ножкам столов, – сказал Елисеев. – Но тут их встречают терьеры. Дело в том, что собаки здесь не для того, чтобы охранять мясо. В данном случае мясо в подвале не только хранится, но и служит приманкой для крыс. Собаки здесь для того, чтобы истреблять грызунов. Сейчас они все концентрируются в одном месте. Но в начале каждого часа служащий выключает в погребе свет. – Елисеев пальцем указал на рычаг, торчащий из жестяной коробки. – В темноте крысы пытаются пробраться на столы и при этом избежать собак. Они атакуют. Однако терьеры специально были выведены в Англии для охоты на крыс – всего два заводчика тренируют терьеров таким образом. Через пятнадцать минут свет включается, и служитель идет собирать задушенных терьерами грызунов. Мешки хранятся на специальном леднике до конца смены, чтобы не завоняли, а потом сжигаются в печи в трех кварталах отсюда. Таким образом, мы не даем крысам разбежаться по всем нашим помещениям.

Курносый вдруг побледнел и сглотнул.

– Так? – вдруг повернулся к нему Елисеев.

– Так точно! – пробормотал парень и попытался встать.

– Сиди, сиди, – приказал Елисеев, потом вынул часы из жилетного кармана и откинул крышку. – Так-так… – сказал он. – И что это означает?

– Виноват… – заторопился курносый. – Часы дома забыл.

Елисеев поднял бровь.

– А как же вы, уважаемый, соблюдаете график выключения света?

– По… по… приблизительно… Чую.

Елисеев обернулся к Теллеру:

– И давно здесь работает этот чувствительный человек? Как долго продолжается это безобразие?

Теллер наклонил голову.

– Первый день. Вчера местный смотритель Пахомов получил телеграмму из деревни – его жена при смерти. Он попросил подмены и умчался, не дожидаясь моего ответа. Григорий Григорьевич, вы же знаете, как трудно сейчас с обученным персоналом – пришлось поставить вот этого. Срочно ищем замену. Простите, но ситуация действительно…

– А этот Пахомов, – зло сказал Елисеев, – он что, просто взял и уехал?

– Так точно.

– Обратно не принимать, – строго распорядился миллионер. Потом помолчал, искоса взглянул на непроницаемое лицо Теллера и, повернувшись к курносому, произнес: – Вот, держите.

Он отстегнул от цепочки свои часы и протянул смотрителю. Тот от изумления застыл с открытым ртом.

– Держите! Не дарю. Это до тех пор, пока не получите служебные.

Парень дрожащими руками принял золотой брегет.

Елисеев снова обернулся к Теллеру:

– Завтра принесите ему часы. Да с будильником! И поставьте сюда на пару дней своего человека, чтобы тот проследил за соблюдением технологии. Понятно?

– Так точно!

Во время этого разговора я снова вернулся к окошку и посмотрел через стекло в зал. Елисеев подошел ко мне сзади и спросил:

– Так что? Где тут может быть второй ход?

– Сейчас. Подождите, – сказал я, не отрываясь от окошка.

Нет, просто наблюдая, я не мог ничего понять.

– Эй, часовой! – крикнул я, повернувшись к парню. – Выключи-ка свет! Как положено.

Служитель робко взглянул на Елисеева, который кивнул, подтверждая мое требование.

Щелчок, и все вокруг потонуло во тьме.

Лай тоже стих.

– Что такое? – спросил я. – Почему не лают?

– Ждут, – коротко ответил Теллер. – Работают молча.

– А почему и здесь темно?

– Общая проводка во всем подвале.

– Главное, не открывайте дверь, Гиляровский, – услышал я голос Елисеева, – а то крысы могут побежать и сюда.

Я приложил ухо к брезенту, попытался вдавиться поглубже в вату – до самого дерева.

Какой-то неровный шум я все-таки смог услышать – похожий скорее на шум прибоя. И еще – тонкий, еле слышный свист – похоже, крысиный писк, издаваемый сотнями грызунов, ринувшихся в эту атаку.

Я представил себе, как в полной темноте эти маленькие отважные терьеры бьются с крысиной ордой, пользуясь только своим обонянием. Час за часом. День за днем.

– И ведь всех крыс передушить в Москве невозможно, – сказал я, – не так ли? Сизифов труд.

– Да, – ответил Елисеев. – Сизифов труд для собак. Крысы плодятся с такой скоростью, что передушить всех просто не получится – всегда прибегут новые.

– Сколько в Москве крыс, интересно?

– Намного больше, чем людей, – сказал Григорий Григорьевич. – Это бич всех крупных городов. Обычно они живут, не пересекаясь с людьми – те крысы, которых вы встречаете на помойках, – это единицы. А вот мы, те, кто хранит большие массы продуктов в подвалах, хорошо знаем, крысы – это живой поток, с которым можно и нужно бороться, но победить его нельзя.

– Включай обратно! – скомандовал я.

– Прикройте глаза, Григорий Григорьевич! – сухо попросил Теллер.

– Сам знаю!

Я тоже прикрыл глаза, чтобы не ослепнуть от яркого света электрической лампочки.

Наконец мы проморгались, и тут я заметил, что служитель подвала берет в руки мешок и палку с гвоздем – подцеплять крысиные тушки.

– Э, погоди, – сказал я ему, – дай сперва я пройдусь по залу!

– Зачем? – спросил Елисеев.

– Хочу проверить одну свою теорию. Вы со мной, Григорий Григорьевич?

Елисеев кашлянул.

– Н-н-нет, пожалуй. Возьмите с собой Теллера.

Я кивнул и открыл дверь. Лай, подхваченный эхом подвала, снова стал оглушительным. Несколько ближайших собак подняли головы и посмотрели на нас с Теллером, покинувших комнату служителя. Впрочем, поскольку у нас не было длинных хвостов и мы не собирались грызть подвешенные к потолку окорока, особого интереса для собак наши личности не представляли – они снова начали кружиться по столам, позвякивая цепочками и оглушительно лая. Я стал ходить вдоль стен и тщательно осматривать трупики крыс, валявшиеся у ножек столов. Теллер следовал за мной без попыток заговорить, которые в том шуме, впрочем, были бы бесполезными.

Наконец я нашел то, что искал. Стол, где количество задушенных крыс было наибольшим. На этом столе, слегка дрожа, стояла рыжая собака с белым пятном на лбу.

– Ай, молодец, – сказал я, – понимая, что в шуме никто меня не услышит, – Помог ты мне. Надо бы тебя чем-то угостить, но прости, не знал, что встречу такую геройскую псину.

Потом я повернулся к стене и стал внимательно ее изучать. Теллер стоял рядом, не показывая своего интереса, но я спиной чувствовал, что он взволнован. Наконец мне показалось, что я нашел то, что искал – в одном месте штукатурка слегка изогнулась внутрь, а у самого пола шла довольно широкая щель. Я вынул из кармана кастет и надел его на руку. Примерился. Что же, если я не прав, значит, больно будет мне, а не стене.

Коротко размахнувшись, я вогнал кастет в выбранный участок штукатурки и с трудом удержался на ногах – рука прошла сквозь стену. Посыпалась крошка, а в стене образовалась приличная дыра.

Кто-то хлопнул меня по плечу, я поморщился и повернулся, чтобы дать понять Теллеру, что меня не стоит теперь отвлекать, но это был не он, а Елисеев. Григорий Григорьевич вопросительно указал на дыру в стене.

– Фонарь, – прокричал я, наклонившись к его уху. – Пусть принесут фонарь!

Миллионер кивнул и отошел к Теллеру. Я же продолжил кастетом расширять дыру, пока, наконец, весь покрытый кусками штукатурки, не обнажил лаз целиком – довольно большой, чтобы даже я сам мог в него пролезть.

Тут вернулся Теллер с двумя керосиновыми фонарями – он зажег от спички фитили и передал один из них мне. Оказаться под землей вместе с главным охранником показалось мне не лучшей мыслью, но в этот момент Елисеев протянул руку и взял у Теллера второй фонарь. А потом кивнул мне – веди. Встав на колени, я протиснулся в лаз, держа фонарь перед собой. Ах, если бы это был достопочтенный подземный ход из старинного романа, выложенный почерневшим от копоти факелов кирпичом, в рост человека! Но нет, это оказался настоящий воровской лаз – сверху свисали мертвые корни давно исчезнувших деревьев и какие-то ветхие тряпки. Низ был покрыт слоем раскрошившейся земли вперемешку с камнями – сверкнули и осколки бутылочного стекла. Тем не менее сначала пришлось ползти на коленях, сознавая, что брюки погибли окончательно. Потом лаз расширился, я смог встать, согнувшись в три погибели. Но далее он стал еще шире, и я пошел, уже просто наклонив голову. Свет от фонаря Елисеева сливался с моим. Лай собак стал приглушенным – мы удалялись от подвала с терьерами. Наконец он стих до такой степени, что мы смогли переговариваться.

– Не боитесь, Григорий Григорьевич? – спросил я.

– Есть немного. Скажите, Владимир Алексеевич, как вы нашли это место?

– Можно сказать, по наитию. Крысы ведь не сквозь стены прут? Должны и у них быть свои ходы. А подземный ход для них – это целый тракт! Так что я посмотрел, у которого из столов больше всего задушенных крыс – там и искать надо.

– Логично!

Я пожал плечами.

– А теперь и вы мне ответьте, Григорий Григорьевич, зачем полезли сами? Могли бы Теллера послать?

– Интересно.

– Не доверяете ему?

Неожиданно свет стал слабее – потому что Елисеев остановился, и его фонарь больше не освещал пространство впереди.

– Послушайте, Гиляровский, – проговорил миллионер, – я целиком и полностью доверяю Теллеру. Но не потому, что я доверчив. Теллер может ошибаться, но он не предаст меня. Не потому, что он такой честный. Дело не во мне и не в Теллере.

– Как так? – спросил я, тоже останавливаясь.

– Дело в его жене.

– Как так? Почему в жене?

– Жена Теллера больна туберкулезом. Оттого ему постоянно требуются деньги на лечение. Если Теллер потеряет работу и не сможет находить средства для лекарств, она умрет. Сейчас он копит деньги, чтобы отправить ее в Швейцарию, в альпийскую клинику. Именно поэтому я совершенно доверяю ему – он вынужден служить честно и боится потерять место.

Я повернулся к Елисееву и с изумлением покачал головой:

– Но ведь вы собираетесь уволить его после открытия магазина. Вы сами так сказали недавно.

Миллионер пожал плечами:

– Да.

– Он лишится места, средств к существованию. И его жена умрет.

Елисеев поставил фонарь на землю и принялся неумело отряхивать колени – было видно, что обычно не сам он чистит себе одежду.

– Разве не так, Григорий Григорьевич? – переспросил я.

Елисеев поморщился. Свет фонаря, падавший снизу на его лицо, вдруг придал чертам миллионера сходство с хищной птицей.

– Я забочусь о своих сотрудниках, Владимир Алексеевич. В том числе о старых и больных. Но я не могу заботиться обо всем народе России. Работай она у меня – ей полагалось бы вспомоществование за мой счет. А так… В любом случае Теллер получит почетную отставку с крупной суммой выплаты и прекрасным рекомендательным письмом. Думаю, ему не составит труда найти себе новое место в самом скором времени.

– А если нет?

Елисеев поднял фонарь.

– Хорошо, – сказал он, не глядя на меня. – Я подумаю об этом после нашего возвращения. Пойдемте дальше.

Так мы и сделали.

Судя по тону и выражению лица, миллионер просто решил закончить разговор. Решение по Теллеру он уже принял и, похоже, не собирался его менять. Конечно, сам старший охранник мне категорически не нравился. Но теперь я хотя бы понимал причины его поведения. И, честно говоря, они не казались мне более абсолютно отвратительными. А как бы вел себя я сам на его месте? – подумал я. – В вечном страхе потерять место, в ситуации совершенно необычной секретности объекта и при постоянных попытках эту секретность нарушить?

Но потом я вспомнил несчастную Веру Мураховскую, лежащую на каменном полу магазина с вывернутой шеей. Нет, должно было найтись другое решение, при котором честь девушки и ее отца не пострадала бы.

– Что там? – спросил меня Елисеев, качнув своим фонарем.

Я как будто очнулся – впереди чернело большое пятно, которое при приближении оказалось выходом в заброшенный рукав канализации. Правда, долго блуждать по нему не пришлось – вскоре я наткнулся на ржавую железную стремянку, которая вела вверх – к люку.

– Не рассыпется под нами, как думаете? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Елисеев. – Но ведь выбираться как-то надо.

Он первым полез наверх, долго возился с люком и наконец спустился, весь измазанный землей и ржавчиной.

– Не могу открыть, – сказал он отдышавшись. – Слышу сверху шум улицы. Попробуйте вы. Вы же силач, Гиляровский!

Хмыкнув, я медленно поднялся по стремянке, опасаясь грохнуться с нее. Оглядев люк изнутри, я понял, что действовать со всей дури тут не получится – просто лестница не выдержит, если я начну толкать этот люк. Я повертел головой, в поисках какой-нибудь палки, чтобы сделать из нее рычаг, но ничего не обнаружил. Приходилось рисковать.

– Григорий Григорьевич, – позвал я, – дайте мне ваш галстук.

– Зачем? – спросил меня снизу Елисеев.

– Попробую вышибить этот люк, хочу кулак обернуть, чтобы сильно не расшибить пальцы.

– А! Сейчас.

Он стянул с себя серый с перламутровым отливом галстук и передал мне. Обернув его вокруг кулака, я примерился и ударил в край люка. Лестница треснула и чуть просела, так что я едва удержался на ней, но дело было сделано – край люка отошел вверх и сквозь него проник луч солнца.

– Ага! – воскликнул Елисеев. – Получилось! А я-то думал, что придется возвращаться обратно.

Укрепившись ногами поудобней на перекладине, я с трудом отодвинул чугунный люк – стало так светло, и фонари больше были не нужны.

– Полезли? – пригласил я.

Наконец мы снова оказались на поверхности под палящими лучами летнего солнца. Проходившие мимо люди отшатывались от наших перепачканных фигур. Какой-то господин в светло-сером костюме и соломенной шляпе вдруг остановился как вкопанный, увидев Елисеева.

– Григорий Григорьевич? – робким голосом спросил он. – Вы ли это?

– Нет! – сердито ответил миллионер. – Это не я. Проходите!

Мы вернулись в магазин, стараясь не обращать внимания на прохожих, которые спешили обойти нашу парочку. Елисеев стремительно ворвался в торговый зал, вызвав настоящее оцепенение продавцов – при виде хозяина, измазанного в земле, с растрепавшимися волосами, сотрудники, повторявшие за учителем очередное «ву ле вуз», вдруг остановились с раскрытыми ртами, издав короткое угасающее мычание. Елисеев замедлил шаг, потом остановится. Он передал мне свой фонарь и пригладил волосы.

– Всем штраф по пять рублей со следующего жалованья, – громко сказал он, – За то, что отвлеклись от работы!

Это объявление произвело поистине магическое действие. В один момент «картинка» ожила – хор голосов, повторявших за учителем французские фразы, снова обрел единство и мощь. Елисеев кивнул и пошел вперед, не глядя более по сторонам.

Навстречу нам спешил белый как мел Теллер.

– Григорий Григорьевич! – начал он. – Как я могу обеспечивать вашу безопасность при таких обстоятельствах?

Но Елисеев только махнул рукой.

– Немедленно заделать все дыры! – приказал он старшему охраннику. – И доложить мне сегодня вечером. Выполняйте.

Теллер непроизвольно щелкнул каблуками. И я подумал, а не проверить ли подробнее твое прошлое, голубчик? Ведь по виду и повадкам ты – из военных. Так каким же образом оказался ты в охранниках – пусть даже и старших? Мы с Елисеевым поднялись по ступеням из серого камня на два пролета и оказались в широком коридоре, обшитом темными дубовыми панелями. По обеим сторонам шли двери без каких-либо табличек или номеров. Коридор упирался в большие двустворчатые двери, застекленные сверху донизу. Елисеев решительно направился к ним и, приоткрыв створку, крикнул:

– Трофим здесь?

Я услышал стук отодвигаемого стула и чей-то голос, ответивший Елисееву:

– Я здесь, Григорий Григорьевич!

– Номер в Сандунах на двоих живо!

– Может, сразу всю баню снимем? – спросил я вполне невинно.

Елисеев повернулся ко мне, но только хмыкнул. Потом задумался и поманил меня.

– Владимир Алексеевич, хочу вам кое-что показать. Не возражаете?

Я кивнул. Войдя вслед за Елисеевым в просторное конторское помещение, стены которого также были обиты дубовыми панелями, я поставил мешавшие теперь фонари на первый попавшийся стол и осмотрелся. Окна в помещении были прикрыты толстыми гардинами, чтобы уменьшить яркий солнечный свет, а распахнутые форточки не давали достаточно воздуха. Изнутри окна были забраны тонкой стальной решеткой, выкрашенной в светло-бежевый цвет.

Человек, ответивший из-за двери Григорию Григорьевичу, встал при нашем появлении. Это был мужчина небольшого роста в темно-сером костюме. В руке он держал большой белый платок с синим кантом и вытирал им пот с висков.

– Позвони из моего кабинета, Трофим, – обратился к нему миллионер, – и предупреди Николая, чтобы стоял прямо у выезда. Мы сейчас спустимся с Владимиром Алексеевичем.

Пройдя мимо меня, Трофим выскользнул в коридор.

– Мне недалеко до дома, – сказал я, потому что вовсе не хотел сейчас тратить время на поход в баню, да еще и с Елисеевым. Все-таки мы были с ним не настолько знакомы, чтобы вот так с бухты-барахты заседать в одних только простынях.

– Воля ваша, Владимир Алексеевич, – ответил Елисеев. – Я просто собирался отдать костюм в чистку и смыть с себя эту грязь. Мне самому домой ехать неохота, а вы – как пожелаете. Но тогда уделите мне еще несколько минут по одному вопросу.

– Пожалуйста, спрашивайте.

– Вот, обратите внимание. – Елисеев указал на стальную дверь с окошком в дальней стене этой большой комнаты.

– Касса? – догадался я.

– Касса, – кивнул миллионер. – Не буду вам подробно рассказывать, просто поверьте, что и стены, и пол с потолком укреплены вполне надежно. Кроме того, есть и сейф – немецкий, Круппа. На самом деле денег в нем сейчас немного, потому что жалованье для персонала доставляется из банка в самый день получки. Точно так же все закупки происходят либо через нашу санкт-петербургскую контору, либо по распискам. И в этом смысле хорошо, что мы обнаружили все подземные ходы именно сейчас, пока в кассе нет крупных сумм, а в хранилища не поступили наиболее ценные товары. Например, я не привозил основную коллекцию вин из наших подвалов на Васильевском острове. И поэтому я хочу спросить вас, Владимир Алексеевич, как вы считаете, если Теллер к сегодняшнему вечеру замурует все эти крысиные ходы, можно будет гарантировать, что из-под земли в магазин никто не проберется? Ведь, судя по всему, у вас есть какая-то информация о них, которой ни Теллер, ни я не располагаем.

Я отодвинул от стола стул с высокой спинкой, сел и расстегнул две верхние пуговицы.

– Поясню, – сказал Елисеев, видя, что я не тороплюсь отвечать: – Через два-три дня нам придется поместить туда, – он ткнул пальцем в сторону кассы, – довольно большую сумму наличности.

– Сколько? – спросил я скорее по журналистской привычке собирать любые детали, чем из обычного любопытства.

– Четыреста тысяч рублей. Поскольку магазин должен действовать как самостоятельное подразделение, нам необходимо иметь минимальную наличность, в том числе и на непредвиденные расходы.

Четыреста тысяч – это минимальная наличность? – подумал я, – Ничего себе!

– Так как? – спросил Елисеев.

Я покачал головой.

– Мне было доподлинно известно о существовании двух подземных ходов в это здание. Оба мы нашли. Но по не совсем проверенным сведениям существует еще один.

– Где? – быстро спросил Елисеев.

– А вот этого я не знаю, – ответил я честно. – У меня есть план, нарисованный человеком, который почти два десятилетия назад пользовался этими ходами. Да что скрывать, это тот самый Мураховский, молчание которого вы купили.

Елисеев раздраженно поморщился.

– Владимир Алексеевич, я же вам объяснил…

– Да-да, – кивнул я, – мы уже об этом говорили. – Так вот, судя по его словам, существовал и третий ход. Но где он – Мураховский не знает.

– А кто знает?

Я смотрел на Елисеева и размышлял – говорить или нет ему то, что мне стало известно? Вряд ли миллионера заботит судьба несчастного Бориса, возлюбленного Веры Мураховской, так таинственно исчезнувшего на днях. Для Елисеева главное – заткнуть все крысиные норы, ведущие в закрома его Торгового дома. И только.

Вероятно, мое лицо меня выдало.

– Не хотите говорить, – кивнул Григорий Григорьевич. – Почему? Впрочем, нетрудно догадаться. Боитесь, что я вас опережу? С Мураховским меня опередили вы, а теперь опасаетесь, что я вам дорогу перебегу? И куплю молчание вашего возможного информатора?

Я чуть не поперхнулся – Елисеев совершенно точно угадал ход моих мыслей.

– Но, Владимир Алексеевич, – укоризненно сказал Елисеев, а потом вдруг устало улыбнулся: – Ну, да! Да! Это было бы с моей стороны предательством! Но по крайней мере, это самое логичное действие, не так ли?

За дверью кто-то начал деликатно кашлять, вероятно, подавая хозяину знак, что все уже давно готово.

– Хватит там! – раздраженно крикнул в сторону двери Елисеев. Потом он повернулся снова ко мне. – Хорошо, не буду вам мешать, Владимир Алексеевич, не хотите называть имени – не надо. Просто пообещайте, что если узнаете, где находится третий подземный ход, то немедленно сообщите мне. Или Теллеру, если я буду отсутствовать. Хорошо? Договорились?

– Безусловно, – ответил я и встал со своего стула. – А теперь разрешите откланяться. Пойду домой, приведу себя в божеский вид.

– А вас по дороге в околоток не заберут?

– Не успеют, – ответил я бодро.

Глава 7. Старый знакомый

Едва я вошел в квартиру, Коля выглянул из своей комнаты и громко прошептал с драматическими нотами:

– Владимир Алексеевич, к вам гость. Странный такой! Жуть! Вам револьвер принести?

– А что в нем странного? – так же тихо спросил я.

– Одноглазый, одет весь в черное. И патлы до плеч. Может, бомбист? Ой, а что это вы такой весь?..

– Какой?

– Как будто в грязи валялись.

– Ну, и валялся. Что же, я уже и в грязи поваляться не могу? Зайди в комнату Марии Ивановны, там в платяном шкафу есть чистые брюки и рубашка. Принеси мне в кабинет, я переоденусь.

– А револьвер?

– Зачем?

– Я же говорю, там, на кухне, бомбист вылитый сидит.

Я пожал плечами. С господами бомбистами мне до сих пор иметь дела не приходилось. Впрочем, войдя на кухню, я сразу узнал молодого человека, так напугавшего Колю.

– Митя! Березкин! Ты?

– Я, Владимир Алексеевич, вот подлатали меня доктора, теперь снова у Петра Петровича по делам хожу. Только злее стал.

– Чаю хочешь? Или квасу холодного? Давай квасу? А то и пиво есть со льда.

– Благодарствуйте, нам пива на службе нельзя – Петр Петрович не позволяет. А квасу выпью.

Я кликнул Колю и попросил его принести с ледника большую бутылку кваса, а сам подвинул стул и сел напротив молодого Березкина, забыв, что на мне все еще грязные брюки. Митя отрастил себе волосы – почти до плеч и походил теперь скорее на студента-нигилиста, нежели на сотрудника охранной конторы «Ангел-хранитель». Его левый глаз был закрыт черной повязкой. Длинные волосы скрывали рубцы на месте ушей, отрезанных сумасшедшим модельером Ренардом. Он же выколол Березкину и глаз, затащив юношу в свою карету – из мести Арцакову, отказавшемуся выполнять жестокий контракт модельера. Отчасти виноват в Митином увечье был и я – именно со мной тогда схлестнулся Ренард. Не знаю, затаил ли Митя на меня обиду за то, что вот так, совершенно случайно, оказался обезображен, причем не по своей вине, а скорее по моей. Но сейчас он ничем обиды не показывал. Однако мне хотелось, чтобы промеж нас не осталось недоговоренности – именно потому, что я чувствовал свою вину в несчастье, приключившемся с парнем.

– А что, Митя, не в обиде ты на меня?

– За что? – искренне удивился Березкин.

Тихо вошел Коля с бутылкой, достал из буфета стаканы и налил нам квасу.

– Да вот за это, – указал я на его повязку, прикрывающую глаз.

Митя залпом выдул свой стакан, аккуратно, без стука поставил его на стол и вдруг радостно улыбнулся:

– Это, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Мне Петр Петрович за потерю органов жалованья прибавил. Теперь я и жениться могу – с такими-то деньгами! Я пока в больнице лежал, с хорошенькой медичкой познакомился. Ларисой звать. Пухленькая такая, русая, румяная. Из Самары сама. И обрубков моих, – он указал на уши, – не боится.

У меня как-то сразу полегчало на душе. Березкин снова улыбнулся и указал подбородком на мою грязную рубаху:

– Я смотрю, Владимир Алексеевич, и вы без дела не сидите?

– А? – Я опустил взгляд на свою грудь и вспомнил, что забыл переодеться. – Действительно! Ты подожди тут, попей пока квасу, я схожу переоденусь.

Через несколько минут, сполоснув лицо, шею и руки, я вернулся на кухню, уже в новых штанах и рубашке.

– Так что, Митя, тебя Петр Петрович послал ко мне?

– Он. Нашли мы того человека, про которого вы спрашивали. С трудом нашли. Он имя-то поменял. Но – ниче! От нашей конторы на Москве не спрячешься. Из-под земли достанем. Мы ж не Сыскное – церемониться не будем.

Я внимательно посмотрел на Митю. С момента нашей прошлой встречи его поведение сильно изменилось. Если раньше он казался мне самым обычным пареньком – вежливым и открытым, то теперь чувствовалась в его голосе скрытая сталь, как будто сердце его ощерилось острыми иголками. Конечно, в этом не было ничего удивительного – после издевательств Ренарда. Но в голове у меня вдруг промелькнула мысль, а может, и прав был Коля, предлагая на всякий случай положить в карман револьвер? Впрочем, я тут же отогнал ее – ведь это Митя Березкин!

– Ну, так что? Где его нашли? – спросил я.

– В Аржановской крепости он.

Я невольно присвистнул.

– Чем занимается? Неужели нищенствует?

– Не-а! – ухмыльнулся Митя, сверкнув единственным глазом. – Берите выше. Он теперь наследует Протасову. Дело поставил против прежнего – настоящую фабрику открыл! Гребет фарт лопатой. И городовые его обходят сторонкой – то ли купленные, то ли боятся. Да! Он и не Красильников теперь никакой, а московский мещанин Уралов Карп Семенович. Как понимаете, со всеми полагающимися документами.

– Как же вы его нашли, когда он и имя, и документы сменил? – удивился я.

Березкин вдруг хищно улыбнулся – такой улыбки я за ним раньше не замечал.

– Вы нам списочек оставили, так в нем один из прежних товарищей Красильникова… он, между прочим, из «политических». Мы его, этого субъекта, слегка прижали. Он и признался, сказал, что есть такой, Сережка Красильников, старинный его товарищ, который работает паспортистом в Аржановской крепости. И политическим помогает выправить новые документы. Самому-то ему очень паспорт был нужен. Даже не по политике – хозяину квартиры задолжал! Паспорт у него был в залоге, уйти нельзя – потому что хозяин мог доложить про него жандармам. Вот он и пошел к старинному дружку, Красильникову, просить об одолжении в память о былых отношениях и революции ради. Тот встретил его, обнял, но как только разговор между ними пошел о революции, так приказал гнать его в шею.

– Понятно, – кивнул я. – Оттого этот ваш тип и выдал Красильникова?

Когда Митя Березкин ушел, я наполнил ванну и лег, открыв окно – благо ванная наша была устроена так, что любопытные соседи не могли подглядывать за нашим купанием. Я устал – по большей части от жары, которая в городе становилась просто невыносимой. Жара в городе – не то, что в степи, где и дышится легче воздухом, напоенным запахом трав. Да и в городе правила приличия не позволяют скинуть с себя все и остаться в одних шароварах да легких котах. Лечь в тенечке на травку, подложив под голову котомку, и заснуть под мерное жужжание всякой летающей мелочи, прикрыв лицо носовым платком…

Немного понежившись в ванне, я накинул на плечи халат и залег на кровать. Так что проснулся я, уже когда стемнело и Коля из-за двери звал ужинать. В этот момент в дверь позвонили.

– Кого это еще черти несут? – пробурчал я на полпути в столовую и пошел открывать. На пороге стоял наш дворник Илья.

– Что случилось, Никанорыч, что стряслось? – спросил я, доставая из кармана платок и вытирая вспотевший лоб.

– Барыня там, вас ждет. Уже часа два как.

– Где ждет? Какая барыня?

– У меня, Владимир Алексеевич, в дворницкой.

Дворницкой в нашем дворе служил флигелек, в котором Илья Никанорыч жил сам и хранил свой инструмент.

– Я ей говорю, вы подымитесь наверх, к Владимиру Алексеевичу. Его если нет дома, все равно в квартире кто-нибудь да откроет. Чего тут на улице ждать? Жарко. А она стоит, мол, неудобно! А что неудобного? Уже бледная вся, лица на ней нет. Что вы, говорю, мучаетесь, хоть в тень перейдите! А она уже шатается, сейчас упадет. Ну, я ей говорю, не хотите наверх, так пожалуйте хоть ко мне в дворницкую. Она тихо так спасибо сказала, но уж, видно, совсем невмоготу ей было. Так что отвел я ее, теперь она там у окошка сидит. Уже второй час ждет. Я думал, пусть себе посидит и уйдет. Но она – ни в какую. Тут уж я, извините, Владимир Алексеевич, и пожалел. Пожалел ее.

– Спасибо тебе, Никанорыч. – Я достал рубль из портмоне и протянул дворнику. – Пойдем, покажешь. Только погоди минуту, я переоденусь.

Илья с благодарностью рубль взял и повел меня к себе во флигель. Там у распахнутого окна, опершись локтем о грязный, засиженный мухами подоконник, уронив лицо на сухую ладонь, сидела женщина неопределенных лет – бледная как полотно, с серыми волосами, забранными на затылке в простой узел. Другая рука ее вяло лежала на темно-синей юбке – похожая на куриную лапку. Наш приход в дворницкий флигель женщина, вероятно, почувствовала не сразу. Она не обратила на нас с Ильей никакого внимания, пока сердобольный дворник нарочито громко не кашлянул. Только после этого она подняла лицо с руки и, близоруко прищурившись, всмотрелась в мое лицо. При свете подвешенной к потолку тусклой лампочки без абажура, прислонившись плечом к стене, я разглядывал свою визави: возможно, когда-то она была юной и даже миловидной, но нынче ничего, кроме бесконечной усталости и отрешенной покорности, нельзя было прочитать в ее блеклом лице.

– Добрый вечер, – сказал я. – Моя фамилия Гиляровский. С кем имею честь?

– Вы Гиляровский? – спросила она тихим глухим голосом и при этом болезненно поморщилась, как будто моя фамилия была ей физически неприятна.

– Да, это я.

– Я пришла поговорить с вами, господин Гиляровский, – сказала женщина. – Про своего мужа. Вы терзаете его. Вы мешаете ему работать. Вы не знаете его обстоятельств. Я боюсь, что из-за вас он лишится работы. Для него это будет концом света.

Я замялся, уже понимая, с кем имею дело.

– Госпожа Теллер, если не ошибаюсь?

– Баронесса фон Теллер, – произнесла она.

Вот как! А наш-то цербер – животинка благородных кровей!

– Давайте поднимемся ко мне, – предложил я. – Здесь неудобно разговаривать.

Но жена барона-охранника только отрицательно покачала головой:

– Я не хочу идти к вам. Посещение вашей квартиры может быть превратно истолковано.

– Кем? – удивился я. – Вашим мужем?

Она пожала плечами.

– Ну, хорошо, – сказал я и отослал Илью на двор, чтобы он не подслушивал. – Простите, не знаю вашего имени-отчества.

– Мария Сергеевна.

– Мария Сергеевна. Я вовсе не хочу ничего плохого для вашего мужа. Несколько дней назад я про него и не слыхивал. И, честно говоря, меня самого удивляет то, с каким предубеждением он отнесся ко мне с первого же раза. Он рассказывал, как угрожал мне револьвером при нашей первой встрече?

Баронесса слабо пожала плечами:

– Я не заставляю мужа рассказывать мне обо всем, чем он занимается. Я просто знаю, что его работа связана с опасностью. Так было всегда – с первого дня нашего брака. Его работа всегда была связана с опасностью. Вероятно, вы сами дали ему повод для такой угрозы.

– Не спорю, – согласился я. – Повод был.

– Вот видите! Именно поэтому я требую от вас, оставьте ваши штучки, господин репортер. Вы ищете только сенсации, не замечая, что ходите по живым телам. Это все, что я хотела вам сказать. Если вы честный человек, то послушаете меня, женщину. Если вы бесчестный, вы будете наказаны Господом, если не людьми.

Она выпрямилась, и легкий румянец проступил на ее щеках. Я смотрел на нее молча и раздумывал – рассказать или нет, как ее муж руководил сокрытием убийства Веры Мураховской? Как скидывал ее с моста?

Нет, я не мог выкладывать эти факты несчастной больной женщине, не побоявшейся лично приехать к врагу ее мужа, как она считала, и высказать ему в лицо свои обвинения. Мне было жаль ее. Но и обещать того, что требовала баронесса, я не мог.

– Прошу меня простить, – сказал я, оторвавшись от стены. – Время позднее. Если хотите, я попрошу дворника найти вам извозчика.

Мария Сергеевна посмотрела на меня исподлобья, скрестив руки на коленях.

– Так значит, вы расписываетесь в том, что бесчестный человек?

