Владимир Круковер

Двойник президента России

(из цикла: ПРОЕКЦИЯ ПАРАДОКСА)

Странное существо человек. Вот иногда: каторжником в каменоломнях,

передвигаясь из последних сил, — присматривает в то же время глыбу гранита

поэффектнее — себе на памятник.

Станислав Ежи Лец

Пролог

…И где–то там, в бесконечности, смыкаются параллельные миры, а через две точки проходит бесконечное множество прямых, и спорное — бесспорно, а бесспорное — можно оспаривать, и человек мечется в поисках истины, не осознавая, что ищет собственное «Я»…

И ломиться человек в стены собственного сознания, бьется в сети, им же расставленные, хватает обстоятельства за глотку, задыхаясь от своей же хватки, кричит и не слышит собственного крика.

А параллельные смыкаются, кто–то спорит, а кто–то оспаривает, крик разрастается, рушится, обваливается и, вновь, возникает на уровне ультразвука.

Часть первая: ПРИНЦ И НИЩИЙ

Great minds think alike[1] ([2])

1

Я проснулся раньше времени от тишины. Обычно утром под моими окнами начинал работать продмаг, что сопровождалось соответственным звуковым орнаментом: грюмканье дверей, стон сигнализации, ожидающей отключения, кряканье продовольственных фургонов, тусклая перебранка ранних алкашей… А тут — ватная тишина. И еще — запах свежести. Не искусственной, из аэрозольных флаконов, а истинной, насыщенной грозовым озоном, пихтовыми лапками, росистым ромашковым лугом.

Я откинул одеяло, и теперь воспринял эту свежесть уже комплексно: пододеяльник был непривычно нежен, пах маминой ручной стиркой и маминым утюгом.

Я открыл глаза и тотчас закрыл их. Увиденное никак не напоминало мою убогую спаленку.

Окна во всю стену, неплотно прикрытые голубоватыми европейскими жалюзи, умопомрачительный сводчатый потолок, с золотыми ангелочками, сияющий даже в полумраке паркет густо–вишневого цвета, стильная мебель…

Я вновь открыл глаза и попытался вспомнить вчерашний вечер. Собственно, и пытаться было незачем — вечер был обыден: чай с жареными макаронами, телевизор, книжка перед сном и последняя сигарета, которую я выкурил на кухне, с отвращением глядя на таракана, не дотерпевшего до выключения света. Он передвигался к крошкам стола как спецназовец — бросками.

Пока я жевал в памяти эту обыденность, глаза отмечали новые подробности, а мозг пытался эти подробности систематизировать, оценить. Комната была не роскошной, а очень целесообразной и очень дорогой. Чувствовалось, что ее владелец был настолько могущественен, что не нуждался в малейшей мишуре. В ней был тот минимум, который, в сущности, и нужен состоятельному человеку, и в то же время все было невероятно качественное, добротное настолько, что этой чувствовалось мгновенно любым наблюдателем. То же постельное белье было явно из натурального материала, скорей всего льна, выделанного чуть ли не в ручную. А кровать была одновременно мягкой и жесткой, хотя такого, вроде, быть и не может.

Я решил встать, спустил ноги. И они тотчас попали в тапочки, будто тот, кто перенес меня сюда, специально рассчитал их установку. Тапочки тоже оказались сверхудобными. Именно такими, которые я безуспешно пытался купить на протяжении всей жизни. Как замшевые перчатки для ног.

Я встал на коврик из ворсистого материала и обнаружил, что спал как привык — голым. Но трусов поблизости не было. Обычно я их кладу на прикроватную тумбочку или просто на пол. Впрочем, не было и тумбочки. Кровать в изголовье обтекалась деревянной отделкой, совмещающей функции тумбочки, книжной полки и приборной панели. По крайней мере, кнопок там было много.

Осторожно, боясь поскользнуться, я переступил на паркет. Он оказался не скользким, хотя блестел, как ледяной. Кроме того, он был теплым, что чувствовалось даже через тапочки.

— Владимир Исаевич, — раздался голос, — вы уже проснулись?

Голос шел как бы ото всюду. Видимо, были скрытые динамики.

— Проснулся, — сказал я в пустоту, — где моя одежда?

— Нажмите кнопку с индексом «Ш», — сказал бестелесный голос.

Я огляделся. Панельки с рычажками и кнопками были не только в изголовье кровати, но и на стене, где обычно располагается выключатель, и на столике. Я нажал кнопку «Ш», часть стены сдвинулась куда–то вверх, открылся шкаф.

Это был больше, чем шкаф. Это был настоящий магазин дорогой одежды. И по размерам, и по количеству вещей. Длинными рядами стояла разнообразная обувь, рубашки висели на плечиках — их я не сносил бы и за век, брюки и пиджаки висели на своеобразных двойных вешалках. Кроме свитерей, джемперов, пуловеров было еще много разнообразной одежды, включая смокинги, фраки и элегантные куртки. Несколько полок были заняты бельем.

Я надел трусы и спортивный костюм из нежной шерсти.

— Разрешите зайти, — сказал голос.

— Да, конечно, — ответил я, вспомнив сказку про аленький цветочек.

Но возникло не чудище, а пузатый старичок в мешковатом костюме и цветной рубашке без галстука. Рубашка навевала ассоциации с тестом Роршаха.

— И как мы себя чувствуем? — сказал он. — Или, сперва завтрак?..

— Я не завтракаю, — ответил я, ошеломленно пытаясь сориентироваться. Единственное объяснение, приходившее в голову, угрожающе пахло шизофренией. — А где тут?..

— Вон та кнопка, — понял старик с полуслова, нажав кнопку «Т». — Раньше нормальная комната была, с мебелью. Это ваш предшественников все приказал переделать. Помешан на рациональности и автоматике.

Очередной кусок стены убрался, открыв вход в туалетную комнату. В ней не было кафеля, просто стены и потолок были сделаны из какого–то светло–зеленого, явно непромокаемого материала. Полы были темно–зеленые, пупырчатые. Поскользнуться на них мог только полный тюха. И опять таки, никакой особой роскоши, а целесообразность, удобность. Разве что, вмонтированный в туалет анализатор, который отреагировал на мои кал и мочу комментарием: «Сократите потребление соли и мяса».

Кроме большой ванны, края которой были чуть выше пола, имелась душевая кабинка. Я зашел в нее, задвинул дверку и оказался в герметическом, хорошо освещенном помещении. Рычаги управления потребовали некоторого обдумывания. Наконец, осознав, что синяя «шайба» с рисками устанавливает температуру воды, а подвижный рычаг — напор, я запустил «адский» механизм. Вода ударила ото всюду: снизу, с боков, сверху. Вращая шайбу, я легко сделал ее горячей, а рычажок позволил превратить многочисленные тоненькие струйки в массажные «щетки». Это был настоящий кайф! Оставались еще две неисследованных кнопки: коричневая и фиолетовая. Я нажал их по очереди. Оказалось, что коричневая кнопка превращает душ в мыльную, а фиолетовая подает морскую воду.

Вдоволь наигравшись возможностями душа, я вышел из кабины совершенно удовлетворенным и бодрым. Накинул купальный халат, прошествовал босиком в спальню, уверенно посмотрел на старичка:

— Как кофе–то заказать?

Он молча указал на очередную кнопку — «З». Я нажал. В спальне беззвучно появилась тоненькая девушка с вопросом на миниатюрном личике.

— Меня зовут Таня, — сказала она. — Плотный завтрак или так себе?

— Только кофе с сахаром, черный, — сказал я, — большую чашку.

Она вышла буквально на секунду и явилась уже с подносиком. На нем стояли кофейник, сливочник, сахарница. Я взял чашку и ощутил себя счастливым — это был настоящий, почти прозрачный, изумительной лепки, фарфор. Ну, а, сделав глоток кофе, я понял что до сих пор не знал настоящего вкуса этого напитка.

Я сидел на полукресле у старинного столика с гнутыми ножками, смаковал кофе, помахивал босой ногой, благосклонно смотрел на старичка, угнездившегося в соседнем седалище. Он же смотрел на меня с явной иронией. Когда я допил кофе, он встал и сказал сварливо:

— Может, теперь господин президент позволит себя осмотреть?

Я был настолько ошеломлен, что безропотно позволил себя ощупать, простукать и прослушать. Доктор действовал по–старинке, без фонендоскопа и прочих приборов. Когда его волосатое ухо прижималось к моей коже, я вспоминал детство. Меня тогда пользовал папин друг, старый педиатр — еврей, чем–то похожий на этого толстяка.

Доктор, пыхтя, нагнулся, стукнул меня под коленку, выпрямился с побагровевшим лицом, сказал, подтверждая выводы электронного унитаза:

— Поменьше соли и тяжелой пищи. Лучше вообще вместо обеда ограничиться кислым молоком или соком. Немного войдете в дело, и следует недельку полечиться стационарно. Сердце подмолодить, печенку почистить, суставчики…

— Да, конечно, — сказал я, боясь признаться, что ничего не понимаю. А вдруг, у меня амнезия, и последние годы выпали из памяти. Или шизофрения, и все происходящее мне кажется. По крайней мере, происходящее приятно, так стоит ли задавать вопросы?

— Одеваться? — спросил доктор.

— Пожалуй…

Айболит шепнул что–то в ласкан своего белого халата. Опять бесшумно отворились двери и юноша и девушка вкатили тележку с разнообразными флаконами, блестящими инструментами. Когда они «юниоры» подошли ближе, я обнаружил, что им наверняка за тридцать. Они напоминали прошлогодние импортные яблоки, румяные под воском.

Открылись шкафы, замаскированные под стены, меня начали причесывать, массировать, маникюрить, одевать. Кажется, нынче парикмахеров называю визажистами? Эта парочка могла претендовать на звание супервизажистов. Вкупе с высоким портновским искусством. Легкий костюм сидел на мне, как влитый, слегка искрясь на свету, галстук не душил, щеки отливали атласом, убогая шевелюра обрела пышность и блеск. Даже мои гнилые зубы, кажется, побелели.

Я подошел к зеркалу, встроенному в дверцу одного из шкафов. На меня смотрел импозантный, моложавый мужчина. Куда–то исчезли животик, дряблые плечи, вялые щеки, многочисленные морщины. Этот мужчина смотрел уверенно и обретал в ауре великолепного запаха высококачественной туалетной воды.

Тележка с «юниорами» бесшумно укатила. Исчез и доктор. Вместо него в комнате таинственным образом образовался подтянутый юноша в строгом костюме. Но я уже не верил своим глазам, поэтому дал «юноше» лет сорок. И решил проверить себя.

— Вам сколько лет?

— Сорок пять, — несколько недоуменно ответил «юноша».

— А звать как?

— Петр Ильич. Я ваш референт. Разрешите ознакомить с сегодняшним графиком встреч и дел?

— Что–нибудь важное?

— Да нет. Пока вы адаптируетесь в должности планируются заурядные дела и ознакомительные встречи.

— Тогда перенесем их на следующие дни. А вы соберите мне руководителей всех ведомств.

— Министров?

— И министров тоже?

— Как скажите. Собственно, большинство из них и так собирались. Хотят выразить вам свою симпатию, представиться.

— Отлично. Где?

— В мельхиоровом зале. Позвольте, я вас провожу?

Я шел за референтом, удивляясь своей решительности. Дело в том, что я как бы тестировал ситуацию, пытался вести себя как настоящий президент. Голова, естественно, была в тумане, но в любом случае я ничего не терял. Если это крутой глюк, то словлю кайф, поиграю в президента. Если это реальность, то…

То кто же не пытался хоть раз в жизни представить себя главой правительства.

Я, помнится, даже целую программу воображал. Как покончу с беспризорничеством, прижму уголовников, оздоровлю экономику. Мне очень импонировал президент Туркменистана, построивший для сирот настоящий дворец в центре Ашхабада. А я, представляя себя в роли президента, хотел его переплюнуть — отдать детям кремль. Пусть аура зла, многие столетия висящая над этим логовом правителей, развеется детским смехом. Я для них лучших педагогов и воспитателей найму!

Еще я мечтал отменить внутри России деньги. Это же настоящее рабство, выдуманное евреями и евреями же контролируемое. Будто нельзя использовать для внутренних взаимоотношений другой эквивалент, а не эти противные монеты и бумажки. Для торговли с другими государствами — пожалуйста, хоть деньги, хоть золото. А между собой мы способны и без них обойтись. Экономия, кстати, будет огромная. Сразу же исчезнуть сотни тысяч фирм, контор, банков, где люди меняют деньги на деньги, ничего полезного не производя.

Вспоминалась Спарта, своего рода — идеальное государство того времени. Народ Спарты был лишен многих наших недостатков: там не было вещицизма, увлечения алкоголем, разврата, скопидомства, обжорства. Никто не мог, например, накопить много денег незаметно для окружающих (уже потому, что внутренние деньги там были дисками из камня метрового диаметра), предаться чревоугодию (высшие военоначальники были обязаны обедать совместно с простыми солдатами, и, если они без аппетита ели малосъедобную полбу, на них начинали коситься), баловаться драгоценностями (носить украшения считалось дурным тоном)…

В настоящее время наш, так называемый — цивилизованный мир принадлежит лавочникам?

Кто спонсирует культуру, искусство? Кто забивает теле– и радиопередачи рекламой? Кто создал громоздкую финансовую структуру, где на деньги покупают деньги? Кто содержит основную массу населения, выделяя им крохи с барского стола? Кто руководит государствами? Кто развязывает войны?

Вопросов может быть еще множество, но ответ один — лавочники.

У лавочника много личин. Это может быть хозяин крупного металлургического завода или лотошник, торгующий сигаретами. Это может быть владелец техасского ранчо или создатель либеральной партии. Это может быть производитель или перекупщик, барышник с конезавода или барышник от политики, государственный чиновник или священник доходного прихода — суть одна: этот человек или группа людей живут за счет населения, как пауки за счет беззаботных мошек.

Вот подумайте, владелец мельницы зарабатывает деньги только тем, что превращает зерно в муку, размельчает зерно. Не он придумал этот мельничный механизм, не он вырастил это зерно, не он его собрал. Нет, он лишь посредничает между зерном и мукой, получая в результате возможность жить гораздо лучше хлебороба.

Как создать совершенное общество? Вернее — какова его структура?

Я много думал об этом, прочитал социологов (и прошлых, и нынешних), проанализировал деятельность общин (кибуцы, Ауровиль, деревни Кришнаитов…). И вот к какому выводу я пришел.

Такое общество можно создать в одной, отдельно взятой стране. И нельзя создать сразу во всех странах, пока эта совершенная страна не докажет практически свое совершенство.

Сперва надо убрать ядовитый ствол, на котором зиждется наша цивилизация, порочный «эквивалент» человеческих достоинств — деньги. Нельзя мерить человека кусками драгметалла или каменными стекляшками! Человека следует оценивать по делам его.

Мне кажется, что выделение материальных благ (подчеркиваю — МАТЕРИАЛЬНЫХ) надо разделить на три категории:

Первая — те, кто отвечает за будущее человечества и за его духовное и физическое здоровье. Учителя (наставники, воспитатели, истинные гуру); врачи (все, кто имеет отношение к медицине, включая санитарок); ученые (материальное довольствие без различия от ученой степени, академик отличается от кандидата лишь большими правами и возможностями в научной деятельности), работники искусства, имеющие высокий рейтинг среди народа (писатели, артисты, художники, музыканты и т. п.).

Вторая — основное работающее население всех профессий, включая и космонавтов, и строителей, и работников коммунального хозяйства (без различия между дворником и домоуправом), и геологов, и военных (никакого различия между материальным обеспечением рядового и маршала), и людей творческих профессий, не блещущих гениальностью, а просто способных, талантливых), и администраторов (в смысле — организаторов, координаторов, но ни в коей мере не чиновников, чья шакалья порода пока неистребима), и дипломаты (в эту категорию включаются все, кто работает с другими государствами, а странная каста политиков упраздняется за ненадобностью), и повара, и посудомойки, и разносчики писем, и недееспособные дети, и больные инвалиды, и старики, и студенты, и школьник и, короче, — все, кроме тех, кто войдет в третью категорию.

Третья категория очень простая — тунеядцы и антисоциальные элементы. То есть, преступники, алкоголики, паразиты всякие. Им тоже выделяется полный комплекс материальных благ (жилью, одежда, питание, бытовая техника, пользование общественным транспортом, медицинским обслуживанием и т. д.), но по минимуму. Если человек второй категории может рассчитывать на хорошую квартиру, где для каждого члена семьи отдельная комната с туалетом, изящная мебель, автоматика бытовая, то третья категория вынуждена будет ограничиться «хрущевкой» с простенькой обстановкой.

Чего мы добиваемся таким разделением? Прежде всего конкуренция между людьми становится «людской», духовной. Ясно, что в научном подразделении будут и академики, и лаборанты, но стимул, ведущий человека на академическую вершину, не будет приравнен к персональной машине или зарплате.

Возникнут истинно демократические взаимоотношения между людьми разного социального уровня. Слесарь знает, что от его отзывов зависит признание писателя, артиста, певца… Писатель знает, что от его оценки зависит нахождение слесаря на втором уровне. Учитель знает, что его элитное положение держится только лишь на КАЧЕСТВЕ его работы. Алкоголик знает, что он может стать человеком второго и, даже, первого уровня, стоит лишь взяться за ум.

Уходят в небытие многие преступления, характерные для современного общества. Действительно, кого и зачем рекетировать? Какой смысл воровать телевизор, если его некому продать? Кому и за что давать взятки?

Основой любой работы становится качество ее исполнения, и не нужны ОТК. Ведь, если повар будет невкусно готовить, то его столовую перестанут посещать. И он автоматически станет безработным, кандидатом в третью категорию. Ему остается или улучшить свое мастерство, или сменить профессию.

Исчезает проблема стариков, инвалидов, недееспособных. Им уже не придется ждать милостыни от государства, так как государством становится союз людей, а не шайка дорвавшихся до власти.

Дети перестают чувствовать себя обделенными, униженными, неполноценными. Это страшно — ощущать себя неполноценными из–за малого возраста!

Бесплатная учеба, где учитель — элитная личность, не только доступна всем без исключения, но и предельно результативна для каждого учащегося. Единственный путь на вершину общества — учеба.

Исчезает реклама, вместо нее появляются списки товаров и места их получения. Сокращается ассортимент товаров, так как нет капиталистов, производящих ерунду для наживы, нет конкуренции между «сникерсом» и «марсом», да и вообще нет в магазинах этой канцерогенной дряни.

На рынке остаются лишь те производители, которые производят действительно хорошие и нужные продукты, вещи. В то же время нет угрозы монополии, напротив — монополист по производству мороженного, например, уважаем, ведь его мороженное самое вкусное.

Возникает вопрос: не будут ли враждовать между собой представители основного, второго уровня, не станут ли они завидовать элитному первому разряду.

Допустим, инженер второго уровня хочет жить не в квартире, а в коттедже? Как живет знакомый ученый. Нет проблем, он становится в очередь таких индивидуалистов и со временем въезжает в коттедж, сдав квартиру координатору жилого района. И, зная, что знакомый ученый в очереди на привилегированную жилплощадь не стоял, он будет ему завидовать. Белой завистью. Что, возможно, заставит его учиться, совершенствоваться, изобретать и, если хватит таланта, сравняться с ученым в правах на удобства.

