Шведов Сергей Михайлович

Пал Вавилон

Сергей Шведов

ПАЛ ВАВИЛОН

Рассказ

…пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши ее…

…и восплачут и возрыдают о ней цари земные, блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от пожара ее…

…и купцы земные восплачут и возрыдают…

…ибо в один час погибло такое богатство!

(ОТКР.18:1–24)

1

Келарь вломился прямо вот так с грязными сапожищами в чистенькую келейку отца игумена:

— Пал Вавилон!

— Чего орешь–то? Как это пал?

Отец игумен совершал дотрапезно свои сто земных коленопреклонений перед святыми ликами, чем очень гордился, — семьдесят пять лет как никак у него за плечами, а не берестяной короб.

— Пал, пал Вавилон, великая блудница! — загремел ключами на поясе келарь, по–медвежьи переминаясь с ноги на ногу. — Древлеправославным некого больше бояться.

— С чего это?

— Нету больше страха.

— Чего мелешь, пустомеля?

— Вечный враг повержен.

— Кем?

— Временем, — пожал необъятными плечами келарь. — И льдами.

— Богом, дубина стоеросовая! За такие слова на костёр отправляют, святотатец.

Келарь вздрогнул и затрясся могучим телом. Даже аскетическая пища в монастыре не смирила буйной плоти келаря. Он съежился, как мог, перед игуменом, дабы выказать смирение.

— Точно, авва отче, никем, окромя Бога! Никто древлеправославных боле не может погубить. Русские люди таперича без пригнёта инославного могут жить повсюдно.

— Ну и что для тебя, дурака, это значит?

— А то, авва отче, что мы можем повсюду ходить свободно, а не ховаться в таёжной топи. И не проситься у незваных гостей в своей же хате под лавкой переночевать. Простор земной перед русскими снова открылся на все четыре стороны!

Отец игумен кряхтя поднялся и устремил горящий взгляд на кощунника:

— Кому еще неведомо, что грех великий меня тревожить в часы молитвенных сокровений! — грозно пророкотал игумен, потом сменил гнев на милость: — Теперь, святым ликам поклонясь и перекрестясь, внятно ответствуй, кто русским волю даровал?

— Бог всемогущий очистил землю от вражьего воинства.

— Откуда сие известно?

— Проезжий купец в пути шествующий, Никита Афанасьин сын, сказывал — пал Вавилон, царство греха и разврата. Теперь прозываться русским человеком никому не постыдно, не зазорно и не опасно.

— А что опосля того падения осталось?

— Ничего! Вольный простор божий и свобода от инославного пригнёта для в пути шествующих. Иди куды хошь и ходи себе безопасно по своей воле!

Игумен прикрыл глаза птичьими веками, похожими на пергамент, и с минуту промолчал, перебирая чётки. Потом спросил:

— Кто это сие слыхал из наших?

— Монахи и послушники. Может, кто из посадских.

— Зачем впустил гостя–смутьяна в наш острог?

— Мирские властники мне неподотчётны, авва отче! Захотят — любого беса впустят в ворота.

Игумен пожевал бескровными губами и спрятал глаза за насупленными бровями. А келарь всё тараторил невнятной скороговоркой:

— А с его свитой, авва отче, прибыли семеро наших былых ватажников, коих ты велел по–за четыре лета тому назад из стен монастырских изрыгнуть. Казаками теперь прозываются. Бают сказки, что грядёт житьё вольготное и безопасное по всей былой земле Русской.

— Верно сказал — посадские миряне любого беса в острог пустят. Не люди то, а бесы, понял? Искушать нас посланы. А ты поверил, Евфросий, слабый ты на искушение. Кайся, грешник слабоверный! На колени!

Келарь бухнулся лбом о пол, словно деревянная колокольня рухнула на пожаре.

— Какую епитимью на меня наложишь за грех слабины духовной, отче? — чуть ли не со слезами на глазах приподнял он покаянную головушку.

— Месяц на чёрных сухарях и холодной воде! Того Никитку Афанаськина вели на кол посадить, а изгоев наших в железаА заковать, в яму бросить и живыми закопать, дабы другим неповадно было вольной волей по миру шастать да чужаков на нас наводить. Почему сам не отрядил того?

— Да как, святой авва отче, сие соделати, ежели они оружённые и на зверях библейских верхом сидят?

— Что за звери такие?

* * *

Посадские ребятишки, не ломая шапок, бежали по монастырскому подворью и голосили как оглашенные:

— Комони! Комони!

Грозный игумен вышел с пастырским посохом на красное крыльцо монастыря и поначалу сам оторопел — бывшие его юные послушники, а теперь бородатые вои, восседали на мохноногих пузатых конях, довольно–таки малорослых, но тем не менее всадники в высоких шапках казались на них былинными богатырями со старинных миниатюр в рукописных летописях. Монахи и посадский чёрный люд коней видели только на тех же миниатюрах в библии или в виде печатных ржаных пряников — «коников» на солоде. На высоких Северах дикие кони не водятся, а домашние лошадки и года на местных кормах не протянут — копыта откинут.

Казацкие скакуны были под красными попонами, серебряные уздечки сверкали золотыми кистями. Диво дивное! Все монастырские и посадские с детства приобычались к серым и чёрным облачениям, а новоявленные казаки были в мохнатых шапках с красным верхом и зипунах из невиданной, отливающей золотом ткани — из крапивы, конопли, кипрея и даже льна такой не соткёшь. И все в чоботах бесовского красного цвета, как и попоны на конях.

Впереди конных горделиво выступал иноземный гость в долгополом халате и круглой шапочке из чёрной ткани, напоминавшей переливчатым блеском шкурку крота. Шапочка была расшита бисером да таким крупным, какого не сыщешь в речных раковинах. Он снял её и сунулся было к настоятелю монастыря под благословение, да тот больно оттолкнул его посохом.

— Како веруеши? Басурман?

— Хрестьяне мы веры древлеправославной, — попятился чужестранный гость, крестясь мелкой щепотью. — Земли Ижорской родом, лабазы держу на Груманте–острове.

— Почему борода рыжей охрой крашена? Почему запАх у кафтана на леву сторону?

— Так в Фарсидах мы были. Там без этого никак не пройтить.

— К нам с добром или злом пожаловал?

— Коней подкормить, людей в баньке попарить. Продать–прикупить того–сего, ежели сговоримся.

— Мимоходом на нас наткнулся али наводчиков имел?

— Молодецкие казаки, что у тебя в послушниках были, дорогу показали.

Игумен рассвирепел, воздел тонкие руки с обвисшими рукавами чёрного облачения, как коршун крылья:

— А что если я вас всех на дыбу?

— Годе тебе, старче, людей в железА‑то заковывать да на дыбе пытать, — раздался басовитый голос с неба.

Чужестранец и казаки на конях задрали головы. Над подворьем висел блестящий, как серебро, воздушный корабль, который подлетел так бесшумно, что его никто и не приметил.

* * *

На корабле бородатый бранный муж в расшитом золоте кафтане басил с высоты далее:

— Летошний год вон какой ячмень уродился, батька! А ты деток наших на толчёной коре пополам с лебедой держал. Нет бы их зелёной перловой кашкой подкормить, так ты детву в чёрном теле моришь да монастырские сусеки житом забиваешь, чтоб тунгусам за пушнину сменять.

— Еретик! Гореть тебе в срубе! И сруб тот давно готов, — тоненько взвизгнул игумен, сотрясая посохом. — Человеку крилЕ не даны, аки птаху небесному. Человеку токмо по земле пути проложены. Как ты посмел меня ослушаться и не разбил бесовское воздухоплавательное творение Еропки Криворукого!

— Я и махолёт Петрухи Крапивного от тебя спрятал да корабли с водомётными движителями не спалил, а в тихий затон отогнал с глаз твоих долой. А то дай тебе, мракобесу, волю, так ты всех в лапти обуешь и в звериных норах поселишь… Эй, робяты, разойдись, — крикнул могучий бородач казакам. — садиться буду.

Воздушный корабль выпустил серебристые лыжи и бесшумно опустился на землю.

— Не сметь осквернять патриаршего подворья! — завопил игумен.

— Какой из тебя патриарх, батька? — усмехнулся бородач, спрыгнув на землю. — Патриархи были во время оно, да вышли все за праздностью и ненадобностью.

* * *

— Добро пожаловать на землю древлерусскую! — сказал бранный муж гостям, только чуть–чуть поклонившись, как ему положено по высокому чину.

То, что казалось золотым шитьём на кафтане воеводы, было очень тонкой кольчугой из желтоватого сплава. Из–под шапки выглядывал точно такого же металла шлем. К широкому поясу был приторочен кривой меч. Воевода вытащил клинок и показал его чужестранцу:

— Гляди, купец, какой булат теперь куём! С наваром — сердцевина мягкая, а с двух боков клинка твёрдый сплав приварен. Режет некованое железо, как острый нож мягкий хлеб.

Купец взял клинок в зубы и пристукнул по лезвию ногтем.

— Знатный сплав.

— У иноземцев такого нет, поди ты ж?

— Есть, но мало у кого. На продажу не соглашаются даже за золото. Для себя берегут. А как ты тайну булата выведал?

— Заманил к себе сытой жизнью подземных железодельных мастеров и златокузнецов с Каменного пояса. Они мне домницы с новым переделом из кричного железа в твёрдосплав наладили. Теперь у нас чернокузнецы наследные от отца к сыну, скоро и вьюноши златокузнецы в возраст войдут. Сплавы железные с редкими землями знают, чтоб булат ковать. Кольчуги непробиваемые плетут. Только вот рудознатцев ещё мало, хоть злата, серебра, редких земель да всяких сплавов самородных в земельке нашей немеряно.

Отдышавшийся игумен порозовел в щеках, прокашлялся и теперь собрался было пророкотать грозным голосом, но по–стариковски взвизгнул:

— Под землёй токмо бесы обитают, воевода, а не рукомесленники! Рудознание и огненная плавка — колдовское волхвование. Гореть им в срубе вместе с тобой!

Воевода только досадно отмахнулся от неистового чернеца.

Купец боязливо скосился на игумена и тихо спросил у воеводы:

— Твой товар оружейный за морями в цене повыше золота пойдёт. А на продажу клинков булатных у тебя не будет, княже? Хорошо заплачу.

— Непременно будет на будущий год, когда я новый завод поставлю. Только я не князь, а нарядчик Большого и Малого Острога. Князей у нас нет, потому как у нас — вече. Издалека путь держишь, купчина?

— Из Хиндусов в Фарсиды, далее в Тартарию Сибирскую, оттуда через Каменный пояс перевалил, а там до вас уже рукой подать, славный воин, — поклонился ему в пояс купец.

— На корабле воздушном?

— О кораблях воздушных в чужих земля пока что ни слухом, ни духом не ведомо. Всё на челнах, пешком, да на конях.

— В весеннюю распутицу–то?

— Поизморились людишки в пути. Отдохнуть им бы да лошадок подкормить.

— Так будьте моими гостями приветными! В моём тереме тебя и челядинов твоих никто не тронет — у меня дружина непобедимая. Э, робяты! — крикнул нарядчик стрельцам, стоявшим в воротах монастыря с длинными пищалями. — Отведите путников в гостиную избу в моём тереме. Истопите баньку и пусть бабы трапезу стряпают. Я приду, как переговорю с нашими огольцами, — распорядился нарядчик и повернулся к казакам. — Привет, головушки неприкаянные!

— Здоровы бывали, воевода! — спешились ребята.

— Где скакунов библейских заарканили?

— В степях тартарских, твоя воинская слава господин нарядчик!

— А меня, тучного, такой скакун в седле удержит?

— Наши лошадки приземистые, да на ноги стойкие. Любой из них тебя понесёт как ветер.

Нарядчик крякнул и взобрался на коня. Спешившийся казак держал на всякий случай скакуна за повод и украдкой посмеивался — неуклюж был воевода в седле.

— Вот диво дивное — стоит как вкопанный! — похлопал воевода коня по холке. — Это тебе не нашенский верховой олень. Веди меня, малец, на нём в мои хоромы. Дорогу–то не забыл за вольные годы?

Казак только усмехнулся.

— А ты, батька игумен, забудь, как гостей на кол сажать! Не старые времена на дворе.

— В набатный колокол ударю, вече созову! — возопил старец. — Вот ужо наши старшИны покажут тебе вольнодумство и чернокнижество. Из нарядчиков в холопы вечные пойдёшь, пёс.

— Скорее ты — в звонари на пёсьей колокольне.

2

— Вот и хорошо, что ты ещё и не ложился, купец! — обрадовался воевода, заходя в горницу гостя без стука. Двери по русскому обычаю тут не запирали изнутри. — Пока ватажники твои почивают позатрапезно, переговорим без чужого глазу в моих потаённых палатах. Там нас никто не потревожит.

Терема в Большом остроге стояли по сухим холмам на высоких стенах из каменной кладки. Под жильём в каменных стенах располагались службы, там же держали скот зимой. А бревенчатые терема, поставленные на каменных основах, были сплошь одноэтажные. На высоких Северах многоэтажный терем зимой не протопишь — сам в трубу с дымом вылетишь. Тайга на вечной мерзлоте жидкая, стволы у елок тонкие. Лес переведёшь, если деревья на дрова сечь без меры. Тут всё больше хворостом да веточным опадом топят. Избы посадского люда располагались ниже теремов, хоронясь от ветров в затишке, где потеплее.