– Ах, бросьте, – махнул я рукой устало. – Как хотите, так и думайте обо мне. Я вовсе не собирался становиться врагом вашему мужу. И если он перестанет нападать на меня, я буду только рад. Лично мне это совершенно не нужно.

Баронесса как будто задумалась, ее глаза устремились в сторону, губы были поджаты. Честное слово, я более был бы рад встретиться с целой шайкой грабителей в темном переулке, чем с этой несчастной, больной, но несгибаемой женщиной, бросившейся на защиту своего супруга.

– Что может изменить ваше отношение к моему мужу? – спросила она. – Что вы хотите? Вам нужны деньги? Или вы хотите потешить свою плоть?

– Что-о-о-о? – от удивления я чуть не задохнулся. – Плоть?

Баронесса поджала сухие губы и поднесла руку к воротнику, как будто действительно собираясь расстегнуть пуговицу.

– Кто вас знает, Гиляровский, – сказала она, вставая. – Я решила пойти на все ради Федора. Я должна спасти его. Как он спасает меня. Я больна, господин Гиляровский. Почти весь заработок моего мужа уходит на лекарства.

– Я знаю это.

– Знаете?! – Мария Сергеевна вдруг подалась вперед, опершись на подоконник. Мои слова явно поразили ее. – Знаете? Откуда?

– Не важно. Знаю и все.

Фон Теллер вглядывалась в мое лицо болезненно, истово:

– Поразительно! – прошептала она. – Как это поразительно! Вы знаете, что если мой муж лишится работы, то я умру. И все равно отказываетесь преследовать его!

В голове моей начало мутиться.

– Я не преследую его!

Кажется, я слишком повысил голос. Мария Сергеевна отшатнулась. Она рухнула на стул, на котором сидела до этого, и горестно покачала головой.

– Мне очень жаль, но более не вижу смысла продолжать этот разговор, – сказал я, чувствуя, что если сейчас не уйду, то могу наговорить много несправедливых слов этой женщине, которая их не заслуживала.

Я выскочил на улицу и крикнул Илье Никанорычу, чтобы он нашел извозчика.

– Вот тебе еще рубль, братец. И пусть она уезжает, от греха подальше.

Никанорыч вдруг подмигнул мне.

– Ты что? – изумился я.

– Знамо дело, ты, барин, молодой да женатый, к чему тебе всякие там бабенки.

Я с досадой махнул рукой и, не переубеждая Никанорыча, пошел к себе.

Утром в небе появились легкие облачка и жара немного спала. Для начала я отправился на телеграф и послал запрос своему хорошему знакомому Н., работавшему в Генштабе, с просьбой оказать услугу – проверить, где, в каких частях служил некий Федор Иванович фон Теллер. Н. я знал еще по турецкой войне, один раз даже спас ему жизнь. При редких встречах, когда я приезжал в столицу, он всегда зазывал меня к себе в квартиру и устраивал большой стол. А также никогда не отказывал мне, если я обращался с просьбами, когда они касались его ведомства – конечно, в пределах приличий. Потом я решил вернуться домой и поручить Коле купить несколько тетрадей и коробку карандашей. Но попасть в квартиру мне так и не удалось – у подъезда стоял тот самый охранник, кажется, Потапенко, с которым мы еще недавно фехтовали у ворот забора перед магазином Елисеева.

– Господин Гиляровский, – переминаясь с ноги на ногу, позвал меня этот амбал. – Меня Федор Иванович прислал за вами. Пойдемте скорее. Беда.

– Что случилось?

– Пахомова нашли.

– Какого Пахомова?

– Из собачьего зала.

Я пожал плечами:

– Ну пошли!

Шагая за охранником, я удивлялся – с каких это пор Теллер вдруг начал посылать за мной своих архаровцев? Впрочем, когда мы уже вошли в торговый зал, старший охранник дал мне понять, что это была не его инициатива.

– Господин Гиляровский, – сказал Теллер, даже не поздоровавшись. – Не знаю точно резонов Григория Григорьевича, но лично мне няньки не нужны. Впрочем, я приказов не обсуждаю.

– Так что случилось-то? – перебил я барона-охранника. – Что за Пахомов?

Федор Иванович кашлянул, поиграл желваками и наконец произнес:

– Вы недавно видели наш погреб с окороками. Так вот, если помните, там на днях сменился смотритель над собаками. Прежний, Пахомов, взял расчет и собирался уехать в свою деревню по срочной надобности.

– Да, помню такой разговор.

– Так вот, сегодня утром его обнаружили в коридоре около спуска в погреб. Перед дверью. Он убит.

– Убит? – переспросил я. – Кем?

Теллер посмотрел мне прямо в глаза:

– А вот это – самое интересное, господин Гиляровский. Именно это я хотел бы узнать от вас. Судя по всему, он убит человеком, которым вы недавно так сильно интересовались.

Я чуть рот не открыл от такого поворота. Но тут тяжелая входная дверь распахнулась, и в торговый зал ворвался Елисеев – как всегда свежий и безукоризненный. Впрочем, теперь – до крайности взволнованный.

– Ну что? – крикнул он Теллеру, а потом заметил меня. – Гиляровский? Уже здесь? Отлично! Пойдемте!

Но я не сделал и шагу.

– Что такое? – удивился Елисеев.

– Не сдвинусь с этого места, пока вы не вызовете полицию, – сказал я твердо. – Второй раз вы меня так просто не облапошите.

– А! – кивнул миллионер. – Да-да.

– Прямо сейчас.

Елисеев прищурил глаз, а потом пригладил свои светлые волосы над правым ухом.

– Не беспокойтесь, Владимир Алексеевич, следователь уже едет.

– Больше не боитесь огласки? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– Огласки не будет.

– Вот как?

Входная дверь открылась, и внутрь вошел толстый человек в темно-сером костюме с высоким накрахмаленным воротником рубашки, подпиравшем круглые тщательно выбритые щеки. Узел черного галстука был затянут, пиджак застегнут на все пуговицы! – Я поразился, как бедняга дышал в своем футляре? Котелок и очки на носу дополняли картину.

Следователь остановился посреди зала, вытащил из кармана большой коричневый платок, вытер за ушами и с интересом осмотрелся по сторонам.

– Насколько я понимаю, это как раз представитель властей? – кивнул в его сторону Елисеев. – Федор Иванович, пригласите его сюда.

Теллер подошел к толстому мужчине в котелке, задал ему вопрос, а потом указал рукой в нашу сторону. Гость приблизился и снял котелок. Рыжеватые волосы его под котелком были мокрыми и слипшимися.

– Господин Елисеев, если не ошибаюсь? – спросил следователь сиплым голосом. – Григорий?..

– Григорьевич, – докончил за него миллионер. – А вы?

– Ветошников. Никифор Сергеевич. К вашим услугам.

Мужчина замолчал, считая, что имени-отчества с фамилией достаточно. Он не назвал ни своего звания, ни чина, даже не упомянул, что прибыл из Сыскного отделения – вероятно, Елисеев позвонил не просто в полицию, а московскому градоначальнику с просьбой прислать кого-то, кто и обеспечит отсутствие огласки. И был выбран именно Ветошников.

Я немного знал о нем по своей прежней работе в «Московском листке». С журналистами он общался крайне высокомерно. Если другие следователи могли злиться на нашего брата, репортера, позволяли себе и ругнуться, и наорать, то Ветошников нас не замечал. Просто делал знак городовому, и тот оттирал журналистов подальше, чтобы не мешали следствию. Задавать ему вопросы, пытаться узнать подробности было делом совершенно бессмысленным. Никифор Сергеевич смотрел на тебя как на пустое место и не удостаивал ответом.

Заметив меня, следователь изменился в лице – как будто у него зуб заболел:

– А что тут делает этот господин? – спросил он, обернувшись к Григорию Григорьевичу. – Мне были даны определенные указания… Я не могу обеспечить, сами понимаете что, в присутствии этого субъекта. – Он указал на меня пальцем.

– Понимаю, – кивнул Елисеев. – Но у нас с Владимиром Алексеевичем договор. Он присутствует и высказывает свое мнение. Об остальном не беспокойтесь.

Ветошников удивленно взглянул на меня. Я ответил ему яростным взглядом – еще не хватало, чтобы этот индюк подумал, будто Елисеев меня купил! Но сказать что-нибудь резкое я не успел, потому что хозяин магазина направился к уже знакомой мне двери, ведущей в коридор.

Я шел сразу за следователем, а Теллер замыкал нашу процессию. Как жаль, думал я, что из Сыскного прислали именно Ветошникова, а не Захара Борисовича. Архипову я доверял, да и он относился ко мне по-особому. Что ждать от Ветошникова – я даже не мог предположить.

Тело лежало прямо у лестницы, ведущей в подвал. Это был пожилой мужчина с седыми усами в одной рубахе, залитой темной кровью. Правая рука его покоилась на мешке, завязанном бечевкой. Глаза были закрыты. Один сапог наполовину слетел с ноги и вывернулся в сторону.

– Здесь мало света, – деловито сказал Ветошников. – Прикажите принести еще лампу. Мне надо осмотреть убитого…

Елисеев взглянул на Теллера, и тот пошел дальше по коридору. Я прислонился к стене, чувствуя, как рубаха начинает липнуть к телу. Следователь повертел свой котелок в руках, а потом просто надел его на голову и повернулся к Елисееву.

– Желаете присутствовать при осмотре?

Григорий Григорьевич кивнул. Ветошников, не обращая на меня внимания, пожал плечами.

– Кто сможет ответить на мои вопросы?

– Мой начальник охраны, Теллер, Федор Иванович. Тот, который пошел за лампой.

– Хорошо. Вот и он.

Теллер вернулся с керосиновой лампой. Он хотел передать ее Ветошникову, но тот покачал головой, с трудом наклонился и задрал мертвому рубашку, обнажив белесый живот и безволосую грудь с черной щелью раны.

– Посветите сюда, – следователь указал на нее.

– В сердце, – сказал я.

– Да, – пробормотал Никифор Сергеевич, – грамотно. Финка. Размер сейчас не скажу, это нужно будет отдельно исследовать. Когда, говорите, нашли тело?

– Сегодня рано утром, при обходе, – ответил Теллер.

– Странно.

– Что странного? – спросил Григорий Григорьевич.

– А? – как будто очнулся Ветошников. – Простите, это я так вслух рассуждаю. Не обращайте внимания. Выводы сделаем позже.

– Что у него в мешке? – спросил я Теллера.

Тот присел на корточки и взялся за узел на бечевке, но следователь вдруг резко отвел его пальцы.

– Позвольте! – твердо сказал Ветошников. – Будете прикасаться к уликам только после моего разрешения. Пока лучше осмотрите все вокруг – может быть, убийца бросил нож. Лампу теперь отдайте мне.

– Я уже смотрел, – сухо произнес Теллер. – Ничего нет.

– Хорошо смотрели? – взглянул на охранника Ветошников.

– Да.

– Не могли пропустить?

– Нет.

Ветошников с трудом встал и вытер платком вспотевшее лицо. Потом снял очки и протер переносицу.

– Душно, – сказал он. – Ну, раз орудия убийства на месте не обнаружено, давайте посмотрим, что в мешке.

Теллер пожал плечами, снова присел на корточки и быстро развязал бечевку. Потом опустил края мешка, обнажив несколько свертков в промасленной бумаге.

– Что это? – спросил следователь.

Теллер развернул большой кусок окорока, фунта в два, три круга колбасы, разрезанные на крупные части, и еще что-то мясное.

– Дайте мне, – потребовал Ветошников, принял ветчину и понюхал. – Так-так. Есть какие-то идеи?

Теллер взглянул на Елисеева и после того, как тот кивнул, сказал:

– Пахомов Иван. Сорок два года. Ржевской губернии. Работал смотрителем за собаками. Два дня назад пришел за расчетом – что-то у него дома случилось. Вроде как жена при смерти. Наврал, наверное. Собирался первым поездом отбыть. Но я так думаю, задержался в Москве и решил приехать домой не с пустыми руками. Пришел ночью в магазин. Как пробрался через охрану, не знаю пока, но выясню. Наверное, дежурный не знал, что Пахомов взял расчет и пустил его на ночную смену. А тот спустился в подвал, благо собаки его знают, отрезал себе гостинцев и пошел наверх. Тут его и убили.

Теллер замолчал. Следователь снова с кряхтением наклонился над телом и пощупал его руку, потом выпрямился.

– А кто убил-то? – с невинным видом спросил он у Теллера.

Охранник коротко кашлянул и быстро взглянул на меня.

– А вот это вопрос к Владимиру Алексеевичу. Это его знакомый убил.

– Опять вы это говорите! – фыркнул я. – Что за глупость!

Теллер поморщился и достал из нагрудного кармана мятый листок бумаги.

– Убийца письмецо оставил. Сверху лежало.

Ветошников резко выдохнул:

– Какого… Я же просил ничего не трогать на месте преступления!

– Простите, – сказал Теллер, передавая ему бумажку. – Боялся, что сквозняком унесет.

Ветошников схватил записку и поднес ближе к лампе. Я подумал, что было бы неплохо ознакомиться с содержимым, и попытался незаметно переместиться за спину сыщика, но Никифор Сергеевич бросил на меня косой взгляд и загородился плечом. Я с упреком взглянул на Елисеева. Тот смотрел на меня с пониманием и обратился к сыщику.

– Прочтите вслух.

Ветошников досадливо поморщился и прочитал:

– «Помни о Красном Призраке!» Подписи нет, написано карандашом на четвертинке листа.

Елисеев не удержался и с плохо скрываемой тревогой посмотрел на Теллера. Сыщик продолжил:

– Ну что, господа, есть какие-нибудь идеи по поводу записки? Что за Красный Призрак? У меня все больше вопросов.

Елисеев с Теллером снова переглянулись, и я успел заметить, что Теллер коротко кивнул в мою сторону. Миллионер спросил у Ветошникова:

– Нужно ли вам еще время для осмотра?

Тот пожал плечами. У меня начало складываться впечатление, что Ветошников и не особо-то рвался раскрывать это убийство, понимая, что его пригласили скорее для проформы.

– Тогда предлагаю подняться наверх, – сказал Елисеев и двинулся в сторону лестницы, ведущей наверх, в контору.

Мы гуськом последовали за ним. Будучи последним в этой колонне, я воспользовался случаем, нагнулся и провел пальцем по голенищам сапог убитого. А потом вытащил из кармана платок и постарался стереть жирную грязь с пальца, пока никто не заметил.

В конторе Елисеев привычно сел за стол главного бухгалтера, Ветошников примостился рядом, а Теллер встал на страже у дверей. Я же воспользовался случаем, чтобы подойти к окну и глотнуть немного воздуха из открытой форточки.

– Ну-с, – начал сыщик. – Продолжим!

Елисеев кивнул Теллеру, и тот указал подбородком на меня. Однако я решил не упрощать им работу и с совершенно спокойным видом открыл табакерку и вынул оттуда понюшку табака. В полном молчании они наблюдали, как я заправил табак в ноздрю и коротко вдохнул.

– Господин репортер! – певуче позвал Ветошников. – Не молчите!

– Не молчать о чем?

– Что за Красный Призрак упомянут в записке?

Я сел на широкий подоконник и стал рассказывать медленно, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать того, чего говорить не хотел:

– Это группа молодых людей, которые… оживили одну старую студенческую традицию – наряжаться в красное, проникать в этот дом и пугать окружающих. Проникают они через подземные ходы. Всего их три. Два хода мне известны…

– Откуда? – быстро спросил сыщик.

– От одного из бывших студентов. А третий остается не найденным.

– Разрешите мне, – подал голос Теллер. – Намедни этот господин, – он снова указал подбородком в мою сторону, – спрашивал меня, не проникал ли в магазин некий юноша. Теперь я хочу спросить: не он ли оставил нам и тело, и эту записку?

Я прислонился спиной к тонкой решетке, которой было забрано окно конторы, и пожал плечами.

– Что это за юноша? – задал мне вопрос сыщик.

– Борис Ильин, кажется, студент. Родом из… Ростова, если не ошибаюсь, жених Веры Мураховской. – Я повернулся к Елисееву и повторил со значением. – Той самой Веры Мураховской.

– А это что за девушка? – спросил Ветошников.

– Я потом вам расскажу, – вмешался Григорий Григорьевич. – Чуть позже.

Ветошников засунул одну руку в карман, а пальцами второй стал барабанить по столу.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Вы говорите, что именно этот Борис Ильин пробрался по неизвестному пока вам подземному ходу в магазин и убил вашего человека, когда тот пытался украсть ветчину?

– Я этого не говорил, – ответил я.

– Но записка! – подсказал Теллер.

Я пожал плечами. История мне совершенно не нравилась – потому что от нее слишком дурно пахло. Вернее было бы сказать наоборот, но с этим вопросом я собирался разобраться сам, без присутствующих.

– Мы забыли вот о чем, – задумчиво сказал Елисеев, – внизу, кроме собак, которые привычны к Пахомову, был же еще тот самый молодой парень, которому я отдал часы. Как он не заметил Пахомова, когда он забирался на стол, чтобы срезать кусок окорока?

– Спал, подлец! – отозвался Теллер. – Как в прошлый раз. Разрешите уволить?

– Немедленно, – ответил хозяин магазина. – И скажите ему, что если начнет болтать, то попадет под суд – все-таки нанесен ущерб. В общем, сделайте так, чтобы он не трепал языком.

– Есть, – кивнул Теллер.

И я снова отметил эту привычку отвечать коротко, по-военному.

Ветошников закончил барабанить пальцами и уставился на меня.

– Так где же можно найти этого призрака Ильина? Где он живет? Вам это известно, Гиляровский?

– Нет, – ответил я. – Мне это неизвестно. Я встречал его только один раз – в доме профессора Мураховского, отца несчастной Веры.

– Почему несчастной? – живо поинтересовался сыщик и снова посмотрел на Елисеева.

– Я и это расскажу вам позже.

Ветошников кивнул. Елисеев встал и обратился ко мне.

– Владимир Алексеевич, не смею вас больше задерживать. Я понимаю ваши намеки по поводу Веры Мураховской, но поверьте, ничего не скрою от Никифора Сергеевича. Федор Иванович проводит вас и ответит на вопросы.

Я слез с подоконника и подошел к Елисееву.

– Не сомневаюсь, Григорий Григорьевич. Вы же знаете, я и в прошлый раз не сомневался, когда погибла Вера.

Он поморщился. Теллер уже открывал дверь.

– Господин Гиляровский, – позвал он. – Прошу!

Мы вышли на лестницу, снова прошли мимо тела несчастного Пахомова, а потом пересекли зал и оказались у двери. На улице Теллер огляделся – не было ли кого-то поблизости – и спросил:

– Скажите, Гиляровский, вы женаты?

– Да.

– Ваша супруга… она здорова?

– Слава Богу, – ответил я, не понимая еще, куда он клонит.

– Ей повезло, – зло сказал Теллер и посмотрел мне в глаза своим холодным, но при этом совершенно невыразительным взглядом. – А моя жена больна.

Я сцепил руки за спиной, глядя мимо охранника.

– Она приезжала к вам, Гиляровский. – Он не спрашивал, а утверждал.

Но я решил прикинуться дурачком:

– С чего вы взяли, Федор Иванович?

– Перестаньте! – прошипел вдруг Теллер, и жилка на его виске начала биться, как всегда, это случалось в минуты раздражения. – Что за наивность – обращаться к вам за сочувствием! Я могу объяснить этот поступок только приступом ее болезни!

– Откуда вы взяли? – снова повторил я.

– Она сама мне сказала. У нас нет секретов друг от друга!

Я с иронией посмотрел на него, а потом вздохнул:

– Успокойтесь, Федор Иванович. Она пыталась защитить вас от меня.

Это, казалось, разозлило Теллера еще больше. Он сжал кулаки.

– Меня не надо защищать! – громко сказал он. – От чего меня защищать? От вашего надоедливого любопытства?

– Я думаю, Теллер, вы все же нуждаетесь в защите. От собственной злости. Вы злой, Федор Иванович. Более злой, чем нужно. Даже при вашей профессии. Поверьте, я видел убийц и грабителей, которые по сравнению с вами – просто образец спокойствия и выдержки.

– А с чего мне быть добреньким? – крикнул Теллер. Но потом он понизил голос: – Вы сказали, что я злой. Нет, это не злость. Можете вы понять, что на мне огромная ответственность. Огромная! Не только за магазин, но и за мою семью. Моя жена может умереть, если я не смогу обеспечить ей хорошее лечение и уход. Понимаете? Я знаю свою супругу – ради меня она тоже пойдет на все. И… я предупреждаю вас, Гиляровский, если вы хоть пальцем притронулись к ней…

– Упаси Боже! За кого вы меня принимаете! – быстро сказал я, надеясь, что воспаленный болезнью мозг баронессы не принял ее собственные фантазии за реальность.

– Конечно же за беспринципного щелкопера! – ответил Теллер, а потом, не дав мне промолвить ни слова, вероятно, посчитав, что и так сказано было слишком много, развернулся и вошел в магазин.

Я вышел в Козицкий переулок, но не стал никуда уходить. Устроившись в тени дома, я стал наблюдать за воротами. Ждать пришлось около получаса – наконец сыщик Ветошников, напялив на голову свой котелок, покинул магазин.

– Никифор Сергеевич! – позвал я его. – Обождите!

Ветошников быстро оглянулся в мою сторону, но даже не сбавил шаг. Впрочем, ноги у него были короткие, и поэтому догнать его мне не составило труда.

– Да постойте вы! – сказал я. – Я хочу задать вам всего два вопроса.

Ветошников, не сбавляя шага, просипел:

– Нет-нет-нет, мне некогда разговаривать с вами.

– Но вы же сами заметили там внизу, что ветчина была свежая, а рана – нет. Он вовсе не был убит сегодня ночью. Он был убит как минимум день назад, – говорил я, не отставая от сыщика. – Кроме того, на его сапогах была грязь. Грязь при такой жаре! И на штанине! И на рукаве! Вы заметили?

Ветошников неожиданно остановился и поджал губы.

– Слушайте, как вас там! Это дело Сыскного отдела и господина Елисеева. Я не знаю ваших с ним отношений, но они явно не распространяются на меня! И потому никаких комментариев, никаких намеков, никаких деталей я с вами обсуждать не собираюсь. Ни сейчас, ни впредь!

– Ну и глупо, – сказал я.

– Почему глупо?

Я в запальчивости хотел было привести пример его же коллеги Захара Борисовича Астахова, которому помог открыть не одно преступление, но вовремя осекся и замолчал, – хотел ли сам Астахов, чтобы кто-то знал об этом?

Ветошников смерил меня уничижительным взглядом и пошел далее, а я не стал его нагонять, решив все же вернуться домой, выпить квасу и переодеться в сухое. Завтра я собирался идти в Аржановскую крепость, а перед тем надо было набраться сил и отдохнуть. Хотя был уже вечер, небо оставалось светлым – недавние облачка уплыли куда-то в более счастливые края.

Но оказалось, что этот долгий и утомительный день все никак не хотел заканчиваться покоем и отдыхом. Дома Коля сообщил, что меня ждут очередные посетители.

– Двое. Парень с девчонкой. На кухне сидят.

– Револьвер брать с собой не надо? – спросил я Колю.

– Нет. Нормальные ребята. Похоже, студенты.

Я заглянул на кухню и увидел две мрачные физиономии моих нежданных гостей – крепыша Сергея, друга Бориса, и Ани – той самой толстенькой девушки, что была третьей в их компании. Они сидели совершенно неподвижно и даже при виде меня не оживились.

– Привет! – сказал я. – Подождите еще минуту, хорошо? Я сейчас!

Сергей кивнул.

Я прошел в уборную и справил нужду – чего мой организм требовал уже довольно давно. Помыв руки под краном, я посмотрел на себя в зеркало – выражение моего лица было ничуть не веселее, чем у молодых людей, которых я оставил в кухне. Слишком многое случилось, слишком многое надо было обдумать, а я никак не мог сесть с блокнотом в свое любимое кресло и набросать основные события.

По дороге в кухню я попросил Колю принести ребятам квасу, а мне – сварить кофе покрепче.

– Ну, – сказал я, усаживаясь на стул напротив Ани. – Есть какие-то новости от Ильи?

– Нет, – ответил Сережа. – Мы думали, у вас есть.

Я покачал головой, решив пока не рассказывать им про найденное тело смотрителя собачьего зала и записку от Красного Призрака.

Пришел Коля с запотевшей бутылкой кваса и стаканами.

– Стоило мне из ресторана уходить, – проворчал он. – И тут то же самое.

Я, не обращая на него внимания, смотрел на ребят – ведь зачем-то они пришли ко мне, не только спросить про новости о Борисе.

– Рассказывайте, – предложил я, пока Коля насыпал в кофемолку зерна.

– Вот, привел к вам Аню, – начал Сережа, потом повернулся к девушке и буркнул: – Ну, говори.

– Что? – спросила она, как бы очнувшись от забытья.

– Как он к тебе приходил.

– Кто, Борис? – спросил я. – Когда?

– Три дня назад, – ответила Аня. – Он пришел ко мне вечером. Я снимаю угол у одной женщины… Вообще-то это моя двоюродная тетка, но очень строгая. Она с самого начала запретила мне приводить в квартиру друзей, понимаете?

– Особенно молодых людей? – уточнил я.

Аня покраснела и кивнула.

– А тут приходит Боря, хотя я ему говорила, что это будет неудобно, потому что тетка потом меня живьем съест.

– Да хватит про тетку! – перебил ее Сергей. – Ты давай про Бориса!

– Простите. – Аня опустила глаза и нервно схватилась пальцами за складки своей серой юбки, сидевшей на ней как футляр от рояля. – Я обещала, что никому не скажу, но если он действительно пропал…

– Ну? – потребовал Сергей.

Коля ссыпал кофе в кастрюльку и поставил на огонь, долив воды. Он не поворачивался, но было совершенно ясно, что рассказ заинтересовал и его.

– Я уже собиралась… Не важно… Тут приходит Борис. Мне показалось, что от него пахло.

– Чем? – спросил я.

– Водкой.

Сергей хмыкнул. Я посмотрел на него:

– Борис выпивал?

– Да нет, не так чтобы. По случаю да в компании. Пару раз набрался, но это скорей исключение.

– Да, – кивнула Аня. – Водкой. Или вином. Я не разбираюсь. Кажется, он выпил. Но не сильно, нет…

– И?

Аня отвернулась в сторону.

– Я испугалась, – сказала она тихо. – Испугалась, что сейчас придет тетя и устроит скандал. Сказала Боре, чтобы он вышел и подождал на улице у подъезда, а я к нему спущусь. Он криво улыбнулся и ответил – не надо, он, мол, на секунду. Еще при нем была сумка. Простая холщовая сумка, как у художников. Он попросил… нет, он потребовал, чтобы я отдала ему наш плащ.

– Какой плащ? – спросил я.

– Красный, – вмешался Сергей. – Мы с Аней купили его на Сухаревке в театральной лавке.

– Плащ Красного Призрака? – догадался я.

Сергей кивнул.

– Я спросила, зачем ему, – продолжила Аня. – Он – угадай! Я-то сразу поняла, что он хочет пойти в тот дом. После гибели Веры. И сказала – не дам.

– Почему? – спросил я.

Аня вдруг всхлипнула и прикрыла ладонью покрасневший нос.

– Простите, – выдавила она. – Я сейчас… Так… Просто я испугалась! Я никогда не видела его таким. Он всегда был очень веселым, умным… А тут. Тогда он снова потребовал. И я снова отказала. А он вдруг толкнул меня на кровать и распахнул комод, начал выбрасывать мои вещи, книги. Тогда я совсем потеряла голову и сказала – под кроватью, в чемодане. Он вытащил мой чемодан, а из него плащ. Сложил его в сумку и собирался уже уходить. Открыл дверь – а там тетя Анфиса стоит! Она даже рта открыть не успела – Боря толкнул ее, обернулся ко мне и говорит: «Никому!» И убежал. Так что я осталась без жилья. А Боря пропал.

Аня снова зашмыгала носом.

– Выгнала тетка? – спросил я.

Она кивнула.

– И где ты теперь?

– У подруги. Но это не важно. Главное – что с Борей? Он с вами не связывался?

– С какой стати он будет со мной связываться? – пожал я плечами. – Судя по моей информации. Борис жив, но попал в очень неприятную ситуацию.

Аня с испугом посмотрела не меня.

– Неприятную?

Похоже, тут была не просто дружба, а неразделенная любовь. Бедная девушка!

– Пока не могу сказать определенно, но поверьте, Аня, я сделаю все, чтобы он выпутался.

Девушка отвернулась и начала всхлипывать так громко, что Сергей поморщился и встал. Он неприязненно посмотрел на Колю, который вдруг вытащил из кармана платок и предложил его Ане.

– Пойдем, не стоит здесь плакать, – сказал крепыш. – Пойдем на улицу, прогуляемся.

Аня встала, вытерла покрасневшие веки тыльной стороной ладони и кивнула.

– Иди, я тебя сейчас догоню, – сказал Сергей.

Девушка послушно пошла к выходу. Коля увязался за ней – показать дорогу.

– Извините, – нахмурился Сергей. – Она очень расстроена.

– Между Аней и Борисом не было ничего? – спросил я у него тихо.

– Чего «ничего»?

– Ну… романа.

Сергей, набычившись, посмотрел на меня.

– Борис был женихом Веры, – сказал он. – При чем тут Аня-то?

– Да, конечно, – кивнул я. – Это я так, просто проверил. Если будут новости, я пришлю к тебе в «Генераловку» Колю – моего секретаря.

– Этого?

– Да.

Сергей кивнул и вышел. Я откинулся на скрипнувшем стуле и вздохнул – похоже в этой маленькой революционной ячейке царили страсти почище, чем у Мопассана.

В этот момент кофе, наконец, поднялся в кастрюльке и с шипением загасил пламя конфорки.

– Коля! – заорал я на всю квартиру.

Глава 8. Аржановская крепость

Небо с ночи заволокло тучами, и казалось даже, что лето кончилось, – именно с таким ощущением я проснулся поздним утром, накинул халат и пошел на кухню ставить чайник. Коля еще спал, обнимая очередную книжку, кажется, это был уже не Загоскин. Вернувшись в кухню, я стал размышлять о вчерашних событиях. Действительно, в смерти смотрителя собачьего зала было много странного, и Ветошников, которого я расспрашивал, должен был заметить эти странности. Еще с войны я научился отличать свежие раны от ран давнишних и мог бы поклясться, что удар ножом был нанесен день или даже два назад. Но почему тогда труп оказался на лестнице только вчера утром? Почему в сухую погоду рукава и полы пиджака, штанины и сапоги убитого были испачканы в сырой земле, еще даже не просохшей? И наконец, главная загадка – почему в его мешке была свежая, только что срезанная ветчина? Неужели покойник провалялся день или два в сыром холодном месте, а потом сам встал и пошел в подвал за окороком?

Если сторожа убил Борис, тогда он действительно мог держать тело в том самом третьем подземном ходе, о котором я пока не знал. Мог ли он пользоваться уже известными нам потайными коридорами? Вряд ли – ведь Елисеев приказал своему главному охраннику уничтожить эти ходы. Думаю, Теллер это сделал, понимая, что Елисеев не потерпит в таком деле проволочки. Речь шла о безопасности его магазина. Поэтому для Бориса оставалась только одна возможность – пользоваться тем третьим ходом, который был мне незнаком и о котором наверняка знал единственный человек в Москве, а именно Сергей Красильников. Я открыл входную дверь и вынул из почтового ящика утренние газеты и две телеграммы. Первая была от жены с дачи, в ней Маша спрашивала, когда я приеду. Эту телеграмму я положил на столик под зеркалом в прихожей, чтобы не забыть написать ответ. Вторая же телеграмма была от моего знакомого Н. из Генерального штаба в Петербурге. Он передавал, что никакой Ф. И. Теллер в армейских архивах не значится. Ни барон, ни граф – никто с такой фамилией и инициалами.

Интересно получается, подумал я, а как же тогда его армейская выправка, как же страсть к приказам и дисциплине? Возможно, я ошибся, и Теллер служил не в армии, а в полиции?

И хотя у меня, как у всякого криминального репортера, были старые связи в полицейском управлении, я не хотел пока ими пользоваться. Старые полицейские твердо держались в таких случаях принципа – услуга за услугу.

А мой круг общения сегодня мог бы найти это предосудительным.

Мне и так приходилось скрывать добрые отношения с сыщиком Архиповым. Так что я взял блокнот, в который вносил заметки о деле несчастной Веры Мураховской, и напротив фамилии Теллера зачеркнул пометку «армия» и написал «полиция», поставив три вопросительных знака. Впрочем, теперь было не время выяснять, откуда взялся Теллер, потому что деталь эта была не существенная.

Сегодня меня ждало более важное и срочное дело, а именно поход в Аржановскую крепость. Я оделся, взял свою трость с массивным железным набалдашником, сунул в карман кастет, а потом подошел к письменному столу и выдвинул верхний ящик. Там лежал «наган» и коробка патронов к нему. Конечно, идти в Аржановку с одним только кастетом и тростью-дубиной не самая правильная мысль. Однако и револьвер бы там не помог. Так что я со стуком задвинул ящик и вместо револьвера сунул в карман пиджака свернутые трубочкой газеты – почитать в дороге. Так я и вышел на улицу, где напротив дома, как у нас и было обычно условлено, уже стоял мой извозчик Иван Водовоз.

Казалось, он дремал, но как только я начал залезать в пролетку, тут же поднял голову и выпрямил спину:

– Здрасьте, Владимир Алексеевич, – сказал Иван бодро, – куда едем?

– В Проточный переулок, – ответил я.

– Через Новинский поедем? – спросил Иван. – Или по набережной?

– Как хочешь.

Но не успел я поудобнее устроиться на сиденье пролетки, как Иван вдруг быстро и тревожно обернулся, посмотрев куда-то поверх моей головы.

– Что? – спросил я.

– Да так, ничего, – ответил Иван и, тронув вожжами, неспешно покатился вперед из переулка. Это было совершенно непохоже на моего лихача Ивана, который обычно брал с места в карьер и, не глядя ни на какие ограничения скорости для извозчиков, установленные городскими властями, мчал, доставляя меня за считаные минуты туда, куда другие извозчики ехали не меньше получаса.