То, о чем я рассуждаю — утопия. И в то же время любая страна могла бы эту утопию реализовать на практике. Ведь, только экономия от ликвидации денежных взаимоотношений высвобождает в этой стране огромные ресурсы.

Кстати, люди вовсе не такие жадные на вещи и жратву, как иногда кажется. Их покупательский азарт чаще вызван постоянным стремлением выделиться среди других. Как писал Ежи Лец, «Люди покупают на деньги, которых у них нет, вещи, которые им не нужны, чтоб произвести впечатление на соседей, которым на это наплевать».

Именно так живут американцы, зомбированные рекламой и кредитом. Они все покупают в рассрочку, не заплатив, порой, даже начального взноса, потом, как рабы, отдают семьдесят процентов зарплаты за несколько приобретений, а выплатив наконец, меняют эту вещи на новую модель, сдав старую и опять получив кредит.

Получается «циркулиз визиус» — порочный круг. Капиталист производит товар, чтоб получить прибыль. Он навязывает этот товар потребителю. Потребитель затоваривается. Капиталист быстренько производит улучшенный товар, чтоб не перестать получать прибыль…

Впрочем, у Маркса с Энгельсом подробно и умно об этом рассказано. Просто коммунистическое общество, о котором они мечтали, современный человек пока создать не может по чисто моральным причинам. Рад бы в рай, но грехи не пускают. Да и невозможно создать бесклассовое общество. Всегда будет класс элиты и класс смердов, патрициев духа и рабов желудка. Другое дело, общество без денег, без каких–либо материальных эквивалентов…

Мы прошли несколько коридоров, насыщенных телекамерами, которые ворочали своими миниатюрными головками, спустились на зеркальном лифте, прошли еще пару коридоров, поднялись на еще одном лифте и референт открыл двойные дубовые двери, украшенные резьбой с античной символикой. Огромный зал, высоко под потолком летают амуры, целятся из гипсовых луков. На стенах фрески с греческими (или римскими) богами. В центре зала огромный стол (почему–то пришло на память — овальный), поперек его, образуя букву «Т», второй, командирский.

Я уверено прошел к нему, сел на полукресло, с завистью посмотрел на плоский монитор и беспроводную клавиатуру и мышь, перевел взгляд на референта.

— Что ж, зови народ.

Референт как–то изогнулся и начал таять, будто мороженное на пляже. Я с горечью подумал, что все это было простым глюком, бредом усталого мозга. А референт уже исчез совсем и теперь таяли стены, столы, компьютер, манжеты рубашки с темными запонками…

2

Президент проснулся незадолго до рассвета. Его разбудило острое ощущение дискомфорта, какой–то ирреальности. Как человек, прошедший специальную подготовку, он ни одним движением не выдал своей тревоги, а лишь слегка приоткрыл глаза и напряженно вслушался.

Звуки были странные. Он различил грюмканье дверей, стон сигнализации, ожидающей отключения, кряканье продовольственных фургонов, тусклую перебранку ранних алкашей… То есть нечто абсурдное, чего никак не могло быть в его кремлевской спальне.

Да и сенсорные ощущения были неприятные: комкастый матрас, явно несвежее постельное белье из какого–то грубого материала, свалявшаяся подушка с отчетливым запахом пота, нечистый, излишне жаркий воздух вокруг.

Он пошарил в изголовье, где находился один из пультов управления с многочисленными, функциональными кнопками и рычажками. Рука наткнулась на пыльную стену, никакого пульта не было.

С кошачьей ловкостью президент скатился с кровати, сгруппировался, вскочил, принял боевую стойку. Но прямой угрозы не было. Пошарив по стенкам и включив свет, он убедился в собственном одиночестве.

Вместо подогреваемого паркета под ногами был шершавый, холодный пол из неровно прибитых досок, покрашенных охрой. Стены оклеены линялыми обоями, мебели почти нет, а та, что имеется — столик, кровать, несколько табуреток, тумбочка, — явно из казармы. Лампочка пыльная, засиженная мухами с бессовестной наготой светила под потолком, свисая на скрученном проводе. На окнах рванные занавески, подоконник уставлен кактусами, окна проклеены по щелям рамы бумагой, их явно весной не открывали и не мыли.

Президент обследовал всю квартиру. Собственно, обследовать особенно было нечего: совмещенный туалет с облупленной ванной и цементным полом, убогая кухня с неработающим холодильником и двухкомфорочной газовой плитой, маленькая кладовка, выполняющая функции платяного шкафа.

Президент всегда спал голым, поэтому он выбрал из немногочисленного гардероба старое трико и футболку. Они были ему малы, но все же он натянул их, брезгливо поежившись от их несвежести, оправился, поискал на кухне какой–нибудь сок, не нашел, скептически посмотрел на баночку растворимого кофе, на псевдочай «Бодрость», нашел наконец вялое яблочко, сжевал. И приступил к более тщательному обследованию жилья, особое внимания уделяя бумагам с записями.

Минут через тридцать ему удалось прийти к определенным выводам. Квартира принадлежала третьему лицу, ее арендовал пожилой мужик неопределенной профессии, прописанный в Иркутске и не имеющий регистрации в Москве. Судя по записям в блокноте этот мужик, некто Владимир Исаевич Верт, зарабатывал на жизнь частной дрессировкой собак. За квартиру он платил 125 долларов в месяц (нашлись расписки хозяина), сбережения держал в примитивном тайнике под потолком за отставшими обоями.

Президент уныло посмотрел на тощую пачку двадцатидолларовых ассигнаций, спрыгнул с табуретки и задумался. Он чувствовал себя скверно, так как не сделал привычной зарядки, не принял контрастный душ, не поплавал в бассейне, не выпил утренний стакан фруктового сока. Он был рациональным человеком, не приученным к пустым мечтаниям, жизнь его с детства подчинялась строгой целесообразности и партийной логике. Случившееся настолько выходило за пределы нормальности, что он впервые за много лет был выбит из колеи. Подобную потерянность он испытал в тринадцать лет, когда одноклассник, толстый здоровяк из семьи какого–то министра, научил его мастурбации. Здоровый, спортивный мальчик испытал одновременно удовольствие и стыд. И потом долго боролся с искушением повторить это грешное занятие, за что возненавидел толстяка. И с дипломатическим коварством заманил того в спортзал, где крепко отлупил, маскируя расправу имитацией показа «приемчиков». После этого он перестал мучиться от стыда, когда самоудовлетворялся.

Впрочем, жесткое расписание внешкольных занятий (немецкий язык, этика, политэкономия, дзюдо, лыжи, конный спорт, плавание) не оставляли ему времени для самокопания и детский грех быстро ушел в прошлое. Мальчики его класса взрослели быстро, так как воспитывались излишне серьезно, с конкретным прицелом на руководящую работу. Последние эротические проблемы будущий президент ликвидировал при помощи домработницы, моложавой хохлушки Дуси.

В дальнейшем его жизнь была просчитанной заранее, конкретной и рациональной. Он много работал, постоянно совершенствовал знания и физическое развитие, стабильно продвигался по ступенькам государственной службы. Его психика была уравновешенной, специальные тренировки в спецшколах подготовили его, как думалось, к любым неожиданностям. Но теперь, сидя на нелепом табурете, он осознал, что те неожиданности были ожидаемыми, прогнозируемыми. И нечто, перебросившее его из кремлевской квартиры сюда, на окраину Москвы, выходило за рамки его мышления.

Немного оправившись от шока президент набрал телефон своего референта. Услышав знакомый голос, спросил:

— Петр Ильич, сколько времени?

— Кто это говорит? — спросили его встревожено.

— Ты что, не узнал?

— Кого я должен узнать? — ответили после секундной заминки еще более встревожено.

Президент буквально увидел, как референт машет рукой охраннику, приказывая включить запись и попытаться выяснить местонахождение странного абонента. Самые худшие предположения подтверждались, его не узнали. Прервав связь он позвонил жене. Но и там его не узнали. Нечто вычеркнуло президента из реальности.

В дверь постучали. Президент открыл хилый английский замок. В квартиру вбежал толстый бультерьер, а его хозяин, еще более толстый мужик в дорогом костюме и с непременной цепью на жирной шее, процедил:

— Ну ты, оставляю Братишку до вечера, как договаривались.

Пес неуклюже встал на задние лапы и попытался лизнуть президента в щеку, но не достал. Он явно его узнал. Этот факт полностью разрушал гипотезу о том, что какая–то группа, затеявшая переворот, усыпила президента и перенесла его в чужую жизнь.

Он пошел на кухню, вскипятил воду в чумазом чайнике, засыпал в щербатую чашку три ложки дешевого кофе, пять ложек сахара и выпил маленькими глотками. Допинг ударил в мозг, как спирт. Но сознание не желало принимать абсурдную ситуацию. Если бы не специальная подготовка, он мог бы лишиться рассудка.

«Может, это все наркотический бред, а я лежу у себя дома?» — подумал президент.

Он вновь сидел на табурете, механически приняв расслабляющую позу кучера. Пес все же изловчился, мазанул шершавым языком по щеке. Президент вздрогнул, брезгливо утер щеку тыльной стороной ладони. Он был человеком действия, а сейчас не был способен даже наметить хоть какой–нибудь план.

И все же он встал, быстро оделся в маленький ему костюм — джинсы, куртка и футболка, встал на табуретку, вынул из тайника деньги, сунул их в задний карман, поискал ключ, обнаружил его на гвоздике у двери, отпихнул собаку, вознамерившуюся выскочить вместе с ним, вышел из квартиры, захлопнув английский замок, бегом спустился по грязной лестнице, вышел на улицу и осмотрелся.

Он недостаточно хорошо знал периферийную Москву, так как его родным городом был Ленинград. Но метро находилось почти рядом и вывеска «Свиблово» помогла ему сориентироваться. Он прошел в метро, замешкался. Последний раз он пользовался общественным транспортом в пятнадцать лет, когда тайком от охраны съездил на свидание с простой девчонкой из семьи рабочих. Не мог же он прибыть к ней на машине с шофером и охраной. Посмотрев, как проходят через турникет другие люди, он подошел к окошку и попытался купит карточку. Но баба за окошком швырнула ему доллары обратно и визгливо потребовала рубли.

— Где тут можно разменять доллары? — спросил он у очереди.

— В ларьках у входа, — ответили ему, — где айзеры торгуют.

Он поднялся по лестнице, заглянул в один ларек, во второй. Увидев смуглую рожу, протянул свою двадцатку.

— По тридцать рублев, да? — сказал нерусский.

— Но курс же другой, — возмутился президент.

— Слюшай, — сказал кавказец, — я тебе банк — нет? Будешь менять?

— Буду, — сказал президент.

Он получил деньги пятидесятирублевками, вновь спустился в метро, купил карточку на десять поездок, прошел через турникет, внимательно прочитал на перроне маршрутные таблички и сел в поезд, идущий в центр.

Он ехал, несколько удивленно рассматривая сонных, каких–то встрепанных пассажиров. Впервые за много лет он оказался в толпе простого люда, и это ему не нравилось. Дискомфорт, который он испытал в момент пробуждения, расшатывал его нервы. А ведь он гордился своей тренированной психикой. Он вспомнил, как в детстве прочитал «Принца и нищего» и удивился алогичности поведения принца. Уж он бы в такой ситуации вел бы себя совсем по другому. По крайней мере, не визжал бы на каждом углу, что он сын короля. Напротив, принял бы предложенный образ, сориентировался, освоился, вжился, а потом осторожно приступил к поискам контактов с дворцом. Через конюхов, дворовых мальчиков или поварят.

Это воспоминание успокоило президента. Сейчас он оказался в похожей ситуации, следовательно стоило вести себя так, как планировал в детстве.

Он вышел на остановке «Китай–город», неспешно прошел по улице. Около витрины магазина остановился. Там, вплотную к стеклу, работал рекламный телевизор, шли утренние новости. Слышно было хорошо.

— Сегодня новый президент проведет ряд ознакомительных встреч, — сказал диктор. — Послы разных государств вручат ему приветственные и поздравительные тексты.

На экране появился президент. Он шел, окруженный охраной, как–то затравленно смотрел по сторонам. Это был тот самый человек, фотография которого была на паспорте. Тот самый, в чьем жилье настоящий президент сегодня проснулся, дрессировщик собак.

«Черт–те что! — подумал президент. — Я знаю все разработки парапсихологического отдела, ничего подобного там делать не умеют. А если это примитивная подмена, то тоже как–то не складывается: окружение реагирует на этого собачника как на настоящего главу государства».

Президент был в полнейшей растерянности. Он был готов к многому, к самому экстремальному. Так его учили. Но происходящие выходило за рамки разумного. И к этому он не был готов.

Новости прервались рекламой. Противный детский голосок ныл: «Мам! Мам! Мам!». Когда мама вскинулась со сна, этот голосок пожелал ей доброго утра, а девчонка протянула стакан нектара «Моя семья». Президент редко смотрел телевизор. К тому же с рекламой он не сталкивался: специальная служба готовила выжимку информации ТВ, очищала ее от всего лишнего. А художественные фильмы или спектакли он смотрел «живьем» или в лазерной записи.

О фирме «Моя семья» он что–то слышал. Кажется то, что их псевдосоки и нектары, изготовленные из плохой эссенции, вредят здоровью. Кто–то из медиков докладывал. Он тогда повелел разбираться самим и не забивать ему голову такими мелочами.

«Теперь понятно, почему любая реклама выглядит пародийно, — подумал президент. — Слишком мелка тема. Когда патлатый чудак с невероятным пафосом ВЕЩАЕТ о достоинствах дорогостоящего пылесоса «с водной очисткой» — это глупо и жалко. Обычно публичная, сознательная глупость вызывает смех. Смеемся же простой народ над потугами Жириновского выглядеть приличным человеком. Забавно было бы рассказать этому народу, кто такой Жирик на самом деле и почему он непотопляем. Но нельзя, секреты ФСБ — табу даже для президента».

Он вообразил монолог Гамлета на тему: «У меня болит живот. Быть или не быть! Сходить в туалет?! Нет! Лучше выпить таблетку имодиума!!!» Это было смешно.

«Со временем, — подумал он, — мы разрешим единственно правильную форму рекламы — честный рассказ о товаре, с указанием его цены, достоинств и недостатков. Нечто, вроде «Магазина на диване», но без гамлетовских монологов «о единственном и неповторимом стиральном порошке». Если бы кто–то вдумался: «Моя мама — лучший в мире выдумщик и лучший в мире друг!» Эту сентенцию произносит смазливый карапуз, чья ленивая мама подменяет нормальную готовку еды бульонным кубиком. Махровый идиотизм. Особенно, если учесть, что использование этих кубиков может быть опасным для здоровья».

Реклама кончилась, на экране появились батюшка и ребенок, который спросил: «Можно ли играть в компьютер?» Батюшка ответил важно: «Играть в компьютерные игры вредно для души. Думается, компьютер нужно употреблять по своему прямому назначению: надо тебе красиво написать реферат, подготовить доклад — набери на компьютере, покажи, что ты умеешь на этой машинке работать, но, конечно, пасьянс не раскладывай, не дело это для православного человека».

«Можно ли пропускать уроки ради посещения церкви?» — спросил малыш.

«Если богослужение совпадает с уроками и ваше отсутствие в школе не повлечет серьезного отставания, то лучше пойти в церковь. Только не забудьте предупредить учителя».

«Бог с ним, с невежественным батюшкой, в чьем представлении компьютер аналог пишущей машинки, — подумал президент. — Не в этом суть. А в том, что привычная консервативность церковных служителей давно переросла в дремучую отсталость и от реалий сегодняшнего дня, и от истинных потребностей человека. А люди, к счастью для нас, правителей, пытаются питать в этих мрачных и бездушных «храмах» нынешнего времени свои усталые души. И получают суррогаты веры, духовную макулатуру второй свежести. Мне самому приходится расшаркиваться перед попами и прочими пасторами, раввинами, мулами… Они, как и дешевый алкоголь, полезны для управления толпой. Но как это противно! Тем более, что раньше все эти святоши работали у нас стукачами. Хорошие были осведомители…»

Президент встряхнулся, привычно прокатил мускулы, незаметные под одеждой, помял шею, до сих пор страдающую от комковатой подушки. Следовало все же попытаться восстановить связь хоть с кем–нибудь из бывших коллег. Он решил позвонить старому президенту; они многим были обязаны друг другу. Он зашел в телефонную будку и попытался набрать номер. Ничего не получилось. Он прочитал инструкцию на телефонном аппарате. Оказывается, надо было купить специальную карточку. Как это он забыл. Впрочем, последние годы он пользовался спутниковой связью и беспроводными телефонами, совмещенными с компьютером.

Президент вышел на улицу и наткнулся на грязного человека. Это был обычный бродяга, который дыхнул ему в лицо сложной смесью растворителя и алкоголя и, разевая нечистый рот с гнилыми зубами, потребовал закурить.

— Не курю, — бросил президент, пытаясь пройти.

Бродяга нахально загородил дорогу и попросил денег. Его можно было бросить на асфальт одним движением, но не следовало привлекать внимание. С трудом сдержав гнев, президент сунул ему какую–то ассигнацию и прошел, думая о том, что когда кошмар кончится, надо будет очистить столицу от всякой швали.

Телеграф был недалеко. Он внимательно прочитал правила: оказывается, следовало внести в кассу залог, пройти в кабинку и оттуда звонить. У кассы стояла небольшая колонна людей. Впервые за многие годы президент, привыкший к бесплатной спецсвязи и мобильнику, встал в очередь. Он стоял и думал о том, что руководителям полезно иногда пройти в народ без охраны и референтов.

Какой–то смуглый мужчина подошел к кассе, минуя очередь. Народ тихо заворчал, но он не обратил внимания. Небритый, как это принято у кавказцев и как модно у современных псевдоинтеллигентов, подобных ведущему «Однако», прямая спина горца, презрительное высокомерие «аристократа» среди русских свиней. Сквозь тонкую рубаху на груди пробивалась курчавая, жесткая, иссиня черная шерсть.

— Совсем обнаглели черножопые, — обернулась женщина, за которой президент стоял. — Хозяйничают в Москве, как у себя в горах.

Кавказец услышал. Он уже протягивал в кассу деньги, но тут отвлекся, пронзительно посмотрел на женщину, сказал громко:

— Ты, шлюха. Я твою маму имел! Молчи, да!

Непривычный, вздорный гнев охватил президента. Дисциплинированный разум потерял власть над чувствами. Он в два шага преодолел расстояние до кассы, обхватил сильными пальцами предплечье нахала, рванул, одновременно выставляя полусогнутое колено. Кавказца развернуло к нему лицом и тотчас согнуло от соприкосновения колена с пахом. С тем же вздорным, но радостным, негодованием президент врезал по смуглой обросшей шее полусогнутой кистью. Тот охнул и завалился под ноги на грязный пол. Президент вернулся в конец очереди.

— Ой, молодец, сынок! — сказал очередной дед. — Ты иди первым, мы тебя пропускаем.

— Иди, иди, — поддержали остальные. — Ты правильно ему врезал.

Президент неуверенно подошел к кассе, посмотрел на «свой народ». Обычные, плохо одетые человеки. У всех больные зубы, бледные лица, капельки гноя в уголках глаз.

Встал кавказец. Он хотел разборки, смотрел в сторону обидчика, и президент собрался было добавить, но слабые кулачки очередных застучали по нерусскому со всех сторон и он, сжавшись, выскользнул из толпы, счел лучшим убраться подальше.

