Дигол Сергей Вячеславович

Чем пахнут слова

Сергей Дигол

Чем пахнут слова

Рассказ

Первое, что пришло в голову Виолетте — это теракт. С использованием отравляющих газов. Как в японском метро, вот только забыла, кто этот лохматый сукин сын, потравивший людей прямо в вагонах. Кажется, он был проповедником и вроде бы его повесили. Или дали пожизненное, как там у них принято?

Третий год Виолетта Барбу работала кондуктором в кишиневском троллейбусном парке № 1, но такой, просто–таки убийственный запах, почувствовала впервые. Только не подумайте, что троллейбусный кондуктор — это кто–то вроде консультанта в магазине парфюмерии.

Ага, как же! Чего только не нанюхаешься в общественном транспорте!

По утрам, когда, пихающие друг друга люди, казалось, дорожат каждой отведенной свыше секундой, в троллейбусе пахло брынзой, рыбой, дешевыми духами и немытыми, несмотря на ранний час, телами. Толстые кривоногие тетки (это он них несло брынзой) ехали на центральный рынок. Школьники и студенты — в лицеи и университеты: в очередной раз удостовериться, что ничего полезного, кроме заветной корочки, из учебного заведения не вынесут, да и корочки эти на фиг никому не нужны. Взрослые дамы, чьи лица с самого утра украшали нервные автографы морщин, толпой высаживались в центре, разбегаясь по офисам фирм, банков и госучреждений — смиряться с тем, что, даже получив заветную корочку, всю оставшуюся жизнь только тем и занимаешься, что провожаешь в последний путь мечты и надежды юности: одну за другой, совсем как близких людей.

Мужчины в любое время суток и года пахли потом, и Виолетта готова была поручиться самым страшным — исправностью троллейбуса, что умеет по запаху определять не только возраст, но и настроение особей мужского пола. Старики пахли скисшим тестом, перестоявшимся под жарким молдавским солнцем, но так и не ставшим румяным пирогом. Им поскорее хотелось домой, в обшарпанные хрущевки — хлопнуть рюмку дешевой водки под огурцы собственного посола да послать куда подальше никак не желавших помирать старух, треплющих и без того износившиеся нервы. От молодых веяло пронзительным и горячим ароматом хищника, и восемнадцатилетняя кондукторша, протискиваясь в июльские часы пик сквозь частокол мокрых тел, чувствовала себя королевой бала в окружении принцев, каждый из которых, бесспорно, желал только ее одну.

Но сегодня Виолетта едва успела зажать ноздри, зажмурить глаза и даже втянуть голову в плечи — ей показалось, что в воздухе совершенно не осталось воздуха. Осторожно приоткрыв один глаз, она увидела, что на передней площадке нет никого, кроме цыганки на ближайшем за первой дверью сиденье — бесформенной толстухи в черном платье, черном платке и с черной же сумкой на коленях. Был, правда, еще и водитель, который наверняка снялся бы с места, не сиди он в отдельной кабине с плотно закрытой дверью. Виолетта оглянулась назад: пассажиры теснились за ее спиной, начиная с середины салона, откуда кондукторша выбралась с таким трудом. Никто и не пытался перебраться вперед — туда, где можно было встать, широко расставив ноги и даже развалиться на пустующих сидениях. Виолетта глубоко вздохнула, вернее опрометчиво попыталась это сделать и тут же закашлялась, отравившись неизвестным ядом, наполнившим атмосферу передней площадки. Посчитав в уме до трех, кондукторша решительно подошла к цыганке.

— Оплачиваем за проезд, — выдавила из себя Виолетта, но не как обычно — громко и даже надменно, а тихо — проглатывая слова, совсем не прожевывая их, так что вышло какое–то «оплазапрое».

Цыганка безучастно глазела в окно, но после слов кондукторши обернулась, грустно уставившись Виолетте прямо в глаза.

— За билет, говорю, — прохрипела Виолетта, рассматривая цепь на шее цыганки.

Цепь была золотой, толщиной в полтора пальца, с массивным распятием, разлегшимся прямо на выдающейся груди хозяйки. Пронзавшие замызганное окно троллейбуса лучи отражались от золота каким–то неземным светом, и казалось, что решивший вдруг позагорать Христос не впитывает солнце, как обычные люди, а отбрасывает его — намного более прекрасное, чем этот назойливо–жарящий блин, свисающий с небосвода.