– Да что такое? – спросил я. – Почему ты так плетешься, что с тобой? Заболел никак?

– Нет, – ответил Иван, – только вы сейчас, Владимир Алексеевич, тихонько оглянитесь, не едет ли за нами коляска с гнедой кобылой?

Я постарался как можно незаметнее обернуться – действительно, экипаж с гнедой кобылой и сидящим в нем мужчиной в темно-сером костюме и котелке, надвинутом на брови, отъехал от края тротуара и поехал прямо следом за нами.

– Кто такие? – спросил я у Ивана.

– Откуда мне знать? – ответил мой извозчик. – С самого утра стоит, седоков не берет. Мужик не выходит, только курит папиросы одну за другой, одну за другой… Сдается мне, что это фараоны, Владимир Алексеич.

Я удивился – неужели это действительно слежка? Только кто ее установил за мной? Может, этот шпион приставлен Теллером? Или самим Елисеевым? В какой-то момент у меня появилась одна интересная мысль, но я счел ее слишком надуманной.

Кто бы ни следил за нами, от этого присмотра надо было избавляться. Я спросил Ивана:

– Можешь оторваться?

Мы как раз выехали на Тверскую улицу почти напротив дома генерал-губернатора.

– Нешто! – ответил мой Иван и вдруг щелкнул вожжами, крикнул на кобылу – та аж прыгнула на месте.

Иван с громовым «Ннно! Пошла!» тут же натянул левую вожжу и хлестнул правой, отчего кобыла, чуть не опрокидывая коляску и почти ломая оглобли, с треском резко развернулась на другую сторону Тверской, вопреки всем правилам движения прямо перед носом ломовика, огромной телеги, на которой лежала груда битых кирпичей, едва укрытых грязной рогожей. Совершив этот внезапный маневр, Иван на полной скорости погнал вниз по Тверской в сторону Кремля. Я, уже не скрываясь, посмотрел назад и увидел как пролетка преследователя попыталась сделать тот же финт, но было поздно, потому что ломовик перегородил ей дорогу, а от дома генерал-губернатора, вовсю дуя в свисток, уже бежал дежуривший там городовой с шашкой.

– Оторвались? – спросил Иван, не оборачиваясь.

– Оторвались, – ответил я удовлетворенно и откинулся на спинку сиденья.

И действительно, погони за нами больше не наблюдалось, так что мы просто поехали в сторону Новинского бульвара. Я открыл газету и быстро пробежал глазами по заголовкам. Однако ничего такого, что бы меня заинтересовало, не нашел. Иван поглядел через плечо, не переставая управлять лошадью, и заметил, что я читаю газету. Сам он газет никогда не читал, но не потому, что был неграмотен, просто новости среди извозчиков передавались совершенно другим путем – устно, когда они в часы обеда собирались где-нибудь в «Лондоне» или других извозчичьих кабаках выпить чаю и закусить. А поскольку в Москве было более полутора тысяч извозчиков и работали они во всех концах Первопрестольной, новостей у них бывало побольше, чем во всех газетах вместе взятых. Однако зная, что я служу как раз в газете, Иван всегда высказывал уважение газетам, торчавшим из моего кармана.

– О чем пишут? – спросил он.

В этот момент я как раз читал опубликованный в «Ведомостях» прогноз погоды на ближайшие три дня.

– Пишут о том, что похолодает и ожидаются дожди.

Иван поднял голову и посмотрел на серое небо.

– Ну, так это и без газеты понятно, – сказал он. – Главное – войны какой не ожидается?

– Нет, – ответил я.

– И то хорошо, – с облегчением сказал Иван и начал притормаживать, потому что мы уже въезжали в Проточный переулок.

Я указал место, где собирался выйти. Иван остановился, но предупредил, что ждать меня здесь он не сможет, поскольку на стене дома висела казенная табличка, объявлявшая, что стоянка извозчиков в данном месте запрещена. Я ответил, что меня и не надо ждать и он может ехать по своим делам. Я сам вернусь домой. Если, конечно, вернусь, подумал я невольно. Обрадованный Иван поблагодарил меня и поехал искать себе седоков – так он делал всегда, прибавляя к тому жалованью, которое я ему платил, еще немалый доход. Выйдя, я не забыл прихватить с собой трость и застегнул пиджак на все пуговицы, потому что продрог за время езды.

Чтобы попасть в Аржановскую крепость, надо было пройти через арку со сломанными воротами старого трехэтажного дома. Только пройдя через эту темную арку, ты попадал на большой двор, посреди которого стояло здание старой ночлежки, сооруженное сразу после московского пожара 1812 года, где селили москвичей, лишившихся крова и живших в ожидании, пока им отстроят новые жилища. Позднее здание было куплено майором Ивановым, москвичи разъехались, а хозяин впустил арендаторов, которые разгородили просторные квартиры на углы тонкими дощатыми стенками. И стали здесь селиться уже приезжие из разных городов в поисках московских чинов и заработков – студенты, мелкие чиновники, люди искусства с пустыми карманами, в широких ветхих от времени, трудов и бедности блузах, наемные рабочие и прочий пришлый, но более или менее приличный люд. Потом старый владелец здания умер, а его сыновья, не желая тратиться на ремонт дома и не получая от него большого дохода, передали здание в ведение городской управы. Управа уже не нашла ничего лучшего, как оставить его в статусе богоугодного заведения, то есть все той же ночлежки. Но уже в эти квартиры и углы поселились новые арендаторы, скупщики краденого, которые пустили на житье совсем других людей, с самого дна московской жизни. Это были нищие, воры и представители совсем уже неопределенных занятий. Большинство из них не имели ни вида на жительство, ни каких иных документов. В середине прошлого века построили то самое трехэтажное здание, через арку которого я проходил. И Аржановская крепость оказалась как бы отрезана от внешнего мира этим строением. Окруженная другими домами, она медленно вырождалась в настоящее гнездо преступников. Ни городские власти, ни полиция больше не пытались теперь прийти и проверить, как живут там люди, в каких условиях они ютятся и что это за люди вообще, потому что крепость, как многие подобные заведения в Москве, стала местом опасным.

Я и сейчас по прошествии многих лет помню вид, открывшийся мне по выходу из темной арки. Пустырь, огромный обветшавший дом с давно уже осыпавшейся штукатуркой, стены почти черного цвета от грязи, которая въелась в обнажившуюся кирпичную кладку. Он был весь облеплен дощатыми серыми сараюшками – в них ютились те, кому не досталось место внутри. Тут же отдельно стояли такие же серые и грязные амбары местных торговых заведений – бакалея, чайная и водогрейная. Хотя последней разрешали торговать только кипятком, хозяин продавал обитателям дома и собиравшимся сюда окрестным подонкам водку и закуску – требуху, селедку и куски жареной колбасы из мяса, которое, как выражались местные, совсем еще недавно мяукало или лаяло. Торговали водкой тут и днем, и ночью – из специального окошка.

Сейчас, впрочем, во дворе было почти пусто – днем одни обитатели Аржановки работали по своей нищей специальности, а другие отсыпались перед ночной воровской сменой. Окна без стекол, забитые кусками картона или просто досками, в щели между которыми были набиты выцветшие лоскуты. Аржановка действительно казалась вечно осажденной крепостью. Крепостью, в которой жили десятки людей, выходивших лишь для того, чтобы совершить свой нехитрый промысел, а потом снова кануть в его душное темное чрево. За передним двором был двор задний, со следами засыпанных отхожих ям, в которые местные обитатели выливали свои помои. На каждую квартиру полагалось всего два ведра, в одно жильцы выливали помои, в другое справляли свои нужды. Всего два ведра, но не потому, что арендаторы заботились о гигиене, а просто чтобы хоть немного уменьшить вонь от сосредоточения большого количества людей.

В похожую соседнюю ночлежку, «Дом Зимина», почти двадцать лет назад во время переписи населения отправился не кто иной, как Лев Толстой, чтобы своими глазами увидеть, как живет московское дно. «Все здесь серо, грязно, вонюче – и строения, и помещения, и дворы, и люди, – писал он об увиденном. – Большинство людей, встретившихся мне здесь, были оборванные и полураздетые». В тот год многие русские писатели пошли официальными переписчиками по таким же трущобам, чтобы набраться опыта, посмотреть на людские страдания, которые нельзя было увидеть ни в каких литературных салонах прекраснодушных дам или коллег по искусству. Удивительно было, что ночлежники вообще пустили к себе Толстого и двух городовых, сопровождавших его в качестве охраны, поскольку обычно они не пускали в свои владения никого. Время от времени московские власти устраивали облавы в трущобах, но бывало, что эти облавы оканчивались трагически – солдат, привлекавшихся к таким облавам, выгоняли и даже калечили. Я сам однажды слышал рассказ солдата, участвовавшего в налете на знаменитую Шиповскую крепость. «Идешь по этому коридору, – говорил он, – потолок низкий, по нему что-то шуршит. А это и не потолок вовсе, а набитая из досок антресоль. Идешь, боишься, хоть сзади тебя твои товарищи. И вдруг – грохот – доска подламывается, и сверху, с этой антресоли выпрыгивает какой-то чумазый оборванец с ржавой бритвой в руке и сразу к твоему горлу кидается! Если б не товарищ мой, шедший сзади, который обхватил этого голодранца руками и не пустил ко мне, я, может, из того дома и не вышел бы вовсе!» Эта жестокость во время облав и отсутствие страха перед солдатом с ружьем объяснялась по-разному. Кто говорил, что обитатели ночлежек пьют так много, что просто звереют и теряют человеческий облик. Другие считали, что и без водки в тех местах было полно людей, которым было совершенно нечего терять. А главное – что они привыкли к своей безнаказанности и своим собственным, установленным в таких местах порядкам. И до последнего старались защищать свой уродливый, но привычный мир свободы.

Неудивительно, что на какое-то время я застыл, оглядывая Аржановскую крепость, перебегая глазами от окна к окну и всматриваясь в полуоткрытую створку двери, за которой была одна только чернота. Конечно, Аржановская крепость была не в пример более тихим местом, если, конечно, можно так сказать, чем крепость Шиповская, потому что здесь, в глубине Проточного переулка, обитали сливки преступного общества. Это были не шиповские грабители и убийцы, почитавшиеся в воровском мире людьми как раз последними, поскольку жили смертным грехом, не соблюдая никаких правил. Нет, здесь собиралась «почтенная публика», воры, нищие и мошенники, то есть элита преступного мира Москвы. Неудивительно, что именно здесь существовала знаменитая «бумажная фабрика» Протасова, мастерская по подделке любых документов – от вида на жительство до дворянского паспорта с регалиями. Здесь же изготавливались поддельные векселя и купчие. Протасов тоже скупал краденое, однако не все, а только бумагу. Вернее, гербовую бумагу, на которой он потом и изготавливал копии документов, подделки. Поэтому воры, забираясь в чужие квартиры, брали не только золотые и серебряные украшения, деньги или приглянувшиеся вещички, но и рыскали в бюро в поисках бумаги для «фабрики» Протасова, который хорошо за нее платил. Подвела же Протасова купчая на один флигелек, в котором жил пьяница, оказавшийся совершенно неожиданно каким-то дальним родственником тогдашнего московского генерал-губернатора Долгорукова. История с отъемом флигеля у родственника дошла до самого генерал-губернатора, и однажды поздно вечером в Аржановскую крепость явилась целая армия с ружьями. Солдаты оцепили дом, но внутрь вошла только небольшая группа людей, одетых в штатское, с револьверами в руках. Это был особый отряд Сыскной полиции, который, нигде не останавливаясь, стремительно прошел прямо в комнаты, которые занимала «фабрика», арестовал владельца и увел его с собой. Скоро отправился Протасов на остров Сахалин, подальше от Москвы и от родственников князя Долгорукова. Но судя по тому, что рассказал мне Митя Березкин, место Протасова пустовало недолго, и его занял бывший студент и соратник профессора Мураховского по революционному кружку Сергей Красильников, взявший себе новое имя Карпа Уралова.

Слева от входа в Аржановку, под единственным окном с уцелевшими стеклами, правда такими грязными, что сквозь них не было ничего видно, я заметил вкопанный в землю дощатый стол. Рядом две скамейки, на которых сидели четыре старика, издали похожие на настоящих старцев – белые бороды, светлые чистые рубашки, – они играли в карты. Но играли тихо, с достоинством, не шлепая картами по доскам стола, а выкладывая спокойно, медленно. Я подошел к ним.

– Здорово, отцы! – сказал я и вынул из кармана табакерку – прием уже отработанный много раз. – Похолодало что-то. Табачком угоститься не желаете?

Старцы продолжали играть, не обращая на меня внимания. Мне вдруг показалось, что я разговариваю не с живыми людьми, а с иконостасом, на котором изображены Иона, Иов, Ной и Лот.

Я два раза стукнул пальцем по крышке табакерки, приглашая угоститься.

– Табачок у меня знатный, самотертый. У Страстного брал в лавке старого пономаря. Слыхали? – продолжал я обольщать старцев, которые, впрочем, никак не показывали, что слышат меня.

– Так что табачок… – Тут я понял, что разговор не клеится. С досадой сунув табакерку в карман, я сказал: – Ну, была бы честь предложена… Нехорошо как-то получается. Я к вам за советом, со всей вежливостью, а вы… Я, чай, не мальчонка, чтобы со мной так обращаться.

Тут Иов, подняв кустистую белоснежную бровь, положил карты рубашкой вверх на стол и заговорил. Только обращался он не ко мне а к остальным старцам:

– Что за стрюк шатаный[2]?

Ной, с кругло стриженной бородой и красным носом пропойцы, пожал плечами:

– Может, кредитный[3] чей? Коньки[4] лаковые, чепчик[5].

Лот, худой как палка, ткнул в мою сторону корявым пальцем, указывая на мой пиджак.

– Небось стукалки[6] за жармасс[7] со шкар[8] взять можно, да и боковню[9] со скалы[10]. А, братишки?

– Ну-ну, почтенные, – произнес я как можно более внушительно и приподнял свою трость с набалдашником. – Я тут по делу.

– Вер[11]! – просипел Иона. – Что за дело?

– Мне бы узнать, где тут в крепости сейчас «фабрика» Карпа Семеныча?

– А, – кивнул Иона. – Безглазый[12]? Что, небось железный нос[13] из-за Бугров[14] притрюхал[15]?

– На жабу[16] похож, – парировал Иов.

– Стал бы я тогда в одиночку в Аржановку идти!

– А кто тебя знает? – спросил Иона. – Хиль[17] до хазы[18], на третьем они.

– Спасибо честной компании, – сказал я и пошел к дверям.

– Марафет[19] есть? – раздалось сзади.

– Не балуюсь, – крикнул я и, открыв створку двери шире, вошел внутрь.

Даже еще не входя в двери крепости, я почувствовал ее дыхание, похожее на запах изо рта человека с гнилыми зубами. По нему было понятно, что я уже пересек границу, за которой начинался другой мир. Пришлось даже достать платок из кармана и прижать его к носу. Но потом я представил себе, что ныряю в старый илистый пруд, заросший зеленой ряской, и сделал шаг вперед. Внутри было темно и сыро, я сразу же попал в длинный узкий коридор с низким потолком, не освещенный ни единым источником света. Возможно, первоначальная планировка этого дома и предполагала большую прихожую с парадной лестницей, ведущей на верхние этажи, однако теперь она была перегорожена стенами с имеющимися в них узкими входами – вместо дверей висели либо старые ковры, либо просто ситцевые занавески. Там, где должна была быть лестница наверх, также оказалась стена, коридор поворачивал направо, в обход. Я шел по коридору, касаясь пальцами левой руки шершавых стен, почти ничего не видя вокруг себя. Однако дом жил. Слышались звуки – далекий плач грудного младенца, требующего молока, какие-то постукивания, позвякивания… Слева сверху еле слышно доносился мужской пьяный голос, певший песню. Но слов было не разобрать.

Так прошло несколько минут, и наконец я уткнулся в лестницу. Вероятно, это была лестница черного хода, единственная, оставленная для того, чтобы подниматься на верхние этажи. Я зажег спичку и увидел перед собой старые каменные ступени, стертые за долгие годы хождения по ним. Перехватив поудобнее трость, я начал подниматься. Дверь на второй этаж отсутствовала, но я, не останавливаясь, пошел еще выше. Вот, наконец, и третий этаж. Здесь дверь имелась, но она была закрыта. Ручка отсутствовала.

Я толкнул дверь, но она не открылась. Обычно в таких местах надо было стучать особым образом, чтобы те, кто находится внутри, поняли, что пришли свои. Однако я не знал условленного здесь сигнала и поэтому просто громко ударил кулаком три раза. Долгое время ничего не происходило, я стоял на маленькой темной лестничной площадке, опираясь на трость и положив руку в карман пиджака, где у меня лежали пироги и кастет. Наконец за дверью послышались шаги, и глухо звучавший голос спросил:

– Кто там?

– К Карпу Семеновичу, – ответил я громко, чтобы за дверью услышали.

– Нет такого. Проходи, куда шел.

– Врешь, – ответил я. – Есть такой здесь, я к нему.

Мне показалось, что шаги начали удаляться. Тогда я поднял трость и тяжелым набалдашником несколько раз саданул по двери, оставляя на ней вмятины. Человек за дверью снова приблизился.

– Ну, чего надо? Чего колотишь? – закричал он. – Сейчас выйду, как рыло начищу!

– А ты выйди, выйди, – ответил я зло. – Еще посмотрим, кто кому рыло начистит! Позови ко мне Карпа Семеновича!

За дверью затихли. То ли человек думал, стоит ли отпирать, то ли решил посмотреть в невидимый мне глазок. Хотя в такой темноте вряд ли бы он хоть что-то увидел! Наконец стоявший за дверью решил все-таки рискнуть. Я услышал звук ключа, поворачиваемого в скважине. Со скрипом дверь отворилась, и передо мной возник щуплый лысоватый субъект в сильно поношенном черном костюме с конторскими нарукавниками. На его голове жидкие волосы были зачесаны направо – похоже, так он пытался скрыть лысину на маленькой глянцевитой голове. Я не мог хорошо разглядеть его лица, но лысина была видна очень отчетливо.

Человек смерил меня взглядом, в котором храбрость неожиданно сменилась испугом. Вероятно, для местных обитателей он был фигурой известной, и поэтому мог повышать на них голос. Однако, увидев перед собой незнакомого господина, чьи габариты превышали его собственные в несколько раз, да еще с тяжелой тростью в руке, поумерил свой пыл.

– Я же сказал, нет тут никакого Карпа Семеновича, – произнес человек с лысиной и на всякий случай отступил на полшага.

– А у меня есть верные сведения, что Карп Семенович живет и работает именно здесь! – ответил я с напором и, чтобы не тратить больше времени, громко закричал: – Карп Семенович, к вам гости!

Маленький человечек в испуге зажал уши и невольно отступил еще на два шага, так что дал мне возможность войти в комнату. Это было удивительное помещение, особенно если сравнивать с тем убожеством и нищетой, которые царили за его пределами. Здесь имелось даже окно – невиданная роскошь в подобных местах – с разбитыми стеклами, под которыми к стене были прислонены снятые с петель по случаю лета и тепла старые ставни с облупившейся коричневой краской. Рядом у стены стояла и банкетка, на которой, вероятно, ждали посетители. У дальней стены я увидел письменный стол, заваленный бумагами. Около открытой чернильницы лепились прямо на столешнице штук десять свечных огарков, вероятно, заменявших настольную лампу. Других источников света тут я не нашел.

Прямо напротив меня у стены стояло большое кресло с одной ручкой, а над ним висел портрет не кого иного, как самого Императора Всероссийского Николая Александровича. С одной стороны, я никак не ожидал увидеть изображение царя в таком месте, а с другой – не мог не оценить психологического эффекта – хоть «фабрика» и производила фальшивые бумаги, однако портрет в глазах ее посетителей вполне мог как бы освящать это действо. Вероятно, портрет прежде висел в кабинете какого-нибудь чиновника, пока в него не наведались ночные визитеры.

У левой стены я успел заметить массивные, набитые бумагами и папками старые шкафы работы еще начала прошлого века – вероятно, они стояли тут со времен самых первых жильцов дома – московских погорельцев. Там же я рассмотрел еще одну дверь.

Закончив беглый осмотр места действия, я снова зычно воззвал к Карпу Семеновичу.

Человечек в нарукавниках сморщился и быстро забормотал:

– Прошу вас, не кричите так громко! У меня болит голова от вашего крика! Сколько вам можно говорить…

Но он не успел закончить, потому что дверь за шкафами отворилась, и из-за нее вышел новый субъект не менее странного вида. Это был высокий, худой молодой мужчина с буйной и давно не чесанной шевелюрой – судя по вздыбившимся волосам, он имел обыкновение частенько запускать в нее пятерню. Короткая бородка не так бросалась в глаза, как шрам, пересекавший левую щеку. Но самыми примечательными были глаза этого молодого человека – огромные, карие, они, казалось, блестели неестественным светом – то ли от наркотика, то ли от какого-то душевного беспокойства.

– Зачем пришли, уважаемый, – спросил он. – Зачем кричите? Зачем пугаете нашего Лукича?

– Ищу Карпа Семеновича Уралова, как вы слышали, – ответил я.

– Ну что же, – сказал молодой человек, – таиться не буду – вот он я. Спрашивайте, чего хотели.

Я понял, что меня собираются разыграть.

– Никакой вы не Карп Семенович и не обманывайте. Я достоверно знаю, что Карпу Семеновичу сейчас должно быть не менее пятидесяти, а вам по виду нет и тридцати.

– Ого-го! – воскликнул молодой человек, даже глазом не моргнув. – И откуда у вас такие точные сведения?

– От верного источника.

– Ну что же, – произнес молодой человек. – Я вижу, вас не обмануть. Но, увы, Карпа Семеновича сейчас нет, так что передайте мне все, что вы хотели ему сказать.

Я сел на скрипнувшую под моим весом банкетку и вытянул ноги.

– Что же, – сказал я. – Подожду его здесь, потому что мое дело требует личного разговора, и передавать его с кем бы то ни было я не могу.

– Воля ваша, – вежливо ответил молодой человек, но уходить не спешил.

Я достал табакерку, заправил в нос хорошую понюшку табаку, примостил рядом свою трость и достал из кармана газеты.

– Что же, вы так и будете здесь сидеть? – спросил молодой человек. Он обернулся к своему яйцеголовому товарищу и строго сказал: – Лукич, а ты что прохлаждаешься? Разве у тебя нет дела?

Лукич сел за стол, зло посмотрел на меня и, обмакнув перо в чернильницу, склонился над своей работой. Я развернул газету и начал читать, время от времени поглядывая на своего визави с нечесаной шевелюрой. Тот прислонился к шкафу, достал папиросы и закурил. Курил он нервно, глубоко затягиваясь и выпуская огромные клубы дыма. Наконец Лукич аккуратно поставил перо в чернильницу и едко сказал:

– Ну, сколько же можно! Здесь теперь совсем нечем дышать!

Молодой парень перевел взгляд на меня и ответил:

– Пока этот господин здесь сидит и ждет, придется и мне побыть вместе с тобой, Лукич. Так что терпи.

Я почитал газету, а потом, чтобы еще больше разозлить присутствующих и спровоцировать их хоть на какие-то действия, достал из кармана свой обед, развернул салфетку и, не предлагая никому, начал демонстративно есть. Тут молодой человек совсем потерял терпение. Он бросил папиросу на пол, затоптал ее ногой и снова обратился ко мне:

– Вам же дали понять: вас не хотят здесь видеть. Если вам что-то надо передать Карпу Семеновичу, скажите в конце концов это мне.

– Нет, – просто ответил я. – Не скажу. Молод еще!

Все это время дверь слева оставалась чуть-чуть приоткрытой, я чувствовал что кто-то за мной подглядывает и подслушивает. Да и молодой человек время от времени бросал взгляды на эту дверь. Наконец мне все это надоело, я завернул недоеденный пирог в салфетку и, положив обратно в карман, громко сказал:

– Карп Семенович, хватит стоять за дверью. Я репортер, Гиляровский Владимир Алексеевич, и у меня к вам дело, которое я могу обсудить только с вами. Будьте добры, войдите сюда и поговорите со мной лично. И кстати, привет вам от Мураховского! Хотя он его и не передавал.

Дверь тут же отворилась, и на пороге появился Уралов.

– От Мураховского? – переспросил он. – Неужто! Он еще жив? Нет, никак не может быть, чтобы вас послал именно Мураховский! Представить себе не могу, чтобы он знал, где я сейчас обитаю. И вообще, вряд ли он даже склонен думать, что я еще жив.

Одетый в полосатые брюки от визитки и черную жилетку с белой рубашкой, Уралов по внешнему виду был похож, скорее, на коммерсанта, чем на обитателя здешних мест. У него была длинная борода, в которой виднелись рыжеватые и седые пряди. Усов не было, и чисто выбритая верхняя губа смотрелась несколько коротковато.

– Мураховский и не знает, где вы, – ответил я, вставая. – Адрес мне дали совсем другие люди, впрочем, пусть вас это не беспокоит, потому что это были господа не из полиции. Разрешите представиться…

Но Уралов махнул рукой, не давая мне говорить.

– Я вас знаю, – сказал он. – Ведь вы только что назывались. А кроме того, я знаю вас по газетным публикациям. Вы тот самый Владимир Гиляровский, «король московских репортеров».

– Ну, это скорее звание из прошлого, – усмехнулся я. – Сейчас меня больше интересует не журналистика, а литература.

– И какие сюжеты вы ищете здесь, у нас? – спросил Карп Семенович.

– Признаться честно, я не ищу никаких сюжетов, но мне нужно узнать от вас кое-какие сведения, которые помогут мне выяснить одну важную вещь.

– Это касается моих нынешних занятий? – спросил Карп Семенович.

– Нет. Это скорее касается вашего прошлого – тех времен, когда вы водили знакомство с профессором Мураховским.

– С профессором, вот как? – удивился Уралов. – Честно признаться, я давно потерял его из виду. Ну что же, не будем топтаться здесь, пойдем ко мне, в мою тайную обитель.

И он широко открыл дверь, пропуская меня в другое помещение.

В комнате, куда я вошел, не было окон, но имелось множество полок по стенам, заставленных связками газет и большими папками, вероятно, с газетными же вырезками. Имелось тут и собрание разнообразных справочников – разрозненное и с потертыми корешками. Слева, в углу, около холодной по случаю жары чугунной печки в большом старом кресле сидел удивительно толстый человек с висящими усами и коротким ежиком волос. Правой руки у него не было, а в левой пальцами, искривленными какой-то болезнью, а может быть, неумелым хирургом, он держал короткую черную трубочку, из которой шел едкий табачный дым. Стены помещения были оклеены приличными зелеными обоями, справа стоял еще один письменный стол, заваленный все теми же газетами. Еще одно кресло стояло справа от печки.

– Простите, но стула для посетителей у нас нет, – сказал Карп Семенович, – потому как и посетителей тут не бывает. Вы – первый гость в моей тайной обители. Обычно здесь я не принимаю, но удовольствие поговорить со знаменитым репортером, а также то, что вы упомянули моего старого товарища Мураховского, всего этого достаточно для того, чтобы разжечь во мне интерес. Так что садитесь сюда. – Он указал на незанятое сиденье справа от печки. – И рассказывайте.

– Зачем вам столько газет? – спросил я, оглядывая полки.

– О, наша компания любит читать газеты и обсуждать прочитанное! Я бы сказал, что перед вами три самых внимательных читателя московских и столичных газет. Но все же я не буду подробно объяснять эту нашу любовь к газетам, достаточно уже того, что вы все это увидели. Итак?

Я сел в предложенное кресло и покосился на толстяка, который оказался по правую руку от меня. Толстяк с висящими усами не обращал на меня никакого внимания, но его ухо было обращено точно в мою сторону. Молодой человек также вошел в комнату и, плотно закрыв за собой дверь, сел за стол, сложив руки перед собой, как прилежный ученик. А Карп Семенович остался стоять, закурив короткую сигару, которую он вынул из жилетного кармана. Вероятно, здесь все же присутствовала какая-то вентиляция, иначе все трое давно бы задохнулись как от дыма трубки, так и от дыма сигар.

– Видите ли, – начал я, – меня интересует история времени, когда вы с профессором Мураховским были еще молоды и состояли вместе в революционном кружке, который я условно называю «Красный Призрак». Вы, конечно, понимаете, почему я так его назвал?

Карп Семенович улыбнулся и кивнул. Молодой человек за столом удивленно посмотрел на своего хозяина.

– Что же вы мне ничего не рассказывали об этом? – спросил он. – Оказывается, у вас было бурное революционное прошлое, Карп Семенович!

– Да, было, было, – ответил Уралов.

– Мураховский рассказал мне, что он и его товарищи пользовались двумя подземными ходами, что вели в особняк на Тверской, – продолжил я. – Но он также отметил, что существовал и третий подземный ход – им пользовались только вы, и где он находится, никому не рассказывали.

– Ну… – ответил Уралов, он же Красильников, – это дело прошлое. Я даже представить себе не могу, кому нужно раскапывать давно канувшую в Лету историю.

– Это нужно мне.

– Зачем?

– Знаете ли вы, – спросил я, – что сейчас происходит в том самом доме?

– Да, кажется. Елисеев там что-то строит.

– Группа молодых студентов профессора Мураховского, наслушавшись его рассказов о старых деньках, решила повторить ваши подвиги и возродить Красного Призрака. Из-за этого произошла трагедия – погибла дочь самого Мураховского. А ее жених пропал. Мне удалось найти два из трех подземных ходов, но я никак не могу найти третий, через который, вероятно, этот молодой человек планирует попасть в магазин, неминуемо подвергая себя опасности. И я прошу вас – может быть, в память о былой дружбе с Мураховским – рассказать, где находится ваш личный, третий ход в этот дом.

– В память о дружбе? – усмехнулся Уралов. – Нет-нет, в память о дружбе я ничего рассказать не могу, потому что и дружбы уже никакой нет. Да и не было, как я сейчас понимаю. Вся эта история теперь от меня слишком далека. Мне она кажется абсолютным ребячеством. Поймите, то, чем я занимаюсь сейчас, – вот это интересно, это меня занимает. А те дни, когда мы лазили под землей в особняк и изображали призрака, когда тешили себя дурацкими речами и мыслями о революции… Нет-нет, это не интересно. Да и Мураховский… – Он замолчал и пожал плечами.

– То, чем вы занимаетесь сейчас? – переспросил я. – Вы имеете в виду подделку документов?

– Подделку документов? – удивился Уралов-Красильников. – А! Вы про «фабрику»? Конечно нет. Документами занимается Лукич, вы его видели – маленький такой. Гениальный каллиграф, между прочим. Знаете, что его удивительное искусство каллиграфии оказывает на полицию и чиновников воздействие даже большее, чем любая самая искусная печать или штамп? Кто же усомнится в подлинности документа, написанного таким восхитительно стройным, таким безукоризненным почерком? Но, увы, протасовское наследие – пройденный этап. Теперь я занимаюсь чтением газет. Я же говорил вам? Говорил. Чтением газет – вот действительно настоящее дело! Дело будущего! Просто вам не хватает воображения, чтобы понять, сколько денег может приносить внимательное чтение ежедневной прессы. И это забавно, ведь вы – газетчик.

– Послушайте, Красильников! – не выдержал я.

– Стоп-стоп-стоп! – вскинул руку с сигарой Уралов. – А вот тут я попрошу.

– Ага! – вдруг торжествующе крякнул толстяк справа от меня.

– Идите к черту, Пеньковский! – резко обернулся к нему Уралов. – И ты, Хазаринов. – Он повернулся к молодому. – Я добрый, но играть со мной не надо! – Он снова посмотрел мне в глаза. – Играть со мной не надо, господин Гиляровский. Это может вам слишком дорого обойтись – если я решусь взяться за вас всерьез. Не упоминайте имен, которые давно умерли и похоронены.

Я небрежно махнул рукой:

– А вы не угрожайте. И не такие, как вы, угрожали мне, однако я тут. А вот где они – это другой разговор. Ни один из вас троих не сможет даже сдвинуть меня с места, если я сам не захочу встать. Вот так-то!

Уралов прошелся по комнате, склонив голову к плечу. На его короткой верхней губе я заметил маленькие бисеринки пота.

– Ладно. Вы спрашивали меня о третьем подземном ходе. Я вам ничего не скажу. Но! Дам вам другую информацию. Вы – не первый, кто меня об этом спрашивает.

– Да?

– Да-да. – Уралов обернулся к молодому человеку за столом. – Андрюша, помнишь того юношу-студента, которого ты приводил в качестве нашего потенциального раба на галерах?

Тот кивнул.

– Вот он! Он меня спрашивал про ходы в особняк.

– А что это был за парень? – спросил я, не скрывая волнения.

– Ничего особенного. Умненький, но не аккуратный в чтении, – ответил Карп. – Хазаринов, напомни, откуда ты его достал?

– Мы с ним в университетской библиотеке познакомились, – сказал молодой человек. – Он там подрабатывал на картотеке. Мне показалось – как раз такой нам и нужен. Ну, и говорю ему – подзаработать хочешь? Потом пива выпили. Я же вам докладывал, Карп Семенович.

– Трех дней не продержался, щенок, – подал голос толстяк.

– А как его звали? – спросил я.

– Бориска.

– Борис Ильин?

– Вроде того. Хотя друзья звали его Цаплей.

Точно! Это был Борис, жених Веры! Так вот откуда он мог узнать про третий ход – от самого Красильникова!

– Одного не могу понять, – задумчиво произнес я, – с какой стати он начал вас спрашивать про особняк. И с какой стати вы ему ответили?

Уралов подошел ко мне и посмотрел сверху вниз.

– Достаточно, господин Гиляровский. Детали – это отмычка, с помощью которой вы можете проникнуть в человека. Не так ли? Я уже сказал вам много. Вы уже получили свой выигрыш. Не требуйте от меня большего.