Президент внес в кассу залог, зашел в кабинку, набрал номер. Он думал о том, что этому слабому народу нужен только вожак. Который может повести хоть на добро, хоть на зло. Большая потенция у этого народа.

Номер в кремле оказался заблокированным. Видать, его звонок референту по секретному телефону побудил службу безопасности заблокировать все специальные телефоны. В отчаянии он решил позвонить в провинцию матери. Начал набирать номер, но телефон вдруг поблек, как–то расплылся. Президент с радость подумал, что все эти кошмары были наведенной галлюцинацией, бредом. А телефон уже исчез совсем, вслед за ним начали таять стены будки, рукава чужой куртки…

3

Я проснулся и некоторое время полежал с закрытыми глазами. Необычайно яркий сон не испарялся из памяти, как это обычно бывает со снами. И поэтому открывать глаза не хотелось. Я знал, что увижу.

Вместо подогреваемого паркета под ногами будет шершавый, холодный пол из неровно прибитых досок, покрашенных охрой. Стены будут оклеены линялыми обоями, мебели почти нет, а та, что имеется — столик, кровать, несколько табуреток, тумбочка, — явно из казармы. Лампочка пыльная, засиженная мухами с бессовестной наготой светит под потолком, свисая на скрученном проводе. На окнах рванные занавески, подоконник уставлен кактусами, окна проклеены по щелям рамы бумагой, их явно весной не открывали и не мыли.

Я встану, зайду в совмещенный туалет с облупленной ванной и цементным полом, потом перейду в убогую кухню с неработающим холодильником и двухкомфорочной газовой плитой, где поставлю на огонь замызганный чайник. Маленькая кладовка, выполняющая функции платяного шкафа, предложит мне вещи из «секи хенда», я одену линялые джинсы, старую куртку, застиранную футболку.

Чайник вскипит, я сварю дешевый кофе, запью им лекарство, открою блокнот, чтоб уточнить график работы.

В дверь позвонят. В квартиру вбежит толстый бультерьер, а его хозяин, еще более толстый мужик в дорогом костюме и с непременной цепью на жирной шее, процедит:

— Ну ты, оставляю Братишку до вечера, как договаривались.

Я открыл глаза, посмотрел на ветхий потолок, в котором сочленения железобетонных плит были грубыми. И впервые за последние годы заходил напиться. До бесчувствия.

Потом встал, зашел в совмещенный туалет с облупленной ванной и цементным полом, оправился, перешел в убогую кухню с неработающим холодильником и двухкомфорочной газовой плитой, поставил на огонь замызганный чайник. Маленькая кладовка, выполняющая функции платяного шкафа, предложила мне вещи из «секи хенде», я одену линялые джинсы, старую куртку, застиранную футболку.

Чайник вскипел, я залил кипятком дешевый кофе, сыпанул сахар, размешал ложечкой, запил лекарство, открыл блокнот, чтоб уточнить график работы.

В дверь позвонили. В квартиру вбежал Макс, толстый бультерьер, а его хозяин, еще более толстый мужик в дорогом костюме и с непременной цепью на жирной шее, процедил:

— Ну ты, оставляю Братишку до вечера, как договаривались.

И сунул мне двадцать долларов, гонорар за прошлую неделю.

Я погладил собаку, поставил на стол табуретку и хотел спрятать деньги в примитивный тайник, оборудованный под потолком за отставшими обоями. И не нашарил свои сбережения.

Денег там было немного, семь двадцатидолларовых ассигнаций. Но для меня это были не 140 баксов, а четыре с лишним тысячи рублей — большая сумма, на которую я мог жить больше месяца…

Мысль о самоубийстве пришла мне в голову. Она и раньше зрела, как фурункул, разъедая душу и, как ни странно, суля облегчение, свободу. Среди многих историй о Фаусте есть одна, в которой Мефистофель сперва без какого–либо договора награждает Фауста молодостью и богатством, а потом все это отбирает. И Фауст сломлен. Очень трудно из нормальной жизни выпасть в полунищее существование. Так же получилось со мной. К 40 годам я нажил лишь цирроз печени, микроинфаркт и язву желудка. Это, не считая всякой мелочевки, вроде полиартрита, назревающей катаракты, раннего склероза, простатита с хроническим циститом и геморроя.

Особенно тяжелыми были последние два года. Знания частного кинолога никому не были нужны. Все сливки забирали объединения, клубы, питомники. Лучшее, что могла предложить мне биржа труда, — должность сторожа с окладом 750 рублей. А мне только хозяйке квартиры надо было платить гораздо больше, не считая платы за коммунальные услуги и телефон.

Раньше я в таких случаях уходил в длительный запой и трагедия существования как–то сглаживалась, потому что во время запоя я о ней не думал, а потом, протрезвев и отлежавшись, чувствовал подъем и надежду на лучшее. Вроде того еврея из анекдота, которому раввин посоветовал запустить в дом всех домашних животных, пожить с ними, а потом — выставить вон и восторгаться просторной жилплощадью с чистым воздухом.

После инфаркта я выпивку себе позволить не мог.

И так меня вся эта нищая, болезненная рутина достала, что я каждое утро решал я покинуть пошлый мир. Освободиться от вечных забот, от дряхлого тела, причиняющего постоянные неприятности, от жизни, напоминающей огромный пульпитный зуб. Выдрать его (ее?) к чертовой матери!

Что может быть страшней смерти? Вот такая жизнь…

Вяло, бессмысленно прошла зима. Даже Новый год не принес радости, хотя я и купил чахлую елочку, украсил ее блесками, разорился на одну гирлянду (120 руб) и на одну курицу, которую запек в духовке с укропом и рисом. Была небольшая радость на рождество, когда ко мне постучали колядующие ребятишки. Я дал им последние пятьдесят рублей, они неуклюже спели, на душе потеплело. А потом приоткрыл окно на кухне, посмотрел на звезды и увидел эту группку внизу, выходящими из подъезда. Прислушался.

— А этот–то фраер, с третьего этажа. Вот лох! На целый полтинник раскололся. Напьемся, пацаны!

И мое израненное сердце окончательно остыло. Хорошо быть Каем, думалось мне, мальчиком с ледышкой вместо души.

Но Снежной королевы на горизонте не было, а был унылый нищий быт, угроза полного выселения из квартиры за хронически нерегулярную оплату жилья, был громогласный совдеповский холодильник с тарелкой кислого творога и вчерашней кастрюлей картошки в мундире. Телевизор окончательно выработал свой ресурс, а на замену кинескопа (1300 руб) денег не предвиделось. Иссякли батарейки у диктофона, музыку послушать было негде.

Инфаркт оставил не только шрамы на сердечной мышце, он поуродовал и душу. И, хотя сейчас сердце вело себя достаточно спокойно — я мог уже взбегать по лестнице до второго этажа, — это не приносило радости. Я четко осознавал, что такая жизнь гораздо хуже смерти. И часто сожалел, что вызвал тогда скорую, вместо того, чтоб выжрать бутылку водки, снять шлюху и спокойно отчалить из этого вредного мира. И мыслишка, пока еще мыслишка, о том, что поезда туда ходят постоянно, скользила где–то на грани осознания.

Спал какими–то урывками: то днем сморит неожиданно, то под вечер прикорну на часок. Ночь облегчения не приносила, наоборот — напоминало проклятие. Часов до двух мучаюсь, пытаясь уснут и десятый раз перечитывая какую–нибудь ерунду, а стоит заснут — начинаются кошмары, просыпаюсь, на часах пять утра. И ни в одном глазу. И читать не хочется. Брожу по комнатам, как неприкаянный, на балкон выйду, чтоб замерзнуть, стою там голышом, от комаров отмахиваюсь.

Вновь начал курить. С удовольствием попил бы кофе, но оно затягивает, а пятьдесят рублей это почти десять буханок хлеба или семь килограмм картошки.

Весна была необычайно ранняя, лето включило тропическую жару начиная с июня. Все в мире связано: несколько лет назад комета отбомбила Юпитер, а поскольку Солнце связано с планетами не только гравитационно, хромосфера Светила среагировала — и это передалось на Землю со всеми вытекающими последствиями. Чередой пошли землетрясения и наводнения в разных концах нашей планеты, возросла вулканическая деятельность. Катаклизмы затронули и климат. Впрочем, потепление на Земле идет уже много лет и не только из–за неприятностей на Юпитере. Человек выбросил в атмосферу столько гадостей, что она перестала защищать нас от губительного излучения Солнца с достаточной надежностью. Время всемирного РУКОТВОРНОГО потопа измеряется, конечно, не годами, но десятилетиями. И это чувствуется даже в таком низинном, болотистом, извечно дождливом регионе, как Смоленская область. Вязьма плавится от жары, и я жалею, что когда–то уехал из Сибири. Хотя, говорят, там тоже жарища.

Как–то в метро нашел книгу, кто–то оставил на лавке. Название очаровательное: «Твой друг — холодильник». И начало замечательное: «Чтоб открыть дверку холодильника, надо легонько потянуть за ручку на его внешней дверке. Резко открывать дверку не стоит, можно повредить крепления. По холодильнику не следует наносить сильные удары, не рекомендуется часто перетаскивать его с места на место, а так же надолго оставлять без присмотра…»

Раньше я бы читал и хохотал.

Что ж, вернулся из воспоминаний в свою паршивую дыру, выгреб из всех карманов мелочь, сосчитал. Получилось 75 рублей. Подумал. Что б продержаться, можно устроиться на работу, связанную с продуктами. Швейцаром или сторожем. Буду получать рублей 800 и минимум еды. Могу еще сдать одну из двух комнат. Рублей за пятьсот. Только и хватит за телефон с электричеством заплатить. Тем более, что летом электричество почти не расходуется, а звонить я и не звоню по межгороду, кому звонить? Чем так жить, легче и проще вообще не жить. Тем более, что с моим истрепанным организмом и жизни то осталось всего ничего, растянутое во времени угасание, существование полутрупа.

В голову опять полезли печальные воспоминания, которые, казалось, давно стерты временем. (Всегда считал, что плохое забывается быстро). Вспомнилось как меня, еще дошкольника взрослые мальчишки зазвали в подвал и там, в полумраке, описали с труб теплоцентрали. Я сперва не понял, что за теплая водичка на меня льется и почему все смеются. А потом заревел от унижения и побежал домой. А в первом классе на большой перемене шестиклассники притащили меня в туалет на их этаже (первый класс был на первом, а старшие классы на втором) и начали снимать с меня штанишки. И, что самое ужасное, там были девчонки. Спас меня десятиклассник с повязкой дежурного. Он взял меня за руку и отвел обратно к своему классу.

Детские ужасы, ребяческие трагедии… После армии шел, помню, по мосту, над которым летела пара лебедей. Они летели низко и я испугался, что заденут о провода троллейбуса. И одна птица задела. И грузно шмякнулась на шоссе, встрепенулась, пытаясь встать на лапки, и тут ее окончательно размазал по асфальту какой–то тяжелый грузовик с прицепом. А я уже сделал движение к ней: подобрать, вылечить. Так и застыло это неоконченное движение в моем сердце. До сих пор.

В этом сердце были раздавленные собаки и кошки, коих так много на российских дорогах. Там были угольки от первой любви, любви предательской, лживой, после которой я несколько лет ненавидел всех девушек. Там были ссохшееся лицо бабушки в темном гробу, вопль мамы во время похорон отца, несбывшиеся надежды, выхолощенные мечты, мелкие и крупные подлости, грязные мысли… Не удивительно, что оно надорвалось и теперь лежит в груди болезненным валуном, который от резких движений и резких мыслей начинает давить на грудину.

Еще четче пришла усталая и четкая мысль о самоубийстве. Тем более, что для этого мне не требовались пистолет или веревочный ошейник с мылом. Уйти в глубокий и беспорядочный запой, в загул, во все тяжкие и толком не окрепшее сердце откажет. Эдакое, стратегически рассчитанное, самоубийство. Сдобренное положенными смертникам ужином с вином, последней сигаретой и последним словом (воплем).

Денег у меня на пролонгированное самоубийство не было, но смертнику терять нечего — достану. Коли ответственности впереди никакой, то достану без проблем. Отвага камикадзе беспредельна!

На глаза мне попалась газета, которую я спер из соседского ящика. Я взял и тупо уставился на первую страницу. И тотчас, словно одобрение, попалась заметка:

Пермь. 26 декабря. «РЕГИОН–ИНФОРМ–ПЕРМЬ». В 2001 году в Пермской области зарегистрированы три случая, когда подростки предпринимали попытки суицида из–за проблем в школе. Сейчас этими случаями занимается отдел по защите прав детей обладминистрации. Выясняется, в какой мере в ситуации виноваты педагоги этих детей. В этом году более 700 детей находились в розыске (примерно такие же показатели были в 2000 году), три тысячи детей были задержаны транспортной милицией на железной дороге.

Судьба обожает забавляться людьми. Некому вельможе в ноги бросился раб. Он сказал, что встретил на базаре Смерть, которая грозила ему пальцем и стал умолять господина, чтобы тот дал ему коня. Раб хотел спастись от смерти, сбежав в город Самарру. Вельможа дал ему коня и тот умчался, а вельможа пошел на базар, где увидел Смерть, подошел к ней и спросил: «Зачем ты пугала моего раба?» — «Я его не пугала, — ответила смерть. — Просто я очень удивилась, встретив его в этом городе, потому что в тот же вечер мне предстояло с ним свидание в Самарре.»

У меня тоже свидание, подумал я, только не в Самарре, а в Москве. В столице круто справлять собственную тризну!

Я смаковал эту новую для разума идею. Весьма своеобразно сдобренную иллюзией президентского быта. (Или не иллюзией?) И постепенно куда–то пропала меланхолия, под ложечкой появился ледок, жара перестала так уж донимать и остро ощутилось, какое грязное у меня тело. И я залез в ванную и начал яростно мыться, не обращая внимание на невозможность разбавить горячую воду холодной. Вымылся, тщательно побрился, вылил на себя остатки одеколона, почистил гнилые зубы, заварил еще кофе, выпил, как прежде, с сигареткой. И начал прикидывать быстрый план обогащения.

Вот ведь, как удивительно. Впервые в жизни почувствовал себя свободным. Ну, полностью свободным. От общества, от быта, от забот, от морали — от всего. Упоительное чувство!

Наверное, каждого человека посещают мысли о самоубийстве. Это своеобразное доказательство нашей человеческой независимости, наш козырь в игре с фортуной, неотъемлемое преимущество в сложных обстоятельствах. Человек подвержен этим мыслям в периоды слабости, психологического несовершенства. Не зря же в ряде стран люди борются на право законной эвтазии. Как спасения от страданий. Ницше ввел идею суицида в философский канон. Горький безуспешно кричал устами своих героев, что жизнь прекрасна и в муке своей. Но страдания физические не так уж страшны, особенно для мазохистов. В конце–то концов щекотка, поглаживание — слабая форма боли. Страдания психологические гораздо трагичней. Стоит ли существовать в мученьях, гнить годы, если можно сгореть в последнем проявлении жизненных сил…

Как большинство неумелых, непрактичных людей, я часто читал об аферистах, завидую их дерзким способам обогащения. И столь же часто представлял себя на их месте. Кем–то, вроде Мавродия. Мечты никогда не проверялись практикой. Неумелость и скрытая в каждом человеке трусость мешали. Но потенциальному смертнику бояться нечего. Почти нечего. Я высыпал в чашку остатки кофе и сахара. И, неспешно его отхлебывая, стал планировать.

Сперва надо было раздобыть начальный капитал. Чтоб начать. Для этого можно было использовать собственный печальный опыт — я часто оказывался жертвой аферистов. Как–то снял квартиру, а вечером в нее ввалились еще пять человек. Все, как и я, сделали предоплату за три месяца хозяину. В милиции выяснилось, что некто снял эту квартиру, а потом под видом владельца пересдал ее нам. По 450 долларов с каждого. 2250 зеленых за пару дней!

Я достал тетрадь, надрал листов и быстренько написал десяток объявлений. Оставалось расклеить их, поскучать за телефоном, назначить желающим встречи в разное время и слинять с начальным капиталом в кармане. Раньше я на это бы не решился уже потому, что не имел, в отличии от профессиональных мошенников, фальшивого паспорта.

Мне вспомнилось далекое прошлое, когда я еще был журналистом и питал уверенность, что у меня есть светлое будущее.

…Серое небо падало в окно. Падало с упрямой бесконечностью сквозь тугие сплетения решетки, зловеще, неотвратимо.

А маленький идиот на кровати слева пускал во сне тягуче слюни и что–то мурлыкал. Хороший сон ему снился, если у идиотов бывают сны. Напротив сидел на корточках тихий шизофреник, раскачивался, изредка взвизгивал. Ему казалось, что в череп входят чужие мысли.

А небо падало сквозь решетку в палату, как падало вчера и еще раньше — во все дни без солнца. И так будет падать завтра.

Я лежал полуоблокотившись, смотрел на это ненормальное небо, пытался думать.

Мысли переплетались с криками, вздохами, всхлипами больных, спутывались в горячечный клубок, обрывались, переходили в воспоминании. Иногда они обретали прежнюю ясность и тогда хотелось кричать, как сосед, или плакать. Действительность не укладывалась в ясность мысли, кошмарность ее заставляла кожу краснеть и шелушиться, виски ломило. Но исподволь выползала страсть к борьбе. K борьбе и хитрости. Я встал, резко присел несколько раз, потер виски влажными ладонями. Коридор был пуст — больные еще спали. Из одной палаты доносилось надрывное жужжание. Это жужжал ненормальный, вообразивший себя мухой. Он шумно вбирал воздух и начинал: ж–ж–ж-ж-ж… Звук прерывался, шипел всасываемый воздух и снова начиналось ж–ж–ж-ж-ж…

К 10О-летию со дня рождения Ленина ребята в редакции попросили меня выдать экспромт. Я был уже из рядно поддатым, поэтому согласился. Экспромт получился быстро. Еще бы, уже какой месяц наша газета, телевидение, другие газеты и журналы надрывались — отметим, завершим, ознаменуем. Придешь, бывало, до мой, возьмешь областную газету: “ коллектив завода имени Куйбышева в ознаменование 100-летия со дня рождения…». Возьмешь журнал: «Весь народ в честь…». Включишь радио: «Готовясь к знаменательной дате, ученые…». По телевизору: «А сейчас Иван Исаевич Тудыкин — расскажет нам, как его товарищи готовятся к встрече мирового события…». Электробритву уже остерегаешься включать: вдруг и она вещать начнет? В детском садике ребята на вопрос воспитательницы: «Кто такой — маленький, серенький, с большими ушами, капусту любит?» — уверенно отвечали: «Дедушка Ленин». Вот я и написал экспромт, который осуждал подобный, большей частью малограмотный, ажиотаж. Кончался стих так:

А то, что называется свободой,

Лежит в спирту, в том здании, с вождем… Стихи шумно одобрили. Наговорили мне комплиментов. И в продолжении гульбы я листик не сжег, а просто порвал и бросил в корзину. Утром, едва очухавшись, я примчался в редакцию. Весь мусор был на месте, уборщица еще не приходила, моего же листа не было. Я готовился, сушил, как говорят, сухари, но комитетчики уже не действовали с примитивной прямо той. Судилище их не устраивало. Меня вызвал редактор и сказал, что необходимо пройти медосмотр в психоневрологическом диспансере. Отдел кадров, мол, требует. Что ж, удар был нанесен метко. Я попрощался с мамой, братом и отправился в диспансер, откуда, как и предполагал, домой не вернулся.