— Свечу, князь, забыл взять. Темно в хоромах–то.

— Не князь я, а нарядчик, говорил уже тебе. Князья в староотеческие времена живали, а теперь поизмельчал народец русский для настоящего князя. Для царя — тем более… А свечей не держим, потому как у меня вот что есть.

Воевода вынул из кармана светящийся шар.

— Ладонь не опалишь–то?

— Холодного свечения, не боись. Ну, пошли, пока все опочивают.

Нарядчик три раза прихлопнул в ладоши — перед ними разошлись в стороны створки дверцы, за которыми была тесная каморка.

— Не пытошная ли? — попятился купец.

— Подъём–спуск бесшумный эта коморка делает. О ней никто пока не ведает. Подземельные умельцы с Каменного пояса это диво мне тайно сладили.

Воевода коснулся пальцем бронзовой пластины. Подъёмник вздрогнул и тихо тронулся. Они опустились на три яруса под землю, где в просторной палате у стен из рукотворного камня, секрет изготовления которого давно утерян, сияли такие же шары, но побольше.

— Откуда на стенах такое чудо светящееся?

— Наши стеклодувы наловчились выдувать в стекольнях.

— А как эти шары горят?

— Поветрие внутрь особое закачивают, что под силовым полем светится.

— А чем ты их подпаливаешь?

— Они и без огня светят.

— Колдовством?

— Какое там! Рукотворное чудо, а не колдовство. Толком объяснить не сумею, потому как те подземные мастера у нас и сами косноязыкие. Любой из них самому себе растолкование не одолеет, а уж объяснить другому что к чему и сами неспособные. Сделать — сделают, а растолковать слабО им, потому как наук у нас нет. Только того и есть, что староотеческих книг толкование, алхимия, метафизика и звездосчитывание.

— А библиоведение?

— Это я за науку не почитаю. С помощью библии неболёта не построишь. Нам естествознание потребно, а его–то у нас как раз и нету.

* * *

— Вон на той стене, купец, вся наша таёжная сторонка северорусская высвечена. Береговая кромка Ледовитого моря нашим землепроходцам хорошо ведома. Ещё вот под нашей властью Инзень–городок, Ледозёрск, Студенец–острог да прибрежные посельица, где морского зверя бьют и рыбу ловят. Дальше никто из наших не бывал. Морем ходить нам чернецы не велят. Это грех велий, потому как вода в море солёная — бесы туда напудорили. Только реки нам разрешены и озёра.

— Этого мало для осознания своего места в мире будет, — покачал головой гость. — Кто мира не видел, тот слеп остался.

— Таимся мы от мира. Не только святые отцы нам вольно бродить по свету не дозволяют — самим боязно заблудиться. В наших краях заблудишь — верно пропадёшь. Ходим днём по солнцу, ночью по звёздам, и то недалече, потому как чаще всего небо облОками заволочено. Никто из наших острожников даже в Архангел–городке на Беломорье не бывал. Леса вокруг дремучие и чащобные, поперёк пути реки к морю текут, а мы только по рекам и ходим. А ты, купец, как это пеши и конно по всему миру бродишь и не блудишь?

Гость снял с шеи золотую цепь и поставил на стол ящичек из кипарисового дерева с бронзовой отделкой. На крышке был стеклянный глаз, в котором плавала блестящая стрелка.

— Прибор–путеказ, творение рук восточных кудесников. Стрелка в запаянном сосуде с елеем всегда на север кажет, как его ни крути.

Воевода весь аж загорелся от любопытства, вертел прибор так и эдак, аж засопел и раскраснелся до пота на висках. Стрелка упорно клонилась в одну и ту же сторону.

— Тайну сию знаешь?

— Восточные кудесники тайны намертво хранят.

— Дозволь моим подземельным мастерам хоть одним глазком на сей прибор взглянуть! Они вмиг смикитят. Мы уже давно у себя стекольни завели и стеклодувов выучили.

— Показать покажи, только ломать не вели, — согласился купец.

— Ни боже мой! А у тебя есть картина мира, на харатьЕ вычерченная?

Купец снял со спины кожаную трубу на лямке и вынул из неё свиток.

— Вот изображение всех сторон света и стран мира, известных нам до сего дня.

— А что за пергамент такой тонкий?

— Сей пергамент сиречь бумага.

— Неужто та самая, на какой древние книги писались?

— Писали когда–то на бумаге, да только те книги давно рассыпались в пыль.

— У нас под землёй в сухих схронах ещё сохранились кой–какие, более всего розмысловые, с чертежами да с картинками замысловатыми… Это кожица телячья такая тонкая или бересту так ловко умельцы склеивают?

— Из щепы дерева шелковицы сначала варево варят, а потом тоненько на противень выкладывают, чтобы варево высохло в лист, который под тяжкий спуд кладут для гладкости бумажной поверхности.

— А из осины али там ольхи ту бумагу можно варить?

— Тайну надо знать.

— А ты знаешь?

— На Востоке из мастеров тайны и под пытками не вытащишь.

— Это уж точно. Мы одного иноземца–рудознатца насмерть запытали, а тайны булата не узнали. Пришлось самим дознаваться, как сплав делать, чтобы ржа по нему никогда не пошла.

— Неужто нержавейка?

— Хоть ты в болото клинок кинь на год — ни пятнышка не сядет.

— Чудные дела у вас творятся, князь!.. На–ко вот посмотри на картину мира, — разостлал купец свиток на столе. — Там тоже много чудес увидишь. Вот мой Грумант–остров, где самоеды. Вот Кола, где лопари ещё остались, по–русски с ними можно договориться. Вот Ижора и Колывань, где вепсь и чудь с нами живут бок о бок. Говорка у них русская, с ними мир и лад. Вот Чёрноморье, вот море Хвалынское, а между ними Колхида и Шемаха за каменной стеной гор Кауказоса. Людей там повсюду очень мало. Говорка русская, но выговор гортанный, и с древлеправославными русскими те люди плохо ладят, по себе знаю. Без меча торговый человек не пройдёт теми местами — ограбят, если не убьют.

— А Волга, русская река, ещё течет, как в старых книгах писано?

— В море Хвалынское впадает, как от веку было.

— А Непра–река?

— На ней Киевок–городок и посюль стоит махонький, гостевая вольница, где купцы товары на склады переваливают. Там многие язЫки сходятся, но со всеми можно по–русски без труда сговориться.

— А Ергень — Дон–речка не пересохла?

— В Меот–болото больше не впадает, как допрежь в летописях писано, а в Волгу, как и Урал–река. С того места их совместного впадения, видишь, десять рукавов тянутся в Хвалынское море. Месторасположение богатое и благодатное, хлебное и пушное, мясное и рыбное. Там казаки казакуют, хлеба не сеют, земли не пашут, а сыты и пьяны круглый год бывают, потому как проезжие купцы им хлебом кланяются. Земля богатая, целинная, сам–двадцать житного урожаю дала бы, но и досе холостует без оратая. На обеих берегах Волги трава в степи вельми буйная — всадника с головой скроет.

— Понять говорку местную можно?

— Говорка у казаков тоже русская. Только власть там фарсидская от сменного сатрапа — каждый год нового сажают, чтобы не проворовался дюже на купцах проезжих, а всё мыто до последней полушки к Фарсидам слал. Место то фарсидское на протоках у моря прозывается Намостье. Столица его в намостном городке Астархан поставлена, где плавучие мосты с домами и прелестными виноградами на них наведены через все десять проток, какие в Волгу впадают.

— А зачем люди на намостьях через протоки живут?

— Говорил же, места там непаханые и нерасчищенные.

— Войска у фарсидского сатрапа, видать без числа, коли он так крепко там сидит.

— Войска там нет никакого, потому как оно без надобности. На твёрдой земле промеж десяти протоками, что в Волгу сбегают, заросли непроходимые, вьюнком с ядовитыми колючками спутанные. Чужаку не пройти ни пеши, ни конно. Зверю и птице там раздолье, а человеку прохода нету. Только по воде на лодке можно пройти вверх по течению Волги. Для того одну протоку без намостья оставили. Разве что цепями перегородили, чтобы плату с купцов брать.

— А куда плывут купцы вверх по течению?

— Есть на Волге северное ханство. Столица прозывается Волгарчак–городок. Поставлен в том месте, где река Камая впадает в Волгу. Летом домов в том городке нет — одни шатры кочевников. На зиму ставят саманные мазанки–землянки, их по весне дожди смывают. Там правит наместник великхана всея Тартарии для сбора ясака с купцов.

— Войску у него много?

— Много, но войско трудно собрать на поход. Тартарове народ дружный в битве, но все они очень разные. Одни обличностью как русские, другие как степняки. Держатся крепко по родам, племенам и семействам. Правит родом старший когхан или просто хан, правит самодержавно и самодурно. Никто из них власти над собой не признаёт, а в поход пойти уговорить хана можно, если посулить добычу, которую можно увезти с собой на коне в перемётных сумах. Верности наместнику Волгарчака они не хранят, а воюют за него по вольной воле. Сиречь каждый волен выйти из битвы, как ему в голову взбредёт. Нет в них единства.

* * *

Купец попался вертлявый да торопкий, как и всякий торгаш. Все косил глазами по сторонам, даже когда говорил без передыху. Видно, что таил заветное желание за пазухой, но до поры до времени помалкивал. Воевода ткнул пальцем в карту.

— От верховьев Печоры–реки до верховьев Камаи–реки волок можно наладить?

Купец почему–то уставил глаза в потолок и проговорил как–то безразлично в сторону:

— Волок не волок, а лучше в промежутке между реками сообщающиеся дорогами зимовья для людей ставить, строевой лес рубить, корабли гребные под прямым парусом строить и на Камаю–реку спускать.

Воевода строго прищурился на него:

— В Волгарчак и Астархан русским людям входимо?

— Нет. Говорка там русская, но земская власть русоборская, а вера языческая и частью басурманская. С древлеправославных заживо шкуру сдерут, если с ним не будет местных казаков в провожатых.

— А с казаками пропустят?

— Русских казаков басурманы дюже пужаются, потому что у них есть пушки с огненным зельем.

— Неужто они тайну огненного взрыва оседлали?

— Не сами осилили, а познали через Тартарию от Китаёв, и теми самыми пушками пороховыми фарсидам в Астархане и тартарам в Влогарчаке полной власти не дают и сами им в руки не даются. В делах бывают с ними в доле, но остаются в своей воле.

— Казаки те русские, али басурмане?

— Все русские, но ненадежные.

— Это как понимать?

— Ну, гуляки и головорезы, что с них взять? Могут и своим русским кровь пустить, дабы чужим добром поживиться. Ненадежные. Налётчики–ватажники, одним словом.

— А на кой те казаки вольные у тех городков на Волге крутятся и долю в них свою имеют? Им же вся земля открыта — скачи, куда душа твоя пожелает. Бери землю жирную и жито сей — всегда с того сыт будешь.

— Выгода с того им немалая. Сие место от Волгарчака до Астархана именуется Ворота Мира, потому как кто ни придёт из купцов с захода или восхода солнца, тот обязуется дань проездную заплатить золотом, шелками и зерном. Оттого–то казаки да тарторове землю не пашут, не засевают, а живут в достатке с мыта за проход. Ещё, князь, поверье у них бытует — кто Воротами Мира завладеет, тот будет самодержец всей былой земли Русской.

* * *

Лицо у воеводы стало дураковатое, а улыбка — глуповатая, как у того дурачка от рожденья. Купец явно озлился — ожидал от собеседника мудрых выводов из полученного знания, а тот задал как бы походя никчёмный вопрос, словно сам не видел картины мира перед ним на столе:

— Покажешь, где мы, купец?

— Вот тут, на Печоре–реке, где почти что те же самоеды, что у нас на Коле. Речных путей вам удобных нету. Ближе всех к вам зачинается Камая–река, которая в Волгу впадает у городка Волгарчак. От места того вверх по течению Волги идет водный путь с волоками до Ижорской Земли на Балтоморье с Колывань–городком и до Беломорья с Архангел–городком, откуда мне морской путь на Грумант–стров открывается.

— А в Немцах ты бывал, купец?

— С Балтиморья же открывается путь и в Немцы. Там нет людей, потому как в дебрях шерстистые людоеды бродят. Туда морем только и доступно. Зверья там видимо–невидимо, да вывезти меха трудно — просек нет, а леса буйные, южные. Там дуб, бук и граб пышно растут, не в пример вашим жидковатым ёлкам. На море слёзный камень електрон из песка копают на продажу — барыш купцам немалый, если шерстистых людоедов не бояться.

— Мохнатые люди и к нам наведываются час за часом. Людей не едят, а женок наших крадут… А библейские любимцы святых солунских братьев Кирилла и Мефодия — дети Чеха, Ляха и Хорвата — на своей земле остались?

— О таких никто не слышал. Бают, они немцами переписались. С немцами и ушли в небытие, а может, в шерстистых людоедов выродились. Земли те уж слишком буйно лесами после Ледника поросли.

— А святоотеческие греки?

— Те греки жили в святоотеческие времена. Они ушли, когда их время вышло. Теперь там сарацины от побережья до опушек непроходимого леса.

— Святая земля обитаема?