– К папаше его дотянуться хотел, подпаивал щеночка, – вдруг сказал однорукий толстяк и хрипло засмеялся, трясясь огромным животом.

– Ну! Цыц! – крикнул ему Уралов, а потом повернулся ко мне. – Все, все!

Наверное, он был прав. Я встал и пошел к двери, но у самого выхода остановился.

– И все же, где находится третий ход, Карп Семенович? Помогите мне. Вы можете спасти человека, а то и не одного.

– Мне плевать на людей, – ответил спокойно Уралов. – Этим я переболел уже давно. Больше я вам ничего не скажу. До свидания, Владимир Алексеевич.

Только выбравшись на улицу и вдохнув свежего воздуха, я смог хоть немного расслабиться. Вопросов становилось все больше и больше, а ответов как раз не прибавлялось.

Глава 9. Два сыщика

Наконец я вышел из арки в переулок и остановился, размышляя, куда пойти. Прохожих было немного, но я заметил стоявшего неподалеку человека, который показался мне смутно знакомым. Стараясь не подавать виду, я бросил несколько косых взглядов в его сторону. Человек стоял и курил, делая вид, что рассматривает вывеску парикмахерской «Цирюльник Чугуйкин». И тут я вспомнил – это был тот самый шпион, который дежурил в пролетке возле моего дома! Надо бы избавиться от «хвоста», подумал я, но интересно все же, кто установил за мной эту слежку? Бояться мне было нечего, поэтому я с самым решительным видом пошел в сторону филера. Тот заметил меня, вздрогнул и отвернулся.

– Эй, любезный! – крикнул я. – Не меня ли ты ищешь?

Шпион тут же пошел прочь.

– Постой! – закричал я. – Куда ты? Давай хоть поговорим!

Но он, не останавливаясь, ускорил шаг и уже через несколько секунд просто побежал вниз по улице. Я не стал его догонять – в конце концов, это его задача следить за мной, а не моя – следить за ним.

Уже заметно похолодало, и ветер дул непрерывно – погода явно менялась. Подняв воротник, я спокойно пошел вперед, надеясь отыскать стоянку извозчиков. Но не успел я пройти и нескольких шагов, как меня нагнала пролетка. Кучер затормозил и сказал:

– Садитесь, барин, скорее, подвезу!

Радуясь, что не пришлось долго искать, я сел в пролетку и приказал ехать в Столешников переулок, однако не прошло и нескольких минут, как извозчик вдруг затормозил, и со стороны мостовой в пролетку сел не кто иной, как Захар Борисович Архипов.

– Подними-ка, братец! – приказал он кучеру. Тот, развернувшись на козлах, зацепил кнутом крючок кожаного верха и одним рывком поднял его, закрыв нас с Архиповым от любопытных глаз.

– Так-то лучше, – сказал Архипов, поворачиваясь ко мне. – Простите, Владимир Алексеевич, что без приглашения, но таковы обстоятельства. Домой к вам мне приходить сейчас не стоит, потому что за вашей квартирой наблюдение. Пришлось задействовать нашего кучера.

– А у меня к вам как раз вопрос, Захар Борисович, – заметил я. – Не ваши ли люди за мной наблюдают?

– Заметили все же? – усмехнулся Архипов. – Именно что наши!

– Вы меня в чем-то подозреваете?

– Я? Ни в чем! Люди наши, но посылал их не я, а другой сотрудник Сыскного.

– Кажется, я догадываюсь. Это Ветошников?

– Именно он, – подтвердил Захар Борисович. – Вам раньше доводилось с ним встречаться?

– Доводилось, – ответил я. – Во время былых репортерских выездов. А вот в последние дни познакомился с господином Ветошниковым поближе. Он расследовал вчера одно убийство в магазине Елисеева. Но мне показалось, что расследование это ведется, как бы это помягче сказать, без широкой огласки.

– Без широкой? – поднял бровь Архипов. – Это вы неточно выразились, Владимир Алексеевич. Не то чтобы без широкой огласки, но даже у нас в Сыскном о нем практически ничего неизвестно. Ветошникова отправили разобраться в этом убийстве, но даже не завели официального дела. Мало того, сегодня мне понадобилось несколько филеров – совсем по другому делу. И я узнал, что Ветошников забрал лучших. Причем старший филер по секрету рассказал мне, что наблюдение установлено за вами. С какой целью – никто не знает. Агентам приказано просто вести наблюдение за вами, за вашим домом и за стройкой Елисеева, записывать всех, кто приходит и уходит, – вплоть до почтальона и дворника. Признавайтесь, Владимир Алексеевич, вы все-таки кого-нибудь убили?

– Увы, пока нет, – ответил я. – Но, кажется, догадываюсь, зачем Ветошников установил за мной слежку. Он знает, что я занимаюсь этим делом и, вероятно, думает, что я могу вывести его на подозреваемых. Хочет загрести жар моими руками.

– Это похоже на дражайшего Никифора Сергеевича, – поморщился Архипов. – Ну, мое дело было вас предупредить. Я не буду с вами ехать до дома, чтобы не попасть на карандаш к филеру, скоро сойду. А наш извозчик довезет вас до самого Столешникова, только не забудьте с ним расплатиться. Надеюсь, он, как положено, сдаст деньги по прибытии в Сыскное отделение. А, Митяй?

– Не извольте беспокоиться! – прогудел извозчик не оборачиваясь.

– Захар Борисович, есть у вас еще несколько минут? – спросил я.

Архипов наклонился и выглянул наружу.

– Пожалуй, что есть.

– Я только что побывал в Аржановской крепости и встретился там с Карпом Семеновичем Ураловым, наследником протасовской «фабрики». Известно вам хоть что-нибудь о нем?

– Безусловно, известно, – ответил Архипов. – Кто же у нас в Сыскном не знает Карпа Уралова? Документы у него знатные получаются, иногда просто и не придерешься! К тому же, говорят, в отличие от Протасова Уралов нос держит по ветру. Властям дорогу не перебегает, а похоже, и услуги кое-какие оказывает. Не по нашей части, а по жандармской. Было несколько поводов взять этого Карпа за жабры, но начальство каждый раз останавливало.

– Какие же услуги он может оказывать охранке?

– Я точно не знаю, это ведь не по нашему ведомству идет. Но, возможно, Уралов информирует жандармов о тех беглых политических, которые приходят к нему за документами. Это вполне может быть. Но вот что интересно! В последнее время «фабрика» Уралова изготавливает намного меньше фальшивок, чем другие «фабрики». Активность его уменьшилась капитально. Говорят, что он принялся за другие дела.

– За какие? – с интересом спросил я.

Архипов погрозил мне пальцем:

– Ведь это вы, а не я, только что были у Карпа.

– Я, пожалуй, ничего необычного и не видел, кроме комнаты, набитой газетами. И Уралов пояснил мне, что теперь чтение газет является для него самым важным и самым многообещающим делом.

– Вот-вот, – кивнул Архипов. – Интересно… Вы знаете, Владимир Алексеевич, я человек занятой, я – на государственной службе. Однако и у меня бывают свободные минутки, которые я трачу на всякие интересные занятия. А занятия, связанные с вами, в последнее время оказываются почему-то наиболее интересными. Так вот, после того, как вы, Владимир Алексеевич, попросили меня о списке революционного кружка, в котором состоял профессор Мураховский, я подумал, что неплохо бы посмотреть в нашей картотеке материалы на фигурантов этого списка. И с удивлением выяснил, что Карп Уралов – не кто иной…

– Погодите, – перебил я Архипова. – Я сам! Вы выяснили, что Карп Уралов – не кто иной, как член того революционного кружка Сергей Красильников.

– Точно! Ну вы и жук, Владимир Алексеевич! Из вас вышел бы прекрасный преступник!

– А почему не сыщик, Захар Борисович? – удивился я.

– А потому, что это место уже занято мной! Вы правы, именно – Сергей Красильников! Дальше было проще. В наших архивах оказалось дело и на Сергея Красильникова. Удивительно, но Красильников, будучи после ареста и следствия по делу о революционной ячейке отчислен из института, никаким преследованиям более не подвергался. Мало того, из дела были изъяты некие подшитые ранее материалы. Так иногда бывает, если в нем появляется политическая составляющая. Например, какой-либо мелкий преступник начинает работать на полицию. Правда, и в списках наших агентов Красильников не значился. Вероятно…

– Снова охранка? – предположил я.

Архипов поморщился:

– В последние годы мы все время пересекаемся. Все чаще и чаще. Благодаря таким «прогрессивным» писателям, как вы, Владимир Алексеевич…

– Ну-ну-ну, – я положил руку ему на плечо. – Будет, Захар Борисович, не начинайте снова. Мы как-нибудь сядем с вами основательно за стол и поговорим об этом – например, долгим зимним вечером. Идет?

– Ладно! Итак, несколько подшитых страниц были удалены. Но осталась более поздняя и очень подробная записка от одного из наших осведомителей. В ней значилось, что Красильников устроился в департамент надзора за торговлей при городской управе. Само по себе это уже удивительно, если учесть те обстоятельства, при которых им интересовалось Охранное отделение. Красильников, впрочем, трудился на этом месте недолго. Он был помощником инспектора, надзиравшего за санитарным состоянием лавок в Охотном Ряду. Наш осведомитель писал – Красильников, используя служебное положение, предупреждал торговцев о будущих инспекциях, получая за это от лавочников деньги. Был изобличен и выгнан со службы. А после он пропал.

Я задумался.

– Так, значит, карьера Красильникова началась с торговли информацией… Теперь я, кажется, понимаю, чем он занимается сейчас. Он собирает и анализирует информацию из газет. А потом продает кому-то и эту информацию, и результаты анализа. Но кому?

– Вы полагаете? – с тревогой спросил Архипов.

– Конечно, сам он мне этого не говорил, и, возможно, все это – мои домыслы. Но если я понял правильно и если вспомнить его слова про то, что чтение газет – занятие прибыльное и перспективное, значит, у него есть своя клиентура.

– Очень может быть, – сказал сыщик. – Боюсь, нам еще придется столкнуться с результатами этой деятельности. Но вы, Гиляровский, что делали здесь, в Аржановке? Вам тоже понадобились новые документы? Может быть, Ветошников не зря за вами филеров послал, а? Может, вы все-таки действительно кого-то убили и пытаетесь скрыться?

– Это касается того дела в магазине Елисеева, о котором я рассказывал в вашем узилище.

– Заметьте, – сказал Архипов, – я не спрашиваю у вас подробностей. Надеюсь, когда-нибудь вы сами все подробно расскажете или опишете. Хотя, если нужно будет что-то уточнить, что-то, что не будет противоречить моей службе и моим убеждениям, то – пожалуйста, обращайтесь. Однако для начала попробуйте все же уладить ваши дела с Ветошниковым. Он человек цепкий и при этом недалекий. Увы, такие тоже встречаются в нашей службе. А теперь прощайте. – Он ткнул кучера в спину, и пролетка остановилась. Архипов соскочил, а мы тронулись дальше.

– Опусти-ка ты, братец, верх, – сказал я кучеру. – А то и так подозрительно едем. Пусть смотрят, как я возвращаюсь домой, скрывать больше нечего.

Но подлец кучер так и не довез меня до дома, а высадил на повороте с Тверской, пояснив, что дальше ехать не может, поскольку его лицо знакомо филерам. Так что я, расплатившись, дошел до дома на своих ногах. Неподалеку возле стройки маячили двое рабочих. Но всех работников, занятых на стройке, я давно уже помнил в лицо, а эти были совершенно новые. Кроме того, козырьки на их картузах блестели как новенькие, они не были захватаны испачканными в известке пальцами, как у трудовых людей. Я отсалютовал им и пошел к себе.

Дома я написал небольшую записку Елисееву с просьбой – если вдруг его люди раньше меня поймают Красного Призрака, не делать ничего, пока я не переговорю с ним. Положив записку в конверт и запечатав его, я позвал Колю и попросил отнести свое послание к воротам стройки. Потом переоделся в свой любимый халат и, сев в кабинете в кресло, принялся заносить в блокнот пометки о сегодняшнем дне. Дойдя до Уралова-Красильникова, я задумался. Человек этот мне положительно не нравился, однако я не мог не отдать должного его энергии и целеустремленности. Мне всегда нравились люди деловые, предприимчивые, живущие в полете, лишенные боязни перед будущим. В России им путь был один – в разбойники. Такая душа не могла существовать в тесном служебном мундире – лихая сила выбрасывала ее на вольный воздух степей или в зеленые просторы леса, вкладывала в руку кистень и шептала – иди и возьми все сам!

И мне шептала. И меня выбрасывала. Правда, много лет назад – только случайная встреча с отцом, который посоветовал мне идти в армию, прервала мой разбойничий путь – иначе сегодня я действительно мог стучаться в дверь «фабрики» Уралова за поддельным видом на жительство.

Я сладко потянулся и положил блокнот на колени.

Интересно сравнить Красильникова и Мураховского. Как странно развела судьба прежних товарищей! Оба в молодости были революционерами, но один стал профессором истории, а второй – дельцом преступного мира. Мураховский все еще оживлялся, когда речь заходила об идеалах, которые он исповедовал с юности – о революции, о страдании народа. Но ничего такого не замечалось у Красильникова. Казалось, что нынешний Карп Семенович вытравил в себе каленым железом все былые идеалы, всю романтику. Хотя, безусловно, в нем горел огонь, но это был огонь наживы, огонь азарта, огонь презрения человека, считающего себя сильнее окружающих обстоятельств. Я подумал, что Уралов мог бы стать классическим злодеем русской литературы уровня Свидригайлова. Надо было бы понаблюдать за ним подольше, попытаться запомнить его манеру речи, фразы, которые он иногда формулировал необычно и довольно точно. Как он сказал, детали – это отмычка, с помощью которой можно вскрыть человека. Чертовски верное наблюдение! И я понимаю, почему он старался сообщить мне как можно меньше деталей. Он не хотел давать мне отмычку, которой я мог бы вскрыть его собственный характер. Но почему толстяк, сидевший в кресле у печки, постоянно подсказывал мне то, что Уралов хотел скрыть? Это, безусловно, был вопрос их внутренних взаимоотношений, о которых я ничего не знал. «Интересная компания, – подумал я, уже начиная засыпать. – Надо будет навестить ее еще раз в будущем».

Я тогда не знал, с какими трудностями мне придется столкнуться в осуществлении этого желания.

Я проснулся только, когда Коля вернулся от Елисеева.

– Передал?

– Да.

– Кому?

– Охраннику.

– Хорошо. Садись. – Я указал на стул.

Коля сел.

– Я тебе задам вопрос, а ты хорошенько подумай, как ответить, потому что дело серьезное.

Коля кивнул.

– Представь себе, Николай, что я выгнал тебя из дома. Ну, что ты насупился сразу?

– За что, Владимир Алексеевич?

– Ну, например, ты нагрубил Марии Ивановне.

– Да никогда!

– Погоди! – сказал я с досадой. – Просто представь, что ты, например, сбежал из этого дома. Представил?

– Нет, – ответил Коля. – Зачем мне сбегать? Мне тут хорошо. А как же книжки, как же моя работа у вас?

– Да можешь ли ты хоть на минуту просто включить свое воображение! – воскликнул я.

– Ну, хорошо, – нахмурился Коля, – представил.

– Скажи, куда ты пойдешь? Где ты будешь ночевать? Чем будешь кормиться?

– Я не знаю, – ответил Коля, а немного подумав, добавил: – Может быть, обратно вернусь посуду мыть, хоть мне это сейчас уже и не по нраву. Или устроюсь учеником в типографию. Или в редакцию какую. Навыки есть.

– Слишком ты правильный парень, – вздохнул я. – Никакой помощи мне от тебя не получится.

– Как это – никакой помощи, – обиделся Коля.

– Погоди! Я же говорю про одно конкретное дело! Ладно, извини, не обижайся. Лучше свари мне кофе покрепче, да не как в прошлый раз.

– А в прошлый раз вы сами виноваты, – пробурчал Коля. – С девчонкой этой. Кстати, как она, не знаете?

Я с насмешкой посмотрел на своего секретаря.

– Понравилась?

– Скажете тоже! – покраснел Коля. – Просто интересно.

– Не знаю, где она сейчас, но, думаю, с ней все в порядке.

– А парень этот – ее ухажер?

– Нет, скорее товарищ.

– Това-а-арищ… – Коля встал и направился на кухню.

Я же быстро просмотрел сделанные записи и задумался – действительно, в последние дни все чаще всплывало зловещее слово «охранка». Не пора ли обновить одно старинное знакомство?

Почти двадцать лет тому назад судьба свела меня с офицером Жандармского корпуса, рассудительным малороссом Дмитрием Владимировичем Слободянюком. Вероятно, это был уникальный в охранке человек – совершенно не похожий на тех держиморд, какими мы обычно представляем себе жандармов. Только как с ним связаться – если он вообще продолжил службу в Москве?

– Коля! – закричал я.

– Ну чего? – Мой юный секретарь возник в дверях кабинета с чайником в руке. – Еще даже на огонь не поставил.

– Бог с ним, с кофе, – сказал я. – Сейчас я напишу еще одну записку, а ты – отнеси. Не побоишься?

– Куда нести?

– В Большой Гнездниковский. Там есть вход в Сыскное отделение, а с другой стороны – в Охранное.

– Ого!

– Вот тебе и «ого»! Найдешь дежурного на первом этаже и спросишь, служит ли еще там Дмитрий Владимирович Слободянюк. Мол, его разыскивает старый знакомый. Но моего имени не называй. И близко к дежурному не подходи. Будь настороже. Если тебе ответят – да, есть такой, передай это письмо. И сразу – домой.

– А если нет такого?

– Сразу уходи, – сказал я. – И письма допрежь не показывай. Все понял?

– Понял.

– Иди. А кофе я сам сварю.

Коля умчался, а я пошел на кухню и задумался у плиты – как отреагирует на мое послание Слободянюк? Хорошо, если бы он сделал так, как я написал! Вот уж посмеюсь над Ветошниковым!

Коля Макаров вернулся скоро – я не успел еще даже нарезать бутербродов.

– Ну, как прошло?

– Все нормально, – заявил он, отдышавшись. – Есть такой. Письмо я передал.

– Молодец! На, поешь.

Оставалось только ждать. Впрочем, ожидание это длилось недолго. Через час в дверь позвонили.

Я быстро выглянул на улицу – так и есть, филеры взволнованно переговаривались. Один из них вдруг развернулся и побежал куда-то. Ага, зло подумал я, сработало! И пошел открывать.

– Дорогой мой Владимир Алексеевич! – добродушно сказал стоявший в дверном проеме высокий полный мужчина в очках и мундире жандармского офицера с полковничьими погонами. – Сколько лет, сколько зим!

– Да уж почти двадцать минуло, – ответил я, пожимая протянутую руку. – Входите, Дмитрий Владимирович, не жарко вам в этом мундире?

– Во-первых, на улице уже прохладно, а во-вторых, я сделал все, как вы просили. Не знаю только, зачем вам это понадобилось? Неужели вы хотели произвести впечатление на тех двух филеров, которые дежурят под вашими окнами?

– Заметили?

– Конечно! Чьи они? Наши? Из Летучего отряда?

– Нет, – ответил я. – Это соседские, тоже из Гнездниковского.

– А, стало быть, сыскные? – кивнул Слободянюк, проходя вслед за мной в гостиную. – Что же вы такого натворили?

– Расскажу, Дмитрий Владимирович, если интересно. Но, честно говоря, я взял на себя смелость пригласить вас в гости не из-за них, а по другому вопросу.

– Так-так, – сказал полковник, усаживаясь на предложенный стул. – Уже интересно. К сожалению, не смогу долго гостить у вас – через час я должен вернуться. А ведь хочется посидеть, вспомнить молодость, ту историю с крушением поезда. Удалось вам тогда найти убийцу?

– Я точно узнал, кто стрелял в поезде, но этот человек исчез, оставил меня и моего товарища в дураках. Впрочем, преследовать его, как вы помните, было затруднительно.

– Да, – пожевал губами полковник, – это был кошмар… Столько человеческих душ загублено! Такая катастрофа!

– Я несколько недель не мог есть мяса, – вспомнил я.

– Да, вы же тогда участвовали в извлечении тел погибших из промоины.

Мы еще немного поговорили о знаменитой Кукуевской катастрофе, случившейся в ненастные июньские дни 82-го года.

– Кстати, – Слободянюк указал в окно, – помните, тогда тоже сначала долго стояли жаркие дни, а потом начался настоящий потоп.

– Дмитрий Владимирович, – я решил перейти непосредственно к делу. – Я хотел бы поговорить с вами о событиях таких же далеких, но при которых я не присутствовал. А вы могли про них слышать.

– Так? – сверкнул на меня стеклами очков Слободянюк.

– Пятнадцать или более лет назад Охранное отделение арестовало членов студенческой революционной группы, которые собирались в особняке на Тверской – там, где сейчас Елисеев построил свой магазин.

– Пятнадцать или более… – пробормотал полковник, задумавшись. – Знаете, Владимир Алексеевич, в то время, помнится, существовали сотни подобных ячеек. И нам было дано задание резко сократить их активность. Боюсь, сегодня я уже не вспомню какой-то отдельной группы.

– Но я все же попробую подсказать. В одной из этих групп подвизался некий Сергей Красильников, студент. После ареста он, возможно, дал согласие на сотрудничество с вашим Охранным отделением. Сейчас он больше известен как Карп Семенович Уралов, владелец Аржановской «фабрики» по подделке документов.

– Ах, этот! – кивнул головой полковник. – Этого… да, этого я знаю. Мерзкий тип. Его я помню очень даже хорошо и помню обстоятельства, при которых впервые услышал эту фамилию. Было это действительно лет пятнадцать тому назад, когда мы занимались революционными ячейками. Красильников, кстати, по собственному желанию стал тогда нашим информатором. Причем дело было вовсе не в его идеалах, а из-за тайной антипатии, которую он испытывал к своему более удачливому товарищу, которого признали лидером.

– Мураховскому, – вставил я. – Теперь понятно, отчего он так злился, когда я упомянул эту фамилию.

– Я плохо помню, к кому он ревновал, – пожал плечами полковник Слободянюк. – Его не выбрали руководителем, и он решил – пропадай все пропадом. Если вы не признаете меня старшим, значит, вас не будет вовсе. Со слов Красильникова мы точно знали, где собираются эти студенты, и накрыли всю банду разом. Конечно, при допросах мы не рассказывали студентам, кто их выдал. Надо признать, они держались молодцом, никаких показаний друг на друга не давали. Возможно, в другое время они получили бы по полной. Но в те дни мы были слишком заняты, чтобы долго с ними возиться. Кроме того, они не планировали террористических актов – это были просто ребята, которые забили друг другу головы, начитавшись эмигрантской литературы. Так что дело для них ограничилось в основном письмами в университет с предложением отчислить этих студентов за незаконную деятельность. Тогда это еще проходило и не вызывало массовых волнений, как это сейчас. Все закончилось. Но только не для Красильникова. Он оставался нашим агентом, негласным сотрудником. Правда, долгое время мы не использовали его, пока он вдруг не превратился в Карпа Уралова и не стал снабжать нас действительно интересной информацией.

– О беглых политических каторжниках?

– Да. Но это – секретная информация, Владимир Алексеевич. Я вам разглашаю ее только в память о былом знакомстве. И надеюсь, вы не будете использовать ее в своих литературных или журналистских трудах.

Я подмигнул полковнику:

– А вдруг использую?

Он поскучнел.

– Тогда у меня будут большие неприятности. Честно говоря, мой приезд сюда, да еще в мундире, как вы и попросили письмом, и так может повлечь вопросы.

– А вы думаете, ко мне не появятся вопросы в моем кругу, если станет известно, что жандармский полковник приехал ко мне на чай? – спросил я.

– Да, кстати, я думал и об этом, – кивнул Слободянюк. – Забавные настали времена, когда жандармский офицер опасается открыто навестить журналиста, потому что это может окончиться неприятностями для них обоих. Вы не находите? Кстати, чай я бы сейчас выпил.

Я хлопнул себя по лбу.

– Бога ради, простите! Коля! Поставь чайник!

Коля заглянул в гостиную, но, увидев Дмитрия Владимировича в форме, остолбенел.

– Чаю! – напомнил я ему, и мой секретарь, пятясь как рак, уполз на кухню.

Я повернулся к полковнику.

– Дмитрий Владимирович, вы же совершенно точно понимаете, что я не буду использовать ваш рассказ в печати. Я теперь у вас в долгу – думаю, Сыскной отдел снимет слежку.

– Спасибо. – Слободянюк коротко кивнул.

И тут мне в голову пришла одна мысль!

– А скажите, Дмитрий Владимирович, фамилия Теллер вам ничего не говорит? Теллер или фон Теллер. Барон фон Теллер, Федор Иванович.

Полковник грустно посмотрел на меня.

– Умеете же вы удивить, Владимир Алексеевич. Вы и до Теллера добрались? Где он сейчас?

– Служит начальником московской охраны Григория Елисеева.

– Вот как?

Слободянюк замолчал. Я затаил дыхание.

– Федя Теллер мне, безусловно, знаком. Мало того, было время, когда я его опекал лично. Понятно, что раз вы заинтересовались Красильниковым, то и Теллер должен всплыть.

Это признание для меня было неожиданным. Как! Как были связаны Теллер и Красильников?

– Теллер дослужился до ротмистра под моим присмотром, – продолжал Дмитрий Владимирович. – Именно он дежурил в тот день, когда поступил донос на революционную ячейку в особняке. Именно Теллер сумел уговорить Красильникова явиться лично, дать показания и согласиться на сотрудничество с нами. И именно Теллер возглавил группу, которая занималась арестом студентов. Понятно, что он вел и допросы. Он работал тогда как черт, этот худенький рыжеватый барон. Хотя барон – это слишком громко. Только одно звание, а денег у него не было. Вечно одалживался – в том числе и у меня. Это его и сгубило – выяснилось, что ротмистр фон Теллер во время обысков имеет обыкновение…

Полковник замолчал, потому что в гостиную вошел Коля с чаем и бутербродами.

– Я тут положил вам перекусить, Владимир Алексеевич, вы ж не обедали еще.

– Спасибо, Коля.

После того как мой секретарь вышел, Слободянюк продолжил:

– В общем, он прикарманивал ценные вещи и даже деньги. Когда это стало известно, карьера Теллера в нашем корпусе закончилась.

– Был суд? – спросил я, разливая чай в чашки.

– Суда не было. Скандала никто не хотел. Я просто попросил его сдать оружие, сорвал погоны и отправил на все четыре стороны. Поверьте, мне очень грустно рассказывать эту историю, потому что я чувствую свою вину – недоглядел, ошибся в человеке.

– Так значит, Теллер не только служил в Жандармском корпусе пятнадцать лет назад, но еще и допрашивал членов революционной ячейки, – сказал я задумчиво.

– Точно так.

Возможно, Дмитрий Владимирович планировал остаться еще, но рассказанная история его явно расстроила. Не допив чай, он извинился, сославшись на зов службы, встал и начал прощаться.

– Знаете, Владимир Алексеевич, я тут у вас словно свежего воздуха вдохнул. Вы рыбалку любите?

– Люблю.

– Выбирайтесь как-нибудь ко мне, на Николину Гору. Места у нас тихие, скромные, посидим у речки, поговорим.

– Не могу обещать, – сказал я. – Но постараюсь.

Он погрозил мне пальцем:

– Не тяните, Гиляровский, не тяните. Поверьте мне, таким нормальным людям, как мы, остается все меньше времени для того, чтобы просто посидеть с удочками, поохотиться на пескарей.

– Но мы с вами еще молоды, Дмитрий Владимирович, – весело возразил я.

– Дело-то не в нас с вами, – грустно сказал Слободянюк. – Поверьте моему слову, тучи сгущаются не только там. – Он указал рукой на окно, за которым действительно потемнело, как перед дождем. – Тучи сгущаются над всей страной. Как там писал Гоголь про Россию? Птица-тройка? Куда ты мчишься…

– Русь, куда ж несешься ты? – процитировал я по памяти. – Дай ответ. Не дает ответа.

– Но в этом месте у Гоголя были и другие строки: «Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади», – ответил полковник. – И Гоголь, и все читатели его считают, что это хорошо, что мы летим, оставляя позади другие страны и народы. Но мало кто задает себе вопрос – а что там, впереди? И почему мы должны обгонять в этой скачке другие народы? Что в этом хорошего?

Я молчал, потому что не хотел дискутировать, помня о страсти Дмитрия Владимировича к резонерству.

– Ну да, – спохватился он, – это оставим до рыбалки. Не тяните с рыбалкой, дорогой мой Владимир Алексеевич. Может так статься, что в ближайшие годы я буду слишком занят по службе, чтобы пригласить вас к себе на Николину Гору. Прощайте.

Он надел фуражку и начал спускаться по лестнице.

– Что, Дмитрий Владимирович, все так плохо? – спросил я его вдогонку.

Он остановился.

– Хуже, чем вы можете себе представить. Хуже, чем вы надеетесь, – ответил он, отдал честь и снова пошел вниз.

Глава 10. Письмо профессора Мураховского

Я подошел к окну и стал смотреть, как полковник Слободянюк садится в экипаж. Филеров Ветошникова не было видно – вероятно, начальство приказало им снять пост у моего дома, пока не будет понятно – отчего это к репортеру Гиляровскому приезжала такая жандармская шишка. Потом налил себе еще чашку чая и сел в кресло.

– Ушел? – заглянул ко мне Коля.

– Да.

– Кто это был?

– Один старый знакомый. Только ты никому не говори о том, что он приезжал. Хорошо?

– Даю слово!

– Ну иди. Мне надо подумать.

Мне действительно надо было подумать – новые обстоятельства совершенно по-другому показывали всю картину происходившего. Итак, Теллер мне лгал, уверяя, что не знает о существовании подземных ходов. Он их знал. Возможно, что пятнадцать лет назад Красильников сказал ему то, о чем не говорил мне, – а именно, где находится его личный третий ход, с помощью которого он проникал в особняк. Для чего Теллер лгал? Хотел сам воспользоваться тайной? Зачем? Чтобы обкрадывать Елисеева, будучи при этом начальником охраны? Это умно.

Умно, но рискованно, ведь если воровство раскроется, Елисеев его не пощадит.

Я тут же одернул себя: планы Теллера воровать у Елисеева – это пока только мои домыслы. Тем более что Елисеев – опытный коммерсант, у него наверняка учет товара и денег поставлен четко, иначе он не стал бы миллионером. А вот с чем мы имеем дело, так это с убийством. Мог ли Теллер убить смотрителя собачьего зала, сохранить его тело в третьем ходе, а потом вытащить на лестницу, вложить ему в руку мешок с мясом и… Стоп-стоп-стоп. Конечно, теоретически он мог, но только зачем? А самое главное – как быть с запиской от Бориса?

Но Борис ли ее написал? Я вспомнил, что однажды уже держал в руках записку, написанную Борисом по другому поводу – мне показывал ее крепыш Сережа, когда рассказывал, что Борис пропал. Где же она? Неужели я вернул ее Сергею? Надо достать обе и сравнить почерк – возможно, Боря не имеет никакого отношения к убийству смотрителя. Но кто тогда?

Я перестал кружить по гостиной, пошел в кабинет и сел в кресло. Признаюсь, я бы очень хотел, чтобы Теллер оказался убийцей – тем более что теперь против него были косвенные улики. Но только косвенные, увы. Пока что убийство Пахоменко казалось мне совершенно нелогичным. Все дело в деталях. Детали – отмычка не только к человеческим натурам, но и к правде. Без деталей ты можешь только воображать, что находится там, за закрытой дверью.

Я представил себе огромную дверь с гигантской замочной скважиной. У меня в руках было кольцо с ключами – я перебирал их, пытаясь найти хоть один, который подошел бы, но ключи таяли в моих руках как будто были сделаны изо льда. И мне сделалось так досадно, что я бросил кольцо на каменный пол и стал дубасить по двери кулаком, крича: «Откройте, это Гиляровский! Это Владимир Алексеевич!»

Но только эхо пошло гулять по каменным стенам: «Владимир Алексеевич! Владимир Алексеевич!» Я замолчал и стал слушать эхо, но оно не умолкало. А к нему прибавилось какое-то странное ощущение в левом плече – как будто кто-то невидимый пытался оторвать мне руку.

– Владимир Алексеевич! – Это Коля звал меня, похлопывая по плечу. – Идите в кровать, поздно уже.

– А? – недоумевающе спросил я и заморгал. Действительно, за окном уже стемнело. Я сидел в кресле с блокнотом в руках.

– Что, заснул?

– Да.

– А что это за шум?

– Дождь пошел.

– Надо же!

Я добрался до спальни, рухнул на постель и снова заснул. Я надеялся, что увижу прежний сон, но мне это, как всегда, не удалось.

Утром я проснулся под все тот же стук дождя по карнизу. Окна были открыты еще со вчерашнего дня, поэтому на подоконнике образовалась уже приличная лужа, а в комнате было просто холодно. Закрыв окно, я вытер лужу с подоконника полой халата, скинул его и пошел умываться. Коля еще спал – вероятно, он отсыпался за весь год, проведенный в качестве посудомойщика в «Крыму», когда ему приходилось вставать с зарей. Побрившись и уложив волосы щеткой, я оделся и выглянул в окно – Иван уже стоял на той стороне переулка, подняв верх пролетки, а сам укрывшись под старым черным зонтом с погнутыми спицами. Почему он не встал под аркой или не укрылся в дворницкой? Быстро одевшись, я взял трость и сбежал вниз. Дождь оказался не слишком сильным, хотя лужи набрались уже приличные – вероятно, лило всю ночь. Я вспомнил, что не надел галоши, но не захотел возвращаться. Добравшись до Ивана, я сел в пролетку и спросил:

– Кукуешь тут? Зачем сидишь под дождем?

Иван обернулся и подмигнул мне:

– Дай, думаю, погляжу, не появится ли вчерашний шпик?

– Думаю, не появится, – сказал я. – После моего вчерашнего колдовства они надолго забудут дорогу к моему дому.

– Ого! – уважительно сказал Иван. – Так ты, дядя, еще и колдун!

– А как же! Поехали на Остоженку, Ваня.