Стоит ли пересказывать двуличные речи врачей, ссылки на переутомление, астению, обещания, что все ограничится наблюдением непродолжительное время и легким, чисто профилактическим, лечением. Скорая помощь, в которой меня везли в психушку, мало чем отличалась от милицейского «воронка», а больница своими решетками и дверьми без ручек вполне могла конкурировать с тюрьмой.

Для меня важно было другое — сохранить себя. И я придумал план, который несколько обескуражил врачей. Я начал симулировать ненормальность. С первого же дня.

«Честные и даже нечестные врачи, — рассуждал и, — должны испытывать неудобство от необходимости калечить здоровых людей по приказу КГБ. Если же я выкажу небольшие отклонения от нормы, вписывающиеся в диагноз, они будут довольны. Ведь тогда варварский приказ можно выполнять с чистой совестью. Значит, и лечение будет мягче, не станут меня уродовать инсулиновыми шоками, заменившими электрошоки, но не ставшими от этого более приятными или безобидными, не будут накапливать до отрыжки психонейролептиками и прочей гадостью. Я же буду тихий больной с четким диагнозом “.

Врачу я сказал следующее:

Не знаю, как уж вы меня вычислили, но теперь придется во всем признаться. Дело в том, что у меня есть шарик, который никто, кроме меня, не видит. Он все время со мной, он теплый и, когда я держу его в руке, мне радостно и хорошо. Но умом я понимаю, что шарика не должно быть. Ио он есть. Все это меня мучает.

Врач обрадовался совершенно искренне. Он не стал меня разубеждать, напротив, он сказал, что если я шарик чувствую всеми органами, то есть вижу, ощущаю, то он есть. Для меня. Потом он назвал запутанный тер мин, объяснив, что подобное состояние психиатрии известно, изучено. И что он надеется избавить меня от раздвоения сознания.

И потекла моя жизнь в психушке, мое неофициальное заключение, мой «гонорар» за стихи. Труднее всего было из–за отсутствия общения. Почти все больные или были неконтактны вообще, или разговаривали только о себе. Подсел я как–то к старику, который все время что–то бормотал. Речь его вблизи оказалась довольно связной. Я от скуки дословно записал рассказ этого шизика, его звали Савельичем.

Рассказ шизофреника Савельича

”… Я его держу, а он плачет, ну знаешь, как ребенок. А мать вокруг ходит. Я стреляю, а темно уже, и все мимо. Потом, вроде, попал. Ему лапки передние связал, он прыгает, как лошадь. Искал, искал ее — нету… А он отпрыгал за кустик, другой и заснул. Я ищу — не ту. Думаю: вот, мать упустил и теленка. А он лежит за кустиком, спит. Я его взял, он мордой тычется, пи щит. Я его ножом в загривок ткнул. А живучий! Под весил на дерево и шкурку чулком снял, как у белки;

Вышло на полторы шапки, хороший такой пыжик, на животе шерстка нежная, редкая, а на спине — хорошая. А мать утром нашли с ребятами в воде. Я ей в голову попал, сбоку так глаз вырвало и пробило голову. Мы там ее и бросили, в воде, — уже затухла. Через месяц шел, смотрю — на суше одни кости. Это медведи вытащили на берег и поели. Геологу сказал: ты привези мне две бутылки коньяка и помидор. Шкуру эту вывернул на рогатульку, ножки где — надрезал и палочки вставил, распорки. Когда подсохла, ноздря прямо полосами отрывалась. Сухая стала, белая. Я ее еще помял. Хорошая такая, на животе реденькая, а на спинке хорошая. А он, гад, одну бутылку привез, а помидор не привез».

Савельич вел свой рассказ без знаков препинания, то бишь, без пауз, а также без интонационных нюансов. Все, что я тут написал, у него было выдано ровным, монотонным голосом, как одно предложение. Он когда–то работал в геологии, этот шизик, потом спился. Но вот убийство лосенка запомнилось и изрыгалось из больной памяти, как приступы блевотины. Симуляция от меня особых забот не требовала. Во время обходов, при встрече с сестрами я делал вид, что в руке что–то есть, прятал это что–то, смущался. Со временем я и в самом деле начал ощущать в ладони нечто теплое, пушистое, живое, радостное. Это и тревожило, и смущало.

И все же в больнице было тяжело. Изоляция, большая, чем в тюрьме. Особенно трудно было в первое время и в надзорке — так называют наблюдательную палату, где выдерживают вновь поступивших, определяя; куда их разместить: в буйное или к тихим. В наблюдательной я никак не мог выспаться. Соседи корчились, бросались друг в друга, там все время пахло страхом и едким потом вперемешку с кровью. Когда же меня, наконец, определили в тихую пала ту, я начал балдеть от скуки. Главное, книг не было. А те, что удавалось доставать у санитаров, отбирали, ссылаясь на то, что книги возбуждают психику. КГБ придумал неплохую инквизицию с надзирателями в белых халатах. Одно время меня развлекал человек собака. Он считал себя псом на все сто процентов, на коленях и локтях от постоянной ходьбы на четвереньках образовались мощные мозоли, лай имел разнообразные оттенки, даже лакать он научился. Если невзлюбит кого–нибудь — так и норовит укусить за ногу. А человеческие укусы заживают медленно. Но в целом, он вел себя спокойно.

Я очень люблю собак. Поэтому начал его «дрессировать». Уже через неделю шизик усвоил команды: «си деть!», «лежать!», «фу!», «место!», «рядом!», «ко мне!». Он ходил со мной, держась строго у левой ноги, вы прашивал лакомство, которое аккуратно брал с ладони — у меня теперь халаты были набиты кусочками хлеба и сахара, — и мы с ним разучивали более сложные команды «охраняй!» «фас!», «принеси!» и другие. К сожалению, «пса» перевели все же в буйное отделение. Когда я был на процедурах, он попытался войти в процедурную и укусил санитара его туда не пускавшего. Санитар же не знал, что «пес» должен везде со провождать хозяина. Я по нему скучал. Это был самый разумный больной в отделении;

Шел второй месяц моего заключения. Мозг потихоньку сдавал. Сознание было постоянно затуманено, я воспринимал мир, как через мутную пелену. Редкие свидания с братом в присутствии врачей не утешали, а, скорей, раздражали. Я же не мог ему объяснить всего, не хотелось его впутывать в политику. Начала сдавать память. Раньше я от скуки все время декламировал стихи. Это единственное, чем мне нравится психушка — не вызывая удивлении окружающих.

Все чаще я гладил шарик, розово дышащий в моей ладони. От его присутствия на душе становилось легче. Мир, заполненный болью, нечистотами, запахами карболки, грубыми и вороватыми санитарами, наглыми врачами, как бы отступал на время.

Но из больницы надо было выбираться. Погибнуть тут, превратиться в идиотика, пускающего томные слюни, мне не хотелось. И если план мой вначале казался безукоризненным, то теперь, после овеществления шарика, в нем появились трещины. Мне почему–то казалось, что, рассказывая врачам об изменении сознания, о том, что шарика, конечно, нет и не было, а было только мое больное воображение, я предам что–то важное, что–то потеряю.

Но серое небо все падало в решетки окна, падало неумолимо и безжалостно. Мозг начинал пухнуть, распадаться. Требовалась борьба, требовалась хитрость. И пошел к врачу.

…Через неделю меня выписали. Я переоделся в нормальный костюм, вышел во двор, залитый по случаю моего освобождения солнцем, обернулся на серый бетон психушки, вдохнул полной грудью. И осознал, что чего–то не хватает.

Я сунул руку в карман, куда переложил шарик, при выписке, из халата. Шарика не было! Напрасно надрывалось в сияющем небе белесое солнце. Напрасно позвякивал трамвай, гудели машины, хлопали двери магазинов и кинотеатров. Серое небо падало на меня со зловещей неотвратимостью. Я спас себя, свою душу, но тут же погубил ее. Ведь шарика, — теплого, янтарного, радостного, — не было. Не было никогда.

4

Президент проснулся раньше обычного. Чисто механически закинул руку к пульту в изголовье, нажал клавишу, услышал, что время: шесть часов двадцать семь минут утра, скинул легкое одеяло и пружинисто спрыгнул на теплый пол. Он прошелся по комнате, с удовольствием ступая на подогретый паркет босыми ступнями и напряженно думая о случившемся. Он не допускал мыслей о том, что весь этот кошмар был чем–то вроде галлюцинации. Он был предметным человеком и верил тому, что можно пощупать. Поэтому он несколько скомкал утреннюю разминку, даже не пошел в тренажерный зал, не стал задерживаться под контрастным душем, отослал врача и визажиста, отменил утренние встречи и, надев легкие брюки, тонкий свитер и куртку, вызвал специалиста из президентской спецгруппы. Специалист был его тезкой, а фамилию имел редкую: Иванов.

В команде президента были люди разной национальности, их объединяло российское гражданство. Полуеврей и полутатарин Улянов, грузины Терия и Сукашвили, чистые евреи Вердлов и Дай — Бруевич, люди неопределенной, но явно не русской национальности: Темномордин и Чурбанобайс, Жиритофель и Зюгатофель, Лампилов и Михаилков. В какой–то мере они и правили государством, ибо деятельность заурядного президента из множества разумов, идеологий, которые он просто компилирует с помощью других разумов. И, если он сам служит опытным, вроде Улянова или Терия, которые чисто генетически несли в себе злой разум предшественников, то более молодые, такие как Жиритофель или Чурбанобайс, служат ему, поддерживая равновесие. А равновесия, как известно, не может быть без противостояния. Поэтому правительственная верхушка создавала искусственное разнообразие мнений, чтоб разъединять российский народ. Тот же Жиритофель на деньги КГБ играл роль «смелого» шута, Зюгатофель старательно дискредитировал идеи коммунизма, а Чурбанобайс создавал энергетические проблемы, чтоб отвлекать народ от проблем политических. А в целом многоглавая правительственная гидра через бодрую марионетку, навязанную стране на роль президента, умело продолжала большевитско-КГБешную политику. Уже не агрессивную, как и положено в побежденной стране, с подобострастием к победителю и прежней злобой к собственному быдлу. Так, вместо голода в Поволжье, люди бессмертного Уланова устраивали обесценивание денег или закупку канцерогенных куриных окорочков, а вместо примитивных арестов инакомыслящих Сукашвили одних просто отстреливал, сваливая вину на террористов или русскую мафию, а других компрометировал, используя продажное телевидение.

Но в спецгруппе были только русские.

По крайней мере по фамилиям.

Иванова он встретил в своем кабинете, где редко общался с посторонними. Он дал ему просмотреть листок с адресами и фамилиями, бросил этот листок в уничтожитель мусора, где тот обратился в пепел, и лаконично сформулировал задачу: никакого воздействия на фигуранта, только информация.

После этого он некоторое время нервно походил по мягкому паласу кабинета, вышел в коридор, быстро обошел всю не малую квартиру, как–то разболтано махнул рукой и пошел в тренажерный зал, где до обеда изнурял свое тело.

После обеда началась обычная президентская текучка. Будучи великолепным исполнителем он вкалывал честно, а спецшкола помогала ему играть роль правителя, не выражая сомнения. Да и не было у него особых сомнений. Фактически он выполнял знакомую функцию резидента, координатора, функцию, которой был обучен и в которой имел опыт. Ни о какой самостоятельности, естественно, он и не помышлял. Для этого существовали мозговой центр и некоторые, тщательно замаскированные, истинные руководители государства. Ему следовало четко пересказывать чужие мысли, не пороть чепуху во время свободных разговоров с народом и журналистами[3] и выполнять распоряжения своих начальников. Правда, меню своего обеда он, в отличии от прежних дряхлых президентов, он мог немного корректировать.

Именно на таких условиях он и был выдвинут на эту должность. Никаких демократических принципов для его избрания не соблюдалось. Какие могут быть принципы, ежели один президент досрочно линяет на пенсию, а второй — моложавый, спортивный — выполняет его обязанности… Реклама не хуже чем в МММ!

Все эти рассуждения не загромождали чистый и сухой ум президента. Он чувствовал приятную усталость в мышцах после тренажерного зала; он координировал, легко, как учили психологи в спецшколе, общался с разными людьми; на нем было свежее качественное белье, удобная, сшитая по индивидуальному заказу, обувь, носки из чистого льна, хорошо подогнанный костюм из натуральных волокон; у него был хороший желудок, не испорченный с детства скверной общедоступной пищей, он получал удовольствие от еды, умел смаковать деликатесы; у него были ровные, приятные отношения в семье, без особых страстей и уж, конечно, без трагедий; он жил правильно, знал, что живет правильно, умел жить правильно и ему нравилось быть правильным. В какой–то мере он был идеальным человеком для любой социальной системы развитых стран. Для стран, к которым Россия не относится и, дай бог, относится не будет. Он знал, что четко проработает два президентских срока и выйдет на пенсию, со всеми, многомиллионными привилегиями, положенными в таком случае. Выйдет на пенсию гораздо раньше, чем смог бы это сделать на другой должности. Молодым и здоровым. И весь мир будет к его услугам. Ни в какую лотерею невозможно выиграть такой шанс! Поэтому он работал одухотворенно, насколько может быть одухотворенной работа новенького арифмометра. Только в какой–то момент ему почему–то подумалось, что ряха — чистое лицо, а неряха — грязное.

А вечером явился к нему тайным бесом специалист Иванов. С докладом.

Президент внимательно его выслушал, положил себе на стол папку с информацией по некому Владимиру Исаевичу Верту, в шкуре которого он побывал, и зачем–то спросил:

— Как вы думаете, что означает слово ряха?

— Ну, наверное, рожа, морда, — сказал Иванов.

— А — неряха?

Иванов смутился. Впервые за те годы, которые президент его знал.

— Грязнуля, неряшливый человек, — ответил он.

— Ну, ну, — сказал президент. Возможно…

И попрощался, крепко озадачив специалиста.

После этого президент вызвал горничную и попросил заварить кофе, чем теперь удивил её — он никогда не пил кофе на ночь, так как вёл здоровый образ жизни.

Кофе было вкусным; «вернее — был», — поправил себя президент. Ну никак он не мог привыкнуть к тому, что кофе — мужского рода. На фоне общей высокой грамотности сие было странно. Объем странностей тревожил честную и здоровую натуру президента. Странное перевоплощение в какого–то смерда, странная озабоченность этимологией рях — нерях, странное желание пить вечером кофе. Тут еще, вспомнилось детское стихотворение про корову. Впервые за всю взрослую жизнь. Он и не подозревал, что помнить его до сих пор наизусть.

Президент отставил чашку, прошелся по мягкому ковру кабинета (иду пока вру, идешь пока врешь), прочитал с выражением:

Очень многие считают,

Что коровы не летают.

Так что, я беру с вас слово:

Кто увидит, что корова

Пролетает в вышине,

Тот, договорившись с мамой,

Пусть сейчас же телеграммой,

Лучше срочной телеграммой,

Сообщит об этом мне!

Слухач далеко в подвале недоуменно поднял брови. Потом представил себе ряху начальника, который утром будет прослушивать записи из квартиры президента, и рассмеялся. Тихонечко, про себя. Не привлекая внимания коллег за аппаратурой прослушивания.

А президент вторично удивил обслугу, которая изящно совмещала функции слуг и сексотов. Он заказал старый фильм, который мог смотреть только в юношестве: «Блондинка за углом».

В кремлевской фильмотеке имелись все зарубежные и отечественные фильмы, записанные на ДВД. Воздухопровод мяукнул и вывалил в настенную нишу заказ. Президент открыл дверку, достал диск, вставил его в кабинетную двойку с плоским экраном и затих в кожаном полукресле. Глупый, в общем–то, фильм с щемящей нежностью повествовал о временах доисторических. Нищие интеллигенты и богатые торгаши. Глупость и попытка любви. Социальные парадоксы странного времени развитого социализма.

Президент впервые задумался над тем, что и простые люди умеют страдать, восторгаться, любить и ненавидеть. Конечно он знал об этом и раньше, но знание его было механическим, букварным. Великолепная игра Андрея Миронова переносила это знание в чувственную сферу. Привычный механизм логики тут не работал. Для того, чтоб сопереживать, надо накопить страдальческий опыт.

«Каждого министра надо на недельку сажать в тюрьму, — подумал президент. — На недельку. В общую камеру с общей баландой».

5

Весь день меня не покидало странное ощущение, что за мной кто–то следит. Я, даже, применил киношные способы обнаружения слежки: останавливался перед зеркальными витринами, неожиданно останавливался и начинал завязывать шнурки, посматривая взад, резко заходил за угол и замирал, просчитывая пешеходов. В конце концов мне стало неловко перед самим собой. Паранойя какая–то!

Мифическая слежка не мешала мне расклеивать объявления. А потом я поспешил домой, так как звонки должны были начаться тотчас — Москва.

Я подсознательно испытываю неприязнь к людям, у которых на туалете бирка с писающим мальчиком. Подумать только, хрущевка с крохотными смежными комнатами, а на двери совмещенного санузла и ванной метка, чтоб не перепутали кухоньку с туалетом.

Не уважаю людей, у которых телевизор занимает красный угол. Как, впрочем, и тех, у кого в красном углу висят плоскостные иконы, подменяющие душу. Но верующих я, по крайней мере, жалею.

Мне неприятны люди, имеющие привычку во время разговора трогать собеседника руками, приближать лицо почти вплотную, смотреть в упор.

Вызывают брезгливость толстяки. Особенно те, кто жиреет не из–за болезни, а по причине примитивного обжорства.

Не люблю людей с неряшливой речью. По моему разумению, риторика, дикция должны непременно присутствовать в обучении, как и музыка, ритмика, плаванье, художественная гимнастика. Сумбурная, монотонно–безобразная речь хуже физического уродства, а речь примитивная, заполненная бранью, подобна прилюдному испражнению.

Соответственно и мое отношение к носителям подобных речевых качеств: Жириновскому, Черномырдину, иже с ними; треть думаков[4] можно отнести к этому нечленораздельному стаду.

Мои неприязни с возрастом переплавились в равнодушие. Человечество разделилось на две неравнозначные величины: те, кто интересен и те, кто неинтересен. В любом кусочке природы (травинка, листок, камешек, щепка, капля воды…) можно найти интересное, самобытное, милое. В человеке, наверное, тоже? Но искать не хочется.

Некоторые формы неприязни формируются на уровне подсознания. Я могу объяснить своё отвращение например к Петросяну или Кларе Новиковой — у них плохие, неумные спектакли, их юмор рассчитан на убогих, а их попытки умничать лишний раз выявляют их собственное плебейское нутро. То есть, я не люблю не их лично, тем более, что с ними не знаком. Мне неприятен их сценический образ. Как образ «Сердючки» или Бенни Хилла. Причем, неприязнь спокойная: когда они появляются я просто переключаю телевизор на другой канал. А вот отвращение к Розенбауму на первый взгляд не имеет сознательных причин. Мне многие певцы не интересны, тот же Басков или Киркоров. Вызывают брезгливость администраторы, вроде Дубовицкой, зачем–то влезшие в рампу. Легкое раздражение испытываю когда авторитетные артистические семьи захватывают программу. Винокур, Петросян с женой. Она, кстати, талантливая баба, но от сытой жизни половину этого таланта уже растеряла. Был приятен некоторое время Галкин, кремлевский фирменный шут. Приелся быстро. И ко всем отношение ровное, с перепадами в минус или плюс. А вот Розенбаум вызывает настоящую ненависть. Точно такую же, как Глоба. Один раз в жизни увидел эти тупые «глобальные» новости и сразу воспылал настоящей яростью к аферисту.