— Нет, в Палестинах вОды горько–солёные текут и в колодцах вода полынная. Туда даже сарацины не заходят, если караваны вельблудов мимо Святой земли путь держат.

— А кто из православных вживу остался?

— Валахи, бессарабцы… Говорка у них только частью русская. И ещё подкарпатские русы и приниструяне, те совсем русские. Богато и весело живут, никакой власти над собой знать не хотят, почти что казаки, а прозываются их лихие люди гайдуками.

Воевода тяжело вздохнул:

— Отчего же не жить, ежели у них винограды…

* * *

— А чья земля от Волги на восход солнца лежит?

— Тартарский Сибир — земля малолюдная, но обширная и богатая. Там свои казаки верховодят. Говорка у них русская и тартарская, как у всех казаков.

— А на заход солнца от Волги до Немцев?

— Там Великая Русская пустошь. Земля безлюдная, небогатая, густо лесистая, но для житья приятная, если бы там дороги были.

— А любопытно мне, купец, посмотреть на твоей картине мира, где стоял, как сказывают, былинный Москов–городок?

— Вот тут. Посередине Русской пустоши, как предание гласит и летописи пишут.

— Ты в тех местах бывал?

— Чащобы там дремучие, реки теперь мимо текут. Неудобь сплошная. Никому ещё не довелось туда пробраться. Но Московский холм издалека видел — гора немалая на ровном месте, густым лесом поросла.

— А град антихристов Питербурх устоял?

— Вода в море поднялась после последнего Ледника, сам знаешь. Теперь это остров, гора жидколесистая посредь воды. А вокруг солёное болото, трудно подобраться, ещё труднее выбраться.

— А на юг от Волги?

— За морем Хвалынским — Фарсиды да сарацины. Ещё дальше — Хиндусы.

— В Фарсидах дороги проходимы?

— Пути вдосталь открыты и безопасны для путника, да места там гористые. Конь с вьюком не пройдёт.

— А как сами фарсиды обихаживатся?

— Скотину особую водят от свойской кобылицы и дикого онагра. У приплода ихнего бесплодного копыто оленье, за камень цепляется — со скалы в пропасть не сорвется.

— А Орду на твоей картине покажешь?

— Вот она, в степях под Тартарией Сибирской от Волгарчака до Кесарии Китаянской растянулась. Только Орды больше нет на самом деле.

— А в летописях прописано — их было тьмы, и тьмы, и тьмы в Великой монгольской кесарии.

— Не было никакой Великой монгольской кесарии!

— А о чем же летописцы писали? Монахи врать не станут.

— Было воровское сборище кочевых налётчиков, а не кесария. Вот ты булат уже куёшь князь, а монголы никак за всю историю простого чёрного железа для ножей не познали. Бывал я в Монголах. Они и по сей день в дикости живут, как шесть тыщ лет назад. Ничуть не изменились.

— Откуда же они оружие и панцири брали?

— Русские же предатели их вооружали и на своих же натравливали. Чтой–то в могилах монгольских воинов ни мечей, ни доспехов никто никогда не находил.

— В степях ордынских русские разве жили?

— Да, шальные ватажники, их потом казаками стали называть. Да ещё и русские князья–предатели им потакали. Они тартарских ханов ставили над русскими, чтобы те им дань качали, загребали себе золото чужими руками. А сами как будто и не виноваты в разорении земли Русской.

— Зачем?

— Чтобы пограбить, покуражиться да в княжеские роды из Орды выбиться. Прежде только рюриковичи князевали, а после монгольского ига многие князья ордынской крови в столбовые книги себя прописали. А с захода солнца литвинские разбойники ольгердовичи да гедиминовичи в князья да бояре русские определились. Вот тебе и всё иго татарское и литовское. Просто лжа великая. Воровское торжище награбленным, а не кесария.

— Брешешь, пёс! — рассвирипел нарядчик. — Монгольское нашествие заполонило землю Древнерусскую, как саранча.

— Глупый ты, а ещё князь! — плутовато скосился на него купчина. — Литвины и монголы не то что кесарии, даже царство не могли создать.

— Почему?

— Потому как голь перекатипольная, с набегов живущая, да ещё просто собиратели плодов земных и кочевые скотоводы. Только жито не даёт народу вымереть в тяжёлую годину. А кто жита не сеет, не жнёт и в закрома не собирает, тот вместе со своим скотом в степи падет в бескормицу. На корову поди–ка десять десятин травостоя потребно. Где же земли набраться, чтобы прокормить несметные стада! Сказки это всё про несметные тьмы кочевников.

— Так летописцы же…

— Все летописцы — сочинители и любители приврать, а ты им веришь.

Нарядчик, чтобы смирить свой гнев, щёлкал мечом, чуть–чуть вынимая его из ножен, затем со злостью загонял его обратно.

— Правда твоя, купец. Слепая вера в письменное слово затмевает сознание. Нельзя слова на веру принимать, пока сам не поразмыслишь.

— Потом Русь ещё раз погибла от русского же предательства. Это было второе нашествие поганых, новое иго. Русские сами своих врагов вооружали и на землю Русскую науськивали, да ещё правителей чужеземных себе на шею сажали. Русские своими же руками для поганых не раз громили Русь, дабы самим на русском богатстве раздобреть да за море с мошной сбежать к сладкой жизни. Такими вот предателями своего народа наши правители русские от роду были. Такими, не дай бог, и останемся.

— В летописях древних об этом ничего нет. Откуда знаешь?

— Значит, мы разные летописи читали, князь. Русские много раз свою землю врагам предавали, чтобы иноземцы тайно Русью правили, а своих же людей за морем рабами да недоумками ославили.

— А по Амуру–реке русские остались?

— Кто с КитаЯми не породнился, те русскими до сих пор остались. Но мало их совсем, почти как тунгусов. У них мериканы побережье и острова отобрали.

— А что за мериканы такие?

— Говорка у тех мериканов гишпанская, а повадка огневая — не сладишь. А как заговорят — тараторку их никто не разберёт. Там русские, как вы, носа из лесу не кажут, будто зверьё дюже пуганое.

— Китаёв пугаются?

— Уже нет. Кесария Китаянская разделилась на шесть царств. Всяк из них воюет против всякого, а все вместе под рукой уйгурских правителей стонут. Русские землепашцы пугаются казаков–налётчиков.

— С Тартарией Сибирской КитаИ не воюют?

— Сибирские богатства их манят на разграбление, да жить там они не согласны — любят тёплые места.

* * *

Хозяин был из любопытствующих, а гость попался нетерпеливый и себе на уме, к неторопкой беседе мало расположенный. У него было своё на уме, да вопросы воеводы мешали вывести беседу в нужное русло. Под конец он не выдержал:

— Не петляй, как заяц, князь! Вижу, что–то заветное выпытать хочешь, да никак не отважишься.

— И спрошу! — решительно рубанул нарядчик ладонью воздух, но тут же сник, отвел глаза и почти что прошептал: — Вечный враг рода человеческого на Русской земле по–прежнему торжествует?

— Нет уже. Вся былая Русская земля ныне пустая, свободна от греха и почивает втуне. Отдыхает под лесами, лугами и степями. Русского плугу ждет.

Воевода с подозрением всмотрелся в плутливые глазёнки купца. А впрочем, какие ещё бывают глаза у торгашей?

— Ты как на духу мне скажи, на Великой русской пустоши царит закон или благодать?

— Понял я, чего спросить хочешь, и ответствую прямо — благодать бережёт Русскую землю, хоть церковных куполов давно на ней нет. Летописных козар никто не видел и не знает, как они выглядят. Самому пытливо было, у многих по дороге спрашивал у в пути шествующих. Козарянина никто и на нюх не чуял. Козырем никто больше не ходит, как и не было их вживу. Говорят, они народ былинный, так в былинах и остались. Даже на Святой земле их нет.

— Побожись!

— Во имя отца и сына и святаго духа! — истово перекрестился купец.

Воевода ещё раз недоверчиво прищурился на гостя. Но у того была такая благодушная чухонская образина, какая никакого подвоха не сулит. Хотя масляные глазки всё–таки поблёскивали хитровато, словно скрывали тайный подвох.

— А тысячатысечные грады антихристовы — рассадник греха и питомник беззакония — где–то ещё остались на земле?

— Городки в пути попадаются, а стран–городов нигде больше нету.

— Так нету боле силы вражьей?

— Пуста святая землица наша. Хрестьянина–хлебопашца ждёт. И князя–нарядчика.

Кто бы мог подумать, что воевода, суровый воин, сможет запрыгать от благой вести, как малец сопливый.

— Тогда я тебе, купец, на радостях свои тайные палаты покажу, которых у нас ещё никто не видел.

3

Они опустились в скользящей каморке ещё на пару ярусов под землю.

Необъятные палаты из древнего рукотворного камня пугали своей бездонностью. Высились в полутьме диковинные ржавые махины. Вдоль стен и потолка тянулось всякое вервие — проволоки, толстые и тонкие — всякие.

— Это врытый в землю оружейный завод древних русов. Остался нетронутым со староотеческих времён. Ещё до Оледенения был построен. Таких у нас тут много всяких–разных под холмами на высотах захоронено. И ещё подземные кладохранилища древних с припасёнными редкими землями, медью, золотом, серебром и дивными сплавами в слитках. И ещё всякие едкие зелья для алхимиков под землёй хранятся.

— Куда предкам было столько богатства?

— В этом месте в древности русские оружейники вооружение ковали, о каком мы даже и не ведаем.

— А не опасно тут нам пребывать?

— Тут — нет. А в некоторых запечатанных подземных схронах есть сплавы, которые губят человека даже на расстоянии.

* * *

Из тёмного коридора вышли в светлую хоромину.

— Тут моя оружейная палата, купец. Я в ней выставку диковинных древностей устроил. Всё любопытное сюда стягиваю, понять древнюю хитрость пытаюсь. Тут даже книги сохранились для рукомесленников. По–русски написаны, а понять нельзя, бо мы — отсталые неучи по сравнению с праотцами.

— Разве книги сырость за тыщи лет не съела?

— Самые глубокие ярусы вечная мерзлота превратила в лЕдники. Там в студёной сухости страницы древние не рассыпались в прах, а достались нам целёхонькими.

Воевода говорил торопливо и с придыханием, как всякий заправский охотник–собиратель, когда тот хвастается своими сокровищами.

— Одного в толк не возьму, купец, почему древние так любили колесо? Колёса у них в махинах, колёса в повозках, колёса в ладьях, колёса на морских и даже на воздушных кораблях. И проволока повсюду — в махинах, повозках, неведомых приборах. На проводах висят стеклянные бульбы. Вот и догадайся, что заставляло их светиться?

— Колёса хороши для повозки или возка, если твёрдые дороги есть.

— Нет у нас дорог — топь сплошная. Поэтому наши умельцы ладят повозки без колёс, чтобы она над землёй шла, а земли не касалась, Да и мало у нас повозок тех. Все реками да ручьями сплавляемся… Ты вот ещё скажи, купец, почему у древних в книжках на картинках воздушные корабли с крыльями? Зачем крылья, если они не машут? Нет, мы никогда не разгадаем этой тайны нашими куцыми умишками.

Купец пожал плечами:

— А может, умишко твой не такой уж и куцый?

— Не смеши самого себя — куцый и недалёкий. Предки ого–го что знали! Почему на древних картинках всегда валит дым из их повозок? Могу догадаться — огонь давал им силу. Но мы до сих пор не знаем, какая сила прячется в огне. Он нам только для сугреву дан. А у древних он движители толкал, не иначе как. Предки знали важную огненную сноровку, которая навсегда утрачена.

— У древних греков такая сноровка называлась «технология», — хитро усмехнулся в бороду купец.

— И-эх! Все древние технологии нами безвозвратно утрачены. Нам не подняться до уровня прародительского знания. Мы просто бездарные потомки великих предков.

— Как сказать, может, предки были не такие уж умные, если от них только горстка русских осталась?

— Вот уж загнул, глумливец! Предки наши ого–го сколько умели! Нам бы хоть половинку их умений… Ладно, пошли, купец, дальше смотреть моё оружейное собрание.

* * *

— Вот смотри — это древняя пищаль, или стрЕльба по–нашенски. Мы разгадали по рисункам в рукомесленных книгах и надписям к ним, что она метала пульки на тыщу саженей. У ней столько составных часточек, шептал, крутиков, рычажков, вертлюжков, о назначении коих мы даже не ведаем. А вот уж наша современная русская стрельба, сиречь пищаль для моих стрельцов. Она тоже мечет смертоносные пульки на тыщу саженей. Но наша простая, как осиновый кол, и незамысловатая, как грабли. В ней почти нет подвижных деталей. Вот желобок, куда вставляют стопочкой силовые плиточки. Вот ларчик, куда мы загоняем стопку пулек. Десять пулек отстрелял, дёрнул затвор — израсходованная плиточка выплёвывается. Ее замещает другая силовая плиточка, а ружьё вновь готово к стрельбе, если новую обойму с пульками вставить. Вот и вся наша измысловая премудрость. Только вот если выпустить десять пулек подряд без перерыва, наша стрЕльба раскаляется так, что руки до волдырей обожжёт. А вот на стене, видишь, картинка древнего боя — воины бегут со стрельбами в обеих руках, стреляют много и часто, а руки у них не горят. И что значат эти огонь и дым, которые вырываются из дула? У нас из ствола почти бесшумно вырывается только пуля. Нет, купец, никогда мы не постигнем премудрости древних, потому что они знали тайну огненного взрыва для метательного оружия и движителей, а мы её не ведаем.