Мы весело понеслись, разбрызгивая водяные веера из-под колес – редкие прохожие жались к стенам, чтобы их не замочило, хотя многие и без того уже совершенно вымокли. Наконец Иван остановился у входа с табличкой «Ваш ангел-хранитель».

– Подожди тут, – сказал я своему извозчику. – Вернусь через четверть часа, а потом поедем на Каланчевку.

Войдя в контору, я молча раскланялся с пожилым сотрудником, спросил – у себя ли Петр Петрович. Получив в ответ кивок, прошел по коридору и постучал в дверь Арцакова.

– Открыто, – раздался его голос.

Арцаков был не один – напротив него на стуле сидел Митя Березкин. При моем появлении молодой человек вскочил, уступая мне стул.

– Дождь, – сказал Арцаков, кивнув в сторону своего зарешеченного окна, которое, как я был уверен, никто никогда не мыл, отчего было совершенно невозможно определить, куда оно выходит и что из него можно разглядеть.

– Точно! – бодро ответил я.

– Тогда по маленькой? – спросил Петр Петрович, вынимая из-под стола свою, как я ее окрестил, «вечную бутылку» рома, из которой всегда было отпито чуть больше половины.

– Скажи мне, Петр Петрович, – я указал набалдашником трости на бутылку, – это ведь та самая, из которой ты меня всегда угощаешь? Вот уже года два или три.

Арцаков нахмурился:

– Смеешься? Это всегда новая. Если бы ты пришел пораньше, она была бы полной. А так – не обессудь. Ну что, налить для сугрева?

Я отказался, сославшись на нехватку времени, и сразу перешел к делу:

– Нужна твоя помощь.

Старый борец пожал плечами и убрал бутылку под стол. Я ждал, что сейчас он по старой привычке начнет курить свои любимые сверхвонючие сигары, но в тот день Господь меня миловал от этого.

– В «Генераловке», которая на Каланчевке, ты знаешь, несколько дней назад жил студент по имени Борис Ильин. Прозвище – Цапля. Он пропал. Где его искать, я понятия не имею. Ни времени, ни сил у меня нет. Понимаешь?

– Любой каприз за ваши деньги, – ответил Арцаков.

– Со скидкой? – спросил я.

– Ну, куда уж я денусь? Посадил себе на шею нахлебника, так ты теперь пользуешься моей добротой. Когда он тебе нужен?

– Чем скорее, тем лучше.

– Договорились.

Арцаков повернулся к Мите:

– Сходи, посмотри, кто у нас свободен.

Митя тряхнул длинными волосами и вышел. Я тоже собирался уйти, но Петр Петрович жестом остановил меня.

– Погоди, Владимир Алексеич, разговор есть.

Я сел обратно на стул.

– Не хочу, чтобы Митя слышал это, – сказал Петр Петрович. – Понимаешь, я скоро умру.

Я в недоумении посмотрел на Арцакова.

– С чего это ты взял?

– Предчувствия, – тяжело вздохнул Петр Петрович и вдруг всхлипнул.

Только теперь я понял, что он сильно пьян. Он пил и раньше, но казалось, что спиртное не действует на него. А теперь передо мной сидел не прежний Арцаков, которого я знал вот уже без малого 20 лет, а человек, совершенно, как мне казалось, не владевший собой. Размякший, слабый, покорный своей судьбе, то есть полная противоположность тому Петру Петровичу, к которому я привык.

– Ерунда, – сказал я. – Ты просто устал.

– С чего бы это? – спросил он. – С чего бы я устал, а? Ты посмотри!

Он сжал кулак, огромный, как валун, и поднял его перед моим носом:

– Видишь! – но тут же уронил руку на стол и помотал головой. – Нет, все это в прошлом. Вот скажи мне, Владимир Алексеевич, ты когда-нибудь думал о смерти?

– Нет, – ответил я как можно веселее. – Не думал. Рановато еще.

– А я вот думаю, – сказал Петр Петрович. – И знаешь, что я о ней думаю? Что, может быть, попы и правы, может быть, там, после смерти, действительно есть ад.

– Ну, – улыбнулся я несколько натянуто, – раз есть ад, значит, есть рай.

– Нет! – стукнул кулаком по столу Петр Петрович. – Рай для таких, как я… Ты знаешь, как я в своей жизни нагрешил?

– Уж не больше и не меньше, чем все остальные, – сказал я твердо.

– Нет, Володя, этого ты утверждать не можешь, потому что не знаешь. А я вот знаю совершенно определенно, что смерть моя близко. Может быть, не сегодня, не завтра, может быть, через год или два, но уж точно не через десять и не через двадцать лет. Я ее чувствую, как животное. Видал ты собак, которых живодеры тащат на смерть? Ведь они, эти кобели и суки, прекрасно понимают, что их ведут не кормить, не баловать, а именно что убивать. Также и я чувствую, что судьба тянет меня на веревке под нож живодера. А уж как будут звать этого живодера, Сатана или Дьявол, мне совершенно не важно. – Он уронил свою большую лысую голову на руки.

Я думал – что делать? Остаться и привести в чувство своего старого приятеля или же тихо встать и уйти, ожидая, что впоследствии он проспится и придет в себя? Решив сделать последнее, я поднялся со стула, но Арцаков уловил это мое движение. Он поднял голову, посмотрел на меня мутным взглядом и сказал:

– Оставлю вместо себя на хозяйстве. Митю Березкина. Очень уж я виноват перед ним. Он парень толковый, но слишком добрый. А в нашем деле это помеха. Но ничего, не важно. Ты иди, Владимир Алексеевич, и ни о чем не беспокойся, найдем мы тебе твоего студента. Иди!

Я встал и вышел.

С тяжелым сердцем я покидал контору «ангелов-хранителей», потому что по опыту знал, если человек уже сдался, то каким бы сильным он ни был в прошлом, ничто не остановит его на пути к самому концу. В России самое верное средство умереть – это сесть в кресло, положить нога на ногу и отдаться чувству безысходной тоски.

Скоро Иван довез меня до Каланчевки, где я собирался отыскать крепыша Сергея, друга Бориса. Но, вероятно, это был неудачный день – Сергей отсутствовал, и никакие расспросы мне не помогли выяснить, где его искать. Я даже нашел угол, в котором он жил, но койка Сережи была пуста. Потом я поехал в магазин Елисеева, чтобы попросить Теллера показать мне, замуровал ли он подземные ходы, а заодно задать ему пару вопросов, которые успел придумать за это время. Но опять неудача!

Его не было на месте, а куда он отлучился, охранник не знал. Пришлось мне, несолоно хлебавши, отправляться в «Эрмитаж», где бы я мог основательно пообедать и обсушиться. В ресторане я заметил художника Коровина, с которым свел знакомство еще пару лет назад, путешествуя с Шаляпиным по подземельям Хитровки. Коровин пригласил меня за свой стол, где сидело еще несколько человек богемного вида. Они обсуждали Саврасова, умершего пять лет назад. Художник к концу жизни совершенно опустился и зарабатывал себе на водку и угол в ночлежке рисованием вариаций на одну и ту же тему его знаменитых «прилетевших грачей». Компания спорила – является ли нищета, пьянство и безумие логичным концом для творчества любого гениального художника? Несмотря на то что тема странным образом совпадала с моими мыслями об Арцакове, я не встревал в разговор, прикидывая, куда же все-таки мог деться Борис. Потом говорили о погоде, о дожде, о том, как красивы старые дома в дождь, о том, что Россия – это золотая осень, а во все другие времена года русские пейзажи выглядит уныло или невыразительно. Я совсем перестал вслушиваться в разговор. Коровин заметил это и спросил, что меня тревожит? Я ответил коротко, кажется, не очень вежливо, но художник не обиделся, он читал по моему лицу, что я где-то далеко. Настало время платить по счету. И тут я сказал коронную фразу Шаляпина: «Простите, но, по-моему, у меня с собой не больше трех рублей». Художники недоуменно уставились на меня, один только Коровин понял шутку и начал хохотать. Я извинился, извлек портмоне и выложил всю требуемую сумму.

После обеда мне ужасно захотелось спать, к тому же дождливая погода действовала на мой организм сегодня слишком угнетающе. Я сел в пролетку, и Иван отвез меня домой. Переодевшись в халат, я завалился на диван и проспал до самого вечера. Проснувшись, я спросил у Коли – нет ли новостей от Петра Петровича? Новостей не было. Я выглянул в окно в поисках филеров Ветошникова, но даже их не было. С досадой я сел на кухне пить чай. Время проходит, думал я, а результата – никакого. Мне оставалось только ждать.

Я не спал допоздна, разбирая записи, сделанные для одной из книг – о Москве прежних времен. И все время мне казалось, что это затишье – неспроста, что оно сулит беду, потому что убийца смотрителя собачьего зала, кем бы он ни был, получил слишком много времени, чтобы затаиться.

Утром я проснулся, как обычно, взял газеты и сел завтракать. Именно в этот момент мое долгое и тягостное ожидание закончилось самым неприятным образом. Беда все-таки произошла, причем совсем не там, где я ожидал. В криминальной хронике «Московского листка» я наткнулся на заметку о самоубийстве профессора Московского университета Мураховского: «Вчера поздно вечером он был найден повешенным в собственной квартире. Полиция, прибывшая на место, констатировала самоубийство. Профессор использовал вместо петли длинный шелковый шнур от гардины».

Я оторопел и положил газету на стол. Долгое время сидел, уставившись в одну точку. Как? Что случилось? Отчего профессор вдруг покончил с собой? Не смог пережить смерть дочери? Или виной была сделка с Елисеевым, предложившим ему деньги за молчание. Я не знал. Но через полчаса, когда я наконец переварил прочитанное, в дверь позвонили. Это был Сережа-крепыш, которого я вчера безуспешно искал. И в руке у него была та самая газета. Он исподлобья посмотрел на меня и спросил:

– Вы уже знаете?

– Да, – ответил я. – Успел прочитать в газете. – Что случилось с профессором?

– Откуда мне знать? – угрюмо буркнул Сергей. – После того как Павел Ильич выгнал нас в вашем присутствии, я не бывал у него. Владимир Алексеевич, это как-то связано с делом Бориса?

– Не знаю, – ответил я. – Ты промок.

Сергей кивнул.

– Горячего чаю хочешь?

– Нет, – сказал Сергей. – Наверное, я пойду.

Я заметил, что он был без калош, и под его ботинками уже образовалась небольшая лужица воды.

– Ерунда, – сказал я. – Снимай ботинки и пошли на кухню, я как раз завтракаю. Знаешь ли, я вчера тебя искал.

– Знаю.

В этот момент проснулся Коля. Он коротко и не очень охотно поздоровался с крепышом, схватил из буфета бублик и ушел к себе в комнату. Я поднял газеты со стола, чтобы освободить место, и в этот момент из них выпало незамеченное мною ранее письмо. На конверте стоял только мой адрес и фамилия. Налив Сергею полную чашку чая и положив в нее два кусочка рафинада, я вскрыл хлебным ножом конверт и достал лист бумаги. Почерк твердый, с небольшим наклоном. Через секунду я уже понял, кто был автором письма. Человек, о смерти которого мы только что говорили.

«Владимир Алексеевич! – писал Мураховский. – Мне горько сознавать, что вы так подло обманули меня. Я надеялся, что вы честный человек, однако это оказалось совершенно не так. После вашей публикации вы не оставляете мне никакого другого выхода, как уйти навсегда. Я не сомневаюсь, что эта грязная заметка принадлежит именно вам, хотя вы и не потрудились подписаться полным именем, а поставили вместо подписи только свои инициалы. Но ложь, которая содержится в этой писанине, указывает именно на вас, поскольку только вы обладали всей информацией. И именно вы пытались вызнать у меня адрес Сергея Красильникова, оказавшегося настоящим Иудой. Таким же Иудой, как и вы. Павел Мураховский».

– Что случилось? – спросил Сергей. Вероятно, он заметил, как я побледнел.

– Ничего, – пробормотал я растерянно. – Ничего, Сергей.

– Это письмо не от Бори?

– Нет. Не от него.

Я совершенно не понимал природы обвинений, которыми Мураховский так щедро осыпал меня в своем предсмертном послании. Что за заметка? Что за газета? Что за инициалы? Я ведь не писал никаких заметок – особенно о деле Мураховского и его дочери!

Надо было собраться с мыслями и попробовать думать логически. Если Мураховский пишет мне о какой-то газетной заметке, которая довела его до самоубийства, то, скорее всего, речь идет о газете вчерашней. Я встал, прошел в кабинет и разыскал вчерашние газеты, которые не успел прочесть. Лихорадочно я начал искать заметку о профессоре и наконец в том же «Листке» на третьей полосе наткнулся на заметку, набранную нонпарелью «Скандал из прошлого». Подписана она действительно была инициалами В. Г., которые, впрочем, могли обозначать чьи угодно имя и фамилию, а также просто псевдоним, например «Военный Горнист». Я прочитал материал целиком, а потом еще раз:

«Мало кто из публики обратил внимание на известие, опубликованное несколько дней назад, – о самоубийстве дочери известного университетского профессора П. И. Мураховского, Веры Мураховской, девицы 18 лет. Ее тело нашли под Каменным мостом, с которого девушка сбросилась рано утром, но по причине обмеления Водоотводного канала она упала не в воду, а на обнажившуюся часть дна. В результате перелома шеи девушка умерла. Но в чем же причина этого самоубийства, спросит пытливый читатель? Возможно, речь идет о неразделенной любви, обычной спутнице многих подобных самоубийц? Мы тоже так полагали, пока не узнали скандальную историю, случившуюся с профессором Мураховским пятнадцать лет тому назад и до сих пор не ставшую достоянием общественности. Нам ее рассказал бывший товарищ Мураховского, а ныне почтенный коммерсант Сергей Красильников. В те дни он, Мураховский и еще несколько их товарищей-студентов организовали революционную ячейку. И как водится, в ячейке сразу же началось соперничество из-за руководящей роли. Товарищи признали своим руководителем Сергея Красильникова, но Мураховский был с этим категорически не согласен. Движимый завистью, он донес на своих товарищей в полицию. Все студенты были арестованы, однако сам Мураховский отделался легко. Его временно отчислили с факультета, а по прошествии года снова восстановили, после чего он спокойно закончил обучение и продолжил научную карьеру. Однако, как утверждал Сергей Красильников, на самом деле связи с полицией Мураховский не прекратил, а стал платным агентом, донося на своих студентов, если замечал в них интерес к революционным идеям. Мало того, Мураховский занимался настоящей провокацией – организовав студенческий кружок, в котором подстрекал своих питомцев к бунту, чтобы потом отдать их в руки правосудия. И хотя революционные идеи, безусловно, должны быть осуждены обществом, тем не менее и малопочтенное занятие господина Мураховского никаким иным словом как «предательство» не назовешь. Сергей Красильников предположил, что Вера, дочь профессора, узнала о неприглядной роли своего отца, не выдержала позора и покончила жизнь самоубийством. Одновременно с Верой пропал ее жених, подававший большие надежды студент Борис Ильин. Вероятно, они совершили двойное самоубийство, но в отличие от девушки ее жених упал все-таки в воду, и тело его, без сомнения, мертвое, было унесено течением. Вероятно, через некоторое время оно будет обнаружено на берегах Москва-реки. В. Г.».

Красильников! Вот кто был настоящим автором этой грязной заметки, доведшей несчастного Павла Ильича до самоубийства! И несчастный профессор умер, проклиная мое имя.

Я был взбешен. Меня била дрожь, а мозг требовал немедленных действий. Так меня подставить! Так унизить! Так цинично и хладнокровно уничтожить профессора – на расстоянии, не прикоснувшись к нему ни одним пальцем! Уничтожить даже не из-за старой ревности, а скорее ради забавы! Свести старые, полузабытые счеты только потому, что можно было это сделать, не рискуя ничем!

Ничем? Ну, посмотрим, господин «фабрикант», так уж ли ничем ты не рискуешь!

Я выскочил из кабинета, промчался мимо оторопевшего Сережи, схватил свою палку с набалдашником и вылетел на улицу, где терпеливо мок Иван.

– Гони! – крикнул я ему, вскочив в пролетку. – Гони в Аржановскую крепость!

Не задавая вопросов, Ваня хлестнул вожжами свою кобылу, и мы помчались сквозь дождь, как колесница разгневанного Нептуна.

Пока мы ехали, я успел раз двадцать уничтожить Красильникова и всю его шайку – мысленно. Я распалял свою злость, не давая ей утихнуть под струями дождя. Наконец вот и арка. Я буквально пронесся сквозь нее и вылетел на пустой двор. Толкнув ногой дверь «крепости», я преодолел уже знакомый лабиринт, взлетел по лестнице на третий этаж и забарабанил тростью по двери «фабрики».

– Открывай! Открывай, подлец! Красильников!

Дверь тихо отворилась. На пороге стоял Лукич – хмурый, молчаливый. Я, не церемонясь, отпихнул маленького каллиграфа и ворвался в комнату.

– Где он? Где Уралов?

Лукич пожал плечами. Тогда я подскочил к двери, ведущей в «Тайную обитель» Красильникова, и распахнул ее. Пустота. Даже печки не было. Не было ни кресел, ни стола. Полки висели пустые – не было и газет. Я повернулся к Лукичу.

– Где все? Где Уралов?

– Съехали, – ответил тот.

– Как съехали? Куда?

– Не сказали. Собрались, на телегу погрузили и съехали. Прощай, говорят, Лукич, на тебе червонец.

– Неужели не знаешь, где они? Не ври мне! Зашибу!

Лукич вернулся в комнату «фабрики» и сел за стол.

– Мне все одно, – сказал он грустно, – пропала «фабрика». А я ведь здесь еще у Протасова начинал. Куда ж мне идти?

– А! – с досадой махнул я рукой. – Таких «фабрик» в Москве много. Устроишься.

Лукич вместо ответа взял со стола бутылку и приложился прямо из горлышка.

– Уехали, – сказал он, вытирая губы рукавом. – Про меня забыли… Ничего… я тут посижу… Жизнь-то прошла, словно и не жил… Ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотепа! – И он снова присосался к бутылке.

Я брезгливо посмотрел на старичка и вышел. Как бывает после всякого бешеного порыва, силы вдруг меня оставили – я добрел до пролетки, ждавшей меня, несмотря на предупреждение о запрете стоянки, рухнул на сиденье и попросил Ивана отвезти меня домой.

Дверь мне открыл Коля. Я посмотрел на его каменное лицо и почувствовал неладное.

– Что случилось?

– Там этот… Студент. Все еще ждет вас.

Я рассеянно кивнул.

– Владимир Алексеевич, – вдруг взволнованно сказал Коля, – вы там письмо какое-то оставили и газету. Ну…

– Что «ну»?

– Он их читает.

– Черт!

Я поспешил в гостиную.

Сергей посмотрел на меня изумленно, в руках у него было письмо.

– Вы… вы… – начал он дрожащим голосом.

– Нет! – крикнул я. – Павла Ильича ввели в заблуждение.

– Заблуждение? – прошипел Сергей. – Но его письмо?..

– Послушай, Сережа, что я тебе скажу. Только послушай внимательно…

Он вскочил.

– Сядь, – попросил я.

– Вы…

– Сядь, – заорал я на юношу и грохнул кулаком по столу. Чашка, что стояла перед ним, упала, и чай разлился по скатерти. Мое приказание, похоже, подействовало – Сергей сел.

– Этот самый Красильников – он и был предателем. Именно он и сдал группу Павла Ильича жандармам.

– Откуда вы знаете?

– От человека, который вел это дело. От жандармского полковника.

Сергей подавленно молчал.

– Два дня назад я встречался с Красильниковым и убедился – он по-прежнему ненавидит Мураховского. Красильников имеет связи с московскими газетами. Я уверен – именно он и опубликовал эту грязную заметку, да еще и подписал такими инициалами, которые Павел Ильич принял за мои. Это было сделано специально, чтобы унизить и Павла Ильича, и меня лично. Я только что вернулся из места, где жил Красильников, к сожалению, он уже сбежал оттуда. Но я еще до него доберусь, поверь мне! Ты веришь мне, Сережа?

– Я не знаю, чему верить, – произнес юноша, побледнев.

– Ладно, твое право. Главное сейчас – найти Бориса, потому что его могут обвинить в убийстве.

– В убийстве? – вскинулся крепыш.

– Да. Это долгая история. Бориса подозревают в убийстве. Главное доказательство – записка от имени Красного Призрака, найденная на убитом. Если окажется, что ее писал Боря, то, боюсь, дело кончится плохо. Мне нужно понять – он писал эту записку или нет. Ты помнишь, как показывал мне его письмо, когда Борис исчез?

– Да.

– Оно у тебя с собой?

Сергей похлопал себя по карманам и вытащил уже изрядно измятую бумажку.

– Дай мне.

Сергей медлил. Он никак не мог принять решение – доверять мне или нет.

– Дай мне, и возможно, я смогу помочь твоему другу, – сказал я, гипнотизируя юношу взглядом.

Он протянул мне письмо. Я выхватил его из пальцев Сергея и быстро сунул во внутренний карман.

– Спасибо. Водки хочешь?

Он кивнул. Я подошел к буфету, налил стопку водки и поставил перед Сергеем. Потом вернулся и налил себе. Не чокаясь, мы залпом выпили.

– Теперь иди, – сказал я. – Но ни о чем не говори Ане. Не надо ее тревожить. Будем мужчинами. Если появятся новости, я сам тебя найду в «Генераловке». Если тебя не будет, как вчера, просто оставлю записку, что надо встретиться. Понял?

Сергей снова кивнул, потом медленно поднялся и пошел к выходу. У самых дверей он обернулся и спросил тихо:

– Владимир Алексеевич, вы не врете?

– Нет, клянусь тебе! – твердо ответил я.

Он покачал головой и вышел.

Я выхватил из кармана табакерку и втянул в себя не меньше пуда!

Итак, образец почерка у меня был. Теперь оставалось найти записку, оставленную на теле. Если ее взял Ветошников, тогда – пиши пропало! А если она все еще у Теллера, то возможность заполучить ее оставалась. В любом случае встреча с бывшим жандармским ротмистром бароном фон Теллером теперь становилась главным моим делом – если только «ангелы» не разыщут Бориса.

Глава 11. Ошибки молодости

Я пешком дошел до забора елисеевского магазина и у самых ворот столкнулся с Ветошниковым.

– А, вы уже здесь, как я погляжу, – неожиданно дружелюбно сказал сыщик. Вероятно, приезд полковника Слободянюка произвел на него сильный эффект.

– Здравствуйте, Никифор Сергеевич, – поздоровался я.

– Как быстро распространяются плохие новости, – сокрушенно покивал он, – Еще одна смерть. Причем такая неожиданная!

– Да, – согласился я.

Смерть профессора Мураховского и впрямь стала для меня полнейшей неожиданностью.

– Пришли на осмотр тела? – спросил Ветошников.

Я остановился в удивлении.

– А разве оно здесь?

– Где же ему еще быть? Говорят, совсем молодой человек!

– Ну, – возразил я, – не меньше пятидесяти.

Ветошников снял свой котелок и вытер лоб рукой.

– Как пятьдесят? А мне сказали, что покойному – не более двадцати трех. Он только начал заниматься преподавательской деятельностью.

– Не понимаю! Кто вам мог сказать такое? Он давно преподает в университете.

– Значит, кто-то из нас путает, – озабоченно произнес сыщик. – Мы точно говорим об одном и том же человеке?

– О профессоре Мураховском? – спросил я.

– Нет-нет, речь о молодом преподавателе немецкого языка. – Ветошников нажал кнопку электрического звонка. Ворота приоткрылись. Из них выглянул Теллер. Он поздоровался с Ветошниковым, а меня даже не удостоил взглядом.

– Пойдемте, – скомандовал главный охранник, и мы потянулись за ним.

В большом торговом зале продавцы были разбиты на группки и занимались странным делом – составляли большие пирамиды из отборных яблок. Я сразу заметил, что атмосфера тут царила нехорошая, испуг читался на лицах людей – они переглядывались и коротко перешептывались. Когда мы вошли, высокий блондин с прилизанными волосами как раз заканчивал пирамиду, осторожно укладывая на самый ее верх краснобокое яблоко. Вероятно, мы его испугали, он дернулся, зацепил рукой за средний ряд, и яблоки с громким стуком рассыпались по полу.

– Лядушкин! – послышался окрик сбоку. – Черт неумелый! Ты мне так все побьешь! Одно из яблок подкатилось к моим ногам. Я нагнулся и взял его в руки, ощутив тепло и неестественную легкость плода.

– Что за сорт? – спросил я Теллера.

Тот, не оборачиваясь, бросил на ходу:

– Восковые муляжи.

Я пригляделся – и правда, яблоки были искусно сделаны из воска. Я бросил свое ближайшему продавцу, и тот ловко перехватил яблоко в полете. Мы прошли через весь торговый зал под тревожные взгляды продавцов, потом по давешнему коридору вошли в помещение поменьше, уставленное витринами с бутылками вина, свернули налево в дверь и оказались во внутреннем дворе, перекрытом двускатной легкой крышей. Здесь не было никакого дождя, грунт был плотно прибит и сух. С балки свешивался большой фонарь, мощности которого, наверное, хватало, чтобы осветить весь двор. Вдоль стен стояли штабеля коробок, свободными оставались только участки с большими проемами – наверное, для подачи груза внутрь помещения. Посреди двора свободно помещалась телега без лошади. На телеге громоздились два ряда ящиков.

– Не стойте тут, пойдем дальше, – раздраженно бросил мне Теллер.

Мы вошли в один из стенных проемов, свернули снова влево и уткнулись в дверь.

– Мармеладный цех, – сказал Теллер и открыл дверь.

Это было длинное помещение, освещенное окнами, расположенными вдоль одной из стен. Под окнами стояли простые разделочные столы. Вдоль противоположной стены выстроился ряд плит – над каждой свой светильник с плоским светлым абажуром, чтобы давать максимум света. Такие же лампы свисали в ряд и с потолка. Пол был выложен простой, но красивой плиткой, а белые стены до половины закрашены коричневой краской. Посредине цеха высились целые груды круглых жестяных коробок непонятного для меня назначения. Вероятно, это были формы для мармелада. Только одна груда была разрушена – жестяные коробки раскатились по всему полу – как те восковые яблоки в центральном торговом зале. И там же лежало тело – лицом вниз. На спине белел клочок бумаги.

Я первым подскочил к трупу и схватил записку.

– Э! Постойте! – крикнул Ветошников. – Ничего не трогайте!

– Это чтобы сквозняком не сдуло! – сказал я и подмигнул моментально поскучневшему Теллеру.

Одного взгляда мне хватило, чтобы понять – записка на трупе была написана тем же почерком, что и письмо Бори.

«Красный Призрак заберет у тебя все!» – значилось в записке. Я передал ее Ветошникову.

– Странно, – сказал я, – что значит «заберет у тебя все»? При чем тут убийство?

– Григория Григорьевича нет сегодня? – спросил у Теллера сыщик.

– Он вчера уехал в Петербург. Но я отправил телеграмму. Вряд ли Григорий Григорьевич приедет, у него в столице свои дела. Так что придется нам справляться без него.

Вот как! – подумал я. – Странно, хозяина нет на месте, но Теллер не воспользовался этим, чтобы отшить меня! Это хорошо, у меня как раз есть несколько вопросов к господину ротмистру.

– Скажите, Федор Иванович, а те подземные ходы, которые мы с вами обнаружили, – я сделал многозначительную паузу, – вы их уже успели заделать?

– Давно, – мрачно ответил Теллер. – Давно и, поверьте, надежно. Елисеев сам проверял. С кувалдой. Через них теперь даже крыса не пролезет.

– Однако какая-то крыса все же пролезла, – указал на мертвеца Ветошников.

– Так точно, – ответил Теллер сухо.

– Ну, что же, давайте его перевернем, – предложил сыщик.

Мы с Теллером взялись за мертвеца и перевернули тело лицом вверх. Это действительно был молодой учитель немецкого языка, которого я еще так недавно видел в большом зале. На нем был светлый костюм, белая рубашка и узкий галстук в коричневую клетку. Галстук сбился набок, а рубашка на груди намокла от крови. Я потрогал пятно пальцем.

– Можно сказать – свежая, не то, что у того, прежнего тела.

– В каком смысле? – повернулся ко мне Теллер, тщательно вытиравший руки большим платком.

– А вы что думаете? – спросил я у Ветошникова.

– Думаю, да, – отозвался тот. – Сейчас приедет наш врач. Пожалуйста, Федор Иванович, распорядитесь, чтобы его впустили и привели сюда. А мы подождем вашего прихода и не будем ничего трогать.

Теллер подозрительно посмотрел на сыщика и, не говоря ни слова, вышел. Мы остались с Ветошниковым одни. Сначала этот толстяк бесцельно топтался у разделочного стола, глядя в окно, а потом повернулся и погрозил мне пальцем:

– Ну, господин Гиляровский, признавайтесь, в какие игры вы играете?

– В шашки играю. В карты, бывает. В шахматы – не очень, – искренне ответил я.

Ветошников явно не знал, как продолжить разговор.

– Неужели Охранное отделение интересуется Елисеевым? Это было бы… Это могло бы многое изменить.

– Что, например? – спросил я.

– Например, характер нынешнего расследования. Пока оно ведется негласно. И люди, в нем принимающие участие, никаких выгод, кроме чисто профессионального удовлетворения, не получат. Однако, если бы оно стало публичным… Признайтесь, такое дело стало бы громким.

– А разве вас интересуют громкие дела? – спросил я.

– На самом деле, да. Видите ли, Владимир Алексеевич, я специализируюсь на очень деликатных и щекотливых преступлениях. Обычно речь идет об особах высокопоставленных. А здесь шум не нужен. Так что все лавры достаются другим.

– Вы тщеславны, Никифор Сергеевич?

– Нет. Но иногда так хочется признания твоих заслуг. Скажите, почерк совпал?

– Какой почерк, – натужно удивился я.

– Ведь вы схватили записку первым. И вы – единственный, кто мог быть знаком с подозреваемым. Вероятно, вы хотели сличить его почерк с другим документом, чтобы удостовериться – он пишет эти записки или не он.

Я отдал должное логике Ветошникова.

– Да, почерк совпал. Но вы правильно сказали – я единственный, кто лично видел Бориса. И уверен, что он не мог совершить эти убийства. Он очень молод и импульсивен. Но при этом и трусоват. Именно он должен был пойти вместо Веры в тот день, когда она погибла. Ведь Елисеев рассказал вам про обстоятельства гибели девушки?

– Рассказал.

– Борис испугался. И только смерть Веры заставила его проникнуть в особняк. Да и то ему пришлось крепко выпить, чтобы сделать это.

– Вы ведь искали его? – спросил сыщик.

– Ищу и теперь.

– С помощью «ангелов-хранителей»?

– Да. Вы знаете и об этом?

Ветошников кивнул.

– Но не нашли.

– Пока не нашел.

– Что же, – сказал Никифор Сергеевич, я вижу, как возвращается наш господин Теллер, а с ним и врач. Так ответьте мне быстро и честно – Елисеев под наблюдением жандармов?

– Нет, – ответил я в тот момент, когда дверь в цех открылась, пропуская Теллера и пришедшего с ним моего старого знакомца, судебного патологоанатома доктора Зиновьева.

– Жаль! – вскрикнул сыщик.

– Что жаль? – бодро спросил Зиновьев и заметил меня. – Ба! Владимир Алексеевич! Дело принимает интересный оборот!

– Вы знакомы? – удивился Ветошников.

– Очень и очень давно! – отрапортовал Павел Семенович. – А в последнее время встречаемся очень даже часто. Ну-с, где у нас больной? А, сам вижу! Расстегнем ему рубашечку, что тут у нас? Проникающее ножевое ранение, судя по всему, такое же, как у предыдущего господина с сильно пораженной печенью.

– Это он про Пахоменко, – пояснил сыщик.

– Время смерти… Раннее утро, не позже. Точнее смогу все рассказать, когда отвезем пациента на его новую квартиру.

– Куда? – спросил молчавший до тех пор Теллер. Вероятно, его сбила с толку энергия доктора Зиновьева.

– В морг, милейший, – ответил плешивый, но при этом обильно бородатый патологоанатом. – В морг, куда же еще. Тут и смотреть-то не на что – все ясно. Оформляем, Никифор Сергеевич?

– Пока нет, – ответил Ветошников, – до особого распоряжения.

Зиновьев подмигнул мне.

– Владимир Алексеевич, вы уж заглядывайте как-нибудь. Посидим у свежевскрытого трупа, попьем чайку, вспомним прошлое, посмеемся!

– Непременно буду, – ответил я. – Меня тут давеча на рыбалку пригласили, но лучше я к вам. У вас компания поспокойней.

– Поспокойней, чем рыбы, – это точно! – хохотнул Зиновьев и дернул Теллера за рукав. – Проводите меня обратно к извозчику, а то мои пациенты наверняка уже места себе не находят.

Мы с сыщиком пошли вслед за Зиновьевым и Теллером. У ворот Ветошников попрощался со мной, но как-то вяло. Вероятно, он уже мечтал об интервью для солидной газеты или журнала, однако я разрушил его воздушный замок.

Наконец, когда мы остались с Теллером вдвоем, я повернулся к главному охраннику и твердо заявил:

– Мне необходимо поговорить с вами, Федор Иванович, с глазу на глаз. И это будет очень серьезный разговор.

– Хорошо, – спокойно ответил Теллер. – Здесь есть подходящее место. Там никто не помешает.

– Мадерная?

– Сигарный магазин.

Сигарный магазин, куда привел меня Теллер, представлял собой небольшое помещение, заставленное стеклянными этажерками, в которые, вероятно, позднее положат коробки с сигарами. В углу стояла внушительная, из полированного коричневого дерева, стойка. На ней – большой инкрустированный малазитом ларец, вероятно, для выбора сигар. У стены – журнальный столик с массивной ножкой и два прекрасных кресла, обитых темно-зеленой кожей. В одно из кресел уселся Теллер, а другое он предложил мне.

– Я вас слушаю, господин Гиляровский, – сказал главный охранник. – Только попрошу побыстрее, мне некогда рассиживать и болтать попусту. Дело, понимаете ли.