Ненавижу попов. Раввинов, мул, пасторов — всю это орду мошенников от всевышнего. Когда римский папа, которому надо в санатории лежать, под визги толпы пытался что–то проповедовать, я возненавидел эти толпы, это фанатичное быдло. А папа вызвал простую брезгливость, как полураздавленная лягушка.

Бог ты мой, казалось… Децл, Алсу, дочка Пугачевой… Да полно их на сцене, тех кого к ней и близко подпускать нельзя. И полное равнодушие к ним. Откуда же почти физическая злоба к Глобе и Розенбауму?

А еще я часто не люблю себя. За то, что ясно понимаю, что такое хорошо, а что такое плохо, но поступаю вопреки собственного разума. За то, что безволен, изнежен, капризен, хвастлив, непрактичен, похотлив, эгоистичен. За то, что незаметно и быстро постарел. За то, что тело изношено и часто дает сбои. За то, что не использовал ни одного шанса, которые часто предоставляла судьба–индейка. За хроническую нищету. За все!

Я занимался раздраженным самокопанием, сидел, уныло играл телефонным диском. Зачем–то набрал пять нулей. Вдруг голос:

— Разумное существо слушает вас.

— Что? — опешил.

— Разумное существо, вызванное цифросочетанием ноль, ноль–ноль, ноль–ноль, слушает вас.

— Да такого быть не может!

— Почему?

— Ну, как почему… Абсурд какой! Да потому, что и номера такого нет, и что это за Разумное Существо?

— Номер, как слышите, есть, иначе бы вам никто не ответил. На второй вопрос ответить сложнее. Чем вас не устраивает просто разумное существо.

Я не знал, что сказать. Буркнул:

— Я тоже разумное существо, но человек звучит привычней.

— Но я не человек. И не электронное устройство. Следовательно, определение «разумное существо» будет наиболее точным.

— А кто же вы?

— Я уже говорил, что ответить сложно. Вы являетесь человеком благодаря тому, что органические клетки соединились в вас определенным образом. Во мне соединились, образовали своеобразную конструкцию неорганические вещества.

Я вскипел:

— Не мелите чепуху! Я сейчас трубку повешу.

— И зря. Вас потом будет мучить неизвестное, недоговоренное. Чтобы вы посерьезнели, замечу, что за все время моего существования нулевым цифросочетанием меня вызвали впервые.

— А долго вы существуете?

— Пользуетесь современным времяисчислением порядка полумиллиона лет.

— По телефону вас могли вызвать только после его изобретения, — съязвил я.

— Неужели вы полагаете, что мы разговариваем по телефону. Я нахожусь в районе Антарктиды. Давно ли из вашего городка провели сюда кабель?

Оно оказалось не таким уж безумным, это существо. И хотя я точно знал, что это какой–то нелепый розыгрыш, но что–то мешало мне прекратить разговор.

— Значит, вас и вообще могли не вызвать? Какому дураку придет в голову сказать пять раз подряд: ноль, ноль, ноль, ноль, ноль.

— Пришло же вам в голову набрать заведомо не существующий номер. Согласно теории вероятности случиться может всякое. Например, при взрыве может отколоться кусок скалы, в точности повторяющий скульптуру Венеры Таврической.

— А ваш позывной всегда один и тот же? — Не знаю, почему я задал этот вопрос. Может, подсознательно испугался потерять ключи к тайме, поверить в которую я все еще не хотел.

— Нет. Но никакой закономерности в его изменении нет. Я сам не знаю, каким он станет через миг.

— Как вы можете не знать? Разве вы не хозяин самому себе?

— Не всегда. — Голос его почти не имел интонации но эта фраза прозвучала грустно. Впрочем, мне могло показаться.

— Почему? Может, что–нибудь сделать?

— Вот в этом вы все. Люди, не ушедшие от стаи Забота о сородичах столь же необходима, сколь о себе самом, С гибелью клана гибнет и индивидуум.

Я разозлился:

— Зачем тогда весь этот разговор? Любое общение определяется интересом друг к другу.

— То, что элементы сгруппировались, создав меня — каприз природы, один из случаев вероятности. Наш разговор — продолжение этой случайности.

— Ну, а зачем, скажите, вы существуете?

— А зачем существует камень, дерево, птица. Это только кажется, что все роли распределены, что во всем есть смысл. Вы большие любители приклеивать ярлыки.

— По крайней мере, мое существование имеет конкретный смысл. И цепко связано с тем же. камнем, деревом, птицей. Я кирпичик, если не мироздания, то уж биосферы — во всяком случае.

— Значит и я кирпичик. Может, даже целый кирпич. А может — нет!

— Удивительный пессимизм для нечеловеческого существа. Ты себя хоть осознаешь, как личность, что ли?

— Наивно. Пытаешься выяснить, есть ли у меня эмоции. Это для вас обращение на «ты» там, или на «вы» имеет значение. Помогает ориентироваться в стае, выявлять лидеров. Для меня форма — шелуха. И эмоции в вашем примитивном восприятии мне присущи. Только истинно глубинные движения мысли облекаются в чувства. Все остальное — рудимент.

— Если только манию величия не отнести к эмоциям. Думаешь, если ты единственный… Он впервые прервал меня:

— Как я могу так думать? Бесконечность Вселенной помноженная на бесконечность вероятности. Нас бесконечное множество, а твои рассуждения попахивают софистикой.

— Ну, знаешь ли! — Я немного помолчал, вслушиваясь в шуршание помех. Ни одного дельного вопроса не приходило в голову. — А зачем ты существуешь? Погоди, я уже спрашивал. А ты не хочешь меня о чем–нибудь спросить?

— Пожалуй, нет. Мы помолчали.

И тут я сделал самое нелепое, что можно сделать. Я попрощался и повесил трубку.

Он бы сказал, что я поступил чисто по–человечески.

И тут же раздался звонок. Это был первый потенциальный жилец, первая жертва.

Второй позвонил через три минуты.

6

Всегда у меня все получается как–то не так. Хочу, как надо, а получается, как всегда. Вот, мчал в номер, полный желания принять душ и почитать. Но угораздило меня предварительно заглянуть в кафе, кофе выпить. Буквально, думал, на минутку, чашечку двойного кофе с медом.

Зашел, сел. Кафе в «Ярославской» небольшое, на пять столиков, уютное. Музыка приличная всегда тихо играет. Народ в основном нормальный, не шумный. А тут ввалилась компания нетипичная, двое парней в розовых клубных пиджаках и с цепями из плохого золота, с ними две девчонки в комбинашках, которые почему–то считаются модными платьицами. Ножки у правой девицы были на уровне, я на них засмотрелся. Чего мне делать ни в коем случае не следовало. Но я же не виноват, что они сели за соседний столик и у этой девчонки ноги до самой шеи просматривались.

Парни вели себя хозяйственно и последовательно. Сперва они заказали много дорогой выпивки и жратвы, а потом обратили свое внимание на меня. Не знаю, восприняли они меня как предобеденный аперитив для усиления аппетита или просто развлечься решили по своему, по носорожьи.

Тот, что кроме цепи и пиджака носил еще реденькие усы, перехватил мой блудливый взгляд и громко спросил:

— Ты, дятел старый, куда шнифты пялишь?..

Честно говоря, нормальный человек потупился бы, пробормотал нечто извинительное и слинял из кафушки побыстрей. И мне следовало так поступить, но я был камикадзе, да и парни были настроены игриво, предобеденно. Вот я зачем–то и ответил. Громко ответил, четко артикулируя каждое слово.

— Дятел оборудован клювом, — сказал я. — Клюв у дятла казенный. Если дятел не долбит, то он либо спит, либо умер. Не долбить дятел не может, потому что клюв всегда перевешивает. Когда дятел долбит, в лесу раздается стук. Если громко — то, значит, дятел хороший. Если негромко — плохой. Очень хороший дятел может долбить за двоих. Если бы существовал гигантский дятел, он мог бы задолбать небольшого слона.

У парня отвисла челюсть.

— Что, что? — спросил он. — Кого задолбать?!

— Почти все городские дятлы, — продолжил я столь же четко и громко, — одноразовые, с пластиковыми клювами девять на двенадцать и неизменной геометрией крыла. Основной пищей городских дятлов является размоченная слюнями древесная долбанина. Описаны так же случаи нападения городских дятлов на котлеты домашние и поджарку из свинины. Друг другом дятлы, как правило, брезгует.

— Это у кого клюв пластиковый?! — начал вставать второй парень, который без усов. — Я вот тебе сейчас клюв начищу, посмотрим из чего он сделан.

— Случаи конфликтов дятлов с людьми редки, — поспешил я договорить, — однако в Москве следует опасаться темечковых дятлов, жертвами которых становятся пожилые люди, пренебрегающие панамкой. Такой дятел наводится на световые блики, не боится воплей и всегда старается довести долбежку до конца…

Я нервно осмотрелся. Официантка и бармен стояли за буфетной стойкой с завороженным видом. Чувствовалось, что моя тирада им нравится. Но помощи от них ждать не стоило. Безусый розовый пиджак уже навис над моим темечком, ему не надо было даже наводиться по блику от люстры. Усатый начал вставать, не хотел, видно, уступить все удовольствие от критики в мой адрес своему коллеге. Единственное, что пришло мне в голову, так это зацепить левой стопой ногу безусого, а правой — резко ударить его в коленку.

Пока противник орнитологии эффектно падал, сшибая кроме стола товарища, я успел выскочить из буфета. Расстояние до своего номера я преодолел со скоростью, на которую не способен не только дятел, но и стриж. В голове крутилась последняя, не высказанная фраза: «Ручной дятел явление столь же редкое, как и ножной, потому что приручить дятла можно только тремя, ныне забытыми, старинными словами. Выраженной иерархии между дятлами не наблюдается, хотя крупный дятел запросто может задолбать мелкого».

Я запер дверь изнутри и горестно понял, что сегодня придется обходиться не только без кофе, но и без еды. Выходить их номера было крайне опасно, хотя отдельного вида бешеных дятлов не существует, в любой популяции встречаются исключения. Особенно, если городского дятла предварительно разозлить.[5]

Я включил телевизор и максимально приглушил звук. Если будут искать, — меня дома нет.

В гостинице я второй день, и дни эти прошли достаточно удачно. Прибыв с тремя тысячами зелёных в кармане (с жильцами повезло, я легко снял с некоторых из них за чужую квартиру за восемь месяцев вперед), я купил приличный номер в гостинице «Ярославская», что вблизи ВДНХ.

Номер в этой, вполне приличной, гостинице стоил 750 рублей, что для столицы более, чем скромно.

«Моя мама — лучший в мире выдумщик…» — сказал с экрана смазливый карапуз. Такие мальчики, подрастая, обычно приобретают голубой окрас. Правда, если выдумщица мама будет кормить его бульонными кубиками, он может и не вырасти. В состав этих концентратов входит глютаминовая соль, которая при высокой температуре выделяет ядовитую кислоту.

И тут зазвонил телефон. Я помедлил брать трубку. С другой стороны, если это мои любезные оппоненты, то не будут же они ломиться среди бела дня в номер. В «Ярославской» неплохая охрана, защитят если что. А к диалогу я готов. Расскажу им о розовых дятлах, которые водятся в полях и питаются нектаром крапивных цветов. Так как клювы у этой популяции атрофировались, они долбят друг друга морально, а с возрастом преображаются в пеликанов.

— Я вас внимательно слушаю, — поднял я трубку.

— Ну, что там, Владимир? — сказал какой–то картавый голос. — Шеф уже злиться, статья нужна не позже, чем к утру.

Есть у меня привычка подхватывать разговор на любую тему. Когда не знаешь, о чем речь, получается интересно[6].

— Работаю, — сказал я, — тружусь.

— Ты, только учти, — продолжил картавый, — поменьше статистики, побольше жареных фактов. Обязательно укажи, сколько стоит девочка в Москве, — предполагаемая шапка материала: «Сколько стоит семилетняя проститутка?»

— Учту, — сказал я.

Трубку повесили.

Я тоже повесил и озадаченно посмотрел на телефон. И подумал, что я все же — олух. Ведь в гостинице кроме кафе отличный ресторан. И мне никто не мешает заказать там все, что душе угодно. И главное — кофе. В кофейнике. Большой кофейник кофе со всеми причиндалами.

Я представил, как официант вкатывает в мой номер столик с блестящим, пышущим паром кофейником, рядом с которым на белоснежной салфетке стоят густые сливки в фарфоровом молочнике, сахар в сахарнице, сухарики или печенье в кружевной корзиночке… И тотчас позвонил в ресторан.

Второй звонок я сделал на коммутатор гостиницы. В «Ярославской» пользование телефоном платное, как на Западе; минута разговора по Москве стоит два цента. У них там стоит компьютер со специальной программой. И этот компьютер, по моему разумению, должен регистрировать входящие звонки. Так оно и оказалось, телефон, с которого мне звонили, был зарегистрирован. Я записал его и позвонил. Это оказался номер газеты «СПИД и ОПАСНЫЙ СЕКС». Кто–то там перепутал телефон и заказал некому Владимиру статью о малолетних проститутках. И о педофилах, надо думать. Я, вообще–то и сам был Владимиром. И, если не убежденным педофилом, то в некоторой степени склонным к нехорошим связям с несовершеннолетними.

Делать мне пока было совершенно нечего, настроение было непривычно приподнятое, будто я второй день умеренно бухаю, так что я сел и бодро начал статью о детской проституции. Почему бы мне не быть сведущим в этой проблеме? Статистику я мгновенно «изобретал» при помощи собственной фантазии.

Начал я с заголовка. Заголовок — это гвоздь, на котором висит вся картина газетного материала.

Сколько стоит «Лолита»?

… — Дяденька, а вам девочка нужна?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Я ничего не имею, я спрашиваю, — невозмутимо ответил пацан.

— Что за девочка?

— Знакомая. Она в сквере клиентов снимает, тут недалеко.

— А сколько ей лет?

— Одноклассница. Да вы не думайте, она все умеет.

— Сколько же она берет?

— Четвертак в час, а если на весь день — стольник.

— Забавно. Обычно путаны имеют в виду ночь!

— Она ночью не может, — не понял пацан, — она только до девяти гуляет, у нее мамка строгая.

Я посмотрел на часы. Еще не было 12.

— Ну что ж, — сказал я, вставая, — пойдем к твоей девочке.

— Мне десять рублей, — строго предупредил маленький сводник, — а можно доллар.

Сквер, действительно, оказался недалеко. Напротив памятника Пушкину, только на другой стороне улицы. Соседство с американской «бутербродной» чувствовалось. Я оглядел немногочисленные скамейки и сразу вычислил малолетку: в коротком платье с декольте она выглядела не столько ребенком, сколько лилипуткой — ее нескладная фигурка никак не сочеталась со взрослым нарядом, особенно с туфлями на высоком каблуке. Рядом с ней сидел какой–то сморщенный старичок, блудливо потиравший сухонькие ручки и воровато оглядывавшийся.

— Она уже кого–то сняла, — разочарованно сказал пацан, — вы заплатите вдвое — я ее уведу?

Я кивнул.

— И мне вдвое, — поторопился пацан.

Я снова кивнул.

Он мигом подбежал к лавочке, отозвал девчонку, и вскоре они уже были рядом со мной. Старик невинно смотрел в другую сторону, весь вид его выражал разочарование, смешанное с проходящим испугом.

— Здравствуйте, — кокетливо сказала девчонка, — меня зовут Ляля. А вы с какой страны?

Ей и тринадцати нельзя было дать, так — худышка. Но девчонка была красивенькая, с аккуратной фигуркой и небольшими, с абрикос, выпуклостями на груди. Нелепое декольте обнажало худые ключицы в голубых прожилках вен…

Вы знаете, что чаще всего рисуют дети, подвергнувшиеся сексуальному насилию? Дом–дерево–человек, где дом и дерево имеют своеобразную форму — пенисообразную. Часто на этих рисунках еще бывает радуга — это как бы способ защититься.

По официальной статистике в Москве и области ежегодно регистрируется 7–8 тысяч случаев сексуального насилия над детьми. Но это только те случаи, по которым возбуждены уголовные дела. Работники приюта считают, что цифру надо увеличить в десять раз. Однако, по материалам телефона доверия только одна жертва из ста обращается в милицию.

Какие же сексуальные преступления совершаются в семьях? Официальная статистика на этот счет скромно молчит, выборочные исследования дают следующие данные:

— развратные действия. 71 % детей пострадали от родственников и семейных знакомых;

— мужеложство. 28 % пострадавших — жертвы родителей или опекунов;

— половая связь с детьми. 19 % из общего числа — инцест;

— изнасилование с отягчающими обстоятельствами. 50 % пострадавших — дочери, сестры или внучки.

Ладно, господин (жа) читатель (ца), хватит наводит на вас ужас статистикой. Вы уже четко усвоили, что таинственные незнакомцы — насильники, злодеи в масках, маньяки, пьющие детскую кровь, явление довольно редкое, и почти всегда насилие производит родственник или его знакомый. Вы что же думаете, эти детишки, что тянут нам руки в метро и на улице, они богачи. Чаще всего, если они не арендованы цыганской корпорацией нищих, это дети алкашей, наркоманов, дна. Порой они просят под угрозой побоев, порой — в охотку, с азартом. Все они жертвы насилия пьяного отца, пьяного дедушки, пьяного брата, собутыльников отца, дедушки, брата. Заглянем в статистику еще раз.

Только 5 % родителей приютских детей не злоупотребляли алкоголем. Косвенным показателем тяжести их алкогольной зависимости может служить тот факт, что у 25 % детей один из родителей погиб от злоупотребления алкоголем (отравление суррогатами, убийства в пьяной драке, под транспортом). Почти все семьи нищенствовали, многие жили только за счет пособия на детей.

Результаты исследований, проведенных в Канаде, показывают, что сексуальному насилию подвергаются КАЖДАЯ четвертая девочка и КАЖДЫЙ восьмой мальчик в возрасте до 18 лет. Исследования также показали, что дети–инвалиды подвергаются насилию чаще в 5 раз.

Сексуальное насилие над детьми не знает пределов. Оно случается с мальчиками и девочками, в богатых и бедных семьях, у всех рас и представителей всех культур и религий.

Дети подвержены сексуальному насилию потому, что у них отсутствуют знания и опыт, необходимые для понимания или описания того, что с ними происходит. К ним редко приходится применять физическую силу, поскольку взрослые и так имеют над ними власть в силу своего авторитета. После того как сексуальное насилие случилось, большинство детей начинают испытывать чувства вины, страха, стыда и унижению

Часто из–за того, что их учили любить и уважать тех самых взрослых, которые осуществили насилие, они думают, что, наверное, сами в чем–то провинились и заслуживают насилие. По мере того как дети растут и начинают понимать природу сексуального насилия, они часто испытывают глубокие чувства стыда и вины за то, что это случилось с ними.

В большинстве случаев при сексуальном насилии дети не получают физических повреждений. Однако преступник использует угрозы и подарки для того, чтобы сохранить факт насилия в секрете, что наносит ребенку моральный вред. Преступники часто запугивают детей, говоря им, что если они все расскажут, то пострадают другие члены семьи, что насильника посадят в тюрьму или что за этим последует наказание…

Я поставил подпись и собрался звонить в редакцию. И остро почувствовал нехватку чего–то. Да, где же кофе? Вот так сервиз, мне же в ресторане конкретно сказали, что официант будет через десять минут. Я посмотрел на часы. День незаметно перевалил за вторую половину и близился к завершению. Что ж, закажу заодно и покушать. Нет, сперва надо позвонить в редакцию.