Воевода, как и всякий распалённый страстью охотник–собиратель, даже не заметил, что купец его слушает без увлечения и даже как бы с лёгкой насмешкой, которую он прятал в рыжей бороде. Зато рассматривал он всё подряд с нескрываемым увлечением. Расторопные ручки торгаша суетливо ощупывали оружие, оценивали и приценивались. Он цокал языком и чуть ли не закатывал глаза от удивления:

— Да с таким вооружением полмира завоевать можно, князь!

— Не о том думаешь, купчина. Где тебе знать военное дело! Твоё дело — торговать, отмерять и взвешивать. Я тебе о нашей беспомощности и отсталости толкую. И всё это потому, что у нас нет наук. Наши розмыслы с их несовершенными махинами и незамысловатыми приборами не знают законов природы, а руководствуются звериным чутьём и неуловимой смекалкой. Иной розмысл и сам не понимает, как его махолёт летает. Не говоря уже о водоплаве со струйным водомётом. Мудрецы–алхимики не могут разложить по полочкам состав сплава, который выплавили для брони. Метафизики внутренним чутьём обуздали силу притяжения, научили человека птицей парить над землёй без крыльев, а не могут объяснить причину тяготения тел друг к другу. Духовидцы не могут рассказать про тайны человеческой души, почему один сын одного и того же отца и той же матери добрый, а другой — злой. Не ведают, как построить человеческое содружество без злобы и корысти. Лекари не объяснят тебе, как они раны исцеляют без шрамов, как нутряные язвы заживляют, как недавно убитых оживляют. Всё творят по наитию, а лекарской науки у них нет. Всё, что знали древние, нам закрыто.

Купец рассеянно кивал, а его шаловливые руки все шарили да шарили по военным снарядам и убийственным приборам, словно с намерением стянуть, что плохо лежит.

— Вот смотри — ещё одна стрЕльба старинная. Чем древние нарезали ствол изнутри, чтобы заставить пульку крутиться в плёте? У нарезок ихних ровнехонькие кромки, а мы искру внутрь по винтовой линии пускаем — у нас на нарезке кромок нет, стыки поверхностей сглажены, а у древних они — ровнёхонько под прямым углом. Или скажи, чем и как они сверлили железный твёрдосплав? У них получалось отверстие, ровное по всей длине. А мы лучом пробивным прожигаем — на выходе дырка всегда шире, чем на входе.

Хозяин подвел гостя к древней пушке.

— Вот смотри — у неё есть казенная часть, куда снаряд заталкивают. Это ж сколько здесь всяких рычажков, вертлюжков и колёсиков! А вот нашенская пушка — бьёт до самого небокрая, скалы крушит, а никакой казенной части у неё нет и снарядов к ней не нужно, потому как мы не ведаем тайны древних, а бьём в цель пучками лучей. Ну как нам после этого постигнуть премудрость древних?

Гость пожал плечами и хитровато ушёл от ответа:

— Я, княже, технологиям не обучен. Ты прав — мы всё больше по торговому делу. Купи–продай, одно слово, если рассудить здраво.

— Вот и рассуди, купец, здраво. Наш человек может пролететь сам по себе над землёй всего сто саженей, и то без ноши. Как же далеко и высоко умели летать сами по себе без крыльев и движителей древние с их умными технологиями? Хотелось бы знать, да знаний нам взять неоткуда.

Воевода с раздражением потеребил на себе малахитовое ожерелье и щёлкнул пальцем по такой же серьге–подвеске на ухе.

— Вот с этой штукой, купец, мы можем нечутно разговаривать друг с другом на расстоянии до двухсот пятидесяти вёрст. А по древним картинкам видно, что праотцы сообщались друг с другом, стоя на разных концах земли. И даже с небоплавателями на вселенских кораблях между дальними планидами разговаривали. Это какие же дали далёкие!

Купец с недоверием взял из кучи малахитовое ожерелье, выбрал серьгу–висюльку побольше, нацепил всё это на себя и с изумлением поднял брови:

— Так ты можешь разговаривать со мной, даже не разжимая губ? И мои мысли тебе становятся известны?

— Да оставь пустое! — с нетерпением отмахнулся воевода от его вопроса. — Не о том мы говорим. Древние умели гонять по небу искусственные звёзды. Посылать воздушные корабли за облака, а неболёты — в небесную пустоту. Предки шагали по другим планидам, а может, даже летали к чужим звёздам. А что умеем мы? Только выйти на предел силы притяжения — сиречь на незримую окружность околоземную, как древние на заре истории. А к чужим звёздам нам пути нету. И-эх, бездарные потомки всемогущих предков!

Вспышка внезапного возбуждения у воеводы прошла столь же неожиданно, как пришла. Выговорился о том, что наболело в душе, до конца. Снял шапку, вытер рукавом испарину со лба, как–то весь обмяк, потерял боевитый дух, и сказал уже без жару, а обреченно:

— Да, мало нам ведомо… Хоть бы господь сподобил ангелов–хранителей нашим розмыслам откровение дать! Нет, не даст по грехам велиим… Ну, поехали, купец, наверх, что ли… Твои казаки–ватажники поди уже проснулись. Да и наши людишки посадские ждут весёлого действа на торжище. Без этого ведь никак! Любопытно им глянуть, кто чем кому поклонится, и что на что обменяет. За то нельзя их винить. В наши глухие палестины залётные купцы только зимой по речному льду на санях добираются. А ты вот весной в самую распутицу заявился — экая диковинка. Об этом они ещё много лет помнить будут.

— Погоди, я не всё ещё посмотрел, пощупал и приценился.

— А–а–а, брось! Тут нечего покупать. Пенька, меха, ворвань и шкуры у нас наверху. А это всё — только лавка древностей для любителей старизны. Пригодного для быта и дома мало.

— А это уж как сказать, князь.

— Да и говорить нечего. Поехали наверх!

— Всё же погодь чуток. У меня к тебе ещё слово есть.

— Какое? — насторожился воевода, — заглядывая в плутливые глазки торгаша.

— Заветное. С торжищем нашим всегда успеется. Весной день уже длинный, солнце не скоро зайдёт.

* * *

Купец ещё некоторое время неторопливо обходил выставленные диковины и так пристально рассматривал каждое диво–дивное, словно навек хотел запомнить. Потом остановился, обернулся и хитровато взглянул на воеводу:

— Князь, ты видал иные народы?

— Самоеды да зыряны нам токмо ведомы. Ещё мохнатые люди из лесу, какие жонок крадут.

— Самоеды науки одолели?

— Куда им!

— А зыряны?

— Глупости спрашиваешь.

— Так и китаяны, чёрные маврытаны, сарацины, фарсиды. Ноне никто премудростям не обучен, не токмо вы тут в тайге сидючи.

— Те–то уже попроворней нас будут, купец. Они ж не в болотах сидят, а на просторах обширных — землю далеко видят, кругозор у них широкий. И солнце у них жаркое, и земля у них тёплая — по три раза в год, поди ты, родит.

— Во так–то русские чужинцев завсегда за умных почитали, а себя дурачками выставляли. Это наша многотысячелетняя беда. А я тебе скажу, что пускай китаяны силу огненного взрыва ведают и огненные шутихи в небо запускают, но супротив вашей военной мощи их пушки сущие пукалки.

— Скажешь тоже!

— А ты присядь, князь, на скамейку, тогда и скажу тебе слово заветное. Такое тебе сейчас расскажу, что, может, и ножки твои подкосятся. Садись–ка, от греха подальше.

Купец вынул из–за пазухи отделанную золотой чеканкой стеклянную сулею и плеснул чего–то чёрного в чашку–накрышку.

— Вот выпей, чтобы жар душевный остудить и с холодной головой слова мои воспринять.

— Не омморочное зелье чародейное? — недоверчиво глянул на купца воевода.

— Нет, целебные травы, на аквавите настоянные. Душевного спокойствия и рассудительности прибавляет.

— Сам выпей для началу.

— Вот смотри — пью без опаски. Теперь ты пей… Выпил?… Тогда слушай… После Большого ледника, какой был ещё до великого потопа, на земле тоже осталась токо горстка белых людей — всё те же шерстистые людоеды в Немцах и прарусские на Руси. Рано или поздно все людоеды сами себя пожрали, а прарусские остались и на их земли расселились. Почему?

— Потому что друг друга не жрали.

— Дело молвишь, князь. У прарусских дружеская помочь и взаимовыручка были, а людоеды были каждый сам за себя и друг дружку тайно скрадывал, чтобы убить и сожрать. И почему допотопные прарусские во все стороны по всему миру двинулись?

— Любопытно им было, видать, на мир посмотреть.

— Правильно молвишь. Вот вы в болотах хоронитесь, а то — грех большой. Человеку присуще первенствовать, а не уничижаться, так в природе его заложено, ведь он — венец творения божьего. В болоте сидючи только дурачок счастлив, потому как он человек божий и вне мира сего. Вообще вне всего на свете. А человеку в здравом уме богом дана тяга к исследованию мира. Всяка жива тварь вокруг себя всё обрыщет, всё высмотрит и обнюхает, потому как ей любопытно, а человеку и подавно. Любопытство вложено в нас творцом для исследования среды обитания с целью поиска возможности для защиты и нападения.

— Нападения — на кого?

— На хищника, к примеру. На того же шерстистого людоеда.

— На человека нападать нам не дозволено — только прятаться от врагов нам велено. Бог людям жизнь дарует, бог и забирает.

— Это так ваши чернецы веру древлеправославную переврали. В святоотеческие времена праведные нападали на грешных и хищных, чтобы обезопасить чад своих. Народ устроен, как един человек. Борьба за место под солнцем — самое первое правило для князя, который народ свой собрать хочет, чтобы сберечь и преумножить. У вас солнце — редкий гость. Так почему бы вам не вырваться туда, где оно не только светит, а ещё и греет? Места под солнцем на Югах вдоволь.

— Грех на чужое зариться, а на землю тем паче. Земля–то мать–кормилица, она тоже людям от бога дана.

— Только, не ваша. У вас она — злая мачеха. Твои люди без еды и солнца слабеют телом и духом из поколения в поколение. Соседи вас рано или поздно сожрут, как шерстистые людоеды.

— Наши лесные мохнатики только жонок воруют.

— Жонок уведут, а мужиков сожрут, так уж от веку водится, если у народа русского коленки от слабости подогнутся.

— А что делать?

— На бога уповать. Видел, как ребятишки доску через бревно перекидывают и на той доске качаются туда–сюда?

— Знамо дело.

— Так в душе у каждого народа такая доска перекидная. На одном конце добротность человека — здоровье и силушка, здравый ум и самообладание. На другом — находчивость, изменчивость душевной стати, редкая одарённость и врожденная умелая сноровка у тех, кого перст божий коснулся.

— Ну и что с того, купец?

— А то, князь, когда добротность всего народа падает, то изощренность ума отельных самородков да умельцев возрастает, вот на таких качелях бог народ подбрасывает! Потому–то у вас столько одарёнцев умелых, что сам бог народ русский удержать от вырождения хочет, дабы мы совсем не запропали. Вот скажи, откуда у тебя мастера на все руки и изощрённые умельцы берутся?

— Кто же его ведает! Сами собой зарождаются, как золото самородное в земле. А мы эти крупицы золотые повсюду отыскиваем и вместе их собираем. От тяжёлых работ освобождаем, кормим, поим, одеваем, лишь бы творили, строили да сооружали.

— Верно мыслишь, князь. Когда люд теряет добротность, пропадает и единение — народ превращается в кашу–размазню. Это месиво само по себе никчёмно, но в нём зарождаются бесценные крупицы, которые притягивают к себе более достойных. Ты алмазные гроздья видел?

— Горные умельцы у меня знатные. Видел гнезда всяких самоцветов.

— Из чего алмазы родются?

— Наверное, из особого естества незримого и света.

— Нет, из обычного порошкового угля.

— Статься такого не может!

— Может, княже, может. Вот как твердющий алмаз из мягкого угля под страшным давлением под землёй образуется, так и народ под страшным давлением врагов рождает одинцов–одарёнцев, вокруг которых незамысловатый люд сплачивается воедино для очередного возрождения. Так в древних книгах писано.

— Инородцы небось книги те писали.

— Ты, княже, не был в чужих странах. Инородцы все сплошь неграмотные, кроме ведунов ихних, каких как пальцы на одной руке перечесть можно. Там грамоту от народа держат под спудом.

— Древлеправославные русские — грамотные поголовно.

— Грамоте умеют, а книг не читают.

— Вот те раз! Детки читают псалтырь и букварь, когда их дьячки обучают грамоте.

— Один рукописный букварь — на всю учильню? А в древности наши предки не только читали книги, но и писали их.

— Списывали с прописей?

— Нет, свои мысли в книгах излагали.

— Это про что ж?

— Про войну, про любовь, про военные приключения, про красоты земные.

— Ересь! Писатели списывают верооткровенные книги с прописей и описывают деяния святых отцов церкви, а самовольно пишут только летописи и то под приглядом игумена в монастыре.

— Эх, князь, а вот и неправда твоя! В стародавние времена большая часть книжек была о мирском, а не о святоотеческом. Даже бабы с девками мирские книги о любовных любезностях читали.