– Хорошо, – сказал я. – Постараюсь короче. Как вы думаете, Федор Иванович, почему Борис совершает эти бессмысленные убийства?

– Разве бессмысленные? – возразил Теллер. – На мой взгляд, они вполне осмысленные. Он мстит за свою невесту. А может, у него родился и новый замысел.

– Какой?

Теллер внимательно посмотрел на меня, немного помолчал, а потом предположил:

– Возможно, он готовит какую-то большую пакость, чтобы посильнее насолить Елисееву. А люди, которых он убивает, просто случайно встречаются на его пути. Он вынужден их убивать, чтобы не выдать себя.

– Все это могло бы выглядеть правдоподобно, – сказал я, – если бы не некоторые вновь открывшиеся обстоятельства.

– Какие? – спросил Теллер.

Сигарный магазин своей роскошью и уютным стилем вовсе не располагал к тому разговору, который я собирался предложить бывшему ротмистру.

– Начнем с того, Федор Иванович, что вы меня обманули.

– В чем? – сухо спросил Теллер.

– С самого начала вы заявили мне, что не знали расположения подземных ходов. А ведь это была неправда. Вы прекрасно знали о них, потому что пятнадцать лет тому назад именно вы занимались арестом революционной ячейки, в которую входили некто Сергей Красильников и профессор Мураховский, чья дочка погибла в этом здании. Вы лично допрашивали членов ячейки, а в особенности того самого Красильникова, который и сдал вам как жандарму всю информацию о своих товарищах.

Теллер побледнел.

– Откуда вам это может быть известно? – спросил он с явной досадой в голосе.

– Известно, – ответил я. – А откуда – не важно. Поймите, Федор Иванович, я знаю очень и очень много. Итак, от Красильникова вы узнали расположение потайных ходов. Но скрыли это знание от Елисеева, когда он взял вас к себе на службу. Почему, Федор Иванович? Какую выгоду вы хотели приобрести от знаний, которые скрывали?

– Вы ошибаетесь, господин репортер, – зло сказал Теллер. – Все это не более чем совпадения. Я действительно когда-то служил в Охранном отделении. И я действительно занимался арестом группы Мураховского в этом особняке. Я действительно допрашивал Красильникова, но ни о каких потайных ходах речи не шло. Нас не интересовали тогда потайные ходы, нас интересовала только деятельность молодых студентов-революционеров. И все! Мы сделали свою работу, схватили всех революционеров, допросили их и отпустили, потому что оказалось, это просто молодые дураки, которых совершенно не стоило бояться.

– Кого вы хотите обмануть, Теллер? – с издевкой спросил я. – Предлагаете мне поверить в то, на что вы, будучи простым служакой, не обратили внимания – на историю с потайными ходами? Но вы же простым служакой не были! Вы были умны, вы подавали надежды, вы носом землю рыли и, конечно, не могли не дорыться до потайных ходов в этот особняк. Ведь учтите, что я также знаю, почему вас выгнали из Охранного отделения!

Теллер чуть не вскочил, огромным усилием воли заставив себя остаться в кресле.

– Кто рассказал вам об этом? – тихо спросил он, не поднимая глаз.

– Не важно! Я знаю, что выгнали вас за то, что вы воровали вещи во время обысков. А это предполагает корыстность. И когда вы говорите мне, что ничего не знали о подземных ходах и что вами движут исключительно служебные интересы господина Елисеева, то я вам не верю! Я вам не верю еще и потому, что как только я появился в этом здании, вы начали ставить мне постоянные препоны. И причина такого поведения, по-моему, в том, что я являюсь для вас непрошеным свидетелем. Я мешаю вам, Теллер, мешаю в каком-то деле. Поэтому я и сомневаюсь в том, что убийства были совершены именно Борисом, а не, например, вами! Потому что у вас тоже была возможность совершить эти убийства. Никто не проверял вашего алиби, никто не знает, где вы были в момент убийства. Прибавьте к этому совершенное отсутствие мотива для убийства у Бориса, и вы поймете, что я не спешу его обвинять, прежде чем не разберусь с вами.

Теллер вскочил, быстро подошел к стойке и громко ударил по ней ладонями. Я не мог разобрать, был он взбешен или же испытывал какое-то другое чувство, например, чувство отчаяния. Теллер понимал, что если до Елисеева дойдет известие о том, что он заранее знал про подземные ходы, то больше не служить ему в главных охранниках. Он не мог меня убить, чтобы заткнуть рот навсегда, потому что десятки человек видели, как мы шли в этот сигарный магазин – все продавцы, которые продолжали складывать странные пирамиды из восковых яблок.

Теллер стоял ко мне спиной, я не мог видеть выражения его лица, но плечи его были напряжены так, будто он собирался вступить в схватку. На всякий случай я положил руку в карман и нащупал свой кастет.

Наконец Теллер медленно обернулся. Лицо его было неожиданно расслабленным, как будто он принял решение, освобождавшее его от страшного нервного напряжения. Сделав несколько шагов, он рухнул в кресло.

– Хорошо, Гиляровский, – сказал Теллер. – Действительно хорошо. Вы знаете обо мне гораздо больше, чем должны были. И уже составили какое-то свое мнение. Например, вы не уверены, что убийца Борис, хотя тот явно дает понять, что это он, оставляя записки на теле жертв. Вам этого недостаточно! Вам надо добить меня, потому что я вел себя с вами недостаточно вежливо. Вы забываете, Гиляровский, что моя служба – это служба дворового пса, сторожевой собаки. Сторожевая собака не обязана быть вежливой даже с друзьями своего хозяина. Чем злее собака, тем ценнее она для обитателей дома. Она не должна облизывать, она должна кусать. Хорошо, я не буду больше играть роль цепного пса. Я буду говорить с вами как человек. Буду говорить как человек с человеком, коим вы, возможно, все-таки являетесь, Гиляровский. Попробуйте откинуть свои предубеждения и посмотреть на происходящее моими глазами. Да, меня выгнали из Охранного отделения, потому что поймали на мелком воровстве. Это мой позор, Гиляровский. Мой страшный позор. Я не просто Федор Иванович Теллер. Я – барон фон Теллер. После того несчастного случая я перестал представляться своей настоящей фамилией и никогда не заикался о своем дворянстве. Я считал, что стал недостоин своих родителей, истории своей семьи. Вы наказываете меня недоверием, я же наказал себя гораздо сильнее. Я отказался от самого себя. Конечно, я могу сказать вам, что подвигло меня тогда на эти бесчестные деяния. Бедность! Бедность, Гиляровский, которую вы уже давно не помните, поскольку ваши труды, как я понимаю, щедро оплачиваются издательскими сребрениками. Можете ли вы себе представить, что молодой и блестящий, подающий надежды, перспективный жандармский ротмистр фон Теллер в иные дни вместе со своей молодой, красивой и умной женой сидел впроголодь, не имел корки хлеба! Знаете ли вы, что голод порождает сначала отчаяние, а потом толкает тебя на преступление, подлость которого ты не замечаешь, потому что эта подлость не идет ни в какое сравнение с чувством голода и стыда? Так было и со мной. Видя возможность хоть немного исправить несправедливость судьбы, я крал всякую ценную мелочь из квартир, где проводились обыски или аресты. Это были вынужденные преступления, Гиляровский, вынужденные! И я уже понес за них наказание. Теперь, что касается подземных ходов. Да, черт бы вас побрал, я знал про существование этих двух ходов от господина Красильникова. Но сами посудите, как я отнесся тогда к этому знанию? Зачем мне вообще было нужно знание этих ходов? Этот особняк в те годы меня совершенно не интересовал – он потихоньку превращался в ночлежку для нищих, воров и преступников. Какой смысл мне было хранить эти воспоминания?

Теллер сцепил побелевшие пальцы.

– После того как меня выгнали из жандармерии, – продолжил он, – я долго мыкался по Москве, пытаясь устроиться хоть куда-нибудь. Все, что я умел, это служить. Анализировать, выслеживать, допрашивать, составлять отчеты, арестовывать. Я нанимался вышибалой в трактиры и, скажу вам, это плохая работа, которая приводит только к пьянству. Потому что драки, которые надо было разнимать, случались нечасто, а все остальное время ты имел неограниченный доступ к спиртному. Это страшно, Владимир Алексеевич. Так случилось, что, разнимая одну из пьяных драк, я приглянулся довольно крупному московскому купцу, занимавшемуся производством и продажей спичек. Он взял меня в охрану своей лавки, потом я уже поехал охранять его фабрику, потом стал главой охраны всего предприятия. И потихоньку втянулся – ведь каждому купцу, каждому коммерсанту обязательно нужен свой цепной пес. Однажды мне было сделано предложение стать начальником московской охраны господина Елисеева. Я согласился. Представьте мое удивление, когда я узнал, что придется охранять тот самый особняк, в котором я уже работал в качестве жандарма. Конечно, я вспомнил и про подземные ходы, однако я не стал никому говорить про них. Во-первых, я не верил, что они до сих пор еще открыты. Во-вторых, как бы я объяснил мое знание, ведь тогда пришлось бы рассказывать и всю остальную историю моей карьеры, вплоть до причин увольнения из Охранного отделения. А причины, как вы знаете, таковы, что меня бы просто выгнали с новой работы. Но была и еще одна мысль, сознаюсь вам, Владимир Алексеевич. Помните наш собачий зал? Вы видели терьеров, которые душат крыс. Помните, как вы нашли второй подземный ход, сами, без моей подсказки? Вы предположили, что в этом месте будет наибольшее количество крыс, которые идут по подземному ходу и просачиваются через щель. Да, я никому не говорил про эти ходы, но всегда имел их в виду. Если и возможно было проникнуть на стройку Елисеева, то только этим путем, о котором, впрочем, никто не знал. Но знал я. Я считал, что это знание бесполезно. Впрочем, когда появился Красный Призрак, я уже точно знал, где искать. Поэтому ту девушку, которая пробралась в магазин, я и нашел буквально за секунду. Она пыталась убежать, а потом случилось несчастье. И вы должны понять, почему я был так строг с вами. Во-первых, любой репортер возле Елисеева – это потенциальный скандал. Мне было строго приказано не подпускать к Григорию Григорьевичу ни одного репортера. Ходят слухи о его личной жизни в Москве. Я не буду комментировать эти слухи, но смею вас заверить, что материалов для бульварной газеты хватит на год вперед. Григорий Григорьевич тоже это понимает. А во-вторых, когда я понял, что и вы каким-то образом знаете о существовании подземных ходов, вы, Гиляровский, стали угрозой уже лично для меня и моей семьи. Вы знаете мои семейные обстоятельства и можете понять, что к подобным угрозам я отношусь более чем серьезно. Сейчас вы пошли ва-банк. Вы не оставляете мне ничего другого, кроме необходимости объясниться с вами начистоту. Я нахожусь в крайне сложной и опасной ситуации. Может быть, мой рассказ заставит вас пересмотреть свой взгляд на меня, и вы больше не будете чинить мне препятствий.

Я молчал, обдумывая услышанное. Теллер, как мне показалось, был предельно откровенен. Это стоило ему немалых усилий.

– Хорошо, я понял вас, – сказал я. – Но у меня остался еще один вопрос. Говорил ли вам Красильников о существовании третьего хода?

– Нет, – ответил Теллер. – Никакого третьего хода не существует. Во всяком случае, Красильников об этом мне ничего не рассказывал.

– Но профессор Мураховский утверждал, что Красильников знал и третий ход. Он пользовался им и появлялся перед своими товарищами совершенно неожиданно. Он не ходил вместе с ними, но как-то появлялся в особняке.

– Вы считаете, что Борис Ильин ходит через этот самый третий подземный ход, неизвестный ни мне, ни вам? – спросил Теллер.

– Да.

– Если можно было бы найти сейчас Красильникова, мы могли бы вытрясти из этого мерзавца всю информацию, – задумчиво произнес Теллер.

– Я уже пытался. Во время встречи с Красильниковым позавчера. Но он не раскрыл мне этой тайны.

– Где он живет, чем занимается? – спросил Теллер.

– Не важно, – ответил я.

– Не хотите говорить? – спросил Теллер. – Почему?

– Это тоже не важно, – сказал я.

– Дело ваше. Что же теперь?

– Теперь надо все-таки попытаться найти Бориса. Я хочу задать ему несколько вопросов.

– Но где вы его найдете? – спросил охранник.

– Не знаю. – Я встал. – Послушайте, Теллер, все это дело представляется мне не только запутанным, но и совершенно бессмысленным, как я уже говорил. Если Пахомова, смотрителя вашего погреба, убил Борис, то зачем он держал тело в укрытии? Зачем он подбросил потом его в коридор? Каким образом Борис смог миновать собак в погребе и отрезать кусок окорока и колбасу, которую положил в мешок и сунул в руку мертвого Пахомова?

Теллер просто пожал плечами и не ответил ничего.

– Еще вопрос. Я могу понять содержание первой записки, найденной на теле сторожа. Я могу заставить себя признать, что это была месть вам и Елисееву со стороны Бориса за погибшую невесту. Но я совсем не понимаю содержания второй записки. В ней ничего не говорится про месть, а дается какое-то странное обещание забрать все. Что это значит, можете сказать мне, Федор Иванович?

– Пожалуй, что да, – задумчиво сказал Теллер. – Но не сейчас, мне нужно все хорошенько обдумать.

– Ладно, – махнул я рукой. – Думайте. Я тоже буду думать. Надеюсь, в следующий раз меня впустят сюда, даже если Елисеев останется в Санкт-Петербурге.

– Впустят, – сказал Теллер.

– Хорошо.

Я вышел из сигарного магазина и вернулся к воротам. Мне ужасно не хотелось верить Теллеру. Мне вовсе не хотелось входить в его обстоятельства, мне не хотелось признавать его человеком, признавать за ним право на человеческие ошибки. Но я понимал при этом, что делать из Теллера обыкновенного монстра, каких нам рисуют в дешевых бульварных романах различные безграмотные авторы, тоже неправильно. Если бы существовали абсолютные злодеи, как легка и понятна была бы наша жизнь! Вот – друг, вот – враг. Но человек – существо сложное. Каждый раз, когда мы видим в человеке злодея, мы забываем, что он все же человек и может объяснить свои дурные поступки. Да и мы сами можем объяснить его дурные поступки. И почувствовать, что и мы в подобных обстоятельствах могли бы поступить так же дурно и некрасиво.

Но не успел я выйти за ворота, как меня окликнули:

– Владимир Алексеевич, только не бейте, иначе я не скажу вам что-то, что может быть для вас полезным!

Я обернулся на голос и увидел, что из-за угла дома мне машет рукой не кто иной, как мерзавец Сергей Красильников.

– Вы! – закричал я и быстро пошел к нему, сжимая кулаки. Красильников начал пятиться, выходя на Тверскую, где прохожие, конечно, не дали бы мне в полной мере удовлетворить жгучее желание украсить его голову всевозможными синяками и шишками.

– Нет-нет, не убивайте меня пока что, Владимир Алексеевич, я вам еще пригожусь. Я и сам недавно узнал, что несчастный Паша Мураховский покончил с собой после моей невинной шутки!

– Хороша невинная шутка! – зарычал я. – Мало того, что вы довели профессора до самоубийства, вы еще и внушили ему мысль, будто это я сочинил всю историю и обвинил его в предательстве. Знаете ли вы, что Мураховский прислал мне письмо, в которым винил меня в своей смерти?

– Ах, как нехорошо получилось! – неискренне сказал Красильников. – Паша, конечно, заслуживал порки. Порки, но не смерти. Почему же он повесился? Ведь дело было прошлое.

– Вы ошибаетесь, – сказал я зло. – Мураховский до последних своих дней вел революционную работу и был связан с эмиграцией. Он даже получил приличную сумму денег от одного из коммерсантов, которую собирался перевести за границу, на нужды борьбы. Ваша заметка выставила его предателем в глазах единомышленников. Он не вынес этого позора, неужели вы не понимаете, Красильников?

Тот поднял ладонь.

– Пожалуйста, Владимир Алексеевич, я так давно поменял имя и так привык к новому, что когда вы называете меня Красильниковым, я просто не могу сообразить, к кому вы обращаетесь. Если вам несложно, называйте меня, пожалуйста, Карпом Семеновичем.

– Хорошо, Карп! – ответил я с сарказмом. – Теперь-то вы видите, что натворили. И я уверен, вы ожидали подобного результата.

– Нет! – возразил Карп Семенович. – Не ожидал! Я не думал, что дурак Мураховский до сих пор питает себя революционными иллюзиями. Ведь сам я давно от них отказался. Я думал, что он перерос юношеские романтические бредни и теперь живет здравой реальной жизнью. Но с другой стороны, Владимир Алексеевич, зря вы вините только меня в его смерти. Вы и сами виноваты. Невольно.

– Да как ты смеешь! – снова закричал я.

– Погодите, погодите, – сказал Уралов. – Если бы вы не пришли ко мне позавчера и не рассказали, что профессор Мураховский все еще существует на этом свете, я бы не стал публиковать той заметки. Ведь я почти забыл о нем! Кроме того, вы не совсем понимаете ту ситуацию, которая сложилась между мной и Мураховским пятнадцать лет назад. Моя ненависть к нему была вовсе небеспочвенная.

– Вы ревновали к Мураховскому из-за лидерства в революционной ячейке. И поэтому предали своих товарищей, рассказали все жандармам.

– Из-за лидерства в ячейке? – с удивлением спросил Красильников. – Какое, к черту, лидерство? Я ревновал не к ячейке. Я ревновал к девушке, к Насте Мышкиной, которая сначала была моей подругой, а потом ушла к Паше. Насколько я помню, потом он женился на ней, когда Настя забеременела, а Пашу отчислили из университета. Но это было потом, а тогда я, ревнуя, просто решил убрать его со сцены. И – вуаля – сдал Пашу с друзьями охранке. Изящно! Увы, только в замысле. Потому что это был порыв. Животный порыв, понимаете, Гиляровский, а не подготовленный план. Мне казалось, что я легко вытащил занозу наиболее простым и доступным способом. Но наши ужасные жандармы оказались слабаками. Они всех выпустили.

– А вы стали осведомителем Охранного отделения, – добавил я, ухмыляясь.

– Это жандармы так думали, – возразил Уралов. – На самом деле, я всегда работал только на себя.

– Зачем вы пришли? – спросил я.

– Ну уж, конечно, не для того, чтобы вы меня побили, как хотели вчера, когда ворвались в Аржановку. А нас там уже и нет! Мы переехали, Гиляровский. Мы теперь находимся в гораздо лучших условиях, уверяю вас! Вам понравится у нас, мы даже кресло для вас приготовили.

– Кресло для меня? – оторопел я. – Что за наглость!

– Нет-нет, – возразил Уралов. – Это не наглость. Мы расширяем предприятие и делаем его более респектабельным. Поэтому я подумал, что такой консультант, как вы, нам просто необходим. Я не собираюсь привлекать вас к разработке схем, хотя это было бы очень даже неплохо – уверяю, наши гонорары уже намного больше, чем те, которые вы получаете в издательствах. Но я готов ограничиться и просто консультациями. У вас живой и энергичный ум, Гиляровский. Мне как раз такой нужен, потому что я и сам обладаю не менее живым и энергичным умом. Но я циник, а цинизм – это полезное, но не самое ходовое качество души. Большинство людей, с которыми мы имеем дело, обычные добрые нормальные люди. И они мыслят так, как недоступно ни мне, ни моим помощникам. А вы как раз подходите нам, потому что мыслите так же, как большинство. Иначе вы не стали бы популярным журналистом. Люди просто не понимали бы вас, не чувствовали в вас своего. Идите ко мне, Гиляровский, идите – сначала просто, чтобы познакомиться, посмотреть, как мы работаем, над чем работаем и какую получаем за это прибыль. Сначала вы посмотрите, потом вставите пару фраз, вас что-то заинтересует, вы втянетесь, и – дело пойдет!

– Идите к черту, – сказал я. – И постарайтесь больше не попадаться мне на глаза, особенно в безлюдных местах. Потому что там я так вас «проконсультирую», что домой вы вернетесь по частям!

– Как знаете! – ехидно улыбнулся Уралов. – Кстати, я довольно давно здесь. Вот недавно вы выходили вместе с одним господином. Постояли с ним в воротах, а потом вместе вернулись обратно. Скажите, это ведь с бывшим жандармским офицером Федором Ивановичем фон Теллером вы разговаривали? С моим, так сказать, крестным?

– Именно с ним, – ответил я.

– Какая печальная судьба! – вздохнул Уралов. – Вы, может быть, не знаете, но его жена очень больна.

– Знаю.

– И вы знаете, чем она больна?

– Туберкулезом.

– Это вам сказал сам фон Теллер?

– Нет, я узнал из другого источника.

– Ах, как жалко, – сказал Уралов. – Но ваш источник вам соврал! Жена Теллера больна вовсе не туберкулезом. Туберкулез – это заболевание людей благородных, запертых в душных комнатах и занятых интеллигентскими занятиями – чтением книг или написанием доносов, например. А жена Теллера больна сифилисом.

– Как так?! – удивился я.

– Дело в том, что дорогой Федор Иванович довольно давно пристрастился к услугам проституток. Причем проституток низкого пошиба, обитающих на небезызвестной вам Грачевке. Возможно, ему наскучили пресные прелести супруги. Но кроме прочих радостей, Теллер получил от проституток сифилис. И наградил им свою жену. И знаете, что самое интересное? – спросил Уралов. – Сам он обратился к врачу. Тот назначил лечение препаратами ртути и мышьяка. Болезнь ротмистра, кажется, отступила. А вот жена к врачу не обращалась. Похоже, Теллер вовсе не сообщил ей о диагнозе. Соврал про туберкулез. Да и не может Теллер отвести жену к доктору, иначе его обман вскроется. Он лично занимается ее лечением, подсыпая ей в еду такие же препараты ртути и мышьяка, которые сам принимал по рецепту. Вот только вопрос – в каких пропорциях?

– Откуда вам все это известно? – спросил я.

– О, я слежу за жизнью моего любимого фон Теллера. Мне о нем рассказывали проститутки, которых он покупал. Да и врач, который его лечил. Информация – это великая вещь, Владимир Алексеевич, вам ли этого не знать! А детали, подробности – отмычка не только к характеру человека. Это еще и отмычка ко всем сейфам с деньгами. Это вообще универсальная отмычка, Владимир Алексеевич. Так что подумайте, подумайте, и, возможно, однажды вы захотите переступить порог моей новой Тайной обители. Просто дайте объявление в любую газету: «Ищу Тайную обитель. В. Г.». Я сразу явлюсь к вам на белом коне!

– Уходите, Красильников! – сказал я. – Уходите, ради бога, потому что я едва сдерживаюсь, чтобы не искалечить вас. И запомните навсегда – я ни за какие коврижки на свете не дам такого объявления в газете! Я никогда не переступлю порога вашей паршивой Тайной обители! Потому что всегда буду помнить о предсмертном письме профессора Мураховского. Вы для меня не более чем вошь, которую я готов раздавить.

– Никогда не говори никогда, – сказал Красильников и бодро пошел прочь, постукивая по булыжникам своей легкой тросточкой, сделанной из бамбука.

– Погодите! – крикнул я.

Красильников остановился.

– Третий подземный ход! Где он?

Мерзавец пожал плечами:

– Не понимаю, о чем вы говорите! – И продолжил движение.

Я уж собрался догнать его, но Красильников вдруг вскочил в стоявшую на обочине пролетку.

– Забудьте про третий ход! – крикнул он мне, отъезжая. – Не занимайтесь ерундой! Я буду вас ждать!

Я с досадой плюнул на тротуар.

К своему стыду признаюсь, что год спустя мне пришлось все-таки поместить в газете объявление: «Ищу Тайную обитель. В. Г.».

Глава 12. Крыса в храме

Вернулся я домой совершенно промокший. Хотелось срочно сбросить с себя всю одежду, вымыться и почистить зубы – такое гадостное ощущение оставил разговор с Красильниковым! Но тут Коля принес телеграмму:

«ВЫЕЗЖАЮ ПЕТЕРБУРГА СКОРЫМ ТЧК ВЕЧЕРОМ БУДУ У ВАС ТЧК ДОЖДИТЕСЬ ТЧК ЕЛИСЕЕВ».

– Знаешь, Коля, – сказал я. – Возьми Ивана и съезди на Остоженку. Он тебе покажет контору «ангелов-хранителей». Найдешь там Петра Петровича Арцакова и спросишь, удалось ли ему найти студента или нет. А потом сразу сюда. Сам я больше никуда не поеду. Да! По дороге загляни в лавку, купи пару кругов жареной колбасы. Понял? И зонт не забудь, а то промокнешь, как я.

– Сделаю! – заявил Колька и пошел в прихожую.

– И галоши! – крикнул я ему вслед.

– Вы прямо как Мария Ивановна! – ответил Коля.

Я вздохнул, подошел к окну и стал смотреть вниз, пока не убедился, что мой секретарь с зонтом и в галошах сел в пролетку. Иван опустил над ним кожаный верх, и они поехали. Только после этого я прошел к буфету, налил себе полстакана рому и отправился в кабинет – к креслу и халату. К блокноту и карандашу.

Время тянулось медленно. Я успел сделать все необходимые заметки и еще раз прогуляться к буфету. Пил я на голодный желудок, и поэтому меня скоро разморило. Дождь все так же стучал по карнизу, в комнате было тихо, только с кухни доносилось тиканье ходиков. Я уже собирался задремать, но тут вернулся Коля с известием, что Арцакову пока хвастаться нечем.

Мы перекусили привезенной Колей колбасой, потом согрели чаю, и я почувствовал себя намного лучше. Так что даже пошел переодеться перед приездом Елисеева – не дело встречать его в широком туркменском халате на голое тело!

Миллионер прибыл около девяти. Несмотря на поездку, он выглядел свежим.

– Здравствуйте, Владимир Алексеевич, – сказал он, энергично пожимая мне руку. – Меня разбудили утром и сообщили, что в магазине новая трагедия. Теллер позвонил из Москвы моему секретарю. Вы были сегодня там?

– И я, и Ветошников.

– Расскажите.

– Хорошо, – сказал я. – Только почему вы не обратились сразу к Теллеру, ведь это он начальник вашей охраны, а не я. Он первым обнаружил тело. И записку на нем.

– У Теллера свой интерес, – честно ответил Елисеев. – Новое убийство на территории магазина – это его недочет. Поэтому я допускаю, что Теллер постарается какие-то детали скрыть, чтобы не усугублять своей вины. А вы – человек беспристрастный, ничего важного скрывать не будете.

Я кивнул. В словах Елисеева был резон. Рассказывая ему подробности утреннего осмотра тела и места преступления, я, конечно же, упустил и разговор с Теллером в сигарном магазине, и беседу с Красильниковым. В какой-то момент я вдруг понял, что так и не узнал имени убитого учителя немецкого языка. Был человек – и нет человека, остался после него в памяти только узкий галстук в коричневую клетку.

– Судя по запискам, убийца – тот самый молодой человек, Борис, который мстит мне за смерть своей невесты. Ведь это его записки находят на мертвых телах?

– Получается так, хотя мне и не хочется в это верить, – признался я. – К тому же теперь он может мстить и за смерть отца Веры, Павла Ильича Мураховского.

– Как! – изумился Елисеев. – Мураховский тоже убит?

– Он повесился.

– Почему?

– В газете кто-то опубликовал мерзкую заметку о его прошлом. Мураховский посчитал, что не сможет жить оклеветанным, и покончил с собой.

Елисеев поморщился.

– А студента вы так и не нашли? – спросил он.

– Нет.

– Не живет же он в этом подземном ходу! Он должен выбираться наружу. Должен где-то прятаться!

– Да, – ответил я. – Но пока не нашли, хотя ищем. Кстати, Григорий Григорьевич, дайте мне ваших людей, чтобы я мог и их приобщить к поискам Бориса.

– Каких людей? – удивился Елисеев.

– Которых вы послали следить за мной, когда я посещал профессора Мураховского.

– Ах, этих, – вздохнул Елисеев. – Дело в том, что это мои телохранители из Питера. Они, правда, приезжали со мной в Москву, но с тех пор, как мы с вами договорились о взаимопонимании, я направил питерскую охрану по другим делам. Видите ли, я собираюсь открыть магазин не только в Москве и Питере, но и в Киеве. И мне не хватает людей для подготовительного периода сразу в двух городах. А еще, скажу вам по секрету, есть у меня план открыть такой же магазин в Америке, в Нью-Йорке. Но как взяться за этот вопрос, я даже пока не хочу думать.

– Значит, от вас помощи мне не будет, – вздохнул я.

– Зато вы можете располагать лично мной, Владимир Алексеевич. И кстати, помните, я как-то рассказывал вам, что скоро в магазин поступит довольно крупная сумма наличных денег, 100 000 рублей. Она необходима для того, чтобы магазин начал функционировать как отдельная структура.

– Да, помню.

– Конторских служащих набирал в столице. Это люди из моего предприятия. Испытанные, знающие тонкости бухгалтерии и систему, которую я практикую. А деньги прибудут на день раньше, завтра вечером. К сожалению, чертов Теллер так и не смог наладить безопасность в магазине, а тут еще и прибытие крупной суммы. Сейф в конторе магазина надежен, однако меня все равно беспокоит этот Красный Призрак. После записки, в которой сказано, что он собирается отнять у меня все, я подозреваю, что призрак может покуситься и на эти деньги. Пока под землей кто-то бродит, я не могу нормально начать работу. Тем более после убийства господина Пустоватого.

– Кого? – спросил я.

– Так звали преподавателя немецкого, – пояснил Елисеев. – Разве Теллер вам не сказал?

– Вы могли бы и отложить привоз денег, – предложил я. – Пока Красный Призрак, кем бы он ни был, не окажется пойман.

– Увы, – ответил Елисеев. – Сейчас на этом этапе я уже не могу ничего изменить. Планы по открытию магазина были расписаны еще год назад. Поэтапно, по дням, а иногда даже по часам. Это слишком большое дело. Хотя магазин и будет отдельным предприятием, все равно закупка товара, его транспортировка, в том числе и из-за границы, складирование – все это требует точности. Некоторые виды заграничных фруктов, например с юга Европы, мы доставляем собственными парусниками, которые оборудованы специально для такой перевозки. Там поддерживается определенная температура и влажность. Полки для ящиков сконструированы так, что несколько человек экипажа могут проверять груз и переворачивать фрукты в случае, если это необходимо делать, чтобы товар не сгнил. Вина будут поставляться из наших погребов на Васильевском острове в столице. Довольно большие партии, которые надо будет возмещать в погреба опять-таки поставками из-за границы. Кондитерский цех нуждается в поставках скоропортящихся товаров. А также какао-бобов, которые мы везем из Бразилии. Мало того, даже объем продукции, который поставляется в магазин, должен быть рассчитан точно, на количество, которое мы успеем продать, прежде чем фрукты начнут терять товарный вид. Поймите, что в моем магазине не будет ни одного даже хоть чуть-чуть подпорченного яблока или апельсина. Ни один плод не должен иметь ни малейшего изъяна.

– А если все-таки наберется достаточно много фруктов с изъянами? – спросил я. – Что вы будете делать? Продавать по дешевке неимущим? Через охотнорядские лавки?

– Нет, – сказал Елисеев. – Это также предусмотрено. Все остатки скоропортящихся продуктов продавцы должны будут съесть вечером, после закрытия магазина. Мы не можем их выбрасывать, мы не можем продавать их по дешевке, мы не можем давать работникам выносить их из магазина домой и съедать там. Потому что мой товар должен ассоциироваться исключительно с высочайшим классом. Уцененный товар, бесплатный товар – это исключено. Наша марка не может ассоциироваться с таким товаром. У нее – репутация! Так что машина запущена, и ее уже нельзя останавливать.

– А если взорвать магазин? – в шутку предположил я.

Елисеев ошарашенно посмотрел на меня.

Я вздохнул:

– Надеюсь, что люди, которых я попросил помочь мне в поиске Бориса Ильина, все же сделают свое дело. Раньше они никогда меня не подводили.

– Я не верю, что студент может взломать сейф, даже если узнает о том, что деньги привезены, – задумчиво сказал Елисеев. – Послушайте, Владимир Алексеевич, вы подозреваете кого-то еще?

– Кто будет отвечать за сохранность денег? – спросил я в ответ.

– Безусловно Теллер. Он примет саквояж с деньгами на вокзале, довезет до магазина и положит в сейф конторы. Хотя мне теперь это совершенно не нравится. Мало того, скажу вам, что в данный момент мои люди подыскивают нового начальника московской охраны.

– Вы все-таки уволите Теллера, несмотря на все его обстоятельства, – спросил я.

– Да, – ответил Елисеев. – Я сделаю это. Я не могу подвергать опасности проект, который обходится мне в миллионы чуть не каждый месяц. Но я больше не доверяю Теллеру, как доверял ему раньше. Я считаю, что он по-прежнему старается, хранит верность делу, но я переоценил Федора Ивановича. Он не тянет. Однако повторю вопрос, на который вы не ответили, Владимир Алексеевич. Вы подозреваете кого-то кроме Бориса? Я это чувствую. Кого?

Я достал табакерку и выскреб из нее остатки табака. Мне нужно было немного времени, чтобы попытаться сформулировать одну мысль. Чихнув, я сказал:

– Действительно, я не уверен, что все это – дело рук Бориса Ильина.

– Но записки? Разве они не указывают именно на него? Так или нет?

– Да, записки были написаны его рукой, – согласился я. – Вернее, его почерком.

– Подделка?

– Мне трудно судить. Я сверял записки с другим письмом Ильина. Почерк был идентичен. Или очень, очень похож. Но, видите ли, Григорий Григорьевич, о существовании подземных ходов знал еще один человек.

– Подземные ходы замурованы, – возразил Елисеев. – Я сам лично перед отъездом проверял.

– Замурованы только те ходы, которые мы нашли, – ответил я. – Но существует еще третий подземный ход – и его мы не обнаружили. Возможно, именно им и пользуется Ильин. Но также им может пользоваться другой человек, с которым я недавно встречался. Некто Сергей Красильников. Я рассказывал вам о нем?