Я набрал номер и спросил к телефону того, кто картавит. На телефоне на мгновение затихли, видно шокированные необычной просьбой, потом я услышал как зовут Ароныча, и потом тот же голосок спросил:

— И кому я так уж нужен?

— Статью о малолетних проститутках заказывали?

— И кто это говорит, хотел бы я знать?

Я объяснил, что он ошибся номером, когда звонил какому–то корреспонденту, а я перевел невинную шутку в реальную статью.

— Так быстро, это настоящее чудо, — сказал Ароныч. — Если статья окажется хорошей, то это будет двойное чудо. Хотя я как–то немного сомневаюсь. Старый журналист может услышать первые абзацы?

Я прочитал ему начало. Он подышал в трубку и спросил:

— Таки, чудеса еще бывают. Скажите, вы не могли бы приехать?

— Нет, — ответил я.

— Это обидно. Продиктуйте машинистке статью, я сейчас переключу вас на диктофонный зал, и оставьте, пожалуйста ваши координаты. Мне кажется, что я могу сделать вам интересное предложение. Вы писали в газеты раньше?

— Да так, по мелочам.

— Ну, не скажите. Журналист не должен быть скромным, это нескромная профессия.

Он переключил меня и я добросовестно надиктовал статью, стараясь четко выговаривать фразы. Потом я позвонил в ресторан, где мне сообщили, что мой заказ давно выполнен.

— Как он может быть выполнен, если я уже битый час жду кофе?

Мне пообещали срочно разобраться.

— Примите уж заодно дополнительный заказ. Пока вы везли мне кофе я успел проголодаться.

— Вы говорите везли. Значит, кофе вам все же везли?

— Я предполагаю, что везли. Но то, что его не привезли, я знаю точно.

— Мне важно знать, куда его в таком случае привезли?

— Откуда я знаю?

— Но вы же сказали, что знаете, что его везли?

— Вы что, издеваетесь?

— Как вы могли так подумать. Мне просто важно знать, что случилось с кофе.

— Выпили его, черт его побери.

— Выпили! И вы знаете кто?

— Да вы что там, с ума все посходили. Если через 10 минут я не получу свой заказ, у вас будут неприятности. Не в советское время живете!

Моя реплика прервала этот идиотский диалог. Очень хотелось пойти и посмотреть на собеседника. В глаза… Но выходить из номера было опасно. Поэтому я нервно прошелся по ковру. (Иду по ковру, идет, пока врет).

В дверь постучали. Ну, наконец.

— Кто? — спросил я на всякий случай.

— Из ресторана. Ваш заказ.

Я открыл дверь. Юноша вкатил столик, уставленный тарелками. Единственное, что я успел, так это с горечью заметить, что никакого блестящего кофейника там нет. А есть маленькая чашка с коричневым напитком. Зато там стояла здоровенная супница, из под крышки которой выбивался пар.

Дятлы из кофе оттеснили лакея. Они вошли в номер, набычив стриженные под ежик головы, на могучих шеях переливались желтые цепи. Я отскочил в самый угол, к телевизору и подумал о том, что пистолет надо всегда носить при себе. Правда, сначала надо этот пистолет заиметь.

Минус на минус дают плюс не только в математике. В моей жизни часто встречаются такие ситуации.

Я был уверен, что «дятлы» меня серьезно покалечат. Уж если у них хватило терпения меня долго выслеживать, перехватить первого официанта (кто, кроме них мог устроить эту мульку с заказом на кофе), и проникнуть в номер, то жалеть меня эти качки не станут. Откупиться попробовать, что ли?

— Эй, — сказал я из–за телевизора, — отступные примите. Штука баксов.

— Качки остановились.

— Бабки при себе? — спросил передний.

— Нет, в банке. Пойдем вместе, банкомат есть в холле гостиницы.

— Обманет? — повернулся вместе с могучей шеей старший «дятел» к коллегам.

— Может, — ответил кто–то из них.

— Сперва поучим, а потом получим, — сострил второй и радостно загигикал.

Я посмотрел в сторону двери. Там стоял столик с едой. Сиротливо стоял. Надеяться, что официант кому–нибудь что–нибудь скажет было бесполезно. Политика невмешательства давно стало для наших людей генетической программой. Прорваться к выходу сквозь такой мощный заслон не смог бы и майор Пронин.

— Две штуки, — сказал я робко, чем опять вынудил палачей остановиться и посовещаться. Похоже, в движении они не мыслить ни разговаривать не умели.

— Не, — наконец сказал редкоусый, — сперва поколотим.

— Ага, — подтвердил напарник. — Надо поучить этого дятла.

Иногда я сам себя не понимаю. Надо было сумму увеличивать, потом, у чекового автомата придумал бы, как бортонуть качков. А я вместо простого словосочетания — три тысячи — почему–то сказал:

— Есть еще розовые дятлы. Я как–то забыл вам про них упомянуть. Они живут в степи и питаются соком сорняков…

Парни были до такой степени ошеломлены, что дали мне договорить всю эту чушь до конца. Я и договорил:

— Клювы у них мягкие и с возрастом вырастают в размерах. Тогда розовых дятлов переименовывают в пеликанов.

Я стоял, зажатый телевизором, смотрел на розовые лица здоровенных оболтусов и розовые пиджаки на могучих торсах. А парни растерялись.

И я уже собрался воспользоваться этой секундной растерянностью: опрокинуть им под ноги телевизор и попытаться выскользнуть из номера, но тут произошло сразу несколько происшествий — драматическое, комическое и трагическое.

1. В открытую дверь номера вошел смуглый мужик из лиц рязанской[7] национальности. Он вынул из за пазухи длинноствольный пистолет и открыл стрельбу. Пули поразили самые яркие мишени — розовые и зеркало рядом с окном.

2. Сзади стрелка появился распорядитель из ресторана, крепко держа за локоть смущенного официанта.

3. Редкоусый качок, падая, задел ресторанный столик, столик резво подкатился к кавказскому снайперу и аккуратно сбросил на него чашечку с моим долгожданным кофеем и супницу.

4. Лицо у лица рязанской национальности сморщилось плаксиво, он инстинктивно рванулся назад, налетел на сладкую ресторанную парочку и они дружно упали.

5. Зазвонил телефон, трубку которого я взял совершенно автоматически.

— Это из редакции говорят, — сказала трубка. — Скажите, вы статистику брали из интернета?

— Ага, — сказал я, наблюдая за множественными телами на полу.

— Так я и думал. Там она несколько занижена. У меня есть более точные цифры. И более страшные. Вы разрешите их поставить.

— Конечно, — сказал я, не успевая удивиться, как орган, отвечающий за удивление, уже зашкаливало, — ставьте.

— И когда я все же вас смогу увидеть?

— Когда–нибудь…

Рязанский стрелок наконец выпутался из груды тел и вскочил на ноги. Вернее попытался вскочить. Суп действительно был очень горячий. И его было много. А гениталии у лиц рязанской национальности физиологически почти идентичны с лицами любой национальности.[8]

Он встал на корточки и посмотрел на меня. Лицо его выражало мужественное страдание. Увидев, что я хладнокровно![9] беседую по телефону, он высвободил правую руку, из которой так и не выпустил пистолет, и несколько раз нажал на спусковую скобу. Выстрел прозвучал всего один. В жизни не бывает неперезаряжаемых голливудских кольтов. Этим выстрелом слабеющий стрелок поразил телевизор.

В это время встал на колени раненый качок. Тот, что с редкими усами. По его плечу, возможно, текла кровь, но ее не было видно из–за идентично цветовой гаммы пиджака. Это был настойчивый хулиган, настоящий новый русский: он двинулся в сторону нового противника, преодолевая боль от раны. Но ресторанный столик он преодолеть не смог. Они совместно довершили начатое супом. Стрелок взвыл, как движок «запорожца» на морозе.

Мои ноги окончательно ослабели. Я осторожно положил телефонную трубку на рычаги, отметив, что она продолжает разговаривать, забавно картавя. Я опускал эту тяжеленную трубу и она тянула меня за собой.

И тут, наконец, появилась охрана…

Идиотизм ситуации, в которую я попал (лучше применить глагол: «угодил!»), заключалась в том, каким образом я снял номер в «Ярославской». Где, кстати говоря, снять номер почти невозможно. Как и в остальных, относительно дешевых, гостиницах в районе ВДНХ.

Провернув афёру с квартирой, я стал донельзя самоуверенный и эта самоуверенность, как повязка камикадзе, открыла для меня новые возможности. Я просто светился отвагой

человека, которому нечего терять, был остроумен, изыскано нахален и улыбчив. Мое состояние неведомым путем воздействовало на окружающих: в метро никто не заступал мне дорогу, поезда подходили тот час, контролерша не спрашивала пенсионное удостоверение (которого у меня и не было, хотя я шел напролом, минуя турникеты), а портье некоторое время смотрела на меня, клиента в фиолетовой гавайке и вызывающе яркой куртке, стоящего напротив таблички: «Свободных мест нет» и хладнокровно спрашивающего «приличный одноместный номер желательно в этом, а не дворовом корпусе, не выше третьего этажа», а потом вздохнула, так и не определив статус уверенного пожилого клиента и, решив не рисковать, отдала номер не доплатившего за наступившие сутки (но не съехавшего официально) журналиста.

Ну, что этот журналист исчез не случайно, догадаться не трудно. До сих пор не знаю, что и как, кому он насолил, но он был обречен, если бы не смылся, о чем, наверняка знал, а я, матрешка дурная, оказался на его месте и, вдобавок, перехватил его работу для газеты.

Так что, ответив на вопросы следственной группы и пообещав позвонить, если еще что–нибудь вспомню, я срочно съехал с гостиницы и отправился на поиски нового пристанища. Причем, съезжал я своеобразно. Так как номер был разгромлен и, как выяснилось пару часов спустя, не по моей вине, то администрация гостиницы предложила мне переехать в другой номер и бесплатно поужинать в их ресторане за беспокойство. Я подумал, сказал, что не хочу больше рисковать, и потребовал компенсировать мне моральный и материальный убыток деньгами.

— Какой материальный! — взвилась администраторша. — Пострадало наше имущество.

— Я из–за этого бардака пропустил важную встречу, — спокойно сказал я в духе английского букмекера, — потерял из–за этого гонорар. Я, видите ли, главный редактор крупного издательства.

Мы поторговались. Во время торговли я рассказывал о том, как компенсирую убыток, «продав» всю эту историю на НТВ или другую программу, а она клялась, что отель едва сводит концы с концами. И все же пять дубовых тысяч я из нее вышиб. После это я сложил вещи в спортивную сумку, проверил на всякий случай ящики стола и тумбочки — не забыл ли чего, — в одном обнаружил хорошую кожаную папку, которую прихватил с собой (по инерции). Во время моих сборов администраторша стояла в дверях и смотрела на меня, будто Кашпировский в юбке.

Теперь я поступил проще — поехал на ярославский вокзал и потолкался на перроне, где имелись люди с табличками в руках. На одних табличках сообщалось, что меняется любая валюта на любую другую, особенно напирали на украинские гривны. На других владельцы предлагали жареных кур с молодой картошкой и напитками. Слово «напитки» было выделено, что пассажир не подумал сдуру, что ему предлагают прозаическую минералку. Третьи табличники обещали «прекрасное временное жилье со всеми удобствами, недорого, с регистрацией и без оной». Уже третий московский пансионатор меня устроил. Однокомнатная квартира в Столярном переулке, напротив Краснопресненской бани. Самый центр. И от метро в двух шагах. Просил он по тридцать долларов в день, но я согласился. И поехал с ним, и осмотрел квартиру, где из удобств были стол, два стула, ветхий диван с лоскутным одеялом и двухкомфорная газовая плита образца 905 года, и заплатил за три дня, и позволил списать данные паспорта, и в свою очередь списал его данные (он и в самом деле был тут прописан, а сам жил у брата), и получил ключ, и договорился ждать его утром через три дня, чтоб продлить или съехать.

И, совершенно измученный столь бурным днем, спустился вниз, купил у метро книгу, сигарет, чебуреков и большую бутылку холодной фанты, вернулся в квартиру, распахнул все окна, надеясь, что хоть в центре Москвы на пятом этаже комаров не будет, разделся догола, сполоснулся теплой водой, подпер на всякий случай одним из стульев входную дверь, а ключ оставил в замке, повернув перпендикулярно бородкой, чтоб нельзя было вытолкнуть снаружи, съел теплые чебуреки, запил фантой пипольфен, привычное средство от перевозбуждения, и завалился на диван с детективом в руках.

Не читалось. И странное возбуждение не проходило. Такое состояние постоянной нагловатой уверенности я обычно испытывал после хорошей дозы. Решился бы я когда–нибудь, не будучи крепко поддатым, да в компании, наехать на тех качков? Нет, конечно! Никогда в жизни. Мысли бы такой не возникло. А нынче как–то само собой получилось. Здорово меня разогрело решение самоубийства. Прав был Ницше, свобода смерти добавляет в кровь не только перец, но и эликсир победителя — величие. Во мне ни капли алкоголя, а иду по жизни хозяином. И даже неприятности использую себе во благо.

И, главное, в этой наркотической эйфории от собственного суицидного решения я стал веселым. Так долго был грустным, а теперь будто шарики газированного напитка распирают, щекочут язык, пузырятся. Хочется смеяться и смешить. Обидно, конечно, что не все ценят юмор, но, даже, обида какая–то смешная.

И воспоминания изменились. Вспомнилось, например, как в магазине покупал телевизор, включил — проверить. А оттуда: «Выключи сейчас же!» Я вздрогнул, выключил. Подумал, надо же, как совпало. Снова включил. А оттуда: «Я кому сказал, выключи!» Я вздрогнул, но не выключил. Или в автобусе водитель объявляет: «Поднимитесь с подножки». А девочка лет трех на сидение задирает ноги и говорит: «Мама, просят же — поднимите ножки».

Чудовища не всегда бывают огромными. Чудовищны возбудители СПИДа или проказы, хотя невидимы простым глазом. Домашний тиран, унижающий жену и детей не менее страшен, чем конкретный маньяк. Государство бывает монстром, пожирающим своих детей; мы живем в таком государстве. Но этот монстр родился из маленьких монстриков, которые существуют в каждом из нас.

Посмотри сам себе в глаза — ты видишь зло, которое пытается прорваться наружу? Будь честен: скрытые пороки, твои тайные грехи и мысли всегда ждут проявления.

Для одних чудовищна реклама, разрывающая восторг хорошей передачи. Для других чудовищно хроническое безденежье. Для третьих — меняющийся мир. У каждого свой скелет в шкафу, свои тараканы в голове. Победи своего монстра и ты войдешь в поток удачи. Взгляни в глаза чудовищ. Уменье взглянуть — первый шаг к победе над ними.

7

Мне вспомнились воспоминания одного из мошенников. Он собирал деньги на рекламу «Московского комсомольца», подделав, естественно, удостоверение и приходные ордера. Сперва вёл речь о безналичном расчете, а потом намекал, что налом можно сэкономить тридцать процентов. А газета не заплатит бандитский налог.

С такими воспоминаниями и мыслями я сладко заснул и впервые за последние месяцы безмятежно проспал всю ночь. А утром, запив в кафе у метро лекарства крепким кофеем, съездил за левой печатью[10] и удостоверением, купил красящую подушечку, вернулся домой, проставил печати в удостоверение и на приходных ордерах и пошел пробовать идею к хозяину кафе у метро «905 года».

***

Артур Саакян закончил филологический факультет МГУ с красным дипломом. Но он был беспартийным, даже в комсомоле не состоял. И вовсе не собирался ехать по распределению в поселок городского типа Мотыгино Красноярского края. Его не соблазняло, что этот поселок стоит на легендарном месте слияния беглой реки Ангары[11] с могучим Енисеем. И возможность преподавать литературу мотыгинским подросткам, нести, так сказать, культуру в массы, его тоже не прельщала. Он даже в Ереван не хотел возвращаться. И поэтому устроился администратором в столовую, откуда плавно перешел на повышение в кафе. Вскоре он стал директором этого пищеблока, а когда наступила перестройка, быстро взял предприятие в аренду «вместе с трудовым коллективом» и вскоре стал полноправным хозяином этого бойкого (около метро) заведения, улучшил обслуживание, интерьер, качество кушаний и напитков, а в последние годы стремительно расширялся, плодил филиалы и филиальчики по всему Краснопресненскому району.

Саакян внешне напоминал кошелек с ушками[12]. Прилично набитый купюрами. Своеобразный кошелек — ридикюль: 1 м 65 см в высоту и почти столько же в ширину.

В невысоком росте были виноваты его предки, полноту Артур приобрел самостоятельно. Как культуристы приобретают мышечную массу, так же и Саакян целенаправленно набирал вес. Что ж делать, не любил московский армянин много двигаться, а кушать любил. Не лопать, и не есть, а именно кушать, с толком, с расстановкой, гурманствовать вдумчиво, эстетично.

Он как раз и придавался этому увлечению, наслаждаясь кондиционированной прохладой, когда секретарша доложила, что к нему посетитель из редакции. Артур на миг замялся: не хотелось прерывать процесс вкушения аккуратных бутербродиков с черной и красной икрой на хорошенькой подушечке из колобкового (с Рижского рынка) масла[13], но и журналисты баловали его своим вниманием не часто. А Саакян достаточно хорошо понимал движущую роль рекламы.

Артур расстроено посмотрел на горку еще теплых бутербродиков и отхлебнул из огромной пиалы сладкий кофе.

— Проси, — сказал он, налил еще в кофе в отдельную пиалу поменьше размером и, поздоровавшись с вошедшим пожилым мужчиной, с ходу предложил ему разделить трапезу.

— Поздний завтрак или ранний обед? — сказал посетитель и, не чинясь, с удовольствием принялся за еду. Причем ел, как надо, чередуя начинку и не спеша.

— Понимаете толк в хорошей еде? — одобрительно полуспросил, полуутвердил Саакян.

— Большинство население не ест, а жрет, — сказал мужчина, — еда — процесс интимный, как секс. К сожалению извращенцы существуют и там и тут. Массовый секс привлекает многих. И коллективная еда его очень напоминает.

— Как правильно сказано, — восхитился Артур. — Именно, интимный процесс. Очень личное занятие, которое можно разделить с другом, но которым нельзя заниматься на стадионе. А современные кафе и рестораны стали похожи на футбольное поле.

— Особенно эти американские забегаловка с их быстрой жрачкой, — подхватил мужчина. — В Париже не были? Там прекрасные семейные кофейни на два — три столика. И посетители всегда постоянные, приходят посидеть надолго.

— В Париже не был, — сказал Артур, но похожие кафушки сейчас расплодились в Эстонии и Латвии. Уютно там и пища домашняя, заботливо сготовленная. Сидишь неспешно, слушаешь хорошую тихую музыку. Кайф! Меня зовут Артур.

— А меня — Владимир. Я тоже без отчества, редко встретишь близкого по духу человека. Особенно, в среде коммерсантов. Если позволите, я потихоньку перейду к причине своего визита…

Предложение Владимира Саакяна заинтересовало. Но, будучи профессиональным коммерсантом, он тот час развил его и дополнил.