— Срамотища! Кто ж такое писал?

— В сильном народе две ипостаси книжников — писатели и читатели. Читатели читают, потому что это для них забавно и познавательно, а писатели пишут, потому что их душевное откровение наружу рвется.

— А не от лукавого сие? Мирской славы им хочется.

— Да, тайно мечтают память народную заслужить да ещё и награду за труд при жизни получить от князя или общества.

— Это грешно… Кто думает возвыситься, тот унижен будет!

— Грешно возвыситься над людьми неправедным богатством и незаконной властью, а не трудом и умом своим. Ежели один человек захочет самоутвердиться, потом и целый народ возвыситься возжаждет. Не всё русским согбенным и приниженным ходить да в топи таёжной от врагов таиться. Умная мирская книжка может подарить мечту и указать путь к солнцу из тьмы болотной. И книжек этих у народа должно быть много.

— Немыслимая трудность! Бумажной харатьи не научились делать, печатных буквиц отливать не умеем.

— Люди твои, князь, научились по воздуху летать, за двести пятьдесят вёрст слова передавать и стрелять до самого небокрая, а до книгопечатного станка и бумаги не додумались. Значит, не о том думали.

— Где я писателей сыщу? Из–за моря украдом вывезу?

— Сами народятся, ты только народу волю и бумагу дай. Сначала читателей и писателей будет малая горстка. Писать и читать будут только те, кого перст божий коснулся. Потом печатное слово сделается общедоступным и сплотит читающее общество в единый высокоодарённый народ. Вот так со временем и образуются грозди алмазов–знаний для установления твердыни русского духа… Что, ещё моей настоечки? — усмехнулся купец, когда вспотевший от тяжёлых дум воевода протянул ему пустую чашку.

— КрУгом голова идет от твоего зелья, чародей заморский! А от слов твоих ещё больше в ней туману, в котором всякие помыслы нехорошие роятся.

— Хлебни–ка всё–таки ещё. Руссудительности прибавит.

* * *

— Теперь слушай дальше. Мало какой народ доживает до состояния размазни. Обычно соседние народы ещё до того превращают таких выродков в рабов или вообще съедают их. Мы, древлеправославные, людьми остаться всё–таки сумели, когда другие одичали и шерстью обросли. Нас пока что сожрать боятся. Соседи, поминая в своих преданиях и хрониках о способности русских возрождаться, решили нас пока не трогать, а довести до вырождения, а потом уже потрошить. Но колокол уже пробил набат. Время пришло сплачиваться, возрождаться и расселяться, пока земля ещё пустынна после ледникового нашествия.

— Ой, ли? Надежда у нас малая, да и чернецы не велят нам болота покидать. Говорят, сгинем аки обре на чужой стороне.

— А ты меньше верь им! Думаешь, кого перемёрло больше всего в лютых холодах при последнем Леднике?

— Нас, русских.

— А вот и нет, князь. Вымирали поголовно целыми народами южане, кого баловала матушка–природа мягкой зимой, солнечным летом и урожайными дождями. А вы на чёрном хлебе пополам с корой перебились да и по сей день живы.

— Да вот только к весне детишки мрут каждый год.

— Не все перемёрли, остались ведь самые живучие! Потому как цепляетесь за жизнь, со смертью боретесь. Размазня людская вообще к жизни не приспособлена, а тут вам чернецы бубнят: «Ещё одна напАсть свалилась? Делать ничего не будем, только помолимся богу, авось, он нас сохранит. Не сохранит? Значит, по грехам нашим участь. Заслужили кару небесную. Ложись да помирай».

— Чернецы, высокородные да толстосумы кандалами на руках и ногах повисли, купец. Умственный и умелый люд гнетут, отважных воинов и храбрых охотников за последних бездельников и бродяг среди всех прочих держат. Оружие у них отбирают. Русский — значит безоружный, а малые народцы вооружены поголовно.

— Всё потому, что у вас нет князя, а правит вече под шепоток чернецов и толстосумов. Ленивым властителям нужны люди–размазни, а не грамотеи и делознатцы. Силы народные на исходе — народишко вымирает. Чернецы вас загоняют в темноту и пустоту.

— Темнота и пустота царят в преисподней, — перекрестился воевода и сплюнул через левое плечо.

— А народу–размазне на преисподнюю тоже плевать — для них ад уже на земле уготован. Таких пеклом не испугаешь. Внутри мякинного человека — темнота и пустота, а снаружи только нос для обоняния воздУхов обольстительных, язык для услаждения лакомством, глаза для обольщения всем греховным, уши для похабных частушек и срам для блуда.

— И то правда, купец.

— Вы впитываете в себя всё гадкое и грязное, как та жемчужница в реке, только жемчуг в вас не зарождаетесь, а лишь грязь и гадость. Неприятное и трудное для переваривания вы отвергаете. Вам подавай только простое и незамысловатое. Сложное вас тяготит и пугает.

— Верно говоришь, купец. Им бы все новое сломать, да я не даю. И речные корабли с водомётными движителями сохранил, и махолёт, и воздухоплавательный неболёт для перевозки грузов.

— Всё потому, что нет у вас вождя–воителя. В природе у зверей и скотов всегда вожак есть, а не пустословное вече… Что с тобой, княже?

Воевода сомлел и чуть не упал со скамейки.

— Зелье твоё дюже хмельное, купец. А слова твои кружат голову пуще хмеля. Поехали наверх свежего воздуха глотнуть. Да и по часам уже пора на торжище. Народ–то, поди, встал после дневного сна.

— Так вы и счёт времени знаете?

— Суточный часоход? Так у нас его каждый малец ведает. Бляху с цепочкой на шее носит, а по бляхе той искорки бегут, время отмеряют.

Воевода вытащил из–за пазухи белый круг на цепочке. Он был разбит ровными отметинами, по которым скакали искорки, отмеряя секунды, минуты и часы. Отметины обознались буквенными титлами, каждое из которых означало своё число.

4

Торжище устроили на пасадском выгоне, где сейчас не пасли скот, потому что травостои на лесных полянах и по закраинам болот уже вымахали по пояс рослому здоровяку. Рогатый скот хоть отдохнёт от мха хотя бы на пару месяцев, а то в жнивне месяце уже новый снег выпадет.

Торжище в посаде всегда было действо торжественное, обзорное для всех и каждого. Охочий до зрелищ посадский чёрный люд толпился полукругом у высокого кресла воеводы–нарядчика. Знатному люду позади воеводы поставили скамьи, покрытые шкурами для мягкости. Монастырских в толпе не было, если не считать соглядатаев из недавних послушников, коим велено было внимательно слушать и запоминать каждое слово, чтобы точь–в–точь передать игумену.

— С какой нуждой пожаловал в наши края, честной купец? — громко вопросил нарядчик Тимофей, чтобы его слышали и в крайних рядах.

— Звездочёты сказывают, когда хвостатая звезда небо застила и изменила лик земной, то планиду нашу заковал ледяной панцирь на тысячи лет. Отступая, Ледник привёл за собой с Югов на высокие Севера диковинных зверей. Они остались только у вас после всемирного потепления.

— Мы их не убиваем и ими не торгуем.

— Зверобогам молитесь, как хиндусы?

— Боже упаси! Мы народ древлеправославный. Не почитаем зверей за божественных тварей, но оружие на них не поднимаем, мы не тунгусы дикие. Приручать — приручаем, доить — доим, да ещё и стрижём. Только домашнюю скотину забиваем на мясо и шкуры, а вольную — грех! Нам вера дозволяет только охоту по перу и рыболовлю.

— И волков не трогаете?

— Волки, волколаки, кошкодавы, медведи и хищные вепри — не божье творение, а бесовское отродье. Бесохищников бить дозволено. У нас росомакиты такие вымахивают, что могут дитятю пополам перекусить. Как таких не бить, купец?

— Всё равно хочу любой ценой добыть у вас парочку мохнатых елефантов на Грумант–остров на развод, твоя воинская доблесть, — отдал купец земной поклон.

— Ежели тебе тяжёлые камни для постройки стаскивать, то заведи шерстистых единорогов или упряжку буйтуров. Да и зубры сгодятся, если четвернёй запрячь.

— Буйтурам и зубрам нужно много зерна и сена, а на Груманте травы нету. Единорог единым мохом жив бывает, да нравом крут, а умишком обделён. Елефант — работник головастый и покладистый. Мне на мои корабли морского зверя и ворвань грузить надо, а разумному елефанту только покажи, дальше он сам всё за тебя сделает.

— А какой зверь у вас в море водится?

— Всякий–разный, а самый ценный — стеллерОва. И мясо нежное даёт, и шкуру в вершок толщиной. На неё покупцов много. У меня два стада самых высокопородных этих самых стеллерОв и обширные поля морской травы, где они круглый год в воде пасутся.

— Елефантов мохнатых мы тебе парочку подберём, купец, ежели общество согласится. Матка уже в запуске, причём от другого слона. Можешь их на завод держать, не выродится племя. Только мохнатому гиганту кустовье и коренья нужны. А что у вас там на Груманте растёт?

— Карликовые деревца, мох на земле и лишайники на камнях. К зиме веток осины, веников из ракитника и репы я им из Архангел–городка всегда заготовлю. Моха у нас избыточно, если что. Не сдохнут от бескормицы.

— А что взамен дашь, купец?

— Бычков и тёлочек вам на развод.

— Этого добра у нас и самих навалом.

— Э, нет. Сколько в день даёт молока у вас матка овцеватого быка?

— На хороших кормах да у хорошей хозяйки — до пяти жидких мер.

— А мои тёлочки дадут пятнадцать, как отелятся.

— Да ну!

— Вот те и ну… Но на зиму их в тёплом хлеву на соломе держать надо — морозов боятся, это не овцебыки морозостойкие. Ещё мои телочки мха не едят, им траву осоку на зиму сушить нужно по крайности, если другой нету.

— Найдём угодья сенокосные. А что ещё придашь?

— Зайцев…

— Хо! Зайцев у нас ловить — не переловить зимой и летом.

— Зайцы не простые, а маврытанские, норные. Далеко не бегают, холода боятся, под землёй от морозов прячутся, зато мясо у них белое, а не красное. Для деток самое полезное.

— Вот это дело! Детки у нас слишком часто мрут без еды нежной. Что ещё?

— Поросяток с десяток.

— Да у нас от тех кабанов спасу нет!

— Не простых поросяток, а с тёплых земель.

— Полосатых?

— Нет, гладеньких, голеньких да розовеньких, что твои младенчики.

— А чем они лучше нашенских?

— Дают сало, которое во рту маслом тает и от которого никакой мороз не страшен.

— И это дело дельное!

— Только и кормить их надо, как человеческих младенчиков — молоком и заварной мучицей.

— С молоком, купец, ещё так–сяк, а муки у нас до рождества не достаёт.

— А я вам заместо муки земляные яблоки оставлю.

— Картофь наши чернецы сажать не дозволят — дьявольский плод, табачное отродье.

— А вы им верьте, да не доверяйте. Скажите, что не для себя, а для животинки посадили.

— Всё равно не дозволят, потому что царя–антихриста Петра припомнят и всякое такое приплетут. Сажать, может, и не помешают, а вот есть чёртовы яблоки — ни в какую. Ни людям, ни скотам.

— А и не обязательно вам те земляные яблоки вкушать. Могу тайну перегонки аквавиты из картофеля поведать для памяти потомков. Зерна вам всегда недостает, а картофеля будет вдосталь для выгонки чистого спиритуса. И дрожжи научу варить из черники аль голубики. А та бурда, что остаётся после перегонки аквавиты, как раз самое питательное пойло для поросят, и теляткам тоже гоже. Этого вам чернецы не запретят, потому как сами от аквавиты не откажутся. Да и хлеб на дрожжах пышнее и во рту приятственней.

— По рукам, купец! Лекарям аквавита позарез нужна, потому как лекарствие важное. Пусть чернецы удавятся от жадности, а аквавиту лекари получат.

Ударили по рукам. Потом пошли мелкие бабские покупки, подарки и отдарки с обеих сторон. Это интересно было только посадским бабам, потому как купец отдаривался за драгоценные камни и золотые самородки кусками дивной блестящей ткани. А шёлк для северных таёжников был дороже камушков и золота.

Ну а потом — народное празднество с длинными «столами», всё как по обычаю. С бражкой из морошки и ячменным пивом, которое тут варили всего четыре раза в год из–за извечной бедности северян. Гуляли до глубокой ночи. С голодухи у всех от припасённых запретных лакомств животы распёрло с непривычки питаться сладким и нежным. Потому–то и спали беспокойно, что животы громко урчали, а у кого–то и болели от резких колик.

* * *

— Вставай, купец, не мешкай! Мохнатых слонов тебе пригнали и погрузили на наши ладьи. Грузи на них свои товары и с попутным ветром уходи на веслах вниз по течению до Ледовитого моря, а там к себе на Грумант–остров. А коней своих нам оставь. Они нам нужнее. Мы тебе оленей упряжных погрузили взамен.

— А что за торопка такая?