– Не помню уже, – поморщился Елисеев. – Я веду несколько дел одновременно. – Давайте еще раз.

Я коротко рассказал про Красильникова и его участие в революционной ячейке Мураховского. И о том, что теперь Красильников стал большим человеком в криминальном мире Москвы.

– В этой версии был бы смысл, – заметил сосредоточенно слушавший меня Елисеев, – если бы ваш Красильников знал, что скоро прибудет крупная сумма денег. И хотел бы дестабилизировать ситуацию, внести хаос и заставить нас нервничать. Но откуда ему знать про деньги?

– Не могу сказать, – честно ответил я. – Вот только Красильников собирает информацию, чтобы использовать ее в своих интересах. Это его слова. А подробности и детали – это ключик к любому сейфу с деньгами.

– И про сейф?

– Точно так, – подтвердил я.

– Мог ли он этим невольно выдать свои мысли? – спросил Елисеев.

Я пожал плечами.

– Откуда, вы говорите, он черпает информацию?

– Я точно знаю, что он и его люди прочитывают каждую газету от корки до корки. Но также подозреваю, что у него могут быть свои информаторы. Он долго жил среди профессиональных нищих и воров. Наверняка у него остались связи в этой среде. Мог ли он от них получить информацию о прибытии в ваш магазин крупной суммы денег?

– Вряд ли, – задумчиво произнес Елисеев. – Все мои люди были досконально проверены, прежде чем их наняли. Среди них нет случайных или нелояльных лиц.

Так уж и нет, подумал я, вспомнив про Теллера.

– Конечно, – произнес Елисеев. – Нельзя исключать ничего, даже самой невероятной возможности. Красильников не мог узнать про деньги со стороны. Значит…

– Значит, он мог узнать об этом от кого-то из сотрудников, – закончил я. – Возможно, в вашем магазине, несмотря на тщательную проверку, все же завелась крыса? Ведь Красильников мог завербовать кого-то уже после проверки.

– Почему бы и нет? – спросил себя Елисеев.

– Но тогда это ужасно! – воскликнул я. – Что если это, например, тот самый покойный учитель немецкого Пустоватов? Вы только представьте себе, Григорий Григорьевич, что Красильников получал от него сведения о происходящем в магазине, и наконец дождался хорошего куша. Сто тысяч! Для таких господ это не шутка. А чтобы обезопасить себя, он убил информатора. Ведь такое могло случиться?

– Вы сами верите в такую возможность? – с сомнением спросил миллионер, он явно не хотел соглашаться с тем, что кто-то из его сотрудников мог оказаться крысой.

– Я сейчас пытаюсь проанализировать факты, которые мне казались странными и необъяснимыми.

На самом деле, в душе я считал, что учитель немецкого тут ни при чем. Скорее информатором Красильникова мог быть Теллер, поскольку они были знакомы с Красильниковым. И тот мог шантажировать Теллера историей его жены. Ведь он сам рассказал мне ее. А Теллер совсем недавно в сигарном магазине показал, что боится шантажа – с моей стороны. Но, возможно, как Красильников проговорился про сейф, так и Теллер проговорился про шантаж. И тогда все встает на свои места – все действующие лица получают мотив, и их действия становятся понятны. А жертвы, скорее всего, подписали себе смертный приговор, просто став случайными свидетелями встреч между Теллером и Красильниковым в помещениях магазина.

Я не стал рассказывать это Елисееву, потому что и он прежде не был откровенен со мной. Однако у меня начал складываться в голове план – дерзкий и опасный. Но только так я мог бы прояснить судьбу пропавшего Бориса.

– Григорий Григорьевич, – сказал я, – у меня к вам просьба. Когда привезут деньги, я хотел бы оказаться поблизости. Возможно, что эти деньги действительно постараются похитить. Кто – это второй вопрос. Главное – как и когда. И я хотел бы также находиться рядом с охраной, приставленной к сейфу, пока не прибудут ваши конторские люди из Петербурга.

– Вы думаете, может что-то случиться? – серьезно спросил миллионер.

– Я уверен, что-то обязательно случится. Уж слишком все сходится.

– Значит, Красильников? – спросил Елисеев. – Может, мне вызвать побольше охраны?

– Нет-нет, – ответил я. – Мы сделаем все по-другому.

На следующее утро дождь, казалось, прекратился, и солнце даже ненадолго выглянуло из-за облаков, но скоро тучи опять заволокли небо, и прохожие раскрыли зонты. Я представил себе, как Маша на даче, сидя в плетеном кресле-качалке на открытой веранде, кутается в плед, пьет чай и смотрит на калитку, ожидая, вдруг я приеду – непременно с шумной компанией друзей. Я вздохнул.

За обедом Коля спросил меня:

– Владимир Алексеевич, не можете мне кое-что объяснить?

– Что, Коля?

– Я тут читал одну басню Крылова, «Ларчик», и не смог ее понять. Ну, вы помните, как мастеру принесли ларец, он искал способ его открыть, но не смог. И вот в конце написано: «Потел-потел, но, наконец, устал, от ларчика отстал и, как открыть его, никак не догадался: а ларчик просто открывался».

– Ну и что здесь тебе непонятно? – спросил я.

– Так как открывался ларец? – спросил Коля.

– То есть как это – как открывался?

– Там написано – он просто открывался. Как именно «просто»? Защелка у него была, шпингалет или крючок? Каким способом он открывался?

– А, дорогой ты мой, – рассмеялся я. – И ты попал в эту же ловушку старика Крылова!

– В какую ловушку? – удивился Коля.

– Видишь ли, это была первая басня, написанная Иваном Андреевичем. И многие, читая ее, задавали такой же вопрос, как же именно «просто» открывался ларчик? Все дело в том, что в последней строке надо обращать внимание не на слово «просто», а на слово «открывался». Он просто – открывался, то есть надо было просто откинуть крышку. Понимаешь, Коля – просто откинуть крышку. Многие критики тогда писали, что это неудачная басня, что Крылов не смог сформулировать правильно последнюю строчку, что как поэт он не справился с задачей. А ведь это неправда, Коля! Я считаю, что это одна из самых замечательных басен дедушки Крылова. Потому что она сама является ларчиком! Если ты знаешь, как она просто открывается в последних строках, то и смысл понятен. А если ты этого не понимаешь, то и будешь думать, пока не устанешь и не смиришься с тем, что это какая-то нелепица.

– А, – сказал Коля, – теперь все понятно.

Он продолжил есть рулет из утки. А я встал и налил себе рюмку водки из буфета. Но не успел выпить, как вдруг подумал: вот в чем штука!

– Знаешь, Коля, – повернулся я к юноше. – Что если действительно ларчик просто открывался? Просто открывается, и не надо тут мудрить! Надо просто посмотреть, что хранится в этом ларчике!

– Вы о чем? – спросил Коля.

– Ничего, ничего, ешь, не обращай на меня внимания.

«Скорый» из Питера должен был прибыть в девять. Ближе к восьми я начал одеваться. Палку с набалдашником я оставил дома, но в одном кармане у меня по-прежнему лежал кастет, а в другой я положил «наган». Иван быстро доставил меня к Николаевскому вокзалу. На перроне уже стояла группа из пяти человек, среди которых своим клетчатым пиджаком и кепкой выделялся Теллер.

– Здравствуйте, Федор Иванович, – сказал я. – Надеюсь, Елисеев предупредил вас о моем присутствии?

– Предупредил, – сухо ответил Теллер, – хотя я совершенно не понимаю, зачем вы здесь. К тому же вам не хватит места в пролетке. У нас их всего две.

– Ничего! – бодро ответил я. – У меня свой личный извозчик.

Мне показалось, что во взгляде Теллера мелькнула легкая зависть, которую он сразу подавил.

Мы стояли под навесом дебаркадера, и дождь стучал по крыше оглушительно. Справа пассажиры заходили в вагоны состава, отправлявшегося в столицу. Мужчины курили на перроне, носильщики бодро катили тележки с чемоданами и коробками, перехваченными толстыми кожаными ремнями, чтобы не разлетелись по перрону. Невдалеке от нас женщина в темном платье, присев на корточки, обнимала маленькую кудрявую девочку, а рядом стояла няня. Пахло дровяным дымом, углем и чем-то еще таким особым, чем обычно пахнет на вокзалах.

– Долго еще ждать? – спросил я.

– Не больше пятнадцати минут, – ответил главный охранник и попросил меня отойти с ним на несколько шагов в сторону от группы.

– Господин Гиляровский, – сказал он. – Я не знаю, чем руководствовался Григорий Григорьевич, но вы должны понять, что встреча и сопровождение крупной суммы денег – это не просто прогулка по Тверской. Это процедура, в которой все роли расписаны, и любое промедление, отставание или просто несоответствие регламенту заставит нас сильно нервничать, потому что сохранность денег может оказаться под угрозой.

– Не беспокойтесь за меня, Федор Иванович. Я не буду мешаться под ногами. Я поеду за вами, стараясь соблюдать дистанцию. Вы можете просто не обращать на меня внимания.

– Хотелось бы! – зло ответил Теллер.

Раздался далекий гудок паровоза, служитель вокзала через рупор громко объявил:

– Внимание! Ожидается прибытие поезда из Санкт-Петербурга на четвертый путь! Просим встречающих отойти от края платформы!

Теллер вернулся к своим спутникам, одного из которых я узнал – это был мой давнишний знакомый, амбал, с которым мы фехтовали у забора. Далеко, на путях, широким веером расходившихся в стороны рельсов, показался черный силуэт паровоза. Из его трубы вырвалась струя белого пара, и он снова дал гудок. Паровоз все разрастался в размерах, пока, наконец, не подошел ближе к уже самому концу платформы, шипя гидравлическими тормозами. Следом показался изогнутый ряд вагонов. Наконец состав въехал под крышу дебаркадера и остановился. Мы находились прямо напротив третьего вагона, из которого должны были передать деньги. Первым вышел проводник, а за ним сразу два человека в черных костюмах. Они встали по бокам от двери, пропуская третьего – господина в хорошем коричневом костюме и с кожаным саквояжем в руках. Спустившись на перрон, он остановился. Еще один охранник не выпускал пассажиров из вагона, пока господин в коричневом костюме не передал Теллеру саквояж. Охранники магазина тут же окружили своего шефа. Руки они держали в карманах, вероятно, на рукоятках револьверов. После того как группа Теллера с саквояжем начала удаляться, охранник в вагоне открыл выход для остальных пассажиров, возмущенных задержкой.

Отправившись вслед за главным охранником, я увидел, как он со своими людьми вышел на площадь перед Николаевским вокзалом. Они разместились в две ожидавшие пролетки. В первой ехал Теллер, а по бокам от него втиснулись два охранника. Во вторую сели двое остальных людей Теллера. Я свистнул Ивана, и тот быстро подъехал.

– Видишь этих господ? – спросил я. – Следуй за ними, но не обгоняй.

Такой процессией мы доехали до самого магазина, где пролетки с Теллером и охранниками тут же проследовали на разгрузочный двор через открывшиеся ворота. А я отпустил Ивана и вошел через дверь охраны. Мы встретились возле лестницы, ведущей на второй этаж, к конторе. Теллер, сопровождаемый двумя своими людьми, быстро пошел наверх. Я – следом за ними.

В конторе нас ждал Елисеев.

– Ну, что? – спросил он. – Привезли?

– Так точно! – отрапортовал Теллер и поставил саквояж на стол.

– Никаких происшествий?

– Никак нет!

– Хорошо.

Елисеев вынул из жилетного кармана маленький ключ на цепочке, открыл замок и распахнул саквояж, плотно набитый пачками денег, перехваченных бумажными лентами. Елисеев провел по деньгам пальцами, и, захлопнув саквояж, снова запер его на замок.

– Все в порядке, – сказал миллионер. – Похоже, все здесь. Отправляйте его в сейф.

Теллер открыл металлическую решетку, которую, по-видимому, пока не запирали ввиду отсутствия денег в сейфе, и поставил саквояж на стол внутри помещения кассы. Елисеев подошел к сейфу, некоторое время набирал шифр на диске, потом вынул из кармана брюк еще один ключ – длинный и причудливой формы, вставил в замочную скважину и попытался повернуть.

Но ключ не повернулся. Елисеев попытался снова. Тот же результат. Елисеев вынул ключ и вставил его снова, но и в этот раз открыть сейф не удалось. Миллионер отошел от сейфа и посмотрел на Теллера.

– Что случилось, Григорий Григорьевич? – спросил главный охранник.

– Хотел бы узнать это от вас, – сказал Елисеев. – Я не могу открыть сейф.

– Позвольте, – удивился Теллер. – Но ключ хранился у вас.

Елисеев раздраженно пожал плечами.

– Что за черт! – воскликнул он и снова попытался открыть сейф – однако опять безрезультатно.

Следующие десять или пятнадцать минут Елисеев снова и снова набирал комбинацию цифр на диске, а потом вставлял ключ и не мог повернуть его даже на пол-оборота.

– Похоже, что с сейфом возникла проблема, – наконец сказал он, вспотев. – Странно, я недавно проверял механизм. Все работало.

Он посмотрел на меня:

– Что думаете вы, Владимир Алексеевич?

– То же, что и вы, – ответил я, – замок испорчен. Возможно, кто-то засунул в отверстие обломок гвоздя или кусочек свинца. Григорий Григорьевич, может быть, вы отвезете деньги к себе и положите их в личный сейф, в своей квартире?

– Нет, – быстро сказал Елисеев, покраснев. – Я не могу сейчас… Мне неудобно. Пусть лучше остаются здесь. Я немедленно дам телеграмму представителю фирмы-изготовителя этого сейфа. Их отделение есть в Петербурге. И завтра утром механик приедет вместе с моими конторскими служащими. Все это время деньги должны оставаться здесь, под охраной.

Он повернулся к Теллеру:

– Федор Иванович, вы лично отвечаете за этот саквояж. Я требую, чтобы вы всю ночь, до приезда специалиста, находились в этой комнате неотлучно. Поставьте охрану у дверей, а также у всех входов в магазин. И еще, я хотел бы, Владимир Алексеевич, – сказал Елисеев, обращаясь уже ко мне, – чтобы вы тоже подежурили здесь. Боюсь, все это не случайность, и ночью у нас могут быть гости.

– Если вы мне не доверяете, Григорий Григорьевич… – начал Теллер.

– Я доверяю вам, – ответил миллионер, – но, знаете, одна голова хорошо, а две лучше. И хватит об этом. Я так хочу. Чем больше будет народу, тем лучше. А Владимир Алексеевич с его прекрасной спортивной формой безусловно пригодится. Вы согласны помочь, Гиляровский?

– У меня были планы на этот вечер, – начал я, – но если вы просите…

– Теллер? – Елисеев повернулся к главному охраннику.

– Слушаюсь, – тихо ответил тот и зло посмотрел на меня.

– Ну же, Федор Иванович, посидим, поболтаем, ночь пролетит незаметно.

– Не сомневаюсь, что это будет самая яркая ночь в моей жизни, – пробурчал Теллер.

Елисеев распорядился, чтобы нам в контору принесли бутербродов и несколько кувшинов с водой. Было решено перенести в контору даже ночной горшок из сторожки, чтобы мы могли справлять нужду, не выпуская друг друга из виду.

Наконец все ушли и оставили нас с Теллером вдвоем. Он сел у стола, на котором стоял саквояж. Я подвинул стул к противоположному концу стола и тоже сел, вынул из кармана блокнот, карандаш и стал писать заметки, время от времени исподтишка поглядывая на Теллера. Тот сидел, закрыв глаза, как будто дремал. Но по движению желваков на его скулах я мог определить, что он напряжен. Время тянулась медленно. За окнами скоро смолкли далекие звуки города, не слышно было больше грохота колес пролеток по булыжной мостовой, затихли голоса людей, дождь продолжал барабанить по оконному стеклу. Наконец Теллер взял бутерброд с ветчиной и принялся есть. Я тоже почувствовал голод и потянулся за бутербродом. Теллер пододвинул ко мне блюдо.

– Как вы думаете, Гиляровский, этот «призрак» сегодня действительно появится?

– Думаю, обязательно, – ответил я, иначе зачем весь этот фарс с замком сейфа. У вас есть револьвер, Федор Иванович?

– А у вас?

– Есть, – ответил я.

– И у меня тоже, – сказал Теллер.

– Вы хорошо стреляете? – спросил я.

– Не разучился еще. А вы, Гиляровский?

– Я служил во время последней турецкой кампании в пластунах.

– А, – ответил Теллер, – понятно. Но это было давно.

– Да.

Мы помолчали еще немного, и скоро блюдо с бутербродами опустело. Теллер взял его, подошел к двери, открыл и сказал:

– Николаев, прикажи, чтобы нарезали еще, у Владимира Алексеевича хороший аппетит.

– Может, запереть дверь? – спросил я.

Теллер отрицательно покачал головой.

– Ни в коем случае, – сказал он. – За дверью стоит мой человек. Если мы запрем дверь, то не сможем прийти ему на помощь. И потом, вы же понимаете, Владимир Алексеевич, мы здесь не столько для того, чтобы охранять деньги, а для того, чтобы поймать «призрака». Деньги в любом случае останутся в магазине, потому что здесь не меньше пяти людей охраняют выходы.

За окном окончательно стемнело, я встал и подошел к стене, чтобы включить свет, но Теллер сказал:

– Не надо, Гиляровский! Не трогайте выключатель. Если мы будем на свету, из коридора нас будет хорошо видно, а мы не увидим никого.

– Но там же стоит ваш человек, – возразил я.

Теллер пожал плечами:

– Да, но пусть лучше так, это на крайний случай. Ведь ваш студент уже убил двух человек. Он опасен, Гиляровский.

– Ничего, – беззаботно ответил я, – видали и опаснее!

Мы продолжали сидеть в темноте. Стол был неудобный, и я вспомнил о своем кресле, о том, как имел обыкновение дремать в нем в туркменском широком халате. Здесь же дремать не получилось бы, впрочем, этого и не стоило делать. В наступившей тишине я слышал дыхание Теллера – ровное и размеренное, а также шаги нашего охранника за дверью.

– Скажите, Теллер, если «призрак» явится, вы попробуете схватить его живым или застрелите?

– Застрелю.

– И все же, прошу вас не стрелять в него, если возможно. Я хотел бы поговорить с ним, понять, что им движет.

Теллер хмыкнул неодобрительно и устроился поудобнее на своем стуле.

– Сколько времени? – спросил я.

Главный охранник машинально достал из кармана часы, но не раскрыл их, а тут же убрал обратно.

– Мои встали, – сказал он. – Забыл утром завести.

– Ну что же, будем просто ждать.

В темноте я не мог сказать точно, но мне показалось, что Теллер вынул из кармана тот самый брегет, который Елисеев отдал молодому смотрителю собачьего зала, уволенному после смерти прежнего сторожа. Возможно, Федор Иванович, увольняя парня, отобрал у него и часы. Мог ли он оставить их себе по старой привычке? Я встал, подошел к окну и постарался незаметно, повернувшись спиной к Теллеру, достать свои часы. До полуночи оставалось еще двадцать минут.

– Послушайте, Федор Иванович, – сказал я, – меня мучает одна загадка. Может, вы попробуете помочь мне с ней?

– Да? – отозвался Теллер. – Что такое?

– Помните убитого сторожа Пахомова? Около тела нашли мешок с кусками ветчины и двумя кругами колбасы. Пахомов, судя по всему, был убит за день или два до этого, а ветчина была свежая.

Я услышал, как Теллер глубоко вздохнул.

– Ветошников мне так ничего и не разъяснил, – продолжил я. – Как покойник мог пройти в собачий зал и отрезать себе кусок ветчины?

– Нет никакой загадки, – ответил Теллер спокойно. – Я проверил все окорока. Они целы. Никаких отрезанных кусков. А колбаса вообще не из нашего магазина. Скорее всего, ваш студент действительно убил Пахомова сразу после того, как тот попросил меня об увольнении. Но не захотел или побоялся оставить Пахомова на месте убийства. А вытаскивать его на улицу из подземного хода тоже не хотелось. Он и оставил его под землей. А затем придумал какой-то план – вероятно, с целью нас испугать. Что же касается ветчины и колбасы, думаю, они вообще были принесены этим студентом с собой. Он просто обронил их возле тела Пахомова. В спешке.

– В этом есть логика, – заметил я.

– Другого объяснения просто не существует, – твердо сказал Теллер. – Вот вы, Гиляровский, можете предложить другое объяснение?

– Нет, – сознался я, – не могу.

Я снова встал и прошел к окну, за которым горел фонарь, освещавший тусклым светом часть забора. Чем дольше тянулось время, тем больше я начинал беспокоиться.

– Как вы думаете, Федор Иванович? – спросил я.

– Что еще? – ответил он.

– Если «призрак» сегодня придет, то когда?

– Не знаю.

– Обычно преступники выходят на охоту ближе к утру, – сказал я, снова садясь на стул, – когда охрану клонит в сон. Это около четырех часов утра. Правда, сейчас лето и светлеет гораздо раньше. Так что думаю, «призрак» может прийти перед рассветом, но только если это, повторяю, профессиональный преступник, знающий свою работу. А ведь Ильин – непрофессиональный преступник. Он обыкновенный студент.

– Он сумасшедший, – перебил меня Теллер. – Что гадать, когда он заявится? Главное – пусть только полезет.

– Вы думаете, он действительно… – начал я, но не успел закончить, потому что в тишине магазина вдруг раздался далекий грохот. Теллер вскочил и выхватил револьвер из кармана. Он стоял, напряженно прислушиваясь, но больше никаких звуков не доносилось. Дверь открылась, и к нам заглянул охранник:

– Что делать, Федор Иванович?

Теллер быстро взглянул на меня.

– Иди к Петрову на пост, возьми его и вдвоем проверьте, что это грохнуло, – сказал он. – А мы будем здесь. Нас двое. Иди, не беспокойся, мы за себя постоим.

Охранник исчез.

– Думаете, он? – спросил я, когда замолкли шаги охранника.

– Не знаю, – ответил Теллер коротко. И снова замолчал, прислушиваясь. Через секунду снова раздался далекий грохот.

Теллер нервно шагнул вперед.

– Может, пойдем, посмотрим? – предложил я.

– Нет. Мы должны оставаться здесь.

Теллер указал дулом револьвера на саквояж, стоявший между нами. Снова послышались шаги.

– Ваш человек возвращается, – сказал я.

Но Теллер взвел собачку револьвера.

– Это не его шаги, – сказал он.

И правда, уходя, охранник топал как слон. А это были быстрые и легкие шаги, как будто кто-то бежал – кто-то легкий и проворный. Я быстро подошел к Теллеру и схватил его за руку.

– Ни в коем случае не стреляйте! – горячо зашептал я. – Мы должны взять его живым!

– Идите к черту! – так же тихо ответил Теллер. – Главное – деньги! Отпустите!

Он попытался выдернуть руку, но я лишь крепче сжал пальцы.

– Вы что творите, идиот! – громко сказал Теллер. – Вы мешаете мне.

– Он нужен мне живым, – сказал я. – Я должен все понять.

Теллер толкнул меня. Я невольно пошатнулся, но пальцев не разжал.

В этот момент дверь конторы распахнулась, и в темноте на пороге появилась фигура, окутанная чем-то красным. Лица не было видно.

– Красный Призрак пришел за вашими душами! – раздался воющий голос. – Вы все ответите перед моим судом!

И в этот момент Теллер резко выдернул руку с пистолетом и выстрелил, почти не целясь.

– Беги! – закричал я. – Он тебя застрелит!

Человек в красном дернулся и исчез.

– Что вы творите! – крикнул главный охранник.

– Вы попали в него! – закричал я в ответ.

– Как же! Попал! – огрызнулся Теллер. – Ведь вы не дали мне прицелиться. Срочно за ним! Бегите, я не могу оставить деньги!

– Без вас я не уйду. Елисеев не велел оставлять вас одного.

– Черт! – выругался Теллер. – Хорошо, придется взять их с собой. Догоняйте этого мерзавца! Если схватите, то кричите. Я за вами!

– Хорошо, – кивнул я и бросился вон из конторы.

Громко топая ногами, я добежал до лестницы, спустился вниз со всевозможным шумом, а потом остановился и на цыпочках свернул за угол, вжавшись в стену. Револьвер я достал из кармана, но не стал взводить курок.

Скоро на лестнице послышались шаги – это спускался Теллер. Он быстро прошел мимо с саквояжем в руке, не заметив меня. Убедившись, что он ушел вперед, я как можно тише последовал за охранником. Теллер спешил. Он привел меня туда, где мы уже были с ним – в сигарный магазин. Теллер закрыл за собой дверь, но я приоткрыл ее чуть-чуть и через щелку стал наблюдать, как охранник быстро зажег спичкой маленький керосиновый фонарик, поставил на журнальный столик и направил луч в сторону массивной дубовой стойки. Бросив в кресло саквояж и засунув револьвер в карман, он уперся в стойку обеими руками. Ему было нелегко, но через минуту стойка с инкрустированным ларцом оказалась сдвинута к стене. Теллер наклонился, зацепил пальцами невидимое мне железное кольцо и открыл дверцу люка. Потом он вернулся за фонарем и посветил внутрь дыры в полу.

– Какого черта! – тихо сказал главный охранник. – Я думал, ты сбежал!

Я решил, что скрываться больше незачем. Распахнул дверь и вошел, крикнув:

– Федор Иванович, бросьте револьвер, все кончилось!

Теллер медленно повернулся ко мне. Я направил дуло «нагана» прямо ему в голову.

– Помните, Теллер, на войне я служил в пластунах. Обычно мы ходили добывать «языка», и нужно было действовать тихо, голыми руками, а то и ножом, если язык оказывался несговорчивым. Или часовой был слишком бдительным. Но, поверьте, я и стреляю не хуже. Бросайте револьвер!

Теллер выронил свой «наган», который с грохотом упал на паркет.

– Так. Теперь идите к креслу, – продолжил я. – Возьмите саквояж обеими руками и медленно шагайте ко мне. Не делайте никаких резких движений.

Теллер повиновался. Я посторонился, чтобы пропустить его в дверь, но вдруг из темноты выскочила темная фигура с криком:

– Владимир Алексеевич, вы тут?

На мгновение я отвлекся, но этого хватило Теллеру, чтобы зайцем метнуться в темноту коридора и сбить с ног кричавшего.

– Стой, Теллер! – завопил я. – Стой!

Но Федор Иванович, конечно же, меня не послушался.

Глава 13. Бегство

– Что, Коля, – сказал я, помогая подняться своему секретарю. – Упустили мы с тобой главного разбойника?

– Так это был он? – спросил Коля.

– Именно, что он.

– Так побежали догонять! – предложил Коля.

– Уже поздно, – ответил я. – Охранники, без сомнения, пропустили его на улицу, а там – поминай как звали. Ну и бог с ним, он мне пока не нужен. Главное, что ларчик мы открыли. Да, кстати, скажи мне, Коля, друг дорогой, зачем ты меня не послушал и устроил это представление в дверях конторы? Я же говорил тебе, просто покажись и тут же убегай.

– А разве плохо получилось? – спросил мальчик.

– Ужасно! Ведь Теллер мог тебя застрелить. Ты точно не ранен? Нигде не болит?

– Нет, – ответил Коля, – не ранен. Владимир Алексеевич, а что за ларчик?

– Помнишь, ты давеча спрашивал меня про басню Крылова? Вот он – ларчик Красильникова. – Я указал на темнеющей в полу люк. – Вот он, третий подземный ход, которого никогда не было. Который и не существует вовсе.

Я взял фонарь, оставленный Теллером, подошел к люку и посветил вниз. Там, в небольшом подвале, безо всякого выхода, лежал на полу связанный молодой человек, в грязной до черноты одежде, с распухшим лицом, изукрашенным багровыми кровоподтеками. Ногами он возил по земляному полу, будто хотел уползти в темный угол от луча фонаря. Вероятно, он все еще думал, что наверху стоит его мучитель.

– Боря, – позвал я ласковым голосом, – не бойся! Я – Владимир Гиляровский. Помнишь, я приходил к профессору Мураховскому, когда тот выгнал вас из своего дома? Я искал тебя, Боря, и наконец нашел, чтобы спасти. Сережа и Аня были у меня. Они беспокоятся, что с тобой случилось. Сейчас мы вытащим тебя оттуда, развяжем, накормим, напоим, и этот кошмар закончится. А ты расскажешь мне все. Хорошо?

Ответом мне было только испуганное мычание.

В темноте коридора снова послышались шаги и голос Елисеева:

– Владимир Алексеевич, вы где?

– Здесь, – ответил я громко. – В сигарном магазине, мы нашли тайник.

Елисеев вбежал в комнату, подошел быстрым шагом к отверстию в полу и заглянул вниз.

– Это и есть Красный Призрак? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Это жертва Теллера, судя по всему. Я еще не знаю подробностей, как он вовлек парня в свои преступления, но думаю, что Боря сам расскажет об этом.

Вспыхнул электрический свет. После темноты он показался мне таким ярким, что я невольно закрыл глаза рукой с револьвером.

– Это я приказал включить, – сказал Елисеев. – Где Теллер?

– Сбежал, – ответил я.

– Вместе с саквояжем?

– Да.

Я спустился по деревянной лесенке вниз, взвалил Борю себе на плечи и вынес его наверх. Мы с Елисеевым посадили несчастного в кресло и принялись распутывать веревки.

– У него кляп во рту, – подсказал Коля.

Я хлопнул себя по лбу и быстро вытащил изо рта юноши грязную окровавленную тряпку. Борис вцепился в мой пиджак трясущимися руками. Он что-то бормотал, но слов я не мог разобрать. Наконец Коля налил из графина воды в стакан и подал юноше. Тот судорожно выпил воду, несколько раз сглотнул и сказал более или менее членораздельно:

– Он хочет вас убить.

– Кто хочет? – спросил я.

– Этот человек, – ответил Борис. – Он заставил меня написать и про вас.

– Что написать? Записку? Ты можешь рассказать, что с тобой случилось?

Борис быстро закивал, но тут же закашлялся, и на глазах у него выступили крупные слезы, которые потекли широкими дорожками по грязному лицу. Он начал жадно хватать воздух, а потом согнулся и зарыдал. Я принялся успокаивать его и тормошить за плечо, но все было тщетно, Борис рыдал, поскуливая.

– Оставьте его, Гиляровский, – сказал Елисеев. – У парня истерика. Дайте ему немного прийти в себя.

– Хорошо, – сдался я. – Григорий Григорьевич, поблизости есть ваш экипаж. Возьмите, пожалуйста, Колю и Бориса и поезжайте ко мне домой. Коля поможет Борису вымыться и покормит. А я возьму своего извозчика и навещу одну даму.

– Нашли время! – недовольно сказал Елисеев.

– Я имею в виду жену Теллера. Вы можете дать мне его адрес?

– Не знаю, где он живет, – ответил миллионер. – Но возможно, это знают его подчиненные. Его бывшие подчиненные, – поправил он сам себя.

Действительно, один из охранников знал, где обитает Теллер, потому что отвозил ему какие-то бумаги из магазина. Я назвал адрес Ивану, и мы по ночной Тверской помчались в Замоскворечье. Пересекли Большой Каменный мост и свернули на Большую Ордынку. Здесь в старых трехэтажных домах я остановил Ивана и попросил его подождать. Пройдя через двор, я быстро нашел нужный мне подъезд, толкнул дверь и по темной лестнице поднялся на второй этаж. Звонка на двери не было, и я постучал. Подождав немного, я постучал сильнее, а потом толкнул дверь. Она была не заперта. Я прошел по длинному коридору мимо закрытых дверей до самой последней комнаты, в которой жил Теллер с женой. Там, в самом конце коридора, было сделано окно, чтобы естественный свет позволял экономить на освещении. Окошко выходило прямо на стену завода. Место, совершенно не подходящее для больной женщины, подумал я. Впрочем, таких несчастных в Москве были десятки тысяч.

Дверь комнаты Теллеров также была не заперта. Я вошел. В комнате горел свет. Настольная лампа в обычном зеленом абажуре освещала страшную картину разгрома. Кровать была разобрана, повсюду валялись вещи, вынутые из шкафа, стоявшего с распахнутыми дверцами. Но страшнее всего был опрокинутый посредине комнаты стул и свисавшие над ним тонкие белые ноги.

Опоздал. Женщина, приходившая ко мне, чтобы спасти своего мужа, висела со свернутой набок головой. Казалось, она смотрит на черный проем двери, в который вошел я и в котором недавно скрылся ее муж.

Я решил ничего не трогать, а вызвать полицию, разбудив дворника. Но тут мне на глаза попался конверт на столе, прямо под лампой. Я взял его. Он был запечатан. Разорвав конверт, я вытащил листок и прочел:

«Мой любимый Феденька! Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет. Прими от меня последний привет, любимый мой муж. И поверь, я не сержусь на то, что ты рассказал про мою болезнь. Я уже давно приготовилась к концу. Просто мне было страшно оставлять тебя одного. Я знаю, как важно для тебя быть сильным и решительным. Как могла, я старалась помочь тебе. Не терзайся насчет меня, прости за то, что я тебе сказала. Постарайся устроиться на новом месте. И не думай обо мне, потому что меня уже нет. А если ты когда-нибудь вернешься из Германии домой, то не ищи моей могилы, но знай, что с небес я всегда буду смотреть на тебя с любовью и нежностью. Твоя Маша».

Я положил письмо обратно в конверт и сунул его во внутренний карман пиджака. Выйдя в коридор, я спустился по лестнице, сел в пролетку и приказал Ивану везти меня на Тверскую заставу, к Брестскому вокзалу. Мы ехали по ночным улицам Замоскворечья, я смотрел на темные окна домов, на тумбы, к которым извозчики привязывают своих лошадей, на деревья, на силуэты церквей… Я вспоминал Марию Сергеевну такой, какой увидел ее впервые – когда она пришла ко мне в Столешников переулок. А не мертвой, висящий в петле, в ночной рубашке, с растрепанными волосами и белыми тонкими ногами. Бедная женщина, думал я, несчастная Мария Сергеевна! Как надо было любить своего мужа, чтобы простить ему все – и бегство, и признание в том, что он скрывал от нее ее страшную болезнь, и вину за саму эту болезнь! Я подумал о другой Марии – о Марии Ивановне, своей жене, о том, что и она постоянно терпит все мои выходки, мою бурную жизнь, мои частые и долгие отлучки по работе, мой нрав, даже мою привычку нюхать табак.

Я вытащил табакерку и раскрыл ее, но в ней не оказалось табака – я забыл его подсыпать. Сунув табакерку обратно в карман, я сказал себе, что Теллера упускать нельзя. Он должен ответить за каждого, кто погиб от его руки или по его вине.

Наконец мы подъехали к Триумфальной арке и свернули налево к вокзалу. Я прошел в билетную кассу и спросил, когда уходит первый поезд на запад. Мне ответили, что поезд Москва – Берлин отходит в десять утра. Я купил билет в первый класс и вышел на площадь. Иван ждал меня. Стараясь не заснуть, он моргал и тер кулаками глаза.

– Отправляйся-ка ты, братец, домой, – велел ему я. – А завтра приезжай только во второй половине дня.

– А как же вы, барин? – спросил Иван.

– Сколько раз тебя просить, не называй меня барином! – зло сказал я. – Какой я тебе барин?

– Дело ваше, – со вздохом ответил Иван и, попрощавшись, уехал.

Я оглянулся. До утра было еще далеко. Местность за вокзалом и в районе Лесного рынка была самая небезопасная. За вокзалом жили приезжие наемные рабочие и всякая шушера. Целые кварталы ночлежек, целые россыпи кабаков самого низкого пошиба – вот какой была территория за Тверской заставой. Я знал несколько кабаков на Лесной улице, в которых мог отсиживаться в ожидании поезда Теллер, и решил, не тратя времени, обойти их все. Это заняло у меня почти три часа, но своего беглеца я не нашел. Уставший и сонный, я сел в ближайшем к вокзалу кабаке и заказал крепкого кофе. Возможно, Теллер сейчас прячется в каком-то из домов, а может быть, даже сидит во дворе, забившись в темный угол, где подвыпившие рабочие справляют нужду.

Хотя дождь перестал, но было прохладно и сыро. При необходимости дождаться утра можно было, конечно, и на улице. Чашка кофе меня немного взбодрила. Я даже встал, расплатился и пошел рыскать по переулкам, заглядывая во дворы, хотя это было небезопасно. В одном из таких дворов я услышал возню и сдавленные голоса. Мне показалось, что кто-то позвал на помощь. Но приблизившись, я увидел только парочку, возившуюся прямо на скамейке возле стены старого фабричного дома. Девице было, наверное, не больше двенадцати лет. Губная помада так размазалась по ее лицу, что девочка казалась Гуинпленом из романа Гюго. Лежавший сверху нее на задранных юбках огромный чернявый мужик со спущенными штанами поднял злое лицо и прошипел:

– А в морду не хочешь?

Я сплюнул и повернул назад. Когда начало светать, я понял, что сил моих осталось совсем мало и мне необходимо хоть немного поспать. Теллер никуда не сбежит до поезда, решил я. Он думает, что никто не знает о его плане уехать из страны. Поэтому в десять он спокойно сядет в поезд.

Я отыскал небольшую гостиницу для приезжих купцов, снял маленький номер с серыми простынями, приказал разбудить меня полдесятого и повалился, не раздеваясь, на скрипучую кровать.

Почти моментально кто-то начал трясти меня за плечо. Я открыл глаза и увидел перед собой служащего гостиницы.

– Полдесятого уже-с! Вставайте, – сказал он, – просили разбудить-с.

Не буду приводить здесь тех слов, которые я спросонья сказал этому человеку, но уже скоро я оказался на ногах. Плеснув из стоявшего на столе тазика немного холодной воды в лицо, я застегнул пиджак и вышел на улицу. Жизнь уже заполнила площадь. В Москву потянулись ломовики, груженные всяким товаром, по улице шла обычная московская летняя публика. Рабочие давно трудились на своих фабриках и заводах. Я пересек площадь и снова вошел в здание вокзала. Я специально взял самый дорогой билет, чтобы кондукторы и проводники не чинили мне препятствий в случае, если нужно будет обыскивать поезд. Пассажир с билетом первого класса, несомненно, с легкостью мог войти во второй и в третий класс, а пассажиры с билетом третьего класса в первый класс попасть не могли – проводники сразу показали бы им от ворот поворот.

На перроне было много народу. Как и вчера на Николаевском вокзале, повсюду я видел сцены расставаний. В воздухе висел дым папирос, катили свои телеги с багажом носильщики, слышались громкие бодрые голоса. Я увидел, как какая-то мать, присев на корточки, обнимает мальчика в матросской курточке. А рядом стоит няня. И вспомнил, что точно такую же картину видел и вчера, но там была девочка. Стараясь держаться как можно незаметнее, я оглядывал толпу в поисках Теллера. Наконец, как мне показалось, я узнал его пиджак и протиснулся ближе. Это действительно был он. Подняв воротник и надвинув кепку как можно ниже на лоб, Теллер, держа в руках саквояж, пробирался сквозь толпу в сторону вагона второго класса. Я остановился и увидел, как он предъявил билет кондуктору и вошел внутрь. Хорошо, подумал я, теперь я знаю, где тебя искать. Войдя в свой вагон, я занял место в купе, задернул занавески и стал ждать отправления поезда. Наконец по вагонам прошел проводник, оповещая пассажиров о том, что состав через несколько минут тронется и что провожающие должны покинуть вагон. В мое купе заглянул какой-то толстяк, с утра пахнущий пивом и копченой рыбой, бросил свой чемодан на третью полку, извинился и сказал, что ему надо срочно в вагон-ресторан, так что знакомство придется отложить на потом. Я кивнул, и субъект исчез. Вагон мягко качнуло, и перрон за окном поплыл назад. Мы тронулись в путь. Я подождал, пока поезд наберет ход, лег на полку и стал раздумывать, как бы мне половчее вытащить Теллера из вагона. К тому же я не хотел прыгать с ним на ходу, ведь поезд шел со скоростью от 30 до 40 верст в час. А срывать стоп-кран было небезопасно для пассажиров.

Я поднялся, нашел проводника и спросил, когда первая остановка.

– Только к вечеру, в Смоленске, – ответил он.

– Во сколько прибудем? – спросил я.

– В девять часов по расписанию.

У меня оставалось много времени. Мой сосед все еще не появлялся. Я попросил проводника принести мне чаю и разбудить за час до прибытия в Смоленск. После стакана чая я лег на полку и уснул – я хотел немного отдохнуть, и уже потом, со свежей головой, придумать, как мне выдернуть Теллера с поезда. Решение мне приснилось, как таблица элементов Менделееву.

И вот за окном показался пригород Смоленска, а потом поезд подошел к вокзалу и остановился. Я вышел и направился мимо синих вагонов первого класса к желтым – второго класса. Пассажиры разминались перед сном, и это было мне на руку. Быстро поднявшись в вагон, в котором должен был находиться Теллер, я пошел по узкому коридору, вглядываясь в открытые двери купе, пока не увидел его. Теллер сидел у окна, саквояж стоял рядом с ним. Больше в купе, слава богу, никого не оказалось.

– Добрый вечер, Федор Иванович, – поздоровался я, загораживая выход. – Собрались в Берлин?

Теллер медленно обернулся. В его глазах я с удовольствием заметил испуг.

– Мне кажется, вы нечасто выезжали за границу, Федор Иванович, не правда ли? Я вот тоже, к своему стыду, редко покидал пределы Родины. Так, во время войны и еще один раз ездил в Румынию. А вот в Германии не был ни разу.

Теллер молча слушал меня, не мигая, как будто я был змеей, приползшей, чтобы проглотить кролика. Но я точно знал, что Федор Иванович никакой не кролик, а сам даст фору любой гадюке.

– Что вам надо от меня, Гиляровский? Что вы бегаете за мной? – спросил он.

– Хочу передать вам письмо от вашей супруги, – сказал я и полез во внутренний карман.

Теллер побледнел. Я достал конверт и протянул ему. Теллер не шелохнулся, однако спросил:

– Откуда оно у вас?

– Догадайтесь, – ответил я зло.

– Моя супруга вам сама его передала? – спросил он. – Учтите, Гиляровский, если вы хоть пальцем…

– Нет! – отчеканил я. – Я взял его на письменном столе в вашей комнате на Большой Ордынке. Мария Сергеевна больше ничего вам передать не сможет, потому что она повесилась. Повесилась после того, как узнала, что больна не туберкулезом, а сифилисом. Узнала, что заразили ее вы, подхватив сифилис от проституток. Она повесилась, когда поняла, что вы не вернетесь. Читайте, Теллер, я подожду. Но читайте быстро, потому что времени у вас больше не осталось.

Теллер медленно взял письмо и начал читать. Лицо его осунулось. Наконец, закончив чтение, он поднял голову:

– А теперь мы выходим, – сказал я.

Но Теллер отрицательно покачал головой.

– Я никуда не пойду.

– Пойдете!

Сделав шаг вперед, я коротко без замаха ударил его по лицу, а потом взял за волосы и крепко приложил головой к стенке купе. Для верности ударил еще раз кулаком, затем подобрал саквояж и, подхватив обмякшее тело Федора Ивановича, потащил его из вагона мимо проводника. Тот попытался было меня остановить, но я заявил, что пассажиру стало плохо, что я врач и надо немедленно доставить больного с признаками бубонной чумы в ближайшую инфекционную больницу. При словах «бубонная чума» проводник побледнел и постарался вжаться в стенку тамбура.

Хотя росту Теллер был небольшого, однако весил он изрядно – я с трудом выволок его на перрон. На нас тут же начали оглядываться другие пассажиры. Но я, не обращая ни на кого внимания, подтащил Теллера к скамейке, усадил его, сел сам и, поставив рядом саквояж, стал оглядываться в поисках городового, который непременно должен был находиться где-то поблизости. Как назло, в поле зрения не попадалось ни одной фигуры в форменной фуражке!

Станционный смотритель дал второй звонок, и пассажиры начали заходить в вагоны – поезд вот-вот должен был тронуться. Теллер застонал, и мне нужно было быстро придумать, что с ним делать – может, сесть обратно в поезд и отправиться в Берлин?

Но тут же я одернул себя: как я переправлю Федора Ивановича обратно в Москву? Не сдавать же его в берлинскую полицию – там, возможно, никто и не примет беглеца.

Наконец я увидел городового – тот стоял довольно далеко от меня, привалившись спиной к фонарному столбу, и позвать его я не мог.

Я посмотрел на Теллера – не пришел ли он в себя? Бить его на виду у всех я не хотел, потому что тогда в участок отправился бы не Теллер, а я сам. Нужно было рискнуть. Я встал и быстро пошел к городовому, стараясь привлечь его внимание. Но не успел я пройти и нескольких шагов, как чисто инстинктивно, спиной почувствовал движение. Резко остановившись, я оглянулся – Теллер, который до сих пор безвольно полулежал на скамейке, вдруг вскочил, подхватил саквояж и быстрым шагом пошел в сторону своего вагона. Колокол прозвонил три раза. Паровоз выпустил клуб белого пара, по вагонам пронеслась волна скрежета – состав начал движение.

– Стой! – закричал я, уже не заботясь, что меня заметят.

Но Теллер только ускорил шаг. Не оглядываясь, он почти добежал до своего вагона и попытался вскочить на подножку. Однако вмешался проводник. С криком:

– Уйди, заразный! – он оттолкнул Теллера и захлопнул перед ним дверь.

Федор Иванович злобно оглянулся на меня, а я, довольно улыбаясь, поманил его к себе. Однако Теллер замотал головой и побежал рядом с поездом, пытаясь ухватиться за каждый проплывающий мимо поручень. Рука Теллера постоянно соскальзывала – но он продолжал бежать, несмотря на то что поезд набирал ход.

Я сначала шел следом, потом ускорил шаг, не желая пока тратить силы. Мне еще надо было доставить Теллера в полицию. Наконец мимо него прогромыхал последний вагон, и тогда Теллер, как заяц, спрыгнув с высокой платформы, метнулся через рельсы и, спотыкаясь и прижимая к груди заветный саквояж, побежал вперед. Я понял, что Теллер побежал к товарным составам, стоявшим неподалеку. Вероятно, их отогнали, чтобы пропустить какой-нибудь литерный.

Я оглянулся на городового: тот все так же стоял у своего столба, но теперь смотрел в мою сторону. Что же делать! Я подошел к краю платформы, посмотрел вниз, а потом снова на удаляющегося Теллера.

Наконец я спрыгнул вниз и побежал за Теллером. За моей спиной раздался свисток городового, но я, не обращая на него внимания, устремился за моим беглецом, который уже почти добежал до первых платформ, груженных лесом, – еще немного, и он мог укрыться среди них…

Я бежал, перепрыгивая через рельсы и стараясь не наступать на шпалы, – но занятие это было не из легких. Хотя я тренировался два раза в неделю в Гимнастическом клубе, бег с препятствиями там не практиковали, отдавая предпочтение фехтованию, борьбе и поднятию тяжестей. Я и раньше не любил бегать – предпочитал решать все вопросы с помощью рук, а не ног, – но проклятый Федор Иванович не оставил мне выбора. Отсутствие тренировок сказалось очень скоро. Несмотря на то что жара давно спала, а после дождей установилась прохладная сырая погода, я уже скоро обливался потом, время от времени утирая его на бегу со лба и глаз. С хриплым проклятием я заметил, как Теллер протиснулся между двумя платформами и исчез из виду. Подбежав к ним, я подумал, что все, теперь мне не найти мерзавца.

Протиснувшись между гружеными платформами, я обнаружил на параллельных путях другой товарный состав, состоявший в основном из крытых вагонов для перевозки скота. Я остановился, тяжело дыша, уперев руки в колени и вертя головой в попытках обнаружить Федора Ивановича.

Упустил! Теперь он от меня уйдет! – думал я. И в этот момент что-то обрушилось мне на спину. Я упал прямо на крупную щебенку насыпи. На мгновение я чуть не потерял сознание, почувствовав, как сверху навалилась тяжесть человеческого тела. Это был Теллер. Судя по всему, он решил схитрить и подловить меня. Он не стал прятаться среди вагонов – перебравшись на другую сторону состава с бревнами, – он просто взобрался наверх и притаился там. А когда я появился, спрыгнул мне на спину, как горный барс на спину козы.

– Ну что, Гиляровский, пришел тебе конец, – услышал я его хриплый голос. – Погляди!

Рядом со мной что-то звякнуло. Я скосил глаза и увидел нож в его руке.

– Тот самый? – спросил я, мое лицо было прижато к щебенке, и вопрос прозвучал невнятно. Но Теллер расслышал.

– Тот самый, – прохрипел он.

– Убьешь меня?

– Да. Попортил ты мне жизнь. Убью тебя и уеду.

Тут мое внимание привлек новый звук. Далекий скрежет, который приближался к нам, как набегающая волна.

– Черт, – выругался Теллер и ослабил давление. Я скосил глаза – и понял, что не ошибся: состав с бревнами, с которого спрыгнул Теллер, начал медленно двигаться. Похоже, что он пропускал именно наш поезд и теперь возобновлял свой путь.

– А где саквояж-то? – спросил я. – Ты успеешь и меня убить, и саквояж забрать?

Теллер матерно выругался. Я вдруг понял, что до сих пор не слышал от него ни одного матерного слова. Его внимание было явно отвлечено отходящим составом. У меня появился шанс. Я резко оттолкнулся руками от земли и перевернулся с живота на спину, как кошка. Теллер, не ожидавший от меня такой прыти, успел откатиться. Мы почти одновременно оказались на ногах. У него в руках был нож, зато у меня в кармане – револьвер. Я это знал очень хорошо, потому что все время, пока Теллер прижимал меня к земле, «наган» причинял мне поистине адовы муки – не скажу, в каком месте. Теллер посмотрел на меня, потом на платформу с бревнами – саквояж лежал там, между двумя сосновыми неошкуренными стволами – и, наконец, принял решение. Плюнув в мою сторону, он подбежал к платформе, подтянулся и начал быстро карабкаться по пирамиде бревен. Я вынул револьвер из кармана и выстрелил. Но, к сожалению, я промахнулся. Платформа с бревнами отдалялась, Теллер добрался до своего саквояжа и теперь устраивался рядом – вероятно, собираясь доехать так до следующей остановки.

Я с тоской смотрел на медленно проплывающие мимо бревна и вдруг заметил на самом конце платформы, сбоку, небольшую железную лесенку – всего в три ступеньки. Спрятав револьвер в карман, я дождался, когда лесенка поравняется со мной, уцепился за нее обеими руками и попытался взобраться. С первого раза мне это не удалось – мало того, я чуть не свалился прямо под колеса. Но опасность придала мне сил: со второй попытки я все же повис на лесенке, как жук на травинке. Теллер, заметив, что я карабкаюсь на соседнюю платформу, подался вперед и крикнул:

– Бросьте, Гиляровский! Вам до меня не добраться! Прыгайте, пока возможно!

– Нет, шутишь, – процедил я сквозь зубы и, собравшись с силами, взобрался на первый ряд бревен.

Тем временем состав начал набирать ход. Влажные и скользкие сосновые стволы были худшим местом для прогулки. Их скрепили толстыми корабельными канатами, что, впрочем, не упрощало мне задачу, потому что ухватиться за такой канат было сложно – он врезался в бревна, и места для пальцев не оставалось. Тем не менее я не сдавался. Каким-то чудом я поднялся еще на три ряда бревен вверх и начал медленно продвигаться вперед, хватаясь за торчащие сучки и упираясь ногами в стыки бревен.

– Вам все равно до меня не добраться, Гиляровский, – крикнул Теллер. – Вы слишком толстый и неуклюжий! Прыгайте!

Я ничего не отвечал. Мне и не нужно было перескакивать на платформу Теллера – достаточно было подобраться к нему на расстояние точного выстрела. Вероятно, эта же мысль пришла и ему в голову. Он оглянулся, пытаясь найти путь к спасению. Но состав уже шел с приличной скоростью, платформы трясло на стыках, они раскачивались, грозя сбросить нас с бревен. Теллер попробовал вжаться в бревна и прикрыться саквояжем, как щитом.

Я в это время уже добрался почти до края бревен и одной рукой уцепился за канат, а другой вытянул револьвер, целясь в Теллера.

– Не попадете! – крикнул тот из-за саквояжа.

– Ничего, – пробормотал я заплетающимся от усталости языком. – Погоди, Федор Иванович.

И нажал на курок.

– Мимо! – закричал Теллер.

Я дал еще два выстрела – друг за другом. Опять мимо. Теллер издевательски рассмеялся. Я поудобнее перехватил канат и снова прицелился. Выстрел! У самых ног Теллера пуля выбила длинную щепку.

– Неплохо, – крикнул он. – Сколько осталось патронов?

Я посмотрел на барабан. Один патрон. И его не стоило терять даром.

Глубоко вздохнув, я задержал дыхание и прицелился. Теллер притих, пытаясь сжаться как можно сильнее за саквояжем. Но в этот момент мою платформу вдруг сильно качнуло – я судорожно перехватил канат и ударился всем телом о бревна. Удар был такой силы, что «наган» вылетел из моей руки. Теллер, заметив это, просиял и, расправив плечи, помахал мне.

– Все? – крикнул он. – Больше нет патронов! Теперь начинается другое соревнование – кто продержится дольше. Гиляровский! Смотрите – темнеет. Сколько вы еще сможете держаться на этих бревнах?

– Долго, – ответил я тихо, чтобы беречь силы. – Долго.

– Не слышу! – крикнул Теллер.

– Скажите мне, – крикнул я, помолчав. – Зачем все это?

– Что?

– Эти убийства? И ограбление.

Теллер не ответил. Он отвернулся и посмотрел вперед. Ну и ладно, решил я, на самом деле главное теперь – как-то выбраться из этой ситуации.

Действительно темнело. Мои пальцы, которыми я держался за канат, совсем замерзли от ветра и начали неметь. Мимо мелькали телеграфные столбы, рощи, придорожные деревеньки.

– Теллер, – крикнул я. – Не хочу вас разочаровывать, но все это было зря!

Он повернулся ко мне.

– Что значит, зря?

– Все! Все эти убийства. Смерть вашей жены. Издевательства над Ильиным – все это было зря!

– Нет, – крикнул Теллер, – не зря! С прошлой жизнью покончено. Теперь я богат! – Он указал на саквояж.

– Мы с Елисеевым обманули вас, Теллер, – крикнул я. – Там денег не хватит вам даже на обратный билет! Банкноты лишь сверху. Это «кукла», Теллер! Классическая «кукла»! Настоящие деньги привезли тем же поездом без охраны. Они в квартире у Елисеева.

Федор Иванович пристально посмотрел на меня. Ветер внезапно сдул с его головы кепку и растрепал волосы. Вцепившийся в канат, сидевший по-обезьяньи на бревнах, Теллер теперь казался безумцем, сбежавшим из клиники. Впрочем, вероятно, я выглядел не лучше.

Он освободил одну руку, прижал к себе саквояж и попытался открыть замок.

– Ключ у Елисеева! – крикнул я.

– Знаю!

Он неуклюже достал из кармана нож, пытаясь не упасть с бревен, долго возился, но, наконец, вскрыл замок и запустил руку в саквояж.

– Ну как? – крикнул я.

Теллер вытащил зажатые в кулаке обрывки белой бумаги, между которыми оказалась только одна ассигнация в десять рублей.

Он молча посмотрел на меня и разжал кулак. Ветер тут же подхватил бумаги и швырнул их мне в лицо. Теллер стал молча вынимать бумагу из саквояжа и пускать ее по ветру.

– Все было зря, Теллер, – крикнул я, – все эти смерти. Вас снова ждет нищета и необходимость пресмыкаться перед богатыми. Вас, дворянина. Перед другими елисеевыми, миллионерами, чьи деды чистили ваши сапоги и вам подавали кофе.

Теллер зарычал и бросил в меня саквояжем. Но добротный кожаный саквояж упал на землю и скоро остался позади. Теллер проводил его взглядом. Потом, ничего не говоря, он вдруг разжал руки и полетел на землю спиной вперед. Я успел увидеть, как его тело упало на рельсы параллельного пути, а потом вдруг меня швырнуло на бревна воздушной волной. С оглушающим грохотом мимо пронесся встречный скорый поезд. Я даже успел заметить удивленное лицо девочки, прилипшей носом к окну.

Каким чудом я сам удержался на бревнах, не знаю. Помню, что в тот момент я думал только об одном – сколько крови, сколько загубленных человеческих жизней, сколько потраченных сил! А убийца ушел так просто – разжал руки и упал под встречный поезд. Без позы, без последнего слова. Словно захлопнул книгу и отправился спать.

Я с трудом стянул с себя галстук и просунул его под канат. Потом пропустил галстук под ремнем и затянул. Теперь можно было расслабить руки. Я поднес онемевшие пальцы ко рту и начал греть их дыханием. Сколько мне еще предстояло висеть вот так, я не знал.

Поздно ночью состав остановился на маленьком полустанке, я с трудом раскрыл глаза и понял, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Наверное, из забытья меня вернули звонкие удары железа о железо. Я прищурился: далеко внизу качался тонкий луч света. Это обходчик шел вдоль состава, ударяя молотком по буксам. Я попробовал кричать, но вместо крика издал только стон. А потом потерял сознание.

Очнулся я на кровати в домике обходчика. Он и спас меня – вдвоем с машинистом они отвязали меня от бревен и оттащили в домик. Не буду описывать свой путь обратно в Москву, он занял целый день. Главное, я вернулся. А то, что все бока у меня были в синяках, одежда испачкана и порвана – это была ерунда по сравнению с тем, что могло ожидать меня, если бы не обходчик с той станции!

Дома меня встретил Коля.

– Владимир Алексеевич! – только и сумел вымолвить мой секретарь.

– Потом, потом, – сказал я. – Быстро ванну и чистое белье. И поесть.

Пока вода набиралась в ванну, я кое-как разделся и осмотрел свое лицо в зеркале. Да уж, вид у меня был еще тот. Через час, помывшись и сбрив щетину на подбородке, я накинул свой любимый халат и сел в кресло.

– Ну, рассказывай.

– Что? – оторопело спросил Коля.

– Где Борис?

– Пошел погулять с друзьями. Только я велел ему далеко не уходить – мы все ждали вас, Владимир Алексеевич. И Елисеев тоже ждал до утра. Но потом уехал. Вас три дня не было. Он приказал – как только вернетесь, чтобы я бежал на Тверскую и сообщил ему. Сказал, что не вернется в Питер, пока не узнает, что с вами все благополучно.

– Ну беги, скажи, что я вернулся. Только сперва принеси мне пачку табака из моего кабинета.

Глава 14. Открытый ларчик

Вечером в гостиной собралась вся наша небольшая компания – Елисеев, Боря, Сережа, Аня и Коля. Первым делом я сообщил им, что Теллер мертв, и посмотрел на Бориса. Синяки еще не сошли с его лица. Юноша сидел молча, нервно поигрывая чайной ложкой. Когда я увидел Бориса в первый раз, то обратил внимание на его густую темную шевелюру. Теперь в его волосах было много седых прядей.

– Он точно мертв? – спросил Сергей.

– Да, – ответил я. – Спрыгнул прямо под колеса встречного поезда.

Борис кивнул. Он уже успел рассказать нам, что Теллер поймал его при первой же попытке попасть в особняк – он, как терьер, ждал у подземного хода в мадерной. Оглушив юношу, Теллер связал его и собирался зарезать, но тут на шум появился Пахомов, окончивший смену. И удар ножом достался ему как нежеланному свидетелю. А потом Теллеру, похоже, пришла идея, как использовать Бориса, так что в тайнике оказался и он, и мертвый смотритель.

– Это ужас, как страшно, – монотонным голосом рассказывал Борис. – Ты, связанный, лежишь в темноте, как в большой могиле, а рядом с тобой – мертвец.

Аня непроизвольно взяла его за руку, а Сергей поморщился. Не отнимая руки, Боря продолжил:

– Я кричал, но наверху никого не было. А потом этот человек стал затыкать мне рот. Ночью он приходил, развязывал меня и кормил. А однажды вытащил мертвеца и заставил написать записку. Так было еще два раза – я писал какие-то записки под его диктовку.

– Что было в последней? – спросил я.

– «Я убил этого репортера и забрал ваши деньги. Прощайте», – сказал Борис.

– Вот. – Я поднял палец. – Григорий Григорьевич, мы с вами просто опередили Теллера. Судя по всему, он собирался под каким-то предлогом отослать охранника от двери, а потом зарезать меня, забрать саквояж и, спрятав его, свалить все на Красного Призрака. А потом, когда суматоха уляжется, Теллер просто бы забрал деньги из тайника.

– А что было бы со мной? – поднял голову Боря.

– Он убил бы и тебя, конечно, – ответил Сергей.

Я кивнул.

– Ты больше не был бы ему нужен, Боря. Теллер придумал план, как похитить крупную сумму, свалить все на другого и при этом остаться чистым. Даже если бы вы, Григорий Григорьевич, в конце концов уволили бы своего главного охранника, он смог бы спокойно жить на похищенные деньги.

Елисеев сидел, сложив пальцы домиком и опустив голову.

– Откуда в нем столько жестокости? – тихо спросил он.

– Несправедливость, Григорий Григорьевич. Теллер считал, что судьба несправедлива к нему. Он, потомок дворянского рода, пошел в услужение к коммерсанту. Теллер видел, как сам превращается в ничто в тот момент, когда вы хотите занять его место.

– Его место? – удивился Елисеев.

– Дворянское звание, – напомнил я миллионеру о его вожделенной мечте. Это ему не понравилось.

– А ваша версия с Красильниковым? – спросил он.

– Я думал об этом. Понимаете, если бы существовал третий подземный ход, то версия с Красильниковым могла оказаться верной. Но я совсем недавно понял, что Красильников не обманывал меня. Никакого третьего хода не было – он выдумал его для своих старых товарищей по революционной ячейке. На самом деле ларчик просто открывался. Красильников, зная время сбора, приходил раньше и прятался в тайник. А потом появлялся внезапно перед своими товарищами уже после того, как они пришли. Вот и все. Теллер, допрашивая пятнадцать лет назад Красильникова, узнал об этом тайнике. И в нужный момент использовал его. Если не было хода, значит, Красильников никак не мог попасть на территорию магазина – все-таки там были и другие охранники. А днем – продавцы и рабочие.

– А бедный учитель немецкого? Он при чем?

– Увы, – ответил я, – скорее всего, он был убит просто для того, чтобы повысить градус тревоги, создать впечатление, что Красный Призрак не остановится ни перед чем.

Я повернулся к Борису:

– Еще вопрос. Чем он тебя кормил?

– Хлебом и каким-то мясом. Он видел, что я едва держусь, и заставлял меня есть мясо, чтобы я прожил как можно дольше.

– Значит, это был его мешок с ветчиной. Он забыл его на теле Пахомова и импровизировал.

– Кажется, все детали получили свое объяснение, – кивнул Елисеев. – Владимир Алексеевич, мы можем с вами поговорить тет-а-тет?

Ребята вышли из гостиной, и мы остались с миллионером вдвоем.

– Ну что, Григорий Григорьевич, – спросил я. – Как вы ведрами шумели-то? Не страшно было, что схватят собственные же люди?

– Нет, – улыбнулся Елисеев. – План с самого начала был хорош. Но как я понимаю, вы действовали скорее по интуиции?

Я кивнул.

– Скажите, Гиляровский, – с серьезным видом произнес миллионер. – Вы сильно пострадали? Я могу компенсировать вам издержки?

– Можете, – кивнул я.

Елисеев вынул из жилетного кармана крохотный блокнот в кожаном переплете с золотым тиснением. Он написал на листке блокнота несколько цифр и показал мне через стол.

– Эта сумма будет достаточной?

– Да, – сказал я.

– Могу я вам выписать также гонорар за составление текста обо всем случившемся. Скажем, для журнала, который я, может быть, начну издавать. Со временем.

– Покупаете? – спросил я.

– Нет, – ответил Елисеев. – Я заказываю вам книгу. Вы сделаете свою обычную работу, а я куплю ее результаты.

Он написал еще одно число в блокноте и снова показал мне.

– Такой гонорар будет достаточен?

– Да, – сказал я, – вы ведь все равно не дадите опубликовать материал в газете?

– Либо сделаю пожертвование для редакции, в которую вы принесете такой материал, либо просто скуплю весь тираж и уничтожу, – кивнул Елисеев.

– Хорошо, – пожал я плечами, – мы с вами договорились.

– Кстати, – произнес Елисеев. – У меня новый начальник охраны. Человек он своеобразный, но свое дело, кажется, знает.

– Кто? – спросил я.

– Посмотрите в окно, – сказал Елисеев. – Он сидит в пролетке и ждет меня.

Я выглянул на улицу. Действительно, в пролетке сидел однорукий мужчина.

– Григорий Григорьевич! – простонал я. – Опять здрасьте-пожалуйста! Знаете, кто это?

– Кто? – встревожился миллионер.

– Бабай из банды Красильникова!

Елисеев встал рядом со мной и посмотрел вниз.

– Знаете, Владимир Алексеевич, – сказал он тихо. – Я, пожалуй, воспользуюсь вашим недавним предложением и взорву все предприятие к чертям! А иначе эти крысы так и будут лезть ко мне из всех щелей. И терьеров на всех не хватит. Тем более что иные собаки и сами почему-то превращаются в крыс.

Он не взорвал магазин. Он сделал по-другому. Весь персонал, занимавшийся обучением, он вместе с семьями вывез в Петербург и поселил там – чтобы не болтали по Москве. Здание магазина в столице еще предстояло перестроить, так что у персонала было время, чтобы забыть историю с Красным Призраком. А в Москве люди Елисеева набрали новых сотрудников и начали их обучение. Правда, из-за этого открытие магазина пришлось отложить на полгода – оно состоялось только в январе. В нише, откуда Теллер вытолкнул несчастную Веру Мураховскую, пел цыганский хор. Через несколько дней после торжеств Елисеев приказал замуровать эту нишу.

Эпилог

Судьба самого Григория Григорьевича Елисеева сложилась печально. Его дети не захотели заниматься коммерцией, а выбрали совсем другие профессии. Жена Елисеева покончила жизнь самоубийством, узнав, что ее муж влюбился в молодую женщину. После смерти матери и новой женитьбы отца сыновья Елисеева отреклись от него и даже выкрали дочку Елисеева – Машу, которая и сама с охотой покинула дом отца. Так Григорий Григорьевич остался последним в своем роду владельцем огромной торговой империи, рухнувшей в одночасье – после Октябрьской революции. Елисеев уехал в Париж и умер в эмиграции. Но магазин остался. Его несколько раз переименовывали, однако москвичи всегда придерживались старого названия – Елисеевский магазин.

Примечания

1

Водоотводным раньше назывался Обводной канал в Москве.

2

Прохожий (жарг.).

3

Любовник.

4

Ботинки.

5

Шляпа.

6

Стукалки – часы (жарг.).

7

Жармасс – двадцать рублей.

8

Шкары – брючные карманы.

9

Боковня – бумажник.

10

Скала – пиджачный карман.

11

Вер – Тихо!

12

Безглазый – беспаспортный.

13

Железный нос – политическое преступление.

14

Бугры – Сибирь.

15

Притюхал – бежал.

16

Жаба – сыщик.

17

Хиль – иди.

18

Хаза – дом.

19

Марафет – кокаин.

Content

Андрей Добров
Крыса в храме: Гиляровский и Елисеев

Вступление

Глава 1. Единственный посетитель

Глава 2. Красный призрак

Глава 3. Самоубийца

Глава 4. Профессор Мураховский

Глава 5. Соглашение

Глава 6. Потайной ход

Глава 7. Старый знакомый

Глава 8. Аржановская крепость

Глава 9. Два сыщика

Глава 10. Письмо профессора Мураховского

Глава 11. Ошибки молодости

Глава 12. Крыса в храме

Глава 13. Бегство

Глава 14. Открытый ларчик

Эпилог

Примечания