— Не стоит все сводить к простой и откровенной рекламе, — сказал он. — Рекламный ход должен быть завуалирован, книга должна быть кулинарным шедевром, а не компилятивным сборником, каких много. И важно уделить внимание не столько рецептуре, сколько именно технологии. Той, благодаря которой одно и то же блюдо у одних поваров получается вкусным, а у других — отвратительным. Вряд ли высококлассные кулинары поделятся своими профессиональными секретами, но кое–что все же расскажут. И даже эта малость станет для домохозяек откровением.

Артур смачно зажевал последний бутербродик, запил его кофе и продолжил:

— И еще. Полагаю, что владельцы крупных ресторанов посчитают для себя унизительным, быть в одной обложке с малозначимыми кафе или барами. Им надо предложить отдельные издания. Книги, посвященные индивидуально их ассортименту, их сервису, их национальным особенностям. Представьте, как это красиво: «Секреты поваров ресторана «Прага». Кулинарные секреты ресторана «София». Ну, и так далее. А таких владельцев, как я, можно и под обще обложкой. Я, если не возражаете, сам бы написал главу о своем хозяйстве. Как вы насчет соавторства?

Владимир, который все это время увлеченно следил за толстеньким армянином, одобрительно кивнул.

— Это даже лучше, чем я предполагал. Вы значительно дополнили и развили проект. И насчет соавторства я только за. Каждую главу мы можем давать в отдельном авторском исполнении. Только не все, наверное, так владеют слогом, как вы. Ну, литературную обработку я могу взять на себя. А вы бы не хотели вместе со мной заняться этим проектом?

— Я подумаю, — сказал Саакян, привыкший все деловые вопросы решать не спеша. Как с вами связаться? Сами зайдете? Ну и хорошо, приходите завтра к обеду, я вас угощу кумысной окрошкой. Представляете, вместо кваса или там пива — кумыс. Ну а я пока звякну кое–кому из своих коллег, прокачаю коммерческую сторону проекта. Естественно, мы потом оговорим процент каждого от доходов. Дело денежное, не считая прибыли от продажи книг мы соберем неплохую сумму от ресторанных магнатов.

Саакян тепло попрощался с посетителем, довольно потер пухлые ладошки и прилег на кожаный диванчик. После еды он любил полчасика вздремнуть.

***

Хозяин кафе, некто Артур Саакян, произвел на меня сильное впечатление. Мало того, что он говорил совершенно без акцента, речь его была стилистически правильной, будто не маленький, похожий на Карлсона, армянин со мной общался, а сухопарый собкор «Литературной газеты». И фонтан идей, заставивший блистать мою тощую аферу, был великолепным. Я уже не думал об афере, так как вместе с Артуром, если он не откажется, мог собрать солидную сумму и честно подписать какое–нибудь издательство на участие в проекте. И выгоды от этого были бы и у издательства, и у меня, и у Артура. Слава богу, крутых пищеблоков в Москве больше, чем во всей остальной России.

В убогую квартирку возвращаться мне не хотелось, продолжать рейд по кафе пока не было смысла, деньги пока имелись и я отправился в зоопарк. Люблю зоопарки.

Там была длиннущая очередь, какая–то тетка продавала входные билеты с рук по полста рублей, но я имел право на тариф пенсионеров — шесть рублей, поэтому, поколебавшись между жадностью и перспективой длительного стояния на жаре, нашел альтернативу — вошел не с главного входа, а со служебного по удостоверению.

Я гулял по российскому ZOO и будто возвращался в прошлое, в совдепию, когда судьба забросила меня на юг и оставила там без денег и трудовой книжки.

…Тигрица Лада явно собиралась обмануть своих тюремщиков и ускользнуть из мира насилия. Мне ее было искренне жалко. Она уже приволакивала зад, мочилась кровью, ничего не ела. Начальство, в сущности, ее уже списало. Мне же важно было придумать способ дачи лекарств. Эти дурацкие зверинцы не оборудованы клетками, в которых можно было бы зверя зафиксировать, обездвижить, чтобы сделать укол или обработать рану. Таблетки же Лада глотать не желала, мясо не ела, так что нашпиговать лекарствами лакомый кусок я не мог.

Шэт ходил около шибера, люто косился на меня — ревновал. Шэт тоже вызывал у меня жалость. У него были вырваны когти на передних лапах (по этому признаку всегда можно определить, что животное раньше принадлежало Вальтеру Запашному — знаменитому дрессировщику и садисту), что очень затрудняло ему процедуру получения мяса, которое подается хищникам специальной вилкой; они его снимают с рожков когтями и затаскивают в клетку. Кроме того, Шэт нежно любил Ладу и ее болезнь повергла «парня» в глубокую печаль.

Шэт и Лада были по–своему знамениты, Оба людоеды. Шэт отъел руку одной из вальтеровских помощниц, Лада, воспитанница ГДР — вырвала и, надо думать, проглотила у своей дрессировщицы правую ягодицу. Спасло их от расправы то, что они принадлежали к славной когорте уссурийских тигров, которые тревожно фигурировали в Красной Книге, среди других потенциальных истребленцев — безвинных жертв рода людского. Сосланные в тюрьму передвижного зверинца бессрочно, они обрели друг друга, нежная любовь не много украшала их унылое существование. И теперь Лада умирала от пиелонефрита, а я не мог дать ей антибиотики.

Немного поддерживали нашу кошку кролики. Жестоко, конечно, скармливать их живьем, слышать их детский крик, а затем и предсмертный вопль ужаса, но свежая, живая кровь — могучий, жизненный стимулятор для больного хищника…

Зоотехник Филиппыч увел меня в свой вагончик пить пиво. Заодно попросил подписать акт выбраковки Лады. С этим зоотехником, работающим в зверинце третий год, у меня сложились приятельские отношения. Скорей всего потому, что я терпеливо слушал его рассказы о том, как он был главным зоотехником крупного колхоза, как его уважали, о том, что у него семья, жена — немка, что недавно у них гостили ее родственники из ФРГ, зовут к себе и они скоро поедут туда. Я удерживался от желания спросить, какого черта он тогда работает в этом поганом зверинце среди бичей и алкоголиков, почему к жене ездит раз–два в год, да и то только на несколько дней. Мое молчание как бы поощряло его к дальнейшим легендам, а чувство благодарности к терпеливому слушателю крепло. Это было хорошо, так как Филиппыч являлся моим непосредственным начальником.

— Дружба дружбой, — сказал я, глядя на акт, — но подписывать это я не собираюсь. Лучше вызови хорошего ветврача или достань хотя бы инъектор Шилова, мы его насадим на жесткую палку и попробуем сделать укол.

— Михалыч, — взмолился он, — шеф требует акт, тигрица все равно подохнет, главное — списать вовремя, да шкуру снять.

— Шкуру надо снять с вас, вместе с шефом, — возмутился я, — а тигрицу надо лечить. Впрочем, что я — единственный рабочий? Вон их сколько, получки ждут у бухгалтерии. Любой подпишет. Ты лучше скажи, деньги мне на сливочное масло и яйца выделят? Я хочу замешать таблетки в яично–масляную оболочку, авось съест?

— Сомневаюсь, — покачал головой Филиппыч. Если вылечишь, тогда, конечно, все оплатят. А заранее… Ты же простой рабочий.

— Ну и хрен с ним, — допил я свой стакан, — действительно, что я из кожи вон лезу. — Я отломил у сушеной рыбы хвост и яростно в него вгрызся.

А вечером с удовольствием обнаружил, что колобки из масла и яиц с надежной начинкой из разнообразных антибиотиков Лада уплетает с аппетитом. Надо сказать, что деньги мне, истраченные на лечение, так и не вернули. Выписали, правда, поощрительную премию — 50 рублей. Сам директор. И благодарность он же мне объявил. Устно.

Я к тому времени работал в зверинце уже около месяца, работал, надо сказать, с удовольствием, хотя сам зверинец ничего, кроме отвращения, не вызывал у меня. Чтобы читатель хоть схематично представил атмосферу этой дурацкой организации, следует рассказать о самых достойных ее представителях.

Главный инженер Жора. Хороший, умный парень, знающий специалист. Правда, знания его относились больше к мелиорации, чем к автотранспорту. Но и с ремонтными работами он справлялся лихо. Особенно четко он составлял трудовые договоры. 70 % указанной суммы ремонта планировалось, как правило, на пропой с ремонтниками, 10 % — на запчасти, 20 %~ — на фактическую оплату работ. Чаще всего эти 20 % уходили на похмелье.

Основным хобби пьяного Жоры, кроме девочек, среди которых он, кстати, пользовался успехом, как внешне парень симпатичный, было вождение. Он уверенно залазил в любую машину, будь то дизель, или старенький ГАЗ‑66, включал передачу и начинал садистски насиловать машину. Его стараниями у половины машин было сорвано или сожжено сцепление. Во время переездов — серьезного момента в деятельности зверинцев (скорость и качество его перемещений — гарантия хороших сборов), Жора развивал бешеную деятельность. Вместо того чтобы четко распланировать очередность транспортировки жилья и зооклеток, определить каждому обязанности, составить схему переезда, Жора мотался, как Фигаро, по всей трассе, выскакивал на манер чертика то в месте отъезда, то на новой площадке, где строился зверинец. Если же он успевал в дороге причаститься в какой–нибудь забегаловке, то мгновенно падал за руль, диски сцеплений жалобно визжали, и очередной тягач выходил из строя.

Коммерческий директор, он же заместитель главного директора Кабасян. Бывший капитан милиции из На горного Карабаха, «съеденный» азербайджанцами вместе с должностью. В промежутках между запоями он рассылал многочисленные жалобы о несправедливом, разжаловании в самые неподходящие органы власти. У него было два костюма, которые он носил в разнообразных комбинациях: то менял одни пиджаки, то — брюки. Он был излишне туп даже для бывшего капитана милиции, должность занимал благодаря влиятельному родственнику, начальнику мотогонок, тоже армянину, Одиссею Ашотовичу.

Главный администратор Андросов. Бывший комсомольский лидер. Человек неухватно скользкий, двуличный и страшный подхалим. Главная принадлежность одежды — галстук, который забавно смотрелся на старенькой, какой–то школьной, курточке. Пьяница хронический, но не запойный. Пил каждый день, начиная после обеда. До обеда пах одеколоном. Прославился тем, что в предчувствии белой горячки ломился ко мне в жаркую июльскую ночь и орал, что идет снег и надо срочно закрывать и утеплять животных. Пришлось его на ночь отправить в вытрезвитель, а затем и в наркологический диспансер.

Через несколько месяцев Андросов открылся еще с нескольких любопытных сторон. Во–первых, он оказался вором — тащил везде, где плохо лежало, но всегда подставлял под подозрение кого–нибудь из новичков или чужих подростков. Во–вторых, он оказался пассивным гомосексуалистом, о чем нам поведали два чечена в Грозном. Они искали директора, а когда разговорились, рассказали нам, что познакомились с директором в гостинице, сняли ему номер люкс, угощали коньяком, а теперь пришли продолжить «любовь»… Зная, что Андросов был послан в гостиницу, чтобы снять для настоящего директора номер, мы с Филиппычем только заохали. Слух дошел до шоферов и некто Ядупов, водитель МАЗа, разбил главному администратору нос, после чего голубой смылся, прихватив одежду контролерши и кассирши.

Главный зоотехник Филиппыч. Неплохой парень, но фантастически ленивый. Очень большой любитель вкусно поесть и страшный бабник. Несмотря на простенькую, «рязанскую» мордаху, пользовался успехом у дам.

Тося, Антонина. Кладовщик. Неукротимая женщина 57 лет, с энергией 19-летней. Весь вечер может бухать, бесноваться в сексе, а утром, свеженькая, убирает клетки. Когда остальные рабочие были в запое, мы с ней вдвоем убирали у всех 104 животных. Фанатично предана директору. Ездит с ним 10 лет, со дня вступления того в должность. Личность по–своему яркая, полная какой–то животной энергии при полном отсутствии энергии мозга. Изумительная сплетница. Ни кола, ни двора — вагончик зверинца ее дом и родина. Сперва я ее недолюбливал за привычку соваться не в свои дела и ябедничать; став начальником, начал ее ценить. Так ценят в армии ефрейторов из нерусских, ярых служак, нелюбимых солдатами. Тося была работником надежным.

Царев, Царь. Водитель–ас. Десять лет отсидел на Колыме, столько же ездит с зверинцем. Директора чтит, как пахана. Напившись, ищет приключений, со всеми задирается. Сам тощий, мелкий, килограммов 40, не больше. Но, как говорят работяги, говнистый, злобой исходит. Пока не получит по морде — не успокоится, спать не ляжет. Но — ас. Чудеса вытворяет при переезде, при погрузке на железнодорожные платформы. Грязнуля, «чухан» по–зоновски.

Кроме уже перечисленных, в зверинце работает еще человек 15. Шоферы, рабочие по уходу за животными, администраторы, контролеры, кассиры и т. д. Штат раздут чрезвычайно. Но и зверинец громадный. Обычно эти передвижные хозяйства возят по 40 — 50 животных. Тут же — 104, не считая всяческих подсобных и хозяйственных вагончиков. Одних складов пять штук. Обо всех этих людях можно сказать немногое. Все они выброшены обществом на задворки, большинство не имеет ни нормального жилья, ни семьи; 99 % — хронические алкоголики, многие прошли тюрьмы или ЛТП. Некоторая часть — в розыске милицией, чаще за алименты, иногда за более серьезные конфликты с законом. Короче, вредные двуногие «сапиенс», но в отличие от четвероногих, гораздо более опасны своим подлым коварством, живущие только днем сегодняшним, а по пьянке теряющие рассудок начисто.

У загона с жирафом мне встретилась группка беспризорников. Казалось, в такую жару, когда одежда может ограничиваться трусиками и майкой, даже они могли бы выглядеть прилично! Такое впечатление, что рванные брюки, непременные грязные, тяжелые куртки и столь же рванные и массивная обувь — непременный атрибут их униформы. Может, попрошайничать в таком виде легче? Или нагонять страх на сверстников из благополучных семей?

Все эти рассуждения промелькнули в голове, не оставив заметного следа, как и несколько повышенное внимание к моей скромной персоне с их стороны. Они некоторое время ходили по зоопарку за мной, потом куда–то пропали, и я выбросил эту встречу из памяти.

Вторично эта компашка попалась мне уже у метро. Что неудивительно, именно метро, наверное, является для них основным источником дохода. Особенно сеть игровых автоматов у супермага, где постоянно возникают подвыпившие мужики и бабы с бутылками пива в руках и острым желанием «попытать счастье». Ребятишки занимались обычным делом — просили на хлеб, собирали пустые бутылки, шмонали одиночных детей, кучковались вокруг сильно пьяных (возможно пытались карманничать). И опять меня как бы ожгли их внимательные взгляды украдкой. Чем же я их так интересую? Или они видят во мне, человеком внешне доброжелательном, потенциального спонсора? Почему же тогда не подходят, не просят?

И опять прошла секундная озабоченность мимо ушей, поел я мороженного, две порции своего любимого «Волшебного фонаря»[14], потоптался у автоматических игровых жуликов, изучая не автоматы, а рожи играющих олухов, прошелся по Красной Пресне, зашел в книжный магазин, купил первый попавшийся детектив в мягком переплете, чтоб помусолить перед сном и без сожаления выбросить, набил в ближайшем гастрономе пластиковый пакет продуктами и почапал домой.

Около бани, сворачивая в двор своего временного жилища, опять увидел эту маленькую шайку. Они явно следили за мной. Непонятно лишь, зачем? Ограбить? Ну не сейчас же, при ярком солнце. Выследить, где я живу? Опять таки — зачем?

На всякий пожарный и прошел мимо своего углового подъезда и зашел в подъезд следующий, благо кодовые замки там были сломаны. Поднялся до третьего этажа и осторожно, присев, чтоб с улицы меня не видели, выглянул в окно. Так и есть, вся стайка стояла во дворе и внимательно смотрела на подъездные окна. А внизу хлопнула дверь, кто–то из них вошел и теперь стоял внизу — больше не было слышно шагов, — пытался, наверное, по звуку определить, в какую квартиру я войду.

Я замер и навострил слух. Через некоторое время дверь опять хлопнула, но шагов не было — ушел. Я с прежними предосторожностями выглянул в окно. Постояли, посовещались, ушли. Я выждал еще несколько минут, поглядывая в окно. Нет, точно ушли, завернули за угол. Напротив высокий забор, двор голый, без деревьев и гаражей, спрятаться негде. Из квартиры вышла бабища с таксой на поводке, подозрительно посмотрела на меня, но ничего не сказала, прошла мимо. Я вышел на улицу и, оглядываясь, прошел в собственный подъезд, открыл квартирную дверь, взглянул еще раз в подъездное окно, зашел домой, заперся.

Явная слежка. Зачем, почему? С чем это связано? Не с тем ли, что прежний жилец номера в гостинице занимался детской проституцией? Уж, ежели на него организовали покушение (вернее, по ошибке — на меня), то насолил он, как видно, кому–то влиятельному. И если тот, влиятельный, работает с детьми, то организовать слежку за мной, человеком каким–то боком связанным с этой неясной ситуацией, ему ничего не стоит. Именно через БОМЖат, которых в Москве более 40 тысяч. Он мгновенно ставит под контроль все людные места, все вокзалы, станции метро. Ни одна милиция не обладает таким количество сексотов, как бандит, стоящий над беспризорниками!

Печально, подумал я. Придется съехать с этой хаты досрочно. Оставить ключ на столе и съехать. Хоть я во всех этих делах ни слухом, ни духом, рисковать не стоит. А то до собственного самоубийства не доживешь.

Последняя сентенция меня позабавила. Не дожить до собственного самоубийства — такой неудачи не испытывал и самый большой неудачник на свете. Что–то очень я стал легкомысленным в последнее время, живу, как играю. Человек играющий. Хомо люденус[15]. Но в целом мне нравился я нынешний. Раньше я жил в ожидании чего–то, а теперь жизнь была полной и энергичной. Каждый день я старался прожить так, будто он последний. Да и как иначе жить, когда оставшиеся дни на счету и считать их долго не придутся!

Я вызвал такси и собрал барахлишко. В руки попала та, присвоенная неправедным образом, папка, которую я та и не удосужился просмотреть. Но и сейчас этим заниматься было некогда. Я оставил ключ на столе, сходил в туалет и вышел на площадку. Спустился на один пролет и стал высматривать машину, которая подошла быстро. Я сел в «Волгу» и спросил, сколько будет стоить дорога до ВДНХ?

— Вместе с платой за вызов 180 рублей.

— Тогда довезите меня до входа на Ваганьковское, — сказал я, поморщившись.

Нет, если я не буду пользоваться метро, моих денег и на сутки не хватит. Впрочем, может частники стоят дороже?

Я остановил машину не доехав до кладбища и поймал частника. Тут цена оказалась вполне приемлемой — 60 рублей. И довез он меня туда, куда мне было нужно, — до гостиницы «Колос», где, как я помнил, всегда были бабки с предложениями частного жилья.

На сей раз плата за однокомнатную хату оказалась дешевле, всего 220 рублей. Правда и квартира была не в центре, а на Алексеевской. Выглядела она точно так же, как первая. Намек на мебель, старенький телефон, двухкомфорная плита и зазубренная вилка с треснувшей тарелкой и алюминиевой ложкой. Но мне пока было не до роскоши. Я обосновался на новом месте, заплатил за пять дней, договорился оставить (в случае преждевременного отъезда) ключ на столе и распаковал сумку.