То ли от взгляда цыганки, то ли от невыносимого запаха, который, как показалось кондукторше, проникает внутрь даже через кожу, у Виолетты перед глазами плавала пелена, через которую она все же увидела, что цыганка отрицательно мотает головой.

— Немая, что ли? Денег, что ли, нет? — выдохнула из последних сил Виолетта.

— Ээх, — цыганка махнула рукой и, прижав сумку к груди, повернулась к окну.

Виолетта Барбу не любила скандалов на работе. Обычно в конце рабочего дня, после оживленного общения с пассажирами, ей не хватало сил поскандалить даже с соседями по общежитию — редкостными сволочами, принимавшими за свои продукты Виолетты — те самые, что хранились в общем холодильнике. Но сегодня был особый случай: прощать безбилетный проезд такой пассажирке Виолетта не собиралась. Отступив на три шага назад, она вдохнула полной грудью и выдохнула что было сил, стараясь докричаться до невидимого водителя:

— Василе, а ну–ка останови! Женщина выйти хочет!

В ответ послышалось невнятное бурчание, заглушаемое шумом мотора.

— Что? Останови, говорю! — повторила Виолетта, — тут женщина воняет, а платить не хочет!

— Где останови? Сейчас пробку на весь проспект Гагарина сделаем! — с грохотом отворив дверь, заорал водитель, сверкая ненавидящими глазами.

— Бляяя, — простонал он, ошалело взглянул на цыганку и, смешно сморщив нос, стремительно и шумно закрылся в своей кабине.

— Потерпите до светофора, там эта сука выйдет, — загудели динамики искаженным голосом водителя, и салон наполнился радостным дыханием, будто воздух и впрямь стал чище.

Вообще–то Виолетте не привыкать быть в меньшинстве. И дело не только в том, что обычно кондукторов в троллейбусе меньше, чем пассажиров. Бесило Виолетту другое. Почему–то гроши, давававшиеся Виолетте не многим легче жемчуга, за которым отважные парни ныряют на чертовски глубокое дно, были для каждого пассажира как будто последними, отложенными на черный день деньгами, за которые кондукторшу и убить не жалко. И что самое печальное — все пассажиры искренне считали себя жертвами, а Виолетту — попирателем их человеческого достоинства и законных прав. Если бы Виолетту не отчислили после трех проваленных экзаменов с первого курса политеха, и она покинула бы пенаты вуза образованным человеком, со временем, возможно, у нее даже развился бы комплекс неполноценности. Но за год обучения о таком комплексе в институте не сказали ни слова, поэтому кондукторша была твердо убеждена, что все пассажиры — идиоты и сволочи и изменить их ей, Виолетте, не под силу. Но Бог — он все видит, — талдычили родители Виолетте с пеленок. И пусть от цыганки несло почище, чем на свиноферме на пять тысяч голов, все же она была ниспослана кондукторше Всевышним. Теперь–то все поймут, как тяжело добывается краюха кондукторского хлеба.

— Совести у тебя нет, — голосом пионервожатой воскликнула Виолетта, — едешь в Кишинев — хоть помойся, деревенщина!

Виолетта гордо поправила волосы — сама она приучилась регулярно мыться спустя полгода после переезда в Кишинев, и теперь даже могла похвастать знанием нескольких марок шариковых дезодорантов.

— Шею бы вначале отмыла, а потом и цепь надевала — Виолетта оглянулась на пассажиров и еще больше воодушевилась, заметив их одобрительно–змеиные взгляды, — может у тебя и колодца во дворе нет? Так продай цепь — на десять колодцев хватит.

— Люди сзади задыхаются, а что про перед говорить — добавила кондукторша.

Тут она явно лукавила: пространство до задней площадки рассекали три открытых люка, к тому же троллейбус был «гармошкой» — ровно в полтора раза длиннее обычного, а значит, на задней площадке кислорода должно было хватать для нормальной вентиляции легких.

— Да она сама не чувствует вони, годами наверное не моется — донесся из задних рядов мужской бас, — не республика, а свинарник.

— Понаехали в Кишинев, а слова сказать не могут, только портят другим жизнь — поддержала женщина с фиолетовыми волосами.

— Уступила бы хоть место тем, кто заплатил — возмутилась женщина с ребенком на руках.

— Точно! А ну вставай, бабка! — загалдели пассажиры.

— Расселась, зад у нее на два сиденья!

— Вставай, вставай, чего пялишься?

— А может, у нее это из сумки воняет?

— Корова!

— Бабка, что в сумке, тебя спрашивают?

— Да что с ней говорить, не видите, немая?

— Ну не глухая вроде! В сумке что везешь? Почему воняет?

— И так весь город очистными провонялся, починить не могут!

— Зато мэра нового избрали, как же!

— А при чем тут мэр? Он только год как работает! Другие десять лет чем занимались?

— Думаете, этот за десять лет сделает? Да он говна–то в своей жизни не видел! Юрист–политолог!

— А тем кто мешал?

— Фффууу, вот и сюда дошло! Точно воняет!

— Ой–ей, мужчина, с ноги сойдите!

— Виноват! Я говорю, чего ж прошлый ничего не сделал? Только рожу отъел!

— Так и он меньше года руководил!

— О–о–о, теперь и мы чувствуем! Ну и вонище!

— Сумку свою выкинь, бабуся, сколько повторять можно!

— Проблядь старая!

— Тишше, здесь дети!

— Да ебал я!

— Алё, рыжий, тебе ж сказали — не ругаться!

— Ты кого рыжим назвал, ептыть?

— Тебя, урод, тебя!

— А ну, пойдем выйдем! Водила, тормозни!

— Мужчины, перестаньте!

— Стасик, закрой ушки, не слушай!

— А вы говорите — мэр! Да тут такое дерьмо ездит!

— Плоблядь!

— Не смей повторять! Закрой уши немедленно!

— Перестаньте же материться! Как не стыдно, уже ребенок повторяет!

— Вы разве не видите — человек не понимает! Сейчас остановит — выйдем!

— Вы же взрослые люди!

— Иди сюда, пидор! Сюда, я сказал!

— Вот ган… ой простите, гаденыш!

— А ну блядь заткнулись там, на задней площадке! — завизжала Виолетта и салон, побурчав по инерции, затих.

Что и говорить, слушать такое Виолетте было крайне неприятно. Особенно — потому, что пассажиры охотно переключили внимание с цыганки на совершенно посторонние темы.

Между тем троллейбус, жалостливо поскрипывая «гармошкой», грузно вполз на бульвар Штефана Великого и остановился у светофора напротив гостиницы «Националь». Отвлеченная вспыхнувшим было конфликтом Виолетта только теперь заметила, что цыганка стоит, заглядывая в приоткрытую дверь водительской кабинки.

— Василе, открой, — напомнила кондукторша, но ответа не получила.

Вместо водителя Виолетта услышала цыганку, бормотавшую какую–то белиберду, ни слова в которой нельзя было разобрать. Кажется, какую–то молитву. Внезапно она развернулась и салон наполнился бессильным хоровым «ох!» — да и было от чего! В одной руке цыганка держала что–то вроде сабли — серебристой и широкой, с грязными зазубринами, а в другой — голову водителя, причем не за волосы, а за язык. Из основания головы на подол цыганки лилась тягучая темная жидкость, но убийцу, похоже, это не волновало.

— Ааааа, — начав с нижних октав, фиолетовая женщина плавно переходила к верхним, одновременно усиливая громкость.

В остальном же троллейбусе и комар не пролетел бы не услышанным: пассажиры снова перестали дышать, на этот раз явно не из–за запаха.

Почему голова водителя с мягким стуком упала на прорезиненный пол — никто не успел заметить: так ловко и точно сабля отсекла язык, зажатый в пальцах цыганки. Саблей же цыганка забралась и в свою сумку, прислоненную к кабине водителя и виртуозно извлекла нечто, сопровождаемой роем растревоженных мух. Этим нечто оказалось огромного диаметра кольцо из толстой проволоки, на котором в старые времена, кажется, носили ключи — во всяком случае, в фильме о Дмитрии Кантемире Виолетта видела точно такое же. Возможно, о связке ключей ей напомнили почерневшие засохшие языки, нанизанные на проволоку. Расстегнув кольцо, цыганка легко проткнула проволокой свежий экземпляр, выделяющийся на фоне новоявленных соседей грязно–лиловым цветом, застегнула кольцо и водрузила себе его на шею.

— Осторожно, двери закрываются! Следующая остановка — детский мир — продекламировала голосом мертвого водителя цыганка, — граждане пассажиры, оплачивайте проезд! На линии работает контроль!

Последние слова, услышанные Виолеттой от цыганки — ух, Виолетта, люблю тебя за это! — ярко, как свет фонаря в старом чулане, осветили, среди завалов ее скованных паутиной мыслей, фанерную сторожку в троллейбусном парке, провонявшийся псиной скрипящий диван и лежащего на Виолетте Василия — потного, пахнущего солидолом и без трусов. Виолетта успела покраснеть, после чего вторично за последние пять минут и теперь уже навсегда покрылась бледностью, и в расплывающихся перед глазами кругах с трудом разглядела цыганку, медленно заваливающуюся на бок вместе с салоном.

Между тем светофор уже с полминуты призывно светился зеленым, и у троллейбуса стремительно вырастал хвост из фаланг разных цветов и размеров. Хвост нетерпеливо и беспрерывно трубил автомобильными гудками.

Посигналил и Миша Танасоглы — лениво и в восьмой раз за последнюю минуту. Позади его черного Туарега не смолкала разноголосая симфония гудков — будто на перекрестке располагались не Академия наук с гостиницой, а республиканский загс в последнюю субботу перед началом Великого поста.

— Мне что толкать его, что ли? — с ненавистью проорал Миша в зеркало заднего вида и снова посигналил, оповестив улицу о том, что «Спартак» — чемпион.

Зеленый сигнал весело замигал томившимся водителям — мол, до скорого, и в Туареге щелкнула, приоткрываясь, дверь, что со стороны водителя. Оказавшись на асфальте, Танасоглы первым делом показал неподвижным преследователям средний палец и неспешно зашагал к троллейбусу. Каких–то пятнадцать лет назад Миша и сам регулярно передвигался на троллейбусе и даже однажды попался на попытке стащить кошелек у портнихи — из сумки, доверху набитой катушками ниток и, мать их, иголками.

«Наверное, душно как в жопе», подумал Миша, разглядывая барабанивших кулаками в стекла пассажиров. Пассажиры смотрели на Танасоглы совершенно безумными взглядами и что–то кричали.

— Чего стоим, мудила? — крикнул Миша и, стукнув по обшивке троллейбуса, заглянул через окно в салон. Троллейбус ответил полоской крови, заляпавший стекло изнутри перед самым носом Танасоглы.

— Едешь в Кишинев — так помойся, деревенщина! — услышал он приглушенный женский голос, и, сделав пару шагов назад, Миша снова оглядел салон — теперь уже целиком и, побледнев, вцепился в золотой крест на груди.

— И так весь город говном воняет! — донесся из салона мужской голос, и Миша с ужасом понял, что голос этот принадлежит толстой тетке во всем черном, грозившей чем–то металлическим столпившимся на задней площадке людям. Ответом ей был дружный визг, от которого троллейбус даже слегка закачался.

Не понимая, что он делает, Миша Танасоглы развернулся и побежал по проезжей части, чуть не угодив под ехавший по противоположной полосе мотоцикл. Лихо, для человека своей комплекции, перемахнув через полметровый забор, Миша помчался мимо здания Академии наук наверх — туда, где не доезжая до Ботанического виадука, примостилась, если свернуть влево, церковь. Как называлась церковь, Миша не знал — да и откуда ему было знать, если он ни разу там не был. Помнил лишь, что церковь синяя и если договаривался о встрече, всегда уточнял: «у синей церкви», или «не доезжая до синей церкви», или «свернешь к синей церкви, потом еще раз налево…».

За спиной Танасоглы снова взвизгнули — на этот раз тише, но Мишу это не остановило. Он наклонил подбородок к груди и побежал еще быстрее.

До церкви оставалось не больше ста метров.

Content

Дигол Сергей Вячеславович Чем пахнут слова

Сергей Дигол Чем пахнут слова Рассказ