— Народ за «столами» объелся. Теперь животами маются. Наши чернецы–мракобесы тебя отравителем объявили, а я у них и так в чернокнижниках хожу, потому как с подземельными рукомесленниками с Каменного пояса дружбу вожу. Торопись, купец, от греха подальше. А то тёмный народ с дрекольем подоспеет, сожгут мой терем вместе с тобой и мной. Да и нас не жаль — жаль, что книги древние спалят. Всю жизнь их собирал для грядущих поколений. Сам их прочитать не могу, потому что не знаю тайных технологий, а словарей толмачальных не имеем. Авось, потомки разгадают тайны древних.

— Я тебе карту мира оставлю, но прибор–путеказ мне самому нужен.

— Благодарствуй, не нужно…

— Нет, ты подумай получше!

— Не нужно.

— Но почему?

— Мои подземельные уральские умельцы твою картину мира вчера один в один сняли, да еще с твоими пояснениями. И свой прибор–путеказ за ночь наладили, не хуже твоего.

— Как, можешь мне сказать?

— Говорил же тебе — сделать они могут, а вот объяснить у них никак не получится. Нет у нас науки.

— Так ее нигде в нынешнем мире нет!

— Придется самим заводить, раз уже такой расклад. Прощаться долго не будем, до рассвета ты должен отплыть. Догнать они вас не смогут, потому как я вам все парусные ладьи с гребцами отдал. Ну, с богом!

5

Суровые бранные мужи с двуручными мечами наголо поднялись на крыльцо терема.

— Нарядчик Тимофей, сдай булаву и меч! Ты больше не властник над Большим и Малым Острогами. Святые отцы анафематствовали тебя на ночном соборе. Воеводы на военном совете разжаловала тебя в простые ратники. Все вельможные бояре согласились вычеркнуть твой род из столбовой книги. Теперь вселенское вече решит — жить тебе аль нет.

— Я греха за собою не чую.

— Ты приветил соглядатая.

— Когда у православных гостеприимство сделалось грехом?

— Вече рассудит.

Нарядчик огляделся — не спастись бегством. Крыльцо оцепила сотня копейщиков. Кольчуг и шлемов ни у кого не было, но доспех из бычьей кожи с толстой крапивной дерюгой под ним и меховой малахай, подбитый конопляной паклей — надежная защита даже от копья, а у него с собой и меча не было.

Вдали в острожном храме ударил колокольный набат.

— В самом деле вселенское вече собираете?

— А ты думал, шуткую? Сто лет не собирали веча, Тимофей Макарьевич. Повода не было. Ты его первый подал. А досе не было высокородных злодеев. Пошли с нами. Только прости, руки тебе свяжем. Длинные больно… Евфросий! — гаркнул самый старый воевода. — Вяжи преступника.

Монастырский келарь, двухметровая дылда, ухмыльнулся, скаля лошадиные зубы:

— Уж так свяжу, что не вырвется, даже когда грешная душа тело покинет.

Пришлых воевод было всего пятеро, по числу близлежащих острогов. Копейщики окружили крыльцо и выставили копья — заяц не проскачет. Сопротивляться бесполезно. Нарядчик покорно протянул руки.

— Уж больно ты, Тимофей, беспечный стал! — крякнул самый толстый и самый старый из воевод. — Почивать улёгся, а терем без охраны оставил. Ворота нараспашку. Совсем страх потерял.

— А кого мне на своей земле боятся?

— Медведи у нас в посад наведываются, волки в хлева врываются. А ты даже собак распустил гулять на ночь.

— В месяц травень трава высокая, земля прогретая. Зайцам и кабанам раздолье. Волки и медведи ими сытые. Людей не трогают.

— Мохнатые зверолюди из лесу могут жонок покрасть. Кстати, а где твои бабы дворовые? Где твои хвалёные стрельцы и казаки залётные? Где вся дружина?

— Отсыпаются после хмельной гулянки, — пожал плечами нарядчик.

— Где твои слуги, чады и домочадцы?

— Тоже с гулянки не вернулись.

— Брешешь, пёс! Все бросили хозяина, когда прознали, что тебя судом судить собрались.

Нарядчик понурил голову и без слов развёл руками — ну что тут скажешь.

— Ну, топай, что ли!

Один из копейщиков кольнул его в спину.

— Дайте хоть одеться и обуться.

Нарядчик Тимофей стоял на крыльце родового терема в холстинной ночной рубашке, босой, с непокрытой головой. Только малахитовое ожерелье на шее и такая же серьга–подвеска на ухе для переговоров на дальние расстояния.

— Нагими в этот мир приходим, нагими и уйдём. Тебе твоя рубаха заместо смертного савана станет… Ну, чего глаза веками прикрыл и губами шевелишь?

— Молюсь. С жизнью прощаюсь.

— Успеешь ещё на предсмертной исповеди. Топай на вечевые высоты!

* * *

На высоком холме за острогом росла дубовая роща. Дубки посадили туземные язычники, когда тут капище ставили. За триста лет они вымахали в статные дерева. Не такие могучие и пышные, как на Югах бывают, но в округе не было краше деревьев.

Язычников давно согнали, идолов их повалили и разбили в щебень, каменную кумирницу выбросили вон, а на её месте поставили часовенку, потому как всяко место нечистое освящения требует.

Кумирню свою на этих высотах поганые выбрали не зря. Здесь была погребена сама смерть. Холм от верху до низу пронзала отвесная горная выработка — круглый колодец со стенами из рукотворного камня, а в том подземном стволе и досе покоился проржавелый военный снаряд, такой огромнущий, что повыше вековой ели будет.

В глубине холма от подземного колодца по каменным ходам расходились каморы с ржавыми махинами и обвисшими проволоками. Шаманов туземных когда–то скинули в эти каморы через боковые отводы, которые выходили наружу на склоны холма, как отнорки лисьей норы. Ни один поганец наружу не выбрался. Всяка жива тварь неминуемо погибала там внизу, потому как нечистой силы была заточено в холме немеряно. Говорили, что боковые каморы и дно колодца усеяны костяками людей и четвероногих тварей, такова была губительная сила незримого сияния, какое исходило от древнего военного снаряда. Как говорили туземные тунгусы, этот смертный свет могли видеть только слепые шаманы.

Таких холмов с губительными снарядами в их недрах в округе было немало. Предки знали, как согнать с лика земли нечистую силу и запечатать её в железный снаряд, чтобы смерть ввек не вырвалась наружу.

Само навершие холма было срезано, как ножом, и накрыто толстенной крышкой как бы для огромадного печного горшка. Сделана та покрывка была из железа и рукотворного камня. Такая прочная, что до досе не провалились в дыру каменного колодца. От круглой крышки расходились вверх крутыми уступами три кольца из такого же рукотворного камня. На уступах было удобно сидеть в три ряда — самое место для веча. Если глашатай станет на серёдке крышки, его всем и каждому видно.

* * *

На этих круговых уступах в окружении дубовой рощи и восседало вселенское вече Припечорского края, когда надо было судить еретиков из знатных родов, дабы смертный приговор был устрашён для остальных замогильной тайной узилища запечатленных под землёй бесов. Простых смердов судили сами воеводы или архиреи, а то и простые попы, всегда скорые на расправу.

Босого нарядчика Большого и Малого острога в одной длинной рубахе, со связанными за спиной руками поставили перед железной клеткой с раскрытой дверцей. В ней после суда заключали приговорённого, а клетку с жертвой относили на костёр.

Собравшиеся воеводы, бояре и высокие церковные иерархи важно восседали на круговых уступах, уставив взоры в самую серёдку каменной покрывки холма, где сейчас высился всем своим величием игумен Большеострожского монастыря.

— Некогда нарядчик, а отныне простой пеший ратник Тимофей, ответствуй миру и клиру, где вражеский соглядатай Никитка Афанаськин, которого ты приютил на ночлег?

— Далеко отсель. Он ещё затемно отплыл вниз по реке.

— Почему не заковал татя?

— Он у меня ничего не украл, с какой стати он мне тать!

— Признайся, он соблазнял тебя красотами чужих земель?

— Да, он показал мне картину мира, на харатье отображенную.

— И ты возжёгся страстию к любозрению греховных соблазнов в заморских местообиталищах поганых?

— Да, хотелось бы весь божий мир повидать.

— Он прельщал тебя запрещёнными науками и искусствами?

— Да, он растолковал мне, что значит древнее слово технология.

— И ты хотел бы изучить те бесовские технологии?

— Да. Ещё я хочу, чтоб мой народ жил достойно расповсюдно, а не таился в таёжной топи.

— Вот она ересь как на духу! — изрёк обвинение игумен. — Не бывать тому! Как жили предки от веку в тиши и благости под благовестом колокольным, так и будут жить наши потомки. Как в лесах от греха и искуса таились, так в глуши и останемся. Святость будем блюсти, потому как мы — удерживающая сила, спасающая землю от погибели. Изведут древлерусский люд — погибнет всё людское на земле.

— А не в писании ли сказано, что после апокалипсиса останется вживу на Северах един только народ рослый и сильный, который унаследует всю землю? Не о нас ли сие было сказано?

— Ересь! Не дозволено древлеправославным в чужие земли по морю ходить да по дальним дорогам шествовать, золото колдовством из земли добывать, булат ковать, махины строить и технологии заводить! — громко стукнул посохом игумен о железокаменную крышку гибельного колодца, где была заточена смерть.

— Эти запреты мракобесы воровски вписали в святоотеческие книги, старче! — нетерпеливо дёрнул плечом связанный воевода Тимофей, стоя подле клетки, куда сажали грешников, подлежавших сожжению. — В старину по морю железные корабли ходили, по небу железные птицы летали и звёзды вживу по воле человеческой хаживали, а звездочёты их с земли наблюдали в подзорные трубы. Вселенские небоходы на иные планиды добирались, а мы выродились до туземных таёжников, потому что знания древних предков похерили.

Сидящие на круговых уступах лучшие люди, толстосумы и потомки знатных родов, вскочили и громко вознегодовали, грозя богохульнику кулаками:

— Ересь царя–антихриста Петра возродить хочешь? Науки вьюношам и танцы девкам преподать?

— От костей Петра Великого за пять тысяч лет, поди ты, и праху уже не осталось, а вы, высокородные толстосумы, его поминаете, как вчера только с ним видались. И ты, отец игумен, с ним, как с живым, каждым днём бранишься. Не смешно ли?

— Потому как он Русь погубил и на церковь древлеправославную покусился, осиротив её без патриархов, — гневно пророкотал игумен.

— Церковь Христову погубил не Петр Великий, а византийский император Константин Великий, который ещё в 325 году от рождества Христова согнал иерархов на Никейский собор, чтобы они перетворили живородную апостольскую церковь в государеву прислужницу.

— Богохульство только усугубляет твою вину, грешник велий Тимофей, — пригрозил игумен костлявым пальцем.

— А разве не Константин велел трактовать писание, что всяка власть от бога, кака она б ни была? Не император ли византийский навязал народу извечное смирение перед гнётом власти, яко Христос терпел и нам велел? Хрестьянин должен терпеливо сносить насилие властей, платить налоги, мучиться всю жизнь. И позволить себе только боязливо возмечтать о счастье на небесах после смерти? Не Константин ли заставил хрестьян выдавать семейные и деловые тайны на исповеди перед духовником? А духовник ведь зависим от мирских властников, которые оделяют церковь богатством. Хрестьянин обязан добывать свой хлеб в поте лица своего и безропотно отдавать его попу и господину?

— Так сам господь Адонай Элохим Саваоф рассудил — Сим молитву деет, Хам жито сеет, Иафет власть имеет.

— Не господь, а вы так рассудили, высокородные да избранные. Потому и народ в темноте держали, чтобы на его горбу ехать. Хрестьянину, поди ты ж, грамота ни к чему, только — аз, буки, веди. И книги тоже — псалтырь да букварь. Ухищрялись, как бы увести народ в темноту от света учения Христова, по словам апостола Иоанна: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи». И вы людей розномыслящих жжёте, чтобы с ними уничтожить истину, дабы она не открылась другим.

На вселенском вече такое началось! Степенные высокородные мужи и вельможные толстосумы уже не кулаками грозили, а обнажили мечи, и, размахивая ими, грозя грешнику, да чуть друг другу в давке носы не отсекли.

— В яму тово Тимошку, да в железа!

— В срубе огненном гореть грешнику!

— Все семя его греховное извести — перебить весь поганый род от старцев до младенцев!

Игумен воздел пастырский посох над головой, чтобы усмирить всех горящих благородным негодованием мужей. Высокородные толстосумы спрятали оружие, притихли и снова степенно уселись, надувшись от спеси до одышки. Власть чинного порядка требует.

— Ты сам себя приговорил, отставной нарядчик Тимофей! Там за часовней уже открыта тесовая покрышка над глубокой ямой, где поставлен огненный сруб для тебя. Яму ту мы от дождей берегли, покрышку соорудили, каб не намокла солома, какой воспылать жарко предстоит. Скажи последнее слово в своё оправдание — не отрекаешься от намерения покинуть святые намоленные места и отправиться созерцать чужие земли?

— Нет, не отрекаюсь. Мир хочу своими глазами посмотреть, чужой порядок жизни увидеть и сравнить с нашим.

— Не любите мира, ни того что в мире, окаянные! Никуда из тёмного лесу я свой древлеправославный люд на отпущу. Пять тыщ лет народ наш в болотах таёжных и тундряных от соблазнов греховных спасался и тем жив остался.

— Тебе, батька, дай волю, так ты ещё тьмы и тьмы веков русский народ в болоте гноить станешь на радость извечному врагу. И при том мошну монастырскую набивать не забудешь вдовьими да сиротскими полушками и шелегами.

— Так не отрекаешься, еретик, от намерения завести в народе науки, технологии да искусства всякие?

— Не отрекаюсь. Особенно любо мне искусство книгопечатное, технологии которого пока не ведаю.

— Искусства от слова «искус» пошли. Не бес ли тебя искусил под личиной заморского купца?

— Вы сами беса тешите, а не богу служите!

— Так будь ты проклят миром и клиром, святотатец! Гори ж твоя душа в аду без покаянной исповеди и отпущения грехов!

Проклятие игумена было таким истовым, что аж природу и погоду переменило. Небо потемнело, как будто бы солнце за тучу зашло. Когда высокородные толстосумы охолонули чуток от содрогательства во всех членах и снова вошли в трезвый рассудок после временного умопомрачения страха ради, кто–то из них глянул на небо и возопил:

— Братья! Гляньте на силу бесовскую, что нам солнце застила!

Высокородные бояре, воеводы и церковные чины задрали бороды и кинулись истово креститься да отплевываться.

— Чур меня, чур! Сгинь нечистая сила!

В небе над вечевым пятачком висела громадная подушка, с четырёх концов заякоренная цепями с острыми крюками — «кошками» на концах, уцепившимися за землю.

Нарядчик Тимофей задрал голову и весело крикнул в небо:

— Всё готово, робяты?

— Так точно, твоя воинская доблесть! — крикнул в ответ с высоты один из казаков–ватажников, раскрыв круглое окошко огромадной корзины, прикреплённой ко дну висевшей в небе «подушки». — Загрузились срубами избяными и скотом свойским под самую завязку. Велишь отплывать, твоя воинская доблесть?

— С богом! А послезавтра чтоб назад прибыли, как по расписанию указал!

Цепи, с четырёх концов удерживавшие «подушку», дёрнулись, вырвали когтистые лапы–крюки из земли и стали втягиваться внутрь невиданного летательного средства, которое медленно поплыло по небу над рекой противу течения Печоры.

— Сие есть воздухоплавательное грузовое судно для дальних перелётов, — спокойно разъяснил Тимофей вселенскому вечу. — Поднимается в воздух не бесовской, а выталкивающей силой, потому как его сосуд заполнен поветриями водорода и светлорода, какие легче воздуха… Евфросий, развяжи ты меня, что ли!

Великан–келарь обнажил в своей извечной дурацкой ухмылке жёлтые лошадиные зубы и едва только легко дёрнул за конец верёвки, как путы с рук бывшего нарядчика спали сами собой.

— Не сметь! — завопил игумен. — Копейщиков сюда!

Высокородные толстосумы обернулись за военной подмогой, но вечевой пятачок уже оцепили не копейщики, а стрельцы из дружины воеводы Тимофея с многострельными пищалями в руках.

— Вероотступник Евфросий! — сорвался на сиплый писк игумен. — И ты, пёс, бесам продался?

— Запри его в клетку, — приказал нарядчик келарю, — чтобы не лютовал зверски, а то помешает в наших делах.

Келарь утробно ухнул в ответ и, как пушинку, без труда втолкнул худенького игумена в клетку с ржавыми прутьями, в которой жгли над костром еретиков. Снял с пояса тяжёлый ключ и запер пудовый замок.

— Вот теперь ты, батька, сам посиди с месяц на воде и хлебе… Гы!

* * *

Стрелец принёс воеводе сапоги, штаны, кафтан, шапку и пояс с мечом. Пока Тимофей облачался с помощью келаря, вселенское вече сидело тихо, словно все ожидали смертного приговора для себя.

— Высокородные, никто вам головы рубить не будет! — крикнул воевода, когда облачился. — Отныне я провозглашаю себя великим князем всея Руси и вечевой строй на древлеправославной земле я отменяю на веки вечные! Он не подходит к нашим холодам, нашим бесконечным пространствам, нашей малоурожайной пашне, нашим вековечным обычаям. Бескрайняя страна должна быть из конца в конец одним нарядом стянута, чтобы ей не рассыпаться на самовольные волости. Всякий дьяк или воевода должен перед одним властителем ответ держать. А то при вашем вечевом строе в любой дальней волости налётчики–ватажники злодейски сговорятся, подобьют и подкупят простой люд. Те простодыры проголосуют за лихачей и вече из налётчиков выберут, а главаря ихнего начальником волости утвердят. И пойдут те лихие да ушлые потрошить православных до последней полушки, покудова их другие кровососы не сменят. Новые власти снова примутся с народа три шкуры драть, низведут до нищеты, а потом с наворованным богатством в иные земли подадутся. Богатому везде будут рады–радёшеньки.

За пять тыщ лет наш народ то отступал под натиском ледника до самых Хиндусов, то вслед за льдом ворочАлся на высокие Севера. И во всём нас спасали взаимопомощь, взаимовыручка и умение жить в общежитии. Наш народ не перчатка с растопыренными пальцами, а рукавица, собранная в кулак. На Северах не выжить по одиночке. Это на Югах каждый кустик ночевать пустит, и живи сам по себе, как можешь и хочешь, никто о тебе не озаботится. Голодные и холодные зЕмли не для одиночек–вольнолюбцев. У нас только мохнатые зверолюди могут выжить в тайге отшельниками. Они огня не знают, сырым мясом питаются, а хищникам никогда не жить в общежитии — на всех мясной добычи не хватит.

Мы, русские, народ не хищный, а травоядный. На наших холодных и скупых на урожай землях мы не можем себе дозволить такую забаву, как содержать в роскоши высокородных бездельников — лучших людей, воевод да бояр, чтобы они торчали пугалом на земле для острастки простого люда.

Отныне я вече ваше разгоняю, заместо него назначаю думу из дельных и годных мужей. Заглавным думным дьяком станет бывший келарь Евфросий. Он лучше всех хозяйственное дело разумеет. Ему же подчиняются все приказные избы со служивыми дьяками и нарядчики на местах. Князь же повелевает полководцами, дружинами и самим заглавным думным дьяком. Нарядчики и дьяки ведают только дорогами, почтой, заводами, технологиями и науками, а приходскими общинами не повелевают — народ на самоуправлении, чтобы с него приказные семь шкур не драли. Хватит по их душу и налоговых мытарей.

Семерых казаков–ватажников я назначаю атаманами казачьих войск, каким ещё только предстоит народиться. Казаки — защитники православного общества от вражьих чужинцев и своих злодеев–налётчиков.

Государственных дел впереди предстоит стоко, что в десять годов не переделать. А пока мои дружинники, чады и домочадцы будут сгонять к пристани в Большом остроге всех вьюношей и юниц из самых дальних волостей. Сегодня же я начинаю отправлять молодёжь вверх по Печоре–реке на обустройство новых поселений через каждые сто вёрст по течению вплоть до волоков на реку Камаю и дале до Волгарчака–городка, где Камая–река впадает в Волгу.

Из молодых на Северах останутся только искусные охотники да подземельные умельцы для обустройства новых стекольных, рудоплавильных, орудийных и прочих военных заводов. Отправка остальной молодёжи займёт оставшуюся половину месяца травня, а також месяцы червень и липень. В месяц жнивень мы должны овладеть Астархан–городком и стать владыками всей нижней Волги и Хвалынского моря до пределов Фарсидских.

— А нас куда же? — плаксивым бабьим голоском протянул самый старый и самый толстый воевода.

— Все сословные величания и родовые права я отменяю. Отныне бывшие высокородные люди — простые землеробы и охотники. Чины и звания отныне даются за заслуги перед отечеством, а не за богатство и родовитость. Архиреи теперь — простые чернецы и приходские попы. Епархиальное правление упраздняю. Назначать молодых попов на приходы будет святительский приказ во главе с главным церковным дьяком. В его ведении будут только учильни, богадельни и больницы. Остальными церковными делами заправляют приходы, свободные от мирской и архирейской власти.

Толстосумами могут остаться только купцы, кому живая деньга для закупки товаров за границей потребна. У остальных вельмож я забираю деньги в княжескую казну на постройку воздухоплавательных, речных и морских кораблей. Сам я останусь здесь с вами, чтобы строить новые оружейные заводы, стекольни, судостроительные и летательные причалы.

— А знатных людей в расход на распыл? — расплакался все тот же толстый старик воевода.

— Сами своими руками на себя работать будете, без холопов и закупов.

— Мы к труду и простецкой пище не приучены. Загнёмся, на земле трудясь, от расстройства брюха из–за перловки и ржаного хлеба пополам с корой, что простой народ ест.

Самопровозглашенный князь вспылил, хватился было за ручку меча, но стиснул зубы, промолчал какой–то миг, чтобы успокоиться. Потом изрёк:

— Самых знатных и высокородных от всех служб отстраняю, чтобы государственному строительству препятствий не чинили. Вы просидите во врытом землю огненном срубе до самого конца месяца жнивня. Еду вам приносить будут ваши домочадцы. А там случай покажет, куда вас определить.

— Всё–таки подпалишь сруб?

— Может, и подпалю, может, и отпущу вас на домашнее хозяйство. Эй, бойцы, займитесь этими пугалами!

Стрельцы внесли охапки отёсанных палок. Продели в рукава кафтанов и церковных облачений вельможных и чиновных.

— Ну, чем не пугала огородные всамделе? — не по–доброму захохотал новоявленный князь, перекосив от злобы своё лицо. — Ведите их к смертному срубу и скиньте вниз на солому. Пусть отдохнут и призадумаются погожим летом.

— А с игуменом что делать? — спросил келарь.

— Подвесьте его в клетке вон на том дубе. Там листва гуще — его дождиком не замочит, солнышком не иссушит. Пусть молится и кается. Отшельникам и столпникам господь все грехи списывает за их подвиги в постничестве и одиночестве.

— А яства и питие? — отчаянно возопил игумен.

— Хлеб и воду тебе из монастыря старушки–богаделки будут приносить, — загыгыкал бывший келарь, а ныне заглавный думный дьяк Евфросий. — И кал твой с земли сметать, как за зверем в клетке в зверинце сметают.

6

На пологом спуске к берегу Печоры — бабский вой и столпотворение.

На якоре у причала стоял караван из трёх тяжело гружённых всяким домашним скарбом длинных плотов с шалашами от дождей и непогоды. Их подтянул сюда водоход с водомётным движителем. Стрельцы и копейщики еле сдерживали натиск толпы, чтобы очистить прибрежный луг.

— Дочушка моя!

— Сыночек мой!

— Куды вас от мамки увозят!

На берегу выстроились пары вьюношей и красных девок на выданье, связанные крепко–накрепко за руки свадебными рушниками.

У переносного алтаря со святыми дарами бранились три священника. Дьякон раздувал кадило, подбрасывая в него красные угольки, и всё время тёр рукавом подрясника заслезившиеся от дыма глаза.

— Тимофей, царь Ирод ты поганый! — кричали старые бабы из толпы, еле сдерживаемой копейщиками. — Как я дитю малую под венец пущу? Жалость поимей — девка ещё в возраст не вошла.

— Отныне повелеваю женить и замуж отдавать в шестнадцать лет, а не в двадцать семь, как было допрежь. На тёплых землях русским людям должно плодиться и размножиться, чтобы державу за собой силой удержать. Потребны воины и работники. Каждая баба должна родить, вскормить и ввести в возраст не мене десяти дитёнков.

— Нашим девкам ещё в куклы играться да гулять с парнями в юных летах, а не рожать!

— Доиграемся до вырождения в таёжных болотах. Или сами в зверолюдей мохнатых оборотимся, или зверолюди нас сожрут.

* * *

Все три попа у алтаря разругались вдрызг до того, что наотрез отказались насильно венчать плачущих юниц с зарёванными вьюношами.

— Я приказал брачевать! — крикнул князь.

— Венчание — таинство, а не присяга для ратников! Всех скопом перед строем не брачуют. Родители благословения не дали.

— Я их сам благословлю.

— Браки совершаются на небесах, а не по воле княжьей.

— Разоблачайтесь, святые отцы! — приказал князь. — Служки–чернецы, быстро надевайте их епитрахили и камилавки да начинайте по законному чину венчать молодых.

— Не можно нам, не рукоположенные в иереи мы.

— Время не терпит — погоды стоят хорошие. Дождей нет, солнышко припекает. Давно такой милости божьей не знали в наших краях. Первая очередь новосёлов должна через сутки прибыть на уже подготовленное место за сто вёрст выше по течению. Что, я сам должен кадилом махать и венец над молодыми держать?

— Архиреи не благословят — боязно нам.

— Облачайтесь, архиреи у меня на соломке в яме отдыхают. Из монастырей всех молодых чернецов отправлю попами на новые приходы для переселенцев в тёплых землях. А вы, старые попы, станете собственноручно монастырские и поповские поля возделывать. «Не работаяй да не яст», как у вас в писании сказано. Пошли вон отсюда!

— Господь не сподобит! Венчание неправедное.

— С господом у меня свой завет, за это сам отвечу перед ним.

* * *

После венчания первой очереди брачующихся под душераздирающий рёв баб и плач невест с причала на плоты перекинули сходни.

— Готово, княже! Можно всходить.

— Анчихрист Тимошка! — кричали матери из–за оцепления. — Пусти хоть с родной дитятей попрощаться.

— Обойдетесь дальней связью. Господь и по ней ваше родительское напутствие перешлёт.

Князь Тимофей стал перед алтарём и со строгим словом обратился к заплаканным новобрачным:

— Не реветь! Утереть сопли! Хватит вам с мамками нянькаться, по кустам женихаться да невеститься. Всем вам в пару ровню подобрали, а у кого жена выше мужа ростом, так то для улучшения породы малорослых. Баба на хозяйстве должна справная быть. Вас высадят за сто вёрст выше по течению Печоры на уже подготовленную площадку. Казаки и дружинники к тому времени уже выгрузят с воздухоплава тесаные бревна и доски. Плотницкий инструмент уложен на плотах каждой паре в приданое с домашним скарбом, домашней птицей и мелким рогатым скотом. Буйтуров тягловых для пахоты вам доставят по воздуху. Вам должно общей толокой за две недели собрать срубы и обустроить все дворовые службы. Потом сразу же поднимайте новь и засевайте поля яровыми. В жнивне–вересне посеете озимые. Там теплее, рожь даст урожай сам–треть, а ячмень и того больше. Крестьянской утвари у вас в достатке, льну и конопей можете на этот год не сеять, тканей и кудели вам придали в избытке.

Из новобрачных почти никто не умел плавать. Воды пугались, когда поднимались по сходням на плоты. Девки визжали, парни орали благим матом.

— И вот моё последнее слово, — крикнул князь переселенцам с берега. — Туземный люд, буде таковой окажется, не пригнетать, то не в русском обычае. Пусть живут по своей вере и по своим обычаям. Но если кто из них русскую кровь прольёт, наказание должно быть страшным и неотвратимым! На русского не дозволено руку подымать.

Никакому инославному аль чужеродному начальником и судьёй над русским не бывать! И самим вам в тайном сговоре с иноплеменными против русской крови не ходить! За это отступнику и двурушнику смерть будет лютая, без суда. А если кто из наших атаманов да князей местных с погаными сговорится и чужую рать на Русь наведёт, новое иго инославных да иноземных на земле Русской восстановит, тому смерть ещё лютей будет.

Мы вас в беде не бросим и про вас не забудем. Тут на севере будем вам орудия труда и оружие ковать, приборы и махины всякие полезные делать и книги печатать, как научимся. Ваше дело — целину поднимать, деток родить да любить друг дружку до гроба. Пошли с богом! — махнул князь кормчему на тягловом водоходе.

Плоты с зарёванными молодожёнами медленно потянулись вверх по течению.

— Ангела хранителя вам в дорогу! — напутствовали молодых отцы и матери с берега.

— Невидимо предстоит! — плаксиво ответствовали молодые с плотов.

Рев и плач стояли над речной гладью, пока караван с первыми переселенцами не скрылся за речным изгибом.

* * *

Подошёл второй караван, и снова душераздирающими воплями огласилась вся пристань. На этот раз молодых окрутили быстрей и погрузка на плоты прошла без прошлой давки. После духовного напутствия князь крикнул переселенцам:

— Выделяйте часть урожая казакам и попу с клиром. Казаки — ваши защитники, священство — наставники вам и деткам вашим, какие вскорости народятся. Книг душеполезных и душу веселящих мы вам непременно пришлём, как только подземельные умельцы освоят буквенную печать, а бумагоделы выделают первые листы. За этим дело не станет. На дальнюю связь с родными выходить не забывайте, связные ожерелья и серьги у каждого в наличии.

* * *

На отправке третьего каравана случилось несчастье.

Эта очередь отплывающих молодожёнов была особенная. Часть женихов отловлена княжескими дружинниками в дальних волостях, известных своим непотребством и бесчинством. Вот потому–то в люльках у местных матерей чаще, чем у других, находили омменов, рождённых от блуда баб с лесными зверомужиками.

Парни–полукровки все были ростом молодцы как на подбор, но смотрели зверовато исподлобья, волосья имели кудлатые, бородки щетинистые спутаны. Плечи широки, грудь молодецкая колесом. Ручищи у них в обхвате, что ноги у простых поселян. А девки достались ближнеострожские, матерями заняньканные, хрупкие, нежненькие, с розовыми щёчками и алыми губками.

Какой тут подняли хай матери молодух на звероватых зятьёв! У тех свадебные рубахи–вышиванки едва не лопались на плечах, когда под ними ходуном ходили бугры могучих мышц. И такому зверю зверскому доченьку мою нежненькую на растерзание дали! Стрельцы с копейщиками из последних сил сдерживали натиск разгневанных баб.

Молодые попики трясущимися руками благословляли молодых и со страху перед женихами–великанами заикались, путая последование обряда венчания. Невесты роняли зажженные свечки из дрожащих от страха пальчиков, неуклюжие громады–женихи наталкивались на священника с кадилом, когда шли становиться на скомканный на траве перед аналоем белый плат. Крест, евангелие и венцы слетали с престола.

В месте последования чина венчания, где священник, взяв венец, знАменует крестообразно жениха, дает ему целовать образ Спасителя и произносит: «Венчается раб Божий рабе Божией, во имя Отца и Сына и Святаго Духа… ", малорослый попик никак не мог дотянуться до лба великорослого новобрачного. Заставил его наклониться, тот сдуру наклонился так, что оба столкнулись лбами. Поп отлетел, выронил крест и грохнулся плашмя на землю, опрокинув алтарь со святыми дарами.

После чего стал заикаться и слабеть в голосе, а уже слова святого павлечтения так вообще прошептал: «…Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви… Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее… Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа».

Этот печальный выверт никого не рассмешил. Наоборот, обозлённая толпа родственников притиснулась почти вплотную к брачующимся, а копейщики уже из последних сил удерживали людей древками копий, которые у некоторых треснули пополам. Ну а потом случилось самое страшное.

Когда водоход утягивал плоты от берега, одна крохотная юница рванулась в воду с плота к причалу, увлекая за собой связанного суженого–верзилу в реку. Плавать никто из молодых не умел — как пошли камнем на дно, так и сгинули.

— Кормщик, не останавливаться! — крикнул князь Тимофей. — Засчитайте утопших в жертву нечистой силе, которой одержимы эти полоумные мамки в толпе. — Стрельцы, открыть огонь! А то безумцы на берегу передавят друг друга, а в воде перетопят стократ больше.

Оттесненные в реку вместе с копейщиками стрельцы вскинули ружья и дали беззвучный залп по толпе. Вид крови испугал и образумил осатаневших мужиков и баб. Берег вмиг опустел, все в страхе разбежались, оглашая округу истошными рыданиями. Осталась только безутешная мать утопшей юницы.

— Отлавливайте покойников из воды и складывайте перед алтарём на отпевание после глухой исповеди, — приказал князь. — Похороните сегодня же, без панихиды и поминок. Дел впереди слишком много — двадцать пять тыщ живых душ в чужие края в краткий срок переселить надобно.

— Сгинут наши кровинушки на чужбинушке! — заголосила безутешная мать. — Будь ты проклят, новый царь–антихрист Тимофей Первый!

— Они скорее сгинут тут от цинги и бескормицы в таёжных болотах на вечной мерзлоте, мать.

* * *

Князь Тимофей тяжело поднялся на вершину бывшего вечевого холма и взглядом проводил последний на сегодня караван плотов с переселенцами.

Ещё весна не кончилась, а припекает на южной стороне холма, как жарким летом даже к вечеру. Пчёлы жужжат не по–сонному после зимней спячки. И пичуги в дубовой роще щебечут, как не первому теплу радуются, а в разгар лета. Князь вдохнул слабый ещё, но уже пьянящий запах первых полевых цветиков. Сорвал на ходу травинку и покусал ее для забавы. И вдруг почувствовал зверский голод.

Он не ел и не пил с самого утра, как его выхватили старые воеводы прямо из постели. Взгляд его был мутен и тяжёл, словно он ломал свою волю, заставляя себя делать то, что дОлжно, а не то, что тебе по душе. Ноги уже подёргивались коликами от усталости. Князь тяжело опустился на землю, прислонился спиной к дубу–великану и прикрыл глаза, держа травинку в зубах.

— Что, ножки уже не держат? — язвительно проскрипел над ним надорванным голоском игумен в клетке на дереве. — Измучился, видать, зло творить.

— Ага, и разгребать кучи дерьма, куда ты с высокородными народ русский мордой ткнул.

— Отольются тебе людские слёзы, Тимошка–кровопивца. Кровь людская — не водица, а ты её уже пролил. За всё господь с грешника взыщет.

— Не за тем Христос спускался на землю, чтобы власть кровососов вековечно утвердить, а чтобы совлечь с каждого из нас ветхого человека и приблизить нас к ангельскому лику — да утвердится братство людей, а не зверей лютых! Думаешь, такие, как ты, еретиков на кострах жгли? Нет, чернец, вы из ряда вон выдающихся людей и необычайных самородков изничтожали, чтобы продвижение общества к царству небесному на земле остановить. Вы истовых Христовых последователей жгли, чтобы людям и дале зверским обычаем жить, глотки друг другу рвать.

— Царство господне на небесах, а на земле князь мира сего будет властвовать до скончания веков. Потому и человек человеку — волк, а не брат. Никому не дано порядок сей нарушить. Никто ещё не покушался на переустройство общества.

— Сам–то себе не ври, чернец. Были попытки жизнеустройства по–божески и на земле, не может, чтобы не было их. Ваш звериный строй, когда начальствующие и вельможные губят чужие жизни и тянут последние жилы из подневольных, не вечен. Он тяжкими кандалами ваших законов неправедных тянет людей вниз к преисподней. Отец ваш — дьявол, вы исподтишка подталкиваете человека к греху, чтобы он изнемог в нём, а потом его же и наказУете. Дай вам полную волю, вы навсегда загубите науки, искусства, затопчете любой творческий почин, только бы вам властвовать не прекословили.

— Положено от веку, чтобы никто из смердов не выделялся из ряда вон умом и искусностью! Выделяться дозволено только богатством и родовитостью. Господь бедных нищетой за грехи ихние карает, а богатых и властных господь богатством как особой отметиной метит.

— А не печать ли это зверя, а? — усмехнулся князь, не открывая глаз.

— Раб должен всегда благословлять свою судьбу и весь свой век в поте лица трудиться на господина.

— Свободный труд свободного человека на свободной земле — вот спасительная стезя для развития общества.

— Дай чёрному люду свободу, они вместо рая ад на земле построят. Только богатые и начальствующие дают остойчивость земному бытию человека, это их тяжкое бремя власти. Бедные не умеют распорядиться богатством. Только властные и богатые умеют бедных страхом голодной смерти усмирить.

Князь не ответил. Он издалека услышал шум шагов. Открыл глаза и приметил, как на холм, путаясь в подоле подрясника, огромными шажищами взбирался бывший келарь.

— Чего тебе, заглавный думный дьяк?

— Дружинники свежую очередь переселенцев из Студенецкой волости пригнали, княже. Да только вот…

— Говори, не тяни по монастырской завычке.

— Девок у них мало для наших женихов.

— Пока караваны вернутся, к завтрему ещё одну очередь из Ледозёрска пригонят. Сыщутся там девки.

— А как не сыщутся, княже?

— Определим непарных робят в казаки. Пусть по новым землям рыщут, сами себе невест ищут. Туземки нам свежей крови вольют.

— Древлеправославные твёрдо на своём месте должны сидеть, где корень пустили, а не рыскать по новым землям, — проскрипел осипшим голосом неугомонный игумен.

— Вот сиди тут и каркай, старый ворон в клетке. А русские вернутся на прежнюю землю свою обширную между четырёх окиянов. Святу месту пусту не бывати! Всё своё вернём до последнего лоскутка пашни, как в древнем псалме поётся:

Чужой земли не надо нам ни пяди,

Но и своей вершка не отдадим.

— Ну и что ты тем самым дашь этим несчастным смердам?

— Не зевотное бытование богатых, не животное выживание бедных, а служение.

— Чему?

— Богу — ради нравственного преображения. Науке — ради полезных технологий. Свободному полёту творческого измышления ради искусных изобретений и открытий.

— Искусный — это значит искусительный? Помысел — мечтание о запретном? Так кому служить ты велишь?

— Называй, как хошь, — богу ли, правде ли, совести ли, это всё одно Бог. Важно, чтобы от скотской своей природы отстали и приблизились к венцу творения — безгрешному первочеловеку.

— Служить, чтобы выслужиться?

— Служить, чтобы совлечь с общества звериное облачение, навеки позабыть угнетение и притеснение слабых заради торжества сильных семейств из столбовых книг.

— Натуру человеческую не переделать, между прочим.

— А вот этим–то мы как раз и займёмся.

Князь смело глянул не жмурясь на солнце, которое уже давно вовсю воссияло на маковке неба, чистом от облачной хмари.

— Запиши, заглавный думный дьяк… Повелеваю, отныне знак великокняжий на печати вырезать так — сияющее солнце с расходящимися лучами! Довольно темноты и пустоты. Из тьмы к свету отныне и навеки будет народ русский устремляться, а всякий порок в душе и думах гнать от себя да искусителей заморских заодно, аще некоим злыдням восхощется русских ещё раз тёмным мороком опутать.

Конец

Content

Шведов Сергей Михайлович Пал Вавилон

Сергей Шведов ПАЛ ВАВИЛОН Рассказ

1

2

3

4

5

6