Сперва я собирался покушать. Вечер уже наступил, хотя солнце бесновалось, как на Кипре. А я за весь день съел несколько (правда вкусных) бутербродов у Саакяна. Я выложил на кухонный стол помидоры, огурцы, крутые яйца, сметану, салат «Оливье» в пластиковой коробочке, телячью колбасу в нарезку, двести грамм конфет «Мишка косолапый», бутылку томатного сока и бутылку минералки и принялся за трапезу. Поел с аппетитом, остатки убрал в пакет, который тщательно завязал на горловине, уложил в старую кастрюлю и залил холодной водой. Такой, знаете, самодельный холодильник. Оставил только минералку, которую то же воткнул в кастрюлю, чтоб охлаждалась. Развалился на диванчике, близнеце всех убогих диван–кроватей периода развитого социализма, закурил. Сердце слегка покалывало, но не до такой степени, чтоб сосать нитроглицерин. Здоровье вообще стало немного получше, чем в Вязьме. Что–то этому способствовало: то ли климат, то ли энергичный образ жизни.

Теперь дошла очередь и до папки. Я открыл его с предвкушением некой детективной истории, будто участвовал в разоблачении грозного мафиозного клана. И промелькнула мысль, что, если там крутые материалы, то смогу продать их в какую–нибудь газету и не придется бегать по кафе, сшибать деньги. За сенсационный материал хорошая газета может заплатить нормальные бабки. А то и на телевидение предложить, тем, кто расследование организует.

Многочисленные детективы с участием журналистов — сыщиков промелькнули в моей памяти. И рядом с этими литературными приключениями стояли цифры. В долларах и со многими нулями. Я вообразил себе мафиозный концерн, который руководит всей это сорокатысячной армией бездомных детей, формируя из них проституток, нищих попрошаек, карманных воров, квартирных и чердачных воров (форточников), автомобильных воров (дворники, магнитофоны), распространителей наркотиков, шпиков и сексотов для слежки за кем–нибудь, несовершеннолетних гомосексуалистов… Да что там перечислять, почти по всем уголовным специальностям могут работать дети, которым некуда деваться.

Смогли бы вы спокойно жить в окружении сотен бездомных детей? Голодных, с расчесами на грязной кожи, с членистоногими насекомыми в складках лохмотьев и спутанных волосах головы? Пахнущих растворителем, которым от безысходности они выжигают свои мозги? Обреченных?!

Смогли бы вы жить, наблюдая за сверхбогатыми, которых в Москве гораздо больше, чем в любом другом городе России? На фоне их машин, стоимостью от 40 тысяч долларов и выше, на фоне их домов, где «скромная» квартирка тянет на 120 тысяч долларов, на фоне казино, где они проматывают толстые пачки зеленых, на фоне бань, где нормальный человек уже попарится не может — двухчасовый сеанс превышает среднюю месячную зарплату[16].

Смогли бы вы жить спокойно, зная, что в правительственных домах вашего города творятся акты вандализма, направленные против вас? Равнодушно наблюдать за «белым домом», где якобы ваши избранники занимаются духовным онанизмом? Спокойно жить, зная, что лобная площадь не перестала быть лобной, только свои акции палачи свершают в тишине шикарных кремлевских палат!..

Представьте на миг, что Кремль переходит в ведомство бездомных ребятишек. Может тогда аура многовекового зла над ним рассеется? Построил же президент Туркмении для беспризорников Дворец в центре Ашхабада. И, кстати, полностью покончил с беспризорностью. Ладно, там Восток. Но построили же когда–то чекисты Дворец для воспитанников Макаренко…

Или представьте Москву, в которой живут одни москвичи. Истинные!

Москву без разветвленной преступности, без нищих, без обдираловки, без лицемерия, без бесов с депутатскими полномочиями. Москву, где как в прежние времена люди спокойно и достойно гуляют по вечерам по ее прекрасным проспектам, в ее чудесных парках, спрашивают лишний билетик на концерты и спектакли, естественно, не экономя на хлебе, ходят в кино, катаются по чистым водам реки, где ничего и никого не бояться и где очень гордятся замечательным городом, Столицей Нашей Родины…

Нет представить такое трудно, да и незачем тешить себя мечтами. Жить и так скверно, а после мечтаний — еще и трудней.

И не нужно мне калечить оставшиеся дни этими глобальными идеями, всей этой сентиментальной идеологией. Что это меня вообще тянет на пафосные рассуждения, газетчик на прощание бунтует, что ли! Вот, открою папку, найду документы по преступлениями против детей, там посмотрим. Может быть и повезет.

Так что открывал папку я неспешно, со сладким ощущением чего–то сказочного — удачи.

Папка оказалась пустой.

Я тупо посмотрел на папку. В ее бессодержательных внутренностях исчезали мечты о детективных победах и баснословных гонорарах. Я перевернул ее и потряс. Ничего не выпало, ни десятикаратный бриллиант, ни золотой луидор, ни записная книжка с шифрованными адресами. Тогда я засунул туда руку и тщательно пошарил. Единственной находкой оказался помятый троллейбусный билет. На обратной стороне билета карандашом было написано: Артур С.

Интересно, какое отношение может иметь мой новый знакомый Артур Саакян к этой папке и ее владельцу? И не абсурдно ли допускать такое совпадение. Артур существует огромная армия, а «С» может означать и отчество, и фамилию, что значительно расширяет список московских (или не московских) Артуров. Надо бы побольше узнать о самом журналисте. Что–нибудь, кроме того, что его зовут как и меня, что он жил в том же, что и я, номере гостиницы, и что занимался сбором материалом для статьи о детской проституции.

Без всякого детективного метода можно докопаться, что лучший путь к познанию Владимира — визит в редакцию газеты, к тому картавому. Тем более, что он приглашал меня заходить. Но это завтра. Сегодня надо расслабиться, а то сердце преждевременно сдаст. Почитать, покурить, водичку попить.

Я улегся на диван и открыл книжку.

И расстроился.

8

«…Разве мог он предположить, что «вальтер» в боевом состоянии окажется в руке у негодяя? Если бы тот хоть из–за пояса его выхватил… Скорость и ярость рвали ему жилы. Смерть на смерть, белая неподвижность, на красное, залитое кровью стремление вперед. Яростный возглас: «Убей!» — на неясную мысль противника: «Я стану выше других, я поднимусь над людьми до высот сатаны!»

В последнем отчаянном порыве он прыгнул, вложив в прыжок всю свою силу. И в то же мгновение грянул пистолетный выстрел.

Раздался нечеловеческий, исполненный жгучей боли крик. Откуда такая жгучесть? Быть может, из–за разогретости пули. Пороховые гады накаляют ее, пуля летит горячей. (Уникальный вывод, теперь мы знаем, почему человеку больно, когда в него попадает пуля. Прим. авт.) Пуля, горячая, страшная пуля… Она просвистела у его виска».

Около моего виска «просвистела» муха. Большая, навозная. Возможно, горячая. Я взял книгу, прошел на кухню и аккуратно положил ее в мусорное ведро. Мелькнула мысль написать собственный детектив. Я начал бы его так:

«Шел снег и два человека. Один в пальто, а другой — в ФСБ[17].

Тот, что в пальто, двигался с неожиданной для пожилого мужчины грацией. Будто кошка. Второй шел грузно. Возможно потому, что одновременно с передвижением говорил вслух.

Для меня ты все равно полковник, — говорил он. — Важны не звезды на погонах, а состояние души. Полковник — это не звание, а образ жизни. И мне не вполне понятно, доколе? Доколе ты будешь терпеть? Тебя вышибли с работы, у тебя отбили жену и она забрала твоего сына. Тебе, наконец, до сих пор не платят положенную пенсию! Доколе!!

Полковник поправил поднятый воротник пальто. Пальто было из хорошего кашемира, темно–серого цвета, с большими черными пуговицами. Он не столько слушал товарища, сколько думал. Думал и вспоминал.

Вот и сейчас ему вспомнилась жена, красавица, моложе его на восемнадцать лет. Он поочередно вспомнил ее низенький лобик с очаровательными бугорками прыщей, маленькие мутные глазки с реденькими ресницами, выступающий подбородок, острый, как туристический топорик, нежные обвислые груди с крупными морщинистыми сосками. Из сосков росли черные жесткие волосики; когда он их касался, обеих охватывало возбуждение. Ниже располагался чудесный выпуклый и немного кривой животик; он помнил, что пупок на этом животе был очень глубокий и большой, в нем всегда скапливались жир и какие–то крошки, и он любил ковырять в нем указательным пальцем, некая прелюдия любовной игры. Потом шло главное, а еще ниже — ноги. Короткие, с выступающими милыми коленками, очаровательно кривоватые, покрытые такими же черными и жесткими волосиками, как соски. Она всегда носила короткие платья, зная, что созерцание этих ног сводит мужчин с ума. Туфли из–за плоскостопия она носила на низком каблуке, ступни у нее были большие и широкие. Перед сном, сняв чулки, она любила ковырять руками между пальцами ног и нюхать руки. Иногда она давала понюхать и ему, что предвещало ночь бурной любви.

Полковник вздохнул, выплывая из воспоминаний. От одной мысли, что его красавицу кто–то другой трогает за соски, что кому–то другому она позволяет нюхать руки, его пробирала дрожь ненависти. Но служба приучила его к сдержанности. И многие его псевдонимы — Немой, Ненормальный, Настырный, Неукротимый, Непреодолимый, Настойчивый и т. д. и т. п. — соответствовали действительности лишь тогда, когда он был при исполнении. В обыденной жизни, вне службы, без спецзадания он не проявлял свои колоссальные физические и умственные возможности. Самодисциплина была основой его занятий в школах КГБ, МВД, Шаолиня, Каратэ–до и Каратэ–после, Конг–фу, Таэквендо, Айкидо, МГУ, МИМО и ВПШ. И коллекция заслуженных красных дипломов, черных поясов, боевых данов и зачеток с пятерками, которую он хранил в специальном ящике платяного шкафа, была лучшим тому подтверждением.

Ты говоришь — доколе? — сказал Полковник глухим голосом, в котором чувствовался металл. — Что ж, отвечу. Есть такое понятие в социальной психологии — барьер терпения. Некий уровень, некая измерительная планка для Настоящего Человека. Для человека, который прошел тройную закалку по принципу титановых сплавов, что крепче стали. Для человека, который и умирая может сказать: вся жизнь и все силы отданы самому дорогому на свете — службе в органах. И, несмотря на то, что из органах меня уволили, несмотря на то, что пенсию мне пока не платят, несмотря на то, что жена оказалась слабой женщиной и ушла к более молодому и удачливому, несмотря ни на что я органически не могу превратиться в простого мстителя, в этакого Batmena, что в переводе с английского означает: «Помесь летучей мыши и абстрактного человека, метис». Вот, если бы я получил команду на истребление этих нехороших людей, проникших в правительство и в другие сферы нашей общественной и политической жизни… Дай мне команду, генерал, дай мне приказ. Ты же можешь использовать меня как сексота, как настоящего секретного сотрудника!

Да, могу, — трудным голосом сказал Генерал. — Но я тоже кончал в молодости те же Школы, что и ты, за исключением МГУ. И так же, как и ты, держу в специальном ящике платяного шкафа многочисленные пояса из сукна и шелка черного цвета, красные дипломы и зачетки с единственной четверкой по пению. И для меня дисциплина — Бог и, что выше Бога, — Начальник. И надо мной есть Генералы в папахах и Комиссары в пыльных шлемах. И я не могу решать без их резолюции. Прости, друг!

Прощаю, — сказал Полковник и поправил кашемировый воротник. — Но планка терпения не беспредельна, может наступить момент, когда уровень гнева превысит дисциплинарные полномочия.

И когда это может произойти? — спросил Генерал, остановившись от переполнявших его чувств. Снег падал ему на серые завитки бараньей смушки.

Ну, если судить на примере известных исторических личностей. Таких, как Лютый, Слепой, Бешеный, Шварц, Негер, Рэмбо, Ивана Исаевича Иванова, то для этого надо похитить мою молодую жену вместе с сыном и нынешним любовником, сжечь мой дом и дачу в Кунцево, угнать машину, разломать гараж, лишить меня пособия по безработице и счетов в Швейцарском и Мюнхенском банках, осквернить могилы моих родителей на Ваганьковском кладбище и плюнуть мне в лицо. Только тогда долг чести станет выше служебного долга…

В этот момент дорогу двум пожилым людям преградила толпа блатных. Сверкая цепями в руках и на шее они преградили им дорогу. Громадный главарь с двумя золотыми, но низкопробными цепями на шее и одной чугунной на запястье левой руки смачно харкнул под ноги Генералу и сказал:

Что, сявка в папахе, допрыгался. Помнишь Васю Водопроводчика.

Это был грозный вор в загоне по кличке Водопроводчик.

Полковник выдвинулся вперед. Некоторое время он смотрел в глаза бандиту, потом нагнулся, поднял плевок и запихал его Водопроводчику обратно в рот…

Через несколько мгновений на тротуаре осталась груда тел, присыпанная желтым и белым металлом. А наши герои продолжили пешеходное движение и неспешную беседу. Полковник вновь поправил немного сбившийся воротник пальто, а Генерал снял папаху и стряхнул с нее горячую, просвистевшую у виска, пулю. (Пистолетные пули, как доказано баллистиками, разогреваются от пороховых газов и стремительно полета. Поэтому могут вызвать ожоги первой и второй степени. При ожоге надо обработать пораженное место вазелином и обратиться к врачу).

Сзади раздались заунывные завывания нескольких сирен. Спецмашины, вызванные Генералом перед началом схватки, спешили расчистить тротуар. В кильватере мчались кареты скорой помощи».

***

Артур Саакян многое успел сделать после визита пожилого издателя. Он не только «подписал» на участие в книге добрый десяток своих коллег, но и договорился с управляющим комплексного объединения точек быстрого обслуживания об издании брошюры, посвященной всем этим «Бистро» и «Минуткам». В ближайшие дни намечались визиты в крупнейшие рестораны, которым тоже не помешали бы персональные рекламные брошюры.

Так что к появлению Владимира он был готов не только морально, но и материально. И желал полностью избавить журналиста от финансовых проблем, что и начал осуществлять с первых минут разговора.

— Владимир, — говорил он, потирая пухлые ладошки и возбужденно бегая по кривой в своем маленьком кабинете. — Владимир, лучше будет, если экономическую сторону я возьму на себя. Сколько вы намеревались собрать за подобный рекламный процесс?

— Тысячи две долларов, — неуверенно сказал Владимир, пытаясь не слишком вертеть головой и в то же время не терять шустрого толстячка из вида.

— Ерунда! Мы соберем гораздо больше. Но я хочу предложить сконцентрировать все эти сборы у меня. Вам вообще незачем вести разговоры о деньгах, ссылайтесь на меня и собирайте материал. Объем каждого я вам укажу, вот уже есть список небольшой. И он будет расти. Надо бы привлечь еще нескольких журналистов. Я рассчитываю получить в общей сложности тысяч десять[18], только надо быстро работать, быстро. Две недели на сбор материала и через пару месяцев мы уже должны иметь готовую продукцию. Каждому из заказчиков выдаем бесплатно по сто экземпляров книги. Не возражаете?

Владимир не возражал. Он был смят натиском кулинарного асса. Он был подавлен размерами гонорара. Его беспокоило другое — каким образом хоть часть от этих мифических 10 тысяч баксов попадут к нему в карман. Афера приобретала угрожающее сходство с лавиной или селем в горах.

— Нет, ну что вы, — по своему истолковал Саакян замешательство оппонента. — Я готов уже сейчас проплатить аванс[19]. На какой счет вам его перечислить? А, вы предпочитаете наличные? По приходному? Нет проблем. Шестьсот вас строит? Нет, нет, не спешите отказываться. Даю тысячу! Но учтите, я пока плачу из собственного кармана, с нашими заказчиками я пока договорился устно, проплаты от них еще не было, так что сами понимаете…

Владимир собственно и не отказывался. Он помотал головой не в знак отрицания, а от изумления. Кто же не удивился бы, если б получил с того ни с чего кучу долларов. Поэтому он молча заполнил приходный ордер, получил десять новеньких сто долларовых купюр и уставился на Артура в ожидании продолжения.

Но никакого продолжения не было. Саакян неожиданно прекратил бег, устроился в высоком кресле и благодушно сообщил:

— Встречаемся через пять дней. Вам хватит этого срока, чтоб собрать материал по указанным адресам? Отлично. А я к тому времени соберу еще пару десятков заказов. Рад нашему содружеству. Всего доброго.

Он пожал Владимиру руку, откинулся на спинку кресла и томно позвал секретаршу. Пора было полдничать. О своем обещании накормить журналиста кумысной окрошкой он не напомнил. А тому от радости было не до окрошки.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТ

Примечания

1

У дураков мысли сходятся.

2

Великие умы думают одинаково

3

Некоторые вольности, конечно, прощались. По сравнению с «сиськимасиськами» желание «мочить в сортире» выглядело безобидным.

4

Неологизм автора по аналогии: чудо — чудак, море — моряк.

5

Посетитель. Мне подайте дикую утку с яблоками.

Официант. Диких не держим. Но для вас можем разозлить домашнюю.

6

Плагиат. Да простит меня Жилин.

7

Так надоели многочисленные смуглые «лица», что пора проявить патриотизм. Тем более, что в Рязани — пироги с глазами. Их едят, а они — глядят.

8

Единственным отличием можно считать наличие (отсутствие) крайней плоти. У чеченцев ее, кстати, нет, но у рязанцев, как я слышал, бывает.

9

Какое там — хладнокровно. Просто я был напуган до бесчувствия, будто мне в нервные узлы впрыснули анестезин.

10

На Арбате вы можете заказать не только печать, но и удостоверение сотрудника ЦРУ.

11

Которая, как известно, удрала от пожилого спонсора Байкала к более юному товарищу.

12

Еще один плагиат. Да простит меня Задорнов.

13

Берет длинную палку французского хлеб а отрезаете от него нетолстые овальные ломтики. Слегка подогреваете в тостере или духовке. Быстро намазываете ровный слой колобкового масла. Кладете на каждый ломтик толстый слой икры. Кушать надо с овощным бульоном или очень сладким кофе, кто как любит. Каждый бутерброд по размерам должен соответствовать двум вашим средним укусам, как легендарные Елисеевские слоеные пирожки. Хорошо чередовать бутербродики: с красной икрой, потом — с семгой, потом — с черной икрой, потом — малосольным огурчиком, потом — опять с красной икрой.

14

Пломбир с шоколадной крошкой внутри в плотной шоколадной глазури.

15

Плагиат. Да простит меня Мак Сим.

16

Автор не призывает бороться с богатством, бороться надо против бедности. Суть этого абзаца в том, что только в плохой, неправильной стране может быть такой контраст между людьми, их доходами.

17

Плагиат. Да простят меня Ильф с Петровым.

18

На самом деле ушлый Саакян рассчитывал на вдвое большую сумму.

19

Еще бы он не был готов, когда на момент разговора ему были гарантированны четыре с половиной тысячи долларов.

Content

Владимир Круковер
Двойник президента России
(из цикла: ПРОЕКЦИЯ ПАРАДОКСА)

Пролог

Часть первая: ПРИНЦ И НИЩИЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания